Владимир Коротких

ЧЕРНАЯ ЗАРЯ

Размеренно постукивая железными колесами по стыкам рельсов, медленно и уже давно среди бескрайней степи Средней Азии, местами переходящей в пустыню с горбатыми кривобокими барханами, тащился пассажирский состав. Двигаясь тяжело по раскаленной летним солнцем земле, под горячим сухим небом, он уныло скрипел и лязгал сцепками вагонов на редких плавных поворотах своего долгого пути. А солнце, уже в который раз, отыскав с восходом в своих лучах его длинное неуклюжее металлическое тело, удивлялось стойкому упрямству, заставляющему ползти в раскаленном мареве, где, казалось, жизнь невозможна, а какая и возможна, то прячется, забиваясь неизвестно куда.

Но поезд, уже безнадежно отставший от графика, с частыми остановками у семафоров, все же двигался, повинуясь безмерному желанию пассажиров поскорее прибыть к месту назначения.

Пассажиров было немного. Полупустые вагоны, покачиваясь в такт неспешного движения, были душны и тихи. Люди, разморенные жарой, с надеждой ожидающие окончания своего путешествия, большей частью дремали, лежа на полках, изредка переговаривались. За несколько дней, проведенных вместе, большинство тем было обсуждено, запасы продуктов иссякли и пополнялись скудной пищей из буфетов на редких небольших полустанках. Спиртное в таких условиях внутрь уже не лезло. Да и надоело все уже. Хотелось поскорее покинуть это жаркое унылое пространство. Попытки открывать окна для проветривания были неудачны, поскольку вместо желаемого ветра в вагон врывались пыль и зной. Поэтому единственным полезным в данной ситуации занятием было лежание и беспрерывное потребление чая, который услужливо подносили всем желающим проводники. Правда, цена чая была поганой, как и сам чай. По поводу сильно возросшей за последние пару суток цены проводники в один голос сетовали на отсутствие хорошей воды и разные сложности в приготовлении этого спасительного напитка в больших количествах. Люди соглашались, кивали, пили чай, по вкусу напоминающий заваренный веник, и спрашивали, скоро ли машинист нагонит расписание.

Впрочем, некоторые озлобленные такой ездой путешественники сами порой прорывались к начальнику поезда с вопросом: «Когда?..» — на что получали ответ: «Дорога сильно загружена, подолгу на семафорах стоим, эшелоны с какой-то техникой пропускаем».

Теперь, информированные, но мало удовлетворенные, они возвращались на свои места, опускались на полки, чертыхаясь на злополучную ситуацию, превратившую этот отрезок их жизни в мучительную маету. Хотя они и сами понимали, что никакой вины начальника поезда в чересчур нерасторопном движении нет. Они не спрашивали, какая такая техника мешает им прибыть вовремя в город Ташкент. Они все понимали.

Перезнакомившись за время пути, нередко даже обменявшись адресами и телефонами, они провожали сходящих с поезда попутчиков, как старых друзей, с добрыми пожеланиями и приглашением обязательно зайти в гости при первой же возможности.

А поезд тронулся с очередной станции, оставив часть пассажиров, прибывших к желанной цели, и покатился дальше, покачивая вагонами, по одинокой ветке железнодорожного полотна, разрезающей пустынный ландшафт.

По мере продвижения пустынная равнина постепенно сменялась гористыми возвышенностями с присутствием на них растительности и поселений, окруженных хлопковыми полями, бахчами и виноградниками, что благотворно влияло на настроение пассажиров.

Полуденное солнце, гревшее опущенную оконную штору, тщетно пыталось проникнуть в пространство купе, сохраняющего полумрак, но было настолько ярким, что косыми лучами все равно пробивалось сквозь щели и, отражаясь от перегородок, играло зайчиками на потолке.

В купе оставался всего один пассажир. Это был молодой человек лет двадцати пяти, среднего телосложения, русоволосый, сероглазый уроженец средней полосы российских просторов. Воспользовавшись тем, что последний его попутчик сошел на предыдущей станции, он разделся до трусов и плюхнулся на нижнюю полку, закрыв воспаленные и усталые глаза.

Вдоволь налюбовавшись за время пути диковинными пейзажами за окном, наговорившись с попутчиками, он был рад спокойному пребыванию в полном одиночестве.

Он дремал, время от времени переворачиваясь с боку на бок. Намокавшая от пота простыня омерзительно прилипала к телу, постоянно прерывая сон. Так продолжалось часа два. В конце концов он открыл глаза. Лежа лицом вверх, он просто наблюдал за солнечными зайчиками, прыгающими на потолке по замысловатой траектории. Они то расходились в разные углы, то сходились в середине, напоминая собой живые существа, непрестанно двигающиеся, следуя поворотам поезда, как бы ища выход наружу к своей матери-солнцу, от которой они отстали по своей детской несмышлености, из любопытства забравшись в эту душегубку.

Наблюдая за ними, молодой человек думал, что через несколько часов он приедет в Ташкент, поднимет штору, выпустит их к солнцу и уйдет из купе. Потом, на обратном пути, кто-то снова опустит штору, и они опять залетят сюда, а его здесь уже не будет. Но когда-то ведь он поедет назад, опустит штору и впустит их. Они вспомнят, как ехали сегодня, а он расскажет им про то, как провел время.

Так полежав еще некоторое время, он поднялся с полки, потянулся к окну и, резко подняв штору, произнес: «Ну, гуляйте, пацаны! Идите к маме! А то я тут в беседах с вами с ума сойду!» Купе в ту же секунду озарилось ярким, режущим глаза светом, обнаружившим столик с пустым стаканом из-под чая, пачку папирос на нем и коробок спичек. В нише над дверью лежал большой чемодан, а на крючке у двери висел офицерский китель с погонами старшего лейтенанта.

Молодой человек потянул ручку окна вниз и, наполовину открыв его, высунул голову наружу, подставив мокрое от пота лицо под горячий азиатский ветер. Поезд снова сбавлял ход. Покрутив головой по сторонам, он плюнул под откос и, ухмыльнувшись, язвительно прокричал под стук колес:

— Что, опять пропускаем?! Давай, пропускай, нам не жалко! У меня служба и в вагоне идет! Давай, давай! Гони свои танки кругломордые! А мы из пехоты! Че нам торопиться?!

Кричал просто так, от скуки, из желания продрать горло. Присев на полку, он взял из пачки папиросу, прикурил и, затянувшись, выпустил в открытое окно длинную струю терпкого табачного дыма, который с ветром тут же вернулся и заполнил купе. Поезд притормаживал, впереди виднелась станция. Он сделал еще пару затяжек, бросил папиросу за окно и напялил на себя спортивные брюки и майку. Посмотрев в старое тусклое зеркало на двери, проведя ладонью по щекам и подбородку, он спокойно сказал:

— Негоже, товарищ старший лейтенант, перед гражданскими небритой рожей позировать. Вы ведь славный и достойнейший представитель мотострелковых войск в этом вагоне, а может, и во всем поезде. Во как! А небритым и немытым — застрелиться лучше сытым! Короче, задача — побриться и пожрать!

С этими словами он погрозил пальцем отражению в зеркале и достал пакет с бритвенными принадлежностями. Перекинув полотенце через плечо, вышел из купе и направился в сторону туалета. В узком проходе он столкнулся с проводником-узбеком, который, гремя пустыми стаканами на подносе, стремился в противоположный конец вагона.

Глянув быстро на идущего к водным процедурам пассажира, развернувшись боком, чтобы не опрокинуть поднос, проводник уже без вопроса оповестил:

— Через четыре часа Ташкент!

— Отлично! — ответил он. — Надо же, как быстро кончилась дорога!

Приведя себя в порядок, гладковыбритый, причесанный, пахнущий мужским одеколоном «Шипр» и довольный от мысли о скором окончании пути офицер мотострелковых войск неторопливо возвращался в купе.

В проходе он опять встретил проводника, и тот, видно, уже забыв, кому вещал о скором прибытии, снова скороговоркой произнес:

— Через четыре часа Ташкент!

В купе молодой человек с досадой обнаружил сидящего на нижней полке худощавого лысоватого невысокого мужчину лет тридцати. На нем были джинсы синего цвета, светлая полосатая рубашка с короткими рукавами и сандалии. Вытирая носовым платком обильно покрывший лицо пот, мужчина поднялся и сказал:

— Добрый день. Не возражаете? Проводник подсадил до Ташкента.

— Да, конечно, пожалуйста. Вместе веселей будет.

Молодой человек, протянув руку, представился:

— Василий.

— Андрей.

Обменявшись рукопожатием, они уселись на свои места.

Просидев молча несколько минут, Василий первым попытался завести разговор:

— Ох, и жара, градусов сорок. Издалека едете?

— Издалека, из столицы, — неохотно ответил Андрей и с раздражением подумал: «Ну, началось…»

За время пути ему неоднократно приходилось отвечать на вопросы: «А откуда, а куда, а зачем, а надолго ли, а жена, а дети» и тому подобное… Рассказывать о том, куда, зачем и на сколько, он не собирался, поэтому всем гражданским любознательным лицам он излагал легенду про отпуск и непреодолимое желание посетить города Средней Азии. А они, добрые души, советовали, куда лучше съездить, где остановиться, какие вина пить, и охотно делились впечатлениями об увиденном ими самими.

Так что теперь в голове Андрея имелся достаточно сносный путеводитель по достопримечательностям данного района, которым он когда-нибудь действительно мечтал воспользоваться, поскольку бывать ему в этих краях ранее не приходилось. Хотелось посмотреть страну, побывать и на море, и в песках, и в тундре.

Андрей нехотя продолжал:

— В отпуск, — и замолк в надежде, что Василий, удовлетворившись таким ответом, отстанет. Но тот, посмотрев с минуту в окно, снова спросил:

— К родне или так просто?

— Да так, просто хочу посмотреть достопримечательности, — нудно начал Андрей свою небылицу.

— Ага, ну правильно, — согласно кивнул головой собеседник, пристально и с некоторой долей лукавства посмотрев на Андрея. — Только вот зря вы в форме-то едете достопримечательности осматривать, — по-доброму улыбнулся он, слегка прищурив глаза и обнажив наполовину железные передние зубы.

— А что так? — удивился Андрей.

— Да так. Патрулей тут нынче много, расспросами измучают, — продолжал улыбаться Василий, — могут не поверить. В комендатуру потянут. Вы лучше в гражданку переоденьтесь. Да и с таким чемоданом, — он кивком головы указал на полку, — достопримечательности осматривать сложно.

Озадаченный и не готовый к такому развороту беседы Андрей, не особенно скрывая раздражение, язвительно спросил:

— Ну, вы-то уж точно на экскурсию собрались? В гражданке, и сумка у вас небольшая. На местного тоже мало смахиваете.

— Не-е-е, я к родне! — весело протянул Василий. — Не обижайтесь, товарищ старший лейтенант. Это я так. — Он снова махнул рукой, как бы подтверждая пустячность момента. Потом привстал и, подав руку Андрею, добавил:

— Прапорщик Бочок.

Андрей удивленно и с недоверием посмотрел на него, но руку все же пожал и смущенно в ответ представился:

— Старший лейтенант Ласточкин.

Василий достал из нагрудного кармана документы и протянул Андрею со словами:

— Это чтобы вы не сомневались. А то подумаете — шпион. А я вовсе не шпион, а простой советский прапорщик.

Андрей посмотрел документы и вернул владельцу. Потом, секунду помолчав, миролюбиво спросил:

— А что вы в таком наряде, как в самоволке?

— Да нет, не в самоволке, в отпуск ездил домой под Белгород, в деревню к старикам. Хотя можно так сказать, что частично и в самоволке, опаздываю из отпуска.

— Надолго?

— Дней на десять.

— Ничего себе! На десять дней! Это как же?! — Андрей от души рассмеялся, удивленный таким спокойствием прапорщика в создавшейся ситуации.

— Да я в Термезе, это городок такой на границе с Афганом, в госпитале от желтухи лечился. После этого в отпуск на месяц домой отпустили, по-научному — на реабилитацию. Солдат не пускают, только офицеров и нас, прапорщиков. Раньше и солдат пускали, а потом перестали. Много болеют — желтуха, тиф, малярия. Их теперь после лечения почти сразу назад в Афган отправляют. Ну, отгулял я отпуск, заодно вот зубы починил, — он еще раз обнажил металлические новые фиксы. — Уже несколько дней оставалось, а тут закавыка вышла, пришлось малость подзадержаться.

— Какая закавыка, с зубами? — с интересом переспросил Андрей.

— Да нет, но тоже медицинская, уважительная, со справкой.

— Со справкой? Ну, тогда чего ж волноваться, если со справкой?

— Да я особенно и не волнуюсь, хотя как посмотрят?! По-всякому ведь можно истолковать! — Василий озадаченно почесал затылок.

— Да чего тут толковать, заболел. Справка есть, чего еще надо?

— Да в том и дело, что справочка эта интересная! — Василий снова рассмеялся.

— Липа, что ли?

— Да нет, настоящая, с печатями, как положено! Но… — Он сделал паузу, вздохнул и, немного помолчав, словно обдумывая, стоит ли рассказывать, продолжил: — Короче, вот как было. Я, значит, в деревню свою приехал! Родня тут нашла! В общем — гульба, рыбалка! А я ж неженатый! А по девчатам-то как соскучился! Я ведь за год с лишним в Афгане их только в паранджах и видел! Да и то больше издали, да из бойницы бэтээра! А тут, — он покачал головой, — наши, чистопородные! А я-то человек военный, мужик на зависть! Да за меня любая готова выйти и в деревне, и в городе! Ну, в общем, все хорошо проистекало, — он опять слегка вздохнул, — а дней за пять до отъезда я почувствовал изменения в своем организме. Я к фельдшеру, он меня в райцентр направил. Я — туда! Короче — гонорея! Триппер по-нашему! Вот, считай, две недели я на уколы ездил, отпуск насмарку. На танцы уже больше не ходил, там же девки, а я с дефектом! Сарай дома строил.

Андрей откинулся на полку и засмеялся, потом, глядя на Василия, смеяться прекратил:

— Извини, брат, я не со зла. — Он приложил руку к груди. — Да что ты волнуешься, это ж тоже болезнь, кому какое дело?

— Да вообще, конечно, болезнь. Но для меня это удар судьбы, — Василий снова с горестью покачал головой. — Я ведь партийный. Выговор по партлинии получу за аморальное поведение, и накрылась моя мечта.

— Какая мечта?

— А такая. Ты-то уже вон старлей, — он кивнул на китель, висящий у двери. — Тебе сколько лет?

— Двадцать пять.

— Вот, двадцать пять, а я в свои двадцать семь только прапорщик.

— Так я же училище военное закончил, у меня высшее образование, поэтому и офицер, а ты чего страдаешь? Выговор через полгода снимут. Жрать он у тебя, что ли, просить будет? — недоумевал Андрей.

— В том-то и дело! Я сначала старшиной роты в мотострелковом полку был. Потом меня за хорошую службу поставили командиром взвода в роте, а это должность офицерская. Обещали сначала младшего лейтенанта присвоить и дать возможность учиться экстерном на офицера, без отрыва от службы. А тут желтуха и теперь еще справочка про триппер! Ну, да хрен с ней — переживем как-нибудь! Ну почему партийный человек не может случайно триппер подхватить? А вдруг он по любви? Водку партийный пить может — не аморально, а триппер по любви — не может! — Василий распалялся и жестикулировал в поддержку своим рассуждениям. Но делал это уже больше весело, чем грустно.

— Ну а любовь твоя про триппер чего тебе сказала? — смеялся Андрей, искренне сочувствуя товарищу.

— Да какая ж теперь признается? Я и сам не знаю, где меня наградили! Может, в деревне, может, в райцентре, а может, и в городе, где я зубы делал! — Он махнул рукой. — Главное, вылечился! Ну, не дадут младшего лейтенанта, значит, не судьба, переживем.

— Да не казнись ты, Вась, обойдется! — Андрей потрепал его по плечу. — Сейчас позову проводника, чаю закажем! Или, может, чего покрепче?

— Можно и покрепче, только тут брать не будем, они тут баланду разную продают, от нее можно с копыт свернуться. У меня есть. Домашний, проверенный. — Василий полез в свою спортивную сумку и быстро извлек оттуда пластмассовую трехлитровую канистру. Взяв в обе руки, он слегка ее взболтал и с удовольствием протянул: — Свой, домашний, мужикам везу в подарок. Они меня заждались там небось уже. Заказывали! Ну, скоро встретимся! Я тоже заскучал, скорей бы добраться. — Он опять полез в сумку, вытащил стакан, огурец и полбатона хлеба.

Андрей достал жестяную банку говяжьей тушенки из сухпайка, выданного ему на дорогу, и банку рыбных консервов.

Быстро вскрыв банки, нашинковав огурец и батон, они налили из канистры по полстакана чистой, пахучей, коньячного цвета жидкости.

— Пей постепенно, он градусов шестьдесят, — напутствовал Василий. — Братан гнал на дорогу и мужикам для гостинца. Я за дорогу к нему и не притрагивался, случая не было, да мне после желтухи сейчас не особенно и можно, первые полгода только по чуть-чуть.

Они подняли стаканы и чокнулись.

— За знакомство, — сказал Андрей.

— Ага, будем, — кивнул Василий.

Закусив, они покурили в раскрытое окно. Самогон был действительно крепок. Попутчики расслабились и сидели молча, глядя на горы, вздыбившиеся вдали.

Первым нарушил паузу Василий, приподняв с пола канистру:

— Ну, по чуть-чуть?

— Давай, только по чуть-чуть, — согласно кивнул Андрей. — А то, сам говоришь, патрулей много.

— Да у меня средство есть — мускатный орех. Запах напрочь отбивает, пожуешь и сам забудешь, что выпивал. Главное, не шататься. Ну давай. — Василий быстро плеснул понемногу в стаканы и, подняв свой, предложил: — Давай не чокаясь — за мужиков, которых с нами больше нет, земля им пухом и светлая память.

Выпили молча. Снова открыли окно и стали пускать туда папиросный дым. Мысли Андрея были о военном будущем, приближение которого он уже ощущал с необъяснимой тревогой в глубине души.

— Вась, расскажи про Афган, я ведь тоже туда еду, — попросил он.

— Я догадался. — Василий снова взял папиросу. — А ты откуда родом-то?

— Из Липецка, почти земляки с тобой.

— Да, рядом, считай, земляки. А я думал, ты из Москвы.

— Нет, я после училища два года служил под Горьким. На полигоне в болотах комаров кормил. Месяц назад получил старшего. Потом вызвали в штаб, приказали собирать шмотки и отправляться по разнарядке в распоряжение командования Туркестанского военного округа. Из тех, кого могли послать туда, я был единственный неженатый, меня, вероятно, поэтому и выбрали. Я через Москву поехал. Пару дней погулял до поезда. Да я и не жалею, что в Афган направили, я же военный, значит, должен уметь воевать по-настоящему, а не только на учениях. К тому же за два года эти болота и леса у меня тоску стали вызывать. Хоть вой. Понимаешь? — сказал Андрей, глядя на Василия.

— Понимаю, Андрюха, понимаю. — Василий медленно перевел взгляд в окно и продолжил: — Чего не понять? Ясно. Только все, конечно, сравнительно. Я ведь тоже не сразу прапорщиком-то заделался. Я перед армией в райцентре техникум лесного хозяйства окончил. Служить попал в Венгрию. Ох, и живут же там люди! Жратвы и шмоток — во! — Он провел большим пальцем по кадыку. — А на улицах пылинки не найдешь. А в деревнях? Короче — уже коммунизм! Служил в мотострелковом полку. Получил сержанта. Ну а под конец службы мне, учитывая, что я еще и с образованием, предложили остаться. Сделали старшиной роты, прапорщика присвоили. Служил я там шикарно! Как в отпуск еду, одних подарков родне два чемодана пру. Уже на машину стал деньги откладывать. Думал — куплю «Жигули», приеду в деревню! Эх! — Он описал рукой спираль в воздухе. — Там только у председателя, да и то «Москвич»!

А тут, как-то после Нового года, примерно через месяц после переворота в Афгане, нас собрали в штаб полка. Командир объявил о передислокации. Недели через две личный состав без оружия и техники гражданскими самолетами доставили в Ташкент, затем поездом в Термез. Поставили палатки в пустыне. Месяц мы технику и оружие получали, а потом по понтонной переправе через речку Амударью поехали исполнять интернациональный долг.

А дальше, чего тут расскажешь? Война, Андрюха. Второй год воюем за свободу и демократию афганского народа, а чего-то и конца не видно. Мешанина какая-то получается! Где среди них свои, где чужие, хрен разберешь. Ни фронта, ни тыла. Страна — горы да пустыня. Мы гоняемся за духами, а они за нами. Вот и весь рассказ.

— Много погибает наших?

— Их, Андрей, может, кто, конечно, и учитывает, да только до нас этих сведений во всем масштабе не доводят. Я в отпуске телевизор иногда все-таки смотрел, особенно последние две недели. Так там показывают, что мы только ихний народ нашей солдатской кашей кормим, да бэтээрами и танками им землю пашем, а воюет славная афганская революционная армия! Да только той армии, Андрюха, как и революции, там днем с огнем не сыскать! Во как! А тут, прямо дня за три до отъезда, смотрю вечерний выпуск, а там карта Афгана на экране показана, и на ней точка мигает. Диктор известный, в очках, и говорит, мол, две недели назад афганская армия, видите ли, в результате успешной операции окружила и уничтожила крупное контрреволюционное соединение, а также захватила кучу оружия, боеприпасов и пленных. Я его не виню! Он тоже своего рода прапорщик, кобыла подневольная! Но дело в том, что когда меня в госпиталь отправляли, наши с полка как раз туда в рейд уходили. Это рядом, по горам всего километров семьдесят. А про потери диктор — ничего, молчок. Так что мы с тобой туда едем, а кто-то уже оттуда в цинковых бушлатах домой возвращается. Выходит, что они там плугом надорвались, что ли, когда афганцам помогали землю пахать? Вот так, брат. Обидно. Чего тут скажешь? Только посоветовать можно. Дрянь разную из духанов ихних не ешь, воду пей кипяченую и по дури за наградами не гоняйся. Вот и все. Не обижайся, Андрей. — Василий протянул ему ладонь.

— Да ладно, Вась, я и не обижаюсь. — Андрей искренне ответил на рукопожатие.

А поезд тем временем уже не шел, а мчался на удивление быстро, словно хотел напоследок загладить свою вину перед скучавшими в нем бедолагами. За окном мелькали железнодорожные постройки и населенные пункты. Все предвещало близость крупного города.

В дверь купе постучали.

— Через полчаса Ташкент! — раздался знакомый голос проводника.

— Так, надо собираться. — Андрей поднялся, снял с полки чемодан и принялся укладывать в него свои вещи. Василий молча смотрел в окно.

Облачившись в форму, Андрей снова сел на место и спросил:

— Вась, а форма твоя где?

— В госпитале, в Термезе. Я ее там в каптерке у завхоза оставил на временное хранение. Завтра доеду до Термеза, переоденусь, отмечу отпускные документы и к Амударье подамся, на границу. Туда автоколонны из Афгана за грузами приходят. С ними и доберусь до своего полка. А ты дальше куда?

— Я пока в Ташкент за назначением. Там в комендатуре на меня документы лежат. А потом? — Андрей пожал плечами. — Куда пошлют.

— Да, хорошо, когда далеко пойдешь! Плохо, когда далеко пошлют! А может, еще в Союзе оставят? — попытался посочувствовать Василий.

— Вряд ли. Мне в дивизии сразу сказали, что туда. Может, там еще свидимся?

— Кто знает, может. — Василий оторвал кусок газеты и, написав на нем номер полевой почты, протянул его Андрею. — Держи, как определишься, черкни пару строк, может, действительно свидимся.

Поезд сбавил ход и вскоре окончательно остановился.

— Ташкент! Ташкент! Просьба покинуть вагон! — кричал проводник, вероятно, думая, что найдется сумасшедший, пожелавший без дополнительной подготовки и отдыха сразу двинуться в обратную дорогу.

Андрей с Василием в числе немногочисленных пассажиров вышли на перрон и двинулись на выход с вокзала.

Выйдя в город, они остановились и покурили.

— Ну, Андрей, давай прощаться. Я пойду в кассу билет до Термеза брать, а ты подойди к патрулю. — Василий кивком головы указал на стоявших в стороне троих военных с красными нарукавными повязками, одетых в форму южного образца с широкополыми шляпами-панамами на головах. — Тебе расскажут, куда добраться. Давай, брат, удачи!

Они обнялись и разошлись в разные стороны, пожевывая мускатные орехи.

Андрей обратился к начальнику патруля. Майор, проверив его документы, посоветовал:

— Вы сначала лучше устройтесь на ночлег в гостиницу КЭЧ (коммунально-эксплуатационная часть), а с утра в комендатуру пойдете, а то чего с таким чемоданом через весь город таскаться.

Андрей, поблагодарив, последовал его совету. Дело близилось к вечеру, сказывалась дорожная усталость, хотелось нормально вымыться и поесть.

Он добрался до гостиницы. Администратор — полная, средних лет женщина, не спрашивая его, на сколько он прибыл, молча и быстро внесла его в список проживающих:

— Ваша комната номер тринадцать, — сказала она, возвращая ему документы.

— А другого номера нет? — шутя спросил Андрей.

Женщина спокойно, не поднимая на него глаз и не меняя тембра голоса, ответила:

— Нет. У нас не номера, а койко-места, ваше за номером «один».

— Ясно. Ну, давайте ключ, — Андрей протянул руку.

— Ключ в комнате. Там уже живут. Если будете уходить последним, ключ мне сдадите, — так же монотонно ответила она.

— А буфет у вас тут есть?

— Есть, на первом этаже. Но спиртного там нет.

— Понятно, а еда в нем есть?

— Есть. — Она посмотрела на него, потом тихо сказала: — Там за углом, в квартале отсюда, небольшой базар. Рядом с ним столовая, хорошая. Только, — она приложила палец к губам, — буфет план не выполняет.

— Спасибо вам огромное. — Андрей улыбнулся ей и пошел в номер на второй этаж.

Дверь оказалась незапертой и была немного приоткрыта. Изнутри доносились мужские голоса. Он вошел в большую комнату с высоким потолком, под которым клубился табачный дым. В комнате стояли в ряд шесть кроватей. На спинках кроватей висели бирки с номерами. Кровать с первым номером находилась с краю у стены.

На кровати за номером «два» под простыней спал человек. На вешалке висела его форма с погонами капитана военно-воздушных сил. Рядом с кроватью на полу стояла пустая бутылка из-под пива. На тумбочке в скомканной газете горкой лежали остатки воблы.

Две кровати были пусты. На пятой и шестой сидели военные в тельняшках. Между кроватями на двух табуретках была постелена газета, на которой стояла бутылка водки и лежала закуска.

Увидев вошедшего, один из них оживленно, уже нетвердым голосом воскликнул:

— О! Здорово, пехота! — И, подняв руку, приветственно помахал Андрею.

Андрей, также подняв согнутую в локте руку, в тон ответил:

— Здорово, десантура!

— Давай к нам! — махнул рукой второй.

— Спасибо, мужики, мне бы сначала вымыться, я с поезда, — сказал Андрей.

— Ну, давай, душ по коридору направо!

Расположившись и оставив вещи, Андрей направился в душ. Он долго и с удовольствием мылся, стоя под сильной струей прохладной воды, словно пытаясь смыть не только пот и пыль дороги, но и усталость, перемешанную с какой-то необъяснимой душевной тревогой, внезапно охватившей его. Он не мог понять происхождения этого чувства, решив наконец, что это просто реакция на усталость и смену обстановки.

Войдя в комнату, он, к своему удивлению, обнаружил обратную картину — двое десантников, повалившись на койки, спали крепким сном, а ранее спавший сосед бодрствовал, сидя на кровати. Пивной бутылки у кровати и воблы на тумбочке уже не было.

Увидев Андрея, он поднялся. Это был высокий рыжеволосый кудрявый парень с крупными чертами лица и веснушчатым носом. Слегка потянувшись, он сказал:

— Здорово, я Сергей.

Андрей пожал протянутую руку и тоже представился.

Сергей посмотрел в сторону мирно спящих десантников и сочувственно промолвил:

— Из Афгана. Четвертые сутки в отпуск уехать не могут. Вроде бы на завтра билеты достали. А ты сюда надолго? — он кивнул на койку.

— Не знаю, завтра в комендатуре станет известно.

Сергей снова кивнул головой и спросил:

— Туда?

— Туда. А ты? — в свою очередь поинтересовался Андрей.

— Нет, я был в командировке, тут рядом. Я вертолетчик, техник. Теперь еду назад в часть, на Урал. У меня через два с половиной часа поезд, так что уже собираюсь.

— А я пойду пройдусь, заодно чего-нибудь перекушу, — ответил Андрей.

Надев форму и пожелав счастливой дороги, он вышел из комнаты.

Жара спадала. Улица покрылась тенью домов, за которыми скрывалось уже не такое яркое солнце. Посмотрев на часы, Андрей быстро зашагал, в надежде поскорее дойти до кафе.

С аппетитом съев картошку с бараниной, пару салатов и выпив компот, он, удовлетворенный, вышел на улицу и не спеша пошел в сторону базара.

Базар, несмотря на вечер, был оживленным. Андрей, ранее не бывавший на Востоке, но слышавший об изобилии восточных базаров, просто ходил между торговыми рядами, с любопытством и восхищением глядя на разнообразие фруктов, ягод, дынь, арбузов и всякой зелени. Громкая непонятная речь местных жителей, преимущественно мужчин, облаченных в халаты и тюбетейки, торгующих всем этим съедобным великолепием, услаждала слух и вызывала страстное желание поторговаться и непременно что-нибудь купить.

Пожилой узбек махнул Андрею рукой, приглашая к прилавку, не в силах перекричать более молодых соседей:

— Подходи, сынок. Что желаешь? Дыня, арбуз, персик, слива, виноград, инжир, урюк? Выбирай.

Андрей, желающий всего, но осознающий, что в результате поедания этого многообразия он завтра может оказаться не в комендатуре, а на горшке, озадаченно смотрел на продавца.

— Возьми дыню, сынок. Хорошая, спелая дыня. Виноград возьми, сладкий. — Старик быстро достал нож и отрезал кусок дыни, предназначенный на пробу. — Кушай! Просто сахар дыня! Дешево тебе отдам, сынок. У меня младший сын тоже в армии служит. Сержант. Танкист. Военным всегда дешевле отдаю.

Дыня и правда была очень сладкая и душистая. Во рту расползался маслянистый нектар.

— Давайте дыню, отец. Только не очень большую, — сказал Андрей и подумал: «С десантниками съем», понимая, что одному ее не осилить. — Еще пару кистей винограда, вон того черного.

Самая маленькая дынька оказалась весом в три килограмма. Андрей взял ее под мышку и ждал винограда.

Старик, получив деньги за дыню, протянул ему виноград со словами:

— Это тебе подарок, прими.

— Да я запла… — начал было смущенно Андрей.

— Прими, сынок, от сердца, — старик приложил руку к своей груди.

Растроганный этим, Андрей сделал такой же жест и взял виноград со словами:

— Спасибо. Здоровья вам, отец.

Он вернулся в гостиницу. Десантники спали. Койка рядом была пуста. Положив дыню на тумбочку, он постоял у окна, глядя в надвигающиеся сумерки, и решил, что больше уже никуда не пойдет. Съев виноград, он улегся на кровать и крепко уснул.

Утром Андрей увидел, что за ночь соседей на пару человек прибавилось. Было еще рано, но лежать больше не хотелось. Он тихо, чтобы не потревожить спящих, встал и пошел умываться. Хотелось поскорее прибыть в комендатуру, чтобы, наконец, узнать, в какую сторону укажет вектор его судьбы. Вернувшись в номер, он посмотрел на дыню, одиноко лежащую на тумбочке, взял нож, отрезал кусок и с наслаждением, не торопясь, съел его. Затем отнес ее на тумбочку к десантникам, оделся, взял чемодан и ушел.

Улицы Ташкента были немноголюдны. Андрей шел, глядя на современные дома с признаками восточной архитектуры, на старинные здания и поливальные машины, орошающие проезжую часть. Спокойствие раннего города, с теплом не успевшего остыть за ночь асфальта, мало-помалу передавалось и ему.

По дороге он заглянул в небольшой книжный магазин. Тот только что открылся. Внутри ходил продавец и стирал тряпкой пыль с полок. Посмотрев на раннего посетителя, он пальцем указал в сторону:

— Русская литература там.

Андрей подошел к плотно заставленным книжным стеллажам и удивленно остановился. Художественная литература была представлена во всем ее многообразии. Здесь были и собрания сочинений классиков, и современные писатели, поэты, и серия ЖЗЛ. Он, словно не веря глазам своим, трогал пальцами книги. В Москве найти эти издания в свободной продаже было практически невозможно. Он вспомнил, как, еще учась в школе, собирал неимоверное количество макулатуры, чтобы, сдав ее, получить желанный талон и купить по нему книжку, а если повезет, то встать в очередь на подписку собрания сочинений какого-нибудь классика и потом выкупать в книжном магазине по одному тому издания.

— Много книг брать будете? — услышал он из-за спины голос продавца, который уже вытер всю пыль и с интересом наблюдал за тем, как Андрей завороженно смотрел на стеллажи.

Андрей молча продолжал рассматривать книжный строй.

— А то русские приезжие помногу берут. — Продавец скосил глаза на чемодан Андрея и продолжил быстро говорить: — Чемоданами берут. Наши берут, когда к вам в Россию едут. Говорят, хорошо продать там можно или поменять на что-нибудь.

— Нет, я потом. Дайте томик Омара Хайяма. — Андрей снял с полки небольшую книжицу в коричневом переплете с золотистыми буквами и, посмотрев на прилавок, добавил: — И блокнот с шариковой ручкой.

— Жаль, а то выручка была бы, — вздохнул продавец. — Взяли бы Пушкина, все полное собрание есть.

— Нет, Пушкина я дома читать буду. Вот на обратном пути накуплю чемодан и буду читать. А пока что восточную поэзию и философию почитаю.

С трудом всунув небольшой томик стихов в чемодан, Андрей вышел из магазина и, проехав несколько остановок на автобусе, прибыл в комендатуру.

Дежурный офицер указал на дверь, в которую следовало обратиться по его вопросу.

Постучавшись, Андрей вошел в небольшой кабинет. Подполковник, лет сорока, седой полный человек с пышными седыми усами, выслушав его рапорт о прибытии, предложил присесть, указав кивком на стул. Затем он не торопясь открыл сейф с бумагами, отыскал документы и положил их на стол.

— Так, Ласточкин, значит? Ну что, Ласточкин, нормально добрался, без происшествий?

— Так точно, без.

— Хорошо. Молодец. А то иногда бывают и происшествия. Мол, на войну еду, могу и нахлебаться как скотина, и в морду кому-нибудь заехать. А вместо войны — на губу или, чего хуже — под трибунал… Сам понимаешь, люди разные. — И он покрутил указательным пальцем у виска.

— Да нет, все нормально, — подтвердил Андрей.

— Верю. Просто предостерегаю. Хочешь на войну, значит, должен доехать туда в добром здравии, без выкрутасов. Понятно? — Подполковник пристально посмотрел на него.

— Так точно, понятно, товарищ подполковник! — Андрей встал со стула.

— Да ты сядь, сядь. Чего прыгаешь? Значит, вот твои документы и продовольственный аттестат. Распишись в журнале, — он протянул Андрею ручку. Потом отложил журнал в сторону и продолжил: — Сейчас, товарищ старший лейтенант, вы поедете в город Чирчик. Это рядом с Ташкентом, туда рейсовый автобус ходит. В Чирчике пересядете на другой рейсовый автобус и доедете до поселка Азадбаш, это недалеко от Чирчика. Там находится часть. Эта часть в настоящее время является перевалочной базой для переправки за границу. Доложитесь о прибытии в штабе, станете на довольствие и будете спокойно ждать отправки к месту дальнейшего прохождения службы. Вам ясно?

— Ясно, а сколько ждать придется?

— Не знаю, парень, как команда соберется, как транспорт. Самолетом полетите в Кабул. А оттуда по своим частям. Больше сведениями не располагаю. У тебя в документах обозначен номер полевой почты, тебе там скажут, куда двигаться. Ладно, бывай здоров, ни пуха… — Подполковник протянул Андрею руку.

К обеду Андрей уже был в Чирчике. Это был небольшой тихий городок. Андрей поставил чемодан на тротуар и закурил, осматриваясь вокруг. Автобус на Азадбаш должен был пойти только через час. Желудок подавал тревожные сигналы. Андрей вспомнил про утренний кусок дыни, сглотнул слюну и пошел по улице в надежде найти столовую. Он отошел достаточно далеко, но такого рода заведения так и не встретил. Раздосадованный, он повернул на другую улицу и пошел вдоль длинного казенного металлического забора. Пройдя метров сто, он дошел до КПП военной части. Рядом с входом была вывеска «Ташкентское высшее танковое командное училище». Дальше идти не было смысла, и он уже собрался топать назад.

В это время из ворот КПП выехал грузовой автомобиль «ЗиЛ» с крытым верхом и, свернув, остановился у тротуара. Через несколько секунд из дверей вышел офицер, высокий, слегка сутулый молодой человек, равный Андрею по возрасту и званию. За ним три курсанта с патрульными нарукавными повязками.

Офицер, заметив стоящего рядом Андрея, подошел к нему и, глядя на чемодан, отрывисто спросил:

— В Азадбаш, что ли?

Андрей молча кивнул.

— Ну, тогда подвезем. Мы туда же. Бросайте чемодан в кузов, сами — в кабину. Скоро поедем.

Андрей, радостный от подвернувшейся удачи, передал чемодан курсантам, которые к тому времени уже сидели в кузове, а сам влез в кабину и сел рядом с солдатом-водителем.

Начальник патруля стоял у машины, посматривал на часы, потом за ограду училища. Наконец минут через пять он, увидев кого-то, крикнул и махнул кулаком:

— Давай быстрее! Черт! Бегом!

За оградой показался солдат, который бежал к машине. Запыхавшись, запрыгивая в кузов, он крикнул:

— Виноват! Товарищ старший…

Офицер быстро сел в кабину рядом с Андреем и скомандовал водителю:

— Вперед!

Водитель молча повел машину.

Офицер похлопал себя по карманам:

— Вот, елки, сигареты забыл!

Андрей протянул ему свои папиросы, и тот, закурив, сказал:

— Концерт! Сам его в самоволку привез! Сам назад везу, а он еще и опаздывает! Зараза!

Андрей вопросительно посмотрел на начальника патруля, который бросил недокуренную папиросу за окно со словами:

— Крепкая, я лучше по дороге сигарет куплю.

После минутного молчания он объяснил:

— С утра мы ездили в Азадбаш, в ту часть, куда и вам. Это теперь наша зона ответственности. Проверили, все нормально. На губу никого везти не надо. Возвращаемся через час. Смотрим, по дороге этот боец в самоволку шагает, и уже почти до Чирчика дошел. Обычно они по Азадбашу бегают, винища гадкого понапьются в такую жару, поблюют, защитнички отечества! Песни про дембель горланят на всю округу! Большинство, конечно, в часть сами приходят, а какие не могут, тех мы на губу отвозим. А там их уже брать не хотят! Хоть вытрезвитель для них организовывай! — Он побарабанил пальцами по дверце машины и продолжил: — Хотя раньше там при части тоже губа была, когда там нормальные войска стояли. Потом, когда эти нормальные войска перекочевали туда же, куда и вы следуете, на базе этой части сделали перевалку. Здесь в основном солдатики после госпиталей ожидают отправки назад. Порой дней по десять ждут. А чего им остается делать? Часть нестроевая. Занятий с ними не проводят, на работах не используют, потому что они после болезни или ранений. А раз так, что делать вольным людям? Только диету нарушать! Местные им тут под забор ведрами свое самодельное дерьмо приносят. Ведро — десятка! Я раз попробовал — отрава! И башка от нее моментально слетает. Уже и с местными беседы проводились — бесполезно. Теперь вокруг части постоянно наряды ходят, местных кудесников отгоняют.

Но какое-то время губа все же там оставалась. Прапорщик один ею заведовал. У него в подчинении несколько караульных солдат было. Туда этих орлов запойных и определяли на пару суток каждого. Но в один прекрасный момент прапорщик куда-то отлучился, так эти больные сами там напились и караульных напоили. Потом вскрыли кабинет прапорщика, стащили свои документы, журнал учета задержанных и разбежались. С того времени губу как учреждение ликвидировали. Теперь мы их возим.

Он умолк, потом продолжил, спохватившись:

— Ну вот, значит, шагает боец в самоволку. Думали, пьяный, масштабов Азадбаша, видно, мало, решил до Ташкента прогуляться. Мы тормознулись рядом, а он и не убегает. Причем трезвый, как стекло! Наоборот, просит подвезти его в танковое училище! Мол, у него там друг детства учится на третьем курсе, и фамилию назвал. Правда, есть такой. Ну, вот и довезли. Друга нашли, наш танковый музей ему показали. Теперь назад едем, заодно и его везем.

Машина подкатила к части и остановилась у ворот.

— Приехали. Вам сюда. Штаб в здании слева от входа. Счастливо. А мы по поселку прокатимся, — сказал начальник патруля, выпуская Андрея из кабины.

Позади машины рядом с его чемоданом стоял солдат-самовольщик — невысокий кареглазый парень в хорошо подогнанной форме. Панама, франтовато сидевшая у него на затылке, приотпущенный ремень и сапоги в гармошечку выдавали в нем солдата второго года службы.

— Ваш, товарищ старший лейтенант? — он показал на чемодан.

— Мой. — Андрей подхватил чемодан и пошел на территорию части.

Солдат остался у ворот, видно, не очень торопясь туда.

Часть была большая. По аллеям между казармами праздно и неторопливо прохаживались бойцы. На плацу играли в футбол. Недалеко, в курилке под навесом, сидели несколько солдат с гитарой. Из громкоговорителей на всю часть неслась музыка: «Летящей походкой ты вышла из мая и скрылась из глаз в серый день января…» — динамично пел приятный мужской голос.

«Курорт», — подумал Андрей, поднимаясь по ступеням здания, на которое ему указал патрульный, заодно прикидывая, чем он тут будет заниматься ближайшие дней десять. Он разыскал в штабе офицера, который занимался вопросами отправки, и доложил о своем прибытии.

— Хорошо, — ответил на ходу капитан. — Пройдите пока в кабинет, я сейчас вернусь, — он указал на открытую дверь кабинета.

Андрей зашел и присел на табурет у стола, на котором грудой лежали папки с документами.

Капитан вернулся со стопкой таких же папок, положил их поверх лежащих на столе и устало опустился на стул.

— Не успеваю, хоть тресни! Жара еще! На хрена я согласился на это повышение? Продолжал бы служить сейчас в нормальном климате под Архангельском! Ну да ладно. — Он ладонью вытер пот с лица, сбавил голос и спокойно сказал: — Повезло тебе, старлей, завтра полетишь, а то тут за неделю от тоски рехнуться можно. Надолго отлучаться нельзя, в любое время может команда на сбор поступить, да и идти здесь некуда. В четыре утра сбор на построение у штаба. Ночлег в дальней казарме со спортзалом. Там комната для офицеров. Столовая напротив. Документы отдам во время построения. До встречи. Предупреди дневального, чтобы разбудил.

Андрей вышел из штаба и направился к месту ночлега. Он вошел в пустой спортзал. В дальнем углу упражнялся со штангой человек. Посмотрев на Андрея, он опустил штангу и жестом указал ему направление дальнейшего движения. Андрей проследовал по коридору и вошел в комнату с несколькими аккуратно застеленными кроватями. В комнате больше никого не было. Он опустил на пол изрядно оттянувший руки чемодан, снял фуражку и присел на одну из кроватей.

Такой скорый разворот событий застал его врасплох. Заранее мысленно приготовившись к нескольким суткам томительного, но как бы постепенного перехода из состояния мирной жизни к состоянию другой, новой, ведомой ему только по немногочисленным отрывочным рассказам, он думал, что будет вживаться в нее не торопясь, осмысливая информацию, полученную от тех, кто там уже побывал. А тут вот она, хватай ее, начиная с четырех утра! Вместе с тем он и не жалел о скоротечности событий. Лучше самому уже скорее все увидеть, чем слушать чьи-то пьяные бредни. Да и слушать было некого. Позабыв про голод, донимавший его всего полтора часа назад, он снял сапоги, продолжая сидеть в одиночестве, слегка откинувшись на спинку кровати. Жара действовала расслабляюще, и Андрей невольно провалился в дремоту.

Через некоторое время он проснулся оттого, что кто-то потрепал его по плечу.

Перед ним стоял тот самый человек, который тренировался со штангой в спортзале. Он был высокого роста, с могучим обнаженным торсом. Его крепкие, хорошо накачанные мускулы производили впечатление брони. Раскрасневшееся от тренировки и жары лицо с приплюснутым боксерским носом, плотно прижатыми к лысому черепу ушами и добрыми серо-голубыми глазами. Мужчине было уже более сорока лет. Он тихо, почти шепотом сказал:

— Устали? Разденьтесь, отдохните.

— Да нет, я нормально. Так, задремал что-то. Жарко, сморило. — Андрей встал с кровати.

Мужчина по-прежнему стоял рядом и смотрел на него.

— Обедали?

— Нет. Не успел еще. А где тут можно поесть? — спросил Андрей, снова почувствовав сильный голод.

— Теперь вряд ли. Время обеда прошло. Теперь только вечером. Ну, не беда. Я тоже за тренировкой обед пропустил. Ничего, сейчас пойдем за ограду, в поселке можно нормально поесть. А вы можете умыться с дороги, пока я оденусь. Кстати, как вас зовут?

— Андрей.

— Игорь Петрович.

Умывшись, Андрей вернулся в комнату.

Новый знакомый протирал щеткой ботинки. Когда он выпрямился, на его плечах Андрей увидел погоны подполковника войск артиллерии.

Андрей почувствовал неловкость от разницы в званиях. Заметив его некоторую сконфуженность, подполковник сказал:

— Я не ваш начальник, поэтому субординацию сведем к общению по именам. Возражений нет?

— Нет, товарищ подполковник.

— Вот и ладненько. Пошли есть.

Покинув пределы части, они направились по дороге в поселок.

— А фуражку, Андрей, вам лучше надеть, солнечный удар моментально можно получить, — по пути напутствовал Игорь Петрович. — Недаром местные в тюбетейках ходят. Здесь это жизненная необходимость.

Сам он был одет в форму южного образца, указывающую на то, что в этих краях он уже не первый раз.

Андрей надел головной убор, который до этого нес в руке. Летняя жара висела над землей в душном безветрии, заполняя легкие густым горячим воздухом.

Пройдя около километра, они свернули в узкую улочку, скоро приведшую их к чайхане под просторным навесом.

Хозяин-узбек вышел навстречу.

— Добрый день, товарищ подполковник, рад вас снова видеть! Покушать? Что хотите? Плов, лагман, чай, лепешка, вино?

— Нет, мы непьющие, особенно в жару. Пожалуйста, плова, зелени и чаю, — распорядился Игорь Петрович.

— Хорошо, все сделаем. Садитесь, садитесь, — уважительно приглашал хозяин.

Спустя несколько минут военные уже с удовольствием, не торопясь, вкушали настоящий узбекский плов с бараниной и зеленью, запивая из пиал горячим пахучим чаем.

Расплатившись и поблагодарив за обед, они не спеша направились в часть, обсуждая по дороге колорит восточной кухни и жизни. Часы, оставшиеся до вечера, казались нескончаемо длинными.

Никто из них в разговоре не спешил касаться темы предстоящего путешествия. Андрей потому, что было неудобно лезть с вопросами к незнакомому человеку, да еще гораздо старшему по возрасту и званию, не то что прапорщик Бочок, с которым все было просто и ясно.

Подполковнику, со своей стороны, было и так понятно, что старший лейтенант впервые следует в Афганистан.

Они пришли в часть. Меж тем время само собой убывало и, согнав солнце с зенита, постепенно клонило его к горизонту. Они сидели на лавочке рядом с казармой в тени высокого пирамидального тополя. В стороне слышались голоса солдат, продолжающих играть в футбол.

Из казармы вышел дневальный и, обратившись к офицерам, спросил, во сколько разбудить их на построение, потом сообщил, что в клубе сегодня вечером покажут художественный фильм, и ушел.

«Летящей походкой ты вышла из мая и скрылась из глаз в серый день января…» — опять из громкоговорителей динамично пел приятный мужской голос.

— Снова эта песня, второй раз сегодня по радио передают, — заметил Андрей.

— Да нет, это не по радио, это радиоузел части. До отбоя, я так думаю, мы с вами еще не раз ее услышим, если не пойдем смотреть фильм. Кстати, не спросили, какую картину покажут? Ладно, там узнаем. Я за четыре дня уже слова этой песенки наизусть выучил. Кому-то она здесь очень нравится. Вообще-то неплохая песня, но ею так мозги забили, что скоро уставы забывать начнем! — смеясь ответил подполковник и, подхватив припев песни, запел вместе с громкоговорителем: — Я вспоминаю, тебя вспоминаю, та радость шальная прошла, как заря! Летящей походкой ты вышла из мая и скрылась из глаз в серый день января!..

— Да какие там уставы! — Андрей указал на неприкаянно бродивших по части солдат и тоже рассмеялся.

После ужина прямо из столовой они направились к клубу на просмотр фильма, надеясь скоротать время. У клуба толпились солдаты.

Не доходя до клуба, Андрей увидел солдата-самовольщика, вместе с которым их привез сюда патруль военного училища, и подозвал его.

— А ну, доложите, боец, какую картину нам сегодня будут демонстрировать?

Солдат при обращении к нему офицеров вытянулся и отрапортовал:

— Кино под названием: «В моей смерти прошу винить Клаву К.»!

Оба офицера, услыхав название картины, посмотрели друг на друга и расхохотались. Они хохотали с таким удовольствием, что солдат, стоявший рядом, решив, что картина осмеяна незаслуженно, попытался пояснить ее суть:

— Это про несчастную любовь. Современный фильм, я уже один раз его смотрел, классный фильм…

— Наверное, очень веселый?! — задыхаясь от смеха, спросил подполковник.

— Да нет, не очень, нормальный, — отвечал солдат.

— Ага, нормальный, только Клава эта всех в конце угробила. Да?! — заливался смехом Андрей.

Объяснения солдата только усиливали смех, и он потихоньку удалился в сторону клуба.

Насмеявшись от души, они повернули в сторону казармы.

— Да, фильмец как раз для поднятия настроения перед отправкой, — сказал подполковник.

— Нормальный фильм, про любовь, про пацанов. Я смотрел. Им интересно будет, — сказал Андрей. — Да и другого, наверное, не привезли.

В казарме было тихо. Дневальный отсутствовал.

— Наверное, тоже в кино подался, — решил Андрей.

— Ну, я думаю, не проспим. У меня часы с будильником. Швейцарские, водонепроницаемые, — успокоил подполковник и, отвернув рукав, показал наручные часы.

Часы были достаточно массивные даже для широкой кости их владельца. На циферблате было устроено еще два циферблата со стрелочками. Вокруг циферблата располагались еще какие-то деления по окружности. Такие часы Андрей видел разве что в кино про шпионов.

Глядя на часы, он, наконец, решил коснуться темы, ранее не упоминавшейся в их беседах:

— Игорь Петрович, часы в Афгане купили?

— Нет. Точнее, оттуда. Но подарок. Комдив один подарил, за очерк.

— За что? — переспросил Андрей.

Подполковник повторил:

— За очерк. Я ведь, собственно, только по погонам артиллерист. На самом деле я военный корреспондент. Время от времени езжу туда в командировки. В среднем на месяц-полтора каждый раз. Это третья моя командировка за полтора года, с момента ввода наших войск.

— Статьи в газеты пишете?

— Иногда и статьи. В основном очерки. Стараюсь материала побольше набрать. Может, когда-нибудь смогу написать что-либо более весомое, чем очерки.

— Книгу? — восхищенно спросил Андрей. Ему никогда ранее не приходилось разговаривать с представителями прессы. Корреспонденты, как артисты, казались ему участниками совершенно другой жизни, протекающей параллельно с жизнью обычных людей. А тут рядом такой типаж, подходящий скорее для кино с драками, стрельбой и погонями, но только не на роль работника пера и бумаги.

— Может, и книгу. Не знаю. Посмотрим, как сложится, — ответил подполковник. В его голосе почему-то послышалась легкая грусть.

Он сел на свою кровать, посмотрел на Андрея, стоящего рядом, и спросил:

— Ну а вы, Андрей, я вижу, первый раз туда?

— Первый, — ответил Андрей, смущаясь и как бы виновато. Он хорошо понимал, что вины его никакой нет в том, что многие уже там, а он только едет выполнять свой настоящий мужской военный долг. — По разнарядке, для прохождения дальнейшей службы. Куда конкретно, узнаю по прибытии.

— Ясно. Если не секрет, за провинность или в качестве поощрения?

— Не секрет. Я и сам толком не знаю. Особенно не объясняли. Пришла разнарядка. Я из претендентов один холостой, беспартийный и бесквартирный. Жил в офицерской общаге. С моей отправкой хлопот никаких. Хотя точно не за провинность. На последней проверке мой взвод себя хорошо показал. Мне комполка благодарность объявил. Короче, вот так, — сказал Андрей, сам будто бы впервые всерьез задумавшись над этим вопросом.

— Ну, а родители ваши как на это отреагировали?

— А что родители, я взрослый, да они и не знают. Перед отъездом из Москвы я позвонил им по телефону и обрадовал, что за хорошую службу, отличную боевую и политическую подготовку меня направляют служить в Германию. Номер полевой почты сообщу сразу, как доберусь. А по номеру полевой почты ведь не поймешь, где часть стоит, что в Германии, что там. Только цифры, и все. Дома был незадолго до этого — в отпуске. Так что в этом отношении все нормально.

Андрей рассказывал, ничего не утаивая, поскольку доброе, участливое отношение подполковника за время непродолжительного знакомства вызывало в нем уважение.

— А сами-то вы как относитесь к такой перемене места службы? — продолжал интересоваться подполковник, снимая с руки часы и кладя их на тумбочку.

Андрей присел на рядом стоящую кровать.

— Сам-то? Да нормально отношусь, можно сказать, по-мужски. Думаю, не простил бы себе потом, что, будучи офицером, не принял участия в настоящих боевых действиях, а так и пробегал на учениях по полигонам, да на картах провоевал. Я не жалею. Только вот… — он замолк, посмотрел в сторону, но скоро продолжил: — Шевелится у меня в душе пиявка. Неуверенность какая-то, что ли, тревога. — Он сцепил пальцы рук на уровне груди. — Вроде бы, с одной стороны, все в порядке. Я хорошо обученный командир взвода, в этом отношении мне стесняться нечего. Но, с другой стороны, трясет меня какой-то душевный мандраж, как бегуна перед стартом на олимпийских играх. — Андрей расцепил пальцы, достал папиросы и закурил, не спросив разрешения.

Но подполковник не возражал. Он внимательно смотрел на Андрея и слушал не перебивая.

— С бегуном все ясно — он боится проиграть, он к играм вон сколько готовился! А у меня что за трясун? — Он жадно и глубоко затягивался дымом. — Вот это состояние, Игорь Петрович, забрало меня примерно с середины дороги. Никак избавиться от него не могу.

Он искал глазами, куда бросить окурок и, не найдя, затушил его о подошву своего сапога, аккуратно положил на пол.

Подполковник посмотрел на него и, прервав паузу, дружелюбно сказал:

— Да в общем все не так уж сложно, хотя и совершенно непросто. Это страх, Андрей, — великое, на мой взгляд, чувство, которое одновременно может столкнуть человека в глубокую яму, а может и, наоборот, подтолкнуть к необычайному прогрессу, заставив многое преодолеть. Вы пока не вполне его осознали, потому что в таком обличье он, вероятно, посетил вас впервые и поселился на уровне подсознания. Страх за свою жизнь, вместе с тем подспудно и за судьбу близких. Раньше ведь вы тоже боялись, но было это осознанно. Боялись получить травму, не сдать экзамен, объясниться в любви, да много чего, но вам было все понятно, да и последствия неудач были предсказуемы. Однако вы никогда не боялись всерьез за свою жизнь. За то, что вдруг она может помимо вашей воли взять да оборваться. И последствия этого вами мало осознаваемы, хотя для окружающих вполне понятны. Поэтому в сложившейся ситуации ваше естество внутренне сопротивляется. И хорошо делает. Чем раньше вы признаетесь себе в том, что вместе с вами теперь этот беспокойный попутчик, тем лучше для вас.

Андрей, удивленный и обезоруженный рассуждениями соседа о том, в чем он боялся себе признаться, спросил:

— Чем же лучше, Игорь Петрович? Тем, что я струсил и трясусь, как холодец?

Сосед продолжал спокойно отвечать ему, будто он рассуждал о чем-то вполне обыденном, а не о смятении чувств молодого человека, который мало-помалу начинал испытывать отвращение к себе:

— Если бы вы струсили, Андрей, вы сейчас не сидели бы здесь со мной, а находились в лазарете, выискивая хоть какое-нибудь заболевание, позволяющее вам остаться за пределами этой войны.

Поймите же, природа наделила нас разными чувствами, о которых все прекрасно знают, в том числе и страхом. Но, в отличие от животных, людям позволено им управлять. Вот когда человек не в силах с ним справиться, это и называется трусостью, отчаянием, по-разному — в зависимости от обстоятельств. Страх присущ каждому и обязательно себя проявит. И вы, как офицер, командир, должны всегда об этом помнить. Ведь в конечном итоге сила не в отсутствии страха, а в его преодолении. Когда поглощенный страхом человек не теряет рассудок, а все-таки продолжает исполнять то, что он должен. Измерять в этот момент, кто больше боялся, а кто меньше, не будут. Каждый потом сам в себе померяет.

Человек, лишенный чувства страха, либо искусственно демонстрирующий это, представляется мне опасным, потому что действует несоразмерно и легко может подвергнуть опасности остальных! Важно нормально воспринять страх в себе, не презирать его, а, если хотите, подружиться с ним, имея в виду, что он является неотъемлемой частью вашего мировосприятия, и стараться управлять им, как рукой или ногой. Но ни в коем случае не строить иллюзий, что с опытом боевых действий он покинет вас. Не дай вам бог достичь такого состояния. И помните всегда, что рядом с вами остаются те, кто по-прежнему, хорошо делая свое дело, превозмогает его.

— Но, значит, все же возможно постепенно избавиться от страха? Но почему «не дай бог»? — недоумевал Андрей.

Подполковник, слегка прищурив глаза, улыбнулся:

— Это уже будет по-другому называться. Видите ли, Андрей, побывав на войне, вы против своей воли навсегда поселите ее внутри себя. Она рано или поздно закончится. Но в каждом из участников она останется навсегда. Я даже не имею в виду ранения, болезни. Она поселится не только в памяти, но и в душах. И по-разному потом живут с нею люди.

Те, в ком остался страх, после будут продолжать служить, работать, жить и постоянно вспоминать ее. Будут вспоминать друзей, с которыми служили, несли тяготы. Разное будут вспоминать, разное. Но для них она все равно останется противоестественным кошмаром. Увы, устав жизни требует наличия людей в погонах, а значит, и работы для них.

Но будут и те, которые все же достигли этой нирваны, испытав иллюзию потери страха. Для них война станет необходимостью, как пища. Они будут искать любой возможности уехать на войну. Без нее жизнь для них перестает иметь смысл. Они чувствуют себя личностями только там. В мирной же жизни, не находя выхода своим душевным потребностям, многие из них деградируют. Окружающие недоумевают — герой спивается, как же так? Их, конечно, лечат от водки, а надо — от войны. На самом деле их страх не исчез, а потерял свое место. Он в силу надрыва сознания сместился из войны в мирную жизнь, вызывая иллюзию никчемности и парализуя волю. Поверьте, за время службы я побывал в разных местах, где оружие являлось предметом первой необходимости, и видел разных людей.

Воцарилось молчание. Андрей смотрел на собеседника, а тот потянулся к часам:

— Ого, время, однако. Ну что, на боковую? — Он встал с кровати и, как днем, по-доброму потрепал Андрея по плечу. — Надо подремать. Завтра новые впечатления. Их надо принимать свежими мозгами.

Андрей встал и направился к своей кровати. Но потом повернулся и спросил:

— Игорь Петрович, а вы как с ним?

— Я все-таки корреспондент. У меня несколько другие обязанности. Но когда приходится влипнуть в щекотливую ситуацию — договариваюсь с ним. Куда денешься? Спокойной ночи, Андрей.

Андрей улегся в кровать и, немного поворочавшись, обдумывая слова соседа, уснул.

Будильник на часах издавал громкое металлическое жужжание, которое противно сверлило мозги и действовало безотказно, как нашатырь. Казалось, что если его поднести к египетским пирамидам, то и раскопки делать будет ни к чему, фараоны сами повылезают.

— Подъем в вооруженных силах! — первым вскочил с кровати подполковник.

Андрей тоже быстро встал. Рядом с кроватью он обнаружил бумажный пакет с сухим пайком, в котором находился обычный набор каши и тушенки в жестяных банках, а также буханка хлеба. Такой же стоял и у кровати соседа.

— Молодец дневальный. Поклюем перед дорогой, — сказал Андрей.

То ли сон хорошо подействовал, то ли вчерашняя беседа, но уже не было гадкого настроения, тревожившего его последние дни. Сознание словно перелетело через невидимое ограждение, ранее не дававшее ему свободы.

Спустя непродолжительное время они уже были готовы к построению.

— Так, — подполковник посмотрел на часы, — осталось полчаса, уйма времени, чтобы поесть!

Они быстро вскрыли банки, порезали хлеб и сели у тумбочки. Подполковник распахнул тумбочку и вытащил из нее бутылку красного вина.

— Давайте, Андрей, на посошок. Я всегда перед отправкой стаканчик принимаю! Уже традиция. — Он разлил вино по стаканам. — За удачный взлет и приземление! За удачу!

— За все хорошее, Игорь Петрович!

На плацу, в свете фонарей, стояли в ряд несколько грузовых машин с крытым брезентовым верхом. Перед машинами находился строй солдат.

В стороне стоял уже знакомый офицер штаба. Увидев подошедших, он жестом подозвал их к себе.

— Возьмите ваши документы. В этот раз вас только двое, поэтому садитесь в «уазик».

Они молча забрались на заднее сиденье командирского «УАЗа».

— Равняйсь! Смирно! Повзводно, по машинам, марш! — послышалась команда для строя, а за ней топот солдатских сапог и скрежет закрывающихся бортов.

Колонна выехала из части и, освещая фарами безлюдный Азадбаш, повезла людей, сокращая время их мирной жизни, с установленной скоростью в восемьдесят километров в час.

«Уазик» въехал на аэродром и остановился на бетонном покрытии взлетной полосы.

Попутчики выбрались наружу. Небо предвещало скорый рассвет яркой серостью горизонта.

Неподалеку стоял большой транспортный самолет «Ил-76» и прогревал двигатели. Он то набирал обороты, то внезапно сбрасывал их до минимума. Транспортный отсек был открыт и темен, с откинутым широким помостом для входа, напоминающим гигантский язык. В темноте казалось, что это не самолет, а какая-то волшебная пещера, которая скоро поглотит людей, а выпустит их уже совершенно в другом мире, где и они тоже станут другими.

Грузовики остановились непосредственно у самолета.

— К машине! Строиться! — раздалась команда.

Солдаты, быстро выполняя приказ, выпрыгивали из-под брезента и строились рядом. Весь этот слаженно работающий механизм уже не напоминал того вчерашнего сообщества праздношатающихся бездельников.

Перед строем стояли два офицера. Один из них громким голосом проводил инструктаж:

— Сейчас вы погрузитесь в самолет и с этого момента будете находиться под командованием командира экипажа! — он жестом указал на рядом стоящего второго офицера и продолжил: — По окончании полета вы переходите в распоряжение командования сороковой армии Туркестанского военного округа, расположенной на территории сопредельного государства. То есть отправитесь по своим частям для продолжения службы! Вопросы есть?!

Строй молчал. Второй офицер взял слово:

— По моей команде проходите в отсек! — он указал рукой на раскрытое брюхо самолета. — Занимаете места на сиденьях по бокам и по центру. Кому не хватит места, садитесь на пол на вещмешки! Проходите без суеты! За места не драться! Во время полета с мест не вставать! Руками ничего не трогать! — Он помахал кулаком в сторону строя, видно, уже имея богатый опыт по перевозке любознательных бойцов, желающих стащить из самолета на память какую-нибудь диковинную безделицу. — На борту не курить и желательно не блевать! После посадки выход из отсека только по моей команде! Ясно?!

В это время внутри отсека самолета появилось освещение. Солдаты заняли места. Офицеры были усажены впереди, рядом с перегородкой, отделяющей грузовой отсек от кабины экипажа.

Медленно поднялся помост, наглухо закрыв чрево самолета. Монотонно засвистели реактивные двигатели, самолет слегка качнулся и покатился с места. Вскоре он остановился и, резко увеличив обороты, стал вибрировать своим многотонным могучим телом, стремящийся вперед, но до поры удерживаемый тормозами на месте. Обороты двигателей возросли еще и перешли в рев. Казалось, что прочный скелет самолета, это громадное чрево, заключившее в себя около двухсот душ, вот-вот разлетится на куски, не выдержав издевательства тормозной системы, не пускающей его в полет. Люди внутри молчали, вжавшись в сиденья, как бы помогая ему, приняв на себя часть напряжения этого стального существа.

Но в один момент самолет резко рванулся вперед и стремительно понесся по взлетной полосе. Оторвавшись от земли, он постепенно пошел вверх, глухо ударив себя по брюху убирающимися шасси. Наконец, видно, выбрав разрешенный для полета потолок, самолет перестал надрываться и, плавно покачивая своей мощной статью, летел по отведенному воздушному коридору к точке, обозначенной на карте полета коротким названием — Кабул. А военный народ, восхищенный взлетом и поначалу гадавший о том, на какой высоте их повезут, успокоился и частью дремал. При отсутствии иллюминаторов, что начисто лишало возможности наблюдать красоту полета в лучах восходящего азиатского солнца, это было единственным доступным делом.

Такое унылое занятие сменилось оживлением, когда вдруг желудочно-кишечный тракт пассажиров стал подпрыгивать внутри и подваливать всем своим ливером к горлу, стремясь к самостоятельному от тела существованию. В это время за бортом стали раздаваться характерные хлопки.

— Снижаемся! — прямо в ухо Андрея сквозь шум громко сказал подполковник. После экипажа он был самым спокойным на борту, поскольку летел в таких условиях уже не первый раз. — Плавно снижаться невозможно — горы. А это тепловые ловушки отстреливаются против ракет.

Ощущалось, как самолет закладывает виражи по кругу, переваливаясь с одного крыла на другое.

Посадка, против ожидания, произошла неожиданно быстро. Шасси ухнули о взлетную полосу, несколько раз тряхнуло при торможении, и самолет застыл, выключив двигатели. Помост медленно опустился, внутрь ворвались ветер и яркий свет.

Они последними вышли из самолета и присели на сложенных невдалеке пустых ящиках из-под боеприпасов. Андрей закурил папиросу, глядя вслед уходящему строю солдат. По взлетной полосе с оглушительным ревом пронесся истребитель и с резким набором высоты ушел вверх, пронзив небосвод своим стреловидным фюзеляжем, оставляя за собой светящуюся точку пламени форсажа. За ним тут же взлетел следующий. Аэродром пребывал в постоянном движении. Посадку совершил еще один транспортный самолет. Как только он отрулил на стоянку, в небо снова понеслась пара истребителей.

По аэродрому то и дело сновали машины, автоцистерны и техническая обслуга. В стороне от взлетной полосы стояло несколько боевых машин десанта, на броне которых сидели их экипажи.

В это время, громко посвистывая лопастями и нагоняя сильный ветер, недалеко от них на полосу приземлился вертолет «Ми-8». В воздухе, на высоте метров тридцати, завис еще один.

Несколько десантников с оружием и ранцами за плечами быстро подбежали к приземлившемуся вертолету и погрузились в него. Вертолет сразу же оторвался от поверхности и на небольшой высоте стал удаляться от аэродрома. За ним последовал и второй. Медленно поднимаясь вверх, они летели в сторону гор, которые были совсем рядом и плотным кольцом обступали город, на окраине которого и находился аэродром. Окраина города хорошо просматривалась и представляла собой в основном одноэтажные строения, обмазанные глиной. Дома располагались на горных склонах в хаотичном порядке, без какой-либо заметной планировки улиц. Вдали над городом по кругу летали еще несколько вертолетов и постоянно отстреливали ракетницы, как это делал их самолет при заходе на посадку.

— Ну, Андрей, как вам пейзаж? — спросил, улыбаясь, подполковник, слегка толкнув его локтем. — Не очень-то?

— Он что, весь такой, Кабул? — Андрей кивнул в сторону окраин.

— Нет, не весь. В центре электричество есть, водопровод и канализация. По некоторым улицам троллейбусы ходят, асфальт. Ну и дома повыше. При почти полнейшем отсутствии промышленности и наличии феодальных отношений в сельском хозяйстве, это здесь великое благо — столица. — Подполковник улыбнулся. — Город большой, тысяч семьсот-восемьсот населения будет. Больше таких крупных здесь нет. Может, еще три-четыре — от ста до двухсот тысяч жителей. Но вид-то какой! Гиндукуш! — он указал на горы, искренно восхищаясь природой.

В это время к их самолету подрулили три грузовые машины. В кузовах лежали грузы, очевидно, предназначенные для отправки.

— Не будем мешать народу. Пойдемте, — подполковник указал в сторону стоявших в полукилометре палаток, куда ушли прилетевшие с ними солдаты. — Отметимся там о прибытии, и вы уже точно будете знать, куда вам дальше двигаться. Может, ваша часть рядом.

Выполнив формальности и получив сведения о месте дальнейшего прохождения службы, Андрей, обливаясь потом, вышел из душной, разогретой солнцем палатки. Подполковник, у которого формальности заняли меньше времени, уже успел договориться о своей доставке к месту следования и ожидал Андрея у палатки.

— Чем порадуете? Куда вам путь указали?

Андрей поставил чемодан, вытер рукавом пот со лба и ответил ему, слегка пожав плечами:

— В Кундуз. Там штаб соединения. Сказали, туда надо лететь за назначением в часть. На довольствие поставили. Говорят, что попутный самолет туда неизвестно еще когда будет. Поэтому, если не будет попутного, придется ждать, пока команда наберется большая, тогда и полетим.

— Кундуз севернее километров на триста. Далековато, — посочувствовал подполковник.

— Да вот же. Поторчать тут, видно, придется еще не один день. — Андрей раздосадованно плюнул в сторону, но потом рассмеялся: — Там хоть кино про Клаву К. показывали да песню крутили! А может, по железной дороге? У них поезда ходят?

— Можно и по железной, только не доедете, — с улыбкой отвечал подполковник. — Она тут одна на всю страну, да и протяженность ее всего двадцать пять километров!

Они расхохотались.

— А вы дальше куда, Игорь Петрович?

— Я туда, — он указал рукой в сторону центра Кабула. — Смотрите, на горе в центре, вон там, здание высокое — дворец. Видите?

Андрей вгляделся и действительно различил на значительном возвышении массивное здание, отличавшееся грандиозностью от остальных.

— Вижу. А это что?

— Там штаб армии. Раньше это была резиденция Амина, которого наши полтора года назад оттуда подвинули.

В это время к ним подошел капитан с эмблемами мотострелка на погонах и спросил:

— Ну что, едете? Мы уже отъезжаем. Садитесь в БТР, — он указал за палатки, из-за которых виднелась башня бронетранспортера с пулеметом. — Мы как раз в сторону дворца едем. Там пройдете метров двести. Нас дальше не пустят, спецпропуск нужен.

— Да, конечно, еду, — ответил подполковник и повернулся к Андрею, перекинув через плечо свою спортивную сумку.

Они подошли к бронетранспортеру, в который забирались несколько солдат, прилетевших с ними. Подполковник повернулся к Андрею и сказал:

— Ну, до свидания, Андрей. Рад был познакомиться, — он протянул ему руку. — Всего хорошего. — Вскочив на броню, он скрылся в люке.

Бронемашина реванула двигателями и быстро покатила по грунтовой дороге, поднимая густую рыжую пыль.

Андрей смотрел вслед удаляющемуся бэтээру, пока тот не свернул за аэродромные постройки. Мысленно сказав добрые слова человеку, принявшему короткое, но очень необходимое участие в его жизни, он взял чемодан и направился к палаткам с целью определиться на постой.

Офицерская палатка стояла в стороне. Андрей поздоровался с временно обитавшими в ней людьми и поставил чемодан у свободной койки. В палатке находилось пятеро постояльцев. Четверо из них в одних трусах сидели кружком на табуретках и играли в домино. Один лежал на кровати и читал книгу. Увидев вошедшего, один из игравших, широкоскулый, светловолосый, с вихрастым чубом и крупными чертами лица мужчина лет тридцати, одобрительно воскликнул и посмотрел на читающего:

— Вот тебе и пара! Будем на выбывание козла забивать!

Тот опустил книгу и приподнялся, опираясь на локте. Это был кавказец. Он рассмеялся, сощурил свои карие глаза и ответил игроку с заметным акцентом:

— Отстань, пехота! Я тебе на русском языке миллион первый раз говорю! Я в домино, в карты и в шашки играть не люблю! На всякий случай еще говорю, что в лапту я тоже не играю!

— Ну, конечно! — не унимался игрок. — Ты же связь! Интеллигенция! Ты, наверно, на скрипочке хорошо играешь?!

— Нет, на скрипочке тоже не умею! Отвяжись! Я лучше художественную литературу читать буду!

— Да-а? — протянул игрок. — Литературу?! А про что? Про любовь небось читаешь? Тогда вслух нам почитай! Мы тоже по любви соскучились, — продолжал приставать игрок, деловито укладывая костяшку домино в линию на табуретку.

— Нет, не про любовь. Книга историческая, про Францию.

— Да-а? Про Францию? А как называется? «Королева Марго»?

— Нет. Сам не знаю как. Тут только половина книжки, но все равно интересно, — отвечал кавказец.

Игрок расхохотался:

— А куда же ты первую половину израсходовал?!

— Я не расходовал! Я ее на улице нашел! Ее до меня кто-то расходовал!

Кавказец отложил книгу в сторону и сел на кровать, свесив босые ноги. Он был поджарый и худой. Сидя на кровати, слегка склонив голову с коротко остриженными волосами, он громко втянул носом воздух и, медленно выдохнув через рот, сказал.

— Жрать хочется. Когда обед дадут?

— Да ты че? В завтрак не наелся?! — смеялся игрок. — Еще только двенадцать часов, а ты уже снова жрать собрался!

— Э-э-эх, — кавказец покачал головой. — Нехорошо, брат. Ты же замполит, а значит, должен проявлять заботу об окружающих! А ты тут уже всех своим домином извел! Третий день уже играешь! Тебе не надоело, скажи! Какой ты после этого замполит? Я не знаю! — он красноречиво жестикулировал в тон своим рассуждениям.

— Ну да! Сейчас, брат, проявлю заботу! — веселился игрок. — Пойду на кухню и щец тебе наварю! Принесу тебе в котелочке и скажу: «На, брат дорогой, жри!» Нет, хрен тебе, брат, ты меня первый не уважил — в домино сразу играть отказался, еще в госпитале! Забыл? А поэтому хрен тебе, а не щец! Теперь сам иди ищи пропитание!

— И пойду. Может, действительно чего пожрать дадут. — Он встал, напялил брюки и, обратившись к Андрею, который с интересом слушал их беседу, предложил:

— Пойдем вместе, брат. Тоже, наверное, кушать хочешь с дороги.

Андрей кивнул. Они вышли из палатки и пошли в сторону полевой кухни. По пути кавказец поинтересовался, куда летит Андрей, и, услышав ответ, сказал:

— А мы все в Кандагар. Самолета третий день ждем. Спать невозможно, самолеты летают и днем и ночью! Туда-сюда! Туда-сюда! Если завтра не улетим, начну тоже в домино играть, как Коля, — он рассмеялся. — Мы с ним вместе в госпитале лежали. Коля хороший парень, простой, несмотря что уже майор и Красную Звезду имеет. — Он показал пальцем себе на грудь, подразумевая орден.

— Болели или по ранению? — спросил Андрей.

— Коля по контузии, я по ранению, вот сюда, в ляжку, — он указал пальцем на тыльную часть ноги выше коленного изгиба.

— А как же это случилось? — Андрей впервые разговаривал со сверстником, раненным на войне.

— Да так, ничего особенного. Я с подразделением на точке в горах стоял. Мы связь обеспечиваем. Полгода уже стояли. Вокруг охранение. Спокойно стояли, нормально. Один раз утром вышел я из будки радиосвязи, стою, любуюсь на горы. Я сам из Северной Осетии, из Орджоникидзе. Смотрю, точно как дома, только Терека не хватает. В это время духи с горы из миномета долбанули несколько раз. Меня осколком зацепило. Но в станцию не попали. В госпитале осколок вытащили, рана неглубокая, зажила. — Он рассказал об этом спокойно и обыденно, как о посещении стоматолога.

Под брезентовым навесом дымила пара походных кухонь. У котлов возились повара. Вкопанные в землю деревянные столбы с прибитыми сверху на них досками на уровне груди заменяли столы для приема пищи.

Повар без вопросов навалил им по миске перловой каши и положил туда по паре кусочков мяса. После еды кавказец пошел к штабной палатке узнать про самолет, а Андрей не спеша направился назад. По дороге ему навстречу из-за палаток вывернулся уже знакомый по Азадбашу солдат-самовольщик.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант! — солдат обрадованно поприветствовал его.

— Привет. Чего радуешься? — Андрей, впрочем, тоже в душе обрадовался встрече, увидев знакомое лицо.

— Да так просто. Мои кореша уже свалили. Они здешние. А я тормознулся. Ну, я тут долго торчать не собираюсь. На хрена мне, спрашивается, лететь в тот Кундуз? Я уже сегодня налетался. В свою часть и так доберусь.

— Так тебе что, тоже в Кундуз?

— Нет, я из Пули-Хумри, из бригады. Это до Кундуза не доезжая примерно восемьдесят-девяносто километров. Не буду я тут ихний самолет до пенсии ждать. Он, может, в следующем веке только прилетит. Я че, недоразвитый, блудить тут? Нет, надо валить отсюда, — по-деловому рассуждал солдат.

Он нагнулся и примял сапоги в гармошечку.

— Ну да, разбежался. Кто ж тебя пустит? — Андрея занимали его рассуждения.

— А кто держит-то? Да мы тут никому и не приснились. Завтра опять откуда-нибудь народ прилетит. Кто тут нас считает? Давайте вместе рванем, вдвоем веселее! Ну, не будет нас на построении вечером. Значит, уехали. В самоволку тут ведь не уйдешь.

Андрей вспомнил, как, никому не докладывая, уехал подполковник, да и перспектива получить разряд по домино тоже не очень его радовала. Он внимательно окинул взглядом солдата.

— Ну, служивый, давай излагай схему побега.

Солдат, воодушевленный интересом офицера, быстро изложил план действий:

— Да все просто. Я ведь водитель из автороты. В Кабул несколько раз ездил и каждый поворот на этой дороге знаю. Мы пойдем вон туда, — он показал в сторону окраины города. — Там мотострелковая часть стоит. Тут всего километра три пройти. Оттуда в сторону Пули-Хумри и Кундуза колонны ходят. Мы с ними и доберемся. Завтра уже будем на месте.

Андрей, до конца не уверенный в правильности того, что предлагал этот проводник, колебался, но потом, недолго помолчав, угощая солдата папиросой, подвел итог:

— Ладно, бери шмотки, встретимся у офицерской палатки!

Сказав обитателям своей палатки, что едет с попутной колонной, Андрей взял чемодан и, попрощавшись, вышел. Недалеко уже стоял солдат.

— Ну, веди, Сусанин! Как твоя фамилия?

— Рядовой Недобежкин! — И добавил: — Толик!

Андрей усмехнулся:

— Старший лейтенант Ласточкин! Ну, давай, рядовой Недобежкин Толик! Веди, указывай стезю!

Они продели в ручку чемодана палку, взяли ее с двух сторон и скорым шагом двинулись по направлению к мотострелковой части.

Пройдя с километр по жаре и пыли, они остановились перевести дух. В это время их догнал БТР и довез до асфальтовой дороги, которая вела в нужную им сторону.

Неширокая трасса, ведущая из Кабула, была достаточно оживленной. В обоих направлениях двигался грузовой и пассажирский транспорт. Вся техника была сплошь иностранного производства. Андрей с удивлением наблюдал за автотранспортом, вид которого совершенно отличался от европейского. Грузовые автомобили были с высоко наращенными бортами кузовов. Борта и кабины машин были расписаны всевозможными цветными узорами, картинками, обрамлены на некоторых резьбой по дереву и другими украшениями. Каждая машина отличалась росписью от остальных. Видно было, что это дело имело под собой серьезную основу и выполнялось профессиональными художниками. То же было и с автобусами. Поначалу Андрей подумал, когда увидел первую машину, что это машина из цирка или местных цыган. Но потом вторая, третья… В доверху загруженных дынями, арбузами кузовах сидели люди. Автобусы тоже были заполнены пассажирами как изнутри, так и снаружи. На их крышах, как воробьи на карнизе, гнездились люди. Для этого на крышах были устроены багажные решетки и лестницы для подъема туда.

По обочинам дороги двигались повозки с запряженными в них лошадьми, но чаще осликами.

Одежда местных жителей тоже была непривычной для европейского глаза. Смуглокожие, в основном бородатые или с усами, мужчины были одеты в широкие брюки из легкой материи и широкие длинные рубахи с разрезами по бокам. На головах они носили чалмы, представляющие собой длинный кусок материи, туго обернутый вокруг черепа. На ногах были сандалии или туфли на босу ногу. Женщины, следующие за мужчинами, все были в чадрах из легкой материи, закрывающих их с головы до самых пяток, оставляющих для общения с внешним миром лишь небольшой кусочек сетки на уровне глаз. Одежда людей была так же многоцветна, как и транспорт.

— Да-а-а, веселый тут народ, — в задумчивом изумлении протянул Андрей и, указав на пассажиров автобуса, путешествующих на крыше, добавил: — Эти, с обдувом, наверное, за двойную цену едут.

Недобежкин, поняв, в чем дело, поспешил объяснить:

— У них тут все машины так расписывают. Каждый хозяин стремится выпендриться больше других. Тут, чтоб права шоферские получить, несколько лет надо в стажерах с шофером проездить, колодки под колеса подкладывать. У нас за это время можно институт закончить или космонавтом стать.

Андрей обратил внимание на пожилого бородатого мужчину, за которым гуськом семенили три женщины. По их фигурам, скрытым под чадрами, можно было примерно определить возраст. Они шли по старшинству.

— Этот со всей семьей погулять вышел.

— Нет, не со всей, только с женами, — пояснил Недобежкин. — У них многоженство. Чем больше денег, тем больше жен.

— А с открытыми лицами они не ходят?

— Нет, с открытыми не ходят. Только комсомолки ихние в городах, но и это редко, — пояснял солдат.

— Да-а-а, — снова протянул Андрей. — Правильно, оказывается, говорил мой знакомый прапорщик Бочок — затоскуешь здесь. Теперь я очень хорошо понимаю его неосмотрительность в отпуске. Ну, Недобежкин, пошли, что ли?

Они направились в сторону поста, располагавшегося неподалеку на другой стороне дороги.

Метрах в тридцати от трассы в капонире стоял танк с направленным в сторону дороги стволом. На небольшом расстоянии от него в другом капонире находился БТР, башня которого с пулеметами была развернута во фланг.

От боевой техники в стороны были отрыты окопы и траншеи с ходами сообщения. Позади находился блиндаж с просторной площадкой под маскировочной сетью.

В траншеях, опираясь на бруствер, несли службу несколько солдат.

Увидев офицера, из-под маскировочной сети вышел боец и, подав команду «Смирно!», представился:

— Командир отделения сержант Степин.

— Вольно, — ответил Андрей и спросил: — Вода есть?

Они напились ковшиком теплой воды из десятилитрового металлического термоса и наполнили свои фляжки.

Недобежкин сразу обратился к сержанту:

— Земеля, посадишь на колонну до Пули-Хумри?

— Посажу. Не вопрос, — деловито ответил сержант. — Только сегодня вряд ли. Большая колонна два часа назад туда прошла. Теперь, скорее всего, завтра. Вам лучше до поворота на Баграм добраться. Оттуда тоже колонны идут. Или тут заночуйте, а утром поедете. — Он посмотрел на них и добавил: — Ночью блиндаж свободный, места много. Сейчас люди отдыхают, а ночью все стоять будут.

Перспектива потери еще половины суток Андрея мало прельщала. Ему хотелось поскорее закончить затянувшееся путешествие и прибыть, наконец, в конкретную часть, а не болтаться неизвестно где.

— Ну, как? Товарищ старший лейтенант, поедем до Баграмского поворота? Это километров семьдесят всего, — также ратовал за скорый отъезд Недобежкин.

Андрей решительно кивнул:

— Поедем.

— Это мы устроим, — снова деловито заключил сержант. — Садитесь пока, передохните в тенечке под сеткой. Если умыться — вон канистра с водой. Есть хотите? — И на отрицательный ответ согласно кивнул: — Да, в такую жару жратва в горле застрянет.

Через полчаса по дороге к посту приближался БТР, сопровождавший небольшую колонну из нескольких грузовиков. Сержант вышел на дорогу и жестом руки попросил остановиться. Поговорив с высунувшимся из люка бэтээра человеком, он махнул Андрею и, когда они с Недобежкиным подошли, сказал:

— В Баграм едут. На повороте притормозят. Садитесь в «Урал», — он указал им на стоящий за бэтээром грузовик с крытым верхом.

Они быстро заняли места рядом с водителем, поставив чемодан на колени. Колонна тронулась. При движении кабина заполнялась через открытые окна приятным свежим ветром. Андрей смотрел в окно на мелькающие постройки окраин Кабула, на афганцев, на скудную растительность, на непонятный ему, кажущийся хаотичным, но все же подчиняющийся каким-то своим законам уклад жизни чужого народа. В этом созерцании он невзначай вспомнил кем-то написанные строки стихотворения:

Восточные поэты пели

Хвалу цветам и именам,

Догадываясь еле-еле

О том, что недоступно нам…

Кабул остался позади. Дорога пролегала по относительно ровной горной долине. По бокам дороги тянулись поля, засеянные какими-то культурами, и пастбища. На них паслись отары овец и верблюды. Двое погонщиков скота на красивых породистых лошадях, с бегающими вокруг них рослыми собаками, смотрели на дорогу в сторону двигающейся колонны.

— Во, уставились, духи! — зло сказал водитель, глядя на пастухов.

— Почему духи? — спросил Андрей. — Они ж вроде мирные?

— Мирные, товарищ старший лейтенант, мирные потому, что мы вооруженные и с бэтээром. Неделю назад в пяти километрах отсюда эти мирные вечерком из «зеленки» мне так по кузову из гранатомета уделали! Хорошо, что груза в кузове не было, граната через брезент насквозь пролетела, только ограждение бортов повредила! А если б груз был, то рванула бы у меня под задницей. Эх, спасибо Господу, что порожняком шли! Спасибо Господу! — Он покачал головой из стороны в сторону.

— Верующий? — спросил Андрей.

— Нет, комсомолец, — ответил водитель и, не отводя глаз от дороги, ткнул большим пальцем руки в комсомольский значок на груди.

Через час БТР притормозил у перекрестка. Они выбрались из кабины, а колонна, свернув в сторону, продолжила движение.

— На Баграм пошли, — сказал Недобежкин. — Там аэродром, десантура стоит. Нам, наверное, тут заночевать придется. Время к вечеру, а колонны на перевал в ночь не ходят, опасно.

На перекрестке рядом с дорогой располагался такой же пост из экипажа танка и отделения мотострелков с бэтээром. Они устроились на посту в надежде уехать утром.

Время действительно шло к вечеру. Солнце своим красным краем стало уже касаться горной вершины. Недалеко, в десятке километров от места, где они находились, долина заканчивалась. В той стороне, куда вела дорога, стояли могучие скалы, резко вздымаясь в небо высоченной каменной мощью. В лучах заходящего солнца своей необыкновенной, завораживающей красотой они приводили непривычного к такому пейзажу человека в растерянность и оцепенение, заставляя бесконечно долго смотреть в их сторону, не отводя глаз.

За этим занятием и застал Недобежкин сидящего на камне у окопа Андрея, вернув его в бытие вопросом:

— Папироской не угостите, товарищ старший лейтенант?

— Угощу. Садись.

Андрей достал папиросы. Они закурили.

Недобежкин, глубоко затянувшись, медленно выпустил струю дыма и, вальяжно перекинув ногу на ногу, с видом философа протянул:

— Коне-е-чно, вид тут колосс-а-а-альный! Завтра на Саланг двинемся, аж на четыре с лишним тысячи метров в вышину пойдем! Вот оттуда вид, вообще как у Господа из-за пазухи! Завтра уже дома буду, а вы к вечеру — в Кундузе. Самое долгое Саланг перейти, а потом на спуск с перевала дело веселее пойдет. — Он покрутил руками перед собой, имитируя управление автомобильным рулем. — Ох, соскучился я по своему «камазику»! Как приеду, обязательно сразу прокачусь, если, конечно, его без меня дураки не ухандокали. Ну, даст Бог, завтра доберемся!

Андрей посмотрел на него и спросил:

— Скажи, Недобежкин, что ты Бога через слово вспоминаешь? Поверил, что ли?

Тот в ответ пожал плечами, снова выпустил длинную струйку дыма и как бы нехотя ответил:

— Поверил не поверил, а креститься тут научился. Тут дело такое. Вот едешь на своем КамАЗе по горам, едешь, едешь, а впереди только задний борт другого «КамАЗа» и все. Ни вправо, ни влево тебе не свернуть, только за ним. Когда духи с гор начнут по колонне долбать, тебе ни объехать, ни уехать невозможно, да и сделать ты ничего не можешь. Они на горе хорошо засели с гранатометами и с пулеметами. Вот и долбают колонну, пока гранаты не кончатся, а ты внизу — с автоматом. Куда стрелять? Не видно их снизу, — он приложил к своим глазам два кукиша. — Бэтээры кое-как спасают, если сами целыми остаются. В то время, когда колонна раскорячится на дороге, и нет тебе ни объезда, ни маневра, ты выпрыгиваешь из кабины и ныряешь за колесо. Бэтээры стреляют по горам, а с гор по нам, ну и ты, конечно, если хочешь, тоже можешь пострелять куда-нибудь. Я лично только пару раз и видел, куда стрелял. Но толку в том — ноль, на горе их не достать. — Он снова глубоко затянулся и продолжил: — Так вот, в то время, когда ты за колесиком-то лежишь и вокруг все свистит и ухает, а от твоего мнения в данный момент ни хрена не зависит, ты, чтобы в штаны от страха не наделать и не побежать, тронувшись мозгами, тогда тебя тут же на тот свет наладят, начинаешь креститься и как можешь, своими словами, о помощи его просить. Честное слово, легче становится. Да я и не один такой комсомолец.

Андрею стало совестно. Он слегка сжал руку солдата повыше локтя и сказал:

— Ладно, я не прав, прости, Толик.

Сзади вдали послышался шум моторов. Они обернулись и увидели длинную колонну машин в сопровождении бэтээров, идущую со стороны Кабула.

Недобежкин радостно подпрыгнул:

— О! Койки едут! Завтра утром на них и двинемся. Они тут ночевать будут. Мы тоже тут останавливались, когда до вечера на перевал не успевали. На тентах спать будем, как в гамаках, — он указал на грузовики, часть которых была с кузовами, крытыми брезентовыми тентами. — Сверху залезем — мягко, тепло. Опять же блох блиндажных нету.

Колонна действительно вскоре свернула с дороги и стала на обочине. Недобежкин сразу же отправился на разведку. Вернулся радостный и сообщил:

— Эти на Кундуз идут! Вас без пересадки сразу до места доставят. Вон на том «КамАЗе» ночевать будем. С водилой я уже договорился, он земляк оказался, из Орла.

Они подошли к машине. Водитель, небольшого роста, упитанный, розовощекий парень, охотно подтвердил слова Недобежкина:

— Конечно, товарищ старший лейтенант, ночуйте. Перед тем, как трогаться, я разбужу. Поедем на рассвете. Сейчас надо поесть, а то утром некогда будет.

Они расположились рядом с дорожной насыпью на постеленной водителем плащ-палатке, достали свои пайки и сложили их вместе. Водитель отложил в сторону консервные банки с кашей, потом извлек из машины паяльную лампу и стал разжигать ее. Недобежкин ножом быстро вскрыл банки и поставил их на камень. Пока Андрей вскрывал тушенку и нарезал хлеб, солдаты паяльной лампой разогрели кашу. Ужин получился хороший. После еды водитель дал Недобежкину саперную лопату, и тот быстро закопал пустые банки в землю с пояснениями:

— А то ночью на запах шакалы набегут, такой вой поднимут, что спать невозможно будет.

Андрей посмотрел вдоль колонны — остальные делали то же самое.

Скоро стемнело. Водитель лег спать в кабине, а они забрались на тент. Прав был Недобежкин, тент оказался хорошим гамаком, мягко поддерживающим тело в свободном состоянии.

Андрей лежал вверх лицом. Взгляду открылась огромная небесная панорама с бесконечным множеством звезд. Казалось, их мерцание излучало не только свет, но и музыку, которую не слышало ухо, но воспринимала душа, постепенно наполняющаяся приятным спокойствием.

Рядом храпел Недобежкин. Он не проявлял интереса к этому небесному величию и потому безмятежно спал, зная о том, что завтра он вернется в часть, придет в свою автороту, встретится с друзьями, с которыми больше года обитал в этих краях, и обязательно прокатится на своем «КамАЗе».

Утром колонна медленно выползла с обочины на дорогу и, набирая скорость, двинулась в сторону гор. Впереди, в середине и в конце колонны следовали бэтээры сопровождения с экипажами мотострелков.

Кабина «КамАЗа» была достаточно просторна для троих. Чемодан Андрея путешествовал в кузове. Дорога, по мере приближения к скалам, стала чаще поворачивать и извиваться своим узким асфальтовым телом. От поворота к повороту она плавно набирала высоту. Селения по пути встречались все реже. Облик жилых построек отличался от увиденных вчера в Кабуле и его пригородах. Дома скрывали высокие каменные заборы, обмазанные глиной, напоминающие крепостные стены.

Машины, закладываясь в повороты, двигались достаточно быстро. По уверенности розовощекого водителя можно было без труда определить, что он уже не первый раз наматывает на спидометр этот маршрут. Через некоторое время машины остановились у небольшой военной заставы. Водитель быстро выскочил из кабины и стал обходить машину вокруг, осматривая ее со всех сторон. Андрей с интересом смотрел на вчерашние скалы, которые уже нависали над дорогой.

— Каждый раз тут останавливаемся, чтоб перед перевалом технику проверить, — прояснил ситуацию Недобежкин. — Сейчас на подъем полезем, на Саланг. Часа четыре подыматься будем. Подъем километров сорок и спуск столько же. Спуск быстро — часа полтора, хотя как пойдет. Зимой тут хреново — мороз, снег, гололед, бураны. Бывает, сутками перевал переходили, а сейчас одно удовольствие — в прохладушку поедем. Хоть немного от жары передохнем.

Вскоре куривший водитель бросил окурок и поспешно влез в кабину со словами:

— Все, трогаемся, дорога чистая.

Колонна двинулась дальше. За очередным поворотом скалы придвинулись вплотную к трассе, оставляя для нее узкую щель, похожую на врата, за которыми одна за другой исчезали машины. После этого дорога круто пошла вверх, превращаясь в частый серпантин.

Мощности в двигателе «КамАЗа» сразу заметно поубавилось, сказывалась нехватка кислорода. Скорость движения резко упала. Машины ползли медленно, почти с пешеходной скоростью, надрывно рыча моторами и выпуская в атмосферу черные клубы отработанной солярки. С каждым витком серпантина сердце все больше учащало ритм, дышалось труднее, зато становилось заметно прохладнее и в конце концов совсем холодно. Резкое падение температуры и сильный пронизывающий ветер вынудили поднять стекла. Яркое солнце перестало отдавать тепло, и водитель включил обогрев кабины. Селения после начала подъема больше не встречались. Дорога спиралью петляла по ребрам скал, все больше и больше открывая взору грандиозное величие могучего горного хребта Гиндукуш с заснеженными вершинами, охлаждающими раскаленное афганское небо.

На террасах у поворотов стояли хорошо вооруженные посты с дотами и техникой. Время от времени встречались небольшие заставы со стоянками для транспорта. Люди, несущие службу в этих условиях, были одеты в теплые куртки и бушлаты.

Кое-где на обочине стали попадаться искореженные и обгоревшие остовы грузовиков и другой разбитой техники. Впереди, справа от дороги, опустившись брюхом на землю, стояла обгоревшая боевая машина пехоты. Накренившаяся набок, упертая носом в скалу, она доехала здесь свой последний боевой километр и теперь, почерневшая от копоти, без гусениц и вооружения, с настежь открытыми люками и рваной дырой в боку, служила пристанищем для птиц.

Недобежкин и водитель переговаривались между собой, не особенно реагируя на мимо проплывающие декорации. Андрей же, наблюдая новизну жизненной картины, с трудом совмещал в сознании тему вечной красоты, которой был заворожен всего минуту назад, с этой страшной пометкой на полях.

Он старался не думать о судьбе экипажа БМП, ясно понимая, что при попадании гранаты или другого какого-то боеприпаса, проделавшего отверстие в ее боку, вряд ли экипаж отделался испугом.

Колонна, продвигаясь со скоростью улитки, все же неуклонно заползала к вершине горы. Временами казалось, что двигатель «КамАЗа» не выдержит такого насилия над собой и заклинит. Но через три с лишним часа колонна въехала на ровную площадку и остановилась.

— Туннель, — сказал водитель и снова, как в прошлый раз, покинув кабину, прошелся вокруг машины. Потом, приоткрыв дверцу, сказал: — Можно покурить, встречную пропускаем.

Пассажиры выбрались из кабины. Впереди в скале виднелся въезд в туннель. Из его темного жерла начали неестественно быстро для этих условий выезжать грузовики с зажженными фарами. Андрей удивленно воскликнул:

— Они что, с реактивными двигателями? Как прут-то?!

Стоявший рядом водитель сказал:

— Они уже на спуск пошли. Вы не смотрите, что место ровное. Спуск начинается в туннеле, незаметно для глаза. Кто из водителей первый раз едет, того всегда предупреждают. Потому что едешь вроде бы по ровному, а машину вдруг ни с того ни с сего начинает жутко вперед нести, так можно растеряться и в другую въехать. Авария в этом многокилометровом туннеле — смерть. Позадыхаемся от выхлопных газов. Случай уже был, вот и пускают по очереди, чтобы встречных не было.

Вскоре послышалась команда: «По машинам!»

Дорогу в туннеле освещали фонари. Трасса действительно пролегала в горизонтальной плоскости, что, впрочем, ничуть не сказывалось в лучшую сторону на тяге двигателя, который по-прежнему издавал унылый истошный вой.

— Скоро начнем спускаться. Вон два ярких фонаря друг против друга! — указал вперед рукой Недобежкин.

— Та-а-ак! Понеслась ласточка! Понеслась! — воскликнул водитель, бросив на мгновение руль, быстро потерев ладони. — Теперь порядок! Ща попрем! Теперь дай дорогу! А лучше тормоза!

«КамАЗ» и остальные машины резко прибавили прыти и понеслись по туннелю, который при таком движении скоро закончился. Выскочив на свет, машины устремились вниз по серпантину так же круто, как и поднимались. Теперь скалы уводили дорогу ближе к недрам, постепенно загораживая небо и возвращая жару. Через пару часов они снова ехали между гор по более или менее сносной дороге.

Настроение у них было хорошим, все-таки самая тяжелая часть пути пройдена без происшествий. Перевал Саланг остался там, далеко наверху, в небе, а они уже давно катили понизу, и от этого им было приятно и весело. Снова вдоль дороги изредка стали появляться селения, поля и пастбища. Полей было мало, и располагались они на неровных склонах гор и террасах. Коровы, в отличие от европейских упитанных круглобоких буренок, были малорослые и костлявые, как будто их готовили не для дойки, а для бегов. На короткой остановке в одном из селений к машине подбежали афганцы и стали предлагать водителю сделку, показывая ему бутылку со спиртным и крича:

— Дай тущенка, риба, бензин!

— Нету! Нету! — отмахивался водитель.

Продавец убежал к следующей машине, а на его место подбежал другой. У него в руке был двухкассетный магнитофон «Сони». Требовал он того же самого. Водитель закрыл стекло. Потом, глядя на бегающих вокруг машин афганцев, сказал:

— На обратном пути, может, консервы на маленький радиоприемник сменяю. У меня их скопилось несколько банок. Угребла уже эта килька в томате. Как в рейс — на тебе килечку в томате да тушенку свиную. Тушенка на жаре расплавится — жрать не станешь, а килька уже второй месяц не переводится. Как будто вся страна в нашу пользу от кильки в томате отказалась. Лучше бы от колбасы отказалась!

— Или, например, от сала с луком! — засмеялся Недобежкин.

Водитель опустил стекло, подозвал афганца с магнитофоном и на пальцах ему объяснил, что ему нужен приемник, но на обратном пути, через пару дней. Тот закивал и вскоре принес маленький радиоприемник для показа. Водитель поторговался и кивнул. Афганец с приемником ушел.

— Во! Через пару дней буду музыку слушать, — довольно сказал водитель.

— А вас тут за торговлю командиры разве не гоняют? — спросил Андрей.

— Гоняют. А как же! Но они тоже люди и тоже с нами в рейсах кильку жрут. Поэтому, если у кого, скажем, приемник или вместо сухарей лепешка хлеба появится, не возражают, — ответил водитель, трогая машину с места.

Через час с небольшим впереди между гор показались крупные войсковые расположения, склады, техника, стоявшая рядами, много бронепостов и личного состава. На столбе у обочины красовался кусок фанеры с надписью, нанесенной красной краской, «Пули-Хумри».

Недобежкин радостно заерзал на сиденье и заорал, показывая пальцем в сторону стоявшей техники:

— Вон моя авторота! Видите?! Вон, «КамАЗы» стоят у пригорка!

Для него дорога закончилась. Колонна вновь стала на обочину.

— Заправляться будем. Обычно с полчаса, — прокомментировал водитель.

Они вышли из машины. Недобежкин сдвинул панаму на затылок, примял сапоги в гармошечку и посмотрел на Андрея:

— Ну, товарищ старший лейтенант! До свидания! Спасибо вам!

— За что мне? Это тебе, брат, спасибо, что надоумил поехать, а то торчал бы я там неизвестно сколько.

— Нет, если бы вы не согласились, я один не рванул бы. Даже вдвоем с кем из солдат не решился бы. На первом же посту могли придраться, куда, мол, это я, такой хороший, нацелился? А с офицером — свободно! Даже документов не спрашивали! Так что я в долгу!

— Ладно, — Андрей крепко пожал ему руку. — Давай, Толик! Хорошо тебе дослужить!

Недобежкин быстро, почти бегом, пошел в часть. Недалеко отойдя, он повернулся, сорвал с головы панаму и помахал Андрею. Потом остановил едущий в направлении части грузовик, запрыгнул на подножку и покатил, окутываясь густой желто-рыжей пылью.

Вдоль колонны ездил автозаправщик и заполнял баки горючим. Стоял полдень. Ехать оставалось около сотни километров.

Колонна уменьшилась в численности примерно в два раза и составляла десятка полтора грузовиков с двумя бэтээрами. Часть машин осталась в Пули-Хумри.

Свернув на перекрестке вправо, машины взяли направление на Кундуз. Ехали довольно быстро. Дорога петляла между гор без особенно крутых подъемов.

— Часа через два будем в Кундузе, — без вопроса сказал водитель. Он, в отличие от Недобежкина, не отличался словоохотливостью и большей частью молчал, что нисколько не огорчало Андрея, позволяя ему спокойно разглядывать пейзаж.

Справа дорогу прижимали скалы, а слева по ходу движения началась пропасть с протекавшей по ее дну рекой. С высоты открылась прекрасная панорама небольшой равнины. Андрей, ранее проживавший и служивший в условиях равнинной местности, испытывал искреннее восхищение от частой смены и красоты ландшафта. Потом пропасть по левой стороне перешла в пологие холмы с густой растительностью у дороги. Вдали, в нескольких километрах, показалось большое селение, утопающее в зелени садов. Далеко за поворотом из-за горы вверх поднимался черный столб дыма. Андрею показалось, что в селении горит дом. Подъехав ближе, колонна снова резко замедлила скорость. Когда они приблизились к месту пожара, стало понятно, что дым идет от дороги.

Скоро им встретилась стоявшая колонна, которая следовала во встречном направлении. В голове колонны стоял БТР, развернувший башню с пулеметами в сторону гор. За его бортом и по краю дороги заняли позицию несколько солдат из экипажа, направив автоматы в сторону густых придорожных кустов. Справа на холме тоже залегли солдаты.

Следовавший впереди их колонны БТР, поравнявшись с встречным, тоже остановился. Из люка показался офицер в шлемофоне, о чем-то поговорил с офицером, который сидел на броне стоявшего бэтээра, и машины снова медленно двинулись дальше.

Проехав немного вдоль встречной колонны, они увидели на дороге грузовик «ЗИЛ» с остатками лобового стекла. Его крыша, капот и водительская дверца имели многочисленные пулевые отверстия. В кабине было пусто. Через открытую дверцу кабины виднелось окровавленное водительское сиденье с вывернувшимся поролоном из-под треснувшей от пуль обивки. Кровь с пола кабины стекла на подножку и, перемешавшись с грязью, засыхала на жаре. Двое солдат быстро прицепляли машину на буксир к впереди стоящему грузовику.

Водитель, не отрывая глаз от дороги, сказал:

— Обстреляли, суки, — и, указав пальцем вперед, в сторону селения, продолжил: — Это Баглан — большой кишлак. Здесь часто обстреливают. «Зеленка» вокруг, — он кивнул на заросли вдоль дороги. — Удобная позиция для засады — одни с горы, а другие из зеленки. Куда денешься?!

Дальше, в самом конце колонны, они увидели развернутый по диагонали догорающий грузовик с бесформенной, разорванной в куски грудой железа вместо кабины и торчащим из нее искореженным мотором. Он стоял в луже полыхающего бензина, выброшенного взрывом из топливного бака. Его никто не тушил. Последний БТР сопровождения подъехал к нему и со скрежетом начал сталкивать его носом в дорожный кювет. Охваченный пламенем грузовик, казалось, из последних сил цеплялся за дорогу колесными барабанами, на которых уже почти сгорели покрышки, изгибаясь остовом раскаленной рамы, противясь своей металлоломной участи.

— Из гранатомета, прямо по кабине. Вот суки! — водитель слегка стукнул руками по рулю. Затем внезапно злобно и радостно крикнул: — Ага! А вот и духи! — Он указал пальцем на дорогу.

Слева у обочины лицом вниз лежал афганец с неестественно широко раскинутыми ногами и окровавленной спиной. В нескольких метрах от него на боку лежал другой, лет тридцати, с бледно-желтым лицом, обращенным в сторону их машины. Из его затылка ручейком на дорогу лилась кровь, собираясь в небольшую лужу темно-бордового цвета. Рядом стояли два солдата. Один из них, помимо своего оружия, держал в руках еще один автомат и карабин с поломанным снайперским прицелом.

Над колонной по кромке горы быстро пронеслись два вертолета «Ми-24» зелено-коричневого окраса, похожие в полете с наклоненным вниз носом и вытянутым фюзеляжем на огромных крокодилов. Они прошли вперед и скрылись за горой. Вскоре из-за горы послышались частые разрывы снарядов.

Колонна значительно прибавила хода. Водитель снял с крепления кабины свой автомат и передал Андрею:

— Возьмите, товарищ старший лейтенант, впереди Баглан, мне все равно стрелять несподручно. Рожки вот! — Расстегнув подсумок на своем ремне, он вытащил два магазина, снаряженные патронами, и подал Андрею. — Вертушки летают, вроде бы духи не должны стрельнуть, а там, кто его знает. Баглан на скорости надо проскочить!

Колонна шла быстро. Мимо проносились постройки кишлака. Андрей заметил, что многие из придорожных построек были разрушены и имели следы от пуль и разрывов снарядов. На выезде из кишлака у дороги скопилась отара. Несколько овец стояли на проезжей части. Идущий впереди колонны БТР, не снижая скорости, переехал их и пронесся дальше, увлекая за собой другие машины.

Держа в руках водительский автомат, Андрей смотрел на дорогу и, осмысливая увиденное, пытался понять нетерпение прапорщика Бочка и солдата Недобежкина, стремившихся поскорее вернуться в свои части. Ясно, что деваться им было некуда, но их одинаково неподдельная радость, которую они выражали в предвкушении скорейшего возвращения сюда, не поддавалась его логике. Да и поддавалась ли она вообще логике? Отчего радуются люди, уже побывавшие в этом вареве, где смерть от пули явление простое, обыденное и тем ужаснее от этого воспринимается?

Сможет ли он понять эту логику? Логику воюющих друг с другом людей, движимых собственным осознанием долга и живущих по законам только своей справедливости.

Он не пытался оценивать необходимость присутствия в этой стране советских войск. Раз они здесь, значит, это правильно, значит, так нужно Родине, ради защиты которой он решил стать военным и принял присягу, поклявшись, если надо, умереть за нее. Иных вариантов служения Отечеству он для себя не допускал.

Оставшаяся часть пути была пройдена спокойно, и машины, свернув в сторону с дороги, въехали на плоскую возвышенность огромного горного плато, занятого войсками.

— Кундуз. А сам город там, за поворотом, — водитель показал рукой в сторону. — Мы сейчас на склады едем, разгрузимся, погрузимся и назад, а вам лучше тут сойти. Штаб где-то недалеко.

Андрей вернул автомат, попрощался с водителем и снова потащил по пыли свой чемодан. Всюду были войска. На аэродроме вдалеке садились и взлетали транспортные самолеты и вертолеты. По всем направлениям постоянно двигалась боевая техника, поднимая громадные шлейфы пыли, которые долго висели в горячем воздухе, заставляя людей чихать и кашлять.

Дойдя до расположения штаба, он как мог стряхнул с себя пыль и почистил сапоги, приняв относительно опрятный и молодцеватый вид.

В штабе, на удивление скоро, он получил назначение и уже восседал на своем чемодане недалеко от него, задумчиво покуривая папиросу. Пыль снова успела осветлить его зеленый, насквозь пропотевший мундир. Незадачка состояла в следующем. Полк, куда ему надлежало прибыть для дальнейшего прохождения службы, находился не так уж близко. Ему теперь надо было снова возвращаться с колоннами в Пули-Хумри, а оттуда еще двести пятьдесят километров пути. Он посмотрел на часы. Времени было достаточно, чтобы доехать в Пули-Хумри до вечера, и он решил направиться к складам в надежде отыскать колонну, которая привезла его сюда. Он встал с чемодана, с досадой швырнул окурок и сказал:

— Ну что, брат, поедем, что ли? Осмотрим земли неизведанные! Тут всего-то три сотни кэмэ! И погодка благоприятствует! Бляха-муха!

Но, на его удачу, из штаба выбежал солдат-писарь, выдавший ему последние документы, и обратился к нему:

— Товарищ старший лейтенант! Подождите, к вам в полк скоро военспецы полетят и вас захватят! Мне сказали проводить вас на аэродром.

Андрей снова стряхнул с формы пыль, которая, как мука, покрывала его погоны, взял чемодан и довольно сказал:

— Пошли.

— Нет, пешком далеко. Машину дали, чтоб довез. Постойте пока. — Солдат убежал и вскоре вернулся за рулем командирского «уазика».

Они быстро доехали до аэродрома. «Уазик» остановился в тени большого ангара. Солдат побежал в сторону вертолетов, стоявших на площадке, и, поговорив о чем-то с военными в легких светлых куртках, вернулся.

— Ждут, когда военспецов подвезут. Вон на том полетите, — он указал на вертолет «Ми-8». — Летчики в курсе. Посидите тут, в тенечке, — он указал на рядом стоявшие ящики. Писарь был явно старше призывного возраста. Андрей поинтересовался:

— После вуза?

— Пединститут окончил. Буду географию преподавать скоро. Мне осенью на дембель, — охотно ответил тот.

— А что за военспецы?

— Ваш полк на новых бэтээрах — БТР-70. Они периодически приезжают в части и проверяют, как техника в боевых условиях себя ведет. Дорабатывают ее.

Он полез в «уазик», вытащил из-под сиденья банку кильки в томате, четверть хлеба и протянул Андрею:

— Пока время скоротайте, а то когда еще их привезут. Ну, счастливо вам! — он запрыгнул в «уазик» и быстро скрылся за пределами аэродрома.

Андрей, расположившись на ящиках, достал нож и вскрыл консервную банку:

— Ну вот, теперь и в мою пользу страна будет каждый день отказываться от килечки!

В его словах была и шутка, и правда, заключающаяся в том, что после ввода войск в Афганистан товаров в продовольственных магазинах постепенно поубавилось, а очереди увеличились. Появился новый сорт колбасы — Эстонская, состоящая из сала и хрящей, появились в изобилии и рыбные пельмени. Цены на водку стали повышаться чаще, что мотивировалось по телевизору исключительно многочисленными просьбами трудящихся. Вероятно, тех трудящихся, которые устали пить и решили наконец-таки поработать, взявшись за перо и строча бесконечные письма в ЦК партии с просьбой непременно повысить цены на ненавистную водяру.

Андрей с аппетитом опустошил банку кильки.

Вскоре к вертолету подкатил санитарный «уазик», прозванный в народе «буханкой». Из него вышли несколько человек. Андрей понял, что это военспецы, и тоже поспешил к месту посадки.

Однажды ему уже приходилось летать на таком вертолете, когда на учениях отрабатывали высадку десанта.

Две винтовые машины с кассетами реактивных снарядов, подвешенных по бокам, медленно оторвались от площадки и полетели, гудя двигателями над головами пассажиров. Набрав высоту, они прошли над невысокими горами, окружавшими плато, и полетели параллельно им. Справа по ходу открылась степь, скоро сменившаяся пустыней с уходящей вдаль желтой рябью барханов. Вертолеты снизились и пошли на небольшой высоте.

Раскаленная солнцем земля очаровывала своим безжизненным великолепием, притягивая взгляд к горизонту, заставляя от напряжения слезиться глаза. О присутствии людей напоминала лишь грунтовая дорога внизу, на которой встречались колонны военной техники. Дорога была степная, пыльная. Зато ровная, широкая и, вероятно, более безопасная, поскольку местность вокруг хорошо просматривалась. Видно было, как машины едут, смещаясь относительно друг друга в шахматном порядке, уходя от пыли впередиидущих.

Колонны шли с некоторыми разрывами. Те машины, которым было уже некуда смещаться, держались на расстоянии, позволяющем пыли отойти по ветру. Время от времени на глаза попадались стоявшие у дороги бронепосты.

Слева от дороги показалась небольшая крепость, которая, судя по всему, стояла здесь не один век, охраняя караванный путь, являясь пристанищем для усталых караванщиков. С небольшой высоты хорошо различались зубцы на ее высоких стенах, где несли службу солдаты. В ее воротах, закрывая проезд, стоял БТР. Несколько других стояли в капонирах у ее стен. Земля вокруг крепости была изрыта траншеями с огневыми точками.

Через некоторое время впереди по направлению дороги показался очень большой кишлак. Вертолеты, оставив его в стороне, резко отклонились вправо и пошли над пустыней.

Полет продолжался больше часа. Вдали за пустыней снова показался горный хребет. Не долетев до него несколько километров, вертолеты пересекли асфальтовую дорогу, отделявшую предгорную степь от пустыни, и зависли в воздухе перед посадкой.

Внизу располагался большой палаточный городок мотострелковой части с парком техники и боевым охранением вокруг. Андрей рассмотрел расположение полка, где ему предстояло служить командиром взвода ближайшие пару лет.

* * *

К приземлившимся вертолетам подошли два офицера. Один из них, высокий, средних лет, с погонами полковника, вероятно, командир полка. Рядом стоял подполковник — среднего роста человек с борцовской фигурой.

Офицеры по очереди пожали руки военспецам, как уже старым знакомым. Андрей, когда очередь дошла до него, доложил полковнику о прибытии для прохождения службы. Полковник, поздоровавшись с ним за руку, добродушно сказал:

— Вот и молодец, что прибыл. Пошли в штаб.

Они подошли к нескольким одноэтажным строениям, сложенным из глиняных кирпичей. В одном из них располагался штаб полка.

Полковник, обращаясь к военспецам, похвалился, указывая на эти архитектурные сооружения барачного типа:

— Вот, обустраиваемся помаленьку своими силами. Уже общежитие для офицеров построили. Постепенно и казармы строить начнем. Глины тут навалом. Давно вы у нас не были. Мой заместитель по техчасти, — он повернул голову в сторону подполковника, — уже рацпредложения по бэтээрам для вас подготовил.

Неподалеку работали несколько солдат. Одни из них размешивали в большом железном корыте глину с водой и цементом, другие черпали ведрами этот раствор и разливали его в формы по размеру кирпичей. Форм было много. Дальше стояли стопки уже готового, высушенного кирпича. Его носилками перетаскивали к месту строительства очередного барака.

Андрей был назначен в третий батальон командиром взвода мотострелковой роты.

На выходе из штаба его ожидал капитан. Это был маленького роста, щуплый очкарик в хорошо отутюженной форме. Увидев Андрея, он обратился к нему:

— Ласточкин? — и на утвердительный ответ продолжил: — Я заместитель командира батальона по политчасти — капитан Рыбин. В настоящее время исполняю обязанности комбата. Он поехал с инспекцией по ротам, начальник штаба в отпуске. Идемте, покажу ваше место в общежитии.

Рыбин подвел его к одной из дверей барака и отпер ее. За дверью была небольшая квадратная комната с небольшим окном посередине. По бокам у стен стояли четыре кровати с тумбочками.

— Здесь живут командиры взводов вашей второй роты. Эта свободна, — он указал на одну из кроватей. — Рота стоит на охране дороги. — Он распахнул дверь на улицу, позвал солдата-дневального, стоящего под грибком рядом с бараком, и приказал: — Сейчас покажешь командиру взвода, где находится вещевой склад и столовая. — Затем, глядя на Андрея, заключил: — Получите форму и располагайтесь пока. Вечером, когда жара спадет, я к вам зайду и введу в курс дела. Умывальники и душ за бараком. — С этим он быстро ушел.

Андрей получил на складе обмундирование южного образца, пообедал под навесом полевой кухни и помылся в душе из бочки нагретой солнцем водой. Вернувшись в комнату, он быстро распаковал новую форму, прикрутил на погоны звездочки и знаки отличия. Переодевшись, он занялся изучением своего нового жилища.

Койки были заправлены одеялами синего цвета. По слою пыли на одеялах можно было догадаться, что на них давно не спали. У входной двери в стене с обеих сторон торчали по нескольку изогнутых крюков для одежды.

На стенах над двумя кроватями висели семейные фотографии. Над третьей висела только географическая карта мира с двумя полушариями.

Андрей посмотрел на пустую, оштукатуренную глиной стену над своей кроватью и, не зная, чем обозначить свое место, повесил на торчащий из стены гвоздь свою новую панаму. Затем он поснимал одеяла с коек, выйдя из барака, хорошенько вытряс их от пыли и снова заправил. Разобрав вещи из чемодана, он просто сидел на койке и смотрел в окно. За окном, в луже еще не успевшей высохнуть возле душа воды, барахтались, спасаясь от жары, две дворняжки. Метрах в двухстах на пригорке виднелись посты боевого охранения.

За последние трое суток у него было предостаточно впечатлений, и хотелось просто спокойно посидеть и освоиться с новым местом. Он был доволен тем, что наконец добрался сюда, но короткое замечание капитана Рыбина о том, что его рота где-то на охране дороги, и пустые койки наводили на мысль, что это еще не конечная точка его маршрута.

Жара помаленьку спадала. Замполит Рыбин не заставил себя долго ждать. Он вошел в комнату и, посмотрев на облаченного в новую форму Андрея, удовлетворенно произнес:

— Так, вижу, все в порядке. Ну, товарищ старший лейтенант, пойдемте, осмотрим окрестности, заодно и поговорим.

Они вышли из барака и пошли по расположению полка. Рыбин сразу ввел его в суть обстановки:

— Территория, подконтрольная полку, очень большая. Если по дороге, двести километров в одну сторону и столько же в другую. В полку три мотострелковых батальона, по три роты в каждом. Один батальон примерно месяц находится в рейде, второй на охране дорог, а третий здесь, на КП полка — выезжает по тревоге и занимается сопровождением автомобильных колонн в сторону Герата, Кундуза и Кабула. Примерно раз в месяц батальоны меняются местами. Так что скучать нам, как видите, не приходится. Есть еще и танковый батальон. Танкисты стоят на охране объектов, одна танковая рота находится в полку. Наш батальон сейчас на охране дорог, ваша рота в том числе. Здесь только взвод управления, хозвзвод и минометная батарея батальона.

Рыбин провел подробную экскурсию по расположению части, рассказав, где и какие стоят подразделения, парк техники и склады. В парке Андрей увидел военспецов в сопровождении зампотеха полка и новые бэтээры — БТР-70. Рыбин, поняв его заинтересованность, охотно объяснил преимущества этой новой остроносой бронемашины в маневренности и скорости:

— Хотя броня и вооружение те же, что и на предыдущем БТР 60-ПБ, но двигатели нового образца. Тяга зверская. До сотни километров эти двенадцать тонн брони разгоняют по асфальту в момент! У нас весь полк на них, за исключением роты разведки. Они на БМП. Но, может, тоже скоро на бэтээры пересядут. За год с лишним у них половина бээмпэшек осталась — какие духи поугробили, а какие просто свой моторесурс исчерпали. Они же из рейдов не вылезают.

Андрей, выслушав умозаключения замполита, спросил, где стоит его рота и как скоро он туда попадет.

Рыбин, сняв очки и протирая их от пыли, указал рукой в сторону, откуда несколько часов назад прилетел Андрей:

— Не так далеко, пятьдесят километров по хорошей дороге, а по пустыне восемьдесят и раза в три дольше ехать. Да вы, скорее всего, над ними сегодня пролетали. Крепость видели? Вот там КП роты и находится.

— А зачем по пустыне, если хорошая дорога есть? — уточнил Андрей.

— Вы там, после крепости, кишлак большой видели?

— Да, перед ним вертолеты как раз в сторону пустыни повернули, — ответил Андрей.

— Вот. Это потому, что кишлак этот давно уже не безопасен, обстреливают часто. В нем тысяч двадцать населения, и он, считай, уже полностью под духами, хотя в нем стоит подразделение афганской милиции, человек сто. Силами полка его от духов не очистить.

— А если совместно с афганской армией?

Замполит засмеялся и сам спросил Андрея:

— А вы за время пути эту армию где-нибудь видели? То-то. Мы здесь армия. Правда, пару раз брали их солдат с собой в рейды. Одна морока. То их слабит, то их крепит… — Он махнул рукой. — Что касается вашего отбытия, то я уже связался с ротой. Завтра к обеду за вами оттуда прибудет БТР, с ним и поедете.

На обратном пути за палаточным городком, предназначенным для расквартирования солдат, Рыбин подвел Андрея к большой глубокой яме размером три на пять метров и в глубину больше двух. Яму копали двое солдат. Рыбин посмотрел вниз и сказал им:

— Копайте живей! Немного уже осталось! Придурки!

Шагая дальше, он объяснил ситуацию.

— Это бойцы нашего взвода управления. Пользуясь тем, что их командир в отъезде, напились ночью браги, блудили по полку и замполита полка обматерили. Ох, уроды! Губы у нас нет, кроме вон той, — он указал на корпус старого бэтээра, лежавший без колес на песке. — Но там днем человек не выживет. Поэтому днем они яму под новый полковой сортир копают и ночуют в ней третьи сутки. Завтра докопают, выпущу на волю. Весело тут у нас. И рота, где вам предстоит служить, тоже одна из веселых! Имейте в виду. Командиры взводов своеобразные подобрались — с мухами в башке! Да и командир роты под стать им! Только успевай оправдываться перед начальством об упущениях в их воспитании. Я, что ли, их рожал и в ясли водил? Они мне уже в офицерских погонах достались такие идиоты! — Он с досадой пнул лежавший на дороге камень. — Ладно, отдыхайте, завтра будьте готовы. — Он оставил Андрея около двери комнаты и ушел.

Когда стемнело, заработали моторы дизельной электростанции, и территорию вокруг полка осветили прожекторы. Свет появился на столбах, в помещениях и палатках.

Андрей извлек из тумбочки купленный в Ташкенте томик стихов Омара Хайяма, лег на кровать и стал читать его четверостишия, неторопливо перелистывая слегка склеившиеся страницы.

— Подъем! — раздался снаружи голос дневального.

Андрей открыл глаза. Через простынную занавеску окна в комнату пробивался свет. Он не помнил, как уснул вчера. Томик стихов лежал на земляном полу рядом с койкой.

После завтрака он принялся слоняться по расположению полка в ожидании бэтээра из роты. На глаза снова попалась яма с нарушителями дисциплины.

Солдаты блаженно лежали на ее прохладном дне. Рядом стояли два пустых котелка с остатками перловой каши и фляжка с водой. Увидев Андрея, они встали.

— Вольно. Что, шахтеры, когда из забоя выйдете?

— Вероятно, скоро, — ответил один из них, белобрысый здоровенный детина с явным прибалтийским акцентом. — Дальше копать будет опасно. Там, по нашим расчетам, уже близко Америка. А если к нам через полковой сортир шпионы полезут? Но в другом случае, — не спеша и обстоятельно рассуждал он, — если до них все-таки прокопать — все дерьмо к ним улетать будет.

— О, це ж гарно буде! — живо включился в разговор второй, небольшого роста живчик, с лычками младшего сержанта на погонах. — О, то ж гарно, шо мы усим полком в ихний Пентагон срать будемо! — Он хлопнул в ладоши в предвкушении такой удачной перспективы. — А шо, як мы усею армиею ямок туда к ним понакопаемо? Писля нашей перловки мы им туда таку говняную цунаму зробымо!

— Конечно, это мы в любое время готовы! — поддержал шутливый тон Андрей. — Хоть кого дерьмом зальем, вне конкурса и за так! Нам бы только браги нажраться посильней!

— Нет, товарищ старший лейтенант, — снова неторопливо вступил прибалт. — Картина была иная. Я водитель бэтээра, Гриша — башенный стрелок. Мы с ним в час ночи из сопровождения колонны вернулись. Пошли на кухню, хотели пищи принять. Повара спят. Тогда мы пошли к моему земляку, кое-куда. Там мы покушали, браги выпили, только в меру. Идем спокойно назад. Гриша держит приемник, а я антенну из провода, чтобы волна лучше шла. Музыку слушаем. Из темноты нас грубо окликнули. А я и спросил его ласково, потому что сам был в хорошем расположении духа: «Чего тебе надобно, старче?! Может быть, тебе корыто разбить?!» Я не предполагал, что это замполит полка посты проверяет.

— Тут часовые зараз налетели! — затараторил живчик. — Ну, я-то быстро с приемником убег! А утром дывлюся, Сильвестр ямку копае! Ну я и сдався сам, другу на подмогу.

— Ладно, орлы! — сказал смеясь Андрей и, уходя, процитировал классика: — Не пропадет ваш скорбный труд и дум высокое стремленье!

— Это шо, за Америку, шо ли? — переспросил живчик.

— За нее тоже! — бросил он на ходу, направляясь в сторону штабных домиков, куда, поднимая густую пылюгу, подъезжал БТР.

По дороге он догнал замполита Рыбина, который, увидев его, указал на БТР:

— Ваши пожаловали! Блинов к командиру полка побежал, опять что-нибудь не так!

Издалека Андрей видел, как из верхнего командирского люка бэтээра выбрался офицер и быстро вбежал в штаб полка.

Рыбин тоже побежал в штаб, а Андрей не спеша шел по направлению к бэтээру. Скоро из штаба вышел командир полка с офицерами, а за ними вышли и военспецы. Все собрались у бэтээра. Андрей подошел сзади, остановился за их спинами и наблюдал.

В башне бэтээра вместо двух пулеметов находился один. Рядом с гнездом, где должен быть второй пулемет, на броне башни была вмятина с оплавленным вокруг нее металлом.

Двое солдат из бокового межколесного десантного люка выбросили на песок несколько автоматов Калашникова, подсумки с магазинами, гранатомет и шесть больших, хорошо упакованных тюков с вьючными лямками. Упаковку тюков быстро вскрыли штык-ножом. В некоторых из них были боеприпасы, в других автоматы иностранного производства в смазке.

Затем солдаты выволокли из люка за ноги окровавленный труп мужчины-европейца, одетого в афганскую одежду. На вид ему было лет тридцать — тридцать пять. Когда труп переворачивали, то из-под длиннополой рубахи на песок вывалились окровавленные кишки.

Один из военспецов, зажав руками рот, отбежал в сторону и срыгнул.

Андрей сделал над собой усилие, чтобы не последовать его примеру, поскольку завтрак, съеденный им с утра, настойчиво заторопился на свежий воздух.

— Блинов! А этого ты мне за каким сюда приволок?! — громко спросил командир полка, обращаясь к старшему лейтенанту, приехавшему на БТРе. — Мне что, в полку теперь кладбище неизвестного душмана устраивать?!

— Я для отчета, товарищ полковник! А то будет, как прошлый раз. Скажут, что я теперь миссию ООН раздолбал! А этот с духовскими документами, с картами караванных путей и записями. Остальные местные — без документов, я их и брать не стал, а то всех бы погрузил, не поленился бы! — громко отвечал тот, вытирая ладонью перепачканное пороховой сажей лицо.

— Разговорчики! Разошелся тут! — Комполка подозвал офицера штаба, дал распоряжение, указав на оружие, труп, и, снова обращаясь к старшему лейтенанту, сказал: — Иди в штаб, пиши рапорт!

Когда тот ушел в штабной домик, комполка посмотрел на военспецов, наблюдавших всю картину, потом на двоих солдат в грязной окровавленной одежде, стоявших у бэтээра, и удовлетворенно сказал:

— Командира — к ордену Красной Звезды, бойцов — к медали «За отвагу»! — и обнял по очереди каждого солдата. — Молодцы, ребята, отдыхайте!

Комполка подозвал Рыбина и распорядился:

— Позаботься, чтоб БТР от кровищи отдраили и оружие в порядок привели. — И уже тихо добавил: — Солдатикам налей по стакану и пусть отдыхают.

Командир и другие офицеры снова вернулись в штаб, а БТР с Рыбиным на броне покатил в автопарк. Подошли солдаты, завернули труп в плащ-палатку, собрали оружие, тюки и унесли.

Снова наступила тишина. О происшедшем напоминало лишь кровавое пятно на земле, которое ветер постепенно заметал песком. Андрей понял, что сегодня они вряд ли уедут в роту, и направился в общежитие.

Войдя в комнату, он повесил панаму на гвоздь, присел на свою койку и с силой потер лицо ладонями. Он пытался соединить уже имевшийся в его сознании образ врага, основанный на литературе, кино и спец-фильмах, просмотренных им в училище, с трупом, который он видел несколько минут назад. Именно с этим европейцем. Что заставило его забраться в эти пески в поисках собственной смерти? Думал ли он о том, что в какой-то момент на его пути может встретиться БТР, который по-своему допишет его биографию? Вероятно, да, но вряд ли предполагал, что именно сегодня его вид вызовет у кого-то тошнотный рефлекс.

Андрей снова потер лицо ладонями и мысленно подвел итог своим рассуждениям: «Кино вовсе не художественное. Долго и с речами помирать не придется. Тут кино документальное — словил пулю и брыкнулся как попало, зато с одного дубля и со стопроцентной достоверностью».

Он поднялся, достал папиросу и направился к двери.

В это время дверь распахнулась. В комнату вошел тот старший лейтенант, поджарый, немного выше среднего роста молодой человек, ровесник Андрея. Он был без головного убора. Его коротко стриженные волосы и усы были густо набиты пылью.

При виде Андрея его лицо утонуло в добродушной улыбке, как будто только что происшедшее случилось не с ним. Нос, сидевший плотной картошкой, слегка расползся в стороны, серые большие глаза прищурились. Он снял с плеча автомат Калашникова со складным прикладом, бросил его на койку и протянул Андрею руку:

— Здорово! Блинов Александр! Для хороших людей — просто Саня!

Андрей тоже улыбнулся и, пожимая руку, ответил в тон:

— Здорово! Ласточкин Андрей! Для хороших людей — просто Андрюха!

Блинов вытащил из кармана бутылку «Столичной» и поставил на тумбочку:

— Командир дал, но приказал не напиваться. А мы и не будем. Так, только гульнем малость, для порядка! Слушай, Андрюха, пока я отмоюсь, сгоняй на кухню. Там повар Степанов — мой земляк из Иркутска, скажи, что Блинов просил картохи пожарить с тушенкой.

Повар по фамилии Степанов оказался маленьким кривоногим бурятом. На просьбу Андрея он согласно закивал бритой головой и скороговоркой ответил:

— Готово почти уже. Как услышал, что земляк приехал, сразу приготовил. Он всегда картошку просит жарить.

Вскоре Андрей вошел в комнату с большой чугунной сковородой, на которой под крышкой шипела и брызгала маслом жареная картошка с кусками говяжьей тушенки. Степанов передал для земляка еще и пару слегка подсохших селедок.

Андрей поставил между кроватями две табуретки, опустил на них сковородку, нарезал сельдь и хлеб.

Блинов вернулся посвежевший и прямо с порога, заперев дверь на замок, скомандовал:

— Андрюха, наливай! Ща нервы полечим!

Они выпили, закусили. Блинов положил подушку к стене, оперся на нее спиной и глубоко вздохнул:

— Ну, полегчало. Я сегодня подумал было, что там, в кишлаке, к своему финишу добрался. Но, видать, еще не судьба. Видать, дистанция у меня подлиннее.

И, понимая интерес Андрея, неторопливо рассказал об утреннем событии:

— Вчера замполит по рации с командиром роты связался и сказал, что за тобой надо приехать. Мы утром с водителем на БТР прыгнули. Экипаж я брать не стал, чтобы позицию не оголять. Взял только бойца, у которого живот третий день болит, чтобы полковому доктору показать. Двинулись. Кругом, по пустыне, не поехали, долго слишком. Хотя, как теперь показала практика, надо бы. Ну, доехали мы, значит, до кишлака. Кишлак здоровенный, и духи в нем последнее время часто постреливать стали. Объехать его невозможно. С левой стороны горы, а с правой, примерно в середине, глубокий овраг. Едем по окраинной улице. Улицы у них узенькие — впритирку двигаемся, не разгонишься. Половину кишлака уже проехали. А дальше улица прерывается. Слева — он повел рукой в сторону, — открывается пустырь с развалинами старой крепости, наверно, еще времен Александра Македонского, а справа стены глухие. Оказались мы как на ладони — отличная мишень для тренировок по движущейся цели. Тут по нам из этих исторических развалин гранатометом и шарахнули! — Он ударил кулаком в ладонь. — Благо что промазали. Граната прямо перед носом бэтээра пролетела и в стену угодила.

Я водителю ору — давай огородами уходи! Пустырь мы проскочили и снова в улицу въехали. Сам я за пулеметами, а стрелять некуда, вокруг стены высоченные. Думаю, сейчас духи сзади выбегут, еще раз шарахнут, и застрянем мы тут, как щепка в заднице! Но водила молодец, под горку разогнался, стену справа проломил и газу. Выскочили в сторону пустыни, как раз за оврагом. Жмем на всю. Я по кишлаку пострелял, для приличия. В ответ ничего. Ну и едем, Бога благодарим! До барханов с полкилометра оставалось.

Спускаемся, значит, с пригорка, — он повел ладонью вниз, — там арык, на бэтээре перескочить его плевое дело, а впереди, из-за бугорка, караван из нескольких верблюдов, тоже в сторону пустыни бежит! Мы за ними. Каравану уже метров двести до барханов осталось. Если за них уйдут, не достанешь. На бэтээре в барханы лезть в таких обстоятельствах опасно. Там для него маневра нет, да и нас всего двое стрелков, не считая водителя. Короче, гоним к каравану, а нам оттуда снова из гранатомета — привет по башне! Видел вмятину? Рикошетом прошла! Так стеганула! Я думал, у меня башка вместе с башней оторвалась! — Он на секунду ухватился за голову обеими руками, словно пытаясь удержать ее на месте. — Обошлось, башка целая, только гудела сильно! Шлемофон мозги спас. Один пулемет все же повредили. Остался только крупнокалиберный. Ну, я из него того гранатометчика сразу укосил, пока он другую гранату заряжал. Потом всех до одного верблюдов укосил, чтоб груз на месте остался. Несколько духов рванули к барханам. А мы им, — он помахал указательным пальцем из стороны в сторону, — добежать не дали. Я из пулемета, а больной боец из автомата через бойницу.

По рации из роты подмогу вызвал. С час, пока они до нас доехали, катался рядом и постреливал по кругу. Наши приехали, все посмотрели. Мы погрузились — и сюда. Остальное ты уже видел.

— Видел! — восхищенно воскликнул Андрей. — Я бы так, наверное, не смог!

— А куда бы ты делся? Смог бы! Наливай! А то что-то не забирает! Может, мне командир бракованной водки дал? — Он засмеялся, подвигая стаканы на середину импровизированного стола.

Опрокинув еще, они слегка охмелели, черпали ложками плавающую в тушеночном сале картошку и с большим удовольствием ели подсохшую, пожелтевшую от долгого хранения селедку. И казалась им эта еда лучше любой ресторанной.

— Слушай, Сань, а зачем ты того духа сюда привез? — не утерпел Андрей, слышавший, как возмущался командир полка.

— Для отчета, Андрюха, для отчета! — Блинов поднял вверх указательный палец. — Был со мной случай в апреле месяце.

Стояла тогда наша рота километрах в ста пятидесяти отсюда в сторону Герата. С месяц объект один охраняли, пока танкисты нас не сменили. Пришло время за жратвой в полк ехать. Ну и поехали. Впереди грузовик — «Урал» бортовой, за ним я на бэтээре с экипажем. Едем по степи. Пылища от «Урала», — он повел рукой перед глазами. — Вообще ни хрена не видно, а дорога узкая, в сторону не отъедешь — овраги. Вот мы на бэтээре и приотстали порядком.

Там при выезде на асфальт пост афганской армии всегда стоял. Они нашу технику никогда не тормозили, потому что права не имеют. Да и за каким, спрашивается, им нас тормозить?

Ну вот, «Урал», значит, от нас оторвался, подъезжает к посту, а там вместо этой армии духи в чалмах, с автоматами. Автоматы нацелили на него и машут, чтобы остановился. Один прямо посередине дороги стал и целится. Уроды! Думали, наверное, что он один, без прикрытия, от нечего делать катается. Водила на «Урале», конечно, по газам, того духа переехал и удирать. Духи по машине стрельбу открыли. Кузов весь продырявили, но водила цел остался. А я уже к тому моменту из пылюги-то выехал, — Блинов, ехидно улыбаясь, погрозил над своей головой указательным пальцем, — и издалека наблюдаю, как они из нашей машины дуршлаг делают.

Я пулеметчику — отсекай их! Короче, мы по ним, они по нам. Метров за сто до них я с пехотой из бэтээра десантировался. Хибару ихнюю, где они засели, наш гранатометчик с двух выстрелов раздолбал, чтоб не застила, а мы под прикрытием бэтээра перебежками быстро до них добрались. Кого успели, укокошили. Сами без потерь. Несколько духов все же умотали. Ну и ладно, мы не погнались. Оружие духовское собрали и в полк. В полку доложил, прям как сегодня. Целый день в героях ходил! На следующее утро жратву погрузили и назад в роту уехали.

Через неделю меня по рации в полк требуют. Думал, медаль дадут. В полк еду, прикидываю, кому из бойцов, которые тогда со мной были, какую медаль просить — кому «За отвагу», кому «За боевые заслуги». Не могу же я один наградиться! Зря думал. Медали не подвезли. — Блинов махнул рукой: — Выливай остатки, Андрюха!

Они допили водку, закурили, и Блинов продолжил повествование.

— Дня через три-четыре после той пальбы в полк заявились представители их властей и давай валенки наизнанку выворачивать. Говорят, что мы тогда раздолбали пост их революционного ополчения. О, едрены палки! — Блинов начал загибать пальцы на руке. — Во-первых, нас не предупредили, что это ихнее сознательное и прогрессивное революционное ополчение. У них что, на лбу написано, что они не духи? Во-вторых, чего им не объяснили, что нас тормозить нельзя? В-третьих, чего они пальбу затеяли? И за каким ежиком на дорогу перед машиной с автоматом выбегать?! Я так примерно и объяснялся. Все, как было. Потом и солдатиков моих допрашивали. Военный следователь приезжал. Не шутка.

В общем, стали на меня документы собирать, характеристики составлять.

И представь себе, наш карась позорный — замполит Рыбин, говнюк, написал, что я, видите ли, пассивно принимал участие в политзанятиях при изучении материалов партсъездов и еще там чего-то такого!

Командир полка ему эту маляву назад завернул и сказал, чтоб написал, как на себя. Характеристика получилась объективная, как на маршала!

Больше месяца меня трепали, как половик. Потом все утихомирилось. Вот, Андрюха, я и привез духа для отчета, на всякий случай. А так, конечно, больше для куражу. В отместку за потраченные нервы. Хотя, наверное, зря. Но командир не в обиде. Там документы, говорит, важные и карты.

Блинов поднялся. Отомкнул дверь и сказал:

— Посиди, я быстро.

Через несколько минут он вернулся, снова замкнул дверь и вытащил из-за пояса еще одну бутылку со словами:

— Эта не бракованная, земляк выгнал из какой-то хрени.

Самогон был вонючий, но убойный.

Они долго говорили обо всем на свете, о чем могут разговаривать молодые, только начинающие по-настоящему осознавать эту жизнь люди. Блинов показывал фотографии на стене, на которых были его родители, двое братьев и друзья по военному училищу. Ночь, как бывает в таких случаях, пришла не спросясь.

Утром в дверь постучали. Блинов отворил. На пороге появился солдат.

— Товарищ старший лейтенант, БТР готов. Оружейники новый пулемет поставили, патроны пополнили. Можно ехать.

— Ладно, скоро поедем. Иди, завтракай и подгоняй сюда.

Они умылись, заварили крепкого чаю и пили его вприкуску с рафинадом.

Андрей поинтересовался у Блинова о судьбе своего предшественника.

— Ушел в Союз на повышение командиром роты.

— А чего это замполит нашу роту веселой назвал?

Блинов поставил кружку с чаем на тумбочку и закурил.

— До вчерашнего дня мы вроде как были не в почете. Но, может, сейчас что и изменится. Я вроде теперь реабилитировался.

Андрей тоже закурил и снова спросил:

— Сань, ты же не один в роте, за что он на всю роту окрысился?

— Есть за что. — Блинов засмеялся и закашлялся от дыма папиросы. — Первым у нас фраернулся на весь полк лейтенант Димка Вавилкин — командир второго взвода, единственный женатик из нас четверых. Слушай, как было. После того, как нас сюда перебросили, жизнь у нас здесь, понятное дело, по-другому пошла, в отличие от стационарной части в мирное время. Отбой и подъем здесь дело весьма условное, потому что чего, спрашивается, солдат поднимать в шесть утра, когда они в пять только вернулись. Кто спал ночью, того понятно — поднимай. Для этого есть дневальные, которые проорут кому надо. Согласен?

— Согласен, — кивнул Андрей.

— Правильно. Я тоже согласен. Но у нас тут не все такие согласные, как мы с тобой. У нас тут по старинке, всех утром под трубу полкового трубача поднимали, — он приставил кулак ко рту. — Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту!!! Жалко, не под оркестр!

В общем, Димка возмутился как-то вслух по этому поводу. А солдаты из его взвода оказались с ним вполне согласные. Но не сказали, что исключительно из большого уважения к нему они этот вопрос собрались урегулировать своими силами и по своему усмотрению. В общем, каким-то образом они ту трубу уперли и в пустыне закопали. А когда они ее закапывали, видно, кто-то их усек и начальству настучал. Тут, конечно, можно было бы и отбрехаться. Мол, не мы это, мало ли солдат, кроме нас, в полку! Но самое смешное то, что эти олухи трубу не просто так закопали, а вложили внутрь ее письмо к потомкам! Представляешь! — Блинов хлопнул ладонями себя по коленям и захохотал. — Они, придурки, написали, что, мол, когда через века археологи найдут эту трубу, то пусть знают, что в этих краях несли нелегкую службу такие-то солдаты из такого-то взвода под командованием такого-то командира!

Андрей с Блиновым долго смеялись, после чего он закончил эту историю:

— Димке за это нагорело, и в полку ему дали прозвище — Дирижер. Но он не обижается, даже сам для связи себе такой позывной взял. Но, кстати, после того случая по утрам дудеть перестали.

Погоди, Андрюха, это еще не все в плане характеристики личного состава! — Блинов снова хлопнул себя по коленям и громко засмеялся. — Недавно отличился еще и командир третьего взвода! Он поехал в Союз с желтухой, а справку привез от триппера!

Андрей подскочил, расплескав чай:

— Бочок? Вася? Да мы с ним в поезде до Ташкента ехали! — он радостно потряс кулаком.

В это время за дверью послышался шум подъехавшего бэтээра.

Блинов поднялся.

— Ну вот, Андрюха. Теперь ты тоже славный представитель нашей боевой роты. Уж не подведи нас, таких! Поехали, что ли?

БТР стоял прямо у дверей. Они забрались сверху на броню. Блинов положил рядом свой автомат. Оружие Андрея находилось в роте, поэтому Блинов снял со своего ремня кобуру с пистолетом Макарова и передал его Андрею:

— Держи, мало ли что.

Пока Андрей надевал кобуру на ремень, к бэтээру подбежал солдат.

— Товарищ старший лейтенант, я с вами назад поеду!

— А живот как? — спросил Блинов. — Я тебя обратно в полк не повезу, учти!

— Живот нормально! Дизентерии нету! Мне пилюлек с собой много дали! На всех хватит! Чего я буду здесь загорать?

— Ладно, садись за пулеметы, а мы сверху прокатимся. — Блинов наклонился к водительскому люку и сказал: — В объезд по пустыне поедем. Хватит нам пока острых ощущений. Тормознешь у трубопроводчиков на повороте. — И, обращаясь к Андрею, добавил: — Кореша проведаю, тебя познакомлю. Он в инженерных войсках. Они горючее из Союза качают по трубопроводу.

БТР заревел двигателями и скоро, покинув пределы расположения полка, быстро покатил по асфальтовой дороге, пролегающей по самому краю пустыни. По обочине дороги тянулся трубопровод малого диаметра. Они сидели на броне, свесив ноги в передние люки. Сильная жара еще не наступила. Со стороны гор дул легкий прохладный ветер.

Андрей с удовольствием подставил лицо ветру и смотрел по сторонам. Рядом на броне сидел Блинов, обычный, нормальный парень, а где-то в роте находился его знакомый прапорщик Бочок. Он постепенно переставал воспринимать войну как явление таинственное, малопостижимое для его ума. Исчезли мучившие до сих пор сомнения о его пригодности в здешних условиях. Вокруг были такие же парни, как и он сам, исполняющие свой долг перед Отечеством, защищая его рубежи на дальних подступах.

Километров через пятнадцать БТР сбросил скорость и остановился у небольшой заставы. Кроме техники охраны, в капонирах стояли дизельные моторы, приводящие в движение насосные установки по перекачке топлива.

Блинов спрыгнул с брони и позвал Андрея за собой.

Навстречу им шел прапорщик, небольшой пузатый мужичок, лет тридцати с гаком. Из-за полноты, даже в условиях относительной утренней прохлады, у него виднелись большие потные круги на форме в области подмышек, на спине и животе. Его лицо с широкими скулами, мясистым носом и заметным вторым подбородком было сосредоточенно-серьезным.

Блинов шутливо поприветствовал его:

— Все, что создано народом, защитим трубопроводом! Здорово, Ковальчук! Где Сидоров?

— Здорово. — Ковальчук пожал им руки и серьезно сказал: — Ты, видно, не знаешь, в госпитале он.

— А что такое? — посерьезнел Блинов.

— Да обычное. Ранен в плечо и в легкое. Насквозь пуля прошла. Но сказали, что не очень опасно для жизни. Еще у нас двое контуженных.

— А что случилось? Давай рассказывай! — нетерпеливо просил Блинов.

— Да ясно что. Духи за последнюю неделю по трассе до кишлака три раза трубопровод ночью подрывали. Мы на это время прокачку прекращаем, а утром, когда свиднеется, латаем его. В последний раз разведчики из вашего полка духов на засаду словили. Но духов оказалось немерено. Так и поперли на них из пустыни. Слышим, они по рации подмоги из полка просят. Мол, у них уже убитый есть. А к ним из полка-то когда еще доскачут? Тогда капитан Сидоров десять человек из наших взял и к ним на бэтээре по кювету добрался. Я тут остался за него, сам ничего не видал, только издали. Стрельба была долгая, со взрывами. Когда из полка подмога пришла, духи уже в пустыню утекли и своих дохлых с собой утащили. Ловко у них получается. Но им тоже попало от наших. Кровищи с их стороны дороги было много. Я утром видел.

— Да ладно про кровищу трепать, что с Сидоровым произошло? — перебил Блинов.

— Да что, попали в него! А как? В потемках, говорят, не видали, только слышали, как он закричал в материк. Оттащили в сторону, он сознание и потерял. А контуженые наши до приезда ваших отстреливались. Только потом блевать стали кровью и равновесие терять. Их тоже забрали в санбат.

— Ясно, Ковальчук. Ты писать умеешь?

— Умею, конечно, я ж десятилетку кончил, — серьезно ответил прапорщик.

— Молодец, я так и знал. Ты, Ковальчук, счастливый обладатель дара рассказчика! Ты, как чего кому рассказываешь, потом сразу записывай за собой. В старости вот такие мемуары получатся! — Блинов поднял вверх большой палец и, пожимая ему руку, прощаясь, сказал: — Ну, будь. Береги хозяйство до возвращения Сидорова. Как от него весточка придет, привет от меня передавай и адресок запиши, где он лечится. Пока!

Они снова забрались на броню. Блинов задумчиво сказал:

— Может, и не вернется Сидоров, ранение серьезное. В Союзе, скорее всего, служить оставят. Главное, живой.

БТР свернул с дороги и направился в пустыню по колее, наезженной тяжелой бронетехникой. По сторонам потянулись невысокие барханы из желто-рыжего песка. Объезжая их, БТР двигался медленно и плавно, как корабль, покачиваясь на волнах. По мере продвижения в глубь этого царства песка барханы становились все выше. Некоторые из них достигали высоты трехэтажного дома. Колея время от времени терялась, занесенная песком, но потом местами появлялась вновь.

Иногда на песке встречались змеи, ящерицы и черепахи.

— Смотри, смотри! — Андрей тронул Блинова за локоть и указал в сторону, на край бархана. — Глянь — крокодил!

По песку неторопливо шествовал коричневый варан размером больше метра в длину. Увидев БТР, он остановился, замерев на кривых коротких лапах, и повернул в его сторону свою мощную голову, несколько раз высунув длинный темный язык, всем своим видом подчеркивая превосходство хозяина этих мест.

— О, да этой дряни здесь много! — махнул рукой Блинов. — Босиком ходить не советую. Можно на скорпиона, на фалангу или на змею наступить. Они сейчас, пока пекла нет, поверху ползают, а потом все в песок зароются, до вечера.

Меж тем воздух заметно разогревался. Небо быстро меняло цвет, превращаясь из утреннего голубоватого в белое, обесцвеченное ярким палящим солнцем.

Через пару часов плавания по пескам Блинов крикнул водителю:

— Давай на наше место! Повыше зарули! Человеку красоту покажем!

БТР, загребая песок всеми восемью колесами, свернул в сторону и медленно пополз наверх по пологому склону высоченного бархана. Достигнув его вершины, он остановился.

Вокруг до самого горизонта простиралось гладкое море воды. Было такое впечатление, что они стоят на песчаном острове. Зрелище было настолько неожиданным и красивым, что Андрей, ранее слышавший о миражах в пустыне, все равно поддался этому обману природы и молчал, затаив дыхание от восторга.

— Ага! — кивнул Блинов, наблюдая его реакцию. — Я тоже первый раз, когда увидел, думал, что сбрендил. Красиво как! Только корабликов с парусами не хватает! Но это еще что, если вечером проезжать будешь, обязательно остановись здесь. Когда миража нет, картина под закат фантастическая. До самого горизонта ничего вокруг, кроме песка. На что у нас в Сибири красот разных без счета, но тут, Андрюха, у меня возникает такое необъяснимое чувство, будто бы я здесь родился и душа моя здесь много раз уже бывала. Понять невозможно! Хочется сесть среди этих песков и остаться тут навсегда. Хотя! Чем черт не шутит! Война кончится, женюсь на местной красавице и останусь. Буду по пустыне им нашу водку караванами возить.

— Да как же вы, товарищ старший лейтенант, определите, кто из них красавица? Они же все в паранджах! — крикнул водитель из люка. — Как в кино будете просить, чтоб личико открыла? Достанется какая-нибудь завалящая! Вон и Петруха в кино зазря голову сложил, Гюльчатай — так себе бабенка! Вы к нам в Донецк жениться приезжайте. У меня сестра красавица! К вашему приезду еще подрастет.

— Малолетками не интересуюсь! Поехали, сваток! Сползай помаленьку задним ходом!

БТР продолжал свое лавирование меж барханов, пока не выполз на открытое пространство. Пустыня внезапно расступилась, образовав ровный степной коридор шириной около сотни метров. Водитель дал газу и, поднимая густую пыль, на скорости повел бронемашину в сторону показавшихся на горизонте гор.

Блинов крикнул Андрею:

— Километров пятьдесят осталось! Давай внутрь, опасный участок! Только люк не закрывай! Если кумулятивной гранатой стеганут, с закрытыми люками от давления и температуры сразу шпротами станем!

В бэтээре было жарко. Спасал ветер, прорывающийся через открытые люки. Водитель опустил бронированные пластины, закрыв передние смотровые окна, и управлял бэтээром, глядя в узкие триплексы. Блинов занял командирское место рядом с водителем, открыл бойницу, установил в нее автомат и приказал солдату за пулеметами:

— Не спи, крути башней. Я тоже буду посматривать! — прильнув к триплексу командирского смотрового прибора, поворачивая его из стороны в сторону.

Андрей тоже открыл бойницу и смотрел в нее. Не было смысла доставать пистолет, который являлся оружием ближнего боя и был непригоден для стрельбы в таких условиях. Скоро глаза устали от мелькания барханов. Он откинулся на спинку жесткого сиденья и молчал, не желая мешать остальным.

Через несколько километров Блинов приказал водителю:

— Тормози, посмотрим, что там у десантуры случилось.

Впереди стояли четыре гусеничные боевые машины десанта с развернутыми в стороны башенными орудиями. Часть десантников заняли позиции на барханах с обеих сторон дороги, другие находились рядом с техникой. Они с Блиновым подошли к офицеру — рослому русоволосому парняге с уставшим, небритым лицом и темными кругами вокруг глаз.

— Здорово, помощь требуется? — спросил Блинов.

— Здорово. Спасибо, сами управимся. Бээмдэшка разулась, — он указал на бронемашину, стоящую без гусеницы. — Скоро уже обуем. На мину вчера наскочила, катки повреждены. Второй раз останавливаемся, гусеница соскакивает. Но, думаю, доберемся до своих. Батальон вперед ушел, а мы чуток приотстали. У ваших на перекрестке заночуем, заодно катки подладим. Дойдем.

— А экипаж в порядке? — спросил Андрей.

— В порядке. Рванула прямо под гусеницей. Если бы под брюхом, было бы хуже.

— Куда вас носило-то? — интересовался Блинов.

Десантник отвечал спокойно и монотонно. В каждом его слове чувствовалась усталость, накопленная, судя по всему, не за один день.

— Вдоль Амударьи в сторону Хайратона неделю по кишлакам ходили.

— Удачно сходили?

— Да так, — он пожал плечами. — Не очень сходили.

— Потери?

Десантник кивнул и сплюнул сквозь зубы на песок:

— Два месяца назад мы уже по этому маршруту двумя ротами прошли. Тогда нормально прошли, с некоторыми незначительными перестрелками. А в этот раз, по сведениям разведки, духи один из кишлаков полностью заняли, поэтому мы всем батальоном пошли. Этот кишлак два дня взять не могли. Духи хорошо встретили. Две бээмдэшки в первую же нашу атаку спалили. Вокруг кишлака они настоящие фортификационные сооружения устроили с несколькими безоткатными орудиями. По всем правилам военной науки. Вооружение у них современное и в достатке. Видно, что руководство боем с их стороны вели знающие люди. Когда после нескольких попыток прорваться в кишлак стало ясно, что сил у нас маловато на этот укрепрайон, а больших потерь без поддержки не избежать, вызвали вертолеты. Четыре «крокодила» прилетели. По паре заходов по духам сделали, а на третий одного из них духи крупнокалиберным пулеметом повредили. Он прямо за нами кое-как сел. Кишлак мы взяли. Дороговато обошлось. Хорошо, что вертушки были, мы хоть раненых на них отправили. Убитых с собой везем.

— А пленных много было? — спросил Андрей.

— Эти в плен не сдавались. — Десантник снова сплюнул, прервав рассказ, и, как бы подводя итог, после паузы добавил: — Духи уже не те, что год назад. Воюют, как регулярная армия. Ладно, мужики, — он пожал им руки — давайте, удачи.

— Бывай, — сказал Блинов. — Если что, нашу частоту знаешь? Ближний к тебе — Дирижер.

— Знаю. Счастливо!

Подходя к бэтээру, Блинов произнес:

— А вчерашний караван, Андрюха, как раз в ту сторону шел. Готовятся духи.

Они снова помчались по степному коридору. По мере продвижения горная гряда просматривались все более ясно и, наконец, приобрела черты громадных островерхих скал.

Впереди показался перекресток. Это была та самая дорога, которую Андрей наблюдал из вертолета. БТР свернул на нее и в скором времени подъехал к уже знакомой с высоты полета крепости.

— Все, приехали! Мой взвод здесь на КП роты стоит, а твой в сторону того самого кишлака, ближний к нему, — Блинов указал рукой на горы.

В воротах крепости по-прежнему стоял БТР. В широком внутреннем дворе находились два «ЗиЛа» с цистернами, один из которых был заправщик, другой — водовоз. Позади них дымила походная кухня. По внутреннему периметру крепости к стенам были пристроены помещения, в которых располагался личный состав. Они с Блиновым зашли в одну из комнат. Внутри была обычная обстановка — кровать, тумбочка и пара табуреток. На тумбочке стоял транзисторный радиоприемник. В комнате никого не было.

Вслед за ними вошел офицер с капитанскими погонами. Бритая голова, густые черные брови, темно-карие большие глаза и орлиный с горбинкой нос над пышными черными усами безошибочно выдавали в нем горца.

Андрей понял, что это командир роты, и доложил:

— Товарищ капитан, старший лейтенант Ласточкин прибыл в ваше распоряжение для дальнейшего прохождения службы.

— Вольно, — пожимая ему руку, ответил капитан совершенно без акцента, что не вязалось с его внешностью. — Я командир роты. Фамилия моя Барсегян. Зовут Карен. Ты, Ласточкин, у нас, стало быть, командир четвертого взвода. Как зовут?

— Андрей.

— Хорошо, садись, Андрей, — он указал на табуретку и обратился к Блинову: — Нормально доложил вчера в полку?

— Нормально. Командир доволен, бутылкой премировал.

— Я так и понял, несет от вас обоих, как с дрожжевого завода! Рядом стоять невозможно! Садись.

Барсегян посмотрел на Андрея и, подняв вверх указательный палец, строго сказал:

— Объясняю раз и на всю жизнь! Выпиваем только вне службы. То есть в полку, когда находимся на отдыхе после рейда. И только по достойному поводу с моего разрешения! Повторяю — по достойному! В остальное время исключено. Никаких боевых ста граммов! Это дурь! Пьяный командир — предатель! Ясно?!

— Так точно! — Андрей встал смирно.

— Вольно! Садись. — Барсегян сбавил обороты в голосе и спокойно добавил: — Это не я так решил, Андрей. Жизнь так решает. У нас солдатики — пацаны еще, а с той стороны духи, которые, между прочим, на своей земле воюют, и наемники с ними. А для тех вообще война — работа, и выучка не два года срочной службы! Мы должны трезво соображать, когда посылаем своих пацанов и сами ходим с ними по краю того света. А пьяный командир может этот край и не различить. Сам переступит и их с собой потянет. Нарушение моего приказа буду считать кровной обидой до конца жизни. Вчерашний повод считаю достойным, тем более что комполка разрешил.

Он пожал руку Блинову со словами:

— Поздравляю, Саша. Рыбин вчера вечером по связи сказал, что тебя к ордену представили. Сейчас пообедаем и отвезу Ласточкина в его взвод. А пока, Андрей, расскажи нам свою биографию и чем ты теоретически можешь у нас отличиться, чтобы мы, как родные люди, знали, от чего тебя оградить. У нас все с отличиями, Блинов, наверное, тебя уже посвятил, — и вопросительно посмотрел на него. Блинов в ответ кивнул.

Андрей быстро пересказал свою двадцатипятилетнюю жизнь и в конце добавил:

— Явных отличий пока не имею.

— Хорошо. Дай-то бог. Надо тебе выбрать внутриротный позывной. Сам предложишь? Я запишу в листок связи. Позывной себе каждый сам выбрал. Вот, посмотри. — Барсегян протянул ему лист, где напротив его фамилии было пустое место. Остальные были заполнены.

Ком. роты — Барсегян — Барс

Ком. 1. взвода — Блинов — Блин

Ком. 2. взвода — Вавилкин — Дирижер

Ком. 3. взвода — Бочок — Бочок

Ком. 4. взвода — Ласточкин —

Андрей вернул листок.

— Напишите — Птица. В училище меня так друзья звали.

— Отлично звучит! Птица!

Барсегян карандашом внес запись.

После обеда Андрей получил свой автомат и пистолет. Они с Барсегяном вышли из крепости к дороге. Мимо проходила колонна автомашин в сопровождении бэтээров. С бэтээра, идущего во главе колонны, сидящий на броне солдат помахал им рукой. Барсегян помахал в ответ и сказал:

— Наши, из второго батальона, колонну повели.

Барсегян решил заранее ввести Андрея в курс дела.

— Сейчас взводом командует твой заместитель — сержант Шестак, белорус. Умный парень. Третий месяц командует. Я его агитирую в военное училище поступать. Ему до дембеля еще полгода, а мы ему направление дадим через полтора месяца. С Афгана его, считай, без экзаменов в любое училище возьмут, к тому же у него медаль «За боевые заслуги». Наградили за успешное командование взводом в последнем рейде. Вот только он упирается, хочу, говорит, геологом стать, мир посмотреть. Я ему: военным станешь — наглядишься. Может, ты его еще поуговариваешь осторожненько. Парень — уже готовый командир.

— Постараюсь, — Андрей улыбнулся такой перспективе.

— А так вот что. Взвод стоит в пяти километрах от кишлака, где Блинов на засаду и караван нарвался. Задача твоего взвода — охранять участок дороги от тамошнего перекрестка до первого отделения взвода Блинова. Это полностью подконтрольная тебе зона. Основная задача — безопасность прохождения нашей техники и оказание содействия саперам при разминировании дороги. Дорога, сам видел, в ширину метров триста — степь, но есть несколько мест, где она сужается из-за оврагов, — он указал на карте места, отмеченные крестиками. — Вот там-то духи мины и устанавливают. На твоем участке такое место одно — узкий перешеек, примерно в километре от кишлака. Днем его прикрывай. Самостоятельных ночных засад не устраивай. Утром с саперами это место пройдете. — Он указал на стоящий в капонире гусеничный тягач с большими чугунными противоминными катками, установленными спереди, для быстрого подрыва мин, и бульдозерным ножом сзади. — Его к нам из саперного полка прикомандировали. А ночью охраняете себя. Духам нравится по ночам наши позиции проверять. За прошлую неделю было два ночных нападения. Отбились, правда, раненый есть. Одно из них, кстати, позавчера было на позицию Шестака.

— А что в кишлаке? — спросил Андрей, указывая его на карте.

— В кишлаке духи, — спокойно ответил Барсегян и посмотрел на Андрея. — Не вздумай туда соваться, даже случись тебе их преследовать.

— Так ведь в нем же вроде милиция афганская базируется?

— Базируется. Но, предполагаю, живы они там до сих пор только потому, что с духами сговорились. Поэтому, когда эти милиционеры к вашим позициям будут подъезжать, не подпускай, вплоть до стрельбы. На форму внимания не обращай, не остановятся — открывайте огонь, не раздумывая. Из их армии и той же милиции уже многие на сторону духов перешли вместе с оружием и техникой.

— А где стоит Бочок?

— А вы что, знакомы?

— В поезде до Ташкента вместе ехали.

— Так это он, выходит, тебя вспоминал, когда я у него канистру с самогоном изъял до лучших времен! — Барсегян рассмеялся. — Говорит, я лучше бы ее со старлеем в поезде выпил, чем теперь ждать неизвестно сколько, пока весь самогон испарится! Его взвод крайний в противоположную сторону.

— Можно еще вопрос? — спросил Андрей, как бы раздумывая, задавать его или нет.

— Давай спрашивай, что считаешь нужным.

— Когда наша очередь в рейд идти?

— Торопишься? — Барсегян слегка усмехнулся и сощурил глаза. — Не торопись, находишься. По моим подсчетам примерно дней через пятнадцать-двадцать. Первый батальон вернется, второй, который сейчас на КП полка стоит, нас сменит. Мы на КП станем на пару недель. Передохнем, подготовимся и двинемся.

— Сколько в рейде будем?

— А это как сложится. Обычно от недели до трех, как пойдет. Первый батальон вторую неделю в рейде, я слышал, уже с потерями. Так что не торопись. Хорошо изучи личный состав взвода, чтобы знать, с кем воевать будешь. Особое внимание уделяй огневой подготовке, на строевую время не трать. После рейда в полку строем походим и песни попоем. Здесь только стрельба и метание гранат.

Барсегян свернул карту, снял с головы панаму и, глядя на горы, проведя ладонью по своему бритому черепу, задумчиво добавил:

— Думаю, скоро нам всем здесь станет жарче, чем летом. К этому надо готовиться, в первую очередь бойцов морально готовить. Ну а пока поехали осматривать твое хозяйство.

БТР, стоявший в воротах крепости, медленно вырулил на дорогу.

Они уселись сверху на броню. По пути дважды останавливались. Барсегян лично представлял бойцам каждого отделения взвода их нового командира. Наконец они подъехали к последнему, третьему, отделению. Картина расквартирования была, как и везде. Блиндаж, укрытый сверху маскировочной сетью, БТР в капонире и окопы. Личный состав отделения уже был построен для встречи командиров.

Во главе строя стоял сержант. Андрей понял, что это и есть тот самый его заместитель Шестак, которого Барсегян прочил в офицеры.

Но в представлении Андрея его образ был несколько иным. Он ожидал увидеть высокого, мужественного на вид и подтянутого вояку с медалью на широкой груди. А перед ним стоял маленький, худой, кривоногий, длиннорукий боец. Казалось, что форму таких размеров должны продавать только в детских магазинах. Создавалось впечатление, что его узловатые пальцы не могли выпрямиться до конца, когда он отдавал честь офицерам и докладывал об отсутствии происшествий во время несения службы.

Окончив доклад, сержант Шестак улыбнулся. Добрее улыбки Андрей, наверное, за свою жизнь не встречал. Большие губы сержанта расползлись в стороны и скрылись где-то за скулами. Немного удлиненный нос задрался кверху. Серо-зеленые глаза излучали при этом наивный приветливый восторг от радости встречи. Андрей тоже не смог сдержать улыбки и, нарушив субординацию, раньше Барсегяна протянул сержанту руку, на что Барсегян совершенно не отреагировал и, здороваясь с Шестаком, сказал:

— Радуйся, передохнешь теперь. Устал один взводом командовать?

— Никак нет, товарищ капитан! — так же с улыбкой ответил Шестак.

Барсегян, обращаясь к строю, громким голосом представил Андрея:

— Это ваш командир взвода — старший лейтенант Ласточкин. Опытный офицер с отличным послужным списком. Он теперь для вас и папа, и мама! Желающие прожить долгую и счастливую жизнь должны беспрекословно исполнять его приказы! Вопросы есть? — строго спросил Барсегян.

Шестак перестал улыбаться, вытянулся по стойке «смирно».

— Никак нет!

— Вольно, разойдись! — скомандовал Барсегян. — Шестак, доложишь командиру обстановку со всеми тонкостями, а я поехал. Мне надо еще по всем взводам проскочить. Служите!

Он быстро вскочил на броню, как в седло. БТР развернулся и двинулся в обратном направлении.

Бойцы разошлись. Андрей с Шестаком остались вдвоем.

— Пойдемте, товарищ старший лейтенант, покажу место жительства.

Слегка пригнувшись, они вошли в блиндаж, вход которого был соединен с окопами.

Блиндаж был достаточно просторный, представлял собой большую квадратную комнату с земляными стенами и деревянными перекрытиями сверху. Внутри можно было свободно стоять в полный рост. В центре блиндажа на полу стоял большой деревянный ящик, заменяющий стол. Над ним висели две лампочки, питающиеся от автомобильного аккумулятора. Вдоль стен стояли деревянные нары, вполне пригодные для размещения всего личного состава отделения. В углу находилась небольшая круглая чугунная печка-буржуйка с выведенной вверх через перекрытия трубой. За ней в коробе горкой лежал уголь.

— Ваше место в углу, — Шестак указал на нары, рядом с которыми стояла единственная тумбочка.

Андрей бросил на нары вещи, огляделся вокруг и сказал:

— Нормально. Ну, давай, сержант, вводи в курс дела.

Они вышли из блиндажа, забрались на БТР, уселись на его башню для лучшего обзора, и Шестак начал докладывать о состоянии дел:

— Во взводе двадцать семь человек личного состава, не считая вас, то есть три отделения по девять человек экипажа бэтээра. Порядок несения службы в каждом отделении такой: днем три человека, включая водителя, ночью — шесть. С постепенной сменой одного человека с дневной смены на ночную, боец полноценно отдыхает только каждую пятую ночь.

— А почему меняете по одному, а не по два? — уточнил Андрей.

— Приказ командира роты — водители спят каждую ночь, потому что раз в три дня они заступают на целые сутки в патрулирование. Сегодня патрулирует участок нашего взвода БТР третьего отделения. Командир отделения сержант Кречетов. Завтра наша очередь.

— А стрелок башенный тоже каждую ночь спит? Тоже ведь с водителем в патрулирование заступает.

— Нет. Стрелок у нас в каждом бэтээре, конечно, определен и отвечает за состояние пулеметов. Но у нас каждый боец хорошо обращается с ними и стреляет. В том числе и водители бэтээров. Бывает, в рейде вся пехота в случае необходимости спешится, тогда водитель за пулеметами прикрывает. Каждый боец умеет водить БТР, хоть и не очень хорошо, но проехать в случае чего сможет. Полная взаимозаменяемость. Барсегян лично у каждого стрельбы принимал и вождение.

— Ясно. Продолжай.

— После ночной смены отдых с шести до четырнадцати часов, потом подготовка к новой смене, хозяйственные вопросы и свободное время. Раз в четыре дня часовая огневая подготовка с отработкой стрельбы по различным целям из разных положений.

— Какие результаты?

— В основном отличные! Наш взвод из роты лучше всех стреляет! — с гордостью ответил Шестак.

Андрей удовлетворенно кивнул:

— Так, а что у нас с обороной? — он повел взглядом по окопам, тянувшимся в обе стороны от бэтээра.

— Да тоже вроде в порядке. С тыла, в пятидесяти метрах, полукольцом с захватом флангов, нам саперы поставили противопехотные мины с одним проходом в центре, на случай отступления. Этот проход ночью под контролем. Там сигнальные мины. Так что нас можно взять только в лоб. Мы здесь уже четвертый раз стоим. Каждый бугорок пристрелян. — Шестак повернулся и указал пальцем на небольшие степные холмики, тянувшиеся вдоль дороги. — Пойдемте, товарищ старший лейтенант, покажу проход в минном поле.

Они спрыгнули на землю и пошли в тыл.

— Вот камень, — Шестак указал на небольшой валун. — Вон второй, между ними четыре метра. Ориентир — прямо от середины блиндажа.

— Понятно. Ночью потренируемся. Показывай дальше, что у нас в хозяйстве.

— Хозяйство небогатое, но жить можно, — Шестак снова весело улыбнулся. — Щас все покажу!

Они подошли к блиндажу с тыльной стороны. На земле стояли несколько ящиков. Шестак принялся по очереди открывать их, показывая их содержимое:

— Тут бронежилеты. Надеваем только на ночь. Днем невозможно. На жаре они нагреваются, люди в обморок в них падают от теплового удара. Тут противогазы. Надеваем только с приходом «афганца». Это ветер такой из пустыни — песчаная буря. Несколько дней подряд может дуть. Задохнуться можно и зрение потерять. В десяти метрах ни черта не видно. Колонны в эти дни ходят в обход через Пули-Хумри и Баглан.

— Знакомые места, — кивнул Андрей.

— Тут, — Шестак открыл следующий ящик, — сушеная верблюжья колючка. Отличное средство от поноса. Кого прихватит, отвар из нее пьет, помогает. А вот там, — он подвел Андрея к ящику, стоявшему в стороне от других, — дуст.

— Для чего? — удивился Андрей.

— Это у нас пункт санитарной обработки. С бронетранспортерами боремся.

— С чем, с чем?

— С бронетранспортерами — со вшами! — засмеялся Шестак, глядя на неподдельное удивление Андрея. — Со вшами!

— Вас что, в баню не водят?! — воскликнул обескураженный Андрей.

— У нас тут монгольская баня.

— Это что значит, «монгольская»?

— Это значит вот что. — Шестак серьезно стал объяснять принцип помывки. — Одни из нас в полдень, когда самая жара, надевают на себя бронежилеты, зимние бушлаты и шапки. В этом наряде мы минут пять бегаем вокруг блиндажа. Когда от бега сильно вспотеем, быстро раздеваемся догола, а другие штык-ножами с нас грязь соскребают. Сразу чистыми становимся!

Андрей выпучил глаза от удивления:

— Вы че, тут все дураки собрались?!

Шестак засмеялся:

— Я пошутил, извините, товарищ старший лейтенант! Не со зла!

Андрей и сам рассмеялся, наглядно представив себе картину такой бани.

— На самом деле мы, конечно, моемся, как все нормальные люди. Вон бочка на двести литров. — Шестак сделал несколько шагов в сторону и поднял с земли круглую металлическую крышку. Под ней находилась вкопанная в землю металлическая бочка с водой. — Раз в три-четыре дня водовозка приезжает и заполняет ее. Помыться хватает.

— А с чего тогда вши?

— Их к нам со складов завозят вместе со сменой белья. Белье после прачки, видно, не просыхает до конца, вот они, наверное, от сырости на швах и плодятся. Мы, прежде чем надевать, на пару часов белье в ящик с дустом кладем, и порядок. Правда, потом некоторое время сами дустом воняем. Вот в рейдах хуже. Они там у нас сами, от нервов, видно, заводятся. После рейдов в полку мы одежду в специальные машины сбрасываем, ДДА называются. Ее там под большой температурой пропаривают. Потом только дохлых вшей стряхнем, и все. Так что, если почувствуете, что вас кто-то покусывает, сразу к ящику. А прическу лучше побрить.

— Слушай, а почему ты их бронетранспортерами называешь? — спросил Андрей, который никогда в жизни вшей не видел и думал о них, как о вымерших динозаврах.

— Да потому, что когда вошку ногтями давишь, то она — щ-щ-е-елк! — Шестак показал, сдавив меж собой ногти больших пальцев на руках.

— Так, с гигиеной мне все ясно — образцово! А что у нас со жратвой?

— Горячее в термосах привозят в обед из роты. В остальном рубаем сухпай. Но мы тут сами кое-что придумываем для разнообразия.

— Что, например?

— Вечером на ужин угостим, — загадочно сказал Шестак. — Я уже задание дал, чтоб сегодня приготовили деликатес в честь прибытия командира взвода.

— Ну, посмотрим, посмотрим, — улыбнулся Андрей.

Они прошлись по траншеям. Андрей обратил внимание на грамотно расположенные огневые точки, охватывающие все секторы обстрела.

В это время из бэтээра показалась голова бойца в шлемофоне. Боец громко крикнул в их сторону:

— Птицу на связь!

Андрей быстро забрался в БТР к рации и надел шлемофон.

— Птица на связи, прием!

В наушниках раздался голос:

— Птица! Я Бочок! Как слышишь, прием?

— Бочок! Я Птица, слышу хорошо, прием!

— Поздравляю с прибытием!

— Спасибо!

— До встречи!

— Пока!

Андрей снял шлемофон и вылез на броню. Он отыскал взглядом Шестака, покуривающего в окопе, подошел и тоже закурил. Его интересовал еще один вопрос.

— Барсегян говорил, что позавчера ночью нападение на вас было? Расскажи.

Шестак, сделав глубокую затяжку, докурил сигарету до ногтей и отбросил ее за бруствер.

— Да особенно и нечего рассказывать. Вся потеха минут двадцать длилась. Дело было перед рассветом. Самое паскудное время для глаз. Ночью здесь такая яркая луна — книжки читать можно. А к утру, когда небо сереет, луна блекнет. Вот в это время видимость сильно ухудшается и сознание чумовое делается, всякое померещиться может. Люди от таких ночных стояний за две недели уже подустали, нет-нет да и пальнет кто-нибудь по воздуху. Нашатырем только и спасаемся. У каждого бойца по пузырьку. Ваш — у меня, потом отдам. Нюхнешь! Сразу в мозгах ясность! Ну вот. На левом фланге у нас в ту ночь Артист стоял — рядовой Дудкин. Потом рассказывал: «Вижу тени по бугоркам, а разобрать не могу, то ли шакалы, то ли просто в глазах от усталости рябит. Пульнул по ним на всякий случай». А я тогда на правом фланге находился и тоже пульнул очередью, хотя ничего толком не видал еще, и сразу осветительную ракету запустил. Тут духи в полный рост поднялись и по нам хорошо втележили! Видим, цепью на нас бегут! Человек двадцать, не меньше. Им уже до нас метров сорок осталось. Если бы мы тогда чуть промедлили, то они как раз на расстояние броска гранаты подобрались бы. Однако хрен им с кочерыжку! Мы тоже им втележили будь здоров! Еще с бэтээра под прожектор как дали им! Они че думали, ишаки, мы спим, что ли?! Мы полезный нашатырь нюхаем! Это наша военная хитрость! — Шестак рассказывал это на удивление весело, даже слегка пританцовывал на месте, переминаясь с ноги на ногу.

— А почему постоянно не светите прожектором ночью?

— Пробовали поначалу. Только это еще хуже! От него аккумуляторы на бэтээре садятся быстро, и электроспуски пулеметов не работают. А если двигатели постоянно заводить, чтоб аккумуляторы заряжались, то задохнемся в окопах от вони. К тому же прожектор — хорошая мишень, прострелят быстро, а после света пока глаза привыкнут к темноте, нас быстро духи уделают. Вот в момент стрельбы, когда он с пулеметами вместе включился, это другое дело. — Шестак повел вытянутой рукой с кулаком из стороны в сторону. — Отлично духам накосорезили! Как говорит наш Артист, сценка достигла апогея! Утром четверых убитых духов обыскали. В карманах пусто. Зарыли их вон там, за бугорком, чтоб не воняли. Из автоматов ихних иностранных постреляли, и все дела.

— Понятно. Сегодня ты спишь, я стою. Будем через ночь меняться, — распорядился Андрей.

— Это хорошо, через ночь. — Шестак довольно хмыкнул. — А то я каждую ночь с трех до шести с мужиками стоял.

— А почему Дудкин — Артист?

— Потому, что после дембеля он хочет на артиста поступать. Каждый день репетирует, стихи нам читает, пляшет. В общем, клоун в каске! А так отличный парень. Он у нас башенный пулеметчик. Он из Москвы. Учился в институте на журналиста. После первого курса выгнали — на занятия не ходил, балбес.

— Ну а ты на кого учиться собрался?

Шестак хитро посмотрел на Андрея, снова улыбнулся и намеренно медленно и четко произнес:

— Я военным быть не хочу. Я хочу быть нормальным геологом. Вот дембельнусь, поступлю в техникум геологоразведки. Буду потом по тайге ходить, ископаемые искать.

— А почему в техникум, а не в институт?

— Грамотешки у меня маловато для института. Экзамены не сдам. Я у себя в деревне восьмилетку закончил, а десятилетка в соседнем селе за шесть километров. Когда пойдешь на учебу, когда не пойдешь. Родителям больше помогал по хозяйству, скотину пас в колхозе да тяпкой махал в поле. Правда, аттестат за десятилетку мне дали. Но дуб дубом, — Шестак постучал себя пальцем по голове. — Какой мне институт? Хоть бы в техникум взяли на заочное.

— Ну, это ты зря, брат. Вот в училище тебя взяли бы, подтянули бы в учебе, высшее образование получил бы, — пытался подвести мотивировку Андрей.

— Не-е, — снова хихикнул Шестак. — Я военным быть не хочу, хочу быть геологом.

— Ну, раз хочешь, значит, будешь. Но подумай. Ладно, иди, — Андрей похлопал его по плечу.

Шестак прошел по траншее, остановился в конце нее, рядом с солдатом, несшим службу, и стал что-то ему говорить, глядя на него снизу вверх, слегка размахивая руками.

Вечерний ветер с гор, казалось, задувал солнце, которое висело над ними ярко-красным шаром, готовое отправиться на покой до утренней смены. Бойцы были заняты каждый своим делом. Андрей, приступив к своим обязанностям командира взвода, познакомился и побеседовал почти с каждым. Более полное знакомство с остальными двумя отделениями взвода он планировал на послезавтра по окончании патрульных суток.

Из дальнего окопа поднимался дымок. Вместе с дымом по расположению распространялся аппетитный запах стряпни, о которой, вероятно, говорил Шестак.

Шестак вернулся, выдал ему пузырек с нашатырным спиртом и, указывая на дым, доложил:

— Через полчасика будем ужинать. — И снова удалился в окоп.

Пользуясь моментом, Андрей решил написать письмо родным. Он вошел в блиндаж, достал тетрадь, вырвал из нее один лист и, усевшись на нары к тумбочке, начал письмо:

«Здравствуйте, мои дорогие мамочка и папочка! Спешу сразу доложить о своем удачном прибытии на службу в Германскую Демократическую Республику. Наша часть стоит прямо на окраине Берлина. Сегодня воскресенье. Гулял по Берлину вместе с сослуживцами. Город красивейший. Очень много достопримечательных мест и магазинов. Немцы народ приветливый. Многие говорят на русском. Поселили меня в благоустроенном офицерском общежитии. Здесь все удобства, не то что на полигоне под Горьким. Недаром все за границу служить рвутся. Сегодня с вечера заступаю в наряд, так что пока писать заканчиваю. До свидания. Целую, ваш Андрей».

Он перечитал письмо и решил: «Вроде нормально набрехал».

Запечатав в конверт, подписал его и оставил на тумбочке.

В блиндаж вошел Шестак, увидев конверт, сказал:

— Завтра в роту передадим. Оттуда в полк с колонной доставят. Ужин готов. Разрешите приступить к приему пищи?

— Разрешаю. — Андрей поднялся и вышел из блиндажа вслед за ним.

Под навесом рядом с входом в блиндаж на низких лавочках сидели бойцы, заступающие на ночное дежурство. Посередине на пустом ящике из-под гранат стоял металлический десятилитровый бачок от термоса, заполненный выше половины вкусно пахнущей горячей пищей. Рядом стоял настоящий русский пятилитровый чугунок с мелко нарубленными кусками мяса, сдобренного подливой.

— Сегодня у нас гуляш с деликатесами! — объявил высокий долговязый боец с длинным тонким носом, торчавшим, как штык, из-под его панамы. Он не спеша помешивал половником содержимое в емкостях и раскладывал его по котелкам.

— Прошу, товарищ старший лейтенант! — он протянул котелок с гуляшом, сверху которого лежали несколько кусочков мяса, по запаху напоминающего баранину.

— Откуда баранина? — поинтересовался Андрей.

— Это не баранина, — пояснил Шестак. — Это деликатес для миллионеров — черепаха. Мы их в пустыньке за один заход по целому вещмешку набираем.

— Черепаха? — Андрей еще раз понюхал мясо, словно раздумывая, есть его или воздержаться. Он слышал, конечно, что на западе миллионеры по праздникам едят черепашину, которая является у них большим дефицитом, как в Союзе апельсины. Но чтобы вот так, запросто, из котелка от пуза жрать этот деликатес, и предположить не мог. Он оглядел солдат, которые смотрели на него, держа котелки, но не ели, будто ожидая команды, и, еще раз понюхав мясо, протяжно сказал, как бы оправдывая свое замешательство:

— За-а-апа-ах! Королевский! — и, зачерпнув ложкой гуляш с куском мяса, изобразив на лице удовольствие, стал жевать. Солдаты, с одобрением на лицах, тоже накинулись на еду.

Ужин напоминал Андрею сцену приема в члены индейского племени, вычитанную им в детстве в приключенческих книжках.

Мясо было хотя и жестковатым, но достаточно вкусным, действительно напоминающим по вкусу баранину. Но ничего такого деликатесного в нем Андрей не ощутил, решив, что миллионеры, наверное, от жиру бесятся, когда черепах жрут. То ли дело — свининка с сальцем!

Покончив с ужином, все закурили. Пепел и окурки складывали в пепельницы из распиленных вдоль черепаховых панцирей.

Андрей оглядел сидящих рядом солдат и сказал:

— Спасибо, мужики. Очень вкусно было.

— Да это еще что, — вступил Шестак. — В первые дни прямо на нашу позицию дикий верблюд выбежал. Всей ротой несколько дней верблюжатину ели. Один раз змею сожрать пробовали, Артиста послушали сдуру! — он указал пальцем на длинноносого солдата, раздававшего пищу несколько минут назад. — Он нам: это, мол, настоящая тибетская еда! Давайте подлинней змею поймаем! Поймали, варили часа четыре — коренюшка, не угрызешь! На ней вареной, в случае крайней нужды, повеситься можно!

Солдаты расхохотались.

Артист, сидя на лавке, уперся ладонями в свои острые колени и, вытянув вперед голову, шутливо возмутился:

— А ты сам, отец родной! Забыл, как мы на той неделе по твоей милости варана сожрали?! А?! — Он встал во весь свой длиннющий рост, искривил ноги, вытянул руки книзу и, очень похоже копируя Шестака, сделал пару шагов со словами: «Ловите его, ловите! Он мясистый! Не то что змеюка поганая! Деликатес убегает!» — Он снова присел на лавку. — Конечно, мясистый и вроде даже вкусный. Только на следующий день после этого деликатеса мы всю позицию, до самых мин, позасрали. Потом, когда Барсегян про это узнал, он нам сказал, что мы такие придурки, которых даже на свете не бывает! Варан, оказывается, падалью питается! Теперь только за черепахами ходим, продукт проверенный.

— А как Барсегян про это узнал? Сами ему рассказали? — спросил Андрей.

— Нет, — ответил Шестак. — Он приехал службу проверить, как на дорогу перед позицией глянул, так и догадался.

— У него БТР на дерьме забуксовал! — добавил кто-то из солдат.

— Нас и духи взять не смогли, потому что на дерьме поскользнулись! — хохотал Артист.

Посмеявшись от души, Андрей обратился к присутствующим:

— Хорошо, что веселитесь, мужики, только с этого дня вылазки за провиантом отставить. Объясняю. Позавчера духи в гости приходили? Приходили. Откуда? С фронта — в лобовую, прямо на огневые точки шли. Им что, жить неохота? Охота. Они знают, что с тыла и по флангам мины стоят. Вы им сказали? Нет. Наблюдают они за нами. И волну нашу по рации, скорее всего, слушают. У них тоже разведка работает.

— Точно! А я-то думаю, чего последнее время помехи идут, когда мы по рации переговариваемся, — сказал один из солдат.

— Отставить перебивать! — строго одернул солдата Шестак.

— Вот, — продолжил Андрей. — Вполне может быть, что в следующий раз их будет уже не двадцать, а сорок. И, скорее всего, с гранатометом. Так что, мужики, готовиться будем. Завтра с патрулирования привезем камней, какие сможем в БТР погрузить, и будем укреплять позиции. — Он сделал паузу и посмотрел на солдат. — О себе скажу. Служил на полигоне под городом Горьким командиром мотострелкового взвода. До настоящего времени в боевых действиях участвовать не приходилось. Надеюсь, что с помощью вас, имеющих боевой опыт, быстро освоюсь. Моим заместителем по-прежнему остается сержант Шестак.

— Есть! — Шестак принял стойку «смирно».

— Вольно! Всем готовиться к смене. Сегодня ночью с вами стою я.

— До смены полчаса! — сказал Шестак и посмотрел на бойца-узбека с перебинтованным ухом. — Мамаджонов, тащи сюда железяки!

Боец ушел за блиндаж и вернулся с охапкой бронежилетов. Он положил их на лавку и снова ушел.

— А что у него с ухом? — спросил Андрей.

— Позавчера ночью пуля порвала. Санинструктор намазал мазью и зеленкой. Сказал, срастется. Сегодня утром тоже приезжал, перевязку делал.

— Что сказал, срастается?

— Сказал, что ухо не жопа, на нем не сидеть. Срастется, куда денется. Я, товарищ старший лейтенант, самолично смотрел на перевязке. Опухоль спала, гноя нет. Дырка срастается.

— Так. Ясно. Какой порядок завтрашнего патрулирования?

— В пять утра к нам подходит тягач. Мы на бэтээре в составе экипажа из трех человек сопровождаем его до опасных участков. Он их катками прокатает — и назад на КП роты. Колонны с шести часов утра начинают двигаться. Мы патрулируем эти места до двадцати одного часа. Потом возвращаемся и несем службу вместе с водителем до утра на случай выезда по тревоге.

Бойцы, заступающие в ночь, снова собрались под навесом и надевали бронежилеты. Последним подошел Артист.

— Ну, Илья Муромец, — обратился он к Шестаку, — где тут мои латы и доспехи? А также лук со стрелами и коняшка?

Андрей с интересом наблюдал за бойцами. Артист на самом деле обладал театральными способностями. Видно, что Шестак и остальные были довольны его шутками и безобидным ехидством, воспринимая их как потеху.

— Вон твоя коняшка, Алеша Попович! — Шестак указал на БТР. — Сегодня ты у нас не богатырь, а Анка-пулеметчица! Понял? Смотри, в башне не захрапи!

Артист, уже напяливший бронежилет, обхватил ладонями свою голову, а точнее, каску на ней, и жалобным голосом, глядя на Шестака, заканючил:

— За что мне такое наказание, Чапай?! Я в башне мозжечком тронуся! Боюся я в башне одна! То ли дело в тачанке с Максимкой! Может, я лучше буду богатырские обязанности исполнять? Дозором ходить буду! — Он повесил на шею автомат, сморщил лицо, отчего его нос стал казаться еще длиннее, надвинул каску по самые уши и, подгибая ноги, на носочках стал выхаживать туда-сюда, хриплым голосом декламируя классика:

— И днем и ночью кот ученый все ходит, ходит…

— Под себя! — проорал Шестак. — Строиться! Сигареты на ящик!

Бойцы быстро достали из карманов и побросали на ящик пачки сигарет под названием «Охотничьи», после чего построились в шеренгу.

— Разрешите развести? — обратился Шестак к Андрею и, получив согласие, отдал команду:

— Напра-во! По постам шагом марш! — и сам последовал за строем в окопы.

Трое солдат из дневной смены, войдя под навес, повесили автоматы на крюк у входа в блиндаж и, открыв термос с едой, приступили к ужину. Андрей тоже надел бронежилет, каску, взял автомат и пошел в траншею. За горами постепенно затухали последние красно-оранжевые лучи. Быстро темнело. Подошел Шестак.

— Иди отдыхай. Спасибо. — Андрей пожал ему руку. — Я утром на патрулирование, ты за старшего. В пять разбужу.

— Приемник в блиндаже послушать разрешите? Духовской, с рейда. «Санье» называется. Все подряд ловит.

— Слушай, конечно, только негромко.

Шестак ушел в блиндаж. Андрей прошелся по траншеям. Бойцы молча вглядывались в стремительно чернеющий пейзаж, опираясь локтями на бруствер. Стало тихо. Ночь будто бы подменила людей, которые еще недавно весело смеялись над шутливой перебранкой Артиста и Шестака. Сейчас их лица в неярком матовом свете восходящей луны были сосредоточенны и серьезны. Башня бэтээра время от времени поворачивалась. Артист просматривал окрестности через пулеметный прицел.

Луна довольно ярко светила своим желтым шаром. Видимость действительно была сносной для привыкших к темноте глаз.

Андрей расположился в центре позиций рядом с бэтээром, так, чтобы все бойцы были в поле зрения.

Он думал о том, что впервые в жизни заступил на настоящее боевое дежурство. Рядом в окопах несли службу и в самом деле, как сказал Барсегян, пацаны, каждый со своей похожей биографией — школа, армия, война, после которой все они имели свои планы на жизнь. Сам же он пока не строил конкретных планов. На ближайших два года они были уже построены, а каждый последующий означал для него прибытие к новому месту службы. Ну, разве что стоило бы подумать о женитьбе, потом, через пару лет. Увы, предыдущая служба в условиях полигона, с жизнью в ограниченном пространстве военного городка не очень-то способствовала развитию ожидаемого им бурного романа, который, по его мнению, должен был стать прологом к началу семейной жизни. Контингент противоположного пола был строго разбит по категориям, исключающим какие-либо серьезные контакты: офицерские жены и их иногда взрослые дочери. Малейшее внимание в сторону дочерей трактовалось как серьезная заявка на поход в загс. Такой вариант его не слишком устраивал и был им отнесен в разряд неприкосновенного запаса на последний, почти смертельный случай. Андрей, который и сам был старше стоявших в окопах солдатиков всего-то на пять-шесть лет, мечтал когда-нибудь поехать в отпуск к Черному морю и там, среди кипарисов, под шум морской волны и трели цикад встретить барышню своей мечты. Это казалось ему гораздо более романтичным, чем объясняться в любви в дремучих зарослях лесов полигона, у болот, постоянно отмахиваясь от комаров.

Из этих раздумий его вывел громкий душераздирающий крик, очень похожий на детский плач. Впереди перемещались несколько пар светящихся в потемках глаз.

— Шакалы, — донесся голос Артиста из бэтээра. — Может, пальнуть по ним? А то этот детский хор имени Веревки изведет за ночь!

Вой становился все сильнее. Шакалы бегали недалеко от позиций и выли сразу в несколько глоток.

— Пальни, — разрешил Андрей.

— Ща, исполним рапсодию против оратории! Кому мех на шапку? Заказывайте!

Прожектор, установленный на пулеметах, вспыхнул вместе с длинной очередью, прошедшей красными иглами трассирующих пуль по разбегающимся четвероногим зверькам, и погас сразу с окончанием стрельбы. Снова наступила тишина.

Андрей подошел к десантному боковому люку бэтээра и сказал:

— Дудкин, иди покури. Я за пулеметами посижу. Потом сменишь следующего на перекур.

— Есть.

Артист быстро вылез и пошел под навес. Там он закурил, укрывшись с головой бушлатом, для маскировки. Андрей сел за пулеметы. Через полчаса Артист вернулся и доложил:

— Все покурили, товарищ старший лейтенант. Давайте я сяду.

Андрей вылез, зашел под навес и заглянул в блиндаж. В тусклом свете лампочек на нарах спали двое солдат. Не спал один Шестак.

Он лежал на нарах рядом с небольшим радиоприемником и слушал.

— Чего не спишь? Вставать рано завтра.

— Москву слушаю. Концерт передают. — Шестак потянулся и сел. — Высплюсь еще. Хороший концерт, выключать жалко. Лещенко, Ротару, «Самоцветы».

В это время женский голос диктора объявил:

— А сейчас мы представляем вашему вниманию, дорогие товарищи, еще не известного широкому кругу радиослушателей нового талантливого певца. Для вас поет Валерий Леонтьев.

Из приемника полилась медленная мелодия, и высокий приятный мужской голос протяжно запел:

— Там, там в сентябре желтый лист кружился, как звезда…

Дослушав песню, Шестак тихо сказал:

— Душевно спел. — И откинувшись на нары, мечтательно добавил: — Там, в сентябре — у меня скоро дембель. Вернусь домой. Брюки клеш надену и на танцы.

— Спи, концерт окончился, — улыбнулся Андрей и вышел из блиндажа.

Перевалило за полночь. Луна постепенно передвигалась по небосводу, усыпанному миллионами звезд, сформированных астрономами в созвездия, для придания этому непонятному небесному хаосу некоего людского порядка.

С познаниями в астрономии у Андрея было туговато. При изучении этого предмета его раздражали модели построения Вселенной и строгий учет небесных светил, как на складе. Он хорошо усвоил, где находится Полярная звезда, обе Медведицы и некоторые другие. Ему нравилось смотреть в бездонное звездное небо, безо всякой его разбивки на сектора.

— Фу-у-у-у! — раздалось из окопа. — Ф-у-у-у! Едрены палки! — это один из солдат понюхал нашатырь. Ближе к утру такие фукания раздавались чаще. Он и сам разок нюхнул, когда мозги перестали успевать за зрением.

Бойцы исправно несли службу с периодической сменой на перекур.

Около пяти утра, когда было уже совсем светло, тишину нарушил гул моторов. Андрей разбудил Шестака и водителя — рядового Орешина. Лязгая гусеницами, выпуская черный дым, подъехал тягач, а за ним и БТР сопровождения. Они остановились немного в стороне от позиций. Из люка тягача вылез механик-водитель, подошел и доложил о готовности. Орешин выгнал БТР из капонира и стал впереди тягача.

Шестак стоял рядом с Андреем.

— Кто за пулеметами? — спросил у него Андрей.

— Любой из ночной смены, — ответил Шестак. — После патрулирования ночью поспит.

— Я поеду, разрешите, товарищ старший лейтенант? — подскочил Артист. — Хоть покатаюсь, а то надоело постоянно ниже уровня земли ходить, — он кивнул на окопы.

— Разрешаю. Заодно там и разомнешься. Камни в БТР грузить будем.

— Камни в БТР грузить? Да я с детства только и мечтал, чтобы камни в БТР грузить! Все космонавтами, врачами стать мечтали, а я нет — я камни в БТР грузить! — Артист подбежал к бэтээру и забрался внутрь.

БТР, с экипажем из трех человек, включая Андрея, сидящего рядом с водителем на командирском сиденье, ехал впереди. За ним на некотором удалении, уклоняясь от столба пыли, двигались тягач и БТР сопровождения.

Через несколько километров они подъехали к опасному участку, о котором говорил Барсегян. Вдали виднелся тот злополучный кишлак. Дорога сузилась, ограниченная оврагом с одной стороны и невысокими холмами с другой. Глубокий извилистый овраг тянулся метров на двести вдоль дороги, но подходы к нему были хорошо видны и могли простреливаться.

Водитель бэтээра, не раз патрулировавший этот участок, молча въехал на ближний холм и занял позицию, с которой хорошо просматривалась округа и окраина кишлака. Второй БТР остановился на дороге. Из него быстро выбрались с десяток солдат. Из тягача вылез сапер с металлоискателем и шестом с закрепленным на конце тонким стальным прутом. Он присоединился к солдатам. Трое из них спустились по пологому склону в овраг и медленно пошли по нему вслед за сапером, остальные растянулись цепью по краю оврага. Когда солдаты вернулись, тягач опустил противоминные катки и двинулся по узкой дороге. В конце участка, на самом въезде в него, под катками взорвались две мины, установленные по ширине дороги. Тягач проехал дальше и хорошенько прокатал все вероятные места минирования. Мин больше не было. Он вернулся к стоящему на дороге бэтээру сопровождения. Андрей подошел к механику-водителю тягача и попросил его:

— Земляк, поковыряй бугор бульдозером, камни нужны для позиций.

— Да не вопрос, сделаем, — ответил водитель. — Помогите волокушу постелить.

Они сняли уложенную сверху тягача сеть, сплетенную из тросов, и расстелили ее в стороне от дороги. Тягач развернулся и двинулся к бугру задом, где у него располагался бульдозер. Через минуту он наковырял достаточно больших камней и, подцепив их бульдозером, затолкал на волокушу. Стянув ее мешком, механик-водитель накинул конец троса на буксирный крюк тягача.

— Завтра еще наковыряю, — пообещал он, залезая в люк.

Тягач с волокушей и БТР отправились обратно. Андрей вернулся назад. Артист, опершись плечом о броню, курил и лукаво досадовал:

— Вот жалко, мечта детства не сбылась!

— Ладно, один ноль в твою пользу, — засмеялся Андрей, тоже довольный таким удачным вариантом решения такелажной проблемы. — Садись за пулеметы, Артист! — Но тут же, спохватившись, добавил: — Извини, Дудкин.

— Да ничего, меня все Артистом называют. Мне даже приятно, может, накаркаете и правда смогу поступить в театральное.

— Ну что ж, попробуем накаркать. Иди, крути башню. Твой сектор обзора от дороги до кишлака. Мой — в обратную сторону.

Андрей забрался на броню и стал наблюдать в бинокль. Местность просматривалась далеко. С одной стороны — кишлак в предгорьях и пустыня, с другой — степь и пустыня, а сверху набирающее силу солнце.

У горизонта стала подниматься пыль. Шла первая колонна. Пыль разрасталась и тянулась к небу. Вскоре по широкой степи, как на скачках, в их сторону неслись машины, каждая со своим шлейфом. Подъезжая к месту сужения дороги, они сбрасывали скорость и проходили этот участок медленно, сигналя дозорному бэтээру. Некоторые водители махали руками из кабин. Андрею было приятно признание полезности их труда, и он с удовольствием махал им в ответ, осознавая себя причастным к общему большому делу. То же делал и водитель Орешин, сидевший на броне у своего люка. Колонна была длинная, состоявшая из тяжелых грузовиков и многотонных бензовозов. Замыкающий ее БТР свернул и поднялся по склону к ним. По знаку, нарисованному белой краской на броне, Андрей понял, что он из их полка.

С бэтээра спрыгнул лейтенант. Андрей тоже спрыгнул на землю.

— Здорово, мужики. — Лейтенант пожал ему руку. — Угостите куревом. В полку кончилось, а нам еще ехать и ехать.

— Конечно, держи, — Андрей протянул ему пачку своих папирос. — У первого нашего отделения остановишься, спросишь Шестака, он снабдит вас.

— Спасибо. Поехали догонять. — Лейтенант уже вставил ногу в подножку, чтобы забраться на броню, но потом снова опустил ее на землю, вернулся к Андрею и приглушенным голосом сказал: — В полку дела хреновые, первый батальон досрочно из рейда вернулся из-за потерь. Говорят, в окружение в горах попали. Вырвались с трудом. Техники угробили много, и командир батальона погиб. Ну, бывай!

— Бывай.

Андрей еще некоторое время смотрел вслед удаляющейся колонне, потом снова занял свое место на броне.

Часа через два прошла колонна в обратном направлении. Снова установилось затишье. Ни ветра, ни движения, только горячий воздух, поднимающийся от раскаленной земли, медленно плавал из стороны в сторону, слегка искажая пространство.

— В моем секторе движение — духи! — крикнул Артист.

Андрей посмотрел в сектор его обзора. В бинокль было хорошо видно, как со стороны кишлака по кромке пустыни друг за другом шли вооруженные люди численностью около десятка. Часть из них была в афганской одежде, часть в униформе. Шли неспешно, не обращая внимания на них. Остановились. Один из них, одетый в униформу, тоже приложил к глазам бинокль и смотрел в сторону бэтээра. Духи разошлись на расстояние нескольких шагов друг от друга, вытянувшись в цепь, но остались стоять на месте. Андрей впервые видел духов живьем. Вдали спокойно стояли люди, готовые в любую секунду напасть и сбросить их с этой высотки, а в конечном итоге вообще удалить с поверхностного слоя планеты. Они же, в свою очередь, готовы были сделать то же самое и с ними. Все было просто, без лишних умственных декораций.

— Надо пальнуть! — предложил Артист.

— Отставить, только по моей команде! — пресек инициативу Андрей. — Далеко, метров шестьсот. Не попадешь.

— Не попаду, — согласился Артист. — В следующий раз обязательно надо Джина взять.

— Какого Джина? — не понял Андрей.

— Мамаджонова, он у нас снайпер. С такого расстояния в саперную лопатку попадает.

— Ладно, возьмем потом.

— Может, поближе подъедем и долбанем? — предложил водитель.

— Нет, здесь будем стоять, — спокойно приказал Андрей. — Пока мы будем ехать, они за барханы уйдут. А другие духи дорогу заминируют. Сдается мне, что они нас на живца поймать решили, за барханом наверняка удобно устроился на песочке какой-нибудь гранатометчик. Стрельнет разок и угробит нас. Видишь, на месте стоят, ждут. И кишлак недалеко. Нельзя нам туда соваться.

Духи выпустили по бэтээру несколько автоматных очередей. Пули прошли далеко. Было понятно, что они тоже не надеялись на попадание.

— Выманивают, — согласился Артист.

Андрей продолжал смотреть в бинокль. К духам присоединились еще несколько человек, и они цепью спокойно пошли в сторону бэтээра. Их позиция для атаки была невыгодна. На открытой местности под пулеметами бэтээра им долго не протянуть. Когда расстояние сократилось метров до трехсот, Андрей спустился в люк на командирское сиденье и, прильнув глазами к командирскому прибору наблюдения, скомандовал:

— Из крупнокалиберного, очередь подлинней, огонь!

Артист дал длинную очередь по всей цепи. Духи залегли на землю, укрываясь за большими кочками. Время от времени они стреляли по бэтээру, но экипаж не отвечал. Так продолжалось с полчаса.

Тем временем Андрей заметил, что по дороге со стороны кишлака к ним двигалась небольшая машина. В бинокль он разглядел «уазик» с открытым верхом и закрепленным на стойке крупнокалиберным танковым пулеметом системы «ДШК». На переднем сиденье находились двое, судя по форме, афганских милиционеров, о которых его предупреждал Барсегян.

— Артист! Видишь гостей?

— Вижу.

— У них «ДШК». Они БТР быстро продырявят. Орешин, разверни БТР в лобовую.

Водитель быстро поставил БТР носом, где броня была толще, в направлении приближающихся гостей и опустил бронепластины на окна. «Уазик» ехал медленно.

— Артист, кустики сбоку дороги, перед въездом на наш участок, видишь? Как до них доедут, дашь очередь метрах в десяти перед машиной. Если не остановятся или вздумают дергаться, кроши «уазик» до самых колес, без моей команды!

— Есть! Это мы можем — до последнего болтика разберу! А может, сразу им врезать? Все равно они духи переодетые!

— Сразу нельзя! Они в форме милиции и на нас еще не напали! Про случай с Блиновым помнишь?

— Помню, а как же.

«Уазик» подъезжал все ближе и наконец поравнялся с кустами. Артист нажал на спуск. Очередь крупнокалиберных трассеров легла точно, как надо. Машина остановилась на краю оврага. В командирский прибор Андрей видел, что один из милиционеров, сидящий рядом с водителем, поднялся и, размахивая руками, что-то кричал им, указывая в сторону кишлака.

— На понт берут, суки! — умозаключил водитель.

— Давайте им сразу влупим! — нетерпеливо ерзал Артист.

— Нельзя. Держи в прицеле. — Андрей посмотрел в сторону. Духи поднялись из-за кочек и перебежками двигались на них.

В это время в «уазике» из-за спин впереди сидящих вскочил в полный рост еще один человек с гранатометом, а двое с передних сидений бросились к оврагу.

Артист сразу нажал на спуски обоих пулеметов. Андрей замер с застрявшей в горле командой «Огонь!». Потом он часто в мыслях возвращался к этому моменту и радовался, что разрешил Артисту, в случае чего, стрелять без команды, доля секунды на которую могла стоить им жизни.

Гранатометчик все же смог сделать выстрел, но, видно, не успел хорошо прицелиться, и поэтому граната рванула сбоку от бэтээра, разорвав только шину переднего правого колеса. БТР здорово тряхнуло. А Артист тем временем, расстреляв гранатометчика, пытался достать убегавших по оврагу двух других, но тщетно. Они попали в мертвую зону, ниже которой пулеметы опуститься не могли, и скрылись в овражных извилинах.

— Духи справа! Перенеси огонь! — скомандовал Андрей.

Артист развернул башню на правый фланг и очередями стал бить по наступающим духам, отсекая их от дороги. Андрей вышел в эфир по рации, но в наушниках раздавалось лишь громкое шипение. По броне, словно десятком молотков, стучали пули. БТР все больше оседал на правую сторону. Воздушная подкачка не успевала поддерживать нужное давление в пробитых шинах. Андрей открыл бойницу, выставил в нее автомат и сказал водителю:

— Орешин, маневрируй, убери бок от удара!

БТР, сильно хромая на переднее, разорванное в клочья колесо, стал медленно разворачиваться. Андрей стрелял через бойницу и впервые в жизни видел, как выпущенные им из автомата трассирующие пули, как в масло, вошли не в мишень на стрельбище, а в живот одного духа, отчего тот неуклюже подвернул ноги, сделав по инерции еще шаг, рухнул на песок и бешено забился. В этот момент Андрей не испытывал в душе никаких ранее ожидаемых чувств, о которых писали в книжках и рассказывали в кино. Душа будто ушла в другую комнату, как женщина, не желавшая смотреть футбол. Ее просто не было рядом. Он быстро и прицельно стрелял, выпуская по два патрона зараз, не размышляя, словно выполнял норматив на скорострельность. Духи были уже метрах в пятидесяти от дороги. БТР наполнился пороховой гарью.

— Коробку, коробку! — кричал Артист, у которого в обоих пулеметах кончились патроны.

Водитель быстро подал ему коробки с пулеметными лентами. Пока тот перезаряжал, Андрей стрелял длинными очередями, пытаясь прижать духов к земле. Но узость бойницы ограничивала видимость на флангах, и он кричал водителю:

— Доверни влево, правее, стой! — стараясь успеть за духами, рвущимися к оврагу.

Артист снова продолжил стрельбу и, глядя в прицел, крикнул:

— Трое уже в овраге! Обойдут с зажигалками!

— Отсекай остальных! Отсекай! Я наружу! — крикнул ему Андрей, сменив магазин в автомате.

Пробравшись мимо Артиста к боковому десантному люку, он выскочил из бэтээра и подполз к краю холма.

Трое духов расположились на дне оврага, зная, что находятся в безопасной мертвой зоне пулеметного огня. Других Артист держал на расстоянии, поднимая очередями фонтаны песка, заставляя их прятаться за кочками. Андрей не торопился обнаруживать себя. Он видел, что один из сидящих в овраге духов держал в руках бутылку с горючей смесью, которая могла вывести из строя двигатели бэтээра. Выбрав удобный момент, когда духи поползли вверх по пологому склону оврага к дороге, он расстрелял их, не успевших опомниться. Убедившись, что опасности со стороны дороги нет, и оглядевшись вокруг, он снова стал вести огонь, помогая Артисту.

Не добежавшие до оврага духи, осознавшие свое безысходное положение легкой мишени, пытались все-таки добраться до него, то перебегая, то падая. Успевшие добежать скатывались в овраг и убегали по его извилистому дну.

Андрей прекратил огонь, когда последний дух скрылся из виду.

— Все. Антракт! — громко крикнул из бэтээра Артист, слегка оглохший от стрельбы. — Отбились! В буфет пойдем?

Андрей поднялся с земли и обратил внимание на антенну, которая была перебита у самого основания.

— Артист, понаблюдай, пока я с антенной повожусь.

Он взял у водителя плоскогубцы, влез на броню, извлек из трубки перебитую часть кабеля и скрутил его.

— Заработала! — обрадовался водитель Орешин. — Есть связь! Есть!

Андрей вернулся к рации, надел шлемофон и вышел в эфир:

— Барс! Прием! Я Птица! Атакован в районе перешейка. Атаку отбил. Потерь нет. Прошу помощи.

В наушниках он услышал:

— Птица! Я Барс! Вас понял! Помощь будет!

Андрей снял шлемофон, посмотрел в бойницу и вдруг увидел, что тот дух, в которого он попал вначале, все еще дергался и бился в судорогах. В этот самый неподходящий момент вернулась душа и заныла, и запричитала. Он внутренне проклинал ситуацию, которую сам поневоле и создал, не убив сразу этого духа. Надо было ему добавить, когда он только начал дергаться, тогда бой был. Но, с другой стороны, не до него тогда было. Да и кто ж знал, что он сразу не окочурится? А теперь что делать? Мучается дух, никак не сдохнет!

Андрей понимал, что Артист тоже наблюдал в прицел эту картину.

Они молча смотрели на него, зная, что дух обречен биться в конвульсиях, умирая медленно и мучительно.

Артист молча нажал на пулеметный спуск. Рядом с умирающим духом взметнулись фонтаны песка.

Андрей промолчал, потом повернулся к водителю:

— Орешин, давай закурим, что ли, а то я свои папиросы лейтенанту отдал.

Они выбрались наружу из осевшего на колесные диски бэтээра. У дороги горел «уазик». На той стороне оврага валялись несколько трупов.

Положив автоматы, они прилегли на землю сбоку от бэтээра, закурили, глядя, как из дальнего конца оврага выбрались несколько уцелевших духов и побежали в сторону кишлака.

Они молча смотрели, курили, жадно и глубоко вдыхая горький дым, не ощущая его крепости.

Со стороны расположения роты к ним на большой скорости мчались три бэтээра.

Барсегян, соскочивший с брони ставшего рядом бэтээра, на попытку Андрея доложить по форме махнул рукой, обняв его, горячо воскликнул:

— Молодцы, что живые! — Потом, глядя на лежавшие на той стороне дороги трупы, громко сказал: — Хорошо сработали! — И, уже обратившись к Андрею, спокойно спросил: — Ну, говори теперь, что было?

Они отошли от бойцов, и Андрей вкратце пересказал происшедшие события.

— Как себя вел экипаж? — спросил Барсегян, посмотрев на Артиста и Орехова, разговаривающих в стороне с другими бойцами.

— На отлично! — без колебаний ответил Андрей.

— Не зря учил их, три шкуры спускал! — Барсегян махнул вытянутой рукой, как саблей. — Зато живые! Молодцы! — при совершеннейшем отсутствии акцента в речи горячая кавказская кровь так и брызгала из него через жесты.

Барсегян не спеша в бинокль осмотрел окрестности.

— Сегодня вряд ли еще полезут, — предположил Андрей.

— Да, сегодня вряд ли, — кивнул Барсегян. — Надо пойти обыскать убитых. Может, что интересное найдем. Пошли.

Андрею меньше всего хотелось смотреть на трупы, что явно отразилось в тот момент на его лице. Уловив это, Барсегян по-дружески тихо сказал:

— Знаю, удовольствие ниже среднего. Проблюешься раз, другой, потом пройдет. Мы тут этого не стесняемся и не обсуждаем. Сами все блевали. Это надо перетерпеть, как морскую болезнь. По-другому нельзя, Андрей. К крови надо привыкнуть, чтоб смог, когда придется, помощь оказать, а не упасть в обморок, пока твой солдат кровью истекать будет. Пошли.

Взяв с собой нескольких бойцов, они спустились с холма и, миновав дорогу, достигли места, где духи нашли свою погибель.

Картина, против ожидания Андрея, показалась ему еще более ужасной. Некоторые трупы, залитые кровью, просто лежали в позах, в которых их настигла смерть. Но были и такие, которые попали под огонь крупнокалиберного пулемета. Рядом с ними лежали оторванные руки, ноги, вывернутые внутренности. Неподалеку валялась развороченная голова с растекающимися желто-красными мозгами.

Андрей почувствовал, как кровь стала отливать у него от лица, а в глазах побежала мелкая рябь. Он быстро нащупал в кармане пузырек с нашатырем, который получил накануне от Шестака, вытащил, свинтил крышку и что есть силы вдохнул его содержимое.

В мозги словно воткнули шило. Он дернул головой и присел, чтобы не свалиться.

На него никто не обратил внимания. Осматривая каждый труп, переворачивая и обыскивая карманы, Барсегян с солдатами действовали быстро, без особенных раздумий.

Посмотрев на Андрея, уже пришедшего в себя, Барсегян сказал:

— Ничего интересного.

Андрей, стараясь не смотреть на трупы, спросил:

— Что с этими духами делать?

— Ночью их свои заберут и похоронят, — спокойно ответил Барсегян.

Покончив с осмотром, они снова поднялись на холм к бэтээрам.

Барсегян снял панаму, как в прошлый раз, провел ладонью по своей бритой голове и задумчиво сказал:

— Надо теперь сюда по два бэтээра ставить и с полными экипажами. Только где людей взять? Придется ужиматься. Ладно, посмотрим. Сейчас оставлю тебе еще один БТР с тремя бойцами. Вечером к тебе во взвод подошлю зампотеха роты. К утру чтобы все колеса на твоем бэтээре были в порядке. Понял?

— Так точно, понял, — ответил Андрей.

— Тогда служите. — Пожав руку Андрею, Барсегян коротко сказал: — Первому батальону в ущелье досталось. Скорее всего, нам придется задержаться на охране дороги. — И, быстро забравшись на бэтээр, добавил: — Твои бойцы там таких амбразур понаделали! Правильно, всех заставлю.

Барсегян уехал.

Андрей поставил второй, оставленный в подкрепление БТР ближе к дороге, указав старшему экипажа на фланг, который следует прикрывать, и вернулся к своему.

Орешин с Артистом меняли взорванное колесо, сняв другое с третьего моста левой стороны.

Увидев Андрея, Орешин разогнулся, вытирая пот, размазал рукавом грязь по лицу и сказал:

— На семи колесах доедем. Уже ездили, даже на шести. Ему что восемь, что семь, он и не понимает, прет себе. Зверь! Щас тросом лебедки барабан на левой стороне кверху подтянем, чтоб не болтался, и порядок.

Андрей кивнул и спросил:

— Помочь чего?

— Нет, товарищ старший лейтенант, сами управимся, — ответил Артист, помогавший надевать колесо на шпильки.

Андрей присел рядом и смотрел за их работой.

Когда последняя гайка на колесе была затянута, бойцы тоже присели.

— Орешин, — обратился к водителю Андрей, — про Артиста я уже кое-что знаю, а ты родом откуда?

— Я из-под Донецка. До армии на шахте работал. У нас все на шахтах работают. Деньги немалые получал. Мог бронь от армии получить.

— А чего ж не получил?

— Да отказался я, — загадочно улыбнулся Орешин. — Очень в армию захотел. Жуть как захотел. Причем внезапно. — Он засмеялся.

— Во, во, расскажи командиру, как ты внезапно захотел пилотку на свою башку примерить! Расскажи, расскажи, доведи нас до икоты! — смеялся Артист.

Орешин, улыбаясь, начал рассказ:

— Дурак потому что. — Он почесал затылок и продолжил: — Как-то получил я зарплату вместе с премией и пошел с дружком в местную рыгаловку — в кафешку. Обмыли. Мы всегда обмывали. Денег полный карман, че ж не обмыть. В общем, наобмывались. Не то чтобы зенки прямо совсем до краев залили, но наполовину — это точно. Потом по домам разошлись. Дружок-то рядом живет, а мне на автобусе еще проехаться надо. — Он опять почесал затылок. — Лучше бы я пешком прошелся. Я почти всегда после смены пешком ходил, а в этот раз чего-то решил прокатиться. Уставший, видно, был сильно, — он развел руками. — Короче, захожу в автобус, ну и споткнулся о ступеньку, упал, испачкался. Обидно. А кондукторша поперла на меня, мол, пьянь пучеглазая, дороги не разбирает. Плати, кричит, за проезд. А я че, отказываюсь? У меня капусты — карман топорщится! На, говорю, тебе за проезд. Она и заткнулась. Я сел себе на сиденье, еду. Но потом я вдруг понял, что она меня на целую копейку нагрела! Сдачу не так сдала. Оттого и заткнулась, думала, раз я выпимший, то не сосчитаю. А я, хоть не сразу, но сосчитал! А у самого-то денег в кармане под тысячу рублей! Че мне та копейка? Да провались она! Но я же обиженный, ею обгавканный. О, думаю, лярва, попалась. Ща я тебе покажу, как честной народ обворовывать. — Орешин стукнул кулаком по земле. — Я ей ласково так и говорю, мол, мадам, что же вы копеечку мою кровную так бессовестно у меня манданули? Мне, по случаю знакомства с вами, не жалко, берите, но если бы я ее вам за билет не доплатил, вы меня ни за какой золотой хрен не повезли бы!

Она на меня еще больше заорала. Это за мои же деньги! Водителя на подмогу позвала, а тот и рад, не разобравшись, меня за грудки на улицу выталкивать. Я тоже разошелся, в драку полез. Какой-то правильный пассажир унимать меня бросился, хотел руку за спину закрутить. Я ему тоже заехал, чтоб он не торопился. В общем, доставили меня в милицию за злостное хулиганство. Следователь потом долго понять не мог, чего я с тысячей в кармане из-за копейки под статью залез. Думал, что со мной делать. Хороший мужик. Из кутузки выпустил, сказал, чтоб я бегом в военкомат бежал, как раз призыв начинался. Вот мы с маманей к военкому, да за ради бога. Я следователю повестку принес. Он дело закрыл и сказал, что заменяет мне по закону тюрягу на армию. — Орешин еще посмеялся и серьезно добавил: — Да ну ее, эту шахту. Там в любой момент сдохнуть можно, ничего от тебя не зависит, а тут, — он указал пальцем на трупы духов, — как повезет.

— Ага, — засмеялся Артист. — В шахте в любой момент можно сдохнуть, а тут, выходит — через раз! Эх, молодец ты, Серега! Ценю я тебя и уважаю за твою прямоту и принципиальность при защите народных денег от коварных расхитителей!

Они смеялись. Сначала над историей Орешина, потом просто смеялись, уже не понимая, над чем, катаясь по земле, не обращая внимания на приветственные сигналы проходившей внизу колонны.

В конце дня они оставили дорожный перешеек и отправились назад в подразделение.

Подъезжая к своей позиции, Андрей оценил восхищение Барсегяна. Вместо насыпного земляного бруствера аккуратно и даже по-своему красиво были уложены камни внушительных размеров, с устройством между ними удобных для стрельбы амбразур, что делало позицию при правильной организации ведения огня почти неприступной. Вдоль новоявленных укреплений деловито, без головного убора, с ремнем, висевшим на плече, ходил Шестак, вероятно, любуясь результатами проделанной за день работы. За блиндажом мылись бойцы, черпая ведром воду из бочки.

Шестак, увидев подъезжающий БТР, надел панаму, ремень, заправился и подбежал встречать. Когда Андрей слез на землю, он подскочил и доложил:

— Товарищ старший лейтенант, за время несения службы происшествий не случилось. Ваше приказание по укреплению позиции выполнено!

— Вольно! Молодцы! — Андрей подал руку.

Шестак двумя руками долго тряс руку Андрея, приговаривая:

— Мы-то что, это вы молодцы! Барсегян, когда назад проезжал, сказал мне по секрету, что повезло нам с командиром. Правда, приказал вам не говорить. А какой тут секрет? Мы и без него вчера еще поняли, что повезло!

Андрей шутя надвинул ему панаму на лоб:

— Что ж ты военную тайну выдал, Штирлиц?! — И, поведя взглядом по окопам, продолжил: — Барсегян мне тоже, между прочим, по секрету сказал, что всему взводу с тобой повезло и что основная моя задача — наставить тебя на путь истинный и отправить учиться на офицера. Так что квиты!

— Не-е-е! — громко крикнул Шестак. — Я геологом буду! А может, археологом! Мамонтов ископаемых находить буду, динозавров!

— Дрянь всякую будешь находить! — крикнул Артист, стоявший позади. — Которая в земле миллион лет гниет и ждет, когда ты своими ручищами ее раскопаешь и на консервы перекрутишь! Ты же у нас хозяйственный! У тебя даже чешуя рыбная не пропадает! По тебе плачет минимум должность начальника тылового обеспечения дивизии. Минимум! — Артист поднял кверху указательный палец.

Рядом с Артистом стоял водитель Орешин и от себя, обращаясь к Шестаку, добавил:

— Ничего, Петя, на крайняк будем с тобой уголек в шахте ковырять. Все лучше, чем трупанину, ты же не варан.

Андрей оставил их и пошел в блиндаж.

Шестак обратился к Артисту и Орешину:

— Давайте рассказывайте, что там было?

Вскоре приехал зампотех роты прапорщик Поваляев, привез камеры для колес. За пару часов вместе с бойцами он перемонтировал пробитые колеса, после чего, отказавшись от ужина, снова уехал на КП роты.

— Гребует зампотех! — провожая взглядом удаляющийся БТР, объяснил Шестак. — Думает, мы его опять черепахами накормим. Чего спать не ложитесь? Бэтээр готов. Сегодня моя смена.

Андрей пошел в блиндаж и опустился на нары. Несмотря на усталость, ему не спалось. Он лежал при тусклом свете лампочек, пробовал читать стихи, но из-за невозможности сосредоточиться на них оставил это занятие.

На нарах похрапывал Артист. Орешин же, как дежурный по взводу водитель, находился в бэтээре. Ему, с учетом дневных событий, в виде исключения Андрей разрешил спать в бэтээре, что тот и сделал, устроившись на лавке для размещения пехоты. Сам же Андрей, испытывая свинцовую тяжесть в мозгах, лежал с закрытыми глазами в ожидании сна. Но сон играл с ним, то обволакивая сознание, то покидая его. Измучившись, он поднялся, вышел из блиндажа и присел на лавочку у входа.

Глядя на играющие у ног блики лунного света, пробивающиеся сквозь маскировочную сеть, он подумал, что с момента его знакомства в поезде с прапорщиком Бочком прошло всего-то меньше недели. Но этот маленький и очень емкий промежуток времени что-то сильно поменял в нем. Как будто бы часы внутри его сознания на какой-то момент остановились, а потом побежали так быстро, что он не успевал осознавать самого себя в стремительном потоке времени и событий. Но вместе с тем он внезапно ощутил незнакомое, новое, приятное, как сон после массажа, душевное спокойствие. Ему вдруг захотелось выскочить из окопов, побежать что есть силы к горизонту, очерченному тонкой линией желтого лунного света, раствориться в теплом ветре и летать, летать среди бескрайних пустынных песков. В этот момент его душа словно вырвалась из телесной оболочки, воспарила и понеслась над барханами, потом вернулась и стала кружить над позицией. Он увидел сидящего вместо себя на лавочке ребенка — мальчика лет пяти с завязанными белым лоскутком глазами. Мальчик водил руками из стороны в сторону и монотонно повторял: «Иду искать, иду искать…» Затем мальчик встал с лавочки, оттолкнувшись от земли, подлетел к Андрею, протянул к нему руки и начал трясти его за плечо.

Андрей вздрогнул и открыл глаза.

— Товарищ старший лейтенант, идите в блиндаж, — тихо говорил Шестак, склонившись над ним.

— Да, иду, иду, — пробормотал Андрей, поднялся и, шатаясь, добрел до своих нар.

Когда он проснулся, то увидел, что вокруг на нарах спали солдаты ночной смены и Шестак. Снаружи раздавались голоса. Он несколько раз посмотрел на часы, не доверяя глазам. Шел первый час дня. Быстро одевшись, он вышел из блиндажа. У входа в блиндаж сидел Орешин. Увидев его, он встал.

— Чего не разбудили? — недовольно спросил Андрей.

— Шестак приказал не будить, спали крепко.

— Ну-ну, — буркнул Андрей, но потом смягчил тон. — Правда, крепко. — И, вспомнив вчерашнее видение, добавил: — Как улетел. Сейчас умоюсь и поедем с тобой по нашим отделениям, службу проверим. Готовь БТР.

— Есть! Пулеметчика брать будем? — спросил Орешин, уходя в окоп.

— Нет, сам сяду.

До вечера они провели время в двух других отделениях. Андрей ближе знакомился с личным составом своего взвода, занимающимся укреплением позиций. Водитель саперного тягача сдержал обещание и навозил достаточно камней. Время пролетело быстро, они ехали обратно. Между отделениями было в среднем по два километра.

Андрей сидел сверху на броне, смотрел в сторону пустыни, думая о вчерашнем странном то ли видении, то ли сне, и вспоминал слова Блинова, сказанные им на том высоком бархане, по дороге в роту.

Вернувшись в отделение, он подозвал Шестака:

— Слушай, надо бы голову побрить, пока в ней бронетехника не завелась.

— Надо. Щас, Джин живо исполнит. Он до армии на парикмахера учился. Правда, хорошо только наголо стричь умеет. — Повернувшись в сторону блиндажа, Шестак позвал: — Мамаджонов! Джин! Готовь инструменты!

— Зачем кричишь громко, Джин все слышит, не глухой. — Из блиндажа вышел Мамаджонов с густо намазанным зеленкой ухом без повязки. В руках он держал брезентовый сверток. Усадив Андрея на ящик в окопе, он положил сверток на бруствер и развернул его. В нем находились механическая парикмахерская машинка, ножницы, расческа, опасная бритва, помазок и небольшое зеркало.

— О, да у тебя все как положено! — удивился Андрей, рассчитывающий в лучшем случае на ножницы с расческой.

— Конечно, как положено. Это подарок. Когда армия уходил, в училище подарили. С собой взял. Нужный вещь. Что хочет товарищ командир? Канадка, бокс, полубокс?

— Нет! Косички! — Шестак подал ему машинку. — Не выпендривайся! Скоро стемнеет! Стриги свою коронную — под глобус!

— Глобус, глобус, — бурчал Мамаджонов. — Несолидно командиру под глобус: — Он стал ощупывать пальцами голову Андрея и спросил: — Родинка большой нет? Зацепить могу.

— Нет, — ответил Андрей, — родинка большой нет.

— А вот когда мы в полку стояли, я зампотеха Поваляева стриг и тоже спросил: «Родинка есть?» Он сказал: «Родинка нет, только рога, смотри не зацепи». — «Откуда рога?» Сказал: «Почта прислали». Пошутил, пьяный был сильно. У человека рога не бывает.

Шестак с Андреем переглянулись, потом рассмеялись.

— Пьяный, говоришь? — уточнил Андрей.

— Си-и-ильно пьяный, совсем пьяный, — кивнул Мамаджонов, запуская машинку в волосы Андрея.

— Ты еще кому говорил? — спросил Шестак.

— Никому, — мотнул головой Мамаджонов.

— Молодец, и не говори больше никому. Мало ли, по пьяни чего не набуробишь, — сказал Андрей.

— Смотри, Джин! — погрозил ему кулаком Шестак.

— Джин понял! Повторять не надо. — Он быстро состриг волосы, сбрасывая их в окоп, потом помазком развел пену из куска мыла и, обильно намазав ею голову, чисто выбрил под корень остатки волос. — Все, готово, — он поднес к глазам Андрея зеркало. — Жалко, одеколон нет, кончился. Я заказал, с колонной из Союза привезут.

Лысый незагорелый череп Андрея сиял своей непривычной белизной, как градина на асфальте.

Сменив Шестака, он заступил в ночное дежурство, которое прошло спокойно. На следующее утро, принимая позицию, Шестак напомнил, что сегодня по плану в шестнадцать часов огневая подготовка. Андрей отправился спать вместе с бойцами ночной смены.

Он проснулся от гула. Было около двух часов дня. Хорошо прогретая солнцем кровля блиндажа активно отдавала тепло. Внутри было душно. Он вышел на воздух. За блиндажом стояла водовозка и заполняла бочку. За ним выбрались остальные бойцы ночной смены и побежали к водовозке, сбрасывая на ходу одежду. Андрей последовал за ними.

Водитель водовозки быстро наполнил бочку, вынул сливной шланг и, прибавив оборотов водяного насоса, стал поливать мощной струей холодной воды всю голую компанию. Они с наслаждением и озорством подставлялись под холодную струю, перехватывающую дыхание, и ловили летевшие, сияющие на солнце брызги.

— Шабаш! — водовоз выключил воду. — Мало осталось, в другой раз побрызгаю!

Водовозка уехала, оставив огромную лужу, к которой сразу же слетелось несколько больших черных воронов.

После обеда Андрей дал команду свободным от дежурства готовиться к стрельбам.

В назначенное время он и шестеро бойцов прошли метров на двести в степь по направлению к пустыне. Там установили пустые консервные банки из-под тушенки. Андрей обозначил огневой рубеж и приступил к руководству стрельбой.

Стреляли по очереди из положения лежа, стоя, с колена и на ходу. Шестак, хвастаясь при их встрече отличной стрельбой взвода, не соврал. Результаты были хорошими. А то, что вместо мишеней были небольшие банки, даже повышало их. Последним отстрелялся из автомата Мамаджонов. Андрей, забрав у него свой автомат, вернул ему снайперскую винтовку и спросил, посмотрев на стоящего рядом Артиста:

— Мамаджонов, правду говорят, что ты почти за километр в саперную лопатку попадаешь?

Мамаджонов, потрогав больное ухо, довольно улыбнулся и ответил:

— Да, далеко стреляю! Маленький лопатка сразу бью!

— Хорошо, посмотрим. — Андрей дал саперную лопатку Артисту. — Беги, ты у нас самый длинноногий, устанавливай мишень.

Артист пробежал примерно метров четыреста и на бугорке воткнул лопатку черенком в землю. Отойдя в сторону, он присел и стал ожидать выстрела. Мамаджонов засунул указательный палец руки в рот, хорошо обслюнявив его, потом поднял вверх и прокомментировал:

— Ветер смотрю. Пуля ветер сильно не любит.

К удивлению Андрея, Мамаджонов не собирался стрелять из положения лежа, а, широко расставив ноги, плотно уперев приклад винтовки в плечо, прильнул к прицелу. Андрей наблюдал за лопаткой в бинокль.

Хлопнул выстрел. Лопатка от удара пули высоко подскочила и, вращаясь, улетела за бугорок. Артист побежал за ней. Вскоре он снова выбежал на бугорок и махал ею над головой.

— Попал! Молодец! — Андрей довольно пожал руку Мамаджонову.

Артист все еще стоял на месте и продолжал махать лопаткой.

Андрей махнул ему, приглашая вернуться. Но артист все махал им, указывая вниз за бугорок. Они все побежали к нему.

Артист стоял на бугорке и в некотором смятении, указывая пальцем вниз, говорил:

— Духи пропали! Нету духов!

— Каких духов? Ты о чем? — не понял Андрей.

— Тех, которых мы три дня назад после ночного нападения здесь закопали. — Он показывал на отрытую пустую могилу. — Их, видать, свои ночью уволокли. Даже, вон, лопату забыли.

Рядом с могилой действительно лежала широкая штыковая лопата местного образца со сломанным черенком.

— Ну, что скажешь, молодцы духи. У них, видно, без вести пропавших не бывает. Пошли назад, занятия окончены. — Андрей направился в сторону позиции, окутанной пылью от проходившей мимо колонны.

Он был озадачен тем, что духи свободно по ночам передвигаются мимо их позиций, а они, ввиду малочисленности личного состава, ничего с этим поделать не могут. Но, как бы то ни было, они с поставленной задачей по охране дороги пока справлялись. Пока. В кишлаке наверняка собралось предостаточно духов, чтобы в конце концов отрезать дорогу. Он понимал, что в случае массированной атаки на любое из отделений они долго могут и не продержаться. В этом случае не помогут и сооруженные из камней укрепления.

Вернувшись в расположение, он приказал собраться всем на площадке под навесом.

С учетом новости об исчезнувших покойниках он проверял знания бойцов о действиях по тревоге в случае нападения на них или колонну, призывая их не расслабляться. Он и сам понимал, что никто из них не расслабляется, и говорил им это больше для самоуспокоения, от бессилия как-либо повлиять на создавшуюся ситуацию. Бойцы молча слушали. Они прекрасно понимали свое положение и лишних вопросов не задавали. Закончив с разбором, он закурил с бойцами, сидящими кругом на лавочках.

Шестак встал и крикнул солдату, несущему службу в окопе:

— Эй, Горчак! Микола! Неси Джину передачку!

Под навес зашел украинец Горчак — широкоплечий мускулистый парень выше среднего роста, с добрыми глазами и крупными чертами лица. Он держал в своей широченной ладони небольшой газетный сверток. Посмотрев на Мамаджонова, он медленно, почти нараспев начал говорить:

— От, дывись, Джину, якой тэбэ подарунок з колонною пэрэдалы, — он протянул сверток. — Дывись.

Мамаджонов взял сверток и развернул его. В нем находился большой пузырек с одеколоном «Русский лес» и небольшая жестяная круглая баночка синего цвета с тисненой надписью на крышке.

Горчак, глядя на Мамаджонова, продолжил извиняющимся тоном:

— Ты, Джинку, звиняй. Мы трошки одеколоном покропилися, а баночку не трогали. Шо там таке, читалы, читалы, та не зрозумилы. — Он взял баночку и снова стал читать по слогам крупную надпись на ее крышке. — Та-чи-па! — И, вернув баночку Мамаджонову, недоуменно сказал: — Шо за Тачипа такая? Не як не зрозумию.

Мамаджонов тоже стал читать:

— Та-чи-па.

К нему подскочил Артист.

— А ну, дай я прочитаю! — Он взял баночку, посмотрел на надпись и, заливаясь хохотом, упал на колени, повторяя: — Тачипа, Тачипа! Ой, Тачипа — любовь моя! — Потом, сев на землю, со смехом сказал, глядя снизу на Мамаджонова и Горчака: — Да вы, хлопцы, видать, земляки, с одного аула?! Тачипа! Не Тачипа, а Ма-ри-на, только прописными буквами на английском языке. Вон сбоку написано на английском — сделано в Чехословакии. Крем это для лица! На, держи, — он отдал баночку Мамаджонову.

Мамаджонов, покрутил ее в руках и подытожил:

— Побреюсь, кожа мазать надо, чтоб не сох.

— О, це гарно! Мени тоже трошечки дашь? — потер ладони Горчак.

Артист не унимался:

— Хлопцы! — Глядя на Мамаджонова и Горчака, он всплеснул руками. — Вы в зеркале свои рожи-то давно видали? Вы представляете, на что собираетесь растратить этот чудесный крем? Там же ясно написано — Марина! То есть для румяного девичьего личика — для Марины! А вам надо попроще — для Тачипы!

Смущенный Горчак тоже смеялся и приговаривал:

— Та ну бис его знае, тот ангийский. Воны шось, зараз не могли на русском надпись зробыть?

Андрей, отвлеченный от пасмурных мыслей, спросил:

— А ты, Горчак, какой язык в школе изучал?

Горчаку явно давно никто такого вопроса не задавал, а может, и вообще не задавал. Он недоуменно протянул:

— Який язык? Украинский! А на шо мени другий? С кем я буду на ем размолвляты? Да к нам на село не то шо иностранци, а участковий тильки раз в мисяц приидэ, с председателем горилки понапьются и катаются на телеге, песни во все горло спевають. Эх, нам бы гармошечку, я б зараз заспевал!

— А ты без гармошки заспевай! — подзадорил его Андрей.

— Добре! — Горчак присел на лавку, положил автомат на колени и хорошим, сильным голосом затянул украинскую песню: — Туман яром, туман долиною, туман яром. За туманом криница стояла…

Бойцы, видно, уже не раз певшие эту песню, дружно и стройно подхватили.

Андрей слов не знал, просто слушал. Когда закончили петь, Шестак попросил:

— Горчак! Давай любимую!

— Добре, добре! — Горчак снял панаму, залихватски бросил ее на лавку и бодро запел:

— Распрягайте, хлопци, коней, тай лягайте спочивать! А я выйду в сад зелений…

Андрей пел вместе с ними. Горчак, закончив песню, встал:

— Ну, я пийшов до окопу.

— Давай, молодец! — Андрей тоже поднялся. — Всем чистить оружие и пополнить патроны.

Не успел он разобрать автомат, как его позвал Шестак:

— Товарищ старший лейтенант, Птица-три на связи!

Его вызывал экипаж третьего отделения взвода, находящийся на охране злополучного перешейка дороги у кишлака.

Андрей быстро занял место в бэтээре у рации и надел шлемофон.

— Птица-три, я Птица-один, прием!

— Птица-один, я Птица-три! Над кишлаком две вертушки! Одна задымила, села у кишлака!

— Понял! Птица-три, стой на месте, выполняй задачу.

— Птица-один, я Птица-три! Вас понял! Конец связи!

Андрей сказал смотревшему в люк Шестаку:

— Объявляй тревогу!

А сам связался с Барсегяном и доложил обстановку. Барсегян приказал выдвигаться на выручку экипажу вертолета, пообещав выслать вслед подмогу.

Андрей вызвал на связь командира второго отделения и приказал прибыть к нему, оставив на позиции двоих бойцов.

Вскоре оба бэтээра, с неполными экипажами, на большой скорости уже мчались по дороге. Издали Андрей видел, как над кишлаком кружит вертолет «Ми-8» и ведет стрельбу.

Они подъехали к кишлаку, располагающемуся в лощине, у подножия горы. До них отчетливо доносились автоматные очереди. Дорога резко пошла вниз.

Андрей приказал водителю остановиться на краю спуска, чтобы сориентироваться в обстановке. От горы кишлак отделяли овраги, перед которыми протекал широкий арык, орошающий небольшие поля, тянущиеся по его краю. На значительном удалении, ближе к горе, у одного из оврагов на боку лежал вертолет с обломанными лопастями винта. Хвост вертолета валялся рядом, вероятно, отломившись при ударе о землю.

Со стороны кишлака к вертолету пытались прорваться духи. Экипаж вертолета отстреливался, что было понятно по трассирующим пулям очередей в сторону наступающих духов. Но было ясно, что духи скоро овладеют своей целью, имея численное превосходство, к тому же другая цепочка духов уже двигалась к вертолету и со стороны горы.

Второй вертолет, находившийся в воздухе, сделав боевой разворот, выпустил ракеты, пытаясь помочь товарищам. Но духи снова наступали, поднимаясь с земли, когда вертолет уходил на новый разворот для атаки.

Больше чем полминуты на размышления у Андрея не было. Единственной возможностью достичь вертолета было проскочить по окраине кишлака и, выехав на поля, добраться хотя бы до арыка, откуда до вертолета оставалось не более сотни метров. Он вышел в эфир:

— Птица-два, я Птица-один! — И, нарушая правила общения в эфире, открытым текстом дал указания командиру второго отделения: — Булавин, проскочишь вдоль крайних домов по полю. В кишлак не лезь. Отрежь духов от кишлака и пехоту в цепь, водителя за пулемет, пусть прикрывает. Я по оврагам. Давай!

Он понимал, что в том бэтээре всего семеро вместе с водителем, поскольку по двое бойцов из каждого отделения он оставил на охране позиций. В его экипаже было восемь, включая его и водителя.

БТР второго отделения выехал вперед и, быстро набирая скорость, понесся к кишлаку.

— Орешин, — Андрей повернулся к водителю. — Давай левее вдоль обрыва, к изгибу! Там тормознешь. Мамаджонов и Горчак, приготовиться к высадке. Джин! Займешь позицию и веди огонь по духам, которые со стороны гор топают. Горчак, прикрываешь Джина!

Метров через двести БТР резко затормозил. Мамаджонов и Горчак быстро выпрыгнули из десантного люка. Впереди справа начинался длинный крутой спуск в овраг. Чтобы помешать духам подойти к вертолету со стороны горы, необходимо было преодолеть овраг. На бэтээре этого сделать было невозможно, только пешком.

— Орешин, давай к спуску, насколько сможешь! Артист! Будешь прикрывать, пока мы не выберемся на противоположный край оврага, потом жмите на помощь Булавину, если сможете, проскочите левее него через арык, поближе к вертолету. Не получится, действуйте по обстановке!

Орешин подогнал БТР к самому склону и остановился. Андрей и еще три бойца быстро выпрыгнули, укрываясь за бэтээром, и побежали по склону вниз. Со стороны кишлака он уже слышал стрельбу пулеметов бэтээра Булавина.

В это время над ними прошел вертолет, заходящий для атаки. Артист стрелял по духам, прорывающимся с горы. Андрей не знал, сколько духов наступали со стороны кишлака и сколько с горы, но понимал, что в настоящем случае ему стоит рассчитывать только на внезапность и удачу. Других расчетов в создавшейся ситуации у него не было. С этим он и еще трое бойцов изо всех сил карабкались по склону оврага.

Выбравшись наконец наверх, они ползком подобрались к противоположному краю оврага и увидели вертолет, лежавший ниже, у склона. Слева, с горы, стреляя на ходу, к нему спускались духи, числом около десятка. Они находились примерно на одной высоте с группой Андрея. До вертолета Андрею с бойцами было не добраться, поэтому единственным возможным вариантом было отсечь духов огнем, втянув их в перестрелку, с надеждой на то, что их БТР, который уже подъезжал к кишлаку, все же сможет помочь бойцам Булавина дойти до вертолета первыми с другой стороны.

Они рассредоточились и, укрываясь за камнями, открыли огонь.

Духи же, видевшие едущий в сторону кишлака БТР, не ожидавшие сюрприза в виде десанта, залегли и открыли ответную стрельбу.

В это время Булавин с бойцами, под прикрытием бэтээра, потеснили духов и в узком месте перешли через арык. Духи, оказавшись между огнем экипажа подбитого вертолета и бойцами Булавина, отступали в сторону, стремясь вырваться из окружения. Все в принципе складывалось нормально. БТР с Орешиным и Артистом, перескочив через арык, уже приближался к вертолету. Но в это время на окраине кишлака раздался громкий хлопок, и в заднюю часть их бэтээра ударила яркая светящаяся точка, вызвав взрыв в двигательном отсеке и огромный столб пламени взорвавшихся баков. БТР, объятый пламенем, остановился, его пулеметы умолкли, а от кишлака в тыл Булавину направилась новая цепочка духов. Положение сразу изменилось и стало почти критическим.

Андрей внутренне предполагал такой вариант развития событий, но, изначально не имея возможности действовать иначе, чем сейчас, старался не допускать в мыслях фатального исхода, который мог стать реальностью в любое время. Ничего другого, кроме как прорываться к вертолету по полям, фактически залезая в мешок, выхода из которого могло попросту не быть, ситуация не давала. На скорое прибытие помощи он не рассчитывал, зная об удаленности кишлака.

БТР Булавина вынужден был перевести огонь по наступающим с тыла духам.

Круживший над полями вертолет из-за невозможности разобраться в этом слоеном пироге между наступающими и обороняющимися, прекратил огонь, опасаясь попасть в своих.

Тем временем духи, сдерживаемые огнем группы Андрея, разделились. Часть из них продвигалась вниз к вертолету, другая, ведя перестрелку с группой Андрея, пыталась, прячась за камни, вернуться вверх и занять более выгодное положение для стрельбы. Тогда Андрей с бойцами окажутся у них как на ладони и долго не продержатся. Они не успевали вести огонь по обеим группам. Половина духов уже спустилась вниз, выйдя из поля зрения. Оставшиеся наверху не давали возможности группе Андрея продвинуться ближе к склону. Им оставалось, в свою очередь, препятствовать оставшимся духам подниматься выше. Перестрелка приняла вялотекущий характер, стороны экономили патроны.

К этому времени бойцы Булавина все же смогли добраться до вертолета и заняли круговую оборону, что само по себе было уже неплохо.

Один из духов, под залп прикрытия, заставивший Андрея с бойцами на время прильнуть к земле, рванулся вверх по склону горы, но, не успев сделать и трех шагов, упал, выронив автомат. За ним быстро вскочил другой и, пробежав чуть дальше, тоже упал и, громко крича, начал отползать к ближайшему камню, но дернулся и застыл на месте. Один из бойцов крикнул:

— Джин пристрелялся!

Обменявшись очередями, стороны затаились, держа под прицелом позиции друг друга. Духи поняли, что работает снайпер, и почти не высовывались из-за камней, стреляя вслепую.

Водитель бэтээра Булавина, пересев из-за пулеметов за руль, тоже перескочил арык и подъехал к их подбитому, окутанному черным дымом бэтээру. Он остановился сбоку у его носа. Андрей вдруг увидел, как в дыму с земли приподнялись две фигуры и забрались в десантный люк. БТР резко рванул с места, подъехал к вертолету и, став метрах в двадцати, снова принялся вести огонь.

— Гляньте, живые! — крикнул боец. — Теперь бы нам удержаться!

— Удержимся! — крикнул в ответ Андрей и не узнал своего голоса. В его крике была безотчетная радость человека, с души которого свалился тяжкий грех. Он прикусил нижнюю губу, начавшую дергаться помимо его воли.

Духи, оставив попытки взять вертолет, отходили назад к горе, снова соединившись со своими.

Теперь оставалось ждать, когда они все ринутся наверх и огонь Мамаджонова их уже не остановит.

— Мужики! — крикнул Андрей. — Духи сейчас рванут кверху. По моей команде дайте залп и сразу валите вниз, в овраг, уходите по дну!

Стрельба у вертолета стихла. Андрей оглянулся и увидел, что по дороге к кишлаку едут три бэтээра. Подоспел Барсегян. Духи, наступавшие по полю, развернулись и отошли в кишлак.

Внезапно сверху по группе Андрея ударила автоматная очередь. Кому-то из духов все же удалось незаметно пробраться выше их. Оставшиеся резво побежали вверх. Достать их огнем возможности не было.

— Валите! — что есть силы закричал Андрей своим бойцам, стреляя вверх и сам уже готовый броситься к оврагу.

Двое бойцов метнулись вниз и скрылись из виду. Один оставался лежать в нескольких метрах.

— Рукавицын! Вали! — крикнул Андрей, продолжая стрелять наугад. Но боец не двигался, лежа лицом вниз.

Духи больше не стреляли. В их сторону направлялся вертолет. Они торопились укрыться от удара.

Андрей пробрался к Рукавицыну. Его левое бедро было окровавлено. Кровь обильно лилась на камни. Он перевернул бойца на спину. Тот находился то ли без сознания, то ли в шоке. Его бледное лицо с приоткрытыми глазами было спокойным, словно он не чувствовал боли.

Андрей быстро снял брючный ремень и сильно перетянул ногу Рукавицына выше раны. Потом достал из нагрудного кармана индивидуальную аптечку, извлек два одноразовых тюбика промидола с иглами и оба вколол ему прямо через одежду. Оглядевшись с надеждой, что духи уже потеряли к ним интерес, он подхватил бойца под мышки и потащил к оврагу. В овраге их ждали два солдата. Вместе они быстро пронесли раненого по оврагу в безопасное место и вытащили наверх, куда подъехал один из прибывших на подмогу бэтээров. Рукавицын пришел в себя и стонал. Его аккуратно уложили в БТР. Андрей с бойцами влезли на броню, и они подъехали к дороге, захватив по пути Мамаджонова и Горчака. Туда же вернулись и все остальные. Их подбитый БТР остался внизу, догорая скатами колес, наполняя округу черным едким дымом.

Вертолет, сделав последний заход, расстрелял ракетами своего подбитого, лежащего на земле собрата и вернулся, приземлившись недалеко от них, рядом с дорогой.

Рукавицына быстро перенесли в вертолет. Андрей стоял рядом с открытой дверью вертолета. Из других бэтээров на плащ-палатках несли двоих солдат. По их укрытым лицам Андрей понял, что это убитые. К вертолету медленно подошли Артист и Орешин.

— Кого?! — спросил у них Андрей, глядя на завернутые тела.

— Один — стрелок из вертолета, другой наш, из второго отделения — Ваня Рощупкин, — ответил Орешин, из глаз которого лились слезы.

Андрей обратил внимание на его обожженные кисти рук, каждая из которых представляла собой большой кровяной пузырь.

Орешин пояснил:

— Пока Артиста вытаскивал, обжегся. Ох, пекут сильно! — он замахал руками из стороны в сторону.

Артист стоял рядом, прислонившись к вертолету, и молчал, отрешенно глядя вдаль. Вокруг его правого глаза был огромный кровоподтек от удара о прицел во время взрыва. Глаз налился кровью, но был цел.

— Артист контуженный, плохо соображает и не слышит ничего. Нас с ним тоже в госпиталь забирают, — сказал Орешин.

Артисту, который слабо держался на ногах, помогли влезть в вертолет. Орешин, посмотрев на Андрея перед посадкой, сказал:

— Мы старались, товарищ старший лейтенант, вроде нормально получилось.

Андрей крепко обнял его:

— Лечитесь, Сережа, лечитесь. Спасибо вам. Пишите, как у вас сложится.

Подошли двое вертолетчиков в испачканных кровью светло-голубых спецовках. Одного из них, с сильно разбитым окровавленным лицом, вели под руки два солдата. Другой, подойдя к Андрею, молча продолжавшему стоять у двери, негромко сказал:

— Спасибо тебе, парень. — Потом, крепко сжав ему ладонь обеими руками, повторил: — Спасибо! — И влез в вертолет, захлопнув дверь.

Лопасти вертолета ускорили вращение, он медленно оторвался и полетел низко над землей, набирая высоту, постепенно уменьшаясь в размерах, скоро растворившись в красной полосе заката.

Андрей обернулся и увидел стоявшего неподалеку Барсегяна, дававшего указания солдатам. Он поправил форму, промокшую от крови раненого бойца, и, подойдя к нему, доложил о выполнении задачи.

Барсегян, выслушав доклад, ответил:

— Вольно! Отойдем немного.

Они отошли в сторону. Барсегян, глядя на кишлак, продолжил:

— Считаю, задача выполнена успешно. Честно говоря, когда услышал в эфире твои команды и понял, что духов много, то подумал… — Он махнул рукой.

— Вы вовремя подъехали, а то неизвестно, как еще обернулось бы. — Андрей закурил.

— Ладно, соберись, командир. А ты что, думал, обойдется? Духи разбегутся? Это не условный противник на учениях. Нам здесь жизнь учения устраивает и оценки выставляет, жаль только, кровью пишет. К тебе претензий нет, правильно все сделал. БТР я тебе на позицию пока из другого взвода оставляю с водителем и стрелком. Завтра в четырнадцать часов с письменным рапортом будь у меня. А лучше просто приезжай, у меня напишешь. — Барсегян покачал головой и добавил: — Видишь, как сразу все навалилось, без передышки. Ладно, завтра жду. Давай, по машинам.

Колонна из четырех бэтээров отправилась к позициям.

Два бэтээра остановились у первого отделения, а Барсегян проследовал дальше.

Андрей приказал построиться всему личному составу, а сам отозвал в сторону Булавина и спросил:

— Как погиб Рощупкин?

Булавин глубоко вздохнул:

— Уже к вертолету почти подошли, он упал и крикнуть не успел. Пуля в грудь попала, а из спины вышла. На выходе с кулак мяса с ребрами выдрала.

Став перед строем, Андрей снял с головы панаму. Ему еще не доводилось произносить подобной речи. Речи не просто в память об умершем, а о смерти его солдата, в причастности к которой, хотя бы и косвенно, он все равно винил и себя.

— Товарищи солдаты, сегодня наш взвод выполнил поставленную задачу по спасению экипажа подбитого вертолета. Во время выполнения боевой задачи взвод понес потери: смертью храбрых пал рядовой Рощупкин, ранен рядовой Рукавицын, контужен рядовой Дудкин, получил ожоги рядовой Орешин. Потерян БТР первого отделения. Я не успел хорошо узнать Ивана Рощупкина и не был знаком со стрелком вертолета, также павшим в этом бою, но знаю, что они были хорошими мужиками и настоящими солдатами! Вечная им память в наших сердцах! Выражаю вам благодарность за проявленное мужество и умение воевать. Буду ходатайствовать перед вышестоящим командованием о награждении вас боевыми наградами!

Он замолк и на мгновенье опустил глаза, стараясь сдержать подступивший к горлу комок. Быстро уняв волнение, он снова посмотрел на солдат. В строю стояли именно пацаны и молча смотрели на него, сочувствуя и сопереживая их общую беду. Смотрели на него, как на человека более опытного, которому они доверяли командовать собой, а значит, и распоряжаться их жизнями, понимая его нелегкое бремя.

— Теперь вы возвращаетесь на позиции для несения службы по охране дороги в прежнем штатном режиме. У нас нет сейчас возможности на полноценный отдых. Это наша служба, для исполнения которой мы с вами принимали присягу. Булавин, командуй своим!

Второе отделение, погрузившись в БТР, отправилось на свою позицию.

Подошел Шестак, оставленный охранять позицию с другим бойцом. Они присели на бруствер.

— Извините, товарищ старший лейтенант, за мою дурацкую обиду, что к духам не взяли. Я тогда подумал, что ж, я теперь постоянно позицию охранять буду, что ли, как завхоз? Обидно сделалось.

— Ладно, пустяк, брось, — ответил Андрей. — Подумай лучше, как нам сегодня личному составу дать передохнуть. Народ на нервах.

— Придумаем, — махнул рукой Шестак. — Смену на пару человек сократим. Ночь между всеми пополам поделим. Там ужин дожидается, поесть надо.

— Ты бойцов накорми, а я потом. — Андрей закурил.

Шестак ушел, но скоро вернулся.

— Все отказались. Так ноги протянут от тоски. Нельзя так, товарищ старший лейтенант. У каждого своя судьбинушка. Что тут поделаешь?

Андрей не ответил. Он продолжал курить, глядя на дорогу. Потом, затушив сигарету, задумчиво произнес:

— Да какая там судьба? Обстоятельства так сложились.

— Нет, — покачал головой Шестак, снова присаживаясь рядом. — Я думал вот, думал, точно есть судьба.

— И что надумал?

— Я думаю, что судьба, как мозаика. Помните, в детстве собирали из разноцветных пластмассовых квадратиков? Те квадратики надо было уложить в размерах дощечки, с рамочкой по краям.

— Помню, собирали, и что?

— Ну, вот и получается. — Шестак закурил и поднял голову к небу, глядя на первые, проявляющиеся на еще светлом небосклоне, звезды. — Каждого из нас перед рождением подводят к двум горкам. В одной дощечки для укладки мозаики, а в другой мешочки с квадратиками. Вот и выбирай свою судьбу сам — бери дощечку и тяни мешочек. Мы все и вытянули. Но редко бывает, чтобы количество квадратиков совпало с площадью дощечки. Одному не хватило квадратиков на всю доску — мается человек, живет пустой жизнью, пьет, сам в петлю лезет, смерти просит. Другому с избытком квадратиков досталось, а класть уже некуда — вот, значит, и пора, молодец, все выполнил, отдыхай, ожидай, когда снова к горкам позовут. После смерти его квадратики не пропадают, а тем бедолагам могут достаться, но только если они сами захотят взять их. Начнут стремиться к жизни, тогда боженька, может, им и досыплет. Вот такая моя теория. Значит, кто из ребяток наших погиб, нам, когда жизнь пустой покажется, свои квадратики и перебросит, только захотеть надо сильно.

Шестак бросил сигарету и придавил ее носком сапога.

— Я окончательно в судьбу еще в прошлом году поверил, — снова заговорил он. — Лежим, значит, мы в середине февраля в жидкой грязюке, одни головы торчат. Связист с катушкой кабеля и мы трое. Послали нас с ним связь восстанавливать. Духи кабель перерезали и засаду в этом месте устроили. Долго лежим, отстреливаемся. Туман, дождь. Руки и ноги уже сводит, а деться некуда, хоронимся в колее, где техника ходила. Ползаем, как опарыши. Наши далеко, да и стрельба везде идет, кто про нас вспомнит? По моим расчетам, нам уже оставалось недолго ползать. Патроны скоро кончатся. Счас, думаю, к ним подмога подойдет, и привет родне. Гранату под брюхом на всякий случай пристроил, чтоб из этой ситуации, в случае чего, без лишних задержек катапультироваться. Чувствую, доска-то моя кончается, а квадратиков еще как грязи — полные штаны. В общем, в башке моей уже сами собой стали заветы к потомкам складываться. Жаль, записать никакой возможности не было, такая речь получилась бы! — Шестак засмеялся и продолжил: — Лежу и думаю, вот еще и туман, хотя бы небо синее напоследок увидать. И тут на тебе! Из тумана в нашу сторону два танка едут! Духи сразу ходу дали. Танкисты потом рассказывали, что стрельбы они не слыхали и нас с духами не видели. Заблудились они, от своих приотстали, вот и поперлись дорогу наугад искать. Говорили, что нас по ошибке чуть не постреляли, когда мы из грязи у них на пути выскочили, как лешие. Что-то ведь заставило их заблудиться и не пальнуть по нам!

— Ну и что, по-твоему?

— Судьба, но не ихняя, а наша.

Шестак вдруг резко поднялся, вытащил шомпол из-под ствола автомата, сделал шаг в сторону и поднял шомполом с земли небольшую желто-коричневую змею. Потом, ловко ухватив ее пальцами за хвост, поднял на вытянутой руке.

— Вот, смотрите, товарищ старший лейтенант, змейка. Ползает себе, ползает и тоже свои квадратики змеиные складывает. Вот если бы она внезапно подползла, я, может, с испугу ее автоматом и огрел бы. Хотя, если не задеть ее, она сама не тронет. Но с испугу точно треснул бы. Но ведь я ее увидел вовремя, а потому и не треснул. Что-то ведь заставило меня именно в этот момент в ее сторону повернуться, хотя я и не собирался. Значит, судьба ее змеиная. Живи, змейка, только ползай подальше. — Он отошел на несколько шагов и отбросил змею.

— Ну-у, парень, — покачал головой Андрей. — Тебе с такими способностями точно в геологи не надо. Тебе судьба на замполита учиться, чтоб солдат воспитывать, а то сожрут тебя комары в тайге, и пропадет твой талант. А теперь иди и гони бойцов на ужин. Скажи, я через силу жрать приказал.

Шестак спрыгнул в окоп и заорал:

— Строиться с котелками! Жрать будем!

Андрей смотрел ему вслед и думал, откуда в этом пареньке такая внутренняя целостность и природная мудрость, проявляющаяся пока еще по-юношески неопытно, но удивительным образом располагающая к себе мощным внутренним притяжением. Поговорили немного, а на душе вроде бы и легче стало.

Он поднял с земли камень и далеко зашвырнул его, как бы пытаясь вместе с ним отбросить свои гнетущие мысли, и тоже спрыгнул в окоп. Под навесом сидели бойцы и ели кашу из котелков. Андрей присоединился к ним. Ели молча, глядя каждый в свой котелок. Опустошив котелок, Горчак произнес:

— От, батьку Шестак, не дав вид голоду нам передохнути. Усих уговорил душевно.

Бойцы закончили есть и молча сидели.

Андрей поставил котелок на ящик, зашел в блиндаж, взял сменную одежду и направился к бочке с водой. Он зачерпнул из бочки два ведра воды, стянул с себя задубевшую от засохшей крови форму, затолкал ее в ведра и сел рядом. Мысли беспорядочно сплетались в голове, превратившись в один общий гнет, до боли стиснувший его сознание. Он сидел, отрешенно глядя в сумерки, не торопясь покидать это место, где в наступившей темноте мог не стесняться проявления охватившей его неуставной слабости.

От блиндажа послышалось негромкое пение бойцов:

— Ой, да не вечер, да не вечер. Мне малым-мало спалось…

Грустная песня, как талая вода в разлив, заполонила тихую ночь.

На следующий день Андрей отозвал в сторону Шестака и протянул ему деньги:

— Держи, как колонна на Союз пойдет, закажи для Горчака гармошку. Пусть ему сюрприз от нас будет. Только чтоб хорошую привезли и с чехлом.

Шестак потряс кулаком.

— Ну, уважили, товарищ старший лейтенант! Микола помрет от счастья! Да я и сам чуток на гармошке балуюсь! Вот спасибо!

— Не за что. Я сейчас на перешеек смотаюсь, посмотрю, как там наши дежурят, а оттуда сразу к Барсегяну. Скажи водиле, пусть БТР выгоняет.

Вскоре БТР въехал на тот же холм, с которого они удерживали перешеек. Навстречу из двух уже стоявших на холме бэтээров вышли бойцы. Обстановка была спокойной.

Андрей понаблюдал в бинокль за кишлаком. Не обнаружив в нем никакого подозрительного движения, он опустил бинокль и просто смотрел то на горы, то на кишлак, обдумывая события последних дней.

То, к чему он мысленно готовился, неоднократно внутренне проигрывая свое поведение, пришло, наступило. Но как неожиданно, как быстро война окатила его своей кровавой грязью, всосавшись в него через кожу, дыхание, зрение, отделив его от прежней жизни, которая теперь представлялась ему далекой, ненастоящей, игрушечной, как репетиция перед большой премьерой.

Два дня назад, после успешно отраженного нападения на этом перешейке, он чувствовал себя если не героем, то по крайней мере более или менее состоявшимся воякой, предпочтя себе в угоду внешнюю сторону этого события. Теперь же, когда в последнем бою, которым командовал он, погиб его солдат, он не мог подавить внутренний душевный раздрай. Нет, он не подвергал сомнению своих действий и, более того, был совершенно уверен в их правильности. Война не терпит сомнений и не оставляет выбора — одни нападают, другие защищаются. Промедление в принятии решения недопустимо и даже преступно. Цена вопроса — жизнь. Он несколько раз анализировал вчерашнюю ситуацию и не мог в той обстановке найти другого способа подобраться к вертолету.

Но что-то все же не давало ему покоя, грызло душу. Он чувствовал нарастающее, как пена на убегающем молоке, раздражение от подступающих мыслей.

В задумчивости Андрей снова перевел взгляд на кишлак и обратил внимание на две человеческие фигурки, появившиеся вдали на его окраине. Он поднес к глазам бинокль. У высокого глинобитного забора играли дети лет десяти. Они бегали по кругу, дразня небольшую собачонку, игриво подпрыгивающую и хватающую их за одежду. Судя по всему, военные, стоявшие на холме у дороги, для них имели значение не более чем мухи на зеркале. Они бегали друг за другом, махали руками, как бы очерчивая, отвоевывая границы своего детского мира, который, оказывается, тоже существует здесь, в этом кишлаке, и не менее значителен по своей важности, чем их взрослый.

Его отвлекли возгласы бойцов:

— Гляньте, гляньте, товарищ старший лейтенант, какой идет! Давно таких здоровенных не было!

Он повернулся и посмотрел в сторону, куда указывали бойцы. Вдалеке по пустыне передвигалась высоченная худая кишка рыжего смерча. Смерч, шатаясь своим худым километровым телом, шлялся по огромной пустыне, жадно набивая свою ненасытную утробу, всасывая внутрь себя тонны песка. Андрей, в отличие от бойцов, видел это явление природы первый раз. Смерч то останавливался, то снова рывками двигался, поедая по пути барханы, демонстрируя свою необузданную, бешеную мощь, завывая и веером разбрасывая с высоты песок.

В конце концов этот огромный, движущийся на большой скорости вихрь, покинув пределы пустыни, вышел в степь и, к удивлению Андрея, вскоре стал рассыпаться, оторвав от земли свой хобот и теряя стройность фигуры, бесследно рассеялся по ветру.

Андрей посмотрел на часы и скомандовал водителю:

— Поехали на КП роты!

Прибыв в крепость, Андрей направился к Барсегяну. Тот стоял посередине двора и смотрел, как водитель водовозки возится под капотом машины.

Увидев Андрея, он пошел к нему навстречу и, поздоровавшись, сказал:

— Пошли, чего покажу.

Они вышли за пределы крепости и отошли от нее метров на пятьдесят.

— Смотри, такого ты точно не видел! — Барсегян указал рукой на землю впереди.

Андрей посмотрел и открыл от удивления рот.

— Ничего себе! А что это такое?

По земле ползли тараканы или моллюски, каких Андрей еще не встречал. Каждый был сантиметра два в длину, с множеством мохнатых лапок. Они ползли стройной колонной, шириной около пяти метров. Начало колонны терялось из виду, как и ее конец. Это была сплошная живая движущаяся лента. Андрей брезгливо передернул плечами.

— Ну и гадость. Куда они идут?

Барсегян весело засмеялся.

— Эти клопы безобидные. Каждое лето в горы из пустыни переходят, потом назад. В этом году нам повезло! А в прошлом, мы как раз тут стояли, они через крепость проходили. Представляешь? Больше суток шли. Ступить было нельзя. Жрать и спать невозможно, они везде были. Пробовали бороться с ними. Перед крепостью на их пути бензин поджигали. Бесполезно. Но через сутки они все до одного сами собой ушли, как и не было. В этот раз они маршрут сменили, повезло нам!

Они вернулись в крепость, зашли в комнату Барсегяна. Он дал Андрею чистые тетрадные листы.

— Пиши рапорт на мое имя. Пиши подробно. Как подъехали, как оценил обстановку, почему принял такое решение, как проходил бой, все пиши. Я в полк вчера доложил.

Андрей уселся на табурет перед тумбочкой и приступил. Барсегян вышел, оставив его одного.

Примерно через час Андрей закончил писать. Он оставил рапорт на тумбочке и вышел из душной комнаты в поисках Барсегяна. В крепости его не оказалось. Тогда Андрей вышел за ее пределы и увидел Барсегяна, стоявшего в окружении других военных. Подойдя ближе, он узнал в них своих старых знакомых — Блинова и Бочка. С ними был еще один высокий, среднего сложения розовощекий лейтенант. Андрей догадался, что это и есть Дирижер — командир второго взвода. Они спокойно разговаривали. Андрей направился к ним. Увидев его, прапорщик Бочок кинулся к нему, улыбаясь, обнажив свои железные зубы:

— Андрюха! Надо же, свиделись! Кто ж тогда в поезде мог подумать? Эх, Андрюха, зря мы тогда с тобой мало самогона выпили! — он, смеясь, покосился на Барсегяна.

Барсегян улыбнулся, правильно восприняв шутку.

— Знакомьтесь.

Он посмотрел на Андрея и Дирижера, который первым подал руку:

— Вавилкин Дмитрий — Дирижер.

— Ласточкин Андрей — Птица.

Барсегян махнул рукой в сторону крепости:

— Пошли в хату.

Войдя в комнату, они уселись на табуретки и кровать. Барсегян вслух прочитал рапорт Андрея.

— Нормально написал. — Он сунул листки в картонную папку. Похлопав папкой по ладони, сказал: — Это пятый погибший из роты, раненых, контуженых и с повреждением здоровья четырнадцать. — Он положил папку в тумбочку и посмотрел на Андрея. — Казнишься?

Андрей молчал.

— Казнись. Хоть и вины твоей никакой в этом нет, а казниться надо! Чтобы каждый погибший и здоровье потерявший пацан на душе рубцом остался. Только казнись до такой степени, чтобы не размокнуть в собственных соплях! Чтоб командовать смог! Они, — он обвел взглядом сидящих, — тоже казнятся и за своих, и за чужих, потому что мы командиры и сами себе работу такую выбрали — пацанов от матерей получать, учить и воевать с ними вместе. Это не спички жечь — сгорела и забыл! — Он прошелся по комнате. — Это не все. Сегодня утром начальник штаба майор Шарафутдинов приезжал, из отпуска вернулся. Довольный, в Крыму отдыхал. Он говорит, что нам на этих позициях придется еще постоять, потому что операция масштабная скоро планируется. Кишлак этот от духов очищать будут. Там, по сведениям разведки, целое духовское соединение окопалось. Серьезная работа предстоит, кишлак большой, почти город. Кроме наших батальонов, из полка, десантура подойдет и вертушки помогать будут. Говорит, возможно, часть нашей роты задействуют.

— А как же мы тогда дорогу охранять будем? — спросил Дирижер.

— Колонны на время операции в обход ходить будут, по трассе. Так что готовьтесь с учетом новой вводной. Ясно?

— Ясно, — одновременно ответили командиры взводов.

— Тогда все. По позициям, — Барсегян дал понять, что разговор окончен. — Хотя посидите минуту, я сейчас. — Он вышел из комнаты.

— Сейчас еще нам учебную тревогу организует! — засмеялся Блинов.

— Ага, по эвакуации колонны тараканов из зоны военных действий! — тоже смеялся Бочок.

Барсегян вернулся через несколько минут. В руке он держал плотно закрытый котелок. Поставив его на тумбочку, он серьезно сказал:

— Считаю причину уважительной. Кружки в тумбочке. Доставайте. — Он снял крышку с котелка.

— О, чую запах знакомый! — Бочок потянул носом. — Братухино мастерство не спутаешь!

Барсегян плеснул каждому в кружку граммов по пятьдесят.

— Давайте, не чокаясь. Чтоб земля бойцу нашему Ване Рощупкину и тому парню с вертолета стала пухом.

Они выпили молча, поставили кружки назад в тумбочку и, попрощавшись с Барсегяном, вышли. За воротами крепости их ждали бэтээры.

— Рады были тебя видеть, Андрюха, — прощаясь, сказал Блинов от имени других.

— Знать бы тогда, — встрял Бочок, — что ты тоже к нам, мы с тобой вместе через Термез поехали бы. Гульнули бы в Термезе денек-другой! А на Барсегяна не обижайся. Он мужик справедливый, наорет иногда, но человек душевный и за солдатиков страшно переживает. Он в прошлом году весь свой отпуск потратил на то, чтобы объехать по стране родственников всех четверых погибших из нашей роты ребят. Никому об этом не сказал. А узнали, когда на имя командира полка стали письма от матерей приходить с благодарностью, что их не забыли, что они знают теперь, как погибли их сыновья. Ведь в военкоматах им ничего толком не рассказывали. Казалось бы, и хорошо он сделал. Но тут особисты взъелись, мол, мы здесь официально никаких боевых действий не ведем, мол, это тайна военная. Охренели, козлы! Какая тайна? Гробы в Союз только успевают отправлять, вся страна знает, а им все тайна! Заставили писать объяснительную. Ну, он и написал им, что родственники должны знать и гордиться, что их сыновья пали в бою за Родину, а на их режим секретности он срал с высокого забора.

— Так и написал? — переспросил Андрей.

— Так и написал! — подтвердил Блинов. — Его заставляли переписать, а он не стал, сказал, что дуракам так понятнее.

Распрощавшись, они разъехались по своим взводам.

Прошло два дня. Служба на позициях шла своим порядком.

С утра трое бойцов стояли в окопах, а свободные от службы стирали обмундирование, развешивая его на броне бэтээра. Жаркое солнце и нагретая броня быстро делали его сухим. Некоторые писали письма, рассматривали фотографии, на которых были родственники, невесты и школьные друзья. Все вроде бы возвращалось в нормальное русло, но тишина на позиции была непривычной. Не хватало балагурства Артиста. Шестак, в одних трусах, с надвинутой на лицо панамой, загорал, лежа за блиндажом. Рядом стояли его сапоги с развешанными на голенищах портянками.

Андрей зашел в блиндаж, взял из тумбочки томик со стихами, которые ему никак не удавалось читать, и пошел к бэтээру. Он забрался в капонир, прилег на землю в тени бэтээра и приступил к чтению. Читал медленно, иногда перечитывая четверостишия, глубже вдумываясь в их смысл. Периодически он откладывал стихи в сторону и курил, задумчиво стряхивая пепел под колесо. Он лежал на животе, подложив кулаки под подбородок, и наблюдал за большим желтым скорпионом, который гонялся за черным жучком, вероятно, желая отобедать. Андрею стало жалко жучка, и он книжкой отбросил скорпиона в сторону. Тот, высоко задрав свой длинный хвост с мешком яда и иглой на его конце, еще немного побегал рядом с книжкой, ткнул ее несколько раз иглой и убежал в норку под камень. Андрей перевернулся на спину и, подложив панаму под бритую голову, задремал. Проснувшись, он вылез из капонира, отряхнулся от пыли и пошел к блиндажу.

Шестак с бойцами сидели под навесом и слушали радиоприемник. Из динамика доносился голос Аллы Пугачевой: «…меня узнайте вы, маэстро. Я в восьмом ряду, все тот же ряд и то же место…»

— Сколько песен новых появилось, пока мы в армии, — сказал боец с подменного бэтээра.

— Ничего, мужики, вернетесь по домам, пластинок накупите и наслушаетесь. — Андрей присел на лавку, положив книжку рядом.

— Читали? — поинтересовался Шестак.

— Читал, — кивнул Андрей.

— Мы, товарищ старший лейтенант, извиняемся, в ваше отсутствие тоже эту книжку читали.

— Да на здоровье. Кому надо, берите, читайте. Понравились стихи?

Шестак пожал плечами.

— В общем, понравились. Только читаются трудно. Вроде бы и о понятных вещах написано — о женщинах, о вине, о смысле жизни, но складу в них мало. Вот у Пушкина стихи легко читать.

— Да, — поддакнул кто-то, — четыре строчки прочтешь, и по новой их читай. Доходит туго, или мы, видать, отупели тут от жары.

Андрей усмехнулся.

— Нет, не отупели. Я тоже перечитываю их по нескольку раз. Хайям представитель восточной культуры, с другими традициями, другим образом жизни. Сразу этого не охватишь. Надо, наверное, пожить на Востоке, изучить его, тогда наверняка станет понятнее.

— Так мы ведь и живем сейчас на Востоке.

— Нет, мужики, мы живем в восточном климате, среди восточного ландшафта, но не более того. Изучить культуру через прицел невозможно, но не наша в том вина. Вы к Мамаджонову обращайтесь, он человек восточный, он вам и растолкует, что непонятно.

Мамаджонов сразу оживился:

— Правда, правда, я говорю им — кто так читает? Две строчки прочитал — бросил! Думать надо, понимать надо! Это не ваш песня — степь да степь кругом, холодно — ямщик замерз! Сухов кино тоже говорит: Восток — дело тонкое! О! Не лезь, Петруха, под паранджа — живой будешь!

— Нет, погоди, Джин! Наша культура не хуже! — вступил в спор рядовой Рябов, которого Андрей про себя прозвал молчуном.

Рябов был низкорослый крепыш. Из-под массивных надбровных дуг на его лице, казалось, сразу выступал мощный, выдвинутый вперед подбородок, а между ними как бы незаметно находились небольшой нос картошкой и тонкие губы, обычно плотно сжатые. От этого Рябов имел угрюмый вид, к тому же сам по себе был неразговорчив и нелюдим. Он мог часами молча лежать на нарах в блиндаже, не принимая участия в разговорах, и просто смотреть в потолок. Но потом ни с того ни с сего, вскочив с нар и выбежав из блиндажа, пробежать несколько кругов вокруг позиции, а вернувшись, опять завалиться на нары, скупо прокомментировав свой вояж: «Тело затекло», и снова надолго отдаться этому приятному занятию. Когда Рябов, от случая к случаю, хриплым низким голосом награждал присутствующих какой-либо репликой, то выражение его лица оставалось неизменно серьезным, без лишних эмоций.

Все замолкли, очевидно, не желая пропустить редкой удачи послушать товарища.

Рябов меж тем продолжил отстаивать свою точку зрения:

— Восток, твой Восток. Под паранджу не лезь. А ты че думаешь, раз наши русские девки без паранджи, так к ним в любое время можно безо всякого прислюнявиться? Вот дембельнемся, поедем с тобой ко мне на Ставрополье, в гости. Ты там попробуй к девкам просто так полезь! Сразу граблями по горбу получишь! Вот тут наша культура с тобой и поздоровается.

Народ развеселился.

— Ну что ты, Рома, на Джина накинулся! — заступился рядовой Ложкин. — Он так, к примеру, про девок-то! Брось.

— Я тоже к примеру, про грабли, — с бетонным выражением лица ответил Рябов.

Ложкин подошел к Мамаджонову, обнял его за шею:

— Ты, Джин, лучше ко мне приезжай, в Краснодарский край. Мы с тобой к моим родственникам в Новороссийск поедем. В море купаться будем, под парусом на яхте пойдем! Зачем тебе те грабли?

— К тебе приеду, — кивал Мамаджонов. — Я моря еще не видел, приеду, брат.

— Я тоже не видел, не пришлось, — сказал Андрей.

— А я видел, — спокойно сказал Рябов. — Мне понравилось. В Геленджике был, почти неделю.

— Да-а? Это ж рядом с Новороссийском, километров тридцать всего, — оживился Ложкин. — По путевке или дикарем?

— Дикарем. — На лице Рябова еле уловимо промелькнула улыбка. — Дикарем, в командировку ездил.

— А ну-ка, расскажи, расскажи, — теребил его Ложкин. — Когда ездил, может, я тоже там в это время был?

— Да прям перед армией и ездил, летом. Работал я тогда помощником электрика в одной конторке. Понадобились им какие-то конденсаторы или еще что-то такое. А их можно было только за деньги в Ростове купить. Ну, мне и говорят, поедешь, Рома, в Ростов в командировку. Денег дали на эти запчасти, на дорогу и на жратву. Езжай, говорят, Рома, привези. Я, раз надо, собрался и в Ставрополь, чтоб оттуда уже до Ростова добираться. Приехал, значит, стою у кассы, а сердце не на месте. Тревожно как-то. Я вышел на перрон, покурил и понял, почему мне так хреново. Стою и думаю — ядреный бубен! Мне же скоро в армию идти, а я до сих пор моря в глаза не видал! Пошел в кассу, взял билет до твоего Новороссийска и туда! На вокзале в Новороссийске выхожу, к таксисту подошел и говорю — давай, шеф, на курорт. Он меня в Геленджик привез, на квартиру устроил. Я ему с деньгами не пожлобил. Там в море прям с порога плюнуть можно — рядышком. Синее, соленое, народ весь веселый, купаются. Я тоже сразу купаться полез. По самое горло заходил, окунался, на волне к берегу плыл.

— А че только по горло? — удивился Ложкин.

— Не перебивай, не перебивай… — зашикали на Ложкина остальные бойцы, слушавшие Рябова с большим интересом и удивлением. Похоже, что они более чем за год совместной службы от него столько слов еще не слыхали.

— Плавать не умею. Негде было научиться. У нас за селом речушка протекает, но мелкая. В дождливую погоду глубины больше чем по пояс не дает, да и грязная. Выйдешь из нее чумазый после купания, как мы тогда перед танками. Помнишь, Шестак?

— Помню, Рома, конечно, ты давай дальше, про курорт, — попросил Шестак.

— Ну, а че про курорт, хорошо на курорте. Я в первый день в трусах семейных купался, но смотрю, народ вокруг культурный, все в плавках. А я че, хуже? Пошел плавки покупать. Продавщица спрашивает — вам какие, обычные или поинтересней? Давай, говорю, самые модные, подороже. А че, думаю, на плавках экономить. Деньжата водятся. На квартире плавки надел, правда, модные оказались. Жопа почти вся голая, а спереди, на этом самом, якорек золотыми нитками вышит, как козырь. Я на пляж — сразу отношение другое! Девки смотрят, а я вроде как ноль внимания на них, а у самого якорек на плавках туда-сюда блудит, но я вида не подаю. Но девки, заразы, такие липучие! Две ко мне в воде, когда я по горло стою, подплывают — давайте мы вас плавать научим. Учили, учили, чуть не захлебнулся к хренам собачьим. Я их, как в благодарность, вечером, конечно, в ресторан повел. Веселились. Я там винища отхлебнул скоко надо и оркестрантам танцы то и дело заказывал, то «Яблочко», то «Барыню», то «Цыганочку» с выходом из-за сцены. Народ мне хлопает, а я метелю! Наплясался до мозолей. А девки только сидят, жрут, пьют, да еще и курют! Тьфу! Совсем веселиться не умеют, курвы худосочные. Я с ними раздружил. А через день я с одной землячкой состыкнулся, из самого Ставрополя. Гужевался с ней аж до самого отъезда. Женщина солидная, из санатория, товаровед по специальности. Она меня назад провожала, в гости в Ставрополь звала, да какой там, осенью в армию забрали. Вот вернусь, тогда посещу ее.

— Ну а на работе, дома тебя искали? — Андрей с нетерпением ждал развязки.

— Искали. Домой пришли, так, мол, и так. А батя, он у меня простой человек, говорит им: «Да куда он денется, кому он сдался, сам найдется». Я приехал, морда загорелая, штаны с рубахой модные, он увидел, засмеялся и спросил: «Все промандил?» — «Все», — говорю.

— Ну а деньги как возвращал? — Шестак от смеха держался за челюсти.

— Никак. Меня выгнали по статье и зарплату не отдали.

— И че, твоей зарплаты хватило, чтоб возместить?

— Не-е, моих зарплат надо штук десять, чтоб возместить. Списали по-тихому на убытки.

— Эх, жаль, Рома, что мы тогда с тобой были незнакомы. — Ложкин с досадой махнул рукой. — Я бы тебе помог деньгами правильно распорядиться.

— Да че бы ты мне помог? В два горла жрать? Мне и в одно хорошо лилося! Землячка не в счет — непьющая, положительная и чечетку отбивает, закачаешься!

— Товарищ старший лейтенант, Барс на связи! — позвали из окопа.

Надев шлемофон, Андрей вышел в эфир:

— Птица на связи, прием!

— Птица, я Барс, бери подменную коробочку с двумя тараканами и в кастрюлю. Тебе из буфета другую прислали. Приедешь, будешь довольный, так что не медли!

— Барс, я Птица, понял.

Андрей вылез наружу и сказал Шестаку:

— Барсегян вызывает. Для нас другой БТР на подмену из полка пришел.

По дороге Андрей гадал, что означала последняя фраза Барсегяна, который сам ругал других за вольности в эфире. Значит, что-то действительно серьезное. Может, про награды для бойцов чего скажет, да рановато вроде еще. Он, наверное, и рапорт в полк не успел отправить. Но тем не менее какая-то интрига в этом была.

БТР несся по широкой степной дороге, утопая в пыли встречных колонн, плавно и легко перескакивая через рытвины и ухабы своей мощной, скроенной из брони многотонной личиной.

У крепости их ждал БТР, прибывший из полка. Андрей подошел к бэтээру и постучал по броне.

— Живые есть?! — крикнул он.

— Имеются! — раздалось изнутри.

Из бэтээра выбрались двое старых знакомых Андрея, копавших в наказание яму для сортира.

Они стали рядом — здоровенный прибалт и живчик украинец с погонами младшего сержанта, приходившийся прибалту по плечо.

Живчик, как старший по званию, бодро отрапортовал:

— Товарищ старший лейтенант, младший сержант Хмиль и рядовой Альминаускас прибыли в ваше распоряжение вместе с вверенной техникой, имеющей в своем комплекте восемь колес, два пулемета и рацию!

— А также двоих шахтеров! — добавил Андрей. — Ну что, сортир хорошо обустроили? Задницы не испугаются?

Прибалт обстоятельно и серьезно ответил:

— Функционирует круглосуточно и без перерыва. Мы с Гришей на правах архитекторов первыми проверили его работоспособность.

— Ну и как?

— Удалось.

— Да что вы говорите? Правда? Рад за вас, военные, искренне рад. Ну, ждите здесь. — Андрей пошел в крепость.

Барсегян находился в своей комнате. Он сидел на кровати и перелистывал какие-то документы. С приходом Андрея он поднялся и сложил документы в папку.

— Здорово, Ласточкин! — приветливо и, как показалось Андрею, даже радостно воскликнул Барсегян, крепко пожимая ему руку. — Садись, дорогой, садись! А то, чего сейчас скажу, на ногах можешь не перенести! — Он потирал ладони и смеялся.

Андрей понял, что ничего трагического Барсегян вываливать на его голову не собирается.

— Ну, давай, Карен, говори, чего там еще! — Андрей невзначай назвал его по имени и слегка стушевался.

Барсегян, не меняя веселого тона, продолжал потирать ладони.

— Есть законный и достойный повод принять по пятьдесят граммов. Нет, даже по сто! — Он открыл тумбочку и достал оттуда уже знакомый котелок и две кружки. — С тобой первым выпью. Остальные примут в рабочем порядке, по мере прибытия.

— За что выпивать будем?

Барсегян налил в кружки и сказал:

— Надо, Андрей, исправить одну несправедливость! Мы в прошлый раз здесь пили за упокой нашего солдата Вани Рощупкина, а теперь надо за здравие выпить! Понял?! За здравие! Живой он!

— Ты шутишь?! — Андрей не верил своим ушам. — У него же в спине дырка с кулак! Как он мог живым остаться?

— В том-то и дело! С кулак, а смог. Обыкновенно, оказывается, смог!

— А откуда известно?!

— Два часа назад для тебя БТР из полка подошел. Я стою, инструктирую прибывших к тебе бойцов. Смотрю, две вертушки летят. Над нами зависли, сели. Думаю, начальство, что ли, принесло? На номер глянул, одна из них та, на которой от кишлака всех увозили. Летчик вышел и рассказал, что когда они прилетели, стали всех переносить в санитарную машину, тут Рощупкин и кашлянул! Говорит, врачи рассказали потом, что пуля через грудь прошла рядом с сердцем, легкое только чуть задела и лопатку раздробила. Рана оказалась действительно страшная на выходе, но не такая опасная. Их с Рукавицыным прооперировали и вместе с контуженным Артистом в Союз самолетом отправили на лечение.

— А водитель Орешин как?

— У него ожоги рук. Здесь в госпитале оставили. Говорят, с месяц пробудет. Летчики его проведывают, шоколадом подкармливают. Я им сказал, чтоб только не наливали ему, но чувствую, не послушают. Вот, смотри, — он достал из-за тумбочки металлическую десятилитровую канистру. — Нам от летчиков благодарность. Спиртяга! Чистый! Надолго хватит. Ну, давай! — Он поднял кружку. — За здоровье наших мужиков! Чтоб вылечились.

Они выпили спирта и закусили тушенкой.

— Спасибо тебе. Не представляешь, какой камень с души снял, — сказал Андрей.

— Представляю, поэтому и торопил тебя. На, пожуй мускатный орех. Бочок целый килограмм из отпуска привез.

— А Бочку звание когда присвоят?

— Да присвоят, присвоят. Заслуженного триппероносца ему присвоят и медаль дадут за половые потуги! — Барсегян веселился от души. — А если серьезно, то, думаю, все же присвоят. Пыль осядет, к осени, думаю, получит звездочку на просвете. Кстати, как у нас поставлена работа по агитации Шестака на учебу? Времени уже мало остается.

— Нормально поставлена. Агитирую. — Андрей встал. — Извини, Карен, поехал я, хочу скорее своим сообщить.

Останавливаясь по пути на позициях взвода, Андрей рассказывал новости, полученные от Барсегяна, и радовался вместе с бойцами. Не было, казалось, роднее этих ребят, окруживших его сейчас, как цыплята наседку, настоящих, искренних в своем отношении друг к другу людей.

Они смеялись, худые, осунувшиеся, с темными кругами вокруг воспаленных от пыли глаз, измотанные жарой, уставшие от бесконечных ночных вахт, заставляющих их иногда путать закаты с рассветами, а сны с реальностью.

Постепенно ему становилась понятной загадочная радость его попутчика Толика Недобежкина, спешившего тогда в свою автороту.

Пребывая в отличном настроении, Андрей думал, чем еще порадовать бойцов. Он подозвал Шестака:

— Слушай, а не устроить ли нам по этому поводу праздничный ужин? Давно мы черепашьего деликатеса не ели. Давай в виде исключения.

— Это мигом, щас сходим, наберем.

— Нет, на бэтээре поедем. Наберем побольше, на весь взвод и по отделениям развезем. Бери несколько человек.

— Понял. — Шестак посмотрел по сторонам. — Эй, Горчак! А ну, хлопче, иди до мене.

Горчак, говоривший в стороне с Хмилем, подошел и спросил:

— Ну, чого? Шо ты мени не даешь с земляком набалакаться? Мы уже мисяць, як не бачилися!

— Набалакаешься, успеешь. Всю ночь рядом стоять будете. — Шестак засмеялся и обратился к Андрею: — По-моему, товарищ старший лейтенант, два хохла на одну позицию — это много. Может, их по разным позициям распределить, а то они нас всех забалакают. Никакого сладу с ними не будет.

Горчак в шутку своей здоровенной ладонью ухватил маленького Шестака за шиворот:

— Мовчи! Бульбаш! Да тебя и одного на целый батальон много! Никуда от тебя не схоронишься. Скачешь, як блошка по каске! — Горчак отпустил Шестака и, поправляя на нем форму, ласково продолжил: — И шо ты такий неспокойный уродився? Може, в тот час на Белоруссии сильное землетрясение було?

— Було, було. Бери своего земляка, вещмешок и в БТР. Разбалакался. Вон, бери пример с Ричарда! — Шестак указал на водителя бэтээра Альминаускаса, который все это время спокойно сидел на броне. — Он не то, что ты — лишнего слова дурацкого не скажет.

— А почему Ричард? — удивился Андрей. — Он же Сильвестр.

— Это меня ваш Артист так прозвал, — отозвался Альминаускас. — Я понимаю, почему. Им сложно сразу, без подготовки выговорить — Сильвестр Альминаускас. Вот Артист и сказал, что я, по его представлению, похожу на Ричарда Львиное Сердце. Это, впрочем, меня устраивает. Лучше Ричард, чем их мучения. Да так и в бою удобнее обращаться.

Доехав до пустыни, несколько человек с вещмешками разбрелись меж барханами. Андрей тоже ловил черепах. Выбирали по случаю праздника только крупных. Переезжая с места на место, они набили вещмешки и вернулись на позицию.

Шестак поровну разделил добычу между тремя отделениями, отобрав черепах по размерам.

Ричард вызвался помочь в приготовлении деликатеса. Посмотрев на скудный запас досок от разбитых оружейных ящиков и вязанку худеньких сухих веток саксаула, он покачал головой, молча вытащил гаечный ключ и стал откручивать болты на задних листах брони бэтээра, закрывающих баки. Выкрутив болты, он отворил висевшие на боковых петлях бронелисты и сказал:

— Вот, берите.

Бойцы увидели аккуратно нарубленные и плотно сложенные в нишах между баками дрова.

— Еще по осени заготовил, про запас. Сухие, хороший жар дадут. Черепах много, думаю, надо часть потушить и подливу приготовить.

Дрова перенесли за блиндаж, где народ уже занимался добычей черепашьего мяса, а Мамаджонов промывал рис. Намечался плов с тушеной черепашиной, да еще и с подливой.

Ричард вкрутил на место болты и, указав на стоящие рядом вещмешки, обратился к Андрею:

— Все, можно развезти черепах остальным.

Андрей помолчал и ответил:

— Ты, Сильвестр, иди, занимайся готовкой, я сам развезу, прокачусь.

Ему хотелось побыть одному, и предлог прокатиться был лучшим для этого поводом. Он занял место водителя и один поехал по отделениям развозить черепаший провиант.

По пути назад ему встретилась длинная колонна. Он свернул в сторону, чтобы не попасть в пыль, заслоняющую дорогу, и медленно поехал по выжженной солнцем степи. Отъехав далеко от дороги, он заглушил двигатели, вылез из бэтээра и присел на песок. Крепко сдавив колени руками, он смотрел в землю прямо перед носами сапог. Потом, глубоко вздохнув, он скрестил руки на груди, сжимая пальцами погоны на плечах. Высоко задрав голову, вместе с дыханием он издавал неразборчивые звуки, похожие одновременно на стон и на молитву. Из-под плотно сжатых век по его щекам медленно текли слезы, смешиваясь с потом и пылью, приобретая от этого горький, тягучий привкус. Тело вздрагивало. Громко охнув, он раскинул руки и повалился навзничь, затем, перевернувшись, уткнулся лицом в песок, глубоко вонзив в него пальцы и загребая его ладонями, точно пытался вползти в какое-то, лишь одному ему известное пространство. Когда движения затихли, расслабленное тело с повернутой вбок головой застыло. Через несколько минут он медленно поднялся, но снова присел на землю, прислонившись спиной к колесу бэтээра.

Он смотрел вдаль мимо пыльного хвоста проходившей колонны, мимо гор и мимо всего, что его сейчас окружало, но не имело в настоящий момент для него никакого значения. Широко открытые глаза, казалось, воспринимали окружающее, как линза фотоаппарата, не заряженного пленкой, при полной невозможности отразить действительность. Он дышал ровно и глубоко, как крепко спящий, уставший человек. Вроде бы ничто не было способно прервать это состояние полной растворенности в бездне собственного сознания, словно оставившего на время земную оболочку, с одним лишь желанием освободиться равно как от страдания, так и от радости. Радости, которая была рождена этим же мучительным страданием. И не было для него сейчас ни друга, ни судьи, ничего, кроме белого, выгоревшего неба.

Потерев ладонью лоб, он отстегнул от ремня фляжку и вылил всю воду на голову и лицо. Он поднялся, вытер лицо панамой, забрался в БТР и поехал по направлению к позиции.

Бойцы суетились у двух костров. Запах риса, кипящего в масле внутри чугунка, приятно щекотал ноздри и возбуждал аппетит. Мамаджонов, занимающийся приготовлением плова, деловито покуривал рядом, заодно проворачивая в томящемся рисе отверстия самодельной деревянной лопаточкой. Он имел одухотворенный и довольный вид.

У второго костра стояли Ричард и Рябов, который тоже помешивал железным черпаком в металлическом стакане термоса не менее приятно пахнущее варево с черепашьим мясом. Ему тоже, наверное, было хорошо от этого занятия, но выражение его лица было неизменно суровым и скупым на эмоцию. О его благодушии в данный момент можно было судить по тому, как он наклонился и, понюхав пар, исходящий от варившейся вкуснятины, хриплым баритоном негромко проговорил:

— О, ку-у-ур-ва.

И, выпрямившись, глядя на Ричарда, с легким намеком на улыбку добавил:

— Хавка путевая будет.

— Да-а-а, — спокойно ответил Ричард.

Шестак, дефилирующий между двумя кострами, увидев приехавшего Андрея, подошел к нему.

— У нас все по распорядку варится. — И, перейдя на тихий тон, продолжил: — Колонну встречную видели?

— Видел, — сказал Андрей.

— Гармошку привезли, — довольно сообщил Шестак. — Я ее сховал, чтоб Горчак не увидел раньше времени, вас дожидался. Когда подарок ему поднесем?

Андрей тоже заулыбался, довольный от мысли обрадовать Горчака и остальных наличием у них теперь собственного музыкального сопровождения.

— Давай сразу после ужина. Согласен?

— Конечно! На сытый желудок оно и дарить приятней! Я в блиндаже ее из футляра быстренько вынул и посмотрел. Красавица, а не гармонь. Только не пойму, как он своими здоровенными клешнями на ней играть-то будет? Изомнет ведь, как фантик. Там кнопочки нежненькие. — Шестак заработал пальцами, имитируя игру на гармони.

— Да ладно тебе, не изомнет! — Андрей похлопал его по плечу.

Он взял ведро, зачерпнул из бочки воды и, раздевшись по пояс, громко крикнул:

— Шестак, полей-ка!

Настало время ужина. Готовая праздничная стряпня стояла на камне, предусмотрительно укрытая бушлатами.

Первыми накормили трех бойцов, несущих службу в окопах. Остальные, последовав примеру Андрея, умывались. Наконец все собрались на своем обычном месте под тентом у блиндажа.

— Можно приступить к приему пищи? — спросил Шестак, держа в руке черпак.

— Давай! — кивнул Андрей. — Чего спрашиваешь?

— Кто на праздничной раздаче, вместо Артиста? — спросил Шестак, обращаясь к бойцам.

— Да ну, давай я, шо ли, — вызвался Горчак.

— Не-е-е. — Шестак засмеялся. — Не-е-е. Ты что, Микола, сам, что ли, не понимаешь, что хохол на раздаче — это катастрофа мирового масштаба?! Ты, братко, даже и не думай об этом ответственном деле!

— А шо зараз не думай?! — изумился Горчак.

— Говорят, не думай, значит, нечего думать, — глухо прогудел Рябов, постукивая ложкой по котелку.

— Да мени шо, билше всех треба? Да на шо мени та раздача? — Горчак добродушно улыбался. — За шо ты мени, мой меньший братку Шестак, черпака лишаешь?

— А что это я твой меньший брат? — ткнул его шутя ручкой черпака Шестак. — Я аж на два месяца тебя старше.

— Ну як шо, ты шо, не разумиешь? Украинский народ перший после русского по численности, значить, як старший брат.

— Ага, хохлюра! — Шестак замахал черпаком. — Белорусы всегда рядом были, никуда тикать в самостийность не собиралися! А то туда же, «наш батько Махно за неньку, ридну, самости-и-ийну Украину стоял. Ему фигуру на могиле зробить треба!» — Шестак смеялся и передразнивал Горчака.

— Ладно, военные, тормозите! — вмешался Андрей. — А то, пока вы места в парадной ложе делить будете, жратва остынет. Мамаджонов раздавать будет. Давай, Джин! Ты у нас снайпер, глазомер у тебя хороший, так что всем поровну.

Шестак протянул черпак Мамаджонову.

Когда бойцы, умолотив все содержимое котелков, попивали чаек из верблюжьей колючки, Шестак заговорщицки посмотрел на Андрея и тихо спросил:

— Ну что, пора?

— Давай, — кивнул Андрей и, поднявшись, с серьезным выражением лица обратился к Горчаку: — Рядовой Горчак, встать!

Горчак, отставив кружку с недопитым чаем, вскочил с места и вытянулся по стойке «смирно», недоумевая от излишней официальности.

— Кругом! — скомандовал Горчаку Андрей. — Стоять так, пока не скажу!

Горчак стоял, отвернувшись в сторону окопов, а Шестак быстро прошел в блиндаж за гармонью. Андрей приложил указательный палец к губам, давая знак остальным бойцам соблюдать молчание.

Шестак быстро вернулся с гармошкой в руках. Гармошка и правда была красивая, отделанная красным пластиком с белым орнаментом на уголках. Она блестела и переливалась своей новизной. Бойцы с восхищением смотрели на нее, пересиливая себя, чтобы не закричать, а Горчак продолжал стоять, соображая, чего ожидать.

Стоя позади него, Андрей спросил:

— А ну-ка, скажи нам, рядовой Горчак, чего ты в данной сложившейся жизненной обстановке больше всего желаешь?

Горчак спокойно ответил:

— Да не знаю, дембеля, може? Чи шо?

— Нет, дембель — это не по нашей части. Ты подумай, подумай. Какая у тебя, может, менее грандиозная мечта есть?

Бойцы зашикали на него:

— Думай, думай…

Горчак, чувствуя некоторую необычность момента, протянул:

— Ну-у-у, черпачка мени зараз лишили, чого ж мени теперь ждать-то?

Рябов, вытягивая из пачки сигарету, подсказал:

— Горчак, вторая после дембеля грандиозная мечта любого серьезного человека — бабенка. За каким тебе тот черпак? Ты че, ненормальный?

Андрей посмотрел на Шестака:

— А ну, намекни.

Шестак, медленно растягивая мехи гармони, нажал на одну кнопочку. Гармонь издала мелодичный протяжный высокий звук.

Горчак вздрогнул, не дожидаясь команды, быстро повернулся и присел на лавку. Его лицо выражало даже не восторг, а легкую контузию. Шестак нажал всеми пальцами на кнопки и стал растягивать мехи. Гармонь издала многозвучное рычание.

Горчак медленно протянул к гармони руки и тихо сказал:

— Ой, братко, не мучай детинку, дай ее мени, вид тебе она дуже стонае.

Шестак передал ему гармонь. Горчак сомкнул меха, поставил ее на колени, ласково обнял ее, прислонился к ней щекой и молчал. Потом он поднял голову, обвел взглядом сидящих:

— Ой, хлопцы, родные мои, не отдышусь. Ой, хлопцы. — Он с шумом выдохнул, поглаживая гармошку своими мощными ладонями.

Андрей молчал, как и все остальные, растроганный этой картиной.

— Откуда ж она? — Горчак качал головой.

— Это тебе подарок от нас всех, — сказал Андрей.

— Из Союза специально для тебя заказали, — добавил Шестак.

— Извини, Микола. — Рябов выдал скупую улыбку. — Я не знал, что у тебя сразу после дембеля гармонь идет.

— Ничого, ничого, Рома. У кого гармошечка, у того и девки. Я тебе тоже играть научу. До тебе девки аж с моря добегуть, и ехаты не треба. Чого зря тратиться? Командировка, поди, не каждый день? — Горчак встал, набросил на плечо ремень гармошки.

Андрей, памятуя о шутке Шестака, внимательно смотрел на его большущие, толстые, как огурцы, пальцы и ждал момента, когда Горчак начнет нажимать ими на кнопки. Его ладони с каждой стороны скрывали почти по полгармони.

Горчак ловко пробежал пальцами по кнопкам вниз, вверх:

— Ой, хлопци, строй-то какой! Як медом по кишкам! — Он набрал полные легкие воздуха и объявил: — Для усих моих самих дорогих друзей! Дембельская!

Плавно, как волну, слегка книзу он потянул мехи и, снова пробежав по кнопкам, счастливо улыбаясь, заиграл марш «Прощание славянки». Он играл, покачиваясь в такт мелодии и притопывая носком сапога. Играл настолько хорошо, что можно было подумать, что это звучит не двухрядная гармошечка, а на худой конец баян. Бойцы, пораженные мастерством Горчака, слушали его игру, раскрасневшись от восхищения и уважения к нему, как человеку, обладающему каким-то немыслимым даром. И казалось им в ту минуту, что не только они, но и весь мир слушает эту мелодию священного для них марша. И у всех людей на земле так же, как у них, замирают сердца. И что, в конце концов, может быть лучше на земле, чем этот марш, дружба и дембель?

Горчак, не останавливаясь, играл марш уже по второму разу, продлевая всем удовольствие. Его пальцы на удивление резво бегали по кнопкам, безошибочно находя нужную, как почтальоны почтовые ящики.

Заканчивая, он дал последний аккорд и присел на лавку.

Бойцы завороженно молчали. Первым пришел в себя Ложкин:

— Микола! Ты гений! Это же невозможно как! Как ты своими колотухами такие звуки выделываешь? Сам научился?

Довольный Горчак, не переставая улыбаться, польщенный достойной оценкой своего таланта, отвечал:

— Не-е-е, не сам. Завклуб учил. Он образование музыкальное имеет. Правда, когда я до него в кружок прийшов, шоб на гармони учиться, то вин тоже подывился на мои толкушки. — Горчак поднял здоровенный кулачище. — И засомневався, може, я гармошку с гирею попутал? Но у мене, як вин потим казал, слух в идеале, а техника прийде. Ось вона и прийшла. Три рока займавси с ним. Мы с ним и по свадьбам, и по именинам, и на другие весилья ходили. В две гармони, с раскладами, як сробимо — народ с экстазу валится! Мы ж все, шо треба, могли наиграть, и старое, и современное. Нас по всему району звали. Опьять же, заработок який не який, а имеется.

Горчак аккуратно поставил гармошку на лавку и сказал:

— Погодите трошки, я щас.

Он ушел в блиндаж и скоро вернулся, держа в руках тетрадку. Сев на лавку, он перелистал ее. Ее страницы корявым почерком были исписаны стихами.

— От, с приемника слова новых песен записываю, шоб вид жизни не отставать. Правда, не всегда успеваю до конца куплеты записать. Спевають быстро, не угонишься. Иногда по второму, а то и по третьему разу жду, когда песню передадут в концерте. — Он листал тетрадь и, остановившись на одной из страниц, снова взял гармонь и, обратившись к Шестаку, сказал:

— А ну, Петро, друже мий ненаглядный, подержи-ка тетрадочку трошки, шоб я слова бачил.

Шестак взял тетрадь и стал держать ее перед Горчаком.

— Спеваю специально для тебе. Твои земляки, вокально-инструментальный ансамбль «Верасы» таку гарну писню народили! Я ее мотивчик в уме по нотам разложив, от зараз и наиграю. — Горчак снова пробежал пальцами по кнопочкам, сделал паузу и, глядя на страницу, заиграл и запел:

— Малиновки заслышав голосок,

Припомню я забытое свиданье,

В три жердочки березовый мосток

Над тихою речушкой без названья…

Все, в том числе и Андрей, уже слышали по радио эту новую песню и поэтому бодро подхватили припев:

— Прошу тебя, цвет розовый,

Напой тихонько мне.

Как дорог край березовый

В малиновой заре…

Завершив песню, Горчак объявил:

— А теперь моднявая — АББА! Мани, мани, мани, ля-ля-ля, трам-тарам-пам! — Он играл мелодию за мелодией, только объявляя: «Смокки. Вот кен ая ду! Бони ме. Распутин!» Все хором лялякали и трампампакали, иногда все же вворачивая некоторые английские словечки в пределах школьного словарного запаса.

— Эх, Артиста нету счас, жаль! — досадовали бойцы. — Он мастак в иностранном языке.

Пели украинские, русские, белорусские песни, все, что знали. Мамаджонов спел Джумджаляри, приплясывая под гармонь и хлопанья в ладоши. Этот день, казалось, длился дольше обычного. Солнце явно не торопилось покидать небосвода, продлевая веселье. Но луна, при еще не зашедшем светиле, уже выпучила на небе свой единственный желтый глаз.

Андрей посмотрел на взбудораженных веселых бойцов, которым теперь и нашатырь был в карауле не нужен, потом на часы и сказал:

— Все, мужики, берите оружие, по постам. — Потом, подумав, предложил: — Считаю, что будет справедливым, если Микола каждый день с гармошкой по часу перед ночной сменой будет проводить в каждом нашем отделении. Не возражаете?

— Я лично с великою радостью! — отозвался Горчак.

Остальные тоже согласно закивали. На том и постановили.

Теперь каждый вечер за Горчаком приходил БТР одного из отделений. Раз в три дня и Андрей пел, разучивая вместе с бойцами новые песни. Бойцы теперь, услышав по приемнику новую песню, записывали слова, а Горчак потом подбирал мелодию.

В один из таких вечеров, когда Горчак развлекал солдат в соседнем отделении, подъехал Барсегян. Из его бэтээра вылез Горчак с гармошкой. Барсегян подвел его к Андрею и выдал свои соображения по поводу гастролей:

— Слушай, Андрей-джан, чего таким талантом жадничаешь? Я там с твоими целый час горло напрягал. — Он повернулся к Горчаку и сказал: — Отбери пару человек, кто хорошо поет, и по всем нашим взводам за следующие три дня обязательно проедьтесь. БТР выделю специально. Надо народу настроение поднимать. — Он пожал руку Горчаку. — Молодец, иди, дорогой, отдыхай, а мы тут с командиром поговорим.

Они остались стоять у бэтээра, а Горчак пошел к позиции и спрыгнул в окоп.

— Вот что, Андрей, я уже говорил, что кишлак от духов освобождать собираются. А начнется это как раз через три дня. Готовь бойцов. Вся наша рота будет задействована или нет, пока не решили. Совсем оголять дорогу тоже нельзя. Дорога стратегическая, основная более или менее безопасная для движения по этому району артерия. Но в любом случае твой взвод будет привлечен как наиболее близкий к месту проведения операции. Охранять на твоем участке в это время будет нечего. Часть колонн пойдут через пустыню, по той дороге, какой ты сюда добирался с Блиновым, другие — в объезд, по трассе. Завтра последний день прохождения колонн через ваш участок. Так что, на отдых и подготовку вам останется два дня. — Барсегян снял панаму, провел ладонью по бритой голове и попросил: — Позови гармониста.

— Горчак! Иди сюда! — махнул Андрей ему, еще стоявшему в окопе.

Когда Горчак подошел, Барсегян его спросил:

— Знаешь армянскую песню «Ара, вай-вай…»?

— Не, не знаю, — покачал головой Горчак.

— А эту — «Мой Ереван, звезда моих очей…»?

— Не, тоже не знаю.

— Так, значит, с армянским фольклором проблема. Ну, не беда, разучим. Потом я тебе напою!

Горчак снова ушел. Барсегян помолчал немного, вытащил сигарету и, не прикуривая, держал меж пальцами, сосредоточенно соображая. Андрей тоже молчал.

— Вроде все, — сказал Барсегян. — Да, вот еще, насчет нового бэтээра сказали пока не заикаться. Технику ближе к осени пополнять будут. Так что пока с этими орлами повоюешь.

Барсегян уехал. Андрей снова позвал Горчака.

— Так, Микола, слышал, что ротный приказал?

— Ну а як же!

— Ставлю тебе лимит. Себе двоих подберешь — по одному из отделения, кроме водителей и пулеметчиков, и чтобы дольше двух часов в каждом взводе не задерживались. Назначаю тебя старшим. Понял?

— Так точно! Понял, товарищ старший лейтенант.

Андрей немного постоял один, обдумывая слова Барсегяна, затем объявил построение, довел до личного состава полученную информацию и поехал по остальным двум отделениям взвода.

Бойцы на удивление воодушевленно восприняли предстоящую возможность перемены места несения службы. Шестак по такому случаю на следующий день извлек из личных запасов две баночки настоящего сапожного крема, вместо вонючей жирной ваксы, которой солдаты натирали сапоги. Делали они это лишь в крайних случаях, потому что тогда в и без того душном блиндаже совсем невозможно было находиться. Вакса, напоминавшая с виду черный сапожный крем, хранящаяся в большой трехлитровой жестяной банке, сама по себе была зловонным составом, а поскольку в условиях жары часто засыхала, то ее приходилось растворять бензином, отчего начищенный ею сапог по эффективности воздействия на человеческий организм был сравним разве что с оружием нервно-паралитического действия.

— Эй, Микола, давай ко мне! — крикнул Шестак. Когда Горчак подошел, он протянул ему баночку с кремом. — На, тебе первому, как народному артисту нашего взвода, чтоб вся рота на твоих гастролях видела, что у нас полный блеск! Ты же теперь наше лицо. — И, внимательно осмотрев внешний вид Горчака, добавил: — И жопа! Штаны постирай! Где ты елозил?!

— Да я Ричарду подсоблял в моторе ковырятися, — он указал на БТР. — Ось и попачкався трошки об мазуту. Зараз портки в ведро с бензином кину, быстро отойдуть.

Ричард, ковырявшийся в двигательном отсеке, поднял голову и подтвердил:

— Да-а-а. Мы масло в двигателях поменяли. Подожди, Микола. — Он вытер руки тряпкой и опустился в люк бэтээра. Через минуту вылез наружу.

— Держи, Микола, мы с тобой одного размера, — он протянул ему новые солдатские брюки. — На складе у прапорщика выиграл на спор.

— А на что спорили? — спросил Шестак.

— На пачку масла. Я сказал, что пачку масла за один раз без хлеба и чая съем. Он не поверил.

— Шо, так зараз и съив? — удивился Горчак. — Так оно же на жаре противнющее!

— Конечно. Но я масло люблю. Хотел еще одну съесть за новые сапоги, но прапорщик поскупился.

Шестак стоял между ними и смотрел на них снизу вверх.

— Ну, раз ты тоже тут, то и ты чисть, — он протянул Ричарду вторую банку. — Только смотрите, чтобы на всех хватило.

Колонны больше не появлялись. Установилась непривычная тишина. Не было постоянно витавшей в воздухе пыли от мимо проходившего транспорта. Личный состав получил возможность немного расслабиться. Приемник, подсоединенный к аккумулятору, стоял на ящике и работал на всю громкость. Горчак по вечерам возвращался с гастролей довольный и сытый. Его с двумя другими бойцами встречали во взводах, как и положено встречать артистов. Андрей не обращал внимания на то, что вместо определенных им для гастролей двух часов они проводили во взводах по полдня.

— Так ведь не отпускають же, товарищ старший лейтенант, на бис просють спевать! — Горчак приводил веский довод в оправдание.

Так прошли еще два дня.

Накануне дня начала операции весь взвод Андрея сосредоточился у их позиции. Три бэтээра стояли на обочине дороги, выстроившись друг за другом, готовые к маршу. Личный состав, закончив последние сборы, опустошал бочку с водой, бреясь, отмываясь от окопной пыли и подшивая чистые белые подворотнички. Несведущему человеку могло показаться, что бойцы готовятся если не к параду, то к большому строевому смотру. Они, как обычно, переговаривались и шутили, но в этот раз были более сосредоточенны и все без исключения написали письма домой. Шестак собрал их и вручил стопку Андрею:

— Отдайте Барсегяну, как приедет, чтоб в полк переправил.

Ближе к вечеру подтянулась еще бронетехника с личным составом других батальонов полка и несколько танков. Приехал и Барсегян со взводом лейтенанта Вавилкина — Дирижера.

Андрей пошел к ним навстречу. Первым он поздоровался с Дирижером, на плечах которого теперь были погоны старшего лейтенанта.

— Поздравляю, Дима, — пожимая ему руку, сказал Андрей.

— Спасибо. Два дня назад приказ пришел о присвоении. После операции в полку обмоем.

Подошел Барсегян.

— Ну что, пошли, задачу поставлю.

Они втроем уселись на лавки у блиндажа и развернули карты местности проведения боевых действий, которые им выдал Барсегян. На картах были обозначены позиции наших войск, вероятное, по сведениям разведки, расположение позиций духов и возможные варианты их отхода.

— Так, — Барсегян поднял на них глаза. — Задача, в общем, для нас не такая уж сложная. В сам кишлак ваши взводы не пойдут, поскольку батальон наш разбросан по позициям, то нам отведена вспомогательная функция по прикрытию. Ты, Вавилкин, со своим взводом завтра займешь позицию южнее кишлака, почти под горой, вот здесь, — он указал место, отмеченное на карте. — Будешь удерживать это направление на случай отступления духов в горы. Смотри, будь постоянно начеку, у них особенного выбора нет, кроме как в горы уходить. Если они в твою сторону ломанутся, то сам понимаешь, будет их достаточно, чтобы тебе концерт устроить. В общем, смотри.

Барсегян перевел внимание на Андрея:

— Теперь ты, Ласточкин. Займешь хорошо тебе знакомое место, правее Дирижера, на высотке после оврага, недалеко от подбитого вертолета. Ниже тебя будет стоять минометная батарея, которую ты обязан прикрывать. Ваши взводы будут рядом, поэтому подстраховывайте друг друга, связь держите и окопайтесь получше. Далее по обстановке. — Он стал указывать на расположение сил вокруг кишлака. — Отсюда, с севера, в кишлак пойдут наши, с юго-западной стороны пойдет десантура. От них батальон подошел. С противоположной стороны станет наш артиллерийский дивизион под прикрытием танков и пехоты, а также общий командный пункт. С воздуха будут работать вертушки, они сейчас недалеко от нашей крепости себе базу устроили на время операции.

Операция, по предварительным расчетам, продлится трое суток. Первые несколько часов после оцепления кишлака отведены под выход мирного населения. Сигнал к началу штурма — красные ракеты со стороны командного пункта. До начала операции полное радиомолчание. Командовать непосредственно вами и другими на вашем направлении будет наш командир батальона — майор Козинцов. Время прибытия на свои позиции — пять утра. Завтра в четыре двинетесь в общей колонне. После окончания операции самостоятельно следуйте в расположение полка. На дороге нас сменит второй батальон. Мы им позиции передадим и тоже туда прибудем. Пару недель будем готовиться к рейду и колонны сопровождать. Вопросы есть? Нет? Тогда все. Удачи вам, мужики. — Барсегян обнял каждого, забрал письма бойцов и уехал.

Андрей собрал командиров отделений и объяснил им суть задачи, определив места позиций каждого отделения, оговорив возможные варианты развития событий, и назначил время готовности.

Ночью практически никто не спал. Немного отдохнувшие за два прошедших дня, бойцы, привыкшие к ночным дежурствам, просто не засыпали. Одни из них молча лежали на хорошо прогретой солнцем земле и смотрели в звездное небо, другие сидели кружками по несколько человек и негромко разговаривали.

Андрей, постелив плащ-палатку, тоже улегся и попытался уснуть. Он ненадолго задремал. Но сон был прерывистый, неспокойный и больше нагонял усталости, чем отдыха. Он сел и закурил, потом извлек из планшета карту, развернул, посветил на нее фонариком и, поднявшись, пошел к бэтээрам взвода Вавилкина.

— Позови командира, — сказал он бойцу, стоявшему у бэтээра.

— Я здесь, Андрей, — отозвался изнутри Вавилкин. — Залезай сюда.

Андрей влез в БТР. Вавилкин включил внутреннее освещение и спросил:

— Не спится? Я тоже ворочался, ворочался. — Он посмотрел на часы. — Скоро уже выдвигаться, считай, выспались. А ты что с картой?

Андрей поднес карту ближе к светильнику:

— Смотри, Дима, вот твоя позиция, — он указал карандашом место на карте. — Она?

— Да, правильно, — спокойно ответил Вавилкин. — А что тебя смущает, позиция как позиция.

— Есть тут один нюанс. Я неделю назад там ведь уже был, когда вертолетчиков отбивали. Дело в том, что как раз посередине твоей позиции в горы ведет тропа, с которой духи пытались вертолет достать, а потом по ней и ушли. С той точки зрения, чтоб не дать духам из кишлака на нее прорваться, место удачно определено. Но если духи, наоборот, с гор в кишлак направятся своим на помощь? Они как раз тебе в тыл выйдут.

— Так, так, — оживился Вавилкин. — А про тропу наши, значит, не знают? — Он достал свою карту и нанес ее карандашом.

— Выходит, что не знают.

— Так. — Вавилкин сосредоточенно смотрел на карту, прикидывая варианты размещения взвода. — Что скажешь?

— Я вот что думаю, Диман. Надо вам стать правее от тропы, вплотную к горе. Она вам будет как укрытие с тыла. Позицию по отношению к тропе уступом сделаешь. И местность хорошо простреливаться будет, и тропа. Со своей стороны я за тропой наблюдение организую, снайпера посажу.

— Да, Андрюха, спасибо, а то могли бы врюхаться. Спасибо.

— Да брось ты. Еще посмотри, — Андрей снова указал на карту. — Со стороны дороги на твое место проехать очень сложно. Там овраги, можно на подъеме забуксовать. Долго будешь карабкаться, уклон для бэтээра критический. Надо вот так пройти — по полю, — он провел карандашом по карте Вавилкина. — В пять утра уже светло будет. Как подъедем по дороге к спуску в кишлак, я со своими уйду влево и пойду вдоль оврагов, а ты спускайся к кишлаку. На левой окраине поля у оврагов увидишь наш подбитый БТР. Перед ним арык. В том месте арык сужается, там его и перескочите, а дальше мимо сбитого вертолета сразу и выйдешь на свое место.

— Ага-а-а, — покачал головой Вавилкин. — Ну, Андрей, тебе надо экскурсоводом работать, а ты в пехоту подался.

— Потом, как все утихомирится, организуем с тобой сюда туристический маршрут по местам боев при защите афганской революции. Будем водить туристов и культурно указочкой показывать, а тут, мол, мы с Диманом…

— Ой, Андрюха, вряд ли, — Вавилкин рассмеялся. — Я тут больше года, а что-то революционно настроенных масс, кроме духов, не видал. Мне вообще кажется, что Грибоедов тут только час назад с дипмиссией проехал. Ну какая тут, на хрен, революция? Поначалу афганские войска с нами в рейды пробовали ходить. А теперь, видать, они на нас обиделись и сказали, что больше не будут помогать нам защищать ихнюю революцию. Они и значения этого слова, скорее всего, не понимают. Для них революция как женское имя, не более того. Так что, сдается мне, мы этой дамой единолично обладаем! Только вот удовольствия маловато, уж больно она фригидная!

— Думаешь?

— Знаю.

— Ну а выход какой тогда?

— А никакой, — Вавилкин сворачивал карту. — Я для себя только такой определил выход. Раз эта хренятина про построение светлого будущего для братского народа меня не сильно возбуждает, то надо просто нормально воевать, не думая о том, что нет у нас здесь священного права орать в бою: «За Родину, за Сталина!» Деваться некуда, духи нам спуску не дадут, а значит, надо тоже молотить их без лишней застенчивости. У них свои законы войны. Пленных не щадят. Весной двое наших солдат из полка, пока колонна стояла, решили в духан, магазин по-ихнему, забежать. Забежали и гуд-бай. Потом к нашим позициям их головы в мешке подбросили. Но бывает и хуже, когда живого наркотой накачают и подбросят к позициям. Только этот живой с выколотыми глазами, проткнутыми ушными перепонками и без языка. И жизнь его теперь будет состоять только из воспоминаний и сумасшедшего бреда. Поэтому, Андрюха, я думаю, чем больше мы их угробим, тем больше наших солдат домой вернутся и детей смогут на свет произвести.

Они вылезли из бэтээра. Андрей бросил взгляд на часы:

— Надо народ поднимать. Давай, Диман, удачи нам всем. Будем связь держать.

— Давай, Андрюха.

Когда на горизонте забрезжила светло-серая полоска, колонна бронетехники тронулась, разрывая предутреннюю тишину ревом моторов, тускло освещая дорогу светомаскировочными фарами.

Рассвет застал их на подходе к кишлаку. Достигнув спуска, колонна стала расползаться в разные стороны, охватывая границы кишлака со своего направления. Находясь на возвышенности, Андрей видел, как в это время кишлак окружали войска. Границы кишлака со всех сторон четко очерчивались поднимающимися к небу столбами пыли от подходящей бронетехники. Его как бы изъяли из остального мира, поместив внутрь этого гигантского пыльного цилиндра.

Взвод Андрея повернул влево и последовал вдоль оврагов, уже знакомым ему маршрутом. Три бэтээра взвода Вавилкина двинулись по дороге на спуск, затем тоже взяли левее и быстро пошли по полю, преодолев арык, минуя подбитый БТР, и скоро заняли свое место у горы.

Рассредоточив свои бэтээры на возвышенности, Андрей приказал личному составу рыть окопы. В пятидесяти метрах ниже закрепилась минометная батарея, бойцы которой тоже уже работали кирками, ломами и лопатами, долбая каменистый грунт. Солдаты работали быстро. Одни долбили, другие следом выбрасывали лопатами грунт и камни, укладывая их в бруствер. За время службы они успели отрыть столько земли, что делали это, не натирая мозолей. Рукоятки кирок и черенки лопат до блеска были отполированы их ладонями. Не копали только пулеметчики, следившие за обстановкой через прицелы башенных пулеметов, и снайпер Мамаджонов, которому Андрей поручил контролировать горную тропу. Сам он осматривал окрестности в бинокль. На противоположной, степной, стороне работала инженерная техника. Там навстречу друг другу двигались два тягача со специальными механическими устройствами, быстро отрывая траншеи, которые сразу же занимали солдаты. Затем он понаблюдал за взводом Вавилкина и перевел взгляд на свой подбитый БТР. Тот, черный от копоти, лежал брюхом на земле, раскинув в стороны, как уставшие лапы, рычаги колесной подвески с остатками недогоревших покрышек. Его корма была разорвана. Задние бронелисты, некогда защищавшие баки, были искорежены взрывом и валялись рядом. Он вызывал чувство сострадания, как собака, лежащая на дороге, сбитая проезжающей машиной. Осматривая БТР, Андрей удивлялся тому, как смогли уцелеть Артист и Орешин. Как они сейчас? Рощупкин с Рукавицыным вряд ли уже вернутся. До дембеля, а может, и дольше лечиться будут.

Часа через два окопы и ход сообщения с минометной батареей в основном были готовы. Оставались только архитектурные мелочи в виде обустройства удобных огневых точек с полным охватом секторов стрельбы.

Солнце, не знающее в этих местах облаков с апреля до ноября, уже вовсю кипятило небо. Бойцы перекуривали, сидя на дне окопов. Стояла полнейшая тишина. Казалось неправдоподобным то, что эта тишина в любой момент взорвется от красного света выпущенных с КП ракетниц. Огромный кишлак выглядел совершенно необитаемым. Улицы были пусты, как после эпидемии.

А может, там и в самом деле никого нет? Может, все уже разбежались к чертям собачьим? Может, и не придется колошматить друг друга? — Андрей понимал, что мысли эти напрасны. Наверняка в кишлаке хорошенько подготовились к проведению торжества по случаю их прибытия. Он хорошо помнил ночной разговор в бэтээре, и теперь, понимая, что свербит в темечке не только у него, он не стеснялся признаться самому себе, что вовсе не жаждет проявления своего геройства на ниве борьбы за неизвестно какие идеалы. Вместе с тем он понимал и то, что, выполняя приказ, воевать будет до последнего патрона.

Но мало-помалу улицы кишлака вдруг стали оживать. На них сначала показались одинокие женские фигуры в чадрах и старики. Потом их становилось все больше и больше. Между ними сновали дети. Появились домашние животные — лошади, ослики, запряженные в тележки с наваленным на них скарбом. Улицы быстро заполнялись людьми, спешащими по дорогам на выход из кишлака. Они шли длинными вереницами в разных направлениях, покидая свои дома, сотнями уходя в степь.

Бойцы стояли в окопах и молча смотрели на эти людские потоки, вытекающие из обжитых мест.

— Ого, как их много, — услышал Андрей за спиной голос Шестака.

— Куда они уходят?

— По другим кишлакам, наверное, к родственникам. А может, и никуда, просто в степи будут пережидать. Молодцы духи, выпустили, а бывало, не выпускали, сразу по нам палить начинали. Много народищу уходит. — Шестак вздохнул и, смачно плюнув на бруствер, раздраженно сказал: — В геологи надо подаваться!

— Ладно, не стони, — перебил его Андрей. — Может, у тебя какие другие предложения есть?

— Да ну, какие предложения? Щас ракета пойдет, и начнем! Какие еще могут быть предложения?! У духов тоже небось других предложений нет. Взяли бы да и сдались, мудачье! Че им? Потом все равно власти их отпустили бы! Может, конечно, кого и стрельнули бы, но ведь не всех же подряд! Они их тоже ведь как-то сортируют.

Шестак смотрел на кишлак и продолжал рассуждать:

— У них там небось в каждом доме пулеметная точка. Мы в этот раз, как Рома Рябов на курорте — только по горлышко, а вот наши мужики из полка и десантура, — он указал на противоположную окраину кишлака, где стояли десантные бронемашины, — по самую макушку туда залезут.

— У нас задача сейчас другая. Мы за батарею ответственность несем и вместе со взводом Дирижера отходы духам перекрываем. Вот через месяц в рейд пойдем, там и навоюешься, до блевотины!

Время шло. Мирные жители уже далеко отошли и скрылись из виду.

— Чего-то ракеты нет? Не торопятся наши, — не утерпел Шестак.

— Не знаю, — пожал плечами Андрей. — Может, договариваются с духами о капитуляции? Хотя вряд ли они народ выпустили, чтоб самим теперь сдаваться.

В кишлаке и вокруг него по-прежнему не было никакого движения. Все — кишлак, техника и люди застыли, как на фотоснимке. Только стая разномастных голубей кружила вдалеке над развалинами древней крепости, о которой в рассказе упоминал Блинов, да пара больших полотняных холстов плавно колыхалась на веревке во дворе крайнего дома. Минометчики сидели рядом с минометами, стоявшими в полукруглых капонирах, и тоже смотрели на кишлак, окраина которого находилась под пригорком, всего в двухстах метрах.

Жара усиливалась, съедая миражом дальнюю окраину кишлака. Стоявший неподалеку Горчак снял с головы каску, бросил ее на дно окопа, оставшись в панаме, и блаженно сказал:

— Вот и голова зараз полегчала.

Шестак, глядя на него, постучал пальцем по каске на своей голове:

— Это у тебя от жары мозги выкипели, поэтому и голова полегчала. Надень горшок! А то снайпер твое пустое мозгохранилище расколет! Надевай, я сказал!

Горчак напяливал каску и недовольно ворчал:

— От, Шестак, недобрый ты человик. От був бы я твоим командиром, то я б тебе обязательно дозволил бы касочку снять, из жалости.

— А ты меня не жалей! Че ты меня жалеешь?

— Да я не тебя, я касочку жалею. Металл, он, говоря по-научному, тоже ведь усталость накапливает от постоянной нагрузки. Представляешь, скильки вона от твоей башки за усе время натерпелася? Ей инвалидность полагается. Тебе вообще каску не треба выдавать. С твоего лба и снаряд срикошетит!

— Ишь ты, какой ученый! Где нахватался?!

— Знаю, где. Я, може, потим в яку академию учиться подамся! Може, який рекорд научный поставлю!

Рябов, стоявший чуть позади Горчака и сосредоточенно глядевший на кишлак, не поворачивая головы, как бы между прочим заметил:

— Ага, ты поставишь. Доярка Маша дала рекорд: девятый месяц — восьмой аборт! Запомни частушку, на свадьбах будешь петь.

Андрей не смог удержаться от смеха, наблюдая за этими бузотерами, в которых жизнь кипела, несмотря на серьезность момента.

Их прервал возглас бойца Ложкина:

— Летят! Аж восемь штук!

Все оглянулись назад. Со стороны пустыни невысоко над землей к кишлаку летели несколько точек. Издалека могло показаться, что это стайка птиц. Они быстро росли в размерах.

— «Крокодилы» — «Ми „двадцать четвертые“»! В струночку идут! — восхищался Ложкин.

Звук, опережающий полет, сначала принес легкое прерывистое приятное посвистывание, перерастающее в глухой низкий булькающий свист работающих вертолетных двигателей. Они летели точно на их позицию и вскоре пронесли низко над ними свои мощные бронированные, пятнистые тела с небольшими крылышками по бокам, на которых были подвешены кассеты с реактивными снарядами. Бойцы, глядя вверх, инстинктивно вжали головы в плечи. От такого прохода, похожего на эффектный трюк, по их спинам пробежал легкий нервный озноб.

«Отчего пилоты сделали такой маневр? — подумал Андрей. — То ли приветствовали свои войска, то ли отдали дань тому подбитому вертолету? А может, и то и другое?»

Вертолеты тем временем резко пошли вверх, забравшись на высоту около сотни метров, вошли в пространство над кишлаком и двинулись по кругу. Они медленно, с постоянной скоростью, летели друг за другом, словно танцуя сиртаки, слегка наклонив книзу носы с жалами пулеметов. Звук их двигателей слился в один глухой тяжелый гул.

Кишлак внезапно ожил звуками пулеметных очередей и множеством трассирующих пуль, длинными струями потянувшихся к вертолетам. Плотный веер трассеров, похожий на праздничный фейерверк, быстро метался из стороны в сторону, сопровождая летящие цели.

В этот момент один вертолет, резко опустив нос, вывалился из общего строя и, наращивая скорость, камнем устремился к земле. Казалось, сейчас он вдребезги разлетится от удара о грунт. Но когда до земли оставалось каких-нибудь двадцать метров, он выпустил из-под крыльев залпом несколько реактивных снарядов и, быстро выровнявшись, снова ушел вверх, заняв прежнее место среди остальных. За ним этот маневр повторили по очереди все вертолеты. Плавная танцевальная карусель сразу превратилась в чертово колесо. Рвущиеся снаряды выбрасывали короткие всплески огня, вздымая вверх землю и круша строения. Вертолеты раз за разом исполняли этот пируэт. Но огонь с земли почти не ослабевал. Андрей видел в бинокль, как духи, перебегая с места на место, меняли дислокацию и снова открывали стрельбу. За дальним краем кишлака одновременно сверкнуло несколько ярко-белых вспышек, принеся с собой грохот. В середине кишлака к небу взметнулись стройные столбы разрывов. Это начал работу полковой артиллерийский дивизион. Вспышки повторялись, снаряды ложились кучно, перепахивая определенный квадрат.

В действие вступила и минометная батарея, озвучивая свою роль негромкими хлопками выстрелов, обрабатывая окраину кишлака. Мины рвались во дворах, при ударах о толстые каменные куполообразные крыши и стены домов, а также о высокие каменные заборы. Разрушений и ощутимого вреда противнику мины практически не причиняли, совершенно не подавляя огневых точек, откуда по взводу Андрея и по самой батарее уже вовсю били пулеметы.

Бэтээры взвода вели ответный, но малоэффективный огонь, поскольку подавить в таких условиях хорошо устроенные пулеметные гнезда было делом весьма проблематичным. Бойцам, находящимся в окопах, Андрей дал команду прекратить автоматную стрельбу ввиду ее бесполезности.

Минометчики тоже сократили огонь. Хлопали только два из десятка минометов, выборочно обстреливая глухие дворы. Бойцы остальных минометных расчетов колдовали в окопах над ящиками с боеприпасами, вытаскивая мины, потом укладывая их на место.

Андрей, пригнувшись от непрерывно звякающих по брустверу и свистящих над головами пуль, спустился по ходу сообщения к минометчикам.

Увидев его, командир минометной батареи, капитан с пшеничного цвета усами, сидевший с сигаретой в зубах на ящике из-под мин, махнул ему рукой.

— Заходи, сосед, садись, покури, сейчас колпачки наденем, сразу дело веселее пойдет.

— Какие колпачки?

— На мины. Их со взрывателей перед стрельбой снимают, чтобы мина на земле разрывалась для эффективности поражения противника. А мы их назад наденем. Может, крыши таким способом пробьем, чтобы внутри домов рвались, а то, сам видел, никакого шика от стрельбы, как ватой по заднице водим! Минут пять осталось.

Андрей тоже закурил и, пока бойцы быстро надевали колпачки на носы мин, смотрел из окопа, как вертолеты продолжают утюжить кишлак, завывая двигателями на выходе из виражей. На смену им, расстрелявшим боезапас, пришли другие и, приняв эстафету, тоже стали крутить смертоносную карусель.

— Смотри, вертолет повредили! — Андрей указал комбату на один из вновь прибывших вертолетов, который, снижаясь, быстро уходил от кишлака, заметно подымливая двигателем и слегка болтаясь из стороны в сторону.

— Да, задели ребят. За кишлак вроде бы сможет дотянуть. Хотя глянь-ка! — он дернул Андрея за рукав. — Этот вертолет с бомбами! Он их уже и сбросить не может — над нашими идет, а если жестко сядет — могут рвануть!

Они провожали взглядом быстро снижающийся и все больше дымящий вертолет, под крыльями которого висели бомбы внушительных размеров. Миновав территорию, занятую войсками, он выпустил шасси, снижаясь и уходя дальше и дальше в сторону пустыни, оставляя за собой черную дымную ленту. Медленно на бреющем полете он шел над ровной степью и, наконец, коснувшись земли колесами, немного прокатился и резко стал, окутываясь дымом. Видно было, как из него выскочили люди и быстро побежали прочь, спасаясь от огня. Машина быстро разгоралась и вскоре была полностью охвачена ярким пламенем.

— Готово, товарищ капитан! — крикнули со стороны расчетов.

Командир батареи провел рукой по усам.

— Заряжай! — Он быстро глянул в бинокль на кишлак и скомандовал: — Огонь!

Минометы захлопали почти одновременно. Мины, описывая в воздухе дугу, одна за другой стали находить цель, пробивая крыши и глухо разрываясь внутри помещений. Пара пулеметов сразу прекратила стрельбу.

— Та-а-ак, теперь посмотрим, у кого хозяин длиньше! — Командир батареи глянул в бинокль. — О, это ж совсем другой коленкор! — И снова скомандовал: — Беглым, по пять выстрелов, огонь!

Андрей, пригибаясь, быстро поднялся на свою позицию. Кишлак утопал в пыли и огне. Вертолеты, отстреляв реактивные снаряды, отходили в сторону. Им на смену прилетела четверка других, которые с небольшой высоты сбросили бомбы замедленного действия и быстро ушли. Было хорошо видно, как из-под их крыльев отваливались внушительные железные чушки и, падая в намеченное место, поднимали столбы пыли. Примерно через двадцать секунд, когда вертолеты уже покинули пределы кишлака, земля с оглушительным адским грохотом рванулась к небу несколькими гигантскими черными разрывами, доставая горячим порывом мощной взрывной волны стоявшие вокруг кишлака войска. Громадные грибы из размолотого грунта и мусорной пыли, в которую мгновенно превратились некогда жилые постройки, застыли в воздухе, затеняя солнечный свет. Они долго не оседали на землю, плавая и красуясь в атмосфере, постепенно затягивая грязными юбками окружающее пространство, засоряя глаза и перехватывая дыхание.

Разом все стихло, затаившись в черном тумане. Противники не видели друг друга и ждали возвращения дня.

Солнечные лучи, стрелами пробиваясь сквозь мрачную завесу, постепенно отвоевывали лоскутные фрагменты оглушенного пейзажа, обнажая глубокие воронки с обширными проплешинами вокруг них.

Бойцы хрипло кашляли, отхаркиваясь от пыльного талька, тяжестью осевшего в легких.

Снова установилась тишина, длительность которой теперь не вызывала вопросов. Всем было ясно, что артподготовка закончена и вот-вот начнется следующий, основной этап операции, который даже при самом удачном раскладе никогда не бывает со счастливым концом.

Кишлак, как и вначале, казался вымершим. Только вместо голубей над развалинами крепости, по полю и у окраины кишлака бегало стадо обезумевших баранов. Контуженные животные метались по полю, падали, теряя равновесие, как пьяные, снова вскакивали, бежали и, попадая в арык, захлебывались и тонули.

То тут, то там из узких окон домов вырывалось пламя, облизывая суетливыми оранжевыми языками стены. При полнейшем безветрии оно быстро разгоралось, стремясь захватить все большую территорию. Но высокие каменные заборы, разделяющие дома, ограничивали власть огня, вынуждая его бесноваться и гудеть лишь в местах своего появления, как в огромных горелках, беспорядочно разбросанных по всему кишлаку.

Воспринимая трагичность события, Андрей все же ловил себя на мысли, что невольно любуется этой картиной, живописность которой создало не одухотворенное сознание человека, а сотворенный им хаос. Хаос, вызывающий ужас как творение, при абсурдности присутствия здесь красоты как явления. Явления мертворожденного и зловещего.

Вмиг со стороны командного пункта в небо полетели несколько красных ракет. Они заставили бойцов встрепенуться и прильнуть к брустверу.

— Двенадцать, ровно, — сказал вслух Андрей, посмотрев на часы.

Стоявшая до этого неподвижно с противоположной стороны бронетехника одновременно двинулась к кишлаку, втягиваясь в его улицы и расходясь по ним в разных направлениях. По пути из нее высаживались солдаты, проникая во дворы и дома.

Сразу же началась стрельба, которая слилась в один сплошной оголтелый треск, сопровождаемый взрывами гранат. Сложно было на слух определить калибр оружия и направление стрельбы. Дома, как амбразуры, ожили прерывистым автоматно-пулеметным огнем. Андрей видел, как от гранатометного выстрела загорелся БТР, перегородив узкую улицу. По улицам, стреляя из всех видов имеющегося вооружения, продолжала медленно продвигаться бронетехника, прячась за которой, пробирались солдаты. В стороне подпрыгнула от взрыва наехавшая на мину гусеничная бронемашина десанта. Резко крутнувшись на месте, она застыла, выпуская густой дым из открытых люков. Следовавшие за ней десантники залегли, укрываясь от огня. Затем двое из них прыгнули в дымящую бронемашину, а остальные перебежками пробрались вдоль стены и скрылись во дворе дома, откуда по ним велась стрельба. Двое десантников быстро вытащили из машины водителя, башенного стрелка и, взвалив их на плечи, вынесли к окраине. Там, передав их оцеплению, они снова вернулись в кишлак к своим, которые к этому времени уже утихомирили стрелка, забросав гранатами огневую точку.

Ожила и окраина. По минометной батарее и по их взводу вновь открыли плотный огонь из окраинных домов. Под прикрытием этого огня духи, как тараканы во время травли, лезли из всех дворов и бежали на помощь своим отражать наступление войск.

Минометчики стреляли беглым огнем, снова и снова подавляя огневые точки и поражая перебегающих духов, которые, хоронясь меж строениями, все же ускользали в лабиринты местной архитектуры.

Взвод Андрея тоже вел стрельбу из всех видов оружия, не жалея патронов, которых было в достатке загружено в бэтээрах.

Когда последний пулемет на их стороне умолк, а часть побитых духов осталась лежать на развалинах уже порядком разрушенных окраинных домов, стрельбу прекратили.

Там же, где велось наступление, стрельба только усиливалась. Андрей, ощущая некоторую неловкость от невозможности помочь своим товарищам, спустился к минометчикам и, подойдя к командиру батареи, спросил:

— Слушай, бог войны, как думаешь, может, посоветоваться с начальством насчет того, что я тебе оставлю сверху в прикрытие человек семь, а сам с остальными зайду с тыла, займу крайние дома и буду духов с нормального расстояния гробить, а то от нашей стрельбы пользы маловато.

Капитан улыбнулся в усы и ответил:

— За комплимент тебе спасибо! Только мы не боги войны, артиллеристы боги войны, а мы минометчики. Как говорят: «Курица — не птица, прапорщик — не офицер, минометчик — не артиллерист!» Поэтому мы не боги, а всего лишь ангелы. Но это тоже почетно, правда ведь? — И, словно читая мысли Андрея, продолжил: — Чего, совесть мучает, пехота? А ты зря не мучайся. Если ты эти дома, к примеру, возьмешь, то когда духи назад побегут, как я их долбать буду? По тебе попаду! Там ты их своими силами все равно не удержишь, а если и удержишь, то под огонь наших с той стороны попадешь, они же тебя не видят и будут дубасить вместе с духами. Опасно, так что лучше охраняй меня, ситуация по-разному сложиться может.

Андрей снова вернулся на свое место и разрешил бойцам пока пообедать сухим пайком.

За первые пять часов, при мощном сопротивлении, войска сумели овладеть только крайними улицами, немного потеснив духов к середине кишлака. Наступление приостановили. Снова начал работу артиллерийский дивизион, нанося удары по новым координатам, помогая подавлять очаги сопротивления. В это время с улиц тягачи оттаскивали подбитую технику. Раненых и убитых эвакуировали от кишлака на площадку, где их забирал вертолет.

Минометчики постреливали по предполагаемым целям, а больше на всякий случай, потому что реальные события разворачивались на другой, противоположной, стороне, где снова началось наступление.

Андрей забрался в БТР, надел шлемофон и наблюдал в командирский прибор за развитием событий.

Радиоэфир работал на полную загрузку. В наушниках слышался треск стрельбы и, в основном, отборный русский мат, который для неотложного объяснения задачи в бою являлся универсальным по доходчивости средством, невзирая на национальную принадлежность собеседников. На других волнах на фарси возбужденно изъяснялись духи, иногда слышалась и английская речь.

К концу дня противоположная окраина стала постепенно переходить под войсковой контроль. Духи, отступая, смещали позиции в сторону минометной батареи, которая ближе к вечеру вела огонь почти без перерыва. Половину взвода Андрей задействовал в помощь минометчикам. Бойцы помогали подтаскивать боеприпасы по ходам сообщения от стоявших в овраге двух грузовиков.

Первый день операции постепенно подходил к концу. Огонь прекратился. Войска закреплялись на отбитых территориях, а духи укрепляли оборону, готовясь к следующему дню.

К Андрею в окоп поднялся командир батареи.

— Спасибо за помощь. Извини, раньше не представился. Сомов Олег, — он протянул руку.

— Ласточкин Андрей.

Сомов посмотрел на горы и сказал:

— Часа через три стемнеет. Моей батарее на всю ночь работы хватит. Светить будем. Ночью по лощине, — он указал на поле, — духи могут к горам двинуться, так что это теперь по вашей части, смотрите не прозевайте.

— Ты свети поярче, а мы не прозеваем. Будь спокоен.

— Ладно, не обижайся, я так. — Он дружески еще раз пожал Андрею руку. — Пойду, хоть часок подремлю. А то всю ночь зенки пялить придется.

Андрей последовал его примеру, оставив четверых наблюдателей, объявил всему взводу два часа отбоя. Бойцы сразу улеглись на дно окопов. Андрей тоже снял каску, подложил под голову панаму и заснул.

Когда его разбудили, на кишлак опускалась сумеречная тень. За горой догорало красноватое зарево, отбрасывая легкий багрянец на раскинувшееся вдали волнистое брюхо пустыни. На смену быстро догорающему закату долину заполняла ночь, соединяя небо с землей в одну сплошную черноту, причиной которой было отсутствие луны. Вместо нее на небе висел остроносый молоденький месяц, под нижним краем которого, как сережка, поблескивала одна маленькая звездочка. Блаженно парящие по небосклону, они были одни в бесконечности затушеванного пространства. Им явно было не до освещения. Зато до освещения было капитану Сомову, который невольно заставил вздрогнуть засмотревшегося в небо Андрея громкой командой: «Огонь!»

Пара минометов хлопнула, и через секунду в небе над кишлаком вспыхнули две осветительные мины. Их свет был настолько ярок, что, казалось, наступил полдень. Мины медленно опускались вниз на парашютах, покачиваясь из стороны в сторону. Когда они приближались к земле, снова хлопали минометы, посылая им смену. Местность просматривалась прекрасно. Бэтээры светили своими мощными прожекторами в сторону горы, откуда духи могли пойти в кишлак. Никто не стрелял. Так продолжалось до самого утра.

Ровно в пять утра опять послышалось легкое прерывистое посвистывание, вслед за которым в пространство кишлака ворвались несколько вертушек и, как накануне, начали перепахивать позиции духов. В этот раз бомбометание не производилось, из-за опасности навредить своим войскам, чьи позиции вплотную граничили с противником. Обработкой целей занимался и артиллерийский дивизион. Вновь началась перестрелка, погрузившая противников на весь день в безостановочно стреляющее, кипящее взрывами варево. Театр боевых действий, точно на бис, вдохновенно проигрывал ту же пьесу, все больше разрушая декорации и теряя актеров. Наступившая ночь также озарялась осветительным фейерверком, давая передышку всему актерскому составу.

Перед рассветом к Андрею пришел Сомов вместе с командиром батальона майором Козинцовым.

Козинцов объяснил Андрею задачу:

— Готовь БТР. Экипаж не брать, только водитель и стрелок. Будут сопровождать машину минометной батареи. В полк, за минами поедут. Выгоняй на дорогу, через полчаса выдвигаетесь. — Отдав распоряжение, он ушел.

Андрей спросил Сомова:

— А чего же сразу мин, сколько надо, не взяли?

Сомов досадливо махнул рукой.

— Не было столько, подвезти не успели. Взяли, сколько было, думали, хватит. Крепко духи сидят. Мин у меня максимум до обеда осталось. Час назад их в полк подвезли, надо ехать за ними.

— А че, из полка их привезти некому?

— Значит, некому. Откуда я знаю? Когда сюда уходили, там только боевое охранение и караул остались. Все здесь.

— Ясно, не обижайся. Это я так, из любознательности. От тебя кто поедет?

— «Урал» бортовой пойдет. В нем прапорщик — старшина батареи и водитель, — ответил Сомов, уходя вниз на батарею.

Андрей подошел к бэтээру и постучал по броне:

— Ричард, покажись!

Из водительского люка показалась голова в шлемофоне.

— Уже здесь.

— Где Хмиль?

— Здесь, — Ричард кивнул головой в глубину люка.

— Выгоняй БТР на дорогу, поедете в полк за минами.

— Понял. — Ричард скрылся в люке и сразу запустил двигатели.

БТР вырулил к дороге, на которой носом по направлению к кишлаку стоял танк. За ним подъехал и грузовик «Урал» из минометной батареи. Андрей стоял рядом с бэтээром. Подошел командир батальона. Посмотрев на Андрея, он сказал:

— Через кишлак поедут, здесь короче.

— Через кишлак? — удивился Андрей. — Там же духи!

— Правда? — раздраженно спросил комбат. — А я, бляха муха, не знаю, что ли?! Собирай народ ко мне.

Андрей подозвал прапорщика, водителей и стрелка. Комбат приступил к объяснению задачи:

— К обеду мины должны быть на батарее. Пойдете через кишлак. — Он развернул карту. — Смотрите. Вот боковая улица, этот район уже под нашими. Остался только узкий участок длиной метров четыреста-пятьсот. Примерно в середине этого отрезка, по левой стороне, старая крепость и пустырь. Метров через двести снова наши. Задача такая — используя фактор внезапности, проскочить этот участок и прорваться к нашим. Время поджимает. Заберете мины из полка, назад по пустыне пойдете. К четырнадцати часам должны быть здесь. Вопросы?

Все молчали. Задача была такая, что задавать вопросы не имело смысла.

— Тогда по машинам, ждите команды.

Все заняли свои места. Комбат с Андреем отошли в сторону. Комбат вынул сигареты и угостил Андрея. Когда они закурили, комбат сказал:

— По пустыне тоже только что за минами поехали, но они только к ночи смогут вернуться — запасной вариант, на случай, если твои не проскочат. — Он замолчал, но скоро продолжил: — Поэтому и посылаю БТР без экипажа, чтоб, если что, то не всех. Будем надеяться — проскочат. Сам понимаешь, риск велик, но неизбежен. Если батарея работать перестанет, то духи сразу со всего кишлака на прорыв к горе пойдут. Ты их сбоку по всей площади не достанешь, а у горы только один взвод Дирижера. Видел, духов сколько, третий день, а мы только половину кишлака взяли. — Он посмотрел на часы и, подойдя к танку, скомандовал танкистам:

— Давай, пошел!

Андрей обратился к комбату:

— Товарищ майор, разрешите доехать с экипажем до сопредельной территории? Назад пешком вернусь.

— Разрешаю, имеешь право, — спокойно ответил комбат.

Андрей быстро запрыгнул в БТР. Техника двинулась в кишлак. Небо постепенно светлело, проявляя окружающую обстановку. По дороге легкой пеленой стелился то ли дым, то ли туман. Ехали медленно, не включая фар. Улица была узкая. Танк, шедший впереди, едва помещался в ней, время от времени продирая боками высокие каменные стены. Это была та самая улица, по которой ехал Блинов, когда нарвался на засаду. Проехав с километр, танк остановился. Через некоторое время по броне кто-то постучал. Андрей выглянул в люк. Рядом с бэтээром стоял танкист. Андрей спрыгнул на землю. Танкист сказал:

— Я сейчас отверну в сторонку. Дальше сами пойдете. Мне приказ тут оставаться, на усиление. Да от меня помощи вам никакой, ствол в улице не развернуть, скорости тоже не развить, слишком узко. А твои на скорости, глядишь, и проскочат.

Они стояли перед пересечением улиц. Дома были заняты солдатами, которые выглядывали из окон, с крыш, из-за разрушенных стен. Танк, обдав Андрея черным плевком дизельного дыма, медленно повернул на месте и пополз в сторону, руша стену разбитого взрывом дома, трамбуя ее своим брюхом и лязгая гусеницами о камни.

Андрей посмотрел вперед. В предрассветных сумерках за перекрестком чернел узкий коридор улицы, ведущий к продолжению или окончанию жизней направлявшихся туда людей. Готовых нырнуть немедля в эту смертельно опасную черноту, оставив раздумья еще там, перед кишлаком, затолкав, забив их глубоко, на самое дно души. Вон оно, пространство, ставшее неотвратимым составляющим их судеб. Пространство, за которым все или ничего.

Из «Урала» вылез прапорщик и подошел к нему.

— Слышь, старлей, как думаешь, рано еще ехать? Темновато, можно не вырулить на скорости. Если застрянем, кранты.

— Согласен. Надо чуть подождать. — Андрей размышлял, стараясь в подробностях припомнить рассказ Блинова, потом сказал прапорщику: — Давай всех сюда, есть одно соображение.

Андрей, глядя на собравшихся, быстро приступил к изложению своих мыслей.

— Вот что, до пустыря, судя по карте, метров двести. Дорога, сами видите, идет с небольшим уклоном, разогнаться можно. Первым пойдет «Урал», чтоб был в поле зрения. Интервал держите метров сорок, пятьдесят. На скорости, — он посмотрел на водителя «Урала», — проскочишь отрезок с пустырем, а дальше скорость сбрось. Где-то недалеко, справа, в стене большой пролом, его недавно Блинов бэтээром проделал. Повернете в него и выскочите на край кишлака, к арыку. Блинов говорил, что в том месте арык мелкий, перескочить можно, а за ним уже наши. Только пролом не проскочите! А то к этому времени духи уже должны будут опомниться от такой нашей наглости. Если что — машину бросайте, бегите к пролому, а ты, Ричард, ее бэтээром до пролома дотаранишь и их заберешь по пути. Десантные люки оставь открытыми. Другие соображения есть?

— Нету, светает, ехать надо, — ответил прапорщик.

— Надо. — Андрей быстро обвел всех взглядом. — Мужики, давайте еще минут пять, чтоб получше завиднелось, и вперед. Покурите на дорожку в машинах. — Он посмотрел на прапорщика. — Стартуй через пять минут. Давайте, не прощаясь.

Они быстро и молча заняли свои места. Андрей стоял у бэтээра и с беспокойством пытался ответить на вопрос, который и сам еще не мог ясно сформулировать. Он бросил сигарету и крикнул в открытый десантный люк:

— Хмиль! К машине, быстро!

Через мгновенье стрелок Хмиль стоял рядом. Водитель «Урала» завел двигатель, то же сделал и Ричард. Андрей, посмотрев на Хмиля, коротко сказал:

— Гриша, быстро топай на позицию! Скажи Шестаку, пусть командует, пока не вернемся! — И прыгнул в люк, занял место стрелка, крикнул Ричарду: — Вперед!

БТР рванулся с места вслед за «Уралом», оставив озадаченного Хмиля, который только и успел крикнуть им вдогонку:

— Да он шо, сам не знае?!

«Урал» на большой скорости несся по пустой улице. БТР следовал за ним в пределах видимости. Андрей, прильнув глазом, к пулеметному прицелу, негромко, будто самому себе, сказал:

— Ну, братан, поспи там, а я постреляю.

Дорога, казалось, растянулась, как липкая резина, превратившись в какую-то нескончаемую марафонскую дистанцию. Но вот наконец различимо открылось пространство. Водитель «Урала» на полном ходу, минуя его и попав колесом в канаву, чуть не врезался в угол стены, но все-таки смог удержать руль, выведя машину из заноса. Сразу началась стрельба. Вслед «Уралу» полетели пули, задев только заднюю часть кузова. Он уже был вне досягаемости огня, снова влетев в улицу.

Андрей развернул башню на левую сторону, и как только БТР выехал к началу пустыря, сразу нажал на гашетки обоих пулеметов, на протяжении сотни метров простреливая пространство до развалин крепости. На прицельный огонь он не сильно рассчитывал, поскольку БТР трясло на ухабах и камнях, в изобилии лежавших на пути. По броне зацокали пули, летевшие с пустыря и развалин крепости. Он ожидал другого, того, чего так опасался тогда Блинов. Андрей ясно помнил его слова: «…Думаю, сейчас духи сзади выбегут, еще раз шарахнут, и застрянем мы тут, как щепка в заднице!»

Сразу, как миновали пустырь, он развернул башню пулеметами назад. Едва успев подвести деления прицела к дороге, он увидел, как на середину ее из-за угла выбежал дух с гранатометом на плече.

Вероятно, дух понял, увидев уже направленные на него стволы пулеметов, что выскочил в неподходящий момент, или Андрею так показалось. Но дух на долю секунды вроде как замешкался, словив своим туловищем длинную очередь крупнокалиберного пулемета, разметавшую по сторонам куски его плоти.

Отпустив кнопку пулеметного спуска, Андрей громко прохрипел:

— На тебе, ссучара!

БТР сбросил скорость и свернул в пролом, догоняя «Урал» за окраиной кишлака. Последнее левое колесо «Урала» было пробито. Впереди был арык, а за ним уже виднелись пушки артиллерийского дивизиона.

Въехав в расположение его позиций, они остановились и вылезли наружу.

К ним сразу подошел подполковник, среднего роста человек с борцовской фигурой. В нем Андрей узнал зампотеха полка, встречавшего с командиром вертолет, на котором вместе с военспецами он прилетел в полк.

Подполковник покачал головой, сказав одновременно с укоризной и юмором:

— Ну, вы даете, спортсмены! Покататься с утра решили? Кто ж научил-то?!

Андрей ответил, приложив руку к панаме:

— Здравия желаю, товарищ подполковник! В полк за минами едем, нам бы колесо на «Урале» по-быстрому поменять, чтоб запаску не использовать.

Зампотех без рассуждений дал указание. Через несколько минут новое колесо уже было установлено.

Они поехали дальше, дорога была уже безопасна. Андрей ехал на броне, держась рукой за пулемет, сохранявший тепло от недавней стрельбы. Он смотрел на дорогу и думал: а если бы тогда Блинов поехал за ним по пустыне, в объезд? Может, и правда есть она, судьба? Меньше чем через час они уже были в полку, на складе артвооружения.

Несколько бойцов быстро загружали кузов машины, аккуратно укладывая ящики с минами. Прапорщик поторапливал их, не давая времени на перекур. Когда кузов был загружен до предела, он подошел к Андрею, стоявшему у кабины «Урала».

— Можно ехать. Но сначала перекурить. — Он присел на подножку у двери и сдвинул панаму на затылок. — Дай закурить, а то я некурящий, но побаловаться можно.

Андрей угостил его куревом и закурил сам. Прапорщик, слегка потягивая дымок, с удовольствием выпускал его перед собой тонкой струйкой. Глядя на дым, он сказал:

— Эх, сейчас бы искупаться. Лучше в речке. В какой-нибудь тихой речушке, у какой-нибудь тихой деревеньки. И чтобы лилии с кувшинками на воде между лопухами торчали, да стрекозки летали бы. А на том берегу чтоб коровы воду пили, нет, лучше, чтоб бабы голые купались. Хотя нет, это слишком много удовольствий сразу. Сердце может не выдержать. Пожалуй, стрекоз с лопухами из картины уберем. Теперь самый раз, бабы, лилии и я плаваю один, а баб много, целое стадо!

— И чтоб бабы еще воду пили и хрюкали! — засмеялся Андрей.

— Не, ну ты, конечно, тоже, если хочешь, приходи, поплавай на вольной воде!

— Тогда и Васю Бочка позови, он тоже не откажется.

— Нет, Бочка звать нельзя, — прапорщик отрицательно помахал рукой, держа сигарету меж пальцев. — Ты же представляешь, красота какая? Тихая речка, бабы, лилии — сплошная эстетика. Это надо сначала воспринять, чтоб каждая фибра в душе налюбоваться смогла. А Бочок что? Он же сразу трусы снимет и, как сазан, на тот берег нырнет. Что я, Бочка не знаю? Вынырнет, разулыбается своими железными фиксами и давай: «Ой, девчата! Я Васек! А как вас тут всех зовут?!» Тогда уж хрен его от них оттащишь. Нет, среди этой картины Бочок, как гайка в супе. А вот мы с тобой к девкам неспехом подплывать будем.

— Надо лодку в пейзаж добавить, — предложил Андрей.

— Да так подплывем. Зачем лодка? Мы же не на рыбалке.

— Так нельзя, потому что если мы сначала налюбуемся, то потом можем не доплыть. Мы с тобой всю тину со дна на свои якоря пособираем!

— Ну ладно, тогда лучше уж сразу мостик через речку подрисуем. — И, глядя по сторонам, прапорщик указал пальцем на горы: — Угребла уже эта горно-пустынная экзотика. Раньше мечтал по миру покататься, а теперь, как заменюсь отсюда, дальше средней полосы служить не поеду, хоть стреляй меня! Так и скажу, товарищи генералы, — он свернул из пальцев кукиш и поднял его на уровень своих глаз, — заслуженный до геморроя прапорщик Степан Еремейкин как полноценная боевая единица может теперь приносить ощутимую пользу отечеству только в условиях родного среднерусского климата.

— И, желательно, в сельскохозяйственных войсках! Да?

Прапорщик встал с подножки и, потянувшись, добавил:

— Хотя если серьезно, то хочу на Камчатку или еще куда попроситься, чтоб выслугу набрать побыстрее и на пенсию свалить. Жениться надо, уже тридцать два, а я все дуркую, как бык-перволетка!

— Женишься, женишься, Степа. Дурацкое дело нехитрое! Поехали! Сначала мины отвезем. — Андрей крикнул водителям, которые все это время дремали, забравшись под «Урал». — Подъем, по машинам!

Назад возвращались по пустыне, уже знакомой дорогой. Груженый «Урал» уверенно шел впереди, прогребая песок протекторами колес, показывая силу своей проходимости.

В середине пути им повстречались тоже БТР с «Уралом», которые были направлены за минами в качестве запасного варианта. Они остановились. Старшим встречной колонны был лейтенант из другого батальона. Узнав, что мины уже везут, он недоуменно спросил Андрея:

— А нам что тогда, за минами ехать или нет?

— А вам чего сказали на этот случай?

— Нам про вас вообще ничего не сказали. Просто за минами послали.

— Ну, тогда езжайте, раз послали. Запас, как известно, окопу не помеха. А то вдруг опять не хватит.

Они продолжили движение. В нескольких километрах, не доезжая кишлака, они увидели раскинувшийся на краю степи огромный табор, тянувшийся вдоль дороги. Это было покинувшее кишлак мирное население. Рядом с табором стояла военная водовозка и крытый брезентом грузовик, у которого вереницей стояли в очереди люди.

По мере приближения к кишлаку все отчетливее слышалась канонада. К назначенному сроку они были на месте. «Урал» снова спустился в балку. Прибежал командир батареи и радостно сгреб в объятия по очереди каждого прибывшего. На его плече висела противогазная сумка.

— Пошли за мной! — он быстро направился на дно оврага. Остальные последовали за ним.

Они присели. Сомов снял с плеча сумку, достал из нее бутылку водки, кружки и ржаные галеты.

— Давайте, за встречу! — Он сразу разлил содержимое бутылки по кружкам.

— А вы сами не будете? — спросил водитель «Урала».

— Я, сынок, потом, в полку выпью. Мне сейчас нельзя — меткость пропью, а тут работа филигранная, как на токарном станке — по нониусу! А вы давайте, пейте!

Они чокнулись, опустошили кружки до дна и принялись жевать галеты.

— Нам по связи из полка сразу сообщили, что вы к ним добрались, — сказал Сомов. Он еще раз похлопал всех по плечам. — Рад, мужики! Ну, я пошел, а вы еще посидите, потом расскажете, как проехали.

Сомов ушел. Они немного посидели и тоже направились на свои позиции.

Бойцы обрадовались их появлению, когда слегка запьяневший на жаре Ричард на приличной скорости лихо въехал на бугор и, высунувшись из люка, громко заорал:

— Карета на месте!

Андрей, тоже слегка завеселевший, спрыгнул в окоп и спросил Шестака:

— Ну как, батька, тут война без нас идет?

— Отлично идет! — махнул рукой радостный Шестак. — Наши сегодня, с той стороны, хорошо духам отвесили! Отходят они. Денек, другой и закончим с ними. Утром замполит Рыбин приходил. Спросил, почему мы мало по кишлаку стреляем. Я ему пытался объяснить, что целей мы не видим, на минбатарею не нападают, так чего зря пулять в белый свет. Он приказал открыть огонь из всего, что стреляет, чтобы показать противнику нашу оружейную мощь.

— Открыли?

— Открыли. Прострелялись, как продристались — глаза не видели, но процесс пошел. Потом он на минбатарею подался. Тоже там чего-то Сомову вкручивал.

Подошел Хмиль. Увидев его, Андрей спросил:

— Нормально дошел, Гриня?

Хмиль пожал плечами:

— Ну а як же! Нормально. Я ж сразу понял, шо вы мени просто так отослали, шоб с собою не брать, поэтому и не торопився. С бойцами со второго батальона трошки побалакал. Правда, — он сделал небольшую паузу, — на обратном пути заминочка вышла.

— Какая заминочка?

— Да така заминочка. Иду я, уже на бугор захожу, дивлюся, командир батальона и замполит Рыбин стоять и на мене дивятся. Комбат каже, а ну, хлопчик, иди до мене! Я зараз подойшов. Он мене пытае, где каже, твий командир? От тут я перший раз в жизни пожалел, что я не узбек! Вон Джин ваш, як шо, так сразу — моя твоя не понимай! И хоть тресни мимо швов — не понимай, и все тут! Ну, я мовчу, як комар дохлый. А он пытае — где твий командир? Ну, я кажу, не знаю, мол, може, поссать отошел! Тогда он мени за ухо пальцами прихватил, крутить и каже — не бреши старшим, хлопчик, не бреши! Потим под зад мени коленом поддал и отпустил. Я ходу. Бегу, а сам слышу, як он замполиту каже — от, бляха муха, ну я ж так и думал!

— Ладно, — надевая каску, сказал Андрей. — Иди пулеметы проверь.

Хмиль ушел. Андрей с Шестаком смотрели из окопа на кишлак. Внизу хлопала минбатарея, обрабатывая видимые огневые точки. Интенсивность стрельбы внутри кишлака заметно поубавилась.

Шестак сообщил:

— Сегодня вертушки по кишлаку уже не работали, только по горе, — он указал на гору, куда перекрывал путь взвод Дирижера. — Там, значит, тоже духи сидели. — Он повернул голову в сторону. — Командир батареи опять идет.

Сомов, не доходя до них, махнул рукой, подзывая Андрея.

— Пошли, командир батальона к себе требует.

Андрей пошел вслед за ним. У дороги их ожидал командир батальона. Андрей поправил по пути форму и снял каску, взяв ее под мышку.

Когда они подошли, комбат протянул руку, поздоровавшись, как будто с утра они не виделись.

— Добрались? Это хорошо, — ответил он сам себе на вопрос. — И, прищурив глаза, спросил Андрея: — Скажи мне, командир, ты совсем дурак? За каким тебя дальше понесло?! Мне на позиции командир нужен, а не башенный пулеметчик!

— Обстоятельства… — начал оправдываться Андрей, стараясь не дышать парами водки в сторону комбата.

Но тот прервал его на полуслове:

— Здесь у нас одно обстоятельство на всех — война. И если мы, вместо выполнения приказа, будем каждый себе свои личные обстоятельства городить, то подведем себя и всех под один большой… — комбат сделал рукой отмашку перед собой, которая не нуждалась в пояснениях. — Ты меня понял?!

— Так точно, понял!

— Чего ты понял?! Ты еще ни хрена не понял! — кипятился комбат. — А если бы духи в прорыв пошли, кто тогда взводом командовал бы?! Отвечай!

— Замкомвзвода.

— А ты тогда зачем?! Иди, отдай свои погоны замку, пусть он командует! За нарушение приказа в военное время знаешь, что полагается?

— Знаю, — несколько растерянно ответил Андрей.

— Да ни хрена ты не знаешь. — Комбат сбавил голос, помолчал и уже более спокойным тоном сказал: — Больше, юноша, так не делай. Я ведь не зря на тебя ору. Знаю, старшина минбатареи нам уже рассказал про ваш маневр. Молодец. Но ведь, парень, могло быть и по-другому. Не удался бы твой маневр. Хотя понимаю, что он лучше, чем сквозной прорыв. Но представь себе, что где-то он не сработал. Погибли бы! Но могло быть и так, что кто-то погиб, а ты живым выскочил бы. Что тогда? А тогда то! Тебя за самовольное оставление театра боевых действий, невыполнение приказа, выразившееся в изменении задачи, приведшее к гибели личного состава, живо под трибунал отдали бы. Тогда в теории вероятности никто не стал бы разбираться и сопоставлять то, что сквозной прорыв — девяносто процентов вероятности гибели, а твой план — только семьдесят. Мне сорок три года, я уже одной ногой в пенсию наступил. Многое в армии успел увидеть и про многое слышал. Почему сразу не сказал мне о своих соображениях?

— Не успел, сам еще не решил тогда.

— Ну, будем считать — разобрались. Дыши свободно. Это я сказал вам водки налить, как вернетесь. — Комбат достал карту и развернул ее. — Теперь раскинем рамсы.

Сомов и Андрей тоже достали карты.

— Смотрите, — комбат указал на обведенные красным карандашом части кишлака. — Это уже наша территория. За духами осталась примерно одна четверть с южной стороны, как раз в вашем секторе. У них три выхода. Первый — сдаться, чего они, похоже, делать не собираются. Второй — воевать до конца. Третий — уйти в горы, хотя они наверняка понимают, что это непросто. Поэтому ни на минуту не расслабляйтесь, в особенности ночью. — Он посмотрел на Сомова. — Мин тебе теперь хватит?

— За глаза, — ответил командир минометной батареи.

— Тогда свободны.

К концу дня стрельба постепенно прекратилась с обеих сторон. Замолчала и минометная батарея. Минометчики занесли на батарею привезенные мины, раскрыли ящики, уложив их позади минометов. Учитывая сложившуюся обстановку, Андрей разрешил бойцам подремать в окопах до наступления темноты, оставив, как и раньше, только наблюдателей, а сам спустился к минометчикам.

Сомов смотрел в бинокль и делал карандашом пометки в блокноте. Увидев Андрея, он сказал:

— Вот, рассчитываю стрельбу, поправки вношу. Чувствую, ночью духи рванут к горе, как пить дать рванут. Деваться им некуда. Воевать дальше бесполезно, кишлак уже почти наш, а вот прорваться им есть смысл. Слышишь, молятся — намаз совершают.

В установившейся тишине из кишлака ясно доносилось громкое, пронзительно тягучее пение муллы, которое по незнанию можно было принять за отчаянный плач.

Сомов продолжил:

— Они раз пять в день должны молиться. Для них Аллах в жизни определяющий и направляющий фактор, как для нас КПСС. Они говорят, что когда молятся, от этого как бы заряжаются. Я тоже как-то, для эксперимента, решил подзарядиться. Попробовал пять минут подряд «Слава КПСС!» повторять, че-то не сильно забрало, очумел малость и все. Как думаешь, полезут сегодня?

— Думаю, должны полезть.

— Ну вот. Тогда давай с тобой прикинем, как будем распределять огонь.

Андрей посмотрел вперед и предложил:

— Думаю, что с учетом ночного времени, хоть и с твоей подсветкой, прицельность автоматно-пулеметного огня будет невысокой, а по дальней площади вообще бесполезной. Так что давай, Олег, поделим поле на сектора. До нашего подбитого бэтээра мой сектор, дальше твой.

— Согласен. — Сомов положил блокнот на бруствер. — Как из полка сообщили, что вы приехали, комбат чуть чечетку на радостях не станцевал. Но сказал, что тебе пистон непременно вставит, как вернешься. Тут больше замполит Рыбин по твоему поводу злобными соплями истекал. Чего ему? Вот достался нам. В остальных батальонах замполиты нормальные мужики, но наш какой-то обделенный, как будто ирисок в детстве недоел. Все норовит кого-нибудь тяпнуть. Как собака бешеная, ну честное слово! Все ему не так!

— Он с утра моим взводом командовал, — усмехнулся Андрей. — Огневую подготовку провел.

Сомов провел пальцами по усам и засмеялся.

— Твои вдруг такую стрельбу невозможную открыли, что я аж напугался! Пойду, думаю, узнаю, им что, перца в трусы насыпали? Не успел, смотрю, замполит от них пожаловал. А че ему делать? Командир командует, начальник штаба планирует, ну а он решил, видно, нам боевой дух своим присутствием поднимать. А я и не возражаю, поднимай. Прошел по окопам туда-сюда. Мы постреливаем, наши сектора по всей площади обрабатываем. Все в норме и по порядку. Но замполиту чего-то неймется. Дельные советы стал давать. Мы, видите ли, по его умному мнению, не кучно стреляем! А у меня расчеты — один к одному обучены. Сами, в случае чего, без офицеров, такую стрельбу наведут, не придерешься. Обидно мне сделалось. Но я в тот раз промолчал. Ты понимаешь, Андрей, ведь минометчик как сеятель и косарь одновременно, можно сказать, военный агроном. Я должен так укладывать по площади обстрела свои миночки, чтобы каждый сантиметрик осколочками проткнуть и усеять. Это большая наука. Я же не из пушек по дотам долбаю, чтобы кучность соблюдать. Мое дело живую силу противника выкосить. Надо будет, и кучно долбанем, это для нас самое простое. Только он мое молчание неправильно воспринял. Стоит у меня за спиной и каркает. Мы по духам огонь ведем, а он каркает под руку! Я от этого даже ошибку в расчетах допустил — промазал разок, и от того в сильную ярость пришел. Короче говоря, пообещал я ему в сердцах вместо каски на башку опорную минометную плиту надеть. Ушел он. Ожидай и ты теперь. Он тебя тоже при случае цепанет, повод имеется.

— Да ладно, переживу. — Андрей небрежно махнул рукой. — А с комбатом я полностью согласен. До меня только сейчас по-настоящему дошло. Хорошо, что все обошлось. А ведь действительно могло быть и по-другому, залетел бы под трибунал вместо почетных геройских похорон. — Он покачал головой. — Выходит, что улыбнулась мне судьба по всему диаметру.

Андрей вернулся на позицию. Осторожно переступая через спящих на дне окопов бойцов, он прошел к бэтээру, из открытого люка которого слышались звуки тихо играющей гармошки. Андрей заглянул в открытый десантный люк. Внутри сидели Горчак и Ричард. Горчак смотрел в листок со словами песни, к которой подбирал мотив, а Ричард говорил ему:

— Здесь надо динамичнее играть, быстрее, значит.

— Чего разучиваем? — спросил Андрей.

— Новую песню. Как называется, не знаем.

— А кто ее поет?

— Да якая-то «Машина времени», — ответил Горчак. — Я до армии про таку не слыхав. Но писня дуже гарна, от послухайте. Мы трошки уже ее сладили. — Горчак негромко пропел один из куплетов:

— Мы у такие шагали дали,

Шо не сразу-то и дойдешь,

Мы у засаде годами ждали,

Невзирая на снег и дождь…

— Слышал я эту песню, — сказал Андрей. — Хорошо у тебя получается, только действительно надо чуть быстрее темп взять.

— Тут одно словечко имеется, незнакомое. Что это за цвет такой — ультрамарин? — поинтересовался Ричард.

— Ярко-синий, — ответил Андрей. — Чего не спите? Всю ночь духов караулить придется.

— В полку отоспимся. Операция, вероятно, скоро закончится, — ответил Ричард.

— Вероятно, — согласился Андрей и пошел на свое место в окопе.

Самому ему после выволочки, устроенной комбатом, не спалось. По спине нет-нет да пробегал холодок от возможной, но благо несостоявшейся перспективы развития событий, которую ему ясно обрисовал комбат.

Заблаговременно до наступления темноты он приказал стоявшему недалеко Ложкину:

— Поднимай народ. Пока очухаются, как раз темнеть начнет.

Окопы снова ожили. Бойцы медленно вставали, продирая глаза и поливая на головы из фляжек.

— Ух, ух, — мотая головой, рядом поднялся Рябов. Он умылся, поливая из фляжки водой в ладонь, и вытер лицо панамой. Вытащив из кармана галету, он разломил ее пополам и сунул одну половину в рот. Пожевывая, он отхлебывал воду из фляжки. — Лучше бы сухарей дали, — говорил он. — Они хоть и твердые, а все равно хлеб. А это что за фуфло? — он откусывал от галеты. — Как жмых. Из соломы, что ли? Мы же не космонавты, чтоб всякую погань жрать для испытания. Вот сала кусок я сейчас испытал бы! Тьфу! — он выплюнул недожеванную галету за окоп.

Разгоняя сумерки, вверх полетели первые осветительные мины, возвращая зрению окружающее пространство. Потекло время напряженного ожидания. Бойцы не переставая всматривались в низину, выискивая хоть какое-нибудь заметное движение. Перевалило за полночь, но кишлак так и не подавал признаков оживления. Подошел Шестак.

— Может, не пойдут сегодня? Как думаете, товарищ старший лейтенант?

— Может, и не пойдут. Но вообще должны бы. Территории за ними мало осталось. Дальнейшее сопротивление — гибель. Не расслабляйся. Иди бойцов проверь, чтоб не дремали.

— Я уже всех обошел. Ржут, анекдоты по десятому разу пересказывают. Новых взять неоткуда, вот старые вспоминаем. Может, вы какой новый знаете?

Андрей вспомнил анекдот, услышанный им в поезде:

— Едет, значит, узбек на осле по дороге. На перекрестке его гаишник останавливает и говорит, куда, мол, прешься?! Тут движение грузовому транспорту запрещено! Плати штраф! А узбек отвечает — я на легковом еду, смотри, показывает на осла, морда, как у «Москвича». Гаишник говорит — сейчас проверим. Наклонился, посмотрел ослу под брюхо и сказал — все равно с тебя штраф за то, что ты на «Москвич» кардан «МАЗа» поставил!

Все стоявшие рядом засмеялись и стали по цепочке пересказывать анекдот. Окопы постепенно оживились.

Андрей смотрел на кишлак и ощущал некоторое беспокойство, как предчувствие, оно вызывало повышенное напряжение в сознании и обостряло зрение, уставшее до состояния, граничащего с галлюцинацией. Поэтому он периодически резко закрывал и открывал глаза, потряхивая головой, и подносил к носу пузырек с нашатырем.

На часах было около трех утра, когда по батарее и позициям взвода духи открыли сильный огонь. Пули со свистом дробили камни на бруствере, прошивая темное пространство трассерами, которые, ударяясь и сплющиваясь, отлетали вверх. Падая, они иногда догорали уже на земле или в окопе, источая ярко-красный огонь горящей начинки. Одна из пуль рикошетом от камня скользнула по каске, отчего голова Андрея резко дернулась, как от удара молотком.

Проинструктированные бойцы пережидали обстрел, пригнувшись за бруствер, не открывая огня. Минометчики сразу ударили по огневым точкам. В это время по полю быстро побежали несколько многочисленных групп людей, стрелявших на бегу в сторону их позиций. Бойцы открыли огонь из всего оружия. В свете установленных на бэтээрах прожекторов по отведенной зоне заработали пулеметы. Минометная батарея перевела огонь в низину, покрывая частыми разрывами всю площадь. Ближняя группа бежала по сектору огня взвода, стремясь достигнуть узкого места арыка, где когда-то перескочил их подбитый БТР. Но огонь взвода был настолько плотен, что бегущих и стреляющих внизу становилось все меньше. Андрей видел, как те, кто смог переправиться через арык по всей его протяженности, выбирались из него и бежали в сторону горы, тут же попадая под огонь взвода Дирижера. Оказавшись внутри этого смертельного стреляющего круга, они снова бежали к арыку и прыгали в него, стараясь схорониться за его невысокими насыпными берегами.

Когда огневые точки в кишлаке умолкли и стало ясно, что по низине уже никто не бежит, стрельбу прекратили. В небо по-прежнему летали только осветительные мины.

Андрей посмотрел на часы.

— Сколько прошло? — спросил Шестак.

— С начала бегов — двадцать семь минут. — Андрей снял каску и в мерцающем свете стал рассматривать вмятину от пули.

Шестак, глядя на каску, по-хозяйски сказал:

— В полку заменим.

— Молотком отстучу. Пусть на память след останется.

— Не-е-е, — протянул Шестак. — Плохая примета, говорят, пули притягивать будет. Надо заменить.

— Ну, как скажешь, — Андрей аккуратно положил ее на бруствер. — Тогда просто сохраню. Ведь жизнь как-никак спасла.

Постепенно дым и пыль от разрывов рассеялись. Все замерло. В свете мин угадывались многочисленные тела, лежавшие по всей лощине. В мутной воде арыка, отливавшей золотом от яркого света над его руслом, барахтались духи. По ним больше не стреляли. Постепенно отошедший от стрельбы слух стал улавливать стоны и крики, доносящиеся из лощины. Так же, как и после стычки на перешейке, ни одна из сторон не могла оказать раненым помощи в настоящий момент. К рассвету криков стало меньше.

Утром сопротивление прекратилось. Оставшиеся духи сложили оружие и сдались. Их сводили на окраину, передавали прибывшим представителям афганской армии, которые усаживали их в крытые грузовики и увозили. По лощине прошли афганские солдаты, вытащили из арыка живых духов и унесли раненых. Во второй половине дня последовал приказ на сбор, что означало конец операции.

Бойцы быстро собрались, обрадованные перспективой отправиться в полк, где их ждали просторные палатки с кроватями вместо жестких нар в душных темных блиндажах. Теперь на пару недель для них день и ночь займут свое нормальное суточное положение, позволяющее отоспаться и отдохнуть. По низине проследовали три бэтээра взвода Дирижера. Андрей забрался на броню и отдал приказ двигаться. Следуя указанию Барсегяна, он поставил взвод в общую колонну, направлявшуюся в расположение полка.

Колонна долго стояла, прирастая все новой техникой, подходящей с ближних сторон кишлака. Мимо них проследовали гусеничные боевые машины десанта с сидящими на броне десантниками. Они махали руками бойцам полка, с которыми из одной чашки хлебали горячий свинец.

Колонна медленно двинулась. Личный состав всех подразделений без опаски устроился на броне техники. Кишлак был очищен от духов. Теперь колонна шла не по окраине, а напрямую через весь кишлак, растянувшись на километры бронированной урчащей цепью, перемалывающей колесами и гусеницами упавшие на дорогу куски разбитых стен и трупы животных, оставленных на попечение войне. Дома и другие постройки зияли дырами и проломами. Полуразрушенные взрывами и растерзанные пожарами строения, с пустыми оконными глазницами, напоминали вереницу слепых нищих, молчаливо выстроившихся на паперти. При отсутствии людей, еще не успевших вернуться на свои места, казалось, что дома, сохранявшие доселе тепло жизненного быта, теперь были временно назначены здесь главными живыми существами. Они немо смотрели узкими окнами вслед уходящей колонне, перекошенные и выгоревшие изнутри, в ожидании возвращения жизни в порушенные войной стены.

Приехав в полк, бойцы занесли в палатки свой нехитрый скарб, умещавшийся в вещмешках за плечами. Сбросив их на засыпанный щебнем пол, они поснимали покрытые слоем пыли одеяла с двухъярусных кроватей и хорошенько протрясли их на улице. За палатками стояли четыре машины. Вместо кузовов на них были емкости с открывающимися сбоку круглыми большими люками. В эти емкости бойцы и офицеры забрасывали свое обмундирование. Затем люки плотно закрывали и при помощи горячего пара производили дезинфекцию одежды и процесс уничтожения различной живности, квартирующей в ней после длительной окопной жизни. Личный состав отмывался, брился, начищался, стремясь принять почти цивильный лоск. Бойцы, длительное время обитавшие на позициях, гуляли в чистом обмундировании по территории полка, как по проспекту, не озираясь по сторонам и не прощупывая взглядом неровности местности. Они отдыхали, заходя погостить в соседние подразделения. Горчак с гармошкой пользовался особым спросом, как один Дед Мороз на всю большую деревню. Офицеры тоже занимались личными делами. О состоянии войны напоминала лишь бронетехника боевого охранения по периметру полка и двенадцать бэтээров дежурной роты, стоявших у шлагбаума и готовых к выезду по тревоге.

Андрей, хорошенько отмывшись и поменяв одежду, молча лежал на койке, заложив руки за голову. Вавилкин сидел у тумбочки и писал письмо. Закончив, он запечатал конверт и оставил письмо на тумбочке. Посмотрев на Андрея, он спросил:

— А ты, Андрюха, чего не пишешь?

— Недавно написал, как приехал.

— Понятно. — Он тоже улегся на койку и замолчал, глядя в потолок. Пролежав так некоторое время, он снова спросил: — Какую тему обдумываешь?

— Да так, Диман, просто мозги в кучу собираю.

— А ты не собирай, в куче им тесно будет, перегреться могут. Что, результаты наших гастролей не устраивают? Цветочков на броне от благодарного населения не было, да?

— Да ладно тебе, Диман. Ты, я смотрю, тоже не сильно похож на победителя под развернутыми знаменами. У самого с рожи лимонный сок капает.

— И никто не похож. Привыкли мы к скромности. Ты тоже привыкай. Кишлак освободили? Освободили, значит, задачу выполнили. Духов угробили? Угробили, значит, они нас меньше угробят — ты мою позицию уже знаешь. Я эти думки больше года назад передумал. Терся мозгами, как по наждаку. Брось. Мне к ноябрю, максимум к Новому году замена придет, а тебе еще тут два года воевать. Думай о приятном и вычеркни из расчетов время как категорию — скорее пройдет. Всего-то — шестьдесят три миллиона семьдесят две тысячи секунд. Глянь-ка на часы, уже меньше стало.

Андрей машинально взглянул на стрелки часов.

— Точно. — Он поднялся с кровати. — Пойду посмотрю, как там мои обосновались. — И вышел на улицу.

В палатке взвода на койках дремали несколько бойцов, остальные отсутствовали. Андрей не стал тревожить спящих и решил просто прогуляться по территории полка. Он неторопливо шел, покуривая на ходу, мысленно пытаясь разобраться в сути происходящего.

— А может быть, существует какая-то глобальная высокая идея, ради которой они пришли в эту страну? Почему тогда про нее им не говорят? Почему не растолкуют? Ведь одной мотивировочки о защите рубежей Родины на дальних подступах явно маловато. Почему чужая страна в какой-то момент сделалась не страной, а лишь подступом? Надо, чтобы объяснили, иначе до какой угодно крамолы додуматься можно. Да не дай бог! А кто объяснит? А если не объяснят? А если вовсе такой идеи не существует, а эти дальние рубежи просто чушь собачья, басни для оправдания? Кто тогда виноват? Все? Каждый, до последнего солдата? Нет! Не может быть такого, чтоб просто так. Кто-то ведь это решил, значит, идея есть, должна быть, люди-то гибнут…

— Ласточкин! — раздался окрик из-за стоявшего бэтээра, мимо которого проходил Андрей. Он взглянул в ту сторону и увидел капитана Рыбина.

Рыбин пристально посмотрел на Андрея сквозь линзы очков и спросил:

— А что, старших по званию и должности замечать не обязательно?

— Извините, товарищ капитан, не заметил за бэтээром, задумался.

— Да, да, конечно, — скороговоркой произнес Рыбин, — вам надо подумать.

— Всем не мешает подумать. — Андрею был неприятен тон Рыбина.

— А вам особенно.

— О чем, например?

— Например, о нарушении приказа командования, которое чуть не закончилось трагедией, — Рыбин явно нарывался на обострение ситуации.

— Ну, не закончилось же. А за это я от комбата уже получил. Он мне не сказал, что я еще и от вас должен огрести.

— Ну-ну, — хмыкнул Рыбин. — Я бы не советовал вам с такого начинать здесь свою службу.

— Служба как служба. Ничего особенного. — Андрей отвечал спокойно, стараясь не реагировать на едкий тон собеседника. Он смотрел на этого злобного человечка с капитанскими погонами и не мог понять причины его беспочвенной неприязни.

— Напрасно вы так думаете. Всякое случается. Если что, характеристику на вас я писать буду. Так что со мной, уважаемый, придется дружить.

— С кем придется я не дружу, — ответил Андрей и пошел дальше, считая неофициальную беседу исчерпанной.

Обойдя расположение полка вдоль боевого охранения, Андрей вернулся в общежитие. В комнате он увидел Бочка.

— Здорово, Андрюха! — приветствовал его Бочок металлическим блеском доброй улыбки, с мокрым полотенцем на плече.

— Здорово, Васек! — Андрей, довольный встречей, хлопнул его по мокрому плечу. — А где остальные?

— Блин с Дирижером на кухню пошли. — Бочок вытащил из-под кровати бутылку прозрачной жидкости. — Во, спиртоган, Барсегян налил! Правда, братухин самогон не отдал, сказал, пока спирт не выпьем, не даст. Садись, скоро мужики придут. — Он повесил полотенце на спинку кровати и блаженно плюхнулся поверх одеяла. — Красота! — Он покачался на панцирной сетке. — Тут теперь поквартируемся, красота!

Андрей смеялся, глядя на ребячество Бочка, который задрал ступни босых ног на спинку кровати и, подпрыгивая на сетке всем телом, выставив в улыбке передний ряд металлических зубов, распевал припев известной песни:

— А волны и стонут, и плачут,

И бьются о борт корабля…

Когда качка на койке достигла примерно трех баллов, дверь открылась. На пороге появились Блинов и Дирижер. Блинов держал в руках уже знакомую большую чугунную сковороду, а Дирижер — четыре банки тушенки и завернутую в газету селедку.

— Привет, Андрей! — Блинов слегка качнул сковородкой в его сторону. — Давай табуретки. — И, обратив взгляд в сторону Бочка, добавил: — Хорош прыгать, Щелкунчик, помогай!

Андрей с Бочком быстро поставили четыре табуретки в центр комнаты. Блинов опустил сковороду, пожал ему руку, потом обернулся и сказал Дирижеру:

— Че ты ему докладываешь? Жрать идем, и все. Какое его дело?

— Вы о чем? — спросил Андрей.

— Да ну его! Идем мы сейчас с Диманом, а нам замполит навстречу. И косится — пьянствовать идете? Диман ему, дескать, поесть решили. Какое его дело? Историю КПСС повторять идем!

Бочок, сев на койку, приложил руки к груди и жалобным тоном сказал:

— Братцы, а может, он тоже выпить с нами захотел?! Может, в нем совесть проснулась? Пожалел небось, что подсерал нам на каждом шагу? — он потряс кулаком.

— Совесть? У Рыбина? — Блинов нагнулся вплотную к Бочку. — Ты рехнулся, Вася?! Ты, Васек, учти формулу — котях от говна не отмывается!

Комната наполнилась хохотом.

Блинов обратился к Андрею:

— Я слыхал, Андрюха, что ты в кишлаке свой маневр затеял.

— Затеял, — кивнул Андрей. — Тебе спасибо. Если бы ты мне про тот пролом тогда не рассказал, неизвестно, как обернулось бы.

— Барсегяна да тебя с Диманом комбат при мне похвалил. Барсик довольный. Как в полк приехали, сразу спиртяги дал. Сказал, вечером зайдет.

— Да вряд ли до завтра зайдет. Он с командирами рот уже начал. — Дирижер щелкнул пальцем по кадыку. — Судя по всему, один замполит не начал. Будет теперь ошиваться, караулить, зараза.

Андрей, вскрывая ножом тушенку, постепенно избавляясь от нехорошего осадка после беседы с Рыбиным, спросил:

— Мужики, а он со всеми так или только к нашей роте неравнодушен?

Бочок, разбавляя чистый спирт водой, тем самым увеличивая в два раза объем праздничного напитка, ответил:

— Со всеми. — И, измерив на глаз содержимое теперь уже двух бутылок, он поставил их рядом. — Но с нами особенно. А когда в марте ему один боец очки повредил, так он вообще с тех пор в нас души не чает!

Все засмеялись, вспомнив эту историю.

— Кстати, боец-то из твоего взвода, — добавил Блинов.

Андрей замер от удивления.

— Из моего? А кто?

— Да такой, угрюмого вида, челюсть как бульдозер, фамилию не помню.

— Рябов, что ли?

— О, точно, Рябов!

— А по какому случаю?!

Блинов присел на койку и рассказал:

— В карауле твой боец стоял, рядом с нашей общагой. То ли он ночью приснул маленько, то ли просто на лавочку присел, неизвестно. Ночью замполит вышел по нужде, смотрит, боец на лавочке сидит. Ну, он решил уличить бойца в спячке на посту. Подкрался тихо и хотел у него панаму стащить. Только к ней потянулся, тут боец ему кулаком по очкам и треснул! Что потом было! Замполит наутро развонялся, что, мол, солдат руку на офицера поднял, чуть ли не казнить его надо!

— Ну, чем дело кончилось?! — Андрей удивлялся, почему Шестак ему об этом ничего не рассказал.

— Да ничем. Барсегян спросил Рыбина, чего он к караульному при исполнении службы полез, а не вызвал начальника караула, чтоб тот его вздрючил, если боец спал? Мог бы, в конце концов, просто разбудить солдата.

— Конечно, — сказал Дирижер, нарезая хлеб. — Он не от хорошей жизни носом заклевал, к тому же не на позиции и не во внешнем кольце караула, а тут, где по-хорошему он и не нужен. Наша рота тогда из караула почти месяц не вылезала. Боец говорил, что не спал, а просто так присел. Сам его потом расспроси. После его рассказа Барсегян до слез ржал. Занятный боец.

— Ладно, расспрошу.

— Так, хорош байки травить, картошка стынет! — сказал Блинов. — Васяня, разливай! — он кивнул Бочку, который с готовностью держал в руке бутылку.

Бочок налил в кружки приготовленный напиток.

Блинов поднял кружку:

— За мужиков.

Первую, по заведенной традиции, выпили молча, не чокаясь. Спирт, хотя и разведенный, был крепче водки. Нервозность на лицах присутствующих постепенно сменилась спокойствием. Они с аппетитом закусывали картошкой с тушенкой и селедкой, разламывая ее подсохшие ломтики.

— Васек, не спи, наливай дальше, — снова скомандовал Блинов.

Они продолжали выпивать, сопровождая тосты разнообразными пожеланиями, в основном на тему службы, женщин и здоровья. Когда первая бутылка опустела, они открыли окно и закурили. Молча затягиваясь дымком и стряхивая пепел в пустую банку из-под тушенки, каждый думал о своем.

Затушив окурок о стенку банки, Дирижер прервал молчание, окинув всех взглядом:

— О чем задумались, холостячки? Чего закосорылились? Какие у вас, подростков, могут быть проблемы?

— Ладно, молчи, отец семейства нашелся! — Бочок хлопнул его ладонью меж лопаток. — Ты из нас моложе всех, пострел! Сам-то мечтаешь небось, куда дальше служить поедешь? Карту Родины всю небось наизусть выучил?

— Рано еще задумываться, хотя если честно, то уже примерялся. — Дирижер указал на атлас мира, висящий на стене над кроватью Бочка.

— И куда намерился? Не таись от друзей, посвяти нас в свои умные секреты, — сказал Блинов, разливая по кружкам из второй бутылки.

— Не знаю, мужики. Как заменюсь зимой, поеду к теще в Брянск, заберу жену с дочкой, перевезу их в Краснодар. Там у меня квартира двухкомнатная есть, от деда осталась, и мои старики в двадцати километрах от города живут. А сам буду проситься служить поближе к ним. У дочки хронический бронхит, по гарнизонам ее мытарить врачи не рекомендуют. Говорят, может в астму перейти. Нужен постоянный умеренный мягкий климат. Жена справки собрала, так что буду просить.

— А если откажут? — спросил Андрей.

— Откажут, подам рапорт на увольнение. Не уволят по-хорошему, на службу ходить перестану, все равно уволят. А после разберусь, чем заняться, с голоду не умрем.

— Да не откажут, Диман, даже не думай. Пойдут навстречу, — сказал Блинов, поднимая кружку. — Давайте за Димку и его отличное семейство! Он среди нас один настоящий мужчина, а мы пока действительно подростки с офицерскими погонами. За тебя, Диман! — Блинов чокнулся с остальными и быстро опрокинул содержимое кружки в рот. Кашлянув в кулак, он занюхал селедкой и, выдохнув, продолжил свою мысль: — Вот, Диман как настоящий мужик рассуждает, армию даже ради семьи готов бросить. Меня от этого, если честно, пот прошибает. Я, к примеру, без армии себя не представляю. Че я делать на гражданке буду? Я с детства только в войну и играл. Кто в этот, как его, в теннис настольный, кто в шахматы, а я многоборьем занимался, книжки только про войну читал и кино про войну смотрел.

— Мне в армии тоже нравится, — вставил Бочок. — Если дадут младшего лейтенанта, то я из нее ни ногой! А не дадут, — он на секунду задумался, — то тоже ни ногой! Заменюсь отсюда, семьей обзаведусь, квартиру получу и буду служить! Платят нам нормально. На пенсию выйду, квартирой обеспечат, где захочу.

— Платят, конечно, прилично, — поддержал Блинов. — Но у меня после отпуска в черепе одна проблема осела. Последнее время об этом все больше думаю.

— Что, голова болит, Санек? — шутя спросил Бочок. — Так ты на нее каску напяль, защити от внешнего воздействия.

— Болит, только не от болезни, а от мыслей. — Блинов снова закурил. — Я в отпуск как нормальный рвался, понятное дело. Половину отпуска родню проведывал, а потом к другу в часть, под Москву, съездил. Он с семьей в гарнизоне живет. Погостил у них четыре дня. Все хорошо, только такая вдруг меня тоска разобрала, жуть! Раньше я нормально относился к этому — утром на службу, занятия, наряды, строевая подготовка, вечером — в общагу, утром опять на службу. А теперь посмотрел, посмотрел — так жить, как в тесте плавать. Тоска, ощущения жизни нет, никакой остроты ее восприятия. Вот и думаю с тех пор, как я потом служить буду, когда отсюда заменюсь? Оставалось у меня десять дней, поехал в Москву, взял билет на самолет — и в Сочи. Развеяться решил. Там, само собой, отмотался на всю катушку. Гуляю, а самого в полк тянет, хоть досрочно возвращайся.

Остальные тоже потянулись за сигаретами.

— Слушай, Санек, ты, наверное, в войну в детстве переигрался, не горюй, пройдет! — Дирижер взял бутылку и разлил по кружкам.

— Да я тоже так думал, что пройдет, но чем меньше до замены остается, тем хуже. Ничего поделать с собой не могу. Временами думаю, может, у меня башка с петелек соскочила? Да вроде нет, все соображаю. Досоображался до того, что стал думать, как мне тут на подольше задержаться, хотя бы еще на срок, без замены.

— Еще срок тут можно не дожить, — серьезно сказал Дирижер.

— Вот именно, — Блинов поднял указательный палец, — не дожи-и-ить, а не доторчать. Вот она, жизнь, со всех сторон здесь. Каждый день ее тут по-новому переживаешь и радуешься. У нее здесь окраска другая, все цвета сразу! Как под кайфом! — Он взял кружку. — Давайте, мужики, за жизнь!

Выпили, молча закурили. Откровение Блинова на время озадачило остальных, но алкогольные пары все же поправили ситуацию, и разговоры сами собой перешли на другие, менее проблемные темы.

Утром состоялось общее построение батальона. Комбат определил задачу всему личному составу на ближайшие две недели, состоящую в основном в подготовке к предстоящему рейду. Барсегян поставил задачу каждому взводу.

Андрей с половиной взвода пошел в автопарк для помощи водителям в обслуживании бэтээров, а вторую половину, во главе с Шестаком, оставил в палатке чистить оружие.

Усевшись на станину стоявшей неподалеку пушки, он наблюдал за бойцами, отмывающими бэтээры от грязи, и за стрелками, которые чистили пулеметы, сняв их из башен.

Ему вспомнились вчерашние высказывания Блинова. Он мог бы отнести их к пьяному трепу, если бы однажды уже не слышал рассуждений на эту тему. Он хорошо помнил слова подполковника в Азадбаше накануне вылета в Кабул и поэтому серьезно воспринял все сказанное Блиновым.

Андрей неожиданно для себя подумал, что за короткое время, проведенное здесь, к нему пришла удивительная простота восприятия жизни, не обремененной по большому счету теперь ничем, кроме борьбы за ее сохранение.

Он встал со станины и направился к палаткам.

Бойцы чистили автоматы, ставили их в пирамиду и заказывали Горчаку репертуар, который он охотно наигрывал для них на гармошке. Андрей присел на табуретку. Горчак выводил мелодии, зажав в уголке рта потухшую сигарету.

Когда с оружием было закончено, Андрей с Шестаком вышли на улицу.

— Слушай, Шестак, что ж ты мне не сказал, что Рябов замполита по очкам погладил?

Шестак засмеялся и, слегка разведя руки в стороны, ответил:

— Да что говорить, дело прошлое. Он сам щас расскажет. — И, повернувшись к палатке, крикнул: — Рябов, на выход!

Из палатки вышел Рябов, протирая руки ветошью от оружейного масла.

— Слышь, Рома, расскажи, как ты с замполитом панаму не поделил. — Шестак продолжал смеяться.

Рябов, не меняя угрюмого выражения лица, помялся с ноги на ногу и хриплым баритоном ответил:

— Шестак, я тебе уже говорил, купи магнитофон, я разок расскажу, а ты хоть по радио крути. Я че тебе, Хазанов, что ли, как попугай на кольце клювом чесать? Последний раз расскажу, только для вас, товарищ старший лейтенант, а то этот, — он толкнул кулаком Шестака в бок, — расскажи да расскажи, пусть люди послушают. А ты сам им расскажи, даже прибрехни чего-нибудь, я не обижусь. Чего ржешь, лошадка? — он снова слегка ткнул Шестака кулаком в бок. — Ладно, расскажу.

Рябов присел на лавочку у палатки. Андрей с Шестаком сели рядом.

— Давай, Рома, рассказывай, — сказал Андрей. — Я, как командир, обязан знать все про свой взвод. Другим можешь больше не рассказывать. Даже говори, что я запретил, но мне расскажи по дружбе.

Рябов, глядя вдаль, пробурчал:

— Да и рассказывать особо нечего.

Шестак тоже в свою очередь толкнул его локтем:

— Не выделывайся! Как это нечего? Треснуть целому замполиту батальона по очкам и даже наряда не получить! Только поэтому, считай, служба твоя удалась! Давай говори!

Рябов бросил ветошь в ведро, стоявшее у палатки, и начал рассказ:

— Хожу я ночью у вашего барака, командирский сон от духов охраняю. Ходил, ходил. Думаю, че я мотаюсь туда-сюда, как попрыгунчик, ноги топчу, дайка на лавку сяду. Сел, сижу. Спиной об стену облокотился. Сижу, а зенки сами по себе и захлопнулись. Сон приятный пошел. Как будто я сижу летом в саду, а передо мной каска лежит. А в каске до самых краев окрошка налита. Я уже и ложку из сапога достал, щас, думаю, нажруся, как боров. Но тут меня будто в сердце толкнули. Открываю глаза, смотрю, человек шагах в десяти от меня. Присмотрелся — замполит идет. Я уже встать хотел, но не успел. Смотрю, а он крадется ко мне на своих ходульках полусогнутых, очочки по ходу на носу поправляет. — Рябов ткнул палец в переносицу. — Не видит через оправу, что я не сплю. Я решил не вставать, потому что если, думаю, встану, то он сразу меня врагом народа объявит за то, что я расселся. А сам крадется, как крыса дрессированная. Я смотрю и думаю — ну, крадись, крадись, я как-никак часовой на посту, на меня красться по уставу не положено. Щас, думаю, подкрадется, а я на него со всей силы — гав! Чтоб он усрался от удивления, что я не сплю, а зорко смотрю за обстановкой. Но я смотрю, он не просто так крадется. Я-то свою панаму, когда садился, с головы снял и на лавку в метре от себя бросил. Тут хоть обгавкайся, если он панаму возьмет, то уже не докажешь, что я не спал. Пришлось наперегонки — он к панаме, а я его кулаком по роговому отсеку — хрясь! Очки в сторону, он давай орать, мол, спишь! Я замполит! А я панамку быстро надел и говорю, не сплю, мол, и откуда я в потемках знаю, что ко мне замполит крадется, а не сволочь какая недоношенная! Я всегда, говорю, духов в такой замаскированной позе караулю и заодно воров на панамку ловлю. Утром меня Барсегян построил. Я ему все рассказал, правда, про окрошку говорить не стал.

— После этого случая там грибки вкопали, чтоб место часового обозначить, — сказал Шестак.

— Могли бы и лавочки рядом вкопать, — посетовал Рябов.

— И песочницу с каруселью, да, Рома? — смеясь, спросил Андрей.

— Не-е-е, — сказал Рябов, отрицательно покачав головой. — От карусели я блюю. У меня этот аппарат слабый, — он постучал пальцем по голове. — Меня из-за этого в десантники не взяли.

— Не повезло, значит, десантникам, что им тебя не досталось! — смеялся Шестак. — Не горюй, Рома, в пехоте тоже весело!

Постепенно жизнь приняла неспешный размеренный ритм, сделавший дни похожими друг на друга. Распорядок не был напряженным и состоял в подготовке материально-технической части подразделений, которая, в силу обстоятельств, была и без того готова. Личный состав большей частью отдыхал и как мог развлекался, играя в футбол и на гармошке. Как правило, это происходило одновременно. Бойцы гоняли мяч, а Горчак наяривал, растягивая мехи гармони.

В один из дней Андрей решил уделить время физподготовке и построил утром взвод у турника. Бойцы с голым торсом стояли босиком на еще прохладном утреннем песке.

Андрей объявил:

— Кто больше всех подтянется, тому приз! — он показал блокнот в тугом переплете и металлическую шариковую авторучку, купленные им в Ташкенте, по пути в комендатуру.

Первым к турнику подошел Шестак.

Горчак, стоявший рядом с турником, подсадил маленького ростом Шестака к перекладине и объявил:

— Це виступление вне конкурса!

— Че это вне конкурса?! — спросил висевший на перекладине Шестак.

— А то, шо цирковые обезьянки выступають тильки с показательными номерами! Як гости!

Бойцы расхохотались. Шестак, еще не начавший подтягивания, тоже рассмеялся. Не имея от смеха возможности подтягиваться, он спрыгнул на песок, но тут же с громким криком, сам, уже без посторонней помощи, вспорхнул на перекладину.

— А-а-а-а-а!!! — Шестак мотал ногами.

Все сразу посмотрели на его ноги. На одной ноге, в середине ступни, висел большой скорпион, воткнувшись в нее жалом хвоста, впрыснув в ногу порцию яда.

Сразу стало не до смеха. Мамаджонов осторожно выдернул скорпиона, Шестака сняли с турника и бегом понесли в санчасть. Нога в месте укуса заметно опухала. Доктор уложил Шестака на операционный стол, сделал ему пару уколов, извлек из раны обломок жала и перевязал ступню.

— Ничего, — успокоительно сказал доктор. — Денька три поболит и пройдет. Летом у них яд несильный, вот весной другое дело, за зиму яд во время спячки концентрируется — очень опасный. Вечером посмотрим. Несите на койку и чаю ему горячего сделайте, его может немного потрясти — организм бороться с ядом будет. Я через часок проведаю его и снотворного вколю.

Шестака отнесли в палатку, уложили на койку и принесли чаю. Андрей по итогам таких соревнований, с единодушного решения взводного жюри, вручил ему приз.

Шестак, приняв заслуженный приз, показал кукиш Горчаку:

— Вот тебе, Гулливер!

Сердобольный Горчак, посмотрев на него и на присутствующих, сказал:

— Шестак, братку, не нервничай, тебе ж щас трястися положено, а ты уже бредишь, рановато ище! Не пугай нас, давай все по порядку — по диагнозу.

Шестака и правда сначала прошиб пот, а потом мелкая дрожь. Пришел доктор, измерил температуру, сделал уколы, после чего Шестак сразу уснул.

Утром Шестак уже вставал с койки и самостоятельно, с помощью Горчака, проковылял в санчасть за положенной порцией уколов. На четвертый день он окончательно выздоровел. На ступне осталась только темная точка от укуса.

По случаю его выздоровления утром, сменившись из караула, боец Ложкин и Горчак преподнесли Шестаку в подарок того самого скорпиона, залитого эпоксидной смолой, оформленного в виде прозрачной отшлифованной капсулы, размером с сигаретную пачку.

— На-ка, Петя, на память, — протянул ему поделку Ложкин.

— Специально для тебе в ремроте мужикам заказали, шобы зробили. Гарно вышло, — сказал Горчак.

— Спасибо! — Шестак восхищенно крутил капсулу перед глазами. — Домой вернусь, цепочку приделаю, на шею повешу и перед девками форсить буду!

Горчак, повесив автомат на спинку кровати, протянул:

— Ни-и-и-и, Петро, на шею не треба. Девки могуть тебя за ею не побачить.

— Зато тебя хоть откуда побачить можно, как пирамида с гармошкой. — Шестак подошел к Горчаку и протянул ему блокнот с ручкой. — Держи, Микола, песни записывать будешь!

Горчак загреб Шестака, как сноп, и на радостях так тряхнул, что казалось, из него точно зерно посыплется. Потом, опустив его, он сказал:

— Слухай, Петро, мени помощь твоя треба.

— Для тебя, Микола, всегда готов. Че надо?

— Да вот, побачь! Сапоги мои подносилися трошки. У мени же сорок седьмой размер, а таких на складу давно нема було. Вчера днем я у вещевого склада в карауле стояв, бачу, а туда сапоги завезли. Я подивился, на меня есть пары три. Надо к дембелю разжиться, чтобы до дому в гарных пийти. А то бильше могуть не привезти.

— А ты попроси, может, дадут! — сказал Ложкин.

— Да просив, просив. Кажуть, что у тебе эти ище добротни! А я ж не возражаю — добротни! Но як я в их на дембель пийду, в растопотанных? Надо ночью до склада пробратись. Я заметив, в якой они куче лежать. Визмем по-тихому и усе. Я даже дырочку небильшую под складской палаткой этой ночью пидкопав с тыльной стороны. Сам туда не пролезу, а ты, Петро, тильки так шмыгнешь. Я тебе зараз укажу, где их взяты, не попутаешь.

— Ладно, Микола, сходим, как стемнеет, — согласился Шестак. — Будут тебе, Золушка, боты для дембельского бала.

Настало утро. Барсегян вызвал Андрея к себе и прямо с порога спросил:

— Ласточкин, ты свой взвод давно видел?

Андрей недоуменно ответил:

— Вечером. А в чем дело?

— Это я у тебя должен спросить — в чем дело? Почему твои орлы ночью по складам лазают?

— Как лазают? Кто?

— Гордость наша с тобой — Шестак и с ним еще этот бугай — гармонист! Мне только что Блинов доложил, ночью будить не стал. Начальнику склада пришлось самогона отлить, чтоб помалкивал. Блинов ему уже отнес. Хорошо, что наша рота в карауле стоит и Блинов начальник караула! Сапоги им, видите ли, понадобились! Дыру под палатку прокопали — БТР пролезет! Идиоты! Иди, забирай их из караула.

Андрей быстро добежал до караульной палатки. У палатки курил Блинов. Увидев Андрея, он расхохотался.

— Андрюха, здорово! Смекалистые у тебя ребята! Под носом у часового такую яму прокопали! Ночью мне докладывают, что в складской палатке голоса, шевеление и дыра под ней сбоку. Мы палатку по-тихому оцепили и ждем. Смотрим, из нее два бойца выползают — наши, из роты, Шестак с гармонистом. Спрашиваем, зачем лазили? Просто так, говорят, из интересу. Мы их в караулку отвели, смотрим, а на гармонисте сапоги-то новые. Яму мы закопали. Я ничего Барсику говорить не стал бы, но начальник склада следы от дыры обнаружил и сразу ко мне. Пришлось у Барсика самогона для него попросить, чтоб молчал. Никому не скажет, не думай.

— А где мои орлы? — успокоившись, спросил Андрей.

— На складе, порядок наводят, отрабатывают. Можешь забрать их. Да не переживай ты, не патроны же стащили.

— Спасибо, Саша. Пойду. — Андрей направился к палаткам вещевого склада.

Внутри одной из палаток на куче обмундирования сидел прапорщик и наблюдал за работой Шестака и Горчака.

— Твои? — спросил он вошедшего Андрея.

— Мои.

Шестак с Горчаком виновато смотрели себе под ноги.

— Ну, военные, — сказал Андрей, — чего вам тут ночью надо было? Рассказывайте, скауты, за чем в поход ходили?

— За сапогами, — ответил Горчак. — Це я виноват. Мени сапоги треба було.

— Да ладно тебе, Микола, — осадил его Шестак. — Оба виноваты, чего тут скажешь.

— Как это, чего? Рассказывайте, а мы послушаем, что вас толкнуло на расхищение социалистической собственности! — Андрей тоже присел на кучу обмундирования. — Давай, Горчак, первым вещай.

Горчак, потупившись, переминаясь с ноги на ногу, начал выкладывать обстоятельства дела:

— Ну я ж кажу, шо мои сапоги, — он поднял ногу, показав сапог, — на дембель ну нияк не годяться! Ну як я в них до дому поеду? Тильки расстройство одно, хоть тут на сверхсрочную службу оставайся, пока сапоги новые не дадуть. Я ж кажу — у мени сорок седьмой размер. Их на всю страну в год, може, тильки две пары выпускають. Ну я и сманил друга сюда сходить. Вот и усе. Мы тут трошки в потемках наварнакали, так шо звиняйте! Билше не будемо.

— Ясно. Ну, теперь ты, Шестак, добавь чего-нибудь.

Шестак повел плечами:

— Да че тут добавишь? Если бы Микола не гакал, то все было бы нормально! — Он захихикал.

— Ну-ну, расскажи-ка нам, хлопец! — оживился прапорщик.

— Давай, рассказывай! — кивнул Андрей.

Шестак, почувствовав отсутствие злобы со стороны старших, начал бойко пересказывать ночное приключение:

— Как стемнело, подались мы с Миколой к складу. Подползли к ямке, которую он вчера днем прокопал, осмотрелись. Часовой в стороне, у другой палатки ошивается.

— Може, тоже чего копае, откуда мы знаем? — вставил Горчак.

— Не перебивай! — сказал Шестак. — Ну вот, значит, Микола мне сказал, где примерно его размер лежит. Я нырнул через ямку в склад, а там темень. Стал на карачках ползать, сапоги ему искать. Щупаю, вроде большие, в дырку Миколе подаю, а ему маленькие. У меня-то тридцать девятый, тоже редкий размер, поэтому после сорокового размера мне все большими кажутся. Надо было нам заранее смерок из проволоки сделать, тогда быстро нашел бы. Таскал, таскал ему сапоги — не подходят. Я сам уже запутался, где какие размеры лежат, все переворочал, не могу найти — и все тут. Вылез, говорю — нема, кончились, наверное. А Микола не верит.

— Ну як нема? — встрял Горчак. — Я ж сам бачив, шо воны булы! Решил сам полезть. Я ж зараз лопаточку саперную с собою на всякий случай прихватив, мало ли чего? Пидкопав ямочку побильше и к Шестаку занырнул. Сел на кучку с сапогами, меряю. Шестак тильки подносить успевае. Уси перемеряв, нема сапог! Ясно дило — расстроився я.

— Ага, сидит на куче, чуть не в слезы! — Шестак хлопнул ладонью себя по коленке. — А я в дальнем углу в это время среди других шмоток на сапоги наткнулся. Здоровенные! Как раз на его копыта! Я сразу понял — они. Говорю ему шепотом — давай сюда, Микола. А он, от расстройства, мне на весь полк — га?! Небось аж в караульной палатке слышно было — га?! Сколько раз я тебе говорил, хохол, брось гакать во всю глотку! Нет ведь, чуть что неясно, сразу — га! Вот и прогакал дембельские протекторы! Тут, конечно, сразу весь караул у палатки собрался. Я-то слышу, что за палаткой уже шушукаются, лопатку саперную сховал, — Шестак полез под кучу с сапогами и вытащил из-под нее лопатку, — и говорю ему, полезли, Микола, сдаваться. Скажем, что просто так лазили, мол, гуляли неподалеку, дырку увидели и слазили для интереса посмотреть. Я первым вылез и уже начал эту брехню выдавать, но куда там, Микола же сапоги оставить не мог, переобулся. — Шестак посмотрел на Горчака. — Ты че, думал, их не заметят, если ты сам после такой прогулки грязный, как крот, а сапоги на тебе блестят, как у кота яйца! От хохол, с поличным сдал!

Прапорщик, слушая их болтовню, развеселился:

— Ну да! Гуляли они после отбоя в зоне караула, по-пластунски на пузе ползали и случайно в дырку заползли! Вы в следующий раз поближе к сортиру ползайте, там тоже дырки имеются! Забирай их, командир! — он посмотрел на Андрея. — А то мне штаны сменить придется.

Андрей, сдерживая смех, строго скомандовал:

— В палатку, бегом марш!

Когда бойцы галопом выбежали из склада, прапорщик сказал:

— Что с ними сделаешь? Они не одни такие. Я вчера видел, как этот здоровяк на сапоги облизывался, поэтому подальше их и закинул, опасался, что днем сопрет. И правда, размерчик его редко привозят. — Он слез с кучи обмундирования, отпер ключом дверь в фанерной перегородке, отделяющей небольшое помещение в палатке, и позвал Андрея.

— Зайди сюда.

Андрей вошел за ним. Внутри стоял небольшой письменный стол, на котором лежали стопкой амбарные журналы.

Прапорщик открыл журнал, что-то в нем записал и, указав пальцем в одну из граф, подал Андрею ручку:

— Распишись здесь.

Андрей поставил подпись. Прапорщик закрыл журнал и протянул ему сапоги:

— Отдай бойцу, пусть носит на здоровье.

— Спасибо, извини, что так вышло. — Андрей пожал ему руку.

— Ладно, всякое бывает. Пошли, мне все складские палатки надо потуже утянуть и закрепить.

— Чтоб не лазили?

— Нет, «афганец» скоро будет — ветер из пустыни, с бурей.

Выходя из палатки, Андрей указал на сваленные в дальнем углу ботинки для формы южного образца и поинтересовался:

— А ботинки чего не выдаете?

— Выдавали раньше, теперь перестали, сапоги лучше.

— Они же легче сапог?

— Конечно, легче, только хуже. Шнурки рвутся, но их можно и проволокой зашнуровать. Но к ним еще носки полагаются, а в носках ноги сильно потеют, да и протираются они быстро, не напасешься. Потом, песок, пыль в них попадают, от этого мозоли, грибок, короче, одни проблемы. Так что лучше сапога военная наука пока еще ничего не придумала — портяночку сухим концом перемотал, и снова ходок, ни вода, ни грязь — все побоку. У тебя какой размер?

— Сорок второй.

Прапорщик вытащил из кучи ботинки сорок второго размера.

— Держи, сандалии сделаешь — носы оставишь, пятки обрежешь, отличные шлепанцы получатся. Будешь в свободное время по полку ходить.

Они вышли из душной складской палатки. Прапорщик указал рукой в сторону пустыни.

— Смотри, видишь, пустыня загуляла, после обеда тут ни черта видно не будет. Пока. — Он скорым шагом пошел к другой палатке.

Над пустыней поднимались языки песка, плотной пеленой покрывая барханы, а в воздухе над полком веял приятный чистый ветер, без намека на песчаную бурю. Андрей, держа в руках сапоги и ботинки, пошел обратно. Из-за первой же палатки ему навстречу вывернулись два виноватых лика Горчака и Шестака.

Андрей, глядя на этих бывших аморальных, но теперь прозревших типов, сказал:

— Исповедовать не буду, а грехи уже отпустил. — Он протянул Горчаку сапоги: — Тебе подарок от начсклада к Дню Парижской коммуны, держи, выстрадал. Ты, Микола, как на дембель придешь, сразу в драматический кружок запишись, в тебе Гамлет загибается.

Довольный Горчак, приняв дорогой подарок, качнул головой и сказал:

— Ни-и-и, шо вы, я на Гамлета не гожуся, я ж добрый, разве ж я смогу эту, как ее там, Дездемону придушить?!

Андрей махнул рукой и засмеялся, подавая Шестаку ботинки:

— А это вам исправительная работа — сандалии мне сварганите. Ясно?

— Так точно! — ответили они хором.

Шестак, взяв ботинки и потирая ладони, сказал Горчаку:

— Ну, Микола, подставляй горб!

Горчак повернулся к нему спиной и наклонился. Шестак, запрыгнув ему на спину, объяснил ситуацию:

— Мы поспорили, если вы нас сразу простите, то Микола меня до палатки покатает. Поехали, Савраска! Давай рысцой!

Горчак, с седоком на спине, повернулся к Андрею и спросил:

— Товарищ старший лейтенант, а когда же день этой самой коммуны?

— Хрен его знает! — ответил Андрей и пошел дальше.

Шестак, обогнав его, с воплями и свистом, размахивая ботинками и сапогами, поскакал на Горчаке к палаткам, но потом спрыгнул на землю и побежал в сторону дороги, восклицая на бегу:

— Гляньте-ка, кто идет! Орешин вернулся! Серега!

Андрей увидел вдалеке бойца, идущего в их сторону. Кисти его рук были перебинтованы. Он вслед за Шестаком и Горчаком тоже побежал ему навстречу.

Орешин приложил перебинтованную ладонь к виску:

— Товарищ старший лейтенант, рядовой Орешин прибыл…

Они не дали ему договорить, по очереди обнимая его, осторожно поднявшего кверху перебинтованные руки.

Аккуратно сняв вещмешок, он передал его Шестаку и сказал:

— Подлечился. Больше в госпитале лежать не захотел, надоело. С попутной колонной добрался. Мне там, — он указал на вещмешок, — врачи мазей и лекарств наложили. Тут долечусь, при санчасти. А нового бэтээра во взвод еще не пригнали?

— Нет, Сережа, пока не пригнали, но пригонят. Куда денутся! — ответил Андрей. — Тебе еще долечиться надо, нарулишься еще! — Андрей радостно обнял его за плечи.

— А про остальных из госпиталя ничего не слышно?

— Пока ничего, ждем письма. Пошли к нашим! — сказал Шестак.

Палатка вмиг заполнилась ликованием бойцов, тискавших Орешина в объятиях. Андрей отозвал Шестака и строго сказал:

— Я думаю, что Орешин, кроме лекарств и мазей, еще кое-что из госпиталя привез. Вертолетчики наверняка снабдили его в дорогу, — он щелкнул пальцем по кадыку. — Смотри, только перед отбоем и чтоб все тихо было, понял?

Шестак понимающе кивнул.

Андрей ушел, оставив бойцов.

Начальник склада оказался прав. К обеду ветер резко усилился, словно стремясь вымести всю пыль с территории полка. Генеральная уборка, устроенная природой, продолжалась около двух часов. Затем ветер внезапно стих, и пыль постепенно осела на землю. Над пустыней же качался огромный песчаный парус, полностью закрывающий горизонт. Зрелище было непривычным и странным — всего в километре от них бушевала песчаная буря, а в полку стояли тишина и безветрие. Андрей вышел за палатки и с интересом наблюдал эту картину, ожидая разворота событий. Через непродолжительное время парус из пустыни своим верхним краем потянулся по небу к расположению полка и быстро закрыл солнце. В лицо Андрею пахнуло жаром и ударило сильным порывом ветра, который, впрочем, тут же стих, точно затаился, готовясь к атаке. Скоро на смену ему пришел ураганный завывающий поток, с большой силой толкающий Андрея назад, так что больше секунды устоять на месте было невозможно. Андрей из интереса пытался двигаться навстречу ветру, но тело, казалось, налилось чугуном. Согнувшись, он смог все же сделать несколько шагов вперед, но, подняв глаза, увидел, что пустыня стремительно двигалась в его сторону множеством рыжих вихревых потоков, катящихся по земле, как противоминные катки впереди тягача. Ему стало жутковато, и он, отвернувшись, побежал, скорее полетел, слегка отталкиваясь ступнями от земли, так быстро и легко, что едва смог остановиться у двери своей комнаты, не ударившись об нее со всего маха. С неба свалился песок, сильно секущий лицо и руки, а за ним и мучнистая пыль, погрузившая в рыжий полумрак окружающее пространство, скрыв палатки, постройки и технику, затрудняя почти до невозможности дыхание и забивая глаза. Андрей с трудом раскрыл дверь и ввалился в комнату.

Буря длилась больше трех дней, просачиваясь внутрь помещений и палаток густой пылью, вызывающей хрипы в легких, воспаляя глаза и хрустя на зубах во время приема пищи. Личный состав, выходя на улицу, надевал противогазы, делаясь неузнаваемым. Казалось, что жизнь превратилась в маскарад во мраке бесконечного затмения солнца.

Спали поверх одеял, не расправляя постели. Утром на одеялах оставался мокрый от пота след тела с желтым пыльным очертанием его контуров. Уборка была попросту невозможной. Все было покрыто внушительным слоем пыли, которую аккуратно ссыпали на пол с предметов. Каждый шаг по комнате сопровождался пыльными фонтанами, вырывающимися из-под обуви. Главной трудностью в этой ситуации было быстро закрывать дверь, выходя из комнаты на улицу и обратно. Ветер рвал ее из рук, влетая вихрем внутрь, моментально поднимая пыльный хоровод в помещении. Невозможность противостояния стихии заставляла людей попросту спокойно ждать окончания бури.

В конце концов, когда уже начинало чудиться, что другой жизни на планете вовсе не существует, буря стихла. Стихла внезапно. Неожиданно ветер прекратился, оставив без присмотра пыльные небеса. Пыль неподвижно повисла в воздухе и через полдня, постепенно оседая вниз, как таявший туман, выпустила солнце, заигравшее лучами в пыльном облаке. Затем в стороне обнаружились вершины гор, палатки и, казалось, весь мир, с уставшими от противогазных масок лицами.

Сделав генеральную уборку в комнате, наслаждаясь ясностью неба и свободой дыхания, Андрей с Бочком сидели снаружи у открытой двери на лавочке «имени бойца», где Рябов ночью повздорил с замполитом. Все теперь ее так и называли. Бочок читал газету «Известия», привезенную утром с почтой, а Андрей слушал некоторые его комментарии по поводу прочитанного, надвинув на глаза свернутую из газеты пилотку и вытянув ноги в бывших когда-то ботинками сандалиях.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться?

Андрей сдвинул пилотку и увидел Шестака.

— Обращайся.

Шестак протянул ему конверт:

— Артист письмо прислал! Все у них хорошо, почитайте!

Андрей с некоторым внутренним волнением взял конверт и вынул из него тетрадный лист. Он давно ожидал вестей от ребят.

Лист был исписан корявым, но разборчивым почерком. Андрей начал читать вслух:

«Здорово, мужики!

От имени и по поручению двух простреленных пишет вам один контуженный.

Мы все трое лечимся в Ташкенте. Жизнь здесь райская — белые простыни, смуглые медсестры. Как говорится, чего еще надо, чтобы спокойно и по порядку встретить старость. Мы, правда, к этой райской жизни еще не совсем готовы, по причине некоторых неудобств со стороны здоровья.

Костя Рукавицын лежит с подъемным краном на ноге. Кость не задета, мясо заштопали, но пока еще трубки резиновые из-под повязок торчат. Рана рваная, но врачи говорят, раз сухожилия в норме, остальное зарастет.

Ваня Рощупкин окончательно ожил. Лежит все время на животе в позе самолета. Сегодня меня к нему допустили ненадолго. Он говорит, что ему смеяться пока еще больно, а жрать уже нет. Врачи мне сказали, что кризис миновал. Его скоро в Москву переправят. Там ему железные ребра сзади, где дырка, делать будут, а может, даже и титановые. Я лично просил начальника госпиталя, чтоб его на титановые записали. Он мне пообещал, почти поклялся.

Нас с Костей в Москву не берут, говорят, что и здесь отлично долечат. Ну, будем надеяться, что не врут, а то я до сих пор буквы „Р“ и „Г“ не выговариваю, хотя пишу их нормально. Руки у меня уже почти не трясутся, слышу вроде бы хорошо, только не всегда разобрать могу, чего говорят. Ну, бывает, иногда еще сблевану не к месту, и в башке иной раз засвистит, как в турбине. Но это, как говорят мои лечащие доктора, типичная клиническая картина контузии, переходящая в аутосенсорную тугоухость. Во каких я слов тут нахватался! Но доктора уверенно обещают, что через пару месяцев мы с Костей будем готовые хоть на что. Так что ждите нас, соколов ясных. Взводному от нас сердечный привет передавайте.

Обнимаем всех! Пока.

Адрес на конверте, ждем письма.

С уважением — пулеметчик и артист Леонид Дудкин».

Бочок тоже с интересом слушал письмо и, когда Андрей закончил чтение, сказал:

— От парень талантливый, какие кружева наплел! Я бы так за всю жизнь не настрочил бы. Слушай, Шестак, оставь пока письмо нам, мы всем вечерком почитаем, ладно?

— Пожалуйста, конечно.

— Потом вернем, — сказал Андрей. — Спасибо, что принес. Я рад за мужиков.

Вечером, когда все четверо собрались в комнате, Бочок вслух прочитал письмо и снова прокомментировал:

— Вот что значит городской парень, разве в деревенской школе так писать научат?

— Он в институте на журналиста учился, пока не выгнали за прогулы, — пояснил Андрей.

— Да? — Бочок удивленно поджал губы. — Недоучился, значит? Дурак, но, видать, с талантом. Может, еще доучится?

— Вряд ли, хочет артистом стать.

— Артистом — это хорошо, — высказался Блинов. — Все днем на заводах махают, а ты в театре, на сцене в мягком кресле да в вязаной кофте сидишь — в образ входишь. Ну, конечно, и перстень дорогой на пальце.

— А почему в кофте? — спросил Дирижер. — В пиджаке или в рубахе хуже, что ли?

— Нет, Диман, я не знаю почему, но в моем представлении все артисты, писатели и художники обязательно в вязаных кофтах ходят. Артисты в театрах, художники в мастерских, тем еще и беретка вязаная по штату полагается, а писатели по лесу ходят в поисках музы, ну, или по полям с трубкой в зубах.

— Значит, каждому по кофте, а для отличия по профессии: перстень, берет и трубка? Прямо как в армии — все в форме, но для отличия: танк, корабль и самолет. Ты, Блин, точно в детстве в солдатиков переиграл, всех формой готов одарить, — Дирижер покрутил пальцем у виска.

— А мне нравится его рассуждение, — заступился за Блинова Бочок. — Что плохого? Я, например, вообще обязал бы всех гражданских со значками на груди ходить. Чтоб на значке была профессия записана: слесарь, прапорщик, учитель, космонавт.

— Шпион, жулик? — добавил Андрей. — А для чего?

— Для ясности и избегания недоразумений. Для того, когда, например, стоишь, по гражданке одетый, в каком-нибудь городе за столиком в пивной, ну и иной раз с кем за кружкой про жизнь затолкуешь. А тебя какая-нибудь очкастая рожа слушает, слушает да и спросит, а кто вы, дескать, по профессии? Я всегда — прапорщик! Тут, глядишь, рожу в сторону и повело, сразу ему мои жизненные суждения стали неубедительны. А кто тебя убеждать собирается? Я тебе просто говорю, по пьяни, от души. Ты себе напиши — интеллигент, а я себе — прапорщик. Сразу — мир, дружба! Я за твой столик не подойду и тебя за свой не пущу. За каким ты мне сдался, такой здравомыслящий?!

— Тебе, Васек, — неспешно сказал Дирижер, — хоть в гражданке, хоть голому значок не нужен, и так ясно, что ты прапор! Лучше пивные разные сделать — по категориям, потому что ты, Вася, когда в разговорный раж входишь, тебя никакая табличка на другом столике не остановит. Для прапорщиков вообще надо отдельную пивнуху организовать, чтоб при входе сразу смирительную рубаху надевали и рты пластырем заклеивали, а пиво чтоб снизу, через клизму подавалось.

— Ну, допустим, по категориям ладно, согласен. Но ведь наверняка для интеллигентов пивнухи в центре города сделают, а для остальных — на окраине, что же мне, тогда на окраине селиться надо?

— Да у тебя еще ни квартиры, ни города!

— На перспективу прикидываю! Дай помечтать — зайду, сяду и официанту: любезный, неси пивка холодного!

— Полную грелку! — добавил Андрей.

Дверь отворилась, в комнату вошел Барсегян.

— Чего орете? Духам в горах, наверное, слышно.

— Так, душой отдыхаем, — посмеивался Бочок.

— Понятно. — Барсегян присел на табуретку. — Отдых заканчивается. Послезавтра в пять утра выдвигаемся на работу. Завтра вечером, а точнее — в двадцать один ноль-ноль, рота должна занять свое место в колонне батальона. Так что день на сборы. Боевую задачу поставлю завтра. В пятнадцать часов соберетесь у меня. — Он поднялся и вышел.

Блинов завел руки за голову и потянулся.

— Хорошо мы передохнули, почти две недели. Сколько, интересно, в этот раз ходить будем?

— Завтра все скажут, не торопись, главное, сухого пайка побольше взять, — заметил Бочок. — А то, как зимой, духов еще не побили, а уже все пожрали.

Бочок обрисовал вкратце Андрею историю:

— Нам, Андрюха, в рейд всегда с запасом и жратвы, и боеприпасов дают. Но в этот раз с нами рота афганских солдат увязалась. Решили, видно, попрактиковаться в стрельбе. Кому в голову эта идея пришла? Ладно еще летом, а тут зима ведь. Хоть для нас и теплая, а в горах снег может выпасть. Но главная беда зимних рейдов — непролазная грязь, дождь и сырость. В окопе жижа, в бэтээре от железа холод, сдохнуть можно. Воспаление легких после таких рейдов популярно, как насморк. Ну да ладно, поехало афганское войско за нами в эту грязь на грузовых машинах «ГАЗ-53»! Обсикаться можно! Тут бэтээры с трудом, иногда по самую палубу по грязюке ползут, а они на «газонах» поперлись. Короче говоря, туристы к экскурсии оказались неподготовлены. Ихних солдат в бэтээры к нам пересадили, а машины назад к дороге на буксире вытянули и послали обратно. Жратва ихняя — лепешки с изюмом — сразу от дождя раскисла, даже и забирать не стали, на свое довольствие их поставили. Они у нас постепенно все консервы рыбные употребили, тушенку жрать отказались — свиная. Но потом и она сгодилась. На полевой кухне только овес остался. Целую неделю, как англичане, одной овсянкой давились. К концу недели, чувствую, от этой еды у меня с юмором стало хуже, матом почти не ругаюсь, и неторопливость в рассуждениях появилась. Сделался сильно заторможенный, пока в полку картохи досыта не нарубался. Интересно, а если в этот раз только рис будет, чего тогда нового в характере появиться может?

Блинов пальцами рук растянул свое лицо в стороны и ответил:

— Вот чего — рожа округлится, глаза сузятся и в джунгли потянет.

Дирижер, лежа на койке и отвернув голову к стене, громко захрапел.

Блинов посмотрел на него и тихо сказал:

— Точно, Васяня, тебе значок не нужен, ты своей брехней любого до комы доведешь. Гаси свет, Андрюха, завтра забот много. Хотя какие тут заботы, все и так готово, сели да поехали, чего нам, свободным цыганам.

Сборы действительно были недолгими. Погрузив все необходимое в бэтээры, бойцы писали письма и ждали дальнейших команд.

Барсегян ожидал командиров в своей комнате. Расстелив карту на кровати, он объяснил задачу:

— Пройдем по нормальной дороге пятьдесят километров, свернем в горы и дальше углубимся километров на сто пятьдесят. Наша задача очистить от духов кишлаки в этом квадрате, — он обвел карандашом горный район. Вместе с батальоном пойдет взвод разведроты, четыре танка и часть артдивизиона. Будут еще несколько ребят из армейской разведки, но у них там свои задачи.

— Сколько времени отведено на рейд? — спросил Блинов.

— Как управимся. Думаю, не меньше десяти дней проходим, — ответил Барсегян.

На улице Андрей спросил у Блинова:

— Про каких это ребят говорил Барсегян?

— Мы по их информации в рейды ходим. Они уже заранее все там разведали. Мелкими группами по горам ходят. Профессионалы в своем деле. Духов быстро вычисляют.

В это время к Андрею подошел Горчак. В руках он держал зачехленную гармошку.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите гармонь у вас в комнате оставить до возвращения?

— Конечно, Микола, заходи. — Андрей открыл дверь, впустив Горчака в комнату. — Клади ее на мою кровать.

Горчак положил гармонь на одеяло, затем вытащил из кармана кусок простыни и заботливо обернул ею чехол.

— От так гарно буде. — Он провел ладонями поверх простыни и ушел.

В назначенное время тишину прервал рев моторов. Бэтээры и другая техника по порядку выруливали из автопарка и выстраивались в колонну. Через полчаса моторы стихли, и колонна замерла в ожидании сигнала к маршу.

В четыре часа утра бойцы взвода построились у бэтээров. Андрей лично напоследок проверил снаряжение каждого из них и принял доклад командиров трех отделений. Убедившись в готовности взвода к выполнению боевых задач, он вызвал из строя Орешина. Когда тот вышел вперед, Андрей сказал:

— Рядовой Орешин, приказываю остаться в расположении полка и принять участие в получении нового бэтээра для взвода. Прибытие новой техники ожидается на следующей неделе. Проверь двигатели, чтоб работали как следует, и полную комплектность. Задача ясна?

— Так точно! — Орешин приложил к виску перебинтованную ладонь. — Вас только провожу и пойду распрягаться.

Андрей слукавил, оставляя недолечившегося бойца в полку, обусловив это веской причиной. Он понятия не имел, когда им пригонят новый БТР, но постарался сделать менее обидной его отставку от рейда.

В пять утра в голове колонны взревел двигателями БТР командира батальона, а за ним сразу все остальные. Колонна тронулась, как единое целое, и покатила в сторону восхода, унося людей внутри своего бронированного организма.

Проехав по границе пустыни около полусотни километров, колонна свернула в сторону гор и вскоре, протиснувшись по узкой грунтовой дороге меж скалами, двинулась по горной местности, оставив позади разогретые пустынные просторы. Непрерывно петляя меж горами, кружась в бесконечных поворотах и неуклонно заползая выше и выше, колонна стремилась преодолеть первую горную гряду. Местами дорога была настолько узкой, что техника проходила с трудом, соскребывая одним боком о скалы краску с брони, а другим проезжая по самому краю пропасти. Повороты, круто уходящие вверх, не давали возможности бэтээрам повернуть сразу, и поэтому водители поворачивали в два приема. Сначала передние колеса бэтээра на повороте зависали над пропастью, затем БТР, сдав назад, вывешивал задние колеса, после чего только укладывался в поворот, осторожно двигаясь вверх, до следующего. То заползая кверху, то сползая вниз, техника медленно преодолевала гору за горой. Время, при постоянном напряжении, с частыми остановками перед поворотами, пролетало незаметно. Когда достигли вершины перевала горной гряды, было уже далеко за полдень. Колонна встала на краткосрочный привал. С вершины перевала вдалеке хорошо виднелась пустыня и кособокая гора, за которой располагался полк. Оказалось, что за все это время они ушли не так уж далеко. Впереди, ниже перевала, простиралось большое горное плато с мелкими пологими холмами, похожими на каменные горбы. Далеко за ними возвышалась следующая горная гряда, за ней другая, более высокая, за ней следующая. Земля постепенно дыбилась ввысь, приподнимая небо своими острыми зубцами. Единственным признаком жизни в этом безмолвном, безлюдном пространстве была дорога, ведущая в сторону высокогорья. За время пути навстречу им не попалось ни машины, ни тележки и вообще ни единого живого существа. Только горный, непривычно прохладный ветер ласкал им спины и завывал в ушах.

Пользуясь моментом, Андрей с бойцами быстро перекусили провизией из сухпайка и курили в ожидании продолжения марша. Привал был недолгим, и скоро колонна медленно пошла на спуск с перевала, снова выруливая в поворотах, углубляясь в тень скал. Когда серпантин закончился, техника вышла к началу горного плато, освещенного уже неярким предвечерним солнцем. Теперь дорога шла почти горизонтально, немного ныряя и выныривая по каменистому рельефу меж холмами, давая возможность развивать относительно приличную скорость движения. Вечером на пути им все же повстречалась грузовая машина, подтвердившая присутствие человека на этой территории. Это был бортовой «ЗиС» советского производства, выпущенный еще в пятидесятых годах. За рулем сидел чернобородый мужчина. Кузов с наращенными бортами был доверха загружен арбузами.

Грузовик стоял в стороне от дороги, пропуская колонну. Бородатый водитель равнодушно смотрел, не выказывая к проходящей технике никакого интереса.

Незадолго до заката колонна остановилась на ночлег, съехав с дороги и расположившись на невысоких холмах. Личный состав поужинал, получив в котелки горячей перловки, приправленной тушеной говядиной. Свободные от караула бойцы, проводив за горы последние солнечные лучи, расстелили на землю плащ-палатки и улеглись на ночлег. Андрей сидел в бэтээре и прокручивал рукоятку радиостанции, переходя с волны на волну. Эфир был пуст, не считая иногда прорывавшихся сквозь свист и хрипы азиатских мелодий.

В этот момент его кто-то тронул за плечо. Он поднял глаза вверх и увидел Ричарда.

— Посмотрите, — Ричард указал рукой на небо. — Настоящий звездный дождь.

Андрей выключил рацию, снял шлемофон и вылез из люка. Бойцы вскочили со своих мест и тоже смотрели вверх. С темного звездного неба стремительно сыпались метеориты, расчерчивая его длинными огненными хвостами. Они падали со всех сторон небосвода, мгновенно разгораясь и угасая над землей, как брызги праздничного фейерверка. Некоторые из них пролетали, казалось, так низко, что и впрямь могли упасть где-то рядом. Бойцы возбужденно восклицали, указывая на очередной низко летящий кусок какой-нибудь кометы, оставивший яркий стреловидный след в небе.

Андрей, никогда ранее не видавший такого обилия метеоритов, с большим интересом наблюдал это зрелище, поворачивая голову из стороны в сторону.

— Отчего это? — спросил его боец Ложкин, стоявший рядом с бэтээром.

— Не знаю, — пожал плечами Андрей. — Загадывай желания.

— Да уж столько загадал, что и желать больше нечего.

— Тогда просто смотри и запоминай, такого, может, никогда больше не увидишь.

— А може, це конец свиту прийшов? — шутя спросил Горчак.

— Может, и так, — за неимением никаких обоснований и нежеланием искать их в данный момент, серьезно ответил Андрей, продолжая смотреть в небо.

Стоявший рядом с Ложкиным боец Рябов вырвал из его губ недокуренную сигарету, бросил под ноги и затоптал ее со словами:

— Брось курить, Ложкин, тут конец света, а ты куришь! Креститься надо, а ты куришь, бляха гнутая! — Он поднял голову к небу и быстро перекрестился.

— Ничего себе, Рома, ты и креститься умеешь? — спросил его Шестак.

— Конечно, умею, специально не учился, но запомнил. Моя бабуля каждый раз, как конец света намечался, крестилась.

— И что, часто намечался? — с интересом спросил Андрей, опустив голову.

— Бывало, — серьезно ответил Рябов. — Как я чего в детстве отчебучу, так она сразу к образам. Крестится и приговаривает — вот и пришел конец света, спаси нас Господь и дай нам силы его пережить!

— Ну и что, пережила? — спросил Ложкин, вынимая из пачки новую сигарету.

— Пережила, я ж вырос, — улыбнулся Рябов. — Пережила старушка. Когда меня в армию провожали, так она больше всех радовалась. Говорила, мол, в армии все ума набираются. Только я чего-то не уверен, что сильно тут поумнел, разве что чуток. Вокруг-то одни придурки малахольные. Вон, один Шестак чего стоит — никакого покоя в мыслях от него нету. Натуральный псих, как будто на молнии прокатился. — Рябов хрипло засмеялся. Стоявшие рядом бойцы, как обычно ловившие каждое слово этого самобытного оратора, захохотали.

Шестак пнул Рябова сапогом по ноге со словами:

— Молчи, дитя идиотизма! Я, может, и на молнии, а ты, видать, на тормозной колодке.

— Ладно, хватит трепаться, — сказал Андрей. — Отбой!

На рассвете колонна двинулась дальше. На смену горбатым низким холмам пришли необычные горные образования. На сравнительно ровной местности плато время от времени стали появляться невысокие, с полусотню метров в высоту, горы из породы красно-бурого цвета, в виде каменных столбов с грибовидными вершинами. Они высились, словно гигантские грибы, вызывая ощущение сказочности и нереальности увиденного. Эта завораживающая красота заставляла учащенно биться сердце. А вокруг по-прежнему не было ни кишлака, ни единого человека. Только одинокая колея грунтовки, змейкой петляющая среди этого чарующего пейзажа.

Со временем, когда дорога подошла к предгорьям следующей горной гряды, по пути стали встречаться поля и мелкие кишлаки, из которых стайками выбегала детвора посмотреть на проходящую мимо технику. Дети бежали по обочине вдоль движения колонны и махали руками, восторженно крича. Из глинобитных домов спешно выходили женщины с укрытыми чадрами лицами, силой уводя детей в дома.

Покрыв значительное расстояние, колонна миновала плато и еще до полудня вышла к началу высокого горного хребта. Головные машины остановились. По рации комбат вызвал к себе командиров рот.

Андрей уселся на броню. Он протер стекла бинокля о край форменной куртки и принялся осматривать окрестности. Колонна стояла недалеко от развилки дороги, расходившейся в разные стороны по направлению к двум кишлакам, расположенным примерно в километре друг от друга.

Кишлак, находившийся по левую сторону, простирался в низине, зажатый горами с двух сторон. Он был не более трехсот метров в ширину. Извиваясь узкой лентой часто стоявших домов, он заворачивал за гору, из-за чего определить его протяженность с точки нахождения колонны было невозможно. Второй кишлак, справа, наоборот, находился на возвышенности и тоже скрывался за противоположной горой, обнажив для обозрения лишь крайние постройки.

Андрей перевел взгляд на начало колонны и увидел там группу офицеров с командиром батальона в центре. С ними рядом стояли несколько военных, одетых в необычную форму бежевого цвета и обутых в полусапожки. На их головах, вместо привычных панам, были надеты легкие матерчатые фуражки с длинными козырьками. Андрей догадался, что это те самые ребята из армейской разведки, про которых упоминал Барсегян, стоявший в этот момент рядом с комбатом.

Когда сбор закончился, Барсегян ввел в курс дела командиров взводов:

— Значит, так, — он указал на карте эти два кишлака. — Кишлак, который слева от нас, тянется меж гор примерно на шесть километров. Дальше он расширяется раза в два. Кишлак, который стоит справа, — он указал рукой на торчащие крайние постройки, — расположен кучно и не такой большой. Духи в обоих. К работе приступим через час. Начнем с левого. Первыми туда пойдут полковые разведчики на трех бээмпэшках. Рассредоточиваемся сбоку от дороги, на этой горе. Вопросы есть? Нет? Вперед, занимайте позиции.

Бэтээры взводов равномерно расползлись по пологому склону горы. Бойцы, не дожидаясь команд, сразу приступили к рытью окопов. Артиллеристы расчехлили шесть пушек, установив их в ряд, и тоже занимались обустройством своих позиций. Четыре танка съехали с дороги, развернув стволы пушек в сторону кишлака. На дороге остались стоять только полковые разведчики на трех гусеничных бронемашинах, вооруженных пушками.

Андрей направился во взвод Бочка, окапывающийся рядом.

Бочок сидел у небольшого костерка, горевшего меж уложенных по кругу камней, на которых лежали два металлических прута. На прутах стоял котелок с закипающей водой.

— Заходи на огонек, Андрюха! — помахал ему Бочок. — Щас чайку наведем. — Он высыпал в котелок небольшую пачку чая. — Грузинский. — Скомкав пачку, он бросил ее в огонь. — Другого нет. Пускай кипнет хорошенько, а то он сильно слабый. Хотя бы индийского подбросили для разнообразия, а лучше цейлонского.

— Пускай кипнет, подождем, — сказал Андрей, присаживаясь рядом. — Потом, правда, от этого кипучего раствора зубы с трудом отчищаются.

Бочок засмеялся, оголив стальной фасад ротовой полости.

— Это у вас плохо, а моя нержавейка вообще не пачкается. Но могу тебе, как дорогому гостю, предложить еще вот эту дрянь. — Он вытащил из вещмешка картонную пачку серого цвета с голубым рисунком. — Смотри, называется кофейный напиток «Ячменный колос»! О! Что, интересно, общего между ячменем и кофе? Почему ячменный колос стал кофейным напитком? Не пойму! Почитай на обороте. — Он протянул пачку Андрею.

Андрей прочитал состав напитка. В составе был ячмень и все что угодно, кроме кофе.

— Для слабоумных, наверное. Может, для дурдома? — сказал он, возвращая пачку.

— Точно. Тогда так и надо было бы внизу подписать, хотя бы меленьким шрифтиком — только для дурачков.

— Нет, Вась, с такой надписью Министерство обороны покупать его для нас не стало бы.

— А без надписи стало, — Бочок развел руками. — Но есть в нем, Андрюха, тоже немалое достоинство. Когда эти отруби, — он потряс пачку с напитком, — в кружке с кипятком распарятся, то сначала эту баланду выпьешь, а потом со дна чем-то вроде кукурузных обрубков заодно и закусишь.

— Значит, его специально закупили. Сразу тебе и второе, и третье, только наоборот. Напрасно, выходит, мы хулим эту едьбу!

— Лучше какую-нибудь сосиску заказали бы, а то опять эту кильку в томате на жаре жрать придется. Когда же она на складах закончится? Такое впечатление, что у них там на складах банки с килькой между собой бесконтрольно совокупляются и размножаются без всякого ограничения.

— Да-а-а, — протянул Андрей. — Конечно, лучше бы там сосиски совокуплялись с ливерной колбасой.

— Лучше с копченой. — Бочок аккуратно снял котелок с огня и разлил в кружки темный кипящий чай. — Давай, чайка для рывка.

Они потихоньку отхлебывали из кружек горячий чай и смотрели на горы.

— Сколько ты уже здесь? — спросил Бочок.

— Завтра будет ровно месяц.

— Да, точно месяц, — подтвердил Бочок. — Долгий был месяц. Смотри, — он кивнул в сторону дороги. — Сейчас разведка в кишлак двинется. Начинается работка.

В бронетехнику, стоявшую на дороге, забирались экипажи. Послышался шум двигателей. Три бронемашины въехали в кишлак и запетляли по узкой дороге, оглашая округу ревом дизельных двигателей, выбрасывая на поворотах щебень из-под гусениц. Вскоре они скрылись за горой.

Допив чай, Андрей вернулся к своему взводу. Навстречу из-за бэтээра вышел Шестак. Андрей сказал:

— Давай сюда шлемофон со шнуром, разведку слушать будем. В остальных бэтээрах пусть водители слушают.

Расположившись в тени бэтээра, он надел шлемофон и стал слушать эфир на батальонной частоте. Разведчики долго не выходили на связь. Наконец тишина в наушниках прервалась коротким сообщением:

— Первый, я Коробочка-один. Половину прошли нормально. Идем медленно, дорога плохая.

— Я Первый, вас понял, продолжайте.

Снова установилось радиомолчание, тянувшееся дольше прежнего. Андрей лежал на земле и смотрел на кишлак в бинокль, пытаясь высмотреть позицию наблюдателя духов, который непременно должен был следить за войсками. Но ничего похожего он обнаружить не мог. Разведчики снова вышли в эфир:

— Первый, я Коробочка-один. Прошли кишлак до конца. Дальше речка с бродом. Возвращаемся.

— Я Первый, вас понял, возвращайтесь.

Андрей посмотрел на сидевших рядом Шестака и Рябова, сдвинул шлемофон на затылок и сказал:

— Все нормально, возвращаются.

— Хорошо, — ответил Шестак. — Значит, воевать скорее всего завтра с утра начнем, неохота уже сегодня задираться. Вот завтра, да на рассвете — милое дело! Не зря все нормальные люди на работу с утра ходят.

Рябов, отхлебнув из фляжки воды, отрицательно покачал головой:

— А я бы сразу туда пошел. Чего тянуть? Надо духам навалять побыстрей и обратно ехать.

— Пойдешь еще! Они там тебя все заждались, такого красивого! Вон уже самогону выгнали, скатерку постелили и окрошки для тебя полную каску приготовили. Ты же прошлый раз вроде как не доел?

— Не доел, даже не начал, замполит помешал. Мне лично этот кишлак пока ничего плохого не сделал. Выпили бы, да и разъехались веселые.

Эфир продолжал молчать. После крепкого чая разыгрался аппетит. Андрей поднялся и посмотрел в сторону полевой кухни, из трубы которой шел густой дым. Но время обеда еще не наступило. Он передал Шестаку шлемофон:

— Послушай пока. — А сам закурил.

Не прошло и минуты, как Шестак сорвал с головы шлемофон, прижав один наушник к своему уху, а второй подал Андрею. В наушниках отчетливо слышалась стрельба, а затем послышался голос.

— Первый, я Коробочка-три! На обратном пути попали в засаду! Первая Коробочка подорвалась на мине, вторая подбита из гранатомета! Ведем бой в окружении! Нужна помощь! Мы в конце кишлака!

— Я Первый, вас понял, помощь идет!

Шестак обратился к Рябову:

— Не получится, Рома, веселыми разъехаться, наших бьют!

Барсегян объявил роте тревогу и коротко поставил задачу командирам взводов:

— Следуем в кишлак. Наше дело вытащить разведчиков и вернуться. По машинам!

Бэтээры быстро выехали на дорогу и направились в кишлак на максимально возможной скорости. За поворотом дорога пошла по краю горы над обрывом, оставив кишлак справа внизу. Колонна двигалась вдоль кишлака по открытому пространству. Узкая колея дороги, то и дело ныряя вниз, вверх и петляя по горе, не давала возможности развить скорость, вынуждая двигаться крайне медленно.

Тем временем в наушниках слышалась стрельба и голос:

— Первый, у нас всего шесть снарядов осталось, духи со всех сторон лезут. Экипажи в круговой обороне. С дороги сойти не могу, мешают подбитые машины, несем потери!

— Я Первый, держитесь, помощь близко!

До места боя действительно оставалось не так уже и далеко, немногим более километра. Но такая езда делала ситуацию почти бесконтрольной, лишая возможности быстро прийти на помощь разведчикам. Стрельба слышалась теперь уже и без наушников. В одном месте, где склон горы был наиболее пологим, Барсегян приказал взводу Андрея съехать с дороги и следовать выше по склону в сторону боя, а дальше действовать по обстановке. Остальные три взвода продолжили движение по дороге, которая, сделав поворот, круто устремилась вниз и пошла по окраине кишлака.

Выбравшись с дороги, они поехали по склону горы. Место боя было совсем недалеко. Андрей уже видел духов, атакующих разведчиков с горы и со стороны кишлака, который в этом месте был гораздо шире, чем в начале. Он скомандовал по рации:

— Птица-два, Птица-три! Рассредоточиться в линию и огонь!

Два бэтээра, следовавших за ними, сразу нагнали их и заняли места по бокам, ведя на ходу пулеметный огонь, стараясь согнать духов с их позиций. Но духи и не думали отступать. Пришлось остановиться, поскольку склон горы обрывался. Дальше можно было пройти только пешком.

— Пехота, наружу! — скомандовал он. — Птица-два, обходи слева по верху, Птица-три, выдвигайся на край обрыва, не давай духам менять позицию и подойти к обрыву из кишлака!

Он видел, как по дороге к месту боя подходили остальные бэтээры, высаживая по пути пехоту.

Сам он, сняв шлемофон, обратился к бойцам, сидящим в его бэтээре:

— Джин, давай в третье отделение, стреляй по пулеметчикам, остальные со мной, вниз по обрыву!

Они покинули БТР, и под прикрытием пулеметов перебежками и ползком добрались до обрыва, который являлся краем узкого ущелья. Андрей первым спустился по крутому каменистому склону в ущелье и ждал остальных. Последним должен был спуститься Шестак.

Когда Шестак был рядом, Андрей недоуменно спросил его:

— Ты чего рано? Где еще двое?

Шестак, передернув плечами, ответил:

— Ложкин ранен в шею. Я одного бойца с ним оставил, перевязывает.

— Большая рана?

Шестак утвердительно кивнул головой.

— Большая.

Андрей сказал, поглядев на стоящих перед ним Шестака, Горчака и Рябова:

— Ущелье выходит на кишлак. В нем наверняка могут быть духи, так что не зевать и зря не стрелять. Наше дело — внезапность. Если никого не обнаружим, будем выходить верхним духам в тыл.

Он пошел первым, пригибаясь и перебегая по каменистому дну ущелья. Они прошли достаточно далеко, когда за поворотом услышали стрельбу сверху.

Стреляли бойцы второго отделения, направленного в обход. Снизу в ответ тоже раздались автоматные очереди.

Пробираясь меж камней, они достигли поворота и увидели нескольких духов, стреляющих из автоматов поверху. Рядом с духами лежали ящики с боеприпасами. Андрей и Горчак метнули в их сторону по гранате. Сразу после взрывов все залпом открыли огонь. Ответного огня не последовало. Сверху бойцы тоже не стреляли, очевидно, сообразив по ситуации, двинулись дальше.

Подойдя к духам, они увидели разорванное в клочья туловище одного из них. Окровавленные куски и внутренности были разбросаны вокруг. Видно, граната угодила прямо ему под ноги. Рядом лежали еще четыре окровавленных трупа, один из которых тоже был разорван в куски.

— Зараз и не сочтешь, скильки их тут було, — сказал Горчак.

— А ты сложи их по частям, как конструктор, тогда поймешь, — предложил Рябов.

В это время они заметили, что за большим камнем сбоку кто-то вроде бы шевельнулся.

Рябов дал из автомата очередь по камню. В ответ не стреляли. Горчак, стоявший ближе всех, в один прыжок оказался у камня и скрылся за ним. Через мгновение из-за камня вылетел дух и упал. Он был без оружия. На вид ему было не более двадцати лет. По его редкой курчавой бороде стекала кровь, обильно шедшая из носа. Горчак стоял позади него и держал в руке его автомат.

— Вот, побачьте, у его в стволе патрон перекосило!

Андрей сказал:

— Горчак, свяжи духа. — И обратился к Шестаку: — Видишь, ущелье на подъем уходит? Пройди с Рябовым дальше и разведай, где духи.

Шестак с Рябовым ушли, а Горчак связал руки лежащему духу и, разорвав на нем одежду, свернул кляп, заткнув ему рот со словами:

— Соплей нема? Тогда не задохнешься. — Он поднес к его лицу свой кулачище и добавил: — Сиди смирно, поганка, а то махом тебя стрельну. И шо я тебе за камнем не кончив? Теперь возися с тобой.

Андрей молча смотрел на духа и думал про Ложкина. Судя по реакции Шестака, дела были неважные. А наверху по-прежнему слышалась стрельба.

Шестак и Рябов вернулись довольно скоро.

— Ну, что там? Где второе отделение? — спросил Андрей.

— Все чисто, — ответил Шестак. — Второе отделение наверху. Я сказал им закрепиться и ждать бэтээра. Там, кстати, можно обрыв объехать. Барсегян на горке с духами уже разобрался. Когда мы наверх из обрыва вылезли, то парочка духов как раз в нашу сторону драпала.

— Но не додрапала, — добавил Рябов. — И этого, падлюгу, тоже надо кокнуть! — он замахнулся прикладом автомата на сидящего духа. — Они наших там сколько положили?

— Отставить! Этот, может, чего еще и расскажет, — поднимаясь с камня, сказал Андрей. — Горчак, подымай его и пошли назад, к бэтээрам, надо позиции определить.

Они выбрались из обрыва в том же месте, где и спускались в него. Стрельба продолжалась теперь уже в кишлаке, недалеко от дороги.

Андрей послал БТР второго отделения в обход обрыва, приказав второму отделению прикрывать тыл. Третье отделение он оставил контролировать вход в ущелье, а сам с бойцами пошел к своему бэтээру.

У бэтээра стоял снайпер Мамаджонов. Увидав их, он указал рукой за БТР:

— Ложкин там, товарищ командир.

Позади бэтээра на плащ-палатке лежал боец Ложкин с укрытым панамой лицом. Его одежда была сильно залита кровью.

— Артерию перебило, — сказал Шестак. — Рана большая, ничего сделать было нельзя.

Андрей поднял панаму. Лицо Ложкина было бледным и серьезным. Таким его Андрей, пожалуй, и не помнил. Словно это был вовсе и не Ложкин — веселый, балагуристый хлопец. Сбоку на его шее зияла большая рана.

Андрей наклонился и, поцеловав его в лоб, сказал:

— Прощай, Витя, и прости.

Затем он отошел за БТР и закурил, дав возможность остальным проститься с другом.

— Что делать будем? — спросил подошедший сзади Шестак.

— Заносите Ложкина в БТР, — ответил Андрей. — К Барсегяну поедем, пленного отвезем.

Барсегян находился ниже дороги, на окраине кишлака. Рота, отбив у духов часть домов, закрепилась в них. Андрей доложил обстановку.

— У нас задача поменялась, — сказал Барсегян. — На подходе тягач и танки. Подцепим подбитую технику. Нам один БТР тоже продырявили, оба двигателя повреждены. В него убитых положили. С той стороны кишлака тоже дорога есть, по ней две роты скоро должны подойти. Начнем духов с двух сторон гробить. — Барсегян поднес к глазам бинокль и, указав рукой на кишлак, пояснил: — Вон там духи, по моим наблюдениям, закрепились. Как роты с той стороны подойдут, по этому квадрату артиллеристы поработают, координаты я по рации передал, ну а потом уже мы начнем им кишки выкручивать.

— Моя задача какая? — уточнил Андрей.

— Твоя такая. Как только подойдет тягач с танками, ты со своими бойцами подцепишь подбитую технику. В свой БТР возьмешь двоих раненых и будешь сопровождать колонну назад. Когда доберетесь, доложишь и останешься охранять позицию. Туда вертолеты подойдут, заберут всех. Так что занимайся.

Андрей вернулся на дорогу. Ложкина перенесли в подбитый БТР, а к ним перенесли двух раненых бойцов. Сержант-санинструктор сделал им по уколу и указал на одного из них:

— Когда будете его переносить в вертолет, старайтесь нести ровно, у него таз раздроблен, чтобы кости меньше смещались. Второй легкий, ранение касательное, мякоть на боку порвало.

Подошли три танка и тягач. Андрей дал команду Ричарду заехать повыше на склон, чтобы не мешать подцеплять подбитую технику. Бойцы помогали танкистам цеплять тросы. Работа продвигалась медленно. Чтобы въехать между подорвавшейся на мине и подбитой бронемашинами разведчиков, перегородившими наглухо дорогу, танкистам пришлось проутюжить близлежащие постройки.

Андрей все это время находился в бэтээре с Ричардом, Хмилем, сидевшим за пулеметами, и ранеными бойцами.

Наконец сцепка была закончена. Первыми место в колонне заняли два танка с прицепленными к ним бронемашинами, а за ними тягач с подбитым бэтээром.

В это время над бэтээром, где находился Андрей, раздался характерный свист летящего боеприпаса, и метрах в тридцати грохнул взрыв. Через секунду снова раздался взрыв, но уже перед бэтээром, примерно на таком же расстоянии.

Андрей крикнул Ричарду:

— Съезжай вниз, быстро! Вилка!

Ричард дал газу. Рядом с местом, где только что стоял БТР, снова рванул снаряд, осыпав осколками броню. БТР выкатился на дорогу, едва не врезавшись носом в тягач. Колонна сразу двинулась по дороге, которая вскоре опять вывела их на открытое пространство горного склона.

Снова раздался взрыв, взметнув землю между тягачом и вторым танком. Хмиль поливал из пулеметов предполагаемые места, откуда могла вестись стрельба. Но эффекта это не давало. Выстрелов видно не было, а взрывы продолжались. Один взрыв был совсем рядом, сильно качнув БТР. Третий танк, оставшийся с ротой, открыл огонь по кишлаку, стараясь наугад подавить огневую точку.

Техника отстала друг от друга на приличную дистанцию, чтобы не быть одной общей мишенью. Ричард, отпуская вперед тягач с бэтээром, давал Хмилю отстреляться, а затем резко проскакивал дистанцию. Обстрел прекратился, только когда колонна ушла за поворот. Все вздохнули с облегчением. Но обстрел начался снова, уже с другой точки.

В этот раз Хмиль заметил, откуда ведут огонь, и стрелял туда. Командир второго танка по пулеметным трассам Хмиля тоже засек цель и одним выстрелом из пушки сразу утихомирил стрелявших.

По дороге с противоположной стороны кишлака в это время на бэтээрах двигались две роты, спешащие на помощь Барсегяну.

Выезжая из кишлака к месту расположения командного пункта, они увидели два приземляющихся вертолета «Ми-8».

К остановившейся технике подбежали полковые медики и быстро перенесли раненых и убитых в вертолеты, которые без промедления оторвались от земли и улетели, скрывшись за горой.

Ричард подогнал БТР к своим окопам. Андрей связался с Барсегяном:

— Барс! Я Птица! Мы на месте!

— Птица! Я Барс! Оставайся на позиции, будь на связи!

Бойцы покинули БТР и улеглись на землю.

— Какие будут указания? — спросил Шестак.

— Барсегян приказал пока здесь стоять.

Раздался первый залп шести пушек полкового артдивизиона. Артиллеристы стреляли полчаса с небольшими перерывами, делая поправки соответственно координатам, передаваемым артнаводчиком, ушедшим с двумя ротами к месту боя.

Когда грохот пушечных выстрелов прекратился, Андрей протянул Шестаку шлемофон:

— Послушай, а я к танкистам схожу.

Танкисты, отцепив подбитую технику, стояли на дороге. Андрей подошел к лейтенанту, очевидно, командиру танкового взвода:

— Тебе какие указания дали?

— Здесь стоять, — ответил лейтенант. — А тебе?

— Тоже.

— Подождем пока. Думаю, еще позовут. А пока надо чего-то пожрать, пользуясь случаем. Компанию составишь?

— Спасибо, брат, я со своими. В полк вернемся, тогда составлю.

Андрей увидел, как к их бэтээру подошел высокий, крепкого сложения человек из числа армейских разведчиков, кого-то напоминавший ему своей фигурой. Андрей направился к бойцам. Разведчик стоял спиной к нему и о чем-то говорил с бойцами.

Когда до них оставалось несколько шагов, Шестак указал на Андрея и сказал разведчику:

— Командир взвода идет.

Разведчик повернулся в его сторону. Андрей удивленно остановился и произнес:

— Игорь Петрович?

Перед ним стоял тот самый подполковник-корреспондент, с которым они летели в Кабул.

Тот, в свою очередь, воскликнул:

— Андрей? Ну и встреча! Вот это да! Здравствуй, дорогой!

Они обнялись, как старые друзья.

— Мы с вашим командиром до Кабула вместе добирались! — объяснил бойцам подполковник.

Они отошли в сторону и присели на прогретые солнцем камни, рядом с которыми еще недавно Бочок кипятил воду для чая.

— Игорь Петрович, как вы здесь оказались, если не секрет? — находясь под впечатлением неожиданной встречи, первым спросил Андрей.

— Конечно, не секрет. Напросился сам, подальше от столицы. Мне скоро в Союз возвращаться, так что хотелось материала побольше набрать. Разведчики, с которыми я был, в горы подались, а меня, конечно же, не взяли. Не положено, говорят. Ваш комбат тоже отказался в кишлак взять, опасно, говорит. Как будто я и сам не понимаю. А как я материал собирать буду, лежа на койке, что ли? Вот, с бойцами твоими хотел побеседовать.

— И правда, опасно, Игорь Петрович, — сказал Андрей.

— Но ничего, я с танкистами договорился. Веселые ребята. Сказали, возьмут, если я их основное правило буду соблюдать. — Он усмехнулся.

— Какое?

— Очень простое, но, как они говорят, в боевых условиях трудновыполнимое. — Он снова усмехнулся и, назидательно подняв указательный палец кверху, озвучил то самое правило: — В танке не бздеть!

— Ну, это им видней! — грустно улыбнулся Андрей. — А может, действительно, на хрена вам туда кататься? Видели, кем вертолеты загружали? Один паренек ведь из моего взвода. За этот месяц взвод поредел на четверых.

— Что, все убиты?

— Нет, к счастью, трое живы, в госпитале. Я бы и сам вам чего рассказал, да настроение не то сейчас.

— Понимаю, Андрей, — кивнул подполковник.

— С ребятами моими поговорите, пока время есть, а я связь послушаю, извините.

Андрей влез в БТР, надел шлемофон и сидел на командирском сиденье, устало закрыв глаза, внимая тишине наушников. Бойцы разговаривали с корреспондентом, который по ходу что-то помечал ручкой в блокноте.

Издалека послышались голоса. Андрей выглянул из люка. Танкист, махая рукой, звал подполковника к себе:

— Поехали, поехали!

Оба танка запустили двигатели.

Подполковник подошел к бэтээру, протянул руку Андрею и сказал:

— Не прощаюсь, вечером встретимся.

— Конечно, Игорь Петрович, если до ночи с духами закончим…

Голос в наушниках не дал ему договорить:

— Птица, я Барс, следуй ко мне!

— Барс, я Птица, вас понял!

Он махнул рукой бойцам:

— Поехали! Ричард, заводи!

Подполковник, добежав до танка, протиснулся в люк. Танки двинулись. БТР догнал их в начале кишлака. Дальше танки свернули на вторую дорогу, по которой в кишлак ушли две роты, а они поехали прежним маршрутом. В этот раз, двигаясь без колонны и уже по знакомой дороге, Ричард держал относительно высокую скорость, довольно быстро приближаясь к участку боевых действий, который выделялся среди прочих дымом и разрывами. По пути их не обстреливали.

Андрей разыскал Барсегяна уже в глубине кишлака. Он сидел на крыше дома.

— Прибыл? Отлично. После вашего отъезда духи тут на нас плотно навалились. Пришлось твоих бойцов с горы снять. Хорошо, что роты с той стороны подошли, с тыла духов прижали. Твои сейчас в кишлаке, вон за той длинной стеной закрепились. Бери остальных и к ним. Разберись там по ситуации. Рядом взвод Блинова. Духи дальше, в домах засели. Надо их от проулка, что за стеной, оттеснить в сторону вон той рощи, — он указал на высокие деревья, торчавшие на фоне одноэтажных домов. — С той стороны их наши туда гонят. Там более или менее открытое пространство. Если туда их вынудим отойти, то они долго не продержатся.

— Понял, — ответил Андрей.

— Ну, давай, с богом, — Барсегян хлопнул его по плечу.

Андрей с бойцами, оставив БТР у дороги с одним Ричардом, занявшим место стрелка, добежали до указанной Барсегяном стены. Он проверил личный состав взвода, который вел перестрелку с духами, стрелявшими из окон и с крыш домов. Ситуация была не вполне ясной. Сложно было определить границы наступления. Немного поразмышляв, он отправился к Блинову. Тот, укрывшись за стеной сарая, смотрел в бинокль. Увидев его, он довольно воскликнул:

— О! Здорово, Андрей! Хорошо, что пришел, а то я тут заскучал уже. Чего делать будем?!

— Я с тобой хотел посоветоваться, чего делать. Давай решать.

— А че тут решать? Вон духи впереди, их и надо порешить, чем скорее, тем лучше! Правда, сидят они там крепко, суки. Надо начинать двигаться. Как пойдем?

— Одновременно, наверное, надо рвануть на них. С обоих флангов, — высказал предположение Андрей.

— Я тоже думал так, но потом по твоей позиции прошелся и решил, что так не пойдет. Народу у нас с этой стороны маловато, а позиции наши растянуты. Думаю, надо объединиться на время и ударить в одном месте. Отобьем по центру пару-тройку домов, а фланги потом как раз в сторону того сада сами отползут, с нашей помощью, конечно. Как думаешь?

— Наверное, правильно. Я оставлю трех человек на стене, а с остальными к тебе подойду.

— Давай, жду.

Андрей вернулся к стене и объяснил задачу командирам отделений. Потом сказал Горчаку:

— Ты с Джином и Хмилем останешься на стене. Смотрите, чтобы духи здесь назад в кишлак не прорвались. Ясно?

— Ясно, — коротко ответил Горчак.

Андрей посмотрел на Мамаджонова.

— Джин, ты бей по окнам, пока мы не начнем.

Он направился вслед за бойцами к месту нахождения взвода Блинова.

Рассредоточив свой неполный взвод, он добрался до сарая, за которым был Блинов.

— Привел народ? — спросил Блинов.

— Привел.

— Значит, тогда те два дома, что слева, мои, а справа дом и сарай твои. Согласен?

— Согласен, — кивнул Андрей.

— Так, на моих восемнадцать двадцать, — взглянул на часы Блинов. — Через десять минут, ровно в половине седьмого, как наш гранатомет долбанет, сразу начинай. Ну, до встречи у того сада, чтоб нам туда дойти!

— Дойдем, — уходя ответил Андрей. — Пока, Саша.

Горчак с Хмилем и Джином стреляли с фланга. Но духи почти не отвечали, вероятно, ожидая атаки.

Бойцы взвода прижимались к стенам построек, приготовившись к броску. Надо было преодолеть полосу метров в сорок, добраться до стен домов, где огонь духов был менее эффективен.

Андрей посмотрел на часы и крикнул:

— Приготовиться! — И сам, поправив каску, снял с плеча автомат и словно сжался в пружину.

Слева, с позиции Блинова, грохнул выстрел гранатомета. Граната влетела в окно дома и разорвалась внутри.

Андрей вскочил и с криком «А-а-а-а!» что есть силы побежал вперед, к дому. На бегу он выпустил длинную очередь, не тратя времени на прицельный, невозможный в этот момент огонь. Бойцы с криками, напоминающими вопли остервенения, бежали вслед за ним, поливая дом и сарай автоматными очередями. Духи отвечали огнем из узких окон. Но бойцы в основном были уже у стен строений. Закидав дворы ручными гранатами, они устремились внутрь периметров придомовых территорий, которые тоже были разгорожены глинобитными стенами заборов. Андрей посмотрел на лежавшего без движения бойца, не успевшего пробежать и нескольких метров из отведенной дистанции, и не мог разобрать, кто это был. Боец лежал на боку с повернутой в сторону головой. Андрей увидел крадущегося к нему вдоль забора санинструктора и, пригибаясь, сам проник во двор, где уже шла сильная стрельба.

В глубине двора за сараем стоял еще один дом, которого не было видно снаружи. Андрей побежал к тому дальнему дому, бросив на бегу гранату в открытую дверь сарая. После взрыва гранаты он вбежал внутрь сарая и, не обнаружив там никого, кроме убитой овцы, снова направился к дому, из которого слышались пулеметные очереди. Прижавшись к стене, он подкрался к двери. Дверь была заперта изнутри. Обойдя дом вдоль стены, он приблизился к высоко расположенному окну. Из окна стрелял пулемет. Метнуть гранату в узкое окно, находящееся в нескольких метрах над землей, почти под самой крышей, было практически невозможно. Оглядевшись, он прошел дальше и, перекинув автомат за спину, влез по ветке стоявшего рядом тополя на высокий каменный забор, а с него перебрался на плоскую крышу дома. Он подполз к окну, из которого торчал пулеметный ствол. Ствол был совсем близко. Андрей отложил свой автомат в сторону и, лежа на животе прямо над окном, вытащил из подсумка гранату и выдернул кольцо. Бросить ее в окно, не зацепив ствола, было трудно. Зажав гранату в правой руке, левой он ухватился за горячий ствол пулемета и с силой рванул его вверх, вырвав из рук духа. Правая рука сама швырнула гранату в окно. Андрей отпустил пулемет, упавший вниз, и быстро откатился в сторону. Кровлю изрядно тряхнуло, а из окна вырвался густой дым. От взрыва вылетела мощная оконная рама и обрушилась часть перекрытия над окном. Проем стал значительно шире. Андрей, свесившись ногами с крыши, впрыгнул в комнату.

На полу среди разметанной взрывом нехитрой мебели лежал изуродованный дух. Андрей сменил магазин в автомате и осторожно вышел из комнаты. Слева, напротив входа, была еще одна дверь. Развернувшись лицом к двери, он упал на колени и выпустил полмагазина в дверь, простреливая ее насквозь. От выстрелов дверь распахнулась. По полу, корчась от боли, катался раненый дух. Андрей боком шагнул внутрь и лицом к лицу столкнулся с другим духом, стоявшим слева от двери. Тот обрушился на него всем весом и повалил на пол. Их автоматы оказались зажатыми между ними. Одной рукой дух стиснул ему шею, а другой вытащил нож и нанес удар. Острие клинка зацепило челюсть, скользнуло ниже и через погон воткнулось ему в плечо. Дальше пройти клинку не давал ствол автомата и левая рука Андрея. Они молча барахтались на полу, обдавая друг друга горячим дыханием, вперив глаза в глаза. Пальцы духа, сжатые на шее, прерывали дыхание Андрея. Он с трудом смог развернуть ладонь правой руки, придавленной автоматами, и, нащупав пах духа, что есть силы сжал в кулак его мошонку. Дух глубоко вдохнул и, вытаращив глаза, громко закричал от нестерпимой боли, убрав руку с шеи. Андрей согнул колено и перевалил его на бок. Левой рукой он удерживал руку с ножом, а правой крепко обхватил духа, притянув к себе, и вцепился зубами ему в глотку, чувствуя, как хрустит и ломается меж них его гортань. Дух захрипел и обмяк. Андрей оттолкнул его от себя, выплюнув изо рта кусок выдранной кожи, и выхватил из его руки нож. Встав на ноги, он быстро подскочил к другому, стонущему в стороне духу и сильным ударом по самую рукоять вбил нож в его солнечное сплетение. Подняв с пола свой автомат, он снова вышел в коридор. За запертой входной дверью слышались стрельба и крики. Он отодвинул засов и толкнул дверь ногой. В открытую дверь почти сразу вбежал Шестак. Он глянул на Андрея и, запыхавшись, сказал:

— Вы?! А я вас чуть через дверь…

В эту секунду к ногам Шестака упала граната. Андрей, падая в простенок, боковым зрением увидел пробегавшего по двору духа. Шестак в одно мгновение поднял гранату и швырнул ее назад во двор. Грохнул взрыв, обдав горячей волной внутреннее помещение дома. Андрей вскочил и, не дожидаясь не успевшего подняться Шестака, побежал за духом. Дух бежал по небольшому садику, петляя меж деревьями, в сторону сарая, стремясь скорее укрыться за его стеной. Андрей стрелял, но попасть не мог, мешали деревья. Когда дух уже поравнялся с сараем, из-за его угла выскочил Рябов и, сильно толкнув духа на землю, рассек его череп саперной лопаткой. Подбежав к нему, Андрей спросил:

— Чего не стрелял?

Рябов указал на стоявший у стены сарая автомат без крышки, закрывающей затворный механизм, и ответил:

— Пуля повредила, затвор заклинил.

Он поднял с земли автомат духа, а свой перекинул за спину.

Андрей огляделся и спросил:

— Кого из наших видел?

— Да все тут, кажется, — Рябов указал на сараи, стоявшие рядом. — Дома мы вроде бы захватили. Я хотел до того забора добраться и посмотреть, чего там есть.

— Пошли, — сказал Андрей.

Они осторожно пробрались по саду к недалеко стоявшему забору.

За забором они увидели узкую улочку. Противоположную сторону улочки замыкал такой же забор. За ним находились те высокие деревья, на которые Андрею указывал Барсегян.

— Понятно, — сказал Андрей. — Я здесь покараулю, а ты зови остальных. Вдоль забора закрепимся. Задачу мы выполнили.

— Вам бы перевязаться надо, — сказал Рябов.

Андрей только теперь обратил внимание на окровавленное плечо и кровь, стекавшую за ворот со щеки и подбородка.

— Потом перевяжусь, — ответил он, смахивая ладонью с подбородка капли крови. — Шестака и командиров отделений сразу ко мне.

Рябов ушел. Андрей привалился грудью на забор и стал наблюдать за улочкой. В саду, куда отступили духи, начали рваться снаряды. Танкисты прямой наводкой обрабатывали территорию. Затем разрывы сменились автоматной стрельбой. С той стороны сада наступали две другие роты.

Вскоре взвод Андрея занял позицию у забора. Командиры двух отделений доложили обстановку. Один боец был ранен.

— Где Шестак? — спросил Рябова Андрей.

— Не нашел, — развел руками Рябов.

Андрей, почувствовав неладное, сказал:

— Рябов, за мной! — И побежал по саду назад к тому дому, где он последний раз видел Шестака после взрыва гранаты.

Шестак продолжал лежать внутри дома сбоку от входной двери. Он лежал на животе в луже крови, как и упал, пытаясь укрыться от взрыва выброшенной им гранаты. Андрей перевернул его на спину и содрогнулся. У Шестака по локоть была оторвана правая рука. Его лицо было сильно обожжено. В каске с правой стороны не хватало куска металла, а в голове выше виска чернело отверстие величиной со спичечный коробок, из которого лилась кровь.

— Быстро фельдшера сюда! — приказал Андрей, понимая, что фельдшер уже вряд ли поможет. Он сел рядом с Шестаком и, не размышляя, просто исступленно смотрел в дверной проем, пока в нем не показался санинструктор.

Осмотрев Шестака, санитар молча расстелил рядом плащ-палатку и тихо сказал:

— Надо уносить. Помоги, — обратился он к Рябову.

Они с Рябовым сняли с Шестака окровавленную амуницию, уложили его на плащ-палатку и понесли со двора дома в сторону дороги, где стояли бэтээры. Андрей поднял с пола его автомат, взял ремень с подсумками и пошел к своему взводу.

Бойцы, увидев его, угрюмо несшего в руках оружие и снаряжение Шестака, не задали ему ни единого вопроса.

Через час стрельба в саду прекратилась, и к ним навстречу, громко матерясь и крича: «Свои! Мужики, не стреляйте! Свои!», из сада вышли бойцы других рот. Скоро поступила команда на сбор. Возвращаясь к дороге, Андрей встретил Барсегяна. Тот, увидев его окровавленную форму, спросил:

— Ранен?

— Нет, дух слегка ножом задел. Шестак погиб, знаешь?

— Знаю, — кивнул Барсегян. — Как погиб?

Андрей вкратце рассказал ему об обстоятельствах гибели Шестака. Барсегян сокрушенно покачал головой и, положив руку на плечо Андрея, сказал:

— Ладно, брат, иди к своим, собирайтесь. Надо засветло назад к позициям вернуться, потом в рапорте все изложишь. Твой взвод замыкает колонну роты.

Андрей вышел к дороге. Бойцы взвода стояли у бэтээров. Горчак с Рябовым занесли Шестака в БТР. Горчак, стоя у открытого десантного люка, вздохнул и тихо сказал, глядя в люк на лежащего Шестака:

— От, Петруша, назад на позицию в своем бэтээре поедешь. Мы тебя в общий не отдали. С нами, друже, поедешь. — Из его глаз полились крупные, как и он сам, слезы.

— По машинам! По машинам! — пронеслась команда вдоль колонны.

— Взвод, по машинам! — крикнул Андрей, забираясь в люк.

Пропустив вперед всю технику, их БТР медленно пополз по дороге в конце растянувшейся колонны. Бойцы молчали. Горчак сидел, держа голову убитого друга на своих коленях, и молча плакал, положив ему на грудь свои большие ладони, точно стараясь согреть его остывающее тело.

Андрей смотрел вперед на красное закатное солнце и горы, залитые алым светом угасающего небесного костра. Смотрел, воспринимая жизнь такою, какой она была в окружающем его пространстве, не задавая более себе вопросов, в ответах на которые уже не нуждался.

БТР подъезжал к началу уходившего в склон горы ущелья, в котором еще несколько часов назад они вместе с Шестаком побили духов. Ущелье, по мере приближения, все больше раскрывало свое темнеющее каменистое жерло, изнутри которого через прицел гранатомета на них смотрела судьба.

Закат погас одновременно с грохотом и треском разрывающейся брони.

Андрей не чувствовал, как израненный осколками Мамаджонов выволок его через десантный люк и оттащил в кювет.

Ехавшие впереди экипажи сразу вернулись, но спасать больше уже было некого. БТР пылал, помогая слабеющему закату продлить последний день одного месяца, прожитого на войне.

Жизнь Андрея надолго перекочевала в больничные палаты, по времени разделившись на отрезки между операциями. Но она продолжалась, складываясь из невидимых квадратиков. Всякий раз, когда ему казалось, что больше уже нечем, да и незачем выкладывать дощечку, квадратики появлялись вновь, заставляя его снова и снова собирать мозаику своей судьбы, одной из многих тысяч, перетертых войной.

По состоянию здоровья службу пришлось оставить. Со временем все наладилось. Живет он в двух часах езды от столицы, работает на большом предприятии. У него прекрасная жена и две дочери.

Недавно ему исполнилось пятьдесят. Мамаджонов прислал поздравительную телеграмму из Австралии, где он давно и прочно обосновался. На юбилей приезжал Василий Бочок, который все же дослужился до полковника и вышел в отставку, поселившись с семьей под Ярославлем.

Про Блинова, Вавилкина и Барсегяна известно лишь то, что они остались живы.

Люди разлетелись, как осколки, затерявшись в потоке времени и событий.

Каждый год, в один из летних вечеров, Андрей выпивает дома стопку водки и снимает с полочки ту самую гармонь, оставленную Горчаком на его кровати. Он садится на диван, курит и молча нажимает на кнопочки, слегка растягивая мехи.

Давно закончилась эта война, забрав с собой жизни павших, изранив души выживших, полыхнув в них однажды черной зарей.

Content

Владимир Коротких
ЧЕРНАЯ ЗАРЯ