Хербьёрг Вассму

Седьмая встреча

Глава 1

Неужели он ждал, что она встретит его, стоя среди своих картин, и единственными цветами на выставке будут его орхидеи?

Может, он еще думал, что она бросится к нему и скажет, что ждала встречи с ним?

Людей было много. Журналисты. Фотографы. В списке приглашенных был явно не кто попало. Кое-кого Горм знал по газетам и телепередачам. Большинство их, по его мнению, никогда не интересовались искусством.

Войдя в двери, приглашенные оказывались у стола, похожего на стол президиума, покрытый черным сукном. Каждый получал бокал на высокой ножке. С бокалом в руках гость более или менее удачно балансировал между рукопожатиями, фразами и словами, напоминавшими пароль. Этот ритуал словно подчеркивал необходимость присутствия на выставке каждого приглашенного.

Накаленная атмосфера обещала сенсацию. Какой-то репортер с телевизионной камерой на плече энергично прокладывал себе дорогу в толчее гостей. За ним, вихляясь, словно в каком-то экзотическом танце, пробирался длинноногий парень в темном костюме. Не обращая ни на кого внимания, они протиснулись сквозь плотную толпу и скрылись в соседнем зале.

Наверное, она где-то там, подумал Горм и, стараясь особенно не толкаться, последовал за телевизионщиками.

Распорядитель взобрался на белую подставку для скульптуры и хлопнул в ладоши, призывая собравшихся к тишине. Горм решил было, что это сам галерейщик. Но оказалось, что это всего лишь его представитель.

Стоявшие в главном зале слушали его с благоговением. Гости же, теснившиеся в коридоре, еще несколько секунд наслаждались собственной болтовней.

Представитель галерейщика поздравил всех со знаменательным событием — открытием в Норвегии первой персональной выставки Руфи Нессет. Несколько лет тому назад она еще была никому неизвестной норвежской художницей. Но, продав одну картину в Нью-Йорке, она, так сказать, за одну ночь положила весь мир к своим ногам. В последние годы у нее были выставки в Берлине, Нью-Йорке, Мельбурне и Париже, а теперь вот их галерея удостоилась чести представить картины Руфи Нессет ее соотечественникам.

Горм чувствовал себя маленьким мальчиком, который когда-то рассматривал глобус в кабинете отца. Чтобы позабавить сына, отец слегка толкнул глобус, и тот завертелся вокруг своей наклонной оси. Интересно, что чувствует Руфь, находясь среди этой толпы.

Он нигде не видел ее. Даже пряди волос на макушке, которая могла бы принадлежать ей. Руфь была не слишком высокая. Скорее даже маленькая. И, может быть, ее вообще здесь нет, хотя все это торжество затеяли ради нее.

Горм остановился перед картиной, которая произвела сенсацию и о которой писали газеты. Картина называлась «Алтарный образ», на выставке в Берлине у одних она вызвала отвращение, другие же удостоили ее бурей оваций.

На ней было изображено соитие духовного лица в полном облачении с женщиной в монашеском куколе и маске, изображавшей зайца. К груди она прижимала младенца, завернутого в долларовые купюры. В одной пухлой ручке младенец держал гранату, в другой — белого голубя. Голову женщины с заячьими ушами окружал нимб, а может, это был терновый венец, сплетенный из фаллосов.

Горм оторвал взгляд от картины и увидел в дверях конторы господина в черном костюме. Это был сам галерейщик. Он стоял, скрестив на груди руки. Гладко выбритая голова, неподвижное лицо. Этот человек умел владеть собой и все и держать под контролем, даже капельки пота, катившиеся по вискам.

Какой-то фотограф непочтительно щелкнул вспышкой перед лицом галерейщика. Сверкнуло золото. Оказывается у галерейщика в ухе была серьга, которая символизировала отказ от деловой этики и легализацию богемы. Костюм его был безупречен, но далек от классических линий костюмов Фернера Якобсена. Горм, волею судьбы посвященный во все тонкости мужской одежды, предположил, что пиджак был от Гуччи, купленный, скорее всего, в Риме. Покрой и качество, как и скромность манер самого галерейщика, не скрывали, что он гордится собственным чутьем.

У Горма не было никаких причин недоброжелательно относиться к норвежскому галерейщику Руфи, но про себя он сознавал, что упивается своей неприязнью ко всем галерейщикам, особенно после того, как в одном из скандальных журналов прочитал циничную статью о разрыве Руфи с немецким галерейщиком, с которым у нее были к тому же интимные отношения. Мало того, в статье утверждалось, что именно ему она обязана своей мировой известностью. И вот теперь, после душераздирающего разрыва, этот галерейщик обвиняет ее в том, что она украла у него свои собственные картины.

Мимо Горма тек поток гостей, и он устремился с ними в дальний зал галереи. Там он и увидел Руфь.

Ее длинных волос как не бывало. А то немногое, что осталось, она выкрасила в рыжий цвет. На ней была свободная черная шелковая блуза, к правому плечу приколот цветок белой орхидеи. Уж не из присланного ли им букета?

Руки и обнаженная шея Руфи сверкали белизной. Жара в чале как будто не мучила ее, хотя выражение лица было отнюдь не радостным. Она стояла с таким видом, будто кто-то сказал ей: «Ни с места!» или «Стой, где стоишь!». В результате она смотрела в землю или куда-то вбок, словно думала: нельзя, чтобы они увидели мои глаза. Не шевели руками. Не показывай им, что ты живая. Пусть кишат тут, хватая ртом воздух, и пьют шампанское. Пусть толпятся вдоль стен, исполняя свои роли. Будь спокойна, скоро все кончится.

Лицо ее было неподвижно, почти угрюмо. С таким выражением лица присутствуют на похоронах нелюбимого родственника. Казалось, она написала собственную фигуру и вырезала ее, чтобы поставить именно на этом месте.

Вокруг гудели голоса, словно рой насекомых приготовился к атаке. Тут были и обычные мухи, разве что немного принарядившиеся. И насекомые с ядовитыми жалами, готовые пустить их в ход. И сверкающие светлячки. Они толпились перед большими полотнами Руфи и истерически сверкали: «Посмотри на меня, посмотри на меня, посмотри на меня!»

Помощник галерейщика жестами предлагал Руфи тоже взобраться на белую подставку. Как он сказал, чтобы ее все видели. Но Руфь была похожа на выпускницу школы для глухонемых, которую так и не научили общаться с людьми. Язык жестов был ей как будто незнаком. Она даже глаз не подняла.

Горм протиснулся поближе. Помощник галерейщика представил неизвестного актера, который должен был прочитать стихотворение ныне здравствующего поэта. Это была, так сказать, дань уважения Северу Норвегии, где родилась художница.

Стихотворение оказалось длинным и, насколько понял Горм, не имело никакого отношения к живописи. Но оно содержало экзотические описания бушующих волн и всего того, что море веками поглощало и прятало в своей глубине. Актер счел, что ему следует прибавить от себя немного пафоса. Но это его не спасло. Он занервничал, стать путать текст и только все добавлял пафоса.

Руфь стояла в позиции, как балерина, ждущая первых звуков оркестра. Рыжие волосы блестели. Горм чувствовал, что ей хочется, чтобы вся эта выставка провалилась к чертовой матери. При этой мысли он улыбнулся.

Тут она повернулась, и ее взгляд упал на него. Словно во время этой напыщенной декламации она только и караулила его улыбку.

Горма охватило чувство, какое бывает у человека, который долго ехал в темноте и вдруг увидел возникший из ничего свет. Ослепительный сноп огня. Всей кожей лица он ощутил её взгляд. Но видела ли она его?

Губы её медленно растянулись, они слегка дрожали. Помада лежала не совсем ровно. Она улыбнулась. Кожа у нее была матовая, словно мел, рассыпанный на полотняной скатерти. Её как будто только что вынули из склепа, где она годами не видела солнца.

Когда декламация закончилась и все зааплодировали, Руфь позволила увести себя в другой зал, где Горм за спинами толпы увидел новые картины. Ему снова захотелось подойти к ней. Что он ей скажет? Но разве он уже давно не решил этого?

Во внутренний зал продолжал течь людской поток. Он становился все гуще. А что если ей станет нечем дышать? Если она задохнется? Конечно, она там задохнется!

Он еще мог растолкать всех и проложить себе путь. Неужели они не понимают? Ведь ей самой не справиться с этой ордой. Похоже, что в этом городе не осталось порядочных людей. Кругом одни подонки. Грязные, липкие охотники до сенсаций.

Ее следовало освободить. Но Горм этого не сделал. Вместо этого он двинулся навстречу потоку и вышел на крыльцо. Закурил сигарету и жадно затянулся. Сердцебиение успокоилось.

Синеватая тень ползла между деревьями и разливалась по дощатой обшивке старой виллы. На фоне колеблющегося оранжевого света от факелов, стоявших у ворот, изгородь казалась сероватой. Почтенная публика заставила Горма почувствовать себя здесь чужим.

Неужели он пролетел накануне полтора часа на самолете только для того, чтобы присутствовать при том, как меценаты и интересующаяся искусством публика Осло задушат Руфь? И стоит тут дурак дураком со своей сигаретой.

Горм затоптал сигарету на замерзшей брусчатке и снова вошел внутрь. Работая локтями, он двинулся вдоль стены. Плотная толпа благоухала потом, духами и туалетной водой.

До его ушей долетел разговор о какой-то картине. Мужчина в сером костюме с галстуком и носовым платком из одной и той же шелковой ткани — красной в черный горошек — обратился к своему растрепанному соседу в кожаной куртке и шейном платке.

— Не понимаю, что она хотела этим сказать.

— А может, у нее вообще ничего не было на уме, — предположил его приятель в кожаной куртке.

— Понятно, что она эпатирует публику, но, с точки зрения живописи, это ниже всякой критики. Взять хотя бы глаза: зрачки написаны с фотографической точностью, а все лицо смазано. Почему?

Второй пожал плечами. Он держал блокнот, ручку, и на лице у него было написано: мне-то все ясно.

На картине, задевшей господина в костюме, был изображен обнаженный до половины человек. Он стоял, прислонившись к изгороди, или к стене, слегка запрокинув голову. Задумчивый и вместе с тем сосредоточенный взгляд был устремлен на что-то, находящееся перед ним. На художника? Человек протягивал вперед руки с раскрытыми ладонями. Как будто молился или о чем-то просил. Лицо с четкими чертами было лишено растительности. Картина кончалась сразу под пупком. Вид человека без нижней части туловища говорил о силе и требовал внимания.

Но, судя по всему, внимание публики сосредоточилось не на этой, а на соседней картине. Может быть, то была нижняя часть туловища того же человека. Обнаженная нижняя часть торса была словно распята на букве «А», приколоченная к ней большими гвоздями. Отверстие на головке фаллоса являло собой темный внимательный глаз. Горму стало неприятно, он отвернулся. И тут же увидел присланные им орхидеи. Но так и не понял, из его ли букета Руфь вынула тот цветок.

Над букетом висели две картины, включенные в каталог. На одной был изображен человек, цепляющийся за веревку колокола. Он был в чем-то ослепительно красном. Колокольня на заднем плане была зеленая.

На другой картине была изображена женщина, идущая по воде. Одна ее нога уже погрузилась в воду. Здесь контраст цвета тоже подчеркивал опасность ситуации. Еще мгновение, и женщина погрузится в воду с головой, утонет.

Горм протолкался в зал, где была Руфь. Ее атаковал телевизионщик с камерой на плече и интервьюер. Третьего человека немного оттеснили назад.

Вид у неё был совершенно измученный, но она покорно позировала рядом с картиной, изображавшей женскую голову на блюде. Рана была передана с поразительным реализмом Голова лежала так, что, кроме одного глаза, лица почти не было видно. Это был автопортрет.

Несколько любопытных, будто случайно, придвинулись поближе, но разговоры оборвались, как только телевизионщик включил камеру.

— Руфь Нессет, что вы ощущаете? Наконец вы вернулись на родину со своими картинами… — начал он с двусмысленной улыбкой.

— Не знаю, картины только что развесили.

— Но о многих из них критика уже писала, в том числе и в норвежских газетах?

— Да, наверное.

Наступила пауза. Интервьюер ждал, не скажет ли Руфь что-нибудь еще. Она не сказала.

— Ваши картины вызвали много кривотолков, особенно когда вы хотели выставить «Алтарный образ» в одной из церквей Берлина, где была открыта выставка икон.

Бледное лицо Руфи было серьезно.

— «Алтарный образ» — моя самая религиозная картина. Женщина осуждена рожать, потому что человечеству нужно кого-то распинать.

— Но церковь не захотела выставить эту картину? Разве вы не понимаете, что ее считают святотатством?

— Я слышала такое суждение, но я с ним не согласна.

— Эти картины — итог трехлетней работы?

— Нет, это только часть того, что я написала за три года.

— Вы пишете быстро?

— Нет, но беспрерывно.

— Хорошо ли работать в Берлине?

— Не знаю, я ведь не выходила из мастерской. — Она коротко улыбнулась.

— Но все-таки вы видели город, что-то вас вдохновляло, вы общались с людьми, которые имеют вес в искусстве?

— Случалось, но тогда я не писала.

Интервьюер отчаянно искал лазейку.

— Вы пишете что-нибудь новое?

— Нет, я пишу только старые мотивы.

— А какие у вас планы на будущее?

— Об этом я не говорю.

— Вы часто посещаете Северную Норвегию в поисках вдохновения?

— Нет.

— Как же вы обходитесь без нашей северной природы?

— Вы же видели мои картины? Интервьюер быстро подхватил тему.

— Но ведь корни что-то значат?

— Не спорю.

— У вас нет к ним сознательного отношения?

У Руфи широко раздулись ноздри.

— Такое сознательное отношение важно для работы полиции, политиков и педагогов. Для тех, кто должен следить, чтобы не оказаться случайно причиной несчастья.

— Кое-кто считает, что вы умышленно не работали и не выставлялись в Норвегии.

— Но вот же я выставилась в Норвегии.

— Да, но через сколько лет!

— На все нужно время.

— Интересная мысль. Половина ваших картин уже продана?

— Да.

— Но сознательно вы этому не способствовали?

— Способствовала, и даже более чем сознательно. Я их написала.

— На многих больших полотнах указано, что они принадлежат частным лицам. Это для того, чтобы продать их выше официальной цены?

Руфь перенесла центр тяжести с ноги на ногу, и Горм заметил жесткость во взгляде, которым она наградила интервьюера.

— Нет. Это потому, что они не продаются.

— Вам известно, куда попадают ваши картины?

— Куда — неизвестно, я знаю только фамилии первых покупателей.

Она знает, что картину с далматинцем купил я, подумал Горм.

— Вам неприятно, что люди вкладывают деньги в ваши картины, чтобы потом заработать на них? — спросил интервьюер.

— Если бы мне было неприятно, я перестала бы их продавать.

— Но вы не перестали? Значит, вам приятно зарабатывать деньги?

— А журналистам неприятно?

— Но журналисты не зарабатывают столько, сколько Руфь Нессет, — усмехнулся журналист.

— Значит, они не так хорошо пишут.

Кругом засмеялись.

— Говорят, что вы пишете членов вашей семьи. Что человек, летящий на фоне колокольни, ваш умерший брат?

— Именно так.

— Вы не отрицаете, что самоубийство вашего брата вдохновило вас?

— Это было убийство, а не самоубийство.

Режиссер поднял руку.

— Стоп!

Интервьюер застыл на месте. Камера остановилась. Люди отводили глаза, разглядывали ближайшие картины.

— Мы закончили? — спросила Руфь.

— Нет, мы начнем сначала, — ответил режиссер, стоявший сбоку, и хотел возобновить съемку.

— Мне холодно, — сказала Руфь и пошла к открытым дверям.

Народ расступился. Тишина сделалась осязаемой.

— Видишь? — сказал режиссер и злобно поглядел на интервьюера.

— Что будем делать? — спросил тот, ни на кого не глядя.

— Будем снимать.

— Картины?

— Картины и публику. Что угодно, у нас еще три с половиной минуты. Начинаем!

Горм последовал за ними в главный зал. Он увидел Руфь, когда она прошла мимо галерейщика в контору.

Телевизионщики толпились, снимая картины. Несколько журналистов рванулись в контору. Кто-то пытался остановить их, но не смог. Они все-таки протиснулись туда. Тогда и другие тоже осмелели и последовали за ними.

Оцепенение прошло, теперь кругом слышался громкий шепот. У всех нашлось, что сказать. Не об искусстве и не о случившемся. Говорили о чем угодно, о первом, что приходило в голову: о последних встречах, о болезни общего знакомого…

Время шло, кое-кто уже потянулся к выходу.

Неожиданно двери конторы распахнулись с такой силой, что грохнули о стену. Из конторы выбежала Руфь с золотистым пончо, накинутым на руку. За ней, не отставая ни на шаг, ярко накрашенная нарядная дама. А уже за дамой — помощник галерейщика, который представлял Руфь на открытии. Он с трудом сохранял достоинство, и это выглядело забавно. В дверях виднелись рассерженный фотограф и журналист, лицо и рубашка у него были мокрые.

Голос дамы звучал громко, хотя она и пыталась говорить шепотом. Она схватила Руфь за плечо и напомнила ей об интервью.

— Нет! — не останавливаясь, бросила Руфь.

Продолжая уговаривать, дама взяла ее под руку.

— Но телевидение? Последние известия…

Люди упивались происходящим. Скандал? Похоже на то.

— К черту! — услыхал Горм голос Руфи, которая быстрым движением накинула на себя пончо. И мгновенно превратилась в кусок развевающейся на лету шерстяной ткани.

Нарядная дама с испуганной бледной улыбкой огляделась по сторонам и напомнила публике, что та забыла о шампанском.

Горм вышел на улицу, но Руфи там уже не было. Никаких следов. Он обошел ближайшие кварталы, и ему все время казалось, что она наблюдает за ним. Темный, полный отчаяния взгляд. Неужели она его видит?

Нет, решил он. Она ушла. Совсем. Седьмая встреча получилась не такой, о какой он мечтал.

Пошел снег. Частый, густой. Горм вернулся в галерею. Там почти никого не осталось. Осмотрев еще раз все картины, он решил купить ту, что изображала женщину, идущую по воде.

— Это из частного собрания, — любезно объяснила ему иная, к которой он обратился.

— Я знаю. Но не скажете ли вы мне адрес владельца? Или номер телефона. Я бы хотел с ним связаться.

К ним подошел помощник галерейщика, который представлял Руфь.

— К сожалению, это невозможно. Все переговоры должны нестись через нас.

— А вы можете сообщить владельцу картины, что мне хотелось бы поговорить с ним о ней? — спросил Горм, стараясь сохранять спокойствие.

Помощник галерейщика поклонился. Горм протянул свою визитную карточку.

— Я остановился в «Гранде»[1]. Завтра я еще буду в городе. Можно оставить мне сообщение, если меня случайно не окажется на месте.

Они одновременно вежливо кивнули друг другу, и служащая взяла карточку.

* * *

Снегопад усилился. Горм зашел в какое-то кафе — идиотский интерьер, истерическая музыка. Ему подали неаппетитного маринованного лосося с полусырой тушеной картошкой.

Потом он пошел в гостиницу и сиял промокшие ботинки. Всякий раз, когда у него в голове всплывало слово «телефон», ему казалось, что он слышит звонок. И всякий раз телефон молчал.

Позже, убедившись, что в холодильнике больше не осталось пива, Горм понял, что Руфь не позвонит. Не раздеваясь, он лег на кровать и долго смотрел на люстру, пока не почувствовал, что у него замерзли ноги. Полежав еще какое-то время, он достал бутылку содовой. Хуже содовой уже ничего быть не может, подумал он.

Неожиданно его осенило, он взял лист почтовой бумаги и написал:

«Дорогая Руфь, нам с далматинцем необходимо увидеть тебя. Кроме того, мне хотелось бы приобрести идущую по воде женщину. До завтрашнего дня я буду в „Гранде“. Но если ты оставишь сообщение у портье, мне его передадут в любом случае.

Горм».

Он надписал на конверте ее имя, указав адрес галереи. Перед тем как заклеить конверт, он вложил в него свою визитную карточку.

Теперь она наверняка будет знать, где меня найти, подумал он и включил телевизор. Передавали «Последние известия». Новости не остались у него в сознании, но в самом конце передали короткий репортаж с выставки. У Горма учащенно забилось сердце.

Смертельно бледное лицо Руфи заполнило экран. Изогнутая верхняя губа была видна очень отчетливо, совсем рядом. Темные густые брови разделяла глубокая складка. Густые ресницы, со слегка слипшимися кончиками. Мелкие бледные веснушки на крупном носе.

Он жадно впитывал в себя это изображение. Непослушные рыжие волосы. Жилы на шее. Выдающийся вперед подбородок. Но, главным образом, глаза. Темные, широко открытые, беззащитные. Горм наклонился вперед и задержал дыхание.

Интервью было короткое. Передали только самое начало, до того, как разговор обострился. Фотографии картин, насколько он мог судить, были хорошие. Этим-то она должна быть довольна? Но они отомстили ей, показав лицо разоблачающе крупным планом.

Только теперь, увидев на экране глаза Руфи, Горм осознал всю глубину ее сдерживаемого отчаяния. Стоя перед телевизионщиками, она все поняла, подумал он. Поняла, что совершила ошибку. Нельзя было отдавать им себя. Только картины. И ничего больше.

Он позвонил портье и поинтересовался, не поступало ли для него каких-нибудь сообщений. Пока ничего не поступило.

По телевизору передавали фильм о двух римских семьях, уничтоживших друг друга. Горм так и не понял, кто же был главным действующим лицом. Все были сердиты, и все громко кричали. У него заболела голова, однако он досмотрел фильм до конца. В живых никого не осталось.

Наконец Горм уснул, ему снились тревожные сны. Какой-то мафиози с пулеметом, вмонтированным в фотоаппарат «Никон», преследовал его на пустынном берегу во время отлива. Мафиози охотился за картиной, изображавшей далматинца. Картина была маленькая и умещалась у Горма в кармане.

Несколько раз он просыпался. И каждый раз думал, что отделался от кошмара. Но кошмар возвращался. Кроме ощущения страха, он запомнил только, что мафиози нагнал его и завладел картиной. Тогда картина выросла до своей нормальной величины. Белая собака с темными пятнами бежала к нему с поверхности картины, глядя на него глазами Руфи.

В конце концов он все-таки успокоился и проспал до девяти.

Как постоянному гостю ему на поднос с завтраком положили газету. На первой полосе была фотография Руфи. «Сбежала с собственной выставки».

Были там еще фотографии и заметка. Пока Горм читал, на него накатила тошнота. Он быстро сложил газету и вышел в ванную. Потом снова лег, позвонил портье и попросил принести ему все крупные газеты. Хотелось поскорее с этим покончить.

Как он и опасался, другие газеты были еще беспощаднее. «Скандал!» «На тропе войны». Какой-то репортер написал, что Руфь плеснула вином в лицо журналисту, пытавшемуся обменяться с ней парой слов, и выбила камеру у него из рук. Крупная фотография показывала руку Руфи со стаканом, направленную к какой-то нечеткой мужской фигуре. Вино выглядело волнистой, туманной линией.

Когда Горм все прочитал, ему стало стыдно. Не за нее, за себя. За то, что он сидит тут и читает то, что написали о ней газеты. За то, что тысячи людей, не имея ни малейшего понятия о том, как все было на самом деле, читают сейчас то же самое. Стыдно за людей, которые упиваются такими статьями. И не могут без них обходиться.

Любой человек по своей вине или из-за какого-нибудь неосторожного поступка может оказаться в центре внимания и стать достоянием общественности. И тогда все получают неоспоримое право рвать его в клочья. И пусть бы он защищался не менее храбро, чем Руфь, он никогда не сможет выйти победителем.

Неожиданно в воображении Горма всплыла сцена, произошедшая в день открытия новой служебной пристройки к его магазину. Правление, служащие и группа случайных гостей окружили его и журналиста, задавшего ему личный вопрос:

— Это правда, что у вас много лет были интимные отношения с любовницей вашего отца?

К горлу опять подступила тошнота. Минуту Горм не спускал глаз с газет, разбросанных по кровати. Потом начал их рвать. Он рвал газету за газетой и запихивал в корзину для бумаг. Когда с газетами было покончено, он выставил корзину в коридор и запер дверь. Схватив телефонную трубку, он набрал номер галереи.

Ему ответила служащая.

— Моя фамилия Нессет. Я брат Руфи Нессет. Мне нужно поговорить с нею. Особенно после того, что я прочитал в сегодняшних газетах. Это очень важно.

— Ее здесь нет.

— К сожалению, я потерял записную книжку и не помню ни адреса, ни телефона. Выручите меня, пожалуйста. Это очень важно, — повторил он.

Трубка молчала. Горм слышал, как служащая с кем-то переговаривается.

— Простите, у нас нет ее телефона.

— А адрес?

Молчание. Настороженное молчание.

— Вы ее брат?

— Да. К сожалению, я опоздал на открытие выставки. Подвел самолет. Я в отчаянии. Вы понимаете?

Опять бормотание.

— Она живет на Инкогнитогата.

— А номер дома? — спокойно спросил он, но рука с ручкой дрожала.

Записав номер дома, он сердечно поблагодарил служащую.

* * *

Это был старинный трехэтажный особняк с башенкой. Маленький палисадник, живая изгородь, покрытые снегом деревья. Во всех окнах, выходящих на улицу, горел свет, в первом этаже свет был не такой яркий. Он нажал на верхнюю кнопку, на которой было написано: «Р. Нессет».

Пока ждал, он собрался с мыслями и приготовил первые слова, которые хотел сказать. Но ему никто не открыл. Внутри было тихо. Горм позвонил еще раз. Тишина. Позвонил в третий раз. Подождал. Позвонил соседям на первом этаже и снова подождал. Спустился с крыльца в палисадник.

Летел снег. Горм откинул голову, пытаясь заглянуть в окна. Снежинки падали ему на лицо и таяли, оставаясь целыми только на стеклах очков. Через мгновение он уже ничего не видел.

Кто-то же должен там быть! Он вытер очки не совсем чистым носовым платком и отошел поближе к железной изгороди, чтобы лучше видеть. Это ничего не дало. Он перешел через улицу, надеясь оттуда заглянуть в комнаты. На втором этаже был виден только свет и большие картины. И ни души. Никакой рыжеволосой головы.

Горм рассердился. Он чертыхнулся про себя, поднялся на крыльцо и позвонил сразу несколько раз. Где ей еще быть после таких заголовков в газетах, где ей еще и быть, как не дома! Он посмотрел на часы и приказал себе звонить через каждые три минуты.

После пятого раза он сдался и сунул замерзшие пальцы в карман пальто. Там лежало письмо, которое он собирался занести в галерею, чтобы его передали Руфи. В двери была щель для писем с медной крышкой. Через мгновение письмо уже было в квартире. Наклонившись и заглянув в щель, Горм увидел его. Он опустил медную крышку.

На улице он поднял воротник пальто. Видимо, Руфь первым же самолетом улетела в Берлин. Или в Нью-Йорк, кто знает.

Он брел мимо выступающих карнизов домов, заснеженных деревьев и башенок со шпилями. И думал со злостью, что мог бы быть рассыльным или почтальоном. И разносить товары, письма и газеты совершенно безвозмездно, ведь он все равно ходит по одному и тому же маршруту вокруг дома Руфи на Инкогнитогата.

Боковыми улицами он подошел к Бугстадвейен и остановился перед витриной, заполненной всевозможными свечами. Большими и маленькими, толстыми и тонкими. Свечи для приборов, подсвечники, канделябры.

Факелы! — подумал он.

* * *

Были синие сумерки, снег продолжал сыпать. Горм заглянул в щель для писем. Его письмо все еще лежало там на полу. На звонок опять никто не открыл. Он посмотрел на табличку, свидетельство о том, что дом находится под охраной.

Потом он спустился в палисадник и расставил факелы. Он купил все, что были в магазине. Четыре больших пакета. Расставив факелы, он начал по очереди зажигать их. Иногда он распрямлялся и смотрел на свою работу. Недолго, секунду, две. Один или двое прохожих замедлили шаг, проходя мимо. Какая-то пара остановилась у изгороди и с улыбкой наблюдала за ним.

У Горма кончились спички, оставшиеся факелы он зажег от тех, что уже горели, и обжегся. С каждым зажженным факелом он поднимал голову и смотрел, не покажется ли кто в окне. Никто не показался.

Закончив работу, Горм постоял под высоким кустом с пригнувшимися от снега ветками. Потом поднялся на каменное крыльцо и снова позвонил. Безрезультатно.

Пламя факелов колебалось. Неужели она не видит, как это красиво?

Предприниматель Горм Гранде сделал то, чего никогда в жизни не делал. Ради нее он вел себя как влюбленный юнец. Если бы она это видела!

Наконец он сделал последнее усилие и расположил факелы в определенном порядке, видя перед собой глаза далматинца.

Самолет оставил в небе желто-белую полосу, из-за облаков она казалась пунктиром.

Люди в самолете смотрят вниз, думал он. И видят, как я I питаюсь изобразить в саду Руфи горящие глаза далматинца.

В соседнем доме открылась дверь. Старое согбенное существо, шаркая клетчатыми тапочками, вышло на свое барское крыльцо. Интеллигентным, но раздраженным тоном дама велела ему погасить факелы. Иначе она вызовет полицию.

— Ведь может случиться пожар! — сказала она.

Горм не погасил факелов. Но чувствуя, что у него не хватит духу позволить, чтобы его арестовали, он сделал вид, что ничего не слышал, засунул руки в карманы и вышел на улицу.

Однако вынести охватившее его разочарование у него тоже не было сил. Сердечная мука сменилась гневом. Он мысленно увидел табличку «Находится под охраной». Руфь дома и не открыла ему. Почему?

Я не уйду, пока этого не узнаю. Я должен попасть в дом! — подумал он и остановился.

Глава 2

Конечно, Руфь не помнила, как она родилась.

Одна мысль о собственном рождении повергала ее в дрожь. Ничего более отвратительного она не могла себе представить. Роды. Срамота и грязь, наказание Господне и тс-с… тс-с… ни слова об этом. Мерзкие, окровавленные тряпки.

Уж лучше верить в аиста. Но Руфь не помнила, чтобы когда-нибудь верила в него. Для этого стены в доме были слишком тонкие, а щели между половицами — слишком широкие.

Вся беда в том, что она родилась первой. Что Йоргену пришлось ждать. Это она виновата, что он не такой, как другие. Все детство ей услужливо напоминали об этом. Сначала никто из них не решался быть первым, но потом она все-таки протиснулась вперед.

Научившись читать, Руфь одно время думала, что это умение дается лишь избранным, лишь тем, кто родился чистым. Это явствовало из книжек. Дети рождались по одиночке, их тут же заворачивали в кружева, чтобы чистеньких и тихеньких предъявить Господу Богу. Но так было только в книжках. Там у людей словно вообще не существовало некоей части тела.

Некая нижняя часть тела Эмиссара[2] и матери была отвратительна. Это все знали, хотя и не говорили об этом.

Открывая коробку с цветными мелками и видя красный мелок, Руфь часто думала о том, как она, протискиваясь первой на свет Божий мимо головы Йоргена, повредила ее. Не снаружи, потому что снаружи голова у Йоргена была гораздо красивее, чем ее собственная. А вот внутри… Мысленно она видела непоправимо испорченные извилины и сосуды. Они представляли собой сплошную красную кашу. Иногда это красное месиво заставляло Руфь вспоминать материнские выкидыши. Они все были красные, и это такой стыд, что и говорить об этом нельзя было. Правда, со временем пни забывались, до следующего раза. Забыть же Йоргена было невозможно.

Потихоньку от всех Руфь рисовала, как родился Йорген. Ей казалось, что никто на свете, кроме нее, нарисовать такое не сможет. Но и у нее рисунок получился не таким, как ей хотелось. Ей хотелось изобразить рождение Йоргена красиво и понятно. Она даже думала, что, если рисунок получится красивым, она покажет его бабушке. Но все получалось только красным и черным. И как будто сердитым. Она много раз принималась за этот рисунок, но безуспешно.

Кончалось тем, что она комкала бумагу и совала ее в черную кухонную плиту. И тем не менее потом всегда со странным волнением вглядывалась в золу. Как будто все головы, все мысли и вещи — весь мир прятался в этом сладковатом запахе жирных цветных мелков.

Акварельные краски можно было смешивать до бесконечности. Каждый цвет в каждый миг был неповторим, и создавала его она, Руфь. Она всегда мечтала о красках. Еще не открыв коробку с круглыми плюшками акварели — каждая лежала на своем определенном месте, — она уже ощущала их запах. И это был не только аромат, воспринимаемый ноздрями, но и особый, незабываемый привкус во рту.

Руфь сидела за старомодной школьной партой, которую как будто вытесали из одного корня. Парта была рассчитана на двоих, и у нее поднимались две крышки. Сверху было два круглых углубления для чернильниц и два продолговатых — для ручек. Вообще-то, парта была наклонная, и на ней почти ничего не держалось, если не считать бумаги и не очень скользких книг. Все, что не умещалось в небольших углублениях, скользило, падало и катилось по проходу. Ручки, мячики, клубки бечевки, стеклянные шарики, цветные мелки.

При виде падающего мелка у Руфи по спине побежали мурашки. Сперва послышался звук летящего предмета. Мелок достиг пола и раздался отвратительный хруст.

Она наклонилась и увидела его на полу. Конечно, он раскололся.

На глаза у нее навернулись слезы, но она надеялась, что никто их не заметит. Кто плачет, тот проиграл. Она попросила Йоргена подложить под крышку ее парты учебник по чтению Ролфсена. Парта стала не такой наклонной. Потом, втянув головы в плечи, они стали рисовать наперегонки. Но Руфь все время думала о расколотом мелке.

Йорген недовольно вздыхал, потому что крышка парты стала высока для него. Но ведь от него никто не требовал выполнения задания. Он ходил в школу, потому что в школу ходила Руфь, и понимал, что там надо сидеть тихо.

Элла смотрела на них с соседней парты. Ее мелки без конца падали на пол, но она не обращала на это внимания. Подумаешь, беда какая — Элла была единственным ребенком в семье.

Раньше мелки были четырехгранные. Они неплохо держались на покатой крышке. Но на эти, круглые, нельзя было положиться.

Когда учитель проходил мимо, Руфь спросила, почему у парт такие неудобные крышки. Он посмотрел на расколовшийся мелок и покачал головой. Но не рассердился, просто улыбнулся и сказал: «Не знаю».

Вот тебе и раз — учитель, а не знает такой простой вещи.

Она попросила у него пластырь, который всегда лежал в школьном шкафу. И кое-как склеила красный мелок. Но мелок быстро стерся, и пластырь стал мешать. Ведь почти все, что она рисовала, было красным.

Элла сказала, что Руфь может рисовать мелком Йоргена. Руфь даже не ответила на такое глупое предложение. Как будто у Йоргена можно что-то забрать! Тогда Элла предложила ей рисовать море и небо, чтобы сберечь красный мелок.

Руфь попробовала, но это почему-то было скучно.

— Нарисуй негра, — посоветовала ей Элла.

Руфь нарисовала лицо негра с золотыми кольцами в ушах и оранжевым ртом, совсем как трефовый валет из колоды карт. Но это тоже было неинтересно, хотя и лучше, чем ничего.

В конце концов она обменяла свой зеленый мелок на красный Эллин, он был целый. Правда Элла тут же пожалела о сделке и захотела вернуть свой мелок. Руфь отказалась, и Элла заплакала.

Учитель подумал и сказал, что мелками меняться нельзя. Мелки — школьная собственность.

Руфь сложила все мелки в потрепанную коробку, подошла к столу учителя, сделала книксен и отдала учителю школьную собственность. Он не хотел их брать и предложил Руфи перестать капризничать. Но поскольку капризничала не она, а Элла, Руфь ничего не могла с этим поделать. На переменке она решила запереть Эллу в уборной так, чтобы никто этого не заметил. Но Элла не пошла в уборную. Тогда во время построения Руфь наступила ей на ногу. Элла заплакала и сказала, что ей очень больно.

Руфи пришлось просить у Эллы прощения, однако она скрестила два пальца и зажмурилась, тогда извинение не считается.

С того дня Руфь начала собирать все монетки, какие ей удавалось добыть, чтобы накопить денег и купить мелки, которые не были бы школьной собственностью. Она знала, что за такие поступки люди попадают в ад, по крайней мере, так говорил Эмиссар. Но до этого было еще далеко, так что она все-таки продолжала собирать монетки.

В мужских брюках всегда можно было найти монетку или две. И в жестяной коробке над плитой. Когда дядя Арон по воскресеньям ложился вздремнуть после обеда, он аккуратно снимал брюки, потому что тетя Рутта не допускала, чтобы он измял их. В длинных белых подштанниках дядя Арон кружил по кухне в поисках газеты и очков. Потом он заваливался на диван в гостиной и начинал храпеть, не успев прочитать ни строчки.

Тем временем его воскресные брюки аккуратно висели на спинке стула, стоявшего у печки. Руфи приходилось ловчить, чтобы хоть на минутку остаться с брюками наедине. Она даже предлагала дяде поискать у него в голове вшей, пока он не заснет. Считалось, что это помогает зачатию детей.

Несколько воскресных дней Руфи никак не удавалось остаться наедине с дядиными брюками, потому что на улице шел дождь и кто-нибудь из детей всегда крутился поблизости. Из-за этого она упустила кучу денег.

Эмиссар после обеда спал в брюках, потому что его за это никто не бранил. Как можно бранить человека, душа которого уже спасена! К тому же он никогда не терял монеток. Руфь представляла себе, что он стережет монетки, как свою паству.

Жестяная коробка принадлежала матери, там хранились деньги на черный день. Эти деньги Руфь трогать не смела. Не смела она брать деньги и из кошельков, лежавших у всех на виду. Это было бы уже воровство. А за воровство можно попасть не только в ад, но и в детский приют.

Руфь решила, что ее занятие следует считать сбором пожертвований или чем-нибудь в этом роде, потому речь никогда не шла о бумажных купюрах.

Тетя Рутта хранила деньги, полученные за молоко, в шкатулке на подоконнике. Но взять оттуда было невозможно, потому что тетя Рутта раз в неделю подсчитывала все проданные литры.

Оставались еще списки пожертвований для миссии. Элла всегда ходила по домам с такими списками, но Руфь не любила стучаться в чужие двери и просить пожертвовать что-нибудь на миссию. Люди иной раз ведут себя непредсказуемо. Лучше держаться от них подальше. Но если речь идет о блестящей монетке достоинством в десять, а иногда и в пятнадцать эре, можно сделать исключение.

Дети прокалывали в списках дырочки — одна дырочка соответствовала десяти пожертвованным эре. Дырочка служила своеобразной квитанцией. Каждый такой список с дырочками давал миссии пять крон. Дети пользовались штопальными иглами. Руфь придумала, что можно пользоваться обычной швейной иглой — могла же она в спешке не найти тональной иглы! От швейной иглы дырочки были почти не заметны.

Кончилось тем, что она все-таки пошла в миссию на следующее собрание. Они пели псалмы, и их угостили булочками и жидким какао. Когда Управляющая собрала списки и деньги и спросила, нет ли новобранцев, желающих помочь миссии во имя Бога, Руфь неуверенно подняла руку.

Так она занялась сбором пожертвований. Ходила по домам, в лавку и всюду, где были люди. Вообще-то, взрослые, давая деньги, должны были сами прокалывать дырку, но не все были так щепетильны. Некоторые, особенно прижимистые, давали всего две монетки по десять эре. Таких было даже неудобно просить, чтобы они делали дырочки. Кроме того, дома Руфь клала списки между двумя толстыми книгами, так что дырочки становились почти незаметными.

Легче всего было с теми, кто пользовался очками. Часто им не хотелось идти за очками, и они просили ее тут же на крыльце быстренько самой проткнуть дырку.

Через несколько дней она уже собрала для себя две кроны двадцать эре. И тем не менее, для миссии осталось пять крон, за что Руфь удостоилась похвалы Управляющей. Они вместе опустились на колени и поблагодарили Бога за все деньги. Руфь благодарила особенно горячо. Иначе и быть не могло.

Когда она ела булочку с одной изюминкой и Управляющая сказала, что эти деньги пойдут больным и голодным детям в Африке, изюминка застряла у нее в горле.

Элла поинтересовалась, не негры ли эти дети. Управляющая сказала, что негры, но ведь милостью Божией и они тоже люди. Элла сказала, что Руфь умеет хорошо рисовать негров, получается настоящая картина. Управляющая захотела посмотреть такую картину. И наказала Руфи к следующему разу нарисовать негра. Руфи пришлось послушно кивнуть. Отказываться не стоило.

В тот день, когда на север вернулся кулик-сорока и начал расхаживать, крича без всякой причины, у Руфи набралось уже шесть крон десять эре. Но она не знала, сколько стоит коробка цветных мелков. Узнать это можно было только на Материке.

Она часто думала, что ей нужен свой, близкий человек. Кто-то, с кем можно было бы говорить обо всем и кто не находил бы в ее словах ничего постыдного или странного. Ей было необходимо получить ответы на столько вопросов! Йорген для этого не годился, он только огорчался, что ничего не знает.

И пусть бы этот человек не мог с ходу ответить на ее вопросы. Главное, чтобы было кому их задать. Кто-нибудь вроде бабушки, например.

Бабушкин недостаток, по сравнению с этим человеком, заключался в том, что Руфи нужен был кто-то, кто не считал бы заимствование из пожертвований воровством и не стал бы спрашивать, как она объяснит людям, например, Эмиссару, каким образом смогла купить такие дорогие мелки.

Этот человек должен быть сильнее ее, потому что, возможно, ей понадобится его сила. А она будет стараться, как раньше. Она не исключала, что он посоветует ей накопить побольше денег, так, чтобы хватило еще и на краски. Тогда они могли бы вместе рисовать на чердаке. У нее было много картонных коробок, которые можно разрезать. Они подошли бы для картин.

Иногда он просто сидел бы, погруженный в задумчивость, а Руфь рисовала. Потом он мог бы сказать: «Господи, как это красиво!» или «Никто не умеет рисовать так, как ты!».

Но такого человека не было, он существовал только в ее воображении.

Время от времени она пыталась сделать таким человеком Йоргена. Но Йорген всегда и во всем был только самим собой. Он скандалил, резал свои дощечки, шмыгал носом и задавал вопросы. Иногда он вел себя так тихо, что ей начинало казаться, что его нет рядом с ней. Но он всегда был там, где была она.

Он понимал не все, что она ему говорила. И все-таки она требовала, чтобы он отвечал, если она спрашивала его о чем-то. Случалось, он доходил до отчаяния, когда не мог ответить ей. При виде плачущего Йоргена у Руфи сжималось сердце. Как будто плакала она, а не он.

Часто он просто смотрел на нее. Как будто вспоминал, что о нем говорят люди: «Несчастный дурачок!»

Все неожиданно кончилось в тот день, когда Руфь набрала для себя двадцать одну крону и семьдесят эре. Когда дети пришли в миссию на очередное собрание, в сенях их встретила незнакомая женщина. Управляющая умерла ночью во сне!

Дети замерли, раскрыв рты от удивления, потом положили деньги на полку, где стоял сепаратор, и тихонько ушли.

Руфь шла последняя, потому что ростом была ниже всех. Так здесь было принято. Она еще не успела войти в сени, а высокие дети уже высыпали оттуда. Даже на крыльце стоял запах кислого молока и мертвой Управляющей.

На улице Элла спросила, сколько Руфь собрала денег. Не успев подумать, Руфь ответила, что забыла деньги дома. По дороге домой Элла немного поплакала из-за смерти Управляющей. Ведь из-за смерти принято плакать. Но у Руфи не было слез. В кармане у нее лежали пять крон.

На другой день она как будто уже обо всем забыла, и Элла не спросила, куда она дела деньги. Это было странно, потому что Эллу всегда интересовало то, что делали другие. Сама она не делала ничего. Наверное, именно в этом и заключается разница между людьми. Тот, кто что-то делает, всегда самый плохой.

В субботу вечером Эмиссар прочитал вслух в «Лофотпостен» сообщение о смерти Бергльот Анкер. Он сложил ладони, прикрыл глаза и забормотал молитву, которую закончил звонким «Аминь!».

Руфь не знала, что Управляющую звали Бергльот Анкер, это ей сказала мать. Незнакомое имя звучало так странно. Бергльот Анкер! Руфь спросила, почему в газете у умерших отнимают их титул. Эмиссар объяснил, что «Управляющая» — это не титул, а прозвище, данное этой женщине богопротивными людьми, потому что она по доброте душевной собирала для миссии деньги.

Руфь всегда считала Управляющую настоящей управляющей. И не могла согласиться с тем, что детей, так звавших ее, следует считать богопротивными. Но она промолчала.

С того дня, когда Руфь услыхала, как дядя Арон рассказал о кораблекрушении, в которое Эмиссар попал во время войны, она поняла, что отцы не всегда говорят правду, даже если они эмиссары.

— Немцы нас обстреляли. Торпедировали, — говорил Эмиссар.

А дядя весело твердил про какую-то шхеру[3] и только покачал головой, когда Руфь упомянула о немцах.

Сама не зная почему, она чувствовала, что действительности соответствовала история дяди. Потому что, когда судно налетало на шхеру, немцам уже не было надобности топить его.

* * *

В следующее воскресенье, после того как они прочитали в «Лофотпостен» о смерти Управляющей, Руфь стояла на гребне холма над домом и думала о зубной боли. О невыносимой зубной боли. Сунув палец в рот, Руфь безошибочно находила болевший коренной зуб. Ошибиться она не могла.

Она побежала домой и сняла со стены зеркало, перед которым обычно брился Эмиссар. В красной темноте ротовой полости зуб выглядел ослепительно белым. Обычный, не совсем ровный, твердый как камень зуб. Но ведь он болел! Ужасно болел. Боль стучала по всей голове, отдавала то в одном месте, то в другом и все время о чем-то бубнила. Кажется, об Управляющей. О том, что она умерла, и кто-то в этом виноват. Неужели деньги? Не забыла ли Руфь скрестить пальцы, когда говорила Элле, что забыла их дома? И неужели она так наивна, что верит, будто это помогает в трудных случаях? И вообще, верит ли она сама, что у нее действительно болит зуб?

Мать, Эли и Брит не обнаружили в зубе Руфи дупла. Эмиссар тоже. Но он укорил мать именем Божиим за то, что она поливает сиропом кашу, которой кормит детей.

— Ты даешь детям слишком много сладостей и сиропа. А известно ли тебе, сколько стоит сахар? Один жалкий килограмм сахара? Носатая коротышка, зубы у нее сгниют еще до конфирмации, вот увидишь! А скоро нас станет на одного человека больше. Одному Богу известно, чем все это кончится, — причитал он.

В Эмиссаре появлялось что-то пророческое, когда он, впадая в отчаяние, вот так стучал по столу. Этому способствовали и черные вьющиеся волосы, и молнии, которые метали его тёмные глаза. Но Руфь делала вид, что ничего не слышит. Мать тоже, хотя по ней было видно, что она вот-вот взорвется. Лицо у нее перекашивалось. Ее задевали не слова Эмиссара, а его выспренняя манера выражаться.

Мать по-разному вела себя, когда Эмиссар начинал выговаривать своим домашним. Она либо молчала, либо взрывалась. Руфь не знала, что хуже.

Но и то, и другое было безнадежно. Эмиссар всегда успевал уйти, призвав до того мир Божий на сей дом гнева. С этим они и оставались. Обычно оставались мать, Йорген и Руфь. Эли и Брит не имели отношения к «дому гнева», разве что изредка.

Руфь часто думала, что если бы старший брат Вилли, который был уже взрослым, не ушел в море, он непременно был бы на их стороне против Эмиссара. Но было бы из-за этого больше ссор или меньше, сказать трудно.

На этот раз мать не взорвалась. Она заплакала. Йорген, сидевший рядом, стал гладить ее по волосам, с которых уже почти сошел перманент. От этого волосы матери окончательно распрямились. У Руфи не было сил смотреть на это. У Эли и Брит — тоже. Когда Эмиссар наконец ушел, лицо у матери было красное и распухшее.

Вечером, уже ложась спать, Эли и Брит шептались о том, почему заплакала мать: теперь их станет на одного человека больше, а это стоит дорого.

Перед этим последним обстоятельством зубная боль отступила.

Утром матери дома не оказалось. Эли и Брит до школы самостоятельно навели порядок в хлеву. Когда они ушли, Эмиссар еще спал. Если матери не было дома, будить его было бесполезно.

К возвращению старших девочек из школы мать еще не вернулась, плита была холодная. Эли и Брит поняли, что придется ее искать. Вид у них был недовольный. У Эмиссара — тоже. Он допрашивал всех, даже Йоргена, почему матери нет дома. И это было глупо, ведь последним ее видел он сам.

Наконец Руфь предположила, что мать уехала, потому что он сказал, что теперь их станет больше на одного человека. Оказалось, что говорить этого не следовало ни при каких обстоятельствах. Эмиссар схватил ее за ухо и выкрутил его. Руфь была уверена, что у нее оторвался кусочек мочки. Но она не хотела, чтобы он видел ее слезы, и только крепко сжала кулаки в карманах куртки. Не придумав для нее какого-нибудь еще наказания, Эмиссар стал сокрушаться о том, что подумают соседи, узнав, что их мать сбежала.

Йорген молчал. Эли прошептала, что, наверное, соседям пока ничего неизвестно. Брит с ней согласилась. Это немного утешило Эмиссара. И тем не менее, он еще долго говорил, глядя по очереди на Эли, Брит и Руфь. Понимают ли они, каково человеку иметь такую глупую жену? Эта взбалмошная баба могла вбить себе в голову что угодно. Глупая жена и глупые дети, которые даже не преклонили колен, чтобы принять благодать Божию!

Они нашли мать в березовой роще за болотом и сразу увидели, что она лежит там уже давно. Но дара речи она, к счастью не потеряла. Буркнула, что упала и подвернула ногу. Они не поняли, насколько это серьезно, однако идти она не могла, это им было ясно.

Оставалось только тащить ее по земле на старом черном пальто. Пальто расползлось по швам. И Руфь знала по прошлому году, что не ушибленная нога матери окрасила под ней пальто в красный цвет.

Эмиссар высморкался в кулак. Он плакал, не переставая при этом говорить. По его мнению, мать зашла слишком далеко, и он выговаривал ей за глупость. Как она могла пойти против Бога, погубить Его творение? Теперь все селение увидит, что её как сумасшедшую тащат с горы в понедельник, в такое время, когда работа должна быть в самом разгаре. С другими женами такого не бывает. Только с его женой! Что она может сказать в свое оправдание?

Пока дома были еще далеко, он громко вещал о том, что убийцу не минует гнев Божий. Но когда они подошли к Южной усадьбе, он начал бормотать себе под нос, и они уже не разбирали его слов.

Тогда мать приподнялась на пальто и произнесла глухим голосом, каким говорила в редких случаях:

— Положите меня на землю и сходите за тележкой!

Эмиссар отпустил край пальто, и мать скатилась на вереск. Дети тоже выпустили пальто из рук. Держать его теперь уже не было смысла. Когда Эмиссар скрылся из виду, мать закрыла глаза и тихонько застонала. Эли и Брит опустились возле нее на колени.

— Тише, тише, — говорили они.

Руфь не могла вымолвить ни слова. А значит, Йорген тоже не мог.

Дядя Арон пришел один. Он говорил тихо и погладил мать по щеке. Увидев на пальто красное пятно, он склонил голову и сказал: «Ай-яй-яй». Потом поднял мать и положил ее на тележку.

Дядя вез тележку, а девочки придерживали вывихнутую ногу. Все равно она подпрыгивала вместе с тележкой. Но мать больше не стонала.

Так они доставили ее домой и положили на диван в гостиной. О том, чтобы поднять ее наверх в спальню, не могло быть и речи. Эли отправили за тетей Руттой. Тетя пришла мрачнее тучи. Дверь в гостиную закрыли, дети не слышали, о чем там шел разговор.

Брит растопила плиту, а Эмиссар проводил дядю Арона домой. Эли шепнула Брит что-то, не предназначенное для ушей Руфи и Йоргена. Но Руфь все-таки услышала: «Наверное, мать рада, что все уже позади». В прошлом году она тоже была рада. Но тогда она успела дойти только до хлева. А пальто все равно старое и рваное.

Эмиссар почти не бывал дома, а когда приходил, тяжело вздыхал. Они понимали, что ему тяжело жить с такой женой, как их мать. И это невольно передавалось им. Ведь это была правда. Кто еще из женщин уходил в горы в обычный понедельник, подворачивал ногу и портил пальто.

Бабушка и Элсе Холмен делали то, с чем не справлялись Эли и Брит, и по долгу и в хлеву. «Хотя Элсе берет за свои услуги сущие пустяки, что-то ей все-таки надо платить», — сказал Эмиссар. И в этом он был прав. Он перечислил детям все, что они могли бы купить на те кроны, которые ему пришлось отдать Элсе Холмен. Но не в присутствии бабушки, дождался, когда она уйдет.

Через три дня мать встала с кровати. Однажды она выставила Эмиссара за дверь. Велела ему найти себе что-нибудь на стороне, как делают все мужчины. Он покружил по комнате, потом ушел. Но перед уходом пожелал мира этому «дому гнева».

Вечером Эли готовила к ужину бутерброды, и мать велела ей не отдавать последний бутерброд Эмиссару, когда тот вернется домой. «Все бутерброды нужно отдать детям», — прибавила она. Руфь поняла, что дело обстоит хуже, чем всегда. Еще и потому, что Эмиссар, вернувшись, подчинился этому. Он не возмутился, что на столе нет масла. Только отрезал себе кусочек сыра.

Все молчали. Все без исключения. Каждый занимался своим делом. С перекошенным лицом мать сказала:

— Все съел Бог. И не оставил Дагфинну Нессету на ужин ни капельки масла.

Эмиссар положил на тарелку недоеденный кусок хлеба. Потом сложил руки и стал молиться за них всех, называя каждого по имени. Закончив молитву, он снова принялся за еду.

Мать так крепко зажмурила глаза, что ее лицо стало похоже на выжатую половую тряпку. Но она ничего не сказала и ничего не сделала. Ей как будто не было дела до того, что надо накормить и напоить кур, что пора подоить коров и задать им корму. Она сидела, поставив ногу на скамеечку.

В одном Эмиссар оказался прав. Конечно, мать сошла с ума. Руфь заметила, что Эли и Брит тоже стыдно за мать.

Дядя Арон и тетя Рутта часто смеялись после своих ссор и перебранок. Смеялись и, совсем как бабушка, хлопали себя по ляжкам. Руфи хотелось, чтобы мать хотя бы улыбнулась, если уж она сидит вместе со всеми. Но нет, она не улыбалась, она даже не вязала, как другие женщины.

* * *

В тот день, когда мать, прихрамывая, стала ходить по дому, к Руфи снова вернулась зубная боль. Боль не утихала.

— Тебе надо поехать к зубному врачу! — устало сказала мать, которой надоело слушать ее стоны. И Руфь отправили в город без разрешения Эмиссара, потому что он был в городе на молельном собрании.

Мать объяснила Руфи, как найти врача. Как себя вести и говорить. Платить не надо, за это платит школа, ответственная за зубы учеников. «Слава Богу», — сказала мать. Но деньги на билет Руфь получила. Эли приготовила ей бутерброды в дорогу и бутылку молока, как будто она шла в школу.

Йорген заявил, что у него тоже болит зуб. Но мать не обратила внимания на его жалобу, и он остался дома. Поднявшись на борт парохода, курсировавшего между островами и Материком, Руфь вспомнила, что прежде никогда не ездила на Материк одна.

У зубного врача пахло больницей, но дырки в зубе Руфи не нашел. Глядя на нее с улыбкой, он сказал, что у нее безупречные зубы. Не успел он произнести эти слова, как боль прошла, будто ее и не было. Будто перед Руфью стоял не врач, а сам Иисус Христос в белом халате, который простер руку и сказал: «Управляющая взяла на себя твою вину. Тебе все прощено. Иди и больше не греши, ты исцелена».

Руфь мысленно увидела Эмиссара, радостным голосом возгласившего: «Аллилуйя!» — потому что у нее были белые зубы, «омытые кровью агнца».

Зубной врач дал ей глянцевую картинку, изображавшую корзину с цветами, и сказал, чтобы она не забывала чистить зубы. Руфь не возражала, она взяла картинку, дважды сделала книксен и покинула больничный запах.

Дома на Материке стояли тесно и скрывали друг друга. Руфь направилась прямиком к книжной лавке, откуда школа получала и мелки, и учебники.

Не успела она прикоснуться к ручке двери, как залился дверной колокольчик и долго не умолкал. От его звона у Руфи начался приступ кашля, она робко подошла к прилавку, не смея смотреть по сторонам.

Ей казалось, что сейчас все полки обрушатся на нее. Словно им все известно. Словно Управляющая посвятила их в суть дела. В лавке так сильно пахло мелками, клеем и книгами, что у Руфи заслезились глаза. И еще тут было слишком светло. Невыносимо светло.

Сперва все полки слились в одну. Потом они стали видны отчетливо и ничего опасного в них не оказалось. Корешки книг, бумага, карандаши, папки, шкатулочки со всякими секретами, рулоны с неизвестным содержимым. И потоки цвета. Руфь не могла отличить один цвет от другого, они летели к ней как радуги.

Поморгав несколько раз, Руфь заметила за прилавком существо, похожее на куропатку. Куропатка сидела и вязала что-то красное. Руфь подошла к ней.

— Добрый день! Храни вас Бог! — сказала она. — Я бы хотела купить цветные мелки.

Куропатка чуть улыбнулась и отложила вязание. Оно лежало на стуле и пылало ярким цветом. Потом она спросила, какие мелки нужны Руфи.

Руфь сняла ранец, достала коробку из-под табака, в которой хранила деньги, и тут же на прилавке медленно пересчитала, что у нее было. Деньги на обратный билет были положены в карман.

Куропатка разложила на прилавке акварель, мелки, цветные карандаши и сказала, что сколько стоит. Руфь осторожно открыла акварель и посмотрела на краски. К счастью, в магазин вошел старик с мрачным лицом и тростью и на какое-то время завладел вниманием Куропатки.

Руфь не могла решиться. Она подносила коробки к носу одну за другой. Нюхала. Мелки, акварель, цветные карандаши. Кисловатый запах сепаратора Управляющей. Откуда он тут?

Куропатка вернулась к прилавку, выбила в кассе чек на книгу, которую выбрал старик, и сказала: «Спасибо». Прихрамывая, старик вышел из магазина, колокольчик залился как сумасшедший.

— Ну, как тут у нас дела? — улыбаясь, спросила Куропатка.

Руфь показала на коробку с акварелью «Бьерке» и на коробку с мелками. Куропатка быстро подсчитала, оказалось, что это стоит на двадцать пять эре больше, чем было у Руфи. Руфь судорожно глотнула.

— А нельзя вынуть отсюда белый и коричневый мелки?

Куропатка отрицательно покачала головой.

Не переводя дыхания, Руфь предложила нарисовать рисунок, который они могли бы использовать в лотерее. Куропатка улыбнулась, но снова отрицательно покачала головой.

На верное, здесь, на Материке, не было принято устраивать лотереи.

В конце концов Куропатка открыла дверь и позвала кого-то из глубины помещения. Оттуда явился щурившийся человек. У него были жесткие черные усы под большими ноздрями, из которых торчали волосы.

Куропатка объяснила ему, в чем дело, он пошевелил усами, потом одним пальцем быстро почесал блестящую лысину. Приподняв брови, он несколько раз смерил Руфь взглядом, засмеялся и сказал: «Ладно».

Руфь поняла, что сможет купить и краски, и мелки. В горле у неё защекотало. Перед глазами мелькнул сепаратор Управляющей. Она отмахнулась от этого видения, забежала за прилавок и, схватив обеими руками руку мужчины, встряхнула ее, пожала и снова встряхнула.

— Спасибо! Храни вас Бог всю жизнь! Аминь!

— Откуда ты? — спросил хозяин, и его лицо расплылось в улыбке.

Но Руфь была не в силах ответить ему. У нее перехватило горло. Чтобы скрыть это, она несколько раз провела рукой по лицу. Потом сложила в ранец свои сокровища. Бутербродам и бутылке с молоком пришлось уступить им место и перебраться во внешнее отделение.

Пятясь, Руфь отступила к двери. Она кланялась и делала книксены. Теперь продавщица была похожа уже не на куропатку, а на остроносое солнышко. Оба старика были непостижимо светлые и красивые. Стоя у радужных полок книжной лавки, они излучали доброту. Понять это было невозможно.

Руфь бежала по причалу, и за спиной у нее подпрыгивал ранец с красками. Он гремел, как старая швейная машинка, а Руфь думала о хозяевах книжной лавки. Когда она станет знаменитой и богатой и побывает в Америке, она придет в эту лавку и вернет им двадцать пять эре. Непременно. Ее радовала эта мысль. Она так ясно представляла себе эту картину.

На ней будет летнее небесно-голубое платье с маленькими розовыми бутончиками и порхающими по юбке бабочками. Полотняные туфли она натрет мелом, чтобы они выглядели как новые. Вязаные ажурные перчатки и лакированная сумка через плечо. Волосы за это время посветлеют и будут похожи на лунный свет. Однажды она видела даму с такими волосами. Она наклонится над прилавком и с улыбкой расстегнет лакированную сумку. Потом отдаст хозяевам двадцать пять эре и скажет: «Спасибо за кредит!»

А они пригласят ее внутрь. В заднюю комнату. Куропатка сварит кофе, и Руфь расскажет им про Америку. Про Америку? Да, про Америку. Ведь именно там люди становятся знаменитыми и богатыми. И они откинутся на спинки и будут бить себя по коленям. И еще они угостят ее пирожными. Большими белыми пирожными с морошковым кремом. Она уже чувствовала его вкус.

Несколько дней Руфь все держала в секрете. Потом она […] что Управляющая дала ей денег на мелки и краски, потому что она собрала так много пожертвований для миссии и еще нарисовала большие картины для лотереи. Мать как-то странно взглянула на нее и недоверчиво спросила, почему она столько времени молчала об этом. Руфь объяснила, что из-за болезни обо всем забыла.

Эмиссар заметил, что эти деньги следовало потратить на что-нибудь полезное. Руфь опустила голову и возразила, что желания покойников следует исполнять. Он сдался. Тогда Руфь опустилась на колени и поблагодарила Бога и Управляющую.

Внизу, стоя на коленях, она смотрела на всклокоченную бороду Эмиссара, на его синеватую кожу и думала о рыбах, плавающих в безбрежном темном море, о которых никто ничего толком не знает. Не знает даже, какого цвета они становятся под водой. Она видела их так явственно. Большие, с открытым ртом, в глубине которого поблескивало белое и красное. Как у Эмиссара. Мелкая сельдь плавала между их острыми зубами. Синий и серый цвет сливались друг с другом, отсвечивая то белым, то красным. «Во веки веков. Аминь».

Руфь устроила алтарь Управляющей. На ящике под бабушкиным крыльцом. Алтарь она украсила огарком свечи и старой салфеткой. Получилось красиво. Но зажечь свечу она не решилась, хотя крыльцо почти всегда было мокрым от дождя, — мог случиться пожар.

Со временем Руфь забыла, что краски и мелки она получила не от Управляющей. И ей казалось, что Управляющая на небесах совсем не против этого.

Зато Руфь разрешала себе использовать только один лист бумаги в два дня. Так, по мнению учителя, следовало развивать свое мастерство. Рисунки сверкали, и от них приятно пахло. Руфь расставляла их у стены и вокруг кровати. Йорген не сводил с них глаз. Он почти ничего не говорил, но она видела, что рисунки ему нравятся.

Все чаще и чаще она думала о том человеке, которому ей хотелось показать свои рисунки и который, возможно, нашел бы их гениальными. Ведь Йорген ничего не понимал в рисунках. Он вырезал свои деревянные фигурки. И хвалить его приходилось ей. Иначе и быть не могло.

Но ведь и ей тоже требовался свой человек. Не только затем, чтобы показать ему рисунки, но и чтобы поделиться с ним своими мыслями. О том, что, даже имея краски и мелки, нарисовать хороший рисунок очень трудно. Очень. И что все важное уже нарисовано людьми, которые умели делать это лучше, чем она.

Сидя под бабушкиным крыльцом, Руфь поняла, что сильно отличается от других детей. Но об этом не знал никто, кроме нее самой, и потому она любой ценой должна была это скрывать. Ведь быть не такой, как все, очень стыдно.

И об этом она тоже могла бы поговорить с тем человеком. Если бы он существовал.

Глава 3

Горм, не задумываясь, ответил бы «да», если бы кто-нибудь спросил у него, любит ли он маму.

Она всегда так ласкала его, что он просто не мог ответить иначе. Но его никто ни о чем таком не спрашивал. Даже когда он был совсем маленький. У Гранде не говорили о чувствах, которые должны были храниться в кругу семьи.

Ему никогда не приходило в голову, что он мог бы обнять ее и сказать: «Мамочка, я люблю тебя». Чем крепче мать прижимала его к себе, тем безвольнее висели вдоль туловища его руки. Если это происходило на глазах у сестер, он про себя горячо просил у них прощения. Не вслух, конечно, но от всего сердца: «Простите, что она меня обнимает».

Когда Горм был совсем маленький, он был уверен, что вовсе не обязательно говорить вслух, чтобы сестры его поняли. Со временем он догадался, что все не так просто. Он мечтал научиться говорить такие слова, которые заставили бы их понимать его. Но таких слов, видимо, не существовало. А Горм считал, что только ему не удается сказать именно то, что он думает.

Мать не отпускала его от себя, предоставив сестрам играть друг с другом. Иногда она говорила со вздохом:

— Марианна и Эдель — папины дочки, большие папины девочки.

И Горм понимал: он не может быть папиным мальчиком, потому что он должен быть маминым.

Мало того, что Эдель и Марианна были папины дочки, они были еще и самые красивые девочки на свете. Он представлял одну из них лебедем, другую — бакланом. Одна была белокурая, другая — темноволосая. Но это была его тайна. Таким образом, они как бы принадлежали только ему.

При звуках материнского голоса у него всегда возникало чувство, будто он забыл что-то важное. Это было непростительно. При звуках ее голоса он видел настороженные птичьи глаза сестер, сестры отворачивались от него и уходили. Потому что в сердце матери не было для них места. И виноват в этом был он.

В голосе матери таилось то, что могло случиться в любой час, в любую минуту. Слыша его, Горм часто понимал, что обидел мать, хотя у него и в мыслях этого не было. Иногда при звуках ее голоса на него накатывало чувство черного одиночества. И не всегда причина была в ее словах. Даже когда мать была совершенно спокойна, ее голос часто давал ему понять, что он разочаровал ее и она хотела бы его наказать. Или уехать от него?

В любую минуту ее голос мог вызвать у него приступ тошноты. Горм сам не понимал, боится ли он, что она уедет от него, или, напротив, ему хочется избавиться от ее общества. Так или иначе, тошнота стала появляться у него уже очень давно, и он привык подавлять ее. Его редко рвало.

Он рано понял, что Гранде — важные птицы. Как ни странно, но это внушила ему мать, а не отец или бабушка, истинные Гранде. Мать рассказала, что фирму «Гранде & К°» создал его прадед и что постепенно она стала самой крупяной в их городе. А также, что его отец председатель «Союза коммерсантов» и президент местного клуба «Ротари».

Отец говорил немного. К тому же он редко бывал дома, у него было много деловых встреч.

«Папа должен идти», — обычно говорила мать. Всегда одним и тем же тоном. И этот тон означал, что в отсутствие отца Горм должен быть особенно послушным.

В раннем детстве Горму казалось, что как только отец скрывается за дверью, он вроде перестает существовать. И так продолжается до его возвращения домой. Но со временем он понял, что вне дома отец просто живет в другом мире. Где нет места ни матери, ни сестрам, ни Горму.

* * *

Сколько Горм себя помнил, 17 мая[4] они всегда приходили к отцу в контору, чтобы посмотреть на праздничное шествие, идущее мимо открытых окон отцовской фирмы.

Раньше он думал, что его и сестер так наряжают потому, что они идут в контору к отцу. Потом понял, что это делалось ради 17 мая. Но у него все равно навсегда осталось чувство, что они наряжались ради посещения большого отцовского кабинета с полированной мебелью.

Полки в конторе были уставлены папками с документами и письмами. Никаких салфеточек или горшков с цветами, только стопки бумаги, лежавшие в строгом порядке и выглядевшие так, словно к ним никто никогда не прикасался.

В самой дальней комнате, которая и была, собственно, кабинетом, стояли кожаная софа, вольтеровское кресло и подставка для трубок. И две тяжелые пепельницы с надписями «Салтен. Пароходное общество» и «Пароходное общество Вестеролена». Из одного окна Горм видел гавань с судами. Здесь отцом пахло больше, чем дома. Горм понимал, что по-настоящему отец живет именно здесь.

На стенах в застекленных рамах висели фотографии пароходов и парусных судов, дипломы и адреса. Над софой висела большая черно-белая картина. На ней был изображен похожий на медведя человек в лодке, которая, скорее, напоминала лохань. Картина была мрачная. Отец сказал, что знал человека, написавшего эту картину. Это был настоящий художник.

Каждое 17 мая Горм радовался, что снова увидит эту картину. Постепенно она перестала казаться ему мрачной. С каждым годом он как будто все ближе знакомился с ней.

В застекленном шкафу выстроились кубки всевозможной формы и величины, полученные отцом за стрельбу. Они всегда сверкали. На верхней полке красовались вымпелы с гербами. Эти вымпелы не знали ветра и потому никогда не шевелились. На некоторых были кисточки и шнурки для подъема и спуска. Горму очень хотелось поиграть с ними. Например, спустить один из вымпелов. Но он ни разу не осмелился попросить об этом.

Впрочем, на этот раз у него уже не было такого желания.

Молодая дама внесла в кабинет кофе и прохладительные напитки. Отец назвал ее фрекен Берг. Она была почти такая же красивая, как мать. Может быть, даже красивее. Во всяком случае, кожа у нее была более гладкая, а волосы густые и темные. Круглые глаза сияли. Из-за этого она была похожа на Марианнину куклу с закрывающимися глазами. Ту, с которой не разрешалось играть, потому что она была старинная и принадлежала семье матери, жившей в Сёрланне. Наверное, именно поэтому мать не сводила глаз с фрекен Берг.

Открыв бутылки и разлив кофе, фрекен Берг ушла.

— Она новенькая? — спросила мать.

— Это племянница Хенриксена. Она у нас временно. Учится в гимназии и в свободные дни старается немного заработать.

— Что же она может у вас делать?

— Ею руководит фрекен Ингебриктсен.

— Молодая девушка, здесь, одна, по выходным дням?

— Гудрун, здесь всегда полно людей.

Таким тоном отец говорил в тех случаях, когда мать задавала глупые вопросы. Не сердито, но как-то отрывисто.

Горм подошел к окну. Внизу в шествии парами шел его класс. Дети толкали друг друга, а некоторые даже выбегали из строя, когда учительница отворачивалась.

Он бы охотно пошел вместе с ними, но мать не разрешила.

— Здесь гораздо интересней, Горм. Отсюда все так хорошо видно, ведь верно? — сказала она, словно читая его мысли.

Он мог только возразить ей, поэтому он промолчал. Наверное, товарищи по классу удивляются, что он никогда не ходит с ними. Но высказываться на эту тему они не решались. Старшие мальчики звали его Принцем. Горм понимал, что они не прочь подразнить его, но никто ни разу не толкнул его, не дернул за рукав, он был волен идти, куда хочет.

Когда шествие кончилось, а отец с матерью допили кофе, они забрали из школы сестер и отправились домой есть гоголь-моголь. К ним в гости пришли бабушка, дяди и тети со своими детьми.

Все дети были старше Горма, поэтому он с ними не разговаривал. Бабушка сказала взрослым, что Горм сильно вырос. Потом она дала ему крону, но смотрела при этом на отца.

— Большое спасибо, бабушка! — Горм поклонился, как его учили.

Он был уверен, что бабушка даже не заметила этого, она всегда разговаривала со взрослыми о Компании и о погоде. С матерью она обычно беседовала о своей больной ноге.

— Черт бы побрал эту ногу! — сказала бабушка и строго поглядела на мать.

Мать никогда не поминала черта. Она всегда быстро бормотала молитвы, обращаясь к Богу или Иисусу Христу, — «Отче наш» и другие. Горму казалось, что мысли ее в это время заняты другим и потому ей хочется поскорее покончить с молитвами.

У бабушки был низкий, решительный голос. Когда она произносила слово «черт», это не было богохульством, это было всерьез. Мать обычно предпочитала держаться в другом конце комнаты, подальше от бабушки. В конце концов Горм сел на пуфик и смотрел, как играют другие дети. Но мать высмотрела его, подошла и страстно прижала к себе. Тетушки отвели глаза и быстро заговорили о каких-то пустяках.

Наконец отец и дядья удалились в каминную, чтобы покурить и выпить коньяку. Горм пошел за ними и тихонько сел у двери. Он листал книгу, положенную отцом на стол. Она называлась «Норвежская живопись. 1900–1919». На обложке была изображена голая женщина в лесу. Вид у нее был грустный. В книге было много текста и мало картинок. Да и те не цветные. Но Горм разглядывал их и пытался представить себе, как они выглядят в действительности.

Дядья и отец выпили за праздник и за короля. И за мир. Дядья были бы не прочь выпить еще, но отец взглянул на них и сказал, что должен идти. Был праздник, и, тем не менее, он сказал, что ему пора идти.

* * *

На девятый день рождения Горму подарили велосипед. Синий подростковый велосипед с сумкой для разных принадлежностей, настоящей масленкой и гаечным ключом. И насосом, который прикреплялся к раме. Мать была против такого подарка. Поэтому отец, купив, спрятал велосипед в подвале. Сестрам подарили велосипеды еще в прошлом году. «Но ведь они старше», — заметила мать.

Звонок заело. Горм не мог извлечь из него ни звука. Он попытался отвинтить крышку, чтобы накапать внутрь масла, но у него ничего не получилось. Звонок молчал.

Было воскресенье. Ему разрешили покататься по дорожкам сада, только не по улице. Но ведь все люди ездят на велосипедах по улице! Нет, мать даже слышать не хотела об этом. «На улице можно попасть под машину», — сказала она.

В саду при повороте колеса скользили в песке. Белый песок был очень красив, но нрав у него оказался коварный. Этот прибрежный песок они привезли из Индрефьорда.

В конце концов Горму расхотелось кататься — ведь звонок все равно не работал.

Он прислонил велосипед к стене и решил попросить отца о помощи. «Что-то не в порядке со звонком», — собирался сказать он. Ведь отец непременно спросит, что случилось. На это Горм мог ответить только, что ему это неизвестно. Отец, конечно, не преминет спросить, осторожно ли он обращался с велосипедом. Но на это он только кивнет головой.

Не успел Горм это продумать, как в открытом окне второго этажа послышался голос отца. Одно то, что его голос был слышен на таком расстоянии, было неприятно.

— Гудрун! Ведь я все тебе объяснил! — Отец увещевал мать как ребенка.

Горм услышал, что мать плачет. Из него как будто выпустили весь воздух. Он стал пустым. И все равно ему было больно. Он сунул руки в карманы. Почувствовал тепло живота. Это немного помогло.

Между кустами аврикулы, растущими у стены дома, летала бабочка — коричневые крылышки с желтым узором. Бабочка ничего не знает, подумал Горм.

— Я уеду! — плакала мать.

Небо прорезала белая полоса. Потом послышался далекий гул самолета. Высоко в самолете сидели люди. Как будто это возможно. Ведь все знают, что в воздухе сидеть нельзя. И все-таки они там сидели.

Если мать действительно уедет, он умрет. И вместе с тем, он понимал, что ничего с ним не случится. Иногда можно даже сидеть в воздухе, хотя все знают, что это невозможно. А иногда человек ходит, хотя на самом деле он уже умер.

Голос отца звучал теперь тише, но так же твердо, как раньше. Горму не было слышно, что он говорит. Он прижался к стене дома и стоял там, опустив голову и держа руки на животе. Может, если глубоко вздохнуть и задержать в себе воздух, он и в самом деле сумеет сесть в воздухе? Может, даже полетит?

— Это позор, слышишь! Я этого не выдержу, — плакала мать.

— Чего ты от меня требуешь? — Голос отца стал обычным. Может, немного усталым. Сейчас отец наверняка уйдет в контору, несмотря на то что сегодня воскресенье.

— Делай что хочешь, мне все равно. Уже и так все всё знают, — жалобно проговорила мать.

Отец что-то ответил, но голос его хрипел, как приемник, стрелка которого остановилась между двумя станциями. Окно закрылось. Все стихло.

Вскоре отец вышел из дома в шляпе и с портфелем в руке. Сумел он утешить мать или нет? Он задержался в доме всего на несколько минут. Так бывало всегда. Парадная дверь осторожно прикрылась. Шаги его были не крадущимися, не сердитыми. И голос, и шаги звучали, как в радиотеатре. Долгое эхо. Но вот замерло и оно.

Отец не заметил Горма, он шел быстро и не смотрел по сторонам. Горм стоял, грея живот руками, но живот все равно казался пустым. Когда звук отцовских шагов замер вдали, Горм перевел дух. Воздух вырвался наружу.

Горм помедлил. Потом схватил велосипед и повел его к калитке. Замок всегда громко щелкал, поэтому Горм не стал запирать калитку. Тихонько скрипнули петли. Мгновение он постоял на одной ноге, а потом поехал вниз по улице.

Его еще могли увидеть из дома, и ему даже показалось, что он слышит окрик матери: «Я не разрешила тебе кататься на улице!» Но этот окрик звучал только в голове Горма.

Он ехал быстро. Ветер продувал джемпер насквозь. Горм сильнее нажал на педали. Чем быстрее ехать, тем менее вероятно услышать крик матери. Когда он завернул за пекарню, она уже не могла его увидеть. И он почти забыл обо всем.

На Лёкке было пусто. Он был один на всей футбольной площадке. На одних воротах болталась порванная сетка. Дул ледяной ветер. Горм ехал очень быстро. Большими зигзагами. Его не путала возможность упасть. Несколько раз он и в самом деле чуть не упал. Ему даже стало жарко. Делая крутой поворот, чтобы обогнуть ворота, он проехал по луже и едва кого-то не сбил. Потеряв равновесие, он свалился с велосипеда.

Переднее колесо еще долго продолжало вращаться. Спицы слились и сделались невидимыми, словно обод держался в воздухе сам собой. Горм чувствовал, что в ладони ему впились мелкие камешки. Показались даже капельки крови. Но совсем маленькие.

Он медленно встал и поднял велосипед. Очки упали, поэтому он видел все, как в тумане, но все-таки видел. Перед ним стояла девочка. Она наклонилась и подошла с гравия его очки.

Горм вытер под носом и, прищурившись, посмотрел на нее. Она была маленькая. Меньше его.

— Ты мог их разбить, — сказала она, протягивая ему очки.

— Спасибо! — Он поклонился, не успев сообразить, что это необязательно, потому что она маленькая.

— Ты ушибся?

— Нет.

— Зачем же тогда ты кричал?

— Я не кричал.

— А зачем ты ехал так быстро, что свалился?

— Это приятно, — сказал он и надел очки.

У нее были две косички, закрученные баранками. На макушке концы косичек были связаны черной тесемкой. Коричневые сандалии были ей явно велики. Для сандалий было ещё слишком холодно, но на девочке были белые гольфы. Платье и расстегнутая вязаная кофта тоже были ей велики. Всё удерживал на месте красный лакированный поясок. Лицо было смелое или… Горм не знал, как это назвать. Девочка сжала губы и беззвучно дышала через нос.

— Никому не нравится падать, — сказала она. Он промолчал. Только смахнул песок со штанов.

— Ты здесь живешь? — спросила она, помолчав.

— Не совсем здесь.

— Я тоже не совсем здесь. Сейчас я живу у тети с дядей, мы привезли Йоргена в больницу. Ему надо удалить миндалины.

— А где ты живешь?

— На Острове. Туда из города ходит пароход, — прибавила она и подошла поближе. Положила руку на руль велосипеда, как раз на звонок.

Он уже собирался сказать ей, что звонок испорчен, как она сделала резкое движение большим пальцем. И звонок зазвонил!

Горм смотрел то на звонок, то на девочку. Снова звонок. Горм засмеялся. Значит, звонок в порядке! Они звонили по очереди и смеялись.

— Он был испорчен и не звонил, — сказал Горм. Они опять засмеялись.

— А ты умеешь ездить на велосипеде? — спросил он.

— Нет, у меня нет велосипеда.

Горм собирался было сказать ей, что она может сесть на раму, как вдруг увидел, что к ним решительными шагами направляются два больших мальчика. Он видел их на школьном дворе, они жили в шведском доме возле Лёкки. Один из них нес мяч.

— Играешь с девчонкой? — крикнул тот, у которого был мяч. На голове у него была кепка, надетая задом наперед.

— Нет. — Горм хотел вскочить на велосипед. Так, будто это ему ничего не стоит. Перебросить ногу через сиденье и умчаться прочь. Но другой схватился за раму и удержал велосипед на месте.

— Не спеши! Отвечай, когда с тобой разговаривают старшие! Это твой велосипед?

— Да.

— Я возьму покататься, — сказал парень и схватился за руль обеими руками. Другой вспрыгнул на раму.

— А ты пока поиграй с девчонкой! — засмеялся он. Горму пришлось выпустить велосипед, он стоял и смотрел на парней. Велосипед был мал для таких больших парней. Седло осело на самый обод. Они ехали зигзагами и в конце концов с хохотом грохнулись.

Горм не знал, как быть. Велосипед теперь не починишь. И мать сразу поймет, что он выезжал на улицу.

Девочка смотрела то на Горма с парнями, то на велосипед.

— Давайте бросать камни в цель! — вдруг предложила она.

— Бросать в цель?

— Да! В телеграфный столб.

Она подбежала к столбу и шагами отмерила расстояние, потом провела ногой черту по земле. Белые гольфы в вырезе сандалий стали коричневыми.

— Чур, первая! — крикнула она и бросила камень в столб. И попала!

Большие мальчики сразу остановились и швырнули велосипед на землю. Они весело сказали девочке, что она стояла слишком близко. И провели новую черту, подальше от столба. Парень в кепке попал в столб, другой промазал.

Горм подошел к велосипеду. Он не был сломан. Правда, заднее крыло немного погнулось. Но когда он хотел перекинуть ногу через раму, его схватили за руку.

— Не смей убегать, черт бы тебя побрал! Мы будем бросать в цель с твоей невестой.

— Никакая она мне не невеста! — Горм покраснел.

— Докажи! — громко закричали парни.

— Как?

— А так, если попадешь в столб, значит, она тебе не невеста. Промажешь — невеста.

Парни засмеялись и дали ему камень. Горму оставалось только подчиниться. Он долго смотрел на столб. Ни за что в жизни ему в него не попасть. Девочка отошла в сторону и оттуда наблюдала за ним.

Горм медленно подошел к черте. Поднял руку, прицелился. Отступил на шаг и вложил в бросок всю силу. Раз!

Презрительный смех парней резанул ему слух. Но девочка не смеялась. Она рассердилась. Горму захотелось убежать. На велосипеде. Или бегом. Как угодно. Но он продолжал стоять, окруженный этим презрительным смехом.

— А говорил, не невеста! — поддразнил его тот, в кепке.

— Дадим ему еще одну попытку? — предложил тот, что постарше. Лицо у него было в угрях.

— Да, черт его побери!

— Огонь! — крикнул угреватый и кивнул на столб. Горм с трудом сдерживал слезы. Не хватало только заплакать. А что, если он просто убежит? Они побегут за ним и, конечно, догонят. И она это увидит. Он взглянул на девочку. Она стояла, нахмурясь. Потом кивнула ему.

— Целься получше и попадешь, — серьезно сказала она. Горм проглотил слезы и схватил камень. Приподняв очки, он прицелился. Выкинул вперед левую руку, словно стрелу. Словно она должна была показать камню дорогу, потом сделал несколько шажков назад и нашел точку опоры. Взвесил в руке занесенный камень. Рассчитал расстояние. И, задержав дыхание, бросил его, вложив в бросок всю силу. Почему-то он думал о самолете. О белой полоске на небе. О людях, которые сидят там в воздухе, хотя все знают, что это невозможно.

С громким дребезжащим звуком камень ударился о столб. Горм опустил плечи и хотел вздохнуть с облегчением, как вдруг у обоих парней вырвался крик ужаса.

Девочка лежала на земле, из головы у нее текла кровь. Одна косичка уже была в крови.

— Что ты наделал! — крикнул угреватый.

— Идиот! — крикнул другой.

Сердце Горма было готово выскочить из груди. Он сунул руки в карманы. Наклонился вперед и поднял руки в карманах к тому месту, где было сердце. Это почти не помогло. То, что он видел, было так же невероятно, как летать в воздухе. Он ничего не понимал. Но ведь он видел, что девочка лежит в крови.

— Что, черт побери, случилось? — крикнул парень в кепке и опустился возле лежавшей на земле девочки.

— Камень отскочил от столба и попал в девчонку, — не веря себе, сказал угреватый.

Горм медленно подошел к ним. Не очень близко. Не решился. Девочка открыла глаза. Из-за волос и крови они не видели полученной ею раны.

— Где ты живешь? — спросил тот, у которого не было угрей, и поднял ее.

— Там! — ответила она сонным голосом и махнула куда-то рукой.

— Можешь стоять?

С трудом, но стоять она могла. Парни поддерживали ее с обеих сторон.

— Показывай дорогу. Мы отвезем тебя на велосипеде Принца, — сказал угреватый и поднял велосипед.

Горм стоял, не вынимая рук из карманов. Как будто его там не было. Или был, но не по-настоящему. Когда они посадили девочку на раму и хотели везти ее, она обернулась к Горму. Одна косичка была теперь уже вся красная от крови и висела, другая была скручена баранкой.

— Ты попал в столб, — сказала она все тем же сонным голосом.

Горм подумал, что надо что-то сказать. Например, что она молодчина, не заплакала. Или, что он не нарочно попал в нее. Но не мог выдавить из себя ни слова. А потом было уже поздно. Парни с девочкой на велосипеде были уже на середине Лёкки.

Когда Горм вернулся домой, там была только Ольга. Она стояла на кухне спиной к нему и мыла посуду. Он прошел мимо открытой двери кухни, она повернула голову и по обыкновению сказала: «Привет!» Но о велосипеде не спросила.

Он сел в чулане под лестницей. И даже не снял ботинки. И плане пахло воскресеньем. Пылью, зимними вещами и обувью. И еще чем-то очень грустным. Но Горм не понял, от чего так пахнет.

Дело не в том, что он плакал. Потому что он вовсе не плакал. Зачем плакать? Ведь теперь с нее уже смыли кровь. Но она не умерла. Думая о том, что у него нет больше велосипеда, он все время помнил, что она не умерла.

Нужно было придумать, что сказать родителям: он потерял велосипед или велосипед исчез непонятным образом. Вряд ли они ему поверят. Однако сказать все-таки можно. Впрочем, они ничего не заметят. Ведь мать собирается уехать. А это куда важнее какого-то велосипеда. Но тут Горм понял, что она не должна уезжать, ни в коем случае не должна уезжать. Как же они тогда будут жить?

По-своему, он даже огорчился, что никто не спросил про велосипед. Это было ни на что не похоже.

Девочке, наверное, уже заклеили рану пластырем и снова заплели косичку. Ведь есть же у нее кто-то, кто заплетает ей косички. И рана у нее, возможно, совсем маленькая. Когда идет кровь, все обычно кажется опаснее, чем на самом деле. Так говорила Ольга. Однажды он разбил колено, и пока Ольга не смыла кровь, колено казалось разбитым вдребезги. Правда, потом на этом месте остался большой шрам и колено болело несколько дней, но ничего опасного в ране не было.

Ольга слушала по радио богослужение. Звуки долетали до Горма через закрытую дверь чулана. Камень, попавший в голову, способен причинить больший вред, чем камень, попавший в колено. Но она ведь не умерла. Ее родители, конечно, сердятся сейчас на него. Хорошо хоть, они не знают, где он живет или его имя. А что, если мальчишки проболтаются? Скажут, что его зовут не Принц, и назовут его фамилию. Это было бы ужасно. Даже подумать страшно, чем все может кончиться.

В стене возник большой светлый четырехугольник, это Ольга открыла дверь чулана.

— Опять сидишь и хнычешь? — спросила она, вытаскивая его из чулана.

Мальчик не должен плакать. Он сидел там по другой причине. Но Горм промолчал.

Ольга положила руку ему на загривок и повела на кухню. Он знал, что она его не выдаст. Положив что-то на тарелку, она поставила ее перед ним на кухонный стол. Но он не мог есть. Тогда она сунула ему в руку кокосовое пирожное. Горм долго держал его в руке. Постепенно оно стало теплым и клейким.

Ольга начала насвистывать. Это означало, что мать куда-то ушла и дома никого нет. При матери она никогда не свистела. Он положил пирожное на тарелку.

Ольга стояла к нему спиной и шинковала что-то большим ножом. Горм слышал по звуку, что нож большой. Тук-тук-тук — стучал нож по доске. Тяжелый, глухой звук. Горм представил себе, что с таким же звуком томагавк врубается в череп бледнолицего.

А мать небось сидит сейчас в автобусе. Или плывет на пароходе. Странно думать, что он больше ее не увидит. Будь она сейчас дома, она стиснула бы его в объятиях и сказала, что он гулял слишком долго. Она бы грустно посмотрела на него и спросила, где велосипед. Но он не мог бы рассказать ей о девочке, которую чуть не убил.

В дверь позвонили. Ольга обернулась и взглянула на Горма. Однако он сделал вид, что ничего не слышал, и она, вздохнув, пошла открывать.

В коридоре послышался голос тети Клары, она спрашивала, дома ли мать.

— У хозяйки болит голова. Она наверху. Я скажу ей, что вы пришли.

Горму показалось, будто он все еще сидит под лестницей и слышит слова Ольги во сне. И только услыхав на лестнице голос матери, он понял, что ему это не пригрезилось. Тетя Клара поднялась наверх, а Горм почувствовал странную пустоту в груди и в животе. Словно большой камень, брошенный сильной рукой в толстый телеграфный столб, рикошетом попал ему в живот.

Он вспомнил, что мать не всегда тискала его в объятиях. Случались дни, когда «обстоятельства заставляли ее» оставаться в своей комнате.

Так было и сегодня. Поэтому она и не уехала, хотя и сказала отцу, что уедет.

Мать не знает, что он лишился велосипеда. Значит, не поэтому она не спустилась, чтобы обнять его. Ей помешало что-то серьезное. Что-то связанное с отцом. А то, что было связано с отцом, изменить не может уже никто.

Горм тихонько поднялся к себе в комнату. Большая, пустая комната; он оставил дверь приоткрытой, и ему был слышен и разговор матери с тетей Кларой.

— Я знаю, он попросил тебя пойти к нам и уговорить меня, чтобы я не уезжала, — жалобно сказала мать.

— Нет, мне просто захотелось повидать тебя, дорогая Гудрун. Но раз уж ты сама заговорила об этом, то кое-что мне, конечно, известно. Однако все обстоит совсем не так, как ты думаешь.

— Я не в силах говорить об этом. — Голос у матери был слабый. И хотя она плакала, Горм отчетливо слышал каждое слово.

Тетя Клара что-то пробормотала, но ее слов Горм не разобрал. Мать тоже что-то пробормотала и заплакала еще сильнее. Потом она высморкалась.

— Тогда я все-таки выполню свой долг. И останусь ради детей. По крайней мере, до их конфирмации. Хотя больше всего мне хочется сейчас умереть. Умереть!

Тетя Клара еще что-то сказала ей, и мать почти перестала плакать.

Горм подсчитал, сколько ему осталось до конфирмации. Около пяти лет. Пять лет — это долго. А что если он откажется от конфирмации? Мать, конечно, расстроится, но тогда она не сможет уехать. Отец же просто уйдет в контору.

— Я поговорю с ним, — сказала тетя Клара.

— Не стоит. Будет только хуже. Он еще дольше станет задерживаться в конторе. А ведь именно там… Жаль, что он не моряк. Он мог бы быть рыбаком. Или служить, как твой Эдвин.

— Там тоже всякое бывает, — сказала тетя Клара бесцветным голосом, каким иногда говорила с матерью. Словно была вовсе не на ее стороне.

— Эти его вечные дела, — вздохнула мать.

Горм вспомнил, как мать говорила, что со временем он возглавит отцовское дело. «Гранде & К°» со временем превратится в «Гранде & Сын». «Трикотаж, предметы для дома, мужская и женская одежда. Мебель в стиле модерн». Горм мысленно видел рекламные плакаты.

Мать и тетя Клара продолжали тихо беседовать.

— Нет, Герхард не такой, он даже не прикоснется ни к чему грязному, — сказала тетя Клара.

Зачем отцу прикасаться к чему-то грязному? Горм стал вспоминать все, к чему прикасался отец: сигары, газета, столовый прибор. Еще документы и книги. А вот салфеткой он никогда не пользовался. После его ухода она так и оставалась безукоризненно сложенной.

Однажды Горм прокрался в ванную, чтобы посмотреть, как отец бреется. К чему он прикасается. Но отец только дружески кивнул головой, сперва — Горму, потом — на дверь. И все. Через несколько минут он, свежевыбритый, вышел из ванной.

Горм попытался представить себе, каково было бы прикоснуться к выбритой щеке отца или почувствовать на плече его руку.

Глава 4

Глядя на новый анорак[5] Йоргена, Руфь часто вспоминала мальчика из города.

Мать купила его в тот же день, когда Йоргену удалили миндалины, а Руфи в голову угодил камень. По ее мнению, иначе и быть не могло: мало того, что Йорген лежал в больнице и ему должны были дать наркоз, так именно в этот день Руфи пробили голову камнем и доктору пришлось наложить ей три шва.

Эмиссар, напротив, считал, что все получилось очень удачно; раз уж они все равно были в городе. А вот то, что мать купила Йоргену такой дорогой анорак, ему не понравилось.

Руфь никому не рассказала о мальчике с велосипедом. Он был вроде не совсем настоящий. Правда, у нее на лбу осталась метка, но ведь Руфь сама видела, что он попал в телеграфный столб!

Родители решили, что лоб ей разбили большие мальчики, хотя они клялись и божились, что только довезли ее до дому. Руфи было все равно, что думают взрослые.

Мальчик выглядел добрым. Или просто грустным? Руфь запомнила, что время от времени у него дергался уголок рта. Она хотела спросить, отчего это. Но тут пришли большие мальчики. Жаль, что теперь она уже никогда не узнает, почему у него без всяких причин дергался уголок рта.

Если бы те мальчишки не пришли, он бы наверняка подержал велосипед за седло и научил ее кататься. Во всяком случае, она могла бы попросить его об этом. Скорее всего, они не стали бы бросать камни в столб. И ей не пробило бы камнем голову. Как все-таки это произошло? Ведь он же попал в столб!

Потом, когда ее везли на велосипеде домой, она поняла, до чего он был напуган. Она бы тоже испугалась, если бы Йоргену в голову угодил камень, которым она попала в телеграфный столб.

Когда Йорген через голову натягивал анорак, она мысленно видела того мальчика. Его глаза за стеклами очков. Они почти не моргали. И этот дергающийся уголок рта. Как будто кто-то только что ударил его, но заплакать он боится. Она не сомневалась, что он дал бы ей покататься на своем велосипеде.

Анорак Йоргена был синий с большим карманом на груди и резинкой на манжетах, чтобы снег не попадал в рукава. Ни у кого на всем Острове не было такого красивого анорака.

Руфь сама распаковала его и показала Йоргену, когда тот лежал в больнице. Йоргену захотелось сразу же примерить анорак. Но это было невозможно, потому что Йорген лежал с трубкой взносу, которая была прикреплена к штативу над кроватью. Йорген заплакал, но мать пригрозила ему.

— Если будешь плакать, у тебя пойдет кровь, — сказала она.

Даже Йорген понимал, что кровь это — не шутки, он лежал, нахмурившись, и обеими руками гладил свой анорак.

Через два дня трубку вынули, и он смог надеть его. И наотрез отказался снимать. Матери и сестрам пришлось уступить. Он даже ночью спал в анораке.

Руфь сразу поняла, что виновата она. Это она придумала прыгать через колючую проволоку. Сперва все шло хорошо. Они с Йоргеном прыгали по очереди, и у него получалось даже лучше, чем у нее.

Потом он повис на проволоке. Она услыхала резкий звук рвущейся материи и сразу поняла, что случилось. Рукав нового анорака был порван. И она тут же увидела перед собой глаза того городского мальчика. Отчетливо, через очки, в ярком солнечном свете. Они медленно закрылись. Как будто увидели то же самое.

Йорген был безутешен и боялся идти домой. Они принесли торф и сложили его в ящик, стоявший в сенях. Потом пошли к бабушке, чтобы спросить у нее совета, но бабушки не оказалось дома. Они поиграли в мяч и долго сидели на сеновале, не зная, чем бы заняться.

Стало темнеть, и Руфи нужно было вернуться домой, чтобы решить пять примеров по арифметике. Она пообещала Йоргену, что его не станут бранить. Ведь это просто несчастный случай. И все-таки ей пришлось за руку втащить его в сени.

Услыхав в доме громкий голос Эмиссара, Йорген хотел убежать, но Руфь не пустила его.

— Идем же, разве ты не чувствуешь, что пахнет лепешками? — сказала она.

Йорген снял анорак, скрутил его и взял под мышку. Руфь пыталась заставить его повесить анорак на вешалку, но Йорген заупрямился.

Они вошли, как раз когда Эмиссар призывал мать и Эли бережно относиться к дарам Божьим. Не выпуская из рук своего свертка, Морген шмыгнул к печке, к ящику с торфом.

Эмиссар стоял возле умывальника и, обращаясь к зеркалу на стене, говорил таким голосом, каким обычно читал свои проповеди. Мать принесла ему мисочку для бритья с горячей водой. Потом она налила воды в оцинкованный таз и поднесла его к ящику с торфом.

— Мойте руки! — сказала она детям, не обращая внимания на речи Эмиссара.

Руфь схватила мыло и начала тереть руки, но Йоргену мешал его сверток.

Был четверг, и Эмиссар должен был вечером читать проповедь в молельном доме. В этих случаях он непременно брился. Сперва он взбил пену, потом выдвинул вперед подбородок и стал скрести его бритвой. При этом он все время косил глазом на бритву.

Мать возилась у кухонного стола, она молчала. Это побудило Эмиссара углубиться в вопрос о дарах Божиих. Когда у него на левой щеке осталось всего два клочка пены, а мать так и не проронила ни слова, он опустил бритву и грустно уставился в зеркальце для бритья.

Руфь сидела тише воды, ниже травы. Йорген сунул анорак за спину и пытался вымыть руки, не вставая с места.

— Не знаю, способны ли вы понять, что чувствует человек, которому родные отказывают в уважении в собственном доме? Я пытался серьезно поговорить с вами об этом мешке муки. Но ответил ли мне кто-нибудь из вас? Никто! Хотя вам прекрасно известно, что я на тачке привез мешок из лавки и отнес его в кладовку. На собственном, можно сказать, горбу. И что же? Как с ней обошлись? Вы как дикари пустили ее по ветру!

Сначала глаза у него блестели и голос был добрый, но постепенно в нем зазвучали железные нотки, знакомые им по собраниям в молельном доме. Казалось, звучал голос наказания Господня. «Бог все видит, — говорил он. — И гнев Его справедлив. Того, кто забудет о Боге, ждет погибель».

Мать ходила, занятая своим делом, но вид у нее был такой, что ее терпение вот-вот лопнет. Она поставила перед Эмиссаром чашку кофе и блюдо с лепешками. Пустить муку на ветер означало пустить ее на лепешки. Тем не менее, Эмиссар с первой чашкой съел три штуки.

Эли тут же оказалась рядом с кофейником и хотела налить ему еще кофе, но он остановил ее.

— На чашке грязь! Смотри, какой грязный край! — указал он.

Эли наклонилась посмотреть. Эмиссар шлепнул ее по руке, она выронила кофейник, и из него брызнула коричневая струя. Эмиссар вскочил, коричневая лужа разлилась по клеенке и по полу.

— Какая ты неловкая!

— Ну, хватит! — Мать подбежала к ним. Эли заплакала.

— У Эли месячные, оставь ее в покое! — бросила мать, вытирая тряпкой пролитый кофе.

— Что за грязные разговоры перед блюдом с лепешками! — возмутился Эмиссар.

Прежде чем они сообразили, что случилось, мать плеснула кофейную гущу в свежевыбритое лицо Эмиссара. Лицо и рубашка покрылись коричневыми пятнами.

Эмиссар вскочил, лицо у него побагровело.

Йорген хотел прошмыгнуть в дверь, но Эмиссар опередил ни и с хватил за загривок, не спуская глаз с Руфи, которая тоже хотела убежать.

— Я живу в доме, где свил себе гнездо сам дьявол! Остановись, мальчик! Смотри на дело рук твоей матери!

Он тряхнул Йоргена с такой силой, что Йорген выронил анорак порванным рукавом вверх. Брит вскрикнула, не успев подумать о последствиях. Теперь и Эмиссар увидел порванный рукав. Все увидели. И Йоргену не помогло даже то, что он спрятался за спину матери.

Руфь сковала усталость. Необоримая усталость. Ее как будто одолевал сон. Как будто пол разверзся у нее под ногами, и ей осталось только рухнуть в эту пропасть. Вместе с Моргеном. К сожалению, это было невозможно.

Йорген начал заикаться еще до того, как Эмиссар открыл рот. Руфь подумала: надо сказать, что это я виновата. Но усталость сковала ее. Боже всемогущий, ведь можно хотя бы один раз быть слишком усталой для того, чтобы взять вину на себя.

Эмиссар наклонился над Йоргеном, почти скрыв его своей широкой спиной. Суд и расправа происходили в гостиной. Они слышали стон Эмиссара и плач Йоргена. Руфь не знала, много ли прошло времени, но вот мать ворвалась в гостиную и с силой захлопнула дверь.

Шлепки прекратились, но не сразу. Наконец они услыхали визгливую брань матери. Такую грубую, какую можно было услышать только в Финнмарке, откуда мать была родом. Немцы когда-то сожгли все, что было у ее семьи, и семья стала обузой и бременем для общества. Что для Америки, что для Острова, говорил Эмиссар, когда на мать находил стих.

Но он встретил мать еще до прихода немцев. В тот единственный раз, когда был на рыбном промысле в Финнмарке. Поэтому Вилли родился в грехе за несколько месяцев до того, как отец с матерью поженились. Однако Господь, безусловно, простил матери этот грех, потому что Эмиссар очень усердно молился.

Вилли ушел в море. Это случилось после того, как он однажды сбил с ног Эмиссара, который не пускал его на танцы. Теперь Вилли считался все равно что мертвым, с той только разницей, что его можно было не оплакивать.

И вот мать снова бранится и богохульствует. Теперь может случиться все что угодно. Тут же послышался звон разбитого стекла. Руфь тщетно пыталась догадаться, что бы это могло быть. Горный обвал? Потом наступила зловещая тишина.

Брит бессильно ткнула пальцем в окно. Там в одних носках, без штанов бежал Йорген. Он был похож на героя приключенческого фильма, какие показывала местная кинопередвижка. Такие герои бросались со скалы, чтобы не даться в руки врагам. Йорген был весь в крови. Рубашка и черные кудрявые волосы развевались на ветру, он высоко вскидывал ноги. Йорген сделал круг по двору, словно бежал, ничего не видя. Только теперь Руфь поняла, что случилось: Йорген выпрыгнул в окно гостиной.

Эмиссар вышел в кухню, его речь была прямо как водопад. Мать следовала за ним, размахивая кулаками, она обрушила на Эмиссара такой поток проклятий, что Руфь, несмотря на теплый джемпер, покрылась холодным потом. Липкий холод спеленал ее, хотя она и стояла у печки.

— Вот что бывает, когда ты покупаешь дорогие вещи этому несчастному дураку и не следишь за ним! — крикнул в отчаянии Эмиссар.

Мать побагровела, это было странно, обычно она была бледная.

— Убирайся! Катись к своей чертовой говорильне! Не забудь только захватить свои вонючие подштанники и грязные рубашки. И не показывайся здесь больше! А главное, забери отсюда свой потертый хрен!

Эмиссар не стал возносить за нее молитвы, как делал обычно, когда мать бывала груба. Вид у него был беспомощный. Неожиданно взгляд его упал на Руфь, которая стояла к нему ближе других. От страха у нее застучали зубы. Она никак не могла совладать с собой. Но Эмиссар этого даже не заметил, он вскинул руки и опустился на табурет.

— Господи, пошли мне силы! Единственный парень, который у меня есть, рвет свою одежду так же, как другие кладут в нос понюшку табаку. Ему следует жить в приюте, там за ним будет должный уход. Но здесь, Господи, меня со всех сторон окружают только недобрые дела и богохульные речи. И безумцы. Я уже смирился со своей участью, Господи, но укажи мне мой путь. Разве это жизнь?

Мать бросилась к плите и схватила кочергу.

— Гореть тебе в аду! — крикнула она. — Здесь только один сумасшедший, и это ты! И Господь это знает, я уверена, что знает!

Она пошла на Эмиссара с поднятой кочергой.

— Мама, кочерга не годится, она слишком мала! — крикнула Эли.

Эмиссар стукнул кулаком по столу. Но в его ударе почти не было силы. Теперь его взгляд был прикован к Эли:

— А ты, носатая, молчи! Чтобы тебя выдать замуж, придется подрезать тебе нос!

Все это Руфь слышала уже не один раз. Они с Эли безобразны. У них слишком длинные носы. Ноги, как у долгоножек. Глаза, как цинковые тарелки. Веснушки, как у старой камбалы. Их подменили тролли. Девочки были не похожи на Эмиссара. Во всяком случае, внешне. А вот Йорген — его точная копия. Он был красив, как Божий ангел. И Эмиссар тоже.

Руфь никак не могла увязать друг с другом внешнее и внутреннее. У такого, каким Эмиссар был сейчас, все нутро должно быть склизким и черным, как полная плевательница, что стояла в лавке, будь он сто раз Эмиссар.

Впрочем, в эту минуту родные ее мало интересовали, хуже, что Йорген так порезался и бегает по дорогам без штанов.

Пока Руфь мчалась к бабушкиному дому, она думала, что если бы мать убила Эмиссара, им всем стало бы легче. Но Эли была права, кочерга слишком мала. Кроме того, ленсман[6] не заставил бы себя ждать и приехал бы сразу после похорон, чтобы увезти мать в тюрьму. А потом явился бы опекунский совет и увез их всех в приют.

Бабушка пинцетом вынимала из кожи Йоргена осколки стекла. Она была такая мрачная, что Руфь села, не сказав ни слова. Йорген больше не походил на героя фильма, теперь он был похож на несчастное, растерзанное существо.

Обмывая его и стирая со стола кровь, бабушка бранилась. Окровавленные тряпки она сожгла в печке. Они слегка шипели и противно пахли. Руфи был знаком этот запах. Так иногда пахло дома, когда мать и Эли сжигали свои тряпки после месячных.

Покончив с этим, бабушка сказала: «Ну так» и принесла в ковше воды. Они все напились. Красные бабушкины пальцы, державшие ковш, были в ссадинах. Ноготь на большом пальце был синий и искривленный. Наверное, она когда-то прищемила его.

— Ну что? — спросила бабушка и посмотрела на Руфь.

— Он выпрыгнул в окно гостиной, — объяснила Руфь.

— И на то были причины?

— Да.

— А где мать?

— Дома. Она хочет убить Эмиссара кочергой. Но, вообще-то, она велела ему убираться вместе с его проповедями.

Бабушка надела вязаную кофту, пальто и попросила Руфь приглядеть за печкой. И ушла.

Эмиссар не вернулся домой после собрания в молельном доме. Значит, он уехал на Материк. Мать пошла к тете Рутте за ее швейной машинкой. Надо же залатать анорак Йоргена.

Бабушка вставила в разбитое окно доску, на которой раскатывали тесто, и Йорген больше не плакал. Лицо у него почти не пострадало. Они обошлись одним большим пластырем над бровью и одним на щеке. Хуже было с руками.

Сестры пытались отвлечь Йоргена разговорами о пустяках. Когда Руфь решила все примеры, она предложила ему сыграть в карты.

Сперва он отрицательно покачал головой, продолжая сидеть, неподвижно и глядеть в пространство. Но когда Эли и Брит ушли в хлев, Йорген произнес несколько слов, смысл которых могла понять только Руфь. Он хотел, чтобы она рисовала для него.

— Нарисуй папу, — попросил он. — Не Эмиссара. Какого-нибудь другого.

Руфь принесла цветные мелки, и они с Йоргеном сели за кухонный стол. Вскоре Йорген сказал, что ее рисунок недостаточно красив.

— Папа и не должен быть красивым, он должен быть (…) и не драться. Ты сам так хотел, — напомнила она.

— У тебя не получилось.

Ну так вырежи его из дерева. Йорген пошел к ящику в сенях, где лежали его инструменты. Он нашел нож и принялся за работу. Но повязки на руках мешали ему. Лицо у него было такое, будто он вот-вот расплачется.

— Не думай ты о своих ранах, — посоветовала ему Руфь. Он склонил голову и с отчаянием смотрел на деревяшку.

— Не думай, — решительно повторил он и медленно сделал глубокий надрез.

Бабушкины повязки растрепались, из ран снова потекла кровь, но Йорген не замечал ее. Его черные локоны вздрагивали каждый раз, когда он сильнее нажимал на нож.

Руфь нехотя взяла чистый лист и потянулась за черным ком. Они долго работали молча.

— Форменная фуражка? — спросил Йорген.

— Да, лоцманская, — быстро ответила Руфь.

— Не получится.

— Получится. Уже получается.

Йорген не ответил, продолжая резать дерево. Под его пальцами возникла корявая мужская фигура. Иногда он вздыхал и, прищурившись, смотрел на нее. Поворачивал, поднимал к свету. И снова начинал резать.

Услыхав, что кто-то вошел в сени, оба вскочили и схватили свою работу. Быстро взбежали на чердак. Сев на кровати, они перевели дух.

— Мы забыли подложить торф в печку! — воскликнула Руфь.

Йорген бессильно кивнул. И тут же мать загремела конфорками, но выговора им не сделала.

— Покажи, что ты вырезал, — попросила Руфь. Йорген отрицательно покачал головой. В спальне резать не разрешалось. Только на кухне.

Они легли спать. Эли и Брит слушали радио. Сквозь щели в половых досках Руфь и Йорген слышали, как внизу мать строчит на машинке. Сквозь сон до Руфи донесся голос Йоргена:

— Бог не добрый. Он сердитый.

— Бог не сердитый, сердитый только Эмиссар, — сказала Руфь и тут же поняла, что так оно и есть.

Йорген долго молчал.

— Впрочем, он не такой уж и плохой, только очень любит деньги, — сказала она таким тоном, как будто угощала камфарными пастилками того, кто больно ушибся.

Поняв, что Йорген уже спит, Руфь попыталась представить себе, каким был бы Йорген, если б ему не пришлось столько ждать, чтобы родиться. Но думать об этом было бесполезно. Они такие, какие есть. Навсегда.

Глава 5

Сейчас, стоя посреди гостиной, сестра Марианна отнюдь не была похожа на лебедя.

Сперва Горм подумал, что Марианна расстроилась из-за того, что Эдель ушла в поход со своим классом. Но не войдя в комнату, он уже понял, что речь идет о нем. Отец сидел в вольтеровском кресле и делал вид, что не заметил их, он читал газету. Тем не менее, он внятно произнес:

— Горм поедет с тобой в Индрефьорд.

— Но, папа! — воскликнула Марианна.

Отец даже не поднял глаз. Он перелистнул страницу, на мгновение мелькнуло его лицо.

— Со мной поедут подруги. Кари и…

— Прекрасно! И Горм тоже. Вы сядете на автобус, который идет в семнадцать пятнадцать. И вернетесь в воскресенье. Я встречу вас на автобусной остановке в восемнадцать тридцать пять. Камин не зажигать и никаких морских прогулок без спасательных жилетов.

Марианна с ненавистью глянула на Горма. Ему было двенадцать, у него ломался голос, и он ничего не мог с этим поделать, а уж тем более что-нибудь сказать в такую минуту.

Если бы школьные товарищи видели эту сцену, они с презрением высмеяли бы его. И Турстейн был бы в их числе. Высмеяли же они его, когда он в последний день занятий принес учительнице букет цветов, потому что на этом настояла мать. Они бы от души посмеялись над мальчиком, который едет с сестрой на дачу только потому, что так велел отец.

Матери и в голову не пришло бы посылать его с Марианной на дачу. Но она лечилась в санатории, потому что весна у нее была трудная. За несколько недель до ее отъезда Горм вместе с нею вклеивал в альбом фотографии.

Отец, в отличие от матери, как раз был не заинтересован в том, чтобы Горм оставался дома. Поэтому он должен был поехать с Марианной в Индрефьорд. Горму хотелось спросить, нельзя ли ему остаться — он не будет сидеть дома, пойдет в кино или в библиотеку. Он был готов на все. Например, может навести порядок в подвале. Но что бы он ни предложил, отец перевернул бы страницу и повторил бы, что автобус идет в 17.15.

Когда Горм в своей комнате сунул в рюкзак джемпер и лишнюю пару брюк, его охватил гнев. Этот гнев, подобно большому камню, таился где-то внутри. Он не был похож на гнев Марианны или Эдель. Не прорывался наружу, и никто, кроме самого Горма, не подозревал о нем.

Марианна бушевала и громко разговаривала сама с собой в соседней комнате. Так громко, что Горм все слышал: «Какая несправедливость — тащить с собой этого сопливого мальчишку!»

Он решил исчезнуть. Бежать. Что угодно. Однако он надел рюкзак и спустился в прихожую, чтобы подождать там Марианну.

«Подруги», сказала Марианна. Горм не ожидал, что ими окажутся двое взрослых парней. Темноволосый и приземистый Хокон был только что не старик. Юн был рослый и держался свысока. Почти не поднимая век, он оглядел Горма. С Кари Горм был знаком раньше. Увидев его, она сделала кислую мину.

— Так уж получилось, пришлось взять его с собой, — огорченно сказала Марианна, словно Горм был лишний чемодан или пакет.

— Ни слова никому о том, кто с нами едет! Слово скаута? — Она грозно ткнула Горма в бок.

Вот уж о чем у Горма и мысли не было! Да и кому бы он мог это сказать? Он постарался напустить на себя надменность.

— Да ладно, все в порядке, — сказал парень по имени Юн и даже бросил Горму: «Привет!». Горм не ответил и прошёл на первое свободное место.

Те четверо прыскали и смеялись на последнем сиденье. Парни что-то рассказывали девочкам, те хихикали. Выглядело очень глупо.

Горм смотрел в окно. Обычно он любовался пейзажем. Но сегодня они как будто ехали по другой дороге. В нем еще не утих гнев. Автобус кренился на поворотах, и камень внутри Горма перемещался с места на место. Мимо, словно по воздуху, летели дома и деревья, никакого смысла в этом не было.

Шофер ехал слишком быстро. Когда тот или иной пассажир дергал за шнурок, автобус резко останавливался. Горм держался за поручень. Ногами он уперся в переднее сиденье, чтобы его не бросало из стороны в сторону.

— Я заплатил за это место, — кисло сказал человек, сидевший впереди него.

— Простите. — Горм убрал ноги.

В то же мгновение автобус резко затормозил, и Горма швырнуло вперед. Его плечи метнулись неизвестно куда. Руки тоже. Примерно такое происходит с теми, кто быстро растет. Человек теряет представление о положении своих рук и Особенно если что-то случается внезапно.

Металлическая рама переднего сиденья ударила его по лицу. Хорошо, что передний зуб оказался прочным. Горм почувствовал во рту вкус крови и глотнул. Марианна громко засмеялась. Не над ним, она была занята своим разговором. Но она засмеялась.

Горм мог бы остановить автобус и выйти. Он попытался представить себе, как это будет выглядеть. Как он останется на обочине, а автобус покатит дальше.

Горм оказался полезен, когда они приехали на место и надо было тащить к дому рюкзаки и сумки. Сестра-Лебедь вытянула шею и заговорила с ним. Она как будто забыла, что он поехал с ними против ее желания. Но как только они перенесли вещи в дом, она об этом вспомнила.

Юн и Хокон оставили сумки с бутылками на крыльце. Горм слышал звон бутылок, когда нес сумки к дому. Он думал, что там прохладительные напитки. Но там было пиво. Не успев войти в дом, Хокон достал бутылку и приставил ее ко рту. Содержимое как будто вылилось в него.

Горм с удивлением наблюдал за ним. Хокон ладонью вытер с губ пену и великодушно оскалился. Горм отвернулся.

Бутылок было больше, чем ему показалось на первый взгляд. Гораздо больше. Хокон понес их к ручью.

— Черт подери, пиво надо охладить. Сельтерская может постоять и в прихожей, она не перегреется.

Девочки приготовили суп из пакетиков и нарезали хлеб. Все расположились вокруг старого стола на кухне. Горм чувствовал себя назойливой мухой. Во время еды с ним никто не разговаривал. Хокон и Юн держались, как у себя дома. Они тискали девочек, и Юн, не таясь, положил руку Кари на грудь.

— Перестань, наглец! — крикнула Кари, но она смеялась. Горм хотел пройтись, однако, несмотря на июнь, вечер был холодный. К тому же он не был намерен позволить им распоряжаться собой. Этого еще не хватало! Он имеет право быть в доме, так же как и они.

Четверка затеяла игру в карты. Хокон предложил играть в покер на одежду, но Марианна скосила глаза под длинными ресницами в сторону Горма и сказала: «Нет».

Хокон втиснулся рядом с ней на старый двухместный диванчик. Под тонкой рубашкой выпирали мощные бицепсы. Он положил руку ей на плечи и прижался губами к ее щеке.

В Горме шевельнулся камень. Он ворочался с боку на бок, но наружу не вырвался.

Они все еще играли в карты. Марианна включила проигрыватель, чтобы послушать Фрэнка Синатру. Мембрана была старая. Проигрыватель сипел. В стекла барабанил дождь. Серый поток. Марианна все время выигрывала и громко смеялась при каждой взятке. Казалось, вся комната принадлежит Фрэнку Синатре и Сестре-Лебедю. Хокон держал руку на ее колене.

Горм видел это под столом. Он расположился в низком кресле у окна и собирался читать «Три мушкетера». Да, он не ошибся, рука Хокона скользнула вверх по бедру Марианны. Это было отвратительно. Горм быстро начал читать. Буквы плясали у него перед глазами.

Когда он снова поднял глаза, рука Хокона по-хозяйски лежала между ляжками Марианны. В самой глубине. Марианна картами прикрыла лицо.

Интересно, знают ли они, что Горму все видно под столом. Вряд ли. Тогда бы Хокон не осмелился на такое. Горм читал, ноне понимал прочитанного. В книге говорилось что-то о предательстве. О дуэли. Он перелистнул несколько страниц. Д'Артаньян и его мушкетеры захватили в плен коварную Миледи. «Я пропала. Меня убьют!» — сказала она. Мушкетеры перечислили все ее грехи. Это был настоящий дьявол в облике женщины.

Юн принес еще пива и сельтерской. Он и Кари, как ни странно, сидели на своих стульях. Пара играла против пары: Кари с Юном против Марианны с Хоконом. Глаза у Хокона стали мутными, он вдруг начал рассказывать о службе в авиации.

Благородные мушкетеры простили Миледи. Но справедливость должна была восторжествовать.

— Капрал — мудак, — объявил Хокон, закончив свою историю. Теперь его рука целиком скрылась под скатертью.

Неожиданно Сестра-Лебедь вскрикнула «Ах!» и попыталась убрать руку Хокона. Но это было несерьезно. Горм всё понимал. Ей хотелось, чтобы его рука оставалась там, где лежала. Хотелось! Странное чувство охватило Горма. Во рту скопилась слюна. В ушах шумело. Этот шум сливался с шумом дождя. Бежал по стеклам. Влажный шум. Он словно копился в голове Горма и давил на виски.

Палач поднимает меч и совершает казнь. Смерть Миледи неизбежна.

Неожиданно Горм встретился глазами с Сестрой-Лебедем. Они помутнели от наслаждения. Неужели она смотрит на него? Нет. Она никого не видит. Марианна быстро отвела глаза, встала и одернула джемпер.

Палач заворачивает тело Миледи в красный плащ и бросает в реку.

— Что с тобой, Марианна, игра еще не кончена! — рассердился Хокон и хотел силой посадить ее обратно.

— Я больше не могу. — Марианна закинула руки за голову. Глаза Хокона приклеились к ее телу.

— Просто ты видишь, что на этот раз вам не выиграть, — мрачно сказала Кари.

— Я хочу распаковать вещи. — Марианна пошла к двери. Ее ягодицы перекатывались в узких брюках. Задние карманы двигались из стороны в сторону.

Кари встала и пошла за ней. Было слышно, как они возятся там наверху.

Теперь дождь хлестал прямо в окна. Хокон и Юн выпили еще пива и поднялись за девочками наверх. Горм понял, что ему туда идти не следует.

Три мушкетера едут дальше. Но на следующих страницах не произошло ничего по-настоящему интересного.

Довольно долго сверху слышались возня и смех. Потом оттуда сбежала Марианна. Она тяжело дышала. Волосы растрепались. Рот был кроваво-красный. Марианна прошла на кухню, не удостоив Горма взглядом. Потом сверху спустились и остальные. Юн и Хокон сказали, что хотят разбить старую палатку.

— Но в ней нет пола, — удивленно сказал Горм.

— Немного дождя крестьянской земле не повредит, — засмеялся Юн и надел куртку.

— Мы всегда ставили ее на лужайке, — предупредительно сказал Горм. Ему было непонятно, что кто-то готов выйти под дождь, чтобы поставить палатку. Но парни только смеялись и обменивались многозначительными взглядами.

Горм следил за ними в окно, пока они не скрылись в кустах за домом.

Ему и в голову не могло прийти, что в палатке будет ночевать он! Но Юн и Хокон бросили ему спальный мешок.

— Все, ступай! — приказал Хокон.

— Шевелись, малыш! — сказал Юн.

Оба были серьезны. Горм встал, чтобы без спора подняться в свою комнату. Он распрямил плечи, чтобы выглядеть почти таким же высоким, как Хокон. Камень занял у него в животе свое место. Но вырваться наружу стремился не камень, а слезы.

Парни двинулись за ним, пытаясь протиснуться вперед, чтобы помешать ему подняться по лестнице.

— На лужайке тебя ждет отдельная комната с душем. Милости прошу, — сказал Хокон.

— Я туда не пойду, — тихо сказал Горм и пнул ногой спальный мешок.

— Еще как пойдешь! — с угрозой в голосе сказал Хокон и подошел ближе.

— Нет! — Горм поставил ногу на нижнюю ступеньку.

— Боишься темноты? Это белой-то ночью? — презрительно спросил Юн.

Горм хотел подняться по лестнице, но Хокон опередил его и загородил путь.

— Да он и в самом деле боится темноты!

Горм промолчал. Просто сел на ступеньки.

Юн дернул его за рукав. В открытых дверях хихикала Кари. Марианна стояла у нее за спиной, она молчала.

Такого у нас в Индрефьорде еще не бывало, подумал Горм. Никогда. Камень напомнил о себе. Он не только повернулся, но и попытался вырваться наружу. Горм встал и с силой ткнул кулаком в сторону Юна. Он не собирался бить так сильно, это получилось само собой.

Юн чертыхнулся и ударил в ответ. Попал Горму в подбородок. Горму стало больно. Его рука испугалась и похолодела.

Д'Артаньян поднимает свой железный кулак и направляет удар в лицо Юну. Он полон праведного гнева и бьет обеими руками сразу.

Раздался крик Кари. Юн растерялся, выругался и вытер кровь с носа.

— Пощада или смерть? — спокойно спрашивает д’Артаньян, сверля Юна взглядом.

— Хватит! — Марианна вышла из тени. Горм почувствовал на плече ее руку и повернулся к ней.

Перед ним стоит жестокая Миледи.

— Предательница! — кричит д'Артаньян. — Предательница!

Красивое лицо Миледи на фоне золотистых волос становится пунцовым.

— Оставьте его в покое. Мы можем воспользоваться спальней родителей, — сказала она и прошла в гостиную.

Остальные двинулись за ней. Вытирая кровь, Юн злобно косился на Горма.

— Чертов маменькин сынок! — бросил ему через плечо Хокон и закрыл за собой дверь.

Горм поднялся в комнату, которая всегда принадлежала ему. В ней стояли только кровать, тумбочка и стул. На стене висели четыре большие фотографии китов и дельфинов. И изображение Тарзана в джунглях, висящего на дереве на одной руке. Тарзан бледен. Заходящее солнце всегда падает на его набедренную повязку. Если оно светит. Но сегодня солнца нет. Оно плавает где-то в море. Спряталось за дождевыми тучами.

Горм влез на кровать, сорвал со стены изображение Тарзана, смял его и забросил под кровать этот жесткий пружинистый шарик.

Точно так же он поступил и с фотографиями, а потом, не раздеваясь, лег на постель. Может быть, они все четверо поднимутся сюда за ним и силой перетащат его в палатку. На всякий случай лучше не раздеваться.

Оглядев пустые стены, он снова почувствовал в животе камень. От него было больно. Горм не мог припомнить, чтобы когда-нибудь кого-нибудь ударил. А ведь Юн был намного старше его. Никто не победил. Но он хотя бы не потерпел поражения.

Горм положил руку на живот, чтобы унять боль, и увидел перед собой девочку. Она лежала на гравии с окровавленной косичкой. Ничего более позорного он никогда не совершал — он поранил девочку, и у нее текла кровь. Тем же вечером кто-то поставил велосипед возле их изгороди, но это точно была не она. Он даже не знает, как ее зовут.

Ему вдруг захотелось, чтобы она сейчас была здесь. Ее рана, конечно, уже давно зажила. Но он все равно мог бы сказать ей, что у него не было намерения попасть в нее. И было бы хорошо, если б она узнала, что он не проиграл Юну. Если бы она была сейчас в старой палатке, он бы пошел к ней. И пусть остальные делают что хотят.

Дождь перестал, но за окном все было серым, в комнате тоже. Горм не почистил зубы. «Три мушкетера» лежали в гостиной, и еще ему понадобилось в уборную. Однако спускаться не стоило, тем более, выходить из дома. Им могло бы прийти в голову запереть дверь, оставив его снаружи. Горм нашел в тумбочке старые номера журнала про Дональда Дака и спустил штаны.

Они поставили пластинку. Нат Кинг Коул[7], «Too Young». Пластинка скрипела и сипела. Иногда они смеялись. Грубый смех Хокона поднимался и проникал сквозь доски пола. Капрал — мудак.

Там внизу танцует Миледи с ладонью Хокона между ляжками.

Должно быть, Горм заснул. Странные звуки проникли к нему сквозь сон, сквозь стену. Тяжелое дыхание. Скрип. Стоны. Шепот.

Он мгновенно проснулся. Звуки доносились из спальни родителей. Там занимались этим! Он никогда не слышал таких звуков из этой спальни. Или слышал? Может, поэтому сразу и понял, что они означают? Но кто это? Сестра-Лебедь? Неужели она?

Он лежал и слушал. Долго. Внизу живота что-то горячо пульсировало. Не камень. Что-то другое. Постыдное. В паху всё напряглось. Горм не хотел этого. Это было отвратительно. Горячо, отвратительно и прекрасно.

По дому пронесся крик. Громкий, пронзительный. Открылась какая-то дверь, и по полу зашлепали босые ноги. Потом, стукнувшись о стену, распахнулась дверь его комнаты.

К нему ворвалась Марианна. В руке у нее была какая-то скомканная тряпка. Всхлипывая, она вытирала ею глаза, потом расправила ее и накинула на себя. Продолжая плакать, она переминалась с ноги на ногу.

— Черт, Марианна, не дури! — Голос Хокона звучал неуверенно, но сердито.

Звуки в спальне родителей прекратились. Горм слегка отвернулся, чтобы не смущать Марианну, освещенную падавшим из окна слабым светом. От ее белой кожи и золотистых волос у него закружилась голова. Разгневанный Лебедь заметался по его комнате.

В дверях показался Хокон и наткнулся на острый лебединый клюв.

— Убирайся! — прошипела Марианна, сорвала с кровати покрывало и прикрылась им.

— Я не хотел. Пойми… — Он вошел в комнату. Сероватые подштанники спустились на бедра. Наверное, они остались у него после службы в армии.

Марианна рыдала, билась головой о стену и сморкалась в покрывало.

Хокон быстро ретировался в комнату Марианны и Эдель. Но дверь оставил открытой. Взлохмаченный Юн вышел из спальни родителей, с удивлением посмотрел на Марианну и ушел к Хокону. И сразу же оттуда послышался сердитый голос Хокона. Он грязно бранился. Юн, взяв на себя роль посредника, хотел пройти к Марианне.

— Убирайтесь домой, оба! — крикнула Марианна и ударила его кулаком, обернутым покрывалом. Юн не шелохнулся, тогда она схватила старую ракетку от бадминтона и двинулась к нему.

— Успокойся, Марианна, — пробормотал Юн.

Но Марианна превратилась в белого палача, готового рубить своим бадминтонным мечом. Она ногой захлопнула дверь комнаты, и покрывало упало с нее. Груди с торчащими сосками взметнулись в воздух. Действие разворачивалось перед глазами Горма, как в кино. Он не мог оторвать от нее глаз. Она выпрямилась и всхлипнула.

Через стену послышался сперва шепот Кари. Потом Юна. Потом они зашептались, перебивая друг друга. Наконец все стихло. Ни скрипа, ни вздоха.

Марианна схватила тумбочку и придвинула ее к двери, но тумбочка была слишком мала, чтобы служить баррикадой. Марианна оглядела комнату. Схватила стул и всунула между дверью и тумбочкой, хотя от этого вряд ли был прок.

Горм подумал, что надо бы ей помочь, но Марианна была слишком сердита. Она вздыхала, всхлипывала и вдруг оглянулась. Только теперь она вспомнила, что Горм тоже тут в комнате. Глаза ее расширились, потом она закрыла руками лицо и, всхлипывая, подошла к кровати. Через мгновение она уже лежала под одеялом, крепко обнимая Горма.

Горм не шевелился. Она была одновременно горячая и мягкая, ледяная и каменная. Холодные пальцы ее ног прижимались к его лодыжке. Длинные волосы щекотали грудь и шею. Его жизнь словно висела на волоске. Он не мог ни пошевелиться, ни лежать неподвижно. И так всю ночь? Ему этого не выдержать!

Некоторое время он плыл, окруженный странным запахом ее волос и тела. Потом мысленно представил себе, как бы он сделал это.

Наконец он сумел чуть-чуть отодвинуться от нее. Постарался закутать ее в одеяло. Осторожно, чтобы не смутить. Она не должна была даже заметить этого. Но Марианна всхлипнула и крепче прижалась к нему. Они стали как будто одним телом, плывущим в мягкой, теплой воде.

Горм вспомнил, как они дрались понарошку и боролись друг с другом. Но то было раньше. Он был маленький. Давным-давно. Он никогда не видел своих сестер в нижнем белье. У них это не было принято. Все выходили из своих комнат либо одетые, либо в халатах. За исключением матери.

А теперь он увидал Марианну даже голой. Темный густой треугольник внизу живота. Как на картинах. Ведь Горм видел разные картины. Нельзя сказать, чтобы он не знал, как выглядят женщины. Но увидеть обнаженную женщину наяву — совсем другое дело.

Хокон тоже видел ее, прежде чем она накинула на себя покрывало. Вспоминать об этом было неприятно. Горм никогда не думал о Марианне в связи с этим. Или думал?

Иногда он заходил в комнату сестер. Разглядывал их вещи. В комодах или в шкафу. Там всегда стоял этот запах. Запах девушек. Даже выстиранное и сложенное в комоды или в шкаф белье пахло ими. Не духами, как вещи матери. Оно пахло телом.

Лежа рядом с Марианной, Горм чувствовал также, что от нее пахнет солью. И цветами. И гораздо сильнее, чем от ее одежды. Одежда сестер всегда была разбросана по комнате. Он поднимал ее, разглядывал. Случалось, прижимал к лицу. Словно ища утешения или еще чего-то…

Теперь он стыдился этого. Потому что вот она лежит, крепко прижавшись к нему. Такого раньше не бывало. Ведь она его сестра! Подумав о том, что Марианна его сестра, Горм мысленно увидел отвратительную рожу Хокона. Его отвратительные руки. Глаза. Голос, произносящий: «Капрал — мудак». Хокон лапал ее. Она прибежала сюда раздетая. Кто сорвал с нее одежду? Хокон? Или она сама? Неужели они сделали это? Может, в этом и была причина ее бегства? Нет, тогда бы она не убежала.

Решив, что Марианна ни в чем не виновата, Горм почувствовал, что снова может дышать. Правая рука у него затекла. Он осторожно высвободил ее и под одеялом положил на талию Марианны. Она сжалась и уткнулась носом ему в ухо.

Некоторое время Горм делал вид, что спит. Марианна спала. Или не спала? Его охватила трепетная дрожь тайного ожидания. Он напрягал все силы, чтобы не двигаться, чтобы Марианна ничего не заметила.

Неожиданно он почувствовал на себе ее руку. Она чуть-чуть повернулась к нему и выпрямилась, и хотя ее лицо и верхняя часть туловища по-прежнему смотрели в другую сторону, она положила его руку себе между ногами. Совершенно случайно. Ведь она спала. Ее ляжки сомкнулись вокруг его ладони.

На Горма обрушилась снежная лавина. Он не смел вздохнуть. Спит она или нет? Через несколько минут он осторожно пошевелил пальцами. Не мог удержаться. И почувствовал запах соленых цветов.

Она опять притянула к себе его руку. Может, она спала и в то же время не спала? Хотела, чтобы они спрятались? Друг в друге.

Глава 6

Тетя Ада единственная из всех Нессетов решилась на столь неблагоразумный поступок, как пройти по воде.

Однажды в октябре Руфь сидела у бабушки и рассматривала альбом со старыми фотографиями. Увидев фотографию тети Ады, она осмелилась спросить:

— Тетя Ада прыгнула со скалы или с пристани?

— Этого никто не знает. — Бабушка вытерла лицо. — Ее нашли в воде, на ней был только один башмак. Второй так и пропал. Все это очень загадочно. Она просто ушла по воде.

На кухне воцарилась тишина. В окно Руфь увидела дядю Арона. Нетвердой походкой он шел к лодочным сараям. Руфь надеялась, что бабушка его не заметит.

— Ада была особенная, такая замкнутая, — грустно сказала бабушка.

Руфь поняла, что быть замкнутой опасно. Но она этого не «казала. Однажды она слышала, как тетя Рутта говорила, что Ада пошла по воде, потому что не могла получить того, кого хотела. Он был женат и жил на Материке. Беда Ады заключалась в том, что она носила ребенка от женатого человека. Эти слова не предназначались для ушей Руфи.

Бабушка о таком не говорила. Но тетя Рутта сказала, что бабушка вынула из стоявшей на буфете золоченой рамы картину, на которой был изображен Иисус Христос, успокаивающий шторм, и вставила туда портрет тети Ады. На этом портрете тетя Ада выглядела веселой и счастливой, и трудно было себе представить, что вскоре после этого она пошла по воде. Она была похожа и на Эмиссара, и на Йоргена. Темные курчавые волосы и большие глаза.

Эмиссар рассердился, что бабушка вынула Иисуса Христа ради Ады. Его-то душа в то время уже была спасена. Но бабушка сказала, что кровь гуще воды. И перечислила всех знакомых, у которых висели изображения Иисуса. Но была ли у кого-нибудь из них фотография Ады? Ни у кого! Поэтому она вставила Аду в раму рядом с дедушкой. „И это навсегда“, — сказала она.

— Ты сам оставил отца с матерью, — сказала бабушка Эмиссару, — и, следуя желанию Господа, настоял на том, чтобы жить со своей женой выше по склону. Вот там, если хочешь, можешь хоть все стены увесить изображениями Христа. Ты счастливый человек, никто из твоих детей не утонул.

— Ада была такая же верующая, как Эмиссар? — спросила Руфь.

— Не знаю. Чужая душа потемки, — мрачно ответила бабушка.

— Бабушка, а твоя душа спасена или нет?

— Господь понимает меня, и мне этого достаточно. Помнится, мне в детстве хотелось стать миссионером. Но это потому, что мне ужасно хотелось путешествовать. А вот усердия, чтобы спасать других, у меня не было. По правде сказать, я всегда думала только о себе и своих детях. Наверно, я привыкла считать, что мой Бог всегда со мной. Так легче жить. А что все грехи и позор, выпавшие на мою долю, я должна нести сама.

— А какие у тебя были грехи?

— Да разные. Я ведь всего лишь слабая, темная женщина. И мне случалось думать о людях плохо. Даже о своих родных.

— И обо мне ты тоже плохо думаешь?

— Да уж не без того. У тебя такие длинные уши…

— И нос тоже.

— С носом у тебя все в порядке. Но ты ужасно упрямая. По-моему, ты перешагнешь через собственный труп, если тебе это взбредет в голову. И от кого только у тебя это упрямство?

Бабушка взяла понюшку табака. Об этом никто не должен знать, говорила она. Женщине не пристало нюхать табак. Её темные глаза при этом превращались в две узкие щёлки. На темном лице выделялся орлиный нос. Бабушка всегда выглядела будто просмоленная. Красные, припухлые губы напоминали сургучные пробки на бутылках с соком, что стояли в погребе.

— Нет, ты только глянь! — Бабушка вскочила. Она увидела на дороге дядю Арона. Сперва она следила за ним через окно, потом пошла, чтобы позвать его в дом.

— Надо поберечь нервы Рутты, — сказала она, вернувшись.

Это Руфь понимала. Именно поэтому дядя Арон и приходил к бабушке, когда бывал навеселе.

Из-за чахотки он еще в юности перестал рыбачить. Теперь он работал в Службе социального обеспечения. Дяде повезло, что он окончил торговую школу, говорила мать, потому что к обычной местной работе он непригоден. К дяде ходили за талонами на одежду или на сахар. Он выдавал карточки на продукты. Ставил на них печать. Люди звали его Арон Штемпель, не вкладывая в свои слова никакой насмешки.

Дядя, который всегда так аккуратно снимал брюки, когда отдыхал в воскресенье после обеда, выпив, валялся в чем попало и где попало. Бабушка с трудом стащила с него брюки, прежде чем он рухнул на диван в гостиной. Руфь помогала бабушке удержать дядю, чтобы он не свалился на стол, темное мокрое пятно расползлось по белым подштанникам и по одной штанине.

— Мы их тоже снимем с него? — шепотом спросила Руфь.

— Упаси Боже! Пощадим его стыдливость.

Глаза у дяди были влажные, студенистые. Он как будто пришел в себя и наблюдал за их действиями и вместе с тем находился где-то далеко отсюда. Худой, незнакомый, в рубахе с разрезами на боках и подштанниках. Глубоко посаженные глаза сквозь стекла очков казались большими зелеными поплавками. Без очков дядя шарил вокруг как дурачок, но бабушка всегда говорила, что он умный. Сейчас она сняла с него очки и положила их на стол. Когда она сказала ему: „Тихо, тихо“, дядя словно расползся по дивану и уполз в себя.

Они накинули на него шерстяное одеяло и прикрыли дверь в гостиную, чтобы его ничто не беспокоило. Перед уходом бабушка даже остановила часы с кукушкой. Потом она взяла мокрые брюки дяди Арона, отнесла в подвал и положила мокнуть в оцинкованную лохань. Вернувшись на кухню, она вздохнула и поставила на огонь кофейник.

— Руфь, помоги старухе, сходи к Арону за сухой одеждой.

— Тетя Рутта будет сердиться.

— Посердится и перестанет. Она не злая. Помни, тебя назвали в честь нее. Это она крестила тебя.

— Почему вы выбрали мне в крестные тетю Рутту, она всегда так бранится?

— Она никогда не богохульствует, — строго сказала бабушка.

— Зато бранится.

— Это бывает.

Бабушка насыпала в кофейник кофе и следила, чтобы он не убежал. Седые волосы выбились из косы и вились вокруг лица. Из-за прищуренных глаз бабушка казалась сердитой. Но она никогда не сердилась.

— Тебя назвали Руфью не только в честь Рутты, но и в честь библейской Руфи, — сказала бабушка и налила кофе в две чашки. На столе появилась и коробка с печеньем, на крышке которой был нарисован плачущий ангел.

— Кто эта Руфь?

— О ней говорится в Книге Руфь[8]. Ты должна была слышать о ней.

— Это в грустном рассказе об Иудейской Земле? О Руфи, которая подбирала колосья и угождала богатому Воозу?

— Рассказ не такой уж и грустный.

— Но ведь Руфи пришлось падать перед ним ниц ради каких-то жалких колосьев!

— Тогда был такой обычай. Бедные девушки должны были падать ниц, чтобы выгодно выйти замуж, — сказала бабушка.

— Значит, тетя Рутта мало падала ниц.

Бабушка усмехнулась.

— Если нужно падать ниц, чтобы удачно выйти замуж, плевать я хотела на замужество, — твердо заявила Руфь.

— Пока тебе еще рано думать об этом. — Бабушка стала считать петли на носке, который вязала. Негромко, про себя. Ее волосы шевелились, подбородок подрагивал. Две правые, две левые. — А где сегодня Йорген?

— Дома. Он на торфянике провалился в воду и промочил башмаки. Они сохнут.

— А почему он ходил не в сапогах?

— Сапоги тоже мокрые. Странно иметь такое же древнее имя, как и Земля Иудейская, — сказала Руфь, увидев перед собой пылающие буквы. О таком первому встречному не скажешь. Подумают еще, что ты много о себе понимаешь. Нельзя показывать людям, какого ты о себе мнения. — Бабушка, как думаешь, имя Руфь красное?

— Красное? Надо подумать. Да! Конечно, красное.

Однажды Руфь взяла в библиотеке книгу. Она прочитала ее не очень внимательно, но поняла так, что Дарвин считал, будто люди произошли от хищников и обезьян. Если это правда, значит, в одном семействе могло быть много разных видов.

Пока Руфь пила кофе, она размышляла, от какого животного могла произойти бабушка. Спросить об этом она не решалась. Ее могли неправильно понять. С бабушкой можно было говорить о многом, но все-таки не обо всем.

Йорген немного напоминал лошадь. Он говорил мало, только встряхивал головой и был удивительно красивый. А какие у него глаза! В них никогда не было злобы. Только грусть.

Мать была похожа на тощую овцу, которая вдруг останавливается и начинает блеять. Но при этом она была очень ловкая и ладная и даже навоз из хлева выгребала красиво. „Ни дать ни взять, горожанка“, — говорила бабушка. Вот она уж точно была раньше каким-нибудь необычным животным.

Эмиссар и тетя Рутта тоже могли в любую минуту напомнить никому неизвестных животных, которые жили только в джунглях или в Земле Иудейской. Тетя Рутта иногда казалась опасной. Возможно, как носорог? Эмиссар больше смахивал на слона. Только гораздо красивее. Входя в комнату, он сразу занимал ее всю, и уже ни для кого вроде не оставалось места.

Руфь попыталась представить себе, каким животным была она сама. Скорее всего, лаской, которая мелькает среди камней и впивается зубами в тех, кто ловит ее ради шкурки. Однажды Руфь хотела поймать взгляд ласки до того, как она скроется в каменной изгороди. Но зверек был слишком проворен. Ласка мгновенно исчезла неизвестно куда.

Хорошо быть лаской, скрывающейся в своем тайном убежище, думала Руфь. И совершать поступки, непонятные здесь никому. Даже бабушке. Но для этого нужно уехать отсюда. Туда, где ни перед кем не придется падать ниц.

— Допивай кофе, Руфь. Ты должна принести дяде сухую одежду, — сказала бабушка и прикоснулась рукой к затылку Руфи. Ее рука была похожа на теплую медвежью лапу. Грубую и в то же время мягкую.

— Что мне ей сказать?

— Скажи, что и на этот раз все сошло благополучно. Его никто не видел.

— А брюки?

— Скажи только, что ему нужны другие брюки.

— Мне надо домой. Меня ждет Йорген.

— Нет. Сперва принеси дядины брюки!

Руфь бежала по пригоркам, ей хотелось поскорей выполнить бабушкино поручение. Она надеялась, что никто из соседей, обративших внимание на нетвердую походку дяди Арона, не появится у тети Рутты, чтобы поинтересоваться, все ли с ним в порядке, как это однажды сделала Фина из Свингена.

Руфь благополучно добежала до дядиного дома. На крыльце стояла тетя Рутта и вытрясала половики. Видно, она почуяла недоброе, потому что вид у нее был сердитый.

— Дядя у бабушки. Ему нужны брюки, — запыхавшись, выпалила Руфь.

Тётя Рутта стала браниться, и в уголках губ у нее появились пузырьки слюны. Как будто Руфь была виновата в том, что дяде понадобились другие брюки.

— Скажи, что я ему голову оторву, когда он вернется домой!

Руфь молчала.

— Скажи своей бабушке, что я прибью Арона гвоздями к I» ям лодочного сарая и оболью кипятком, пусть тогда забирает то, что от него останется. До чего же хитрая баба моя свекровь, и как она носится с этим лодырем.

— Никакая она не хитрая! Она уложила дядю на диван, чтобы поберечь твои нервы! — крикнула Руфь, не сдержавшись.

— А ты помалкивай, Эмиссарово отродье! И не смей говорить со мной, будто я сопливая девчонка! Я твоя тетка! Понятно тебе?

Руфь ловко уклонилась от увесистой ладони тети Рутты.

— Бабушка сказала, что все в порядке, его никто не видел, — сказала она, не спуская глаз с тетиной руки.

Из тети Рутты как будто выпустили воздух. Губы сомкнулись, образовав грубую черту с углублениями по углам. На щеках у нее были ямочки, и когда она смеялась, и когда сердилась. Только когда тетя Рутта сердилась, ямочки появлялись ниже, чем обычно. Она вытерла лицо фартуком и вошла в дом. Руфь осталась на улице.

— Не стой там как дурочка. Люди подумают, что я не пускаю тебя в дом, — сквозь зубы процедила она.

Руфь скинула на крыльце башмаки и вошла в кухню. Но, пока тетя Рутта заворачивала чистые брюки в серую бумагу и обвязывала пакет просмоленной бечевкой, она стояла у двери.

Пакет должен был выглядеть как «что-то важное», если Руфь встретит кого-нибудь по дороге. Тетя Рутта всегда пользовалась просмоленной бечевкой, потому что однажды на аукционе они купили большой моток. Из него получилось много отдельных клубков. И в сенях у дяди всегда пахло смолой.

Когда Руфь собралась уходить, тетя Рутта принесла ей из чулана большой кусок пирога.

— Я тебя убью, если ты кому-нибудь из детей скажешь, что я дала тебе пирога! До вечера я не желаю видеть здесь эту чертову ораву!

Дядя Арон и тетя Рутта родили девятерых детей, но выжили из них семеро. Двоих Господь забрал к себе еще маленькими, семеро оставшихся уже давно вышли из младенческого возраста. И Руфь прекрасно поняла, почему тетя так сказала: дома от детей всегда стоял страшный шум. Однажды она слышала, как какой-то мужик из Верета говорил со смехом, что дядя Арон штампует детей так же ловко, как продуктовые карточки. Но Руфь не обращала внимания на всякую болтовню. Дядя Арон был все-таки дядей Ароном.

Она откусила кусок пирога. Ничего вкуснее она никогда не ела. Прибежал Поуль и тоже потребовал пирога. Поуль был ровесник Руфи и Йоргена, но играл чаще с детьми из Верета.

— Пошли прочь с вашими крошками! Я только что вымыла пол и не желаю, чтобы вы сорили мне в доме! — прикрикнула на них тетя Рутта.

Они выскочили на крыльцо.

— Скажи своей матери, чтобы она сейчас же шла ко мне! Мы с ней вдвоем съедим весь пирог и будем пить кофе, пока нас не стошнит. Смотри, не забудь, а то я отлуплю тебя так, что ты даже сидеть не сможешь!

Поуль отправился к бабушке с брюками. Но мать все равно рассердилась, что Руфь надолго оставила Йоргена одного. Когда мать произносила имя Руфи таким тоном, в нем не оставалось ничего красного. Оно становилось острым и серым, как санная колея весной. И, словно шило, буравило голову. Руфь!

Она ничего не сказала матери о дяде Ароне, сказала только, что тетя Рутта сердита и просит мать прийти к ней.

— А в чем дело?

— Не знаю, — солгала Руфь.

— Приготовь сено коровам на вечер! И следи за печкой до прихода отца, — сказала мать и ушла.

Эмиссар много плавал на пароме и спасал души людей. Но не в его силах было спасти души своих домашних. Эли однажды совсем было поддалась ему и хотела преклонить колени, но мать этого не допустила. Вот что портило Эмиссару жизнь.

У него даже голос менялся, когда он проповедовал. Чужой, он звучал откуда-то сверху, над головой Эмиссара. Однажды Руфь слышала, как он читал проповедь на Материке. Собралось более двухсот человек. Он был одновременно и Господом Богом, и Иисусом Христом. Умопомрачительно красивый, с черными вьющимися волосами и сверкающими глазами. Даже рот у него изменился. Стал большой и красный, как у городской дамы, только гораздо больше.

Руфь видела по собравшимся, что он им нравится. Они стояли и сидели вокруг него, ловя каждое слово. Это было великолепно, почти страшно.

Но Эмиссар наш, мы только на время одалживаем его, подумала тогда Руфь.

Так было на молитвенном собрании. Но все изменилось, как только они вернулись домой. Дома Эмиссар стал обычным. Таким, как всегда.

Вообще-то, Руфи больше всего нравилось, когда он стоял где-то далеко на кафедре и заставлял людей преклонять колени. Мать тоже предпочитала, чтобы его не было дома.

Йорген вытаскивал из сапог скомканные листы газеты.

— Сухие! — очень серьезно, с удовлетворением сказал он.

— Нет, Йорген, они еще мокрые. — Руфь хотела запихнуть в сапоги новую газету.

Но, Йорген не желал ничего слышать, он выхватил сапог у неё из рук и быстро надел его. На мгновение Руфью овладела усталость. Как будто был поздний вечер. Пусть делает что хочет.

Они пошли в хлев. Йорген легко доставал сено, торчащее из люка в потолке, и скидывал.

Пока Руфь то наклонялась за сеном, то снова выпрямлялась, а сухие стебли кололи ей руки, ее взгляд упал на пыльное окно хлева. Солнечные лучи, осветив паутину, преобразили ее. Сделали прекрасной. Пыль золотилась в луче над двумя дохлыми мухами. Мухи казались черными бусинами.

И все это благодаря свету, подумала Руфь и распрямилась. Свет все заставляет выглядеть по-другому. И наверное, никто в мире, кроме нее, не догадывается об этом.

На подоконнике валялся сломанный велосипедный звонок. Паутина и звонок выглядели единым целым. Эта картина была до боли знакома, словно Руфь сама написала ее!

Неожиданно у нее перед глазами возник городской мальчик с велосипедом. Она услыхала резкий велосипедный звонок. Его большой палец нажал на рычажок звонка, и мальчик положил звонок на подоконник. Потом поверился к ней лицом и засмеялся. Его смех был тихий, как дыхание.

Руфи захотелось удержать эту картину, запомнить и унести с собой. Запомнить краски, паутину, сеновал и мальчика — все, как было сейчас.

Но картина исчезла. И она снова услышала, как пыхтит Йорген, доставая из люка сено.

Глава 7

Горм стоял перед ними, он только что произнес эти роковые слова.

Отец еще не закончил читать газеты после обеда. Сказать это пришлось потому, что мать хотела заранее послать приглашение своим родным, жившим на юге страны.

— Я не хочу конфирмоваться.

— Но Горм! — Голос матери слегка дрожал.

— Что еще за выдумки? — Отец сложил газету.

Горм стоял перед родителями, но больше ему было нечего сказать им.

— Отвеча-ай! — Спокойный голос отца не предвещал ничего хорошего. Горму показалось, что отец не случайно растянул «а» в этом слове.

— Это решено уже давно, — неуверенно сказал Горм. И тут же вспомнил, когда именно он это решил. В тот день он бросил камень, попавший девочке в голову, а мать сказала, что уедет из дома после того, как все трое детей пройдут конфирмацию.

— И кто же принял это решение? — спросил отец.

— Я.

— Ты никогда не говорил об этом, — сказала мать.

— Меня никто не спрашивал.

— Не дерзи матери!

— Извините.

Горм переступил с ноги на ногу.

— Конечно, ты конфирмуешься, — сказала мать громким, высоким голосом, каким всегда говорила, когда боялась, что отец «неправильно поймет ее», как она это называла.

— Нет, — сказал Горм, глядя в пол.

Мать заплакала, ее беспокоило, что скажут тетя Хелене и дядя Густав. Он был пастором в Сёрланне, и они оба приезжали на конфирмацию и Эдель, и Марианны.

Горм стоял между столиком с приемником и креслом отца, заложив руки за спину.

— Я не буду конфирмоваться!

Марианна и Эдель спустились из своей комнаты и приняли участие в разговоре. Эдель смотрела на Горма с невольным восхищением. Марианна сперва молчала. Но когда мать крикливым голосом объявила, что с детьми уже невозможно иметь дело, она встала рядом с Гормом и взяла его за руку.

— По-моему, замечательно, что он не хочет никого обманывать ради каких-то подарков. Нам с Эдель тоже следовало проявить мужество и отказаться.

— Марианна, твоего мнения никто не спрашивал, — сказал отец.

— А я думала, у нас семейный совет!

— Горм высказал свою точку зрения, но это еще не значит, что и ты получила право голоса.

— При чем тут право голоса?.. Нет, но…

— Значит, договорились. — Отец медленно повернулся к Горму.

Целую вечность серые глаза отца были прикованы к Горму, которому оставалось только выдержать этот взгляд.

— В субботу мы с тобой вдвоем поедем в Индрефьорд. Сегодня была пятница.

— Передавали, что погода будет плохая, по-моему, вам не стоит ехать, — вмешалась мать.

Отец не ответил ей. Его взгляд все еще был прикован к Горму.

— Возьми побольше теплых вещей. И сапоги, — сказал он и наконец снова развернул газету.

Горм кивнул. Но лишь поднявшись в свою комнату, он понял, что он сказал родителям. Теперь они с отцом едут в Индрефьорд. Вместе. Только вдвоем. Такого раньше не случалось.

Остаток дня он провел в страхе перед предстоящей поездкой. В конце концов он так устал от этого, что уже думал, не сказать ли матери, что согласен на конфирмацию. Ведь в этом нет ничего особенного, все проходят конфирмацию. Почему бы и ему не пройти? Но он не мог заставить себя произнести эти слова. Это было бы равнозначно потере самого себя. Сперва проявить такую решительность, потом отступить… Он не мог этого себе позволить.

В машине отец расспрашивал его о школе. Нравится ли ему там? Кто преподает математику и норвежский? А гимнастику? Горм отвечал как мог. Да, конечно, школа ему нравится. Он называл имена преподавателей, и отец кивал, не отрывая глаз от дороги. Машина подпрыгивала на ухабах.

Горм ждал, что отец заговорит о том, что ему следовало бы играть в футбол. Но отец не заговорил.

— У тебя много друзей?

— Нас в классе тридцать.

— Все не могут быть друзьями. — Отец улыбнулся.

— Ах, в этом смысле! Нет, конечно. Я дружу с Турстейном.

— А еще с кем?

— Больше ни с кем.

— Тебе этого достаточно?

— В общем, да.

— Почему он редко бывает у нас?

Конечно, плохо, что Турстейн редко бывает у них. Горм понимает, что должно быть иначе.

— Что вы делаете, когда бываете вместе?

— Ходим в кино. Готовим вместе уроки. Математику. Проверяем, кто как выучил иностранные слова. Словом, готовим уроки.

— Дома у Турстейна?

— Да.

— Почему у него?

— Так получилось.

Отец оторвал глаза от дороги.

— Матери не нравится, когда к тебе приходят друзья?

— Она этого никогда не говорила, — быстро сказал Горм.

— Ты дипломат.

— Почему дипломат?

— Не проговариваешься. Это хорошо. Болтунов и так хватает.

Больше отец не говорил ни о школе, ни о футболе. Ни о Турстейне, ни о матери. Последние полчаса они проехали молча, к радости Горма, потому что он не всегда понимал, какого ответа ждет от него отец. Часто за одним отцовским вопросом скрывался другой. И тогда было легко ответить неправильно, думая, что отвечаешь совсем не про то.

Дом был белый с зелеными наличниками. Таким он был всегда, сколько Горм себя помнил. Наверху в его комнате все было так, как он оставил. Камни и морские ежи, о которых он никогда не вспоминал в городе, лежали на подоконнике на своем месте. Кроссовки, которые еще летом были ему малы. На скамеечке возле кровати были сложены старые комиксы, развернутые на той странице, которую он читал последней.

Время как будто остановилось. Особенно это было заметно в доме. Запах кофейной гущи в мойке или запах старых газет на чердачной лестнице. И все-таки раз от разу здесь происходили какие-то перемены. Так сказать, невидимые и почти без запаха, но, между тем, они словно витали в воздухе. Цвет обоев вдруг казался Горму немного другим. Или чехлы на старой мебели выглядели более потертыми, чем в прошлый раз. И голоса. Мальчишки, которые всегда толпились возле лавки. Однажды летом Горм вдруг понял, что больше их не боится. Они как будто перестали занимать место в его жизни.

В детстве Горм думал, что все кажется другим, потому что прошло много времени и он просто забыл, как здесь было раньше. Ведь в природе всегда все менялось. Летом не было снега, на Пасху деревья стояли голые. Но тогда он был маленький. Теперь-то он понимал, что все перемены происходили в его отсутствие.

Мать не любила ездить на дачу зимой и никогда не ездила в Индрефьорд одна. А вот отец часто ездил туда один. Он там охотился, рыбачил, но никогда ничего не рассказывал. Во всяком случае, дома.

Открыв входную дверь, отец потянул носом воздух и повернулся к Горму.

— Здесь легко дышится. И забываешь об одиночестве, — сказал он с усмешкой.

Это были самые странные слова, какие Горм слышал от а за всю жизнь. Он не мог вспомнить, чтобы отец когда-нибудь произносил такие слова, как «дышится» или «одиночество».

Отец приготовил толстые бутерброды с сыром и копченой колбасой, и они молча поели. Потом вышли на лодке в море. Несколько раз отец указывал направление ветра и названия разных рыб. Но между его словами проходило столько времени, что Горм не понимал, беседуют ли они о чем-то определенном. Отец редко произносил сразу много слов, как было свойственно некоторым другим людям. Сказав что-нибудь, после чего, по его мнению, следовало поставить точку, он умолкал, и говорить дальше было как будто уже не о чем.

Горм все думал, как сказать, что он понимает: отец привез его сюда, чтобы поговорить о конфирмации. Но всякий раз его что-то удерживало.

Вечером, когда они съели пойманную рыбу и отец перечитал вчерашние газеты, Горм решил, что настал удобный момент. Но отец как будто вообще забыл о конфирмации.

В воскресенье днем они заперли дом и сели на скале перед домом. Наверно, отец решил, что Горм должен конфирмоваться и даже говорить об этом не стоит.

Отец любил посидеть на этой скале перед тем, как идти на дорогу к машине. Даже в ветер и дождь. Он курил трубку и смотрел вдаль. Горм ждал, сидя рядом с ним. Тут-то и состоялся тот разговор.

— Так, значит, ты решил отказаться от конфирмации?

— Да, — промямлил Горм.

— Ты хорошо подумал?

— Да.

— А почему?

— Я… я… — Горм запнулся.

Он проследил за взглядом отца. Вдали шли две лодки. За одной тянулась полоска дыма. Другая просто скользила по воде.

— Трудно объяснить? — Голос у отца был почти добрый.

— Я ведь ни во что это не верю. Человек конфирмуется, потому что все конфирмуются. Это обман.

— Обман?

— Да. Кровь и тело Христово. По мне, так это отвратительно, — быстро проговорил Горм.

Отец вынул изо рта трубку, наверное, ему на язык попала табачная крошка и он хотел ее выплюнуть. Если бы на месте отца сидел другой человек и так же шевелил губами, Горм засмеялся бы.

— И ты хочешь показать всему миру, что ты не обманщик?

— Не знаю, обратит ли весь мир на это внимание, но я чувствую, что с моей стороны конфирмоваться было бы неправильно.

Отец повернулся к нему, и Горм вдруг почувствовал на плече его руку.

— Вот главное качество мужчины. Решительность. Большинство людей не в состоянии принять решение. А ты смог. Это хорошо.

Неужели его отец произнес эти слова? Неужели это его рука? Или все это Горму только чудится? Он посмотрел на свое плечо, но ощущение, оставшееся после отцовской руки, уже исчезло. Отец встал и, прикрыв глаза ладонью, посмотрел на солнце.

— Ты пройдешь подготовку к конфирмации, но конфирмоваться не будешь.

Только когда они проехали несколько километров, Горм осознал смысл отцовских слов. Незадолго до поворота на город отец сказал, не отрывая глаз от дороги:

— Я скажу матери, что никакой конфирмации не будет. Читай псалмы. И забудем об этом. Договорились?

— Договорились.

Турстейн вечно над чем-то смеялся. На школьном дворе, сложившись пополам, он вдруг начинал хохотать над тем, что Горму вовсе не казалось смешным. Например, над тем, что у учителя математики сзади из-под пиджака болтались подтяжки. Горму это нравилось, но не всегда.

В тот день, когда Горм рассказал ему, что отказался от конфирмации, Турстейн просто зашелся от смеха. Они только что поставили свои велосипеды в штатив и собирались идти на урок.

— Что в этом смешного? — спросил Горм, он был обижен.

— Да ты просто дурак!

— Почему?

— Потому что не хочешь конфирмоваться. Ведь тогда ты не получишь подарков!

— Я о них и не думал. Подарки мне не нужны.

— Еще бы! У тебя и так все есть. Тебе незачем конфирмоваться!

— По-моему, дурак ты, а не я, — сказал Горм и побежал вперед, не дожидаясь ответа.

После уроков Турстейн снова подошел к Горму.

— Мне плевать, будешь ты конфирмоваться или нет. Пошли ко мне.

— У меня нет времени.

— Обиделся?

— Нет.

— Я вижу, что обиделся.

Они вместе спустились по лестнице и вышли из школы.

— Я не обиделся. Пойдем лучше сегодня ко мне!

— К тебе? Почему?

— Просто так.

Они сняли замки с велосипедов и выехали на улицу.

— А ты предупредил маму, что я приду?

Горм затормозил так, что во все стороны полетели мелкие камешки:

— Заткнись!

— Я не собирался дразнить тебя. Но ты всегда говорил…

— Так ты идешь или нет?

— Иду-иду, не злись, — сказал Турстейн и добродушно засмеялся.

Голоса Марианны и Эдель разносились по всему дому. Мать стояла в холле и в отчаянии смотрела на второй этаж.

— Я уже слишком взрослая, чтобы делить с кем-то комнату, мне нужна отдельная! — кричала Марианна.

— Но ведь вы всегда… — Мать вдруг обнаружила, что Горм пришел не один.

— А теперь нет! Она меня раздражает! — крикнула сверху Марианна.

— Забери свое барахло и убирайся! — закричала Эдель.

— Ладно, девочки, успокойтесь, — сказала мать и натянуто улыбнулась Турстейну.

Марианна перегнулась через перила.

— Бурная сцена, — сказала она, пренебрежительно махнув в сторону Эдель. Но обращалась она к Горму и Турстейну. Ее взгляд говорил: «Да-да, пусть делает что хочет. Мы не виноваты, что она ведет себя как ребенок».

— Я не знала, что ты придешь с гостем, — сказала мать.

— Это же Турстейн!

Мать встревоженно переводила взгляд с одного на другого. Турстейн отступил к двери.

— Мы пойдем ко мне, — быстро сказал Горм и потянул Турстейна за собой.

— Может, сегодня не совсем удобно… Марианна переселяется в другую комнату, — сказала мать, беспомощно глядя на Эдель, которая без стеснения вышвыривала из комнаты платья и другие вещи Марианны.

— Очень удобно, — сказал Горм и потащил Турстейна по лестнице.

Марианна, вызывающе подбоченясь, наблюдала за буйством Эдель. Турстейну в ногу угодила щетка для волос, он остановился. Потом захохотал. На мгновение все стихло, Эдель высунула голову из комнаты. Увидев Турстейна, она захлопнула дверь.

Горма бросило в жар. А Турстейн поднял щетку и протянул ее Марианне.

— Спасибо, — сказала она и улыбнулась.

Горм поднял с пола две фотографии кинозвезд и отнес их в комнату для гостей, которую теперь, по-видимому, займет Марианна. Сестра стояла спиной к комоду. Волна волос отражалась в зеркале.

— Хочешь, я помогу тебе повесить картины? — услыхал Горм голос Турстейна.

— Там видно будет, сперва здесь надо немного прибрать, — ответила Марианна, все еще улыбаясь.

Почему она так смотрит? Ведь это всего лишь Турстейн.

— Пошли! — быстро сказал Горм.

Не отрывая глаз от Марианны, Турстейн медленно последовал за ним в его комнату.

— Счастливчик, у тебя такие сестры, — усмехнулся он, когда Горм закрыл дверь.

— А ты? У тебя тоже есть сестры!

— Они еще маленькие, — смущенно сказал Турстейн. Горм понял Турстейна, но не подал виду.

Когда они делали уроки по математике, явилась Марианна и спросила, не отправит ли Турстейн по дороге домой ее письмо. Турстейн просиял, словно получил подарок. Ужасно глупо. Марианна все еще держала в руке щетку для волос и стояла, явно желая покрасоваться.

— Если хочешь, могу и волосы тебе расчесать, — предложил Турстейн.

— Неужели правда? — проворковала Марианна.

— Оставьте свои глупости, нам надо заниматься математикой, — напомнил Горм.

— Да-да, ведь вы так заняты, — вздохнула Марианна и с загадочной улыбкой пошла к двери.

Перед уходом Турстейн спросил, нельзя ли ему прийти к Горму завтра.

— Завтра нет. Я буду занят.

— А когда можно?

— Я подумаю, — сказал Горм и захлопнул учебник по математике.

Он слышал, как Турстейн внизу разговаривал с Марианной, но слов разобрать не мог. Они смеялись. Сперва Турстейн что-то сказал, и Марианна засмеялась. Потом они засмеялись оба.

Весь вечер Горм думал, не рассердилась ли на него Марианна. И даже порывался пойти к ней и предложить свою помощь. Он представлял себе, что она, закрыв глаза, сидит на пуфике перед комодом. Он не остановится у дверей, а пройдет прямо в комнату. И она его не выгонит.

— Хочешь, я повешу портреты кинозвезд? — предложит он.

— Я отдала их Эдель. Это игрушки для детей, — ответит она равнодушно.

Он кивнет ей в знак согласия.

— У меня есть книга, которая тебе наверняка понравится, — скажет он.

— Правда? А может, ты расчешешь мне волосы?

Она сидит на пуфике с распущенными волосами. И он щеткой осторожно проводит по волосам Марианны.

— Сильнее!

Он нажимает сильнее и перед каждым взмахом слегка приподнимает волосы вверх. Марианна вздыхает и не двигается. Долго. Странный, еле слышный звук скользящей по волосам щетки кружит ему голову. Ему хочется, чтобы это длилось вечно.

— Спасибо, что ты тогда не проболтался. О Юне и Хоконе, — говорит она, и ее дыхание становится прерывистым.

— Что за глупости, — твердо отвечает он.

Ее мягкие волосы ласкают его ладонь. Он глотает воздух.

— Все равно спасибо, — говорит она и прижимается к его руке.

Однажды, когда у них обедала бабушка, мать заговорила о том, как ей не хватает духовного единства. Внутренней силы. Силы, которую нельзя получить от людей. При этом она широко открытыми глазами смотрела на отца. Горм сомневался, что отец это заметил и вообще слышал ее слова.

На тарелках лежало фрикасе из цыпленка. Горму вдруг расхотелось есть.

Эдель грустно смотрела на мать. Марианна ела, не поднимая глаз от тарелки. Отец тоже.

Ну вот, сейчас мать снова скажет, что должна уехать. В последние годы она уезжала регулярно. На юг, к подруге, которую Горм никогда не видел. В санаторий. На похороны или на дни рождения дальних родственников, о которых он тоже никогда не слышал. Чаще всего она ездила в санаторий.

Бабушка дожевала цыпленка и прямо спросила, что мать имеет в виду под «духовным единством».

Мать отложила нож с вилкой и закрыла глаза.

— Духовное единство, дорогая моя свекровь, есть там, где не все измеряется и взвешивается только временем и деньгами. Где жажда одиночества и жажда жизни могут, не стыдясь, сменять друг друга. Признание присутствия Бога во Вселенной является там единственным настоящим богатством.

— Интересно. — Бабушка поднесла салфетку к губам.

— Людям нельзя доверять, они ненадежны и заняты своими делами. Я пришла к заключению, что доверять можно только Богу, — сказала мать, пристально глядя на отца.

— Поступай как знаешь, дорогая, — проговорил он спокойно.

— Нужно ли понимать это так, что ты снова впала в религиозность? — спросила бабушка у матери голосом, который Горм не раз слышал и раньше.

Он разглядывал фрикасе. Вид у него был неаппетитный. Отец молчал.

— Последний раз это было несколько лет назад, — с улыбкой продолжала бабушка.

Все молчали, никто не подал голос в защиту матери. Да и непонятно было, от чего ее следует защищать, ведь бабушка не сказала ничего обидного. И все-таки это было неправильно. Бабушка не принимает мать всерьез. Она смотрит на нее свысока. Почему?

Взглянув на Марианну, Горм понял, что она чего-то ждет от него. Он отчетливо это чувствовал. Не успев подумать, он сказал то, что вертелось у него в голове. Непоправимое.

— По-моему, бабушка, нехорошо так говорить про маму. Я уверен, что это всем неприятно.

Бабушка покраснела. Отец отложил нож и вилку. В его спокойствии таилась угроза. Горм следил за его движениями. Это длилось бесконечно долго.

— Горм! Выйди из-за стола.

Горм встал. Он не чувствовал под собой ног. Стул противно скрипнул.

— Спасибо за обед, — шепотом сказал он и постарался как ни в чем не бывало выйти в дверь.

— Прежде чем уйдешь, ты должен извиниться перед бабушкой!

У Горма задрожали колени. Он остановился.

— Это несправедливо! Я тоже считаю, что бабушка не должна так говорить про маму. Я только не успела это сказать, — вмешалась Марианна.

Горм слышал, что она встала, но не обернулся.

— Дорогой Герхард, не стоит поднимать шум из-за пустяков. Здесь все-таки не казарма. Садитесь на место, дети! — сказала бабушка.

— Я уже сыта, — сказала Марианна. Теперь она стояла за спиной Горма.

— Горм, пожалуйста! — В голосе матери слышалась мольба.

Горм повернулся, прошел долгий путь до бабушки и поклонился.

— Прошу прощения! — произнес он. После этого он, спотыкаясь, снова подошел к двери и скрылся за ней. Марианна тоже.

— Ты не должен был просить прощения! — сквозь зубы процедила она.

Он не ответил. Но когда они поднимались на второй этаж, он сказал, словно извиняясь:

— Она ведь старая.

Марианна остановилась и посмотрела на него, потом тихо засмеялась. Толкая его перед собой по лестнице, она зажимала рукой рот. Наверху она втолкнула его в свою комнату. Они сели и, обнявшись, долго смеялись. Негромко, но от души.

* * *

Кафедра проповедника была похожа на коричневый обшарпанный чурбан. Над ней навис высокий широкоплечий человек с темными вьющимися волосами. Неподвижный как статуя, вскинув вверх руки и подняв лицо к потолку. Стояла мертвая тишина, хотя зал был битком набит. Далеко не всем достались сидячие места. Молельное собрание началось совсем недавно.

Горм со всех сторон слышал чужое дыхание. Как будто все эти люди были одним огромным многоголовым животным и головы его были связаны общим дыханием. Задохнись хоть одна, и все погибнут. Его собственное дыхание и дыхание матери были во власти этого моря чужих людей.

Тяжелые темные шторы были слегка раздвинуты, и острые лучи света пробивались внутрь и падали на головы людей. Все это было похоже на сон, который Горм видел когда-то, спрятавшись в чулане под лестницей: он был заперт один в большой теплой комнате без крыши, над ним быстро бежали облака, но выбраться на свободу он не мог.

Молодая женщина уступила матери свое место. Стоявшие вокруг бросали на них удивленные взгляды. Эти взгляды сказали Горму, что они с матерью здесь лишние. Неожиданно он обратил внимание, что мужчины и женщины сидят порознь, на разных половинах. Он перешел на другую половину и встал у стены.

Проповедник все еще стоял с закрытыми глазами. Горм не мог понять, как он может так долго держать руки над головой. Наконец проповедник открыл глаза и протянул руки к присутствующим. Губы его растянулись в ослепительной улыбке, глаза сверкали.

— Хвала Господу за то, что ты, и ты, и ты… и ты нашли сегодня дорогу сюда.

У Горма появилось странное чувство, что проповедник обращается непосредственно к нему, он опустил глаза и стал разглядывать пол, потертый и грязный. У ближайшего стула валялась коричневая затоптанная перчатка.

— Смело предстань перед лицом Бога со своей нуждой, своим горем и своими грехами. Господь всегда примет тебя. Для Него ни горе, ни грех не бывают слишком большими или слишком малыми. Он видит твое сердце насквозь, Он читает твои мысли, Он уже видит тебя, друг мой. Он видит тебя всегда. Он видит пустоту в этом мире скорби. Он смотрит на это через окно вечности, но Он не забывает, что ты — всего лишь слабый человек. И велики во имя Христа нежность и любовь Божии. Он знает о твоей нужде и отчаянии. Именно тебя Он выбрал, тебе отдает Свою заботу и милосердие Свое. Почувствуй силу Его в сердце своем!

Старик рядом с Гормом крикнул: «Аллилуйя! Аллилуйя!»

Громкое шуршание прокатилось по всем рядам. Словно по ним прошлась неодолимая волна. Некоторые даже падали на пол. Странное бормотание наполнило залу. Горм почувствовал, что у него сильнее забилось сердце и вспотели ладони.

Проповедник спустился с кафедры, теперь он ходил по зале, пожимал людям руки и все время разговаривал с Богом, словно Бог шел рядом с ним. Наконец он подошел к тому ряду, где с краю сидела мать. Проповедник вместе с Богом остановился, положил руку матери на плечо и замер.

— Господь Всемогущий! Явись этой женщине в Своем неизъяснимом милосердии. Боже, я, самый ничтожный из всех людей, прошу Тебя, спаси эту женщину. Дай ей смелость преклонить колени перед ликом Твоим. Прими ее к Себе!

Он наклонился к матери и что-то сказал ей, но из-за бормотания вокруг Горм не расслышал его слов. Губы матери шевельнулись. Проповедник наклонился еще ниже и взял ее руки. Горму показалось, что прошла вечность, прежде чем проповедник пошел дальше между рядами.

Мать закрыла лицо руками. Пошарила в сумочке в поисках носового платка. Горм решил бежать отсюда. Ничто не могло заставить его остаться. По среднему проходу он подошёл к матери.

— Я выйду, — шепотом сказал он, но она его не слышала. Губы ее шевелились, однако ни звука не было слышно. — Мама, пошли отсюда! — сказал он, ему хотелось увести ее с собой.

Но она не видела его. Ее глаза следили за этим темноволосым безумцем в сером костюме. Он все еще ходил между рядами и прикасался к людям, говоря то с Богом, то с людьми. Люди падали на колени. Некоторые плакали.

Пятясь шаг за шагом, Горм отступал к двери. Решив, что дверь уже рядом, он резко повернулся и сильно кого-то толкнул. Это была девочка.

— Прости, — пробормотал он.

— Ничего страшного, — громко сказала она, словно ее нисколько не занимало божественное действо, которое происходило в зале.

Она подняла на него глаза. Что-то странное было в ее лице. Или в голосе? Своенравие? Глаза у нее были почти черные. Горм почувствовал, что краснеет, ему захотелось выбежать за дверь, но он остался.

Толстые темно-русые косы свернулись у нее на груди, как спящие змеи, кончики кос, сдерживаемые резинкой, немного вились. Старомодная прическа. Если б она училась в его классе, ее бы за это дразнили. Или не дразнили бы? Что-то в ее устремленном на него взгляде говорило о том, что дразнят ее нечасто.

Платье на ней тоже было немного старомодное. Не покупное, сшитое дома. С кружевным воротничком. Эдель никогда бы такого не надела. Горм понимал, что не сводит с девочки глаз, как и она с него. Она быстро провела рукой по своей куртке, воротничку, волосам, щеке и снова по куртке. Не то чтобы она смутилась, но что-то ее встревожило. Словно ей нужно было куда-то идти.

Когда она немного повернула голову, он увидел у нее на лбу глубокий шрам. Белый, у самых корней волос. Он сразу вспомнил девочку, которой попал в голову его камень!

Горм почувствовал, что покраснел еще больше. Ладони взмокли. Он несколько раз глотнул воздух. Это помогло. Он снова мог думать.

— Я должна обойти всех с кружкой для пожертвований, — сказала девочка, словно он просил у нее объяснений. Словно случай с камнем произошел только вчера.

Она скрылась за дверью. Этой двери он раньше не заметил. Коричневая и темно-зеленая краска вокруг беспомощно повисшей ручки была вытерта. В ручке не хватало каких-то винтиков. Наверное, она уже давно так висела.

Горм и не знал, что часто думал об этой девочке. Теперь, когда она была уже за дверью, он мог признаться себе, что думал.

Девочка изменилась. Она была уже не ребенком. Впервые до Горма по-настоящему дошло, что люди меняются. И он сам тоже. Конечно, он всегда знал это. Но не помнил, чтобы когда-нибудь об этом задумывался. До сих пор не задумывался. Интересно, а она узнала его?

Она не похожа на знакомых ему девочек. Какая-то более явная что ли. И не только потому, что как будто принадлежит ему после того, как его камень угодил ей в голову. Тут что-то другое. Он понял это сразу, как только она сказала: «Ничего страшного», когда он толкнул ее. Ведь она могла и не говорить этого. Могла вообще промолчать.

За то время что он стоял тут и смотрел на дверную ручку, он понял, что это необыкновенная девочка. Горма бросило в жар. Хорошо хоть, что она где-то за дверью. Если бы она стояла здесь, устремив на него свои черные глаза, у него в голове не осталось бы ни одной мысли. Ни у кого из его знакомых нет таких глаз.

Не будь это глупо, он бы сказал ей об этом. О том, что у нее красивые глаза. Нет, не красивые. Красивым может быть все что угодно. Даже пуговки на блузке. Он бы употребил слово «удивительные». Горм не мог припомнить, что когда-нибудь раньше употреблял это слово. «У тебя удивительные глаза», — сказал бы он ей.

Интересно, как бы она к этому отнеслась? Нравится ли девочкам, когда им говорят, что у них удивительные глаза? Он стоял возле двери и ждал. Не перед дверью, где она невольно сразу заметила бы его, а чуть левее, чтобы она сама могла решить, хочется ли ей с ним разговаривать.

Наконец она вышла с двумя другими девочками. У всех трех в руках были кружки для пожертвований. Она глянула на Горма и кивнула. Открыто, не таясь. В этом не было никакого сомнения. Он кивнул ей в ответ. То, как она повернулась к нему, окончательно убедило его. Это в нее попал рикошетом его камень.

Она пошла между рядами со своей кружкой. К ней сразу потянулись руки. Каждый раз, говоря «спасибо», она наклоняла голову. Голова над кружевным воротничком выглядела беззащитной. И невеселой. Необъяснимо для него самого, мысли Горма вдруг изменились. Теперь он уже иначе думал не только о старомодных косах и платье, но и о более важных вещах. О том, что делает людей особенными.

Может, она религиозна? Наверное, так, иначе не собирала бы пожертвований в таком месте. Но и это было уже неважно, даже это.

Долго шла возня с пожертвованиями. Потом все запели: «Укажи мне путь, Спаситель, мне примером добрым будь».

Наконец девочка, сделав круг, снова оказалась рядом с Гормом. Он мог бы тронуть ее за плечо, спросить, как ее зовут. Но, разумеется, он этого не сделал. Только пошарил в карманах, чтобы найти несколько монет для ее кружки. Нашлось всего десять эре.

В эту минуту к ней подошла другая сборщица пожертвований.

— Тебя зовет отец, он хочет поговорить с тобой. Девочка повернулась к Горму.

— Сейчас приду, — сказала она другой девочке, но смотрела на Горма.

Ему удалось опустить десять эре в ее кружку и не покраснеть при этом, однако сказать, что у нее удивительные глаза, он не решился. Теперь, когда она стояла перед ним, это было бы глупо.

— Тебе вернули велосипед?

— Какой велосипед?

— Разве то был не твой велосипед?

— Ах да, конечно. Его поставили у калитки. Это ты его поставила?

— Нет, тот мальчик сказал, что они вернут тебе велосипед. Они знали, где ты живешь.

Он кивнул. Подружка потянула ее за руку и напомнила, что отец ждет.

— Скажи, что я сейчас приду, — повторила она и отодвинула подружку в сторону.

Не двигаясь с места, она смотрела на Горма. Он понял, что она задержалась из-за него. Что она ждет, чтобы он что-нибудь сказал ей. Он весь покрылся испариной. И тем не менее, ему хотелось, чтобы это длилось подольше. Он облизнул губы, старясь придумать, что сказать. Неважно что. Девочки часто смеялись, когда мальчики говорили им что-нибудь смешное. Ему так хотелось услышать ее смех.

— Неужели тебя, правда, зовут Принц? Они тебя так звали.

Горма словно обдали кипятком. Почему она это сказала? Он и представить себе не мог, что она способна сказать что-нибудь в таком роде. Думал, что она говорит только правильные вещи. Но девочка была серьезна, и было не похоже, чтобы она хотела подразнить его. Он окончательно растерялся.

— Меня зовут Руфь. — Она склонила голову набок.

— А я Горм Гранде, — наконец проговорил он и слегка поклонился. И сразу же понял, как это глупо. Кланяться перед девочкой.

— Ага! — выдохнула она. — Ну, мне пора. Отступив на несколько шагов, она повернулась и пошла к кафедре. Горм медленно шел за нею вдоль стены. Люди пели: «Блаженна, блаженна душа, обретшая покой! Ведь никто не знает, что будет завтра».

Руфь! Ее зовут Руфь. Горму показалось, что он всегда знал это.

Теперь она разговаривала с темноволосым проповедником и поставила свою кружку на стол рядом с кафедрой. Проповедник что-то сказал ей. Неужели это ее отец? Каково, интересно, иметь отца, который заставляет людей падать на колени?

Она приподнялась на цыпочки и что-то зашептала проповеднику на ухо, и Горм увидел ее фигуру. Вблизи он ее не Видел. Тогда были видны только глаза. Тонкая талия. Стройная спина слегка изогнулась под платьем. Горм подошел поближе. «Нет на земле столь блаженной души, чтобы ее счастье оставалось неизменным с утра до вечера», — пели собравшиеся.

Неожиданно взгляд Горма упал на мать. Она словно лежала у себя на коленях, закрыв голову руками. Он совершенно забыл о ней. Почему она так согнулась? Ей было бы неприятно, если бы она увидела себя сейчас. И отцу тоже. Особенно отцу.

Мать встала, подошла к проповеднику и поблагодарила его, пожав обеими руками его руку. Широкая белозубая улыбка отца Руфи как будто проглотила ее. Склонившись над ней, он сказал: «Бог милостив, тебе дарована благодать». Голос был звучный и низкий. Он взял мать за подбородок и поднял ее лицо. Она была страшно бледна, глаза широко открыты.

И вдруг все стало неправильным. Это было похоже на безумие. У Руфи не может быть такого отца! Вернее, так: Руфь может иметь любого отца, какого хочет, дело не в этом. Но его, Горма, мать не должна быть здесь. Этому следовало положить конец. Увести ее. Горм понял это, лишь когда вышел на улицу и перевел дух.

Он стоял на улице и думал о Руфи. Мысли его были сбивчивы. Но он видел ее перед собой. Совершенно отчетливо. Ему показалось, что внутри у него бездонная пустота, и поэтому он не мог заставить себя снова войти внутрь.

Мать вышла из молельного дома доброй и умиротворенной.

— Какой божественный вечер! Спасибо, что ты пошел со мной, — сказала она.

Горм промолчал. В саду качалась рябина. Дул сильный ветер.

— Хвала Господу, Который посылает нам таких людей, как Дагфинн Нессет. С ними легче нести свое одиночество. Милый Горм, жизнь все-таки имеет смысл. Надо только отказаться от мамоны[9] и гордыни. И предать себя в руки Господа. Я должна поделиться этим с тобой. Ближе тебя у меня никого нет. Ты меня понимаешь, Горм?

— Да, мама.

— Я знаю, что прошу слишком многого, но, пожалуйста, не говори об этом отцу. Я не прошу, чтобы ты солгал, если он спросит тебя, дело не в этом.

Горм молчал.

— Мне нужно было объяснить ему, почему ты не хочешь конфирмоваться, он так на этом настаивал. Ты помнишь? Его беспокоило, что скажет бабушка. Отец не все понимает. У него столько забот. Давай оставим это между нами, ладно?

— Хорошо, я ничего не скажу, если он меня не спросит, — сказал Горм, удивляясь, что мать не замечает собственной лжи.

Не надо было ему заботиться о матери. Надо было остаться внутри, пока Руфь не освободится и не сможет поговорить с ним. В следующий раз, когда он встретит ее, он предложит ей пойти куда-нибудь, где им не будут мешать. Тогда они смогут поговорить о разных вещах. Или он предложит ей сходить в кино. А она посмотрит на него своими черными серьезными глазами и скажет, что это было бы замечательно. Так он и сделает.

Глава 8

— Я тут кое-что скопила, и, думаю, сейчас, пока я еще жива, самое время сказать вам, как мне по душе распорядиться этими деньгами.

Они сидели в доме у бабушки и делили яйца чаек, которые насобирали за выходные. Из мужчин присутствовал только дядя Арон. Но женщины и дети внимательно слушали бабушку. Руфь знала, что бабушка собирается им объявить. Она смотрела на крапчатые яйца и избегала встречаться глазами с родными.

— Нашей Руфи стукнуло шестнадцать, и я считаю, что ей следует учиться дальше, пусть закончит реальную школу. Не думайте, что я люблю Руфь больше, чем всех вас, но девочка не способна ни к чему, кроме чтения книг. И еще, конечно, рисования. Я долго думала, кому из нашего рода следует учиться дальше, и не нашла никого, кто был бы неспособен заняться каким-нибудь другим делом. Никого, кроме Руфи.

Все дети уставились на Руфь. Мать ложкой опустила яйцо и кипящую воду. Тетя Рутта медленно сняла передник и повесила над плитой сушиться.

По всей комнате в ведерках и мисках лежали зеленоватые яйца. В этом году сбор удался на славу. Яйца разделили по количеству ртов в каждом хозяйстве. Тетя Рутта и дядя Арон всегда получали больше, и, тем не менее, не каждый год яиц было столько, чтобы каждому из детей досталось по яйцу. Бабушка жила одна, но ей всегда выделяли не меньше пяти яиц. Таков был закон. А значит, дети, не получившие яйца дома, получали его у бабушки.

Дядя Арон курил у окна. Щеки у него провалились. Он громко сосал трубку.

— Хорошая мысль, мама. У Руфи есть способности, я видел ее тетради, — сказал дядя Арон. Он единственный, кроме бабушки, интересовался школьными успехами Руфи.

Мать опустила в кастрюлю второе яйцо. Добычу следовало попробовать незамедлительно. Так они поступали всегда. Комната заполнилась паром. Окна стали матовыми, и капли прокладывали дорожки по гладкой поверхности стекла.

— Йорген останется один, если Руфь уедет, — послышался у плиты голос матери.

Руфь почувствовала вялость во всем теле. Про ненависть она только читала, но тут же решила, что если она что-нибудь и ненавидит, то это голос матери, произнесший слова: «Йорген останется один, если Руфь уедет».

— Лучше бы ты сохранила эти деньги для себя, мама, — сказала тетя Рутта. — Девочки так или иначе все равно выйдут замуж. Мои вот вышли, выйдет и Руфь. Тратиться на них, все равно что бросать деньги в окно. С природой не поспоришь.

Руфь подумала об Эли, которая вышла замуж еще до того, как Руфь конфирмовалась. Теперь она жила где-то в Мере и изредка писала матери о погоде и о том, что дома у нее холодно. Брит вышла замуж совсем недавно и жила на втором этаже в доме родителей мужа в Берете. Она ждала первого ребенка и не участвовала в нынешнем сборе яиц. Сейчас она сидела на табуретке и вязала что-то светло-зеленое. Так что тетя Рутта была права. С природой не поспоришь.

Все женщины на Острове после конфирмации сидели и чего-то ждали. Ждали лета и танцев в клубе. Ждали попутного транспорта, ждали, когда они выйдут замуж, ждали ребенка. Ждали посылки или письма. Потом они ждали, чтобы прошло Рождество или стих ветер.

Бабушка единственная давно перестала ждать. Или, вернее, она всегда спорила с природой, хотя тоже была замужем и имела детей. Когда Руфь однажды сказала бабушке, что не хотела бы прожить всю жизнь на Острове, бабушка ее поддержала. Она не раз говорила, что Руфь назвали в честь женщины, которой пришлось пасть ниц, чтобы выйти замуж. Бабушка как будто забыла, о чем говорилось в той истории.

Дети молчали. Даже Поуль, который, как и Руфь, закончил неполную среднюю школу.

— Я сказала об этом, потому что вы все собрались здесь, а я не хочу никаких кривотолков о деньгах, что получит Руфь. Это записано в моей тетради. И когда вы станете делить то, что осталось после Антона и Фриды Нессет, исполните мою нолю. Тетрадь лежит в буфете под серебряными ложками, искать вам не придется. Там написано, сколько положено Руфи, другим детям этого не достанется. Мне по душе, что хоть один из наших внуков будет учиться. Антону это понравилось бы. Не обязательно всем из нашего рода ходить на промысел или печь хлеб. Скоро времена изменятся и возможности будут другие. Тогда учиться будут не только дети пасторов или те, кто хочет кем-то стать. Но и такие, как мы. Вот увидите.

Итак, решено. Руфь поедет на Материк, чтобы научиться болтать по-немецки, что твой нацист, и по-английски вроде какой-нибудь кинозвезды. Пользы от этого человеку никакой. А деньги? Они собирались по капле. От продажи ягод и картофеля, печения лепешек и стирки на людей. Руфь и бабушка собрали все, что только могли, от мелкой монетки до денег, вырученных за копченую колбасу.

Вернувшийся из города Эмиссар, на удивление, спокойно отнесся к этой новости и не стал взывать к Богу. Он даже выделил Руфи несколько крон.

Йорген, напротив, не понимал, что происходит. Для него отъезд Руфи означал, что он едет вместе с нею или что он будет сидеть на пристани, пока она не вернется. Поспать при этом ему вряд ли удастся, но это его не пугало.

Руфь думала, что если бы бабушкины деньги достались Эли и Брит, им не пришлось бы выходить замуж. Но тогда бабушка уже не смогла бы помочь ей. Ее утешала мысль, что, может быть, сестрам больше хотелось выйти замуж, чем учиться, но уверенности в этом у нее не было.

Руфь не могла отрицать, что и у нее тоже есть некая постыдная часть тела, но она не хотела выходить замуж и рожать детей. На Острове не было ни одного человека, с кем она могла бы помыслить провести ту часть жизни, которая касалась этой части тела. Никого, кто мог бы понять, как она мечтает о далеком мире. О красках. О постоянно меняющихся картинах. Великолепных картинах, которые сами по себе были целым миром, хотя и висели на стенах в роскошных рамах. В больших залах. Таких, каких на Острове не видел никто. Не видела и она.

Иногда в ней просыпались угрызения совести от того, что она как будто расталкивает всех, стремясь вырваться вперед. Начиная с рождения. Первым пострадал Йорген. И теперь, когда бабушкиных денег могло хватить только для одного человека, этим человеком должна была стать Руфь.

Но по-настоящему неразрешимой задачей был Йорген. Он слышал все разговоры и видел приготовления. В августе, когда Руфь складывала вещи в большой фибровый чемодан, он упаковал свой рюкзак. Взял все, без чего, по его мнению, человек не может обойтись. Ракушки и кусочки дерева, из которых можно вырезать фигурки. И нож.

— Снимем комнату! — говорил Йорген с сияющими глазами.

В тот день, когда Руфь уезжала, она уговорила Поуля уехать с Йоргеном на рыбалку. Другого выхода не было.

Мать написала ей, как горевал Йорген, когда вернулся домой и понял, что Руфь его обманула. Он брал рюкзак и ходил с ним по берегу или часами стоял на пристани. Мать писала коротко и без подробностей. Именно поэтому Руфь так отчетливо себе все представляла. Она видела согнувшуюся спину Йоргена в старой ветровке. Красные от холода уши и руку, смахивающую с носа капли. Черные вьющиеся волосы распрямлялись от ветра и колыхались вокруг его головы, как вялый вымпел. И сжатые кулаки. Йорген постоянно сжимал кулаки.

Мать в каждом письме писала немного и о Йоргене. Перед приходом парохода он садился на камень возле пристани и смотрел на море. И как только пароход показывался из-за мыса, он начинал петь какую-то странную мелодию, время от времени он умолкал и хлопал себя по коленям.

— Руфь! — кричал он, показывая на пароход.

Ее не ждали, но никто не решался сказать ему об этом. Особенно после того, как однажды кто-то обмолвился, что Руфь не приедет, и Йорген впал в ярость. На губах у него выступила пена, и он зарычал на встречающих. Его палками прогнали с пристани. Ведь там были дети. А ему могли прийти в голову мысли о мести.

Мать писала, что люди шепчутся у нее за спиной, когда она выходит из лавки. Они считают, что Йоргену Нессету место в специальном заведении для таких, как он.

Вначале Руфь не сразу, по получении, открывала материнские письма. Потом поняла, что, пока она их не откроет, ни о чем другом думать не сможет. Уж лучше прочитывать их сразу. Она запиралась в своей комнате и долго, безутешно плакала. После этого ей не хотелось показываться людям на глаза, и она садилась читать.

* * *

Когда Руфь на осенние каникулы приехала домой копать картошку, Йорген повсюду ходил за ней по пятам и хотел спать с ней в одной комнате, хотя после отъезда из дома Брит у него с Руфью были разные комнаты.

Он чуть не прыгнул в море, чтобы побыстрей добраться до нее, когда увидел ее на палубе парохода. Как только спустили трап, он побежал к ней, расталкивая спускавшихся на берег людей.

— Тебе не следует уезжать от брата, — сказал Руфи какой-то парень, которого Йорген чуть не сбил с ног.

Она не ответила, обняла Йоргена за плечи и повела домой.

На кухне бабушка ощупала талию и плечи Руфи:

— Ты слишком худая.

— На Материке людям не требуется столько пищи, как здесь, — пошутила Руфь.

— Берегись, а то просто растворишься в воздухе, — проворчала бабушка и густо намазала домашним маслом кусок белого хлеба.

Руфь привезла с собой большой коричневый конверт со своими контрольными, за которые ей были выставлены отметки. Бабушка внимательно изучала их, вытянув трубочкой крепко сжатые губы. Руфь смотрела в окно и пила кофе. Время от времени она поглядывала на бабушку, помрачневшую от прилагаемых усилий.

— По-моему, все хорошо, но пусть еще Арон посмотрит, — сказала она наконец, хлопнув себя по коленям.

Руфь взяла свои бумаги и сунула обратно в конверт. Ее охватила странная легкость, и захотелось поговорить с бабушкой о своих рисунках. Но бабушка, судя по всему, уже потеряла интерес к делам Руфи.

— Странное дело с Ароном, — сказала бабушка. — Не будь я его матерью, я бы никогда не поверила, что он сын Антона. Если б не чахотка, он мог бы выйти в люди. Я еще до войны поняла, что он предназначен для лучшей доли, чем штамповать карточки в конторе.

Руфь так и не вытащила своих рисунков. Бабушка держалась с ней иначе, чем раньше. Руфь больше не принадлежала Острову. Она была только гостьей, и остальные, а их было много, занимали теперь бабушку гораздо больше. Руфь уже получила свое. Ее квота была записана в бабушкиной записной книжке, лежавшей в буфете.

В мире полно людей, которым нужны близкие люди. Ужасно много. Так что Руфи предстояло всего добиваться самой.

* * *

Учитель рисования в сером халате ходил между партами, заложив руки за спину. По его виду трудно было сказать, что ему нравится преподавать рисование. Мальчики считали, что он предпочел бы быть учителем по труду. Но он хвалил рисунки Руфи, и потому ей он нравился, несмотря на его мрачность. Она привыкла к тому, что всякая его похвала звучала как упрек.

Однажды он дал ей книгу о значении перспективы и светотени.

— Из тебя ничего не получится, если ты не изучишь эту книгу, — проворчал он.

После занятий она пошла в книжную лавку и пересмотрела там все, что могло бы ей пригодиться. Но ограничилась тем, что купила уголь и хорошую бумагу для рисования.

У себя в комнате она поставила на подоконник несколько предметов и стала их рисовать, пока они были освещены солнцем. Хозяйкина герань немного завяла, и Руфь полила ее. Герань отбрасывала сложную узорную тень. Стеклянная собачка из магазина «Все для дома» была проще. Бабушка когда-то выписала ее по почте и подарила Руфи на Рождество.

Руфь удивилась, как быстро пролетело время. Она рисовала еще долго и после того, как зашло солнце. Словно картина со всеми тенями и подробностями запечатлелась у нее в голове.

Ей захотелось попробовать нарисовать что-нибудь живое, а не только предметы, которые были у нее в комнате. Она заманила к себе хозяйскую кошку и посадила ее на подоконник, налив ей в блюдечко молока. Кошка вылакала молоко и некоторое время сидела, умывая мордочку, потом спрыгнула на пол и, мяукая, пошла к двери. Рисунок так и остался незаконченным.

Остаток недели Руфь после школы никуда не ходила, она только рисовала. Конечно, можно было взять бумагу и уголь и рисовать где угодно, мотивов было достаточно. Но тогда люди могли усомниться, в своем ли она уме. Поэтому Руфь рисовала только дома.

* * *

Почти каждый день Руфь мечтала, чтобы у нее был близкий человек, которому она могла бы показать свои рисунки. И на кого могла бы опереться. Мальчики в школе вели себя слишком по-детски. Иногда она мечтала пойти в город и найти Горма. Наверное, многие могли бы сказать ей, где живет Горм Гранде.

Она помнила ту встречу на собрании в молельном доме, когда она была там вместе с Эмиссаром. Все испортила кружка для пожертвований. Он просто ушел, словно она была пустым местом. Но все-таки у него дернулся уголок рта. Это и убедило ее в том, что это именно он. Про камень он не упомянул, хотя она и сказала ему, что это она. Люди, владеющие большими магазинами, быстро все забывают. Мать всегда вздыхала, когда говорила о богатых.

Руфь сама не знала, как бы она поступила, даже если б узнала, где он живет. Нельзя же просто прийти в чужой дом и сказать, что она хочет его видеть.

Зато каждый субботний вечер она танцевала рок. У одного из мальчиков был проигрыватель. Он приносил его на школьные вечера. Рок — быстрый танец. И жизнь шла быстрее, когда Руфь кружилась в танце. Чем быстрее, тем лучше. Руфь упивалась этой стремительностью. А с кем танцевать, ей было безразлично.

Сэкономив на еде, она купила себе туфли для танцев. Иногда ей приходило в голову, что, если бы Эмиссар увидел, как взлетает в танце ее черная юбка из тафты, он бы непременно увез ее домой. Но он этого не видел. Самое лучшее на Материке было то, что никто из островитян ее не видел.

* * *

Мать написала Руфи, что бабушка сдала дедушкин домишко иностранцу, который не говорит по-норвежски. Всем это казалось подозрительным. За ним следили, едва он сошел на берег с матросским мешком и белой собакой с темными пятнами. Его ждала не только бабушка, многие уже прознали, что она сдала ему дедушкин домик. Йорген четыре дня пилил дрова. Сложил их в сенях, так что постояльцу не придется выходить за топливом в дождь или в холод.

Мать писала, как неприятно, что люди в лавке судачат о бабушке и гадают, сколько она получила за свой домик. Эмиссар пытался расспросить ее, но бабушка сделала вид, что не слышит его. Поэтому они не знают, что отвечать людям на их вопросы.

Руфь поняла, что Эмиссар недоволен тем, что бабушка взяла в постояльцы иностранца, хотя и не к себе в дом. Однако все обернулось благословением Божиим, писала мать, потому что Йорген сразу же подружился с собакой иностранца. Через неделю они стали уже неразлучны. Он постоянно торчит у этого англичанина. Теперь бесполезно просить его помочь по дому.

По своему обыкновению, она писала и о том, что Йоргену приходится несладко. После отъезда Руфи его стали звать Йорген Дурачок. Пока на Острове не появилась эта собака, Йорген разговаривал вслух сам с собой. Несколько раз он при людях кричал, что ему не с кем разговаривать. Раньше с ним такого не бывало. К тому же он вырос и стал сильным. И еще этот его финский нож. Мать писала, что люди его боятся. Тетя Рутта считала, что ему не следует всюду ходить с ножом, и мать просто не знала, как быть. Поэтому собака оказалась благословением Божиим. Теперь Йорген больше уже не путается под ногами у соседей.

Но англичанин заставляет Йоргена оказывать ему разные услуги, поэтому они никогда не знают, где его искать. Или же он берет Йоргена с собой в лавку, чтобы тот показывал, что англичанин хочет купить. Этот иностранец не в состоянии правильно назвать ни одну банку консервов. Все только диву даются, как Йоргену удается понять, что англичанину надо, и показать на нужную вещь.

Мать считала, что люди давно привыкли бы к этому англичанину, если бы не его собака. Никто на Острове никогда не видел такого пса. Скоро будут выпускать овец, и потому люди послали к англичанину школьного учителя, чтобы он попросил того держать собаку на привязи. Сначала это не возымело действия. Тогда учителя послали во второй раз и велели передать англичанину, что, если они увидят его собаку бегающей на свободе, ее повесят или пристрелят. Это помогло.

Многим казалось подозрительным, что взрослый человек болтается по горам с блокнотом и что-то в нем царапает. С ним нельзя поговорить даже о погоде. Одному Богу известно, на что он живет. Кое-кто пытался вызнать у него, кто он и откуда приехал, но англичанин только улыбался и дергал себя за бороду.

Теперь мать писала чаще, чем прежде. И ее письма были полны рассказов об англичанине, собаке и Йоргене. Что ему здесь надо, этому англичанину? В лавке высказывалось много предположений. Может, он бежал из тюрьмы. А может, приехал из Австралии. Ведь там тоже говорят по-английски. Как бы там ни было, по мнению матери, он не американец. Те иначе произносят слова. И если бы он приехал из Америки, он был бы более обходительным. Школьный учитель уверен, что англичанин не преступник, объявленный в розыск, а просто бродячий художник.

Но людям всегда кажется, что за ними наблюдают и все про них записывают. Словом, держат за дураков. Бабушка ни в чем таком иностранца не подозревает. Она радуется, что он починил крышу на домишке и не взял с нее за это денег. Такой прочной крыши у них еще не было. А мать так радовалась за Йоргена, что все остальное ее не интересовало.

Прочитав письмо матери, Руфь представила себе Йоргена, идущего по берегу рядом со старым человеком и собакой на поводке. И ей хотелось, чтобы этот человек подольше задержался на Острове.

* * *

Руфь с классом ездила в город. Она заранее радовалась этой поездке. Ночевать они должны были в какой-то школе, спать — в спальных мешках.

Вечером в городе они с Бодиль и Анне, девочками из ее класса, пошли в кино. Идя по улицам, Руфь думала, что может встретить Горма. Верить в это она, конечно, не верила, но ведь такое вполне могло случиться. Особенно пока они стояли и ждали, когда их впустят в зал. Ей очень хотелось встретить его. И вместе с тем, она страшилась этой встречи. Весь фильм она думала о том, что после сеанса он, возможно, будет стоять и курить у дверей кинотеатра. Как ей тогда поступить? Потом она подумала, что он, может, вообще не курит. В таком случае он сразу уйдет домой.

— Ты кого-то ждешь? — спросила Бодиль, когда они — 11 МАЙ у кинотеатра.

— Нет, кого мне ждать?

— Ты так вертишь головой, что того гляди свернешь себе шею, — засмеялась Бодиль.

Конечно, Руфь могла бы все сказать подругам. Так, между прочим. Что она высматривает Горма Гранде, потому что ни делась с ним раньше. Они сделали бы большие глаза и спросили, не в родстве ли он с «Гранде & К°» на Стургата. Нет, это было бы глупо, и она не стала ничего объяснять.

Они встретили мальчиков, Бодиль и Анне разговорились с ними. Мальчики что-то болтали, девочки смеялись. Звонким, немного неестественным смехом. Смеялись не потому, что мальчики рассказывали что-то смешное. Просто так полагалось. Время от времени Руфь тоже смеялась. Но думала о том, что бы она сказала, если бы одним из мальчиков был Горм Гранде.

Уже лежа в своем спальном мешке на полу в чужом классе, она подумала, что хорошо бы иметь его фотографию. Его было бы легко рисовать. Во всяком случае, ей. Но она плохо помнила его лицо.

Утром она стояла в классе у окна и ждала своей очереди, чтобы умыться. Воздух был резкий и холодный. Ночью шел дождь. Весна, как обычно, капризничала.

Вдруг она увидала идущего через двор юношу. Высокий, худой, голова опущена. Ветер развевал его светлые волосы, на нем была дорогая кожаная куртка. Коричневая, с зеленым матерчатым воротником. Что-то в его походке насторожило Руфь. Мальчик выглядел совсем взрослым. Она высунулась в окно, а вдруг это Горм Гранде?

Он шел очень быстро. Как только он скрылся за воротами, двор сразу стал серым и пустым. Школьные дворы в городе были малопривлекательны. Руфь убедила себя, что это был не Горм. Скорее всего, кто-то другой. Ведь она не разглядела его лица, он был слишком далеко от нее.

Будь он немного поближе, она увидела бы, дергается ли у него уголок рта. Но кто знает, дергается ли он у Горма всегда или изредка. Это лишало ее уверенности, ведь тогда на собрании в молельном доме она узнала его только по этому подергиванию. За последние два года он вряд ли сильно изменился. Нет, это был не Горм. Кто угодно, только не он.

Вообще-то, нужно было его окликнуть. Если бы он оглянулся, она бы точно знала, он это или нет. Почему ее словно парализовало, когда ей показалось, что это он?

«Горм!» — могла бы крикнуть она, он бы обернулся, и она увидела бы его лицо. Она махнула бы ему рукой и крикнула: «Подожди, я сейчас выйду!» И спокойно спустилась бы по лестнице, чтобы поздороваться с ним. Он бы обязательно спросил, что она делает в городе. На такой вопрос ответить было бы просто. Они бы лучше узнали друг друга. Но все-таки это был не он.

* * *

Руфь сказала учителям, что должна навестить тетю и потому не пойдет вместе со всеми в музей. Да, конечно, но ее упрекнули, что она не предупредила об этом заранее.

Оставшись одна, Руфь у первого же встречного спросила, где живут Гранде. Это была пожилая дама, и она подробно объяснила Руфи, как пройти к их дому.

По дороге Руфь твердила про себя название улицы и описание дома. Но, добравшись до нужного дома, она побоялась войти в калитку, чтобы прочитать на дощечке фамилию и убедиться, что не ошиблась.

Дом был большой, белый, с двумя выходами на улицу и множеством окон. Он стоял в саду. Листья на деревьях еще не распустились, но повсюду цвели желтые и голубые крокусы.

Она остановилась на углу недалеко от дома. Ей все время чудилось, что вот входная дверь открывается и Горм выходит из дома. Руфь не знала, долго ли она там простояла. Но никто не вышел. Ей не было видно, есть ли в доме люди — окна были занавешены тонкими белыми гардинами.

Пошел дождь. Руфь застегнулась на все пуговицы. Но вскоре пальто промокло насквозь. С рябин, растущих на дорожке к дому, падали тяжелые капли.

Наверное, нужно войти и спросить, дома ли он? Нет, об этом страшно даже подумать!

Когда Руфь уже собиралась уходить, к воротам дома подъехал автомобиль. Сперва из него показался красный зонтик. Потом две красные туфельки на тонком каблучке. Девушка в красных туфельках оказалась ненамного старше Руфи. Длинные светлые волосы волнами падали на плечи и модный костюм. Она смеялась над чем-то, что ей сказал молодой шофер, потом захлопнула дверцу машины и, прыгая между лужами, направилась к калитке.

Когда она остановилась, Руфь отошла к соседней изгороди из штакетника.

— Ты кого-то ждешь? — Удивленный голос девушки звучал почти приветливо.

— Нет, я просто шла мимо, — быстро ответила Руфь, собираясь уйти.

— Тебе нужен зонтик? Возьми мой, я уже могу обойтись без него.

Руфь глянула на свое пальто и поняла, какой у нее жалкий вид. Такой красавицы ей видеть еще не доводилось. Ей очень хотелось взять зонтик, но она отрицательно помотала головой.

— Ну, как хочешь! — Незнакомая девушка открыла калитку. Уже на крыльце она остановилась и снова протянула Руфи зонтик.

Дождь барабанил по мостовой. Руфь была не в силах двинуться с места.

Девушка открыла дверь и задом наперед вошла в дом. Встряхнув зонтик, она закрыла его. Через мгновение дверь захлопнулась.

Руфь повернулась и пошла. Ботинки промокли насквозь, и ее охватил гнев. Она сама не знала, почему. А потом поняла: ее рассердило, что другая девушка могла, как ни в чем не бывало, войти в дом, в котором живет Горм Гранде.

Глава 9

18 мая, когда Горм после праздничного вечера выпускников вернулся домой, у матери случилось то, что она называла нервным срывом.

Было шесть утра. Он потерял ключи и так долго стучал дверным молотком, что в окне показался сосед. И тут же двери открыл отец, перечерченный беспорядочными сине-белыми полосами. Пытаясь встретиться глазами с шестью или восемью парами отцовских глаз, Горм понял, что он здорово пьян.

Отец втащил его в холл и запер дверь. Сверху спустилась Марианна в красном халате. Горму показалось, что ее волосы остались на ступенях лестницы, и он никак не мог заставить их вернуться к ней на голову. Голоса, в том числе и голос матери, неслись над ним, как из громкоговорителя.

Последнее, что он помнил, было рыдание матери, потом он обнаружил, что Марианна поставила перед его кроватью ведерко. Она наклонилась к нему и что-то сказала, он почувствовал дивный аромат, похожий на запах вереска. Он закрыл глаза и не двигался.

Пробуждение было похоже на смерть. Пожалуй, только этим можно было правдоподобно объяснить, почему к нему в комнату пришел отец. Но Горм не был мертв, уж слишком отчетливо он ощущал тошноту и головную боль.

Он плохо помнил рыдания матери и отца в расплывающемся перед глазами полосатом халате. Горм опасался худшего. Но ничего не случилось, отец только поставил ему на тумбочку стакан с водой и положил рядом таблетки от головной боли. Не открывая глаз, Горм следил за действиями отца. Это было похоже на детективный фильм. Ни голоса, ни обвинений. Ничего. Только стакан с водой и шесть таблеток на тумбочке. После этого отец исчез.

Полежав немного, Горм принял две таблетки и запил их полой. Его мучила тошнота. Он мог только неподвижно лежать на спине. Стоило ему открыть глаза, как комната начинала вращаться, а сам он в свободном парении висел над лампой, которая, к счастью, не была зажжена.

Когда тошнота, достигнув высшей точки, немного улеглась, Горм взглянул на часы. Десять минут четвертого. Часы стояли на тумбочке и громко тикали ему в ухо. Он хотел их отодвинуть, но это оказалось невозможно, поэтому он закрыл глаза в надежде, что, когда он снова попытается взглянуть на них, ему будет уже немного лучше. А на следующей неделе он оправится настолько, что даже встанет с постели.

Вечером, не постучавшись, к нему вошла Марианна. Он сделал вид, что спит. Почувствовав, как матрац прогнулся под ее тяжестью, он понял, что она села к нему на кровать, и открыл глаза.

— Как ты себя чувствуешь? — Голос у нее был тихий и даже участливый.

— Хорошо.

— Поесть хочешь? Может быть, колы?

— Нет. Только воды.

Она встала и пошла к умывальнику, чтобы набрать в стакан воды, потом снова села на кровать и потрогала рукой его лоб. Рука была прохладная и немного влажная после того, как она набирала воду в стакан.

— Кто был на празднике?

— Весь класс.

— И больше никого?

Он не ответил. Наверняка это мать прислала ее, чтобы что-нибудь выведать.

— Турстейн был?

— А как же!

— Девочка?

— Перестань!

Больше она не задавала вопросов, но потянулась к его куртке, висевшей на стуле. Вытащила оттуда непочатую пачку презервативов.

— Они тебе не понадобились? — удивленно спросила она. Горм был не в силах даже рассердиться, он закрыл глаза и молчал.

— Ты поэтому так напился?

— Прекрати, — пробормотал он.

— Конечно, поэтому. На тебя не похоже, чтобы ты напивался.

— А на тебя похоже шарить по моим карманам? — Он открыл глаза и встретился с ней взглядом.

— Я случайно, просто так получилось.

— Случайно? Шарить по чужим карманам? Что ты там искала? Использованный презерватив?

— Они выпали, когда я помогала тебе лечь в постель. К тому же ты мой брат.

— Вот именно.

— Что, вот именно?

— Именно то, что тебе нечего делать в моих карманах. Мы с тобой не жених и невеста.

Марианна медленно встала, от лица у нее отхлынула кровь.

— У меня есть жених. И вечером мы идем с ним в кино.

Горм уже знал об этом Яне. В последнее воскресенье Ян у них обедал. Он понравился матери, и даже отец немного поговорил с ним. Об изучении юриспруденции. Марианна, конечно, выйдет за него замуж, но сначала она должна окончить курсы медицинских сестер.

Горм закрыл глаза и слушал, как она идет к двери. Наконец он остался в гудящей пустоте. Казалось, невидимые струны стен вибрировали на такой частоте, которая была недоступна его ушам.

Что она сказала? «Ты поэтому так напился?» Горм протянул руку за стаканом, но выронил его. Подушка мгновенно промокла.

Он со стоном приподнялся, смахнул подушку на пол и лег. Что с подушкой, что без нее — одинаково тошно.

Он помнил все, что случилось 17 мая в начале ночи. Потом Турстейн исчез вместе с Гюнн, и дальше события разворачивались с поразительной быстротой. Он помнил поездку в такси и отвратительное помещение, украшенное гирляндами из креповой бумаги, красной, белой и синей. Свет, падавший в высокие окна, был острый, как сосульки. Лучше всего он напомнил этот свет. И ощущение пустоты. Как будто все потеряло смысл. И затянулось туманом. Дальше он помнил уже только, как отец открыл ему дверь.

На что он надеялся, взяв эти презервативы? На Гюнн? Потому что ее хотели заполучить все? Нет, черт подери! Как бы он себя сейчас чувствовал, если бы она предпочла его? Лучше или хуже? Наверняка хуже. Он бы наделал глупостей, потому что напился еще до того, как она появилась на празднике. Он даже не помнил, говорил ли он с ней. К тому же она предпочла Турстейна.

* * *

19 мая Горм встал в обычное время и перед уходом в школу постучал в дверь к матери. Тихое «войдите». Оставалось только покончить с этим. Хуже быть уже не могло.

— Прости, что я вернулся пьяный, — сказал он без всякого вступления.

Мать не заплакала. Напротив, она сидела перед туалетным столиком и строго смотрела на него. Он испытал такое облегчение, что ему захотелось покаяться.

— Это была глупость с моей стороны. Прости меня!

— У меня случился нервный срыв. Такое не должно повториться. Никогда!

— Да, мама.

Этот эпизод был заперт в помещение, где хранились недостойные поступки, о которых они не говорили. «Мы с тобой не жених и невеста» тоже находилось там.

Горм поджидал момента, чтобы извиниться и перед отцом, но за все лето они ни разу не оставались наедине.

* * *

В тот день, когда Горм уезжал на военную службу и отец подвез его к автобусу, у Горма наконец появилась возможность поговорить с ним. Как обычно, отец не разговаривал, когда вел машину. Дорога была скользкая, в лобовое стекло летел снег с дождем.

— Прости, что я тогда вернулся домой пьяный и всех разбудил, — произнес Горм в пространство. Сказав эти слова, он понял, что основательно подготовился к разговору.

Отец внимательно следил за перекрестком и молчал. Прошло много времени, и Горм решил, что отец либо не слышал его, либо эта тема все еще под запретом.

— Мать приняла это слишком близко к сердцу, — сказал наконец отец.

— Я знаю.

— Тебе следует подождать с этим, пока ты не уедешь в Берген в Высшее торговое училище. В армии за такое сажают на гауптвахту.

— Но я…

— Не будем больше об этом.

Тон отца не допускал возражений. Отец не раздавал прощения направо и налево. Горм сам не знал, на что он надеялся. Может, таблетки от головной боли и стакан с водой заставили его поверить, что отец пойдет ему навстречу. Или хотя бы взглянет на него. Но отец вел машину.

* * *

В армии Горм научился по-новому смотреть на мир. Мало того, он сам стал другим. Больше не было того Горма Гранде, который никогда никому не перечил. Ему уже не казалось, что все знают, кто он такой, когда он называл свое имя. Солдатская форма сделала его одним из многих. Он научился хитрить. Приспособился не только к скучной рутине и глупым приказам, но и к своеобразному безответственному братству.

Он оказался неподготовлен к тому, что воспримет отсутствие матери как незаконное, но спокойное, ликующее чувство Свободы.

Тяжело было круглые сутки находиться на людях, но он понял, что это тяжело не только ему. Парни в казарме мешали ему не больше, чем он им. Голая комната на шесть человек с тремя двухъярусными кроватями, три двойных металлических шкафа, стол у окна с шестью стульями, все на виду. Если не считать правила соблюдать порядок и тишину после одиннадцати, от него не требовалось ничего особенного.

Над каждой койкой была лампочка, в свободное время он мог лежать и читать. Даже по вечерам, потому что другим, как и ему, тоже не хотелось спать.

Он начал с «Маленького лорда» Юхана Боргена[10], которого захватил из дома. Сперва он просто лежал с книгой. Потом осмелел и начал читать, хотя товарищи с удивлением поглядывали на него. Но, как ни странно, не делали никаких замечаний.

Горм пристально следил за жизнью избалованного Вильфреда, рано лишившегося отца. За его отношением к старому хозяину табачной лавки, за тем, как он лгал и писал фальшивые письма. История воспитанного молодого человека, который разрешал себе недопустимые поступки, приносила ему облегчение.

Книгу купил кто-то из родителей. Интересно было бы узнать, прочитали ли они ее сами. Особенно те места, в которых говорилось об увлечении Вильфреда женщинами намного старше его. Одна из них была любовницей его отца. Отец и мать Горма читали книги, но никогда не обсуждали их со своими детьми. Наверное, и друг с другом тоже. Удивительно.

Горм скоро понял, что чем меньше он будет говорить в казарме, тем меньше рискует ляпнуть какую-нибудь глупость. Он слушал и отвечал, если его о чем-то спрашивали, а вообще, здесь и без него хватало желающих поболтать. Он посмеивался над тем, что построение дается ему легче, чем обращение с оружием. Парни в казарме добродушно вторили ему. Они не придавали значения его промахам, но им было непривычно, что человек сам над собой смеется.

Он не думал, что мог бы по-настоящему подружиться с кем-нибудь из них. Не потому, что они ему не нравились, по-своему, он им даже симпатизировал, но то, о чем они разговаривали, нисколько не интересовало его. И почти никогда не смешило. Тем не менее, он хорошо чувствовал себя в их обществе. Ведь они ничего от него не ждали.

Девушки, машины, мотоциклы — вот обычная тема всех разговоров в казарме. Как можно быстро разбогатеть. Кое-кто без конца вспоминал, как напился в том или ином случае. Этому состоянию Горм не завидовал. Никто из них не говорил о себе или о своей семье. Горм — тоже, но из-за этого он не чувствовал себя чужаком.

В первую же свободную субботу Горму пришлось утихомирить одного буяна, который лез в драку. Горм заломил ему руки за спину и отвел к стоявшей на улице военной машине. Когда он вернулся, парни смотрели на него уже по-другому.

Если случится настоящая война, возможно, я и не ударю в грязь лицом, думал он.

Ночью, после того как Горм сдал зачет по стрельбе, ему приснилось, что он находится на учениях среди незнакомых ему людей. Они были повсюду, висели на замерзших деревьях, шли на обледеневших лыжах или сбивались кучками, чтобы хоть как-то согреться. На равнине горели коричневые палатки. Он слышал крики о помощи, доносящиеся оттуда, как будто люди были заперты в палатках, но не мог заставить себя помочь им выбраться наружу. Руки и ноги ему не повиновались.

Неожиданно к нему подошла девушка в светлом летнем платье и дала ему ружье. Это словно вернуло его к жизни, он снова мог двигаться. Он зарядил ружье и прицелился в нее, но промазал, хотя она стояла совсем близко.

Девушка отпрянула, не спуская с него темных глаз. Чем дальше она отступала назад, тем больше приближались к нему ее глаза. Она еще ничего не сказала, но он уже знал, что сейчас она скажет что-то очень важное. Однако не мог вставить себя помочь ей, ему было стыдно, что он промазал.

Неожиданно он увидел у нее на лбу кровавую рану. Она тала в сугроб, раскинув руки. Лицо и глаза скрылись под снегом, но кровавая рана проступила наружу и расплывалась у него на глазах, словно цветок. На черной сухой ветке Горм раскачивался над распростертой фигурой в летнем платье. На ней нет формы, с удивлением подумал он.

Горм проснулся в поту с тем же чувством, с каким просыпался в детстве, когда ему снились кошмары. Он лежал, прислушиваясь к дыханию спящих, и вдруг понял, что ему приснилась Руфь.

Всю неделю, пока, несмотря на ветер и снег, шли учения, Руфь то и дело возникала в его мыслях. Почему она ему приснилась? Ведь все это было так давно, в детстве. Он даже не знает ее. Он видел отпечатавшиеся в снегу ее черты, видел ее темные глаза, смотрящие на него из кустов, и гадал, где она сейчас. Именно в эту минуту.

В следующий выходной он пошел на танцы. Неожиданно там оказалась Руфь. Она одиноко стояла в темном углу, прислонившись спиной к стене. Вокруг Горма воцарилась тишина. Исчезли звуки, голоса, музыка. Стены отступили. Не исчезла только фигура в углу. Он двигался так, словно его тело давно ждало этого.

Ему потребовалось много времени, чтобы подойти туда, где стояла она. Нужно было пройти мимо всех. Наконец он был у цели. Она стояла с двумя девушками, которые смотрели на него. Он глубоко вздохнул и хотел тронуть ее за плечо, чтобы пригласить на танец.

Над ее головой в стену был вбит большой гвоздь. Должно быть, он уже давно торчал там. Пока она оборачивалась к нему, его глаза искали спасения в этом гвозде. Вокруг Горма и девушки образовалась пустота. Это была не Руфь. У этой девушки были светлые глаза и белокурые волосы.

Раз уж он подошел к ней, ему следовало что-то предпринять. Но что? Он пригласил ее на танец.

Она была невысокая, и он наклонился к ней, чтобы сказать «Привет!». Девушка была податливая, теплая и обняла его за шею, хотя они не были знакомы. В голове у него вертелись слова школьной учительницы танцев: «Левая рука дамы должна лежать на плече кавалера». Он крепко обхватил девушку за талию. И они влились в танец, который, по мнению Горма, был танго. Между аккордеоном и гитарой не было согласия по этому вопросу. Гитара была на стороне Горма.

Девушка, улыбаясь, слушалась его руки, глаза ее были устремлены на него. Когда они проходили в танце мимо гвоздя в стене, Горм думал о Руфи. Чувство безнадежности сменилось гневом. Он крепче прижал к себе незнакомую девушку.

Они танцевали вместе весь вечер, и при расставании было бы естественно спросить, не встретится ли она с ним еще раз. Однако он не спросил. Спросила она, но Горм нашел подходящий предлог, чтобы отказаться.

В следующий свободный день он снова пошел на танцы. Элсе, так звали ту девушку, тоже была там, и они опять танцевали вместе весь вечер. Поскольку семья врача, в которой она работала горничной, была в отъезде, она пригласила Горма к себе.

Сперва она сварила кофе и показала ему фотографии своих родных. Потом села рядом с ним на диван и придвинулась так близко, что он был вынужден обнять ее. Горм понял, что у нее уже есть опыт в таких делах, она была ловчее его, хотя и не подавала виду.

Странно было ощущать так близко чужую кожу. Мягкую, кое-где покрытую пушком. Губы у Элсе были горячие, но руки холодные. Горм запутался в ее одежде. Пуговицы, пояс… Он заметил, что она затаила дыхание в ожидании его рук. У него закружилась голова, и в то же время он почувствовал уверенность в себе.

Хотелось растянуть время, чтобы полнее проникнуться происходящим, но вдруг все стронулось и понеслось, остановиться было уже невозможно. Хорошо, что ему удалось достать презерватив. Элсе погасила свет.

В какой-то момент у него мелькнула мысль, что все должно было бы быть иначе, но изменить что-либо он уже не мог. О девушке он словно забыл. Но позволил ее коже завладеть собой. В решающий момент у него перед глазами возник тот гвоздь в стене. Он сам в ярости забил его туда.

Позже он пытался угадать, что чувствовала девушка, однако она молчала. Да и что она могла бы сказать? Одеваясь, он заметил на себе ее взгляд, и его охватила грусть, которую Ой не мог выдержать в одиночестве. Поэтому он подошел к ней, обнял и спросил, хочет ли она встретиться с ним еще.

— Да, — прошептала она и крепко прижалась к нему. О том, что случилось, они больше не говорили.

— Ты такой вежливый, — прошептала она, когда он собрался уходить.

Ему бы хотелось, чтобы она сказала что-нибудь другое. Неважно что. Просто другое, что-нибудь необычное. И, не зная, как избавиться от этого чувства, он сказал ей, что она красивая. Кто знает, зачем он это сказал, никто его не просил. Но ее обрадовали его слова, так что сказаны они были не зря.

Пока он целовал Элсе, он понял, что все время помнил, что это не Руфь. По пути в казарму Горм решил написать Элсе, что больше не может с ней встретиться.

* * *

Парни в казарме под разговоры о девушках играли в карты. Одд, спавший с Гормом на одной двухъярусной кровати, видел, как Горм танцевал с Элсе.

— Ничего штучка, — сказал он, присвистнув.

Горму это понравились. Это доказывало, что с Элсе стоит иметь дело. Но он не нашел, что ответить Одду.

— Получил, что хотел? — спросил Одд.

— Что получил? — растерялся Горм.

Парни захохотали.

— Между вами что-нибудь было? — спросил парень по прозвищу Языкастый, который никогда не лез за словом в карман.

Горм разглядывал свои карты. У него на руках были трефовый туз и червовый король. Но сейчас это не могло ему помочь.

— А тебе-то что? — сказал он наконец.

— Да так, захотелось узнать, ты вернулся какой-то выпотрошенный. Вот я и подумал, что это ее работа.

Все, кроме Горма, засмеялись. Он снова перебрал свои карты. Оставил себе двойку пик.

— Нельзя безнаказанно сплетничать о дамах, — произнес он как можно спокойнее, ничего другого ему в голову не пришло.

Парни снисходительно отнеслись к его словам. Некоторое время их занимала только игра. Но Горм потерял к ней интерес. Он никак не мог вспомнить лица Элсе, помнил только, что у нее на животе возле пупка было родимое пятно.

Неожиданно Одд ткнул его в бок.

— Горм, с тобой все в порядке?

— Я не уверен, — серьезно ответил Горм и покрыл валета трефовым тузом.

Парни опять добродушно захохотали. Как мало им нужно, подумал Горм. Им только палец покажи, и они уже смеются. А вот ему надо последить за собой, во всяком случае, не напиваться до бесчувствия.

* * *

Горм так и не написал Элсе, что больше не может с ней встречаться. Напротив, пока он служил в армии, они встречались регулярно. Это получилось как-то само собой.

Несколько раз сначала был диван, а кофе потом. Если ему хотелось, чтобы было наоборот, было наоборот. Одеваясь, Элсе болтала обо всем, что приходило ей в голову. Горм пытался отвечать на ее вопросы, если, конечно, не предпочитал разговору любовные игры.

Казалось, Элсе тоже служит в армии, только ее часть находится в другом лагере, и им дано встречаться, пока длится и к служба.

Но почему-то Горму всегда становилось грустно, когда он думал об Элсе. Особенно когда все было кончено и он одевался. Ему не хотелось показывать ей этого, чтобы она не подумала, будто это ее вина. Поэтому он приносил ей подарки. Ему было приятно видеть ее радость. Серебряную побрякушку, шкатулку с зеркальцем и ключиком, мохеровый джемпер абрикосового цвета. Больше всего ей нравился медный поясок, который делал ее талию тонкой, как у муравья.

Не считая того, что происходило на диване в отсутствие докторского семейства, самое приятное было слышать, как она восклицает: «Господи, какая красота! Сколько же это стоит?» — и видеть ее радость.

Горм не понимал, как он мог принять ее за Руфь. «Будь осторожнее, — говорил он себе, ты не способен отличить одну девушку от другой». Несколько раз, сидя и глядя на Элсе, он спрашивал себя: «Почему я здесь?»

И это все? — думал он, и ему становилось стыдно за свои мысли. — И ничего больше?

Глава 10

В последнее воскресенье июня Руфь вернулась с Материка.

Она привезла с собой много картонных коробок с вещами, потому что реальную школу она уже кончила. Йоргена нигде не было видно, и она спросила о нем у первого, кто попался ей на глаза.

— Йорген теперь день и ночь пропадает у англичанина, — сказал Педер Почтарь и бросил через поручни свой полосатый мешок, потому что пароход, прогудев, собирался отойти от пристани.

Йорген спустился по склону вместе с собакой, привязанной к ручке тележки. При виде Руфи он расплылся в улыбке, кинул тележку и бросился к ней с распростертыми объятиями. Руфь позволила ему тормошить и тискать себя, стараясь понять то, что он говорил ей.

— Чья это собака?

— Майкла! И Йоргена! — Он снова обнял ее.

Потом внимательно осмотрел рукава и воротник ее пальто. Карманы. Вывернул наружу клетчатую подкладку и восхитился ею. Подобрал носовой платок и мелочь, выпавшие из кармана. Снова запихнул их в карман.

Собака тоже захотела участвовать в общей радости и прыгала на Руфь. Йорген словно очнулся.

— Эгон! Лежать! — властно крикнул он и выпрямился.

Руфь не могла опомниться от удивления: Йорген отдал приказ! Большой собаке! И она повиновалась ему!

Они поднимались с пристани вместе с кучкой прибывших. Йорген вез на тележке вещи Руфи, собака бежала рядом с тележкой. Он старался, чтобы между ним с Руфью и остальными все время находилась собака. Иногда он останавливался, обнимал Руфь за плечи и улыбался.

— Руфь! Не уедешь?

— Нет! Пошли! — Она дружески подтолкнула его.

Он засмеялся, поставил тележку и вытащил что-то из кармана. Это была маленькая деревянная собачка. Белая, с черными пятнами. Ее легко можно было зажать в кулаке.

— Спасибо, она очень красивая, — сказала Руфь.

Йорген, смеясь, откинул голову:

— Не уедешь! Нет!

* * *

В корзине у Руфи лежали продукты, приготовленные бабушкой для англичанина: яйца, молоко, хлеб. Клетчатое платье шло ей. Она унаследовала его от Эли, располневшей после родов. Однако платье было еще вполне модным. Стоял теплый июньский день, и платье под черным лакированным поясом стало влажным от пота.

Привязанная у дома собака начала лаять. Но Руфь не боялась собаки, с которой у Йоргена такие дружеские отношения. Она смело подошла ближе.

На пороге показался англичанин, в руке он держал две кисти. Смуглое, обветренное лицо обрамляли густые волосы и борода. Руфь ни у кого не видела таких густых волос. Довольно длинные, вьющиеся локонами. Когда-то и борода, и волосы были темные, теперь они поседели. Ему было за тридцать, а может, и все сорок.

Рубашка и штаны были в краске. Синие, лиловые пятна. Пуговицы отсутствовали. Но он запахнул рубашку на груди и прижал ее широкими подтяжками из темно-коричневой кожи. Казалось, будто подтяжки держат не только штаны и рубашку, но и его самого.

Своим взглядом англичанин словно сорвал с нее платье и повесил его на ветвистую березу всем на обозрение. Руфь невольно покраснела, однако протянула ему бабушкину корзину и сказала:

— Пожалуйста, это вам.

Он принял корзину и что-то буркнул по-английски. Слова были какие-то бугристые. Руфь ощутила странный запах. Масляные краски, скипидар? Он отступил в сторону, словно приглашал ее зайти в дом. Поручение было выполнено, продукты переданы. Но, не успев подумать, Руфь протиснулась мимо художника и вошла в дом.

Там царили сумерки. Окна были слишком маленькие. Неужели они всегда были такие маленькие? Кругом стояли картины. Небольшой кухонный стол был завален тюбиками с краской и кистями. Руфь подошла к двум самым большим картинам и присела на корточки. На одной была изображена странная гора — совсем не похожая на гору, она, тем не менее, несомненно, была горой. И дом, словно вывернутый наизнанку. Яркие краски.

На другой картине был изображен человек. Йорген! Англичанин написал Йоргена! Он увидел ее брата, которого никто не считал за человека, и ему показалось, что Йорген достаточно хорош, чтобы изобразить его на картине. На большой картине.

Англичанин грозной тенью застыл в дверях. Из-за солнечного света он казался черным. Он подошел поближе, блеснули глаза и зубы.

Взгляд Руфи сосредоточился на его щиколотках. Голые ноги в изношенных сандалиях. Он уже давно не подстригал ногти на ногах. Они были слишком длинные. Может, ему такое даже не приходит в голову? Если у человека столько холстов, столько кистей и тюбиков с краской, ему не до ногтей на ногах.

Она перевела взгляд на портрет Йоргена. «О-о-о!» — выдохнула она. Это было только дыхание.

Англичанин подошел к ней вплотную. Свет, проникавший в открытую дверь, нарисовал на полу желтый четырехугольник. Художник что-то сказал у нее над головой. О Йоргене, о том, что ему нравилось позировать. Сидел неподвижно, как статуя. Художник пользовался кистями как указкой, они казались непосредственным продолжением его руки. Неожиданно он положил кисти на стол и поманил Руфь к окну.

Она нерешительно подошла к нему. Он показал на что-то за окном. На цепь гор? На море? Она не поняла. Вдруг он положил свою руку на обнаженную руку Руфи. Смуглая рука и длинные пальцы. Запястье, покрытое короткими темными волосами, скрывавшимися в рукаве. Руфь охватило странное чувство. Ей хотелось и в то же время не хотелось вырвать свою руку.

Его рука по-прежнему лежала на ее. Согнутые немного пальцы образовали над ней купол чаши. Дно этой темной тяжелой чаши было покрыто пятнами краски.

Прошел час, а Руфь еще не успела как следует рассмотреть все картины. Иногда она и художник перебрасывались парой слов. Она на беспомощном школьном английском. Сначала она краснела, с трудом находя нужные слова. Постепенно пошло легче.

Художник рассказал, что живет в Лондоне и что ему давно хотелось приехать в Норвегию. Несколько раз он произнес «Лофотены!» и пощелкал языком. Как будто речь шла о чем-то съедобном. А этот Остров! Она поняла, что ему нравится свет. Руфь никогда не думала, что у них какой-то особенный свет. Но если это говорит человек, повидавший свет во всем мире, наверное, так и есть.

Она сказала, что рада за Йоргена, нашедшего друга в его собаке. Но оказалось, что собака принадлежит норвежскому другу художника, которому из-за болезни пришлось от нее отказаться. Собаку звали Эгон[11] в честь одного живописца. Он смеялся, говоря об Эгоне, хотя тут же сказал, что его друг болен. Но, может, они не были близкими друзьями? Руфь поняла, что художник намерен остаться на Острове на зиму. Ему хотелось писать снег.

Она осторожно напомнила ему, что снег белый. Он засмеялся, и она испугалась, что сморозила глупость. Но художник тут же посерьезнел и объяснил, что хочет написать снежные сугробы, освещенные северным сиянием. Она понимающе кивнула, но все еще чувствовала себя дурочкой.

Когда Руфь обмолвилась, что любит рисовать, художник захотел что-то показать ей. Он повел ее на берег, где у самой воды среди камней стоял мольберт. Смешав на палитре белую и синюю краски, он быстро и смело стал бросать ее на холст. Иногда он помогал себе тряпкой, иногда большим пальцем или тыльной стороной ладони.

Руфь внимательно следила за всеми его движениями. Она вдруг подумала, что впервые видит, как настоящий художник пишет картину.

Забыв, что она плохо знает английский, Руфь вдруг разговорилась и засыпала художника вопросами. Почему он смешивает краски именно так, а не иначе? Какой свет в Лондоне? И почему он не пользуется для неба чистыми красками? И художник отвечал ей! Он щурился на солнце. Приподнимал изношенную соломенную шляпу и потом натягивал ее на уши. Показывал на дедушкин домишко. На горы. На море и островки. На скалы, на которых сушили рыбу. На идущие вдали пароходы. В конце концов он показал на свою голову.

И Руфь поняла, что краски меняются у него в голове по мере того, как он пишет. Но ведь так и должно быть! Только овладев красками и подчинив их себе, можно написать оригинальную картину.

Время от времени художник широко улыбался. Он был живой человек, но ей все равно казалось, что она придумала его себе. Ей стало легче, когда он заговорил с ней. Голос и сандалии, хлюпающие по влажному прибрежному песку, были настоящие.

Только теперь она поняла, почему дедушка не мог жить вместе с бабушкой и детьми. Ведь он должен был построить домишко для этого художника! Дедушка знал, что это понадобится Руфи.

* * *

Руфь старалась почаще ходить к художнику. Иногда вместе с Йоргеном, который вел собаку на поводке. Случалось, она оставалась с Майклом наедине. Если шел дождь, они прятались в дом. В хорошую погоду он стоял у кромки воды и писал.

Она пробовала произносить его имя — Майкл. Но не вслух. Только про себя.

Он натянул для нее кусок холста, дал кисти и краски. Она Хотела поблагодарить его, но это у нее получилось плохо. Слишком многое заслуживало благодарности. Поэтому она быстро, по-будничному проговорила слова благодарности и вздрогнула всем телом при взгляде на его руки. Ей захотелось тоже что-нибудь подарить ему. Что-нибудь настоящее. Оставалось только придумать, что бы это могло быть.

Он поддержал ее под локоть, чтобы показать, как нужно стоять, чтобы не уставали плечо и рука. Она пыталась уловить смысл его слов. Но они улетели. Осталась только его рука. Настоящая. Теплая. У Руфи сдавило горло и захотелось уйти. Но Майкл как будто не заметил этого и продолжал объяснять дальше. Уйти было невозможно. Когда он убрал руку, ей стало легче.

Руфь покрыла холст белой и зеленой краской, потом смешала два красных цвета и чуть справа написала дедушкин домишко. Она делала вид, что ей все известно. Подражая Майклу, бросала на холст краску. Вначале главным был цвет. Остальное она придумала сама. Вскоре Руфь поняла, что ее мазки слишком грубы и сухи. Кисть слишком широка или ее рука слишком тверда. Ее охватило отчаяние, и она опустила руки.

— Скипидар?

Он подошел к ней. Наклонив голову набок, он смотрел на холст. Потом взял у нее кисть и обмакнул ее в скипидар. От запаха скипидара на душе у нее стало легче. Как мало надо, чтобы человек смог воспарить над морем! Скипидар. Он отдал ей кисть, и она засмеялась, запрокинув голову.

Майкл, улыбаясь, наблюдал за Руфью, потом вернулся к своему мольберту.

Они почти не разговаривали. Каждый был занят своим делом. Пошел дождь, и он велел ей идти в дом, а сам на трех столбиках натянул над мольбертом старый парус.

Сидя у окна, Руфь писала дедушкину табакерку и трех дохлых мух, валявшихся на подоконнике. Ей больше нравилось писать в доме. На воле ее многое отвлекало. Майкл писал на воле.

Когда она собралась уходить — ей надо было почистить хлев, — пришел Майкл и похвалил ее работу. Он показал ей тень, которой она не заметила, но, главное, похвалил. И, как в прошлый раз, снова прикоснулся к ее руке. На мгновение. Потом спрятал руки в карманы и вопросительно посмотрел на Руфь.

Она кивнула ему. Его седые вьющиеся волосы были тяжелыми от дождя.

Неожиданно на тропинке перед Руфью вырос Эмиссар, прятавшийся в кустах. Она остановилась.

— Что-то ты припозднилась! Матери самой пришлось пригнать коров. Йорген шастает по горам с этой собакой, а ты слоняешься Бог знает где, как шалава. Люди уже болтают о тебе. Болтают, что ты с утра до вечера торчишь у этого художника. Позор! Стыда на тебе нет! Забыла, почему утопилась Ада? А? Забыла о наказании Господнем? Таких, как ты, святые люди в Земле Иудейской называли блудницами!

Она стояла так близко от него, что в лицо ей летели брызги слюны и было слышно каждое слово. Но она не понимала, что это относится к ней. Не может быть, чтобы он имел в виду ее! Радость, доставленная изображением на холсте табакерки и дохлых мух, покинула Руфь. В голове громыхал голос Эмиссара, повторявшего одни и те же слова. Вечные слова о Судном дне.

Блудница! От этого слова не отмахнешься. Оно преследовало ее всю дорогу домой, и потом в хлеву. Стояло в ушах, когда она подняла подойник с молоком и поглядела на мать, сидевшую возле другой коровы. Перемалывалось в голове, пока она смотрела на красные руки матери и ее бледное лицо под платком.

И вдруг Руфь всем нутром ощутила усталость матери. Ее тысячелетний позор. Выкидыши.

Она прижалась лбом к теплому боку коровы и потянула за соски. Молоко брызнуло и потекло в подойник. Оно текло и текло.

В хлев вошел Эмиссар, он остановился между Руфью и матерью. И снова произнес то слово. Блудница.

Мать вздрогнула так, что корова забеспокоилась и чуть не опрокинула подойник. Она привстала со скамеечки, словно он дал ей пощечину. Потом снова села и крикнула ему, чтобы он замолчал.

Но Эмиссар не унялся, он навис над ними, высокий и статный, и изо рта у него тек словесный поток. В мире не осталось места ничему, кроме слов Эмиссара. Так бывало всегда. Но раньше в них не было такой ярости. Они не разили так беспощадно. И он никогда не обращался непосредственно к ней. Так, как сейчас.

Руфь встала и остановилась перед ним с подойником в руках. Его слова больно задели ее. Это уже чересчур. Ей запрещалось все, чем ей хотелось бы заниматься. А Эмиссар заполнил собой весь хлев. Весь мир.

Она открыла рот, чтобы глотнуть воздуха. Но ее вырвало. Словно недоброкачественную пищу она извергла из себя Эмиссара на пол хлева. Отставив подальше подойник, она пригнулась, чтобы самое страшное извержение не попало матери на халат и на передник.

Эмиссар ловко отпрянул в сторону, словесный поток иссяк. Несколько раз он открыл и закрыл рот. Потом повернулся и ушел.

Руфь вытерла губы обратной стороной ладони и ждала, чтобы мать закончила доить обеих коров. Обе молчали. Полные подойники они принесли домой и поставили в сенях.

Она вымыла лицо и руки. Повязала платок, передник, накрыла кувшин тканью и стала процеживать молоко, слушая чистый звук падающей в кувшин струи.

В открытую дверь и окно сеней, разделенное переплетом на четыре квадрата, падал вечерний свет. Световые конусы перекрещивались друг с другом над пенистой молочной струей, льющейся на ткань. И происходило преображение. Свет преображал все. Делал прекрасным даже уродливое. Руфь вспомнила, что Майкл хотел писать северное сияние, освещающее снег. И Эмиссар не смел запачкать его своей грязью.

* * *

Подошел сенокос. Руфь работала, как машина. Но с Эмиссаром она не разговаривала, даже когда он к ней обращался. Она сгребала сено, наметывала воз, утрамбовывала его и снова сгребала. Йорген возил сено домой, Эмиссар всем командовал.

Мать помогала то тут, то там. С таким видом, словно ей не хватало воздуха. Руфь не сочувствовала матери. Пока мать подчинялась Эмиссару, Руфи как будто не было до нее дела.

Слова Эмиссара о ней и тете Аде росли с каждым днем. Однажды все должно было лопнуть. Вернее, взорваться. Руфь нарисовала, как это будет, в своем блокноте для рисования и спрятала его в нижний ящик комода.

Руки и ноги Эмиссара отделились от туловища. Белые зубы, каждый по отдельности, впились в ствол дерева, черными волосами, в которых не было ни одной седой пряди, хотя Эмиссар был намного старше Майкла, она обмотала овцу в правом углу рисунка. Шишковатый голый череп откатился и белел возле хлева. Прямой нос и широкие плечи, не знавшие тяжести, летели по воздуху, как щепки. Это был серо-черный взрыв с кроваво-красными контурами. Глаза Эмиссара она прибила к столбу изгороди. Карие, блестящие, они были похожи на ненужные гвозди, вбитые в годовые кольца.

Каждый раз, доставая из комода чистое белье, Руфь видела там свой рисунок. Много дней он напоминал ей о том, что она задумала. Наконец она сложила рисунок и унесла в хлев, когда там никого не было.

Открыв люк, Руфь ощутила терпкий теплый запах навоза и быстро засунула рисунок между балкой и половыми досками. Потом она выпрямилась и прочитала «Отче наш». Но закончила она молитву на свой лад: «Боже милостивый, Господи Боже мой. Аминь».

После ужина Йорген один пошел к Майклу и Эгону. Руфь с ним не пошла.

Руки и плечи у нее загорели. По вечерам она осматривала этот противный загар и мазалась нутряным салом и кислым молоком. По ночам подолгу смотрела, как по стене ползет полуночное солнце, и думала о свете над ладонями Майкла. О его руках.

* * *

Когда сено было уже под крышей, Эмиссар наконец уехал читать свои проповеди. И все вздохнули с облегчением. Лицо матери разгладилось. Она даже стала выше ростом. Ее угловатая фигура распрямилась. Она теперь разговаривала с домашними не только по делу, и голос ее перестал быть резким и плаксивым.

Вот бабушке никогда и ничто не мешало. Она целыми днями не отходила от плиты. Во время сенокоса они ели у нее. Когда Эмиссар уехал, обед превратился в отдых. Никто им не мешал жевать, глотать, говорить о том о сем. Будет ли дождь. Скоро ли придет пароход. Сделает ли бабушка новую повязку лошади, поранившей ногу.

Руфи захотелось взглянуть на рисунок, спрятанный под половыми досками хлева, но она удержалась. Пусть себе на здоровье гниет там.

Йорген словно освободился от себя самого, и лицо у него стало светлым. От работы на солнце он стал совсем коричневым. Если бы люди видели, как Йорген поднимает на вилах тяжелые охапки сена и бросает их на воз, им и в голову не пришло бы, что у него не все дома. Это становилось заметно, только когда он начинал говорить. И еще когда по-настоящему сердился или радовался. Тогда его лицо и движения необъяснимо менялись. Таких движений не было ни у кого из жителей Острова.

В субботу после отъезда Эмиссара впервые за три недели пошел дождь. Ручей в загоне пенился и журчал. Бочка под крышей мгновенно наполнилась до половины. И в доме, и на дворе пахло свежее кошенным клевером. Руфи нечем было заняться. Наконец она решилась и по раскисшей дороге пошла к бабушке.

— Если хочешь, я отнесу Майклу корзину с продуктами, — предложила она, стряхивая капли с волос.

Бабушка подозрительно посмотрела на нее, словно они были чужие и только что встретились.

На столе лежали пять свежих буханок. Бабушка брала их одну за другой и, подержав в руке, снова клала на стол. Третью буханку она завернула в полотенце. Потом принесла шесть яиц и все это аккуратно, осторожно сложила в корзину.

— Человек должен следить за собой. Молоденькие девушки часто делают глупости. Тебе это известно не хуже, чем мне. Слухи опаснее яда. Они могут убить человека.

Бабушка не сказала: «Вспомни Аду». Но Руфь понимала, что у нее на уме.

— Он учит меня писать красками. Дал мне холст…

— Я знаю. Но помни, цена может оказаться слишком высокой. Здесь, на Острове, не щадят никого.

Бабушка по столу пододвинула корзинку к Руфи и кивнула. Руфь не шевельнулась.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты должна делать только то, что в состоянии вытерпеть твое сердце и твой рассудок. Они ведь всегда будут с тобой. Если для тебя самое главное — твое рисование, пусть люди болтают что хотят. Но если рисование для тебя не самое, а только почти самое главное, или вообще не главное, то тебе следует надрать уши за твою глупость.

* * *

Руфь видела, что Майкл обрадовался, когда они с Йоргеном пришли к нему. Он показал им все, что написал за это время. Спросил, закончился ли у них сенокос. Угостил соком и сельтерской с печеньем. Неожиданно из чемодана, стоявшего под кроватью, он достал альбом для набросков и положил перед ними на стол.

Руфь осторожно стала листать альбом. Края страниц пожелтели. Майкл сидел у стола. Он казался немного чужим. Не таким, как всегда. С воодушевлением и вроде бы даже волнуясь, он объяснил, что эти наброски сделаны им в Париже и Риме. Много-много тел. Одни целые, у других не было рук или голов. Руфь подумала, что столько наготы это все-таки чересчур, хотя Майкл и объяснил им, что это статуи.

Собака заскулила, Йорген надел на нее поводок и вышел с ней из дома. Когда дверь за ними закрылась, в комнату (…) слова Эмиссара и легли на наброски. Руфь пыталась их прогнать, но они словно прилипали ко всему, на что падал её взгляд. До нее с трудом доходило то, что говорил Майкл, но она кивала и делала вид, что ей все понятно.

Дождь барабанил по крыше из гофрированной жести, а Майкл показывал ей альбомы по искусству. Видно было, что их прилежно изучали, края страниц сильно обтрепались. Наверное, их часто перевозили с места на место. На одном альбоме в черном переплете неровными буквами было написано — «Эгон Шиле».

Картина на переплете изображала человека в красном клоунском костюме. Ломаные линии рук и ног. Для головы на картине почти не осталось места. Лицо было обращено вниз, глаза смотрели в сторону. Руфь не могла понять, мужчина это или женщина, но человек пытался натянуть на себя что-то темное. Изображение четко выделялось на белом фоне. Вокруг человека была пустота.

Текст был на немецком. Руфь стала листать альбом. Обнаженные и полуобнаженные люди. Молодые, несколько стариков. Очень худая девочка с распущенными волосами. Набросанная штрихом девушка в спущенных чулках, сложившая на коленях руки.

Майкл показал на нее и спросил, не кажется ли Руфи, что это смелый рисунок. Руфь отвернулась и кивнула. И как только художник осмелился так нарисовать ее? — подумала она. Очевидно, такое могли позволить себе лишь художники, живущие за границей, или тс, кто не собирался возвращаться домой. Вроде Майкла.

На некоторых картинах были изображены дети, или дети, которые все-таки не были детьми. Были автопортреты самого художника. Он выглядел сумасшедшим. А может, сердитым. Иногда его глаза напоминали глаза Эмиссара. Руфи почему-то стало грустно. Столько обнаженных тел…

Майкла же занимали только линии, а не то, какое впечатление они производят на зрителя. В этом смысле он был ребенком. Как Йорген. А она сама? Руфь отвернулась от Майкла. Листала, разглядывала.

Пока она разглядывала картины Эгона Шиле, ей вдруг стало тоскливо оттого, что, дожив до восемнадцати лет, она так и не встретила никого, с кем могла бы поделиться своими мыслями.

Майкл теперь смотрел не на картины, а на нее. Когда их глаза встретились, он спросил, не хочет ли она взять альбом домой. Но Руфь не могла позволить себе принести домой такое. Она отрицательно помотала головой и попыталась объяснить, что у них дома голым на картинах может быть изображен только младенец Христос. Наверное, он понял ее, потому что засмеялся.

Руфи не понравился его смех. Как бы в отместку, она подумала, что рисунки Эгона Шиле это совсем не то, что Майкловы статуи. Линии Шиле все, изображенное им, делают живым. Они заставляют людей оживать, вставать с бумаги и идти в мир.

А ведь она и сама могла бы послужить моделью многим картинам. Неожиданно она услыхала вопрос Майкла. В смысле его слов нельзя было усомниться.

— Model? Jorgen, or somebody, must be with us, if you like…[12]

Руфь залилась краской и отвернулась, не зная, что ответить. Он показал на альбом и повторил свой вопрос. Она отрицательно покачала головой, не поднимая на него глаз. И тут же поняла, что ей хотелось бы позировать ему. Хотелось, чтобы ее увидели. Хотелось стать той, которая заставила бы Майкла рисовать людей такими же живыми, какими рисовал их Шиле. Если бы она была не здесь! А в каком-нибудь городе. В другой стране. Там бы она могла сказать: «Рисуй меня! Пиши! Смотри на меня!» Ей стало трудно дышать. Она сразу заторопилась и пошла к двери. Майкл что-то сказал ей вслед. Наверное, извинялся. Не надо сердиться, у него и в мыслях не было обидеть её. Она красивая. Ему хочется написать красивую картину. Руфь поняла каждое слово, но не подала виду. Не обернулась. Не посмотрела на него.

Дома, когда Руфь уже легла, ее начало трясти. Она встала, подошла к тусклому зеркалу, висевшему над умывальником, и стала разглядывать свое лицо.

Он сказал, что я красивая, думала она.

Ночью она стояла на пустоши высоко на склоне, откуда открывался вид на море и на берег. И тут с облаков по старому пароходному трапу спустился Бог. Он встал перед ней, лицо его скрывали облака. Опустив вниз глаза, Руфь обнаружила, что из стоптанных сандалий Бога торчат голые пальцы Майкла. Ногти на ногах были слишком длинные и не совсем чистые. Ей захотелось сказать ему про ногти, но она не могла вымолвить ни слова. В руках у Бога была старая школьная грифельная доска.

— Рисуй! — сказал Бог и показал ей на свои ноги.

Потом небо потемнело, и она осталась одна с грифельной доской. Доска была такая тяжелая, что Руфь поставила ее на землю, прислонив к единственному росшему там дереву. Она знала, что ей надо найти дорогу, вот только куда? Пока она пыталась вспомнить, с какой стороны она пришла сюда, чтобы пойти в противоположном направлении и попасть туда, куда нужно, послышался треск. Руфь сразу поняла, что это доска. Она не видела ее, но было слышно, что доска упала в какую-то пропасть. Руфь решила идти прочь от этого звука, а то она тоже упадет в пропасть, потому что разбила доску, данную ей Богом. Однако не могла слипнуться с места. Ее ноги словно приросли к зеленой траве.

Руфь проснулась, дрожа от страха. Одеяло валялось на полу. Она выглянула в маленькое треугольное окошко. Сквозь струи дождя можно было различить крышу и печную трубу дедушкиного домишка. С моря наползал туман. Окрестности плавали в тумане, словно в белой пушице.

Она подошла к старому зеркалу. Темные пятна портили его поверхность. Что в ней увидел Майкл? Она видела в зеркале только свои широко открытые глаза.

Заметил ли он, что она дрожала? Нет. Она чувствовала трепет во всем теле. Но отражение в зеркале было неподвижно. Она подошла к своему платью, лежавшему на стуле. Скрипнули половые доски, и она подумала, что не следует ходить по ночам.

Она надела клетчатое летнее платье и поверх него джемпер. Спустилась босиком по лестнице и выскользнула из дома. По мокрой траве она обошла лесок и большие валуны рядом с бабушкиным картофельным полем. Миновав скалу, она побежала по берегу. Никто не должен был ее видеть.

При приближении Руфи собака тихонько заворчала. Майкл показался в дверях, прикрываясь рубашкой. Увидев, что он голый, Руфь растерялась. Она никогда не видела голого мужчину, даже прикрывшегося рубашкой.

Он отступил в тень и шепотом сказал:

— Заходи.

Поскольку Руфь приняла решение еще дома и уже стояла на каменном крыльце дедушкиного домишка, было бы глупо сейчас повернуться и убежать. Майкла, по-видимому, не смущала его нагота. Ведь он видел много обнаженных статуй в Риме и много альбомов по искусству.

Руфь вошла в комнату. Что делать дальше, она не знала. Она быстро закрыла и открыла глаза. Слишком быстро. Он стоял перед ней, но она не смела позволить себе увидеть его. Взгляд ее притягивался вниз, к его пальцам на ногах.

Майкл бросил рубашку на постель и молча закурил трубку. Не глядя на нее, он ходил по комнате и сосал трубку. Это длилось бесконечно. Руфь вдруг заметила, что плачет. Плачет беззвучно, ей было ужасно стыдно.

Он сел к столу и что-то тихо сказал. Руфь не разобрала. Кажется, он хотел ее утешить. Она провела рукой под носом, потом по всему лицу.

Когда он встал и подошел к ней, она почувствовала опасность. Страшную опасность. И отпрянула от его руки. Но он вдруг словно проснулся и быстро отошел к столу с красками. Через мгновение у нее в руках оказался альбом для набросков и уголь.

Майкл зажег обе керосиновые лампы, поставил посреди комнаты стул и поманил ее, как будто сказал: «Иди сюда». Он этого не произнес, только кивнул ей и сел возле окна.

Руфь вошла к нему в картину. Очерченный светом круг обескуражил ее, она зажмурилась и отступила назад, чтобы скрыть лицо. Нерешительно придвинула к себе стул. В руке у нее был уголь. Рука дрожала Она подняла глаза. Майкл протянул к ней руки ладонями вверх, словно говоря: «Вот я. Бери! Пользуйся!»

И вдруг она увидела все его глазами. Бедра. В тени то, что было между ногами. Нереальное, но отчетливое. Плечи, бороду. Вьющиеся на груди волосы. Тени на лице. Он поднял трубку и улыбнулся Руфи.

Платье промокло, пока она бежала под дождем. Ноги тоже. Ее знобило. Проводя первые, нерешительные линии, Руфь чувствовала, что вся покрылась гусиной кожей. Пальцы судорожно сжимали уголь. Но рука повиновалась ей. Она была Руфью, и вместе с тем не была ею. Все как будто перестало существовать. Майкл сидел неподвижно и был реален только для ее линий. И в то же время он был единственным реальным в этой комнате.

Через какое-то время он встал и подошел, чтобы посмотреть на ее рисунок. Руфь протянула ему альбом. Он склонил голову набок. Между бровями залегли складки. Он поднес блокнот к свету и удовлетворенно кивнул:

— Good! Very, very good.[13]

Потом стал показывать и объяснять. О перспективе и расстоянии. Руфь кивала, ей захотелось тут же все исправить. Но он покачал головой. Нет. В другой раз. И продолжал объяснять, словно все было в порядке вещей. Словно он не стоял перед ней голый. Кое-что она понимала, но не все. Он стоял слишком близко и был голый. В комнате было холодно, даже одетой Руфи было холодно. Но щеки ее пылали. Почему он не оденется? Ведь она уже кончила рисовать? И ей надо идти.

Майкл отошел и стал растапливать печь. Он стоял к ней спиной и ждал, когда огонь разгорится. Длинная изогнутая линия спины.

Вот он наклонился и открыл печь, чтобы бросить в нее уголь. Кидал его сильными движениями. В комнату вырвалось черное облако дыма. Майкл стоял, словно освещенный факелами. Огонь лизал уголь. Трещал, щелкал. Майкл захлопнул дверцу и повернулся к Руфи. Какие странные у него глаза. Что в них? Вопрос? Или мольба? Он показал на свою наготу. Потом на нее. Кивнул на альбом для набросков.

На Руфь налетел необъяснимый порыв. Поднял и закружил, все быстрее и быстрее. Лишил воли. Он был так силен, что сопротивляться было бесполезно. Для того она и пришла сюда.

Она сдернула джемпер, платье. Немного помешкав, сняла белье. За это время она ни разу не взглянула на него и, наконец, замерла, понурив голову.

Майкл накинул на дверь крючок и задернул старые занавески. Кольца занавесок заскрежетали на медном карнизе. Когда Руфь подняла глаза на Майкла, он уже раскрыл большой альбом для набросков. Потом выдвинул на середину комнаты мольберт и поставил на него альбом.

В ту минуту, когда он посмотрел на нее, она поняла, что все изменилось. Это не был взгляд мужчины, увидевшего ее обнаженной, это был взгляд человека, увидевшего что-то прекрасное, что он хотел нарисовать.

Не прикасаясь к Руфи, Майкл показал ей, где сесть, и дал в руки бабушкину корзинку, словно понял, что ей это необходимо. Потом он велел ей распустить связанные в пучок волосы. Они были еще влажные от дождя. Показал, как расчесать волосы пальцами. Так! Потом показал, как сесть. Расставив ноги и немного вытянув их вперед. Чуть-чуть нагнуться над корзинкой, одна рука под грудью. Руфь следила глазами за его движениями. Руки у него были смуглые.

Майкл обошел ее вокруг. Измерил ее пропорции. Раскурил трубку. Снова обошел вокруг. Немного откинул занавеску. Склонил голову набок и встал за мольберт.

Время обернулось синей неподвижной тенью. Он зажег третью лампу. В печке трещал огонь. Он спросил, не хочется ей пить? Не холодно ли? Она покачала головой. Один раз он подошел к ней и приподнял ее подбородок, почти не нагнувшись его. Долго смотрел на что-то в ее голове и снова отошел к мольберту.

Он умел почти все из того, чему ей еще предстояло учиться. Знал все, что еще предстояло ей узнать. Руфи захотелось, чтобы он посмотрел на нее. Увидел, что она готова отблагодарить его за то, что он поделился с нею красками и холстом. Или не за это? Может, во всем виноват охвативший ее трепет? Может, из-за него Руфи хотелось, чтобы Майкл подошел к ней и взял ее за подбородок? По-настоящему.

Но он не подошел. Рука его поднималась и опускалась. Едва слышно поскрипывал уголь. Он перелистнул альбом. И снова рисовал. Разглядывал что-то важное, скрывавшееся в ней. Ее обратную сторону. На которую никому раньше не приходило в голову взглянуть.

Потом ему захотелось, чтобы она устроилась на кровати среди подушек. Откинулась назад. Так, да, так. Без бабушкиной корзинки она почувствовала себя еще более обнаженной. Пугающе обнаженной. Ей хотелось прикрыться. Она пошарила вокруг, но ничего не нашла. И осталась лежать, как лежала. От покрывала, на котором она лежала, у нее чесалась спина. От его квадратов, связанных из грубой шерсти. Руфь беспомощно посмотрела на Майкла. Теперь он владел ею целиком.

Он подбросил в печь угля. Над крышей взлетели искры. Она видела, как за окном, вылетая из трубы, они падают в траву. Черная сажа в опасном снопе искр. Майкл слишком сильно растопил печь. Руфь представила себе, что все пылает в огне, что им нужно спасаться. Голыми. Жители Острова сбежались к дому и обнаружили их. Она вдруг увидела себя и его обнаженными в стиле Шиле. Это испугало ее. Но она начала смеяться. И сама слышала, что это не ее смех. Он принадлежал кому-то, о ком она не имела представления, кто не желал показываться на глаза. Чем сильнее пожар пылал у нее перед глазами, тем безудержнее она смеялась.

Майкл перестал рисовать, сперва он был удивлен, потом опустил руку с углем.

— All right, all right[14], — сказал он.

Руфь пыталась объяснить, и кое-что он, наверное, понял, потому что даже улыбнулся. Но вдруг, когда он отошел от мольберта и на него упал свет, Руфь увидела произошедшую с ним перемену. Его фаллос поднялся. Он был направлен в комнату и смотрел прямо на нее. Этого не может быть. Конечно, нет. А глаза Майкла? Мог ли кто-нибудь написать или нарисовать такие глаза?

— You most go now, Ruth. It’s just morning[15], — услыхала она.

Она быстро вскочила и схватила платье, упавшее со стула. Через секунду она была уже одета. Ей было стыдно. Ужасно стыдно. Ведь виновата во всем была только она. Уж это-то она хорошо понимала. Она испортила картину.

Когда Руфь хотела прошмыгнуть мимо него к двери, он схватил ее за руку и прошептал что-то невнятное. Тепло его обнаженного тела было слишком близко. Грудь. Плечи и руки.

— Coming back?[16] — услышала она. Низкий, сдавленный голос. Неужели все это происходит с ней, но не наяву же! Она приподнялась на цыпочки и прижалась лбом к его груди. Чуть колкой.

Он тут же обхватил ее. Горячий, настойчивый.

— Нет! — всхлипнула она, отбиваясь.

Майкл мгновенно отпустил ее и буркнул что-то голосом того, кто стоял за мольбертом. В нем было два человека. Не похожих друг на друга. Один стремился уловить линии Шиле. Другого нельзя было дразнить, он был не лучше ее самой.

Она не знала, кто из этих двоих отворил дверь и выпустил её из дома.

* * *

Прошло много дней, прежде чем Руфь снова пошла на берег. В свое треугольное окошко она увидела Майкла, он шел вдоль берега с мольбертом и альбомом для набросков. Собака то убегала вперед, то догоняла его. Потом они скрылись за скалами.

Последнее сено было убрано, и мать была настроена благодушно. Все свободное от уборки сена время Йорген пропадал у Майкла. Однажды вечером он передал Руфи от него записку. Майклу хочется поучить ее писать маслом, если, конечно, она не против. В какой-нибудь солнечный день. Йорген может показать ей, где он обычно пишет.

Неужели он думает, что она боится его? А она боится? Может быть. Однако не настолько, чтобы отказаться от такого урока. Нет. Надо только собраться с духом. Как бы страшно ей ни было!

Майкл стоял в запачканных краской штанах, в соломенной шляпе с большими полями и писал островки, скалы, где сушилась рыба, и мол. Пейзаж был похож и непохож. Майкл захватил холст с красками и на ее долю. Значит, он всегда думал о ней, выходя из дома? Думал, что она придет?

Йорген был с ними все время. Он вырезал свои деревяшки. Бросал палки, которые собака приносила ему обратно. Но далеко от них не уходил. Как будто Майкл просил его об этом: «Не уходи, Йорген, ты нужен Руфи».

Однажды вечером Йорген помогал дяде Арону смолить лодочный сарай, Руфь тем временем перемыла посуду, убрала на кухне и сказала матери, что хочет подняться на Хейю. В этом году она там еще не была.

Майкл с пачкой газет сидел на крышке колодца. Он объяснил, что получил посылку, и угостил Руфь английскими конфетами. Она взяла одну и села на почтительном расстоянии от него.

Он поинтересовался, зачем у нее с собой рюкзак. Идет на Хейю? Он не знал, какая из вершин называется Хейя. Руфь показала. Объяснила, где проходит тропинка и сколько нужно времени, чтобы подняться наверх. А спуститься? Спуститься — полчаса.

Она чувствовала на себе его взгляд. Казалось, слушая ее, он думал о чем-то своем. Например, почему она спустилась к его домишку, если ей, напротив, нужно было подняться к тропинке? Но ее это не беспокоило, потому что сегодня вечером Йорген помогал дяде смолить сарай. И когда Майкл, заглянув ей в глаза, спросил, хочет ли она, чтобы он пошел с ней, она кивнула.

На руке у Майкла, чуть выше запястья, был порез, который еще не затянулся. Два комара приготовились напиться крови. Они кружили, спускались все ниже и снова кружили. Майкл помахал рукой и уперся локтями в колени. Руфь следила за комарами, чувствуя на себе его взгляд. Наконец это стало невыносимым.

Тогда он придвинулся к ней и положил ей на затылок смуглую руку. Эта рука крепко и горячо обхватила ее голову, став как будто ее частью. Словно сильное крыло. Руфь прислонилась к нему. Ей хотелось, чтобы это длилось как можно дольше. Его глаза широко раскрылись и слились с небом. Они синели перед ней, пока она не отвернулась. Тогда он встал и отпустил ее.

Руфь надела рюкзак и пошла.

Через полчаса он нагнал ее. На груди у него висела сумка с кистями и красками, на поводке он держал собаку. Руфь шла впереди, так они подошли к расселине, где в непогоду обычно прятались овцы. Она спустилась в расселину и села на заросший травой уступ скалы. Он спустился туда за ней и сел рядом. Собака свернулась калачиком в тени за их спинами.

Им было видно и селение, и залив, и фьорд, и фарватер. Бугристые волны и полоски тумана к хорошей погоде. Сначала они сидели молча. И опять она заметила на себе его взгляд, но как ни в чем не бывало продолжала смотреть вдаль.

У нее возникло чувство, будто она парит в воздухе. И неважно, что в Майкле два человека. И неважно, что она боится того из них, который не пишет картин.

Первый, неопасный, знал все о живописи, рисунке, перспективе и повидал многие города мира. Он столько всего знает! И, конечно, многих художников. Он знает школы, в которых она могла бы научиться всему, что касается цвета и перспективы. Научиться всему, чему, собственно, нельзя научиться, потому что так не писал еще никто. До нее не писал.

Пусть не этот Майкл тяжело дышал рядом с ней в эту минуту. Держал в своих руках ее голову, отбросил с ее лица полосы и прижался к ней так, что она не осмеливалась даже проглотить скопившуюся во рту слюну.

Тогда-то он и спросил ее о шраме на лбу. Потрогал его пальцами и спросил, откуда у нее этот шрам. Голос его исчез, как только Руфь мысленно увидела Горма, идущего через школьный двор. На нем была коричневая кожаная куртка с зеленым воротником. Горм остановился и поднял руку.

— Он всегда был у меня, — сказала она и встала.

Глава 11

— Любая серьезная торговля начинается в Бергене, поэтому ты должен ехать в Берген, — сказал отец.

Ни о чем другом никогда не было и речи. Словно в этом был смысл существования Горма. На учение в Бергене он должен был потратить три года своей жизни. Читая учебную программу, Горм так и не придумал ни одного убедительного возражения. Однако, может, как раз отцовские слова: «Подожди, вот попадешь в Берген» заставили его поверить, что свободу он обретет только там. Он плохо представлял себе, в чем заключалась эта свобода, кроме свободы напиваться до бесчувствия. Но Турстейн тоже ехал в Берген.

Отец говорил о Высшем торговом училище, как о близком родственнике или, вернее, как о необходимых торговых связях. Он сам два года проучился там перед войной.

Даже у матери нашлись добрые слова о Бергене. Там она, живя у тетки, училась на модистку, там познакомилась с отцом. То есть так она говорила, зато когда его не было, она любила рассказывать о городе и о шляпках. Правда, в конце она со вздохом добавляла, что потом она встретила отца, и Марианна…

Имя Марианны повисало в воздухе, словно мать пыталась вернуть его, не дать ему сорваться с ее губ. А голос… Таким голосом обычно говорят о неблаговидных поступках. В такие минуты Марианна затихала и старалась сделаться незаметной. Отец же помалкивал. И сколько бы мать не уверяла, что она приехала в Берген только для того, чтобы научиться шить шляпки, ей вряд ли удалось кого-нибудь обмануть.

Сестер будущее Горма как будто не интересовало. Пока он был на военной службе, они помирились и снова смеялась над чем-то своим. Марианна закончила курсы медицинских сестер, была помолвлена и в скором времени собиралась стать адвокатшей фру Стейне. Горм почему-то убедил себя, что ему не нравится Ян Стейне. Ян ни в чем перед ним не провинился.

С Эдель Горму было интереснее. Она критически относилась ко всему и всем, кто попадался на ее пути, особенно если им было за тридцать. Кроме того, она без конца говорила о том, что Земля скоро погибнет, потому что американцы сволочи. Эту мысль она почерпнула в Осло, где готовилась к поступлению в университет. От ее надменного отношения к миру особенно страдала мать.

— Фу, мама, — всегда говорила Эдель матери, когда отца не было поблизости.

— Пора бы тебе, дружок, повзрослеть, — отзывалась мать.

— К чему ты там готовилась, если не научилась ничему, кроме: «Фу, мама»? — спросил однажды Горм.

Эдель запустила ему в голову диванной подушкой, и они были квиты. Но Горм понял, что они оба не знают, что дальше делать со своей жизнью. Эдель никак не могла решиться и уехать из дома. Незадолго до отъезда Горма в Берген отец устроил Эдель секретаршей к своему деловому партнеру в городе.

* * *

Мать настояла на том, чтобы поехать с Гормом. Ей необходимо, говорила она, увидеть своими глазами комнату, которую он снимет, санитарные условия и район. Она остановилась в гостинице и собиралась прожить в Бергене неопределенное время.

Каждый вечер Горм должен был докладывать матери всякие подробности, касающиеся своей комнаты и ее обстановки. У него почти не оставалось времени, чтобы купить необходимые учебники и познакомиться с сокурсниками.

Мать пришла в ужас от занавесок, а ковер сочла даже опасным для здоровья. Его следовало основательно вычистить. В остальном санитарные условия ее устраивали. Слушая ее разговор с хозяином, Горм втянул голову в плечи. Когда мать заявила, что намерена купить новые занавески и кое-что еще, чтобы навести у него «уют», как она это называла, терпению Горма пришел конец, хотя он и сам не понимал, как у него хватило смелости возразить ей:

— Хватит, мама! Меня вполне устраивают мои занавески!

Мать сжалась, словно он ее ударил, глаза наполнились слезами.

— Я забочусь только о твоем благе. Чтобы помочь тебе, я проделала такой путь…

— Знаю, знаю, — пробормотал он и надел пальто, чтобы идти с ней за новыми занавесками.

Поскольку ему не понравилось ни одно из ее предложений, она сказала, что он вылитый отец.

Наверное, я ненавижу ее, подумал Горм и предоставил ей решать все самой.

Они купили готовые занавески по ее вкусу, и он отнес их на квартиру. Мать забралась на хозяйскую стремянку, чтобы их повесить, Горм держал стремянку. Он вполне мог не удержать ее, и тогда мать упала бы. Маловероятно, чтобы такое падение закончилось чем-то более серьезным, чем перелом ноги. Но тогда ему пришлось бы каждый день бегать в больницу с цветами. Или, что еще хуже, навещать ее в гостинице.

Горм поднял глаза и обнаружил, что икры и бедра у матери стали дряблые, а под мышками на белой шелковой блузке выступили пятна пота. Фигура у нее была еще стройная, костюм элегантный, но шея уже выдавала ее возраст. Горм не помнил, чтобы когда-нибудь обращал внимание на такие вещи. Его поразило, что он не испытывает к ней никакой жалости.

Когда мать спустилась со стремянки, надела жакет и туфли и прощебетала, что они заслужили хороший обед, Горм понял, что он плохой человек.

Семь дней лоб и виски Горма были постоянно сдавлены точно тисками, и он желал только, чтобы мать поскорей уехала домой. Занятия в первую половину дня казались ему желанным отдыхом.

В последний вечер они обедали в гостинице. Горму хотелось пить, и он перед обедом заказал себе пива. Мать попросила принести ей минеральной воды.

— Ты не хочешь взять к обеду немного вина? — спросил он.

— Нет, спасибо, только не сегодня, ведь я завтра уезжаю. — Мать вздохнула.

— Тогда я тоже ограничусь пивом.

— По-моему, ты пьешь слишком много пива, — сказала она, когда официант отошел. — В твоей личности, дорогой Горм, есть один изъян, и это касается алкоголя.

У него вдруг так сжало виски, что он не сдержался:

— Может, на твой взгляд, я вообще не личность? — Его глаза были прикованы к ее бровям. Темные, изящно изогнутые, они сохранили свою красоту, хотя от его слов лицо матери исказилось. Подбородок отвис, резко обозначились морщины в углах рта, глаза забегали. И наполнились слезами. Хорошо знакомым Горму движением, полным чувства собственного достоинства, она достала из сумочки носовой платок.

— Я думала, у нас будет приятный обед, — сказала она и приложила платок к глазам.

— Я тоже, — сказал он как можно спокойнее, но давление в висках усилилось. Казалось, голова вот-вот расколется.

Мне нисколько не жалко мать, подумал он, и эта мысль не принесла ему облегчения.

— Я не собираюсь отвечать на твой выпад, — сказала она.

Он предпочел промолчать.

— Я надеялась, что мы мило проведем вечер, — продолжала она с улыбкой, которая говорила: «Я готова пожертвовать собой».

Она сама в это верит, подумал он и закрыл меню. Официант подошел, чтобы принять у них заказ.

— К сожалению, у меня пропал аппетит, я ограничусь маленьким пирожным и кофе, а этому молодому человеку принесите, пожалуйста, как вы советовали, баранью отбивную.

Горм не поверил своим ушам. Это было уже что-то новенькое. Мать посвятила официанта в то, что они поссорились. Официант принял заказ с многозначительной улыбкой. Горм откровенно поглядывал на часы, прикидывая, сколько еще ему придется просидеть здесь, прежде чем будет прилично уйти.

— Ты должен знать, что я простила тебе твою грубость, я не злопамятна и всегда в первую очередь забочусь о других. И я вижу, мой дорогой, что сейчас у тебя тяжело на душе.

Голова у него словно отделилась от туловища. Я должен сидеть неподвижно, пока не свалюсь со стула, подумал он, и ему стало интересно, уедет ли к тому времени мать. Или он увидит ее отчаяние оттого, что он на глазах у всех свалился со стула. За соседними столиками уже обратили на них внимание. Взгляды людей были достаточно красноречивы.

«Надо быть осторожнее, дорогой, и не падать со стульев», — скажет она ему. При этой мысли он засмеялся.

— Чему ты смеешься?

— Не знаю, — солгал он и тут же подумал, что вряд ли хоть один человек лгал своей матери больше, чем он.

Да и не только матери. Он влился в огромный косяк лжецов. Например, Элсе. Он обещал написать ей, но и не подумал сдержать свое обещание. Прошло уже несколько недель, а он так и не написал ей ни слова. И вот он опять лжет. Словно это был спорт, которым он успешно овладел, пока служил в норвежских войсках.

Мать с волнением смотрела на свои руки, трогала прибор, тарелки, вздыхала и беспомощно качала головой. Он хорошо знал эти движения. Они были связаны с разными случаями, начиная с детства, и касались только матери и его. Он и мать. Он всегда должен был быть свидетелем ее огорчений и недовольства. Эти воспоминания заставили Горма понять, что он проиграл. Все-таки ему было жалко ее. Сейчас, в эту минуту.

Официант принес заказ. Горм немного поел, и тут же мать сказала, что не надо было тратиться на такой дорогой обед, раз никто почти не ест. Он больше не чувствовал ни возмущения, ни гнева. И был способен только разглядывать обстановку ресторана и наблюдать за посетителями. Когда мать что-нибудь говорила, он согласно кивал. Когда о чем-нибудь спрашивала, он отвечал так, как она ждала от него.

Через некоторое время мать решила все-таки взять десерт, если он не слишком жирный. Официант с удовлетворенной улыбкой принял заказ. Потом обратил взгляд на Горма.

— Нет, спасибо, мне ничего не нужно.

— Дорогой, съешь немного десерта, чтобы составить мне компанию, — с улыбкой сказала мать.

Горм перестал дышать.

— Два карамельных пудинга, — сказал он, не поднимая глаз от тарелки.

На другой день он проводил мать на пристань. Она сказала, что не спала всю ночь и думала о том, что ее присутствие в Бергене нисколько не радовало Горма. Успокоив себя тем, что скоро все кончится, он ласково запротестовал, чтобы сделать ей приятное и таким образом облегчить собственную совесть. Мать заплакала.

— Прости, мама! — пробормотал он, не понимая, за что он просит у нее прощения. Мимо с грохотом проехала моторная тележка. А он как раз собирался сказать, что матери повезло с погодой.

— Хотела бы я сейчас быть молодой, как ты, — всхлипнула она.

Весь облик матери выражал бессилие. Оно передалось и ему, и, чтобы скрыть это не только за дружескими словами, он обнял ее за плечи, дал ей свой носовой платок и повел вверх по трапу.

— Я только отнесу чемодан матери в каюту, — сказал он офицеру, который проверял билеты.

— Мы отчаливаем через десять минут, — предупредил офицер и пропустил их на борт.

Мать тяжело висела на его руке, пока они искали ее каюту.

— Сегодня молодым легко. Нет войны. И времена стали полегче. Знаешь, я зря вышла замуж. Я могла бы реализовать себя, у меня были неплохие способности. Многие считали, что у меня неплохие способности.

— Мы это знаем, мама.

— Не мы, а ты. Остальные, как, например, твой отец, ничего не знают. И не хотят знать. Я чужая в собственном доме.

— Сюда, мама. — Горм открыл дверь каюты.

— Теперь и ты говоришь этим тоном… Как будто я…

— Прости, я не имел в виду ничего плохого. Хочешь подняться на палубу и посмотреть, как отойдет пароход?

Мать отрицательно покачала головой и высморкалась.

— Я не могу показываться на людях в таком виде, — прошептала она.

Когда он освободился от ее рук и покинул каюту, она все еще плакала.

Торопливо идя по коридорам, он смотрел на одинаковые двери кают. В памяти отпечатывались номера. Шесть, семь, восемь, девять, десять. Рот наполнился слюной. Он сглотнул ее. Двери, медные ручки. Мешки с грязным бельем в конце коридора. Темная полоска грязи, приставшая к краю ступеней. Горм выбежал на палубу.

В лицо ударил свежий воздух, Горм жадно вдохнул его. И только потом услыхал звуки. Шум на причале. Крики. Смех. Гул моторов. Грохот ящиков. На трапе он остановился, открыл рот, пошевелил языком. Это помогло. Чему помогло, он не знал. Но помогло.

Наконец он ощутил под ногами доски пристани. Трап убрали. Поручни вернулись на свое место. Матери не было видно. Но Горм каким-то шестым чувством знал, что она там. Просто она не хотела, чтобы он видел ее. Когда черный корпус судна задрожал от заработавшей машины и винты вспенили воду, Горм поднял руку.

Так он и стоял, пока пароход разворачивался и ложился на курс. Постепенно вода в фарватере успокоилась, превратившись в ровную белую полосу. Поднятая рука затекла. И все-таки он стоял, как оловянный солдатик, пока у него не появилась уверенность, что она больше не видит его.

Часа два Горм бесцельно бродил по улицам. Он мог бы позвонить Турстейну из автомата, но не знал, что сказать, если Турстейн ответит ему. Горму казалось, что он надолго израсходовал весь имевшийся у него запас слов.

Хорошо, если б у него был свой человек. По-настоящему свой. Неважно кто. Только бы они могли откровенно говорить друг с другом. Или молчать. Теперь, когда мать уехала, а он так и не обрел покоя, Горм понял, что презирает себя главным образом за то, что у него с нею было много общего. У него, как и у нее, тоже никого нет.

Сады на склонах. Ограды из штакетника. Деревья. Мимо, мимо. В глазах рябило от зелени и желтизны. Он попытался думать об институте, учебниках, новых лицах. Но лицо матери оказалось сильнее. И за нею маячила расплывчатая тень Элсе. Он попробовал мысленно написать письмо. Искал слова в зеленых кронах и облаках. Но не нашел. Все слова, придуманные для Элсе, были бы ложью. Она больше ничего не значит для него.

Горм зашел в кафе и взял чашку кофе. Из приемника, стоявшего на полке, лились звуки псалма. Он вдруг понял, что надеялся стать в Бергене свободным, а между тем сидел тут и желал одного: стать лучше.

В пепельнице валялась скомканная бумажка. Он развернул ее и увидел, что это список того, что следовало купить. Кофе, хлеб, бумажные носовые платки, три метра кружева. Видно, до него за этим столиком сидела женщина.

Псалом и кружево, думал он.

Он достал карандаш, перевернул бумажку и написал:

«Неужели так бывает у всех? Неужели все тоскуют по тому, чего у них нет? По единственному близкому человеку. По женщине, которая все поймет и не использует это против тебя. Не будет предъявлять на тебя никаких прав, и потому тебе не придется ей лгать и не захочется ее бросить. Есть ли вообще такая женщина? Или ты все это придумал и приписал той, которую встретил когда-то в молитвенном доме?»

Глава 12

Скалы и уступы громким эхом откликнулись на выстрел.

Йорген и Руфь стояли у большого валуна на бабушкином картофельном поле. В глазах Йоргена отражался вечерний свет. Они широко раскрылись и не отрывались от Руфи. Она бросила корзинку в траву и побежала вниз. Йорген догнал и перегнал ее. Увидев вышедшего на порог Майкла, Руфь испытала облегчение. Она сама не знала, почему ей подумалось, что стреляли в него.

Он в это время брился. Половина лица была уже выбрита, другую покрывала пышная борода. Он выбежал из дома с болтающимися на бедрах подтяжками и что-то крикнул Руфи и Йоргену, но они ничего не поняли. Он стал что-то искать на берегу и на тропинке, уходившей в заросли. Потом забежал за колодец. Там он остановился как вкопанный и, наконец, нагнулся к чему-то, что лежало за колодцем.

Руфь не могла поспеть за Йоргеном. Тем временем Майкл выпрямился и заметался вокруг. В руке он все еще держал бритву. Волосы у него вздыбились от ветра, словно стихия пыталась удержать его от какого-то необдуманного шага. Он оглядывался по сторонам. Потом побежал по полю. Какие-то слова срывались у него с языка. Он кричал все громче, и эхо грозно откликалось ему.

Руфь, запыхавшись, догнала Йоргена уже за колодцем. Далматинец лежал, растопырив лапы и разинув пасть. Тонкая красная струйка сочилась между мокрым языком и острыми зубами. Йорген опустился перед ним на колени и зарылся пальцами в его короткую шерсть. Всхлипывая, он на своем языке заговорил с далматинцем. Умолял его встать, не потом, а сейчас, сию же минуту. Йорген видел много убитых животных. Овец, телят, старых коров. Морских животных и рыб, кур и куропаток. Он прекрасно знал, что его команда бесполезна. И все-таки продолжал настойчиво приказывать собаке:

— Стоять! Встать! Сейчас же! Давай! — Охваченный бессильным отчаянием, он толкал и тряс далматинца. Наконец он сгреб его в охапку и перенес на каменную приступку возле колодца. Руфь никогда не видела, чтобы кто-нибудь таскал такую тяжесть. Там он сел, держа в объятиях и туловище, и лапы далматинца, его голову он положил себе на колени. Так он и сидел, раскачиваясь из стороны в сторону. И все время, уткнувшись лицом в ее шерсть, бормотал слова, которые должны были утешить и его самого, и собаку.

Клевер, тимофеевка и другие травы пышно разрослись вокруг колодца и грозили захватить всю дорогу. Там, где упал далматинец, остался неровный контур его туловища и лап, похожий на старую ржавчину с пузырящимися в разных местах красными пятнами.

Йорген все еще сидел, прижимая к себе далматинца и покачивая его в объятиях.

По тропинке вдоль воды бежала темная фигура, Майкл, за спиной у него болтались подтяжки, он дико рычал:

— Damn you! Devils! Norwegian devils! Burn in hell! In hell! I tell you: in hell![17]

Слова с грохотом ударялись о ближние скалы и отскакивали от них. Бабушка поднялась на холм посмотреть, что случилось. Она бежала так быстро, что дыхание со свистом вырывалось у нее из груди. Они с Руфью сели по обе стороны Йоргена и собаки. «Norwegian devils! Burn in hell!» — Руфь вполголоса повторяла эти слова. «Господи! Господи!» — вторила ей бабушка.

Йорген отнес далматинца в лодочный сарай и положил на стопку вымытых морем мешков для картошки. Он отказывался говорить и зарычал, когда Руфь хотела увести его домой. Даже Эмиссар пришел туда, но тут же, пятясь, выскочил за дверь. Руфь не знала, понял ли он, что кричал Йорген, повторяя раз за разом: «Norwegian devils! Burn in hell!»

Она даже не знала, что Йорген может так четко произносить слова. Значит, в нем таились силы, о которых она и не подозревала. Бабушка тоже попыталась заговорить с ним. Но Йорген отказался оставить далматинца и уйти с бабушкой.

Майкла они больше не видели, он продолжал искать, кто стрелял.

— Кто это сделал? — спросила Руфь.

— Наш Поуль прошел мимо хлева с ружьем. Я хотела было остановить его, но он убежал через ворота в загон. Бедный дурачок, что он натворил!

— Зачем он убил собаку?

— В субботу ночью он подрался в молодежном клубе. Кто-то спросил у него, неужели нам в семье мало одной Ады, — вздохнула бабушка.

— Одной Ады?

— Наверное, они видели, как ты носила англичанину продукты.

У Руфи пересохло во рту.

— Он не должен был прикрываться мной, чтобы застрелить собаку Майкла.

— Может, его заставили?

— Кто?

— Не знаю. Он не сказал.

— Он что, совсем спятил?

— Люди делают много глупостей, а Поуль всегда был горяч. И ему охота во всем быть первым. Он же у нас неугомонный. Что дома, что на пристани, что в молодежном клубе. Его легко подбить на что угодно.

— Ты его защищаешь?

— Я защищаю его, но не то, что он натворил. Тебя я тоже защищаю, Руфь, но я не защищаю того, что ты делаешь.

Всё проходит, сказала бабушка, рано или поздно, все проходит. Но Руфь этому не поверила и потому отнесла в лодочный сарай шерстяное одеяло и овечью шкуру. И постелила их на пустые ящики для рыбы. Йорген охотно перенес туда собаку. Он больше не выл, но и говорить с Руфью тоже отказался.

Она сидела с ним и ждала Майкла. Он не пришел, и она пошла искать его. Дверь домишка была отворена, тепло выветрилось. Всхлипывая, она быстро переставляла на столе банки с кистями.

Лицом к стене стоял большой холст. Руфь подошла и повернула его к себе. Ее тело и голова. В картине преобладал серый цвет. И тем не менее, она была живая. Майкл не творил, что написал ее. Она думала, что той ночью он сделал только набросок.

Руфь охватило головокружительное чувство гордости. Но тут же по спине побежали мурашки. Что, если кто-нибудь видел эту картину? Поуль?

Она снова повернула картину к стене и загородила ее четырьмя другими холстами. Потом воткнула по свече в коричневую и зеленую бутылки из-под сока и пошла с ними в лодочный сарай. На темном небе показался яркий серп луны, и чувство нереальности ее успокоило.

Йорген даже не заметил, что она уходила, он неподвижно лежал рядом с далматинцем. Когда Руфь закрыла дверь, в сарае стало темно, но она зажгла свечи. Поставив бутылки со свечами на песчаный пол возле ложа из ящиков, она забралась к Йоргену в старый ватный спальный мешок, оставшийся после занятий гражданской обороны, и прижалась к его спине.

Они с Йоргеном делали много странных вещей, но еще никогда не бодрствовали над трупом собаки. Подстилка была жесткая и неровная. Куда бы Руфь ни повернулась, всюду пахло рыбой, водорослями и смолой. Из щелястых дверей и стен сильно дуло. Но она будто не ощущала этого.

Вскоре она поняла, что Йорген спит. Она лежала и слушала, как плещут среди камней мелкие волны. Вечный вздох и плеск. Словно они шли прямо из космоса, а не были частицей моря возле Нессета.

А они сами, Руфь, Йорген и мертвая собака, были песчинками. Маленькими невидимыми песчинками на илистом дне. Вечный шум волн то приближался, то удалялся. И никогда не был одним и тем же. Его ритм неуловимо менялся. То ли вздох, то ли всхлип воды сливался с дыханием Йоргена.

Я буду лежать здесь у самой воды и бодрствовать над собакой, и буду слушать Вселенную, думала Руфь.

Ветер усилился и уже давно задул свечи, когда Майкл открыл скрипучие двери сарая. Внутрь вполз серый утренний свет. Руфь не спала, но Йорген от испуга мгновенно соскочил на песчаный пол сарая. Она натянула рукава джемпера на затекшие руки и села.

В полумраке лицо Майкла казалось белым. Он развел руками, гнев его почти утих. Голос дрожал, словно он плачет. Он не знал, что они здесь, а то уже давно пришел бы сюда, объяснил Майкл и провел рукой по лицу. Бабушка сказала ему, что Йорген не хотел оставить собаку одну. Руфь вылезла из мешка, она не знала, как ей дальше быть. Йорген, дрожа, снова сел рядом с собакой. Подоткнул вокруг нее овчину и всхлипнул. Майклу, наверное, это показалось странным. Руфь вдруг поняла, какими глазами незнакомые люди впервые смотрят на Йоргена, когда понимают, что он не такой, как все.

Но Майкл заговорил с Йоргеном по-английски, словно не сомневался, что тот поймет каждое слово.

— We must bury Egon[18], — сказал он и бережно обнял Йоргена за плечи.

Не получив ответа, он медленно и внятно повторил свои слова, продолжая обнимать Йоргена. Через мгновение они оба заплакали, словно речь шла о человеке, а не о собаке.

Глядя на них, Руфь снова испытала какое-то чувство нереальности.

Майкл поднял край овчины, и они увидели голову далматинца. Она застыла с открытой пастью. Язык вывалился. Йорген попытался запихнуть его на место. Странная то была картина. Шершавый язык в руке Йоргена. Серый свет, проникавший в открытые двери сарая.

Руфь подошла к ним.

— Майкл хочет похоронить Эгона, — сказала она и сняла руку Йоргена с собаки. Она крепко обхватила брата, пытаясь согреть его. Он был холодный как лед. Йорген повернулся к ней и заморгал на свет. Потом он сбросил овчину, открыв всю собаку.

В его руке сверкнул нож. Не глядя на Руфь и Майкла, он сделал неглубокий надрез на животе собаки. От горла до хвоста, но так, чтобы не обнажились внутренности. И стал снимать шкуру. Он действовал осторожно, но уверенно. Как будто всю ночь только об этом и думал. Руфи и в голову не пришло, что следует убрать одеяло и овчину. Она только поддерживала труп собаки, чтобы он не двигался.

Сначала на лице Майкла было написано недоверчивое восхищение. Потом, словно спохватившись, он принялся помогать им. Они с Руфью держали шкуру, чтобы Йорген случайно не повредил ее. Это заняло много времени, и никто из них не проронил ни слова.

Положив ободранный труп собаки в мешок, Майкл и Йорген вдвоем отнесли его туда, где росли редкие березки, и вырыли глубокую яму. Напоследок Йорген осторожно выкопал из земли заросшую вереском кочку и так же осторожно положил ее сверху на могилу.

Шкуру засыпали солью и прибили изнутри к двери лодочного сарая. Йорген уже не раз проделывал это с овечьими шкурами, а однажды даже со шкурой оленя.

После этого они пошли в дом Майкла и по очереди вымыли руки. Йорген был спокоен. Если бы Руфь его не знала, она могла бы подумать, что он уже ничего не помнит.

Набирая воду в кофейник, Майкл сказал, что уезжает. Руфь не знала, могла ли она каким-нибудь образом помешать ему произнести эти слова, но теперь, в любом случае, было уже поздно. Ей хотелось спросить, куда он поедет, но она так и не спросила. Пока они пили кофе с печеньем, Майкл говорил о том, что жители Острова ненавидят его. Руфи хотелось возразить ему. Но она не возразила. Ей показалось, что слово «ненависть» по-английски звучит не так сильно, как по-норвежски, хотя уверенности в этом у нее не было.

Майкл схватил ее руку, несмотря на присутствие Йоргена, и спросил, понимает ли она, почему он должен уехать. Она кивнула. Глотала горячий кофе и все кивала. Когда чашка опустела, она встала и пошла к двери.

— Прощай! — крикнула она.

Она слышала, что он идет за ней, но не оглянулась.

— Руфь…

Он произносил ее имя не так, как все. «Р» у него звучало совсем иначе. Она отворила дверь и вышла. Йорген остался у Майкла. И хорошо, подумала Руфь.

Поднимаясь к дому, она заметила незнакомую ей птицу. Птица сидела на земле и жалобно вскрикивала. Серая с желтым, с растрепанными на голове перьями, похожими на корону. Всю дорогу до дому Руфь думала об этой птице.

* * *

После отъезда Майкла у Йоргена не осталось никого, кроме Руфи. Он помогал ей в лавке носить тяжести, а все остальное время сидел за прилавком и резал свои деревяшки. Руфь уже не помнила, как они здесь оказались. Началось с того, что Эдвин Лавочник сломал ногу и оказался в безвыходном положении, и бабушка обещала, что Руфь поможет ему.

Ей предстояло стоять за прилавком в синем рабочем халате с белыми накладными карманами. Она подчинилась. Отмеряла, взвешивала и подсчитывала, узнавая в то же время все новости. Они выползали из углов и через открытую дверь склада, где царил ледяной холод и куда сквозь рассохшиеся доски пола врывался ветер с моря.

Руфь привыкла к тому, что на Острове всегда все идет шиворот-навыворот. Лов рыбы, погода, женщины, которые либо собирались рожать, либо лежали в горячке, так что мужчины на Лофотенах или на промысле поблизости от дома пребывали в постоянной тревоге за своих домашних. Дети болели всеми болезнями от краснухи до коклюша. Даже пастор и школьный учитель подхватили бронхит, и казалось, они никогда не перестанут кашлять. Их кашель осквернял и богослужение, и уроки в школе. Весь Остров был заражен не тем, так другим. Даже пасторская лошадь сдохла в своей конюшне, верно отслужив пастору двенадцать лет.

Снега на Острове не было, если не считать того, который лежал на самых высоких вершинах, что само по себе было бы благословением Божиим, ибо люди были избавлены от необходимости разгребать снег, пока их не перекосит от ишиаса, или мучить лошадей, свозя снег в море, но вот с полями было горе. Мерзлота.

Даже бабушка не сдержалась однажды, сидя в лавке на скамейке у двери:

— По-моему, мерзлота проморозила всю землю насквозь. Ей уже не оттаять. Как теперь сажать картофель, и вырастет ли трава на пожне? А черника, которой положено цвести и давать ягоды? Неужели нам придется довольствоваться прошлогодней мороженой клюквой и брусникой? А морошка? Нет никакой надежды, что ее тонкие стебельки поднимутся над мерзлотой и подарят нам свое золото.

— Что толку думать о цене, которой мы должны расплачиваться, тем более говорить о ней, — откликнулась мать Эллы, которая стояла у прилавка и уже собиралась уходить. — На пароме один человек говорил, что большой грех всегда приносит несчастья, — прибавила она.

— Выходит, мы все здесь не без греха, — сказала бабушка.

— Грешнику не скрыться, рано или поздно все выплывет наружу! — подхватила другая женщина, и Руфи показалось, что она посмотрела через прилавок прямо на нее.

* * *

За день до сочельника Йорген получил из Лондона посылку и письмо. Руфь пошла с братом на почту, это было перед самым закрытием. Наверное, Йорген думал, что посылка будет большая, потому что захватил с собой санки. На вопрос Педера Почтаря, откуда у него такие важные знакомые, он не ответил.

Дома, минуя Эмиссара и мать, он пронес посылку прямо в свою комнату. Поскольку Руфь замешкалась внизу, он сбежал сверху и потащил ее за собой.

Она стояла и смотрела, как он с трудом пытается развязать узел бечевки.

— Возьми нож, — нетерпеливо сказала она.

Он отрицательно помотал головой и продолжал развязывать узел. Узел не поддавался. В конце концов он сдался и взял нож, но сперва захотел большим пальцем проверить остроту лезвия. И удовлетворенно хмыкнул, увидев на пальце тонкую полоску крови.

Через минуту он уже развернул мягкую белую шкуру с черными пятнами. Голова сохранилась. В глазницах поблескивали черные стеклянные глаза. Йорген положил ладонь на мягкую шкуру. Он сразу узнал ее. Прижав шкуру Эгона к щеке, он залился счастливым смехом. Шкура была хорошо выделана и подбита снизу толстой темно-коричневой фланелью.

Из шкуры выпала глянцевая рождественская открытка, раскрывающаяся, как книжка.

«Dear Jorgen, here is our Dalmatin Egon.

Forever yours, Michael».[19]

Был в посылке пакет и для Руфи. Холст, масляные краски и палитра. И книга об Эгоне Шиле. В свернутом рулоном холсте лежало письмо. Майкл желал ей в будущем счастья и хотел бы получить от нее весточку. «About everything»[20]. Свой адрес он написал большими печатными буквами, точно боялся, что она его не заметит или не разберет. Само письмо было написано мелким корявым почерком.

* * *

Каждую неделю Руфь откладывала деньги. Бабушка служила ей банком. Дома деньги были бы в опасности. Это Руфь поняла сразу, как получила первое жалованье. Мать объявила, что она должна платить за свое содержание, рая она теперь зарабатывает деньги. В решении этой задачки явно не обошлось без Эмиссара.

Руфь разделила полученные деньги на две части и одну из них отдала матери. И решила, что это все. Когда мать спросила ее о следующем взносе, потому что ей понадобились деньги, Руфь, не вступая в объяснения, отрицательно мотнула головой. Мать обвинила ее в том, что она сидит у отца на шее. Руфь не ответила и на это. Но в доме сразу стало холодно и нечем дышать.

Несмотря ни на что, сбережений Руфи не хватало, чтобы поехать в город и сдать экзамен-артиум[21], необходимый для поступления в институт. «Отче наш» и другие молитвы тут не помогали. Во всяком случае, девушкам на выданье, какой была Руфь. В их роду еще никто, став взрослым, не болтался без дела и не продолжал учения. Эмиссар предупредил ее о проклятии безделья. Руфь не приняла его слова близко к сердцу. Все-таки она единственная в семье каждую неделю получала твердое жалованье.

Бабушка прятала ее деньги в ящик буфета. В свой тайник — фланелевый мешочек, где лежали шесть серебряных ложечек. С каждым днем мешочек становился все толще. И даже надулся, как маленькая колбаска. Бабушка никогда ей не говорила, но Руфь знала, что свои сбережения бабушка прячет среди вилок.

— Мне никогда не накопить достаточно денег, — как-то весной горько сказала Руфь.

— Накопишь, с Божьей помощью.

— У нас в школе говорили, что государство дает ссуду на учение тем, кто хочет стать учителем. Но я-то не хочу быть учителем.

— А кем же ты хочешь быть?

— Хочу писать картины.

— А на это государство дает ссуду? — спросила бабушка.

— Не думаю, — уныло ответила Руфь.

— Значит, ты должна стать учителем. А там видно будет. Надо только начать. Это главное. Пока не поздно. Жизнь — как дракон, у которого много голов и много пастей. Не успеешь глазом моргнуть, как он сожрет тебя.

— А тебя дракон сожрал?

— Меня? Еще что выдумала! Забудь об этом. Нет, это молодым плохо. Ты напиши в город, что тебе нужна ссуда.

— А мои домашние?

— Пошумят и перестанут. Главное, чтобы ты поехала учиться. А если что не так, я сама с ними поговорю.

— Если я сдам экзамены и получу ссуду, то смогу прожить в городе четыре года. Но ссуду нужно будет вернуть. Это непросто.

— Остаться на Острове тебе тоже будет непросто, — пробормотала бабушка и в последнюю минуту успела снять кофейник с огня.

Руфь освободилась от работы в лавке на те дни, пока шли экзамены. К счастью, Эмиссар уехал проводить свои собрания. Мать к ее решению отнеслась спокойно.

Йорген огорчился, узнав, что не поедет с Руфью. Но она обещала привезти ему из города подарок. И начертила на стене хлева черточки — по одной на каждый день, что она будет отсутствовать. Каждый вечер он должен зачеркивать по одной черточке. Так он узнает, в какой день ее надо встретить на пристани.

Она взяла немного денег из бабушкиных ложек, чтобы заплатить за комнату, которую ей предоставит школа. Самую дешевую. С ней будут жить еще две девочки, находящиеся в таком же положении.

Бодиль, Турид и Руфь. Они занимались, ограничивали себя во всем и спали втроем на десяти квадратных метрах. Душем и умывальником они пользовались с семью другими ученицами. Старая хозяйка всей этой роскоши бранила их за то, что в коридоре пахнет лаком для волос и туалетной водой.

Турид была их защитницей. Она всегда знала, как ответить. Например, что в коридоре пахнет вареной капустой, а это уж никак не их вина.

Однажды вечером Руфь прошла мимо дома Гранде. Сад выглядел красивее, чем в прошлый раз. Стояло лето, и не было дождя. Все было в образцовом порядке. Пышные клумбы, дорожки, посыпанные ракушечником. Руфь прошла медленно, делая вид, что она здесь по делу. Прошла два раза. Он не вышел. Но теперь ведь она будет жить в городе четыре года.

И вот настал решающий день. Все собрались, чтобы узнать свой приговор. В полдень списки должны были вывесить в вестибюле. Пахло пылью и натянутыми нервами. Абитуриенты толпились, задрав головы, — они искали в списках свою фамилию. Списки были составлены не по алфавиту, а по сумме полученных баллов.

Сперва Руфи показалось, что ее в списках нет. Наконец после нескольких мальчиков, обогнавших ее по баллам, Руфь увидела свою фамилию. Нессет было написано с одним «с». Но это точно была она, никого другого с такой фамилией здесь не было.

Итак, она была спасена. Избавлена от Острова, от лавки с ее ледяным складом, от Эмиссара и всех остальных. Эта мысль взорвалась бело-желтым пламенем, сменившимся темным пятном. И в этом пятне, весь сжавшись, сидел Йорген с далматинцем на коленях.

Лишь увидев, что несколько девочек всхлипывают от разочарования, а кое-кто из парней угрюмо двинулся к двери, Руфь поняла, что должна радоваться. Бодиль и Турид тоже попали в число избранных, которым разрешили занять деньги у государства.

Они пошли в кафе на пристани и взяли себе по пирожному. Турид была по-настоящему красива, ради этого дня она надела очень короткую юбку. У нее была привычка тянуть подъем и запястья, как это делала Мэрилин Монро.

Руфь наблюдала за девочками, пытаясь следить за их разговором. Они вместе занимались и жили, однако она их совсем не знала. И вот теперь они вошли в ее жизнь. В эту новую, сумбурную, городскую жизнь.

Турид смеялась от того, что у человека, сидевшего за спиной у Руфи, с носа на усы упала капля. Бодиль гримасничала, прикрывшись рукой. Руфь рассматривала цветной узор пластмассовой соломинки в бутылке с колой, и ей хотелось плакать от радости.

Сойдя на берег, Руфь тут же угодила в объятия Йоргена. Она привезла ему в подарок книгу с фотографиями собак и два пакетика камфарных пастилок. Ей едва удалось уговорить его сначала отвезти домой ее чемодан и только потом как следует рассмотреть подарок. Сама она прошла прямо к бабушке.

— Я провожу тебя домой, — сказала бабушка, узнав, что Руфь успешно сдала экзамены.

Руфь быстро шла вверх по склону, ей хотелось, чтобы все было уже позади.

— Успокойся, не беги так, никто не умирает, — тяжело дыша, сказала бабушка, старавшаяся не отстать от Руфи.

Больше они не разговаривали, но, прежде чем войти в дом, многозначительно переглянулись.

Йорген, мать и Эмиссар сидели за обедом. Йорген встал и, раскинув руки, пошел навстречу Руфи. Она на мгновение прижалась к нему.

Эмиссар пригласил их сесть. На блюде лежали семь кусочков филе копченой селедки. На их кожице отражался свет. От картошки шел пар. Мать немного подвинулась и кивнула:

— Достань тарелки, Руфь. Тут хватит на всех.

Руфь сняла пальто и достала две тарелки, бабушке и себе. Стояла тишина, если не считать радостных возгласов Йоргена. Мать смотрела на стол и беспокойно ерзала на стуле.

Эмиссара между зубами застряла кость. Он взял спичку и ковырял ею в зубах вместо зубочистки. Бабушка съела картофелину и большой кусок селедки, потом она отодвинула от себя тарелку.

Эмиссар молитвенно сложил руки. Остальные тоже сложили руки.

— Спасибо, Господи, за Твою неизъяснимую любовь к нам. За то, что Ты и сегодня напитал нас. Аминь!

Все повторили: «Аминь!» Бабушка смотрела на висячую лампу. Лампа не горела.

— Вы ни о чем нас не спросите?

Мать и Эмиссар не спускали с нее глаз. Руфь разглядывала оставшиеся кусочки. Мясо у селедки было красноватое.

— Наша Руфь начала учиться в педагогическом училище. Государство дало ей ссуду. Она вернет ее, когда начнет работать.

Йорген переводил взгляд с одного на другого. Он слышал, что сказала бабушка, но понял ли он смысл ее слов? Для Йоргена слова «время» и «завтра» были синонимами. Он не всегда понимал, что впереди много всяких завтра.

Эмиссар не спускал с бабушки глаз. У него задрожал подбородок. Уголки губ опустились. Он снял очки.

— Чья это затея?

— Руфь сдала все экзамены. Она очень способная.

Мать начала убирать со стола.

— Отнеси остатки поросенку. — Она кивнула Йоргену, который встал и взял цинковое блюдо.

Эмиссар вздохнул и уперся ладонями в колени.

— И сколько же лет она будет там учиться?

— Четыре года, — как ни в чем не бывало ответила бабушка.

Мать подбросила хворосту под кастрюлю с водой. Затрещал огонь. Руфь смотрела в окно, как Йорген идет к сараю. Он ничего не понял, иначе он не шел бы так легко.

— Это вы вдвоем надумали? — хрипло спросил Эмиссар.

— Надумали или нет, какая разница. Тебе придется смириться с тем, что есть.

— А как же Йорген? Что с ним будет? — спросила мать, стоя у кухонного стола.

— Руфь не может всю жизнь нянчиться с Йоргеном. Такая ноша ей не по плечу.

Бабушкин тон означал: «Не вздумайте мне перечить». У Руфи согрелись ноги. И спина. Этот тон всем им всегда служил опорой.

Эмиссар тяжело вздохнул.

— Это очень важно, Дагфинн, и ты должен помолиться за нее! — Теперь бабушкин тон смягчился..

Эмиссар испуганно посмотрел на нее. Она ободряюще кивнула ему. Наконец он сложил руки, закрыл глаза и пробормотал молитву за будущее Руфи. Когда он замолчал, бабушка сказала, что к этой молитве надо присоединить молитву, которая защитила бы Руфь от опасностей и соблазнов городской жизни.

— И спаси Руфь от грехов и распутства, — сказал Эмиссар.

— Аминь! — Бабушка улыбнулась.

Глава 13

Он увидел ее в зале ожидания с плоским деревянным ящиком с кожаной ручкой.

Она нетерпеливо смотрела на дверь, из которой стали появляться багажные тележки. Глаза у нее были такие, какими он их запомнил. Темные, но сейчас в них было нетерпение. Раза два она прикусила губу и взглянула на часы. Лицо осунулось, как будто она недавно плакала. Волосы заколоты на манер строгой прически а-ля Фара Диба[22], но с одной стороны они растрепались. Когда она вытянула голову вперед, жилы на шее вздулись. Это произвело странное впечатление. У него перехватило дыхание, но настроение поднялось. Почему он не заметил ее в самолете?

Горм подошел поближе: да, он не ошибся. Это была Руфь. Идя к ней, он придумывал, что он ей скажет. В эту минуту она повернулась и пошла к двери уборной. Он встал там, где она должна была получить багаж. Он хотел только поздороваться и спросить, узнала ли она его.

«Тебя кто-нибудь встречает?» — мог бы спросить он.

Когда Руфь вышла из уборной, подъехала тележка с багажом. Люди оживились. Пробираясь к ней через толпу, Горм чувствовал, как у него бешено стучит сердце.

«Давай вместе поедем на такси», — мог бы предложить он ей.

Между ними было еще много народу, но Руфи удалось одной из первых протолкаться к тележке. Наверное, чемодан у нее был очень тяжелый, но ей никто не помог. Горм пытался растолкать людей — ему следовало сейчас быть рядом и снять ее чемодан с тележки. Но она справилась без посторонней помощи. На чемодане был приклеен ярлычок: «Лондон».

Сейчас она обернется и увидит меня, подумал Горм. Но она не обернулась. Видимо, он недостаточно громко произнес ее имя. Нужно было крикнуть. Он представил себе, как ее губы растянутся в улыбке, когда она поймет, что это он. Какой-то толстяк встал, словно скала, и загородил ему путь.

Руфь взяла мелкие вещи в одну руку, в другую чемодан. Вид у нее был невеселый.

Он мог бы подойти ближе и снова окликнуть ее. Но она не смотрела в его сторону. Еще мгновение, и она уже тащила свой багаж через толкучку к выходу. Горм отчаянно расталкивал людей, чтобы нагнать ее. Когда он был от нее уже совсем близко, кто-то схватил его за руку и извинился, что опоздал. Отец. Горм взглянул на выход, но Руфи там уже не было.

Ему с трудом удалось произнести слова, которых от него ждал отец.

— Как долетел?

— Прекрасно. А мама? Как она себя чувствует?

— Операция прошла удачно. Она рада, что ты вернулся домой. Где твой багаж?

— Здесь. — Горм быстро снял с тележки свой чемодан. Когда они шли к выходу, он чувствовал на себе взгляд отца, но оба молчали. Они как будто маршировали в строю, главное — не сбиться с ноги. Вперед! Шагом марш!

Горм снова увидел Руфь, когда они шли мимо очереди, выстроившейся в ожидании такси. Он замедлил шаг и пропустил отца вперед. Она стояла к нему спиной и, наклонившись, укладывала в багажник такси деревянный ящик. Ветер изрядно потрудился над прической а-ля Фара Диба, и волосы спутались в большое каштановое опахало. Она села в машину.

— Руфь!

Ему показалось, что она его слышала, но дверца машины тут же захлопнулась с глухим стуком. Через стекло он успел наметить ее профиль величественного вождя краснокожих, какими их изображали в серии издательства «Гюльдендал» — Лучшие книги для мальчиков. Губы у нее не были накрашены, но их контур был ясно очерчен, как будто они были обведены татуировкой.

Такси тронулось, и Руфь уехала.

В машине по пути домой улица вдруг исчезла, и на лобовом стекле возникло лицо Руфи. Картина ширилась, теперь она включала и самого Горма. Он как раз снял с багажной тележки чемодан Руфи. Она узнала его и протянула ему руку. Пока они на лобовом стекле не спускали друг с друга глаз, он явственно ощутил ее руку. Она была теплая и немного шершавая. Немного, чуть-чуть. Скорее, мягкая.

— Добрый день, Руфь, ты узнала меня?

— Добрый день, Горм. — Она улыбнулась. — Давненько мы не встречались. — Прежний низковатый голос.

— Мне не хватало твоего голоса, — сказал он. Улыбка ее стала шире, но она молчала.

— Ты издалека? — спросил он.

— Из Лондона.

Она пошевелила рукой, но он не отпустил ее, стоял и не двигался. И думал, что ему хочется долго-долго держать ее руку в своей.

— Как много народу прилетело. Самолет был полный?

Голос отца поразил Горма, как удар током. Горм глотнул воздух.

— Битком набит.

Мать написала Горму проникновенное письмо и попросила его приехать домой, не задерживаясь, как только начнутся летние каникулы. Она плохо себя чувствует, у Эдель и Марианны свои дела. Об отце она писала только одно: «Отец очень много работает».

Уже начался июль, и Горм вместе с Турстейном и двумя девушками собирался отправиться в поход по Хардангервидде. С одной из них, Виви-Анн, он познакомился на студенческой вечеринке. Но проигнорировать письмо матери было невозможно. Он позвонил домой и попробовал все объяснить. Когда мать заплакала, он сдался. За четыре дня до похода он получил оплаченный для него матерью билет на самолет, и дело было решено.

В течение двух лет, что Горм жил в Бергене, он неизменно внимательно прочитывал письма матери, а потом сжигал их в старомодной печке, что стояла у него в комнате. Если он оставлял их без внимания и забывал на письменном столе или засовывал под какую-нибудь книгу, письма имели неприятную тенденцию напоминать о себе в самое неподходящее время.

Последнее письмо он получил незадолго перед отъездом домой. Он пригласил Виви-Анн в кино. И пока герой целовал героиню, а Горм держал Виви-Анн за руку, перед ним вдруг всплыло письмо матери.

В кафе, уже после кино, он сказал Виви-Анн, что не сможет пойти с ними в поход по Хардангервидде.

— Почему, что случилось? — испуганно спросила она.

— Мне надо вернуться домой раньше, чем я предполагал.

— Но почему?

— Болезнь в семье.

Она недоверчиво посмотрела на него. Выражение ее лица убедило Горма, что она не поверила его объяснению. Она не спросила, кто заболел, и разговор застопорился. Ему даже хотелось, чтобы она рассердилась, тогда бы он сказал, что у него заболела мать. С другой стороны, он был рад, что ничего не пришлось объяснять. Он все еще пытался придумать, как продолжить разговор, когда вдруг почувствовал, что его охватило бессилие.

Письмо матери приклеилось к лицу Виви-Анн. Как будто она была виновата, что он не сжег его. Как будто это из-за нее лист бумаги с материнским витиеватым почерком все еще лежит на его письменном столе, и он увидит его, как только вернется домой.

Проводив Виви-Анн, Горм поспешил домой, чтобы сжечь письмо. Это принесло обычное облегчение, и он пошел в телефон-автомат позвонить Виви-Анн. Запинаясь, он поблагодарил ее за приятный вечер, но от него не укрылось, что она отвечала ему сухо и односложно. Горм положил трубку. Его охватила привычная тоска по близкому человеку, который понимал бы его без слов.

Еще было время вернуть билет и объяснить в письме, что поход с товарищами был запланирован давно и он не может приехать домой. А когда мать получит его письмо, его уже не будет дома. Но что толку? Он видел бы Хардангервидду через фильтр материнского голоса.

Утром позвонил отец и сказал, что через три дня мать будут оперировать.

— Что оперировать? — испуганно спросил Горм.

— Кишечник, — коротко ответил отец.

— А что у нее с кишечником?

— То, чего не должно быть. Все обойдется. Но она хочет, чтобы ты приехал домой.

Вот и все. Он должен ехать.

* * *

Мать лежала в кровати, подкрашенная, с уложенными волосами, в новой желтой ночной кофте. Если бы Горм не знал, что ей сделали операцию, то при взгляде на нее это ни за что не пришло бы ему в голову. Правда, она была немного бледна и под глазами темнели круги.

Отец вышел, чтобы найти вазу для принесенных ими цветов, и Горм подумал, что он никогда не видел, чтобы отец занимался чем-то подобным.

Мать протянула к нему руки, Горм нагнулся и обнял ее. Странный запах больницы ударил ему в нос, словно мать перестала быть матерью, хотя он уловил и запах ее духов.

— Как все прошло? — спросил он.

— Прекрасно, — с деланной легкостью ответила она. — Осталось только дождаться результата анализов.

— Каких анализов?

— Которые подтвердят, что это не рак. Все было не так, как следовало. Отец не должен был стоять в дверях с розами в вазе. Кровать не вязалась с матерью. Обшарпанная стена за тумбочкой, открытое окно явно давно не мыли. Горм увидел все глазами матери. Мятые занавески. Ей должны быть отвратительны эти мятые занавески, подумал он.

— При чем тут рак?

— Иногда такие боли в кишечнике свидетельствуют о раке, — сказала мать и прикрыла его руку своей.

— У тебя рак кишечника? — Горм пододвинул стул к кровати и сел.

— Не будем больше говорить об этом. Как ты поживаешь, мой дорогой?

— Я? Прекрасно. Какая часть кишечника у тебя поражена?

— Фи! Какой неделикатный вопрос! Хватит об этом. Все в порядке. Мне не следовало произносить слова «рак». Отца это тоже беспокоит. Но я только повторила то, что сказал врач. Ничего больше. У меня все в порядке. Теперь все хорошо. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

Отец поставил вазу на тумбочку. Стебли у роз были слишком длинные. Или ваза слишком низкая. Она едва не перевернулась, поэтому отец придвинул ее к стене. И все-таки вид у нее был неустойчивый.

— Поставь, пожалуйста, вазу на окно, там розам будет светлее, — усталым голосом сказала мать.

Отец выполнил ее просьбу. Розы прислонились к оконной раме. Горм старался смотреть только на них.

— Посиди с нами, Герхард, — попросила мать.

Отец сел, не снимая плаща. Горма раздражало, что отец сидит в плаще. Он не мог припомнить, чтобы его когда-нибудь раздражало то, что отец делал или чего он не делал. Поведение отца никогда не обсуждалось. Сегодня оно раздражало Горма. Нервными движениями, не вынимая рук из карманов, отец поддернул брюки, потом поправил галстук, пригладил волосы. Украдкой бросил взгляд на часы. Наверное, отец всегда одинаково вел себя, но раньше Горм не придавал этому значения и его это не раздражало.

— Я просил Ольгу к твоему возвращению получше убрать твою комнату, — сказал отец матери.

— Это очень мило с твоей стороны, Герхард.

Мать немного подтянула перину, словно ее знобило, потом спросила:

— Мне не было письма?

— Нет. Я бы принес. А ты ждешь письма?

— Только ответа из санатория. Смогут ли они принять меня и в этом году?

Какое все серое! — думал Горм. Солнце светит сквозь серые стекла. Розы стоят на подоконнике и вот-вот перевернутся. Отец не хочет снять с себя серый плащ, мать хочет уехать на курорт. А я сам — самый серый урод в этой комнате. Я родился в серости. Кто я, почему я настолько серый, что у меня нет сил что-нибудь изменить? Если мать лежит и ждет смерти, а отец сидит в плаще, потому что должен быть сейчас в другом месте, почему я только наблюдаю за этим, не в силах шевельнуть даже пальцем?

Он быстро встал и подошел к окну.

— По-моему, надо позвонить Марианне и Эдель, — сказал он.

— О нет, не стоит. — Мать болезненно поморщилась.

— Мне же вы позвонили.

В палате воцарилось молчание. Горм не оборачивался.

— Я все время порывался это сделать, — коротко ответил отец. Этот ответ объяснил Горму, что отец не хотел ни во что вмешиваться.

— Хотите, я позвоню? — предложил Горм.

— Прекрасная мысль, — еще короче бросил отец. Не успели эти слова замереть в воздухе, как их словно и не произносили.

— Делайте как хотите, — вздохнула мать.

Через четыре дня мать вернулась домой. Походкой старой женщины она поднялась на второй этаж и почти не выходила из своей комнаты. Бабушка и тетя Клара нанесли ей короткий визит.

Горм иногда сидел у матери. Она была подтянута, как обычно, и он не видел, чтобы она плакала, но говорила она мало.

В тот день, когда она ездила на контроль, как она это называла, он заметил у нее на лице следы слез. Отец вечером остался дома и почти все время провел у нее наверху.

* * *

Эдель приехала домой из Сёрланна. Она загорела, но вид у нее был озабоченный. Такой Горм ее никогда не видел. И еще она была обижена, потому что ее так поздно известили о болезни матери. По телефону она проговорилась, что слышала о предстоящей операции, но забыла. Горм не стал напоминать ей об этом. Наутро после ее приезда, спускаясь к завтраку, Горм через открытые двери столовой услыхал разговор отца с Эдель.

— Похоже, что у мамы есть только один ребенок, Горм, — сказала Эдель. — И так было всегда.

— Не забывай, больна она, а не ты.

Горм вошел в столовую и поздоровался.

— Мы как раз говорили о тебе, — сказала Эдель.

— Я слышал.

— Как ее самочувствие? Ты видел ее сегодня? — спросила она.

— Ее только что вырвало, — ответил он и налил себе кофе. Отец быстро встал и поднялся на второй этаж.

— Этот милосердный самаритянин посещает ее? — Эдель раздавила яичную скорлупу и смяла ее в комок.

Горм не ответил. У нее были розовые, очень длинные ногти. На указательном пальце ноготь был косо обломан.

— Ты знаешь, что у нее? — Тон у Эдель был вызывающий.

— Нет. Но догадываюсь.

— Ты не ошибаешься, — ядовито сказала она.

— А тебе откуда это известно?

— Отец мне сказал. Еще вчера.

— Сказал? Тебе?

— Да.

Кожа вокруг ноздрей была у нее в черных точках. Так бывает при жирной коже, подумал Горм. У отца тоже жирная кожа. До сих пор Горм не обращал внимания, как выглядят люди с жирной кожей. Красивого в этом было мало.

— Как думаешь, это опасно? — спросила Эдель.

— Нет, если им удалось удалить всю опухоль.

Эдель продолжала мять в пальцах раздавленную яичную скорлупу.

— По-моему, это смертельно, — сказала вдруг Эдель. Горм отставил чашку и поднял глаза на сестру.

— Ты собираешься ей это сказать?

— Да, если никто другой еще не сказал.

— Хочешь быть самой смелой и отомстить ей за то, что она, по-твоему, уделяла тебе мало внимания?

Горм не понимал, как заставил себя произнести эти слова, но он только что думал об этом. Ему хотелось прибавить еще кое-что. Вроде того, что ей двадцать четыре года, а ведет она себя как тринадцатилетняя девчонка, и что у нее жирная кожа.

— У нас несчастная семья, — сказала Эдель, словно угадав его мысли. Потом она отодвинула тарелку подальше от края стола и беспомощно посмотрела на Горма.

Несмотря на все, что тут было сказано, ему невольно стало жалко ее. «Она моя сестра, — с удивлением подумал он. — И хоть она пытается показать, будто отец принадлежит только ей, она знает, что это совсем не так».

— В нашем доме что-то прогнило насквозь. Я чувствую это по себе. Она умрет, это точно.

Эдель склонилась над столом и уронила голову на руки. Плечи ее тряслись. Горм осторожно тронул ее за плечо, прислушиваясь, как Ольга бренчит приборами в буфетной. Он вдруг подумал, что, пожалуй, именно Ольге больше всего известно о каждом из них.

— Ты помнишь, чтобы мы когда-нибудь смеялись здесь, в этом доме? А? Ну-ка скажи!

— Сейчас маме хуже, чем нам! Ясно?

— Любой заболеет, прожив в этом доме всю жизнь, — всхлипнула Эдель.

— Нас никто не заставляет здесь жить.

— Тебя заставляют! — Она подняла на него глаза и перестала плакать.

* * *

Но лето прошло, а мать не умерла. Она спускалась по лестнице почти как обычно. Горм совершал с ней короткие прогулки.

Марианна приехала на несколько дней, чтобы проведать маму, как она сказала. В ней появилось что-то чужое и строгое. Она почти не говорила о Яне Стейне, за которого в прошлое Рождество вышла замуж. Зато много рассказывала о квартире в Трондхейме. О вещах. Она описывала матери свою обстановку, хотя мать не проявляла к этому большого интереса.

Однажды, когда разговор зашел о самочувствии матери, Марианна вспомнила, что она сестра милосердия.

— По вечерам температура может повышаться, — сказала она матери мягко, но решительно. Ее голос свидетельствовал о том, что ей известно, какие нужно говорить слова, думая при этом что угодно.

Несмотря на самоуверенность Марианны, Горм понимал, что ей живется несладко. Морщинки вокруг рта говорили не только о страхе за мать. Но она больше не хотела делиться с Гормом своими заботами. И никогда не звала его в свою комнату, чтобы поболтать, как в старые времена.

Эдель и Марианна уехали. Эдель — в Осло, чтобы изучать английский.

Отец опять почти все время пропадал в конторе. По вечерам он тоже уходил из дома. Одну или две субботы он провел в Индрефьорде.

Горм несколько часов в день занимался по программе. Если погода позволяла, они с матерью совершали прогулку, во время которой мать делилась с ним своими соображениями о его будущем.

— Когда ты уже окончательно вернешься домой, — говорила всегда мать.

И это «когда ты уже окончательно вернешься домой» представлялось ему бесконечной чередой прогулок от мола до виллы Гранде, внушая чувство бессилия и пробуждая угрызения совести.

Однажды, когда они гуляли по молу, мать попросила его быть с ней откровенным. Ее интересовало, не осталось ли у него в Бергене любимой девушки. Это смутило Горма не меньше, чем если бы она застала его в душе.

— Нет, — ответил он, вспомнив о Виви-Анн.

— После твоего отъезда в Берген тебе некоторое время приходили письма. Я, конечно, пересылала их тебе. Ведь ты их получал?

— Да.

— Они были от девушки, верно?

— Уже не помню, — солгал он, пытаясь вспомнить лицо Элсе. После двух лет это было трудно.

— Очень важно сделать правильный выбор, — сказала мать. Горм был согласен с нею, но промолчал.

В гавани стоял парусник под английским флагом. Они подошли поближе, чтобы рассмотреть его. Прекрасное судно. Не меньше сорока футов в длину. Красивый корпус.

Стоя на пристани под руку с матерью, Горм вдруг увидел на притолоке двери, ведущей в каюту, крепкую небольшую руку. Следом за ней появилась женщина. Ветер подхватил ее волосы. Горм мгновенно перенесся в аэропорт на много недель назад. Увидел руку Руфи Нессет, снимавшую с тележки чемодан.

Разочарование принесло ему почти физическую боль. Это была не она.

Горм не раз думал, что, может быть, Руфь живет в городе, вот только где? Не исключено даже, что они не раз разминулись на улице, не узнав друг друга. Могло ведь быть и такое.

Несколько вечеров подряд он заходил наугад в разные кафе, в одно за другим. Обойти кафе в этом городе было нетрудно. Мысль о том, что Руфь где-то здесь, рядом, и на этот раз, как всегда, лишила его покоя, но, скорее всего, Руфь прямо из аэропорта уехала на Остров.

По дороге домой Горм провел мать через Лёкку. Столб все еще стоял на своем месте. Горму было странно снова увидеть его.

Интересно, зачем Руфь летала в Лондон? Деревянный ящик, который был у нее в качестве ручной клади, походил на тот, с каким один художник разъезжал на велосипеде по Бергену. Может, она пишет картины?

Горм думал о ней все лето. Ее глаза отчетливо стояли перед ним. Особенно по утрам, когда он еще не совсем проснулся. Ему бы хотелось описать их словами. Только для себя. Если бы он нашел эти слова, он записал бы их. Свежие, незатасканные слова, которыми до него даже мысленно не пользовался никто.

Губы. Думая о губах Руфи, он вспоминал дикую малину, растущую за домом в Индрефьорде. Но они были тверже малины, и раздавить их во рту было невозможно.

* * *

— Горм, пора тебе начать работать в магазине, — сказал отец.

Они сидели за обедом, и мать только что заметила, что осень — грустное время года. Особенно для того, кто все лето был болен.

Горм понял, что начать работать в магазине ему следовало уже давно. Что отец только ждал, когда он достаточно повзрослеет, чтобы самому предложить это. И тут же понял, что отца раздражает то, что он до сих пор не чувствует себя взрослым.

— Когда? — спросил Горм.

— Например, завтра в восемь утра.

Они поехали в магазин вместе, и отец представил его всем служащим конторы и некоторым продавщицам, как будто они никогда раньше его не видели.

— Через год Горм займет свой пост. К тому времени он уже закончит торговое училище, — властно сказал отец.

Ровно в одиннадцать темноволосая дама принесла им булочки и кофе. Красивая, самоуверенная, в короткой юбке Горм не мог вспомнить, где он видел ее раньше.

— Это фрекен Берг, — сказал отец. — Она недавно сдала экзамен на адвоката, здесь она только на каникулах.

Через некоторое время фрекен Берг снова вошла и спросила, не хотят ли они венской сдобы.

— Сегодня, пожалуй, можно. Закажи и для себя тоже, — сказал отец и улыбнулся. Что-то в этом показалось Горму странным, он только не мог понять, что именно.

Отец показал ему план расширения магазина. Надстроить два этажа над главным зданием, сделать новую пристройку. Надо только разработать обоснование и получить разрешение коммуны. Отец опасался, что некие силы в муниципалитете будут противодействовать строительству нового флигеля, смотрящего на гавань.

— Есть люди, считающие, что фирма «Гранде & К°» и так уже достаточно велика, — многозначительно сказал отец. — Поэтому надо найти верных людей, чтобы они убедили городские власти, что это ошибка. Я не спешу. Всему свое время. Но сейчас, раз ты живешь дома, мне хочется, чтобы ты начал работать.

— Так ведь я ничего не умею, — сказал Горм.

— Я тоже ничего не умел. Но со временем ты привыкнешь, и все пойдет как по маслу. По-моему, для начала тебе следует основательно заняться бухгалтерией. Пока ты живешь дома, будешь работать в конторе каждый день с восьми до четырех. Твое рабочее место будет рядом с Хенриксеном.

— Но ведь там сидит фрекен Берг?

— Да, но она скоро уедет, — быстро ответил отец. — А пока я буду в отъезде, можешь сидеть в моем кабинете. Со всеми вопросами обращайся к фрекен Ингебриктсен. Она в курсе всех дел и всегда поможет тебе. Между прочим, в субботу я еду по делам в Осло.

В начале вечера Горм зашел в комнату Марианны. Он давно собирался туда наведаться, но ему не хотелось, чтобы кто-нибудь увидел его там. Теперь же мать спала, а отец задержался на работе.

В комнате еще сохранился запах Марианны. Горм открыл платяной шкаф. Гора поношенной одежды, которую он помнил с тех времен, когда Марианна еще жила дома, исчезла. Не считая брюк, лежавших в глубине, шкаф был пуст. Эдель и Марианна по-разному относились к порядку. После отъезда Эдель в ее комнате всегда оставался хаос.

Даже на книжных полках у Марианны царил образцовый порядок. Книжки для девочек, пачка старых журналов «Все женщины». Тут же стояли сказки Регине Норманн и «Виктория» Кнута Гамсуна. Рядом с учебником по истории для гимназии Горм увидел «Песнь о красном рубине» Агнара Мюкле.

Сперва ему показалось странным, что книга открыто стоит на самом виду, в свое время она наделала много шума. Он помнил, что она всегда сама раскрывалась на тех страницах, которые всем хотелось прочитать в первую очередь. Помнил, что мать не должна была знать, что в доме есть эта книга. У них был свой неписаный закон: если мама не знает, она и не рассердится. Отец тоже соблюдал этот закон, хотя вслух об этом не говорилось.

И верно, книга услужливо открылась на странице 34. Сперва Горм отнес книгу к себе в комнату, но потом передумал. Он уже достаточно взрослый, чтобы читать те книги, какие ему хочется, поэтому он расположился с книгой в гостиной. Услыхав в передней шаги отца, он заставил себя невозмутимо продолжать чтение, хотя сосредоточиться на прочитанном ему было трудно.

Отец с отсутствующим видом кивнул Горму. Потом, к его удивлению, прошел к бару и налил себе виски. Отец, по его словам, никогда не пил на пустой желудок.

— Какие-то неприятности? — спросил Горм.

Отец стоял к нему спиной и казался непривычно сутулым, точно пиджак был ему велик. Неужели он так давно не видел отца? Где тот высокий, стройный мужчина с сильными плечами и руками? Неожиданно Горм увидел, что отец сильно похудел. Стал каким-то нервным. И дело было вовсе не в том, что он душой всегда стремился из дома куда-то в другое место, а в том, что он не находил покоя нигде, где бы ни был. Словно прочитав мысли Горма, отец приосанился и одним глотком осушил рюмку.

— Неприятности? Нет, конечно. Что такого могло бы случиться?

Он подошел к своему креслу в углу, расстегнул верхнюю пуговку рубашки и снял галстук. Потом взял лежавшую на столе газету и удобно устроился в кресле. Горм сидел в кресле матери, стоявшем рядом. Он видел, как на шее отца пульсирует жилка.

Неожиданно отец отложил газету и поднял на Горма глаза.

— Что ты читаешь?

Горм почувствовал, что краснеет. И разозлился.

— Агнара Мюкле, — пробормотал он.

— Агнара Мюкле? Помню такого. Мы с ним вместе учились в Высшем торговом училище. Он — курсом младше.

— Ты был с ним знаком?

— Я бы так не сказал. Мы вращались в разных кругах. Его интересовали занятия лектора Булля. К тому же он был моложе меня. Эдакий денди-радикал, оказавшийся не на своем месте. Он был очень обходителен и производил неотразимое впечатление на дам. Тут ничего не скажешь.

Отец засмеялся хитрым, незнакомым Горму смехом.

— Ведь мы тогда не подозревали, что он таил в себе. Мне для этого пришлось прочитать его книгу. Но это было уже позже.

— Эту? — Горм поднял книгу.

— «Песнь о красном рубине»? Да, но это было уже давно. — Отец улыбнулся. — А сколько она наделала шуму! Откуда она у тебя?

— Нашел на полке.

— Ясно. И решил перечитать?

— Тогда я читал невнимательно.

— Берген кое-чему учит. — Отец глядел куда-то вдаль.

— Тебе понравилось?

— Что?

— Книга.

— Как сказать. Я уже не помню. Скорее, это просто была сенсация.

— Тебе не кажется, что он хорошо изобразил то время? Что он как будто написал о твоей жизни?

— Ни в коей мере! — Отец решительным движением снова взял газету.

Глава 14

Руфь проснулась, оттого что ее звал Йорген.

Хриплым, сдавленным голосом, словно из него выпустили весь воздух. Он стоял на вершине башни, или чего-то похожего на башню, и кричал в отверстие, через которое пытался выбраться наружу. Его крик отскакивал от старой черепичной крыши и отзывался эхом, словно ударялся о металл. «Ру-уфь!» Внизу ее имя превращалось в ржавое железо.

Он подлетел к ней, раскинув руки и ноги. Черная тень на голубом небе. Услыхав глухой звук удара, она почувствовала, как ее тело раздавили катком. Стерли с лица земли.

В то же время это было не ее тело, а Йоргена. Раздавленное огромной железной плитой. Невыносимая боль и мертвая тишина. Пропустив один удар, сердце снова забилось, и Руфь, вся сжавшись, пыталась дышать.

Сделав над собой усилие, она, вся в испарине, села в постели и долго не могла понять, где находится. Наконец она сообразила, что это ее тринадцатое утро в Лондоне.

Майкл спал с открытым ртом, положив руку на голую грудь. Темные курчавые волосы доходили почти до ямочки на шее. Бороду он сбрил перед приездом Руфи.

Два года, что Руфь училась в педагогическом училище, они переписывались. Когда ему удалось продать большую картину, он прислал ей билет на самолет. Они собирались все лето писать картины, ходить в музеи, галереи и парки.

Перед ней открылся новый мир. Свобода. Теперь Руфь знала, что это такое. Предполагалось, что они поедут на побережье и будут жить там в домике, который Майкл снял у своих друзей.

Над большим закопченным окном в потолке проплывали облака. Это было похоже на танец. Еще не совсем рассвело. Странно, что летом здесь бывает так темно.

Через два часа они позавтракают в пабе в подвальчике. Крепкий чай с молоком. Свежий хлеб, масло. Она ощутит странный запах выхлопных газов, горячего хлеба и людей, спешащих мимо. Запахи смешиваются друг с другом. И, заполнив ноздри, надолго там остаются. Они проникают через открытые окна и вентиляторы и ни на что не похожи.

Однажды она спросила у Майкла, чувствует ли он эти запахи. Он засмеялся и объяснил, что так пахнут все большие города. Потом наклонился и поцеловал ее в нос у всех на глазах. Но никто не обратил на это внимания и даже не взглянул в их сторону.

Накануне вечером они сидели в уличном кафе напротив своего дома. Никто не потрудился полить стоявшую на столике герань. Листья у нее побурели. Пепельницей служила металлическая банка. Но, на свой лад, это было красиво. Странно и незнакомо. Апельсиновая кожура, банки и обрывки бумаги на улице были красивы. Старые лошади, эти грязные одры, тоже были красивы. Странные, двухэтажные автобусы. Парки с высокими оградами. Узкие дома, жавшиеся друг к другу. Руфи казалось, что она вдруг попала в старинную картину.

Она спустила ноги на пол и собрала все волосы на одну сторону. С того бока, на котором она лежала, они были влажные. От влетавшего в окно ветра вспотевшая кожа покрылась пупырышками.

Мастерская служила Майклу одновременно и гостиной, и кухней, и спальней. Мойка, газ, стол. Складные стулья и два старых кресла, из которых торчали пружины. Мольберты. Картины, стоявшие вдоль стен. Большая столешница, положенная на козлы, была завалена тюбиками, стаканами, кистями. Пятна масляной краски, покрытые сетью трещин. Запах скипидара, грязного белья и старого кофе. Пива. И еще этот главный запах, который был повсюду, и дома, и на улице. Запах людей и их историй, слоями лежавших друг на друге.

Руфь все еще была во власти сна. Страшного. Но все-таки только сна. Она подошла к крану и напилась воды, потом вернулась к кровати и легла рядом с Майклом. Во сне он повернулся к ней и обнял. Он был сухой и теплый. Ей хотелось забыть свой сон. Сегодня мне хочется быть такой же счастливой, как вчера, думала она.

И тут же она услыхала колокольный звон. Многоголосый. Тяжелый и легкий, высокий и низкий. «Ру-у-уфь! Ру-у-уфь!» — звал он.

Майкл объяснял, приводил разумные доводы, но она не сдалась, пока он не проводил ее на телеграф и не помог ей позвонить в контору к дяде Арону. Теперь дядя Арон ведал сельской кассой.

У них не было номера телефона, поэтому даже у Майкла возникли сложности — телефонистка за стойкой никак не могла понять, куда им нужно позвонить. Руфь так устала от этого, что ее охватил гнев. Но это не помогло, телефонистку раздражал ее ломаный английский. Наконец связь была установлена, и им было велено ждать на линии.

Они бесконечно долго сидели на обитом кожей диване в зале ожидания, люди приходили и уходили. Наконец Руфь оказалась в узкой кабине, где было нечем дышать. Она сняла трубку и сквозь свист услыхала голос дяди Арона.

— Дядя! Алло! Это Руфь! С Йоргеном все в порядке? Молчание. Только свист и шум, словно от ветра и волн.

— С Йоргеном все в порядке? — повторила она.

— Нет, Руфь.

Голос дяди заполнил ей все ухо, прогрыз дыру в голове, спустился по горлу и тисками сжал грудь.

— Что с ним?

— Если можешь, приезжай домой. Ты нам нужна.

— Он болен?

— Он ужасно разбился.

— Он в больнице?

— Хуже. Мы не можем…

Связь прервалась. Руфь опустила трубку и смотрела, как она раскачивается, описывая то круги, то восьмерки. Качаясь то вперед, то назад. Наконец Руфь выбралась из кабины. Майкл зашел в кабину и повесил трубку на место.

* * *

Последнее, что помнила Руфь, перед тем как поднялась на борт самолета, был запах скипидара и табака. Лицо Майкла уже исчезло, а может, слилось с его белой полотняной курткой.

Когда самолет поднялся в воздух, Руфь подумала, что Йоргену теперь лучше, чем было раньше. Остаток полета прошел в бесконечной пустоте. Один раз она вспомнила, как страшно ей было лететь в Лондон. Теперь она всем своим существом помогала самолету лететь быстрее.

Наконец самолет приземлился после последней остановки, и пока Руфь ждала свой чемодан, ей показалось, что кто-то из толпы окликнул ее по имени. Но она так спешила на пароход, идущий на Остров, что даже не оглянулась.

Уже поднимаясь по трапу, она поняла, что что-то не так. Карл, возившийся с канатом, не поздоровался с ней. Он как будто не заметил ее. Может быть, Йорген лежит в больнице в городе, и она напрасно едет домой?

— Что с Йоргеном? — спросила она.

Но Карл отвернулся, словно она была пустым местом. Спрашивать у других было бесполезно — никто не хотел с ней разговаривать.

Чувство, что все это происходит еще во сне и надо только подождать, заставило ее остаться на палубе. Руфь села на ящик со спасательными поясами. Она чувствовала себя невидимкой, каким-то привидением, которого все сторонятся, чтобы случайно, пройдя сквозь него, не столкнуться с чем-то худшим.

То же продолжалось и дома, на пристани. Никто с ней не поздоровался. Она поставила свои вещи к стене склада и побежала вверх по склону. Да уезжала ли она когда-нибудь отсюда или только внушила себе, что уезжала? Когда она в последний раз бежала по этой дороге? Сто лет назад?

Мать стояла спиной к двери. Она не могла не слышать, как вошла Руфь, но не обернулась. Эмиссар пустыми глазами посмотрел на дочь и протянул ей руку. И тут же с рыданием рухнул на табурет.

Кофейник стоял на плите, пахло подгоревшим кофе. На носике кофейника темнели коричневые пятна.

— Где Йорген? — запыхавшись, спросила Руфь.

— На сеновале, — ответила мать усталым, но внятным голосом.

Руфь выбежала из дома и по мосту сеновала взбежала наверх.

На сеновале горели свечи. Йорген был прикрыт старой бабушкиной простыней, вышитой хардангерской гладью. Из-под простыни выглядывали воскресные брюки и нарядные ботинки.

Руфь замерла. Потом она откинула простыню и увидела безжизненное, чужое лицо, похожее на лицо Йоргена.

И ее тут же поглотила милосердная тьма.

Когда она захотела подняться, оказалось, что ноги ее не слушаются. Второй раз она пришла в себя уже в объятиях бабушки. Как там оказалась бабушка, Руфь не помнила, но так или иначе они сидели на бабушкином крыльце и бабушкины руки крепко обнимали ее.

— Что тут у вас случилось?

— Давай зайдем в дом, — сказала бабушка.

Они протиснулись в дверь, как сиамские близнецы. И сели на диване в гостиной, словно это было воскресенье или какой-нибудь другой праздник. Вскоре пришли мать с Эмиссаром. Из кухонной двери пахло кофе. Пахло молельным домом, продажей лотерейных билетов и пожертвованиями.

— Объясните же мне…

— Он погиб в субботу, — жестко сказала мать.

— Погиб?

— Он упал с колокольни, — жалобно объяснила бабушка.

Эмиссар повернул к Руфи заплаканное лицо:

— Они напугали его. Устроили на него охоту, хотели схватить его.

— Зачем им было его хватать?

— Они обвинили его… Элла… — Эмиссар сделал несколько шагов, тяжело опираясь о стол. — Они говорят, будто Йорген изнасиловал ее, — прошептал он, весь сжавшись.

В Руфи что-то взорвалось. То, что сказал Эмиссар, было немыслимо. Она не в силах была пошевелиться. Не в силах поднять глаз.

И все-таки выбежала на кухню, к белой эмалированной плите. Протянула руку, сняла кофейник с огня. Ей было необходимо любой ценой избавиться от этого удушающего запаха. Она даже не почувствовала, что обожглась. Снова схватила горячий кофейник и, лишь услыхав, как звякнул алюминий о каменную ступеньку крыльца, ощутила боль. Тогда она подставила обожженные пальцы под холодную струю, и у нее вырвался нервный смех.

— Это неправда! — Руфь, смеясь, вернулась в гостиную.

— А что толку, раз они так решили! — всхлипнула мать.

— Они не могли так решить, потому что это неправда!

— Это все из-за того, что ты уехала в Лондон. Ты должна была приехать домой! — Мать, точно птица, металась по комнате, долбя Руфь взглядом.

— Рагна, образумься! — сказала бабушка.

Руфь не спускала глаз с матери. Эти слова. Мать уже не раз произносила что-то в этом роде. Руфь вышла на крыльцо, за ней тянулся странный, непрерывный звук. Словно телеграфный провод пел над горами. И его песня разносилась далеко вокруг.

* * *

Руфи казалось, что ее голова похожа на вымытый морем птичий череп. Он так долго лежал в воде, что в нем ничего не осталось, кроме изгибов и впадин, и пустоты внутри. Легкий, как пушинка, лежал он там, и люди проходили мимо него. Ленсман и пастор — после полудня. Родственники — вечером. Бабушкины слова сыпались мелким дождем:

— Конечно, они ошибаются. Бывает же, что и судья осудит невиновного или преступник избежит наказания, потому что никто его не видел. По своему неразумию люди у нас на Острове легко могут погубить невинного человека. Нам придется это понять, ведь воскресить Йоргена мы не можем. Ты, Дагфинн, должен молиться за них, или нет никакого смысла в том, что ты стал Эмиссаром. Умоляю тебя, молись за них! Потому что я не могу молиться.

Поуль сидел на кухне, он был и заливающимся слезами двоюродным братом, и чужаком, застрелившим собаку. Он рассказывал, что люди кричали ему вслед о Йоргене Дурачке.

Люди с подозрением относились к тому, кто говорит вслух сам с собой или громко смеется, идя один по дороге. Тот, кто благоговеет перед собачьей шкурой, точно это алтарное покрывало, способен на что угодно. Они считали, что Совету по опеке давно следовало забрать его с Острова — ведь он всегда ходил с финским ножом. И все давно уже заметили, что Йорген с утра до ночи таскается за Эллой.

— Замолчи, парень, что за чушь ты несешь, — сказал дядя Арон, лицо у него было серое, и он был трезвый.

Губы у тети Рутты были искусаны, она без конца их кусала, чем бы ни были заняты ее руки. Она передвигала предметы с места на место и наводила порядок на кухонном столе.

Время от времени наступала давящая тишина. Слышалось даже, как одежда трется о кожу. Стульев на всех не хватило, сидели кто где. За открытым окном шелестела рябина. Она клонилась к юго-востоку над материнскими грядками с уже отцветшим ревенем.

Эмиссар сидел у кухонного стола или подходил к мойке и, налив в стакан воды, делал глоток, потом под капающим краном выливал оставшуюся воду в мойку. Ему приятно, что они все собрались здесь, несколько раз повторил он. Он покашливал и, наверное, думал, что произносит проповедь, дабы обратить людей к вере.

— Я всегда говорил: во всем виноваты танцы в Молодежном клубе. Пьянство и драки. И вот теперь — этот случай. Одному Господу известно, как нам следует себя вести, — голос у Эмиссара сорвался.

— Перестань, Дагфинн, — всхлипнула тетя Рутта. — Тяжело не только тебе. Мы в тот вечер сделали все, что могли. Украсили и стены, и сцену ветками березы, цветами журавлиного носа и ромашками. Получился что твой лес, и было очень красиво. Мы все там были, и молодые и старые, все вместе. Правда, без тебя. Ты всегда держишься в стороне. Странно, что твои спасенные души тоже были в числе тех, кто травил Йоргена, если уж на то пошло. Все были заодно. Целая орава с жердьем, а кое-кто и с косами. У двоих были ружья. И вся эта обезумевшая орда с криками искала Йоргена. А где был ты, у кого так хорошо подвешен язык? Пытался ли ты образумить их?

— Не сыпь соль на рану, — сказал дядя Арон. Эмиссар уронил голову на руки, он не защищался.

— А кто еще расскажет, как все случилось? Ведь Руфь ничего не знает! — Тетя Рутта высморкалась.

— В тот вечер у меня ломило все тело. Не прострел, это шло из самого нутра, — сказала бабушка.

— Что же все-таки случилось? — Руфь трясло так, что она едва могла говорить.

— Это началось, когда танцы были в разгаре, — продолжала тетя Рутта. — Гармонь Арона немного фальшивила, но всего на два тона. Мандолина, гитара, там у них был целый оркестр. Тут кто-то примчался и закричал, что в лодочном сарае творится что-то неладное. Многие только посмеялись и не стали слушать. Ведь там было угощение — баранина с капустой и водка к кофе. Но вот кто-то выкрикнул имя Йоргена, он, мол… Отец Эллы только что вернулся с моря и был на взводе. Он сорвал с себя свитер и заорал, что убьет этого дурака, даже если это будет последний поступок в его жизни. А Элла отказалась выходить из сарая и никого не пускала туда. Даже свою мать. Тогда мужчины послушались Эллиного отца и собрали целое войско.

Тетя Рутта рассказывала и плакала, обнимая мать, которая присутствовала при всем этом как посторонняя. Руфь никак не могла осознать услышанное.

— А что Элла делала в лодочном сарае? — спросила она.

— Говорили, будто туда ее затащил Йорген, — тихо сказал Поуль.

— Йорген никого никуда не затаскивал, и ты это знаешь не хуже меня.

— Но он был там, они оба были в сарае. Эверт, отец Эллы, сам их там застукал.

— А что там понадобилось Эверту?

— Ну, Руфь, этого я знать не могу. Может, она позвала на помощь.

— И он услыхал ее крик в Молодежном клубе? — заорала Руфь.

— Ведите себя как люди, — неожиданно вмешался Эмиссар. Он стоял посреди комнаты и ломал руки.

— Как же это надо было кричать, чтобы его услышали на таком расстоянии? — сказала Руфь.

— Эверт никого не подпускал к Элле. Она у них единственный ребенок, — сказал дядя Арон.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Руфь.

— Что Эверт вздул бы любого, кто, по его мнению, был недостоин Эллы. Он считал для себя позором, что ей нравится Йорген.

— Ты хочешь сказать, что она сама, по своей воле?.. — недоверчиво спросила тетя Рутта.

— Да! — В один голос ответили бабушка и Руфь.

Поуль пустыми глазами глядел в землю.

— Ты тоже принимал участие в травле Йоргена? — вдруг спросила у него Руфь.

— Только в самом начале.

— И где же ты был потом?

— Пришел к нам и все рассказал, — сказал Эмиссар.

— Почему же никто из вас не поговорил с ними? Не остановил их? — прошептала Руфь.

— Вот ты бы и поговорила, — отрезал Поуль и отер пот со лба.

— Не надо винить друг друга, это ничего не даст. Ни нам, ни Йоргену. — Бабушка подошла к Поулю. Она сбросила с его плеча воображаемую соринку, оба плакали.

Воцарилось молчание. Мать словно слилась со стеной. Руфи казалось, что она не слышит ничего из того, что здесь говорят.

— А что говорит сама Элла? — спросил дядя Арон через некоторое время.

— С ней никто не разговаривал, — ответил Поуль.

— А ленсман? Он был здесь? — Дядя Арон не сдавался.

— Ленсман сказал, что в таком деле нельзя принимать ничью сторону. Что ему очень жаль и он нам сочувствует, — сказал Эмиссар.

— Значит, от самой Эллы никто не слышал того, в чем обвиняют Йоргена? — воскликнула Руфь, схватив Эмиссара за руку.

— Кто знает! — Эмиссар оттолкнул ее. — Нас с матерью не было в Молодежном клубе, мы не посещаем такие места. Теперь ты видишь, на что способен дьявол? Видишь, как грех вмешивается в нашу жизнь и карает нас! — Он закрыл глаза, поднял ко лбу стиснутые руки и начал молиться. — Господи, яви нам милость Свою! Обрати взор Свой на нас недостойных. Смилуйся над Йоргеном, где бы он сейчас ни был. Прости ему его прегрешения. Прости и нас всех, грешных! Аминь.

Не успел он произнести слово «Аминь», как мать бросилась на него и заколотила по нему кулаками. С ее губ срывались сдавленные проклятия. Они становились все громче и наконец слились в вой.

Руки Эмиссара бессильно повисли, он принимал удары и тяжело дышал. Все смотрели на них. Они были беспомощны. Наконец вмешалась бабушка:

— Рагна, милая, Рагна. Успокойся, дитя мое. Рагна. Рагна.

Но мать ничего не слушала. Она выла и била Эмиссара в грудь. Била и выла. Эти удары глухо отзывались в сердце Эмиссара. Но он продолжал стоять, не поднимая рук. Как будто не понимал, что она бьет именно его.

Ночью Руфь оказалась в Молодежном клубе. Эмиссар хотел дать ей свой мобильный телефон, но она его не взяла, потому что должна была стоять на сцене и писать березовые ветки, расставленные в ведрах по всему залу. Нельзя было пропустить ни одного листочка.

Она могла бы попросить Йоргена пересчитать их для нее, но сообразила, что пересчитать столько листьев ему не под силу.

Эллин отец танцевал с Эмиссаром. У них на лбу и на висках вздулись синие жилы. Неожиданно в клубе оказались все жители Острова, в том числе и дядя Арон. Эллин отец размахивал косой с синей ручкой, он возглавлял толпу. Там собралось все селение, весь Остров, даже те, кто никогда не бывал в Молодежном клубе.

Ленсман взял гармонь дяди Арона. Ремешок не был застегнут, мехи растянулись с жалобным стоном. Стена рухнула, и толпа устремилась к лодочному сараю. Палки и косы сверкали на солнце. Странно, но пастор шел с ружьем.

Их было великое множество. Руфь стояла на сцене и понимала, чем все это кончится. Плечом к плечу они прошагали по зеленой траве, за спиной у них оставались затоптанные цветы журавлиного носа.

Отныне уже ничего не будет, как прежде. Отныне ни у кого на Острове не осталось лица, думала Руфь. Только спины и косы. Они больше ничего не увидят, потому что лишились глаз. От них шел пар. Как от самогонного аппарата, какой она видела у дяди Арона. Теперь-то этот аппарат, наверное, давно разбился. Запах был отвратительный. Так пахнет самогон, подумала Руфь, стоя на сцене.

Ей хотелось начать писать, но она потеряла счет листьям. Глядя со сцены на людей, она почувствовала странное отупение. Они никак не могли дойти до сарая, чтобы совершить задуманное. Только еще больше пьянели и дичали, и их становилось все больше.

Миновав пустошь, они стали спускаться вдоль бабушкиного картофельного поля. Они шли повсюду, гуськом или клином, как рыжие муравьи. То они становились огромными, то крохотными. Стало темнеть, и пошел снег. Люди были сердиты и точили косы на оселках так, что звон стоял. В каждом взмахе оселка рыдал Йорген, но этого никто не слышал.

Постепенно, по мере того как людьми овладевала усталость, из них выходил самогон, они успокаивались, но продолжали идти, не поворачиваясь к Руфи лицом. Она знала, что сейчас произойдет, и была не в силах писать березовые листья, только стояла и смотрела.

Потом она оказалась на колокольне и смотрела, как они с востока идут через кладбище. На головы они натянули мешки для муки. Ни травы, ни могил не было видно, потому что мешки шли плотным строем. Руфь была Йоргеном и в то же время была собой.

— На нашем острове ни одна живая душа долго не сможет прятаться! — кричали они ей.

— Йорген Дурачок! Йорген Дурачок! — кричал Эллин отец, он уже поднимался на колокольню и был так близко, что Руфи казалось, будто он кричит ей в ухо.

Она почувствовала на своей ладони ладонь Йоргена, теплую и твердую, и поняла, что они должны сделать. Оконный проем расширился, словно хотел помочь им. Потом им навстречу ринулись черепица и кладбище.

Раскинув руки, Руфь и Йорген скользили вниз. Она испугалась и схватилась за петлю на веревке от колокола. Веревка обожгла запястье, и Руфь невольно ее выпустила. Они скользнули по разрушенной крыше, пролетели над нефом церкви.

Когда они пролетали то место, где не хватало двух черепиц, зазвонили колокола. Тяжелые и легкие. Дин-дон. Руфь хорошо знала этот звук. Он был не опасный.

Теперь они летели по воздуху. Сперва очень быстро, потом медленно. Словно плыли на гребне волны далеко за буйками. Они были вместе. Дышать было легко и приятно, и Руфь подумала, что так должно быть всегда. Они парили высоко над могилами с железными плитами, над белыми и серыми памятниками и над крохотными человечками-муравьями.

— Мы полетим, это не страшно, поверь мне, — сказала Руфь и хотела ухватиться за Йоргена.

Но его не было. Ей словно застлало глаза. Наконец она обнаружила его распростертым на ржавой могильной плите ленсмана Тране — лицо Йоргена уткнулось в землю, руки и ноги были изогнуты под странным углом. Но это был не Йорген, это была она сама.

Человечки-муравьи с мешками на головах побросали свои косы и своими ручками начали копать землю у ее лица. Копали, копали и никак не могли выкопать то, что нужно. Она слышала их дыхание, слышала, как Эмиссар читает молитву.

Потом ее глаза и ноздри заполнились землей, и воцарилась тьма. Руфь чувствовала, что ее тело исчезло. Но она еще слышала металлический звон.

Вот что значит быть мертвой, подумала она.

Руфь отправилась к Элле. Последнюю часть пути, когда ее уже могли видеть из окна, она шла с гордо поднятой головой.

Аста, мать Эллы, стояла у кухонного стола в своем обычном переднике. Увидев Руфь, она побледнела и опустилась на стул.

— Мне надо поговорить с Эллой, — сказала Руфь.

— Она лежит у себя наверху, совсем расхворалась. И ты знаешь, почему! — От праведного гнева голос у Асты звучал резко.

— Все равно, мне надо поговорить с ней.

— Это невозможно.

— Мне надо!

— Ступай домой, грубиянка! Вы уже сделали все, что могли, — пропищала Аста.

Глубоко вздохнув и даже не сняв обуви, Руфь стала подниматься по лестнице. Аста бросилась к ней, чтобы помешать, но Руфь была сильнее, она вырвала руку и в одно мгновение взлетела по лестнице.

При виде Эллы она едва не лишилась мужества. Голые ноги, нижняя рубашка, распухшее лицо.

Аста бранилась, как кулик-сорока, защищающий свое гнездо, Руфи пришлось вытолкнуть ее за дверь и запереть дверь на крючок. Лицо Эллы и стук Асты в дверь почти парализовали ее. Она с трудом вспомнила, зачем пришла.

Как во сне, она оглядела комнату и вспомнила, что в детстве они с Йоргеном не раз ночевали у Эллы. Это было в другой жизни. В той, в которой Аста и Элла всегда хорошо относились к Йоргену. Очень хорошо. Она ухватилась за эту мысль и не отпускала ее, пока подвигала себе стул.

— Элла, позови меня, если что! — крикнула Аста и, скрипя ступенями, начала медленно спускаться по лестнице.

Стоя в углу, Элла смотрела на Руфь. У нее было небольшое хорошенькое личико, обрамленное рыжеватыми кудряшками. Она была похожа на куклу. Вздернутый носик, удивленно приоткрытые губки, словно она увидела что-то неожиданное.

— Я не кусаюсь, — сказала Руфь.

Элла покачала головой, но осталась стоять в углу.

— Давай сядем, мне нужно поговорить с тобой. Ты меня понимаешь?

Элла потянулась, чтобы взять вязаную кофту, медленно надела ее и застегнула до самого ворота, потом села на край кровати. Из-под красной, как семга, нижней юбки торчали тонкие голени, пальцы на ногах были, как у ребенка. Руфь глотнула воздух.

— Наш Йорген… Ведь он ничего тебе не сделал, правда?

Элла смотрела в пол, теребя обтрепанную петлю для пуговицы, она молчала.

— На Рождество он сказал мне, что вы с ним часто встречаетесь и что ты очень добрая. Ты гладила его по голове и дарила всякие мелочи… — осторожно начала Руфь.

У Эллы задрожали губы, она закрыла лицо руками. Несколько сдавленных всхлипов вырвалось между пальцев.

— Ты знала, что он был в сарае? — спросила Руфь.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты сама попросила его прийти в сарай, пока все будут на танцах?

Элла убрала от лица руки и испуганно посмотрела на Руфь.

— Уходи!

— Элла, в этом нет ничего дурного. Он мне говорил, что ты тоже просила его погладить себя. Он еще говорил…

— Ты лжешь! Йорген такого не говорил.

Руфь промолчала.

— Он сказал тебе это перед тем, как ты пошла сюда? — В голосе Эллы звучало отчаяние.

Руфь уставилась на нее. Либо никто не сказал Элле, что Йорген погиб, либо она просто отказывалась признать это.

— Элла, то, в чем обвиняют Йоргена, придумал твой отец, верно?

— Я не знаю, что он им сказал, я все время была тут.

— Ты должна спуститься вместе со мной. Должна рассказать, как все было. Что Йорген не причинил тебе никакого вреда.

Элла не ответила, но то, как она упорно смотрела в пол, как она ломала пальцы и терла друг о друга тонкие щиколотки, — говорило само за себя.

— Мужчины преследовали Йоргена точно преступника. Но ведь ты этого не хотела, верно?

Элла отрицательно помотала головой и поджала пальцы на ногах.

— Ты должна рассказать, что там, собственно, произошло. Или все будут верить твоему отцу, что Йорген изнасиловал тебя.

— Ты лжешь! Папа не мог этого сказать! Он никого не преследовал!

— Преследовал, вместе со всеми. Они бежали за Йоргеном через весь Остров и загнали его на колокольню. Йорген так испугался, что прыгнул вниз. Он разбился насмерть.

Глаза Эллы широко раскрылись и растеклись по лицу, по выгоревшим обоям и пестрому пододеяльнику. Уголки губ бессильно опустились. Все ее личико упало и разбилось вдребезги.

Руфь наклонилась к ней. В глубине левого зрачка виднелась черная точка, похожая на дырочку. У Эллы в глазу дырка, подумала Руфь.

— Зачем ты лжешь? Мне страшно.

— Хотела бы я, чтобы это была ложь.

Элла села на кровать, поджала под себя ноги и сжалась в комочек.

— О Господи! Это неправда! Что мне делать?

— Ты должна спуститься с чердака и рассказать людям правду.

Они услыхали, что домой вернулся Эверт. Через минуту он был уже на лестнице.

— Это папа, — голосом испуганного ребенка сказала Элла.

Дверь задергалась, но крючок выдержал.

— Открывай!

Руфь встала, но открыть дверь не решилась. Тогда Эверт рванул дверь так, что крючок и петля полетели на пол. Он ворвался в комнату. По лицу у него бежал пот, он тяжело дышал.

Руфь вспомнила, что Эверт страдает астмой. Он грубо схватил Руфь за руку и хотел вытолкнуть из комнаты. Это он такой из-за астмы, подумала Руфь и ухватилась за столбик кровати. Она так крепко вцепилась в него, что кровать отодвинулась от стены.

— Отпусти меня! — крикнула она ему в ухо. — Элла должна рассказать, что на самом деле было между ней и Йоргеном. Они любили друг друга…

— Элла не могла любить этого дурачка! — крикнула вдруг оказавшаяся в комнате Аста, она залепила Руфи звонкую оплеуху.

Горячая, как от ожога, боль растеклась по лицу.

— Йорген был человек, а вот вы дураки! — всхлипывая, крикнула Руфь, держась за кровать обеими руками.

— Ты хоть понимаешь, через что пришлось пройти Элле? — просипел Эверт.

— Йорген в этом не виноват, это все ваша глупость. Если бы вы вели себя как люди и оставили их в покое, ничего бы не случилось.

— Люди говорили, что он не дает ей проходу ни днем, ни ночью. Это же позор! Страшный позор! Нас обесчестили! — Дыхание Эверта вырывалось из груди сдавленными толчками.

— Сплетни и злоба — вот это действительно позор, а новее не то, что Элла хорошо относилась к Йоргену. Она должна всем сказать, что Йорген… не изнасиловал ее. — Руфи пришлось сделать разбег, чтобы произнести это слово.

Уткнувшись лицом в подушку, Элла колотила руками по матрацу. Ее трясло от рыданий.

— Видишь, что ты натворила? — прошипела Аста и хотела снова ударить Руфь, но Эверт удержал ее.

Руфь склонилась к Элле и сказала, совсем как ей самой говорила бабушка: «Ну-ну, не плачь». И повторяла эти слова, пока Элла не успокоилась.

— Ведь он тебя не изнасиловал? — шепотом спросила она через минуту.

— Убирайся отсюда! — крикнула Аста и ущипнула Руфь за руку.

— Отвечай же! — шепнула Руфь, обращаясь к Эллиной спине.

— Тебе все равно никто не поверит. Это тебе не поможет, — сказал Эверт и плюнул Руфи в лицо.

Элла села в кровати. Она не смотрела на родителей, ее взгляд был устремлен в окно. Голос звучал спокойно и чисто:

— Вы скрыли от меня то, что случилось. Йорген не причинил мне никакого вреда!

Эверт пыхтел, глубоко засунув руки в карманы штанов, потом он всем корпусом повернулся к Руфи.

— Хочешь опозорить Эллу? Верно? Винишь ее, а кто, как не вы сами, позволил взрослому дурачку свободно разгуливать по селению и безнаказанно делать все, что ему вздумается!

— Это ты хочешь остаться безнаказанным! Ты! Ты пустил слух, который довел Йоргена до смерти! Ты запер свою дочь на чердаке!.. Уходи отсюда, Элла! Тебе нельзя здесь оставаться!

Руфь сбежала по лестнице и выскочила на улицу. Проходя мимо колодца и хлева, она заметила, что идет слишком быстро. И опять у нее возникло чувство, будто она всего лишь отмытый морем птичий череп, валяющийся на берегу. Такой легкий… Все стало туманным и потеряло смысл.

Эли и Брит со своими мужьями приехали на похороны. Они держались словно чужие и заполнили собой весь дом, хотя детей они с собой не взяли.

Эмиссар много и громко молился. Мать ходила как слепая между кухней, мойкой и хлевом и все время молчала. Никто не мог уговорить ее подняться на сеновал к Йоргену.

Бабушка разговаривала со всеми. Она надела новую блузку и брошь, когда-то подаренную дедушкой, у нее нашлись дела повсюду, в том числе и в лавке. Никто не должен думать плохо о Йоргене, как бы все это ни выглядело. Ведь Элла сама сказала Руфи, что Йорген не причинил ей никакого вреда.

Она говорила о ленсмане, который хотел сохранить мир даже теперь, когда все пошло вкривь и вкось. О ненависти, от которой все гниет на корню, и к чему это приводит. И повсюду, чуть ли не в доме у Эверта, по словам бабушки, ее угощали кофе. Но Аста плохо себя чувствовала, так что бабушка к ним не попала.

— Люди понимают, что без причины я бы не пришла к ним в среду, да еще в шелковой блузе. Понимаешь, Руфь? Надо взглянуть людям в глаза и поговорить с ними. Узнать, согласны они с тобой или нет, друзья они или врага. С людьми надо встречаться. А то остается только утопиться или прыгнуть с колокольни. Двое в нашем роду так и сделали, это слишком много.

— Бабушка! Но они убили его!

— Мы должны пройти через это, — сказала бабушка и громко высморкалась.

Вечером накануне похорон бабушка сидела на табуретке перед гробом и плела венок из ромашек, красного клевера и колокольчиков. Ее не было так долго, что Руфь пошла проведать ее. Бабушка сказала, что она как раз закончила и плакать, и плести венок.

— Пошли домой, бабушка, пора ужинать.

— Скажи, разве не странно, что люди садятся за стол, едят и пьют, а Йорген лежит здесь. Я и сама не лучше, хотя вся еда кажется мне жеваной газетой. Это отвратительно и понять этого нельзя, — сказала бабушка и положила венок в таз с водой.

Мало кто пришел проводить Йоргена в последний путь. Но многие стояли у оконце прятавшись за занавесками, и смотрели, как родные везли Йоргена на кладбище на бабушкиной лошади. Руфь радовалась, что дом Эверта был в другой стороне. Элла, наверное, все еще сидела в своей комнате на чердаке.

Бабушка решила, что они с Руфью тоже понесут гроб.

— Не женское это дело, — возразил Эмиссар, но бабушка настояла на своем.

Наконец они достигли церкви. Руфь старалась не смотреть на колокольню. Но от этого колокольня никуда не делась. Белая, нагоняющая тоску, со звонкими колоколами. У Руфи застучали зубы. Она стиснула их и сделала вид, что все в порядке. Но это не помогло.

Гроб был тяжелый. Металлические ручки впивались в ладонь. К счастью, перед Руфью шел дядя Арон, а он был сильный. Они поставили гроб на доски, перекинутые через могилу, и взялись за приготовленные веревки. Переглянулись друг с другом, чтобы действовать одновременно. Эмиссар, дядя Арон, родственники, бабушка и она, Руфь.

Наконец могильщик убрал доски, и Руфи показалось, что гроб за руки потянул ее с собой в могилу. Комья земли полетели на сплетенный бабушкой венок. Все как положено. Но Моргену это бы не понравилось.

Пастор бросал землю деревянной лопаточкой и громко, спокойно читал псалмы. Это было похоже на игру. Так дети хоронят котенка или птичку.

Земля сыпалась в могилу. За изгородью, где кто-то выбросил объедки, раскричались вороны. Прилетели несколько чаек с широко разинутыми желтыми клювами и сильными крыльями. На перьях у них лежали солнечные пятна.

Эли и тетя Рутта плакали. Бабушка, в черных туфлях, которые надевала только летом в сухую погоду, стояла у края могилы. Она может упасть туда, подумала Руфь. И все будут неподвижно пялить на нее глаза, даже не пытаясь помочь ей. Придется бабушке самой выбираться наверх. Такие здесь порядки.

Но бабушка не упала. Сутулая спина, черное платье. И черный платок. Меньший угол платка лежал сверху, к бахроме пристал клочок серой овечьей шерсти. Бабушка смутилась бы, если бы знала это.

Пастор запел «Возьми мои руки». Его нос был покрыт сетью сосудов. Было похоже на карту. Бесконечные переплетающиеся синие дорожки. Носки Эмиссаровых ботинок были запачканы землей. Не совсем черной, здесь она была перемешана с прибрежным песком.

За сжавшейся, сгорбленной фигурой матери тянулись вверх огромные опахала борщовника. За ним мелькали блики на волнах. Волны бились о камни, на которых стоял памятник погибшим в море рыбакам. Беспомощный серый камень, пытающийся дотянуться до неба. У церковной стены, где почти всегда была тень, трава была ярко-зеленая.

Руфь подняла глаза и увидела падающего с колокольни Йоргена. Он летел, раскинув руки. Ему помогал ветер. В белой рубашке, которую она сама когда-то купила ему в городе, он летел в сторону моря.

В этой же рубашке он пошел в лодочный сарай, чтобы увидеться с Эллой. Рубашка была почти целая, но на ней были пятна крови, зелени и ржавчины.

Бабушка выстирала и выгладила рубашку. Чтобы снова надеть ее на Йоргена, на спине рубашку пришлось разрезать. Теперь, летя над островками, Йорген пользовался ею в качестве паруса.

На другой день из приехавших на похороны родных остались только Эли и Руфь. Руфь складывала чемодан. Пересмотрела вещи Йоргена. Собачья шкура, финка, шкатулка со всякой всячиной. Ракушка, большое ребро трески. Медная пуговица. Маленькие фигурки зверей, вырезанные из дерева. В чистый, выглаженный платок была завернута фигурка собаки. Наверное, Йорген пытался повторить ту фигурку Эгона, которую он когда-то подарил ей. Копия была сделана с большой точностью.

Вырезки из газет с фотографиями разных людей, которые собирал Йорген, лежали в сером конверте. Почему-то ему нравились незнакомые лица. Необычные носы, выдающиеся скулы, колючий взгляд — все в таком роде.

Среди них лежала и школьная фотография Эллы. На обратной стороне детским почерком было написано «Йоргену от Эллы». Он показывал эту фотографию Руфи, когда она приезжала домой на Рождество. Руфь вложила фотографию и чистый конверт и надписала на нем имя Эллы. Лучше, чтобы Элла получила свою фотографию назад.

На минуту она задумалась: захочет ли мать оставить у себя вещи Йоргена или лучше забрать их в город. Надо было спуститься и спросить, но Руфь не могла собраться с духом.

— Я нашла кое-какие вещицы Йоргена, можно, я возьму их себе? — спустившись, спросила она, наконец, у спины матери.

Мать быстро обернулась. В уголках губ у нее пузырилась слюна, но она молчала.

— Ты насчет собачьей шкуры?

— Да, но если ты хочешь, чтобы она осталась дома… — сказала Руфь.

— Бери все, что хочешь. Все наши неприятности от этого англичанина. Это из-за него ты уехала из дома.

— А другие мелочи?

— Бери все, что хочешь. Ничто не вернет мне Йоргена. Зачем ты вообще спрашиваешь?

— Вечером я уезжаю, — сказала Руфь и налила себе кофе.

— Как ты можешь уехать и оставить нас с этим горем? Сенокос еще не кончился. И на что ты там будешь жить? — спросил Эмиссар.

— Найду какую-нибудь работу до начала занятий.

— Ты можешь понадобиться маме.

— Ее не было дома, пока брат был жив, так зачем ей оставаться здесь теперь? — Мать была неумолима.

— Мама! — испуганно воскликнула Эли. Руфь выплеснула черный, горький кофе.

— Да, во всем виновата я! — услыхала Руфь свой голос. — Я виновата в смерти Йоргена. Будь я здесь, этим людишкам не удалось бы загнать его на колокольню. Сначала им пришлось бы обратить свои ружья и косы против меня! Теперь ты довольна, мама?

— Верни мне Йоргена, тогда я буду довольна.

Глаза их встретились, но их разделяла пустота.

— Никто ничего не мог поделать. Мы были бессильны! — Эмиссар беспомощно взмахнул руками.

— Ты никогда ничего не мог сделать, ни для детей, ни для меня!

— Мама, пожалуйста, — шепотом взмолилась Эли. — Ведь мы только что похоронили Йоргена.

Эмиссар вышел на середину комнаты и призвал в свидетели Бога. Закончил он жалобами на мать и на все, что было ей дорого.

Все вернулось на круги своя.

Руфь поднялась за чемоданом, кистями и красками. Она ушла из дома, не заходя больше на кухню, ей не хотелось их видеть. И осторожно прикрыла за собой дверь.

Руфь зашла к бабушке попрощаться, но промолчала о разговоре с матерью.

— Уже уезжаешь? Так быстро? Что ты будешь делать в городе летом? — Бабушка была удивлена.

— Найду какую-нибудь работу.

— И у меня нет ни эре, чтобы дать тебе с собой! Может, попозже я и скоплю немножко. Ты больше не приедешь домой до начала занятий?

— Нет. Мне не по карману столько ездить.

— Ты права. Береги себя. И пиши. Единственная радость, какая у меня осталась, это читать твои письма. Открытку, что ты прислала мне из Лондона, я поставила на буфете в гостиной. Идем, я тебе покажу.

Они прошли в гостиную. Рядом с фотографией Ады стояла открытка с изображением Биг-Бена. Руфь чуть не расплакалась. Нет, только не сейчас! Бабушка все-таки наскребла для нее пять крон. И пока бабушка закрывала ящик, Руфь вдруг увидала маленькую фотографию Йоргена с бабушкой. Йоргену было лет двенадцать-тринадцать. Они сидели на пороге дровяного сарая и держали на коленях по котенку. Растрепанные, счастливые.

— Можно, я возьму эту фотографию?

— Конечно. Может, ты увеличишь ее там в городе и пришлёшь мне один экземпляр?

— Хорошо.

— Мама дала тебе с собой продуктов? — спросила бабушка, когда они вернулись на кухню.

— Сегодня ей не до того.

— Могла бы и сама позаботиться. В городе все так дорого!

— Да.

Бабушка упаковала хлеб и кое-что еще в коробку из-под маргарина.

— Тебе будет тяжело.

— Не страшно, — сказала Руфь и обняла бабушку, чувствуя комок в горле.

Из-за этого незабываемого запаха нюхательного табака, камфары и хлеба!

Руфь сидела на ящике со спасательными поясами. Под носом парохода журчала вода, в лицо летели мелкие брызги. Остров уходил все дальше и дальше. Он никогда не казался Руфи таким зеленым. Вверху — вершина Хейи, внизу — поля: зеленый треугольник, бросивший якорь в бурное море. В той стороне, куда она направлялась, горы были свинцово-серые и тянулись ровной грядой. Вот он, мир, думала Руфь.

Целый час тащилась она до своей квартиры с чемоданом, коробкой из-под маргарина и этюдником. Отдыхала всюду, где можно было присесть. Чтобы пройти мимо дома Гранде, ей пришлось бы сделать крюк. К тому же отдохнуть на их крыльце было бы невозможно. Дом был обнесен изгородью.

Перебравшись в город, Руфь вначале часто проходила мимо того дома. Но Горма не видела ни разу. И убедила себя, что глупо думать о парне, которого она даже не знает. Конечно, не знает. Она никому не говорила о нем, и постепенно его образ поблек.

Нынче же вечером, когда она тащилась со своими вещами через весь город, она вдруг отчетливо увидела лицо Горма. Ямочка на щеке. Глаза, какими она запомнила их после молитвенного собрания. Зеленые, грустные.

Она вдруг сообразила, что идет и думает о незнакомом ей Горме, а не о Майкле, который был так добр к ней. Сейчас Майкл, наверное, сидит в каком-нибудь кафе. Или стоит за мольбертом. Надо сообщить ему о Йоргене. Не у всех есть близкий человек, которому можно написать письмо.

Руфь положила собачью шкуру на старое плетеное кресло, но не села в него. Разделась и сразу легла. Лоскутное одеяло хранило старый запах постельного тепла. Этот запах был еще до того, как она уехала в Лондон. До того, как Йорген бросился с колокольни.

Она увидела себя лежащей в кровати. Бог вошел к ней в сером плаще с косой Эмиссара на плече. Он откинул с нее одеяло, обмакнул самую широкую кисть в красную краску и, начиная от макушки, провел по ней красную линию. Потом он рассек ее по этой линии на две половины. Скатав одну половину, Бог забрал ее с собой. Она лежала на сквозняке и ощущала холод по всей линии разреза, хотя и знала, что все это неправда, она все-таки живая.

Руфь заставила себя проснуться, хотя ей хотелось спать. Только спать. Было шесть утра. Она села в плетеное кресло, укрывшись собачьей шкурой. Вспомнила, что собиралась перед сном написать Майклу.

Позже, когда она вышла в уборную, находившуюся в коридоре, у нее началось сердцебиение, словно от испуга. Но пугаться было нечего. Услышав, что дом просыпается, она спустила воду и ушла к себе.

* * *

За работу садовника в городских парках платили немного, этого не хватало, чтобы оплачивать квартиру. Руфь попросила хозяйку подождать, пока она получит деньги из ссуды на учение.

— Ты похудела, — сказала хозяйка.

Руфь посмотрела на себя в зеркало, ей было стыдно.

— Сколько тебе платят за работу садовника?

Узнав, хозяйка закатила глаза и спросила, что же она ест. На это Руфи нечего было ответить. Небось хозяйка подумала, что она ворует продукты. И тут же сообразила, что это был бы выход из положения. Например, на рынке. Ведь там весь товар лежит открыто. В булочной и продуктовом магазине украсть было бы труднее. Но попробовать стоит.

— А убираться в доме ты можешь? — спросила хозяйка.

— Думаю, что могу.

Не стоит самой хвалить себя.

— Будешь убирать три комнаты, что сдаются жильцам, и мою квартиру, тогда можешь не платить за свою комнату, пока не получишь ссуду на учение. Но убирать ты должна на совесть.

Это был выход. По вечерам и белыми ночами. Крепкая щелочь и красные руки. Утром Руфь сгребала листву и копала землю. Когда она таким образом дожила до 15 октября, она пошла в кино. На фильм «Эва» с Жанной Моро и Стенли Бекером. О двух людях, которых притягивало друг к другу жившее в них зло, так было написано в рекламе.

Но от усталости Руфь заснула и проспала весь фильм. Глупо, что она потратилась на билет. Но ведь Эмиссар об этом не знает. По пути домой она пыталась представить себе, что значит быть богатой. Побывав в кино, она теперь почти всегда думала об этом.

Руфь вырезала из газеты объявление о смерти. На нем был изображен крест. Йорген Нессет, безвременная кончина, было написано в объявлении. Среди подписавших объявление было и ее имя. Руфь положила вырезку в книгу о Шиле. Теперь она будет попадаться ей на глаза почти каждый вечер.

Это напомнило ей, что скоро она станет учительницей. На ней будет лежать ответственность за чужих детей. Не таких, как Йорген. Она научила его буквам и водила с собой в школу. Учителя привыкли к этому, потому что он никому не мешал. Ведь он почти не разговаривал, если к нему не обращались.

А ей предстояло учить детей бойких, избалованных и развитых. Уже этой осенью она начнет вести приготовительный класс.

Эмиссар хотел отправить Йоргена в специальный «дом». Руфь помнила, что пригрозила прыгнуть с обрыва на Хейи, если они куда-нибудь отошлют Йоргена. Неужели она в самом деле выполнила бы свою угрозу?

Фотография бабушки с Йоргеном стояла на книжной полке рядом с диваном, на котором спала Руфь. Однажды вечером она достала карандаши и краски. Она работала углем и пастелью. Шли часы. Лицо бабушки оказалось прорисованным лучше. Ложась спать, Руфь пообещала себе, что завтра вечером будет рисовать только Йоргена.

Тем не менее, на бумаге проступало то лицо бабушки, то далматинец. Йорген как будто исчез. После долгих усилий у нее получился набросок, который, может быть, понравился бы Майклу. Повесив рисунок на стену, Руфь увидела, что у далматинца глаза Йоргена.

На деньги из ссуды Руфь купила себе новые масляные краски. Жиличка, снимавшая комнату напротив, жаловалась на запах скипидара. Несколько недель Руфь ходила как пьяная, забыв обо всем на свете.

Уже много дней она писала Йоргена, но его лицо получалось безжизненным. Наконец она написала этюд, на котором Йорген стоял спиной к зрителю. Ямочка на затылке ей удалась. Он наклонил голову и не хотел показать ей свое лицо.

В тот день, когда она получила письмо и старые наброски Майкла, у нее из головы как будто вытащили пробку. Майкл прислал ей целый альбом набросков, сделанных им в то время, когда он жил на Острове. Как будто знал, что ей нужно.

Почти на всех рисунках Йорген был изображен в движении, вместе с Эгоном, или один. Руфь долго рассматривала эти рисунки, прежде чем внимательно прочитала письмо.

Майкл писал, что после ее отъезда в Лондоне стало грустно, и он несколько дней мог только оплакивать Йоргена. Но теперь он снова много работает, и очень успешно. Она тоже должна работать. Он каждый день думает о ней и надеется, что они встретятся в недалеком будущем.

Руфь оставила раскрытое письмо на столе и достала краски. Несколько дней назад она выпросила в кабинете, где давались уроки труда, кусок фанеры и покрыла его антверпенской синей и белилами. Теперь она перенесла на фанеру эскиз, который ей понравился больше всего.

На заднем плане возвышался покосившийся церковный шпиль, написанный чистой умброй. Когда картина полностью сложилась у нее в голове, она могла уже выдавить на палитру розовую краску и белила. Большие ладони Йоргена с растопыренными пальцами получились сами собой. Они закрывали его лицо и верхнюю часть туловища. Моделью ей послужила собственная рука. Линия жизни была четкая, длинная и целая.

Руфи страстно хотелось написать лицо Йоргена. Но пока что оно у нее не получалось. Она утешилась тем, что запомнила все названия красок, написанные на тюбиках.

* * *

На деньги из ссуды, выданной на учение, она купила не только масляные краски, но и подержанный приемник «Курер». И не поехала домой на Рождество. И то, и другое было грехом.

Бабушка писала, что ей следует приехать. А мать вообще не писала ей, и Руфь осталась в городе. Эмиссару было не обязательно знать, что она купила в рассрочку приемник. Половину она выплатила сразу. Остальное должна была внести, как только получит ссуду на второе полугодие.

С приемником она как будто обрела живого товарища, который разговаривал с ней. Вести разговор он, конечно, не мог. Зато мог отвлечь ее думы на что-нибудь другое.

Она прикасалась к нему по утрам и когда возвращалась домой из школы. Гладила его и только потом включала. Крутила и искала передачи. Короткие волны, длинные, средние. По ночам «Радио Люкс». «Битлз», Джим Ривз и «Роллинг Стоунз». «Бэби Лав» — группа «Супрем». Слушала радиопрограммы. Чужая комната наконец стала домом.

Несколько раз в неделю она позволяла себе обедать в «Корнере». Там было дешево и давали большие порции. К тому же к обеду полагался десерт. Дрожащее красное желе. Рисовый крем и шоколадный пудинг. Дома у нее тоже всегда была какая-нибудь еда. Она забиралась на кровать, читала и ела.

Всю жизнь Руфь слышала сетования Эмиссара на ее худобу, из-за которой, по его мнению, ей будет трудно выйти замуж, поэтому она не огорчалась, что щеки у нее пополнели и округлились бедра.

В январе, в тот день, когда у нее должна была начаться практика, Руфь примерила свою единственную юбку, которую берегла для торжественных случаев. Юбка оказалась узка. Молния не застегивалась. Руфь растерялась — она знала, что руководитель практики не любит, чтобы девушки ходили в брюках. Но выхода у нее не было, и она надела брюки.

Пока она вела географию в четвертом классе, она даже не вспомнила, что ведет урок в брюках. В конце дня, когда руководитель практики оценивал их работу, она была спокойна, зная, что ее урок прошел удачно.

— Хорошая подготовка, превосходный иллюстративный материал. Интересное педагогическое решение, правильно рассчитано время. Внимание учеников было направлено на учителя, — по-деловому начал он, потом снял очки и посмотрел ей в глаза: — Но ваш костюм, фрекен Нессет! Мужские брюки — не одежда для учительницы! Я уже говорил это и не хотел бы повторять еще раз. Некорректный костюм негативно повлияет на отметку за практику.

Руфь не сомневалась в серьезности его слов. Однажды он не допустил к практике беременную студентку, потому что она не была замужем.

Вернувшись домой, Руфь еще раз примерила юбку. Молния по-прежнему не сходилась. Следующий урок она будет давать в четверг. Сегодня — понедельник. Следовало что-то предпринять.

Но где она найдет юбку, которая стоила бы меньше тридцати крон? И зачем только она купила этот приемник!

Улицы были покрыты серым, мокрым снегом, и снегопад не прекращался. В двух магазинах Руфь не нашла ничего подходящего. Либо слишком дорого, либо не ее размер.

Нехотя она направилась в магазин «Гранде & К°». Там все еще висели рождественские украшения. Кивающий ниссе в красном бархатном костюме сидел у входа и предлагал не см застывшую гипсовую кашу с желтыми крапинками, он так быстро махал над котелком своим деревянным половником, что ни разу не зачерпнул полный. Два ангела нервно, но синхронно танцевали на сквозняке, дувшем из двери.

Руфь мысленно увидела перед собой руководителя практики и подумала, что рубашка у него на три номера меньше и не сходится на животе. Так что у них была общая беда. Разница заключалась в том, что ему отметки за практику выставили уже давно и что он мог ходить в мужской одежде.

Она не спускала глаз с продавщицы. Та обслуживала какую-то женщину, державшую на поводке собаку. Руфь быстро сняла с вешалки три юбки, перекинула их через руку и зашла в примерочную. Уже за занавеской примерочной она перевела дух и прислушалась к голосу продавщицы. Он звучал где-то вдалеке. Наверное, у самого прилавка.

Занавеска была слишком короткая. Может, ее видно с той стороны? Она скинула мокрые сапожки. Пусть смотрят на ее икры. Потом сняла брюки.

Сердце громко стучало. Кажется, голос продавщицы звучит уже ближе? Руфь через голову, чтобы этого не увидели из-под занавески, надела самую красивую юбку.

Все три юбки были ей хороши. Но цена! Теперь ее дыхание заглушало удары сердца. Нужно было решаться. Она быстро оторвала ярлычок с ценой с красивой серой юбки. Гонкий шерстяной габардин, сзади разрез. Подкладка из черной тафты.

Минуту она постояла в нерешительности, потом порвала ярлык с ценой на мелкие кусочки и спрятала их в карман пальто. Скатала брюки в тугой рулон и положила их в сумку. Под учебник по христианству для пятых классов. Быстро и аккуратно.

Неожиданно из-за занавески послышался голос продавщицы:

— Вам не нужна моя помощь?

Интересно, давно она там стоит? У Руфи сжало горло.

— Нет, спасибо.

Она задержала дыхание, но сердце громко стучало. Теперь продавщица уже, конечно, ушла. Вот только далеко ли? Руфь привела себя в порядок, перекинула через руку две юбки, глубоко вздохнула несколько раз и вышла из примерочной.

Продавщица стояла со странной противной улыбкой. Руки у Руфи дрожали. Губы тоже. Она пошарила глазами за спиной у продавщицы. Там ничего не было.

— Я сама повешу на место, — сказала продавщица.

— Спасибо! — Руфь отдала ей юбки.

Через минуту, когда она уже шла к двери, чья-то рука схватила ее за плечо. Сумка. Голос продавщицы. Руфь отчаянно пыталась что-то сказать. Но так и не смогла.

Продавщица была близко. Она показала на сумку. Взяла ее. Порылась среди книг и достала сверток с брюками. Потом поставила сумку на пол. Выпрямилась и начала расстегивать пальто Руфи.

Руфь улетела прочь. Ее тут больше не было. Продавщица показала на новую серую юбку. Выход отсюда находился по другую сторону земного шара. Все смешалось. В груди. В голове. Это опозоренное существо не могло быть ею.

Под бумажными ниссе, украшавшими лестницу, ее препроводили наверх в контору. Какой-то человек, сидевший за столом, смерил ее взглядом. Предложил сесть. Но сесть она не могла. Она видела стул, на который он показал, но не могла заставить себя сделать нужное движение. Ни за что на свете она не могла распахнуть пальто настолько, чтобы сесть на предложенный ей стул.

Человек смотрел на нее и говорил о магазинных кражах, продавщица повторяла последнее слово каждой фразы. Он спросил, не хочет ли Руфь заплатить за юбку. На этот раз они будут снисходительны. Но в другой раз заявят в полицию. Он вопросительно смотрел на нее.

Она отрицательно покачала головой и подняла ладони, как будто он угрожал ей пистолетом. У нее нет денег. Неужели и не понимает?

— Вам придется снять юбку.

Он приказал ей снять юбку. Здесь? Это он серьезно? Прямо перед конторкой? На глазах у старого человека? Ни в коем случае!

Дверь открылась, и в комнату вошел еще один человек. Трое против одной. Руфь смотрела на его ботинки. Черные, блестящие. Длинные ноги. Она подняла глаза на уровень его груди. Костюм на нем был, как на молодом. Взглянуть на него она не могла. Ни в лицо. Ни в глаза.

Где-то в стороне маячили ноги и юбка продавщицы. У нее был бархатный голос, худые ноги и высокие каблуки. Край юбки вздрагивал, пока она излагала суть дела тому, кто вошел последним.

— Ладно. И где же эта юбка? — прервал ее молодой голос, и его ноги направились к Руфи. Этот голос! Она уже слышала его раньше. Или слух ее обманывает? — У вас есть, что надеть на себя, фрекен? — спросил голос над ногами в молодежных брюках.

Руфь кивнула.

— Здесь вы можете переодеться. — Он распахнул дверь в кабинет.

Через закрытую дверь она хорошо слышала его голос. Потом там стало тихо. Господи, как ей хотелось сейчас лечь и заснуть под большим письменным столом. И в то же время хотелось поскорее убраться отсюда. Голова раскалывалась от усталости. Руфь переоделась, хотя руки плохо ее слушались. Где-то в груди притаились Эмиссар, бабушка и Бог. Тот человек за конторкой что-то говорил о полиции.

Наконец она переоделась и, шатаясь, вышла в первую комнату. Молодой человек стоял у окна спиной к ней. Руфь положила юбку на стул. Он медленно повернулся к ней. Руфь пыталась задержать взгляд на узле его галстука.

Он кашлянул, и она, против воли, подняла глаза на его лицо. Если бы кто-нибудь спросил у нее, какого цвета у него глаза, она не могла бы ответить. Он слишком пристально смотрел на нее.

Один уголок рта у него дергался, так же как в первый раз, когда она увидела его. Горм Гранде. Он подошел к ней, взял со стула юбку и кивнул ей:

— Идемте, мы поговорим там.

Впереди него она снова вошла в большой кабинет, и он закрыл дверь. Некоторое время они стояли, не спуская друг с друга глаз. Кровь то приливала, то отливала от лица Руфи. Какая она дура, зачем только она пошла за юбкой в «Гранде»?

— Не знаю, почему ты так поступила. Но, наверное, у тебя были на это причины?

Руфь кивнула. Она стояла, кивала, и ей было некуда скрыться от его взгляда. Когда он облизнул губы, она машинально сделала то же самое.

— Может, присядешь ненадолго? — Он показал на стул, стоявший перед огромным письменным столом. Она села. Словно перетекла с места на место. Пятно на полированной поверхности кресла с блестящими подлокотниками. — Хочешь воды?

Она опять кивнула, размышляя, не убежать ли ей, пока он будет наливать воду. Но не двинулась с места. Наконец он вернулся и протянул ей стакан, кто-то из них расплескал воду. Скорее всего, она.

— Не надо так волноваться. — Он присел на край письменного стола.

Руфь пила и не могла оторваться. Стакан быстро опустел. Тонкий стакан с матовыми листочками по краю.

— Можешь взять эту юбку.

Она не ослышалась? Нет. Ее охватило отчаяние и в то же время гнев. Она поставила стакан на стол. На Горме был полосатый галстук. Синий с черными и белыми поперечными полосками. Руфь сосредоточила внимание на этих полосках. Она помотала головой и хотела встать, чтобы уйти.

— Ты не дашь мне свой адрес?

Неужели он хочет сначала отдать ей юбку, а потом заявить на нее в полицию?

— Я сама могу пойти в полицию. Позвони и скажи им, что я приду.

— Мне твой адрес нужен совсем для другого, — сказал он и протянул ей карандаш и блокнот. — Просто я хочу знать, куда тебе прислать эту юбку.

Он говорил серьезно. Она взяла карандаш, прижала его к бумаге и начала писать. Не справившись с дрожью в руках, она нажала слишком сильно. Карандаш сломался. С громким, глухим звуком. Сейчас я заплачу, подумала она.

Он протянул ей новый карандаш с остро заточенным грифелем. Она попробовала писать и не смогла. Он взял у нее из рук карандаш, блокнот и вопросительно поглядел на нее. Она шепотом назвала ему свой адрес, он записал его. Печатными буквами. Как на машинке.

Дверь распахнулась, и в кабинет вошел человек, похожий на Горма.

— Я слышал, что в мое отсутствие здесь произошли драматические события. Ваши переговоры окончены? — строго спросил он.

— Я как раз собирался проводить нашу покупательницу, — сказал Горм и схватил со стола юбку.

В коридоре он остановился. Уголок рта у него дергался.

— Хочешь, я выведу тебя через черный ход?

— Не надо, спасибо, — прошептала Руфь и бросилась бежать.

Уже на улице она вспомнила, что у него светлые, коротко остриженные волосы, на макушке они вились. Красивые пальцы, небрежно подрезанные ногти.

Прибежав домой, Руфь упала на собачью шкуру, даже не включив радио. Какой позор! — думала она. У нее вырвались рыдания, это были чужие рыдания, не ее, перед собой она видела глаза Горма.

На другой день Руфь прогуляла практику. Это было равносильно самоубийству. Она лежала в кровати и убеждала себя, что смертельно больна. В дверь неожиданно постучали. Она затихла, как будто ее не было дома.

— Тебе посылка, — громко сказала хозяйка.

— Пожалуйста, положите ее у двери, — больным голосом попросила Руфь.

— Ты плохо себя чувствуешь? Тебе что-нибудь принести?

— Нет, спасибо, у меня насморк. Не хочу, чтобы вы заразились.

— Скажи, если тебе что-нибудь понадобится.

— Спасибо, это скоро пройдет.

Руфь лежала и ждала, когда хозяйка уйдет, потом встала. У ее двери лежал мягкий пакет в оберточной бумаге. Ее имя было написано твердыми прямыми буквами. «Р» в слове Руфь было намного больше всех остальных букв. Марки на пакете не было. Должно быть, его принес рассыльный. Кроме юбки, в пакете лежала записка. Буквы поплыли у нее перед глазами, хотя почерк у него был очень четкий.

«Можно с тобой встретиться? Позвони мне, мой телефон 2–17–19».

Юбка жгла пальцы. Но Руфь все-таки надела ее. И до полудня ходила в ней по своей комнате. Она думала о Горме, о подкладке из тафты и о разрезе. Мягкий шерстяной габардин. Руфь не сняла юбку и тогда, когда села готовиться к уроку, который ей предстояло дать.

К одиннадцати часам, уже перед самым сном, юбка перестала жечь ей бедра. Если бы Руфь не боялась ее помять, она и легла бы в ней. Теперь это была ее юбка.

«Можно с тобой встретиться?» Что он имел в виду? Почему не спросил у нее об этом еще в магазине? Он живой человек? Или появился там лишь затем, чтобы она сильнее почувствовала весь позор своего поступка?

Руководитель практики был доволен. Про юбку не было сказано ни слова. Руфь рассказывала об Иосифе и его братьях. Она стояла перед классом и изображала все в лицах. Это было легко, достаточно было вспомнить Эмиссара, и все получалось само собой. И юбка, как положено, обтягивала ее бедра.

По дороге домой она зашла в телефон-автомат возле булочной, опустила монетку и набрала номер. Ответил женский голос. «Алло». Руфь не знала, чего она ждала, но сказать что-нибудь было выше ее сил.

— Алло, говорите же! — повторил голос на южном диалекте.

У Руфи пересохло во рту. Вот и все. Не успев подумать, она повесила трубку. Постояла с опущенной головой.

Стекло с правой стороны было разбито. В будку влетал мокрый снег и ложился на потрепанную телефонную книгу. Когда Руфь открыла дверь, на нее с воем ринулся ветер. На коду она придерживала рукой воротник пальто.

Глава 15

Когда они остались в кабинете одни, Горм как раз собирался рассказать Руфи, что летом видел ее в аэропорту.

Но тут пришел отец, и говорить было уже поздно. Он не допускал мысли, что Руфь могла оказаться воровкой. И не мог заставить себя смотреть на нее как на воровку. Он слышал поговорку, что воров делают обстоятельства, но не знал, как воры выглядят и что толкает их на кражу. Ведь отец Руфи проповедник! Что бы с ней было, если б он узнал о ее поступке?

Горм не мог себе представить, какие обстоятельства могли бы его самого толкнуть на нечто подобное. Он вдруг увидел Руфь, как она стояла тогда в конторе. Странд и фрекен Эббесен говорили о ней так, словно она была бессловесной тварью, она же глядела куда-то вдаль.

В кабинете им овладело неудержимое желание обнять ее. А когда она пыталась и не могла написать свой адрес, потому что у нее дрожали руки, и ему пришлось самому это сделать, он ощутил эту дрожь у себя в груди. В самой глубине, где все было мягким.

Рука у Руфи была маленькая, пальцы тонкие. Однако они казались сильными. Они побелели на суставах, как тогда в аэропорту, когда она подняла свой чемодан. Забирая у нее карандаш, Горм коснулся ее запястья, и его охватило острое желание прижаться к ней. Ощутить ее всей кожей. В голове пронеслась дикая мысль: надо с ней встретиться, когда все будет уже позади.

Он не видел ее фигуру, ведь Руфь была в пальто. Но с лета Руфь изменилась. Пополнела. И что-то в ней появилось новое. Горм не мог понять, что именно. Будто слегка Приоткрылась дверь. Но куда она ведет, он не знал. Знал только, что ему хочется войти в эту дверь.

Остаток дня отец держался с ним почти по-товарищески.

— Так-так. Значит, Гранде младший разбирал случившуюся в магазине кражу? Неплохо, Горм, совсем неплохо!

Горм смутился, потому что слова отца слышали многие служащие. Когда они остались в кабинете одни, он признался отцу:

— Я отдал ей эту юбку.

Отец недоверчиво поднял глаза.

— Отдал ей то, что она хотела украсть?

— Да.

— Ты ее знаешь?

— Как сказать. Я видел ее раньше несколько раз.

— Проявляешь мягкосердечие в женских делах?

— Она была в отчаянии.

— Представляю себе. Ладно. Но такое не должно повториться.

— Хорошо.

— Почему ты рассказал мне об этом? Горм покраснел.

— Решил, что тебе надо знать правду. Ведь это всего-навсего тряпка.

— Для нас двоих, да. И пусть это останется между нами. Предприниматель не должен быть добреньким дурачком. Ты понял?

— Да.

Отец нервничал и смотрел на часы.

— Ну ладно, я сейчас еду в Индрефьорд, мне надо там кое-что уладить, — сказал он и завинтил крышку на ручке. — Передай маме, что я вернусь домой только в понедельник вечером.

Через мгновение он, уже в пальто, взялся за ручку двери.

— По-моему, сейчас, в январе, в Индрефьорде очень холодно, — заметил Горм.

— Передай только, что я вернусь в понедельник. — И отец скрылся за дверью.

Удивительно, что отец так спокойно отнесся к случаю с юбкой, как будто они были друзьями и у них была общая тайна. Однако он попросил, чтобы взамен Горм оказал ему услугу. Передал матери его слова.

Оставшись один, Горм сел в отцовское кресло и написал Руфи записку. Он решил положить ее вместе с юбкой и распорядиться, чтобы рассыльный отнес пакет по адресу. Щекочущее ожидание ее звонка смягчило другое, то, к чему раньше он не отнесся бы так легко. Отец забыл, что, когда он вернется из Индрефьорда, Горм уже уедет. Забыл попрощаться с ним.

Снимая и вешая в прихожей пальто, Горм сразу исполнил поручение отца. Мать как раз вышла из столовой и, потирая руки, сказала, что мороз выстудил весь дом.

— Он уехал в Индрефьорд.

Она опустила руки, глаза у нее забегали.

— Вот как.

— Он вернется в понедельник.

— К тому времени ты уже уедешь, — глухим голосом сказала она и отвернулась.

Горм был уже на лестнице, когда она снова спросила:

— Он сказал, с кем едет?

— Он поехал один.

— Он так сказал?

— Да, — решительно ответил Горм.

Уже у себя в комнате Горм вдруг подумал, что отец вообще ничего не сказал на этот счет. Он понял это только после вопроса матери. Но почему она спросила?

Он представил себе свое будущее после окончания Высшего торгового училища. В магазине, с отцом и его словами: «Предприниматель не должен быть добреньким дурачком. Ты понял?» Дома — с матерью.

Ему захотелось исчезнуть. Сию минуту исчезнуть. Он не хотел делать только то, чего от него ждут. Но чего же, собственно, хочет он сам? В состоянии ли он украсть хотя бы жалкую стельку?

Последние дни перед отъездом в Берген Горм никуда не уходил по вечерам, прислушиваясь к телефонным звонкам. И при всяком звонке он испытывал одно и то же разочарование: звонила не Руфь. Постепенно он убедил себя, что его письмо оскорбило ее. Наверное, она подумала, что он надеется что-то получить за свою юбку. И потому не звонит ему.

В последний вечер обманутые ожидания превратили дом в пустую скорлупу. Он пожелал матери «покойной ночи» и поднялся к себе. И наконец понял, в чем его ошибка. Он должен был сам отнести ей эту юбку. Тогда бы он увидел, как она отнеслась к его приглашению встретиться с ним. «Выпьем где-нибудь по чашечке кофе?» — мог бы он сказать.

Почему он так труслив и застенчив? Почему не в силах решиться даже на такой пустяк? Потому что это связано с ней? Или просто он так устроен?

Перед тем как лечь, он вспомнил вычитанные когда-то слова. Он подошел к книжной полке и стал листать наугад. Потом ему померещилось, что тогда было лето, и он, взяв «Песнь о красном рубине», начал читать с конца.

Жесткие страницы склеились друг с другом, как будто никто, кроме него, не раскрывал этой книги. На странице 123 в главе с тем же названием, что и сама книга, он нашел те слова:

«Море есть враг и смерть. Оно бесконечно. Оно все то, что не является землей. Оно пустынно и не имеет смысла». И немного дальше: «В жизни человека бывают минуты, когда он чувствует, что его уже ничто не спасет, когда время и вечность уже не имеют смысла.

Тогда, бывает, он идет в гавань, чтобы увидеть стоящий там корабль. Корабль».

* * *

Весной, перед выпускными экзаменами, Горм отправился в контору по найму моряков. Он прошел всевозможные медицинские обследования и сделал все прививки. Реакция Вассермана была отрицательной, сифилиса у него не было. Он этого и не опасался.

Ему предложили самому выбрать пароходство и судно. Но поскольку он плохо представлял себе, чего он хочет, близорукий увалень за столом решил все за него и записал его юнгой на теплоход «Бонневилле».

Готовясь к экзаменам и празднуя их успешное завершение, Горм не задумывался о том, что родители даже не подозревают о его пятилетнем плане. Даже Турстейн узнал обо всем только в последний вечер. Они вместе были в городе, и Горм как бы мимоходом сообщил ему эту новость.

— Идешь в море? — удивился Турстейн. — Разве ты не собирался принять на себя руководство самым роскошным магазином в нашем городе? Ты что, спятил?

— С чего ты взял?

— А что говорит твой отец?

— Он еще ничего не знает.

Турстейн тыльной стороной ладони вытер с губ пиво и застыл с открытым ртом.

— Ничего не знает? Значит, ты, как бы это выразиться… просто бежишь?

Горм пожал плечами, эта формулировка ему не понравилась.

— Называй как хочешь.

— Море не для таких, как ты! Бьюсь об заклад, через две недели ты вернешься домой.

— Это невозможно.

— Что невозможно?

— Я не могу вернуться домой побежденным, — усмехнулся Горм, но на душе у него кошки скребли.

— Боишься, что родители не поймут твой поступок?

— Да, для них это катастрофа.

— Тогда, черт подери, зачем ты это делаешь?

— Я не могу делать только то, что решили они, — сказал Горм. — И потом, мне были знаки.

— Что еще за знаки?

— Бирка на чемодане, парусник в гавани, описание моря в какой-то книге.

Турстейн смотрел на него с нескрываемым восторгом, но и с раздражением.

— Тебе все само идет в руки, а ты все бросаешь, чтобы уйти в море! Фу, черт! А что если отец лишит тебя наследства?

— Давай поговорим о чем-нибудь другом. — Горм выдавил из себя смешок.

— Когда ты отчаливаешь?

— Завтра.

— Почему ты раньше ничего не сказал мне? Разве мы не друзья?

— Друзья.

— Будешь писать?

— Буду.

Горм подумал, что надо запастись бумагой. Желтыми блокнотами, которые влезают в карман. Письменными принадлежностями и книгами.

Назавтра, вместо того чтобы позвонить домой, он послал родным телеграмму: «Сегодня уезжаю в Штаты. Подробности письмом».

Когда через час его вызвали на переговорный пункт для разговора с домом, он туда не пошел. Оказалось, что нечистую совесть вполне можно вытерпеть. И даже легче, чем он думал. Принятое решение само по себе освобождало Горма от таких вещей.

* * *

Багаж Горма состоял из матросского мешка с самым необходимым и нескольких романов. Сперва ему предстояло лететь на самолете, у него закружилась голова от одних названий: Осло, Рейкьявик, Нью-Йорк, Лос-Анджелес.

В состоянии человека, творящего чудо, но еще не уверенного, останется ли он в живых, Горм с выправленным паспортом и визой в кармане поднялся вместе с другими пассажирами по трапу самолета. Он шел по проходу в самолете, и все в нем ликовало от радости. Руки и ноги. Какой восторг! Все под контролем. Теперь он был самим собой. Он Горм, и он принял решение лететь в Америку.

Из Исландии, в ожидании, пока самолет перенесет его в Нью-Йорк, он послал домой открытку. В телеграфном стиле он сообщил родным, что летит в Америку, что экзамены сдал хорошо и что свои вещи отправил домой, оплатив пересылку. Поскольку никакие извинения не могли бы спасти его, он обошелся без них. Зато поблагодарил за предоставленную ему возможность получить образование. И, наконец, четко написал название своего пароходства и судна.

Неожиданно он вспомнил о последних словах, которые ему сказал отец: «Скажи только, что я вернусь в понедельник». Один, среди, спешащих мимо чужих людей, Горм рассмеялся.

В Нью-Йоркском аэропорту Горм почувствовал, что наконец-то прилетел к самому себе. Он обрел себя. Теперь, что бы он ни делал и где бы ни оказался, он будет самим собой. Это внушило ему головокружительное чувство непобедимости. И когда пожилая дама в очереди дружески посмотрела на него, он почувствовал, что улыбается.

Серьезность его поступка дошла до Горма, когда он, проснувшись в самолете, увидел внизу лоскутное одеяло, которое, вероятно, было Америкой. Перед сном он выпил несколько рюмок рома «Капитан Морган». Тело и голова болели. Во сне он видел мать, которая нагишом шла по Стургата, она плакала и выкрикивала его имя. На площади собралось много народу. Он пытался спрятаться, но из всех окон на него с презрением смотрели глаза отца.

Когда самолет приземлился, Горм обнаружил, что во всех аэропортах висят одинаковые указатели. Таблички и ограждения вели пассажиров, словно скотину, в нужном направлении. Это придало ему уверенности. В конце концов, он сам выбрал этот путь.

Горм нашел агента, державшего табличку с названием пароходства, — он добрался до цели.

Теплоход стоял в Сан-Педро среди старых шхун и парусников, выстроившихся вдоль причалов. Агент показал на белое здание с развевающимся норвежским флагом и сказал, что это их «Церковь»[23].

Капитан оказался приземистым человеком с живыми глазами. Угадать его возраст было трудно. Может быть, лет сорок. Но диалект у него точно был бергенский. Он быстро смерил Горма глазами, прежде чем взять его документы.

— Первый рейс в двадцать три года?

Горм кивнул.

— Видно, долго не мог решиться?

— Я закончил Высшее торговое училище.

Капитан поднял брови. Губы растянулись, наверное, это должно было означать улыбку. Она была похожа на растянутую резинку, какие надевают на банки с вареньем.

— На твоем месте я не стал бы здесь этим козырять.

Раскатистое «р» в слове «козырять» резануло ухо. Горм не успел ответить, капитан уже перешел к деловой части разговора.

— Паспорт?

Горм достал паспорт, капитан изучил его и оставил без комментариев.

— Юнга Гранде. Триста девяносто пять крон в месяц. Этого тебе должно хватить. Можешь снимать, сколько надо, два раза в неделю между Лос-Анджелесом и Ванкувером.

— Как это «снимать»?

— Мы здесь так говорим. Ведомость лежит в кают-компании. Телеграфист выдает деньги и получает расписку. Еще что-нибудь?

Горм знал, что у него было много «еще чего-нибудь», но не мог вспомнить и отрицательно помотал головой.

Ему предстояло делить каюту с другим юнгой-новичком, каюта была на самой нижней палубе. Только через неделю Горму удалось встретиться глазами с этим парнем. Все звали его «Мальчишка». Он был из Хамара и старался держаться незаметно. Это было самое приятное.

Их путь лежал в Сан-Франциско, а оттуда через Тихий океан в Гонконг.

* * *

Сан-Франциско! Золотые Ворота, мост, вынырнувший из тумана. Канатная дорога на крутых улицах. Припаркованные машины с чурбаками под колесами, чтобы они не скатились по склону. Дома как маленькие крепости и замки. Люди всевозможного цвета кожи, говорящие на всех мыслимых языках. В гавани и трактирах бурлила жизнь. Это и был мир!

Еще в море Горм решил, что победит трусость и позвонит домой из «Церкви». Пока он ждал соединения, у него вспотели руки, он вспомнил запах корицы, чего-то безвкусно-сладкого, что было связано с детством, и у него защекотало в носу.

В желтом блокноте, который всегда был при нем, Горм записал все, что хотел сказать. Он пытался предугадать вопросы родителей. Матери. Или отца. Самое трудное было угадать, что скажет отец.

Трубку сняла Марианна. Услыхав его голос, она тут же заплакала.

— Горм! — Металлический голос, казалось, доносился из космоса.

— Марианна! Ты дома?

— Да. Я теперь работаю здесь в больнице. Все… Мы с Яном… Мы… И мама почти все время лежит в постели.

— Она больна?

— Не больше, чем я. — В голосе Марианны послышалась неприязнь.

— А Эдель, она тоже живет дома?

— Она? Еще чего! Ее и след простыл! Как, впрочем, и твой. Где ты сейчас?

— В Сан-Франциско.

— О Господи! Мне бы там оказаться! Как у тебя дела?

Шуршащая близость. Голос Марианны! Горм мысленно увидел ее в платье, которое она надевала 17 мая, и в студенческой шапочке. И перед алтарем в подвенечном платье. Ее торжествующее лицо. Вспомнил, какой она бывала мрачной и неприступной, если у нее что-то не ладилось. И теперь через всю Атлантику и Америку он видел, как у нее опустились уголки губ, а ее несправедливые, презрительные слова исключили всякую близость между ними.

— Можно мне поговорить с отцом? — спросил Горм.

— Вы с ним одного поля ягоды! Все мужчины одного поля ягоды! — крикнула Марианна, и связь прервалась.

Горм стоял с молчащей трубкой в руке. Ждать было бессмысленно, поэтому он спокойно положил трубку на место. И поделом ему. Чего еще он мог ожидать от звонка домой? Он надеялся поговорить с отцом и узнать, что отец обо всем этом думает. Но не получилось.

Матросы читали норвежские газеты. Кто-то, видно, получил почту. Все попрятались. Даже крутые ребята из Роттердама присмирели, получив долгожданные письма.

Но были и такие, кто, как и он, не получили ничего. Те шумно утешались бильярдом и настольным теннисом. Горм же нашел утешение в кофе и вафлях, которые всегда примирили его с действительностью.

Вечером он все-таки написал домой. Надо было воспользоваться случаем и отправить письмо до того, как они выйдут в море. Он сочинял легкие фразы о погоде и ветре. Перечислял названия городов, которые им предстояло посетить по другую сторону Тихого океана, — Гонконг, Манила, Сингапур.

Мимоходом он сообщил, что в газете «Шёфартстиденде» по четвергам сообщается местонахождение всех норвежских судов. Может, им захочется узнать, где он находится в то или иное время. О телефонном разговоре с Марианной он не упомянул.

Пока он писал, у него было чувство, с каким благодарят за подарок, который, вообще-то, не понравился, благодарят, чтобы поскорей забыть об этом.

На конверте он написал имена родителей и Марианны.

* * *

После Сан-Франциско мир превратился в сплошное море. Теплоход «Боневилле» был крохотным зернышком, качающимся на огромных ленивых волнах. Горма поставили на ночную вахту с первым штурманом, что само по себе было необычно. Но он вскоре понял, что с алкоголем на борту не все обстоит благополучно. Поэтому его, двадцатитрехлетнего новичка, и предпочли ветерану с затуманенными ромом мозгами. Первый штурман был осмотрительный человек с колючим взглядом. Ему вряд ли было больше тридцати пяти.

Горму нравилась ночная тишина и вахты на корме или на мостике. Погода благоприятствовала плаванию, небо было усыпано звездами. Горм приносил в кубрик и в свой сон весь небесный свод. Первую неделю это звездное небо было самым главным в его жизни, во сне и наяву. Он решил, что, как только окажется на берегу, обзаведется литературой по астрономии.

В кубрике Горм старался держаться незаметно. Здесь царили трое матросов из Роттердама, столкновений с которыми, как выяснилось, избежать было трудно. Они пользовались новичками в качестве слуг и мальчиков для битья. Горм не привык к подчинению такого рода и потому часто попадал впросак. Когда один из роттердамцев велел ему убрать блевотину после ночной попойки, он повернулся и ушел, не сказав ни слова.

Он получил по уху так, что у него почернело в глазах, и его пинками загнали обратно в кубрик с ведром и тряпкой. Горм понял, что никуда ему не деться. Жизнь на корабле не ограничивалась только звездным небом. Ему еще никогда не приходилось подтирать блевотину, даже свою собственную, и потому теперь он по-новому взглянул на свой поступок.

Ночью, на вахте, штурман обратил внимание на его синяки и царапину в углу рта.

— Это за то, что я отказался подтереть блевотину в кубрике.

— Парни из Роттердама?

— Да.

— Они спишутся с судна перед следующим рейсом из Сан-Франциско, продержись, пока мы будем идти через Тихий океан. Тебе не поможет, даже если я возьму тебя под свою защиту. Они только станут действовать более изощренно.

Горм старался подчиняться правилам, царившим на борту. Мальчишка начал понемногу разговаривать с Гормом и даже подарил ему фотографию полуодетой женщины, вытянувшей губы трубочкой; ее розовые трусики спрятались между пышными ягодицами. Горм поблагодарил за подарок, однако на переборку его не повесил.

В кубрике он разглядывал лица матросов, прикидывая, с кем из них ему было бы сподручнее сойти на берег. Он уже понял, что не вызывает у них доверия.

Как-то вечером несколько матросов, устроившись на люке перед ютом, сращивали канаты, вязали узлы и обсуждали сварку. Горм присоединился к ним и, между прочим, выразил свой восторг перед звездным небом. И, как оказалось, здорово навредил себе. Он говорил на чужом для них языке. Они стали переглядываться. Матрос по имени Буббен засмеялся. Это заразило других.

— Вон оно что, значит, ты отправился в мир считать звезды! — сказал Буббен, и матросы загоготали, с вызовом поглядывая на Горма.

Из этого эпизода Горм сделал вывод, что на судне нельзя мешкать с ответом. Однако он предпочитал не оказывать сопротивления, если его не били и ни к чему не принуждали. Правда, он плохо представлял себе, что бы он мог сделать, если б такое случилось.

Больше всего он любил ночные вахты с полуночи до четырех утра. Тишина. Никаких голосов. Лицо первого штурмана, когда они в любую погоду, сменяя друг друга, по очереди то наблюдали за морем, то стояли за штурвалом.

Днем матросы чистили и драили судно, отскребали ржавчину, покрывали металл суриком, красили. Горм засыпал, как только его голова касалась подушки. День и ночь слились для него в один переход до места, о котором он знал только то, что о нем было написано в старых школьных учебниках.

Пункт назначения оказался совсем не таким, каким Горм представлял его себе. Прежде всего запах, который они почувствовали прежде, чем что-то увидели. И чувство нереальности, охватившее Горма, когда он, стоя на палубе, увидел, как из моря и тумана возникает Гонконг. Это с лихвой вознаградило его за все. Лес кранов, похожих на страшных динозавров, равнодушные здания и пакгаузы из рифленого железа, нагроможденные в невообразимом беспорядке. Кишащая толпа. Огни. Это была сказка, но длилась она недолго.

В море действительность вообще не бывает долгой. Одно-два лица, мелькнувшие мимо во время вахты или в кубрике. Редкий взрыв смеха или сальная шутка о женщинах.

Жизнь здесь представлялась одним бесконечным движением. Море. Скрип. Этот вечный скрип. Словно все строительные материалы стонали и жаловались на то, что когда-то их вырвали с корнем из почвы или переплавили, чтобы отправить в путь по морям.

Действительность на борту была ограничена и в то же время безгранична. В портах она была бессмысленно коротка и имела едкий запах.

С одной стороны, Горму казалось, что теперь так будет продолжаться всю жизнь, с другой — он понимал, что все это только вопрос времени. Если бы у него спросили, чувствует ли он себя одиноким, он ответил бы: «Не особенно» и не солгал бы. Он привык к одиночеству. Собственно, оно было знакомо ему еще до того, как он пошел в море.

Уже в Тихом океане Горм обнаружил в зеркале, что его глаза становятся похожими на глаза других матросов. Прищуренные и обращенные в себя. Вести себя он начал тоже, как они. Это произошло само собой. Молчание. Или приказ, как дикий рык, чтобы слова были услышаны и распоряжение выполнено.

Поскольку Горм не был наделен властью отдавать приказы, он был освобожден и от необходимости рычать.

После первого рейса парни из Роттердама списались с судна, и не только Горм вздохнул с облегчением. В свободное от вахты время он вел свой собственный вахтенный журнал, делая записи в желтом блокноте. Из этих записей ему стало ясно, что он боялся этих парней больше, чем смел признаться даже самому себе.

С помощью ключевых слов он записывал свои мысли и случаи только потому, что это его успокаивало. Какие-то переживания или запавшие в душу мелочи.

Этот блокнот Горм всегда носил с собой, ему была неприятна мысль, что в него может заглянуть Мальчишка. Иногда и с удивлением замечал, что пишет о людях, которых никогда не встречал, но которых почему-то знал как облупленных. Может, это было глупо, а может, необходимо, он сам того не понимал. Однако теперь свободное от вахты время радовало его больше, чем раньше.

Вначале он опасался, что Мальчишка разболтает другим, какие книги он читает, чтобы завоевать их одобрение. Но после того как парни из Роттердама покинули судно, он перестал думать об этом.

«Лассо вокруг фру Луны»[24] и «Маленького лорда» он взял с собой из Бергена, чтобы перечитать заново. «Старик и море» на английском он получил в наследство от пассажира, американца китайского происхождения, который плыл с ними из Сан-Франциско до Гонконга. Горм оказал этому человеку несколько мелких услуг — чистил его обувь, приносил напитки. Хемингуэя он даже читал открыто, не обращая внимания на насмешки.

А вот его личных блокнотов не должен был видеть никто. Случалось, он спрашивал себя, как вообще человек начинает писать, зная, что потом люди, тратя свое время, будут это читать. Не сродни ли это мании величия? Или полному безумию? В таком случае Сигурд Хуль[25], Аксель Сандемусе[26], Юхан Борген, Агнар Мюкле и Эрнест Хемингуэй были сумасшедшими.

В Сан-Педро у них должен был смениться телеграфист. Заранее стали ходить слухи, что придет женщина. Горм отбивал ржавчину с наружной стороны борта, когда неожиданно на сходнях, разговаривая с агентом, появилась высокая темноволосая женщина в морской форме. Рубашка с эполетами, черный галстук и юбка.

Сверху, из люльки, Горм видел только ее груди, скрывавшие нижнюю часть фигуры. Когда она закинула голову вверх, ему показалось, что они парят в воздухе сами по себе.

Он ни разу не встретился с ней на судне, пока не пришел получать деньги перед Малайзией. Склонившись над столом, она что-то исправляла в списке. Энергичные движения. И деньги она выдавала стоя.

— Пожалуйста. Кто следующий? — раздался голос с явным северонорвежским акцентом.

— Горм Гранде. Двести малазийских, — сказал он и встретился с ней глазами.

Она была ненамного старше его. Груди распирали ткань рубашки. Золотые нашивки выглядели внушительно. Его смутила ее короткая юбка. Он почувствовал, что краснеет.

— Так много? Подожди, я проверю, не берешь ли ты лишнего.

— По-моему, там у меня достаточно.

— Господи, никак мы с тобой земляки?

— Возможно. Ты откуда?

— Из Сортланда. А ты?

Он объяснил, злясь на себя, что все еще краснеет. Очевидно, она видела его год рождения, потому что заметила, что ему уже поздно плавать юнгой.

— Со временем я продвинусь по службе, — бросил он и вышел из кают-компании.

Поскольку она обедала в офицерской кают-компании, в следующий раз он увидел ее, уже получая деньги перед Пенангом. Он стоял в очереди последним, поэтому они на некоторое время остались одни.

— У тебя есть планы, что ты будешь делать на берегу? — спросила она.

— Поплыву по течению.

— Трактиры и девочки?

— Ну…

— Здесь не так опасно, как в Порт-Суэттенхэме. Там парни подхватили «трипака», так что пришлось их потом тащить к доктору.

Он смотрел на нее, не понимая, следует ли ему засмеяться.

— Я серьезно. Они просто выли. Как будто писали осколками стекла. Ты был когда-нибудь в Пенанге?

— Нет.

— Я покажу тебе город. Мы возьмем велорикшу.

Горм почувствовал, что от удивления открыл рот.

— Значит, договорились, — сказала она и собрала свои записки.

В кубрике Мальчишки не оказалось, и Горм смог перевести дух. Вскоре он достал свой желтый блокнот. Попробовал описать удивление, которое испытал, стоя перед телеграфисткой. Ведь случилось то, о чем он и помыслить не мог.

Пока Горм писал, блузка телеграфистки стянула его фаллос, и горячее вожделение прогнало все слова.

Он решил, что можно быть писателем, даже если никто не читает то, что ты пишешь. Разве не прекрасно быть тайным и никем не читаемым писателем? Таким, который не нуждается во внимании читателей?

Но прежде всего нужно поскорее испытать все, что только возможно, совершить побольше безумств. Что, собственно, стоит записывать? Что важно, событие само по себе или запись этого события? И нужно ли вообще задумываться о том, что именно стоит описывать?

Почему писатели любят писать об отвергнутой любви и страданиях? Потому ли, что они не знают, как надо писать о настоящей любви? А может, они просто-напросто никогда не испытывали настоящей любви? — думал он. Может, они пишут о своей тоске по ней, так же как и он?

Утром в кубрике после вахты он попытался писать о ней. О своей женщине, своем человеке. Но он слишком устал. Она разбивалась на куски, пока он пробовал описать ее. Но он дал ей имя. Руфь.

* * *

Телеграфистка и Горм ехали на велорикше по узкой, извилистой дороге. Черноусый рикша соблюдал приятный темп, держась левой стороны дороги. Время от времени он вытягивал руку, чтобы показать, что ему надо повернуть, не проявляя видимого интереса к сердитым гудкам автомобилей.

На телеграфистке поверх красного бюстгальтера была надета белая майка без рукавов. Бретельки бюстгальтера были видны, и на груди майка просвечивала красным. Глаза защищал желтый пластмассовый козырек. Темные вьющиеся волосы развевались по ветру. Под откидным верхом было жарко и душно. Возле ручья она приказала остановиться, и они спрыгнули на землю.

— Здесь постоянно требуется вода, — сказала она и достала две бутылки с жидкостью, напоминавшей какой-то сок. Сперва они напились, потом она стащила с себя майку и намочила ее под струей, лившейся из желоба, вмурованного в гору.

Горм с восхищением смотрел, как она натянула на себя мокрую майку. Через мгновение он проделал то же самое со своей рубахой и дурацкой полотняной кепкой.

Телеграфистка, посмеиваясь, наблюдала за ним. В ее смехе не было ничего, что заставило бы его смутиться, напротив. В эту сорокаградусную жару, когда мозг был похож на устрицу, ее смех вызвал у него желание. Он снова сел на горячее пластмассовое сиденье и расправил брюки.

Велорикша привез их к храму, но Горм мог думать только о том, когда он сможет прижать телеграфистку к себе. По пути он как бы случайно падал на нее на поворотах, и от этого его желание только усиливалось.

Она объявила, что хочет прокатиться по канатной дороге, и приказала велорикше везти их туда. Они ехали бесконечно долго. Горм положил руки на колени и мечтал о кусочках льда.

В гондоле они сидели среди туземцев, стиснутые, как сельди в бочке. Но наверху дул приятный ветерок, и Горм вновь обрел силы радоваться обратной поездке в такой же тесноте и жаре.

Телеграфистка почти не разговаривала, и понять по лицу, о чем она думает, было невозможно. Но он знал, что и она хочет его. Разве она не сама его выбрала? Ее движения, взгляды, манера упираться руками в бока, когда они останавливались у стен и вьющихся растений, осматривая достопримечательности, убедили его в этом.

Он был готов взорваться от нетерпения. Когда они спустились к ждущему их велорикше, Горм на мгновение забыл о Со страстью, удивившей его самого, он прижал телеграфистку к себе.

— Спокойно! Спокойно! — шепнула она ему в ухо.

Она привезла его в одно место в Джорджтауне. Там было что им нужно. Душ, пиво, кровать. Она начала стаскивать с него рубашку и закончила раздевание, сдернув с головы свой пластмассовый козырек. Горм еще никогда не встречал женщину, которая была бы так уверена в себе, несмотря на свою наготу.

Через два часа он был уже в состоянии заметить, что за грязными стеклами сверкают молнии. Телеграфистка превратилась в Гюнн, и им приходилось кричать друг другу, чтобы перекричать шум дождя.

— Хочу есть, хочу чаю! Умираю, хочу есть! — сказала она и начала одеваться.

Они сидели на бочке из-под нефти под дырявой крышей из гофрированного железа. Юноша с индусской внешностью подал им на пальмовых листьях рис, приправленный карри, цыпленка и обжигающе горячий чай.

Сперва Горм запротестовал против чая, но Гюнн убедила его, что в жару это единственный напиток, который следует пить. Глядя ей в глаза, он выпил чай, чтобы угодить ей, по лицу у них бежали ручейки пота. После этого они вернулись в комнату и начали все сначала.

— Ты хороший гид, — сказал он, обхватов ее руками.

— И только?

Он был рад, что из-за темноты она не видит его смущения.

— Нет, не только. Во всем, — дерзко ответил он.

— Знаешь, сколько мне лет?

— Нет.

— Тридцать три.

— Ого! — Он не смог скрыть удивления.

— Ты когда-нибудь проделывал это с такой старухой? — Она засмеялась.

— Нет. — Он тоже засмеялся.

— Я так и знала, — коротко заметила она.

Он сник и замолчал. Прошло несколько минут.

— Ты очень красивый, так что берегись, а то тебя живо проглотит какая-нибудь штучка вроде меня. Но это все равно лучше, чем ходить по девкам.

Горм не знал, как ему следует ответить.

— Если ты станешь хвастаться, когда мы вернемся на борт, это обернется против тебя же, — предупредила она.

— У меня нет такой привычки.

— Прекрасно. Я не сомневаюсь. Но хочу довести до твоего сведения, что ты у меня первый юнга.

— Перестань нести чушь, — сердито сказал он.

— Ладно, успокойся, — миролюбиво сказала она. Из-за наступившей темноты и звезд или из-за принятого им решения жить без оглядки, чтобы было что записывать в свой блокнот, он неожиданно спросил:

— Ты веришь в любовь?

Ему показалось, что сквозь свистящее шуршание шин на мокрой дороге он услыхал ее вздох.

— Не знаю. Я выйду замуж, когда спишусь на берег.

* * *

Горм понял, что команде известно о том, что он был на берегу вместе с телеграфисткой. Матрос Буббен косился на него и делал грязные намеки. Остальные поддерживали Буббена, так продолжалось от Малаккского пролива до Сингапура.

Там, крепко надравшись в одном баре, Буббен прорычал Горму через стол:

— Кажется, наш салага недавно получил телеграмму?

Матросы переводили взгляд с Горма на Гюнн. Она сидела через два столика от них вместе с механиком и вторым штурманом. Воцарилась тишина. Все слышали, что сказал Буббен. Теперь они ждали от Горма достойного ответа.

Было тепло и влажно. Тонкая белая блузка Гюнн приклеилась к телу. Он вспомнил, как выглядел мир, когда она сняла ее. Лица сидевших за столом вместе с ним тоже способствовали тому, что у него в голове все смешалось. А может, он слишком много выпил. Но только Горм не сумел взорваться, как ожидали матросы, он только закурил сигарету.

— Ты что, оглох? — прогнусавил Буббен.

— Нет. И думаю, тебе лучше заткнуться, — тихо ответил Горм.

— И почему же это мне следует заткнуться? — проревел Буббен.

— А потому! — услыхал Горм свой голос.

Буббен вскочил и встал перед Гормом со сжатыми кулаками, переступая с ноги на ногу.

— Потому, потому, — передразнил он Горма и ткнул его в грудь так, что тот чуть не упал со стула. — А вот посмотрим, чего ты стоишь в армрестлинге, черт подери!

— Слишком неравная партия. Ты — стол комодыч, а я — маменькин сынок.

Парни засмеялись.

Буббен слегка покачивался, потом сдвинул в сторону бокалы и пепельницу, положил руку на стол и вызывающе поглядел на Горма.

Горм увидел лицо отца в те редкие разы, когда отец показывал ему кое-какие приемы. Закатывая рукава, отец говорил: «Тут все дело в технике и в том, чтобы смотреть противнику прямо в глаза». Но отец никогда не бывал пьян и не разъярялся, как Буббен.

Матросы закричали, что проигравший будет платить за следующую выпивку, они-то знали, кто проиграет. Офицеры и Гюнн со своего места следили за происходящим. Горм чувствовал на себе ее взгляд. Вдруг он вспомнил Руфь: «Ты только целься получше и попадешь!»

Горм тоже положил руку на стол и попытался поймать ускользающий взгляд Буббена. Буббен был настроен воинственно: он должен проучить этого молокососа и продемонстрировать публике, что у него железный кулак. Горм чувствовал вокруг шевеление и, стараясь не моргать, смотрел в зрачки противника.

— Какого черта ты на меня уставился, — презрительно буркнул Буббен и немного отодвинулся, занимая нужное положение.

Но Горм продолжал удерживать его взгляд. Глаза Буббена бегали по сторонам. Парни вокруг начали галдеть. Горм знал, что проиграет, если будет тянуть и грубая сила Буббена вступит в действие. Похоже, мне все-таки не выкрутиться, подумал он. И с быстротой, какой сам не ожидал от себя, он, к всеобщему удивлению, положил руку матроса на стол.

Парни завыли и стали хлопать его по плечам. Лицо Буббена налилось краской, он потребовал реванша.

— Ты начал до сигнала, — кисло заявил он.

— Реванш! Реванш! — закричали все и склонились над столом, чтобы лучше видеть.

Горм подумал, что сейчас ему естественно было бы проиграть.

— Дайте мне чего-нибудь покрепче, — потребовал Буббен и осушил стакан с неизвестным содержимым.

Они опять заняли места. Рука Буббена была похожа на кувалду, но корпус неустойчиво покачивался из стороны в сторону. Горм снова поймал его взгляд и в ожидании держал руку в воздухе. Он пытался не смотреть на растопыренные пальцы Буббена и его мощное запястье. Хватка Буббена была похожа на застывший цемент. Горм сопротивлялся, но чувствовал, как его плечо медленно уступает силе. Лицо Буббена покраснело и исказилось.

Неожиданно Горм громко вскрикнул. Секунда смятения — это все, что ему было нужно. Быстрым рывком он положил руку противника на стол.

Дружеским толчкам и овациям не было конца. Буббен навалился на стол, он тяжело переживал поражение.

— Кто тебя этому научил? — спросил он.

— Отец.

— Отец, — передразнил Буббен и спросил, чем этот отец промышляет.

— У него свое дело.

Грянул смех. Парни чуть не попадали со стульев. Горм тоже засмеялся.

— Давай реванш, «Свое дело»! — крикнул Буббен. Горм поднял руку и напряг мышцы. Но он не смотрел противнику в глаза. И всем телом ощутил спокойную веселость, когда Буббен очень быстро положил его руку на стол с таким стуком, что у Горма в плече заболели все мышцы и связки.

— Два — один! Буббен должен всех угостить! — крик-пул кто-то из матросов.

— Мы разделим расход поровну! — засмеялся Горм и наконец вздохнул с облегчением.

В общем-то, это было просто. Надо было только знать правила и пить ровно столько, чтобы не потерять способность двигаться.

* * *

После выхода в море Горм заметил, что Буббен чем-то раздражен и нервничает, но на это никто не обращал внимания. Им, видите ли, овладела мания величия, и он затеял учиться заочно, смеялись матросы. Все свободное время Буббен теперь просиживал в кубрике, что-то считал и называл это математикой. Ему втемяшилось в голову, что он должен поступить в штурманскую школу.

Горм набрался смелости и постучал в дверь. В кубрике пахло старыми самокрутками и потом. Лампа над столом освещала раскрытые книги и письменные принадлежности.

— Я слышал, ты занимаешься математикой, — сказал Горм.

— А тебе что за дело?

— Да так, интересно. Старые грехи.

— Какие еще грехи?

— Школьные. У тебя получается?

— Как бы не так!

— А в чем дело?

— Да все эти чертовы иксы да игреки!

— Ну-ка покажи!

Буббен с недоверием поглядел на Горма, но от его услуги не отказался. Над его койкой висела большая фотография голой женщины, державшей в руках собственные груди, похожие на надутые воздушные шары.

Горм бросил быстрый взгляд на бумагу, сел на койку и деловито почесал за ухом.

— Ну и что? — грозно спросил Буббен.

— Можно попробовать?

— Валяй! Черт бы меня побрал, но это не так просто!

Горм схватил ластик, стер половину решения и написал буквы и цифры заново, объясняя при этом, что он делает. Время от времени он поглядывал на Буббена, чтобы убедиться, что до того доходит.

Буббен разинул рот. Обнажились зубы. И даже язык. Он пригладил густые, непослушные волосы. Казалось, он всем телом наблюдает за действиями Горма. Когда все было кончено и уравнение решено, Буббен плюхнулся на койку рядом с Гормом.

— Тебе просто повезло, — великодушно сказал он. Потом, словно только что вспомнив, достал другой черновик с уравнением, которого тоже не понимал.

Через несколько минут Горм справился и с этим уравнением.

Буббен уперся руками ему в плечи и с благоговением выдохнул: «Фу черт!»

Горм принял на себя обязанности учителя. Во время уроков он выслушал множество анекдотов о морской жизни и узнал, что женщины — это проклятие, но без них не обойтись.

Теперь беда грозила тому, кто пробовал так или иначе задеть Горма. Один из матросов по неосторожности назвал его Профессором, но такое прозвище Буббена устроило, о чем он тут же и объявил остальным:

— Зарубите себе на носу, что этот парень — НСМ, или «Новичок с мозгами», а не то будете иметь дело со мной!

Глава 16

Руфь мыла голову, когда хозяйка позвала ее к телефону.

Кухонный уголок был достаточно велик, чтобы поставить перед раковиной табуретку с желтым пластмассовым тазом. Она схватила полотенце и, обматывая им намыленные волосы, сбежала с лестницы в квартиру хозяйки.

Голос матери звучал так хрипло, что Руфь сначала не поняла, что та говорит. Наконец до нее дошел смысл слов, хотя мать еще не успела повторить их.

— Бабушка умерла. Помолчав, мать окликнула ее:

— Руфь, ты меня слышишь?

— Да.

— Ты поняла, что я сказала?

— Да.

— Больше тебе нечего сказать мне?

Руфь не могла вымолвить ни слова. Ручейки холодной воды текли по шее под рубашку. Она подумала, что намочит ковер. Пытаясь одной ногой отодвинуть ковер от телефона, она чуть не свалила телефон на пол.

— От чего она умерла?

— Она была уже старая. У них в роду у всех плохое сердце. Она сидела в постели. Наверное, хотела заплести волосы на ночь. Мы нашли ее только утром. О Господи, Руфь, ты приедешь?

Вытирая волосы, Руфь поднялась по лестнице. Волосы были липкие, словно чужие. Может, я теперь тоже не я, подумала она. Лишь придя в свою комнату, она вспомнила, что так и не сполоснула их. И тут же снова забыла о волосах, задумавшись о том, долго ли она выдержит, не зная, что произошло с бабушкой.

Почему люди так удивительно устроены, что им даже в голову не приходит, что однажды может зазвонить телефон? Даже в Лондоне зазвонил телефон.

Живя в городе, Руфь научилась отвечать на любые вопросы. Научилась давать неопасные ответы. Они были уклончивы, но не были прямой ложью. Если ее спрашивали, когда она поедет домой на каникулы, она отвечала, что это еще не решено. Или что это зависит от…

На Рождество она отправила матери и Эмиссару рождественскую открытку в конверте, чтобы Педер Почтарь не мог прочитать, что в ней написано:

«Веселого Рождества и счастливого Нового года! Привет от Руфи».

Однажды мать приехала в город, не сообщив Руфи о своем приезде. К счастью, Руфь увидала ее с третьего этажа, мать ее не заметила. Она не открыла, когда в дверь позвонили. Дверной замок и запертая дверь были спасением. На Острове запираться было не принято.

Она вообще многому научилась за эти годы. Или вернее, удивлялась, как мало она знала раньше.

Они с бабушкой регулярно писали друг другу. На Рождество Руфь послала бабушке письмо и картину в раме. Упаковала ее в гофрированный картон, стружку и синюю рождественскую бумагу с золотыми звездами. Картина была написана по фотографии бабушки с Йоргеном. Но лицо Йоргена ни на одном этюде не удовлетворило ее, поэтому на картине была только бабушка.

Руфь проснулась под утро от того, что бабушка потрогала ее за плечо. На бабушку падал яркий лунный свет. Она сидела на ночном столике и заплетала волосы. Одной рукой она держала заплетенную косу, другой тронула Руфь за плечо.

— Да, я уже знаю, — сказала Руфь.

— Чепуха! Ничего ты не знаешь, — сказала бабушка с кудахтающим смешком.

— Я не в силах поехать домой.

— Из-за меня можешь не ездить. Я никогда не любила похорон. Хорошо, что хоть на этот раз мне не придется надевать черные туфли, они мне так жмут.

— Бабушка, зачем ты это сделала?

— Я ничего не делала. Это получилось само собой. После того как Йорген опередил меня, мне было уже все равно.

— Ты сердишься на меня из-за этого?

— Нисколько. Я рада, что я здесь. Мы так давно с тобой не виделись. Для меня было самое приятное разговаривать с тобой, ты это знаешь. Мне надоело болтать с людьми о всякой чепухе.

— Ты здесь останешься?

— Думай, что я здесь. И ни о чем не заботься. Я все устрою сама. Занимайся своим делом. У тебя есть предназначение, Руфь, не то что у других. В этом нет никакого сомнения. Я всегда это знала: когда ты родилась, вокруг твоей черной головки было такое сияние… Ни у кого из нашего рода при рождении не было такого сияния.

— А у Йоргена было?

— Ему не нужно сияния. Он и так попал, куда надо. Это ты…

Голос бабушки зазвучал глухо и в конце концов исчез. И все-таки она была с ней. Ее запах. Запах хлеба, нюхательного табака и пота.

Руфи надо было идти в школу, но она не смогла. У нее не было сил ни говорить, ни слушать. Она надела пальто, вязаную шапку и понесла в магазин пустые бутылки из-под молока.

Ее путь лежал мимо телефона-автомата. Она всегда проходила мимо этой будки. Но сегодня она зашла внутрь с таким видом, словно ей нужно срочно позвонить по телефону. Ей хотелось плакать, но ведь ее могли увидеть. Зачем только она это сделала?

Но имеет же она право звонить кому угодно. Она стала перебирать в памяти всех, кому можно было бы позвонить. Дяде Арону? Нет. Он спросит, когда она приедет.

Руфь всхлипнула, сняла трубку и опустила монетку.

— Гранде слушает, — послышался в трубке высокий женский голос.

— Я… Я бы хотела поговорить с Гормом Гранде.

— К сожалению, это невозможно, его нет в городе.

— А где он? — шепотом спросила она.

— Горм учится в Бергене. С кем я говорю?

Руфь повесила трубку и прижалась лбом к стеклу будки. Оно было холодное. На стекле поблескивал иней. Снаружи над будкой наклонился уличный фонарь. Без этого фонаря тут было бы совсем темно, подумала Руфь.

* * *

Ей не следовало идти в столовую в то время, когда на Острове хоронили бабушку. И вообще находиться в городе, потому что Эмиссар приказал ей приехать домой. И тем не менее, она сидела в столовой.

Руфь видела этого парня много раз. Он учился в одной из групп, поступил прямо на третий курс, потому что у него уже был сдан экзамен-артиум.

Уве Кристофферсен, прическа а-ля Элвис Пресли, большой рот. Он посещал театральный кружок, участвовал в спортивной команде и пел в хоре. У него была привычка тормошить человека, с которым он разговаривал, и без конца сыпать историями. Грустными и веселыми. Знакомых у него было не счесть, каждый для своей надобности. Турид говорила, что «с ним всегда весело», и ее глаза при этом горели восторгом.

Он подскочил к очереди в тот момент, когда Руфь отвернулась от прилавка с чашкой кофе в руках. Черепки чашки разлетелись по полу, все было залито кофе. Оба они обожглись, она обожгла руку, он — грудь. Рубашка была испорчена.

— О черт, спасибо! — воскликнул он.

— И тебе тоже! — ответила Руфь.

— Я куплю тебе кофе, — сказал он и втиснулся в очередь.

Они взяли свои чашки и сели за один столик. Она предложила выстирать его рубашку. Он и слышать не хотел об этом, но если она настаивает…

Уве пристально ее разглядывал, отметил, что красный вязаный жакет ей к лицу.

— Чего ты такая грустная? Обожглась?

— У меня умерла бабушка, — вырвалось у Руфи.

Он пододвинулся к ней вместе со стулом и взял ее за руку.

— Сочувствую твоему горю! Моя мама тоже умерла. Правда, давно. Давай сходим в кино сегодня вечером? Тебе надо развеяться. Давай! Я приглашаю!

Два часа Руфь пыталась следить за действием фильма «Мы завоевали дикий Запад». Джон Вэйн скакал на лошади, стрелял и размахивал шляпой. В какой-то момент Руфь подумала, что все, кто пил кофе на бабушкиных поминках, должно быть, уже давно разошлись.

Кинозвезды спустились по стремнинам Огайо и не погибли. Тетя Рутта и мать уже вымыли посуду и все убрали. Храбрые солдаты Прескотта сражались с индейцами и бандитами. Дядя Арон, наверное, обнимает плачущую тетю Рутту. Нет, сейчас она уже больше не плачет. Между Южными и Северными штатами шла страшная война. Все происходило слишком быстро и в то же время страшно медленно. Уве крепко держал ее обожженную руку.

Когда они вышли из кинотеатра, светила луна и мерцали звезды. С ними по улице шла бабушка. Все-таки на ней были те черные, тесные туфли. Лишь когда они прокрались в комнату Уве, бабушка остановилась и не захотела идти дальше.

Уве убрал с неприбранной кровати книги, лыжную мазь, непонятно откуда взявшийся там стакан из-под молока и поставил «Битлз».

От джина, который они пили из обычных стаканов, и «She’s a Woman»[27] голова Руфи сделалась легкой, как пушинка на ветру. Потом ей стало холодно, и она заплакала, но у него были такие теплые руки. Он погасил свет и пошарил в ящике ночного столика, пробормотав ей: «Ты сама понимаешь».

Быстро и ловко он справился с пуговицами и молниями. Один раз, уже чувствуя его в себе, Руфь подумала, что бабушка стоит сейчас где-то на морозе, потому что не хочет им мешать.

«I should have known better»[28], — пели «Битлз». Руфи казалось, что она чувствует запах скипидара.

* * *

Многие девочки из их группы спали с молодыми людьми, за которых надеялись выйти замуж. Руфь не собиралась выходить замуж за Уве. Но однажды после танцев, когда она уже убедилась в его популярности, Уве сказал ей, перекрикивая встречный ветер и несущийся в лицо снег:

— Летом мы поженимся!

Руфь не испытала никакой радости, ведь это само собой разумелось. Ее охватило чувство, похожее на усталость.

— Лучше подождем, пока закончим училище, — предложила она.

Он зашагал быстрее. Гораздо быстрее, словно не желая, чтобы она нагнала его.

— Не сердись, — сказала она, к собственному удивлению.

— А я и не сержусь. Я уже привык, что тебе плевать на меня.

Ее уверения, что она вовсе не плюет на него, ничего не изменили. Девушка, которая не хочет выйти за него замуж, плюет на него. Железная логика.

Целую неделю Руфь наблюдала, как девушки бегают за Уве.

Ей казалось, что по ее жилам вместе с кровью течет тонкая игла и царапает тонкую ткань сосудов. Каждый раз при виде того, как он стоит, склонившись над какой-нибудь девушкой, или смеется с другой, даже не глядя в ее сторону, игла протыкала одновременно все четыре отдела сердца. Руфи казалось, что она не дышит уже шесть дней. Она не могла рисовать, тем более — читать.

Сидя дома, она гадала, что сейчас делает Уве, а в училище пыталась не замечать того, что разворачивалось перед ее глазами. Из-за постоянной тревоги она сама себя не узнавала. Усталость от вечного напряжения мешала ей мыслить логично. Стоило ей выйти из дома, как ее тут же тянуло обратно. Дома же ее терзало желание куда-то бежать. Она совсем перестала есть.

Утром в субботу, когда они встретились в коридоре, Руфь сунула ему записку. «Мне надо с тобой поговорить», — было нацарапано на клочке бумаги. Он даже не остановился, с холодной улыбкой взял записку и проследовал дальше.

Однако, когда она вышла после занятий, он ждал ее. Взяв ее под руку, он прижал ее к себе у всех на глазах.

* * *

Уве понимал, что Руфь не может венчаться на Острове в той церкви, где случилась трагедия с Йоргеном. На сердце у нее стало тепло, когда он сказал ей об этом.

Свадьба предполагалась скромная, большая была ни к чему. Но отец Уве, его тетя с дядей и трое их детей должны были присутствовать, ведь они жили все вместе в одной усадьбе. Венчание должно было состояться в их местной церкви недалеко от города.

Мать и Эмиссара Руфь приглашать не собиралась. Это так поразило Уве, что он назвал ее бесчеловечной. Страшнее этого Уве ничего не знал. Все равно что убийство или еще хуже.

Руфь попыталась рассказать ему про мать и Эмиссара, но сама чувствовала, что ее слова звучат неубедительно. Кончилось тем, что они вместе написали ее родителям о предстоящей свадьбе. Уве приложил к письму свою фотографию, чтобы они с ним познакомились, сказал он.

Мать тут же ответила на письмо, она была рада за Руфь. Эмиссар же приписал несколько слов из Первой Книги Моисеевой о рабе Авраама, которого послали, чтобы он привел невесту для его сына Исаака. «Девица была прекрасна видом, дева, которой не познал муж. Она сошла к источнику, наполнила кувшин свой и пошла вверх», — писал Эмиссар.

Руфь почувствовала противный привкус во рту и вспомнила, как Эмиссар обозвал ее однажды в хлеву.

— Твой отец здорово пишет, — сказал Уве.

Родители Руфи приехали на свадьбу, которая должна была состояться в отчем доме Уве. Все было тихо и мирно. Уве разговаривал с ее матерью негромко и проникновенно, словно она была хрупким неземным существом. Спросил, удобно ли ей сидеть, не холодно ли и не поможет ли она ему завязать галстук.

Пека он стоял так близко от матери, Руфь думала: рядом эти двое представляют собой странную картину. Уве был узнаваем, но мать казалась совершенно незнакомой ей женщиной.

Эмиссар тоже был не такой, как дома. Таким, как на свадьбе, он бывал только на своих собраниях. Он по очереди поговорил с каждым гостем, держа его за руку и глядя прямо в глаза. Но не пытался никого спасать.

Все узнали, что Руфь всегда была его любимицей и ему приятно, что отныне она стала членом такой хорошей и почтенной семьи. Отец Уве совсем притих.

Свадьба длилась два дня и две ночи, потом все было кончено. Мать с Эмиссаром уехали на Остров, Руфь с Уве — в город.

Уве стал коммивояжером для одного книжного магазина, он ездил и продавал роскошное издание «Нравы и обычаи». Это должно было принести хорошие деньги. Текст рекламы он знал наизусть: «В этой замечательной, богато иллюстрированной книге рассказывается обо всем, что в самом широком смысле слова относится к нравам и обычаям, — основополагающие правила, касающиеся общения людей и отношений между ними, как в будни, так и в праздники, как дома, так и на людях. Эта книга незаменимый помощник для каждой семьи и ключ к успеху в жизни ваших детей. Всего 18 крон наличными, а потом ежемесячный взнос в размере 20 крон».

Руфь нашла себе работу в кафе. Это ее устроило. Ей было хорошо в городе. Или вернее: где еще ей могло бы быть хорошо?

Когда Уве осенью вернулся в город, в ее комнате сразу стало тесно.

Ему требовалось много места для себя и своих вещей. Продажа «Нравов и обычаев» не оправдала его ожиданий, так что у них не было средств снять еще одну комнату в том же коридоре, которая служила бы им спальней и местом для занятий.

Руфь не ожидала, что разница между жизнью одной и жизнью вдвоем будет столь значительна. Уве много ездил, но ведь его вещи были здесь. Так или иначе, делом Руфи было поддерживать порядок. Бабушка сказала бы: «А как же иначе!» Но бабушки больше не было, и поговорить с ней было уже невозможно.

Заниматься живописью Руфь не могла, даже когда Уве не было дома, хотя она и убрала его вещи и места для работы было достаточно. Она все время ждала, что он вот-вот явится.

Она написала короткое письмо Майклу и сообщила, что вышла замуж. Ответ от него она получила только через два месяца. Он поздравил ее и пожелал счастья. «Не забывай, что ты художник», — написал он в конце. Но именно это было сейчас как никогда далеко от нее.

Когда Уве был дома, они все время предавались любви. Кожа у Уве была теплая и круглый год пахла вереском. Бог не одобрял то, что ей порой хотелось, чтобы на месте Уве был другой. Руфь это знала. Если Эмиссар прав, она будет за это наказана. Однако тосковала она не по Майклу. Не по разговорам с ним. Не по его живописи.

Через равные промежутки времени Уве предлагал поехать на Остров, чтобы навестить мать и Эмиссара. Руфь не говорила ни «да», ни «нет», но ловко придумывала отговорки, чтобы отложить поездку.

«Надо же мне что-то делать», — твердил он постоянно. Это означало, что постоянно должно что-то происходить. Если ему казалось, что в их жизни почти ничего не происходит, он уходил из дома. Поскольку читал он быстро и внимательно, у него оставалось много свободного времени, чтобы бывать в городе.

Руфи надоело просыпаться от его звонков, когда он забывал ключи. Но, по-своему, ее радовало и это. Ведь он возвращался. Значит, он всегда помнит о ней, даже если его нет рядом.

А когда он бывал дома, казалось, что он прекрасно чувствует себя в ее комнате, даже лучше, чем она сама. Он поставил на письменный стол проигрыватель и никогда не убирал на место свой тренировочный костюм. Теперь комната как будто принадлежала ему. Он передвигал и переставлял вещи, которые ей и в голову бы не пришло тронуть.

Ей было приятно, что Уве так хорошо учится, и она сказала ему об этом. Что он думает о ней, она не знала, но он ни на что не жаловался.

Раньше она не понимала, как важна для мужчины популярность у девушек. Теперь поняла. Не раз ей случалось одной возвращаться домой с вечеринок. Сначала у нее было такое чувство, будто ей по сердцу провели колючей проволокой. Но постепенно она к этому привыкала.

— Тебе надо лучше присматривать за Уве, — сказала Анне, студентка из ее группы, когда они вместе возвращались из училища.

Руфь остановилась, но расспросить Анне не рискнула.

— Точно не знаю. Но девчонки болтают разное.

Вот оно что! Теперь Руфь поняла, о чем идет речь. Записка — «В девять часов?», выпавшая из тетради Уве при уборке. Другие мелочи, которые должны были показаться ей странными.

Уве любил курить, лежа на шкуре далматинца. Руфь скатала шкуру и убрала в чулан под лестницей. Когда Уве спросил, где шкура, она заплакала и устроила сцену. Не смогла удержаться. Уве все отрицал.

— Тебе среди бела дня мерещатся привидения! — с презрением бросил он, и они ни до чего не договорились.

Через полчаса они, несмотря на ранний час, уже лежали в постели. «Надо же чем-то заняться, чтобы тебе перестали мерещиться всякие глупости», — сказал он.

* * *

Они получили работу в городишке, в котором Руфь никогда не бывала, но Уве считал, что лучшего места на свете нет.

Первое время все шло хорошо. Уве спешил расставить вещи и привинтить все, что нужно, в новой муниципальной квартире. Стены комнат были выкрашены в пастельные тона.

Дом стоял рядом со школьным двором. С другой стороны проходила дорога и лежало море. В непогоду до них доносился грохот волн. Это служило Руфи утешением. Она только не знала, от чего.

В их доме жили только учителя. Руфь поняла, что тут принято приглашать друг друга на кофе, если хочешь, чтобы на тебя не смотрели косо. Одно время она пила очень много кофе. И даже пекла торты для соседей. Но принимать участие в их разговорах у нее как-то не получалось.

Преподавать ей нравилось. Несколько раз на уроках с четвероклассниками ей мерещился Йорген.

Зимой Уве заболел свинкой. Местный врач сказал, что он может стать бесплодным, потому что болезнь «спустилась вниз», как он выразился.

Несколько дней Уве лежал, зажав между ног подушку, и стонал. А когда поправился, его стали заботить мысли о воспроизводстве. «Все нужно испытать», — мрачно объявил он.

Руфь чувствовала, что еще не готова стать матерью. Она набралась храбрости и сказала ему об этом. А если бы она была в нем уверена, она бы призналась, что сначала ей хочется написать несколько картин.

— Я так устаю в школе, целый день занимаясь с чужими детьми! — сказала она.

Он бросил на нее взгляд оскорбленного мужа.

— Ты устаешь не больше, чем я. Но если тебе так угодно… — Он надел рубашку, брюки, и через мгновение она услыхала, как хлопнула входная дверь.

Она увидела Уве только на другой день в школе. Он был бледен, и от него пахло перегаром. На большой перемене он помогал одной из молоденьких учительниц работать на стеклографе. Они долго оставались в подвале, где стоял аппарат.

Вернувшись вместе с ним домой, Руфь услыхала, что кричит на него голосом своей матери. Это было так отвратительно, что она тут же замолчала. В последующие дни она ни разу не повысила голос. Ей удалось даже больше не думать об этом.

Однажды утром ее вырвало, и она поняла, что беременна. Ну и ладно, подумала она, теперь хотя бы можно не предохраняться.

Несколько дней Уве был счастлив и нежен. И даже взялся вместо нее следить за порядком на школьном дворе на этой неделе, чтобы она побездельничала, как он выразился.

Неделю за неделей ее рвало, есть она совсем не могла. Уве, который успел уже стать в городке важной персоной, вечно куда-то спешил. У него было столько дел, что вечеров ему не хватало. Но поскольку Руфь сильно уставала и вынуждена была рано ложиться, чтобы у нее хватило сил работать на другой день, она не возражала — пусть уходит и занимается чем хочет.

* * *

Все началось с крика. Он разодрал ее на части. Голову. Тело. Крик Йоргена. Нет, это ее крик. Она падала вместе с ним. С горы на крышу. С крыши на берег. Йорген летел головой вниз. Они всё падали и падали.

Испуганная до смерти, Руфь упала на какую-то жестяную крышу. Она плакала. Негромко. Скорее, это было похоже на журчание непересохшего ручья. Далматинец кругами носился вокруг них. Нет, далматинец появился из нее с длинным, кровавым шнуром, тянувшимся за ним следом.

После семичасовых родов Руфь впервые увидела своего сына. Он был золотистый от желтухи с черными, мокрыми волосиками, приклеившимися к головке.

— С ним все в порядке? — всхлипнула она.

— Конечно, все замечательно, осталось только обработать пуповину, — успокоила ее акушерка.

Через два часа пришел Уве, он судил футбольные состязания. Улыбаясь во весь рот, он сказал, что цветы она получит завтра. Потом съел ее ужин — сама она есть не могла — бутерброд с джемом и свеклой и бутерброд с сыром. И помахал ей рукой уже из двери. Ему нужно домой, принять душ и обзвонить всех знакомых.

Теперь Руфи предстояло долго жить в сладковатом запахе, исходившем от нее и от ребенка. Она чувствовала его в больнице, потом он переместился за ней домой, словно кто-то нарочно окутал их этим запахом, чтобы показать, что она и ребенок — единое целое.

Тело стало чужим, но это случилось уже давно. Перед отъездом домой из больницы Руфь взвесилась на ржавых весах, стоявших в общей ванной комнате. С натяжкой можно было сказать, что она весит сорок шесть килограммов. Хуже было то, что из-за наложенных швов она не могла ни сесть, ни разогнуться. Акушерка сказала, что это нормально. Через это прошли многие женщины.

Руфь пыталась запомнить, что надо будет сказать, если мать с Эмиссаром захотят навестить ее. Но ничего не получалось. Слова менялись в зависимости от настроения.

С большим трудом она кипятила все, что ребенку предстояло надеть или взять в рот, это она знала из книг. Когда мальчик спал, она тоже ложилась. Но ей редко удавалось заснуть, она лежала и ждала, когда Уве вернется домой.

Через несколько дней ее мысли, несмотря ни на что, прояснились. Тоска по городу, мольберту и беспечной грусти, какую она испытывала в своей комнате, была такой сильной, что Руфи казалось, будто у нее кто-то умер.

Отец Уве приехал, чтобы взглянуть на внука. Он прожил у них несколько дней, и за ним приходилось ухаживать. Он был вдовец.

У Руфи не хватало молока, и мальчик все время плакал. Отец Уве считал, что она сама в этом виновата:

— Какое молоко может быть у женщины, которая ничего не ест. Все очень просто. Нечего модничать, надо есть!

— Не говори глупостей, отец, Руфь ест столько, сколько может. Дело не в этом, — защищал ее Уве.

Этот разговор заходил всякий раз, как малыш начинал плакать, у Руфи не было слов в свою защиту. Но иногда у нее перед глазами вставало испорченное пальто матери, на котором они тащили ее домой после выкидыша. Хорошо хоть, что с нею самой такого не случилось.

* * *

Было холодное, темное утро, и они стояли, склонившись над ней. Говорили о ней, трогали ее, словно она уже умерла. Жар и холодный пот. На окне — иней. Пар.

Пришел местный врач, чтобы осмотреть ее. Он дал ей освобождение от работы, хотя нужды в этом не было — Руфь и так была освобождена на время кормления, но освободить ее от домашних обязанностей не мог никто.

Руфь охватила слабость, когда она увидела мать, появившуюся в дверях спальни. Ее даже пот прошиб. Она поняла, что Уве вызвал мать по телефону.

— Я могла бы приехать и раньше, если бы знала, что тебе нужна моя помощь, — тихо сказала мать и начала расчищать себе путь к детской кроватке.

Руфь не успела ей ответить. Мальчик заплакал, и мать взяла его на руки, разглядывая так, словно он был с другой планеты. Это подействовало на него так же, как когда-то действовало на Йоргена и Руфь. Он замолчал.

Не было ни упреков, которых боялась Руфь, ни разговоров о еде и грудном молоке. Мать перепеленала малыша, подогрела бутылочку с детским питанием и почти бесшумно прибралась в комнате. Заодно с детскими вещами выстирала тренировочный костюм Уве. Вручную. Стиральной машины у Руфи не было, потому что все деньги ушли на дорогую моторную лодку для Уве.

Вечером через открытую дверь спальни Руфь слышала разговор матери с Уве.

— Почему вы не отложили денег на стиральную машину, ведь знали же, что будет малыш?

— Нужно было столько всего купить. Мебель и всякое такое. Сама понимаешь.

— Вам следовало купить стиральную машину, а не лодку.

— Дорогая моя, ты живешь на Острове и должна понимать, что значит для человека иметь лодку. Плавать куда хочется, ловить рыбу, чувствовать себя свободным.

— Ты учитель, а не рыбак. Ты должен был купить стиральную машину.

— Мы купим, вот станет немного полегче с деньгами, и купим.

— Когда?

— Может быть, в том месяце.

Руфь знала, что выплаты за лодку кончатся еще не скоро. Но почему-то ее это не трогало. Как и то, что Уве уходит по вечерам.

Он вернулся, как всегда, очень поздно. Тошнотворный запах табака и алкоголя заполнил комнату.

Когда он заметил, что она не спит, он обнял ее и попытался поцеловать.

— Не сердись, — прогнусавил он.

— Я не сержусь.

— Пай-девочка, — сказал он и через минуту заснул.

Утром мать разбудила Уве, чтобы он не опоздал в школу. Из кухни доносился запах кофе. Когда мать вошла в комнату с подносом, на котором стояла чашка кофе и тарелочка с бутербродом, Руфь заплакала.

— Спасибо, мама. Ты так добра ко мне. Я этого не заслужила.

— Какие глупости! — мягко сказала мать, взяла плачущего малыша из кроватки и закрыла за собой дверь.

* * *

Действительность змеей вползла в сон и вытащила Руфь из теплой кровати.

— Нет, его будут звать не Йорген. Его будут звать Тур. Он будет тем, кто он есть.

Руфь говорила это Эмиссару, приехавшему на крестины ребенка. Они с матерью упрекали ее за то, что она не хочет назвать ребенка Йоргеном. Но Уве поддержал ее.

Крестины. Кожу стянуло ледяной пленкой. Руфь кормила мальчика, пока Уве раскладывал жаркое из баранины. Она смотрела на их рты. Серебряная ложка, серебряная кружка.

Эмиссар говорил о том, что маленькие дети попадают на небо, и никто не может помешать им в этом. Отец Уве, прищурясь, смотрел в тарелку. Мать молчала; она ела, и ее лицо казалось непроницаемым.

На другое утро Уве проводил родителей к автобусу. Руфь стояла у окна на третьем этаже с Туром на руках. Корявая старая рябина тянулась ветвями к своим замерзшим ягодам на земле, ветер, сметая с наста снег, оставлял следы, похожие на следы торможения.

Она подняла Тура, чтобы мать снизу увидела его. Мать помахала ей рукой. Завернутый ребенок и руки Руфи стали частью синеватого зимнего света. Вены на тыльной стороне кисти вздулись, вот-вот лопнут.

Руфь прижала ребенка к груди и поглядела на свою руку. Повернула ее. Вены вздуты. Они походили на раздвоенную ветку, с помощью которой знатоки ищут подземную воду.

В эту минуту Тур открыл темные глазки. Они смотрели на нее, словно искали в ней опору.

У меня в руках живой человек, подумала она.

Глава 17

Рождество они встретили в море, до Виктории оставались сутки пути.

Горм проснулся перед полуднем. Он отсыпался после ночной вахты. Судно шло с сильным креном, Мальчишка свесился с койки и блевал в пакет. Жизнь уже давно превратилась в одну бесконечную зыбь или грозные волны, восходы, закаты и редкие ливни.

Из своего смутного и неприятного сна Горму лучше всего запомнился голос отца, хотя сон был вовсе не об отце. Ему снилось, что они праздновали в салоне Рождество и все офицеры были в форме, за исключением Гюнн. На ней было красное бархатное платье матери Горма. Платье было ей узко, поэтому груди свисали наружу. Но никто из мужчин не обращал на это внимания. Незнакомый человек в клетчатом костюме и со слишком большими усами читал из Евангелия о рождении Иисуса на языке, представлявшем собой мешанину английского и диалекта Сунн-Мёре.

Слушая проповедника, Горм подумал, что у его отца приятный голос, особенно когда он дома читал на Рождество Евангелие. Казалось, это читает диктор по радио. Низкий, уверенный баритон. В нем никогда не слышалось посторонних призвуков. Только ровное звучание слов, возникавшее где-то в уголках рта, его губы находились в полной гармонии с воздухом и звуком. Такому умению позавидовал бы любой оратор или лектор.

Отцу, безусловно, завидовали во многом. Но завидовать следовало его голосу.

Горм лежал и думал, что отец дома еще не начал читать Евангелие. Или уже прочитал? Он не мог сообразить, обгоняют они по времени Норвегию или, напротив, отстают от нее.

Некоторое время он прислушивался к Мальчишке, потом встал и помог ему сменить пакет. В благодарность он получил жалкий косой взгляд. Как правило, Мальчишка неплохо переносил качку, но уж если морская болезнь одолевала его, он потом долго не мог прийти в себя.

Мать прислала Горму несколько писем, и он, верный чувству долга, ответил ей. Когда они второй раз шли в Лос-Анджелес, Гюнн сказала ему, что капитан через пароходство получил просьбу отца, чтобы Горма отправили домой.

И верно, его вызвали к капитану, и он должен был объяснить, что не намерен списываться с судна.

Капитан, прищурясь, хитро смотрел на него некоторое время и вдруг сообщил, что его переводят в матросы второй статьи.

— Почему?

— Хорошее поведение. Достойное обращение с идиотами. Добросовестное отношение к своим обязанностям. И не последнее — рекомендации офицеров. В следующий переход у тебя будет отдельная каюта, а со следующего месяца — прибавка к жалованью. Что-нибудь еще?

Горм поблагодарил. У него не было оснований возражать.

Мир Гюнн ограничивался мостиком и офицерской кают-компанией. Горм изредка видел ее, когда сменялся и приносил на мостик кофе. При встречах они держались строго официально.

Буббен с глазу на глаз поддразнивал Горма, но Горм знал, что тот за него горой стоит.

— Учитель математики — веская причина, чтобы поддерживать в нем жизнь, — говорил Буббен.

Во всяком случае, Горм больше не замечал по своему адресу ничего, кроме разве редкой кривой усмешки или многозначительного переглядывания.

Он налил Мальчишке воды, потом оделся и вышел в кают-компанию. Там уже пахло тушеной бараниной. Приготовить ее при такой волне был подвиг.

Но настроение тут было явно неважное. Горм помнил это по прошлому Рождеству, проведенному им в море. Взрослые мужчины превращались в маленьких мальчиков. Тоска по дому разглаживала их суровые черты и смягчала взгляд.

В четыре часа он вышел на палубу, где никого не было, чтобы укрепить ослабевший такелаж и приглядеть, чтобы все в порядке. Море было неспокойное, ветер усилился. Горм крепко держался за все, за что можно было ухватиться с подветренной стороны, и высматривал, не смыло ли кого-нибудь волной за борт. Он не раз слышал о людях, которых нахлынувшая волна смывала за борт, и ему это не улыбалось.

Соленая вода не успевала высохнуть на лице, как новая полна была уже на подходе. Горм стоял на корме — он только закрепил последнюю снасть, — когда с мостика раздался свист. Неужели это ему?

Он с трудом поднялся наверх. Гюнн высунула голову из радиорубки:

— Тебя ждет капитан в своей каюте.

— Сейчас? В этой робе? Мне надо переодеться.

— Можешь повесить робу у меня. — Гюнн выглядела как-то подозрительно.

Тоже тоскует по дому, потому что сегодня Рождество. Но я в любом случае увижу ее в салоне в шесть часов, подумал он и прошел прямо к капитанской каюте.

Увидев лицо капитана и бумагу, которую он держал в руке, Горм сразу понял, что случилось что-то серьезное.

— Садись, пожалуйста! — сказал капитан.

Но Горм остался стоять, положив руки на спинку стула.

— Тебе телеграмма из дома. Я, разумеется, знаю ее содержание… Прочтешь сам или хочешь, чтобы прочитал я? Это грустное сообщение. Соберись с духом.

Горм протянул руку, и капитан отдал ему телеграмму. Слова мельтешили у него перед глазами. Не успел он разобрать их, они замельтешили снова. В ту же минуту судно съехало с волны. Море с воем поднялось перед ним. Горм не удержался и упал на стул.

«ОТЕЦ УМЕР УМОЛЯЮ ПРИЕЗЖАЙ ДОМОЙ МАМА».

Капитан стоял, широко расставив ноги, он наполнил две рюмки и одну протянул Горму.

— Это лечит. Прими мои соболезнования, — сказал он, стараясь твердо держаться на ногах.

Горму ничего не оставалось — содержимое было готово выплеснуться на настил. Механически он осушил рюмку.

— Мы сделаем все, что нужно, — сказал капитан. — Только скажи. Хорошо, что скоро мы уже придем в порт. Думаю, ты спишешься с судна?

Горм взял телеграмму в туалет. Несколько раз прочитал ее, держась то за ручку на переборке, то за ручку двери. Одной ногой он уперся в унитаз, другой — в планку двери. Потом сдался и схватился за унитаз, зажав в руке бумагу.

Безжизненными губами перечитал текст, казалось, объявление о смерти отца он читает в старой газете, которую случайно увидел спустя полтора года. Потому что мать ничего не писала ему. Может быть, дома все считают, что смерть отца была логическим следствием отъезда Горма?

Горм старался, чтобы блевотина не попала мимо унитаза. Это было нелегко, но он приложил к этому все силы.

Вскоре в дверь уборной постучали, и Гюнн позвала его. Он открыл дверь и выбрался в коридор. Она повела его вверх по трапу, прямо в радиорубку.

Передатчик назывался «М. П. Педерсен», он был датского производства и занимал собой всю переборку. Когда Гюнн с Гормом бывали на берегу, она обычно говорила, что должна вернуться к «Педерсену» или к «Старому датчанину».

У другой переборки стоял письменный стол и два приемника, часы на переборке показывали время по Гринвичу. Горм пытался сосчитать, который час теперь в Норвегии, но не смог. Впрочем, теперь это было неважно, отец не будет в этом году читать на Рождество Евангелие.

Каждые полтора часа Рогаланд-Радио на коротких волнах передавало список судов. Гюнн однажды сказала ему об этом. И назвала позывной сигнал «Боневилле», когда требовалось что-то передать на судно. Итак, отец умер. Гюнн приняла сообщение о его смерти.

— Что это? — спросил Горм, показав на какой-то прибор.

— Автоматический сигнал тревоги. — Она с удивлением посмотрела на него.

— Теперь он уже мало поможет.

Она не ответила, только подвинула ему чашку кофе.

— Ты знала это раньше меня?

— Да.

— И ничего не сказала. Разве мы чужие?

— Таков порядок. Такое сообщает только капитан.

Он кивнул. Она присела на край стола и положила руку ему на плечо.

— Все равно я должна была сказать тебе об этом.

— Тут какая-то ошибка, — сказал Горм. — У нас в семье болеет только мама.

На иллюминаторах висели светлые занавески в цветочек и портьеры, которые бессильно махали Горму, когда судно проваливалось в яму между волнами.

— Ты предпочел бы, чтобы это была она? — тихо спросила Гюнн.

Он попытался понять смысл ее слов, но это было выше его сил. Он потрогал ключ Морзе и радиожурнал.

— Хочешь послать домой телеграмму? — помолчав, спросила она.

— И ты впишешь все в свой журнал? — поинтересовался он.

— Что именно?

— То, что я напишу в телеграмме.

— Нет, только то, что была получена телеграмма на твое имя и послана от тебя.

Горм вдруг понял, что не помнит, как выглядит отец. Казалось, он пытается вспомнить какую-то фотографию из детства. Он попытался представить себе отца, каким тот был в последний раз в конторе. Но слова отца он помнил лучше, чем его лицо: «Скажи только, что я вернусь в понедельник». И что они с отцом не попрощались.

Почему не попрощались? Да потому только, что Горм не хотел напоминать отцу, что он уезжает. Это было бы слишком по-детски.

Не успев подумать, какое впечатление это произведет на Гюнн, он положил голову на стол и заплакал.

* * *

Как только Горм оказался на берегу, он позвонил домой. До него донеслись скрипучие волны голоса Эдель.

— Что случилось? — спросил он.

— Его нашли в Индрефьорде, там, где пришвартована лодка.

— Он что, выпал из лодки?

— Я не могу говорить об этом, — всхлипнула она.

— Эдель! Пожалуйста!

— Его нашли на глубине пять метров, — сказала она и замолчала, собираясь с силами, чтобы выговорить остальное. — С большим камнем в мешке… привязанном к поясу.

Они все это придумали, чтобы он вернулся домой! Сейчас она засмеется и скажет, что это — только шутка. Серьезные, широко открытые глаза отца по спирали опускались на дно, а Эдель плакала в другой части света.

Горм не помнил, как закончился разговор, но обещал вернуться домой, вероятно, он успеет прилететь еще до Нового года.

Потом он долго сидел на скамье в парке. Одно дерево шторм вырвал с корнем. В уцелевших деревьях шумел ветер.

Три мальчика лет семи-восьми играли в мяч. Один из них упал, разбил колено и заплакал. Другие перестали играть и беспомощно смотрели на его окровавленное колено. Какая-то женщина подбежала к мальчику и помогла ему встать.

И вдруг Горм увидел Руфь, лежавшую на гравии, по ее лицу и волосам текла кровь.

Потом она изменилась и стала такой, какой он видел ее в конторе отца. Темные глаза на застывшем лице. Отчаяние.

Тоска по ней была так остра, что все вокруг исчезло. Ему хотелось только одного — чтобы она была рядом.

* * *

Город был занесен снегом. Белизна. Кое-где из-под снега торчали черные скалы. Когда самолет приземлился, все стало маленьким. Город сжался. Словно кочан капусты на полке.

Но город издавал звуки. Выйдя из такси, Горм услыхал приглушенные гудки автомобилей, подъемных кранов, пароходов. По асфальту и мокрому гравию шлепали шаги.

Он попал в черно-белую фотографию. Даже отзвук его американских сапог показался Горму мертвым, когда он обогнул машину, чтобы взять из багажника свой мешок.

Большой белый дом, окруженный изгородью, выглядел замерзшим. Кусты живой изгороди тоже. Гардины на окнах, выходящих на улицу, были задернуты. Никто не смог бы заглянуть внутрь.

Эдель открыла сразу, как только Горм позвонил. Словно она полтора года стояла за дверью и ждала, чтобы встретить ею критическими глазами бабушки. Но лицо у нее пылало.

Поздоровавшись с ней за руку, Горм почувствовал легкую тошноту. Словно что-то шевельнулось внутри. Неприязнь. Он вспомнил, что они всегда не ладили друг с другом. Видно, так уж их воспитали.

Можно было обнять ее вместо того, чтобы пожать ей руку. Можно было сказать, что он рад ее видеть даже при таких печальных обстоятельствах. Или, по крайней мере, объяснить, что приехал, как только смог.

— Все отдыхают, — спокойно сказала она. Голос был непохож на тот, который он слышал через Атлантику.

— Как дела? — спросил он, повесил кожаную куртку и повернулся к Эдель.

— Похороны были вчера. Мы же не знали точно, когда ты приедешь.

Он сел на ступени лестницы и снял сапоги. Казалось, он не снимал их несколько недель.

— Я ведь сообщил, что приеду еще до Нового года.

— Мама хотела избавить тебя от этого. — В голосе Эдель не было презрения, какого он мог бы ожидать. Но было высокомерие. Или безразличие? И на лице появилось кислое выражение. Горм помнил, что так всегда бывало в детстве, когда сестры шептались, склоняя друг к другу головы.

Они никогда не мучили его. Просто устранялись, выполнив свой долг. Присмотрели за ним, помогли ему, потому что так было положено. А потом, склонив друг к другу головы, выходили через калитку и спускались вниз по улице.

Улетали прочь, словно длинношеие птицы. Сколько ему было, когда он смог встать между ними? Кажется, после того случая в Индрефьорде?

— Избавить, меня? Странное желание, — пробормотал он и первый отвел глаза.

Эдель открыла дверь в гостиную. Елка. Украшения. В холл хлынул свет. Горма ослепило детство.

— Нельзя сказать, чтобы это было так уж приятно, — холодно сказала она.

Горм постоял в дверях, словно вбирая в себя все случившееся, потом быстро прошел через комнату, мимо кресла отца, к окну. Там он остановился, заложив руки за спину и глядя в окно.

— Он тоже любил так стоять, — услыхал Горм жалобный голос Эдель.

Ему стало неприятно. Как будто он стоял там в отцовском костюме, заложив за спину его руки и с его морщинкой между бровями. Не спросив у отца разрешения.

Он кашлянул. И слишком поздно сообразил, что это был кашель отца.

Что-то из головы медленно спустилось по горлу в живот. У Горма подогнулись колени. Он сел. Только затем, чтобы тут же обнаружить, что сидит в кресле отца и что его рука тянется к отцовской коробке с сигарами. Он со стуком захлопнул крышку коробки.

— Ты приехал как раз к обеду. Пойду спрошу, все ли готово у Ольги, и разбужу остальных.

Горм словно опомнился, он вскочил, догнал ее в дверях, обнял и прижал к себе.

— Мне так его не хватает! — зарыдала Эдель, прижавшись к нему.

Он не помнил, чтобы когда-нибудь в жизни они стояли так близко друг к другу. В ту же минуту его обхватили руки матери, духи матери, голос матери, слезы матери. Эдель повернулась к ним спиной и вышла.

— Как ты загорел, мой мальчик! Почему ты не телеграфировал точно, когда приедешь? — спросила она. То плача, то смеясь, она обнимала его, потом отстраняла от себя, встряхивала и обнимала снова.

— Я чудом получил билет, — ответил он в ожидании, когда она успокоится.

— Ты не сказал, что тебе надо на похороны?

— Это ничего бы не изменило, сейчас все разъезжаются на Рождество и на Новый год.

Из холла появилась Марианна и нерешительно протянула ему обе руки.

— Горм! — воскликнула она и бросилась ему на шею. Он покачивал ее в объятиях, его слезы капали ей на волосы. Но слов у него не было.

— Как он загорел, правда? Но давайте все-таки сядем за стол, — сказала мать и потянула Горма за руку.

Они с матерью сидели напротив друг друга. Горму поставили прибор на отцовское место. Мать видела только его, обращалась только к нему, жаловалась только ему. Она хотела узнать все о тех местах, где он побывал. Неужели там действительно круглый год лето? Не страдал ли он от морской болезни? Всякий раз, когда Марианна или Эдель пытались что-нибудь сказать Горму, мать перебивала их своими вопросами.

В конце концов сестры склонились друг к другу. Как будто они вели разговор, которого не должны были слышать мать с Гормом.

— А как же Ян? — спросил Горм, когда Марианна сказала Эдель, что получила постоянную работу в Трондхейме.

— Он уезжает завтра утром, — ответила Марианна и опустила глаза.

— Ты должна оставить свою работу в больнице. В твоем положении… — вмешалась мать.

Марианна покраснела, но ничего не объяснила. Горм попытался поймать ее взгляд, но она смотрела в сторону.

— Понимаешь, Марианна ждет ребенка, — сказала Эдель. И, не совладав с собой, закрыла лицо руками. — Папа уже никогда не увидит его, — всхлипнула она.

Горм вертел в руках салфетку.

— Ребенок… Как хорошо… И когда же ты ждешь?

— В конце июня.

— Жаль только, что беременность так пагубно действует на зубы и волосы, — вмешалась мать. — По-моему, у тебя не осталось и половины волос. А зубы! Они стали совсем желтые! Вы только посмотрите!

Марианна сжала губы, Горм глотнул воздух. Мать ревнует меня к Марианне. Она всегда меня ревновала. Она не в состоянии любить нас троих, а мы щадили ее и делали вид, что все в порядке, подумал он.

— А по-моему, Марианна очень красивая! Я всегда это говорил. Просто сейчас на нас на всех подействовала смерть отца. На каждого по-своему.

— Я так не думаю. Нисколько. Ведь это факт, что мы, женщины…

— Почему мы не пьем вина? Такой обед… — прервал ее Горм.

— Это неприлично, мы только что похоронили отца…

— Вино нам сейчас не повредит, — сказал Горм и встал, чтобы принести вино из буфетной.

Пока он открывал бутылку и разливал вино, стояла мертвая тишина. Мать обиженно прикрыла рукой поставленный перед нею бокал. От ее клетчатого платья у него зарябило в глазах. Это напомнило ему, что он сердится.

— За здоровье будущего малыша! — сказал он и поднял бокал.

Сестры повторили его движение и пробормотали: «За здоровье». Он заметил благодарный взгляд Марианны. Ради этого стоило вернуться домой.

Мать бросила на него предупреждающий взгляд: «Не забывай обо мне! У меня теперь нет никого, кроме тебя».

Горм проглотил мясо, почти не жуя, головокружение медленно проходило.

Свет люстры отражался в кулоне Марианны. Этот кулон Горм подарил ей на конфирмацию. Его растрогало, что она до сих пор носит его. Детское золотое сердечко. Даже не литого золота. Штамповка. Он вспомнил, как долго копил деньги на этот кулон. И все равно смог купить только штамповку.

Через год конфирмовалась Эдель. Ей на подарок он денег не копил.

— Почему отец так сделал? — Горм наклонился над столом и по очереди посмотрел на всех троих.

— Горм! Мы же обедаем! — прошептала мать.

— Мы уже кончили есть. И мы должны, наконец, поговорить об этом!

Мать достала из рукава носовой платок. Но не заплакала и, потеребив платок, снова спрятала его за манжетку.

Взгляд Эдель бродил по комнате, не зная, на чем задержаться.

— Он почти не разговаривал с нами в последнее время, — жёстко сказала Марианна.

— Марианна! — беспомощно воскликнула мать.

— Ты сама говорила! И я тоже это заметила. Те полгода, что я жила здесь, пока снова не вернулась к Яну…

— Может, он разорился? — спросил Горм.

— Разорился… Нет… Как тебе такое могло прийти в голову? — У матери запылала шея. — Адвокат и ревизор хотят с тобой встретиться, но это естественно.

— Но ведь без причины таких поступков не совершают? — заметил Горм.

— У него была депрессия, — сказала Эдель. — Я видела его несколько раз в Осло этой осенью. Он плохо выглядел.

— Но почему? — спросил Горм.

— И ты еще спрашиваешь, почему? Ты! — хрипло сказала Эдель.

Все замолчали. Даже мать.

— Ты хочешь сказать, что у него началась депрессия из-за моего отъезда и потому он покончил с собой?

— Дети, перестаньте! — взмолилась мать. — Мы должны бережно относиться друг к другу.

— Отвечай! — потребовал Горм.

— Я не знаю! — отрезала Эдель. — Я ничего не знаю! — крикнула она и выбежала из комнаты.

— Поберегите друг друга, — дрожащим голосом сказала мать.

Марианна над столом протянула Горму руку. Хрупкую и белую по сравнению с его рукой. Но смелую.

— Давайте вспомним что-нибудь приятное. Ладно? — попросила мать.

— Простите. — Горм встал.

Эдель сидела на кровати, опустив голову на руки. Она не ответила, когда он постучал в дверь. Ни слова не говоря, он сел рядом с ней.

— Чего тебе? — шепотом спросила она.

— Не знаю. Я ничего не знаю, — ответил он и понял, что повторил ее слова.

Ему стало легко, когда он увидел, что она не плачет.

— Как тебе живется в Осло? Как занятия?

— Хорошо. Только один раз завалила экзамен.

На тумбочке горела лампа. Она была сделана в виде эльфа. Матерчатые крылья служили ширмой. Одно крыло было в коричневых пятнах, видно, прогорело, рука у эльфа была сломана.

— Я была в Индрефьорде, когда его нашли, — сказала она.

— Ты смелая. — Он нерешительно обнял ее.

Она стукнулась головой ему в грудь, и ее пальцы больно впились в его руку.

— Камень пришлось отрезать… он был слишком тяжелый. Мне велели уйти, но я не могла. Как я могла уйти, правда?

Он покачивал ее из стороны в сторону. Прижался лицом к ее лицу, несколько раз пытался что-то сказать. Найти слова, которые были бы важны для нее. Но все слова, которые он знал, были пустыми и не имели смысла.

— Прости меня, Горм. Я не считаю, что это твоя вина. Но в последний раз, когда я его видела, мне показалось, что он… самый одинокий человек из всех, кого я знала. И все-таки ничего не сделала.

* * *

Красное дерево в конторе сверкало свежей полировкой. На письменном столе стояла фотография отца в серебряной рамке с траурной лентой.

Читать завещание должен был адвокат Ванг. Семья собралась в полном составе. Бабушка была больна с тех пор, как узнала о смерти отца. Ванг сообщил, что она получила свою долю, когда овдовела. Больше она ни на что не претендует, независимо от того, что написано в завещании.

Если Герхард, вопреки ее пожеланиям, что-то завещал ей, она готова разделить это поровну между своими тремя внуками. Ванг, по-видимому, процитировал ее слово в слово.

Акции компании «Гранде & К°» полностью принадлежали Герхарду Гранде после того, как несколько лет назад он купил их у более мелких акционеров.

Горм получал в наследство семьдесят процентов акций при условии, что возьмет на себя управление компанией. Сестры и мать получали каждая по десять процентов. Если Горм не хочет заниматься делами фирмы, он, как и другие, получит десять процентов. Мать получала право решать вопрос о продаже. Прибыль от возможной продажи должна принадлежать ей, за исключением того, что по закону должны получить дети.

Личная часть наследства поступает в распоряжение матери. Кроме недвижимости в Индрефьорде, которая переходит Горму, мать будет распоряжаться городским домом до своей смерти, но дом остается во владение Горму, независимо от того, возглавит ли он фирму.

Эдель ерзала на стуле, не поднимая глаз. Когда адвокат произнес слова «десять процентов», она стиснула руки. А когда было объявлено, что Индрефьорд остается Горму, у нее побелели губы.

Марианна смотрела вдаль отсутствующим взглядом, она выдвинула вперед подбородок и не показывала своих чувств.

Мать вздохнула, но вид у нее был безучастный.

После оглашения завещания все посмотрели на Горма. У него была дурацкая маленькая татуировка возле левого соска, но они об этом не знали. Символ веры, надежды и любви. Он сделал ее на свои первые заработанные деньги. В Сингапуре. Почему-то сейчас он вспомнил, что делать ее было больно и ранка потом некоторое время болела. Но быстро зажила.

Он старался не смотреть на родных. Взгляд его бродил по кубкам отца, полученным за стрельбу. Почему отец не застрелился? Ведь это более героично, чем утопиться. Чтобы избавить мать от вида крови?

Слева от двери висел дедушкин портновский диплом. У отца специального диплома не было. Он только учился в Высшем торговом училище — одновременно с Агнаром Мюкле, — чтобы стать достойным наследником портняжной фирмы, которую дед превратил в оптовую продажу трикотажа, сопутствующих товаров, мужского и дамского платья.

Отец говорил, что он тоже почти ничего не знал, когда начал работать в фирме. Но через двадцать пять лет акционерное общество «Гранде & К» превратилось в самую большую фирму в этой части страны.

Теперь место отца должен занять Горм. Не зная, что от него требуется, за исключением того, что если он не захочет возглавить фирму, то получит те же проценты, что отец определил дочерям. Такова была последняя воля отца.

Горм на минуту закрыл глаза и увидел перед собой пачку желтых блокнотов, которые еще лежали в его матросском мешке, перехваченные прочной резинкой. Потом он одернул рукава пиджака и медленно встал со стула.

— Значит, остается только начать.

Слова отца легко слетели у него с языка, словно он привык произносить их.

Адвокат Ванг пожал ему руку.

Мать повисла у него на шее. Она выглядела мокрой, но чистой тряпкой. Баклан и Лебедь с прямыми спинами сидели на своих стульях, взгляды их были обращены в себя.

Если раньше они не ненавидели меня, то возненавидят теперь, подумал Горм, не в силах решить, важно это для него или нет.

По мере того как служащие входили в контору и рассаживались вокруг стола, они пожимали Горму руку и выражали свои соболезнования.

Заведующий делами Хенриксен произнес короткую, прочувствованную речь. Сказал о большой потере и большом человеке. Передал приветствия от Пароходства Салтена, Металлического завода, Оружейного завода в Конгсберге и многих других, потерявших члена своих правлений или ведущего игрока команды.

Потом новому директору были предъявлены цифры. Все исходили из того, что Горм будет называться директором, а не коммерсантом, что было бы несколько старомодно. Гранде сменили свой титул несколько лет назад.

— На мой взгляд, коммерсант звучит нисколько не хуже. Но я подумаю над этим, — пообещал Горм.

Ревизор ткнул окрашенный никотином палец в столбики цифр и стал объяснять скрипучим, но внятным голосом. Все было оставлено в идеальном порядке, руководство выполнило свой долг, и финансовая отчетность находилась в полном соответствии с правилами и добросовестной бухгалтерской практикой.

Хенриксен считал, что положение фирмы стабильно, но о расширении речь не идет. Борьба с коммуной за участок земли еще не закончена, что привело к некоторым временным решениям относительно подсобных помещений и складов. В том числе и швейного цеха. Оптовая торговля терпит убытки из-за того, что многие клиенты фирмы разорились и сверили свою деятельность. Окупаемость снизилась, но не сильно. В последние два года многое было возложено на младших руководителей, которые недостаточно серьезно отнеслись к доверенному им делу.

Это не было сказано прямо, но у Горма появилось чувство, будто ему дают понять, что отцу все надоело. Два-три раза заведующий магазином Хауган употребил выражение: «Если бы мне было позволено, то я сказал бы…»

— Но все можно улучшить! — прибавил он с достойным рвением.

Присутствующие переглянулись, потом посмотрели на Горма и дружно закивали головами.

— Конечно, можно! Такая старая и солидная фирма.

— Где наше самое слабое место? — спросил Горм.

Они еще раз обменялись взглядами. Хенриксен кашлянул и поднял брови под блестящей лысиной.

— Опт и реклама, — сказал Хауган. — Двое из троих продавцов не справляются с документацией, таково мое мнение.

— Почему это происходит?

Члены правления переглянулись.

— Гранде никогда не увольнял пожилых людей, — усмехнулся Хенриксен.

— Тогда мы возьмем дополнительно человека, который будет вести документацию, и пошлем его к нашим главным клиентам.

— А это значит, что к штату добавится еще одна единица, — заметил Хенриксен. У него непроизвольно тряслась нижняя челюсть, он был похож на добродушного моржа.

— Это деталь, которую мы со временем решим, — примирительно сказал Хауган. — Младшему, я хотел сказать господину Гранде, надо еще во многое вникнуть. Мы все будем поддерживать его и помогать ему. Вы согласны?

Конечно, согласны. Хриплый, но растроганный хор голосов зазвучал над столом.

Горм испытал облегчение. Почему он думал, что служащие отца такие же, как сам отец? Он бросил взгляд на свои брюки и пиджак, приобретенные, когда он еще учился в Бергене, и откинулся на спинку стула.

— Я начну с того, что приобрету себе новый костюм, чтобы вам не было стыдно за меня, — сказал он и по очереди посмотрел каждому в глаза.

Тихий смешок — как-никак, а у них был траур — вырвался у Хаугана и пополз вдоль стола.

* * *

Эдель собралась уезжать в Осло, Марианна в Трондхейм. Из-за своей загруженности в конторе Горм почти не видел их, пока не оказался с ними в новом отцовском «вольво» по дороге в аэропорт.

— Чья это машина, твоя или мамина? — спросила Эдель с заднего сиденья.

— Не помню. Но если она принадлежит мне, можешь считать ее своей.

— Не говори глупостей!

— Все в порядке. Если у тебя есть замечания по наследству, выкладывай, не стесняйся. — Он быстро повернулся к ней.

— Это не так просто. Со временем станет проще.

— Мне остается только радоваться, что у меня нет водительских прав, — со вздохом заметила Марианна.

Марианна боялась самолетов. Ее сразу же начинает тошнить, сказала она. Они стояли в зале ожидания. Вид у нее был растерянный.

— Еще не поздно, ты можешь передумать и поехать пароходом, — предложил Горм.

— Из огня да в полымя, — криво усмехнулась Марианна.

Горм оставался с ними до самого отлета. Он вдруг понял, страшится возвращения домой.

* * *

Горм с головой погрузился в дела фирмы. Свои желтые блокноты он взял в контору и запер их в ящик. Но больше не писал.

Опасаясь клаустрофобии, он велел переделать чертежи новых этажей. Ему хотелось построить наверху большую квартиру.

Вечерами, проходя по пустым помещениям, он испытывал даже некоторое удовлетворение. Он вообразил себе, что еще два этажа помогут ему почувствовать себя окончательно свободным. Это будет все равно что стоять на мостике большого судна, которое команда покидает каждый вечер. Один с прямым курсом под звездами.

Он думал, что руководить предприятием гораздо труднее, но на деле оказалось, что все служащие сами прекрасно знают свои обязанности. Принимать решения было труднее. Например, архитектор разозлился, что Горм в последнюю минуту внес в чертежи изменения. Или еще: пришлось расстаться с одним поставщиком. Каждый день ему приходилось преодолевать новый подъем.

К своему удивлению, Горм заметил, что его завораживает строение иерархии и уязвимость системы. Когда-то он думал, что это смертельно скучно. Почему ему так казалось? Не потому ли, что у отца, когда он возвращался домой, на лице была написана скука?

7 июня Горм, вернувшись после совещания в банке, узнал от фрекен Ингебриктсен, что ему дважды звонили по телефону. Один звонок был от его зятя, мужа Марианны, сообщившего, что Марианна родила здоровенького мальчика.

— Пошлите ей цветы. Розы! Поздравляем от всего сердца. Напишите, что я позвоню ей, когда она вернется из больницы домой. А другой звонок?

— Звонивший назвался Турстейном. Его номер записан в блокноте.

Горму было приятно услышать голос Турстейна. Он работает в банке в Бергене, но работа ему не нравится. Узнал, что Горм вернулся домой в связи с несчастным случаем в семье, как он скромно назвал смерть отца. Спрашивает, не могут ли они встретиться, пока он в городе.

Они пошли в ресторан, поужинали и выпили. Много смеялись. Горм уже не помнил, когда он смеялся в последний раз. Должно быть, с телеграфисткой Гюнн.

Далеко за полночь они сидели в салоне рядом с кабинетом отца, положив ноги на стол среди пустых бутылок и полных пепельниц.

Горм узнал, что Турстейн встретил замечательную женщину, когда приезжал домой в последний раз. Она школьная учительница, и ее зовут Турид. Именно из-за нее ему хотелось бы найти работу в родном городе.

— Начни у «Гранде», — сказал Горм и взмахнул рукой, так что с сигары посыпался пепел.

— Перестань болтать.

— Я серьезно. Нам уже давно требуется новый начальник оптового отдела. Я поговорю с правлением. Но решает всё мое слово.

— А тот, кто там работает сейчас?

— Переведем на другую работу, устроим так или иначе. Я хочу, чтобы ты работал у нас. А то у нас одни старики, — пробормотал он. — Если они упрутся, я возьму тебя в придачу. А уж ты постараешься стать незаменимым.

— Черт подери, а море пошло тебе на пользу! Какое жалованье ты мне положишь?

— А сколько ты получаешь сейчас?

Турстейн сказал, и Горм высокомерно засмеялся.

— Я буду платить больше. Больше. Начинай с завтрашнего дня.

Когда в восемь часов фрекен Ингебриктсен пришла на работу, дверь в кабинет была, конечно, закрыта, но Горм понимал, что она не могла не слышать их громкого смеха и не заметить спертого воздуха в помещении конторы.

Немного погодя она постучала и сказала, что пришла почта.

— Фрекен Ингебриктсен, дорогая, не могли бы вы накормить нас? Может, принесете нам глазунью? По три яйца на каждого.

— Господин Гранде обычно заказывал холодный бифштекс, свеклу и картофельный салат из «Гранда», — сказала она.

— Вы хотите сказать, что он ел по утрам холодный бифштекс? Здесь, в конторе?

— Да, если у него было ночное заседание, — сказала она, стараясь соблюдать дистанцию.

Они громко захохотали.

Когда она ушла, Турстейн покачал головой:

— Должен сказать, ты стал законченным коммерсантом. Все-таки море пошло тебе на пользу.

— Ничего ты не понимаешь! Я просто ломаю комедию ради тебя. Неужели не ясно? — Горм засмеялся и отхлебнул принесенного им кофе.

* * *

В августе Турстейн устроил у себя вечеринку. Он занимал цокольный этаж в стандартном доме своих родителей. Гости высыпали на просторную веранду, праздник уже достиг своего апогея.

— Черт, что за погода! Солнце и комары! И двенадцать градусов даже вечером! — крикнул Турстейн и помахал Горму гитарой.

Турид взяла со складного столика бокал и протянула его Горму. Она была подругой Турстейна и сообщила Горму, что играет в гандбол. Икры у нее были полные и сильные. Швы на чулках немного сбились. У нее были длинные лунного цвета волосы, и Горму она показалась занятной.

Закатав рукава, Турстейн весь вечер играл на гитаре. Он знал, что Горм поставил в известность правление, что хочет взять своего товарища по Высшему торговому училищу в оптовый отдел фирмы. Горм говорил тоном отца. Никто не возражал, хотя в штате стало на одного человека больше чем нужно.

Гости беспрестанно то входили, то выходили. Дверь на веранду была открыта. Тут были товарищи Турид по работе, два летчика из Эстланне и еще несколько человек из старой гимназической компании Горма и Турстейна со своими подругами.

Горм поздоровался с теми, кого не знал, и Турстейн поддразнил его, заметив, что на пирушку он приехал в автомобиле. Турид тут же поинтересовалась, что у него за машина.

— «Вольво», — восхищенно сказал Турстейн.

— Ой, дашь мне на нем покататься? — спросила Турид и втиснулась между Турстейном и Гормом.

— Конечно, — ответил Горм. — А права у тебя есть?

— Нет, ты с ума сошел? — сказала она, и все засмеялись.

Один из летчиков посадил ее к себе на колени и, дыша ей в вырез, стал убеждать, что летать на самолете абсолютно безопасно.

Турстейн послал летчика к черту, но вид у него был не слишком воинственный. Просто он хотел разжечь гриль, но не мог найти жидкость для разжигания.

Горм огляделся, чтобы помочь ему.

Темноволосая девушка в красном платье шла по дорожке к дому, перекинув через руку куртку. Это была Она!

— Руфь! — крикнула Турид и побежала ей навстречу.

— Познакомьтесь, это Горм Гранде, а это Руфь Нессет, сегодня она отдыхает от своих супружеских и материнских обязанностей. Твоя фамилия все еще Нессет? — засмеялась Турид и толкнула Руфь к Горму.

От охватившей его слабости Горм не мог вымолвить ни слова. Когда он ощутил ее руку в своей, голоса вокруг исчезли.

Он слегка поклонился ей и увидел ее глаза. Такие же темные, какими он их запомнил. Она медленно высвободила свою руку, и голоса вокруг зазвучали снова.

Когда она повернулась, чтобы взять у Турстейна протянутый ей бокал, под тканью платья четко обрисовалась ее талия. Она была такая тонкая! Горм подумал, что мог бы обхватить ее двумя пальцами. Это желание было таким сильным, что он спрятал руки в карманы.

В это время кто-то поставил в комнате новую пластинку.

— Потанцуем? — быстро предложил он.

Даже слишком быстро — она только что пришла и еще ни с кем не успела поздороваться. Но она кивнула. Осторожно взяв ее под руку, он кончиками пальцев ощутил ее кожу.

Когда они вошли в комнату и повернулись друг к другу, он не мог посмотреть ей в глаза. Она была так близко. Его мучила дрожь в руках. Она улыбнулась ему.

— Я давно не танцевала, даже забыла, как это делается, — застенчиво сказала она.

Все разом изменилось. Теперь он встретил ее взгляд, и радость из груди разлилась по всему телу.

Сначала он вел ее на некотором расстоянии от себя, чтобы видеть ее глаза. Черные, влажные, они были устремлены на него. На носу у нее были маленькие бледные веснушки, и когда она поворачивала голову, из-под волос выглядывала белая мочка уха.

Горму хотелось, чтобы она повернула голову и он увидел ее ухо целиком, и еще хотелось, чтобы она смотрела на него. Словно угадав его мысли, она сделала и то и другое.

Он крепче сжал ее, растопырив пальцы на ее талии. Его охватило трепетное ожидание. Ему захотелось сказать ей, что он мог бы обхватить ее талию двумя пальцами. Можно было шепнуть ей об этом. Может быть, позже. Сейчас он только держал ее, чтобы она не исчезла.

— Ты знаешь, что это играют? — спросил он.

— «Let me stay with you»[29], — серьезно ответила она и с быстрой улыбкой подняла на него глаза.

— «Let me stay with you», — повторил он и почувствовал, что краснеет. — Ты совсем не сбиваешься, — продолжал он, ему пришлось наклониться, чтобы прошептать ей это.

Горм чувствовал, как она слушается его руки. Мы одно целое, думал он. И это не мое воображение. Ее свободно падающие волосы пахли цветами. Тёмная, волнистая пелена. От одной мысли, что он мог бы прикоснуться к ним и провести рукой, у него началось головокружение.

С того дня когда они встретились в конторе магазина, он постоянно видел ее четко очерченные губы. Сегодня она немного их подкрасила. Думая об этом, он увел ее в самую дальнюю часть комнаты. Отчего ее губы стали еще ближе к нему.

Горм крепче прижал ее к себе, и она не сопротивлялась. Теперь он не мог ее видеть, зато чувствовал ее всю.

У нее было сильное тело. Казалось, она сама управляет своими движениями, хотя они двигались в одном ритме. Ей была свойственна какая-то решительная мягкость, или настороженность, словно она в любую минуту могла передумать и исчезнуть. Почему-то она напомнила ему ласку.

Ее рука, лежащая в его ладони, необъяснимым образом лежала там столько, сколько он ее помнил. Или с того дня, когда она в аэропорту схватила ручку чемодана. Ему очень хотелось спросить, что она в тот раз делала в Лондоне. Но это позже.

— Я так счастлив! — услыхал он свой голос. Музыка умолкла, до них долетели смех и голоса. Горм в растерянности остановился, но Руфи не отпустил.

— Почему? — шепотом спросила она.

— Ты не понимаешь? Я тоже.

Он натянуто засмеялся, засмеялась и она. Совсем новым смехом. Как будто никогда раньше не смеялась.

— Фу! Эти противные комары! Идемте в дом! — сказала Турид за спиной Горма.

Несколько человек заполнили небольшую комнату, по ней распространился запах жареного мяса. Руфь немного отстранилась от Горма, но руку ее он так и не отпустил.

— Расскажите, как это вы сразу нашли друг друга? И как хорошо, что тебе удалось вырваться из дома! — Турид протянула руку ей под локоть.

— Я ненадолго, должна вернуться со знакомыми, которые вечером поедут домой.

— Как глупо! А ты не можешь остаться? Родители Турстейна в отъезде, места всем хватит.

— Нет, не могу. Мне надо домой, а то утром Тур останется один.

— Хоть ты и современная женщина и не сменила фамилию, когда вышла замуж, но все равно оказалась в ловушке, — добродушно засмеялась Турид.

Пальцы Руфи окаменели в руке Горма. Красное платье резало глаза.

Как это он раньше не подумал? Она замужем?

— Кто это Тур? — спросил кто-то.

— Мой сын, — ответила она и выдернула руку, не взглянув на Горма.

Горм не понимал, что говорят, что делают вокруг, не знал, сколько прошло времени, он думал только о том, как бы остаться с Руфью наедине. Замужем? Какая разница! Он должен поговорить с ней. Должен узнать ее мысли.

Он не спускал с нее глаз. Пока они танцевали, он был спокоен. Но когда он вышел в уборную, его охватила паника: не дай Бог, она за это время уедет!

Нет, она сидела одна на ступенях крыльца и маленькими глотками пила красное вино. Она прислонилась головой к перилам и, казалось, была далеко отсюда. На коленях у нее лежал альбом с фотографиями, который она листала, не глядя.

Немного помедлив, он вышел и сел рядом с ней. Со страницы альбома Турстейн, лежавший на овечьей шкуре, улыбался ему беззубым ртом.

— Знакомишься с нашим героем? — Горм хотел, чтобы его голос звучал весело.

Она повернулась к нему.

— Такой же герой ждет меня дома, — сказала она.

— И ты должна вернуться к нему? — Да.

— Я на машине, могу отвезти тебя домой, когда захочешь.

По ее лицу было видно, что она вот-вот заплачет. Он сделал движение, словно хотел отодвинуться, но крыльцо было такое узкое, что он только придвинулся к ней еще ближе.

— Нет, это очень далеко. Не стоит… Довези меня до площади. Оттуда я поеду на машине со своими друзьями. Мы так договорились, — сказала она.

— Когда ты должна с ними встретиться?

— В час.

Он взглянул на часы. Одиннадцать.

— Идем, — шепнул он и протянул ей руку.

— Но еще рано?

— Пожалуйста!

Он проехал через город и выехал на берег. Она молчала, пока он не остановил машину на берегу и не повернулся к ней.

— Ты же слышал, я замужем.

Он положил обе руки на руль. Мерцающее фиолетовое вечернее небо прикрыло водную гладь и высветило тонкий слой пыли на приборной доске. Трава по краям канавы была выжжена солнцем, колокольчики засохли.

— Это не имеет значения. Мне важно узнать… что ты думаешь.

— Горм… — произнесла она нерешительно.

Странно, что она назвала его по имени.

— Что? — задохнувшись, откликнулся он.

— Мне так стыдно… Эта юбка, помнишь?..

— Значит, у тебя не было выхода. Зато благодаря этой мы встретились. Ты, наверно, давно сносила ее? Нет. Она мне теперь велика.

— Пойдем туда… в контору. Сейчас там никого нет. Будем только мы.

Он заметил легкую дрожь и не знал, когда она началась. У неё или у него? Вздох. У них было одно дыхание на двоих.

— Я не могу.

— Мы можем позвонить и сказать, что тебе что-то помешало, что…

Она отрицательно покачала головой. Они замолчали. Горм не знал, что ему делать с руками. Он выпрямился на сиденье и снова положил их на руль. Вцепился в него, чтобы удержать себя на месте.

— Ты мне тогда не позвонила?

— Я звонила, два раза, — пробормотала она, не поднимая головы. — Какая-то женщина сказала мне, что тебя нет в городе.

— Женщина? — В нем шевельнулось бешенство.

— Да.

— Старая или молодая?

— Я же ее не видела.

Неужели это случайно? Вот так случайно оказываются в аду? — подумал он и, постучав костяшками пальцев по рулю, повернулся к ней.

— Она говорила на диалекте?

— Да, по-моему, на южном.

— Что она тебе сказала?

— Уже не помню. Мне было так стыдно.

Руфь чуть шевельнулась и прикусила губу. Горм не мог больше сдерживаться.

Когда он прижался губами к ее губам, она замерла. Потом он почувствовал, что она отвечает на его поцелуй. Безудержная, трепетная страсть заставила его уплыть с ней далеко-далеко. Он запустил обе руки в ее волосы. И держал ее, пока они плыли вместе.

Ее руки у него на шее, под воротничком рубашки. Это прикосновение сделало его непобедимым. Не успев подумать, он обхватил ее, он должен был узнать ее всю. Главное, обнаженную кожу на шее и на плечах.

Он поцеловал ее в ямку на шее. Ощутил губами удары пульса. Потом груди под тканью платья. Он прижался к ним лицом. Твердые и горячие. Он мог бы заполнить ладонь ее грудью. Но сдержался.

— Мы с тобой еще встретимся? Когда ты опять приедешь в город?

— Не стоит. Ни тебе, ни мне от этого легче не станет, — прошептала она, уткнувшись лицом ему в шею.

Он немного отстранил ее от себя и стал водить кончиками пальцев вокруг ее губ. Она долго сидела неподвижно с закрытыми глазами. Густые ресницы лежали на тонкой матовой коже.

Когда Руфь ушла, Горма охватил гнев. Он так и не узнал, что она думает. Нужно было спросить, какого черта она вышла замуж. Мысль о том, что у нее есть муж, который в эту минуту, может быть, сжимает ее в объятиях, вызвала волну черной ярости, вершину которой венчала невыносимая пустота.

Нужно было заставить ее пойти с ним. Ведь они принадлежат друг другу. Неужели она этого не поняла?

В злости он дал газ и вернулся обратно к Турстейну. Ему нужно было выпить. Нужно было смеяться. Что угодно!

К нему подбежала Турид и стала просить дать ей прокатиться на его «вольво».

— Ты отвез ее прямо домой? Почему тебя не было так долго?

Она была золотисто-коричневая, глаза сияли. До них доносился гул голосов и смех.

Горм не ответил. Он вспомнил, что кое-что привез, и пошел за пакетом из винного магазина. Турид повисла у него на руке. Аромат ее духов окутал его. Оставалось только покориться ему. Гости уже смотрели на них. Он чувствовал это затылком.

Открыв крышку багажника, Горм ощутил запах пороха и трубочного табака. Там еще лежали отцовские охотничьи сапоги и куртка. Трубка выпала из кармана. Горм положил ее и быстрым движением застегнул молнию.

— Пожалуйста, на усмотрение хозяина, — сказал он, когда они с Турид поднялись на веранду.

Турстейн взял бутылку и радостно хохотнул. Потом налил им два бокала виски и хлопнул Горма по плечу. Они чокнулись, виски ярко вспыхнуло. Турстейн начал излагать свои соображения относительно опта.

Горм был не в состоянии следить за его мыслью, но не хотел обидеть друга, поэтому он переменил тему разговора и объявил, что хочет перетанцевать со всеми дамами. Это вызвало благожелательный смех.

Дам было много. Горм мог бы танцевать всю ночь. Но, к сожалению, у них не было лиц. Ни у одной из них не было ничего, что напоминало бы лицо. Лишь складки кожи, зубы, духи. Ну и еще, конечно, волосы. Их пронзительные голоса напоминали звук сварки в пустой нефтяной бочке.

— Он не хочет дать мне покататься на своем автомобиле, — пожаловалась Турид и толкнула Горма в грудь, когда он танцевал с одной из учительниц.

Турстейн вмешался и потребовал, чтобы Горм сейчас же показал Турид свой «вольво».

— Что тебе стоит, — сказал он.

Горм понимал, что это безумие. Что он пьян. Они ехали по пустынной дороге, посыпанной гравием, потому что Турид до смерти захотелось полюбоваться природой. Однако природой это не ограничилось. Потому что в конце концов ей понадобился он сам.

Потом оба почувствовали неловкость. Она лежала с обнаженной грудью и смятой вокруг талии юбкой. Он — со спущенными на щиколотки брюками и в рубашке с оторванными пуговицами.

Наконец они вернулись к машине, он накинул на нее свою куртку. Начинало светать. В углу рта у нее был прыщ, которого он раньше не заметил. Ничего страшного. Но ему больше не хотелось ее. Она привлекала его не больше, чем киноафиша после того, как он уже посмотрел фильм. Он потерял интерес к этому фильму.

Кроме того, она была девушкой Турстейна. В море его за такое избили бы. Как поступают на берегу, Горм не знал. Они с Турстейном были одинаково сильные. Но дружба, или как еще можно назвать отношения между ними, на этом бы кончилась, если бы они с Турид все рассказали Турстейну. Горм чувствовал, что у него не хватит на это мужества. Во всяком случае, сегодня.

В машине Турид опустила козырек от солнца, на обратной стороне которого было зеркало. Накрасила губы, попудрилась. Горм смотрел в сторону. На море. Там было пусто.

Он подумал, что надо спросить Турид, не жалеет ли она о случившемся. Но ее лицо не выражало сожаления, и потому он только спросил, хочет ли она вернуться на вечеринку. Собственно, надо было спросить, хочет ли она вернуться к Турстейну, но он не спросил. Она сказала, что хочет домой.

Она жила в зеленом доме, каких было много в этом разбомбленном во время войны городе. Дом Горма уцелел. Это просто чудо, обычно говорила мать. Грешно было говорить о безобразии этих выстроившихся в ряд, похожих на казармы домов. В них было что-то героическое. Во всяком случае, для тех, кто знал историю. Если кто-то признавался, что не имеет понятия о том, что тут произошло во время войны, его презрительно ставили на место: «Ты ничего не знаешь? А ведь этот город был буквально сметен с лица земли немецкими бомбардировками!»

Турид жила в мансарде. Она показала ему свое окно. Оно было открыто и могло хлопать от ветра. Хозяину это наверняка не нравилось. Но он помалкивал.

Турид выбралась из машины и вопросительно улыбнулась Горму. Он не знал, что сказать ей.

— Мы еще увидимся? — спросила она.

— Вместе с Турстейном?

Она покраснела.

— Нет, я с ним порвала.

— Как это понимать?

— У нас с Турстейном никогда не было ничего серьезного.

Горм вспомнил, что из-за нее Турстейн бросил Берген и вернулся в город, но промолчал.

— Давай завтра сходим в кино? — предложила она.

— Ну-у… — протянул он.

— В восемь часов? В «вольво»?

— В «вольво».

Она широко улыбнулась, и прежде чем скрыться в дверях, обернулась к нему. Он дал газ.

Вообще, ему хотелось поехать прямо домой, но он заехал к Турстейну, чтобы сказать, что Турид уже дома. Один из лётчиков жарил на кухне остатки мяса. Он был в отличном настроении и объявил, что они уложили хозяина спать.

Горм написал записку и положил ее на столик в прихожей.

«Спасибо за вечер! Турид доставлена домой.

Горм».

Это было самое подлое сообщение из всех, какие ему приходилось писать. Но Турстейн, хоть и не ходил в море, должен понимать, что гитара не идет ни в какое сравнение с «вольво». Тем более, в глазах Турид в тот вечер.

Глава 18

Окно было расположено высоко, и света от него было безнадежно мало, как будто Руфь карали за то, что она использует спальню не только для сна.

Но она хотя бы не видела кровати. Кровать находилась у нее за спиной.

Рабочий стол представлял собой двухметровую доску, покрытую синей клеенкой. На нем расположились стопки тетрадей с сочинениями, блокнот для набросков, карандаши и швейная машинка.

Уве уехал рано. Она слышала, как он искал в шкафу свои вещи, но делала вид, что спит. Берегла силы. Он был недоволен, что она одна поехала на вечеринку к Турид, но не протестовал, потому что сам предполагал отсутствовать несколько дней.

Тур разбудил Руфь в девять часов. Он залез к ней под перину и хотел, чтобы она почитала ему книгу, которую он принес с собой. Она открыла глаза и сказала, что, для того чтобы читать, ей надо сначала проснуться.

Когда они умылись и оделись, она помогла ему принести свои игрушки к ней в спальню.

— Мама будет работать, — сказала она.

В спальне было холодно, кровать не прибрана. Руфь включила электрообогреватель на полную мощность, застелила постель и достала чемодан с масляными красками, кистями и холстом.

Некоторые тюбики засохли, и старая палитра покрылась пылью. Руфь выбросила испорченные краски в мусорное ведро и осмотрела те, что остались. Для начала их было достаточно.

Она принесла стул и влезла на него, чтобы достать папку с набросками, которая лежала в шкафу на верхней полке. Разложив их на кровати, Руфь увидела, что некоторые из них совсем неплохи. Она стянула с себя джемпер и, скрестив на груди руки, долго их разглядывала.

В конце концов она выбрала лучший, это был далматинец. Она поднесла его к окну, и ее охватило то же чувство отчаяния и пустоты, какое владело ею, когда она делала этот набросок.

Неужели она перестала писать, потому что ей было невыносимо больно? Она вспомнила, как ушла тогда на мол и смотрела на камни. Гладкие, омытые соленой водой, всевозможных цветов и узоров, блестящие от морских брызг. В ушах постоянно звучал крик Йоргена. Так или иначе, писать она тогда не могла и спрятала на время наброски и шкуру. Потом она думала, что не пишет из-за Уве. Что в ее усталости виноват он. Сегодня ей вдруг стало ясно, что дело в ней самой.

Горе. Она научилась подавлять его. То есть она ни на минуту не забывала о Йоргене, но старалась не думать о том, как ему пришлось умереть. Со временем это перестало терзать ее.

Теперь кто угодно мог говорить о Йоргене, она уже не плакала. Голос больше не выдавал ее чувств. Для нее было делом чести научиться владеть собой. Интересно, почему она поняла это только теперь? Сегодня. Как будто что-то изменилось.

Вечер в городе получился неожиданным. В машине по дороге домой вместе с коллегами она делала вид, что спит, чтобы избежать разговоров.

Она чувствовала себя одновременно счастливой, глупой, и ей было грустно. Она была на седьмом небе от счастья, как будто неожиданно получила дорогой подарок. Конечно, она глупая — а что еще он мог подумать о ней? В прошлый раз она украла эту несчастную юбку, а вчера позволила ему целовать себя после того, как сказала, что замужем.

Но какое счастье, что это все-таки было! Руфи хотелось сохранить это чувство. Если Турид начнет дразнить ее или намекнет Уве, что не так это было невинно, она расскажет все как есть. Уве скорее любого другого должен понять ее. Но уверенности в этом у нее не было.

Горм! Руфь вдруг обнаружила, что стоит посреди комнаты и улыбается. Далматинец! Она верила, что в этом наброске что-то есть. И хотя она почти не спала, ее переполняла жажда деятельности.

Шкура далматинца лежала свернутая в платяном шкафу. Она достала ее и развернула на кровати. Какая красивая! Руфь погладила ее обеими руками. Но, чувствуя под пальцами мягкую шерсть, она думала не о Йоргене. И не о Майкле. А о Горме.

Она узнала его, как только вошла в калитку. Он стоял на крыльце веранды в белой рубашке, с длинными вьющимися волосами. Она положила руки ему на бедра, опустилась вместе с ним на край кровати, закрыла глаза и почувствовала на своих губах его губы. Кончиками пальцев он ласкал ее шею.

Тур забрался на стул, но она даже не заметила этого. В конце концов он упал, ушибся о кровать и заплакал. Она села рядом с ним и нежно подула ему в лицо. Это была игра, против которой он редко мог устоять. Сначала он перестал плакать, потом замер, наслаждаясь ее дыханием, и его ресницы задрожали. Она поняла, что победила.

Они пошли на кухню, и она приготовила им завтрак. Бутерброды с паштетом и сыром. Пока Тур ел и болтал на своем нехитром языке, Руфь вдруг подумала, что он очень похож на Йоргена. Но он не Йорген. Он ее счастливый билет — безупречное существо, которое она родила. Но он также сын Уве. Его трофей и гордость.

После завтрака она перенесла кисти и краски в гостиную. Там было больше места и света. Потом она помогла Туру построить мост для его автомобилей. Он громко разговаривал сам с собой, гудел, как автомобили, и возил свои машины среди кубиков. Пожарная машина никак не могла проехать — путь ей загородил какой-то нелепый грузовик. Подражая Уве, Тур велел грузовику «исчезнуть» и провел пожарную машину почти вплотную к нему.

Руфь натянула холст на подрамник. Он оказался слишком велик. Такой формат все задавит, подумала она. И, тем не менее, приготовилась писать. В конце концов, все это только вопрос ремесла. Майкл научил ее быть точной.

Представив себе картину в цвете, она обрела уверенность. Словно ей предстояло сдать экзамен на мастерство. Горм был рядом, но не мешал ей писать, и это пьянило ее. Она позволила ему беспрепятственно прикасаться к ее коже. Чувствовала его руки. Она не заметила, как прошел час.

Что он вчера сказал? Что она должна быть с ним? Неужели это серьезно? Или это были только слова? Может, нужно взять Тура и уехать к нему? «Вот я и приехала», — сказала бы она. Как бы он, интересно, к этому отнесся?

Нет. Она знала из газет, что после смерти отца он возглавил фирму. Подобные люди всем девушкам говорят такие слова и забывают о них на другой день. Он наверняка привык получать все, что пожелает.

И снова она пережила то мгновение: они танцевали, он снял очки, положил их в нагрудный карман и прижал ее к себе. Руфь закружилась по гостиной, и Тур смеялся, потому что маме так весело. Она кружилась, а он благодарил ее своим погасим смехом. У Горма такие сильные руки, они прижимали ее к его крепкому телу так страстно, что у нее перехватило дыхание.

Руфь достала из шкафа свое красное платье и понюхала его. Он обнимал ее. И платье еще хранило его слабый запах. Он напомнил ей о бабушке. Но это было совершенно другое. Что-то незаслуженное. Тайный подарок судьбы.

Вечером, уложив Тура, Руфь открыла бутылку вина и снова подошла к мольберту.

Было светло, и все-таки она придвинула поближе торшер, стоявший в углу рядом с диваном. От его света на потолок и стены легли молочно-голубые тени. Это ей было ни к чему. Но изменить что-либо было не в ее силах.

Правда, можно затемнить грунт, но это вряд ли поможет. Картина исчезнет, или у нее пропадет желание работать. Она начнет думать о том, что Горм не имел в виду ничего серьезного, и перестанет ощущать его всей кожей.

Руфь выдавила на палитру цинковые белила рядом с черной и розовой красками.

За вечер на холсте вырисовался мотив, не имевший за собой никакого заднего плана. Руфь не замечала, как идет время. Далматинец летел на нее, вытянув вперед передние лапы. Большая пасть с грозными зубами улыбалась ей с холста. Где он был? В воздухе или на земле?

Руфь схватила тюбик синей, шлепнула на палитру рядом с белилами побольше краски. И двинулась на встречу с далматинцем.

Он пришел к ней ночью. Теплый, большой зверь. Она целиком спряталась под ним. Золотисто — белым, мягким и тугим, с черными тенями по всему телу.

Они лежали под высоким небом, тесно прижавшись друг к другу, над ее горлом была его разинутая пасть. Дыхание далматинца было надежным и близким, он осторожно поднял ее, и они вместе понеслись прочь.

Мимо них летели облака, и воздух взрывался тысячью красок. Дерзкий розовый переходил в теплый ализарин. Вот чего мне не хватает, думала она.

В полете она крепко обхватила его ногами, осторожно сняла очки и держала их высоко над головой. Наконец они нашли ритм. Ритм дикого наслаждения.

Проснувшись, Руфь еще чувствовала игру мышц, прикасавшихся к ее коже. Было пять утра. Она встала, пошла в гостиную к мольберту, зажгла свет и в спальню уже не вернулась.

Значительно позже, когда Тур уже проснулся, зверь поднял к ней голову. Открытая пасть, горячий высунутый язык. Огненные зеленые глаза. Он стал большим и заполнил собой половину холста.

Картина набрала силу. Это пришло свыше. Теперь ей было не убежать от нее. Лапы далматинца поднялись легко и бесшумно, но в них была мощная сила. Когда он столкнулся с Руфью, ее охватило мучительное томление, она с трудом дышала.

Наконец она распрямилась, чтобы потереть занывшую спину, и обнаружила, что плачет.

Она давно говорила себе, что надо снова начать писать. И вот начала.

Мольберт должен стоять в гостиной. Днем его можно ставить в манеже Тура. Надо сказать Туру, что он уже большой и должен уступить маме на время свой манеж.

Меня изменяет не идущее время, а то, как я его использую, думала Руфь.

* * *

Была первая суббота октября, но солнце грело, как летом. Уве взял с собой Тура, и они пошли вперед, чтобы подготовить лодку. Они собрались на рыбалку. Руфь с рюкзаком спускалась по лестнице, когда пришел почтальон.

— Тебе письмо. — Он с улыбкой протянул ей голубой конверт.

Она сразу узнала почерк Турид, и ей стало любопытно. Они редко писали друг другу. Встречи их были сердечными, но нечастыми, от случая к случаю. И Руфь сама не знала, жалеет ли она об этом. Ведь они дружили четыре года, пока занимались в педагогическом училище. Турид была забавная и большого внимания к себе не требовала. Но она была свободна, и у нее были интересы, которых Руфь не могла себе позволить.

Она сняла рюкзак, села на ступеньку и открыла письмо. В начале письма Турид сожалела, что Руфь в тот вечер не могла остаться ночевать. В другой раз она непременно должна приехать с ночевкой. И четыре восклицательных знака.

Читая дальше, Руфь скользнула глазами по слову, стоявшему в самом конце страницы. «Горм». Ее взгляд приковался к нему, и она не могла понять, какое отношение оно имеет к письму Турид. У него не было оснований здесь находиться.

Турид писала, что между нею и Турстейном никогда не было ничего серьезного. Поэтому они больше не встречаются. Зато она встретилась несколько раз с Гормом Гранде. И, как она выразилась, ей кажется, что он «у нее на крючке».

Резиновый сапог Руфи был заклеен на большом пальце. Однажды она напоролась на брошенную в траве косу. Ей показалось, что былая рана открылась и достигла груди. Злость не уменьшила боли. Руфь сложила письмо, не дочитав, и сунула его в карман куртки.

Пока она шла к берегу, яд от письма распространился по всему телу. Ей было знакомо это чувство. Она испытывала его и раньше. Когда Уве не приходил домой ночевать или танцевал, слишком тесно прижавшись к своей даме. И все-таки то было совсем другое. Задыхаясь, она шла по тропинке, хлеща рукой по отцветшему иван-чаю и засохшей траве. Поддавала ногой все камни, какие видела среди корней и веток. Казнила эту проклятую, жалкую, топкую землю. Так ей! Аминь.

Она мысленно видела Горма, обнимавшего Турид. Танцующего с ней. Наклонявшегося над ней с тем же взглядом, каким он смотрел на Руфь, когда они танцевали. И в машине. Его руки, обнимавшие Турид.

Неожиданно Руфь остановилась. Ее осенила догадка. И это было хуже того, что Уве когда-то не пришел домой ночевать после вечеринки. Эта догадка открыла Руфи не только то, что она любит Уве далеко не так, как ей следует любить своего мужа, но что она, глупая женщина, по уши влюблена в Горма Гранде.

Руфь вдруг поняла, что всерьез думала, будто Горм ходит по городу или сидит в своей конторе исключительно для того, чтобы ей было о ком мечтать. Что она должна получить тайный подарок, о котором никто ничего не знает.

Она зашагала дальше, а горячие лучи стоящего над ней солнца били по ее куртке и джемперу. Добравшись до полосы прилива, она швырнула на землю рюкзак и, вещь за вещью, сдернула с себя всю одежду.

Совершенно голая, она кружилась среди прибрежных водорослей, перекатывала с места на место камни, падала и вставала. Наконец она попала в ледяные объятия, сомкнувшиеся вокруг нее. Сейчас она утонет…

Когда она, икая, вынырнула на поверхность, она увидала испуганные лица Уве и Тура в качавшейся на волнах моторке. Уве подтянул поближе привязанный к моторке ялик, чтобы на веслах добраться до Руфи.

Охваченная злостью, она плыла к лодке. При каждом взмахе ее руки их головы то появлялись над водой, то исчезали. Уве, Тур. Тур, Уве. Плечи и головы, головы и плечи. Дыши. Спокойно. Эти двое — все, что у тебя есть! Пойми это. Дыши. Держись.

Наконец она забралась в красный пластмассовый ялик.

— Ты сошла с ума, тебя же видно с дороги! — крикнул Уве, он, видно, здорово струхнул.

— Плевать мне на это, — ответила Руфь, перелезла из и лика в лодку и стряхнула с себя воду.

— А где твоя одежда? — жалобно спросил Уве.

— Как где? На берегу, конечно!

— Господи, Руфь, что с тобой?

— Хочешь, чтобы я поплыла к берегу и шлепала по мелководью до своей одежды, пока на меня будут глазеть с дороги? — огрызнулась она.

Уве пересел в ялик и поплыл к берегу. Руфь натянула на себя его свитер и, стуча зубами, села на банку.

— Как ты хорошо плаваешь! — испуганно проговорил Тур.

Она обняла его и подбросила в воздух. Он должен был засмеяться. Они оба должны были засмеяться. Но он не смеялся, он с недоумением смотрел на нее.

— Мама, ты на нас сердишься?

Она посадила его на место и поглядела на свои посиневшие от холода ноги. Потом присела на корточки и натянула свитер до самых ступней.

— Нет, — сказала она, прижавшись к щеке Тура, — не сержусь. Просто твоя мама глупа, как овца, поэтому ей теперь холодно даже в свитере.

— Овцы не умеют плавать, — взрослым голосом сказал Тур.

— Если придется, умеют.

— А тебе пришлось?

— Да.

— Почему?

— Из-за сердца. У мамы так заболело сердце, что ей пришлось поплавать.

— А теперь прошло?

— Еще не знаю.

Глава 19

«Когда он просыпался и всем телом ощущал движение судна, он всегда думал: Зачем?»

Горм снова начал делать записи в желтом блокноте. То, что он писал, не всегда было связано между собой, но всё-таки продолжал писать. Не о том, что на самом деле его мучило или вселяло тревогу. Но о том, как все могло бы быть, если бы обстоятельства сложились иначе.

Просматривая старые записи, он видел, что три раза написал одни и те же слова: «Он решил уехать». Горм никогда не писал от первого лица. И никогда не писал о матери. Это было немыслимо. Все, что он пишет, должно было быть новым и смелым. У будней тоже должна быть перспектива. Мать тут была ни при чем. К тому же теоретически существовала опасность, что желтый блокнот может попасть к ней в руки.

Горм решил для себя, что не случится ничего страшного, если мать узнает, что он не всегда придерживался морали. Но не мог рисковать, чтобы она узнала о его неприязни к ней. Это бы ее убило.

Конечно, можно выражать свои сокровенные мысли окольным путем. Он догадывался, что писатели так и делают. Они либо возвышают личность, приписывая ей значительные мысли и поступки, либо убирают все мелкое и недостойное, чтобы подчеркнуть благородное.

Это помогало понять отношение Аска Бурлефута, героя Агнара Мюкле, к женщинам, которых он не любил. Без этого автор не сумел бы показать читателю все стадии развития героя. Так сказать, становление мужчины.

Все это Горм понимал и, тем не менее, никак не мог сформулировать хоть одну фразу, которая оправдывала бы его поступок: он переспал с Турид лишь потому, что не мог получить ту, которую хотел.

Пытаясь уйти от главного, он исписал много страниц, выражая удивление по поводу того, что люди бывают способны на столь низкие поступки. Когда несколько дней спустя он перечитал написанное, оно показалось ему довольно невнятным, и уж никак не смелым.

Он не уехал. Вместо этого он снова встретился с Турид. Она пригласила его к себе. Хозяйка не должна была видеть его, поэтому Турид прошла первая и оставила дверь открытой.

Он все-таки не мог гарантировать, что хозяйка не заметила его, но Турид легко успокоилась, когда он сказал, что это маловероятно.

Это не было ни ложью, ни правдой. Просто удобный выход из положения. Собственно, Горм научился этому у директора своей фирмы Хаугана. Он ежедневно наблюдал, как Хауган подобным образом умиротворяет своих служащих. Это действовало безотказно. Именно так Хауган и добивался от них наилучшего результата.

У Турид повсюду лежали вышитые салфеточки. И вместе с тем в ее комнате было что-то тревожное, не вязавшееся с ее пышным телом и уверенными движениями. Или с ее дерзким языком.

Это безумие, думал Горм. И тем не менее, они опять и опять оказывались на ее диване, покрытом чехлом в мелкий цветочек и пахнущем дезодорантом.

В тот день, когда Турстейн должен был начать работать в отделе опта, начальники других отделов и руководители всех рангов собрались на завтрак в конторе Горма, чтобы познакомиться с ним.

Турстейн ни разу не обмолвился, что ему все известно о Турид и Горме. Он был добродушен, весел и заинтересован в работе. Он изложил свой план стратегии фирмы, с которым она должна встретить новые времена, как он выразился. Главное, иметь нужные товары для нужных покупателей. Нет смысла, к примеру, продавать бикини на Нордкапе.

Хенриксен и Хауган были довольны. Прежде чем завтрак кончился и все разошлись по своим местам, Хенриксен дружелюбно хлопнул Турстейна по плечу и дважды заметил: «Высший сорт!»

Оставшись вдвоем, Турстейн и Горм одновременно произнесли имя Турид, и обоим стало смешно.

— Будущего у наших отношений не было, но пока они продолжались, это было приятно, — сказал Турстейн.

— Хорошо, — коротко сказал Горм. — Выпьем вечером пива?

— Выпьем, — с облегчением согласился Горм.

В ту же минуту Горму сообщили, что ему звонит дама. Он взял трубку, Турстейн махнул ему на прощание и ушел.

Звонила Турид. Ей нужно встретиться с ним. Сегодня же. Как только Горм услышал ее голос, он понял: что-то случилось.

— Я так давно тебя не видела, — сказала Турид.

— У меня много работы.

— Мне надо поговорить с тобой.

— Встретимся в четыре возле магазина, — сказал он, помедлив.

— В «вольво»? — жалобно спросила она.

— В «вольво», — подтвердил он.

Турид была очень красива и даже торжественна. Светлые полосы обрамляли ее лицо. Он смотрел на нее сбоку, она молчала и разглядывала свои руки.

— Что ты хотела мне сказать?

— Вот остановимся где-нибудь, и скажу.

Он свернул на лесную дорогу и остановился у озера. В затылке сверлила какая-то белая точка, поэтому когда Турид сообщила ему свою новость, она прозвучала уже эхом.

— У нас будет ребенок. — Турид беспомощно поглядела на него.

Презервативы. Господи, как глупо! — подумал он. Тогда в первый раз на пирушке у Турстейна, он ими не воспользовался.

— Ты уверена?

— Да. — Она не спускала с него глаз. Горм мог утешаться только тем, что ей, наверное, сейчас еще хуже, чем ему. Для нее это катастрофа, подумал он. Он знал, что в подобных случаях мужчина должен сказать: «Мы поженимся». Но не сказал. Правда, он обнял ее и слегка прижал к себе. Но это не могло утешить даже его самого.

— Надеюсь, мы поженимся? — услыхал он ее голос.

В отцовском «вольво» образовался вакуум. Он приник к лобовому стеклу даже снаружи; липкий и пустой, он тянулся до самого моря. Красное небо с зеленовато-желтыми просветами на западе. У края воды не в такт покачивались бутылка из-под колы и консервная банка.

— Турид, мы ведь совсем не знаем друг друга.

— Ты это уже говорил.

— Ладно. Там видно будет. Я отвезу тебя домой. Мы еще подумаем.

Он включил мотор и задним ходом вывел машину из кустарника.

Турид не плакала. Ее крупные розовые губы выражали подавленность. Почему он раньше не видел, что у нее такой плотоядный рот?

— Можешь высадить меня на площади, — жестко сказала она.

— Зачем?

— Не твое дело, подонок!

— Разве мы не оба виноваты в случившемся? — спросил он и резко свернул, чтобы не столкнуться с мотоциклом.

— Я думала, что нравлюсь тебе. Ты так на меня смотрел. Турстейн тоже так думал. «Горм по уши втрескался в тебя», — сказал он мне однажды.

Она жестко засмеялась и вызывающе посмотрела на него.

— Будь добра, не вмешивай в это дело Турстейна. Если только он действительно тут ни при чем.

Через мгновение ее рука обожгла его щеку, так что машина съехала на обочину. Он доехал до разъезда и остановился. Закипевший в нем гнев пробкой застрял в голове.

— Зачем ты это сделала? — спросил он, откинувшись на спинку сиденья и крепко держа руль. Протянул ноги, насколько позволяло пространство. Расправил плечи. В салоне было не так много места.

— Ты сказал это так, будто отцом ребенка мог быть Турстейн.

Пока она произносила эти слова, Горм бессознательно подумал, что это был бы неплохой выход. Он позволил себе засмеяться.

Тогда она подняла обе руки, и на его голову обрушился град ударов. Турид была сильная.

Сперва он не двигался под ее ударами, это было так дико. Потом схватил за запястья и прижал ее руки к своей груди.

— Перестань! Довольно! Неужели ты не понимаешь, что я не могу ударить тебя?

Она упала на него, стараясь перевести дыхание. Против воли он обнял ее. Шло время. Какой-то автомобиль, проезжая мимо, сбавил скорость, и водитель уставился на них через боковое стекло.

Мать встретила его в холле.

— Ты должен был предупредить меня. Твой отец всегда предупреждал, если не мог приехать к обеду. Всегда!

— Мне надо поговорить с тобой, — сказал Горм, провел ее в гостиную и закрыл дверь в буфетную. Там он усадил ее в вольтеровское кресло и остановился перед ней, заложив руки за спину.

— Я сделал одну непростительную глупость, — сказал он.

— Глупость? — прошептала она, и он прочитал по ее лицу, как хорошо она его знает. «Горм пришел, чтобы рассказать мне о катастрофе», — подумала она.

Она знает меня лучше, чем я сам! Это унизительно. Я как школьник стою перед матерью, которая все знает наперед.

— Горм, дорогой, скажи же… — прошептала она.

— Одна женщина забеременела от меня.

Лицо матери медленно посерело, только на скулах обозначились розовые пятна.

— Бабушке это не понравится, — тихо сказала она.

— Бабушке? Но я говорю об этом не бабушке, а тебе.

— Ты никогда мне о ней не рассказывал. Как долго длится ваша связь?

— Недолго. Это было несерьезно.

— Несерьезно? И все-таки она забеременела? Кто она?

— Турид учительница. — Горм стал шагать между окном и отцовским креслом.

Некоторое время мать потирала руки, глядя куда-то перед собой. Потом посмотрела на Горма.

— Вы должны пожениться как можно скорее, — решительно сказала она.

Горм в изумлении уставился на нее.

— Ты не можешь уйти от ответственности, мой мальчик. Ты должен подумать, каково ей сейчас. Задета ее душа и ее тело. Мужчина не может этого понять, но он может взять на себя ответственность.

— Боже мой, мама, что ты говоришь!

— Не говори мне, что ты не любишь ее. Это все глупости. Почти никто не любит друг друга. Любви нужно учиться. Понимаешь? Нам с отцом тоже пришлось учиться. Пригласи ее завтра к обеду. Позволь мне взглянуть на нее. Мы с Ольгой приготовим что-нибудь вкусное. Что она любит? Жареное мясо? Откуда она? У тебя нет ее фотографии? Мы сделаем карамельный пудинг. Это будет так приятно. Учительница! Это же великолепно! Ты знаешь, учительница не может родить внебрачного ребенка. Это неприлично. Она красивая? Образованная? Откуда она?

Вечером он позвонил Турстейну и сказал, что плохо себя чувствует, а потому питье пива откладывается.

* * *

Мать Турид была вдова, она стояла в новом платье и обеими руками держала еще довоенный ридикюль. Она приехала накануне и была безмерно благодарна, что Горм согласился жениться на Турид, словно он сжалился над падшей женщиной.

Турид сияла в белом подвенечном платье от «Гранде & К». Самом лучшем и дорогом. Правда, фата была коротковата. Но, как сказала тетя Клара: «Красивой невесте не нужны глупые украшения».

Когда Горм проходил в церкви с невестой мимо скамьи, на которой сидела мать, она скромно приложила к глазам платок. Только бабушка, сидевшая между тетей и дядей, не выражала радости.

Турстейн стоял впереди вместе с подругами Турид. Они были дружками жениха и невесты. Он уже обзавелся новой возлюбленной, так что без раздумий ответил «да», когда ему предложили эту роль.

Горм всю ночь думал об этой минуте. Собственно, все было решено и записано в его блокноте еще до того, как он лег. И когда, как говорится, орган загудел и они пошли по красной ковровой дорожке, Горм знал, что еще есть время. Правда, совсем немного.

Он подвел Турид к стулу невесты, и этот момент настал. Горм легко поклонился сначала пастору, потом невесте и повернулся спиной к алтарю. После этого он поклонился всем собравшимся. Одно мгновение он стоял и смотрел поверх их голов, спокойно поправляя отцовские золотые запонки, затем пошел обратно по проходу, чувствуя глаза присутствующих, пришпиленные к своему телу как неприятные, но совершенно безопасные канцелярские кнопки.

Он шел, исполненный мужской силы и власти, как будто бы все, сколько он мог помнить, было куплено и оплачено и поэтому могло быть возвращено обратно. Букеты цветов, выставленные по центральному проходу, были произведениями двух главных цветочных магазинов города. Желтые и розовые. В следующий раз не забыть бы попросить их добавить каких-нибудь темно-синих цветов, чтобы они напоминали ему о Тихом океане.

Церковные двери он оставил за собой открытыми и спустился по лестнице под последние звуки Мендельсона, потом вышел на солнце и прямым ходом направился к отцовскому «вольво». Это было так естественно. Оставалось только так поступить.

Он поехал прямо в контору и попросил фрекен Ингебриктсен принести ему кофе и расписание самолетов. Расписание заграничных рейсов, потому что он собирается предпринять долгую поездку по личным делам.

В конце концов он открыл ящик с исписанными желтыми блокнотами. Быстро переложил их в портфель-дипломат. Он ничего не забыл. Он был готов.

В эту минуту пастор спросил его о чем-то, и он ответил, как было заучено:

— Да.

Турид была в восторге, переехав в белую семейную виллу Гранде с большим садом, она и слышать не хотела о том, что им лучше жить где-нибудь отдельно. В этом она была единодушна с матерью.

— Но будет лучше, если две комнаты будут предоставлены целиком в ваше распоряжение. Горм привык много времени проводить у себя. Он всегда был такой, — тихо сказала мать и доверительно взяла Турид под руку.

Турид обзавелась кофеваркой, крекерами и хрустящими хлебцами, которые разместила в шкафу в комнате Марианны, на случай если бы им захотелось вечером попить кофе или пораньше позавтракать. Она работала в школе и иногда ходила куда-нибудь с подругами. Но чаще сидела у себя в комнате и проверяла тетради или готовилась к урокам.

Горм большую часть времени проводил в конторе. У него были планы расширить сотрудничество с одной из ведущих магазинных сетей, поэтому Хауган и Хенриксен должны были постоянно держать его в курсе дела и обсуждать с ним важные вопросы. Горм чувствовал, что стал лучше разбираться в делах. Старые работники были им довольны. Каждый день после рабочего дня он выпивал с ними у себя в кабинете по рюмочке коньяка или выкуривал сигару. Хауган следил за временем — четверть часа, самое большее двадцать минут, ему надо было поспеть домой к обеду.

Поскольку до сих пор еще не была решена многолетняя борьба отца с коммуной за участок под строительство, это было обычной темой их совещаний. Они собирались весной надстроить к имеющимся еще два этажа, но этого было недостаточно.

Хауган и Горм договорились между собой, что им необходим хороший адвокат, чтобы продвинуть вперед дело с коммуной. Ванг был безупречен, но он утратил боевой задор и в скором времени уйдет на пенсию по возрасту. Кроме того, у него в муниципалитете два друга по политической партии, которых он не хотел ставить в неловкое положение. Хауган советовал Горму формально не отстранять Ванга от дел и действовать обходным путем. Горм нетерпелив, однако до поры до времени уступил Хаугану.

Он обнаружил, что ходить на работу отнюдь не наказание. Напротив, он отдавал ей все больше и больше сил.

Несколько раз, возвращаясь домой, Горм слышал, как Турид и мать смеются над чем-то. И испытывал странное чувство благодарности. Ему это казалось трогательным, но словно не имело к нему отношения. К животу Турид он относился только как к животу Турид, что, несомненно, было ей неприятно.

После женитьбы Горм уже никогда не приносил домой свой желтый блокнот. Он запер его в ящике в своем кабинете. В субботу после коньяка со стариками он достал его и записал:

«Когда он в первый раз увидел своего ребенка, ему стало ясно, что он оказал услугу своему приятелю».

* * *

В тот день, когда родилась Сири, они с Турид впервые серьезно поссорились. Она хотела, чтобы их матери, обе, поехали с ними летом за границу. Таким образом они обеспечили бы себя нянями.

Горм считал, что до рождения ребенка об этом говорить рано. Турид рассердилась и бросила ему, что он не рад собственному ребенку. Возразить на это ему было решительно нечего.

Схватки начались часа два спустя после ссоры, и хотя Турид уже перехаживала положенный срок, Горм считал, что виноват он и случившегося можно было избежать, если бы он не рассердил Турид.

Он повез ее в больницу. Она стонала и без конца хваталась за него. Из-за этого он чувствовал себя беспомощным, ведь он ничем не мог облегчить ее муки, но пытался сохранить самообладание.

Ему велели подождать в коридоре.

— Господин Гранде может тем временем выпить чашечку кофе, — улыбнулась сестра и хотела увести Турид.

Турид согнулась и вцепилась в Горма. Схватка.

— Сюда, пожалуйста, фру Гранде, — сказала сестра. Турид умоляюще смотрела на него, жадно хватая ртом воздух.

Ему казалось, что он видит ее в первый раз. Все-таки он отвечал за нее. Она была его женой. Он виноват в том, что она стоит в коридоре больницы и корчится от боли. Турид показала ему то, о чем он ни разу не думал во время ее беременности: свой страх. Она смертельно боялась.

Девять месяцев он относился к ее состоянию, как к досадному, но естественному событию, с которым она спокойно справится без его помощи. Его вклад ограничивался тем, что он женился на ней.

Он обнял ее и повел по коридору. Когда сестра хотела разлучить их и закрыть дверь, Турид заплакала.

— Я пойду с тобой, — сказал Горм.

— Акушерка против присутствия там мужчины.

Горм сделал вид, что не слышит, и вошел в эту страшную комнату, полную стальных трубок, никеля и стекла. На полу стояло ведро с чем-то, напоминавшим орудия пытки, плавающие в окровавленной воде.

— Можете здесь раздеться, — сказала сестра и увела Турил за ширму.

Через несколько минут Турид со стоном вышла оттуда в широкой больничной рубахе.

Горм вознамерился пойти за ней в родильное отделение, когда властный голос заставил его обернуться:

— Вам туда нельзя!

Эта женщина, безусловно, была здесь главной. Чем-то она напомнила Горму Буббена на борту «Бонневилле». Она не представляет собой никакой опасности, но хочет быть здесь самой главной, подумал он, направляясь туда, где стонала Турид.

— Вы слышали, что я вам сказала? — Женщина взяла его за руку.

Горм вспотел, он понимал, что действовать следует с умом. Здесь было, как в армрестлинге, важно было владеть тактикой. Глядеть в глаза было важнее применения грубой силы.

— Я вас очень прошу, это моя жена, я ей нужен!

— Уважаемый господин Гранде, это не вашего ума дело, — резко сказала она. Но Горму показалось, что в ее голосе послышалась нерешительность.

От крика Турид он весь покрылся испариной. Ему стало трудно дышать.

— Я понимаю, но ей будет легче от одного моего присутствия.

— И что нам делать, если вы там упадете без чувств?

— Оставите меня лежать на полу, пока я сам не приду в себя. — Горм попробовал улыбнуться, продолжая смотреть ей в глаза.

— А если ты упадешь у нас на пути? — Она забыла сказать ему «вы», теперь она говорила грубо.

— Обещаю упасть не на пути, — сказал он и взялся за дверь.

Женский вариант Буббена внимательно смотрел на него. Потом она шагнула в сторону, схватила с полки что-то белое и бросила Горму. Сжатые кулаки властно уперлись в бедра.

— Господин Гранде, вы серьезно нам мешаете! Вымойте руки и наденьте на себя белый халат!

Несколько часов спустя, когда акушерка держала ребенка за ножки вниз головой и раздался его первый крик, Горму стало стыдно, что он мог думать, будто девочка могла быть от Турстейна.

А когда ее, завернутую в простынку, положили ему на руки, он понял, что принимал участие в чем-то, о чем ему будет трудно писать с иронией в своем желтом блокноте. По лицу у него катились слезы, и уже давно.

Турид улыбнулась ему измученной улыбкой. Акушерка и сестра оживленно переговаривались, словно только что познакомились с коллекцией модной одежды сезона. А Горм плакал. Наконец он спросил, правильно ли, что девочка такая маленькая и выглядит больной.

— Уважаемый господин Гранд, девочка совершенно здорова и она большая! — сказала акушерка и надменно улыбнулась.

Горм осторожно сунул указательный палец между крохотными пальчиками и почувствовал тепло тонкой кожицы и царапанье малюсеньких совершенных ноготков.

Он вспомнил один случай из своего детства. В Индрефьорде. Он залез на дерево и вынул из гнезда птенчика. И долго сидел на ветке, держа его в руках. Птенчик был теплый и чудной. Осматривая тонкую кожу, пронизанную жилками и покрытую порами, Горм понял, что никогда в жизни не видел такого беспомощного существа. Он осторожно положил птенчика обратно в гнездо. Но вечером мертвый птенчик почему-то лежал под деревом. Все лето Горм считал, что это его вина. Птенчик умер, потому что он брал его в руки.

Теперь все было серьезно. На нем лежала ответственность за этого ребенка, с ним ничего не должно было случиться.

Девочка открыла темные глазки. Казалось, она смотрела на него из темноты матки, словно еще не попала в этот мир.

Я первый человек, которого она видит, подумал он, забыв о том, что пишут в книгах о зрении новорожденных.

— В кого у нее такие темные глаза? — робко спросил он и положил девочку Турид на грудь.

— У всех новорожденных такие глаза. Со временем они изменятся, — сказала акушерка.

— Добро пожаловать, Сири! — сказала Турид и тихо засмеялась.

Горм посмотрел в широко открытые зрачки ребенка и тоже засмеялся.

И тут в его сознании всплыла другая картина. Это длилось одно мгновение. Он видел глаза Руфи.

* * *

После рождения Сири мать совершенно изменилась. Горм больше не слышал, чтобы она жаловалась на боли или плохое самочувствие. Все вращалось вокруг ребенка. О сыне Марианны она даже не вспоминала.

Пока Турид была свободна от работы в школе, мать начала длительный и непростой процесс — она хотела сделать из Турид настоящую даму. Хотела изменить ее манеру одеваться, привычку говорить на диалекте и прическу.

Она не критиковала Турид, но вносила обстоятельные предложения. Когда Турид пожаловалась Горму, он посоветовал ей самой определять границы в общении с его матерью.

Сири было почти два года, когда Турид начала встречаться со старыми подругами, как она их называла.

Однажды Горм, вернувшись из поездки, не застал ее дома. Мать встретила его словами, что его жена пошла в ресторан и танцует там с другими мужчинами. Танцует, прижавшись к своим партнерам, в самых дорогих платьях от «Гранде & К°». Это ей рассказала подруга по книжному клубу.

Горм отмахнулся от этих глупых сплетен.

— А почему тогда ее постоянно нет дома?

— Меня тоже постоянно нет дома.

— Но ты же работаешь!

— Турид тоже уже начала работать, — отрезал он.

— Насколько мне известно, по вечерам она не работает. Но это верно, у маленькой Сири днем нет родителей. У нее есть только я!

— Первый раз слышу, чтобы ты на это жаловалась. Раньше тебе это нравилось. И ты сама предложила, чтобы мы жили в одном доме.

Мать разрыдалась, и кончилось тем, что он попросил у нее прощения. Но он решил не рассказывать Турид об этом эпизоде.

В субботу после коньяка со стариками Горм записал в своем блокноте:

«Его мать была женщиной, которой следовало искупить неисчислимое множество грехов и которая не имела способности, необходимой, чтобы искупить их. Вместо этого она перелагала свои грехи на других. Он поймал себя на мысли, что может стать похожим на нее, и ему стало неприятно. Однако нельзя отрицать, он несколько дней злился на нее за то, что его жена танцует с другими мужчинами».

Горм первый раз употребил слово «мать» в желтом блокноте.

К нему Турид относилась по-прежнему. Но стала реже посещать контору, где она уже давно очаровала всех служащих. Когда Горм пытался искать ее близости, она часто бывала усталой или спешила проверить сочинения, пока Сири спит.

Однажды субботним вечером в сентябре, когда мать, как обычно, уехала в санаторий, Горм, вернувшись из конторы домой, застал у Сири незнакомую няню.

— А где хозяйка? — смущенно спросил он. Для него это была новость.

— Не знаю. Но она оставила мне номер телефона.

Он узнал номер и попросил няню немного задержаться. И пошёл в ресторан, где Турид собиралась встретиться с подругами, только затем, чтобы убедиться, что Турид танцует в объятиях высокого брюнета. Хорошо хоть, что это не Турстейн, подумал он и ушел.

Он вернулся домой и отпустил няню. Потом прошел к спящей Сири. Она вспотела, и светлые волосики прилипли ко лбу. Он приподнял перинку и убрал волосы со лба.

На мгновение она проснулась, пробормотала «папа» и снова заснула. Он посидел возле нее при затененном свете лампы с эльфами, которая принадлежала Эдель. Почему никто её не выбросил? Ведь абажур давно прогорел.

Его удивила ревность, вспыхнувшая в нем при виде Турид и чужого мужчины. Ему не хватало блокнота, который лежал в конторе, ему хотелось сделать признание: «Ревность инфантильна, темна и необходима. В худшем случае она превращает человека в калеку, в лучшем — очищает».

Он не совсем понимал, как именно ревность подействовала на него самого. Часы шли, Турид не возвращалась, но, как ни странно, он все-таки заснул.

С Сири на руках он стоял на лестнице, ведущей в холл, когда Турид своим ключом открыла входную дверь. Была половина восьмого утра.

Выглядела Турид великолепно. Красивая. Она старалась не встречаться с ним глазами.

— Тебе идет роль папы, — пошутила она, сбрасывая с себя пальто.

Он не ответил и вернулся наверх.

Когда она вошла в детскую, он сидел на корточках перед Сири, которая засунула пальчики в глазницы куклы. На одной руке у куклы были видны следы крохотных зубов.

— Прости, пожалуйста. Я слишком много выпила. И заснула у подруги.

— И хорошо тебе с ним спалось?

Он хотел увидеть ее глаза, но она отвернулась и бросила на пол сумочку. Потом прошла по коридору в ванную, сбрасывая на ходу туфли. Она немного косолапила, казалось ему таким трогательным. Раньше.

* * *

Однажды на имя Турид пришло письмо в коричневом конверте со штемпелем Трондхейма. Она получила место учительницы, хотя Горм даже не знал, что она претендовала на это место.

Когда Турид показала ему письмо, они не сказали другу ни одного недоброго слова. Правда, он спросил у неё, необходимо ли ей уезжать так далеко. «Да!» — сказала она, и он согласно кивнул. Конечно, раз она так считает.

Пока до этого не дошло, Турид, разумеется, часто жаловалась. На то, что он мало бывает дома, что позволяет матери распоряжаться в их доме и что обращает мало внимания на маленькую Сири.

За исключением последнего обвинения, он был во всем ней согласен. Он даже дополнял ее упреки, если она от волнения не могла найти подходящих слов. Когда Турид заявляла, что его мать властолюбива и требует слишком много внимания к себе, он добавил, что она к тому же противоречива и, сколько он ее помнит, всегда была такой.

Но после того как решение было принято, Турид уже ни о чем не упрекала его. Они сходились за обеденным столом, объединенными силами отвечали на откровенные укоры матери и делали вид, что не слышат ее упреков в том, что они плохие родители и супруги. Случалось, Горм возражал ей, но чаще молчал.

Пока недели складывались в месяцы, он часто спрашивал себя, почему с самого начала ни разу не сказал матери, что они с Турид безупречно подходят друг другу. Уж не потому ли, что в глубине души ждал, что в один прекрасный день говорить это будет уже бессмысленно?

Как-то вечером после работы он записал в желтом блокноте:

«Он никогда не выбирал ее. Это она по своему неразумию выбрала „вольво“».

* * *

И все-таки в груди у него возникла пустота, когда он увидел, что она упаковала свои вещи в три больших чемодана.

Он заказал контейнер и помог ей погрузить в него детскую кроватку, письменный стол и кое-какую мебель, без которой Турид, по его мнению, не могла обойтись.

В последний вечер он пришел к ней в комнату. Пока они одетые лежали на застеленной кровати, он придумал, что нужно сказать:

— Я думаю, ты приняла правильное решение. Ты смелая. Не знаю, что ты нашла во мне с самого начала, но теперь ты увидела, что ошиблась, и приняла правильное решение.

— Ты живешь в другом мире, Горм. Мне трудно понять тебя. Ты никогда не подпускал меня близко к себе. Из-за этого я чувствовала себя глупой, и мне было одиноко.

Он привстал и посмотрел на нее.

— Ты как солнечный лучик, Турид. И как только ты могла жить с таким, как я, ведь ты теплый солнечный лучик!

Она заплакала и обняла его за шею. Это немного отодвинуло пустоту. Он погладил ее по спине, чтобы хоть как-то ответить на ее порыв. Но так или иначе важная связь между ними уже порвалась.

Утром небо над молом было лиловым. Горм довез их до пристани и помог подняться на борт теплохода. Они с Турид простились, как добрые знакомые.

Он взял на руки сонную Сири и прижал ее к себе, прежде чем положить на койку. Ей было три года, и она не знала, что уезжает от него.

Когда он по лестнице поднимался в контору, он вдруг подумал, что скоро осень. Раньше он этого не замечал.

Придя на работу, фрекен Ингебриктсен подала Горму кофе и свежие газеты. Так было каждое утро. Он получил ее в наследство, как и все остальное. Она уже собиралась уйти, как он сказал отцовским голосом:

— Вы довольны работой у нас, фрекен Ингебриктсен?

Она обернулась и испуганно поглядела на него.

— Довольна! А у вас были основания думать иначе?

— Нет. Просто я вдруг подумал об этом.

Ее недоверчивость сменилась дружеским раздражением:

— Могу я забрать почту или господин Гранде сперва просмотрит газеты?

Он продолжал, не двигаясь, глядеть на нее.

— Сегодня утром от меня уехала жена, — миролюбиво сказал он.

Фрекен Ингебриктсен раскрыла рот. Ее круглые глаза светились липким ужасом. Горм висками ощущал этот ее ужас.

— Вы меня напугали, и мне очень жаль, — вялыми губами пробормотала она. Почему-то он раньше не замечал, что у нее такие вялые губы.

— Позаботьтесь, пожалуйста, чтобы об этом стало известно нашим служащим. Всем! На всех уровнях! — сказал он.

Липкость стала явственней.

— Ни за что! — сказала она и через мгновение скрылась за дверью.

Вечером, когда все уже разошлись по домам, Горм записал в своем блокноте:

«Что-то, должно быть, не то с человеком, который не вспомнил о лете, пока не заметил, что уже наступила осень. И у которого среди всех его подчиненных нет ни одного, кто был бы способен передать важное человеческое сообщение».

После конторы он пошел в кино. Показывали фильм о любви. Банальные ситуации, понять которые Горм был не в силах. Но в кинозале было темно и уютно.

Потом он немного выпил в том ресторане, в котором Турид танцевала с высоким брюнетом. Встретил там нескольких знакомых. Один из них был учитель.

Все уже знали новость. Маленький плоский город с прямыми улицами. Слухам не потребовалось много времени. Очевидно, люди узнали все раньше его самого. Ну что ж, теперь это уже неважно.

Бредя по пустым улицам, Горм часто видел перед собой отца. Серьезного. Всегда спешащего. Но обменяться взглядами они успевали. Иногда. Вот и сейчас он явственно увидел своего отца в витрине магазина. Отец кивнул. Горм вдруг понял, что отец, наверное, находил жизнь невыносимой.

Он тихо вошел в дом и поднялся в комнату Сири, увидел мысленно ее ротик с мелкими зубками. На ночном столике у кровати Турид оставила ключи. Однажды он привез ей из Копенгагена кольцо для ключей с ярко-желтым янтарным брелоком на серебряной цепочке. Взвесив на ладони связку ключей, Горм положил ее обратно на столик и погасил свет.

В комнате царила странная пустота. Она шла ниоткуда. От него самого. Луна начертила на линолеуме оконные переплеты. На полу перед Гормом лежала четкая золотая решетка.

Глава 20

Страшно ли жить одной в отеле?

Руфь ощупью нашла выключатель и испугала собственной многоголовой тени на стене. Портье сказала, ей повезло: они недавно повысили цены на номера, но получила свой номер еще по старой цене.

Какое-то время она стояла в этой роскошной приемной, чувствуя себя здесь лишней. Но потом подумала, что именно это Уве и имел в виду, описывая гостиницу как нечто «сказочное».

Распаковав и убрав свою одежду, Руфь не могла ре чем ей дальше заняться. Она поставила на тумбочку будильник, и ей стало страшно, что она все равно проспит. Или найдет дома, в котором должна состояться учительская конференция.

Наконец она поняла, что хочет есть. Кухня была уже заперта, но ведь она может выйти из гостиницы и купить себе чего-нибудь. Кажется, недалеко от гостиницы есть сосисочная? Она убедила себя, что все в порядке. Это как раз был нетрудно. Но что делать с ключом? Отдать его портье взять с собой?

Руфь подняла трубку на ближайшем из трех телефонов Кухня недавно закрылась, но бутерброды ей могут принести. Ей бы хотелось получить горячий бутерброд, если можно. И вина. Красного. Нет, неважно какой марки. Бутылку. Нет, полбутылки.

Когда она положила трубку, в комнате воцарилась так; тишина, что стало слышно, как у нее бьется сердце. Шум улицы вдруг пропал. Она села к письменному столу, включила настольную лампу и еще раз перечитала расписание конференции.

Руфь втянулась в работу Союза учителей. Сперва, когда ей предложили вступить в местное отделение Союза, она отказалась, но со временем поняла, что упускает возможность встречаться с людьми, которые на своих собраниях говорят не только о красном карандаше и набивших оскомину правилах.

Мне ведь не обязательно выступать, думала она. Всегда найдутся люди, которые захотят продемонстрировать свои знания. И тем не менее, ее грызла тревога, что она не оправдает возложенных на нее надежд.

Принесли заказ, Руфь заперла дверь и торжественно села к столу. Ей пришло в голову, что она никогда в жизни не ела в гостиничном номере. И не могла решить, нравится ли ей это.

Несколько раз она порывалась выйти на улицу. Может быть, прогуляться под большими деревьями, которые видны из окна. Но она отгоняла прочь эту мысль. Ведь она никого не знает в этом городе. Ни души.

Руфь большими глотками пила вино, чувствуя, как ей становится жарко от необъяснимой тревоги. Эта тревога не покидала ее. Ей казалось, что за ней наблюдают. Но, оглядываясь, она не видела никого, ни под кроватью, ни в шкафу.

Она поставила тарелку и бокал на поднос, вытерла стол салфеткой, что висела в ванной, погасила свет и легла. Лампу на ночном столике она гасить не стала. Но, полежав некоторое время, поняла, что нужно задернуть портьеры. Разве можно заснуть, глядя на пляску цветных неоновых огней.

Она встала и подошла к окну. На улице стояли и ходили люди. Группами или парами. Одиночек почти не было. До нее долетали смех и музыка. Пышные кроны деревьев закрывали тротуар и отбрасывали тени. Руфь приоткрыла окно, чтобы лучше видеть. И даже почувствовала себя частью того, что происходило на улице. Она долго стояла у окна. Темные деревья таили угрозу и в то же время были так красивы. Наверное, очень давно они росли тут, медленно, незаметно, и никто не обращал на них внимания, пока не приехала она.

Руфь продрогла, закрыла окно и задернула портьеры. У; в постели у нее мелькнула мысль, что хорошо бы в гостинице нашелся кто-то знакомый. Конечно, она не стала бы звонить ему так поздно и вообще досаждать. Просто знала бы, что он где-то здесь. Она вдруг почувствовала его рядом. Он укрыл их обоих периной. Ей стало тепло и спокойно.

После утреннего заседания Руфь объединилась с Биргером, учителем из соседней коммуны. Она немного знала его, слышала, как он выступал на собрании учителей фюльке[30]. Он говорил горячо, но не пытался спасать души слушающих.

Спасателей здесь было много и без него. Мужчины ее возраста в шерстяных вязаных свитерах, клетчатых рубашках с расстегнутым воротом. В джинсах или вельветовых брюках.

У Биргера было добродушное лицо, светлая борода и горящие глаза. Когда они обедали, он спросил о ее планах на вечер.

— Я никогда не была на Осенней выставке художников. Но чтобы попасть туда, придется прогулять вечернее заседание, а то выставка закроется.

— Значит, прогуляем! — Он широко улыбнулся.

— Тебе тоже интересно посмотреть выставку? — радостно спросила Руфь.

— Если могу, я каждую осень бываю на ней. Привычка, сохранившаяся со студенческих времен.

Пока они шли по шуршащей листве Дворцового парка, Биргер рассказал, что в течение двух лет каждый год ходил через этот парк. Признался, что тоскует по студенческой жизни. Маленькое селение в Нурланде, жена, двое детей и пост учителя — все это, конечно, прекрасно, но студенческая жизнь в Осло — это была сама свобода.

— Люди почему-то всегда не довольны тем, как у них сложилась жизнь, — сказал он.

Руфь с ним согласилась.

На выставке он решительно втиснулся в очередь и купил билеты. Это растрогало Руфь, и она, сама не зная почему, дважды поблагодарила его.

Они купили себе по каталогу, но продолжали ходить вместе. Руфи было так спокойно от того, что Биргер был рядом, хотя они почти не разговаривали. Иногда он показывал ей на какую-нибудь картину и улыбался или качал головой. Но не болтал.

У лестницы на второй этаж им встретилась рыжеволосая женщина. Она обрадовалась при виде Биргера, но проигнорировала присутствие Руфи. Биргер явно смутился. В конце концов он кивнул рыжей, сказал, что рад встрече, и пожелал ей успеха.

После этого Руфь смотрела на него уже другими глазами. Большой, ладный медведь, который любит искусство. Когда они поднялись по лестнице, он наконец объяснил ей:

— Это знакомая из студенческой жизни. Я встречался с ней иногда, когда приезжал в город. Наверное, надо было представить вас друг другу? А то получилось невежливо.

Руфь насмешливо глянула на него:

— А я решила, что тебе хотелось, чтобы она подумала, будто я твоя жена, и таким образом отделаться от нее.

Он захохотал так громко, что на них стали оглядываться, это обрадовало Руфь, они с Биргером как будто еще больше сблизились.

В кафе они взяли по бокалу вина и заговорили о картинах. На Биргера выставка произвела меньшее впечатление, чем на Руфь.

— В последние годы мастерство куда-то ушло. Слишком много мазни. Многие художники просто идут по легкому пути. Пустая халтура.

Она попросила его назвать такие картины, и когда он назвал большую картину на втором этаже, которая ей понравилась, она возразила ему:

— Мастерство, безусловно, важно. Но для меня важнее, когда картина задевает меня так сильно, что я уношу ее с собой.

Он слушал и приводил свои доводы. Но это не возводило между ними стену. Не так, как бывало, когда она в чем-нибудь не соглашалась с Уве. Руфь призналась Биргеру, что занимается живописью:

— Правда, я нигде не училась. Просто внутренняя потребность, — застенчиво прибавила она.

За разговором она вдруг поняла, что беседует с человеком, который понимает все, что она говорит. С человеком, который думает примерно так же и не стесняется говорить об этом.

Чувствуя на себе его взгляд, Руфь неожиданно для самой себя придумала сюжет картины: незнакомая рыжеволосая женщина спускается по лестнице и выражает радость при виде Биргера. Их глаза, прикованные друг к другу. То, что когда-то было между ними. Ее ревность. Материальность ее кожи, когда она быстро обнимает Биргера за шею. Нерешительное прикосновение при всей его безнадежности. И она сама, Руфь, стоящая на заднем плане, завершала этот треугольник.

Мысленно она заполнила весь холст и уточнила сюжет. Темные штрихи должны были подчеркнуть призрачную сердечность этой встречи. Каким-то образом взгляд Биргера, бегущий от женщины, стал центром картины. Самым важным в сюжете.

— Ты уезжаешь в субботу после закрытия конференции? — неуверенно спросил он.

— Да, а ты?

— Я останусь еще на денек, на воскресенье. Хочется увидеть и другие выставки, раз уж я оказался в городе.

— Это замечательно!

— Оставайся и ты!

— Вряд ли я смогу, — неуверенно ответила она.

В стеклах большого окна, выходящего на улицу, отражался свет фонарей. Ее охватило чувство безнадежности, и она рассердилась.

— Ладно! Я тоже останусь еще на один день! — к удивлению для самой себя заявила она.

— Вот и хорошо. Мы уйдем с прощального ланча и двинем в Союз художников. Ты видела музей Мунка? А Национальную галерею?

Ничего этого она не видела. Биргер был полон энтузиазма, и она позволила себе увлечься вместе с ним.

На улице они нашли телефон-автомат. У Руфи с Уве не было дома телефона, поэтому она позвонила соседям и попросила их передать Уве, что она не вернется в воскресенье с вечерним самолетом. Это было трусостью, но Руфь испытала облегчение и больше не думала об этом.

В воздухе стоял тяжелый дух осени и города. Свобода. Когда последняя галерея закрылась, на улицы уже спустились синие сумерки, но небо было еще светлое. Биргер взял ее под руку и сказал, что надо попытаться получить столик в Театральном кафе. Она позволила ему решать все за нее. Он знал город, она же была здесь чужая. Она сказала, что ему повезло: подумать только, провести молодость в Осло!

— Молодость есть молодость, она хороша сама по себе!

— Я уже не помню, — засмеялась Руфь.

— Глупости! Тебе нет и тридцати. — Он сжал ее руку. И позже, в Театральном кафе, он через стол дотянулся до ее руки и заказал вина.

Она смотрела на лампы под потолком, пыталась узнать людей, изображенных на портретах, разглядывала приходящих и уходящих гостей. Уве сказал бы, что все это «сказочно». А может, ему бы и не понравилось. Может, он просто ушел бы, потому что у него была назначена встреча с товарищем.

— Как думаешь, кто-нибудь уже использовал мотив с музыкантом?

Точно Биргер не знал, но думал, что, безусловно, использовал.

— Впрочем, ты могла бы написать это по-своему, — сказал он.

Да, но ведь она все время ищет чего-то нового. Мотива, которого никто никогда не писал. Он понял и сжал ее руку. Да, конечно, он все понимает.

Глядя в тарелку, она отняла у него свою руку.

Официант подвел к соседнему столику двух мужчин. Один заслонял другого своим могучим торсом в дорогом костюме. Он с трудом дышал и пытался протиснуть свои телеса и портфель между столиками, чтобы сесть на диван, одновременно горячо убеждая своего спутника, что намерен получить большую партию товара из Японии.

— Я вообще не желаю принимать участия в этих глупостях с «Самтексом» и «Барнтексом».

— Нужно брать лучшее у всех, — произнес знакомый голос.

В следующее мгновение Руфь уже смотрела в широко открытые глаза Горма Гранде.

Они и в самом деле зеленые! Я ничего не придумала, обрадовалась она.

— Я сделал что-то не так? — Биргер был где-то за тридевять земель.

— Нет! — наугад ответила она и перевела взгляд на ближайшую колонну. Наверху висел венок из головок ниссе или что-то в этом роде. У них были огромные усы.

Руфь опустила глаза по колонне вниз и, скользнув взглядом по полу, посмотрела на Биргера, думая, что избежать встречи с Гормом уже не удастся. Она сидела и ждала, когда у нее застучит сердце, но она словно окаменела. Кровообращение остановилось.

Как в тумане, она различала светлые волосы над темными плечами. Сверкающую белизной рубашку. Горм открыл рот и что-то сказал. Правый уголок рта быстро дернулся, и с обеих сторон губ обозначились глубокие ямочки. Губы закруглились вокруг какого-то не долетевшего до нее слова. Потом он отвернулся, и она могла спокойно наблюдать за ним.

Неожиданно его зеленые глаза впились в нее, а сам он встал и протянул ей руку.

Этого я уже не вынесу, подумала она, но все-таки встала с дивана. Его рука. Она держала ее в своей. Ощущала его кожу.

— Здравствуй, Руфь.

— Здравствуй, — с трудом выдавила она.

— Я не стану мешать, хотел только поздороваться с тобой. Вот уж не думал, что встречу тебя здесь, но, может быть, ты часто бываешь в Осло?

Он говорил тихо и все еще держал ее руку.

— Нет, — проговорила она, не зная, что ему сказать. Он смотрел на их руки, потом отпустил ее, и они одновременно сели. Руфь сосредоточила свое внимание на бороде Биргера. Она слегка вилась по бокам и в свете ресторана казалась почти розовой.

Руфь чуть передвинулась, чтобы не встречаться с Гормом глазами. Но теперь ей стало трудно смотреть в глаза Биргеру. Она попыталась откинуться на спинку дивана, чтобы Горм не мог видеть ее, но он сидел лицом к ней всего в метре от неё.

Она раскрыла сумочку, проверила, на месте ли записная книжка, ключи и носовой платок. Все было на месте.

Биргер заговорил об Эгоне Шиле, о котором Руфь рассказывала ему, пока они ехали сюда из музея Мунка. Ему хотелось посмотреть картины Шиле, пусть даже это будут репродукции на почтовых открытках.

Руфь кивнула и хотела сказать, что могла бы в следующий раз захватить с собой альбом Шиле, но это мгновенно вылетело у нее из головы.

Рука Горма лежала на подлокотнике. Гладкое обручальное кольцо делило безымянный палец на две части. Толстый спутник Горма заказал два виски и больше ничего — они поели в другом месте. Горм поднял руку и поправил: одно пиво и одно виски.

— Я забыл, что ты любитель пива, — загрохотал толстый.

— Это сильное преувеличение, но после такого долгого совещания мне хочется пить.

— Я уже говорил, что терпеть не могу эти сети магазинов. Мы должны производить товар за границей. Вот в чем будущее. Тебе нужно отказаться от этой норвежской мелочи, Горм. Настоящего дохода ты от этого не получишь.

Биргер пытался завладеть вниманием Руфи. Спросил ее о чем-то, но она тут же забыла его вопрос.

— Прости, что ты сказал?

— Ты его хорошо знаешь? — тихо спросил Биргер и наклонился к ней.

— Кого?

Он незаметно кивнул на соседний столик.

— Нет, не очень, — пробормотала она.

— А мне показалось…

Им принесли заказ. Лосось с горчичным соусом и картофельным пюре. Теперь он будет смотреть, как я ем, подумала Руфь, не зная, как себя вести. Официант принес на соседний столик пиво и виски, налил ей с Биргером белого вина и ушел.

— Просто невероятно, что я сижу здесь и беседую с человеком, который меня понимает, — тихо сказал Биргер, снова наклонившись к ней через столик.

— Спасибо, я тоже подумала об этом, — ответила Руфь, она ела, не поднимая глаз.

— Все-таки у Мунка самое лучшее «Ревность», — сказал он.

— «Ревность»?

В ту же минуту толстяк на соседнем диване произнес имя Турид.

— Это все живопись! Она вдруг открывает человеку его худшие стороны. — Биргер пристально смотрел на Руфь.

— Да. — Руфь пыталась заставить себя смотреть на Биргера.

— А что произвело на тебя самое сильное впечатление? Она постаралась вспомнить. Горм держал в руке стакан с пивом. Пена перелилась через край и текла у него между пальцами, но он как будто не замечал этого. Низ живота у Руфи налился тяжестью. Наконец Горм поднял стакан и, опустив глаза, стал пить. Что-то в его ноздрях и веках казалось беззащитным.

— По — моему… Кажется, эта картина называется «Модель в халате». Мне бы хотелось… — пробормотала она.

Толстяк болтал без умолку, Руфь услыхала слова: «твоя жена Турид». Горм кивнул ему, с чем-то соглашаясь. Руфь рассматривала медную женскую головку на подлокотнике дивана.

— Спасибо, передам, — сказал Горм.

Она быстро взглянула на него. Почему у него такая принужденная улыбка и голос?

— Эта картина напомнила мне о Шиле, она такая же откровенная, — сказала Руфь и под столом сложила салфетку треугольником. Она вспомнила тот день, когда увидела в газете свадебную фотографию Турид и Горма. Леденящее, раздирающее душу сообщение об их свадьбе больно задело ее.

— Почему ты не привез ее в мою усадьбу в Сёрланне? Она бы понравилась моей жене, — сказал толстяк и высунул голову из ниши, в которой стоял диван.

Горм что-то ответил, Руфь не разобрала. Ее охватила темная безнадежность.

— Извини, я на минутку, — сказала она Биргеру, взяла свою сумочку и встала.

Проходя мимо Горма, она почувствовала его глаза на своём теле. Проход был узкий. Он встал и с легким поклоном отодвинул свой стул.

— Спасибо, — быстро сказала она и только у самого выхода заметила, что не дышит.

* * *

Когда Руфь поднялась по лестнице из туалета, он стоял у вертящейся входной двери и ждал ее.

— Ты здесь с мужем?

— Нет, с коллегой. Мы были на конференции.

— И ты по делу. Сколько еще ты пробудешь в Осло?

— Завтра улетаю домой.

— Можно с тобой встретиться? Попозже.

У нее закружилась голова, она как будто не слышала его вопроса.

— Прости, может, это невежливо с моей стороны, ты здесь с человеком, общество которого тебе приятно, но…

Руфь сглотнула комок в горле и подняла на Горма глаза. Его опущенные вниз ресницы как будто коснулись ее щеки.

— Я скоро вернусь в гостиницу. Это совсем рядом. Позвони мне.

— Какая гостиница?

Когда она назвала гостиницу, он улыбнулся словно мальчишка. Ямочки в углах рта стали глубже.

— Прекрасно! Я позвоню, — сказал он и открыл перед ней дверь, сам же остался в холле.

Когда она оглянулась, он вместе с толстяком получал в гардеробе пальто.

Руфь настояла на том, чтобы они с Биргером разделили расходы пополам, хотя Биргер хотел проявить галантность.

— Эта лишняя ночь в Осло дорого обойдется тебе, если ты будешь платить еще и за меня, — твердо сказала она.

— Какой замечательный день, Руфь! И замечательный вечер. И ужин, — сказал он.

— Спасибо. Ты столько всего показал мне. Мне это было так нужно.

— Еще не конец. Сейчас только десять. Можно выпить еще немного вина.

— Но ведь мы уже расплатились, — слабо запротестовала она.

— В другом месте.

— Нет, не стоит.

— У меня в номере есть бутылка вина, — тихо сказал он.

— Нет, спасибо, как-нибудь в другой раз.

Он взмахнул рукой, словно отгонял невидимое насекомое.

На мгновение Руфь почувствовала укор совести. И нежность. Ей захотелось погладить его по бороде — так сильна была ее радость, что ей не придется пить с ним вино.

Она еще не придумала, что ответит, как зазвонил телефон:

— Алло! Я звоню от портье.

— Я слушаю, — беззвучно пролепетала она, ее глаза бегали по комнате.

— Давай встретимся в баре, подходит? Здесь, в гостинице.

Руфь быстро подумала: А Биргер? Он вполне мог отправиться в бар.

— Нет, это неудобно… из-за моего коллеги. Я отказалась выпить с ним вина. Сказала, что хочу лечь.

— Понятно. Тогда пошли в другое место. Подождать тебя у входа?

— Нет, лучше поднимись ко мне, — сказала она, и сама удивилась.

Наступило молчание. От стыда она залилась краской.

— Прекрасно. Куда?

Кажется, он обрадовался? Или был удивлен? Со странным чувством Руфь назвала ему номер своей комнаты. Что я делаю? — испугалась она, кладя трубку на место.

Потом она заметалась по комнате, схватила джемпер, щетку для волос. Сунула все в чемодан и захлопнула крышку. Теперь только бы не забыть, где лежит щетка, подумала она, погасила верхнюю лампу и зажгла два бра. Остановившись посреди комнаты, Руфь огляделась. А что в ванной? Может, ему понадобится выйти туда?

Она бросилась в ванную и собрала свои туалетные принадлежности в косметичку. Грязные трусики сунула в чемодан, сообразив, что Горм вот-вот будет здесь. Даже если он не воспользуется лифтом, а поднимется по лестнице, это займет немного времени. Только бы он не передумал!

Она кинула взгляд в зеркало и увидела женщину с растрепанными волосами и вытаращенными глазами. Помада! Щетка для волос! — в отчаянии мелькнуло у нее в голове. В дверь постучали.

В руках у Горма Гранде была белая орхидея и бутылка вина. Руфь растерянно спросила, откуда это.

— Орхидея из букетов, украшающих банкетный зал, а вино — из бара, — весело ответил он, снимая пальто. Она повесила его в шкаф. Горм стоял посреди комнаты и оглядывался. — У тебя здесь просторно.

— Это случайность. У них не нашлось другого свободного номера. Садись! — Она показала ему на стул.

И только тут до нее дошло, что они наедине в номере отеля. С сердцем, бьющимся где-то в горле, она догадалась, что он тоже об этом подумал.

Горм прошелся по комнате, поставил на стол вино, положил орхидею и сел. Руфь растерянно искала, во что бы поставить цветок.

Он встал и с улыбкой усадил ее на диван.

— Позволь мне… — сказал он и снял пиджак.

Ее глаза не поднимались выше его бедер, он подошел к холодильнику, легко и свободно двигаясь по комнате. Понимает ли он, что она часто думает о его бедрах?

Горм достал штопор и бутылку сельтерской, которую почти целиком разлил в два бокала. Потом пристроил орхидею в бутылку и начал открывать вино.

Ее глаза скользили по его руке, делающей усилие, по пальцам на горлышке бутылки, по запястью. Наконец он сел. Руфь глотнула воздух и выпрямилась на диване. Но когда он взглянул на нее, ее охватила паника. Она не могла говорить, не могла думать, не знала, куда девать руки.

— В тот раз все было прекрасно. Я хочу сказать… Ты благополучно добралась до дому?

Она смущенно смотрела на него, наконец поняла.

— А… да. Все было прекрасно.

— Мне показалось сегодня, что это был твой муж. — Он прикусил губу.

— Нет, он дома. Видишь ли, я тоже сегодня должна была быть уже дома. Но я пошла в музей. Мы были в музее вместе с Биргером.

Они одновременно наклонились к бутылке и, когда их глаза встретились, оба рассмеялись.

Горм наполнил бокалы. Вино выплеснулось на стол. Они равнодушно улыбнулись. Он провел пальцем по красному пятну. Когда он приоткрыл рот, чтобы облизать пальцы, Руфь охватило беспокойное ожидание. Желание было так сильно, что ей нужно было что-то придумать. Что-то сказать. Но говорить начал он.

— Я решил, что мне надо получше узнать тебя. Наверное, это глупо…

— Нет, — сказала она.

Он поднял бокал. Перед ней сияли его глаза. Песчаные отмели у буйков, где среди камней живет мелкая камбала. Ее быстрые тени мелькали на светлом дне.

— Независимо от того, как ты к этому отнесешься, я решил признаться, что часто думаю о тебе. О том, как тебе живется…

— Я не знала, — прошептала она.

— Откуда ты могла это знать? Поэтому я и говорю об этом сейчас.

Она подняла на него глаза, и он целиком поглотил ее. Господи, как спокойно! Сама не зная почему, она начала всхлипывать.

Он бросился к ней. Сел рядом, обхватив рукой ее плечи.

— Прости. Я заставил тебя плакать, — прошептал он.

Руфь не знала, кто из них первый раскрыл объятия. Может быть, и она. И они сплелись друг с другом. Крепко-накрепко.

Я хочу этого, подумала она. Хочу! И прижалась к нему, сразу ощутив, как дрогнули его мышцы, когда он обхватил ее. Их дыхание смешалось. Потом он чуть-чуть отстранил ее от себя и улыбнулся. Серьезной, почти грустной улыбкой.

— Я думаю о тебе с девяти лет, когда швырнул тот злосчастный камень, — услышала она его голос. — Не знаю, почему все так сложилось, но я давно знал, что должен сказать тебе об этом. Не для того, чтобы усложнить тебе жизнь, а потому, что ты имеешь право знать это. Когда ты сказала: «Поднимись ко мне!», я подумал, что, может быть, мне не представится другой такой возможности. Я верю, что ты мой человек, Руфь. Не в том смысле, что я хочу владеть тобой, а в том, что ты всегда будешь в моих мыслях. И в горе, и в радости. Ты не против?

Руфь была не в силах сразу ответить ему, только осторожно поцеловала его в губы.

И опять он обхватил ее. Время перестало существовать. Все было так странно, его кожа, прижавшаяся к ее. Неужели она никогда раньше не ощущала так прикосновения чужой кожи? Что за слова он сказал ей? «Я верю, что ты мой человек, Руфь».

Через некоторое время Руфь поняла, что он поднял ее и несет по комнате.

— Не могу поверить, что все это правда, — всхлипнула она, прижимаясь к нему.

— Сейчас ты в этом убедишься, — сказал он и осторожно положил ее на кровать. Погасил свет, кроме лампы у окна.

Вернувшись к кровати, он посмотрел ей в глаза. Потом ослабил галстук и снял его через голову. За галстуком последовала рубашка. Он снимал вещь за вещью и наконец остался перед ней нагим.

Она смотрела на него, дышала им, пила его. С незнакомой ей доселе жадностью пыталась вобрать в себя все линии его тела. Увидев, что он смущен, она села в кровати и протянула к нему руки. Со вздохом он сел к ней, обхватил ее ногами и бедрами и притянул к себе.

Его фаллос поднялся и изогнулся в ее сторону мощной красивой дугой.

Вот самое совершенное орудие Господа против меня, подумала Руфь, и я, тоже творение Божие, не ищу от него защиты.

Далеко не сразу она поняла, что их тишину что-то нарушило. Какой-то звук. Где-то звонил телефон. Одновременно во многих местах. Даже в ушах.

Их слитые воедино тела замерли, пока они пытались овладеть своим дыханием.

Звонки прекратились, чтобы через мгновение возобновиться с новой силой.

Руфь не выдержала, нужно было положить этому конец. Горм сразу же отпустил ее.

— Алло, слушаю? — с трудом выговорила она.

— Почему ты не отвечаешь? — Голос Уве был чужой и сердитый.

— Разве я не отвечаю? — сказала она первое, что пришло в голову.

— Тебе лучше знать. Я звоню уже целую вечность. И только что тоже звонил. Портье мне сказал, что ты у себя в номере. Почему ты не брала трубку?

— Уве, перестань! — сказала она, и стена перед ее глазами исчезла.

Она обернулась. Горм лежал с закрытыми глазами, рот у него был приоткрыт. Словно он спал. Но ведь он не спит. Он все слышал. Слышал сердитый крик Уве. Все разбилось. Разрушилось. Не потому, что Уве на нее закричал, а потому, что Горм невольно оказался свидетелем этого.

— У тебя там кто-нибудь есть? — жестко спросил Уве. — Ты поэтому не брала трубку?

— Уве, пожалуйста, завтра я приеду домой.

— Я знаю, что у тебя кто-то есть. Кто это?

Ей захотелось крикнуть ему, что его не касается, есть ли у нее кто-нибудь. Но она не могла осквернить того, что у нее еще оставалось. Была не в силах. Поэтому она сдержалась и еще раз повторила, что завтра приедет домой, что сейчас ей хочется спать и им лучше повесить трубки.

Уве еще некоторое время бранился, потом сдался, пожелал ей «доброй ночи» и положил трубку.

Руфь сидела спиной к Горму. Он встал и повернул ее лицом к себе.

— Руфь, — сказал он, баюкая ее в своих объятиях. — Руфь…

Она не могла взглянуть на него. Что-то было испорчено, осквернено, опозорено.

— Ты мне веришь? Я должен знать, что ты мне веришь, — сказал он, помолчав.

— Да, — глухо проговорила она и уткнулась лицом ему в грудь. Его холодная кожа покрылась пупырышками. Но он держал ее в объятиях и его рука скользила по ее волосам.

Когда они оба немного успокоились, он встал и начал одеваться. Отчаяние, охватившее Руфь, было сродни смертельной опасности, которую нельзя предотвратить.

Он натянул на нее джемпер и всунул ее руки в рукава, словно одевая ребенка. Она поняла, что сейчас заплачет.

— Хочешь, чтобы я сразу ушел? — спросил он.

— Нет, я хочу, чтобы ты остался!

— Это я и хотел услышать, — прошептал он.

Через некоторое время он сказал:

— Окажи мне одну услугу, а то я, взрослый мужчина, разревусь у тебя на глазах.

— Что я должна сделать?

— Иди в ванную и оставайся там, пока я не уйду. Пока я тебя вижу, у меня не хватит сил расстаться с тобой, хотя, конечно, тогда, в машине, ты была права. Помнишь, ты сказала, что это не пойдет на пользу ни мне, ни тебе. Но теперь ты хотя бы увидела меня таким, какой я есть. — Он попробовал улыбнуться.

Руфь сидела в ванной, пока не услыхала, как за ним захлопнулась дверь. Она выглянула в комнату, увидела пустую кровать. Бутылку, пятно на столе и орхидею. Но его не было.

Она подошла к шкафу. Там висела только ее куртка. Всхлипывая и спотыкаясь, Руфь подошла и открыла окно. Внизу текла волна из человеческих голов. Люди шли группами или парами. Одиночек почти не было. Горма нигде не было видно.

* * *

Руфь успела на последний автобус, идущий в их городишко, но ей пришлось тащить до дому чемодан, потому что такси уже не ходили. Дождь то падал отвесно, то стелился параллельно земле, и ее любовь к этой северной части страны подверглась серьезному испытанию.

Квартира была пуста, но на столе лежала записка от матери. Она приезжала в гости и забрала Тура с собой на Остров. В морозильнике лежит рыба, домашний хлеб и морошка.

Ничто не свидетельствовало о том, что Уве уехал куда-то далеко, его машина была припаркована у дома. Пока Руфь снимала с себя мокрую одежду и ставила чайник, она размышляла, где он может быть.

Неприятный запах напомнил ей, что помойное ведро давно не выносили, поэтому она снова надела сапога и вышла на улицу. Закрывая крышку мусорного контейнера, она заметила за занавесками пустой квартиры в первом этаже движущиеся тени. Там внутри горел неяркий свет.

Невидимые часы взялись тикать, отсчитывая время наступившего в душе ледникового периода. В той квартире не могло быть неяркого света. Там должно было быть либо тем но, либо должен был гореть нормальный свет. Уве сам покрасил там потолки перед приездом учителя, которому предназначалась эта квартира.

Руфь осторожно опустила крышку контейнера и вернулась в подъезд. Дверь в нижнюю квартиру легко открылась. Неужели я это вынесу? — подумала она и зашла в прихожую.

Там горел свет, дверь в большую комнату была приоткрыта. Руфь услыхала их, еще не войдя в комнату. Любовная игра была в самом разгаре. По знакомым звукам Руфь поняла, что Уве вот-вот будет удовлетворен.

Ей удалось мобилизовать все силы. Она подняла руку и, не промахнувшись, нажала указательным пальцем на кнопку выключателя. В комнату хлынула волна света.

Руфь могла представить себе на тюфяке в углу комнаты любую женщину, только не жену ректора Берит. На ведерке с белой матовой краской валялись ее трусики. Другая одежда была разбросана так, будто ее разметал ветер.

Когда Берит повернулась, чтобы прикрыть наготу, у нее на талии обнажились складки жира. На лице у Уве было написано страдание: видно, своего он так и не получил.

Руфь охватила глупая дрожь, передавшаяся рукам и ногам. Хорошо, что она была в сапогах, они-то и не позволили ей упасть. Она шагнула к ним и наступила на бюстгальтер Берит. При ярком свете он казался огромным, резинка была растянута.

Руфь остановилась, когда ее сапог коснулся ноги Уве. На щиколотке у него был белый шрам. Однажды она поцеловала этот шрам. Сейчас Уве полулежал на Берит, опираясь на руки и на колени, налившиеся кровью глаза уставились на Руфь. Он, видно, давно не брился.

Его ли взгляд, а может, главным образом, охватившая ее усталость дали ей понять, что пора ставить точку. Приняв это решение, Руфь снова смогла дышать.

— Я только хотела узнать, подать ли вам кофе сюда или вы предпочтете подняться наверх, — охрипшим голосом сказала она, хотя слова ее прозвучали очень отчетливо.

Поднимаясь по лестнице, она опиралась о перила и думала, что вода в чайнике, наверное, уже выкипела. На кухне ее встретил пар. Она выключила плитку, сняла чайник с конфорки, сбросила сапоги и рухнула на стул.

Бедный Уве! Она ведь давно все знала. Почему же тогда она так возмутилась? Или это было не возмущение? А знобящее чувство свободы?

Руфь смутно помнила свои огорчения. Бессонницу, грусть, равнодушие к Уве или отвращение к нему. Но их симптомы давно исчезли, остались одни тени. Теперь ею владело единственное желание: скорее бы все было кончено. Этот нарыв следовало поскорее вскрыть.

Желание всегда проявлять сдержанность мешало Руфи раньше понять, что ей надо спасать себя. И не то, что случилось в нижней квартире, заставило ее очнуться. Оно только сделало все очевидным. Встреча с Гормом — вот что открыло ей глаза.

В самолете Руфь придумывала оправдания, почему она вернулась на день позже.

«Столько всего, я просто задохнулась. Мне нужно было время, чтобы прийти в себя. Хотелось посетить Осеннюю выставку, Национальную галерею. Нравится тебе или нет, но это так», — собиралась она сказать Уве.

И даже написала это на полях документов, полученных ею на конференции, как если бы это были ее соображения о позиции Союза норвежских учителей в отношении повышения заработной платы школьным учителям.

И, словно она писала картину, у нее возник образ, который еще не попал на холст. Что-то постороннее, закованное в белые нейлоновые кружева перед алтарем. Это она. Руфь помнила жесткую ткань подвенечного платья, его швы, раздражавшие кожу. Она ощущала их до сих пор.

Но как она допустила это? Ведь она знала, что это ошибка.

* * *

Раньше мысли об Академии Художеств были только опасными мечтами. Теперь они стали реальностью. Руфь позвонила и поговорила с теплым женским голосом, который четко и ясно ответил на все ее вопросы.

Она узнала, какие работы нужно представить вместе с заявлением о приеме. Если она пройдет предварительный отбор, ей придется держать еще и вступительный экзамен. Главное, не опоздать с подачей заявления. Впрочем, времени у нее достаточно, потому что в этом году прием уже закончен. Если ее примут, она, безусловно, получит стипендию.

Дама спросила адрес Руфи, чтобы прислать ей анкеты и необходимую информацию.

Руфь никогда раньше не замечала, что у телефонной трубки такая совершенная форма. Круглая, черная. Удобная для руки. Удобная для уха.

— Если вы хотите представить свои работы, будет лучше, если вы сами их привезете. Упаковка и пересылка стоят дорого и не слишком надежны. Если у вас будет возможность приехать в Осло, мы примем ваши работы в любое время. В Доме Художника достаточно места. Оставьте их у дежурного. За лестницей и вниз в подвал, — сказала дама.

— Хорошо! — радостно откликнулась Руфь, мысленно благословляя Союз норвежских учителей, который, безусловно, поможет ей переправить свои работы дежурному в Доме Художника.

Ее охватило опьянение. Похожее на опьянение от вина, но при том, что голова оставалась ясной.

Она позвонила в правление Осенней выставки и тоже узнала все, что хотела, хотя на этот раз отвечавший ей голос звучал более скептически, чем у дамы в Академии Художеств.

Однажды апрельским воскресным днем Руфь смотрела на улицу из окна гостиной. Она была одна. Солнце стояло над крышей соседнего дома. Хрупкие пастельные тона стекали с кромок облаков. Но небо вокруг них было темное и тревожное. Как и много раз раньше, красота таила насмешку. Объяснить этого Руфь не могла.

Она побывала в Осло на конференции. А теперь ее картины были переданы дежурному в Доме Художника. Страх перед судом мэтров вызывал в ней удушье, поэтому она старалась не думать о нем.

Ее взгляд вернулся в комнату. К графину с уксусом, забытому на подоконнике. В круглой стеклянной пробке графина отражался пейзаж за окном. Миниатюрная картина в тех же тонах и со всеми подробностями. Только перевернутая.

Там за окном мир уже стал картиной, насмешливой и вызывающей. Он таил в себе способность изменяться и уничтожаться. И мог превратить самое Руфь в ее миниатюрный портрет, отраженный в стеклянной пробке.

Руфь унесла графин с уксусом на кухню и поставила его на стол, в тень. Без солнечных бликов графин выглядел пустым и матовым. Она приготовила краски и кисти, чтобы закончить начатую картину, но ее отвлекало воспоминание о перевернутой картине в стеклянной пробке.

В четыре часа она решила заварить себе чаю, и ею овладело искушение снова поставить графин на подоконник. Он отразил перевернутую вверх ногами террасу соседей. Занесенный снегом ящик для цветов с погибшими растениями и другие предметы.

Руфь наклонилась и увидела в пробке собственный глаз. Круглый, похожий на искусственно возведенную запруду. Когда она не моргала, он казался мертвым. Уставившаяся на тебя точка в стекле. Энергичными мазками Руфь перенесла свой глаз на холст. Принесла зеркало и писала, глядя в собственный зрачок. Он дрожал, словно насекомое, оказавшееся между двумя стеклянными стенками. Она даже не пыталась закончить мотив с церковной колокольней. Все заполнил только ее глаз.

Ей казалось, что покой этого дня зависит от того, превратит ли она свой зрачок в насекомое, придавленное рухнувшей колокольней.

* * *

Руфь привела Тура домой от женщины, с которой оставляла его днем, его непромокаемые штаны скрипели, когда они поднимались по лестнице.

Дома их ждал Уве с письмом, напечатанным на машинке.

— Что это значит? — раздраженно спросил он и протянул ей письмо. Из письма он узнал, что работы Руфи приняты и она допущена до экзаменов в Академию Художеств.

Руфь села на пол и притянула к себе Тура. Дрожащими руками стала снимать с него верхнюю одежду.

— Это значит, что, если я сдам приемные экзамены, меня примут в Академию.

— Но ведь Академия в Осло!

— Тогда мы переедем в Осло! — решительно сказала она.

— Мы?.. В Осло? Ни за что в жизни!

— Ты можешь делать, что хочешь, а я перееду. А сейчас мне надо варить селедку.

— Я не хочу есть, — сказал он и ушел.

Но она была к этому готова. Если бы у нее ничего не вышло, она не стала бы рассказывать ему, что пыталась поступить в Академию. Теперь же ей никто не мог помешать. Ни Уве. Ни Эмиссар с матерью. Ни даже сам Господь Бог.

Уве вернулся домой, когда Тур уже спал. Его вид разочарованного и сломленного человека не тронул ее.

— Сегодня ты рано, — заметила она, понимая, что впереди война, которую она не должна проиграть.

Он тяжело опустился на диван и кивком предложил ей сесть рядом. Она не села, продолжая подбирать разбросанные Туром игрушки.

— Руфь, — умоляюще позвал он, но она не ответила.

— Ты могла бы подождать несколько лет, пока Тур не станет постарше, тогда бы мы переехали все вместе. Обещаю тебе.

— Сначала я должна сдать вступительные экзамены. Но если меня примут, я перееду и заберу с собой Тура.

Она не предвидела его реакции. Он побагровел от гнева и, с трудом подбирая слова, довел до ее сведения, что Тур останется у него, независимо от того, где в мире будет находиться его легкомысленная мать.

— Ладно! Пусть он остается с тобой. Для него так будет лучше.

— Ты сумасшедшая, — сказал Уве голосом, который свидетельствовал, что он не верит в серьезность ее намерений.

Перед отъездом в Осло на экзамены Руфь старалась избегать любых ссор и трений. Она просто берегла свои силы. Иногда она думала, что не останется жить с Уве, даже если не поступит в Академию, и что хорошо бы найти работу в другом месте.

Когда Уве понял, что Руфь не откажется от экзаменов, он сдался. Он как будто и мысли не допускал, что она может их сдать. Он даже помог ей с деньгами и настоял, чтобы она остановилась у его племянницы на ту неделю, пока будет рисовать углем обнаженную натуру.

Каждый день Руфь думала о Майкле и пыталась вспомнить все его советы. Вечерами она бродила по городу, перед которым теперь почти не испытывала страха. Она чувствовала себя канатной плясуньей, которая недавно обнаружила, что умеет сохранять равновесие.

Многие абитуриенты раньше занимались в Училище прикладного искусства или с частными учителями. Они знали город и после экзамена исчезали каждый к себе.

Когда Руфь увидела их работы, она, сравнивая их со своими, то исполнялась оптимизма, то впадала в отчаяние. В первый день даже модель пугала ее своей обнаженностью.

Путь Руфи пролегал от Майорстюа до Академии Художеств. Нина, племянница Уве, жила в тесной двухкомнатной квартире с двухэтажной кроватью в единственной спальне. Нельзя сказать, что Руфь подружилась с нею, но Нина умела быть незаметной, так что все было в порядке.

Нина работала на почтамте и рано уходила из дому, у Руфи был свой ключ от квартиры. Утром она в одиночестве пила кофе в тесной кухне с облезлым буфетом и капающим краном, и гул уличного движения наполнял ее горячей и необъяснимой радостью.

По вечерам, ложась на верхнюю кровать, она, молитвенно сложив руки, думала о Майкле и бабушке. Бабушке и Майкле. Им она — маленькая, упрямая девочка — доверяла свои заветные мечты.

Но в ночном поезде по пути домой с нею был Горм. Колеса пели в свободном ритме. Он донага разделся перед ней. Особенно нагими были его глаза.

* * *

В тот день, когда она вскрыла письмо и прочла, что ее приняли в Академию, она положила остальную почту в холодильник и достала оттуда печеночный паштет. Паштет покрылся корочкой. Руфи пришлось взять чайную ложку, чтобы соскрести ее.

Когда банка была пуста, она открыла банку с макрелью в томате. Любимое лакомство Уве. Покончив с макрелью, Руфь принялась за козий сыр. Он был безвкусный, но жег язык. Съев половину сыра, она стала разглядывать на нем отпечатки своих зубов, и ей стало смешно.

Она положила сыр обратно в холодильник и обнаружила там три счета, которых даже не открыла. И тут она заплакала, громко всхлипывая.

Как прошел конец дня, Руфь не помнила, но, очевидно, он ничем не отличался от всех остальных. Вечером, в ванной, она увидела, что давно не стригла ногти и они сильно выросли. Она взяла ножницы и коротко их обстригла.

В следующий раз я буду стричь ногти уже в Осло, подумала она.

Глава 21

Илсе Берг встретила их в строгом темно-синем костюме с шарфиком в вырезе жакета.

Им подали кофе и витой хлеб, а она тем временем с несомненной самоуверенностью излагала им свои соображения. Из ее анкетных данных Горм знал, что ей тридцать восемь лет.

Она охотно займется делом «Гранде & К°» против коммуны, это будет ее первое дело в родном городе. Она возвращается на Север в середине ноября. Темные, подстриженные по уши волосы. Просматривая принесенные Гормом бумаги, она каждый раз надевала большие очки в темной оправе. От этого она казалась старше и недоступнее.

Горм заметил, что Илсе не приняла легкий, граничащий с флиртом тон Турстейна, однако не поставила его на место. Она обращалась к тому из них, кто говорил, отвечал и задавал вопросы.

— По-моему, вы работали у нас, когда учились, во время ваших каникул? — спросил Горм.

— Верно. Кажется, мы с вами несколько раз встречались?

— Да, я помню.

Турстейн спросил, почему она решила вернуться на Север, прожив столько лет в Осло. Она ответила деловито: ей давно хотелось испробовать свои силы в самостоятельной работе, а тут ей сообщили, что в ее родном городе требуется адвокат по личным делам.

— Значит, не по личным причинам? — попробовал сострить Турстейн.

— Если человек добровольно меняет место работы и жительства, то, мне кажется, это всегда имеет более или менее личную причину. В данном случае моя личная причина не имеет существенного отношения к моему сотрудничеству с «Гранде & К°».

Горм взглядом предупредил дальнейшие вопросы Турстейна.

— Мы бы хотели, чтобы вы как можно скорее занялись нашим делом, — сказал он. — Хотелось бы начать строительство уже весной. Подрядчик нас подгоняет, и мы опасаемся, как бы он не предпочел другие предложения. Мы уже надстроили два этажа над нашим старым зданием, но, к сожалению, этого недостаточно. Ведь мы рассчитывали, что флигель, выходящий на набережную, будет готов одновременно с надстройкой.

— Судя по сообщенным вами сведениям и доступным официальным документам, которые я уже изучила, мне это дело не кажется бесперспективным. То, что фирма «Гранде & К°» уже владеет участком земли, представляется мне решающим. Как я понимаю, вы хотели бы, чтобы это дело было решено полюбовно, а не в зале суда?

— Да, было бы желательно избежать судебного процесса, — сказал Горм.

— Когда я в начале недели разговаривала с адвокатом Вангом, он дал мне понять, что фирма готова на многое, чтобы выиграть дело.

— Безусловно. Ведь судебный процесс — процедура длительная, а нам надо расти. Как вы понимаете, коммуна хочет за счет этой земли расширить набережную. Если они это сделают, судебного процесса не избежать.

— Думаю, политики считают, что среда не понесет урона, если Морская улица станет вдвое шире и по набережной пойдет вдвое больше тяжелого транспорта. Но этому проекту есть альтернатива, не затрагивающая центра города. Мне известно, что уже пущены в ход значительные силы, не имеющие отношения к политике, чтобы осуществить эту альтернативу, — сказала она, сняла очки и предложила им еще кофе.

Турстейн тут же протянул свою чашку, увидев в этом предлог задержаться у адвоката.

На письменном столе Илсе Берг не было ничего лишнего. Она убрала бумаги, которыми пользовалась во время переговоров. На столе возле телефона остался маленький каталог: «Государственная художественная выставка». Горм, вопросительно глядя на Илсе, протянул руку, и она дала ему каталог.

— Я недавно была на этой выставке, меня интересуют не только параграфы закона, — весело сказала она.

Горм с отсутствующим видом листал каталог, а Турстейн пытался выяснить у Илсе, как она вообще проводит время в этом городе Тигра[31].

Бросив беглый взгляд на первую случайно открытую страницу, Горм увидел: «Нессет Руфь, г. р. 1943. Встреча. Масло. 131x71. 3000 крон».

Неужели еще кого-то зовут точно так же? Он раскрыл список художников в конце каталога. В адресе Руфи был указан тот самый городок, который она называла, когда они встретились у Турстейна. Это она!

— Ну, что скажешь? — спросил Турстейн у Горма, когда они вышли на улицу.

— По-моему, она нам подходит. Но тебе следует воздержаться от панибратского тона.

— Что ты имеешь в виду?

— Коммерция и флирт — недопустимая комбинация.

— Жизнь скучна, иногда хочется расслабиться.

— Она профессионал. Нам нужно, чтобы она сделала для нас важную работу.

— Директор сегодня склонен к назидательности, — кисло заметил Турстейн.

Горм промолчал.

Когда она дошли до улицы Карла Юхана, Турстейн предложил пообедать за счет фирмы, как он сказал, отметить хорошо проделанную работу.

— У меня дела. Поешь один и не забудь взять счет, — коротко ответил Горм.

— Что за дела?

— Художественная выставка. Встретимся в аэропорту.

— Ты ходишь по выставкам, когда бываешь в Осло? — скривился Турстейн.

— Хуже того. Я еще бываю в опере и в театре. И на концертах. Если подвернется случай.

— Да ходи куда хочешь.

— Тогда перестань задавать глупые вопросы. Договорились? Горм махнул ему рукой и пошел через Дворцовый парк, мимо статуй львов в Дом Художника. Он купил каталог и нашел нужную картину на втором этаже. Сюжет оказался совсем не таким, каким Горм представлял его себе по названию — «Встреча». Он остановился перед картиной.

Сначала белая собака с черными пятнами произвела на него почти путающее впечатление. Она летела на него, открыв пасть и глаза, и была поразительно живой, несмотря на то что манера письма была далека от реалистической.

Собака и в то же время не собака. Странное название для такого сюжета. Казалось, собака улыбается, хотя пасть ее внушала ужас. Было видно, что она пытается остановиться и что ей это не удается.

Из-за перспективы передняя часть туловища была преувеличенно крупной, и вытянутые лапы с острыми когтями могли испугать кого угодно. И тем не менее, во всем этом было что-то мягкое, почти умиротворяющее.

Вскоре Горм понял, за счет чего создастся такое впечатление. У собаки были зеленые человеческие глаза. Совершенно реалистические. Тогда как вся остальная картина реалистической не была. Грубые мазки на темно-синем фоне.

Горм не знал, нравится ли ему картина. Но это не играло никакой роли. Он спустился в контору на первом этаже и сказал, что хочет купить картину Руфи Нессет «Встреча».

— Хорошее приобретение. Эта картина получила приз газеты «Моргенбладет», — сказал служащий и объяснил Горму, что выставку повезут по нескольким городам и поэтому он сможет получить картину только в конце года.

— Я потерплю, — сказал Горм и подписал нужные документы.

— Вам повезло, вы пришли вовремя. Сегодня несколько человек уже интересовались этой картиной. После объявления цены.

Горм с благодарностью подумал об Илсе Берг и ее интересе к искусству и еще раз прошел по выставке. Но все время видел перед собой глаза на втором этаже и в конце концов снова пошел туда.

Пятнистая собака смотрела на него своими человеческими глазами, и Горм вдруг почувствовал, что видит друга. Теперь это был его друг.

После их последней встречи Руфь стала частью его жизни. И хотя он не мог приблизиться к ней, он продолжал о ней думать.

В тяжелые минуты он жалел, что не остался у нее, несмотря на звонок мужа. Но он знал, что это все испортило бы. Он понял это, когда она сняла трубку и старалась ответить мужу, не прибегая ко лжи. Он не мог заставить ее лгать.

Перед тем как сесть в самолет, он нашел газету, в которой было напечатано интервью с победительницей конкурса. С фотографией Руфи в окружении каких-то людей.

Там говорилось, что она счастлива, получив этот приз. В ней было что-то ранимое и удивленное, и это тронуло Горма. Серьезная молодая женщина, которая говорит, что она счастлива. Его Руфь, такая, какой он ее помнил.

Пока самолет готовился к взлету, Горма охватило желание ее увидеть. Почувствовать ее рядом. Может быть, рассмешить. Чтобы она громко засмеялась. Неважно, над чем.

Турстейн сел у окна, он собирался вздремнуть, поэтому Горм мог без помех писать в своем желтом блокноте:

«После того как он, в полном смысле слова, целиком обнажился перед ней, он приобрел частицу ее души. Картина, независимо от того, что на ней изображено, каждый день будет открывать ему доступ к Руфи. Поскольку именно мысль создает искусство, благодаря картине можно ближе всего подойти к душе художника. Независимо от того, какое у Руфи тело и кому оно принадлежит, он владел ею в той тайной действительности, которую никто не мог разрушить. Сознание, что она существует, делало ее для него живой».

* * *

На другой вечер после возвращения из Осло Горм пошел в свою новую квартиру. В квартире были большие окна с видом на море и город. Но еще почти не было мебели и не висели портьеры. Он стоял и смотрел в окно. Море и небо сливались в единое пространство с блеклыми звездами и полумесяцем. В гавани и в городе уже горели огни. У Горма мелькнула странная мысль: здесь хорошо заниматься живописью. Даже ночью.

Картина Руфи должна висеть в его новом кабинете, на стене напротив письменного стола. Кубкам и дипломам отца придется потесниться. Это будет прекрасный предлог избавиться от них.

Вообще, он может устроить уголок Герхарда Гранде в планируемом новом павильоне, выходящем на набережную. Со стеклянными витринами и всем, что положено.

Когда картина приедет к нему, он выселит отца из своего кабинета!

* * *

Илсе Берг понадобилось два месяца, чтобы убедить политиков и противников, что было бы неправильно расширять набережную перед зданием «Гранде & К°». Экспроприация отпала, и городской совет согласился на строительство делового здания ближе к гавани. В том числе еще и потому, что Гранде взял на себя расходы по устройству парка, примыкающего к той части, что спускалась к морю.

Илсе заставила коммуну принять участие в финансировании архитектурного конкурса по устройству свободной зоны, и наконец-то, после семи лет неопределенности, строительство могло начаться.

Горм пригласил своих ближайших сотрудников в ресторан, чтобы отпраздновать победу. Турстейн был в ударе и разглагольствовал о собаке, которая уже расположилась в кабинете директора.

— Ты имеешь в виду картину? — спросила Илсе.

— Она кого угодно испугает до смерти, — сказал Турстейн.

— А по-моему, она красивая. Вы собираетесь продолжить традицию «Гранде & К°», вкладывая деньги в искусство? Покупка картины вошла в бюджет нового строительства?

— Боюсь, в очень незначительной степени. Картины, которые покупал отец, лучше подходят к старому отделению.

— Он по-настоящему любил искусство, — резко сказала Илсе.

Горм с удивлением взглянул на нее. Иногда она бывала неприступной, вот как сейчас. Илсе вообще не вызывала желания защищать ее. Он должен был признаться, что, на свой лад, она ему нравится. И не только своей способностью решать трудные вопросы.

— Одну из отцовских картин я повесил в своем новом кабинете. Эсполин Юнсон[32]. В детстве это была моя первая встреча с искусством, — прибавил он.

— Я ее помню. Первое, что я тогда заметила… — Она замолчала, словно не решалась что-то сказать.

После обеда, когда многие уже ушли, они решили закончить вечер в баре. Когда Турстейн отошел от столика, Горм спросил у Илсе, что ему следует сделать, чтобы показать ей, как высоко он ценит ее заслуги.

— Я ведь уже получила тот гонорар, какой хотела, — ответила она, глядя ему в глаза.

И он почувствовал, что превосходство на ее стороне. Объяснить этого он не мог.

Помолчав, она закурила сигарету и посмотрела на него сквозь кольца дыма.

— Однако кое-что мне хотелось бы у вас попросить, раз уж вы сами заговорили об этом.

— И что же это?

— Мне бы хотелось, чтобы вы разрешили мне провести выходные в вашем доме в Индрефьорде. Если вы не против, конечно.

Горм не был уверен, что ему удалось скрыть удивление.

— Вы можете получить ключи в любую минуту. Для дома это только полезно. Я хочу сказать… моя мать никогда не ездит туда. Да и остальные члены семьи тоже. Только я.

Она кивнула.

— Ведь он там…

— Я знаю, — сказала она.

* * *

Илсе позвонила уже на следующий день и сказала, что хотела бы поехать в Инд ре фьорд в ближайшие выходные. Они договорились, что она заедет в контору за ключами.

Приехав, она первым делом обратила внимание на то, как он повесил картину Руфи. Повернувшись к нему спиной, она склонила голову набок.

— Со своего места за столом вы можете смотреть на нее, когда захотите, но все, кто приходит сюда, видят картину, только повернувшись, чтобы уйти. Это сделано сознательно?

— Чтобы я всегда ее видел? Да.

— Не знаю, почему, но в этом есть что-то вызывающее, — задумчиво сказала она. Потом вдруг резко обернулась и посмотрела на него.

— Пожалуйста, подойдите сюда и встаньте рядом с картиной, — скомандовала Илсе.

Он неуверенно рассмеялся.

— Зачем?

— Идите сюда!

Он неохотно подошел к ней и позволил поставить себя рядом с картиной.

— Мне бы следовало работать в уголовной полиции, — сказала она.

— Может быть. Ну, а дальше?

— Вы знаете, что у далматинца ваши глаза?

Горм повернулся к картине и встретился с зелеными глазами.

— Я согласен, что у собаки человеческие глаза, но мои?.. — пробормотал он.

— То же самое выражение.

— Я польщен, что от вас не укрылось, что у меня собачье выражение глаз, — сухо сказал он и протянул ей ключи от дома в Индрефьорде.

— Спасибо. Дело не в собачьем выражении. Я не хотела вас обидеть.

— Ну и прекрасно! — сказал он и невольно взглянул на картину.

Потом подумал, что, наверное, нужно посвятить ее в некоторые практические вещи, с которыми она столкнется в Индрефьорде. Например, что насос качает воду медленнее, чем хочется, и что растапливать камин надо осторожно, иначе он начнет дымить.

— Вы бывали там раньше? — спросил он по наитию.

— Да, несколько раз. Он давал мне ключи. Он был такой великодушный!

Заметив, что она задержала дыхание, прежде чем ответить ему, он сразу все понял. Отец и Илсе Берг! А не подумал ли он об этом еще в тот раз, когда она давным-давно подавала им кофе в конторе? Но тогда он отбросил эту мысль как недостойную.

— Вы хорошо его знали? — спросил он, не глядя на нее.

— Нет! — быстро ответила она, даже слишком быстро.

Если б она сказала, что его вопрос неуместен или еще что-нибудь в этом роде, это прозвучало бы более убедительно, чем ее короткое «нет». Горм безуспешно пытался поймать ее взгляд.

— Однажды я видела вас там, — медленно сказала она и посмотрела на него.

— Правда?

— Я бросила якорь в бухте за вашим домом, конечно, нарушив право частного владения.

— Велика важность! Почему же вы не вошли в дом?

— Потому что вы сидели на скале перед домом и, по-моему, плакали.

Он с удивлением поднял на нее глаза.

— Вы смотрели в бинокль? — Он хотел пошутить.

— Да, я смотрела в бинокль.

Между ними возникло странное напряжение. Стало покалывать кожу.

— В какое время года это было?

— Весной.

Он покачал головой.

— Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть.

— Что опровергнуть? Что вы сидели и плакали?

— Я этого не помню. У вас есть лодка? — вдруг сообразил он.

— Да, новая мощная моторка, двадцать пять футов. Когда я одна, мне надо быть уверенной, что я смогу быстро добраться до берега.

Он помог ей надеть пальто, она взяла папку с документами и пошла к двери.

— В понедельник мы обсудим детали договора с коммуной, — сказал он.

Она кивнула и скрылась.

Горм дошел до того, что спустился в магазин, взял там зеркало и после работы долго изучал свое отражение рядом с картиной.

Он ощущал присутствие Руфи. Видел, как она стоит с кистью в руке и пишет далматинца. От непривычного чувства гордости он стоял один в своем кабинете и смеялся. Потом он спрятал зеркало в ящик и некоторое время сидел наедине с теми глазами на стене.

Только вечером Горм вспомнил об интересе, проявленном Илсе к Индрефьорду. Отец и она. Может, она знает, о чем отец думал в последние дни перед смертью?

Обычно Горм несколько раз в году провожал мать на кладбище к могиле отца. В день Всех святых. В сочельник. В Новый год. Летом. Ее всегда интересовало, как выглядит могила, сухая земля или влажная. Она просила его позаботиться, чтобы там посадили что-нибудь красивое, чтобы, как она выражалась, у могилы был ухоженный вид.

С отсутствующим видом она проводила на кладбище всего несколько минут, не проявляя ни горя, ни сожаления. Об отце и об их общей жизни она говорила крайне редко. Очевидно, «сухая или влажная земля» или «посади там что-нибудь красивое, но не слишком яркое» было для нее гораздо важнее.

А он сам, как он вел себя, стоя у могилы отца? Поддакивал матери, подавал ей руку. Но никогда ни о чем не спрашивал, ни об отце, ни о сестрах. Не вспоминал прошлого, но и не досаждал ей разговорами о будущем.

По возвращении домой мать часто была взволнована и плакала. Уйти от нее, когда она была в таком состоянии, он не мог. Но плакала ли она по отцу? Или по своей собственной жизни? Неужели мать действительно вздохнула с облегчением, когда отца не стало?

Неужели жизнь отца и матери была обоюдной игрой, в которой чувства были закамуфлированы, как того требовали приличия и необходимость?

Горм попытался вспомнить, что произошло, когда Илсе видела его перед домом в Индрефьорде. Он никогда не плакал там на скале. Разве что в детстве.

А может, она хотела этим оправдать то, что тайком подглядывала за ним? Тогда зачем было рассказывать ему об этом?

* * *

Вечером в субботу Горм все еще не мог отделаться от этой мысли. Почему она рассказала ему заведомую ложь? Потому ли, что хотела рассказать что-то другое?

Он мысленно представил себе такую сцену: отец и Илсе Берг стоят на носу их старой моторной лодки в Индрефьорде. Камень лежит в мешке, завязанном веревкой. Она помогает отцу обвязаться этой веревкой. А потом сталкивает его с лодки в том месте, где нет поручней. Еще до этого они вместе привязали конец этой длинной веревки к якорной цепи, чтобы легче было найти труп.

Горм поднял трубку и позвонил домой. Ответила Ольга. Он попросил передать матери, что поедет в Индрефьорд и вернется домой только в понедельник после работы. Потом поднялся в квартиру, переоделся в джинсы, фланелевую рубашку, джемпер и ветровку.

Перед уходом он оглядел комнату и решил, что ему надо в конце концов переехать сюда. Придется матери пережить и это.

Пока Горм ехал вдоль фьорда, он убеждал себя, что ехать за Илсе было чистым безумием. Однако мысль о ней и об отце вкупе с историей о том, что он якобы сидел на скале и плакал, уже не отпускала его. Он должен был увидеть ее в тех условиях, в каких они с отцом, вероятно, встречались.

Оставив машину на заросшей травой дороге, он прошел через лесок к дому. Предлог для своего появления он уже придумал.

С холма он увидел ее лодку. Она была пришвартована носом к скале, с кормы был брошен якорь. Стояли августовские сумерки, и Горм обошел вокруг дома, чтобы посмотреть, нет ли кого-нибудь в гостиной. Лампа над столом была зажжена, но он никого не увидел. Значит, она здесь одна.

Слабо пахло от гриля перед домом. Старая обрезанная бочка из-под нефти с решеткой. Горм вспомнил, как в детстве летом они жарили на этом гриле колбаски или отбивные. Зимой здесь пахло ржавой водой и сыростью. Должно быть, Илсе пришлось здорово потрудиться, чтобы все очистить, прежде чем она смогла разжечь огонь.

В кухонном окне виднелась тень от ее согнутой спины. Почему-то она не сняла в доме кепочку. Приемник был включен. Передавали сводку погоды. Когда он постучал в двери сеней, она выключила приемник. Тишина подсказала ему, что она гадает: это еще что такое? Или: кто бы это мог быть? Потом послышалась громкое: «Войдите».

Илсе нарезала на столе филе сайды и, увидев его, не выразила ни малейшего удивления. Из-за света или из-за кепочки она выглядела намного моложе. Щеки у нее пылали. Очевидно, она весь день провела в море.

— Я приехал, потому что газ и дрова заперты в сарае, а я забыл дать вам ключ от него, — сказал он.

— Правда? Там я еще не была. — Она отложила нож и сполоснула под краном руки.

— Значит, все в порядке, — сказал он, стоя в дверях.

— Заходите же, все-таки это ваш дом. — Она улыбнулась и развела руками.

Он сделал несколько шагов и протянул ей ключ. Конечно, он мог бы положить его на стол или повесить на крючок возле двери, где было его обычное место. Но Горм этого не сделал.

— Спасибо за заботу! Вы поужинаете со мной? По пути сюда я наловила сайды.

Сначала он хотел отказаться, но потом вспомнил о цели своего приезда.

— Спасибо, это очень заманчиво!

Он чувствовал себя немного странно в собственном доме в гостях у Илсе Берг.

— Чем могу помочь?

— Накройте на стол.

Он снял джемпер и вымыл руки.

— Ты хорошо воспитан, — поддразнила она его и бросила ему полотенце.

— Тебе так кажется? — Он не удержался от смеха.

— Нет, не здесь, а в гостиной, — поправила она его, когда он хотел накрыть стол в кухне. — У меня есть белое вино. Или пиво, что хочешь.

— Лучше вино. Вообще-то, в погребе достаточно и того и другого.

— Прекрасно! Может, здесь есть и бокалы?

Как будто она не знает, подумал он. Отец наверняка наливал им вино в старинные зеленые бокалы. Он достал два бокала и посмотрел их на свет.

— Неплохо, по-моему, подойдет. Что скажешь?

— Прекрасно, — ответила она, даже не взглянув на бокалы. Илсе завернула рыбу в фольгу и унесла, чтобы зажарить на гриле. Она что-то напевала. Что-то неопределенное. Слух у нее был неважный.

Они сели за стол, и Горм заметил, что она ест, не соблюдая городских приличий. Она вообще была здесь совершенно другая. Лицо у нее пылало. Когда она наклонялась над столом, в вырезе майки виднелась ее грудь.

— Очень вкусно, ты мастерица готовить рыбу, — сказал он, отдавая ей должное.

— А твоя заслуга в том, что она не сгорела. — Илсе улыбнулась, и на щеках у нее заиграли глубокие ямочки. Горм попытался представить себе, как эти ямочки действовали на отца.

Когда они курили после еды, он спросил легким тоном:

— Наверное, мне пора подумать о возвращении.

— После того как ты выпил столько вина? — вызывающе спросила она.

— Я же поеду проселочной дорогой, там практически нет никакого контроля.

— А жизнь и здоровье, выходит, уже ничего не значат? И добрая директорская репутация тоже? — В ее голосе звучала насмешка.

Шнуровка на вырезе ее майки распустилась. Красный шнурок лежал на голой коже. Она подняла бутылку и вылила остатки вина в его бокал. Он не сопротивлялся, и больше о его отъезде речи уже не было.

Поставив кофе, Илсе заметила ему, что в доме холодновато.

— Я принесу дров. — Он поднялся.

Илсе повесила ключ от сарая на его место. Она уже не скрывала, что ей все в доме известно.

Он растопил камин, а она приготовила кофе. Тишина между ними не внушала доверия. Уже за кофе он спросил, как ей нравится в родном городе.

— Спасибо, хорошо. А тебе самому? — Она вытянула на половичке босые ноги и откинулась на спинку кресла.

— Я много езжу.

— У тебя, кажется, есть маленькая дочь? — вдруг спросила она.

— Да, Сири, они с Турид живут в Трондхейме. — Он сам слышал, что его голос звучит слишком беспечно, потому что она быстро спросила:

— И тебе это безразлично?

— Какой из меня отец? К тому же я живу слишком торопливо, чтобы успеть еще раз жениться.

— Значит, ты даже не развелся?

— Нет.

Возникла пауза, и никто из них не хотел ее нарушить.

— Ты молодой, еще найдешь себе другую, — наконец обнадеживающе сказала она.

Вот он, подходящий момент. Теперь его ход.

— А ты нашла другого?

— Что ты имеешь в виду?

— Может, у тебя и у Турид был один и тот же противник? — Он откровенно смотрел на нее.

Илсе ответила удивленным взглядом. Он видел, что она затаила дыхание, шнурок на шее лежал неподвижно.

— Моя мать — достойный противник, — объяснил он. Она почти незаметно потерла большой и указательный пальцы.

— Ты приехал сюда, чтобы привезти ключ или чтобы сообщить мне об этом?

— И для того, и для другого.

— И какого же ответа ты ждешь от меня?

— Правды. Ничего не случится, если я узнаю ее.

— Правда у каждого своя.

— Я хочу услышать твою.

— Ты не имеешь права требовать ее от меня.

— Знаю. Но и такой ответ — тоже ответ, — сказал он, не сводя с нее глаз.

Она улыбнулась. Ее спокойствие раздражало его.

— А ты готов выслушать эту так называемую правду? — спросила она, пустив к потолку струю дыма.

— Думаю, готов, — сказал он и затушил в пепельнице сигарету. Горм слышал собственное дыхание и чувствовал, как у него напряглись мышцы лица, наконец он нашел точку, на которой мог сосредоточить внимание. Впадинку между носом и губой Илсе Берг.

— Это ты помогла ему привязать камень? — спросил он. Тишина стучала в виски. Затем Илсе откашлялась.

— В каком-то смысле, — хрипло сказала она. — Может быть. Во всяком случае это не то, за что я могла бы предстать перед судом.

Теперь ее лицо было бледным. Когда она встала и положила дымящуюся сигарету в пепельницу, Горм подумал, что сейчас она уйдет из комнаты. Взяв свою кепочку, которая лежала на стуле, она медленно вертела ее в руках, с вызовом глядя на него.

— Ты была здесь? — спросил он.

— В тот день — нет. Накануне.

— И что же случилось, когда ты была здесь? Прежде чем ответить, она оглядела комнату.

— Он сказал мне, что собирается развестись.

В камине вспыхнул огонь, но только на мгновение. Потом пламя опять начало спокойно лизать березовые дрова.

— Это было в первый раз?

— Нет. Но я и на этот раз отказалась.

Горм хотел было сказать, что именно об этом и мечтают такие женщины, как она, но не сказал.

— Я бы этого не вынесла, — сказала она.

— А другое? Другое ты вынесла?

Он скорее чувствовал, чем видел ее волнение.

— Мне трудно говорить об этом в доме. Давай пройдемся? — Голос ее звучал не совсем уверенно.

Когда они пришли на берег с остатками еды, чайки встретили их радостными криками.

Илсе показала Горму свою лодку. Она была в образцовом порядке, все сверкало и блестело. Внизу в каюте Горм начал листать лоцию, в которой были отмечены все навигационные знаки на фарватере, Илсе тем временем проверила швартовы.

— Красивая лодка, — признал он, когда она спустилась в каюту. Он провел рукой по красному дереву, осмотрел медные части, чувствуя, что она следит за ним глазами.

— Он бывал на этой лодке? — спросил Горм, повернувшись к ней спиной.

— Нет, это новая лодка. — Голос выдал, что она насторожилась.

Их разделял стол. За окном на небе висела круглая луна, окруженная облаками. Чайки еще кричали. У него в голове всплыла картина из детства. Мерцающие зеленые мели с темными пятнами в глубине.

Не отрывая глаз от навигационных знаков, отмечающих узкий фарватер, Горм спросил:

— И никто не догадывался о ваших отношениях?

Она откинула голову, и в тусклой темноте он увидел, как она закрыла глаза.

— Откуда мне знать? Твоя мать, должно быть, догадывалась. Как ты думаешь? — Глаза ее открылись, и она беспомощно посмотрела на него, как будто он должен был ей ответить.

Он вспомнил обрывки родительских разговоров. Важные встречи и работу отца. Его исключительную мягкость. Короткие объяснения, не предполагающие возражений. Его спину, направлявшуюся к выходу. Взгляд матери на эту спину. Словно она кидала веревку, которая никогда не достигала его. А потом: упреки, причуды, заботливость, обрушивающиеся на него, Горма. С силой, от которой у него не было защиты.

— И долго это продолжалось? — спросил он.

— Мне было восемнадцать, когда все началось. И длилось до последнего дня накануне его смерти, когда я хоть и с тяжелым сердцем, но порвала с ним.

— Восемнадцать! Мне тогда было девять, и я получил в подарок велосипед.

Он сразу увидел ее перед собой. Руфь. С рукой на звонке велосипеда. И свое чувство, когда мальчики увезли ее на его велосипеде.

— О чем вы говорили? — спросил он. Она задумалась.

— О природе. Об отпуске. Мы много играли. Смеялись.

— Смеялись? С отцом? И в какие же игры вы играли? — спросил он.

— Ты спрашиваешь с иронией?

— Нет, с ревностью. Он редко играл со мной. Я его совсем не знал.

— Думаешь, я знала его лучше?

— Боюсь, что так.

Волна, поднятая прошедшим вдали судном, закачала лодку. Мягко зашуршали кранцы. Тела Илсе и Горма подчинились медленному ритму качки, которая вскоре прекратилась.

— Мне очень жаль, — сказала она. — Не стоит, это уже другая история.

Она вопросительно глянула на него и продолжала:

— Он был очень изобретателен. Вечно что-то придумывал. Когда мы путешествовали, например. Он столько всего знал. О городах, в которых мы бывали. У него был богатый жизненный опыт. Я не уставала восхищаться им. Особенно вначале. И еще он был необыкновенно заботливый. Нежный.

Горму показалось, что она сейчас заплачет. Но она засмеялась. Тихим, кудахтающим смехом. Она была бледна.

На полу валялась заколка для волос. Маленькая пластмассовая ромашка. Не похоже на Илсе Берг. Или как раз похоже?

— Он научил меня всему, что нужно знать о море, о волнах, как вести лодку при зыби, — продолжала она. — Мы ходили на старой… Кстати, где она теперь?

— Продана, — коротко ответил он.

Илсе несколько раз вздохнула, как будто хотела что-то сказать, но передумала.

— Как ты узнала о его смерти? — спросил он через некоторое время.

— Прочитала в местной газете. А ты?

— Получил телеграмму. В сочельник. В Тихом океане.

— Как ты ее воспринял? — тихо спросила она.

— Я ничего не понял. Но почувствовал себя виноватым.

— Ты? Почему?

— Наверно, переоценил его отношение к себе. — Горм жестко рассмеялся. — Ведь я в некотором смысле бежал из дома.

Она долго смотрела на него.

— Я чуть с ума не сошла от чувства вины, — призналась она наконец.

— Из-за того, что отказала ему?

— Да. Тебе знакомо такое чувство? Все словно застопоривается, когда человек, с которым ты чувствовала себя совершенно свободной, вдруг предъявляет на тебя требования? Распоряжается, что тебе делать, кем ты должна стать. И так до конца жизни…

— Нечто похожее бывало, — признался Горм.

Он смотрел в иллюминатор на дальние скалы. Они были почти черные с серыми полосами. Иногда на горизонте мелькали огни пароходов.

— Он не был неудачником. Трудно представить себе, чтобы он мог оказаться отвергнутым, — сказал Горм.

— Да. И я не могу себе представить, чтобы он чувствовал что-нибудь подобное. Но он умел скрывать свои чувства. Был очень ранимый. Только давал мне практические советы, когда я говорила, что мне нужно время для личной жизни. Как, например, в последнее лето… Я сказала ему, что встретила одного человека. «Не слишком спеши», — сказал он. Он никогда не говорил о своих чувствах. И, конечно, я не понимала, что он был очень одинок.

Она хотела улыбнуться, но не смогла.

— Он терпел все мои увлечения. И связи. Никогда не пытался меня контролировать. Я всегда могла вернуться к нему, когда мои увлечения проходили. А они всегда проходили. И тогда он был рядом.

Горм вдруг сообразил, что сидит и с недоверием смотрит на нее. Ведь она говорит о его отце!

— Было в нем и что-то мрачное. Что-то вроде глубоко запрятанного отчаяния. Как будто он жил по чужим правилам. И единственным его протестом против этого была его связь со мной. И самоубийство.

Она помолчала, потом продолжала со слезами в голосе:

— Вечером накануне моего отъезда мы говорили о будущем. Я сказала, что никогда не выйду за него замуж, из-за меня разводиться не следует. Он отнесся к этому спокойно. Пошутил, что я хороший адвокат. Утром я встала и пошла искать его. Он сидел на берегу и смотрел прямо перед собой. Увидев меня, он сделал вид, что все в порядке. Думаю, он тогда уже все решил. И я должна была это понять.

— Никто не мог этого понять, Илсе.

— Тебя ведь там не было, ты не мог помешать…

— Нет, и это моя вина. Наверное, чтобы выдержать жизнь, надо уметь проигрывать, — сказал он и протянул ей руку.

Их глаза встретились.

— Спасибо за этот разговор, — прошептала она. Он думал, что сейчас она заплачет. Она не заплакала.

— Давай прокатимся. К дальнему островку, — предложил он.

— Давай! — Лицо у нее посветлело.

Мотор мягко урчал, пока Горм ходил по палубе и отвязывал швартовы.

— Готово! — крикнул он ей, и она, развернув лодку, вывела ее на фарватер.

Зажглись фонари, и на темной поверхности моря заплясали красные и зеленые блики. Перед носом лодки пенилась и бурлила вода, и Горм короткое время стоял на носу, наслаждаясь морским воздухом. Потом спустился к ней.

Они вышли из фьорда. Слабые волны с левого борта немного затрудняли маневренность. Илсе сосредоточилась на управлении лодкой. Она увеличила скорость и переменила курс.

За островками лодку подхватил медленный сильный ритм моря. Это было приятно.

Когда они миновали отмели и шхеры, Илсе дала полный газ и с вызовом посмотрела на Горма. На нее падал неяркий свет лампы, висевшей над картой. Нос лодки задрался, и они помчались в августовской ночи.

Она испытывает меня, подумал Горм. Сквозь морские брызги просвечивал лунный свет и звезды. Он широко расставил ноги и позволил ей вести лодку, как она хочет. Потом крикнул, стараясь перекричать шум мотора:

— Давай потише, я не такой храбрый. Я не похож на него, имей это в виду.

Он видел, как она опустила рычаг управления, и все-таки оказался не готов к этому. Упав на карту, он вцепился в то, что подвернулось под руку. Она выключила мотор.

— Это было необходимо? — спросил он, вставая. Илсе спустилась в каюту. Дверь хлопнула и закачалась.

Из-за боковой волны лодка раза два угрожающе накренилась. Все, что стояло наверху, пришло в движение. Горм подхватил падавшую кофейную чашку.

Когда качка успокоилась, он медленно спустился в каюту. В ушах шумело. Но это был шум тишины, шороха, движения. Шум моря.

Илсе сидела, обхватив голову руками. Ни о чем не думая, он сел рядом. От нее свежо пахло потом. Солью.

— Я использовала его, — жестко сказала она. — Пользовалась всем, что у него было. Он был незаконный, опытный, запретный. И в этом мое преступление. А тем временем я стала юристом, получила право судить других.

Он обнял ее, и она спрятала лицо у него на груди. Именно сейчас мы нуждаемся друг в друге, подумал он. Так часто бывает. Случайно? Иногда — да, иногда — нет.

Он видел, как на поверхности моря играет свет зеленого фонаря. Если им навстречу попадется судно без вахтенного на мостике, это будет их последний рейс. Его руки крепче сжали ее. Он чуть не потерял над собой власть.

Неожиданно он встал и вышел на палубу. Никаких судов близко не было видно. Они одни дрейфовали в темном море. Он запустил мотор и направил нос лодки назад, на Индрефьорд.

Через некоторое время наверх поднялась и Илсе.

На берегу виднелись редкие огни. Горм зажег прожектор, чтобы не ошибиться. Несколько раз он поглядывал на Илсе. Она это заметила.

— Если после этой морской прогулки ты решишь взять себе другого советника, я возражать не буду, — сказала она.

— Нет! Напротив! — Он еще сбавил скорость и смотрел вперед, отыскивая навигационные знаки. Ни одной лодки, никакого препятствия не было видно.

Глава 22

«Качество произведения является решающим, независимо от его жанра, а также от возраста или образования художника».

Так было написано в документе, похожем на спортивные дипломы Уве. Внизу стояло: «Приз газеты „Моргенбладет“ присужден художнице Руфи Нессет».

Это происходило в Доме Художника на мероприятии, которое называли «небольшим торжеством». В руке у нее был чек на пять тысяч крон. Какой-то мужчина только что произнес о ней речь, словно она была единственной и неповторимой. Ее картины называли выдающимися. Для художницы это было лестно, по Руфь не совсем этому верила.

Внизу на документе было написано, что цель этой премии стимулировать искусство в Норвегии. Добрые люди, подписавшие документ, толпились вокруг. Руфь видела, что их все уважают. Она, разумеется, тоже, хотя и не совсем понимала, что именно они представляют.

Она ушила и надела старую юбку, полученную от Горма. В ней она чувствовала себя защищенной, потому что он обещал думать о ней. К юбке у нее был черный пиджачок. То, что они не совсем подходили друг другу, ее не смущало.

Пока ее фотографировали, она вдруг подумала, что хорошо бы иметь карточку Горма. На которой был бы виден изгиб щеки и две глубокие впадинки, даже если он не улыбался.

Когда все кончилось, она пошла в «Театральное кафе». Поскольку она чувствовала себя богатой и хорошо одетой, она посмела пойти туда одна.

Ее посадили возле входа. Это было совсем не то, чего она ожидала. И потому, заказав бокал вина и бутерброд с креветками, она прошла в глубь зала, чтобы посмотреть на столик, за которым она сидела в прошлый раз. Он был свободен. Разумеется, Горма там не было. Но оркестр играл. Наверное, из-за этого ей захотелось плакать.

Когда ей принесли бутерброд и бокал вина, она попыталась вспомнить все лестные слова, какие говорили о ее картине. Но не смогла. С обивки дивана, стоявшего напротив, на нее смотрело лицо Горма.

К тому времени, когда Руфь допила вино, она так внимательно изучила это лицо, что могла бы нарисовать его.

* * *

Первые недели в Осло она спала на надувном матрасе со шкурой далматинца вместо подушки. Свобода оказалась не такой восхитительной, как она думала. И никто, если Бог перестал заниматься такими вещами, не мог создать любовь и свет одним своим словом.

Пусть она не произносила таких громких слов, но это вовсе не означает, что она постоянно о них не думала. После той встречи с Гормом только они ее и занимали. Но разделить их ей было не с кем.

Когда она от секретаря Дома Художника узнала, что Горм был на Осенней выставке и купил ее картину, не сообщив ей об этом, ей показалось, будто она что-то потеряла. Вообще-то, ей следовало радоваться, что картину купил именно он. Но ее больше обрадовало бы другое. Она предпочла бы встретиться с ним, и пусть бы он не покупал этой картины. Но нельзя же всегда получать все.

Руфь написала нейтральное благодарное письмо, которое Горм при желании спокойно мог бы показать Турид, но послать его не решилась. Взгляд Турид следил за ней из щели почтового ящика.

Когда ее приняли в Академию, Руфь мирно рассталась с Уве. Она видела, что он не верил в ее отъезд, пока сам не отвез ее к автобусу. Тура она оставила на коленях у матери. Ответственность за Тура Уве взял на себя, но мать обещала часто навещать их или забирать мальчика к себе на Остров.

Реакция коллег и соседей была больше заботой Уве, чем Руфи. Она просто уволилась и уехала.

Она жила уже в Осло, когда ее картину приняли на выставку. Уве единственный знал, что она отправила на Осеннюю выставку свою картину.

Он заслужил много упреков с ее стороны, но только не за то, что не понял, почему ее картину приняли на выставку. Она сама с трудом это понимала.

Как он отнесся к тому, что она получила премию и о ней написали в газетах, она уже не знала. Но он прислал ей открытку с поздравлением. В той же открытке он сообщал, что решил на зиму оставить их лодку на приколе и что Тур разбил себе голову и ему наложили два шва.

Мать написала, что Эмиссар вырезал из газеты статью о Руфи и теперь она лежит в гостиной на столе. На фотографии Руфь пожимает руку редактору и благодарит за премию. Матери казалось, что она не похожа на себя. Но это неважно.

Со своей стипендией, премией и деньгами Горма за картину Руфь чувствовала себя умопомрачительно богатой. Она купила красный диван-кровать, диван подняли к ней в мансарду, и она поставила его в угол под скошенной крышей.

Осенью она купила несколько мешков дров и сложила их за диваном. Приятный запах дерева напоминал ей о Йоргене. И о Туре.

Несколько раз ночью она просыпалась от того, что ей казалось, будто он лежит рядом с ней, или воображала, что сейчас он наверняка плачет.

Однако это была мелочь. Даже самый несообразительный человек нашел бы неестественным, что она думает о чужом, женатом мужчине больше, чем о собственном сыне. Если бы об этом было известно.

Но ничего из того, что окружало ее днем, не напоминало ей о Туре. Ни один ребенок на улице или в парке не был похож на него. Он был чем-то, что принадлежало ей только во сне. Он владел ее снами в такой степени, что ей бывало страшно заснуть.

О Горме же, напротив, она могла думать и в Академии, и на улице. Это приносило радость и чувство свободы. И пусть это была иллюзия, потому что принадлежал-то он Турид. Все равно.

Комнату Руфь сняла по объявлению, и племянница Уве сказала, что ей удивительно повезло. На ее улице росло много деревьев, вдоль тротуара тянулись сады, и дома были похожи на маленькие дворцы.

Комната представляла собой мансарду, в ней было три окна, выходящих на крышу, и достаточно света. Из своих окон Руфь не видела ни улицы, ни деревьев, но ее это не огорчало.

Она поставила мольберт под окно и почувствовала себя настоящим художником. В одно окно ей были видны небо и труба. В другое — небо и башенка соседнего дома. На четырехугольной вершине башни были чугунные перила. Не для того, чтобы за них держались, это была только декорация. На Инкогнитогата было много декораций.

Умывальник прятался за занавеской, а душ и уборная находились в коридоре. В комнате были также плитка на две конфорки и холодильник. Но жарить дома ей запрещалось, так что приготовление пищи ограничивалось варкой яиц, кофе и чая.

Хозяйка была властная дама с седыми, уложенными в прическу волосами, ее руки были унизаны браслетами и кольцами. Браслеты звенели, предупреждая о ее появлении.

У хозяина была круглая спина, и он почти не раскрывал рта, но всюду, где бы он ни находился, его сопровождал сигарный дым. Обычно на первом этаже. Хозяйка предпочитала второй этаж. Руфь не знала другой супружеской четы, которая жила бы так просторно. Наверное, именно поэтому она никогда не слышала, чтобы супруги ссорились.

Они дали Руфи понять, что совершили богоугодный поступок, взяв ее к себе в дом. Ведь она приехала с Севера.

Это «с Севера» было равнозначно списку грехов, о которых всегда говорил Эмиссар.

То, что она, кроме платы за комнату, должна была зимой разгребать снег и раз в неделю делать уборку на двух этажах, по их мнению, было ей только в радость.

Но почему-то она была уверена, что они ей симпатизируют. Уже через три недели они перестали вспоминать, что она с Севера. Напротив, хозяйку весьма занимало, что в газетах напечатали фотографию Руфи, и она стала называть ее Художницей из мансарды.

Каждое воскресное утро, если было холодно, Руфь, перед тем как встать и одеться, топила печку. Пока печка топилась, она в кровати читала или рассматривала альбомы по искусству, принесенные из библиотеки.

Просто лежать и ждать, когда комната прогреется, было тяжелее всего. Потрескивали дрова, тепло волнами обдавало Руфь, и маленькие пальчики Тура тыкались ей в глаза, на что бы она ни смотрела. Тыкались, пока она не сдавалась и не начинала плакать.

Черные печи ее детства пахли сажей, торфом и березовыми ветками. Она помнила этот вечный крут — зола, которую надо было выгребать, и угли, в которых следовало поддерживать жар. Здесь же она уходила из теплой комнаты, не заботясь о том, что тепло исчезнет.

В Осло печка представляла собой современный металлический камин с терракотовой плиткой на верхней полочке и дверцей, которую можно было закрыть. Если по ее недосмотру дрова выгорали, страдала только она. Мерзла только ее кожа. И неприятно было только ей.

По дороге в Дом Художника или возвращаясь оттуда, Руфь проходила под большими деревьями Дворцового парка. Они дарили ей чудо покоя. Были скульптурами, менявшими свое выражение в зависимости от света. Она с ними разговаривала. Несколько раз ей казалось, что они ей отвечают. Их спокойные ответы приняли свою форму больше ста лет назад.

Ее еще не было на свете, а деревья уже знали, что она будет ходить под ними. Они склонялись к ней и наставляли ее: «Руфь Нессет, ты способна выразить многое, но тебе еще нужно работать и пополнять свои знания».

Своим товарищам по Академии Руфь почти ничего о себе не рассказывала. Как-то не приходилось. И ей было ясно, что ее не считают выдающимся талантом, хотя ей и посчастливилось привлечь к себе внимание своей картиной. Только «великие» имели право быть самоучками, не будучи смешными.

Первое время она всех боялась. Ей казалось, что они заключили против нее союз, тайный заговор.

Мало того, что она раньше жила за пределами художественной цивилизации, она не принадлежала ни к каким «измам» или направлениям. Не была ни дикаркой, ни политическим бунтарем и даже не сердилась, если при ней открыто высказывались за вступление Норвегии в Общий Рынок.

Но постепенно она нашла свое место в Академии. Начала разговаривать с другими, иногда выпивала с ними бокал вина в кафе. Близких же знакомств не заводила.

Когда ей приходилось встречать художников, которые уже добились известности, ее часто удивляло, что их заботит впечатление, какое они производят на окружающих. Они как будто конкурировали со своими картинами, добиваясь того, чтобы на них тоже обратили внимание. И самые модные были порой особенно чувствительны к замечаниям.

В кафе Дома Художника или у «Крёлле» происходили дискуссии, напоминавшие Руфи громоподобные речи Эмиссара. Особенно два живописца демонстрировали почти религиозное презрение к произведениям, которые отличались от их собственной живописи.

Когда Руфь в первый раз услышала их высказывания, ей стало за них стыдно, ведь оба они были весьма известными художниками. Она поняла, что одаренность художника еще ничего не говорит о его уме и сообразительности.

Если бы она не знала так хорошо Эмиссара, ее разочарование было бы куда сильнее. Но ведь она видела, как слепая религиозность способна помешать человеку понять, что слова Божии, произнесенные кем-то другим, тоже могут привести к спасению.

Она поняла, как неимоверно трудно объявить себя пророком единственно верного искусства, а тем более, иметь собственный голос. Быть как Эмиссар, у которого его «Я» написано на лбу, в любое время и в любом месте.

Некоторые из самых заметных, чтобы не сказать услышанных, безусловно, верили, что, произнося без конца слово «искусство», они его создают.

У нее было подозрение, что все не так просто, не так чисто и не так правильно. Сама она с трудом отрывалась от своих картин или от той крохотной искры, которая должна была зажечься на холсте.

Ее «Я» было чем-то эфемерным, летучим, не имеющим реальной субстанции. Но картины были реальны. Определить «Я» через произведение было невозможно. Это было бы смешно и фальшиво.

Руфи было нетрудно принять искусство, отличавшееся от того, что пыталась изобразить она сама. Напротив. Это давало ей свободу и право на собственное творчество. И даже вдохновляло ее.

Все это Руфь, разумеется, держала при себе. Она не спорила, она слушала и работала. И была полна благодарности, что другие, даже те, кому не нравились ее работы, признали ее полноправной студенткой Академии. Это было так удивительно, что она начала верить, будто это как-то связано с тем, что она перестала работать в школе, переместилась в другую географическую точку и рассталась с Уве.

Натура стоила двадцать крон в час, и можно было выбрать любую. Все вместе они представляли собой море складок на коже и глубоких впадин. Руфи нравились запах и атмосфера класса. Чувство единства, рожденного общей целью: выразить то, что видят твои глаза. Каждая работа была неповторима, как чудо.

Раз или два в неделю в класс приходил профессор и поправлял их работы. Приветливый человек в сером твидовом пиджаке, пестрой рубашке и шерстяном галстуке. Руфь не была уверена, но у нее было чувство, что она может писать как хочет, лишь бы она делала это хорошо.

Медведеподобный парень, стоявший со своим мольбертом перед Руфью, сказал, что здесь все безнадежно консервативно и должно быть похоронено. Когда Руфь спросила, что именно он хочет похоронить, он рассердился и произнес длинную речь о том, что искусство должно вести за собой общество. Руфь не возражала.

Он рисовал эскизы так же быстро, как Руфь съедала половинку хрустящего хлебца. Его готовые эскизы были поразительно похожи на вороньи гнезда. Невозможно было узнать ни одну складку кожи.

Руфи это нравилось, и у нее поднималось настроение. Парня звали Бальдр, у него была рыжая борода, висевший мешком свитер и сверкающие, навыкате, глаза.

Когда она с ним познакомилась, у нее возникло чувство, что таких, как она, он ест на завтрак. И она устыдилась, что не знает, кто он, потому что вел он себя как признанный гений. Но со временем она поняла: он имеет в виду, что признать его гениальность должны в будущем.

Однажды в пятницу, когда Бальдр в кафе особенно разбушевался, Руфь предложила ему выпить вина где-нибудь в другом месте. Он мигом переменился.

— Идем! — сказал он и сгреб в охапку свое барахло.

В «Казино» они выпили вина, а Бальдр еще и не одну порцию пива. Он совсем опьянел, и Руфь оказала ему дружескую услугу, проводив до его берлоги в ветхом доме на Акерсгата. Там он потребовал, чтобы она подалась к нему, — ему хотелось получить еще одно удовольствие.

Руфь не подняла его на смех, только сказала, что она замужем. Не переставая браниться, он отправился восвояси.

В понедельник Бальдр выглядел немного смущенным и спросил, заплатил ли он за себя.

— За вино ты заплатил, — ответила она.

— А больше ничего и не было, — засмеялся он.

— Об этом тебе ничего неизвестно, — насмешливо сказала она.

С тех пор он вел себя как ее телохранитель и в Академии, и в городе. Если, конечно, не был пьян. И больше никогда не упоминал об «еще одном удовольствии», когда они оставались одни.

* * *

Руфь узнала, что Тур подолгу гостит на Острове. Теперь у матери с Эмиссаром появился телефон, поэтому она позвонила и поблагодарила мать. Когда она поняла, что мать надеется, что они вместе встретят Рождество, ей пришлось осторожно отклонить это предложение.

— Мне хочется провести его вдвоем с Туром, — объяснила она.

— В нашем роду еще никто не бросал своих детей, как это сделала ты, — резко сказала мать.

— Мама, пожалуйста, пойми.

— Я и понимаю, что, раз ты живешь так далеко, у вас с Уве уже никогда не будет по-старому.

Каким-то образом Руфи удалось перевести разговор на другую тему прежде, чем они попрощались.

Как только Тур подбежал к ней на автобусной остановке, у Руфи заныло сердце. И продолжало ныть все время, пока она была дома. Особенно, когда она смотрела, как он спит. Она никуда не ходила без него. Поэтому большую часть времени они были вместе, она и Тур.

Однажды вечером она вдруг заплакала, читая ему «Шляпу волшебника»[33]. Тур заметил, что эта книга не грустная, грустная совсем другая.

Как-то раз Уве пришел домой с вечеринки раньше, чем собирался. Видно было, что он крепко выпил. Не очень уверенно, но с видом собственника он окликнул Руфь. Она стояла в ванной в нижнем белье, Уве обнял ее. Она не противилась, но с удивлением отметила, что ее тело не откликнулось на его призыв. Поэтому, когда он захотел уложить ее на кровать в комнате для гостей, где спал сам, пока она жила дома, она воспротивилась.

— Но ведь мы женаты! — зло и угрюмо буркнул он.

— Это не мешало тебе спать с другими! — бросила она в ответ.

Уве отпустил ее и ушел. После этого лед между ними уже не таял.

В тот день, когда Тур понял, что мама снова уедет, он вцепился ей в волосы и долго не отпускал, но не плакал. Плакала она.

Уве смотрел на них, однако не пытался помочь ей. Они почти не разговаривали друг с другом, и Руфь не жалела об этом. До той минуты не жалела.

— Ты можешь с папой приехать в Осло ко мне в гости, — сказала Руфь первое, что пришло ей на ум.

— Когда? — подозрительно спросил Тур.

— На Пасху.

— На Пасху я еду в горы, — донеслось с дивана, где лежал Уве.

— Ну тогда, может быть, раньше?

— Только у таких, как ты, каникулы длятся целый год, — буркнул Уве и вышел.

— Тогда я приеду к тебе. Уже скоро, — прошептала Руфь, пытаясь разжать кулачок Тура и освободить свои волосы. Кулачок был влажный и дрожал.

Последние полчаса Тур бранил ее за то, что она плохо погрузила кубики на грузовик, который он возил между диваном и обеденным столом. Она растерянно слушала, разглядывая изгиб его верхней губы и вытирая ему нос, из которого все время текло.

* * *

В январе снег начал заносить окна, выходящие на крышу. Январское солнце превращало снег в капли воды на светло-серой поверхности стекла.

Уве написал короткое письмо и сообщил, что Тур отказывается есть. Он тоскует по маме.

Каждую ночь Руфь неизменно просыпалась в три часа и придумывала, каким образом можно заставить Тура есть. И просила Эмиссарова Бога о помощи.

Первые дни все ее мысли были заняты Академией, и это мешало ей думать о чем-либо другом. Радость, что в Осло не бывает полярной ночи, давно прошла. Все равно январь есть январь.

От городской пыли, шума и серого снега глаза у Руфи всегда были красные. Стоило ей остаться одной в любом месте, как у нее начинали течь слезы. Ее это мучило.

Однажды профессор дал ей почитать книгу о Фриде Кало[34], художнице, о которой Руфь никогда раньше не слышала. Как ни странно, но вид ее картин немного утешил Руфь.

Она решила, что в Норвегии так писать нельзя. Здесь боль должна быть более интеллектуальной и призрачной. Только для посвященных. Ей не следует быть слишком явной или преувеличенной. Ее нужно прятать. В Норвегии нельзя выставлять свою боль напоказ.

Почему-то ей казалось, что Тур похож на автопортрет Фриды Кало. Она видела сходство в бровях. Во взгляде. В скулах. Хотя, вообще, Тур был похож на Йоргена. По крайней мере, внешне. И это уже не имело отношения к Фриде Кало.

Иногда Руфи казалось, что Тур похож на нее. Но утверждать этого она не могла, ведь она сама все время менялась. И была уже совсем не той, что когда-то летом работала на озеленении городского парка.

Она достала альбом для набросков и нарисовала карикатуру на родителей, дав волю своей неприязни. Вырисовывая зубы Эмиссара и каплю, висящую на носу у матери, она поняла, что ведет себя по-детски. Она была своим собственным ребенком, мстившим родителям за то, что сама не сумела быть хорошей матерью.

Руфь разорвала рисунок, скомкала его и бросила в огонь. Он мгновенно сгорел.

Ее боль не была похожа на ножи и гвозди Кало, она напоминала призрачное свечение, идущее из глубины существа. Поэтому единственное, что она могла противопоставить искусству Фриды Кало, была жалость к себе.

Портрет Горма у нее тоже не получился. Временами она делала по несколько эскизов в неделю. Но он неизменно получался слишком красивым, а потому — неживым. Руфь то злилась, то впадала в отчаяние.

Как-то вечером, вернувшись из Академии, она начала писать женщину на мостках над пустым бассейном. Или в свободном падении на зеленые плитки и плоских мертвых рыб.

Сперва она сделала множество набросков, потом несколько эскизов. И наконец начала писать маслом. Как ни странно, но эта женщина немного освободила ее от чувства собственной неполноценности.

* * *

Приехав домой на пасхальные каникулы, Руфь не забыла похвалить Уве за то, что Тур хорошо выглядит. В ответ на это Уве только пожал плечами. При каждом удобном случае он демонстрировал ей, что у нее нет права на любое мнение о Туре или о нем. Понять его было нетрудно.

Он никогда не спрашивал, что она делает в Осло, с кем бывает. Она ни разу не слышала, чтобы он произнес слово «Академия». Но понимала, что все это ревность к ее жизни, которую он не мог контролировать.

Он перестал сдерживать раздражение, когда понял, что ее это не задевает. Например, то, что Тур рассказал ей, как однажды утром, проснувшись, он обнаружил у них тетю по имени Мерете. К счастью, Уве вскоре уехал в горы и пробыл там почти всю Пасху.

После возвращения в Осло Руфь не раз была близка к тому, чтобы все бросить и уехать домой. Тур, как и в Рождество, болезненно отнесся к ее отъезду.

Ей удалось уговорить Уве поставить телефон, чтобы она могла звонить домой несколько раз в неделю. Сначала от этого стало только хуже. Но вскоре Тур понял, что слышать голос мамы тоже важно. Для них обоих. Через месяц-полтора он уже как будто смирился с тем, что мама живет в Осло, потому что она должна стать художником.

Он доверял ей свои тайны, которые как бусинки перекатывались у него в голове. Вроде того, что он хочет купить самолет и летать в воздухе. Или что его пожарная машина хорошо ездит и на трех колесах.

* * *

На летние каникулы Руфь сняла домик на берегу в Хельгеланде и уехала туда с Туром. Она уже давно искала новых мотивов. Но женщина на мостках напомнила о себе. Теперь она начала ходить по воде. И всегда была опасность, что она утонет.

Однажды вечером, уложив Тура спать, Руфь увидела ее на скале над их домом. Женщина была в красном купальнике и с резиновым спасательным кругом, с какими плавают дети.

Руфь начала делать наброски, и тогда женщина предстала перед ней обнаженной с широким поясом на талии. Намыленные волосы торчали дыбом, как иголки на еже. Обычно она являлась Руфи поздно вечером или рано утром. А иногда и во сне. Это было как наваждение.

Но то лето выдалось дождливое, и у Тура здесь не было товарищей для игр. Руфь решила попросить у Уве разрешения пожить вместе с Туром дома. Уве был в добром расположении духа и сказал, что ему это подходит — он как раз собирается надолго уйти в горы.

Когда они приехали, Уве был еще дома, и Руфь, смирившись с этим, покорно ждала его отъезда. Она лишь немного прибралась, слушая через окно радостный крик Тура, встретившего своего товарища.

Уве окликнул ее из спальни, и она вошла к нему. Обнаженный по пояс, он складывал вещи в рюкзак. Она видела, что он все еще позирует перед ней: смотри, мол, что потеряла.

— Мне надо сказать тебе одну вещь.

Она замерла в ожидании, Уве не поднимал глаз.

— Я хочу развестись, — сказал он, глядя на шкаф. Наступило молчание, и Руфь удивилась, что оказалась не подготовлена к этому.

— Значит, ты нашел себе пару? — спросила она, удивляясь, как ему удалось произнести такую серьезную фразу, складывая в рюкзак вещи.

— Да, мы с Мерете решили пожениться. Хочу, чтобы у меня была нормальная жизнь.

— Она переедет к тебе сюда?

— Да, если захочет.

— Ты еще не говорил с ней об этом?

Наконец он поднял глаза, на его лице была написана неуверенность.

— Говорил — не говорил, какая разница, — уклончиво ответил он.

— А она знает, что Тур тоже живет здесь?

— Как она может этого не знать? — сердито буркнул Уве, запихивая в рюкзак майки и носки.

Под загорелой кожей играли мышцы. Бицепсы, которыми он так гордился.

— Она тоже идет с тобой в горы?

— Да. Будем ночевать в палатке. Собираемся дойти до шведской границы.

— Как я понимаю, она женщина в твоем вкусе. И давно вы вместе?

Он выпрямился и, не отвечая, улыбнулся ей во весь рот. Руфь не понимала, что толкнуло ее. Но вдруг почувствовала себя такой же свободной, каким был Уве. И эта свобода заставила ее признать, что Уве — мужчина, способный внушить страсть. Он больше не отягощал ее совесть, он стал свободной добычей. В том числе и для нее.

Ни о чем не думая, Руфь положила руки на его голые плечи, и его растерянность доставила ей наслаждение. Ей была приятна сила его плеч, когда он жадно обнял ее. Пока Уве, закрыв глаза, целовал ее, Руфь испытала экстаз свободы. И когда он опрокинул ее на кровать, она, всхлипнув, отдалась ему. Наконец-то она тоже стала частью его тайных приключений. Она упивалась этим, и он, насколько она его знала, тоже.

Уве был нежен и сердечен, как никогда. И что бы он потом ни вспоминал о ней, ей хотелось, чтобы он запомнил именно этот день.

* * *

После возвращения в Осло Руфи казалось, что она ходит по улицам рядом с самой собой. Просыпается утром рядом с самой собой. Она была не в состоянии поддерживать дружеские отношения ни с кем в Доме Художника и не ждала от будущего ничего хорошего.

И даже радость от сообщения, что на Осеннюю выставку приняли две ее картины, длилась не дольше, чем она его читала. Руфь по-прежнему часто посещала музеи и галереи, но и это не приносило ей облегчения.

Однажды сырым холодным днем она увидела в Национальной галерее высокого человека в пальто. Он стоял к ней боком. Затылок. Щека. Неужели он?

В космосе летел звездный дождь с хвостом из светящихся предметов. Белые и синие звездные туманности обожгли ей лицо и затруднили дыхание. Воздух сразу сгустился в дрожащий поток. Руфь помедлила минуту, а потом решительно подошла ближе.

Он обернулся. Это был не Горм.

Она вышла на улицу и побрела наугад. Ноги сами привели ее к Дому Художника. Ей захотелось еще раз увидеть на стене свои работы, принятые на Осеннюю выставку, прежде чем их снимут.

Какое-то время она надеялась, что их кто-нибудь купит, но потом потеряла надежду. Сейчас на «Женщине в сухом бассейне» висела красная бирка. С бьющимся сердцем Руфь пошла в контору, чтобы узнать, кто купил ее картину.

— Какой-то немецкий галерейщик. Он купил две картины и хотел бы познакомиться с художником, — сказала секретарша.

— А чья вторая картина?

— Обе твои.

— Ты хочешь сказать, что он купил обе мои картины? — Да.

— Тогда почему ты повесила табличку о продаже только на одну? — Руфь глубоко вздохнула.

Секретарша что-то пробормотала в свое оправдание, но Руфь не поняла ни слова.

— Где он? Этот галерейщик?

— По-моему, он сидит внизу в кафе. Ты говоришь по-немецки?

— Если понадобится, я заговорю и по-итальянски.

Его пальто из верблюжьей шерсти лежало рядом на стуле. Пристальный взгляд — единственное, что Руфь заметила на первых порах. Когда они с секретаршей подошли, он встал, поклонился и поднес руку Руфи к губам, словно она была королевской особой.

— August Gabe. Aber doch, sagen Sie AG.[35].

Секретарша ушла, и галерейщик поинтересовался, говорит ли Руфь по-немецки. Пришлось сказать, что она предпочитает норвежский или английский.

С надменной любезностью он обнажил ряд белых зубов. Не переводя дыхания, он сказал ей по-английски, что ее картины интересны, но не закончены, и одновременно попросил официанта принести ей белого вина.

Пока он откровенно разглядывал ее, словно она была рисунком, сделанным тушью, он признался, что ему известно, что она второй год учится в Академии и получила незначительную норвежскую премию за свою картину на прошлогодней Осенней выставке. Наконец он сделал паузу, вежливо ожидая, что она скажет.

Но Руфь не нашлась, что сказать, и он сообщил, что, по его мнению, она обладает определенным потенциалом, который можно развить при интенсивных занятиях и еще более интенсивной работе.

Руфь покрылась испариной и спросила, почему он купил ее картины.

— В поездках я всегда покупаю сувениры, — ответил он и легко, как бы нечаянно, коснулся ее руки.

Он попросил разрешения посмотреть ее другие работы. Она ответила, что они разбросаны по разным местам: и в Северной Норвегии, и у нее дома, и в Академии.

Ему захотелось завтра же посмотреть все, что есть у нее дома. В шесть часов, если это удобно? Записав ее адрес, он дал ей свою визитную карточку и заспешил в какое-то другое место, оставив ее с недопитой бутылкой вина.

Руфь прочитала то, что было написано на карточке. Он и в самом деле оказался галерейщиком. У него были галереи в Берлине и Нью-Йорке.

Она пошла прямо домой и поднялась в свою комнату. Ей не нужно было готовиться к приходу галерейщика, разве что спрятать то, что раздражало ее самое. Потом она предупредила хозяев, что завтра к ней придет немецкий галерейщик. Без этого обойтись было нельзя, посещения мужчин были категорически запрещены.

Хозяйка всплеснула руками, а ее муж улыбнулся с отсутствующим видом.

Один из вариантов далматинца Руфь поставила на пол прямо против двери. Она пыталась восстановить картину, которую купил Горм, ей не хватало этой картины. Но картина получилась другой. Не неудачной, просто другой. Глаза, выражение, цвет. Она была не такой хорошей, как первая, в ней было больше обреченности. Фон был розовый и холодно-бирюзовый. Поводок, словно кнут, взлетел вверх справа от тела собаки.

Написанное в последнее время Руфь тоже выставила. Это был вариант «Женщины в бассейне», где женщина была изображена сбоку. Руки и тело уже заняли нужное положение. Со спиной Руфь долго мучилась, но так и осталась недовольна.

В конце концов на женщине появились кракелюры[36] и трещины, как на живой статуе.

Черная и белая плитка бассейна сложилась в несимметричный узор, словно разбитая шахматная доска. В половине бассейна, под мостками, воды не было, другая половина была полна до краев. Красный спасательный круг качался у бортика бассейна.

На дне лежала распластавшаяся собака, ноги которой смотрели в разные стороны, словно собаку за вальцевали в плитку.

Третья картина, которую Руфь хотела показать галерейщику, представляла собой человека, летевшего по небу с церковной колокольней в руках. Краски были чистые, отчего создавалось впечатление прозрачности и простоты.

АГ принес ей белые розы. Это смутило и взволновало Руфь. У нее не нашлось достаточно большой вазы, и она взяла одну из банок из-под варенья, в которой у нее стояли кисти. Кисти разлетелись по полу, когда она хотела их вынуть.

АГ бросил пальто на стул и опустился на колени, чтобы подобрать кисти. У него были светлые вьющиеся волосы, которые разделились на затылке, когда он наклонился. На макушке волосы были редковаты, но на затылке у корней вились густые завитки. Почему-то это произвело на Руфь гипнотическое впечатление.

Сквозь тонкую ткань пиджака проступали линии его спины. Пиджак, безусловно, был очень дорогой. Матовая поверхность ткани так и манила прикоснуться к ней. Когда он положил кисти на стол, уголки его губ изогнулись в улыбке. На губах лежал легкий налет сластолюбия. Сколько ему примерно лет? Сорок?

Когда Руфь пошла к умывальнику, чтобы набрать воды, он следил за ней, словно боялся, что она исчезнет. От этого ее обдало жаром, и на душе стало тревожно. Она попросила его сесть на диван, и он наконец стал смотреть картины.

Он переворачивал и те, что стояли лицом к стене. В конце концов он прислонился к дверному косяку и спросил, можно ли у нее курить. Она кивнула и дала ему пепельницу.

Пока АГ ходил по комнате и еще раз просматривал все тридцать четыре картины, он, словно драгоценность, держал пепельницу на ладони, при этом он ни разу не взглянул на Руфь. Если бы у нее под рукой оказалась газета, она успела бы за это время прочитать большую статью.

Потом он попросил разрешения снять пиджак, она опять кивнула. Когда он стоял к ней спиной, держа перед собой картину, Руфь поймала себя на том, что не спускает с него глаз. Она отвернулась и глотнула воздуха.

АГ отставил к стене картину, изображавшую обнаженную женщину с широким корсетным поясом на талии, и включил верхний свет. Он передвигал картины и вообще вел себя так, будто, кроме него, в комнате никого нет.

Руфь сидела в плетеном кресле и пыталась делать вид, будто ничего особенного не происходит. При ярком свете верхней лампы она увидела большого паука, плетущего паутину между балкой и скошенным потолком.

Наконец АГ обернулся к ней и заговорил. Она не предполагала, что он окажется таким откровенным, таким безжалостным. Он критиковал односторонность в выборе мотивов, назвав это манерной наивностью, но похвалил ее смелость, композицию и живопись.

Он отобрал двенадцать или тринадцать картин и, поднимая одну за другой, рассуждал о фунте, о достоинствах живописи, цвете, композиции и сюжете каждой картины в отдельности.

Вскоре Руфь поняла, что ей хочется, чтобы он говорил как можно дольше. Голос. Рубашка, немного вздувшаяся с одной стороны, при верхнем свете давала зеленоватую тень.

Но вот он отвернулся от картин. Его глаза сверкали. Он кивнул, словно подтверждая что-то, чего она так и не поняла. Да и как тут поймешь, когда он так смотрел на нее.

— Да! Все именно так, — подтвердил он на жестком, режущем слух английском.

Потом он бросил быстрый взгляд на часы, и она поняла, что это конец.

Когда он уходил, хозяйка стояла на лестнице. Она поздоровалась с ним, быстро говоря что-то по-норвежски. АГ поздоровался с ней вежливо, но сдержанно.

После его ухода хозяйка сказала с восхищением:

— Боже мой! Какой мужчина! Надо иметь большое мужество, чтобы носить такие длинные локоны!

Через три недели Руфь получила письмо, в котором он предлагал ей место в мастерской в Берлине с августа следующего года и возможность выставить пять своих картин, не считая новых, если они у нее появятся.

Руфь набралась храбрости и позвонила ему, чтобы поблагодарить и сообщить, что принимает его предложение. Звук его голоса внушил ей страх, что он положит трубку раньше, чем она успеет сказать, что приедет. Он был слишком глухой и деловитый.

С грехом пополам она объяснилась с АГ, забыв, что записала все, о чем хотела спросить. Она заикалась и с трудом подыскивала слова, но он, похоже, все понял. Голос его потеплел и стал не таким надменным. Он поблагодарил ее за последнюю встречу и сказал, что рад их будущему сотрудничеству. Он позаботится и о том, чтобы ее квартира была рядом с мастерской. Он ей напишет.

Мастерская была большая и светлая с видом на фасады и трубы, находящиеся в восточном секторе за Берлинской стеной. Комната Руфи, выходящая в парк, была меблирована по-спартански, как тюремная камера. Все было выкрашено в белый цвет. В том числе и пол. На высоком окне не было ничего, кроме поднятых пыльных жалюзи.

Осенью 1974 года Руфь балансировала между двумя профессорами, которых посещала, чтобы научиться элементарным вещам, как выражался АГ. Для самостоятельной работы времени у нее почти не оставалось, и это ее раздражало. Но вместе с тем именно поэтому она поняла, что должна держаться своего пути.

— Сперва разрушается, потом строится, — говорил ей АГ, когда она жаловалась, что у нее не остается времени на живопись. Он водил ее по вернисажам, выставкам, музеям. Иногда она получала только адрес и должна была добираться туда самостоятельно.

Они никогда не встречались как друзья, без связи с искусством. Каждый раз, когда ей начинало казаться, что их отношения становятся похожи на дружбу или единомыслие, АГ решительно ставил ее на место, переставая обращать на нее внимание.

Перед Рождеством он без предупреждения пришел к ней в мастерскую и внимательно осмотрел все картины. Руфь ушла к себе, оставив его одного. Она завела эту привычку, чтобы не чувствовать себя униженной.

Неожиданно он появился в дверях с серьезным, почти сердитым лицом.

— Картина с зеленым шутом тебе удалась! Наконец-то ты что-то ухватила. Сумела соединить конкретное с абстрактным. Сама ситуация, настроение. Тебе удалось передать движение тела, выражающее отчаяние и гнев. Ты словно намекаешь на что-то, что кроется за поверхностью картины. Эта картина обладает тысячной долей того, что превращает впечатление в искусство. Все, ты кончаешь учиться и начинаешь писать!

Руфь села на стул и забыла, что надо бы что-то сказать. Через мгновение он исчез. Она вспомнила, что хотела занять у него денег, чтобы поехать на Рождество к Туру. Надо было заказать билет, пока не поздно.

Наверное, именно это и привело ее в ярость. Она позвонила в галерею и попросила секретаря передать АГ, что она не желает видеть никого из галереи, пока картины не будут закончены. И что она сообщит, когда они смогут их забрать.

На другой день АГ влетел в мастерскую, когда там были двое других художников, Йозеф и Бирте. Он был разгневан и просил избавить его от сообщений через секретаря о ее желаниях. Пока АГ произносил свою громовую тираду в классическом духе Эмиссара, испуганные Йозеф и Бирте тихонько ретировались.

Окна были открыты, и, когда он остановился, чтобы перевести дух, Руфь услыхала воронье карканье. Как будто кто-то с треском разрывал холст на куски. Она отложила кисти, палитру и встала перед ним.

— Катись к черту со своими дурацкими претензиями! — сердито сказала она по-норвежски, ушла к себе и заперла дверь.

Через час у ее двери стояла двадцать одна красная роза с его визитной карточкой. Руфь поставила розы в мастерской в ведро, в котором мыли пол.

Потом она позвонила своим хозяевам на Инкогнитогата и попросила их сдать ей комнату на рождественские каникулы. К счастью, ее еще никто не снял, и ей не отказали.

Тур начал ходить в школу и один раз уже прилетал самостоятельно в Осло. Но на этот раз он, бледный и заплаканный, подошел к Руфи в сопровождении стюардессы, несшей его сумку. Он не разговаривал с Руфью, пока они не остались одни, и отказался обнять ее.

— Тебе было плохо во время полета? — спросила она, присев перед ним на корточки и вытирая ему нос.

— У меня болят уши, — сказал он и всхлипнул.

Она заглянула ему в уши, но все было как будто в порядке. Должно быть, у него болят барабанные перепонки. Она хотела прижать его к себе, но он испуганно поглядел по сторонам и отпрянул от нее. Она сдалась.

Занеся вещи домой, Руфь повела его в больницу «Скорой помощи». Там она обнаружила, что у Тура мокрые ноги. Она попыталась снять с него башмаки, но он воспротивился и этому. Никто из сидящих в очереди к врачу не снимал с себя обуви.

Врач осмотрел Тура и нашел у него трещины на барабанных перепонках. Помочь он ничем не мог, оставалось надеяться, что трещины зарастут сами собой. Он дал им капли, которые следовало накапать Туру в нос перед обратной дорогой, и пожелал счастливого Рождества. И они отправились домой.

Лишь после того как Руфь затопила печь и сварила какао, Тур разговорился.

— Папа с Мерете срубили большую-большую елку. Я ходил с ними. На вершину они наденут электрическую звезду, — сказал он и оглядел комнату Руфи.

— Завтра мы пойдем и купим елку, — быстро сказала она.

— Большую?

— Какую захочешь.

— А у тебя есть украшения?

— Мы нарисуем ангела. Или вырежем его из глянцевой бумаги.

Он испуганно посмотрел на нее.

— Не говори глупости, мама.

— Я серьезно. А если хочешь, можем пойти и купить каких-нибудь игрушек. Заодно посмотрим елки на Карл Юхан и на Бугстадвейен.

— Они нарядные?

— Очень!

— Какие?

— Сам увидишь. Это будет сюрприз.

Пока Руфь читала ему вслух «Рождество в Бюллербю»[37], она пыталась увидеть свою комнату его глазами. Ее удивило, что никто из них не плакал.

Хозяева уехали на Рождество и разрешили ей пользоваться своей кухней. Так что она могла приготовить что-нибудь горячее.

На другой день они потратили целое состояние на елочные игрушки и большую елку. Когда они притащили ее домой, Руфь сообразила, что у них нет подставки для елки, и они снова отправились в магазин. Тур бежал впереди и решил переходить улицу на красный свет. Железная подставка оказалась такой тяжелой, что им пришлось привезти ее домой на такси.

После того как они побывали в театре и видели «Вслед за Рождественской звездой», Тур проявил нечто, что было похоже на привязанность, но уверенности в этом у Руфи не было. Во всяком случае, он держал ее за руку, когда они шли по темной улице.

Через десять дней им предстояло расстаться, и все, что было завоевано за это время, рухнуло, когда Тур прошел регистрацию в аэропорту и ему пора было идти на посадку. Она сама все испортила, начав плакать.

— Мама, перестань плакать, здесь столько людей, ты что, не понимаешь?

— Я не могу, — всхлипнула она ему в шею.

— Не езди в Берлин, поедем со мной домой! — Он тоже заплакал и не хотел отпускать ее.

Служащая, которая должна была проводить его до самолета, грустно покачала головой и сказала, что им пора. Кончилось тем, что она силой потащила зареванного, упирающегося Тура к выходу. Пассажиры останавливались и как-то странно смотрели на них, словно в первый раз видели плачущих людей.

— Мама, приезжай домой и выходи замуж за папу! Мама, противная, приезжай домой! — кричал Тур, пока их не разделила дверь.

В автобусе по дороге в город Руфь поняла, что никогда не станет ничем, кроме неудавшегося второсортного художника. Премия газеты и мастерская в Берлине еще не означали, что она что-то собой представляет. В действительности она обыкновенная эгоистка, изменившая своему ребенку ради так называемой карьеры.

Что, собственно, мешало ей писать картины в маленьком поселке в рукаве фьорда, где жили Тур и Уве? Многие художники жили и писали в рукавах фьордов.

Мунк, например, жил в Осгорстранде и писал свою семью. Свое горе. Правда, позже он переехал в Христианию и получил стипендию для поездки за границу. Он был неженат, и у него не было детей, вспомнила она. Женщины, которые хотят играть в художниц, не должны иметь детей.

Руфь свернула тюфяк Тура и убрала его в чулан. Но серую бумагу, которой она застлала весь пол, чтобы они каждый день могли рисовать свои рождественские рисунки, она не тронула.

Потом она поставила на мольберт свой самый большой альбом для набросков и схватила уголь. Она не успела опомниться, как на белом листе возник смелый, упрямый профиль Тура. Колени его были подняты к подбородку. Руки держали старый тюфяк, словно это был тяжелый ковер-самолет, который никогда не умел летать.

И тут же она узнала в этих линиях собственное детство. Свою тоску по чему-то, чего она еще не знала.

По телефону хозяев Руфь позвонила Уве, чтобы убедиться, что Тур благополучно вернулся домой.

— Конечно вернулся. Уши? Нет, с ушами у него все в порядке, — сказал Уве.

Она объяснила ему про барабанные перепонки, но он успокоил ее, что такое часто бывает у детей.

— Тур все время хвастается тем, что видел в Осло, и сетует, что у нас с Мерете слишком маленькая елка по сравнению с теми, какие стоят в Осло. Например, перед Университетом стоит елка до неба, — засмеялся Уве.

— Спасибо, что ты мне это сказал. — Голос у нее сорвался.

— Руфь, ты меня слышишь? — спросил он, помолчав.

— Да.

— Как у тебя дела? Там, в Берлине?

— Неплохо. Но похвастаться нечем, — призналась она.

— Тебе нужна помощь? Я хочу сказать… Позвони мне, если что.

— Спасибо тебе. Береги Тура, это лучшее, что ты можешь сделать, раз уж меня нет рядом.

— Это само собой, не думай об этом. И помни… тебя тут не хватает не только Туру.

— Спасибо! Передай всем им от меня привет.

— Это мне тебя не хватает!

Она прислонилась к ледяной стене в холле. Хрустальное бра сверкнуло ей в глаза со стены над телефоном.

— Не говори так, — прошептала она.

— Я серьезно.

— Мерете это не понравилось бы…

— Мерете — это ошибка. Мы не подходим друг другу. Хорошо, что мы не поженились.

— Конечно, вы подходите друг другу. Пожалуйста, перестань.

Он сдался. И она поблагодарила его, не очень понимая, за что именно благодарит. Конечно, за Тура.

Днем она достала пастель. Модели ей не требовалось. Он и так все время стоял у нее перед глазами.

Ночью ей приснилось, что она несет Тура через Остров. Они шли по дну между камнями, через гущу водорослей. Из его кровоточащего уха выплывали маленькие рыбки. Их было очень много. Они косяком плыли следом. Руфь оглянулась, их были миллионы.

Глава 23

В 1980 году Горм записал в желтом блокноте: «Ничто не может вызвать такого морозного покалывания в душе, как полуночное майское солнце».

Это было накануне, а сейчас он сидел в своей квартире у окна, держа блокнот на коленях. Именно здесь он делал свои записи.

Илсе отказалась встречаться с ним по личным делам в здании фирмы. Поэтому квартира здесь стала для Горма пристанищем, где его никто не беспокоил. Он даже немного обставил ее. Несколько удобных кресел и журнальный столик. Письменный стол. Кровать, в которой он спал очень редко и всегда один.

Последние недели он почти не покидал мать, уходя только на работу. Вечером он сказал ей, что вернется поздно — ему надо поработать.

Мать завела привычку бродить по ночам. Шаркая шлепанцами, она проходила мимо его двери и спускалась по лестнице. Его она никогда не будила, и все-таки он просыпался. Будто у него в голове звонил колокольчик, который предупреждал, что мать проснулась. Так бывало и в детстве. Колокольчик звонил, когда мать бывала несчастна, или более несчастна, чем обычно.

Но теперь все было иначе, куда серьезнее. Ей не смогли удалить опухоль. Это произошло зимой. Срок ей был отпущен до весны. В лучшем случае — до лета. Горму советовали, если возможно, куда-нибудь съездить с ней. Она мечтала о Риме. Но сперва ей предстояло оправиться от сеансов химиотерапии, немного окрепнуть.

И вот теперь Горм вставал и сидел с ней, когда слышал, что она спускается по лестнице. Мать почти не жаловалась, но он понимал, что боли у нее сильные. Их ночные разговоры отличались от тех, что они вели днем. Были яснее, проще.

— Тебе хуже? — иногда спрашивал он.

Она отвечала, не особенно посвящая его в свое положение. Ее ответы были, скорее, похожи на наблюдения комментатора:

— Кажется, немного лучше. — Или: — Нет, все то же самое. — Или еще: — По правде говоря, не знаю. Расскажи мне лучше про фирму. И о городе. Ты наверняка знаешь что-нибудь смешное.

Он следил за тем, чтобы у нее всегда был номер телефона, по которому его можно найти. Он провел телефон и в их дом в Индрефьорде, так что теперь она могла позвонить ему и туда. Но она не звонила. Она перестала интересоваться, с кем он бывает. Если она и знала про Илсе, то ни словом этого не выдала.

Она никогда не спрашивала об Индрефьорде или что он там делает. Как будто и так все знала. Прежде у нее была привычка спрашивать, вылил ли он из кофейника гущу и оставил ли его перевернутым в мойке. А также не забыл ли насыпать опилок в выгребной уборной. Это его всегда раздражало.

Он еще думал об этом, когда зазвонил телефон. Ольга была очень взволнована: он должен немедленно приехать домой. Фру Гранде не хочет с ней разговаривать.

Когда Горм приехал, мать была без сознания. В больнице она пришла в себя, и ей дали морфин. Несколько часов он просидел у ее кровати, не зная, о чем говорить. Он чувствовал, что должен что-то сказать ей, но в голове у него было пусто. Временами он не был уверен, знает ли она, что он рядом.

Занавески были задернуты. Единственное, что в палате было живым, — это дыхание матери, которое заставляло подниматься и опускаться ее провалившуюся грудь. Себя он чувствовал бумажной куклой, согнутой пополам и посаженной на стул.

Горм не хотел отходить от матери и потому попросил сестру позвонить Эдель и Марианне и сказать, что положение критическое. Пусть приедут как можно скорее. Он был рад, что пока их тут еще нет. С ними он чувствовал бы себя еще беспомощнее.

Ее руки, лежавшие на одеяле, были синеватые и прозрачные. Вид капельницы и пакета с коричневатой жидкостью, прикрепленного к краю кровати, внушил ему чувство, что кто-то злобный хочет унизить мать и выставить ее в смешном виде. Он попытался убедить себя, что такая мысль могла прийти в голову только ребенку, но это не помогло. Зато разозлило еще больше. Он взял полотенце и прикрыл им пакет.

Фигуры матери под одеялом не ощущалось совсем. Торчащая из-под перины голова, казалось, существовала сама по себе. Лицо с гладкими скулами светилось белизной. Кожа да кости. Губы утратили очертания и были бледнее лица. Гнев Горма усилился еще больше.

Он пошарил в сумке, которая у матери всегда была наготове и которую они захватили с собой в больницу, и нашел косметичку. И тут же весь сжался в своем большом теле — ему снова было семь лет. Он решил подкрасить мать. Наклонившись над ней, он провел помадой по губам. Рука у него дрожала. Но ему удалось овладеть собой и довести начатое до конца.

На мгновение мать открыла глаза. Губы попытались что-то произнести, но он ничего не понял. Он знал, чего мать ждала от него. Ведь, кроме него, у нее никого не было. Но сейчас плакал он.

Когда он еще раз провел помадой по верхней губе матери, веки ее дрогнули и свистящее дыхание со вздохом остановилось. Ему не пришлось закрывать ей глаза, она сделала это сама. Зато он сложил ей руки. Они были холодные. У нее всегда были холодные руки.

* * *

Бабушка была оскорблена тем, что мать опередила ее. Это противоестественно, считала она. Она держалась очень прямо, хотя ей и пришлось сидеть всю церемонию. Во время встречи после похорон она без конца говорила о том, что Гудрун никогда не думала о других, только о себе.

— Я должна сказать тебе одну вещь. — Она ткнула в Горма пальцем. — Если бы не Гудрун, твой отец был бы сейчас жив. Но, конечно, ему пришлось бы заботиться о ней. А где твоя красивая невеста, Горм? Почему ее здесь нет?

Поскольку некоторые из тех, кто пришел отдать матери последний долг, еще стояли в холле, Горм счел необходимым положить конец этим разговорам. Для этого он наклонился и поцеловал бабушку в губы. От них слегка пахло кислым и мятными пастилками.

— Я называю это удар ниже пояса, — сказала бабушка и вытерла губы, кое-кто улыбнулся и даже незаметно засмеялся. — Прекрасные похороны! Люди стоят и веселятся. Следующая моя очередь. И я предупреждаю всех, что не желаю видеть на своих похоронах кислых физиономий. Ненавижу, когда люди плачут только потому, что считают, будто это их долг. Горм, отвези меня домой, а то я пропущу «Новости» по телевизору.

Марианна и Эдель предложили попозже заняться наследством и дележом имущества. Горм был не против. Марианна позаботилась, чтобы Ольга уехала к своим родственникам: ей, как она говорила, хочется прийти в себя. Против этого Горм тоже не возражал. Но его удивило, когда Марианна сказала, что хочет задержаться на несколько дней без мужа и детей, чтобы разобрать материнские вещи. Эдель это как будто задело, но она от своих планов не отказалась: ей нужно было как можно скорее вернуться в Осло.

Когда все разъехались, Горм, давно запустивший все дела, остался в конторе до позднего вечера. Вернувшись домой, он застал Марианну в комнате матери. Дверь была открыта, и он заглянул к ней.

— Пойдем куда-нибудь поедим? — предложил он.

Марианна стояла возле секретера и читала какие-то старые письма. Она подняла голову, и Горм увидел, что она плачет. Он подошел к ней, пытаясь придумать слова утешения.

Неожиданно она обхватила его за шею.

— Она была так несчастна… Всю свою жизнь. Поэтому мы и выросли такими. Ты никогда не думал об этом? А теперь пришла моя очередь.

— Давай сядем? — пробормотал он.

Марианна цеплялась за него. Тискала, обнимала. Упала перед ним на колени и обхватила руками его ноги.

Она говорит о матери, а думает о себе, подумал он.

Он склонился над ней. Хотел поднять ее. Но не сделал этого. А опустился на ковер рядом с ней. Уткнулся лицом ей в грудь и замер, ее дыхание легонько хлестало его по лицу.

— Пожалей меня, поиграй со мной! — прошептала она. Странное воспоминание из детства защекотало ему ноздри. Он смотрел в ее вдруг изменившееся лицо.

— Идем! — хрипло сказал он и сдернул резинку, удерживающую ее волосы. Маленькую фиолетовую резинку.

Она позволила увести себя. Они опять были маленькие и играли в прятки. Где-то был тот, кто должен их найти. Мать или Эдель. Может быть, отец. Но они спрятались в чулане под лестницей, ведущей на второй этаж. Горм всегда прятался там. Или там пряталась она? Во всяком случае, когда искала Эдель, он нырял в темноту чулана и прятался там. Так ему нравилось. И она это знала.

Теперь в чулане было не столько обуви, как раньше. Но сохранился пыльный, холодный запах гуталина, воска и старой верхней одежды. Они забрались туда и, обнявшись, тесно прижались друг к другу. Их взрослые тела сжались. В конце концов они упали друг на друга.

— Ты только не умирай, — шептала Марианна и гладила его лицо и шею.

От темноты все сделалось нереальным. Перестало быть опасным, потому что было ненастоящим. Даже мысли.

— В один прекрасный день мы можем умереть вместе, — услышал Горм чей-то голос.

Их окружала безмолвная темнота. Они снова были детьми.

* * *

Однажды в сентябре Горм проснулся в «Гранд Отеле» в Осло и не мог никак вспомнить свой сон, но как-то он был связан со смертью и оставил после себя чувство, что теперь уже все неважно. Все предопределено заранее. Не нужно ни о чем заботиться, потому что все напрасно.

Возможно, он привез это чувство с собой из дома, потому что Илсе не захотела с ним поехать. Сначала она даже согласилась, но вечером накануне отъезда позвонила ему и объяснила, что у нее нет времени на такую поездку. Он не стал переубеждать ее, только сказал, что им могло бы быть хорошо вместе.

Может, во всем был виноват образ жизни, к которому они привыкли? Может быть, это он не способен на более тесные отношения? Ведь обычно они его ни к чему не обязывали. И вместе с тем, его не покидало чувство, что жизнь проходит мимо, а он мерзнет в одиночестве.

Горм принял душ и позвонил Турид, чтобы сказать, что ему хотелось бы повидаться с Сири. Если ей это подходит. Слова «если ей это подходит» он всегда произносил отцовским тоном. Он давно заметил, как разные люди в разных случаях реагируют на такой тон. Этот урок он усвоил лучше всего.

Иногда, играя эту роль, он презирал сам себя. Но чаще даже не думал об этом. Потому что властный тон, который он перенял у отца, действовал безотказно.

К телефону подошла Сири. Голос у нее был веселый.

— Бери такси и приезжай в «Гранд», я встречу тебя у входа и расплачусь. Договорились?

— Договорились! Я выезжаю.

Горм растрогался, увидев дочь. Ей было одиннадцать лет, и она принарядилась ради него. Он хотел сказать, что ей идет красный цвет, но отложил это, пока они не усядутся. Потом — пока не закажут пиво и колу. Как вообще отцы говорят такие слова?

Вместо этого он спросил, как у нее дела в школе и не хочет ли она на Рождество приехать домой, на Север. И спохватился: он понял, что она более или менее терпеливо отвечает ему, когда он при встречах задает ей одни и те же вопросы.

— Я должна остаться с мамой. — Сири вздохнула. Турид вышла замуж за учителя, и они с Сири несколько лет назад переехали в Берум. Теперь отчим знал Сири лучше, чем он.

— А почему ты такой грустный? — простодушно спросила Сири.

— Да нет, ничего. Я рад, что ты смогла приехать.

— Я тоже. Но раз тебе грустно, значит, так надо.

— А тебе бывает грустно?

— Иногда. — Ее глаза метнули молнии. — У меня была подруга, которой я доверяла, а теперь она говорит обо мне всякие гадости.

— Значит, она просто не твой человек. — Горм попытался переменить тему.

Эти слова пробудили в нем старую боль. Руфь.

— А у тебя есть свой человек, папа? — спросила Сири, словно их мысли соприкоснулись.

— У меня слишком много работы, — отмахнулся он. Она посмотрела на него и склонила голову набок.

— У тебя теперь нет даже бабушки.

— Да. Но это совсем другое.

— Мама говорит, что она была ведьма.

— Мне очень жаль, что Турид так считает. Но это было уже давно. И виноват во всем был я.

— Почему ты всегда всю вину берешь на себя? Хочешь мне больше понравиться?

Вот это да! Он засмеялся.

— Ты права. Я хочу тебе нравиться, хотя мы и редко видимся.

— Почему ты всегда так вежлив с мамой? Спрашиваешь: если ей подходит, не имеет ли она ничего против и всякое такое?

— А почему я должен быть с ней невежлив? У нее, думаю, и без меня хватает неприятностей.

— Ты имеешь в виду меня?

— В том числе и тебя.

— Кто тебе ближе, мама или я?

— Ты.

— Я терпеть не могу маму, но иногда мне ее жалко, — сказала Сири после небольшой паузы.

— Это началось ни с того ни с сего?

— Нет, после того как мы переехали к этому типу. Не ты один жалел свою маму и боялся папу.

Это был удар под дых. В эту минуту официантка принесла им хлеб и омлет. Он подождал, пока она отойдет от столика.

— Кто тебе сказал, что я боялся папу и жалел маму?

— Мама, — ответила Сири и с аппетитом принялась за еду.

— А ты меня боишься?

— Нет.

— Тогда почему ты так говоришь?

Она уставилась в тарелку, словно беря разбег, потом с упреком подняла на него глаза.

— Тебя ведь никогда нет рядом. Когда я плачу или злюсь. Ты никогда не принимаешь мою сторону! — сердито сказала она.

— Я всегда на твоей стороне, Сири. Но если ты, как говоришь, терпеть не можешь Турид, давай вместе найдем выход из этого положения.

— Каким образом?

— Ты должна поговорить с мамой.

— Нет. Она ничего не поймет, пока живет с этим типом.

— А что в нем плохого?

Сири грустно развела руками.

— Он, видишь ли, пуп земли, он самый умный и все знает. Я не выхожу из своей комнаты, когда они с мамой сидят в гостиной!

Она вскинула голову и стала похожа на Турид. Но в то же время она была самой собой. Горма захлестнуло горячее чувство.

— А вы никогда не говорили с мамой о том, чтобы тебе переехать на Север и жить со мной? — спросил он.

Она энергично закивала головой.

— Можешь не сомневаться, маме бы это не понравилось.

— А ты сама как к этому относишься? К переезду на Север?

— Однажды я пригрозила ей, что перееду к тебе. Но ведь я там никого не знаю, — сердито сказала она. — Кроме того, ты редко мне это предлагаешь.

— А я должен предлагать каждый раз, когда мы видимся?

— Если бы тебе этого хотелось, ты бы иногда напоминал мне об этом. — Она вытянула губы трубочкой.

— Приставучие отцы детям не нравятся.

— Ты не приставучий. Ты как будто… Нет, даже не знаю, как это сказать.

— Тогда я спрошу прямо: хочешь жить со мной? Это ведь не навсегда. Если захочешь, сможешь вернуться к Турид.

— А если я скажу «да», ты посмеешь ей это предложить? — Она рассеянно вертела в руках салфетку.

— Это очень просто, — солгал он.

— Мама возненавидит тебя.

— Что поделаешь.

— Ты можешь пригласить ее на обед.

Он задумался.

— Возможно. Так ты этого хочешь?

— Да!

— Думаешь, ее мужу это понравится?

— Нет! — восторженно воскликнула Сири.

Горм подписал счет и оставил на тарелке чаевые.

— Я чувствую себя вещью, за которую ты платишь деньги. Это отвратительно.

— Отцы, живущие вместе со своими детьми, тоже платят за них. И Турид платит за тебя, но об этом ты не думаешь.

Он накрыл ее руку своей и попытался встретиться с ней глазами.

— Сири, я очень люблю тебя. Ты это понимаешь?

Она застенчиво посмотрела на него и кивнула.

— А что мы будем делать теперь? Пойдем в кино? — весело спросил он.

— Я должна сделать уроки перед тем, как увижусь с подругой.

— Я думал, вы с ней поссорились?

— Да. Но ведь мы договорились еще до этого, — сердито сказала она.

Горм дал ей денег на такси, и они встали в очередь ждать машину. Он обнял ее. Она прижалась к нему и тоже обняла его.

— Напиши мне, если захочешь переехать на Север. Ладно? — сказал он.

— Я подумаю об этом, — пообещала она.

Горм купил газету и сел в уличном кафе. В разделе «Культура» он встретился глазами с Руфью. Она улыбалась, длинные волосы были распущены. Через какое-то время он заставил себя прочитать то, что было написано под заголовком: «Норвежская художница обратила на себя внимание в Нью-Йорке и в Берлине».

Дрожащими руками он развернул газету и начал читать: «Руфь Нессет мало известна среди норвежских ценителей искусства, но в последнее время она добилась значительной известности в Германии и США. Она жила и работала в Берлине, но посещала также Париж и Нью-Йорк. В последнюю среду покупатель, пожелавший остаться неизвестным, заплатил 250 тысяч крон за ее картину, выставленную в „Галерее АГ“ в Нью-Йорке».

В газете была приведена фотография картины, на которой перевернутая вниз головой фигура была за одну ногу подвешена на флагштоке. Знамена или обрывки ткани тянулись из живота человека, образуя крест.

Над газетой летали мотыльки. Серые крылышки раскрывались и складывались в беззвучном, почти нереальном движении, потом мотыльки уплывали влево и пропадали.

А он-то все время думал, что она живет с мужем и ребенком в маленьком городишке на Севере, что она учительница и занимается живописью в свободное время. Он таил надежду встретить ее на улице в те разы, когда она бывала в городе. И, если бы это случилось, он бы схватил ее за руки и попросил поговорить с ним. Неважно, о чем.

А она, значит, вышла в большой мир! Радость захлестнула в нем каждый нерв и заставила улыбнуться. Он подозвал официанта и заказал пива. И тут же заметил, что ярко-желтое осеннее солнце окрасило деревья Студентерлундена и уличные музыканты играют русскую народную мелодию.

Видя, что мотыльки не забыли о нем и постоянно возвращаются, проявляя интерес к газете и стакану с пивом, он вынул блокнот.

Горм дал фрекен Сёрвик газетную статью о Руфи и сообщил, что это та самая художница, которая написала висящую у него на стене картину. Он хочет разыскать ее и просить оформить стеклянное фойе, выходящее на набережную. Как один из возможных адресов он дал ее адрес в Северной Норвегии. Но не исключено, что журналист, написавший эту статью, может что-то сообщить о ней. А также и Норвежский союз художников. В статье сказано, что она училась в Академии Художеств.

— Попробуем сначала обратиться в коммуну, где она преподавала. Бюро регистрации населения знает, где и как разыскать человека, — мягко, но со знанием дела сказала фрекен Сёрвик.

Перед Гормом висела картина. Эта стена была словно выстроена для нее. Горм видел картину каждый день, когда поднимал глаза от письменного стола. Сподвижник с зелеными глазами.

Он никогда не рассматривал ее как изображение животного. Скорее, он видел в ней символ движения, бунта, борьбы. Тело, противостоящее закону притяжения. Даже темные пятна, и те стремились к борьбе. Иногда его взгляд обнаруживал пятно, которого он раньше не замечал. Как будто ночью оно переместилось так, чтобы попасть в его поле зрения.

Это создание на стене показало Горму, что когти бесполезны, если нет точки опоры. Его тело двигалось в стихии, независимо ни от чего.

Горм прочитал, что далматинцы никогда не были стадными животными и что их никогда не водят на поводке. Они бегут свободно, прокладывая дорогу, чтобы за ними могла проехать карета. Некоторые, правда, все же берут их на поводок.

Но Руфь заставила своего далматинца бежать, или падать, через воду и воздух. Свободный, независимый союзник. Это был он сам, и это были мазки ее кисти. На эту картину она потратила часы и часы своей жизни.

Глава 24

Я должна показать ему, что не позволю помыкать собой, думала она, глядя на мужчину с классическими чертами лица и красивыми руками.

Руфь прожила в Берлине два года, прежде чем АГ счел ее готовой для персональной выставки. Теперь она возмутилась, что он, не посоветовавшись с ней, поставил на ее картины слишком высокие цены.

— Весьма сожалею, но эти вопросы я не обсуждаю ни с кем, — подчеркнуто вежливо сказал он.

— Но это мои картины! И ты думаешь, кому-нибудь придет в голову покупать такие дорогие картины неизвестного художника? Ты просто спятил!

Его глаза потемнели. Он отложил каталог, который держал в руках, и показал ей на дверь.

— Я был бы тебе благодарен, если бы ты сейчас же покинула галерею и вернулась только завтра утром уже на открытие выставки.

Потом снял трубку, набрал номер и начал как ни в чем не бывало разговаривать с кем-то по-французски. Выражение его лица изменилось, как только он назвал свое имя. Он говорил дружески, даже не глядя на Руфь.

Когда Руфь вышла на улицу, ее качало, словно она шла по зыбкой почве. Весь день она следила, как развешивали картины, не имея возможности рассмотреть их. Она чувствовала себя измученной и бессильной, словно несколько месяцев ее трепала лихорадка.

Самым разумным было бы немедленно лечь спать. Однако она пошла в кафе и заказала вина.

— За твое здоровье, Руфь, и спасибо за работу! — громко сказала она самой себе и чокнулась с пепельницей.

После третьей рюмки картины по-прежнему то возникали в ее мозгу, то исчезали. Она не понимала, что ей более ненавистно, картины или АГ. Но не могла обойтись ни без него, ни без них.

Размышляя о том, что сама выбрала свой путь, она услыхала голос Горма: «Я думаю, ты мой человек. Не потому, что я хочу владеть тобой, но потому, что мысленно ты всегда со мной. Даже в горе».

Теперь она поняла смысл этих слов. И могла сделать выбор. Но было уже поздно. Ей оставалось только выдержать.

На другой день она опоздала на собственный вернисаж и была готова к ледяной встрече с АГ. Но он, увидев ее, с улыбкой пошел ей навстречу и снял с нее пальто. Потом за руку подвел к полному мужчине, который говорил с американским акцентом. Американец так горячо хвалил ее картины, что она решила, что он льстит АГ для достижения какой-то своей цели.

Слушая его, Руфь блуждала взглядом по картинам. На клоуне уже висела красная бирка! На всех картинах, которые она видела, висели красные бирки. Они смотрели на нее со всех сторон.

Руфь обернулась к АГ, стараясь изо всех сил повернуть слезы вспять. Чтобы омыть ими свой проскипидаренный мозг. Смягчить и исцелить его, короче говоря, спасти.

Неужели все это правда? Неужели столько людей хотят приобрести ее работы?

АГ провел ее мимо букетов цветов и представил не устающей восхищаться толпе. Улыбаясь, он держал ее перед собой, бросая слова налево и направо. Иногда он заглядывал ей в глаза. На мгновение. Но этого было достаточно, чтобы она почувствовала свою значительность. А уголки его губ? Разве не подлость с ее стороны считать их отвратительными?

АГ пригласил ее на обед. Они были вдвоем. Он говорил тихо и проникновенно. Только теперь она поняла, какую он проделал работу, чтобы привлечь внимание к ее картинам. Предварительные статьи во многих газетах, рассылка каталога, приглашений. Он приложил больше, чем обычно, усилий, ведь речь шла о неизвестном художнике.

АГ предложил ей обновить контракт и считал, что уже надо готовиться к выставке в Нью-Йорке. Когда пораженная Руфь спросила, когда это будет, он совершенно справедливо заметил, что сперва надо написать картины.

Весь вечер он говорил с нею об искусстве и литературе, заставив ее забыть, как мало она знает. Между делом она выяснила, что его отец был немец, а мать француженка. Он говорил о них, словно они были персонажами из какого-то романа. С игривой, отстраненной иронией.

О своей семье Руфь ему не рассказывала. Это было немыслимо. И когда она, смертельно усталая и изрядно опьяневшая, объявила, что хочет вернуться домой и лечь спать, он галантно вскочил со стула.

В такси он пригласил ее на следующее утро на завтрак с шампанским. Она засмеялась и сказала, что не может обещать, что вовремя проснется.

— Тогда будет практичнее, если ты переночуешь у меня в комнате для гостей. Я попрошу свою экономку разбудить тебя в двенадцать часов, — беспечно сказал он.

У Руфи не нашлось причин для отказа. Напротив, она прислонилась к нему и задремала.

АГ снимал огромную квартиру, занимавшую весь верхний этаж дома. Лифт поднимался прямо в большой холл. Дорогая мебель, скульптуры, картины. Показав ей ее комнату и ванную, он удалился в свой кабинет. Она слышала, как он говорил там по телефону, по-немецки и по-французски.

Постельное белье было из черного шелка. Кровать — огромна. Руфь расстегнула молнию на платье и переступила через него; разбросав белье, она легла под легчайшую перину, под какой ей когда-либо приходилось спать. Мелодичный голос АГ, говорившего по телефону, — это последнее, что она слышала.

* * *

Руфь не знала, что следующие сплошной чередой события способны незаметно отнять у нее жизнь. За короткий срок ее выставки были расписаны на семь лет вперед. Мельбурн, Хельсинки, Сан-Паулу, Нью-Йорк, Токио и снова Берлин.

Она понимала, что при склонности к крупным полотнам ей мало даже одного года между выставками. Но когда она испуганно сказала об этом АГ, он решительно возразил ей:

— Вот и хорошо, значит, ты не сможешь позволять себе никаких экспериментов и ошибок. Но никто не требует, чтобы каждый раз ты выставляла много картин. Зато все это время ты будешь принадлежать только себе.

Тон, каким это было сказано, и взгляд, брошенный на нее, прежде чем он обнял ее, сделали протесты Руфи смешными. Если такой человек, как АГ, верит в нее, значит, это возможно. Он по-прежнему очень высоко ценил ее картины.

Руфь сняла себе квартиру поближе к мастерской и на длительный срок закрепила за собой мансарду на Инкогнитогата в Осло, чтобы у нее с Туром было место, где проводить каникулы.

АГ и галерея решали все практические вопросы. Руфь чувствовала себя защищенной. Ей не нужно было думать о завтрашнем дне и о том, на что она будет жить. Иногда она по многу дней писала, не слыша человеческого голоса, если не считать разговоров с Туром по телефону. Йозеф и Бирте, с которыми она делила мастерскую, были почти незаметны.

Порой в мастерскую приходил АГ и освобождал ее от тюбиков с краской, чтобы показать ей мир, как он выражался. Но, случалось, он неделями был занят другими художниками. Насколько Руфь понимала, круг его знакомств менялся от выставки к выставке.

Со временем она убедилась в его обоюдной страсти и к искусству, и к выставкам. Однако внешне он этого не показывал. И почти никогда не говорил о деньгах или чувствах. Ее это устраивало.

Руфь обнаружила, что люди, с которыми АГ позволял ей общаться, выделили ее из числа других художников задолго до того, как она с ними познакомилась. Не только как многообещающий талант, но и как личность. Она как будто перестала принадлежать самой себе.

Руфь часто испытывала неприязнь к тем, кто покупал ее картины, не понимая, для чего они это делают. Но забывала о них, как только бралась за новую работу.

После каждого вернисажа мир словно расцветал новыми красками, которых она раньше не замечала. Это всегда поражало ее. И напоминало о том, что в ее жизни нет ничего, кроме работы и мастерской. Постоянное присутствие рядом АГ делало незначительным тот факт, что картины пишет она. Однажды она поблагодарила его за то, что он пригласил ее в Берлин. Он криво усмехнулся:

— Иногда такие эксперименты кончаются благополучно. А могло бы и ничего не получиться. Твои картины, написанные в Осло, были совершенно неинтересны, но они разбудили мое любопытство. Мне захотелось посмотреть, получится ли из тебя что-нибудь, если убрать с твоего пути все препятствия.

— Думаю, ты можешь годами выслеживать добычу. А потом ловишь ее. Ты ее не убиваешь, хотя перед первой моей выставкой у меня и создалось впечатление, что ты был бы не прочь прикончить меня, — сказала она, не сводя с него глаз.

По выражению его лица она поняла, что, если бы ее выставка не имела успеха, АГ тут же отослал ее домой.

И вот Руфь сутки за сутками либо стояла за мольбертом, либо спала. Ничего другого в ее жизни не было. Это поражало ее самое. Она жила, как в лихорадке или в бесконечном осадном положении, которое примерно раз в году отмечалось выставкой и шампанским.

Этого ли она хотела? Для этого ли уехала от своего ребенка?

* * *

Когда Руфь писала картины для выставки в Мельбурне, АГ прислал ей «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда. На вложенной карточке было написано, что эта книга должна помочь ее образованию и освободить от очарованности бескомпромиссной честностью Эгона Шиле. «Искусство требует обнаженности от того, кто его создает, и от того, кто его воспринимает», — написал АГ.

Когда она недели через две пришла в галерею, он встретил ее приветливо, но несколько отстраненно.

— Ну, что скажешь о наших общих друзьях, Дориане Грее и лорде Генри? — спросил он. — «A grand passion is the privilege of people who have nothing to do»[38].

— Пытаешься сказать мне, что невозможно испытать великую любовь, работая столько, сколько я? — с вызовом спросила она.

— Это сказал не я, а лорд Генри. Я только спросил, что ты думаешь об этой книге?

— Да-да. Я понимаю, зачем ты прислал мне книгу о магии живописи. И понимаю, что ты восхищаешься лордом Генри. — Она отметила, что на лице АГ появилось самодовольное выражение, и продолжала: — Остроумие Оскара Уайльда — это большой дар. Но мне его жалко. Ведь со временем история его жизни превзошла всё, сочиненное им. Если Шиле угодил в тюрьму из-за своего искусства, Уайльд попал туда из-за своего образа жизни.

— Так ты читала о нем? Значит, его книга все-таки не оставила тебя равнодушной? Неплохо. Ты быстро учишься. — Он милостиво кивнул ей и соединил кончики пальцев. — Уайльд умер в Париже, если не ошибаюсь?

— Да. В маленьком отеле на левом берегу Сены.

— Это напомнило мне об одной вещи. Мне бы хотелось, чтобы ты съездила в Париж, за счет галереи. Сделай передышку, понаслаждайся искусством. К сожалению, мне самому надо лететь в Нью-Йорк. Можешь пожить там в отеле Оскара Уайльда.

Расстегнутые манжеты обнажали сильные запястья.

* * *

После напряженной работы в Нью-Йорке у Руфи завязались приятельские отношения с несколькими художниками, с которыми она там познакомилась. У нее было еще много работы, но один веселый вечер и ужин с вином заставил ее взглянуть на мир новыми глазами.

Она обещала себе, что после выставки поедет в Осло. Может быть, туда приедет и Тур. Они не виделись уже несколько месяцев.

Утром на другой день АГ без предупреждения пришел к ней в мастерскую. Она думала, что он занят устройством выставки другого художника, и совсем забыла о нем. Он разразился упреками: почему вчера вечером она не ответила на его телефонный звонок.

— Меня не было дома, — равнодушно ответила она.

— Ты забыла, что готовишься к большой выставке? У тебя нет времени шататься по городу и заниматься ерундой.

— Я достаточно взрослая, чтобы отвечать за свои поступки, — сказала она.

Глаза у него потемнели.

Кажется, пришло время нам расстаться, подумала Руфь. Но ей хотелось разойтись мирно. Кроме того, эта выставка… Она зависит от него.

В следующие дни Руфь заметила, что у нее часто меняется настроение. От робости до эйфории. Это напугало ее, и она с головой ушла в работу. Писала, видя в живописи единственное спасение.

* * *

После возвращения в Берлин Руфь однажды целый день просидела в галерее в ожидании, когда АГ освободится от разговоров по телефону. Секретарша куда-то вышла, и она случайно увидела папку с собственными договорами и контрактами. Она открыла папку и стала наугад листать документы.

Неожиданно она наткнулась на приглашение выставиться в Осло в самой известной галерее. Письмо было написано три месяца тому назад. Руфь охватило незнакомое чувство. Не бешенства, нет, скорее, тревоги. Сильной тревоги. Когда АГ кончил говорить по телефону, она с бьющимся сердцем показала ему это письмо.

— Почему ты ничего не сказал мне о приглашении из Осло?

— Оно не представляет никакого интереса, — небрежно ответил он, не глядя на нее.

— Для меня представляет, и очень большой, — сердито сказала она.

— Сядь! — надменно приказал он.

— Ты должен был ответить, что я согласна!

— Тебе не справиться с двумя выставками в один год, а выставка в Париже осенью восемьдесят четвертого более важна, чем выставка в Осло.

— Как ты смел скрыть это от меня? Решить все от моего имени? Ты знал, что я готова многим пожертвовать ради выставки в Осло, — зло сказала Руфь, схватила трубку и набрала номер телефона, указанного в письме.

Как ни странно, АГ не пытался остановить ее, он отвернулся и достал что-то с полки у себя за спиной.

Она говорила недолго, но четко и ясно. Поблагодарила за приглашение, согласилась принять его и извинилась, что так долго не отвечала.

— Очень глупо, это означает, что ты будешь не жить, а только работать, — спокойно сказал он.

Она не ответила, попрощалась и ушла.

Следующие две недели она его не видела. Потом он позвонил ей и сказал, что ему удалось перенести выставку в Париже на февраль следующего года.

Очевидно, он забыл, что они поссорились, и постепенно все вошло в прежнюю колею.

* * *

Душным августовским вечером 1984 года Руфь надела вечернее платье, чтобы идти с АГ в оперу — они хотели отпраздновать десятилетие ее жизни в Берлине.

Зазвонил телефон.

Руфь не сразу узнала голос Мерете, взволнованный и резкий. И не сразу поняла, о чем Мерете толкует ей.

— Тур на большой скорости врезался на моторке в прибрежные камни. Уве повез его в больницу. Да, это очень серьезно. Его выбросило из лодки.

Руфь позвонила АГ, но узнала, что он уже выехал за ней. Дрожащей рукой она написала ему записку, которую прикрепила к входной двери, потом выбежала на улицу и остановила такси. Лишь проходя регистрацию в аэропорту, она сообразила, что у нее нет багажа. К счастью, после возвращения из Парижа она еще не вынула из сумочки паспорт.

В самолете к ней вернулась способность думать. Собственно, в эти дни Тур должен был приехать к ней в Берлин. Но из-за того, что она кончала большую картину, она отложила его приезд на неделю.

Она попыталась представить себе моторку, несущуюся по морю на большой скорости. И с еще большей скоростью врезавшуюся в прибрежные камни. Попыталась представить Тура с разбитой головой. Но первая школьная фотография Тура милосердно заслонила эту картину. У него не хватает только передних зубов. Но теперь зубные врачи научились творить чудеса. Все не так страшно. Совсем не страшно. Через минуту нахлынувшая тошнота заставила ее выбежать в уборную.

Позвонил телефон, думала она, стараясь понять, будет ли ее еще рвать. Телефон всегда звонит, когда я нахожусь не там, где нужно. Если бы я была с ним, ничего бы этого не случилось. Опустившись снова в свое кресло, она прижимала к себе журнал и молила Бога не наказывать Тура за все то, что она натворила в жизни. Она не молилась уже очень давно.

Уве сидел в больнице у кровати Тура и встал, когда увидел ее. Беспомощным движением он протянул ей руку, но рукопожатия так и не получилось. Они постояли, прижавшись друг к другу, и он вышел, уступив ей свой стул.

Врачи подготовили ее, прежде чем впустить к Туру. Он все еще не пришел в сознание. Операция по удалению осколков разбитого черепа прошла удачно. Теперь оставалось только ждать, когда он очнется.

Голова Тура не выглядела поврежденной. Но врачи ничего не обещали. Левая рука и ноги были в гипсе. Покрытое ссадинами лицо было синего цвета. Пришел врач и сообщил, что Тур получил сильный удар в грудь, и у него сломано несколько ребер. К тому же у него могло быть пока еще не обнаруженное внутреннее кровотечение.

Грудь Тура была туго перебинтована. Неровное, прерывистое дыхание убедило Руфь, что внутри у него не все в порядке. Они просто не хотят говорить нам, насколько все это серьезно, подумала она и обеими руками ухватила врача за халат.

— Все будет в порядке, — сказал врач, стараясь не встречаться с ней глазами.

— А легкие? Как у него с легкими? — с трудом выдавила она.

— Это, конечно, серьезно, но мы не думаем, что его жизни что-то угрожает. Если только повреждение черепа не больше того, что мы видели. У него сильное сотрясение мозга.

Уве принес чашку кофе и протянул ее Руфи. Она долго сидела, не сводя глаз с чашки, потом поставила ее на тумбочку.

— Выпей, пока он не остыл, — сказал Уве.

— Спасибо. — Руфь взяла в руки правую руку Тура. На ладони была ссадина. От указательного пальца через всю ладонь. Ссадина была не глубокая, но все-таки Руфь рассердило, что ее не забинтовали.

Ночью Тур пришел в себя и слабо застонал. Как только он открыл глаза, Руфь поняла, что он узнал ее. Потом он заснул. Врачи не велели будить его. Ему нужен покой.

Уве ушел, чтобы поспать, она не знала, куда. Следующие часы она провела у постели Тура в модном платье, подаренном АГ специально для театра. Наверное, у меня в нем здесь идиотский вид, думала Руфь.

От пропитавшегося потом платья у нее зудела кожа, перед глазами проходили картины из детства Тура. Его смешные словечки. Выражение лица, когда она подарила ему на Рождество часы. Его гнев, когда ему не разрешили ездить на велосипеде по дороге. А как он напугал ее однажды, забравшись по водосточной трубе до второго этажа. «Мама! Мама, — кричал он, — посмотри на меня!» Сколько ему тогда было? Шесть?

Их прощания в аэропорту. Теперь они стали спокойнее, Тур уже не был маленьким мальчиком. За десять лет он изменился. Посуровел. У него, как у взрослого, появилась ранимая гордость, которую она не осмеливалась задевать. Иногда он даже забавлял ее — такой смешной, дерзкий, даже высокомерный, будто он в ней вовсе не нуждается. Она часто пыталась проникнуть ему в душу. Узнать, чем все-таки он дышит, каково ему живется с Уве и Мерете. Он пожимал плечами и отвечал: «Порядок».

Ей запомнился один обед в ее квартире в Берлине. Осенью Тур должен был начать учиться в гимназии, и она спросила, не хочет ли он учиться в Берлине.

— Учиться здесь в гимназии? Но ведь я не знаю здесь ни души. Жить здесь?

Он со страхом оглядел большую белую комнату, ее домашнюю мастерскую. В его взгляде она прочитала безжалостный ответ. Такое место не могло быть домом.

Пока они ели спагетти, которые она приготовила, он смотрел мимо нее, у него были глаза старика.

— Не понимаю, зачем вы вообще поженились? Руфь сглотнула слюну, не найдя ответа.

— Мы были влюблены друг в друга, — сказала она наконец и попыталась улыбнуться.

Он хмыкнул.

— Ну, а в Осло ты бы хотел жить, если не здесь? Рано или поздно тебе все равно придется уехать из той дыры.

— Да, но ты ведь живешь в Берлине, а не в Осло, — трезво сказал он, не поднимая глаз от тарелки.

— А если бы я переехала в Осло?

— Не знаю… — буркнул он.

Она вспомнила, что протянула к нему руку, но он уклонился от нее и заговорил о какой-то классной кожаной куртке, которую видел в магазине.

Когда он приезжал в Берлин, Руфь заботилась о том, чтобы у нее на этот период не было назначено ни одной встречи с АГ. Она как будто не хотела посвящать Тура в эту часть своей жизни. Но она водила его по галереям и мастерским художников. Знакомила с теми немногими людьми, с которыми общалась. А вообще, они делали только то, что было приятно мальчику его возраста. В последний раз были даже на рок-концерте.

Она все планировала задолго до его приезда. Сидя у его постели в больнице, Руфь поняла, что скрывала от него изрядную часть своей жизни. Щадила его? Или себя?

В Осло все было проще. Особенно после того, как Руфь купила у овдовевшей хозяйки весь дом. Теперь хозяйка снимала у Руфи первый этаж.

На третий день Тур пришел в себя настолько, что Руфь и Уве с облегчением переглянулись. Уве принес ей свою рубашку, и они немного посмеялись, когда она призналась ему, что воспользовалась больничным бельем.

— Пойди и купи себе белье, а то опозоришь нас всех, — добродушно сказал он ей, когда она уходила.

Стеклянные двери магазина, выходившие на набережную, открывались автоматически. Руфь заметила, что здесь многое изменилось, обновилось, стало более модным. Она отобрала несколько вещей и попросила продавщицу показать ей примерочную. Вещи она положила перед продавщицей на прилавок, заметив, что тот случай с юбкой все еще не дает забыть о себе.

Надев чистое белье, она расплатилась за него и за то, что ей завернули с собой, и спросила, где здесь уборная.

— Сразу за лифтом, — ответила продавщица и занялась следующим покупателем.

Руфь остановилась перед лифтом, помедлила минутку, потом вошла в него и нажала кнопку с надписью «Контора».

Зал со штативами для одежды, крохотная кухонька и закрытые двери. Наверное, он сидит за одной из них? Или у него есть приемная с секретарем?

Когда это было, четырнадцать лет назад? Смешно, что я снова стою здесь, подумала она. В эту минуту открылась дальняя дверь. Руфь быстро отступила назад и спряталась за большим, похожим на пальму растением возле лифта.

Из-за накатившей на нее дурноты она не сразу узнала Горма. Он шел по направлению к ней с темноволосой женщиной, подстриженной «под пажа». Они оживленно разговаривали. От каждого его шага к Руфи шли электрические волны. Ритм его движений. Профиль, когда он поворачивался к той женщине. Костюм, облегавший его фигуру. Наконец он подошел уже так близко, что она могла слышать его голос, он слегка наклонился к темноволосой:

— Для этого нет никаких оснований.

Таким она и помнила его голос. Тихий. Спокойный. Низкий. Руфь глотнула, пытаясь все заметить и все запомнить. Губы. Ямочки на щеках. Крупный подбородок. Волосы были короче, чем в прошлый раз. Он похудел, или черты лица стали более резкими.

Женщина первая обратила внимание на Руфь, когда они подошли к лифту. Потом Руфь встретилась глазами с его напряженным взглядом. Он остановился перед ней, уголок рта у него слегка дергался. Ни секунды не прошло с тех пор, как он носил ее на руках по номеру отеля. Она чувствовала на себе его руки и на щеке — его дыхание.

— Добрый день! — сказал он чужим голосом.

— Добрый день!

— Вы что-нибудь ищете? — спросила женщина, нажимая на кнопку лифта.

Руфь отрицательно помотала головой и спрятала руки в карманы куртки. Ей было девятнадцать лет, и она до смерти боялась, что ее уличат в воровстве.

— Нет, простите. Я думала, здесь тоже торгуют.

Он все смотрел на нее. Стену, где был лифт, украшал узор. Сделанный углем орнамент причудливо извивался под органическим стеклом. Руфь знала этого художника, но не мог вспомнить его фамилию. Орнамент был красивый.

Она смотрела в пол. Ей было физически больно встретиться с ним глазами. Она была на его территории. И компрометировала этим их обоих. Это было унизительно. Когда лифт под шел, она все-таки взглянула на Горма. Не сводя с нее глаз, пропустил ее в лифт. Но она быстро отступила назад, и темноволосая прошла вперед. Высокие каблуки звякнули по металлу.

Тогда Горм подошел к ней и протянул руку.

— Вернулась в родные места?

— Да.

— Как-то раз я сделал тебе одно деловое предложение но, видно, оно не заинтересовало тебя? — быстро сказал он.

— Какое предложение?

— Мы связались с твоим агентом. Нам требовалось расписать фойе. Это было несколько лет назад. Мелочь, конечно. У тебя, наверное, на такое нет времени?

— Я не получала никакого предложения. — У нее сдавило горло.

— Извини, Горм, но мы опоздаем на совещание, — сказала темноволосая из лифта, она стояла в дверях, не давая им закрыться.

Горм отпустил руку Руфи. Кажется, он помедлил? Или она просто убедила себя в этом, потому что ей этого хотелось?

— В магазин туда! — Темноволосая показала Руфи лестницу.

— Спасибо, — сказала Руфь и отвернулась.

* * *

Уже в самолете Руфь раскаялась в данном Туру обещании. Но она была так счастлива, когда врачи сказали, что он будет совершенно здоров. Нужно только время. Как-то вечером она спросила, не хочет ли он куда-нибудь съездить с ней, когда поправится.

— Мне всегда хотелось съездить с тобой к бабушке и дедушке на Остров, — сказал он. — Они говорят, что в последний раз ты была там еще до моего рождения. Это странно.

— Я же рассказывала тебе о Йоргене.

— Мама, с тех пор прошло сто лет. Ты не можешь так долго ненавидеть целый остров.

Она не ответила, и он замкнулся. Через некоторое время она снова заговорила. О жителях Острова. О сплетнях.

— Ладно, я согласна, — сдалась она наконец. — Поедем. Только сначала я закончу картину, которую должна выставить в ноябре в Осло. А ты должен окончательно выздороветь. Поедем в октябре.

Он подозрительно глянул на нее, но улыбнулся. Через получаса ему стали менять повязку, и он жалобно стонал. Она отвернулась, не мешая сестре делать свое дело. «Боюсь, я этого не вынесу», — думала она. Но как бы там ни было, она обещала поехать с ним на Остров.

На другой день после возвращения в Берлин она потребовала у АГ объяснения по поводу предложения от «Гранде & К°». Он не мог вспомнить такого предложения. Но по его раздражению она поняла, что он все прекрасно помнит.

— Это было давно. Ты не поставил меня в известность, — сказала она, пытаясь не сорваться.

— Я рассудил, что это только помешает твоей работе. Перед тобой стояли более важные задачи.

— Позволь такие вещи решать мне самой. Ты должен был сообщить Горму Гранде, что я хочу с ним встретиться, чтобы обсудить заказ.

Он пожал плечами и попросил секретаршу найти то письмо и ответить слово в слово так, как сказала Руфь.

Позже, когда они вместе обедали, он заботливо расспрашивал ее о Туре и радовался, что несчастный случай не будет иметь для него последствий. Потом он заговорил о том, что еще следовало сделать для предстоящих выставок в Осло и в Париже. Перерыв из-за несчастного случая с Туром загнал Руфь в цейтнот. Некоторые картины будут выставлены в обоих городах, даже если их купят в Осло.

— Хорошо, что твоим французским галерейщиком тоже выступаю я, никто другой не согласился бы повесить на персональную выставку уже проданные картины.

— Ты так любишь оригинальность, почему бы тебе не выставить только такие картины, которые не продаются. Бывают же целые выставки, где на каждой картине указано, что она из частного собрания?

— Я с удовольствием так и сделаю, когда у тебя будет для этого достаточно известное имя. — Уголки губ у него закруглились.

Руфь не ответила на его улыбку. Улыбка была неискренняя, а у Руфи было тяжело на сердце.

— Давай выпьем у меня дома. Ты уже давно не была у меня, — предложил он, глаза у него блеснули.

Руфь сказала, что устала и хочет домой. Так оно и было.

Каждый день она разговаривала с Туром по телефону. Дела у него шли неплохо, он выздоравливал и скучал. Из слов Уве она поняла, что Тур стал капризным и ему трудно угодить. Ей захотелось обрадовать сына, и она напомнила ему, что в ноябре они поедут на Остров.

— Ты говорила — в октябре.

— Сначала мне надо дописать картину, которую я должна выставить в Осло, — сконфуженно объяснила она.

— О'кей. В ноябре. Но тогда будет уже зима, — недовольно сказал он.

Руфь старалась не думать о своей неприязни к АГ. Что-то подсказывало ей, что сейчас это самое правильное. Работа отнимала все — время и силы, так что у нее была естественная причина не встречаться с ним. Наконец он улетел в Нью-Йорк, чтобы присутствовать на выставке одного из своих самых известных подопечных художников. Теперь она смогла вздохнуть свободно и приступить к действиям.

В хранилище она представила дело так, будто по договоренности с АГ ей нужно отобрать свои картины для выставки в Норвегии. На складе у нее хранились десять больших картин, написанных акрилом, и шестнадцать — маслом. Портрет АГ она не взяла. Она попросила служащих галереи упаковать картины и отослать их к ней на Инкогнитогата.

Потом она посетила адвоката и попросила его проверить, какие у нее есть права и обязанности по контракту с АГ. Оказалось, что у нее больше нет никаких обязанностей, кроме выставки в Париже в феврале. Ей пришлось признаться, что она не подозревала о том, что АГ имел право распоряжаться ее банковским счетом.

— Ведь все мои финансовые дела решала галерея, — смущенно сказала она.

Оказалось, что у АГ было такое право и что она сама подписала ему доверенность. Адвокат помог ей аннулировать эту доверенность.

Руфь наняла двух рабочих, чтобы они помогли ей освободить мастерскую и переслать все, что необходимо, в Осло. Семь картин, которые она написала в Нью-Йорке и которые стояли в квартире АГ, она просто списала со счета.

До последней минуты, пока дверь самолета не была задраена, она боялась, что в проходе салона появится АГ и заберет ее. И только когда самолет был уже в воздухе, наступила реакция. Бессилие. Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. И испытала такое облегчение, что ей стало даже неловко.

* * *

Когда из морской дымки вынырнула колокольня, Руфь охватила дрожь. Многие пассажиры откровенно пялились на нее, но, к счастью, старый корпус парома сотрясался от работы мотора, и ее дрожи никто не заметил.

Кое-кого она узнала, они были похожи на плохие отпечатки самих себя. Другие же так вжились в свой новый образ, что ей было трудно их узнать. Она переговаривалась с теми немногими, кто к ней обращался, и старалась держаться так, словно они только вчера расстались. Это оказалось не так трудно, как она боялась. Островитяне, как и в былые времена, толковали о погоде и временах года и при этом откровенно или украдкой разглядывали ее.

Тур служил одновременно и магнитом, и кранцем. Он чувствовал себя значительно лучше, чем в больнице, когда она уезжала от него. Правда, он еще пользовался костылями, но, вообще, по его словам, был в отличной форме. Он вкратце рассказал ей о родственниках и соседях на Острове. С кем они дружили, а с кем даже не разговаривали. Руфь поняла, что до сих пор он избегал таких признаний.

Она не видела родителей с тех пор, как уехала в Берлин. В автобусе она призналась Туру, что не знает, как ее встретят, и не уверена в том, что родители обрадуются ее приезду. Он насмешливо фыркнул.

— Можно подумать, что ты их не знаешь. Они такие гордые, что сдохнуть можно.

Родители стояли на пристани. Стояли, прижавшись друг к другу, под старой эмалированной вывеской «Табак Тидеманна». Руфь не могла припомнить, чтобы они когда-нибудь встречали ее. Она глотнула воздуха и сошла на причал. Доски причала были скользкие. Только что прошел дождь. А в воздухе уже пахло морозом. Изо рта у всех шел пар. Все было таким, каким она помнила, и все-таки совершенно другим.

Мать немного больше сгорбилась, и морщины стали глубже, а в остальном она осталась прежней. Чуть больше кракелюр, как на портретах старых мастеров. Руфь поразило, что она никогда по-настоящему не видела мать. Голос у матери стал мягче, в нем даже слышалась ласка.

Эмиссар совсем состарился и превратился в дрожащую тень самого себя. Почти седой, с большими залысинами, он был похож на патриархов, о которых всегда проповедовал. Властное выражение лица исчезло. Но глаза остались живыми и смотрели прямо.

Она всегда называла его Эмиссаром, как все в селении, но только за глаза. Может, пришло время найти удобный момент и назвать его «папой», пока не поздно? Ради Тура.

Какой-то человек вышел из старого грузовичка, стоящего на причале. Это был Поуль. Если бы Руфь не знала, что дядя Арон умер, она приняла бы Поуля за его отца. Время безжалостно обходится с людьми.

Поуль протянул Руфи руку и приветствовал с возвращением. Она помнила его застенчивость и ускользающий взгляд. Теперь это ее растрогало. Жители селения всегда пользовались Поулем как посредником, когда хотели покарать бабушкину родню. Но найти в себе свою старую неприязнь к нему Руфь не могла. Он выжил в этих условиях. Что само по себе было подвигом.

— Спасибо, что ты встретил нас на машине!

— А как же иначе! Тур столько раз помогал мне. Не мог же я допустить, чтобы он ковылял на костылях вверх по склону. Да и ты, думаю, отвыкла ходить столько, сколько раньше?

— Боюсь, что ты прав, — согласилась она.

Пароход встречало меньше народу, чем в былые дни. Когда она сказала об этом, Эмиссар тяжело вздохнул:

— Да, людей у нас поубавилось. Одни умерли, другие уехали. Хуже всего, что не стало Арона.

— И Рутты. Она умерла слишком рано, — тихо сказала мать.

У Тура нашлись слова для каждого из встречавших, и у них — для него. Как странно, думала Руфь. Он чувствует себя здесь дома, он — один из них.

— Тур, с таким копытом тебе будет не до охоты! — крикнул ему его ровесник, который подъемным краном сгружал с парохода ящики.

— А жаль! — отозвался Тур.

— Придется тебе умерить свой пыл, лодка все-таки не может ездить по земле, как машина! — крикнул парень.

На пристани засмеялись.

— Подумаешь, один разок! — улыбнулся Тур и добродушно погрозил парню костылем.

Кто-то протянул Руфи руку. Узнать Эллу было легко. Лицо ее было похоже на потрескавшуюся яичную скорлупу. Но рыжие волосы и улыбка были прежними.

— Я узнала о твоем приезде и тоже приехала сюда.

— А где же ты живешь?

— Мы с мужем и тремя уже большими детьми живем на Материке. Держим лавку, пока можем, — засмеялась Элла.

Видел бы сейчас Йорген Эллу! Она справилась, подумала Руфь, задержав руку Эллы в своей.

Пока они ехали вверх по склону, перед ними постепенно разворачивался знакомый ландшафт. Руфь узнавала повороты и голые деревья. И все-таки здесь все изменилось.

Зима уже завладела воздухом и вершинами гор. Резкие линии и морозная белизна. Краска с домов облупилась. Даже с новых, которых Руфь раньше не видела. Зимы здесь суровые. Странное чувство заставило ее несколько раз глотнуть воздух.

Мать интересовало, как себя чувствует Тур, она то и дело обращалась к нему. Эмиссар сперва был немногословен, но потом разговорился с Руфью, как со старой знакомой. Почти дружески. За всю поездку он ни разу не помянул Господа Бога.

Тур спросил у Поуля, ловится ли рыба. Руфь никогда не слышала, чтобы он интересовался такими вещами. И вдруг поняла: Тур никогда не говорил с ней об Острове, чувствуя, что ей это будет неприятно.

Первое, что Руфь увидела в гостиной, — бабушкин портрет, который она когда-то написала. Он висел в проеме между окнами, и свет падал на него с обеих сторон. При виде неумелых карандашных штрихов Руфь вспомнила свое желание сделать бабушку самой красивой бабушкой на свете и заплакала.

Вокруг нее воцарилась тишина. Потом мать робко сказала:

— Мы забрали его сюда, когда Брит с мужем поселились в бабушкином доме. Мы ведь не знали, где бы тебе хотелось его повесить. Но мне-то кажется, что это самое подходящее для него место.

— Он висит прекрасно. Я просто совсем забыла о нем. Ведь я не была здесь с тех пор, как погиб… — Она не смогла закончить фразу.

— Хочешь его забрать?

— Нет, пусть он висит у вас.

В ту же минуту она сообразила, что никогда не спрашивала родителей, хочется ли им иметь какую-нибудь из ее картин. Сами же они никогда не просили об этом. Теперь она поняла: их удерживала робость, сознание, что они не понимают того, чем она занимается. Такие недоразумения случаются между близкими людьми, которые не принимают участия в жизни друг друга, подумала она.

— У меня есть хороший портрет Тура. Хотите, я подарю его вам?

Родители переглянулись, и их лица озарились улыбками.

— Ты даже не представляешь себе, как нам хотелось бы иметь его портрет! Благослови тебя Бог, Руфь, это будет такая радость! — сказал Эмиссар и застенчиво кашлянул. А потом безотлагательно захотел показать ей, на что были потрачены ее деньги.

— Какие деньги? — спросила Руфь.

— Все эти тысячи, которые ты присылала нам из Америки. Мы сделали ванную комнату и перестроили кухню. Идем, я тебе покажу!

Позже, когда они обедали в гостиной и все внимание матери было поглощено Туром, Руфь вспомнила, как бабушка не замечала взрослых и видела только детей. С ними она говорила как с ровней, а своих собственных детей считала чем-то, чего не стоит принимать в расчет.

— А что, Брит купила бабушкин дом? — осторожно спросила Руфь.

— Нет, это временно, чтобы он не стоял пустой. Брит со своей семьей, как и многие, переезжает на Материк. Ее двое старших уже живут самостоятельно, теперь и Кари скоро покинет семью. Дом будет принадлежать Туру, — решительно сказал Эмиссар.

— А что скажут остальные?

— Ничего не скажут. Все знают, что так должно быть. Ведь Тур нам с Рагной как сын, — сказал Эмиссар и похлопал Тура по плечу. Потом, словно опомнившись, воскликнул: — Надо же, ты все-таки приехала домой, Руфь! После двадцати лет!

— Не надо об этом, — резко сказала мать и испуганно посмотрела на Руфь и Тура.

— Он прав. Мне давно нужно было приехать, — сказала Руфь и заставила себя засмеяться.

Они с Туром переглянулись. Он улыбнулся, но промолчал о том, что это он уговорил ее приехать домой. Напротив, в его глазах мелькнуло предостережение, которого она не посмела ослушаться. И наблюдая за Туром, сидевшим за столом в доме ее родителей, Руфь поняла, что Тур был для них равноценной заменой Йоргена.

Что-то творилось с воздухом. И со светом. Руфь просто забыла, какие они тут. Или никогда не обращала на это внимания? Неужели, действительно, человек должен уехать от того, что ему близко, чтобы, вернувшись, увидеть все по-настоящему? Стоя на палубе парохода и глядя на приближающийся Остров, Руфь вспомнила, как Майкл был очарован здешней природой и светом.

Тогда она этого не понимала. Она была слишком юной и никогда не видела ничего другого. Будни все заслоняли. К тому же ее внимание было слишком поглощено людьми и чувствами. До известной степени так было и теперь.

Она не была пейзажистом. Но, возможно, она увезет с собой частицу этого северного света. По крайней мере, нужно попробовать написать его и посмотреть, что из этого получится. Может быть, даже не чувствуя себя очарованной этой природой, ей удастся передать удивление, подмеченное на некоторых лицах, и хрупкую прозрачность красок.

Стоя перед бабушкиным домом и глядя вдаль, она поняла, что увезла отсюда с собой именно краски. Но теперь она видела, что могла бы лучше воспользоваться ими. Гораздо лучше.

Брит ждала ее в открытых дверях. Мотив — женщина из ее рода. Вечерняя темнота пыталась поглотить ее. Та самая Брит, с которой она делила детство. И вместе с тем — другая. Зрелая женщина со своими заботами и тайнами. Они обе изменились.

Из-за спины Брит высунулось лицо девочки. И еще одно. Руфь никогда раньше их не видела. И тем не менее, узнала в них родовые черты.

— Руфь, родная! Если бы ты знала, как мы рады, что ты приехала! Бабушкина лампа с лунным светом ждет тебя. Когда мы сюда въехали, я нашла в абажуре записку с твоим именем.

* * *

Руфь ждала посадки на самолет, когда вдруг услыхала, что ее кто-то окликает. Она обернулась и увидела женщину, приподнявшуюся из-за столика в кафе. Это могла быть только Турид! Густые светлые волосы и глаза не изменились. Она располнела. Но ей это идет.

Кажется, я буду лететь в Осло вместе с Гормом и его женой, бессильно подумала Руфь.

Турид обняла ее и потребовала, чтобы Руфь села рядом с ней, при этом она не переставала болтать о том, что им давно следовало наладить связь друг с другом.

— Подумай только, ты стала такой знаменитой! Честно говоря, когда мы учились в педагогическом училище, в это трудно было поверить, — сказала Турид, поедая бутерброд с креветками.

Поскольку ее слова не требовали ответа, Руфь решила переменить тему разговора:

— Ты летишь в Осло?

— Да, возвращаюсь домой. Я приезжала проведать маму. Она уже совсем старенькая. Теперь я живу в Беруме. У меня другой муж, он очень хороший. Учитель. Мы живем там почти по-деревенски, прекрасно. Свой дом, — щебетала Турид.

Руфь смотрела, как губы Турид красиво сомкнулись вокруг этих слов. Уж не сон ли это?

— Ты разошлась с Гормом?

— Руфь, Господи! Неужели мы так давно не виделись? Уже сто лет, как мы с ним разошлись. Конечно, мы с ним видимся и поддерживаем отношения из-за Сири. Он такой чудак! Так больше и не женился. Живет только ради своей фирмы. У нас с ним как-то не сложилось. Господи, какую чушь я несу! Расскажи лучше о себе, ты столько повидала! Я недавно читала о тебе. Нет, я не покупаю такие издания, прочитала, когда ждала очереди к зубному врачу. Что ты разбогатела, живешь, как хочешь. Кажется, в Берлине, да? Руфь почувствовала жажду. Страшную жажду.

— Пойду куплю себе чего-нибудь попить.

Когда она вернулась, Турид уже забыла, о чем спрашивала.

— Ты вышла второй раз замуж?

— Нет.

— Как же так? Ведь ты встречаешь столько людей?

— Значит, такая судьба, — сказала Руфь и заставила себя улыбнуться.

— Да, я понимаю, у каждого свое. Жизнь не так проста. Трудностей у всех хватает. Когда у нас с мужем был трудный период, Горм грозился забрать Сири к себе на Север.

— Правда?

— Я не могла на это пойти.

— Почему?

— Дочь должна жить с матерью. Я бы ни минутки не была спокойна. Я бы умерла без нее!

— А Сири тоже умерла бы без тебя? — осторожно спросила Руфь.

— О Господи! Что ты за мать, Руфь? — возмущенно воскликнула Турид.

— Кто знает.

— Прости, пожалуйста, я думала, ты забрала сына к себе, когда уехала, чтобы стать знаменитой, — жалким голосом проговорила Турид, казалось, она вот-вот заплачет.

Руфь положила руку ей на плечо и пробормотала, что теперь это уже не имеет значения.

— Это мое больное место, — прибавила она.

Турид сменила тему разговора и поинтересовалась, каково быть знаменитой.

— Наверное, все, с кем ты встречаешься, восхищаются твоими картинами? Представляю себе, как это приятно!

— Да, — сказал Руфь, не зная, что еще к этому прибавить. Ей вдруг захотелось рассказать Турид об аварии, в которую попал Тур. Но это только подтвердило бы, что она плохая мать, и она промолчала.

— Я тут встретила одну нашу сокурсницу, Берит. Она хотела связаться с тобой, написала тебе письмо. Но ты ей не ответила, и она решила, что ты загордилась. Не беспокойся, я ей прочистила мозги. Сказала, что мне ты тоже не пишешь. Должна же она понять, что у тебя есть другие дела. У тебя так много важных друзей.

— Берит?

— Ну да, помнишь, она всегда очень туго перетягивала талию. На той вечеринке она хотела подцепить Турстейна. Помнишь? И Горма тоже. Мы, девчонки, не очень любили ее. Помнишь? Горм тогда отвез тебя к автобусу, если не ошибаюсь. Ты поддерживаешь отношения с кем-нибудь из нашего училища?

— Нет, не получается. Я не люблю писать письма, — сказала Руфь, пытаясь найти хоть какое-нибудь извинение.

— Ты еще хуже Горма! А вот я, к примеру, не могу жить без старых друзей, — вздохнула Турид.

Руфь не ответила, но, к своему удивлению, спросила:

— Ты часто с ним видишься? С Гормом, я хотела сказать. Ты часто бываешь на Севере?

— Нет, он… Он мне совсем чужой. Я не понимала его тогда, не понимаю и теперь. Но он звонит, когда бывает в Осло и хочет повидать Сири. Он очень сдержанный. Еще более сдержанный, чем был в молодости. Никогда не поймешь, о чем он думает. Что-то в нем есть такое… Ему как будто никто не нужен. Ты меня понимаешь?

— Я его не знаю, — пробормотала Руфь.

— Ты знала его, когда мы учились в педагогическом училище.

— Не знала. Видела пару раз.

— Он немного надменный, но добрый. Между прочим, он покупает картины. Произведения искусства. Правда-правда, мне Сири сказала. Знаешь, я когда-то давно видела в газете одну из твоих картин. Она меня почти испугала. Во всяком случае, никакой радости она мне не доставила.

— Я пишу не для того, чтобы кого-нибудь радовать, — натянуто заметила Руфь.

— А зачем же тогда? — Турид была искренне удивлена.

— Чтобы напомнить самой себе о чем-то, чего я еще не поняла, но боюсь забыть. И еще потому, что должна. — Руфь улыбнулась.

— Ты шутишь, — засмеялась Турид.

— Нисколько. — Руфь посмотрела на часы.

В эту минуту объявили посадку на их самолет. Обе встали.

— Ты бываешь в Осло? — спросила Турид по пути на посадку.

— Случается.

— Позвони мне, сходим куда-нибудь вечером. Надо обменяться телефонными номерами. Какой у тебя номер в Берлине? — весело спросила Турид.

— В Берлине? Я собираюсь переезжать, и сейчас у меня еще нет телефона. — Сказав это, Руфь наконец-то обрела покой. В Берлин она не вернется.

Оглушенные ревом самолета, Турид и Руфь поднимались в небеса.

Но они сидели поодаль, свободных мест рядом не оказалось.

Сосед Руфи шелестел газетой. Самолет поднялся на заданную высоту, и пилот по-датски приветствовал пассажиров на борту самолета. Руфь тоже достала газету, но вспомнила, что ее очки лежат в кармане куртки на полке для шляп, поэтому она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

Пока она искала кнопку, чтобы опустить спинку кресла, ее сосед положил руку на подлокотник. Короткие, неровные ногти. Сильный большой палец изящной формы. Цвет кожи говорил о том, что этот человек работает в помещении. Возле пульса проступали синие сосуды и набухшие вены.

Когда пилот переменил высоту, у нее засосало под ложечкой, она закрыла глаза и встретила открытый взгляд Горма.

Газета рядом с ней энергично зашелестела. Открыв глаза, Руфь увидала кусочек своего портрета. Сосед тоже увидел портрет. Она снова закрыла глаза и сделала вид, будто не понимает, что он узнал ее.

Лицо Горма стало более отчетливым. Он протянул к ней руку. Она почувствовала его пульс на своем.

— Я всегда мечтал, что когда-нибудь мы полетим вместе, — сказал он, и смущенная улыбка смягчила его резкие черты. — Я вбил себе в голову, что мы должны встретиться вне всех этих запретов. Что мы просто полетим.

Сильный вихрь встряхнул самолет и бросил его вниз. Пилоту это не понравилось, и он снова поднял самолет.

— Кто-то все время решает за нас, а мы этого даже не знаем. Или делаем вид, что не замечаем. И разрешаем им распоряжаться нами. И очень редко нам удается сбежать, — прошептала она ему.

Они снова провалились сквозь облака. Руфь схватилась за подлокотники. С правой стороны она ощутила мягкую шерстяную ткань рукава.

— Ты летишь на выставку своих картин? — услыхала она.

— Нет.

— Я читал, что ты достигла успеха и твои картины хорошо продаются? Но, вообще-то, не все одинаково милостивы к тебе, — засмеялись рядом с ней.

— Главным образом, я езжу, чтобы работать, — едва слышно прошептала она Горму.

— Я знаю, — сказал он.

— Много лет назад один журналист спросил меня, почему я написала далматинца.

— И что ты ему ответила?

— Что я получила в наследство шкуру далматинца.

— Это правда?

— Отчасти. Но самое главное, я хотела написать твои глаза.

— Надеюсь, журналисту ты этого не сказала?

— Нет.

Он глянул на нее с быстрой улыбкой.

Она прижалась губами к его уху и прошептала:

— Ты поедешь со мной в Париж?

— Да! И где мы там будем жить?

— Номер 46. L’Hotel, Rue des Beaux Arts. Тебе придется опуститься на колени, чтобы отпереть дверь. Но ты к этому привыкнешь. Там висит старая эротическая картина.

* * *

Телефон зазвонил прежде, чем она успела открыть дверь дома на Инкогнитогата. АГ вернулся из Нью-Йорка и узнал, что она покинула Берлин. Она поняла, что ему уже известно о том, что она побывала в хранилище и забрала свои картины, но он об этом не упомянул.

— Как прошел вернисаж? — осторожно спросила она.

— Великолепно. Добрая половина картин была продана еще до моего отъезда. Дорогая, я приеду в Осло, чтобы присутствовать на твоем вернисаже.

— Не стоит. В этом нет необходимости. — Сердце бешено колотилось.

Наступило молчание.

— Ты меня бросила, или я ошибаюсь? — Голос был удивленный, но спокойный.

— Я просто уехала в Осло. Хочу работать здесь.

— Но почему, любимая?

— Мне хочется быть ближе к Туру.

— Об этом мы не договаривались. — Теперь он говорил свысока, словно объяснял что-то ребенку.

«Наверное, он всегда говорил со мной как с ребенком, только я этого не замечала», — подумала она.

— Мне не нравится, что ты за меня принимаешь решения, от которых зависит моя жизнь, — сказала она.

— Ты не можешь так обойтись со мной. Я люблю тебя, Руфь!

— Ты любишь не меня, а картины, которые можешь продать.

— Послушай, телефон не подходит для такого разговора. Я приеду в Осло. Если не хочешь, чтобы я присутствовал на открытии, я приду вечером. И докажу тебе, что для тебя лучше. Будь уверена. Я тебе нужен, Руфь.

— Ты сюда не приедешь!

— У тебя есть любовник? — спросил он глубоким, низким голосом, каким говорил всегда, добиваясь нужных ему сведений.

— Тебя это не касается, — отрезала она.

— Значит, любовник, — засмеялся он.

Она задохнулась, в его смехе ей почудилось что-то жуткое.

— Это конец. Я не нуждаюсь в твоей помощи.

— Не нуждаешься? Сейчас, перед выставкой, твое имя у всех на устах, ты не должна делать глупостей. Скандальная пресса уже проявляла интерес к твоей особе. Тебе это не понравилось. Помнишь, дорогая? В моих архивах есть фотографии не только с твоих картин, на них изображена ты сама.

Руфь быстро попыталась представить себе, чем он ей угрожает. Что там у него есть? Ее фотографии в разных позах? Например, она обнаженная перед окном в отеле в Риме? Счастливая и пьяная в постели с АГ после своей первой выставки в Нью-Йорке? Вместе с АГ. Автоматическая фотосъемка?

Когда он громко и сердито заговорил по-французски, она повесила трубку.

Некоторое время она сидела перед телефоном, не в силах собраться с мыслями. Потом подумала, что он, конечно, осуществит свою угрозу и приедет. Не сообразив, сколько времени надо, чтобы приехать из Берлина на Инкогнитогата даже такому человеку как АГ, она вскочила, чтобы убедиться, что замок и цепочка на двери надежно заперты. Старая хозяйка, живущая на первом этаже, была в отъезде, так что АГ не мог хитростью заставить ее открыть ему дверь.

В ту же минуту зазвонил домофон. Руфь спряталась в уборную в глубине квартиры и убеждала себя, что это не может быть он. И все-таки сидела там, пока звонок не замолчал.

Разве я не могу быть в уборной? — думала она. Но страх уже охватил стены, мебель, окна. Руфь взяла перину и подушку с собой в мастерскую, где ее нельзя было увидеть с улицы. Только глубокой ночью она нашла в себе силы спуститься в кухню, чтобы чего-нибудь поесть.

Пока она грызла старый хрустящий хлебец, запивая его красным вином, она вдруг обратила внимание на итальянскую керамическую плитку на стене над кухонным столом. Она купила ее в Риме, когда в первый раз была там с АГ. Как она была тогда счастлива! Она любовалась АГ и сравнивала его с греческим богом. Наверное, еще тогда догадалась, что он млеет от таких слов.

Однажды вечером они сидели на Испанской лестнице и стали невольными свидетелями ссоры двух мужчин. Мужчины бурно жестикулировали, кричали что-то по-итальянски и тыкали кулаками в лицо друг другу. Они с АГ смеялись, считая, что люди, выставляющие напоказ свои чувства, смешны.

— Они не опасны, я мог бы размазать их по стене, — сказал в тот раз АГ. — Когда грозит настоящая опасность, такие люди не ерепенятся.

А сейчас она накричала на него по телефону, но его этим не запугаешь. Чего нельзя сказать про нее. Как далеко остался тот теплый, звездный вечер. Но плитка была здесь, на стене. От людей и общения с ними всегда остаются следы, подумала она. Я не могу постоянно держать оборону.

Доев хрустящий хлебец и запив его вином, Руфь убедила себя, что ее враг не АГ, а собственная беспомощность.

Десять лет она жила по правилам АГ, считая это непременным условием для занятий живописью. И даже чувствовала себя свободной. А на деле была не свободнее ученика, закрытого в учительской, где царят запреты на жевательную резинку, проступки, бранные слова и орфографические ошибки.

И, словно это имело непосредственное отношение к ее разрыву с АГ, она вспомнила то время, когда ей казалось, что постичь орфографию — это истинная цель жизни. Что отношения между людьми зависят от того, правильно ли они пишут слова.

Как будто светлые свойства человека могли проявиться только в тени красных пометок в тетрадях. Как будто беседа, остроумие, картины и мечты имели что-то общее с двойными согласными или точкой зрения АГ на искусство.

Как будто книги с картинками в школьной библиотеке существовали лишь для того, чтобы стоять на полке корешком к зрителю. Как будто индивиды рождались в мире только затем, чтобы по звонку маршировать парами с урока на урок. Коварное обучение маршировать в ногу. В галерею АГ. Прочь из нее, в ничто, в тюрьму, на войну. Бах!

Бутылка опустела наполовину, и многие основы норвежской школы оказались низвергнутыми.

А вот теперь она позволила породистому немецко-французскому коту с черными шелковыми перинами в своей уютной корзине охотиться на себя. Только потому, что он решил, будто у него есть на нее патент. Словно, как гласит закон природы, без его патента она не сможет писать.

Охваченная неудержимой злостью, Руфь встала и пошла из комнаты в комнату, зажигая всюду свет. Она позировала перед всеми окнами, мысленно готовясь сказать АГ в лицо, что ей не нужны никакие красные пометки в ее тетрадях. Не нужно ни его обучение, ни его отметки.

Когда бутылка была выпита до конца, Руфь поняла, что потратила слишком много сил на то, чтобы вывести АГ на чистую воду. Она немного прибрала за собой. Когда-то АГ представлял для нее целый сказочный мир. И ей хотелось быть частицей этого мира. Она ни разу не спросила себя серьезно, а какие, собственно, чувства она к нему испытывает. При встрече с богом такие вопросы бессмысленны.

И только когда она поняла, что этот бог не выдерживает сравнения с Гормом, она обрела способность действовать.

Глава 25

Горм сосредоточил свое внимание на Илсе, и, как ни странно, это помогло ему прояснить свои мысли.

— Разве это была не она? — спросила Илсе, пока они шли на стоянку к машине. — Не Руфь Нессет?

Ее тон вызвал в нем раздражение, с которым он с трудом справился.

— Я забыл сигареты, сейчас принесу. Одну минутку.

— Мы и так уже опаздываем. По-моему, ты положил их в карман.

— Нет. Встретимся у машины.

Он побежал к входу, думая о том, что он ей скажет. Но Руфи там не было. Может, она ходит по магазину? Но где? Он пробежал по отделениям первого этажа. Поднялся на второй. Обыскал второй и третий этажи. Ее нигде не было. Спиной он чувствовал удивленные взгляды служащих, когда, запыхавшись, не здороваясь, бежал мимо них.

Может, она где-нибудь в примерочной? Он уже готов был обежать все примерочные, но остановился и назвал себя идиотом. Спустившись на лифте вниз, он обошел вокруг здания. Ее нигде не было.

Илсе стояла на парковке. Она дрожала от холода, и Горм видел, что она раздражена.

— Ну как, нашел?

Горм не обратил внимания на ее многозначительный тон.

— Нет.

— Встреча сейчас начнется, а нам еще ехать десять минут.

Он промолчал, открыл перед ней дверцы машины и кивнул.

Слушая предложения арендаторов, Горм не думал ни о чем, кроме того, что нужно как можно скорее закончить эту встречу. Илсе несколько раз с удивлением поглядывала на него, когда разговор требовал, чтобы он ответил «да» или «нет» или хотя бы подумал над вопросом. В конце концов она взяла ответственность на себя.

— У нас еще есть немного времени. Не исключено, что мы сможем получить более высокую плату за квадратный метр. Все-таки помещение расположено у самого входа.

Потенциальный арендатор был явно разочарован, но благодаря Илсе быстро оттаял. Еще через десять минут они сошлись на более высокой оплате за первые пять лет, но контракт предполагалось подписать не на пять лет, а на семь.

— Простите, мне пора, — вдруг сказал Горм, посмотрел на часы, пожал арендатору руку, кивнул Илсе и выбежал из ресторана.

Сперва он хотел пойти прямо в отель. Он решил, что она остановилась в отеле САС[39]. Но передумал. У себя в конторе он закрыл дверь в приемную и позвонил по телефону.

— Нет, такая здесь не живет.

Он продолжал звонить всюду, где она могла бы остановиться. Но всюду отвечали, что такая у них не останавливалась. Получив отрицательный ответ из маленького дешевого отеля на окраине города, Горм положил трубку и сдался. Обдумывая, не поехать ли ему прямо в аэропорт, он понял, что окончательно спятил. Он подошел к окну, заложил руки за спину и несколько раз глубоко вздохнул, а потом позвонил в справочное бюро.

У них числилось несколько Нессет, но ни одной Руфи.

— Может, у вас просто не значится ее номер? — нетерпеливо спросил он.

— В таком случае, ничем не можем помочь.

— Наверное, все-таки можете! — Он попытался скрыть раздражение.

— Извините, нет.

— Но как же мне быть? Речь идет о жизни и смерти.

— Сожалею, — коротко ответили ему.

Должно быть, она снимает частную квартиру, но где? — думал он. Где живет ее муж? В Северной Норвегии? Конечно, иначе она не приехала бы сюда, на Север. Как она назвала его в тот раз? В номере отеля, после чего их близость стала немыслимой? Уве!

Мозг Горма работал под высоким напряжением. Итак, фамилия мужа не Нессет? Впрочем, это он знал и раньше. Решение пришло неожиданно. Название того городишка! Живет ли там человек по имени Уве?

— Одну минутку, — сказал голос в справочном бюро. Время шло. Наконец ему ответили, что у них в городе живет только один человек по имени Уве, и дали его номер.

Горм взглянул на часы и решил, что Руфь уже должна была вернуться домой, если она ехала на машине. Он глубоко вздохнул и придумал, что он скажет мужу Руфи.

Ему ответил высокий женский голос. Это была не Руфь. Он представился и спросил, не живет ли здесь Руфь Нессет. После небольшой паузы послышался неуверенный смешок.

— Нет, она здесь не живет.

— А могу ли я поговорить с ее мужем, с Уве?

— Он в городе, в больнице, — неприветливо ответили ему.

— Прискорбно слышать. А вы случайно не знаете, где останавливается Руфь Нессет, когда бывает в Норвегии?

— У нее есть квартира в Осло.

— Дайте мне, пожалуйста, ее адрес и телефон.

— Я не могу. Вы журналист?

— Нет, я ее старый друг. Мне очень важно поговорить с ней.

— Все равно. Ничем не могу вам помочь. До свидания!

Он положил трубку и стал ходить из угла в угол. Потом позвонил Илсе.

При звуке его голоса на другом конце провода воцарилось молчание.

— Можешь оказать мне услугу?

— Я уже оказала тебе услугу. Что ты имел в виду, сбежав с такой важной встречи и оставив меня там, как дуру? Что случилось?

— Помнишь, несколько лет назад ты связывалась с агентом Руфи Нессет? Роспись фойе? У тебя сохранился адрес того агента?

Он слышал ее дыхание, но она молчала.

— Илсе?

— По правде говоря, не знаю. Почему ты не спросил у нее самой, когда мы с ней столкнулись?

— Дурацкий вопрос.

— Дай мне полчаса, — вздохнула она и положила трубку. Горм попытался сосредоточить свое внимание на бумагах, которые фрекен Сёрвик положила ему для ознакомления или на подпись. Но не мог. Он развернул газету и попытался читать. Новости и сообщения пестрели у него перед глазами без всякого смысла.

Илсе позвонила только через час. Голос у нее был насмешливо деловой.

— Личность, обозначенная АГ, в Берлине разговаривала очень высокомерно. Не помогло и то, что я сказала, что мой клиент купил картину Руфи Нессет и что мы обращались к нему, потому что хотели поручить ей роспись фойе. Он отказался дать мне номер ее телефона. Зато очень любезно поправил мой немецкий. И я получила название галереи в Осло, где 30 ноября должна открыться персональная выставка Руфи Нессет. Если ты не найдешь ее сейчас, придется тебе съездить туда в ноябре. Она должна присутствовать на открытии.

Ему вдруг стало стыдно. Какой же он негодяй по отношению к Илсе! Она не могла не понять, что дело вовсе не в том заказе. Конечно, она все поняла.

— Илсе… Мне очень жаль.

— Да, Руфь Нессет оказалась совершенно неуловимой.

— Я имею в виду нас с тобой.

Телефонная трубка на другом конце провода обо что-то стукнулась. Совсем негромко. Ее сережки?

— Все в порядке. Нашего арендатора я успокоила. А ты нашел свои сигареты?

— Я забыл кое-что… более важное.

— Хорошо, не забудь купить вина. Увидимся вечером.

— Илсе, боюсь, ты не захочешь приехать в Индрефьорд, когда узнаешь, что я должен тебе сообщить.

— Все может быть. А почему?

— Я бы приехал только затем, чтобы сказать, что между нами все кончено.

Молчание. Потом она спросила:

— Ты имеешь в виду мою адвокатскую поддержку или мою другую поддержку? — Ее голос звучал относительно беззаботно. Господи, как же она умеет владеть собой!

— Другую поддержку, если ты предпочитаешь так называть наши отношения.

— Ты мне объяснишь, почему?

— Да, но не по телефону.

— Значит, сообщить мне об этом по телефону легко, а объяснить причину трудно?

По столу ползла муха. Она сонно тащилась по письму из коммуны, касающемуся общих мероприятий на территории, примыкающей к гавани. В коммуне считали, что большая доля расходов по уборке снега зимой должна лечь на «Гранде & К°». За уборку этой территории несет ответственность фирма.

Неожиданно Горм вернулся на несколько лет назад, к мухе, ползавшей по стене дома в Индрефьорде. Он увидел Илсе, сидевшую напротив отца и говорившую ему, что между ними все кончено. Может, даже она употребила те же самые слова: «Я приехала, чтобы сказать, что между нами все кончено».

И отец, конечно, спросил, немного настороженно, подтрунивая над ней и не вполне понимая смысл ее слов: «С адвокатской помощью? Или с другой?»

Наверное, примерно так все и было. Или хуже, по телефону, как сейчас? Отец через Горма поблагодарил ее за то, что между ними было. Может, с самого начала отношения Горма с Илсе были только местью ей за отца?

Муха продолжала свой путь к краю стола и, вопреки силе притяжения, под столом.

— Прости, что я говорю об этом по телефону. Может, нам надо сесть и потолковать обо всем? Хочешь, приезжай ко мне. Или — я к тебе.

— Нет, мне не нужны доказательства, что я проиграла. Я смотрю на дело так: нам ни к чему продолжать дальше этот процесс.

Муха исчезла из поля зрения Горма.

— Илсе, ты в порядке?

— Горм, очнись! Я только что пыталась разрешить для тебя одну личную проблему. Можешь заплатить мне гонорар за час работы, если тебе от этого станет легче.

Он засмеялся, но тут же оборвал смех. Она не смеялась.

— Ну что ж, счастливых выходных! — сказала она.

— И тебе также. И спасибо за все!

— Между прочим, предупреждаю, — сказала она, — в следующий раз, когда тебе понадобится найти Руфь Нессет, на мою помощь не рассчитывай.

Щелчок. Она положила трубку.

Некоторое время он сидел, обхватив голову руками, словно стараясь удержать на месте собственные мозги. Потом он достал блокнот и записал:

«Руфь, когда я увидел тебя сегодня, спустя четырнадцать лет, мне стало ясно, что мы должны быть вместе. Даже если ты не свободна, я никогда не отпущу тебя».

Горм вернулся в пустой дом и включил телевизор. Открыл бутылку пива и сидел, не имея ни малейшего понятия о том, что происходит на экране. При мысли о четырнадцати годах, которые прошли с той ночи, когда он держал ее в своих объятиях, время до 30 ноября казалось ему ничтожным. После трех бутылок в голове у него сверкнула искра. И какой-то незнакомый здравомыслящий голос напомнил ему, что играть с жизнью опасно — она может отомстить.

После четырех бутылок пива, четырех бутербродов с копченой колбасой и трех рюмок водки самоуверенность Горма возросла настолько, что он чуть не позвонил Илсе, чтобы рассказать ей о своих планах на будущее и услышать ее одобрение.

В полночь, когда телевизор уже давно был выключен, на Горма накатила волна жалости к себе. Например, за то, что он так и не внес ничего личного в этот так называемый родной дом. Как будто он еще и не возвратился сюда. Если не считать чулана, служившего ему в детстве убежищем, а позже — своей комнаты, он, можно сказать, здесь и не жил.

Горм оглядел красиво обставленную гостиную. Трагический манифест, напоминающий о бегстве отца и страсти к вещам матери. Он представил себе, что пригласил сюда Руфь. Она сидела бы перед ним на стуле с ужасом в глазах. Стены? Что ему делать с этими картинами на стенах? Старомодные морские и горные пейзажи. Их цвет, несомненно, соответствовал материнскому сервизу и скатерти. Глянцевая, как на дешевой открытке, поверхность моря под ватно-бледными небесами. Над буфетом в стиле рококо, стоявшем в столовой, в черных овальных рамках висели фотографии родственников. Смешные лица. Лживые глаза. Жадные рты. Проклятые лбы, широкие и пустые, как убранный письменный стол. Гранде, младшие и старшие, разных годов издания. Дочери, сыновья и жены. Испуганные или самодовольные, с искусными прическами. Можно сказать, они висели там для того, чтобы портить пищеварение сидевшим за столом людям.

А он сам? Аппендикс собственного отца, которому отец дал жизнь, чтобы он продолжил дело фирмы.

Горм глубже втиснулся в кресло и уперся подбородком в грудь. Он бы никогда не осмелился показать Руфи этот дом или того человека, которым был он сам.

Надо было бы подняться наверх и лечь спать. Но почему-то казалось, что спальня где-то очень далеко. Сидя в гостиной, он с нежностью подумал о Турид. Вот у кого была здоровая душа. Она вовремя сбежала отсюда. Необъяснимым образом соединились Турид и Илсе. Они обе бывали здесь, в этой комнате. Но не одновременно. Илсе — после смерти матери. Ее, по вполне понятным причинам, пришлось долго уговаривать. И была она здесь всего один раз. Горм почувствовал, что она ненавидит этот дом, хотя ему не пришло в голову, что он и сам ненавидит его не меньше.

Должно быть, он задремал, потому что вдруг отчетливо ощутил прохладную кожу Илсе. Нет, мокрую и ледяную. Она привязала к себе камень, и они опускались на дно сквозь гущу водорослей. Отец и она погружались вместе, вниз, в темноту. Отец цеплялся за нее. Не отпускал.

Неожиданно Горм проснулся. Потрескивал синеватый экран телевизора. Горм хорошо помнил, что выключил его. Когда же он снова включил телевизор, не заметив, что передачи кончились? Было три часа ночи. Крупные капли дождя стучали в окно. Они проникали сквозь стекло и падали ему на колени. А потом через живот поднимались вверх и попадали в горло.

Горм обошел весь первый этаж. Это была настоящая прогулка. В кухне он достал из холодильника молоко и стал пить прямо из пакета. Немного молока пролилось, он чувствовал, как оно потекло по галстуку и вниз по груди. Кажется, это Клеопатра купалась в молоке? Но, наверное, не в таком холодном?

Может, и Руфь купается в молоке? Уж не потому ли у нее такая светлая кожа? Он сел в кухне на стул и увидел ее лежащей в ванне, наполненной молоком. Она то всплывала, то опускалась на дно ванны, на пупке и на груди оставались молочные капли. Это длилось одно мгновение.

Он поставил молоко на стол и вздохнул.

Утром в понедельник он позвонил Эдель и сказал, что решил избавиться от всей мебели, что есть в доме. Не хочет ли она, или Марианна, взять что-нибудь себе? Эдель мгновенно продиктовала ему длинный список того, что хотела бы взять, но она не может сейчас же приехать за этими вещами. Кроме того, Марианна тоже должна сказать, что нужно ей. Он предложил ей самой поговорить с Марианной. А пока он все отправит на склад.

— Но разве мебель не может постоять дома до нашего приезда? — раздраженно спросила Эдель.

— Нет. Мне хочется наконец устроить все по своему вкусу, — засмеялся он.

— Ты собираешься продать дом?

— Нет, только устроить все по своему вкусу. Все будет выкрашено в белый цвет.

— В белый? Вот так, вдруг?

— Мне понадобилось несколько лет, чтобы это понять. Теперь она тоже засмеялась.

— А себе ты ничего не оставишь?

— Ни вилки.

— Когда ты это решил?

— В ночь на субботу.

— Кто у тебя был, что тебе в голову пришла такая дикая мысль?

— Никто, — весело ответил он.

— Ты всегда был чудаком. Признайся!

— Нет. И еще: тебе нужен дом в Индрефьорде со всем его содержимым?

— Горм, ты заболел?

— Нет. Я думаю, что если бы отец видел, как ты стояла там одна и смотрела, как его достают из воды, он бы изменил свое завещание.

Она приглушенно всхлипнула, наверное, прикрыв рот рукой.

— Почему тебе вдруг пришло это в голову? После стольких лет? — прошептала она.

— Да, должен признаться, что на это ушло много времени. Но теперь я принял решение. Так что скажешь?

— Скажу спасибо! — снова всхлипнула она и засмеялась.

* * *

Сестры приехали вместе. Марианна собиралась разводиться, ей были нужны и мебель, и деньги. Что касается вещей, бывших в доме, Горм предоставил им договариваться между собой. Но Марианна хотела еще, чтобы он выкупил ее долю в фирме.

Илсе предостерегла ее от этого шага.

— Твоя доля в «Гранде & К» через несколько лет будет стоить гораздо больше. Сейчас проценты и заем, который брали на строительство, снижают ее рыночную стоимость.

— Мы оценим дом в Индрефьорде, который получит Эдель. И я выплачу Марианне такую же сумму, — сказал Горм.

— После стольких лет тебя, наконец, одолела совесть? — засмеялась Эдель.

— Да. Давно пора. Я должен был раньше возразить отцу. Думаю, ему это даже понравилось бы.

Эдель не хотела видеть разоренным дом своего детства, но Марианна прошла с Гормом по пустым комнатам, где уже работали мастера. Она все время молчала, но он видел, что она с трудом удерживает слезы.

— К чему ты это затеял? — спросила она, когда они вышли на улицу.

— Хотел избавиться от всего старого.

— Оно было такое плохое? — Голос ее звучал жалобно.

— У меня должна быть своя жизнь. Она с удивлением посмотрела на него.

— У вас с отцом всегда была своя жизнь.

— Так казалось со стороны. Может быть, я выражусь понятнее, если скажу, что не хочу жить его жизнью.

Встретив ее взгляд, Горм подумал, что она все поняла, хотя уверенности в этом у него не было.

— А ты? Скоро ты будешь свободна?

— Свободна? В нашей семье никому не повезло в любви, — горько сказала она.

— Я не считаю, что нам пришлось хуже, чем другим, — сказал он и сжал ее локоть. — Возможностей достаточно. Нужно только уметь вовремя ими воспользоваться. Худшее для тебя уже позади.

— На мне лежит ответственность за двух подростков, — со вздохом сказала она.

— Присылай их иногда сюда, на Север.

— А ты приедешь к нам в гости?

— Да, если ты разрешишь мне жить в отеле и приглашать вас на обед.

— Почему ты так говоришь? — Она неуверенно поглядела на него.

Он на ходу обнял ее и прижал к себе.

— Я говорил тебе когда-нибудь, что всю жизнь ты была для меня якорем спасения? Что бы ни случилось, я навсегда останусь твоим братом. Я люблю тебя, Марианна!

Она засмеялась, сперва немного смущенно. Он тоже засмеялся. Они шли рядом по первому снегу и смеялись.

* * *

Взяв в руки пакет, присланный из галереи, Горм сразу понял, что в нем лежит каталог.

Несколько картин были воспроизведены в цвете. На обложке была изображена фигура, похожая на мужскую, летящая с колокольни с маленьким человечком в руках. Горм мог проследить путь художницы от далматинца, висевшего у него на стене, до этой картины. Руфь по-прежнему писала фигуры в движении. Непокорные, они парили в воздухе. В прыжке, беге, полете.

На многих фотографиях видно было, что фигуры, или мотивы, у нее не так просты, как на его картине. Руфь предлагала зрителю больше. Может, она пыталась отвлечь его от сути основного сюжета. Тела, потерявшие контроль над собой или контролируемые силами, не показанными на картине. Она соблюдала опасное равновесие, заставляя зрителя думать, что фигуры могут и не справиться с бегом или полетом. Чистые, гармоничные тона усиливали это впечатление. Сюжет, так сказать, подавлял цвет. Красота в картине не внушала доверия, хотя фигуры летели по воздуху, над пропастью и над крышами домов. Или же сквозь стену.

Одна из картин представляла собой женщину, идущую по воде. Под водой плавали похожие на людей рыбы. В конечностях, которые не были ни руками, ни плавниками, каждая рыба что-нибудь держала. Газету, сигару, пистолет, бокал, нож. Живот и нижнюю часть туловища женщины скрывал черный щит, а может, это было голое поле. В целом, несмотря на сказочность сюжета, картина внушала ужас.

Он прочитал список работ, купленных на родине и за границей. Большая часть приходилась на Германию и США. Выставки в Берлине, Венеции, Хельсинки, Токио, Сан-Паулу, Копенгагене, Будапеште, Нью-Йорке, Мельбурне.

В последнее время Горм видел в газетах много статей о ней, неизвестной норвежской художнице, которой американцы отдали свою любовь. Подразумевалось: то, что ценят американцы, для норвежцев ничего не значит. Приводились внушительные цены картин. В долларах и кронах.

В аэропорту Горм долго ждал регистрации. Движение автомобилей и самолетов было парализовано снежным бураном, и большую часть дня самолеты не летали. С великим трудом он попал на последний рейс.

В ожидании посадки он купил столичные газеты. Не успел он отвернуться от газетного ларька, как на него с первой полосы какой-то скандальной газетенки глянуло лицо Руфи. С пересохшими губами он взял газету со штатива и раскрыл ее на нужной ему статье.

Здесь фотография занимала полполосы. Полуголая Руфь лежала на большой кровати с пологом рядом с мужчиной, похожим на стареющего самодовольного актера, рекламирующего шампунь для волос. Под фотографией было написано: «Норвежка Руфь пишет картины для своего немецкого любовника».

Какого черта она допускает, чтобы ее так снимали? — в отчаянии подумал он.

Статья была представлена как интервью, но Горму хотелось верить, что это просто сплетня. Он быстро прочитал статью и почти уверился, что журналист и галерейщик одно и то же лицо. В статье прямо говорилось, что близкое знакомство Руфи Нессет с этим галерейщиком помогло ей стать известной художницей. Это он «открыл» ее и буквально перевез в Берлин.

Горму даже захотелось купить эту газету. Но нахлынувшая тошнота заставила его передумать. Он заслонил газеты с портретом Руфи каким-то дамским журналом и ушел.

Одежда липла к телу. Идя на посадку в потоке людей, он скинул пальто.

Заняв наконец свое место, Горм откинул голову на спинку кресла, мечтая, чтобы Руфь не увидела этой фотографии до открытия выставки. И пока самолет миновал одну воздушную яму за другой, Горм убеждал себя, что эта проклятая статья не имеет никакого отношения к Руфи.

Немного погодя он достал из портфеля каталог выставки и изучал его до тех пор, пока его нервы не успокоились. И когда стюардесса принесла похожие на подметку бутерброды, он почувствовал, что ему хочется есть.

Глава 26

Руфь ползала в ледяном, похожем на ангар мире и пыталась унести с собой свои картины.

Но они все время падали у нее из рук. Их было слишком много, и они были слишком тяжелые. С болью осознала она, что помочь ей некому. И тогда она превратилась в тележку на резиновом ходу, которую кто-то быстро толкал перед собой по коридору. Потом она попеременно то была собой, то превращалась в тележку.

Наконец она увидела дыру и через нее вышла в обитый красным бархатом проход. И вот она в отеле Оскара Уайльда в Париже. Комната сжалась, пока Руфь ползла вдоль стен. Неожиданно она оказалась в теплой пульсирующей реке. И поняла, что ползает кругами в собственном сердце. Оно билось о ее ребра. Когда ее сдавило со всех сторон, леденящая боль взорвалась огненным пламенем.

Маленькая фигурка шла к ней с протянутыми руками. Тур, подумала она. Но, когда фигурка приблизилась, Руфь увидела, что у мальчика лицо Оскара Уайльда.

Подойдя совсем близко, мальчик весь сжался и заплакал. Он наконец понял, как опасно быть более видимым, чем картина, о которой он написал. Она опустилась на колени и взяла его на руки. И качала, приговаривая, как когда-то бабушка, утешавшая ее самое.

— Ну-ну-ну, не надо плакать, ну-ну-ну, поплачь еще, ну-ну-ну.

Комната расширилась, и ритм ударов стал почти правильным, пока она ходила с мальчиком на руках Внутри собственной сердечной сумки. Уютной, красной, мягкой. Я утешаю Оскара Уайльда, думала Руфь.

Вдруг он начал расти у нее в руках и наконец с улыбкой встал перед ней. Он был такой высокий, что сердечная сумка вытянулась у него над головой. Наконец он заговорил. Голос напомнил ей о ком-то забытом.

— Ты не должна бояться своей наготы, Руфь. Впредь они не смогут ни запереть, ни унизить тебя! Ибо время сильнее их, — сказал он и исчез.

Потом ее залил ослепительный свет, и в комнате появились четыре снеговика.

Руфь пыталась вспомнить, где она. На двух снеговиках была военная форма, и она поняла, что еще жива. И находится в Норвегии. Потому что, насколько она знала, больше нигде снеговики не носят военной формы.

Тело распалось. Голова, словно сама по себе, катилась по металлической плите. Все гудело в этом ужасном свете. Руфь несколько раз открыла и закрыла глаза. Окна в потолке казались черным морем за льющимся светом. У стен почти не было холстов. Пола не было. Она пошарила перед собой руками. Хотела сесть. Но с животом творилось что-то неладное. Сесть она не смогла. И не было конца высокому звону бьющегося на конвейере стекла.

Она была в своей мастерской, и звенела пустая опрокинувшаяся винная бутылка. Тогда она все вспомнила. Вернисаж. Телевизионное интервью. Заголовки газет. АГ.

К ней приближались очертания двух людей в форме, от которых исходила угроза. Они посадили ее. От одного пахло выхлопными газами. Он слегка встряхнул Руфь. Она хотела попросить его уйти, но голос ей не повиновался.

К ним подошел еще один снеговик. Его голова нависла над ней. Неестественно большая. Руфь закрыла глаза, потом медленно снова открыла их. Это был он! Из всех снеговиков, которыми Бог хотел бы напугать ее, он выбрал именно этого.

Неужели ее проклятому унижению никогда не будет конца? Даже в аду Эмиссара? Или это АГ принял облик Горма, чтобы сделать ее позор более мучительным? Он наклонился над ней. Ее охватила невыносимая унизительная тошнота.

— Бутылки пусты. Но она могла принять таблетки или еще что-нибудь, — сказал один из снеговиков.

— Вызовем врача? — предложил другой.

— Руфь, родная, скажи, что ты приняла? — Его голос окутал ее защитным одеялом.

Она открыла рот, чтобы попросить его не смотреть на нее, но не смогла.

— Не оставляй меня, слышишь? Не оставляй меня! Скажи, что ты приняла? — снова услыхала она и почувствовала на себе его руки.

Мало того, что случилось, так еще и Горм здесь, с удивлением подумала она, но неудержимая радость уже разлилась по ее измученному телу.

— Только вино, — с трудом выговорила она.

— Этот господин думал, что речь идет о несчастном случае. Просим прощения.

Снеговики в форме показали свои жетоны и удалились в сопровождении снеговика, на котором формы не было.

Она пыталась собрать остатки чувства собственного достоинства, но комната качалась у нее перед глазами. Окна на потолке погрузились в пучину. По рукам и плечам Горма текла вода. Брызги летели на шелковое платье из Малайзии и на персидский ковер от торговца коврами на Бюгдё Алле.

Двое в форме перестали быть снеговиками, они растаяли. Она слышала, как они говорили, что это не их дело. Служба безопасности или полиция не занимаются пьяными женщинами. Но один из них все-таки вернулся с ведерком воды и тряпкой. Она догадалась, что он решил вытереть пол. Горм обнимал ее, хотя от нее воняло блевотиной. Сейчас ей не хватало только заплакать.

— Желаем поскорей прийти в себя. Вы не против, чтобы этот человек остался у вас? — услыхала она.

— Нет, — насколько могла отчетливо произнесла Руфь.

Горм! Она чувствовала, как он поднял ее и положил на старый диванчик, стоявший в мастерской еще с того времени, когда она училась в Академии. Влажная тряпка осторожно протерла ей лицо и грудь, потом он помог ей снова склониться над ведром.

— У тебя здесь есть где-нибудь кровать? Тебе сейчас лучше лечь в кровать, — тихо сказал он.

Она не смогла ответить, она лежала на спине с закрытыми глазами. Было так тихо. Она слышала, как он ходит по комнате. Потом свет, к счастью, заслонили.

Руфь не знала, сколько прошло времени. Горм снова подошел к ней, он был без пиджака. Чем ниже склонялось над ней его лицо, тем больше оно становилось.

Глаза! В них можно было плавать. Неподвижная морская вода над белым песком. Если бы Руфь была способна протянуть руки, она поплыла бы сама собой.

— Тебе лучше?

Она кивнула, глотнув воздух. Нельзя, чтобы унижение все сейчас испортило. Ведь он наконец-то здесь, подумала она и взлетела к окнам в потолке. Им нельзя доверять. Они могут упасть и раздавить их обоих. Потому что они слишком большие. Столяр тоже так считает. Городской архитектор никогда бы не утвердил такие большие окна, сказал он.

Руфь попыталась сказать, что Горм должен поднять их на место. Окна. Может, он вызовет кого-нибудь и попросит поднять их на место?

— С улицы их не видно, к тому же они всегда были такие.

— Конечно, — сказал Горм и закатал рукава рубашки.

Сразу после этого, а может быть вовсе и не сразу, она поняла, что он поддерживал ее, пока она пила молоко. Потом ее снова вырвало.

— Это лекарство. Противоядие, — сказал он, словно был врачом.

Неужели он снова будет оперировать Тура? Нет. На нем белая рубашка. А хирурги были зеленые. Зеленые, как мята.

Руфь послушно пила молоко. Медленно. Крохотными глоточками. Потом лежала неподвижно, стараясь побороть тошноту.

Она слушала, как Горм с чем-то возится вдали. Потом он пришел к ней вместе с бабушкой. От него и от бабушки пахло зеленым мылом. У Руфи стучали зубы. Она чувствовала его руки. Теплые. И черный шерстяной плед. От пледа пахло влагой. Но тут уже ничего не поделаешь. Потом он дал ей воды. Кока-колы. И опять воды.

Она проснулась от безжалостного дневного света. С трудом повернула гудящую голову. В комнате его не было! Ее охватил страх. Она села. Кое-как добралась до коридора. Его башмаки! В прихожей. Кажется, на кухне кто-то есть? Запах кофе? Глубоко вздохнув, она, держась за стены, дошла до уборной, избегая смотреть на себя в зеркало. Все делалось медленно, но делалось. Он все еще был здесь.

Руфь опустила голову в раковину и открыла воду. Там, в ванной, она сообразила, что не помнит, он ли раздел ее или она сама разделась, кто надел на нее ночную сорочку и каким образом она оказалась в кровати.

Кажется, мне немного лучше, подумала она, вернулась в спальню и снова забралась под перину. Вскоре она почувствовала в комнате его присутствие.

— Поешь здесь или дойдешь до кухни?

— Боюсь, что не смогу.

Она упорно смотрела на порог, боясь взглянуть на него.

— Сможешь. Ты, наверное, голодна, как волк. Человек, который столько выпил, должен хорошо поесть. Яйца и бекон. И кофе. Побольше кофе!

Она осторожно подняла глаза. Брюки. Пояс с пряжкой. Грудь. Пятна на рубашке. Значит, он тоже не совсем чистый.

— Может быть, немного, — пробормотала она и закрыла глаза.

Он вышел только в соседнюю комнату. Он не исчез, думала она.

Зеркало в ванной сказало ей, что вид у нее хуже, чем она думала. А вот он выглядит чертовски здорово, мелькнуло у нее в голове.

Она приняла душ и оделась. На это ушла вечность. Когда они сели за кухонный стол, она боялась даже взглянуть на него. Он видит меня такой, какая я есть. Ей было стыдно.

Пахло кофе. Она хотела взять себя в руки и сказать ему, что очень рада его присутствию. Но зазвонил телефон.

— Взять трубку? — спросил он.

Она предостерегающе подняла руки. Звонили долго. Когда звонки прекратились, он снова спросил:

— Мне следовало снять трубку?

— Нет-нет! Все в порядке. Все замечательно, — сказала она.

Телефон снова зазвонил.

— Похоже, стоит нам только встретиться, как непременно найдется кто-то, кто позвонит по телефону, — с улыбкой сказал Горм.

Руфь встала и подошла к телефону. Решимость придала ей сил, она откашлялась, взглянула на Горма, он встал и вышел в гостиную.

— Руфь! Поздравляю! Как прошло открытие? — В голосе АГ звучал энтузиазм. Она понимала, что он продумал каждое слово, тон, вопросы и ответы.

— Прекрасно.

— Ты получила цветы? И ящик вина?

— Твой лучший знак внимания я получила через прессу. Ты хорошо выглядишь на этих фотографиях. Особенно в кровати.

— О чем это ты? — Голос звучал беспечно.

— О скандальных заголовках и частных фотографиях. Ты очень великодушен. Но тебе больше не удастся закабалить и унизить меня. С этим покончено. И пойми еще одну вещь, АГ, мои картины значительнее меня самой. Поэтому я больше не боюсь тебя. И предупреждаю: не вздумай вредить мне. Зря потратишь время. Ты сам научил меня многим приемам. Спасибо за науку! А теперь я пойду дальше. Пожелай мне удачи. И прощай!

Она слышала, как он что-то сказал, но не дала себе труда дослушать и положила трубку. Железный колпак, давивший на череп, медленно поднялся и исчез.

Горм стоял в дверях.

— Это был он? Из Берлина?

— Да. — Она села. Ножка стула царапнула пол. — Какое-то время я боялась его, но теперь это позади, — сказала она, и сама удивилась.

— Ты думала, что это он вчера весь вечер мучил тебя звонками?

Она уставилась на него.

— Так это ты звонил?

— Да. Я был в отчаянии. Боялся, как бы ты чего-нибудь не выкинула. Слышала бы ты, как я умолял Службу охраны и полицию впустить меня в дом. К счастью, я был в таком отчаянии, что даже не подумал, что могу встретить его у тебя и он вышвырнет меня вон.

Горм что-то вертел в руках, потом протянул ей. Блокнот. Похожий на те, в каких бабушка записывала, сколько ведер картошки она посадила, и вообще все, что боялась забыть.

— Хочу, чтобы ты прочитала мои мысли. И если ты не сможешь принять меня, я уйду. Но дневник принадлежит тебе.

Его слова и голос как будто давно хранились в ней, всегда. Она прижала раскрытый блокнот к груди, потом провела двумя пальцами по лбу у корней волос.

— Ты — часть меня.

— Можно посмотреть? — хрипло прошептал он и потянулся к ней.

Она ощутила на лбу его теплую руку.

— Не так уж страшно. — Он прокашлялся. — Под челкой шрама почти не видно.

Какое-то время Руфь сидела, уставившись в пол. А когда снова подняла голову, она увидела за окном сверкающий вяз. На ветках лежал тяжелый снег. Изгородь тоже была белая. И еще: весь палисадник был уставлен сгоревшими факелами.

— Это ты сделал этот смотрящий глаз? — прошептала она и встретилась с ним глазами.

— Да. Наверное, детским выходкам взрослого человека не бывает предела, — засмеялся он.

В то же мгновение на велосипеде появился городской мальчик. Но теперь он сразу заметил её, и она не испугалась, что он собьёт её. Она только подняла его очки, чтобы они не разбились. Его смелые глаза ещё пытались скрыть, как он одинок.

Но когда она коснулась его запястья, он сдался и, раскинув руки, ринулся ей навстречу. И от него шло цветное мерцание, словно от картины, которую она ещё не написала.

Примечания

1

Отель в Осло.

2

Служитель миссии, который ездит с проповедями.

3

Шхеры — маленькие островки и подводные скалы вдоль всего побережья Скандинавии.

4

Национальный праздник, день принятия Норвежской конституции.

5

Блуза с капюшоном из плотной, непромокаемой ткани.

6

Чиновник, осуществляющий в своем районе полицейский надзор.

7

Известный джазовый исполнитель.

8

Одна из книг Ветхого Завета.

9

Мамона — богатство, пожитки, земные сокровища (прим. верст.).

10

Юхан Борген (1908–1983) — норвежский писатель. «Маленький лорд» (1955) — первый роман одноименной трилогии Юхана Боргена.

11

Шиле Эгон (1890–1918) — австрийский художник.

12

Модель? Если хочешь, при этом может присутствовать Йорген или кто-нибудь ещё (англ.).

13

Хорошо, очень хорошо (англ.).

14

Прекрасно, прекрасно (англ.).

15

Тебе пора, Руфь. Уже утро (англ.).

16

Придёшь ещё? (англ.).

17

Проклятье! Сволочи! Ох уж эти норвежские сволочи! Чтоб они сгорели в аду! В аду! Да-да, в аду! (англ.).

18

Мы должны похоронить Эгона (англ.).

19

Дорогой Йорген, вот наш далматинец Эгон. Всегда твой, Майкл (англ.).

20

Обо всем (англ.).

21

Экзамен-артиум — единый экзамен, который сдавался после окончания гимназии и давал право поступления в любой университет или институт.

22

Фара (Фарах) Диба — Фарах Пехлеви, вдовствующая императрица Ирана, супруга шаха Мохаммеда Реза Пехлеви (прим. верст.).

23

Так норвежские моряки называли свое представительство в чужих портах.

24

«Лассо вокруг фру Луны» (1954) — роман норвежского писателя Агнара Мюкле.

25

Хуль Сигурд (1890–1960) — норвежский писатель.

26

Сандемусе Аксель (1899–1965) — норвежский писатель.

27

Известная песня группы «Битлз».

28

Мне следовало знать (англ.).

29

Позволь мне остаться с тобой (англ.).

30

Административная единица, в Норвегии 19 фюльке.

31

Городом Тигра, холодным и жестоким к чужим, норвежский писатель М. Бьёрнсон (1832–1810) назвал Осло в стихотворении «Последняя песня».

32

Юнсон Коре Эсполин (1907–1994) — норвежский художник, воспевший природу и людей Норвегии.

33

«Шляпа волшебника» — одна из книг о Мумми-тролле финской писательницы Туве Янссон (1914–2001).

34

Кало Фрида (1907–1954) — мексиканская художница.

35

Август Габе. Но говорите просто АГ (нем.).

36

Сеть тонких трещинок в верхнем слое краски или лака в живописи.

37

Глава из повести Астрид Линдгрен (1907–2002) «Мы все из Буллербю».

38

Великая страсть — привилегия людей, которые проводят жизнь в праздности (англ.) Оскар Уайльд, «Портрет Дориана Грея» (Пер. М. Абкиной).

39

«Система Скандинавских Авиалиний» — авиакомпания.

Content

Хербьёрг Вассму
Седьмая встреча

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Примечания