Кристиан Мёрк

ДОРОГОЙ ДЖИМ

Ифе — где бы ты ни была — посвящается

В Ирландии во времена Кромвеля волки причиняли особенно много беспокойства, ходили слухи, что число их постоянно растет, так что в конце концов, чтобы избавиться от этой напасти, решено было прибегнуть к особым мерам… Когда они исчезли окончательно, сказать теперь уже невозможно.

Энциклопедия «Британика»,[1] издание 1911 года

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧТО СКАЗАЛ ДЕСМОНД

Малахайд, к северу от Дублина.

Не так давно.

I

Прошло уже немало времени с тех пор, как внутри все убрали и продезинфицировали, а тела благополучно предали земле. Дом давно уже ждал новых хозяев, но люди все еще боялись даже близко подходить к нему. «Проклятый», — перешептывались в округе, многозначительно переглядываясь и покачивая головами. «Жуть какая, там водятся привидения!» — вопили дети, но лишь немногие, самые отчаянные из всех, могли, набравшись мужества и отчаянно труся при этом, сделать один-два робких шага во двор, чтобы тут же удрать оттуда со всех ног.

А причина тому была одна: то, что Десмонд, местный почтальон, обнаружил там, внутри, выглядело и в самом деле диким… Странным до такой степени, что мороз пробегал по коже.

Десмонд, всем известный проныра, несмотря на свою привычку совать свой любопытный нос в чужие дела, пользовался в округе всеобщей любовью. Помимо неуемного любопытства старик-почтальон славился тем, что ревностно следил за порядком, всегда замечая, чей газон во дворе давно пора постричь, а у кого на флагштоке облупилась краска. Подобное похвальное обыкновение вместе с присущей только ему одному особенностью замечать все детали, не понимая при этом их истинного значения, безусловно, во всех отношениях полезное, к несчастью, стоило бедняге рассудка.

В тот памятный день — последний день в его жизни, когда он был еще способен чему-то радоваться, — этот тонкий ценитель кофе, которым его угощали местные жители, занимался тем, что разносил дневную почту. Было это в тихом, сонном пригороде в самом конце улицы, ведущей от железнодорожного вокзала в Малахайде, — соответственно и сам Десмонд особо не спешил. Поглядывая по сторонам, он лениво тащился от дома к дому, застревая возле каждого ровно настолько, чтобы в случае чего иметь возможность с чистой совестью отрицать любые обвинения в излишнем любопытстве. Начав свой обход с того места, где Нью-стрит с ее многочисленными барами переходит в уродливую псевдобаварскую бетонную набережную, он свернул налево, двинувшись вверх, к Биссетс-Стрэнд. По старой привычке Десмонд на ходу заглядывал в окна — а вдруг кто-то из тех, кого он хорошо знал, пригласит его забежать на чашечку кофе. Как следовало ожидать, он не был разочарован — еще не добравшись до конца первого квартала, успел угоститься дважды. Большинство местных жителей давным-давно поняли и смирились с тем, что одинокому старику просто нужно внимание. Возможность «случайно» заглянуть к кому-то на огонек, выпить чашечку горячего, обжигающего кофе позволяла ему — и все прекрасно это понимали — почувствовать себя частью чьей-то жизни, пусть и ненадолго.

«Как приятно пахнет», — потянув носом, обычно говорил он. И при этом никогда не засиживался. А увидев вас, улыбался до ушей — и перед этой сияющей улыбкой невозможно было устоять.

Собственно говоря, общее мнение оказалось таково: старик Десмонд просто безобидный чудак… Но так было лишь до того дня, как он обнаружил трупы.

Все свободное время, сколько его оставалось, почтальон торчал в пабе Гибни. Устроившись в тихом уголке, он украдкой разглядывал местных кумушек (разумеется, когда их мужья отворачивались) или просаживал свое скромное жалованье, делая ставки у соседа-букмекера в те дни, когда по телевизору показывали скачки, что случалось довольно часто. Взвалив на плечо черный мешок с почтой, Десмонд вот уже восемнадцать лет подряд бродил взад-вперед по потрескавшимся тротуарам старого приморского городка, разглядывая те же самые унылые, пепельно-серого цвета дома, краску которых давно уже съела морская соль, и, казалось, находя удовлетворение в монотонности своего существования. В город, до которого на поезде можно было добраться всего за полчаса, его не тянуло нисколько — чтобы съездить туда, нужны были желание как-то разнообразить свою жизнь, а также определенная суетность. Но ни того ни другого в характере Десмонда не было и в помине. К тому же такое путешествие нарушило бы его давным-давно устоявшийся распорядок дня, включавший в себя четыре добрые чашечки кофе, которые он привык пропускать до ленча. Когда он, как обычно, ковылял по тропинке, местные жители, сидя у себя на кухне, обычно слышали, как он негромко мурлыкает что-то себе под нос. Угадать мелодию было, конечно, невозможно — да никто и не пытался этого делать. У Десмонда был отвратительный слух, хотя, напевая, он обычно кивал в такт, а это уже само по себе требовало определенного таланта. Иначе говоря, старик-почтальон был счастлив, как могут быть счастливы только маленькие дети.

Уже потом многие бились об заклад, гадая, могло ли это бормотание заранее предупредить всех о том, что случится вскоре.

Так было до того памятного дня, когда все разом изменилось — и всеобщая снисходительная терпимость к чудаковатому старику исчезла бесследно. Случилось это, как вспоминали потом, то ли 24, то ли 25 февраля, чуть позже десяти часов утра.

Солнца в тот день не было. Казалось, Господь Бог отвратил свой лик от дома номер один по Стрэнд-стрит, и вместо этого послал шторм — пушистые облачка, которые уже какое-то время, будто испуганные овцы, сбивались в кучу над океаном, покатились к городу, прямо на глазах угрожающе наливаясь синевой, словно давая понять, что очень скоро мир погрузится во тьму. Зловещее предзнаменование, как оказалось вскоре. А Десмонд Кин, по-прежнему пребывающий в блаженном неведении, беззаботно помахал рукой старой миссис Дингл, чье лицо мелькнуло в окне второго этажа дома на Говардс-Корнер, вежливо приподнял шляпу, приветствуя очаровательную миссис Мориарти, которая только что открыла собственную парикмахерскую, после чего продолжил свой обычный путь, неизменно повторявшийся изо дня в день.

Обойдя один за другим все старые дома по Биссетс-Стрэнд, выкрашенные в одинаковый грязно-коричневый цвет и похожие друг на друга, как близнецы, он повернул обратно. Снова оказавшись перед домом номер один на углу Олд-стрит и Пэс-Ярд-Лейн, Десмонд, непонятно по какой причине, замешкался. Мешок для писем был уже почти пуст — только на самом дне его шуршали два рекламных объявления из местного супермаркета, которые ему осталось занести миссис Уэлш. Бедный старик-почтальон даже представить себе не мог, что спокойная жизнь его закончилась, что все ближайшие дни ему предстоит лихорадочно ломать голову, задавая себе один и тот же вопрос: мог ли он уже тогда догадаться, что что-то не так, ведь неспроста от одного вида дома номер один его вдруг почему-то бросило в дрожь? На первый взгляд дом с фасадом, выкрашенным в бежевый цвет, и деревянной решеткой над парадной дверью в псевдошвейцарском стиле выглядел совершенно обычно. И все же… Какое-то неприятное предчувствие вдруг кольнуло старика в сердце, словно чей-то невидимый голос шепнул ему на ухо, что с хозяйкой дома неладно… Предупреждение, которое он тогда по той или иной причине предпочел не услышать.

Миссис Уэлш, только после целого года случайных, правда довольно настойчивых, визитов позволившая наконец Десмонду по-свойски называть ее «Мойра», появилась в городе всего три года назад. Откуда она приехала, не знала ни одна живая душа, а сама миссис Уэлш, судя по всему, была не расположена об этом говорить. Впрочем, соседи поговаривали, что она, мол, родом из какого-то небольшого городка в графстве Корк. Это оказалась еще довольно привлекательная сорокапятилетняя женщина, лицо ее принадлежало к таким, которые благодаря скульптурным чертам до глубокой старости сохраняют красоту. А в тех редких случаях, когда неуклюжие шутки Десмонда вызывали на ее губах улыбку, она становилась настоящей красавицей. Но в ней чувствовалась какая-то жесткость, порой переходившая в неприкрытую враждебность — и случалось это всякий раз, стоило ей только почувствовать, как кто-то пытается слишком уж фамильярничать. Приглашения на чай, которыми ее засыпали радушные соседи, поначалу натыкались на вежливый отказ. Но потом, когда кто-то из тех, кого это не остановило, попытался подкупить Мойру домашним кексом, чтобы завязать с ней более тесные отношения, миссис Уэлш, разгадав эту нехитрую уловку, демонстративно оставила угощение лежать на крыльце, где его под конец сожрали одичавшие кошки.

Словно в назидание не в меру любопытным соседям, из всех, кто подходил к дверям этого дома, приглашения на чашечку кофе от хозяйки дома удостаивался один только Десмонд, да и то нечасто — возможно, благодаря детской наивности старого чудака и его удивительной способности не видеть ту сторону человеческой натуры, которую сами люди изо всех сил стремятся скрыть от других. Однако потом все изменилось.

Случилось это в прошлом ноябре. Вдруг ни с того ни с сего миссис Уэлш почему-то перестала открывать, когда Десмонд звонил в дверь. Все многочисленные попытки простодушного старика возобновить прежние отношения, которые он предпринимал всякий раз, столкнувшись с Мойрой на улице, тоже решительно пресекались. Миссис Уэлш, которая и до этого-то редко выходила из дома, предпочитая проводить время в четырех стенах, просто проходила мимо, не сказав почтальону ни слова, в своем старом пальто и теплом шарфе, плотно обмотанном вокруг головы, сильно смахивая на египетскую мумию. С тех пор она уже больше никогда не приглашала Десмонда в дом. И сам старик, и все соседи в конце концов решили, что у нее в прошлом наверняка случилась какая-то трагедия, которую бедняжка старательно скрывает ото всех, после чего успокоились и больше уже не навязывались, предоставив ей жить как нравится.

И все же…

Десмонд, стоя на крыльце дома, в котором жила миссис Уэлш, замялся, тупо разглядывая в руке яркие красочные рекламные листки, — странное ощущение вновь охватило его, то же самое, которое он испытывал последние две недели, когда ему случалось проходить мимо этого дома. Ему не раз доводилось слышать доносившиеся оттуда какие-то непонятные звуки, которые он списал на включенный телевизор или радио. Больше всего это походило на жалобное хныканье или поскуливание, хотя однажды Десмонду показалось, что он слышал доносившийся из дома плач, и голос был явно молодой. Как-то раз его слуха коснулся громкий звук тяжелых ударов, потом грохот, как будто разбилось что-то тяжелое, а потом он заметил, как шторы на втором этаже слегка раздвинулись, словно кто-то хотел выглянуть на улицу, оставшись при этом незамеченным, после чего их тотчас же плотно задернули. Но поскольку Десмонд был просто любопытным стариком — шпионить за кем-то у него, скорее всего, не хватило бы духу, — он поспешно отогнал охватившие его подозрения, объяснив услышанное странностями одинокого человека. В конце концов, он ведь и сам был таким же.

Однако чем ближе Десмонд подходил к дверной щели, через которую он должен был опустить почту, тем сильнее чувствовал, как седые волосы у него на руках встают дыбом. Непонятно почему, им овладело неприятное предчувствие. Почтальон подозрительно потянул носом: ему вдруг показалось, что из-за двери тянет каким-то странным запахом. Словно там внутри что-то давным-давно протухло. Но он никак не мог понять, откуда исходит запах — вполне возможно, от гниющих на берегу водорослей. Или от чьего-то холодильника… Возможно, у кого-то в доме не было электричества? Но в глубине души старик уже начал понимать, что холодильник тут ни при чем.

В конце концов, усилием воли отогнав дурное предчувствие, Десмонд наклонился и приоткрыл щель для почты. Потом пропихнул внутрь рекламные листки «Теско»,[2] при этом машинально отметив, что под дверью скопилась целая гора газет и нераспечатанных писем.

И тут он замер.

Внутри, в дальнем конце коридора, там, где, как он помнил, была дверь, ведущая в гостиную миссис Уэлш, почтальон увидел нечто, что показалось ему похожим на человеческую ладонь.

Это «нечто» оказалось синюшно-черным и раздутым, глянцевито поблескивало, словно хирургическая перчатка и явно высовывалось из ближайшей комнаты. Десмонд проморгался — да, это «нечто», несомненно, было рукой, и рука эта, пухлая, похожая на сосиску, выглядела так, словно разбухла от воды. Рядом с ней на полу валялись часы — разорванный ремешок, по-видимому, лопнул, когда запястье распухло до неузнаваемости. Вывернув шею, Десмонд смог наконец разглядеть то, что еще оставалось от миссис Уэлш… Воскресное платье, в которое она была одета, покрылось какими-то отвратительными темными пятнами. Старик-почтальон готов был поклясться, что на лице Мойры по-прежнему сияет улыбка. Содержимое желудка Десмонда стремительно рванулось наружу — лишь каким-то чудом не вывалив его тут же, на ступеньках, он кубарем скатился с крыльца и поспешно заковылял по улице, чтобы сообщить об увиденном кому следует.

В первый и, наверное, последний раз за свою жизнь Десмонд не доставил почту по назначению.

Подоспевшие стражи порядка, сбив замок, открыли дверь и расступились, давая дорогу прибывшей команде экспертов-криминалистов, офис которых размещался в Феникс-парке, в том же самом помещении, что и местная гарда.[3] Двое молчаливых мужчин один за другим вошли в дом, замыкал процессию кинолог со служебными собаками. Псы, едва переступив порог и почуяв запах крови и разложения, пронзительно завыли, потом принялись жалобно скулить и рваться вон из дома, так что проводник с трудом удерживал их за поводок. Один из мужчин, в своем белом защитном костюме здорово смахивавший на астронавта, присел на корточки возле распростертого на полу тела Мойры и принялся ощупывать ее череп. Чуть выше глазной впадины на нем обнаружилось несколько вмятин, как будто кто-то несколько раз ударил женщину по голове тупым предметом, однако не настолько сильно, чтобы это могло ее убить. Причиной смерти, как выяснилось позже, во время вскрытия, стала обширная субдуральная гематома.[4] Другими словами, у Мойры после того, как ее зверски избили, случился инсульт и спустя пару минут она умерла. Таким образом, причиной смерти стало нарушение мозгового кровообращения. Судя по степени разложения, тело, по мнению судмедэксперта, пролежало в доме не менее трех дней. Один из прибывших детективов поначалу предположил, что речь идет об убийстве с целью ограбления. Но впоследствии, опросив всех, кого можно было, он, похоже, изменил свое мнение — кто-то даже слышал, как он буркнул сквозь зубы, что «чертова сука давно напрашивалась, чтобы ей проломили череп». Потому что смерть Мойры — во всяком случае, как были уверены детективы — на фоне того, что обнаружилось позже, показалась такой мелочью, о которой, ей-богу, смешно было даже говорить.

Почти на всех стенах дома внутри обнаружились царапины и другие следы, как будто убийцы, которых явно было несколько, расправившись с Мойрой, метались по первому этажу дома. Выглядело это так, словно один старался догнать другого. Губка для обуви, обувные щетки и прочие мелочи были раскиданы по полу, на паркете остались следы коричневого крема, пейзаж с изображением Святой земли, сорванный со стены, сиротливо валялся на полу. Подобную же картину — следы отчаянной борьбы — можно было лицезреть и во всех комнатах первого этажа. При одном только взгляде на все это кровь стыла в жилах. Полицейские, особенно молодые, заметно нервничали. Один из местных детективов, открыв шкафчик под мойкой, обнаружил там огромное количество крысиной отравы. Другой, заметив на шее Мойры какое-то украшение, присел на корточки, изумленно покачивая головой и разглядывая странное ожерелье из кованого железа — приваренный замок застегивался сзади на шее. К ожерелью было прикреплено колечко, на котором болтались с десяток маленьких ключей. Отцепить хотя бы один из них было невозможно.

— Вот, должно быть, звенели, когда эта баба принимала душ, — вполголоса пробормотал один из детективов, сделав неловкую попытку хоть как-то разрядить тягостное напряжение, которое повисло в комнате. Кое-как ожерелье удалось снять с распухшей шеи. Попробовали ключи — они подходили ко всем замкам в доме. Но открыть двери можно было только снаружи. Никаких других ключей в доме не было. А большинство дверей в доме оказались запертыми на замок.

Осмотр, сделанный криминалистами на месте происшествия, показал, что миссис Уэлш была зверски избита в одной из комнат наверху, после чего ей каким-то невероятным образом удалось спуститься вниз, где она наконец и потеряла сознание, не дойдя буквально двух дюймов до дивана. Кровавый след тянулся со второго этажа вниз.

Собираясь проверить это свое предположение, детективы отправились наверх — но не успели они подняться на второй этаж, как звук моментально замер у них на губах, а лица окаменели. Чтобы выбить запертую дверь, потребовались объединенные усилия двоих здоровенных полицейских, да и то она подалась не сразу. Примериваясь, чтобы ударить в нее плечом, один из здоровяков поймал на себе испуганный взгляд напарника — парню не нужно было объяснять, что так беспокоит его, потому что сам он чувствовал то же самое. Омерзительная вонь из-под двери чувствовалась здесь куда сильнее, чем внизу, где лежало распухшее тело миссис Уэлш. Поэтому теперь детективы уже нисколько не стыдились того, что, отправившись посмотреть, что именно так перепугало старика Десмонда, позаботились прихватить с собой вооруженного офицера, поскольку теперь стало ясно: самого страшного они еще не видели.

Но то, что обнаружилось в комнате, заставило мужчин оцепенеть.

Привалившись к двери, лежало тело какой-то девушки — руки ее, покоившиеся поверх заржавленного черенка лопаты, были сложены, точно в молитве.

— Господи помилуй! — сдавленно ахнул молодой полицейский, ухватившись за притолоку двери, чтобы не упасть. Снизу снова послышался тоскливый вой полицейских собак, а вслед за ним — стук когтей по деревянному полу.

Рыжие волосы незнакомой девушки, от которых исходил отвратительный запах гниения, пропитанные потом и слипшиеся от грязи, казались черными. На удивительно тонких и изящных пальцах сохранилось только два ногтя, ребра девушки явственно проступали сквозь то, что некогда, наверное, было ярко-желтым летним платьицем. Бедняжка умирала долгой мучительной смертью — таков был единодушный вывод полицейских. Но вот что убило ее — нож, который кто-то несколько раз вонзил в нижнюю часть ее живота, или же несчастная скончалась от каких-то внутренних повреждений, они сказать не могли. На рукоятке лопаты обнаружились отпечатки пальцев девушки, а сама лопата идеально соответствовала по форме следам, оставленным на черепе миссис Уэлш. Вследствие этого полицейские предположили, что девушка, вероятно, последовала за хозяйкой до середины лестницы, но что-то, как видно, помешало ей гнаться за ней и дальше. Из-под стула извлекли валявшийся на полу нож, а найденные на нем отпечатки пальцев самой миссис Уэлш позволили предположить, что это она ударила им девушку в живот — причем не один, а по меньшей мере девятнадцать раз.

— Бедняжка просто истекла кровью, — почесав нос, сочувственно пробормотал второй полицейский — тот, что постарше.

Криминалистам достаточно быстро удалось реконструировать сцену убийства. Судя по всему, на втором этаже дома произошла отчаянная схватка — похоже, миссис Уэлш не ожидала, что ослабевшая девушка внезапно набросится на нее, ей пришлось отчаянно защищаться, и поначалу ей это удалось. Но молодая женщина, по-видимому, не намерена была сдаваться без борьбы. Уже потом работавшим в доме криминалистам вдруг бросилась в глаза одна странность — хотя найденные на шее покойной миссис Уэлш ключи подходили ко всем замкам, однако ни одну из дверей невозможно было открыть изнутри — просто потому, что в них не было замочной скважины. Под кроватью нашли огрызки сырой картошки и корки заплесневелого хлеба. Осмотрев их, эксперты пришли к единодушному выводу, что девушку продержали в этой комнате на хлебе и воде никак не меньше трех месяцев. На кровати обнаружили валявшиеся там наручники и ножные кандалы — судя по всему, и те и другие использовались неоднократно. Полицейские взялись снова пробовать ключи — теперь уже ни у кого не оставалось сомнений, что все они были предназначены для этой импровизированной домашней тюрьмы и самый крохотный из них идеально подошел к наручникам. На запястьях несчастной, в тех местах, где наручники впивались в тело, обнаружились багровые следы наподобие язв. На полу валялись две шпильки, изогнутые, покрытые почерневшей, запекшейся кровью — видимо, несчастная пыталась использовать их в качестве отмычек.

Она была тут пленницей. И достаточно долго. Никаких сомнений в этом у полицейских уже не оставалось.

А хозяйка дома, милейшая миссис Уэлш, когда-то заботливо угощавшая Десмонда кофе, оказалась ее тюремщицей. Только, к сожалению, выяснилось это уже слишком поздно.

— Мы и знать ни о чем не знали, — заявил, отдуваясь, какой-то бесцветный джентльмен из социальной службы, подслеповато моргая в камеру. И поспешно юркнул за спины дюжих полицейских, когда кому-то пришло в голову задать ему неприятный вопрос: как же так случилось, что миссис Уэлш, эта затворница, приехавшая в город откуда-то с запада, похоже, устроила в доме настоящую камеру пыток? И как так произошло, что никто из полицейских об этом не знал, хотя все это происходило, можно сказать, у них под носом?

— Обещаю вам, что мы немедленно наведем справки, — поспешно добавил чиновник. Однако не успел он еще даже сбежать со ступенек, чтобы спастись от разъяренных взглядов столпившихся перед домом зевак, как все уже поняли, что подобные обещания — не более чем «обычное дерьмо», как изящно выразился кто-то ему вдогонку. Вдруг выяснилось, что ничем не примечательная женщина, спокойно прожившая много лет в своем домике в самом дальнем конце улицы, — кровожадное чудовище. И никому, похоже, не было до этого никакого дела — и меньше всего властям.

Пока длилось этой действо — иначе говоря, пока облаченные в белоснежные скафандры «астронавты», сопровождавшие их полицейские из ближайшего участка и кинологи с собаками кропотливо делали свое дело, пытаясь приподнять покров тайны над этим чудовищным злодеянием, — Десмонд продолжал размышлять. В отличие от многих других старик уже понял, что все, о чем со страхом перешептывались и во что отказывались верить соседи, — правда. С того самого времени, как к дому подъехала первая машина «скорой помощи», чтобы забрать тело несчастной девушки, почтальон, вцепившись в поручень, чтобы не упасть, стоял на противоположной стороне улицы — его застывший взгляд ни на мгновение не отрывался от цифры «1», выведенной на грязно-коричневой входной двери дома. Прошло несколько часов, а он так и продолжал там стоять, даже когда сгустились сумерки. Детски-наивная, простодушная улыбка на старческих губах, которую все привыкли видеть, сменилась какой-то странной, кривой усмешкой. И мало-помалу те же самые люди, которые годами с такой терпимостью воспринимали все странности и причуды старика, теперь вдруг стали бросать озадаченные взгляды в сторону щуплого, преждевременно облысевшего почтальона, который мучительно выворачивал шею, чтобы увидеть, как тело девушки в черном мешке грузят в машину «скорой помощи». Эти его любопытные взгляды, которые раньше, когда он разглядывал интерьер чьей-то кухни, ни у кого не вызывали ни малейших подозрений, теперь, казалось, приобрели совершенно новый, зловещий смысл, отчего у каждого в душе появилось какое-то неприятное чувство. Однако возможность свалить вину за то, что никто в округе не заметил ничего подозрительного, на единственного простофилю, который идеально подходил на роль козла отпущения, показалась настолько заманчивой, что все мигом почувствовали облегчение.

— Чертов извращенец! — прошипела какая-то мать семейства, выплюнув это слово с такой яростью, что толстый слой помады у нее на губах пошел трещинами.

— Больной ублюдок! — подхватила, покачивая головой, ее соседка. Ни та ни другая, конечно, уже не помнили, как только вчера с улыбкой угощали Десмонда кофе.

Но хотя странные взгляды, которые почтальон бросал на место страшного преступления, можно было смело отнести на счет обычного обывательского любопытства или своего рода извращенного сексуального возбуждения, все, кто заметил их, ошибались. Появись у них возможность заглянуть в глубь сердца Десмонда, им бы не удалось обнаружить там ничего, кроме глубочайшего чувства вины и стыда за самого себя. Тот странный шум, который он слышал, проходя мимо дома… Теперь, после всего случившегося, приобрел зловещий смысл. А доносившиеся с верхнего этажа крики, которые он в свое время отнес на счет работающего телевизора, могли… нет, в действительности это были мольбы о помощи. Теперь старик уже почти не сомневался в этом. Та бедняжка, предчувствуя мучительную смерть, пыталась звать на помощь, а он просто прошел мимо. Десмонд сокрушенно покивал столпившимся перед домом соседкам — но те, не отрывая взгляда от крыльца дома номер один, словно надеясь, что от этого им станет легче, даже не повернулись в его сторону.

На город опустилась ночь. «Астронавты» в белых комбинезонах, свернув наконец свои палатки, загрузились в машину, чтобы отвезти собранные улики в лабораторию. Толпа зевак стала понемногу редеть, однако зрители еще не успели разойтись, когда вдруг Десмонду показалось, что внутри дома раздался то ли вопль, то ли крик. Судя по всему, кто-то был очень удивлен — и не сказать, чтобы приятно. Не прошло и нескольких секунд, как в дверном проеме показался один из полицейских — помоложе, тот самый, что незадолго до этого наткнулся на скорчившуюся у двери запертой комнаты девушку. На подгибающихся ногах парень вывалился на крыльцо. Его и без того уже пепельно-бледное лицо теперь позеленело и стало похоже на какую-то маску. Похоже, увиденное потрясло его до глубины души — видимо, те пределы человеческой жестокости, которые он допускал до сего дня, за последнее время значительно расширились.

— Сержант! — сдавленным голосом окликнул он, с трудом проглотив вставший в горле комок. — Похоже, мы кое-что пропустили…

Одна из служебных собак, царапая когтями ковер в коридоре, решительно отказывалась сдвинуться с места — припав брюхом к полу перед шкафом на втором этаже, пес жалобно и протяжно выл. Не так пронзительно, как вначале, а тоскливо, будто оплакивая нечто страшное, что подсказывал собачий нюх.

Когда подоспевшие полицейские, отодвинув в сторону тяжелый шкаф, обнаружили позади него потайную дверцу и толкнули ее, чтобы войти, они едва не споткнулись о труп еще одной девушки.

— Похоже, эта помоложе, чем та, первая, — объявил в конце недели коронер после того, как самым тщательным образом произвел вскрытие всех трех женщин. Сняв хирургические перчатки, он с профессиональной ловкостью привычным жестом швырнул их в кювету. Лицо у него было безрадостное.

Эту последнюю жертву буквально втиснули в узкое пространство, бывшее когда-то частью внешней стены дома. Проникнуть в тесную нишу можно было только через крохотную дверцу наподобие той, что делают для собак, воздух внутрь поступал через узкую щель, выдолбленную в стене. Документов при девушке не нашли — не имея возможности выяснить, кто она, криминалисты предположили, что ей вряд ли больше двадцати лет. Бросались в глаза густые, черные как вороново крыло волосы. Один из экспертов только печально вздохнул, попытавшись представить себе, как красиво они выглядели когда-то — когда были достаточно чистыми, чтобы можно было расчесать их щеткой. Кожа девушки, если не обращать внимания на покрывавшие ее нарывы и болячки, вызванные, вне всякого сомнения, невозможностью помыться и нехваткой протеина, выглядела почти безупречно — ни единого синяка, пореза или ссадины. В отличие от первой, причиной смерти второй жертвы стал отказ внутренних органов, вызванный, похоже, постепенным отравлением, а также отсутствием пищи. Ее руки истончились до такой степени, что стали похожи на веточки — от мышц не осталось и следа. Когда ее нашли, девушка лежала на полу, свернувшись клубочком на грязном одеяле, в точности как издыхающая собака. На руках и ногах ее, как и у первой жертвы, остались багровые язвы, ясно доказывающие, что ее часто держали в наручниках. Нагнувшись, один из офицеров осторожно расстегнул ножные ремни на щиколотках несчастной, и тогда стало видно, что кожа на них стерта до крови. Единственный вопрос, который остался без ответа, — почему у нее на ладонях виднелись чернильные пятна. В доме удалось обнаружить шариковую ручку, которая текла, но ни единого клочка писчей бумаги. Если даже предположить, что, скорчившись в своей тесной клетушке, бедняжка пыталась кому-то писать, чтобы попросить о помощи, то сразу же возникал вопрос: куда подевалась записка? Что девушка с ней сделала?

День за днем полицейские криминалисты шарили по дому, дюйм за дюймом тщательно все обследуя.

Но потом, когда среди ключей, висевших на шее Мойры Уэлш, обнаружили тот, который подходил к гардеробу, вся эта история стала выглядеть еще ужаснее. И тогда даже самые идиотские слухи, ходившие среди перепуганных жителей Малахайда, померкли перед тем кошмаром, который удалось обнаружить благодаря усилиям полицейских ищеек.

Первое, что бросилось в глаза детективам, когда удалось наконец открыть гардероб, были две водительские лицензии. Одна, как выяснилось, принадлежала рыжеволосой пухленькой Фионе Уэлш, двадцати четырех лет, проживавшей в Каслтаунбире, графство Корк. Судя по всему, это была первая из девушек, которую нашли на втором этаже дома. Вторая принадлежала Рошин Уэлш, двадцати двух лет, — с фотографии на экспертов смотрела хорошенькая черноволосая девушка с белой, почти прозрачной кожей, не имевшая ничего общего с тем жалким, похожим на высохший скелет созданием, в настоящее время лежащим на оцинкованном столе морга рядом с сестрой. Никто не знал, когда эти девушки появились в доме Мойры Уэлш и что привело их туда, но, увы, не это волновало воображение газетчиков всю последнюю неделю. Нет, то, что стало для журналистов «Ивнинг геральд» и «Айриш дейли стар» поистине золотой жилой — потому что едва схлынул первый шок, охвативший город после ужасной находки, как тут же один за другим стали возникать неизбежные вопросы, — выяснилась одна деталь, о которой большинство местных жителей уже догадывались.

Фиона и Рошин были не просто двумя сестрами, которых постигла страшная и мучительная смерть.

Мойра — эта безжалостная тюремщица и убийца — приходилась им родной теткой.

«НЕСЧАСТНЫЕ СЕСТРЫ ЗВЕРСКИ УБИТЫ РОДНОЙ ТЕТКОЙ», — вопил один из заголовков газет. «КРАСАВИЦЫ И ЧУДОВИЩЕ», — патетически восклицал другой. Обеих девушек нашли мертвыми, и проведенное вскрытие показало, что по крайней мере в течение последних семи недель их постоянно травили небольшими порциями крысиного яда, представлявшего собой некий антикоагулянт под названием «куматетратил», возможно подмешивая его к воде или к тому, что им давали вместо еды.

— Все очень просто, — объяснил коронер. — Все органы бедняжек мало-помалу попросту распадались, поэтому ни одну ранку, ни одну царапину на их теле невозможно было залечить. Младшая из сестер умерла от обширного внутреннего кровотечения. Кроме того, обнаруженные на телах девушек следы ясно доказывают, что обеих на ночь приковывали к постели. Можно не сомневаться, что их тетка делала это намеренно.

Естественно, все газеты, а вместе с ними и соседи Десмонда единодушно назвали этот замысел «дьявольским» — что, безусловно, имело под собой основания.

Однако находки, обнаруженные в гардеробе, хоть и помогли опознать обеих девушек, однако оказались бессильны ответить на самый важный вопрос — почему это произошло?

Среди огромного количества хлама в доме оказалось несколько запечатанных пластиковых мешков с остатками какой-то черной грязи внутри. Мешки, естественно, отвезли в лабораторию — после проведенного тщательного обследования в них обнаружили пуговицу, одну салфетку из дамаста, смятую пустую пачку «Мальборо лайтс», и использованную гильзу, выпущенную из гладкоствольного карабина 12-го калибра. Между всеми этими предметами не было никакой связи, если не считать того, что обнаруженная на них грязь имела один и тот же уровень кислотности. В конце концов удалось-таки отыскать и кое-какие канцелярские принадлежности, среди которых не хватало конверта и одного листа дорогой писчей бумаги. Может, их использовали? Но для чего? Ответить на этот вопрос эксперты так и не смогли. Возможно, как раз ими и пыталась воспользоваться несчастная Рошин? Но если так, то сразу же возникал другой вопрос: для чего?

Прошло еще несколько дней — соседи стали мало-помалу терять терпение и все меньше склонны были проявлять уважение к работе полиции. Ребятишки, подначивая друг друга, бились об заклад, у кого первого хватит духу, поднырнув под черно-белую ленту с надписью «Гарда», добежать до дома, чтобы выковырять из стены камушек или кусок штукатурки — трюк, который так никто и не решался проделать с того самого дня, как запертый и опечатанный полицией дом погрузился в тишину, таким образом практически официально став обителью духов. Самый отчаянный парнишка решился подобраться к самому дому, держа в руках пластмассовую статуэтку Спасителя, в которую была вставлена сорокаваттная лампочка, чтобы светился нимб вокруг головы. Другой сорванец добрался почти до самого угла и уже предвкушал сладостный вкус торжества, когда подоспевший полицейский, схватив его за шиворот, хорошенько встряхнул в воздухе, заставив вернуть вставленный в позолоченную рамочку портрет некогда столь почитаемого премьер-министра Имона де Валера,[5] чья длинная лошадиная физиономия, казалось, выражала живейшее отвращение к мертвой хозяйке дома, которая некогда украсила его портретом каминную доску в своем доме.

Полиция, наскоро проверив все собранные на месте преступления улики, уже готова была к тому, чтобы закрыть дело.

Но вдруг дом, словно издеваясь над людьми, подбросил полицейским еще одну загадку, на этот раз крывшуюся в нем самом.

Тайна эта явилась в виде следа, оставленного на обратной стороне входной двери и поначалу не замеченного никем из тех, кто проводил первичный осмотр места происшествия. Отметина, о которой идет речь, выглядела так, словно кто-то, пытаясь вырваться наружу, едва не сорвал дверь с петель. На ручке двери обнаружили отпечаток пальца, не принадлежащий ни одной из трех мертвых женщин, а кроме отпечатков тетки и двух племянниц, ни одного другого во всем доме найдено не было. Иначе говоря, стало ясно, что он принадлежит неизвестному. Позже в подвале обнаружилась еще одна грязная постель, а на канализационной трубе — множество отпечатков, принадлежавших тому же неизвестному. Кто бы он ни был, ему, вероятно, удалось, воспользовавшись каким-то примитивным инструментом, развинтить трубу и бежать — скорее всего, с наручниками на руках. Получается, бедные девушки были не единственными жертвами, которых держали в этом доме…

Выходит, в доме — по крайней мере, до последнего времени — был кто-то третий.

И этот неизвестный до сих пор жив и прячется где-то в городе. И о нем не знает ни одна живая душа.

Когда в злополучном доме была осмотрена последняя половица, а все содержимое кухни вплоть до чайной ложки проверили, запротоколировали и ничего нового не обнаружили, дом номер один по Стрэнд-стрит, тщательно убранный снизу доверху, полностью приведенный в порядок, был выставлен на торги — весь доход от его продажи должен был поступить в городскую казну. А еще через пару месяцев, как ни мучительно было сознавать, что где-то в городе прячется третья, никому не известная жертва, — и поскольку ни единого ключа к разгадке этой тайны у полиции не было, как не нашлось ни единого родственника жертвы, способного потребовать объяснений, — полиция решила потихоньку прикрыть это злосчастное дело. Даже пресса, под конец потеряв к нему всякий интерес, занялась свежими убийствами.

Однако в городе о нем не забыли — в каждом баре по-прежнему только и разговоров было, что о страшном преступлении.

«Эта самая Мойра была чокнутая — такова самая популярная на данный момент версия событий. — Каким-то образом тетка заманила к себе обеих девушек. А потом, завидуя их красоте, принялась медленно травить их крысиным ядом. Ревность в ней взыграла, не иначе».

Другая, не менее популярная версия гласила, что, наоборот, обе племянницы решили прикончить тетушку из-за денег, да только просчитались, потому как та оказалась не промах и обе негодяйки попались в собственную ловушку. Слабость этой версии заключалась в том, что никаких денег, особенно таких, из-за которых стоило бы убивать, в доме так и не нашли.

— Напрасная трата времени, — вздыхали местные жители. И были правы — какой бы ни оказалась правда.

— Этот таинственный гость наверняка был любовником Мойры — он их всех и прикончил, а потом смылся, когда почуял, что запахло жареным.

Такая версия событий была не менее популярна, чем первые две. Но, как бы там ни было, ни одна из них не способна была удержаться в головах жителей Малахайда надолго — обычно доморощенные детективы, вдохновенно изложив собеседнику свои мысли, забывали обо всем уже в следующую минуту.

— То, что случилось в этом доме, наверняка началось не здесь. Готов поспорить, что корни всего этого отыщутся где-то в другом месте, — наконец решился предположить один из завсегдатаев заведения Гибни. Случилось это как-то вечером, а толчком к предположению послужила полупинта крепкого портера, успевшая ударить ему в голову, но, скорее, даже не она, а то, что он уже довольно долгое время слушал сплетни тех, у кого в голове было больше спиртного, чем здравого смысла. — Просто кровь в жилах стынет, как подумаешь… Нет, чтобы решиться на такое, нужно, чтобы ненависть копилась годами.

Если бы парни в синей полицейской форме могли тогда же, оторвавшись от утренних рогаликов с кофе, услышать его слова, возможно, им бы уже в тот день удалось найти разгадку тайны и раскрыть дело. Но, скорее всего, они бы и половины не поняли. А все потому, что мрачная история трех женских трупов, обнаруженных в доме Мойры Уэлш, уходила корнями в далекое прошлое, беря свое начало в маленьком городке на западе графства Корк, где всеми двигало чувство куда более сильное, чем ненависть.

И чувство это называлось «любовь».

Так что отнюдь не ненависть помогла Мойре Уэлш и двум ее племянницам закончить свои дни в дальнем уголке тихого кладбища за церковью Св. Эндрю, а именно любовь.

Та самая любовь, которая порой сжигает сильнее, чем любая ненависть.

На следующей неделе состоялись скромные похороны. На печальной церемонии, организованной и оплаченной социальными службами города, не было никого — ни друзья, ни родственники не явились, чтобы проводить в последний путь сестер Уэлш и их убийцу. Фиону и Рошин положили все-таки в некотором отдалении от Мойры — на этом особенно настаивал директор кладбища.

— Будь я проклят, — упрямо твердил он, — если позволю, чтобы это чудовище могло и после смерти протянуть свои лапы к бедным малюткам!

Словно бы в насмешку над двумя несчастными девушками, которых опускали в могилу, Господь выбрал эту минуту, чтобы сменить гнев на милость — резкий порыв ветра, разогнав нависшую над кладбищем хмурую завесу облаков, заставил их напоследок пролиться теплым редким дождем. Сквозь образовавшуюся прореху выглянуло солнце, и над кладбищем вдруг вспыхнула и засияла радуга — дивное, изумительное зрелище, заставившее благоговейно дрогнуть сердце того единственного человека, который счел своим долгом присутствовать на похоронах. Обхватив голову руками, он вдруг зарыдал — так громко, что родственники какого-то бедолаги, которого как раз опускали в землю в нескольких ярдах от него, невольно повернули головы в его сторону.

За эти дни Десмонд постарел на добрых десять лет.

Его никто не видел с того самого дня, как тела трех женщин из семейства Уэлш, упаковав в черные мешки, вывезли из дома и погрузили в фургон. Может быть, все дело в том, что, едва вернувшись в свою комнатушку, где обычно стоял лютый холод, старый Десмонд первым делом содрал с себя форму и сжег ее? Шли дни, превращаясь в недели, но если раньше все привыкли, что из-под двери его дома, словно золотистые мыльные пузыри, выплывают звуки джаза в исполнении Джелли Ролла Мортона,[6] то теперь за нею стояла гробовая тишина. Соседям то и дело мерещились тихие рыдания. А ребятишки, снедаемые любопытством, то и дело подкрадывались к его дому, чтобы, привстав на цыпочки, с замиранием сердца заглянуть в окно — посмотреть, как там этот «извращенец». Кое-кому повезло — им удалось увидеть вставшую дыбом копну седых волос и мертвенно-бледное старческое лицо.

— Урод чокнутый! — шепнул один парнишка другому. Камни градом забарабанили в дверь, и сорванцы с хохотом разбежались по домам. На другой день это повторилось. Их родителям, конечно, было известно об этих проделках, но они предпочли не мешать своим отпрыскам развлекаться. Всегда приятнее думать, что другой виноват больше, чем ты сам, — так, вероятно, полагал каждый из них. И вину за случившееся по всеобщему молчаливому согласию возложили на Десмонда.

Что еще удивительнее, это сработало. Вскоре в пресловутый дом номер один въехала приятная, ничего не подозревающая чета поляков, и еще через пару недель он уже ничем не отличался от других домов в квартале.

Десмонд явился на кладбище, одетый в поношенный черный костюм с потертыми локтями и лоснившимися коленями. Его можно было принять за старого официанта из придорожного кафетерия. Священник начал читать обычную молитву, и при первых же ее словах старика начала бить дрожь. А когда отец Флинн дошел до Евангелия от Луки, Десмонд, затрясшись в рыданиях, был вынужден спрятать лицо в ладонях. Внизу, у подножия церковного холма, словно опята, усеявшие землю возле пня, блестели мокрые от дождя крыши городских домов. Три гроба уже давно опустили в землю, над каждым из них вырос аккуратный могильный холмик, а старый Десмонд все стоял. Он не двинулся с места, даже когда моросивший дождь внезапно хлынул как из ведра.

В конце концов очнувшись, он заковылял к своему дому — кивнул ребятишкам, игравшим в конце улицы, и захлопнул за собой дверь. Больше его никто не видел.

Если бы не другой почтальон по имени Найалл, чье любопытство — видимо, свойственное всем людям его профессии — выгнало его из дома навстречу самому невероятному событию за всю его серую, унылую до зубной боли жизнь, вся история могла бы закончиться прямо на этой странице.

Однако завеса тайны над убийством сестер Уэлш только начала приоткрываться.

Любой, кому в этот вечер припала бы охота прогуляться вокруг кладбища, наверняка потом клялся бы и божился, что видел призраки обеих сестер — видел, как, выскользнув из-под дешевеньких, оплаченных из городской казны каменных плит на их могилах, они прозрачными струйками тумана заскользили вверх по улице, к зданию городской почты… как потом покойницы чуть слышно скреблись в служебное окошечко. Что ж, неудивительно, что души сестер не могли обрести покой — ведь у них оставалось еще одно, незавершенное дело.

Десмонд — бедная, наивная душа — оказался к разгадке тайны куда ближе, чем он думал.

И хотя обе сестры были мертвы, ни для Фионы, ни для Рошин эта история еще не закончилась.

ИНТЕРЛЮДИЯ

НЕДОСТАВЛЕННОЕ ПИСЬМО

II

Найалл, дежуривший на почте возле служебного окошка, не слышал никаких странных звуков. И вовсе не потому, что не любил слушать истории о привидениях или не обрадовался бы, увидев призрак вместо обычного посетителя. Просто ему и в голову не пришло прислушиваться к каким-то там звукам, да еще поздно вечером.

Нет, скорее всего, случилось это потому, что волк, которого он рисовал, раз за разом превращался в какую-то пакость — и Найалл уже заранее знал, что так будет, знал еще до того, как принимался раскрашивать его сверкавшие янтарным огнем глаза.

— Ах ты… зараза! — сплюнув, пробормотал он, с отвращением разглядывая уже пятый за этот вечер набросок. Как такое возможно? Когда он еще учился в художественной школе, рисунки зверей ему удавались особенно хорошо, даже старый профессор Васильчиков и тот был вынужден в конце концов это признать. Леопарды и пумы яростно скалились со страниц его альбомов, их красочные, выпуклые изображения, казалось готовые прыгнуть на вас, украшали все комиксы, которые он собирал. Однако с этим рисунком у Найалла почему-то не заладилось с самого начала. Уже закончив работать с головой и перейдя к стройным, мускулистым ногам зверя и пушистому, серебристо-серому меху, почтальон все ломал себе голову, как сделать так, чтобы придать изображению ощущение страшной, дикой, яростной силы. Но сколько он ни бился над этим, изображение волка с удручающей регулярностью превращалось в портрет раскормленной дворняги или волк вдруг начинал смахивать на страдающую застарелым артритом лису, причем случалось это почему-то всякий раз, когда художник переходил к хвосту.

Если бы Найалл продолжал упорно корпеть над своим рисунком, возможно, в один прекрасный день он превратился бы в довольно приличного художника, одного из тех, кто рисовал картинки для его обожаемых комиксов — наподобие богоподобного американца Тодда Сэйлса, например, чьими комиксами, вроде знаменитой «Космобазы» он зачитывался еще мальчишкой. Главным героем «Космобазы» был Слэш Браун, «джентльмен удачи», космический охотник за головами, обвешанный оружием с головы до ног, и Пиклс, его говорящая обезьяна, помогавшая своему хозяину в бесконечных схватках с кровожадными мутантами и зловредными пришельцами, наводнившими всю систему альфа Центавра и других галактик.

Но кого он пытается обмануть, спрашивал себя Найалл. Скорее всего, впереди его ждала бы куда более скромная карьера — лучшее, на что он мог надеяться, это иметь возможность начищать башмаки мистера Сэйлса или — и то, если очень повезет, — его нового протеже, художника Джеффа Александера, только недавно ставшего создателем нового, в четырех сериях, комикса в стиле Дикого Запада «Шестизарядный, или Путь в Юму». Комикс ему заказало руководство «ДаркУорлдКомикс», и вот теперь этот вчера еще никому не известный художник, встречая сияющие восторгом детские глаза, имел полное право небрежно ронять: «Мне кажется, в этом мире хватит места для нас обоих, странник!» — в точности тем же тоном, как это делали вооруженные стрелки или космические бандиты в его комиксах.

Найалл, бросив укоризненный взгляд на жалкую и ничуть не страшную фигуру своего волка, внезапно с какой-то пронзительной ясностью понял, что здесь ему ничто не светит и что если он и сделает карьеру, то пределом его мечтаний будет занять место у центрального окошечка выдачи почты. А ведь он мечтал придумать и нарисовать обложку к какому-нибудь комиксу в жанре средневекового фэнтези, на которой бы красовалась угрюмая громада замка, чьи полуразрушенные, заросшие мхом стены и обвалившиеся сторожевые башни вселяли бы трепет в сердца детей. Закрыв глаза, он мысленно представил себе его: окруженный мрачными вековыми деревьями, чьи искривленные, заросшие мхом ветви смахивали бы на уродливые костлявые старческие руки, воздетые к небу в немой мольбе, он угрюмо царил бы над всей округой, а обитателями его стали бы странные и ужасные создания, некогда населявшие древнюю Ирландию, которая в действительности никогда не существовала. Вороны, которых Найалл поместил в левом верхнем углу листа, на верхней перекладине виселицы, вышли на удивление хорошо. Их разинутые клювы, алчные красные пасти внушали ужас — казалось, они только и ждут момента, чтобы ринуться вниз и рвать на куски тело несчастного, все еще болтавшегося в петле прямо под ними. Кучка облаченных в доспехи рыцарей, верхом на могучих конях и с соколами в колпачках, возвращавшихся в замок после охоты, которых художник изобразил в дальнем углу, также получилась на редкость удачно. Даже фигурка сказочной девы, которую Найалл нарисовал выглядывающей из-за деревьев, вышла неплохо; черные, словно вороново крыло, волосы наполовину скрывали бледное лицо — спрятавшись за деревом, она будто пыталась укрыться в спасительной глубине леса.

Вот тут-то Найалл и допустил роковую ошибку.

Потому что сначала он хотел, чтобы волк внезапно выскочил на тропинку перед девушкой, с угрожающе опущенной косматой головой и пылающими, словно угли, глазами и загородил ей дорогу, приготовившись к нападению. Это сразу бы внесло нотку напряженности и наверняка заставило бы любого мальчишку с головой погрузиться в увлекательный мир приключений, в котором кровожадные чудовища подкарауливают невинных и беззащитных девушек, и подняло бы цену книжонки до десяти евро за штуку. И что из всего этого вышло? Найалл скривился, с отвращением разглядывая рисунок и думая о том, что все, что требуется от девушки, это скормить разжиревшей псине батончик «Баунти», наверняка завалявшийся у нее в корзинке, после чего спокойно идти своей дорогой. Печально, однако…

Найалл, с хрустом скомкав листок, отправил его вслед за предыдущими четырьмя — в массивную, смахивающую на металлическую клетку, корзину для мусора, куда остальные служащие почты кидали не доставленные по адресу письма, те, где отправитель напутал адрес получателя или забыл наклеить марку. Каждую неделю — если, конечно, никто не приходил, чтобы востребовать неполученное письмо, — содержимое корзины отправлялось в мусорный бак.

Однако, судя по всему, измятый волк не собирался так просто сдаваться. Скомканный бумажный комок сшиб парочку валявшихся сверху конвертов, вызвав небольшую бумажную лавину, с легким шелестом обрушившуюся на пол, и шмякнулся о пухлый сверток — а тот, в свою очередь, отлетев в сторону от всей остальной груды, ударился об один из стальных поручней и с громким «бам» приземлился в дальнем углу. Что бы ни сунули в тот сверток, это уж точно были не вязаные перчатки для любимой старушки-бабушки, а что-то довольно увесистое и к тому же с острыми углами.

В первый раз за весь этот долгий унылый вечер Найалл вместо того, чтобы и дальше упиваться жалостью к самому себе, обернулся на звук и с озадаченным видом уставился на письмо.

Корзина для недоставленных писем, которая не далее как сегодня представлялась размечтавшемуся Найаллу эдакой сторожевой башней, залитой светом факелов, высившейся как раз возле самых ворот замка, где живет заколдованная девушка, стояла менее чем в трех футах от исцарапанного стола, который его непосредственный начальник недавно втиснул между бойлером и двумя давно сломанными машинками для штемпелевки почтовых марок. Мистер Райчудури разглядывал выщербленный, покоробившийся стол с такой похоронной миной, как будто рассчитывал, что многочисленные пятна, оставленные на его поверхности кружками с кофе и окурками сигарет, от этого тут же исчезнут.

Найалл повздыхал, потом неохотно выбрался из-за стола. За два года, прошедшие с тех пор, как он скрепя сердце ушел из художественной школы и довольно неохотно натянул на себя мрачную униформу помощника городского почтальона — на что его толкнула надежда, что жалованье, которое ему станут платить, поможет ему худо-бедно сводить концы с концами, — он успел уже возненавидеть эту службу. При мысли о том, что теперь ему до конца жизни суждено каждый четверг отпирать засов, после чего вновь забираться в металлическую клетку, чтобы снова и снова опорожнять ее набитое бумагой прожорливое нутро, у него начинались желудочные колики. Но сегодня почему-то все выглядело иначе. Разлетевшиеся по полу конверты и смятые листки образовали нечто похожее на причудливый зимний пейзаж. Найаллу внезапно стало смешно. Оказавшись тут, Слэш Браун наверняка бы передернул затвор своего любимого дробовика и, взяв корзину на прицел, принялся бы терпеливо ждать, когда из-за бумажных сугробов появится очередной кровожадный и коварный пришелец. А его обезьянка Пиклс, свирепо оскалив желтые зубы, подбадривала бы его свирепыми криками — как и положено обезьяне-убийце.

Подойдя к металлической клетке, Найалл со вздохом отомкнул замок и забрался внутрь.

Разорванный конверт, темно-коричневый, слегка подмокший и весь в каких-то пятнах, лежал на самом дне импровизированной волокуши, предназначенной для вывоза бумаг. Выудив его оттуда, Найалл уже собирался отправить его обратно, когда, случайно перевернув конверт, машинально пробежал глазами адрес и фамилию отправителя. Строчки выглядели так, словно писавший нацарапал их в страшной спешке. Кривые, расползавшиеся буквы слегка расплылись, но надпись еще можно было разобрать.

«От: Фионы Уэлш, 1, Стрэнд-стрит, Малахайд».

Стоп, стоп… Кажется, именно так звали убитую девушку, спохватился Найалл, ту самую, которая погибла в тщетной попытке защитить свою младшую сестренку Рошин? Нет… невозможно. Наверняка чей-то дурацкий розыгрыш, решил он. Внезапно горло у него перехватило — на какое-то мгновение Найаллу показалось, что он вдруг разом разучился дышать. Его мозг решительно отказывался переварить полученную информацию. Что делать с этим письмом, лихорадочно гадал он. Может, попросту сунуть его обратно в кучу да и забыть обо всей этой чепухе? Или порвать? А что потом? Дрожать от страха при мысли, что его могут счесть соучастником? Ледяные пальцы ужаса вдруг стиснули сердце парня. Внезапно сообразив, что он непроизвольно прижал к груди пухлый конверт, Найалл наконец решил выбрать третий вариант — тот самый, который, как правило, способен сыграть дурную шутку с тем, кто выбирает именно его, а не первые два. Найалл лукавил — он напомнил себе, что в таком деле нельзя действовать очертя голову, нужно хорошенько подумать прежде, чем принимать какое-то решение. Все это говорило только об одном — в глубине души он гораздо сильнее испуган тем, что может скрываться там, внутри этого страшного письма, чем ему хотелось казаться. Поэтому он быстренько вылез из этой клетки, которая в его представлении моментально превратилась в тот самый страшный, зачарованный лес, словно сошедший с его же собственного наброска, и поспешно бросился к своему столу.

Открыть его… распечатать его немедленно! Конечно! Что может быть естественнее этого?! Однако в следующую минуту свет от настольной лампы, той самой, что Найалл совсем недавно «приватизировал» из тайничка мистера Райчудури, упал на конверт, который он сжимал дрожащей рукой, выхватив из темноты такое, что почтальон мгновенно застыл, точно пригвожденный к месту. На конверте не значилось ни имени, ни адреса получателя — именно поэтому его, скорее всего, и отправили в корзину. В углу конверта было торопливо нацарапано от руки:

«Кому угодно, Почтовое отделение, Таунъярд-Лейн, Малахайд».

Найалл опять повернул конверт обратной стороной вверх и снова принялся разглядывать его с той же тщательностью, с какой огранщик изучает попавший в его руки необработанный алмаз. Теперь он ясно видел, что эта вторая, выглядевшая намного тревожнее, запись была добавлена позже первой — скорее всего, незадолго перед тем, как письмо отправили. Вероятно, оно попало под дождь и многие буквы расплылись от воды, но разобрать запись не составило никакого труда. Холодок пополз по спине Найалла… Это была мольба, предсмертная просьба приговоренного, понимающего, что жить ему осталось считаные дни, последний отчаянный вопль об отмщении, обращенный к миру живых. Спотыкающимся, корявым почерком внизу было написано:

«Мы уже почти мертвы. Прочтите это — и помните о нас!»

Дойдя до этого места, Найалл вдруг почувствовал, что у него трясутся поджилки. Словно чья-то ледяная рука коснулась его волос, по спине поползли мурашки. Конечно, он читал газеты и был в курсе той кошмарной истории, которую журналисты уже успели окрестить «смертельной схваткой на втором этаже» — там, где умирающая Фиона нашла в себе достаточно сил, чтобы расправиться с чудовищем, скрывавшимся под личиной добродушной немолодой женщины. Мог ли Найалл не выполнить ее предсмертную просьбу? Дрожащей рукой он чуть надорвал конверт и уже успел заметить что-то темное, мелькнувшее внутри, когда услышал позади себя чей-то тяжелый топот, и негодующий рев за спиной заставил его поспешно обернуться.

— Надеюсь, вы будете столь любезны, мистер Клири, и объясните мне, что все это значит?!

Подпрыгнув от неожиданности, Найалл испуганно шарахнулся в сторону. И было от чего — над ним нависла могучая, внушающая благоговейный страх фигура его величества старшего почтмейстера Райчудури. К несчастью, при виде его темного, тщательно вычищенного и застегнутого на все пуговки форменного мундира почему-то невольно приходил на память скорее не в меру ретивый служащий муниципальной парковки, чем бравый офицер, на которого ему так хотелось походить. Его высокая, аскетичная фигура мгновенно разрезала маленькую комнатку надвое. Аккуратно наманикюренный палец начальника почты указывал на пол, до сих пор заваленный разлетевшимися листками бумаги. Грозный мистер Райчудури держался так, будто мог одним движением бровей повелевать легионами — глядя на него сейчас, трудно было поверить, что под началом у него всего лишь двое мелких служащих, да еще миссис Коди, давно уже не появлявшаяся на работе по причине какой-то неведомой хвори.

— Позвольте заметить, мистер Клири, что ваше отношение к работе давно уже внушает мне озабоченность. Кстати, могу я узнать, что вы делаете здесь так поздно?

— Просто рисую, сэр.

— Опять?!

— Боюсь, что да, сэр.

Мистер Райчудури теперь стоял так близко, что Найалл мог отчетливо видеть ремень с пряжкой, который тот унаследовал от своего прапрапрадедушки, того самого, который в свое время «отбил у Аюб Хана все его пушки», а было это в середине 1880-х годов, в период одного победоносного сражения времен второй Афганской войны, когда этот знаменитый правитель поднял свой народ против англичан. Как-то раз даже грозный начальник почты снизошел до того, что вынул из бумажника выцветшую на солнце фотографию и показал ее всем своим служащим. Найалл хорошо помнил этот снимок — мужчина, имевший несомненное сходство с мистером Райчудури, в роскошном тюрбане, держа в руках устрашающего вида пику, сидит верхом на великолепном жеребце. Найалл тогда еще удивился, как это бедняге фотографу удалось сделать вполне приличное фото — потому что у него самого от одного только вида этого вояки по спине побежали мурашки.

— Он был офицером Двадцать третьего бенгальского кавалерийского полка, — гордо объявил мистер Райчудури в расчете на миссис Коди, не проявлявшую к его рассказу ни малейшего интереса. Он всегда до блеска начищал пряжку, чтобы украшавшее ее изображение какого-то сложного гербового щита с девизом «Лучше смерть, чем бесчестье» или что-то в этом роде сияло, как солнце.

Правда, сейчас потомок славного кавалериста беспокоился не столько о героической смерти на поле брани, сколько о том, чтобы на вверенной ему почте царил образцовый порядок. Он разглядывал царивший в конторе хаос с таким скорбным выражением лица, словно проклинал собственное легковерие, заставившее его принять на службу юношу, способного устроить подобный беспорядок, да еще — виданное ли дело! — после закрытия почты. Потом его взгляд упал на открытую дверцу корзины для неотправленных писем, и лицо его потемнело, как грозовая туча, — можно было не сомневаться, что, окажись у него в руке пика его знаменитого предка, уж он бы знал, что с ней делать.

— Какого дьявола?! — загремел мистер Райчудури. — Что это за… — Подскочив к клетке, он тщательно запер дверцу, после чего повернулся и пригвоздил Найалла к земле таким взглядом, что бедняга почувствовал себя под прицелом одной из пушек Аюб Хана. — Отправляйтесь домой! А завтра, как явитесь, зайдите ко мне — сразу же! Вы меня поняли? Думаю, нам с вами есть о чем поговорить… Например, о вашем прискорбном поведении, юноша!

— Да, сэр, — просипел Найалл. Воспользовавшись последним комиксом Александера «Дорога на Бут-Хилл» как щитом, он осторожно и незаметно сунул пухлый конверт с предсмертными записями Фионы Уэлш к себе в рюкзак.

К счастью, разъяренный почтмейстер ничего не заметил — на обложке комикса были изображены три красотки, более чем скудно одетые, угрожающе наставившие дула револьверов на читателя… В данном случае под прицелом оказался пыхтевший от праведного гнева мистер Райчудури.

— И немедленно, слышите? — рявкнул он, указав на дверь тем же жестом, которым разгневанный боевой офицер мог бы отослать бестолкового новобранца с залитого кровью поля битвы при Кандагаре в тыл, рыть окопы или мыть котлы. Его негодующий взгляд едва не прожег в спине Найалла дыру — этот взгляд заставил беднягу опрометью промчаться через сапожную мастерскую, за которой в крохотном закутке ютились почтовые служащие, после чего вышвырнул его за дверь — ошеломленный Найалл успел только услышать, как за ним со скрежетом задвинули засов. Потом из-за двери донеслось негодующее бормотание — что-то насчет «отсутствия уважения», и тяжелый топот начальнических башмаков стих где-то в глубине, наверное, самого маленького почтового за всю историю почтовой службы отделения.

Вырвавшись на свободу, Найалл дрожащей рукой поднес зажигалку к сигарете и нервно затянулся. Сквозь замочную скважину ему было видно, как его грозный начальник снова принялся разглядывать клетку, в которую бросали неотправленные письма, — вид у него при этом был такой, будто он сильно подозревал, что юный Найалл одним своим присутствием в неположенный час осквернил сие священное место. Парень, вспомнив, что за письмо лежит в его рюкзаке, снова нервно затянулся. Нетвердыми шагами направившись к перекрестку, где благодаря падавшему на тротуар прямоугольнику света было более-менее светло, он вытащил из рюкзака конверт и наконец открыл его.

Внутри лежала какая-то черная книжка, скорее всего, записная — точно кусок надгробного камня с близлежащего кладбища, с невольной дрожью подумал суеверный Найалл.

Корешок на ощупь оказался шероховатым, из грубого хлопка. Наискось через всю обложку с задней стороны тянулась рваная, с зазубренными краями, прореха — как будто человек, державший записную книжку в руках, пытался защищаться ею. Найалл поднес ее к свету. Нет, похоже, ее все-таки использовали не для защиты, решил он, скорее, пытались засунуть в какую-то узкую щель, чтобы надежно спрятать от посторонних глаз, за батарею отопления, например. Наверное, в доме сильно топили, потому что на обложке остался опаленный след. Найалл почти не сомневался, что угадал, где Фиона прятала записную книжку от своей кровожадной тетки. Но вот что в ней? Мрачная, полная ужасающих подробностей повесть о пытках и издевательствах? Никому не известные номера счетов в банке? Возможно, даже карта, где спрятано сокровище?

— А ну, скатай губы, ты, идиот! — мысленно прикрикнул он на себя, пытаясь унять не в меру разгулявшееся воображение. — Это тебе не «Космобаза»!

Парень уже собирался открыть первую страницу, когда вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Кто-то, прильнув изнутри к окну магазина, с беспокойством разглядывал его.

— С вами все в порядке? — осведомился кассир, толстяк в белом переднике, щеки которого имели приятный оттенок спелой сливы. Что-то в его голосе заставило Найалла поспешно спрятать книжку.

— Естественно, — буркнул он.

— Ну и хорошо, — кивнул мужчина, отвернувшись к экрану телевизора, по которому показывали регби, и впившись зубами в нечто, что на расстоянии здорово смахивало на внушительный ломоть кекса.

Найалл, кивнув, зашагал к табачному киоску, где его терпеливо дожидался оставленный утром велосипед, — интересно, не забыл ли он снова повесить на него замок, гадал почтальон. А то ведь угонят. Но велосипед оказался на месте. Перевесив рюкзак на грудь, Найалл привычным жестом тронул педали, на которых краска уже осыпалась, словно осенние листья. Выехав на Даблин-стрит, он задрал голову и увидел в вышине чуть заметно мерцающие в темноте огни — какой-то самолет, направляясь к городу, шел на посадку. Время близилось к полуночи.

Машинально крутя педали и торопясь поскорее добраться до дома, Найалл не видел, конечно, как два нетерпеливых духа, словно струйки тумана, скользят вслед за ним вдоль дороги. Не слышал он и слабого гневного шепота двух погибших девушек, которые так боялись, что их страшная смерть будет забыта.

Вот если бы записная книжка Фионы попала в руки самому неустрашимому Слэшу Брауну, уж он-то наверняка схватился бы за самую крупнокалиберную из своих лазерных винтовок и при этом постарался бы ни на мгновение не отрывать взгляда от руля велосипеда. В конце концов, два потерявших всякое терпение призрака, устав гнаться за Найаллом, пристроились рядышком на руле прямо у него перед лицом и только что из кожи вон не лезли, пытаясь заставить его поскорее открыть записную книжку и приняться за чтение.

К тому времени, как Найалл переступил порог крошечной однокомнатной квартирки, которую он делил с Оскаром, тот уже успел съесть все, что ему оставил хозяин перед тем, как уйти из дома.

Когда Найалл только приехал в город (из одной гнусной дыры на самом краю света, как он туманно объяснял), никто и никогда не называл район, где он решил поселиться, иначе как «Нам». Найалл поначалу не понял, что это значит, тем более что в его представлении это сильно смахивало на то, как пропахшие порохом ветераны вьетнамской войны обычно небрежно бросают «Нам».[7] Однако он достаточно быстро сообразил, что нагромождение безликих башен, воздвигнутых тут в расчете на прирост городского населения, просто сработало строго наоборот, превратив «Нам» в нечто вроде урбанизированного гетто, уродливого нароста на месте очаровательного квартала в духе древней восточногерманской республики.

Семь зданий, каждое из которых было названо в честь одной из пушек, чьи голоса гремели во время Пасхального восстания 1916 года,[8] когда кучка ирландских повстанцев, пытаясь возродить нацию, рискнула жизнью, выступив против мощи британской армии, теперь своим исполинским шиком портили великолепие Северного Дублина. Местные активисты, оскорбленная национальная гордость которых заставляла их кричать о «бельме на глазу города», уже почти добились того, чтобы эти «шедевры» наконец принялись сносить один за другим, однако высотка, в которой обитал Найалл, похожая на конструктор Лего и носившая гордое имя Планкетт-Тауэр, все еще вставала на горизонте всякий раз, когда он направлял свои стопы к дому. «Нам» обладал свойством мгновенно испортить самое хорошее настроение, при одном только взгляде на него у человека опускались руки. И это даже при том количестве парков, которое тут разбили в последние годы. Кого они дурачат, мрачно спрашивал себя Найалл. Этот район никогда не бросался в глаза особой жизнерадостностью — и вряд ли когда будет. Основными обитателями его были всякие гопники, типичные аборигены подобных гетто, вроде того, что и доныне существует в Восточном Дублине, вечно слоняющиеся по городу с фальшивым выигрышным лотерейным билетом и остро заточенной монеткой для разрезания кошельков в кармане. Для них и им подобных такие районы навсегда останутся райскими кущами их прошлого и к черту возрождение города, считали они.

Но Оскару не было до них никакого дела — и плевать он хотел на их заботы, во всяком случае, пока в миске имелось вдоволь еды. Рыжий с полосками котяра, услышав, как открылась дверь, только равнодушно моргнул и вспрыгнул на стул, дав возможность хозяину вдосталь полюбоваться видом того хаоса, который он любовно сотворил в комнате в отместку за его долгое отсутствие: одним изгрызенным телефонным проводом, двумя обкусанными батончиками «Марс» и по меньше мере дюжиной чайных пакетиков, которые Оскар притащил из кухни, чтобы вволю наиграться ими — обычно притворившись, что принимает пакетик за мышь, он хищно наскакивал на него, а потом трепал, пока не превращал в ошметки, после чего сыто жмурился, и нахальная физиономия его принимала особенно умиротворенный, ленивый и довольный вид.

— Спасибо, рыжий паскуда, я тоже тебя люблю, — проворчал Найалл, привычно приступая к уборке. Это не заняло много времени, и очень скоро парень уже сидел за своим рабочим столом, к которому Оскар обычно и близко не подходил, поскольку терпеть не мог запах чернил и самого вида ручек. Замурлыкав, кот повернул голову в ту сторону, откуда над серым океаном цементных построек должны были появиться первые лучи света, способные пробиться даже сквозь отродясь не мытые окна квартиры на двенадцатом этаже.

Найалл, вытащив из рюкзака книжку в черном переплете, нетерпеливо раскрыл ее, направив на нее свет самой мощной из имевшихся в его доме ламп, которыми обычно пользуются чертежники. Ему сразу же бросились в глаза жирно выведенные на переплете буквы «Ф» и «У» — кто-то, видимо, раз за разом обводил их шариковой ручкой, так что чернила глубоко въелись в ткань. Фиона Уэлш? В этом не было бы ничего удивительного, подумал он. Но лучше не торопиться с выводами, решил Найалл, а посмотреть, что будет дальше. Он подождал, надеясь, что Оскар подаст ему знак продолжать, но наевшийся сахара кот просто бросил на хозяина хорошо знакомый тому невозмутимый взгляд, словно говоривший: «Даже если гром небесный грянет, чтобы покарать тебя за то, что ты откроешь эту книжку, все равно на голодный желудок я спать не лягу, и не надейся! Так что делай свое дело, тупица, и увидишь, до какой степени мне на это плевать».

Наверное, стоит позвонить в полицию, промелькнуло у Найалла в голове. Да… это будет правильно. Какое-то время осторожно взвешивая записную книжку в руке, он размышлял над этим. А вдруг это улика. Она может оказаться важной, пролить свет на преступление и даже помочь в раскрытии тройного убийства. Уши Найалла загорелись огнем. «Найалл Клири — герой города» — вспыхнули у него в голове завтрашние заголовки газет. Он уже взялся за телефон. И тут же, точно обжегшись, бросил трубку. Рука его воровато погладила записную книжку.

Наконец сдавшись, Найалл открыл первую страницу. А через мгновение все мысли о полиции вылетели у него из головы.

И хотя в тот момент он, конечно же, не знал об этом, его жизнь — или по крайней мере то унылое существование, которое он называл жизнью, — изменилась раз и навсегда.

С бешено колотившимся сердцем Найалл пробегал глазами написанные торопливым почерком налезающие одна на другую строчки, которыми были заполнены страницы записной книжки. Тонкую шероховатую бумагу кое-где пятнали бурые следы засохшей крови, в нескольких местах чернила расплылись от слез. Или, может быть, это был пот? Найалл сравнил почерк с тем, которым был написан адрес на конверте, и решил, что писал один и тот же человек. Те же самые неровные росчерки, те же крохотные закорючки в гласных. Автор дневника явно торопился. Нет, не похоже, чтобы это писали, уютно свернувшись клубочком на диване, прихлебывая ароматный чай и то и дело запуская руку в вазочку с домашним печеньем. Найалл с лихорадочным упорством перелистал страницы — и везде, на каждом листке ему попадались те же самые отчаянные серповидные закорючки, повсюду оставлявшие темные отпечатки.

Увлекшись чтением, юный почтальон даже не заметил, как на город спустилась ночь, — дневной свет, сохранившийся в виде нескольких бледных солнечных лучей, силившихся приподнять на своих худосочных плечах громаду лепившихся к горизонту серых туч, вдруг, точно обессилев под их тяжестью, сдался, и темнота накрыла собой город, мгновенно затопив его. В крохотной квартирке воцарился непроглядный мрак — густой, точно чернила. Найалл поспешно включил все лампы, которые были в доме, и поплотнее укутался в вязаный жакет — в комнате стоял зябкий холод, похоже, отопление снова отключили, мимоходом отметил он. Словно слепой, парень пробежал пальцами вдоль первых строк повествования, написанного рукой покойной Фионы Уэлш, и принялся читать. Он и сам не заметил, как полностью оказался в ее власти — чтение до такой степени захватило его, что теперь он скорее бы умер, чем сдвинулся с места до тех пор, пока не дочитает до конца.

В самом верху страницы рукой Фионы было написано: «Дорогой друг, имени которого я никогда не узнаю! Прошу тебя, выслушай меня. Я все еще тут, но времени у меня немного, так что рассказ мой получится коротким. Я посвящаю его тебе — точно так же, как и все утра, которые мне еще остались, потому что очень скоро мы будем мертвы. Мы умрем в этом доме, потому что любили человека по имени Джим. Любили, даже не представляя себе, что это за человек, какова его истинная натура. Так что, пожалуйста, наберись терпения и послушай, а я расскажу, что произошло…»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ДНЕВНИК ФИОНЫ

III

Она наконец затихла там, внизу. Наверное, целый час или даже больше я уже не слышу, как моя ненаглядная тетушка неистовствует и громко бормочет в комнате подо мной. А это значит, что у меня есть возможность оставить несколько записей в своем дневнике. Так что, прежде чем она, вспомнив о моем существовании, поднимется наверх и примется барабанить в дверь и громогласно обвинять меня в убийстве, я, воспользовавшись появившейся возможностью, напишу кое-что о себе.

Я — Фиона, Фиона Энн Уэлш, я нахожусь в этом проклятом доме вот уже почти три месяца. За это время я успела превратиться в грязное, отвратительно пахнущее существо. Платье из тайского шелка — во всяком случае, так я считала, — которое было на мне, когда я переступила порог этого дома, превратилось в зловонные лохмотья. Там, где я родилась, меня частенько называли хорошенькой. Правда, сначала это говорили про моих сестер и уже потом про меня. Впрочем, неудивительно, ведь так и должно было быть. Только не нужно испытывать чувства вины, хорошо? Если тебе в руки попался мой дневник, если ты нашел его — значит, меня уже поздно спасать. Но даже если так, пообещай, что не забудешь меня. Поклянись, что не забудешь, кем я была и как оказалась в этом проклятом месте. Потому что при мысли о том, как мое бездыханное тело вывезут из него в черном пластиковом мешке и при этом ни одна живая душа на свете никогда не узнает всей правды, мне становится так тошно, что я готова сама на себя наложить руки. Нет, я этого просто не вынесу.

Давай начистоту — просто для того, чтобы сразу поставить все точки над «i»: не нужно меня жалеть. Я вполне в состоянии позаботиться о себе, даже сейчас. Еще месяц назад, незадолго до обычного обыска в этой комнате, который делался каждый день, мне удалось обнаружить в комоде, который тетка забыла запереть, парочку шпилек и отвертку, и я припрятала их в своем матрасе. Все последние дни, по ночам, после того как проведаю бедняжку Рошин, я занимаюсь тем, что точу их, — под окном штукатурка облупилась, обнажив кирпич, который идеально подходит для этой цели. Отвертка уже такая острая, что ею можно проткнуть насквозь трех кровожадных теток. А мне нужно вонзить ее в сердце всего лишь одной. Но нужно подождать. Послушай… Потому что, когда придет время, у меня будет всего один шанс. Иногда снизу, из ее комнаты, до меня доносится какой-то скрип — или скрежет — как будто она переставляет мебель… или волочит по полу что-то тяжелое. Готова поспорить на что угодно: ей удалось отыскать какую-то громоздкую вещь, которой она собирается вышибить мою дверь. Топор или, возможно, лопату. Но разве ей под силу будет поднять ее? Честно говоря, не уверена. Пару дней назад, когда я видела ее в последний раз, через окно у себя наверху, вид у нее был совершенно изможденный, еще почище, чем у бедняжки Рошин.

Теперь у меня постоянно кружится голова — утром, днем, вечером. И не только из-за того, что я давно уже питаюсь одной только картошкой да хлебом. Просто меня все время мучает ощущение, что внутри у меня пузырится что-то, как будто мои кишки толкаются, стараясь вырваться наружу. Или будто они высохли до такой степени, что от меня не осталось ничего, одна пустая оболочка. Не уверена, что могу правильно описать это ощущение, но что бы это ни было, я почти не сомневаюсь, что тетка тоже приложила к этому руку. У меня теперь постоянно кровь в моче, у Рошин тоже. Теперь по ночам моя Рози скулит и хнычет, точно какое-то больное животное, плачет и зовет маму.

Уже какое-то время внизу стоит тишина, не слышно ни звука, так что я стала бояться, что мы остались с ней одни — тут, наверху. Впрочем, от этой суки можно ожидать чего угодно — я бы не удивилась, узнав, что она просочилась вниз через садовый шланг, из которого поливает газон, просто ради того, чтобы убедиться, что поблизости нет никого, кто бы мог прийти нам на помощь, пока мы все еще живы. Ну, думаю, мы услышали бы, если бы она это сделала. Да и соседи тоже. И потом, уж коль скоро об этом зашла речь — силы тетушки Мойры убывают с каждым днем… Думаю, они тоже уже на исходе. Теперь все зависит только от силы воли, как мне кажется, а не от веры. Я бы даже сказала — от нашей способности к выживанию. Сама я куда более живуча, чем эта шлюха. Она может сколько угодно молить о помощи своего пластмассового Иисуса, зато меня поддерживает ненависть к Мойре и моя любовь к малышке Рози. А все это вместе намного сильнее, чем сотня молитв этой кошмарной женщины, разве нет?

Помощь нередко была так близко, что я могла ощущать ее вкус на своих губах. Но она так ни разу и не постучалась в нашу дверь… так и не переступила порога этого дома.

Сколько раз за последнее время я видела, как люди, проходя мимо, останавливаются и глазеют на окно моей комнаты, включая и того забавного старичка с кривой ухмылкой, местного почтальона. У него всегда такой чудной вид, словно он все время думает о чем-то своем, как будто мысли его блуждают далеко отсюда. Он постоянно чему-то ухмыляется, и эта ухмылка не сходит с его лица — даже сейчас, когда тетушка Мойра перестала приглашать его в дом.

Потому что он знает.

Я уверена, что он знает. Просто боится себе признаться. Но разве я сама не поступала точно так же? Разве доверилась своему предчувствию — еще до того, как случился весь этот ужас? Разве у меня хватило мужества признать, что убийство может привести в тюрьму, стать причиной ненависти, которая заставит строить планы истребления собственной семьи? Могла ли я допустить такое? Думаю, вряд ли. Мне кажется, старичок-почтальон думает примерно так же — если подобная мысль и закрадывается ему в голову, то он старается поскорее прогнать ее прочь. Потому что мы никогда не верим тому, что у нас перед глазами. Мы скорее склонны верить в то, что подсказывает нам интуиция, а потом сравниваем это со своим собственным опытом. Наверное, именно поэтому старушки, живущие по соседству с серийным убийцей, обычно давая интервью репортерам, закатывают глаза, рассказывая, каким «чудесным, милым мальчиком он был». Вы отказываетесь верить в то, что зло существует, вы старательно закрываете глаза, с тупым упрямством пытаетесь отыскать что-то хорошее «в глубине души» того, кто уже давно перестал быть человеком. Мы с Рози… Теперь, знаешь ли, нам обеим кое-что об этом известно. Как говорится, если вылить в колодец деготь, глупо надеяться потом набрать из него чистую воду, верно?

Две недели назад, прекрасно зная, что тетушка Мойра, стоя за дверью, прислушивается к шагам почтальона снаружи, я раздвинула занавески на окне моей комнаты и помахала ему рукой, когда он спускался с крыльца. Старичок остановился, задрав голову вверх и растерянно моргая подслеповатыми глазами. А я стояла, глядя на него — и молилась, чтобы до него дошло… чтобы он повернулся и бросился бы бегом за помощью… привел бы сюда наконец эту чертову полицию. Но, увы, старикан опять поверил лишь тому, что видели его глаза. А глаза его увидели только полоскавшиеся в воздухе шторы, которые трепал ветер, — можно было не сомневаться, что почтальон не заметил, что их отдернула моя рука. Письма с газетами, выпорхнув из его руки, обрели свободу, мы — нет. Потом я много раз смотрела, как он подходит к дому, и всякий раз было заметно, как он старательно отворачивает голову, чтобы не смотреть на мое окно, как торопится поскорее пропихнуть газеты в щель для писем и уйти. Казалось, он стремится к одному — ничего не знать, жить себе спокойно дальше, чтобы угрызения совести не мешали ему спать по ночам. Что ж, по крайней мере, честно, ты согласен? В конце концов, каждому хочется жить в мире с самим собой, разве нет?

А это означает только одно — что спасти нас могу только я. Я — и моя остро заточенная, как бритва, отвертка, «заточка», как она именуется на тюремном жаргоне. Если, конечно, мне не придет в голову что-нибудь получше, когда наступит время.

Подожди. Не спеши.

Затаись… старайся не дышать, как это делаю сейчас я. Ни звука, ни шороха, слышишь?

Потому я слышу ее… там, внизу. Похоже, она роется в каком-то из своих шкафов, до меня доносится непонятный скрежет металла о металл. Что это? Ножницы, скорее всего. Или ножи. Ты слышишь этот жуткий звук? Слышишь, как они клацают, точно драконьи зубы, когда он захлопывает пасть? Как странно… раньше она никогда не засиживалась допоздна — а сейчас уже почти два часа ночи. Что-то явно не так. Мы уже привыкли к тому, что крики и вопли начинаются только после того, как мы утром напоминаем ей, что голодны.

Вот… снова стало тихо. Но она замышляет что-то… Я уверена, у нее что-то на уме. Возможно, она постарается силой ворваться сюда — ночью или, может быть, утром. Поэтому я и не знаю, сколько времени у меня в запасе… долго ли я смогу говорить с тобой. Когда я в прошлом месяце украла эту записную книжку, обнаружив ее под теткиной Библией, то надеялась, что в моем распоряжении есть еще недели три. А теперь, если честно, мне кажется, у меня нет и трех дней.

Но одно я обещаю тебе твердо: я буду писать до тех пор, пока моя рука не потеряет способность выводить буквы. Ей придется вырвать эту ручку из моих пальцев, чтобы помешать мне это сделать, а это будет нелегко, потому что у меня есть отвертка, верно? Поэтому, если хочешь, делай для себя пометки, ведь мои записи могут оказаться беспорядочными — даже при том, что мне очень хочется рассказать обо всем именно в том порядке, как все произошло. Мы никогда не встретимся, ты и я, но для меня очень важно знать, что ты мне веришь. Поверь. Это так. Просто потерпи немного… Не спеши, хорошо? Я справлюсь, обещаю тебе. Я расскажу тебе обо всем.

Но об одном ты должен узнать прямо сейчас — просто для того, чтобы ты не заблуждался, считая нас невинными овечками. Невинными! Только дети, с чьих губ еще не слетела их первая ложь, имеют право считаться невинными.

Тетушка Мойра была права в одном.

Мы — убийцы, и это так же верно, как то, что моя рука сейчас дрожит, выводя каракули в этой записной книжке. А поскольку убийство — грех, а я нисколечко не верю, что буду когда-нибудь гореть в адском огне, то с чистой совестью могу сказать — я ни одной минуты не сожалею о том, что сделала. И никогда не пожалею. Есть смерти добрые и дурные, как есть невинные люди и те, которых нужно убить. У нас в свое время был выбор, я потом расскажу тебе об этом. Только трусы да слюнтяи, когда их схватят за руку, тут же принимаются ныть и рассказывать дурацкие сказки насчет того, как они будто бы стали «орудием Господа» или «самой судьбы». Нет, орудием в наших руках была добрая сталь, а после мы вытерли руки о траву, чтобы стереть с них кровь. И нас потом не мучила бессонница — можешь мне поверить, это так. Ах, прости, я опять забегаю вперед. Читай терпеливо — и может быть, ты поймешь, как подобные противоречия могут мирно уживаться в душе одного человека, да еще такого, чьей главной заботой до недавнего времени было жить самой что ни на есть обычной жизнью. Но это было до того, как в нее вошел Джим.

Поскольку мы уже немного с тобой знакомы, думаю, будет только справедливо, если я признаюсь тебе кое в чем. Правда, это трудно… куда труднее, чем объявить о том, что мы — убийцы.

Так вот, это все моя вина. Это я виновата во всем.

Начнем с того, что если бы я в тот день не заметила симпатичного молодого человека, такого невероятно сексуального на этом своем мотоцикле, мы бы до сих пор спокойно спали бы по ночам в своих постелях… в своем доме в графстве Корк. Но стоило мне только встретиться с ним взглядом, как я тут же утонула в темном омуте его глаз… теперь я уже даже не помню, что почувствовала тогда. Это ощущение… о таком я прежде только читала в книгах. Мне доводилось слышать, что опиум обладает такими же свойствами, только это было гораздо сильнее. Когда он посмотрел на меня, я почувствовала одновременно испуг и невероятное облегчение. Думаю, одно то, что даже сейчас я не в состоянии толково объяснить, что я тогда ощутила, уже само говорит за себя.

Потому что Джиму, несомненно, было в высшей степени свойственно то, чему и названия-то нет. Окружавшая его аура будила в душе чувство, представить которое можно только если взять гнев, погибель и соблазн и смешать все это воедино.

И он действительно ввел меня в соблазн… ввел в соблазн нас всех.

Видишь ли, от всего этого изначально веяло чем-то порочным. Ну почему… почему я тогда не проехала мимо? Это уж тебе судить. Так что возьми стул, садись и попытайся помочь мне разобраться во всем. Потому что — Бог свидетель — я до сих пор не понимаю, как это произошло.

Это случилось почти три года назад, в нашем доме в Каслтаунбире. Кажется, в мае. Небо в тот день было чистым, ни облачка — и вдруг я заметила фигуру, склонившуюся над поломанным кроваво-красным «винсент-кометом» 1950 года, мотоциклом, о котором можно только мечтать. Только вот мужчина, разглядывая его, тихонько ругался сквозь зубы. Я ехала на велосипеде, увидев его, чуть сбросила скорость — клянусь, мне даже не пришло в голову, что он меня заметит. Но он вдруг обернулся и уставился на меня. Кроме нас двоих, на узкой улочке не было ни души.

Этот его взгляд… я не забуду его до конца своих дней. Этим взглядом он вскрыл меня, точно сейф, и выпотрошил. Украл мою душу.

IV

Первое, что я услышала от него, было:

— Как вы думаете, эта штука достаточно большая, чтобы выдержать двоих?

Нет, конечно, это было адресовано не мне, а бесстыдно громадному, размером с добрую яхту, желтому «БМВ», едва не задевшему его, когда автомобиль с ревом пронесся по узкой улочке в двух шагах от церкви. Сидевший за рулем турист, чьи номера на машине ясно говорили о том, что он и его увешанная сверкающими побрякушками подружка прибыли из страны с правосторонним движением, притормозив, остановился и высунулся в окно. Грубостью водила мог бы заткнуть за пояс дюжину мясников. Здоровенные бугры мышц, вздувавшиеся у него на руках, когда он небрежно вертел руль, могли заставить задуматься любого, кто не ищет приключений на свою задницу. На запястье здоровяка блеснули устрашающих размеров часы, какие обычно носят дайверы, — разглядывая их, я невольно прикинула, что подобной игрушкой можно пустить ко дну даже «Бисмарка».[9]

— Эй, ты что там вякнул — ты, din skitstovel?![10]

Мотоциклист в потертой кожаной куртке поднял голову, и я заметила, как неяркий солнечный свет заиграл в его янтарных глазах. Страха в них не было. Он выглядел… да, он выглядел победителем. Прежде чем ответить, он помедлил немного, а потом кивнул мне. Навалившись грудью на руль велосипеда, я молча наблюдала за представлением. Даже сейчас я вряд ли смогу объяснить, что тогда прочла в его глазах. Возможно, просто враждебность? Не знаю. Конечно, очень может быть, что на лице его было написано обычное в таких случаях: «А не пошел бы ты!..», но в глазах его скрывалось еще что-то такое, что заставило водителя «БМВ» притормозить. Верзила швед уже открыл было дверцу и даже поставил ногу на тротуар, чтобы выйти из машины, но вдруг, точно наткнувшись на невидимый барьер, остановился.

— По-моему, я задал тебе вопрос.

— Калле, садись в машину! Немедленно! — Хорошенькая блондинка на пассажирском сиденье наклонилась влево и дернула громилу за рубашку. Он слегка качнулся, но удержался на ногах. Широко расставив ноги, он уже повернулся, чтобы снова сесть в машину и мчаться дальше.

Но лишь до той минуты, пока не прочел что-то в глазах молодого парня с мотоциклом.

— Прежде чем огорчить тебя, приятель, — негромко промурлыкал молодой человек, обращаясь к здоровенному шведу, — позволь, я открою тебе один маленький секрет, ладно?

Невозмутимо улыбаясь, мотоциклист подошел к онемевшему туристу, привстал на цыпочки и почти прижался своими невероятными губами к волосатому уху. Опешив, я смотрела на него во все глаза. Он не был ни высок, ни особенно широк в плечах, однако двигался так, будто его тело под черными джинсами и черной футболкой состояло из одних стальных мускулов. Другими словами, этот парень двигался так, словно в его распоряжении была вечность, чтобы прошептать на ухо шведу то, что он собирался сказать. Водитель, сжав пудовые кулаки, уже почти открыл рот, чтобы возразить. В груди у меня екнуло — мне вдруг показалось, что верзила швед сейчас поднимет руку, вцепится парню в волосы, спадавшие ему на плечи — я забыла сказать, что прическа у него была в точности, как у Киану Ривза, — и одним легким движением свернет ему шею. На какую-то секунду я действительно поверила в то, что именно это он и собирается сделать. Презрительная и наглая усмешка, игравшая на губах здоровяка, стала шире.

А потом она вдруг как будто примерзла к его физиономии. Квадратная челюсть верзилы шведа отвалилась, похожая на лопату ручища опустилась.

Конечно, с того места, где стояла, я не могла слышать, что пробормотал ему на ухо этот симпатичный парень с мотоциклом, но рассерженным он не выглядел, это уж точно. Больше того — он даже протянул руку и игриво потрепал вконец обалдевшего шведа по небритой щеке, словно обрадовался, что тот наконец понял. Потом повернулся и, улыбнувшись мне, неторопливо зашагал обратно к своему полуиздохшему красному мотоциклу. А верзила водитель так и остался стоять с отвалившейся челюстью возле своей шикарной тачки, слишком ошеломленный, чтобы почувствовать, что рот у него до сих пор открыт, — видимо, переваривал услышанное. Я и по сей день не знаю, что длинноволосый парень ему сказал, но, очевидно, нечто такое, что напрочь лишило беднягу шведа способности двигаться, пригвоздило его к месту, разом превратив в соляной столб. Могу поклясться, что это так, — я собственными глазами видела, как его девушке пришлось какое-то время дергать его за рубашку, прежде чем он пришел в себя. Я едва не расхохоталась: швед буквально впорхнул в машину — быстрее, чем мои собственные ученики вылетают из класса, едва прозвенит звонок — а потом с силой дал по газам и так стремительно сорвался с места, что на асфальте остался черный след. «БМВ» с ревом обогнул здание церкви и исчез. Больше в городе мы его не видели.

Парень в черной футболке уже догадался, что я иду к нему, — он знал это еще до того, как я сделала первый шаг. Я знаю… я уверена, что он это знал; это было заметно по тому, как он на мгновение замер, прежде чем нагнуться и подтянуть еще один болт.

— Ну, какдеа? — не поворачиваясь, промурлыкал он. В его голосе чувствовался дублинский акцент, ну и, может быть, капелька того, с которым разговаривают уроженцы графства Корк… и еще чуть-чуть чего-то такого, говорившего, что парень этот явно не из наших мест. Я еще тогда подумала, что он мурлыкает, точно сытый кот.

— Да, в общем-то, неплохо, наверное, — пробормотала я, чувствуя себя полной дурой оттого, что стою вот так и таращусь на него, хлопая глазами. На мне был мой обычный «учительский» костюм: жакет с юбкой «разумной длины» и не менее «разумные» туфли на низком каблуке. Словом, сексуальности во мне не было ни на грош, и я мысленно проклинала коварную судьбу, которая сыграла со мной злую шутку, заставив вырядиться подобным образом как раз в тот день, когда на моем пути появился этот юноша на мотоцикле.

А потом он вдруг повернулся и посмотрел на меня.

Нет, я не хочу сказать, что в этот момент земля ушла у меня из-под ног или что-то в этом роде, — от подобной чепухи, которую читаешь в романах, у меня аж скулы сводит. Но вот в чем я готова присягнуть на Библии, так это в том, что при одном только взгляде на него у меня в груди вдруг всколыхнулась надежда… Это ощущение чего-то чудесного, ждущего тебя впереди, наверное, можно испытать только на заре жизни, потому что потом оно уже вряд ли вернется.

У меня возникло такое чувство, будто все мысли, крутившиеся у меня в голове, в этот момент значили гораздо больше, чем все остальное. Потому что парень явно не пытался флиртовать со мной — он не подмигивал мне, не ухмылялся плотоядно… он просто смотрел мне в глаза, и этот взгляд словно вдруг проник в мою душу, прошел сквозь меня, сквозь мои мышцы, внутренности, кости и все остальное. Внутри вспыхнул яркий свет, жаркая волна захлестнула меня, прокатилась по всему моему телу… а потом он внезапно отвел взгляд в сторону, точно увидел все, что хотел увидеть, и узнал все, что хотел узнать. Не знаю, с чем сравнить это чувство — наверное, нечто подобное испытываешь, оказавшись в когтях огромного, опасного зверя, и ты нисколько не боишься, потому что точно знаешь, что он может растерзать кого угодно — кроме тебя. Потому что, хотя я видела, как он ласково потрепал огромного шведа по небритой, заросшей щетиной щеке, я точно знала, что в этом жесте не было ни капли любви, а лишь обещание. Я догадываюсь, как это прозвучало… что-то вроде: «Не слушай, что я говорю, просто почувствуй… почувствуй кожей, что еще минута, и я оторву твою уродливую башку, а потом дам тебе такого пинка, что ты улетишь в самый дальний конец улицы!» Я знала это так же точно, как и то, что в воскресенье будет Пасха… и тем не менее мне и в голову не пришло отвернуться и бежать от него. Что заставило меня тогда остаться? Нет, не любопытство и даже не внезапно вспыхнувшее желание провести с ним немного времени где-нибудь в уголке тихой аллеи…

Единственное, что могу точно сказать, так это то, что поймала себя на невольном желании настроиться на волну его потрясающего голоса. Словно риска на пустой шкале, которая отчаянно ждет, чтобы зацепиться хоть за какую-нибудь станцию, я стояла посреди улицы в своих дешевеньких лодочках, чувствуя, как его частота передается мне.

— Имя-то у тебя есть? — пожелал узнать он.

— Есть, но не на продажу.

Парень затянул еще одну гайку, потом обтер полой рубашки топливопровод, дав мне возможность вдоволь полюбоваться мускулистым, плоским животом, до сих пор, наверное, так толком и не узнавшим, что такое чипсы или пиво. Теперь я, конечно, догадываюсь, что это было сделано намеренно.

— А теперь ты небось захочешь спросить, что я шепнул на ушко этой жирной шведской фрикадельке? И почему он, вместо того чтобы прикупить себе ломоть старой доброй Ирландии, вдруг предпочел смыться, прихватив с собой свою «Мисс Солнечный Пляж-восемьдесят три», разве нет?

В самую точку, будь ты проклят!

— Может, и так… — Я постаралась, чтобы это прозвучало как можно суше. Уж слишком он был уверен в себе, хотя в догадливости ему не откажешь. — А может, мне просто захотелось полюбоваться, как какой-то чувак не из наших мест станет возиться тут со своей любимой игрушкой. — Я небрежно пожала плечами. — Кстати, это что за мотоцикл… Я такого не знаю?

Отложив гаечный ключ, парень склонил голову, словно хотел сказать: «Проклятье, похоже, это надолго». Но вместо этого я вдруг услышала:

— Самый красивый мотоцикл из всех, которые когда-либо делали. И это — чистая правда, — с нескрываемой гордостью в голосе проговорил он, ткнув пальцем в золотой кленовый лист сбоку топливного бака. Смахивавшая на татуировку надпись была сделана тщательно, внутри листа аккуратными белыми буквами было выведено: «Винсент». И тут он наконец улыбнулся. Блеснули безупречные зубы — впрочем, ничего другого я и не ожидала увидеть. А вот звучавший в его голосе благоговейный восторг, который до этого дня я слышала разве что в церкви, стал для меня полной неожиданностью.

— Мой Винни — потрясающий гоночный мотоцикл, единственный оставшийся в Ирландии, а может, и во всем мире. Такие сейчас встречаются реже, чем золотой самородок — в шахте. «Винсент-комет» пятидесятого года выпуска, объем движка у него девятьсот девяносто восемь кубиков, цепной привод, многодисковое гидравлическое сцепление и еще… — Должно быть, у меня отвисла челюсть, потому что он, хмыкнув, снисходительно объяснил: — Вся эта хрень, которую ты только что слышала, означает, что эта чертовка тащится, как беременная шлюха и вдобавок постоянно ломается, но я все равно нежно ее люблю. Хочешь прокатиться?

— А ты самоуверенный сукин сын, верно?

— Просто предлагаю по-дружески.

Мне очень хотелось заставить его попросить хорошенько, но потом, спохватившись, я бросила взгляд на часы. Было уже около девяти, а чуть дальше вверх по дороге двадцать три сорванца одиннадцати лет от роду, доверенных моему попечению, уже рассаживались по своим местам в ожидании еще одного захватывающе интересного урока, на котором им станут рассказывать о дельте великого Нила и о строительстве храма в Абу-Симбел. Парень перехватил мой взгляд, и на лицо его набежало облачко грусти. Я и глазом моргнуть не успела, как он взял меня за руку и пожал ее — просто пожал, представляешь? В точности как это сделал бы настоящий джентльмен. Он не пытался погладить меня по руке — просто пожал, и все.

А потом вдруг представился.

— Я — Джим.

— Нисколько в этом не сомневаюсь. — Высвободив руку, я перешла на другую сторону улицы и остановилась. Он уже заранее знал, что я это сделаю, потому что рассмеялся, когда я снова повернулась к нему. Налетевший ветер трепал полы его старенькой куртки, и она надувалась у него за плечами, точно кожаный парус. — Ладно, — кивнула я. — Сдаюсь. Так что ты все-таки сказал тому верзиле? Ну, тому шведу, — объяснила я. — Что ты отберешь у него машину и затолкаешь ее ему в глотку?

Первый звоночек, предупреждающий меня об опасности, прозвенел как раз в этот момент, но я не пожелала его услышать. Свойственный мне обычный здравый смысл в этот раз подвел меня — я просто сгорала от желания узнать эту тайну.

Джим, покачав головой, завел мотоцикл. Проклятая штуковина взревела громче, чем целая флотилия буксиров на рассвете. Естественно, в результате мне пришлось подойти поближе, иначе бы я ничего не расслышала — а он, конечно же, улыбнулся, от души наслаждаясь этим гвалтом, который сам же и поднял. Стоит мне только вспомнить об этом, как меня охватывает леденящий страх… и одновременно я чувствую прилив жгучего желания. Вскинув голову, он повернулся ко мне, потом свободной рукой притянул меня поближе. Порыв ветра растрепал мне волосы. Прядь моих волос, хлестнув меня по лицу, смешалась с его волосами — но так я по крайней мере могла услышать, что он говорит.

— Все, что мне было нужно, это рассказать ему одну историйку.

— Должно быть, история достаточно страшная, угадала? — сострила я, изнывая от желания выведать побольше. Но проклятый «Винсент» в этот момент вдруг заголосил во всю мощь своих девятисот девяноста восьми кубических голосов, и моя щека — уж и не знаю как — вдруг оказалась прижатой к щеке Джима. От него пахло моторным маслом и несколькими днями тяжелой дороги. Мне кажется, я на мгновение закрыла глаза.

— Нет. Просто выбрал одну из тех, что и без того давно уже засели в его тупой башке.

Не знаю уж, что это значило. А потом он ласково потрепал меня по щеке, убрал подпорку и небрежно кивнул на прощание. Руки его вцепились в руль, мотоцикл снова взревел, и через мгновение, свернув налево, он уже мчался вверх по холму, к Эйрису, а ребятишки из моего собственного класса, торопившиеся на урок, разинув рот, смотрели ему вслед. А я… я так и осталась стоять на дороге. Я стояла на том же месте еще долгое время после того, как рев мотоцикла стих вдали… стояла до тех пор, пока меня едва не сшибла еще одна шикарная машина. Очнувшись, я постаралась стряхнуть с себя наваждение — сойдя наконец с проезжей части, встала возле своего велосипеда и долго стояла, слушая, как звонят церковные колокола. Пробило девять. «Похоже, на этот урок я опоздаю, — решила я, — но что за беда?» Готова поспорить, что человек десять мальчишек прибегут в класс еще позже меня. А виноват в этом будет красный «Винсент» и его чертов хозяин, этот потрясающий сукин сын, отлично понимавший, что происходит с людьми при одном только взгляде на него, и то, что подобное зрелище не часто увидишь в городе, где прошло мое детство.

Яростно крутя педали, чтобы одолеть крутой склон холма и поспеть-таки на урок, я все пыталась припомнить выражение глаз того бедняги шведа.

Нет… он не просто испугался, услышав, что сказал ему Джим.

Он просто оцепенел от ужаса.

Да, он боялся… боялся за свою жизнь.

V

Все утро я из кожи вон лезла, стараясь не сойти с ума, пока рассказывала двум недоумкам о Великой пирамиде, о правителе, по приказу которого ее когда-то возвели, и потом, когда писала на доске «фараон Хуфу» — словосочетание, которое ни один из них никак не мог выговорить. И все это время изо всех сил пыталась выглядеть уверенным в себе, многоопытным педагогом, а не зеленым первогодком, только что устроившимся на работу в школу. Впрочем, во время шестого урока я уже махнула на все рукой: в третий раз велев Кларку Риордану убрать с глаз долой наладонник, я вдруг поймала себя на том, что в очередной раз ломаю голову над тем, что же такое шепнул Джим в волосатое ухо водителя «БМВ», что заставило верзилу шведа оцепенеть от ужаса?

Но — раз уж я дала слово, что буду честна с тобой, — так вот, больше всего я думала о нем самом. Я умудрилась даже каким-то образом отключиться от царившего в классе шума, и не слышала ничего, только отдаленный рокот мотоцикла… Возможно, это был «Винсент Комет».

— Мисс, но вы ведь так и не ответили на мой вопрос, — запротестовала Мэри Кэтрин Кремин и… да, черт побери, она была совершенно права! Я действительно не слышала ни слова из того, что она сказала.

Я услышала собственный нервный смешок, сорвавшийся с моих губ, а потом как будто вынырнула на поверхность, вернувшись к действительности. Передо мной, в накрахмаленной и тщательно отутюженной школьной форме, стояла моя ученица, и карандаши, разложенные у нее на парте, остро заточенные заботливой рукой, смахивали на смертоносные пики. Она так крепко стиснула школьный мелок, словно это могло помочь расшевелить меня. Мэри Кэтрин Кремин как раз вознамерилась осчастливить меня старательно подготовленным дома докладом о Долине царей, и я могла понять ее справедливое возмущение — ну как же, я ведь имела дерзость витать в облаках, как раз когда она уже настроилась на отличную оценку.

— Ох… прости, Мэри Кэтрин. Так о чем ты спросила?

Юная инквизиторша сурово скрестила руки на груди, смерив меня негодующим взглядом. Из груди ее вырвался тяжелый вздох. Шнурки на ее ботинках были так туго зашнурованы, что оставалось только дивиться, как бедный ребенок способен передвигать ноги.

— Дэвид говорит, что сфинкс лишился носа, потому что кучка французских солдат взобралась наверх и отколола его. А я считаю, что это неправда. Это так?

— А вот и нет! Я сказал, что они стреляли по сфинксу из пушки! — весело завопил Дэвид, дюжий, крепко сбитый парнишка, обладающий двумя неприятными недостатками — резким, пронзительным голосом и на редкость зловонным дыханием.

— Заткнись, урод! — прошипела Мэри Кэтрин, поправив заколку в волосах. — Не то сейчас как…

— Руки коротки!

— Тише, пожалуйста, — попросила я, жестом велев Мэри Кэтрин вернуться на свое место, что она и проделала, впрочем, без особого энтузиазма. У Дэвида было такое лицо, словно он примеривался, не запулить ли в нее яблоком с одного из деревьев в школьном саду… Не могу сказать, что я осуждала его за это.

— Собственно говоря, достоверных сведений об этом нет, — начала я, постаравшись сделать это как можно более тактично. — Многие историки считают, что сфинкс лишился носа еще в четырнадцатом веке и сделали это местные вандалы, так что, возможно, наполеоновские солдаты тут ни при чем. Но точно мы ничего не знаем.

Это соломоново решение, похоже, разочаровало обоих, и Мэри Кэтрин, и Дэвида, потому что они тут же дружно запротестовали.

— Но, мисс! — возмутилась маленькая «Мисс Задайте-нам-на-дом-побольше-уроков», в голосе ее появились писклявые нотки. — Как же так?! Я же специально читала об этом. И везде определенно сказано, что французы тут ни при чем. Нос сфинксу отколол какой-то…

— Они, конечно! — заорал Дэвид, выбив на парте оглушительную дробь. — Они палили по нему из пушек! Бам! И нет носа!

В классе поднялся невообразимый гвалт. Юные любители истории разбились на два лагеря, приверженцы каждой версии с жаром доказывали свою правоту. Шум стоял невероятный, и я, как ни печально, ничего не могла с этим поделать. «Мисс Совершенство» против «Мистера Знайки» — такое, увы, случалось уже не раз. Вслед за оскорблениями в ход пошли школьные учебники, я возвысила голос, призывая всех успокоиться, но мои попытки, казалось, только подлили масла в огонь. Маленькие чудовища, с тоской подумала я, украдкой бросив взгляд на часы. До звонка было еще далеко.

И тогда вдруг я услышала отдаленный рев мотоцикла.

Он прорвался сквозь царивший в комнате шум, с легкостью перекрыв его… он явно приближался, с каждой минутой становясь все громче, заглушая пронзительные вопли моих учеников… Наконец они тоже услышали это, потому что крики стали понемногу стихать. Я узнала его мгновенно. Это был натужный рев двигателя старого мотоцикла, имевшего обыкновение выходить из строя по меньшей мере раз в день и давно уже прозрачно намекавшего, что пора бы уделить ему хоть немного внимания. Я выглянула из окна, но не увидела ничего — только мой обшарпанный старичок «рэли», притулившись возле еще более обшарпанного «форда-фиесты», словно ослик, терпеливо дожидался меня на школьной стоянке. Из окна дорогу не было видно, но я изо всех сил вывернула шею, надеясь хотя бы краешком глаза углядеть пролетающий мимо красный мотоцикл.

А потом вдруг рев двигателя, смешавшись с барабанным грохотом дождя по крыше, замер вдали, и в классе вновь стало тихо.

Один из мальчиков, Лайам, настолько тщедушный, что я могла бы с легкостью сложить его вдвое и сунуть в школьный портфель, улыбнулся. Я поразилась — такое случалось нечасто. Лайам был вечным козлом отпущения — его приятели так часто окунали его в залив, что школьная форма бедняги приобрела мерзкий коричневатый оттенок гниющих водорослей, но заметно это было только в тех редких случаях, когда ее удавалось высушить. В классе Лайам обычно молчал как рыба, а когда все-таки осмеливался открыть рот, то сначала украдкой бросал боязливый взгляд на других мальчишек, и в первую очередь — на Дэвида, как будто заранее гадая, какое наказание его ждет за подобную дерзость.

Но, похоже, сегодня что-то произошло, потому что Лайам сиял, как новенький грош.

— Вы тоже его заметили, мисс, да? — восторженно затарахтел он. — Я имею в виду мотоцикл. Заметили, да?

Лица остальных детей мгновенно повернулись ко мне — словно подсолнухи к солнцу. Глаза их горели неуемным любопытством. Мне не составило никакого труда узнать среди них тех, кто сегодня утром вместе со мной жадно разглядывал это ослепительное красное чудо, невесть каким ветром занесенное в наш тихий, сонный город. Я уже открыла было рот, чтобы сказать «нет». И не потому, что была решительно настроена лишить Лайама удовольствия в кои-то веки насладиться прикованным к нему вниманием остальных. Просто мне было страшно. Я боялась выдать себя, боялась, что эти маленькие негодники тут же догадаются, как меня взволновала краткая встреча с незнакомцем на мотоцикле, парнем, который сказал, что его зовут Джим, и от которого за версту веяло крепким ароматом животного секса. Я снова прислушалась, пытаясь различить рев мотоцикла, но не услышала ничего, кроме ставшего уже привычным городского шума.

Наконец я сдалась: обернувшись к Лайаму, неохотно кивнула.

— Да, — сказала я, изо всех сил стараясь, чтобы лицо мое своей невозмутимостью могло поспорить с физиономией сфинкса. — Да, конечно. Я его заметила.

Как обычно, Финбар поглощал свой чай в полном молчании, которое — тоже как обычно — выглядело угрожающим.

Финбар мне нравился, действительно нравился. Можно сказать, я даже любила его. И вовсе не из-за его ненаглядного, тщательно отполированного «Мерседеса SL500», который он всегда ставил так, чтобы он все время был у него на глазах — даже пока мы обедаем. И не потому, что он мог по праву считаться самым лакомым кусочком среди мужской половины Каслтаунбира, поскольку до сих пор оставался холостяком и вдобавок зарабатывал больше миллиона в год, впаривая «самые что ни на есть настоящие потрясающие ирландские дома» людям, которые как раз и нуждаются в таких, как он, чтобы им вешали лапшу на уши, — потому что никто лучше Финбара не смог бы убедить их, что это и есть мечта всей их жизни.

Нет, я была с ним весь этот год просто потому, что Финбар умел слушать — видишь, как все просто? Даже сейчас я могу отличить вежливую имитацию внимания от неподдельного интереса. А Финбару было явно интересно все, что я говорила. Он всегда слушал очень внимательно, моментально подмечая даже малейшие детали или противоречия. Временами это даже выглядело так, словно я проходила проверку на «детекторе лжи» — наверное, потому, что ничего не ускользало от его внимания. Он то и дело кивал, вздергивая свои потрясающие брови, а синие глаза его то суживались, то расширялись, и я видела, что ему действительно интересно слушать, как прошел мой день.

Наверное, именно так он понимает любовь, думала я; ждать, сдерживая нетерпение, когда наступит время выйти на сцену и сыграть свою роль. Я была счастлива. Или, может быть, просто не была несчастна. Когда я мысленно возвращаюсь к прошлому, мне иногда кажется, что это почти одно и то же. Должна сказать, что наша с Финбаром сексуальная жизнь в последние несколько месяцев приобрела какой-то особый накал. Признаюсь, Финбар частенько давил на меня, поскольку, как мне кажется, ему чертовски нравилось подчеркивать свое мужское превосходство. Однако наши стычки становились все более редкими, а вскоре и вовсе прекратились — я имею в виду, к тому дню, когда мы приобрели привычку вместе пить чай, после чего я отправлялась пообедать с сестрами.

Наверное, именно из-за этого своего обыкновения всегда внимательно слушать, что я говорю, он и услышал то, чего я не сказала.

Небо ненавязчиво подсказывало, что время уже к ночи, последние лучи солнца окрасили старый памятник Республике в розовато-желтый цвет. Тень от кельтского креста, вытянувшись вдоль улицы, упала на лицо Финбара в тот момент, когда, взглянув на него, я догадалась, что он собирается сказать мне что-то неприятное. Украдкой скосив на него глаза, я прибегла к своему обычному трюку — притворилась, что на самом деле передо мной двое: один — мой приятель, второй — зануда, который, казалось, и живет-то только лишь затем, чтобы тыкать меня носом в мои недостатки. Предоставляю тебе самому решить, кто из них двоих взял в тот вечер верх. Финбар рассеянно щелкал браслетом своего «Ролекса». Я с трудом подавила раздражение: мне безумно хотелось оторвать ему руку, зашвырнуть ее в залив, а потом полюбоваться, как он станет нырять за ней.

— Я видел, как ты утром целовалась с этим… с этим уродом, — наконец, не глядя на меня, пробурчал он.

— Что-что?! Ах вот ты как?! Да пошел ты!.. — взорвалась я.

На губах Финбара появилась безрадостная улыбка. Он был убийственно серьезен, только поначалу я этого не сообразила.

— Ты даже не заметила, что поставила свой велосипед прямо под моим окном, — продолжал он, разглядывая свои часы. — Прямо возле моего офиса! А потом ты перешла через дорогу, наклонилась и поцеловала этого ублюдка. — Судя по выражению его лица, Финбар не ждал от меня объяснений. В этом был он весь. Он всегда предпочитал верить собственным ушам — в данном случае глазам.

Вспыхнув, я принялась рыться в своей сумке в надежде отыскать завалявшуюся пачку сигарет Рошин, но, к сожалению, их там не было. Тень от креста вытянулась так, что почти все лицо Финбара оказалось в ней, только один глаз еще блестел на солнце. Вылитый Циклоп, невольно пришло мне в голову. Итак, мой парень выглядит, словно чудище из древней легенды — не говоря уже о том, что раздражает меня невероятно. Впрочем, возможно, я была несправедлива к нему, и единственная вина бедняги Финбара состояла в том, что он ткнул меня носом во что-то, о чем я и без того начала догадываться.

— Он просто говорил мне…

Я осеклась. Так… а в самом деле, что говорил мне Джим, спохватилась я. Да, в общем, ничего такого, чего бы я не знала. Но он подманил меня, заставил подойти к нему — и, что самое интересное, я так и не поняла, как это у него получилось.

Наверное, лучше соврать, решила я. Нехорошо, конечно, но, похоже, другого выхода у меня нет. Надеюсь, ты согласишься со мной. Потому что, скажи честно, поверил бы ты, если бы твоя девушка принялась бормотать, что незнакомый парень рассказывал, как он влюблен в свою развалюху, которую он почему-то именует мотоциклом, — и все это шепотом, на ушко? Вот-вот… именно это я и имею в виду.

— Он сказал, что его мотоцикл в любую минуту сдохнет, а у него, мол, ни гроша в кармане. — Я передернула плечами. — Мне пришлось наклониться к нему, поскольку из-за этого грохота я не могла разобрать ни слова. Послушай, дай мне сигарету!

— Ну да, конечно, так я и поверил. Брось! — Его взгляд ощупывал мое лицо — так бывало всегда, когда Финбар задумывался, не пытаюсь ли я водить его за нос. Судя по всему, он гадал, кому верить — интуиции или ушам. И похоже, до сих пор не знал.

— Да ладно тебе, Финбар, хватит жмотничать — дай мне сигарету. Парень спросил, я ответила — что тут такого?

— Ну и что ты, интересно, ему сказала?

Разозлившись, я цапнула пачку его любимых «Мальборо» и щелчком выбила сигарету, успев проделать все это раньше, чем он смог мне помешать. Прикурив, выпустила в воздух облачко сигаретного дыма и только потом соизволила ответить.

— Если хочешь знать, я велела ему, чтобы он шел играться со своей игрушкой в другое место. Доволен, надеюсь?

— Правда?

— Ты меня не слушаешь? — возмутилась я. — С какого, интересно, переполоху мне бы вздумалось целоваться с бездомным бродягой на красном мотоцикле, вообразившим себя каким-то чертовым Санта-Клаусом, пересевшим на эту пукалку только потому, что его любимый олень вдруг заболел?! Ты что — совсем спятил? — Затянувшись еще раз, я украдкой покосилась на Финбара, чтобы удостовериться, проглотит ли он мою выдумку. Потому что, несмотря на праведный девичий гнев, я прекрасно понимала, что его ревность мне льстит. И к тому же моя совесть подсказывала, что я все это заслужила. Потому что мысль о Джиме весь день не давала мне покоя — точь-в-точь камушек в туфле. Даже сейчас, когда пятно подозрения так и не смыто с меня окончательно, я по-прежнему спрашиваю себя, куда же, черт возьми, подевался этот проклятый «винсент» 1950 года?

— Ладно, раз так, — великодушно кивнул Финбар, потянувшись за плащом. Судя по всему, допрос был окончен. Он даже улыбнулся, вертя в руке ключи от машины. Похоже, он мне поверил. Сказать по правде, на мгновение я и сама в это поверила, но, встав, чтобы проводить его до дверей, я внезапно жутко разозлилась на себя — ведь я солгала Финбару, причем, что самое непонятное, ради совершенно незнакомого мне парня. И где гарантия, что я не зайду еще дальше? Ладно, посмотрим, пообещала я себе.

— Завтра увидимся, да? — спросила я, выйдя вслед за Финбаром на узкую улочку и прислушиваясь к пронзительным воплям чаек, явно вообразивших себя бомбардировщиками, которые накинулись на тяжело груженное рыболовное судно, как раз в этот момент подходившее к причалу.

— Разве ты не хочешь, чтобы я подбросил тебя до дома? — вдруг насторожился Финбар. Ну вылитый детектор лжи — только в элегантном костюме.

— Мне еще нужно заехать к тетушке Мойре, завезти ей кое-что, — объявила я, счастливая оттого, что могу наконец с чистой совестью сказать правду. — Она предупредила, что сегодня собирается готовить. Так что мне грозит неминуемая смерть от отравления — если, конечно, не удастся свести ущерб к минимуму, купив что-то самой. Например, еще не просроченные продукты — просто для разнообразия.

— Боже, благослови нашу невинную страдалицу, — с нежной улыбкой бросил Финбар, осенив себя крестом.

— Ах ты, богохульник! — пробормотала я, поцеловав его на прощанье. — Пообедаем завтра вместе?

— Только если ты дашь слово, что явишься одна, а не притащишь за собой своего ангела тьмы, кем бы он, черт возьми, ни был!

— Никаких ангелов — на этот счет, Финбар Кристофер Флинн, можешь быть абсолютно спокоен, — торжественно пообещала я, но рассмеялась, поскольку облако подозрения, вставшее было между нами, похоже, рассеялось окончательно. Он снова верил мне. Потом я часто спрашивала себя, что бы произошло, если бы моя ложь не сработала. Возможно, я бы сейчас стояла перед тобой в твоем хорошо протопленном доме, живая и здоровая, и, заглядывая тебе через плечо, читала бы вместе с тобой дневник еще какой-нибудь бедной глупышки. Но… нет. Мы вдвоем, ты и я. И мы обязаны через это пройти.

Глядя вслед Финбару, пока он неторопливо шел к своей серебристой машине, я вдруг поймала себя на том, что умираю от желания рассказать ему правду. Рассказать, как у меня вдруг зазвенело в ушах и закружилась голова, когда я внезапно заметила, что мои ноги сами собой двинулись к Джиму — рассказать о том, что, на его взгляд, было совершенно бессмысленно. Что этот Джим на самом деле пугает и одновременно влечет к себе… что виной всему его невероятное, не укладывающееся ни в какие рамки обаяние и одновременно какая-то первобытная дикость, таящаяся под личиной ничем не примечательного парня. Но я промолчала. Рассказав кому-то об этом, я выглядела бы полной дурой. А этого я боялась больше всего.

Остановившись возле магазина, чтобы купить немного свежих овощей, я вдруг бросила взгляд на свое отражение в окне.

И отвернулась.

Потому что у женщины, которая старательно избегала смотреть на меня, были какие-то странные… чужие глаза.

Глаза, которые видели что-то, о чем, я была уверена, она никогда никому не расскажет.

VI

Когда я вышла из магазина и принялась укладывать покупки в корзинку на велосипеде, день все еще упорно цеплялся ногтями за горизонт, явно не желая уступить место ночи. Напротив меня, на другом берегу реки, лениво раскинулся Медвежий остров, отсюда похожий на огромного, темно-синего кита, лениво дремлющего в воде, отдыхающего после дневной суеты и погони за рыбой. Весна, похоже, уже готовилась незаметно перейти в своеобразное подобие лета, во время которого город начинал разбухать прямо на глазах, ведь каждый июнь к восьми сотням местных аборигенов неизменно добавлялись еще не меньше тысячи заезжих туристов. Крутя педали, я миновала только что открывшийся ресторан, в зале которого скучала парочка оголодавших клиентов, с трудом пробралась через компанию собственных учеников, увлеченно гонявших мяч, и остановилась уже на самой вершине холма.

Собственно говоря, я не собиралась ехать этой дорогой, поскольку совсем запамятовала, как на меня действует один-единственный взгляд на этот старый дом. Сказать по правде, достаточно было увидеть его, чтобы почувствовать себя хуже самого распоследнего ничтожества.

А вот и он наконец — во всем своем сияющем великолепии. Разрешение на продажу спиртных напитков навынос какой-то бесстыдник прилепил к стене здания, которое много лет назад было информационным агентством, в свое время принадлежавшим моему отцу. И к черту призраки! Приземистое двухэтажное здание, облицованное декоративной штукатуркой «под серый камень», — здесь в относительном комфорте прошло мое детство, в этом доме я когда-то росла вместе со своими двумя сестрами. Отец вставал на рассвете, разрезал красные нейлоновые веревки, которыми были стянуты пачки газет и журналов, а мы с сестрами, толкаясь и отпихивая друг друга локтями, спорили, кто будет ему помогать. Собственно говоря, какое-то время это был настоящий центр города. Сюда являлись любители лото, местные пьянчужки, разбухшие «денежные мешки» и все остальные. Папа почти всю неделю работал: он сам вел свои дела. Нас с сестрами всему учила мама. Это она когда-то подарила мне карту Древнего Египта, с извилистой голубой линией, пересекавшей страну из конца в конец, с севера на юг. Потом я уже сама пририсовала храмы, после чего повесила карту на стену над своей кроватью. Я почему-то никогда не грезила ни Аменхотепом, ни Рамзесом — сама не знаю почему, — наверное, все дело в том, что в те годы я, как ни старалась, не могла выговорить их имена.

Эта идиллия длилась до того самого дня, когда папа как-то вечером по рассеянности забыл завернуть кран на баллоне с пропаном. А может, просто не проверил, туго ли затянута втулка. Обычная ошибка, верно?

Мы, девочки, были наверху — крепко спали в своей комнате. Родители, как обычно по вечерам, убирались в магазине. После того как все было кончено — к счастью, соседи подоспели вовремя, чтобы вытащить нас троих из дома, — пожарные и полиция сказали, что всему виной, скорее всего, было возгорание, начавшееся где-то в углу за кулером для воды. Баллон с пропаном лежал в двух шагах от него. Как бы там ни было, взрыв оказался достаточно сильный, чтобы на первом этаже дома вылетели все стекла и обрушились межкомнатные перегородки, так что в результате от всей мебели внизу уцелел только один холодильник, в котором мы обычно хранили мороженое. Мне было всего тринадцать, когда, похоронив то, что осталось от наших родителей, мы с сестрами перебрались в дом тетушки Мойры. Все понемногу наладилось. Со временем жизнь вошла в нормальную колею — но так было только до того момента, когда мы стали взрослыми и вознамерились найти свою дорогу.

Я по сей день ненавижу ездить по улице, которая ведет к этому дому, и, куда бы я ни шла, стараюсь по мере возможности обходить ее стороной. Моя прежняя спальня на втором этаже теперь превратилась в склад, куда сваливали пустые деревянные ящики; их было отлично видно даже через изъеденное солью окно. Конечно, с улицы я не могла рассмотреть, висит ли еще на стене моя карта Древнего Египта, но думаю, вряд ли. Уродливые черные пятна на фасаде дома — вот и все следы некогда бушевавшего тут пожара. С того самого дня я в рот не беру мороженого. Оно застревает у меня в горле.

Решительно повернувшись к дому спиной, я бросила взгляд на рыболовный траулер, как раз в этот момент величественно подходивший к причалу — его палуба была завалена грудами серебрившейся на солнце сельди, — потом глянула на привлекательную своей стариной городскую площадь… и снова почувствовала, как я все это ненавижу.

Не очень приятно это говорить, однако мне ни в коей мере не свойственна та ностальгия по родным местам, о которой обычно пишут в туристических буклетах. Во всяком случае, до сих пор ничего подобного я за собой не замечала. Ты, наверное, догадываешься, что я имею в виду — всю эту чепуху с ирландским праздником Весны, когда рыжеволосые красотки, гарцующие верхом на лошадях, лихо свешиваются с седла, чтобы на полном скаку принять чарку виски из рук заросшего щетиной, смахивающего на Джорджа Клуни парня в твидовой кепке и таком же жилете, пока невидимый оркестр на задах наяривает веселенький деревенский мотив. И так до тех пор, пока у вас не начинает от тошноты сводить скулы. Дерьмо собачье! Однако именно благодаря всей этой чепухе Финбару и удается до сих пор впаривать людям дома, окнами выходящие на залив, и они толпами приезжают, чтобы поселиться тут — как выясняется, зевать от скуки. Да, они приезжают сюда, из Португалии, из Голландии, в общем, со всего мира, и наш тихий, сонный, скучный городок благодаря им постепенно оживает, превращаясь в куда более оживленный и богатый, но не менее скучный город. Да, конечно, волосы у меня тоже рыжие, согласна — но как-нибудь разнообразия ради попробуйте воспылать романтическими чувствами, живя на учительское жалованье, и посмотрим, как у вас это получится.

Мне захотелось поскорее уйти. Уехать из города. Своими глазами наконец увидеть египетские пирамиды — настоящие, а не нарисованные и не созданные моим воображением. Но старшим сестрам не положено уезжать. Они не имеют права бросаться в авантюры: старшие сестры обычно твердо стоят на земле, даже если втайне и тоскуют иногда о смуглых черноволосых нахалах.

С трудом подавив в себе крамольные мысли, я села на велосипед и отправилась на Тэллон-роуд — мы договорились, что я заеду за своей младшей сестренкой Рошин, а потом мы вместе отправимся обедать к тетушке Мойре. Конечно, я могла бы не заезжать за ней, а встретиться с сестрой уже в доме тетки, но в эти дни Рошин, к сожалению, свела слишком уж тесную дружбу с крепкими напитками — бесчисленные стаканчики, которые она опрокидывала в себя, быстро сменяли друг друга, причем происходило все это безобразие в самых темных уголках и к тому же в компании с худшими представителями мужской половины города. Правда, надо отдать Рошин должное, ни одному из них так никогда и не удалось стащить с нее трусики, хотя охотников находилось немало. Уже подъезжая к ее небольшой квартирке и с трудом крутя педали, я вдруг почувствовала, как ноги у меня наливаются свинцовой усталостью.

Внутри стояла такая вонь, будто у Рошин под кроватью стошнило верблюда, а потом он заполз под нее, задохнулся от смрада, издох и после пролежал там довольно долгое время. Я вздохнула — это означало, что Рози дома. Из-под стеганого одеяла выглядывала черная копна ее волос, слышалось хриплое покашливание, стоны и ругательства — стало быть, сестренка проснулась и готова начать новый день. В седьмом часу вечера!

— Д-дай с-сигарету, пжалста, — промычала она. Я поспешно сунула ей сигарету, которую про запас стянула у Финбара. Потом, сбросив на пол груду ее одежды, всю, как на подбор, черного цвета — Рошин питала нездоровую страсть к готике, — отыскала кофеварку. Только тут я обнаружила, что ее самая большая драгоценность, ее, если можно так выразиться, единственный друг так и валяется не выключенный с прошлого вечера — вместо того, чтобы уютно забраться с ней в постель.

Слышалось тихое бормотание чьих-то голосов. Словно святые, оказавшись в раю, сплетничают, подумала я, перемывая косточки своих знакомых грешников, — и плевать им, что кто-то из нас услышит, чем они там занимаются.

Новехонький радиоприемник «ICOM IC-910H», кокетливо поблескивая зеленым глазом, примостился на захламленном столе возле гладильной доски. Черный, квадратный, новейшей модели, словом, экстра класс. Звук все еще был включен, слышалось негромкое потрескивание и шум помех, сквозь которые с трудом пробивались чьи-то голоса. Что до меня, мне это напомнило какую-то телепередачу, посвященную то ли космическим ракетам, то ли луноходам, в которой стриженные «ежиком» мужчины в наушниках радостно улыбались, когда слышали, как парни, оказавшись наглухо запертыми в консервной банке где-то на краю вселенной, оглушительно вопят: «Алло, Хьюстон, мы вас слышим!» Но для Рози это, наверное, было кусочком рая на поджаренном ломтике хлеба. Я осторожно повернула ручку, раздался негромкий щелчок, и зеленый огонек погас.

Прости, что отнимаю у тебя время, рассказывая о невинном увлечении своей сестренки, — она любила болтать с людьми, которых в глаза никогда не видела, — я упомянула о нем просто для того, чтобы показать, как мы с нею похожи: мы обе грезили о далеких берегах, правда, каждая по-своему. Но если мне достаточно было повесить на стену карту или картину, чтобы чувствовать себя совершенно счастливой, то ей для этого требовалось «настроиться на чью-то волну». Первый приемник родители подарили ей, когда Рози исполнилось семь. Она слушала его так часто, что рукоятки, которые она без устали вертела, полетели меньше чем через год. Прошло совсем немного времени, и вот она уже тратила свои карманные деньги исключительно на две вещи: на тушь для ресниц, благодаря которой смахивала на уродского панка, и на всякие прибамбасы для любительской радиосвязи. Электронную почту она презирала, называла ее исключительно «чем-то вроде шариковой ручки для детей, которые слишком ленивы, чтобы разговаривать». В чем-то она, наверное, была права, думала я. Во всяком случае, голос Рози звучал куда более чарующе, чем у любой дикторши.

А этого монстра преподнес ей кто-то из ее обожателей, и, говоря так, я совсем не шучу. У Рози их были десятки. Мужчины слетались к ней, словно мухи на мед — и не только потому, что сама она обращалась с ними, как с полным дерьмом. Это настоящее искусство, знаешь ли. Проделывать подобный фокус слишком часто тоже не стоит — если, конечно, ты не поставила себе задачу поскорее их распугать. Нет, скорее уж мужчин привлекали сплетни, ходившие о Рози по городу, которые, как ни странно, были чистой правдой, от первого до последнего слова. И правда эта состояла в том, что она никогда не спала ни с одним мужчиной. А тот немаловажный факт, что Рози могла переспорить любого, даже если была пьяна в хлам, только прибавлял ей загадочности. И к тому же она была чертовски хороша собой.

Я подергала ее за ногу. В ответ раздался хриплый стон.

— У-у-у! Явилась, чтобы издеваться надо мной, да! Училка чертова… м-мучительница хренова!

— Вставай, соня. Если ты надеешься, что я собираюсь варить мясо и чистить картошку одна, то сильно ошибаешься! Или тебе снится сон.

Из-под одеяла высунулась вторая нога. Потом ноги медленно, словно неохотно сползли вниз, и Рози наконец приняла сидячее положение. Выглядела она в точности как японская фарфоровая кукла — правда, побывавшая в лапах у шайки пьяных визажистов. Глаза припухли и покраснели, на скулах, в тех местах, где размазались румяна, рдели два ярких пятна. Губы ее кривились в хорошо знакомой мне виноватой ухмылке, о которой любой мальчишка, мужчина или старик отсюда и до Скибберина, вздыхая, рассказывал своим приятелям, даже если сама Рози не удостаивала их даже взгляда. Подобная улыбка способна обратить в прах любую империю — хотя я лично сильно сомневалась, что Рошин в состоянии понять, что я имею в виду.

В настоящее же время Рози предпочитала существовать на пособие по безработице — торчала каждый вечер в пабе Мак-Сорли, засиживаясь там до самого закрытия, и готова была пить с каждым ублюдком, кто соглашался, особо не ломаясь, поставить ей пинту. Впрочем, мозгов у Рошин всегда было больше, чем у всех нас, вместе взятых: в прошлом году она без особого труда поступила в Университет Корка и была уже на полпути к получению престижной награды за свою работу в области физики. Как ей это удавалось, уму непостижимо, особенно если учесть, что учеба отнюдь не служила препятствием к ее активной светской жизни.

Но так было лишь до того злополучного дня, когда один ублюдок, имевший несчастье быть ее преподавателем по физике, подстерег ее в университетском туалете… Чтобы оторвать Рози от него, потребовались объединенные усилия троих здоровенных мужчин. Разъяренная Рошин сломала злополучному физику ключицу, еще какую-то косточку на лице, едва не вышибла глаз и вдобавок чуть не оторвала бедняге яйца — и все это, заметьте, меньше чем за минуту, причем оружием ей послужила швабра. Нет, из университета ее, слава богу, не вышибли — но я так и не смогла понять, почему подонок, осмелившийся предложить моей сестре подобную гадость, не понес никакого наказания. Дождавшись окончания всей этой истории, Рози просто сказала им «до свидания», сделала университету ручкой, села в автобус и вернулась домой, к своему радиоприемнику. И вот уже полгода вела такую жизнь, как сейчас.

— Угу… ммм… а где мой завтрак? Надеюсь, ты про него не забыла? — промычало одетое в крохотные полосатые трусики «небесное создание». Я молча протянула Рози два намазанные медом ломтика хлеба — завтрак, который смастерила на скорую руку, а потом, пристроившись тут же на подоконнике, молча смотрела, как она слопала их, болтая ногами, как девочка… Впрочем, она и была девочка, со вздохом подумала я про себя. Пока сестра, наконец соизволив подняться с постели, рылась в ворохе одежды, разыскивая хоть что-нибудь чистое и любого другого цвета, кроме черного, я старалась заставить себя не думать о парне на мотоцикле, хотя мысли о нем преследовали меня весь день. И мне это удалось. Ну… почти удалось. Наконец Рози кое-как втиснулась в самые узенькие джинсы, которые только можно себе вообразить. Выбранный ею туалет завершали красные туфли на высоченных каблуках и длинный жакет из лакированной белой кожи. Благодаря густо подведенным глазам ее можно было принять за любимую родственницу графа Дракулы. Она уже нетерпеливо дергала дверь, а я все еще витала в облаках, мечтая о человеке, которого дала себе честное слово забыть — чем быстрее, тем лучше.

— О-о-о… замечталась! По ком страдаешь, сестренка? Неужто запала на какого-нибудь марсианина? — поинтересовалась Рози, снова ухмыльнувшись. А потом сунула в рот очередную сигарету — тем самым жестом, каким портовый грузчик, промышляющий в свободную минуту рыбной ловлей, забрасывает в воду крючок.

— Нет, — буркнула я, от души надеясь, что не особенно покривила при этом душой.

VII

Чистая случайность, что я обратила внимание на ту статью о необъяснимой и загадочной смерти.

Мы уже собирались уезжать, но, как выяснилось, Рози так давно не пользовалась велосипедом, что на нем спустили шины. Так что пока она переворачивала вверх дном свою комнату в надежде отыскать насос, я пыталась собрать с пола ворох ее курток, которые моя сестрица, являясь домой, имела обыкновение просто швырять на пол. Повернувшись к Рози спиной, я молча вешала на крючки куртки из кожи под леопарда и черные косухи в пятнах от краски, а когда мне удалось разобрать эту груду, под ней на полу обнаружилась пачка газет, скопившаяся тут за четыре последних дня. Ну конечно, закатила я глаза. Моя младшая сестра, упрямая как ослица, наотрез отказывалась читать газеты — а ведь мне стоило немалого труда подписать ее на «Южную звезду», и то лишь благодаря любезности одного из клиентов Финбара. Конечно, я рявкнула на нее, но что толку? Наша маленькая «Мисс Гениальность», не обратив на меня ни малейшего внимания, просто взгромоздилась на свой велик и молча покатила по улице. В этом была вся Рози. Я сложила газету и уже собиралась зашвырнуть ее в замусоренную комнату сестры, а потом запереть дверь.

И тут я увидела это.

Крохотная заметка, не более сотни слов, ничем не отличавшаяся от подобных драматических историй, которые мне доводилось читать уже не раз. Потому что как только тоненький ручеек туристов, прибывавших в наш город, превращался в бурный поток, увеличивалось и количество смертей, особенно в автокатастрофах. Ничего удивительного, верно? Но я обратила на нее внимание не поэтому — просто было в этой заметке нечто такое… неправильное, что ли. Мне пришлось прочесть ее дважды, прежде чем я сообразила, в чем дело. В ней чувствовалась некая тайна, что-то загадочное, что скрывалось между строк. И это сказало мне куда больше, чем сама статья.

МЕСТНАЯ ЖИТЕЛЬНИЦА НАЙДЕНА МЕРТВОЙ

Дейдре Хулиган

Бэнтри, 19 мая. Джули Энн Холланд, 34 лет, вдова, жительница Дримлига, вчера была обнаружена мертвой в своей постели. Страшную находку сделали соседи. Судя по словам полиции, она пролежала там «уже некоторое время». Как нам удалось выяснить, в последний раз миссис Холланд видели вечером в прошлую субботу на кейли,[11] который устраивался в окрестностях Клонакилти. Соседи не заметили, чтобы кто-то посторонний заходил к ней в дом, следов борьбы также не обнаружено. Вследствие этого любого, кто видел миссис Холланд субботним вечером в компании незнакомых людей, просят позвонить в офис полиции округа Макрум по телефону 026–20590 сержанту Дэвиду Каллахану. Соседи также утверждают, что незадолго до того времени, как миссис Холланд видели живой в последний раз, возле ее дома стоял какой-то мотоцикл. У Джули Холланд остался шестилетний сын Дэниел. В ночь, когда умерла его мать, мальчик был у бабушки.

— Ну, так ты идешь или как? — Моя не в меру умная сестрица начинала понемногу терять терпение: остановившись прямо посреди улицы, она сверлила меня недовольным взглядом.

Сложив газету, я затолкала ее в сумку и заперла дверь. Присоединившись к сестре, которая, не замолкая ни на минуту, продолжала ворчливо пенять мне за то, что я, как обычно, витаю в облаках, я молча гадала, как же именно умерла миссис Холланд. Судя по всему, о том, что она умерла во сне, речь не идет — потому что тогда тон, которым была написана статья, был бы совершенно другим, разве не так? А от слов «в компании незнакомых людей» по спине у меня побежали мурашки. От всего этого веяло чем-то зловещим. Почему полиция просит любого, кто заметил что-то необычное, связаться с ними? Такое бывает, только если нет никаких сомнений, что произошло убийство. И вдобавок этот мотоцикл, который заметили возле ее дома… Конечно, мотоцикл мог быть какого угодно цвета. Но что-то в глубине души подсказывало мне, что речь идет об огненно-красном. С трудом подавив дрожь, я сделала натужную попытку рассмеяться очередной шутке моей сестрицы. Через пару минут, свернув за угол, мы увидели перед собой розовый дом тетушки Мойры, «отель категории Би энд Би»,[12] как в шутку называла его Рози.

Кажется, я уже как-то говорила тебе, что набившая оскомину сказочка о счастливых юных девах, танцующих в компании эльфов и фей среди зеленых лугов нашего мирного изумрудного острова, оказалась полным дерьмом…

Потому что этим летом тут творилось кое-что похуже, чем то, что может произойти в детской сказке. А чудовища, которые таились во тьме, были куда опаснее тупоголовых шведов, обожающих носиться на своих быстроходных тачках.

Все было готово к традиционному обеду в пятницу — даже статуэтка Спасителя и то была начищена до блеска.

Я уже бог знает сколько лет не видела это окруженное сиянием лицо. Но когда мы с Рози вошли через парадную дверь двухэтажного особнячка тетушки Мойры, из окон которого открывался великолепный вид на залив, Спаситель стоял на своем обычном месте и весь сверкал и переливался, словно его только что надраили мастикой и любовно отполировали до блеска. В последний раз я видела его в таком великолепии, кажется, в тот злосчастный вечер, когда наши родители были еще живы. Один из постоянных покупателей в шутку преподнес его отцу с матерью — на счастье, — только вот счастья это им не принесло. Раскрашенная в желтый и голубой цвета статуэтка представляла собой Иисуса Христа с прижатыми к телу руками. Борода, некогда выкрашенная коричневой краской, уже облупилась, что не мешало Господу сейчас предстать во всем своем блеске и величии в свете сорокаваттной лампочки. Пластмассового Иисуса в ту страшную ночь взрывом вышвырнуло на улицу, и тетушка Мойра спасла его от участи отправиться в мусорный бак. Благоговейно стерев с него пыль, она объявила нам, девочкам, что это, мол, «благословение Господне». Потом он долго лежал в коробке у нее под кроватью, а через некоторое время она извлекла его оттуда, воинственно заявив, что статуэтка будет напоминать ей о ее несчастной сестре. Даже самые ярые религиозные придурки, которых хватает у нас в городе, от такого заявления слегка обалдели и предпочли убраться, оставив поле битвы за теткой.

Мы с Рошин, окинув взглядом дом, молча переглянулись. В последнее время Мойра, похоже, сильно сдала. Вешалку украшал выполненный в черно-белых тонах портрет старика Имона де Валера, от которого даже на расстоянии исходила аура сексуальности. Бабушки и престарелые тетушки нашего городка от него без ума. Не спрашивайте меня почему. С таким же успехом она могла остановить свой выбор на Билле Клинтоне — тот хотя бы имел хоть какое-то представление о приличиях. Портрет украшали четки. Старику бы наверняка это понравилось, решила я про себя.

— Ау, тетя Мойра! — крикнула Рози, нацепив на уста ангельскую улыбку. Точно это не ее я всего три дня назад, мертвецки пьяную, привезла в больницу, где ей пришлось промывать желудок.

— Вы сегодня что-то припозднились, мои дорогие, — ворчливо заявила Мойра, но потом улыбнулась и взяла у нас куртки. По всему дому плыл густой аромат, говоривший о том, что на кухне что-то готовилось — что бы это, черт побери, ни было. Дом, в котором выросли мы с сестрами, выказывал все признаки того, что Мойра, постепенно теряя всякий интерес к себе, все больше времени посвящает кухне. Обои, которые мы еще маленькими обожали разрисовывать, пожелтели, а возле самого плинтуса висели клочьями, словно старый дом изо всех сил старался сбросить лишний вес. В очаге на кухне давно уже не разводили огонь, мало того, всякий доступ к нему был надежно перекрыт придвинутым стулом. Я догадывалась почему с некоторых пор тетушка Мойра стала страшно бояться пожара.

— Мне суждено сгореть в огне, в точности как когда-то вашей несчастной матери, я уверена в этом, — твердила она, когда мы с Рози были тут в последний раз. После этого заявления я молча развернулась и ушла, даже не попрощавшись. Раньше тетка обожала пускать к себе жильцов, теперь же редко перебрасывалась с ними даже словом, делая иногда исключение для того, чтобы принять арендную плату или всучить кому-то из них карту здешних мест. Однако постояльцы в последнее время стали появляться редко, и не могу сказать, что у меня повернется язык их осуждать.

Впрочем, и Мойру тоже. Если кто-то и был виноват в этом, то только Гарольд.

Предательство может принять какое угодно обличье, но обманывать сорокадвухлетнюю женщину, женский век которой и без того уже близится к концу, по меньшей мере жестоко. Иной раз я даже сейчас чувствовала приторный аромат его дешевенького лосьона после бритья, сохранившийся в дальнем конце коридора на втором этаже. С момента исчезновения Гарольда не прошло и полугода, но скорость, с которой деградировала тетушка, приводила меня в ужас. Теперь она стала мыться через день и приобрела привычку с утра усаживаться у телефона и сидеть так до вечера, тупо ожидая звонка, которого, я была уверена в этом, ей не суждено дождаться, просиди она тут хоть тысячу лет. Вдобавок жесткая диета из шоколадных батончиков «Марс», на которой она сидела и о которой, как она думала, не догадывалась ни одна живая душа, уже сделала свое дело: некогда тонкая талия тетушки, которую мужчина мог, казалось, обхватить двумя пальцами (ни один из них не осмеливался это делать — просто от страха, что переломит ее пополам), уже заплыла жиром.

Еще каких-то три года назад Мойра была статной женщиной, вид которой внушал откровенную зависть ее сверстницам, а мужчины любого возраста, едва бросив в ее сторону взгляд, все, как один, принимались мечтать, как бы поближе познакомиться с очаровательной библиотекаршей. Гарольд, турист, прибывший в наш город из какого-то местечка под названием Ренселер — по его словам, это где-то к северу от Нью-Йорка — снимал в ее доме комнату под номером пять. Заплатив вперед, он сообщил, что приехал сюда порыбачить. Что можно сказать о нем? Высокий лоб, крупные, похожие на лошадиные зубы — впрочем, как у большинства американцев, заразительный смех, возвещавший о его приближении еще до того, как он успевал переступить порог комнаты, словом, очень скоро большинство местных решили, что этот тип не так уж и плох… для янки, конечно. Как-то раз он даже подмигнул мне, но без малейшей игривости. Скорее уж как старший брат, который догадывается, что особой крутостью не страдает, но ему на это наплевать. Сказать по правде, мне он нравился. Да и не только мне. Достаточно было Гарольду войти в комнату, как у всех резко поднималось настроение — в том числе и у собак, кстати.

Но наступил день, когда ему пришло время уезжать. Мы с сестрами вернулись из школы и обнаружили внизу его чемоданы, самого же Гарольда как будто и след простыл. Только потом Рози (я ведь уже говорила, что умом ее Бог не обидел) пришло в голову на цыпочках подняться по лестнице на второй этаж и приложить ухо к свежепокрашенной двери комнаты номер пять — из-за двери доносилось хихиканье, которое говорило о многом. После этого Рози кубарем скатилась вниз и, вытаращив от возбуждения глаза, сообщила нам, что Гарольд, похоже, решил задержаться. Я до сих пор помню острый укол ревности — мне вдруг стало обидно, что он остановил свой выбор не на мне.

После этого Мойра вдруг расцвела. Теперь, когда рядом был Гарольд, ее глаза, еще совсем недавно потухшие, блестели ярче, чем блики солнца на поверхности залива в погожий летний день. Она то и дело целовала его — слишком долго и слишком часто, как мне казалось тогда. К тому же на глазах у всех, и при этом ей, похоже, было наплевать, что кто-то это видит. Если же случалось, что в голову ей закрадывались нехорошие предчувствия, и лицо ее мрачнело, то Гарольд всегда оказывался рядом, чтобы развеселить ее. Они частенько сидели рядышком на диване, словно голубки, и голова Мойры лежала у него на груди. Сама я без малейших сомнений позволила Гарольду разделить с нами ответственность, легшую на наши плечи, еще когда мы были маленькими. Как-то раз в разговоре со мной он даже обмолвился, что, мол, наконец «встретил женщину, с которой рад был бы остаться навсегда». В результате мы все трое, не сговариваясь, старались не путаться у них под ногами и при каждом удобном случае выскальзывали из комнаты, чтобы оставить их наедине.

Знаю-знаю, можешь даже не говорить. Если ты не первый год живешь на этом свете, то наверняка уже слышал немало подобных историй. Впрочем, я тоже.

Потому что очень скоро одна молоденькая голландка заставила его забыть все его обещания — по-моему, ей хватило для этого пяти минут.

В тот день тетушка Мойра пораньше вернулась с рынка — ей хотелось порадовать любимого чем-то особенным — и принялась готовить обед. Она еще даже не успела поставить на пол сумки, когда услышала доносившийся из номера пятого стон. Распахнув дверь, Мойра обнаружила восхитительную картину — распаленный Гарольд, видимо вообразив себя лихим наездником, оседлал сдобную пышечку по имени Кати. Застыв на пороге, Мойра только ошеломленно хлопала глазами — в этот день на ней было яркое цветастое платье, которое она купила совсем недавно, конечно же, чтобы понравиться Гарольду. Прижав к груди туго набитую продуктами сумку, Мойра даже не сразу сообразила, что он твердо намерен довести дело до конца — и плевать ему, что она это видит. Судя по всему, «высокие технологии», которыми владела Кати, а также упругая, цвета теплого меда кожа юной голландки в его глазах перевесили шок от того, что немолодая возлюбленная застукала его на месте преступления.

— Гарольд, дорогой, попроси горничную закрыть дверь, — кокетливо проворковала нимфа. Повернув голову, она с силой обхватила руками костлявый торс американца и притянула его к себе, на мгновение приоткрыв тщательно выбритый лобок. При этом нахалка даже не удостоила Мойру взгляда. Впрочем, за нее это сделал Гарольд. Обернувшись к остолбеневшей тетушке Мойре, которая так и продолжала маячить на пороге, он тупо уставился на нее, словно желая сказать: «Ты видела эту девушку? Правда, хороша? Ну и как тут было устоять?» Только после этого Мойра очнулась и вышла из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Наверное, она плакала, когда спустилась вниз, но так тихо, что этого никто не слышал, разве что святые на небесах.

Гарольд, прихватив с собой Кати, испарился еще до вечера. Он взял только паспорт, немного наличных и дорожные чеки, которые лежали в ящике под конторкой. Мойра весь остаток дня просидела у себя в спальне, время от времени стуча по голове кулаком. Записки Гарольд не оставил.

И вот теперь, когда рядом не осталось никого, кто мог бы вдолбить хоть капельку здравого смысла ей в голову, когда с ней случался очередной приступ мрачной меланхолии, экстравагантные идеи, которые и до этого частенько приходили ей на ум, получили возможность вырваться наружу и расползлись по дому, точно голодные змеи из разбитого кувшина. Только на этот раз мы почему-то чувствовали себя на редкость неуютно. Пластмассовый Иисус на видном месте — это еще полбеды! Теперь с Мойрой случались вещи и похуже. Пока мы с Рози пробирались по коридору в сторону кухни, вдруг обратили внимание, что все пейзажи со стен куда-то исчезли, словно корова языком слизала. Ни живописных озер, ни каменных замков с мирно пасущимися оленями. Вместо них наша тетушка накупила кучу статуэток разных святых и расставила их повсюду: фигурки из белой пластмассы выстроились длинной цепочкой вдоль коридора наподобие замковой стражи. Можно было подумать, Войско Господне может нагрянуть сюда в любую минуту. В походке тетушки тоже чувствовалось что-то новое — какая-то незнакомая беспокойная энергия. Я догадывалась, что с ней вот-вот случится еще один «эпизод» — если, конечно, я не сумею этому помешать. К сожалению, Рози и в голову не приходило мне помочь.

— А что, монашки в этом году решили пораньше устроить рождественскую распродажу? — ехидно хмыкнула Рози, обращаясь к тетушке. Она высказала только то, что и без нее крутилось у меня в голове… в голосе сестры слышались елейные нотки, но в моих ушах он прозвучал, как глас боевой трубы, призывающей воинов к битве.

— Пошли, девочки, пошли. Садитесь и ешьте, — отозвалась Мойра, явно давая понять, что настроена мирно. По губам ее скользнула тень улыбки — в точности как в нашем детстве. Она провела нас в комнату, в которой когда-то давно посреди массивного стола из красного дерева стояли сверкающие бокалы с дамастовыми салфетками, так туго накрахмаленными, что из-за них мы не видели друг друга. Теперь поверхность стола покрылась щербинками, дамастовые салфетки сменились бумажными, с эмблемой риелторской конторы Финбара, а бокалам, судя по их виду, явно доводилось видеть лучшие дни. Источник запаха, который я почувствовала еще на пороге дома, стоял прямо на изношенной до дыр льняной скатерти — бледные серые кусочки мяса, высовываясь из кастрюли, словно чтобы глотнуть свежего воздуха, напоминали тюленей, нежащихся на берегу под жаркими лучами солнца. Я брезгливо сморщилась — овощи выглядели так, словно померли еще до того, как их внесли на кухню. Картошка, как и следовало ожидать, разварилась до такой степени, что превратилась в какое-то месиво, а Мойра — тоже как обычно — молча забрала у меня из рук пакет со свежими овощами и без единого слова сунула его куда-то в угол. Обед в пятницу всегда был ее собственным шоу, тем более что приходили мы к ней только по пятницам.

Мы с Рози уселись за стол — я украдкой не спускала с нее глаз, просто на всякий случай, вдруг ей опять придет в голову бросить вызов судьбе — или мне. Проказливая улыбка, кривившая ее губы, в сочетании с этим ее жутким готическим макияжем придавала Рози что-то бесовское. Вдруг взгляд сестры упал на диван, придвинутый почти вплотную ко второму очагу, — словно тетка уже заранее приняла все необходимые меры, чтобы не дать Санте пробраться в дом. Только угрожающий взгляд, которым я пригвоздила Рози к месту, помешал ей отпустить одну из тех ехидных шуточек, которые постоянно рождались в ее голове.

Третий стул оставался пустым. Ифе опять не пришла. Как обычно.

Единственная причина, почему я до сих пор не сказала о ней ни слова, состояла в том, что Ифе всегда была сильной — сильнее, чем любая из нас. Они с Рошин близняшки. Рози была похожа на нее как две капли воды — если, конечно, не считать одной маленькой детали: ни один нормальный человек никогда не смог бы перепутать их, даже когда обе лежали еще в пеленках. Потому что если Рози постоянно окружала аура расчетливой агрессивности, что еще больше подчеркивала жирная черная подводка для глаз, то от Ифе просто веяло какой-то сказочной чистотой и непорочностью. Помнишь, раньше я уже упоминала Ирландскую Весну, праздник, безупречный с точки зрения коммерческой выгоды? Что-то подобное представляла собой и Ифе — это был имидж, который она создала для себя, ее коронный трюк. Только вместо воющих ирландских волынок и трилистника[13] в качестве саундтрека к своей жизни сестра выбрала нечто другое: она играла дэт-метал[14] в компании с каким-то парнем, немцем, который обычно «зажигал» так, что едва не сгорал сам там же, на сцене. Ифе сама шила себе платья, неизменно выбирая для этого ткань с крупным цветочным рисунком, под которые всегда надевала босоножки на босу ногу. Сестра постоянно ходила босой — зимой и летом. Она, единственная из нас троих, унаследовала от мамы ее жизнерадостное убеждение: «Вот увидишь, завтра утром все будет хорошо». Это действовало на мужчин не менее убийственно, чем неизменная мрачность Рози — на парней, у которых в носу колец было вдвое больше, чем на пальцах. Все дело в том, что если Рози с ее демонической внешностью и богемными привычками всегда твердо придерживалась принципа никогда не вступать в близкие отношения с противоположным полом, то ее близняшка в этом смысле отнюдь не намерена была, сложа руки, смирно сидеть на заднем сиденье автобуса — надеюсь, ты понимаешь, на что я намекаю.

Когда страховая компании по достижении нами совершеннолетия (я намеренно употребляю этот термин, поскольку дело касается Рози) выплатила каждой из нас ее долю страховки за сгоревший дом, Ифе тут же приобрела старый зеленый «мерседес», такой, знаешь, с фарами в виде восьмерки, и основала свою собственную компанию по прокату такси. Доходов едва хватало на платья в стиле хиппи, но ее это, по-моему, мало волновало. И хотя ей постоянно намекали, что молоденькой девушке разъезжать по дорогам в полном одиночестве попросту небезопасно, Ифе, поправляя коврик на водительском сиденье, только смеялась в ответ. Под сиденьем она держала старый отцовский карабин, заряженный и в полной боевой готовности. Выглядел он устрашающе, тем более что металл после пожара потускнел и цветом стал напоминать старую медь. «Посмотрим, как им понравится это», — шутила она, намекая на тех, кому могла прийти в голову мысль обидеть ее. На губах ее при этих словах появлялась широкая улыбка.

За год до всех этих событий Финбар уговорил ее купить довольно ветхий полуразвалившийся каменный коттедж, находившийся где-то у черта на рогах, прямо посреди поля, возле деревушки с поэтическим названием Эйрис. Поселившись в нем, вы могли до полного обалдения любоваться овцами, с кротким видом щиплющими траву вдоль дороги, и целыми полями ирисов, благодаря которым после дождя весь мир вокруг вас окрашивался в желтый цвет. Крыша коттеджа протекала, но Ифе он был по душе. Иногда, приехав к сестре без предупреждения, я видела, как она стоит среди деревьев, в своих высоких грубых ботинках и шортах, и с закрытыми глазами наслаждается всем этим… будто разговаривает с цветами и птицами. Тогда я молча уходила, чтобы не мешать ей, потому что вся эта сцена выглядела такой естественной… такой умиротворяющей. А иногда я просто завидовала сестре.

— Господи, я такая голодная! Как зверь! Могла бы с радостью сгрызть даже жилистую задницу какого-нибудь фермера!

Обернувшись, мы увидели Ифе — ухмыляясь, она ворвалась в гостиную и плюхнула между тарелками какой-то непонятного вида кекс, а потом и сама уселась за стол. При этом она попутно расцеловала тетушку в обе щеки, причем с таким пылом, что Мойра даже на мгновение забыла сделать вид, что по-прежнему оплакивает измену своего неверного возлюбленного. Сев за стол, Ифе весело подмигнула нам с Рози. Как обычно, присутствие Ифе моментально поставило крест на всех попытках тетушки придать обеду траурный оттенок, чтобы самой, естественно, изображать невинную жертву. Яркое, в крупный зеленый горох платье Ифе просто резало глаз — засмотревшись на него, мы на мгновение забыли даже о висевшей над дверью иконке Божьей Матери, залитой сиянием неоновых лампочек.

— Ифе, может, ты прочитаешь благодарственную молитву? — кротко попросила тетя Мойра, и Ифе, как всегда пребывавшая в благодушном настроении, послушно склонила голову.

— Отец наш, — на автопилоте забубнила она, машинально повернув голову в сторону статуэтки Создателя. Такая привычка у всех нас выработалась с годами. — Благослови эту пищу и людей в этом доме, чтобы бы могли наслаждаться тем, что Ты, в неизреченной милости Твоей, посылаешь нам. — Быстрый тычок локтем, который я дала Рози, заставил сестру молитвенно сложить руки и поднять густо накрашенные, как у всех «готов»,[15] глаза к небу.

— Аминь, — елейным тоном пробормотала Мойра, после чего принялась раскладывать по тарелкам жутковатого вида, лишенную даже намека на вкус, еду.

— Интересно, это когда ж Богоматерь обзавелась такой иллюминацией? Прямо Лас-Вегас, ей-богу! — брякнула Рози прежде, чем я успела ей помешать. Тетушка Мойра болезненно вздрогнула, по лицу ее пробежала судорога. Пробормотав что-то невнятное, что, мол, нужно подрезать еще хлеба, она поспешно удалилась на кухню.

— Заткнись, идиотка! — прошипела я. — Эй, ты слышишь меня, ночная бабочка? Прикуси язык и оставь это дерьмо при себе! — Лицо Рози под толстым слоем белой, похожей на сахарную, пудры чуть заметно порозовело. Она недовольно передернула плечами, но промолчала — тем более что в эту минуту на пороге, держа в руках корзинку с черствыми булками, которые если и были свежими, то никак не меньше недели назад, появилась Мойра.

Ифе пережевывала пищу с таким благодушным видом, будто ничего вкуснее сроду не ела, она умудрилась даже похвалить «изумительный аромат» тетушкиной стряпни. Расчувствовавшись, Мойра вскочила из-за стола и запечатлела благодарный поцелуй на свежевыбритой голове племянницы — светлый бобрик на голове Ифе делал сестру похожей на молоденького анемичного новобранца.

— Простите, что опоздала, — пробормотала Ифе. Ущипнув Рози за коленку, она подложила себе на тарелку еще немного этой отвратительной тухлятины, которую тетушке было угодно называть мясом. — Но буквально пару минут назад меня едва не сшиб какой-то чокнутый мотоциклист, представляете? Блин, едва успела отпрыгнуть в сторону!

— Детка, следи за своим языком, — машинально пробормотала Мойра, правда, с улыбкой. Впрочем, мы давно уже догадались, что Ифе была ее любимицей.

— Ой… Да, конечно! Прости.

— Так что ты там сказала о мотоциклисте? — поинтересовалась я самым равнодушным тоном, который только была в состоянии изобразить. Но при этом заметила, как Рози, по-птичьи склонив на плечо голову, с подозрением уставилась на меня.

— Он пролетел на своей пукалке мимо кладбища Святого Финнеаса, да еще гнал так, будто ему вставили пистон в задницу. — Ифе, прожевав, бросила взгляд на свои розовые «гады».[16] — Симпатичный сукин сын, надо признать.

Как ты можешь догадаться, спрашивать, какой марки был мотоцикл, не имело ни малейшего смысла.

— Куда он ехал, ты случайно не заметила? — спросила я.

— Ну-у… судя по направлению, в ближайший паб. А почему ты спрашиваешь?

— Просто спрашиваю. Вроде бы для этих бельгийских недоумков, банкиров, каждый из которых воображает себя Марлоном Брандо, еще не сезон. — Штука в том, что каждый год в наш городок, словно мухи на мед, слетались немолодые уже мужчины, все, как на подбор, с дублеными, морщинистыми лицами и молодыми женами, оставляли тут горы наличных, а иногда, случалось, и голову. У местной гарды с такими всегда было полно хлопот — приходилось проводить расследование, ну и все такое. Я надеялась, что даже Рози купится на эту мою выдумку.

— Да, для них еще слишком рано, — коротко пробормотала она, с меланхоличным видом жуя кусочек брокколи, выварившийся до цвета застиранной тряпки. — Эти появятся только в июле.

— О, нет-нет, это был молодой парень, а совсем не старый проказник, — продолжала Ифе. В глазах ее вдруг появился хищный блеск. Только позавчера, судя по ее словам, ей пришлось везти одного бывшего футболиста в аэропорт в Шэнноне. Насколько я могу судить, бедняге так и не суждено было добраться до аэропорта. Вместо этого он провел ночь в ее коттедже и — опять-таки насколько я поняла по ее словам — до сих пор продолжал расточать там свое обаяние. — Этому на вид самое большее около тридцати.

— Ах-ах, сколько мужчин — и всего одно-единственное такси, — вздохнула Рози.

— Только не начинай! — грозно предупредила Ифе. На моей памяти это был первый раз, когда ее благодушие дало трещину.

— Как насчет десерта? — вмешалась тетушка Мойра.

Было уже около десяти, когда Мойра наконец, хоть и с неохотой, позволила нам уйти, предварительно взяв с нас слово, что мы придем на будущей неделе. Небо, над заливом отливавшее зеленым, по-прежнему сулило скорое наступление лета. Рыбаки, вытащив лодки на берег, складывали в них весла. Именно в этот момент, кажется, я и поняла наконец, что почти влюбилась в свой родной город. А потом это чувство исчезло так же внезапно, как и появилось.

— Зайдем куда-нибудь, выпьем пинту-другую? — предложила Рошин. — По-моему, еще слишком рано, чтобы терзать мужчин.

— Согласна, — кивнула Ифе, стащив с себя камуфляжную куртку, украшенную изображением смешного маленького человечка, гонявшегося с сачком за бабочками. С залива налетел теплый ветерок. — А что скажут на это старшие?

— Только не сегодня. Я выпью с вами, но в следующий вторник, идет? — ухмыльнулась я. Господи, как же я любила их обеих, хоть и понимала, что с этой парочкой еще работать и работать.

Близняшки заговорщически переглянулись и хором спросили:

— Ладно, тогда где встречаемся: у О'Хэнлона или у Мак-Сорли?

— У Мак-Сорли, — ответила я, ухватившись за руль велосипеда — точь-в-точь ангел Тьмы. И показала им средний палец.

Вечер пятницы… Это означало, что нам опять предстоит битва за глоток свежего воздуха.

Рыбаки в своих толстых грубых свитерах и высоких ботинках толпились у стойки бара, горстями доставая из карманов наличные, чтобы заплатить за густые, с фруктовым запахом напитки, названия которых ни один из них не знал. Двое парнишек из Испании в одинаковых темных очках вопили, что кто-то стащил их рюкзаки, пока Клер, официантка, не велела им утихомириться и посмотреть за барной стойкой, куда она спрятала их на всякий случай. Это местечко было чересчур «ирландским», во всяком случае для человека с таким тощим кошельком, как у меня, зато оно находилось в самом центре города, да и выпивка тут была отменная. Гравюры и эстампы в коричневых тонах с изображениями славного прошлого Каслтаунбира украшали пожелтевшие от сигаретного дыма стены. На них можно было увидеть контрабандистов эпохи «сухого закона» в штормовках, добровольцев ИРА[17] в фетровых шляпах с винтовками, украденными у британской армии, а еще тут висели фотографии моих учеников, получающих из рук мэра приз — за то, что не утонули во время ежегодной регаты, так я понимаю. Еще на стене красовалась деревянная модель гарпуна, а чуть дальше висел телевизор, по которому, как правило, показывали регби.

Мои сестрицы уже успели пробраться в самую толпу и успешно морочили голову компании молодых норвежцев, так что те согласились освободить для нас место в самом конце стола, за которым сидела их компания — собственно говоря, это был единственный укромный уголок во всем заведении. С трудом удерживая в руках три пинтовые кружки, я проталкивалась сквозь плотную толпу, когда среди массы чужих лиц вдруг мелькнуло одно, показавшееся мне знакомым. И сразу же исчезло в толпе. Я как раз пыталась вспомнить, где я могла видеть его, когда Рози, привстав, издала такой оглушительный вопль, что с легкостью перекрыла бы даже пожарную сирену.

— Эй, бабуля, — вопила она, — рули сюда! Крошке пора принять лекарство! И пожалуйста, побыстрее! В этом столетии, не в следующем!

— Да уж, имей жалость, умоляю тебя, — присоединилась к ней Ифе и потянулась за кружками — к вящему удовольствию молодых норвежцев, давно уже вытягивающих шеи, чтобы хотя бы краешком глаза заглянуть ей за вырез.

Расхохотавшись, я грохнула тяжелые кружки на стол, едва не расплескав пиво. Рози умудрилась прикончить содержимое своей еще до того, как ее сестра успела пригубить. Я еще только собиралась сесть, когда вдруг услышала голос, который — как я дала себе слово — ни в коем случае не должна вспоминать. Прозвучав будто бы из ниоткуда, он сотворил чудо, потому что весь остальной мир вдруг разом перестал существовать: мрачные выпивохи, довольные туристы, музыкальный ящик, из которого лилась музыка, — весь этот шум и гвалт мгновенно исчезли, и остался только он. Едва сообразив, откуда доносится голос, я уже знала, кому он принадлежит.

Джим, окруженный компанией, неторопливо потягивал свой «Гиннесс».

— Милые дамы, храбрые джентльмены и достопочтенные гости этого достойного заведения, — объявил симпатичный парень, оседлавший высокий табурет в укромном уголке неподалеку от туалета. На нем была та же самая потертая кожаная куртка, только волосы он стянул на затылке, так что теперь они уже не закрывали его лицо — лицо, которое преследовало меня с самого утра. — Меня зовут Джим Квик, иначе говоря, Джим Шустрик, хотя, случалось, меня называли и похуже… а иногда и получше. Нынче вечером, в лучших традициях бессмертных ирландских сказителей seanchai,[18] я предлагаю вашему вниманию историю о любви, печали и опасности. А потом я пущу шапку по кругу, чтобы вы могли звонкой монетой выразить свою благодарность.

Последним, кто предлагал нам нечто подобное, был тип лет шестидесяти — жирный и с огромной бородищей, которая, как он, наверное, считал, придавала всему его облику необходимый колорит. Тогда его аудитория состояла из двух забулдыг. Что ж, в этом смысле Джиму повезло больше.

Уже изрядно подогретая толпа разразилась одобрительными криками.

— Давай, парень, рассказывай! — орал капитан рыболовного траулера, который так спешил промочить глотку, что даже не успел переодеться. — Валяй!

Сидевшая возле него молоденькая англичанка оглушительно заулюлюкала и в порыве энтузиазма наполовину стащила с себя майку.

А я? Я просто сидела и смотрела на него во все глаза. И ничего не могла с этим поделать.

— Мы, seanchai, составляем древнее братство сказителей, но лишь немногие из нас дожили до нашего времени. Поэтому мы вынуждены кормиться от щедрот тех, кто нас слушает, — продолжал Джим, обводя своими янтарными глазами обступившую его толпу, в которой не было ни одного хмурого или недовольного лица. — Это длинная история, и сегодня вечером я смогу поведать вам всего лишь первую, ее главу. Остальное расскажу в других городах. Но если, когда я закончу, вы вдруг почувствуете, что вам понравилось то, что вы услышали, то вон там сидит мой приятель, с которым вы всегда сможете договориться насчет продолжения. — Джим ткнул пальцем в сторону барной стойки, в конце которой на высоком табурете сидел смуглый молодой человек с азиатскими чертами лица. В руке он держал стакан содовой — я машинально отметила, что воротник его ковбойской куртки был поднят, словно парень старался скрыть лицо.

— С тобой все в порядке? — вдруг спросила Ифе, шаря глазами по моему лицу.

— Да все нормально с ней, не переживай! — заявила Рошин, похлопав меня по руке с истинно сестринской нежностью — чуть преувеличенной, как я тогда решила. — Просто наша старушка получила наконец то, за чем пришла. Так мне кажется, — хмыкнула она.

Я так засмотрелась на Джима, что даже не потрудилась обернуться и дать ей пинка. Впрочем, я была не единственная — Брона, которая на днях пошла работать в местную гарду и, как все новички, горела желанием отличиться, не сводила с Джима глаз, на ее скулах алели два ярких пятна. Каждый раз, увидев ее, щеголяющую в своей новехонькой форме с нашивками, мы с сестрами простодушно удивлялись — неужели это с ней мы когда-то играли в куличики, в те далекие дни, когда все четверо были еще слишком малы, чтобы, не шепелявя, выговорить: «Ах, да заткнись ты, Брона, ну сколько можно?!» Уже в те годы, в песочнице, она с удовольствием командовала нами, так что, думаю, в полицейском участке за столом чувствовала себя как нельзя более на месте. Зато сейчас… Кусая ногти, она не отрываясь смотрела, как Джим погружается в лучи будущей славы. Мать маленькой Мэри Кэтрин Кремин, толстушка, в которой было никак не меньше двух сотен фунтов весу, даже на мгновение оторвалась от своих чипсов с сыром, которые с остервенением запихивала в рот, и уставилась на одинокую фигуру посреди зала с таким видом, точно хотела ее съесть.

Не знаю, сколько времени мне еще осталось, но сколько бы ни было — я никогда не забуду тут тишину, что установилась в зале, когда Джим дал знак, что собирается начать свой рассказ. Потому что в каком-то смысле это стало последним мгновением, когда мы с сестрами еще пребывали в мире с самими собой. Единственным звуком, нарушавшим тишину, был слабый шорох, исходивший от стоявшего возле двери рыбного садка.

Джим, встав со стула, стащил с себя куртку и обвел взглядом окутанную сигаретным дымом толпу. А потом вышел на свет, поднял руки и слегка взмахнул ими — в точности как дирижер, подумала я.

— А теперь закройте глаза и попытайтесь представить себе семью, в которой поселилось зло, — начал он.

VIII

— Некогда, в старину, в далекие времена, поблизости от того места, где мы сейчас собрались, стоял замок с пятью высокими башнями, — нараспев проговорил Джим, и звучный голос его, пролетев над притихшей толпой, эхом отозвался в самом дальнем углу зала. — Никто уже не помнил, когда был построен этот замок, потому что, когда он превратился в руины, не осталось ни одного камня, способного поведать эту историю. Он мог стоять там, где сейчас парковка, а мог возвышаться и среди поля, к востоку от города. Старики, рассказавшие мне его тайну, умерли почти два века спустя после того, как замок пал во время осады, но кто стал причиной этому, никто уже не помнит. Были то иноземцы или предатели, впустившие захватчиков за гранитные, покрытые мхом стены, сейчас уже трудно сказать. Ворота замка были из массивного дуба, выкрашенного в черный цвет, и, когда их открывали, казалось, стены разевают рот, готовясь поглотить любого. Всякие раз, когда ворота собирались открыть, раздавался звук труб, предупреждающий всех, и людей, и зверей, и всякую тварь, чтобы держались подальше, ради собственного же блага. Потому что это означало, что люди из клана Ua Eitirsceoil намерены выехать из замка, бряцая оружием и сидя верхом на своих могучих боевых лошадях.

— А у этого замка было имя? — не выдержала Брона, напрочь забыв о еще нетронутой пинтовой кружке, стоявшей перед ней на столе. Ее подбородок с ямочкой прятался в складках новехонькой формы — девушка опустила голову, можно было подумать, что она стесняется. Но только до тех пор, пока вы не видели ее глаза, потому что они сияли так, что ни о каком смущении и речи не шло. С таким же успехом Джим мог читать ей телефонный справочник — готова поспорить на что угодно, она и тогда слушала бы его, открыв от восхищения рот.

Джим сделал вид, что не заметил, что его перебили. Кое-кто из завсегдатаев смерил Брону неодобрительным взглядом — в ответ она притворилась, что никак не может справиться с «молнией» на форменной куртке. Потом рассказчик взял кружку с пивом, неторопливо поднес ее ко рту, сделал томительно долгий глоток и кивнул. Прядь черных волос упала ему на лоб. Краем глаза я заметила, как Ифе вдруг заморгала, по-видимому узнав наконец человека, который до такой степени не был похож на всех, кто ей встречался до этого дня. Я вновь почувствовала острый укол ревности. А ведь эта история еще только началась!

— Название замка, если верить тому старику, который и рассказал мне всю эту историю, много лет подряд принято было произносить только шепотом… Местные называли его Дун ан Бхайнтригх, Крепость Вдовца. Видите ли, правитель, король Стефан, горько оплакивал смерть любимой жены, именно поэтому он и повелел выкрасить ворота замка в черный цвет — цвет могильной плиты, под которую положили его королеву. Тогда ей не было еще и девятнадцати лет: она умерла, подарив королю двух сыновей-близнецов. Король Стефан все еще правил и замком, и полями и лесами, окружавшими его со всех сторон, хотя к этому времени ему уже стукнуло шестьдесят, а кое-кто говорил, что и гораздо больше. Но даже волкам, которые иногда, расхрабрившись, осмеливались подбираться к самым стенам замка, где были выставлены караулы, вскоре стало понятно, что лучше держаться подальше, когда старый король обходит дозором свои владения — он неторопливо шел вдоль парапета, длинная борода его спускалась почти до самой земли, а перед ним, словно драгоценную реликвию, всегда несли изодранный в клочья лоскут черной одежды. Стон, похожий на вой, срывавшийся с уст короля, заставлял хищников, прятавшихся в непроходимом лесу, корчиться от боли и ярости. Потому что король хоть и старел, но мудрость его с годами все возрастала. Любовь и печаль все эти годы жили в его сердце, точно озимые под толстым слоем снега. Он был так стар, что уже ничего и никого не боялся. Даже самые преданные его воины поговаривали, что скоро замок падет, потому что к этому времени от прошлой славы Стефана уже ничего не осталось.

Сыновья старого короля, Оуэн и Нед, вскоре стали взрослыми, пришла пора им защищать свои владения и старика-отца. Это было время, когда война, охватившая почти всю Ирландию, подступила уже к самому Мюнстеру и катилась сюда, к западному Корку.

Это был тысяча сто семьдесят седьмой год, и победоносные армии норманнов и англичан, хлынув в Ирландию, за последние семь лет уже успели захватить Ольстер, Лейнстер и даже Коннахт. Заварил всю эту кашу правивший в Лейнстере король Дермот Мак-Мюрроу, а произошло это в тысяча сто шестьдесят восьмом году, когда его лишили престола и ему пришлось отправиться на другую сторону Ирландского моря, чтобы умолять о помощи. Правивший тогда в Уэльсе барон норманнского происхождения по имени лорд Ричард де Клэр, второй эрл Пемброк, которого прозвали «Могучий лук», был более чем счастлив протянуть ему руку помощи, а заодно и наложить свою лапу на пока еще свободные территории.

Так началось англо-норманнское нашествие.

Конечно, на этом история не закончилась. Потому что власть так же изменчива и непостоянна, как лесной пожар.

Местные правители тут же восстали, а появившиеся словно бы из ниоткуда могучие ирландские бароны стали представлять реальную угрозу для английских правителей, которым с трудом удавалось сдерживать их напор. Следующие два столетия длились ожесточенные войны: ирландские короли сражались с норманнскими завоевателями, а ирландские бароны вдобавок еще воевали между собой. Обескровленную страну раз за разом перекраивали заново, старые карты уже никуда не годились. Военные союзы распадались еще быстрее, чем заключались. И только самые могучие и безжалостные и самые мудрые и дальновидные могли в вечер битвы вновь поднять свои знамена перед военными шатрами.

Но сколько ни длилась война, ни одному завоевателю так и не удалось проникнуть за стены замка, который звался Дун ан Бхайнтригх.

— Мне нужен добрый меч и доспехи, отец, — потребовал Нед в день своего семнадцатилетия. Это был год, когда войско норманнского барона Майлса де Когана прокатилось по Восточному Корку, захватывая и уничтожая все на своем пути и не встречая почти никакого сопротивления. Вскоре оно должно было оказаться у стен замка, чтобы взять его штурмом. Де Коган призвал под свои знамена лучников из Уэльса и конных ратников из Франции. У них не было недостатка ни в оружии, ни в снаряжении, ни в припасах, а волосы их военачальника были аккуратно подстрижены и уложены. Он не знал страха, кроме одного — что явился слишком поздно, чтобы после очередной блестящей победы основать на этих прекрасных землях графство, эрлом которого он твердо вознамерился стать.

Нед, гораздо более смелый, чем его застенчивый и неуверенный в себе брат Оуэн, получил от отца то, что требовал, — возможно, потому, что его отец чаще прислушивался к голосу призрака давно умершей жены, чем к голосу живого сына. Итак, на рассвете Нед выехал из замка навстречу врагу, а ростом он тогда был уже пять футов шесть дюймов.[19] На тот случай, если вы не поняли, заранее скажу, что Нед отнюдь не мечтал о победе, которая покроет его имя славой. Единственное, чего желал молодой принц, это отстоять свой замок; к тому же он знал окружавшие его леса как свои пять пальцев и ориентировался в них куда лучше, чем пришлые норманны. Сидя верхом на черном боевом коне, принадлежавшем еще его отцу, со своими развевающимися огненно-рыжими волосами и бесстрашным лицом, он выглядел настоящим предводителем, а за ним по пятам двигался отряд, состоявший из лучших воинов клана Ua Eitirsceoil, и под копытами их боевых коней стонала и содрогалась земля.

Но кое-кто не последовал за ним, а остался за стенами замка.

Быть братом-близнецом храбреца вовсе не значит обладать таким же мужеством. Когда рослый йомен кликнул в замке клич, призывая всех, кто мог носить оружие, присоединиться к отряду Неда, чтобы дать отпор врагу, Оуэн малодушно укрылся в спальне. Затаившись там, чтобы его не заметили, и стиснув до боли кулаки, Оуэн смотрел из окна, как знамя его брата полощется по ветру, и был не в силах даже шевельнуться. В этот момент он ненавидел собственную трусость даже сильнее, чем собственного брата, который смог пересилить свой страх и встретить опасность лицом к лицу. Когда же он, уже ближе к вечеру, нашел наконец в себе силы показаться на стенах замка, даже прачки презрительно поворачивались к нему спиной, хотя он и делал вид, что просто проспал и поэтому, мол, не успел присоединиться к отряду. Его собственный отец, стряхнувший с себя оковы прошлого, только молча смотрел на него, не произнося ни слова. Потом, от стыда низко повесив голову, король Стефан молча прошел мимо сына, не обращая внимания на то, что тот бросился вслед, умоляя отца о прощении.

Когда на землю спустились сумерки, далеко-далеко, за лесом, раздалось громкое бряцание боевых мечей. С кем бы ни встретился Нед, о помощи он не просил.

Оседлав единственную лошадь, которая еще до сих пор оставалась в конюшне, Оуэн решился наконец выехать за ворота замка — он скакал к лесу, яростно рубя воздух мечом, который был едва ли не вдвое больше его самого. Но если его брат каждый день упражнялся с оружием, выходя один на один с тремя воинами из числа самых лучших в отряде его отца, то Оуэн предпочитал проводить время в городе — переодетый, он с утра до ночи просиживал в пивных. А стоило ему только увидеть хорошенькое девичье личико, как он вытаскивал из-под плаща свою лютню, настраивал ее и принимался петь. Конечно, местные отлично знали, кто он такой, и смотрели на его причуды сквозь пальцы, даже когда Оуэн пытался выдать себя за заезжего менестреля. Но случалось и так, что девушки возвращались из замка только на следующий день, да и то под вечер, и их глаза говорили о том, чего не осмеливались выговорить уста. Ходили слухи, что Оуэн заставлял их проделывать такие вещи, о которых ни одна из них не решалась признаться даже на исповеди.

Небо потемнело, набухшие дождем тучи спустились так низко, что самые высокие из деревьев воткнулись кронами в их мягкие подбрюшья. То и дело оглушительно громыхал гром, а ослепительные молнии вонзались в землю прямо под копытами его коня, едва не задевая гриву, так что принц даже чувствовал запах паленой шерсти. Испуганный конь, мотая головой, упирался, но Оуэн безжалостно гнал его вперед.

Не успел он въехать в лес, как звуки битвы, разносившиеся далеко по всей округе, внезапно изменились. Крики и вопли побежденных, умоляющих о пощаде, стихли. А на смену им пришел негромкий хор совсем других, первозданных голосов.

Теперь Оуэну стало не по себе. Лес обступил его со всех сторон. Ему слышалось нечто похожее на шорохи, треск и перешептывание — казалось, даже деревья оборачиваются, чтобы посмотреть на него, пока он пробирается между ними по следу, оставленному копытами коней, едва различимому в темноте даже в свете факела, который он держал в руке. Внезапно между деревьями замерцали горевшие янтарем парные огоньки, и Оуэну едва не сделалось дурно. Он хорошо знал, что с тех пор, как в стране шла война, поголовье волков в окрестных лесах увеличилось едва ли не вдвое, да и неудивительно, ведь теперь все охотились за норманнами, а не за волками. Иной раз Оуэну приходило в голову, что звери, отлично понимая, что людям сейчас не до них, напрочь забыли о страхе. Низкий, угрожающий, многоголосый вой преследовал его по пятам все то время, пока он пробирался к знакомой с детства поляне. Дорогу эту он знал наизусть и мог бы найти ее с закрытыми глазами — ведь они с Недом часто играли тут, сражаясь деревянными мечами до тех пор, пока один из них — обычно это был Оуэн — отшвырнув меч в сторону, не начинал вопить от боли.

Именно здесь перед его взором внезапно открылось ни с чем не сравнимое зрелище, заставившее весь его гнев померкнуть. Крик застрял у Оуэна в горле.

Нед загнал кавалерию противника в ловушку.

Выслав вперед небольшой отряд верховых, он дал им приказ увлечь за собой большую часть вражеской армии, чтобы завести их в такое место, откуда им не удастся выбраться. Не зная местности, изобиловавшей тайными тропами и укромными местами, норманны приняли бой и угодили в ловушку — они кинулись в погоню и опомнились, только когда их лошади стали по самое брюхо увязать в жирной грязи — в болоте, со всех сторон окруженном лесом. Под его темным куполом валлийские лучники растерялись и, утратив ориентацию в пространстве, мгновенно перестреляли своих же собственных командиров. Пешие ратники, сопровождавшие отряд Неда, быстро покончили с оставшимися в живых врагами — поднырнув под брюхо лошади, они одним коротким ударом меча вспарывали ей живот, а после приходила очередь и всадника, душа которого расставалась с телом в тот момент, когда его роскошная, сделанная вручную в самом Париже, кираса с грохотом ударялась о землю. Теперь в лесу стоял один сплошной непрекращающийся стон — казалось, это стонет сам лес, — а кровь впитывалась в землю быстрее, чем дождевая вода.

Оуэн, натянув поводья, выжидал удобного момента. Если он появится сейчас, то из-за его утренней нерешительности Нед и остальные станут считать его трусом. Спешившись, он бесшумно растянулся на траве и молча смотрел, как его брат, припав к шее великолепного черного жеребца, поверг на землю валлийского полковника прежде, чем тот успел выхватить из ножен свой меч. Бедняга даже не сообразил, что произошло, когда меч Неда вонзился ему в грудь и серые глаза валлийца закрылись навеки. Обтерев окровавленное лезвие о траву, Нед обернулся в поисках новой жертвы.

И тогда небо, казалось, сжалилось над трусом.

— Принц Нед! — раздался крик одного из ирландцев. — Они пытаются зайти нам с флангов!

Небольшая группа валлийских лучников прорвалась через лес с левой стороны, их туники изорвались в лохмотья об острые шипы терновника, но в их лицах не было и тени страха. Прокладывая кровавую дорогу через строй только что вкусивших сладость победы ирландцев, они пронзительно завывали, точно обезумевшие банши.[20]

Именно в этот момент, сообразив, что это его единственный шанс, Оуэн вскочил на ноги.

Ирландцы, стоя спиной, не могли видеть, что в этот момент происходило на самом дальнем конце поляны. Кроме того, большая часть факелов уже валялась на земле — шипя и разбрасывая вокруг себя искры, они гасли, жизнь уходила от них быстрее, чем отлетали на небо души раненых воинов. Оуэн, молниеносно подскочив к лошади брата, одним быстрым движением перерезал сухожилия на ее задних ногах. В шуме боя никто и не услышал жалобного стона, когда раненое животное тяжело рухнуло на землю, подмяв под себя всадника.

Нед лежал на земле, ноги его и нижняя часть туловища оказались прижаты к земле тушей лошади. Он никак не мог понять, что произошло. Оуэн, окинув поле битвы быстрым взглядом, осторожно подошел к брату. Люди Неда сбились в кучку, чтобы отразить атаку, в свете горящих факелов они казались похожими на разъяренных великанов, однако ярость, с которой набросились на них валлийцы, все еще не давала им возможности вспомнить о своем полководце.

— Б-брат?! — хватая воздух ртом, пробормотал Нед, не сразу узнав склонившуюся над ним фигуру.

— Да. Это я, — ответил Оуэн, взобравшись на свою лошадь. Подтянув потуже ремни кирасы, он снова надел на руки латные перчатки. Потом, нагнувшись, подобрал валявшийся на земле щит брата. На полированной стали сверкало изображение корабля с убранными парусами.

— За это ты будешь навеки проклят! — хрипло проговорил Нед. В свете факелов его глаза отливали золотом.

— Теперь это знают лишь судьба да Господь Бог, — ответил Оуэн. Хлестнув коня, он поднял его на дыбы и заставил топтать копытами неподвижное тело Неда до тех пор, пока его единственный брат не перестал дышать. Убедившись, что Нед мертв, Оуэн дал шпоры коню, повернув его туда, где бились конные воины клана. Приподнявшись в стременах, Оуэн издал боевой клич и на полном скаку врезался в отряд, моментально пробив себе дорогу в первые ряды сражающихся. Одного вида его огненно-красных растрепанных волос и щита со знакомым всем гербом было достаточно, чтобы воины приободрились. Окружив своего предводителя, они с громким криком врезались в небольшую щель между валлийскими лучниками. Ирландские йомены, ловко орудуя своими короткими боевыми мечами, сдерживали врага, и если раньше кто-то еще мог надеяться на их милость, то теперь они были беспощадны. Через минуту все было кончено.

А еще через пару минут над полем битвы стояла тишина. Даже деревья и те, казалось, затаили дыхание.

Ирландцы праздновали победу и при этом превозносили до небес своевременное появление принца Оуэна, тем более что теперь их бывший предводитель, которого постигла столь позорная смерть — пасть под копытами лошади одного из презренных французов, — лежал на земле мертвый. Враги поспешно отступили — их военачальники, по-видимому, решили поискать для себя другие земли. Во всей округе замок Дун ан Бхайнтригх единственный не сдался на милость захватчиков.

Так началось правление Оуэна.

После своего возвращения в замок принц первым делом позаботился — разумеется, с согласия отца, — чтобы его брата Неда похоронили, как героя. Оуэн даже сочинил трогательную эпитафию на смерть брата, в которой яркими красками расписывал «его боевой дух, стоивший ему жизни». Когда же отец, окончательно сломленный еще одной смертью близкого человека, всего лишь месяцем позже последовал за Недом в могилу, Оуэн снова взялся за перо, только вторая эпитафия вышла куда короче и не такой трогательной, как первая. А уже на следующий день Оуэн превратил покои отца в самый настоящий вертеп — он послал отряд воинов, велев им обыскать всю округу и привезти в замок самых хорошеньких девушек, чтобы отпраздновать победу и свое восшествие на престол. Слуги старательно отводили глаза в сторону, чтобы не смотреть на это непотребство. И всякий раз, когда еще одна молодая женщина, истерзанная, в порванной одежде, возвращалась из замка домой, не смея поднять глаза, жуткие слухи о нравах, царивших там, распространялись все дальше.

Поговаривали даже о том, что были и такие девушки, которые вовсе не вернулись назад.

Но вскоре случилось так, что королем Оуэном овладела новая страсть, куда более сильная, чем похоть.

Теперь он ежедневно уезжал на охоту. И с каждым днем решался все дальше и дальше углубиться в лес в поисках волков.

Не прошло и года, как уже более сотни серых косматых волчьих голов, вздернутых на пики, украшали Большой зал, тот самый, где когда-то, в годы правления его отца, проводился праздник цветов. Зато теперь охотники, которых прежние короли никогда не звали в замок, на глазах у всех распивали драгоценные вина из подвалов покойного короля. Все, как один, затянутые в черную кожу, они пировали, наперебой обсуждая сегодняшнюю охоту и хвастаясь друг перед другом головами убитых волков. Как-то раз в благодарность за оказанную им честь один из охотников даже преподнес королю Оуэну отрубленную голову убитого им волка, соответствующим образом обработанную. Приняв трофей, тот со слезами благодарности на глазах надел ее себе на голову. Шкура на волчьей голове была выдублена так мастерски, что в янтарных глазах хищника отражался свет многочисленных свечей. Оуэн не снимал ее всю ночь, даже ложась в постель с тремя женщинами, достаточно взрослыми, чтобы понимать, зачем их сюда привезли, он отказался расстаться с ней. А наутро король встал другим человеком. И с этого самого дня замок его предков был принесен в жертву новой страсти, овладевшей им с такой силой, что Оуэн забыл обо всем.

Первым делом он решил, что прежнее название замка — Дун ан Бхайнтригх — теперь, когда старый король-вдовец умер, уже не подходит ему. И с этого дня замок с черными воротами стал именоваться Дун ан Фаойль. Да и могло ли быть для него лучшее название, чем Замок Волка? Вскоре он повелел убрать древний морской крест, несколько веков подряд украшавший стяги над башнями замка и щиты его воинов, заменив его жуткой фигурой волка, пробирающегося через поляну, — это был символ его собственной удачи, которая наконец улыбнулась ему, и ненасытных людских аппетитов.

Так король Оуэн прожил целых три года.

До того самого дня, когда Господь решил наконец покарать его за трусость, измену и предательство.

Как-то раз король в сопровождении небольшого отряда воинов объезжал свои земли. Оуэн чувствовал себя победителем. Слуги короля, ехавшие вместе с ним, мало-помалу отстали, изнемогая под тяжестью добычи, — три огромных матерых волка и два волчонка, убитых в самом волчьем логове, весили немало. А король даже не заметил, что остался один. Пришпорив коня, он двигался по следу, оставленному волчьими лапами, и постепенно углубился в доселе неизвестную ему часть леса. Оказавшись вдруг в незнакомом месте, король поначалу удивился. Потом удивление сменилось страхом. В первый раз за эти годы король почувствовал, что боится. Впрочем, надо отдать ему должное — Оуэн старался превозмочь страх. Было всего три часа пополудни, однако тени под деревьями становились темнее с каждой минутой. И тут свирепый, заунывный вой, вой, который он впервые услышал в тот день, когда искал в лесу отряд Неда, казалось, заполнил собой весь лес.

— Суеверие! — закричал Оуэн, обращаясь к деревьям, но те, казалось, не слышали его. Или не хотели слышать. — Бабьи сказки! — Где-то далеко позади один из его воинов окликнул короля по имени. Оуэн мгновенно прикусил язык. Потому что если он не способен справиться с этими детскими страхами, то как может надеяться и дальше править в Корке? А ведь он рассчитывал, что в один прекрасный день, собрав целую армию, двинется к Мюнстеру, чтобы, выгнав захватчиков из города, сбросить их прямо в Ирландское море. Хлестнув коня, король поскакал вперед, тревожные голоса позади него очень скоро смолкли, и уже не было слышно ничего, кроме поглотившего их ропота листьев. А спустя какое-то время Оуэн оглянулся и обнаружил, что остался один.

На тропинке прямо перед ним сидел волк.

Казалось, огромный зверь терпеливо ждет — как мог бы ждать человек. Конь Оуэна, испугавшись, встал на дыбы, сбросил всадника на землю, а потом с громким ржанием бросился галопом в лес и исчез. Оуэн, вытащив из ножен меч, поспешно вскочил на ноги. Его шлем, увенчанный волчьей головой, свалившись с головы, покатился по земле и замер в нескольких шагах от волка, сидевшего неподвижно, как статуя, словно в ожидании знака свыше.

— Ты настоящий… живой? — наконец с трудом переведя дыхание, осмелился спросить Оуэн.

Волк в ответ медленно моргнул, потом неторопливо поднялся и двинулся к нему. Оуэн, отгоняя видение, угрожающе взмахнул мечом. Но жуткая тварь бесшумно подходила ближе — так тихо, что не слышно было даже шороха листьев под его лапами. Наконец зверь оказался так близко, что Оуэн видел черные точки в его янтарно-желтых глазах.

— Такой же живой, как и ты, — проговорил он, но Оуэн обратил внимание, что морда зверя осталась неподвижной, словно голос его был галлюцинацией. — Ответь мне на такой вопрос: жизнь, которую ты отнял у другого, принесла тебе счастье?

— Убирайся прочь! — взревел Оуэн, сделав выпад мечом. Но волк легко увернулся от неловкого удара, а потом снова вернулся на прежнее место, словно потерявшаяся собака к хозяину.

— Скажи, убив столько юных женщин и отняв жизнь у множества моих собратьев, ты стал бояться меньше, чем прежде? — продолжал волк. Теперь его голос звучал более глухо, чем перед этим, а шерсть встала дыбом, как будто от удара молнии. Губы волка дрогнули, обнажив чудовищные клыки размером с палец человека.

— Я прошу прощения, — смиренно пробормотал Оуэн, хотя в душе он ничуть не раскаивался. — Я прошу прощения за все мои грехи.

— Ты заплатишь за каждую жизнь, которую отнял у других, — объявил волк. А потом бросился на короля и опрокинул его на спину. За мгновение до того, как волчьи клыки сомкнулись на его горле, Оуэн успел услышать голос: — И я клянусь, ты узнаешь, что такое страх. Ты узнаешь, каково это — всю жизнь рыскать по полям и лесам, когда тебя гонят отовсюду, когда на тебя охотятся и убивают забавы ради. Единственная возможность, которая осталась у тебя вернуть свою прежнюю жизнь, это сделать так, чтобы нашелся человек, который сможет полюбить тебя — несмотря на ненависть, которую ты успел заслужить в округе, — и пожертвовать своей жизнью ради этой любви. Но не спеши соглашаться. Ты успел уже забыть свою прежнюю жизнь — что, если она тебе не понравится? — Взгляд волка, казалось, пронзал Оуэна насквозь. Король готов был поклясться, что зверю удалось заглянуть на самое дно его души, разгадать самые черные его помыслы и желания. — Мы можем встретиться снова, — продолжал волк. — А можем и не встретиться. Это зависит только от тебя.

— Что это значит? — вскричал Оуэн.

И пусть волки не умеют улыбаться, король готов был поспорить на что угодно, что эта тварь ухмыльнулась ему в лицо, с напускной скромностью опустив косматую голову.

— Сам поймешь. Со временем…

Пылающие глаза зверя, казалось, прожигают его насквозь — точно факел, который он держал в руках в ту ночь, когда убил собственного брата.

— Это знают лишь Господь Бог да судьба, — ответил волк, крепче сжимая челюсти на горле Оуэна.

Боль стала нестерпимой, и король потерял сознание.

Очнувшись, он сначала подумал даже, что умер и попал на небеса.

Тучи разошлись, и яркие солнечные лучи обжигали ему лицо. Страшный сон, в котором громадный волк рвал клыками ему горло, не отпускал короля — однако через несколько минут видение исчезло и все забылось, как обычно забываются все сны. Король осторожно открыл глаза и обнаружил, что он по-прежнему в лесу, только ночь уже сменилась днем.

Листья громко шелестели на ветру. Аромат свежескошенной травы щекотал ноздри, но прежде, чем король успел сообразить, в чем дело, он вдруг почувствовал другой, не менее сильный запах, от которого едва не потерял сознание. Этот запах мог исходить от туши только что убитого оленя… металлический привкус крови, едкий и чуть сладковатый одновременно, на жаре с каждой минутой становившийся все сильнее. И тот же кровавый зов, который услышал как раз перед тем, как затоптать конем собственного брата, он почувствовал и сейчас — сладостное биение сердца — перед тем, как убить.

— Вот он! — крикнул кто-то поблизости. — Здесь!

— Слава богу, — прошептал Оуэн, по голосу узнав самого безжалостного из своих охотников. — Я молился, чтобы…

И осекся — потому что с его уст не слетело ни звука. Все, что он услышал, — какое-то невнятное бульканье. Потом вдруг вспомнил, как у него на горле сжались чудовищные клыки, и ему пришло в голову, что волк, наверное, повредил ему связки. Но прежде чем король успел поднять руку, чтобы подозвать к себе охотников, в рядом стоявшее дерево вонзилась стрела. Оуэн испуганно вздрогнул.

— Порик, это же я, не надо! — рассердившись, попытался крикнуть Оуэн, но не смог произнести ни слова. Всадник, с головы до ног затянутый в черную кожу, остановившись над ним, угрожающе занес над головой короля палицу. Вскочив на ноги, Оуэн бросился бежать — он бежал, как не бегал никогда в жизни. Господи… Сердце колотилось в его груди, едва не выскакивая наружу — казалось, оно сейчас разорвет ребра. Метнувшись к скалам, король принялся карабкаться на них с отчаянной ловкостью, о которой, будучи ребенком, мог только мечтать, однако теперь все его мускулы сокращались будто сами собой, так что на мгновение Оуэну показалось даже, что еще немного — и он взлетит над землей. А когда он наконец позволил себе немного передохнуть, то увидел, что стоит на берегу лесного озерца. Все будто вымерло, даже ветер неожиданно стих. Оуэн наклонился к воде, чтобы напиться.

И увидел свое отражение.

А в следующее мгновение услышал, как из его разорванного горла вырвался жалобный вой, больше похожий на стон.

Янтарными глазами на него смотрел волк.

Опустив глаза, Оуэн, трепеща от страха, оглядел себя с ног до головы — и увидел густую серую шерсть и лапы вместо рук. Зажмурившись, отчаянно затряс головой. В первое мгновение он решил, что все еще спит и видит сон. Потом, собрав все свое мужество, открыл глаза и двинулся к воде — на этот раз ползком, всем телом припав к земле.

Вдруг Оуэн почувствовал, как черный кончик его носа коснулся воды. В ноздри ему ударил запах лосося и лягушек, которые умерли в этом пруду, а потом он вдруг, сам не зная как, понял, что вода в двух шагах, выше по течению свежее, чем тут, в пруду. Эта вода отдавала вонью мертвых валлийцев, от нее исходил смрад гниющих ветвей. Он брезгливо отодвинул усатую морду и уселся, тяжело дыша и разглядывая себя. Тело Оуэна стало поджарым и мускулистым, единственным, что напоминало ему о прошлом, оказалась ранка на шее, оставленная волчьими клыками, но и она уже успела подсохнуть и покрылась коркой. Как ни дико это было, его новый облик привел Оуэна в восторг. Да, в восторг. Он был счастлив, как никогда в жизни. Больше эти жалкие людишки не посмеют смеяться у него за спиной, как они делали до сих пор, несмотря на его титул. Господи… какая власть! Какая сила! И все это теперь принадлежит ему! Он мечтал только…

— Сюда! — проревел еще один безжалостный охотник из тех, кто ходил с королем на волков. Крик его прозвучал всего несколькими футами ниже того места, где притаился Оуэн, и грохот конских подков прогремел, словно гром среди ясного неба.

Оуэн снова бросился бежать — он бежал не останавливаясь, пока небо не потемнело. Черный шатер, усеянный бриллиантовой россыпью звезд, раскинулся у него над головой, ослепив его своим великолепием. Что это там… Неужто Малая Медведица? А что это за полоска мерцающих огоньков, словно вышитая бисером, протянулась рядом с ней? Что, если покойный брат сейчас смотрит на него со звезд, гадал Оуэн… сможет ли он узнать его сейчас? Но память о Неде, который когда-то давно, в детстве, указывая на звезды, называл их «сверкающими глазами Бога», исчезла, поглощенная голодом, сжиравшим его изнутри. Его новая кровь — кровь волка — взяла свое. Какое дело волку до созвездий и небесных светил — ведь отсутствие луны теперь означало лишь то, что в темноте охотникам будет непросто отыскать его след. Повернув лобастую голову, волк прислушался. Что-то двигалось в траве. Легкая добыча.

В ту же самую ночь Оуэн пировал — ему удалось поймать кролика, и он проглотил его почти целиком, успев насладиться тем, как несчастная жертва бьется у него в зубах. Но не успел он покончить с кроликом, как почувствовал новый, еще более острый голод, заглушивший все звуки вокруг. В конце концов, насквозь промокший и уставший от долгой погони, Оуэн свернулся клубком под деревом и попытался уснуть. Подушечки на его лапах, изодранные в кровь, нестерпимо болели. Глаза слипались — последние воспоминания о том времени, когда тело принца покрывали изысканные шелка и бархат, а не серая волчья шкура, когда он лежал не под деревом на траве, а между девичьих ног, когда восседал на троне в Большом зале, где сотни оскаленных волчьих голов взирали на него со стен, мало-помалу растаяли, сменившись одним острым желанием — выжить… Выжить любой ценой!

Волк, которым стал Оуэн, решительно отказывался занять место на стене Большого зала — пусть даже в виде искусно выделанного чучела.

Единственное, что еще оставалось в нем человеческого, — глупый детский страх.

Долгое время Оуэн лежал, свернувшись клубком, слушая надтреснутые голоса деревьев и улавливая каждый шорох, каждое движение, каждый удар сердца крохотных существ, которые рыскали поблизости в темноте: кроликов в траве, голубей, ворковавших в ветвях у него над головой, даже сову в глубине леса. Перевоплощение завершилось. Проклятие старого волка пало на его голову, слова предостережения до сих пор звучали в его ушах. Оуэну внезапно показалось, что его череп вот-вот взорвется. Щелкнув челюстями, он разинул пасть.

И вдруг, даже не отдавая себе отчет в том, что делает, запрокинул голову и протяжно завыл.

IX

Стоит мне закрыть глаза, и я снова вижу Джима — сидя на высоком барном табурете, он упивается аплодисментами… ублюдок.

— Так заканчивается первая часть моей истории, — объявил он невозмутимо, как и положено искусному рассказчику, делая вид, что не замечает, как все вокруг, от рыбаков с траулера, с суровыми, обветренными лицами, до девчушек в топиках, изо всех сил старающихся быть похожими на Пэрис Хилтон, умоляюще стиснули руки в надежде, что он продолжит свой рассказ — как дети, сгорающие от желания услышать волшебную сказку. Кивнув, Джим уже собирался исчезнуть в толпе, когда в зале вдруг зазвенел чей-то голос.

— Так что же случилось с Оуэном? Неужели ему суждено на всю жизнь остаться волком?

Я обернулась — догадаться, кому принадлежит этот кокетливый голосок, не составило никакого труда. Сара Мак-Доннел, в своем лучшем и самом соблазнительном наряде, одном из тех, что позволяют полюбоваться краешком трусиков, поскольку состоят из потертых джинсов, спущенных на бедра так низко, что остается только удивляться, на чем они держатся, и коротенького, едва прикрывающего грудь, топика. На ногах у нее красовались украшенные сверкающими стразами туфли на высоких каблуках. Глядя на Джима, Сара захлопала густо накрашенными ресницами и улыбнулась. Мне не раз случалось видеть, как она отрабатывает этот взгляд перед карманным зеркальцем в своем банке, когда там нет клиентов. Саре только-только исполнилось двадцать, она была хороша, как майский день, и при этом глупа, как пробка. Серьги в ее ушах выглядели так, словно она потихоньку отковыряла их-от стены какого-нибудь индийского ресторана.

Ладно, ладно… Возможно, я несколько сгустила краски, и она намного симпатичнее, чем я ее описала… К тому же о мертвых как-то нехорошо говорить плохо, верно? Прости меня, Матерь Божья. Но разве девушка не имеет права немного ревновать? И разве это такой уж непростительный грех, если она решила признаться в этом, уже догадываясь, как мало ей осталось жить на этом свете?

Как бы там ни было, Джим не клюнул на эту удочку, а когда ответил, то сделал вид, будто отвечает сразу всем, а не одной Саре. Привернув свое неотразимое обаяние, словно фитиль в лампе, он оставил бедняжку Сару в полной темноте, вместо этого обратившись к нам.

— У всех правдивых и достоверных историй есть начало, середина и конец, так что имейте терпение, — объявил он, и девушка в вылинявших джинсах удивленно вздернула брови. Все было ясно, как божий день. Похоже, до этой минуты ей просто не приходило в голову, что мужчине хватит духу сказать ей «нет», особенно когда она столь щедро обнажила свое тело. — Так что если кому-то интересно, что будет дальше, можете найти меня в одном из городков по соседству. Я пробуду в этих краях еще пару дней, — продолжал Джим, снова указав на джентльмена с азиатскими чертами лица, сидевшего у барной стойки. — Томо — видите его? Он что-то вроде моего… как бы это сказать? Импресарио? Нет, наверное, правильнее всего будет назвать его моим менеджером, потому что Томо, как стрелка компаса, всегда показывает, где меня можно найти. Верно, Томо?

Томо, слегка повернув голову, улыбнулся, но я заметила, что особой убежденности в этой улыбке не было. То, что раньше мне показалось джинсовой курткой, теперь больше смахивало на штормовку на манер той, что носят рыбаки, со множеством карманов, куда они суют крючки, поплавки и прочую мелочь. Я обратила внимание, что туго набитые карманы куртки оттопыриваются, будто в них хранится что-то тяжелое. Сама штормовка оказалась грязно-бурого цвета. Обращенный к Джиму взгляд ясно говорил, что Томо мечтает только об одном — поскорее убраться отсюда, правда, я не могла понять почему. Пару раз я заметила, что он украдкой разглядывает меня. Но тогда я не придала этому особого значения. Внезапно сообразив, что внимание всех собравшихся в зале обращено к нему, желтолицый друг Джима отвесил толпе преувеличенно низкий поклон, взмахнув руками, словно танцор, которому случилось пропустить лишнюю рюмку.

— Это верно, леди и джентльмены, а также юноши и девушки, словом, все, у кого довольно смелости, чтобы послушать оставшуюся часть истории, — проговорил он голосом настолько тихим, что его можно было принять за детский, и это почему-то поразило меня. Этот парень совершенно не был похож на какого-нибудь китайского жулика. Судя по его выговору, я бы не удивилась, увидев его отирающимся в какой-нибудь забегаловке в самом центре Каслтаунбира, хотя по виду и манере вести себя он смахивал на точную копию Джима, правда сильно уменьшенную. Скорее всего, ему не больше двадцати пяти лет, однако выглядел он намного старше, как будто сигареты и выпивка оставили на его лице свой неизгладимый след еще с тех пор, когда ему стукнуло десять. — Трудно заранее точно сказать, где мы будем, однако что-то мне подсказывает, что через денек-другой у нас, возможно, возникнет желание навестить добрый город Эдригойл. Мне говорили, что там есть неплохая гостиница под названием «Старые мечи». Так что приходите… Приходите все, если будет желание. И приводите с собой друзей — тех, кто тоже не прочь послушать интересные истории.

С этими словами Томо взялся за старую фетровую шляпу и нахлобучил ее себе на голову. Я готова была поклясться, что слышу, как звякнула мелочь, которую благодарные слушатели накидали ему в шляпу. Ребятишки захихикали. Потом, бросив в сторону Джима еще один пронизывающий взгляд, он снова поклонился толпе.

— Хорошо сказано, старина Томо, — радостно крикнул Джим, одним глотком допив тепловатое пиво. — Спасибо, дружище. А теперь, достойные леди и джентльмены, когда вы услышали это объявление, позвольте поблагодарить вас за внимание и откланяться.

Еще не успев сообразить, что делаю, я сорвалась со стула.

Джим, вслед за своим менеджером пробиравшийся сквозь толпу к двери, вдруг оглянулся и посмотрел на меня. У Сары Мак-Доннел в этот момент было такое лицо, словно она готовилась сожрать меня заживо. Потом он шепнул пару слов на ухо Томо, и тот мгновенно изменился в лице — будто кто-то хлестнул его по губам. Он с недовольным видом прошипел что-то Джиму в ответ, но Джим жестом приказал ему замолчать, повернулся и стал пробираться ко мне, а Томо медленно двинулся к двери — лицо у него было, как у рыбы, которую вытащили на берег, да так и бросили гнить в траве.

— Я все спрашиваю себя: вас двое или ты обладаешь свойством оказываться одновременно в двух местах? — поинтересовался он, невозмутимо подсев к нашему столику. Разрешения он, само собой, не спрашивал. Рошин вытаращила глаза — я не успел наступить ей на ногу, — а Ифе между тем беспечно купалась в той ауре неприкрытой сексуальности, которая волнами исходила от него. Аура эта ощущалась настолько сильно, что даже собаки за дверью, почувствовав ее, возбудились не на шутку. Сестра даже подняла руку, чтобы поправить волосы, чего раньше никогда не делала, во всяком случае, в присутствии мужчины.

— Если даже другая «я» топчется за дверью, ты вряд ли об этом узнаешь, если намерен сидеть здесь, верно? — бросила я в ответ, преисполнившись гордости за себя. Ловко я его отбрила, верно? — Каким ветром тебя занесло сюда? Явился промочить горло? Или у тебя работа такая — вышибать из города всяких шведов?

В ответ он только ухмыльнулся.

Тут Рошин не выдержала.

— О чем это, ради всего святого, вы толкуете?! — взорвалась она.

— Обычная шутка, мисс, просто очень личная, — объяснил Джим, не глядя ни на кого, кроме меня. Он смотрел мне в глаза… в точности как делал это весь вечер. Еще не коснувшись его руки, я уже заранее знала, что этим вечером стану безжалостно измываться над Финбаром — и от одной этой мысли мне заранее стало тошно. Мои сестры, словно сговорившись, вылезли из-за стола и принялись искать свои сумки — с такими оскорбленными лицами, словно я велела им проваливать. Ифе заговорщически подмигнула. Рози, одним залпом опрокинув в горло обе наши пинтовые кружки, свою и мою, на прощание шутливо взъерошила мне волосы и направилась к дверям.

А взгляд этих глаз, цветом напоминающих кленовый сироп, ни на мгновение не отрывался от моего лица.

— Значит, очень шустрый, да? — спросила я, но лишь для того, чтобы увидеть, как его слушатели один за другим расходятся. Ответ на этот вопрос я и сама знала.

Как знала и то, что, когда утром раздастся звонок к началу урока, сфинксу придется управляться с моими учениками без моей помощи.

Стоит ли рассказывать тебе об этой ночи?

Да, пожалуй, нужно — хотя ты и сам мог бы догадаться, что между нами произошло, верно? Ладно, слушай — и покончим с этим поскорее. Однако если ты вообразил себе, что Джим вынудил меня томиться за столом, кидать в его сторону томные взгляды и умолять снизойти до меня, то ты ошибаешься… и вдобавок сильно ошибаешься, уж ты мне поверь. Потому что все было совсем не так: что он по-настоящему умел делать — причем лучше всех на свете — это просто слушать, как вы объясняете, что от него требуется, и молчать — молчать до тех пор, пока вам обоим не становилось ясно, что он вот-вот готов сдаться, но так, как будто это было предопределено с самого начала.

Мы сидели у меня на кухне. Я приготовила две большие кружки кофе и уже собиралась добавить молоко, прежде чем мне в голову пришло спросить — может, он предпочитает чай? Пока я без умолку трещала, рассказывая ему обо всем, что приходило в голову: о том, что одна моя младшая сестренка без ума от радио, а вторая, похоже, вообразила себя, черт возьми, вторым Робертом де Ниро в «Таксисте», Джим по большей части молчал. Я заметила, как он пару раз бросил взгляд через плечо, словно опасался, что мы не одни. Потом, то и дело украдкой поглядывая на себя в зеркало и машинально поправляя волосы, я принялась рассказывать ему о тетушке Мойре и о ее новом увлечении разной религиозной символикой, которой она уже захламила дом. Наверное, я даже отпустила пару шуточек на ее счет… Впрочем, сейчас уже не помню.

Единственное, что я помню отчетливо, — как он потянулся и коснулся моей шеи.

Это было всего лишь легкое прикосновение, не больше, а потом он протиснулся мимо меня, чтобы занять мое место. Случись это сейчас, мне наверняка пришел бы на память пес, который метит свою территорию прежде, чем ввязаться в драку. Впрочем… думаю, Джим был достаточно умен, чтобы не наброситься на меня сразу — иначе я бы уже через минуту оказалась прижатой к стене, а он бы расстегивал «молнию» на джинсах, как это сделал Финбар, в самый первый раз пригласив меня пообедать вместе. Вместо этого Джим принялся с улыбкой разглядывать мою коллекцию глиняных фигурок. Я вспыхнула. Статуэток было множество — своего рода тотемы тех мест, куда я переберусь, когда уеду наконец из этого чертова города… Хотя я уже догадывалась, что это одни слова и никуда я не уеду.

Статуя Свободы с фальшивым зеленоватым налетом, какой всегда бывает на бронзе, Колизей и даже казавшаяся кружевной Эйфелева башня выстроились в ряд на подоконнике вместе с латунным кубком — призом, который мой отец еще мальчиком получил за победу в чемпионате по хоккею на траве. По-моему, он гордился этим кубком больше всего на свете и никогда не упускал случая похвастаться своим трофеем — в точности как какой-нибудь древний кельт головами убитых врагов. Дверцу холодильника украшали открытки с видами Мальорки и наши с сестрами снимки, на которых мы, держа в руках сигарету, высокий бокал с коктейлем или шикарную зажигалку, неловко позировали перед фотоаппаратом. Стыдно сказать, но там было и несколько открыток с изображением старого доброго Тутанхамона — не знаю, зачем я их тут повесила, наверное, просто так. Джим улыбнулся. Я вдруг обратила внимание, какие белые у него зубы. Он так и не сделал попытки поцеловать меня, а я… я, по-моему, начала потихоньку приходить в себя и впервые задумалась. Три раза звонил Финбар — но я упорно не брала трубку.

— А где же Висячие сады в Вавилоне, что-то я их тут не вижу, — поинтересовался Джим. — По-моему, их тут явно не хватает.

Я сцепила пальцы.

— Ах да… Ну конечно, я о них просто забыла. Впрочем, ты ведь, наверное, в курсе, что теперь их некому поливать?

Он сел за стол, устроившись напротив меня. От его одежды сильно пахло машинным маслом, а дыхание отдавало пивом.

— Как тебя зовут? — спросил он вдруг.

Я еще успела беззвучно выдохнуть «Фиона», а в следующее мгновение он уже целовал меня.

Кажется, я уже упоминала о том, как странно себя чувствовала этим утром, когда он разглядывал меня через дорогу. Я поймала на себе его взгляд… ощущение было непривычное, словно я раздета — и одновременно в полной безопасности. Помножь это на бесконечность и, может быть, ты поймешь, что я имею в виду.

Джим не спеша стащил с меня одежду, но не позволил мне раздеть его. Я видела, как блеснули его зубы, когда он расстегнул «молнию» у меня на юбке, стянул с меня блузку, а вслед за ней и футболку, как снял у меня с ног мои лишенные даже намека на сексуальность туфли — при этом мягко отводя в сторону мою руку всякий раз, когда я пыталась ему помочь. Наконец с этим было покончено — я лежала, глядя на него, и думала, сколько же раз он делал это… А то, что раздевать женщин для него дело привычное, можно было не сомневаться — ловкие движения его рук отличались той прозаической отточенностью, что напоминали какой-то ритуал. Наверное, я уже тогда знала ответ на этот вопрос, но меня это ни чуточки не волновало. Ей-богу, мне было все равно.

Потому что то, что он делал со мной, казалось не только правильным, но и единственно возможным. Что несказанно меня удивило — он предоставил инициативу мне, вместо того чтобы вести себя, как профи в мире «большого секса», чего я, признаться, ожидала. Но если Финбару, так сказать, нужна была карта, чтобы отыскать дорогу и не заплутать в самых укромных уголках моего тела, Джим, казалось, мог угадывать мои желания с закрытыми глазами — прислушиваясь к моим прерывистым вздохам, к тому, как я вздрагиваю, когда он касается самых интимных мест. Он не останавливался, пока мы оба не достигли пика наслаждения, к которому так страстно стремились. У меня было такое чувство, будто мы с ним танцевали какой-то дикий и яростный латиноамериканский танец — то вставая, то усаживаясь, то, наконец, ложась, пока я познавала неведомый мне мир, в котором он чувствовал себя, словно рыба в воде, но не вмешивался, поскольку не хотел, чтобы у меня появилось ощущение, будто он ведет меня за руку.

Однако даже окончательно утратив какое-либо представление о реальности, я тем не менее понимала, что дело тут не только в чисто физических ощущениях.

Потому что он делал все, чтобы соблазнить меня. А я охотно позволила ему сделать это. Конечно, у меня и до Финбара были мужчины. И конечно, встречались среди них и такие, которые были и милы, и добры, а кроме того, достаточно искусны в ласках, так что я и теперь иногда вспыхивала, как маков цвет, вспоминая, что они вытворяли со мной. Но Джим, похоже, вовсе не был озабочен тем, чтобы доказать свое право называться мужчиной и кончить в рекордно короткие сроки, испустив при этом громкий вопль, как это делали почти все мои приятели. Нет, он был непредсказуем — и это одновременно раздражало и заводило меня. Страсть, которую я чувствовала в нем, скрывалась где-то глубоко под маской искушенного и опытного любовника и находилась вне пределов досягаемости. Каждый раз, когда мы кончали, у меня возникало чувство, будто он в очередной раз проскользнул у меня между пальцев, — именно это и уязвляло меня сильнее всего, и возбуждало одновременно, так что еще не успев перевести дух, я уже снова хотела его. Я отдала ему всю себя без остатка, а он по-прежнему оставался для меня человеком-невидимкой. Душа его была для меня закрыта. Теперь, вспоминая об этом, я все чаще думаю, что это справедливо, потому что даже та малость, что открылась мне, вознесла меня на такую высоту, где я могла свободно парить над миром. Готова спорить: что-то большее могло бы попросту прикончить меня.

Прошло, наверное, часов пять, а то и больше, прежде чем я снова обрела способность соображать.

Я лежала на полу, прижавшись щекой к восхитительно гладкой, лишенной каких-либо следов растительности груди Джима, и мечтала о сигарете, которой у меня не было. Он снова как будто прочитал мои мысли, потому что, потянувшись к своей куртке, порылся в кармане и выудил оттуда пару сигарет. Какое-то время мы лежали не двигаясь, молча следя за кольцами дыма, поднимавшимися к потолку, — лежали до тех пор, пока пронзительные крики чаек за окном не возвестили о том, что скоро начнет светать.

— Как его зовут? — коротко спросил Джим, снова обхватив меня одной рукой и прижимая к себе.

— О ком ты? — переспросила я, уже догадываясь, кого он имеет в виду. Потому что мой мобильник верещал и трясся, как припадочный. Объяснить, почему я не брала трубку, будет чертовски трудно. Вряд ли ложь, какой бы искусной она ни была, сможет выручить меня на этот раз.

— Тебе совершенно не обязательно рассказывать ему об этом… — Легкая улыбка появилась на губах Джима, смягчив цинизм этих слов.

— Господи… Да ведь об этом уже знает каждая собака в городе — до самого Бэнтри! — ахнула я. — Все видели, как мы вышли вместе. Ты шутишь или как?

Он ухмыльнулся, рука его коснулась внутренней поверхности моего бедра.

— Ну, тогда не рассказывай ему всего, — предложил он.

— Ни за что! — пообещала я, чувствуя, как его рука поползла выше.

Он натягивал джинсы, когда солнце, высоко стоявшее над головой, напомнило мне, что я безнадежно опоздала на урок.

Я сидела на стуле, делая вид, что просматриваю школьные задания. Однако вчерашняя легенда, которую рассказывал Джим, упорно не шла у меня из головы.

— Так что же, в конце концов, случилось с твоим оборотнем? — поинтересовалась я, успев заметить татуировку на его левой руке, которая в следующее мгновение спряталась под майкой. Она смахивала на какой-то символ, а понизу шли тщательно выведенные буквы. Все это время я до такой степени увлеклась изучением остальных частей его тела, что не обратила на нее внимания. Но что-то подсказывало мне, что вряд ли она посвящалась любимой мамочке.

— Оуэн — не оборотень, — отрезал Джим, мгновенно став серьезным. — У него не было возможности вновь стать человеком. И он не превращался в волка, чуть только на небе появлялась полная луна. — Мне показалось, Джим даже слегка обиделся. — Небось начиталась комиксов — всей этой чуши насчет серебряных пуль и прочей ерунды. Нет, Оуэн стал волком — таким же волком, как и те звери, на которых он прежде охотился. Волком, который был и жертвой и охотником одновременно. И так должно оставаться до тех пор, пока он не встретит кого-то, кому отдаст свое сердце.

— И ему это удастся? — с замиранием сердца спросила я. Мне почему-то отчаянно хотелось, чтобы у волка все сложилось удачно. Почему? Сама не знаю. Может, потому, что он очень одинок в своем лесу — во всяком случае, так можно было понять со слов Джима.

— Откуда мне знать?

Я почувствовала острый укол разочарования. Прошлым вечером он держался так, точно затвердил эту историю наизусть… Как будто это была легенда, известная ему с детских лет. Я нащупала в кармане его куртки смятую пачку сигарет, но, увы, она оказалась пуста.

— Так, значит, ты просто выдумал все это? — разочарованно протянула я.

Он улыбнулся — его улыбку невозможно было описать.

— Не совсем так, любовь моя, — объяснил он. — Просто события развиваются сами по себе — я тут ни при чем. Я лишь повторяю слова, которые рождаются в моей голове. И, как уже сказал старина Томо — а ему можно доверять, — что там случится с Оуэном дальше, станет известно, когда нынче вечером мы с ним доберемся до Эдригойла. А до тех пор даже не спрашивай, потому как я и сам не знаю, милая. — Он нагнулся зашнуровать ботинки. Вид у них был такой, словно он сходил в них на край света и вернулся обратно. Носки ботинок были обиты сталью.

— Кстати, а где ты подцепил этого своего китайца? Вот уж, похоже, на кого вся эта вчерашняя история не произвела никакого впечатления.

— Имей в виду, он не китаец, а японец. Впрочем, не думаю, что для него это имеет какое-то значение. В свое время он организовал джаз-группу, в которой я сам играл не один год. С тех пор мы с ним неразлучны — куда иголка, туда и нитка. Томо на его языке означает «друг». По крайней мере, мне так кажется.

— Ну-ну… Стало быть, неразлучная парочка: шериф и его верный друг-индеец. А где тогда его железный конь?

— Он никогда не ездит на мотоцикле — говорит, что его укачивает. Предпочитает свой белый мини-вэн.

— Он вчера разозлился на тебя, нет? Или мне показалось?

Джим серьезно посмотрел на меня.

— Нет, это не злость, а просто ревность, — без малейшего намека на игривость объяснил он. — Ему не понравилось, что я ушел с тобой.

Стараясь не смотреть на него, я крутила в руках пуговицу рубашки.

— А такое происходит довольно часто, насколько я понимаю. — Нет, это был не вопрос, а, скорее, констатация факта. К чему спрашивать, когда и так знаешь ответ, верно?

— Не так часто, как ты думаешь.

Выглянув из окна, я увидела знакомый огненно-красный мотоцикл — он грелся на солнце, словно сытый хищник. Очень скоро он вырвется на дорогу и станет пожирать километры, пока другие будут с глупым видом таращиться ему вслед. Джим натянул кожаную куртку и протянул руки, чтобы обнять меня. Я прижалась к нему, злясь на себя, что у меня не хватает духу спросить, увидимся ли мы еще когда-нибудь.

— Ладно… Только дай мне слово, что постараешься не свернуть себе шею на этой штуковине, хорошо? — буркнула я, стараясь держаться мужественно.

— Да мне такое и в голову не приходило, — ответил он. И — подлец этакий — напоследок сжал мои ягодицы. — Счастливо. Скоро увидимся.

Джим направился к двери, небрежно махнув рукой на прощание — мне следовало бы возненавидеть его за это, но куда уж… Это оказалось выше моих сил. Вместо того чтобы послать его к черту, я покорно закрыла за ним дверь, словно любящая жена, приготовившаяся к долгой разлуке. Через мгновение за окнами взревел мотоцикл — Джим, пришпорив своего «железного коня», вырулил на улицу и исчез. Я стояла, прислушиваясь, пока рев его «винсента» не стих вдалеке.

И тогда я услышала, как из последних сил надрывается мой мобильник.

Финбар, с содроганием догадалась я. От страха меня стало слегка подташнивать. При одной только мысли о том, что он мне скажет, у меня подгибались ноги. Наскоро придумав какое-то неубедительное объяснение, я взяла в руки телефон — и оказалось, что это вовсе не Финбар, а моя чертова сестрица.

— Может, ты соблаговолишь наконец выставить своего рифмоплета из постели и будешь брать трубку, когда тебе звонят? — рявкнула она так, что у меня едва не лопнула барабанная перепонка. — Слышала, что случилось с Сарой Мак-Доннел?

— Нет, а что? Неужели она исхитрилась отбить одного из твоих норвежцев? — съехидничала я.

Рошин только тяжело вздохнула.

— Она мертва — мертвее, чем все любимые святые мученики нашей тетки Мойры. Только что услышала это по радио. Брону тоже выдернули из постели — говорят, она уже на кладбище. И все ее приятели в синей форме.

Брона с заплаканным, опухшим и несчастным лицом разматывала рулон с лентой, на которой было выведено GARDA, чтобы оцепить небольшую кучку деревьев возле серой каменной стены — со стороны дороги их не было видно. Брона плакала, на лице ее читалось, что при мысли о всех тех вопросах, которые ей вскоре начнут задавать, бедняге уже заранее тошно. Хотя ее пока что никто ни о чем не спрашивал.

— Я не могу говорить об этом, — коротко бросила она, когда я, взобравшись на холм, бросила велосипед у обочины. — Чертовы журналюги уже пронюхали. Готова пари держать, скоро они слетятся сюда со всех уголков Корка. Стервятники!

— Ну-ну, Брона, держись, — пробормотала я, сочувственно похлопав ее по плечу.

Ее лицо словно вдруг пошло трещинами — она до боли закусила губу, чтобы не разреветься в голос. Один из полицейских, который как раз в этот момент пытался выдворить двух газетчиков за ограждение, бросил в ее сторону взгляд, ясно говоривший: «Прекрати немедленно или убирайся отсюда, черт побери!»

— Знаешь, никогда в жизни ничего подобного не видела… — сдавленным шепотом проговорила она.

Тело Сары еще не успели засунуть в черный пластиковый мешок, просто прикрыли чем-то. Ее обнаружили лежащей на извилистой тропинке на полпути к той части кладбища, где уже давно не хоронят — просто места нет. Ветер отогнул край полиэтиленовой пленки, которой ее накрыли, и я увидела ноги Сары. Одна ее туфля отсутствовала, зато вторая вызывающе сверкала на солнце. Еще один резкий порыв ветра чуть не сорвал пленку, и Брона, всхлипнув, кинулась закрепить ее, насколько это было в ее силах.

Но еще до того, как она успела это сделать, мне вдруг бросилось в глаза, что пропала не только туфля, но и одна из сережек Сары.

А ее лицо… Нет, я не в состоянии об этом говорить. Конечно, я могла бы попытаться описать тебе его — но не буду, потому что терпеть не могу повторять избитые фразы. Поэтому, если хочешь понять, что я увидела, попытайся представить себе лицо, в котором уже не осталось ничего человеческого. Это даже нельзя было назвать лицом.

В этот момент появились еще две полицейские машины, старший офицер, неодобрительно взиравший на Брону, переключился на них, и я украдкой потянула ее в сторону.

— Сержант Мерфи считает, что это дело рук какого-нибудь обкурившегося психа… Наверное, из-за того, что ее лицо изуродовано до неузнаваемости. — Грызя ноготь, Брона снова украдкой бросила взгляд на тропинку, где лежало тело той, что еще недавно считалась признанной королевой красоты Каслтаунбира.

— Но ты так не думаешь, да? — осторожно спросила я.

— Гарда, ко мне!

Еще один суровый взгляд сержанта, и Брона, послушно захлопнув рот, кинулась к нему, точно собака на зов хозяина. Пока она, склонив голову, принимала от него нагоняй — а достаточно было только глянуть в их сторону, чтобы это понять, — я уже догадалась, что она ответила бы мне.

Бог свидетель, но в эту минуту мне вдруг вспомнилась еще одна мертвая женщина — та самая несчастная вдова из Дримлига, в смерти которой, как говорили, не было ничего загадочного.

Когда мы с Ифе ворвались к Рошин, чуть слышные голоса в ее приемнике неразборчиво бормотали что-то непонятное о смерти во всех ее проявлениях — судя по всему, они занимались этим задолго до того, как мы переступили порог.

Рошин сидела сгорбившись и молча взирала на свою хитроумную игрушку — погрузившись в это занятие, она, похоже, даже не слышала, как хлопнула дверь. Впрочем, такое случалось сплошь и рядом. Только сегодня лицо Рошин казалось не таким бледным, каким мы привыкли его видеть, проступившие на нем пятна был бессилен скрыть даже толстый слой макияжа, похожий на какую-то клоунскую маску.

— …слухи, что в пяти милях отсюда, в Кенмаре, обнаружили еще одну девушку, — проговорил взволнованный женский голос. Он исходил из громоздких черных наушников, которые Рошин, сняв с крючка, водрузила себе на голову. — Полицейские, естественно, предпочитают хранить молчание. Потому что на этот раз речь идет о похожем убийстве — надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду? Это была Ночная Ведьма. Прием.

Ночная Ведьма. Позывные, под которыми Рошин обычно выходила в эфир. Стало быть, моя сестренка слушает переговоры в коротковолновом диапазоне. Выходит, это не просто небольшое сообщение.

— Давай, Мастер Бластер, рассказывай, — наконец заметив нас, Рошин махнула рукой, давая понять, чтобы мы заходили.

— Трусики жертвы были спущены до лодыжек — точно так же, как у Сары, — продолжал вещать женский голос. — Голова бедняжки выглядела так, словно она угодила под грузовик. Убийца ушел не с пустыми руками. Из моего источника мне стало известно, что в тот день на ней были четыре сережки, в том числе та, которую ей подарил ее жених. Все они исчезли. Прием.

— В точности как в случае с миссис Холланд, да? Прием, — спросила Рошин, торопливо черкая что-то в блокноте, который она в таких случаях всегда старалась держать под рукой — можно было подумать, речь идет о событиях мирового масштаба. Однако ее последние слова заставили меня насторожиться. Уж не ослышалась ли я? Я во все глаза уставилась на Рошин. Потому что в этой комнате только что прозвучало имя женщины, которую обнаружили мертвой в Дримлиге.

— Слушай, дай ты этой чертовой штуке хоть немного отдохнуть! — недовольно проворчала Ифе, с грохотом водрузив на кухонный стол пакеты из супермаркета. С Ифе, особенно когда у нее подводило от голода живот, лучше было не связываться — поэтому я только молча смотрела, как она раздраженно выгружает продукты из пакетов и швыряет на стол. Не знаю почему, но в этот момент мне впервые пришло в голову: то, что происходит в нашей округе, совсем не случайно. А еще через минуту переубедить меня в этом не смогла бы вся местная гарда. Видите ли, это было как-то совсем не похоже на то, что творилось у нас в прошлом году, когда цыганская банда грабила банки, попутно забавы ради убивая кассиров. То, что происходило сейчас, каким-то образом затрагивало всех нас. Уже не обращая внимания на Ифе, демонстративно швырявшуюся на кухне кастрюлями и сковородками, мы с Рошин прильнули к приемнику.

— Совершенно верно, Ночная Ведьма, только у той лицо осталось нетронутым. В любом случае почерк один и тот же, совпадает все, вплоть до пропавших сережек. И никаких отпечатков — во всяком случае, так уверяет мой источник из гарды.

В наушниках раздался свист и скрежет помех, и через мгновение слабый голос Мастер Бластер был перекрыт другим, мужским, звучавшим так неуверенно, словно его обладатель до сих пор учился в начальной школе.

— Я слышал, та женщина из Дримлига, о которой речь, в ту ночь была не одна. Прием, — проговорил он. В голосе мужчины звучало нескрываемое торжество оттого, что ему удалось «умыть» двух глупых теток, любительниц обсуждать на коротких волнах всякие «ужастики».

— Эй, крошки, вам с кровью или прожаренный? — завопила Ифе, а еще через мгновение крохотную комнатушку, где забитые до отказа мусорные корзинки старались потеснить сделанные рукой Рошин омерзительные портреты Оскара Уайльда, почему-то в одних узких кожаных штанах, наполнил восхитительный аромат жареного мяса. Мы, не сговариваясь, отмахнулись, и Ифе наконец отстала.

— А с кем она была? С мужчиной, я полагаю? Прием, — поинтересовалась Мастер Бластер. Голос ее звучал неприязненно.

— Говорит Оверлорд — это к вашему сведению, мадам. Так вот, у меня есть веские основания полагать, что накануне миссис Холланд видели в обществе…

Зззззззт!

Электрический разряд стер остальную часть фразы. И сколько Рошин ни вертела рукоятку, мужчина точно в воду канул. Больше мы его не слышали.

— Я так понимаю, вы закончили и мы наконец-то можем поесть, — окликнула Ифе. Накрыв на стол, она бросила в нашу сторону мученический взгляд — с таким же видом на нас когда-то взирала наша покойная мать.

— До связи, Мастер Бластер. Это была Ночная Ведьма, ухожу их эфира, — недовольно буркнула Рошин в микрофон. Двойной щелчок.

— И тебе того же, девочка. До связи. Конец, — пожелал женский голос, и я снова услышала двойной щелчок. После этого в наушниках повисла тишина.

— Мадам и еще одна мадам, прошу к столу, — повысила голос Ифе. — И предупреждаю, больше ни слова о каких-то ужасных убийствах — по крайней мере, пока мы не поедим. Вы меня слышали? — непререкаемым тоном объявила она. Я была абсолютно согласна. Сказать по правде, у меня не имелось ни малейшего желания обсуждать эту тему.

Однако не успела я вонзить зубы в аппетитный кусок мяса, как Рошин, окинув меня взглядом с головы до ног, внезапно заухмылялась.

— Сегодня ты просто сияешь, как медный грош, сестренка. Ну же — давай, колись!

— Помолчи, — прошипела я. Злиться на нее я не могла.

— На коротких волнах колоться, я угадала? — вмешалась Ифе. Надо же, какая догадливая… Вот что значит близнецы.

Рошин сморщила нос.

— Погоди, не так сразу. В зависимости от того, кого ты имеешь в виду. Финбара? Или того горячего парня из паба?

— Заткнитесь обе, слышите? — прошипела я, старательно пережевывая кусок мяса и пытаясь сделать вид, что сержусь. Но, по правде сказать, мне скорее было лестно. Ревность Финбара никогда не льстила мне так, как ревность обеих моих младших сестер. — Ладно-ладно, ваша взяла — да, он провел у меня всю ночь. Довольны?

— Ммм… Супер! Перепихнулись, значит? Сколько раз?

— Только одному Богу известно, я не считала, — вертя в руках тарелку, притворно серьезным тоном бросила я.

— Только Бога не трогай, ладно? — буркнула Ифе.

Отложив в сторону вилку с ножом, я выглянула в окно. Было еще достаточно светло, чтобы я видела силуэты деревьев, вырисовывающиеся на фоне неба. Интересно, на кого сегодня Джим станет ставить свои сети, гадала я.

— Сегодня вечером мне понадобится твой «мерс». Не возражаешь, если я его позаимствую? — спросила я, заискивающе улыбаясь Ифе. — Сегодня ведь воскресенье, верно? Плачу по двойному тарифу, идет?

— Нет проблем, — кивнула Ифе, пригладив «ежик» на голове.

— Что — неужели настолько хорош?! — пытаясь перехватить мой взгляд, завистливо присвистнула Рошин.

— Тебе и вполовину такое не снилось, сестренка, — проговорила я, стараясь избавиться от преследующего меня воспоминания о том кровавом месиве, которое осталось от лица Сары Мак-Доннел, а попутно пытаясь помешать содержимому моего желудка выплеснуться наружу.

Когда я припарковала одолженный у Ифе потрепанный автомобиль на стоянке, перед входом в «Старые мечи» уже стояла очередь.

Судя по всему, слухи о том представлении, которое накануне состоялось в нашем местном пабе, уже разошлись по округе, потому что в толпе жаждущих прорваться внутрь я заметила куда больше свеженакрашенных девичьих мордашек, чем заросших щетиной физиономий. Брона тоже была здесь: на этот раз она явилась не в форме и старалась держаться скромно — видимо, не хотела, чтобы ее заметили. Кроме нее, я насчитала еще по меньшей мере троих из нашего городка. Пока я стояла в хвосте очереди, медленно продвигаясь ко входу, перешептывание с каждой минутой становилось громче — по мере того, как вожделенная дверь становилась все ближе, возбуждение толпы нарастало. Девушки переглядывались. Я услышала что-то вроде «сексуальный» и «просто отпадный» и нисколько не сомневалась, что речь идет не о бармене.

Потом вдруг где-то за углом послышался хриплый рык — и головы всех, как по команде, повернулись в ту сторону.

Джим, если можно так выразиться, показал себя еще большим Шустриком, чем накануне вечером. Подъехав прямо к очереди, он притормозил, подмигнув — никому конкретно, а сразу всем вместе, — после чего невозмутимо припарковал свое великолепное чудовище под взглядами всех этих женщин, большинство которых годились ему если не в бабушки, то уж в матери точно. А они, разинув рты, не сводили с него глаз.

— Как дела, леди?

— Пришли послушать вторую главу, сынок, — зычно объявила краснощекая толстуха, пока две ее дочки, едва достигшие подросткового возраста, сверлили Джима взглядами, куда более взрослыми и искушенными, чем дешевая синяя тушь, которой обе подвели глаза.

— Рад это слышать. Через минуту буду к вашим услугам, — ухмыльнулся он, проталкиваясь через толпу, чтобы пробраться в бар. Ради этого случая Джим вырядился в свежую футболку, облегавшую его поджарое, мускулистое тело даже плотнее, чем та черная, которую я трогала накануне.

Спрятавшись за плечом долговязой тетки в дождевике, я молча следила глазами за Томо, следовавшим за ним по пятам, точно тень. Суровый помощник Джима из кожи вон лез, чтобы очаровать столпившихся у входа дам, однако ему с его мрачным, точно у восточного божка, лицом нечего было и думать тягаться с Джимом, так что вскоре полная фальшивой приветливости улыбка Томо сменилась уже знакомой мне кривой ухмылкой. Через минуту оба скрылись за дверями бара. Когда пару минут спустя двери распахнулись, чтобы впустить собравшихся, я услышала внутри хлопок, как будто кто-то открыл бутылку содовой.

Не знаю, как тебе это объяснить, но я постаралась отыскать себе местечко в самом дальнем уголке бара, в двух шагах от автомата с сигаретами. Рядом со мной уселись три девчушки, глаза их от возбуждения буквально лезли на лоб, а зрачки расширились, как будто они нанюхались кокаина. Низкий потолок ничуть не смущал собравшихся — вскоре я услышала, как Томо кашлянул, проверяя микрофон. Тот протестующе взвыл пару раз, но потом, похоже, смирился. В темноте я могла различить только контуры женских плеч да смутные очертания причесок тех, кто столпился у барной стойки. Я спрашивала себя, что мне мешает, черт побери, растолкать их локтями и сесть так, чтобы Джим мог увидеть меня. Глупо, конечно… Осознав это, я встала и принялась пробираться вперед.

И тут я увидела тетушку Мойру.

Она сидела за столиком возле самой сцены, в ушах у нее сверкали сережки в виде крохотных капель, те самые, которые она унаследовала после смерти моей матери. Похоже, она еще не забыла, как пользоваться губной помадой, — думаю, что не особо погрешу против истины, если скажу, что в своем коротеньком летнем платье и на высоченных каблуках она выглядела как грубая пародия на мадам Баттерфляй. Я поспешно юркнула в свой уголок, съежилась на стуле и на всякий случай пониже опустила голову. Было что-то в ее позе, отчего в моем сердце вдруг шевельнулся страх — да, мне, конечно, хотелось снова увидеть Джима, но я отнюдь не стремилась к тому, чтобы свидетелем нашей встречи стал кто-то из членов моей семьи. Мне уже доводилось видеть, на какие безумства способна наша тетка, — достаточно вспомнить, как Мойра пыталась произвести впечатление на Гарольда. Однако сейчас в ее лице проглядывала какая-то суровая непреклонность, недоступная моему пониманию, и это мне почему-то очень не понравилось.

За мгновение до того, как Джим, словно проверяя свою власть над аудиторией, обвел взглядом комнату, тетка Мойра, привстав, повернула голову. Я попыталась пригнуться — но опоздала. Глаза, порой до ужаса напоминавшие мне глаза покойной матери, впились в мое лицо. Она не улыбнулась, нет, она смотрела на меня в точности как боксер-профессионал на своего соперника перед решающей схваткой. Ты или я, говорил этот взгляд. Ни одна из нас не проронила ни слова.

Прости меня, Господи… но если бы взгляд мог убивать, то я бы, наверное, пала мертвой на месте.

— Как дела, леди и джентльмены? — спросил голос, который я уже знала настолько, что ничуть не удивилась, почувствовав, как у меня внутри все разом перевернулось.

— Супер! — оглушительно раздалось в ответ.

С того места, где я сидела, я не могла видеть Джима, но это не имело никакого значения. Тетка Мойра наконец отвела от меня взгляд, обратив его на стоявшего на сцене мужчину, который — я нисколько не сомневалась в этом — рассыпал направо и налево улыбки, от которых у всех собравшихся женщин подгибались колени. Потом я услышала скрип стула, Джим негромко кашлянул, и в комнате мгновенно воцарилась тишина — это произошло настолько быстро, что на мгновение мне показалось, будто я вдруг оглохла.

— Вам никогда не приходило в голову, почему нельзя верить волку? — спросил Джим.

X

Зверь, который еще совсем недавно называл себя принцем Оуэном, впервые попробовал на вкус человеческую кровь.

Собственно, он не собирался этого делать, поскольку за зиму успел уже пару раз убедиться, как хорошо эти существа, ходившие на двух лапах, умеют защитить себя. Только одну луну назад, когда волк разрывал на куски только что убитого им маленького оленя, его внезапно вспугнул гортанный звук их голосов. Обернувшись в ту сторону, он увидел три человеческие фигуры в кожаных куртках с остро заточенной сталью в руках. Сухие осенние листья слабо шуршали у них под ногами, волк слышал биение их сердец — на мгновение в его голове даже мелькнула мысль броситься на них, но потом он вдруг заметил четвертого, приближавшегося к нему с сетью в руках. Обогнав своих товарищей, четвертый выскочил вперед. Тот из охотников, что был повыше ростом, внезапно издал глубокий горловой звук, и волк Оуэн больше не колебался — резко метнувшись вправо, потом влево, он проскочил у первого охотника между ног и исчез из виду.

Потом, пробегая мимо крохотной прибрежной деревушки, название которой, Эллихьиз, он, возможно, и вспомнил бы, если бы мог припомнить, как когда-то давно ходил на двух ногах, волк получил еще одно подтверждение тому, на что способны люди. Мужчины в черных кожаных куртках сбились в кучку у подножия виселицы, воздвигнутой у обочины дороги. Местность выглядела на редкость унылой и безжизненной, только рыжий мох кое-где пятнал острые отроги скал, торчавшие тут и там из земли, точно драконьи клыки. В каждой руке у охотников извивалось по все еще живому волку — связав их за задние лапы, люди неторопливо, одного за другим, вздергивали животных на виселицу и забивали палками. Соплеменники Оуэна от боли и смертной тоски выли и пронзительно кричали — точь-в-точь как кошка, которую он забавы ради изловил и загрыз накануне. Нет… даже хуже. Они визжали, точно человеческие младенцы.

Оуэн спрятался, испугавшись, что его заметят и тогда та же участь постигнет и его, — но бежать было некуда.

Сейчас его терзал страх, куда более лютый, чем когда-то пообещал ему старый волк, которого Оуэн повстречал в лесу.

Съежившись в узкой расщелине между скалами, он поглубже зарылся в кучу гниющих водорослей, глядя, как люди, взобравшись на лошадей, проскакали по тропинке, возвращаясь туда, откуда приехали. В их глазах еще стояла злоба, и по спине волка поползли мурашки, а шерсть встала дыбом на холке. Наконец топот копыт стих вдали и только после этого волк осмелился выбраться из своего убежища и подошел к убитым волкам, чьи тела раскачивались в воздухе, заливая тропинку кровью, и увидел распоротые животы с вывалившимися наружу внутренностями. Оскаленные морды волков распухли, а на том месте, где должны были быть глаза, вздулись уродливые черные рубцы. Бросив на них прощальный взгляд, Оуэн бросился бежать со всех ног — сердце едва не выскакивало у него из груди, и этот бешеный стук заглушил все мысли о мести.

Но случилось так, что всего через пару дней после этого случая Оуэн вновь почувствовал, как человеческая кровь взывает к нему.

Время близилось к полудню, когда на лесную полянку неподалеку от замка с черными воротами робко вышла оленуха. Оуэн и сам не понимал, в чем дело, однако всякий раз, стоило ему оказаться поблизости от стен этого замка, как при виде его полуразвалившихся башен в нем удушливой волной поднимался страх. Охотников за последнее время значительно поубавилось, однако у каждого их тех, кого он видел, были при себе сети. Но, несмотря ни на что, стоило только волку услышать хриплый рев труб из-за стен замка, как его неудержимо влекло к нему. Особенно его привлекали странные стоны, доносившиеся из узких стрельчатых окон у самого основания западной стены. Было что-то такое в этих горловых звуках, отчего по всему телу разливалась волна удовольствия — так сказал бы сам Оуэн, если бы еще помнил, что это значит. В минуты редких озарений, вспыхивавших у него в мозгу, точно сполохи молний, в памяти вставали образы бившихся под ним обнаженных женщин — а потом они бесследно исчезали, словно тучи, унесенные ветром.

Но волк не забыл об этом… и когда, охотясь на оленуху, оказался рядом с замком, наверное, именно это смутное воспоминание и заставило Оуэна подойти поближе.

И он тут же забыл об оленухе.

Его янтарные глаза отказывались верить тому, что предстало его взору.

По земле, пытаясь сбросить с себя нагрудную пластину, катался человек, извиваясь, словно черепаха, которую бросили в котел с кипятком. Неподалеку от него какая-то женщина поспешно сбрасывала с себя платье, игриво хихикая всякий раз, когда он неловко сбивал ее с ног. Наконец с одеждой было покончено, после многочисленных похлопываний и ухмылок оба притихли. Затих и Оуэн. Вытаращив глаза, волк смотрел, как два обнаженных человеческих тела трутся друг о друга теми своими частями, которые покрыты волосами. Они не обращали никакого внимания на колючие заросли куманики, в которых оказались.

Глаза женщины своей голубизной могли поспорить с васильками возле ручья, где волк однажды наткнулся на отдыхающих солдат.

Сам не понимая, что с ним происходит, Оуэн начал описывать вокруг людей круги — сердце его стучало, точно молот, в ушах стоял шум, похожий на рокот морского прибоя. Эти переплетенные в траве тела пробудили в душе волка могучий зов — еще более сильный, чем тот, который прошлой зимой гнал его в погоню за оленем вдесятеро крупнее его самого. Между тем женщина, нагнувшись, припала губами к животу мужчины, гладкому, безволосому и бледному, — никто из них не услышал, как хрустнула веточка под волчьей лапой, когда Оуэн, припав к земле, приготовился к прыжку, дожидаясь только мгновения, когда его дыхание выровняется и немного стихнет шум крови в ушах. Люди не услышали ничего и потом, когда он уже подкрадывался к ним. Из горла мужчины вырвался гортанный стон — он мгновенно вызвал в памяти Оуэна те странные звуки, которые доносились до него из-за окон в западной стене замка. Какой-то смутный образ встал перед мысленным взором волка — он словно бы пытался достучаться до сознания Оуэна, но тщетно — плотная пелена скрыла и этот призрак прошлого.

Повернув женщину к себе спиной, мужчина заставил ее встать на четвереньки и ухватил за талию, словно собираясь оседлать ее.

Но когда он поднял голову, было уже поздно.

Оуэн вцепился мужчине в горло еще до того, как тот успел закричать, — вонзив клыки в трепещущую плоть, волк мотал головой из стороны в сторону до тех пор, пока тело не перестало содрогаться. Рот Оуэна наполнился горячей кровью, чуть солоноватой, восхитительной на вкус, и теперь он даже не знал, от чего испытывал большее удовольствие — от последних предсмертных судорог мужчины или от душераздирающих криков женщины.

Он уже наполовину перегрыз мужчине горло и добрался до щеки, когда вдруг сообразил, что женщины рядом нет. Оуэн внезапно почувствовал странное смущение, жажда крови слегка притупилась и стала уже не такой острой — тем более странно, потому что сейчас он не должен ощущать ничего, кроме сытости и удовлетворения. Но вместо этого в нем проснулось странное ощущение, очень напоминавшее то, что он испытывал, наблюдая за тем, как прачки раскладывают на скалах выстиранное белье, чтобы высушить его на жарком солнце. Где-то в самой глубине его тела нарастало напряжение, названия которому он не знал: все его внутренности вдруг словно стянуло тугим узлом. Единственное, что он понимал, — только женщина с синими, словно васильки, глазами, может избавить его от этой муки. Как ей это удастся, он, конечно, не знал, поскольку чувствовал, что в звуках, которые вырывались из горла женщины, не было страха… Казалось, она делает то, что ей нравится.

Бросив свою окровавленную жертву в грязь, Оуэн опустил голову и стал принюхиваться.

Очень скоро острый волчий нюх подсказал ему, куда побежала обнаженная женщина. Быстро обернувшись, он напоследок вырвал кусок мяса из окровавленной шеи мужчины и бросился в погоню.

Вскоре начался дождь — тропинка, по которой он бежал, размокла, земля стал разъезжаться под ногами, а еще спустя какое-то время Оуэну стало трудно различать в воздухе запах, который оставляла за собой женщина. Над его головой трещали ветки, пригибаемые ветром к земле деревья жалобно стонали, предупреждая об опасности, но Оуэн не обращал на них внимания. Чутье зверя подсказывало ему, что обнаженная женщина где-то там, впереди, на заброшенном кладбище — оно давно уже сплошь заросло диким виноградом, а могилы стали прибежищем целого поселения кротов, которые, очнувшись от зимней спячки, скоро начнут рыть новые ходы, пробиваясь к солнцу. Краем глаза волк вдруг заметил, как где-то далеко впереди, на тропинке, по которой он бежал, между ветвями мелькнуло обнаженное тело, и стрелой понесся вперед.

Он так увлекся погоней, что даже не заметил сеть.

Теперь знакомые гортанные крики слышались уже со всех сторон. В воздухе разливался терпкий запах спиртного. Распростертый на земле Оуэн беспомощно задергался, но добился только того, что запутался еще сильнее в свисавшей с дерева прочной сети. С трудом повернув голову, он заметил молодого человека с гривой черных волос — оскалив белые зубы, тот смотрел на зверя и громко смеялся. Еще одно смутное воспоминание пронеслось перед глазами Оуэна — тот же самый юноша подносит к губам Оуэна кубок, а он в благодарность что-то дарит ему. Что-то очень похожее на… голову волка! Он вспомнил! Теперь он вспомнил все — замок, брата… и того, кто сейчас стоял перед ним, тоже. Этот юноша когда-то был его другом — Оуэн уже почти не сомневался в этом.

Но это воспоминание мгновенно исчезло от острой боли, когда чья-то нога, обутая в сапог, с силой ударила его по голове.

— Порик! — вскричал Оуэн. Видение из прошлого еще стояло у него перед глазами. — Опомнись, это же я, Оуэн! Разве ты не узнаешь меня?

Но охотники не услышали ничего, кроме заунывного тоскливого воя — как будто волк стремился им что-то сказать.

— Этот, похоже, более разговорчивый, чем другие, — проворчал Порик, ловко схватив волка за горло прежде, чем тот успел вонзить клыки ему в руку, и с силой встряхнул его. — Посмотрим, как он запоет, когда мы подвесим его за лапы вместе с остальными.

Естественно, Оуэн не понял ни единого слова, но глаза Порика сказали ему достаточно, и он сразу догадался, что его ждет та же участь, что и несчастных сородичей, чьи распотрошенные тела еще болтались на виселице на берегу залива.

Не успел он подумать об этом, как мужчины, связав ему лапы, взвалили его тело на одну из лошадей и поскакали через лес — а деревья тоскливо провожали его взглядами, грустно покачивая головами… Они ведь предупреждали Оуэна об опасности, но разве кто-то когда-нибудь прислушивается к их словам?

Волк отчаянно пытался перегрызть кожаные путы, но охотники предусмотрительно связали ему лапы так, что он не мог дотянуться до них зубами. Прошло совсем немного времени, и вот уже перед ними появился знакомый волку замок — и черные ворота с пронзительным скрежетом распахнулись, чтобы пропустить охотников. Услышав, как подковы коней зацокали по мощенному камнем дворику, Оуэн невольно закрыл глаза — теперь он понемногу начинал вспоминать и остальное. Стыд, который он прочел в глазах отца в тот день, когда Нед собрал под свои знамена людей, чтобы дать отпор врагу. Его собственное триумфальное возвращение в замок. Похороны Неда. И десятки безымянных женщин, которых он жестоко насиловал, а случалось, забавы ради и убивал — вот за этими самыми стенами, что сейчас окружали его со всех сторон. От камней во дворе исходил острый запах свежей крови — наверное, убивать тут стало уже привычкой.

Оуэн открыл глаза и вдруг заметил длинный ряд выстроившихся во дворе виселиц, на которых, связанные за задние лапы, висели несколько волков, — все они жалобно скулили и извивались всем телом в ожидании скорой расправы. Это зрелище заставило Оуэна забиться — из горла его вырвался пронзительный вой, но охотники только расхохотались, а сбежавшиеся откуда-то прачки злобно бранились, осыпая зверюг проклятиями.

— Спой нам, серый разбойник, — сказал Порик и, слегка освободив сеть, схватил Оуэна за хвост и поднял его в воздух. Оуэн только бессильно щелкал зубами, а потом его швырнули на лежащий посреди двора гладкий камень, и женщины, столпившись вокруг, принялись избивать его палками.

— Сдерите с него шкуру заживо! — завопил из толпы звонкий мальчишеский голос.

Наверное, в первый раз за всю свою жизнь Оуэн пожалел о том, что ему нравилось убивать. Он вдруг вспомнил свою прошлую жизнь — те годы, когда он еще был принцем, который испытывал несказанное наслаждение, глядя, как широко открываются девичьи глаза, когда он стискивает пальцы на их нежных шейках, а потом сжимает их все сильнее, глядя, как жизнь медленно покидает их навсегда. И тогда он поднял голову и завыл — он выл, умоляя Господа о прощении, хотя сам не знал, к кому взывает, выл, пока всех остальных волков, одного за другим, у него на глазах забили до смерти. А потом его волоком втащили по ступенькам, и он почувствовал, как тугая кожаная петля захлестнула его лапы.

— Отдайте его мне.

Женский голос, который произнес эти слова, был ему хорошо знаком, но теперь Оуэн уже смог разобрать слова. Голос был нежным, но в нем чувствовалась непререкаемая властность, перед которой был бессилен Порик со своей грубостью, — даже хор жаждавших крови голосов вынужден был умолкнуть, когда заговорила она. Охотники, воины, служанки и прачки покорно расступились, давая дорогу, все головы повернулись в сторону пробирающейся через толпу молодой женщины. На ней было травянисто-зеленое, доходившее до щиколоток платье с золотым пояском, а волосы были закреплены заколкой в виде оскаленной волчьей головы.

Глаза у нее были синие, как васильки, а на подбородке багровела свежая царапина, оставленная терновой колючкой.

Та самая женщина, которую он встретил в лесу.

— Эти люди просто служат семейству вашего высочества…

— И они будут так же верно служить нам и дальше, господин главный ловчий, но я запрещаю даже пальцем трогать вот этого волка! Надеюсь, это понятно? — Женщина с улыбкой обвела взглядом склонившихся перед ней подданных, но было в этой улыбке нечто такое, что ясно давало понять — неповиновения она не потерпит.

Порик поклонился.

— Как будет угодно вашему высочеству… — глухо пробормотал он.

— Очень рада, что ты согласился исполнить мой каприз, Порик. А теперь продолжайте.

Сильные руки, высвободив лапы Оуэна из кожаной петли, сунули его обратно в сеть. А потом перед его глазами замелькали ступеньки из серого гранита, и он сообразил, что его куда-то несут. Все это время он видел впереди точеную фигурку женщины в зеленом платье — сам не зная почему, он так залюбовался изящным изгибом ее бедер и величавой, но грациозной походкой, что даже забыл бояться за свою жизнь. А позади снова раздались крики — звук ударов чего-то тяжелого о живую плоть и хруст ломающихся костей летели им вслед. Вой и жалобные пронзительные крики умирающих животных заглушил радостный рев толпы, счастливой оттого, что ее не лишили обычной вечерней забавы.

Вскоре впереди распахнулась дверь, и Оуэна внесли в комнату, показавшуюся ему смутно знакомой и при этом странно пугающей.

Он не сразу понял, что оказался в своих прежних покоях. Последнюю женщину, которая побывала тут при нем, когда он еще был человеком, он привязал за руки и за ноги к столбикам кровати, после чего мучил до тех пор, пока она не стала умолять его о смерти.

— Посадите его на цепь, — велела женщина и, присев на кровать, принялась разглядывать волка. — Вот тут, — показала она.

— Как прикажете, ваше высочество, — кивнул стражник и просунул голову Оуэна в металлический ошейник цепи, прикрепленной к крюку, который король Оуэн когда-то самолично вбил в каменную стену. Он вдруг вспомнил, сколько раз опробовал эту цепь на молоденьких служанках из города.

— А теперь оставьте нас, — приказала женщина, не отрывая от Оуэна глаз. Стражник послушно захлопнул за собой дверь, а вскоре звук его шагов стих вдалеке.

Едва придя в себя после первого приступа облегчения, когда он понял, что неминуемая смерть, к которой он уже приготовился, отступила, Оуэн внезапно почувствовал, как его захлестнул вихрь противоречивых чувств, и челюсти его невольно сжались, а клыки лязгнули, точно стальной капкан. Чего ради она сидит, сверля его взглядом? Может, его притащили сюда, чтобы она могла вволю позабавиться, пытать его, не опасаясь, что его мучения увидят ее люди? Он не знал, что ему делать: попытаться освободиться и бежать или прыгнуть на постель, чтобы разом перегрызть ей горло? Зов крови в его ушах, никогда не подводивший его в лесу, когда он уходил от погони или преследовал добычу, теперь только сбивал с толку. Он изнемогал от желания, природы которого сам не понимал, он страстно хотел эту женщину — но точно так же жаждал увидеть, как ее кровь прольется на пол спальни еще до наступления темноты. Все это сводило его с ума — два Оуэна, человек и волк, до сего дня мирно уживавшиеся под серой волчьей шкурой, теперь не могли решить, кто же из них возьмет верх. Он рванулся к кровати — но цепь, лязгнув, удержала его. Заскулив, волк покорно лег на пол у ног женщины.

Она потянулась, чтобы снять заколку, удерживающую ее волосы, и светлые локоны упали ей на плечи. Какое-то знакомое, сильное чувство вдруг шевельнулось в самой глубине волчьей души, но было в нем нечто такое, отчего его обуял страх. Нагнувшись, женщина положила руку ему на голову — похоже, мысль о том, что она может лишиться нескольких пальцев, попросту не приходила ей в голову.

— Я знаю, кто ты, кузен, — медовым голосом промурлыкала она. — Я хорошо тебя знаю…

— Кто ты? — услышал вдруг Оуэн искаженный до неузнаваемости собственный голос. И испуганно отпрянул в сторону.

— Когда ты пропал в лесу, замок начал постепенно разрушаться. Старший из твоих людей послал за помощью к моему отцу, но он в это время сражался с норманнами под Лейнстером. Поэтому я собрала всех оставшихся под моим началом лучников и конных воинов и захватила твой замок. — Она наклонилась так низко, что волк мог видеть край нижней сорочки и белые полушария грудей. — Я — Эйслин, твоя кузина. Боюсь, наши с тобой отцы были никудышными воинами, зато мы с тобой рождены на свет, чтобы исправить это упущение. Согласен? Что скажешь?

Голова у Оуэна пошла кругом. Боль в челюсти разрывала череп. У него внезапно возникло такое чувство, что все тело вот-вот вывернется наизнанку, а серая шерсть, густо покрывавшая его, исчезнет бесследно, оставив после себя чистую, розовую кожу — и он вновь станет таким, каким его произвели на свет. Напрягая последние силы, волк ждал, что будет дальше.

— Больно, не так ли? — спросила Эйслин, похлопав его по голове. — Я могу сделать так, что ты снова станешь человеком. Могу дать тебе то, чего ты так страстно желаешь.

Теперь он узнал этот странный блеск в ее глазах — когда-то он сам точно так же любил наблюдать за мучениями тех, кто оказывался в его власти. В груди его вновь шевельнулся страх, только на этот раз еще более сильный, чем прежде.

— Что ты намерена сделать со мной? — с трудом проговорил он.

— Сегодня, когда я заглянула в твои глаза, сразу догадалась, что мы — одна семья, — начала женщина, развязывая пояс на платье. — Порик часто рассказывал мне, как в тот день ты словно растворился в лесной чаще, но я никогда не верила ему. Он славный, но туп как бревно. Мне довелось услышать немало легенд о твоем исчезновении, я даже потратила целое состояние, ходила к колдунам и ворожеям, стараясь узнать, что же все-таки случилось с тобой. Один колдун по моему приказу попытался даже прочесть твою судьбу по внутренностям старого волка, которого нам удалось убить в тот же день, когда ты пропал. Все говорило об одном: ты где-то рядом, совсем близко, но потерял человеческий облик. И с тех самых пор по моему приказу продолжаются эти дурацкие охоты, доставляющие столько радости моим людям. Но все они служат только одной цели — найти тебя. И вот сегодня, повстречав тебя в лесу, я поняла, что мои поиски подошли к концу.

— Ты хочешь отомстить мне за Неда, — проговорил Оуэн. Он уже догадался, что ему не суждено выйти отсюда живым.

Но, услышав это, принцесса Эйслин вдруг рассмеялась, да так по-детски радостно, словно любовалась игравшими на ковре котятами.

— За Неда? Ты имеешь в виду этого солдафона, который и на свет-то появился только затем, чтобы служить своему отцу? Нет. Меня всегда интересовал только ты, Оуэн. Твоя сила, твой ум. Обладая умением выжидать, ты выиграл битву и начал править королевством, когда на твоих щеках только-только начал пробиваться юношеский пушок. — Еще одна легкая улыбка скользнула по губам Эйслин. — Неужто ты думаешь, я бы отправилась позабавиться в лес с этим беднягой, если бы не была уверена, что ты до сих пор способен различить, где семья, а где обычная приманка?

От всего этого Оуэн на мгновение онемел. Он просто не знал, что сказать. Словно вся его прежняя роскошная жизнь вновь замаячила перед ним. Так, значит, они убили и выпотрошили старого волка, который в свое время наложил на него заклятие?! Хорошенькое начало! Какая насмешка над Господом Богом и судьбой, вдруг подумал Оуэн. И его захлестнуло торжество.

Наконец Эйслин, встав с постели, опустилась на колени, чтобы расстегнуть на волке металлический ошейник. От нее исходил свежий аромат мускатной дыни и только что вымытых волос. Эйслин положила руку туда, где бешено колотилось волчье сердце. На какое-то мгновение Оуэну показалось, что ее глаза поменяли цвет: из небесно-синих вдруг превратились в янтарные — в точности как у него, — но потом вновь стали такими же, как всегда.

— Я правила этим замком долгих три года, — проговорила она. — За это время бедняга Порик совсем забыл, кто он такой, и вбил себе в голову, что в один прекрасный день он наденет корону и займет трон, чтобы править королевством вместе со мной. Иногда я звала в свою спальню слугу или даже двух, чтобы позабавиться и разогнать кровь. Но я всегда ждала одного тебя. — Наклонившись к Оуэну, Эйслин быстрым движением расстегнула платье, и оно с легким шуршанием упало к ее ногам. — Гадалки уверяли меня, что существует только один способ снять проклятие. Иди же ко мне — и докажи, что так оно и есть.

Она стояла перед ним, обнаженная, ничего не боясь, и даже не сделала попытки прикрыть наготу, когда Оуэн медленно шагнул к постели.

Не зная, что делать, он прислушался к себе, но голоса, звучавшие в его голове, разделились.

— Загрызи ее! — приказывал один, тот самый, что еще никогда не подводил его в лесу.

— Нет — лучше люби ее! — взывал второй, незнакомый ему, отдававшийся эхом в тех частях тела, о наличии которых он прежде даже не подозревал.

— Иди же ко мне, кузен, — позвала Эйслин.

Оуэн, низко опустив голову, понюхал пол у ее ног и только потом поднял на нее глаза. Груди у нее были маленькие, розовые, а пальцы тонкие, как лапки кролика. Повинуясь приказу ее синих глаз, он поднялся и медленно двинулся к ней. К своей добыче.

Губы его задрожали, обнажив десны, противоречивые чувства, от которых он изнемогал, вдруг объединились, слившись в одно. Нос Оуэна коснулся ее кожи. Лизнув ее, он ощутил на языке вкус мыла. Голос крови, гремевший в его ушах, стал подобен оглушительному реву труб.

Низкий рык, зародившийся где-то в самом уголке сердца зверя, начал прокладывать себе дорогу в горло, по мере своего продвижения наливаясь неистовой мощью.

Оуэн-волк сделал свой выбор.

XI

Аплодисментов не было. Я разглядывала затылки слушателей, видела, как они вытягивают головы, ожидая продолжения, но Джим неожиданно замолчал.

— Ну? — наконец не утерпела какая-то старушка. — Так что же решил волк?

Плечи легиона одиноких женщин раздвинулись, и я успела увидеть Джима — наклонившись вперед, он сунул в рот сигарету, закурил и неторопливо затянулся… Ублюдок! Никто и не пикнул. Потом он закинул ногу на ногу и осклабился, от души упиваясь сгустившимся в зале напряжением. Блеснули белые зубы. Улыбка, сиявшая на его лице, была даже шире, чем в тот момент, когда пару дней назад он расстегивал «молнию» у меня на джинсах. Мотнув головой, Джим отбросил прядь волос, упавшую ему на лоб.

— А вы как думаете? — вкрадчиво спросил он. — Как он, по-вашему, должен поступить: убить ее или же заняться с ней любовью?

Без колебаний большинство слушателей в комнате проголосовали за любовь — только некоторые члены клуба «одиноких сердец» сочли предложение принцессы Эйслин слишком уж откровенным — тем более для кузины — и кровожадно потребовали, чтобы Оуэн поужинал ею, и чем скорее, тем лучше.

— Любить ее! — за мгновение до того, как прозвучал этот хор, выкрикнул чей-то одинокий голос — голос, который я тут же узнала.

Щеки Мойры пылали, глаза сияли светом истинной веры.

— Что ж, леди, боюсь только, что ответ на этот вопрос вы узнаете не раньше, чем через неделю, — объявил Джим и, точно фокусник, отвесил толпе низкий поклон. — Мы с моим помощником должны отдохнуть, ведь нам пришлось немало попутешествовать. Но не волнуйтесь — в следующее воскресенье вы узнаете о приключениях принца Оуэна и принцессы Эйслин, мы снова встретимся с вами в пабе О'Ши в вашем чудесном Эйрисе, где даже цвета, в которые выкрашены дома, такие же веселые, как и люди, которые в них живут. — Он вдруг подмигнул. — Кстати, если вы любите чудесные истории, то я люблю звонкую монету — только никому не говорите, идет? Итак, до следующей недели!

От грома аплодисментов только чудом не обрушился потолок — лишь несколько дам, опечаленных тем, что этот красавчик, Элвис номер два, теперь заставит их трепыхаться на крючке целую неделю, испустили разочарованный вздох.

Одна из них даже протянула руку и с восторженным лицом коснулась рукава его куртки, когда он проходил мимо — словно к иконе приложилась, честное слово!

Поскольку вечно мрачный Томо к этому времени оставил всякие попытки сойти за рубаху-парня и молча пустил шапку по кругу, Джим сбросил свою мотоциклетную куртку, швырнул ее на стул и направился ко мне. Толпа раздвинулась, а я, поспешно вытащив зеркальце, принялась судорожно подкрашивать губы. А когда я снова сунула его в карман и подняла глаза, Джима и след простыл.

Но тут у меня за спиной послышался его мягкий, воркующий голос, и я резко обернулась, чтобы посмотреть, что там происходит.

— Келли? Очаровательное имя… Келли. Просто тает на языке, верно?

Да это был он — рядом с самой красивой девушкой, которую я когда-либо видела. При этом, прошу заметить, она пришла сюда со своим парнем, но, похоже, напрочь забыла о его существовании. А Джим так, по-моему, вообще его не заметил. Впрочем, очень скоро этот бедняга, не выдержав сочувственных женских взглядов, обращенных к нему со всех сторон зала, постарался незаметно исчезнуть. Видимо, отправился зализывать раны, нанесенные его мужскому самолюбию.

Мне очень хотелось подойти к ним поближе. Но я не могла это сделать — во всяком случае, пока не уйдет Мойра. А наша тетушка, как назло, и не думала уходить — не сводя с Джима глаз, она топталась на месте, видимо выжидая случая поговорить с ним наедине. Я улучила момент, когда одна из девчушек за столом отвернулась, и стащила у нее сигареты. Прикурив, я решила набраться терпения и посмотреть, чем все это кончится. Моя ненаглядная тетушка первой выкинула белый флаг — растерянно поморгав, она, похоже, сообразила, что тут ей ничто не светит: учитывая пышную грудь, которую Келли выставляла напоказ, ее дорогие шмотки и пухлые губки, у тетушки Мойры не было ни единого шанса. В результате она понурилась и шмыгнула к дверям с видом побитой собаки. Точно такое же выражение лица у нее было, когда подонок Гарольд смылся из города, оставив ее опозоренной, да еще с кучей просроченных счетов.

Впрочем, когда через полчаса Джим в сопровождении Келли исчез за дверью, я готова была ее понять, поскольку сама оказалась на грани истерики. Келли с торжествующей ухмылкой взгромоздилась на «винсента», а я, сделав самое равнодушное выражение лица, на какое только была способна, уселась в машину и поехала за ними. Да, да, ты не ошибся. А что, по-твоему, мне было делать?! Отправиться домой и до утра рыдать в подушку? К тому времени Джим, как клещ, уже намертво впился мне в сердце — и я ничего не могла с этим поделать. Я огляделась, думая, что увижу белый мини-вэн, но не заметила ничего — только толпу восторженных почитателей Джима, которые не спешили расходиться по домам. Они продолжали обмениваться впечатлениями — галдели, словно дрессированные пингвины в зоопарке, со злостью подумала я.

Красный мотоцикл направился по прибрежной дороге в сторону Глендарриффа, но на полпути свернул налево в направлении Каха-Маунтинз — домишки там сплошь одноэтажные, так что мне пришлось отстать, чтобы они меня не заметили. Бедняжка «мерс» неодобрительно кряхтел и постанывал, когда я петляла на нем по серпантину, на манер лихого гонщика брала крутые повороты и тихо радовалась всякий раз, когда в последнюю минуту мне удавалось избежать столкновения с очередным отрогом скалы, огромным, точно грузовой «фольксваген». Склоны гор из-за покрывавшего их ковра ирисов казались залитыми желтым — раскачиваясь на ветру, цветы приветливо махали мне вслед. Был теплый летний вечер — в любое другое время я написала бы «чудесный летний вечер».

Джим притормозил возле каменных ворот: за ними я разглядела небольшой коттедж, который на первый взгляд выглядел явно поприличнее, чем остальные дома по соседству. Два этажа, сложенные из известняковых плит. Новые двери и окна. А перед дверями — новехонькая сверкающая «ауди». Я присвистнула. Так называемые «новые» деньги — вне всякого сомнения. Джим с Келли принялись целоваться, еще не заглушив двигатель мотоцикла, а я… я стала оглядываться, надеясь отыскать достаточно увесистый обломок скалы, которым можно было бы запустить ему в голову, но потом все-таки решила держать себя в руках. Дождавшись, когда они захлопнули за собой дверь, я припарковала машину в каком-то грязном тупичке, а потом, словно вор, незаметно прокралась к дому.

Нужно было надеть кроссовки, а я взгромоздилась на каблуки, чертыхалась я про себя. Пока я крадучись обходила дом, успела пару раз по щиколотку утонуть в липкой грязи. Потом до меня сверху донеслись негромкие звуки… Можно я не буду объяснять, что это были за звуки? Думаю, ты и сам догадаешься. Ну что за человек — стоит только пустить его в дом, как через пару минут он уже запустит свою лапу тебе в трусики, возмущалась я. Мне в голову снова полезли всякие дурацкие мысли — о том, что неплохо было бы устроить тут небольшой погром, — но вдруг послышался слабый шум приближающейся машины. Привстав на цыпочки, я заметила белый микроавтобус — как раз в эту минуту он одолел последний поворот и остановился.

Томо двигался бесшумно, но быстро — молниеносно проскользнув к черному ходу, он приложил ухо к двери и затих. На его лице отразилось удовлетворение — потом рукой в перчатке он взялся за ручку двери, бесшумно повернул ее и, словно тень, исчез внутри, оставив дверь распахнутой настежь.

Шум сверху, ясно говоривший о том, что Джим и его новая подружка не намерены тратить время попусту, сразу стал громче, как только я вслед за Томо бесшумно переступила порог коттеджа. Не знаю, как это получилось, — клянусь, мои ноги сами решили за меня, а мне оставалось только следовать за ними. Больше всего я боялась, что любовники услышат оглушительный стук моего сердца.

— Мой дорогой… дорогой Джим, — простонала она. Я имею в виду эту глупую корову наверху. Сама я между тем не спускала глаз с Томо. И если Джимов китаец раньше старался не делать лишних движений, то сейчас он явно не собирался попусту терять время. Юркнув за угол кухни, я молча смотрела, как он «чистит» дом. Серебряные подсвечники, ай-поды, драгоценности, дорогие безделушки, пачки наличных и даже изящные часики (если не ошибаюсь, от Картье) — все это одно за другим бесшумно исчезало в недрах кожаной сумки. Потолок ритмично потрескивал — судя по всему, любовники предпочитали резвиться на полу. Думаю, не ошибусь, если предположу, что Томо мог запросто рвануть внизу парочку гранат, а эта дурища и ухом бы не повела. Томо еще раз окинул комнату взглядом, чтобы проверить, не пропустил ли он, упаси господи, что-то ценное, после чего выскользнул из дома так же незаметно, как и вошел.

Выждав минуту, я последовала его примеру. А шоу наверху, похоже, стремительно приближалось к финалу — знаешь, если честно, мне до сих пор не хочется думать об этом. Высунув нос из-за двери, я подождала, пока приземистый человечек с невозмутимым лицом восточного божка свернет за угол и скроется за выступом скалы, и только после этого выскользнула из дома. Не могу забыть ни с чем не сравнимое чувство глубочайшего удовлетворения, которое я испытала, вспомнив цену, заплаченную красоткой Келли за счастье оказаться в объятиях Джима, — ведь Томо вынес из дома все, что не было приколочено гвоздями к полу. Вряд ли ты осудишь меня за это, потому что на моем месте ты наверняка испытывал бы то же самое.

Я уже вставила ключ в зажигание, когда почувствовала приставленный к горлу нож.

— Вот все вы такие… Ну почему вам вечно мало одного раза, а? — просвистел Томо мне в ухо. От него резко пахло мокрой шерстью. — Сколько раз я твердил ему, что он сильно рискует… Да разве он послушает? Ну, чего молчишь?

— Я… я не знаю, кто вы такие, так что вам не обязательно…

Другой рукой он схватил меня за волосы и рывком запрокинул мне голову, словно свинье, которой собираются перерезать горло.

— Ну, еще бы ты знала! — хмыкнул он. — Я и так был законченным идиотом, что позволил тебе увидеть последний акт этого спектакля. А старина Джим просто не может допустить, чтобы девчонка вроде тебя лила слезы в местном отделении гарды, рассказывая, как ее обчистил заезжий бард. Верно я говорю?

Стиснув в кулаке ключи от машины, я попыталась вдохнуть. Не знаю, откуда у меня взялось мужество, но я была так зла на Джима, что, не задумываясь, брякнула:

— То же самое ты говорил и той бедняжке из Дримлига, да? — Я уже почти кричала. — И крошке Саре Мак-Доннел? Что она тебе сделала, ты, ублюдок косоглазый? Стащила у тебя плошку для риса? Так я куплю тебе новую!

Видимо, поток оскорблений застал его врасплох — на какое-то время Томо замешкался, и этого оказалось достаточно, чтобы я, вывернувшись из его рук, воткнула ключ в то, что по моим предположениям было глазом. Наверное, я не ошиблась, потому что он с воем отскочил в сторону и схватился за лицо. Он выл и катался по земле — а я невозмутимо завела машину, выбралась на дорогу, и, не оглянувшись, поехала домой.

Кому первому рассказать, гадала я: копам? Или сестрам? Раздумывала я недолго.

— Нет, ты точно чокнутая — неужели ты этого не понимаешь?! — рявкнула Ифе, едва бросив взгляд на заляпанную грязью машину. На ней была одна из твидовых кепок покойного отца, которую она носила козырьком назад, отчего всегда смахивала на мальчишку-газетчика из какого-нибудь гангстерского боевика, которые исправно штампует Голливуд. Я, конечно, заранее знала, что она обозлится, и не ошиблась, потому что в голосе моей младшей сестры хрустело битое стекло, а о тот взгляд, который она бросила на меня, можно было запросто порезаться.

— Но я видела, как этот тип Томо обчистил дом и…

— Классно… просто супер! Можешь бежать докладывать об этом Броне, а потом ее новые дружки станут трубить, что тебе удалось раскрыть ограбление века. Держу пари, они вцепятся в тебя зубами — ну, естественно, когда покончат с ужином.

— Похоже, ты меня не слушаешь, — перебила я, окончательно выведенная из себя. Меня переполняла злость. Как-то раньше я не замечала за своей младшей сестрицей упорного нежелания смотреть в лицо фактам. — Он приставил мне нож к горлу, верно? Это он убил Сару и ту несчастную женщину в… черт, не помню, где это… впрочем, неважно. И ты прекрасно знаешь, что я права. Джим тоже во всем этом участвует — похоже, они действуют сообща. У них своего рода разделение обязанностей. Черт, Томо практически сам мне в этом признался.

Ифе не спеша взялась подсоединять к насосу садовый шланг, потом включила насос и начала как ни в чем не бывало мыть «мерс». Все это было сделано настолько демонстративно, что я сразу догадалась — она уже все для себя решила.

— Да неужели? Стало быть, ты предполагаешь… — Господи, как же я ненавидела это словечко! А Ифе, как на грех, никогда не упускала случая меня подколоть. — Что этот парень… как его… Джим и его приятель-уголовник договорились заканчивать каждое шоу ритуальным убийством? По-твоему, здесь есть какая-то логика? — Капли грязной воды попали мне на щеку… конечно, по чистой случайности, нисколько в этом не сомневаюсь. — Кроме того, помнится, в ту ночь, когда была убита Сара, Джим грел яйца в твоей постели, или я ошибаюсь? Кстати, ты ведь ничего не знаешь о том, где он провел ночь, когда произошло первое убийство, верно? Так что выкинь это из головы. Думаю, ты делаешь из мухи слона.

Я уже открыла было рот, чтобы возразить, когда вдруг заметила выражение ее глаз в тот момент, когда она сворачивала шланг…

В них читалась неприкрытая ревность — та же самая, что накануне вечером была написана на лице тетушки Мойры, лишь на губах играла легкая улыбка, словно говорившая: «Только не вздумай рыдать мне в жилетку теперь, когда Джим дал деру и нашел себе кого получше! Ты сама этого хотела — вот и получай!» Бросив на землю свернутый шланг, Ифе направилась к дому, даже не предложив мне вместе выпить чаю.

Сестринская любовь… мать твою…

— Я потом тебе позвоню, хорошо? — буркнула я Ифе в спину. В ответ послышалось какое-то неразборчивое бормотание. Какое-то время я молча стояла, слишком ошеломленная, чтобы уйти. Потом вдруг спохватилась, что, по крайней мере, один повод радоваться у меня все-таки есть.

Потому что оставшийся после смерти отца карабин теперь мирно покоился в моем чемодане. В эту ночь я спала, предварительно сунув его под подушку, и молила Бога только о том, чтобы этот ублюдок явился ко мне в дом еще раз попытать счастья.

Я отнюдь не трусиха — что бы ты обо мне ни думал.

Именно поэтому незадолго до рассвета, сообразив, что вряд ли снова смогу уснуть, я выбралась из постели и отправилась на поиски Финбара. Поток его эсэмэсок понемногу иссяк, но те, которые я еще не успела стереть, сами говорили за себя. Перечитывая их, любой мог без труда догадаться, как развивались события. От «Где ты?» и «Позвони, плиз!» до нетерпеливого «До меня доходят слухи, которые мне не нравятся. Все еще любящий тебя Ф.» и разъяренного «Какого дьявола?! Ты хоть понимаешь, что делаешь?! Ф.».

Угрызения совести вытолкали меня из дома и погнали на поиски Финбара. Сказать по правде, я посмеивалась над ним, когда положила глаз на Джима, — правда, потом, когда Джим, в свою очередь, наложил на меня руки, мне стало уже не до смеха. Я пешком прошла через весь город — но, добравшись до дома Финбара и уже взявшись за ручку двери, почувствовала, как вся моя решимость вдруг разом покинула меня. Я огляделась — Тэллон-роуд взбиралась по склону холма к тому месту, где из окон домов открывался, наверное, самый лучший вид на залив — можно было не сомневаться, что мой приятель поселится именно здесь. Дом он выбрал на славу — с дверными панелями из двойного стекла и навороченной системой сигнализации, которую я видела только в кино. Ну, ты знаешь, что я имею в виду — когда хорошо поставленный актерский голос за кадром сообщает, что «сигнализация включена», как будто рассчитывает, что грабители в ответ рассыплются в комплиментах или примутся поздравлять его с удачным приобретением — короче, что-то вроде этого.

Свет уличного фонаря выхватывал из темноты машину Финбара, скромно спрятавшуюся за двумя другими, которые выглядели так, словно их только что выудили из грязного болота. Сквозь кухонное окно мне был виден силуэт Финбара — он мыл посуду и аккуратно вытирал ее полотенцем, и это после того, как потратил целое состояние на немецкую посудомоечную машину. Не помню, во сколько она ему обошлась — но уж точно побольше, чем наш отдых на Мальорке, куда мы ездили с сестрами. По тому, как Финбар это делал, можно было не сомневаться — он страшно зол на меня, зол до такой степени, что готов мчаться ко мне и барабанить в дверь ногами, — и только такие обыденные дела, как мытье посуды, мешают ему немедленно привести свой план в исполнение. Мне этот способ всегда напоминал медитацию. Руки Финбара двигались автоматически, он мыл посуду, как делал все — без особой радости, но и без раздражения. Как будто у него в жилах не кровь, а слегка тепловатая водичка из-под крана. Я смотрела на него, и у меня руки чесались схватить булыжник и швырнуть ему в окно… просто посмотреть, как он отреагирует.

Вместо этого я тщательно вытерла ноги, сделала парочку глубоких вдохов и позвонила в дверь.

— Фиона.

Вот и все, что он сказал… Можно было подумать, я вдруг забыла собственное имя. Похоже, за последние несколько дней он только и занимался тем, что скреб лицо бритвой — во всяком случае, мне удалось насчитать три свежих пореза, которые даже еще не успели подсохнуть. Я почувствовала висевший в воздухе аромат жидкого мыла с лимоном, почему-то это напомнило мне больницу, где все моют с дезинфектантами, и у меня моментально зачесались глаза.

— Можно мне войти? — робко спросила я. И улыбнулась ему заискивающей улыбкой — точно так же, как всегда улыбаюсь отцу Мэллоу, столкнувшись с ним на улице. Все зубы наружу, в глаза не смотреть, велела я себе. Наверное, потому, что я и без того знала, какие у Финбара глаза и что я в них увижу. Кучу вопросов, упреков и обвинений — мало радости, верно? Кроме всего прочего, я могла сорваться. Потому что меньше всего мне хотелось отвечать на вопрос, где все это время пропадала «старушка Фиона»?

— Я как раз мыл посуду, — продолжал он голосом, настолько непохожим на свой, что я удивленно покосилась на него. Голос Финбара казался каким-то густым… будто он только что ел мед, но забыл его проглотить.

Я устроилась на одном из белых диванов, купленных в ИКЕА — пару месяцев назад Финбар заплатил кучу денег, чтобы их доставили из Лондона, — в свое время, когда их привезли, он заставил меня усесться на пол и помогать ему их собирать, чем мы и занимались добрых два дня подряд. С тех пор я видеть не могу все эти угловые скандинавские диваны, в разобранном виде напоминающие китайские головоломки, собирая которые начинаешь чувствовать себя полной идиоткой. Финбар вытер руки о белоснежный фартук и уселся на точно такой же диван напротив. Хрустальная статуэтка русалочки в обнимку с какой-то рогатой рыбиной в руках, стоявшая на мраморном кофейном столике между нами, должна была играть роль рефери — судя по всему, бедняга от этой перспективы не в восторге, потому что вид у нее был самый несчастный. В отличие от русалочки, рыбе, похоже, все было до лампочки.

— Мне нет оправдания, Финбар… Прости, мне очень жаль, — кротко проблеяла я, стараясь еще и дышать при этом. Оказавшись в его доме, я вдруг почувствовала себя очень странно… как будто накануне Джим опоил меня какой-то дрянью, которая сейчас начала потихоньку выветриваться. Меня охватило хорошо знакомое мне неприятное чувство — будто мягкая кошачья лапка робко царапнула изнутри… это означало, что стыд, проснувшись в моей душе, очень скоро вонзит в меня свои когти.

Финбар ничего не ответил — сначала не ответил, — просто продолжал молча вытирать свои и без того уже сухие руки. Только тогда мне бросилось в глаза, что он уже успел изрядно приложиться к бутылке. За все время, что мы были знакомы, мне всего лишь дважды случалось видеть, как он вышел из себя. Первый раз это случилось, когда его повысили в должности, доверив представлять интересы фирмы во всем нашем графстве, и его изнывающие от зависти коллеги, чтобы отпраздновать это событие, затащили нас в самый модный ресторан в Корке — не помню, как он назывался, какой-то итальянский. Финбар тогда в одиночку выпил чуть ли не две бутылки шампанского, а когда я везла его домой, всю дорогу заботливо стряхивал со своего костюма грязь, которой на нем и в помине не было. Что же касается другого, то это произошло в тот день, когда мы с ним в первый раз занимались любовью — он тогда признался, что любит меня, еще до того, как кончил. Мне стало понятно, почему весь дом пропах этими чертовыми лимонами, — только так можно было заглушить исходивший от хозяина крепкий пивной перегар. Глаза у Финбара были красные — но от слез или от доброй порции виски, трудно сказать.

— Ты забыла, что дала слово пообедать со мной, — вот и все, что он смог выдавить из себя.

Я молчала, терпеливо дожидаясь продолжения, но Финбар, положив руки на колени, сидел с таким видом, будто все самое главное уже сказано.

— О чем это ты?

— В следующую субботу. В ресторане Рабенга в Глендарриффе. Корпоративный обед. Все ждут, что мы придем вместе. — Финбар говорил короткими, рублеными фразами, как будто более длинные предложения давались ему с трудом.

Он по-прежнему не пытался улыбнуться — и это единственное, что меня порадовало.

— Может быть… Послушай, сейчас это не очень хорошая идея. Я имею в виду, в этой ситуации… ну и все такое.

Финбар, прежде чем ответить, на мгновение прикрыл ладонью рот.

— В какой ситуации? И в чем эта самая ситуация состоит? Может, ты будешь так любезна объяснить мне, Фиона, потому как я лично ничего не понимаю, — прошелестел он. Все это выглядело так, будто губы его живут отдельной жизнью… двигаются сами собой, выговаривая слова, о которых он не имеет никакого понятия. Даже смотрел Финбар не на меня, а на хрустальную статуэтку на столе — и, судя по тому, какой это был взгляд, бедную русалку ожидала жестокая взбучка.

— Я этого не планировала, — быстро сказала я. — Мне очень жаль, что я соврала тебе насчет того, что никогда не видела его. На самом деле мы знакомы, и тут уж ничего не поделаешь. Я не могу это изменить. — Я невольно бросила взгляд на руки Финбара, вспоминая, как он деловито мял мою грудь с таким видом, будто месил тесто… и я даже что-то при этом чувствовала, хотя и не сразу. А вот Джиму достаточно было только посмотреть на меня, чтобы мои ноги стали ватными.

— Я так понимаю, что на обед ты не придешь? — тупо спросил Финбар.

Встав с дивана, я подошла к нему и обняла за шею. Конечно, ничто не мешало мне остаться и переспать с ним, тем более что я искренне жалела его… Но, думаю, ничего хорошего из этого бы не вышло, тогда у бедняги точно поехала бы крыша. Поэтому я просто молча гладила его по голове, вспоминая любовь, которой никогда между нами не было, — до тех пор, пока он с проклятием не сбросил мою руку.

— Пока, Финбар. Увидимся позже, — поспешно бросила я, открывая дверь и уже заранее зная, что этого никогда не будет.

Утром я позвонила директрисе, сообщить, что не приду — заболела. Держу пари, она не поверила ни единому слову из того, что я ей наговорила.

— Что ж, ладно… лечитесь, Фиона, и… хм… выздоравливайте поскорее, — промямлила миссис Гэйтли, только что выслушавшая мои сбивчивые объяснения насчет воспаления легких, свалившего меня с ног.

Это означало, что банду малолетних головорезов, которую почему-то принято было называть шестым классом, сдадут с рук на руки другой учительнице. Спаси Господи ее ни в чем не повинную душу, благочестиво пробормотала я про себя, вешая трубку, — эта шайка разорвет ее в клочья еще до того, как прозвенит звонок на перемену.

— Спасибо, миссис, — умирающим голосом прошептала я в трубку, стараясь лишний раз не кашлянуть, чтобы не переборщить. — Думаю, на следующей неделе мне уже станет лучше. — По правде сказать, встреча с Джимом и сознание того, что он потерян для меня навсегда, лишили меня последних сил. Чувствовала я себя как выжатый лимон. Встав перед зеркалом, увидела черные круги у себя под глазами — со щек моих сбежал румянец, даже губы стали пепельными.

— Хорошая работа, Фиона, — одобрительно кивнула я своему отражению в зеркале. А потом, натянув куртку, направилась к двери. Как ты уже, наверное, догадался, я постаралась избавиться от своих монстров из шестого класса не просто так. При одном только воспоминании о ноже, который Томо приставил к моему горлу, а также при мысли о бедняжке Келли, которая, вполне возможно, так до сих пор и лежит в своей постели одна-одинешенька, кровь стыла у меня в жилах.

Наверное, именно поэтому я и решила потолковать с Броной, отважной защитницей правды и справедливости.

— Для человека, который из-за воспаления легких, можно сказать, уже одной ногой в могиле, ты выглядишь на удивление бодрой, — кислым тоном проговорила она, сверля меня взглядом из-за письменного стола. Было раннее утро, самое время завтракать — и все ее коллеги, устроившись в кафе напротив, угощались яичницей и тостами, великодушно предоставив младшей по названию в одиночку бороться с преступностью.

— Ну, мы, Уэлши, знаешь ли, люди крепкие, нас не так-то просто уморить, — бодрым тоном объявила я, подсаживаясь к столу. И протянула ей стаканчик с кофе, куда щедро добавила сливок и сахара. Брона разделалась с ним в мгновение ока. Уж такая она была — кабы нашелся умелец, додумавшийся сварить пиво с ароматом кофе, сладкоежка Брона, радостно захлопав в ладоши, щедро добавила бы туда сливок, после чего выпила бы сразу две пинты вместо одной.

Предложение заключить мир было принято без особого энтузиазма — во взгляде, которым она оглядела меня с головы до ног, сквозило откровенное презрение, сродни тому, которое только накануне вечером продемонстрировала мне младшая сестра. Я уже открыла было рот, чтобы сообщить, с какой горечью воспринял мое появление Финбар, но тут же захлопнула его, сообразив, что рассчитывать на сочувствие нет смысла.

— Ну и чего тебя к нам принесло? — не слишком любезно поинтересовалась Брона и принялась с хлюпаньем потягивать кофе, одним глазом поглядывая в сторону сержанта Мерфи, того самого, что на кладбище пытался ревом призвать ее к порядку. Фотография живой и кокетливой Сары Мак-Доннел была приколота кнопкой на доске объявлений, прямо под подписью ПОИСК СВИДЕТЕЛЕЙ. Фотографии той несчастной, о которой я читала в газетах, тут не было, но я нисколько не сомневалась, что Джим и его узкоглазый друг, как добропорядочные граждане, просто горят нетерпением внести свою лепту в расследование этого дела.

— Я кое-что видела, — сообщила я, прекрасно понимая, как это прозвучит. Можно было не сомневаться, что в ее глазах я выгляжу законченной идиоткой. — Прошлой ночью. Там, в горах, неподалеку от Глендарриффа. — Тут мне вспомнились стоны Келли наверху, и снова подступила злость. Самое странное, ее вопли взбесили меня куда больше, чем свистящий шепот Томо мне на ухо, когда он грозился меня прикончить.

— Да неужто? Кое-что видела, говоришь? Ну и что это было? Уж не о том ли армяшке речь, которому удалось улизнуть из рук моих глубокоуважаемых коллег прошлым вечером? Знаешь, тот щипач, который одевается в черный костюм в белую полоску, в точности как уличный музыкант — держу пари, он опять был в нем, верно? — хмыкнула она.

— Прекрати нести вздор, Брона, и слушай, что я скажу. Я не шучу.

Перемирие было забыто — Брона наклонилась ко мне, лицо ее вспыхнуло. Нахмурившись, она ткнула пальцем в огромную груду бумаг, скопившуюся на столе возле нее.

— А чем я, по-твоему, тут занимаюсь — шутки шучу?! Ты за кого меня принимаешь? Думаешь, как ты, сопли лью? Мы открываемся всего на четыре часа в день — а нужно еще успеть разгрести всю эту кучу! Мама вечно приносит Аву домой грязную до ушей и облопавшуюся конфетами до того, что у малышки живот на глаза давит… а Гэри, похоже, уже созрел для того, чтобы бросить меня… Вот-вот даст деру из дому и переберется под бочок к той брюнетке из супермаркета. Так что у меня нет времени слушать про твои глюки, Фиона Уэлш, ни времени, ни желания. Во всяком случае, не сегодня. — Подбородок с ямочкой уткнулся в форменный галстук — то ли Брона вообразила себя участвующей в параде, то ли просто изо всех сил старалась не разреветься.

— Помнишь того типа… японца? — не отставала я. — Ну, помнишь или нет? Того самого, который обходил с шапкой толпу после того, как Джим закончил рассказывать? Мне кажется, прошлой ночью он кого-то убил.

В лице Броны ничего не дрогнуло — вместо того, чтобы хоть как-то отреагировать на мои слова, она просто уставилась на меня с таким видом, что я моментально вспомнила, почему она так стремилась пойти на службу в полицию.

Взгляд Броны, точно острый буравчик, просверлил меня насквозь, и не только меня, а и стену, прошел сквозь Каслтаунбир, как сквозь масло, добрался до крайней точки Ирландии и только потом наконец сфокусировался на убийстве, которое ей пока что не удалось раскрыть.

— Прошлой ночью? — переспросила она. В горле у нее что-то булькнуло, как будто она попыталась проглотить какую-то тайну. Во взгляде вновь вспыхнула уверенность.

Я закивала, уже приготовившись к тому, что сейчас меня наконец-то выслушают.

— Да. За Эдригойлом, чуть восточнее, если точнее. Я ехала вслед за Джимом… следила за ним. Так вот, этот тип, Томо, он тоже там был. И эта девушка — фамилии ее я не знаю, но все зовут ее Келли, она живет в каменном коттедже, одна. Джим поднялся с ней наверх, а Томо в это время обчистил ее дом, вынес оттуда все, что только можно было. Когда он заметил меня, то едва не перерезал мне горло — к счастью, мне удалось удрать. Брона, ты должна сейчас же кого-то туда послать.

Какое-то время она переваривала эту информацию.

Потом на ее губах появилась снисходительная улыбка — так люди обычно стараются дать понять, насколько они умнее всяких идиотов вроде вас. Наверное, это профессиональное — держу пари, полицейским положено каждый день еще до завтрака отрабатывать эту улыбку перед зеркалом. Встав из-за стола, она потянула меня за собой к лестнице.

— Ты хоть слышала, что я сказала? — спросила я, кивком поздоровавшись с двумя входившими полицейскими. Один, буркнув что-то неразборчивое вроде «воспаления легких», неодобрительно скривился.

— Ясно, как божий день! — самоуверенно объявила Брона, затащив меня под пыльную лестницу. Мы оказались перед изъеденной ржавчиной металлической дверью. Брона повернула ручку, и дверь открылась.

— Ты действительно уверена, что все было так, как ты мне рассказала?

— Кончай валять дурака, Брона! — рассердилась я. — Я тебе все сказала. Готова поспорить на что угодно, что если ты возьмешь на себя труд заехать в тот коттедж, то обнаружишь, что с той девушкой, Келли, что-то не так — возможно, она убита точно так же, как Сара и та женщина из Дримлига, миссис Холланд… Мне кажется, их обеих прикончил тот же самый китаец или японец.

— Просто какой-то всплеск преступности, честное слово! — пробормотала Брона. С этими словами она отперла дверцу металлического шкафа, рывком потянула ее на себя и та выкатилась, едва не сбив меня с ног.

Раздалось громкое лязганье, и Брона эффектным жестом сдернула прорезиненную простыню с того, что лежало там.

Я вытаращила глаза.

Прямо перед моим носом, на металлическом столе, лежало распростертое тело моего «китайца». Томо был мертв — мертвее не бывает.

Плоское, с тонкими чертами лицо распухло так, что увеличилось чуть ли не вдвое, а выглядело оно… меня едва не стошнило — можно было подумать, его придавило каменной плитой, потому как все кости были всмятку. Словно сам Господь Бог уселся на него сверху, промелькнуло у меня в голове. Либо… либо Джим, взяв в руки бейсбольную биту, хорошенько обработал это смуглое, цвета табачного листа, лицо. Ни на какой наезд пьяного водителя списать это нельзя — тело Томо было похоже на тряпичную куклу, — ну… разве что кто-то швырнул его на дорогу и для верности проехался по нему несколько раз.

— Хочешь сказать, что он выглядел вот так, когда угрожал перерезать тебе горло? — хмыкнула Брона.

— Господи помилуй! — ахнула я, резко отпрянув назад и стукнувшись головой о холодильник, в котором, судя по всему, хранились и другие покойники.

— Во-во! То же самое сказала и я, когда сегодня чуть свет позвонила старая миссис Монахэн — сказала, что ее внучок, мол, нашел у берега что-то очень странное, — сказала Брона, откровенно наслаждаясь видом моей перекошенной физиономии. — Правда, вскрытия еще не было, но, сдается мне, кто-то здорово обработал этого типа прежде, чем он оказался в воде.

— Согласна. Но прошлой ночью он был еще жив. Потому что я была там и разговаривала с ним. — Повернувшись к Броне, я запрокинула голову, чтобы она могла увидеть свежую царапину у меня на горле. — Видишь это?

— Ну и что? Нужно быть осторожнее, когда бреешься, — буркнула она. Пожав плечами, поправила простыню, потом вернула Томо на прежнее место и невозмутимо вытолкала меня из комнаты.

Мы снова оказались под лестницей. Выйдя из здания, Брона покровительственно положила руку мне на плечо — держу пари, она видела такое в кино. Двое рыбаков, перемывавших косточки какой-то девушке, сделали вид, что им нет до нас никакого дела, но тут же замолчали и навострили уши, стараясь не пропустить ни единого слова.

— А теперь послушай меня, — терпеливо проговорила она. — Одно дело — разбить сердце бедняге Финбару, вешаясь на шею какому-то заезжему бабнику. И другое — путаться под ногами у полиции, когда ведется расследование. Так что на будущее заруби себе на носу — занимайся лучше своими пирамидами и мумиями, а покойников оставь нам, договорились?

— Я готова подписаться под каждым словом из того, что я сказала, — буркнула я, стараясь не вспылить. Вездесущий сержант Мерфи, высунувшись из окна, бросил на нас недовольный взгляд.

— Ступай домой, — велела Брона голосом «взрослой девочки» — видимо, чтобы доставить удовольствие начальству. — И лечи свою… пневмонию, кажется? Может, тебе послушать очередную легенду, на которые так горазд твой новый дружок, и тебе станет легче? — С этими словами она вернулась обратно в участок. Бедняжка Брона… если она рассчитывает таким немудреным способом заработать авторитет среди своих коллег, то может хоть до посинения полировать свой полицейский значок, потому что из этого ничего не выйдет.

Итак, моя собственная сестра мне не поверила, а старая подруга вообще решила, что у меня окончательно съехала крыша.

Впервые за всю свою жизнь я на своей шкуре почувствовала, что такое одиночество.

Ветер, закусив удила, с такой яростью дергал кусты в Каха-Маунтинз, будто намеревался выдрать их с корнем.

Битых два часа подряд я упрямо крутила педали велосипеда, стараясь не обращать внимания на ветер, хлеставший меня по лицу, чтобы добраться до укрывшейся меж скал долины. И вот я уже лежу, зарывшись носом в траву, и пытаюсь понять, есть ли кто в коттедже — живой, я имею в виду.

Можешь смеяться сколько угодно, но посмотрела бы я, как бы ты изображал из себя какого-нибудь хренова Пуаро, когда нахальные чайки гадят тебе на голову, а пасущиеся повсюду овцы так и норовят вместо травы ухватить тебя за волосы. В слишком теплой куртке я жарилась на солнце, словно блинчик на сковородке, и, скрежеща зубами от злости, слушала, как овечьи хвосты бодро хлопают на ветру, словно оборванные знамена всеми давно позабытой и похороненной армии.

Дом казался вымершим. «Ауди», которую я заприметила раньше, так и стояла на прежнем месте, только теперь возле нее появился еще и старый-престарый «лендровер», выглядевший так, словно сошел со страниц каталога для охотников — грязный, поцарапанный, весь в ржавчине и все такое. Я уже собралась было подойти поближе, но в последнюю минуту что-то меня удержало. Возможно, страх, хотя в то время я сочла это обычной осторожностью.

Немного привыкнув к птичьим крикам и шороху травы вокруг, я перестала обращать на них внимание — и тут до моего слуха донесся еле уловимый глухой стук. Как будто кто-то негромко похлопывал ладонями по столу, потом, замолкая ненадолго, вслушивался, не слышит ли кто, и снова возвращался к прерванному занятию.

Мне пришлось, раздвигая траву и оставляя зеленые отметины на цветастом желтом платье, которое я позаимствовала в гардеробе Ифе, подползти поближе к дому, прежде чем я смогла разглядеть, что там происходит.

Входная дверь, открытая настежь — в точности как я оставила ее накануне, — ударяясь о косяк, хлопала на ветру. От этого зрелища кровь словно разом застыла у меня в жилах. Сделав над собой усилие, я наконец осмелилась встать. Если Келли лежит сейчас наверху и по ее мертвому телу ползают мухи, я не хочу этого видеть. Но если бравый шериф считает, что я чокнутая, то выбора у меня нет.

— Эй! Есть кто живой? — робко окликнула я, но ветер отнес мои слова в сторону прежде, чем они долетели до двери. Я сейчас стояла почти в том же месте, что и накануне, — в жидкой грязи еще даже сохранились отпечатки моих подошв.

Бам!

Снова грохнула дверь, заставив меня подскочить от испуга. Я прижалась носом к стеклу, но не увидела ничего подозрительного: ни чашки на полу, ни пакета из-под молока, что позволило бы предположить, что в спальне наверху имеется парочка свежих трупов — с приветом от «дорогого Джима». Сейчас я проклинала свое любопытство, погнавшее меня сюда — но куда сильнее проклинала свое желание во что бы то ни стало снова увидеть его. Потому что это была чистая правда: да, конечно, мне хотелось распутать убийство, следы которого вели к Джиму, но это было лишь средством вновь заглянуть в его янтарные глаза, выведать тайны, которые прячутся в их глубине. Можешь осуждать меня, если хочешь, но так оно и было. Чувство солидарности с убитыми женщинами слегка потеснилось, уступив место другому чувству. Несмотря на все, что я уже знала о нем, Джим прочно занял место в моей душе.

Сделав глубокий вдох, я свернула за угол дома и вошла внутрь.

В гостиной стояла тишина, если не считать слабого позвякивания оконных стекол под напором ветра. Паруса над заливом трепетали на ветру, словно крылья чаек. Какое-то время я стояла молча, ужасаясь мысли о том, что мне предстоит, потом осторожно направилась к лестнице.

— Интересно, что это вы тут делаете?! — услышала я возмущенный женский голос.

Вскинув голову, я уставилась на Келли — завернувшись в огромное банное полотенце, она одной рукой прижимала его к груди, в другой у нее была тяжелая деревянная миска.

Я так обрадовалась, что мне не угрожает опасность споткнуться об очередной труп, что поймала себя на том, что улыбаюсь.

— Я… э-э-э… понимаете, дверь была открыта, поэтому…

— Ну и что? Я открыла ее, чтобы проветрить дом! Или это запрещено? — Голос девушки звучал твердо, но краем глаза я заметила, что ноги у нее чуть заметно дрожат. Келли решительно шагнула ко мне. — А теперь отвечайте на вопрос, или я врежу вам вот этой штукой!

Я попятилась к выходу.

— Меня зовут Фиона Уэлш, — объяснила я, изо всех сил стараясь сдержать предательскую дрожь. — Я учительница из Каслтаунбира. — Судя по всему, на Келли это не произвело никакого впечатления. Я все еще радовалась, что вижу ее живой, однако эта радость начала понемногу сменяться страхом. Такого страха я не испытывала с того самого дня, когда вытаскивала младших сестер из горящего дома. — Знаете эту школу? Прямо рядом с церковью.

— Знаю. Неужели вам там платят такие гроши, что вы решили грабить честных людей?! — Она сделала выпад в мою сторону. Отпрянув в сторону, я врезалась в буфет — чашки жалобно задребезжали, — потом резко пригнулась, но не удержалась на ногах и упала, ударившись головой об отполированный до зеркального блеска паркет.

— Нет! — прохрипела я. — Это недоразумение…

— Да вы сами — сплошное недоразумение! — рявкнула Келли, свирепея. Она принялась кружить вокруг меня, явно намереваясь прикончить, пока я еще валяюсь на полу. — Или вы, нелегальные иммигранты, обнаглели до такой степени, что решили, что можете смело и дальше доить законопослушных граждан, да? Кстати, как тебя на самом деле зовут? Света? Валерия? О нет, не нужно, не говори — держу пари, ты просто бродяжка из какого-нибудь табора. А я уж надеялась, что такие, как ты, давно вымерли.

— Я просто зашла посмотреть, все ли с вами в порядке, — перебила я, сидя на полу и потирая ушибленную голову. — Честное слово, клянусь! Можете позвонить в полицейский участок Каслтаунбира, если не верите. Спросите Брону — она подтвердит.

Келли растерянно заморгала, потом принялась подтягивать все время сползающее полотенце. Она и впрямь была очаровательна. Что ж, надо отдать Джиму должное, у него отличный вкус. И снова ревность удушливой волной накрыла меня. Я вдруг поймала себя на том, что теперь сама с удовольствием придушила бы ее голыми руками.

— Все ли со мной в порядке? — запинаясь, переспросила она.

— Да. После всего того, что произошло прошлым вечером. Я видела, как кто-то поднялся с вами наверх. И подумала… — Я вдруг вспомнила ее стоны, когда Джим толчками вонзался в ее тело, и почувствовала, как у меня горит лицо. В этот момент я чувствовала себя полной дурой. К тому же мне было нестерпимо стыдно. Эх, нужно было все-таки послушаться Брону, с запоздалым раскаянием подумала я.

Выразительно вскинув брови, Келли уселась, пристроив на коленях миску. Какое-то время мы обе молчали, словно гадали, не лучше ли оставить все, как есть? Но вдруг я заметила, как брови ее взлетели вверх и Келли снова схватилась за миску.

— Так это была ты?! — завопила она, налетев на меня и размахивая ею, как бешеная. — То-то мне показалось, я уже где-то видела твое лицо! Да, точно — это ведь ты была в пабе, верно? Значит, притащилась за нами сюда, шлюха?! — Лицо у нее побелело от злости. — И обчистила меня?! Кольцо, которое мне досталось от матери. Паспорт, наличные, ключи от «ауди», даже мобильником не побрезговала! Ах ты, сука!

Деревянная миска просвистела в каком-нибудь сантиметре от моей головы. Стараясь увернуться, я потеряла туфлю. Мне повезло — ударившись спиной о дверь, я вывалилась наружу.

— А ну, вернись, сука! — вопила мне вслед Келли.

— Я тут ни при чем! Помнишь того косоглазого парня, который тоже был в тот вечер в пабе? Это его работа! — крикнула я в ответ, улепетывая со всех ног.

— Врунья! — верещала она, хватая меня за пятки, точно сторожевая собака. Проезжавшая по дороге машина даже притормозила, чтобы полюбоваться этим шоу — водитель так боялся что-то пропустить, что даже опустил стекло.

— Я не вру. Помнишь помощника Джима — так вот, он тоже поехал за вами сюда, — рявкнула я. — Да, признаюсь, я следила за вами, потому что ревновала — мне было обидно, что Джим нашел другую. Но этот тип — я собственными глазами видела, как он обчистил твой дом. Обычно они так и работают — в паре. Один должен открыть дверь, а второй — позаботиться, чтобы она так и осталась открытой.

Келли, улучив удобный момент, вцепилась мне в волосы и даже выдрала пару пучков, но боль придала мне силы, и я, вывернувшись из ее рук, умудрилась удрать.

— Чушь собачья! — завопила она. — Джим — настоящий джентльмен.

— Угу, — пропыхтела я, — но только до тех пор, пока кому-то из его помощников не приходит в голову открыть рот. Тогда он их убивает. Между прочим, этот китаец мертв — мертвее не бывает.

Я оглянулась через плечо — она уже не гналась за мной, просто стояла, бессильно уронив руки, будто они внезапно налились свинцом.

— Что ты сказала? — ошеломленно прошептала она.

— Говорю же — его убили! — Я, задыхаясь, повалилась на траву. — Видела его какой-то час назад — ему размозжили голову. — Келли опустилась на землю возле меня. Челюсти у нее беззвучно задвигались. — Кстати, скажи мне одну вещь, — мстительно добавила я — словно еще раз вонзила нож в сердце этой маленькой наглой выскочки, при этом я изо всех старалась не улыбнуться, — он тебе рассказывал о том, как эти легенды сами собой рождаются у него в голове, так что он никогда не знает заранее, чем дело закончится? Держу пари, что рассказывал. А ты хорошо разглядела его татушку? Что там на ней изображено, я забыла? Поросенок Порки? Или героический пес Куланна? Иной раз их легко спутать.

— Заткнись, — прошипела она, уставившись в землю, но готова поспорить, моя стрела попала в цель. Каждый мечтает, чтобы желанный приз достался именно ему, верно? Только вот делиться никому не хочется.

— Джим рассказывает сказки и морочит девушкам головы, а его маленький приятель, пока Джим ублажает хозяйку, тащит все, что под руку попадется, — сказала я, на это раз беззлобно, потому что, сказать по правде, идея и впрямь была классная.

— Джим не имеет ко всему этому никакого отношения, — заявила Келли, но без особой убежденности в голосе. Потом встала и с оскорбленным видом стряхнула с себя прилипшие травинки. Лицо у нее при этом было такое, словно кто-то дал ей щелчок по носу. — Уверена, смерть этого человека была случайной. А теперь я хочу, чтобы ты немедленно ушла. Я уже говорила это и скажу еще раз: Джим — настоящий джентльмен.

Обернувшись, я вдруг заметила вдалеке Брону — она неторопливо шла к нам по тропинке между скалами. Торжествующая улыбка на ее лице сияла, точно луч маяка в ночи.

— Сильно сомневаюсь, — пробормотала я.

Моя чертова сестрица наконец сжалилась надо мной. Надо отдать ей должное — кто сподобился бы на такое, да еще по отношению к девушке, поднявшей шум на весь город (учитывая вдобавок, что тревога оказалась ложной)? Как бы там ни было, к вечеру уже весь город знал о моей идиотской выдумке насчет якобы нового убийства. Уж Брона об этом позаботилась. И пока я, возвращаясь из полицейского участка, брела по тропинке к своему дому, мне вслед летели смешки.

После того как Брона на обратном пути прочитала мне еще одну суровую нотацию о том, с какой легкостью она могла бы обвинить меня в грабеже, учитывая, что мои отпечатки были не только снаружи, но внутри дома Келли, я до такой степени пала духом, что еще одной головомойки просто не выдержала бы. Не тут-то было!

Постучав в дверь Рози, я остолбенела, когда дверь мне открыла светловолосая девушка с россыпью веснушек на носу. Я так растерялась, что не сразу сообразила, что нарвалась на Евгению.

Евгения была близкой «подружкой» моей сестры, хотя никто и никогда ее так не называл, а мы благодушно разрешали тетушке Мойре именовать ее просто «бывшей соседкой по квартире». Наверное, нам бы следовало возразить ей, но попробуйте это сделать, да еще в стране, где ходить за ручку позволительно только с парнем, который тебе нравится, да с сестрой — все остальное грех и святотатство!

Она приехала откуда-то из России — никогда не могла выговорить ее имени, даже влив в себя пинту «Гиннесса» и набравшись терпения, которого с лихвой хватило бы, чтобы меня причислили к лику святых, — впрочем, это неважно. Поэтому я предпочитала называть ее просто Эвви. Серьезная, молчаливая девушка, она была единственной из посторонних, кто хоть как-то пытался повлиять на Рози. В отличие от моей сестренки, истинного исчадия ада, которую Господь, вероятно, сотворил, покопавшись в самых темных глубинах своего воображения, изящная, похожая на эльфа Эвви двигалась с какой-то удивительно текучей грацией, присущей одним лишь пловчихам, да и то в воде, только Эвви в отличие от них, обладала ею, даже когда стояла обеими ногами на земле. Ее маленькая ручка приветственно сжала мою с силой, вполне достаточной, чтобы дать мне понять, как она рада меня видеть. На Эвви была коричневая флисовая толстовка, застегнутая на «молнию», воротник которой она подняла до ушей — вероятно, потому, что лень моей сестрицы и ее упорное нежелание вовремя платить по счетам привели наконец к тому, что электрическая компания потеряла-таки терпение и отключила в ее квартире электричество. В который уже раз.

— Привет, как дела? — осведомилась Эвви с тем странным, присущим ей одной акцентом, который мне всегда почему-то напоминал рябь на воде. А потом повернулась и зашагала на кухню, не видевшую такой глобальной готовки с того дня, как Эвви была тут в последний раз.

— Неплохо, — буркнула я. — Что готовим?

— Копченую лососину с овощами, — ответила она, делая ударение на каждом слоге. Даже Рози, едва ли не целый год целовавшая ее узкие губы и до сих пор не имевшая понятия, как правильно выговорить ее имя, трепетала перед Эвви и за глаза именовала ее не иначе как «Ивана Грозная».

— Класс! А где наша красавица?

Эвви ткнула пальцем в сторону спальни — доносившееся из-за двери монотонное бормотание радиоголосов и шум помех подсказали мне, где искать единственного члена моей семьи, имеющего еще более подмоченную репутацию, чем у меня. Бормотание становилось то громче, то тише — словно хор ангелов, обреченных на вечное заключение в радиоприемнике и так до сих пор не смирившихся с этим, вопил, умоляя выпустить их на свободу.

— Ну и отлично, — улыбнулась я. При виде знакомой фигурки в розовой футболке с надписью «Pog Ma Hon» и с сигаретой в зубах, свернувшейся калачиком на диване и с ожесточением вертевшей ручки настройки, у меня словно камень с души упал. Эвви ни за что на свете не дала бы ей майку, надпись на которой приглашала бы всех желающих поцеловать ее обладательницу в задницу. Стало быть, Рози смастерила ее сама.

— На редкость вовремя — ты даже не представляешь, как я рада видеть твою унылую физиономию, — проворчала сестренка, тиская меня в объятиях. — Наша русская царевна решила остаться у меня на несколько дней, что означает, что нам с тобой крупно повезло — значит, на завтрак теперь будет кое-что получше, чем жареный бекон с сухариком. — Внезапно лицо ее стало серьезным, что, в общем-то, ей несвойственно. — Слышала, наш доморощенный Коломбо дал тебе пинка под зад, лишь бы только подлизаться к своим дружкам в синей форме. Сучка! — Накрашенные черным лаком ногти хищно вонзились в мою руку. В эту минуту Рози с радостью убила бы любого ради меня. Впрочем, как вскоре выяснится, в этом мы с ней похожи — обе мы решились на убийство друг ради друга.

— Спасибо, Рози, — пробормотала я, пряча глаза, чтобы не расплакаться — такое счастье меня охватило. — О нашей таксистке что-нибудь слышно?

— О, насчет Ифе можешь особо не переживать, — небрежно отмахнулась Рошин, сдвинув рукоятку настройки на волосок в сторону — на ту частоту, где имели право общаться только настоящие радиолюбители. — Держу пари, она сама была бы не прочь покувыркаться в постели с этим твоим сказочником. Короче, она позвонила мне сказать, что наговорила тебе много такого, о чем сейчас сожалеет. Впрочем, все как всегда. Сегодня у нее свидание с тем футболистом — она ясно дала понять, чтобы вечером мы на нее не рассчитывали, — Рози рассеянно улыбнулась накрывавшей на стол Эвви. — Что все вы находите в мужчинах, хотелось бы знать? Как они умудряются морочить головы таким чудесным, правильным девчонкам, вроде нас? — Череп, украшавший указательный палец ее руки, сверкнул, когда она повернула ручку приемника, пытаясь поймать мужской голос, едва пробивающийся сквозь треск помех.

— Чувствую себя полной идиоткой, Рози, — пожаловалась я. Вытащив из кармана сложенную газету, я ткнула пальцем в заметку о смерти миссис Холланд «в результате несчастного случая». — Я была уверена, что…

— Да, сестренка, согласна. Я тоже готова была съесть собственную шляпу, что тут дело нечисто, — буркнула она, пожимая мне руку. — Не думай об этом пока. Твой парень тоже не такой уж белый и пушистый — думаю, сейчас это уже ни для кого не тайна. Возможно, он крадет у девчонок не только сердца. Однако если тебе и дальше будут повсюду мерещиться убийцы, то скоро у тебя точно крыша съедет. — Губы Рози разъехались в улыбке — такой широкой, что сигарета едва не подпалила щеку. — А если это произойдет, кто тогда станет заботиться обо мне?!

Вместо ответа, я погладила сестру по руке. Мне не давала покоя одна мысль: сколько времени прошло, прежде чем Томо наконец перестал чувствовать то, что в конечном итоге его убило. А попутно я мысленно сделала зарубку на память — не забыть незаметно взглянуть на костяшки пальцев Джима, если нам когда-нибудь суждено встретиться снова.

— Я серьезно, — проговорила Рози, заметив, что я только рассеянно кивнула в ответ. Держу пари, она догадалась, что я не слышала ни слова из того, что она сказала.

— У вас пять минут, ребята, — объявила Эвви, бросив на Рози взгляд, не суливший подружке ничего хорошего, если она опоздает к столу.

— Да, мэм. Слушаюсь, мой генерал! — гаркнула Рози, отсалютовав ей рукой, в которой дымилась сигарета, продолжая другой незаметно вертеть рукоятку настройки. И наконец была вознаграждена.

— …из моего замка на холме в самой глубине леса. Кто-нибудь меня слышит? — прохрипел чей-то голос словно из-под земли. Голос был мужским, звучал он мягко, даже как будто успокаивающе… в нем чувствовалось что-то страшно знакомое, но я никак не могла сообразить что.

— Это Ночная Ведьма, я на самой окраине Корка, слышу тебя, — пролаяла Рози в свой старенький микрофон, такой огромный и черный, что казалось, она держит в руках гранату.

— Рад познакомиться со столь очаровательной леди, — продолжал тот же голос, пока Рози лихорадочно тыкала в кнопки, чтобы избавиться от помех. — Удивляюсь, почему вы сидите у микрофона в такую прекрасную летнюю ночь?

— Садитесь есть, — скомандовала Эвви, ставя на стол полные до краев тарелки. — А то овощи остынут.

Я незаметно сделала ей знак, давая понять, что мы присоединимся к ней сразу же, как только поймем, что же заставило нас с Рози прилипнуть к приемнику… почему мы обе лихорадочно вслушиваемся в этот голос вместо того, чтобы послать его к черту и сесть к столу. Тот неизвестный мне орган чувств или та частота в моей душе, что была настроена на Джима, в общем, та тайная честь меня самой, которая подталкивала меня по-прежнему искать его, внезапно встрепенулась. Удивительное, непостижимое чувство — казалось, мое сердце наполнилось шампанским и сейчас его пузырьки с легким шипением лопаются, — восхитительное опьяняющее ощущение разлилось по всему моему телу вплоть до самых кончиков пальцев.

— А что такое? Ведь только так и почувствуешь, если что-то происходит, приятель, — возразила Рози, негодующе засопев. Я догадалась, как ее бесит то, что голос в приемнике не следует привычному, освященному годами протоколу и не заканчивает каждый свой выход в эфир сакраментальным «Прием». — А кстати, что заставляет приятного молодого человека вроде тебя, да еще живущего в замке, по ночам торчать у приемника? Может, объяснишь?

Повисло долгое молчание. Мне даже показалось, мы его больше не услышим.

— Ребята, — угрожающе повторила Эвви, усаживаясь за стол и демонстративно взяв в руки вилку.

— Никогда, если честно, об этом не думал, — вдруг снова раздался тот же голос. Потом мы услышали смешок. — Думаю, вы можете называть меня… Страж Ворот. Да… мне нравится, как это звучит.

Я напряженно вслушивалась в звучание этого голоса, в заглушающий его порой скрежет помех… Это было похоже на то, как ворочаются, трутся друг о друга мокрые мраморные глыбы. Мне отчаянно хотелось крикнуть, чтобы Рози вырубила наконец свой инфернальный агрегат. Но я не сделала этого, потому что этот голос околдовал меня… окончательно подчинил меня себе. При одном звуке его кровь быстрее бежала в моих жилах.

— Ну что ж, здорово, — кивнула Рози. — Так, значит, ты живешь в лесу, верно? Рада была бы поболтать с тобой, но моя девушка торопит меня с обедом. Если он простынет, мне не поздоровится — держу пари, тогда она сошлет меня в Сибирь, а я не хочу отморозить себе задницу.

— Остывает, — с нажимом в голосе проговорила Эвви. Но потом не выдержала и прыснула.

— Рад это слышать, — проговорил мужчина, называющий себя Стражем Ворот. — Потому что иной раз в лесах можно встретить нечто такое, чему было бы лучше оста… — Из наушников раздался долгий, мелодичный вой, поглотивший заключительную часть фразы. — …осторожной, когда болтаешь с симпатичным молодым человеком, который рассказывает тебе сказки.

Вырвав у Рози наушники, я схватилась за ключ.

— Что ты сказал? Насчет мужчины, который рассказывает девушкам сказки? О чем это ты? — Мне казалось, я умру, если он не ответит. — Ты еще здесь? — Теперь я почти кричала. — Страж Ворот, ты меня слышишь?

— Да, я тебя слышу. Ты — не та девушка, с которой я разговаривал сначала, — ответил мужчина. Теперь его голос как будто отодвинулся — сейчас он звучал словно из колодца. — Но мне нравится твой голос. И твое волнение кажется мне искренним. Понимаешь, любители рассказывать разные истории обычно хотят, чтобы ты увидела что-то — то, что скрывается в их собственной душе. Им не составляет никакого труда завоевать твое внимание, заставить поверить, что все это они придумывают лишь для тебя одной. Так что не верь им, дорогая.

— Я знаю одного такого типа, — призналась я. И сама удивилась, чего это меня вдруг потянуло на откровенность. Богом клянусь, меня вдруг охватило такое чувство, будто я на исповеди. Вот только… больше всего мне сейчас хотелось протянуть руку и дотронуться до мужчины, чей голос я слышала, а отец Мэллой таких чувств у меня не вызывал. Если я и могла заставить себя коснуться его, так только в перчатках. — Я уже начинаю подозревать, что он… — Я осеклась — мне показалось, что Страж Ворот тоже затаил дыхание и ждет. — Мне кажется, он причиняет женщинам боль… я говорю не только о сердечных ранах, нет. Я имею в виду нечто посерьезнее…

— Понятно, — протянул Страж Ворот. По его голосу я не могла догадаться, о чем он думает в этот момент. Он звучал так тихо, что мне было слышно, как тикают часы на запястье Рози и шипит остывающая в раковине сковородка. — Он ведь уже целовал тебя, я угадал? Так он всегда и делает. И если он показал себя по-настоящему опытным, ты наверняка предложила ему остаться у тебя на ночь, верно? — Голос постепенно становился все более настойчивым — но, как ни странно, я не почувствовала в нем осуждения. — Ты должна забыть его, навсегда выкинуть его из головы, и жить своей жизнью. Добра тебе от него не будет.

Мы с Рози, схватившись за руки, испуганно переглянулись — в точности как дети, увидевшие привидение.

Первой опомнилась Рошин.

— Сдается мне, с нас хватит, — объявило это «дитя готики», которое на моей памяти не боялось ни Бога, ни черта. Решительным жестом она выхватила у меня микрофон. — Большего дерьма я в жизни не слышала. А ты, Страж Ворот или как тебя там, — ты сам-то еще не описался со страху? Небось обкурился до белых глаз! Прием.

— Поступай, как считаешь нужным, — ответил мужчина, словно заканчивая сеанс. — Возможно, все это вздор, который действительно и выеденного яйца не стоит…

Раздался оглушительный треск, а потом вдруг его голос зазвучал так ясно и отчетливо, словно Страж Ворот сидел рядом с нами на диване:

— Но если он когда-нибудь снова заговорит с тобой о любви, беги, — услышали мы. — Ради всего святого, беги изо всех сил… спасай свою жизнь.

XII

Сейчас, оглядываясь назад, я думаю, какой же ерундой все это кажется! Да, я по-прежнему считаю, что все это — все, что случилось до этого вечера, каким бы безумием это ни казалось, — худо-бедно можно было перетерпеть.

Все произошло в пятницу, когда настало время снова идти обедать к тетушке Мойре. В этот день наша жизнь изменилась раз и навсегда.

Я еще немного посидела у Рози — с удовольствием поглощала все, что приготовила Эвви, смеялась шуткам моей младшей сестренки, старательно притворяясь при этом, что напрочь выкинула из головы все мысли о бродячем сказочнике, который мог запросто по совместительству оказаться кровавым убийцей. Но, уплетая лососину с кукурузой, я с трудом душила в себе желание выскочить из-за стола и, ухватившись за рукоятки настройки, снова и снова вертеть их, пока вновь не услышу тот же завораживающий голос, донесшийся к нам из чащи леса.

— Извращенец какой-то — сидит небось один-одинешенек в своей муниципальной берлоге, и нечем ему, бедняге, заняться, вот и придумывает, как убить время, — фыркнула Рози, скроив страшную рожу. — О боже… Косить под призрака, это ж додуматься надо! А как тебе его позывные? Страж Ворот… Ха! Тоже мне еще — пытался убедить нас, что на самом деле знает Джима! Небось вообразил себя обитателем того замка с черными воротами, о котором рассказывал Джим, правда? Ой, я вас умоляю! Дешевый трюк! Держу пари, этот тип какой-нибудь клерк или бухгалтер. Замок? Да таких замков в сказках не счесть. Эй, кому еще фасоли?

Но я то знала…

Думаю, Эвви тоже, но она благоразумно помалкивала — только мягко пожимала Рози руку, когда та в волнении принималась размахивать у нас перед носом зажженной сигаретой. Обе мы, и Эвви, и я, услышали за этим предостережением нечто другое… какое-то тайное послание, отправленное нам тем, кто обитал в лесу — в лесу, который я, сколько ни пыталась, так и не смогла представить себе.

В последующие дни я смиренно испила полную чашу стыда — которую, вероятно, заслужила, когда взялась следить за Джимом и Томо. При этом приходилось делать вид, что моя предполагаемая «болезнь» вот-вот сведет меня в могилу. Правда, это мало помогало. Столкнувшись со мной на улице, люди ухмылялись, провожая меня многозначительными взглядами. А отец Мэллой едва не поперхнулся, пожелав мне доброго утра.

Но это было ничто по сравнению с презрением, которым встретил меня мой шестой класс.

— Миссис Хэррингтон, оказывается, не знает почти ничего о Второй династии, — возмущенно объявила маленькая Мэри Кэтрин Кремин, едва я переступила порог класса. При этом она бросила на меня взгляд, способный заставить даже самый упрямый сорняк съежиться и пожелтеть. — Вот тут я записала все, что мы успели пройти за те три дня, пока вы… хм… болели. Заменять одного учителя другим — не слишком удачная идея. Не все учителя одинаково хороши, скажу я вам.

С этим словами она положила передо мной отпечатанный лист, улыбнувшись так сладко, что у меня скулы свело. С радостью выдрала бы ее ремнем, подумала я… Могу себе представить, что пришлось вытерпеть моей заместительнице за те три дня, что меня не было. Даже Дэвид, которому приходилось постоянно грозить пальцем всякий раз, когда он отнимал у девчонок ай-поды, выглядел сущим ягненком рядом с Мэри Кэтрин. Эта маленькая змея держала в руках весь класс — при одном только взгляде на нее мне невольно вспоминалась эсэсовка Илзе, сущая волчица в облике женщины.

Итак, за мной прочно закрепилась слава «шлюхи, которая не давала проходу тому парню на байке».

Финбар прекратил наконец слать мне эсэмэски — вместо этого, столкнувшись со мной на улице, он приветствовал меня коротким, презрительным кивком, после чего спешил уйти — словно я стала прокаженной. Старушки с подсиненными волосами, часами просиживающие в «Лобстер баре», очень ему сочувствовали.

А я… Конечно, я с утра пораньше принималась листать газеты, надеясь услышать хоть что-нибудь о Джиме — и при этом всякий раз боялась наткнуться на сообщение о новых жертвах в каком-нибудь захолустном городишке вроде нашего. К счастью, больше не было ни слова о какой-нибудь изнасилованной и убитой девушке — только всякая чушь насчет того, какое чудесное лето выдалось в этом году, да списки выигравших в лотерею. Брону я тоже решила оставить в покое. Жизнь становилась той же, какой была до того дня, когда в наш город с ревом въехал огненно-красный «винсент».

То есть так казалось — если не обращать внимания на то, что с тетушкой Мойрой явно что-то происходит.

Во-первых, она похудела и постройнела, стала снова носить туфли на высоких каблуках. Ифе проболталась, что наткнулась на тетку в парикмахерской и своими ушами слышала, как та попросила сделать ей мелирование. Когда же кто-то на рынке пошутил, что она, должно быть, получила хорошие новости, раз так сияет, Мойра только заговорщически улыбнулась, но не проронила ни слова. И к тому же всю неделю она изводила нас звонками, напоминая, что в пятницу мы у нее обедаем.

— Здравствуйте, мои дорогие, — проворковала она, распахнув перед нами дверь. Мы с Ифе, как обычно, пересмеивались — объектом наших шуток был Финбар, который теперь перестал здороваться и с ней — за компанию, наверное. Не успели мы переступить порог (Рози с недовольным видом тащилась за нами следом), как в ноздри нам ударил незнакомый аромат — ни подгоревшего мяса, ни переваренных овощей, ничего такого! Брови у меня полезли на лоб, а рот моментально наполнился слюной… Боже правый, как вкусно пахнет! Жареные цыплята, стейки, еще какие-то экзотические специи, и все это обильно полито соусом, ничего вкуснее которого просто невозможно было себе представить. Нетрудно поверить, что я галопом влетела в столовую, вырвавшись впереди сестер.

— Что это ты готовишь, тетя? — сладким голоском пропела Рошин.

— Надеюсь, вы проголодались? — единственное, что она услышала в ответ. На лице тетки играла улыбка — не менее загадочная, чем у сфинкса.

Возле обеденного стола мы заметили лишний стул. На белой накрахмаленной скатерти сверкали новые хрустальные бокалы, а сама комната была выдраена так, что чистотой могла поспорить с операционной. Как только мы чинно расселись вокруг стола, я перехватила ошарашенный взгляд, который метнула в мою сторону Ифе, — судя по всему, она тоже ничего не понимала. А Рози с отвалившейся челюстью только молча таращилась на тетку — та между тем вновь выскользнула из комнаты. Улыбка словно намертво приклеилась к ее лицу. Мы снова переглянулись. Кажется, мы угодили на какой-то прием.

— Что она задумала? — прошипела моя демоническая сестрица, явно встревоженная произошедшими с тетушкой переменами. Казалось, Мойра снова обрела уверенность в себе. Интуиция Рошин, никогда не подводившая ее, подсказывала, что дело нечисто. Было как-то жутковато видеть Мойру такой энергичной. Во всем этом чувствовалось что-то дикое, пугающее.

— Понятия не имею, — пробормотала Ифе, щупая салфетку — новехонькую, еще с ценником. — Хорошо, хоть больше не нужно притворяться, что мне нравится ее стряпня.

В коридоре послышались шаги, им вторило шкворчание сковороды. Мы все трое, не сговариваясь, вытянули шеи, заранее почувствовав недоброе. Клянусь, это смахивало на цирковое представление… Когда фокусник, сдернув платок, показывает пустую клетку, где только что стоял слон, а через мгновение вы обнаруживаете его за своей спиной.

На пороге столовой, держа в руках по сковородке, появился Джим, окутанный самым дивным ароматом, какой только можно было себе представить. Костяшки пальцев у него были сбиты — но он даже не пытался их прятать.

— А вот и вы, леди. Рад видеть вас снова, — с усмешкой заявил он. Но смотрел он при этом на меня.

Джим всегда опережал меня на шаг.

Оказывается, не сказав никому ни слова, он в начале недели позвонил тете Мойре и поинтересовался, нельзя ли снять у нее комнату. Словно в насмешку, она тут же вручила ему ключ от номера пять, того самого, где некогда обитал Гарольд, — когда-то именно там, на скрипучей кушетке он и сломал бедняжке жизнь.

— Он такой замечательный постоялец, — слащавым голосом пробормотала наша окончательно рехнувшаяся тетка, улыбаясь мне во весь рот. Но в конец меня добило то, что при этом она с видом собственницы положила руку на его плечо. Похоже, он не возражал — вместо этого метнул в ее сторону уже хорошо знакомый мне взгляд — от такого взгляда все женщины, от Мизен-Хеда до Кенмара, мигом теряют голову, напрочь забывая, как выглядит собственный муж.

— Что-то надоело мне завтракать всухомятку, — объяснил Джим, невозмутимо погладив тетушкину руку. Обе мои сестры при этом изо всех сил старались не смотреть на меня. — И тут ваша тетушка любезно предложила мне переехать к ней, с условием, что я буду помогать ей по дому. На редкость выгодная сделка, верно?

Ну еще бы, промелькнуло у меня в голове — естественно, я догадывалась, о какой «помощи» идет речь.

Уверена, что догадываешься, говорил его взгляд поверх бокала с вином. А еще мы оба знаем, что никто тебе не поверит, верно?

Для меня потянулись долгие недели мучений.

Я не нытик — и пишу это вовсе не для того, чтобы ты меня жалел. Я уже говорила об этом. И сейчас я хочу лишь одного, чтобы ты понял, до какой степени нереальным было наблюдать, как моя тетушка, безвкусно и старомодно одетая, растолстевшая на батончиках «Марс», вновь обретает прежнюю привлекательность и уверенность в себе, свойственные ей до того дня, когда Гарольд так бессовестно улизнул из расставленных ею силков. Джим на своем красном «винсенте» по-прежнему рыскал по окрестностям в поисках слушателей, готовых платить за его сказки, но каждый вечер, как пай-мальчик, возвращался домой, к Мойре.

Естественно, очень скоро комнату под номером пять должным образом «освятили». А после этого рюкзак и спальный мешок Джима торжественно переехали в хозяйскую спальню.

Должна честно признаться, что как-то раз прокралась под окно спальни и долго стояла, подслушивая, не раздастся ли оттуда звуков, которых он когда-то добился от меня. Но все, что мне удалось услышать, было негромкое бормотание. Сначала я ничего не понимала… потом все-таки сообразила. Они не занимались сексом — по крайней мере, в тот момент. Нет, Джим избрал другой способ соблазнить Мойру.

Он рассказывал ей какую-то историю.

После нескольких лет спячки моя тетушка словно заново вернулась к жизни, и пятничные обеды превратились в настоящие шоу, во время которых она являлась к столу во все более откровенных нарядах с низким вырезом и с украшениями нашей покойной матери в ушах и на груди. Она так похудела, что стала костлявой, как те модели, бедрам которых она завидовала раньше, а Джим, глядя на нее, прямо-таки лучился гордостью, словно счастливый новобрачный. Но что бы он ни делал, резал ли мясо или вытаскивал кости из восхитительной копченой форели, мой взгляд был прикован к его рукам — к пальцам, сжимавшим рукоятку ножа, — я смотрела на них и думала о Томо, о миссис Холланд и малышке Саре Мак-Доннел. Но шли месяцы, никаких новых убийств больше не было, и если у кого-то и появились подозрения насчет Джима, то теперь они растаяли, словно снег. Судя по всему, единственная, кто продолжала подозревать его, — я.

— Тебе нужно это пережить, — как-то раз вечером сказала мне Ифе, когда мы сидели у нее на кухне, попивая чай. — То есть я хочу сказать — мне же это удалось! И потом — ты ведь как-никак получила свой кусочек счастья, разве нет? — Я догадывалась, конечно, что сестра бравирует, старательно притворяясь, что все по-прежнему, но обмануть меня она не смогла — под этой маской я чувствовала ревность, глухо бурлившую где-то в самой глубине ее души. Ее футболист уехал из города недели за две до этого, вернувшись наконец к своей худосочной жене в их очаровательный домик на окраине Долки.

— Наверное, ты права, — кивнула я, заметив, как она знакомым жестом встряхнула волосами — так она делала, только если была раздражена. — Просто есть что-то… странное в том, что он переехал сюда и все эти убийства тут же прекратились. Тебе не кажется, что это не просто совпадение?

— Ой, я тебя умоляю, Перри Мейсон[21] выискался! — Лицо Ифе, чуть более грубоватое, чем у Рози, которая всегда напоминала мне пикси,[22] помрачнело. Между бровей залегла горькая складка. — Косоглазого китаезу, скорее всего, сбила машина. Сару прикончил кто-то из шайки заезжих бандитов, от которых мы натерпелись в прошлом году. А миссис Холланд просто умерла во сне, вот и все. Ну, ты успокоилась?

— Ладно, успокоилась, — буркнула я. Но мы обе знали, что это не так.

Тут нечем гордиться, я знаю, но скоро у меня появилась отвратительная привычка в пятницу вечером шнырять по теткиному дому.

Я пользовалась любым предлогом, чтобы прошмыгнуть наверх и порыться в вещах Джима, — а это было нелегко, поскольку он, конечно, догадывался, что у меня на уме. Приходилось пользоваться моментом, когда он возился на кухне или когда тетушка вытаскивала его прогуляться, чтобы похвастаться своим «приобретением» перед восхищенными соседками.

Скоро я обрела ухватки покойного Томо — рылась в шкафах, перебирала свитера, выворачивала карманы, не оставляя никаких следов. Как будто я играла в игру, но это была не игра. Потому что я понимала, что будет, застукай он меня за этим занятием.

И к тому же мне почти ничего не удалось обнаружить — во всяком случае, вначале.

Чего там только не попадалось: счета из ресторана, телефонные карты и обертки от жевательной резинки, исписанные номерами телефонов и девичьими именами. Полный набор записного Казановы — и ничего больше.

Но я была терпелива. Почти месяц ходила с опущенной головой, кротко сносила все мучения шайки малолетних монстров из своего класса и каждую пятницу покорно ела приготовленные Джимом обеды — и все это время не позволила себе ни единого подозрительного взгляда в его сторону. Мне даже удалось убедить себя, что больше не внушаю ему опасений, поскольку он снова стал дружелюбен со мной — ну просто любящий брат, да и только! Это означало, что теперь у меня в запасе есть несколько минут, чтобы прошмыгнуть наверх, наскоро оглядеть комнату, перевернуть матрасы и ковры в поисках чего-то такого, что поможет мне раз и навсегда убедить всех в том, что — я абсолютно уверена в этом — было правдой.

Первое доказательство, подтвердившее, что за показным дружелюбием Джима что-то кроется, попало в мои руки не скоро — это случилось однажды вечером, когда Джим, столкнувшись со мной в коридоре на втором этаже, прошел мимо, словно не заметил меня, и исчез в одной из комнат. Там стояло огромное зеркало, по обе стороны которого горели свечи. Остановившись перед ним, он наклонился, разглядывая свое отражение. Потом, оскалившись, растянул губы едва ли не до ушей, так что стали видны десны. Не моргая, он просто стоял перед зеркалом и смотрел на себя — прищурившись, любовался своим отражением. Забыв дышать, я наблюдала за ним через щелку в двери, а в голове у меня крутился тот же вопрос, что он когда-то задал своим слушателям.

Что он сделает: убьет ее или займется с ней любовью?

Лично у меня не было никаких сомнений, что сам Джим вряд ли сделал бы выбор в пользу любви.

Еще несколько недель пролетели без особых событий — как обычно, по улицам слонялись туристы, оставляя после себя смятые пакеты из-под гамбургеров, пустые пивные бутылки и прочую дребедень.

Но однажды, когда Джим с теткой стояли на улице и самозабвенно целовались, я наконец нашла то, что искала.

Естественно, это случилось в пятницу.

В тот вечер я уже успела обыскать комнаты пять, семь и девять — и не нашла ничего, кроме использованных презервативов. В хозяйской спальне обнаружилась только кожаная куртка Джима, висевшая на стуле с таким вызывающим видом, словно дожидалась, когда какой-нибудь чертов Джеймс Дин[23] восстанет из мертвых. Убедившись, что одна, я подкралась к ней и бесшумно запустила руку в потайной карман, пришитый к спине изнутри. Оттуда Джим доставал сигареты, когда ночевал у меня. Потом я прислушалась, боясь приближающихся шагов, но не услышала ничего, кроме кокетливого хихиканья Мойры. Оно доносилось с улицы — это значило, что у меня в запасе есть тридцать секунд.

Расстегнув «молнию», я сунула руку в карман.

И почувствовала холод металла. А потом в руке у меня звякнуло что-то золотое… украшение, которое в последний раз я видела на женщине накануне того дня, когда ее убили.

Пропавшая сережка Сары Мак-Доннел.

Я держала ее в руках достаточно долго, чтобы понять, что новый «дружок» моей тетушки и предмет моих мечтаний — хладнокровный убийца. На один краткий миг у меня мелькнула мысль забрать сережку, однако я удержалась — ведь Джим сразу бы заметил пропажу. Поэтому я сунула сережку обратно в карман его куртки, постаравшись проделать все как можно тише, и сбежала вниз — при этом я заранее позаботилась приклеить к лицу соответствующую случаю улыбку. Только Рошин, сразу заметив мой остекленевший взгляд, догадалась, что произошло нечто ужасное.

Немного позже, когда мои сестры взялись готовить на кухне кофе, мне наконец представился случай остаться с Джимом наедине.

Я стояла к нему спиной, раскладывая ложечки по блюдцам, и изо всех сил старалась держаться невозмутимо, когда внезапно почувствовала на шее его горячее дыхание. Что я испытала в тот миг, не могу передать — наверное, это было нечто среднее между восторгом и ужасом. Потому что — несмотря на все, что я знала о нем, — мне так до сих пор и не удалось стереть из памяти ту ночь, которую я провела на полу в своей комнате в его объятиях.

— А ты неблагодарная, ты знаешь это? — проговорил он равнодушным тоном, словно ему бы и в голову никогда не пришло мне угрожать… — У нас со стариной Томо был такой замечательный бизнес! И тут вдруг появляешься ты, выслеживаешь нас и узнаешь, чем мы занимаемся. Неужели у тебя язык повернется осуждать Томо за то, что ему захотелось порезать тебя на лоскуты? Только честно?

— Ты убил Сару Мак-Доннел, — не оборачиваясь, сказала я. — Это я знаю точно.

Джим навис надо мной — полузакрыв глаза и оскалив зубы в усмешке, в которой было что-то волчье, он, казалось, не видел и не слышал ничего, кроме темной музыки, звучавшей в его голове.

— Я убил Томо… прикончил его ради твоих прекрасных глаз, — продолжал он. — Ты хоть это понимаешь? Он вбил себе в голову, что прирежет и тебя, и твоих сестер, а после зароет ваши тела в какой-нибудь канаве. Переубедить его было невозможно. В итоге я проломил ему голову молотком. Только не спрашивай почему, хорошо? Может, это благодаря тебе я вдруг стал такой чувствительный. А может, ты просто не такая, как другие бабы? — Ухмылка Джима стала шире и явно потеплела, даже в голосе его теперь слышались сладкие, как мед, нотки. — Но ты должна мне кое-что пообещать, слышишь? Мне, знаешь ли, пришлось по вкусу прятаться за юбкой твоей тетушки Мойры и морочить голову местной гарде. Поэтому ты должна дать мне слово, что будешь держать язык за зубами. Если снова помчишься выкладывать свои соображения этой девчонке, Броне, одна из вас троих уже не увидит рассвета! — Он добродушно, даже по-дружески потрепал меня по шее. — А теперь расслабься. Мы все здорово позабавимся, обещаю тебе.

У меня чесался язык спросить его, забавно ли было миссис Холланд, когда он вышиб из нее дух, но тут на кухню вошла тетушка Мойра — в весьма соблазнительном коротком платье и со стопкой тарелок в руках.

— О чем это вы тут шепчетесь? — шутливо поинтересовалась она, но взгляд у нее при этом был точно рентген — в нем читалось, что она еще не забыла, в чьей постели успел побывать Джим перед тем, как остановил свой выбор на ней.

— Так… ни о чем, дорогая, — невозмутимо проговорил Джим. А потом медленно повернулся и поцеловал Мойру в шею. Даже с того места, где я стояла, было видно, как от удовольствия ее кожа покрылась мурашками. — В основном о том, как заставить других мужчин держаться от тебя подальше.

Это была такая откровенная, такая вопиюще нелепая ложь, что я испуганно зажмурилась, — я была уверена, тетушка моментально догадается, что кроется за этим нахально улыбающимся лицом. Но вместо этого она с довольной усмешкой позволила Джиму заключить себя в объятия, а я, воспользовавшись моментом, подхватила поднос с десертом и понесла его в столовую. С теткой все было ясно. Она отказывалась смотреть в глаза правде, даже когда та была у нее под носом.

Я не боялась угроз Джима. Прости меня, Господи, я и в самом деле не придала им значения. Я не поверила ему — и Господь покарал меня за мою самонадеянность. Подлый ублюдок выместил свою злобу на самом близком мне человеке, за которого мне вскоре предстоит отдать свою жизнь. Два дня я ломала голову, как рассказать Броне о том, что мне удалось отыскать, чтобы у нее не появилось желание упрятать меня в психушку до конца дней моих — и при этом не вызвать подозрений у Джима.

Но я его явно недооценила. Джим был готов к этому — он заранее продумал систему своей обороны и сейчас продолжал укреплять ее. Он всегда опережал меня на шаг. Поэтому когда тетушка, обзвонив всех по очереди, официальным тоном пригласила нас в воскресенье к чаю, мы тут же сообразили, что за этим что-то кроется — вряд ли ей пришло в голову обсудить с нами меню на следующую неделю.

Тетя Мойра встретила нас, одетая а-ля Анджелина Джоли — черное платье, перетянутое на талии кожаным пояском. На ногах у нее красовались туфли на такой шпильке, при виде которых любая монашка принялась бы в ужасе креститься.

Бриллиант у нее на пальце сверкал еще ярче, чем ее глаза.

— Мы хотели, чтобы вы узнали об этом первыми, — объявила она, заговорщически понизив голос, чтобы подготовить нас к чему-то необыкновенному. — Джим попросил моей руки. Мы поженимся через две недели, свадьба будет в местной церкви Пресвятого Сердца. — Бросив на меня взгляд, Мойра выразительно поджала губы: — Джиму особенно хотелось, чтобы пришла ты, Фиона.

Ах ты, ублюдок, промелькнуло у меня в голове. Еще бы тебе не хотелось…

— Почту за честь, — с трудом выдавила я из себя, сделав большой глоток красного вина. Тетушка с улыбкой поблагодарила нас с сестрами, сообщила кое-какие детали, а потом проводила до дверей. Вырвавшись на свободу, мы втроем укрылись в пабе в расчете на то, что после нескольких пинт крепкого в головах у нас прояснится и мы сможем понять, что, черт возьми, происходит. У меня было странное ощущение: будто Джим, использовав в равных долях свое колдовское очарование, мою ревность и холодный расчет, соорудил виселицу и свил веревку и сейчас пытался накинуть мне на шею петлю из моих же собственных желаний. Я все еще ломала себе голову над тем, как незаметно прошмыгнуть к Броне, чтобы шепнуть ей о найденной мною сережке. Сказать по правде, я была в таком отчаянии, что уже подумывала о том, чтобы стащить у Ифе ее карабин и самолично поставить точку в этом деле.

Но тут вмешался Финбар, взяв дело в свои руки. Случилось это утром, прямо посреди урока истории.

— Где она? — услышала я его вопли, доносившиеся из школьного вестибюля на первом этаже. Орал он так, что даже на обычно бесстрастном лице Мэри Кэтрин появилась тревога. — Руки прочь! Я желаю поговорить с ней — и поговорю! Фиона! — взревел он. — Тебе от меня не спрятаться!

Дверь с грохотом распахнулась, и передо мной предстал мой бывший приятель. Но в каком виде… Господи ты боже мой!

Рубашка Финбара, когда он ворвался в класс, выглядела так, словно он спал в ней все последние ночи, да и у галстука был такой вид, как будто его жевала корова. Я поморщилась, почувствовав крепкий аромат дорогого виски. При виде этого все моментально шарахнулись к стене — одна лишь Мэри Кэтрин осталась храбро сидеть за своей партой. Это место, напротив учительского стола, ей удалось отвоевать в жестоком единоборстве с одноклассниками, и она не намерена была уступить его без борьбы.

— Как ты могла так поступить со мной? — завопил он.

— Финбар, я понятия не имею, о чем ты…

— Как ты можешь?! Неужели ты позволишь ему окрутить твою тетку?! Ах ты, шлюха! Значит, собираешься и дальше ходить к ним в дом и есть с ним за одним столом — и при этом будешь делать вид, будто ничего не произошло?! Или ты не догадываешься, о чем шепчутся люди у меня за спиной? — Голос его, взлетев до трагических высот на слове «меня», оборвался, перейдя в стон.

— Все это не имеет к тебе никакого отношения, — твердо заявила я. — А теперь, будь так любезен, уйди. Ты пугаешь детей.

— Я не испугалась, — заявила Мэри Кэтрин, вцепившись двумя руками в край своей парты, словно боялась, что Финбар намерен заявить свои права на нее. На лице ее было написано надменное презрение.

— Замолчи, Мэри Кэтрин, — оборвала я, почувствовав немалое удовольствие оттого, что у меня наконец появился повод это сделать. Всего лишь на мгновение я отвела взгляд от Финбара — а в следующую секунду его кулак впечатался мне в глаз. Удар был такой силы, что, отброшенная назад, я пролетела через весь класс, после чего оказалась в самом центре кучи-малы из перевернутых парт и вопящих детей.

Когда на помощь подоспела Брона, прихватившая с собой кого-то из своих коллег, поле битвы выглядело ужасающе. Я сама с распухшей щекой, плачущий от испуга малыш Дэвид и гудящая от возмущения школа.

— Хочешь подать жалобу? — спросила Брона, сочувственно разглядывая меня, по-моему, это был первый раз, когда в ее сердце проснулась жалость ко мне. Оглянувшись, я заметила сержанта — держа Финбара за локоть, он шептал ему что-то на ухо. Судя по выражению лица сержанта, нечто весьма неприятное. Финбар, покорно кивая, рыдал как ребенок — крупные слезы горохом катились по его лицу и капали прямо на его итальянские туфли.

— Нет. Пусть проваливает, — прошептала я. Меня грызло чувство вины.

Похоже, Броне мое решение пришлось по душе, потому что она тут же спрятала блокнот и, видимо снова вообразив себя крутым копом из голливудского боевика, покровительственно похлопала меня по плечу. Миссис Гэйтли, на чье милосердие я сильно рассчитывала, не подвела и велела мне отправляться домой и хорошенько отдохнуть. Усмешка, скользнувшая по ее губам, говорила, что теперь, после того как я, падшая женщина, навлекла такой позор на ее бесценную школу, мне придется сильно постараться, чтобы хоть как-то загладить свой грех.

Остаток дня я проспала как убитая. Ифе и Рошин позвонили сообщить, что придут к обеду, но в назначенный час явилась только Рози — когда я открыла дверь, она стояла на пороге в этом своем жутком «готическом» макияже, прижимая к груди бутылку дешевого красного вина с таким видом, будто это был ребенок, которого ей удалось спасти из горящего дома. Потягивая его и покуривая, мы занялись готовкой. К девяти Ифе все еще не было — не отвечал и ее мобильник.

— Я видела ее машину, только это было немного раньше, — сообщила Рози. — Она весь день простояла возле ее дома. Так что вряд ли сестрица повезла какого-то клиента.

— Значит, скоро появится, — проговорила я, пытаясь попробовать соус, но не чувствуя ничего, кроме страха, который копился в моей душе, готовый вот-вот прорваться наружу, словно лава из вулкана. — Возможно, просто подцепила нового парня.

— Может быть, — кивнула Рози, сделав печальное лицо. — Я скучаю по Эвви, — с унылым видом добавила она. — Но она пообещала вернуться на следующей неделе.

Но когда время перевалило за полночь, даже Рози начала волноваться. Она весь вечер обрывала телефон Ифе, но там никто не брал трубку, чего раньше никогда не случалось, даже когда нашей таксистке удавалось подцепить парня, способного заставить ее забыть обо всем на свете. В конце концов мы взгромоздились на свои велосипеды, не слушая жаворонков, щебетавших у нас над головой, и стрелой помчались к дому Ифе, изо всех сил крутя педали — нас обеих мучили ужасные подозрения, в которых мы даже не смели друг другу признаться. Мне вдруг вспомнилась угроза Джима свести счеты с одной из моих сестер, о которой я не обмолвилась ни одной живой душе. Тогда я загнала ее подальше, но сейчас она, точно омерзительный черный паук, копошилась внутри меня, царапая сердце когтистыми лапками, и росла с каждой минутой.

Бамп-бамп!

Я узнала этот звук еще до того, как заметила сиротливо хлопающую на ветру дверь.

— Ифе! — крикнула я. Ответа не было. Я оглянулась на Рози — похоже, моя сестренка впервые за много лет растерялась, не зная, что делать. Свет в доме не горел, в прихожей с развешанными по стенам пучками сухих трав не было ни души. Несколько сухих листьев, подхваченные ветром, с негромким шелестом закружились на полу. Мы с Рози тихонько вошли, стараясь ступать на цыпочках — но не услышали ничего, кроме стука собственных сердец.

— Ифе, ты тут? — запинаясь, прошептала Рози. Она уже была едва жива от страха, можешь мне поверить.

Когда мы добрались до гостиной, руки у меня дрожали так, что, даже нащупав выключатель, я с трудом нашла в себе силы щелкнуть им, чтобы зажечь свет.

И тут нам стало ясно, что случилось.

Оба дивана были порезаны ножом — казалось, тут орудовал мясник, — клочья набивки валялись на полу вперемешку с битым стеклом. Повсюду черепки, разбросанные книги с вырванными «с мясом» страницами. Разлитое возле двери белое вино еще слегка шипело и пузырилось — выходит, это случилось совсем недавно.

Мы были потрясены… до такой степени, что даже не сразу заметили, что мы тут не одни.

Какая-то бесформенная фигура, завернутая в одеяло, скорчилась в углу. Разом постаревшее лицо… остекленевшие глаза уставились куда-то в пространство… Но даже сейчас в них все еще стоял ужас.

— Ифе! — вскрикнула Рози. Бросившись к ней, она обхватила близняшку руками. Осторожно размотав одеяло, мы застонали, увидев, во что превратилось ее тело. Кто-то безжалостно избил ее. Грудь и руки Ифе покрывали вздувшиеся багрово-красные рубцы, а от платья остались только клочья. Мы звали ее по имени — но она не реагировала. Час за часом мы просто сидели рядом с ней, прислушиваясь к чуть слышному биению ее сердца.

Когда небо за окном стало сереть, Ифе наконец очнулась.

— Он просил передать, что ты сама в этом виновата, — с трудом повернув ко мне голову, прошелестела она. Ее слабый голос, лишенный каких-либо эмоций, казался безжизненным.

Джим. Ну конечно это был он!

Пока я поспешно заваривала чай и пыталась уговорить Ифе выпить хотя бы немного горячего, она рассказала нам, как он явился к ней под предлогом, что ему, мол, срочно нужно рассказать ей что-то под большим секретом. Но едва за ним захлопнулась дверь, как он швырнул Ифе на пол, сорвал с нее платье и несколько часов подряд насиловал ее.

— Он сказал, что с радостью прикончил бы меня, но не может — нет времени, потому как тетушка Мойра ждет его к ужину, — все тем же безжизненным, словно у покойницы, голосом проговорила Ифе. — Но пообещал, что непременно вернется.

Я уже упоминала, кажется, что мы все трое стали убийцами. Именно тогда, на рассвете, мы поклялись друг другу отомстить за сестру. Убедившись, что Ифе наконец уснула у меня на руках, я обернулась посмотреть, что делает Рози, и увидела, как она, отыскав на кухне самый острый из имеющихся в доме ножей, сунула его в сумку.

— Похоже, пришло время покончить с этим ублюдком, — проговорила она тоном, не предвещавшим Джиму ничего хорошего. И я ни одной минуты не сомневалась, что Рози так и сделает.

Подожди…

Кажется, я слышу, как моя дражайшая тетушка зашевелилась у себя внизу. Помнишь, когда ты только взял в руки эту книжку, я упоминала о том, что сама не знаю, сколько времени нам всем отведено? Но сколько бы его ни оставалось, похоже, отпущенный нам срок истекает. Так что если ты дочитал до этого места, помолись за нас. Остается только надеяться, что наши дневники, Рози и мой, уцелеют и тем или иным способом дойдут до тебя. Мой прямым сообщением отправится на почту, а дневник, который ведет Рози, — туда, где старый отец Мэллой станет класть на него цветы. Старая лопата, которую мне удалось отыскать среди газет, возможно, поможет мне какое-то время удерживать тетку Мойру и не позволить ей причинить вред Рози — но не уверена… всякое возможно. Очень может быть, ей удастся прикончить нас обеих до того, как мне представится случай разделаться с ней. Все, о чем я прошу Господа, — это сил на один хороший удар лопатой, достаточный, чтобы снести ей голову с плеч. Мне больше никогда не увидеть пирамид — так что уж будь так добр, сфотографируй их за меня, хорошо?

Вот она идет. Спокойно, Рози, спокойно. Не плачь. Потерпи еще немного. Я смогу защитить тебя — пока я жива, она не причинит тебе боли.

А ты, мой неведомый друг, читающий сейчас эти строки, помни, что я скажу. Отпусти наши грехи… Постарайся вспоминать нас с теплотой — меня и моих сестер. Да благословит тебя Бог за то, что ты набрался терпения и дочитал до конца. Все, что ты узнал из этой записной книжки, — правда. И хорошее, и дурное.

Помни меня.

Помни нас.

И если тебе когда-нибудь случится проходить мимо могилы нашей тетки, дай мне слово, что плюнешь на нее!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СЛЕД ВОЛКА

XIII

Палец Найалла, запнувшись о слово «могила», так и застрял там надолго. Чувствовал он себя так, словно пьет тягучее, черное вино — пьет и не может остановиться.

Кровь тяжелыми, неровными толчками стучала у него в висках — читать дальше не было сил… Растерявшись, парень никак не мог понять, на каком эпизоде из истории Фионы остановиться — поднести его к свету, чтобы получше рассмотреть. Что-то не давало ему покоя. Что тут самое важное, гадал Найалл. Возможно, ее встреча с Джимом? Нет, в такое как раз поверить легче всего. Любовная интрижка, которая разом перевернула всю ее жизнь?

Может, ему нужно задуматься над той страшной смертью, которую девушка приняла вместе с сестрой — и теткой — всего в четверти мили от того места, где сам Найалл в тот день разбирал почту?

Он так и не мог решить, что выбрать, за что зацепиться. Никак не связанные между собой образы кружились в его мозгу, реальные и выдуманные, в которых волки и люди, затянутые в черную кожу, гнались за женщинами, волокли их, кричащих, задыхающихся от ужаса, в чащу леса.

Парень снова осторожно потрогал последнюю страницу — и вздрогнул. Ему вдруг показалось, что Джим, как живой восстав из этого дневника, коснулся пальцем его небритой щеки — чтобы убедить в том, что он не плод воображения умирающей Фионы. Но больше всего Найалла потрясло другое — вплоть до самой последней страницы рука девушки ни разу не дрогнула… ни одно из нацарапанных ею слов не расплылось под капнувшей на него слезой. Нет, рука Фионы до самого конца была тверда — как дуло пистолета в руке убийцы. Внизу, под последней строкой, рукой Фионы была подведена жирная черта — словно задернули занавес. Но что это значило, ломал себе голову Найалл… Где второй дневник? Куда должен был отец Мэллой «бросить цветы»?

Больше всего на свете он сейчас жалел о том, что не может сесть и спокойно обсудить все это с Фионой. Ему еще никогда не доводилось встречать такую девушку — девушку, которая не стеснялась признать собственную вину и беспомощность, и это при том, что душа ее была словно выкована из какой-то редкой, еще неизвестной людям хромированной стали!

Интересно, смогли бы они стать друзьями, гадал Найалл. Нет, вряд ли — скорее всего, она даже не обратила бы на него внимания… как и все другие девушки, с которыми он делал робкие попытки познакомиться. Пару дней назад ему случилось проходить по Стрэнд-стрит мимо «дома убийцы», как уже успели прозвать его местные. Теперь он знал точно, где именно Фиона нанесла тетке смертельный удар лопатой, который хоть и не снес той голову, но тем не менее уложил ее в могилу. Найалл отнюдь не собирался идти на кладбище, чтобы там, встав на колени возле могилы Фионы, дать ей сентиментальную клятву отправиться посмотреть пирамиды — поскольку догадывался, что сама Фиона, вероятнее всего, подняла бы его на смех или обозвала бы идиотом, которому делать нечего, кроме как тратить время на покойников.

Тогда что ему делать?

Найалл рассеянно повертел дневник в руках — только теперь он делал это осторожно, как будто чужие мысли, до отказа заполнившие записную книжку, при неосторожном обращении могли пролиться на пол. Что теперь делать? Отнести дневник в полицию? Он живо представил себе, как будет сидеть в участке, пока один из дежурных сержантов станет допрашивать его, когда выяснится, что он нарушил закон, потому что не имел права забирать домой важнейшую улику. Он даже представил себе этого сержанта, жирного, с заплывшими глазами и пухлыми, как сосиски, пальцами. А Найалл будет глупо улыбаться в ответ, разыгрывая из себя доброго самаритянина, — до той минуты, пока тот же самый сержант не выяснит, что он и есть Найалл Френсис Клири, единственный сын Мартина и Сары Клири, которому когда-то давно едва удалось избежать обвинения в попытке физического насилия.

И что из того, что все это случилось, когда ему было всего пятнадцать и он стоял, прижавшись спиной к стене школы, пока чокнутый Ларри и его вечный прихлебатель и добровольный помощник Чарли швырялись в него камнями и обзывали его мать «чертовой уродиной» только за то, что она, хромая, опиралась на палку?! Что с того, что родители Чарли и Ларри согласились не доводить дело до суда, ведь отец Найалла ходил к ним и униженно кланялся и просил за сына — даже пообещал целый год бесплатно чинить им водопровод? Они никогда потом не говорили об этом между собой. Но с того дня, когда мать, поставив перед ним тарелку с ужином, спрашивала, вкусно ли, Найалл всякий раз слышал в ее голосе слезы благодарности.

Конечно, копы обязательно выслушают его, разве нет? Проклятье, пусть только попробуют не выслушать!

Но разгадка того, что случилось с Рошин и Ифе, спрятана где-то в Каслтаунбире, в церкви Пресвятого Сердца… Интересно, служит ли там еще отец Мэллой? Найалл, закрыв глаза, попытался угадать, кому же все-таки удалось ускользнуть из дома Мойры Уэлш? Кто спасся? Может, Ифе? Но если так, тогда почему ее не нашли? Впрочем, возможно, это была неустрашимая Эвви, явившаяся незадолго до того, как опустился занавес, и ушедшая раньше других? Или, может быть, бедняга Финбар, перестав рыдать, бросился на поиски, но так и не смог найти Фиону? Трудно представить, чтобы это была скептически настроенная Брона — разве что, устав лизать начальству задницу, она решила наконец сделать то, что требует от нее служебный долг. Отыскав в столе широкую резинку, Найалл скрепил ею рассыпающийся дневник и сунул его в рюкзак. Нет, он оставит его у себя, пусть эта записная книжка, которой совсем недавно касалась рука умирающей Фионы, укажет ему верное направление, пусть она придаст ему мужества!

Это была тайна, раскрыть которую предстоит Найаллу.

Трынь!

Еще даже не взяв трубку, парень уже заранее знал, кто звонит, — испуганно затрепыхавшееся сердце подсказало ему это еще до того, как в трубке раздался повелительный голос мистера Райчудури.

— Уже половина десятого, а вы все еще не на работе, — недовольным тоном проскрипел старший почтмейстер, о котором Найалл и думать забыл с той минуты, как открыл дневник и начал читать. — Как прикажете это понимать? Вы при смерти? Или в ваш дом ночью забрались грабители и унесли все имеющиеся у вас часы? Потому что я рассчитывал, что вы появитесь к восьми. Так что же случилось, мистер Клири? Прошу вас, просветите меня.

Господи Иисусе! Найалл затравленно глянул в окно — солнце уже высоко поднялось над подъемными кранами, которые пригнали сюда, судя по всему, чтобы превратить Нам в истинный рай для яппи. Оскар, бросив в сторону хозяина недовольный взгляд, шмыгнул на кухню — словно свидетель, спешащий поскорее убраться с места происшествия. Огненно-рыжий с черными полосками хвост кота, прежде чем исчезнуть за дверью, хлестнул Найалла по ногам — просто чтобы напомнить ему, кто тут главный.

— Очень извиняюсь, мистер Райчудури.

— Насколько я понимаю, это означает, что у вас нет ни холеры, ни какой-то другой смертельной болезни? И что вы пренебрегли своими служебными обязанностями вовсе не потому, что какие-то террористы взяли вас в заложники?

— Я просто читал книгу, сэр, — пробормотал Найалл, украдкой проведя пальцами по шероховатому переплету. Стараясь не слышать в трубке воплей возмущенного начальника, он попытался представить себе, что мысленно беседует с Фионой.

— Поскольку у меня нет ни малейших сомнений, что это всего лишь жалкая попытка скрыть тот факт, что вы опять занимались своей мазней, мистер Клири, то, будучи старшим руководителем почтового ведомства в Малахайде, я не вижу другого выхода, кроме как уволить вас. Надеюсь, вы не сочтете, что я поступаю с вами слишком жестоко или действую без всяких на то оснований? — В голосе мистера Райчудури теперь слышалась истинное страдание — словно у часового, после трех предупреждений вынужденного в конце концов спустить курок. Назвать его суровым наставником? Нет, это было бы слишком банально. Просто он был рожден командовать — а ему, как на грех, попадались неуклюжие новобранцы вроде Найалла, которые вечно подводили его.

Найалл услышал, как аристократический нос мистера Райчудури фыркнул, словно стараясь выдохнуть все разочарование, скопившееся за два года его, Найалла, службы.

— Все в порядке, мистер Райчудури, — бодро проговорил он. — Вы совершенно правы. Я действительно оказался не на высоте.

— Я позабочусь, чтобы вы получили свой чек не позднее чем через пять рабочих дней, — уже почти отеческим тоном пообещал его теперь уже бывший начальник. — Удачи вам, мистер Клири, при необходимости не стесняйтесь обращаться за рекомендацией. — В трубке ненадолго повисло молчание. Потом старый вояка вдруг ни с того ни с сего добавил: — Вы позволите мне высказать одно наблюдение? Конечно, вы можете отказаться, но…

— Напротив — сгораю от любопытства, сэр, — проговорил Найалл, краем глаза наблюдая, как Оскар раздирает когтями коробку с лимонным печеньем, которую он купил для себя. Зеленые глаза кота хищно сверкнули, напомнив ему, чтобы не совал нос в чужие дела.

— У меня как-то был учитель, которого картинки просто завораживали, — начал мистер Райчудури. Снова мысленно перенесясь за много миль отсюда, достойный наследник славы бенгальского полка задушевным голосом продолжал: — Со временем даже его жена и дети потеряли для него всякий интерес. И вот однажды, оказавшись на рыночной площади, он увидел изображение Вишну в виде божества, покоящегося на поверхности вечного моря, а множество миров, просочившись сквозь его кожу, образовывали вселенную. Но позволить себе купить ее он не смог — не хватило денег. Тогда он купил бумагу и разноцветные чернила и просиживал перед картиной день и ночь, пытаясь скопировать это великолепие во всех деталях. Шли дни, дожди сменялись засухой. Учитель начал кашлять — но продолжал упорно рисовать. Жена и дочери умоляли его вернуться домой, но он их не слушал. — Мистер Райчудури многозначительно кашлянул, давая понять, что сейчас начинается самое интересное. — И вот, мистер Клири, как-то ночью мой учитель умер — умер прямо на улице, изнеможение и пневмония свели его в могилу. Его семья осталась без средств к существованию и только по милости Божьей не была выброшена на улицу. Надеюсь, вы понимаете, к чему я клоню?

Найалл, чувствуя, как злость на этого самодура, вышвырнувшего его с работы, вот-вот избавит его от всяких угрызений совести, все же благоразумно проглотил ответ, уже висевший на самом кончике его языка.

— Сказать по правде, сэр, нет — не имею ни малейшего понятия.

Голос в трубке сменился тяжким вздохом — точно бравый офицер понял наконец, что все это время метал бисер перед свиньями.

— Не стоит тратить жизнь на мертвые картинки, мистер Клири, — проговорил он, прищелкнув языком, — в точности как мать, огорченная тупостью своего отпрыска. — Потому что ничем хорошим это не кончится.

Мистер Райчудури повесил трубку, оставив Найалла размышлять о том, что старый почтмейстер, в сущности, прав. Потому что его воображением и впрямь завладела картина: чудовищных размеров волк кружит вокруг трех испуганных женщин, а те, сжимая в руках ножи, пригнулись к земле, словно дожидаясь момента, когда можно будет пустить их в ход. Спохватившись, он вдруг ясно понял, что просто обязан написать эту сцену. А иначе все эти образы, теснящиеся у него в мозгу, попросту сведут его с ума.

Поспешно сунув в рюкзак несколько футболок, Найалл подхватил Оскара на руки и отволок в соседнюю квартиру, где упросил двух студенток, будущих биологов, приглядеть за котом пару дней, пока его не будет в городе. Прежде чем Алекс с Дженнифер захлопнули за ним дверь, Найалл еще успел перехватить последний укоризненный взгляд кошачьих глаз, словно говоривший: «Ну, куда бы ты ни собрался, надеюсь, ты свернешь себе шею!»

Чем дальше на запад мчался поезд, тем все более живым выглядел волк.

Успев на первую электричку, Найалл пристроился возле окна. Вагон был практически пуст, так что компанию ему составляли только забытый кем-то чемодан да какая-то девчушка, дремавшая в углу с наушниками в ушах. Пару раз куснув прихваченный из дома сандвич, Найалл уставился в окно, гадая, насколько ему хватит сотни евро, отложенных когда-то на черный день.

Как только покосившиеся сельские домишки исчезли вдали, сменившись каменными изгородями и насквозь вымокшими под дождем полями, Найалл вытащил из рюкзака блокнот, в котором обычно делал наброски, и машинально принялся рисовать. Он сам удивился, когда с листа на него вдруг немигающим, настороженным взглядом уставился чудовищный зверь. Мерное покачивание поезда и перестук колес куда-то исчезли, и Найалл, забыв обо всем, с головой погрузился в свое занятие — в точности как предрекал ему мистер Райчудури. Вскоре помимо глаз на листе появились густая серая шерсть, а вслед за нею и узкая пасть, в которой угрожающе сверкали клыки.

Найалл так увлекся, что даже не слышал, как металлический голос объявил следующую остановку, Терлс, а затем и конечную станцию — Корк. Между тем вокруг волка постепенно вырос лес, густой и непроходимый, с деревьями, которые, если приложить ухо к листку, казалось, шепчут, предупреждая о неведомых и страшных чудовищах, скрывающихся в его чаще. Найалл уже почти дорисовал замок с черными воротами посреди внушительной стены, когда ему случилось снова бросить взгляд на волка. Лапы получились достаточно удачно, но все-таки не совсем так, как хотелось художнику. Во всем его облике, в позе было что-то неестественное, но вот что именно ему не нравилось, Найалл никак не мог понять. Вдруг ему пришло в голову, что ощущение исходящей от зверя угрозы кроется не в том, чтобы максимально точно передать его физический облик, а в необходимости ощутить биение сердца огромного хищника, дать возможность зрителю почувствовать инстинктивный страх жертвы. Найалл со вздохом откинулся назад и отложил карандаш. Волк по-прежнему смахивал на огромного пса, возможно, лишь чуть более опасного. Девушка проснулась и, смерив попутчика равнодушным взглядом, отвернулась к стене и попыталась снова уснуть. Стали разносить чай. Найалл, сложив листок, сунул его в папку с рисунками. Он был вынужден признать, что почти ничего не знает ни об опасности, ни о зле, ни о многих странных и чудовищных событиях, о которых говорилось в дневнике Фионы. Так что если он намерен довести до конца свое предприятие, ему следует вспомнить совет, данный старшим почтмейстером. Из громкоговорителя вновь раздался голос, невозмутимо объявивший:

«Доброе утро, леди и джентльмены. Следующая остановка — Лимерик-Джанкшн. Пересадка на Лимерик, Эннис и Трэли. Конечная остановка — Корк».

Найалл, доев остатки сандвича, снова уставился в окно. Перед ним, за запыленным стеклом, расстилались поля, мягко закруглявшиеся к горизонту, где сплошной стеной чернели деревья. Что было за ними, Найалл не мог различить.

В первый раз с той самой минуты, когда он нашел дневник Фионы и добровольно, повинуясь внезапному импульсу, взял на себя роль его хранителя, в нем проснулся страх.

К тому времени, когда Найалл поймал попутку, водитель которой согласился подбросить почти его до того места, куда он хотел попасть, уже совсем стемнело. В любом случае ни одного автобуса из Корка до самого Каслтаунбира до шести часов вечера не было, так что Найалл довольно долго клацал зубами на вокзале под ледяным дождем, размышляя, стоит ли его затея того, чтобы так мучиться. Сам Корк, расстилавшийся позади железнодорожных путей, словно якорем, цеплявшим станцию Кент к остальной части города, показался ему вымершим — просто унылым нагромождением серых бетонных блоков, которое можно встретить в любом уголке земного шара.

Водители такси, прикрываясь от дождя, пробегали мимо него, торопясь к пабу. В их взглядах читалось презрение — еще один безденежный путешественник. Найалл не обижался — в сущности, так оно и было. Робко помахав им рукой, он гадал, случалось ли Джиму испытывать то же самое тоскливое чувство, будто все вокруг чуждо ему, — и в конце концов решил, что вряд ли. К этому времени Джим наверняка уболтал бы какую-нибудь дамочку и нежился бы сейчас в теплой постели — вместо того чтобы мокнуть под дождем.

Мимо пронесся какой-то юнец на мотоцикле — заметив уныло сгорбившегося Найалла, он притормозил и слегка повернулся в его сторону.

— Куда едешь?

— Куда-нибудь поближе к Каслтаунбиру, — ответил Найалл. Внутренний голос, встрепенувшись, зашептал ему в ухо, что, возможно, стоит остаться — и никуда не ездить… как бы потом не пожалеть об этом. Но кроссовки Найалла уже расползались. Он простоял тут битых пять часов — и до сих пор ни один человек не поинтересовался, куда ему нужно.

За щитком блеснули зубы. Ослепленный ярким светом фар Найалл увидел, как парень, смутный силуэт которого едва угадывался в темноте, коротко кивнул.

— Ладно, приятель. Тогда запрыгивай — ну, если не собираешься пустить тут корни.

Найалл поспешно уселся позади — и, моментально пожалев об этом, обхватил парня за талию. Желтый мотоцикл, подпрыгивая на ухабах и виляя во все стороны, карабкался вверх по склону холма с оглушительным ревом, от которого сотрясались стены тянувшихся вдоль дороги домов. Найалл, почувствовав, как содержимое желудка рванулось наверх, сцепил зубы.

Щурясь от дождевых брызг, Найалл уткнулся носом в потертую кожаную куртку — судя по хрупкому телосложению, его спасителем оказался парнишка несколькими годами моложе его самого. Окостеневшие пальцы скользили по мокрой коже — перепугавшись, что на очередном крутом повороте он вылетит из седла, Найалл заорал, чтобы тот сбросил скорость. Но парнишка то ли не слышал, то ли просто решив подшутить над незадачливым спутником, вместо этого еще прибавил скорость.

— Какого хрена тебе понадобилось у нас в Беаре? — прокричал мотоциклист, круто вильнув влево, чтобы избежать столкновения с грузовиком, ехавшим прямо по разделительной полосе. — Тут же тоска зеленая, приятель. Что тут делать — только пить да клеить евробабенок, больше ничего. А сам-то ты кто будешь? Какой-нибудь писатель небось? Или любитель путешествовать на своих двоих?

— Я работаю на почте, — проорал в ответ Найалл, едва не откусив при этом язык. Зубы у него клацали, как кастаньеты.

— С чем тебя и поздравляю! — расхохотался парнишка, выровняв мотоцикл. Дорога пошла под уклон, внизу блеснуло море. — Никогда еще не видел, чтобы почтальоны разносили почту в такую собачью погодку, как сейчас. Ну ты и крут, скажу я тебе! — Дождь понемногу перестал, превратившись в густой туман, грязно-белые клубы его липли к земле, словно облака, заплутавшие в темноте и перепутавшие небо с землей. Оглушительный рык мотоцикла поглотил остаток фразы — парнишка в шлеме газанул, выжимая из своего «железного коня» последние силы, и вцепившийся в мотоциклиста Найалл обреченно закрыл глаза, смирившись со своей судьбой.

Так они ехали около часа. Найалл уже всерьез подумывал о том, чтобы спрыгнуть на ходу, но потом отказался от этой мысли. На такой скорости это была бы верная смерть. Чем дальше они забирали на запад, тем страшнее ему делалось — дорога раскручивалась, словно пружина, и Найалл, зажмурившись, мертвой хваткой вцепился в парня. Мелькнул исхлестанный дождем щит с надписью «БЭНТРИ — Бианнтрай». Найалл, очнувшись, похлопал мотоциклиста по плечу, втайне надеясь на то, что тот наконец оставит в покое рукоятку газа. К его немалому изумлению, оглушительный рев мотоцикла оборвался, заскрежетал гравий, и они резко остановились возле развилки. Найалл, мысленно перекрестившись, неуклюже сполз на землю и, попытавшись выдавить из себя улыбку, с благодарностью протянул своему спасителю руку. Мокрые ветки сосен раскачивались у него над головой, словно исполинские «дворники».

Парнишка, подняв щиток шлема, весело подмигнул.

И тут оказалось, что лихой мотоциклист, из-за которого они пару раз едва не убились на скользкой дороге, девушка — на первый взгляд не старше восемнадцати лет.

— Спасибо вам огромное, — пробормотал Найалл. — Но, думаю, дальше уж я пешком…

— На здоровье, — кивнула девица, взглядом давая понять, что она думает о типах вроде него. — Вы еще ничего — продержались дольше других, — хихикнула она. — И зарубите себе на носу: на такой дороге, как эта, если увидите впереди фары, прыгайте на землю еще до того, как услышите шум двигателя, ясно? А иначе вас размажет по дороге — вы и глазом не успеете моргнуть. И тогда вам крышка, согласны?

— Спасибо.

Склонив голову на плечо, девушка разглядывала топтавшуюся возле нее жалкую фигуру своего случайного попутчика, чьи длинные спутанные волосы и потертые джинсы мало напоминали привычную форму почтальона. — Кстати, напомните, чего это вас занесло в Беару? Вы что-то говорили, да я не расслышала.

— А я и не говорил, — пробормотал Найалл. С тоской разглядывая пустынную дорогу, он мысленно прикидывал, много ли у него шансов, что кто-то остановится, чтобы его подвезти. — Разыскиваю одного человека.

— Тогда советую поторопиться, — опустив щиток, девушка решительно крутанула рукоятку, и мотоцикл послушно взревел. Она добавила что-то еще, но фраза так и растаяла в воздухе, когда девушка, лихо развернувшись, исчезла за поворотом, оставив после себя облачко едкого дыма. Найалл постоял какое-то время, глядя ей вслед и прислушиваясь к стихающему вдалеке рыку мотоцикла. Наконец он замер окончательно, теперь Найалл не слышал ничего, кроме шороха дождя. Ему оставалось не меньше тридцати миль. Парень с грустью оглядел кроссовки — одна из них, окончательно расклеившись, смахивала на открывшую от удивления рот саламандру, из пасти которой, словно язык, торчал черный носок. Откуда-то из-за скал снова донеслось эхо — судя по всему, сумасшедшая девица на мотоцикле пришпорила своего «скакуна». А потом все стихло, и Найалла обступила тишина.

— Предупреждаю — в призраков я не верю, — объявил Найалл, обращаясь к деревьям. Кого он пытался убедить, себя или их, было неважно, потому что сам он не поверил ни единому своему слову.

XIV

Единственный, кто приветствовал Найалла, когда он наконец дотащился до Каслтаунбира, был памятник боевикам ИРА, тот самый, о котором упоминалось в дневнике Фионы.

Он узнал его с первого взгляда — и догадался, что находится неподалеку от центра города. Найалл окинул взглядом пустую площадь и решил, что занимавшийся серенький рассвет не сделал ее ни на грош привлекательнее. По мере того как слабые солнечные лучи робко и безуспешно пытались продраться сквозь хмурую завесу облаков, его план докопаться до правды в деле об убийстве сестер Уэлш с каждой минутой выглядел все более безнадежным. Угрюмая фигура, застывшая в центре каменного креста, с повернутым влево лицом и с патронташем через плечо, сжимала в руках трофейную английскую винтовку «ли-энфилд» с таким видом, словно только и ждала приказа пустить ее в ход. Гранитные глаза неприветливо разглядывали Найалла.

И бар, и кафе под названием «Спинакер» в дальнем конце площади были еще закрыты. Какая-то довольно жалкого вида вывеска, сорванная ветром, тыкалась в бамперы машин на стоянке, словно слепой пес. Жалюзи на окнах пабов О'Хэнлона и Мак-Сорли были опущены, однако глухие звуки голосов, пробивающиеся из-за толстых стен, придали Найаллу смелости — он решил войти и убедиться самолично, открыты ли они. Какого черта, в самом деле, оглядев себя, возмутился Найалл. В конце концов, я промок до костей, умираю от голода, и мне позарез нужно переодеться во что-то сухое! А еще мне нужно решить, что делать дальше. Так чего же я жду?

Вывернувший невесть откуда грузовик едва не поставил точку в его путешествии — успевший в последнюю минуту отпрыгнуть в сторону Найалл сообразил, что был на волосок от гибели. Латунный молоток, звякнув, возвестил о его появлении, и нервы Найалла болезненно отозвались на этот звук.

Остановившись на пороге, он какое-то время молча озирался по сторонам.

Слева от него тянулись полки с банками с чаем, коробками с крекерами и конфетами — и Найалл сначала подумал, уж не ошиблась ли Фиона, когда описывала, как впервые услышала тут рассказ Джима о проклятом принце Оуэне. Но стоило ему только сделать пару шагов в глубь комнаты, как он понял, что внутри бар гораздо меньше, чем кажется с первого взгляда. Узкую барную стойку отделяла от бакалейной лавочки открытая дверь, а сцены как таковой не было вообще. Устроившись возле задней двери рядом с туалетами, Джим мог видеть каждого из посетителей бара. Вероятно, в этом и была его цель: гипнотизировать их взглядом, как поступает змея со своей беззащитной жертвой… А уж потом оставалось только выбирать из тех, у кого не хватило ума вовремя отвести глаза в сторону.

Модели парусников без мачт и оснастки были развешаны по стенам вперемешку с якорями. Повсюду красовались пожелтевшие от времени вырезки из газет со статьями, живописующими прелести здешних мест. Господи… Во рту у Найалла мгновенно пересохло. Он вдруг понял, что умирает с голоду, — последнее, что он съел, был пакетик с чипсами в поезде, и парень успел позабыть их вкус задолго до того, как впереди показались очертания Каслтаунбира. Но бармена и след простыл — Найалл, беспомощно вытянув шею, заглянул в темную кухню в надежде обнаружить там хоть какие-то признаки жизни.

— Что-то желаете, да? — проговорил низкий, невозмутимый голос у него за спиной.

Подскочив от неожиданности, Найалл поспешно оглянулся — и вначале не увидел никого. Только заметил, что рядом с дверью, через которую он вошел, имеется крохотный закуток, что-то вроде деревянной кабинки — в свое время его мать рассказывала, что там, откуда она родом, такие использовали свахи. Может, и эта служила тем же целям, промелькнуло у Найалла в голове. Правда, сейчас оттуда торчала голова, по виду которой трудно было предположить, что ее обладатель кровно заинтересован в соединении любящих сердец. Ничем не примечательная плоская физиономия, зубы почти не видны из-за мясистого нароста, когда-то, по-видимому, бывшего верхней губой, а из-за неумеренного потребления пива со временем превратившегося в нечто вроде уродливого козырька надо ртом, мешающего мужчине нормально говорить. Найалл осторожно приблизился — и заметил, что его собеседник в любовном гнездышке не один. Еще одна пара покрасневших, обветренных лап сжимала пинтовую кружку пива, в корявых пальцах дымила сгоревшая почти до самого фильтра сигарета.

— Хотел попросить пинту, — кашлянув, ответил Найалл, твердо решив стоять насмерть. Может, он и выглядит как бродяга, хорохорился он, но без борьбы не сдастся. Не зря же он выдержал целых два года под прицелом рачьих глаз незабвенного мистера Райчудури! Правда, тот, второй тип, выглядел пострашнее — он что-то шепнул девушке за загородкой. Что за черт, растерянно подумал Найалл.

Первый мужчина, поднявшись на ноги со звуком, который издает старый диван, если плюхнуться на него с размаху, какое-то время невозмутимо разглядывал Найалла. Потом зашел за барную стойку, нацедил полкружки пива, подождал, пока осядет пена, и наполнил ее до краев. Заскорузлые пальцы с жалкими остатками ногтей поставили кружку перед Найаллом тем привычным жестом, в котором не чувствовалось ни враждебности, ни подчеркнутого дружелюбия. Однако вместо того чтобы вернуться на прежнее место, мужчина остался стоять за стойкой — дожидаясь, когда его юный клиент сделает первый глоток, он внимательно, но без навязчивости разглядывал Найалла.

— Порыбачить приехали, как я понимаю? — спросил он, переглянувшись со своим собеседником, не спешившим выбраться из любовного гнездышка. — Рановато что-то. Погодка нынче не ах — лодки возвращаются полупустые. — Темно-карие глаза мужчины, встретившись со взглядом Найалла, угадали ответ еще до того, как тот успел сбивчиво изложить загодя состряпанное объяснение.

— Не совсем, — смущенно пробормотал Найалл, лихорадочно пытаясь придумать подходящий ответ и чувствуя, как воцарившееся в комнате молчание обволакивает его, словно плотное облако тумана. Его детство прошло в небольшом городке вроде этого под названием Киннити, в графстве Оффали, и он знал, что первый ответ приезжего накрепко въедается в память и потом всегда сверяется с тем, что вы беспечно рассказываете окружающим. В городишках наподобие этого неуклюжую ложь распознают мгновенно, а умелую — всего лишь чуть позже. Найалл уже подумывал, не рассказать ли правду, но, заметив скользнувшую по губам бармена усмешку, решил, что не стоит. — Приехал кое с кем повидаться, — небрежно бросил он.

— Вот, значит, как? — понимающе кивнул мужчина, продемонстрировав два ряда белоснежных зубов, словно вышедших из рук какого-нибудь дорогого дантиста с Беверли-Хиллз. Найалл ни на мгновение не усомнился, что они вставные. А настоящие, скорее всего, валялись в углу какого-нибудь другого бара, куда их небрежно смели веником после драки. Мужчина за стойкой нетерпеливо переступил с ноги на ногу — видимо, ему не терпелось поскорее присоединиться к своему собеседнику. — Может, я их знаю? Как их зовут-то — тех, к кому вы приехали?

— Они не из города, — пробормотал Найалл, отбив неуклюжую попытку мужчины вытянуть из него правду. Потом уткнулся в кружку и, сделав большой глоток, зажмурился, наслаждаясь разлившимся по желудку теплом. Ну, раз уж все пошло сикось-накось и этот идиот хренов мечтает устроить спектакль, с неожиданной лихостью решил он, то будет ему спектакль. — Собственно говоря, их всего трое. Мои приятельницы… давнишние, скажем так. Договорился пересечься с одной из них. Классные девчонки, понимаете?

Что он делает, черт подери?! Кто тянул его за язык? Впрочем, слишком поздно — слово, как говорится, не воробей. Краем глаза Найалл заметил, как второй мужчина, до этой минуты сидевший молча, встал и неторопливо направился к барной стойке, — и машинально сжал кулаки, когда тот остановился в двух шагах от него. На лицо мужчины Найалл не смотрел — взгляд юноши намертво прилип к его башмакам. Судя по всему, дорогие, от-кутюр, когда-то любовно сшитые вручную и явно не знавшие ни дождя, ни снега, сейчас они выглядели изношенными, украшавшие их крохотные латунные подковки уныло позвякивали, точно старые ключи в кармане. Повязанный на шее галстук, пропотевший и засаленный, казался грязно-серым — хотя когда-то, вероятно, отливал роскошной синевой.

— Трое, говорите? — переспросил мужчина абсолютно безжизненным голосом, заставив Найалла оторваться от созерцания его туфель и повнимательнее взглянуть ему в лицо. Наверное, в молодости мужчина был красив — на вид ему казалось не больше тридцати пяти, но избороздившие лицо морщины делали его старше. Темные мешки под глазами выдавали в нем человека, которого жизнь, порядком попинав, вышвырнула на обочину, да так и оставила там… Что таилось в его взгляде, Найалл не мог угадать — жалкая полоска света, пробравшаяся в комнату через открытую дверь, исчезла, когда та захлопнулась. Колокольчик чуть слышно звякнул.

— Да, трое, — храбро соврал Найалл, стараясь не выдать себя. Мужчина за стойкой качнулся. Э-э-э, старик… похоже, дело плохо, промелькнуло в голове у Найалла. Волна адреналина разлилась по крови, ударила ему в голову — сейчас ему сам черт был не брат. — Не думаю, что они уже приехали. Они велели ждать их тут — сказали, что появятся к открытию.

— Да? Ну, выходит, повезло тебе, парень, потому как мы с прошлого вечера не закрывались, — проворчал бармен, поставив свежую пинту перед Найаллом. Вторую такую же кружку он подтолкнул в сторону мужчины с пустым взглядом.

— А как их зовут-то? — поинтересовался мужчина с засаленным галстуком, в голосе его неожиданно появились умоляющие нотки. Приоткрыв рот, он воззрился на Найалла с таким видом, будто вся его жизнь зависела от того, что тот скажет, — и это почему-то страшно напугало Найалла. Он уже мысленно прикидывал, кому первому лучше врезать, если парню за стойкой вздумается вытащить бейсбольную биту или что у них там принято держать на всякий случай. — Пожалуйста, — настаивал мужчина. — Видите ли… у меня тоже когда-то в городе были три знакомые девушки. — Голос его вдруг угас, и бедняга вновь тупо уставился на кружку. — Забавные коленца иной раз выкидывает жизнь. Да, забавные…

— Спокойно, Финбар, — вдруг с неожиданной мягкостью в голосе перебил мужчина за стойкой. А потом бросил на Найалла взгляд, которым ясно дал понять, что тип в потрепанных туфлях от Гуччи, может, и выглядит странно, но с головой у парня все в порядке. — Ты ведь спрашиваешь об этом у всех, кто заглядывает сюда. А этот юноша уже уходит, — добавил он, послав ошеломленному Найаллу еще одну белозубую голливудскую улыбку, заготовленную специально для тех идиотов, которые являются в город, не удосужившись даже придумать приличную байку.

— Спасибо за пиво, — кивнув, Найалл вскинул на плечо насквозь промокший рюкзак и двинулся к двери. Что-то в этом опустившемся мужике с засаленным галстуком показалось ему смутно знакомым… но память молчала. Чувствуя, как взгляды обоих мужчин буравят ему спину, Найалл прошел мимо пустой клетушки — и тут вдруг что-то вспыхнуло у него в мозгу. Только сейчас он сообразил, что Фиона с сестрами в свое время один раз сидели именно там, где еще пару минут назад мусолил окурок тип с потухшим взглядом — и было это в тот день, когда они ждали выступления Джима.

На этом озарения не закончились — едва оказавшись на узкой улочке, Найалл вдруг понял, кто на самом деле этот опустившийся тип. И мысленно дал себе пинка — за то, что не догадался об этом раньше.

Нет, сердце Финбара разбила не измена Фионы, а ее смерть. То, как она ушла из жизни, сломило его окончательно.

Между тем поверхность моря у самого берега посветлела и засверкала, как серебро, но Каслтаунбир не спешил просыпаться. Лицо боевика ИРА даже на расстоянии казалось таким же хмурым и неулыбчивым, как и прежде. Вывеску, бившуюся о машины на стоянке, наконец сорвало на землю, и порыв ветра, подхватив щит, потащил его к пристани, где жалобно дребезжали оставленные кем-то велосипеды. Найалл подставил лицо солнцу, встававшему из-за острова Беара, потом принялся карабкаться на покрытый мхом утес. Он уже подумывал о том, чтобы свернуть на ближайшую улочку, отыскать укромную скамейку да вздремнуть часок-другой, как вдруг увидел синюю патрульную машину, неторопливо двигавшуюся по улице. Сидевшая за рулем молодая женщина в форме опустила голову на грудь, уткнув подбородок в воротник. Внезапно Найалл вспомнил, что чуть раньше заметил на дороге щит. Что же там было написано? Что-то по-ирландски… кажется, гостиница.

Найалл чувствовал, что так толком и не пришел в себя после той бешеной гонки на мотоцикле. Город с любопытством провожал его подслеповатыми глазами окон. «Что я скажу, когда кому-то снова придет в голову спросить, что привело меня сюда?» — гадал Найалл. И с удивлением обнаружил, что сам не знает ответа на этот вопрос.

Женщина, нарезавшая толстыми ломтями лососину к завтраку, который собиралась подать постояльцам, выглянула в окно, чтобы полюбоваться рассветом, и машинально отложила в сторону нож.

Унылая фигура, вынырнув из-за угла, двинулась по дорожке к ее дому, за спиной у юноши болтался рюкзак. Лицо его показалось ей смутно знакомым. Женщина была уверена, что уже видела его на дороге пару часов назад — юноша устало брел в направлении города. Было еще довольно темно, но она хорошо разглядела костлявые плечи и выдающийся вперед подбородок, к тому же молодой человек заметно сутулился. Тогда она быстро забыла о нем, решив, что наверняка это один из обкуренных парней, которые съезжаются сюда со всего света, чтобы оттянуться под свою проклятую музыку, а потом, не в силах доползти до дому, сворачиваются клубочком среди ее розовых кустов.

Звякнул колокольчик у дверей — женщина, нахмурившись, обернулась. Проклятый бродяга торчал у нее под дверью — она хорошо видела через стеклянную, точно прихваченную морозцем дверь его темный силуэт — парень шаркал ногами по коврику. Точно, бездомный, возмутилась она.

Вся жизнь Лауры Кримминс прошла в современном доме на берегу океана, в той же самой разноуровневой квартире, где она когда-то появилась на свет. Это была крепко сбитая, мужеподобная особа неопределенного возраста, могучим плечам которой мог позавидовать иной мужчина. Белоснежные волосы ее, коротко постриженные, плотно прилегали к голове, словно серебристый шлем. Лаура обращалась со своими постояльцами как строгая, но заботливая мать — и в результате ни один из них ни разу не заметил, что у нее частенько глаза на мокром месте. Кларк, ее муж, умер уже много лет назад, когда ему едва исполнилось тридцать восемь, так что Лаура давно уже овладела искусством отвечать улыбкой на сочувственные взгляды других женщин, провожавшие ее, когда она шла вдоль полок супермаркета. Вытерев нож, она сунула его в карман и только тогда направилась к двери. Отец Мэллой наверняка назвал бы эту ситуацию «возможностью сделать доброе дело». В глубине души Лаура была согласна — действительно, почему нет? Однако если незнакомец ей не приглянется — а соседи в один голос утверждали, что для нее лицо все равно что открытая книга, — она мигом выдворит его за порог. После той истории с Джимом нужно смотреть в оба, кого впускаешь в дом.

— Свободная комната найдется? — раздался из-за двери жалобный голос, и Лаура моментально прониклась к парнишке сочувствием. Очень юный, совсем еще мальчик, бедняжка… и один ботинок каши просит, умилилась Лаура.

— Входите, мой мальчик, — проговорила она, дружески положив руку ему на плечо, и тут же почувствовала, что парень промок насквозь. Похоже, история повторяется, уныло подумала она, с опозданием припомнив, что дала себе слово не связываться с подобными типами. Но несмотря на свою идиотскую футболку с изображением какой-то придурочной мартышки, паренек выглядел таким несчастным, что у нее защемило сердце. — Промок до костей… ах, бедняжка, — по-матерински посетовала она. — Ну-ка, живенько ступайте в девятый номер и сразу же в душ. А я принесу вам все сухое и оставлю за дверью, договорились? И никаких возражений, молодой человек! — ворчливо добавила она.

Найалл благодарно улыбнулся и молча закивал. Возможно, в легендах о неприветливости и подозрительности здешних уроженцев не больше правды, чем во всех этих байках о единорогах, по сей день населяющих окрестные леса?

— Ох… вот уж спасибо так спасибо! — растроганно прошептал он, прошмыгнув в дом. Потом обернулся и смущенно уставился на свою благодетельницу — сунул руку в карман потертых джинсов, вероятно пытаясь отыскать оставшиеся деньги, сочувственно решила Лаура. — Э… сколько с меня?

Лаура, насупившись, разглядывала мокрые волосы и беспечную улыбку юноши. Ему явно хотелось понравиться ей — но сквозь это желание смутно проглядывало что-то неуловимое… смахивающее на защитный барьер, только сделанный из такого материала, о котором она понятия не имела. Похоже, он что-то скрывает, но… Парнишка закрылся, как устрица. Ни лестью, ни чем-то другим его не проймешь — Лаура была уверена в этом. Но что бы ни пытался скрыть этот паренек, ему и в голову не придет среди ночи открыть дверь в ее комнату, на которую она самолично прибила дощечку с надписью «СЛУЖЕБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ», чтобы перерезать ей горло, пока она спит. Волосы, конечно, длинноваты, засомневалась она, придирчиво разглядывая его. Но, похоже, ей попался крепкий орешек.

— Ну, скажем, тридцать евро в сутки, включая и завтрак. Пойдет? — предложила она, нащупав в кармане холодную сталь ножа.

— Замечательно! — Обрадованный Найалл понесся к себе в комнату. Но потом снова остановился и повернулся к Лауре.

— Что-нибудь еще? — всполошилась хозяйка отеля. Лицо у парнишки было такое, словно кто-то прошелся по его могиле.

— Наверное, это звучит странно, но… вам никогда не доводилось слышать о девушке, которая разъезжает на черном мотоцикле? Она здорово гоняет… лихо так, знаете. В общем, рисковая девчонка.

Лаура, подняв к глаза к потолку, словно рассчитывая найти там ответ, покачала головой.

— Ммм… нет. Что-то никого такого не припомню, — по губам женщины скользнула улыбка. — Твоя подружка, да? Что — может, приготовить для нее комнату рядом с твоей?

— Нет-нет… так, случайная знакомая, — с извиняющимся видом замахав руками, пробормотал Найалл. — Еще раз большое спасибо. Тогда до завтра.

Лаура смотрела, как он зашел в свою комнату и плотно прикрыл дверь. Заперев входную дверь, она машинально обмакнула пальцы в чашу со святой водой, висевшей на стене под изображением Девы Марии. Черные мотоциклы… никогда о таких не слышала, подумала она, покачивая головой. И все-таки… все возможно. Лаура осенила себя крестом.

Нет, она не сомневалась в порядочности своего нового постояльца. Но нутром чувствовала, что парнишка скрывает какую-то тайну. Что-то его гложет, покачала головой Лаура. И что-то подсказывало ей, что тайна эта темная.

Не успел Найалл усесться за письменный стол, как почувствовал, что мыслями его вновь завладел Джим.

Вытащив из рюкзака пластиковую папку, где лежал его драгоценный блокнот для набросков, он вынул из нее чистый лист. Дневник Фионы уже лежал открытый на постели рядом с ним: в тех местах, где встречались непонятные ему пометки, которые он еще не успел расшифровать, или замечания, которые, как он чувствовал, могут подсказать ему, как могла закончиться эта история, лежали закладки. Например, кое-где на полях дневника стояли крестики, встречались и подчеркнутые девушкой слова, однако никакой связи с тем, что он уже прочел, Найалл пока не заметил — во всяком случае, смысл этих пометок пока ускользал от него.

На одной из страниц дневника ему попалась нарисованная рукой Фионы карта, где названия некоторых городков были отмечены крестиками, тогда как возле других их не было: так, например, возле Каслтаунбира их значилось целых два, тогда как возле Дримлига — всего один. Найалл предположил, что тут речь идет об убийствах: в Каслтаунбире были убиты двое — Сара Мак-Доннел и Томо, в то время как в окрестностях Дримлига значился только один убитый — та самая вдова по фамилии Холланд. Возле Эдригойла, Эйриса и Бэнтри крестиков не было. Зато названия почти всех окрестных городков пестрели вопросительными знаками — словно смерть на мотоцикле, странствуя в здешних местах, могла подкрасться к кому угодно, козе или овце, школьнику или хорошенькой девушке… И Фиона, зная об этом, намекала, что стоило бы покопаться в прошлом. Найалл отсутствием воображения никогда не страдал, однако сейчас его грызли сомнения. Уж слишком безупречно все выглядело. И как ни хотелось ему верить, что запертая в доме тетки Фиона до последнего дня находилась в здравом уме, все же, читая торопливо изложенную в дневнике ее версию событий, Найалл понимал, что такое, скорее всего, вряд ли возможно… Но ведь убийца, этот волк, все-таки существовал, разве нет?

Нет, Джим не просто похвастался, что забил Томо до смерти молотком, этим дело не ограничилось, во всяком случае, так подсказывал Найаллу здравый смысл. Он вновь принялся перелистывать исповедь Фионы, пока не отыскал те места в дневнике, где она описывала, как он занимался любовью или в чем проявлялась темная сторона его души — и ее рассказ вновь выглядел на диво логичным. Найалл мог поклясться, что чувствует присутствие Джима… Он даже оглянулся — на мгновение ему показалось, что seanchai, прильнув к окну, дохнул на него, после чего вывел на затуманенном стекле свое имя. Найалл поспешно вернулся к последней странице. «Мы — убийцы…» Фиона писала, что они дали клятву убить его — но как такое возможно? Неужели у них троих было время выполнить свою клятву — еще до того, как тетушка Мойра, вмешавшись, поставила на их планах крест?

В самой глубине его души вдруг будто шевельнулось что-то… по всему его телу, от кончиков пальцев на ногах до макушки пробежала дрожь — первый раз он почувствовал нечто подобное в ту ночь, на почте, когда в его руки попал дневник. Странное, почти болезненное ощущение в голове, внутри черепа, — как будто образы, теснившиеся там, скреблись, пытаясь вырваться на свободу.

Рука Найалла, словно сама собой, схватив карандаш, потянулась к чистому листу бумаги.

Спустя пару минут возникла рука в черной кожаной куртке, а за нею — мужчина… Полуоткрыв рот, он как будто тянулся к кому-то невидимому. Пальцы получились немного длиннее, чем хотелось Найаллу, однако они вполне соответствовали стройным, мускулистым ногам, привыкшим к долгому бегу… под синей джинсовой тканью угадывались литые мышцы. Как ни странно, глаза Джима появились на листе в самую последнюю очередь — на взгляд Найалла, они вышли слишком уж пустыми и невыразительными. Раздосадованный, он попытался придать им сходство с волчьими — но так вышло еще хуже, лицо Джима теперь смахивало на одного из героев дешевеньких японских комиксов в стиле «анимэ». Оставив на время Джима в покое, Найалл схватил отточенный карандаш, решив пока попробовать изобразить его жертву, когда вдруг дверь у него за спиной неожиданно распахнулась и кто-то без стука вошел в комнату.

— Как подумала, что ты тут, возможно, валяешься с пневмонией, так…

Миссис Кримминс, недоговорив, осталась стоять с открытым ртом. Найалл поспешно прикрыл незаконченный рисунок дневником — однако было уже слишком поздно. Во взгляде хозяйке промелькнуло что-то неуловимое — мелькнуло и исчезло, — а улыбка словно примерзла к губам. Похоже, она успела разглядеть набросок того, что настойчиво кружилось в мозгу Найалла, не давая ему покоя. Найалл сцепил зубы — никому, только, может быть, самому знаменитому в Штатах художнику из числа тех, кто рисует комиксы, прославленному Тодду Сэйлсу, он не мог позволить подобной дерзости!

— Спасибо, миссис Кримминс, — сухо проговорил он, увидев у нее в руках стопку сухой одежды: — Вы очень добры.

Хозяйка молча положила на стул пару мужских джинсов, свитер, куртку, поставила возле постели пару почти совсем новых башмаков, после чего молча вытерла совершенно сухие руки концом фартука, словно пыталась стереть всякий след, который могли оставить на ее коже эти вещи.

— Не за что, юноша, не за что… — Глаза ее вновь потеплели — миссис Кримминс старательно делала вид, что ничего не заметила. — Завтра утречком спуститесь позавтракать?

— Да, конечно. В половине девятого — нормально?

— Конечно. Значит, яйца и лососина в половине девятого, дорогуша, — повторила своим певучим голосом миссис Кримминс, вновь превратившись в приветливую хозяйку гостиницы, повернулась и выскользнула из комнаты, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Какое-то время Найалл сидел, чувствуя себя так, словно мать застукала его с порнографическим журналом в руках.

Потом отодвинул в сторону дневник и принялся разглядывать незаконченный карандашный набросок. Как обычно, все получилось совсем не так, как ему хотелось. И дело не только в волке, над которым он безуспешно бился столько дней подряд. Если вы не в состоянии даже представить себе, как выглядит преследуемая им жертва, как можно рассчитывать передать на бумаге ту жажду крови, которая терзает хищника?! Встав, Найалл запер дверь и снова уселся за стол. Миссис Кримминс, возможно, приняла его за какого-нибудь художника-извращенца, но теперь уже ничего не поделаешь. Склонившись над столом, Найалл попытался представить себе ощущения жертвы в тот момент, когда пальцы Джима сжимаются у нее на горле и она чувствует, как жизнь понемногу покидает ее. Ему вспомнилась пропавшая сережка Сары Мак-Доннел, ее безжизненная, мертвая нога. «Как дела, леди?» — поинтересовался сказочник, усмехнувшись, прежде чем перейти к делу. И миссис Холланд — если ее убийцей был Джим — вряд ли испытывала в тот момент особе желание пококетничать.

И тут у него вдруг начало получаться…

Под карандашом Найалла на листке возле сжимающихся рук Джима стало появляться смутное очертание женской фигуры.

Сначала на бумаге возникли плечи женщины, слегка повернутые на бегу, потом появилась узкая спина, бедра, ноги, молотившие воздух, когда она отбивалась от рук убийцы. Почему меня так тянет к этому, растерянно спрашивал себя Найалл. Ответ пришел сам собой — парень даже подумать не успел, а он уже смотрел на него с бумажного листа широко открытыми голубыми глазами. Набросок моментально стал живым — хищник и его беспомощная жертва сплелись в страшном танце смерти.

Но даже при том, что волк на рисунке на этот раз принял человеческое обличье, Найалл по-прежнему не был удовлетворен. Глаза убийцы опять вышли не так, как ему хотелось. Раздосадованный юноша стер их ластиком и принялся рисовать снова, стараясь на этот раз придать им хищный блеск, чтобы их выражение не шло вразрез с позой убийцы. Потом добавил темных теней, чтобы скрыть под ними остальную часть лица. Дерьмо! Ощущение исходящей от Джима угрозы моментально пропало, лицо стало каким-то сонным. Злясь на самого себя, Найалл отшвырнул карандаш. Опять не вышло! Может, для того, чтобы изобразить на бумаге зло, нужно вначале увидеть его в плоти и крови?

Единственная смерть, которую видел Найалл, случилась много лет назад — когда живший от него через улицу маленький Дэнни Игэн угодил под автобус. Им обоим тогда было лет одиннадцать, не больше — Дэнни как раз выбежал из его дома, где они играли вдвоем. Мать Найалла еще успела крикнуть ему вдогонку, чтобы не перебегал улицу — но ее голос перекрыл визг тормозов и отчаянный крик. Стоя во дворе, Найалл мог видеть торчавшие из-под автобуса босые ноги Дэнни, на одной еще была сандалия. Они казались восковыми.

В тот же самый вечер, чувствуя себя каким-то упырем, Найалл воровато взял карандаш и бумагу, зажег карманный фонарик и с головой забрался под одеяло. Взрослые говорили о «трагедии», об «оборванной молодой жизни», но эти слова почему-то не будили никакого отзвука в его душе — ничего, кроме томительного, сосущего ощущения нереальности того, что произошло практически у него на глазах.

Водя карандашом по бумаге, маленький Найалл вдруг почувствовал, что происходит нечто такое, чего он и сейчас толком не мог понять. Перед его глазами вдруг появилась пара сандалий, которая неожиданно для него самого внезапно превратилась в настоящие ноги… а следом за ними возникло и безжизненное мальчишеское тело. Он вдруг ощутил, как ледяные пальцы страха стиснули ему горло — а за страхом пришло и ощущение потери. Дэнни, самый лучший его друг, мертв! К тому времени, как он закончил рисунок, дорисовав громаду автобуса, придавившую к земле тело Дэнни, добавив для убедительности в уголке фигурку полицейского, Найалл уже рыдал так, что перепуганные родители примчались из своей комнаты посмотреть, что случилось.

Это было настоящее волшебство… только роль волшебной палочки сыграли карандаш и бумага. И с тех пор все остальное в представлении Найалла существовало исключительно в двух измерениях.

Встав из-за стола, он подошел к окну — солнце, вскарабкавшись высоко над островом Беара, вновь превратило его в ничем не примечательную ловушку для мирных туристов. Нигде не таились волки — даже те, что носят потертые джинсы. Никому не угрожала опасность. Возможно, он совершил ошибку, приехав сюда, подумал Найалл. Упав на постель, он покачался на ней, пробуя пружины. Завтра, решил Найалл, он пустится на поиски следов, оставленных волком, и начнет со школы. Очень может быть, пришло ему в голову, что Фиона оставила после себя нечто такое, о чем ей и в голову не пришло упомянуть в своем дневнике.

Через минуту Найалл уже спал. Во сне черные ворота замка распахнулись, и целая армия всадников вырвалась в этот мир. Но единственным оружием каждого была лишь улыбка воина — самая страшная из всех, на которые способно человеческое существо.

— Кто вы такой?

Голос, словно возникший из ниоткуда, был холодным, как ледяной душ, и примерно таким же приятным. Найалл стоял в пустом классе начальной школы Пресвятого Сердца, до этого он успел уже оглядеть по меньшей мере восемнадцать учительских столов и сейчас держал в руках старый потрепанный экземпляр книги «Утерянные сокровища фараонов», когда ему вдруг так грубо напомнили, что он не один. Парень поднял голову и слегка поежился, почувствовав на себе взгляд, недвусмысленно давший понять, что на этот вопрос ему придется ответить.

— Вы, наверное, мистер Бринн? — предположила девочка, вытянувшись по стойке «смирно». — Тогда, выходит, за этот месяц вы у нас третий учитель, которого прислали на замену.

Найалл заметил и вычищенные до зеркального блеска туфли и перепачканные мелом пальцы — можно было не сомневаться, кто перед ним.

— А ты, должно быть, Мэри Кэтрин? — спросил он, стараясь согнать с лица улыбку, чтобы она, упаси Бог, не приняла его за уличного торговца сластями.

Поправив заколку в волосах, девочка оглядела его с головы до ног. На лице ее было написано сомнение.

— Возможно, — уклончиво пробормотала она, бросив быстрый взгляд через плечо на открытую дверь. — Я обычно прихожу пораньше — посмотреть, хорошо ли вытерта доска и не нужно ли принести мел. — Вдруг глаза ее сузились, превратившись в две щелки, взгляд стал подозрительным. — А где же ваши книги?

— Я… решил сначала посмотреть, что вы сейчас проходите, — поспешно соврал Найалл. Ответ прозвучал бойко — но недостаточно быстро, чтобы этот уникальный ребенок ему поверил. Судя по лицу девочки, первое, что пришло ей в голову, была мысль об очередном убийстве, на этот раз в школьном коридоре. Найалл зажмурился, моментально сообразив, что в лучшем случае его обвинят в насильственном вторжении или попытке кражи со взломом. — Как это неудобно, когда учителя постоянно меняются, верно? Сколько их у вас было после мисс Уэлш — трое? Кстати, она тебе нравилась?

Мэри Кэтрин молча уселась за свою парту в первом ряду — в паре дюймов от учительского стола. Руки она сложила поверх внушительной стопки учебников, которой позавидовала бы любая библиотека. При упоминании Фионы в лице ее что-то дрогнуло, в глазах появилась грусть, с которой люди обычно вспоминают давно умерших родственников.

— Да, она была ничего, — пробормотала девочка, — правда, пока не появился этот тип, Джим. А потом у нее вдруг крышу сорвало. Говорят, их с сестрами прикончила родная тетка, но моя мама считает, что не все так просто. — В первый раз за все время с начала их разговора настороженность ушла из глаз Мэри Кэтрин, и они стали по-детски любопытными. — А вы знали мисс Уэлш, да? Ну, я имею в виду — не по работе?

— Немного. Мы познакомились в Дублине, — взгляд Найалла помимо его воли метнулся к двери. Оставалось надеяться, что девочка ничего не заметила. До звонка оставалось минуты две, а ему так и не удалось обнаружить никаких новых улик. Отсюда он прямиком отправится на поиски отца Мэллоя — значит, придется придумать благовидный предлог, чтобы завладеть дневником Рошин, если, конечно, он существует. — Ты не знаешь, она тут ничего не оставляла? Ну, может, записную книжку или блокнот… что-то такое, куда записывала, что вы проходили на уроке?

Даже слабый проблеск надежды на то, что удастся обнаружить оставленный Фионой «клад» — записную книжку с упоминанием самых громких городских сплетен — мгновенно растаял, когда девочка, разом утратив к нему всякий интерес, принялась молча копаться в своих учебниках. Вытащив тетрадь в розовой твердой обложке, сплошь облепленную стикерами, она с гордостью продемонстрировала ее Найаллу.

— Я сама все записываю — это мисс Уэлш нас научила, — объявила Мэри Кэтрин с довольной улыбкой кошки, которая налакалась сметаны. — И даже то, о чем сама она забыла, — а такое случалось сплошь и рядом, стоило ей только увидеть его.

Найалл, взяв протянутую ему тетрадку, пробежал глазами сделанный аккуратным почерком длинный перечень пропущенных уроков, весь в разноцветных пометках. О том, что ему так хотелось узнать, тут, увы, не было ни слова. Как Джиму удалось уничтожить все следы — учитывая, сколько людей замешаны в этой истории, расстроился Найалл. Нет, видимо, в поисках последней главы надо было идти прямиком к отцу Мэллою. Похоже, дымовая завеса, которую оставил после себя Джим, стала действовать и на него, лишив остатков здравого смысла, разозлился Найалл.

— А этот тип, Джим… — делая вид, что с живым интересом изучает записи Мэри Кэтрин, с напускной небрежностью бросил он. — Он тоже умер… внезапно?

Гордое выражение лица Мэри Кэтрин исчезло, точно стертое тряпкой, а улыбка на губах стала более злобной и отвратительной, чем летняя буря.

— Все в наших местах знают, что случилось с ним, — пробормотала она, разглядывая плохо сидевшую куртку Найалла, и презрительно сморщила нос, будто увидев дохлую крысу. — Если вы дружили с мисс Уэлш, то почему вы спрашиваете?

— Ну… э-э-э… мы были не так уж близки, — запинаясь, пробормотал Найалл. Под этим проницательным взглядом он чувствовал себя точно насаженный на крючок червяк, которого вот-вот закинут в океан. Металлические нотки в инквизиторском голосе Мэри Кэтрин внушали ему ужас. Встав, девочка молча забрала у него из рук тетрадку.

Зазвонил школьный звонок. Интересно, а где остальные ученики, внезапно спохватился Найалл. Ни шума в коридоре, ни топота ног — почему-то это ему очень не понравилось.

— А вы действительно мистер Бринн? — осведомилась девочка, сверля его подозрительным взглядом. Да, голова у нее неплохо работает, подумал Найалл.

— А я этого никогда и не утверждал, — бросил он, дружелюбно улыбнувшись. Улыбка осталась без внимания. — Прости, но я не учитель.

Девочка, выпрямилась, горделиво расправив плечи, — точь-в-точь королева Шеба на троне, собирающаяся вынести приговор поверженным врагам.

— А я вам и не поверила бы. Ну а теперь посмотрим, что на это скажет директор. — Выпустив последнюю стрелу, Мэри Кэтрин вышла из класса, оставив Найалла наедине с покойными фараонами Фионы.

Пальцы Броны, помедлив немного, перевернули удостоверение личности с пометкой «Почтовое ведомство», которое предъявил ей длинноволосый молодой человек.

— Ну, надеюсь, вы тут не по поводу кражи почтовых марок? — со вздохом проговорила она. — И чем же вы занимаетесь, юноша? Забавы ради пугаете детей? А может, вы вообще эксгибиционист?[24] — Оба они сидели в патрульной машине, которую Брона унаследовала, когда сержант Мерфи, ее прежняя «тень», ушел на покой. За окном на почтительном расстоянии маячила миссис Гэйтли, школьная директриса — скрестив на груди руки, она с опаской поглядывала на Найалла. И конечно, Мэри Кэтрин тоже была тут — стоя возле директрисы, она откровенно наслаждалась спектаклем, по всей видимости уже заранее предвкушая арест.

— Ничего подобного я не делал!

Брона перехватила взгляд Мэри Кэтрин.

— Да — во всяком случае, насколько я слышала. Так чем вы тут занимаетесь?

— Ищу одного человека.

— Вы всем это говорите. И ни слова больше, верно? А бедняга Финбар просто с ума сходит каждый раз, стоит ему увидеть в пабе незнакомого человека. Знаю я вас! Приезжаете, разнюхиваете — решили, что раскопаете потрясающую новость, а потом сорвете знатный куш, да? Решили тиснуть статейку «Как это все началось», угадала? — Брона поджала губы с таким видом, будто у нее руки чесались выпороть его ремнем. — Шныряете по городу с того самого дня, как погибли Фиона и Рошин. Кровосос поганый, вот вы кто! — Брона, сморщившись от омерзения, порылась в рюкзаке Найалла. Судя по выражению ее лица, можно было подумать, он набит собачьим дерьмом. — Старые футболки, трусы, чистые носки. Наполовину съеденный шоколадный батончик. — Она с удивлением уставилась на него. — А фотокамера где? Оставили у Лауры? Решили, что она вас выдаст? Никакого стыда у людей нет! Ну ни на грош!

— Я не журналист, — попытался возразить Найалл, с тревогой глядя в окно — толпа родителей, прослышав о случившемся, окружила машину с таким видом, будто готовилась растерзать его в клочья. — Я…

«Я — кто?» — спохватился парень. Ему и в голову не приходило, что дело может кончиться этим. Я — вор и обманщик, бездельник, отрывающий честных людей от дела. И если я не придумаю, как выкрутиться, то, похоже, очень скоро составлю компанию тому китайцу, о котором писала Фиона…

Брона приоткрыла рот — по глазам ее было видно, что она готова поверить ему, — однако кое-какие сомнения у нее еще оставались.

— Ну и кто же вы? Небось один из этих новоявленных святош, которые валом валят в город, чтобы избавить нас от «поселившегося тут зла»? Поверьте, юноша, тут я и без вас управлюсь. Вот так-то.

— Нет-нет, я обычный почтовый служащий в городе, где умерли эти девушки, — признался наконец Найалл, сделав глубокий вдох, чтобы не так дрожали руки. — Сразу после того, как это случилось, одна из них, Фиона, отправила по почте свой дневник. Он оказался в корзине с неотправленными письмами… ну, и попал ко мне в руки. Я прочитал его. Только там больше вопросов, чем ответов. Из-за этого я и приехал сюда.

А родители продолжали стекаться на школьный двор. Один из папаш, взвесив в руке клюшку для ирландского хоккея на траве, уставился на Найалла с кровожадным блеском в глазах. Мэри Кэтрин услужливо указала ему пальцем на машину. Видишь, папочка, какой плохой дядя, читалось в ее глазах. Ах ты, маленькая ведьма, возмутился Найалл. Ждать оставалось уже недолго.

Но, к его изумлению, Брона завела машину и выехала со двора, помахав на прощание явно разочарованной таким поворотом событий толпе. Лицо девушки окаменело — такие лица бывают у людей, еще не пришедших в себя после шока от потери близкого человека. Последнее, что увидел Найалл, — невозмутимое личико маленькой Мэри Кэтрин. Думаешь, сбежал, да? — было написано на нем. Не рассчитывай — город у нас маленький, рано или поздно мой папа тебя найдет!

— Об этом мы еще поговорим, — проговорила Брона, явно уже не стараясь походить на крутого киношного копа, которым в свое время любовалась по телевизору.

Налетел ветер, по густому ковру травы, покрывавшему склоны Каха-Маунтинз, прошла рябь. Пасущиеся на склонах овцы, подняв головы, посмотрели на них без особого интереса.

Найалл, сгорбившись на пассажирском сиденье патрульной машины, в полном смятении слушал, как Брона проверяет его слова, позвонив единственному человеку, кто мог подтвердить, что парень не врет. Даже с того места, где он сидел, был отчетливо слышен рокотавший в трубке голос — похоже, новобранец вновь разочаровал своего бывшего «командира», с тоской подумал он.

Ухмыльнувшись, Брона повернулась к Найаллу.

— Он говорит, что разочарован — выдавать себя за служащего почты, да еще после того, как тебя уволили… Такого он от тебя не ожидал.

— А я и не утверждал, что я сейчас там работаю, — буркнул Найалл.

Брона подняла палец, приказывая ему помолчать, — голос в трубке снова забормотал что-то неразборчивое.

— А теперь он говорит, что ты, мол, опять не послушался, хотя он тебя и предупреждал, — прошептала она. — Говорит, что уверен — ты опять увлекся своими дурацкими картинками. Ничего не понимаю… о чем это он?

— Зато я понимаю. — Найалл с тоской уставился на щиплющих траву овец. Мысли его вновь вернулись к волку… только теперь образы волка и Джима настолько переплелись между собой, что перед его мысленным взором появилось существо, в котором от зверя было столько же, сколько и от человека.

— Спасибо огромное, мистер Райчудури, — поблагодарила Брона. Сунув телефон в карман, она шикнула на обступивших машину овец, потом перевела взгляд на море. — Знаешь, я ведь подвела ее, — негромко проговорила она. — Когда-то она была моей лучшей подругой — Фиона, я имею в виду, — и она пришла ко мне за помощью. И Рошин тоже. Но я не захотела им помочь. А сейчас уже слишком поздно.

— Возможно, нет. — Найалл сунул руку в карман. Он и глазом не успел моргнуть, как Брона, навалившись на него, сунула ему в лицо газовый баллончик.

— Постой! Я только хотел тебе кое-что показать! — завопил Найалл за секунду до того, как струя газа ударила ему в глаза. Медленным движением он вытащил из кармана потрепанный дневник Фионы и осторожно протянул его Броне. — Видишь? Я просто не мог… не мог сидеть сложа руки, когда он лежал передо мной — ведь я знал, что Фиону убили! Не мог — и все! Мне очень жаль, что так вышло. Но я уже зашел слишком далеко, чтобы волноваться из-за того, что меня сунут в кутузку за бродяжничество. — Он смутился — глаза Броны налились слезами. Она осторожно взяла в руки записную книжку, нерешительно открыла ее, торопливо перелистала несколько страниц, словно они обжигали ей пальцы. — Она была твоей подругой, я знаю, — снова заговорил Найалл, бережно выбирая слова. — Но, прочитав дневник, я тоже немного узнал ее. По-своему, конечно.

Оба долго молчали. Слышно было только, как ветер, посвистывая, бьется в окно машины. Внизу, в заливе, два рыболовецких траулера поспешно разворачивались, сражаясь со встречным ветром.

— Спасибо, что показал мне… правда спасибо, — немного успокоившись, прошептала Брона. — Но ты так и не объяснил, зачем приехал сюда. И что ты делал в школе, кстати, тоже. А родители школьников потребуют от меня ответа. И очень скоро, можешь мне поверить.

— Ну, так скажи им, что я — бывший парень Фионы, приехал из Дублина, — раздраженно буркнул Найалл. — Понимаешь, я хочу выяснить, что же все-таки произошло в том доме… и здесь тоже. Что случилось с Ифе… Куда она подевалась. И с Джимом.

Лицо Броны потемнело, взгляд стал отчужденным — и это вдруг почему-то напугало Найалла куда больше, чем ее гнев.

— Мы здесь больше не говорим о нем, — процедила она. — И ты тоже не должен.

— Неужели? А как насчет Джули Холланд из Дримлига? Вынесли вердикт, что она умерла, поскользнувшись на банановой кожуре, и закрыли дело — так, что ли?

Пальцы Броны снова стиснули баллончик с газом.

— Ты… — прохрипела она. — Ты хоть понимаешь, черт возьми, что ты мелешь?!

— Где-то в городе существует еще один дневник, — заорал Найалл — так оглушительно, что овцы, шарахнувшись, бросились врассыпную. — Твоя подруга Фиона сама пишет, что Рошин тоже вела дневник! Понятия не имею, как ей это удалось, но Рошин переслала его отцу Мэллою… правда, не знаю, получил ли он его…

Брона, схватив Найалла за воротник, с силой встряхнула его.

— Слышал о жестокости полицейских, Найалл? — прошипела она. — Так вот, учти, я могу переломать тебе руки, а потом бросить тут и уехать. — В глазах Найалла мелькнул страх. Выдохнув, Брона выпустила его воротник и даже слегка поправила.

— Черт возьми, совсем забыл… — пробормотал Найалл, сердце у него колотилось так, что едва не выпрыгивало из груди. — Ты ж всегда хотела походить на киношного копа.

Брона, пошарив в бардачке в поисках сигарет и не обнаружив пачки, сердито фыркнула.

— Заткнись! — буркнула она. — Я неделями занимаюсь тем, что гоняю из города журналюг и всяких идиотов — охотников за сувенирами. Все они первым делом прутся к отцу Мэллою — а все потому, что одна дублинская газетенка имела глупость упомянуть название нашей церкви. — Брона постучала кулаком по стеклу, чтобы отпугнуть сгрудившихся возле машины овец. — Проблема в том, что наш дорогой отец Мэллой умер месяц назад, упокой, Господи, его душу. И если кто-то что-то ему послал, я это найду. После его смерти я и кое-кто из учениц Фионы убирались у него в доме. Но люди вроде тебя продолжают ехать сюда. Все ищут «правду», видишь ли. Верно?

— Если ты имеешь в виду правду о том, что Фиона с сестрами сделали с Джимом, то да, — не колеблясь ни минуты, ответил Найалл. — И о том, сколько людей действительно были убиты — я хочу сказать, не считая нашего приятеля Томо. — Он почувствовал, что лицо у него горит, как накануне, когда бармен, схватившись за биту, собирался вышибить из него дух. Какого черта! За кого она его принимает?! Разве он не доказал уже, что явился сюда с самыми добрыми намерениями? — Но ведь ты ничего не хочешь знать, верно? А Сара Мак-Доннел? А та, другая девушка из Кенмара — та самая, про которую Рошин слушала по радио? Как насчет них? А что случилось с Ифе? Ее тоже убили — как Фиону с Рошин? Где мне ее искать — на кладбище? Может, подскажешь?

Брона молча повернула ключ в замке зажигания. Подбородок ее вновь уткнулся в воротник форменной куртки. Когда она заговорила, от прежнего дружелюбия в ее голосе не осталось и следа. Не глядя на Найалла, она сунула ему дневник Фионы с таким видом, словно боялась заразиться.

— Я бы пошла на похороны Фионы с Рошин, но, к сожалению, узнала уже слишком поздно… Их уже похоронили. Я убила несколько недель, пытаясь найти почтальона, который их нашел. Да что я тебе рассказываю… разве ты в состоянии понять, каково это — жить тут с тех пор, как все это случилось! Жить в городе, где на одной из улиц по-прежнему стоит «дом убийцы Мойры».

— Десмонд, — подсказал Найалл. Ему вспомнилась сгорбленная фигура старика. Груз вины, который он нес на своих плечах, превратил его в плачущего мальчугана. — После всего этого он словно в воду канул.

— Угу. Так что в следующий раз хорошенько подумай, прежде чем ворошить то, о чем люди хотели бы навсегда забыть, — в сердцах бросила Брона.

Найалл сделал вид, что не услышал угрозы в ее голосе. Порыв ветра бросил в окно соленые капли, слегка прибил на дороге пыль.

— Он мертв, я угадал? Джим, я имею в виду. Просто скажи — это так?

Брона, протянув руку, схватилась за ручку двери возле пассажирского сиденья и толчком распахнула ее.

— Неважно, — отрезала она. И толчком выпихнула Найалла из машины. — Здесь, у нас, воспоминания умирают мучительнее, чем люди, понял?

Парень рухнул в траву. Овцы, словно по ним пальнули дробью, брызнули в разные стороны. Порывшись в кармане, Найалл нащупал обратный билет и подумал, что имеет полное право вернуться домой и навсегда забыть об этой истории. Оскар? Коту наверняка все равно, вернется хозяин или нет. Глядя на опускавшееся за горизонт солнце, он вдруг понял, что не сможет оставить все как есть. И если поторопится, то сможет найти улики, которые подскажут ему, где может быть дневник Рошин — несмотря на весь тот вздор, что наговорила ему Брона.

Где-то, куда отец Мэллой сможет положить на него цветы… так, кажется, написала Фиона?

Пришло время поискать на кладбище.

Подобрав рюкзак, Найалл зашагал по дороге.

Что-то с этими огнями было не так…

Найалл предпочел вернуться в Каслтаунбир другой дорогой — просто на всякий случай, вдруг Брона караулит его, решил он. Дождь наконец перестал моросить, так что он двинулся в сторону города напрямик, через холмы, ориентируясь по еще не успевшему скрыться за горизонт солнцу.

Смеркалось быстро, острые отроги скал торчали из земли, точно чьи-то окостеневшие от холода серые руки, и Найалл, пару раз стукнувшись о них в темноте, сильно расшиб костяшки пальцев.

Наверное, поэтому он был так удивлен, когда вышел на проселочную дорогу и внезапно увидел нечто такое, что на первый взгляд смахивало на тысячи свечей, украсивших праздничный пирог какого-нибудь великана, — целое море огней вдруг выступило из темноты и надвинулось на него. Казалось, весь склон холма охвачен пламенем — но не было ни дыма, ни запаха гари. Огни горели ровно, выхватывая из темноты смутные очертания чего-то такого, что на расстоянии было трудно разобрать. Насколько Найалл помнил, об этом месте ни разу не упоминалось в дневнике Фионы — сориентировавшись, он сообразил, что находится к северу от города, на дороге, что вела в сторону Эйриса.

Добравшись до конца длинной живой изгороди, парень уткнулся в каменную стену — изъеденная временем, исхлестанная дождями каменная кладка казалась древней как мир. Огни, горевшие голодным, темно-багровым светом, кромсали напитанный влагой воздух — над ними повисло облако, которое, казалось, дышит, словно живое. Пальцы Найалла нащупали заржавленную калитку. Он слегка толкнул ее — калитка оказалась заперта. Он неловко попытался заглянуть через нее — и тут же замер как вкопанный.

Вот они. Письма. Известковая глыба была усыпана белыми клочками бумаги… кто-то порвал их — но остатки писем еще не успело унести ветром. Слабого мигания мобильника оказалось достаточно, чтобы разобрать надпись, — это старое кладбище Святого Финнеаса, кто бы он там ни был, этот святой. Окинув взглядом дорогу и не обнаружив ни души, Найалл принялся карабкаться на стену, осторожно выбирая, куда поставить ногу.

Оступившись, он кубарем скатился вниз, рухнул на землю по другую сторону стены и сморщился, почувствовав, как что-то горячее потекло по его руке. Слабо звякнуло разбившееся стекло. Найалл поднес пальцы к глазам, потом осторожно понюхал — пахло свечным воском. Потом огляделся по сторонам — повсюду, сколько хватало глаз, в красных стеклянных стаканчиках горели тысячи свечей, земля была сплошь покрыта ими, точно ковром. Кто расставил их здесь? Найалл не знал. Многие надгробия, которые он мог различить в темноте, были перевернуты — зато другие, ухоженные, выглядели словно воинский мемориал. То, что он видел перед собой, было частью внешнего кольца, окружавшего то место, откуда исходило наиболее яркое свечение. Напоминавшее террасу кладбище уступами спускалось вниз, и там, чуть дальше, в самой низкой его части багрово-красное свечение было настолько ярким, что окружавшие погост деревья мерцали в темноте, точно янтарные угли.

— Кто здесь?

Сердитый и в то же время испуганный голос, судя по всему, принадлежал молодой женщине. Найалл, вжавшись спиной в живую изгородь, с трудом различил почти сливавшуюся с темнотой женскую фигурку, распростертую на могильной плите. Он молчал. Так и не дождавшись ответа, девушка встала, сердито отбросила назад длинные волосы и принялась копать.

— Это ты, Шимус? Снова явился, чтобы воровать наши священные дары, да? Учти, на этот раз предупреждать не буду, так что пеняй на себя!

Интересно, сколько ей лет, гадал про себя Найалл, с трудом пытаясь втиснуться между двумя завалившимся надгробиями, и решил, что вряд ли больше шестнадцати. Чистый голосок незнакомки звучал твердо — в нем не чувствовалось ни сомнений, ни колебаний, а такая уверенность присуща только истинно верующим. Место, где он стоял, оказалось слишком низко, чтобы он мог различить в темноте черты ее лица. Между тем девушка вернулась к могиле, усевшись на надгробную плиту в позе лотоса.

Минутой позже клубившееся над кладбищем багровое облако прорезал какой-то странный, напоминающий пение, звук. Встрепенувшись, Найалл осторожно выбрался из-за надгробия и на цыпочках подкрался поближе. Подобравшись достаточно, чтобы почувствовать в воздухе аромат пачулей, который исходил от неизвестной певицы, он присел на корточки. Теперь он мог не только видеть, но и слышать ее. Но едва парень разобрал первые слова, как по спине у него поползли мурашки.

Это были песнопения, восхваляющие добродетели того, на чьей могиле сидела девушка.

— Да будут благословенны твои глаза… самые красивые во всем мире! Добрее тебя нет никого на свете… благословенно будь твое сердце! Благороднее тебя нет — благословенно будь все, что ты делал! Ты — самый…

— …самый страшный чокнутый маньяк во всем Корке, гореть тебе вечно в аду за это!

Звук голоса Найалла заставил девушку взвиться в воздух. Подскочив, она обернулась и оказалась нос к носу с длинноволосым незнакомцем, который поднялся из-под земли, — точь-в-точь воскресший Лазарь из могилы.

— Кто… Вы не имеете права быть здесь! — взвизгнула она.

— Имею — как вы и любой другой, думается мне.

— Вы кто — турист? Явились сюда, поливаете грязью имя порядочного человека, который и ответить вам не может! — Девушка наполовину была скрыта темнотой, но Найалл слышал, как она часто и неровно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Ему внезапно стало неуютно.

Обойдя ее, он уставился на надпись, высеченную на могильном камне.

ЗДЕСЬ ЛЕЖИТ ДЖИМ КВИК,

РОЖДЕННЫЙ ЖЕНЩИНОЙ,

УБИТЫЙ ЖЕНЩИНОЙ.

ПОКОЙСЯ С МИРОМ

Ни упоминания Господа — ничего. Легко было представить, что даже сама мысль о том, чтобы устроить этому ублюдку более-менее достойное погребение, вызвала в городке небольшую революцию. Но то, что Найалл увидел здесь, ошеломило его. Море свечей, резные деревянные четки и еще что-то, весьма смахивающее на человеческий череп с вырезанным на лбу изображением сердца, сплошным ковром устилали землю вокруг могилы. Огрызки гниющих фруктов, полупустые бутылки виски и сотни… нет, тысячи написанных от руки записок, говоривших о благоговении, которое кто-то до сих пор испытывал к этому месту. Девушка припала к холодной плите. Ай да старина Джим! Даже мертвый, с изумлением подумал Найалл, подонок притягивает их к себе.

— Не думаю, что женщины, имевшие несчастье столкнуться с ним, согласятся с вами, — проговорил Найалл, не отрывая взгляда от опущенных рук девушки. Ему вдруг вспомнилась картинка, промелькнувшая в его мозгу, когда он трясся в поезде, — залитое кровью тело волка, в ярости искромсанное ножами, — и он на всякий случай осторожно отодвинулся в сторону.

— Это вы о тех, кто убил его, чтобы выглядеть героинями в глазах всего города? — злобно выплюнула девушка. — Заманили его подальше, чтобы никто не видел, как они сделают свое черное дело! А после оставили истекать кровью… словно какую-то собаку! — Все ее худенькое тело содрогалось от гнева.

— Так им в конце концов удалось это сделать? Я имею в виду — сестрам Уэлш?

Скрестив руки на груди, девушка какое-то время разглядывала Найалла. Пара свечей, испустив тихое шипение, потухла. Найаллу показалось, что в ее глазах блеснула искорка интереса.

— Так это вы — тот самый тип, что вломился сегодня в школу, верно? Ну конечно, как это я сразу не догадалась? — Отступив на пару шагов, она оказалась в самом центре круга света, отбрасываемого расставленными поверх надгробия свечами, — только сейчас Найалл, разглядев ее, сообразил, что девушке не больше четырнадцати. Глаза, смотревшие на него с мужеподобного лица, казалось, искали ответа — вот и хорошо, решил Найалл, слегка приободрившись. Пару минут назад он готов был поклясться, что она вцепится ему в горло. — Выходит, вы отыскали первый дневник, да? Так это правда? Можно его посмотреть? Пожалуйста!

Найалл опасливо отодвинулся — и внезапно оказался на самом краю верхнего уступа. Внизу, под ногами, была кромешная темнота. Трудно было понять, высоко ли ему придется падать, если он сорвется. А уж что с ним будет потом, оставалось только гадать.

— Тогда, получается, вы видели дневник Рошин? — в свою очередь спросил он. — Значит, он существует?

Девчушка протянула руку — словно хотела коснуться Найалла, чтобы убедиться, что он действительно существо из плоти и крови, а не какой-то призрак из кошмара, вызванный ее воображением, который вот-вот растворится в воздухе.

— Сама я его не видела, — прошептала девушка. Тоненькую шейку ее обвивало ожерелье из сухих цветов ириса. Почему-то это напугало Найалла больше, чем все остальное. — Но старая миссис Кейн говорит, отец Мэллой получил его незадолго до смерти. Никто не знает, где сейчас этот дневник. Он пропал! — Глаза ее блеснули. — Пропал, — сдавленно повторила она. — Все пропало…

— А твои… э-э-э… родители знают, что ты здесь, совсем одна… и все такое? — спросил Найалл, краем глаза поймав какой-то отблеск, скользнувший по вершинам деревьев и скрывшийся в темноте. Это было похоже на вспышку фар. — Думаю, они волнуются.

Девчушка не ответила — ее взгляд был устремлен куда-то в пустоту поверх плеча Найалла. Потом лицо ее вдруг стало сконфуженным — наверное, «кавалерия» прибыла чуть раньше, чем она рассчитывала, решил Найалл. Или вообще неожиданно.

— Им тут тоже нечего делать! — запальчиво бросила она, сжав кулаки, словно уже заранее приготовилась кинуться в драку.

Найалл, обернувшись, заметил несколько лучей света, плясавших на дороге как раз под каменной стеной — лучи метались из стороны в сторону. Глухое бормотание мужских голосов заставило его похолодеть. Кровь ударила Найаллу в голову. Путь к отступлению был отрезан. Найалл растерянно уставился в темноту под ногами, сознавая, что выхода у него нет, особенно если там, среди его преследователей, отец Мэри Кэтрин вместе с доброй половиной родительско-попечительского совета.

— Берегись, детка, — бросил он. А потом повернулся и шагнул в темноту.

Найалл прыгнул что было сил. Зажмурившись, он летел вниз, каждую минуту ожидая удара.

Ба-бах! Миновав несколько террас, Найалл с размаху приземлился на мягкую землю. Правда, при ударе он сильно расшиб лодыжку, но перелома, похоже, не было, во всяком случае, он мог по-прежнему двигать ногой. Втянув носом воздух, Найалл почувствовал запах свежей глины и от души возблагодарил Небеса за непрекращающийся дождь. Прямо над ним смутно выступали из темноты какие-то фигуры — его преследователи, топчась на выступе, водили фонариками из стороны в сторону — видимо, еще не потеряли надежду его отыскать. Черные силуэты, подсвеченные сзади багрово-красным светом свечей, смахивающих на адское пламя, выглядели как живое воплощение чьего-то кошмара.

— Вон он! — вдруг оглушительно заорал один из мужчин. — Во-он там!

Найалл поскользнулся, но страх прибавил ему прыти, и он, не оглядываясь, дунул во все лопатки. Несмотря на боль в лодыжке, он мчался так, что ему позавидовал бы олимпийский чемпион. Нога, которую он подвернул, с каждым шагом болела все сильнее, казалось, ее режут тупым ножом, но Найалл не останавливался. Последнее, что парень успел услышать, прежде чем исчез за холмом и сияние свечей скрылось в темноте, был умоляющий, истерический плач девушки. Он пронесся над кладбищем, словно вой издыхающей собаки.

— Вернись! — кричала она. — Отдай мне дневник! Слышишь? Верни-и-и-и-и-и-ись!

Еще не успев проснуться, Найалл услышал, как кто-то настойчиво шепчет ему в ухо. Детский голосок разорвал беспокойный сон, в котором Найалла преследовала девушка с внешностью хиппи, — бормоча какие-то заклинания, она возвращала мертвых к жизни.

— Проснитесь, мистер почтальон.

Найалл рывком сел и, помотав головой, проснулся окончательно. Было по-прежнему темно, и все, что он мог различить, — его же собственные насквозь мокрые ботинки. Он даже сам не помнил, как провалился в сон. Господи… сколько же он провалялся здесь, под спасительным козырьком поросшей мхом скалы? Его снова захлестнула паника — Найалл испуганно шарил глазами по сторонам, каждую минуту ожидая увидеть толпу рассвирепевших родителей с фонарями, готовых линчевать его на месте. Наверняка уже и веревку намылили, чтобы вздернуть его, с тоской подумал он. Но все было тихо, только где-то в кустах шуршала невидимая зверушка. Непонятно по какой причине снова вспомнив предостережение мистера Райчудури, Найалл неожиданно разозлился — проклятье, старый ворчун снова оказался прав! Интересно, сколько лет протянул тот учитель, о котором он ему рассказывал — тот самый, что, сидя на рыночной площади, год за годом пытался передать великолепие увиденной им картины.

— Сюда!

От ужаса Найалл взвился, словно подброшенный пружиной. Так это был не сон! Лодыжка, которую он подвернул, мигом напомнила о себе острой болью, и Найалл, мучительно взвыв, рухнул, вновь приземлившись на свой многострадальный зад. Этот голос, который ему послышался, он…

— Расслабьтесь, — хихикнул возле его уха ехидный детский голосок. — Они сейчас рыщут вдоль берега, это далеко отсюда. Но скоро они вернутся.

— Кто?!

Из-за дерева выскользнула детская фигурка. Это оказалась девочка. Черный прорезиненный плащ и сапоги, в которые она была одета, были размера на два больше, чем ей нужно, — наверное, стащила у матери, решил Найалл. Капюшон она натянула до подбородка, но Найаллу хватило одного взгляда, чтобы узнать честолюбивую шестиклассницу, одну из учениц Фионы.

Мэри Кэтрин с улыбкой присела возле него на корточки.

— Явилась помочь охотникам настичь жертву, да? — с горькой насмешкой выдавил он.

— Нет. Просто у вас есть кое-что такое, что мне нужно. Может, сторгуемся? Только не делайте вид, что не понимаете, о чем я говорю. — Вытащив из кармана плаща чудовищно огромный старый фонарь, она демонстративно положила палец на кнопку «Вкл.» и усмехнулась. — И учтите: мой папаша и остальные среагируют на него быстрее, чем на телефонный звонок! Они там все глаза проглядели, разыскивая вас. Уж очень им хочется глянуть на незнакомого парня, который долго-долго пробыл наедине с единственной дочкой мистера Кремина. Держу пари, горячая будет встреча!

Найалл затравленно оглянулся — узенькие лучики света, шарившие по дороге, явно были значительно ближе, чем минуту назад. Судя по всему, преследователи совещались, в какой стороне искать. Достаточно вспышки фонарика Мэри Кэтрин, и через мгновение они будут здесь.

Девочка, не обращая на него внимания, порылась в школьном рюкзаке, который висел у нее на груди. В ее руке оказался простой конверт из коричневой бумаги — выглядел он так, словно долгое время валялся в сточной канаве.

— Ну, что, по рукам? — спросила она. Странички записной книжки, которую она вытащила из конверта, заскорузли и покоробились, казалось, она вот-вот рассыплется на глазах. — Я уже сняла с него копию, так что он мне больше не нужен. Но зато мне нужна первая часть. Дневник мисс Уэлш. Покажите мне его.

Девочка наклонилась так низко, что Найалл машинально заглянул в широко раскрытые голубые глаза — ни жалости, ни даже намека на сомнение, ничего — одно ледяное упорство! Вздохнув, он сунул руку в задний карман брюк, нащупал шершавую обложку и покорно сунул его в руки Мэри Кэтрин.

— А кто была та девушка возле могилы? — не утерпел он.

Ужасное дитя невозмутимо пожало плечами.

— Кто ее знает? Они все время таскаются на кладбище — а смотритель гоняет их оттуда. Иной раз так обкурятся, что дым из ушей идет! — По губам ее скользнула хитрая улыбка. — Но мой папаша твердит, чтобы я опасалась незнакомых мужчин вроде тебя, а не каких-то полудохлых хиппи!

— И что, по мнению твоего отца, я пытался сделать с тобой в классе?

— Включите воображение! — коварно хихикнула Мэри Кэтрин. — После Джима родители теперь глаз с нас не спускают. Только сунься — мало не покажется.

— Маленькая ведьма.

Свободной рукой девочка сделала небрежный жест.

— Лучше бы спасибо сказали, что вообще отдала вам дневник Рошин. Могла бы этого не делать — загнала бы кому-то из журналистов. Их в городе до сих пор полным-полно.

— Как он к тебе-то попал?

Мэри Кэтрин улыбнулась.

Слева от Найалла снова замелькали огоньки, только теперь его преследователи явно чувствовали себя увереннее. Медленно, но неотвратимо они карабкались вверх по склону холма… к нему.

— После того как умер отец Мэллой, я помогала убираться у него, в доме священника, я имею в виду, — объяснила она. — А конверт… он просто лежал там, и все. Его экономка, миссис Кейн, даже не заметила, как я его взяла. Некоторые страницы отсутствуют. Должно быть, он какое-то время провалялся в мусорном баке под дождем. — Она вытянула шею, и луч фонаря задел ее макушку. — Все! Времени больше нет. Так что скажете — по рукам?

Найалл со вздохом протянул ей дневник Фионы. Она отдала ему тот, что держала в руке.

— И не вздумайте сидеть здесь, — предупредила Мэри Кэтрин, похоже, искренне озабоченная его безопасностью. Привстав, девочка указала на север, туда, где длинная гряда холмов тянулась к Эйрису. — Только не идите по дороге. Держитесь от нее в стороне. Пройдете полчаса — увидите брошенный коттедж. И не бойтесь. Я никому про вас не скажу. Обещаю.

Лодыжка болела адски, но страх, добавив адреналина, гнал Найалла вперед. Парень машинально провел ладонью по дневнику Рошин — на ощупь он мало чем отличался от дневника Фионы, разве что пострадал сильнее, вероятно, от непогоды. Первая страница превратилась в какую-то бесформенную массу, так что разобрать, что там написано, было уже невозможно.

— Но почему ты мне его отдаешь?

Девочка нахмурилась, словно ничего глупее в жизни не слышала.

— Потому что мисс Уэлш всегда говорила, что с незнакомыми людьми нужно вести себя по-хорошему, — наставительно проговорила она и через мгновение растаяла в темноте, оставив Найалла одного под дождем с новым сокровищем в руках.

Он прошагал через поля не меньше часа, прежде чем уперся в каменную стену.

Что там, за ней, разобрать было невозможно — набухшие дождем тучи провисли до самой земли, укрыв собой близлежащие холмы, серый туман извивался между ними, словно кольца каких-то омерзительных змей. Спотыкаясь в темноте, Найалл побрел вперед, направляясь туда, где, как ему казалось, виднелась дверь. Легкий толчок, слабый скрип — и он внутри. Пальцы Найалла нащупали выключатель, — увы, тот не работал. Потом он наткнулся на что-то мягкое и застыл, давая глазам привыкнуть к темноте. Что это — диван… стул? Нагнувшись, Найалл провел рукой — что бы это ни было, оно оказалось сухим. Где-то над головой капала вода — наверное, прохудилась крыша. Ногу Найалла жгло, как огнем. Однако любопытство было сильнее боли.

Включив мобильник, он поднес светящийся экран к лежащей на коленях тетради. Не увидят ли слабый синеватый свет его преследователи? Опустив телефон к самому полу, Найалл разглядел высохший крысиный помет и клочки изгрызенной бумаги. Похоже, тут уже довольно давно никто не жил. Сунув телефон обратно в карман, Найалл повернул голову туда, где, как ему казалось, должно было быть окно. Там царила кромешная тьма. Кажется, от погони удалось оторваться. Может, Мэри Кэтрин направила отца в противоположную сторону, к вершине холма? Как бы там ни было, какой-никакой свет у него был — значит, есть возможность заглянуть в дневник. На экране мобильника оставались еще три деления, а ждать рассвета было недолго.

— Ну же, поведай мне свою тайну, Рошин, — прошептал Найалл, открывая первую страницу.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ДНЕВНИК РОШИН

XVI

Впервые я стала слышать голоса, когда мне стукнуло шесть.

Ну да… знаю, о чем вы сразу подумали. Бедная девочка, живет затворницей, вот и не может никак повзрослеть. Такое асоциальное поведение — прямой путь к алкоголизму. Ничего удивительного, что бедняжка предпочитает общаться с радиоприемником, а не с живыми людьми. Конец в таких случаях, увы, предсказуем — натянет черные джинсы и будет подрабатывать на улице, став жертвой очередного сутенера. Правильно? В общем и целом да — но это не для меня. Видите ли, всю свою жизнь я витала в облаках. Из дешевеньких транзисторов лились голоса, благодаря им я взмывала ввысь — качалась на облаках, закрыв глаза, путешествовала по Калахари или рыскала по семи морям. И все это не выходя из дома. Понимаете, комнатушка, которую я еще девочкой делила с сестрами, была крохотной и очень тесной. Мы с Ифе спали в одной постели — до того самого дня, когда из-за взрыва в доме остались сиротами. И все те годы, пока я жила на «полупансионе» у тетушки Мойры, только благодаря невидимым глазу радиоволнам унылые воскресенья становились сносными, а скучные до зубной боли будни так и вовсе великолепными.

С тех пор я храню верность голосам. Потому что они никогда не покидали меня.

Комната, где я пишу сейчас этот дневник, который ты станешь читать, настолько тесная, что ее и комнатой-то трудно назвать. Это просто узкая ниша в стене дома тетушки Мойры в Дублине — дома, из которого, как говорит Фиона, нам не суждено выйти живыми. Возможно, она права. Я уже ничего не знаю. Теперь я обычно чувствую себя слишком усталой, чтобы думать о чем-то, кроме сосущей боли в груди. А вот Фиона трещит без умолку, ну не странно ли? Впрочем, она всегда была такая. Я обожаю Фиону, но иногда то, что она говорит, приходится делить на два, на четыре, на шесть, на восемь — только так можно понять, что она в действительности хотела сказать. О ее ненормальной любви к этим чертовым фараонам вообще молчу.

Я догадываюсь, что сил у нее осталось не больше, чем у меня, — я сама, кстати, выгляжу, как кикимора болотная, — но в этом, по крайней мере, мы равны: я мучаюсь от той же постоянной ноющей боли внутри, от которой Фиона стонет во сне каждую ночь. Такое ощущение, что чьи-то когти рвут мои внутренности. Наверняка она что-то добавляет в еду, говорит Фиона. Ну да, конечно — только у кого повернется язык назвать это едой?! Попробовал бы кто-нибудь это сделать! Клянусь, я бы собрала последние силы, которые у меня еще остались, и хорошенько огрела бы его по голове чем-то тяжелым — вот хоть бы лопатой, которую где-то отыскала Фиона.

Спасение.

Я мечтаю о нем — и не во сне, а наяву… стараюсь сморгнуть пелену, которая теперь почти постоянно застилает мне глаза. Устав, я закрываю их и принимаюсь думать о бескрайних горизонтах. Пытаюсь представить себе, как сорвавшиеся в пропасть альпинисты, уже потеряв всякую надежду на спасение, вдруг видят, как из-за облаков спешит им на выручку вертолет. А иногда мне видятся подводники, последним отчаянным усилием выстукивающие SOS в надежде, что кто-то услышит их и явится на помощь до того, как у них кончится кислород.

Вот сейчас, например, закрыв глаза, я вижу одинокую фигуру матроса, единственного, кто уцелел после кораблекрушения… вижу, как он карабкается на спасательный плот, когда корабль идет ко дну, как он день за днем пытается подать сигнал пролетающим над головой самолетам — а они не замечают его. Он протянул так долго лишь благодаря морским птицам, которых ловит и пожирает вместе с костями, оставляя лишь перья. Дождя нет уже долго, и его язык распух так, что уже с трудом помещается во рту. И вот, когда, измученный жаждой, уже не надеясь на спасение, бедняга готов сдаться, он вдруг слышит рев пропеллеров и поднимает голову вверх. И… О, радость! Это гидросамолет, огромный, белый и прекрасный — покачивая крыльями, он величаво опускается на воду — так близко, что матрос видит буквы, сверкающие на серебряном фюзеляже. Он дрожит… он пытается вспомнить собственное имя. Он почти месяц не разговаривал с людьми…

Впрочем, я тоже — но это так, к слову. Кроме «спасибо» и «я тебя люблю», которыми мы обмениваемся с сестрой, но это, конечно, не считается.

Я постоянно вижу такие сны… часто даже днем. Вижу картины чьего-то спасения… чьего-то освобождения. А иногда мне кажется, что я тоже вырвалась отсюда… я вдыхаю свежий, пьянящий воздух, аромат свежескошенной травы. Я охраняю Фиону… стою на страже, когда она спит — вернее, пытается спать. Я часами слушаю по ночам, как наша жуткая тетушка скребется там у себя внизу, точно таракан… или, вернее, как те бездомные бродяги, которые рылись в наших контейнерах с мусором. Почему-то при мысли об этом мне становится тошно.

Но чаще всего мне является Джим.

И тогда я снова мечтаю, как убью его…

XVII

В последний раз, когда я видела Джима живым, он помогал каким-то девушкам, нагруженным пакетами с покупками, перейти на другую сторону улицы.

Вежливо взял под локоток, вежливо кивнул водителям, прося немного подождать, — словом, Джим в своем репертуаре. На нем была одна из старых гавайских рубах, оставшихся в наследство от Гарольда, — зеленые ананасы, ярко выделяющиеся на фоне красного шелка. Как ни противно, но приходится признать — ему она чертовски шла.

Я ехала на велосипеде вниз по дороге, спускающейся к основанию холма — собиралась подкупить продуктов для Ифе, которая по-прежнему отказывалась выходить из дома. С того самого дня, как этот ублюдок, стараясь заткнуть нам рот, зверски избил ее, прошла почти неделя. Задумавшись, я едва не сбила их, его и этих девчонок, только в самый последний момент успела нажать на тормоз. Джим, выпорхнув из-под моего переднего колеса, отпустил какую-то шутку, обе девчонки захохотали. А потом он, ухватившись за руль моего велосипеда, шутливо встряхнул его. Нож, который я стащила у сестры, лежал на дне моей сумки. Стиснув зубы, я дала страшную клятву, что выпущу мерзавцу кишки — прямо тут, на улице.

И тут он вдруг улыбнулся. Не насмешливо, нет. И не призывно. Просто легкая улыбка скользнула у него по губам… тень того, что скрывалось в глубине его души, невидимое под этой гладкой загорелой кожей.

И если до этого у меня еще и были сомнения — ведь я примерно представляла, через что мне придется пройти, прежде чем эта загорелая кожа станет пепельно-серой — то они мгновенно исчезли… развеялись как дым, пока я смотрела, как он идет в сторону парковки. Я мечтала, чтобы он умер… знала, что он заслуживает смерти — даже больше, чем Иуда Искариот. Но сдержалась. Я сделала то, что делала всегда, когда мне хотелось, чтобы очередной вонючий ублюдок имел возможность почувствовать себя настоящим мужчиной, — я кокетливо наклонила голову, зажмурилась — только что не замурлыкала от счастья, что он соизволил обратить на меня внимание, и послала ему ослепительную улыбку. И клянусь: все то время, пока ехала в супермаркет, я чувствовала, как его липкий взгляд ощупывает мою задницу. Скука какая, думала я, крутя педали, — все мужики одинаковы, даже такие великолепные экземпляры, как наш «сказочник». Наверное, ты спрашиваешь себя, за каким чертом мне это понадобилось, да? Можешь поверить мне на слово — все это время я вынашивала свой собственный план, прикидывала, как очень скоро воткну нож Ифе в его черное сердце. А пока пусть считает меня обычной пустоголовой дурочкой — и чувствует себя в безопасности.

Когда десятью минутами позже, нагруженная пакетами, я вышла из супермаркета, его уже и след простыл. Две девчушки, которым он помогал тащить сумки, сидели в стареньком «рено», курили и чему-то смеялись — о чем они говорят, я не слышала. Рыболовецкий траулер у пристани разводил пары — облачко белого дыма, отдающего пивными парами, поплыло над дорогой, почему-то заставив меня вспомнить покойного отца. Когда-то много лет он именно тут покупал нам с сестрами рожки с клубничным и ванильным мороженым, а себе брал пинту пива и медленно потягивал ее, дожидаясь, пока мы доедим. Сейчас торговля мороженым шла бойко, окружившие тележку мальчишки толкались локтями, стараясь пропихнуться поближе к продавцу. Словом, для любого — кроме меня — это был совсем обычный летний день. Самый что ни на есть подходящий, чтобы прогуляться на площади.

Но для меня сейчас лето мало чем отличалась от зимы. Крутя педали велосипеда, я не чувствовала ничего, кроме ледяного холода, сковавшего мое сердце.

Ифе по-прежнему не ела ничего, кроме моркови.

Я пыталась подсунуть ей хлеб, лососину, пыталась соблазнить ее тонким ломтиком ветчины или овощами, но все было бесполезно. Она отворачивалась даже от черного шоколада, который до этого постоянно таскала из холодильника. День за днем моя сестра-близняшка сидела в постели, отказываясь от всего, кроме этих крохотных очищенных морковок с улыбающимся кроликом на целлофановой этикетке. Сказать по правде, я, дура такая, считала, что после всего случившегося Ифе тоже начнет строить планы убийства, кинется разыскивать старый отцовский карабин и станет каждые несколько минут выглядывать из окна, подкарауливая своего обидчика. Но сколько мы с Фионой ни твердили ей, что пора наконец обратиться в полицию или вызвать доктора, все было бесполезно — Ифе только мотала головой. Иногда она сползала с постели и, босая, выходила из дома — дойдя до опушки леса, долго стояла там молча, прислушиваясь к шуму ветра над головой. Ифе могла торчать там часами — а вернувшись, только кивала нам и снова забиралась под одеяло, открывала очередной пакет с дурацким кроликом на упаковке и принималась грызть морковку.

По ночам мы с Фионой по очереди караулили снаружи.

До этого я в жизни столько времени не проводила на воздухе, первые несколько дней у меня постоянно кружилась голова — наверное, от переизбытка кислорода. Я любовалась сверху нашим городом, а заодно пыталась вспомнить, как мы жили тут раньше — до того, как у всех из-за заезжего seanchai до такой степени снесло крышу, что люди как будто напрочь разучились соображать. Туристический сезон начался, как обычно, и голоса парней, фланирующих по главной улице и распивающих на ходу последнюю пинту, кружили над холмом, точно вороны, вылетевшие на охоту.

Фиона обложилась своими книжками и удобно свернулась калачиком на диване.

Я привезла свой приемник.

В одну особенно чудесную ночь, когда высыпавшие на небо звезды висели над вершинами холмов, напоминая сверкающие в луче света стеклянные шарики, я вдруг ни с того ни с сего завелась с пол-оборота. Фиона уже спала на диване, прижав к груди очередную дурацкую книжонку про Аменхотепа, а звуки, доносившиеся из комнаты старушки Ифе, подсказали мне, что она смотрит какое-то дурацкое шоу — одно из тех, что ставят целью выяснить, кто в этой стране танцует хуже всех.

Взявшись за рукоятку настройки, я принялась рыскать по эфиру в поисках какого-нибудь нового голоса. Эвви отправилась погостить к родителям в Россию, пообещала, что вернется через месяц. Я ненавидела одно это название — Сочи — город, из которого она когда-то отправила мне первую эсэмэску, — ненавидела, поскольку не могла поехать туда за ней. Я чувствовала себя одинокой, брошенной, а потому была зла, как черт. Мне хотелось поговорить еще с кем-то, не только с родственниками — так, просто разнообразия ради. И вот как раз в эту самую ночь мое желание исполнилось. Голоса выплывали ко мне, поднимались из глубины эфира — а я, как рыбак, забросив сеть, вылавливала их один за другим.

Мне встречались рыбаки, промышлявшие в Ирландском море и сейчас как раз возвращавшиеся домой с полным грузом лосося, и легкомысленные женщины, которым нечем было заняться. Поприветствовав их, я принималась снова крутить ручку настройки, оставив их тоскливо махать вслед невидимому кораблю, на котором я бороздила эфир. Потом из пустоты возник еще один голос — очень старой, давно растерявшей все иллюзии женщины. Назвавшись Общественным Сознанием, она стала с пеной у рта требовать, чтобы мы ради блага своей страны отказались от любой общественной собственности, какая только есть. Потом она растаяла вдали точно так же, как рыбаки с траулера. Из наушников понесся треск и шорох помех. И как раз когда я уже решила было выключить приемник — так меня достали сопливые парнишки, пристававшие с вопросами, во что я одета, — после того, как я, в сотый раз отстучав ключом свои позывные, в сотый уже раз нарвалась на какого-то идиота, которому постеснялась бы даже кивнуть на улице, я вдруг услышала его.

— Говорит Ночная Ведьма. Кружу над крышами ваших домов, над деревьями и над вашими головами, — раз за разом повторяла я, пока окончательно не впала в уныние. — Кто-нибудь меня слышит?

Раздался оглушительный треск, словно кто-то вдалеке слишком энергично включил приемник. А потом я вновь услышала знакомый завораживающий голос.

— Я так рад, что снова слышу тебя, — ответил мужчина. Это прозвучало так мягко, словно он поглаживал радиоволны. — Я скучал по тебе. И по твоей подруге тоже. Как у вас дела?

Сердце, подпрыгнув, застряло у меня в горле. Лицо горело огнем… Я знала, кому принадлежит этот голос. И все же должна была спросить… на всякий случай.

— Прежде чем мы продолжим, назови себя.

Я уставилась на отсвечивающую зеленым шкалу настройки… на стрелку, замершую возле 3101.3 МГц, — и дождалась. Голос сказал мне то, что я и без того уже знала. Потому что и сумасшедшие, и прорицатели проникают в человеческое сердце через одну и ту же дверь, верно? А потом, ухватив за хвост надежду, которую ты лелеешь в душе, принимаются вертеть ручку настройки, пока она не поддается — хочешь ты этого или нет.

— Я — Страж Ворот… так, кажется, в прошлый раз окрестила меня твоя подруга, — проговорил он. Потом я услышала мягкий смешок — так когда-то посмеивался мой отец. — Мы, кажется, говорили о любителях рассказывать разные истории. Насколько я помню, вы тогда мне не поверили. — Он шумно выдохнул — словно набрал в грудь слишком много воздуха. Мне показалось, он расстроен. — Расскажи мне что-нибудь, дорогая. Вспомни все, что произошло в Западном Корке за последние несколько месяцев. А потом ответь мне, чему ты теперь склонна верить.

Я не сразу ответила — повернула голову в сторону гостиной, откуда доносилось мирное посапывание Фионы, и какое-то время прислушивалась. Оно да еще дурацкие вальсы, пробивавшиеся из спальни Ифе, убедили меня, что будет лучше, если я не стану звать сестер, а проделаю все это одна.

— Откуда ты так хорошо его знаешь? Я имею в виду — нашего сказочника? — шепотом спросила я.

Послышался слабый треск горящей бумаги — судя по всему, Страж Ворот прикуривал сигарету. Потом он шумно затянулся.

— Потому что… видишь ли, он шлет мне кое-что. Годами это делает.

— Что он шлет? О чем ты говоришь? — спросила я, стараясь, чтобы голос мой звучал по возможности равнодушно, и чувствуя, как ледяной ужас, волной прокатившийся по всему телу, сковал меня до самых кончиков пальцев.

— Сувениры, — ответил Страж Ворот, с удовольствием покатав на языке это слово, как будто оно показалось ему слишком мягким по сравнению с тем, что он собирался сказать. — Сувениры из своих странствий. Они прибывают — в коробках и в конвертах, в зависимости от того, что, как он считает, мне пригодится больше. — Страж Ворот выпустил дым в микрофон и со вздохом добавил: — Только на этой неделе почтальон приносил их дважды.

Какое-то время я молча таращилась в окно, за которым стояла ночь.

— И что было внутри? — сделав над собой усилие, пробормотала я.

— Подарок. Подарок, который ты вряд ли захочешь увидеть, — с подчеркнутой грустью в голосе проговорил Страж Ворот. Прежний отеческий тон, так раздражавший меня, исчез, теперь в его голосе слышалось только сожаление. — Или даже представить себе.

— Не знаю… А ты уверен, что мы говорим об одном и том же человеке? — севшим голосом спросила я. Теплый бриз с залива стал вдруг казаться ледяным и промозглым. — Тот, о котором думаю я, просто насильник и убийца — и к гадалке не ходи.

— Разъезжает повсюду на том же красном «винсент-комет» — это он? — настаивал Страж Ворот.

Могла ли я забыть об этой детали? Джим даже договорился, что трое мальчишек из местной школы будут по очереди приглядывать за его драгоценной игрушкой, чтобы быть уверенным, что ни неуклюжий турист, ни какой-нибудь выпивоха не поцарапают его сокровище. Джим всегда платил наличными, и ребята были просто счастливы.

— Единственное, что он любит больше мотоцикла, так это самого себя, — буркнула я.

— Но убийства ведь прекратились, не так ли? Я имею в виду молодых женщин, с которыми он проводил время. Ни статей в местных газетах, ни кричащих заголовков, верно? И для этого есть причина.

Я знала, что это за причина. Я видела, как Джим болтается в баре Мак-Сорди, угощая пивом всех, кому придет в голову одарить его улыбкой. А каждую пятницу вечером он дулся в покер с парнями из местного полицейского участка. Не говоря уже о том, что он очаровал и отца Мэллоя и теперь по воскресеньям исправно пел в церковном хоре. Но мне хотелось, чтобы Страж Ворот сказал об этом сам.

— Ну и что за причина? — поинтересовалась я.

— Думаю, ты знаешь это не хуже меня, — произнес голос, в котором вновь слышались заботливые отеческие нотки. — Ему удобно в вашем городе. Как кукушонку, который вышвырнул остальных птенцов из гнезда и теперь с комфортом устраивается на новом месте. Он ни за что не уедет из города. Держу пари на что угодно, он уже подготовил почву для чего-то… ммм… постоянного. Ну как — я прав?

Мне вспомнился бриллиант, который он преподнес тетушке Мойре, и вдруг безумно захотелось ворваться в их спальню и вонзить этому ублюдку нож в сердце.

— Кто ты, наконец? — спросила я, сгорая от желания разбить эту чертову металлическую коробку и вытащить моего мучителя оттуда за уши. — Гадаешь на хрустальном шаре, да? Почему бы тебе тогда не приехать сюда и не уладить это дело, раз ты такой проницательный?

— Потому что я боюсь его. И тебе советую.

— Есть у него слабые места? Как его можно остановить?

Я уже заранее знала ответ. Зачем я спрашивала? Думаю, просто чтобы услышать, как этот дружеский голос подтвердит, что есть еще кто-то, кому это известно.

— Ты ведь видела, как он смотрит на женщин, верно? — проговорил Страж Ворот, швырнув окурок сигареты куда-то — судя по звуку, пепельница была размером с кратер вулкана. — Вот в чем твое слабое место, Ночная Ведьма. Это правда, чистая правда и ничего, кроме правды…

— А ты сам-то когда-нибудь пытался его остановить? — спросила я. Но в наушниках не было ничего — только шумел океан мегагерц, волны его вздымались и опадали, и плевать им было на то, слышит их кто-то или нет.

Потом вдруг за моей спиной послышался негромкий шорох.

Я обернулась.

На пороге стояла Ифе, бледное лицо ее на фоне розовеющего предрассветного неба казалось пепельным. Поверх ночной рубашки она натянула мою мотоциклетную куртку, на ногах у нее были эти жуткие цветастые ботинки на толстой рубчатой подошве. Подойдя ко мне, близняшка обеими руками взъерошила мне волосы — я едва удержалась, чтобы не расплакаться. Я была так счастлива, что она наконец на ногах. Фиона, выйдя на крыльцо, присоединилась к нам — сунув в рот три сигареты сразу, она молча прикурила их, после чего с торжественным видом вручила нам, словно бесценные дары. Я окинула взглядом свою семью, ощутив при этом прилив гордости, которую, наверное, испытывает только мать, когда ее чадо, шлепнувшись на землю, самостоятельно встает на ноги и топает дальше.

Я широко улыбнулась девочкам. Они только старались казаться бодрыми — моя свихнувшаяся на своих сфинксах старшая сестра и светловолосая близняшка. А я… я уже знала, что нам теперь делать.

— Знаете, мне только что в голову пришла классная идея! — объявила я.

Подвенечное платье моей матери сверкало и переливалось на солнце — шелковый призрак моего детства.

Вначале я уставилась на нее, ошеломленно хлопая глазами… решила, уж не мираж ли это, скрывавшийся в самой глубине ателье, мимо которого я проходила каждый день. Я стояла на дороге с огромным пакетом продуктов для Ифе — слава Всевышнему, моя сестренка наконец соизволила добавить к своей диете хлеб и яблоки. Затащив свой раздолбанный велосипед на тротуар, я приклеилась носом к витрине ателье. Собственно говоря, я не так уж ошиблась, когда говорила о призраке из прошлого. Вернее, мне казалось, что я разглядываю очень старое фото… только вот лицо на снимке не было лицом моей матери.

Тетушка Мойра, лучась, словно юная новобрачная, поманила меня внутрь.

— Вот тут, слева, немножко подбери, — прошептала она, обращаясь к швее, тихой веснушчатой девушке, имени которой почему-то ни одна из нас так и не смогла запомнить. Подняв глаза, тетушка молча ждала, пока та забирала в шов лишнюю ткань, чтобы подчеркнуть ее новоприобретенные узкие, словно у топ-модели, бедра. Потом Мойра обернулась ко мне — ее сияющие глаза и нежный румянец на щеках говорили о том, что она вглядывается в будущее, о котором мне было тошно даже думать. Господи… на что она надеется, со страхом подумала я. Мечтает о доме, где «с утра до ночи будут звенеть детские голоса», как однажды выразился незабвенный Имон де Валера? Я спрашивала себя, приходило ли старине Вельзевулу в голову, что тип вроде Джима может обзавестись семьей… И не его ли это шуточки?

— Выглядишь просто потрясающе, тетя, — пробормотала я, борясь с желанием чиркнуть зажигалкой и подпалить ей подол.

— Спасибо, дорогая, — улыбнулась она, однако в ее глазах мелькнула настороженность, и я догадалась, что фальшь в моем тоне не осталась незамеченной. — Подожди, не убегай. Мне нужно с тобой поговорить.

— Конечно, — кивнула я, присаживаясь на обтянутый красным бархатом стул, пока девушка, имени которой я так и не смогла припомнить, откинулась назад, одергивая подол. И невольно разинула рот, перехватив на лету взгляд, который она украдкой бросила на будущую счастливую невесту, — наверное, так могла смотреть кутающаяся в лохмотья нищенка на ослепительную королеву, проезжающую в золоченой карете. Сейчас тетушка Мойра, как никто в Каслтаунбире, была близка к тому, чтобы превратиться в настоящую знаменитость, — заметив восхищенный взгляд девушки, она царственно наклонила голову, увенчанную прической, явно позаимствованной у одной из кинозвезд сороковых годов.

Однако когда она, убедившись, что мы наконец остались одни, повернулась ко мне, от «звезды экрана» не осталось и следа.

— Вы пропустили обед в пятницу.

— Да, это так, — буркнула я. А чего она, собственно, ожидала?! Особенно после того, что сделал ее дорогой Джим! Что мы станем распевать псалмы над зажаренным ею ростбифом? А на десерт по-семейному перекинемся в картишки?

Мойра наклонилась ко мне — должно быть, догадывалась, что ее веснушчатая поклонница наверняка подслушивает, сгорая от желания узнать, что будет угодно сказать «ее величеству». Проклятье… В ушах тетки матово поблескивали жемчужные сережки моей покойной матери, те самые, которые отец как-то подарил ей на годовщину их свадьбы! Я помнила эти серьги — потому что тем же вечером мы отправились в кино, и мама постоянно щупала их, словно опасалась, что Том Круз, протянув руку с экрана, стащит ее сокровище и сбежит, прежде чем она успеет опомниться.

— До меня тоже дошли эти разговоры, — проговорила тетушка Мойра, устремив взгляд поверх моего плеча, словно что-то на улице привлекло ее внимание. — О моем дорогом Джиме, знаешь ли, рассказывают ужасные вещи. Но так было всегда — он с самого начала меня предупреждал. Я, кстати, тоже не слепая — что бы вы там обо мне ни думали, мои драгоценные. — Она коснулась моей руки. — Милый Джим… В свое время он был довольно необузданным — ничуть в этом не сомневаюсь. Вечно валял дурака, возможно, даже пил больше, чем следует, — материнским тоном проворковала она. — Но теперь со всем этим покончено. Он дал мне слово. А те слухи… я имею в виду то, что, говорят, он сделал с Ифе… Я просто не могу поверить… — Она замолчала, по-прежнему избегая смотреть мне в глаза.

— А я могу, — отрезала я. И высвободила руку — даже не пытаясь притвориться, что это вышло случайно.

Что-то промелькнуло в этих светлых, словно позаимствованных у Бетти Дэвис,[25] глазах, и стыдливо краснеющая невеста снова укрылась за мрачными стенами донжона,[26] куда она пряталась, когда приходило время делать черную работу. Разом окостенев, тетушка Мойра вытянула шею и покачала головой с таким видом, точно на нее вдруг снизошло озарение. Когда она снова взглянула на меня, лицо у нее было такое, словно я только что имела неосторожность брякнуть, что ее пластмассовый Христос есть не что иное, как воплощение зла. Будь у нее иголка, она, не задумываясь, воткнула бы ее в меня.

— Понятно… — поджав губы, протянула она. — Стало быть, ты своими глазами видела, как он это делал?

— Нет, — ответила я. Из-за занавески высунулся веснушчатый нос — видимо, наш разговор на повышенных тонах привлек внимание портнихи и любопытство оказалось сильнее ее. — Не видела.

Мойра укоризненно покачала головой. Сережки в ее ушах мелодично звякнули.

— Тогда как ты можешь так уверенно говорить об этом? Вы ведь совсем его не знаете… Как же у вас поворачивается язык обвинять его в таких чудовищных вещах? — Лицо ее покрылось красными пятнами, пышная грудь заходила ходуном. Она стиснула руки с безукоризненно наманикюренными ногтями… блеснул алый лак… мне вдруг показалось, что кончики пальцев у нее в крови…

Чудовищные вещи? Так они начали происходить здесь задолго до того, как Джим протянул свои лапы к моей сестре, подумала я, с содроганием вспомнив, что осталось от лица Сары Мак-Доннел. Я бы не удивилась, если бы тетушку Мойру ждала та же участь… ну, не сразу, конечно, а через пару недель после свадьбы.

— Я ничего не знаю, тетя Мойра, — произнесла я самым невозмутимым и покорным тоном, на какой только была способна. — А сейчас прости, но мне действительно пора. Дома меня ждут сестры.

Она вдруг улыбнулась — наверное, кое-какие воспоминания бессильна вытравить даже любовная магия — или чем там ее околдовал Джим. Возможно, Мойра вспомнила, как мы втроем были еще маленькими… один-единственный незамутненный кадр ее жизни, когда в нее еще не вошел «дорогой Джим». А может… может, она мысленно пожелала мне оказаться на шесть футов под землей и сама же устыдилась этого — впрочем, этого я не знаю и, наверное, не узнаю уже никогда. Потом глаза ее вновь превратились в щелочки.

— Свадьба в эту субботу, — проговорила она мечтательно. — В церкви Пресвятого Сердца, в два часа дня. Праздничный торт уже заказан. Со свежей клубникой и засахаренными фиалками. — Ее лицо снова озарилось голливудской улыбкой. Радостное ожидание счастливого события пересилило даже гнев, который охватывал Мойру, стоило только кому-то сказать дурное о «ее дорогом Джиме».

Во всяком случае, так я считала…

Не прошло и двух секунд, как я поняла, что ошибалась.

— Мы будем так счастливы вместе, — продолжала тетя, улыбаясь, как добрая фея-крестная из волшебной сказки, которую никогда не станет рассказывать Джим. — Надеюсь, вы, девочки, не собираетесь испортить нам праздник? Например, прилюдно дать Джиму пощечину? — Она осторожно расправила складку на платье — взгляд ее стал чужим, колючим. — Потому что тогда ни отец Мэллой, ни сам Господь Бог не спасут вас от меня.

Я, спотыкаясь, как слепая, вывалилась из ателье на улицу — и тут же нос к носу столкнулась с женщиной в форме, пуговицы на которой сияли еще ярче, чем фары ее патрульной машины. К этому времени мы с сестрами превратились для нее в невидимок. Вот уже больше недели, как она перестала даже здороваться с нами обеими — со мной и с Фионой. Похоже, лояльность многих наших знакомых в этом городе подверглась серьезному испытанию — впрочем, мы догадывались, что так будет. И верно — ну как можно верить «чокнутым сестрам Уэлш»? Но вот от нашей бывшей лучшей подруги мы такого не ожидали…

— Как поживаешь, Брона? — машинально пробормотала я, углядев свой велосипед. На самом деле ее дела меня сейчас интересовали меньше всего.

— Живо в машину! — уткнув подбородок в воротник форменной рубашки, гаркнула она. Господи, сморщилась я, назвать машиной этот дерьмовый «форд-мондео»! Грязная мыльница на колесах!

— «Живо в машину» — это вместо «привет», да? Первый раз за всю неделю ты соизволила заговорить со мной — и тут же начинаешь корчить из себя крутого копа! А акцент… Боже! Где прошло твое детств? В Бронксе? Значит, я арестована, да? А за что? За то, что меня в упор никто не видит?

— Пожалуйста, — сбавив тон, проговорила Брона. Двое мальчишек, тайком куривших за углом школы, с удивлением уставились на нее.

— Мне некогда.

— Знаю. Я видела, как ты покупала продукты для… — она поспешно моргнула, — для Ифе.

— Ну и ну! Просто ушам своим не верю! Неужто ты еще помнишь, как зовут мою сестру?!

Я шла по дорожке, сердито толкая перед собой велосипед. Брона, вскочив в машину, тащилась за мной со скоростью два километра в час, попутно перекрыв дорогу всем остальным машинам. Прохожие, поглядывая в нашу сторону, многозначительно перешептывались. Причем достаточно громко — я без труда могла слышать, что говорят о нас даже на другой стороне улицы. Какая-то девчушка, кивнув в сторону белой патрульной машины, прыснула, прикрыв ладошкой рот. Что ж, возликовала я про себя, мнение местных жителей о сержанте Броне Далтри — пусть и ненадолго — явно изменилось к худшему.

— Ради всего святого, Рози, — прошипела Брона. — Садись в машину!

— Только если ты привяжешь мой велосипед к багажнику, — заартачилась я. — И прекрати кривляться — ты не на экране!

Брона, не ответив, молча выхватила у меня из рук велосипед. Лицо ее стало заметно бледнее. Пока она возилась, я, усевшись в машину, крутила ручку настройки ее приемника.

Сзади слышался грохот — это Брона неловко привязывала к заднему бамперу мою старушку Бесси. Признаюсь, я втайне злорадствовала. Когда наконец Брона, забравшись в машину, повернула ключ в замке зажигания, губы ее были сжаты так, что напоминали «молнию» на мешке для перевозки трупов.

— Довольна? — с кислой улыбкой бросила она, кивнув в сторону мальчишек, которые как раз в этот момент сделали в ее сторону неприличный жест.

— Есть немного, — созналась я, продолжая сражаться с ее приемником и не находя ничего, кроме обычных передач.

Выключив двигатель, Брона принялась копаться в бардачке в поисках леденцов, которые, как я знала, она обычно держала там, но так ничего и не нашла.

— Не хочешь поговорить об одном человеке… по имени Джим? — спросила она.

— Как насчет того, чтобы сразу надеть на него наручники, а не чесать языком, как ты собираешься это сделать? — парировала я.

— О, это было бы классно! — оглушительно рявкнула Брона. Она была до того зла на нас обеих, что уже перестала сдерживаться. На этом разговор оборвался. Мы обе молчали до тех пор, пока Брона не припарковала машину в самом конце пирса — когда-то еще детьми мы тут играли. Взад-вперед сновали рыболовецкие шхуны, вслед за каждой шлейфом тянулись голодные чайки, мужчины в грубых свитерах с суровыми обветренными лицами молча ждали, когда отдадут швартовы.

Брона, держа что-то на коленях, молча смотрела в сторону. Будь я проклята, если спрошу, что это такое, поклялась я про себя.

— Думаешь, я не пыталась? Богом клянусь, с радостью бы засадила его в тюрьму Ратмор Род еще до двух часов в субботу, можешь мне поверить.

— Рада это слышать, — буркнула я, поймав себя на том, что, сама того не желая, начинаю сочувствовать ей. Мне почему-то до сих пор не верилось, что сержант Далтри рассчитывает оказаться в числе тех счастливчиков, кого будущий мистер Уэлш пригласит к себе перекинуться в картишки. — Тогда чего мы сидим тут, вместо того чтобы двинуть прямо к нему?

Уголки губ Броны Далтри печально опустились, из груди вырвался сдавленный вздох — вид у нее был такой, будто она вот-вот расплачется. Зная ее, я догадывалась, что дело тут даже не в жалости к моей сестре, а скорее уж в ее собственной несостоятельности в роли городского блюстителя порядка, которую она только что с блеском продемонстрировала. Мне стало даже немного жалко ее — десять месяцев, глотая обиду, покорно лизать задницу сержанту Мерфи — и в награду за свое усердие видеть, что даже сопливые мальчишки-шестиклассники плевать на тебя хотели.

— Можешь мне поверить, я землю носом рыла, стараясь отыскать хоть что-нибудь, что позволит мне упрятать этого типа за решетку. За что угодно. Но нет — парень слишком умен, чтобы оставить против себя улики. Впрочем, я с самого начала это знала. Да и не только я — все знали.

— И все-таки ты согласилась прийти на свадьбу? — спросила я, отыскав у себя в кармане сломанную сигарету и пытаясь прикурить то, что от нее осталось. — Ну как, лейтенант Коломбо, я угадала?

— Приглашение пришло сегодня. Не представляю, под каким предлогом можно было бы… — Брона бросила на меня умоляющий взгляд. — Тебя тоже небось пригласили?

— Только что. Причем лично.

Брона наконец убрала руку, и я увидела у нее на коленях тонкую пластиковую папку.

— Девушку звали Лаура Хилльярд, она родом из Англии, из какого-то местечка под названием Стоук-он-Трент. Та самая, которую нашли убитой в Кенмаре в прошлом месяце. — Брона уставилась на двух мужчин в прорезиненных плащах — балансируя на скользкой палубе, они вывалили сеть, и серебристый поток еще трепещущей рыбы хлынул на доски. — Убийца не оставил следов. Точно так же, как и в случае с Сарой Мак-Доннел… и с миссис Холланд из Дримлига — говорю сразу, потому как знаю, что ты все равно спросишь. Понимаешь, что я имею в виду? Ни единой зацепки — ни потожировых выделений, ни спермы, ни даже капельки крови — ничего! Выходит, этот тип либо постоянно в перчатках и всякий раз пользуется презервативом, либо… либо жертвы даже не думали сопротивляться.

Я смотрела на умирающую рыбу — и мне вдруг почему-то вспомнилось выражение глаз тех двух девчушек, которым Джим накануне помог отнести покупки к машине. Обе дурочки смотрели на него с собачьей преданностью в глазах. Таким хоть из пушки над ухом пали — все равно ничего не услышат.

— А что, ты знаешь кого-то в городе, кто бы пытался сопротивляться? — хмыкнула я.

Она вытащила из папки еще один листок.

— До сегодняшнего дня — нет. Но на одной из чашек в доме миссис Холланд обнаружены следы слюны. Нашли их только сейчас — сразу, при осмотре места преступления почему-то не заметили. Не соответствует никому из тех, кого мы знаем, но она принадлежит мужчине, в этом можно не сомневаться. Судмедэксперты говорят, что жертва имела половое сношение перед тем, как ей проломили голову, но секс был защищенным. Никаких следов спермы, естественно.

— Да, негусто.

— Уговори Ифе подписать официальное заявление. Как только оно будет у меня в руках, я тут же надену на эту тварь наручники, а когда проведем соответствующие анализы, мы сможем сравнить их…

— Ты же знаешь, она не станет ничего писать, — перебила я. — С того самого дня я только и делаю, что уговариваю ее пойти к тебе. А она вместо этого идет в лес и стоит там часами — слушает, как шумят деревья над головой.

— Может, если мы возьмем образцы у нее…

— Боюсь, поздновато спохватились, сержант, — криво усмехнулась я. — Она уже раз двадцать после этого приняла душ.

Брона, сунув лист в пластиковую папку, убрала ее под водительское сиденье. Какое-то время мы просто сидели, молча слушая, как за окном шлепает хвостами по доскам засыпающая рыба. Мне вдруг вспомнилось, как когда-то, много лет назад, мы с Броной выкурили свою первую сигарету — это было в нескольких метрах от того места, где мы сидели сейчас. Когда я повернулась к ней, она плакала.

— Ну-ну, тише, Брона, — всполошилась я, чувствуя себя последней дрянью, потому что не знала, что делать и что сказать, чтобы успокоить ее. — Все будет хорошо, вот увидишь.

Шмыгнув носом, она вытерла его рукавом форменной рубашки и бросила на меня взгляд, ясно говоривший: она прекрасно знает, что я мечтаю сделать.

— Ты-то сама в это веришь? — буркнула она. — Вот то-то…

— Пожалуйста, еще один «Мерфи»,[27] Джонно.

Кроткий голос принадлежал мне. Я бы в жизни не догадалась об этом, если бы не почувствовала, как шевелятся мои губы, когда я произнесла эти слова. Двигались только губы — сама я как будто застыла. Понимаешь, в этот момент я играла роль таинственной Распутницы, Красы и Гордости Нашего Города, легенду о которой передавали из уст в уста все местные сплетники. Особенно их занимала та ее часть, где говорилось, что я до сих пор не подпустила к себе ни одного мужчину. Что ж, если разрушить раз и навсегда сложившийся имидж уже не в моих силах, надо по крайней мере извлечь из него хоть какую-то пользу, решила я. Убедившись, что Брона наконец перестала лить слезы, я отправилась домой, отыскала самую короткую черную юбку из всех имеющихся в моем распоряжении, после чего укоротила ее еще на пару дюймов. Потом, отыскав среди оставленных Эвви пожитков что-то дорогущее и наверняка французское, попшикала себе на шею и, встав перед зеркалом, принялась репетировать роль сексуально озабоченной стервы, уделяя особенное внимание взгляду — ведь именно он должен был стать тем крючком, на который я намеревалась подцепить Джима Шустрика.

Была среда — иначе говоря, именно тот день, когда в баре Мак-Сорли был аншлаг, потому что любителей промочить горло и послушать очередную сказку, которую по средам рассказывал Джим, было хоть отбавляй. И все они мгновенно лишались последних мозгов, стоило ему только открыть рот.

Стало быть, это был мой последний шанс привести в исполнение свой план — пока чертова свадьба не спутала все карты.

Джонно, благослови Боже его фальшивую челюсть, встал за стойку бара еще до того, как я родилась. Подмигнув, он прошелся вдоль нее своей неподражаемой походочкой бывалого боцмана, привыкшего ступать по качающейся палубе, и молча поставил передо мной кружку. Милый, старый Джонно! Бросив взгляд на мою размалеванную физиономию, он уже открыл было рот, собираясь спросить, какого черта я веду себя подобным образом, но потом благоразумно передумал. До сих пор благодарна ему за то, что тогда у него хватило ума промолчать. Потому что один вопрос мог бы все испортить. Видишь ли, волк очень не любит, когда добыча, вместо того чтобы убегать, сама начинает охоту, только теперь уже за ним: стоит ему что-то заподозрить — пиши пропало.

Поэтому, усевшись в кабинке, которая давно уже по молчаливому согласию была закреплена за мной и сестрами, я не спеша потягивала свое пиво. Битый час я сидела со скучающим видом домохозяйки, которой все до смерти надоело, пока не почувствовала у себя на спине взгляд, от которого по всему моему телу разбежались мурашки. Поежившись, я сунула в рот еще одну «Мальборо», предварительно отломав фильтр, чтобы дело пошло быстрее. Я бы еще долго тряслась, кожей чувствуя присутствие Джима, как вдруг он чуть ли не хлопнулся мне на колени.

— Пить в одиночку вредно — чувство юмора пропадет. Во всяком случае, так утверждал мой папаша, — наставительно проговорил он.

— Неужели? — пробормотала я, упорно не отрывая взгляда от желтоватых бумажных обоев. — Умный, видно, был человек.

— А еще он говорил…

— Послушай, по-моему, я не вешала на кабинке объявление «Заходите поболтать все кому не лень»?! — рявкнула я, слегка повернув голову и напомнив себе о том, чтобы ни в коем случае не переборщить. Джим за версту почует плохую игру — в конце концов, он ведь сам актер. Однако кое-какие козыри в рукаве у меня были. В конце концов, я играю с мужчинами в эти игры, сколько помню себя. И — скажу не хвалясь — ни один еще не сорвался с крючка.

— Да уж, это точно. Я бы наверняка заметил, — усмехнулся он. И с глубокомысленным видом кивнул.

— Тогда, выходит, мы друг друга поняли, — буркнула я, снова предоставив ему возможность любоваться моим затылком.

Комната между тем наполнилась людьми. Однако я прекрасно знала, что все сейчас вытягивают уши, чтобы не пропустить, что ответит на это их драгоценный seanchai. До того дня, как ему вздумалось осчастливить своим присутствием наш город, ни один человек не мог похвастаться, что видел, какого цвета у меня трусики. Кроме того, добрую половину из тех, кто сейчас таращился на нас, я сразу послала далеко и надолго — даже теперь, занимаясь любовью со своими женами, бедняги истекали слюной, вспоминая меня… хоть и ненавидели при этом до дрожи в коленках.

— А я, кажется, догадываюсь, почему ты злишься, — медовым голосом начал Джим. Ну просто не человек, а крем с торта, честное слово! Даже мне стоило немалых трудов удержаться, чтобы не замурлыкать от удовольствия.

Я с притворным равнодушием обвела взглядом комнату.

— Да ты, никак, в одиночестве? Глазам своим не верю — как это мамочка отпустила тебя одного?! Наверное, строго-настрого велела вернуться к ужину, угадала?

Даже у деревянного якоря на стене от такой наглости, по-моему, захватило дух. В наступившей тишине слышно было, как слабо звякнуло стекло, и вновь стало тихо — а я, глубоко затянувшись, выпустила кольцо синеватого дыма и демонстративно пошевелила пальцами на ногах, ногти на которых покрасила в омерзительно-зеленый цвет. Голыми руками меня не возьмешь, было написано у меня на лице. А первый раунд я уже выиграла.

— Ну, на меня тебе не стоит злиться, — примирительно прожурчал Джим голосом Оби Ван Кеноби, пустив в ход самое мощное оружие из всего своего арсенала. — Догадываюсь, что тебе понаговорила твоя сестра, но, уверяю тебя, я не имею к этому никако…

— Для чего тогда тебе вообще говорить со мной? — перебила я, тяжелым взглядом уставившись ему в переносицу.

Если бы взгляд мог убивать, этот подонок пал бы сейчас мертвым на месте.

— Ифе и я… ну да, я с ней переспал, это верно. Что было, то было, — вскинув руки, словно давая понять, что сдается, уповая лишь на мое милосердие, воскликнул Джим. — Не могу сказать, что я этим горжусь. Просто… ну, так уж случилось. Но, Бог свидетель, когда я ушел от нее, с ней все было в порядке. Не сойти мне живым с этого места, если я вру. Честное слово, Рошин, она еще махала мне вслед, когда я отъехал от дома.

Мне вдруг вспомнилось покрытое кровоподтеками лицо Ифе и ее мертвый взгляд… Пальцы мои так стиснули стакан, что я только каким-то чудом не раздавила его. Перед глазами у меня все поплыло — я с трудом удержалась, чтобы не швырнуть стакан ему в голову. Но вместо этого набрала полную грудь воздуха и сделала большие глаза.

— Я… Слушай, моя сестрица с кем только не спит, — пробормотала я. — Кое-кто из этих парней еще грязнее тебя. Но, вообще-то, это не мое дело, даже если…

И тут он протянул руку и дотронулся до меня.

Святители небесные, спасите… Он положил руку мне на колено и слегка погладил его, словно я была одной из тех глупышек, которую он уже наметил себе в жертву — только пока еще не догадывалась об этом. Господи, неужели все так просто, — обомлела я. Через минуту Джим убрал руку так же незаметно, как и положил. Неужели никто, кроме меня, не замечает, что все это — всего лишь игра, фальшь, обман чистой воды? Почему никто, кроме меня, не видит зверя, который прячется в его душе… не понимает, что он попросту морочит всем голову? У меня вдруг мелькнуло в голове, что, похоже, ни одна живая душа, кроме Стража Ворот, даже не подозревает, что представляет собой Джим.

— Твоя тетка и так устроила мне изрядную головомойку, когда узнала обо всех моих прошлых похождениях, — продолжал он с видом провинившегося школьника, пойманного за руку, когда он стащил несколько медяков из кружки для церковных пожертвований, чтобы купить себе шоколадку. — Видит Бог, я это заслужил. Но сплетни, которые распускают за моей спиной… вот что огорчает меня сильнее всего. Будь добра, передай своей сестре, что мне страшно жаль. Надеюсь, она простит меня…

— Простит? За что? — Теперь я уже больше не играла. — За что ей простить тебя? Ведь ты только что сказал, что не виноват?

— Послушай, может, она просто выдумала всю эту историю? Ну, пожалела о том, что произошло, разозлилась — вот и наговорила черт-те чего? Она ведь была уверена, что вы с Фионой ринетесь защищать ее.

— Это ты верно сказал, — сунув руку в сумочку, я нащупала рукоятку ножа. Потом закрыла глаза, мысленно представив себе его окровавленное тело, распростертое передо мной на столе…

Брови Джима сошлись на переносице, полные, невероятно чувственные губы изогнулись — на лице его сейчас было написано неподдельное страдание.

— Ну, вот я и подумал, что, может быть… может, мы с тобой могли бы встретиться… Ну, я имею в виду, до свадьбы — ты и я. Поговорили бы по душам, спокойно бы обсудили все, что произошло между мной и Ифе… Я хочу сказать, мы ведь теперь будем вроде как одна семья и все такое… Понимаешь, мне очень не хочется, чтобы кто-то страдал.

Я едва не расхохоталась ему в лицо — только в самый последний момент прикусила губу и сдержалась. А ты чертовски умен, ублюдок, думала я, наморщив лоб и делая вид, что задумалась над его предложением. При этом успела заметить, как его взгляд, остановившись на моей груди, задержался там чуточку дольше, чем полагается будущему «родственнику». Значит, только ты и я, да? Вдвоем. Интересно, чем закончится это «свидание»? Вариантов два: ободранные костяшки пальцев (у меня), либо… либо проломленный череп. Но скорее всего, и то и другое.

Вскинув глаза на Джима, я передернула плечами, сжала ладони коленями, чтобы ложбинка между грудей обозначилась заметнее, и капризно надула губы. В «яблочко»! Пока я смущенно мямлила что-то насчет того, что буду только счастлива взять на себя роль посредника и попробую уговорить сестру по-родственному забыть обиды и протянуть руку дружбы насильнику, мерзавец не сводил глаз с моей груди.

— А с чего это ты вдруг выбрал меня? — поспешно спросила я, напомнив себе, что, если сдамся слишком уж быстро, он наверняка заподозрит неладное. В этот момент я перехватила взгляд Джонно, ясно говоривший: «Если он вздумает распустить руки, только мигни мне, хорошо?» Несмотря на то, что все в городе были готовы носить Джима на руках, Джонно убил бы его собственными руками, скажи я только слово. Но эту честь я не уступлю никому.

— Ну, ты ведь, наверное, уже в курсе, что какое-то время я встречался с Фионой, — со смущенной улыбкой объяснил Джим, словно извиняясь, что успел уже переспать со всеми представительницами семейства Уэлш, кроме одной. — Так она до сих пор не разговаривает со мной. Боюсь, у нее на меня зуб. Но ты и я — между нами ведь ничего не было, верно? Никаких обид? Так почему бы нам не встретиться? Как насчет завтрашнего вечера? Устроим пикник на природе — покажешь мне какое-нибудь уютное местечко, где я еще не бывал, а я прихвачу бутылочку винца. Ну как, идет?

Знаешь, я до сих пор не знаю, что это было и как это назвать… безрассудная смелость, нахальство или отчаянно дерзкий план, способный прийти в голову только гениальному мистификатору. Попытаться убедить родную сестру той, которую ты на днях зверски изнасиловал, в своей невиновности, назначив ей свидание… нет, скорее всего, это и то, и другое, и третье — все вместе, да еще с вишенкой наверху, чтобы подсластить пилюлю. Ответ на это мог быть только один. Собравшись с силами, я даже попыталась улыбнуться ему, пока выбиралась из-за стола.

— Знаешь пляж, который рядом с Эйрисом? — спросила я, прекрасно помня, что Джим был там всего неделю назад — устроил нечто вроде соревнования по рыбной ловле, на которое слетелась ребятня из местной школы. У мальчишек появился новый герой для подражания — с того самого дня они не могли говорить ни о чем другом, только и делали, что обменивались впечатлениями.

— Да… Думаю, что найду… — Теперь, когда он убедился в моем согласии, на лице его выразилось нечто вроде облегчения. Господи, ну и актер, с невольным восхищением подумала я. Любая домохозяйка на моем месте уже давно пала бы к его ногам.

— Тогда в половине первого возле старого каменного причала, — предложила я. Схватив свою кружку, я выпила то, что в ней еще оставалось, одним глотком. Надеюсь, Джим не заметил, как тряслись мои руки, когда я поставила ее на стол… Хотя, даже если и заметил, что с того? Наверняка этот самовлюбленный ублюдок отнес это на счет своей неотразимости. — Кстати, я предпочитаю совиньон. Белое. И охлажденное.

Повернувшись, я выскочила из паба, даже не потрудившись дождаться, что он ответит. Впрочем, особой нужды в этом не было. Он придет — с бутылкой холодного белого вина в руке и парой перчаток в заднем кармане — на тот случай, если дело примет крутой оборот. Да, он будет там — и я увижу его… увижу так же ясно, как багрово-синий кровоподтек, оставленный им на бедре Ифе.

Я тоже приду.

Как странно думать об этом сейчас. Кажется, это был последний раз, когда я притрагивалась к спиртному. С тех пор я забыла вкус пива.

Я мчалась вверх по холму, крутя педали и распугивая ни в чем не повинных туристов — я была в таком состоянии, что даже не заметила, что еду по встречной полосе. Шорох волн, бившихся о скалы внизу, эхом отдавался в ушах. Подняв голову, я вдруг увидела розоватый отблеск заходящего солнца, на мгновение прорезавший сгустившуюся темноту.

— Скоро, — пообещала я себе. И еще сильнее налегла на педали.

Почему мне так трудно рассказать тебе о том, что случилось потом, спрашиваю я себя. Я не чувствую ни малейшего стыда за то, что мы сделали, ни презрения к самой себе. Нет, если честно, когда вспоминаю об этом, я испытываю скорее разочарование. Потому что придуманный мною план был так хорош. Я обдумывала его всю ночь — поворачивала то так, то этак, проверяя, не допустила ли промашку. Лежа рядом с сестрой, сжимая ее руку, слушая ее дыхание, я улыбалась в темноту… Передо мной стояло лицо Джима, я представляла, как он тоже улыбнется мне — в последний раз.

Но ведь редко когда все идет по плану, верно?

На следующий день я собралась быстро — за какие-нибудь двадцать минут. Первое, что увидела, спускаясь по извилистой тропинке к пляжу, был тот чертов красный мотоцикл, красовавшийся возле самого причала. Выругавшись сквозь зубы, я притормозила, и «мерседес» Ифе, который я взяла, забуксовал на мокром песке. Я проклинала себя за то, что заранее не подумала об этом… Ну естественно, какая же дура я была, что не сообразила, что Джим прикатит на мотоцикле. О том, чтобы напасть на него из засады, теперь не было и речи. К тому же этого ублюдка и след простыл. Стоял только его мотоцикл, а возле него толпились и с возмущенным видом переругивались о чем-то цапли. Словом, все было так, будто обидчик моей сестры уже мертв… или навсегда скрылся в придуманном им самим сказочном лесу. Парочка деревьев, спустившихся к самой воде, раскачивалась на ветру, но если они и хотели предупредить меня о чем-то, то голоса их звучали не настолько громко, чтобы я смогла расслышать. Мне так хотелось, чтобы Джим умер и лежал в могиле, что я почти поверила в то, что Господь Бог улыбнулся мне, восстановив наконец справедливость.

— Боюсь, это шабли. Не удалось достать ничего другого, — проговорил голос за моей спиной.

Ради такого случая Джим принарядился в один из льняных пиджаков, доставшихся ему в наследство от Гарольда, и рубашку с открытым воротом — точь-в-точь романтический герой из какого-нибудь пошлого любовного романа, явившийся к возлюбленной на свидание. Он сидел поджав под себя ноги, среди высокой травы — словно новоявленный Будда, промелькнуло у меня в голове. Еще в машине я почувствовала аромат жаренных с ломтиками манго цыплят… и возненавидела этого мерзавца еще больше — за то, что он так вкусно готовит. Он не только привез с собой большую корзину для пикника и заранее расстелил на земле одеяло, которое раньше принадлежало моей матери, но и позаботился прихватить самые лучшие хрустальные бокалы, которые тетушка Мойра жалела ставить на стол — уж слишком легко они бились. Держа в руках бутылку холодного белого вина, он с улыбкой протягивал ее мне.

— А очень старался? — буркнула я и не спеша направилась к нему, сделав равнодушное выражение лица и позволив себе лишь легкий намек на улыбку. Так сказать, небольшой аванс… пальмовую ветвь — залог будущего прощения. Юбка моя была еще короче, чем та, в которой он видел меня прошлым вечером, а об остальном позаботился ветер. Пока я усаживалась, Джим старался не смотреть мне в лицо.

— О, да будет тебе! — бросил он, тряхнул головой и сделал глоток из бутылки. — Оставь человека в покое.

Порывшись в корзине, я вытащила цыплячье крылышко и поднесла его к губам. А потом что-то произошло. Я смотрела на поджаристую кожицу и знала, что не смогу его съесть, — хоть режьте меня, не смогу!

— Ифе, — пробормотала я, отщипнув крохотный кусок. — Ну и каков твой план? Она вот уже неделю не выходит из дома…

— Может, мне с ней поговорить?

— О, классная мысль… Было бы здорово! Особенно если бы ты явился к ней, прихватив бутылочку белого… хотя… Не знаю… — Во рту у меня пересохло, но будь я проклята, если стану пить его чертово вино, да еще из того же бокала, к которому прикасались его губы. — Знаешь… а давай я поговорю с отцом Мэллоем, хочешь? Может, он разрешит вам встретиться в церкви?

Лицо Джима просияло. Можно было подумать, я уже расстегивала «молнию» у него на штанах!

— Ты действительно считаешь, что это…

— Успокойся, Билли Шекспир, я сказала «может быть», так что притормози. Рассчитываешь, что я возьмусь творить ради тебя чудеса до того, как ты поведешь мою ненаглядную тетушку к алтарю? Размечтался! Кстати, свадьба через два дня… Или ты забыл? — Незаметно оглядевшись, я не увидела никого, кроме двух белок. А им уж точно не было до нас никакого дела.

Он улыбнулся — только на меня его улыбки уже больше не действовали.

— Не любишь ее, верно? Ну, Мойру, я имею в виду.

— Она — моя семья.

— Ну, положим, Мэнсоны[28] тоже называли себя семьей. Скажи мне правду.

Поверх бокала на меня смотрели его глаза… Он сверлил меня темным загадочным взглядом, от которого становилось не по себе. Вот подонок… В своем цинизме он дошел до того, что решил сразу поставить все точки над «i». Но это не входило в мои планы.

— Мы с сестрами всегда заботились друг о друге. Доволен?

— Знаешь, кое-что в вас меня всегда удивляло, — продолжал Джим, слегка поубавив очарования в голосе. — Еще с того дня, когда я встретил вас троих у Мак-Сорли. И это постоянно крутится у меня в голове… До сих пор не дает покоя — как камушек в ботинке, который трет ногу.

— Ну и о чем речь? Спроси. — Голос мой звучал ровно, однако это давалось мне с некоторым трудом. Притворившись, что отбрасываю волосы за спину, я украдкой кинула взгляд на свой «мерс». Откуда-то издалека, из-за деревьев, слышался звук работающего двигателя. Похоже, приближалась машина. По какой-то неведомой причине мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы она не уезжала, однако звук стал удаляться и вскоре пропал. Даже чайки внезапно куда-то исчезли.

— А ты умнее своих сестер, — тряхнув головой, объявил Джим. — Намного умнее, верно? Ты никогда не допустишь того, что сделает тебя уязвимой… даже если вольешь в себя десять пинт подряд. — Допив то, что еще оставалось в бокале, Джим со вкусом причмокнул. — И все-таки ты пришла, моя очаровательная лесбиянка, и важничаешь тут передо мной и задираешь нос, словно актриска из плохого порно. Так вот, я спрашиваю тебя: почему ты ждала так долго? У тебя ведь нож в сумке, верно? Так почему ты не воткнула его в меня еще вчера вечером?

Я оцепенела. Нужно было что-то делать, а я сидела и, словно впавшая в маразм бабулька, тупо разглядывала сложенные на коленях руки.

— Что он сделает — убьет ее или займется с ней любовью? — спросила я, но так тихо, что мои слова заглушил шум волн.

— Это ты о чем? — поинтересовался он, снова наполнив вином бокал — точь-в-точь сельский сквайр, пригласивший прогуляться подружку.

— Это мой вопрос. Что он сделает — убьет ее или займется с ней любовью? Разве не этот выбор предстояло сделать принцу Оуэну? И разве не это приходится решать тебе самому всякий раз, когда ты выбираешь себе очередной цветочек? Разве не так в свое время было с Сарой? Слишком быстро, по-твоему, расцвела эта розочка, я угадала? Или она в чем-то провинилась? Может, заглянула под маску, прикрывающую твое лицо, и увидела под ней волчью пасть?

Отставив в сторону бокал, Джим зааплодировал. Судя по выражению лица, он был в полном восторге.

— Знаешь, жаль, что мы с тобой не встретились много лет назад. Ты запросто могла бы занять место Томо — с такой помощницей, как ты, мы бы обчистили вдвое больше домов. Девочки — мне, мальчики — тебе, добычу — пополам, здорово, верно? Ах, ну да что об этом… — Джим встал, смахнув с брюк прилипшие травинки. — Итак… Пора разобраться с этим. И поскорее — до того, как моя невеста вообразит, что я опять развлекаюсь с какой-нибудь шлюшкой, верно?

— Не поняла… — пробормотала я, глядя, как он подходит ко мне.

Повернув голову к зеленому «мерсу», Джим вдруг завопил, да так пронзительно, что я подскочила на месте. Мне и в голову не приходило, что он способен издавать подобные звуки.

— Эй, Фиона! Можешь выходить! Чего тянуть-то, верно?

Вначале я не заметила никакого движения. Потом дверца машины медленно распахнулась и из нее выбралась Фиона, держа в руках что-то увесистое. Она направилась к нам с видом солдата, понимающего, что идет на смерть — с высоко поднятой головой.

— Отойди от нее! — скомандовала она. — А ну… живо!

— Господи… Ну почему в этом паршивом городишке все разговаривают в точности как киношные копы?! Вы что — с Броны берете пример? Положи эту штуку, слышишь? Иначе я заставлю вас обеих плевать кровью дольше, чем это входит в мои планы.

Вот в этом-то и состоял мой план… Теперь понимаешь?

Здорово, правда? Я забрасываю удочку и подцепляю мерзавца на крючок, потом неожиданно появляется Фиона, и мы вместе с ней вышибаем из него мозги. Теперь ты понимаешь, почему мне так не хотелось рассказывать тебе об этом? Господи, знал бы ты, как противно притворяться одной из этих дурочек, которые млеют от Джима! Впрочем, готовиться принять смерть, как ее в свое время приняли они, еще противнее. Джим снова сунул руку в корзинку для пикников… Только теперь я знала, что он полез туда не за цыплячьей ножкой.

Что случилось затем, могло быть либо волшебством, вроде тех, о которых рассказывалось в легендах Джима, либо еще одним доказательством того, что любовь сильнее страха.

Буммм!

Оглушительный грохот заставил всех нас подпрыгнуть на месте. Словно сговорившись, мы обернулись в ту сторону, откуда он прозвучал.

Моя сестра-близняшка, великолепная в своей куртке армейского покроя, сплошь разрисованной мотыльками, стояла, направив Джиму в голову старый отцовский карабин. Вытряхнув пустую гильзу, она на ходу загнала в него новый патрон. Глядя на нее, я растерянно хлопала глазами — ни разу в жизни до этого мне не доводилось видеть у сестры такой взгляд. Такое впечатление, что она надышалась чистого кислорода — щеки у нее полыхали огнем. Но руки, в которых Ифе сжимала карабин, не дрожали. Не дойдя до Джима нескольких футов, она остановилась, по-прежнему держа его на прицеле.

— Пикник окончен, — ледяным тоном объявила Ифе. — Да и вообще… похолодало.

У Джима был такой вид, словно, его оглушили чем-то тяжелым. Шок от того, что видит перед собой девушку, которую он бросил окровавленную валяться без сознания на полу, был слишком силен — все его хваленое очарование мигом полиняло. Потому что то, что он видел перед собой, было невозможно… немыслимо! Впрочем, мы с Фионой были ошеломлены ничуть не меньше его. Видишь ли, участие Ифе в моем плане не было предусмотрено. И тем не менее она была тут… примчалась к нам на выручку — точно кавалерийский отряд, посланный на подмогу двум индейским скво, которые угодили в переделку и по своей глупости вот-вот лишатся головы. Ей-богу, еще лучше, чем в одной из тех историй, что рассказывал Джим! Помощь, которая приходит в последнюю минуту… просто как в кино! Герой мужественно улыбается, а злодей рыдает. Если не считать того, что наш «злодей» и не думал рыдать.

— Ну ты даешь, Ифе! — пробормотала я, стараясь проглотить вставший в горле комок.

Впрочем, надо отдать должное нашему seanchai — он довольно быстро оправился от удивления и принялся умасливать Ифе.

— Кто-нибудь наверняка услышит выстрел, — с ледяным спокойствием гробовщика заявил Джим. — А если даже и не услышит, думаешь, кто-то усомнится, кто меня убил? Между прочим, я столько порассказал о вас в городе… На две итальянские оперы хватит, да еще останется.

— Пристрели эту мразь! — прошипела Фиона. По лицу ее текли слезы — зная свою сестрицу, могу сказать, что плакала она исключительно от унижения и бессильной злости… что вынуждена просто стоять и ждать — вместо того чтобы действовать. А может, возненавидела себя — ведь она тоже любила его, хоть и недолго.

— Погоди-ка. Давай посмотрим, что он еще с собой притащил, — вмешалась я, обнаружив вдруг, что снова в состоянии двигаться, и принялась копаться в корзинке для пикника. Внутри оказался молоток-гвоздодер, ручка которого была предусмотрительно обмотана скотчем. Последнее, что видел перед смертью бедняга Томо, подумала я. Да разве он один? А все эти девушки, о которых я уже говорила? Я взмахнула инструментом. — Вместе с цыплятами вылупился, да? — спросила я, глядя Джиму в глаза.

— Ремонтом следует заниматься дома, — перебила Ифе. Махнув рукой, она дала понять этому ублюдку, чтобы двигался к лесу. — Лучше бы вместо этой штуки прихватил с собой столовое серебро.

— Тебе случалось уже кого-то убивать? — поинтересовался Джим, кивнув на карабин в ее руках. — Чертовски неприятная штука, между прочим.

— Не трать зря времени. Шагай давай, — бросила Ифе в ответ.

Дойдя до опушки леса, Джим остановился и, повернувшись к нам, привалился к ближайшему дереву. Я заскрежетала зубами — вылитый фавн… А тут еще солнечные лучи, пробившиеся сквозь зеленый купол листвы, позолотили его смуглую кожу… В общем, куда до него фавну! Держу пари, мерзавец отлично это знал.

— Могу поспорить на что угодно, вы все трое умираете от любопытства, — лениво проговорил он. — Угадал? Небось хотите узнать, почему умерли все эти женщины? И ты ни за что не спустишь курок, пока не услышишь ответ, верно?

— Нет, — отрезала Ифе.

Я предпочла промолчать. К этому времени со мной стало происходить что-то странное — кое-какие запоздалые мысли, просочившись в мой мозг сквозь дыру в сердце, которую, как мне казалось, я заранее наглухо законопатила ненавистью, скреблись, отчаянно напоминая о себе.

— Но тогда Рошин не получит ответа на вопрос, который не дает ей покоя, — объяснил Джим, невозмутимо ковыряя пальцем кору. — Так, моя маленькая розочка?

— Заткнись! — Стиснув в руке нож, я двинулась к нему.

— О чем это он, а, Рошин? — Ифе словно забыла о карабине, который держала в руках. Сейчас она разглядывала его с легким сомнением в глазах.

— Ничего, — буркнула я. Стыд опалил мне щеки огнем. Стиснув зубы, я взмахнула ножом. — Стреляй — и покончим с этим. Или я…

— Подожди, — внезапно севшим голосом перебила Фиона. Странно — сестра задыхалась, как после долгого бега. Но ведь она просто стояла рядом с нами, недоумевала я. Она поднесла руки к губам, и я вдруг увидела, что они дрожат.

А Джим — ты не поверишь! — продолжал улыбаться. Весело скалился, сверкая зубами, словно участвовал в каком-то розыгрыше. О да, надо отдать ему должное… В этом ему не было равных — превратить игру со смертью в цирк уметь надо.

— Что значит «подожди»? — спросила Ифе, расставив ноги. На ней опять были эти солдатские ботинки в стиле коммандос идиотского розового цвета. Прежний яркий румянец на щеках вдруг исчез, лицо стало пепельно-серым. Она снова вскинула карабин — теперь дула смотрели на безупречную прическу Джима. — Может, кто-нибудь соизволит мне объяснить…

— Я просто хотела сначала кое о чем его спросить, — объяснила Фиона, виновато глядя на нас. Вид у нее был такой, словно ее застукали, когда она воровала в супермаркете продукты, чтобы накормить пятерых голодных крошек.

— На самом деле тебе плевать на Сару, — опустившись на землю, Джим прислонился спиной к дереву и, судя по всему, чувствовал себя как дома. — Верно, дорогуша? И на Лауру Хилльярд, и на Джули Холланд… Впрочем, точно так же, как и на всех остальных, которым не посчастливилось, потому что они стояли у меня на дороге. Так ты действительно хочешь знать, что случилось с ними? Ну, скажи же что-нибудь! — Фиона на мгновение отвернулась, и Джим невозмутимо продолжал… словно остро отточенным скальпелем проводя невидимую черту, отделяющую нас друг от друга. — Да нет… это вряд ли. Тебе интересно узнать другое… О нас с тобой, угадал? Почему я ушел. Почему подцепил малютку Келли… а потом и твою тетушку — вместо тебя. Ну, угадал?

Клик-клик!

Клацнул затвор старого отцовского карабина — вскинув его к плечу, Ифе ясно дала всем нам понять, что пришло время покончить с прелюдией и перейти, так сказать, к главному мероприятию.

— Что-то все чересчур разговорились.

— Ну, так как же? — услышала я свой собственный голос. — Что он сделает — убьет ее или займется с ней любовью? — спросила я человека, которого еще вчера вечером поклялась убить собственными руками. — Или это вообще неважно?

Тут даже Ифе опешила — вытаращив на меня глаза, молчала, не зная, что сказать. Палец ее замер на спусковом крючке.

— Ну, этот бы убил. Можешь поверить мне на слово.

Джим, сложив на груди руки, словно шаман, задумчиво склонил голову набок — можно было поклясться, он тщательно взвешивает в уме какую-то чрезвычайно мудрую мысль, которую кто-то только что прошептал ему на ухо. Краем глаза я вдруг заметила какое-то движение в конце пляжа… Мужчина, выгуливавший двух немецких овчарок, направлялся в нашу сторону. Мне показалось, что выстрела карабина он не слышал. Одна из овчарок, черная, бросилась в воду за палкой. Тик-так, промелькнуло у меня в голове. А время-то уходит…

— Десять минут, — сказал Джим, не сводя глаз с дула двустволки. — Послушайте… Я знаю, что сегодня умру. Может, я и вправду заслуживаю смерти. Но позвольте мне прожить еще десять минут — всего десять минут просидеть здесь, под деревом. И тогда я расскажу вам, чем закончилась эта история. История принца Оуэна и… моя собственная.

Время от времени ветерок доносил до нас лай собак. Пока Ифе обдумывала его просьбу, мне вдруг показалось, что в ушах у меня звучит вой жаждущего крови волка. Фиона, покосившись на нас, молча кивнула.

— Пять минут, не больше, — не опуская карабин, буркнула Ифе. — Время пошло.

— Крутая мне сегодня попалась аудитория, — пробормотал seanchai, покосившись в сторону холма, склон которого отделял нас от города. — Что ж, по крайней мере, честно. Ну а теперь попытайтесь представить себе Замок Волка, да-да, прямо тут… представьте себе, как полощутся на ветру боевые штандарты. Время близится к вечеру — и вы стоите в том месте, откуда можно заглянуть в главную башню замка. — Речь его стала напевной. — И представьте себе волка, стоящего в двух шагах от прекрасной женщины — а она даже не думает защищаться. Это принц Оуэн, которому предстоит сделать нелегкий выбор — навсегда остаться зверем, судьба которого рано или поздно пасть жертвой охотников, или снова стать человеком… но человеком, которым он, в сущности, так никогда и не был. До этого он стоял, склонив перед принцессой колено, но теперь выпрямился. И она может прочесть свою судьбу в его глазах.

XVIII

— Ты чувствуешь это, кузен? — спросила Эйслин, глядя, как стоявший перед ней человек, шатаясь, встает, и ноги у него подламываются, как у нищего.

Да, вы не ослышались — ноги… Тело волка менялось на глазах. Оуэн перенес вес на задние лапы — и вдруг почувствовал, как они распрямляются, вытягиваясь в длину. Потянувшись к принцессе, чтобы поцеловать ее в губы, он вдруг ощутил страшную боль, пронзившую все его существо. Серая волчья шкура с густым, толстым подшерстком, надежно защищавшая зверя от зимней стужи, вдруг сама собой точно стекла вниз, обнажив плоть, и каждый волосок, отделяясь от тела, заставлял его корчиться в нестерпимых мучениях. Итак, Бог все же покарал его за ту нечестивую жизнь, которую он вел, но Оуэн понимал, что главное наказание еще впереди. Память о том кровавом пути, которым он двигался к трону, вновь вернулась к нему, и Оуэн завыл: ему показалось — еще мгновение, и череп его не выдержит и треснет. Перед глазами все поплыло. А по ту сторону, успел еще подумать он, вероятно, пылая местью, ждут его брат Нед и их бедный отец. И страх, ужаснее которого он еще не знал, вдруг удушливой волной захлестнул Оуэна. Он боялся умереть. Но еще больше боялся жить. Однако помешать превращению было уже не в его власти — онемев от ужаса, он молча смотрел, как его облик меняется на глазах. Вдыхая аромат духов принцессы, он почувствовал, как его грудь содрогнулась и вдруг съежилась чуть ли не вдвое… как острые, точно кинжалы, клыки, к которым он успел привыкнуть, оглушительно лязгнув, сами собой втянулись в десны.

Всей своей тяжестью навалившись на кузину, он уцепился за изголовье кровати и одним мощным толчком ворвался в нее. Ощущение было такое, словно все мужчины, которых он в свое время убил, разом взревели, и рев этот эхом отдался у него в ушах, и жажда убийства, обуревавшая его, сколько он себя помнил, ударила ему в голову… Ему казалось, он сходит с ума — как будто чья-то исполинская рука, проникнув в его нутро, с кровью, с мясом выдирала все животное, что было в нем, навсегда отделяя человека от зверя.

— Я… я умираю… — прохрипел Оуэн, чувствуя, как бешено колотится его сердце.

Но принцесса Эйслин лишь улыбнулась, а затем ласково провела рукой по его гладкой щеке.

— Нет… умирает только одна часть тебя, — пробормотала она, поцеловав его в кончик вновь ставшего аристократическим носа. — Зверь должен умереть — чтобы человек мог жить. Именно об этом и предупреждали меня предсказатели. Но тебе придется дождаться рассвета. Останься со мной — мы вместе будем ждать, когда взойдет солнце. Только тогда твое превращение завершится. И мы будем править этим королевством вместе — как король и королева.

И Оуэн любил ее — любил, как мужчина, впервые оказавшийся в постели с женщиной. Он был робок и неловок, смущался, как мальчик. Волк еще не умер — он словно прятался, укрывшись где-то под кожей Оуэна, он рвался наружу, уговаривая его перегрызть нежное горло Эйслин. Но все было напрасно — ее теплое тело обволакивало его, и внутри у него вдруг тоже стало тепло и спокойно. Капля за каплей истекала ночь — а Оуэн все качался на ее волнах и знал, что они скоро отнесут его к берегу. Это было чувство, ничего похожего на которое он не испытывал никогда.

Человеческое существо, возможно, называло бы это удовлетворенностью, доверием… может быть, даже любовью.

Но для Оуэна, бывшего правителя неприступной крепости, построенной еще его отцом, истребителя волков, который в конце концов сам превратился в зверя, дикого обитателя лесов, все это казалось лишь игрой его воображения. Закрыв глаза, он вдруг почувствовал, что делал нечто подобное и раньше, и не с одной женщиной, а со многими — только почему-то никогда еще ни с одной из них не испытывал такого восхитительного ощущения близости. Все его раздражение, ужас, муки, которые он испытывал, вмиг улеглись. Движения Эйслин под ним становились все яростнее, все нетерпеливее — а потом она вдруг вонзила ногти ему в спину, вздрогнула, застонала и обмякла.

Сам Оуэн достиг пика наслаждения как раз в тот момент, когда верхушки деревьев в дальней части леса уже купались в первых, еще робких лучах утреннего солнца. Он держал Эйслин в объятиях и мысленно пытался представить себе волка, напружинившегося, припавшего к земле в нескольких дюймах от вожделенной добычи. На какое-то мгновение ему это удалось… Но картинка, мелькнув, стала бледнеть и погасла, когда над лесом взошло солнце. Оуэну вдруг вспомнилось, как он еще мальчиком играл с отцом. Вспомнились звуки труб… сласти, которыми его угощал отец.

А все, что осталось в его памяти о тех днях, когда он пребывал в облике зверя, — глаза старого волка, того самого, кто наложил на него заклятие.

«Это знают лишь судьба да Господь Бог», — пообещал он тогда, пригрозив Оуэну вечным проклятием.

Какая жалкая… какая нелепая угроза! Какая злая насмешка судьбы — побывав в чистилище в облике волка, он, слава богу, вновь благополучно стал человеком. Уже проваливаясь в сон, Оуэн прижался губами к шее принцессы Эйслин и блаженно закрыл глаза, чувствуя, как солнце греет ему лицо.

Оуэн открыл глаза, когда церковный колокол басовито гудел, призывая всех обитателей замка на утреннюю молитву.

Он проснулся мгновенно, словно чья-то рука рывком вырвала его из ночного кошмара. Оуэн чувствовал себя совершенно разбитым, точно много дней и ночей подряд его трепала жестокая лихорадка. Кровь у него в ушах гремела, точно боевой барабан в тот далекий день, когда на поле боя он впервые почувствовал себя мужчиной. Она омывала его тело, растекаясь по жилам, о которых люди и знать не знают. И она твердо и недвусмысленно подсказывала ему, что он должен сделать — несмотря на эту омерзительно гладкую розовую кожу, покрывавшую теперь все его тело. Кровь точно знала, кто он, и неважно, кем он сам себя называл — человеком или зверем.

Оуэн бросил взгляд на принцессу Эйслин, уютным клубочком свернувшуюся возле него, — руки ее, словно в поисках опоры, обвились вокруг его шеи, грива шелковистых волос разметалась по подушке. Потом поднял глаза — в открытое окно был виден лес, аромат только что распустившихся роз смешивался с острым, мускусным запахом оленя, скользившего между деревьями в поисках самки. Наступал брачный сезон. Мимо окна, трепеща крыльями, пронесся голубь. Мир просыпался. И сердце Оуэна вновь глухо и тяжело забилось — казалось, оно растет, распухая на глазах, чтобы вновь, помимо его желания, превратиться в сердце дикого зверя.

Молодая женщина возле него потянулась, почесала нос и медленно приоткрыла глаза.

— Доброе утро, кузен, — прошептала она, подставив ему шею для поцелуя.

Свой выбор я сделал много лет назад, подумал Оуэн, хорошо понимая, что старый волк наверняка не сказал ему всей правды. Потому что настоящая его мука — то, что было ниспослано ему в наказание, — только начиналась. «Все было предопределено — еще до того, как я поднял руку на родного брата… до того, как в моей крови впервые проснулась жажда убийства, толкнувшая меня душить беззащитных женщин, наслаждаться их криками, — размышлял Оуэн. — Даже в облике человека я навсегда останусь тем, кто я есть — зверем.

Хищником.

Волком, которого гонит вперед страх перед тем выбором, который я обречен сделать, — и избавиться от этого страха можно, только убив».

— Кузен? — окликнула Эйслин, почувствовав, что в вытянувшемся возле нее теле происходит какая-то перемена.

Принцу Оуэну казалось, что голова его вот-вот треснет и разлетится на куски. Потом он вдруг почувствовал, как череп будто стал раздуваться, быстро увеличиваясь в размерах. Боль, страшная, нестерпимая боль вновь нахлынула на него, когда из десен вдруг высунулись и на глазах стали расти острые желтоватые клыки. Он оскалился и заметил, как на руках его, плечах и груди со страшной быстротой пробивается серая шерсть. На один страшный краткий миг Оуэн заколебался — лежащая рядом женщина была так молода, так прекрасна.

Однако сомнения его длились недолго.

Быстрый рывок — и он стиснул клыками ее горло, и сжимал его до тех пор, пока не услышал слабый негромкий треск.

Часовые, несшие караул на крепостной стене замка, позже клялись и божились, что своими глазами видели огромного волка, — выскочив из окна башни, он спрыгнул на землю и через мгновение скрылся в лесу.

XIX

Джим, мурлыкая что-то себе под нос, разглядывал свои ногти. Потом обвел взглядом нас, жадно ловивших каждое его слово. Впрочем, история уже закончилась. Ухмыльнувшись, рассказчик похлопал себя по карманам в поисках сигарет. Но я успела заметить, что взгляд его то и дело возвращался к моему лицу. Рукоятка ножа, которую я сжимала в руках, стала скользкой от пота. Мужчина с собаками куда-то исчез. Я слышала тяжелое дыхание сестер.

— Ты забыл рассказать, как заканчивается твоя история, — беззвучно выдохнула Ифе. Двустволка, переломившись, болталась в ее руках, словно какой-то садовый инструмент.

— Что, решили подарить мне еще одну минутку? — поинтересовался наш «сказочник».

Вместо ответа Фиона только покрепче стиснула то тяжелое и уродливое нечто, которое держала в руках. Присмотревшись, я догадалась, что она прихватила с собой гвоздодер Джима.

— Ты должен объяснить мне еще кое-что, — мрачным тоном объявила она. Однако взгляд Фионы, то и дело перебегавший с моего лица на лицо Ифе, вряд ли мог кого-то напугать.

С губ Джима сорвался смешок. Этот звук до сих пор стоит в моих ушах. Так может хихикать дядюшка, которого вы терпеть не можете, нашептывая вам на ушко какие-то сальности, когда уверен, что ваши родители его не слышат, — надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду.

— Что ты тогда сказал тому шведу? — Голос Фионы звучал так, словно кто-то держал ее за горло.

Джим покачал головой.

— Включи воображение, Фиона. Что, по-твоему, могло заставить парня, который весит в два раза больше меня, поджать хвост? Чем такого можно напугать? Уж точно не сказочкой, — задрав голову вверх, Джим уставился в небо с таким видом, словно собирался запустить бумажного змея. — Сказал, что порежу его девчонку, а его заставлю смотреть, как я это делаю. Господи, неужели ты и впрямь такая наивная?

— Но все эти женщины… — настаивала Фиона. Она вдруг часто и прерывисто задышала, и я догадалась, что она с трудом удерживается, чтобы не заплакать, — почему ты их убивал? Они ведь не представляли для тебя никакой угрозы! Сара, она…

— …просто мешала мне, — перебил Джим. В голосе его звучали скука и раздражение. — Подслушала, как мы с Томо обсуждаем свои планы. А бедная миссис Холланд? Она проснулась, услышав, как Томо внизу копается в ее вещах, — пришлось от нее избавиться. А Келли, спросишь ты? Что ж… должен честно признать, что эта не замечала ничего — ну, кроме меня, конечно. Можно сказать, ей просто повезло. Такое уж у нее счастье. Поэтому если ты рассчитываешь, что я начну плакаться на свое несчастливое детство, то зря.

Взгляд Фионы, как будто обращенный в себя, мне очень не понравился, потому что лицо у нее вдруг стало… знаешь, будто сестра видела что-то… что-то такое, что рада была бы не видеть. Когда она, спохватившись, вновь посмотрела на Джима, ее глаза сказали нам больше, чем ей хотелось бы… Наконец Фиона решилась.

— Но… тогда почему ты не убил и меня? — спросила она. Конечно, я догадывалась, что на самом деле она хотела спросить о другом… почему он не любил ее так, как она заслуживает.

В улыбке Джима я не заметила ни сожаления, ни раскаяния.

— Зачем мне тебя убивать? — бросил он.

— Стало быть, волк оказался бессилен… в точности как ты сам, не так ли? — вмешалась Ифе. Палец ее, лежащий на спусковом крючке, побелел от напряжения. — Он такой же раб своих животных инстинктов, как и ты сам. Кто рожден, чтобы убивать, того не сможет изменить даже любовь «хорошей» женщины — даже если она сама идет в руки, верно? Господи, как трогательно… Сейчас расплачусь! А концовка-то! Еще одна дешевая сексуальная мужская фантазия.

Джим, пожав плечами, смял в руке пустую сигаретную пачку и зашвырнул ее в кусты. Сладость вдруг разом исчезла из его голоса — растаяла, словно сахарная глазурь на солнце. Теперь в нем ясно слышалась сталь.

— Я приберегал конец истории для вас троих, — бросил он. — Вы это заслужили. Никогда еще мне не встречалась аудитория, которая бы до такой степени хотела… — он снова ухмыльнулся, — принять личное участие, так сказать. Так что завтра утром я, живой и здоровый, буду нежиться в постели вашей тетушки, а вы… Вы будете гадать, отчего все-таки струсили в последнюю минуту. — Джим указал на Ифе. — Ну, давай! Ты уже раз десять могла бы пристрелить меня, если бы действительно хотела это сделать — то же самое относится и к твоим жаждущим мести сестрам.

Мы с Фионой переглянулись. Каждая из нас втайне ждала, пока другая сделает первый шаг. Хоть что-то сделает. В жизни своей не испытывала такого стыда. И… ничего не произошло.

— Но в конце концов им ведь удалось поймать Оуэна, да? — спросила я, с такой силой сжимая рукоятку ножа, что даже пальцам стало больно. — Охотникам, я имею в виду? Готова спорить на что угодно, что они тут же вздернули его на ближайшем дереве.

Джим одобрительно подмигнул мне. Ну надо же — один из слушателей сподобился придумать свой собственный конец истории! Бывает же такое!

— Боюсь, что нет, любовь моя, — покачал он головой. — Оуэна так никогда и не нашли. С тех самых пор только бродячие торговцы время от времени видели его — скользнувшую между деревьями серую тень, горящие в темноте глаза, тоскливый волчий вой. Теперь, когда Эйслин была мертва, защищать замок стало некому — скоро Крепость Волка пала, а захватчики не оставили от нее камня на камне. Единственная милость, которую они оказали побежденным, было разрешение оставить себе черные ворота крепости, из которых и сколотили гроб для принцессы Эйслин.

Джим вдруг посмотрел на Ифе — выражение лица у него было странное. Вряд ли я сейчас смогу вспомнить, что подумала тогда… мне показалось, это усталость — вернее, покорность судьбе. Он был похож на жертвенное животное, покорно подставившее горло под нож.

— Что же до меня самого… — сделав глубокий вздох, он продолжал, словно обращаясь лишь к ней одной. — Ты ведь знаешь, почему я выбрал именно тебя, верно? А не одну из них? Нет-нет, вовсе не потому, что знал, что ты успела переспать с половиной города и вряд ли что-то заподозришь. Нет. Просто я был уверен, что это ранит тебя куда сильнее, чем любую из них — в особенности потом. Фиона… Она намного сильнее, чем ей кажется, а твоя близняшка… просто глупая девчонка, что с нее взять? Но… ах, помнишь тот звук, который ты издавала, когда я перевернул тебя и вон…

Ууггрррххх!..

Даже не успев ни о чем подумать, я вонзила нож Джиму в грудь… он вошел, точно в масло — по самую рукоятку. Выдернув его, я ударила этого гада еще раз… потом еще и еще. Брызнувшая кровь попала мне в глаз — я досадливо смахнула ее, точно это были брызги дождя. В ушах у меня грохотало, и я понимала, что волк может догадаться о том, чего я не хочу слышать.

Кто-то выбил из моей руки нож… кажется, это была Фиона. Да, наверное, все-таки она — потому что в следующую минуту я увидела, как она сама наклонилась над Джимом и ее рука вдруг заходила… вверх-вниз… вверх-вниз. Она остановилась, только когда Ифе, ухватив ее за плечо, оттащила сестру в сторону.

Что-то красное и металлическое ослепительно сверкнуло на солнце — я инстинктивно обернулась. И пошла к нему, спотыкаясь и пошатываясь, словно пьяная. В двух шагах от припаркованного на причале «винсент-комета» я упала. Потом заставила себя встать и снова двинулась к нему. Зачем-то потрогала бак с горючим — чистенький, без единого пятнышка, — внутри что-то заплескалось, когда я качнула мотоцикл. Кожа на моих руках начала зудеть: кровь постепенно стала подсыхать, превращаясь в темную корку. Я оглянулась на сестер. Ифе поддерживала Фиону, а та махала рукой и пыталась что-то сказать, но слова прерывались рыданиями. Нестерпимая жара вдруг обрушилась на нас, придавив к земле, даже небо над головой из голубого внезапно стало блекло-желтым, точно старая бумага, — непонятно, почему мне вдруг вспомнилось, что, когда обнаружили тело Сары Мак-Доннел, на ноге у нее не было одной туфли… Я прищурилась.

Рывком вытащив ключ из замка зажигания, я бросила его в сумочку. Как трофей, наверное… впрочем… не знаю. Просто сунула, и все. Потом принялась толкать мотоцикл в воду. Через несколько минут легкий всплеск — и он исчез, вода надежно скрыла его в глубине. Какое-то время я тупо разглядывала пустой причал. «Может, он просто привиделся нам, этот самый Джим Квик», — промелькнуло у меня в голове. Я почти поверила, что так оно и было. Тяжелая каменная плита, придавившая меня к земле, сразу стала как будто легче. Отвернувшись, я быстро зашагала к сестрам.

Глаза Джима были полуоткрыты. Белая бабочка, трепеща крылышками, села ему на шею, привлеченная запахом крови из свежей раны. Я пнула его ногой, и тело Джима завалилось на бок. Ощущение было такое, словно я пихнула мешок с гнилыми яблоками. Потом поставила ногу ему на спину — он не шелохнулся. И вдруг внутри у меня точно сломалось что-то.

Снова залаяла собака — на этот раз совсем близко. Ифе, молча забросив за спину двустволку, схватила нас за руки. Я была как тряпичная кукла. Все мое тело разом будто онемело. Только оказавшись на заднем сиденье «мерса», я снова бросила взгляд на руки — и принялась вытирать их о свою дурацкую юбку. Руки болели, словно я сильно расшибла их. Я так и не поняла почему. Неужели руки убийцы принимают на себя часть той боли, которую они приносят? Возможно. Они так и болят теперь — с того самого дня.

Бросив взгляд через заднее стекло, я увидела Джима — он так и сидел, привалившись спиной к дереву. Как будто задремал на солнце. Даже в смерти он был прекрасен. Я бы сказала — из него получился великолепный труп. Мне вспомнилось, как мы втроем мечтали, что подвесим его за ноги на дереве. Только спросим сначала, кто этот тип, с которым мы переговаривались по радио — тот самый, которому, похоже, было известно о нем все. На этом настаивала Ифе, а мы были не против. Шорох песка под колесами машины оглушил меня, больно отдаваясь в барабанных перепонках.

Потом мы вдруг остановились — так резко, что я боднула приборную доску. Ифе, даже не выключив двигатель, пулей вылетела из машины и бегом бросилась обратно, на ту опушку, где остался Джим. Мы с Фионой уставились ей вслед, потом посмотрели друг на друга и онемели, увидев свои измазанные кровью лица. Убийство, связавшее нас, не располагало к разговору. Наконец вернулась Ифе — усевшись в машину, она молча вдавила в пол педаль газа, забыв захлопнуть дверцу. Так мы и ехали с хлопавшей на ходу дверцей — из-за этого «мерс» смахивал на салун из какого-нибудь голливудского вестерна. Я посмотрела на Ифе… Господи, вылитый сфинкс, от которых балдела Фиона! Взгляд устремлен вдаль, лицо каменное, точно маска. Всю обратную дорогу до ее коттеджа мы проделали с такой скоростью, что я не успевала следить за дорожными знаками.

— Слушай… а чего ты вернулась-то? — наконец не выдержала я, когда снова обрела способность нормально дышать.

— Нож, — бросила она каким-то чужим голосом. Мысли ее были где-то далеко. — Вы оставили нож у него в груди.

Если ты рассчитываешь услышать, как мы мучились потом, в ужасе от содеянного, то придется тебя разочаровать — ничего такого не было. Мы не бродили, как тени, по саду, заламывая руки и заливаясь слезами раскаяния. Ни одна из нас, насколько я помню, не испытывала ни малейшего сожаления. Похоже, старушка леди Макбет погорячилась. Потому что кровь Джима отлично смывалась обычной водой с мылом.

Давай ненадолго задержимся на этом — что-то подсказывает мне, что теперь ты бросился в другую крайность и тебе уже кажется, что мы находили своеобразное удовольствие в том, что сделали. Ну как, я угадала? Небось думаешь, что мы с гиканьем отплясывали в коттедже Ифе, как какие-то чокнутые индейские скво, которым только что удалось снять скальп с бледнолицего, да? Ничуть не бывало. Ох уж эта молодежь… Мне даже кажется, я вижу, как ты укоризненно качаешь головой — ничего святого для нее нет… пьют, развратничают — а что потом? Об этом они не думают… Ну как, угадала? Нет-нет, ничего подобного. Все совсем не так.

Если тебе хочется узнать правду, она куда проще, чем ты воображаешь. Больше не будет убитых женщин… никто не будет теперь натыкаться на истерзанные полуобнаженные тела тех, кто еще вчера радовался жизни — вот и все, о чем мы думали. Да, конечно, в какой-то степени это была месть за Ифе… но дело не только в этом. Мы с сестрами и так уже начали потихоньку отдаляться друг от друга, но, когда между ними встал Джим, все стало еще хуже. Когда-то Ифе с Фионой едва не передрались из-за этого ублюдка, а я смотрела на это, и сердце у меня обливалось кровью. Не говоря уж об угрозах нашей ненаглядной тетушки — но это уже так, к слову. Получается, убийство seanchai вновь сделало нас семьей… Да-да, ты не ослышался — семьей! А теперь можешь падать в обморок от возмущения — на здоровье! Но давай хотя бы сойдемся на том, что когда этот подонок перестал дышать, мы трое снова стали намного ближе друг другу…

Вернувшись в стоящий на отшибе коттедж Ифе, мы не выходили оттуда несколько дней подряд. Знаю, это может показаться тебе глупым, ведь, в конце концов, не идиотки же мы… понимали, что нас будут подозревать в первую очередь. И тем не менее, сейчас для нас гораздо важнее было то, что мы снова вместе… а о том, что станем говорить в полиции, можно было подумать и потом. Впрочем… Сказать по правде, наше туманное будущее в тот момент волновало нас меньше всего. На прошлом был тоже поставлен крест — осталось только настоящее: мы втроем, словно оказавшиеся на необитаемом острове. Стоило только закрыть глаза, как нам казалось, что время повернуло вспять, мы вновь в своей детской, на втором этаже родительского дома, и папа с мамой, закончив дела, скоро поднимутся наверх пожелать нам доброй ночи.

Первую ночь мы провели без сна — забравшись втроем в одну постель, пытались уснуть, но все тщетно. Уже перед рассветом нам все-таки удалось задремать — но это был не сон, а скорее уж беспамятство. После того что мы сделали, наши тела налились свинцовой усталостью. Весь следующий день — во всяком случае, насколько я помню — мы рылись на кухне в поисках чего-нибудь более съедобного, чем скучающий в холодильнике шоколадный батончик. В конце концов мне посчастливилось отыскать засохшую пастушью лепешку с творогом, которую мы честно разделили на троих. Вкус у нее был отвратительный. И мы уселись перед окном и под аккомпанемент протестующих воплей, доносившихся из наших голодных желудков, смотрели, как небо из синего постепенно стало серым, а потом и вовсе черным.

На следующий день мы как будто стали понемногу приходить в себя. Во всяком случае, мне так показалось. А может, ничего и не было, думала я… по крайней мере, ничего такого, с чем бы мы не справились? О полиции по-прежнему не было ни слуху ни духу. В конце концов я решила, что пора немного встряхнуться, а заодно и позаботиться о том, чтобы уничтожить улики. Я читала о таком в книгах. Ведь именно этого от вас обычно и ждут, верно?

Пока Фиона колдовала на кухне, пытаясь сварганить нечто съедобное из завалявшихся на кухне макарон и остатков кетчупа, я собрала нашу одежду, облила ее бензином и подожгла. Не пожалела даже любимую куртку Ифе, ту самую, разрисованную желтыми бабочками, — она тоже полетела в костер вслед за моей малоприличной юбкой. Избавиться от ножа оказалось труднее. С помощью плоскогубцев мне удалось-таки отломать рукоятку — я швырнула ее в огонь, и через минуту она расплавилась, превратившись в уродливый черный ком. Затем, прихватив лезвие, я углубилась в лес, подступавший к самому коттеджу Ифе, — тот самый, где она часто стояла, прислушиваясь к его голосам. Поросшие зеленоватым мхом деревья молча сомкнулись вокруг меня — и по спине поползли мурашки. Стараясь не думать о страхе, я искала подходящее место. Потом, отыскав спиленный почти до основания дуб с единственной уцелевшей веткой, выкопала возле пня ямку фута три глубиной, бросила туда нож, после чего тщательно разровняла землю, прикрыв это место сухими ветками. Когда я уже повернулась, чтобы уйти, меня вдруг словно громом ударило. Не знаю, почему я не подумала об этом раньше… Наверное, просто не до того было.

Похоже, Джим сам поставил сцену своего ухода из жизни… сам руководил своим убийством — разве не так? Другого объяснения у меня не было… Иначе с чего бы он так откровенно наслаждался, мучая и унижая Ифе у нас на глазах? С таким же успехом он мог бы сам воткнуть нож себе в грудь. Помню, как я разозлилась, когда до меня вдруг дошло, как ловко он обвел нас вокруг пальца. Ублюдок просто посмеялся над нами. Теперь я понимала, зачем ему это было нужно. Рано или поздно он все равно допустил бы ошибку, и тогда кому-то из гарды, посообразительнее остальных, удалось бы надеть на него наручники. Возможно, это произошло бы как раз в день его свадьбы. И тогда бы одной тюрьмой дело не закончилось. Возможно, он догадывался, что любая легенда начинается с трагической смерти.

Меня затрясло… не помню, сколько я простояла так, застыв от ужаса, не в силах сдвинуться с места. Что это, гадала я… запоздалый шок или эффект тех сказок, которые рассказывал нам Джим? Не знаю…

Раздувая огонь и глядя, как остатки нашей одежды превращаются в пепел, я то и дело бросала взгляд в сторону поля. Когда стоишь в самом конце посыпанной гравием дорожки, повернувшись в сторону города, можно видеть, как в окнах домиков на окраине зажигается свет и огоньки приветливо мигают тебе, точно звездочки на небе. Дом Мойры, укрывшийся за ближайшим отрогом холма, отсюда не был виден. Но я догадывалась, что она сейчас мечется из угла в угол прихожей среди пластмассовых статуэток святых, то и дело поглядывая на часы. Потому что Джим все еще не вернулся домой. Клянусь тебе — на мгновение мне даже стало жаль ее. Вдруг из кухни потянуло чем-то горелым. Вздохнув, я зашагала к дому. «Моим сестрицам, похоже, удалось-таки погубить наш ужин», — с грустью подумала я.

Закрывая за собой дверь, я вдруг поймала себя на мысли, что гадаю, когда наша тетушка явится сюда, чтобы заставить нас ответить за все…

Уже позже, в ту же самую ночь, мне вдруг приснилась Эвви. Она ставила паруса на шхуне, построенной из древнего египетского саркофага, — мы качались на бархатных волнах моря, под небом, где не было ни одной звезды. Я держала ее за руку, смотрела, как она у меня на глазах меняет цвет — из белоснежной постепенно становится черной, как обсидиан. Когда же я, сама пугаясь того, что увижу, подняла глаза к ее лицу, где-то там, далеко, за горизонтом, в реальном, а не придуманном мною мире, вдруг громыхнул взрыв — руки наши разомкнулись, и я рывком села на постели, растерянно хлопая глазами и гадая, где нахожусь. Жалобно дребезжали оконные стекла, все, что стояло на полках, с грохотом посыпалось на пол. За окном метались огненные сполохи, угрожающе протягивая к дому оранжево-черные пальцы.

Фиона, спавшая свернувшись клубком возле меня, спросонок ткнула твердым кулаком мне в живот. Стукаясь головами и чертыхаясь вполголоса, мы с ней кое-как натянули на себя халаты и, спотыкаясь, выскочили из дома. Пока пробирались к выходу, я успела заметить, что Ифе нигде не видно. Уже схватившись за ручку входной двери, я вдруг решила, что это тетушка Мойра явилась по наши души.

«Мерседес» горел. Языки пламени, вырвавшись из разбитых окон, жадно облизнули машину… Все произошло настолько быстро, что я глазом моргнуть не успела, как крыша несчастного «мерса» уже покоробилась от нестерпимого жара. Нежно-салатовая краска вздувалась пузырями, которые тут же лопались, оставляя после себя нечто вроде миниатюрного кратера. Еще один оглушительный взрыв изнутри покореженной машины заставил нас с Фионой хлопнуться на землю. И тут мы увидели свою сестру — освещенная пламенем, она стояла в двух шагах от нас, невозмутимо затягиваясь сигаретой. В руках у нее была двустволка.

— Что случилось? — стараясь перекричать весь этот грохот, проорала я.

Ифе равнодушно пожала плечами.

— Что случилось? — фыркнула она. — Разве ты не помнишь? Мы проснулись оттого, что какие-то незнакомые мужчины перелезли через изгородь — во-он там? Видишь их?

Ба-бах!

Прежде чем мы с Фионой успели сообразить, что к чему, Ифе вскинула двустволку и все так же невозмутимо пальнула вверх.

— Что за… — начала Фиона, но Ифе, похоже, еще не закончила. Ощущение было такое, что она читает нам только что написанный ею по такому случаю сценарий и хочет, чтобы мы обратили внимание, как хорошо все его части стыкуются друг с другом. Не дослушав, она махнула рукой в направлении города.

— Они побежали туда, так? Убедились, что их затея не удалась, и в отместку сожгли мою машину, верно? — продолжала она, только вопрос, как мне показалось, был обращен не к нам с Фионой. Ифе словно призывала Небеса в свидетели произошедшего. — Никто из нас не смог разобрать их лиц, поскольку все мы спали крепким сном — но тут уж ничего не поделаешь. Все, что нужно знать Броне, это то, что каждая собака в городе была уверена — рано или поздно мы прикончим Джима Квика. Ну вот… Неудивительно, что эти типы, прослышав о смерти seanchai, возжаждали мести. Что — до сих пор не въехали, да? Так вот, они явились сюда и подожгли ту самую машину, которую мы заляпали его кровью. Только теперь от нее уже ничего не осталось. Думаю, после всего, что произошло, полицейские должны еще радоваться, если им удастся разобрать серийный номер на двигателе. А вы как считаете?

Пришлось признать, что она права. Мысленно я зааплодировала Ифе. То есть я хочу сказать — ни одной из нас не пришло в голову скрыть самую очевидную из оставленных нами улик, как любят выражаться крутые копы, на которых старается походить Брона. Кроме Ифе. Правда, одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, как изменилась моя близняшка за последние несколько недель. Беззаботная девочка-«хиппи», улыбавшаяся цветам и любившая стоять на поляне и разговаривать с деревьями, сгорела в том же костре, в котором я спалила нашу одежду. Фиона вцепилась в мою руку — можно было подумать, что вид двух близняшек, поклявшихся с пеной у рта отрицать свое участие в убийстве, перепугал ее куда больше, чем она могла признаться. Жирные хлопья черного пепла тяжело порхали вокруг нас, словно какие-то злобные крылатые демоны. От запаха гари у меня вдруг разболелась голова.

А Ифе улыбалась… Никогда — ни до, ни после этого я не видела, чтобы она так улыбалась. Ни тени былого безмятежного спокойствия, ни жажды мести, ни ненависти в глазах — ничего. Передо мной было лицо человека, вздохнувшего с облегчением, поскольку ему наконец-то представилась возможность выплеснуть то, что терзало его изнутри. У меня так и не повернулся язык спросить Ифе, что она чувствовала, когда мы с Фионой пустили в ход нож, прежде чем она успела спустить курок. Может, именно поэтому она и подожгла машину? Не знаю. Окажись я на ее месте, думаю, мне тоже захотелось бы что-нибудь взорвать — не знаю что… Все, что угодно. Так уж случилось, что кровь Джима оказалась не на ее, а на моих руках. А я — я ничего не чувствовала… Вообще ничего. Мои чувства до сих пор дремали — я качалась на воображаемых волнах, держа за руку Эвви и гадая, суждено ли мне когда-нибудь вновь увидеть ее лицо.

Брона и остальные не замедлили явиться «на огонек».

— Чем вы тут занимаетесь? — осведомилась наш бравый сержант, беспомощно наблюдая, как пламя пожирает единственное звено, способное связать убитого человека (если, конечно, его уже нашли) с теми, кто, скорее всего, сделал его трупом.

— Мы занимаемся?! — возмущенно завопила Ифе, словно играя перед воображаемой камерой. — Шайка обкуренных придурков подожгла мое такси, а ты меня спрашиваешь?! Ну, знаешь! Короче, ты опоздала — их уже и след простыл. Они были в шапочках с прорезями для глаз — во всяком случае, большинство из них. Какие-то подонки из ИРА или того хуже. А что, ты их не встретила, когда ехала сюда? Может, хоть успела заметить, как они перелезали через изгородь?

Я невольно хмыкнула про себя — Брона держала свой блокнот с таким видом, будто это был «магнум», о котором она наверняка втайне мечтала. Остальные копы, вызвав пожарную машину, болтались без дела с тем озабоченным и страшно деловым видом, который они привыкли напускать на себя в подобных случаях.

— Я бы сказала, очень удобно, — заявила Брона, бросив многозначительный взгляд на нас с Фионой.

— Удобно? Для кого, позволь спросить?! — услышала я вдруг собственный возмущенный крик. — Какие-то ублюдки спалили машину моей сестры, благодаря которой она зарабатывала на жизнь, а ты являешься сюда и имеешь наглость намекать, что это ее рук дело?! Да ты вообще в своем уме, а?

— А вы-то сами видели этих… этих типов? — спросила Брона, обращаясь к Фионе, которая вместо того, чтобы принять участие в разговоре, застывшим взглядом смотрела в темноту. К этому времени копы, отыскав садовый шланг, пытались — правда, безуспешно — бороться с огнем, который алчно пожирал останки бедняги «мерса».

— Я спала. — Фиона зевнула во весь рот. — Мы все спали. Все, что мне удалось разглядеть, это их спины… Впечатляющее зрелище, можешь поверить мне на слово. Почему бы тебе не попробовать их поймать?

Мне нечасто доводилось видеть, как Брона выходит из себя, — разве что однажды, много лет назад, когда Мартин Кларк, с которым мы учились в одном классе, стащил ее любимую куклу и утопил ее в заливе. Тогда нам обеим было лет по шесть. Но сейчас она явно взбесилась — сунув блокнот в карман, повернулась к Фионе и смерила ее таким взглядом, что я бы не удивилась, если бы от моей сестры осталась жалкая кучка пепла.

— Мы только что нашли его, — прошипела она. Губы у Броны прыгали то ли от злости, то ли от едва сдерживаемых рыданий. — Но тебе ведь и так об этом известно, не так ли? Если хочешь знать, он до сих пор сидит там, под деревом, словно ждет, пока кто-нибудь вызовет «скорую». А дыр в нем столько, что у меня пальцев не хватит сосчитать? Скажи, вы все там были, да? Потому что из него вытекла вся кровь, до последней капли, — он бледный, как привидение. Только не вздумай снова вопить, что ты, мол, понятия не имеешь, о ком это я, потому что я не такая дура, как ты думаешь!

— Джим мертв, — проговорила Ифе таким бесцветным, лишенным каких-либо эмоций голосом, как будто Брона просто спросила у нее, который час. — Так это правда? Ну, с подозреваемыми, думаю, все ясно, да? Так что если ты рассчитываешь на сочувствие, то явилась не по адресу, дорогая.

— Попробуй убедить меня в том, что вы все не имеете к этому никакого отношения. Давай, я слушаю.

— Мы не имеем к этому никакого отношения, — послушно повторила Ифе.

— Слушай… Объясни же хоть что-нибудь, — взмолилась Брона — так тихо, что я едва ее расслышала. — Это была месть за то, что он сделал с тобой, да? Может, даже самозащита? Он что — напал на тебя… с оружием? Или на одну из твоих сестер? — Убедившись, что Ифе молча смотрит на нее немигающим взглядом, Брона совсем пала духом. — Ты и дня в тюрьме не просидишь! — пообещала она, но мне показалось, что эти слова были адресованы ей самой. — Если сейчас расскажешь мне обо всем. Обещаю тебе, все тебя поймут!

— А как насчет Сары Мак-Доннел? — перебила я. — Она тоже поймет?

Ифе метнула в мою сторону взгляд, ясно говоривший: «Заткнись, идиотка! Тебя не спрашивают!»

— Так, значит, это все-таки вы его убили? — быстро спросила Брона, обращаясь ко мне. Лицо ее в этот момент являло собой этакую маску христианского всепрощения. Если бы я только могла ей что-то объяснить… сознаться. Треск и шипение у меня за спиной постепенно стали стихать — сожрав «мерседес», пламя понемногу угасало, как насытившийся зверь.

— Нет, — буркнула я, притворяясь рассерженной. — Просто мне понравились твои слова насчет того, что, мол, все нас поймут. Ответь мне на один вопрос, хорошо? А они понимают, что тот человек, что там сидит под деревом — или где он там сидит — изнасиловал и избил мою сестру?! О… кажется, я догадываюсь. Конечно понимают… даже слишком хорошо — именно поэтому старались держаться подальше от нас. Точно мы прокаженные. Даже ты, Брона. Так ведь, а, сержант?

— А если я сейчас плюну и уеду, а вернусь с крутыми парнями из Корка или вообще из Главного управления, тогда что? Держу пари, вам конец. — Взгляд ее прощупывал наши лица в надежде, что одна из нас дрогнет и клюнет на удочку. Напрасно. Мы просто отвернулись — и продолжали молчать.

— Почему бы вам не повернуть оглобли, шериф? И не попробовать вместо этого поймать тех, кто оставил мою сестру безлошадной? — вмешалась Фиона, с видимым трудом выдавив из себя кривую улыбку. — Они ведь не могли далеко уйти. У нас тут с дорогами туговато, знаете ли. Просто-таки Форт-Апач, где даже женщины не могут чувствовать себя в безопасности.

Я едва успела прихлопнуть ладонью рот, чтобы не разразиться истерическим смехом. Пришлось согнуться пополам — иначе мой желудок издал бы голодное рычание. Потом я вдруг почувствовала, как по лицу у меня текут слезы. Я убила человека, крутилось у меня в мозгу, тот донес эту мысль до желудка, так что уж лучше поплакать, чем блевать где-нибудь в кустах… В общем, ты меня понимаешь.

— Я всегда верила тебе, — прошептала Брона, обращаясь к Ифе, но теперь в глазах ее стоял жгучий стыд.

— Конечно-конечно, — глухо бросила моя сестра… точно ветер прошелестел в сухой кроне мертвого дерева.

Брона, привстав на цыпочках, бросила взгляд поверх ее головы на погруженную в темноту дорогу — туда, где свет мигалок пожарной машины вспарывал мрак сполохами голубых неоновых огней. Вся ее спесь вдруг разом пропала — и Брона стала похожа на воздушный шарик, который проткнули иголкой. Помахав своим людям, уже сидевшим в машине, она нахлобучила на голову фуражку — теперь мы уже больше не видели ее глаз.

— Ответь мне только на один вопрос, — глухо бросила она Ифе, но было ясно, что это адресовано нам троим. — Ты готова к этому? Я хочу сказать — к расследованию, допросам, судебному разби…

— Спасибо, что приехала, Брона, — перебила Ифе, щелкнув затвором уже разряженной двустволки.

Брона, конечно, узнала карабин, который не раз видела, когда была еще маленькой, но, будучи служительницей закона до мозга костей, не могла не устоять перед искушением сделать еще один заход.

— А разрешение на него у тебя есть?

— Ты выписала его сама, — невозмутимо, без малейшего намека на сарказм в голосе, ответила Ифе. — Но если твоим парням удастся обнаружить в этом металлоломе хоть одно пулевое отверстие, я сама надену на себя наручники.

XX

Мрачная и торжественная церемония, в которую принято превращать похороны в наших краях, способна нагнать тоску даже на покойника. Начинается все это в церкви Пресвятого Сердца, где собравшиеся с глупым видом таращатся на тех, кому посчастливилось занять места поближе к гробу с дорогим усопшим, и, опустив глаза долу и молитвенно сложив руки, хором затягивают In Paradisum. Допев, все плавно перемещаются в дом к отцу Мэллою — выпить по глотку кислого белого вина и потрепаться о том, как «жизнь меняется, но не кончается». А уже потом, убедившись, что преподобный с трудом водит осовелыми глазами, самые стойкие из скорбящих потихоньку перемещаются в заведение Мак-Сорли — опрокинуть по кружечке и посплетничать о том, кто покинул этот мир навсегда.

Однако когда речь зашла о Джиме, весь этот церемониал был перекроен заново еще до того, как его тело успело остыть.

Мы, конечно, заранее знали, что и в последний путь этот чертов ублюдок отправится не так, как все нормальные люди, — поняли это, когда в город начали прибывать скорбящие, с мрачными лицами и фанатично горящими глазами. Конечно, немало было и таких, кто явился из чистого любопытства, прослышав про «кровавый след», который наш не в меру сексуальный seanchai оставил после себя в графстве Корк. Ходили упорные слухи, что с ним разделались «три сестры» из местных. Сплетни разлетались, как горячие пирожки. Похороны собирались транслировать по местному телевидению. Ну и потом… Люди же имеют право знать? Наверное, именно по этой причине микроавтобусы с журналюгами с местных каналов так запрудили площадь, что там яблоку негде было упасть. Джонно, всегда державший нос по ветру, мигом поднял цену на пиво вдвое и, думаю, сколотил в этот день небольшое состояние, обслуживая всех этих парней и рассказывая им байки о «мяснике из Каслтаунбира», способного очаровывать девчонок до полной отключки. Благодаря этому он умудрился даже попасть в газеты — вырезав статью со своей фамилией, он вставил ее в рамочку и с гордостью повесил на стену над барной стойкой. Держу пари, она до сих пор еще там.

Однако чаще всего в эти дни на улицах Глендариффа попадались молоденькие девчонки с опрокинутыми лицами и скорбью в глазах, слетевшиеся сюда, чтобы проводить в последний путь человека, который «так и остался непонятым». Старая миссис Кримминс первая обратила внимание на то, что речь идет не просто о кучке каких-то малахольных. В среду, еще до отпевания, поливая свои нарциссы, она заметила, как мимо ее дома проходит поток женщин. Большинство явились с рюкзаками и бутылками воды в руках — и ни у одной не было при себе достаточно денег, чтобы снять номер в гостинице хотя бы на одну ночь. Все они, не сговариваясь, именовали покойного не иначе как «дорогой Джим» — это прозвище прилипло к нему намертво, затем его подхватили газеты, и оно, так сказать, стало визитной карточкой нашего города, к вящему неудовольствию местных жителей.

— И разговаривают они как-то странно, — твердила миссис Кримминс Джонно, от которого я, кстати, и услышала об этом. — В глаза не смотрят… и видно, что мыслями витают где-то далеко. Аж мороз по коже! Ни за что не пустила бы на порог ни одну из этих чокнутых хиппи — хоть ты меня озолоти!

Но тоненький ручеек скорбящих, двигающийся по дороге к городу, очень скоро превратился в бурный поток. Ощущение было такое, словно все племена из колена Израилева, махнув рукой на Египет, двинулись прямиком в наш город. Брона уже успела посадить в кутузку двух четырнадцатилетних девчонок за то, что те решительно отказались разойтись, а вместо этого приковали себя наручниками к фонарному столбу прямо перед зданием гарды — все потому, что им, видите ли, пришло в голову, что тело Джима лежит на столе в полицейском морге. В действительности же то, что еще недавно было Джимом Квиком, ныне обреталось в холодильнике порта (сделано это было именно для того, чтобы обмануть стекавшихся в город паломников). Три женщины разбили что-то вроде лагеря прямо возле дома отца Мэллоя, чтобы с утра пораньше занять лучшие места в похоронной процессии. Да-да, ни больше ни меньше. Просто цирк какой-то! Так что если люди считали, что сестрички Уэлш «малость спятили», то, получается, настоящих-то чокнутых они никогда не видели.

В последний день, который Джиму предстояло провести на нашей бренной земле, церковь была так забита народом, что Броне пришлось послать в Кенмар за подмогой. Прибыли пять патрульных машин. Каменные ступеньки, ведущие с главной улицы к массивной дубовой двери церкви, едва не подламывались под тяжестью народа — зареванные бабульки, девчушки с намалеванными на щеках цветочками, фоторепортеры, пихающие друг друга локтями, чтобы сделать удачный кадр. Мэри Кэтрин Кремин выпросила у отца его лучший фотоаппарат с телескопическими линзами, достаточно мощными, чтобы разглядеть прыщик на щеке отца Мэллоя.

Посоветовавшись, мы с сестрами решили не ходить. Учитывая, что все последние дни всех нас с утра до вечера допрашивали — похоже, полицейские еще не потеряли надежды уговорить нас сознаться, — мы подумали, что так будет лучше. Мы стояли насмерть — хотя бедняжка Фиона так рыдала на допросах, что, по-моему, полицейские решили, что это именно она разделалась с Джимом.

Однако когда настала суббота, я почувствовала, что соблазн слишком велик.

— У нас молоко закончилось, — объяснила я сестрам, которые несли караул под окнами коттеджа, отбивая атаки любопытных, стремившихся туда пролезть. — Я только туда и обратно, — соврала я. Нацепив бейсболку, оставленную кем-то из заокеанских ухажеров Ифе, я уселась на велосипед и покатила в ту сторону, откуда слышался гомон толпы. Ощущение было такое, словно я оказалась возле Колизея в тот час, когда наступает время кормить стаю голодных львов, — по спине у меня забегали мурашки вдвое крупнее тех, что появлялись, стоило мне только представить себе Джима лежащим в гробу. Какие-то пожилые супруги сфотографировали меня пару раз, когда я проезжала мимо них. На мгновение я даже пожалела, что тут нет Джима — пусть бы шепнул им на ушко то же самое, что тому громиле шведу, — и тут же устыдилась себя. Почему Эвви не отвечает на мои эсэмэски? Когда из-за угла вынырнула церковь, я как раз гадала, что из себя представляют девчонки в Сочи, куда укатила Эвви. Я молила Бога о том, чтобы они были страшны, как смертный грех.

Тетушку Мойру я заметила не сразу.

Это случилось, только когда я, пробравшись в церковь через заднюю дверь возле того места, где обычно хоронили монахинь, обратила внимание на все еще пустующий алтарь. Сквозь витражные стекла струился яркий свет, выхватывая из темноты белый гроб — такой же безупречно чистый, как Джимов «винсент». Отец Мэллой, нагнувшись, старался успокоить какую-то женщину, которая, рухнув возле него на колени, беззвучно молилась.

— Пожалуйста… прошу вас, — бормотал он. — Пора начинать. Пойдемте… я вас провожу.

Моя тетка нарядилась в траурное платье — настолько черное, что все вороны в городе наверняка обзавидовались бы. Лица ее мне не было видно — оно оказалось закрыто такой плотной вуалью, что издали походило на погребальную маску. И все-таки, несмотря на это, увидев, что она повернулась в мою сторону, я благоразумно юркнула за угол.

Потом отец Мэллой, распахнув двери, пригласил собравшихся войти — и я услышала топот, как будто в церковь ворвалось стадо слонов. Интересно, долго ли я проживу после того, как кто-то из обожательниц Джима застукает меня здесь, гадала я. В «Южной звезде» уже появилось несколько статей под броскими заголовками «ГАРДА ОКАЗАЛАСЬ БЕССИЛЬНА НАПАСТЬ НА СЛЕД КРОВАВЫХ УБИЙЦ». Ей вторила выходившая в Дублине «Айриш миррор», уже успевшая окрестить нас «СЕСТРАМИ СТИЛЕТТО».[29] Конечно, ни единой улики, позволившей бы обвинить или хотя бы заподозрить нас, не было — Ифе, благослови ее Бог, об этом позаботилась. А тот мужчина, что выгуливал собак неподалеку от места, где произошло убийство, как выяснилось, ничего не видел. Кроме того, сразу же после того, как мы уехали, пошел дождь, смывший все следы, а заодно и наши отпечатки пальцев.

Фиона подробно описала мне ту женщину из коттеджа — Келли, кажется. Мне показалось, я заметила ее в толпе, когда, надвинув на лицо бейсболку, шмыгнула к своему велосипеду. Она была очень хороша собой — черное шелковое платье до щиколоток, залитое слезами лицо, словом, типичная героиня какой-то оперы. Стоит ей только заметить меня, и мне конец, успела подумать я. Келли сочувственно пожала тетушке Мойре руку, и отец Мэллой приступил к отпеванию.

Но подлинное безумие началось после того, как закончилась похоронная служба.

Видишь ли, Джим стал в Каслтаунбире яблоком раздора еще до того, как Брона, спохватившись, приступила наконец к исполнению своих обязанностей. Мнения местных на его счет разделились. Его приятель Томо, как выяснилось, успел уже засветиться в тюрьмах не только Корка, но и Дублина, иначе говоря, имел криминальный список длиной с милю. Поговаривали, что они с Джимом вместе учились в школе, да только не в обычной, а в исправительной — но проверить, так ли это, не удалось. Жутким историям об изнасилованных и зверски убитых девушках верили далеко не все — в особенности много сомневающихся было среди тех, кто сидел в пабе, когда Джим рассказывал ту легенду о волке, и кто попал под очарование его медоточивого голоса. Все это означало, что об упокоении на кладбище Глибе и речи быть не может. То же самое относилось и к другому погосту, в пределах городской черты. Слухи о массовых убийствах сделали-таки свое дело — очарование главного подозреваемого изрядно поблекло. В конце концов кое-как удалось принять компромиссное решение.

Кладбище Святого Финнеаса очень старое — с одной стороны оно вплотную примыкало к дороге, вдобавок там почему-то не было церкви. Оно выглядело древним, еще когда мы были маленькими, а прошедшие годы не добавили ему привлекательности. Поскольку Джим, насколько можно было судить, не оставил после себя безутешных родственников, мэр объявил, что его многочисленные поклонники могут в складчину приобрести могильную плиту, под которой и упокоится их кумир. Поговаривали, что многие «спонсоры» пожелали остаться неизвестными. Кстати, таких было немало по всей стране. Проклятье, думала я про себя… Сколько же раз он пересказывал эту историю о волке-оборотне? Но когда сотни рыдающих женщин едва не передрались за честь взвалить себе на плечи белоснежный гроб, перекрыв все движение в Каслтаунбире, отцы города мигом пожалели об этом решении.

Многочисленные телекамеры сопровождали скорбную процессию на всем пути, пока та, просочившись сквозь узкие кованые ворота, двинулась дальше. Я благоразумно убралась из церкви еще до окончания службы и, оборудовав себе наблюдательный пункт в кустах возле коттеджа Ифе, разглядывала их в бинокль. Желающих бросить горсть земли в могилу Джима оказалось так много, что в воздухе клубилось целое облако пыли, не дававшей мне разглядеть, что там происходит. От горестных женских воплей в жилах стыла кровь — так кричат стервятники, когда кружатся над падалью. Убей ее или займись с ней любовью, малыш Джимми, качая головой, подумала я. Похоже, этим бедолагам не столь уж важно, кого из них ты выберешь, верно? Толпа скорбящих стала понемногу редеть только с наступлением темноты, когда опустившиеся на город тучи разразились дождем, немного прибившим на дороге пыль.

Однако кое-кто еще остался — даже на расстоянии я могла различить в бинокль знакомые лица. Две девчушки, на вид не старше двенадцати, благоговейно ровняли землю перед надгробием. И опять мне на ум пришли столь любимые Фионой фараоны… Наверняка их похороны сопровождались подобным же безумием. Какая-то женщина, воткнув в землю свечу, зажгла ее. Ветер дергал ее за юбку, заставляя ту обвиваться вокруг костлявого тела, но бедняга, похоже, ничего не замечала. Спички одна за другой гасли у нее в руках — она все чиркала и чиркала. Наконец свечка загорелась, и она ушла.

И вот возле свежей могилы осталась только одна женская фигура.

Она стояла ко мне спиной — снова опустившись на колени, как будто проклинала Бога, во второй раз отнявшего единственное, что у нее оставалось. Потом, словно почувствовав на себе мой взгляд, женщина подняла вуаль и обернулась. Я поспешно заползла обратно в кусты.

Но тетушка Мойра успела заметить меня. Знаю, что успела.

И с тех пор я расплачиваюсь за это.

Странная штука — время. Говорят, оно лечит, но это не так. Время помогает забыть какие-то подробности. Думаю, за эту милость нужно благодарить природу.

Поначалу люди, казалось, не могут даже толком вспомнить, что, в сущности, произошло — даже при том, что были тому свидетелями. Скольких женщин все-таки убил Джим? Трех? Или только двух? Какого цвета были у него глаза: орехового, как утверждало большинство, или все-таки зеленого? Вопросы, вопросы… А пройдет еще немного времени, люди забудут подробности, и тогда на свет появится еще одна легенда. Держу пари, так случится и с «сестрами-убийцами Уэлш», потому что в конечном итоге с нас были сняты все подозрения. После четырех недель мучений, когда нас по очереди таскали в участок, где мы до дыр проглядели обои, и возили в Корк, на допрос к высшим чинам, копы наконец сдались и оставили нас в покое.

Брона, благослови ее Бог, догадывалась, конечно, что это наших рук дело, но помалкивала. Впрочем, большинство местных, думаю, тоже. Все это в конечном итоге привело к тому, что мы втроем приобрели репутацию женщин, с которыми лучше не связываться. Моя прежняя, в качестве сексуальной стервы, поблекла в лучах новой «славы». Мифический ореол прилип к нам намертво — поэтому мы только кивали и отмалчивались.

Но всему когда-то приходит конец — телекамеры и любопытствующие убрались с нашего заднего двора, где покорно месили грязь несколько месяцев подряд. Правда, мальчишки украдкой перешептывались нам вслед, когда мы проходили по улице, но все-таки не так, как раньше, когда каждый готов был вывернуть шею, лишь бы поглазеть на нас. Теперь же они просто старались не встречаться с нами глазами. Фиона даже сказала, что многие в городе уверены — мы все трое обладаем какими-то темными магическими чарами. Лично мне это осточертело: все, чего я хотела, — чтобы поскорее вернулась Эвви.

Однако над памятью тетушки Мойры время было не властно.

— Повредилась в уме, бедняжка, — примерно так Джонно пытался втолковать мне, что происходит. Просидев на могиле Джима почти неделю, она слегла с тяжелым воспалением легких и с тех пор отчаянно кашляла. Мы с сестрами до смерти боялись столкнуться с ней во время наших вылазок в город, но, к счастью, Бог миловал — этого не случилось ни разу. Однажды, оказавшись возле ее дома, я углядела в окне табличку «ПРОДАЕТСЯ». Правда, пару недель спустя она исчезла, а потом я заметила, что бригада рабочих чинит дымоход, которым Мойра в последнее время пользовалась почти постоянно.

В те дни, когда у Фионы были уроки (ты ведь не мог серьезно думать, что директриса укажет на дверь местной знаменитости?), а Ифе развлекалась тем, что гоняла туристов с участка, который она приобрела на деньги, выплаченные страховой компанией за сгоревший «мерс», я пыталась разузнать, что поделывает наша дорогая тетушка. Называй меня психопаткой, чокнутой — меня, случалось, называли и похуже, и ничего, выжила. Но меня мучил один вопрос… Я хотела выяснить, почему за все это время она ни разу не появилась у нас перед домом, размахивая Библией и угрожая нам вечным проклятием? Знать бы, где она сейчас, и я бы успокоилась. Но ощущение, что она везде и нигде… Это сводило меня с ума.

С утра до вечера я, словно взбесившийся пограничник, прочесывала окрестности с биноклем в руках в надежде, что наткнусь на нее. Но что пугало меня сильнее всего, так это то, что Мойра больше не бывала на кладбище, которое теперь с утра до вечера было забито женщинами… Но это так, к слову.

Могила Джима всегда была завалена свежими цветами, а Броне пришлось даже выставить возле нее пост — на тот случай, если кому-то из почитательниц придет в голову умыкнуть могильную плиту. В конце концов она была вынуждена прикрыть захоронение бетонным блоком — лучше уж так, решила она, чем в один прекрасный день докладывать в управление, что кто-то уволок из могилы труп. Кому-то из доморощенных следопытов удалось обнаружить утопленный нами «винсент-комет» — выудив его из воды, они разобрали бедолагу на куски и распродали через интернет-аукционы. Последнюю реликвию — половинку трубки тормозной системы — кто-то намотал вокруг черепа, как терновый венок, после чего возложил на могилу Джима. Сколько черствых сандвичей с ветчиной я съела, любуясь этим «великолепием» в ожидании, когда же наконец припожалует свежеиспеченная вдова, уму непостижимо. Но она так и не пришла.

Как-то раз, в ничем не примечательный вторник, спустившись на заброшенный пляж возле Эйриса, я увидела, как на ветру полощется чей-то зеленый шарф.

Когда-то, давным-давно, мы втроем преподнесли его Мойре на Рождество, и с тех пор тетушка повязывала его на голову по моде пятидесятых годов. Подойдя поближе, я увидела ее — она копошилась в грязи под деревом, на том самом месте, где я воткнула нож в ее «дорогого Джима». На мгновение от ужаса я даже забыла дышать… но потом немного успокоилась. Искать тут было нечего. Возможно, подумала я, она поселилась в лесу и коротает время, сидя там, где испустил дух ее жених? Но даже тетушка Мойра вряд ли была способна на подобную чувствительность. До такого она бы ни за что не додумалась — даже если бы рехнулась окончательно. Я видела, как она крутилась там, как будто не могла найти местечко поудобнее. Нет, она точно что-то ищет, промелькнуло у меня в голове… При этой мысли меня едва не вырвало. Она ищет… и будет искать, пока не найдет. Но рыться тут бесполезно — копы облазили все окрестности вместе с бладхаундами[30] и то ничего не нашли.

Я поспешила убраться, пока она меня не заметила, отыскала велосипед и помчалась домой, как будто сам черт хватал меня за пятки. Что-то в том, как она возилась там, напугало меня даже сильнее, чем мысль, что ей удастся выяснить что-то, чего мы не знаем. В точности как краб… или какая-то мерзкая бесчувственная тварь, которая копошится возле своей жертвы, пока та не вылупится на свет.

— Слышали новость? — пару дней спустя спросила Ифе, взгромоздив два пакета с покупками на кухонный стол. — Джонно сказал, что Мойра уехала из города. Утром встретил ее на остановке, когда она с кучей чемоданов садилась в автобус до Дублина. Наверное, продала дом.

У меня точно гора свалилась с плеч. Кинувшись к Ифе на шею, я стала тормошить ее, как сумасшедшая.

— Дай я тебя поцелую! — завопила я. После чего принялась кружить ее в какой-то дикарской пляске, пока мы обе не повалились на стул. Конечно, мы не могли позволить себе купить новую мебель в коттедж, только заклеили скотчем самые заметные прорехи в обивке дивана. Всякий раз проходя мимо него, я вспоминала Джима. Не знаю, что чувствовала Ифе. А старушка Фиона, покачав головой, обычно прикуривала для нас троих сигареты.

Но прошла неделя или две, прежде чем я стала замечать, что Ифе с каждым днем возвращается домой все позже.

— Ты куда своих клиентов возишь — не в Нью-Йорк ли, случайно? — брюзгливо ворчала я, но моя сестренка только ухмылялась, отговариваясь тем, что нужно же, мол, кому-то работать, чтобы сводить концы с концами. Когда она думала, что я не смотрю, между бровей у нее залегала легкая морщинка — в точности как бывало у меня, когда я пыталась что-то скрыть. Так что я решила не давить на нее.

Надеюсь, ты порадуешься за меня, если я скажу, что мне удалось в конце концов связаться с Эвви. Как выяснилось, все это время она пребывала в объятиях какой-то архитекторши из Абхазии — «такой умной, такой чуткой, нежной, ты просто не представляешь!» В итоге мы поцапались, да так, что ни я, ни сестры не спали три ночи кряду.

Я вспоминаю тот последний вечер — было это, когда мы с сестрами пригласили Джонно на обед. Пока Фиона жарила принесенные им стейки, мы с Ифе вышли во двор подышать свежим воздухом. Наверное, я должна была бы заметить, что с ней творится что-то неладное… В ее поведении чувствовалось что-то странное, неестественное — но, с другой стороны, с того дня, как в нашу жизнь вошел этот ублюдок, все мы были немного не в себе. На Ифе была моя любимая кожаная куртка, та самая, с Оскаром Уайльдом на спине. Я слышала басистый хохот Джонно — Фиона рассказывала ему что-то, а он смеялся. Мне страшно не хотелось портить такой вечер… но было нечто такое, что мне следовало знать. Потому что, как я уже говорила, мне известно кое-что о свойствах времени. И меня обычно настораживает, когда что-то не сходится.

— Помнишь, ты в тот день вернулась к Джиму, — начала я, стараясь не смотреть на нее. — Тебя не было что-то уж очень долго… слишком долго, чтобы просто прихватить забытый нож.

Порыв ветра унес с собой ответ Ифе, так что мне пришлось спросить еще раз. На этот раз она даже попыталась улыбнуться, сделав вид, что ее все это забавляет.

— Я закатала ему рукав, — объяснила она, держа сигарету двумя руками, словно рассчитывая найти в ней опору. — Захотелось рассмотреть получше татушку у него на руке. Мне о ней рассказывала Фиона. Видишь ли, все описывали ее по-разному. А когда он взгромоздился на меня, то повертел ее у меня перед глазами — точь-в-точь мальчишка, решивший похвастаться своим скаутским значком. Только в этот момент он ударил меня — короче, я так и не успела ее рассмотреть. — Она всхлипнула. И тут до меня внезапно дошло — мы ведь ни разу не говорили о той ночи, только строили планы убийства, чтобы отомстить ему… за ту самую ночь. Ифе передернуло.

— Послушай, — торопливо перебила я, — тебе вовсе не обязательно…

— Нет, обязательно. Я хотела убедиться, что он на самом деле мертв, понимаешь? Поэтому я пошла и… ударила его. Не хотела, чтобы вся вина легла на вас двоих — ну, на тот случай, если старушка Брона вдруг резко поумнеет… — Она шумно выдохнула. — Так вот, это был вовсе не волк, если хочешь знать. Я имею в виду эту его татуировку. Вначале я вообще не могла разобрать, что это такое, мне даже пришлось стереть кровь, чтобы разглядеть ее хорошенько. А потом я вдруг поняла… Это были близнецы, два мальчика, державшиеся за руки. В лесу. Как в той его легенде, помнишь?

Мне вдруг вспомнилось другое лицо, частенько в последнее время не дававшее покоя, — смуглая кожа, два юрких глаза, следивших, чтобы никто не подобрался к нему слишком близко. Ассистент дьявола. Мужчина в старой фетровой шляпе, который делал вид, что ему вполне довольно той мелочи, которую швыряли ему после удачного представления.

— Томо, — прошептала я. — Правая рука Джима.

— И что?

— Томо на японском означает «друг», верно? — продолжала я. — Должно быть, Джим по-настоящему привязался к этому парню, раз решил сделать наколку в его честь. Как будто они действительно братья… братья-близнецы.

— Ну да, — нахмурилась Ифе. И затушила сигарету, даже не успев затянуться. — Но это, наверное, было до того, как он превратил его лицо в отбивную.

Я пишу все это — и мысленно проклинаю себя за то, что тогда же, еще до того как вернуться в дом, не сложила два и два вместе. А ведь от меня требовалось всего лишь не торопиться и хорошенько обдумать то, что я и так уже знала. Но что толку корить себя, когда поезд ушел, говорит Фиона. Может, она и права.

Ифе исчезла еще до того, как пожелтели первые листья.

Это произошло в четверг, да, точно, в четверг — потому что по четвергам я обычно езжу в город, чтобы зайти на почту и забрать письма. Отыскав ключ, я открыла почтовую ячейку и вытащила несколько смятых рекламных объявлений и какое-то письмо. Я уже собралась сунуть его в сумку, потом что-то меня остановило. Повнимательнее рассмотрела его — и вдруг все звуки вокруг меня точно ножом отрезало… я с головой окунулась в звенящую тишину.

Разорвав конверт, поспешно развернула письмо.

Начиналось оно довольно весело.

«Привет, девочки…»

Обратно в коттедж я мчалась с такой скоростью, что легкие у меня жгло огнем, как будто на них плеснули кислотой. На объяснения не было времени — ухватив Фиону за шарф на шее, я сунула письмо ей под нос и велела читать, потом хлопнулась на диван и обхватила голову руками. Я не осмеливалась даже смотреть на нее — ведь я видела глаза Ифе в тот вечер и догадывалась, что они пытались мне сказать. Сестра прощалась.

Фиона торопливо прочитала письмо. Потом провела по нему рукой, разглаживая смятый листок, и посмотрела на меня. Не знаю, сколько времени мне потребовалось, чтобы собраться с духом, но в конце концов я заставила себя встать. Подойдя к Фионе, я прочитала письмо еще раз. Ифе писала:

«Мне пришлось уехать. Не волнуйтесь за меня — особенно это относится к тебе, Рози, плакса несчастная, — это не навсегда. Но меня может не быть в городе довольно долго. Это никак не связано с вами. И я вовсе не чокнулась из-за того, что со мной сделал Джим, уверяю вас. Когда-нибудь я все вам объясню. А когда этот день придет, надеюсь, вы обе простите меня за то, что мне придется сделать.

А до тех пор молю Бога о том, чтобы наши родители присмотрели за вами, пока меня не будет рядом.

Люблю вас всем сердцем.

Ваша сестра, Ифе».

Наверное, я прочитала это письмо сотни раз — но смысл его и поныне остается для меня загадкой. Дни превращались в недели, недели — в месяцы, но всякий раз, когда я брала его в руки, оно звучало в моих ушах как последнее «прости» перед долгой, скорее всего, вечной разлукой.

Я тогда еще не знала, что за ним последует еще одно письмо.

Письмо, в котором не будет и намека на любовь.

XXI

Помнишь, я говорила, что я худо-бедно чувствую время. Можешь забыть об этом. Потому что, как выяснилось, я оказалась полной идиоткой. Время откалывает такие номера, которые нам и во сне не снились, — и плевать ему на тех, кто уверяет, что постиг все его тайны. А Гераклит вместе с Эйнштейном пусть молчат в тряпочку.

Потому что те три года, что мы провели без Ифе, превратились в вечность.

Мы с Фионой заперли ее коттедж. Тогда нам казалось, что это правильно. Фоторепортеры по-прежнему прочесывали лес вокруг — особенно в те месяцы, когда город наводняли туристы, и каждый юнец с мобильником в кармане считал своим долгом являться, чтобы надоедать нам. Крыша протекала все чаще, в результате большую часть ночи мы развлекались тем, что бегали по дому и расставляли повсюду тазы. Финбар, благослови Боже его жадную душонку, даже предложил нам за него вполне приличные деньги, но, по-моему, Фиона послала его подальше.

В итоге я собрала вещички и перебралась к Фионе, в ее «египетский храм» — всякий раз во время уборки приходилось напоминать себе быть поаккуратнее с ее безделушками. Фиона по-прежнему работала там же, где и раньше, — возможно, тебя это покоробит. Ничуть не удивлюсь, если ты сочтешь это чудовищным… Ну как же, убийца — и преподает в школе! Какой ужас, наверное, скажешь ты. Какое развращающее влияние на юные умы!

Все верно. Кстати, многие родители пытались воспротивиться, я имею в виду тех, кто в глубине души считал ее убийцей. Дональд Кремин, отец Мэри Кэтрин, как раз был одним из тех, кто твердил, что Фиона должна уволиться. Но нашлись и такие, кто просто нашептывал в ухо бедняжки миссис Гэйтли всякие глупости — насчет сексуальной распущенности, ведьмовских шабашей и прочей ерунды.

Единственное, чего они не приняли в расчет, это то, что у их детей тоже может быть свое мнение.

И хотя кое-кого из маленьких монстров, которых учила Фиона, родители под тем или иным благовидным предлогом забрали из школы, остальные просто сгорали желанием остаться: ну еще бы — иметь учительницей Джесси Джеймса[31] в юбке, разве не круто? При ее появлении они вытягивались в струнку. Кое-кто даже приставал к ней с просьбой дать автограф. В конце концов, незадолго до того, как события приняли другой оборот, она стала жаловаться, что самые прилипчивые взяли моду провожать ее домой из школы.

А по вечерам я молча смотрела, как сестра листает бесконечные рекламки турфирм и бюро путешествий — можно подумать, мы с ней решились бы уехать из города, не дождавшись возвращения Ифе. Мне кажется, это ее успокаивало — я имею в виду разглядывание картинок с развалинами древних храмов, полузанесенных песком. Но она упорно молчала. Впрочем, ей и не нужно было ничего говорить. Я и так слышала, о чем она думает, — слышала даже с другого конца комнаты. Потому что из нас троих Фиона всегда думала «громче» всех.

А я тем временем превратилась в настоящего специалиста по части умения часами болтать на коротких волнах. Совсем как прежде, скажешь ты. Но если раньше я с удовольствием трепалась с кем угодно — просто чтобы убить время, — то теперь все было по-другому. Вскоре у меня появилась своя шпионская сеть, охватывающая местность от Клонтарфа до Киллалы — появись в этих краях коротко стриженная блондинка на помятом «воксхолл-ройял» коричневого цвета, мои агенты мгновенно сообщили бы мне об этом. Среди них были даже несколько школьниц из Аберсвита — правда, это уже Уэльс, но в своих попытках отыскать Ифе я добралась и туда, а девчушки просто подслушали мои разговоры с капитанами и начальниками порта в Ливерпуле и Шербуре и пообещали дать мне знать, если она появится в тех краях. Я так увлеклась, что даже бросила курить, представляешь? От сидячей работы набрала несколько фунтов — правда, Фиона сказала, что полнота мне идет, а я за это пообещала выдрать ее ремнем. С тех пор как уехала Эвви, у меня пропало всякое желание нравиться. Я даже подарила всю свою косметику двум тоненьким, как тростинка, девчушкам из школы Пресвятого Сердца — они пришли в такой неописуемый восторг, что едва не задушили меня в объятиях. Из дома я выходила только купить кое-что из продуктов и тут же мчалась обратно — к своему приемнику, поскольку лишь там чувствовала себя в безопасности.

Но все было напрасно. Ифе как сквозь землю провалилась.

Кроме того, случилось и еще кое-что — только заметила я это много месяцев спустя. В моем коротковолновом мире кого-то явно не хватало.

Страж Ворот, тот самоуверенный тип, знавший о Джиме больше всех нас, вдруг куда-то пропал. Я крутила рукоятку, меняя частоты, даже попросила других радиолюбителей дать мне знать, если они обнаружат его в другом диапазоне.

Все оказалось напрасно. Он как в воду канул. Я уж грешным делом подумала, не был ли это сам Джим, вздумавший поиграть с нами в прятки?

— Наткнулся тут на днях на одного типа, очень похожего на того, о котором ты говорила, — утверждал живший в Брайтоне один из самых стойких моих поклонников. — Представляешь — вылез в эфир и принялся рассуждать о природе зла! Какой-то чокнутый, ей-богу! А потом вдруг начал играть на пианино. И так без конца. Что играл? Кола Портера,[32] по-моему, его вещь «Все пройдет». Я все ждал, что он еще скажет, но так и не дождался, просто выключил приемник, и все.

Может, я бы и поверила, если бы услышала об этом от кого-то другого, а не от этого пустобреха, вечно моловшего всякий вздор, лишь бы иметь возможность слышать мой голос. К тому же Страж Ворот не произвел на меня впечатление меломана. Этот парень явно был из тех, кто музыку собственного голоса предпочитает любой другой.

Брона какое-то время сторонилась нас, но потом снова стала разговаривать как ни в чем не бывало. Дело против Джима и Томо еще не успели закрыть, однако ни об убийствах, ни о случаях сексуального домогательства в наших краях больше не слышали. И хотя доказательств по-прежнему не было, все местные уверились, что это их рук дело. С тех пор Джонно стал каждый год устраивать на городской площади благотворительную акцию, все средства от которой идут родственникам жертв. Он неизменно приглашал и нас с Фионой — сомнительная честь, конечно, но мы делали это ради него. Всякий раз он предлагал угостить меня пинтой — за счет заведения, разумеется, а я так же неизменно отказывалась. Если ты помнишь, тетка Мойра после гибели Джима разогнала всех своих постояльцев и больше уже не сдавала комнаты. Миссис Кримминс, воспользовавшись этим, взялась приютить всех у себя и вскоре была вынуждена пристроить к своей гостинице новое крыло. Дела ее резко пошли в гору — неудивительно, что теперь она при всяком удобном случае выказывала нам подчеркнутое уважение. «Никогда не любила этого типа», — повторяла она.

Итак, понемногу все утряслось — ну, насколько это вообще возможно в таком тихом маленьком городишке, как наш. Небось думаешь, что на этом все и закончилось, верно? Две чокнутые сестрицы, готовые перевернуть небо и землю в поисках третьей — чтобы только не думать о своей любящей тетушке, так? Как в кино, да? Только уж очень дерьмовый получился фильм!

Время — на редкость забавная штука. Кружит вокруг тебя, шутит с тобой разные шутки… порой это просто невозможно объяснить. Потому что спустя три года после того, как пришло прощальное письмо от Ифе, мы обнаружили в почтовом ящике еще одно, в конверте из плотной хлопчатой бумаги. На конверте был указан адрес отправителя:

«1, Стрэнд-стрит, Малахайд, Дублин».

Судя по штампу на конверте, письмо вначале отправили по прежнему адресу Ифе, а уже потом переслали Фионе — так что я сразу сообразила, что оно не от нее. Имени получателя не было — один лишь почтовый адрес. Не обращая внимания на любопытные взгляды соседей, я поспешно вскрыла конверт. «Мои дорогие» — так оно начиналось.

«Надеюсь, это письмо застанет вас в добром здравии. Сразу перехожу к делу, поскольку мне неприятно об этом писать, и к тому же не хочется зря тратить время. У меня имеются доказательства, что вы — все трое — замешаны в убийстве моего дорогого Джима. Но если вы думаете, что я буду рада, если вас арестуют, то ошибаетесь. Нет, сейчас у меня на уме совсем другое. У меня обнаружили рак — доктора говорят, что жить мне осталось недолго. Месяц, не больше — и то, если повезет.

Так вот, предлагаю вам сделку: вы, все трое, приезжаете в Дублин и ухаживаете за мной до последнего моего дня. В конце концов, кроме вас у меня никого нет. Окажите мне эту последнюю услугу — или же все улики лягут на стол гарды. На тот случай, если вы вдруг решите, что я блефую, я положу в конверт одну из улик, доказывающих ваше участие в убийстве. И это только одна — а у меня их несколько. Вы, девочки, не потрудились убрать за собой. Адрес — на конверте. Приезжайте сразу же, как получите это письмо. Ну а если вы этого не сделаете… что ж, я сама навещу вас — в дублинской тюрьме. Надеюсь, вы не сомневаетесь, что я это сделаю? А, мои дорогие?

Крепко целую вас всех.

Ваша тетушка Мойра».

Улика? Одна из улик?! Я уже ни о чем не думала — просто сделала, как она сказала. Привычка, оставшаяся с детства. Я лихорадочно разорвала конверт, и что-то упало мне на ладонь. Вещица, на которую я смотрела всякий раз, когда клятвенно обещала своему организму, что это последний раз, когда я травлю его дымом.

Господи… Моя собственная зажигалка, та самая, с черепом и скрещенными костями, которую я когда-то давно выиграла в покер. Старая чертовка завернула ее в полиэтиленовый пакет и вложила в конверт. К ней еще прилипли крохотные комочки земли. Я даже не помнила, чтобы теряла ее, не говоря уж о том, чтобы догадаться, что выронила ее возле тела человека, в которого всадила нож. Когда же я пользовалась ею в последний раз? Я попыталась прокрутить в памяти три прошедших года… но очень скоро бросила эту мысль. В тот день у меня была сумка. Что же еще попало в руки Мойры? Первое, что пришло мне в голову — со всех ног бежать предупредить сестру. Я уже схватилась за велосипед. И тут же выругала себя за это.

Не обращая внимания на любопытные взгляды соседей, я прикидывала, что будет, если я просто порву письмо, ничего не сказав Фионе. Возможно, все это — не более чем блеф, выдумка полубезумной женщины, от горя утратившей и те жалкие остатки ума, которые у нее когда-то были. Может такое быть? Конечно! Но потом в душу мою закрались сомнения. Вероятно, наши отпечатки остались на чем-то таком, о чем мы даже и не вспомнили… на пуговицах рубашки Джима, к примеру. Но разве копы не нашли бы их еще тогда, три года назад? Голова у меня гудела, точно фен для волос. Добежав до дома Фионы, я толкнула дверь и ворвалась в квартиру, размахивая письмом, как ненормальная.

Увы… моя ненаглядная сестрица была не одна.

Фигура, развалившаяся на диване, куталась в какой-то причудливый балахон, по виду смахивающий на старую форму пожарного. При моем появлении странное существо и не подумало встать. Я уже открыла было рот, чтобы поинтересоваться у Фионы, неужто кто-то из местных добровольцев вызвался помочь нам заново отстроить сгоревший коттедж, и тут же захлопнула его. Подойдя поближе, я вдруг сообразила, что за бабочка прячется внутри этого невообразимо уродливого кокона. А я шагнула вперед, почувствовав вдруг, как меня захлестнула мощная волна любви и одновременно такой бешеной злости, что даже не стану пробовать все это описать. Потому что в этот момент сидевшая на диване фигура подняла голову, и на губах ее мелькнула слабая, до боли знакомая улыбка.

— Что — небось явилась предупредить, что у меня проблемы, верно? — усмехнулась Ифе.

Какое-то время мы все втроем потрясенно молчали. Ни воплей радости, ни особой злости — ничего этого не было. Молча подобрав с пола письмо, я уселась, постаравшись устроиться как можно дальше от Ифе. Надо было что-то сказать — но мне, как на грех, ничего не приходило в голову. Я не закрыла за собой дверь, и сейчас она слабо поскрипывала на ветру. Фиона, не дожидаясь, пока я попрошу, налила мне чашку чаю — я взяла ее без колебаний. Нужно же что-то делать, пока мозги встанут на место, верно?

— Наверное, я должна многое вам объяснить… сама знаю, что просто обязана это сделать, — наконец обронила моя близняшка, уставившись в пустую чашку.

— Пятьдесят пять центов, — старательно притворяясь спокойной, бросила я в ответ.

— Рошин… — одернула меня Фиона — в точности как когда-то делала наша покойная мать.

— Тебе всего лишь и нужно было, что раскошелиться на какие-то жалкие пятьдесят пять центов, — не слушая ее, продолжала я. — Ровно столько, сколько стоит марка на конверте. Неужели так трудно было черкнуть пару слов, чтобы мы тут не сходили с ума, а? Что — у тебя руки бы отвалились, если б ты это сделала? Марку лизнуть лень было? Так дождалась бы, когда пойдет дождь, черт возьми, он бы сделал это за тебя! И все было бы в порядке!

— Рози… — начала Ифе. И тут обратила внимание на конверт, который я по-прежнему держала в руках. — Могу я по крайней мере спро…

— Ни черта ты не можешь! — отрезала я, едва удерживаясь, чтобы не разреветься… правда, не могу сказать, что преуспела в этом. — Думаешь, нам тут сладко приходилось — мне и Фионе — когда все местные чуть ли не в лицо называли нас убийцами?! Смылась, оставив нас вдвоем расхлебывать эту кашу! Кстати, можно узнать, где ты пропадала, сестренка? Жарилась на солнышке, да? Где-нибудь на юге Франции со своим приятелем-футболистом? Или с тем парнем, бельгийцем, который все приставал к нам, предлагая научить свистеть?

— Мне пришлось уехать, чтобы позаботиться кое о чем.

Вот и все объяснение, которым удостоила нас Ифе. После чего поплотнее закуталась в свое жутковатое рубище — точь-в-точь какой-нибудь зеленый салага под взглядом строгого сержанта во время поверки. Фиона предупреждающе тронула меня за плечо — я сделала вид, что не заметила. «Может, я и не имею никакого понятия о времени, — сердито думала я, — но все-таки не настолько тупа, чтобы не заметить те три года, когда мы с Фионой старательно делали вид, что все в порядке — и это в буквальном смысле слова сидя на пороховой бочке». Трясущимися руками я складывала в несколько раз кусочек бумаги, который все еще держала в руках, пока он не стал походить на какое-то дьявольское оригами.

— Что ж, остается надеяться, что ты все-таки нашла время нанести тетушке Мойре визит, — наконец пробормотала я. — Это и есть то, что ты имела в виду, когда писала, что просишь «простить тебя за то, что собираешься сделать»? Я угадала? Ты выследила ее и спалила ее дом вместе с нею? Или придумала что-нибудь пооригинальнее?

— Все, довольно! — вмешалась Фиона. По-моему, несмотря ни на что, она была действительно шокирована, когда я высказала все это вслух. Впрочем, готова поспорить, что втайне она и сама уже подумывала об этом — иначе с чего бы ей так возмущаться, верно?

— Нет, ничего такого, — пробормотала Ифе, потянувшись, чтобы взять меня за руку. Поколебавшись немного, я протянула ей ладонь, но у меня по-прежнему не хватило духу посмотреть ей в глаза. Я не хотела, чтобы кто-то видел меня плачущей, даже мои сестры. Раньше, когда у меня жила Эвви, всякий раз, когда она огорчала меня, я неизменно пряталась в ванной, чтобы никто не видел моих слез, и возвращалась оттуда уже с сухими глазами. Но сейчас… клянусь тебе всем, что для меня свято, — ничто в целом мире не могло сравниться с тем счастьем, которое я испытывала, просто держа Ифе за руку. Фиона, догадываясь об этом, благоразумно помалкивала.

— Ну, так что ты сделала? — буркнула я.

— Дай мне немного прийти в себя, и я вам все расскажу, обещаю, — дрогнувшим голосом пробормотала Ифе, пару раз шмыгнув носом. Я заметила, что и она тоже с трудом удерживается от слез. Мне бросилось в глаза, какие у нее стали шершавые руки — можно было подумать, все это время она работала посудомойкой. — Даже не знаю, с чего начать. Но я пока побуду здесь. Так что можно не торопиться.

Очень медленно я развернула письмо тетушки Мойры, успев краем глаза заметить, как окаменели лица сестер. Бумажная птичка, в которую я успела превратить теткино письмо, вдруг превратилась в какое-то подобие лодки.

— Время у тебя будет, — пробормотала я. Жалкие остатки того счастья, чувства безопасности, которые еще оставались в моей душе, вдруг разом будто обратились в камень. — Потому что мы едем в Малахайд.

Всю дорогу мы молчали.

Поезд, отходивший из Корка в девять тридцать, этим утром оказался забит до отказа. Из-за пара, курившегося над мокрой одеждой набившихся внутрь пассажиров, вагон смахивал на русскую парную. Нам с сестрами удалось обнаружить местечко возле окна подальше от вагона-ресторана. Мы сделали это намеренно — потому что если бы кому-нибудь из пассажиров удалось уловить хотя бы несколько слов из нашего разговора, он наверняка бы схватился за стоп-кран, после чего бросился бы звонить в полицию.

Попытайся понять — мы ведь не какие-то закоренелые убийцы… просто три перепуганные насмерть девушки — разве мы могли вести себя иначе? Так что если кому-то из хладнокровных убийц и удается вывернуться, когда они стоят перед судьей, — что ж, их счастье. Поставь себя на наше место — и все сразу станет ясным. Любить его — или убить? Еще не забыл этот простенький вопрос, а? Проблема только в одном — одно убийство всегда тянет за собой другое. И почему-то эта цепочка никогда не кончается, вот ведь в чем ужас-то! Понимаешь, что я хочу сказать?

— Я не взяла с собой оружие, — прошептала я, обращаясь к сестрам и при этом старательно улыбаясь двум пожилым мужчинам, сидевшим напротив нас.

— Заткнись, дура! — зашипела Фиона. Она приготовила нам в дорогу сандвичи и термос с чаем — точно так же, как много лет назад, когда наши родители уезжали на всю ночь, оставив ее «на хозяйстве».

Пока мы ехали на вокзал, Ифе не проронила ни слова. Три года, которые она пропадала где-то, не прошли для нее даром, оставив свой след на лице моей сестры, но грустные морщинки не могли рассказать нам всего. Можешь назвать меня циничной стервой, если хочешь, но ее по-прежнему окружала аура той безмятежности, невинности и чистоты, обзавестись которой можно было, только если проводить бесконечные часы в обществе отца Мэллоя. И перед ней оказались бессильны даже угрозы тетушки Мойры. По-моему, Ифе даже в голову не пришло отказаться ехать с нами в Дублин — хотя готова поспорить на что угодно, у нее в запасе было немало укромных мест, где она могла бы отсидеться, пока не минует опасность. «Один за всех, все за одного», — объявила она, отправляясь на вокзал, чтобы купить три билета на поезд. Я чувствовала, что за это время в сестре произошла какая-то резкая перемена — но дело тут было вовсе не в убийстве. Внутри нее как будто зажегся свет… которым она не могла или не хотела поделиться с нами.

— Мне нужно кое-что вам показать, — наконец прошептала она, когда после Мэллоу вагон почти опустел. До Дублина оставалось совсем немного.

Мы с Фионой вытянули шеи — и увидели, что она держит в руке.

Это бы мужской бумажник.

— Вытащила его из кармана у Джима, — пояснила Ифе. Заново пережив этот миг, она слегка побледнела и замолчала, словно ей вдруг стало нечем дышать. — Сама не знаю, зачем мне это понадобилось.

Потертый кожаный бумажник… Мне не терпелось заглянуть в него. Но я предоставила эту сомнительную честь Ифе. Внутри оказалось то, что я и ожила увидеть: какие-то счета и несколько банкнот. Но потом, порывшись в бумажнике, моя сестренка вытащила водительское удостоверение, и мы увидели фотографию. Да, это он — знакомая белозубая улыбка, взгляд, от которого у девчонок слабеют колени. Только вот значившееся в документе имя было мне незнакомо — впрочем, чего-то в этом роде я и ожидала.

— Стало быть, его зовут Джим О'Дрисколл, верно? — сказала я.

— Звали, — тоном школьной учительницы поправила Фиона. — Что-нибудь еще?

Ифе высыпала содержимое бумажника на ладонь. Но там не было ничего интересного — старый билет на поезд и использованная телефонная карточка. Впрочем, я обратила внимание, что в кармашке есть что-то еще. Осторожно пошарив внутри, я нащупала что-то вроде прилипшего клочка бумаги.

Сложенный вчетверо листок, пожелтевший и обтрепанный на сгибах.

— Что это такое, по-вашему? — спросила Ифе, понизив голос, — по проходу между рядами кресел шел кондуктор. Перед Дублином у пассажиров обычно еще раз проверяли билеты.

Едва дыша от волнения, я осторожно расправила листок — у меня было такое чувство, что я вот-вот приоткрою завесу тайны, скрывающую жизнь единственного мужчины, который меня когда-либо интересовал — не считая, разумеется, собственного отца. Листок заупрямился было, словно желал помешать мне вторгнуться в чью-то жизнь, и наконец неохотно подался.

Перед нами был сделанный от руки рисунок, очень похожий на старинную карту пиратского клада, набросанную чьей-то неловкой рукой. Так мог рисовать ребенок. На севере, среди густых, непроходимых чащоб скрывалась маленькая фигурка с тростью в руке. В самом низу, в том месте, где набегавшие волны выбросили на берег какое-то диковинное чудище вроде осьминога, прямо на берегу скорчилась на тропинке женская фигурка. Я присмотрелась и увидела, что шея у женщины сломана.

— Господи помилуй… Да ведь это, похоже, Сара! — ахнула я. Это вышло так громко, что кондуктор обернулся и с любопытством посмотрел в мою сторону. Я кокетливо захихикала — наверное, вышло достаточно удачно, потому что он, покачав головой, двинулся дальше.

В том месте, где, по логике вещей, должен был быть восток, на карте был изображен лес; вековые дубы-колдуны с сучковатыми ветками и в островерхих шапках простирали вперед руки, с кончиков пальцев у них срывались небольшие молнии. Светловолосые девушки спасались бегством от волков, а те, похоже, не слишком торопились растерзать их в клочья — во всяком случае, вид у них был такой, словно у них и без этих девиц было полным-полно другой добычи.

Но в этом рисунке была одна деталь, которая сразу приковала к себе мое внимание — казалось, тут пытались что-то нарисовать, а после стерли ластиком, но следы карандаша еще можно было разглядеть, хоть и с трудом.

— Слушайте… Похоже, это замок! — пробормотала я, разглядывая рисунок на свет. Точно! Я оказалась права — Джим раскрасил ворота замка в черный цвет, воспользовавшись для этой цели специальным маркером. За стенами замка кто-то сидел, крутя рукоятку чего-то, сильно смахивающего, по-моему, на радиоприемник. Мне показалось, фигура принадлежит мужчине. Голову его окружали какие-то спиральки — присмотревшись, я поняла, что это такое… «электроволны», которые он излучал. И… да-да, ты не ослышался, он сидел, поскольку не мог встать, и на это у него была чертовски уважительная причина.

Обе ноги у него были сломаны. Такое впечатление, что кто-то намеренно проделал с ним этот фокус, а после бросил тут умирать. Принц, вспомнила я. Принц из той сказки, что когда-то рассказывал Джим. Ему не повезло — он упал с лошади. А его родной брат Оуэн убил его и присвоил его корону. На этом рисунке он уже умирал. Проклятье, как же его звали, этого принца? Черт… не помню.

За окном промелькнули бетонные стойки опор — первое предупреждение о том, что мы с сестрами вступили на вражескую территорию.

«Следующая станция — Дублин, железнодорожный вокзал, — объявил нараспев насморочный голос диспетчера. — Конечная станция — Дублин, железнодорожный вокзал. Благодарим вас за то, что вы воспользовались поездом нашей компании».

С таким же успехом он мог объявить, что поезд прибывает в тюрьму Дочас. Мы уже слышали, как ее черные ворота с лязганьем захлопнулись за нами.

Когда мы с сестрами были еще совсем маленькими, наша мама часто рассказывала нам на ночь сказку, особенно когда мы долго не могли угомониться перед сном. Сказка была все время одна и та же, правда, иной раз ее приходилось немного растянуть — случалось это, когда мы принимались дружно реветь, и мама лихорадочно придумывала счастливый конец, иначе нам потом до утра мерещились под кроватью какие-то чудища.

Чаще всего мы просили ее рассказать нашу любимую сказку, ту самую, в которой участвовали мы сами — сражались с опасными кровожадными страшилищами. А иначе неинтересно, согласен? Вначале мама робко пыталась уговорить нас удовлетвориться более бескровным вариантом сказки, в котором единороги весело и беспечно резвились на лужайке вместе с эльфами и прочей волшебной нечистью. Мы единодушно решили, что все это — полная чепуха. Наконец мама сдалась, и с тех пор каждый вечер мы слушали исключительно «страшилки».

— Жили-были однажды три храбрые девочки, совсем как вы, — обычно заводила мама, накрывая нас одеялами. Потом гасила свет, оставив только ночник возле кровати. — Дома у них не было, поэтому они построили себе маленькую хижину в ветвях дерева, в самой глубине волшебного леса. Эльфы и лесные звери встретили их с распростертыми объятиями, и с тех пор они все жили мирно и дружно, по-соседски. Только злобные тролли, предпочитавшие темноту и обычно весь день до ночи прятавшиеся среди скал, едва садилось солнце, выбирались оттуда и подстерегали трех красавиц. А значит, с заходом солнца сестрам приходилось зажигать в своей хижине свет и следить, чтобы он горел до утра.

Потом мама принималась рассказывать, как каждую ночь девочки взбирались на небо, прихватив с собой сачки для ловли бабочек, и начинали гоняться за звездами. И если им удавалось поймать хоть одну, та горела в их спальне до самого рассвета. Иной раз, наловив комет, они пряли пряжу и ткали из их хвостов одеяло. В конце концов тролли, убедившись, что в хижине девочек каждую ночь неизменно горит свет, махнули на них рукой и вообще перестали выходить на поверхность.

И все, казалось бы, шло хорошо — но только до тех пор, пока самый злобный и отвратительный из всех обитавших в подземных пещерах троллей не поклялся, что похитит у сестер звезды, их единственное сокровище. У этого тролля не было имени, но даже волки боялись его — почуяв его присутствие, они пугливо поджимали хвосты и поскорее убирались в свои логова.

И вот однажды ночью девочки проснулись оттого, что все тролли барабанили в дверь их хижины, пытаясь проникнуть внутрь.

— У нас остался только один-единственный выход, — сказала самая храбрая из сестер. — Мы должны спуститься на землю и сражаться с ними, несмотря на все опасности, которые подстерегают нас внизу. Ведь мы — сестры, которые привыкли спать под звездами!

Самая храбрая из трех сестер… Как тебе это нравится? Мама всегда питала склонность ко всему мелодраматическому. И начинался леденящий душу триллер, «звездами» которого были, как ты догадываешься, Ифе, Фиона и я сама, — мы отчаянно сражались с ведьмами, демонами и рыцарями Тьмы. И конечно, побеждали — вернув обратно одеяло, сотканное из лунного света и звезд, храбрые сестры жили долго и счастливо. А уходя, мама никогда не просила нас потушить ночник — и он горел в нашей спальне до утра, так что счет за электричество в результате получался просто астрономическим. Я ведь, кажется, уже рассказывала тебе, как она нас любила — наша мама?

Только то, что ожидало нас на вокзале на этот раз, мало походило на волшебную сказку.

Усевшись в пригородный поезд, идущий до Малахайда, мы вновь погрузились в мрачное молчание. Мимо окна проносились сонные пригороды с домиками, спускавшимися к самой воде. Наконец мы были на месте — оставалось только пройти по узким улочкам, где каждый домик, казалось, был сделан из пряничного теста.

Из нас троих самой храброй на этот раз оказалась я — потому что первая решилась позвонить в дверь дома номер один по Стрэнд-стрит, пока Фиона с Ифе робко топтались на крыльце. Почему-то мне на память пришел тот день, когда тетушка взяла меня с собой покупать сласти, — и я сразу почувствовала себя жутко старой.

За дверью послышались хорошо знакомые мне неторопливые размеренные шаги… потом кто-то резко повернул ручку. Внутри у меня все похолодело — это сочетание звуков я успела возненавидеть еще в Каслтаунбире, где мне приходилось слышать их каждую пятницу. И вот дверь распахнулась.

Она показалась мне еще красивее, чем прежде. Ее волосы за эти годы успели отрасти и теперь пышной волной спадали ей на плечи — и сами плечи, и лицо Мойры были покрыты ровным загаром. Белозубая улыбка казалась ослепительной — даже фальшивые зубы Джонно и то не так сияли, а платье, которое было на ней, казалось, нанесли баллончиком с краской, до такой степени оно облегало ее тело — как вторая кожа. Неужто где-то в доме спрятана машина времени, тихо изумилась я про себя. Мойра явно сумела повернуть время вспять… Джим еще не успел войти в нашу жизнь, мы все трое снова стали детьми, и наши родители были еще живы.

Да-да… догадываюсь, что ты хочешь сказать. Самое время прятать голову в песок, точно?

Не знаю уж, что за рак ее сжирал… не иначе рак кожи, потому что выглядела она так, словно весь день напролет просиживала в солярии. На носу у нее появилась россыпь веснушек. Какое-то время Мойра молча разглядывала нас, а потом улыбнулась такой слащавой улыбкой, что я невольно поежилась, поскольку ничего хорошего она нам не сулила. Я тут же пожалела, что не прихватила с собой нож.

— Ну, вот и вы, мои дорогие! — проворковала тетушка. «Ну и где она прячет наше одеяло из звездной пыли», — невольно подумалось мне. — Вы как раз к чаю.

Опять меня преследует это странное чувство… мне почему-то не хочется рассказывать тебе, что было дальше.

Потому что ты ведь и сам можешь догадаться, не так ли? Знаешь, что самое непонятное в том времени, которое мы провели в этом доме? То, как на удивление цивилизованно, я бы даже сказала, приятно все это начиналось. Нет, конечно, тетушка Мойра была в ярости — мы почувствовали это уже в тот момент, когда расселись вокруг массивного, из красного дерева стола, который помнили с детства.

— Рак кости, — небрежно бросила Мойра, кивнув, словно представилась, ей-богу. — Это означает, что в один прекрасный день я просто перестану существовать. Но не стоит так переживать. Как только меня не станет, вы сможете забрать все доказательства ваших… действий — они лежат вот тут, в этом шкафу. — Она указала на стоявший в углу дубовый комод. Единственным украшением его был знакомый нам портрет Имона де Валера. Пластмассовые статуэтки святых, судя по всему, она с собой не прихватила. В доме пахло пылью, горем и воспоминаниями. Здесь не жили… здесь просто ждали. Со стены на нас укоризненно взирал пластмассовый Иисус, полосатые бумажные обои напомнили мне те, что лет пятьдесят назад можно было увидеть в доме чьей-нибудь покойной прабабушки. Кроме стола и комода, в комнате больше не было никакой мебели — только стулья, которые выглядели так, словно их расставили заранее.

— Что за доказательства? — невозмутимо осведомилась Фиона, изо всех сил стараясь делать вид, что ей нисколечко не страшно. — Мы видели только зажигалку, так что…

— Как, неужели не помните? — насмешливо протянула тетушка. Судя по ее цветущему виду, как-то слабо верилось, что дни ее сочтены. Потянувшись, она отперла один из ящиков комода и вернулась, держа в руках нечто, смахивающее на коробки, куда после прополки сложили сорняки. Тогда-то я и обратила внимание на ее ожерелье. На первый взгляд оно было то ли из железа, то ли из черненого серебра. Только вместо подвесок его украшали не драгоценные камни, а ключи. Сунув нам под нос одну из коробок, наполненную какой-то сухой грязью, она продолжала: — Полиции так и не удалось это найти. А я… я смогла! Правда, не сразу. Я отправилась туда сразу же, как Брианна из супермаркета сказала мне, что мой Джим накануне заезжал к ним — купил бутылку шабли и поехал на пляж. — Мойра уставилась на меня тяжелым взглядом. Я держалась, сколько могла, но потом все-таки отвела глаза в сторону. — Беда в том, что он в рот не брал шабли, терпеть его не мог. Вот мне и показалось это странным, понимаете? Вообще говоря, ощущение надвигающейся беды впервые появилось у меня еще до того, как я узнала, что он… — Мойра задохнулась. Я догадалась, что ей стоило немалых усилий заставить себя выговорить слово «мертв». — Вот так-то. Ладно… Как бы там ни было, мне пришлось уйти, когда появилась Брона со своей шайкой, поскольку они прихватили с собой собак. Но потом я вернулась. И мне посчастливилось… Я раскопала настоящие сокровища. Даже после того, как эти тупые полицейские затоптали все в грязь. Сокровище, да… И притом не одно. Тут у меня целая коллекция. Хотите посмотреть?

Внутри коробки обнаружилась пустая пачка из-под сигарет, которую у меня на глазах выбросил Джим. А в другой — пуговица… Мне показалось, она оторвалась от куртки Ифе. Там было кое-что еще, но я уже не стала смотреть — одного этого было вполне достаточно, чтобы обвинить нас в убийстве. Тетушка Мойра, окинув нас торжествующим взглядом, убрала свои сокровища обратно в комод, заперла ящик, после чего положила перед нами исписанный лист бумаги.

— А теперь, когда вы все здесь, ознакомьтесь с правилами, принятыми в этом доме.

У меня вдруг возникло стойкое ощущение дежавю… Казалось, время повернуло вспять и мы с сестрами снова оказались в монастырской школе. Подъем в шесть, потом приготовить ей завтрак, дать лекарства. После этого до полудня уборка, затем следовало подать ей ленч, снова дать обезболивающее — и только после этого мы имели право передохнуть. Если не считать того времени, когда будем готовить ей обед, вечера мы обязаны были посвятить походам в бакалейную лавку. А дальше следовало одно весьма своеобразное условие.

— Вы не имеете права выходить из дома вдвоем — только по очереди и поодиночке, — объявила тетя Мойра. Я обратила внимание, что она как будто полиняла, — во всяком случае, вид у нее был уже не такой сияющий, как раньше.

— Это почему? — взвилась я.

— Потому что я так сказала. — Она указала на висевший за дверью длинный желто-коричневый плащ. — Будете надевать его, когда соберетесь выйти за покупками. А на голову — платок. Все покупки вы будете делать в магазинчике на углу — и покупать станете только то, что указано в списке. Ничего кроме этого — вы меня поняли?

Я заглянула ей в глаза — и мне вспомнилось, как в свое время Фиона рассказывала, какой у нее был взгляд, когда она впервые увидела Джима. Безумный… кажется, так она тогда говорила. Исступленный. Я похолодела, догадавшись, что дни наши сочтены, если только нам не удастся достаточно быстро отсюда выбраться. Глядя на бледную улыбку Мойры, я лихорадочно старалась придумать, как отсюда сбежать.

Примерно две недели ничего не происходило. Фиона ходила за покупками, я стирала и убирала, Ифе готовила — в точности как в одной из тех нравоучительных книг, где говорилось, как положено вести себя ирландской девушке из приличной семьи.

А что же тетушка Мойра, спросишь ты?

По-моему, она была счастлива, как никогда в жизни… Да, могу поклясться, что так и было. Она наслаждалась, тыкая нас носом в наши ошибки, — видел бы ты, с каким видом она выговаривала нам, когда я, например, забывала протереть пол за сливным бачком в туалете или когда Ифе пересаливала суп. Я пытаюсь убедить себя, что это продолжалось всего пару недель. Да, пытаюсь… но я не настолько наивна или глупа, чтобы в это поверить. Потому что если бы ты видел, как тетка сияет, ты бы понял, о чем я говорю. Ты бы тоже наверняка догадался, что она что-то затевает…

Зная, что умирает, Мойра, похоже, решила прихватить с собой и нас — за компанию.

Никто и никогда не заглядывал в ее дом. Собственно говоря, единственный, кого я видела за все это время, был сухонький старичок-почтальон, который обычно подолгу слонялся снаружи, словно в надежде, что хозяйка сжалится и пригласит его на чай. Да, знаю, что ты скажешь, согласна, я должна была попытаться окликнуть его… Но кто мог сказать, чем бы это закончилось для нас? Даже думать об этом страшно… Впрочем, он никогда особенно не задерживался, а потом и вовсе пропал — наверное, Мойра его отвадила.

По вечерам Ифе спускалась вниз — она спала в полуподвале, где тетушка устроила комнату для гостей. Мы с Фионой спали в комнате наверху. Мне удалось обнаружить стопку старых тетрадок, которую оставил здесь кто-то из прежних жильцов. Когда я смахнула покрывавший их толстый слой пыли, то обнаружила на обложке дату их выпуска — 1941 год. Сейчас ты держишь в руках одну из них — впрочем, думаю, ты и сам уже догадался. Я даже стала вести своеобразный календарь, отмечая в нем дни с нашего отъезда из дома — мне плевать, даже если он попадется на глаза нашей дражайшей тетушке. Фиона постоянно жалуется на головную боль, но я стараюсь не слушать — я застукала ее, когда она таскала сигареты из кухонного шкафчика, и догадалась, что она не смогла удержаться и вновь стала курить.

Нет… есть еще кое-что, что убеждает меня, что все было совсем не так, как мне казалось.

Однажды утром — кстати, это было не так давно — я проснулась оттого, что услышала, как в замке двери поворачивается ключ.

— Кто тут? — всполошилась я, сев на постели и протирая заспанные глаза. По-моему, мне снились ведьмы.

— Спи-спи, дорогая, — успокаивающе прошелестела из своей спальни Мойра. Но я знала, что мне не послышалось. Подбежав к двери, я подергала ручку — дверь была заперта. Итак, тетушка сочла, что притворяться уже нет нужды — в этом доме мы были не гостьями, а пленницами. Затаив дыхание, я прислушалась — слабое позвякивание и скрежет поворачиваемых в замке ключей, донесшиеся из прихожей, подсказали мне то, о чем я и так уже смутно догадывалась, просто не решалась сказать. Какие же мы были дуры! Еще в тот день, когда она усадила нас за стол, нам следовало не слушать ее разинув рот, а свернуть ее тощую шею. Потому что если у нее рак, то я — мадам Кюри, черт возьми! Нет, это была месть — просто месть, и ничего больше. Теперь я наконец поняла, что нам не суждено покинуть этот дом. Во всяком случае, живыми.

С этого дня нам больше не разрешалось покидать наши комнаты. Даже после того, как я начала мочиться кровью. Господи, как это было ужасно… Но хуже всего оказалось то, что я понятия не имела, почему у меня начались эти мучительные боли, от которых все кишки, казалось, выворачивались наизнанку.

— Видишь ли, вряд ли я могу вам доверять, — объявила наша тюремщица. Воспользовавшись тем, что мы спали, Мойра надела на нас наручники — проснувшись, мы обнаружили, что она приковала нас к кровати… как в кино, честное слово! — Убийц нужно держать под замком, ведь так, мои дорогие? — Дверь в нашу комнату отпиралась всего три раза в неделю — когда тетка приносила нам какое-то мерзкое пойло, которое именовала едой. Конечно, мы были вынуждены это есть… А что было делать? Попытаться сползти с постели и прикончить ее? Поверь мне, я пыталась — дважды. Но она избила меня так, что я до сих пор чувствую, как шатаются у меня передние зубы, когда я жую.

Я быстро худею. Да, худею прямо на глазах. Но не так, как бывает, когда сидишь на обычной диете, а потом с радостью чувствуешь, как джинсы свободно болтаются у тебя на талии. Я исхудала так, что стала похожа на скелет… все кости просвечивают.

— Она что-то добавляет в еду, — предположила Фиона. Все ее тело к этому времени покрылось болячками, так что превратилось в один сплошной нарыв.

А у меня из головы не выходила Ифе.

Я не видела ее уже несколько недель — и понемногу начала подозревать, что наша тетушка уже успела избавиться от нее. Мойра сразу предупредила, чтобы мы даже не пытались звать кого-то на помощь, потому что все последствия этого обрушатся на нашу сестру… У меня не было ни малейших сомнений, что она так и сделает.

Позапрошлой ночью меня разбудило слабое металлическое позвякивание.

Похоже, кто-то постукивал по трубе, которая спускалась из нашей ванной в цокольный этаж. Поначалу я даже не смогла понять, что это за звук, поскольку стала постепенно терять слух, но потом вдруг догадалась. Это была азбука Морзе… Мне удалось разобрать лишь самый конец фразы:

С…Е…П…О…Р…Я…Д…К…Е…?

«С тобой все в порядке?» Со мной?! Глаза у меня защипало… а потом я вдруг затряслась. Боже, благослови Ифе за ее светлую головку, за то, что часами терпела, пока я обучала ее азбуке Морзе. «Скоро у тебя все получится, вот увидишь», — с самым серьезным видом твердила я. «Но зачем?» — возмущалась она. «А ты представь, что во всем мире вдруг разом не станет электричества!» — возразила я. Логика моя выглядела безупречно — во всяком случае, так мне тогда казалось.

Я принялась тормошить Фиону. Потом отыскала отвертку, которую сестра прятала под своим тюфяком, и отстучала ответ.

К…А…К…Б…У…Д…Е…М…В…Ы…Б…И…Р…А…Т…Ь…С…Я…?

После секундной паузы последовал ответ — ясный и недвусмысленный, точно ответ апелляционного суда на просьбу убийцы о помиловании:

С…Н…А…Ч…А…Л…А…П…Р…И…К…О…Н…Ч…И…М…Е…Е…

— Что еще за стук?! — крикнула снизу Мойра, и я услышала на лестнице цоканье ее каблуков. — Что вы там затеяли?

— Это вода, — поспешно ответила Фиона. — Вода рычит в трубах — вот они и гремят.

— Держу пари, вы что-то задумали, — ответила тетка, спускаясь вниз. Потом послышался неясный шум, словно она рылась в шкафу. — Ну да, как бы там ни было, отсюда вам не уйти. И, Джим свидетель, я вас всех переживу!

Это уже было что-то новенькое… Эх, жаль, старина Джим не слышит, подумала я, то-то бы он посмеялся! Похоже, в воспаленном мозгу Мойры все окончательно перемешалось — раз уж даже сам Господь Бог отодвинулся на задний план, скромно уступив место самому сексуальному убийце из всех, которых только знал Западный Корк.

Я выждала пару часов, чтобы вопли с первого этажа стихли. Потом мы с Ифе снова принялись тихонько перестукиваться — поговорили о том, как выберемся отсюда, как убьем ее, — при этом выяснилось, что все мы начали вести дневники.

В конце концов, было решено попытаться сбежать в среду утром — и гори оно все огнем и синим пламенем. Кстати, это как раз сегодня — на тот случай, если тебе интересно. Я смотрю в окно… луна вот-вот спрячется за грудой кирпичей во дворе, как раз у меня под окном…

Но в основном мы говорили о том, как любим друг друга — несмотря ни на что. Ифе наконец-то рассказала, что заставило ее уехать и почему она пропадала так долго… я ответила, что понимаю ее. Да и чего тут можно было не понять?

Вот.

Солнце как раз встает… Фиона снова точит эту проклятую отвертку — наверное, уже в последний раз. А еще ей удалось отыскать старую лопату — одному богу известно, как она сюда попала. Тетушка Мойра что-то задумала, я уверена в этом, потому что в последние дни она непрерывно разговаривает сама с собой… я постоянно слышу снизу ее голос, и это мне жутко не нравится. Если сумасшедшие начинают спорить сами с собой, значит, пора прощаться, даже если силы у тебя на исходе.

Я вспоминаю историю, которую много лет назад мне рассказывала Фиона, о трехстах спартанцах, преградивших дорогу персидской армии — с удовольствием бы послушала ее еще раз… жаль только, времени нет. Мы договорились, что набросимся на тетушку Мойру, как только она в очередной раз принесет нам поесть.

И тогда та из нас, которой удастся выбраться живой из этого проклятого дома, отнесет наши дневники на почту. Держу пари, ты сейчас удивляешься… Но неужели ты думаешь, мы такие дуры, что надеемся, что выжить удастся всем троим? Тогда, выходит, ты читал мой дневник по диагонали. Потому что, черт возьми, я уже и стоять-то на ногах не могу — не то что ходить!

Зато еще остались силы писать. Но не бойся — у меня и в мыслях нет просить тебя оказать мне последнюю услугу — например, передать моему священнику, какой хорошей девочкой я была, и прочую чушь. В конце концов, мы ведь знать не знаем друг друга… и я уверена, что у тебя и без того хватает забот.

Прошу только об одном — не суди меня слишком строго, это все, чего я хочу. Ах да… Попытайся найти Эвви и расскажи ей о том, что произошло. До сих пор не могу заставить себя забыть о ней.

Понимаешь… Наверное, я привязалась к этой негоднице — и ничего не могу поделать с этим, хоть и догадываюсь, что у нее есть кто-то другой. Фамилия ее родителей — Васильевы, они живут в Сочи. Сделаешь это для меня, хорошо? Это ведь не трудно, верно?

Вот она идет, моя дражайшая тетушка… тащится по лестнице на второй этаж. Ну что — сейчас? Неужели сейчас все решится?

Да, пора — Ифе, как безумная, отстукивает сигнал к бою… Можно подумать, я не слышу?!

П…О…Р…А…

Я привыкла слушаться сестренку. Итак, мне пора. Кто бы ты ни был — будь осторожен. На прощание дам тебе один совет: люби только тех, кто этого заслуживает!

Поверь мне на слово. Я знаю, что говорю.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

БЕЗНОГИЙ ПРИНЦ

XXII

Дочитав до конца, Найалл долго не решался захлопнуть тетрадь. Ему казалось, он все еще слышит голоса сестер — они колоколом отдавались в его голове, выплывали из темноты, бились и стонали, точно попавшие в клетку птицы. Затаив дыхание, Найалл прислушался. На мгновение ему даже показалось, что он услышал чей-то шепот… нет, невозможно, остановил он себя. Это ветер воет за окном. Конечно, ему почудилось — Найалл был уверен в этом. Но мысленно он был еще там, с Рошин — в последний день ее жизни. Впрочем… Стоп!

Он явно был не один — Найалл вновь услышал негромкое бормотание, только теперь это уже не было плодом его воображения. Шепот, проникнув сквозь дыру в потолке, окутал его, точно звездная пыль.

— Бесполезно! — пробормотал женский голос, в котором ясно слышалась злость, только злилась его обладательница, похоже, на саму себя.

Поначалу Найалл решил, что разгулявшееся воображение Рошин вновь решило сыграть с ним шутку. Эти голоса, много дней подряд звучавшие в его мозгу, к которым он настолько привык, что за каждым из них уже стояли живые лица, лица трех девушек, запертых, точно крысы, в комнате, из которой им уже не суждено было выйти живыми. Он научился разбирать их почерк, он привык различать их голоса, и для него сейчас они были не просто сестры Уэлш: радиолюбительница с готическим макияжем, ее неуловимая сестра-близняшка и старшая их сестра, с детства привыкшая защищать младших… Та самая, что первая нанесла тетке удар лопатой… Нет, это были лишь избитые клише, грубые наброски, за которыми невозможно было разглядеть живых людей. Конечно, возможно, он обманывает себя, но для Найалла каждая из сестер стала такой же живой, как и волк из легенды Джима, рыскающий по дремучему лесу в поисках очередной жертвы. Кроме, может быть, Ифе. Она неизменно ускользала от него в темноту… Ифе, всегда бежавшая впереди своих сестер.

Наверное, именно поэтому, услышав, как тот же самый женский голос окликает его во второй раз, Найалл едва удержался, чтобы не ответить. Казалось, его обладательница напугана сильнее, чем ей хотелось бы признаться. Впрочем, Найалл догадывался, в чем причина ее страха. Если рыскавшая по кладбищу шайка где-то поблизости, выходит, она не одна.

— Дождь уже успел смыть все его следы… — В голосе звучала озабоченность, страх матери, потерявшей свое дитя. Ни одна девушка не станет так говорить. Но откуда доносится голос? Найалл бесшумно забился в дальний угол комнаты и присел на корточки, стараясь занимать как можно меньше места. Прятаться было негде — вдобавок в темноте он бы наверняка наткнулся на какую-то мебель, и шум тут же выдал бы его с головой. Было настолько темно, что он с трудом мог разглядеть собственную руку — знал только, что где-то справа от него находится окно. Чуть слышно скрипнул гравий под чьей-то ногой. Найалл испуганно съежился. Итак, всей этой истории суждено закончиться здесь, подумал он, мысленно представив себе, как его вздернут на виселицу, после чего толпа разъяренных родителей забьет его до смерти палками. Он уже спрашивал себя, стоили ли тайны сестер Уэлш того, чтобы погибнуть такой жалкой смертью, как вдруг до него донесся еще один голос.

— Шшшш… ради всего святого, тише, Вивьен! — тяжело дыша, просипел мужчина. — С таким же успехом ты могла пустить в небо сигнальную ракету! — Послышался какой-то металлический звук — то ли лязганье цепи, то ли щелчок взведенного курка, Найалл не знал. Но звук явно не предвещал ничего хорошего.

Голос мужчины был ему хорошо знаком — он уже слышал его раньше. Этот сиплый бас принадлежал кряжистому, коренастому мужчине — стоя у ворот школы, он разглядывал сидевшего в машине Найалла с таким видом, будто единственным его желанием было уговорить Брону сходить выпить кофе, пока он собственными руками разорвет на куски человека, который, как он считал, покушался на его единственную дочь.

«Эх, Ифе, мне бы сейчас твой карабин, уж я бы знал, как им воспользоваться», — с тоской подумал Найалл, глядя, как сквозь прорехи в потолке струится слабый серенький свет. Пластмассовый Иисус, помоги мне! Ослепи их на время. Мистер Райчудури прочтет в газетах мой некролог и наверняка скажет: «Глупый мальчишка… Говорил же я ему!» — «Но что же мне было делать, сэр, — плачущим голосом возразил бы он своему бывшему начальнику. — Забыть о них? Об Ифе, о Рошин, о Фионе? Простите, старший почтмейстер, вы, наверное, шутите?»

Женщина явно забеспокоилась. В темноте послышался судорожный вздох… один из тех, что застревают в горле.

— Послушайте, мистер Кремин, мы не должны быть здесь, это… — дрожащим голосом начала она.

— Думаешь, я этого не знаю, черт побери?! — громовым голосом рявкнул он, напрочь забыв, как только что сам велел ей соблюдать тишину. — Но след этого типа заканчивается в поле, в двух шагах отсюда! Тут не так уж много мест, где он мог укрыться.

— Ты ведь знаешь, какое за это наказание, верно? Помнишь законы?

— Да-да, конечно — она обратит меня в жабу и прочее дерьмо! Конечно помню. Но ведь никто не видел ее с то…

— Закон есть закон.

— А я — ее отец, ясно тебе? Он где-то тут. Знаю, что тут. Я этот ведьмацкий дух за версту чую.

— Тогда тебе придется обойтись без меня, Дональд Кремин. — Женщина шмыгнула носом. Найаллу показалось, она гадает, как ей поступить. — Эй, ребята! — По мокрой траве зашлепали еще чьи-то ноги.

Сколько их там… Десять? Или вдвое больше, гадал Найалл. Что они делают — уходят? Сквозь разбитое окно мелькнул и пропал черный дождевик, за ним другой — рассыпавшись, мужчины двинулись через поле назад, откуда пришли. Отблеск восходящего солнца, позолотивший их грубые башмаки, наполнил сердце Найалла тихой радостью. Ничего прекраснее этого он в жизни не видел.

Но отец маленькой Мэри Кэтрин Кремин был еще тут — шумно втягивая носом воздух, вынюхивал свою добычу. Выходит, он решил остаться.

Затаив дыхание, Найалл попытался мысленно представить себе, как поступила бы на его месте Рошин. Скорее всего, отломала бы у стола ножку да и шарахнула бы его по голове. Он не знал, о каком заклятии твердила та женщина, лица которой парень так и не смог разглядеть, но был уверен, что уж Рошин вся это чертовщина вряд ли бы напугала. В итоге он решил, что дождется, когда Дональд Кремин войдет в дом, после чего со всей силой ударит его по ногам. Как в регби. Идея, конечно, была так себе, но ничего лучше он не придумал.

За дверью послышалось нерешительное шарканье. И тут до Найалла наконец дошло.

Похоже, мистер Кремин был напуган ничуть не меньше той женщины — просто ему не хотелось признаться в этом, да еще перед соседями. Ну конечно — здоровенный крутой мужик — и вдруг празднует труса! Позорище! Потом снаружи послышалось какое-то невнятное поскуливание — судя по всему, мистер Кремин так и не смог заставить себя переступить порог, словно пол был пропитан смертельным ядом. В конце концов, грохнув кулаком по дверному косяку, он сплюнул и решительно повернул к дому.

— Чертовы ведьмы! — прорычал он сквозь зубы. Предрассветный ветерок, подхватив остаток фразы, унес ее в сторону холмов. Через мгновение все стихло.

Из груди Найалла вырвался судорожный вздох… Он чувствовал себя как висельник, уже успевший приготовиться к смерти, которого вдруг вынули из петли. Забыв о том, что даже толком не успел разглядеть комнату, в которой оказался, Найалл привалился к стене — дрожащие ноги отказывались его держать. Но стоило только первым лучам солнца заглянуть в разбитое окно, как он тут же понял, где находится.

Заброшенный каменный коттедж… тот самый, где когда-то жила Ифе.

То, что он чувствовал у себя под ногами, не было ни крысиным пометом, ни экскрементами летучих мышей. Приглядевшись, Найалл догадался, что это — пучки обивки из дивана, который Джим располосовал ножом, прежде чем изнасиловать одну из сестер… Ифе, которую ненавидел сильнее остальных. Дыра в потолке за эти годы стала заметно больше — под ногами хлюпало, стены прогнили насквозь. На столе так и стояли чашки — Найалл заметил даже несколько тарелок. Можно было подумать, девушки так спешили в Дублин к тетушке, что не успели убрать за собой посуду. В бутылке из-под виски на донышке до сих пор плескалась какая-то коричневатая жидкость.

Утренний холодок пробирал до костей. Застегивая пальто, Найалл еще раз обвел комнату взглядом. Что-то с самого начала не давало ему покоя.

Ифе по-прежнему оставалась для него загадкой — та самая Ифе, таинственная гостья и пленница в подвале дома Мойры, молча страдавшая вместе с сестрами до того дня, когда ей удалось спастись. Никто не пришел им на помощь — ни Брона, ни Финбар. Проклятье… Найалл вдруг вспомнил, как читал напечатанные в «Айриш стар» результаты аутопсии. Он помнил все так живо, что перед глазами у него вдруг встала та страшная комната на втором этаже дома Мойры, где умерли девушки. Он, словно наяву, видел Фиону, сражавшуюся с ужасным троллем… она поклялась, что не позволит ему даже пальцем дотронуться до Рошин. Но они погибли — все трое. Ифе так и не удалось спасти сестер. И азбука Морзе ей не помогла.

Закрыв глаза, парень попытался представить себе, что же пошло не так. Почему Ифе не успела подняться наверх вовремя? Может, на пути ее оказалась еще одна запертая дверь, о которой она даже не подозревала? Найалл предположил, что она смогла-таки добраться до второго этажа… Но было уже слишком поздно — ей не удалось спасти Фиону и Рошин. И только тогда она бежала, бежала, унося с собой дневники, бежала, чтобы не попасть в руки копов. «Ты закрыла им глаза, да, Ифе?» — беззвучно спросил Найалл, задвигая насквозь промокшие занавески. Может быть, спрятавшись на вершине холма, она издалека смотрела, как хоронят сестер? Он ни за что не поверил бы, что Ифе не решилась проводить их в последний путь. Она завернула их в ковер из звезд, с печалью подумал он.

Впервые за все это время Найалл вдруг почувствовал, что ему удалось приподнять завесу тайны, за которой пряталась самая загадочная из трех сестер. Разгадка была совсем рядом. План заставить тетку замолчать навеки на первый взгляд выглядел безупречно. К тому же Найалл почти не сомневался, что кто-то совсем недавно побывал в коттедже — к стенам и порогу прилипли свежие вороньи перья, кое-где на полу валялись пучки шерсти и сухие шкурки каких-то мелких лесных зверьков. Что это — ведьмовские штучки, чтобы пугать случайных людей? Или попытка внушить ужас местным, напомнив им, что одна из сестер все еще жива? Но тогда почему ему до такой степени не по себе? Иссохшее тельце лисы, повешенное за хвост, раскачивалось в воздухе, словно уродливая лампа в подземной пещере злобного тролля. Будь у него карандаш и бумага, какую бы картину он написал, мысленно присвистнул Найалл. Женщину, которой всегда удается на шаг опередить волка. Да, Ифе опять удалось ускользнуть. Уже в который раз. Впрочем, она всегда это умела.

— Ну и куда ты отправилась? — тихонько пробормотал он, словно испугавшись, что стены могут услышать его. — И прежде всего, почему ты оставила сестер? — Найалл вновь почувствовал сильнейшее искушение предоставить дальнейшее гарде, той же самой Броне — несгибаемому борцу с преступностью — и ее коллегам. И почти сразу же понял, что не сможет это сделать. Услышь его мистер Райчудури, наверняка бы сейчас укоризненно покачал головой. Нет, мысленно ответил своему мудрому советчику Найалл, нет, я не пойду в полицию. И — нет, сэр, я не выкину это из головы. Особенно после того, как прочел эти дневники, на страницах которых до сих пор видны следы крови и слез. Я пройду этот путь до конца — и мне все равно, куда он меня приведет. Теперь это мое дело. Может быть, когда-нибудь, много лет спустя вы пойдете на базарную площадь и увидите меня — сидя перед картиной, я до последнего своего вздоха буду стараться, чтобы она получилась как живая. Что ж, поживем — увидим, не так ли, сэр?

Ветер, украдкой просунув пальцы под просевший конек крыши, игриво потряс ее — несколько капель упало на голову Найаллу. Встряхнувшись, он пришел в себя и понял, что пора уходить. Только бы не нарваться на приятелей мистера Кремина, подумал он. Они еще не успели скрыться из виду, даже на таком расстоянии он все еще видел их — мелькающие тут и там белые пятнышки на фоне целого моря зелени. Итак, дорога в город была перекрыта.

Значит, придется двигаться на запад, в сторону Эйриса. Впрочем, это неважно.

Потому что парень помнил, как Рошин писала, что закопала кое-что под деревом со спиленной кроной.

Неужели зарытое кем-то сокровище перестает быть тайной в тот момент, когда его достают из-под земли? Или же вещь, которой некогда касались руки того, кто зарыл ее, хранит в себе некую магию, над которой время не властно?

В случае с Джимом, думал Найалл, закопай в землю хоть фантик — и в тот самый момент, когда его выковыряют из земли, он мгновенно превратится в священную реликвию.

Найалл попытался представить себе нож, пронзивший сердце Джима… и решил, что ценность его — в той тайне, которая его окружает. Не успел он опуститься на колени возле того места, где с губ Джима сорвался последний вздох, как понял, что не ошибся. Дерево, привалившись спиной к которому некогда сидел умирающий seanchai, чувствуя, как жизнь капля за каплей вместе с кровью покидает его тело, для его обезумевших поклонников давно уже стало местом паломничества. И теперь это было уже не дерево, а некий алтарь, посвященный смерти и плотской любви.

Элвис[33] и ДжФК[34] при виде этого наверняка умерли бы от зависти. Кора была содрана на высоту человеческого роста, а все ветки тоньше человеческой руки обломали и растащили на сувениры. На одной из тех, что посчастливилось уцелеть, висел фонарь, а под ним — ламинированная карточка, на которой полудетским почерком было старательно выведено: ТВОЯ НАВСЕГДА, НИКОГДА НЕ ЗАБУДУ ТЕБЯ, ДОРОГОЙ ДЖИМ. С ЛЮБОВЬЮ ОТ ХОЛЛИ, ОМАХА, НЕБРАСКА. Кое-кто из девушек оставил свои фотографии — похоже на какой-то бесконечный школьный альбом, грустно подумал Найалл. Самой молоденькой из всех на вид было не больше десяти — сплошные веснушки и скобки на зубах, и, конечно, мечты — мечты о любви. Земля под ногами давно уже превратилась в грязь. Пустые пивные банки и сигаретные пачки покрывали ее сплошным ковром, наподобие только что выпавшего грязного снега. К этому времени дождь уже лил как из ведра — наверное, ему следует возблагодарить за это Небеса, мрачно подумал Найалл, иначе сюда было бы не протолкнуться.

Он огляделся, ища дерево со спиленной кроной.

Вокруг стояла сплошная серая стена дождя, сквозь которую все пни были похожи друг на друга, как близнецы. Прошло не меньше часа, прежде чем Найаллу удалось наконец отыскать место, которое описывала в дневнике Рошин, — за прошедшие годы спиленный дуб разительно изменился, единственная уцелевшая ветка уродливо искривилась в сторону, словно костлявая старушечья рука. Лодыжка нестерпимо болела. Первое, о чем подумал Найалл, когда на полдороге к вершине холма увидел спиленный дуб, — до какой степени это место смахивает на то, где в легенде Джима старый волк напал на принца Оуэна, наложив на него заклятие. Парень с невольной дрожью оглянулся — но вокруг не было ни души, только мокрые ветки со стонами цеплялись друг за друга, раскачиваясь на ветру. Интересно, может, они хотят ему что-то сказать, промелькнуло у него в голове… возможно, он поймет, если как следует постарается? Потом, спохватившись, проглотил уже висевший на кончике языка вопрос…

Похоже, пора сматываться, мрачно подумал Найалл. Судя по всему, здешняя атмосфера слишком сильно подействовала на него. Присев на корточки, он приглядел подходящее местечко между двумя корнями и принялся рыть руками землю. Пропитавшаяся водой грязь чавкала, словно хотела спросить: «Послушай, тебе действительно нужно это делать? Не пора ли вернуться домой, пока кто-нибудь не наткнулся на тебя, копающегося в чужой грязи?»

Конечно, никакого ножа тут нет. О чем он только думает? Это место давно уже превратилось в святилище, куда как магнитом тянет все разбитые сердца, от Франкфурта до Осаки, и так будет еще многие годы. Он уже с ног до головы извозился в грязи и всерьез подумывал, не бросить ли все это к черту. Передать всю имеющуюся у него информацию полицейским, и пусть себе разбираются. Тогда это будет их головная боль, а он вернется домой. Распрямив усталую спину, Найалл встал, слушая, как дождь барабанит по листьям. Почему-то он чувствовал себя полным ублюдком.

Потом глянул вниз еще раз и удивился — что это в яме делает салфетка?

Она уже почти совсем сгнила, но некогда это была прекрасная камчатная салфетка — глядя на оставшиеся несколько дюймов плотной ткани, легко было вообразить остальное. На одном из уголков сохранился даже вытканный букетик цветов — такая салфетка украсила бы любой стол.

Даже уставленный китайским фарфором стол в доме Мойры во время традиционного пятничного обеда.

Рухнув на колени, Найалл судорожно вцепился в расползающуюся под пальцами салфетку. Рошин ни за что бы не зарыла лезвие просто так, сообразил он вдруг, почувствовав, что ударился костяшками пальцев о что-то твердое. Она бы аккуратно завернула его — как и положено хорошо воспитанной девочке из приличной семьи. Трясущимися руками развернув пропитанный грязью узел, Найалл увидел нож, когда-то оборвавший жизнь Джима.

Зазубренное острие, с проступившими кое-где бурыми пятнами. Наверное, когда-то в этих местах была кровь, но от нее остались только ржавые пятна, так что любители сувениров наверняка были бы разочарованы. Торопливо сунув улику в карман, Найалл, несмотря на боль в ноге, поспешил поскорее убраться из леса. Сквозь сплошную стену дождя ему уже стали мерещиться какие-то подозрительные серые тени, подбирающиеся к нему со всех сторон. Появись сейчас на опушке Порик со своими охотниками на волков, окруженные стаей воющих гончих, Найалл, наверное, нисколько бы не удивился.

А деревья, своим шепотом предупреждавшие его об опасности, только молча смотрели бы, как собаки рвут на части незадачливого бывшего почтового служащего. Потому что даже деревья, мрачно подумал про себя парень, хорошо знают, когда имеет смысл попридержать язык — ради своей же пользы.

И хотя Найалл очень любил сказки, он уже заранее мог сказать, какой будет конец у этой.

В самом конце тропинки его поджидала Брона. Она стояла, облокотившись на изгородь. Не иначе крутой шериф с Дикого Запада, который напоследок смерит угонщика скота взглядом, прежде чем пустить в него пулю. Образ довершала самокрутка, свисающая из угла ее рта.

— Неважный день для пикника, — буркнула она, покачав головой.

Господи… в каком вестерне он слышал эту фразу? Найалл едва удержался, чтобы не улыбнуться.

— Знаю. — Он пожал плечами. — Костер не разведешь — слишком мокро. Вот я и решил пораньше уехать.

Брона, по-птичьи склонив голову, с интересом разглядывала подсохшую грязь, ровным слоем покрывавшую одежду Найалла наподобие шоколадной глазури.

— Ты только собираешься — да все никак не уедешь. — Она вытащила из кармашка блокнот и монотонно продолжала, словно зачитывая ему его права. — Незаконное вторжение на школьную территорию, которое можно рассматривать как попытку…

— Я никогда не…

— …совершить насильственные действия по отношению к ребенку…

— Что за чушь ты несешь?! — возмутился Найалл.

— …бродяжничество, проникновение на кладбище, да еще под покровом темноты, а теперь еще… — Брона покосилась на измазанные в грязи руки Найалла, — порча общественных земель. У тебя что — мало проблем? Кстати, по дороге сюда я наткнулась на Дональда Кремина. Имей в виду, он еще не оставил попыток найти человека, кто осмелился протянуть свои грязные руки к его единственной дочери! — И снова эта улыбка киношного копа. — И учти: старина Дональд бродит по окрестностям с бейсбольной битой в руках вовсе не потому, что вознамерился с утра пораньше подышать свежим воздухом!

— Кажется, я догадываюсь, что ты собираешься сделать, — пробормотал Найалл, глядя, как пальцы Броны играют застежкой «молнии» на ее форменной куртке.

— Ты хочешь сказать — арестовать тебя? О… так ты это имел в виду? — Она оглянулась через плечо. — Кстати, кажется, я тебя предупреждала — и не раз.

— Нет, — перебил Найалл, вспомнив ощущение чего-то искусственного, охватившее его, когда он разглядывал коттедж Ифе… словно театральные декорации перед началом спектакля — тщательно продуманные, чтобы произвести именно то впечатление, которое хотел режиссер. А эти свежие птичьи перья? Непонятный страх, который его преследователи явно испытывали перед этим местом? Тогда это показалось ему лишенным всякого смысла… но теперь… — Нет, я говорю о другом. О том, как старательно ты поддерживаешь легенду о проклятии семейства Уэлш — признайся, я угадал? Решила поиграть в вуду? Да брось, даже папаша маленькой Мэри Кэтрин побоялся войти туда, хотя ему до смерти хотелось меня сцапать! А ведь он чуял меня… знал, что я прячусь в коттедже. Однако так и не решился переступить порог. Что ты наговорила им? Что проклятие «сестричек Стилетто» их даже из-под земли достанет, так?

Брона быстро-быстро заморгала, изо всех сил стараясь не смотреть ему в глаза.

— Молчи! — буркнула она. — Ты понятия не имеешь, как мы…

И тут голове у Найалла что-то щелкнуло… и кусочки головоломки один за другой встали на место.

— Она пришла к тебе, верно? Ифе, я имею в виду. Что-то мне подсказывает, что это случилось вскоре после смерти Джима. Ты помогла ей исчезнуть из города и сделала все, чтобы ее не нашли, так? А потом занялась ее коттеджем — развесила там все эти перья и тушки животных. Чтобы никому и в голову не пришло пуститься на ее поиски, да?

— Так, хватит! Ты арестован за…

— А потом она снова постучалась в твою дверь — и произошло это всего пару месяцев назад. Потому что ей удалось сбежать из того дома в Дублине, верно? И это, думаю, было настоящим чудом. И все это время ты помогала ей — потому что мучилась угрызениями совести из-за того, что произошло здесь три года назад. Когда ты и пальцем о палец не ударила — а потом этот «дорогой Джим», по которому сходил с ума ваш город, изнасиловал ее… и ты снова заткнула уши и продолжала делать вид, что ничего не знаешь. Точно так же как и до этого — ведь тебе и в голову не пришло допросить его в связи с убийством Сары Мак-Доннел и всех остальных. И ты продолжала молчать — до тех пор, пока не стало слишком поздно. Помнишь это? Где она? В твоем подвале? Или в чьем-то еще коттедже, за тридевять земель отсюда, там, где даже вездесущим туристам ее не найти? — Протянув Броне руки, словно давая понять, что сдается, Найалл голосом Джона Уэйна заявил: — Валяйте, шериф! Арестуйте меня! Наденьте на меня наручники — а завтра я прямиком отправлюсь в редакцию «Южной звезды» и «Керриман» и расскажу тамошним парням все, что знаю. Ох и шуму же будет! Заранее представляю себе первые полосы газет! «ТАЙНА ПРОПАВШЕЙ СЕСТРЫ НАКОНЕЦ РАСКРЫТА!» Или нет — «МЕСТНАЯ ПОЛИЦИЯ ПОКРЫВАЕТ УБИЙЦУ!» По-моему, так даже лучше, как ты считаешь? Так или иначе, ты прославишься — это я тебе обещаю.

Брона молча стояла с пришибленным видом. Она даже не попыталась задержать Найалла, когда он протиснулся мимо нее и двинулся по дороге к городу.

— Подожди!

Оклик Броны Найалл услышал как раз в тот момент, когда взгляд его упал на группу мужчин за поворотом дороги, — укрывшись за деревьями, они явно кого-то поджидали. Различить их лица на расстоянии он не мог… зато ясно видел, что один из них сжимает в руке какой-то увесистый предмет. И этот мужчина был очень похож на Дональда Кремина.

Бежать некуда. Найалл, затравленно обернувшись, заметил махавшую ему Брону. Она уже успела забраться в патрульную машину.

— Получается, линчевания не будет? — спросил он.

— Просто забирайся внутрь и молчи, — рявкнула она, напряженно вглядываясь в приближающихся к машине мужчин.

Когда патрульная машина свернула в том месте, где деревья подступали к самой обочине, стоявший впереди всех Дональд Кремин оказался так близко, что Найалл заметил, как побелели костяшки его пальцев, сжимавшие биту.

— С чего бы вдруг такая неожиданная милость? — съехидничал он, глядя, как Брона роется в бардачке. В конце концов она выудила оттуда обкусанный шоколадный батончик и принялась придирчиво его разглядывать. — Могла бы просто сдать меня им с рук на руки и вернуться в город, а после приехала бы, чтобы составить рапорт. И дело сделано — и ты вроде как ни при чем.

— Послушай, у тебя когда-нибудь был друг… близкий друг? — перебила Брона. Опустив стекло, она швырнула в окно остатки испортившегося батончика. — Кто-то, кого ты знаешь столько лет, что вы даже думать стали одинаково? — Подняв стекло, она свирепо выпятила челюсть — пусть этот длинноволосый типчик не думает, что она позволит ему заглянуть ей в душу! — Которому не нужно ничего говорить — потому что он и так все понимает без слов? Который ради тебя готов даже соврать родителям? Понимаешь, о чем я говорю?

Найалл вспомнил маленького Дэнни Игэна, которому так и не суждено было стать взрослым. Вспомнил тот проклятый автобус. И торчащие из-под него детские ноги воскового цвета, которые продолжали жить только на бумаге. Но он не стал ничего говорить — просто кивнул и стал ждать, что будет дальше. Патрульная машина, миновав ручей на окраине Каслтаунбира, двинулась в направлении здания береговой охраны. Оба молчали. Единственным звуком в кабине было сиплое дыхание Броны, как будто легкие ее, задавленные чувством вины, силились расправиться, чтобы впустить в себя немного воздуха.

— Когда мне было семь, — продолжала она, — все, о чем я мечтала, — это пара черных туфель. Они были такие блестящие… а сбоку ряд маленьких пуговок. Я просто умирала по ним! Ничего красивее, кажется, в жизни не видела! В общем, я отправилась в обувной магазин на главной улице и стала терпеливо ждать, пока продавщица отправится покурить. Решила — суну их незаметно в портфель и пойду себе потихоньку домой. Никто ничего и не заметит, понимаешь? — Брона зажала ладонью рот, словно стараясь удержать уже готовые сорваться с языка слова. — Они оказались мне велики. Пришлось натолкать в них газеты, чтобы они не свалились с ног. Но все равно… туфли выглядели потрясающе. Я помчалась к Рози, и мы по очереди дефилировали в них перед зеркалом, которое стояло в прихожей. А потом вдруг в дверь позвонили. Оказалось, это была продавщица. И… и она привела с собой полицию… — Брона шумно засопела — нет, воспоминания были тут ни при чем, догадался Найалл. Просто Рошин умерла — а этого не должно было случиться. — Я чуть не сгорела со стыда. Рози тогда спасла меня — она не стала дожидаться, пока я начну что-то лепетать. Представляешь, она нахально смотрела им в глаза и твердила, что это она, мол, украла их, а вовсе не я. Отец выпорол ее ремнем — она потом неделю не могла сидеть. Я знала, что я у нее в долгу. А она просто сделала вид, что ничего не произошло. И больше ни словом не упомянула об этом.

Дорога петляла, словно змея, между мокрыми соснами, обступившими ее с двух сторон. Присмотревшись, Найалл решил, что это та самая, по которой он не далее как позавчера тащился, словно усталый, промокший до нитки пилигрим.

— Но почему же ты ничего не сделала для Ифе?! Ты ведь могла!

— Легко тебе говорить. А ты попробуй встать на мое место, — угрюмо предложила Брона. Потом помотала головой, словно пытаясь отогнать печальные воспоминания. — Ифе — единственная, кому удалось спастись. Вот что бы ты сделал, а?

— Где она, Брона?

Пожевав губами, Брона со вздохом оглядела Найалла с ног до головы. Потом перегнулась через него, открыла дверцу и принялась копаться на заднем сиденье. Через минуту она швырнула ему на колени какой-то сверток.

— Миссис Кримминс велела передать, чтобы ноги твоей не было в ее доме, — буркнула она, сделав Найаллу знак убираться. — Между прочим, в городе полно людей, которые были бы рады никогда тебя больше не видеть — особенно после того происшествия в школе.

— Но я ведь ничего не сделал! — возмутился Найалл. — И ты это знаешь.

Ответом ему была улыбка, в которую Брона постаралась вложить столько желчи, что Найалл почувствовал во рту ее вкус. После этого она изложила ему условия сделки, которая, по словам Броны, могла спасти их обоих.

— К твоему сведению, я понятия не имею, где сейчас Ифе и что с ней случилось, — без особой радости в голосе призналась она. — В полиции ведь одни тупицы… Вот я такая, верно? Понимаешь, что я имею в виду?

— Ладно, договорились.

— А ты вроде ничего парнишка… толковый, — со вздохом обронила Брона. — Просто любишь совать нос куда не надо.

Найалл выбрался из машины. Деревья гнулись и жалобно стонали на ветру. То ли пытались что-то ему сказать, то ли просто переговаривались между собой — он так и не понял.

— Послушай, увидишь Ифе, передай ей кое-что, хорошо? — попросил Найалл. — Скажи: я очень надеюсь, она найдет то, что ищет.

Но Брона уже не слышала — патрульная машина, отъехав, быстро набрала скорость и вскоре исчезла на дороге, ведущей к городу. Сержант явно торопилась — наверное, потому, что некоторые вопросы обходятся слишком дорого, решил Найалл.

Он шел несколько часов — тени с каждой минутой становились все длиннее. Туман катился впереди него, словно ему не терпелось увидеть, что будет дальше.

А потом парень вдруг услышал какой-то неясный звук, поначалу показавшийся ему эхом собственных мыслей. Казалось, слишком живое воображение Найалла вновь решило сыграть с ним шутку. Но нет — это был звук двигателя — он то истерически взревывал, набирая обороты, то, скрывшись за очередным поворотом, замолкал, чтобы отдышаться.

Мотоцикл!

На редкость удачно, давясь истерическим смехом, подумал Найалл. Ничуть бы не удивился, если бы это оказался старый «Винсент Комет» Джима, вернее, его призрак, взявшийся преследовать меня вплоть до самого Баллимуна! Рев мотоцикла, ударившись о скалы, эхом прокатился по дороге, стих ненадолго, потом стал приближаться. Обернувшись, Найалл заметил мелькающее вдалеке пятнышко света. Призрак проклятого мотоциклиста, промелькнуло у него в голове, обреченный каждую ночь вставать из своей одинокой могилы на вершине холма, чтобы преследовать тех, кто в него не верит. Парень машинально сунул руку в карман, нащупав нож.

Когда мотоцикл подъехал поближе, из груди Найалла вырвался вздох облегчения — он оказался не красным, а черным.

Заметив Найалла, мотоциклист сбросил скорость и остановился в двух шагах от него. Потом молча поднял руку и с небрежным изяществом сдвинул щиток. Найалл едва не ахнул — он узнал это лицо.

— Ну как, отыскал, кого хотел? — спросил знакомый голос. Та самая байкерша, едва не угробившая его своей лихой ездой пару дней назад. Наверное, на его лице было ясно написано, что он думает, потому что она улыбнулась.

— Не всех, — с трудом выдавил из себя Найалл, незаметно сунув нож обратно в карман.

— Запрыгивай! — скомандовала девушка. — Я как раз еду на восток. Так что тебе повезло, приятель.

— Не думаю, — осмелился пробормотать Найалл. — Сказать по правде, мне бы хотелось еще немного пожить. Но все равно — спасибо!

Девушка кивнула, снова опустив на лицо щиток. Почему-то Найалл был уверен, что она все еще улыбается, — возможно, в этом виноват отблеск света, скользнувший в этот момент по щитку.

— Только не вздумай возвращаться, — будничным тоном посоветовала она. Мотоцикл оглушительно взревел и ласточкой взлетел на вершину холма. Найалл молча проводил его взглядом. Потом посмотрел на дорогу внизу — плотное облако тумана, поглотившее ее, так и манило пренебречь советом мистера Райчудури.

— Покойся с миром, Ифе, — пробормотал он. А потом, повернувшись к Каслтаунбиру спиной, зашагал дальше.

XXIII

Поезд оказался почти пустым — может быть, поэтому Найалл всякий раз испуганно вздрагивал, когда голос по радио объявлял остановки. Он клевал носом, время от времени проваливаясь в сон, но стоило только закрыть глаза, как ему вновь чудился тоскливый волчий вой, и какие-то серые тени, выплыв из темноты, окружали его со всех сторон. Вздрогнув в очередной раз, Найалл ткнулся головой в окно и окончательно проснулся.

«Следующая станция — Тёрлс. Конечная станция — Дублин. Поесть можно будет только на вокзале — в поезде еду не разносят. Благодарим вас за то, что вы воспользовались поездом нашей компании».

Итак, полный провал, подумал он, тупо глядя в окно. Добравшись до Корка, Найалл обнаружил, что ему не хватает двух евро, чтобы купить билет на последний поезд до дома. В итоге ему пришлось долго топтаться на улице возле стоянки такси, выклянчивая у запоздалых прохожих монетку. В конце концов таксисты, которым, видимо, опротивело это зрелище, дали ему денег с одним условием: никогда тут не появляться. Сгорая от стыда, Найалл поклялся, что ноги его больше здесь не будет. Швырнув ему недостающие два евро, один из таксистов издевательски рассмеялся. При воспоминании об этом унижении Найалла до сих пор мутило.

Темные силуэты деревьев проносились мимо окна, сливаясь в одну сплошную темную полосу. Лес казался вымершим — волшебный мир, описанный Джимом, по-прежнему отказывался впустить его, с грустью думал Найалл. Но почему… почему?! Несмотря на вышки-ретрансляторы, автострады и бензозаправки, какие-то следы прошлого могли уцелеть, решил он, решительно гоня от себя мысль о том, чтобы сдаться, — если, конечно, кто-то позаботился хорошенько их спрятать. Как насчет логова волка? Или золотых чертогов принцессы Эйслин? Или — чем черт не шутит! — пещеры злого волшебника, чьи колдовские чары, словно отрава, и по сей день проникают в наш мир?

Злого волшебника?

Догадка молнией вспыхнула в его мозгу. Забыв об усталости, Найалл мгновенно проснулся. Даже боль в лодыжке на мгновение куда-то исчезла. Смутный образ, настойчиво отгоняя сон, встал у него перед глазами. Кажется, упоминание о чем-то таком было в дневнике Рошин, встрепенулся он — да, точно, в самом конце! Они с сестрами ехали в поезде — Найалл тешил себя мыслью, что сидит на том же месте, на каком когда-то они, — и Ифе вдруг призналась, как вытащила из кармана Джима бумажник и обнаружила там нечто вроде карты.

И тут еще одна догадка обрушилась на него — Найалл впервые понял, что означает выражение «как обухом по голове ударило». А что, если эта самая карта на самом деле не была плодом воображения Джима? Что, если «разряды электричества», спиральками исходившие из головы и кончиков пальцев колдуна, на самом деле были вовсе не заклинаниями, которые он творил, как подумали сестры, а возможностью общаться на расстоянии с кем-то, кого он не мог видеть?

Господи… Это ведь мог быть…

Найалл лихорадочно принялся рыться в рюкзаке, стараясь отыскать дневник. Трясущимися руками открыл его на том месте, где, как он помнил, имелось описание карты. «За стенами замка кто-то сидел, крутя рукоятку чего-то, сильно смахивающего, по-моему, на радиоприемник. Мне показалось, фигура принадлежит мужчине», — разбирал он торопливые каракули Рошин. Но тут было что-то еще, спохватился Найалл. Колдун в действительности оказался принцем, упавшая лошадь, всей своей тяжестью придавившая его к земле, сломала ему обе ноги. Не в силах встать, несчастный молча смотрел, как его брат Оуэн занес над ним нож, чтобы прикончить, — в глазах брата он прочел свой приговор и поэтому не просил о пощаде.

Рошин писала, что так и не смогла вспомнить, как звали несчастного принца — зато в память Найалла это имя врезалось накрепко. Наверное, потому, что Джим много раз повторял о заклятии, наложенном на принца Оуэна старым волком.

Его брата-близнеца звали Нед.

Найалл уже собирался закрыть дневник, когда внезапно ему на колени выпал смятый листок бумаги — скорее всего, он просто не заметил его, когда читал дневник в первый раз.

— Желаете перекусить, сэр? — проговорил чей-то голос у него за спиной, когда Найалл нагнулся, чтобы поднять листок.

Обернувшись, он увидел заспанную молодую женщину, толкавшую по проходу тележку на колесиках с горячим кофе и сандвичами. Мятое форменное платье было в каких-то подозрительных пятнах, словно она испачкала его в горчице.

— Ух ты! А я было решил, что тут не развозят еду! — удивился Найалл, поспешно прикрыв листок ладонью.

— Объявление слышали, да? Это раньше так было. А у наших все как-то руки не доходят сменить пленку, — подмигнула ему женщина. — Ну как — может, чаю?

— Нет, голубушка, спасибо, — отказался Найалл.

Эта была первая улыбка, увиденная им за последние несколько дней, — и на душе у него разом стало теплее. Махнув ему на прощанье рукой, девушка двинулась дальше, толкая перед собой тяжело нагруженную тележку. Дождавшись, когда за ней захлопнется дверь, Найалл наконец решился развернуть пожелтевший от времени листок.

Ему вдруг стало зябко… Перед ним лежало послание из другого мира. У Найалла вдруг возникло странное ощущение — словно ничем не стесненные мысли Джима, обратившись в чернила, пролились на бумагу, чтобы донести некое послание, тайный смысл которого ему еще предстоит угадать.

Вот мертвая женщина… ее тело лежит на тропинке, а за нею — толстая ледяная стена, перебраться через которую нечего даже и думать. Найалл осторожно провел пальцем на восток, пытаясь разобрать что-то определенное. Чернила немного расплылись — в точности как писала Рошин, — однако он без особого труда смог догадаться, что тут было изображено.

Это был замок, и внутри него сидел Нед, лихорадочно посылая в эфир сигналы — в надежде, что хоть кто-нибудь услышит его. Но там была еще одна крохотная деталь, которую Рошин, скорее всего, не заметила… а может, у нее просто не хватило времени, чтобы упомянуть об этом в своем дневнике. Две параллельные линии, изгибаясь, тянулись через весь листок и прятались в нарисованном лесу. Рисунок был грубым, однако Найалл мгновенно догадался, что это значит.

Железнодорожные рельсы.

Они заканчивались возле подножия горы. Вокруг нее Джим нарисовал цветы — можно было подумать, гора сама выпустила их из себя, стремясь этой хрупкой красотой хоть немного прикрыть суровость исхлестанного дождями и ветром гранита. Магия… снова магия, окружавшая тайное убежище принца-колдуна. Кокетливое стремление хоть как-то приукрасить суровость пейзажа. Закрыв глаза, Найалл попытался вобрать его в себя, мысленно перебирая в памяти то, что он прочитал в дневниках обеих сестер. Кажется, Джим в разговоре с Фионой упоминал, откуда он родом… или нет? Или еще кто-то случайно обмолвился о месте, где Джиму случалось жить раньше? Найалл долго копался в рюкзаке, гадая, куда запропастился дневник Фионы, и только потом вспомнил, как отдал его Мэри Кэтрин в обмен на записи Рошин. Минуточку, остановил он себя. В голове забрезжило смутное воспоминание. Кажется, это тот новый знакомый Рошин — тот самый, что называл себя Стражем Ворот — уж не он ли упоминал о замке, скрывавшемся в самом глухом уголке леса? Поезд тряхнуло — он постепенно замедлял ход. Через минуту они будут в Тёрлсе.

И тут Найалла будто толкнуло что-то. Вздрогнув от пришедшей ему в голову догадки, парень впился взглядом в висевшую на стене железнодорожную карту — взгляд его, скользнув от Тёрлса к Темплмору, остановился на Баллиброфи, потом двинулся дальше. Вглядевшись в смятую карту, которую по-прежнему сжимал в кулаке, Найалл с изумлением убедился, что грубый рисунок, сделанный рукой Джима, в точности совпадает с тем, что находится у него перед глазами. И прерывистая линия железнодорожных путей на рисунке заканчивалась как раз возле следующей станции, где должен был остановиться поезд.

Получается, колдун — настоящий или выдуманный — живет или жил где-то в окрестностях Портлойса.

Горная гряда Слив-Блум, каждую весну сплошь покрытая пурпурно-синим ковром колокольчиков, занимала полнеба — до нее было рукой подать. В детстве Найалл часто играл на этих склонах. Как-то раз они с Дэнни, заигравшись, не заметили, как стало смеркаться, и заблудились в темноте — неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы кто-то из них не заметил, что в лепестках цветов отражается лунный свет, — это помогло им выйти к железнодорожному пути.

Найалл откинулся на спинку сиденья и на мгновение зажмурился, ощутив знакомую дрожь возбуждения. Он почувствовал себя гончей, вновь взявшей след. Кровь его забурлила — предвкушение погони заставило забыть о долгих часах, пока он трясся в поезде, о голоде, об усталости и разочаровании.

Если ты существуешь, мысленно прошептал он, обращаясь к чародею, чей смутный образ все еще стоял у него перед глазами, я тебя найду! И на мне уже лежит столько проклятий, сколько ты и представить себе не можешь! Так что берегись!

Серебристый серпик луны уже зацепился краем за горизонт, но Найалл прикинул, что у него в запасе есть еще около часа до полной темноты. Узкая тропинка, петляя между деревьями, вела в чащу леса. Миновав станцию, парень без особого труда отыскал юго-восточный край гряды Слив-Блум, в очередной раз подивившись ее сходству с каким-то исполинским зверем, который, припав к земле, дремлет в ожидании рассвета. Воспоминания прошлого вновь нахлынули на него, и Найалл, как когда-то в детстве, двинулся на запад, ориентируясь по слабо поблескивающим в темноте лепесткам цветов. Но не успел Портлойс с его уличными фонарями остаться позади, как он понял, что сделал ошибку.

Стоял конец мая. Последние чудом сохранившиеся колокольчики пролески побурели и засохли, а впереди, сколько хватало глаз, лежала непроглядная темень, которая может привидеться только в кошмарном сне.

— Убил все цветы, да, старый колдун? — прошептал Найалл, нащупывая взглядом невидимую тропинку и пытаясь убедить себя, что он тут не один. — Ничего! Тебе не укрыться от меня. Все равно я тебя найду!

Потоптавшись на месте, Найалл двинулся вперед, но не успел сделать несколько робких, нерешительных шагов, когда его зрение вновь как будто решило сыграть с ним шутку. Поначалу Найалл даже решил, что ему почудилось. Только потом, приглядевшись, он сообразил, что обман зрения тут ни при чем. Присев на корточки, он осторожно вытянул вперед руку, и его пальцы коснулись чего-то маленького и удивительно хрупкого, и это что-то, трепеща лепестками, явилось ему, словно посланец из совсем другого, безмолвного мира.

Крохотный лесной анемон, только-только проклюнувшийся из земли, поднял свою головку к небу и как будто пил льющийся сверху лунный свет.

Найалл, осторожно коснувшись его кончиком пальца, почувствовал тонкие лепестки, трепещущие, словно крылышки стрекозы. Волна облегчения захлестнула его — он понял, что нашел того, кто проведет его в самый глухой уголок леса. Потому что крохотный анемон был не один — впереди, сколько хватало глаз, вдоль тропинки, тянулась целая цепочка анемонов — их белые лепестки, отражая свет луны, слабо светились в темноте, освещая ему дорогу… в точности как много лет назад, когда они с Дэнни спешили выбраться из леса, пока не перепугались окончательно.

— Твой звездный ковер, Рошин, — прошептал он. Найалл внезапно почувствовал, как что-то шевельнулось в его душе, и в ней снова воцарились мир и покой — впервые с того самого дня, когда в руки его попал дневник Фионы. Казалось, с тех пор прошла вечность.

Выпрямившись, Найалл двинулся по тропинке в лес, направляясь в ту его часть, где ему еще не случалось бывать. Внезапно по спине у него пробежал холодок, и кожа моментально покрылась мурашками — ему казалось, он чувствует, как магические лучи колдуна ощупывают лес в поисках незваных гостей.

Найалл всегда почему-то считал, что колдуны не играют на пианино.

И, как выяснилось, ошибался. Потому что сейчас он явно слышал игру профессионала. Он узнал мелодию — это была хорошо знакомая ему композиция Кола Портера «Все пройдет». Пальцы музыканта, с непостижимой скоростью порхавшие по клавишам, извлекали мощные звуки из невидимого инструмента. На мгновение Найаллу почудилось слабое жужжание, и он затих, ловя в воздухе каждый звук.

Из всех сказочных существ, о которых ему когда-либо приходилось слышать, только русалки, кажется, умели петь — чарующими песнями они завлекали ничего не подозревающих путешественников, манили их за собой, чтобы утащить несчастных под воду. А вот темные маги и колдуны, считал Найалл, предпочитают прибегать к заклинаниям — заколдованные звери обращают в бегство их врагов, а заклятья, которых у любого из них имеется в избытке, способны парализовать ужасом одинокого странника вроде него самого. Но музыка! Музыку наподобие той, что сейчас лилась из-за плотно прикрытой двери, скорее уж можно было услышать в насквозь прокуренном пабе где-нибудь в двадцатые годы прошлого века. Продираясь между разросшимися кустами дикого аронника, обдирая себе руки о его острые шипы и вдыхая его сладковатый фруктовый аромат, Найалл вдруг поймал себя на том, что невольно нарисовал идиллическую картинку: эдакого водевильного музыканта, развлекающего мирно пасущихся возле его пещеры оленей с кроликами. Почувствовав, как очередной, особенно острый шип разодрал ему джинсы — подарок миссис Кримминс — Найалл вполголоса выругался.

Этого оказалось достаточно, чтобы звуки музыки оборвались так же неожиданно, как и возникли.

Проклятье! Найалл готов был собственными руками придушить себя за глупость. Какого черта ему вообще пришло в голову ломиться через лес, не имея карты? Если колдуны существуют и в наши дни, подумал он, то, живя на свете тысячу лет, наверняка научились распознавать слоновую поступь сыщиков-любителей, вздумавших вторгнуться в их владения. Присмотревшись, он различил парочку березок, чьи тонкие белые силуэты проступили из темноты, когда небо на востоке стало чуть заметно сереть. Да и весь остальной лес, если не считать темного пятна в пятидесяти футах впереди, просыпался прямо на глазах. Найалл огляделся по сторонам, гадая, куда это его занесло, и вдруг в глаза ему бросилось нечто такое, на что он до сих пор не обращал внимания.

Нет, не то чтобы его слух вдруг обострился до волчьего. Вокруг стояла мертвая тишина — ни шороха листьев, ни крика потревоженной в своем гнезде сойки, — казалось, все замерло. У Найалла появилось странное чувство… как будто лес, затаившись, наблюдал за ним, дожидаясь, когда он найдет того, кого ищет. Или когда тот, кого он ищет, найдет его самого, с замиранием сердца подумал Найалл, упрямо двинувшись дальше. Анемоны, так храбро поначалу указывавшие ему дорогу, словно поблекли: они попадались все реже, а потом и вовсе пропали. Страх — это нечто такое, что ощущаешь не умом, а кожей. Позже, вспоминая об этом, Найалл готов был поспорить, что робкие цветы уже заранее знали о том, что ждало его впереди, и поспешили незаметно исчезнуть. «Мы довели тебя до этого места, — будто говорили они, — но даже у нас не хватает смелости и дальше освещать тебе путь, ибо ты ступил на опасную дорогу».

Осторожно, шаг за шагом пробираясь вперед по склону нависшего над равниной холма, Найалл наконец выбрался на открытое место. Чуть дальше, внизу, две тонкие струйки сизого дыма, казалось, спорили, кто из них скорее доберется до низко нависшего над землей облака. На таком расстоянии парень не мог различить не только трубу, но даже крышу, однако почти не сомневался, что это не дым костра. Нет, где-то там, внизу, есть дом, он был твердо уверен в этом. Есть камин, в котором горят дрова. Или брикеты торфа. Кто-то явно устроился с удобствами, промелькнуло у него в голове. Кто-то, кто живет в этом доме постоянно.

Найалл уже занес ногу, чтобы двинуться дальше, вниз по тропинке, когда впереди раздался какой-то странный звук, разом вернувший его в прошлое. Слабое жужжание… очень похожее на то, которое издавала машинка с дистанционным управлением. Его отец не мог позволить себе купить сыну такую игрушку, и Дэнни великодушно давал ему поиграть одной из своих.

— Доброе утро, — проговорил чей-то негромкий спокойный голос. Казалось, говоривший испытывает немалое удовольствие оттого, что смог подкрасться незамеченным.

— Кто тут?! О черт!

Подошвы старых башмаков, одолженных ему миссис Кримминс, слишком скользкие, чтобы ходить в них по лесным тропинкам, проехались по грязи, и на мгновение Найалл почувствовал, что падает в пропасть. Скорее по инерции, он одной рукой ухватился за ветку и каким-то чудом не сорвался с обрыва вниз. Выбравшись на безопасное место, с горящим от смущения и злости лицом, Найалл обернулся и увидел прямо перед собой сидящего человека.

Он был одет в старомодную домашнюю куртку из винно-красного бархата, которая до странности не вязалась с солдатскими башмаками на шнуровке и черной кепкой из какой-то грубой ткани. Тонкие усики мужчины были аккуратно подстрижены. Во взгляде карих глаз не чувствовалось ни враждебности, ни дружелюбия. Колени мужчины были укутаны зеленым шерстяным пледом. А поверх них, точно спящая змея, лежала двустволка, которую мужчина поглаживал, словно опасаясь, как бы она вдруг не проснулась.

Какого дьявола… с чего это он расселся тут, вместо того чтобы встретить меня лицом к лицу, как и подобает мужчине, с невольным раздражением подумал Найалл. Впрочем, достаточно было опустить глаза, чтобы ответ пришел сам собой.

Кто бы ни был этот мужчина, он сидел в инвалидном кресле.

Ледяные пальцы страха стиснули горло Найалла. Два черных дула безжалостно уставились ему в глаза. Спасения не было — он знал: пуля найдет его раньше, чем он успеет отпрыгнуть в сторону и скрыться в спасительных зарослях. Итак, злой колдун нашел его, едва он переступил порог его владений.

— Я пришел поговорить с вами, — просипел Найалл, сам не узнавая своего голоса.

Безногий принц в ответ только молча кивнул. Потом взмахнул рукой, и два неясных силуэта выступили из темноты позади него — словно волки, промелькнуло в голове у Найалла. Мужчины, чьих лиц он не мог различить, одним и тем же жестом вскинули винтовки, словно спрашивая: «У вас все в порядке?», после чего, шагнув назад, снова растворились в лесу — так же внезапно и незаметно, как и появились.

— Вот как, значит? — равнодушно бросил колдун. — А вам известно волшебное слово? — Повернувшись, он покатил вниз по тропинке, сделав своему непрошеному гостю жест следовать за ним — в темноту, откуда он только что появился.

— Вы любите регтайм?[35] — поинтересовался он на ходу. Найалл невольно обратил внимание на то, как его грубые руки крепко удерживают подпрыгивающее на ухабах тропинки инвалидное кресло. — Потому что если нет, то это будет чертовски длинный день для нас обоих.

Увидев собак, выскочивших, чтобы приветствовать возвращающегося хозяина, Найалл — чуть ли не в первый раз за все это время — вздохнул с облегчением. Он узнал спрингер-спаниелей — этот необыкновенный взгляд, в котором сквозил ум, настолько проницательный, что даже хозяевам таких собак порой становится не по себе, раз увидев, невозможно было забыть. Женщина в накрахмаленном белом фартуке, стоя у парадной двери небольшого, вероятно, построенного еще в девятнадцатом веке особняка в георгианском стиле с позеленевшими от мха стенами, дожидалась их появления. Сейчас будет чай и лимонные пирожные, промелькнуло в голове у Найалла. А в следующее мгновение на плечо ему легла чья-то рука и, подняв голову, он увидел перед собой лицо одного из мужчин, которых несколько минут назад испугался в лесу. Дрожь пробежала у него по спине — лицо мужчины было таким же застывшим и бесстрастным, как сами деревья, за которыми он тогда исчез.

Безногий принц нетерпеливым движением рук развернул инвалидную коляску. Найалл уже открыл было рот, собираясь что-то сказать, когда внезапно взгляд его остановился на двери, за которой уже благоразумно исчезла горничная, впустившая в дом собак. На самом деле это была не дверь, а самые настоящие ворота… ворота, выкрашенные в черный цвет. Похоже, перед ним была та самая Крепость Волка, с невольной дрожью подумал Найалл… сейчас его вздернут… Он даже сделал незаметный шажок в сторону, примериваясь, как бы половчее оттолкнуть мужчину в коляске, молнией метнуться в кусты и бежать со всех ног.

— Значит, приехали подышать чистым воздухом, так? — поинтересовался его новый знакомый. Привычным движением переломив винтовку, он сунул руку в карман и принялся рыться в нем. Остановившимся взглядом Найалл смотрел, как мужчина высыпал на колени несколько патронов.

— Послушайте, погодите минутку… Вы все не так поняли… — пролепетал он.

— Только не говорите мне, что это музыка привела вас сюда — ночью, через лес, как по волшебству, — жестко бросил мужчина, скривившись, словно найденные в кармане патроны чем-то его не устраивали. — Потому что тогда я вынужден буду поговорить с вами по-другому. Итак — кто вы такой? Вы что — просто заблудились? Или же у вас была причина явиться сюда — достаточно серьезная, чтобы я тратил на вас время?

— У меня и в мыслях не было обидеть вас, — заявил Найалл, чувствуя, как рука второго охранника тяжело легла на его плечо, потихоньку пригибая к земле.

— Сказать по правде, не представляю, как бы вам это удалось, — хмыкнул хозяин замка. Подняв к Найаллу изможденное лицо, он с вызывающей улыбкой повертел перед его глазами патроном 12-го калибра. — Вы среди ночи пересекли всю долину, вскарабкались по холму и обнаружили мою скромную лачугу. За все девять лет, кроме вас, сюда забрел лишь один непрошеный гость, какой-то француз-турист, который шел на станцию в Портлойсе и свернул не там, где нужно. А вы вдобавок даже не подумали извиниться за свое вторжение!

— Но я вовсе не собирался вламываться к вам, — запротестовал Найалл, словно загипнотизированный, не сводя глаз с дула двустволки. — Просто… Видите ли, нам нужно поговорить. Поверьте, это очень важно!

Нед уже не пытался делать вид, что эта перепалка его забавляет. Он утомленно покачал головой, всем своим видом показывая, до чего Найалл ему надоел.

— Важно? Кому — вам? Тот маленький француз два года назад… как его звали… — Он покосился на одного из своих охранников, застывших по обе стороны от него, словно две статуи. — Марсель, кажется? Так, Тео?

— Не уверен, мистер О'Дрисколл. Впрочем… думаю, да. Точно.

— А когда ты волок его за шиворот, что за слово он все время повторял? Кроме того, что все время звал свою maman?

— Вроде как «пощадите», сэр. Да, точно.

«Волшебник» по-мальчишески улыбнулся Найаллу, но глаза его внезапно сузились, точно линзы фотоаппарата при фокусировке.

— Ах да, именно. Пощадите. Парнишка умолял сжалиться над ним. Кстати, напомни мне, Тео, мы уважили его просьбу?

В ответ охранник молча улыбнулся, точно сытый кот. Видимо, воспоминания были приятные.

— Вы говорите по-французски? — поинтересовался Нед. Склонив голову, он с любопытством разглядывал молодого «злоумышленника», чей ответ — возможно, из-за руки, как раз в этот момент сдавившей ему горло, — прозвучал несколько неразборчиво.

— Нет, — прохрипел Найалл, тщетно пытаясь вдохнуть.

— Прискорбно, — вздохнул колдун, переглянувшись с обоими охранниками.

— Давайте, мы его уберем, мистер О'Дрисколл? Прямо сейчас, хотите? — услужливо предложил громила, едва не раздробив Найаллу ключицу.

Лицо парня стало наливаться синевой.

— Прикажите своему троллю убрать от меня свои чертовы лапы, или, Богом клянусь, я его…

— Ничего ты мне не сделаешь, сопляк! — фыркнул Тео, и его стальные пальцы сомкнулись на запястье Найалла. Тот едва не взвыл от боли — ощущение было такое, словно рука угодила в волчий капкан.

Нед добродушно улыбнулся. Лицо его просияло, и Найалл воочию мог убедиться, до какой степени он похож на своего брата-близнеца — он тоже был обаятелен, только в обаянии Неда чувствовалось нечто фатальное. В нем не было той сокрушительной сексуальности, которая исходила от Джима, — если несчастный калека и мог надеяться соблазнить женщину, то только в мечтах. Но нет ничего опаснее страстей, которые годами копятся в душе, не находя себе выхода.

— Нет, ты только послушай его, Тео! Сдается мне, мы не зря поднялись чуть свет. Нам предстоит веселое утро. Этот паршивец просто напрашивается, чтобы ему прополоскали рот, верно? — Колдун снова улыбнулся — блеснули безупречно-белые зубы, а глаза вдруг стали ледяными, колючими. Найалл зябко поежился, вспомнив о поразительном сходстве братьев, — он мог лишь догадываться, сколько несчастных женщин стали жертвами Джима, но почему-то ему вдруг пришло в голову, что эти глаза были последним, что они видели в своей жизни, и мысль об этом едва не лишила его остатков мужества. — Ну и наглец! Даже не позаботился придумать мало-мальски уважительную причину, чтобы хоть как-то объяснить свое появление на моей земле! Все, на что ты способен, — лишь потеть от страха. А в моем лесу это строжайше запрещено, имей в виду! — Развернувшись в своем кресле, Нед включил моторчик, и Найалл вновь услышал тот же самый жужжащий звук, который так напугал его в лесу. Нед небрежно взмахнул рукой, подзывая к себе второго охранника. — Переломай ему ноги, Отто! Только уж, будь так добр, на этот раз брось его где-нибудь поближе к дороге, чтобы его поскорее нашли. А то помнишь, сколько возни было в прошлый раз?

— Понял, мистер О. Будет сделано.

— Эй, послушайте! — взвыл Найалл. — Я знаю, чем убили вашего брата! Это штука у меня с собой — тут, в кармане!

Инвалидное кресло резко замерло, словно наткнувшись на камень. Жужжание смолкло. Нед медленно развернулся к непрошеному гостю лицом — достаточно медленно для того, чтобы Тео, скрутив Найалла, едва не вышиб из него дух.

— Любопытно! Признаюсь, тебе удалось меня удивить. Ну а теперь будь хорошим мальчиком, расскажи мне все, что тебе известно.

— Сначала прикажите вашей горилле меня отпустить! — пропыхтел Найалл.

Нед, скривившись, вяло махнул охраннику рукой, и верзила, недовольно что-то проворчав, отступил в сторону.

Найалл, получивший наконец возможность вздохнуть, стащил со спины рюкзак и принялся копаться в нем, воспользовавшись рукой, которую этот громила не успел ему сломать (хвала Господу, хоть не та, которой он держит карандаш, и на том спасибо, промелькнуло у него в голове, когда он немного пришел в себя). Поиски не заняли много времени. Найалл осторожно вытащил полуистлевшую салфетку для пикника, в которую в свое время Рошин завернула орудие убийства, чтобы достойно предать его земле. Негромко зажужжал моторчик — инвалидное кресло подкатилось вплотную к нему. И Найалл, взглянув на нож в последний раз, протянул его Неду.

— Вашего брата закололи вот этим, — объяснил Найалл. — Так что если хотите услышать о его последних минутах — а знаю об этом только я один, — то прикажите меня отпустить, — слегка приободрившись, добавил он.

Нед, выхватив из его рук перепачканный землей сверток, не слушая Найалла, уже разворачивал его трясущимися руками. Лицо у него при этом было такое, словно в его руки попала некая священная реликвия. Наконец его пальцы коснулись проржавевшего лезвия, и Найалл заметил, как вдруг вспыхнули и загорелись его глаза… словно он держал в руках копье, некогда пронзившее грудь самого Спасителя, а не дешевенький, купленный в ИКЕА нож, которым воспользовалась жертва насильника, чтобы отомстить за себя.

— Поразительно! — чуть слышно пробормотал он, словно разговаривая сам с собой. Потом вдруг губы его искривились в циничной усмешке. — Но откуда мне знать, что вы не врете и это действительно тот самый нож? Может, вы просто решили подшутить надо мной: отыскали где-то старый нож, завернули его в салфетку, которую порвали вот этими самыми белыми ручками, измазали в земле да и подсунули мне? А, что скажете? Хотя, нужно признаться, вы потрудились не зря — если это и фальшивка, то высший класс! Да, выглядит убедительно… сказать по правде, я чуть было не попался на удочку, — презрительно фыркнув, Нед швырнул нож на землю. — Ну ладно, пошутили и хватит. Вы мне надоели. Уберите его отсюда! — Он кивнул охранникам.

Тео и Отто, выполняя волю хозяина, молча схватили Найалла за ноги и волоком потащили по тропинке в лес.

— Я догадался, кто вы! Это ведь вы — Страж Ворот, верно? — крикнул Найалл. Отчаянно цепляясь за пучки травы и попадавшиеся на тропинке кочки, он приподнял голову. — Вы год за годом сидели с наушниками возле приемника, пока ваш братец насиловал и убивал беззащитных женщин в пяти графствах! — с пулеметной скоростью затарахтел он. — Вы все знали! Вы давно уже поняли, что у него пунктик насчет женщин… догадывались о его тяге к убийству. Вы даже рискнули предупредить Рошин и Фиону Уэлш, тех самых девушек, которые позже прикончили его — вот этим самым ножом, что сейчас валяется на земле! Неужели вам никогда не приходило в голову, что вы разговаривали именно с ними?! С убийцами вашего брата? Вы не догадались об этом? Да нет, куда вам! Держу пари, вы даже не знаете, что они обе тоже мертвы… Ага, угадал, верно? А я… я даже прочел их дневники! Дневники, от которых у меня волосы встали дыбом! — Найалл даже не сразу понял, что его уже никуда не тащат. Подняв глаза на своих мучителей, бедняга увидел, что они остановились и чего-то ждут — наверное, сигнала от хозяина, сообразил он, хоть и не мог видеть Неда. Сразу воспрянув духом, Найалл торопливо продолжал: — Наверное, спрашиваете себя, чего ради мне понадобилось тащиться в эту глухомань, разыскивать вас? Что ж, объясню. Единственная причина, по которой я это сделал, — карта, которую когда-то нарисовал ваш брат. Надеюсь, я не слишком сильно ошибусь, если предположу, что и у вас тоже есть татуировка — два мальчика, держащиеся за руки. Ведь вы с Джимом — близнецы, верно? Ну что, угадал? — Найалл перевел дыхание и вдруг почувствовал, как его захлестывает злость. — Что молчишь? — гаркнул он. — Отвечай, чертов ублюдок! Жаль, что тебе уже переломали ноги — не то я с удовольствием сделал бы это сам! Ты ведь все знал о нем, верно? Потому что все эти годы приглядывал за ним, так? Ну, отвечай же, тварь безногая!

То, что произошло вслед за этим, повергло Найалла в шок. Железные пальцы, державшие его за ноги, внезапно разжались. А через мгновение Тео и Отто, эти сторожевые псы, бережно подхватив Найалла с двух сторон, подняли его с земли и принялись заботливо отряхивать прилипшие к нему комочки земли и опавшие листья. Потрясенный Найалл мог только молча хлопать глазами. Приведя его одежду в порядок, охранники снова подхватили вконец ошалевшего парня под локотки и едва ли не на руках отнесли к дому — черные ворота, словно в ожидании долгожданного гостя, были уже распахнуты настежь, а из дома доносился аромат свежесваренного кофе, достаточно сильный, чтобы даже промерзший насквозь нос Найалла смог его различить.

Вскинув голову, Нед с интересом разглядывал своего гостя — но сквозь любопытство, написанное на его лице, проглядывало невольное уважение. Найалл заметил, что он подобрал брошенный нож… Только теперь держал его в руках с благоговением, в искренности которого трудно было сомневаться.

— Ну-ну, мой мальчик, признаюсь, вам удалось-таки меня удивить, — проговорил он, повернув кресло так, чтобы смотреть Найаллу в лицо. — Выходит, вам все-таки известно волшебное слово.

Кофе оказался вкусным и таким крепким, что у Найалла на мгновение закружилась голова, как после глотка спиртного. Откуда-то, словно из-под земли, возник еще один слуга — бесшумно появившись за спинкой кресла Найалла, он осторожно промокнул теплой влажной салфеткой кровоточащие ссадины на коже Найалла.

Хозяин дома уселся за рояль — старый, но еще в довольно приличном состоянии концертный Bosendorf, огромный, размером с обеденный стол. Снова зазвучала уже слышанная Найаллом композиция Кола Портера — сначала бегло, потом страстно, неистово — казалось, жизнь и силы, навсегда покинув парализованные ноги, безжизненно свешивающиеся с вращающегося стула, ушли в руки, порхавшие по клавишам с такой скоростью, что у Найалла голова шла кругом. Наконец мелодия стихла. Доиграв, чародей какое-то время сидел молча, погрузившись в свои мысли. Потом, встрепенувшись, поднял голову и слегка кивнул слуге — тот, повинуясь молчаливому приказу, выскользнул из комнаты и беззвучно прикрыл за собой стеклянные двери.

— А знаете, оказывается, иногда совсем даже неплохо побыть в чьей-то компании, — проговорил Нед, боком, точно краб, перебравшись в свое инвалидное кресло. Снова зажужжал моторчик, и кресло проворно покатилось вперед. Нед проехал две комнаты, прежде чем ошеломленный Найалл сообразил, что на это ответить.

Спохватившись, он едва ли не бегом кинулся догонять хозяина. В комнате, где поджидал гостя Нед, оказалось много фотографий в изящных серебряных рамках — скорее всего, семейные снимки. На нескольких Найалл заметил двух очень похожих друг на друга мальчишек — скорее всего, это были Нед и Джим — здоровые, веселые, полные жизни, они улыбались в объектив с надменным эгоизмом юности, как улыбаются только те, кому посчастливилось родиться с серебряной ложкой во рту. Над камином красовались клюшки для крикета и ирландского хоккея на траве. Украдкой заглянув в соседнюю комнату, Найалл увидел развешанные по стенам портреты и несколько старинных ваз в стиле эпохи Возрождения.

Он, наверное, еще долго бы озирался по сторонам, если бы не одно фото, заставившее его застыть на месте: старое; пожелтевшее от времени, небрежно задвинутое за один из кубков.

Это был моментальный снимок совсем еще юной светловолосой женщины — сидя между близнецами, она улыбалась, лица всех троих, покрытые легким загаром, разрумянились от солнца. Братья были настолько похожи, что Найалл не мог догадаться, кто из них Джим, а кто Нед, чья именно рука обнимает ее за талию с привычной небрежностью собственника, которая просто бросалась в глаза. Кожа девушки была настолько белой, что по контрасту с ней глаза ее на черно-белом фото казались чернильными пятнами. Какое-то смутное воспоминание забрезжило в мозгу Найалла. В его памяти сохранилось воспоминание только об одной-единственной женщине, такой же белокожей и невероятно сексуальной, как эта неизвестная ему девушка на снимке… Но та, о которой он сейчас невольно вспомнил, была героиней легенды.

Ее звали принцессой Эйслин. Один из двух братьев, тот самый, что превратился в волка, сначала занимался с ней любовью, а потом убил ее.

— Сюда, пожалуйста, — окликнул гостя Нед. Вздрогнув от неожиданности, Найалл послушно двинулся на его зов. Небольшая по размерам комната, в которой он оказался, судя по всему, была местом, где одинокий хозяин дома проводил большую часть времени. Здесь тоже повсюду были фотографии. Под матово поблескивающим стеклом совы, разинув клювы в беззвучном крике, казалось, смотрели в бессильной ярости на того, кто осмелился нарушить их покой. Помимо сов, были снимки огромных воронов, ястребов, каких-то еще хищных птиц — Найалл хорошенько не разобрал, каких именно, поскольку первое, что бросилось ему в глаза, — волки, множество фотографий волков, развалившихся на траве, словно позирующих фотографу. Он словно оказался в волчьем царстве. Помимо фотографий, над дверью красовалась даже настоящая волчья голова — ощерив чудовищных размеров клыки, волк скалился на Найалла сверху, разинув пасть с риском вывихнуть челюсть. Казалось, огромный зверь корчится от нестерпимой боли, воет в последней, отчаянной попытке спастись… в точности как принц Оуэн в старинной легенде. Только этому волку явно повезло куда меньше, чем принцу, поскольку его мучитель оказался сильнее или просто проворнее и успел нанести удар первым. Единственным звуком, нарушавшим повисшую в комнате тишину, было какое-то попискивание — но что это такое, Найалл не смог понять. Оно раздавалось каждые несколько секунд… Казалось, кто-то забыл повесить телефонную трубку.

— Давно ваш брат устроил здесь эту выставку? — осведомился Найалл, на всякий случай выбрав себе стул подальше от хозяина дома. Этот непонятный калека внушал ему настоящий ужас. Интересно, хватит ли у него духу дать ему отпор, если любезному хозяину внезапно вздумается отдать его на растерзание своим «волкодавам» еще до того, как он успеет высказаться, с невольной дрожью в душе подумал Найалл.

— Эту, как вы выразились, выставку устроил я, — невозмутимо поправил Нед. Откинувшись на спинку кресла, он уставился на висевшую над дверью серую голову с таким неподдельным интересом, словно видел ее впервые. — Всему, что Джим знал о животных, тоже научил его я. Я рассказывал ему об оленях и ястребах, о кроликах и лошадях. Как скакать верхом и как убивать их — все это он узнал от меня. И… Ах да, и о волках тоже, конечно. В свое время, чтобы добыть голову вот этого зверюги, что висит над дверью, нам с ним пришлось добраться чуть ли не до самого Кыргызстана. Мы окрестили его Фредди. — Нед небрежно махнул рукой в сторону огромного зверя. — Поздоровайся с этим милым молодым человеком, Фредди!

Найалла едва не вырвало при этих словах. Стиснув зубы, он боролся к подступающей к горлу тошнотой. Между тем непонятное попискивание, которое он уже слышал раньше, стало заметно громче.

— Наши с Джимом родители никогда не жили в этом доме — во всяком случае, пока был жив отец, — невозмутимо продолжал Нед, кивком указав на висевший в соседней комнате портрет в тяжелой золоченой раме. На портрете был изображен средних лет мужчина, у ног его лежал великолепный, с раскидистыми рогами олень, которого он, по-видимому, только что подстрелил. — Но после смерти отца мать решила, что в Дублине слишком душно, и мы переехали сюда… — Похоже, погрузившись в воспоминания, несчастный калека на мгновение забыл, что он не один, и перестал контролировать себя, потому что в голосе его прозвучала щемящая тоска. — Конечно, она изо всех сил старалась, чтобы это место стало для нас с ним настоящим домом — уроки верховой езды, совместные молитвы перед обедом и все такое… Ну и конечно, скажу вам честно, очень скоро все это надоело нам обоим до чертиков. Скучно, знаете ли. Потому что ничто так не манит к себе и не располагает к неумеренности, как полученное вами наследство — особенно когда оно немалое.

— У вас прекрасный дом, — уклончиво пробормотал Найалл, внезапно почувствовав, как в душу вновь закрадывается страх. Он не мог оторвать глаз от портрета отца Неда — убитый олень лежал, повернув окровавленную морду к художнику, огромные ветвистые рога уставились в темное небо — словно антенны, вдруг неожиданно пришло Найаллу в голову.

— Кажется, вы говорили, что у вас есть нечто такое, что вы были бы не прочь мне показать, — внезапно перебил его хозяин. В голосе его слышалось нетерпение человека, с детства привыкшего давать своим жертвам имена, куда больше подходившие детям, чем убитым животным.

— Да, конечно. Вот смотрите, — пробормотал Найалл, торопливо вытаскивая из рюкзака нарисованную Джимом карту. Он держал ее так осторожно, словно боялся, что она рассыплется в пыль до того, как он продемонстрирует ее Неду. — Это рисовал ваш брат. Думаю, ему хотелось иметь перед глазами карту той воображаемой местности, по которой он мысленно путешествовал, когда рассказывал одну легенду. Взгляните сюда… Видите? Думаю, это вы. Тут еще какие-то лучи, исходящие из…

— Из моих пальцев, — нетерпеливо перебил его «колдун». Найалл, увлекшись объяснениями, даже не заметил, как Нед подкатился к нему — теперь он сидел так близко, что их колени соприкасались. Оба склонились над пожелтевшим листком бумаги, жадно вглядываясь в полустертые карандашные линии — точь-в-точь двое мальчишек, любующихся редкой маркой, которую им ненадолго дали посмотреть. Из груди Неда вырвался вздох. Осторожно сложив карту, он нажал кнопку на кожаной ручке инвалидного кресла. В коридоре послышались торопливые шаги, дверь приоткрылась, и в комнату осторожно заглянул еще один слуга, которого Найалл прежде не видел.

— Слушаю, мистер О.

— Ах, это ты, Сэм? Посмотри, не найдется ли у нас симпатичной рамки вот для этого? Мне бы хотелось повесить ее на стену. Только, умоляю тебя, ничего броского — это не автограф какой-то звезды, уверяю тебя. Просто рисунок.

— Сию минуту, сэр! — Слуга почтительно взял из рук хозяина рисунок и бесшумно удалился с таким видом, словно ему доверили какую-то реликвию.

Би-ип!

Найалл, с трудом оторвав взгляд от изуродованных ног хозяина дома, воровато покосился в ту сторону, откуда донесся звук, и заметил какой-то громоздкий предмет, аккуратно прикрытый плотной зеленой тканью. Он уже и раньше обратил на него внимание, но тогда решил, что это, должно быть, туалетный столик или что-то вроде небольшого клавесина. Однако услышанный только что звук объяснил ему многое. Найаллу не было нужды спрашивать, что это за предмет — потому что он и сам уже догадался.

— Умный мальчик, — одобрительно промурлыкал хозяин дома, проследив за взглядом Найалла. — Что — хочется небось полюбоваться на мою любимую игрушку? Боюсь только, что в последнее время я нечасто уделял ей внимание. Во всяком случае, с тех пор, как… — Неоконченная часть фразы так и повисла в воздухе. На Найалла повеяло холодом.

— Эта самая игрушка — коротковолновая радиостанция, верно? Однако раньше вы пользовались ею, чтобы предупредить людей об опасности? — расхрабрившись, выпалил Найалл. Да кто он такой, черт возьми, возмутился парень! Тоже мне, кретин недоделанный — просто обрубок, а гонору-то! — Вы ведь знали, что Джим продолжает убивать! Проклятье… Почему вы просто не сообщили в полицию… не позвонили в местную гарду, когда поняли, что это он? Почему не попытались остановить его? Или это тоже показалось вам слишком утомительным? Со временем вам это прискучило, да?

— Для чего вы явились сюда? — рявкнул Нед, вцепившись руками в подлокотники кресла. Найалл заметил, что пальцы его, сжавшие ручку управления, побелели от напряжения. — Решили доставить себе удовольствие, ткнув меня в носом в то, что ясно и так?

— Нет. Я приехал, чтобы закончить дело, выполнить долг, который взял на себя, — заявил Найалл. И мысленно поаплодировал себе — так красиво это прозвучало. В первый раз за все время он открыто объявил о том, что для него это стало делом чести, и даже слегка пожалел, что ни Ифе, ни Фиона с Рошин не могут сейчас его слышать… Он был уверен, что сестрам бы это понравилось. — Мне нужно было сложить все части головоломки воедино, чтобы картина стала полной. Я обязан был сделать это — ради своих друзей.

Взгляд Неда вдруг затуманился. Казалось, он забыл о Найалле. Мысленно вернувшись в прошлое, он сейчас снова был там, вместе со своим братом и еще с кем-то… но кто это, Найалл мог только гадать.

— Но ведь в любом случае они не хотели меня слушать, верно? — запальчиво бросил он. — Я имею в виду — все эти женщины. Куда там! Им хотелось пощекотать себе нервы… Ведь они чувствовали, что он может быть опасен, но разве это не лестно — любить такого мужчину? Впрочем… Видите ли, я их понимаю — я ведь тоже люблю Джима. Заметьте, я не сказал любил. Да, я люблю его, потому что этот мерзавец как-никак мой брат. Уже в тот день, когда он уехал отсюда… Когда же это было? Тринадцать… нет, уже пятнадцать лет назад… так вот, я уже тогда знал — вернее, догадывался, что он будет это делать. И все равно — у меня никогда бы рука не поднялась выдать его полиции. Это было бы непорядочно.

— Ну а потом, — слегка рисуясь, продолжал Найалл. Мысленно вообразив себя сыщиком, он пытался нарисовать картину того, как развивались события дальше, — потом, по-видимому, вы узнали, что с ним произошла какая-то перемена, верно? Что-то случилось, так? Как бы там ни было, эта история попала в газеты. Вырвавшийся на свободу волк прикончил свою первую жертву. Волк впервые почувствовал вкус крови. И она ему понравилась.

Лицо Неда вдруг стало таким, что Найалл не на шутку перепугался. Казалось, несчастный калека сейчас бросится на него, чтобы перегрызть ему глотку. Будь он здоров, Найалл не дал бы за свою жизнь и ломаного гроша. Какое-то время в комнате стояла тишина. Потом из груди Неда вырвался вздох, лицо понемногу прояснилось, и он вновь откинулся на спинку кресла.

— Да, вы правы, — кивнув, проговорил он. Видно было, что он вновь мысленно перенесся в прошлое. — Джим начал с того, что прислал мне небольшой подарок. Сувенир на память. Потом еще один… и еще. Они продолжали приходить. Я храню их до сих пор. Хотите взглянуть? — Не дожидаясь ответа Найалла, он выкатился из комнаты. Найалл молча последовал за ним. Оказавшись в кабинете, Нед достал небольшую кожаную сумку-кисет размером с футбольный мяч. Все так же молча он открыл ее… что-то негромко звякнуло, и на ковер пролился блестящий дождь. Найалл онемел. Волосы шевельнулись у него на голове — весь пол у его ног был покрыт женскими сережками самых разных форм и размеров. Усмехнувшись, Нед взял в руки одну и протянул ее Найаллу.

— Вот это первая — самая первая из всех. Посмотрите на нее хорошенько — дешевенькая, из позолоченной бронзы или латуни, впрочем, не знаю. Кто была ее обладательница? Держу пари, какая-нибудь девчонка из бара, обычная потаскушка или одна из тех бедняг, что живут на пособие по безработице. После нее он прислал мне еще две. А когда пришла четвертая, я заметил на ней крохотную каплю засохшей крови. И вот тогда я в первый раз включил свою старую радиостанцию и вышел в эфир. Не знаю, зачем мне это понадобилось… Хотел предостеречь других, так сказать, свести ущерб к минимуму, возможно. Кстати, она не моя — эта радиостанция в свое время тоже принадлежала Джиму. Впрочем, держу пари, вы, и это, знаете. Какая восхитительная ирония, вы не находите? Нет, конечно, наши родители ни о чем не догадывались — мать с отцом сошли в могилу, свято веря, что мы с братом выросли настоящими джентльменами.

Найалл ничего не сказал. Вместо ответа, он молча слушал слабое попискивание приемника, мысленно проклиная себя за то, что вообще приехал сюда. Надо же быть таким идиотом, чтобы самому сунуть голову в волчье логово, чертыхался он. Да еще забавляться, дергая зверя за усы!

— Стало быть, вы тоже любитель рассказывать всякие истории, — проговорил Нед. Было заметно, что он слегка смущен. — Вроде моего Джимми, да? Все эти сказки, о колдунах и чародеях, драконах и прекрасных девах до сих пор не дают вам покоя, я угадал?

— Нет-нет, я вовсе не seanchai, — вынужден был признаться Найалл. — Я всего лишь пытаюсь написать историю жизни трех моих друзей. Ну, мысленно нарисовать ее. Как комикс, понимаете? Только, боюсь, я не слишком далеко продвинулся в своих изысканиях.

«Колдун», всплеснув руками, негромко рассмеялся. Казалось, слова Найалла его позабавили.

— В виде комикса, говорите? Для детей? Я не ослышался? Как восхитительно! Ничего забавнее в жизни не слышал. Но почему бы вам вместо этого не поведать человечеству историю жизни Джима? Она ведь, наверное, гораздо драматичнее.

Найалл, все это время не сводивший с него глаз, слегка содрогнулся. Ему показалось, заглянув в янтарно-золотистые глаза Неда, он увидел его душу, как две капли воды похожую на душу его брата-близнеца… ощутил горячее дыхание зверя. Но в этот момент ему уже было все равно.

— Для чего? В конце концов он и сам только и делал, что рассказывал свою собственную историю — снова и снова, раз за разом, разве нет? А те бедняжки, которых он убивал… Что в итоге получали они? Две строчки в местной газете на последней странице да похороны в закрытом гробу.

Нед молча нажал ту же самую красную кнопку на подлокотнике кресла, что и в прошлый раз. Потом поднял голову и посмотрел на своего гостя. И Найалл заметил, как в глазах его промелькнуло что-то вроде сожаления… слишком искреннего, чтобы быть настоящим.

— Да, мне хорошо известна эта история, — кивнул он. — Легенда о принце, который сначала убивает своего искалеченного брата, а потом превращается в волка — вы ее имеете в виду? Слышал ее как-то по радио. Только вы услышали ее шиворот-навыворот. Впрочем, не вы один — все остальные, думаю, тоже. — В коридоре послышались приближающиеся шаги. Это, наверное, Тео, с замиранием сердца подумал Найалл. Или Отто. Или они оба. В горле у него разом пересохло. — Кстати, это я заставил Джима уехать отсюда — это хоть вы понимаете? Я выгнал его из этого дома! — Нед стукнул кулаком по коленке. — Я уже родился таким — с этим култышками вместо ног, — Джим тут ни при чем, он и не думал подстраивать, чтобы на меня упала лошадь. Я калека от рождения! Это был мой план, слышите?! Это я научил Джима, как разговаривать с женщинами, как обращаться с ними в постели, как очаровывать их и все такое. Я обучил его всему этому. Просто он воспринял все это слишком…

Стук в дверь помешал ему закончить.

— Минутку! — крикнул Нед. Потом оглянулся на Найалла. Глаза его были широко раскрыты, и, снова заглянув в них, Найалл невольно похолодел. Потому что сейчас он видел перед собой Джима — живого и здорового. Он забыл о покалеченных ногах, о том, что Джим давно мертв и похоронен, — магическое очарование, исходящее от этого человека, подчинило парня себе. Словно загипнотизированный, он смотрел в глаза Неда, и не мог оторваться. Сейчас он мог бы слушать его до скончания века — и верил бы каждому слову. — Как-то раз я вошел в комнату — и застукал его в постели с нашей старшей сестрой. Ее звали Эйслин. Насколько я помню, был конец лета. Они там не в игрушки играли, можете поверить мне на слово. Отец был в ярости. Он немедленно отправил ее в какую-то школу, в Швейцарию. Бедная девочка после всего этого никогда уже не стала прежней. Сделала оттуда ноги, так и не закончив школу, дурочка, связалась с каким-то французом, музыкантом — кажется, он был панком, — именно он в конце концов и посадил ее на иглу. Она похоронена здесь, неподалеку от дома. Кстати, не хотите взглянуть на ее надгробную плиту? Уверяю вас, я позаботился о том, чтобы ей поставили красивый памятник. И плита на нем в точности такая же, как и та, что я заказал для Джима. Думаю, вы ее видели — он похоронен на кладбище в том чертовом городишке… как его название? Ах да… Каслдаун… нет, не помню. Касл-как-то-там…

— Нет, благодарю вас, — поспешно отказался Найалл. — Мне пора. Если вы не возражаете, я пойду…

— В самом деле? — с неприятной насмешкой в голосе бросил Нед. — Куда это вы вдруг так заторопились? И потом — разве я могу позволить вам вот так взять и уйти? В конце концов, вам известно о моем брате больше, чем кому-либо. И потом… Разве нам нечего больше рассказать друг другу? С чего бы мне вас отпускать, а? Приведите мне хоть одну вескую причину, по которой мне стоило бы это сделать.

Найалл машинально сунул руку в рюкзак — и только потом вспомнил, что ножа там уже нет. Волчья голова над дверью насмешливо ухмылялась, скаля зубы, — казалось, несмотря на все усилия чучельщика, эта пасть вполне еще способна сомкнуться на горле…

— Потому, что вы до сих пор не можете спать по ночам — лежите в постели и пытаетесь понять, кто вы: такое же чудовище, как ваш брат, или в вас осталось еще хоть что-то человеческое, — проговорил он. Потом, встав, решительно распахнул дверь. И уже без страха взглянул в рыбьи глаза Отто. — Так что если я сейчас уйду отсюда, живой и невредимый, вы сможете записать пару-другую очков в свою пользу, слышите? И хотя бы одна спокойная ночь вам обеспечена.

В ответ он слышал еще одно слабое «би-ип» издыхающей батарейки — старая радиостанция пытается дать понять, что полностью с ним согласна. Нед молча кивнул Отто. И улыбнулся. Лицо его просветлело — казалось, он испытывает немалое облегчение.

— Отто, будь так добр, отвези нашего юного друга туда, куда он пожелает, — мягко проговорил хозяин. Потом повернулся к Найаллу, по-птичьи склонив голову на плечо. В глазах его мелькнул лукавый огонек — казалось, ему приятно, что он встретил достойного противника. Потом молча расстегнул и засучил рукав рубашки — татуировка с изображением двух мальчиков, держащихся за руки, была еще заметна. — А вы оказались крепким орешком, — одобрительно хмыкнул он. — И явно не по зубам моим цепным псам. Кстати, вы, наверное, прошли специальный курс обучения? Какие-нибудь особые тренировки, да?

— Вообще-то я почтальон, — пожав плечами, буркнул Найалл. — Правда, бывший. Штука в том, что меня недавно уволили.

— Великолепно! Обычный государственный служащий — а какой талант! Какая уверенность в себе! Вы ворвались сюда, в мой дом, словно ураган — обвинили меня черт знает в чем, после чего пообещали отпущение грехов, я раскаялся и отпустил вас с миром. Из вас мог бы получиться талантливый аферист, знаете ли! Думаю, мой покойный брат согласился бы с этим. — Нед порывисто наклонился вперед, словно стремясь вырваться из своего кресла, на многие годы ставшего для него тюрьмой, и улыбнулся. Найалл был уверен, что навсегда запомнит эту улыбку. — Кстати, мой юный друг, мы тут вовсе не такие злодеи, как вам, должно быть, кажется. Так что уж будьте так добры, спрячьте эту вашу самодовольную ухмылку, чтобы я ее больше не видел, хорошо? Надеюсь, у вас хватит порядочности больше не являться в мой дом.

Выглянув в заднее стекло немыслимо роскошного «роллс-ройса», который должен был доставить его домой, в его крохотную, размером с обувную коробку, убогую квартирку, которую он снимал в Баллимуне, Найалл увидел, как черные ворота замка колдуна бесшумно захлопнулись за ним. И какие бы семейные тайны ни скрывались за этими стенами, как видно, им суждено навечно остаться здесь, промелькнуло у него в голове.

А лесные анемоны, завидев проезжающий по дороге автомобиль, поспешно отворачивались, прячась в высокой траве, и не осмеливались выглянуть оттуда, пока не убедились, что черная машина скрылась из виду.

ЭПИЛОГ

НАГРАДА РЫЦАРЮ

XXIV

Какие бы невероятные истории ни рассказывали про котов, все они — чистая правда, думал Найалл, забирая Оскара у соседок, приютивших беднягу на время его отъезда. Вы можете выскочить из дома на десять минут — добежать до ближайшего магазина, а можете исчезнуть на десяток лет, без разницы, потому что, вернувшись, прочтете в кошачьих глазах такую смертельную обиду, точно вы плюнули животному в самую душу.

Крохотная квартирка Найалла выглядела точно так же, как и перед его уходом, разве что теперь на всех предметах толстым слоем лежала пыль, и Оскар немедленно занялся любимым делом — принялся носиться по комнате как сумасшедший. Пыль моментально повисла в воздухе, Найалл, конечно, расчихался, а Оскару только того и было надо — он знал, что более верного способа отомстить хозяину за долгое отсутствие просто не существует. Почтовый ящик внизу едва не лопался от переполнившей его корреспонденции. В основном это, конечно, были деликатные напоминания из его многострадального банка, из фитнес-клуба и из художественной школы, которой он все еще был должен целое состояние — за то, что имели удовольствие научить его тому, что до сих пор, к сожалению, не принесло ему ни пенса. Но к этому Найалл был готов. Ударом под дых стал приклеенный к входной двери ярко-оранжевый листок — ОРДЕР О ВЫСЕЛЕНИИ ИЗ КВАРТИРЫ В ТЕЧЕНИЕ МЕСЯЦА. Найалл увидел его, еще не успев переступить порог. Дженнифер, студентка из квартиры напротив, прошмыгнула мимо как раз в тот момент, когда Найалл, пыхтя, пытался отодрать его от двери. Старательно отводя глаза в сторону, она попыталась сделать вид, что ничего не заметила.

Парень вскипятил чайник, позаботившись предварительно наполнить мисочку Оскара в надежде, что хоть это заставит кошачье сердце смягчиться. В конце концов, он успел привязаться к этому мошеннику. Ну и чего он добился, грустно думал Найалл, озирая руины, в которые за последние дни превратилась его жизнь. О чем он думал, дурак, когда сражался, как какой-нибудь средневековый рыцарь, ради чести трех прекрасных дам — две из которых, кстати, были мертвы еще до того, как он двинулся в свой крестовый поход? Судорожно мигающая лампочка автоответчика напоминала о том, что не худо было бы прослушать накопившиеся за время отсутствия сообщения, а заодно и сменить кассету, а его мобильник давно уже не подавал никаких признаков жизни, поскольку Найалл все никак не мог наскрести денег, чтобы оплатить счет.

И единственным доказательством того, что вся эта невероятная история произошла на самом деле, был потрепанный, весь в каких-то подозрительных пятнах дневник, который ему удалось раздобыть. Сколько трудов — и ничего взамен, с горечью думал Найалл. Никакой награды. Ни триумфального возвращения в замок под грохот барабанов и ликующие крики толпы, ни сладкого поцелуя восхищенной, исполненной пылкой благодарности принцессы. Снова мрак, отчаяние и беспросветная бедность.

Эх, Рошин, Рошин, лучше бы ты послала свой дневник настоящему рыцарю, с тоской думал он, пробегая глазами исписанные неровным почерком страницы и вспоминая тот день, когда он впервые появился в Каслтаунбире. Вы трое заслуживаете лучшего — потому что моя жалкая попытка сделать так, чтобы о вас помнили, явно провалилась с треском. Интересно, а как там Брона, спохватился Найалл. Небось ужинает сейчас, а заодно и поздравляет себя с тем, что вытурила столь «опасного субъекта» из города. А Дональд Кремин наверняка в который уже раз изучает от корки до корки телефонный справочник. Что ж, Бог им в помощь.

Повздыхав, Найалл поздравил себя с тем, что одного он точно добился — судя по всему, ему самому тоже со временем предстоит войти в историю Каслтаунбира, городка, к которому он начинал испытывать нечто вроде любви… Безногий колдун в своем замке будет по-прежнему развлекаться, пугая непрошеных гостей, лениво размышлял Найалл, и тешить себя мыслью о том, что его погибший брат был не кровавым убийцей, а милым проказником, всего лишь плохо усвоившим преподанный ему некогда урок.

Мистер О'Дрисколл — так, кажется, тогда в лесу назвал колдуна телохранитель, спохватился Найалл. Эта фамилия всколыхнула в его памяти какое-то неясное воспоминание. Морща лоб, он попытался припомнить какую-то деталь, о которой в свое время упоминал Джим, рассказывая историю двух принцев. Может, фамилия О'Дрисколл — всего лишь современная форма старинного выражения Ua Eitirsceoil, внезапно пришло ему в голову. Опять колдовство, усмехнулся он. Дым и зеркала. Найалл захлопнул дневник, мимоходом отметив, что тот уже потихоньку распадается на части. Почему-то он был уверен, что у него вряд ли когда-нибудь появится желание снова заглянуть в него.

А сейчас он хорошенько выспится, решил Найалл. И прямо с утра пораньше отправится в Малахайд, придет на почту и спросит мистера Райчудури… Может, тот сменит гнев на милость и снова возьмет его на работу. Ладно-ладно — не спросит, а попросит. Воровато оглядевшись по сторонам, Найалл вытащил из рюкзака карандаш и с минуту подержал его в руке. Ничего ведь страшного не случится, уговаривал он себя, если он просто попробует перенести на бумагу образ, уже какое-то время упорно не дававший ему покоя. Разве это такое уж преступление? Это будет история о человеке-волке, терроризировавшем всю округу… о женщинах, имевших несчастье оказаться у него на пути и даже не подозревавших о том, что встреча с ним несет смерть. Выругавшись вполголоса, Найалл сломал карандаш и швырнул его в корзину.

На него вдруг навалилась свинцовая усталость, веки горели, как будто он не спал несколько дней. Моргая, парень снова уставился в книжку в черном переплете. Ему нельзя оставить дневник Рошин у себя — сейчас он уже больше не имеет на это никакого права. Он вдруг почувствовал страшную тяжесть на душе… проклятый дневник стал почему-то казаться мельничным жерновом на шее. Может, отнести его копам?..

Найаллу пришлось напомнить себе, что всю последнюю неделю он только и занимался тем, что бегал от них по всему Западному Корку. В полиции будут только счастливы, когда он вздумает заявиться к ним — особенно после того, как позвонят Броне. Ну уж нет, лучше он потихоньку вышвырнет его в таком месте, где дневник никогда не найдут. Но вначале… вначале нужно прочистить легкие воздухом Дублина, а заодно и отыскать велосипед. Наверняка за это время его уже успели увести, с горечью хмыкнул про себя Найалл — такое уж, видно, мое счастье. Встав, он по привычке сунул дневник в карман. Повинуясь неясному побуждению, швырнул в рюкзак парочку карандашей — ведь никогда не знаешь заранее, как обернется дело, верно? Открыв входную дверь, Найалл украдкой покосился на рыжего с полосками кота, который, видимо сообразив, что хозяину вновь вздумалось улизнуть, одним легким прыжком вскочил на кухонную стойку — вероятно, чтобы ненавязчиво намекнуть, как легко разодрать на части ластик, было бы, как говорится, желание.

— Собираешься разнести тут все на куски, старый мошенник? Что ж, наслаждайся жизнью, не буду тебе мешать, — бросил Найалл, захлопнув за собой дверь. Оскар лишь лениво прищурился ему вслед, словно намереваясь надерзить: «Можно подумать, я нуждаюсь в твоем разрешении, болван!»

Судя по календарю, лето было в самом разгаре. Но это только по календарю — потому что дувший с реки порывистый ветер, похоже, явился сюда откуда-то из самого холодного уголка Сибири. Во всяком случае, так ворчал про себя Найалл, пока, зябко поеживаясь, разыскивал оставленный на причале велосипед.

И конечно, он опять забыл запереть его на замок. К счастью, никому не пришло в голову покуситься на это сокровище — ну что ж, и на том спасибо, порадовался Найалл. Пусть и скромная, но все-таки награда за его рыцарскую попытку восстановить честь трех несчастных исчезнувших принцесс, которых никому не суждено больше увидеть. В воздухе, подавляя привычный запах светлого пива, витал стойкий аромат эспрессо. И ведь это уже довольно давно, уныло подумал Найалл… Похоже, их яркий, солнечный, молодой город постепенно начинает забывать, что находится не где-нибудь в Европе, а в самом сердце Ирландии. Он прошел мимо кафе — хлюпающие звуки, издаваемые очередным любителем эспрессо, втягивающим в себя пенку, и стойкий аромат кофе в воздухе заставили Найалла прибавить шагу и погнали дальше. Наконец ему удалось отыскать грязноватый паб без названия, столики на тротуаре также отсутствовали. Вот и отлично, с удовлетворением решил Найалл, нащупав в кармане несколько банкнот, — все, что удалось собрать, обналичив полученный при увольнении чек. То, что нужно.

— Спасибо, мистер Райчудури, вы спасли меня от голодной смерти, — благодарно пробормотал он, входя в паб.

— Привет, — невнятно пробурчал бармен, окидывая взглядом посетителя. Покрутив ручку, он прибавил громкость — на экране телевизора сурового вида дикторша рассказывала, как где-то на севере двое юнцов трагически погибли, когда на них упал потерявший управление вертолет. — Пинту? — повернулся он к Найаллу.

— Да. «Гиннесс», пожалуйста, — попросил Найалл, почувствовав, что наконец вернулся домой. Заплатив за пиво, он уселся, выбрав столик как можно дальше от входа. Пена на вкус оказалась настолько густой, что могла бы смело сойти за мягкий лед. Болтовню каких-то студентов, обсуждавших в углу ночные приключения, перекрывали звуки работающего телевизора, представитель британской армии взволнованно объяснял, почему армейский вертолет рухнул на землю, сбитый, по его словам, какими-то «неизвестными лицами, о которых на данной стадии расследования еще не имеется достоверных сведений». Невидимый музыкальный автомат наигрывал «Братьев по оружию»,[36] и Найалл, покачивая головой, принялся про себя подпевать, размышляя о том, что каждому в конце концов предстоит умереть. При этом он машинально вытащил из рюкзака дневник Рошин и взвесил его в руке, словно камушек, который собирался зашвырнуть в воду.

Фигуру, бесшумно появившуюся возле его столика, он заметил не сразу. И даже вздрогнул от неожиданности, когда услышал голос.

— Пить в одиночестве — плохая привычка, — проговорил кто-то у него за спиной.

Найалл испуганно вскинул голову и оглянулся.

Ифе он узнал сразу.

То, как она смотрела на него — открыто и бесстрашно, — не оставляло никаких сомнений.

— Ты… Вы… Что за?.. — забормотал он. Перепугавшись, как последний дурак, он едва не расплескал свое пиво, но все-таки взял себя в руки.

— Дай мне пару минут, и я все объясню, хорошо? — попросила она, присаживаясь за стол. — Ты позволишь мне это сделать? — Светлые волосы Ифе были подстрижены так коротко, что голова казалась обритой. На ногах у нее были новенькие армейского типа ботинки — естественно, ярко-розового цвета — и черная куртка на плечах. Когда она уселась, Найаллу показалось, что она прячет что-то на коленях.

— Конечно, — вспыхнув, пробормотал Найалл. Сердце у него заколотилось так, что едва не выпрыгивало из груди — даже кончики пальцев закололо.

Ифе бросила быстрый взгляд в окно — но что привлекло ее внимание, Найаллу со своего места не было видно.

— Я давно хотела спросить… почему наша с сестрами судьба так много значит для тебя? — нервно покусывая ноготь, поинтересовалась она. — Это ведь не просто так, верно? Ведь ты многим рискнул ради нас… Но почему?

— Потому что твоих сестер похоронили, даже не попытавшись выяснить, что все-таки с ними произошло, — тихо ответил Найалл. — А еще потому, что это ведь я обнаружил дневник Фионы, а вовсе не копы. Ты ведь послала их, верно? Я имею в виду — оба дневника. Так что ты обязана была догадаться. Я был… — Он запнулся, лихорадочно подыскивая подходящее слово, — тем, кому ты оказала доверие. Человеком, кому ты поручила выяснить всю правду. И потом… разве у меня был выбор?

— Выбор? А то нет? — хмыкнула она. Но помимо своей воли улыбнулась. — Ведь никто же не заставлял тебя проводить собственное расследование, верно? Ты вовсе не обязан был приезжать туда, метаться ночью по дорогам, чувствуя, как Дональд Кремин и его шайка разъяренных родителей гонится за тобой по пятам. Не говоря уж о том, чтобы выслушивать угрозы Броны засадить тебя за решетку. А насколько я знаю Брону, это случалось каждые пять минут, так?

— Это ведь ее работа, не так ли? — буркнул Найалл. — Я хочу сказать — она ведь из кожи лезет вон, чтобы никто не напал на твой след. Чтобы тебя никогда не нашли. Она здорово постаралась, скажу я тебе.

— Ну наверное, могла бы и получше, — проворчала Ифе. — Ты же ведь меня нашел!

— Нет, мне это не удалось. Я нашел не тебя — а только твои следы.

— Все равно — ты подобрался слишком близко… ближе, чем я могла позволить, — вздохнула Ифе, незаметно окидывая взглядом паб. — Все это время я старательно заметала следы… и заодно обзавелась парочкой новых друзей. У одной девушки, с которой я познакомилась в магазине, оказался мотоцикл. Мы стали очень близки потом… она стала мне почти сестрой. И это она предложила мне помочь сделать то, что не удалось Броне. — Ифе покачала головой. — Ох, ну и отчаянная же она, ты не поверишь! Просто сорвиголова, ей-богу! Как-то раз чуть ли не до полусмерти забила своего парня за то, что этот идиот позволил себе подшутить над ней. В общем, вылитая Рошин… — Ифе внезапно замолчала. Взгляд ее остановился на записной книжке в руке Найалла. — Это?.. — Голос ее дрогнул.

— Да. Возьми, он твой. — Парень перебросил дневник через стол. — Он мне больше не нужен, так что забирай. — Пальцы Ифе сомкнулись на поцарапанном переплете, и Найаллу вдруг показалось, что в этот момент дневник издал слабый стон. Ифе, оглянувшись через плечо, улыбнулась кому-то через окно.

— Наверное, мне следовало оставить его в доме Мойры — и тот, другой дневник тоже, — ведь я уже знала, что они обе мертвы, — продолжала девушка, прижав к себе потрепанную тетрадку. — Ты понимаешь?..

— Даже не знаю, что тебе сказать… Боюсь, что бы ты от меня сейчас ни услышала, это все равно будет неправдой, — покачал головой Найалл. — Так что, прежде чем ответить, позволь мне задать тебе один вопрос, хорошо?

— Тогда, получается, мы с тобой говорим об одном и том же, — проговорила Ифе, прижимая к себе дневник и кротко улыбаясь — так улыбается человек, которому очень хочется, чтобы его простили.

— Во-первых, я хочу знать, почему тебе вдруг так срочно потребовалось уехать из Каслтаунбира — настолько срочно, что ты решила даже бросить сестер, — начал Найалл.

— Стой-стой, — насупившись, перебила Ифе. — Сказать по правде, я не уверена, что ты пони…

— А во-вторых, — не слушая ее, продолжал Найалл, — почему ты три долгих года пряталась от всех и ни разу не дала о себе знать. — Он был решительно настроен вытянуть из нее эту последнюю тайну. Почему-то ему казалось очень важным выяснить все до конца. И Найалл не намерен был отступать. Какого черта, возмутился он. В конце концов, разве он мало пострадал ради них? Падал, пару раз даже разбился в кровь, его били, ему угрожали расправой, за ним гналась по пятам орда разъяренных линчевателей, его даже вышвырнули с работы, и бог знает, какие еще муки ему еще пришлось претерпеть. Так пусть черные ворота замка откроются еще один, последний раз! Путь три принцессы вырвутся наконец на свободу. Пусть они окажутся там, где ни волк, ни проклятый чародей больше не смогут до них добраться. — Насколько я могу судить, для всего этого есть только одно объяснение, — неумолимо продолжал Найалл. — Одна-единственная причина — та же, что заставила тебя пуститься в бега после того, как ты поднялась наверх и обнаружила, что обе твои сестры мертвы, верно? Я угадал? И Рошин, и Фиона — обе они в своих дневниках намекали, что был кто-то, кого ты должна была защитить. Защитить любой ценой. Кто-то, кого ты обязана была прятать. От чужих глаз. От суда. От всех.

Ифе долго молчала. Потом встала и, сделав Найаллу знак следовать за ней, подошла к окну.

— Куда мы?.. — начал он. Но молча пошел за ней.

За окном тек сплошной людской поток — народ возвращался с работы, таксисты, дымя сигаретами, болтали о чем-то, прежде чем, распрощавшись, отправиться на поиски новых клиентов. Найалл уже открыл было рот, чтобы поинтересоваться у стоявшей рядом Ифе, кого она собирается ему показать, хотя смутная догадка уже забрезжила у него. И тогда он вдруг увидел…

Потрепанный «воксхолл-ройял» коричневого цвета с лысой резиной, припаркованный на противоположной стороне дороги.

С заднего сиденья им махала детская рука.

Приглядевшись, Найалл рассмотрел маленькую девочку. Она улыбалась, не сводя глаз с Ифе. Целая грива черных как вороново крыло кудрявых волос падала ей на плечи. На вид ей было года три, не больше, прикинул он про себя. Рядом с ней на заднем сиденье виднелась еще одна фигура — покрупнее, в черной кожаной куртке. Это была женщина. Внезапно, повернувшись, она кинула взгляд на Найалла. Потом на лице ее появилась заговорщическая ухмылка — и Найалл точно прирос к полу. Он узнал ее мгновенно — даже сейчас, когда лицо ее уже не было закрыто щитком мотоциклетного шлема. Та самая отчаянная девица на черном мотоцикле, из-за которой он едва не поседел, любительница гонять по проселочным дорогам по ночам, нагнавшая на него страху в тот день, когда он появился в Каслтаунбире. «Настоящая сорвиголова» — так, кажется, назвала ее Ифе.

— Моя дочь не должна узнать, что ее отцом был волк, — отрезала Ифе. — Ты больше никогда не увидишь меня. Как только я выйду отсюда, я исчезну. Растворюсь в воздухе. Или провалюсь сквозь землю — это уж как тебе больше нравится. В общем, все как в сказке, понимаешь? Теперь ты понимаешь? — настойчиво повторила она.

— Да, — беззвучно повторил Найалл. Потом вздохнул и с улыбкой добавил: — Да… Теперь я понимаю.

Сунув дневник в карман, Ифе повернулась, собираясь уйти. В этот момент дверь паба открылась и внутрь ввалились двое мужчин в полицейской форме. Они подошли к стойке и заговорили с барменом, по-видимому, спрашивая его о чем-то, но Найалл так и не смог разобрать. Светловолосая девушка с лицом пикси оглянулась через плечо и с улыбкой подмигнула Найаллу. Ну давай, парень, это твой шанс, словно хотела сказать Ифе, глаза ее сияли. Хочешь стать героем? Тогда вперед! Увидишь свою фотографию в газете — прямо на первой полосе! Убедившись, что он не намерен принять брошенный ею вызов, Ифе повернулась и снова подошла к нему.

— Откуда ты приехал? — поинтересовалась она. Теперь она улыбалась во весь рот.

— Из одного замка в самой глубине леса, — ответил он. — Только все волки там мертвы уже давным-давно.

— Похоже, чудесное местечко, — заявила Ифе. Потом вдруг замялась. — Только дай мне слово, что не расскажешь никому, как его найти, обещаешь? — Полицейские за ее спиной, распрощавшись с барменом, вышли из паба. Вытащив что-то из кармана, Ифе сунула Найаллу в руку какой-то предмет. Его скрывала накрахмаленная салфетка наподобие той, в которую был завернут нож, найденный им на месте убийства Джима. Увидев, что он уже собирается развернуть сверток, Ифе схватила Найалла за руку.

— Нет, не сейчас. Откроешь, когда я уйду. — Она кивнула на сверток, который по-прежнему сжимала в руке, словно ей не хотелось с ним расставаться. — Знал бы ты, сколько раз я собиралась швырнуть его в реку. Но меня каждый раз останавливало что-то… Знаешь, у меня было такое чувство, что если я это сделаю, то обо мне и моих сестрах тут же забудут, словно нас никогда и не было, понимаешь? Ты — единственный, кому я могу его доверить. Я уверена — ты поймешь. А когда решишь, что узнал все, расскажи о нас, хорошо? Я слышала, ты художник, мультипликатор или карикатурист. Опиши нашу историю. Только постарайся, чтобы получилось красиво, ладно?

— Это называется «графика», — пробормотал растроганный Найалл, почувствовав, как в горе у него встал комок.

— И удачи тебе, Найалл Клири! — пробормотала Ифе. Торопливо поцеловав его в щеку, она повернулась и направилась к двери. Уже ступив на порог, помахала рукой тем, кто стал ее новой семьей, и Найалл невольно вздрогнул: левое запястье Ифе по-прежнему обхватывал стальной «браслет». Наверное, решила оставить на память, промелькнуло у него в голове. Через мгновение коричневый «воксхолл» сорвался с места и исчез за углом.

Даже не разворачивая салфетку, Найалл уже знал, что окажется в свертке, оставленном ему Ифе. Но пальцы его сами собой развернули плотную ткань, и он увидел последнее звено этой истории — то единственное, что мечтал заполучить в качестве награды за свою веру и преданность.

Это была тетрадь в простой черной коленкоровой обложке.

Найалл долго молча стоял, пока перед его мысленным взором, сменяя друг друга, проносились образы, один ярче и выразительнее другого. Наконец остался только один. Медленно и величаво он поднялся откуда-то из самой глубины его души — и ни голос диктора из телевизора, ни гремевшая в пабе музыка не могли ему помешать.

Открыв дневник, Найалл трясущимися руками перевернул первую страницу.

«Дневник Ифе Жанин Уэлш. Найаллу, доблестному рыцарю в сверкающих доспехах — с любовью. Мы никогда тебя не забудем».

Нет, сжав зубы, подумал Найалл… нет, он не станет кланяться в ножки мистеру Райчудури, слуга покорный!

Закрыв книжку, он сунул ее в рюкзак. Пальцы его шевельнулись сами собой — у Найалла чесались руки снова взять карандаш. Поскорее бы добраться до дома, чтобы запечатлеть на бумаге каждую деталь того, что произошло с тремя женщинами, осмелившимися бросить вызов волку в человечьем обличье! И черт с ней, с академией искусств, продолжающей посылать ему грозные предупреждения — лишний раз напомнить, что он по уши в долгах! Он отдаст все, что у него осталось, до последнего пенса, домовладельцу, упросит того не выгонять его из квартиры — чем черт не шутит, вдруг он смилостивится? Потому что Найалл еще не сделал того, что поклялся сделать. Теперь ему предстояло выполнить самую важную часть той задачи, которую он возложил на себя — поведать эту историю миру.

Конечно, у него еще будет время, чтобы проиллюстрировать ее целиком. Но главное — сделать яркую, бросающуюся в глаза, запоминающуюся обложку. Поначалу Найалл подумал о том, чтобы поместить на ней фотографии тех женщин, которых в свое время убил Джим, потом внезапно передумал. Почему-то эта мысль вдруг показалась ему отвратительной. К тому же вряд ли это было бы справедливо по отношению к сестрам Уэлш, добавил он про себя. Потом ему в голову пришла мысль изобразить трех сестер в тот момент, когда они закалывают Джима ножом — пустынный берег, кружащие над головой испуганные чайки и распростертое на песке тело, — но потом он отверг и ее.

И тут перед глазами у него встал еще один образ — настолько яркий, что Найалл мгновенно забыл обо всем.

Образ, который он уже пытался запечатлеть на бумаге в тот самый день, когда в его руки попал дневник Фионы, — и не сумел.

Это был волк — уже почти полностью успевший избавиться от своей хрупкой человеческой оболочки и превратиться в чудовищного зверя. Найаллу хотелось поймать момент, когда хищник делает мощный прыжок, чтобы схватить убегающую от него женщину, которая пытается скрыться в лесу. Потому что именно в этом и есть смысл всей этой истории, не так ли? Чем все закончится? Как поступит волк? Растерзает ее? Или будет любить ее?

Найалл и сам не знал, чем все закончится. Но он весь дрожал от нетерпения. Он чувствовал, что не в состоянии ждать, когда доберется до дома. На столе возле пустого стакана лежала бумажная салфетка. Волк — такой, каким художник видел его сейчас, — отчаянно рвался на бумагу. Пальцы Найалла забарабанили по столу.

Он схватил карандаш и принялся лихорадочно делать набросок.

На бумаге проступили контуры женской фигуры. Женщина чем-то была похожа на Рошин, а одежда на ней оказалась точно такой же, в какой он всегда представлял себе принцессу Эйслин в тот день, когда ее впервые увидел принц Оуэн.

За спиной у нее темной громадой вставала неприступная чаща леса, но бессмысленно было искать в нем спасения, ведь на переднем плане был хорошо виден припавший к земле волк. В первый раз Найалл остался доволен рисунком. Волк явно удался — чудовищных размеров клыки, густой серый мех, горящие голодной злобой глаза.

Через мгновение все решится. Что одержит верх — любовь или смерть?

Вечный вопрос.

Так или иначе, волку придется сделать выбор.

ПОСЛЕСЛОВИЕ И НЕСКОЛЬКО СЛОВ БЛАГОДАРНОСТИ

Как и Найаллу, мне достаточно было только небольшого толчка, чтобы придумать эту историю. Случилось это в тот день, когда на глаза мне попалась небольшая статья в одной ирландской газете. Было это летом 2000 года. Восьмидесятитрехлетнюю старуху и трех ее уже немолодых племянниц обнаружили мертвыми в их доме в графстве Килдейр. Судя по сообщениям местной прессы, в результате проведенного следствия полиция пришла к выводу, что все они умерли от истощения. Что удивительно, женщины добровольно ушли из жизни — иначе говоря, это было коллективное самоубийство.

Я попытался выбросить заметку из головы. Но очень скоро понял, что все мои усилия напрасны. Мои мысли упорно возвращались к этой трагедии. Наконец я сдался — отыскав газету, сел и внимательно перечитал заметку еще раз. После чего принялся размышлять. А что, если это все-таки не было самоубийством, думал я. Что, если все обстояло совсем не так? Предположим, глухая неприязнь между женщинами перешла в открытое столкновение… и у одной из жертв хватило времени и сил только на то, чтобы каким-то образом вынести из дома два дневника, перед тем как наступил неизбежный конец? Возможно, мрачное открытие наподобие этого, рассказанное поочередно каждой из сестер, станет прелюдией к более глубокой финальной драме, главным героем которой станет беспощадный герой-любовник. Именно он благодаря своему поистине убийственному — как в прямом, так и в переносном смысле этого слова — обаянию и будет причиной, почему все три женщины нашли смерть под крышей этого дома. Могло ли такое случиться? Что ж, тебе судить, читатель, ведь ты только что закончил читать последнюю главу этой книги. Надеюсь, она пришлась тебе по душе.

За последние несколько лет, в процессе работы над «Дорогим Джимом», я исходил пешком весь Дублин, побывал в Малахайде, в графствах Оффали и Лэис, забрался даже в продуваемые всеми ветрами холмы Западного Корка — и везде меня встречали с искренним гостеприимством, на которое так щедры местные жители. Именно поэтому я постарался изменить название этих мест — из уважения к некоторым организациям и людям, которые в ином случае не смогли бы остаться неузнанными. Сходство слишком бросалось в глаза, даже в романе — а это не входило в мои планы. Кроме того, разве бы я осмелился после этого снова показаться в Каслтаунбире или Эйрисе — заглянуть в паб, заказать пинту пива? Да ни за что на свете! Те, кто стали прототипами героев моей книги, никогда бы мне этого не простили. Поэтому если кто-то из них сочтет, что в каких-то местах мне не удалось придерживаться благоразумной сдержанности, умоляю простить меня и верить, что я искренне не желал причинять кому-то неудобства. Поэтому еще раз заявляю — любые совпадения с реальными людьми являются случайными.

И хотя вторжение норманнов и покорение ими Ирландии — исторический факт, однако трагическая история короля Стефана и его сыновей-близнецов является плодом моего собственного воображения; то же самое относится и к Замку Волка — несмотря на мрачные краски, которых я не жалел, описывая это место, замка с таким названием никогда не существовало.

Seanchai и сейчас можно встретить в любом, даже самым глухом уголке Ирландии, однако с каждым годом они встречаются все реже, да и неудивительно, ведь эта профессия накладывает свои обязательства, а не всякий талантливый сказитель согласится вести бродячую жизнь. Однако хочу заверить вас, дорогие читатели, что никогда не слышал, чтобы кто-то осмелился хотя бы пальцем тронуть рассказчика. Так что если вам посчастливится встретить кого-то из них, не пожалейте времени — садитесь и слушайте. Не пропустите ни единого слова. Ей-богу, не пожалеете.

Итак, моя книга закончена. Поэтому пришло время поблагодарить всех, кто помогал мне в ее создании — Майру Мориарти, Кирана Финнерти, Эйлин Мориарти, Мириам Мак-Доннел, Луизу Коди, Эльму Кремин, Сью Бут-Форбс и Кэтрин Бролли — за их советы и неизменную поддержку. Любые ошибки в этой книге — исключительно моя собственная вина, они тут ни при чем.

Хочу еще поблагодарить Нила Джордана — в первую очередь за все его старания, чтобы я смог самостоятельно добраться до полуострова Беара.

И наконец, хочу сказать, что чувствую себя в неоплатном долгу перед Говардом Чайкином — за то, что он любезно согласился ссудить Найалла своим собственным талантом и ненасытной страстью к карандашам и бумаге. Жаль, что бедный парень не сразу научился ими пользоваться… Ну не беда. Спасибо тебе, друг!

Кристиан Мёрк, Инчес, Эйрис, графство Корк, сентябрь 2007 года.

В тексте книги использована цитата, принадлежащая бывшему премьер-министру и президенту Имону де Валера из так называемой речи «к миловидным девицам», которую тот произнес в День святого Патрика в 1943 году. Поскольку эта речь считается всеобщим достоянием, я позволил себе привести из нее строчку. То же самое относится и к цитате из Энциклопедии «Британика», издание 1911 года, цитата из которой стала эпиграфом к моему роману.

Примечания

1

Энциклопедия «Британика» («Британика», Encyclopedia Britannica) — наиболее полная и старейшая универсальная энциклопедия на английском языке. — Здесь и далее прим. перев.

2

«Теско» — крупнейшая в Великобритании сеть супермаркетов.

3

Гарда (Garda) — ирландская полиция.

4

Субдуральная гематома — обусловленное травмой объемное скопление крови, располагающееся между твердой и паутинной мозговыми оболочками и вызывающее местную и общую компрессию головного мозга.

5

Имон де Валера — Эдвард Джордж де Валера (1882–1975), один из доминантных политиков Ирландии в 1917–1973 гг., автор ирландской Конституции, один из лидеров Движения за независимость Ирландии. Способствовал принятию республиканской Конституции страны и 29 декабря 1937 г. стал первым премьер-министром (ирл. an Taoiseach, тышах) республики Эйре (затем — республика Ирландия).

6

Джелли Ролл Мортон (Джозеф Ла Мант) — американский музыкант, выступавший в жанре классического «горячего джаза».

7

Сокращенно от «Вьетнам».

8

Пасхальное восстание — восстание, поднятое лидерами Движения за независимость Ирландии на Пасху 1916 г. во время Первой мировой войны. Имело целью провозглашение независимости Ирландии от Британии. Часть лидеров восстания также хотели водворить Иоахима, Принца Пруссии, представителя воюющей с британцами Германской империи, на королевский престол Ирландии, хотя в итоге повстанцами была провозглашена Ирландская республика.

9

«Бисмарк» — линейный корабль германского военного флота, один из самых известных кораблей Второй мировой войны. Во время своего единственного похода в мае 1941 г. потопил в Датском проливе британский флагман, линейный крейсер «Худ» (англ. HMS Hood). Начавшаяся после этого охота британского флота за «Бисмарком» трое суток спустя закончилась его потоплением.

10

Сапог с дерьмом (швед.).

11

Кейли (Ceili) — в давние времена так в Ирландии назывались события, когда в одном из домов собирались друзья и соседи, люди веселились и танцевали, звучала традиционная ирландская музыка и песни. Ныне это трансформировалось в фестивали.

12

«В&В» (bed and breakfast) — категория недорогих отелей, в которых можно переночевать и утром получить завтрак.

13

Эмблема Ирландии.

14

Дэт-метал (также дэз-, дэс-, дэф-; англ. death metal, от death — «смерть») — одно из экстремальных направлений металла. Дэт-метал возник в 80-е гг. XX в. в США (в первую очередь в штатах Флорида и Калифорния), Европе (Великобритания и Швеция) и Канаде.

15

Готы — представители молодежной субкультуры, зародившейся в конце 70-х гг. XX в. на волне постпанка. Готическая субкультура весьма разнообразна и неоднородна, однако для нее в той или иной степени характерны следующие черты: мрачный имидж, интерес к мистицизму и эзотерике, декадансу, любовь к хоррор-литературе и фильмам, любовь к готической музыке (готик-рок, готик-метал, дэт-рок, дарквейв и т. п.).

16

«Гады» — ботинки с высокими берцами, чрезвычайно популярные среди панков, готов и пр.

17

Ирландская республиканская армия.

18

Рассказчик (ирл.).

19

Примерно 170 см.

20

Банши, баньши (англ. banshee от ирл. bean s — женщина из Ши) — фигура ирландского фольклора, женщина, которая, согласно поверьям, является возле дома обреченного на смерть человека и своими характерными стонами и рыданиями оповещает, что час его кончины близок.

21

Перри Мейсон — знаменитый адвокат, центральный персонаж детективных романов писателя Эрла Стенли Гарднера.

22

Пикси — небольшие создания из английской мифологии, считаются разновидностью эльфов или феями.

23

Джеймс Дин — американский актер театра и кино, идол молодежной субкультуры 50–60-х гг. XX в. Посмертно стал лауреатом премии «Золотой глобус» (1956). Дважды номинировался на «Оскар» (1956, 1957), причем оба раза посмертно. Погиб в автокатастрофе в 24 года.

24

Эксгибиционизм (лат. exhibeo — выставлять, показывать) — форма отклоняющегося сексуального поведения, когда сексуальное удовлетворение достигается путем демонстрации половых органов незнакомым лицам, обычно противоположного пола, а также в публичных местах.

25

Бетти Дэвис — великая американская актриса 1930-х — 1980-х гг. Ей удалось взойти на вершину голливудского олимпа благодаря исключительному таланту, который позволил ей сниматься в кино и в 70 лет. Ее самое знаменитое амплуа — злодейки и коварные женщины.

26

Донжон (фр. donjon) — главная башня в европейских феодальных замках. Донжон находится внутри крепостных стен (обычно в самом недоступном и защищенном месте) и обычно не связан с ними — это как бы крепость внутри крепости. Английский вариант написания слова dungeon (заимствование из французского языка) с превращением Тауэра (буквально «Башня») в королевскую тюрьму, стал означать темницы и подземелья.

27

Сорт ирландского пива.

28

Чарльз Миллз Мэнсон — знаменитый американский преступник, лидер коммуны «Семья», отдельные члены которой в 1969 г. совершили ряд жестоких убийств, в том числе известной киноактрисы Шэрон Тейт.

29

Стилетто — персонаж компьютерной игры Anachronox.

30

Бладхаунд — порода собак, отличается невероятным чутьем, самым лучшим среди прочих гончих: собаки способны уверенно работать по следу пятидневной давности. По этой причине используется в полиции большинства европейских стран.

31

Джесси Джеймс — легендарный бандит и грабитель.

32

Кол Портер — американский композитор, один из немногих авторов, писавший наряду с музыкой и тексты к собственным песням.

33

Элвис Пресли (1935–1977) — американский певец и актер. Несмотря на три десятилетия, прошедших со времени его смерти, могила Пресли до сих остается местом паломничества его поклонников.

34

Джон Фитцджеральд Кеннеди (1917–1963) — президент США. Убит в Далласе 22 ноября 1963 года.

35

Регтайм (англ. ragtime) — жанр американской музыки, особенно популярный с 1900 по 1918 г. Регтайм считается одним из предшественников джаза.

36

Brothers in Arms (англ.) — песня с одноименного альбома группы Dire Straits.

Content

Кристиан Мёрк
ДОРОГОЙ ДЖИМ

ПРЕДИСЛОВИЕ ЧТО СКАЗАЛ ДЕСМОНД

ИНТЕРЛЮДИЯ НЕДОСТАВЛЕННОЕ ПИСЬМО

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ДНЕВНИК ФИОНЫ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ СЛЕД ВОЛКА

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ДНЕВНИК РОШИН

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ БЕЗНОГИЙ ПРИНЦ

ЭПИЛОГ НАГРАДА РЫЦАРЮ

ПОСЛЕСЛОВИЕ И НЕСКОЛЬКО СЛОВ БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания