Завидная биография

ЗАВИДНАЯ БИОГРАФИЯ

На последней переменке член комитета комсомола Борис Ярышев остановил Славу в коридоре и сказал:

— Завтра к двенадцати пойдешь в райком. Смотри, не опаздывай, Солдатов. Ясно?

Слава давно ждал этого. И странное дело: вот и знал и ждал, а все же так неожиданно прозвучали эти слова, что сразу заколотилось сердце, а мысли, беспокойные и радостные, понеслись, обгоняя друг друга.

Завтра в райком… Завтра он, Слава Солдатов, станет членом комсомола, приколет на грудь значок, получит комсомольский билет, такой же, какой хранил у сердца Олег Кошевой…

«А вдруг не утвердят?» — мелькнула тревожная мысль, но Слава тут же прогнал ее. «Не может этого быть… примут, утвердят, обязательно…» — решил он и пошел в класс.

Когда урок кончился, Слава оделся, вышел на улицу и, думая о завтрашнем дне, не спеша пошел домой. Хотелось побыть одному, собраться с мыслями. Но сзади раздались торопливые шаги и чей-то насмешливый голос пропел за спиной:

— О чем задумался, дети-на!

Слава обернулся. Позади, в пальто нараспашку, без шапки, шагал Игорь Строганов. На груди у него красовался новенький комсомольский значок.

— Слушай, Игорь, — сказал Слава, когда они поровнялись, — когда тебя принимали, что там спрашивали, в райкоме? И вообще как там?

— Ну как. Обыкновенно. Спросили про демократическую Германию… Еще чего-то спросили, уж и не помню сейчас. Да ты не бойся, Славка. Устав знаешь, газеты читаешь… член совета отряда к тому же…

— А я и не боюсь… Просто так, интересно. Мне завтра итти, понимаешь?

— Завтра? Вот здорово, Славка. Значит, прибыло в нашем полку! А спросят… Ну, что тебя могут спросить? Что читаешь, как учишься? Ну, еще биографию спросят, наверное…

— Чью?

— Твою. Чью же еще, мою, что ли, чудо заморское! — И, вспрыгнув на подножку отходящего автобуса, Игорь махнул портфелем на прощанье.

Слава посмотрел ему вслед и пошел дальше. По улице, в свете фонарей, шли навстречу разные люди — молодые и старые, мужчины и женщины. Одни торопились куда-то, лавируя в потоке пешеходов, другие шли не спеша, рассеянно поглядывая по сторонам. И у каждого была, конечно, своя биография. А вот у него, у Славы, — какая у него биография? Ну, родился, ну, корью болел, да и то не помнит как, потом поступил в первый класс, теперь в седьмом учится… Вот и вся биография.

С такими мыслями Слава свернул в переулок, пересек маленький дворик, поднялся на второй этаж и позвонил четыре раза. За дверью вместо привычных маминых раздались тяжелые мужские шаги.

«Кто же это?» — подумал Слава, но дверь уже распахнулась, и Слава увидел плотного мужчину в гимнастерке без пояса, в высоких сапогах.

— Ой, дядя Егор! — крикнул Слава. — Когда же ты приехал-то?

— Неделю как здесь, а ты и не приметил, — басом ответил мужчина и рассмеялся.

— Да нет, я серьезно, — обиделся Слава.

— А серьезно и опрашивать нечего. Сам знаешь, — я как в Москву, так и к вам. Спросил бы, откуда, надолго ли, а то — когда?

— А откуда, дядя Егор, на сколько, правда?

— А вот теперь подождешь, теперь мой черед спрашивать. Ну, пойдем, покажись, каков ты есть. — И, слегка нагнувшись, дядя Егор грузно и мягко прошел в комнату.

Слава повесил пальто, положил кепку и пошел следом. А когда вошел, ему, как всегда, показалось, что дядя Егор заполнил всю их маленькую комнатку. Словно и потолок опустился, и стены сошлись, и стулья стали меньше, совсем как игрушечные.

Родной мамин брат, дядя Егор был совсем не похож на маму. Мама худенькая, маленькая. Слава и то выше нее. А дядя Егор здоровяк, высоченный, идет по улице — прохожие оборачиваются. Мама молчаливая, лишнего слова не скажет. А дядя Егор как приедет — минуты не помолчит: шутит, хохочет, рассказывает что-нибудь и всегда интересно.

— А ну-ка, — встретил дядя Егор Славу, — покажись, покажись, Ростислав… «Поворотись-ка, сынку…» — так, что ли, у Гоголя-то? — приговаривал он, во все стороны поворачивая Славу сильными, большими руками. — Встань к свету. Вот так. Усы-то не бреешь еще? Жаль, а то бы я бритву тебе подарил. Силенка-то есть, оказывается, мускулы здоровые. В футбол играешь или в баскетбол? Ну что ж, Мария, — обратился он к сестре, сидевшей у накрытого стола, — растет сын-то. Смотри, богатырь какой!

— Иди, богатырь, — улыбнулась мама, — умывайся, да сядем обедать. Тебя только и ждем.

Слава, радостный и немного смущенный, пошел умываться. Ледяная вода охладила его разгоревшееся лицо. Взбудораженные встречей мысли улеглись, и снова выступила на первый план главная мысль о завтрашнем, таком большом дне и о своей, такой маленькой биографии.

«Вот у дяди Егора действительно биография: с четырнадцати лет в Красной гвардии… Ленина видел… Весь Советский Союз исколесил. И всегда он в самых интересных местах», — думал Слава, с полотенцем в руках входя в комнату.

Мама уже разлила суп. Слава сел к столу, взял ложку.

— Ну, а теперь-то, — сказал он, — можно спросить, откуда приехал?

Дядя Егор откинул назад коротко остриженную, чуть поседевшую голову, сморщил вздернутый нос, шевельнул жесткими усиками и, глянув на Славу ясными серыми глазами, оживленными лучиками веселых морщинок, улыбнулся, сверкнув крепкими зубами.

— И опять нельзя, мать заругает, суп остынет, — засмеялся он. — Да к тому же и праздный вопрос. Работал я на Цимле, на Волго-Доне, это ты знаешь. Оттуда, стало быть, и прилетел. Ясно? — и, взяв загорелой рукой ломоть хлеба, дядя Егор с аппетитом принялся за суп.

— Вот так, — продолжал он, — там теперь рассчитались. Поработали крепко, но зато и сдали на «отлично», на «пятерочку», как у вас говорят. Кстати, как у тебя, Ростислав, с этим делом? Двойки-то есть? Троек много?

— Что ты, Егор, он круглый отличник, ни одной четверки, — вмешалась мама.

— Ого, — крякнул дядя Егор и снова, будто в первый раз видит, посмотрел на Славу. — Молодец! А как у тебя с комсомолом? Пора, я думаю?

— А я подал уже… — сказал Слава.

— Ну и что же?

— Завтра иду в райком.

— Вот как! Поздравляю, Ростислав.

— Рано, дядя Егор, поздравлять, еще, может, не примут.

— Почему же не примут? Должны принять, если заслужил. Или, может, грешки какие есть? Тогда выкладывай начистоту.

— Грешков никаких, — сказал Слава, — а вот биография…

— А что у тебя с биографией? Что у него с биографией, Мария?

— Да ничего, — заторопился Слава. — Просто нет никакой биографии. Спросят в райкоме, а мне и рассказывать нечего…

— Вот это номер! — перебил дядя Егор. — Слышишь, Мария, нет никакой биографии! Как же ты, сестра, не позаботилась? Сына вырастила, а биографией не снабдила? Плохо твое дело, Ростислав, — обернулся он к Славе. — А только, может, не так уж плохо? Копнем, поищем — глядишь, и найдем какую-нибудь на первый случай? Ты давай рассказывай, а я, где нужно, дополню. Идет?

— А мне и рассказывать нечего, я же говорю…

— А ты не спеши, начинай с азов, по порядочку.

— Ну, родился в тысяча девятьсот тридцать восьмом году, — сказал Слава.

— Неплохо, — перебил дядя Егор, — только нужно добавить: в Советском Союзе родился. Это тоже немаловажный факт биографии. У Маяковского, помнишь: «Читайте, завидуйте, я — гражданин Советского Союза». Тебе полмира завидует, а ты это дело так, без внимания оставляешь. Не годится! Ну, дальше: родители кто были?

— Отец шофер, мать кондуктор… Ты же знаешь, дядя Егор…

— Я-то знаю, а вот ты, видно, не знаешь, что это значит. Дед твой, мой отец, тоже был рабочий. И вот это рабочее звание до самой Октябрьской революции, как ярмо, на нас висело. Хуже и клички не было: «фабричный». А когда ты родился, самое почетное звание стало — рабочий! А ты рабочий потомственный — опять, значит, важный факт. Ну, а теперь где родители?

— Ты же знаешь. Папа на фронте погиб. А мама вот она, сидит, — улыбнулся Слава, — мама диспетчер движения…

— А ты говоришь — биографии нет! Отец пал смертью героя в бою за Советскую Родину! Мать из простого кондуктора стала командиром движения в столице, — это что же, по-твоему, так, между прочим, к биографии не относится? Ну, дальше давай.

— А дальше — я корью болел…

— Вот это, пожалуй, как раз, и не важно. А впрочем, постой. Нас у отца было девять душ ребятишек, да только мы с Марией и выжили. А все братики да сестрички — лет до трех, дольше и не жили. А теперь разберем твой случай: когда это было? В сорок первом? Ну вот, представь себе: идет война. Враг у ворот столицы, Москву бомбят каждый день. Отец на фронте сражается, мать на работе. А вот этакий гражданин, — дядя Егор протянул ладонь на полметра от пола, — тяжело заболел. Тут бы и конец его биографии. Но нет, оказывается, не конец, помирать ему рановато. Кладут его в больницу, в теплую палату, ухаживают, заботятся, с ложечки поят, во время бомбежек в убежище на руках носят. И при этом, заметь, все бесплатно. Наконец вызывают мать: «Вот, мол, вам, Мария Александровна, ваш сын, живой и здоровый, растите его на пользу Отечеству…» Так что разобраться, и этот факт не без значения. Ну, дальше…

— А дальше я в школу пошел. В сорок пятом году, в сентябре.

— Вот ты, Ростислав, и напутал. А победа над фашистской Германией, — это, что же, тебя не касается? Ты мне не рассказывай: я тогда как раз в Москву приезжал и на этом вот месте, — дядя Егор похлопал себя по плечу, — сам тебя на Красную площадь носил. Или не помнишь?

— Помню, ну как же…

— То-то. Вот, значит, и еще факт: победа советского народа в Великой Отечественной войне. Этого, брат, никак нельзя забывать. Внуки спросят, а ты скажешь: «забыл». Конфуз-то какой. Значит, победа. А потом, стало быть, школа. Почему ты в школу пошел?

— Ну, как почему? — не нашелся Слава. — Время пришло, вот и пошел…

— Точно, время пришло. Только не в сорок пятом, а раньше, когда народ записал в Конституции свое право на знания, на образование, на школу вот эту самую. Значит, и ты не просто в школу пошел, а пошел по нашему советскому закону. Вот тебе еще факт, ну, а дальше?

— А потом меня в пионеры приняли…

— В пионеры приняли… Да разве можно так говорить, Ростислав? — перебил дядя Егор. — Равнодушный ты, что ли, человек? В пионеры приняли… Это ты первую в жизни присягу принял, навек поклялся бороться за дело Ленина — Сталина. Под наше красное знамя встал! А знамя-то наше какое! Мы с этим знаменем Зимний дворец брали в семнадцатом году, мы с ним Днепрострой начинали в двадцать седьмом, мы с ним до Берлина дошли в сорок пятом. А ты: «в пионеры приняли», — передразнил дядя Егор. — Ну, ладно, дальше там что у тебя?

— В совет отряда выбрали меня…

— Вот видишь, значит, доверием товарищей облечен. А доверие — это великое дело. Его заслужить мало, его еще оправдать нужно.

— А мы оправдываем, дядя Егор, у нас отряд неплохой, двоечников нет, стараемся на пятерки учиться…

— Это тоже факт биографии. Да какой еще факт! Самый важный, можно сказать. Вот я знаю, ребята, мальчишки особенно, жалеют другой раз, что поздно родились, завидуют нам, старикам: «Вот, мол, пожили люди — и воевали и строили…» И ты, небось, завидуешь, признайся.

— Конечно, иногда завидую, — согласился Слава, — еще бы!

— И это неплохо: позавидовать есть чему. Я вот про себя скажу: пожил я интересно, с пользой, честно. Чего бы, кажется, еще желать… А все-таки и я тебе, Ростислав, иногда завидую. Время-то какое настает, ты только подумай, какое время! Мы о нем мечтали, дрались за него, голодали, мерзли, в тифу валялись. А вы навстречу ему идете, молодые, здоровые, полные сил.

— А зато, — перебил Слава, — повидал-то ты сколько!

— Это что говорить, повидали мы много. Другому бы на три жизни хватило, что мне довелось повидать, а все бы отдал за твои четырнадцать лет. Вот ты сравни: я с двенадцати лет на заводе подручным работал и в твои годы кое-как, по складам научился читать. А ты нужды не знаешь, изучаешь геометрию, физику, в комсомол готовишься вступать, с материалами съезда знакомишься… Когда мне четырнадцать стукнуло, тогда тоже был съезд партии. Только теперь о нашем съезде весь мир толкует, в гости к нам приезжали друзья со всех сторон… А тогда тайком пришлось собираться. Сыщики с ног сбились, по всему Питеру рыскали — искали большевиков. В то время как стоял вопрос: быть или не быть нашей рабоче-крестьянской власти? И решили на том съезде власть добывать, свободу добывать, землю добывать с оружием в руках, как на войне. И добыли… А теперь как вопрос стоит? Земля наша, свобода наша, власть наша… Что же, значит, и делать больше нечего?

— Почему нечего, дела хватит, это я понимаю.

— То-то, браток, дела впереди непочатый край. Мир отстоять нужно, коммунизм строить нужно… Вот ты говоришь — рассказать нечего, — дядя Егор встал и отдернул занавеску. — Я в прошлый раз приезжал — тут пустырь был. А теперь видишь: вон огоньки под самое небо забрались. И такие огоньки по всей стране горят. А думаешь, кто их туда, под облака, поднимает? Весь народ поднимает, и ты в том числе. Выходит, я со своей биографией и ты со своей в одном ряду шагаем. Только моя-то биография почти вся позади, а твоя почти вся впереди — в том и разница. Понятно?

— Понятно, — согласился Слава.

— Значит, можно поздравить все-таки?

— Выходит, что можно.

— Ну, раз так, поздравляю, Ростислав, от души поздравляю… И завидую!

ХОЗЯЕВА

Совет дружины окончился в девять часов. Ребята шумной стайкой выпорхнули на просторную улицу, поскрипывая валенками, потоптались у крыльца, поговорили на прощанье и разбрелись в разные стороны.

Лена и Никита домой пошли вместе.

Небо, хмурое с утра, прояснело. Похожие на чудесное пламя, вспыхивали и гасли в вышине голубые сполохи. Яркие звезды сияли над селом и, отраженные на тысячи ладов, горели разноцветными огоньками в каждой снежинке.

Было тихо. Только под ногами звонко хрустел твердый, как сахар, снег да чуть слышно пели над головой провода.

Прислушиваясь к собственным шагам, Никита и Лена долго шли молча. Потом негромко, точно боясь нарушить морозную тишину, Никита сказал:

— Знаешь, Лена, я вот так думаю: в центре, на сцене — портрет Ленина. Где он маленький, помнишь? И непременно лампочки кругом. Как ребята скажут «Всегда готовы!», так и включим.

— В центре портрет, — согласилась Лена. — По бокам знамена поставим, а внизу нарисуем костер, как на значке. И всю сцену украсим елками. Елок побольше привезем, весь зал уберем. Надо, чтобы все торжественно было, красиво, чтобы ребятам на всю жизнь этот день запомнился. Только знаешь, Никешка, портрет у нас маленький. Вот такой, — и Лена, расставив руки в красных рукавичках, показала, какой маленький портрет.

— Ничего, — возразил Никита. — Возьмем лист фанеры, портрет укрепим в середине, а вокруг нарисуешь рамку и надпись: «К борьбе за дело Ленина — Сталина будь готов!» А лампочки я прямо к фанере приделаю. Патроны у меня есть, провод, изоляцию — это все завтра достану, у Семена Сергеевича попрошу. Он даст…

— А где будем делать?

— Да можно у меня. Мама в Архангельске, на курсы уехала. Мы с бабушкой вдвоем домовничаем, места хватит! Завтра забирай карандаши, краски и приходи вечерком. Ясно?

— Ладно, приду. Ну, до завтра… — и Лена протянула руку на прощанье.

Ступеньки скрипнули под ее ногами, звякнула щеколда, протяжно пропела дверь… Потом вспыхнул свет в окне. Соперничая с чудесными огнями северной ночи, он золотым снопом упал на дорогу, осветил укатанный за день снег, затейливый след автомобильных шин, схваченный морозцем, и узкие санные колеи, как рельсы, убегавшие в темноту ночи.

Никита посмотрел вдоль дороги, глянул на небо, на запрокинутый ковш Большой Медведицы и прибавил шагу. А дома бабушка встретила его ласковым ворчаньем.

— Ночь-полночь, а он все бродит, все бродит. И что бродит, поди, сам не знает, — приговаривала она, пока Никита, отряхивая веником снег с валенок, топтался в сенях.

— Во-первых, бабушка, до полночи еще целых три часа, — баском возразил Никита. — А во-вторых, нигде я не бродил, я в школе был, на совете дружины.

— Ишь, советчик какой выискался… Без тебя, поди, и посоветовать некому. Ну, мой руки да садись. Я тебе шанежку с яичком спекла. Покушай, да и спать. Вот тебе мой совет, самый правильный.

Бабушка загремела заслонкой. Из печи пахнуло жаром и сладким запахом топленого молока… Никита вымыл руки, сел к столу и, с аппетитом прихлебывая горячее молоко, принялся за шаньгу.

Бабушка села рядом, взяла чулок. Послушные спицы засверкали в ее руках. Она посмотрела на внука, на его румяные с мороза щеки, на глаза, глядевшие куда-то мимо стола, и теплая улыбка осветила ее собранное в морщины лицо.

— И об чем же ты с дружиной своей совет держал? — спросила она, помолчав.

— Ну, мало ли, бабушка… Всякие у нас дела…

— Да, у вас, я знаю, всё дела… Учились — дела. Отучились — опять дела. Нет, чтобы погулять, отдохнуть. А дела-то какие теперь затеяли? Или, может, тайные и спросить нельзя?

— Да нет, какие тут тайные! Мы, бабушка, в Ленинские дни будем ребят в пионеры принимать. Нам с Леной Сорокиной поручили зал оформить. Чтобы все как следует было, торжественно, красиво…

— Ну, Лена-то, — перебила бабушка, — Лена, верно, красоту понимает. А от тебя уж и не знаю, какая красота. Вихры вон отрастил, скоро косы будем заплетать.

Никита глянул в зеркало, небрежно поправил сбившиеся русые волосы.

— Вихры, бабушка, к делу не относятся. А Лена без меня тоже не справится. Елки развесить, нарисовать да написать — это лучше Лены во всей школе никто не сумеет, а я не по этой части, я по электричеству. А мы хотим всю сцену осветить и портрет Ленина чтобы весь в лампочках был.

— А то вам свету мало! — перебила бабушка. — Прошлый год с керосиновой лампой сидели, в самый раз было. А теперь вон какая благодать! — бабушка посмотрела на электрическую лампочку, висевшую над столом, и зажмурилась. — И так глаза слепит, а им все бы еще посветлей.

Посмотрел на лампочку и Никита. Посмотрел, помолчал и сказал, подумав:

— Тут, бабушка, не в свете дело. Свету хватит. А тут, как бы тебе объяснить… Ну, вот хоть наша лампочка… Про нее тридцать лет назад Владимир Ильич Ленин с товарищем Сталиным вместе думали. Ты, небось, и не мечтала, что у нас такой свет будет. А Ленин тогда еще знал, что у нас тут станцию построят и в каждый дом электричество проведут.

— Ну, пускай так, — перебила бабушка. — Да тебе-то откуда знать, про что Ленин со Сталиным думали? Тебя тогда и на свете не было.

— А об этом нам Корней Петрович рассказывал. Об этом, бабушка, и в книгах написано. Ну вот мы на совете и решили: будем принимать ребят в пионеры, расскажем, как Ленин со Сталиным о нынешнем дне мечтали, и покажем, как эта мечта сбылась. Как ребята скажут «Всегда готовы!» — сразу включим, и все лампочки на сцене загорятся.

— А ты, выходит, за главного, за мастера?

— А что же такого, не сумею, что ли?

— Да кто вас знает, по мне, так уж больно все это мудрено. Ну, да ведь мы-то в темноте росли, а вы теперь люди ученые, вам все доступно, — и, протянув руку, бабушка погладила Никиту по голове, как маленького. — Учиться-то будешь сейчас? А то я хотела радио послушать. Обещали нынче про царя Салтана.

— Включай, бабушка. Не помешает.

Никита управился с шаньгой, вытер руки и раскрыл книгу.

Со стены, из черного диска репродуктора полились чудесные звуки. Бушевало море, качалась на волнах тесная бочка, вился коршун над белой лебедью, щелкала золотые орешки озорная белка…

Потом музыка смолкла, послышался неясный шум большого города. Где-то прогудела машина… другая… И в наступившей тишине поплыли удары кремлевских курантов.

Никита захлопнул книжку. Ему представилась далекая Москва — и Красная площадь и рубиновые звезды на башнях Кремля…

С утра было много дел. Никита наколол дров, принес воды из колодца, почистил коровник. Потом торопливо позавтракал, оделся и вышел во двор. Достав из-под крылечка лыжи, он прочно подвязал их к валенкам, надел рукавицы и, оттолкнувшись палками, во весь дух помчался огородами, петляя между плетнями. Он перешел реку по льду, «елочкой» поднялся на крутой берег.

Впереди, золотистые и стройные, бесконечной цепочкой, в затылок друг другу, стояли новенькие столбы электропередачи. Опираясь на них, обросшие пушистым инеем, бежали над полем три провода.

Никита размахнулся и ударил палкой по столбу. Столб загудел звонко, как колокол. Провода, сбросив сверкающие хлопья инея, заблестели на солнце.

Никита полной грудью вдохнул морозный воздух и помчался вперед по хрустящему насту.

Он пересек поле, перешел плотину и поднялся на взгорок, к светлому домику электростанции. Сняв лыжи, взошел на крылечко, позвонил.

Дверь открыл сам заведующий — Семен Сергеевич.

— Ты, Никита? — сказал он. — Здорово, заходи, раздевайся! У меня, брат, тепло, — и, пропустив Никиту вперед, пошел наверх, к щиту управления.

Внизу выводил свою монотонную песенку генератор. Черные стрелки, чуть вздрагивая, покачивались на приборах щита. Справа череп, пробитый красной молнией, строго предупреждал: «Не трогать! Смертельно!» А слева контрольные лампочки весело подмигивали зелеными огоньками, сигнализируя о благополучии.

Все тут было чисто, спокойно, уютно. Только где-то глубоко, под полом, глухо стонала и билась обреченная на вечную неволю река.

— Вот так и живем, — сказал Семен Сергеевич и, усевшись к столу, скрутил толстую папиросу. — Печей не топим и на мороз не жалуемся. Ну, а ты с каким горем пришел?

— Никакого горя, Семен Сергеевич. Про́вода нам метров тридцать да изоляции нужно. Зал оформить к сбору, к Ленинским дням.

— Это можно. Выручу. — Семен Сергеевич окинул взглядом щит и поднялся. — Пошли…

Они спустились вниз, в кладовую. Семен Сергеевич достал с полки охапку старых проводов.

— На́ вот, — сказал он. — Бери сколько нужно. Только сращивай хорошенько. Ну, да тебя-то учить нечего, не первый раз. А за лентой пойдем наверх, там она у меня.

— Ну, как дела, Никеша, достал? — спросила Лена, не успев поздороваться.

— А то не достану! — Никита вытащил из-за печки большой лист фанеры, поставил к столу.

— Свет тебе так удобно падает? — спросил он. — Ну, тогда все. Действуй.

Он достал из-под стола ящик с инструментами и тут же на столе разложил свое хозяйство.

Бабушка, с неизменным чулком в руках, смотрела, как умелые руки ребят быстро управляются с работой.

Часам к восьми все было готово. Никита укрепил патроны, ввинтил лампочки и, протянув через всю комнату провода, включил ток. Лампочки вспыхнули.

— Ничего, — сказала Лена и отступила на шаг полюбоваться своей работой.

— Здорово! — согласился Никита.

— Ой, хорошо! — подтвердила и бабушка. — Молодец ты, Леночка, руки у тебя золотые.

— Знаешь, Никешка, — Лена прищурила глаза. — А вот тут нужно немножко поправить. И хорошо бы еще дать красный свет. Хоть немножко, чуть-чуть.

— А чего же, это можно. Я мигом. В школе красные лампочки есть. — И, набросив полушубок, Никита выскочил за дверь.

Лена и бабушка постояли еще, посмотрели. Потом Лена тронула кое-где углем рамку, отступила на шаг, еще на шаг. Вдруг что-то стрельнуло у нее под ногой. Маленькая голубая молния мертвенным светом на мгновение осветила комнату, и все лампочки разом погасли.

Из всех окон хлынула в избу густая, холодная тьма. Сделалось вдруг тихо-тихо, и слышно стало, как в трубе сердито посвистывает ветер.

— Это что же теперь будет-то, доченька? — вполголоса спросила бабушка.

— Не знаю, бабушка. Это я что-то наделала, — так же тихо ответила Лена.

— А поправить-то можно? Или совсем теперь?

— Можно, я думаю. Только я не сумею, — вздохнув, сказала Лена.

— А Никита сумеет, чай? Или тоже не может? Теперь что же, Семена Сергеевича ждать?

— Не знаю, бабушка.

— Экое горе-то, доченька. И лампу-то я под пол убрала, внука послушала. И свечки-то нету. И спички не найду теперь, куда задевала… Чего делать-то будем, дочка?

— Надо Никешу ждать, — сказала Лена.

— Ждать-то ждать, да в темноте бы хуже чего не наделать. Ну-ка, стой, дочка, может, что сообразим.

Бабушка, шаркая ногами, ощупью прошла по избе, порылась в подпечке, загремела кочергой и, склонившись, усердно принялась раздувать едва тлевший уголек.

Красноватый свет чуть теплился, скудно освещая сморщенное бабушкино лицо. Казалось, вот-вот погаснет последняя неверная искорка. Но бабушка дула и дула, тяжело переводя дыхание.

Вдруг желтый трепетный язычок огня возник в темноте, и бабушка подняла горящую лучину.

— Ну вот, дочка, и свет… Я-то помню: с таким вот светом всю зиму жили, и пряжу пряли, и холсты ткали. Другого свету мы и не знали…

И, прикрывая ладонью горящую лучинку, бабушка подошла к окну.

Дымный, коптящий огонек вздрагивал в ее руке. Тревожно метались по избе быстрые тени, то расступаясь и прячась по углам, то набегая со всех сторон, точно стремясь погасить и этот жалкий огонек.

Лена тоже подошла к окну. Вдвоем посмотрели они в темное стекло и увидели отражение своих лиц, освещенных неровным желтым пламенем. Там, за лицами, за морозным узором, наполовину затянувшим окно, лежало беспредельное снежное поле, сверкающее тысячами холодных огоньков северной ночи, и черной тенью маячил высокий столб, бесполезно стоявший теперь возле дома.

— Держи-ка, дочка, — сказала бабушка и, передав Лене лучину, стала разжигать новую.

Так и застал их Никита. Он ворвался в избу, и следом за ним хлынула волна морозного воздуха. Никита остановился на пороге и вдруг звонко расхохотался.

— Ой, Никеша, — обрадовалась Лена. — Тут стрельнуло что-то, и все погасло. Ну, чего ты хохочешь? Мы с бабушкой испугались, знаешь как!

— Оно и видно: с перепугу всю избу прокоптили. А лучины-то нащипали… на год хватит… Ну, ничего. На-ка, бабушка, — Никита протянул сверток с лампочками, порылся ощупью в своем хозяйстве, сбросил полушубок и вышел на улицу.

В окно было видно, как он ловко вскарабкался на столб, а еще секунду спустя в избе вспыхнул ослепительный свет.

— Ой, как светло! — удивилась Лена. — Кажется, так светло никогда еще не бывало!

— Эка благодать, — согласилась бабушка.

Тут, потирая застывшие пальцы, в избу вошел Никита.

— Жучок сгорел, — объяснил он, — пустяковое дело. Ты, бабушка, лучину-то убери на растопку… Не бойся, не погаснет свет. Это все в наших руках…

Он ввинтил в патроны красные лампочки и снова включил ток. И совсем по-другому заиграла узорная рамка, и мягким розовым светом озарилось лицо юного Ленина на портрете.

— Ну вот, видишь, так еще лучше, — сказала Лена.

Она прищурила глаза, посмотрела на свою работу, и ей показалось, что каких-то последних штрихов нехватает на фанерном щите. Уголек она обронила в темноте. Лена нагнулась было поискать его, но вдруг заметила, что все еще держит в руке погасшую, обуглившуюся лучину.

Она подошла к щиту, уверенно провела недостающие линии и снова отступила.

— Бабушка, гляди-ка, — рассмеялся Никита. — У хорошей хозяйки и сгоревшая лучинка в дело идет.

— Хозяева вы, верно, хорошие, — согласилась бабушка. — Таким хозяевам жить да жить.

В МОРЕ

Весной, когда по всей стране отзвенели последние звонки в школах, когда закрылись до осени двери классов и до нового учебного года улеглись на покой задачники и тетради, на больших пароходах и на маленьких катерах, на объемистых рыбницах и на утлых реюшках, идущих вниз по рукавам и протокам волжской дельты, стали появляться необычные пассажиры.

Где по двое, где по трое, а где и в одиночку, кто с сундучком, кто с узелком, кто в теплой шапке-ушанке, кто в летнем платочке, а кто и так, с непокрытой головой, веселые и любопытные, торопились они попытать рыбацкого счастья, хлебнуть соленого ветра, своими глазами повидать морские просторы…

На пристанях, провожая ребят, колхозники говорили между собой:

— А чего же… Ребятам в охотку, пускай привыкают… А помощь, как ни говори, большая: и в руле постоят, и в машине помогут. Или, допустим, сетку перебрать, силы тут много не нужно, а отцам все полегче будет…

Так говорили взрослые. А ребята, те больше молчали… Широкими, восторженными глазами они провожали птиц, летящих в небе, встречали корабли, идущие с моря, всматривались в мутные волны, нестерпимым блеском горевшие в лучах жаркого солнца, и в камышевые крепи, зеленой стеной стоявшие у порога Каспия.

Трое таких пассажиров — два мальчика и девочка — плыли на рыбнице «Цапля».

«Цапля» зашла в Зеленгу за дровами, и пока она стояла у пристани, ребята успели поговорить с капитаном, сбегали домой за вещами и с таким непринужденным видом расположились на палубе, что казалось, для них уходить вот так в море — самое обычное дело.

А когда, содрогаясь от тяжкого стука машины, «Цапля» развернулась и пошла вниз, раздвигая темную воду протоки, ребята уселись потеснее и заговорили о чем-то.

О чем они говорят, понять было невозможно: машина стучала так громко, что даже привычное ухо не могло разобрать разговор. И только под вечер, когда последние камыши, кивнув на прощание темными макушками, пропали за кормой, когда огромное солнце потонуло в море и погасли высоко в небе последние облачка, механик зачем-то остановил машину. И сразу сделалось тихо-тихо кругом. Так тихо, что слышно стало, как звенит вода, пробегая вдоль бортов, и кричит где-то в небе поздняя птица.

И вдруг звонко, во весь голос, так, что на все море, наверное, было слышно, девочка крикнула:

— Чур моя звездочка!

— А это моя, — секунду спустя сказал мальчик.

— А моя — вон которая! — откликнулся другой…

Тут опять застучала машина. «Цапля» пошла дальше, и капитан, на минутку бросив руль, подошел к ребятам.

— А ну-ка, вы, звездочеты, — крикнул он, — лезьте в кубрик спать!

Наутро ребята уже не дичились, не сидели, как гости… Один мальчик с утра стоял у руля, другой помогал в машине, а девочка в маленьком камбузе, приютившемся на корме, стряпала обед для всей команды.

А два дня спустя, повстречав в море земляков — зеленгинцев, ребята распрощались с «Цаплей» и перебрались на маленькие парусные кораблики-реюшки. Тут каждому нашлось настоящее дело, и с этой минуты появилось в море трое новых рыбаков-колхозников: Саржан Амангельды, Боря Кудрявцев и Люба Ершанова.

И никого это не удивило, потому что уже не первый день по всему широкому Каспию — от Лаганской россыпи до Жилой косы, от острова Чечень до форта Шевченко — вот на таких же утлых реюшках, на пузатых колхозных баркасах, на тяжелых лодках-подчалках и на быстроходных сейнерах носились по волнам пятнадцатилетние рулевые, механики-дизелисты, матросы-ловцы и корабельные повара, старательные, отважные и бесконечно гордые доверенным им делом. И для каждого из них по ночам загоралась в небе своя счастливая звезда, и перед каждым из них лежала своя дорога в море, своя, не похожая на другую, беспокойная и чудесная морская судьба.

За всеми этими судьбами зорче всех следил «первый каспийский рыбак» — председатель рыбакколхозсоюза Иван Николаевич Аристархов.

Ростом Аристархов не вышел и на первый взгляд казался человеком незначительным. Зато характер у него был как раз по должности, а должность такая, что все заботы, все нужды колхозный народ нес прямо к нему, к «первому рыбаку».

Иван Николаевич ходил в кожаной куртке, с орденом Ленина на груди, на бритой голове носил кожаный картуз, а в маленькой загорелой руке постоянно держал штабную сумку с медным запором.

Был он уже в годах, но цепкая память его хранила картины далекого детства, бесправного, серого, задавленного нуждой и темнотой. Иван Николаевич помнил пинки, тумаки и зуботычины, которые пришлись на его долю, помнил голод и стужу, помнил, как мечтал о грамоте и как в шестнадцать лет прочел первую книжку, да и то в каторжной царской тюрьме.

И вот теперь, каждый раз глядя на ребят, Иван Николаевич невольно сравнивал свое детство с их детством, свою судьбу с их судьбой, а когда заходил разговор о юных рыбаках, он охотно вступал в беседу.

— Рыбачки́… они еще нас расшевелят, эти рыбачки́. Другой в пятнадцать лет такое знает, чего ты в сорок не нюхал. Это не простой рыбак, это рыбацкая гвардия растет, — говаривал он значительно и тут же спешил рассказать, что колхозники не нахвалятся подмогой, что в самое трудное время, когда народ занят был в полях на уборке, ни одно судно колхозного флота не простояло в море без экипажа, ни один драгоценный день путины не пропал даром…

Но как ни зорко следил Аристархов за маленькими рыбаками, за всеми уследить не мог и он. В море тысячи дорог, на каждой дороге свои повороты. За всем не уследишь, всего не угадаешь…

Осенью, когда в море вернулся народ с полей, а с моря попутными рейсами потянулись к домам возмужавшие, поздоровевшие на веселой морской работе мальчики и девочки, Иван Николаевич еще раз от души порадовался за ребят и решил, что с этим делом у него до весны покончено. Только иногда, вспоминая маленьких рыбаков, он с удовольствием потирал руки, улыбался и никак не ждал бури, которая разразилась над ним внезапно, как все бури на Каспии.

Однажды утром Аристархова вызвали по телефону в областной комитет партии. Вызов был срочный…

Иван Николаевич набросил картуз, прихватил свою сумку и зашагал по размякшим от жары тротуарам, гадая, зачем он так срочно понадобился.

На всякий случай он мысленным взором окинул широкую волжскую дельту от Лебяжьего до Каралата, от Икряного до Чертомбая, окинул море… Нет, и в море и на реке все ладно. Рыба идет хорошо. Народ работает с песнями, с огоньком. Тревожиться нечего…

С этой мыслью он и вошел в кабинет секретаря. Секретарь поднял глаза от какой-то бумажки, рукой показал на стул.

— Садись, товарищ Аристархов, — сказал он, — ссориться будем с тобой. А почему будем ссориться — знаешь?

— Не знаю… — сказал Аристархов. — Нет, не знаю, — твердо повторил он и вытер большим клетчатым платком разом вспотевшую голову.

— Не знаешь? — спросил секретарь и, посмотрев в глаза Аристархову, протянул ему напечатанный на машинке списочек.

Иван Николаевич внимательно прочитал его, покачал головой, прочитал еще раз.

— Да, — сказал он наконец, — недоглядел, нехорошо получилось.

— Пока еще не получилось, — поправил секретарь. — А может получиться действительно нехорошо. Ты займись-ка, Иван Николаевич, сам этим делом. Что уж тут предпринять — тебе виднее, но чтобы к первому числу с этим делом покончить. Договорились?

— Ясно! — сказал Аристархов.

— Ну, действуй, раз ясно. А списочек этот возьми, пригодится.

— Спасибо, — сказал Аристархов и, вчетверо сложив список, бережно убрал его в свою необъятную сумку. Полчаса спустя у себя в кабинете он тяжело опустился на стул и задумался. Посидев так с минуту, он раскрыл свою сумку. Говорили в шутку, что в этой сумке он хранит под замком все рыбацкое горе.

Иван Николаевич достал злополучный список и бережно расправил его ладонями.

У списка этого была своя история.

В конце августа в обком комсомола пришла телеграмма из Зеленги:

«К учебному году готовы. Вызывает тревогу судьба трех учеников. Саржан Амангельды, Боря Кудрявцев, Люба Ершанова — все седьмого класса Маковской школы — до сих пор не вернулись с моря».

Эта телеграмма попала на стол к инструктору обкома комсомола Зое Курбаевой.

В обкоме Зоя работала недавно, а прежде три года была вожатой в Маковской школе.

И вот теперь, прочитав телеграмму, Зоя задумалась. Вспомнилось ей тихое утро в колхозе… Узкая, метров в полтораста, глубокая протока. Люди — кто в поле, кто в море. Пусто в селе. Двумя рядами стоят над водой рыбацкие домики, крытые светлым оцинкованным железом. С утра от жары все ставни закрыты, и кажется — домики спят, крепко зажмурив глаза. У каждого домика садик. Кое-где цветнички, кое-где ветряки, скворечники…

А внизу, у реки, вдоль берега, раскинув цепкие корни, стоят корявые ветлы с зелеными шапками кудрявой листвы. И на каждой ветле, выше роста, рукой не достанешь, болтается серый мохнатый хомут-воротник. Это сухая тина застряла во время разлива. Глянешь — и не верится: неужели так высоко поднималась вода? А теперь-то вон где!

Внизу, под берегом, двоясь в спокойной протоке, стоят смоленые лодки-бударки. Похрюкивая, бредут куда-то тучные свиньи, а на них важно сидят сытые вороны. Где-то далеко-далеко, на тоне, чуть слышно стучит трактор, выбирая урез тяжелого невода…

И вдруг на берегу, на горе, раздается звон колокольчика, и сразу утренняя тишина взрывается сотней задорных голосов. Мальчики и девочки, казахи и русские, шумной, дружной лавиной катятся с горы, обступают Зою со всех сторон, щебечут наперебой:

— Тетя Зоя!.. Зоенька!.. Зоя Павловна!

Тут, в этой веселой, пестрой стайке, и Саржан — скуластый, черноглазый. Смышленый мальчишка, только уж больно упрям и горяч. Чуть что — в кулаки. А Боря — тот и муху не обидит. Вечно он что-нибудь мастерит, вечно о чем-то мечтает. А весной заберется на верфь и стоит целый день — смотрит, как спускают на воду тяжелые рыбницы. Тут и Люба Ершанова, «капитанская дочка». С черными косичками до пояса, в яркой цветной тюбетеечке. Хохотушка и модница первая в классе, зато и ученица первая. Отец у нее капитаном на сейнере, лучший рыбак по району.

Хорошие ребятишки… Только вот почему они в море, такие малыши?

Зоя снова внимательно прочитала телеграмму и улыбнулась. «Летит время-то… Были малыши, а теперь семиклассники, и уже в море, и судьба их тревожит учителя…»

Может, что случилось с ребятами? Да нет, если бы что случилось, она бы уже знала об этом. Просто задержались на промысле… И вот теперь начнется учебный год, а они опоздают, не успеют вернуться.

«Не годится это, — решила Зоя. — И правильно сделал учитель, что прислал тревожную телеграмму».

Зоя тут же зашла к секретарю обкома, а час спустя над полями и бахчами, над островами и протоками неслась во все концы области телефонограмма:

«Срочно сообщите в обком комсомола фамилии учеников вашей школы, до сих пор не вернувшихся с моря…»

К утру толстая пачка ответных телеграмм лежала на столе. Разобравшись в них, Зоя подсчитала: сорок шесть ребят не вернулось с моря.

Тогда Зоя составила списочек, отдала машинистке, и вот теперь этот списочек, ставший важным документом, лежал на столе товарища Аристархова. Ко всем рыбацким заботам и нуждам прибавилась новая, со стороны взглянуть — небольшая нужда: вывезти полсотни людей с моря.

…Да он их тысячами вывозит каждый год и в море и с моря домой. Были случаи — в стужу, в мороз выручал Аристархов рыбаков, застрявших во льдах. Были случаи — в море на льдинах, в относе находил и спасал людей…

Но то были взрослые люди, каждый при деле, каждый сам себе голова. А тут тоже, конечно, рыбаки, неплохие работники, да ведь умишко-то пока еще детский. Им-то самим и невдомек, пожалуй, как важно вернуться в школу к сроку. А он, Аристархов, обязан понимать и понимает: первого сентября все ребята должны сесть за парты. Это закон. А нарушать советский закон никому не позволит ни народ, ни власть, ни партия…

Иван Николаевич еще раз внимательно прочитал Зоин список, посмотрел на большую карту Каспия, висевшую на стене, и подумал о том, как трудно будет ему справиться с этим делом: на четыреста километров вширь, на двести километров вдаль раскинулся Северный Каспий. И где-то там, на огромном водном просторе, на реюшках, на подчалках, на баркасах застряло полсотни ребят. Разыщи-ка их в море! А разыскать нужно. Во что бы то ни стало всех до одного разыскать и доставить в школы.

Иван Николаевич погладил бритую голову, еще раз поглядел на карту и, решительно обмакнув перо, составил радиограмму. В тот же день в десятках наушников по всему рыбному Каспию комариками запели точки и тире, а из-под карандашей радистов дружно побежали одни и те же слова:

«…Всем начальникам колонн, бригадирам, звеньевым, командирам промысловых судов, директорам пловучих заводов… срочно сообщите…»

К вечеру пришли ответы. Тринадцать ребят отправлено по домам. О четырнадцати точно известно, где они промышляют. За ними уже послали. О девятнадцати нет пока никаких сведений…

В людном Каспийском море трудно, конечно, пропасть человеку. Но затеряться можно, да так, что другой раз не скоро его и найдешь, человека-то. Может, ходит по самому бойкому месту, может, мимо пройдет, да не откликнется. Вот и ищи…

А еще хуже, если в черни забрался рыбак. В чернях тоже море кругом. Посмотришь — простор необъятный, а хуже дремучего леса. Туда ни на сейнере, ни на катере не проберешься — всюду мель да трава. А на реюшке итти — дойти-то дойдешь, да только когда дойдешь? — вот вопрос. Ветер тоже не свой брат: потянет-потянет, да и пристанет. Задует-задует, да и повернет…

Подводя эти невеселые итоги, Иван Николаевич глянул в окно на Волгу.

Снизу, с моря, весело шлепая плицами, с длинным возом груженых барж за кормой шел «Ломоносов» — самый мелкодонный из всех пароходов Каспия.

— Так, — сказал Аристархов. — Добро!..

А час спустя он уже сидел в пароходстве и спорил с начальником. Тот сначала и слушать не хотел:

— Такой пароход в черни гнать в эту пору? У меня и так хватает нарядов, рыба в море лежит, еле справляемся, а тут — эко дело, ребятишек катать.

Но Иван Николаевич не сдался. Спорить он умел крепко, если было о чем спорить.

— Ладно, бери пароход, — согласился, наконец, начальник. — Только с капитаном, чур, сам говори. Приказ я дам, только он старик тоже упрямый: не захочет и не пойдет. Силком посылать по мелям лазить — это и я не могу. А вы с ним друзья, уговоришь — твое счастье… Бери пароход.

— Пиши, — сказал Аристархов, — ты пиши, а я пойду уговаривать, у меня должность такая.

Капитан парохода «Ломоносов» Дмитрий Трофимович Дорофеев родом был из Архангельска, и хотя по Каспийскому морю плавал не первый десяток лет, попрежнему считал себя северянином и при случае любил напоминать об этом.

Смолоду в здешних местах слыл он первым красавцем и силачом. Но с годами располнел, чуть сгорбился, словно устал носить широкие плечи, и от былой красы, как он сам говорил, у него «остались одни усы, да и те сивые».

В то утро, подставив непокрытую голову палящему астраханскому солнцу, в белом кителе нараспашку, в новых калошах на босу ногу сидел он в плетеном кресле на палубе своего парохода и лакомился сухими косточками от урюка. Достав косточку из ведерка, Дмитрий Трофимович клал ее на край железного люка и, придержав двумя пальцами, легонько стукал десятикилограммовой гирей, стоявшей тут же на палубе.

За этим занятием и застал капитана Дорофеева Иван Николаевич Аристархов.

В любую погоду Аристархов носил тяжелые рыбацкие сапоги, но поступь у него была легкая и бесшумная. И откуда он подошел, капитан Дорофеев не заметил, услышал только, как заскрипел трап. И хотя с первого взгляда Дмитрий Трофимович понял, что гость пожаловал неспроста, он виду не подал и, поднявшись навстречу, широкой улыбкой встретил старого друга.

— Первому каспийскому рыбаку почет! — бодрым баском сказал Дмитрий Трофимович. — Пришел, значит, проведать старика. Ну, садись, садись, милости прошу, угощайся. Может, чайку сварганить, а то, может, закусишь с дорожки. А?

— Здоро́во, Трофимыч, не трудись, — ответил гость, вытирая голову большим клетчатым платком. — Какая там закуска в этакую жару. И чаю не хочу… А этим делом, — он выразительно посмотрел на груду косточек, — не балуюсь, зубы не те, спасибо… Я с докукой, Трофимыч, поговорить нужно. Может, в тенек куда зайдем, печет больно…

— Славно печет, — согласился капитан. — Можно, однако, и в тенек. Пойдем в салон, у меня там прохладно, — и он направился к рубке, на ходу соображая про себя, что раз уж Аристархов так прямо, без подходов, заговорил о деле, значит, что-то крепко его допекло.

Он молча открыл дверь, пропустил вперед гостя и следом за ним вошел в прохладную полутьму салона.

Тут, в салоне, все блестело лаком, начищенной медью и широкими зеркалами. Дмитрий Трофимович усадил гостя в кресло, привинченное к палубе, а сам уселся по другую сторону стола, у передней стены, где в богатой раме висел портрет Ломоносова. Потом не спеша набил трубку, пыхнул раза два густым душистым дымом и, откинувшись на спинку дивана, сказал:

— Ну, давай, рыбак, говори свое дело…

Тут Иван Николаевич по порядку, не торопясь, выложил свое дело, вытер голову и, откинувшись на спинку кресла, закончил так:

— Вот, Трофимыч, какой получается переплет…

— Да, — сказал капитан, — действительно «переплет». И чем помочь тебе, просто не вижу. В море, куда бы ни шло, поискал бы, собрал бы твоих ребят. А в чернях, где же там, милый человек, по мелям лазать. Нет, браток, ты уж лучше уволь меня от такого рейса…

— Да ведь, кроме тебя, кого же, Трофимыч, пошлешь? Ты один тот угол и знаешь, — вкрадчиво перебил Аристархов.

— Я-то много чего знаю, — возразил капитан, — я вот знаю, что итти мне туда никак невозможно. Того и гляди, задует с востока, сгонит воду, а тогда и сиди там, жди погоды….

— Да ведь задует, нет ли, это еще вопрос. А задует, так уж это стихия, тут с тебя никто не спросит…

— Спросить-то не спросят, — проворчал капитан, — а слава по морю пойдет: нахвалился Дорофеев: «Выручу!», а сам сидит, как рак на мели, да плицами шлепает… Мне-то, положим, все равно, я здесь человек временный: нынче тут, а завтра сниму шапочку, поклонюсь на четыре стороны да и махну домой, на Белое море… Ну, да ведь мы, архангелогородские, народ упрямый. У нас так: если взялся, тогда уж всё…

— Вот ты и возьмись, Трофимыч.

— Не возьмусь, не проси, — отрубил капитан так решительно, что Аристархов подумал: «Не сладить мне, видно, со стариком».

Глаза его потускнели, но вдруг остановились на портрете Ломоносова и снова вспыхнули веселым огоньком.

— А земляк-то твой, Михайло Васильевич, тоже, пишут, упрямый был человек, а он, по-моему, не так бы рассудил.

— Земляк, земляк, — проворчал Дорофеев, погладив усы. — То земляк, а то я… У меня команда двенадцать человек да машина двести сил… у меня план, браток… Дорогонько выходит катанье-то.

— А ты не рядись, Трофимыч, все равно просчитаешься. Может, там девятнадцать Ломоносовых в школу торопятся, а ты им поперек дороги становишься.

— Это как же так я становлюсь? — рассердился старик. — Это ты встал, во-время не подумал. А я что? Я на службе. Скажет начальство: иди! — дам гудок и пойду…

— И пойдешь?

— И пойду! Что ж такое? Будто мы не хаживали…

— За начальством дело не станет.

— Ну и ступай к начальству. Ты уговаривать мастер, — уговоришь, твое счастье — неси приказ…

— На, — сказал Аристархов и, порывшись в сумке, вынул четвертушку бумаги со штампом и печатью.

— Ишь ты, и тут поспел, — улыбнулся капитан, прочитав бумажку. — А что же ты прямо-то не сказал?

— А то я тебя не знаю. Так бы ты и послушал!

«Ломоносов» стоял под парами, каждую минуту готовый отдать концы. Ждали Аристархова. Он обещал подъехать, попрощаться и дать последние указания.

Дмитрий Трофимович шагал по мостику, теребя усы, нетерпеливо поглядывал то на берег, то на солнце и что-то сердито бурчал себе под нос, должно быть, сам себя поругивал за то, что ввязался в это беспокойное дело. И когда к трапу подошла Зоя в лыжном костюме, с чемоданчиком в руке, капитан сердито окликнул ее:

— Эй, барышня, вам кого?

— Капитана Дорофеева, — ответила Зоя, глянув снизу на сердитого старика.

— Я капитан Дорофеев. Что скажете?

— Разрешите мне к вам подняться, — сказала Зоя и решительно ступила на трап.

— Ну, взойдите, — сказал капитан, а про себя чертыхнулся: «Этого еще нехватало, прислали какую-то куклу в штанах, возись тут с ней…»

— Курбаева, — сказала Зоя, поднявшись на мостик, и протянула руку капитану.

Тот смерил Зою взглядом с ног до головы, но, делать нечего, пожал руку и буркнул в усы:

— Дорофеев, Дмитрий Трофимович, будем знакомы. С чем пожаловали?

— Вот письмо от Ивана Николаевича Аристархова, — сказала Зоя. — Вот мои документы. Я с вами поеду. И я вас прошу, товарищ капитан: если все готово, поедемте поскорее.

— Мы не ездим, мы ходим, барышня, — сказал Дмитрий Трофимович. Он пробежал глазами Зоины документы, разорвал конверт, прочитал письмо Аристархова, сунул его в карман кителя и, ухватившись двумя руками, повис на сигнальной ручке.

Могучим басом заревел гудок «Ломоносова». Белый пар пышным султаном распушился по ветру, и веселая радуга заиграла над палубой в лучах вечернего солнца.

Внизу засуетились матросы, загремел трап. Закряхтели канаты, громыхнула штурвальная цепь, звякнул сигнальный колокол в машине, что-то засопело в глубине парохода. Медленно шевеля плицами, «Ломоносов» отвалил от пристани и широкой дугой пошел на фарватер.

Развертываясь перед глазами, покатилась панорама города. Отступали огромные корпуса рыбокомбината, лесная биржа, бондарный завод… Древний кремль блеснул куполами. Нарядная пассажирская пристань проплыла мимо борта. Повстречался караван живорыбных лодок-прорезей… Обогнали большой моторный баркас, доверху груженный арбузами. Какой-то пароход прошел навстречу. Перерезал дорогу паровой паром, заставленный машинами и лошадьми. Белый парус мелькнул за кормой… Справа и слева поплыли заводы, эллинги, склады. Огромные быки нового, не построенного еще моста широкими воротами встали впереди. Сверкнув крыльями, развернулся над палубой самолет. А потом потянулись зеленые сады, желтые бахчи, богатые села, журавли-колодцы, сизые дымки моторных водокачек. Снизу и сверху по широкому руслу Волги шли, торопились куда-то караваны барж, баркасы, плоты, пароходы. Тот с рыбой, тот с солью, тот с нефтью, и у каждого своя была забота о большом общем деле.

Шел со своей заботой и «Ломоносов». Шел, торопился к морю, то и дело покрикивая зычным басистым гудком. И ребята на берегах, провожая его глазами, не думали и не гадали, с какой заботой спешит в море красавец-пароход.

— Ну вот и пошли, барышня, — сказал капитан. — Теперь закусим, да, может, и отдохнете. В море выйдем к утру, не раньше, а до места завтра к вечеру только дойдем.

Зоя всю жизнь прожила на Волге. Она часто слышала: «Уходят в море», «Приходят с моря», а что это за море, самой повидать не пришлось. И теперь, когда море было так близко, хотелось поскорее увидеть его. До поздней ночи она простояла на мостике, все ждала. Потом не выдержала, ушла все-таки спать, а когда проснулась, сразу побежала на мостик.

Берегов не было видно. Огромный синий купол неба высился над сверкающей водой, и такой необъятный простор лежал кругом, что Зоя замерла от восторга.

А Дмитрий Трофимович к месту и не к месту все повторял:

— Вот выйдем в море…

— А это не море разве? — не выдержала Зоя.

— А это покуда не море, это по-здешнему раскаты, Зоя Павловна. Гляньте-ко, — Дмитрий Трофимович протянул Зое бинокль. — Вон засучил человек штаны и идет, как пан. Это разве море?

Зоя глянула, и верно: напрямик через море шел рыбак по колено в воде и, как послушную скотину, вел в поводу лодку-бударку с копной сетей на корме.

— А мы-то как же идем? — удивилась Зоя.

— А нам тут дорога прорыта. От вехи до вехи, от буя до буя, так и идем по каналу. А там вон, у самого горизонта, там маяк «Искусственный остров». Оттуда можно и морем считать. Ну, да ведь тоже не океан. Мы-то ходим, а другой пароход то и дело брюхом цепляет. Мель. Зато рыбе раздолье. Волга корм ей несет со всей России. Вон муть какая, — самый рыбный корм. И тепло, и не солоно, и в реку на нерест итти — сто проток, сто дорог, любую выбирай. Тут на мелях рыба кормится, а возле рыбы и человек сыт. Вон народу-то сколько: больше, чем на берегу.

Зоя и сама поражалась, как много тут, в море, людей. Повсюду, сколько хватало глаз, белели паруса, чернели дымки, трепетали цветные флажки на буйках. Стуча моторами, торопились куда-то черные, смоленые баркасы, маленькие лодочки качались на мутных волнах, и на каждой лодочке, на каждом баркасе, у каждой сети — везде были люди, и всем тут находилось дело.

— Вон там ставные невода, — показывал капитан. — Большая посуда — это стойка, там люди живут, а вон там — видите, жердочки из воды торчат — это сваи, «гундеры» по-здешнему. На них держится сетка — стена с километр длиной, даже больше. А по краям «дворы» — ловушки. Рыба в стену упрется, свернет и заходит во «двор» — больше некуда ей податься. Вон, глядите, черпают ее из «двора». Раньше таких неводов и не знали на Каспии, а теперь куда ни пойди — везде ставники. А это, где флажки, это порядки плывут. Тоже уловистая снасть, а уж больно простая. Плывет рыба, налетит, зацепит, забьется и, как в паутине, запутается. А рыбаку только и дела: перебирать порядок, отцепить, что попалось, да где порвется сеть, зачинить. Сейчас новые сетки «капрон», прочные — не гниют, а главное — тонкие, путают лучше… Сеткой больше с реюшек ловят, на мелях, а на глуби — там сейнера. Вон там, видите, парами ходят. Уловы огромные. А корабли-то — красавцы…

Зое эти «красавцы» не очень-то понравились: с тупой кормой, с прямым носом, с крутыми бортами, они и на корабли-то совсем не похожи. Вроде серых ящиков с мачтами. А все-таки корабли.

В одном месте, сбившись тесной кучкой, собралось больше дюжины сейнеров. Издали казалось, что кораблики шепчутся о чем-то, такой у них был вид, а подошли, пристали — и оказалось, что тут пловучая мастерская: тому нужно выточить кран, тому сменить шестеренку, тому починить лебедку… Вот они и стоят и ждут…

В мастерской, в корпусе отжившего свой век парохода, стучит мотор, крутятся валы станков, змейками бегут стальные синие стружки. У конторки сидит совсем сухопутный старичок в очках, щелкает на счетах, пишет наряды… Все как на берегу, а поднимешься, глянешь кругом — от края до края мутно-зеленая вода, да чайки, да солнце, да паруса, как яркие факелы, горящие в его лучах.

Тут, в мастерской, Зоя узнала новости: троих ребят разыскали на сейнерах, отправили на пловучий завод, и они там ждут «Ломоносова».

Когда Зоя рассказала об этом капитану, он погладил усы, подмигнул и сказал:

— Ну что ж, Зоя Павловна, промышляем мы с вами неплохо: в первый день — пятнадцать процентов плана!

В море тысячи дорог, и на каждой дороге ждет человека грозная стихия. Но зато очень часто бывает, что в море самые смелые мечты сбываются скоро и просто…

Боря Кудрявцев мечтал стать мотористом, а попал на реюшку.

Шкипером там был хороший знакомый, дядя Вася, их зеленгинский сосед. Он, как сына, принял Борю, устроил, приютил. А Боря, как в плену, жил на маленьком корабле. Не то, чтобы скучно ему показалось, и не то, чтобы тяжело, а просто не лежала душа к парусам да к сетям.

К делу он скоро привык и справлялся неплохо. А вот полюбить простую рыбацкую работу так и не сумел.

В свежий ветер еще куда ни шло — навалившись на румпель, выбрав шкоты, он сидел на корме послушного суденышка и смотрел, как дробится волна, захлестывая на смоленую палубу. Зато в штиль, когда обвисшие паруса без пользы болтались на мачтах, когда за целый день бывало проходили они с дядей Васей две-три мили, вот тут впору было кинуться в море с тоски. В такие дни, перебирая сетки, Боря часами смотрел на далекие катера, торопливо бегущие в море, и, как чудесную музыку, слушал глухую отсечку моторов.

«Попасть бы на катер», — мечтал он и строил тысячи планов избавления из плена.

Не все само устроилось, да так, что лучше и не надо.

Как-то раз с хорошим уловом они подошли к рыбнице и не успели сдать рыбу, как полным ходом подошел туда же сейнер «Байкал».

На «Байкале» тоже были свои, зеленгинские, и матросом там плавала Клава, сестра дяди Васи.

Боря тут же перенес свой сундучок на сейнер, Клава перебралась на реюшку, и все три корабля разошлись: реюшка — к мелям метать порядки, рыбница — к заводу сдавать рыбу, а сейнер — к напарнику, лениво качавшемуся на глуби.

Тут все пришлось Боре по душе.

Сейнер мчался, легко рассекая воду. Впереди, словно пласты земли из-под плуга, распадались в стороны тяжелые темные буруны, сзади догоняла их и не могла догнать кипящая белая кормовая волна.

С полного хода, как послушный конь, осаженный рукой умелого всадника, «Байкал» встал борт о борт с напарником. А минут пять спустя, выбросив за корму длинные арканы, оба кораблика побежали рядом, волоча по дну широкий мешок трала.

Через час корабли сошлись, счалились носами. Потом загремели лебедки, мокрые канаты зазмеились по палубе, повис между бортами трал и огромными сачками, подвешенными на канатах, рыбу стали черпать и выливать на палубу…

И в тот же вечер получилось так, что механик с «Байкала» перешел на другой сейнер. Помощник встал на его место, а Борю поставили за помощника.

С тех пор, сидя в рубке рядом с капитаном, Боря следил за приборами, сам запускал мотор и чувствовал себя хозяином могучей машины.

Пока тянули трал, он с тряпкой в руках обходил машину, до блеска начищал краны, трубки, кожухи и валы, а когда раздавался сигнал, бегом бросался на место, сбавлял обороты, включал лебедку и из рубки следил за работой…

Время летело быстро, так быстро, что Боря даже удивился, когда однажды начальник колонны подошел к «Байкалу» и крикнул в мегафон:

— Кудрявцев, собирай-ка вещи. Через час зайду за тобой.

В тот же день с сундучком в руке Боря оказался на пловучем заводе. Неспокойные мысли теснились в его голове, то унося назад, в море, на сейнер, то на берег, домой, в школу, к друзьям.

К вечеру «Ломоносов» подошел к пловучему заводу — четырехэтажному деревянному кораблю-городу, стоящему на якорях посреди моря.

Магазин, баня, пекарня, столовая, парикмахерская, больница, библиотека, почта, кузница — все было на этом заводе. Со всех сторон — и по бортам и под кормой — стояли десятки катеров, баржи, парусные реюшки. По бесконечным террасам и коридорам спешили куда-то люди, кто с газетой в руках, кто с буханкой хлеба, кто с гармошкой.

Наверху, на корме, танцевали загорелые рыбаки и рыбачки, а внизу, в широком пролете, шла работа. Там выгружали рыбу с промысловых судов, взвешивали ее на больших весах, чистили, мыли, солили, забивали в бочки и грузили в просторные трюмы широких морских барж.

Сначала Зоя растерялась на заводе, но потом разыскала директора, и тот, узнав, зачем она тут, повел ее в красный уголок.

Там у стола, покрытого новым кумачом, два мальчика играли в шахматы, третий следил за игрой. Все трое так увлеклись, что не заметили, как вошла Зоя.

— Здравствуйте, ребята, — сказала она наконец. — Вы откуда?

— Я с «Байкала», — ответил высокий мальчик, тряхнув светлыми, как лен, отросшими за лето волосами.

— А я с «Леща», — сказал другой, черноволосый.

— А я с «Урагана», — откликнулся самый маленький, третий.

— А живете где?

— А нам каюту дали, — сказал высокий мальчик, и Зоя засмеялась.

— Нет, ребята, — сказала она, — я спрашиваю, откуда вы сами, где жили до моря.

— Я из Тузуклея…

— А я из Икряного…

— А я из Зеленги…

Зоя пригляделась.

— Боря, да это ты никак? — удивилась она. — Вырос-то до чего, и не узнаешь…

— И я вас не узнал, Зоя Павловна, — смутился Боря и встал. — Вы, значит, тоже в море?

— Я, ребята… мы за вами приехали. В школу-то хотите?

— Да не очень, — ответил самый маленький, — еще десять дней до школы-то, можно бы промышлять.

— Ты, Васька, скажешь: десять! Неделя всего, — перебил черноволосый.

— А промышляли-то хорошо, понравилось?

— Хорошо, мы полтора плана взяли, — сказал Боря.

— А мы план с четвертью.

— А мы плохо: едва-едва план натянули, — сказал Васька. — У нас шестеренка водяного насоса три раза летела.

— А не знаете, — перебила Зоя, — еще тут, поблизости, нет на судах ребят?

— Было много, а сейчас все уехали, одни мы остались, да в чернях, говорят, есть еще. Наша Люба там, и Саржан где-то там. А так больше не слышно.

— Ну ладно, собирайтесь, ребята, и ступайте на пароход «Ломоносов». Он у правого борта стоит. Только поскорее, слышишь, Боря!

— Сейчас… Момент…

Мальчики вскочили, но у двери черноволосый обернулся, с сожалением посмотрел на доску и спросил:

— A y вас там, тетя, шахматы есть?

— Есть, — улыбнулась Зоя, — и домино, и шахматы, и приемник.

— Ну, тогда давай, Борька, запоминай, ход-то чей, твой? Там доиграем!

И, склонившись над доской, ребята быстро заговорили вполголоса:

— Значит, тут белый король, ладья, две пешки, тут слон, тут пешка… Запомнишь, Лешка? Мы сейчас, Зоя Павловна.

Дмитрий Трофимович рассудил так: где рыба, там и народ, а где народ, там молва. Значит, сразу все адреса узнаем.

А рыба, по данным разведки, пошла к Мартышечьей косе, к устью Урала…

— Пойдем и мы на Мартышку, пошукаем, — сказал Дмитрий Трофимович и велел отдавать концы.

«Ломоносов» гудком попрощался с заводом, отвалил от высокого смоленого борта и полным ходом пошел на восток, оставляя позади широкий след, ясно очерченный двумя полосками пены.

За кормой, предвещая ветреный день, садилось в море большое красное солнце. Потом сразу, без сумерек, нахлынула темнота, звезды зажглись в вышине, а кругом со всех сторон замелькали далекие и близкие огоньки.

— Вон оно, наше море, какое, как большая деревня, — сказал капитан. — Ну, посмотрим, однако, что завтрашний день нам скажет. Утро вечера мудренее.

Утром Зоя пришла к капитану.

— Ребят бы взять на мостик. Можно, Дмитрий Трофимович? — спросила она, но капитан отказал наотрез.

— Троих бы взял, Зоя Павловна, слова бы не сказал, а ну как выполним наш с вами план? Тогда как: всех девятнадцать пускать? Самому встать негде будет. А не пустишь — обиды пойдут, а то, глядишь, и слезы… Рыбаки-то они заправские, а все-таки дети.

Но ребята и не просились на мостик. Они сидели в салоне, играли в домино и только изредка выходили на палубу. Выйдут, посмотрят и опять забьются либо в салон, либо в машину. Там, в машине, они оглядывали блестящие шатуны, черные цилиндры, медные приборы, что-то показывали руками, что-то объясняли друг другу.

Зоя удивлялась: такая красота кругом, а им нипочем. А капитан на Зою дивился:

— Ну, я по должности здесь, а вы-то, Зоя Павловна? Пошли бы в каюту, отдохнули. Вас-то кто держит на мостике?

— Да ведь красота-то какая! — возражала Зоя.

— А какая тут красота? Вода и вода. Да и той маловато. Вон, глядите, муть какая. Еще и парусов не видно, а мы скоро брюхом начнем цеплять… С утра самым малым идем, а вы говорите — красота. Никакой тут красоты нет, одни банки да шалыги — мели, проще сказать.

— А вы вон туда посмотрите, разве не красиво? — сказала Зоя, указав на горизонт.

Там сверкающая белая полоса разделяла небо и море.

— Это ничего, это красиво, пожалуй. У нас так-то на севере льды в море стоят, а здесь паруса. Вон их сколько. Как раз то, что нам нужно.

И, обернувшись к рулевому, он показал рукой:

— Вот так и держи, Вася, прямо на них, на середину.

Скоро из сплошной белой стены стали выделяться зубчики парусов, и в бинокль можно было уже разглядеть отдельные кораблики-реюшки.

Тут их были не единицы, не десятки, а сотни. Сотни маленьких корабликов, и все они держались вместе, вместе плыли, вместе поворачивали — как стайки птиц в полете.

В бинокль казалось, что до них рукой подать, но «Ломоносов» еле шел, самым малым ходом. Матрос на носу все время бросал наметку и с каждым разом выкрикивал меньшую глубину.

Дмитрий Трофимович, крепко вцепившись в поручни, склонился над палубой. Весь он, казалось, превратился в зрение и в слух, но вдруг выпрямился, махнул рукой и резко повернул ручку телеграфа.

В глубине парохода звякнул сигнальный колокольчик, такой же колокольчик откликнулся на мостике, красная стрелка телеграфа уперлась в слово «стоп». Машина вздохнула: «У-уф!» — и замолчала. Тихо шевеля плицами, «Ломоносов» остановился.

— Стоп, приехали, — сказал Дорофеев, глянув за борт. — Что дальше будем делать, Зоя Павловна?

— А что можно сделать?

— Вперед итти нельзя. Пешком тут не пройдешь, на шлюпке за ними не угонишься… И назад итти опять нельзя — вроде стыдно. Ну что ж, постоим, подымим, может, сами подойдут. Рыбаки — народ догадливый.

И верно, скоро стало видно в бинокль, как от стайки отделилось два белых пятнышка. Сперва они шли вместе, рядом, потом одно стало быстро вырываться вперед.

Часа через два простым глазом можно уже было разобрать и паруса, и реюшку, и людей на ней, а еще через час, с шумом подминая мутную воду, распустив паруса бабочкой, реюшка подошла под корму «Ломоносова» и лихо развернулась метрах в десяти. Паруса затрепетали на мачтах, рухнули на палубу, и, слегка покачиваясь на легкой зыби, реюшка на шестах подошла к борту.

Минуту спустя командир — загорелый, высокий рыбак в холщовых штанах, подпоясанных обрывком сети, в полосатой матросской тельняшке, босой, с непокрытой головой — уже стоял на мостике и беседовал с капитаном.

— К вам, товарищ Дорофеев, просьба от всего народа, — говорил он, немного волнуясь. — Вы все равно зашли, так, может, возьмете у нас пассажиров. Хоть до города, хоть до завода, куда-нибудь, чтобы выбраться только из черней.

— Да где они, пассажиры-то ваши?

— Следом идут. Я-то вперед побежал, налегке, опасались, как бы не ушли вы.

— А что за народ?

— Народ подходящий, товарищ капитан, хороший народ. Мы бы их нипочем не пустили, да тут такое дело — в школу им пора. Ученики это, ребятишки. Помогали нам летом, а сейчас время им вышло.

— Вон как! — засмеялся Дмитрий Трофимович. — Гляди-ка, Зоя Павловна: мы за ними гонялись, а они к нам спешат… Так сколько, говоришь, пассажиров-то? — обратился он к рыбаку.

— Пятнадцать душ.

— А мне шестнадцать нужно. Шестнадцатого нет у вас?

— Шестнадцатого нема, — засмеялся рыбак, — что есть, все отдаем, без остатка. Вон они, часу не пройдет, здесь будут. Ветерок-то свежеет.

— То-то и беда, что свежеет, — сказал капитан, глядя на горизонт. — Я бы и день простоял, кабы не свежел, а так боюсь: дорого мне этот час обойдется. Ну, да ладно, постоим, подождем, за тем пришли. Я уж с мостика не пойду, а вы, Зоя Павловна, пошли бы угостили гонца, за такую весть угостить стоит.

Ветерок и вправду свежел. Уже не ветерок, а настоящий ветер гнал мутные волны. Уже посвистывало в снастях, и кое-где по волнам катились белые гребешки. Отставшая реюшка быстро приближалась к пароходу и скоро, так же как и первая, обронив паруса, подчалила к борту.

На борту уже ждали. Ловкие матросские руки хватали один за другим сундучки, мешки, узелочки, поданные снизу, а потом цепкие, как котята, чуть не все разом вскарабкались на борт шесть загорелых девочек и девять мальчиков.

Вскарабкались, сбились в тесную кучку, словно боясь потерять друг друга, и встали на борту, переговариваясь вполголоса и озираясь на незнакомых людей.

Зоя вышла на палубу и не успела шагу ступить, как высокая девочка в латаных лыжных штанах, в ватной курточке нараспашку, в теплом платке на голове, раскинув руки, взвизгнула на весь пароход и с разгону кинулась Зое на шею.

— Ой, — бормотала она, задыхаясь и целуя Зою в щеки, — хорошо-то как, здорово-то как…

Зоя не узнала, а скорее догадалась, что это Люба Ершанова. Но не успела Зоя словом перекинуться с Любой, как та опять завизжала:

— Ой, Борька! Ребята, смотрите, Борька Кудрявцев! Наш, зеленгинский!

— Ну, вот что, ребята, — сказала Зоя, осмотрев лихую ватагу: — первым делом — в баню. Переодеться у всех найдется во что? А как помоетесь, собирайтесь в салон, вон туда. Вот вам мыло, вот мочалки, вот полотенца…

Тут за плечо тронул Зою тот рыбак, что первый подошел к пароходу.

— Прощайте, девчата, и вы, хлопцы, прощайте, — сказал он. — Дома кланяйтесь, да нас не забывайте. А вам спасибо за угощение, за ребят спасибо. Ну, да мне и пора. Счастливо добраться… — И, ловко перескочив через борт, он спрыгнул на палубу реюшки.

После бани, умытые, причесанные, в чистой одежде, ребята собрались в салоне. Тут они и вели себя потише и держались спокойнее. Зоя села в уголке, между Борей и Любой, и слушала их рассказы.

— А меня совсем брать не хотели, — захлебываясь, торопилась Люба, — папа не взял, и дядя Паня не взял, а я забралась на рыбницу с Саржаном и с Борькой, а маме письмо написала. Так и уехала. И вот привезли нас под Гурьев. Я дня три привыкала, а потом за повара стала работать. На все звено варила. Ну и сетку когда переберешь или починишь. Это я скоро привыкла. А вчера у нас происшествие было. Стали распор выбирать, а в мотне что-то бьется. Думали белужина, а там тюлень оказался, здоровенный, чуть меня не укусил…

— А где ты жила-то, Люба? — перебила Зоя.

— Тут и жила, на реюшке. Вы не думайте, у нас там просторно, чистенько, даже занавесочки есть. У нас в звене одни женщины, и шкипер женщина, да вы ее знаете, — Груша Истомина, помните, в волейбол хорошо играла. Да какой еще шкипер-то!

— А чего же вы ели?

— Как чего ели? — удивилась Люба и даже глазами заморгала. — Рыбу ели, хлеб ели, кашу, помидоры, арбузы. Мы раз на завод ходили, так мороженое и то ели. И кино смотрели. Это мы две недели, как в чернях, а то все в море были, там что хочешь есть. И нам кефаль попалась, а я одну засушила, с собой везу, в школу, для музея. Хотите покажу? Интересно все-таки, черноморская рыба, а как у нас прижилась.

— Ладно, Люба, посмотрим твою кефаль, а пока скажите, ребята, куда вы Саржана девали?

— А Саржан в другой колонне. Где теперь, и не знаю. Да не бойтесь, Зоя Павловна, не пропадет.

Но Зоя на этот счет имела особое мнение. Теперь, когда все остальные ребята были на борту, больше всех ее беспокоил Саржан.

Оставив ребят, она написала длинную радиограмму.

И опять полетели над морем добрые вести и новые тревоги, запросы и ответы и новые запросы. Имя Саржана Амангельды столько раз в этот день повторялось по радио, что будь Саржан другим человеком, он возомнил бы себя героем.

Но Саржан не слушал радио и не мог слушать, а если бы и слушал — все равно не стал бы гордиться таким пустяком. Саржану Амангельды и без того было чем гордиться.

В тот самый день, когда ребята перебрались на борт «Ломоносова», Саржан был в самой северной части Каспийского моря. Он плыл по черням залива Богатый Култук, стоя на носу передовой реюшки, и держал в руках щуп — тонкий шест, глубоко опущенный в воду. Позади широким фронтом, кренясь под напором оранжевых, дубленых парусов, шли остальные суда колонны, и бывалые рыбаки, насквозь провяленные каспийским солнцем, ждали сигнала, который должен подать этот мальчик, первый год промышлявший в море.

Саржан, казалось, рожден был для Каспия. С первых дней, попав на реюшку, он быстрыми черными глазами ощупал каждую снасточку, каждый гвоздик, каждое колечко. Что не понял сам, спросил, не стесняясь, а неделю спустя уже не спрашивал, а советовать стал звеньевому.

Звеньевой осадил не в меру шустрого паренька. Саржан не сдержался, нагрубил звеньевому. Звеньевой прикрикнул. Саржан потемнел, промолчал, а вечером, когда подошли к заводу сдавать улов, забрал сундучок и ушел в другую колонну.

Тут, в новой колонне, он прижился сразу и стал работать наравне со взрослыми рыбаками, ни в чем никому не желая уступать. Он ставил и убирал паруса, сам стоял на руле, сам выметывал за борт порядки, а вечерами, когда затихал ветер, сидя на скрещенных ногах, при свете «летучей мыши» Саржан чинил сети, и челнок, как заводной, мелькал в его цепких руках.

Но вовсю развернулась его рыбацкая удаль только под конец, когда рыбнадзор разрешил распорный лов в чернях.

Стоя рядом с бригадиром на носу реюшки, Саржан учился нащупывать рыбу, идущую в глубине, под днищем кораблика, и скоро таких успехов добился в этом хитром искусстве, что бригадир, поверив в его талант, торжественно передал ему щуп.

Передал — и не ошибся. Каким-то особым рыбацким чутьем Саржан сразу определял и размер и направление косяка, и не было случая, чтобы он промахнулся.

Вот и в тот раз Саржан стоял с длинным щупом в руках и ждал, когда, задев о скользкие бока лещей, плотной стеной идущих в воде, тонкий шест задрожит особенной дрожью.

Вот он поднял щуп, опустил поглубже, наклонил вправо, влево.

— Есть рыбка! — сказал он негромко и, подняв щуп над головой, показал куда-то влево.

— Давай! — крикнул он пронзительно.

Реюшки повернулись все вдруг, шмякнула о воду мотня, побежали длинные крылья невода, широкой петлей окружая косяк. Реюшки разошлись и снова стали сходиться, торопясь закрыть рыбе последний путь к спасению. Но то ли звеньевые замешкались на крыльях, то ли трава помешала маневру, — только всем показалось, что рыбаки не успеют сомкнуть кольцо.

— Уйдет! — с досадой сказал бригадир, из-под руки следя за работой.

— Не уйдет, — гикнул Саржан и, бросив щуп, как был, кинулся в море и, по горло в воде, захлопал руками, закричал, запрыгал, загоняя рыбу.

С других реюшек тоже спрыгнули рыбаки. Крик, шум, плеск поднялись в море. А когда, наконец, сомкнулись крылья невода и рыба, запертая в кольцо, зашумела, забилась, сверкая на солнце серебряными боками, Саржан взобрался на палубу, не снимая, на себе отжал штаны, утерся мокрой ладонью и с гордостью сказал бригадиру:

— А ты говоришь, уйдет. У нас не уйдет, дядя Володя! — И, посмотрев из-под руки на море, добавил: — Поторапливать нужно народ, ветер свежеет.

Ветер свежел. Дмитрий Трофимович с тревогой смотрел, как бегут белячки по воде, и едва реюшки отвалили от борта, дал приказ поднимать якоря.

Развернув «Ломоносова», осторожно ощупывая каждый шаг, одному ему известными дорогами он пошел на юг, к глубокой воде, то и дело оглядываясь назад и замечая, как быстро крепчает ветер.

Уже не отдельные белячки бежали по воде, — все море побелело кругом, и желтые клочья пены, густые, как крем, срывались с гребней и неслись над водой, обгоняя пароход.

Крепко держась за поручни, Зоя поднялась на мостик и оглянулась по сторонам: кругом — до самого горизонта — кипели волны, и ветер летал над ними, сердито подвывая на лету.

— Зайдите-ка в рубку! — крикнул капитан, приоткрыл дверь и, пропустив Зою вперед, вошел за ней следом. — Плохо, Зоя Павловна, — сказал он, закрыв дверь. — Сгон. Вода уходит. Если сядем, просидим, может, день, может, всю неделю — не знаю…

— И ничего нельзя сделать? — спросила Зоя.

— Что ж тут сделаешь? Меляки не пускают. Я и так воду сбросил. Облегчился немножко. Проскочу — значит пан, застряну — пропал.

— Дмитрий Трофимович, а как же они там, на реюшках, в такую погоду? — спросила Зоя.

— А им что, им мели не страшны, — ответил капитан, — встанут на якоря да спать залягут. Это нам работа, а для них отдых, Зоя Павловна!

Зоя еще раз посмотрела кругом и спустилась в салон. Там ребята сидели, как прежде, веселые, возбужденные, не подозревая о том, что творилось в море.

— Тетя Зоя, а мы скоро приедем? — спросила какая-то девочка.

— Скоро, девочка, — сказала Зоя, — теперь скоро приедем. Развезем вас всех по домам… А сейчас, ребята, давайте стелиться: девочки здесь, в салоне, а мальчики — по каютам.

Она устраивала ребят, старалась казаться веселой, спокойной, а у самой все время щемило сердце: неужели не проскочит «Ломоносов»? А когда, наконец, поднялась на мостик, впереди, в темноте, далекие, как звезды, мерцали огни. «Ломоносов» подходил к рыбзаводу.

— Неужели прошли? — опросила Зоя.

— Прошли, — ответил старик. — Прошли, Зоя Павловна!

Шторм бушевал попрежнему, но под стеной пловучего города было тихо. Дмитрий Трофимович поставил пароход на причал и пошел на квартиру к директору.

— Водички бы мне маленько, — сказал он, поздоровавшись, — поиздержался в пути, боюсь, не дойду до дому.

— Да ты вчера с полным грузом шел! — удивился директор.

— Так то вчера было, — усмехнулся капитан и, ткнув пальцем в карту, висящую над столом, добавил: — я свою вот тут, у Мартышки, за борт сбросил…

— Так, — сказал директор, — понимаю. Хитер ты однако. Ну что ж, бери сколько нужно, потом рассчитаемся. А кстати, рыбак твой нашелся, которого ищут. К нам нынче парусная рыбница пришла с Богатого Култука, так он там, говорят, на весь флот прославился. Его по всему Каспию с фонарями шукают, а он спит, небось, и в ус не дует.

Саржан действительно спал. Подложив под голову сетки вместо подушки, он лежал на толстой кошме в тесной, как ящик, каюте на корме реюшки. Шторм бушевал над заливом, реюшка дергалась на якоре, но Саржан опал так крепко, что не слышал ветра, не замечал качки, а когда проснулся, ветер уже улегся и вместо шторма царил над морем полный штиль.

Штиль рыбаку хуже бури. Саржан лениво оглядел горизонт, достал из люка охапку сетей и, внимательно просматривая их, стал чинить изъяны.

Ругая погоду, он вспоминал вчерашний богатый улов и, посматривая изредка на небо, гадал, когда потянет ветер.

На других судах рыбаки еще спали, дядя Володя тоже спал, и, должно быть, оттого, что не с кем было поговорить, Саржан начал мечтать. Он мечтал, как приедет домой, как пройдет по селу, как встретит ребят… Вдруг он вскочил, растолкал бригадира и, когда тот поднялся, зевая спросонок, крикнул взволнованным голосом:

— Дядя Володя, какое сегодня число?

— Число? — переспросил бригадир и, еще раз зевнув, переспросил снова: — Число? — Он посчитал на пальцах, подумал, еще раз посчитал и сказал уверенно: — Двадцать восьмое нынче…

И тогда Саржан, который не боялся ни труда, ни зноя, ни бури, Саржан, который за всю путину ни разу не пожаловался, не вздохнул, вдруг сел на палубу, ухватился ладонями за голову и, качаясь, стал причитать:

— Ай-ай-ай, как же так, ай-ай-ай!

Дядя Володя встревожился не на шутку: уж не заболел ли? А Саржан все качался и повторял:

— Как же так, ай-ай-ай!

И вдруг высоко в небе мелькнул серебряным крылом самолет. Гулкий звон мотора прокатился над мертвой водой, и Саржан замолчал, подумав о том, что вот если бы случилось чудо, если бы этот самолет сел здесь…

А самолет, развернувшись над заливом, нацелился в середину колонны и, сбросив газ, пошел на посадку. Дальше Саржан не посмел мечтать…

Да и не успел он помечтать дальше, потому что все остальное произошло очень быстро.

Самолет хлопнулся на воду, пробежал метров сто и, включив мотор, подбежал к крайней реюшке. Тут мотор опять замолчал. А летчик, — Саржан это ясно слышал своими ушами, — громко, на все море, спросил:

— Кто у вас тут Амангельды Саржан?

— Я, я, я! — закричал Саржан и замахал руками так, словно рыбу загоняет в распор.

Четверть часа спустя Саржан уже мчался быстрее самого быстрого катера, и внизу, под ним, мелькали заливы и мели, соленые озера и песчаные острова.

Далеко-далеко отодвинулся горизонт. Море стало огромным, и на всем огромном море чернели суда, суденышки, заводы, корабли. Стая белых птиц — должно быть, гусей — пролетела куда-то между самолетом и землей, промелькнула река…

А потом самолет приземлился. Саржан вышел, вынес свой сундучок и растерялся: куда итти, что делать?

Но чудеса продолжались. Какой-то парень, молодой, совсем незнакомый, окликнул его, подхватил сундучок, усадил в легковую машину и повез сначала по красивой дороге, а потом по шумному городу.

А еще через полчаса Саржан уже беседовал с Аристарховым, и Аристархов отчитывал его, как строгий учитель.

— Во-первых, нужно адрес свой домой сообщать, это раз, во-вторых, самому нужно думать, что в школу пора, это два…

— Я думал, — сказал Саржан, — я крепко думал, только поздно.

— И я про то, что поздно. Пораньше бы спохватился, давно бы дома был и гонки этой из-за тебя не пришлось бы устраивать. Вот, — Иван Николаевич поднял толстую пачку телеграмм, — это все про тебя писано… Ну, ладно. Иди на склад — вон туда, получишь костюм, оденешься да ступай погуляй по городу. Да смотри, опять не потеряйся. Не заблудишься?

— Не заблужусь.

— А к двум часам чтобы быть здесь. Ясно?

— Ясно… — сказал Саржан и пошел на склад за костюмом.

В тот же день на рассвете, весело шлепая плицами, «Ломоносов» вошел в устье Волги. Он зашел ненадолго в Мумру, завернул в Оранжерейное, постоял в Икряном. И на каждой остановке сходили с трапа — где один, где двое, где трое — пассажиры.

Они долго жали друг другу руки, прощались с Зоей, с уважением смотрели на усатого капитана, стоявшего на мостике, а когда «Ломоносов» отходил от берега и пропадал вдали, сломя голову бежали домой, к друзьям поделиться впечатлениями лета…

А в Астрахани «Ломоносова» встретил Аристархов. Он взошел на мостик не один. Рядом с ним шел Саржан Амангельды в новом костюме, в новых ботинках, с новым галстуком на груди… Он держался солидно, как взрослый, но, увидев Зою, вдруг бросился к ней.

— Тетя Зоя, — крикнул он, — здравствуйте, тетя Зоя! А меня на самолете привезли…

— Вот познакомься, Трофимыч, — перебил его Аристархов, — Саржан Амангельды, знатный рыбак. Тот самый, который нам столько крови попортил. Ну, вы тут с Зоей Павловной беседуйте, а мне, Трофимыч, на пару слов тебя нужно, может в тенек пройдем, печет больно.

Они прошли в салон, сели у стола. Посмотрели в глаза друг другу.

— А ведь ты и верно упрямый человек, — сказал Аристархов.

— Да и ты ничего, — ответил Дорофеев.

Вот и все, о чем они говорили в тот раз.

А еще через полчаса Аристархов позвонил в обком.

— У меня все в порядке, — сказал он. — Теперь все на месте.

— Добро, — раздалось в ответ.

РАССКАЗ УЧИТЕЛЯ

Лето я провел на каспийских промыслах и теперь на попутном катере возвращался с моря. Жестокий шторм, бушевавший четверо суток, стих, и с ночи стоял полный штиль.

Пробираясь протоками волжской дельты, мы все утро любовались сочной зеленью берегов, а в полдень, распрощавшись с попутчиками, я сошел с катера и по раскаленной солнцем земле зашагал к пристани.

Тут, в знойном мареве, стоявшем над рекой, показалась корма уходящего парохода. Я прибавил шагу, но сразу понял, что спешить уже некуда, сбросил с плеча тяжелый вещевой мешок и устроился в тени могучего осокоря, чтобы обдумать свое положение.

Следующий пароход — так значилось в расписании — придет через сорок восемь часов. Невеселое дело — скучать двое суток. Но «нет худа без добра»: мне давно хотелось выкроить денек-другой, чтобы побродить по лабиринту узких проток волжской дельты.

Буханка хлеба, соль, спички, табак, пара лесок с крючками, полог от комаров — все это было в моем мешке, и, не раздумывая больше, я пошел добывать лодку.

А час спустя на маленьком остроносом куласе я уже плыл по узкой протоке, все глубже и глубже забираясь в глушь прикаспийских джунглей.

Узловатые, кривые ветлы с пышными кронами молча стояли по сторонам. В две шеренги, как на параде, выстроились вдоль берегов высокие густые камыши. Беззвучно парили коршуны в синей вышине, беззвучно вышагивали по отмелям серые цапли… Удивительная, неправдоподобная тишина царила вокруг. И только весла поскрипывали и всплескивали, погружаясь в неглубокую теплую воду, заросшую широкими красноватыми листьями водяного ореха. Листья нехотя расступались, пропуская кулас, но тут же сходились вновь и плотно затягивали водную дорожку за кормой.

Так, лениво шевеля веслами, я плыл, медленно продвигаясь вперед. Вдруг вечерний бриз прошумел в камышах и напомнил мне, что пора подумать о ночевке.

Я приналег на весла. Вода забурлила вдоль бортов. Один за другим оставались за кормой заливы, мыски… Наконец я облюбовал круглый, как курган, островок, заросший деревьями, и направился прямо к нему. Выбирая, куда бы лучше пристать, я заметил, что островок уже занят: у подножья высокой ветлы дымился костер.

Я было свернул в сторону, но передумал: кто бы ни оказался хозяином костра, делить нам нечего, а места для ночлега хватит и на двоих.

Я взял круто к берегу. Кулас с разгону врезался носом в камыши. Бросив на траву маленький якорь, я придавил его ногой, подошел к костру и сел, поджидая хозяина.

Скоро он показался.

В старой брезентовой куртке, в коротких резиновых сапогах, с ружьем в руке, он шел, уверенно ступая по косогору. Когда он подошел поближе, стало видно его уже немолодое лицо, короткие светлые волосы, мелкими колечками лежавшие на голове, тонкие пальцы рук. Он снял дымчатые очки в роговой оправе и взглянул на меня добродушно-удивленными светлыми глазами. Повесив ружье на сучок, он достал из кармана портсигар, молча предложил мне папиросу и только после этого сказал:

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — ответил я, и мы закурили.

Так, дымя папиросами, мы посидели у костра, помолчали, поглядывая друг на друга, и вдруг заговорили сразу обо всем: о погоде, о путине, о Москве, о новых книгах, о Сталинграде, о Волге…

Тут какая-то птица протяжно прокричала резким голосом. Мы замолчали и посмотрели вокруг. День кончался. Наш островок обступили причудливые черные тени. Со всех сторон быстро надвигался полумрак. И только высоко в небе еще горели розовым светом легкие перистые облачка.

— Будет шторм, — сказал мой собеседник, посмотрев на небо.

— Да, будет шторм, — согласился я и почему-то вспомнил случай, свидетелем которого мне пришлось быть совсем недавно.

…Десятка полтора рыбацких парусных лодок — реюшек — длинной колонной стояли за кормой пловучего рыбзавода. Ветер крепчал. Волны с каждым ударом злее кидались на маленькие кораблики, и с каждой волной реюшки все ниже кланялись мачтами, дергаясь на якорях.

Вдруг одна из них поклонилась особенно низко, потом выпрямилась и понеслась по ветру, набирая ход. На палубе стояла девушка. Больше там никого не было.

Со всех судов кричали что-то, но девушка растерялась. Она не слышала или не понимала советов и, крепко держась за мачту, смотрела вперед, в открытое море.

А мы столпились на корме рыбзавода и ничем не могли помочь. Мы знали, конечно, что девушка не погибнет. Но прежде чем разогреют мотор на катере, прежде чем догонят реюшку и возьмут ее на буксир, пройдет немало времени.

Вдруг на палубе задней реюшки что-то произошло. Все обернулись туда. Посмотрел и я.

В бинокль хорошо было видно, как мальчик лет пятнадцати, не больше, сбросил курточку, снял сапоги, вниз головой кинулся в море и, далеко выбрасывая руки, поплыл саженками наперерез уходящей реюшке.

Сначала казалось, что мальчик не успеет. Реюшка уже поровнялась с ним, а ему еще оставалось проплыть метра три-четыре. Но он продолжал плыть вперед и, поймав конец каната, тянувшийся по воде, ловко вскарабкался на борт и сразу же начал распоряжаться, как настоящий капитан.

Девушка помогала ему. Вдвоем они подняли парус. Мальчик встал в руль и двумя галсами умело подвел суденышко к борту завода. Сверху бросили прочный канат. Мальчик завязал его крепким узлом. Реюшка закачалась рядом с другими, а мальчик по канату перебрался к нам на палубу завода. Его окружили. Он стоял все еще взволнованный, но старался улыбаться…

Я рассказал этот случай. Мой собеседник внимательно выслушал рассказ, помолчал, закурил папиросу.

— Да, конечно, — сказал он наконец, — поступок мужественный. Но мужество — понятие широкое. Взять хоть этот случай. Хорошо, что все так получилось: и успех, и зрители… Ветер… море… — добавил он, помолчав. — Ведь иногда сама обстановка располагает к мужеству. А бывает и так, что ничего как будто хорошего и не сделал человек, а разберешься, подумаешь… Тоже, знаете, мужество необходимо.

Вот, позвольте, и я вам расскажу случай. Только уж разрешите сначала представиться: Казаков, Степан Павлович, здешний учитель… Будем знакомы.

Так вот: есть у меня два ученика — Власов и Овчинников. Оба Иваны и оба прекрасные, должен сказать, ребята. Власов очень способный, живой такой мальчик, двух минут не посидит на месте. Вечно взволнован чем-нибудь. Вечно тысячи сомнений у него в голове, тысячи планов, тысячи вопросов на языке. Читает запоем, память отличная, к тому же изобретатель и музыкант… Но рассеян, не без того.

А Овчинников — этот совсем в другом роде. Положительный, рассудительный ученик. В классе сидит солидно, двигается спокойно, у доски лишнего слова не скажет. Он и фигурой покрепче Власова и ростом много выше. Ну, а недостаток живости ума восполняется у него завидной работоспособностью. Впрочем, и тот и другой идут на круглых пятерках, и так уже не первый год.

А летом оба, конечно, рыбалят. Они и сейчас в море, а прошлым летом промышляли на реке. Взяли бударки, получили задание и, нужно сказать, отлично провели путину. Даже слишком, пожалуй… Ведь рыба, если ловится хорошо, другой раз так увлечет, что и голову потеряешь, все забываешь — только бы поймать. Да вот хоть я: заберусь сюда отдохнуть, и, смешно сказать, на уху мне пару лещей всего и нужно. А ведь целый день сижу с удочкой. Поймаю леща и выпущу, поймаю и вылущу. Для чего, спрашивается? Я вам скажу, в чем тут дело: азарт… А там тем более: план, соревнование. Не мудрено, что и вовсе затянет.

Мои мальчуганы работали на сомовниках. Это длинный такой перемет с сотнями крючьев.

Сначала Овчинников шел впереди. Оно и понятно, силенки у него побольше.

Но скоро Власов стал поджимать. Пронюхал где-то уловистые места, чего-то «колдовал» с наживой, поджаривал, кажется, саранчу… Но так или иначе, к концу лета он вышел на первое место в колхозе и получил переходящий вымпел. Это и для взрослого рыбака лестно, а для мальчика и подавно.

Представляете — идет этакая фигура к приемке, поднимает вымпел на мачте и — милости просим! — сдавайте улов вне очереди, получайте расчет и премию… Почет лучшему рыбаку…

И загордился наш Власов. Этакий гонор у него появился. И вот этот гонор с путины он принес прямо в класс. Всюду хотел быть первым и часто без достаточных оснований.

Тут случилось, что в Астрахани на зимних каникулах решили провести слет юных математиков. Нам выделили два места, и кандидатов на эту поездку должен был отобрать педсовет.

Для наших ребят такая поездка — великий праздник. И, конечно, старались они все, как один. Даже те, которые обычно не вылезали из троек, не хотели терять надежды. И тетрадки стали чище, и чертежи аккуратнее… Про Власова и Овчинникова и говорить нечего. Но была и у них конкурентка — Тоня Орлова, тихая такая девочка, с отличными способностями по математике.

Эти трое уверенно шли впереди и так ровно, что мы стали просить область дать нам еще одно место на слете. Уж очень не хотелось нам кого-нибудь из них обидеть.

Зимой почта к нам ходит не особенно скоро. А тут еще были заносы. Но мы терпеливо ждали ответа из области и пока что не выносили решения. И вот тут случилось происшествие, которое заставило меня порядком и подумать и поволноваться.

Я назначил контрольную по алгебре в седьмом классе. Как всегда, перед уроком написал на доске задачи для «левых» и для «правых», раздал тетради и сел у окна.

Прошло минут двадцать — Ваня Власов поднял руку и первым сдал тетрадь. Потом Тоня Орлова, потом другие ребята, а Овчинников, как всегда, перед самым звонком положил тетрадь на стол и, не торопясь, вышел из класса.

А дома я раскрываю работы… и не поверите: у Власова в ответе, в знаменателе, вместо a + b стоит a — b. Проверил. В решении все верно… Ошибкой, конечно, считать нельзя. Скорее описка, но описка существенная. Результат небрежности… А за небрежную работу не могу же я поставить пять. Ставлю четверку и представляю, какой это будет удар для Власова…

Утром раздал тетради… Вдруг после урока подходит Власов.

— Степан Павлович, — спрашивает, — а почему у меня четверка?

— Не помню, Ваня, — говорю я, — ну-ка, покажи.

Он подает мне тетрадь, раскрывает, и вижу: в знаменателе плюс…

— Прости, — говорю, — Ваня, я, вероятно, ошибся, — и тут же ставлю жирную пятерку. Ставлю, а сам чувствую, как краснею от обиды и от стыда…

А Ваня стоит, хочет улыбнуться, но губы у него дрогнули, и вместо улыбки получилась жалкая такая гримаска…

Весь день я ходил сам не свой. Такое было чувство, точно потерял близкого человека. Только не вверилось, что это навсегда. Ведь мальчик-то хороший, неужели сам не поймет, что он сделал? Видно, и ему было не легко… Он как-то сразу завял, посерел… Или это казалось мне?

Как раз в этот день пришел и ответ из области. Нам дали третью путевку, и Власов все равно поехал бы со своей четверкой — теперь этот балл ничего не решал.

Но он-то не знал об этом. Наоборот, кто-то из ребят сказал, что едет Орлова и один из мальчиков. И тут, конечно, всем стало ясно, что пошлют Власова, как лучшего математика и лучшего рыбака… Я все ждал: вот сейчас подойдет. Но он до конца уроков даже и не взглянул на меня.

Домой я пошел в самом скверном настроении. Вышел из школы. Темно, снег скрипит под ногами. Вдруг слышу: кто-то сзади догоняет меня. Обернулся: Ваня Власов, Нам с ним не по дороге, но он зашагал рядом и спросил:

— Можно с вами, Степан Павлович?

— Пойдем, — говорю.

Прошли так молча с полкилометра. Я вижу — мучается мальчик. Вот этого самого мужества нехватает — сказать горькую правду. И так, знаете, захотелось помочь ему, подсказать, подтолкнуть. Но я удержался, и хорошо сделал, а то бы на всю жизнь осталось это пятно на его совести…

До самого дома он так и не сказал ни слова. А когда я уже отпер дверь и шагнул в сени, он вдруг взял меня за рукав и сказал как-то слишком даже спокойно:

— Степан Павлович, плюс я подставил… — сказал и заплакал, как маленький…

Степан Павлович подкинул веток в костер.

— Вот вам случай, — сказал он, помолчав. — Вот вам человек, так сказать. А чего в нем больше: мужества или малодушия — это решайте сами…

Костер затрещал, пламя взметнулось кверху, осветило черные стволы. Снова какая-то птица прокричала в камышах, и все умолкло. Мы развесили пологи и легли спать.

А неделю спустя я узнал, что мальчика, который кинулся за реюшкой, звали Ваня Власов.

ДВЕ ПОБЕДЫ

Много лет назад на Дальнем Востоке у меня был друг Алеша Мордвинов.

В то время я плавал третьим помощником капитана на маленьком зверобойном боте. Мордвинов поступил к нам механиком и как-то сразу «пришелся» и к людям и к кораблю.

Алеше было лет двадцать, не больше, но он многое знал, и если брался за что — все у него получалось. Начатое дело он доводил до конца и этим сразу завоевал уважение товарищей.

К тому же был он веселый парень. На палубе и на берегу непрочь был и подурачиться и пошутить. Но стоило Алеше спуститься в машину, как он становился другим человеком. Там, в машине, это был властный хозяин, спокойный, рассудительный, требовательный к другим и к себе.

В первый же день он осмотрел наш старенький двигатель, выслушал, выстукал его, как врач больного, и приказал разобрать до основания. Две недели, пока мы стояли в порту, он буквально не вылезал из машины. Его помощники поворчали, конечно, но зато с тех пор я не помню случая, чтобы машина на нашем боте хоть немного закапризничала. Она работала безотказно и слушалась Алешу, как живая. Впрочем, это и неудивительно: Алеша Мордвинов был потомственный механик-дизелист, из Сормова родом, а там, в Сормове, в дизелях понимают толк.

Два года мы с Алешей плавали на одном судне, жили одним делом, спали в одной каюте, голова к голове, ели за одним столом и, конечно, стали друзьями. Мы многое пережили вместе, вдоволь натерпелись от моря, но зато много видели и хорошего, такого, что и сейчас вспоминается, как чудесная сказка…

Одни льды чего стоят! Бывало летом заберешься на мачту, посмотришь: до самого горизонта ровное поле, светлое, как серебро, да кое-где изумрудные жилки изломов. Простор необъятный!

А зимой! Холодные, грозные льдины обступят со всех сторон. В непроглядной черноте полярной ночи льды стоят, как темные стены. Вот-вот сомкнутся, раздавят… И вдруг всполыхнет сияние, все вокруг заискрится, засверкает, заиграют хороводы цветных огней, точно кто-то щедрой рукой сеет по льду самоцветные камни…

А тайфуны, а бури! Разве мало в них своей мужественной красоты? Стоишь вот так на палубе, среди бушующего океана. Хлещут волны. Ревет, надрывается холодный ветер, грохочут льды…

Порой трудно, ой, как трудно бывает в море! Вот-вот, кажется, сомнет, опрокинет, сотрет в порошок хрупкое суденышко… А ты стоишь и знаешь: ты не один, рядом товарищи. И руль в надежных руках, и путь выбран верно, и машина не сдаст. И знаешь еще, что в тебя тоже верят. И как бы ни злилась буря — пусть злится, все равно не сдадимся, не отступим, победим!

Вот эта вера в победу так поднимает в трудную минуту, что потом на всю жизнь такая минута остается в памяти как большой праздник.

Таких минут мы вместе с Алешей тоже пережили немало. И, должно быть, поэтому нам казалось тогда, что дружба наша навек.

Но случилось так, что пути наши разошлись. Мы, конечно, писали друг другу. Сначала часто и помногу, потом все короче и реже. Потом как-то случайно встретились в чужом далеком порту. Обнялись, посидели вечерок, вспомнили старину, а наутро он ушел со своим кораблем на запад, я со своим — на восток. После слышал я, будто он в Сормове, инженером на заводе. А потом мы и совсем потеряли друг друга.

И вот однажды я оказался на сборе дружины в одной сормовской школе. Там я увидел пионера с двумя нашивками на рукаве. Что-то в нем показалось мне очень знакомым, и я мучительно стал вспоминать: где же мы встречались с этим мальчиком? Тут он поднял руку, требуя внимания, и я вдруг вспомнил: узкая полынья, забитая молодым льдом, и у края ее, в воде, Алеша с поднятой вот так же рукой…

Это было в Шантарском море. Целый день мы били тюленя на льду. Под вечер на мачте подняли «сбор». Я дал команду возвращаться на судно. Но Алеша увлекся: стрелял он отлично, и пока мы, собирая добычу, стягивались к судну, его винтовка той дело бухала где-то у нас за спиной. Вдруг она замолчала. Мы сначала не заметили этого. Потом старик Малыгин, тюленебоец из Архангельска, обернулся назад, приложил ладонь к козырьку, постоял так, обводя горизонт глазами.

— Вроде механика не видать, — сказал он.

Тогда обернулся и я. На ослепительно-белом поле узкими фиолетовыми языками лежали длинные вечерние тени льдин-ропаков. Темными пятнами выделялись туши убитого зверя. Кое-где над ними еще клубился розовый пар. Алеши нигде не было видно.

— Пошли, — сказал я, и мы, торопясь, зашагали назад по хрустящему насту…

Наконец в маленькой полынье мы увидели Алешу. Левой рукой он держался за лед, правую поднял над головой. Губы у него посинели, щеки побелели, он словно похудел за эти минуты и постарел. Только глаза были те же, Алешины — молодые, веселые глаза.

— Сапоги, — сказал он, когда мы подбежали, — тянут, не вылезешь!

Пройти он смог шагов двести, не больше. День был морозный. Мокрую одежду схватило. Она затвердела, как саркофаг, и мы на лямках едва живого приволокли Алешу на судно…

В тот же вечер он сказал мне:

— Знаешь, скверная это штука — отстать от товарищей…

Эта сцена, давно забытая, мгновенно промелькнула в моей памяти, и пока мальчик с нашивками говорил что-то обступившим его пионерам, я спросил у старшей вожатой:

— Кто это?

— Это? Это Сережа Мордвинов.

— Мордвинов? — удивился я. — А ну-ка, расскажите мне о нем.

В тот же вечер я услышал рассказ про своего старого друга и про его сына.

Рассказ этот лучше всего начать с прошлого года, с того самого дня, когда инженер Алексей Алексеевич Мордвинов прощался с сыном Сережей.

Это было как раз перед зимними каникулами. В этот день Сережа принес домой табель и с гордостью раскрыл его перед отцом: ровными столбиками одна под другой там стояли пятерки.

— Молодец, — сказал Алексей Алексеевич. — Ну что же, Сергей, поздравляю. А теперь давай побеседуем. Завтра я уезжаю, ты знаешь?

— Знаю, папа. Надолго? — спросил Сережа.

— Надолго, сынок. На год, может быть, больше. Вот пойдем-ка. — И, взяв Сережу за плечо, Алексей Алексеевич привел его в свой кабинет и поставил перед большой картой. — Это какая река? — спросил он.

— Енисей.

— А это?

— Это Иртыш.

— А это?

— Это Обь, — ответил Сережа.

— Так, — сказал Алексей Алексеевич. — Ну вот, слушай!

Он уселся в кресло и, играя маховичком крошечного дизеля, украшавшего письменный стол, помолчал немного.

— Помнишь, — спросил он наконец, — ты был у нас на заводе?

— Помню, — кивнул Сережа.

— Так вот, — сказал Алексей Алексеевич, продолжая крутить маховичок. — Мы тут, в Сормове, делаем корабли. А плавают эти корабли по всем рекам нашей Родины. Будущим летом решено целый флот провести на сибирские реки. А дорога туда для кораблей — одна. Какая по-твоему?

— Великим Северным морским путем, папа, да? — выпалил Сережа и посмотрел на карту.

— Правильно, — сказал Алексей Алексеевич, — только для нас это трудный путь. Речным кораблям там тяжеленько придется. Льды, туманы, штормы…

— Папа, а белых медведей вы там увидите? — перебил Сережа.

— Медведей? — переспросил Алексей Алексеевич. — Медведей вряд ли… Медведь — зверь робкий, на проезжей дороге не живет, а Карское море стало вроде проезжей дороги…

— А тюленей, папа?

— А тюленей увидим, — сказал Алексей Алексеевич и помолчал, задумавшись. — Тюленей увидим обязательно, — повторил он. — Так вот, Сережа, мы обещали, что все корабли приведем на место и ничего с ними не случится… А ты можешь мне обещать, что и у тебя ничего не случится, что в седьмой класс ты перейдешь с хорошими отметками?

— Постараюсь. Нет, не постараюсь, а обещаю. Могу! — твердо сказал Сережа.

— Ну, смотри, Сергей, держись… И вот что запомни: самая скверная штука — отстать от товарищей…

Он еще что-то хотел сказать, но тут мама заглянула в дверь и сказала:

— Мальчики, чай пить!

На другой день папа уехал, а у Сережи начались каникулы. Скучать было некогда. Все двадцать четыре часа в сутки были заполнены удовольствиями.

С утра всем отрядом ребята собирались на Волге. Они съезжали на лыжах с гор, поднимая тучи снежной пыли, тормозили на полном ходу и неслись дальше, расставив руки, как крылья. Днем нужно было попасть в кино, потом на каток — готовиться к спартакиаде, потом на елку, а с елки опять на каток… И когда, наконец, набегавшись досыта за день, Сережа приходил домой, постель казалась ему такой уютной, что и предстоящий сон он считал одним из праздничных удовольствий. А утром, хотя и можно было бы поваляться лишний часок, Сережа вскакивал и, наскоро позавтракав, убегал до обеда, потому что ни в чем не хотел отстать от товарищей, а товарищи у него были народ неспокойный.

Потом каникулы кончились. Замелькали дни, как две капли воды похожие один на другой и в то же время такие разные, такие не похожие друг на друга дни. Они были заполнены задачами, примерами, правилами, законами, упражнениями… Но каждый раз это были новые задачи, новые правила, новые законы…

В феврале пришло письмо от папы из Архангельска. Он писал, что много работает, так много, что некогда даже писать.

«Все минуты у нас на счету. Зато все мы верим, что слово свое сдержим…»

Сережа ответил на двух страничках, а в конце написал:

«А насчет нашего договора будь спокоен, папа, я тоже уверен, что сдержу свое слово».

Потом он сел за папин стол учить английский, поиграл папиным дизелем, раскрыл учебник, но буквы почему-то расплывались, глаза упрямо закрывались, в голове шумело, и страшно хотелось спать… Еще час он боролся с этим желанием, наконец не выдержал, опустил голову на руки и заснул тут же за столом…

А утром его увезли в больницу. Он заболел скарлатиной.

Через несколько дней жар спал. Сережа был уверен, что он уже совершенно здоров, и то, что приходится лежать в постели, казалось ему страшной несправедливостью. Столько дел, важных, значительных, необходимых дел, которые не могут совершиться без него, осталось за стенами палаты, что было просто непостижимо, как это и завтра, и послезавтра, и еще неизвестно сколько дней можно оставаться здесь.

Это было похоже на скверный сон. Казалось: вот затрещит будильник — проснешься, и опять все будет хорошо… Но будильник не трещал. Дурной сон продолжался, и тревожное чувство не оставляло Сережу.

Это чувство не давало ему спать. Он просыпался раньше всех в палате и, глядя на окно, занавешенное белой марлей, старался хоть мыслями вырваться из своего плена.

Неба Сережа не видел, что делается под окном — не знал. Весь его мир был теперь ограничен стенами белой палаты и широким четырехугольником окна.

В палате стояло еще пять таких же, как у него, белых кроватей с тумбочками. За окном виднелась стена высокого дома с пожарной лестницей. На лестнице, нахохлившись, сидели вороны. Большие, тяжелые снежинки медленно падали куда-то. Иные прилипали к стеклу и ползли вниз, превращаясь в прозрачные капельки.

«Значит, оттепель», — подумал Сережа и закрыл глаза. Ему приснилось, что он дома. «Выйду пораньше, — решил он, — скатаю пару снежков, и только Юрка высунет нос из парадного, так влеплю, что ой-ой!»

Вот Юрка отряхивает снег, хохочет… Сережа тоже смеется, и прохожие улыбаются, глядя на них. Вот они с Юркой не спеша идут в школу, на ходу обсуждая дела физического кружка: модель паровой машины почти готова, осталось собрать и пропаять котел. Можно бы поручить это Игорю, но лучше не стоит. Он того и гляди схватит тройку по истории. А это они здорово с Юркой придумали: поставить отчет кружка на сборе дружины! Доклад поручили Сереже. Он решил так и начать: «Все члены физического кружка учатся только на пять и на четыре…»

Вдруг отворилась дверь. Сережа проснулся. Тихо шаркая туфлями, вошла в палату старенькая, седая, вся белая, в белом халате, палатная сестра тетя Нина. Ласково глядя сквозь стекла больших очков, она раздала термометры.

Еще один больничный день начался!

И, зажимая подмышкой холодное, как сосулька, стеклышко, Сережа, со страшной ясностью понял вдруг, что сегодня ребята без него будут играть в снежки, завтра без него испытают машину, а в субботу без него соберется совет отряда…

Сережа представил, как Василий Михайлович откладывает в сторону его тетрадку, возвращая контрольные по геометрии, как Юрка на сборе дружины собирает листочки конспекта, закончив доклад…

Там без него продолжается жизнь. Там каждый день полон новой борьбой, новыми победами…

А тут… тут тетя Нина, высоко подняв термометр, посмотрела на шкалу и с похвалой в голосе сказала:

— Тридцать шесть и шесть. Молодец, Мордвинов.

И от этого «молодец» Сережа, который терпеть не мог слез, чуть не расплакался.

Скучно тянулись эти трудные дни. Две койки в палате пустовали. На трех лежали малыши: два второклассника и первоклассник. С ними даже поговорить было не о чем. И только «письма с Большой земли», как про себя называл их Сережа, вносили разнообразие в монотонные больничные будни.

«Поправляйся скорее, сыночек», — писала мама и сообщала о маленьких домашних новостях.

«Поправляйся скорее, Серьга, мы тут без тебя горим», — писал Юрка и подробно перечислял все школьные происшествия.

«Поправляйся скорее, Сережа», — писала старшая вожатая Нина Сергеевна.

Точно сговорились! Все требовали: «поправляйся скорее», а он и не думал поправляться. Наоборот, с каждым днем яснее становилось, что желанный час освобождения отодвигается все дальше и дальше… Опять поднялась температура, по ночам «стреляло» в ухе, раскалывалась от боли голова.

Сережу перенесли в другую палату, и главный врач, Денис Лаврентьевич, похожий на Тараса Бульбу, все дольше задерживался у его кровати и, шевеля седыми бровями, говорил укоризненно:

— Плохо твое дело, казак, придется еще погостить.

И Сережа «гостил».

Он пролежал весь февраль, пролежал март. В апреле два раза у его кровати собиралось сразу по нескольку врачей. Они передавали друг другу Сережин температурный листок, подолгу слушали сердце, осторожно щупали за ухом и спорили о чем-то тихими голосами, произнося непонятные слова.

И только перед самыми майскими праздниками Денис Лаврентьевич, подмигнув так, будто сообщает важную тайну, сказал:

— Пора, брат Мордвинов, и честь знать, загостился…

Еще через две недели Сереже принесли его лыжный костюм, белье и башмаки.

Держась за перила, он спустился по лестнице, прошел какую-то комнату, заставленную шкафчиками. Незнакомая няня открыла дверь, и вдруг он увидел маму.

Она посмотрела на него и, шагнув навстречу, сказала:

— Сережа, мальчик мой… одни скулы остались.

Потом она достала из сумочки теплую шапку, надела Сереже на голову и туго завязала уши.

— Ну, пойдем, — сказала она и взяла сына под руку.

По городу они ехали на «Победе». Деревья уже оделись молодой листвой. Древний кремль стоял высоко над рекой, как дорогая игрушка на зеленой бархатной подставке. Прохожие были одеты по-летнему, а под мостом, перекликаясь гудками, торопились куда-то буксиры с плотами и баржами.

Когда приехали в Сормово, Сереже показалось, что он вчера только ходил по родным улицам. И непонятно было, почему нет снега, почему все окна открыты настежь, откуда так сразу пришло лето?

Дома Сережа подсчитал: оказалось, что он пробыл в больнице девяносто девять дней.

— Папе я о тебе ничего не писала, не хотела его огорчать, — сказала мама.

Вечером пришел Юрка. Он уже успел загореть, нос у него лупился. Увидев Сережу, он порывисто схватил его руку, крепко пожал и, глянув в исхудавшее Сережино лицо, радостным баском сказал:

— Здорово, Серьга, наконец-то явился… Заждались мы тебя… У нас тут такие дела…

И Юрка начал рассказывать, что их класс лучший в школе по успеваемости, а сейчас, перед испытаниями, они всем отрядом решили, что ниже четверки ни у кого отметок не будет…

— Ну и понимаешь, решить-то решили, а дисциплина кое у кого хромает. Тепло, уже купается народ, и футбол, и все такое. Вот и приходится друг друга подтягивать. Достали билеты, проверяем все прямо по билетам, чтобы уж без ошибки. В общем за пятерки не поручусь, а на четверки всех до одного вытянем, это точно.

— А я? — спросил Сережа.

— А ты? — сказал Юрка. — А ты не в счет. — Он вдруг осекся и, помолчав, добавил: — С тобой разговор особый.

— Ну, а кружок как?

— Кружок сейчас свернули. Не до того. А до весны работали. Недавно выставку устроили, ходили на автозавод и к нам на «Красное Сормово». Смотрели, как новый танкер спускают.

— А машина пошла тогда? — спросил Сережа.

— Машина? Какая машина? — удивился Юрка. — Умформер, что ли? Так его еще перематывать надо, это уж на тот год.

— Паровая, — сказал Сережа. — Помнишь, мы тогда строили?

— Ишь, чего вспомнил! Ну, конечно, пошла. А мы с тех пор еще турбину и реактивный глиссер построили, только глиссер не испытали пока. В лагере испытаем… Ну, ладно, Серьга, ты давай поправляйся, а я пойду, у меня еще дела сегодня!.. А ты в школу скорей приходи, в субботу совет отряда…

Юрка снова крепко пожал руку Сереже, вылетел в дверь и быстро пошел куда-то…

Сережа посмотрел ему вслед и вдруг понял, как далеко шагнула жизнь за эти три месяца…

«А ты не в счет», — вспомнил он и понял, как трудно бывает человеку, который отстал от жизни…

«Не отставай от товарищей», — сказал тогда папа, а он вот отстал. Не по своей вине отстал. Отстал всего на сто дней, и уже «не в счет», уже на год позади… На целый год жизни!

В субботу Сережа пошел в школу. Он пришел к концу уроков, и ребята, увидев его, веселым табунком кинулись навстречу.

— Мордвинов явился, ура! — крикнул Игорь и, вырвавшись вперед, первый схватил его за руку. Потом его обступили со всех сторон и громко, ничуть не стесняясь, стали обсуждать его вид.

— Ох, похудел-то!

— А бледный, ребята, смотрите, бледнющий какой! Прямо желтый…

— Да что ты, Сергей, вырос, что ли? Выше Леньки стал, глядите, ребята!

Потом посыпались вопросы:

— Все так и лежал? Надоело, наверное?

— Ну, а там еще кто был, или один?

— А читать дают, Сергей?

— А радио есть?

— А гулять пускают?

Сережа едва успевал отвечать и сам ничего не спросил у ребят. Да и о чем было спрашивать? По обрывкам разговоров он понял, что товарищей волнуют вещи, для него непонятные. Какие-то формулы, о которых он и не слышал, большой барьерный риф, головоногие моллюски… Ничего этого Сережа не знал.

Он пошел в канцелярию. Первым, кого он увидел там, был Василий Михайлович.

— Мордвинов! — удивился он, и ласковые искорки засветились в его глазах. — Вернулся, ну вот и прекрасно… Кстати, Сережа, одну минуточку… — Он раскрыл свой огромный портфель и, немного порывшись в нем, достал тетрадку.

— Вот последняя твоя контрольная по геометрии, третьего февраля… Ну и как всегда у Мордвинова — пять! — сказал Василий Михайлович и протянул Сереже раскрытую тетрадку.

— Василий Михайлович, — сказал Сережа, — а как же теперь со мной?

— С тобой, Сережа? Плохо, дружок, с тобой. Придется, видимо, остаться на второй год.

— А если я догоню? Василий Михайлович!

— Думали мы и об этом, Сережа, — сказал Василий Михайлович. — Видишь ли: по математике ты догонишь легко, в этом я уверен… Но ведь одна математика дела не решает. Программа большая, трудная, а тебе необходимо поправиться, отдохнуть…

— А если я догоню? — снова спросил Сережа.

— Не знаю, Сережа… Мы тут и с мамой твоей говорили. И она так считает. Лет тебе немного. Ты ведь младше всех в классе? В конце концов лишний год в твоем возрасте…

— А если я догоню? — упрямо перебил Сережа.

— Подумай, Сережа. Конечно, жалко терять год, но так, от души, я не советую, — сказал Василий Михайлович и посмотрел на часы. — Ты еще хорошенько подумай, посоветуйся с мамой. — И, застегнув портфель, Василий Михайлович пожал Сереже руку. — Мне, к сожалению, пора на урок. Но мы еще поговорим с тобой, подумаем, — сказал он и вышел.

Вслед за ним пошел и Сережа. В дверях он встретился со старшей вожатой Ниной Сергеевной.

— Сережа, голубчик, вернулся! — обрадовалась она. — Ну вот и хорошо! Ты, главное, теперь отдыхай, поправляйся. Вон ты какой. А уж с осени опять за работу! И ты не горюй, в пятом «Б», там ребята тоже — знаешь какие? Еще лучше ваших.

— А если я догоню? — перебил Сережа.

— Ну, где же теперь догонять, за полгода? Тебе отдыхать надо. А ты, главное, не расстраивайся, ведь ты не виноват… Ты в лагерь-то собираешься?

— Не знаю…

— Ну вот, собирайся в лагерь. Завод нам катер дает. Будем в походы ходить, загорать, купаться… А про это не думай…

Мама тоже сказала:

— Год — это пустяки. Здоровье гораздо важнее… Отправлю тебя в санаторий, на Черное море. Будешь там крабов ловить, дельфинов увидишь, настоящие морские корабли. В горы поедешь, на парусной лодке будешь кататься. А осенью я сама возьму отпуск и за тобой приеду. Виноград будешь есть прямо с ветки. Ну как, решено, сынок?

Столько соблазнов вставало за мамиными словами, что Сережа готов был сдаться. Черное море властно манило его. Он пытался представить себе это теплое море, и дельфинов, и корабли…

Вдруг зазвонил звонок. Сережа пошел открыть, но за дверью никого не оказалось, только в ручку засунут был конверт. Сережа взглянул на адрес и сразу узнал почерк. Это было письмо от папы. Он давно не писал. Присылал только телеграммы:

«Жив, здоров, целую. Алексей».

Когда мама открывала конверт, руки у нее чуть-чуть дрожали. Она вынула целую пачку мелко исписанных листочков, быстро просмотрела их и часть протянула Сереже.

— Это тебе, — сказала она, — а это мне, — и уселась с ногами на диван.

Как только Сережа прочитал первые строчки, очарование Черного моря сразу пропало. Другое, холодное Белое море целиком завладело его мечтами.

Папа писал, как они там живут, в Архангельске, как готовятся к трудному делу. Они уже приспособили к морю все речные корабли, заварили стальными листами иллюминаторы, закрыли щитами окна. Машины проверены, топливо погружено. Осталось запастись продовольствием — и можно трогаться в путь. Но летчики, вылетевшие на разведку, говорят, что еще рано: еще очень тяжелые льды стоят в океане, и приходится «сидеть у моря и ждать погоды».

«У вас уже все в цвету, — писал папа, — а у нас только-только началась весна. Еще холодно, и снежок бывает, но зато ночи светлые, и мы иногда поздно ночью гуляем по городу или ловим рыбу на Двине… Скоро льды разойдутся, тогда поднимем якоря и отправимся в путь. Трудный путь, но мы свое слово сдержим. Как обещали, так и будет, — что бы ни случилось, все корабли в целости доставим куда нужно.

Ну, а твои как дела, сынок? Как успехи, чем порадуешь папку? Пиши мне на Игарку. Сюда письмо уж не поспеет. Поцелуй мать, не скучай и помни: я на тебя надеюсь…»

Сережа посмотрел на маму. И пока она, дочитывая письмо, то и дело улыбалась чему-то, он все решил…

Когда она перевернула последний листок и подняла глаза, Сережа сказал:

— Мамочка, я не поеду в санаторий. Отпусти меня в лагерь, с ребятами. Ладно, мамочка, отпусти?

Мама посмотрела на Сережу долгим внимательным взглядом.

«Вылитый отец», подумала она и сказала:

— Ну что ж, поезжай.

Если вы жили в лагере, вы лучше меня понимаете, как трудно остаться дома, когда весь отряд отправляется в поход.

Если летом вам приходилось учиться, вы, конечно, знаете, сколько веских причин можно найти для того, чтобы отложить в сторону книжку.

Если вы любите спорт, вам не нужно объяснять, как обидно отказаться от соревнования, когда знаешь, что твое участие поможет команде добиться победы…

Сережа был хорошим спортсменом. Он мог бы найти тысячи причин, чтобы в любую минуту закрыть учебник. И когда отряд с Юркой во главе рассаживался на катере, Сереже очень не хотелось отставать от товарищей. Но именно поэтому каждый раз, когда начиналась игра на футбольной площадке, Сережа с книжкой в руках уходил в дальний угол сада. Именно поэтому он просто стряхивал с книжки диковинного зеленого жука, упавшего с дерева, даже не пытаясь поймать его и посадить на булавку. Именно поэтому, отдав швартовый конец, он провожал катер глазами и тут же, на пристани, усевшись в тени, один за другим решал бесконечные примеры.

Он не хотел отставать от товарищей и поэтому упрямо наверстывал тот путь, который товарищи прошли без него.

Это был трудный путь. Иногда Сереже казалось, что он не выдержит, сдастся…

Однажды, например, Юрка разыскал его в саду и крикнул издали:

— Слушай, Сергей, сегодня глиссер будем испытывать. Поедем, а? Один-то день, я думаю, ничего?

Сережа захлопнул грамматику, поднялся. На секунду и ему показалось, что один день ничего не значит… Но тут же он понял, что стоит один только раз отступить — и весь его замысел рухнет.

— Ты мне лучше расскажешь потом, — твердо сказал Сережа и снова сел на траву. — Я не поеду, Юрка…

Никаких чудес храбрости Сережа не показывал. Он никого не поражал своей силой и ловкостью. Он просто шел по намеченной дороге, не сворачивая и не отступая. Только и всего.

Но итти вот так, не сворачивая с пути и не отступая, — это ведь тоже подвиг!

И товарищи, которые любили Сережу и дорожили его дружбой, с первого дня поняли это.

Горькое чувство, которое Сережа испытал тогда в школе, ушло навсегда: он снова стал полноправным членом отряда, и стоило ему сказать слово, как сразу находились добровольцы, готовые пожертвовать любым из лагерных удовольствий, чтобы помочь Сереже разобрать теорему, повторить правило, устроить диктант. А больше всех помогал Сереже Василий Михайлович. Он жил с ребятами в лагере и всегда находил время спросить Сережу, проверить его тетради, объяснить ему непонятное.

И когда короткие лагерные дни пронеслись, как в сказке, Василий Михайлович, прощаясь с Сережей, сказал:

— Поработал ты хорошо. Нужно только закрепить знания. Но теперь я уверен — ты справишься….

Сережа и сам понимал, что главное, самое трудное уже позади, а впереди еще немного усилий — и победа! И вот эта вера в победу так подняла, так преобразила его, что мама даже удивилась, когда он вошел загорелый, возмужавший, с восторженно горящими веселыми глазами.

— Ну, как отдохнул, сынок? — спросила она.

— Чу́дно, мама, чудесно! — сказал Сережа и ничуть при этом не покривил душой. Он и в самом деле чувствовал себя прекрасно.

В один из летних дней Алексей Алексеевич Мордвинов стоял на мостике парохода. На флагманском корабле экспедиции поднялись два сигнальных флага. Один из них означал порядок построения, второй был приказом к отплытию.

Выполняя приказ, корабли с баржами на буксирах встали каждый на свое, заранее назначенное место, и весь флот, перекликаясь гудками, двинулся на север.

Впереди были льды, туманы, бури. Впереди лежал суровый океан… Но и льды, и туманы, и бури Алексей Алексеевич не раз видел в молодости. Он и поехал сюда потому, что лучше других инженеров знал, что ждет их сормовский флот в этом трудном походе. И теперь, проработав полгода, он был уверен, что к любой неожиданности арктического плавания и люди и корабли готовы.

Ему, собственно говоря, больше нечего было делать. Он оставался тут на случай чрезвычайного происшествия, а никаких чрезвычайных происшествий — он это знал — в экспедиции не должно быть и не будет. Он стоял на мостике, в бинокль оглядывал горизонт, любовался сверкающим морем и вспоминал молодость.

Зато у флагманов, капитанов и летчиков началась боевая пора. Рыча моторами, серебряные самолеты стремительно уносились на север и на восток; воздушные штурманы «засекали» движение ледяных полей, синоптики каждый час исправляли прогнозы погоды. Радисты на самолетах, на кораблях, на далеких полярных станциях, разбросанных во всех концах Арктики, выстукивали ключами длинные очереди сигналов. А на флагманском корабле, склонившись над картами, прижатыми к столу свинцовыми гирьками, опытные полярники сличали сводки, обсуждали обстановку и выбирали тот единственно верный путь, который должен привести к победе.

Белое море осталось позади. По правому борту проплыл в тумане мыс Канин Нос, и слева на горизонте открылся остров Колгуев.

Стоя на мостике, Алексей Алексеевич беседовал с молодым капитаном. Вдруг он заметил в море узкие, как кинжалы, черные плавники касаток. Касатки неслись куда-то, обгоняя друг друга. Иногда, играя, они выбрасывались из воды, как черные торпеды, и, блеснув на солнце белым брюхом, снова пропадали в волнах…

Проводив глазами стаю морских хищников, Алексей Алексеевич обернулся к капитану.

— Разыгрались, — сказал он, — будет буря.

— Ну что ж, — ответил капитан, улыбнувшись. — «Мы поспорим и помужествуем с ней»!

И вот буря началась. Вода потемнела. Холодный ветер засвистел в снастях. Шквал за шквалом понеслись над морем, закручивая белые гребни на волнах. Волны росли с каждой минутой. Они упрямо, неумолимо накатывались на низкие борта, холодными потоками рушились на палубы, грозя раздавить корабли. Они валяли корабли с борта на борт, высоко поднимали их на гребнях и бросали в провалы, кипящие соленой пеной… Тяжелые баржи кланялись за кормой и дергались, грозя оборвать стальные канаты. Грозное море шумело. Птицы тучами носились над волнами, а с чистого неба на весь этот хаос бушующего океана лились потоки лучей незаходящего полярного солнца…

Но как ни злилось море, как ни свистел ветер, красные флаги по-прежнему гордо развевались над кораблями и караван в прежнем строю шел, упрямо пробиваясь вперед. И когда ураган, выдыхаясь в неравной борьбе, словно собрав последние силы, еще яростнее заревел над волнами, корабли уже пересекли открытое море и один за другим укрылись в просторной бухте, под защитой острова Вайгач.

За Югорским Шаром стоял сплошной лед. Даже ледокол не смог бы пробиться сквозь него. Но там, где нельзя итти напролом, человеку помогает знание.

Синоптики выследили легкие ветерки, дувшие откуда-то с юга. Они знали, что эти ветерки окрепнут, превратятся в шторм, и, как ни крепки льды в Карском море, ветер сломает их, прогонит на север и откроет путь каравану.

И люди ждали. И день, и два, и неделю. Ждали и знали, что все равно дождутся победы…

Наконец лед тронулся. Снова взвился сигнал «К походу». Круто взяв на север, корабли двинулись в последний переход. И тогда побежденный океан бросил в бой свой последний резерв — туман. Сплошной пеленой он спустился на море и ослепил людей.

Но люди знали: впереди, за туманом, есть лед. Вчерашний враг превратился в союзника. Осторожно, перекликаясь гудками, корабли вплотную подошли к кромке, забросили на лед якоря и медленно поплыли вместе с ледяным полем. А когда туман рассеялся и снова засверкало море, они построились в походный порядок и пошли дальше, к проливу Малыгина… Впереди открылись Обская губа, Енисейский залив. Льды и штормы, туманы и метели остались далеко за кормой. Впереди была победа.

Когда Сережа сдал последний экзамен, Алексей Алексеевич вместе со своим кораблем проходил мимо Дудинки. В Игарке его ждала телеграмма:

«Перешел седьмой класс. Сережа».

В этот день, отправляясь в школу, Сережа в дверях встретился с почтальоном:

— Мордвинову Сергею Алексеевичу, — сказал почтальон, протягивая телеграмму.

Сережа сорвал бандероль и прочитал скупые слова, пролетевшие тысячи километров, через тундру и горы, через тайгу и реки, слова, написанные сильной папиной рукой всего несколько часов назад:

«Поздравляю, желаю успехов, всегда был уверен в тебе. Собираюсь домой…»

В тот же день Сережа прочитал в газете другую телеграмму: правительство поздравляло коллектив экспедиции с образцовым выполнением задания.

И хотя, конечно, к Сереже Мордвинову эта телеграмма прямого отношения не имела, ему почему-то казалось, что в этой большой победе есть скромная доля и его труда.

ЗАДАЧА

Мы подняли паруса и отдали швартовы. Яхта, едва набирая ход, двинулась вдоль причала. Вдруг кто-то окликнул нас. Мы подняли головы. Сверху, с берега, спускался незнакомый мужчина в темном костюме. Он попросил разрешения прокатиться с нами.

Посторонний всегда немного стесняет команду. А сухопутный пассажир на палубе маленького судна стесняет вдвойне: такие пассажиры обычно задают нелепые вопросы, мешают управлять парусным хозяйством и в самых неподходящих случаях подают советы.

Стасик — мой ученик и помощник — отлично знал это и с глубоким презрением относился к людям с берега. Не скрывая иронической полуулыбки, он посмотрел на пришельца, а когда я жестом пригласил того занять место на яхте, Стасик бросил на меня неодобрительный взгляд и молча сел на свое место.

Что пассажир человек сухопутный, Стасик не сомневался. Он догадался об этом по тому, как осторожно тот ступил на палубу, с каким недоверчивым любопытством посмотрел на сложные переплеты снастей, и, главное, по тому, как он спросил:

— Разрешите проехаться с вами на шлюпке?

Моряк сказал бы «пройтись» и уж, конечно, не назвал бы шлюпкой стройную яхту с белоснежными парусами.

Но дело было сделано. Пассажир плотно уселся на банке, открыл серебряный портсигар и закурил толстую папироску. Подчиняясь едва заметному дыханию ветерка, яхта медленно отошла от причала.

— Хорошо! — неопределенно сказал наш пассажир и осмотрелся кругом.

А кругом и в самом деле было хорошо. Огромное зеркало воды отражало глубину синего неба, белые паруса, ленивыми складками падавшие с мачты, зеленые берега, стройные переплеты моста и тяжелые красные тумбы бакенов. И, может быть, потому, что вода в тот день была совершенно неподвижна и в точности повторяла все видимое, простор, и без того широкий, казался вдвое шире, а чистый воздух — вдвое прозрачнее.

Но у Стасика и на этот счет было свое мнение. На его взгляд, ничего хорошего наш рейс не обещал. По тому, как лениво полз дым, едва обгоняя яхту, Стасик понял, что ветер не собирается нас порадовать, и за спиной пассажира скорчил недовольную гримасу.

Впрочем, в этот час мы и не ждали ветра. Не первый раз штилевали мы так и научились находить своеобразную прелесть в этих бесконечно медленных рейсах.

Работы в таком плавании немного, и Стасик, твердо усвоивший девиз адмирала Макарова: «В море — значит дома», — подложив под голову спасательный пояс, безмятежно задремал на палубе. Лишь изредка он открывал глаза, прислушивался к гудку и провожал глазами поезд, бегущий по мосту, или буксир, тянувший откуда-то с Волги длинный воз тяжело груженных барж. Иногда мы часами плавали так, не проронив ни слова.

Но пассажир оказался человеком вежливым и, видимо, счел своим долгом развлечь нас разговором.

Осмотревшись еще раз, он повернулся к Стасику и немного суховатым тоном, нащупывая почву для беседы, сказал:

— Ну, а вы, молодой человек, все экзамены сдали, конечно, на пятерки и теперь отдыхаете со спокойной совестью?

Незнакомец не хотел обидеть Стасика, и тем не менее трудно было придумать худшее начало для разговора.

Совесть у Стасика была далеко не спокойна. У него, как он сам говорил, были «концы за кормой», и каждое напоминание об этом заставляло его заново переживать весенние неприятности.

Но Стасик был не из тех людей, которые дают себя в обиду. Приподнявшись на локтях, он сразу перешел в контратаку.

— А почему вы думаете, — резко сказал он, — да не только вы, а все взрослые… почему вы думаете, что с нами можно говорить только о пятерках? А у меня вот двойка по физике, если хотите знать. Ну и что? Топиться, что ли, по-вашему?

Стасик бросил пояс под палубу и, сев на банку, взялся за румпель.

— Знаю, все знаю, что вы будете говорить, — решительно перебил он незнакомца, открывшего было рот. — Общая культура… кругозор… А я, между прочим, в академию не собираюсь. Я в море пойду. А там отвальный гудок да вода кругом — вот и весь кругозор… — и Стасик широким, театральным жестом, точно на свои владения, показал незнакомцу на синюю гладь водохранилища, на пышные берега, на белые башни судоходных створов и высокие мачты электропередачи.

— Не беспокойтесь, — продолжал он, немного остыв, — что мне нужно, я знаю. И двойка эта самая не навек ко мне прилипла. Исправлю… А только вот почему вы все про пятерки? Что вам мои пятерки? Спросили бы, как паруса работают, как судно идет против ветра, как в море находят дорогу? Это ведь тоже для кругозора полезно… — и Стасик, выбрав втугую шкот, круто повернул румпель.

— Да, — сказал пассажир, немного озадаченный такой стремительной атакой, — все это тоже, конечно, интересно. Но ведь как решить, что важнее? Вот поэтому нас и учат в школах, вот поэтому с нас и требуют знаний, чтобы, встретившись с жизнью, мы оказались во всеоружии. А что нужнее — география или ботаника, физика или история, — это подскажет жизнь. Учиться нужно на пятерки. Ну, а говорить? Говорить можно и о другом. О двойках, например. Между прочим, я тоже плавал и немало. И вот однажды мне пришлось перегонять морской катер из Охотска в Николаевск-на-Амуре. Знаете, где это? Там тоже такая вот губа, как здесь, только раз в пятьсот больше…

Пассажир достал новую папиросу.

— Так вот, — продолжал он, закурив, — названия у нашего катера не было. Был номер — «Два», и, как всегда в таких случаях, звали этот катер «Двойкой». Ничего интересного рейс на «Двойке мне не обещал. В то время штурманский диплом уже не первый год лежал у меня в кармане. Побывал я и в тропиках и в Арктике, но мне везло… или не везло, считайте, как хотите, только в море ни разу не случалось со мной никаких происшествий. Плавал я на больших кораблях. Под руками всегда были мореходные приборы. Отличные карты сообщали мне все, что нужно знать моряку о течениях, глубинах и берегах. Маяки всегда аккуратно появлялись там, где мы их ждали. Буи и вехи во-время предупреждали об опасностях…

В тот раз на катере тоже был хороший морской компас, надежная карта, а за кормой исправно крутилась вертушка лага. В каботажном плавании — вы-то знаете это — моряку и желать больше нечего. Мотор работал отлично. Я время от времени отмечал на карте место корабля и был совершенно спокоен: при таких условиях трудно сбиться с пути. И погода стояла хорошая: дул свежий ветер с востока; он, правда, немного прибивал нас к берегу, но зато разогнал тучи, и видимость была прекрасная. Я старался держаться мористее, дальше от берега, но особенно далеко забираться в море тоже не решался.

В тех местах ветры непостоянные. Переменится ветер — потянет в море, а у меня ни секстанта, ни хронометра, ни таблиц. Потеряешь берег — а там и заблудиться недолго.

Но в тот раз ветер держался ровный и до вечера не было никаких неприятностей. Никого даже не встретили в море. Попался, правда, один тюлень, — он плыл куда-то наперерез курсу. Наш механик взял из рубки старинную винтовку, прицелился, она бахнула, как пушка. Выстрел раскатился по морю и откликнулся глухим эхом. Тюлень показал нам пятнистую спину, кувыркнулся в воде и пропал…

Когда стемнело, я сменился с вахты, спустился в каюту и скоро заснул. Под шум мотора отлично спится.

Ночью я проснулся с чувством неосознанной тревоги. В каюте было темно… Мотор молчал… Как-то по-особенному слышались голоса, стук сапог по трапам, плеск волны за бортом. Должно быть, эти непривычные звуки и встревожили меня. Я бросился наверх. Над морем стояла непроглядная темень. Звезд не было. Ветер крепчал, и соленые волны то и дело перехлестывали через палубу. Наша маленькая динамка остановилась вместе с мотором. Единственный электрический фонарик забрал механик. Он осмотрел повреждение и обещал через час исправить и запустить машину.

Ничего страшного не было в нашем положении. Час задержки — вот все, чем угрожала нам неисправность мотора. Я успокоился. Но примерно через полчаса справа, с запада, донесся сквозь свист ветра ясно слышимый рокот прибоя. Значит, близко был берег. Для тех, кто плавал мало, с берегом связаны все надежды, а моряки, конечно, знают, что близость берега часто грозит гибелью. Дело принимало скверный оборот.

— Как там? — крикнул я в машину.

— Порядок, через полчаса пойдем, — откликнулся механик и загремел ключами.

Я зашел в рубку, чиркнул спичкой и внимательно посмотрел на карту. По моим расчетам выходило, что до берега четыре мили. Грунт скалистый. Берег приглубый, отвесный… Я быстро прикинул в уме: ветер гнал нас со скоростью двух или трех миль в час. Через полчаса механик исправит мотор — и тогда нам не страшны никакие скалы. Значит, все в порядке. Ну, а если произошла ошибка в счислении? Если я недооценил снос и до берега осталось меньше мили? Тогда мы бросим якорь… Но карта говорит: «грунт скалистый». Хорошо, если якорь зацепит лапами за трещину, за камень, за гряду… А если не зацепит? И ведь так скорее всего случится. Водяного якоря у нас на «Двойке» нет. Значит, через полчаса наш катер расколется, как пустой орех, а нам придется барахтаться в ледяной воде, пока волны и нас не разобьют о скалы.

Был, правда, выход: на корме у нас лежал маленький ялик. На веслах мы могли продержаться против ветра, а утром выбрать место потише и выкинуться на берег. Так была надежда спасти людей. Что же, значит, командовать: «Шлюпку на воду!», пока не поздно?

Но ведь может быть и слишком рано? Ведь если хватит времени, если механик успеет исправить мотор, прежде чем «Двойку» навалит на скалы, тогда разве это не преступление — бросать дорогой катер и посылать людей на ялике искать неверного счастья в море?! Что же делать? Как решить эту задачу? Вот тут и встал передо мной во весь свой грозный рост тяжелый долг капитана: принять единственно верное решение.

Я старался сохранить спокойствие. Уверяю вас, это было нелегко. Слишком многое зависело от правильного ответа на задачу. А чтобы решить ее, мне нужно было прежде всего узнать, верно ли мое счисление. Не ошибся ли я в расчетах, отмечая свое место на карте? Если бы здесь, на берегу, стояли маяки, найти ответ было бы проще простого. Взять пеленги по компасу, замерить углы и построить на карте треугольник. Да и без компаса я мог бы узнать то, что мне тогда было важнее всего, — расстояние до берега. Вы же знаете, есть таблицы, по которым нетрудно определить дальность видимости маяка, а высоты маяков показаны на картах. К сожалению, тут не было самого главного — маяка. Но я все равно вглядывался в темноту и все ждал, не откроется ли огонь на берегу. Но чудес не бывает, и, конечно, огонь не появился. А ждать дольше было уже невозможно. Вот так обернулся этот рейс, такой благополучный поначалу!

Нужно было решаться. И вдруг, как-то само собой, пришло решение. Хорошее решение, только воспользоваться им я не мог: я забыл скорость звука! Понимаете, начисто забыл! И вот тогда среди темной ночи, как говорится, в двух шагах от гибели я стал вспоминать. Вспомнил класс, вспомнил нашу «физичку» Ольгу Владимировну… И вдруг ясно встала передо мной черная классная доска и четко выведенное мелом число — 340. Тогда я пошарил в рубке, нащупал в темноте винтовку и, оперев ложе на дверцу, выстрелил в темную ночь. Другой рукой я тут же нажал головку секундомера. Вы представляете, как я слушал?

Мне казалось, что удары маятника заглушают свист ветра и шум прибоя. Секунда, две, три, четыре… Наконец на фоне прибоя донеслось до слуха четкое эхо выстрела.

Я остановил секундомер и бросился в машину, к фонарику. Эхо вернулось через девять секунд… Звук проходит триста сорок метров в секунду, значит, до берега было немногим меньше мили. Времени на ремонт нам хватало с запасом.

Задача была решена.

Наш пассажир бросил за борт погасший окурок и достал новую папиросу. Он зажег спичку, но неожиданно налетевший порыв ветра задул пламя. Паруса наполнились, и за бортом зазвенела вода.

Стасик молча пересел на боковую банку, а румпель и шкот передал пассажиру.

ДОВЕРИЕ

Кончились каникулы, и морозы немножко убавились. В первый день занятий девочки собрались в школу пораньше и, пока раздевались, пока раскутывались и стаскивали ботики, перебивая друг друга, щебетали о новостях. А новостей у каждой в запасе был целый ворох: та в театре побывала, та на трех елках, та в колхоз ездила, к бабушке… Хватило бы разговоров на целый день, но тут зазвонил звонок, и третий «Б» дружной стайкой влетел в класс.

Валя села на свое место и тут только хватилась: нет Тони Ковровой, соседки.

Тоня еще перед Новым годом уехала с родителями на три года на Дальний Восток, и, когда заходила прощаться, Валя даже поплакала, так жалко было расставаться с подругой.

А теперь опять хоть плачь: во-первых, одной сидеть непривычно и неуютно, а во-вторых, Тоня была старостой в их классе, а теперь кто же будет?

И девочки тоже заволновались, заспорили, зашумели, потому что без старосты какой же класс?

Но тут открылась дверь, все сразу замолчали и встали. Ольга Петровна, румяная с мороза, прошла к доске, поздоровалась, улыбнулась. А когда все сели и стало совсем тихо, посмотрела на Валину парту, на то место, где Тоня сидела, и сказала:

— Придется вам, девочки, снова выбирать старосту. Предлагайте кандидатов, только хорошенько подумайте, прежде чем предлагать. Дело это серьезное…

Валя обернулась, пробежала глазами по лицам подружек и стала думать: кого бы предложить? Но со всех сторон уже поднялись руки, и девочки, точно сговорились, стали наперебой предлагать:

— Валю! Кленову! Валю! Валю старостой!

Валя покраснела и опустила глаза. Ей и приятно было и как-то неловко: со всех сторон на нее смотрели подруги. Ольга Петровна тоже посмотрела прямо на нее, улыбнулась, помолчала немного, подождала и спросила:

— Других кандидатов нет? Тогда проголосуем, девочки: кто за Валю — поднимите руки.

Сразу точно молодой лесок вырос над партами — все подняли руки. Одна Валя не подняла и покраснела еще больше.

— Единогласно, — сказала Ольга Петровна, — значит, решено. Поздравляю тебя, Валя. Постарайся оправдать доверие товарищей, будь примером в учебе и в поведении. А вы, девочки, уважайте Валю, помогайте ей. А теперь начнем урок: в последний раз мы с вами…

Ольга Петровна рассказывала, спрашивала, вызывала девочек к доске. Валя сидела, слушала, а сама все не могла успокоиться. Раньше она была просто ученица, а теперь — староста целого класса. Легко сказать!

С этого дня началась у Вали совсем новая, особенная жизнь. Училась она и раньше неплохо. А теперь понимала, что все девочки на нее смотрят, все по ней ровняются, — значит, не то что троек, а четверок и то нельзя получать. И в мятом воротничке тоже нельзя приходить, и в рваных варежках. Раньше Валя нет-нет, да и «выручит» кого-нибудь из подружек — даст списать урок. А теперь и думать об этом нечего. Да и девочки сами понимают: дружба дружбой, а списывать, да еще у старосты, никак не годится. Валя и раньше никогда не опаздывала в класс, а теперь стала приходить раньше всех. Придет, проверит, есть ли мел на доске, тут ли тряпка, у всех ли чисто в партах…

И подруги теперь совсем по-другому стали относиться к Вале. Что бы ни случилось — первым делом к ней. И если радость какая, еще издали кричат:

— Валя, а у меня папа вчера из Сибири приехал, кедровых шишек привез. Вот такие… И с орехами…

А уж если горе, выберут минутку и где-нибудь в сторонке признаются шопотом:

— Валя, а я кляксу в табеле посадила. Я не нарочно, вот честное пионерское. Ну, что мне теперь делать?

И приходится Вале итти говорить с Ольгой Петровной, улаживать все дела… А за день-то сколько таких дел наберется! В классе сорок человек, а она одна за всех — староста. И чем больше привыкала Валя к тому, что она староста, тем больше прибывало у нее забот.

Вот хотя бы с цветами что получилось.

У Вали был дома кактус. Она сама его отсадила у соседки, у тети Жени, сама вырастила, и он стоял у нее на окне такой смешной, колючий, как ежик. Валя очень гордилась и очень дорожила своим кактусом. Почти все Валины подружки тоже разводили дома цветы. Зайдешь к другой — у нее целый ботанический сад на окне. А в классе подоконники были скучные, пустые.

Валя подумала, посоветовалась с Ольгой Петровной, а на перемене предложила:

— Давайте, девочки, все принесем по цветку. Пусть наш класс будет самый красивый.

И на другой день в колпаках из газеты, укутанные платками и теплыми шалями, появились в классе цветы. Столько принесли, что на подоконнике едва места хватило. И герань, и аспарагус, и пальмочку А Зара Эльдарова принесла лимонное деревце, а на нем два лимончика. Один совсем еще маленький, а другой порядочный, с грецкий орех, даже чуть побольше…

Вот с этим лимончиком и вышла целая история.

Девочки расставили цветы, а горшки решили оклеить цветной бумагой. После уроков Валя сбегала к нянечке, попросила плитку, разогрела клей. А потом кто-то капнул нечаянно на плитку клеем, клей затрещал, загорелся, и такой нехороший запах пошел по классу, что все девочки расчихались.

Потом все разошлись, а Валя прибралась в классе, вспрыгнула на подоконник, открыла форточку и пошла отдавать плитку. Отдала, пошла одеваться, а тут встретила Ольгу Петровну и, конечно, заговорилась с ней. У них с Ольгой Петровной теперь всегда было о чем поговорить. Поговорили, попрощались. Валя оделась и пошла домой.

А дома Валю встретила мама. Она в тот день пришла пораньше с завода, и Валя очень обрадовалась. И мама тоже очень обрадовалась.

— Набегалась, стрекоза, — сказала мама, — иди, мой руки и садись обедать.

Они вместе с мамой пообедали, а потом сели учить уроки. Валя свои, а мама свои. Только Вале на этот раз совсем немного задали, а маме очень много. Валя уже сделала все, а мама долго еще сидела над книгой, что-то записывала в тетрадку. А потом они с мамой сели пить чай и разговорились.

— Мамочка, ты ведь давно уже большая, — сказала Валя, — а почему ты все учишься?

— А как же, Валя, иначе? У нас все учатся. Учусь, чтобы лучше работать.

— А ты и так хорошо работаешь. Я же знаю, я про тебя все в газете прочитала, когда тебе орден дали.

— Потому и работаю хорошо, что учусь, — сказала мама, — затем и учусь, чтобы хорошо работать.

Валя налила себе еще чаю, положила сахару и маме хотела налить.

— Спасибо, дочка, не хочется больше, — сказала мама и о чем-то задумалась. И Валя тоже задумалась, вспомнила класс…

— Ой! — вдруг крикнула она, побледнела и вскочила из-за стола. — Ой, мамочка, что же я наделала!

— Что такое, что случилось? — испугалась мама.

— Лимон, мамочка, понимаешь, лимон!

— Ничего не понимаю, какой лимон? Расскажи толком…

— Потом, мамочка, потом расскажу! — крикнула Валя и бросилась в переднюю одеваться.

— Никуда ты не пойдешь, — сказала мама строго. — Что это за прогулки на ночь глядя?

— Ну как же, мамочка, мне весь класс доверяет, и Ольга Петровна доверяет… Все доверяют, а я забыла…

И Валя рассказала маме, как это все получилось, и про лимон, и про форточку…

— Да, это дело серьезное, — сказала мама. — Ну вот что. Пойди постучи к тете Жене, объясни ей все толком и попроси разрешения позвонить по телефону. Номер ты знаешь?

— Номер в табеле есть, — сказала Валя, — только я боюсь по телефону. А вдруг завуч подойдет?

— Ну и что же, что завуч? А ты объясни, кто звонит и зачем. Только спокойно, не торопись, не волнуйся…

— Ой, нет, все-таки страшно…

— Не знаю, Валя, если бы я была старостой, я бы не побоялась, — сказала мама. — Как можно бояться? Тебе весь класс доверяет, а ты боишься. Когда выбирали, не боялась, а теперь страшно. Стыдись…

Валя вспомнила, как дружно поднялись за нее руки, и хоть страх не прошел, она пошла все-таки к тете Жене, объяснила ей все и набрала номер.

Она боялась, что завуч подойдет, а подошел сам директор. Валя сразу узнала его по голосу. У нее совсем упало сердце от страха, но она вздохнула поглубже и, стараясь не сбиться и не спешить, сказала:

— Здравствуйте, Сергей Петрович. Это говорит Валя Кленова, староста третьего класса «Б». Я забыла закрыть форточку у нас в классе, а там на окне живой лимон, и я боюсь, как бы он не замерз… Я хотела сама прийти, а мама меня не пускает.

— Вот оно что, — сказал директор. — Какого класса?

— Третьего «Б», — повторила Валя.

— Ну, очень хорошо, — сказал директор. — Я сейчас попрошу, чтобы закрыли. Спокойной ночи, староста!

Валя поблагодарила тетю Женю и пошла домой. И ей вдруг стало хорошо, так хорошо, как никогда еще не бывало. Она с налету распахнула дверь и замерла: мама стояла взволнованная, чуть покрасневшая, опустив глаза, и слушала радио.

Валя тоже прислушалась. Диктор назвал мамин завод, а потом торжественным голосом сообщил, что маму выдвигают кандидатом в депутаты Верховного Совета…

И хотя каждое слово отчетливо прозвучало у Вали в ушах, она не сразу поняла то, что услышала. А когда поняла, кинулась к маме на шею и крепко-крепко прижалась к ней.

А вечером, лежа в кровати, Валя укрылась с головой и начала дремать. Ей представилось, как мама сидит в Верховном Совете, в Кремле, и сколько новых дел и новых забот будет теперь у мамы.

Валя приоткрыла одеяло, прислушалась…

— Мамочка, — шопотом спросила она, — ты не спишь, мамочка?

— Не сплю, детка, не могу заснуть!!!

— Мамочка, а это трудно быть депутатом?

— Трудно, дочка.

— А ты справишься, мамочка?

— Постараюсь, дочка, должна справиться. Справлюсь. Старостой тоже трудно, а ведь ты справляешься.

ВЕРНОЕ РЕШЕНИЕ

В воскресенье приехала тетя Вера и привезла ореховый торт в высокой коробке. Можно было дождаться, пока сядут пить чай, но Димка, проглотив слюну, решительно перекинул через плечо ремешок полевой сумки, постоял, подумал о чем-то и направился в сад, где сидели взрослые.

— Я пошел, мама, — сказал он таким голосом, будто ему совсем и не хотелось уезжать с дачи, — наверное, пора.

— Пора, — согласилась мама, взглянув на часики, — ты ничего не забыл, Димка: ключ, деньги, билет, чистый платок? — И, поправив воротничок на Димкиной ковбойке, она с ног до головы оглядела сына. — А может, останешься все-таки? День-то, смотри, какой!

— Ну, что ты, мама, ты же знаешь, — возразил Димка, протягивая руку. — До свиданья, тетя Вера, до свиданья, папа… — Он повернулся налево кругом, по-военному, хлопнул калиткой и быстро зашагал на станцию самой короткой дорогой, прямо через лес.

На душе у Димки было неспокойно. До последней секунды все казалось, что какое-нибудь неожиданное препятствие разрушит его планы. И только когда голубая дача скрылась позади, за деревьями, Димка вздохнул свободно, подобрал корявую палку и пошел не спеша, сбивая на ходу мухоморы и головки поздних цветов. Вдруг на краю тропинки в пожелтевшей примятой траве что-то блеснуло. Димка нагнулся. Оказалось, что это зеркальце, совсем новенькое, круглое, в белой костяной оправе. Димка поднял его, вытер о штаны и оглянулся по сторонам. Кругом никого не было. Димка раскрыл сумку, сунул туда находку, но сейчас же достал снова и поднес к лицу. В зеркальце, как в круглой рамке, он увидел коричневые быстрые глаза, облупившийся от загара нос и два ряда ровных зубов, приоткрытых в улыбке.

— Здрасьте, Дим Димыч, — сказал Димка вслух, скорчил смешную рожицу, расхохотался и тронулся дальше.

«Конечно, — думал он на ходу, — эта штуковина больше для девчонок, но если парень с головой, ему и зеркальце пригодится… Мало ли для чего!..»

А в том, что он человек с головой, Димка не сомневался. Это и мама говорила и папа подтверждал… Папа, правда, добавлял, что у Димки «голова не в ту сторону повернута», что он «совершенно не думает об ученье», но с этим Димка никак не мог согласиться. Голова у него была, как у всех людей, и об ученье он думал достаточно. Вот и сейчас, по дороге на станцию, он только и думал о школе. А подумать и вспомнить было о чем…

В четвертом классе Димка учился так себе, «ни шатко ни валко», как говорила мама. Пятерки не часто появлялись в его табеле, троек хватало, а двоек зато совсем не было, ни одной за весь год. И хоть Людмила Васильевна не раз говорила, что учится он ниже своих способностей, и обещала даже оставить на второй год, Димка все-таки перешел благополучно и в награду за это получил папину фронтовую сумку, побывавшую в боях и в походах.

На войне папа служил в гвардейской части и, вручая Димке сумку, сказал:

— На́ вот, владей и помни: сумка эта гвардейская. Придется, значит, и тебе поднажать, по-гвардейски учиться, на пятерки.

Димка, конечно, обещал «поднажать»: Он даже решил позаниматься летом. Но лето так пролетело, что Димка и оглянуться не успел.

Сначала он жил в лагере. Там не хотелось браться за учебники, тем более, что все лето еще оставалось впереди. Потом он приехал на дачу и вовсе забыл о занятиях. Рядом был аэродром. Димка вместе с другими ребятами каждый день бегал на летное поле. Потом ходил купаться, потом играл в футбол, а к осени сделал ходули и так здорово научился ходить на них, что папа и тот сказал:

— По этой части ты молодец!

За все лето так и не удалось заглянуть ни в тетрадки, ни в учебники, и осенью Димка пришел в пятый класс загоревший, окрепший и позабывший половину того, что знал весной. Пришел, сел за парту и с первых же дней попал в полосу неудач.

Во-первых, он не успевал готовить уроки: у папы и у мамы отпуск начался как раз с первого сентября, и Димке каждый день приходилось ездить в школу и обратно, на дачу. Уроков, правда, задавали немного, а на дорогу туда и обратно Димка тратил всего два часа двадцать минут. Но уж очень трудно было усидеть за столом на даче, когда рядом и речка, и лес, и аэродром, и футбольное поле… Поэтому уроки Димка готовил в поезде, кое-как, и, понятно, частенько попадал впросак.

Во-вторых, — Димка еще в прошлом году это заметил, — у него оказались очень слабые способности по арифметике. Вот Виктор, его сосед по парте, тот каждый раз решает вдвое больше задач, чем задают, и у него все задачи получаются. А Димка иногда бьется-бьется над одной задачкой, а все равно ничего не выходит, и приходится даже списывать перед уроком.

А в-третьих, вместо Людмилы Васильевны у них в пятом классе был теперь новый классный руководитель — Василий Алексеевич. В прошлый четверг он вызвал Димку, Димка кое-как ответил на троечку и решил, что до будущей недели можно об арифметике не беспокоиться. А в пятницу Василий Алексеевич вошел в класс и — точно чувствовал — первым вызвал Димку к доске.

— А ну-ка, — говорит, — вот вы. Ваша, кажется, Карпов фамилия? Вчера вы с грехом пополам отвечали, посмотрим, как у вас сегодня дела. Вот вам задачка. Запишите условие: «Раздали орехи восьми ученикам. Если бы каждый ученик получил на пятнадцать орехов больше, чем ему дали, то все вместе получили бы 840 орехов. Сколько орехов получил каждый?» Не торопитесь, подумайте и решайте.

Димка посмотрел — тут и думать нечего: восемь делить на восемь — один. Сорок делить на восемь — пять… Равняется пятнадцать… Вычесть пятнадцать, равняется ноль…

— Ну, сколько же получилось?

— Ноль, — выпалил Димка, — ни одного ореха…

— Так, — сказал Василий Алексеевич. — Ну, кто поправит Карпова? — А сам взял Димкину тетрадку, полистал: — Так… — повторил он. — Грязно, очень небрежно… Вот поэтому и задачи у вас не получаются…

Когда Димка вернулся на место, в табеле у него красовалась жирная фиолетовая двойка, первая двойка за всю его жизнь.

«И главное, — думал Димка в эту трудную минуту, — если бы за дело, тогда бы не обидно. А то ведь так, зря. Подумаешь, хитрость какая — орехи разделить. Ему-то что, Василию Алексеевичу! Он, небось, и забыл про эту двойку». А Димке в воскресенье на футбол лучше и не проситься. А игра интересная будет: «Динамо» — «Спартак». И билеты достали ребята… и теперь вот из-за двойки не пустят. И думать нечего. Орехи-то он разделил бы, а вот как теперь на футбол попасть — это задача!

Но Димка не любил сдаваться. В любом, самом скверном положении он искал выход. Не сдался он и на этот раз: весь день ломал голову над тем, как бы решить эту трудную задачу, и вечером, когда уже шел со станции, придумал выход, самый простой и, как ему казалось, самый верный.

В воскресенье он решил поехать в Москву и позаниматься как следует. Сначала одному, а потом, вечером, с Виктором. А в середине сделать перерыв: отдохнуть немножко и заодно сходить на футбол. Так и совесть будет спокойна, и футбол можно посмотреть, и двойку исправить… Так Димка и решил. Вернувшись на дачу, еще на пороге он сказал:

— Мамочка, в воскресенье мне нужно в Москву. Ко мне Виктор придет, будем с ним заниматься…

— Ну вот еще, — возразила мама. — Пусть Витя сюда приезжает или, хочешь, я с тобой сама займусь… И потом, что за спешка такая, только что год начался, а тебе уже репетитор понадобился?

— Да, тебе-то хорошо говорить, — с обидой в голосе сказал Димка, — а у меня, ты же знаешь, какие способности по арифметике. И вот теперь двойка в табеле… — Димка надул губы, как маленький, и достал из гвардейской сумки свой опозоренный табель.

— Да, — сказала мама, покачав головой, — плохо дело. А еще летчиком собираешься стать… Ну что ж, поезжай, раз нужно…

Обо всем этом и думал Димка, подходя к станции. А когда поезд выскочил из-за поворота и загудел, подбегая к высокой платформе, Димка бросил палку, взбежал на платформу, дождался, пока поезд замедлил ход, вскочил на подножку, прошел в вагон и уселся у окна.

В вагоне было пусто. В такой солнечный день никто, видимо, не хотел ехать в город, и Димка даже пожалел себя немножко: другие загорают, отдыхают, а он заниматься едет в такую погоду.

Поезд загудел, тронулся, выскочил из тени платформы. Солнце широкими потоками хлынуло в окна, засверкало на нержавеющих ручках, на круглых шляпках винтиков, на стеклах фонарей. Фонарная дверца качнулась, и по всему вагону, из конца в конец, пронесся такой веселый, такой стремительный солнечный зайчик, что даже быстрые Димкины глаза не поспели за ним. Зато быстрая Димкина смекалка без труда разгадала причину этого явления.

Димка вспомнил о своей находке, сунул руку в сумку, и секунду спустя зеркальце в белой оправе начало непривычную службу у своего нового, беспокойного хозяина.

Светлые зайчики, отраженные его круглым стеклышком, понеслись по всему вагону. Они забирались в самые темные уголки, замирали на месте и, выпрыгнув за окно, лихо скакали по столбам, по деревьям и будкам путевых обходчиков. И так легко, так весело скакали зайчики, что Димке и самому захотелось выскочить в окно и нестись вперед, обгоняя поезд. Он высунул в окно руку с зеркальцем и тут неожиданно сделал открытие: весь поезд отражался в зеркальце: и колеса, и подножки, и зеленые двери хвостового вагона, и клубы пыли, вихрем летевшие вдогонку. Димка пересел на другую скамейку — лицом назад — и снова высунул руку. Стало видно все впереди: далеко-далеко, четырьмя прямыми линиями, бежали рельсы. Оттуда, спереди, пыхтя и надрываясь, мчался навстречу высокий паровоз с золотой звездой на котле. Светофор подмигнул зеленым глазом, показалась станция… Поезд заскрежетал тормозами, сбавил ход. Какие-то девушки с цветами сели в первый вагон. Из второго вагона вышла мороженщица. Дежурная в красной фуражке подняла диск, и поезд, вскрикнув коротким гудком, помчался дальше.

С помощью зеркальца, не меняя позы, Димка обследовал свой вагон. Новый пассажир, в черном костюме, с толстым портфелем, стоял в тамбуре. Он помахал кому-то рукой, обернулся, и Димка сразу узнал его: Василий Алексеевич! Этого только нехватало! Уж с кем, с кем, а с ним Димка совсем не хотел встретиться в это воскресенье.

Димка хотел было встать, поздороваться, но раздумал. Еще начнет расспрашивать, придется рассказывать о футболе… И Димка решил так: если заметит, тогда уж ничего не поделаешь, а не заметит — и хорошо.

Василий Алексеевич не заметил Димку. Высокая спинка скамейки так надежно защитила его от глаз учителя, что Димка осмелел, поднял зеркальце над головой и сверху заглянул, что там делает Василий Алексеевич. А тот повесил черную шляпу на вешалку, провел узловатыми длинными пальцами по седым волосам, надел большие очки в роговой оправе, раскрыл на коленях портфель, достал пачку тетрадей и принялся отмечать в них что-то толстым карандашом.

Тут поезд опять затормозил, и в вагон вошел новый пассажир — генерал авиации с коричневым от загара лицом, в полной форме, с золотыми листьями на козырьке, с геройской звездочкой и с орденом Ленина на кителе. Генерал сел у другого окна, раскрыл книжку. Потом из прозрачного портсигара он достал толстую папиросу, закурил и пустил такое тугое, такое круглое колечко дыма, что, не будь тут Василия Алексеевича, Димка непременно вскочил бы и проткнул колечко пальцем. Он бы пересел поближе к генералу, рассмотрел бы все его ордена, узнал бы, какую книжку он читает… А так пришлось тихонько сидеть на месте. Да хорошо еще, что зеркальце было, а то сидел бы и ничего не видел.

А в зеркальце все было видно. Вот вошла проводница в синем берете со звездой, с сигнальными флажками в кожаных чехлах. Взглянула на генерала, перевела взгляд на табличку «Курить воспрещается», потом оглянулась: окна открыты, в вагоне всего два пассажира… ничего не сказала и пошла дальше.

Тут Василий Алексеевич поднял голову, посмотрел на генерала, повел седыми бровями…

Генерал виновато улыбнулся, сверкнув золотыми зубами, швырнул недокуренную папиросу в окно и сказал ласковым баском:

— Простите, пожалуйста, виноват. Задумался…

Вдруг глаза его сузились. Пристально вглядываясь в лицо собеседника, он поднялся в рост, шагнул вперед, поднес руку к козырьку и четко произнес:

— Здравия желаю, Василий Алексеевич!

— А вы, позвольте, кто же будете? — удивился тот.

— Леонид Крюков, ваш ученик. Неужели забыли, Василий Алексеевич? Я-то вас сразу узнал.

— Крюков? Леня! Помню, помню, голубчик, как же. Ну, да где же тебя узнать. Вон ты вырос-то как, плечи-то, как у борца. Ну, садись, садись, рассказывай. Летаешь, значит?

— Летал, Василий Алексеевич. А сейчас вроде вас: учу молодежь, командую школой и вас частенько вспоминаю: летать-то проще было.

— Так-с… Леня Крюков… — сказал Василий Алексеевич, помолчав. — Однажды, помнится, целое лето я тебе испортил — дал переэкзаменовку по алгебре. Небось, ведь тогда недобром меня поминал?

— А то как же, Василий Алексеевич, конечно, обидно было. Другие гуляют, купаются, а ты сиди задачки решай… Зато потом сколько раз я спасибо вам говорил! И в училище, и в академии, и на фронте. Там, на фронте, другой раз такая задача попадется, что не знаешь, как и подступиться. А решать нужно! Тут и вспомнишь, как вы-то учили: «Не торопись, Леня, подумай, разберись в условиях. Если в чем сомневаешься, проверь…» А помните, раз убежали мы как-то с контрольной. Я, конечно, за главного… А наутро вы подвели меня к зеркалу: «Смотри, какой умник стоит: вымахал с дверь, а ума не набрался… Какие уж тут задачи?..» Да что говорить, частенько я вас вспоминаю. Спасибо, Василий Алексеевич…

Тут за окном так загромыхал встречный состав, что Димка дальше ничего не расслышал. Потом поезд влетел в тоннель, и опять ничего невозможно было разобрать, а потом замелькали дома, трамваи, автобусы…

— Ну вот и приехали, — сказал Василий Алексеевич, — Москва.

Димка нарочно задержался в вагоне и пошел следом за генералом и за учителем. Генерала встретил майор с машиной. Они все трое уселись и укатили. А Димка постоял еще, спустился в метро и поехал домой. Он твердо решил не ходить сегодня на футбол. Заниматься — так уж заниматься!..

Но дома в ящике «Для писем и газет» оказался билет на «Динамо» — друзья позаботились. Димка прикинул в уме: «Три часа не расчет. До вечера еще далеко, можно и на футбол успеть и позаниматься. А игра, такая, как нынче, не каждый день бывает…»

Он сел за стол, достал задачник. Но задачи и примеры совсем не лезли в голову. В задачнике было написано 951 : 317. А Димка думал: «Вот это счет! В баскетбол, и то такой не бывает. А интересно, какой сегодня будет счет? Кто кого?»

Димка посмотрел на часы. До игры осталось меньше часа. Какие уж тут задачи… Он обмакнул перо и стал не спеша, аккуратно заливать чернилами все буквы «О» в задачнике. Потом решительно закрыл задачник, сунул билет в карман, хлопнул дверью и, громко стуча каблуками, помчался по лестнице…

У метро в условленном месте ею ждали друзья. Он еще издали увидел их, но по улице плотным потоком двигались машины и пришлось ждать перемены сигнала на светофоре.

Вдруг что-то мелькнуло в высоте: в чистом небе, высоко над домами промчалась пятерка реактивных самолетов… Еще пятерка, еще… Потом словно лавина обрушилась где-то за домами. Грохот прокатился по улице и замер.

Димка обернулся на звук. В простенке между витринами висело большое зеркало. В зеркале Димка увидел свое безбровое лицо, карие глаза, нос, облупившийся от загара… Обыкновенный мальчик… А может, и он когда-нибудь промчится вот так по бескрайному небу?.. Димка быстро перебежал улицу, сунул билет в руки Виктору и, чтобы избавиться от лишних расспросов, сказал:

— Не пойду я, ребята, не пустили меня…

Домой он шел медленно, часто оглядываясь по сторонам, то и дело порываясь вернуться. Вошел в подъезд, поднялся на лифте, отпер дверь своим ключом. Потом сел за стол, раскрыл задачник, развернул тетрадку, обмакнул перо. Рука сама потянулась к незалитой букве «О», но Димка пересилил себя, перевернул четыре странички слева направо и решил самую первую, самую простенькую задачку. Потом решил вторую, потом третью… Сначала задачи были легкие, потом потруднее. Одна попалась совсем каверзная. Димка хотел было пропустить ее, но потом подумал, не торопясь разобрался в условиях — и задача вышла.

Вдруг, откуда-то издалека донеслась знакомая мелодия. Футбольное состязание началось. Димка вскочил, бросился к приемнику, включил накал. Но тут же повернул рукоятку справа налево, зажег настольную лампу и снова принялся за примеры.

Когда он поднялся, на улице уже совсем стемнело. Внизу под окнами шумел вечерний город. В темном небе над новым зданием университета горели красные маячные огоньки. А еще выше крошечным зеленым светлячком полз по небу, цепляясь за звезды, правый бортовой огонь самолета.

Димка стал собирать книжки на завтра. Когда он открыл сумку, оттуда выпало зеркальце. Димка взглянул на свое отражение. Он попробовал представить себя в фуражке с золотыми листьями на козырьке и подумал, что такая фуражка будет ему к лицу.

СРОЧНЫЙ ГРУЗ

Зимой, в каникулы, Лида Макарова принесла братишке билет в Дом пионеров, и Степа отправился на елку.

Домой он пришел поздно и чем-то огорченный. Лида сразу это заметила.

— Ты чего это губы надул? — спросила она еще в передней. — Девчонки, что ли, тебя обидели?

— Ничего и не обидели… Меня не больно обидишь, — буркнул Степа, скинул теплый бушлатик, повесил шапку, прошел в комнату и уселся к своему столу, хмурый, как осенняя туча.

Мама тоже, конечно, заметила, что Степа чем-то расстроен.

— Ну как, Стешка, интересно на елке было? — спросила она, пытаясь завязать разговор.

— Ничего, — безразлично ответил Степа.

— А дед Мороз веселый был?

— Ничего…

— А еще что было? — вмешалась Лида. — Артисты хорошие были?

— Ничего… — сказал Степа, отвернулся и раскрыл книжку про моряков.

— Ну, заничевокал, — тихонько сказала мама, — теперь от него все равно толку не добьешься. Пусть остынет. Ты его, Лида, не трогай.

— А чего он, как сыч, надулся? — обиделась Лида. — Я бы знала — другому кому билет отдала. А то пожалуйста: пошел на елку, а пришел вон какой…

— Ну, значит, есть причина, — сказала мама, — оставь его, Лида.

Причина для скверного настроения у Степы в самом деле была, но, конечно, не елка оказалась тут виноватой.

Сама-то елка Степе понравилась. В деда Мороза он, правда, давно не верил и фокусы, которые показывали, почти все знал, но в общем было весело. Степа побыл на елке часа полтора, а когда начались танцы, собрался домой. Он тихонько вышел из зала, спустился вниз, в коридор, и тут немножко заблудился: повернул не туда и вместо раздевалки зашел совсем в другую комнату.

Вот тут и случилось происшествие, которое испортило ему весь вечер.

А на другой день, встретив во дворе Володю и Борю, Степа так рассказывал им о своем приключении:

— Открываю дверь… Там свет горит, а в середине такие большие столы, на них рубанки, всякие стамески, кисточки, сверла… А кругом по стенам полки, а на полках корабли, корабли… Какие хочешь…

— Настоящие? — спросил Боря.

— Ясно, настоящие, а то какие же? Ну, конечно, не совсем настоящие, а модели, понимаешь?

— И линкор есть? — перебил Боря.

— И линкор есть! Даже целых два. С пушками, здоровенные, и крейсер есть, и эсминцы, и торпедные катера…

— И авианосец?

— Тоже есть. Вот такой, — показал Степа, — палуба, как стол, а на ней самолетики, маленькие, вот такие. А все равно как настоящие. Ну, я смотрел, смотрел, скоро-то не рассмотришь. Вдруг какой-то дядька заходит и говорит: «Ты как сюда забрался?» А я говорю: «Я не забрался, я зашел нечаянно». А он говорит: «Раз нечаянно, давай полным ходом назад». А я говорю: «А у вас тут, дяденька, что?» А он говорит: «Морской модельный кружок». «А нам, — я спрашиваю, — можно записаться?» А он спрашивает: «В каком классе учишься?» Ну я сказал… — Степа помолчал и добавил грустно: — Я сказал. А он говорит: «Рановато. Годика через два приходите, тогда милости просим, а сейчас марш домой».

— Вот всегда так, — перебил Володя, — за что ни возьмись, все рановато: в футбол играть — рановато, в кружок — рановато. А что мы, маленькие, что ли?

— Не маленькие, а все равно не запишут, — сказал Степа, — такая уж наша судьба… А только раз нам рановато, давайте из снега линкор построим или лучше торпедный катер. А?

— Пошли! — подхватили ребята и побежали на школьный двор строить свой снежный корабль.

В тот же день, к вечеру, торпедный катер был готов. Получился он наславу. Борта и рубку сложили из снега, гладко подровняли лопатами. На рубке подняли мачту, натянули антенну. На носу поставили пулемет из круглого полена, а на корме — два торпедных аппарата. Аппараты сделали из новых, оцинкованных водосточных труб. Эти трубы давно, с самой осени, лежали на заднем дворе, и Степа давно к ним приглядывался, все соображал, к чему бы приспособить. А тут они пришлись в самый раз, как по заказу, и вид у катера получился грозный и боевой. Но зато из-за этих труб чуть не получилась большая неприятность.

В первый же день занятий, на переменке, не успели ребята вскочить из-за парт, в класс вошла их учительница, Евгения Андреевна, и сказала Степе:

— Зайди, Макаров, в учительскую.

Степа замер на секунду. Уши у него покраснели, губы побледнели, но сколько он ни старался, никакой провинности за собой так и не вспомнил.

— Идите, ребята, я сейчас! — крикнул он вслед товарищам. А сам, насупив брови, решительно зашагал по лестнице на второй этаж.

В учительской сидел Иван Никанорович — школьный завхоз. Евгения Андреевна вошла следом за Степой, прикрыла дверь и сказала:

— Вот, Иван Никанорович, это и есть тот мальчик, Макаров Степа.

— Вот как, — сказал Иван Никанорович, — адмирал такой был, Степан Макаров, славный был моряк… Фамилия, брат, у тебя важная, а вот дела, Макаров, получаются совсем неважные. Это что же выходит: я буду материал для ремонта готовить, а ты его будешь растаскивать. Это, брат, не игрушка: растащите, раскидаете, а весна придет, где я трубы возьму? Не годится такое дело…

— Так, Иван Никанорович, — перебил Степа, — мы же не насовсем, мы поиграть только, для торпедного катера…

— Да я ваши игры знаю… Вам не то что трубу, вам пушку дай, вы ее так раскатаете…

— Не раскатаем, Иван Никанорович, нет, мы поиграем только, и все. Да вы пойдите посмотрите сами.

— Ну пойдем, погляжу, — неожиданно согласился Иван Никанорович и вместе со Степой пошел во двор, к катеру.

— Смирно! — скомандовал Степа, когда они подошли поближе, и вся команда катера — пять человек — застыла вдоль борта, руки по швам.

— Вольно! — сказал Иван Никанорович и улыбнулся. — Молодцы, ребята, службу знаете. А ты, значит, тут за командира, Макаров?

— Так точно, — откозырял Степа.

— Ну что ж, молодцы. Корабль добрый построили, — сказал Иван Никанорович, осмотрев катер. — Хорошо, играйте пока. А как надоест, ты, Макаров, мне лично эти трубы представишь. Ясно?

— Ясно!

— Ну, тогда все. Продолжайте службу, — сказал Иван Никанорович и зашагал через двор.

А к вечеру началась оттепель. Потянуло откуда-то влажным ветром, закапало с крыш. На школьном катке в молочном свете фонарей засверкали лужи, вдоль тротуаров побежали звонкие ручейки. И когда утром ребята пришли в школу, они не узнали своего катера: борта разъехались в стороны, рубка осела набок, мачта покосилась и только на уцелевшей корме попрежнему матовым блеском грозно сверкали торпедные аппараты…

Ребята постояли минутку, посмотрели на останки своего корабля, а потом безжалостно разоружили его. Степа взвалил на плечо обе трубы и пошел на задний двор.

— Что больно скоро отплавали? — встретил его Иван Никанорович. — А я думал, стойкая смена нам растет. Я ведь тоже моряк, на линкоре служил комендором… Наш корабль до сих пор в строю.

— А наш растаял, — грустно сказал Степа. — За одну ночь растаял.

— Вон оно, дело-то какое, — посочувствовал Иван Никанорович, — да, уж тут ничего не поделаешь. А вы бы носы-то не вешали да новый построили. Не из снега, а настоящую модель…

— Мы бы построили, — согласился Степа, — только нас в кружок не берут. Не записывают, говорят, рановато…

— Эко горе, — усмехнулся Иван Никанорович, — а вы без кружка. Руки есть, голова на плечах есть, звено у вас боевое, материал, инструмент — это всё добудем. А чего объяснить — прямо ко мне приходите. Помогу, посоветую…

И началась новая стройка. Только не сразу, конечно. Сначала долго спорили, какой корабль строить.

От торпедного катера сразу отказались. Такой, как был, все равно не построить, а хуже и делать не стоит.

— Строить, так уж линкор, — сказал Володя, — с пушками, и чтобы стреляли.

— А еще лучше эсминец. Эсминцы самые быстрые, — предложил Боря.

— И крейсер — ничего…

Словом, спорили-спорили, переспорить друг друга не смогли и пошли к Ивану Никаноровичу за советом.

Тот выслушал все доводы, подумал и неожиданно предложил:

— А чего непременно военный? Стройте мирный корабль. Морской, например, теплоход. А еще лучше речную баржу-самоходку. Оно и попроще и к делу поближе выходит. Сейчас на реках — самое дело. Каналы, плотины, электростанции… Одних стройматериалов — возить не перевозить. А зерно, а хлопок, — на линкоры их, что ли, грузить? Вот так, ребята. Давайте баржу построим, а как лед пройдет, устроим ей форменное испытание. Я сам с вами поеду, лодку возьмем, опробуем ваш корабль на ходу. Ну, решили, что ли? А у меня и материал есть как раз подходящий. Пошли на склад. Прямо сейчас и выберем…

В тот же вечер ребята привезли на салазках сухой березовый кругляк, больше метра длиной и толстый, как бочонок. Все вместе втащили его на второй этаж и тут же принялись строгать.

Лида ворчала, конечно:

— Ну, что это, мама, устроили в доме целую лесопилку. И вечно этот Степан придумает что-нибудь. Только мусор от них. Прогнала бы их, мама…

Но мама гнать ребят не стала.

— Ничего, — сказала она, — мусор они уберут, я за этим сама послежу, а мастерить, пускай мастерят. На то они и мальчишки.

— Да все равно у них ничего не получится, — не унималась Лида. — Подумаешь, мастера… — и, повернувшись на каблучках, ушла.

С той поры она нарочно недели две не заглядывала в Степин угол. А когда заглянула однажды — глазам не поверила: вместо грязного чурбана лежала на полу гладко обструганная болванка, уже немножко похожая на корабль, и мальчики острыми стамесками понемножку, но стружечке, по щепочке выбирали из нее лишнее дерево.

Лида постояла над ними, посмотрела и нарочно, чтобы подразнить немножко брата, сказала наконец:

— Этак вам, Стешка, года на два как раз и хватит работы.

— А нам не к спеху, — сказал Степа, — и сама же говоришь всегда: тише едешь — дальше будешь.

— А вы, небось, далеко собрались, в Цимлянское море, не ближе?

— Куда нужно, туда и собрались, — сказал Степа, оделся и пошел к Ивану Никаноровичу посоветоваться насчет руля: из чего его делать, как подвесить, чем укрепить.

Пока он шел, Лидины слова все не давали ему покоя, точно застряли в ушах. И с Иваном Никаноровичем он первым делом, прежде даже чем о руле, заговорил о будущем рейсе своего корабля.

— А доплывет она до Цимлянского моря, не утонет? — допытывался Степа.

— Утонуть-то не утонет, прочно строена, — сказал Иван Никанорович, — а вот доплывет ли? Это еще вопрос. Путь далекий, и к берегу может прибиться, и обсохнуть может, а главное — мальчишки, адмиралы вроде тебя, увидят, зачалят, тут ей и конец.

— Ну, как же так можно? — возмутился Степа. — Ну, а если мы напишем, чтобы не трогали? Неужели все равно не пропустят?

— Да куда же будешь писать? По всем городам, по всем пристаням, по всем колхозам не напишешь…

— А если на ней на самой положить такое письмо, вроде пропуска, чтобы, кто прочтет, отпускали бы?

— Так-то, пожалуй, можно, — сказал Иван Никанорович, подумав. — Только это дело тоже обдумать нужно…

И вот чем ближе дело шло к весне, тем больше думал Степа о том, как бы отправить свой корабль на Волго-Дон. Он и с Иваном Никаноровичем об этом советовался, и со старшей вожатой Александрой Николаевной, и с ребятами. Наконец решили так: приделать к палубе плоский флакон из-под одеколона и засунуть туда письмо так, чтобы каждый мог его прочитать. А в письме — рапорт об отметках всего звена, привет из Москвы и просьба: чтобы без задержки пропускали баржу по всем водным путям.

— Или лучше давайте, ребята, от всего отряда напишем, — предложил Степа и пошел с этим делом к Александре Николаевне.

— Что же, это вы хорошо придумали, — сказала она. — А еще лучше, если вся дружина подпишет.

Так и решили. И с тех пор все ребята в школе стали интересоваться, как идет строительство. А кое-кому пришлось с тревогой посматривать на Москву-реку и в учебе тянуться изо всех сил, чтобы к тому времени, когда пройдут под широкими мостами первые льдины, не попасть в рапорт с двойками и с тройками.

Теперь все ребята были уверены, что Степина баржа дойдет до места, и только сами строители еще сомневались в этом. И все хотелось что-то такое придумать, чтобы уже без осечки, чтобы наверняка дошел их привет к берегам Цимлянского моря. И каждый раз, когда Степа приходил к Ивану Никаноровичу, он снова и снова, будто невзначай, спрашивал:

— А как вы думаете, дойдет все-таки, если с письмом? Не застрянет, не обсохнет?

— Должна бы вроде дойти, — неопределенно отвечал Иван Никанорович, — почему не дойти… Ну, а дело-то как? Движется помаленьку?

— Дело-то движется. Завтра красить начнем…

Чем меньше дней оставалось до спуска баржи, тем плотнее сдвигал брови Степа и все думал, думал, что бы такое еще для верности изобрести.

И вот тут, сама того не ожидая, выручила брата Лида.

— Слушай, Стешка, — сказала она однажды, разглядывая баржу, которая стояла теперь на подоконнике, совсем готовая к отплытию. А сколько груза может взять ваш корабль? Килограмм поднимет?

— Килограмм? — сказал Степа и презрительно улыбнулся. — Да мы одного балласта туда пять килограммов положили, а ты — килограмм. Конечно, поднимет, и больше поднимет, а что?

— А так, есть одно предложение, — сказала Лида. — Только это еще подумать нужно… Словом, вечером поговорим…

А вечером она сказала:

— Наши девочки вот что предлагают: в прошлом году мы собрали в лагере семена красных маков. Хотели у себя в школе посеять, а теперь решили на вашей барже отправить их на Волго-Дон. Пусть там клумбу засеют, хотя бы одну, нашими маками…

— Это можно, — сказал Степа, — возьмем, почему не взять…

На другой день вопрос этот обсуждали на совете дружины и решили груз принять.

А потом Лида принесла семена. Степа думал — и в самом деле килограмм, а оказалось совсем немного. Пакетик, чуть побольше спичечной коробки. Но уж раз обещали, нужно везти. Пересыпали семена в прочный пузырек, бережно уложили в трюм баржи на самое дно. А в плоский флакон на палубе вложили такой документ:

«СРОЧНЫЙ ГРУЗ! ПОСЕВНАЯ.

Адрес получателя: Управление Цимлянского гидроузла, канал Волго-Дон, Цимлянское море.

Всем! Всем! Всем! Просим обеспечить срочную проводку баржи «Пионерская № 1» по всем водным путям до места назначения».

И вот, наконец, настал долгожданный день. Давно отзвенели весенние ручьи. Москва-река вздулась, помутнела, проплыли вдоль гранитных набережных последние почерневшие льдины, торопясь на далекую Волгу. И однажды, в воскресенье, два пионерских отряда в походном строю спустились к реке, Впереди шли мальчики, держа над головой ярко окрашенную большую модель с красным флагом на высокой мачте.

Вот они подошли к самой воде, бережно спустили модель, и она закачалась у берега, держась на тонком причальном конце.

А потом Степа встал на колени, нагнулся пониже, отцепил причальный конец и, как только баржа стала кормой к берегу, сильно толкнул ее вперед, на самую быстрину.

И поплыла «Пионерская № 1», унося в далекий путь рапорт двух дружин, привет из столицы и подарок московских пионеров строителям Волго-Дона.

А ребята стояли над рекой и смотрели, как плывет их кораблик, с каждой минутой приближаясь к далеким заветным берегам. И когда скрылась баржа и самый зоркий глаз ничего уже не мог разглядеть на водном просторе, все равно и тогда ребята не хотели расходиться. Еще долго стояли они на берегу и смотрели вдаль, на многоводную реку. А когда, наконец, разошлись, каждому хотелось верить, что вода донесет их подарок до нового моря…

Прошло много дней. Кое-кто уже начал забывать об этой славной затее, и вдруг из города Горького пришло в школу письмо.

А в письме капитан парохода «Урал» писал ребятам, что идет с возом барж на Цимлянское море, что встретил по дороге их баржу и теперь ведет ее к Сталинграду.

«У меня было шесть барж за кормой, — писал он в конце, — с вашей будет семь. Рейс нелегкий. Но у нас экипаж боевой, мы обсудили это дело и обещаем, что в пути не задержимся и ваш груз доставим в срок».

«НОВЫЙ ИДЕАЛ»

Свесив ноги в придорожную канаву, Алешка сидел на солнцепеке и думал.

Неладно получилось: на завод его не пустили, послали в проходную за пропуском, а в проходной спросили паспорт. Паспорта у Алешки, конечно, не оказалось. Он так и сказал дежурному. Тогда тот посмотрел на Алешкин не очень-то нарядный картуз, на курносый нос, коричневый от загара, уперся недоверчивым взглядом в упрямые Алешкины глаза и сказал:

— Справку от колхоза…

— И справки нету, — ответил Алешка, но от окошка не отошел. Он помолчал, оглянулся кругом, пощупал деньги, зашитые в поясе, и решительно заявил: — Вы меня так пропустите, мне по важному делу нужно…

— Знаем мы ваши дела, ступай-ка, друг, не отсвечивай, — добродушно сказал дежурный и захлопнул окошечко.

Пришлось уйти. Но совсем отступать Алешке не хотелось, — не такой он был человек, чтобы отступать.

Алешка поднялся, отряхнул штаны и решительно зашагал к заводским воротам.

Тут ему неожиданно повезло: за спиной фыркнула легковая машина, сторож распахнул ворота, и Алешка бочком, незаметно проскочил во двор.

Машина сразу свернула. Алешка остался один на самом виду и не успел оглянуться, как сторож сгреб его за шиворот и повел назад к воротам.

— Хитер, — сердито приговаривал он на ходу, — добром ему говорят: «Нельзя!» Нет, не слушает, лезет… Ну, подожди ж ты!

Но чего еще ждать, Алешка так и не узнал. Кто-то окликнул сторожа. Алешка обернулся. У машины стоял высокий человек в серой шляпе и с интересом смотрел на них.

— А ну, давай-ка его сюда, — сказал он, и по тому, как заторопился сторож, Алешка понял, что предстоит ему беседа с большим начальником… Так оно и оказалось.

— Вот, товарищ директор, с утра здесь крутится, — сказал сторож и отпустил Алешку.

— А ну-ка, пойдем побеседуем, — сказал директор и показал Алешке на дверь. — Вон туда, вверх по лестнице…

Наверху они прошли одну комнату, другую. Потом директор маленьким ключиком отпер дверь, прошел в конец большого кабинета, уселся за стол и показал Алешке кресло напротив.

— Садись! Фуражку можешь снять, мешок положи вот там. Не пропадет, не бойся. Так. Ну, а теперь рассказывай.

— А чего рассказывать, — буркнул Алешка и недоверчиво посмотрел по сторонам.

— Звать-то тебя как?

— Голованов, Алексей Николаевич…

— Ишь ты, — удивился директор, — уже Алексей Николаевич. Рановато… Я, брат, лет до двадцати в Алешках ходил, а тебе, небось, и шестнадцати нет…

— Пятнадцать… в марте будет…

— Ну, вот видишь: пятнадцать, а уже Алексей Николаевич. Повезло тебе, Голованов… Ты сам-то здешний или приехал откуда?

— Приезжий…

— Родители есть?

— Отца на фронте убили, а мать жива, в колхозе работает.

— Сам тоже работаешь?

— А то как же, — пробасил Алешка, — второй год.

— Так. Значит, заработки маловаты?

— Почему маловаты? — осмелел Алешка. — У меня не маловаты, с мое еще не всякий заработает: прошлый год двести пять трудодней да за этот сто семьдесят.

— Ого! А не врешь ты, Алексей Николаевич?

— Мне врать нечего, — солидно сказал Алешка и незаметно пощупал свой пояс.

— Значит, учиться собрался?

— Чего мне собираться, я и так учусь. В седьмой перешел.

— Пионер?

— А то вы не видите сами! — сказал Алешка и скосил глаза на значок, приколотый к пиджаку. — Председатель совета отряда…

— Так… Ну и что же тебе в колхозе не нравится?

— Почему не нравится? Мне нравится…

— Стой-ка, Алексей Николаевич, — перебил директор, — чего ты крутишь? И заработок у тебя хороший, и в школе ты учишься, и дома тебе нравится, а сам удрал.

— Никуда я не удрал, я за машиной приехал…

— Вот оно что! А что же, кроме тебя, и послать некого?

— А меня и не посылали. Я сам приехал.

— Вон ты какой человек, Алексей Николаевич. С тобой, видно, говорить пообедавши нужно, а я еще и не завтракал, — засмеялся директор и нажал кнопку на столе.

Дверь сразу открылась, и вошла высокая женщина.

— Клавдия Капитоновна, — сказал директор, — тут ко мне заказчик приехал, так вы распорядитесь, пожалуйста, чтобы нам принесли позавтракать.

Директор занялся какими-то бумажками, что-то читал, черкал, подписывал, с кем-то строго говорил по телефону. Потом женщина в белом халате принесла чай, бутерброды и ушла.

— Закусим? — предложил директор и, отодвинув бумаги, принялся за еду.

Алешка застеснялся было, но голод не тетка, — все-таки съел бутерброд, выпил чай и поставил стакан кверху донышком. Директор закурил.

— Ну, — сказал он, — теперь выкладывай все подряд, только правду.

И Алешка, подобревший от еды, стал «выкладывать». И о том, как прошлой весной вывел он на огород пионерскую бригаду ребят-пятиклассников, как сначала посмеялись над бригадой и особенно над бригадиром — уж больно ростом мал. И как потом стало не до смеха, потому что и взрослые на прополке не всегда поспевали за «головановцами». Как вошел он в почет и в доверие. Как сено косил и хлеб молотил, как на станцию ездил зерно сдавать и как ему, товарищу Голованову Алексею Николаевичу, записали двести пять трудодней. Не забыл Алешка рассказать и о том, как распорядился с доходами: зерно, картошку — это все отдал матери, деньги пересчитал два раза, завернул в газету и снес в село, в сберегательную кассу. И о своих планах рассказал Алешка: о том, что задумал летом еще подработать, а к осени купить приемник и велосипед…

— На велосипед-то, — сказал он, — у меня и так бы хватило, я решил покупать, так уж покупать самый лучший: с двумя тормозами и с динамкой.

— Ну это так, велосипед… — сказал директор и закурил новую папиросу, — только мы-то велосипедов не делаем…

— А я знаю, что не делаете. Вы слушайте, что дальше-то получилось: аккурат восьмого числа бригадир Петр Кузьмич, — а он меня уважает, — «Давай, — говорит, — с утра пораньше на конный двор. Бери машину да поедешь выкосишь Сухую Лощину…» Ну, пришел я. Запрягли коней. А косилки у нас новенькие, весной получили с вашего завода. Сел я. Петр Кузьмич мне говорит: «Смотри, Алексей, поаккуратней…» А я ему говорю: «Знаю, не в первый раз». Тронул коней. Кони у нас сытые, Орел и Воронок, как взяли… А там, в лощине, здоровый камень лежит. Его бы объехать можно, а я понадеялся, поднял ножи, да как-то рука сорвалась: упустил рычаг и со всего хода об камень…

Тут Алешка вздохнул и покраснел.

— Меня-то ничего, не ругали, — сказал он, помолчав, — а Петру Кузьмичу, тому, конечно, досталось…. Разговоры пошли: ребят чтобы на машины не ставить. И к ценному имуществу не допускать… А какая она ценная? Ей четыреста рублей вся цена. Подумаешь, цена! Вот куплю им новую машину, привезу, небось, не так заговорят.

— Значит, разговоры эти тебе не понравились и ты деньгами решил откупиться. Так, что ли? — спросил директор, когда Алешка кончил.

— Выходит, так, — согласился Алешка.

— А если я машину тебе не продам, тогда как?

— А вам почему не продать? Вон их сколько наготовлено, — сказал Алешка, глянув во двор. Там рядами стояли разноцветные косилки, жатки и еще какие-то машины. — Небось, на продажу сделали, в деньги вам не все равно с кого получать?

— Так-то так, — сказал директор, — деньги все одинаковые, да ведь не все на деньги продается. Не деньги главное.

— Это я понимаю, — важно сказал Алешка, — ну, да ведь это как скажете: можно и хлебом, мне все равно.

Директор посмотрел на Алешку, улыбнулся, помолчал и опять позвонил.

— Клавдия Капитоновна, — сказал он, — Ивана Ильича ко мне попросите и заготовьте пропуск во все цеха Голованову Алексею Николаевичу.

Снова открылась дверь. В кабинет вошел плотный мужчина лет тридцати, в короткой кожаной курточке, с орденом Красной Звезды.

— Здравия желаю, звали меня? — громко сказал он, подходя к директору, поднявшемуся навстречу, и с удивлением разглядывая Алешку, рассевшегося в глубоком кресле.

— Звал. Вот познакомьтесь: это Иван Ильич, наш главный технолог, хозяин всего производства. — Иван Ильич слегка поклонился. — А это, — директор показал на Алешку, — это мой тезка, знакомый колхозник Алексей Николаевич Голованов. Случилась с ним беда: по небрежности, по недосмотру, разнес колхозную косилку… Ну и, чтобы оградить себя от нежелательных разговоров, решил купить новую.

— Занятно, — сказал Иван Ильич. — А как цены наши, его устраивают?

— Его-то устраивают. Человек он состоятельный, — ответил директор, — а меня, сказать по правде, такой покупатель никак не устраивает. Продашь ему машину, а он опять разобьет. У вас, Иван Ильич, какие нынче дела? — неожиданно спросил он.

— Да как обычно, собираюсь пройти по цехам.

— Вот и хорошо, — сказал директор, — тогда я вас и попрошу, возьмите с собой товарища Голованова, проведите его по заводу, пусть посмотрит, пусть сам оценит, чего она стоит, наша косилка. А с тобой, — директор обернулся к Алешке, — с тобой, Алексей Николаевич, мы так договоримся: посмотришь наше хозяйство, придешь и расскажешь: что, на твой взгляд, у нас самое главное. Увидишь самое главное — твоя машина, не заметишь — пеняй на себя: поедешь ни с чем… Вот так.

— Понятно, — сказал Иван Ильич, — ну что ж, пойдем, молодой человек!

Сначала они шли по широкой прямой дороге, густо обсаженной зелеными подстриженными деревцами. Иван Ильич на ходу здоровался с какими-то людьми, с другими коротко говорил о чем-то, а Алешка шел рядом и, задирая голову, смотрел по сторонам на высокие, чисто выбеленные корпуса, с двух сторон теснившие зеленую улицу.

Потом свернули направо и зашагали по железнодорожным путям, разбегавшимся среди всяких материалов, сложенных высокими грудами и штабелями. По путям, повизгивая тормозами, катились красные вагоны. Медленно шевеля колесами, пыхтел горячий паровоз. Грузовики, перекликаясь сигналами, тяжело перелезали через рельсы.

— Вот это — лес из Карелии, это — уголь с Дона, это — уральский чугун… — говорил Иван Ильич, показывая то вправо, то влево. — А это медь из Киргизии… У нас везде помощники: и на севере и на юге… Ну, да и к нам за машинами и с Амура едут, и с Кубани, и с Немана… Видишь, металл везут…

Иван Ильич поднял кусок чугуна и бросил на вагонетку.

— Вот он пройдет по цехам — его и не узнаешь: может, шестерней станет, может, колесом, может, рамкой… Зайдем поглядим, как чугун разливают.

Они двинулись следом за вагонеткой. И тут прямо перед ними открылась широкая дверь. Оттуда пахнуло жаром, что-то заполыхала в глубине корпуса и вместе с запахом гари вырвался из двери приглушенный свист. Алешка попятился.

— Ничего, ничего, не бойся, не сгорим, — сказал Иван Ильич и, взяв Алешку за руку, смело шагнул в жаркое нутро цеха.

Алешка старался смотреть во все глаза, но сначала со света ничего не мог разобрать в полумраке просторного корпуса. Потом он различил низенькие железные тележки. Одна за другой, весело позвякивая, они катились по кругу, как на карусели, и на каждой тележке лежала что-то вроде большого черного кирпича, с дыркой наверху.

…Вдруг весь цех осветился ярким оранжевым светом. Алешка оглянулся и замер: в глубине корпуса стоял высокий черный бак вроде огромного самовара с отбитым носиком. Из дырки широкой дугой, рассыпая белые искры, хлестала тугая огненная струя. Сюда по двое подходили люди с огромными чашками, больше ведра, с ручками, как у носилок, и, до краев наполнив чашки огнем, торопились во все концы цеха.

Иван Ильич пожал руку высокому парню в расстегнутой спецовке, спросил:

— Ну, как чугун?

— Хорош чугун, что твой сахар, — парень сверкнул зубами, вытер пот со лба, не спеша надел рукавицы и вдруг, схватив длинный железный шест, нацелился, как штыком, и со всего размаха заткнул дыру в самоваре.

И хотя всюду попрежнему горели яркие лампы, в цехе сразу стало темно. Только огненными пятнами расползались во все стороны полные чашки…

Вот одна наклонилась над каруселью, и тонкая струйка огня побежала через край, прямо в дырочку на кирпиче. Кирпич задымился со всех сторон и укатился на карусели. На его место подъехал другой, третий…

Иван Ильич тронул кирпич рукой.

— Вот, гляди: это формы, сюда наливают металл, — сказал он.

Но Алешка не слушал. Он стоял, как зачарованный, и не мог оторвать глаз от огня. Он подумал, что огонь тут и есть самое главное, и, наверное, долго простоял бы здесь, но Иван Ильич взял его за руку, провел по узкому коридору, и минуту спустя они оказались уже в другом цехе.

Тут повсюду грудами лежали еще горячие формы и, точно кузнечики в степи, во всех концах стрекотали звонкие молотки. Черные формы под их ударами рассыпались горячей землей и оттуда, из земли, как зерна из ореха, выпадали серые сосульки, вроде козьих рогов. Их тут были тысячи, этих серых сосулек. А работницы с молотками в руках все били и били формы, все новые и новые сосульки очищали от земли и кидали с кучи.

И вдруг Алешка понял: да ведь это же пальцы с гребня косилки! Ему вспомнилось, как тогда, в Сухой Лощине, в душистой траве он собирал исковерканные пальцы от разбитой машины.

Потом он увидел, как, прямо из-под земли, на железной площадке поднялась большая, как сундук, форма, окованная железными обручами. Двое рабочих в фартуках подхватили ее крючками, волоком затащили на станок, сбили обручи, и форма запрыгала, загремела, потом железная лапа подхватила крышку, форма рассыпалась, и во все стороны поползла сухая земля, и там, в земле, красным светом засветилась огромная корявая головешка… Зацепив крючком, рабочий дернул ее, головешка скользнула, въехала на железную ленту и поползла куда-то, медленно остывая на ходу. А на станке уже прыгала новая форма, рассыпаясь горячей землей.

— Узнаешь? — крикнул Иван Ильич прямо в ухо Алешке.

— Не! — крикнул Алешка в ответ, но тут вдруг узнал в остывшей головешке главную раму косилки…

— А теперь пойдем в механический, — сказал Иван Ильич и повел Алешку куда-то наверх по крутой лестнице. Там, на втором этаже, Алешка видел, как машина легко, точно бумагу, режет толстую сталь. На другой машине мальчик-ремесленник будто семечки щелкал — вырубал ножи для косилки, а девушка, чуть постарше, клала ножи в точилку. Точилка с ревом сыпала белые искры, а оттуда, прямо из-под камня, блестящие отточенные ножички ловко выхватывала железная магнитная рука: притянет, вынесет ножичек и отпустит. И один за другим со звоном падают ножички на ленту и едут куда-то еще дальше.

Иван Ильич взял один ножичек и дал Алешке попробовать острие.

— Руками не скоро так выточишь, — сказал он.

— Не скоро, — согласился Алешка и подумал: «Машины тут главное, вот что».

В другом месте, опять из-под пола, поднялась главная рама, но уже холодная и чистая.

Рабочий зацепил ее крючком, свисавшим с потолка, потянул какую-то веревочку, и вдруг тяжелая рама поднялась на воздух, закачалась, отъехала в сторону и плавно опустилась на стол большого станка. Сразу схватили ее железные лапы, с четырех сторон надвинулись разные сверла, что-то захрустело, заскрежетало: серебряными змеями расползлись во все стороны стружки. Рабочий, стоявший у станка, покрутил какое-то колесико, и сверла сразу отъехали, лапы разжались, тот же крючок подхватил раму и опустил на железную ленту.

— А вот это конвейер, — сказал Иван Ильич, — слыхал, небось, а теперь посмотри сам.

Сюда, к конвейеру, на вагонетках и на лентах-транспортерах из всех цехов неторопливыми потоками, как ручейки к берегам реки, стекались готовые пружины, педали, шестерни, болты. А по главному руслу, по ленте, одна за другой, важно, как серые гуси, плыли главные рамы.

У конвейера Алешка пробыл долго. И сначала ему показалось, что люди, стоявшие по сторонам ленты, ничего почти не делают: один положит на ленту деталь, другой наденет пружину, третий вставит болт, четвертый кладет рядом гайку. Уж мог бы, кажется, и навернуть-то ее сам? Нет, навертывает другой, да и то не до конца. И только третий затягивает ключом до места.

Но потом Алешка понял, что тут и нельзя по-другому: провозишься с одной гайкой, возьмешься за чужое дело, так тут сразу столько накопится своей работы, что и не справишься, не поспеешь. А так-то лучше: каждый свою маленькую долю работы делает во-время, а зато ни секунды не пропадает, и вот так, незаметно, чугунная рама обрастает шатунами, рычагами, тягами, и с другого конца конвейера, на своих колесах, ловко съезжает на пол готовая косилка, только еще некрашеная и без ножей.

«Может, конвейер самое главное?» — подумал было Алешка, но тут вспомнил сотни внимательных лиц в литейном и в механическом, вспомнил сотни уверенных рук, превративших чугун и сталь в части этой сложной машины, и совсем растерялся: пойди-ка найди тут самое главное!

В это время загудел гудок, конвейер остановился, замолчали станки, и, вытирая на ходу руки, рабочие двинулись к воротам цеха: один из них — тот, что затягивал гайки, — подошел к Алешке, остановился.

— Из колхоза, что ли, приехал? — спросил он.

Алешка кивнул.

— А чего загрустил? Или думаешь, тихо работаем? Ничего, поспеем, браток, у нас все секунды рассчитаны. Так и скажи землякам: заводские, мол, не подкачают, — сказал рабочий и, показав рукой на кумачовый плакат, бегом побежал за другим.

«Стахановским трудом обеспечим досрочное выполнение плана», — прочитал Алешка и тут только опомнился: Иван Ильич куда-то пропал.

Алешка обернулся туда, сюда, выглянул во двор. По двору со всех сторон шли и шли мужчины, женщины и подростки-ремесленники, все о чем-то говорили, о чем-то горячо спорили, чему-то радовались и улыбались.

Алешка целый час один ходил по опустевшим корпусам, с опаской поглядывая на неподвижные станки. Они молча стояли в цехах, холодные и непонятные, и только в одном месте продолжалась работа: подвешенные на цепях, одна за другой, медленно двигались собранные готовые косилки, окунались с головкой в огромный чан, наполненный пахучей краской, и снова, поднявшись, двигались дальше, оплывая тяжелыми каплями и блестя голубой эмалью. И за всем этим делом, прохаживаясь по галлерее, следил маленький старичок с острой бородкой, в затвердевшем от краски фартуке.

— Интересуешься? — спросил он добродушно. — Посмотри, посмотри, ничего…

Когда снова прогудел гудок и цехи, промолчавшие час, ожили, Алешка заблудился вконец. По витой лесенке он спустился в огромную кузницу. Тут все дрожало, звенело, грохотало. Повсюду с ревом пылали форсунки горнов, и кузнецы, выхватив из огня добела раскаленные куски металла, и так и этак вертели их, подставляя под удары тяжелых механических молотое, и, повертев сколько надо, бросали в сторону еще горячие, но уже готовые части будущих машин. Тут же парень в матросской тельняшке и в огромных брезентовых рукавицах запросто гнул руками толстые железные прутья, раскаленные посредине, и, прикинув по мерке, складывал ровной стопкой.

Алешка постоял, подивился силе и ловкости кузнецов, побрел дальше и попал в упаковочный цех. Здесь уже совсем готовые косилки и жатки стояли ровными рядами, и девушки в серых халатах упаковывали какие-то части…

Без всякого разбора они подносили их на носилках, высыпали в длинные ящики и забивали гвоздями.

«Этак и напутать недолго, — чего надо, забудут, а лишнего наложат», — по-хозяйски подумал Алешка, но сейчас же понял, что напутать здесь невозможно: на серой деревянной стенке красным были нарисованы все нужные части. Тут на гвоздочках вешали детали из разных ящиков, и красные пятна на стенках, закрываясь одно за другим, пропадали. А когда пропало последнее пятнышко, как раз поднесли носилки, подставили, сложили туда все части и стенка опять запестрела красными пятнами.

«Да, уж так ничего не затеряется!» — подумал Алешка и размечтался о том, как на таком вот ящике напишут: «Колхоз «Красный луч», бригадиру Петру Кузьмичу Пронину», но тут какой-то мужчина подошел к нему и спросил:

— Голованов не вы будете?

— Я, — удивился Алешка, — а что?

— Ну вот и добре, а то директор беспокоится. Сейчас вас проводим.

И тот самый сторож, который утром так непочтительно тащил Алешку за шиворот, появился откуда-то и мирно зашагал рядом.

— Обыскались тебя, Голованов, — добродушно ворчал он, — да и то сказать, разве можно здесь в первый раз одному? Тут по двадцать лет люди работают, да и то другой заблудится. Вот прямо теперь, на второй этаж. А я уж с тобой не пойду.

— Нашелся? Ну, садись, — сказал директор, когда Алешка вошел в кабинет. — Садись, побеседуем, Алексей Николаевич.

Алешке стало вдруг не по себе.

— Вы меня зовите лучше Алешкой, — сказал он, сняв картуз и нерешительно переминаясь возле кресла.

— Согласен. Но ты, Алешка, все-таки садись. Намял ноги-то?

Алешка сел молча. Помолчал и директор, внимательно разглядывая усталое Алешкино лицо.

— Ну как, берешь машину? — спросил он наконец.

— Так вы, небось, не дадите…

— Ну, это я подумаю, дать или не дать. А вот насчет цены-то как: прикинул, чего она стоит?

— Да, — сказал Алешка, — дорогая машина, трудов в нее много положено.

— То-то, брат, что трудов много. В этом и главное — в труде, ну что ж, получай косилку, да смотри береги, другую не дам.

Директор позвонил.

— Клавдия Капитоновна, — сказал он, когда та вошла, — прикажите отгрузить косилку «Новый идеал» колхозу «Красный луч» из моего фонда. Адрес вам этот товарищ даст. Вот так… А ты, Алексей, расскажешь там, у себя, как мы работаем…. Ну, прощай, — и директор протянул Алешке руку.

Алешка вытер ладонь о штаны, попрощался, забрал свой мешок, надел картуз и, счастливый, вышел из кабинета.

САМЫЙ МАЛЕНЬКИЙ

Костя Великанов и годами и ростом был меньше всех в отряде, и поэтому жилось ему в лагере совсем плохо.

Никто, конечно, Костю не обижал. Не в этом дело. Наоборот, каждый старался приласкать его, пожалеть, услужить ему чем-нибудь, и особенно отличались в этом старшие девочки. С утра до ночи они носились с Костей, как с куклой, тормошили его, будто он не живой, а когда в лагерь приезжали гости, девочки выводили Костю за ручку, гладили по головке и приговаривали:

— А вот это Котик Великанов, самый маленький наш пионер. Мы все его очень любим…

А Костя стоял, насупившись, как молодой бычок, и, чтобы не расплакаться, упрямо молчал. Уж очень не любил он всякие нежности. А нежности, как назло, так и сыпались на него со всех сторон.

И только после отбоя, когда лагерь затихал до зари, Костя становился самим собой — то смелым разведчиком, то лихим моряком, то отважным летчиком-испытателем… И тогда один за другим совершал он смелые подвиги, но только, конечно, во сне.

А утром опять начиналось все сначала: под надежной охраной заботливых друзей Костя шел умываться; он долго и упорно чистил зубы, старательно мылил шею, еще старательней смывал мыльную пену и поскорее вытирался насухо, опасаясь, как бы кто-нибудь из старших товарищей не взялся помогать ему и в этом деле.

Потом Костя аккуратно застилал свою маленькую кроватку, по всем правилам завязывал галстук и, когда горн созывал пионеров на линейку, покорно становился на левый фланг.

Стоять на левом фланге и без того обидно. Но еще обиднее стоять на левом фланге и слушать, чем отличились старшие ребята. А в лагере, где жил Костя, каждый день непременно кто-нибудь чем-нибудь отличался. И Костя каждый день смотрел, как герой твердой поступью подходит к мачте и поднимает флаг…

Вот вчера, например, заблудилась в лесу чья-то девочка. Андрюша Старосад встретил ее, утешил и вывел на дорогу. Третьего дня Марина Орехова отличилась — набрала больше всех грибов… А сегодня, еще только день начался, еще до зарядки, девочки упустили бадейку в колодец, а Миша Кротов из первого отряда сделал «кошку» из проволоки, вроде якоря, достал бадейку, и теперь только и разговоров в лагере, какой Миша молодец.

А думаете, Костя не вывел бы девочку из лесу? Вывел бы сколько угодно, дорогу он не хуже других знает… Да пойди-ка выведи, если тебя самого целый день водят, как пленника, да еще приговаривают на каждом шагу:

— Котик, не оступись… Котик, не поскользнись… Котик, не утомись!

А грибы… Много их наберешь, когда тебя каждую секунду окликают:

— Смотри, Котик, какой красивый грибок! Погляди, Котик, какой интересный жучок! Понюхай, Котик, какой цветочек я нашла!

И бадейку достал бы Костя. Он бы и в колодец слазил, не испугался бы… Лазает он, как кошка, и ничего на свете не боится. Да кто же его пустит к колодцу? Он и подойти туда не смеет. Хотел он как-то раз помочь ребятам воды принести, так еще и подойти не успел, как со всех сторон закричали:

— Осторожно, Котик, не свались, утонешь! Смотри, сандалики не промочи, там сыро!

«Вот тут и совершай подвиги», — грустно думает Костя и смотрит, как Андрюша Старосад, ловко перебирая загорелыми руками белый шнурок, поднимает лагерный флаг.

Вот и посудите сами, каково Косте жилось в лагере. А тут еще случилось так, что собрались ребята в поход, на речку Горетовку, туда, где баржи строят. Решили там, на речке, искупаться, сварить обед на кострах под горой и к вечеру вернуться домой. Поход небольшой, но как только заговорили о нем, так сразу и вспомнили:

— А как же Котик? Все-таки семь километров туда да семь обратно… Устанет, чего доброго, не дойдет…

Даже заспорили ребята. Одни говорят:

— Ничего, дойдет как-нибудь.

Другие кричат:

— Не дойдет, где ему!

А Костя молчал, кусал губы, смотрел в землю и ждал, чем кончится этот, такой обидный спор…

А кончился он все-таки правильно. На счастье, нашелся у Кости настоящий защитник — преподаватель физкультуры Константин Георгиевич.

— Это как же получается? — сказал он. — Как пирамиду строить, так Костю Великанова на самый верх, а как в поход, так, значит, и без Котика можно? Никуда это не годится. Зря вы моего тезку обижаете. А по-моему, так, ребята: Костя пионер? Пионер! Поход пионерский? Пионерский… Значит, и говорить не о чем. Ну, а если уж очень устанет, я его, в крайнем случае, сам донесу. Весу-то в нем тридцать килограммов.

В тот же день Константин Георгиевич распорядился, чтобы готовили рюкзаки, походное снаряжение, чтобы маршрут хорошенько изучили и послезавтра чем свет — «в дорогу дальнюю, дальнюю…»

И вот в воскресенье, еще затемно, запел горн. Ребята вскочили, как на пружинах, быстро умылись, сделали зарядку, перекусили в столовой и построились по-походному — кто с тяжелым рюкзаком за плечами, кто с ведром в руке, кто с топором, кто с большой кастрюлей. Один Костя в белой панамке, как всегда, стоял на левом фланге и держал руки по швам. Из всего походного снаряжения на его долю пришлась одна зеленая кружечка, да и ту он приделал к поясу ремешком…

Константин Георгиевич вышел на крыльцо, скомандовал:

— Колонна, смирно!

Встали смирно. Константин Георгиевич еще раз окинул глазами ребят и спросил:

— Все ясно? Вопросов нет?

Он хотел было уже скомандовать «Шагом марш!», но тут заметил, что Костя поднял руку.

— Что у тебя, Великанов? — спросил Константин Георгиевич.

— Ничего, — сказал Костя, — мне бы дали чего-нибудь еще, Константин Георгиевич, а то все вон сколько несут, а у меня никакой общественной нагрузки.

— И то правда, — улыбнулся Константин Георгиевич, — да только что же тебе дать? А ну-ка, вот что… — он достал из кармана коробок со спичками и протянул Косте. — Вот тебе нагрузка. Держи, неси и храни, как зеницу ока. И не смотри, что в ней весу немного: мал золотник, да дорог! Это, брат, самый важный груз… — и, глянув на ребят, которые начали было улыбаться, добавил серьезно: — А вы как же думаете? Пропадут спички, нечем будет огонь развести. Огонь не разведем — костры не разожжем, обед не сварим, голодные домой придем… Это такой груз, что с ним шутить не приходится. Почетный груз, можно сказать. Ну, все теперь? Запевалы — вперед! Шагом марш!

И зашагали ребята в походном строю.

Сначала шагали по дороге, потом по лесной тропинке, потом вышли в поле…

И Костя шагал не хуже других. И совсем ему нетрудно было итти под веселую песню, и очень было приятно, что тут в походе никто к нему не пристает ни с какими заботами. А еще приятнее было то, что идет он не просто так, а несет важный груз.

«И что бы ни случилось, — думал Костя, — а уж я его донесу, оправдаю доверие, покажу, что мне и не такие дела можно поручать…»

И пока шли, совсем размечтался Костя. Представилось ему, что это не спички, а секретный пакет особой важности, а на дороге не кусты стоят, а притаились враги… Или вот так: он летит на самолете и везет, только не спички, конечно, а что-то очень важное, и тут случилось что-то очень страшное, а он не растерялся… Или вот так еще: он на подводной лодке, и ему приказано прорваться сквозь все заграждения…

«Эх, — думает Костя, — когда же все это будет? Да и будет ли когда-нибудь?.. Вот он всю жизнь прожил, и ничего такого, особенного с ним ни разу не случилось. Ну, вот теперь дали ему поручение… Хоть бы напал на него, что ли, кто-нибудь, а то ведь опять, наверное, ничего не случится».

И вот когда Костя додумал до этого места, тут как раз и случилось. Да такое случилось, чего Костя никак не ожидал.

Уже и берег Горетовки показался впереди, уже и баржи стало видно. Уже близился к концу поход…

Вдруг сразу налетела из-за леса тяжелая низкая туча, закрыла солнце. Потом ослепительным блеском сверкнула молния, и одинокая береза, стоявшая у самой дороги, раскололась пополам и вспыхнула, как свечка, и такой грохот прокатился по полю, что ребята бросились врассыпную, в кусты… А потом такой дождь хлынул с неба, что сразу промочил на Косте и панамку, и курточку, и штаны, и полминуты спустя на нем сухой ниточки не осталось.

Он сидел, скорчившись комочком, выглядывал из-под мокрой панамы и смотрел, как ребята напрасно стараются спастись от дождя под редкой листвой кустов. И хоть очень неудобно ему было, и мокро, и холодно, он сидел, не шевелился, и так просидел до тех пор, пока не прошла черная туча, не выглянуло солнце и не сбежались со всех сторон мокрые насквозь ребята.

— А ну, быстро становись! Бегом марш! — скомандовал Константин Георгиевич. И ребята, продрогшие от дождя и от холодного ветра, весело побежали вперед, шлепая босыми ногами по сверкающим лужам. И Костя тоже бежал, только он бежал очень осторожно, глядел под ноги и скоро стал отставать…

Впрочем, и бежать-то осталось совсем недалеко, и минуту спустя самые быстроногие уже добежали до берега и стали раскапывать груду стружек, сваленных под горой. Там, под мокрыми стружками, почерневшими от непогоды, оказались совсем сухие, золотистые. И к тому времени, когда подтянулись к речке тылы похода с ведрами и с кастрюлями, под защитой горы уже сложено было четыре больших костра. Только костры эти не горели, и ребята, сколько ни искали, так и не могли найти ни одной сухой спички.

Были спички у Андрюши Старосада, да так размокли, что у них даже головки расплылись… Были спички у Марины Ореховой, да она, как ударил гром, все растеряла с испугу, а потом все нашла, а спички так и не нашла…

И когда Константин Георгиевич подошел и посмотрел на эти сухие, готовые пылать и греть костры, он тоже полез было в карман, да вспомнил, что отдал спички Косте, и только рукой махнул. А тут и Костя подошел. Подошел, встал и молчит.

— Вот, брат, видишь! — сказал Константин Георгиевич. — Плохо наше дело. Теперь были бы и сухие и сытые, а то будем голодные да холодные. Не уберегли мы спички…

— А я уберег, кажется… — сказал Костя и протянул Константину Георгиевичу сухой коробок.

Константин Георгиевич посмотрел на Костю, посмотрел на спички, открыл коробочку даже, опять посмотрел на Костю и, наконец, спросил:

— Да как же ты их уберег-то?

— А я коробочку засунул в кружечку, а снизу прикрыл ладошкой. Вот так, — сказал Костя. — Сперва неловко было, у меня кружечка на ремешке висела, а потом я отстегнул, а тогда уж было совсем ничего…

— Эй, костровые, — весело крикнул Константин Георгиевич, — давай разжигай, спички есть! А Костя наш, ребята, молодец, просто золото! Смотрите, какая смекалка!

Минут через пять жарким пламенем пылали высокие костры и пар валил от мокрой одежды ребят. Всем стало тепло и весело, и не верилось, что так недавно все дрожали от холода и не могли придумать, чем разжечь огонь…

А еще через час, когда все основательно высохли и плотно пообедали, никто уже и не вспоминал о недавнем дожде, о страшной молнии и о черной туче…

Только утром, на линейке, вспомнили все это, когда старший вожатый громко, на весь лагерь произнес:

— Пионер четвертого звена шестого отряда Великанов Костя — на флаг!

И Костя гордой поступью подошел к мачте, и, послушный его маленьким умелым рукам, побежал к вершине мачты алый пионерский флаг.

А с двух сторон дробным громом гремели барабаны и горны звонко пели о том, что даже самый маленький пионер может сделать большое дело.

ПРУД СОЛНЦА

РАПОРТ ВТОРОГО ОТРЯДА

Старших девочек ждали к обеду. Но прошел мертвый час, кончился полдник, солнце, горячее и ясное склонилось к горизонту, а второй отряд так и не вернулся.

Когда тень от мачты вытянулась и коснулась угла волейбольной площадки, Майя Зыкова, старшая вожатая лагеря, начала беспокоиться.

Майя стояла одна на вершине башни, венчавшей старинный, похожий на замок дом. Отсюда, сверху, ей была видна вся лагерная площадка, с севера окаймленная сверкающей лентой реки, с юга — широким полукольцом густого, темного, немного таинственного леса.

Удивительная тишина стояла над лагерем. Ветра совсем не было. Флаг, заметно выгоревший за первую смену, висел вдоль мачты неподвижными складками. Словно ожидая чего-то, молчал большой дом, молчала река, молчали мощные кроны дубов, и даже птицы в лесу почему-то не пели в этот предвечерний час.

Вдруг дерзкий, волнующий звук нарушил тишину, и по тому, как чисто прозвучал серебряный голос горна, Майя поняла, что сигнал на ужин дает Слава Заев — лучший музыкант и непревзойденный горнист лагеря…

И сразу все изменилось.

Словно дождавшись, наконец, разрешения, потянул откуда-то ветерок; флаг расправился, затрепетал, лес вздохнул радостно и свободно, и листья, утомленные долгим молчанием, быстро-быстро зашептали друг другу свои лесные новости.

И еще не замолчал сигнал, как из плотной стены леса поодиночке, парами, звеньями и целыми отрядами стали выходить на площадку хозяева лагеря.

На фоне желтой травы, выжженной солнцем и добросовестно вытоптанной сотнями неутомимых ног, замелькали красные галстуки, белые кофточки, бронзовые от загара плечи, венки из васильков и ромашек, светложелтые панамки малышей и стриженные под машинку, непокрытые буйные головы старших мальчиков.

Веселый шум, похожий на рокот морского прибоя, поднимался над лагерем.

Еще с минуту Майя посмотрела на ребят, улыбнулась доброй улыбкой и, поправив волосы, взбитые ветром, не спеша пошла вниз.

Внизу, у входа на башню, поджидал Майю вожатый первого звена первого отряда Владик Киряев.

— Ma-майя Матвеевна, — начал Владик, и по тому, как он затянул первый слог, Майя поняла, что мальчик взволнован. Он всегда немного заикался в таких случаях. — Майя Матвеевна, девочки не пришли?

— Нет, Владик, не пришли еще, — ответила Майя, — а что, соскучился? — добавила она, пытаясь обернуть в шутку неприятный разговор.

— Не-не в этом дело… А как же костер?

— Узнаешь… Иди ужинать, — немного резко сказала Майя и быстро пошла к штабу. Она еще и сама не знала, как решить вопрос о сегодняшнем костре.

Вопрос был сложный, и, как всякий сложный вопрос, он имел свою историю.

С первого дня в лагере началось соревнование отрядов. Впереди всех, то обгоняя друг друга, то уступая один другому, шли первый отряд мальчиков и второй отряд девочек.

Мальчики выиграли лагерный кубок по волейболу. Девочки прочно держали первенство по легкой атлетике. Мальчики выпустили лучшую стенную газету, девочки спелись и создали замечательный хор. В ответ мальчики под управлением Славы Заева устроили такой оркестр из пустых бутылок, что девочкам пришлось признать себя побежденными. Зато по стрельбе из лука, как это ни странно, девочки снова оказались впереди, и хотя мальчики и без того были огорчены, «добили» их, великодушно передав выигранный приз — огромную банку варенья — восьмому отряду малышей.

Вероятно, этого не нужно было делать. Но, так или иначе, малыши с удовольствием съели варенье, а старшие мальчики не снесли двойного поражения и открыли враждебные действия, «обстреляв» девочек залпом обидных прозвищ и злых острот.

Девочки надулись, но, понятно, не остались в долгу… Создалось напряженное положение, грозившее перейти в обоюдный бойкот.

Тогда Майя и придумала этот костер, на котором первый и второй отряды должны были вместе показать свое искусство остальным пионерам лагеря.

И те и другие сначала заупрямились. Но Майя твердо настояла на своем, и скоро, забыв былые обиды, оба отряда горячо принялись за работу. Деловая дружба пришла на смену начавшейся было вражде.

И вот этот замечательно задуманный и такой нужный костер срывается. Девочек нет, а выпускать одних мальчиков — это значит навсегда перессорить оба отряда.

«Но где же девочки? Уж не случилось ли с ними что-нибудь?»

Отгоняя от себя эту мысль, Майя пришла в штаб, заглянула в лагерный план и не спеша направилась к веранде большого дома, где за семью столами, дружно работая ложками, ребята доедали компот.

— Внимание! — громко сказала Майя и помолчала, пока не наступила полная тишина. — После ужина отрядам заниматься работой по плану завтрашнего дня. Общелагерный костер отменяется!

Ропот удивления пробежал над столами и стих. Досуха опорожнив кружки, зажав в кулаках абрикосовые косточки, разочарованные ребята не спеша поднимались из-за столов.

Вечер прошел не особенно весело.

Вскоре после отбоя окна большого дома погасли одно за другим и лагерь погрузился в сон. Только в маленьком флигеле, у начальника лагеря, горел свет и сам Геннадий Михайлович еще долго о чем-то разговаривал с Майей. Несколько раз Майя выходила из флигеля, вслушивалась в тишину ночи, вглядывалась в темную даль и возвращалась к столу, с каждым разом все более и более встревоженная.

Далеко за полночь Геннадий Михайлович встал, набросил на плечи старый военный китель без погон и вместе с Майей минуты две постоял на низком крылечке.

— Нет, не слышно… — сказал он наконец. — Ну что же, если утром не вернутся, будем принимать меры. А пока — спать.

— Есть, товарищ начальник, — ответила Майя и попробовала улыбнуться. Но улыбки не получилось, и она, вконец расстроенная, пошла к большому дому.

А утром, перед самой линейкой, донеслась из леса далекая-далекая песня. Сначала Майя подумала, что это просто почудилось ей, но песня близилась нарастая. Она звучала все яснее и громче, и по мере того, как приближалась песня, возвращался к Майе потерянный было покой.

Да и в самом деле, о чем теперь тревожиться? Девочки идут домой и поют — значит, все хорошо!

И вот прозвучал горн. Отряды выстроились на линейку. Начался новый лагерный день.

Когда шестой отряд отдавал рапорт, из леса, наконец, показались старшие девочки, наделавшие столько тревоги.

И хотя никто не давал команды «вольно», все головы разом повернулись в их сторону, и рапорт пришлось прервать.

Колонной по два девочки подошли к линейке. Тут Гога Беликова, низенькая, живая, светловолосая девочка, которая до того шла рядом с вожатой чуть впереди отряда, повернулась лицом к колонне и, продолжая шагать в ногу со всеми, лихо скомандовала:

— Второй отряд на месте — раз-два, раз-два — стой! Налево шагом марш! Отряд, стой! Равняйсь! Смирно!

Так, прямо с похода, немного усталые, со следами утренней росы, припорошенной дорожной пылью, на ногах, с тяжелыми рюкзаками за плечами, девочки заняли свое место на линейке. Вид у них был гордый я независимый.

Рапорт второго отряда ребята слушали с особенным интересом.

По правде говоря, это был не рапорт, а целый рассказ о походе. Но Гога Беликова — председатель совета отряда — так ловко вставляла в свой рассказ всякие звучные выражения и слова, вроде «чрезвычайное происшествие», «на марше», «бивак», «дневка», что он и в самом деле был похож на рапорт, и даже Майя, не любившая лишних разговоров на линейке, ничего не могла возразить.

А вспомнить девочкам было о чем: они записали рассказ настоящего партизана, собрали богатый гербарий, видели следы лося, нашли залежи гончарной глины, поймали ужа в метр шестнадцать сантиметров длиной и, наконец, заблудились, опоздали и ночевали в колхозе, потому что, как сказала Гога, «не к чести наших мальчиков, путевые планшеты, над которыми семь мудрецов пролили столько пота, не имеют ничего общего с действительностью… Вот!»

При этом Гога слегка поклонилась и так язвительно стрельнула в сторону Владика хитрыми глазами, что все невольно посмотрели на него и увидели, как сквозь загар выступили на его лице большие коричневые веснушки, а потом уши, шею и даже руки залила густая пунцовая краска.

«ХРАМ СЕМИ МУДРЕЦОВ»

«Семь мудрецов» — это прозвище еще во время отрядной междоусобицы слетело с острого Гогиного языка и прочно укрепилось за первым звеном первого отряда. Когда наступил мир, прозвище это старались не вспоминать, и теперь, вытащив его из архива да еще на лагерной линейке, Гога явно давала понять, что военные действия между первым и вторым отрядами возобновляются.

Это, конечно, был дерзкий вызов. Но ничего особенно обидного в самом прозвище не содержалось, и если бы не язвительный тон, которым девочки произносили эти слова, звено могло бы даже гордиться таким названием.

В первом звене действительно числилось семь человек, и, по общему мнению ребят и вожатых, это были самые серьезные, самые знающие и самые дружные мальчики во всем лагере.

Любое порученное дело они выполняли добросовестно и аккуратно, и Геннадий Михайлович еще в самом начале смены объявил звену благодарность за отлично составленные планы лагерных строений и карту территории лагеря.

Эта серьезная, по-настоящему нужная работа, которую мальчики выполнили с большим знанием дела, с первых же дней так крепко связала семерку друзей, что с тех пор они так и остались неразлучным «картографическим звеном» лагеря. И своей и отрядной работы «картографам» хватало. Они редко сидели сложа руки и в словесной перепалке почти не участвовали. А если говорить о картах, то в чем, в чем, а уж в этом деле у первого звена первого отряда в лагере равных не было.

Тем обиднее прозвучало язвительное замечание Гоги, которая — это знал весь лагерь — всегда говорила только правду.

И сейчас же после линейки в отрядах и звеньях начались расспросы и разговоры. Невидимая трещина обиды и недоверия уже грозила расколоть весь лагерь… на два лагеря.

Старшая вожатая тут же заметила эту невидимую трещину и сразу после купанья вызвала в штаб вожатую второго отряда Нину Новокшонову.

О чем они говорили там, что рассказывала Нина о походе, никому неизвестно. Но зато от слова до слова можно восстановить разговор, происходивший в то же утро в круглой комнате, которую Гога окрестила «храмом семи мудрецов».

Комната эта помещалась в башне и имела несколько необычный вид. Четыре стрельчатых окна, выходившие на четыре стороны света, щедро освещали эту просторную комнату со сводчатым потолком, и ее обитатели могли видеть все, что делалось на реке и на лагерной площадке.

Посредине комнаты стоял самодельный семиугольный стол, сбитый из досок и покрытый сверху листом фанеры. Этот стол сделал правофланговый звена Миша Залетаев — высокий, сильный, неразговорчивый мальчик. При первом знакомстве он казался ленивым и медлительным. Но те, кому довелось приглядеться к нему поближе, знали Мишу как самого прилежного и трудолюбивого пионера первого звена.

Неутомимый водонос и дровосек, неплохой рисовальщик, был он в то же время и столяром и сапожником и даже умел вязать на спицах. Но, как ни странно, с математикой у него не ладилось, и даже здесь, в лагере, он частенько раскрывал учебник, стараясь упорством победить отсутствие математических способностей. А что без математики не обойтись, он убеждался на каждом шагу.

Даже тут, когда мальчики задумали сделать свой стол, Миша никак не мог начертить правильный семиугольник, пока ему не помог Слава Заев, или попросту Зайка, который был не только лучшим музыкантом, но и лучшим математиком в лагере.

Это Слава придумал наклеить посредине стола круглый лист плотной бумаги, разграфленный причудливыми секторами. В центре круга, под углом 55° к горизонту стояла наклонная медная игла, тень от которой в солнечные дни показывала мальчикам точное время. Это Слава темными вечерами рассказывал товарищам о сложных законах движения светил, и тогда «храм науки» до самого отбоя превращался в маленькую обсерваторию…

Против каждого из углов стола, словно лучи семиконечной звезды, головами к стене, стояли семь аккуратно заправленных коек. Рядом с койками — семь некрашеных табуреток, и у каждой койки, прямо на стене, простая самодельная полка. На полках лежали книги, готовальни, ножи, краски, карандаши, детали каких-то приборов, засушенные жучки, разноцветные камешки и десятки еще каких-то, вероятно очень нужных, вещей, в назначении которых с первого взгляда трудно было разобраться.

Над койками висели объемистые рюкзаки и семь довольно поношенных кепок, ни одна из которых за всю смену так и не надевалась на голову.

Над подушкой у Гриши Брагина висел еще автомат-трещотка и настоящий полевой бинокль, который в отличие от кепок очень редко оставался на своем гвозде.

Над Славиной койкой красовался блестящий отрядный горн. У Игоря Кузнецова поверх кепки болтались отличные автомобильные очки-консервы. У Тоси Додонова — тюлевый сачок на длинной палке, у Левы Вяжлинского — пара тренировочных боксерских перчаток, у Миши — небольшой, но очень острый топор в удобном кожаном чехле.

Таким образом, можно было сразу узнать о личных наклонностях каждого из пионеров первого звена. И только у Владика над койкой ничего не висело, но зато рядом стоял отдельный столик и на нем лежала стопка книг и несколько общих тетрадей.

Непосвященному зрителю эти книги и тетради ничего не могли рассказать, но весь лагерь и без того знал, что Владик Киряев больше всего на свете любит историю и, в частности, тот ее обширный раздел, который называется «история географии».

Больше в комнате ничего не было, если не считать рулона чертежной бумаги, рулона кальки и нескольких начатых карт, приколотых прямо к столу и накрытых газетами.

Эта комната, которая являлась, конечно, предметом зависти всех остальных звеньев, принадлежала «мудрецам» по праву. В первый же лагерный день, во время съемки плана большого дома, они нашли ее, неуютную, заваленную разным хламом и обжитую пауками всех пород. Мальчики сразу облюбовали эту комнату и, закончив работу, выпросили у Геннадия Михайловича разрешение поселиться тут, в башне.

Геннадий Михайлович любил предприимчивых ребят. Он не стал возражать. Мальчики сами побелили стены, построили стол, начисто выскребли песчаником грязный пол, перетащили койки, и первое звено отлично зажило здесь немножко замкнутой, но деятельной и дружной жизнью.

В эту комнату и торопились «мудрецы» сразу после купанья, чтобы на секретном совещании обсудить создавшееся положение.

СЕКРЕТНОЕ СОВЕЩАНИЕ

Двери в «храме семи мудрецов» не было. Попадали туда через люк, устроенный прямо в полу, или тем путем, которым пользовался Тосин приятель Петрушка.

Петрушка просто влетал в окно. Но ничего удивительного в этом нет, потому что Петрушка был смешной жирный клест, который каждый день прилетал сюда за подачкой.

В то утро Петрушка важно прохаживался по столу, ожидая гостеприимных хозяев и в то же время немного побаиваясь их появления. С деловым видом он подошел к солнечным часам, посмотрел на тень от стрелки и укоризненно покачал головой, всем своим видом намекая на то, что время подавать завтрак… Вдруг он прислушался, насторожился и, подпрыгнув два раза, вспорхнул на окно.

Внизу, под полом, раздались торопливые шаги, люк торжественно приподнялся, и в залитую утренним солнцем комнату, ловко выжавшись на руках, вскочил Лева Вяжлинский, самый веселый, самый шустрый и самый хитрый пионер первого отряда.

Следом за ним, тем же приемом, но не так искусно, выскочил из люка Тося Додонов, за ним остальные, и к тому времени, когда испуганный Петрушка облетел башню кругом, вернулся на то же окно и с опаской заглянул в комнату, «мудрецы» уже мирно сидели за столом. Только Тося, знакомый с повадками своего друга, с каким-то лакомством в руке поджидал Петрушку у окна. Наконец уселся и он. Началось секретное совещание.

На этом секретном совещании не звонил колокольчик председателя, не скрипело перо секретаря, и тем не менее прошло оно гладко и вполне успешно.

Всем было ясно, что на карту поставлен авторитет звена, что необходимо так или иначе оправдаться и тем самым проучить Гогу, которая просто зазналась после похода.

Нужно было решить, что сделать, как именно сделать и какой тактики держаться в самые ближайшие часы и даже минуты.

Эти вопросы и обсуждали мальчики.

— Главное — это разведка, — сказал Гриша Брагин, которого в лагере прозвали майором за его солидную фигуру, рассудительный тон и стратегические способности, не раз выручавшие первый отряд в лагерных играх. — Нужно толком узнать, где и как они заблудились.

Гриша с особенным ударением повторил:

— Где и как! — и, сняв резиновое кольцо с самодельной планшетки, достал и развернул на столе карту района в масштабе 1 : 25 000.

— А за путевые планшеты можно поручиться вот этим, — значительно добавил Гриша, аккуратно разглаживая На столе потрепанный видавший виды лист карты.

Эта карта была главным сокровищем звена. На верхней кромке, посредине листа, стояла жирная надпись:

«Генеральный штаб Красной Армии».

Этого одного было бы достаточно, чтобы беречь старую карту, как берегут боевое знамя. Но в правом верхнем углу стояли еще четыре слова и четыре цифры, которые могли бы сделать обладателей этой карты настоящими героями в глазах остальных ребят. Однако эти именно слова были причиной того, что карту свою «мудрецы» никому не могли показать.

Небольшими, стоящими наискось буквами здесь было написано:

«Для служебного пользования. 1941 год».

Ниже шла жирная черная линия рамки. Еще ниже, в просторных квадратах градусной сетки, лежали зеленые массивы лесов, голубели жилки рек, ползли куда-то похожие на сороконожек железнодорожные насыпи, извивались тонкие червячки грунтовых дорог… Прямая линия шоссе из конца в конец стремительно рассекала карту, крошечные мельницы махали черными крылышками, крошечные плотины прочно стояли на земле, подпирая синие кляксы прудов. Коричневые разводы горизонталей причудливыми узорами украшали карту, рассказывая о холмах и оврагах. А через холмы и овраги, через леса и реки звонко перекликались сочные, полнозвучные русские названия населенных пунктов: «Загорье», «Боры», «Квашнино», «Кистенево»…

Ребята тысячу раз разглядывали свою «секретную» карту, но и в этот, в тысяча первый раз, они как зачарованные склонились над ней и жадными глазами пытались получше, пояснее разглядеть и леса, и реки, и овраги, о которых так много рассказывал им этот волшебный лист бумаги.

Глаза мальчиков быстро перебегали с высотки на высотку, от елочки к елочке, от болота к болоту. А мысли, опережая глаза, пытались разгадать, за которой из этих высоток в трудном тысяча девятьсот сорок первом году незаметно стягивались бойцы, чтобы разом ударить на врага? За которой из этих елочек притаился партизан с автоматом? В каком болоте бесславно закончил поход выкованный из рейнского металла неприятельский танк?

И с бесконечным уважением у нижней кромки карты они снова прочитали имена майора Чугунова, капитана Плотникова и красноармейца Орлова, которые создали это маленькое чудо, позволявшее в любую минуту своими глазами увидеть кусочек родной земли.

Хорошая вещь карта! Не скучно и час и два промечтать над ней. И мальчики промечтали бы и час и два, но как раз в это время раздался сигнал на завтрак. Горнист соврал на полтона, и Зайка, скорчив болезненную гримаску, демонстративно зажал свои большие, оттопыренные уши.

Петрушка вежливо поклонился, почистил нос и улетел в лес по делам.

Гриша быстро сложил карту, убрал ее в планшетку и, посмотрев на Владика, спросил:

— Ну?

— По-моему, ты прав: разведать, а пока вести себя так, будто ничего и не случилось… Пошли…

Вот и все, что было сказано на этом секретном совещании, которое тем не менее сыграло очень важную роль в жизни звена.

Внешне ничего не изменилось. Второй отряд девочек сразу после завтрака отправился отдыхать. Первый отряд вместе с другими занимался на стадионе подготовкой к лагерной спартакиаде. «Мудрецы» вели себя мирно, ничем не выдавая ни своей обиды, ни своих замыслов, и остальные ребята из их отряда в душе считали поведение первого звена по меньшей мере странным.

Без боя уступить Гоге, проглотить горькую обиду, сдаться на милость победителя — это было, конечно, не в традициях первого отряда, и равнодушие «мудрецов» многим казалось не вполне достойным.

Впрочем, это равнодушие было только показным.

Отбросив обычное миролюбие, на этот раз «мудрецы» приняли вызов и готовились к генеральному сражению.

Скрытая война уже началась, и разведка мальчиков действовала безукоризненно.

Неоценимых успехов в этом деле добился Лева Вяжлинский, имевший личные счеты с Гогиной подружкой, Маргаритой.

Маргарита, высокая, стройная девочка с длинными темными косичками, была полной противоположностью Гоге. Только в одном она была похожа на подругу: обидные имена, придуманные ею, крепко и надолго прилипали к людям.

Однажды утром, проходя мимо башни, Маргарита увидела такую картину: в черных трусиках, в тапочках, в огромных тренировочных перчатках Лева прыгал, как одержимый, нанося быстрые сокрушительные удары по пустому месту. Это был «бой с тенью» — испытанный способ тренировки боксера. Маргарита ничего не понимала в боксе. Она постояла, посмотрела, вдруг всплеснула руками, расхохоталась и, сказав: «Вот мурзилка, настоящий мурзилка…» — пошла дальше своей дорогой.

И нужно же — кто-то услышал, подхватили, разнесли… И с тех пор даже малыши стали звать Леву Мурзилкой.

Получив это имя, Лева несколько дней ходил сам не свой, но потом привык и, затаив смутную надежду когда-нибудь расквитаться с обидчицей, успокоился, и, кажется, это был единственный случай, когда Лева смирился с обстоятельствами.

Во всех других случаях он блестяще выходил из затруднительных положений. Ему даже нравилось это. Он, например, сам не любил играть в шахматы. Но когда один из игроков, оказавшись в безнадежном положении, складывал оружие, Лева охотно брал его партию и, частенько случалось, находил-таки неожиданный путь к победе.

У Левы была изумительная память. Он блестяще разгадывал ребусы, кроссворды и всевозможные загадки. Вероятно, и картографией он увлекался потому, что всякая карта, даже самая ясная, это в конце концов длинный ребус, в котором пытливый ум всегда может найти множество интересных загадок и решений.

Но больше всего Лева увлекался спортом и из всех видов спорта предпочитал бокс.

Это тоже было остроумное решение ребуса, который загадала ему судьба. Маргарита недаром прозвала Леву Мурзилкой. Ростом он не вышел и в четырнадцать лет выглядел десятилетним мальчиком. Не раз поразмыслив над своей бедой, Лева пришел к выводу, что таких, как он, легких боксеров немного на свете, и в своем весе рассчитывал достигнуть мировых побед. Впрочем, к чести его нужно сказать, что надеялся он не только на свой вес: он упорно тренировался и легко побивал противников вдвое тяжелее себя. Нехорошие люди побаивались Леву, а хорошие — от души любили его. Во всех отрядах он был желанным гостем, и «мудрецы» не ошиблись, когда поручили ему собрать подробные сведения о походе девочек.

ВОЕННЫЙ СОВЕТ

Сразу после обеда решено было устроить военный совет. Захлопнув люк, «мудрецы» уселись за стол, расстелили секретную карту, и Гриша, который вел заседание, пригласил Леву высказаться.

— Ну вот, — сказал Лева, — я, конечно, не могу ручаться за точность данных разведки. Девочки спят сном праведных, и мне пришлось пользоваться агентурными сведениями и непроверенными слухами… В общем картина такая: сначала у них все шло, как часы. Потом там есть, помните, спуск и брод в овраге. Так вот, то ли им приснилось, то ли в самом деле, только оказалось, что там не овраг, а озеро. Переправы нет. Ну, Нина и повела их в обход. Забрались в дремучий лес, потеряли ориентиры — умеючи, долго ли! — ну и пошли плутать… — И Лева пальцем изобразил на карте примерный путь девочек, закончив его неожиданной спиралью. «Мудрецы» помолчали, внимательно изучая положение. Наконец Тося совершенно серьезно спросил:

— А ты не узнал, Лева, рыба там есть?

Это был неуместный вопрос. Гриша строго посмотрел на Тосю, еще строже постучал карандашом по столу и сам взял слово.

— Рыба к делу не относится, — сказал он, — тут одно из двух: или в карте допущена ошибка… или девочки врут. Сомневаться в карте Генерального штаба у нас нет ни права, ни оснований. Значит, остается одно: они где-то сбились с пути, сами напутали, а на нас решили свалить ответственность. Ясно?

— Точно, — сказал Миша, который всегда соглашался с Гришей. — Валят с больной головы на здоровую.

— Похоже на то, — согласился Игорь Кузнецов и, достав из кармана трусов вороненый разводной ключик, положил его на дальний угол карты, с которым то и дело заигрывал сквознячок, свободно гулявший по «храму науки». С этим ключиком Игорь никогда не расставался и замечательно ловко умел находить для него самые неожиданные способы применения.

Игорь больше ничего не сказал, и, выждав еще секунду, заговорил Владик Киряев, худое, длинное лицо которого все гуще и гуще покрывалось крупными веснушками.

— Ребята, — сказал он, стараясь сохранить спокойствие, — я согласен с Гришей: сомневаться в карте Генерального штаба у нас нет оснований… Ну, а ка-а-кие основания у нас есть сомневаться в словах юных ленинцев? Одно дело па-па-шутить, па-па-дурачиться, но сказать перед строем, на линейке неправду? Нет, ребята. И ты мне, Гриша, не говори, ты не прав! И потом н-не могли девочки заблудиться с нашим планшетом… Уж мы им так все разжевали, т-теленок, и тот разберется. Тут, ребята, что-то не то. И по-моему тут вот что: карта у нас сорок первого года, а сейчас…

— Правильно, Владик! — перебил его Лева, которому Гришины выводы совсем не понравились, потому что ставили под сомнение с таким искусством добытые данные разведки.

— Па-па-дажди, Лева, — в свою очередь перебил Владик, — я н-не кончил… Утром Гриша правильно говорил: главное — разведка. Вот и нам нужно по-настоящему, на месте разведать это дело, а тогда и решать… И я предлагаю, ребята…

Но что предложил Владик, на этот раз никто не узнал. Прозвучал горн, и наступило самое скучное, но зато очень полезное время лагерного дня. Это время нужно бы назвать «живительным часом» или «часом здоровья», а его почему-то все называют «мертвым часом»…

Зайка просвистал тихонько: «Спать, спать, по палаткам!», и мальчики мигом улеглись на койки.

Когда «мудрецы» поселились в башне, у них с Геннадием Михайловичем был серьезный разговор о сознательной дисциплине и о поведении.

Ребята дали честное пионерское слово, что там, у себя в комнате, скрытые от внимательных глаз вожатых, они сами будут следить за собой.

Сдержать это слово в общем было нетрудно, и пионерская честь первого звена долго оставалась незапятнанной. Но вот однажды после обеда сам Владик начал рассказывать звену о том, что вычитал он в одной из своих книжек.

Это был рассказ про то, как первый русский гидрограф, Федор Иванович Соймонов, двести с лишним лет назад на своем непрочном корабле смело вошел в черную пасть таинственного залива Кара-Богаз-Гол…

Владик увлекся и прозевал горн. Рассказывал он всегда интересно, и «мудрецы» до тех пор слушали о приключениях отважных русских моряков, пока новый сигнал горна не возвестил о конце «мертвого часа».

Можно было, конечно, попытаться скрыть эту неприятную историю, никто бы не проговорился… но едва мальчики спустились из башни, Майя посмотрела на них, почему-то отозвала Владика в сторону и тихонько сказала ему только четыре слова:

— Первый и последний раз!

Но и этих четырех слов было вполне достаточно, чтобы испортить Владику настроение на весь день и весь вечер, и к утру он придумал вот что: чем бы ни занималось звено, о чем бы ни говорили, в тот самый момент, когда раздается горн на отдых, все дела и все разговоры сразу прекращаются и вопрос о каждом, кто нарушит этот суровый закон, обязательно выносится на совет отряда.

В первые дни ребятам было немножко смешно каждый день по два часа играть в молчанку, но потом они привыкли, и честь звена была восстановлена.

Не запятнали ее и на этот раз. Молчание воцарилось мгновенно, но каждый из мальчиков, лежа в постели, долго еще не мог заснуть и думал о том, что предлагает Владик, и все в конце концов пришли к одной мысли: нужно самим пройти по маршруту второго отряда и своими глазами увидеть то, что видели девочки и чего они не увидели.

Вот только разрешат ли?

И когда, наконец, после «мертвого часа» прозвучал отбой, мальчики вскочили разом и все разом горячо заговорили о походе.

В тот же вечер Владик и Гриша отправились к Майе. Она внимательно выслушала их доводы, задала несколько вопросов и, наконец, обещала подумать и сегодня же поговорить с начальником лагеря.

Неизвестность мучила «мудрецов», и, чтобы скоротать время до отбоя, Владик начал новый рассказ о Каспии.

Должно быть, знал он какой-то секрет: ребята слушали как зачарованные и, следя за нитью рассказа, уносились в глубь веков, к берегам далекою моря…

И вот низкие звезды поднялись над волнами. Воины, закованные в латы, и рабы, закованные в цепи, спустились с диких гор. Узкие корабли отвалили от берега и, взмахнув крыльями весел, скрылись за горизонтом.

Трудную задачу задал Александр Македонский своим морякам: вдоль и поперек пересечь Пруд Солнца, обойти все его берега и привезти правду о море, лежащем среди гор и пустынь.

Гордо плыли корабли Александра, пока не настиг их жестокий каспийский шторм… День и ночь бушевали крутые волны. Потеряв берега, моряки тщетно взывали о помощи. Воины скинули латы, но спастись удалось немногим. И те, что спаслись, натерпевшись от злого моря, вместо правды привезли страшные сказки. И пошли эти сказки гулять по широкой земле… Недобрая слава, как туман, стояла над Каспием, и даже ученые люди писали о том, что у порога неведомых стран лежит страшный Пруд Солнца и живут на его берегах Гоги и Магоги — народ нечистый — и Гиппоподы, которые спят, закрываясь своими ушами…

Нет, в самом деле, не зря звали этих мальчиков «мудрецами»: для своего возраста знали они порядочно!

ПЕРЕД ПОХОДОМ

В тот же вечер после отбоя Майя пришла к Геннадию Михайловичу. Разговор у них был серьезный и длинный, и закончился он так:

— Ну что ж, — сказал Геннадий Михайлович, — я согласен. Пишите, Майя, приказ.

— Есть, товарищ начальник, — ответила она, пытаясь сохранить серьезный вид, но ничего у нее не вышло, и широкая улыбка украсила ее загорелое лицо. Довольная за мальчиков, тихонько напевая что-то, она быстрым шагом пошла к большому дому. Тут она вспомнила утро, и свою тревогу, и песню, с которой вернулись девочки… И она подумала о том, что это, наверно, очень хороший день, раз он начался и кончился — песней!

А утром, еще до зарядки, вожатый первого звена Владик Киряев был вызван в штаб лагеря. Вернулся Владик сияющий. Он еще не успел ничего сказать, только просунул голову в люк, а ребята уже все поняли и так дружно крикнули «ура», что Петрушка, который в тот день решил навестить их пораньше, в ужасе отлетел метров за триста.

— Се-сегодня готовимся, завтра с утра идем на два дня. К вечерней линейке обязательно быть в лагере. А в пути — как хотим и что хотим… — выпалил Владик.

И началась подготовка. Снова на столе появилась знаменитая карта, и снова «мудрецы» склонили над ней свои горячие головы…

Циркуль важно, словно аист, шагал по карте. Курвиметр, как клоун на одном колесе, катался по кривым тропинкам. Зайка быстро считал что-то в уме и на бумаге.

Наконец решили так: прямо из лагеря итти на юг, через лес, по азимуту до Кривого оврага. Там, если есть озеро, обследовать его и нанести на карту, а если нет — пересечь овраг, свернуть к западу и итти обратно лесом, замыкая большой треугольник пути.

В пути у каждого будет свой чистый планшет, и кто бы что ни открыл, во-первых, дает название своему открытию, во-вторых, наносит его координаты на свою карту и, в-третьих, в альбоме делает зарисовку и краткую запись — «легенду».

А потом, когда поход закончится, все вместе составят большую сводную карту и на ней, как на древних портуланах, вдоль пути звена нарисуют картинки и разместят надписи.

Покончив с маршрутом, собрали рюкзаки. Горячо поспорили, что брать, чего не брать, но одну вещь, самую главную, самую нужную, без которой и поход не поход, все-таки забыли. И напомнила о ней, конечно, Майя.

Уже был получен пакет с заданием и сухой паек. Уже попрощались с отрядом и даже заботу о Петрушке поручили второму звену, когда в «храм науки», запыхавшись, прибежал связной из штаба и выпалил:

— Вожатому первого звена Владику Киряеву явиться в штаб к старшей вожатой лагеря! Срочно, аллюр три креста!

Владик умчался вместе со связным, а четверть часа спустя прибежал назад с двумя большими серебряными свертками через плечо.

Ребята мгновенно распотрошили их и, сдвинув койки в одну сторону, раскинули палатки тут же на полу в своей просторной комнате.

Эту ночь спали они на жестких досках, но зато под тонкими серебристыми пологами. И, засыпая, каждый из них подумал: молодец, Майя Матвеевна!

ПО АЗИМУТУ

В тот памятный день мальчики встали очень рано. Они не знали, который час: солнце еще не взошло, и серый прохладный сумрак висел за окнами. Быстро свернув палатки, они сбегали к речке, плотно укрытой туманом, искупались в холодной воде и, повязав галстуки, надели на плечи тяжелые рюкзаки.

Тихонько, чтобы не разбудить весь лагерь, Гриша, который всегда командовал, когда звено шло строем, поставил мальчиков по росту и уже вскинул голову, чтобы скомандовать «шагом марш». Но в это время открылась дверь и на веранду вышла Майя.

— Здравствуйте, мальчики, — сказала она.

— Здравствуйте, — нестройным хором ответили мальчики.

— Желаю вам счастливого пути и успеха… Надеюсь на вас, ребята. Верю, что и вдали от лагеря вы не забудете о своем пионерском долге. От всей души хочу, чтобы поход ваш прошел полезно, весело и интересно. До свиданья, ребята, можно итти.

— Звено, шагом марш! — негромко скомандовал Гриша, и «мудрецы» зашагали на юг.

Впереди, сбивая росу, шел маленький Лева, позади, замыкая колонну, вышагивал долговязый Миша Залетаев…

Очень скоро густой, темный, немного таинственный лес расступился, чтобы пропустить мальчиков, и сейчас же сомкнулся за ними.

Майя посмотрела вслед и взглянула на часы. До побудки оставалось еще больше часа.

Ребята шли, изредка поглядывая на компас, все дальше и дальше уклоняясь от лесной дороги. Нехожеными тропками, по мягкому ковру прошлогодней листвы, влажной от росы, они быстро продвигались вперед и молчали.

Да и о чем было говорить в лесу в этот утренний час, когда солнце еще не взошло, когда ночные звери отдыхают после охоты, а дневные еще не вышли на промысел и птицы еще не проснулись?

Чудесная тишина стояла кругом, и только легкий хруст шагов нарушал молчание леса.

И, может быть, потому, что шли они нехоженой дорогой и не знали, что ждет их впереди, каждый дал волю мечтам, и мечты с разгона забежали далеко-далеко, и каждый увидел свой путь на многие годы вперед. Хорошие это были пути — светлые, чистые, прямые, и каждый подумал, что его путь — самый лучший, самый счастливый, и никому не хотелось расставаться с мечтами к с тишиной.

Но вот осветились вершины высоких дубов, перекликнулись друг с другом какие-то птицы, где-то дятел гулко ударил носом по пустому стволу и еще где-то высоко-высоко в небе прогудел самолет.

— Споем, — сказал Зайка.

— Споем, — ответили мальчики и дружным хором запели то, что было у каждого на душе: «Широка страна моя родная…»

Так бодрой песней встретили они этот светлый, радостный и, может быть, самый интересный день своей жизни.

Так, то с песней, то молча, прошли они километров пять и вышли на берег маленькой тихой речушки, густо заросшей белыми кувшинками.

Здесь ребята решили устроить привал и завтрак. Они сняли рюкзаки и начали разводить костер.

Один Тося не принимал участия в общем деле. Вооружившись сачком, он крадучись ходил вдоль берега, приглядываясь к жизни маленькой речки…

Тут было на что поглядеть: резвые головастики веселой стайкой носились взад и вперед, без всякого дела, как малыши на перемене… Ленивая пожилая лягушка, держась за сломанный ствол тростника, жмурясь от солнца, завистливо поглядывала на них. Промчались куда-то похожие на лыжников скороходы-водолюбы. Жирный плавунец с аппетитом доедал какого-то глупого червячка. Мохнатый паук-серебрянка скатал воздушный шарик и никак не мог утащить его в глубину. Две большие улитки, выставив рожки, не спеша чистили широкий лист кувшинки. Синяя стрекоза, застыв на трепещущих крыльях, любовалась своим отражением в спокойном зеркале воды…

Много интересного можно увидеть летним утром на тихой речке, но, пожалуй, еще интереснее сидеть у костра и следить, как тонкие язычки огня, почти невидимые в ярком солнечном свете, жадно облизывают сухие сучья, как белые пузырьки поднимаются со дна котелка и голубая струйка дыма, причудливо извиваясь, уносится кверху и пропадает в бездонном небе.

Так увлеклись этим интересным занятием шесть «мудрецов», что совершенно забыли о седьмом и вспомнили о товарище лишь тогда, когда гулкий всплеск неожиданно привлек их внимание.

Разом обернувшись, они увидели Тосю.

По пояс в воде он стоял, облепленный болотной грязью. Отфыркиваясь и отдуваясь, он левой рукой сгребал с лица густую зеленую тину, но зато в правой его руке, победно поднятой над головой, извивалась блестящая черная змея с золотистым брюхом и яркожелтыми пятнами на голове.

— Вот это ужак! — крикнул Лева, и дружные аплодисменты вознаградили подвиг отважного охотника.

А сам он стоял по колено в густом иле, и, наверное, голодные пиявки уже ползали по его босым ногам. Но шагнуть Тося не решался. Он боялся упасть и выпустить из рук трофей, добытый такой дорогой ценой.

— Эх, ты, укротитель змей, на́, держи, — сказал, наконец, Игорь Кузнецов, протягивая Тосе сачок, — клади в мешок и закручивай, не уйдет.

Освободившись от своей драгоценной добычи, Тося, взбаламутив всю речку, вылез на берег грязный и мокрый.

Белые кувшинки укоризненно покачали головами, недовольные таким грубым вторжением в тихую жизнь реки.

Но зато все ребята и сам Тося были очень довольны: немало ужей поймали они на своем веку, а такого огромного не только ловить, но и видеть им пока не случалось. Во всяком случае (это было ясно и без обмера) Гогин уж в метр шестнадцать сантиметров был жалким червяком по сравнению с этим удавом. И Тося заранее представлял, сколько радости будет в школьном живом уголке, когда его пленник: важно вползет в просторный террариум.

Пока ребята варили кашу и кипятили чай, Тося, как сумел, выполоскал трусы, рубашку и галстук.

Поднявшийся ветерок и солнце быстро сделали свое дело, и Тося еще до завтрака оделся во все сухое и, как герой смелой удачной охоты, пометил на своей карте точные координаты места происшествия. А маленькой заводи, в которой он заметил голову плывущего ужа, дал громкое имя «Бухта натуралиста».

Хуже всех во всей этой истории пришлось, конечно, ужу. Его, беднягу, зашили в мешок из-под пшена и, обложив мокрой травой, поместили на дно котелка.

Тося уверял, что это лучший способ транспортировки живых ужей. Но оказалось, что это далеко не лучший способ использования посуды: как ни терли потом котелок и песком, и травой, и золой — чай все равно заметно отдавал зоопарком.

ДОЛИНА СМЕЛОЙ АТАКИ

Залив костер и уничтожив следы бивака, «мудрецы» зашагали дальше. Они немного уклонились от избранного маршрута и решили итти долиной реки. Уж очень хорошо было здесь, между лесом и водой. Густая, высокая — по колено — трава мягко хлестала по ногам. Лягушки, испуганные появлением незнакомцев, грузно плюхались в воду, рыжая пустельга широкими кругами парила в небе.

А сбиться с пути — этого «мудрецы» не боялись. Карта Генерального штаба, как надежный проводник, предупреждала о каждом изгибе реки, о каждом холме, о каждой впадине, и верный друг путешественника — компас привирал ровно настолько, насколько положено было ему привирать в этих тихих местах.

В лесу, где узкая дорога лежала среди кустов и деревьев, волей-неволей приходилось итти друг за другом, гуськом, и Гриша время от времени «подавал ногу». Зато здесь, где повсюду расстилался одинаково гладкий, широкий ковер душистой травы, куда приятнее было итти без всякого строя.

И мальчики шли, смеясь и болтая, срывали яркие луговые цветы, жевали сладкие головки розовой кашки, швыряли друг в друга цепкими «собаками» и, старательно обрывая лепестки, гадали о чем-то на белых ромашках.

То один забегал вперед в погоне за махаоном, кружившимся над цветами в своем пестром наряде, то другой отставал, чтобы посмотреть, как серьезные жуки-могильщики деловито суетятся вокруг серой тушки дохлого крота, то все разом замирали на месте, провожая глазами отважного кузнечика, с громким треском летящего куда-то на жестких, черно-красных крыльях.

Гриша, правда, пытался было и здесь построить звено, но встретил такой дружный отпор, что теперь, как полководец без армии, угрюмо шел один, то и дело поднося к глазам свой великолепный бинокль.

Вдруг он остановился, постоял так секунды две и, одернув планшетку, решительно крикнул:

— Звено, стой! Слушай мою команду…

И столько настоящей командирской твердости прозвучало в этих словах, что ребята, на этот раз невольно подчинившись, без споров и возражений встали по росту и подровнялись.

Перед строем звена Гриша огласил боевой приказ:

— В направлении на юго-восток, на расстоянии одного километра обнаружен фашистский танк… Я решил: используя рельеф местности, рассредоточенными отрядами приблизиться на дистанцию сто метров, окружить противника и по моему сигналу атаковать. Приказываю: вперед, на врага!

Этот приказ мог бы быть составлен и лучше, но Грише некогда было его обдумывать, и повторять приказ не пришлось.

Короткими перебежками, тщательно маскируясь в густой траве, ребята приближались к танку.

Вон он стоит, рыжий от ржавчины, неуклюжий, беспомощный, но все еще немножко страшный…

Ближе, ближе. Вот уже виден жадный кондор, намалеванный краской на башне, смотровая щель и ствол пулемета, из которого когда-то вылетали смертоносные пули…

Сдерживая дыхание, ребята со всех сторон бесшумно ползли к танку, ожидая приказа.

— За мной! — крикнул, наконец, Гриша, и, поднявшись в рост, с дружным криком «ура» семь храбрых воинов бросились вперед и вскочили на броню, тесно окружив башню.

Огромный паук-крестовик, карауливший добычу под пулеметом, от страха сорвался с паутины.

Когда первый восторг от удачной «атаки» прошел, ребята осмотрелись: кругом, насколько хватал глаз, волновалась густая трава, шумел редкий лес. Сверкала река, щедро бросая на рыжий борт танка тысячи маленьких отражений солнца. Ничто не напоминало здесь о войне, кроме этого мертвого стального чудовища, но и этот мрачный памятник властно заставил ребят задуматься о прошлом.

Каждый по-своему, но все с удивительной ясностью, они представили себе бесславный конец этого танка. И каждый по-своему, но все они сначала ошиблись…

Даже Гриша, больше других понимавший в военном деле, и тот совершил грубый промах.

— Ну, ясно, — сказал он, — противник отступал вон туда, — и Гриша показал на запад, куда глядел нос танка.

— Точно, — согласился Миша, разглядывая повернутую к северу пушку.

— А куда же ему влепили? — спросил Игорь, внимательно осматривая броню.

Ни пробоин, ни следов огня он так нигде и не обнаружил. Но зато он обнаружил пальца на три приоткрытый бортовой люк. Он, конечно, решительно запустил обе руки в щель и потянул изо всей силы. Но многолетняя ржавчина так прочно припеклась к шарнирам, что броневая дверца даже не двинулась с места.

Тогда Игорь заглянул в щель и в полумраке увидел то, что больше всего волновало его в жизни — мотор.

В это самое время Тося заметил нарядную черную бабочку с белой каймой на крыльях. Бабочка безмятежно порхала недалеко от танка, и Тося не выдержал, пустился в погоню.

Взмахнул сачком раз, взмахнул второй и вдруг растянулся во весь рост, больно ударившись обо что-то твердое.

Бабочку он не поймал, но ему и тут повезло: он сделал открытие, которое сразу разрешило много важных вопросов.

В густой траве лежало длинное чудовище с огненно-красным зубчатым хребтом на спине. Ребята осмотрели рыжего «дракона», поняли, что это ходовая гусеница, и снова собрались к танку.

Вот теперь действительно кое-что стало ясно: на полном ходу, потеряв левую гусеницу, танк с разгона пробежал еще метров тридцати закрутился, как раненый зверь, и остановился навсегда. Гусеница лежала к югу от танка. Значит, шел он на север и, застряв, еще бил из пушки туда, куда торопился.

И, может быть, другие танки громыхали рядом. А оттуда, с севера, с высотки, тоже, может быть, били пушки, только наши, советские пушки, метким огнем защищавшие этот лес, эту реку, эту густую сочную траву.

Мальчики снова осмотрели гусеницу и решили, что танк подорвался на мине. Но воронку от взрыва сколько ни искали, так и не обнаружили.

И вдруг простая разгадка пришла в голову Владику. Настоящий историк, он не мог отрывать событий от времени. Он вспомнил: гитлеровские армии под Москвой… тысяча девятьсот сорок первый год… декабрь… жестокий мороз… метровая толщина снега…

— Ми-мина лежала в снегу, — только и сказал он, но ребята все поняли.

И сейчас, стоя здесь, у разбитого немецкого танка, они как будто своими глазами увидели и по-новому пережили все, что знали и помнили о великой битве за Москву.

…И остыло вдруг горячее солнце. И теплый ветерок, клонивший душистые травы, обратился в жестокую вьюгу, занес белым снегом и лес и застывшую реку.

Минеры в белых халатах тихо выползли из-за укрытия и отважно сделали свое славное, трудное дело…

Враг не прошел!

НЕПРИЯТНЫЙ ТРОФЕИ

Вдоволь наглядевшись на свою находку, ребята разбрелись. Игорь один возился у танка. Он пытался хоть что-нибудь отвинтить от ржавой груды металла. И, кажется, первый раз в жизни не мог найти применения своему безотказному ключику.

И вдруг — как это он не заметил раньше — Игорь увидел, что с двух сторон возле башни тянутся толстые скобы. И самые обыкновенные гайки (прижимали концы их к броне.

Гайки были большие и тоже, конечно, ржавые. Узкие губы ключика едва охватили грани. Но недаром Игорь был автомобилистом: в чем, в чем, а уж в том, как отвинчивать гайки, он понимал толк!

Взяв топорик, Игорь умело застучал обухом по ржавым граням. Он трудился упорно, настойчиво, прекращая удары лишь для того, чтобы проверить, не поддается ли гайка.

— Да будет тебе, развел кузницу, — сказал Тося, вернувшийся к танку, глядя снизу на упрямого друга.

— Молчи, укротитель лягушек! — задорно крикнул Игорь. — Вот я тебе покажу, что значит техника.

И, точно в подтверждение этих дерзких слов, гайка сдвинулась, наконец, и удивительно легко сошла с болта.

— Видал? — крикнул торжествующий Игорь и, сунув в карман свой трофей, принялся за вторую гайку. Его смуглое скуластое, немножко монгольское лицо выражало восторг и упрямство.

— А вот это видал? — крикнул сверху Игорь, справившись со второй гайкой. — А вот это видал? — крикнул он снова, сняв тяжелую скобу и изо всей силы стукнув ею по башне. — А вот это видал? — И, засунув в щель люка конец скобы, Игорь всей тяжестью навалился на нее.

Поддавшись неумолимой силе рычага, ржавая дверь люка скрипнула и щель раздалась вдвое.

— Вот они, чудеса техники! — не скрывая своего торжества, кричал Игорь. — Не то, что твои жучки-паучки-каракатицы! Ура! Ура! — и, еще раза два навалившись на рычаг, он наполовину приоткрыл дверцу, отбросил скобу и головой вперед смело нырнул в танк.

Задыхаясь от восторга, он огляделся в полумраке, прорезанном узкими пучками солнечных лучей, падавших в щели.

Здесь было столько интересного, что у Игоря разбежались глаза. Он пролез вперед к сиденью водителя и в полутьме на приборном щитке заметил темный баллончик вроде резиновой груши велосипедного сигнала. Игорь решительно сжал его левой рукой. Баллончик хрустнул, как пустая скорлупа, и в ту же секунду странный гул, похожий на звук зуммера, наполнил мрачное нутро танка.

Конечно, Игорь сразу догадался, что это замедленная мина. Он отпрянул назад к люку, но тут страшный удар обрушился на его коротко остриженный затылок. В ушах зазвенело, огненные круги закружились перед глазами. Игорь решил, что он уже умер…

Секунду спустя он пришел в себя и, бросившись к люку, чуть не столкнулся с Тосей.

— Назад! — крикнул Игорь. — Я ранен! — и, протиснувшись в люк, скатился с брони.

Прежде всего Игорь ощупал голову. Череп цел, крови нет, но голова все же страшно болела и на затылке быстро росла шишка.

А Тося — тоже друг! — стоял над ним и, стараясь сдержать смех, морщил свой большой нос.

— Ну, как там жучки-паучки-каракатицы? — спросил он, наконец, и назидательным «профессорским» тоном добавил: — Любить насекомых, конечно, не обязательно, но знать о них кое-что безусловно полезно. Вот шершень, например, крупная разновидность осы. Живет небольшими колониями повсюду в умеренном климате. Строит шаровидные гнезда из особой массы, похожей на серую бумагу. Трогать такие гнезда не рекомендуется, так как на конце брюшка шершень имеет острое жальце, укол которого не смертелен, но весьма ощутителен…

Все это было очень справедливо, и, как ни хотелось ребятам побывать в танке, пришлось отступить. Шершни грозно жужжали и, видимо, решили обороняться до конца.

Тося, правда, предлагал выкурить дымом растревоженных жильцов танка, но возиться с костром и ждать, пока вытянет дым, все равно было некогда.

Впереди лежал длинный путь, а солнце уже заметно склонилось к западу, и «мудрецы» начали собираться.

Сделали последние зарисовки и записи, отметили координаты, а Гриша, первым увидевший танк, написал на своем планшете:

«Долина смелой атаки».

Название это всем очень понравилось, и мальчики, оглянувшись в последний раз, торопливо зашагали дальше. И опять замелькали кругом цветы, закачалась трава, с воды потянуло пряным запахом свежей осоки. И опять горячее солнце плескалось в реке, и трудно было представить, что была когда-то зима и лежал тут глубокий снег… И совсем уж не верилось, что была тут когда-то война, что по этой земле ступал жестокий, жадный враг…

Солнце все ниже склонялось к земле, и нужно было спешить. Уж очень долго задержались они здесь, у танка, и теперь, нажимая из последних сил, торопились дотемна попасть к опушке леса, который начинался километрах в пяти от цели их путешествия.

Они, как и прежде, шли, смело выбирая по карте дорогу. И удивительная вещь происходила с мальчиками: ни один из них никогда не ходил по этим дорогам, ни один из них никогда не бывал на этом кусочке родной земли, но каждый шел здесь, как хозяин, которому в его владениях все знакомо и все известно.

Они шли и знали: вот тут будет холмик, там овражек, там болотце, там перекресток дорог. И все же каждый раз, когда холмик, овражек, и болотце, и перекресток дорог появлялись там, где их ждали, мальчики испытывали ни с чем не сравнимую радость, которую приносит только настоящее знание.

В ту самую минуту, когда огромное красное солнце коснулось горизонта, как раз там, где его и ожидали увидеть, показался редкий лесок, заранее выбранный для ночевки.

НОЧНАЯ ТРЕВОГА

Одолев последние метры пути, ребята с удовольствием сбросили рюкзаки, но отдыхать еще было рано. Летняя ночь надвигалась быстро, и до наступления темноты они торопились разбить бивак.

Работали умело и дружно. Владик и Лева ставили палатки, Тося, Игорь и Миша собирали топливо, Гриша пошел за водой.

А Зайка первый раз в жизни самостоятельно разводил костер. Сначала дело не ладилось. Но Зайка не сдавался. Он продолжал упрямо трудиться. И когда погасли последние проблески заката и яркие звезды одна за другой загорелись в темном летнем небе, перед лагерем задымил, затрещал и вдруг вспыхнул огромным факелом великолепный костер. Вспыхнул и осветил счастливые лица ребят, рюкзаки, лежавшие рядом, большую груду хвороста и два маленьких серебряных домика.

И, казалось, со всего леса собрались тонконогие березки посмотреть на этот серебряный городок, чудом выросший на круглой полянке.

А серебряный городок уже жил дружной, веселой жизнью. Всем тут было хорошо и отрадно. Не о чем было спорить, не о чем печалиться. Только каша в котелке вздыхала тяжело и протяжно да чайник, содрогаясь от злобы, сердито плевал в огонь.

Быстро покончив с ужином, шесть «мудрецов» забрались в палатки, по трое в каждую, и, положив под голову рюкзаки, заснули крепким сном людей, хорошо сделавших свое дело.

Перед сном они бросили жребий, и Зайке досталась первая вахта. Вооружившись топориком и фонариком, он, как заправский сторож, сел на пенек у костра.

Часов у ребят не было, и ночь решили разделить «на глазок и на совесть», как сформулировал Лева.

«Глазок» у Зайки был верный, а совесть?.. Нужно ли говорить о Зайкиной совести?

Зайка был настоящим артистом, и, как каждый настоящий артист, он был очень богатым человеком. Огромный мир звуков и такой же неисчерпаемо огромный мир чисел целиком принадлежали ему. Но Зайка не был скупым богачом. Он охотно делился с людьми своими сокровищами: громко насвистывая песенку, подслушанную в каплях дождя или в свисте ветра, раскрывая товарищу сложные законы чисел, Зайка не боялся обеднеть, а люди, общаясь с ним, конечно, становились богаче.

Наверно, потому, что был он так богат и так щедр, Зайка редко с кем спорил. За всю свою жизнь он никогда ни с кем не подрался, и всякий раз, когда дело клонилось к ссоре, Зайка предпочитал уступать.

Но никто не мог заглянуть ему в душу, и даже лучшие друзья Зайкину доброту приписывали врожденной робости и между собой частенько называли маленького Зайку трусом.

Нет, трусом Зайка не был. В его добром сердце мужества было ничуть не меньше, чем в других, прославленных отвагой сердцах.

И вот маленький Зайка остался один на один с огромным ночным лесом.

Товарищи крепко спали, утомленные дорогой и впечатлениями длинного дня. В костре что-то треснуло, зашипело и замолчало. Звезды почему-то погасли, и ночь, глухая и темная, безраздельно завладела миром… Но Зайка не боялся ночи.

Так хорошо было сидеть одному у догоревшего костра и слушать удивительные лесные звуки, что Зайка ничуть не сетовал на свой жребий и не завидовал спящим друзьям.

Он слушал: вот ночная птица всплакнула о чем-то на болоте. Лесной сверчок-древоточец звонко пиликнул раза два и замолчал — должно быть, решил дать соседям поспать в такую тихую ночь. Громко скрипнуло дерево. Глухо упало что-то тяжелое. Прогудел беспокойный комар. В тон ему, на две октавы ниже, далеко-далеко откликнулся поезд. Потом не то трактор, не то электродвижок вступил в общий хор чистой барабанной дробью, и какой-то загулявший жук, торопясь домой, пропел самое низкое «ля».

Конечно, все эти звуки рождались, жили и умолкали сами по себе. Но маленький Зайка был артистом, он жадно схватывал эти случайные звуки и каждому находил свое место: один заставлял звучать громче, другой тише, один протяжнее, другой короче. Он подчинял их сложным законам гармонии и с наслаждением управлял волшебной музыкой ночи.

Вдруг Зайка насторожился. Кто-то шел прямо к лагерю из глубины леса.

Чудесная музыка ночи разом оборвалась. Из всех звуков остался один — этот тревожный звук, звук шагов, неясных и осторожных.

Какой-то зверь, и не маленький, крадучись подбирался к лагерю. Вот все замерло. А вот опять хрустнуло что-то… Должно быть, зверь переступил с лапы на лапу… Нет, это не собака и не лиса.

Зайка на всякий случай взял в руки топор. Зверь притаился, выждал минуту, шумно подвинулся еще ближе и снова замер. Вдруг он чихнул где-то очень близко, у самых палаток. И тогда… Кто бы мог подумать, что маленький, лопоухий Зайка решится на это? С игрушечным топориком в одной руке, с электрическим фонариком в другой, он храбро шагнул в темноту, навстречу неведомой опасности.

Зверь опять притаился. Притаился и Зайка. Так, испытывая терпение друг друга, ночные противники простояли несколько бесконечно долгих секунд. Потом зверь снова чихнул и грузно шевельнулся. Зайка быстро шагнул на звук и нажал кнопку фонарика.

Конический пучок света вырвал из темноты неподвижный куст орешника, роскошно убранный матовым серебром листвы, белый ствол молодой березки, еще березку… и вдруг прямо у себя под ногами Зайка услышал тяжелый вздох….

Под кустом притаилось странное существо поменьше кошки, побольше крысы. Зайка нагнулся и понял: это был самый обыкновенный еж. И Зайка улыбнулся. Он не знал, что еж может наделать столько шума. Бросив топорик, рискуя исколоть себе руки, Зайка попробовал схватить ежа, но тот сразу свернулся колючим клубком, и Зайка понял, что одному ему с ежом не справиться — удерет.

И тогда, хоть и жалко было будить товарищей, Зайка громко, на весь лес, крикнул:

— Ребята, вставайте, тревога!

Если бы стало известно, что делал и что пережил Зайка этой темной ночью, никогда и никто больше не посмел бы назвать его трусом. Но никто никогда так и не узнал этого. И когда сбежавшиеся на крик мальчики увидели Зайку с его добычей, даже Владик, справедливый Владик, и тот, улыбнувшись, сказал:

— Эх, ты, З-зайка, ежа испугался… Ложись-ка лучше спать!

И Зайка ничуть не обиделся. Он лег в теплой палатке и долго еще вспоминал чудесные звуки, которые подарила ему эта короткая летняя ночь.

ПРУД СОЛНЦА

С первыми проблесками рассвета ребята вскочили, сделали зарядку, доели холодную кашу, свернули палатки, заложили кострище дерном и, взвалив на плечи рюкзаки, тронулись в путь.

Теперь они шли прямо к цели, и ближайший час должен был разрешить все их сомнения.

Понятно, с каким нетерпением смотрели они вперед, но даже Гришин бинокль не мог приблизить разгадку. Впереди, сзади, по сторонам толпились, набегая и отступая, бесконечные березки, осинки, рябины. Кое-где высокие золотые сосны гордо поднимались над всей этой лесной мелкотой. А внизу пышными волнами стлался густой зеленый папоротник.

Рассчитывая в уме последние минуты пути, ребята незаметно прибавляли шаг. То один, то другой на ходу заглядывал в планшет, хотя и без того все знали, что до Кривого оврага осталось не больше километра. Еще пять, десять минут — и все будет ясно.

Вдруг торопливые взмахи широких крыльев привлекли внимание ребят. Огромная коричневая птица, разбуженная нетерпеливыми шагами ранних гостей, тяжело слетела с гнезда, кое-как сложенного из черных сухих веток на самой макушке прямой высокой сосны. До половины ствола сосна была голая, без сучков, и Тося, без труда узнавший жилище ястреба, сокрушался, что нельзя заглянуть в неприступный за́мок лесного разбойника…

— А вот и можно, — неожиданно заявил Лева, — давай-ка на спор! Только, чур, без меня не уходить.

И не успели «мудрецы» оценить это смелое заявление, как он уже сбросил рюкзак, обхватил толстый ствол своими цепкими руками и ловко, как лесной зверек, полез кверху.

Выше, выше. Вот его загорелая, уверенная рука боксера крепко уцепилась за первый сучок. Легко подтянувшись, Лева верхом уселся на толстой ветке и гордо глянул вниз.

Ястреб, расстроенный таким оборотом дела, низко кружился над лесом, с тревогой наблюдая за смелым и ловким врагом. Он отлично понимал, чем это может кончиться.

Но с Левой что-то случилось. Неожиданно, громким голосом крикнув: «Вода!», он соскользнул с дерева и, сунув в лямки руки, исцарапанные жесткой корой, бросился вперед, увлекая за собой товарищей.

Ястребу повезло: о нем забыли. Но зато повезло и Леве. Он первый увидел светлый водоем, и почетное право дать имя этому озеру теперь неотъемлемо принадлежало ему.

Ребята торопились. Не разбирая дороги, они бежали, утопая во мху, спотыкаясь о жесткие корни, скользя на прошлогодней хвое. Неожиданно вышли они на прямую свежую просеку и, едва взглянув на шеренгу высоких столбов, убегавших куда-то в глубь леса, снова вступили в чащу.

А зря… Пожалуй, стоило все-таки проследить дорогу столбов и послушать, о чем гудят толстые золотистые провода. Тогда, может быть, конец похода прошел бы по иному маршруту и «мудрецам» не пришлось бы трижды краснеть до конца этого трудного дня…

Но уж очень хотелось им поскорее добраться до цели. Ведь в конце концов не такая уж редкость у нас линия электропередачи, чтобы из-за нее остановиться на пороге открытия, в двух шагах от таинственного озера, которого нет даже на карте Генерального штаба. Раз в жизни бывает такая удача, да и то не всем.

Не оглядываясь, ребята торопились дальше и минуту спустя остановились на крутом берегу.

Перед ними расстилался спокойный голубой простор чудесного лесного озера. С крутых берегов смотрелись в воду большие и маленькие деревья. Справа к самой воде спускалась глубокая колея и уходила куда-то, прямо на дно. Черный ствол, ободранный и одинокий, торчал из воды, и казалось, вот-вот захлебнется. Слева — целый зеленый лесок забрел по колено в озеро. Кудрявые березки стояли, как стадо на водопое. Вокруг них летали две белые чайки в смешных черных шапочках…

А еще левее, путаясь в вершинах деревьев, вставало над озером огромное светлое солнце…

— Пруд Солнца! — крикнул Лева, к месту вспомнивший рассказ Владика, и, достав свой планшет, твердо написал это звучное название там, где на карте стояло:

«Кривой овраг».

Так левофланговый первого звена первого отряда пионер Лева Вяжлинский, по прозвищу Мурзилка, внес свою поправку в карту Генерального штаба.

А комплексная экспедиция по исследованию Пруда Солнца уже начала работы. Владик с компасом в руке набрасывал контуры озера на своем планшете. Гриша внимательно осматривал в бинокль левый берег, терявшийся в лесу. Тося, по колено в воде, изучал гидрофлору и гидрофауну. Миша с Игорем обсуждали перспективы судостроения и судоходства. Маленький Зайка просто любовался необычной картиной, а Мурзилка, беспокойный, восторженный Мурзилка, бросив рюкзак, уже мчался вдоль берега, острыми глазами обшаривая и лес, и воду, и траву.

Он тоже был немножко художник в душе. Все прекрасное глубоко волновало его, и, конечно, он не мог не заметить на берегу куст шиповника, богато убранный пышными цветами. Заметил он и клочок мятой газеты, зацепившийся за шипы и нарушивший строгую гармонию тона листьев и лепестков. Он подошел, снял газету, скатал ее плотным комочком, но тут же под кустом увидел две пустые банки из-под консервов и целую груду скорлупок от яиц, облепленных мелкими рыжими муравьями. Вдруг он нагнулся, поднял что-то и, сунув находку в карман, закричал своим громким голосом:

— Ребята, сюда, с вещами!

Когда мальчики прибежали на его зов, Лева достал свой планшет и с самым невинным видом спросил у Владика:

— Владик, легенду можно сейчас написать?

— П-пиши, — ответил Владик, не ожидая подвоха, — пиши… почему же…

И тогда Лева снял наконечник с остро очиненного карандашика и четким «нормальным шрифтом» написал на поле карты:

«Здесь жили Гоги и Магоги — народ нечистый».

Потом он обвел надпись рамкой и стрелкой привел к тому месту, где обнаружил следы бивака.

«Мудрецы» не сразу поняли глубокий смысл этой надписи, и Мурзилке пришлось давать объяснения…

— А что, неправда? — доказывал он. — Вон какую грязь развели. Не туристы, а Гоги и Магоги — вот они кто. И прямые улики есть: прошу убедиться! — И Лева достал из кармана обрывок красного ремешка.

Во всем лагере только у Маргариты были такие красные сандалеты… Улика действительно была прямая и веская.

Так и осталась эта справедливая надпись на Левином планшете. Перешла она и на сводную лагерную карту. И Мурзилка, наконец, полностью рассчитался с Маргаритой за свою обидную кличку. С тех пор все и в лагере, и в школе, а потом и дома стали звать Маргариту не иначе, как Магога…

Неприятно, конечно, носить такое имя. Но что поделаешь — нужно быть осторожнее в словах и не оставлять грязь на биваке.

СПЛОШНЫЕ НЕУДАЧИ

Конечно, можно было обойти Пруд Солнца кругом или просто вернуться обратно. Но ребята решили пересечь его с севера на юг и выйти на новую дорогу.

Давно уже работала первая в этих местах корабельная верфь, а Миша, ловко управляясь с топором, крепко пригонял друг к другу толстые сучья, собранные со всех концов леса. И скоро, гораздо скорее, чем можно было ожидать, корабль, которому дали имя «Пионер», был торжественно спущен на воду.

Ни один морской волк не решился бы определить, что это: бриг или барк, шхуна или обыкновенный плот?

Это была просто груда сухого дерева, не очень ладно, но зато крепко связанная умелыми руками Миши с помощью деревянных замков и клиньев. И, как всякая груда сухого дерева, «Пионер» обладал великолепной пловучестью, а пловучесть, как известно, самое ценное качество корабля.

Остойчивость «Пионера» тоже не внушала опасений. Правда, оказавшись на воде, плот сразу перевернулся на 180°, покачался и принял наклонное положение. Но зато ни при каких обстоятельствах он, видимо, не собирался его изменить, а этого в конце концов только и нужно было ребятам. На «Пионере» водрузили мачту, подняли вымпел, погрузили рюкзаки, одежду и двух пассажиров — ужа и ежа. Закончив погрузку, отважные моряки смело бросились в воду, облепили со всех сторон свой корабль и, работая кролем и брассом, погнали его прямо на юг, на другую сторону Пруда Солнца.

Трудно было, конечно, сбиться с пути в этом светлом море. Однако на всякий случай «мудрецы» положили свой верный компас возле мачты, и еж, единогласно избранный капитаном, раза два поинтересовался курсом.

«Пионер» двигался медленно. Но это моряков не смущало. Вода была теплая и прозрачная. Солнце грело, как по заказу, и ребята с удовольствием барахтались вокруг своего корабля.

Полчаса спустя «Пионер» причалил в тенистой бухточке на южном берегу, и моряки приступили к разгрузке. Весь груз уже снесли на берег, выгрузили ужа, и на всем корабле остался один капитан. И вдруг, неизвестно по какой причине, что-то крякнуло в подводной части и славный корабль стремительно завалился на борт…

А капитан — буль-буль-буль… И капитана не стало…

Но, видно, это был настоящий моряк. Не прошло и минуты — из воды показался черный нос, и еж, как подводная лодка, поплыл на север. Впрочем, очень скоро он сообразил, что ему не доплыть одному, сделал полную циркуляцию и под гром аплодисментов причалил к берегу… Преданность и отвагу ежа тут же решили увековечить, и на планшетах появилась новая надпись:

«Бухта храброго капитана».

И зашагали дальше семь пар неутомимых ног, и опять кружились справа и слева хороводы деревьев, и верный компас указывал путь, только теперь не на юг, а прямо на запад, как было задумано еще в «храме семи мудрецов». А верная карта, как и прежде, рассказывала ребятам о том, что ждет их впереди.

Но и карта не могла рассказать всего. Не могла она, например, рассказать о том, что как раз на пути живет старый барсук, который на своем веку видал разные виды и из всех переделок выходил живым и здоровым.

И когда на склоне оврага мудрецы увидели широкие лазы и свежие следы здоровенных барсучьих когтей, они забыли обо всем на свете и, в одну минуту потеряв весь запас своей мудрости, превратились в глупых мальчишек.

Четыре дымных костра загорелись над запасными лазами. У главного входа в нору, вооружившись дубинками и топором, семь терпеливых охотников не один час ждали, когда барсук, наглотавшись горького дыма, выскочит этим последним путем. Именно этим путем, только не выскочил, а не спеша, вразвалку, вышел матерый барсук из своей удобной норы. Правда, сделал он это гораздо раньше, чем к норе подошли следопыты. И пока, затаив дыхание, они с нетерпением заглядывали в темную глубину лаза, барсук важно похаживал невдалеке, чихал от едкого дыма, стлавшегося по лесу, и никак не мог понять, зачем эти упрямые мальчишки так долго коптят друг друга над его квартирой.

И вдруг, подняв голову, чтобы хоть раз вздохнуть чистым воздухом, Владик взглянул на солнце. Оно давно перевалило за полдень.

— Ребята, быстро га-гасить костры… Скоро линейка! — крикнул Владик, и столько горькой, правды было в этих словах, что в одно мгновенье следопыты исчезли и у барсучьей квартиры осталось семь пионеров, которые дали честное слово и забыли об этом.

Затоптав в песке горящие сучья, ребята сняли осаду с барсучьей норы и, взглянув на карту, чуть не бегом побежали по лесу.

И теперь, когда пришлось по-настоящему туго, они снова обратились к своей верной карте, и карта подсказала им единственный путь к спасению — шоссе!

Неужели попутный шофер не поможет им спасти честь звена? Конечно, поможет!

С этой доброй надеждой ребята попрощались с лесом и зашагали по серой ленте гудронированного полотна.

По шоссе мчались куда-то тяжело груженные «ЗИСы» и «газики», «Победы» и «Москвичи», сверкая свежим лаком, проносились мимо и, как назло, все навстречу.

Но вот счастье, наконец, улыбнулось мальчикам. Сзади зарокотал мотор, и огромный грузовик появился на шоссе, быстро сокращая расстояние. Мальчики встали на пути, подняв руки, и столько доверия, столько надежды было в их поднятых руках, что даже каменное сердце не устояло бы перед этой немой просьбой.

У водителя новой прекрасной многотонной дизельной машины было простое, доброе, человеческое сердце. Он совсем недавно сам носил красный галстук, и, конечно, он подбросил бы ребят. Но… машина сдавала экзамен. Она только что вышла из заводских ворот, и ей задали не простую задачу — пройти сто километров без единой остановки.

Все, что мог сделать шофер, он сделал: он приветливо помахал рукой и, не сбавляя газа, промчался мимо.

А ребята, огорченные, зашагали дальше, и когда вторая машина, не вняв их молчаливой просьбе, промчалась мимо, даже не удивились. Они шли молча, понурив головы, и, по правде сказать, внешний вид у них был очень неважный… А тот, кто сумел бы заглянуть в их души, сразу понял бы, что там, внутри, еще хуже.

Нет, не с такими мыслями и не с таким видом собирались они вернуться в лагерь…

Один Лева не хотел признать поражения. Мозг его лихорадочно работал, отыскивая выход, и вот ему показалось, что выход найден.

— Стой, Владик, слушай, — сказал он. — Ну, а если поднять галстук? Ведь это красный дорожный сигнал. Любой автомобиль обязан остановиться… Остановим. А тогда-то уговорим!

Прежде чем ответить, Владик подумал минуту…

— Обманный сигнал, — сказал он наконец. — Это все равно, что по-подлог, преступление… А пионерский галстук — это символ. Все равно что частица знамени… Вот сам и подумай… — И Владик, прибавив ходу, упрямо зашагал дальше.

Какой-нибудь час остался до линейки, и спасти мальчиков могло теперь только чудо. Но они прекрасно понимали, что чудес не бывает, и шли без всякой надежды. Даже Владик, который всегда подавал звену пример бодрости, готов был расплакаться от обиды.

«А ПОМНИШЬ?..»

А в это время в лагере уже готовились к вечерней линейке. И хотя, казалось, давно бы пора привыкнуть к этому ежедневному смотру, как перед всяким настоящим смотром, во всех концах лагеря шла деловая суета.

Девочки наскоро переплетали друг другу растрепавшиеся за день косички. Мальчики спешно мыли под краном зеленые коленки и поправляли сбившиеся на сторону галстуки. Люся Воробьева в четвертый раз репетировала рапорт седьмого отряда младших девочек и с каждым разом волновалась все больше и больше.

Но еще больше волновались старшие мальчики и старшие девочки. И у тех и у других были для этого особые причины.

Старшие мальчики беспокоились за первое звено. Все отлично знали, что Владик дал Майе Матвеевне честное слово вернуться к линейке, и теперь, когда до линейки остались считанные минуты, пионеры первого отряда как-то особенно ясно поняли, что честное пионерское слово не такая вещь, с которой можно шутить.

А девочки… Девочкам тоже нужно было срочно поговорить с «мудрецами»…

И на том самом месте, где три дня назад у Майи произошел разговор с Владиком, сейчас ее поджидала Гога.

— Майя Матвеевна, — спросила Гога, когда та спустилась с башни, — мальчики не пришли?

— Нет, Гога, не пришли еще, — ответила Майя. — А что, соскучились без «мудрецов»? — опросила она с улыбкой.

— Конечно, без них гораздо скучнее… но не в этом дело. Мы вчера обсуждали вопрос о нашем походе и решили, что мы не правы. Мальчики тут ни при чем, они просто не знали, и мы не знали. Это новое озеро…

— Вот как? Ну, ладно, Гога, иди готовь отряд, скоро горн… — И Майя посмотрела в ту точку зеленой стены, из которой должны были выйти мальчики.

«Уж не случилось ли что-нибудь? — подумала Майя и сейчас же отогнала от себя эту мысль. — Ну, что в самом деле могло случиться с такими славными ребятами?»

А все-таки случилось. Случилось то самое чудо, которое одно и могло спасти честь первого звена… И произошло это вот как.

Сначала позади послышался шум приближающейся машины. Потом ясно донеслась четкая отсечка клапанов, и Игорь сказал мечтательно:

— «Победа»… Новенькая, как часы… только мотор перегрелся.

Потом стал слышен нарастающий шелест баллонов… Ближе, ближе. Проедет или нет?

Никто из ребят не обернулся. Все равно проскочит, — стоит ли зря унижаться?

И вдруг взвизгнули тормоза, и мотор мягко заворчал на малом газу.

Тут уж нельзя было не обернуться. «Мудрецы» обернулись и замерли, потому (что так бывает только в сказках.

На шоссе стояла новенькая «Победа-пикап», а рядом с ней высокий, широкоплечий человек в белой шелковой рубашке навыпуск, с двумя колодками боевых орденов. Неизвестно, узнал ли он «мудрецов», но «мудрецы» его узнали сразу. Да и как было не узнать эти короткие волосы ежиком, эти веселые голубые глаза, чуть вздернутый нос, под которым маленьким бантиком топорщились рыжие усики?

Да и как вообще не узнать человека, который целый вечер пробыл с ребятами в лагере, купался вместе с ними, играл в волейбол, а потом на костре так интересно рассказывал о взятии Минска?

Словом, это был товарищ Чуркин. Тот самый товарищ Чуркин, который в войну командовал партизанским отрядом, а теперь работал здесь в райкоме…

— Здравствуйте, товарищ Чуркин! — закричали ребята.

— Здравствуйте, ребята, — сказал он в ответ, — как дела?

Этого он мог бы и не спрашивать. Он, собственно, и спросил об этом только потому, что еще метров за сто, увидев, как шагали ребята, понял, что дела у них никуда не годятся…

Он остановился и начал этот разговор и нисколько не удивился, что вопрос его остался без ответа.

— Путешествуете? — опросил он снова. — Куда, откуда?

— Па-па родному краю, — сказал Владик, хотя собирался сказать совсем не эти слова.

— Ну вот и отлично. Я тоже нынче с утра по родному краю путешествую… Кстати, как у вас насчет воды? Не найдется? Жаль, а то радиатор выкипел. Дорога трудная — горы, песок…

Воды у ребят не нашлось, но Игорь вызвался сбегать.

— Куда же это ты сбегаешь, интересно. А? Тут, по-моему, и воды-то поблизости нет.

— А вот и есть, — упрямо перебил Игорь и, развернув планшет, отыскал голубую жилку, пробегавшую в этом месте, недалеко от шоссе.

— Ну, беги, раз так, — сказал товарищ Чуркин и достал из кабинки серый бидон — канистру. — Беги, а мы пока побеседуем.

Два желания на секунду столкнулись в Игоре. Ему очень хотелось послушать, что расскажет товарищ Чуркин, но еще больше хотелось ему сделать что-нибудь приятное этому веселому большому человеку, и, не раздумывая больше, он подхватил канистру и побежал за водой.

А «мудрецы» уселись на рюкзаки тут же, у края шоссе, и товарищ Чуркин тоже сел на рюкзак, и завязалась беседа.

Все, все рассказали мальчики: и о том, как поссорились с Гогой, и о том, как готовились к походу, и как шли, и о честном слове, которое они не сдержали, и о танке, и о барсуке, и о поправке, которую внесли в карту Генерального штаба.

— Внесли поправку… Это кто же? Вы внесли поправку? Так, что ли? — перебил товарищ Чуркин.

И тут «мудрецам» пришлось в первый раз покраснеть…

— А не много ли вы на себя берете, товарищи юные пионеры? Как у вас насчет скромности?.. Да, действительно поправка внесена, — произнес он, посмотрев на смущенных ребят, — серьезная, большая поправка… Но только не вами… Вот вы на разведку ходили, и девочки ваши ходили, повздорили, перессорились, а самого главного не заметили… Двойка вам по вниманию, товарищи разведчики! — И он опять посмотрел на мальчиков так строго, что ребята опять покраснели. Неприятно получать двойку даже в частной беседе.

— Так вот слушайте, — продолжал товарищ Чуркин: — озера сами не появляются. Это труд, свободный человеческий труд сносит горы, где нужно, осушает реки, а где нужно, создает и моря и озера… О больших новостройках вы знаете… А есть еще малые новостройки. Они тоже нужны, и о них знать тоже нужно. Текла тут без пользы одна речушка. Так себе, плохонькая речушка, а берега у нее хорошие, высокие берега. Вот мы и подумали: не внести ли поправку? Из бесполезной реки не сделать ли полезную?.. Собрались, поговорили с колхозным народом, и колхозники своим трудом подняли воду, поставили электростанцию, переделали кое-что по-своему, и стал на месте оврага пруд. А вы пришли да его и открыли и имя дали. «Пруд Солнца» — это ничего, название вы хорошо придумали… А кто его сделал, зачем и почему? Об этом вы не подумали. Давайте-ка, ребята, вашу карту, внесем еще одну поправочку: пометим, где тут электростанция, где плотина, где линия передачи. И я вам вот что советую: непременно сходите туда…

В это время вернулся Игорь с тяжелой канистрой. Товарищ Чуркин вылил воду в радиатор и жестом пригласил ребят в машину.

— Ну, садитесь, подброшу, успеем, может? — сказал он и нажал стартер…

Конечно, Игорь многое потерял, не услышав рассказа товарища Чуркина, но зато он и выиграл много. Всю дорогу он сидел в кабине и два раза, когда товарищ Чуркин закуривал, даже немножко правил рулем. Но тогда, конечно, машина шла тихо, зато всю остальную дорогу «пикап» несся на полном газу. Шесть мальчиков сидели на жестких скамейках, сощурив глаза, и смотрели, как разворачивается перед ними серая лента дороги. Ветер хлестал им в лица. Из уголков глаз ползли слезинки и высыхали тут же на висках. Красные кончики галстуков весело трепетали за плечами, встречные машины, как метеоры, проносились мимо, и слышно было, как воздушная волна упруго бьет в борт «пикапа».

А Игорь, закрытый ветровым стеклом, не чувствовал ветра, у него не слезились глаза. Но зато прямо перед ним дрожала стрелка спидометра, то и дело переваливая за сто.

Вот это была езда!

В счетчике спидометра быстро-быстро менялись цифры. Очень скоро они отметили положенные километры, и замелькали знакомые лагерные, насквозь исхоженные места. Кто-то из мальчиков хлопнул по кабине рукой, и, резко взяв на тормоза, товарищ Чуркин сразу остановил машину. Ребята мгновенно выскочили и, на ходу надевая рюкзаки, бросились к лагерю. И тут им пришлось покраснеть в третий раз: так неожиданно произошло все это, что они не успели даже поблагодарить своего избавителя. Он взмахнул рукой и умчался.

Но зато в ту самую минуту, когда горнист возвестил о вечерней линейке и когда даже Майя не ждала больше, из леса в походном строю показалось первое звено первого отряда.

Прямо с хода звено влилось в строй и во главе отряда встало на правом фланге.

И пока малыши строились и ровнялись, Майя подошла к «мудрецам», посмотрела на часы, на загорелые лица мальчиков и просто сказала:

— Спасибо, ребята!

А вечером семь костров горело в разных местах лагеря. Семь «мудрецов» рассказывали у костров о походе. Первый и второй отряды мирно сидели рядом, и вышло так, что докладчиком здесь оказался Лева.

Как он старался! Как ловко изображал он Тосю с ужом, и Гришу, и Игоря, и маленького Зайку с его колючим трофеем. А как ловко и деликатно ввернул он про «Гогу и Магогу» и их неприглядный бивак. Им даже не на что было обидеться, и, когда все захохотали, Гога и Маргарита хохотали вместе со всеми. Но был момент, когда Лева чуть-чуть не испортил себе этот чудесный вечер. Уж очень хотелось ему рассказать о том, что они сами видели электростанцию и плотину.

И Лева уже набрал полные легкие воздуха, чтобы поэффектнее выпалить эту фантастическую часть своего доклада, он уже открыл рот и уже сказал:

— А еще мы видели… — Но тут он вдруг вспомнил «военный совет» и разговор о пионерском слове, вспомнил Майино «спасибо» и разговор о галстуке, вспомнил почему-то глаза товарища Чуркина и в четвертый раз за этот день покраснел. Он почувствовал, как кровь хлынула к его щекам, и даже испугался немного. Но в неровном свете костра этого никто не заметил, и Лева, поборов себя, перевел дыхание.

— А еще мы видели, — сказал он, помолчав, — товарища Чуркина, он нас довез до лагеря и рассказал замечательно интересные вещи об электростанции, построенной на этом пруду… По-моему, ребята, нужно сходить туда всем вместе…

Леве долго и горячо хлопали.

А потом, когда погасли лагерные костры и со всех сторон потянулись ребята к большому дому, семь «мудрецов» опять сошлись вместе и пошли рядом, о чем-то переговариваясь между собой. Они то замолкали, то оживлялись вновь, и каждый раз разговор начинался одними словами: «А помнишь?..»

Хорошо, когда люди могут сказать друг другу: «А помнишь?..» А у этих мальчиков есть что вспомнить. Правда ведь?

ХОРОШИЙ ВЕЧЕР

Большой грузовой пароход возвращался из дальнего плавания. За кормой у него развевался красный советский флаг.

Кругом бушевал океан, клочья пены неслись над волнами, злобный ветер свистел в снастях. А на самом верху парохода, на капитанском мостике, стоял капитан и зорко смотрел вперед.

Наконец в туманной дымке, на краю хмурого неба, он заметил полоску земли. Капитан постоял еще, посмотрел на далекий берег и пошел в радиорубку. Там он сел на складной стульчик, написал в блокноте несколько слов и подал блокнот радисту. Радист прочитал, посмотрел на капитана и спросил:

— А это точно, Георгий Иванович, поспеем?

— Успеем, Василий Васильевич, к Маю не успели, к Октябрю опоздали, а уж Новый-то год встретим дома: к утру будем в Лондоне, там от силы три дня, ну, пусть четыре дня, постоим, возьмем угля на дорогу, а оттуда нам четверо суток ходу… Вот и считай.

Они покурили, поговорили еще, а потом капитан надел фуражку и пошел обратно, на мостик.

А на другой день в Ленинграде, на Васильевском острове, в одной маленькой квартирке раздался звонок. Женя сразу проснулась и очень испугалась. Она решила, что это почтальон принес газеты. А раз уже принесли газеты, значит, она проспала и опоздает в школу.

Женя поскорее вскочила, сунула ноги в туфли, подбежала к двери и строго спросила:

— Кто там?

— Почта, — ответил голос за дверью.

«Ну так и есть — проспала», — подумала Женя и открыла дверь.

Но вместо газет почтальон принес телеграмму. Он порылся в маленькой сумочке, посмотрел на Женю сверху вниз и улыбнулся:

— А расписаться-то сумеешь?

— Я диктанты писать умею, мне еще только две четверти проучиться, и в четвертый класс перейду, — сказала Женя.

— Вот оно что, — удивился почтальон и подал Жене раскрытую книжку с карандашиком. — Вот тут и пиши. Видишь: Громовой Евгении Георгиевне…

— А это не нам, — огорчилась Женя. Она думала, что это маме телеграмма, может быть, от папы, а это какой-то Евгении Георгиевне…

— У нас таких нет, — сказала она и надула губы… Но тут из своей комнаты вышла мама, развела руками и громко рассмеялась:

— Ах ты, малышка моя, ах ты, глупышка моя, ведь это тебе телеграмма-то. Ты-то разве не Евгения Георгиевна? — и, подхватив Женю одной рукой, она другую руку протянула за карандашиком. Но Женя ловко спрыгнула на пол, сама схватила карандашик и старательно вывела где нужно:

«Громова Женя».

Потом она взяла телеграмму, сказала почтальону «спасибо» и, пока мама закрывала дверь, уже уселась к своему столу, распечатала телеграмму, развернула и ахнула: на голубом бланке в три строчки, без единого пробела, тесня друг друга, пестрели четкие, крупные, но только не русские буквы, и понять что-нибудь было совершенно невозможно.

Женя чуть не заплакала от огорчения. Но тут, как всегда в трудную минуту, пришла на выручку мама.

— Ну, о чем же тут плакать? — удивилась она. — Телеграмма от папы, а шла она через Англию. Англичане по-русски писать еще только учатся, а мы по-английски давно умеем читать. Вот это — буква «Пи», это — «О», это — «Ди»… Бери-ка тетрадку…

Женя взяла чистую тетрадку в две линейки и буква за буквой под мамину диктовку так и написала, как в телеграмме:

«П О Д Х О Д И М К Б Е Р Е Г А М Е В Р О П И Г О Т О В П О Б О Л Ч Е П И А Т Е Р О К И К Р А С И В У Й У Е Л К У Н О В И И Г О Д В С Т Р Е Т И М В М Е С Т Е П О С Е Л У Й М А М У И Н Е С К У Т Ч А Й П А П А».

Женя прочитала телеграмму, потом прочитала еще раз, потом поскорее поцеловала маму и закружилась по комнате… Но тут она вспомнила, что нужно еще умыться, одеться, собрать книжки, позавтракать… Словом, дел еще было множество, и Женя, схватив полотенце, побежала к умывальнику чистить зубы.

А еще через полчаса, совсем готовая, с книжками и с завтраком в руках, она стояла в передней и все не могла успокоиться.

— У нас в первом классе девочки и то лучше пишут. Этим бы англичанам дать диктант, им бы Лидия Васильевна двоек-то наставила… Ну, в общем «не скутчай», мамочка, я тебе одних «пиатерок» принесу… — и, хлопнув дверью, Женя помчалась вниз по лестнице. Слышно было, как звонко стучат по ступенькам ее веселые каблучки.

— Опять не надела ботики, — сказала мама и закрыла дверь.

Еще до уроков Женя рассказала подружкам о телеграмме, и к большой перемене вся школа знала об утреннем происшествии в квартире Громовых. Женю все поздравляли, и Варю Бабаеву тоже все поздравляли. Правда, Варя не получила телеграммы, но ее папа плавал кочегаром на том же пароходе, а значит, и он тоже приедет к Новому году.

Из школы Женя и Варя домой пошли вместе, а по дороге решили и елку устраивать вместе — всем звеном. И с этого дня до самого Нового года они только и думали о своей елке: как убрать ее понаряднее, чем угостить подруг, как одеться. Приходилось, конечно, все время думать и об уроках, но это было проще: и та и другая учились прилежно, и пятерки им доставались легко.

И когда, наконец, наступил новогодний вечер и гости собрались в полутемной маминой комнате, они увидели небольшую, но очень красивую елку, убранную пестрыми хлопушками, золочеными орехами, стеклянными сосульками, какими-то необыкновенными самодельными игрушками и тонкими нитками сверкающей канители.

Ровно в семь часов Женя повернула выключатель. Елка загорелась множеством разноцветных огоньков. В комнате стало очень светло, и гости увидели, что под елкой стоит дед Мороз и везет на веревочке маленькие санки. А на санках, перевязанные красными бантами, лежали два табеля — Женин и Варин. Это девочки приготовили подарок своим отцам. В табелях были одни пятерки.

Все девочки захлопали в ладоши, даже завизжали от восторга. А потом Варя села за пианино, и тут началось настоящее веселье. До Нового года оставались считанные часы, но Женя ни минуты не сомневалась, что папа явится во-время. Он никогда ее не обманывал.

А с Георгием Ивановичем Громовым произошло вот что: в тот самый день и даже в тот самый час, когда почтальон подал Жене телеграмму, Георгий Иванович привел свой пароход в Лондон и благополучно поставил его к одному из причалов Индийских доков. Потом он закурил трубку и отправился на берег.

В Лондонском порту Георгий Иванович бывал не раз, и хотя с утра в тот день густой холодный туман спустился на город, без труда нашел угольную контору.

Здесь, в конторе, он встретил старого знакомого — лучшего агента по снабжению пароходов углем — старика Мак Карти. Георгий Иванович очень обрадовался, но с первых же слов разговора понял, что радоваться рано.

— Вы хотите угля? — сказал Мак Карти. — Угля нет, сэр. Придется подождать дней десять-двенадцать.

— Как же так? — возразил Георгий Иванович. — По договору вы должны снабжать нас углем немедленно…

— Договор не уголь, сэр, — ответил старик. — Договор есть, а угля нет. Не забывайте, что Англия воевала…

— Так ведь и мы воевали, — сказал Георгий Иванович, — и нам пришлось потруднее вашего… А побывайте в любом советском порту — везде есть уголь, сколько угодно угля…

— Я не знаю, что есть у вас, — рассердился старик, — зато я знаю, чего нет у нас… У нас нет угля, у нас нет леса, у нас нет хлеба… Я не знаю, сэр, как живут в России, зато я знаю, что здесь, в Лондоне, я пью кофе без сахара, получаю двадцать восемь граммов бекона в неделю и ношу рваные сапоги…

Тут старик выставил вперед ногу и громко топнул рваным ботинком.

— Вот, — сказал он, — глядите: если в Лондоне носят такие сапоги, значит, вся Европа ходит босиком. Если англичанин не имеет права съесть пять граммов свинины в день, значит, вся Европа голодает… Это я знаю, сэр, и не говорите мне, что в России есть хлеб и башмаки… Я все равно не поверю…

Георгий Иванович не стал спорить с упрямым стариком. Он вернулся на свой пароход и за ужином рассказал товарищам о неудаче. Моряки выслушали неприятную новость, помолчали… Потом радист Василий Васильевич предложил:

— Не дают нам угля, ну и пускай не дают. А мы время зря терять не будем. Приведем пароход в порядок. Нам не все равно, где ремонтироваться? А под Новый год устроим елку и пир горой. Пусть англичане посмотрят, как мы живем!

Это предложение всем понравилось, и моряки разошлись спать по каютам, чтобы с утра пораньше встать и приняться за работу.

На большом пароходе всегда есть к чему приложить умелые руки. Там ржавчина пробилась под краску, там потек кран, там волной вышибло дверь, там насос не качает воду… И замелькали в руках моряков напильники и молотки, рубанки и стамески, жесткие щетки и мягкие кисти… А чтобы работа шла веселее, радист Василий Васильевич приделал на мачту громкоговоритель, поймал московскую передачу и покатились над мутными волнами Темзы чистые звуки радостных советских песен. Один раз даже полицейский пришел сказать, чтобы потише. Но Георгий Иванович его и на палубу не пустил.

— Пускай нам угля дают поскорее, — сказал он, — погрузим уголь, уйдем, вот и тихо будет.

В дружной работе незаметно пролетело время и настал, наконец, последний день старого года. В этот день все моряки, кроме повара, отдыхали, все оделись понаряднее, а радиста Василия Васильевича отправили на берег за елкой. Только он очень скоро вернулся без елки и злой, как тигр. У него даже усы от злости шевелились. Никто его никогда таким не видел.

— Это что же такое? — ворчал он, сердито разводя руками. — Ну, пускай сапоги по карточкам, ну, пускай хлеб по карточкам или, допустим, табак… Но елку, понимаете, елку, и ту по талонам… А где у меня эти талоны, откуда, я спрашиваю, их возьму? Так и ушел ни с чем. Как хотите, ребята, придется без елки…

— Это как же так без елки? — перебил Варин папа, кочегар Бабаев. — Я без елки не согласен!

— Не согласен? — сказал радист. — А где ты ее возьмешь, несогласный?

— Где возьму? А где мы на «Седове» брали? Там и вовсе лед кругом, у самого полюса тогда зимовали. А мы расплели старый веник да к палке привязали. Такая еще елка получилась!

— А мы что, не свяжем, что ли? Еще лучше свяжем! — раздалось со всех сторон.

Час спустя в большой пароходной столовой уже стояла высокая елка, только черная и без иголок. Потом доктор накрасил бинтов какой-то зеленой краской. Бинты нарезали ножницами, повесили вдоль каждого прутика — и елка позеленела, стала совсем как настоящая. Электрик развесил на ней гирлянды красных и зеленых лампочек, а потом со всего парохода стали собирать украшения. Радист притащил тонкой проволоки, блестевшей, как канитель, серебряных лампочек от приемника… Закачались на ветках спелые яблоки, апельсины, красивые ракушки, цветные флажки… Ветки укрыли клочьями ваты, посыпали толченой слюдой, и вата засверкала бесчисленными искрами, точно и в самом деле лежал на елке настоящий русский снег.

Георгий Иванович пришел посмотреть, и, хоть очень понравилась ему нарядная елка, на душе от этого стало не весело, а, наоборот, очень грустно. Он пошел к себе в каюту, сел за стол, достал Женину фотографию, поставил перед собой и долго разглядывал ее задорные глаза и курносый, пуговкой, носик…

— Эх, дочка, дочка, — сказал он наконец. — Обманул тебя папка, испортил праздник…

В это время городские часы на башне гулко пробили четыре раза, и Георгий Иванович подумал, что в Ленинграде, у Жени, гости уже собрались.

И вдруг замечательная мысль пришла ему в голову. Он быстро надел пальто, фуражку, перчатки и отправился на берег.

Ровно в восемь часов, когда веселье было в самом разгаре, мама поманила Женю в сторонку и тихонько сказала:

— Приглашай девочек к столу.

— А папа? — спросила Женя.

— А папа приедет позже. Он, наверное, задержался.

— Мамочка, мы подождем!

— Нет, Женя, нельзя, уже очень поздно, — сказала мама.

Женя взмолилась:

— Подождем еще хоть полчасика. Ну, мамочка…

Но мама сказала строго:

— Сейчас же зови девочек к столу, или мы с тобой поссоримся.

Пришлось послушаться. Гости шумно садились за стол, разглядывали большой сладкий пирог, пересмеивались, перешептывались, переглядывались. Всем было очень весело, а Жене этот вечер, такой радостный вначале, вдруг показался очень грустным: папа не приехал, с мамой чуть не поссорилась…

И, садясь рядом с Варей, Женя так старалась улыбаться, что чуть не заплакала.

И вдруг необычайно длинным, упрямым звонком зазвонил телефон. Женя сразу вскочила, опрокинула стул, двумя руками вцепилась в телефонную трубку и крепко прижала ее к уху.

— Не отходите от телефона, — раздался незнакомый голос, — будете разговаривать с Лондоном…

Потом все замолчало в трубке, и в комнате тоже все замолчали, потому что Женя так выразительно подняла руку, требуя тишины, что никто не посмел ослушаться. И вдруг голос, громкий и чистый, давно забытый и незабываемо знакомый, родной папин голос спросил:

— Это кто?

— Это я, папочка, это я, Женя! — закричала Женя.

— Здравствуй, дочка. Поздравляю тебя с Новым годом, — сказал папа. И Женя ответила:

— И тебя также. Мы обе с мамой тебя поздравляем, папочка дорогой, и все девочки тоже тебя поздравляют, и Варя Бабаева поздравляет своего папу, и мы все тоже его поздравляем…

— Весело вам, елка у вас нарядная?

— Сейчас весело, очень весело, и елка такая нарядная… А было совсем грустно без тебя.

— И мне тоже без вас было грустно, а сейчас ничего. У нас тоже нарядная елка… Ну, давай сюда маму и продолжай веселиться. Теперь скоро увидимся, обязательно…

Женя, как самую драгоценную драгоценность, отдала маме трубку и тут только вспомнила, что ничего не сказала папе ни про свои пятерки, ни про то, что она уже пионерка.

— Мамочка, — шопотом сказала она, — скажи папе, что у меня все пятерки, что меня уже приняли… — и, чтобы маме было понятнее, она растопырила пальцы, подняла одну руку кверху, а другой потрогала галстук…

Но мама не видела и не слышала ничего. У нее были свои какие-то разговоры с папой, и Женя решила не мешать ей. Она тихонько, на цыпочках вернулась к столу, осторожно подняла стул и села на свое место.

А Георгий Иванович после этого разговора до Индийских доков доехал на автобусе, а дальше пошел пешком.

Погода, и без того скверная, испортилась окончательно: туман стал вдвое гуще, и сквозь туман медленно падал с неба мокрый, противный снег. Прохожих на улицах не было, а если и были, туман и снег превращали их в невидимок. Но Георгий Иванович хорошо помнил дорогу, и ему даже нравилось, что на улицах так пустынно.

Он шел, думал о Ленинграде и как будто еще слышал дорогие голоса.

Вдруг ему показалось, что кто-то плачет. Он остановился, прислушался. Может быть, это капли падают на мокрый снег?

— Кто там? — крикнул он по-английски, но никто не ответил.

Тогда, осторожно ступая, Георгий Иванович пошел на звук. Наконец в глубокой нише темного подъезда он заметил маленькую фигурку.

— Кто это? — снова спросил Георгий Иванович, и голос, совсем слабый, ответил по-английски:

— Это я, Дженни, мне очень холодно…

Георгий Иванович нагнулся, взял девочку на руки. Она была легкая и зябко дрожала с ног до головы.

— Откуда ты, девочка, что с тобой? — сказал Георгий Иванович.

— Мне очень холодно… очень холодно… — шопотом ответила девочка и замолчала.

Георгий Иванович хотел было постучать в дверь, но раздумал. Еще спросят, чья девочка, откуда? А что он ответит? Лучше — на пароход, отогреть, расспросить, разобраться… И он быстро зашагал к берегу.

На пароходе он прошел прямо к доктору. Тот удивился:

— Кто это у вас, Георгий Иванович?

— Не знаю, доктор, это по вашей части. Сделайте все, что необходимо.

— Есть! — коротко ответил доктор и вместе с капитаном пошел вниз, в судовой лазарет.

Там он надел белый халат, снял с девочки рваное клетчатое пальтишко и уложил ее на койку. Она лежала неподвижно, с закрытыми глазами. Спутанные волосы наполовину закрывали ее худое, бледное лицо.

Доктор быстро ощупал ей ноги, руки, послушал сердце, приподняв веки, заглянул в глаза…

— Пока ничего особенно страшного… — сказал он наконец. — Упадок сил от истощения и холода. Горячая ванна, тарелка бульона и теплая постель — вот и все, что ей нужно сейчас.

— Отлично, — сказал капитан. — Если ей будет лучше, пошлите за мной, если будет хуже, тоже, конечно, пошлите, — и, осторожно прикрыв дверь лазарета, он пошел к себе в каюту.

В это время городские часы на башне отбили шесть ударов. А еще через два часа в каюту постучал кочегар Бабаев. Это доктор послал его за капитаном.

Георгий Иванович спустился вниз, в лазарет. Девочка в полосатой матросской рубашке сидела на койке, свесив босые ноги. Рубашка висела на ней мешком, из-под закатанных рукавов торчали тонкие ручки. Она робко озиралась по сторонам.

— Здравствуй, девочка, — сказал Георгий Иванович. — Как тебя зовут?

— Добрый вечер. Меня зовут Дженни Сандерс, а вас как? — ответила девочка и улыбнулась.

Георгий Иванович тоже улыбнулся, и — странно — ему показалось, что Дженни чем-то напоминает его Женю, а кочегар Бабаев решил, что эта девочка, как две капли воды, похожа на его Варю. А ведь Женя и Варя были совсем не похожи.

— У тебя есть родители? — спросил капитан.

— У меня есть папа. Его зовут Джордж Сандерс…

— А где вы живете?

— Мы?.. Мы нигде не живем… С тех пор, как папа потерял работу, мы ночуем где придется.

— А что делал твой папа?

— Он был машинистом на кране, а потом он воевал… А потом, — Дженни вдруг заплакала, — а потом… он просил хлеб на улицах… И сегодня его увели в полицию…

— Ну, не плачь, Дженни. Скажи-ка, ты учишься?

— Я училась, только очень давно… Я немножко умею читать, больше я ничего не знаю…

Пока шел этот грустный разговор, кочегар Бабаев сходил к себе в каюту и вернулся с парой маленьких ярких платьев. Это он вез Варе в подарок, а теперь достал из чемодана и разложил на койке.

— Скажите ей, Георгий Иванович, — сказал он, — пусть выбирает, которое нравится. Ей, пожалуй, как раз впору будет, только чуть широко…

Капитан перевел эти слова. Глаза у Дженни загорелись, но она отвернулась и сказала:

— Я не могу взять, мне стыдно…

— Ничего, Дженни. Здесь все друзья, — начал было капитан, но в эту минуту вошел радист Василий Васильевич и сказал укоризненно:

— Сколько же можно, товарищи? К столу, к столу… Через четверть часа Новый год, а они вот где сидят, беседуют…

— Так нельзя же, Василий Васильевич, бросить девочку, — возразил капитан.

— А зачем бросать? Берите с собой. Уж кому-кому, а ей-то самое место на елке… А ну-ка, быстро одевайся, вытри слезы и причешись, — сказал Василий Васильевич по-английски и так страшно зашевелил усами, что Дженни вся съежилась. — Чтобы в пять минут быть готовой! — он строго взглянул на Дженни и достал из кармана часы.

— Вот только на ноги что ей обуть? — добавил он по-русски и оглянулся. — Тащи-ка, доктор, свои пимы, у тебя нога небольшая.

Десять минут спустя в ярком платье, наспех подшитом крупными стежками, и в огромных валенках маленькая Дженни торжественно шла по коридору в сопровождении четырех высоких моряков. Она уже поняла, что только хорошего может ожидать от этих людей, но того, что увидела, когда открылась дверь просторной столовой, она все-таки не ожидала: за столом, уставленным вкусными блюдами, сидело сорок веселых моряков, а в углу сияла разноцветными огнями высокая заснеженная елка.

Дженни усадили рядом с капитаном. Кто-то подал ей красивый бокал с душистым горячим какао…

— С Новым годом, Дженни! — сказал капитан, и она ответила:

— С Новым годом!

Вдруг громко заиграла музыка и оборвалась так же внезапно, потом рассыпался серебряный перезвон колоколов, потом двенадцать веских ударов один за другим прозвучали в тишине и чей-то голос по-русски сказал:

— С Новым годом, друзья! Первый бокал поднимем за нашу Советскую Родину!

Из этой короткой речи Дженни поняла одно только слово, но и одно это слово объяснило ей все.

Моряки дружно закричали «ура», и она закричала «ура». А потом еще много раз кричала «ура» и смеялась… Ей все казалось, что это сон. А потом голова у нее закружилась, она закрыла глаза и в самом деле заснула…

Проснулась она на мягкой кровати. Кругом было темно, только на окно падал откуда-то свет и видно было, как тяжелые, мокрые снежинки медленно сползают по стеклу.

Дженни вспомнила весь этот холодный, трудный день, последний день трудного года… Потом вспомнила вечер… «Какой странный сон мне приснился, — подумала она, — и как жаль, что это только сон! А может быть, не сон? Может, в самом деле она попала к морякам на елку?» Она готова уже была поверить, что так оно и случилось, но в это время за окном раздались удары колокола.

Дженни сосчитала: на городских часах пробило двенадцать… И, как ни мало училась Дженни, она все-таки знала, что Новый год бывает только раз в году и встречают его ровно в двенадцать часов. Значит, тот Новый год ей приснился, и елка приснилась, и веселые моряки…

Вдруг щелкнула дверь. Яркий свет загорелся в каюте, и над кроватью склонился капитан.

— Скажите, — тихонько спросила Дженни, — сейчас пробило двенадцать, а ведь мы уже встретили Новый год? Или это только приснилось мне?

— Да, это трудно понять, а объяснить еще труднее, — сказал Георгий Иванович. — Ну вот, слушай внимательно: ты на советском пароходе. Каждый советский пароход — это маленький кусочек великой Советской страны. А у нас, в Советской стране, все хорошее начинается раньше, чем в других странах. Вот и Новый год тоже — он приходит к нам в Москву на три часа раньше, чем в Лондон, а мы свое время сверяем по московским часам… Это Новый год. А новая, хорошая жизнь пришла к нам еще раньше… Много лет назад. И свобода пришла тогда же.

УВАЖАЕМЫЕ ЧИТАТЕЛИ!

Присылайте ваши отзывы о содержании, художественном оформлении и полиграфическом исполнении книги, а также пожелания автору и издательству.

Укажите ваш адрес, профессию и возраст.

Пишите по адресу: Москва, Сущевская ул., 21, издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия», массовый отдел.

Content

Завидная биография

ЗАВИДНАЯ БИОГРАФИЯ

ХОЗЯЕВА

В МОРЕ

РАССКАЗ УЧИТЕЛЯ

ДВЕ ПОБЕДЫ

ЗАДАЧА

ДОВЕРИЕ

ВЕРНОЕ РЕШЕНИЕ

СРОЧНЫЙ ГРУЗ

«НОВЫЙ ИДЕАЛ»

САМЫЙ МАЛЕНЬКИЙ

ПРУД СОЛНЦА

РАПОРТ ВТОРОГО ОТРЯДА

«ХРАМ СЕМИ МУДРЕЦОВ»

СЕКРЕТНОЕ СОВЕЩАНИЕ

ВОЕННЫЙ СОВЕТ

ПЕРЕД ПОХОДОМ

ПО АЗИМУТУ

ДОЛИНА СМЕЛОЙ АТАКИ

НЕПРИЯТНЫЙ ТРОФЕИ

НОЧНАЯ ТРЕВОГА

ПРУД СОЛНЦА

СПЛОШНЫЕ НЕУДАЧИ

«А ПОМНИШЬ?..»

ХОРОШИЙ ВЕЧЕР