АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ИСТОРИЯ

под редакцией Йена Уотсона и Йена Уэйтса

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Существует бесконечное множество вариантов прошлого, все они равноправны, — писал Андре Моруа, французский романист и биограф. — В каждый определенный момент времени, каким бы кратким ни казался этот миг, линия событий разветвляется, подобно стволу дерева, образующему парные ветви». Этот фрагмент цитируется в книге «Виртуальная история: альтернативы и гипотезы» («Virtual History: Alternatives and Counterfactuals»), вышедшей под редакцией историка и политолога Найала Фергюсона.

Сегодня ученые с достаточным уважением относятся к жанру альтернативной истории, что привело к появлению ряда работ, сравнительно новых, но успевших завоевать всеобщее признание, как например «А что, если бы..?» Роберта Коули, построенной на предположениях военных историков относительно развития тех или иных военно-политических ситуаций; или «Что могло бы быть» Эндрю Робертса, где выдающиеся историки современности представляют свой взгляд на двенадцать фактов мировой истории.

Однако не все одобряют подобного рода сослагательное наклонение; хотя если принять во внимание, что концепция «множественности миров» из квантовой физики, допускающая возможность существования параллельных вселенных, истинна, то в разветвляющейся мультивселенной способны иметь место все хоть сколько-нибудь вероятные ситуации.

Более того, можно ли считать, что все события мировой истории были в каком-то смысле неизбежны, просто потому, что все уже случилось именно так, как случилось?

Кто в 1975 году мог бы предположить, что несколько лет спустя премьер-министр Великобритании, женщина, попробует разрешить конфликт в Южной Атлантике, возникший из-за нескольких отдаленных островов, населенных по большей части овцами, с помощью ядерного оружия?

Кто мог допустить, что антитеррористические законы Британии, принятые после того, как захваченные самолеты протаранили башни Всемирного торгового центра, перво-наперво будут направлены на то, чтобы заморозить активы Исландского банка на основании выданных ипотечных кредитов неплатежеспособному населению Соединенных Штатов?

Однако долгое время построение будоражащих воображение гипотез, как могла бы развиваться та или иная ситуация, оставалось прерогативой писателей, работающих в жанре научной фантастики. Поэтому в нашей антологии вы прочтете о том, что было бы, если бы Римская империя не пришла в упадок и не пала под ударами варваров; ислам распространился бы много шире; коренные индейцы Америки оказали бы достойное сопротивление вторжению европейцев; индусы — жители Индии, — а не британцы создали бы империю; цивилизованные китайцы уже обосновались бы в Калифорнии, когда туда впервые нагрянули бы грубые европейцы; король Альфред по-настоящему обиделся бы из-за подгоревших лепешек, и о многом-многом другом, что, несомненно, произошло где-либо (или когда-либо) в альтернативной реальности, даже если это произошло не совсем так, как трактуется у нас.

Вы познакомитесь с классическими образцами поджанра, получившими различные премии, а также с достойными самородками и шедеврами недавнего времени, среди которых три абсолютно новых замечательных произведения, написанных Джеймсом Морроу, Стивеном Бакстером и Кеном Маклеодом специально для этой антологии. В них идет речь о другой (альтернативной) правде, касающейся «Титаника», судебного процесса над Дарвином и одним из его последователей, и ближайшего будущего Шотландии, которое начинается, как и будущее Лондона, далеко на юге.

Йен Уотсон и Йен Уэйтс

перевод С. Беловой

Джеймс Морроу

ПЛОТ «ТИТАНИКА»

15 апреля 1912 года

40° 25′ с. ш., 51° 18′ з. д.

«На море шторма нет». Откуда взялась эта фраза? Полагаю, из какого-то стихотворения для зубрежки в Оксбридже.[1] Одного из тех загадочных произведений, которое мне пришлось читать в десятом классе, — но его название вылетело у меня из головы, равно как и имя автора. Если хотите получить хорошее образование по английскому, постарайтесь родиться не в Уолтоне-на-Холме.[2] «На море шторма нет». Надо спросить нашего литератора, мистера Футреля из Массачусетса. Он знает.

Нас должны были подобрать — сколько уже? — четырнадцать часов назад. Безусловно, не более чем шестнадцать. Наши радисты, Филипс и Брайд, заверили меня, что капитан «Карпатии» Рострон сразу подтвердил, что сигнал бедствия с «Титаника» принят, добавив: «Мы идем к вам так быстро, как только возможно, и предполагаем быть на месте в течение четырех часов». С тех пор как Корабль Мечты вошел в Долину Смерти, примерно в 2.20 после полуночи, мы продрейфовали около пятнадцати миль к юго-западу. Рострон, конечно же, может определить наше нынешнее местоположение. Ну и где он, черт его побери?

Теперь нас опять накрыла темнота. Ртуть в термометре опускается. Я осматриваю горизонт в поисках огней «Карпатии», но вижу лишь холодное черное небо, усеянное миллионами равнодушных звезд. Через минуту я прикажу мистеру Лайтоллеру выпустить нашу последнюю сигнальную ракету, а также попрошу преподобного Бейтмана послать в небеса еще одну аварийную молитву.

К добру или нет, но капитан Смит настоял на том, что должен совершить благородный поступок и отправиться на дно вместе со своим кораблем. (Точнее, он настоял, что должен совершить благородный поступок, застрелившись и тем самым гарантировав, что его останки отправятся на дно вместе с кораблем.) Он сделал так, и в результате я остался фактически главным на этом плавучем сооружении. Наверное, я должен испытывать к нему благодарность. Наконец-то у меня появился свой корабль, если только можно назвать кораблем этот наспех сколоченный импровизированный плот. Примут ли меня другие потерпевшие крушение в качестве их попечителя и хранителя? Пока не уверен. Завтра после рассвета я обращусь ко всей нашей компании с пояснением, что юридически я здесь главный и у меня есть план спасения, хотя второе утверждение окажется некоторым отступлением от истины, поскольку план нашего спасения пока еще не посетил мое воображение.

Для меня истинное чудо, что так много душ благополучно спаслось с тонущего лайнера. Господь и Его ангелы наверняка хранили нас. Пока у нас всего лишь девятнадцать погибших: дюжина смертей случилась во время перемещения людей с корабля на плот — шок, сердечные приступы, несчастные случаи, — а потом еще семь, вскоре после восхода солнца, от переохлаждения. Мрачная статистика, несомненно, но это намного лучше, чем примерно тысяча смертей, которые неизбежно последовали бы, не прими мы дерзкий план мистера Эндрюса.

Главная из моих непосредственных обязанностей — начать вести записи о наших злоключениях. Вот я и сижу с пером в одной руке и электрическим фонариком в другой. Ведя нечто вроде судового журнала, я могу реально считать себя капитаном, хотя сейчас я ощущаю себя кем-то вроде старины Генри Тингла Уайлда, ливерпульца, который никогда не покидал Ливерпуль. «На море шторма нет».

16 апреля 1912 года

39° 19′ с. ш., 51° 40′ з. д.

Когда я объявил собравшимся, что по всем морским законам я теперь полноправный командующий на этом плавучем средстве, я услышал резкий протестующий голос Василия Плотчарского, пассажира третьего класса, который назвал меня «буржуазным лакеем в услужении капиталистического чудовища по имени „Уайт стар лайн“».[3] (Придется за этим Плотчарским приглядывать. Интересно, сколько еще большевиков плыло на «Титанике»?) Но в целом моя речь была воспринята хорошо. Услышав, что я назвал наш плот «Ада» «в честь моей покойной жены, которая трагически скончалась два года назад», собравшиеся отреагировали почтительным молчанием, затем отец Байлс хоть и пискляво, но громко, чтобы его услышали все, сказал:

— Сейчас эта дражайшая женщина смотрит с небес, умоляя нас не терять веры.

Мое решение относительно девятнадцати тел, сложенных на корме, оказалось более спорным. Группа бывших пассажиров первого класса, возглавляемая полковником Астором, настаивала, чтобы мы устроили им «немедленные христианские похороны в море», после чего мой первый офицер объяснил аристократам, что трупы могут со временем «сыграть свою роль в этой драме». Предсказание мистера Лайтоллера заставило кое-кого ахнуть от ужаса или высокомерно фыркнуть, однако никто не попытался столкнуть эти «замороженные активы» за борт.

В тот день я велел провести полную инвентаризацию — хороший способ занять делом нашу компанию. Прежде чем уплыть от места катастрофы, мы подобрали примерно треть плавучих контейнеров, выброшенных в море стюардами мистера Латимера: бочонки с вином, бочки с пивом, ящики с сырами и хлебом, коробки и мешки с вещами, туалетные наборы. Если бы ночь на воскресенье стояла лунная, мы бы собрали плавающие припасы полностью. Впрочем, лунной ночью мы могли бы и вовсе не врезаться в айсберг.

Итог оказался воодушевляющим. Если предположить, что на борту «Ады» будет царить экономия — а она будет здесь, и да поможет мне Бог, — у нас хватит провизии и воды, чтобы обеспечить ее обитателей, всех 2187 выживших, не менее чем на десять дней. У нас есть два исправных компаса, три бронзовых секстана, четыре термометра, один барометр, один анемометр, рыболовные снасти, принадлежности для шитья, гибкая крепежная проволока и двадцать кусков брезента, не говоря уже о дровяной печке Франклина,[4] которую мистер Лайтоллер ухитрился склепать из нескольких кусков металла.

Вчерашняя попытка поднять парус окончилась неудачей, но сегодня днем нам повезло: мы установили изящно изогнутую импровизированную мачту из стойки перил большой лестницы, а затем подняли на ней лоскутный парус из бархатных занавесей, ковриков, сигнальных флагов, смокингов и дамских юбок. Мой разум ясен, моя стратегия определена, курс проложен. Мы поплывем в более теплые воды, иначе из-за этого демонического холода будут новые жертвы. И если мне не доведется больше увидеть ледовые поля или айсберги Северной Атлантики, я жалеть не стану.

18 апреля 1912 года

37°11′ с. ш., 52°11′ з. д.

Пока все события еще свежи в памяти, я должен записать историю рождения «Ады», начиная с самого столкновения. Я ощутил удар примерно в 23.40, а к полуночи в мою каюту зашел мистер Лайтоллер и сказал, что пробито не менее пяти водонепроницаемых отсеков подряд, возможно, даже шесть. И, как он понимает, корабль обречен и пойдет ко дну в ближайшие несколько часов.

Вызвав мистера Муди на мостик — так как худшее уже случилось, можно было возложить командование и на шестого офицера, — капитан Смит передал остальным офицерам, чтобы мы срочно собрались в штурманской рубке. К тому времени, когда я туда пришел, примерно в пять минут пополуночи, мистер Эндрюс, который проектировал «Титаник», уже сидел за столом вместе с главным инженером мистером Беллом, корабельным плотником мистером Хатчинсоном и нашим врачом-хирургом О’Лафлином. Заняв свое место рядом с мистером Мэрдоком, который все еще не смирился с тем, что мое назначение в последний момент на должность старшего офицера понизило его до первого помощника капитана, я немедленно понял, что кораблю конец, — настолько был ощутим страх капитана Смита.

— Даже сейчас, пока мы тут сидим, Филипс и Брайд работают в радиорубке, пытаясь связаться с «Калифорниэн», которому до нас не больше часа ходу, — сказал капитан. — С сожалением вынужден сообщить, что их радист, очевидно, выключил на ночь свой аппарат. Однако у нас есть все основания полагать, что капитан Рострон и «Карпатия» будут здесь в течение четырех часов. Если бы дело происходило в тропиках, мы просто надели бы на всех спасательные пояса, спустили за борт — и пусть бы себе болтались на волнах, дожидаясь спасения. Но это Северная Атлантика и температура воды двадцать восемь градусов по Фаренгейту.[5]

— После краткого пребывания в этом жутком гаспачо[6] средний человек скончается из-за гипотермии, — сказал мистер Мэрдок, которому нравилось важничать перед нами, ливерпульцами, щеголяя словечками вроде «гаспачо» и «гипотермия». — Я прав, доктор О’Лафлин?

— Человек, остающийся в воде неподвижным, рискует умереть немедленно от сердечного приступа, — ответил хирург, кивая. — Увы, даже самый крепкий атлет не сможет выработать в организме достаточно тепла, чтобы не дать внутренней температуре резко упасть. Если все время плавать, то можно продержаться минут двадцать, но, вероятно, не более тридцати.

— А теперь я сообщу хорошую новость, — сказал капитан. — У мистера Эндрюса есть план, смелый, но выполнимый. Слушайте внимательно. Времени у нас в обрез. «Титанику» осталось жить не более ста пятидесяти минут.

— Выход из кризиса заключается не в том, чтобы набить до отказа спасательные шлюпки и отправить их в море в надежде встретиться с «Карпатией», потому что в этом случае на тонущем корабле останется еще более тысячи человек, — заявил мистер Эндрюс. — Правильное решение — не дать всем до единого на борту оказаться в воде, пока не прибудет капитан Рострон.

— Мистер Эндрюс обрисовал суть нашего затруднительного положения, — сказал капитан Смит. — В эту ужасную ночь нашим врагом являются не океанские глубины, ибо благодаря спасательным поясам никто — или почти никто — не утонет. Не угрожает нам и местная фауна, потому что акулы и скаты редко появляются ранней весной в центре Северной Атлантики. Нет, сегодня наш враг — температура воды. Просто и ясно. Точка.

— И как вы намереваетесь ликвидировать этот неумолимый факт? — спросил мистер Мэрдок.

Если он еще раз употребит слово «ликвидировать», я врежу ему в челюсть.

— Нам надо будет построить огромную платформу, — ответил Эндрюс, разворачивая лист чертежной бумаги, на котором он сделал торопливый набросок объекта, обозначенного как «Плот „Титаника“». Он прижал углы листа пепельницами и, подавшись вперед через стол, сжал плечо главного инженера. — Я спроектировал ее вместе с достойным мистером Беллом и талантливым мистером Хатчинсоном. — Он дружески подмигнул нашему плотнику.

— Вместо того чтобы грузить всех в четырнадцать наших стандартных тридцатифутовых спасательных шлюпок, нам следует отобрать дюжину оставив на месте накрывающий их брезент, и использовать в качестве понтонов, — пояснил мистер Белл. — С инженерной точки зрения это жизнеспособная схема, потому что каждая спасательная шлюпка снабжена медными цистернами плавучести.

Мистер Эндрюс оперся ладонями о чертеж, а в его глазах плясала странная смесь отчаяния и восторга.

— Мы выстроим понтоны в три ряда по четыре, скрепив их между собой горизонтальными перемычками, изготовленными из имеющегося дерева. Наши мачты для этого бесполезны: они стальные, зато у нас на борту тонны разной древесины — дуб, тик, красное дерево и ель.

— Если повезет, мы сможем закрепить перемычку длиной двадцать пять футов между кормой понтона «А» и носом понтона «Б», — продолжил мистер Хатчинсон, — затем другой такой же мостик между серединной уключиной «А» и серединной уключиной «Д», еще один между кормой «Б» и носом «В», и так далее.

— После этого мы накроем каркас из шлюпок выброшенными за борт досками, закрепив их гвоздями и веревками, — сказал мистер Белл. — В результате получится плот размером примерно сто на двести футов, на котором каждый из наших двух тысяч человек теоретически получит около девяти квадратных футов, хотя в реальности всем придется потесниться, чтобы разместить еще и провизию, бочонки с водой и снаряжение для выживания, не говоря уже о собаках.

— Как вы, несомненно, заметили, — сказал мистер Эндрюс, — в настоящий момент океан ровен, как стекло, и это обстоятельство внесло свой вклад в наше затруднительное положение — волны не бились об айсберг, поэтому наблюдатели поздно заметили проклятую штуковину. Я предлагаю обратить это же обстоятельство в наше преимущество. Мою конструкцию никогда не удалось бы собрать при высоком волнении, но сегодня ночью мы сможем работать в условиях лишь чуть менее идеальных, чем на верфях «Харленд энд Вулф».

Усы и борода капитана Смита разошлись, когда он судорожно вдохнул перед началом, безусловно, самой важной речи за всю свою карьеру:

— Прежде всего мистер Уайлд и мистер Лайтоллер должны собрать палубную команду и организовать спуск на воду всех четырнадцати стандартных спасательных шлюпок — о складных шлюпках и катерах забудьте. На каждой из них надо будет посадить на весла по два моряка, сопровождаемых, по возможности, рулевым, боцманом, дозорным или старшиной. После этой операции мы спустим двенадцать понтонов и две гребные сборочные шлюпки. Далее понтоны понадобится пришвартовать к корпусу «Титаника» канатами шлюпбалок, удерживая их на месте, пока плот не будет закончен или пока не утонет корабль, смотря что наступит быстрее. Понятно?

Я кивнул, равно как и мистер Лайтоллер, хотя более безумной идеи мне в жизни слышать не доводилось. Затем капитан помахал клочком бумаги перед носом мистера Мэрдока, этого чрезмерно образованного гения, чей навигационный талант проделал в нашем корпусе трехсотфутовую пробоину.

— Вот список судового ревизора Макэлроя, где указаны двадцать плотников, столяров, слесарей, каменщиков и кузнецов — девять из пассажиров второго класса, одиннадцать из третьего, — пояснил капитан Смит. — Вашей задачей будет собрать этих опытных работников на шлюпочной палубе, каждый из них должен иметь при себе молоток и гвозди или из своего багажа, или из мастерской мистера Хатчинсона. Для тех, кто не понимает английского, возьмите переводчиками отца Монтвила и отца Перушица. Спустите рабочих на место строительства электрическими лебедками. Мистер Эндрюс и мистер Хатчинсон будут сооружать плот с подветренной стороны.

Капитан встал, прошаркал к дальнему концу стола и покровительственно опустил руку на погон своего третьего офицера:

— Мистер Питман, вам я поручаю обеспечение плота провизией. Вы будете работать вместе с мистером Латимером, поможете ему организовать три сотни его стюардов в особую команду. Пусть они обшарят корабль в поисках всего, что может понадобиться человеку, если ему суждено оказаться на плоту посреди Атлантики: вода, вино, пиво, сыр, мясо, хлеб, уголь, инструменты, секстаны, компасы, ручное оружие. Стюарды должны загрузить все это в плавучие ящики, а потом спустить их в воду, чтобы они плавали поблизости и были подобраны, когда строительство завершится.

Капитан Смит пошел дальше вокруг стола, остановившись, чтобы положить руки на плечи четвертого и пятого офицеров:

— Мистер Боксхолл и мистер Лоу, вы организуете две команды добровольцев из пассажиров второго класса, снабдив каждого подходящим режущим или рубящим инструментом. На межпалубных лестницах есть не менее двадцати пожарных топоров. Вам надо также забрать все пилы и кувалды из мастерской, а еще топорики, ножи и секачи из камбузов. Команда «А» под руководством мистера Бокс-холла срубит все, что возможно: колонны, столбы, подпорки и балки, и сбросит их строителям для изготовления креплений между понтонами, а также все веревки, какие только смогут отыскать, и как можно больше. Проволочные канаты, тросы из манильской пеньки, веревки для сушки белья — все, что сможете снять с лебедок, кранов, трапов, колоколов, взять в прачечных и с детских качелей. Тем временем команда «Б» под руководством мистера Лоу займется добычей двадцати тысяч квадратных футов досок для изготовления платформы плота. Ближе к концу добровольцы мистера Лоу разберут прогулочные палубы, большую лестницу, отдерут стенные панели и снимут все до единой двери, крышки столов и пианино на борту.

Капитан Смит двинулся дальше и остановился возле главного инженера:

— Мистер Белл, ваша задача будет одновременно самой простой и самой сложной. Как можно дольше, насколько это в человеческих силах, вы должны поддерживать в котлах давление пара и вращение турбин, чтобы команда и пассажиры наслаждались теплом и электричеством во время сборки ковчега мистера Эндрюса. Вопросы есть, господа?

Конечно же, у нас имелись десятки вопросов, например: «Вы, часом, не сбрендили, капитан?», и «Какого дьявола вы гнали корабль через ледовое поле на скорости двадцать два узла?», и «С чего вы вообразили, будто мы сможем построить такое нелепое сооружение всего за два часа?» Но эти загадки не имели отношения к нынешнему кризису, потому мы молча отдали капитану честь и разошлись выполнять его приказы.

19 апреля 1912 года

36° 18′ с. ш., 52° 48′ з. д.

«Карпатии» все еще не видно, но мачта держится, плот по-прежнему крепок, а парус наполнен ветром. Каким-то образом, но отнюдь не благодаря моим особым достоинствам, мне удалось вывести плот из страны айсбергов. Ртуть в термометре стоит на целых пять градусов выше точки замерзания.

Вчера полковник Астор и мистер Гуггенхайм убедили мистера Эндрюса перенести печку из центра в носовую часть плота. Сейчас пассажирам первого класса достаточно тепло, хотя завтра к этому времени запас угля подойдет к концу. Однако я ощущаю обоснованную уверенность в том, что мы больше не увидим смертей из-за переохлаждения, даже среди пассажиров третьего класса. На борту «Ады» преобладает оптимизм. Разумеется, это острожный оптимизм, охраняемый самим Цербером и херувимом с огненным мечом, но все же оптимизм.

Я оказался прав, что мистер Футрель знает, откуда строка «На море шторма нет». Она из поэмы Мэтью Арнолда «Берег Дувра». Футрель знает эту поэму наизусть. Боже, какая она депрессивная!

Ведь этот мир, что рос

Пред нами, как страна исполнившихся грез, —

Так многолик, прекрасен он и нов —

Не знает, в сущности, ни света, ни страстей,

Ни мира, ни тепла, ни чувств, ни состраданья…[7]

Завтра я, наверное, отдам приказ, запрещающий публичное чтение стихов на борту «Ады».

Когда великий корабль «Титаник» пошел ко дну, мир не был ни многоликим и прекрасным, ни унылым и яростным, а всего лишь очень деловым. Через сорок минут после полуночи, несмотря на все шансы против, двенадцать понтонов оказались спущены на воду и привязаны к шлюпбалкам. Добровольцы мистера Боксхолла из пассажиров второго класса доставили первую партию поперечин, и одновременно группа мистера Лоу обеспечила первую партию досок для настила. И в следующие восемьдесят минут морозный воздух звенел от грохота молотков, яростного лязга топоров, отчаянного визга пил и скрипа веревок, закрепляющих доски на понтонах. Весь этот безумный хор перемежался ритмичным стуком кусков дерева, спускаемых команде строителей, непрерывными всплесками сбрасываемых в море ящиков и бочонков с припасами и выкриками, подтверждающими разумность наших рабочих:

— Не прикасаться к спиртному!

— Только холод может нас убить!

— Двадцать восемь градусов!

— «Карпатия» уже на подходе!

Все это было очень по-британски, хотя иногда и американцы энергично брались за дело, да и эмигранты порой тоже проявляли усердие. Должен признать, не могу допустить, чтобы кто-либо, кроме представителей англоговорящих народов, столь эффективно соорудил и оснастил бы «Аду». Разве что, может быть, немцы — выдающаяся нация, хоть я и побаиваюсь их воинственного кайзера.

К двум часам ночи капитан Смит успешно застрелился, три пятых платформы были уже сколочены, а мостик «Титаника» на тридцать футов погрузился в ледяную воду. Раненый лайнер ужасно накренился, почти на сорок градусов, задрав корму в воздух, и три его обледеневших винта, обнажившись, уставились в небеса. Для своего командного поста я выбрал сеть растяжек, крепящих неиспользуемую четвертую трубу, и с этой точки я сейчас разглядывал тесную массу людей, столпившихся на шлюпочной палубе: аристократов, пассажиров второго класса, эмигрантов, офицеров, инженеров, ремонтников, машинистов, кочегаров, стюардов и стюардесс, музыкантов, парикмахеров, поваров и коков, пекарей, официантов и посудомоек. Почти все успели надеть спасательные пояса и самую теплую одежду, какую смогли отыскать. Каждый испуганный мужчина, женщина, ребенок держался за перила и канаты, спасая свою жизнь. Морская вода переливалась через планшири и скатывалась по накренившимся палубам.

— Плот! — крикнул я с высоты. — Быстрее! Плывите!

Вскоре и другие офицеры — Мэрдок, Лайтоллер, Питман, Боксхолл, Лоу и Муди — подхватили мой крик:

— На плот! Быстрее! Плывите!

— На плот! Быстрее! Плывите!

— На плот! Быстрее! Плывите!

И люди поплыли к нему, или, скорее, заплескались, забарахтались, погнали, покатились и погребли к нему. Даже сотни тех, кто не говорил по-английски, поняли, что от них требуется. Хвала небесам, всего за двенадцать минут вся наша компания сумела перебраться с затопленной палубы «Титаника» на прибежище, сооруженное по замыслу мистера Эндрюса. Наши доблестные моряки вытащили из воды множество женщин и детей, а также пожилых людей, не считая эрдельтерьера полковника Астора, пекинеса мистера Харпера, французского бульдога мистера Дэниела и еще шести других собак. Я перебрался на плот последним. Оглядевшись, я, к своему великому огорчению, увидел, что десятки тел в спасательных поясах не шевелятся, — большинство из этих людей, несомненно, стали жертвами сердечного приступа. Хотя, наверное, некоторые погибли, прижатые к шлюпбалкам или затоптанные в суматохе.

Выжившие инстинктивно расслоились по социальной принадлежности: эмигранты собрались на корме, бывшие пассажиры второго класса — в центре, а пассажиры первого класса заняли свои законные места впереди. Обрезав причальные канаты, моряки достали из шлюпок весла и принялись яростно грести. Благодаря милости Фортуны и руке Божественного провидения «Аде» удалось отплыть от погибающего корабля. Поэтому, когда огромный пароход в конечном итоге переломился надвое в районе машинного отделения и начал вертикальное путешествие ко дну, мы наблюдали это жуткое зрелище с безопасного расстояния.

22 апреля 1912 года

33° 42′ с. ш, 53° 11′ з. д.

Мы пробыли в море уже целую неделю. Пока на горизонте не видно ни «Карпатии», ни «Калифорниэн», ни «Олимпии», ни «Балтики». Настроение у нас мрачное, но отнюдь не подавленное. Поднимать его помогает маленький оркестр мистера Хартли. Я запретил им играть церковные гимны, арии, баллады и прочую тоскливую музыку. «Вальсы и регтаймы или ничего», — сказал я им. Благодаря струнам Уоллеса Хартли и синкопам Скотта Джоплина мы еще можем выживать в этом суровом испытании.

Хотя в настоящий момент никто не голодает, меня тревожит удовлетворение будущей потребности в пище. Запасы говядины, птицы и сыра, сброшенные за борт стюардами, вскоре закончатся, а попытки добыть что-либо в море пока не увенчались успехом. Точно так же над нами нависает и призрак жажды. Да, у нас пока есть шесть бочонков вина в секции первого класса плюс четыре во втором классе и три на корме, к тому же мы разложили по всей платформе десятки кастрюль, горшков, сковородок, котелков, корыт и бочек. Но что, если дождь пойдет еще не скоро?

Парус у нас громоздкий, ветер встречный, течение переменчиво, и все же нам удается, пусть и очень медленно, пробиваться к тридцатой параллели. Климат стал вполне сносным — днем градусов сорок пять, ночью сорок,[8] — но все же еще слишком холодно, особенно для детей и пожилых людей. Печка мистера Лайтоллера стала благом для всех в носовой части плота, а пассажиры второго класса сумели развести и теперь поддерживают небольшой костер в середине, но вот эмигранты лишены подобных благ. Жалкие и несчастные, они сбились на корме и согревают друг друга как могут. Нам нужно попасть дальше на юг. Отдам все царство за «конские широты».[9]

Мясо на корме оттаяло, хотя, очевидно, осталось свежим благодаря холодному воздуху и вездесущей соленой воде. Вскоре я буду обязан отдать трудный приказ. «Варианты, между которыми нам приходится выбирать, ясны, — скажу я обитателям „Ады“, — сила духа или изысканность манер, сытость или щепетильность, выживание или утонченность — и в каждом случае я выбираю первый вариант». Господа Лайтоллер, Питман, Боксхолл, Лоу и Муди разделяют мое мнение. Не согласен только Мэрдок. Мой старший офицер для меня бесполезен. Я охотнее разделю мостик с нашим большевиком Плотчарским, чем с этим замшелым шотландцем.

По моему мнению, питание представителями своего вида не означает автоматически безнравственность. Этические проблемы возникают только в том случае, если подобная кухня практикуется недобросовестно. Когда я в первый и единственный раз посещал Лувр, мое внимание привлекла картина «Плот „Медузы“» Теодора Жерико — отвратительная панорама жизни на печально известном плоту, на котором искали спасения беженцы с севшего на мель грузового корабля. Как это ярко отобразил месье Жерико, участники бедствия были почти поголовно образцами недобросовестности. Они беззаботно игнорировали своих лидеров, с удовольствием предали товарищей и охотно съели друг друга. Я твердо решил, что не допущу такого хаоса на «Аде». Мы не дикари. Мы не животные. Мы не французы.

4 мая 1912 года

29°55′ с. ш.,54° 12′ з. д.

Наконец-то, после девятнадцати дней плавания, «Ада» пересекла тридцатую параллель. Мы недоедаем и страдаем от нехватки воды, но в целом пребываем в хорошем настроении. Большая часть обитателей плота нашла себе занятия по душе, проводя время за рыбной ловлей, предаваясь мечтам, играя в карты, составляя списки припасов, меняя пиво на сигары, возясь с собаками и детьми, обучая друг друга родным языкам, чиня торопливо сколоченную платформу и вычерпывая воду из понтонов (для придания плоту устойчивости, а не для питья — боже упаси). Каждое утро доктор О’Лафлин приносит мне отчет. Наш лазарет — участок плота над понтоном «И» — сейчас полон: пять случаев хронической морской болезни, трое обмороженных, двое с расстройством желудка и четверо с «лихорадкой неизвестного происхождения».

Поскольку «Адой» до сих пор очень трудно управлять, даже при наличии недавно возведенной рулевой рубки и руля, будет глупо пытаться править к материковой части Северной Америки в надежде пристать к гостеприимному побережью Флориды. Мы не можем рисковать тем, что нас подхватит Гольфстрим и снова унесет на север, в ледяные воды. Вместо этого нам следует ловить любой попутный южный бриз, чтобы в конечном итоге добраться до Малых Антильских островов или, если не получится, до побережья Бразилии.

Когда над Северной Атлантикой начала сгущаться тьма, мы наткнулись на множество обломков после кораблекрушения. Скорее всего, это была шхуна браконьеров, искавшая китов и тюленей, но попавшая в шторм. Тел мы не нашли — спасательные пояса никогда не пользовались популярностью среди подобного отребья, — зато подобрали много древесины, кое-какие медицинские припасы и номер «Нью-Йорк пост» от 17 апреля, надежно засунутый в карман плавающего макинтоша. На рассвете я внимательно прочту газету, чтобы узнать, как в мире отреагировали на потерю «Титаника».

Сухая древесина стала просто даром небес. Благодаря этому ресурсу я ожидаю, что встречу минимум враждебности, когда на следующей неделе стану доказывать свою правоту в том, что можно назвать «инициативой „Медузы“ по избежанию голода». «Лишь дикарь-дегенерат станет есть сырую плоть сородича, — скажу я на общем собрании. — Однако благодаря печке и обильному запасу дров мы сможем готовить еду вареной, жареной, тушеной и другими цивилизованными способами».

5 мая 1912 года

28° 10′ с. ш., 54° 40′ з. д.

Я все еще потрясен тем, как «Нью-Йорк пост» описала трагедию, случившуюся 15 апреля. Прибыв на место катастрофы, капитан «Карпатии» Рострон и капитан «Калифорниэн» Лорд обшарили весь район с великой тщательностью, но не обнаружили ни выживших, ни тел погибших, а лишь несколько кресел с палуб и разные мелкие обломки. К следующему утру они пришли к заключению, что могучий лайнер пошел на дно со всеми, кто находился на борту, и прекратили поиски.

Общество на «Аде» встретило новость о своей мнимой гибели широким спектром откликов, среди которых отчаяние было преобладающей эмоцией. Я также наблюдал упадок духа, тоску, горечь, гнев, веселье, истерический смех, покорность судьбе и даже — если я верно прочитал выражения лиц кое-кого из пассажиров первого и второго классов — восхищение открывшейся возможностью: если мы и в самом деле наткнемся на один из Малых Антильских островов, то человек может просто сбежать на берег и начать жизнь заново, а семья и друзья станут и дальше считать его среди тех, кто погиб от холода в день катастрофы.

Если отчету в «Нью-Йорк пост» можно верить, наши будущие спасатели поначалу сочли странным, что капитан Смит не приказал пассажирам и команде надеть спасательные пояса. Рострон и Лорд предположили, что, как только плывшие на «Титанике» поняли, что их ситуация безнадежна, а Мрачный Жнец готовится собрать обильный урожай душ всего через два часа, был достигнут трагический консенсус. Как высказал эту мысль Стенли Лорд: «Я словно слышу клятву, звучащую на палубах „Титаника“: „Для нас настало время обнять жен, поцеловать детей, приласкать собак, помолиться Всевышнему, откупорить вино и отбросить попытки противиться Божественной воле, которая намного сильнее нашей“».

Вот так мы и стали плотом живых мертвецов, с командой из фантомов и пассажирами-призраками. Мистер Футрель тут же вспомнил «Поэму о старом моряке» Сэмюэла Тейлора Колриджа. И негромко продекламировал строфу, где команда мертвецов, чьи души выиграл в кости череполикий капитан корабля-призрака (корпус которого был похож на огромную грудную клетку), оживает под воздействием ангельских духов:

Они стенают и дрожат,

Они встают без слов,

И видеть странно, как во сне,

Встающих мертвецов.[10]

И когда мы отправимся по домам в Ливерпуль, Саутгемптон, Квинстаун, Белфаст, Шербур, Нью-Йорк, Филадельфию и Бостон — это тоже будет ужасно странно.

9 мая 1912 года

27° 14′ с. ш., 55° 21′ з. д.

Сегодня утром Господь послал нам пресную воду — целые галлоны ее полились в наши цистерны, подобно меду с небес. Если мы будем придерживаться нашего обычного жесткого нормирования, то нам не придется подхватывать отчаянные слова Старого Моряка: «Вода, вода, вода кругом, ни капли для питья», еще как минимум два месяца. А за это время дождь наверняка прольется снова.

Вполне предсказуемо, что мое указание, касающееся запасов мяса, породило оживленные споры на борту «Ады». Десяток путешественников первого класса были настолько шокированы, что начали сомневаться в здравости моего рассудка, и на короткое, но душераздирающее время дело выглядело так, что на борту может начаться бунт. Но вскоре верх взяли более рациональные головы, и прагматичное большинство поняло как практические, так и сакраментальные аспекты подобного меню.

Преподобный Бейтман, благослови его Господь, вызвался надзирать за ритуалом — удаление костей, поджаривание, благодарственный молебен, освящение. В этой процедуре ему помогали коллеги-католики, отец Байлс и отец Перушиц. Ни единого слова не было произнесено во время поглощения, но я ощутил, что все счастливы не только тому, что наконец-то получили реальную еду, но и тому, что, создав нелегкий прецедент, вышли из этой ситуации духовно невредимыми.

14 мая 1912 года

27° 41′ с. ш., 54° 29′ з. д.

Снова обломки кораблекрушения, еще один комплект медицинских припасов, очередной запас дров плюс еще две пригодные для чтения газеты. Как выяснилось, и «Филадельфийский бюллетень» от 22 апреля, и «Нью-Йорк таймс» от 29 апреля опубликовали статьи о десятках богослужений, прошедших в апреле по всей Америке и в Великобритании, за упокой душ погибших на «Титанике» аристократов. Я объяснил пассажирам первого и второго классов, что дам каждому прочитать о его похоронах, но они должны соблюдать осторожность, чтобы не намочить страницы.

Стоит ли говорить, что самые знаменитые из наших путешественников удостоились наиболее обильных упоминаний. Персонал и руководство отелей «Вальдорф-Астория», «Сент-Реджис» и «Никербокер» на Манхэттене почтили минутой молчания память полковника Джона Джекоба Астора. (Ни слова не было сказано о его скандально беременной юной невесте Мадлен Форс.) Священнослужители церкви Святого Павла в Элкинс-парке, что в Пенсильвании, заказали три витражных окна из цветного стекла в память о безвременно ушедшей семье Уайденер — Джордже, Элеоноре и Гарри. Сенатор Гуггенхайм от штата Колорадо опубликовал в «Конгрешинэл рекорд» панегирик своему брату Бенджамину, горнопромышленному и сталеплавильному магнату. Президент Тафт объявил официальный день молитвы в Белом доме в память о своем военном советнике майоре Батте. Целую неделю все пассажирские поезда на линии между Филадельфией и Нью-Йорком ходили с черными траурными лентами в память о Джоне Тэйере, втором вице-президенте Пенсильванской железной дороги. На протяжении такого же времени все пароходы «Уайт стар лайн» выходили из Саутгемптона с приспущенными флагами в память о президенте компании Джозефе Брюсе Исмее. Директора универмага «Мэйсиз» в Геральд-сквере установили орган фирмы «Вурлицер» и наняли органиста, чтобы тот каждый день играл новый реквием по их покойному работодателю Исидору Штраусу. Денверский женский клуб подал прошение в городской совет, и тот объявил день скорби по Маргарет Браун, сделавшей так много для улучшения тяжелой доли необразованных женщин и детей бедняков по всему штату.

В целом наше разношерстное сообщество ознакомилось со своими эпитафиями мужественно, и, как мне кажется, я знаю почему. Теперь, когда наши смерти были должным образом отмечены и оплаканы, понесшие утрату родственники могли, пусть неуверенно и постепенно, вернуться к обычной жизни. Да, на протяжении апреля скорбящие семьи испытывали только безутешное горе, но за последние недели они наверняка вступили во владение тоскливыми воспоминаниями и сладковато-горькими наградами повседневной жизни, с мудростью принимая слова Господа нашего из Евангелия от Матфея: «Пусть мертвые хоронят своих мертвецов».

18 июня 1912 года

25° 31′ с. ш., 53° 33′ з. д.

Дабы поощрить наших пассажиров третьего класса за то, что они столь быстро приняли «инициативу, Медузы», я не стал их останавливать, когда на рассвете они убили и съели мистера Исмея. Я мог понять их точку зрения. Всем было известно: с того момента, как мы вышли из Шербура, Исмей постоянно давил на капитана, требуя увеличить скорость, дабы мы пришли в Нью-Йорк во вторник вечером, а не в среду утром. Очевидно, Исмей хотел установить рекорд, чтобы время перехода через Атлантику у «Титаника» в первом рейсе оказалось меньше, чем у его близнеца «Олимпика». Кроме того, Исмей ни у кого не вызывал симпатии.

Я также не стал возражать, когда задушили и съели мистера Мэрдока. В моем решении не было ничего личного или мстительного. Я бы молча согласился даже в том случае, если бы мы не питали отвращение друг к другу. Если бы Мэрдок не отдал столь идиотские распоряжения ночью 14 апреля, в 23.40, мы не оказались бы в такой ситуации. «Право руля!» — приказал он. Пока все было правильно. Если бы он далее промолчал, то мы прошли бы в нескольких футах от айсберга. Но тут он добавил: «Полный назад!» Что за идиотский маневр Мэрдок пытался совершить? Подать корабль назад, словно это чертов автомобиль? Он добился лишь того, что подверг серьезной опасности руль, а ледяной колосс разрезал нас, как горячий нож режет кусок масла.

Однако, когда заговорили о мистере Эндрюсе, я провел черту. Да, еще до того, как «Титаник» вышел в море, Эндрюсу следовало бы протестовать, поскольку спасательных шлюпок было слишком мало. И во время проектирования корабля он должен был предусмотреть сплошные, до потолка, переборки, тогда при наличии пробоины водонепроницаемые отсеки не стали бы один за другим заполняться тоннами морской воды. Но ведь даже в самых безумных фантазиях мистер Эндрюс вряд ли мог бы вообразить трехсотфутовую пробоину в борту своего детища.

— Пусть тот из вас, кто создал более непотопляемый корабль, чем «Титаник», бросит в него первый камень, — заявил я толпе.

Медленно и неохотно они отступили. Сегодня я стал для Томаса Эндрюса вечным другом.

5 декабря 1912 года

20° 16′ с. ш., 52° 40′ з. д.

Просматривая свой журнал, я с досадой обнаружил, что записи в нем появляются весьма хаотично. Что я могу сказать? Письмо дается мне нелегко, к тому же я постоянно вынужден решать проблемы более насущные, нежели своевременная запись событий в судовой журнал этой лоханки.

С тех пор как мы спустились ниже тропика Рака, наше терпение испытывают штили. Естественно, мистер Футрель выдал подходящую строфу из Колриджа:

Стих ветр, и парус наш повис,

И горе к нам идет,

Лишь голос наш звучит в тиши

Тех молчаливых вод.

И все же мы нечто большее, чем придуманный поэтом корабль, плывущий по придуманному океану. «Ада» преодолевает невзгоды. Жизнь продолжается.

В августе юная миссис Астор родила, в чем ей добросовестно помогала доктор Эллис Лидер, единственная женщина-врач на борту. (Мать и ребенок чувствуют себя прекрасно.) Среди главных событий сентября хочу отметить чарующее публичное чтение новейшего детективного рассказа мистера Футреля про Думающую Машину в исполнении автора.[11] Он запишет его, когда мы достигнем суши. (Сюжет рассказа столь дьявольски хитроумен, что я не смею раскрывать какие-либо подробности.) В прошлом месяце наша театральная труппа поставила шекспировскую «Бурю». Режиссером была Маргарет Браун, а главную роль Миранды сыграла очаровательная звезда кинематографа Дороти Гибсон. (Сцена кораблекрушения спровоцировала неприятные воспоминания, но все прочее нас зачаровало.) И разумеется, каждое утро приносило нам обилие дней рождения. Мистер Футрель сообщил мне поразительный факт. Оказывается, в любой группе людей числом более двадцати трех с вероятностью выше пятидесяти процентов у двоих совпадут дни рождения. Я не смог понять его логику, но не намерен подвергать ее сомнению.

На романтическом фронте я с удовольствием наблюдаю за тем, как наш молодой радист Гарольд Брайд ухаживает за двадцатиоднолетней ирландской эмигранткой по имени Кэти Маллен. (Хотя мистер Брайд не был доволен, увидев, как я наблюдаю за ним.) В июне мистер и миссис Штраус отметили сорок первую годовщину свадьбы. (Мистер Лайтоллер организовал для них ужин при свечах над понтоном «Е».) В июле мистер Гуггенхайм и его возлюбленная, мадам Леотина Обер, наконец-то поженились. Церемонию провел рабби Минкофф. (Их медовый месяц прошел в бельведере над понтоном «Г».) Как ни печально, но в прошлом месяце мистер и миссис Уайденер решили развестись, несмотря на протесты отца Байлса и отца Монтвила. Уайденеры настаивали на том, что их решение никак не связано с пережитым во время катастрофы и полностью происходит из их разногласий по поводу избирательных прав женщин. Лично я не понимаю, почему слабый пол желает пятнать свою эмоциональность политикой, но, если дамы действительно хотят голосовать, я бы дал им такое право.

7 июля 1913 года

9° 19′ с. ш., 44° 42′ з. д.

По причинам, непостижимым для моих аналитических способностей, на борту «Ады» воцарилась стабильная жизнерадостность. Вопреки изоляции или, возможно, благодаря ей мы весьма привязались к нашей перенаселенной деревушке. Несмотря на случающиеся штили, как буквальные, так и фигуральные, наш странствующий тропический остров остается чрезвычайно приятным местом.

В этом мне оказывает неизмеримую помощь некомпетентность других капитанов. Благодаря обилию кораблекрушений и нашему умению вылавливать плавающие останки других судов мы осчастливлены постоянным запасом свежего мяса, хорошего эля, новыми игрушками для детей, новинками моды для дам первого класса, древесиной для новых архитектурных проектов, такелажем для улучшения нашей маневренности, оружием для отпугивания пиратов и чехольчиками из овечьей кожи для сдерживания нашей численности. Проплывите мимо «Ады» в любой субботний вечер, и вы увидите танцевальные марафоны, турниры по бриджу, игроков в покер, состязания в лото, хоровое пение и амурное общение любого рода, иногда с пересечением классовых барьеров. Мы — веселый плот.

Даже наша библиотека процветает. Последнее обстоятельство стало особенно ободряющим для юного Гарри Уайденера, нашего книголюба, которому требуется поддержка после развода родителей. Джейн Остин постоянно ходит по рукам, равно как Чарлз Диккенс, Антони Троллоп, Конан Дойль и эпический польский роман под названием «Камо грядеши», одновременно и набожный, и житейский. У нас также есть «Оксфордская книга английской поэзии», составленная в 1900 году Артуром Квиллер-Коучем, и теперь мне уже не понадобится терзать мистера Футреля, когда я захочу украсить журнал эпиграфом.

Прошло не менее десяти недель с тех пор, как кто-либо спрашивал, когда же мы доберемся до Малых Антильских островов. Как я могу объяснить это опрометчивое отношение к нашему спасению? Подозреваю, что сей феномен отчасти уходит корнями в специальные выпуски «Нью-Йорк геральд трибьюн» и «Манчестер гардиан», которые мы выловили в мае прошлого года. В обоих случаях главной темой была «Катастрофа „Титаника“: год спустя». Очевидно, внешний мир сумел извлечь из этой трагедии основательный моральный урок. Человек, как поняли наши наследники, есть существо порочное, подверженное ошибкам и беззащитное. Наша гордость недостойна того, чтобы ею гордиться. Несмотря на всю нашу техническую изобретательность, мы не боги и даже не творцы. Если человек хочет быть счастливым, ему лучше возделывать сад, чем пускать пыль в глаза, лучше заботиться о душе, чем умножать богатства.

Как можем мы радостно вернуться домой при традициях, преобладающих ныне в Северной Америке, Европе и Британской империи? Как посмеем мы разочаровать западную цивилизацию, вернувшись из мертвых? Я посоветовался с представителями от второго и третьего классов, а также от аристократии, и все одобрили мой вывод. Заявиться сейчас будет все равно что сказать: «Извините, друзья и соседи, но вы жили в идеалистической фантазии, ибо находчивая компания „Титаника“ в конце концов сумела одолеть Природу. Человеческий ум снова триумфально возобладал над космическим безразличием, так что давайте отложим эту сентиментальную болтовню о высокомерии и продолжим до отказа заполнять планету нашими изобретениями и игрушками».

Кстати говоря, у нас также имеются некоторые личные — можно даже назвать их эгоистическими — причины и дальше называть «Аду» нашим постоянным местом жительства. Полковник Астор, мистер Уайденер и мистер Гуггенхайм с большим недовольством отметили, что, судя по сообщениям в подобранных газетах, американское казначейство намерено ввести существенный налог для людей с их уровнем доходов. (Особенно иронично то, что этот налог предстоит платить ежегодно в день, когда «Титаник» пошел ко дну.) Преподобный Бейтман и отец Байлс утверждают, что здесь их прихожане оказались в сотню раз внимательнее к христианским посланиям, чем была их паства на суше. Не менее половины наших женатых мужчин, независимо от общественного положения, признались, что устали от оставшихся дома жен, и многие начали ухаживать за привлекательными девушками из третьего класса. Как ни удивительно, некоторые из замужних женщин, оказавшихся здесь без супругов, признались в аналогичных настроениях. Приведу для примера случай Маргарет Браун, нашей суфражистки и скандалистки из Денвера, заявившей, что ее брак с мистером Брауном утратил свое очарование много лет назад, отсюда и ее склонность бросаться на меня весьма шокирующим и, должен сказать, возбуждающим образом.

И разумеется, мы продолжаем расширять наши материальные удобства. На прошлой неделе мы сделали площадку для сквоша. Сегодня утром мистер Эндрюс показал мне план турецкой бани. Завтра я с офицерами буду решать, можем ли мы выделить часть запаса парусины эмигрантам для сооружения навеса, аналогичного той защите от солнца, какой наслаждаются наши обитатели первого и второго классов. В итоге создается впечатление, что я, как капитан этого сообщества, обязан бесконечно оттягивать наше прибытие на сушу. Энергичная миссис Браун с таким подходом полностью согласилась.

11 декабря 1913 года

10° 17′ с. ш.,32° 52′ з. д.

Вспоминая попытку Василия Плотчарского спровоцировать на «Аде» социалистическую революцию, я бы отметил, что все случившееся оказалось к лучшему. Как я и предполагал, этот человек одурманен идеями Троцкого. Поначалу он ограничивал свою политическую активность организацией маршей, митингов и забастовок среди пассажиров третьего класса и бывшего обслуживающего персонала «Титаника», протестуя против того, что он назвал «тираническим режимом царя Генри Уайлда и его декадентских придворных». Увы, вскоре Плотчарский и его приспешники взломали ящик с оружием и вооружились пистолетами, после чего начали агитировать за насильственное свержение моего режима.

Если бы не вмешательство нашего мастера логики, мистера Футреля, умеющего действовать столь же быстро, как его вымышленный герой Думающая Машина, призывы Плотчарского могли бы привести к кровопролитию. Вместо этого мистер Футрель объяснил троцкистам, что, согласно важнейшему откровению Карла Маркса, земля коллективного молока и бесклассового меда способна возникнуть лишь на обломках западных империалистических демократий. Рай для рабочих не может быть успешно организован внутри феодальных обществ, таких как современная Россия или, коли на то пошло, наша «Ада». В должное время и с научной неотвратимостью капиталистические экономики всего мира уступят железным повелениям истории, но пока даже самому убежденному большевику нужно набраться терпения.

Мистер Плотчарский его внимательно выслушал, провел следующий день в глубоких раздумьях — и отменил революцию. Если честно, то я не думаю, что он очень уж сильно ее желал.

Конечно, не все сторонники Василия Плотчарского были рады такому повороту событий, и один из них, мясник из Саутгемптона по имени Чарльз Барроу, стал доказывать, что мы должны незамедлительно учредить на борту «Ады» демократию как важнейший первый шаг на пути к социалистической утопии. Поначалу я возражал на аргументы мистера Барроу, пока он не добавил к разговору мясницкий нож, и тогда я заверил его, что не буду стоять на пути прогресса.

Вот так над «Адой» взошел сияющий новый день. Удивительная конструкция мистера Эндрюса теперь представляла собой нечто значительно большее, чем плот, а я — значительно меньшее, чем ее капитан. 13 октября, после почти единогласного голосования, при воздержавшихся мистере Плотчарском и полковнике Асторе, мы стали Народной республикой Адаленд. Наше конституционное собрание, включающее представителей от аристократии, территорий второго класса и кормы, затянулось на две недели. Джордж Уайденер, Джон Тэйер и сэр Космо-Дафф Гордон были возмущены итоговым документом, по большей части из-за того, что он запрещал создание государственной Церкви, вводил унитарный парламент без классовых различий и — благодаря неутомимым усилиям Маргарет Браун и ее команды суфражисток — предоставлял гражданские права каждой взрослой женщине. Я продолжаю убеждать Уайденера, Тэйера и Дафф-Гордона, что некоторая уступка современности все же лучше большевистской альтернативы.

13 ноября подавляющим большинством голосов я был избран первым премьер-министром Адаленда, тем самым отстояв платформу своей Партии равноправия и поколебав позиции Католической рабочей партии отца Перушица, Партии христианских предпринимателей сэра Космо, Партии технотопии Томаса Эндрюса и Коммунистической партии Василия Плотчарского. Через два дня после моего триумфа на выборах я попросил Молли Браун выйти за меня замуж. Она великолепно руководила моей избирательной кампанией, привлекла на нашу сторону более восьмидесяти процентов голосов женщин, и я знал, что она будет и превосходной женой.

17 апреля 1914 года

13° 15′ с. ш., 29° 11′ з. д.

Неделя началась чрезвычайно удачно. Вскоре после полудня, обшаривая останки фрегата под названием «Ганимед», мы обнаружили радиостанцию в комплекте с бензиновым генератором, снабжающим ее электричеством. Очень скоро Джон Филипс и Гарольд Брайд привели ее в рабочее состояние.

— У меня снова появились уши ангела, — заявил сияющий Филипс. — Я теперь могу пересказывать вам все слухи тревожного и беспокойного мира.

Вудро Вильсон был выбран двадцать восьмым президентом США. Вторая Балканская война завершилась мирным договором между Сербией и Турцией. Арестован Махатма Ганди, лидер индийского движения ненасильственного сопротивления. Скончался папа Пий X, его под именем Бенедикта XV сменил кардинал делла Кьеза. Эрнест Шеклтон отправился в экспедицию в Антарктику. Отважная суфражистка Эммелин Панкхёрст томится в тюрьме после попытки взорвать Ллойд Джорджа. Зрители в «Никелодеонах»[12] влюбились в персонаж по имени Бродяжка. Вскоре состоится открытие большого канала через Панамский перешеек. Вторая годовщина гибели «Титаника» стала поводом для проповедей, речей, газетных передовиц и богослужений по всему западному миру.

Боже праведный, неужели прошло уже два года? Кажется, только вчера я смотрел, как мистер Эндрюс разворачивает чертеж на столе в штурманской рубке. Сколько всего произошло с тех пор: спуск на воду «Ады», съедение Исмея и Мэрдока, сообщения о гибели пассажиров «Титаника», наше решение временно оставаться на плаву, рождение республики — не говоря уже о моей женитьбе на отважной Молли.

Адаленд продолжает курсировать по Атлантике, описывая широкую петлю, ограниченную на севере тропиком Рака, а на юге тропиком Козерога. Последний раз мы пересекали экватор в конце февраля. Миссис Уайлд отметила это событие организацией пышного бала-маскарада, напоминающего легендарные бразильские карнавалы. Он имел огромный успех, и мы, наверное, устроим его опять через три месяца, когда снова достигнем экватора.

Как минимум раз в неделю мы оказываемся на расстоянии оклика от очередного назойливого сухогруза или бесцеремонного парохода. Отчаянно гребя и поставив все паруса — мы сейчас способны поднять на перекладинах в общей сложности десять тысяч квадратных футов парусов, — мы всегда можем оторваться от непрошеного гостя. Теоретически, благодаря появившейся радиостанции, последняя такая выматывающая нервы погоня осталась в прошлом, ибо теперь Филипс и Брайд могут поднять тревогу задолго до того, как мы станем объектом непрошеной благотворительности.

2 сентября 1914 года

25° 48′ с. ш., 33° 16′ з. д.

Вопреки доводам разума, отвергнув всякую благопристойность, презрев все христианские ценности, мир начал войну.

Судя по радиоперехватам, Западный фронт растянулся на четыреста семьдесят миль через Северную Францию — боши с одной стороны, союзники с другой, — причем обе армии закопались в траншеи и обороняются с помощью пулеметов. Я представляю, как выглядит местность между ними: ничья земля, где властвует Смерть, взявшая отпуск на корабле мертвецов Колриджа и правящая теперь царством грязи, крови, костей, горчичного газа и колючей проволоки, в то время как Жизнь-в-Смерти причесывает желтые локоны, накрашивает рубиновые губки и заигрывает с парнями в траншеях. Как сказал мне Филипс, с 4 по 26 августа двести шестьдесят тысяч французских солдат умерли самой ужасной, мучительной и бессмысленной смертью, какую только можно представить.

— У меня создалось впечатление, что с тех пор, как «Титаник» пошел на дно два года назад, самообман утратил популярность в Европе, — заметила миссис Уайлд. — Чем же можно объяснить это безумие?

— Объяснить я не могу, — ответил я. — Но скажу, что теперь у нас появилось еще больше причин оставаться на «Аде».

Хотя основная часть этой бойни происходит за тысячи миль к северо-востоку, британцы и немцы ухитрились создать зону морской войны и здесь, в тропиках. Мистер Филипс предположил, что быстрый и мощно вооруженный флот под командованием адмирала Крэддока на борту флагмана «Гуд хоуп» сейчас бороздит эти воды в поисках двух германских крейсеров — «Дрездена», которого в последний раз видели у берегов бразильского штата Пернамбуко, и «Карлсруэ», недавно замеченного вблизи Кюрасао, одного из Малых Антильских островов. Если Крэддок не сможет поймать одну из этих крупных рыб, он удовольствуется одним из так называемых Q-кораблей — изначально небоевых судов, оснащенных орудиями и малокалиберными зенитками, выпущенных немцами в море в попытке уничтожить британское торговое судоходство в районе мыса Горн. В частности, Крэддок надеялся потопить «Кап Трафальгар», ныне носящий кодовое название «Хильфскрёйцер Б», и «Кронпринц Вильгельм», поименованный в честь самого кайзера.

Мы отслеживали радиопередачи круглосуточно, подслушивая беспрестанные излияния патриотизма Крэддока. Два часа назад мистер Брайд принес мне сообщение, из которого следовало, что «Кронпринц Вильгельм» преследуется «Карманией», одним из британских Q-кораблей, недавно присоединившихся к эскадре Крэддока. Брайд предупредил, что предстоящее сражение может произойти неподалеку от места, где мы находимся, примерно в двухстах милях южнее бразильского острова Тринидад (прошу не путать с островом Тринидад в Вест-Индии). Поэтому нам разумнее всего уплыть подальше отсюда, хотя в каком направлении — известно лишь Всевышнему.

14 сентября 1914 года

22° 15′ с. ш., 29° 52′ з. д.

День оказался полон головокружительными событиями. Приближаясь к Тринидаду, мы внезапно попали на войну, став очевидцами яростной схватки между «Карманией» и «Кронпринцем Вильгельмом». Сегодня вечером наши палубы окропились кровью. Пули и снаряды изорвали нам паруса. Из лазарета доносятся стоны и вздохи примерно сотни раненых немцев и британцев.

Прежде мне никогда не доводилось видеть сражение, равно как и другим гражданам Адаленда, за исключением майора Батта и полковника Уира, воевавших на Филиппинах во время Испано-американской войны. Мне сразу вспомнился «Берег Дувра». Темнеющая равнина, внезапные сигналы тревоги, несведущие армии, столкнувшиеся в сражении под вечер или, в данном случае, в полдень.

Целых два часа вооруженные торговые суда обстреливали друг друга из четырехдюймовых орудий, в то время как их корабли снабжения — у каждого из противников имелся эскорт из трех кораблей с углем — держались в отдалении, готовясь подбирать в море убитых и раненых. На борту «Ады» дети плакали от страха, взрослые сожалели о глупости происходящего, а обезумевшие собаки носились кругами, пытаясь скрыться от ужасного шума и грохота. С каждой минутой расстояние между «Карманией» и «Кронпринцем Вильгельмом» сокращалось, пока противники не оказались в считаных ярдах друг от друга, а их команды, выстроившись вдоль бортов, не стали перестреливаться из винтовок — подобная тактика странно напоминала сражения времен Наполеона, совершенно отличаясь от массированного пулеметного огня, обычного ныне на Западном фронте.

Поначалу я думал, что «Кармании» досталось хуже всего. На ее палубах бушевали пожары, мостик полностью разнесло снарядами, машины вышли из строя, и корабль начал тонуть. Но затем я понял, что «Вильгельм» смертельно ранен: корпус сильно накренился, команда спускала шлюпки, а корабли эскорта приближались к месту схватки, высматривая уцелевших. Очевидно, часть снарядов поразила «Вильгельма» ниже ватерлинии, пробив несколько отсеков. Даже айсберг в Северной Атлантике не смог бы определить его судьбу настолько категорически.

Из-за беспрестанных взрывов, распространяющихся пожаров, дождя пуль и общего хаоса почти три сотни моряков — около трех дюжин с «Кармании», остальные с «Вильгельма» — теперь оказались в воде, некоторые мертвые, некоторые раненые, но большинство лишь ошеломленные. Не менее половины оказавшихся за бортом поплыли к кораблям эскорта и спасательным шлюпкам своей нации, но другие проявили глубокий и понятный интерес к «Аде». Вот так и вышло, что нашей маленькой республике внезапно потребовалась иммиграционная политика.

В отличие от «Титаника», «Вильгельм» не переломился надвое. Он просто резко накренился на правый борт, а затем медленно, но неумолимо исчез в пучине. Пока он тонул, я провел совещание с лидерами нашего парламента, и мы вскоре приняли решение, которое я даже десять часов спустя все еще хочу назвать просвещенным. Мы будем спасать любого — не важно, британца или немца, — кто сумеет забраться к нам на борт самостоятельно, но при условии, что он согласится отказаться от своей национальности, принять документы, на основании которых был создан Адаленд, и клятвенно пообещать избавиться даже от мыслей перенести войну из внешнего мира в нашу плавучую суверенную и нейтральную страну. Как оказалось, каждый моряк, выслушав предложенные условия, немедленно с ними соглашался, хотя, несомненно, многие будущие граждане попросту говорили нам то, что мы хотели от них услышать.

Не имея оснащения для лечения тяжелораненых, мы были вынуждены оставить их кораблям сопровождения, и даже тех несчастных, кто отчаянно хотел присоединиться к нам. Я еще не скоро забуду покачивающиеся на волнах тела погибших в сражении у Тринидада. Даже майор Батт и полковник Уир никогда не видели такой бойни. Мальчик — все они были еще мальчишками — без нижней челюсти. Другой мальчик с обгоревшими руками. Парнишка-англичанин, чьи оторванные ноги плавали рядом, похожие на весла. Немецкий моряк с вывалившимися кишками, обмотавшимися вокруг его талии наподобие жуткого спасательного пояса. Перо дрожит у меня в руке. Я не могу больше писать.

29 октября 1914 года

10° 35′ с. ш., 38° 11′ з. д.

Каждый день, будь он ясным или пасмурным, Великая Война пережевывает и выплевывает еще десять тысяч чьих-то сыновей, а иногда намного больше. Если десятки плывущих на «Аде» здоровых англичан, ирландцев, валлийцев и шотландцев сейчас высадятся дома и репатриируются, большинство из них наверняка окажется в траншеях. Зверю войны нужна пища. Да и сотни молодых мужчин, поднявшихся на борт «Титаника», чтобы обосноваться в Нью-Йорке, Бостоне, а может, даже на Великих Равнинах, тоже слишком уязвимы, потому что, несомненно, уже через несколько месяцев президент Вильсон пошлет миллионы янки на Западный фронт.

Вот так и получилось, что среди нашего населения зародилось согласие насчет нынешнего катаклизма. Подозреваю, что мы пришли бы к такому же мнению, даже если бы нам не довелось стать свидетелями морского сражения. В любом случае Великая Война не для нас. Мы искренне надеемся, что участвующие в ней нации получат от бойни все, что их душам угодно: честь, славу, приключения, избавление от скуки. Но я думаю, что мы прекрасно обойдемся без всего этого.

Вчера я созвал срочное совещание с моим одаренным заместителем, мистером Футрелем, моим уравновешенным государственным министром мистером Эндрюсом и мудрым военным министром майором Баттом. Решив, что Южная Атлантика совершенно неподходящее для нас место, мы взяли курс на северо-запад, к Центральной Америке. Даже не представляю, как мы сможем пройти через канал.

Миссис Уайлд заверила меня, что мы что-нибудь придумаем. Господи, как я обожаю свою жену! В январе мы ждем наше первое дитя. Должен признать, счастливое событие застало нас совершенно врасплох, поскольку миссис Уайлд сорок шесть лет. Очевидно, наше дитя — это знак судьбы.

15 ноября 1914 года

7° 10′ с. ш., 79° 15′ з. д.

Удивительно, но у нас получилось! Благодаря бриллиантовой тиаре миссис Астор, рубиновому ожерелью миссис Гуггенхайм и дюжине других подобных безделушек мы сумели подкупом, бартером и лестью проложить путь от одного конца Панамского перешейка до другого. Шлюзы в канале были шириной всего сто десять футов, и наш плот в них едва помещался, но все же нам удавалось в них втиснуться.

«Ада» плывет на юго-запад, направляясь к Галапагосским островам и голубым водам за ними. Я понятия не имею, где может закончиться наше путешествие. Возможно, на соблазнительном Таити, или на историческом острове Питкэрн, или на Паго-Паго, или на Самоа, но сейчас это меня не особенно волнует. Главное, что мы избавились и от Belle Époque,[13] и от темной глади. Впереди простирается Южный Тихий океан с его тайфунами и всем прочим.

На Панамский залив опускается ночь. При свете электрического фонаря я читаю «Оксфордскую книгу английской поэзии». Три строфы из Джорджа Пила, кажется, подходят к нашей ситуации. В присутствии королевы Елизаветы старый воин снимает шлем, который «в жилище пчел теперь преображен». Неспособный более сражаться, он предлагает служить ее величеству по-другому.

Кто королеву любит — тем хвала,

Проклятье тем, кто зла желает ей.

Богиня, не препятствуй сей мольбе:

Он был твой рыцарь и служил тебе![14]

Сонет называется «Прощай, оружие» — чувство, на которое ветераны сражения при Тринидаде откликнулись с восторженной симпатией, хотя отнюдь не по тем причинам, что оценил бы по достоинству мистер Пил. Прощайте, невежественные армии. Auf Wiedersehen, ужасный «Кронпринц Вильгельм». Adieu, глупый «Гуд хоуп». Здравствуй и прощай.

Я капитан чудесного плота, а скоро стану еще и отцом. Под моим попечением более двух тысяч пилигримов, и в настоящий момент все они в безопасности. Незнакомые звезды блестят на еще более незнакомом небе. Эрдельтерьер полковника Астора и пекинес мистера Харпера воют на яркую горбатую луну. Море сегодня спокойно, а я очень счастливый человек.

перевод А. Новикова

Кен Маклеод

САЙДВИНДЕРЫ

1

Трафальгарские ворота

В Сохо[15] я купил килограмм апельсинов — в это время года в Ковент-Гардене[16] их не сыскать, — прошел по Уитком-стрит, свернул на Пэлл-Мэлл и добрался до площади. Моему взору предстали ворота — бетонный хендж,[17] загораживающий устье Данканнон-стрит. Очередь оказалась невелика: всего лишь хвост по четыре человека в ряд на тротуаре между Национальной галереей и церковью Святого Мартина. Я простоял в ней пару часов, предаваясь чтению последней книги Амиса в мягкой обложке. Перевернув последнюю страницу, швырнул томик Пингвина молодому художнику-торопыге весьма потрепанного вида за секунду до того, как мне бы пришлось бросить книжку в корзинку для досмотра.

— Документы, пожалуйста.

Я едва устоял перед соблазном передразнить кокни стража порядка. Авоська болталась у меня на большом пальце; остальными я схватил лямку полотняной сумки, а другой рукой протягивал документы для внимательного и сурового изучения. Охранник махнул рукой, отправляя меня к столу таможенного досмотра. Содержимое сумки вытряхнули, изучили, а потом покидали все обратно. Паспорт тщательно рассмотрели и проштамповали. Один апельсин забрали «для выборочной проверки». Что ж, мне доводилось платить пошлины и похуже. Пока не иссяк запас талеров Марии Терезии и мелочовки у меня в башмаке под пятой, я был волен отправляться куда заблагорассудится.

Я проследовал в арку, чтобы попасть в Шотландию.

Конечно, название Шотландия им не нравится. Восточный Лондон официально является столицей Джи-Би-Эр. Данная аббревиатура, вопреки избитому анекдоту, вовсе не означает «Республика Гордона Брауна». Это название государства, позаимствованное из документов Международной организации по стандартизации, аббревиатура для обозначения Великобритании, утвержденная на заседании Совета Безопасности ООН в 1978 году по окончании кровавой гражданской войны, последовавшей за бунтом черных полковников в 1973-м. На улицах в основном слышен шотландский акцент, а еще азиатский, африканский и ислингтонский — несколько тысяч белых трудящихся лондонцев, оставшихся на востоке и востребованных в качестве лиц и голосов этого режима: актеров, дипломатов, пограничников. Северная Британия (еще одно неугодное им наименование) говорит с миром с акцентом кокни.

Я шел по Данканнон-стрит, избегая смотреть в глаза тем, кто носит куртки из искусственной кожи. Банк все еще называется Королевским банком, и фунты по-прежнему в ходу. Кстати, здешняя партия зовется лейбористской. Я заметил «хвост», когда петлял по улицам Стрэнд и Кингсуэй и находился в сотне метров от Холборна. Все как обычно — засек боковым зрением и увидел отражение в витрине, а когда ринулся через улицу с движением в четыре полосы (хорошо, что в Джи-Би-Эр оно двухрядное и не очень оживленное) и продолжил путь, «хвост» не отстал. И, что еще хуже, заглянув в боковое зеркало припаркованного автомобиля, я обнаружил, что теперь парень вообще исчез из поля зрения (моего поля зрения — больше его никто не замечал).

Значит, еще один сайдвиндер, который знал, что я вижу его насквозь. Вот черт! От мальчиков (и девочек) Джека Строу я мог уйти с закрытыми глазами. А этот парень — совсем другое дело.

Для каждого дела существует свой алгоритм действий. В данной ситуации Стандартная Операционная Процедура следующая: сделать длинный шаг в сторону — есть шанс, что сайдвиндер, поняв, что его заметили, скакнет в смежную вероятность (как если бы вы пошли другой дорогой) и рванет вперед, чтобы вынырнуть дальше на дороге (следуя своей СОП, разумеется). Ему это должно быть ясно, коли он в курсе, что я тоже сайдвиндер… Хотя пока у меня не было никаких доказательств этого. Так или иначе, хитрость состояла в том, чтобы прыгнуть дальше или ближе, чем ожидает он, но при этом не сбиться с пути к Кингз-Кросс, где я собирался сесть на эдинбургский поезд.

Я круто свернул налево, на Хай-Холборн, и поспешил к границе. До цирка Принцев было еще далеко, а я шел по улице один. Между Восточным и Западным Лондоном стены не существует — хоть до этого они додумались! — но жалкие здания, студенческие общежития и регулярные патрули справляются с этой задачей ничуть не хуже. Однако, с точки зрения сайдвиндера, любо то, что захудалые домишки к востоку от Чаринг-Кросс-роуд — земля спорная, здесь можно все, а следовательно, лучше места для дальних прыжков не найти.

Я вскарабкался на глыбу бетона, пробрался через обломки и битые стекла, замер на месте и проделал ту штуку в своей голове.

2

Та штука в моей голове

Вы тоже так делаете.

Когда точно знаете, что оставили ключи от входной двери на кухонном столе, а не у телефона и в доме нет никого, кто мог бы их переложить. Загадка еще та: не маленький же народец путает мысли в башке! Или новая улица, или дверь в магазин, которую ты никогда прежде не замечал, хотя сто раз проезжал мимо. Потрясающее открытие: вроде бы живешь не в «Шоу Трумана» и менять декорации некому.

Ты сам перемещаешься среди декораций: скользишь от одной вселенной к другой, вся разница между которыми состоит в том, где ты вчера вечером оставил ключи, как за тридцать лет развернулся город или появилось новое разрешение на планирование…

Бессознательно вы постоянно проделываете это. А сайдвиндеры делают это осознанно. Не спрашивайте меня, как и сколько нас. На самом деле вам не хочется этого знать. Большинство из нас с помощью естественного отбора оседают в той вероятности, которая делает их счастливыми или, по крайней мере, удовлетворенными. Малая толика недовольна, прельщается возможностями или то и другое вместе.

Кое-кого из этого меньшинства вербуют. Но это вам тоже неинтересно. Пожалуй, все-таки скажу о двух группировках. На самом-то деле их бесконечное множество, но при ближайшем рассмотрении две — Улучшители и Хранители.

Улучшители хотят подкорректировать «ошибочные» курсы истории и вернуть ее на путь истинный. Хранители желают, чтобы все шло своим чередом. Говорят, данное противостояние длится уже некоторое время. Как мне кажется, виной тому великие сияющие оплоты дальних обособленных вероятностей, в которых прогресс цивилизации значительно превосходит доступный нам и каждая из них, возможно, находится далеко за пределами человеческого витка истории в целом. Самые лучшие планы миоценового человека или коварных потомков динозавров, уцелевших после соударения Земли с астероидом…

Такие вопросы обсуждают между собой сайдвиндеры. Вам сейчас достаточно знать то, что я — Улучшитель.

Который пытается удрать от Хранителя.

3

Вот мой мир побед Таирлидха, молодой шевалье

Я вышел из банка, кивнул швейцару и сел на трамвай. Из окна верхнего яруса виднелись высокие, щедро украшенные резным камнем и позолотой дома. На улицах сновали дрезины с электрическим приводом и дурно пахло работающими на этиловом спирте автомобилями. Здесь было многолюднее, чем в том мире, из которого я прибыл, а среди толпы на тротуарах — больше белых. То тут, то там мелькали мусульмане, индуисты или иудеи, выделявшиеся из общей массы одеждой и чувством собственного достоинства. Чаще встречались менее приметные африканцы и китайцы, большей частью — грузчики и уличные торговцы. Рабство упразднили в 1836 году: после восстания в Виргинии оно страшно подорожало; «опиумных войн» никогда не было.

Я осторожно открутил каблук ботинка и ногтем большого пальца подцепил шиллинг 1997 года с изображением головы Чарльза X. Кондуктор заворчал, но отсыпал на сдачу целую пригоршню никеля, оттягивавшую карман моего пиджака, когда я спрыгнул из трамвая. Кингз-Кросс оказался там же и назывался по-прежнему — это место относится к числу тех, которые по значению противоположны оспариваемым землям: точка неумолимо разграниченных вероятностей, подобных железнодорожным путям. Перед вокзалом — памятник Леопольду II.

Сквозь зловонное облако помады для волос и дыма курительных трубок я пробрался к билетной кассе и купил билет до Эдинбурга. Меняя названия пунктов прибытия и отправления, громыхало информационное табло. Двенадцатичасовой экспресс, платформа номер три. Я купил газету, бутерброды и занял свое место. Поезд, новомодный, французский, электрический, плавно тронулся под знаменующий полдень колокольный звон лондонских церквей и промчался мимо северных пригородов Лондона — Камдена, Ислингтона, Ньюингтона — и, когда мы проезжали мимо Барнета, развил скорость сто пятьдесят миль в час. Слишком быстро, чтобы прочитать название на вывеске, но город-то я знал. Я всегда содрогался, думая о Барнете, — именно здесь проходило последнее сражение Второй реставрации, когда принц Бонни со своими людьми наголову разбил ополчение Хорнси и перед ним предстал беззащитный Лондон.

Мимо пролетали бесконечные поля Англии. Полным ходом шла весенняя пахота. Иногда за лошадью брел одинокий пахарь, порой клайдесдальские тяжеловозы тянули хитрое устройство с мануфактур Мэсси. Облокотившись на стол, я жевал хлеб с сыром, потягивал крепкий портер и лениво тревожился о том, что питаю слабость к данной вероятности. Как оценить отсутствие всеобщей войны и деспотической революции, как выступить против преемственности династий халифов, Романовых и Маньчжурской и колесования Вальтера в Фернее?

В вагоне для некурящих я ехал вместе с женщинами, что нисколько меня не смущало. При виде моей старомодной одежды пассажирки приподнимали бровь — только и всего. Короткая куртка здесь — все равно что тужурка там, а «Леви» в каких только вероятностях не производит свои джинсы!

В вагоне — не пульмановском, но мысль вполне ясна — напротив меня склонилась над толстым томом юная особа. Под шляпкой хмурились темные соболиные брови. Она читала, шевеля губами, тонкое лицо было бледно, платье на манжетах износилось. Когда я с шелестом переворачивал страницу «Таймс», она подняла глаза. Я вежливо улыбнулся и вновь углубился в чтение посвященной науке страницы. Открыли Антарктиду — испанцы претендуют на континент. Девушка вздохнула. Я снова посмотрел на нее.

— Миледи, героиня в опасности? — поинтересовался я.

Она с негодованием глянула на меня.

— Я не роман читаю, — ответила она, — а изучаю зоологию.

— Ах, прошу прощения. Занятие, достойное восхищения.

— Да, только это так трудно! — воскликнула она. — Все эти списки!

— Латынь, — пробормотал я и проницательно кивнул. — Классификация великого Линнея? В самом деле, изрядное испытание…

Она покачала головой:

— Дело не в этом. Запомнить столько разобщенных фактов! Просто в голове не укладывается. — Тут девушка нахмурилась. — Сэр, никак не могу понять, что у вас за акцент.

— Новая Шотландия, — самоуничижительно улыбаясь, ответил я. — Отсюда столь варварский говор.

Она без возражений приняла наглую ложь. Тогда я соврал еще разок:

— Меня зовут Стив Джонс.

— А меня — Мэри-Энн Дьюкс.

— К вашим услугам, мисс.

— Благодарю. Рада познакомиться.

Я изворотливо представился коммивояжером по поставкам апельсинов. Свой род занятий она определила как «личная прислуга».

— А зачем, позвольте спросить, вы изучаете зоологию?

— Сэр, я сирота, — сказала она. — Я говорю это вовсе не для того, чтобы разжалобить, просто объясняю. Сейчас я еду в столицу Шотландии на соискание должности гувернантки. Хозяйка дома лелеет честолюбивые планы вырастить из своих сыновей врачей. Мне сказали, что сравнительная анатомия… Но нет! — Она вдруг улыбнулась. — Что правда, то правда, предмет меня заинтересовал.

— Как я уже сказал, занятие, достойное восхищения.

— Только очень трудное. Когда папа был жив, он обучил меня основам математики и рассказал о Ньютоне. Вот бы зоологии своего Ньютона!

— Я не углублялся в изучение данной науки, — вслух размышлял я, — но порой мне кажется, что, подобно тому как наши бедняки множатся до пределов заработных плат или местных налогов в пользу бедных, все живые создания должны волей-неволей предаваться даже более буйному и беспечному воспроизведению себе подобных…

Мэри-Энн не стала краснеть. У этой истории виктории не было. Девушка нахмурилась и сказала:

— Да? Вы так полагаете, сэр?

— Итак, как мы видим, — продолжал я и взглянул в окно, — ни кролики, ни, например, крапива пока не заполонили весь мир. Не все рожденное выживает, и те, кому посчастливилось уцелеть, должны в среднем обладать неким небольшим преимуществом, которое, так сказать, выбирает их ради продолжения существования из менее достойных собратьев. Если мы рискнем вообразить данный процесс повторяющимся из поколения в поколение на протяжении многих земных эпох и революций… Боюсь, я слишком стремительно двигаюсь в чересчур гипотетическом направлении.

— Нет! — воскликнула девушка и схватила меня за запястье, но поспешно отдернула руку. На сей раз она покраснела. — Пожалуйста, продолжайте.

Так я и сделал. Когда мы добрались до южного берега залива Ферт-оф-Форт, ее учебник был сплошь покрыт увязывающими факты каракулями, и результат вызвал удивленную улыбку на лице, счастливо хмурившемся от усердия.

Когда она взяла меня за локоть, я уже собирался расстаться с ней прямо на вокзале, который назывался просто Эдинбург Центральный, ведь в этом мире Вальтер Скотт остался лишь адвокатом.

— Мистер Джонс, — сказала она, — могу ли я на правах нашего знакомства попросить вас сопроводить меня до конечного пункта моего путешествия? Это в Уэст-Порт, а… — Она отвела взгляд.

— А Грассмаркет печально известен своими разбойниками, но вы не можете позволить себе кеб? Не волнуйтесь, мисс Дьюкс, мне кеб тоже не по карману. Давайте пойдем вместе.

Я взял ее багаж, который оказался трогательно невесомым.

— Мистер Джонс, вижу, что вы безоружны, — тревожно заметила девушка, когда мы вышли с вокзала, оказались на Маркет-стрит и впервые почувствовали застойный запах озера Нор-Лох.

— Верно, оружие мне не нужно, — заверил я девушку. — Я мастерски владею боевыми искусствами Востока.

Это ее рассмешило.

— Древним боевым искусствам не под силу тягаться с хорошим пистолетом, сэр, но все же я полагаюсь на вас.

Мы прошли по Королевской Миле, по улице Святой Марии вышли на Коугейт, дальше под Северным мостом и мостом Чарльза IV проследовали по направлению к Грасс-маркету. Высокие сырые стены казались сочащимися влагой отвесными скалами. Курильни опиума возносили во тьму мрачный аромат. Вокруг гостиниц слышалось пение еврейских скрипок. Колеса машин и велосипедов разбрызгивали ядовитые лужи. За Коугейтом — воплощением самой респектабельности, несмотря на конюшни кочевых ремесленников, нищих, таящихся разбойников, клоунов на ходулях и пьянствующих студентов-медиков, богословов и юристов, — вставал район Грассмаркет. Вечерний ветерок трепал флаг Трех Королевств над Замком, который незыблемо и отчужденно возвышался подобно скале, на которой он был построен. Только флаги менялись над бурным котлом вероятностей Грассмаркета.

Как раз из этого-то бурного котла появился мой преследователь. Он вынырнул в двух метрах впереди, и никого между нами не было. Даже если бы я не признал его лица, несомненно, узнал бы по зажатой в руке плоской штуковине. В этом мире она могла показаться блестящей игрушкой, но Мэри-Энн тут же догадалась о зловещей сущности предмета. Или, возможно, она просто так отреагировала на то, что вздрогнул я сам. Девушка обеими руками вцепилась мне в предплечье. При других обстоятельствах ее порыв мог бы показаться весьма приятным, но для того, кто собирался использовать боевое искусство Востока, он был некстати.

На долю секунды появление преследователя сбило меня с толку, но вскоре я предположил, что он побывал в Джи-Би-Эре и догадался — или же получил сведения — о месте моего назначения, сел на скорый поезд более прогрессивного мира, а потом шагнул в этот мир побед Таирлидха, чтобы караулить меня. Я не стал гадать, как ему удалось вычислить, что я ускользнул от него именно в этот мир. Шпионаж и отступничество — две неизменные возможности во всех вероятностях.

Выбора у меня не было. Пришлось убираться обратно в Джи-Би-Эр. Можно объяснить это так: я понадеялся на то, что такой выходки мой преследователь точно не ожидает. Но, если честно, я действовал рефлекторно.

Никогда прежде мне не доводилось перешагивать миры на пару с кем-то еще. И когда мы с Мэри-Энн, по-прежнему вместе, очутились в ином районе Грассмаркет, я удивился практически так же сильно, как и сама девушка.

— Как это? — вскричала она, изумленно озираясь по сторонам, ибо площадь вдруг стала просторнее, чище, ярче и более шумной. Она отпустила мою руку и поспешно отошла на шаг или два, подозрительно и боязливо поглядывая на меня. — Какие такие восточные искусства вы практикуете, мистер Джонс? Колдовство? Вы иллюзионист?

— Боюсь, что нет, — покачал я головой. — Все, что вас окружает, реально. Просто вы привыкли к одной действительности, а это другая, в которой история давным-давно пошла иным путем.

Похоже, Мэри-Энн мгновенно осознала услышанное:

— И сколько всего этих действительностей?

— Бесконечное множество, — ответил я.

— Поразительно! И вместе с тем совершенно очевидно, что бесконечность Творца должна отражаться в Его творениях!

— Можно взглянуть на проблему и с этой стороны, — допустил я.

Мэри-Энн вновь, уже спокойнее, огляделась по сторонам, но я видел, что она все еще дрожит.

— Очевидно, в данной истории чтят память сторонников завета, — заметила она, показывая на одну из трех статуй. — Я знаю, что это Ричард Камерон. Но кто другие?

— Вам их имена ничего не скажут, — отрезал я.

— Все равно я хотела бы на них взглянуть.

Ее заинтересовал пешеходный переход и поразили транспортные средства: железные, с двухтактным двигателем. Я слегка подтолкнул девушку локтем, чтобы она прекратила пялиться на женщин в коротких юбках, с непокрытыми головами. Мы остановились у скульптуры.

Суровый господин в фетровой шляпе назидательно поднял указательный палец.

— Джон Маклин, — прочла она надпись на постаменте. — Проповедник, да?

— В некотором роде, — сказал я. — В его же понимании это не подлежит сомнению.

Господин в коротком плаще, очках, с трубкой и — шотландцы остаются шотландцами во всех воплощениях! — с дорожным конусом на голове.

— А Гарольд Вильсон — мученик британской демократии? — Нахмурившись, она чуть ли не отскочила в сторону. — Демократ? Радикал?

— Не совсем, — ответил я, тревожно озираясь по сторонам. — Слишком долго объяснять. Тот человек, с которым мы столкнулись, может в любой миг настичь нас. Мне нужно идти.

— А как же я, мистер Джонс? — воскликнула Мэри-Энн.

— К сожалению, — я по-прежнему шарил глазами вокруг, — я не могу взять вас с собой. Это слишком опасно. Здесь вы пока будете в безопасности.

Мой взгляд скользнул по высокому зданию из бетона, на котором висел флаг со щекастой хмурой физиономией и буквами Джи-Би. Я показал Мэри-Энн этот дом и сказал:

— Снимите шляпку, здесь это не принято. Платье сойдет. Идите туда, там находится Женский институт. Скажите, что вы только что приехали из Лондона без единого гроша. Ни слова о том, откуда вы на самом деле, иначе вас отправят в сумасшедший дом. В Женском институте вас ждет радушный прием и помощь в трудоустройстве. Пока познакомьтесь получше с этим миром, а я, как только смогу, верну вас в ваш.

— Но…

Краем глаза я заметил преследователя, который вышел из бара под названием «Последняя капля» и оглядывался по сторонам.

— Всего хорошего, мисс Дьюкс, — сказал я.

Вручил ей апельсины — в конце концов, здесь они редкость и предназначались как раз для этого места — и шагнул так далеко, как еще ни разу не осмеливался перемахнуть одним скачком.

4

Бушующий Константинополь

Вскоре я очутился в мире романской суеты и сверкающего неона, парящих над парковыми газонами китайских фонариков, средь которых под Скалой, на которой не было никакого Замка, прогуливались темнокожие люди в широких одеяниях, а на вечернем небе сверкали искусственные созвездия орбитальных небесных городов. Через газон я помчался туда, где не было никакой Кингз-Стэйблз-роуд. Я никогда не бывал в этой вероятности, но узнал ее по отчету: здесь победил Спартак, пало рабство, расцвел капитализм и римляне высадились на Луну где-то в 500 (ну и ну!) году нашей эры и одним-двумя столетиями позже добрались до альфы Центавра…

Я перепрыгнул через ручей, который в большинстве других миров уже давно бы спрятали в канализационную трубу, шагнул между небом и землей в знакомом, но куда менее обнадеживающем направлении и с глухим ударом приземлился среди пыли и пепла. Споткнулся, взмахнул руками и наступил в круг из пылающих угольков, который быстренько перепрыгнул, вновь разметав пепел.

— Ой! — вскрикнул кто-то. Наверное, я угодил в костер этого человека.

— Прошу прощения! — бросил я через плечо. И, не оглядываясь, побежал прочь.

Ранние сумерки освещали лишь небольшие, разбросанные то тут, то там огни. Некоторые из них светили за окнами уцелевших домов. У меня под ногами сквозь покрытый трещинами асфальт пробивались трава и сорняки. Передо мной на расстоянии нескольких метров загорелся случайный листок или клочок бумаги. Я бросился вперед и с силой топнул по земле, так что даже стало больно — вскоре я перестану чувствовать боль. Я шагал в смежные вероятности, как кто-то может прокатиться по земле, вскочить на ноги и побежать.

В Эдинбурге база Улучшителей находится поблизости от неизменной Замковой Скалы, под тем местом, где располагался многоуровневый парк. Я добежал до двери, увидел красную бусину на стене, потянулся рукой в сторону, набрал код в замке и шмыгнул в проем. И окунулся в неяркий флюоресцирующий свет бледных коридоров. Наверняка преследователь последует за мной, поэтому я поднял тревогу. Двое охранников уже поджидали его, когда он скользнул на нашу территорию из вероятности, где этажи автостоянки не разметало от взрыва в Росайте. Захват длился один миг: зашипел газ, вылетела сеть, лазерный пистолет вышибли у него из пальцев.

Охранники привязали его к стулу вместе с сетью. Я попытался допросить своего преследователя до того, как развеется вызванный газом эффект, он соберется с силами и шагнет прочь отсюда.

— Зачем ты преследуешь меня?

Его голова дернулась, глаза закатились, язык вывалился наружу.

— Разве непонятно? Твоя миссия — подрыв Джи-Би-Эра!

— Тебе-то что? — спросил я. — Так или иначе, консерваторы должны питать отвращение к этому режиму — радикальному и даже революционному. Разве вы не выступаете против всего этого?

— Нет-нет. — Он изо всех сил пытался сфокусировать взгляд и перестать пускать слюни. — Это же диво дивное — пережившее падение коммунизма социалистическое государство в действии! Ведь в Стратклайде из идей Канторовича и Нейрата развилось компьютерное планирование. Ты даже не представляешь себе, что может из этого выйти, верно? И мы тоже. Поэтому нам хочется выяснить.

— Что ж, — сказал я, — мне жаль, старина. Без сомнения, это ужасно интересно, но черт меня возьми, если моим родственникам придется страдать на этой Шотландской Кубе хотя бы секундой дольше, чем нужно.

Он втянул в себя сопли и пробормотал:

— Чтоб тебя!

Ясно, что больше мне от него ничего не добиться, поэтому я ждал, когда он придет в себя и ускользнет, коротая минуты колкостями и рассказом о том, чем я занимался в поезде. Он с ужасом и ненавистью взирал на меня:

— Ты явил этому миру Дарвина?

— Кого? — переспросил я. — Теорию о естественном отборе Уоллеса — вот что я вкратце изложил.

Он забился в сетях, приговаривая:

— Не важно. Ты понимаешь, что натворил. А если та молодая особа убедит мир, что эволюция имеет место? И однажды, много лет спустя, где-нибудь на задворках Восточной империи, возможно, грузинский православный семинарист прочтет ее работу, потеряет веру и встанет во главе кровавой революции…

— …которая в любом случае произойдет в этой или другой дыре, — заверил его я. — Над данной проблемой мы как раз и работаем.

— Желаю удачи, — сухо проговорил он.

Он уже пришел в себя и теперь почти собрался с силами, чтобы исчезнуть у нас на глазах.

— А как быть с этим миром? — спросил я. — С этим постъядерным кошмаром? Хочешь, чтобы мы и его оставили в покое?

— Да, — последовал утвердительный ответ. — Посмотрим, что выйдет. Будь что будет!

И он отчалил. Сеть упала на стул. Я взглянул на охранников и пожал плечами.

— C’est la vie,[18] — заметил один из них. — Что ж, теперь вам не помешает чашечка кофе. А еще перевязка.

Вместе с ними я отправился сначала в медицинский кабинет, а потом в столовую. Потягивая горячий черный кофе, я поймал себя на том, что разглядываю стены помещения, обклеенные старыми газетами и страницами журналов, спасенными из руин. Особенно сильно меня поразила передовица газеты «Дейли миррор» от 28 мая 1968 года, на которой были изображены четверо длинноволосых молодых людей в белых футболках с большими черными крестами, которые на цветной фотографии должны были быть красными. Подпись под фото гласила, что это Андреас Баадер, Ульрика Майнхоф, Бернадетта Девлин и Денни Кон-Бендит. С развевающимися на ветру волосами, они стояли перед громадной толпой на помосте с АК-47[19] в руках, а у них за спиной вырисовывался Стамбул — город, на улицах которого они через несколько часов погибнут от града пулеметного огня вместе с подавляющим большинством юнцов.

«Что хорошего может выйти из такой безумной вероятности?» — спрашивал я себя. Подобной той, когда папа римский Павел VI в ответ на победу Израиля в Шестидневной войне 1967 года потребовал вернуть Палестину в лоно Церкви и убедил молодежь Европы выступить для этого в Крестовый поход. Поход закончился нападением на Стамбул — город слишком упрямый, чтобы просто взять и пропустить людской поток. Там резня получила размах международного конфликта, который перерос во всемирную ядерную войну.

Пока существуют такие миры — и еще хуже, — я останусь Улучшителем.

Через несколько недель я, снова наведавшись в Республику, встретил Мэри-Энн Дьюкс. Я доставил письма диссидентам, и у меня оставалось несколько часов на то, чтобы разыскать девушку. Я нашел ее в женском центре для беженцев, где она, как она выразилась, работала потому, что хотела отплатить за оказанную ей помощь. Девушка щеголяла короткой мини-юбкой и стрижкой, ее щеки ярко розовели румянами, а манеры явно не соответствовали истинной леди. Я поговорил с ней на улице, куда она вышла выкурить сигаретку. Она подала заявление в Глазго, где собиралась изучать зоологию.

— Могу забрать вас обратно, — предложил я. — Назад, в ваш мир, где обретенные здесь знания сделают вас богатой и знаменитой.

Мэри-Энн глубоко затянулась сигаретой и посмотрела на меня так, словно я сошел с ума. Она махнула рукой, показывая на улицу в выбоинах, заваленную мусором и банками, где трепетали на ветру флаги партии, портреты официальных лиц Джи-Би и повсюду были натыканы камеры наблюдения.

— Зачем? — ухмыльнулась она. — Мне и здесь хорошо.

Беда в том, что кому-то такое может нравиться…

перевод М. Савиной

Юджин Бирн, Ким Ньюман

БЛУДНЫЙ ХРИСТИАНИН

— Я умираю, — сказал безумец, лежавший рядом с ним.

— Что с того, — прокряхтел Авшалом, чувствуя, как наконечник стрелы царапает ребро, — многие из нас умрут.

— Нет, — ответил безумец. Глаза его горели, будто огоньки свечей. — Я и в самом деле умираю.

Авшалом кашлянул, и на губах его выступила кровь. Стрела пробила одно из легких — так что, предположительно, он медленно тонул в собственной крови, заполнявшей легкие. Он разбирался в медицине лучше, чем те коновалы-цирюльники, что время от времени навещали раненых. И, как солдат, он был отлично знаком с многочисленными путями, которыми человек способен уйти из жизни.

Он попытался вспомнить, видел ли этого безумца раньше — может быть, на стенах Рима, на защите ворот. Теперь лицо несчастного осунулось и заросло бородой. Руками он прижимал к животу грязную тряпку, чтобы удержать кишки внутри. Его оружие и доспехи давно перешли к другому защитнику стен — к тому, кто еще мог держаться на ногах.

— Настал конец времен, — сказал безумец. — Какой сейчас день?

— Второй день Таммуза.

— Нет. — Сумасшедший закашлялся. — Какой год? Я забыл.

Авшалом хорошо знал Единственное Истинное Писание.

— Четыре тысячи семьсот пятьдесят девятый, — ответил он. — Прошло четыре тысячи семьсот пятьдесят девять лет с Сотворения мира. И сейчас вовсе не конец времен. Мессия еще не пришел.

Лицо безумца скривилось в болезненной гримасе. Авшалом осознал, что его сосед и вправду сумасшедший. Двадцать два года примерной службы — и вот итог: он сдохнет забытым и безымянным, в обществе какого-то психа.

— Даже если Рим падет, это не конец света. Избранный Народ выживет.

Сумасшедший начал задыхаться. Авшалом уже решил было, что его сосед сейчас отдаст концы, но тут кашель сменился горьким смехом. Для безумца уже не существовали ни боль, ни все остальное.

— Избранный Народ, — пробормотал он. — Избранный Народ…

За стенами персидские полчища без особого энтузиазма возводили земляные валы, ведущие к городским укреплениям. Атаки с помощью огромных деревянных осадных башен почти прекратились. Персы забрасывали город камнями и трупами из катапульт и засыпали дождем стрел, но в основном полагались на голод и болезни — эти вскоре довершат работу за них. Поначалу шах Яздкрт, более известный как Яздкрт Свежеватель, объявил, что все аристократы смогут беспрепятственно пройти сквозь ряды осаждавших и после уплаты небольшого штрафа отправиться восвояси. Но, согласно слухам, тех граждан, у которых хватило глупости купиться на сладкие посулы, отвели на поляну рядом с Тибром и перебили, как стадо баранов. Их тела швырнули в реку в надежде отравить городские источники воды. Два месяца назад рабби Иуду, доброго и смирного торговца, тратившего немало сил на благотворительность, отправили для переговоров с персами. Он нес дары для Яздкрта и мирное послание от императора. Яздкрт приказал медленно содрать с него кожу. Содранную кожу разостлали на земле перед главными воротами, чтобы напомнить осажденным римлянам, какую судьбу шах уготовил им всем.

Губернатор Давид Коэн равно жестоко насаждал оккупационные законы среди военных и гражданских. Солдат перевели на половинный паек, остальным приходилось довольствоваться четвертью. Авшалом слышал, что любого, кто использовал воду для мытья, ожидала смерть. Во всяком случае, никто не промыл его раны — так что, даже если он не захлебнется в собственной крови, его съест распространяющаяся по телу гниль. Раненых свалили в катакомбах, подальше от глаз, но невозможно было заглушить их крики. Когда Авшалом еще патрулировал стену наверху, всех солдат преследовали доносящиеся из-под земли стоны. Теперь и он оказался вместе со стонущими, словно попал в преддверие Ада. Им оставили несколько тусклых светильников, а по земле раскидали солому, но солома слиплась от крови и испражнений. Солдаты выкопали ямы для нужды, но большинство раненых не могли добраться до них без посторонней помощи, а помощи не было. Дерьмо и моча переполняли туннели.

Несколько самых рьяных или самых сострадательных раввинов бросили другие дела и спустились в катакомбы, чтобы принести облегчение умирающим. Сквозь крики Авшалом постоянно слышал монотонное гудение кадиша.[20]

Единственным развлечением, оставшимся умирающим, были слухи.

Они поступали от Исаака Бар-Шмуэля, слева от Авшалома, и Авшалом передавал их по цепочке лежавшему справа безумцу. Слухи гласили, что губернатор Коэн ожидает армию поддержки с севера и ведет ее сам император; что чума, бушующая в городе, перекинулась в лагерь персов и сгубила Яздкрта; что все мужчины в городе, старые и молодые, перебиты и что женщины вынуждены были взять в руки оружие и выступить против проклятого зороастрийского язычника. Сумасшедшего, казалось, слухи ничуть не тревожили — он смеялся, а грязно-желтое пятно расползалось по его боку.

Крысы могли стать серьезной проблемой, но губернатор Коэн организовал ватаги ребятишек, которые охотились на крыс для пропитания. Правоверным пришлось забыть о законах кашрута и приучиться есть мясо грызунов. В катакомбах, где всякая живая тварь, подобравшаяся к людям достаточно близко, подписывала себе смертный приговор, не обращали внимания даже на то, чтобы правильно убить животное. Сырое крысиное мясо было жилистым, но, когда что-то жуешь, меньше обращаешь внимания на боль.

От Исаака поступил новый слух. Наверху стоял полдень, но в небе воцарилась тьма. Солнце исчезло, и в вышине появился странный символ: стоящий прямо крест, похожий на каркас воздушного змея, горел на фоне черноты. Раввины и ученые спорили о его значении, и никто не мог сказать наверняка, предназначен ли знак Избранному Народу внутри городских стен или неверным снаружи.

Авшалом пересказал слух безумцу и впервые получил от него хоть какую-то реакцию.

— Оно пришло. Время пришло. Тысяча лет…

— О чем там бредит этот чертов полудурок? — спросил Исаак.

Авшалом пожал плечами. Под мышкой кольнуло — сдвинулась сломанная кость.

— Понятия не имею. Он ненормальный.

Таких здесь тоже хватало.

— Нет, — настойчиво пробормотал безумец, — послушайте…

Вокруг стало тише, чем обычно. Умирающие успокаивались.

Из-за угла вынырнул раввин. Он двигался согнувшись, стараясь не врезаться головой в низкий потолок. Почти мальчишка, с жидкой бороденкой. Его плащ покрывали дыры — каждый разрез был ритуальным символом скорби по умершему человеку, которого раввин проводил в последний путь. Все священники в городе теперь смахивали на нищих.

— Выслушай меня, — позвал безумец. — Выслушай мою исповедь…

— Что-что? — удивился раввин. — Исповедь? Что такое «исповедь»?

— Про небо, это правда? — спросил Авшалом.

— Да, — подтвердил раввин. — Кровавый дождь пролился на землю, и в тучах видели агнца с пылающим сердцем. Это важное знамение.

— Конечно, — сказал безумец. — Он вернулся. Это было предречено.

— Я не знаю, о чем ты, — возразил раввин. — Я помню наизусть все пророчества, но о таком не слышал.

— Выслушай меня.

Что-то в этом человеке убедило раввина. Авшалому тоже стало интересно, как и Исааку. Еще несколько раненых — темные силуэты во мраке — подползли ближе. Казалось, от безумца исходит сияние. Он забыл про боль и выпустил тряпку, прикрывавшую загноившуюся рану. Рана выглядела скверно. Авшалом мог разглядеть внутренности безумца, и ясно было, что дело плохо. Наверное, его ударили мечом в одной из стычек у ворот. Но сумасшедший уже не ощущал боли. Он сел прямо и заговорил, и огонь в его глазах разгорался все ярче…

Меня зовут Иосиф. Я родился в Иудее тысячу лет назад. Нет, я не сошел с ума. А может, и сошел. Пережив тысячу лет и тысячу смертей, любой спятит. Как бы то ни было, мне тысяча лет от роду.

Когда я появился на свет, Иудеей правила старая Римская империя. Римляне привыкли к тому, что во всех подвластных им землях их приветствуют как мудрых и милостивых господ. Или, по крайней мере, не оказывают им сопротивления. Однако иудеи так и не покорились. Одно восстание сменялось другим. Величайшее из них возглавил Иуда из Галилеи — тогда восстали против введенного римлянами подушного налога. Бунт жестоко подавили, но римлянам не удалось сломить дух народа Иудеи — Избранного Народа…

В занюханном городишке под названием Назарет вырос самый обычный плотник. Мы родились в один год, так что возраст у нас был одинаковый. Его звали Иешуа Бар-Иосиф. В латинизированной форме это звучало как Иисус, сын Иосифа. Когда Иисусу исполнилось около тридцати, Он решил бросить свое дело и стать странствующим проповедником. Куда бы Он ни пришел, всюду вокруг Него собиралась толпа. У Него образовалась и небольшая группа преданных последователей: те, кто верил всему, что Он говорил, и славил Его перед народом, и крепкие ребята, защищавшие Его от священников и солдат оккупационной армии. По мере того как слава Его ширилась, распространялись и истории о чудесах, которые Он сотворил: ходил по воде, воскрешал мертвецов, исцелял немощных, калек, слепцов, прокаженных… В те времена любое исцеление считалось чудом. Еще Он умел превращать воду в вино, что сильно прибавило Ему популярности.

Его ученики решили, что Иешуа и есть обещанный Спаситель, иудейский Мессия. Другие утверждали, что Он сын Бога. Иешуа из Назарета, сын Иосифа, стал известен как Иешуа помазанник Божий. В последующие годы Его назовут греческим словом, обозначающим «помазанник», — Христос.

Как я уже говорил, тогда Иудея переживала плохое время. От Мессии, если Иешуа был Им — а Он никогда этого не отрицал, — ожидали, что Он спасет страну от римского владычества.

Еще Он обозлил священников своими утверждениями, что якобы соблюдение законов — лишь первый шаг в духовном развитии. Его любовь к простым людям, вне зависимости от того, как много они грешили и сколь тяжелы были их грехи, еще больше настроила священников против Него. Он водился со шлюхами, сборщиками налогов и самаритянами — самой отборной швалью. Если собираешься организовать религиозную секту, это неплохое начало. Людей, которых всю жизнь унижали, хлебом не корми — только дай послушать, какие они избранные и особенные. А богачи уже и так знают, что они особенные.

Вскоре все власти предержащие предпочли бы увидеть Иешуа мертвым. Римляне считали Его опасным бунтовщиком. Фарисеи не соглашались с Его учением. Саддукеи, в чьих руках сосредоточились богатства страны, желали примириться с римлянами и не нарушать статус-кво. Иешуа, по их мнению, был мерзким выскочкой с несуразными идеями о воскрешении людей после смерти. Зелоты, настоящие фанатики, мечтавшие вышвырнуть римлян из страны силой, хотели использовать Его в качестве номинального лидера восстания — и это притом, что Он отрицал всякое насилие. Его проповеди были о мире, любви, справедливости и почитании Господа, и Он говорил о скором пришествии Царствия Божьего, хотя никогда не называл точного срока. Если хотите узнать, что случается с теми, кто проповедует мир, любовь и справедливость, спросите у рабби Иуды.

После трех лет в роли странствующего проповедника Иешуа впервые вступил в Иерусалим. Хотя Он был всего-навсего деревенщиной из Верхней Галилеи, явившимся в центр политической и религиозной жизни Иудеи, Его приход в город превратился в настоящий спектакль. Толпа собралась, чтобы поприветствовать Его. Он въехал в ворота на осле, словно говоря: «Поглядите, люди, Я такой же, как вы». И все ожидали от Него грандиозных свершений. Горожане швыряли на землю перед Ним пальмовые ветви и выстраивались вдоль улиц, требуя, чтобы Он показал им магические фокусы. Мой двоюродный брат, Яков-виноторговец, явился туда с целой телегой бурдюков, наполненных водой. Брат хотел, чтобы Он превратил воду в вино, но получил колотушек от Петра, сына Ионы, который был телохранителем Иешуа. Это впервые заставило меня усомниться во всей истории с так называемым Помазанником.

Его приход в Иерусалим пробудил много надежд. И вдобавок Он явился прямиком в объятия римлян и священников. Теперь им не составило бы никакого труда схватить Его.

Все ждали пару дней, что произойдет дальше. В конце концов священники решили избавиться от Него. Один из ближайших соратников Иешуа, Иуда, был зелотом. Он хотел, чтобы Иешуа поднял людей на бунт против римлян — но, когда стало очевидно, что ничего такого Иешуа делать не намерен, Иуда попытался заставить Его. Он полагал, что, отдав Иешуа в руки священников, вынудит своего друга бежать и возглавить восстание. Или же народ иерусалимский настолько возмутится при виде Иешуа, подвергнутого суду за мятеж и богохульство, что восстание вспыхнет само по себе. Фарисеи согласились, и Иуда привел отряд вооруженной храмовой стражи к тому месту, где скрывался Иешуа. Но тот, вместо того чтобы бежать, покорно пошел со стражами. Иуда начал понимать, что совершил большую ошибку, и с горя опустошил несколько бурдюков с вином.

На следующий день Иешуа предстал перед Синедрионом, который выдвинул против Него множество обвинений. Они хотели закопать Иешуа раз и навсегда, но сами не могли вынести Ему смертный приговор. Им требовалось состряпать дело, которое убедило бы римлян в необходимости казни.

Поймите — отнюдь не все священники были злодеями. Многие из них опасались, что Назарянин станет мутить народ против римлян. Горлопан из провинции мог втянуть всю страну в войну с Римом, а это не принесло бы выгоды ни одной из сторон. Первосвященник Кайфа убедил остальных членов Совета, что их долг обречь на смерть одного человека ради спасения нации.

Многие члены Синедриона хотели повесить на Иешуа обвинение в богохульстве, однако Кайфа заставил их выбрать то, что больше всего напугает римских чиновников. Так что они без всяких оснований обвинили Его в разжигании бунта против Рима. Парой дней раньше Иешуа устроил скандал в Храме, выгнав оттуда нескольких менял, — так что мелкие торговцы оказались настроены против Него. Те самые менялы готовы были подтвердить, что, провожая их пинками из Храма, Он выкрикивал: «Смерть Цезарю!»

И вот Синедрион передал Иешуа римлянам.

В то время прокуратором Иудеи был Понтий Пилат, грубый и высокомерный солдафон. Ему нравилось настраивать иудеев против себя — не то чтобы на это приходилось тратить много усилий. Думаю, он даже не всегда делал это намеренно. Просто был слишком глуп, чтобы заметить, как наступает на чью-то мозоль.

И вот перед ним очутился этот бродяга, которому желали смерти священники и большинство горожан. Толпа уже не была на стороне Назарянина. Возможно, их разочаровало то, что Он так и не бросил вызов римлянам.

Пилат был римлянином и уважал закон. А Назарянин не совершил никакого очевидного преступления. Но прокуратор оказался в сложном положении: хотя ему и нравилось помыкать иудеями, он не желал спровоцировать бунт, а толпа требовала казни Иешуа. Казалось бы, ему ничего не стоило по-тихому прикончить Назарянина и вернуться к своим баням и поеданию винограда, или чем в те времена занимались римские правители. Может, он просто чувствовал подвох и не хотел ничего предпринимать до того момента, пока не поймет, что происходит. Проблема заключалась в том, что остальные понимали происходящее не лучше его.

А затем вмешалась жена Пилата. Ее звали Клавдия Прокула, и она была внучкой императора Августа — это дает представление о том, какие связи у прокуратора имелись в Риме. Как раз в то время, когда Пилат вершил суд в Иудее, он получил письмо от Клавдии. Клавдия писала, что только что видела самый жуткий кошмар в своей жизни, и все это связано с Назарянином. Сон якобы был пророческим и предвещал всяческие несчастья, которые непременно произойдут, если ее муж казнит Иешуа. Так что теперь Пилату оказалось вдвойне сложнее принять решение — случай для него вовсе не характерный.

Последним аргументом для Пилата стала политика на родине. То были дни императора Тиберия. А Тиберий слыл психом. Он удалился на остров Капри, окружив себя астрологами и шарлатанами. И, если верить сплетням, целой армией юношей, призванных удовлетворять его все более извращенные сексуальные аппетиты. Некоторое время империей вполне эффективно управлял командующий преторианской гвардией Сеян. Обретя полную свободу и безнаказанность, Сеян занялся расчисткой собственного пути к трону. Каждый потенциальный соперник, включая членов императорской семьи, был убит или казнен на основании сфабрикованных обвинений. План Сеяна работал превосходно ровно до той минуты, пока невестка императора не пробралась на Капри и не поведала Тиберию о свершениях его возлюбленного преторианца. Сеяна свергли, и это сопровождалось традиционной резней, в которой погибли все сторонники преторианца, включая детей. Понтий Пилат, в равной степени тупой и корыстолюбивый, поддерживал Сеяна. И теперь, через год или два после падения преторианца, у цезаря были все основания сомневаться в верности Пилата.

Кайфа знал об этом и нашептал Пилату, что Иешуа собирается объявить себя Царем Иудейским. Он также добавил, что Пилата вряд ли можно будет счесть другом цезаря, если прокуратор не отдаст приказ о казни Назарянина. Последнее, чего хотел Пилат, — это послания из Рима с предложением вернуться домой и прихватить с собой завещание, составленное в трех копиях. Он вынес смертный приговор. И по тогдашнему обычаю Иешуа немедленно повели на казнь.

Я знаю, друзья мои, что мы живем в варварскую эпоху и с ностальгией смотрим на великое прошлое Римской империи, однако Христа убили самым зверским образом. Поверь, Авшалом, стрела в легких — уютная теплая ванна по сравнению с распятием.

Именно это с Ним и сделали римляне. Распятие считалось самой позорной казнью. Худшей смерти я не знаю. Ни один римский аристократ или гражданин не мог быть распят, потому что свободный человек недостоин подобной бесславной кончины. Распятие приберегли для рабов, воров, грабителей и, конечно же, для тех, кто бунтовал против Рима.

Все начиналось с порки. Солдаты связывали тебя и секли. Они использовали длинный хлыст с кусками кости и металла на конце. Хлыст обвивался вокруг твоего тела, срывая плоть с костей. После трижды тринадцати плетей — иногда и того хуже — больше кожи лохмотьями свисало со спины и с груди, чем оставалось на теле.

Когда ты превращался в отбивную, тебя заставляли поднять тяжеленный деревянный брус и тащить к месту казни. В Иерусалиме тех лет это был невысокий холм за городской стеной, называвшийся Голгофой, Землей Черепов.

Здесь был установлен деревянный столб высотой шесть или семь футов. Когда ты добирался туда, тебе дозволялось скинуть с плеч балку, которую ты волочил. Затем солдаты сбивали тебя с ног и укладывали затылком на середину бруса. После чего одну твою руку вытягивали вдоль балки. Пара человек удерживала руку, а один брал здоровенный четырехгранный гвоздь и вгонял в твое запястье и дерево под ним.

Когда тебе вколачивают в запястье гвозди, это очень больно. Поверьте мне, я знаю.

После того как они проделывали то же самое со второй рукой, весь отряд поднимал брус, а ты повисал на нем, раздирая легкие от крика. Или, может быть, просто закусив губы, исполненный решимости не доставить этим грязным ублюдкам удовольствия и ничем не выдать своей боли.

Но затем, когда они действительно поднимали тебя, ты понимал, что сдержать крик будет очень трудно.

В центре бруса, примерно под затылком, располагалось углубление. Туда вставляли вертикальный столб, уже вкопанный в землю.

После этого они сгибали твои колени до тех пор, пока подошва одной ноги не упиралась в столб. И потом, что б вы думали, — на сцену являлся еще один здоровенный гвоздь.

Когда гвоздь вколачивают в ступню, это гораздо, гораздо больнее, чем гвоздь в запястье. Они вбивали его в одну ногу, пока острие не выходило из подошвы, а затем принимались за другую.

А после всего этого тебя оставляли висеть. Кое-кто задерживался посмотреть. Иногда солдаты делали ставки на то, как долго ты протянешь. Потом им становилось скучно, и они выставляли караульного, а сами отправлялись выпить или трахнуть свинью, или чем там занимались легионеры в свободное время.

И вот теперь-то ты уже мечтал о том, чтобы вновь оказаться на плацу и чтобы по твоей спине прогуливалась плеть. Если по какой-то нелепой ошибке природы ты не сходил с ума, у тебя было время помечтать о том, чтобы они избили тебя сильнее, — потому что порка ослабляет. Чем слабее ты становился, тем быстрее умирал. А желал ты уже только смерти. Тебе оставалась только смерть.

Крови вытекало немного, но боль была неописуемая. Под весом тела грудную клетку тянуло вверх, словно ты сделал самый глубокий в жизни вдох. А вот выдохнуть уже не мог. Чтобы выдохнуть, приходилось толкать тело вверх, опираясь на ноги. А опираться на ноги было чертовски больно из-за проклятых гвоздей в ступнях.

Ну и конечно, еще больнее было от судорог, скручивающих твои руки, плечи и грудь.

И вот ты висел, страдая от боли и едва способный дышать. Если ты оказывался настоящим везунчиком, то истекал кровью или задыхался и умирал часов через пять. Если нет, мучение могло продлиться несколько дней.

А эти умные, искушенные, чертовски цивилизованные римляне еще вносили разнообразие в процесс. Они могли приколотить кусок дерева к столбу, вроде маленького сиденья у тебя под задницей. Это означало, что дышать будет чуть легче, ведь не надо упираться ногами так сильно, — так что провисишь ты дольше. Или они могли не только пригвоздить руки к столбу, но и привязать их. Эффект примерно тот же. Иногда сукины дети использовали оба способа. Я видел несчастных, умиравших почти неделю. Если ты нравился римлянам — или твои родственники давали им взятку, — тебе могли переломать ноги. После этого ты не мог толкать тело вверх, чтобы вздохнуть, — даже если тебе хотелось, — и задыхался довольно быстро.

Так что не впаривайте мне байки про свою старую римскую цивилизацию. Я в курсе, что они придумали центральное отопление, отличные дороги и величайшую на свете армию, но при всем при том они были самыми отъявленными мерзавцами. Ведь смотрите — если какой-то языческий царек в темные времена хотел вас казнить, что он делал? Отрубал вам голову, или вышибал дубинкой мозги, или топил, или сбрасывал со скалы. Быстрая смерть. А римляне, хоть и были в три раза умнее и в десять раз организованнее любых варваров, убивали в сто раз более жестоко.

Так они и поступили с Иисусом Христом.

Пилат, оставаясь верен себе, отплатил священникам за шантаж. Когда преступника распинали, согласно закону на крест следовало повесить табличку, перечисляющую преступления казнимого. Пилат приказал, чтобы надпись гласила: «Иешуа из Назарета, Царь Иудейский», — и велел написать это на латыни, греческом и арамейском, чтобы дошло до всех. Табличка висела у Иешуа на шее, пока Он шел к месту казни, а затем ее приколотили к вершине креста.

Откуда, по-вашему, я все это знаю? Ну, во-первых, я был там во время казни. Во-вторых, меня и самого распинали. Много раз. Говорят, что боль стирается из памяти. Брехня. Я вздрагиваю всякий раз, когда прохожу мимо мастерской плотника или слышу стук молотка. Но я бессмертен. Или, по крайней мере, был бессмертным до сегодняшнего дня.

Тысячу лет назад меня звали Картафилом. Я был добрым, законопослушным, ортодоксальным иудеем, ничего такого не забиравшим в голову. А работал я привратником у Понтия Пилата. Он нуждался в привратниках, потому что большинство посетителей, приходивших к римскому прокуратору, оказывались либо слишком спесивыми и важными, чтобы самим браться за ручку двери, либо клянчили милости и ползли на брюхе и им было не до того. Я впервые встретил Иешуа из Назарета, когда Его вели на казнь. Его только что выпороли. Солдаты нацепили на Него корону из терновых веток. Они и сами хотели позлить священников, а еще и подыграть Пилату в его шутке с Царем Иудейским. Иешуа вели прочь, и Он пошатывался под весом бруса.

Все, что я знал о Нем в то время, — это были слухи и то, что сказал мой двоюродный братец Яков-виноторговец, когда зашел ко мне, чтобы перевязать голову. Некоторые кричали, что Иешуа — Мессия и Царь Иудейский. Но первосвященник Кайфа настаивал на смертном приговоре для Него. Поскольку я был правоверным иудеем, то посчитал, что все, что говорит Кайфа, должно быть кошерно. Если первосвященник желал Назарянину смерти, у него наверняка есть на то веские религиозные основания. Ну что сказать? Я был идиотом.

Назарянин пытался пройти в дверь. И я плюнул в Него. Он споткнулся и упал под весом деревянного бруса. Я поставил ногу Ему на спину — там, где кожа отделилась от плоти после бичевания, — толкнул Его и велел встать и отправляться дальше.

Кто-то говорил мне, что Он приносил в жертву младенцев и пожирал их. И в те времена я был бесчувственным ослом. Он вскрикнул. Затем встал, с усилием поднял свой брус и, глядя мне в глаза, сказал: «Я умру быстро. Но тебе придется долго дожидаться смерти. Тебе придется ждать до тех пор, пока Я не вернусь».

Я не понял, что это значит. И не придал Его словам значения. Солдаты принялись подгонять Его, ударяя голомнями[21] мечей, и Он пошел прочь, на Голгофу.

Поначалу Его слова я пропустил мимо ушей, но затем мною овладела странная паника. Я понял, что Он наложил на меня проклятие. Даже если Он и был богохульником, а все же оставался кем-то вроде святого. Я забеспокоился. Через полтора часа после того, как Он заговорил со мной, я навсегда расстался со своей работой привратника.

Я помчался к Голгофе. Он висел, прибитый гвоздями к кресту, между двумя зелотами. Он был еще жив, но вел себя тихо — почти не дергался и не стонал, как другие двое. Кроме меня, там оставались разве что несколько зевак. Ученики покинули Его. Божий Сын или нет, никто не желал быть уличенным в связях с Ним и очутиться на соседнем кресте.

Я заметил неподалеку несколько женщин — друзей или родственниц. И еще солдаты из того отряда, что исполнял приговор, играли в орлянку на вещи распятых. Но было и кое-что необычное. Римский офицер — не знаю, возможно, командир палачей — расхаживал взад и вперед, поглядывая на умирающего и бормоча себе под нос.

Центурион оглянулся на меня и сделал знак приблизиться. В те дни приходилось всеми силами избегать подобных людей. Они жестоко обращались с собственными солдатами, а для обычных граждан были хуже чумы — особенно в стране, которую едва могли контролировать. Я трясся от ужаса, когда шел к нему. Но все, что он сделал, — схватил меня за плечи, подтащил ближе и сказал, глядя мне в глаза: «Воистину, этот человек был Сыном Божьим». Ему просто хотелось, чтобы кто-то его выслушал.

Сын Божий! Лишь позже я осознал, насколько необычно услышать это из уст римлянина. Римляне поклонялись множеству богов. Единственный народ, который веровал в одного Бога, — это мы, иудеи. Может, центурион был иудеем. Я не знаю.

Сын Божий!

Если центурион не ошибся, я был проклят навек. Я словно обезумел. Я подошел к подножию креста и молил Назарянина простить меня. Но слишком поздно. Боль настолько поглотила Его, что Он уже ничего не замечал.

Тогда я направился к женщинам. Все они рыдали и рвали на себе волосы, и я присоединился к ним. Одна из шлюх видела, как я ударил его. Женщины не хотели меня знать — и я не могу упрекнуть их за это.

Я был слишком озабочен и пристыжен, чтобы искать друзей Назарянина. Не то чтобы кто-то оставался с Ним. Его последователи-мужчины скрывались. Даже старый добрый Петр, который был скор на расправу с виноторговцами и менялами, в тот самый миг громко заявлял, что никогда не слышал об Иешуа и не любил Его. Что касается зелота Иуды, то он повесился, потому что его план не сработал. Жаль. Он мог бы составить мне компанию в последующие несколько лет.

Я пустился в странствия. Покинув жену и семью, я сначала отправился на север, в сторону Галилеи. Сам не знаю почему. Злой дух, поселившийся во мне, шептал на ухо, что я должен бродить по лицу земли, пока Он не вернется.

Хуже всего было по ночам. Наступал вечер, удлинялись тени, и моя собственная тень превращалась в тень Иешуа, пошатывающегося под весом деревянного бруса.

Лишь годы спустя я узнал, что произошло. Римляне обычно оставляли трупы гнить на кресте в назидание всем желающим нарушить закон. Но иудейский обычай не разрешал такого надругательства над телами в Шаббат, а Иешуа был казнен как раз накануне Шаббата. Иосиф из Аримафеи, богатый и влиятельный иудей, который дружил и с семьей Иешуа, и с Пилатом, обратился к прокуратору. После того как римляне убедились в смерти Иешуа, Иосиф получил разрешение снять тело с креста и похоронить в гробнице, которую приготовил для себя.

А через несколько дней Иешуа из Назарета восстал из мертвых. Он явился к перепуганным ученикам, которые заметно приободрились, узрев Его. А потом Он вознесся на небеса и занял свое законное место по правую руку Господа.

Не удивляйтесь так сильно, рабби. Если такого нет в нашем Единственном Истинном Писании, еще не значит, что это не произошло.

Последователи Иешуа разбрелись по всей империи и за ее пределы, распространяя рассказ о том, как Он явился искупить грехи человеческие. Некоторые начали проповедовать прямо в Иерусалиме, но их быстро прогнали власти предержащие. Одного из них, человека по имени Стефан, побили камнями за святотатство.

Поначалу казалось, что ученики Христа и те, кого они окрестили, образуют новую иудаистскую секту, однако вскоре обнаружились важные разночтения. Филипп, христианин, встретил как-то на дороге из Иерусалима в Газу эфиопа. Эфиоп занимал значительную должность при дворе своей королевы, и он был евнухом. Как вы знаете, неполноценный человек не имеет права стать иудеем. Евнух спросил Филиппа: «Может ли что-то помешать мне принять крещение?» И Филипп ответил: «Нет».

С этого дня, говорили христиане, несть ни эллина, ни иудея, нет различия между свободными и рабами, мужчинами и женщинами. Эфиоп вернулся в Нубию и принес своим согражданам благую весть.

Ряды христиан быстро пополнялись. Миссионеры принесли их веру в Африку и Сирию, в Месопотамию и даже в далекую Индию. Сирия, с ее многолюдными городами Антиохией, Дамаском и Эдессой, стала крупным центром христианства.

Не стоит стыдиться того, что вы не слышали о христианстве. Это было много веков назад.

Что до меня, то дорога привела меня в Рим, где я обнаружил процветающую христианскую общину. Я присоединился к ним и узнал больше об учении Иешуа. Я принял крещение — это означает, что меня окунули в воду. Церемония была похожа на омовение в микве.[22] Я стал зваться Иосифом, в честь Иосифа Аримафейского.

К тому времени мне исполнилось почти сто лет, хотя выглядел я ничуть не старше, чем в тот день, когда ударил нашего Спасителя. Моя новая вера принесла подобие душевного спокойствия, ведь Иисус Христос говорил, что Бог Отец простит самые ужасные грехи. Я плюнул в Него и пнул Его и, хотя и не решался признаться в этом своим новым товарищам, все же мог надеяться, что буду прощен по Его возвращении. В те дни все мы верили, что Его возвращение грядет вскоре. Так мы говорили друг другу и так проповедовали каждому, кто соглашался нас выслушать, и многим другим, которые слушать нас не желали. Одних мы просто утомляли своими речами, других выводили из себя. Кое-кто из нас, включая задиру Петра, был казнен властями. Мой двоюродный брат Яков-виноторговец, по вине которого все это и приключилось, разбогател и дожил до ста пятнадцати лет, причем еще обзавелся в таком почтенном возрасте детьми.

Мы не были уверены, как наша вера соотносится с ортодоксальным иудаизмом. Многие из нас считали себя иудаистской сектой. Другие, в основном горячие головы, думали, что мы должны окончательно отделиться. В Риме жило много евреев, и мы часто обсуждали с ними, был Иешуа Мессией или нет. Мы верили, что был, а они нет. Порой мы вступали в открытые потасовки на улицах. Постепенно мы пришли к мысли, что примирение между нами и иудеями невозможно.

Страшный пожар почти уничтожил центр города. Новый дворец императора Нерона сильно пострадал от огня. Нерон был расточителен, непредсказуем и нелюбим в народе. По рынку поползли слухи, что он сам и поджег город. Согласно другой версии, император не сделал ничего, чтобы потушить огонь, и, в то время как город пылал, играл на лире и декламировал стихи. Нерон считал себя великим артистом. Мне приходилось и сгорать заживо, и слушать выступления Нерона — и, откровенно говоря, первое куда предпочтительнее.

Нерон, возможно следуя совету одного из своих подпевал, решил обвинить в поджоге иудеев. Евреи были непопулярны в Риме. Хоть их религию и не запрещали, они отказывались почитать римских богов. Супруга Нерона, Поппея, отговорила его от преследования иудеев. Сама она иудаизм не исповедовала, но сочувствовала их вере. Поппея предложила свалить вину на христиан. Нерон тут же согласился. Из нас решили сделать козлов отпущения.

Кстати, Нерон также приказал убить престарелого Понтия Пилата. Не знаю почему. Пилат в то время находился в Галлии, и легенда гласит, что его труп, изрубленный и изъеденный червями, выставили на всеобщее обозрение. А может, мы просто хотели, чтобы было так.

Нерон приказал жестокосердному префекту преторианцев Тигеллину сделать за него грязную работу. Солдаты схватили нас и после смехотворного процесса, на котором судей гораздо больше интересовала наша «ненависть к человечеству», чем поджог, казнили самыми разными способами. Нас не распинали, зато рубили мечами или зашивали в шкуры диких зверей, после чего отдавали на потеху голодным псам на цирковой арене. Хорошая казнь — по-настоящему мучительная. Поначалу избиения христиан были популярны. Люди не любили нас за то, что мы презирали их богов, и за то, что так настойчиво проповедовали свою веру. Но затем, видя безумные зверства Нерона, римляне стали испытывать жалость к нам. Других вдохновляло мужество, с которым мы умирали за веру. Особенно после того, как христиан велели привязать к крестам, установленным в бочках с маслом. Дело было ночью, и, когда огонь охватил наши тела, мы превратились в огромные факелы, освещавшие аллею в императорских садах, по которой его бесталанное величество разъезжал в паланкине.

Я был среди тех христиан.

Я уже достаточно говорил о страданиях, так что не стану описывать вам подробно, каково это — быть облитым смолой и маслом и сгореть заживо. Несмотря на всю боль и ужас, которые испытывали я и мои братья и сестры, скажу не без гордости — все мы приняли смерть достойно и с величайшей радостью. Разве не ожидало нас скорое воссоединение со Спасителем?

А теперь представьте мое удивление, когда после перенесенных мук и смерти я очнулся на следующий день, словно ничего не произошло, в Иудее.

А это чертовски далеко от Рима.

Лишь теперь я начал осознавать смысл того проклятия, что Иешуа наложил на меня. Чтобы искупить свой великий грех, я должен был бродить среди людей до Его возвращения. Тогда я умер впервые и обнаружил, что смерть не несет мне освобождения, — нет, я обречен был остаться среди живых. Мой дух оказался прикован к земле и к одной телесной оболочке, и мученичество, что я принял в императорских садах, не было угодно небу.

Когда бы я ни умирал потом, я так и не смог узнать, что происходит с моим трупом, — но я всегда приходил в себя в одном и том же или схожем на вид теле, в новой, зачастую далекой стране.

Ожив в первый раз в Иудее, я вскоре понял, в чем состоит моя миссия.

Я вошел в Иерусалим и, не потрудившись отыскать других христиан, начал просить подаяния и проповедовать благую весть о Христе. Через три дня по приказу Синедриона меня побили до смерти камнями. И снова я не умер. Я очнулся в другом месте, в Коринфе. Здесь я тоже проповедовал христианство и опять принял мученичество, хотя на сей раз прошло несколько лет.

Примерно в те годы, когда вспыхнуло последнее большое восстание иудеев против Рима, которое, как вам известно, закончилось разрушением Храма и разорением Иерусалима, я стал профессиональным мучеником. Когда римляне рассеяли народ иудейский по миру, я тоже странствовал в поисках смерти. Глас Божий поведал мне, что таким путем я искуплю свой грех и что пример мучеников привлечет множество людей в лоно нашей Церкви.

В течение почти трех столетий после казни Иешуа огромное число Его последователей приняло мученическую смерть. Идею мученичества мы одолжили у иудеев и превратили в высокое искусство, друзья мои. Мученичество, говорили мы себе, — это второе крещение и прямая дорога на небеса. Так оно и было — для всех, кроме меня. Каждый раз, когда меня линчевала толпа либо магистрат приказывал сжечь меня, обезглавить или скормить диким зверям, я возвращался к жизни в новом месте. Отыскав христианскую общину, я вступал в нее или просто проповедовал Евангелие на ближайшей городской площади.

Нас преследовали то с большей, то с меньшей яростью, и на то имелся ряд причин.

Например, в первые годы мы всегда проводили свои встречи до рассвета. Это шло вразрез с «Двенадцатью таблицами», которые лежали в основе римского законодательства и запрещали ночные собрания. Так что римляне немедленно заподозрили нас в том, что мы плетем заговоры или занимаемся чем-то непристойным. Мы пели или произносили молитвы, обменивались клятвами непротивления злу насилием и вкушали совместную трапезу. За это нас заподозрили в магии.

А еще они презирали нас за простоту нашей веры. Утонченные патриции смотрели на нас свысока потому, что мы избегали публичных дискуссий и предпочитали говорить о совершенных Иешуа чудесах или пересказывать притчи, которые они считали подходящими разве что для детей. Они называли нас «галилеянами» и насмехались над нашей «религией для рабов».

Не много прошло времени, прежде чем они начали презирать нас за стремление к мученичеству Император Марк Аврелий, чванливый старый пустобрех, воображавший себя философом, заявил, что испытывает отвращение при мысли о том, как пошло и недостойно мы ведем себя в смертный час. Скажите, что нам оставалось? Если бы дикие псы отгрызли его яйца на цирковой арене, полагаю, он выглядел бы куда достойнее.

Но, думаю, больше всего этих образованных язычников раздражала наша уверенность, что есть лишь один истинный Бог. Римляне относились терпимо к любым религиям, даже иудаизму, исходя из принципа, что каждый человек может поклоняться кому и чему пожелает. И вот явились мы и начали проповедовать свое учение прямо у храмов, посвященных их древним богам — тем самым богам, не будем забывать, что привели Рим к славе и процветанию. Мы, выскочки из рабов, утверждали, что все остальные не правы и лишь у нас есть монополия на истину.

Нас окружали сотни нелепых слухов. Говорили, что мы поклоняемся голове осла. Говорили, что на своих еженедельных собраниях мы приносим в жертву младенцев и пожираем их тела. Представьте, что я ощутил, когда впервые услышал эту затасканную байку. Я даже не нашел в себе сил посмеяться над теми глупцами, что на нее купились. В конце концов, мое проклятие не только долгожительство, но и абсолютная память. Теперь вы знаете, почему я не особенно впечатлился вчера, когда Исаак поведал нам, что старина Яздкрт там, за стенами, закусывает младенцами каждый Шаббат. Впрочем, в случае Яздкрта это вполне может оказаться правдой.

Римляне также обвиняли нас в кровосмешении, вероятно из-за нашего обычая обращаться друг к другу «брат» и «сестра». Они говорили, что мы поклоняемся срамным местам наших священников. Хуже были истории о сексуальной распущенности, поскольку, к моему огорчению, часть из них имела под собой основания.

Мы рассеялись по всей империи. Общины возникали почти без всякой связи друг с другом, и не существовало единого авторитета, который мог бы урегулировать наши ритуалы и религиозные догматы. В основном это нам не мешало, и большинство христиан жило — или пыталось жить — честной и набожной жизнью. Но тут и там возникали ереси. Некоторые обсуждали, был Христос Богом или человеком — а Он был, несомненно, и тем и другим, — и оспаривали еще кое-какие пункты учения. Худшую ересь, что мне довелось наблюдать, исповедовали фибиониты.

Они жили в Александрии, и я очутился среди них в тот день, когда мне отрубили голову в Филадельфии. Эту секту основал человек по имени Николай Антиохийский, и они довели идею небесной любви до абсурда. У фибионитов были общие жены, и, в жестокой пародии на нашу церемонию причастия, они размазывали по ладоням сперму и менструальную кровь и называли это «кровью и плотью» нашего Искупителя. Если какая-либо из женщин беременела в результате их диких оргий, они вырывали плод из материнского чрева и пожирали, смешав с медом и перцем.

Мне стало ясно, что люди эти по природе не злы и не испорчены. Сатана ввел их в заблуждение, и они искренне полагали, что, принося в жертву «сущность человеческую», прославляют Господа.

Я отравил их всех и молился за спасение их душ. И моей души.

Что мне оставалось делать? Если бы я донес на них властям, римляне получили бы прекрасный материал для пропаганды. Они сказали бы: «Поглядите, что вытворяют христиане».

Я старался во всем следовать примеру Иешуа, основываясь на том, что слышал от знавших Его людей, и на том, что прочел в наших священных книгах, Евангелиях. Хоть мы и нуждались в лидерах и у нас имелись старшины, священники и епископы, я никогда не добивался высокого положения в Церкви. Разве я, ударивший Спасителя, был достоин этого? В каждой общине, в которую я вступал, я старался быть скромнейшим из членов. В другое время я нищенствовал, странствуя по дорогам и проповедуя во всех городах, куда заходил.

Иногда миновали годы, прежде чем я удостаивался мученического венца, несмотря на все свои усилия. Иногда меня казнили по десять раз за месяц. Если вы хотите сказать, что смерть не была для меня искуплением, потому что я все равно каждый раз воскресал, вы крупно ошибаетесь. Почти всегда, когда нас с братьями арестовывали, мы подвергались пытке и унижению. Смерть зачастую была мучительна. Хотя я все еще недостоин Божьего прощения за побои, что нанес Его единственному Сыну, я перенес немало боли.

Мне отрубали голову. Меня морили голодом. Мне сдирали кожу живьем, меня душили, вешали, распинали, сжигали, топтали быками. Меня рвали собачьи клыки, когти леопарда, меня давил медведь. И это не считая чумы, яда, несчастных случаев, ударов молнии, убийств. Я тонул и падал со скал.

Часто мученичество превращалось в публичный спектакль на местной цирковой арене. Какой-нибудь жирный чиновник платил за представление, чтобы поднять свою популярность в народе, потворствуя жаждущей крови толпе. Хуже всего был Карфаген. Однажды христианку по имени Перпетуя и ее молоденькую служанку Фелицитату бросили на арену на съедение диким зверям. Одна — хрупкая девушка, едва не ребенок. Вторая пару дней как родила. Обе были почти обнажены. Я видел, как толпа взревела в возмущении при виде этого тошнотворного зрелища, и возблагодарил Господа. Но выяснилось, что они возмущались только непристойным видом женщин. Когда через несколько минут их снова вывели на арену уже одетыми, добрые люди Карфагена разразились овацией и удобно расположились на своих сиденьях, чтобы насладиться зрелищем. Их чувство благопристойности не пострадало. Друзья мои, тяжелее всего мне нести бремя собственного греха, но почти столь же тяжело — следовать завету Христа о любви ко всем людям без исключения.

Между тем события в Римской империи продолжали развиваться, зачастую затрагивая нас. Мы никогда не славились многочисленностью, но зато приобрели отвратительную репутацию. Начало правления императора Марка Аврелия, например, ознаменовала сильная вспышка чумы. Нерон стал основоположником новой моды, и теперь в очередной напасти обвинили христиан. К тому времени появилось распространенное выражение «дожди льют по вине христиан».

Марку Аврелию наследовал его развращенный и вздорный сын Коммод. Он совмещал в себе все возможные пороки и, вместо того чтобы править, предался разнообразным удовольствиям. Он прекратил начатую отцом войну с германскими племенами, угрожавшими границам. Вообразив, что он Геркулес, Коммод увлекся борьбой. Когда люди наелись досыта его выходками, Коммода задушил во сне Нарцисс — в отличие от него настоящий боец. Для римлян равнодушие Коммода к войне и армии было катастрофой. Для христиан тоже, потому что, хотя римлянам и приходило периодически в голову желание нас истребить, империя все же гарантировала какое-то подобие мира и благополучия. Альтернативы были куда хуже, ведь теперь варвары всех мастей и диких верований осаждали границы.

Следующие сто лет после Коммода превратились в конец света. Череда слабых императоров, всегда оглядывающихся через плечо в ожидании предательства, соперничала за императорский пурпур. Обычно они были второсортными солдатами. За пятьдесят лет сменился двадцать один император — и только двое из них, друзья мои, скончались от старости. Мне даже сложно припомнить их имена, за исключением Гелиогабала и Валериана. Гелиогабал был безумцем, во всем подчинявшимся своей матери, и имел обыкновение душить гостей под грудами розовых лепестков — что звучит довольно интересно. Валериана захватили персы. Царь Шапур содрал с него живьем кожу, затем высушил и засолил ее и хранил в качестве трофея. Яздкрт, вероятно, считает Шапура своим героем. Люди из тех краев всегда увлекались свежеванием. Не знаю почему. Как бы то ни было, плен и позорная смерть римского императора внушили всем ужас. Больше никто не мог чувствовать себя в безопасности.

Я ничего из этого не видел собственными глазами. Большинство христиан избегало службы в армии. Но за время своих странствий в поисках мученичества я понял, что основа империи гниет. Если в тогдашнем хаосе и было что-то хорошее, так это то, что наша Церковь набрала больше сторонников. Мы всегда первыми спешили оказать помощь нуждающимся, равно деньгами и трудом, и показывали им путеводный луч надежды, сияющий сквозь невзгоды. Люди начали почитать и даже любить нас. И теперь, когда у властей появились другие проблемы, мы могли повсеместно и открыто исповедовать свою религию.

С практической точки зрения империя развалилась. Но люди еще цеплялись за идею империи. Многие из тех мест, где я побывал, война не затронула, и они процветали. Другим повезло меньше. Даже в более счастливых областях никто не знал, когда сквозь них, словно рой саранчи, пронесется армия очередного претендента на трон и силой отберет все необходимое. Намного хуже было в приграничных областях. Над ними вечно витал страх перед варварами, которые завидовали богатству и славе Рима и мечтали о добыче — как об имуществе, так и о рабах. Они переплывали реку или перелезали через крепостные валы, убивая, поджигая и насилуя. Я часто видел это. Клянусь, вам не узнать, что такое настоящая неприятность, пока вас не трахнет в задницу вестгот.

В конце третьего столетия после рождения Христа императору Диоклетиану удалось восстановить подобие порядка. Правительство было устроено так, что четверо человек правили одновременно: один на Востоке, один на Западе, и еще двое считались их преемниками. Диоклетиан, император Востока, оказался сильнейшим из тетрархов. Нужно ли говорить, что Диоклетиан был рьяным преследователем христиан? На то имелось две причины. Во-первых, однажды кишки жертвенного животного предвещали нечто особенно скверное и языческие жрецы, используя привычную отмазку, во всем обвинили христиан. Во-вторых, император проконсультировался у оракула Аполлона в Дидиме и оракул поведал, что христиане мешают ему давать точные предсказания. Дошло до того, что, если жена не хотела ночью ублажать мужа, она ссылалась на головную боль, напущенную христианами. Диоклетиан выпустил обвинительный декрет, приказав разрушить наши церкви, запретить службы и сжечь писания. Это случилось на востоке, и карательные меры были жестокими. Меня сожгли на куче Евангелий посреди рыночной площади в Цезарии. Западную часть империи гонения почти не затронули.

Закадычный дружок Диоклетиана и его предполагаемый наследник Цезарь Максимин с немалым энтузиазмом выполнял приказы своего господина в подвластных ему провинциях. Он велел сбрызгивать все продукты, которыми торговали на рынке, вином или жертвенной кровью. Христиан задерживали у городских ворот и в общественных банях. Он также распространял гнусную клевету о Христе. Угадайте, какую? Правильно, Христос ел младенцев! Охренеть какой сюрприз! Проституток под пыткой заставляли признаться, что они принимали участие в христианских оргиях, а наших епископов определяли на новую работу — им поручали разгребать навоз в императорских конюшнях. Однако кампания Максимина не увенчалась успехом. Ему пришлось ввести налоговые льготы, чтобы заставить градоправителей заняться нами. Конечно, случилось немало мученических смертей, и многие христиане вынуждены были подкупать чиновников или совершать жертвоприношения перед статуей императора ради спасения собственной жизни. Но рядовые язычники совсем не горели желанием преследовать нас. К тому моменту все уже знали, что истории про пожирание младенцев, кровосмешение и заговоры были чушью, — ну или по крайней мере большая часть знала. Во многих случаях христиане оказывались куда более милосердными и готовыми оказать помощь нуждающимся, чем другие во время кризиса. А кризисов тогда хватало. В результате то, что по замыслу Диоклетиана и Максимина должно было стать смертельным ударом для Церкви, ни к чему не привело.

Нас одолевали внутренние проблемы. Я уже упоминал, насколько мы стали разобщены. Теперь мы начали спорить друг с другом о деталях вероучения, и даже гонения стали поводом для огорчительных разногласий. Некоторые говорили, что те, у кого не хватило мужества принять мученическую смерть и кто принес жертвы императору, не могут вернуться в лоно церкви. Другие указывали на всеобъемлющую любовь Господа, который приветствует всех раскаявшихся грешников. То было плохое для нас время.

И тут произошло нечто неожиданное. Диоклетиан отрекся, и сильнейшим из тетрархов стал человек по имени Константин. Несколько лет назад он возглавлял войска на севере Британии — холодного, унылого, мокрого и промозглого острова, который я не рекомендую вам посещать. В то же время и я очутился там, после того как был казнен в Эдессе согласно декрету Диоклетиана. В Эдессе понадобилось приложить немало усилий, чтобы римские солдаты окружили меня, — и даже после этого язычники уговаривали меня бежать и спрятаться. Пришлось очень долго их убеждать, прежде чем они наконец отвели меня в тюрьму и казнили. В Британии, едва я открыл рот и произнес имя Иешуа, меня швырнули в яму с голодными волками.

После смерти отца Константина войска провозгласили его тетрархом. Лично я этого не видел. Остальные тетрархи сцепились друг с другом, а Константин принялся выжидать. Пять лет он тренировал армию и распространял слухи о том, что произошел от одного из величайших родов империи. А затем он сделал нечто невероятное.

Он объявил, что перешел в христианство.

Вроде как его изумила сила духа, чтобы не сказать крутожопость, христианского миссионера, которого у него на глазах швырнули в яму с волками в Йорке. Годом позже он видел в Галлии христианского проповедника, как две капли воды похожего на убитого. Это был один из немногих случаев, когда я повстречался с человеком из своей прошлой жизни, — и конечно же, ни в первый, ни во второй раз я не запомнил будущего императора. Сначала волки, а затем свистящая толпа отвлекли меня. И все же в тот раз я был ближе всего к изменению хода истории.

Я вступил в армию Константина пехотинцем. В конце концов, я еще ни разу не принимал мученическую смерть в бою.

В армии было еще несколько христиан. Христианам запрещалось служить в имперских войсках, но многие пренебрегали запретом, ведь военная служба, как и работа кузнеца или портного, — это ремесло, а человеку не возбраняется заниматься своим ремеслом. Я знал, что мой долг — отдать все силы, сколько бы их ни было, христианскому командиру, который может стать христианским императором.

Армия Константина состояла в основном из язычников. Там было множество тупых провинциалов, особенно германцев, и почти ни одного настоящего римлянина. Солдаты поклонялись племенным германским божествам, или старым римским богам, или Митре. Никого не взволновало обращение Константина. Римляне считали, что вера человека — его личное дело. Стало почти традицией, что император или будущий император отдает предпочтение какому-то определенному культу. Так что никого не смущала идея вождя-христианина, и мы с товарищами по оружию уживались просто отлично, после того как они поколотили меня и выворачивали руку до тех пор, пока я не дал торжественное обещание не пытаться обратить их.

Константин выждал удачный момент, а затем окончательно порвал с другими тетрархами и повел нас через Альпы на завоевание Италии. Его целью было свергнуть тетрарха Максенция, который контролировал Рим.

Хоть Константин и перешел в христианство, многие из его офицеров спрашивали совета у астрологов и гадателей. Ни один не предрек затее Константина успеха. Многие предсказывали полную катастрофу. В нашем взводе был один еврей, Биньямин, так он каждый раз принимался мотать головой и размахивать руками, если кто-то спрашивал его о наших шансах в войне.

Мы вошли в Италию и в нескольких незначительных сражениях и быстрых стычках изрядно потрепали этого мерзавца Максенция. Он отступил в Рим с остатками своей армии и заперся в городе, проводя дни и ночи в молениях языческим богам и посылая проклятия Константину.

И вот мы вышли к окраинам Рима. Мы рассчитывали, что нам предстоит долгая осада. Как вы знаете, Рим нелегко захватить силой — ни сейчас, ни семь столетий назад.

Но в тот день, когда мы пришли, в полуденном небе появилось странное знамение. Не все солдаты могли его разглядеть, однако многие видели. Это был знак креста — символ любви Христовой, — горевший прямо в центре солнечного круга.

Знакомо звучит?

Под крестом появилась надпись латинскими буквами. Я объяснил тем из своих товарищей, кто не умел читать, что там было написано: «Под этим знаком ты победишь».

Послание Господне! Или так мы подумали.

Каждый, кто видел знамение, решил, что оно означает победу христианства в войне. Мы только об этом и говорили ночью в лагере, и солдаты наконец-то заинтересовались тем, что я хотел поведать им о Христе. Биньямин тут же принял христианство: как у еврея, у него было преимущество в понимании учения Иешуа, основанного на Ветхом Завете.

Константин, который тоже все видел, отдал приказ сшить особое знамя с крестом и нести его перед наступающей армией. Еще он распорядился, чтобы все солдаты нарисовали крест на щитах, — разве небеса не сказали, что мы победим под этим знаком? Я подчинился приказу с радостью, но многие солдаты роптали: ведь они уже изобразили на щитах своих языческих богов или молнии Зевса.

Наступил рассвет следующего дня, и, прежде чем Константин успел полностью взять город в кольцо осады, Максенций вышел из ворот и предложил нам решающий бой.

Казалось, преимущество на нашей стороне. В армии Константина было сорок тысяч тренированных бойцов, а у Максенция вдвое меньше, и многие из них — свежие призывники, совсем не рвавшиеся в сражение. Даже без крестного знамения в небе мы были уверены в победе.

Две армии выстроились друг перед другом к северу от города на равнине, пересеченной Тибром. Мы, рядовые солдаты, предполагали, что Константин собирается сокрушить противника с флангов, окружить и затем смять, как апельсин в кулаке. Последней части мы ожидали с особенным нетерпением.

Начало битвы так и выглядело: верховые и пехота выдвинулись вперед. Но затем тяжелая вражеская кавалерия — всадники-катафракты — ударила нам в центр, где как раз стоял я. Это не должно было повергнуть нас в панику Нам следовало упереть копейные древки в землю и встретить противника стеной острой стали. Но что-то пошло не так. В ту секунду, когда неразумные поступки нескольких человек могли изменить ход истории, кто-то перепугался и кинулся бежать. А за ним бросились остальные.

Биньямину удалось пробежать не больше десяти ярдов, прежде чем какой-то верховой пронзил его копьем.

Константин сидел на коне позади нас, и рядом с ним стоял знаменосец со знаменем креста. Наш командир попытался остановить войска, но теперь бегство стало повсеместным. Солдаты швыряли на землю щиты с крестами и оружие, чтобы ничто не мешало им мчаться во всю прыть. Это было безумием, как понял бы даже полный идиот, не окажись он обуреваем слепым ужасом. Попытка спастись бегством, не образовав защитной стены, привела к тому, что вражеские всадники рубили нас на скаку, словно спелые початки кукурузы.

Константин попытался закрыть брешь, призывая людей с флангов занять место бегущих и отразить атаку кавалерии. Но было слишком поздно. Максенций, используя свой шанс, теперь бросил в бой пехоту и разрезал нашу армию надвое. Затем катафракты пробились к самому Константину, одолели его и захватили флаг. Я услышал вдалеке торжествующие крики и увидел верхушку флага над головами сражающихся — катафракты везли трофей Максенцию. Я понял, что мы проиграли. Парой секунд позже мне снесли голову одним ударом из-за спины, и я снова умер. То, что мы сочли знамением Господа, оказалось коварной уловкой Сатаны.

Так что за свои жизни я дважды был при осаде Рима, и оба раза бился на стороне проигравших.

Смерть Константина лишила империю сильного и способного правителя, который, возможно, вернул бы ей мир и былую славу. Его поражение также полностью дискредитировало нашу Церковь. Максенций, уверенный в том, что жертвоприношения языческим богам принесли ему успех, закрепил свою победу, а затем оставил жизнь как можно большему числу вражеских солдат. Так он добился широкого распространения истории о лживом обещании, которое христианский бог дал Константину.

Преследования христиан почти прекратились, но смерть Константина нанесла нам тяжелый удар. Римляне мерили силу своих богов той практической пользой, что получали от них, а потому теперь вместо ненависти нам доставался смех. Вдобавок мы сами глубоко завязли в теологических спорах друг с другом.

Через несколько лет Максенция сверг другой незначительный военачальник, и империя, со всех сторон окруженная варварами, погрузилась в мучительный упадок. Одних варваров ублаготворяли землями, другим раздавали высокие правительственные чины, но все видели, что римский мир превратился в пустую насмешку. Спустя сто лет империя формально разделилась на Западное и Восточное царство.

В Восточном и Западном царствах не было религиозного единства, как не было и политического. Многие почитали старых римских богов, а некоторые обратились к древнегреческим. Зороастризм, религия персов, распространился в Восточном царстве, и его приняли царь Юстиниан и царица Евдоксия. А деревенские жители поклонялись древним духам, которых следовало ублажать в определенное время года. Варвары вводили в обращение свои идиотские, ребяческие культы. На западе солдаты и правители остались верны Митре.

Западное царство развалилось окончательно пятьсот лет назад. Его место заняли владения варварских царьков, чьи правители постоянно сражались друг с другом, сохраняя при этом какое-то количество старых римских обычаев и законов. Восточное царство по сравнению со своим западным соседом процветало. Царь Юстиниан, а затем царь Велизарий успешно отражали набеги варваров.

Теперь я редко мог принять мученическую смерть за веру и три сотни лет бродил по свету, проповедуя Евангелие. Мне удалось обратить несколько человек. Большинство считали меня безумцем и либо жалели, либо вызывали стражу — и меня пинками провожали из города. Я добрался даже До Индии, но и у индийцев есть древние божества, так что слушать меня там не стали.

В мире все еще оставалось много христианских общин, но они чаще попадались в глуши, среди самых простых и доверчивых людей. Это было печальное время. Поначалу над поражением Константина и над трусливыми глупцами-христианами все насмехались. Например, говорили, что мы строим церкви из тростника, чтобы почитателям Мирты не приходилось перетруждаться, снося дома из камня. Или спрашивали, сколько христиан нужно, чтобы вколотить гвоздь, и сами же отвечали: «Ни одного, потому что гвозди обычно вколачивают в них». Но вскоре даже издевки прекратились — люди просто стали забывать о христианах. Кажется, мне больше нравились те времена, когда над нами потешались. А вот еще одна шутка. Зачем христиане носят большие кресты на туниках? Не знаете? Чтобы облегчить работу лучникам.

Я забрел в те края, что во времена империи назывались Галлией, а сейчас стали частью королевства франков. Вернувшись к старой профессии привратника, я нашел работу при дворе короля Карла, сына короля Пипина Короткого, и приступил к своим обязанностям сразу после восшествия Карла на престол. Я не собирался оставаться, но вскоре стало ясно, что при дворе происходят интереснейшие события.

Карл обладал всеми достоинствами, которых можно ожидать у великого короля, — смелый и находчивый вояка и отличный атлет. Он был выше шести футов ростом и очень хорош собой. Люди всегда отмечали его острый и выразительный взгляд, хотя сам я ничего такого не увидел. Карл для своего времени был еще и очень образован. Он говорил по-латыни и по-гречески, хотя поначалу не умел писать. Это, конечно, ему в минус.

Однако он имел страшную тайну. В первые годы правления власть странно на него повлияла. Король может завладеть любой женщиной, какой пожелает, — или, если уж заводить об этом разговор, любым мужчиной или мальчиком. Но женщиной, которую желал Карл, стала его сестра Иоланта. Я сам тому свидетель. Самой позорной на свете тайной было то, что король франков каждую ночь пробирался в покои своей сестры в огромном и холодном Аахенском дворце.

Как поступают люди в таких случаях? Можно хранить молчание, как делает большинство. Или можно замыслить бунт против короля, одержимого таким гнусным и противоестественным пороком. Чего при дворе Карла, короля франков, никто не дерзнул. Так или иначе, моральные устои до того расшатались, что происходящее мало кого поразило. Третье, что вы можете сделать, — попытаться увести грешника со стези порока. Как раз на это решилась группа военных и сановников, возглавляемая герцогом Богемондом из Ренна.

В городе проживал еврейский меняла, Авраам из Милана, который время от времени вел дела с королевским казначеем. По слухам, его дочь была удивительно красива, хотя, должен сказать, в темные века в Аахене для этого много не требовалось. Если у девушки уцелели оба глаза, нос и хотя бы половина зубов, она могла считаться Клеопатрой. Богемонда, в прошлом одного из самых преданных слуг Пипина Короткого, повергал в ужас кровосмесительный союз короля, и он замыслил вытащить Карла из постели сестры. Любые средства годились, так что герцог и его дружки пригрозили убить Авраама, если он не покажет им свою дочь. Я был тем посланником, что доставил письмо старому меняле.

Авраам немедленно согласился и особенно подчеркнул, что с радостью пустит в свой дом дюжину тяжеловооруженных рыцарей, чтобы они пялились на его дочь.

Девушку звали Девора, и слухи не солгали. Богемонд и его друзья заявились к меняле и обнаружили, что у еврейки прекрасная кожа, нежная и чистая, как у младенца. Волосы У девушки были длинные и очень темные, но не темнее ее глубоких, как ночные озера, глаз. Ей едва исполнилось пятнадцать, но детские формы уже сменились женскими. Каждый мужчина в той комнате с радостью позволил бы отсечь себе топором правую руку, лишь бы владеть красавицей Деворой.

Девора, как и полагается хорошей дочери, по приказу отца разделась догола и позволила себя осмотреть. Герцог Богемонд, предпочитавший все делать чужими руками, на сей раз взял на себя тяжелую обязанность проверить здоровье красавицы и ее девственность.

Когда девушка прошла проверку, ее немедленно доставили ко двору, выдав за служанку супруги Богемонда. Карл весьма быстро заметил прекрасную иудейку и, превзойдя все ожидания, влюбился без памяти. Но Девора объявила, что король не получит ее, пока на ней не женится. А Карл не мог жениться на еврейке, сам не приняв иудаизма.

Так Девора крутила им два года. Каждой весной Карл уходил из промозглого замка на очередную войну. Каждую осень он возвращался и обнаруживал, что Девора стала еще прекраснее. И еще жестокосерднее. Еврейка соглашалась встречаться с королем лишь в присутствии наперсниц. «Стань иудеем, женись на мне, и я буду твоей», — повторяла она.

Для Карла это представляло немалую трудность. Дело в том, что он, как и прочие франкские аристократы, всю жизнь поклонялся Митре. Он опасался, что оскорбленное изменой божество обрушит на него ужасную кару. Но на исходе второй зимы, после того как Карл осыпал Девору драгоценными подарками, назначил ее отца королевским казначеем, после того как он роздал должности и звания самым бесполезным из ее родственников, — после того как он совершил все это и так и не смог забраться под бархатные юбки девушки, король сдался.

Королевские штаны из грубой английской шерсти уже лопались. Яйца короля распухли до размеров человеческой головы, а членом можно было глушить быков, чьей кровью ему некогда нравилось омываться. «Да, любовь моя, — пропыхтел Карл, и из ширинки его повалил пар. — Я стану иудеем».

Что, кисло звучит? Ничего удивительного. Девора и ее муж уничтожили единственную истинную религию. Из-за них я стал последним на земле христианином.

Карл предстал перед бейт дином,[23] и судьи быстро решили, что он вполне подходит для обращения. Они были богобоязненными людьми, не отрицаю, но также опасались и за свою жизнь. Кроме того, они чувствовали необходимость позаботиться о безопасности множества евреев, которые хлынули в город, услышав о хорошо оплачиваемых должностях при дворе Карла. Но члены бейт дина должны были соблюсти хоть какую-то благопристойность и не могли позволить Карлу немедленно принять иудаизм. Они сказали королю, что, согласно традиции, он должен начать жить как иудей, и просветили его в канонах иудейской веры. Той весной он двинулся на восток, на войну с аварами, с полной повозкой толкователей Талмуда в арьергарде. И больше никаких свиней.

Пока Карл сражался, герцог Богемонд устроил засаду на Иоланту, когда та совершала верховую прогулку. Двое головорезов накинулись на Иоланту на укромной лесной полянке и свернули ей шею, представив все так, словно женщина упала с лошади. Затем прикончили и самих убийц, чтобы никто не проболтался. Я-то знаю, ведь я присматривал за их лошадьми, и мне перерезали глотку.

За весну и лето Карл, король франков, научился читать по-гречески и латыни, захватил земли размером с территорию Италии, выиграл три больших сражения и обратил в рабство сто пятьдесят тысяч аварских мужчин и женщин. Известие о смерти сестры не опечалило его. Он вернулся в Аахен в полном убеждении, что готов стать иудеем. И не дайянам[24] было с ним спорить.

Кому я действительно сочувствую, так это тому несчастному ублюдку, который делал королю обрезание. Карл стал самым могущественным владыкой Запада за последние века. Он только что истребил тысячи людей и желал лишь одного — поскорее вступить в брак. Кому-то пришлось поднести бритву к детородному органу этого одержимого похотью тирана. Я часто думаю о том моэле.[25] На его месте должен был оказаться я. Одно неловкое движение ножа — и я смог бы изменить ход истории. Но, увы, меня снова убили, и я все еще шагал на запад из Монголии.

В Аахене все прошло гладко. Карл окунулся в микву, что само по себе было неплохой идеей, поскольку мылся он нечасто, и вышел оттуда полноправным иудеем. Скажу без всяких шуток, что церемония бракосочетания началась еще до того, как король успел высохнуть и короста успела осыпаться с его члена.

Но даже теперь Девора коварно увиливала от исполнения супружеского долга. Король узнал, что у его юной жены месячные. Она клялась, что не предвидела такой незадачи. Мол, месячные у нее были нерегулярные. Королю, как иудею, следовало понять, что жена его нечиста, пока течет кровь и еще семь дней после.

Можете сходить на экскурсию в королевскую опочивальню и полюбоваться отпечатками зубов Карла на изголовье кровати, оставленными им в ту первую ночь.

Полагаю, тем сильнее было ликование короля, когда жена все же допустила его в свою постель. Они исчезли для мира на две недели.

В течение нескольких последующих лет Карл разбил ломбардцев и захватил Северную Италию. Форсировав Пиренеи, он разгромил вестготов и свебов, покорив всю Испанию. Двинувшись на север, он одержал победу над саксонцами и сделал их своими подданными, занял Баварию и оттеснил аваров дальше на восток. Карл был невероятно удачлив, и, даже если вам захочется побрюзжать и сказать, что во многих местах он не встречал достойного сопротивления, следует признать, что он теперь в одиночку контролировал территорию, по площади превосходящую старую Западную империю. И все это время Девора подталкивала его на новые свершения.

Девора хотела стать родоначальницей великой династии, а для этого надо было сделать что-нибудь, что останется в веках. Империя Карла могла продержаться до его смерти — что вполне устраивало короля, но было слишком мало для его супруги. Вскоре она заставила мужа смотреть на вещи ее глазами, особенно после того, как подарила ему детей.

Для начала она убедила его захватить Рим — что не составляло особого труда, поскольку городом тогда владел какой-то жалкий князек, которого смели в сторону, как муху. Затем во время великого праздника Хануки Карла короновали во второй раз. Он стал Каролусом Максимусом, Карлом Великим, и его провозгласили римским императором. Это пробудило в людях надежду на новую империю, которая возвратила бы мир и процветание старой. Карл перенес столицу из Аахена в Рим. Вот почему мы с вами здесь.

Перенос столицы в Рим пошел мне на пользу. Не понадобилось тащиться так далеко к центру событий.

Между тем у Деворы нашлось время позаботиться о герцоге Богемонде — его удавили на основании сфабрикованных обвинений в измене. Королева не забыла о том унижении, которому он подверг ее и отца. Она не забыла прикосновения его холодных пальцев. Что же касается меня, я навсегда запомнил выражение его лица в ночь перед казнью, когда я навестил его в тюрьме. Он-то полагал, что перерезал мне глотку.

Чтобы навеки укрепить свой престол, Девора решила, что Карлу необходим новый класс чиновников и правительственных служащих. Магистраты, сборщики налогов, коменданты тюрем, администраторы и так далее. Королева сочла, что для большей эффективности эти люди должны быть профессионалами, а не назначаться на время. Им требовалось образование. Не считая немногочисленных христианских и языческих священников и ученых, единственными образованными людьми в империи были евреи. В следующие годы множество евреев получили посты в правительстве.

План Деворы никогда не заходил дальше этого. Она поняла, что умение читать и писать дает человеку власть, особенно в те времена, когда едва ли один из тысячи мог похвастаться такими умениями. Девора помнила и историю своего народа, помнила о страданиях и гонениях, которые выпали на его долю. Теперь она могла навсегда остановить это, поставив иудеев у власти. Миланским эдиктом Карл Великий постановил, что искусством чтения и письма должны владеть только иудеи.

По новому закону книги не могли принадлежать неевреям. У тех немногих христианских общин, что еще были на территории империи Карла, конфисковали все Священные Писания. Для нас это оказалось катастрофой — ведь не осталось никакого способа передать знание о Господе грядущим поколениям. Тем временем в подвластных Карлу землях воцарился мир и люди начали привыкать к стабильности. Честолюбивые юноши желали сделать карьеру в имперской бюрократической системе. Для этого им надо было стать иудеями и научиться читать и писать. Многие решились принять иудаизм. Амбициозные родители посылали своих сыновей в еврейские школы. К тому же преобладание иудаизма при дворе и приток еврейских старейшин и мудрецов в Рим заставили людей понять, какая это прекрасная и древняя религия по сравнению с грубыми суевериями, которым предается большинство. Модные и изысканные горожане толпой ринулись за обращением.

За пару поколений практически все аристократы и чиновники, а также большинство горожан приняли иудаизм, и лишь в деревнях крестьяне продолжали почитать своих духов и молиться болотным огонькам.

В старости Карл стал очень тучен и умер однажды на Пасху, обожравшись соленой говядиной. Ему наследовал старший сын Давид. Давид продолжил политический курс своих родителей — а его мать была еще жива и из-за сыновнего плеча бдительно следила за империей — и пустился на новые завоевания. Он захватил Британию и Ирландию, хотя в этих жалких провинциях ничего хорошего не было. И поскольку Давид объявил себя властителем возрожденной Римской империи, по логике вещей, ему следовало вернуть Грецию, Турцию, Египет, Иудею и другие области старой Восточной империи. Его войны с византийскими правителями были сравнительно успешными, но Давид так и не сумел осуществить свой грандиозный замысел и отвоевать Иудею, а вместе с ней и Иерусалим.

У Давида не было сыновей. Трон унаследовала его дочь Руфь, и первое, что она сделала, это сослала свою бабку Девору в Аахен, чтобы та прекратила докучать ей советами. Девора провела немногие оставшиеся годы в старом холодном дворце, где все началось, в обществе нескольких верных друзей. По слухам, она похищала и ела младенцев, чтобы вернуть утраченную юность и красоту. Хотите верьте, хотите нет.

Верный Руфи генерал-язычник Роланд повел имперскую армию против прогнившего Восточного царства и покорил его в течение десяти лет. Руфь так и не вышла замуж, и, вопреки расхожим сплетням, они с Роландом не были любовниками. Роланд привез в Рим царицу Востока, связанную веревками из шелка, — коварную и жестокую Ирину. Ирина казалась опасной даже в плену. Разве не она свергла собственного сына и выколола ему глаза медными иглами? Невозможно предсказать, на что способна такая женщина. Среди молодых придворных Руфи было модно носить длинные волосы, сочинять восторженные стихи и с романтическим рвением выражать свою целомудренную любовь к королеве. Не требовалось большого ума, чтобы предугадать, что вскоре они перенесут свои чувства на прекрасную царицу Востока. По правде, Ирине было шестьдесят и красотой она никогда не отличалась. Ирина пыталась склонить молодых идиотов к тому, чтобы вступить в заговор, освободить ее, собрать армию и вернуть ей Восточное царство. Большинство из этих напомаженных глупцов не отличили бы острый конец копья от тупого, и уж конечно, никто из них не мог сохранить секрет. Руфи хватило оснований, чтобы отрубить голову Ирине, а заговорщиков отправить чистить императорские конюшни до конца их дней. Сомневаюсь, что там у них оставалось достаточно свободного времени, чтобы писать стишки о сапе и лошадином навозе.

С присоединением Восточного царства империя вновь стала целостной, и Руфь торжественно въехала в Иерусалим в сопровождении Роланда и величайшей за много веков армии. Я шел с ними в тот день — рядовой пехотинец, как уже было однажды. И я все еще оставался там спустя несколько недель — я проводил время в безуспешных поисках сохранившихся христианских общин, покуда господа обсуждали восстановление Храма и перенос столицы империи в Иерусалим. Ведь к этому времени почти все, у кого было хоть какое-то влияние, вступили в ряды Избранного Народа или родились иудеями.

И я все еще находился там, когда ужасная чума поразила армию и свиту, прибывшую с императрицей. Было самоубийством тащить с собой столько народу и пытаться втиснуть их в небольшой городок. Любой дурак понял бы, что это вызовет вспышку болезней, но, полагаю, обо всем забыли в радостном угаре. Я сам умер, прежде чем чума скосила Руфь и ее генерала-митропоклонника.

После Руфи на трон вступил ее двоюродный брат Соломон, сын младшего брата Давида. Были и другие претенденты, но Соломон справедливо решил, что Рим все еще остается административным центром империи, немедленно отправился туда и объявил себя императором, прежде чем остальные успели спохватиться. Затем, следуя традиции, он перебил всех членов своей семьи, которые могли составить ему конкуренцию. Соломон провозгласил, что Рим останется столицей до тех пор, пока Иерусалим не очистится от чумы.

Естественно, когда Иерусалим очистился, сарацины — ретивые вояки, вдохновленные новой религией Мухаммеда, — ударили с востока и захватили город. Иерусалим оставался под властью империи меньше трех лет. Народ говорил, что это Божье наказание за дерзость и гордыню.

Может, Соломон прислушался к этим пересудам или просто был слишком ленив. Так или иначе, он не попытался отвоевать Иерусалим и предался порокам и праздности, стараясь превзойти блеском своего древнего тезку. Соломон Великолепный, как его называли, свез в Рим всевозможные богатства с Востока и превратил столицу в город непревзойденной роскоши. На границах по большей части было спокойно, и правление Соломона ознаменовалось золотым веком расцвета искусств и архитектуры. Сам император в поздние годы стал более замкнутым и вздорным, потому что ненасытная жажда жизни одарила его мучительной болезнью мочевого тракта.

Долгое царствование Соломона завершилось, и трон унаследовал его внук Шаул — молодой человек, презиравший легкую жизнь при дворе и мечтавший о воинской славе. Это было к лучшему, поскольку к границам империи слетались хищники и каждый из них хотел отхватить себе лакомый кусок. Сарацины вскоре одолели нас в большом морском сражении у берегов Родоса и полностью захватили контроль над Средиземным морем; их союзники, берберские пираты, превратили жизнь морских торговцев в ад. Сарацины уже давно покорили Египет и северную часть Африки, а теперь двинулись в Испанию. Там их встретил Шаул с огромной армией. Однако армия, как и все остальное, размякла во времена Соломона и проиграла в сражении при Саламанке. Самого Шаула захватил в плен Саладин, который обходился с императором уважительно и гостеприимно до того дня, пока не вернул ему свободу. Шаул умер вскоре после освобождения от стыда и разбитых надежд. Ему было тридцать два года.

Шаул со рвением укреплял веру. Это сильно затруднило жизнь человеку, который расхаживал по империи, убеждая всех встречных и поперечных в том, что евреи неправы, а Иисус Христос — истинный Мессия. Веротерпимость ранних лет сошла на нет. Один из тех искусников, что процветали под покровительством Шаула, Элиягу Конструктор, изобрел специальную машину для усмирения богохульников. Она походила на мельничное колесо, лопасти которого швыряли камни в святотатца. Мне выпала честь стать первой жертвой этой машины. Грех мой состоял в том, что я продолжал утверждать: тот не известный никому человек был Мессией.

Я обходил Рим стороной, предпочитая держаться технологически менее развитых областей. Я проповедовал в деревнях, но религия без книг не имела будущего. Я жил в вымирающих христианских общинах далеко на границе. Затем я на долгие годы отправился в земли сарацин. Странно сказать, но там со мной всегда обращались хорошо — сарацины терпимы к любым верованиям и добры к сумасшедшим. Однако последователей я так и не нашел.

Место Шаула занял его дядя Гидеон, нынешний наш правитель. Он образованный человек, но слишком порядочный, чтобы спасти империю. Уже десять лет, как персы и сарацины объединились. Теперь они похожи на двух стервятников, с разных сторон обгладывающих труп Римской империи. Это финальная битва между иудеями, магометанами и зороастрийцами.

Христиан не осталось. Последних из них я отыскал в монастыре на западе ирландского побережья. Эти несколько стариков сумели спасти Священные Писания от римских стражников, но никто не мог прочесть их, кроме меня. Я умолял их нарушить обет безбрачия и восстановить семя нашей веры, но они отказались, назвав меня сумасшедшим и еретиком. К тому времени, когда я их нашел, они все равно были слишком стары, чтобы жениться, даже сумей я отыскать для них подходящих женщин. Я знаю, о чем вы думаете. Отвечу, что уже давным-давно я обнаружил, что не могу иметь детей. Проклятие Иешуа лишило меня и этой радости. Прошло несколько веков с тех пор, когда я в последний раз получил хотя бы мимолетное удовольствие от близости с женщиной — или вообще от чего-нибудь.

Три года назад я похоронил последнего из ирландских монахов, сложил книги в свою суму, взял посох и снова направился в Рим. Я всегда возвращался сюда.

Прошла тысяча лет с рождения Христа, персы ломятся в ворота Вечного города, и в небе появилось еще одно знамение.

Возможно, то же самое знамение. На сей раз оно будет истолковано верно. Наконец-то я чувствую, что мои странствия скоро завершатся. Иешуа вернулся, чтобы забрать с собой праведных, а грешники будут низвергнуты в бездну.

Но где же праведные?

* * *

Свет в глазах Иосифа померк.

— Он умер, — сказал Авшалом. Раввин начал бормотать молитву. — По-настоящему умер.

— Безумец, — сплюнул кто-то.

Исаак испустил дух во время рассказа.

Авшалом задумался об истории Иосифа. Если это было изощренной ложью, умирающий вложил в нее немало сил.

— Рабби, — спросил Авшалом, — то, что он сказал?..

— Чепуха, — ответил раввин. — Он бредил, повторяя старые деревенские побасенки…

— Этот Иешуа Бар-Иосиф, Христос…

— Никогда не слышал о нем.

— А знамение?

Раввин казался рассерженным и почти напуганным. Он не ответил.

Авшалом закашлялся и харкнул кровью.

Земля как будто затряслась.

На шее Иосифа висели два амулета, крест и рыба.

Авшалом протянул руку, чтобы потрогать их.

Тело мертвеца пошло рябью, словно вода, и впиталось в землю.

Пораженный, Авшалом оглянулся. Раввин ушел. Свидетелей не осталось.

Остался лишь крест Иосифа.

Очевидно, Христос не вернулся. Знамение в небе вновь солгало.

Авшалом подобрал крест и сжал в кулаке.

Он сжимал крест, пока не умер.

перевод Ю. Зонис

Сьюзетт Хейден Элджин

ПОМОЛЧИМ

Впервые я увидел Молчащую в раннем детстве. Мне тогда было не больше пяти лет, и для меня это ничего не значило. Просто женщина, не слишком приятная на вид и с бритой головой. Запомнился только ее шишковатый череп. Я никогда прежде не видел лысых женщин, да и лысых мужчин встречал немного. Эту тоже предпочел бы не видеть: сестра качала меня на качелях, подвешенных к каштану, и я обиженно заныл, когда меня заставили с них сойти, чтобы посмотреть на проходившую мимо женщину. Но отец будто не заметил моих воплей, вскинул на плечо и почти выбежал на улицу, а все другие дети поспешили за ним. Он остановился у края мостовой и, встряхнув меня, чтобы я лучше видел, сказал:

— Запомни это, мальчик! Сохрани в своем сердце, что однажды утром Молчащая прошла мимо твоего дома так близко, что ты мог бы ее коснуться, если бы захотел!

Женщина обернулась и взглянула на нас. Только ее улыбка была черной, словно глубина колодца. Папа еще крепче стиснул мои коленки, держа на плече, и добавил:

— И помни, что она улыбнулась тебе, малыш! Никогда не забывай об этом!

И я помнил, как он мне велел, все эти годы.

Еще она улыбнулась Маттиасу Дарроу, стоявшему поодаль, на самом углу, вместе с отцом, бабушкой и двумя старшими братьями. Его мать, наверное, как всегда, была занята с кем-то из больных и не могла их оставить даже по такому случаю. Но Маттиас находился там, все мои друзья со своими родителями выстроились вдоль улицы, чтобы посмотреть, как идет Молчащая. Не знаю, куда она шла, — никогда не задумывался об этом. Но все мы стояли и смотрели, как она шла до конца улицы: высокая, прямая, тощая как жердь, в длинном черном платье. Мы не отводили взгляда, пока она не свернула за угол и не пошла по поперечной улочке.

Лишь после того, как она скрылась из виду, люди сошли с мостовой и вернулись к своим делам. Помню, дул легкий ветер, который шевелил ветви розовой мимозы и разносил ее аромат. Я запомнил этот запах: мимозы, горячей пыли и ленивой летней реки. Чувствую его и теперь.

Помню, как Маттиас, глядя на Молчащую, проходившую мимо него, выкрикнул: «С добрым утром, мэм!» — и отец поспешно зажал ему рот ладонью, склонился, чтобы побудить вести себя умнее, даже если этого самого ума нет. А Маттиас, глядя поверх большой ладони мистера Дарроу большими круглыми глазами, размышлял, что он такого сделал.

Маттиас сломался сегодня утром. Я слышал, как это случилось. Помоги мне, Боже, иначе я буду вечно слышать этот звук — звук ударов его разбивающейся о стену комнаты головы. Ему понадобилось семь ударов.

Откуда у человека берутся силы лишить себя жизни, размозжив голову о стену? Как он мог оставаться в сознании до последнего удара и сделать это молча? Но Маттиас это сделал. Я бы не смог, а он сделал. Клянусь вам, как поклянусь судьям, которые придут меня допрашивать. Я трижды закрою глаза, говоря «нет», когда меня спросят, вскрикнул ли Матиас Дарроу в последний миг. Его родным нечего будет стыдиться, потому что он даже не ахнул. Жители городка, из которого мы родом, просто пылали гордостью, когда нас с ним избрали в Молчащие. Они тоже не испытают стыда. Мы с Маттиасом вместе принимали обеты, когда нам исполнилось семнадцать, а теперь он ушел. Все ждали, что он что-нибудь сделает, чувствовали надвигающуюся грозу. Он постоянно кусал губы, так что они всегда были распухшими и в крови. Его пальцы вечно подрагивали, и он прятал их в карманы хламиды. Мы следили за ним изо дня в день, видя, что кожа все теснее облегает череп. Кости уже грозили прорвать кожу, и голова блестела, как полированное черное дерево. Когда он начал носить днем кожаный кляп — мерзкая вещь, свидетельство нашей слабости, оберегающий от слов, вырывающихся во сне, — стало понятно, что он скоро сломается. Если бы мы могли чем-то ему помочь, то помогли бы. Но чем? Когда жажда слов обуревает человека, можно только следить за ним и молиться за него.

Но мы не только молились, но и берегли его, наблюдали. Когда он проходил по балкону убежища, кто-то всегда шел рядом, ближе к перилам, и еще двое — спереди и сзади, чтобы он не мог выброситься во двор. Наши старшие стали открыто пробовать за столом его еду и питье, чтобы, если бы он в своем безумии решил отравиться, ему пришлось бы захватить с собой одного из них. Мы присматривали, что он берет и откладывает, провожали его, когда он выходил из здания. По крайней мере один из нас всегда был рядом, чем бы он ни занимался. Мы везде стерегли нашего брата. Кроме его собственной комнаты, куда никто не мог войти.

Уверен, не я один жалею о нашей бдительности: если бы Маттиасу удалось подлить яду себе в суп, ему было бы легче, а в моей душе не звучал бы глухой стук головы о кирпич. И все же надо отметить, что Маттиас Дарроу не сдался. Его семье не придется стыдиться Молчащего, по слабости нарушившего обет и с позором отосланного домой. Он избавил от этого своих близких. Пощадил большую семью, сделал невозможным скандал, который задевает даже дальних родичей, обозначая конец уважения и начало вежливой жалости, висящей камнем на шее.

Маттиас позаботился, чтобы его родные не узнали стыда. Помоги мне, Господи, быть столь же храбрым, если и я дойду до такого! И помилуй меня, Господи, от этого! Пусть мой непрестанный и безмолвный разговор с самим собой остается самой большой слабостью моей глупой души.

Все это порождено грехом гордыни, рядом с которым убийства и разврат не более чем детские шалости. Все началось с гордыни белых людей и, словно этого было мало, увенчалось гордыней черных. Гордыню не зря именуют злейшим из всех грехов. Когда в воскресенье придет проповедник, он прочтет проповедь на тему «Гордыня предшествует падению». В нашем доме нет места, где бы эти слова не были выжжены на балках или не выписаны по оконному стеклу. Потому что к этому нас привела гордыня.

Если бы армия Союза позволила нам служить в ее рядах во время Гражданской войны, они бы победили. Но они не позволили. Что вы! Ни один черный не наденет мундир союзной армии, не сядет в седло ее кавалерии и не потащится даже в последних рядах пехоты. Им говорили, что мы готовы служить в своей одежде или голыми, если они сочтут это нужным, чтобы нас по ошибке не приняли за их товарищей по оружию. Но они были упрямы. Все равно, никаких черных — тогда нас называли неграми. Ни один негр не служил в союзной армии. Мы были недостойны умирать рядом с ними — такова их позиция, и они от нее не отступили.

Думаете, армия Конфедерации вела себя разумнее? Черные и белые, мы вместе молились в детстве, сосали во младенчестве грудь и напивались до упаду в молодости. Но конфедераты последовали примеру янки, решив их переупрямить. Если негр не годится для службы в союзной армии, значит он вдвойне не подходит для армии Юга! Эти тоже показали себя проклятыми дурнями, а мы были готовы умирать рядом с ними ни за грош после оскорблений северян.

Авраам Линкольн сделал заявление в Вашингтоне, и его слова подхватили все газеты: «Мы не посылаем в бой женщин. Мы не пошлем в бой детей. И уж конечно, не отправим воевать наших негров, подобных детям, чтобы они проливали кровь на войне, которой не способны понять». Он это сказал, и мы услышали. Полагаю, в этом не было ничего нового, но то, что это сказал он, словно скрепило слова печатью. Официальная позиция Разъединенных Штатов Америки: у черных разумения еще меньше, чем у детей. После этого мы были готовы сражаться за южан, несмотря на то что это значило бы биться рядом с человеком, который приказал нас выпороть злющему черному надсмотрщику в самом жестоком из рабовладельческих штатов. Позже, когда стало ясно, что без нас войну не выиграть, они все равно не уступили, потому что ни одна из сторон не хотела признать первой: пожалуй, кровь черного достаточно хороша, чтобы пролить ее за страну.

Гордыня! Потому в страшной войне, затянувшейся на восемь ужасных лет, и не было победителей. Южане провозгласили победу, и, строго говоря, были правы: дома оставалось так много черных, работавших на фермах, плантациях и в городах Юга, что они дольше продержались. Север первым предложил мир. Но победителей не было. Просто настало время, когда ни у кого не осталось воли к борьбе. Они сложили оружие и разошлись по домам, точнее, по тому, что от них осталось. И те, кто остался в живых. Правда, прожили они недолго: оспа и холера добили тех, кто не умер от ран. Горстка людей доплелась до развалин некогда славного Юга. Они уже сами походили на развалины.

Мы готовы были убивать их до последнего — голыми руками, — если бы пришлось. Мой дед клялся в этом, и я ему верю. Мы готовы были перебить их всех! Нас было четыре миллиона, и, даже умирая от голода, мы сохраняли больше сил, чем эти оборванцы, пережившие Гражданскую войну и вернувшиеся домой. Наши женщины и дети тоже были готовы ко всему.

А в итоге нам никого не пришлось убивать. Почти все молодые погибли или стали калеками. Многие принесли с собой болезни. Они спали со своими женами, ели с детьми и стариками. Поэтому нередко болезнь охватывала семью целиком, как лесной пожар сосновый лес.

В другое время мы ухаживали бы за ними, и благодаря этому кое-кто из них наверняка выжил бы, а многие из нас умерли бы. Но не в этот раз! Они сочли нас недостойными умирать вместе с ними в этой грязной войне. Поэтому никто из нас даже пальцем не шевельнул, чтобы им помочь. Или навредить. Мы просто ждали. А когда все кончилось, собрали оставшихся мужчин, женщин, детей и со всем почтением выслали их на север, за пределы Новой Африки и пограничную стену.

Они уходили достаточно покорно. Если же какой-то глупый янки решал овладеть Югом и вернуть Новую Африку Соединенным Штатам, мы старались его урезонить. Если же он не слушался, мы приводили его к нашим судьям, а потом приводили в исполнение приговор. И делали это достаточно жестоко, чтобы остудить пыл других поклонников этой безнадежной затеи.

Так мы стали крепкой нацией с Мексикой на юге, Соединенными Штатами на севере и океаном по обе стороны. И вся земля стала нашей — выгоревшая дочерна и покрытая руинами, но не настолько, чтобы этого нельзя было исправить. Мы очистили землю, снесли зараженные здания и построили новые. Заложили фермы и города, стали жить достойно — впервые с тех пор, как нас оторвали от груди Африки и, подобно скоту, загнали в эту страну.

И все у нас было хорошо. Мы получили то, что хотели, и самое драгоценное — свободу! У нас имелись руки, чтобы трудиться. Орудия труда и его плоды впервые принадлежали нам. Аллилуйя, Земля обетованная! Славься, Господь! Мы были в Эдеме…

Почему же по прошествии стольких лет сделано лишь полдела и половина наших страстей и трудов по-прежнему уходит на мелкие распри? И северяне вновь поглядывают на наши границы, выжидая, когда мы созреем для завоевания? Снова гордыня. Погодите, в воскресенье нам напомнят! Гордыня! Мы, которые так гордились собой, наблюдая за тем, как белые с Севера и Юга губили себя и свой род из гордости. Тем большими глупцами мы были, потому что, когда пришло время испытания, оказалось, что и нам ничто человеческое не чуждо.

«Мы никогда об этом не задумывались», — говорил мой дед. Было некогда, да и причин на то не существовало. Для нас, рассеянных по чужой земле и разъединенных, вопрос языка не вставал — под кнутом все равно, какие слова выкрикивать.

Мы принесли с собой из Африки многие десятки языков, и каждый был языком гордого народа со славной историей. Когда пришло время делать выбор в пользу одного, общего для всех языка Новой Африки, разумеется, каждый был уверен в том, что это язык, на котором говорил он сам.

Горек плод гордыни и оставляет мерзкий вкус во рту. Господь Небесный, черен Ты или бел, цвета ли розовой мимозы, но менее горько от этого не становится. Наши дети наконец свободны и могут учиться в школе, и каждые тридцать-сорок человек учат свой язык. Но в наших судах и церквях, колледжах и книгах, а также в быту мы не говорим на языке Африки. Гордыня помешала выбрать один язык. Только ненавистный английский белого человека позволяет нам править страной. А поскольку выбор в пользу ни одного из наших языков не сделан, появились Молчащие.

Они поклялись не использовать никакой речи: ни устной, ни письменной, ни даже язык жестов. Только самые необходимые для жизни знаки, и позволено всего четыре знака в день, если другими средствами невозможно дать понять братьям и сестрам, что в доме пожар, что кусок мяса на столе испорчен или что начинаются роды. Без крайней нужды не допускаются и эти четыре.

Прежде чем мы приходим в убежище и даем обеты, люди, которые являются посредниками между Молчащими и миром, объясняют нам это и делают все, чтобы мы поняли.

Мы будем молчать. До смерти или пока наш народ не отринет губительную гордыню и не изберет язык иной, нежели язык белого человека.

Одно из двух.

Маттиас Дарроу — помилуй, Господи, его душу! — больше не мог ждать.

перевод Г. В. Соловьёвой

Гарри Гаррисон, Том Шиппи

ПОСЛАНИЕ ПАПЫ

Согласно Англосаксонской хронике, в 865 году «великое войско» викингов высадилось в Англии. Его предводителем — по легенде, но, возможно, и в действительности — был Рагнар Кожаные Штаны. В последующие годы его армия смела соперничавшие династии Нортумберленда, убила Эдмунда, короля Восточной Англии, и прогнала за море Бургреда, короля Марки, заменив его марионеточным правителем. К 878 году все английские земли были завоеваны, кроме Уэссекса. В Уэссексе продолжал борьбу Альфред, последний из пяти братьев. К тому времени викинги обратили против него все силы. На двенадцатую ночь[26] 878-го, когда все христиане еще праздновали Рождество и не задумывались о военных действиях, они внезапно напали на Уэссекс, обосновались в Чиппенгеме и, если верить хронике, вновь изгнали за море множество англичан, принудив остальных покориться. Альфреду пришлось бежать и вести партизанскую кампанию «малыми силами в лесах и болотах». Именно в то время, гласит легенда, ему довелось скрываться в крестьянской хижине, где он, занятый своими проблемами, сжег лепешки доброй хозяйки и получил за это суровую выволочку.

Тем не менее Альфреду удалось выжить, продолжить войну и собрать в Уэссексе армию под самым носом у викингов. Тогда он, вопреки всему, нанес викингам решительное поражение и наконец проявил себя политическим гением. Он весьма милостиво обошелся с вождем викингов Гутрумом: обратил в христианство и стал его крестным отцом. Это привело к установлению сносных отношений между англичанами и викингами и обеспечило безопасность Уэссекса, ставшего основанием будущей Реконкисты Англии сыном Альфреда, его внуком и более отдаленными потомками (среди которых — королева Елизавета).

Многие историки отмечают, что, если бы Альфред не продержался зиму начала 878 года, Англия стала бы государством викингов и нынешний международный язык, возможно, был бы ближе к датскому. Существует и другая вероятность.

В 878 году Альфред и Уэссекс представляли христианство, викинги — язычество. Позднейшая Реконкиста Англии происходила во имя Христа, а не только королей Уэссекса, и монашеские летописи видели в Альфреде предтечу крестоносцев. Однако с его собственных слов нам известно, что к 878 году он был глубоко разочарован бессилием своих церковников. Известно также, что в то время Этельред, архиепископ Кентерберийский, обратился к папе с протестом против вымогательства Альфреда. Возможно, тот всего лишь требовал вклада в борьбу с язычниками. Папа Иоанн направил Альфреду письмо с суровой отповедью — в момент, когда тот, «изнемогая, скитался в лесах и болотах». Это письмо так и не дошло по назначению: посланец не сумел отыскать короля или счел положение слишком опасным для такой попытки. А если бы письмо было получено? Стало бы оно спасительной соломинкой для одинокого, лишенного поддержки Церкви и своих подданных короля, который уже видел, как отступление спасает жизнь его предшественникам? Или же Альфред, как уже было не раз, решился бы на дерзкий и беспрецедентный шаг?

Этот рассказ иллюстрирует последнее предположение.

Альфред, Гутрум, Этельнот, Одда, Убби, епископ Сеолред, как и папа, — исторические личности. Послание папы основано на известных образцах его переписки.

Темная фигура шевельнулась под деревьями, еле видными в густом тумане, и Альфред поднял меч. За ним последняя армия Англии — все восемнадцать человек — тоже взяла оружие на изготовку.

— Спокойно, — сказал Альфред, опустив меч и устало на него опираясь. — Это из деревенских. — Он сверху вниз посмотрел на человека, бросившегося перед ним на колени при виде золотой гривны и браслетов — знаков королевского достоинства. — Сколько их там?

— Две… надцать, мой король, — запинаясь, выговорил крестьянин.

— В церкви?

— Да, мой король.

Викинги были завоевателями, а не грабителями. Они всегда располагались в бревенчатых церквях, оставляя невредимыми крестьянские хижины и дома танов, если только не встречали сопротивления. Их цель была захватить эту страну, а не уничтожить. Туман поднимался, и внизу стала проглядывать темная деревня.

— Чем они заняты?

Словно в ответ, дверь церкви распахнулась, обозначившись в темноте красным квадратом, и в ней мелькнули шатающиеся фигуры. Прежде чем дверь снова захлопнулась, в воздухе повис женский визг, заглушенный восторженным ревом.

Королевский капеллан Эдберт гневно выпрямился. Он был тощ — кожа да кости, весь жирок сгорал в пламени веры. Она же придавала его голосу особую звучность.

— Бесы языческие! Даже в храме Господнем потакают скотской похоти! Да поразит Он их среди греха, и увлечены они будут в дома плача, где червь их…

— Довольно, Эдберт!

Альфред знал, что его капеллан не щадит язычников, поражая их своей тяжелой палицей, и что ему не мешает в этом ни худоба, ни отвращение к пролитию крови, осуждаемому канонами Церкви. Однако разговоры о чудесах только разозлят людей, которые не раз мечтали о Божественной подмоге. Но пока — тщетно. Он вновь повернулся к крестьянину:

— Ты уверен, что их двенадцать?

— Да, мой король.

Соотношение сил не предвещало ничего хорошего: для верной победы требовалось преимущество два к одному. А Годрих все еще кашлял, чуть жив от простуды. Он был из одиннадцати спутников короля, заслуживших право сражаться в первых рядах. Но в этот раз придется найти вескую причину оставить его позади.

— Для тебя у меня самое важное поручение, Годрих. Если атака не удастся, нам понадобятся кони. Уведи их дальше по тропе и охраняй, не щадя жизни. Возьми в помощники Эдита. Остальные — за мной.

Альфред тронул за плечо коленопреклоненного крестьянина:

— Откуда нам знать, что дверь не заперта?

— Моя жена, мой король…

— Она там, с викингами?

— Да, мой король.

— У тебя на поясе нож — ступай с нами. Дозволяю тебе перерезать глотки раненым.

Его люди устремились вперед через луг, в мрачной готовности покончить с ожиданием и разорить хоть одно вражеское гнездо.

Этот ночной набег был бледной тенью былых сражений. Девять раз Альфред возглавлял целые армии и настоящее тысячное войско, ведя его на врагов. Гудели боевые рога, воины барабанили копьями по гулким щитам, герои подбрасывали мечи с золотыми рукоятями и ловили их, призывая предков стать свидетелями своих подвигов. И всегда ряды викингов бесстрашно глядели на них. Лошадиные головы на шестах скалились над их строем, устрашающие Вороновы знамена сынов Рагнара победно расправляли крылья.

Какие смелые атаки и какие горькие поражения! Лишь раз, в Эшдауне, Альфред заставил врага отступить. Эта ночная схватка тоже не принесет триумфа. И все же, когда его маленький отряд скроется в чаще, захватчики узнают, что в Англии еще остался саксонский король.

Протиснувшись сквозь проход в колючей изгороди к жалкой кучке глинобитных хижин, Альфред сдернул свой щит, ухватив его за рукоять, и освободил в ножнах нож-сакс. В жаркой сече он бился длинным мечом и копьем с железным наконечником, но во время таких набегов люди Уэссекса обращались к оружию своих предков-саксов — коротким и острым тесакам с односторонней заточкой. Он ускорил шаг, не давая торопливым спутникам обогнать себя. Где часовой викингов? Когда они достигли последнего клочка тени перед церковным двором, люди по его знаку остановились и вытолкнули вперед крестьянина-проводника. Альфред глянул на него и кивнул:

— Теперь зови свою женщину.

Крестьянин глубоко вздохнул, дрожа от страха, пробежал пять шагов на открытый квадрат земли перед церковью. Остановившись, он издал протяжный переливчатый волчий вой — голос дикого волка английских лесов. Тотчас с колокольни — крошечной надстройки над церковной крышей — заревел в ответ хриплый голос. Дротик ударил в воющего человека, но тот уже отскочил в сторону. Завизжал металл, и саксонцы обнажили оружие. Дверь резко распахнулась; Альфред поднял перед собой щит и бросился в проем. Его оттеснили назад другие: Тобба — слева, Вигхард, капитан его стражи, — справа. Когда он ворвался внутрь, там уже катались в лужах крови светлокожие бородатые люди. Нагая женщина с визгом метнулась ему наперерез, за ней он увидел викинга, прыгнувшего к прислоненному к стене топору. Альфред резко шагнул вперед и, едва викинг обернулся, вогнал сакс ему под подбородок. Отвернувшись и машинально загородившись щитом, он увидел, что схватке почти конец. Англичане яростной волной пронеслись по церкви, сбивая викингов на своем пути, жестоко добивая упавших: ни один из ветеранов зимы в Этельни не думал о чести и славе. Они предпочитали бить викингов в спину.

Сквозь нахлынувшее облегчение Альфред вспомнил, что одно дело осталось незаконченным. Где часовой? Он был на колокольне, не спал и вооружен. У него не хватило бы времени спуститься и принять участие в бойне. Из-за алтаря вверх вела лесенка, больше похожая на трап. Альфред крикнул, предупреждая своих, и прыгнул к ней, высоко подняв щит. Поздно! Эльфстан, старый соратник, недоуменно уставился на своего короля, вскинул руки и упал ничком — дротик вошел ему в спину.

Медленно и в задумчивости спускался по лесенке вооруженный викинг. Самый рослый из всех, кого доводилось видеть Альфреду, он превосходил ростом даже короля. Его бицепсы вздувались над блестящими браслетами, мощное тело распирало кольчужную рубаху. На шее и поясе сверкали трофеи разграбленного материка. Викинг неспешно отбросил свой щит и перекинул из руки в руку огромный топор на длинной рукояти. Он встретил взгляд короля, кивнул и указал заостренным навершием топора на дощатый пол:

— Ком. Ту. Конунгрим. Де кинг.

«Битва уже выиграна, — думал Альфред. — И теперь терять жизнь? Безумие! Но можно ли не принять вызов? Приказать бы лучникам пристрелить его… Ни один пират не заслуживает от Англии большего!»

Викинг уже спустился до половины лестницы. Двигаясь проворно как кот, не тратя времени на замах, он ткнул вперед острием. Альфред, не задумываясь, вскинул щит, отражая удар. Но следом на него навалились двести восемьдесят фунтов мышц. Викинг схватил его за шею, норовя ее сломать, и тянулся к саксу в руке Альфреда. Мгновение все силы короля ушли на то, чтобы высвободиться из захвата. Потом его отбросило в сторону. Он ударился о стену, услышал лязг металла и стон. Затем увидел, как пятится Вигхард, пытаясь прикрыть бессильной правой рукой дыру в доспехе.

Вперед шагнул Тобба, и его кулак, нацеленный в висок викингу, блеснул короткой дугой. Когда гигант наклонился в его сторону, Альфред шагнул вперед, со всей силы вогнал свой сакс глубоко в спину врага и выдернул его из падающего тела.

Тобба ухмыльнулся, подняв правый кулак, — на каждом пальце сидело стальное кольцо.

— Кузнец сделал, — сказал он.

Альфред обвел помещение взглядом, пытаясь оценить потери. В церковь уже набился народ, деревенские жители окликали друг друга и своих жен, поспешно натягивавших одежду. Они пялились на рассеченные окровавленные трупы, а кто-то уже шнырял под ногами, срывая украшавшую доспехи захватчиков добычу. Вульфзиг, заметив мародера, дал ему пинка. Вигхард лежал на полу и, очевидно, умирал. Топор викинга почти начисто отсек ему руку и слишком глубоко вошел между плечом и шеей. Эдберт — снова священник, а не воин — склонился над ним, хлопотал с сосудом и хмурился на слова умирающего. Альфред видел, как раненый, упершись взглядом в короля, запинаясь, шепнул что-то капеллану и откинулся назад, задохнувшись. Пират у его ног тоже шевельнулся и что-то сказал. Поднятая рука Альфреда остановила крестьянина, уже занесшего над ним нож.

— Что? — спросил он.

Пират снова заговорил на ломаном местном наречии, так, как обычно захватчики обращались к пленным женщинам и детям:

— Хороший был удар. Я сражался пятнадцать лет и еще никогда не видел такого удара.

Он нашарил что-то у себя на груди — подвеску-амулет на тяжелой золотой цепи. Пока рука не нашла талисмана, его взгляд выражал тревогу. Он вздохнул и приподнялся.

— Теперь я ухожу! — выкрикнул он. — Ухожу в Трутвангар!

Альфред кивнул, и крестьянин сделал свое дело.

Три дня спустя король сидел на лагерном табурете — лучшей замене трона, какую мог предложить Этельни, — ожидая советников, и задумчиво перебрасывал из руки в руку таинственный амулет викинга. В его природе сомневаться не приходилось. В первый же раз, когда он достал его, чтобы показать остальным, Эдберт сказал: «Это вагина хомини — знак скотской похоти детей дьявола, которому поклоняются язычники, преданные первородному греху. Это столп, почитаемый язычниками и отважно уничтоженный нашим соплеменником, достойным Бонифацием, в Детмаре. Это…»

— Одним словом, традиция, — подытожил Тобба.

«Это знамение, — думал король, сердито зажимая амулет в кулаке. — Знамение всех трудностей, которые еще предстоят». Когда они выходили из Этельни, у него было две дюжины спутников. Но в долгом круговом объезде Соммерсета сперва отстал один, сославшись на захромавшую лошадь, за ним — другой. Они просто таяли в темноте, насытившись бесконечными проигранными сражениями. Благородные спутники короля, чьи отцы и деды сражались за Христа и Уэссекс. Они потихоньку возвращались в свои владения, выжидали и, может быть, тайно посылали гонцов в Чиппенгем, к королю викингов. Рано или поздно кто-то из них выдаст тайный лагерь в Этельни, и тогда Альфреда разбудят, как он сам часто будил отбившихся от войска викингов, — вопли кругом и нож в горле.

Это случится раньше, если они узнают, что он стал уклоняться от битвы с язычниками. Сейчас даже их скромный ночной набег много значил. Восемнадцать человек способны кое-что изменить! Но почему остались с ним эти восемнадцать? Соратники — потому, что не забыли свой долг. Простолюдины, возможно, из страха, что язычники отнимут землю. Но долго ли удастся продержаться на этих мотивах? Альфред печенкой чувствовал, что всего один человек в его войске и во всем Этельни не ведает страха перед викингами — его угрюмый и молчаливый мужлан Тобба. Никто не знал, откуда он взялся. Однажды на рассвете объявился в лагере с викингским топором в руке и двумя кольчугами на широких плечах и ни слова не сказал о том, как получил их и смог обойти часовых. Просто оказался рядом, чтобы убивать чужаков. Тысячу бы таких подданных королю!

Альфред раскрыл ладонь, и золотой амулет закачался у него перед глазами — блестящий символ всех его забот. Первая и главная — он не может разбить викингов в открытом поле. Военной зимой восемь лет назад они с братом, королем Этельредом, девять раз выводили людей Уэссекса на бой с великой армией викингов. И восемь раз потерпели поражение. Девятый был в Эшдауне… Что ж, там он заслужил великие почести, и толика доверия к нему сохранилась до сих пор. Пока брат медлил перед боем, занятый богослужением, Альфред заметил, как викинги спускаются с холма. Когда Этельред отказался прервать мессу или уйти до ее окончания, Альфред сам выступил вперед и повел уэссексцев вверх по холму — «устремившись вперед, как дикий кабан», если верить поэтам. Тогда, единственный раз, его досада и ярость настолько воодушевили людей, что викинги в конце концов сдались, оставив поле, усеянное мертвецами, среди которых были двое языческих королей и пятеро ярлов. Они вернулись через две недели, снова готовые к бою. В чем-то та битва напоминала недавнюю мелкую стычку: застали врага врасплох и тем выиграли сражение до его начала. Но хотя они победили в схватке, один викинг уцелел и был готов продолжать войну. Он стоил Альфреду двух хороших бойцов и едва не покончил со всей кампанией, убив последнего из королей Англии, еще готового сопротивляться.

И сам он хорошо умер. «Лучше, чем убитый им Вигхард», — против воли признал Альфред. Эдберт очень-очень неохотно пересказал последние слова королевского капитана. Он умер со словами: «Почему Бог не избавил меня?» «Эти слова обойдутся ему в долгие годы в чистилище, — причитал капеллан. — Как слаба вера в наши упадочные времена!» Но викинг верил твердо — во что-то, но верил. Быть может, именно вера придавала ему решимость в бою. Это была вторая забота Альфреда, и он точно знал, в чем ее причина. Они заранее ждали поражения. Вскоре после начала каждой битвы раненые принимались умолять друзей не оставлять их, когда англичане отступят — в чем никто не сомневался. И друзья с готовностью помогали им снова взобраться в седло. Иногда такие помощники возвращались в ряды сражающихся, иногда — нет. Оставалось лишь удивляться, что многие готовы откликнуться на призыв короля сражаться за свои земли и за право не покориться иноземцам. Но таны лелеяли надежду, что, когда все кончится, они сумеют договориться с пришельцами, сохранить свои земли, откупиться выплатой более высоких податей, склониться перед чужеземными королями. Они могли бы последовать примеру северян и Марки. Пять лет назад Бургред, король Марки, сдался, собрал свои сокровища и коронные драгоценности и сбежал в Рим. Конские вьюки с золотом и серебром, прихваченные с собой, обеспечили ему уютное место под солнцем до конца жизни. Альфред знал, что кое-кто из его сторонников уже задумывается, не лучше ли низложить своего короля — последнего упрямого Аттлинга из дома Седрика, заменив его более сговорчивым. Альфред никак не мог позабыть об измене Бургреда: слишком часто напоминала ему о своем родиче, прежнем короле Испанской Марки, его супруга Элсвит. Ей приходилось думать о сыне и дочери, ему — о королевстве. Это был достаточно веский повод для продолжения войны. Что до других англичан, если они плохо сражались, то не от недостатка умения и не по старости лет, а потому, что много теряли и ничего не выигрывали. Ему нечего было предложить тем, кто остался верен. Земель нет. Двадцать лет прошло, как его благочестивый отец отдал десятую долю всех своих земель Церкви. Земель, которые должны были кормить воинов, давать пенсион увечным, позволять старым соратникам растить сыновей, чтобы затем прислать их на службу. Теперь Альфреду нечего было раздавать. Он не сумел побить викингов, когда у него было войско, а сейчас новое не собрать. Викинги едва не застали его в постели три месяца назад, когда весь Уэссекс отсыпался после рождественских праздников. Теперь король викингов сидел в Чиппенгеме и рассылал своих гонцов по большим дорогам. А истинный король должен сидеть в болотах в надежде, что известие о его упорном сопротивлении все же разнесется по стране. Что приводило его к третьей заботе. Он не мог разбить викингов, потому что народ его не поддерживал. А добиться поддержки не мог, потому что награды, которые он мог бы обещать, перешли к Церкви. Церковь же…

Призывные крики за стеной известили его, что советники собрались и готовы войти. Альфред поспешно бросил на амулет — будь то фаллос или святой знак — последний взгляд, запихнул его в кошель на поясе и забыл о нем. Он коснулся креста, висевшего на серебряной цепочке вокруг шеи. Крест истинного Христа, да пребудет с ним Его сила. Полотняная занавесь его убежища откинулась.

Он сумрачно глядел на семерых вошедших, которые медленно, с неуместной важностью рассаживались на разнородных сиденьях, которые ему удалось собрать. Лишь один из советников имел бесспорное право находиться здесь. Еще без двоих гораздо лучше было бы обойтись. Но приходилось иметь дело и с этими.

— Я назову присутствующих ради тех, кто прежде не был знаком, — начал он. — Первым следует назвать альдермена Этельнота.

Остальные вежливо кивнули краснолицему тяжеловесному мужчине, сидевшему к Альфреду ближе других: единственному из ярлов, еще продолжавшему войну, защищая бивуак в качестве подданного Альфреда.

— Далее, среди нас посланец альдермена Одды. — (Од-да был правителем графства Девон.) — Витборд, что тебе известно о враге?

Молодой и весь покрытый шрамами человек говорил коротко и твердо:

— Я слышал, что Убби в Бристоле собирает флот. С ним знамя Ворона. Мой повелитель Одда собрал ополчение графства, тысячу человек, и стережет побережье.

Это была новость, причем дурная. Убби принадлежал к внушавшим ужас сыновьям Рагнара. Двое других разошлись: Хальфдан отступил к северу, а Сигурд Змеиный Глаз, по слухам, грабил Ирландию. И — благодарение Богу! — некоторое время никто не слышал об Иваре Бескостном. Дурное известие… Альфред надеялся, что ему придется иметь дело только со сравнительно слабым королем Гутрумом. Однако, если Убби снаряжает флот, Рагнарсоны еще представляют большую опасность.

— Дорсет и Хэмпшир у нас представляет Осберт.

Эти слова встретили угрюмым молчанием. Присутствие Осберта напомнило всем, что настоящие альдермены этих двух графств не смогли или не пожелали явиться. Каждый знал, что альдермен Хэмпшира бежал за море, а Дорсета — малодушно перешел на сторону Гутрума, и ему нельзя было доверить сведений о местонахождении короля. Едва ли не с облегчением Альфред обратился к троим присутствующим церковникам:

— Епископ Даниэль здесь в своем праве, говоря от имени Церкви…

— А также от имени моего лорда, архиепископа Кентербери.

— Кроме того, я попросил присоединиться к нам епископа Сеолреда ради его мудрости и опыта.

Все взоры обратились к старику, очевидно, слабому здоровьем, сидевшему у самой двери. Он был епископом Лейчестера, далекого от границ Уэссекса. Но Лейчестер теперь принадлежал викингам, и епископ бежал к королю Уэссекса, у которого рассчитывал найти защиту. Вероятно, он уже сожалел об этом. «Все же, — думал Альфред, — он может заставить думать самоуверенного болвана Даниэля и его кентерберийского лорда».

— Наконец, мой капеллан Эдберт присутствует, чтобы записывать все решения, к которым мы придем. И Вульфзиг, капитан моей стражи.

Альфред посмотрел на горстку сторонников, спрятав под маской суровости черное отчаяние:

— Благородные, вот что я должен сказать вам. Будет сражение. Я созываю ополчение Уэссекса ко дню Вознесения. Сбор назначен у Эгбертова камня, к востоку от Селву-да. Каждый мужчина Уэссекса должен быть там или навсегда отказаться от прав на землю и родство.

Ему ответили степенными кивками. Каждый христианин, даже неграмотный, знал, на какой день приходится Пасха. А она была десять дней назад. Еще через тридцать настанет Вознесение. Эгбертов камень тоже знали все. И он располагался достаточно далеко от викингского Чиппенгема, чтобы собрать там ополчение.

— Епископ Даниэль, я полагаюсь на то, что это известие будет передано всем священникам твоей епархии и архиепархии твоего лорда, чтобы о нем узнали все христиане во всех приходах.

— Как я могу, мой лорд? У меня нет сотни конных гонцов.

— Так напиши сотню писем и отправь всадников в объезд.

Эдберт виновато прокашлялся:

— Мой король, не все священники умеют читать. Они воистину достойные и благочестивые люди, но…

— Они достаточно бойко читают и пишут, когда речь идет о дележе земель по хартии!

Рык Вульфзига подхватили все миряне.

Альфред резким движением заставил их замолчать.

— Разошли послания, епископ Даниэль. Вопрос о том, может ли быть священником тот, кто не знает грамоты, мы обсудим в другой раз. День сбора назначен, и я буду там, даже если никто в целом Уэссексе не последует за мной. Но я верю в преданность моих подданных. У нас будет армия, чтобы сразиться с язычниками. Что мне нужно узнать, так это как я могу быть уверен в победе на сей раз?

Повисло долгое и тягостное молчание, большинство присутствовавших уставились в пол. Альдермен Этельнот медленно качал головой из стороны в сторону. Никто не усомнился бы в его храбрости, но он повидал слишком много проигранных сражений. Только епископ Даниэль высоко держал голову. Наконец, нетерпеливо нахмурившись, он заговорил:

— Не слуге Господа давать советы в мирских делах, когда миряне молчат. Но разве не ясно, что исход битвы в руках Божьих? Если мы сделаем свое дело, Он сделает свое, избавив нас, как избавил Моисея и народ Израиля от фараона и народ Вифлеема — от ассириян. Будем надеяться на Бога и собирать ополчение, не полагаясь на скудные силы смертных.

— Сколько раз мы уже надеялись на Бога! — заметил Этельнот. — И нам это ни разу не помогло. Кроме как в Эшдауне. Да и тогда не помогло бы, дождись король конца мессы.

— Значит, победа эта — плод греха! — Епископ привстал на полотняной скамеечке и обвел окружающих горящим взором. — За грехи этой страны подвергаемся мы нынешним страданиям! Не думал я заговаривать об этом, но ты вынуждаешь меня. Грех и сейчас здесь, с нами!

— О ком ты говоришь? — спросил Вульфзиг.

— О высшем, о короле. Опровергни мои слова, повелитель, если посмеешь. Но не ты ли снова и снова ущемлял права моего истинного господина — архиепископа? Не ты ли отягощал его служителей требованием дани, податей на мосты и крепости? Когда же аббаты справедливо и достойно ссылались на хартии, дарованные навеки их предшественникам, разве ты не передал землю другим и не послал отнять имущество Церкви силой? Где твое почтение к Церкви? И разве пытался ты искупить преступление своего брата, женившегося на вдове отца вопреки законам Церкви и слову самого Святого Отца? А благородный аббат Вульфред…

— Довольно! — прервал его Альфред. — Что до кровосмесительного брака моего брата, это между ним и Богом. Ты прогневил меня своими обвинениями. Не было никакого насилия, кроме как там, где на моих посланцев нападали. Вульфред сам навлек на себя беду. А что до податей на мосты и крепости, это деньги на войну с язычниками! Разве это не достойное применение для богатств Церкви? Я знаю, что хартия освобождает церковные земли от подобных тягот, но они были написаны, когда еще ни один язычник не ступал на землю Англии. Не лучше ли отдать деньги мне, чем грабителям Гутрума?

— Мирские дела меня не касаются, — буркнул Даниэль.

— Так ли? Тогда почему мои люди должны защищать тебя от викингов?

— Потому что их долг — хранить владения, врученные тебе Господом, — если ты желаешь заслужить жизнь вечную.

— А в чем твой долг?

— Мой долг — заботиться, чтобы ни в чем не были урезаны и не умалялись права Церкви, какой бы Ирод или Пилат…

— Господа, господа! — Это вмешался епископ Сеолред, голосом столь слабым и болезненным, что все с тревогой к нему обернулись. — Молю вас, лорд епископ, подумайте, что может случиться. Вы не видели набегов викингов, а я видел! После этих ужасов у Церкви, как и у прочих бедняков Господа, не остается никаких прав. Они забили моего исповедника бычьими костями. Этот возлюбленный храбрец обменялся со мной одеянием и умер вместо меня. А меня изгнали таким, как вы можете видеть. — Он положил на колено распухшую руку с отрубленным большим пальцем. — Они сказали, что мне не писать больше лживых слов. Молю вас, господа, придите к согласию.

— Я не могу отступиться от прав моего лорда архиепископа, — ответил Даниэль.

Альфред уже несколько минут вслушивался в нарастающий шум в лагере за стенами. В нем не было тревоги, скорее радостное волнение. Полотняный занавес приподняли, и в проеме возникла тяжелая фигура Тоббы, с золотым кольцом, блестящим на шее, — сам король выделил ему эту долю трофеев три дня назад.

— Гонец, повелитель! Из Рима, от папы.

— Знамение! — воскликнул Эдберт. — Знамение Божье! Как голубка вернулась к Ною с оливковой ветвью в клюве, так снизойдет мир среди наших неурядиц.

Вошедший юноша не походил на голубку. Его оливковое лицо осунулось от усталости, добротная одежда покрылась дорожной пылью и пятнами грязи. Он недоуменно оглядывался при виде людей в грубой одежде и жалкой обстановки:

— Прошу прощения, джентльмены, лорды? Я ищу короля англичан Альфредо. Некто весьма верный сказал мне искать здесь…

Он не мог скрыть замешательства. Альфред сдержал гнев и спокойно произнес:

— Я — он.

Молодой человек оглянулся, явно выискивая чистый клочок земли, чтобы преклонить на нем колени, но нашел одну грязь и, подавив вздох, опустился на колени, протягивая грамоту. Это был пергаментный свиток с тяжелой восковой печатью на шнурке. Когда Альфред развернул его, между тщательно выведенными лиловыми чернилами строками сверкнул золотой лист. Король держал свиток в руках, не зная, что и думать. Не спасение ли в нем? Ему вспомнились мраморные дворцы и великая мощь. Он сам дважды бывал в Риме и видел величие Святого престола. Но то было много лет назад, до того как его жизнь свелась к дождям и крови, дням в седле, ночам в советах и переговорах. Теперь же Святой престол явился к нему. Он передал грамоту Эдберту:

— Прочти всем.

Эдберт с благоговением принял свиток и заговорил почтительно приглушенным голосом:

— Он написан на латыни, мой лорд, разрисован писцами и… подписан самим Его Святейшеством. Здесь сказано: «Альфреду, королю английскому. Знай, мой лорд, что мы уведомлены о твоих скитаниях… — нет, „испытаниях“ — …и как ты погружен в дела мира сего, каждодневно претерпеваешь трудности, подобно нам. И мы оплакиваем не только наши, но и твои печали, соболезнуем, сочувствуем… — нет, „сострадаем“ — …увы, вместе с тобой».

Осберт сердито пробормотал:

— Что, в Риме тоже викинги? — и отвернулся от свирепого взгляда епископа Даниэля.

Эдберт продолжил читать:

— «Однако при всех наших совместных страданиях мы наставляем и предостерегаем тебя не поступать подобно глупым мирянам, заботясь лишь о бедах нынешних времен. Помни, что Блаженный Господь не пошлет тебе искушений и испытаний выше твоих сил, но даст тебе силы вынести все испытания, коим подвергает тебя в своей мудрости. Превыше всего тебе следует всем сердцем стремиться защитить священников, мужчин и женщин, принадлежащих Церкви».

— А мы что делаем? — проворчал Этельнот.

— «Но знай, о король, что мы слышали от нашего почтеннейшего и святого брата, архиепископа народа английского, что правит в Кентербери, как ты в своем безумии попираешь его права и привилегии отца тех, кто вверен его заботам. Между тем из всех грехов грех алчности, жадности — величайший и наиболее отвратительный среди правителей и защитников народа христианского, самый мерзкий и опасный для души.

А потому мы настоятельно советуем, наставляем и приказываем тебе сим письмом от нашего апостольского достоинства, дабы ты отныне прекратил и покинул всякое насилие против Церкви и возвратил ее правителям все привилегии и права, в особенности в деле мирного, беспрепятственного и бесподатного владения церковными землями, дарованными им твоими предками, как мы слышали, весьма богобоязненными королями английского народа, и даже твоими современниками, такими, как благочестивый и достойный джентльмен…» — писец написал имя Булкредо, мой лорд, но он, должно быть, подразумевал…

— Он подразумевал трусливого ублюдка Бургреда! — прорычал покрытый шрамами Витборд.

— Действительно, должно быть… «Бургред, коий ныне проживает при нашем Святом престоле в мире и почете. Итак, мы повелеваем тебе оказывать почет твоим священникам, епископам и архиепископу, если ты желаешь нашей дружбы в этой жизни и спасения в жизни будущей».

— Это истина, Господня истина! — выкрикнул Даниэль. — Провозглашенная с престола Господа на земле. То самое, о чем я говорил до прихода посланника! Если мы исполним наш духовный долг, временные трудности рассеются. Слушай Его Святейшество, мой король! Возврати права Церкви! Когда ты сделаешь это, длань Господня уничтожит и рассеет викингов.

Гнев омрачил лицо Альфреда, но, прежде чем он заговорил, Эдберт поспешно продолжил:

— Здесь еще параграф… — Он горестно взглянул в лицо своему повелителю.

— Что же в нем сказано?

— В нем сказано:

«Мы слышали с великим неудовольствием, что наших прежних приказов ослушались. Что вопреки мнению апостольского престола клирики Англии не отказались от мирских одеяний и не одеваются по римскому обычаю в туники, скромно доходящие до лодыжек». И дальше он говорит, что, если мы откажемся от этого мерзкого обычая и станем одеваться, как он, Бог возлюбит нас и наши горести растают как снег.

Краснолицый Этельнот разразился лающим хохотом:

— Так вот от чего все наши беды! Если священнички прикроют коленки, Гутрум ужаснется и сбежит в свою Данию. — Он сплюнул в лужу на полу.

Посланник папы отшатнулся: ему было не уследить за быстрой речью, но юноша чувствовал, что что-то не так.

— Тебе не понять духовных дел, лорд альдермен. — Даниэль, представитель архиепископа Кентерберийского, решительно натянул перчатки для верховой езды и выразительно оглядел свое длиннополое одеяние и короткую тунику Эдберта, выпущенную поверх штанов. — Мы просили о послании, которое бы направило нас, и оно пришло. Нам должно принять совет и наставления нашего отца во Господе. Я полагаю это решенным. Есть еще одно дело, мой король, само по себе незначительное, но я увижу в нем знак твоих благих намерений и искренности. Человек, который сообщил о посланце, с золотым кольцом на шее, — это раб, бежавший из одного из моих поместий. Я узнал его. Мне должны его вернуть.

— Тоббу? — рявкнул Вульфзиг. — Ты его не получишь! Может, он и простолюдин и, вероятно, был рабом, но теперь он наш соратник. А золотое кольцо ему дал сам король!

— Довольно об этом, — сказал Альфред. — Я выкуплю его у тебя.

— Так не пойдет. Я должен получить его самого. В последнее время у нас много беглых…

— Мне это известно, как и то, что они бегут к викингам! — рявкнул Альфред, наконец выйдя из терпения. — Этот человек бежал к своему королю, чтобы драться с врагами Англии. Ты не можешь…

— Я должен его получить, — уперся Даниэль. — И сделаю его примером для других. Закон гласит, что, если раб не может возместить убытки хозяину, он должен заплатить своей шкурой. А поскольку он не может выплатить Церкви своей цены…

— Его золотое кольцо стоит десятка рабов!

— Но поскольку оно — его собственность, а он — моя собственность, оно тоже принадлежит мне. Кроме того, он совершил святотатство, лишив Церковь ее имущества.

— И что ты намерен сделать?

— Наказание за ограбление Церкви — порка, и я его выпорю. Не насмерть. Мои люди очень опытны. Но в будущем всякий, кто увидит его спину, будет знать, что у Церкви длинные руки. Его следует доставить в мою палатку до восхода солнца. И заметь, король, — Даниэль обернулся от двери, — если ты будешь настаивать на том, чтобы оставить его, и на иных своих заблуждениях, твои послания не станут передавать. Ты явишься к Эгбертову камню и найдешь его голым, как нужник в женском монастыре.

Он отвернулся и отбросил полотняный занавес. Все молчали, глядя на Альфреда. Он отвел глаза, встал, взял свой длинный меч и широким шагом вышел. Вульфзиг слишком долго поднимался и не успел преградить ему путь.

— Мой король, позволь мне пойти с тобой? — проревел он. — Стража!

Оставшийся внутри Осберт шепнул, обращаясь к Этельноту и остальным:

— Что он делает? Неужели поступит как тот ублюдок Бургред? Это конец! Если так, нам пора заключать мир с Гутрумом…

— Не знаю, — ответил альдермен, — но, если этот глупец-епископ вместе со своим папой вынудят его сдаться, Англии конец, отныне и навсегда.

Альфред прошел весь лагерь, где никто не решился его задержать или окликнуть, и вошел под мокрые, роняющие капли ветви леса. Он свернул вдоль русла разлившейся реки Тон. Нельзя сказать, что он шел наугад. Уже не первую неделю в нем росла мысль, что настанет время, когда придется скрыться от людей и множества лиц, ждущих от него совета или приказа, даже от безмолвного укора жены и кашляющих испуганных детей, держащихся за ее юбку.

Он знал, куда идет, — к углежогам. Их хижины были разбросаны по всему лесу, откуда они выходили, только чтобы продать свой товар, а затем немедленно возвращались в чащу. Даже в мирное время посланцы короля не слишком их беспокоили. Поговаривали, что они исполняют странные обряды и говорят между собой на древнем языке. Альфред запомнил расположение лагеря угольщиков, на который наткнулся во время охоты, когда он и его люди еще добывали пропитание охотой, а не просто собирали дань с местных крестьян. Прямо к нему он и направлялся в зимних сумерках.

К тому времени, как он дошел до первых хижин, уже стемнело. Рослый человек, стоявший в дверях, подозрительно оглядел его и поднял топор.

— Я хочу остаться здесь. Я заплачу за ночлег.

Его приняли без суеты, даже не признав, стоило только показать серебряные пенни и длинный меч на поясе — защиту от ночных убийц. Мужчина с удивлением оглядел деньги в руке короля, словно дивясь столь тонким вещицам. Но серебро было настоящим, и этого хватило. Его, конечно, приняли за одного из беглых танов, покинувших королевские войска, но еще не готового вернуться домой или ко двору викингов с ходатайством об амнистии.

Вечером следующего дня король сидел в теплой уютной темноте, подсвеченной лишь мерцанием горящих углей. Он остался в хижине один: немногочисленные женщины и мужчины, населявшие лагерь, занимались своим непростым ремеслом. Хозяйка поставила на угли сковороду с сырыми лепешками и, непривычно выговаривая слова, велела ему последить и перевернуть их, когда зажарятся. Он сидел, вслушиваясь в треск дров и принюхиваясь к вкусному запаху дыма и теплого хлеба. Эта минута была вне времени; все, что давило на него, пришло в равновесие и исчезло из памяти.

Что бы ни случилось теперь, уютно и лениво размышлял Альфред, событие будет решающим. Продолжать войну? Или сдаться и отправиться в Рим? Он не знал ответа. Внутри его, там, где раньше пылал огонь, поселилась немота. Он равнодушно поднял глаза, когда дверь тихонько скрипнула и в нее просунулись тяжелые плечи и голова угрюмого Тоббы. При нем больше не было золотого кольца, но викингский топор висел на поясе. Пригибаясь под низкой крышей, Тобба прошел к огню и сел на корточки напротив короля. Некоторое время оба молчали.

— Как ты меня нашел? — спросил наконец Альфред.

— Поспрашивал местных. У меня много друзей в лесу. Тихий народ. С незнакомыми не разговаривают.

Они еще помолчали. Тобба рассеянно протянул руку и принялся толстыми пальцами переворачивать лепешки, падавшие на горячую сковороду с тихим шипением пара.

— У меня новости, — заговорил он.

— Какие?

— Наутро после твоего ухода прибыл гонец от альдермена Одды. Убби Рагнарсон напал на него. Провел свой флот по проливу, высадился, выгнал Одду и его присных. Принял их за крестьян, у них ведь были только дубинки и вилы. Загнал их в лес на холмах, в тупик, и решил, что дело сделано. Ошибся. В полночь под проливным дождем Одда со своими прорвался. Дубинки и вилы в темноте — хорошее оружие. Убби и множество его людей убили, захватили знамя Ворона.

В Альфреде, несмотря на овладевшее им отупение, шевельнулся ленивый интерес. Однако он продолжал молчать и только вздыхал, уставившись на огонь. Тобба решил его расшевелить:

— Знамя Ворона, знаешь ли, и вправду хлопает крыльями, когда викингов ждет победа, и опускает их, суля им поражение. — Он ухмыльнулся. — Гонец говорит, что на обратной стороне знамени есть штука, чтобы все это устраивать. Одда послал его тебе в знак почтения. Может, ты сумеешь использовать его в следующей битве.

— Если будет следующая битва, — нехотя процедил король.

— Насчет этого у меня есть мысль. — Тобба, вдруг засмущавшись, перевернул еще несколько лепешек. — Если тебе не в обиду слушать простолюдина, да что там, раба…

Альфред мрачно покачал головой:

— Тебе не быть рабом, Тобба. Если я уйду, ты уйдешь вместе со мной. На это меня хватит. Я не выдам тебя Даниэлю и его палачам!

— Нет, лорд. Я думаю, тебе надо меня вернуть — не то послание не разойдется и у тебя не будет армии. Это только начало: я бежал раз, сбегу снова. И тогда смогу кое-что сделать.

Крестьянин говорил несколько минут тихим голосом, неуклюже складывая слова от непривычки выражать свои мысли. Однако он ни разу не запнулся. Наконец двое мужчин взглянули друг на друга, каждый на свой лад потрясенный сказанным.

— Думаю, может получиться, — заговорил Альфред. — Но ты знаешь, что он хочет сделать, прежде чем ты сбежишь?

— Немногим хуже того, что мне приходилось терпеть всю жизнь.

Альфред еще минуту думал.

— Знаешь, Тобба, ты мог бы просто бежать к викингам. Принести им мою голову. И они сделали бы тебя ярлом любого графства. Почему ты на моей стороне?

Тобба понурил голову:

— Слова не идут на язык… Я всю жизнь был рабом, но мой отец не был. И может, мои дети не будут. Если, конечно, они у меня появятся. — Он заговорил сбивчиво, чуть слышно. — Не знаю, почему им надо расти, говоря по-датски. Мой отец не говорил, и дед не говорил. Только это меня и заботит.

Дверь снова скрипнула, и вошла жена углежога. Она подозрительно принюхивалась:

— Вы двое забыли мои лепешки? Если сожгли, не будет вам обеда!

Тобба поднял голову и усмехнулся:

— Не бойся, хозяйка! Хороши твои лепешки. Нам и в бурю приходилось стряпать. Вот… — Он ловко подхватил лепешку и забросил ее, целиком, горячую, в широкую пасть. — За пригляд, — объявил он, сдувая крошки. — Скажу тебе, во всей Англии не пекли таких отличных лепешек.

Мрачное войско собиралось у Эгбертова камня. И еще меньшее, чем Альфред возглавлял прежде. До того как все разбежались, пришло известие, что викинги собираются в Эддингтоне. Альфред решился атаковать, пока шансы не стали еще хуже.

Викинги вышли из лагеря в лесу, едва рассвело, и собрались на поле у опушки. Их берсеркеры — самые свирепые бойцы — выкрикивали проклятия врагам, разжигая в себе боевое безумие. Но английские воины стояли твердо, хотя дождь промочил насквозь их кольчуги и капал с кромок шлемов. Они шевельнулись и изготовили оружие, когда в сыром воздухе разнесся звук рогов.

— Они атакуют, — сказал Вульфзиг, стоявший по правую руку от короля.

— Стоять твердо! — выкрикнул Альфред, перекрыв топот бегущих ног и первый лязг металла о металл, когда ряды сошлись.

Англичане дрались славно, разрубая липовые щиты своих врагов и прикрываясь своими. Раненые, падая на колени, продолжали бой, нанося удары снизу под доспехи пиратов. А позади боевых рядов почти безоружные смерды поднимали тяжеленные булыжники и швыряли их через головы соратников в атакующих. Крики боли и ярости раздавались, когда камень разбивал шлем, ломал ключицу и падал наземь, дробя ступни. Альфред сделал выпад мечом и почувствовал, как тот вошел в плоть. И сразу же заметил, что его ряды по центру подаются назад.

— Пора! — крикнул он Вульфзигу. — Давай сигнал!

Передний ряд врагов содрогнулся и едва ли не попятился, когда множество рук с готовностью воздели вверх захваченное в плен знамя Ворона — рядом с золотой колесницей Уэссекса. Блестящие черные крылья не хлопали, воодушевляя викингов. Ворон понурил голову, бессильно свесил крылья, а из его глаз катились кровавые слезы.

Но ряд удержался, продолжал отбиваться и снова перешел в наступление. А за передовыми шли берсеркеры — с пеной на губах, в ярости грызущие края своих щитов. Перед их совместной атакой никто не мог устоять.

В этот миг Альфред увидел то, чего еще не заметил противник, и громко крикнул. За спинами врагов из-за деревьев высыпала пестрая орда в звериных шкурах, размахивавшая дубинами, поленьями, палаточными шестами, железными кочергами и вилами. Они накатились на викингов сзади огромной сокрушительной волной, сбивая с ног и уничтожая. Первый и единственный раз в жизни Альфред увидел, как ярость на лицах язычников-берсеркеров сменилась изумлением и явным, откровенным страхом.

Сражение закончилось за минуту. Викинги, теснимые спереди и сзади, сломали ряды, обратились в бегство и были разбиты. Альфреду пришлось пробивать дорогу в гуще своих людей и пляшущих союзников-полулюдей, чтобы, прикрыв упавшего Гутрума своим щитом, спасти ему жизнь.

Та ночь стала ночью торжества. Альфред, великодушный победитель, посадил короля побежденных викингов Гутрума рядом с собой. Тот большей частью молчал и пил много меда и эля.

— Мы вас побили, знаешь ли, — наконец проворчал Гутрум.

Пир подошел к той минуте, когда все высказано и люди могут говорить свободно. Окружавшие короля соратники — Этельнот, епископ Сеолред, альдермен Одда и ярл викингов — уже не слушали вождей, занятые своими разговорами.

Альфред склонился над столом и отодвинул от викинга чашу с вином:

— Если ты хочешь сменить пир на бой, я готов. Дай вспомнить: из твоего войска осталось в живых три или четыре двудесятка людей. А как только другие узнают, что сдача им ничем не грозит, они все сложат оружие. Когда ты хочешь начать сражение?

— Ладно-ладно. — Гутрум снова придвинул чашу к себе и кисло усмехнулся. Он провел в Англии тринадцать лет и давно обходился без переводчиков. — Ты победил, признаю. Я говорю только, что в сражении — в настоящем сражении — мы бы вас разбили. Твой центр подавался, и я видел, как ты стоял посреди и пытался собрать воинов. Прорвав твои ряды, я собирался послать в прорыв сотню берсеркеров. Они до тебя добрались бы — мы слишком часто позволяли тебе уйти.

— Быть может. — Одержав победу, Альфред мог позволить себе великодушие.

И все же, вопреки опыту проигранных битв, он полагал, что Гутрум не прав. Да, ядро ветеранов-викингов подмяло его ряды в центре, но английские таны хорошо держались, понятия не имея о том, что не будет поддержки с тыла. Ряды прогнулись, но не сломались. Да и так ли важно, кто мог бы победить? Он до сих пор упивался минутой, когда оборванное и плохо вооруженное войско ударило в тыл викингам.

— Как ты их собрал? — тихо, доверительно спросил Гутрум.

— Простая мысль, подсказанная простолюдином. Твои воины ленивы, и каждый держит хотя бы одного раба-англичанина, чтобы тот стряпал и чистил одежду, а то и двоих, чтобы кормить коня и разбирать добычу. Тебе легко было заполучить слуг, потому что им было от чего бежать. Я всего лишь передал им весть через человека, в котором они признали своего и которому доверились. Это он догадался собрать их. А я подсказал, как это сделать.

— Я знаю, кто это сделал: тот, что появился несколько дней назад. Меня позвали взглянуть на его спину — очень искусная работа, даже меня поразила. Но какое известие могло объединить этих тварей?

— Мое обещание. Я дал слово, что каждый беглец из твоего лагеря получит прощение, свободу и два бычьих хода земли за голову каждого викинга.

— Бычий ход? Это то, что мы зовем акром, если не больше. Надо думать, что так можно прожить. Я понимаю мудрость твоего обещания. Но где ты возьмешь землю? — Он вновь понизил голос и искоса огляделся. — Или ты просто солгал? Насколько мне известно, у тебя нет ни земель, ни сокровищ. Тебе нечего дать. Уж точно не хватит на всех, кто сегодня сражался. Сколько тебе понадобится? Четыре тысячи акров? Если ты думаешь обещать им мои земли, клянусь, им придется драться за каждый дюйм!

Альфред мрачно усмехнулся:

— Я возьму земли Церкви. У меня нет другого выхода. Я не могу непрестанно сражаться и с викингами, и с Церковью. Так что я побил первых и взываю к милости второй. И твердо верю, что земли, уступленные моими предками, были даны лишь во временное владение, а я вправе потребовать их назад. Возможно, мне придется повысить подати, чтобы снабдить их пропитанием, но, по крайней мере, я могу рассчитывать на их верность в будущем.

— На верность рабов — возможно. Но что скажут епископы и священники? Что скажет папа? Он подвергнет отлучению всю твою страну.

Для язычника и пирата Гутрум был недурно осведомлен. Возможно, настало время сделать предложение.

— Об этом я и хотел с тобой потолковать. Думаю, мне легче будет уладить дело с папой, если я смогу объяснить ему, что, отобрав немного земли у нескольких священников, я привел к Христу целый народ. А нам, как ты знаешь, невозможно жить впредь на одном острове, не исповедуя одной веры. В этот раз я клялся на святых мощах, а ты — на кольце Тора. Но почему бы нам в будущем не приносить общую клятву? Вот что я предлагаю: прими крещение со своими людьми. Я стану твоим восприемником и крестным отцом. А крестный отец клянется поддерживать своих духовных чад в любых будущих столкновениях.

При последних словах Альфред послал Гутруму твердый взгляд. Он знал, как трудно будет викингу вновь утвердиться после сокрушительного поражения. Ему понадобятся союзники.

Викинг рассмеялся. Он потянулся через стол и вдруг похлопал по ременному браслету на правом запястье Альфреда, задев амулет викинга, который тот всегда носил при себе:

— Почему ты его носишь, король? Я знаю, где ты его взял. Как только Рани пропал, я понял, что это твоих рук дело. Никто другой не управился бы с ним. Позволь, я отвечу тебе предложением на предложение. Ты уже приобрел в лице Церкви злобного врага: чернорясые никогда не простят тебя, что бы ты ни делал. Они высокомерны и воображают, будто им одним дана мудрость и лишь они знают, куда отправится человек после смерти. Но мы не так глупы! Ни человеку, ни богу не дано знать всей правды. Я говорю: пусть боги состязаются между собой, и посмотрим, кто лучше помогает своим почитателям. Дай людям свободный выбор — между богами, вознаграждающими отважных и дерзких, и богом слабых и робких. Дай им выбор между жрецами, которые ничего не требуют, и священниками, которые навечно посылают в ад невинных младенцев, если их отцы не могут заплатить за крещение. Между богами, наказывающими грешников, и богом, который говорит, что все грешны и потому нет награды добродетельному.

Он вдруг понизил голос в воцарившемся внимательном молчании.

— Между богом, требующим десятины с нерожденного теленка, и нашим свободным обычаем. Я делаю тебе встречное предложение, Альфред, король Англии. Оставь в покое свою Церковь. Но дай и нашим жрецам свободу говорить и беспрепятственно ходить по земле. А мы дадим ту же свободу твоим священникам. И тогда пусть всякий мужчина и всякая женщина выбирают себе веру и платят кому захотят. Если христианский Бог всемогущ, как они говорят, Он победит в состязании. А если нет… — Гутрум пожал плечами.

Альфред оглянулся на своих ближних советников: все они задумчиво разглядывали Гутрума.

— Будь здесь епископ Даниэль, он бы проклял всех нас за то, что мы его слушаем, — заметил Этельнот, осушая свою чашу.

— Но Даниэль отправился в Кентербери скулить и жаловаться архиепископу, — напомнил Одда.

— Это все наша вина, — сокрушался епископ Сеолред. — Не умолял ли я Даниэля выказать умеренность? Но ему недостало мудрости. Все вы знаете, что я пострадал от викингов не меньше любого из вас и что я всю жизнь верно следовал за Господом Иисусом. И все же я говорю вам: быть может, никто не вправе отказывать другому в его доле мирской мудрости. После всего, что мы выстрадали… кто посмеет воспретить королю решить это дело по своей воле?

— Меня тревожит одно, — заговорил Альфред. Он снова держал в руке языческий амулет и задумчиво раскачивал его на цепочке. — Когда сошлись наши войска, мое сражалось за Христа, а твое — за старых богов. Однако мое победило. Не значит ли это, что Христос и Его Отец сильнее?

Гутрум разразился хохотом:

— Так ли ты рассуждал, когда проигрывал битвы? Нет! — Он вдруг дернул подвеску, висевшую у него на шее, расстегнул застежку и протянул ее через стол королю. — Твоя победа доказывает, что ты — настоящий вождь. Отложи амулет Рани и возьми мой. Тот почитал Фрейра, доброго бога воинов и жеребцов, каким был сам. Да живет он вовеки в Трутвангаре, на равнинах довольства! Но истинный бог для королей, как мы с тобой, — Один, отец павших, бог справедливости и бог, способный различить два смысла враз. Вот, возьми!

Он вновь протянул Альфреду серебряный медальон с изображением Гунгира — священного копья Одина. Альфред вытянул руку и потрогал его, покачал над столом и коснулся своей груди:

— Нет. Я ношу крест Христа и всегда клялся им.

— Носи его, как прежде, — сказал Гутрум. — Носи оба, пока не решишь.

Все за столом замерли, даже кравчие и резчики мяса застыли, уставившись на своего короля. Взгляд Альфреда вдруг наткнулся на страдальческие глаза капеллана Эдберта. И в этот миг ему открылось будущее: если дать людям свободу выбора, как предлагает Гутрум, вся страсть, вера и верность Эдберта и ему подобных обратится в ничто. Злобная алчная ревность архиепископов, пап, даниэлей всякий раз будет их затмевать. Мысленным взором он увидел, как пустеют великие аббатства и как их камни растаскивают на постройку амбаров и стен. Он увидел армии, собирающиеся на белых утесах Англии, — объединенные армии саксов и викингов под знаменами Одина и Тора, готовые распространить свою веру на франков и жителей юга. Он увидел самого Белого Христа, покинутого Младенца, плачущего на забытых алтарях Рима. Если он теперь поколеблется, христианству не устоять. В напряженной тишине Тобба склонился к креслу своего повелителя Альфреда. Он ухватил цепочку и застегнул ее на шее своего хозяина. В безмолвии раздался слабый звук — металл звякнул о металл.

И громче этого звука никто из них не слышал.

перевод Г. В. Соловьёвой

Эстер М. Фриснер

ВОТ ТАК СДЕЛКА!

Хисдай ибн Эзра, знатный гранадский купец, ныне отошедший от дел, изо всех своих сил сдерживался, чтобы не подать виду, насколько ему было забавно наблюдать за своим слугой, когда тот вошел и объявил: «Т-там к вам п-по-посетитель, сиди.[27] Велел вам передать, что он… кастилец».

«Как же ты кривляешься и заикаешься, Махмуд! — подумал старый еврей. — Ты дергаешься, как обезьяна, которую одолели блохи. Этот мой нежданный гость застал тебя врасплох. Что ж, ты еще так юн. Да и с тех пор, как я оставил торговлю, в этом доме не часто бывают чужестранцы. Мне в жизни не забыть шумиху, которую невольно устроил генуэзский мореплаватель своим первым появлением. И это притом, что о его визите всем следовало помалкивать. Господь Саваоф, и кто знает, что с ним сталось? И где теперь Дауд?..»

Он прогнал прочь эту мысль, чтобы не впасть в неизбежное отчаяние. Лучше потешаться про себя над растерянным Махмудом и сдерживать смех, а не слезы.

Махмуд, очевидно, ожидал, что его господин либо вызовет стражу, либо пошлет во дворец к султану Мухаммеду донесение о незаконном присутствии в его доме неверного. Хисдай же не сделал ни того ни другого. Он продолжал спокойно перелистывать Маймонида, а слуга тем временем был готов буквально выпрыгнуть из кожи от волнения.

Старик подавил смешок, подумав: «Похоже, голубчик, что тебе и самому неплохо бы почитать „Путеводитель растерянных“. Мог ли ты помыслить, чтобы один из этих оголтелых христиан очутился в доме еврея, живущего припеваючи у исламского бога за пазухой? Да еще во время осады города армиями Фердинанда и Изабеллы, которые разбили свои лагеря у самых стен Гранады? Нет-нет! Я не спорю: твое изумление закономерно, только уж очень комично ты выглядишь!»

Он вздохнул и отложил книгу:

— Найдется ли в доме, чем угостить столь высокого гостя, Махмуд? Может, вина с пряностями? Горсточки не слишком засохших фиников? А может, еще какие-нибудь сласти, которые повар в лучшие времена наверняка припрятал на черный день, — да благословит его Господь за то, что он столь мудро подражает рачительности муравья.

Махмуд мучительно сдвинул брови во все возрастающем смятении.

— Ступай, юноша! — сказал Хисдай, желая подбодрить слугу. — Нечему тут удивляться. Я достаточно хорошо знаю нашего повара, чтобы предположить, что в его закромах обязательно отыщутся заморские лакомства, несмотря на осаду города христианами, сколько бы она ни длилась — пусть даже и полтора года.

— О нет, сиди, не в этом дело… — Тут Махмуд осекся, словно его язык попал в капкан осторожности.

— А в чем? — Хисдай ибн Эзра не удержался от не слишком деликатной улыбки. — Да не бойся же! Я слыхал о себе все, о чем моя прислуга перешептывается тайком в течение стольких лет, скольких ты еще и прожить не успел. — Он погладил свою серебристую бороду. — В глаза они зовут меня «господин купец», но клянусь, что за моей спиной праздные языки болтают, будто я вел свои дела не столько с людьми, сколько с джиннами и самим Иблисом. Разве не так?

Махмуд очень неохотно кивнул. Хисдай рассмеялся:

— Что же ты тогда так растерялся при появлении нежданного гостя? Скажи спасибо, что он явился всего-навсего из стана врага, а не из самой преисподней!

— О сиди, я не верю в эти небылицы, — счел своим долгом ответить Махмуд. — Как могу я, ежедневно созерцая вас, прислушиваться к этим лживым речам?

Хисдай приподнял седую кустистую бровь:

— Ты и правда уверен, что эти речи лживы, Махмуд?

Как почти все новые слуги, Махмуд принимал все, что говорил его господин, за чистую монету:

— Разумеется, это ложь, о сиди. Вы и на чародея-то не похожи.

Тут мальчишка говорил правду, и Хисдай ибн Эзра это знал. Если он сам и мог себе мысленно льстить, находя в своем облике сходство с черными магами из древних легенд, то любое мало-мальски правдивое зеркало мгновенно его в этом разубеждало. Это был маленький человечек со сморщенным личиком и голосом трескучим, как у сверчка. Его седины, редкие под тюрбаном и пышные на подбородке, беспрестанно спорили с юношеским огоньком, горевшим в карих глазах. Он и сам не заметил, как побелел, проводя долгие часы над изучением скучнейших, зубодробительнейших дисциплин, от которых неумолимо клонило в тяжкий сон. Но стоило ему пробудиться, он в любой беседе являл такую живейшую проницательность, осведомленность и заинтересованность во всем, что происходило как в ближних, так и в дальних пределах, что никто из молодых даже не пытался поспеть за блеском его ума и вспышками озарения, подобными молнии.

Несомненно, разного рода противоречия давно и вольготно гнездились под крышей дома бывшего короля торговцев, но чтобы в такие времена на пороге появился кастилец! Это было бы чересчур даже для видавшего виды слуги, чтобы не броситься тут же со всех ног растрезвонивать невероятные новости благодарным слушателям из числа сотоварищей.

Теперь, когда первоначальный испуг Махмуда улегся, Хисдай отметил про себя, что тому не терпится поскорее управиться со своим поручением, чтобы затем улизнуть на кухню со свежей сплетней, поэтому старик, мягко подгоняя его, изрек:

— Поспеши же! Кастильцев, все равно что демонов, не следует заставлять долго ждать.

Махмуд исчез из виду и почти тут же появился вновь. За ним следовал благородный муж, чье подчеркнуто скромное европейское платье представляло разительный контраст по сравнению с роскошью мавританского одеяния Хисдая ибн Эзры.

— Пелайо Фернандес де Санта Фе, о сиди, — возвестил, кланяясь, Махмуд.

Как заметил Хисдай, парень весьма преуспел в искусстве искоса озираться вокруг, не упуская ни малейших подробностей происходящего даже в низком поклоне, практически упираясь глазами в каменный пол. Пользуясь этим талантом своего слуги, старый еврей, как правило, не упускал возможности разыграть перед ним какой-нибудь поучительный спектакль. Нынче, как и всякий раз, Махмуду предстояло быть свидетелем исключительно занимательного зрелища.

Тем временем Хисдай ибн Эзра поднял свой пристальный взгляд с платья представшего перед ним человека на его лицо и застыл подобно тем ледяным глыбам, что лежат на заснеженной вершине Муласена. Он почувствовал, как кровь отхлынула от его лица, будто волна во время отлива, и впервые в жизни ощутил, как по-старчески затряслись его простертые руки. Старик шумно глотнул воздуха, и звук этот был так похож на предсмертный хрип, что никакой слуга, которому дорого его жалованье, не смог бы устоять на месте.

Однако стоило небескорыстному Махмуду броситься к господину со скорбным возгласом, сорвавшимся с его губ, как к тому вернулись силы. Он выпрямился, словно тополиный прут, и резким жестом приказал Махмуду удалиться:

— Негодный слуга, где твоя учтивость? Наш почтенный гость сочтет, что он все еще находится среди его собственных варваров! Ступай сейчас же и принеси розовой воды и мягких полотенец! Хлеба и соли! Лучшего из моих вин! Как, ты все еще таращишься?! Меньше разевай рот, если не хочешь, чтобы кто-нибудь из людей короля Фердинанда проткнул копьем твою глотку! Ступай и делай, что я сказал!

Махмуд не стал дожидаться дальнейших приказаний. У него и так уже набралось предостаточно впечатлений, над которыми стоило поразмыслить, а за новости, о которых можно всласть посудачить, остальные слуги просто будут носить его на руках. Любой предмет для разговоров, способный отвлечь внимание от кошмарной осады, был нынче на вес золота — особенно для тех, кому не перепадало ничего драгоценнее меди.

Хисдай ибн Эзра проследил, как Махмуд опрометью бросился бежать, определяя на слух, чтобы топот ног слуги удалился на достаточное, с его точки зрения, расстояние. Тогда, и только тогда, он обратился к своему посетителю с тем, чтобы устроить ему подобающий прием:

— Ах ты, безумец!

Он вырвал из рук гостя шляпу и вышвырнул ее из окна — да так, что она улетела вниз, во внутренний двор. Тот кинулся было за своей шляпой, но вовремя спохватился, чтобы самому не сорваться в бездну за нею вслед. Перегнувшись через узорчатый подоконник, гость заметил:

— Гляжу, ты так и не убрал фальшивый навес внизу. Я-то думал, что с тех пор, как ты перестал торговать, тебе больше не нужны такие крайние средства на случай недовольства со стороны высочайших заказчиков.

— Хотя я больше не веду дела с султаном Мухаммедом и у меня нет нужды в том, чтобы иметь возможность… гм… спешно исчезнуть, только глупец может витать в облаках, полагая, что навсегда обрел покой, — и уж точно не в эти времена, — пророкотал Хисдай.

Раздражение старика не задело гостя, который с восторгом разглядывал хитроумное сооружение, с которым, как ни странно, он явно был знаком.

— Надо же — спрыгнуть с такой высоты и остаться живым и невредимым! Эх, мне тоже надо как-нибудь это испробовать, чтобы испытать, каково оно! А вот моя шляпа, увы, пролетела мимо навеса с горой подушек и угодила прямо в пруд к рыбам. Зачем было так делать? Мне эта шляпа дорога.

— Лучше бы тебе была так дорога твоя собственная башка, если только в ней есть мозги! Ты хоть понимаешь, как рисковал, направляясь сюда сквозь плотное оцепление?

— Если мне не изменяет память, — протянул гость, — и десяти месяцев не прошло с тех пор, как я был свидетелем того, как ты в этой самой комнате развлекал беседами некоего генуэзца. Когда же я тебя спросил, как господин Колумб ухитрился прорваться сквозь осаду, ты лишь усмехнулся и сказал: «У меня есть свои хитрости. Один ключ может отпереть множество дверей, если он сделан из золота». — Он подмигнул Хисдаю. — На этот раз я не забыл твой урок и извлек из него пользу — теперь у меня этих драгоценных ключей больше, чем у любого замочных дел мастера.

— Да твои ключи так звенят, что за версту слышно! — в негодовании фыркнул Хисдай. — Когда Махмуд объявил, что ко мне просится кастилец, а для него все христиане — кастильцы, я ожидал увидеть рядового матроса с вестями от адмирала. А ведь этот генуэзец не дурак. У него достаточно здравого смысла, чтобы не рисковать своей собственной головой ради неизвестно чего!

Молодой человек пробормотал в бороду:

— Ты даже не догадываешься, насколько ты прав.

Хисдай не расслышал этих слов. Его негодование вдруг улетучилось так же внезапно, как и появилось. Он кинулся, чтобы обвить «кастильца» шелковыми крыльями своих рукавов, заключая его в объятия:

— Ах, Дауд, Дауд, сын мой, это я — глупец, и никто другой! Что еще может иметь значение, если ты вернулся? Мой Дауд! Неужто мне теперь придется звать тебя богомерзким кастильским именем, которым ты представился?

Дауд изобразил обиду:

— А я считал этот псевдоним весьма благозвучным и, кроме того, как нельзя более подходящим, чтобы отделываться от назойливых часовых, которых повсюду понаставили католические короли. Кто остановит человека по имени дон Пелайо — того, кто начал отвоевывать эти земли у мавров? Если бы кто-нибудь на такое отважился, все остальные сочли бы это самым дурным предзнаменованием при нынешнем положении дел. — Он мрачно покачал головой. — Сейчас, когда Фердинанд и Изабелла вот-вот отвоюют последний в Иберии оплот наших мавританских правителей, это действительно было бы очень дурным знаком.

Хисдай восхитился изобретательностью своего старшего сына:

— Все тот же смышленый озорник, гордость моя! Да будет благословен Господь, Бог Израиля, что дал мне дожить до этого дня. Сердце мое, дитя мое, я и не надеялся вновь тебя увидеть!

Молодой человек рассмеялся. Его лицо было копией отцовского, разве что с меньшим количеством морщин. Борода несколько короче, а волосы черны, как летняя ночь, в отличие от седин Хисдая — ослепительных, как зимний рассвет, — но в глазах его таился тот же огонь.

— Воистину, отец мой, порой во время своего путешествия и я задавался вопросом, кого мне суждено увидеть следующим — тебя или пророка Илию на небесах? — вздохнул он. — Господь свидетель: нашему доблестному адмиралу были видения свыше, причем столько, что с лихвой хватило бы на всю команду. Видимо, правду говорят, что сумасшествие не что иное, как Божья искра, отмечающая гения и горящая особенным пламенем. В этом человеке жара более чем достаточно, чтобы спалить дотла весь Аль-Андалус. — Он рассмеялся, добавив: — Что, возможно, уже и произошло.

— Что значат твои слова, сын мой? — Хисдай схватил Дауда за плечи. — Ты хочешь сказать, что ваше плавание потерпело неудачу? Что та земля обетованная, на которую мы уповаем, прибежище для нашего народа после того, как Гранада будет уничтожена этими проклятыми католическими королями, все это — очередной бред умалишенного адмирала?

Потрепанные усы Дауда перекосились в оскорбленной гримасе.

— О мой отец, уж если ты называешь адмирала умалишенным, тогда мне придется поверить в утверждения матери. Иначе как объяснить то, что ты поручил меня покровительству безумца?

Хисдай нетерпеливо отмахнулся от язвительного замечания сына.

— Твоя мать, первейшая из моих жен, — добродетельнейшая женщина, и, даже несмотря на ее низменную страсть к сплетням, ей все равно цены нет. Ты мой наследник, Дауд! Разве доверил бы я бесценный алмаз сумасшедшему? Но если алмаз этот еще недостаточно хорошо обработан, я с великим тщанием выбирал бы того ювелира, кому я мог бы передать свою драгоценность, дабы ее огранить, отполировать и поместить в достойную оправу, чтобы искусная рука мастера превратила бы мой бриллиант в само совершенство, как он того и заслуживает.

— Другими словами, ты послал меня на край света рисковать головой ради моего же блага, — заключил Дауд.

— И для того, чтобы избавить тебя от египетской танцовщицы, на которую твой никчемный товарищ Барак спустил уже почти все свое состояние, — еле слышно пробормотал Хисдай.

Дауд это расслышал и едва не подавился от смеха:

— Не бойся, отец мой! При дворе Великого хана подобных искусительниц мы не видали. Как доподлинно известно, всемогущий властитель Катая[28] окружает себя только прекраснейшими дочерьми Израиля, прелестнейшими цветами Иудеи, нетронутыми девственницами Иерусалима в изгнании…

— Неужели старик, мечтающий, чтобы его сын женился на доброй еврейской девушке, хочет слишком много? — буркнул Хисдай.

— Ах, отец, тебе все равно не угодить — разве что только жениться на чистокровной принцессе!

— А разве лелеять честолюбивые мечты плохо? — настойчиво вопрошал Хисдай.

— Нет, вовсе нет. — Дауд с чувством посмотрел на отца. — Выходит, всему виной была моя страсть к запретным удовольствиям и ты счел ее тем изъяном, который должен устранить твой генуэзский ювелир? А я-то думал, что мечта найти новую землю обетованную для нашего народа заставила тебя вложить мое наследство в те три утлые посудины, что ты ему купил.

Хисдай ибн Эзра не был настроен шутить:

— Дауд, я вижу, что, по меньшей мере одна из моих надежд оказалась напрасной. Ты вернулся таким же насмешником, каким уезжал.

— О нет, отец мой. — Дауд сбросил маску остряка. — Поверь, я вернулся в твой дом другим человеком. Если я сейчас слегка и подтруниваю над тобой, то лишь для того, чтобы мое сердце не сжималось под тяжестью того, что мне придется тебе поведать.

В глазах старого еврея явственно отразились страх и трепет.

— Что же это за новости? Великий хан отклонил наше прошение и отверг мои дары? Когда-то в Катае было много евреев, почтенных и уважаемых, получивших соизволение жить там в мире и следовать обычаям наших предков. Напомнил ли ты Великому хану о том богатстве, которое мы принесли его стране?

Дауд кивнул:

— Я попытался. Во всяком случае, это сделал наш толмач Моше ибн Ахия, необыкновенно образованный человек. Он был потрясен, как никто другой, узнав, что Великий хан не знает ни иврита, ни арабского, ни арамейского, ни кастильского, ни греческого, ни латыни.

— Но вы ведь сумели найти общий язык? Знаками? Подарками? В свое время, когда я сопровождал караваны, я всегда находил способы разъяснить свои намерения…

— Мы тоже сумели это сделать, — ответил Дауд. — Те дары, которые ты ему послал, красноречиво говорили сами за себя, да еще как забавно! Они его рассмешили.

— Рассмешили?! Шедевры ювелирного искусства? Те драгоценнейшие из драгоценных камней, которые я сумел собрать у представителей нашего народа здесь, в Аль-Андалусе, в Кастилии, Франции, Италии и даже за морем, в Мамлака-аль-Магрибии! — Хисдай нервно мерил комнату шагами. — Когда весть об этом человеке, Колумбе, впервые достигла моих ушей, я уверовал, что самые безрассудные мои молитвы были услышаны. Что земля круглая, доказали еще древние, это знает каждый недоучка, и в этом смысле генуэзец со своими фантазиями ничего нового не открыл. Но применить это знание, чтобы найти западный торговый путь! — Он с размаху припечатал кулаком свою ладонь. — Вот была желанная награда, о которой я мечтал! Возможность для нас, всех евреев, наконец спокойно достичь пристанища на Востоке и жить там, не опасаясь периодических приступов религиозного рвения со стороны наших соседей-католиков. Очутившись там, мы бы благоденствовали, как никогда прежде.

— Ты тогда так и говорил, отец. — Дауд по-прежнему был угрюм.

— Как я говорил, так и должно было произойти! Восток всегда благоволил к нам, и открытие новых торговых маршрутов принесло бы нам процветание. О Дауд, знал бы ты, как пылко я возблагодарил Бога, когда эти недальновидные католические короли отвергли план Колумба и отправили его восвояси! Ты даже представить себе не можешь всего того, что мне грезилось! Я приложил немало усилий, чтобы в кратчайший срок доставить его сюда и иметь возможность оплатить его замысел. А вместе с ним и наше будущее!

— Я прекрасно это помню, так как далеко не все время проводил в грезах о танцовщице Барака.

Совсем потеряв голову, Хисдай не обращал внимания на колкости Дауда:

— Сын мой, сокровища, которые я послал с тобой, были переданы Великому хану от лица евреев в качестве платы за позволение найти прибежище в далеких восточных землях, как только тщеславный генуэзец докажет, что существует безопасный морской путь в те края. И ты говоришь, что Великий хан рассмеялся?

Не говоря ни слова, Дауд сунул руку в большой кожаный кошель, висевший у него на боку, и извлек оттуда большую горсть сверкающего чистого золота и бесценных камней. Восхитительные цепи и подвески, серьги и ожерелья, браслеты для рук и ног, немыслимые украшения для разных частей тела, которые были за гранью воображения старика. Все это посыпалось на сине-зеленый ковер.

Потрясенный Хисдай растерянно взирал на Дауда, который так же молча запустил руку в кошель и за первой горстью сокровищ вынул вторую, затем третью, четвертую, каждый раз кидая драгоценности на пол с равнодушием расточительного богача, бросающего птицам хлебные крошки.

— Теперь ты видишь, почему он рассмеялся? Потому что рядом с сокровищницей Великого хана наши дары выглядели не серьезнее, чем самодельная глиняная фигурка, которую мог бы слепить ему в подарок кто-нибудь из детей: милая безделушка, но не более. То, что ты созерцаешь, — только моя доля от первого подарка, который Великий хан преподнес нам. Первого, заметь. Это была награда.

— Награда? — Хисдай с трудом смог отвести взгляд от горы драгоценностей, столь беспечно раскиданных у его ног. — За что?

— За то, что мы убедили адмирала замолкнуть насчет Христа, — пожал плечами Дауд. — Его речи сбивали с толку жрецов Великого хана, а им в тот день еще предстояло много людей… готовить. — Его охватило неприятное воспоминание, на лбу мелким бисером выступил пот.

— Христа? — отозвался Хисдай, не заметив подавленного состояния сына. — Но я считал, что он давно с этим покончил.

— Отец мой, человек не может покончить со своей верой, как с дурной привычкой, — резко бросил Дауд.

— Ну вот еще! Адмирал никогда не был истинным христианином. Вера оставалась для него удобным прикрытием, обстоятельством, которое, по его мнению, могло помочь ему сгладить путь к успеху. В частности, когда он пожелал заручиться монаршей поддержкой, задумав неслыханный поход, — сказал Хисдай, исполненный такой непоколебимой уверенности в своих словах, что обсуждать сей вопрос он не видел никакого смысла.

— Возможно, ты и прав, — признал Дауд. — За все время нашего пребывания на борту «Ципоры» я частенько подумывал о том, что хотя адмирал и молился Богу, но служил только самому себе.

— Разумеется, я прав! — огрызнулся Хисдай. — Христианином он был лишь для отвода глаз, а еще чтобы обратить на себя внимание сильных мира сего. Но ему это не слишком помогло! Перед его носом захлопнулось столько королевских ворот, что на лбу отпечатались гербы Кастилии, Леона и Арагона! — Он снова заходил по комнате, пиная по сторонам золотые побрякушки. — Ко мне он явился после долгого и бесплодного ожидания поддержки от Фердинанда и Изабеллы. Передо мной ему не требовалось изображать истового католика. Он сообщил мне, что его собственные прародители из Генуи были нашими единоверцами, изгнанными из христианских княжеств Испании, — можно подумать, я сам твердо не убедился в этом заранее, прежде чем посылать за ним! Мне не пришлось объяснять ему, какова будет наша судьба, если Гранада падет. Ах, мой сын, слышал бы ты, с какой тоской и страстью он говорил о вере своих предков!

— Он говорил это до или после того, как ты предложил ему деньги для экспедиции? — сухо спросил Дауд.

— …И теперь ты говоришь, что он проповедовал веру Христову при дворе Великого хана? — Хисдай ибн Эзра заломил руки. — О чем же он думал?

— Вероятно, о том же самом, чем озабочен и сейчас. — Дауд без предупреждения схватил Хисдая за плечи, прожигая его бешеным взглядом. — Отец, брось стонать, слушай и мотай себе на ус! Может, твой генуэзский друг и не вполне вменяем, но он самого лукавого заткнет за пояс в умении извлекать выгоду в любых обстоятельствах вопреки принципам! Из трех твоих кораблей Христофор Колумб вернулся на двух уцелевших. «Ципору» он посадил на мель у берегов Катая еще до нашего отплытия в обратный путь. «Бат-Шеву» мы в целости и сохранности доставили в порт в Танжере, откуда… э… груз с нее сейчас переправляется сюда следом за мной при помощи людей, к которым я обратился по нашим семейным связям в Мамлака-аль-Магрибии. А вот что касается третьего…

— Груз? — прервал его Хисдай, в чьих глазах вспыхнул живой профессиональный интерес бывалого торговца.

— Слушай же, я сказал! — Дауд чуть ли не встряхнул отца что было силы. — Что до третьего корабля — «Хадасса-ха-Малки» — то, как только на горизонте показался Танжер, твой дражайший адмирал приказал ему взять курс на север. Да не смотри на меня так! На север, по направлению к портам католических королей, — с кораблем, полным остальных сокровищ, подаренных Великим ханом, по сравнению с которыми то, что ты видишь на ковре, — ничто. И прямо сейчас, пока мы тут с тобой беседуем, он направляется в полевой лагерь католиков под Санта-Фе, чтобы предстать там перед Фердинандом и Изабеллой. Разве не видишь? Теперь у него есть такой козырь, который ни за что не оставит царственных особ равнодушными. Жалкое золото гранадских евреев не смогло помочь нам купить ни спасительного пристанища там, куда не доберутся кастильские войска, ни безопасности для последнего города, где наши мавританские правители позволили нам исповедовать нашу веру с миром. Несметное же богатство Катая даст возможность твоему генуэзскому любимцу купить то, чего он всегда жаждал, — благородный титул, королевскую милость и почести от наших врагов! Если кто подлец, подлецом и останется, — с презрением добавил Дауд.

— Тогда нам нужно его остановить! — Хисдай сжал руки сына хваткой, которая оказалась ничуть не слабее, чем у молодого человека.

— Ты думаешь, мы не пытались этого сделать, о мой отец? Слишком поздно! Пока мы поняли, что он замыслил, он выиграл слишком много времени и после крушения «Ципоры» позаботился о том, чтобы собрать на «Хадасса-ха-Малке» команду из своих сторонников.

— Но это невозможно! — Хисдай покачал головой с выражением внезапно накатившей усталости. — На кораблях были только наши люди. Ни одного человека, кто бы не знал о великой цели этого похода. Как они могли?..

— Для некоторых обещание поделиться большей частью драгоценного груза здесь и сейчас куда заманчивее, нежели мечты о далекой земле обетованной, — сказал Дауд, не выказывая при этом ни гордости, ни стыда за своих соплеменников.

Хисдай обмяк в руках сына, державших его:

— Даже если и так, как я могу их винить? Осада длится уже полтора года. Гранада — последнее, что осталось у нашего султана. — Нетвердо ступая, он отвернулся от Дауда и направился к окну. — На улицах его теперь называют не Абу Абдаллах Мухаммед, а Эль-Зогойби.[29] Этот несчастный падет, как дьявол в преисподнюю, — и мы вслед за ним. Взятие Гранады неприятелем станет гибелью последнего надежного пристанища для нашего народа. В грядущие мрачные времена той твердыней, на которую можно уповать, многие сочтут не Тору, а золото.

Под бременем отчаяния Хисдай настолько ушел в свои тяжкие думы, что даже не заметил, как за ним двинулась тень его сына, а в комнату скользнула вторая тень, за ней — третья, потом четвертая. Он только краем уха услышал слова Дауда: «О мой отец, ты поступаешь мудро, храня веру».

— Веру? — Смех Хисдая прозвучал глухо и хрипло. Он продолжал смотреть вверх, на ясное небо Гранады. — Что теперь толку в вере? Я растратил наше богатство на то, чтобы помочь исполнить задуманное вероотступнику! Нам нужны солдаты, Дауд.

— К слову сказать, я слышал, что католические короли называют сию битву за Гранаду новым Крестовым походом.

— Не много же ты знаешь о Крестовых походах, сын мой. Если бы Гранада была нищей деревушкой из глиняных лачуг, католикам не было бы дела до нашей веры, молись мы хоть птицам летучим, хоть гадам ползучим. Но мы богаты, и это значит…

— Отец, — предупредил Дауд. — Отец, я бы тебе не советовал смеяться над гадами и птицами.

— Я и не думаю смеяться. Кто я такой, чтобы высмеивать божьи творения? — Хисдай тяжело оперся об оконный откос. — Я всего лишь несчастный, который имел неосторожность поверить в мечты. А мечты зыбки. Единственное, в чем можно быть уверенным, — это смерть.

Затем Хисдай ибн Эзра отвернулся от окна и в этот самый миг узрел картину, которая не оставила сомнений в том, что безумие тоже очень вероятная штука.

— Боже милостивый! — пробормотал он и попятился назад, отчего чуть было не вывалился из окна.

Дауд подскочил к Хисдаю и схватил его за руку:

— Осторожнее, отец мой. Невежливо так внезапно сбегать от верящих в тебя людей.

— Верящих? — дрожащим голосом промолвил Хисдай.

— Ну да, так он утверждает. Несмотря на то что формально он — жрец Уицилопочтли, он поведал мне, что его сердце… — Дауд почему-то с трудом сглотнул, — его сердце принадлежит Кецалькоатлю, Пернатому Змею… Гм… Ты не против, если он прикоснется к твоей бороде? Это для него было бы огромной честью, и он поклялся нам…

У Хисдая закружилась голова от той тарабарщины, что нес Дауд. Он внезапно оказался нос к носу с человеком, не похожим ни на одного из тех, кого ему когда-либо приходилось встречать, даже во времена его самых невероятных странствий по торговым делам. Прямые черные волосы, кожа цвета темной бронзы, отмеченная татуировками и шрамами, широкий нос, изукрашенный серьгами из золота и нефрита, — это невесть откуда возникшее создание разглядывало его с выражением, недосягаемым для понимания.

— Он хочет… прикоснуться к моей бороде? — Взгляд Хисдая был прикован к невероятному гостю.

И усыпанные драгоценными камнями золоченые сандалии на ногах странного существа, и изысканная пелерина из перьев на его плечах, и венчающий все это пышно оперенный головной убор красноречиво давали понять: даже Махмуд не принял бы этого посетителя, равно как и двух его величественных собратьев, за кастильца.

Как будто в подтверждение этих мыслей Махмуд избрал именно сей момент, чтобы появиться с угощением — блюдом, которое отдавало дань как экономности повара, так и его изобретательности. «Не забыть сказать я-сиди Хисдаю, что мясо только для кастильца, а то повар мне голову оторвет. Господин питает — питал — такую симпатию к этому пирату», — бормотал он про себя, будучи настолько погружен в несение подноса и удержание равновесия, что не сразу заметил, что народу в комнате прибавилось.

Обоснованное с точки зрения бережливости предупреждение вдруг вылетело из головы Махмуда, как только он поднял глаза от своей ноши и увидел новоприбывших гостей своего господина. Один облачен в нечто, напоминавшее шкуру леопарда, чья клыкастая голова служила шлемом, а другой закован в украшенные перьями доспехи и на голове красовался огромный орлиный клюв, отбрасывавший тень на жгучие глаза. Оба были до зубов вооружены диковинными, но оттого ничуть не менее смертоносными на вид орудиями. Махмуд завопил, уронил кус-кус с собачатиной и бросился наутек. Воин в орлином шлеме метнул нечто похожее на примитивный топорик, пригвоздив рукав беглеца к дверному косяку. Прежде чем слуга, извиваясь, смог высвободиться, два чудных воина его удержали и бросили к ногам Хисдая, словно предоставляя старику решить дальнейшую судьбу Махмуда.

— О мой отец, — начал вкрадчивую речь Дауд, — не окажешь ли ты честь поприветствовать возлюбленного племянника Великого хана Ауицотля — Владыку Монтесуму?

Без единого слова или намека на свои намерения трое бронзовокожих чужаков рухнули на ковер рядом с Махмудом в позах, выражавших смиреннейшее подчинение. Хисдай, открывая и закрывая рот, облизывая пересохшие губы и покусывая концы своих белоснежных усов — словом, предпринимая все возможные попытки заговорить, — не мог, однако, вымолвить ни единого слова. Он выглядел так, будто не знал — протестовать, чтобы эти люди у его ног поднялись с колен, требовать объяснения происходящего или посулить увеличение жалованья потерпевшему надругательство Махмуду. Либо просто ринуться к окну, спрыгнуть вниз, на груду подушек за навесом, и сбежать. Конечно, имелся шанс угодить мимо навеса, но в тот момент это казалось не такой уж плохой альтернативой нахлынувшему на него помешательству. Собрав последние остатки мыслей, он вопросительно посмотрел в лицо сына и в конце концов сумел выдавить из себя хриплое, но красноречивое:

— Ну?..

— Ах да, я совсем забыл сообщить тебе, о мой отец: есть еще одно незначительное обстоятельство насчет моего нового друга, — молвил Дауд, изображая простака. Он снова полез в свой кошель и вытащил оттуда свернутый пергамент, на котором тщательнейшим образом было перерисовано изображение почтенного светлокожего белобородого старца, чьим явно излюбленным средством передвижения служил плот, свитый из живых змей. — Я сам это перерисовал из одной из священнейших рукописей Владыки Ауицотля, — сказал он Хисдаю. — Это Кецалькоатль, Пернатый Змей, — бог, который отбыл на Восток, но чье возвращение было предвещено. Предвещено особо. Я бы даже сказал, обещано. Это должно было произойти через несколько лет. Но, как я сказал Владыке Монтесуме, разве мы вправе противиться, если богу угодно появиться чуть раньше? — Давая отцу подсказку, он повернул страницу так, чтобы свет падал на нее с наиболее выгодной стороны. — Ты видишь сходство?

Как отреагировал Хисдай на нежданное-негаданное провозглашение его богом, так никто и не узнал, ибо протяжный и леденящий душу вой, донесшийся откуда-то из-за городских стен, сотряс воздух и отвлек внимание всех и каждого. Этот вопль был великолепен в своем ужасном совершенстве. Из всех, кто его услышал, даже последний невежда не смог бы спутать этот звук, от которого побежали мурашки по коже, с криком муэдзина, разве что муэдзину вдруг приспичило медленно свариться живьем в котле, на радость отмщенным омарам.

Жуткий возглас заставил проявиться первобытные инстинкты в каждом из находившихся в комнате. Махмуд решил подобру-поздорову уволиться и дал деру. Хисдай схватил в объятия своего взрослого сына, желая его защитить, словно малого ребенка. Монтесума и его свита спокойно подняли голову и улыбнулись, будто ностальгируя, — так, как улыбнулись бы представители какого-нибудь другого народа при звуках родной и милой с детства колыбельной песни.

— О, замечательно! — молвил Дауд, являя собой образец уравновешенности.

Он высвободился из отцовских объятий, достал из-за пазухи в несколько раз сложенный документ и обломок угольного карандаша. В этот момент кровь многочисленных поколений торговых королей, обладавших стальными нервами, текла в его венах холодно, как никогда. Он сверился с пергаментом, поставил в нем отметку и сообщил всем, кого это касалось:

— Вот остальной груз и прибыл.

На поле битвы на подступах к Гранаде войска католических королей уже об этом знали.

Вопреки протестам Хисдая, утверждавшего, что на поле битвы ему не место, сын Дауд и его вновь обретенные верноподданные принялись настаивать на том, чтобы он отправился вместе с ними к городским воротам посмотреть на происходящее. Потрясение не слишком повлияло на прирожденное упрямство Хисдая, и он, в знак категорического отказа, все-таки совершил давно задуманный прыжок из окна.

Но это ему не помогло. Внизу, в патио, тоже собралась группа катайцев в шлемах из орлиных перьев, с ними был толмач Моше ибн Ахия. Они просто дождались, пока старик не перестанет подскакивать на подушках, а затем — и тут ибн Ахия не преминул внести свою лепту — провозгласили Хисдая Владыкой Кецалькоатлем, Всемогущим Правителем, Спасителем-Чье-Появление-Было-Предсказано-На-Несколько-Лет-Позже-Но-Кому-Какое-Дело — и утащили его с собой, чтобы он мог увидеть своими глазами, с каким рвением служил ему преданный народ.

Таким образом, Хисдай ибн Эзра стал свидетелем окончания осады Гранады и неумолимого конца всех грез католических королей о завершении Реконкисты. Вышло так, что Реконкиста прикончила их самих. Стоя на зубчатой городской стене, Хисдай созерцал, с какой легкостью, ошеломляющим рвением и свирепостью несметные силы катайцев преодолевали сопротивление христианских полков.

— Невероятно, — заметил он Дауду. — А ведь они делают такой изящный фарфор!

— Я надеюсь, Владыка Тизок со своими воинами-ягуарами вскоре отыщет для тебя какой-нибудь трон, — ответил Дауд, слушая вполуха. — Все это закончится быстрее, чем я предполагал.

— А зачем мне трон? — вопросил Хисдай.

— Как это «зачем»? Принимать пленников!

— Пленников? — Старый еврей издал возглас изумления.

Двадцатью минутами позже он ошеломленно глядел сверху вниз на своих титулованных узников, взятых под стражу, чувствуя себя явно не в своей тарелке. Неудобство ему причиняло не сиденье — это был наилучший трон, какой только люди Владыки Тизока смогли доставить из величественного дворца Альгамбры за столь короткое время, — а новое положение. Раньше во время королевских аудиенций кланяться, падать в ноги и любыми другими способами выражать свое подчинение являлось исключительно его уделом. На сей раз все наоборот, и к этому нужно было привыкнуть. Кое-кто из пленников еще и прилагал все усилия, чтобы бывшему торговцу его воцарение не так легко далось. Королева Изабелла Кастильская и Леонская была единственной женщиной, которая, стоя в грязи на коленях у подножия божьего трона, могла сохранять такой вид, будто это ей пришли поклониться все окружающие. Супруг, Фердинанд Арагонский, сжался подле нее, крепко зажмурившись и воя от страха, утратив последние капли королевской гордости. В отличие от своей супруги, он был в гуще событий последней битвы и видел слишком много сцен, которым самое место в кошмарах грешника, ибо происходившее там напоминало сам ад.

Фердинанд и Изабелла были не одиноки. Тут же в числе пленных находились султан Мухаммад и его мать. Царственную четверку связали за шею одной веревкой, конец которой крепко сжимал самый бравый из воинов-ягуаров Монтесумы.

В сторонке скромно стоял Христофор Колумб, окруженный витязями-орлами — тем самым «грузом», которым он пренебрег, сочтя, что трюмы, битком забитые золотом, ценнее корабля, заполненного послами дикарей. Чутье торговца его обмануло, и неопровержимым доказательством этому явилось недавнее сражение.

Со всей предосторожностью, чтобы не потерять равновесия в высоком, как башня, головном уборе, который новые подданные водрузили на него, Владыка Хисдай ибн Эзра и Кецалькоатль в одном лице жестом подозвал к себе Дауда.

— Все это неправильно, — прошептал он.

— Потерпи немножко, авось понравится, — предложил Дауд.

— Но это же богохульство! — продолжал Хисдай, стукнув кулаком по подлокотнику трона. — Господь говорит: «Да не будет у тебя других богов, помимо Меня!»

— Но ведь у тебя самого нет других богов, помимо Него, отец? А если твоим новым подданным угодно молиться еврею, то они не первые. Дай им только время, — может быть, они полностью примут нашу веру. Я им скажу: если иудаизм достаточно хорош для вашего Владыки Кецалькоатля, он должен быть хорош и для вас! Это не займет много времени. Моше ибн Ахия всего лишь раз рассказал им о лошадях, когда мы прибыли в Танжер, — и ты сам видел, как они ловко управились с кастильской кавалерией.

— Да, но чтобы потом съесть несчастных тварей!

— Да, есть у них свои маленькие странности…

Хисдай стал все обдумывать. К несчастью, его размышления были прерваны королевой Изабеллой, которая решила выказать свое высочайшее неудовольствие плевком ему в ноги и обозвала его таким словом, которое выдавало полное незнание ею уклада семейной жизни евреев. Два воина-ягуара выскочили вперед, чтобы покарать ее за святотатство способом, который своей откровенностью очень бы пришелся по душе инквизиции. Только вопль ужаса, который испустил Хисдай, заставил их опустить свои утыканные обсидиановыми шипами боевые дубинки, облепленные осколками черепов и остатками мозгового вещества, приставшими к ним в ходе последней битвы.

Сам Монтесума, низко кланяясь, явился пред лицом избранного им бога:

— О величественнейший Владыка Кецалькоатль, всемогущий Пернатый Змей, творец мира и наук, какова будет твоя воля? Что нам делать с бесстыжими демонами, которые отважились напасть на избранную тобою крепость, и с теми, кто так плохо ее оборонял до сего дня? — Его невообразимая помесь иврита, арабского, арамейского, кастильского, греческого и латыни была на самом деле более чем приличной для человека, который нахватался понемногу из разных языков за время плавания на борту корабля.

— Он имеет в виду королей, — шепнул Дауд. — И католических, и мавританских. И Гранаду.

— Я понимаю, кого и что он имеет в виду, — едва слышно огрызнулся Хисдай. — Только вот ума не приложу, почему под всеми этими дикими прозвищами он имеет в виду меня. Ну да ладно, а что делать с королями?

— Ну, что-то тебе с ними придется сделать. Твои новые подданные ждут… — Тут Дауд запнулся.

Он видел последствия нескольких сражений, когда гостил у Великого хана Ауицотля, и точно знал, чего ждут эти люди и как они будут уязвлены, если не получат этого. Он не мог найти выхода из сложившихся обстоятельств, который бы не подразумевал нововведений в отцовской вере и в то же время удовлетворил бы Владыку Монтесуму, с чьими пожеланиями Хисдай ни за что не согласился бы даже во имя свободы вероисповедания.

Дауд мысленно бился над этой дилеммой, когда услышал возглас отца:

— Да прекрати же приставать ко мне, Монтесума! Говорю тебе — я еще не решил, что именно с ними делать! Разве с этим нельзя подождать?

— Нет, Всемогущий Владыка, нельзя. Если мы не накормим солнце…

— Что накормим? Дауд, ты лучше говоришь на языке этого человека, чем он на нашем. Может, ты его поймешь. Что он пытается сказать?

Дауд улыбнулся: словно другое, иносказательное солнце ниспослало ему благой луч озарения.

— Не беспокойся, отец, — сказал он. — Я обо всем позабочусь, а ты ступай во дворец. Без тебя пир не начнется.

Хотя Хисдаю и не по нраву было уходить, оставив проблему нерешенной, он был слишком ошарашен, чтобы принять какое-то иное решение, кроме как сделать то, что предложил ему сын. Его окружили воины: с обеих сторон от него встали ягуары, впереди — орлы, и он позволил им отвести себя в великолепные чертоги Альгамбры, где ожидался обещанный пир в честь победы.

Молва о диковинном завоевании стремительно разлетелась среди еврейского населения Гранады, и воспоследовало бешеное ликование. С помощью лингвистически одаренного семейства Моше ибн Ахии евреи, катайцы и всегда прагматичные мавры объединенными усилиями за чрезвычайно короткое время устроили грандиозное пиршество. Повар был в ударе. Во всем городе не осталось ни единого пустого кубка, зато разом опустели все собачьи будки.

Не успел Хисдай занять свое место за пиршественным столом, как появился Дауд и что-то прошептал ему на ухо.

— Задание? — отозвался Хисдай. — Вероломный генуэзец предал нас, и после этого ты хочешь дать ему задание?!

— А почему бы нет? Ведь ты сам пожелал, чтобы тебя не беспокоили.

Дауд ленивым жестом подозвал к себе одну из прислужниц Монтесумы, с глазами лани, поспешившую к нему с подносом, полным прохладных ломтей дыни. Присланные вместе с остальной свитой любимого племянника Великого хана, эти избранные высокородные девы, разумеется, во время плавания были неприкосновенны. Теперь они служили еще одним подарком Владыке Кецалькоатлю и его дому.

Хисдай опустил взгляд:

— Я всегда боялся обрести власть над своими врагами. Ничто не низводит человека до его животной сути так быстро, как возможность немедленной и безграничной мести.

— Это чрезвычайно похвально с твоей стороны. Именно по этой причине я и отправил Христофора Колумба объявить твою волю нашим… то есть твоим новым подданным.

— Мою волю? Как это? Ведь я ее еще не изъявил!

— Я предположил — может, и не совсем точно, — что ты предпочел бы помиловать пленников.

— Это правда.

— Ты просто не вполне мог доверять собственным чувствам, чтобы четко выразить это пожелание, после того как Изабелла повела себя столь… неразумно.

— А стоит ли мне доверять такое дело генуэзцу? Католические короли однажды отвергли его. Хватит ли у него силы духа устоять перед соблазном отомстить им теперь?

— Может быть, и нет. — Дауд между делом пожирал прислужницу глазами, и та ответила ему самым многообещающим взглядом. — Поэтому я ему сообщил, что Монтесума уже получил от тебя указание, что участь одного узника должны разделить все остальные.

Хисдай испытал видимое облегчение:

— Ты мудр, сын мой. Но… велел ли ты ему просить о милосердном обхождении? Ты уверен? Сможет ли Колумб ясно выразиться по-катайски, чтобы его не поняли превратно?

Дауд вздохнул:

— Увы, нет. Христофор Колумб силен в предвидении, но не в языках. Поэтому я подстраховался и приставил к нему Моше ибн Ахию, чтобы тот перевел дословно и буквально то, что наш некогда адмирал передаст Владыке Монтесуме.

Прислужница с соблазнительным изяществом опустилась перед Даудом на колени, предлагая его вниманию не только свой поднос, но и все прочее.

Если верить слухам, все эти девушки у себя дома по рангу были царевнами. Дауд предался праздным мечтам, прикидывая, устроит ли Хисдая подобная партия, если получится обратить сию прелестницу в свою веру. Он так увлекся этими сладостными размышлениями, что не услышал следующего вопроса отца:

— Дауд! Дауд, очнись! Я задал тебе вопрос.

— Мм? И какой же, о возлю… бленный мой отец?

— И что же он сказал? Что ты велел сказать генуэзцу?

— Ах вот ты о чем. Я был краток и велел ему сказать…

Где-то снаружи небеса потряс рев ликования, без сомнения способный заглушить вопль одного человека, ошеломленного религиозными обычаями другого.

— …поимей сердце.

перевод Т. Конюховой

Альфред Анджело Аттанасио

ЧЕРНИЛА НОВОЙ ЛУНЫ

Я нахожусь в самом конце моего дальнего путешествия — на островах у восточного побережья Сандаловых Земель. Мы далеки друг от друга, как небо и земля, и только сейчас я нашел в себе силы, чтобы написать это письмо. Я потратил несколько месяцев на составление официальных докладов и запись монотонных наблюдений за бамбуковыми буровыми вышками и выложенными булыжником оросительными каналами, что тянутся по вспаханным полям до самого горизонта; на расспросы измазанных сажей рабочих в депо, где закладывает уши от свиста паровых двигателей, и мастеров у раскаленных котлов на нефтеперегонных заводах; на однообразные допросы заключенных, тянущих лямку на соляных копях, и разучивание гимнов, что доносятся из окон школы на лесистом холме, льются из увенчанных золотыми шпилями городских павильонов и башен из лакированного дерева. Все эти утомительные заботы истощили запас слов, с которым хочется обратиться к жене. Но сейчас я снова обрел свое место в мире, и моя душа успокоилась.

Не обижайся на долгое молчание, Крылатое Сердце. Я хотел написать тебе раньше, но путешествие по Сандаловым Землям Рассвета оказалось чернее любых чернил. Я внезапно обнаружил, что нахожусь так далеко от родины и настолько далеко от тебя, что тлеющий огонек жизни внутри начал угасать. Мой мир окутала непроглядная тьма. И тем не менее она таила в себе особое понимание и мудрость: я бы назвал их лекарственным ядом, подобным тому, что извергает охраняющая богатства змея. Мое бесценное сокровище, только представь, как я удивился, когда в глубочайшей пучине горя ощутил кристальную ясность, — я забыл о ней с тех пор, как нас разлучили неудачи и промахи твоего ничтожного супруга.

Конечно, ты навсегда запомнила меня таким, каким видела при расставании: желчным мелочным служащим, для которого должность третьего помощника писца при имперской библиотеке стала скорее наказанием, чем привилегией; разъедаемым стыдом и завистью к лучшей доле мужем, с которым ты покорно попрощалась у залитой луной калитки нашей фермы на Каштановом бульваре. Какой позор сознавать, что последнее, что я смог сделать для своей бесценной супруги, — это покинуть ее! Я ухватился за поручение изучить социальную структуру бунтующих провинций как за последнюю соломинку, но с самого начала меня одолевали дурные предчувствия. Большую часть путешествия я провел в несказанной горечи и, из духа противоречия, даже мысленно называл окружающие меня места Сандаловыми Землями Рассвета, будто они только выдумали, что отделились от царства, а двести лет независимости — незначительная иллюзия в сравнении с сорока пятью столетиями седой истории. Даже выбранное ими название представлялось мне воплощением заносчивости: Сандаловые Штаты Автократии. Будто кто-нибудь, помимо императора, мог считать себя правителем-самодержцем. И все-таки императорский двор пожелал получить подробный доклад о состоятельности их претензий, и мне ничего не оставалось, как смириться с новым унижением либо потерять никчемную и нежеланную работу.

Я никогда не говорил об этом вслух и с трудом мог признаться самому себе. Но пришла пора все расставить по своим местам: мои поступки и стремления — очевидные и скрытые от чужих глаз — все они совершены для того, чтобы наша жизнь приобрела смысл. Именно так. Я не стану отрицать, что мне стыдно, особенно перед тобой. Только тебе, Крылатое Сердце, известна моя подлинная натура, знаком поглощенный словами рассказчик, пишущий ночи напролет при свете лампы. Тем не менее мои книги — мои хрупкие, беззащитные книги, написанные в лирическом стиле давно прошедших времен! — увы, ты прекрасно знаешь, что, даже если их удавалось напечатать, они не приносили никакого Дохода. Моим единственным успехом на стезе писателя стало то, что рассказы помогли завоевать твое сердце. После слепой, отчаянной попытки стать ближе к земле, поселиться в западных провинциях и обрести покой и безмятежность сельских поэтов, после брошенного судьбе и положению в обществе вызова, который стоил мне здоровья любимой жены и жизни единственного ребенка, — после всего этого остатки гордости обернулись цинизмом и жалостью к себе.

Я чувствовал себя обязанным согласиться на имперскую службу, поскольку не видел иного выхода.

С того самого дня, уже долгих полтора года, меня окутывает сумрак непроглядной ночи. Меня не было рядом с тобой, и я не мог предложить утешение, когда наш второй ребенок покинул твое чрево до срока; он родился слишком слабым, чтобы дышать самостоятельно. В то время большой корабль уносил меня к островам Клятвенной Пальмовой Рощи посреди Мирового моря. Я сидел в каюте, обложившись громоздкими томами имперских хроник, пока ты страдала в одиночестве.

Нам обоим не нравились сухая судейская проза дипломатии и горькая пунктуация войны, которыми написана история. Что мне до того, что пять столетий назад, в начале династии Сунн, преследуемые за чужеземную веру буддисты отплыли из Срединного царства и, вместо того чтобы погибнуть от когтей семисот драконов или сгинуть в водовороте Великой Пустоты, проплыли девять тысяч ли[30] и открыли цепь тропических островов, населенных дикарями каменного века? Какое мне дело, что эти острова, богатые пальмами, драгоценной древесиной и так любимым мебельных дел мастерами пахучим сандалом, вскоре привлекли внимание торговцев, а заодно и армии императора? И что буддистам снова пришлось бежать; и в одной из пальмовых рощ острова они принесли знаменитую клятву, что поплывут на восток и не остановятся, пока не найдут собственную землю или смерть? И что после еще семи тысяч ли они прибыли к лежащим далеко на востоке привольным землям Рассвета, откуда я и пишу тебе? Не сомневаюсь, что ты уже нетерпеливо поджимаешь губы и не можешь понять, зачем я обременяю тебя скучной историей, — ведь прекрасная дочь музыканта всегда предпочитала красоту песни сухим фактам. Потерпи еще немного, Крылатое Сердце. Ты лучше оценишь мое открытие, заслуженную тяжелым трудом и лечебным ядом ясность, если выслушаешь все, что мне удалось узнать об истории этих земель.

В школе нам рассказывали, что со временем купцы добрались и до земель Рассвета, где мудрые монахи успели обратить в свою веру многие племена. Как и следовало ожидать от буддистов, они не стали воевать с торговцами, а отступили на восток. Их религия продолжала распространяться и в конце концов проложила дорогу для новых поселенцев.

Со временем, когда выходцы из империи построили города и открыли торговые пути, монахи начали поговаривать о глупости безоговорочного подчинения царству, которое лежит на другом берегу Мирового моря. «Здесь и сейчас!» — распевали они. Ведь земли предков лежали так далеко, что их затянула полупрозрачная кисея легенды и никто не вспоминал о них всерьез.

Сами буддисты и пальцем не пошевелили против императора, но торговцы и земледельцы с радостью сражались за них, взбунтовавшись против гнета имперских налогов. И тогда в Сандаловых Землях Рассвета поселенцы основали собственное государство — Сандаловые Штаты Автократии.

США разделены на множество земель. Каждой из них управляет избранный землевладельцами ставленник. Независимыми государствами, в свою очередь, правит сюзерен, которого выбирают из числа ставленников и видных землевладельцев на срок не длиннее пятидесяти лун. Эту странную систему местные жители называют властью народа. Она насквозь пропитана раздором, поскольку консервативные конфуциане, либеральные буддисты и радикально настроенные аборигены-даоситы постоянно соперничают в борьбе за власть. Здесь не считают, что мандат на Небесный престол дается высшими силами, его получают при помощи связей, денег и силы, за него цепляются зубами и когтями.

Я не стану докучать тебе рассказами о противоречивой политике этого народа: их неприязни к монархам и в то же время постоянному превознесению своих правителей; настойчивых требованиях отделить Церковь от государства и уповании на обеты, молитвы и нравоучения; пылком патриотизме и яростном стремлении к независимости. Здесь не держат рабов, как принято у нас на родине, поэтому даже высшее сословие не может похвастать особым достоинством, — все поголовно стали рабами денег. Обычный подметальщик улиц может вложить накопленные скромные сбережения и основать собственную компанию по ремонту дорог: через долгие годы рабского служения своему делу его доходы вполне могут сравняться с состоянием благородного общества.

С другой стороны, богачи могут промотать капиталы, а без поддержки слуг и причитающихся положению привилегий ничто не защитит их от судьбы попрошаек. Это касается не только мужчин, но и женщин — они обладают правами наравне со своими мужьями. Амитаба![31] Эти земли полностью забыли о божественном порядке, что царит в нашем спокойном государстве. И хотя здесь нередко встречаются люди, сумевшие подняться на волне экономических и социальных перемен к процветанию, в большинстве своем население сходит с ума, потакая бесчисленным прихотям и амбициям. Мне часто кажется, что эти земли напоминают Срединное царство, только перевернутое с ног на голову.

Скалистое западное побережье кишит крупными городами: там пролегает промышленный хребет молодой нации. У нас он, наоборот, протянулся на востоке. На берегу моря стоят нефтяные заводы, мельницы и дробилки, ткацкие фабрики и корабельные верфи. Если на родине Великая стена охраняет нас от монгольской орды на севере, то здесь не менее колоссальная преграда протянулась по южной пустыне и сдерживает кровожадные племена ацтекатлов.

Крылатое Сердце, мне довелось побывать в деревне в сердце восточных прерий, что раскинулись за далекими горами и песчаными красными арками пустыни, — она так похожа на деревню на Желтой реке, где стоит наша заброшенная ферма! Там, под мерное жужжание пчел в оранжерее — совсем как в вишневом саду, где мы похоронили нашу дочь, — я снова окунулся в воспоминание, как в последний раз прижимал к себе ее легкое, птичье тельце. Я плакал и хотел написать тебе, но меня ждало описание оросительных каналов, а за полями янтарной пшеницы и ржи протянулись сотни ли дорожных магистралей, которые мне предстояло нанести на карту, — сухопутные лодки неслись по ним быстрее лошадей, и разноцветные паруса раздувались от ветра.

За равнинами лежит Злой Восток — так поселенцы Земель Рассвета называют границу своей страны, поскольку она пролегает по густому древнему лесу, еще незнакомому с топорами дровосеков. Местные легенды гласят, что там бродят голодные души недовольных покойников, а в лесах хозяйничают враждебные племена аборигенов: они бежали из оседлых западных штатов и не приемлют ни доктрину Будды, ни этику Конфуция. Даже даоситы поражаются их дикости.

Когда глава нашего посольства искал добровольцев, чтобы отправиться на разведку в дикие земли, я вызвался одним из первых. Прости, Крылатое Сердце, но моя любовь к тебе не смогла пересилить жгучий стыд за неудачи, что привели к смерти наших детей и разлучили нас. Горе манило меня в первозданный, полный опасностей лес. Я надеялся, что смерть положит конец терзавшим меня страданиям.

Но мои ожидания не оправдались. Я рисовал в своем воображении, как стану на Злом Востоке жертвой призраков или, по меньшей мере, дикарей-людоедов, и даже надеялся на подобный исход, но мы не встретили ни тех ни других. Поневоле я выжил, и меня не покидала глубокая грусть при мысли, что возможности утекают сквозь пальцы, как сукровица из незаживающей раны.

В огромном лесу, поражающем зловещей красотой темных оврагов и укутанных туманом топей, нас поджидала лишь обыденная опасность в виде змей, медведей и волков. Что касается местных племен, то, когда они поняли, что мы всего лишь наблюдатели и не собираемся вырубать деревья и отнимать земли, нас встретили довольно дружелюбно, хотя и на дикарский манер. Чтобы наладить добрые отношения, мы обменивались игрушками — дарили им бамбуковых стрекоз, воздушных змеев и фейерверки.

С дикарями я снова познал вкус простых радостей и ненадолго забыл о горстке шансов, испарившихся вместе с надеждой покинуть этот мир.

На восточном побережье Грозового моря стояли буддийские миссии и торговые посты. Когда мы покинули дикий лес, на одном из постов у речного пути, где встречались и обменивались товаром торговцы мехами, меня поджидало послание с запада. На конверте я узнал почерк твоего отца и сразу понял, что ты покинула меня и отправилась к предкам. После чтения письма я попытался броситься с монастырской стены в море, но меня остановили спутники. Я стал слепым и глухим для всего, кроме сердечной боли. Когда-то мы дышали и жили как одно существо, а теперь снова стали загадкой друг для друга. Я не мог постичь случившегося.

Много дней я предавался отчаянию. Мои провалы похоронили все надежды, что я когда-то лелеял в глубине души, — провалы писателя, фермера и отца, а теперь еще и супруга. Получив это письмо, я стал старее самой неторопливой реки, собирался остаться в монастыре и затеряться среди монахов, но тут пришло донесение о прибывших по Грозовому морю чужеземцах. Глухой и равнодушный ко всему вокруг, я отплыл на юг с остальными добровольцами. В лес вернулась осень. Растрепанные дубы и клены яркими пятнами пестрели на заливаемых приливом берегах. По мере того как мы продвигались на юг, заморозки отступали, воздух теплел и на горизонте появились курчавые громады облаков. Над дюнами раскачивались тощие пальмы и кипарисы.

Я тащился вслед за спутниками по цветущим, прекрасным островам от одной миссии к другой, словно бездомный пес. Я забыл о голоде и ел, только когда настаивали товарищи, не ощущая вкуса. В тишине освещенной кострами ночи, когда остальные спали, жизнь казалась мне бесконечной, сотканной из лжи паутиной, в которую я поймал беззащитную птицу — тебя. В зеркальной глади моря мне мерещились лица. Чаще всего я видел тебя, и каждый раз ты улыбалась мне с несказанной, незаслуженной любовью. Я горевал, что расстался с тобой.

Тем утром, когда мы нашли пришедшие через Грозовое море корабли, я равнодушно приветствовал чужеземцев. Они оказались коренастыми мужчинами с румяными лицами, широкими бородами и большими носами. Их неуклюжие корабли из источенных червями досок не имели защищенных от воды и ветра помещений. Мачты венчали нелепые квадратные паруса; я не понимал, как с их помощью можно управлять ветрами. Сперва они попытались удивить нас дешевыми товарами — разноцветной железной и глиняной посудой да кислым вином. Я не виню их за невежество; мы не хотели оскорбить гостеприимных аборигенов и пересели в туземную лодку вместе с вождем островного племени.

Но вскоре подоспел наш корабль — он обогнул берег, следуя сигналам — столбам голубоватого дыма. От вида его стройных бортов и оранжевых парусов на бамбуковых распорках и тщательно выверенной оснастки для быстрого хода чужеземцы разинули рот. Ведь наш корабль с подвижными поворотными мачтами от носа до кормы шел против ветра. Большие Носы никогда не видели ничего подобного.

Под предлогом почетного салюта (хотя я уверен, что они хотели похвастаться мощью своего оружия) Большие Носы дали залп из громоздких пушек. Три неуклюжих корабля, полностью лишенные швертов, угрожающе закачались на воде.

Наш красавец ответил залпом ракет «Пчелиное гнездо», и те рассыпались огненными искрами в небе, пока судно выписывало восьмерки вокруг похожих на плавучие ящики кораблей чужеземцев.

После этого Большие Носы прониклись почтительностью. Капитан — высокий, безбородый мужчина с рыжими волосами и бледной, как у покойника, кожей — снял шляпу, поклонился и одарил нас бесценным сокровищем: жалкой книгой, напечатанной на грубой бумаге, с золотым крестом на кожаной оплетке. Глава нашего посольства вежливо ее принял.

К счастью, на борту у Больших Носов оказался человек, который говорил по-халдейски и немного знал арабский, так что двое сведущих в языках знатоков из нашей делегации смогли его понять. Он рассказал, что капитана зовут Крестоносец Завоеватель и он отправился на поиски императора Срединного царства в надежде наладить торговлю. Большие Носы искренне считали, что проплыли двадцать пять тысяч ли на запад и наткнулись на острова к югу от Срединного царства! Их невежество поразило нас до глубины души.

Когда Завоевателю объяснили, где он находится, он расстроился и удалился в каюту. Со временем мы узнали от его помощника, что Завоеватель рассчитывал вернуться из путешествия с богатством и почестями. Теперь ему не приходилось рассчитывать ни на то, ни на другое, поскольку он не открыл путь к самому богатому царству мира и не нашел новые земли для завоевания.

Среди нашей делегации разразились споры о заложенном в имени Завоевателя смысле. Уже несколько столетий в Срединное царство время от времени забредали крестоносцы, хотя правительство запрещало им покидать специально отведенные районы в портовых городах. Их жестокая религия, которая требовала от верующих вкушать символическую кровь и плоть своего изувеченного пытками бога, внушала императору отвращение, а фанатизм последователей откровенно его смущал. Но здесь, в США, где поселенцы привыкли терпеть рядом с собой различные верования, какие последствия их ждут, если крестоносцы построят тут свои миссии?

Мне было все равно. Пусть бессердечные люди вынашивают планы и плетут интриги в далеких замках и государствах. Крылатое Сердце! Я больше никогда не увижу драгоценного овала твоего лица. Эта мысль — эта горькая правда — раскинулась передо мной как неизведанные дикие земли, и мне предстоит брести по ним всю оставшуюся жизнь. Но в тот день, когда мы впервые увидели Большие Носы, я еще не постиг неумолимую истину и верил, что смерть всего лишь портал. Я надеялся, что твой призрак вернется в него и облегчит мои страдания, постоянно видел твое лицо в зеркале моря: грустная девочка, полная любви и так уставшая от нее. Я смотрел на тебя и думал, что смогу пересечь порог жизни и снова воссоединиться с тобой там, среди предков.

Я так думал…

Еще несколько дней я провел как в тумане, высматривая твой призрак и размышляя о способах смерти. Я даже приготовил крепкую петлю из шелкового пояса и в одну из долгих лунных ночей отправился в лес, чтобы повеситься. Пока я брел по темным аллеям кипарисовой рощи и выискивал подходящий для моей бесстыжей шеи сук, совсем рядом послышались голоса — в трех шагах от меня, по другую сторону зарослей папоротника, горячо перешептывались Большие Носы. Я рискнул выглянуть из укрытия и увидел, как они торопливо пробираются среди деревьев, с саблями и ружьями наперевес, и неуклюже тащат за собой баркас.

Зло, которое я хотел совершить над собой, навело меня на большее зло, и я без долгих размышлений отправился следом за Большими Носами. Они резво проделали путь до небольшой бухты, где стоял на якоре имперский корабль. Я сразу разгадал их намерения. Вся делегация вместе с большинством матросов отправилась в ближайшую миссию, чтобы расспросить аборигенов, которые первыми увидели приближение чужеземных кораблей. Пока они составляли доклад императору и местным властям о прибытии в США Крестоносца, Большие Носы придумали гнусный план и решили захватить оставшийся без охраны корабль.

Облака разошлись, и выглянула луна. На утесе сияло огнями здание миссии, с изогнутой крышей и змеиными колоннами, — слишком далеко, мне не добежать туда вовремя, даже крики о помощи не долетят. Поэтому я быстро пробрался среди дюн и заторопился по колыхающейся траве вдоль берега. Впереди Большие Носы сталкивали на гладкие воды баркас и по очереди забирались в него. Несколько размашистых гребков, и они подплыли к имперскому кораблю, начали карабкаться на борт. Охрана их не замечала, — скорее всего, оставшаяся на борту команда дремала после ужина и рисового вина. Я уставился на покачивающийся на лунной дорожке корабль: я знал, что мне предстоит сделать, но не мог поверить, что у меня хватит решимости и сил. В моей крови хватало железа, чтобы наложить на себя руки, но мысль о схватке с другими людьми, даже примитивными Большими Носами, заставила меня засомневаться. Трус! Я стоял, будто прикованный к месту, и наблюдал, как пираты готовятся увести наш корабль, как он растворяется в темноте, подобно веселому облаку, несущемуся мимо луны. Из оцепенения меня вывели крик и всплеск — Большие Носы скинули за борт дозорного матроса. Я видел, как он плывет к берегу, и рисовал перед мысленным взором выражение его искаженного от страха лица. Дозорный барахтался изо всех сил, чтобы спасти свою никчемную жизнь, и даже не пытался помешать варварам расправиться с соотечественниками. А я сразу понял, что рано или поздно нам придется распрощаться с жизнью, если Большие Носы уведут корабль и научатся строить суда, которые потом бросят вызов США и самому Срединному царству.

Я бросился в глянцевую воду и поплыл к кораблю. Тебе известно, что я плохо плаваю, но, к счастью, судно стояло близко от берега, а издаваемые дозорным отчаянные всплески заглушали мои неумелые гребки. Корабль с обрезанными якорными канатами покачивался на легком ветерке. Большие Носы привыкли карабкаться по нок-реям, чтобы поднять свои неуклюжие паруса, и никак не могли справиться с незнакомыми лебедками и фалами, что с палубы управляли ребристыми парусами судна, поэтому мне хватило времени забраться на корму. Я перевалился через фальшборт, поскользнулся и упал на палубу под ноги высокого капитана с лицом призрака! Мгновение мы смотрели друг на друга сияющими в свете луны глазами, и я готов поклясться, что заметил в его чертах алчность — настолько зловещую, что она подошла бы статуе демона в храме. Я вскочил, и он закричал. К счастью, команда была поглощена управлением незнакомого корабля, и мне удалось увернуться от Завоевателя, метнуться к ведущему в трюм трапу.

С самого начала я намеревался умереть. Когда прыгнул в люк и свалился на мотки пеньковых канатов, в голове билась одна мысль: добраться до оружейной и поджечь фитиль. Я заблудился в темноте, врезался в шпангоут, споткнулся о тюк с сорго и наконец, задыхаясь, добрался до оружейного помещения. С трапа доносились громкие крики, и в узком коридоре показались массивные силуэты Больших Носов.

Я вслепую шарил в поисках огнива, которое, как мне казалось, всегда должно лежать рядом с пороховым ящиком. Или нет? Возможно, на корабле считалось опасным держать его рядом с порохом. Большие Носы надвигались, в отчаянии я вскочил на ящик и дернул задвижку люка над ним.

Меня залило лунным светом, и я разглядел искаженные ненавистью лица несущихся ко мне варваров и коробку со спичками у локтя. Схватив огненные палочки, я потряс ими перед Большими Носами, но те не остановились. Неуклюжие глупцы понятия не имели, что это такое!

Варвары с яростными хриплыми криками стащили меня с ящика. Я лихорадочно оглядывался в лунном свете и наконец заметил свисающее с балки огниво. Я брыкался и вырывался как безумный и сумел-таки его сорвать. Но, увы, Большие Носы уже повалили меня на пол и осыпали ударами. У меня едва хватило сил, чтобы нажать рычажок огнива и зажечь спичку от теплящегося огонька. Яркая серная вспышка испугала нападавших, и они отшатнулись от меня. Я воспользовался их замешательством, вскочил на ноги и замахал над головой горящей палочкой, а другой рукой ткнул в бочки с порохом за спиной. Большие Носы попятились еще дальше.

Свободной рукой я нашарил бамбуковую трубку, в которой признал снаряд «Бородатая луна». Поджег фитиль и направил в открытый люк. В ночь взметнулись шумные ослепительные искры. На палубе послышались крики Больших Носов, и они бросились врассыпную. С невольным горьким смехом я запустил еще два снаряда. В этот момент смерть казалась достойным смеха выходом.

Возможно, на меня подействовало долгое пребывание в окружении буддистов и даоситов, но мне больше не хотелось убивать Большие Носы. Я подождал, пока они не прыгнут в море, и лишь тогда поджег фитили нескольких сотрясающих небеса «Громовых раскатов». Последняя мысль, которая посетила меня, пока я ждал взрыва и путешествия в Великую Пустоту, была о тебе, Крылатое Сердце. Я все же решился обратиться к смерти, чтобы перешагнуть разделяющий нас порог, и тут твой призрак пришел ко мне, чтобы проводить к предкам достойно и дать возможность послужить напоследок нашему царству. Я обратился к тебе со словами благодарности, и «Громовые раскаты» взорвались.

Но я не умер — по крайней мере, в прямом смысле этого слова. Позже, когда ко мне вернулась способность здраво мыслить, пришло понимание, что твой призрак не покинул меня. Кого еще я мог благодарить за то, что сила взрыва подкинула меня и выбросила через открытый люк в роскошную звездную ночь? Я ничего не помню, но дозорный, которому удалось-таки доплыть до берега, утверждал, что имперский корабль вспыхнул огненным шаром, и он увидел, как я лечу по небу на фоне луны.

Он нашел меня без сознания на мелководье, совершенно невредимым, за исключением порванной одежды и обожженных бровей и бороды. Подобно метеориту я свалился на землю, в жизнь. Я упал так, как падают звезды, — из далекой темноты, где они дрожат и переливаются от холода, в теплый, близкий сумрак земной жизни. Той ночью я рухнул из мрака одинокого горя в темноту, где все мы страдаем от неведения.

Дозорный пощечинами привел меня в чувство, я сел в пропитанной лунным светом воде и почувствовал, как падают с плеч сорок прожитых лет. Корабль сгинул — так ушли от меня ты, Крылатое Сердце, и наша дочь. Вы растворились в пустоте, которую буддисты называют суньята, но на самом деле она олицетворяет наше неведение; это загадка, окутывающая живых и мертвых. Как глупо говорить это тебе, ведь ты сейчас обитаешь в сердце этой пустоты. Но я пребывал в неведении, в спячке и нуждался в напоминании, что время и потери не растворяются во тьме, а обретают новую свободу, для которой мы еще не придумали названия и поэтому зовем ее пустотой. Все существа парят в этой безучастности, как сферы в пустоте космоса, как слова на чистой странице. Мы пытаемся описать словами все, что видим вокруг, но на самом деле они порождают лишь другие слова и глубокие сомнения. Всех людей с рождения наполняет тайна, вот почему мы не можем свободно выбирать, кем нам быть, и слова, которых требуют наши сомнения.

Когда я добрался до миссии, никто из делегации не понял моего открытия. Они изливали благодарность за спасение от кражи корабля, но про себя считали, что пережитый взрыв повлиял на мой рассудок. Скорее всего, монахи знали, что я имею в виду, но они принадлежали к буддистской секте Чань, где все воспринимают как должное, и не собирались вмешиваться в наши дела.

Как бы то ни было, я сидел оглушенный и ошеломленный внезапным пониманием. Я не ожидал, что смогу стать самим собой, только когда останусь один, без тебя. По крайней мере, пока. Я не понимал почему, но смерть отказалась принять меня. И что мне теперь делать со своей жизнью, с преследующим меня одиночеством? Свобода быть — та эфемерная свобода, чьи шансы непрерывно утекают от нас сквозь пальцы, — порождает новые обязательства. Там, где раньше копились неудачи и стыд, открылась зияющая бездна, и мне предстояло ее заполнить тем, что я еще способен сделать.

Пока я медитировал над неожиданным откровением, делегация составила строгое письмо, где порицала Большие Носы за попытку воровства и угрожала доложить о нем императору. Большие Носы — все они остались живы после взрыва и прятались на своих кораблях — ответили лаконичной запиской с вымученным неискренним раскаянием. Поскольку других имперских кораблей поблизости не было, как и войск Штатов, настоятель монастыря настойчиво посоветовал нам принять извинения.

Посольство решило не злить Завоевателя и заодно намекнуть ему, что пора отправляться домой; на его корабли сгрузили весь найденный в миссии фарфор, несколько замечательных пейзажей, нефритовую статую Квань Инь — богини безмятежности, а также мешки с семенами растений, которых Большие Носы никогда не видели (табак, арахис и картофель). К тому времени, воодушевленный отсутствием семьи и карьеры, я решил принять ядовитое лекарство, которого настойчиво требовало мое горе, — не возвращаться в Срединное царство, а отправиться вместе с Завоевателем через Грозовое море, на его родину. Ты будешь ругать меня за глупость? Признаю, решение далось нелегко, ведь я надеялся вернуться домой и провести похоронный обряд на твоей могиле. Но если то, что открылось мне, — правда, то тебя нет ни там ни тут. Наш путь проходит по бездорожью, где нет ни отъездов, ни прибытия. Крылатое Сердце, я решил следовать этому пути, положиться на будущее во всем, что мне не удалось совершить, и принять неизвестность.

Соотечественники пытались отговорить меня, но безуспешно. Они опасались, что я окончательно потерял рассудок, но меня не заботили их тревоги. Я знал, что ты меня поймешь, — ведь моим свадебным подарком стали написанные в свете лампы истории. Вот почему, каким бы странным это ни казалось со стороны, я сижу сейчас на щербатой палубе корабля под названием «Святая Мария» и пишу тебе письмо.

Завоеватель бросает на меня недовольные взгляды. Я знаю, что он еще злится из-за того, что лишился богатой добычи, и взял меня на борт лишь из расчета вытянуть драгоценные сведения. Тем не менее, поскольку мы не понимаем языка друг друга, взаимное невежество дает мне некоторое преимущество. Я смогу заслужить уважение Больших Носов делом, а не словами, а заодно понаблюдать за ними и изучить варварскую культуру.

Со временем я выучу их язык и расскажу их правителю о чудесах Срединного царства, победах Сандаловых Штатов Автократии и славе нашего народа. И я буду писать тебе с другого конца света — востока настолько далекого, что его можно считать западом, где встречаются луна и солнце. Оттуда я начну посылать в Срединное царство и США истории, которые будут читать все, — истории о другом мире, написанные чернилами новой луны.

перевод И. Колесниковой

Пат Кадиган

ДОНЕСЕНИЯ С ФРОНТОВ РЕВОЛЮЦИИ

Дилан едет в Чикаго.

Летний воздух, уже наэлектризованный жестокостями войны, успешными и неудачными покушениями, антивоенными выступлениями, вдобавок чрезмерно переполнился слухами. Страсти разгорались, чего ни коснись, и взмывали высоко — на восемь миль вверх, нет, буквально до небес, — увлекая за собой братьев и сестер. В довершение всего в Белом доме сидел сумасшедший.

«Джонсон, твоему отцу следовало бы вовремя свалиться с твоей матери, а сейчас сваливай сам!» Граффити на любой вкус, даже для полуграмотных, — должно быть, этим летом продажи красок были феноменально высоки. Старый ублюдок с рожей, как у собаки, которую подняли за уши, не желал сдаваться, отойти в сторону и изящно склониться перед неизбежным. Он, видите ли, президент! Чертов президент! Слыхали такое, собратья мои американцы? «Вышвырнуть Джонсона? Как бы не так! Даже не думайте об этом, парни. Мы должны вышвырнуть этого сладкозадого Хамфри. Чертова стыдоба — вот что он собой представляет».

«А президент-то чокнутый», — шептались вокруг Капитолийского холма, и эти шепотки распространялись, превращаясь в крики. «Сумасшедший в Белом доме! Что в голове у ЛБД?» И если кто еще не понял, что он рехнулся, когда начал бомбить Вьетнам и посылать туда все больше войск, то его убежденность, что он может выстоять против Бобби Кеннеди, довершила дело. Роберт Ф. Кеннеди, братец убиенного Джека, канонизированный при жизни после покушения, совершенного американцем, вне всяких сомнений еще более чокнутым, чем ЛБД, — взмыленным арабом с именем, похожим на автоматную очередь: Сирхан Сирхан, ба-бах, ба-бах. Золотой Мальчик Кеннеди в самом деле помогал скрутить чокнутого террориста, плечом к плечу с охранниками и секретной службой, они все вместе повалили его на пол. Жаль, конечно, официанта, получившего пулю прямо в глаз, но семейство Кеннеди обеспечило ему прелестные похороны, и сам РФК произносил панегирик. Не говоря о том, что семья убитого не будет ни в чем нуждаться.

Но Джонсон-Безумец собрался баллотироваться! Вне всякого сомнения, он опасный псих. Сумасшедший в Белом доме — черт подери, ни к чему метеоролог, чтобы понять, куда дует ветер!

И все-таки один метеоролог имелся. В конце концов, разве Дилан не сказал, что ответ надуло ветром? И раз уж он приезжает в Чикаго, чтобы поддержать своих братьев и сестер, это доказывает, что ветер вот-вот превратится в штормовой. Надвигается буря, задраивайте люки, пристегните ремни, хватайте шлемы или стащите каску у какого-нибудь работяги на стройке.

Ветераны Движения за гражданские права уже припасли снаряжение для бунта. Спустя семь лет после первого марша свободы, остановленного в Бирмингеме, чувство унижения и поражения, после того как они позволили министерству юстиции сгрести их в кучу и перетащить в Новый Орлеан ради их же собственной безопасности, вновь вспыхнуло после насильственной смерти человека, проповедовавшего победу через ненасилие. Ему приснился сон, а к пробуждению призвал пистолетный выстрел. Грезить можно и во сне. Но сейчас Америке пора проснуться.

Энни Филлипс:

— К тому времени многие в Америке уже проснулись. Я была в Чикаго еще в 1966 году, за два года до событий в Маркетт-парке. И если бы мне не довелось очнуться до апреля 1968 года, в тот день это произошло бы обязательно. Мы стояли, окруженные тысячами самых отвратительных белых американцев, размахивающих флагами конфедерации, свастикой и орущих на нас. А потом они начали швырять в нас камнями, кирпичами, бутылками, и я видела, как попали в голову доктора Кинга. Я думала, что в тот день он погибнет. И мы вместе с ним. Но все остались живы, хотя были на волоске от смерти. Потом мы уезжали на автобусах, а они гнались за нами. Я обернулась, посмотрела в эти лица и подумала: «Надежды нет. Никакой надежды!»

Когда Дейли получил постановление суда, запрещающее большим группам устраивать марши в городе, я с облегчением выдохнула — говорю честно. Мне казалось, что этот человек спас мою жизнь. А потом доктор Кинг сказал, что мы устроим марш в Сисеро. Это пригород, а на пригороды постановление не распространяется. Я не хотела участвовать, знала, что они нас убьют — застрелят, сожгут, разорвут на куски зубами и голыми руками. Некоторые из нас были готовы встретиться с ними лицом к лицу. Я правда верю, что Мартин Лютер Кинг погиб бы в тот самый день, если бы Дейли не подсуетился и не велел ему идти на митинг в Палмер-хаус.

Соглашение о встрече на высшем уровне? Мы называли его продажным соглашением. Большинство из нас. Думаю, даже доктор Кинг это понимал. И все равно многие наши отправились на марш в Сисеро. Меня там не было, но, как и все остальные, я знаю, что произошло: двести погибших, в основном черные, и многомиллионный материальный ущерб. Хотя я не могу переживать из-за собственности, когда пострадали люди. И пусть меня там не было, какая-то часть меня погибла в тот день в Сисеро и возродилась в гневе. К 1968 году у меня накопилось немало счетов к старому доброму Чикаго — городу старикана Дейли. Я не жалею о том, что сделала. Разве что о том, что бомба Дейли не достала. На ней стояло его имя, которое я сама написала с одной стороны трубы: «Билет в ад для Ричарда Дейли, туристический класс».

Вспоминая тот день, я думаю, что мне бы больше повезло в роли снайпера.

Отрывок из интервью, тайно взятого Сибил Брэнд и опубликованного в полном каталоге самиздата в 1972 году (дата спорная, точная неизвестна).

Ветераны Движения за свободу слова в Беркли тоже знали, против чего они выступают. Кампания Рейгана со слезоточивым газом, направленная против протестующих в кампусе, вызвала одобрение у поразительного числа людей, чувствовавших, что Великому Обществу серьезно угрожают беспорядки, созданные диссидентами из кампуса. Предположение, что чрезмерные силы полиции не столько решили проблемы, сколько вызвали их, было отвергнуто администрацией Рейгана и его последователями из числа «синих воротничков».

К тому времени как Рейган стал губернатором, он уже решил бросить вызов Никсону в 1968 году. Но для серьезной заявки ему требовались голоса южан, уже поделенные между Кеннеди и Уоллесом. Бывший киноактер сделал умный ход, умудрившись провести параллель между волнениями в кампусе и расовыми волнениями, намекнув, что обе группы стремятся к насильственному свержению и уничтожению правительства Соединенных Штатов. Некоторые наиболее радикальные речи, исходящие как от левого студенчества, так и от правого Движения за гражданские права, и тот факт, что студенческое антивоенное движение по значимости сравнялось с Движением за гражданские права, на первый взгляд лишь подтверждали позицию Рейгана.

То, что южные голоса должны быть поделены между двумя настолько несопоставимыми личностями, как Роберт Ф. Кеннеди и Джордж К. Уоллес, нам в наше время кажется ненормальным. Но они оба апеллировали к рабочему классу, чувствовавшему себя выкинутым из Американской Мечты. Несмотря на неизбежные проблемы, к которым вела внешность Уоллеса, его послание подействовало на аудиторию, которой предназначалось, — простого человека, не могущего ничем похвастаться, кроме как годами, а то и десятилетиями тяжелого труда за крохотный клочок собственности и чек, облагавшийся налогами до критического состояния. По мнению этого простого человека, он трудился не на свое, а на чье-то благо. Уоллес знал это и сыграл на этом чувстве. В более спокойное время он бы сошел за фанатичного фигляра. Но когда черные и студенты устраивают демонстрации, бунтуют и извергают немыслимые заявления против правительства, Уоллес казался одним из немногих, если не единственным политическим лидером, способным противостоять новой угрозе американскому образу жизни и заставить ее подчиниться.

Некоторые люди стали задумываться: а не был ли прав Юджин Маккарти, говоривший о проникновении коммунизма и перевороте?.. И размышляли они при этом вовсе не о Юджине. Ко времени демократического съезда в Чикаго Маккарти практически пропал, а поддерживавшие его студенты превратились в помеху. Они подрывали доверие к нему и, что еще хуже, не могли за него голосовать, потому что в то время голосовать можно было только с двадцати одного года.

Карл Шипли:

— Когда началось движение за свободу слова, меня не было в Беркли. Университет, Тоул, Керр — все они не представляли, что с нами происходит. Полагаю, они думали, что имеют дело с Бивером Кливером и его Маленькой лигой. А что до нас, было так: «Прикинь, мистер Человек, все в округе меняется, больше это не Бивер Кливер, а Элдридж Кливер. И Уолли только что получил предупреждение и должен пройти медосмотр, а он, может быть, не хочет, чтобы ему отстрелили задницу в Юго-Восточной Азии. Вероятно, мы сыты по горло всем этим средне-американским консервативным дерьмом!» Вот почему они хотели закрыть Банкрофт-стрит. Это было первое место, куда я пошел, попав туда, и выглядело оно в точности как рассказывали: листовки и все такое, юные республиканцы рядом с вегетарианцами, феминистками и теми, кто собирал деньги для кандидатов, всякое такое.

И мы сказали: «К черту все! Вы нас не закроете, это мы вас закроем». Так мы и сделали — закрыли университет. Мы получили власть и удержали ее, а два года спустя, в 1966 году, появился Рональд Рейган и заявил: «Успокойтесь, мистер и миссис Америка! Кавалерия уже здесь. Я знаю, что вы беспокоились за Бива, но у меня есть решение».

И в самом деле, к весне 1968 года множество студенческих радиостанций по всей Калифорнии сняли с эфира, а газеты кампусов превратились в анекдот. Никаких денег, понимаете? И к этому времени всех так тошнило от запаха слезоточивого газа, что сил на борьбу уже не осталось. Вот что сделал Рейган! На сидячие забастовки больше не распространялось право свободных собраний, они считались преступлением. Если ты входил в здание не ради лекций — нарушал закон. У меня набралась целая миля полицейских протоколов за подобные преступления, и у остальных тоже. А мистер и миссис Америка приходили в восторг от того, как Рейган сумел справиться со смутьянами. Смутьянов было множество, слишком много, чтобы уследить за каждым.

В общем, я заблудился в судебной системе. А потом внезапно наступил 1970 год, и мое имя забыли все, кроме тюремных охранников, да и те быстрее вспоминали мой номер. И так до сих пор.

Дело в том, что я не сжег свою повестку, а обвинение — ложное. Да, я был готов бежать в Канаду, но повестку хотел сохранить. Как память, понимаете? Но даже родители мне не поверили. К тому времени я так глубоко погряз во всем этом левом дерьме, что они решили, будто все сказанное обо мне теми свиньями — правда.

На самом деле все мои вещи находились в здании, когда оно сгорело, а вместе с ним и повестка. Но поджигал не я! Назначенный мне судом адвокат (тут я горько смеюсь) сказал, что, если я поведаю свою «безумную историю» о том, как видел копов с канистрами, бежавших оттуда перед взрывом, судья добавит к моему приговору еще пять лет за клятвопреступление. Мне следовало ему поверить — это был единственный раз, когда он сказал мне правду.

Интервью взято в тюрьме Аттика и опубликовано в «Сиротах Великого Общества». К черту государственную прессу! 197? (распространялось нелегально в виде фотокопий).

Некоторые даже в наши дни говорят, что Рейган не пошел бы на крайние меры, если бы Уоллес не был таким серьезным соперником. Ошибка Никсона в том, что он отмахнулся от значительного влияния Уоллеса, предпочтя для выдвижения сфокусироваться на конкуренции в собственной партии. При этом выглядел он незначительно, словно его больше волнует не то, что он может стать президентом, а то, как стать кандидатом от республиканцев. Это должно было продемонстрировать чертовым репортерам, что им не следует словесно поносить Дика Никсона. Угу! Даже если он потерпит поражение, им придется отнестись к нему всерьез, а уж если одержит победу — тем более. А это, в свою очередь, делало его не просто незначительным, а вовсе нытиком, маменькиным сынком, который, например, мог стоять перед телекамерой и разглагольствовать о щенках кокер-спаниеля и добротных драповых пальто республиканцев, вместо того чтобы сообщить американскому народу, что не потерпит больше бунтов, мародерства и сжигания повесток. Даже поддержки Айка не хватало, чтобы исправить имидж Никсона. Да и сам Айк в почти коматозном состоянии лежал в больнице Уолтер-Рид после нескольких сердечных приступов.

Национальный съезд республиканцев был примечателен тремя вещами: тем, что Рокфеллер в последнюю минуту выставил свою кандидатуру, которая потом ослабила поддержку Никсона; роскошью размещения и удобств; полнейшим отстранением от бунтов, возникших непосредственно в Майами, где якобы незначительный инцидент на расовой почве перешел в полномасштабную битву. Центр съезда располагался в Майами-Бич, вдали от беснующейся толпы жителей Майами, на изолированном месте отдыха для богатых. Там вы не чувствовали запаха слезоточивого газа, и ветер уносил прочь звуки сирен, вопивших всю ночь напролет…

Кэроль Фини (эта гражданка до сих пор скрывается от правосудия):

— Я говорила всем и каждому, что мы должны поддерживать этих чертовых денежных мешков — республиканцев, а не демократов. Но Джонсон-Псих выставил свою кандидатуру, и все действительно решили, что он победит. Я говорила, что все они чокнулись. Кеннеди — вот верняк! Но Джонсон в самом деле сумел их всех напугать. Я попыталась поговорить кое с кем в мобилизационном комитете. Половина из них не желала идти ни на какой съезд, а вторая половина пыталась купить пушки, чтобы привезти их в Чикаго! «Долой свиней!» — повторяли они. «Господи Иисусе! — думала я. — Единственная свинья, которую выкинут прочь, — это настоящая свинья Пигасус». Ее хиппи собирались выдвинуть кандидатом от Международной молодежной партии. Вообще это было круто. Нет, я серьезно! Я им говорила — давайте, вперед, замутим это где-нибудь в Калифорнии, сделаем фильм и пошлем его на телевидение, пусть крутят в новостях. Так нет же, ничего не сделали. Линкольн-парк или запалимся. Ну да, правильно! Запалились головы, и запалились тела. Их запалили и швырнули в тюрягу.

Так что я не собиралась туда идти. А потом узнала, что делает Дэвис. Просто поверить не могла — Дэвис Трейнор был во всем этом практически с самого начала! Он был по-настоящему привлекательным и популярным, с этим своим тупым чувством юмора, и вроде всегда придумывал отличные идеи для партизанских действий. Он сам провел все наладочные работы на нашей пиратской радиостанции в Окленде и сам разработал все пути отхода. Ни одного из нас не замели с тем чертовым грабежом. Мы-то, конечно, называли его гребаным грабежом.

А потом я стирала и нашла это — удостоверение КОИНТЕЛ-ПРО, секретной программы ФБР, засунутое в маленький кармашек джинсов. Знаете, такой потайной кармашек сразу над обычным правым карманом? Я всегда ненавидела одну вещь в этом движении — оно было таким же женоненавистническим, как сам наш общественный строй. Если ты — женщина, тебе всегда приходится заниматься готовкой, уборкой, стиркой и всем в этом роде. Если, конечно, ты не королева движения. Тогда тебе ничего не нужно делать, только произносить речи и трахаться, если захочешь. Конечно, они швыряли нам подачки, разрешая проводить феминистские акции и все такое, но мы знали, что это именно подачка. И твердили друг другу, что, когда мы все изменим, для нас все будет по-другому, а пока смотрим, слушаем и учимся. Кроме того, все знали, что правящая элита не принимает женщин всерьез в отличие от мужчин. Сейчас я часто думаю: «Интересно, многие ли из нас действительно верили в это? В то, что все будет иначе. И что мы вообще сможем изменить положение дел».

Короче, я со своей находкой сразу пошла в мобилизационный комитет, но было слишком поздно. Дэвис успел обнаружить, что его джинсов нет, и раскололся. После этого я не хотела ехать в Чикаго, но выбор был невелик — сидеть дома и ждать, когда тебя заметут, или отправляться в Чикаго и попасть под арест во время акции. Я все еще оставалась до такой степени идеалисткой, что они уболтали меня на Чикаго. Типа если меня все равно арестуют, то я, по крайней мере, хоть что-то совершу, а после революции стану Национальной Героиней, а не политической узницей.

Революция пришла и прошла, и вот она я. Все еще тружусь на движение, в смысле — на движение феминисток. Делаю то немногое, что могу, — направляю женщин с нежелательными беременностями к надежным подпольным гинекологам. Да, несколько таких существует. Не все из нас специализировались в полимерной химии, были и парамедики, а некоторые учились на медсестер. Это стоит чертову прорву денег, но я на этом не разбогатею. Рискованно, знаете ли. Да, я могу помочь принять жизнь, а в Миссури была одна женщина, которая приняла смерть за то, что делала то, что делаю сейчас я.

В моей семье никто об этом не знает, особенно муж. Если бы он узнал, наверное, убил меня собственными руками. Как ни странно это звучит, но у меня нет к нему ненависти… Во всяком случае не тогда, когда я думаю, какое он для меня отличное прикрытие и какой могла бы быть альтернатива, если бы его у меня не было…

Отрывок из расшифровки стенограммы, помеченной «Кэроль Фини». Обнаружена в 1989 году во время рейда на мотель, считавшийся частью сети подпольных «безопасных жилищ» для протестующих против уплаты налогов, левых террористов и прочих подрывных элементов. Больше никакой нелегальной литературы не найдено.

Источник слуха «ДИЛАН ПРИЕЗЖАЕТ!» так никто и не вычислил. Говорят, он распространился сам собой и держался, потому что слишком многие хотели, чтобы это было правдой. Насколько все понимали, это в самом деле могло стать правдой, по крайней мере на некоторое время. Возможно, потом Дилан просто передумал. Циники предполагали, что слух запустили агенты вроде печально знаменитого Дэвиса Трейнора, чье лицо стало известным благодаря насмешливому плакату мобилизационного комитета «Разыскивается» с упоминанием, что ему пришлось пройти дорогущий курс пластической хирургии — целых двенадцать операций. Плакат был сделан так хорошо, что сошел за легитимный, и частенько висел нетронутым в почтовых отделениях, библиотеках и других общественных местах, рядом с плакатами ФБР, изображавшими диссидентов и активистов. Один такой плакат нашелся в библиотеке Миннеаполиса аж в 1975 году Главного библиотекаря тогда взяли под стражу, допросили и отпустили. Но понятно, что нельзя считать совпадением последовавшую вскоре проверку на предосудительные материалы и удивительную выборочную ревизию — первую за последние пятнадцать лет, — несмотря на то что библиотека всегда демонстрировала стопроцентное соответствие правительственным стандартам литературы. Цена победы тирана — вечная бдительность.

Когда-то считалось, что такова и есть цена победы. Нынче цены сильно изменились.

Стив Д’Алессандро:

— В воскресенье, когда Дилан так и не появился, народ начал злиться. А я говорил: «Эй, вы чего? Зато приехал Аллен Гинзберг». Аллен Гинзберг! Чувак, он был… как Бог для меня. И делал все, что мог: ходил, беседовал с людьми, старался, чтобы не было разброда и шатания. Вокруг него собралась целая толпа, и мы повторяли: «Ом, ом». И мне уже казалось, что настрой самый подходящий, но вдруг какой-то мудак швырнул в него бутылку и заорал: «Да заткнись ты, пидор!»

Ух как меня пробрало! Само собой, в те времена я еще таился, потому что движение было не таким просвещенным, как кое-кому хотелось. Агенты ФБР шныряли среди нас и пытались дискредитировать кучу народа, обвиняя их в том, что они гомики, а народ подцеплял гомофобию, как корь. «Я — голубой?! Что вы, сэр, только не я! Да я на этой неделе сотню цыпочек перетрахал, и у меня член по земле волочится. Так что нечего обзывать меня пидором!» До сих пор, как вспомню, так вздрогну. Даже когда сравниваю те времена с тем, что происходит сейчас. От общества, принуждавшего меня лечиться гормонами, чтобы у меня не вставал на мужчин, никто и не ждет просвещенного отношения.

Короче, я отыскал подонка и отделал его как следует. Показал ему такого пидора, что на двоих бы хватило! И я знаю, что меня многие поддерживали — в смысле, многие гетеросексуалы тоже восхищались Гинзбергом, хотя он и гей, пусть даже чисто из-за «Вопля». Но потом некоторые дружки Эбби обвинили меня в том, что я спровоцировал беспорядки и дал полиции повод вмешаться и начать расправу.

Иногда мне кажется, что они были правы. Но Энни Филлипс сказала мне, что это просто совпадение и они вмешались, потому что увидели, как черный парень целует белую девчонку. Думаю, правды никто никогда не узнает, потому что тот черный умер от полученных ран, а белая девушка так и не объявилась.

Мне больше нравится считать, что именно из-за этого Энни и ее толпа отправились с бомбой в центр, где проходил съезд. Не хочется думать, что Энни взаправду хотела кого-нибудь взорвать. Даже странно, как хорошо я ее знал. В общем-то, я обязан Энни жизнью. Или почти обязан. И тот чувак афроамериканского происхождения тоже. Нам повезло, что в тот день на нас наткнулась именно она. Она была из просвещенных или просто толерантная, и мы знали, что она нас не заложит. Не думаю, что Энни так уж хорошо относилась к белым, но я слышал, что за пару лет до того она участвовала в маршах с Мартином Лютером Кингом, поэтому не могу ее винить. Короче, она не могла выдать меня без того, чтобы не выдать и своего брата тоже. Но до сегодняшнего дня я не сомневался, что это для нее и вправду ничего не значило — в смысле, гомосексуализм. Может, потому, что общество ненавидело нас даже сильнее, чем черных.

Короче, я не собирался идти с толпой, которая в среду крушила ворота в центре, где проходил съезд. Мы дрались на улицах с самого понедельника, и штурмовики Дейли давали нам просраться. Поздно вечером во вторник появилась Национальная гвардия, и мы поняли, что это война.

В среду нас окружили в Гран-парке. Народ сам туда валил, и никто ничего подобного не ожидал. Типа каждый хотел, чтобы его учли, потому что Дилан этого не сделал, или что-то в этом роде. Короче, нас там собралось тысяч десять-двенадцать на эстраде для оркестра, и мы пели, слушали речи, а потом два парня подошли к флагштоку и наполовину приспустили флаг. Копы просто обезумели — они ворвались, размахивая своими дубинками, и плевать хотели, кого лупили и кто лупил их. Я испугался до смерти. Я видел, как копы приближались, и выглядели они такими же чокнутыми, каким якобы был Джонсон. Прямо там на месте я стал таким верующим, каким в жизни не был, — Псих в Белом доме, и Псих-Дейли, и его психи-копы. Оказывается, все это чистая правда, думал я, сжавшись в комок на земле, прикрывая голову руками и молясь, чтобы какая-нибудь одержимая убийством свинья не решила дубинкой превратить мою задницу в желе.

И тут кто-то дернул меня вверх и проорал, что мы все должны идти к «Хилтону». К железной дороге я бежал как черт, и все остальные тоже. Там нас встретила гвардия со слезоточивым газом. Я думал, что задохнусь и сдохну, если раньше меня не затопчут свои же: все бегали как сумасшедшие. Не знаю, как мы оттуда выбрались, но кто-то отыскал проход на Мичиган-авеню, и мы сумели туда прорваться. А гвардия наступала нам на пятки. Потом кто-то сказал, что они не должны были за нами гнаться, но они нас все равно преследовали и в руках держали вовсе не игрушечные пугачи.

Мы врезались в Ральфа Эбернэти и его «Кампанию бедняков» с караваном мулов, и начался настоящий хаос. Затем нас догнала гвардия, и многие из «бедняков» попали в ту ночь в больницу (это уже после семи вечера). Я никогда этого не забуду, как не забуду все эти телекамеры и яркий свет, бивший нам в глаза. Мы топтались там, когда прибыл новый автобус, полный чокнутых копов. Этого я тоже никогда не забуду: пара дюжин мускулистых здоровяков в защитной экипировке вылетели из автобуса, как будто ими выстрелили из пушки, приземлились прямо на нас обеими ногами и начали молотить своими дубинками. Мне выбили передние зубы, но я был в таком осадке, что почувствовал это только на следующий день.

Я, конечно, был в ауте, но еще и в бешенстве. Мы все были в бешенстве. Типа Джонсон либо посылал нас во Вьетнам, чтобы нас там шлепнули, либо позволял чокнутым копам Дейли шлепнуть нас на улицах Чикаго — ему все равно. Думаю, многие наши ждали, что съезд отложат в знак протеста против такого обращения с нами. По крайней мере, что Бобби Кеннеди выскажется против жестокости. В конце концов, с именем Кеннеди связывали права человека. Никто не знал, что Кеннеди увели из центра под надежной охраной: все там были уверены, что кто-нибудь непременно предпримет еще одну попытку покушения на его жизнь. Я узнал об этом чуть позже, еще до того, как информацию засекретили. Он как раз собирался выдвигать свою гребаную кандидатуру и уже находился на пути в отель. Говорили, что из-за этого Псих-Джонсон больше походил на Бешеного Пса Джонсона, но кто, блядь, знает?

Когда мы ворвались внутрь, на сцене стоял Джордж МакГоверн. Я, правда, не собирался связываться с этой группой, но меня просто внесли внутрь, а когда я понял, что они хотят разгромить амфитеатр, то подумал — какого хера?

Меня припечатало к дверям, а потом их выломали, и я чуть не упал на пол, где меня растоптали бы шесть тысяч вопящих демонстрантов, но удержался на ногах, а потом увидел Энни Филлипс.

Мне показалось, что я нахожусь в фильме Феллини. Она была одета в кошмарную униформу горничной, а на голову повязала платок, чтобы спрятать свою прическу «афро», но все равно я ее узнал. Мы посмотрели друг другу прямо в глаза, затем толпа протащила меня мимо, а Энни в ужасе зажала руками рот. Тогда я видел ее в последний раз, дальше только по телику.

Я все-таки сумел выбраться из толпы и укрыться позади амфитеатра. Просто хотел перевести дух и попытаться обдумать, как вылезти из всего этого дерьма и чтобы мне не раскроил башку ни гвардеец, ни чокнутый коп. Я все еще стоял там, когда впереди взорвалась бомба.

Грохнуло так, что мне показалось, будто из ушей потекла кровь. Я невольно бросился на пол и прикрыл руками голову. Там, где я находился, обломков почти не было. А когда я все-таки решился посмотреть, увиденное показалось мне бессмыслицей. Я и сейчас толком не могу рассказать, что увидел, словно вычеркнул из памяти. Но иногда мне все это снится. Например, что я вижу голову Джонсона, насаженную на техасский флагшток. Причем я-то знаю, что это всего лишь мое воображение, потому что в этом сне на его обмякшем старом лице появляется удивленно-раздраженное выражение, типа он говорит: «Что здесь за хрень происходит?»

Короче, я снова оказался на улице, и кто-то орал, что теперь они будут бомбить не только вьетнамцев, но и нас тоже. И тут Национальная гвардия открыла огонь — видно, решила, что мы начнем кидать в них бомбы.

Мне повезло — в бедро попала пуля и окончательно вывела меня из строя. Поверхностная рана, но сначала она здорово кровоточила, а затем кровь остановилась. К тому времени я настолько потерял голову, что даже не могу сказать, куда ковылял. На следующее утро какие-то люди нашли меня в своем палисаднике и отвезли в больницу, где пришлось пять часов прождать своей очереди в приемном покое. Там я и услышал про Кеннеди.

Часть данных, восстановленных на диске, обнаруженном в нелегальной компьютерной лаборатории в марте 1981 года.

Джек Кеннеди умер на улице Далласа. Ему снесло выстрелом голову на глазах у тысяч зевак и потрясенной жены. Бобби Кеннеди едва избежал встречи со своей смертью в миг собственного триумфа в отеле Лос-Анджелеса. В конце концов оказалось, что это была лишь короткая отсрочка перед тем, как судьба его настигла…

Жасмин Чанг:

— Все слышали взрыв, но никто не знал, натворили это демонстранты, Национальная гвардия въехала в отель на танке или наступил конец света. Я побежала вниз, в вестибюль, как весь остальной персонал и гости, пытаясь разглядеть, что происходит на улице. Но наружу никто не выходил. Тем вечером дежурный менеджер сказал нам, что все желающие могут остаться на ночь, если мы не против толпиться в конференц-залах. Я устроила себе спальное место из чистых простынь под тяжелым столом в одной из небольших совещательных комнат. Накануне копы разбили одно окно в столовой головой демонстранта, и я не хотела выходить наружу, в это безумие, и рисковать собственной шеей.

После взрыва мы услышали винтовочные выстрелы. Затем улица перед отелем, уже и так заполненная людьми, стала забитой до отказа: от края до края копы и демонстранты, и копы лупили дубинками всех, до кого могли дотянуться. Понимаете, они «прорубали» дорогу сквозь толпу, просто сшибали людей на землю, желая расчистить путь. Для меня это было одним из самых ужасных зрелищ на свете. Какое-то время. Жаль, что таким и не осталось…

Вестибюль тоже заполнялся людьми, но этого никто не замечал, потому что все смотрели на тошнотворную сцену на улице. Говорили, что наблюдал весь мир. Я видела телевизионщиков с камерой и думала, что скоро их оборудование разнесут вдребезги.

Не знаю, зачем Кеннеди спустился в вестибюль. Не знаю, почему секретная служба его не остановила, и не знаю, что, по его мнению, он мог сделать. Должно быть, сначала он наблюдал за всем этим из окна своего номера. Может, решил, что сумеет обратиться к толпе, — как будто его кто-нибудь услышал бы! В общем, он вышел в вестибюль, но никто не обратил на него внимания.

Демонстрант, сумевший протолкнуться сквозь вращающуюся дверь, был просто ребенком — мне показалось, лет пятнадцати, не больше. И перепуган до смерти. Вращающуюся дверь хотели заблокировать, но, когда я увидела лицо этого мальчика, обрадовалась, что этого не успели сделать.

Следом за ним внутрь попытались пройти копы, но застряли — то ли дубинку зажало в двери, то ли еще что-то. А мальчик нес какую-то чушь — мол, на съезде взорвали Кеннеди. «Они бросили бомбу и убили Кеннеди! Они взорвали его вместе с Джонсоном и МакГоверном!» — кричал он снова и снова. Тут к нему кинулся сам Бобби Кеннеди. Я уверена, что именно тогда мы его все и увидели. Помню, я одновременно испытала шок, удивление и словно остолбенела — Кеннеди в самом центре вестибюля! Будто он обычный человек. Никто не сдвинулся с места, все стояли и таращились как дебилы.

А Кеннеди пытался объяснить мальчишке, кто он такой, что он не погиб от бомбы и все такое. Парень впал в настоящую истерику, и Кеннеди начал его трясти, пытаясь добиться чего-нибудь членораздельного, а мы все стояли и смотрели. Тут копы все-таки прорвались сквозь вращающуюся дверь.

Должно быть, они решили, что мальчик напал на Кеннеди, больше мне ничего в голову не приходит. Даже если по ним этого и не скажешь. Копы. Они выглядели… странно. Как будто не понимали, что делают, или понимали, но забыли, зачем им это делать. Я не знаю. Не знаю! Но все это было так дико, и в ту минуту все они показались мне одинаковыми, хотя, когда потом я снова на них взглянула, они уже были совсем не похожи друг на друга, несмотря на униформу. Но тогда они походили на одинаковых кукол или марионеток, потому что двигались все как один. Словно танцующие девушки-хористки. Представляете? Только вверх взлетели не ноги, а руки.

Подняв винтовки, они все смотрели на мальчика, и я подумала: «Нет, обождите!» — и хотела кинуться к ним, но едва сделала шаг, как они выстрелили.

Все равно что взорвалась еще одна бомба. На мгновение я так и решила. И тут Джон Кеннеди… То есть я имею в виду Бобби, Бобби Кеннеди, — оговорка прямо по Фрейду, правда? — как-то неуклюже повернулся на месте, и это выглядело так, словно он поворачивается в гневе. Знаете, как иногда люди делают? Он будто хотел выкрикнуть: «Черт побери, я ухожу!» И тут упал, и это было совершенно ужасно… Наверное, это прозвучит очень странно, но… Когда вы видите, как стреляют в людей по телевизору, это похоже на хореографию или что-то вроде того; они выполняют такие грациозные движения. А Кеннеди был… Они лишили его достоинства, по-другому я не могу этого объяснить. Они выстрелили в него и этим его сразу унизили. Он стал таким неуклюжим, неловким и беспомощным…

От этого я просто пришла в бешенство. Понимаю, звучит дико: человека застрелили, а я говорю о том, что он выглядел недостойно. Но ведь это и значит отнять у кого-нибудь жизнь — лишить человеческой природы, превратить в неодушевленный предмет. Поэтому я пришла в бешенство, хотела вырвать у копов винтовку и превратить в предметы их. Не только из-за того, что это был Бобби Кеннеди. В ту минуту на полу мог оказаться кто угодно — тот мальчик, менеджер, мой начальник. Хотя я своего начальника ненавидела.

И тогда я поняла, ради чего устраиваются демонстрации, и восстала против войны. До этого мгновения я была вроде как за нее — не то чтобы за нее, скорее так: «Я войну ненавижу, но ты должен служить своей стране». А тогда я поняла, как это ужасно — когда тебе приказывают, чтобы ты превратил кого-нибудь в неодушевленный предмет, а ты знаешь, что в предмет могут превратить тебя. Убить — или самому быть убитым…

Все это пронеслось у меня в голове за долю секунды, а потом я завизжала. И вдруг за собственным визгом услышала этот… звук. Странный стон. Говорили, что к тому времени он уже был мертв и это воздух выходил у него из легких и проходил сквозь голосовые связки, поэтому и получился такой звук. Ужасно. Просто ужасно! Я побежала и нажала сигнал пожарной тревоги. Это единственное, до чего я смогла додуматься. А еще одна наша горничная, Люси Андерсон, забарабанила по окнам и стала кричать: «Прекратите! Прекратите! Они убили Кеннеди! Они убили Кеннеди!» Наверное, ее никто не услышал, а если и услышали, это не имело никакого значения, потому что большинство народа там, снаружи, думало, что Кеннеди погиб во время взрыва.

И вовсе не пожарные направили шланги на людей. Копы конфисковали пожарные машины и сделали это. А мы застряли в отеле еще на целые сутки. Даже очистив улицы, они никого из нас не выпускали. Типа домашнего ареста.

Допросы были ужасными. Нет, никто со мной плохо не обращался, не били и ничего такого, они просто присосались как пиявки. Мне пришлось снова, и снова, и снова, и снова рассказывать, что я видела, и наконец я решила, что они то ли пытаются свести меня с ума, чтобы я уже не могла давать свидетельские показания против тех копов, то ли пытались придумать способ изобразить, что это сделала я.

Честно говорю, когда мне позволили уйти из отеля, я злилась на весь мир. В особенности после того, как агент секретной службы, или кто он там был, сказал, что для меня лучше всего уехать куда-нибудь из Чикаго и начать все сначала в другом месте. Он просто настаивал на этом, и, прямо скажем, мне крупно повезло — молодец, что настаивал! Я уехала и была уже очень далеко, когда дерьмо все же полетело на вентилятор. Я начала все сначала, выбрала себе новое имя и новую личность. Все до единого, кто тогда находился в вестибюле, — Люси Андерсон, менеджер, персонал и гости отеля — все исчезли. В последний раз их видели, когда за ними приехала секретная служба. Копы тоже исчезли, но мне кажется, что они исчезли по-другому, не так, как остальные.

А мальчик покончил с собой. Они так сказали. Ясное дело! Бьюсь об заклад, он просто не выдержал допросов.

Конечно, это было давным-давно. И сейчас уже трудно вспомнить, как все было. Мне ведь тогда только исполнилось двадцать. Днем я работала, а вечерами училась в колледже — хотела стать учительницей. Сейчас мне за тридцать, и иногда кажется, что все это мне просто приснилось. Приснилось, что я жила в стране, где люди избирали своих лидеров на должность. Где достаточно было достичь определенного возраста и не быть осужденным преступником, и ты имел право голосовать. Вместо того, чтобы проходить все эти психологические тесты и ждать, когда эксперты дадут тебе разрешение голосовать. Это и в самом деле как сон.

Представить только, что когда-то в этой стране ты мог быть кем захочешь — учителем, доктором, банкиром, ученым. Я собиралась стать учителем истории, но это в основном для белых. Моя семья жила в этой стране всегда, но из-за того, что я азиатка, мне дали условное гражданство… А ведь я тут родилась! Наверное, мне не следует жаловаться. Если кто-нибудь узнает, что я видела, как убили Кеннеди, я, скорее всего, стану трупом. Потому что всем известно: сплетни, будто какие-то копы с дурными намерениями застрелили Кеннеди в вестибюле отеля, — очередная тупая ложь, вроде второго террориста в Далласе в 1963 году. Всем известно, что Кеннеди погиб от взрыва в центре, где проводился съезд. Такова официальная версия его смерти, а официальная версия, подтвержденная правительством, и есть правда.

Там, где я живу, существует стандартная сегрегация, поэтому я не могу пользоваться никакими удобствами для белых. Я подумывала подать заявление о переезде в один из больших городов, где сегрегация выборочная и нет никаких официальных «только для белых», но говорят, что ждать приходится много лет. А кто-то мне сказал, что на самом деле сегрегация там точно такая же, как и здесь, просто они не говорят об этом открыто и честно. Так что, наверное, лучше мне не будет нигде…

Но все-таки мне хотелось бы стать учительницей, а не поваром. Я даже не могу стать шеф-поваром, потому что эта область деятельности только для мужчин. Хотя, по правде сказать, я и не хочу быть шеф-поваром, потому что готовить мне не нравится и получается это у меня не особенно хорошо. Но это единственное, чем я смогла заняться. Список профессий, доступных для небелых, сокращается с каждым днем.

Иногда я думаю, что на самом деле все не должно быть так плохо. Что никто не хотел, чтобы военные взяли верх над правительством. Наверное, все дело в панике, начавшейся из-за того, что слишком многие кандидаты от демократов погибли вместе с президентом во время того взрыва, и бунты никак не прекращались, и все такое. Тогда казалось, что страна распадается на куски и кто-нибудь должен сделать что-то быстрое и решительное. Решить, кто станет президентом, когда Псих-Джонсон, и Коротышка-Хамфри, и все эти сенаторы погибли. Но ведь кто-то должен был остаться, верно? Там был не весь конгресс. Я имею в виду — если бы я знала… Если бы все мы знали, как все обернется, мы бы, пожалуй, позволили Рональду Рейгану попрезидентствовать четыре года. Пусть бы конкурировал с Уоллесом и все такое, сохранили бы свободные выборы, и тогда их не отложили бы, а впоследствии не отменили.

Люди запаниковали. Думаю, именно из-за этого все и случилось. Они паниковали на улицах, в правительстве, у себя дома. Наша собственная паника нас и сгубила.

Машинописная копия без даты, найденная в камере хранения на автобусной станции Сан-Диего 9 апреля 1993 года.

Наша собственная паника нас и сгубила. Для многих из тех, кто был свидетелем определенных событий 1968 года, это может прозвучать, как точная кода для последующих двадцати пяти лет, если «кода» тут вообще подходящее слово…

О черт! Не знаю, зачем я трачу силы на то, чтобы собрать все это воедино. Как можно подвести итоги отрезку истории, ход событий в котором пошел неправильно? Как можно собрать воедино страну, которая поверила, что ее спасли от хаоса и разрушения? И кто я, собственно говоря, такой, чтобы задаваться такими вопросами? Я больше не живу в этой стране, всего лишь нелегальный иммигрант, сумевший прорваться через границу к свободе. Было время, когда нелегалы шли за свободой на север, но мне кажется, что теперь об этом никто не помнит. Мексика — страна печальная, грязная и древняя. Люди здесь бедны и подозрительно относятся к белым американцам, хотя сейчас я стал настолько коричневым, что запросто сойду за своего. Но пока не пытаюсь говорить на их языке — акцент у меня по-прежнему чудовищный.

Свобода здесь не идет ни в какое сравнение с тем, к чему мы привыкли, но ограничений меньше. Например, не нужно обращаться за разрешением путешествовать по стране. Просто садишься и едешь из одного места в другое. Конечно, в США несложно получить такое разрешение, их выдают в плановом порядке. Но я из того поколения, которое еще помнит, что все было по-другому, и меня бесит, что я вынужден просить позволения поехать, скажем, из Ньюарка, допустим, в Кейп-Мей. Я нарочно выбрал два города, в которых никогда не бывал, — на случай, если мои записки попадут не в те руки. Бог свидетель, слишком много моих бумаг было потеряно за эти годы. Иногда я думаю, что это просто чудо, что меня до сих пор не схватили.

Это не жизнь, а настоящий ад, когда тебе грозит суд и тюрьма только за то, что ты пытаешься составить правдивое изложение событий, происшедших два с половиной десятилетия назад.

Почему я этим занимаюсь? На то есть масса причин. Потому что меня научили любить правду. И потому что я хочу искупить свою вину за то, что сделал когда-то с Кэроль Фини и другими. Я до сих пор поражаюсь, что она меня не узнала, но думаю, что двадцать лет все же очень большой срок.

В то время я искренне думал, что поступаю правильно. Мне казалось, что нормально внедриться в группу левых, если ты делаешь это только ради того, чтобы убедиться: никто из них не складирует оружие и не планирует взорвать здание. Или убить очередного лидера. Я на самом деле жалею, что не смог арестовать Энни Филлипс и ее группу задолго до Чикаго. Некоторые из тех, с кем я беседовал, и из тех, кто вышел в ту ночь на улицы, винят Энни за все, что случилось потом. Думаю, именно поэтому власти сохранили ей жизнь, а не убили — чтобы старые радикальные левые могли ненавидеть ее сильнее, чем правительство.

Поговорив с Энни, я понял, почему она пришла к насилию, хотя и не одобряю этого. Если бы ее голос услышали в 1964 году, может быть, теперь услышали бы и все эти голоса, хотя им вряд ли есть что сказать…

О как мелодраматично, «Дэвис»! Но я ничего не могу поделать. В 1968 году я был, по сути, таким же, как все они, — думал, что моя страна в беде, и пытался сделать хоть что-нибудь. И…

И какого дьявола! Мы же победили во Вьетнамской войне. Ура Америке! Вьетнамцы почти все вымерли, зато мы вернули своих парней домой. И тут же отправили их на Ближний Восток, а потом в Никарагуа, на Филиппины и в Европу. Туда, где уже никто не протестовал против наших ракетных баз. Это большая старая палка. Мы на целый шаг продвинулись от принципа говорить ласково, держа наготове большую палку. Больше мы не разговариваем…

После того как я все-таки выбрался из страны, мне долго снился один и тот же сон. Мне снилось, что все повернулось иначе, а какая-то одна вещь не случилась или, наоборот, случилось что-то другое и страна просто… продолжала жить дальше. Я все время об этом думаю. Если бы Джонсон тогда не баллотировался… Если бы за четыре года до этого в Сисеро никого не убили… Если бы Рейган не обрушил столько сил на кампус… Если бы в Аллена Гинзберга не швырнули камнем… Если бы та бомба не взорвалась… Если бы Кеннеди не убили… Если бы Дилан появился…

Если бы Дилан появился — иногда я гадаю, что бы тогда вышло. Господи, мир стал бы таким простым! А не жестоким и грубым.

Даже собрав целиком этот рискованный отчет, я не уверен, что сейчас знаю больше, чем знал в самом начале. А я-то надеялся, что смогу понять, как, вместо того чтобы выиграть сражение и проиграть войну, мы выиграли войну и потеряли все, что имели.

Но все могло сложиться по-другому. Не знаю, почему для меня так важно это знать. Может, потому, что не хочется верить, что мы все равно пошли бы таким путем. Не хочу верить, что все, имевшее хоть какую-то ценность, осталось там, в 1960-х.

Бумаги найдены в поспешно оставленной комнате эквадорской ночлежки при оккупации американскими войсками во время Третьей южноамериканской войны 13 октября 1998 года.

перевод Е. Черниковой

Фриц Лейбер

УСПЕТЬ НА ЦЕППЕЛИН!

В тот год, навещая в Нью-Йорке сына, профессора истории и социологии в муниципальном университете, мне довелось испытать нечто очень необычное. В плохие моменты жизни, а я не так уж часто для человека моего возраста их переживаю, я склонен с недоверием относиться к абсолютным границам во времени и пространстве, являющимся нашей единственной защитой от хаоса, и страшусь, что мой ум — нет, пожалуй, все мое личное существование в любой момент и без всякого предупреждения мощным порывом космического ветра может быть перенесено в совершенно иную точку мира бесчисленных возможностей. Или, скорее, просто в другую вселенную. И чтобы соответствовать ей, моя личность должна будет измениться.

В хорошие моменты, которых все же пока больше, мне кажется, что тот в высшей степени встревоживший меня опыт был всего лишь одним из очень ярких снов наяву, которым пожилые люди становятся особенно подвержены. Обычно это сны о прошлом, где в судьбоносный момент человек делает гораздо более смелый выбор, чем сделал в действительности, или, что важнее, более разумное, благородное и смелое решение принимает весь мир, что в будущем приводит к совершенно не тому результату, что известен нам. По мере того как человек стареет, его все чаще ослепляют лучезарные видения того, «как все могло бы быть».

В подтверждение такой трактовки должен сказать, что встревожившие меня переживания были устроены именно как сон: внезапная вспышка — переход в другую реальность, затем более длительная фаза, в ходе которой я полностью принял изменившийся мир, наслаждался им, желая, несмотря на охватывавшую меня порой неуютную дрожь, вечно купаться в его золотом сиянии, и, наконец, ужас, о нем я даже не хочу говорить, пока не придет время рассказать подробно.

Однако, повторяю, иногда я искренне верю, что случившееся на Манхэттене в одном всем известном здании было не сном, а реальностью и что мне действительно довелось поплавать по другому рукаву реки времен.

И наконец, я должен обратить ваше внимание на то, что рассказывать эту историю буду, глядя на нее из дня сегодняшнего. Сейчас мне известны многие обстоятельства, о которых я не знал тогда и которые теперь вольно или невольно принимаю в расчет.

Когда это со мной случилось, я пребывал в уверенности, что оно действительно случилось, что было вполне реально, что мгновение следовало за мгновением самым естественным образом. Ничто не вызывало у меня вопросов.

Что до того, почему это случилось со мной и какой именно механизм тут сработал, — что ж, наверное, у каждого человека бывают в жизни редкие моменты очень высокой чувствительности или, точнее сказать, уязвимости, когда его может вынести за пределы реального существования, а потом — по закону, который я называю «законом сохранения реальности», — вернуть обратно.

Я шел по Бродвею, где-то в районе 34-й улицы. День был бодряще-прохладный, солнечный, несмотря на смог, и я вдруг пошел быстрее, чем хожу обычно. Ноги мои убежали куда-то вперед, плечи отклонились назад, я глубоко дышал, не обращая внимания на едкий дым, щекотавший ноздри. Автомобили вокруг рычали, визжали, время от времени издавали нечто похожее на пулеметные очереди. Пешеходы передвигались торопливой крысиной пробежкой, свойственной обитателям всех крупных американских городов, но особенно ярко выраженной у ньюйоркцев. Меня радовало и это. Я даже улыбнулся, глядя, как оборванный бродяга и седовласая дама в мехах с одинаково независимым видом лавируют среди машин, переходя через улицу. Такое хладнокровие и приобретенное ежедневными тренировками мастерство встретишь разве что в крупнейших мегаполисах.

Именно тогда я вдруг заметил широкую тень, что пролегла через улицу прямо передо мной. Предмет, отбрасывающий тень, не мог быть облаком — он не менял конфигурации и не двигался. Я высоко запрокинул голову — настоящий деревенщина, этакий Ганс-ротозей.[32]

Взгляду пришлось вскарабкаться на головокружительную высоту ста двух этажей самого высокого здания в мире, Эмпайр-стейт-билдинга. Перед мысленным взором тут же возникла картина: огромная обезьяна взбирается наверх, прижимая к себе прелестную девушку. Ну да, конечно, эта чудесная американская история про Кинг-Конга, или, как его называют в Швеции, Конг-Кинга.

А потом взгляд мой поднялся еще выше, к вершине мощной мачты высотой двести двадцать два фута, — к ней и был направлен нос громадного, умопомрачительно прекрасного, обтекаемого серебристого объекта, чью тень я заметил несколькими секундами ранее.

Теперь самое важное: в тот момент я ни капли не удивился тому, что увидел. Я сразу понял, что это носовой отсек германского цеппелина «Оствальд», названного в честь великого немецкого ученого, пионера нового раздела физической химии — электрохимии. «Оствальд» — король пассажирских авиаперевозок. Из подобных ему цеппелинов составлен мощный воздушный флот, курсирующий между Берлином, Баден-Баденом и Бремерхавеном. Несравненная «Мирная армада». Лайнеры носят имена знаменитейших немецких ученых — Маха, Нернста, Гумбольдта, Фрица Габера. Встречаются и иностранные имена — француза Антуана Анри Беккереля, американца Эдисона, польки Склодовской, американо-поляка Томаса Склодовского-Эдисона и даже еврея Эйнштейна! Великая и благородная флотилия, в которой я занимаю не последний пост — консультанта по международным продажам. По-немецки я называюсь Fachшап — что значит «эксперт», «специалист». В тот момент я почувствовал, как плечи с гордостью разворачиваются при мысли о национальном богатстве der Vaterland.[33]

Мне не надо было напрягаться и припоминать, чтобы сразу сказать, что длина «Оствальда» — более половины высоты Эмпайр-стейт-билдинга, считая вместе с высотой причальной мачты, достаточно мощной, чтобы держать на себе подъемник. И в который раз мое сердце наполнилось гордостью от мысли, что берлинская Zeppelinturm, причальная мачта для дирижаблей, всего лишь на несколько метров ниже. Германии, напомнил я себе, не нужно гнаться за рекордами — ее потрясающие научно-технические достижения говорят сами за себя.

Все это я успел подумать меньше чем за секунду, нимало не замедлив ходьбы. Уже опустив голову, я жизнерадостно замурлыкал себе под нос: «Deutschland, Deutschland tiber Alles».[34] Бродвей за то время, пока я смотрел вверх, чудесным образом преобразился, хотя в тот момент это показалось мне совершенно естественным, как и спокойное присутствие в вышине громады «Оствальда», огромного эллипса, удерживаемого в воздухе гелием. Серебристые грузовики, автобусы, частные автомобили, работавшие на электричестве, ровно и спокойно урчали вокруг меня, проносились мимо с той же скоростью, с какой проносились несколько мгновений назад шумные, вонючие, дергающиеся, накачанные бензином уродцы. Хотя, пожалуй, о них я уже успел позабыть. Я любовался тем, как сияющий электромобиль мягко ныряет под широкую серебристую арку станции быстрой замены аккумуляторов. Другие выныривали из-под соседней арки, чтобы спокойно влиться в волшебный поток бесшумно скользящих машин. Я дышал чистым и свежим, без всякого намека на смог, воздухом.

Прохожих стало меньше, передвигались они очень быстро, но с достоинством и взаимной предупредительностью, которых, пожалуй, раньше я не наблюдал. Среди них было немало темнокожих, хорошо одетых и излучавших такую же спокойную уверенность в себе, какой обладают, скажем, кавказцы.

Единственную тревожную ноту, пожалуй, вносил высокий, бледный, очень худой мужчина в черном, с явно семитскими чертами лица. Одежда на нем была довольно потрепанная, хотя и опрятная. Он сутулился. Мне показалось, что время от времени этот человек бросает на меня пристальные взгляды. Но стоило мне попытаться встретиться с ним глазами, как он тут же отворачивался. Почему-то я вспомнил, как мой сын рассказывал, что Европейский колледж в Нью-Йорке теперь в шутку называют Еврейским колледжем. Я не смог удержаться от улыбки, но, клянусь, это была именно безобидная добродушная улыбка, а не злобная усмешка. Германия, со свойственной ей спокойной толерантностью и благородством, преодолела когда-то искажавший ее прекрасное лицо антисемитизм. В конце концов, мы должны признать, что, возможно, треть великих людей — евреи или имеют еврейскую кровь, и среди них Габер и Эйнштейн. Какие бы темные и страшные вещи не всплывали в памяти стариков вроде меня! Так иногда субмарина задевает днищем останки корабля, давным-давно потерпевшего крушение.

Я тут же снова обрел счастливое расположение духа и привычным, по-военному бравым движением тронул большим пальцем вертикальную полоску усов над губой, после чего лихо отбросил назад густую прядь черных волос (сознаюсь, я крашу волосы), все время норовящую упасть мне на лоб.

Взглянув еще раз на «Оствальд», я подумал о многочисленных достоинствах этого потрясающего, роскошного лайнера: нежное урчание моторов, приводящих в движение лопасти винтов, — естественно, электрических моторов, питаемых легкими гелиевыми аккумуляторами; широкий коридор, ведущий от обсерватории в носовой части к залу на корме, который вечером становится бальным залом; Gesellschaftsraum[35] — с мебелью темного дерева, мужским запахом сигарного дыма, Damentische;[36] ресторан с крахмальной белизной столового белья и сияющими приборами; комната отдыха, всегда убранная свежими цветами; шварцвальдский бар; казино, где можно сыграть в рулетку, баккара, шимми, блек-джек, в скат, бридж, домино, «шестьдесят шесть», шахматы (с эксцентричным чемпионом мира Нимцовичем, который обыграет вас вслепую, притом блестяще), в экзотические барочные игры с реквизитом всего лишь из двух золотых монет — одну вам, другую ловкому Нимци; роскошные каюты, где красное дерево соседствует с бальзой; услужливые стюарды, либо по-жокейски маленькие и худенькие, либо настоящие карлики — таких отбирают, чтобы уменьшить вес дирижабля; титановый подъемник, плывущий меж бесчисленных емкостей с гелием наверх, в двухпалубную обсерваторию, защищенную от ветра, но лишенную крыши, впускающую в зал постоянно меняющиеся облака, таинственный туман, свет звезд и старого доброго солнца — в общем, небеса. Где на земле или на море вы смогли бы купить себе такую жизнь?

Я вспомнил одноместную каюту, которую всегда занимаю, путешествуя на «Оствальде», представил себе широкий коридор с прохаживающимися по нему состоятельными пассажирами: дамы в вечерних туалетах, красивые офицеры, крахмальные пластроны, матовое мерцание обнаженных плеч, приглушенное позвякивание дамских украшений, музыка разговоров — словно оркестр настраивается перед концертом, — тихий смех, то и дело раздающийся там и тут.

Я вовремя и четко выполнил отданную себе команду: «Links, marschieren!»[37] — и прошел через впечатляющие двери Эмпайр-стейт-билдинга в фойе, где на стене светились серебристая дата: «6 мая 1937 год» и время: «13.07». Отлично! «Оствальд» отправляется в 15.00, так что я успею перекусить и неспешно побеседовать с сыном, если он, конечно, не забудет о встрече со мной, а я не сомневаюсь, что не забудет, потому что мой сын — самый почтительный и дисциплинированный молодой человек на свете, у него истинно немецкий характер.

Пройдя мимо хорошо одетых людей — они стояли небольшими группами, а не бестолково толпились, — я оказался перед дверью с надписью «Отправление дирижабля». По-немецки было написано еще короче: «Zum Zeppelin».[38]

Лифт обслуживала привлекательная японская девушка в юбке серебристого цвета и со значком (двуглавый орел и дирижабль) Германской федерации воздухоплавания на левом лацкане пиджака. Я с удовольствием отметил ее в равной степени свободное владение немецким и английским и пусть несколько официальную (как это вообще принято у японцев), но радушную улыбку. В ее поведении была немецкая точность, но, правда, без той скрытой теплоты, которая обычно сопутствует ей у нас, немцев. Как хорошо, что две державы, расположенные в разных концах света, имеют столь прочные коммерческие и культурные связи!

Мои соседи по лифту, в основном американцы и немцы, оказались весьма утонченными и очень хорошо одетыми. Картину несколько портил тот самый несчастный еврей в черном — он протиснулся, когда уже готовы были закрыть двери лифта. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке, может быть, из-за потрепанной одежды. Я, признаюсь, несколько удивился его присутствию здесь, но, решив держаться с ним подчеркнуто вежливо и доброжелательно, слегка кивнул ему и дружелюбно улыбнулся. Евреи имеют такое же право наслаждаться роскошью, как и все остальные жители планеты, — если, конечно, у них есть деньги, а у большинства из них деньги имеются. Во время плавного подъема я проверил билет в левом нагрудном кармане — первый класс, «Оствальд». Все было на месте. Но особую, тайную радость доставляло мне сознание, что во внутреннем кармане, застегнутом на молнию, лежат подписанные документы, согласно которым Америка вскоре начнет выпускать пассажирские цеппелины. Современная Германия щедро делится своими техническими достижениями с дружественными нациями, не сомневаясь, что гений ее ученых и инженеров позволит ей и в дальнейшем опережать всех. И потом, в конце концов, именно американцы, отец и сын, внесли важный, хотя и не прямой вклад в развитие безопасного авиатранспорта (нельзя забывать и о роли польки — жены одного из них и матери другого).

Оформление этих документов было главной и официальной причиной моей поездки в Нью-Йорк, хотя мне удалось совместить дела с приятнейшим и довольно продолжительным общением с сыном, историком и социологом, и его очаровательной женой. Мои мирные размышления были прерваны мягким прибытием нашего лифта на сотый этаж. Путешествие, стоившее бедному обезумевшему от страсти Кинг-Конгу сверхчеловеческих усилий, мы проделали совершенно без труда. Серебристые двери открылись. Мои попутчики несколько напряглись, с невольным трепетом вообразив себе предстоящее им путешествие, и я, летающий этим видом транспорта регулярно, вышел из лифта первым, сопровождаемый улыбкой японочки, моей бойкой, хоть и сдержанной младшей коллеги.

Из огромного, сияющего чистотой окна открывался вид на Манхэттен с высоты тысяча двухсот пятидесяти футов — минус два этажа. Выйдя из лифта, я повернул не к накопителю и мачте, а налево, к великолепному ресторану «Кгаhenest».[39]

Пройдя между бронзовыми трехфутовыми статуями Томаса Эдисона и Марии Склодовской-Эдисон, установленными в нише одной из стен, и графа фон Цеппелина и Томаса Склодовского-Эдисона — в нише напротив, я очутился у входа в наилучший немецкий ресторан за пределами родины. Здесь я немного помедлил, оглядывая резные панели темного дерева — картины Шварцвальда с гротескными изображениями его сказочных обитателей: кобольдов, эльфов, гномов, в меру сексуальных дриад и им подобных. Они увлекли меня, потому что я, как называют это американцы, художник-любитель. Правда, предпочитаемая мною, да и вообще единственная модель — цеппелин на фоне голубого неба или сгущающихся облаков.

Ко мне подошел Oberkellner[40] с меню под мышкой:

— Mein Негг, мы рады видеть вас снова! У меня есть прекрасный столик на одного — около иллюминатора с видом на Гудзон.

Но в этот момент из-за столика у стены поднялся молодой человек, и знакомый, столь дорогой мне голос произнес:

— Hier, Papa![41]

— Nein, Herr Ober, — улыбнулся я метрдотелю, отходя от него, — heute hab ich ein Gesellschafter. Mein Sohn.[42]

Я уверенно прошел между столиками, за которыми сидели хорошо одетые люди, как белые, так и темнокожие.

Мой сын по-родственному горячо пожал мне руку, хотя мы с ним расстались только сегодня утром. Он настоял, чтобы я сел на широкий, обитый кожей диванчик у стены — оттуда мне будет открываться весь зал, — а сам устроился напротив.

— Я сегодня хочу видеть только тебя, папа, — заверил он меня со сдержанной мужской нежностью. — У нас есть по крайней мере полтора часа. Я все уладил с твоим багажом. Он, скорее всего, уже на борту «Оствальда».

Мой заботливый и предусмотрительный мальчик!

— А теперь, папа, что выберем? Сегодня специальное предложение: Sauerbraten mit Spatzle[43] и кисло-сладкая краснокочанная капуста. Но есть еще цыпленок с перцем…

— Пускай цыпленок посыпает голову перцем, — прервал я. — Тушеная говядина — это то, что нужно.

Как раз подошел пожилой официант, посланный к нам метрдотелем. Я уже собирался заказать, когда мой сын дал мне понять, что сделает заказ сам на правах хозяина. Это умилило меня. Сын между тем вдумчиво изучал карту вин.

— «Зинфандель» урожая тысяча девятьсот тридцать третьего года, — решительно произнес он, впрочем, взглядом спросив моего одобрения. Я улыбнулся и кивнул. — А для начала, может быть, капельку шнапса? — предложил он.

— Бренди? О да! — ответил я. — И даже, пожалуй, не капельку. Пусть будет двойная порция. Не каждый день я обедаю с таким выдающимся ученым, как мой сын.

— О папа! — Он смутился и почти покраснел. Но тут же твердо отдал распоряжение седовласому официанту: — Schnapps. Doppel.[44] — Тот кивнул и поспешно отошел.

Несколько чудесных секунд мы с любовью смотрели друг на друга. Потом я сказал:

— А теперь расскажи мне поподробнее о своих достижениях в Новом Свете. Да, мы говорили о них не раз, но довольно коротко, и при этом всегда был кто-то из твоих друзей или твоя очаровательная жена. Теперь мне хотелось бы спокойного и неторопливого рассказа. Кстати, соответствует ли научный аппарат — доступ к специальной литературе и тому подобное — в муниципальном университете Нью-Йорка твоим потребностям, после того как тебе довелось поработать в Баден-Баденском университете и других центрах высшего образования в Германской Федерации?

— В каком-то смысле, конечно, они тут недотягивают, — признал он. — Но для работы именно в моей области хватает. — Тут он снова опустил глаза и едва не покраснел. — Однако, папа, ты переоцениваешь мои скромные успехи. Они не идут ни в какое сравнение со вкладом в международные связи, сделанным тобой за последние две недели.

— Это моя обычная работа, — скромно ответил я, тем не менее не удержавшись, чтобы еще раз не дотронуться до левого кармана, в котором лежали подписанные документы. — Но довольно обмениваться любезностями. Расскажи мне о своих «скромных успехах», как ты это называешь.

Наши взгляды встретились.

— Ну что ж, папа. — Он вдруг заговорил сухо и по-деловому. — Все, что я делал в последние два года, я делал, в полной мере осознавая всю зыбкость благополучия, которым все мы сейчас наслаждаемся. Если бы кое-какие вопросы в ключевые моменты истории последнего столетия решились иначе, если бы был выбран другой курс, то мир сейчас оказался бы ввергнутым в беды и войны, ужаснее которых вообразить себе невозможно. Эта леденящая душу картина все четче вырисовывается передо мной по мере того, как я глубже проникаю в суть вопроса.

Я был сильно заинтригован. Тут нам подали бренди в небольших округлых бокалах. Невольная заминка в разговоре только усилила мое волнение.

— Что ж, давай выпьем за твое глубокое проникновение в суть, — предложил я. — Прозит!

Ожог и приятное тепло, разлившееся по всему телу, пришпорили мой интерес.

— Думаю, я понимаю, о чем ты… — ответил я сыну.

Поставив недопитый бокал на стол, я указал на нечто за его спиной. Он оглянулся. Я указывал на четыре фигуры у входа в ресторан «Krahenest».

— Например, — сказал я, — если бы Томас Эдисон и Мария Склодовская не поженились и особенно если бы у них не родился сверхгениальный сын, познания Эдисона в области электричества и Склодовской в радиоактивных веществах не были бы объединены на благо науке. Не появился бы знаменитый аккумулятор Эдисона, основа всего известного нам наземного и воздушного транспорта. На суперсовременные электрические грузовики, о которых теперь пишут в филадельфийской «Сатэдей ивнинг пост», смотрели бы просто как на дорогостоящую причуду. И гелий так и не начали бы производить в промышленных количествах, а значит, продолжали бы расходовать и без того истощившиеся подземные запасы.

Взгляд моего сына вспыхнул азартом настоящего ученого.

— Папа, — воскликнул он, — ты и сам гений! Ты удивительно метко попал в одну из ключевых точек. Я сейчас работаю над большой статьей на эту тему. Известно ли тебе, что в тысяча восемьсот девяносто четвертом году Мария Склодовская имела личные отношения со своим коллегой Пьером Кюри и, следовательно, вполне могла бы стать мадам Кюри или, скажем, мадам Беккерель, потому что и он тогда работал с ними, — если бы в Париж в декабре тысяча восемьсот девяносто четвертого года не приехал блистательный Эдисон, не вскружил ей голову и не увез в Новый Свет к новым свершениям? И ты только представь, папа, — его глаза взволнованно блестели, — что было бы, если бы их сын не придумал свой знаменитый аккумулятор, самое значительное научное изобретение за всю историю промышленности. Ведь тот же Генри Форд тогда вполне мог бы наладить производство автомобилей, приводимых в движение паром, или природным газом, или даже бензином, вместо того чтобы выпускать электрические автомобили, которые сегодня стали настоящим благом для человечества. Представь вместо наших бесшумно скользящих машин чудовища, изрыгающие ядовитый дым и загрязняющие все вокруг.

Машины, приводимые в движение бензином! Это же опасно — в смысле возгорания. Идея, какой бы фантастической она ни была, заставила меня содрогнуться от ужаса. Как раз в этот момент я заметил, что мой еврей в черном сидит всего в нескольких столиках от нас. Честно говоря, я удивился, увидев его в «Krahenest». Странно, почему я не заметил его появления? Возможно, он пришел сразу после меня, в те самые несколько минут, когда я смотрел только на своего сына. Его присутствие, должен признаться, всего на миг, но испортило мне настроение. «Что ж, пусть поест хорошей немецкой еды и выпьет доброго немецкого вина», — великодушно подумал я. Быть может, когда его желудок наполнится, на изможденном еврейском лице заиграет добрая немецкая улыбка. Я привычно дотронулся до своих усиков ногтем большого пальца и отбросил со лба черную прядь волос. Тем временем сын продолжал:

— Так вот, папа, если бы электрический транспорт не развился и отношения между Германией и Соединенными Штатами в последнее десятилетие оказались бы хуже, мы бы не получали из Техаса гелий для наших цеппелинов, а мы в нем остро нуждались в тот период, когда еще не было налажено получение гелия искусственным путем. Мои сотрудники в Вашингтоне нашли сведения, что в американских военных кругах одно время существовало мощное движение, направленное против продажи гелия каким бы то ни было странам, и прежде всего Германии. Только влияние Эдисона, Форда и других крупных американских деятелей предотвратило введение этого глупейшего запрета. Окажись он принят, Германии пришлось бы заправлять пассажирские дирижабли не гелием, а водородом. Вот еще один ключевой момент.

— Заправленный водородом цеппелин — какая глупость! Да это же настоящая летающая бомба, способная взорваться от малейшей искры! — воскликнул я.

— Это вовсе не глупость, папа, — покачал головой мой сын. — Прости, что вторгаюсь в твою профессиональную область, но для некоторых периодов быстрого роста индустрии характерен императив: если безопасный путь закрыт, люди идут опасным путем. Ты не можешь не признать, папа, что авиация поначалу была чрезвычайно рискованным предприятием. В тысяча девятьсот Двадцатые годы случались страшные аварии: дирижабль «Рим», например, или «Шенандоа», разломившийся пополам, «Акрон», «Мэкон», британские R-38, распавшийся прямо в воздухе, и R-101, французский «Дик-смёйде», похороненный на дне Средиземного моря, принадлежавшая Муссолини «Италия», потерпевшая крушение в неудачной попытке достичь Северного полюса, русский «Максим Горький», в который врезался самолет. По меньшей мере три с половиной сотни авиаторов погибли только в этих девяти катастрофах. Если бы за ними последовали взрывы двух-трех заправленных водородом цеппелинов, мировая промышленность вообще могла бы оставить всякие попытки производства дирижаблей и переключиться, например, на винтовые самолеты тяжелее воздуха.

Летающие чудовища, которые каждую секунду могут упасть, если вдруг откажет двигатель, вместо старых добрых непотопляемых цеппелинов? Невозможно! И я покачал головой, однако, надо признать, уже далеко не с той убежденностью, с какой хотелось бы. А вот доводы моего сына звучали как раз очень убедительно. Кроме того, он прекрасно владел материалом и, так сказать, держал руку на пульсе. Упомянутые им девять авиакатастроф действительно имели место, о чем мне было хорошо известно, и, действительно, из-за них пассажирская авиация могла бы пойти по пути тяжелых самолетов, если бы не гелий, вернее, если бы не германский гений и если бы не волшебный аккумулятор Томаса Склодовского-Эдисона.

Справиться с неуютными мыслями мне помогло искреннее восхищение разносторонними познаниями моего сына. Этот мальчик — настоящее чудо. Весь в отца и даже, что там скрывать, превзошел его.

— А теперь, Дольфи, — продолжал он, назвав меня домашним именем (я не возражал), — я хотел бы перейти к совсем другой теме. Или, вернее, к другому примеру, иллюстрирующему мою гипотезу о ключевых моментах истории.

Я молча кивнул. Мой рот был занят замечательной Sauerbraten и чудесными маленькими немецкими клецками, а трепещущие ноздри вдыхали ни с чем не сравнимый кисло-сладкий запах краснокочанной капусты. Я так увлекся выкладками сына, что даже не заметил, как нам принесли еду.

Проглотив кусок, запив его глотком доброго «Зинфанделя», я сказал:

— Продолжай, пожалуйста.

— Я имею в виду последствия Гражданской войны в Америке, отец, — произнес он, к моему большому удивлению. — Знаешь ли ты, что в первое десятилетие после того кровавого конфликта существовала реальная опасность, что дело борьбы за свободу и права негров — за что, собственно, и воевали — будет совершенно загублено? Все старания Авраама Линкольна, Тадеуса Стивенса, Чарлза Самера, Бюро свободных людей, Союзной лиги оказались бы сведены к нулю. Куклуксклановцы не подверглись бы суровым наказаниям, а, наоборот, расцвели пышным цветом. Да, папа, мои изыскания убедили меня в том, что все это могло бы произойти и кончилось бы новым закабалением чернокожих, нескончаемыми войнами или, по крайней мере, затягиванием периода Реконструкции на многие десятилетия, учитывая пагубную черту американского характера — способность легко переходить от искренней и простой веры в свободу к махровому лицемерию. Я опубликовал большую статью об этом в «Вестнике исследований Гражданской войны».

Я грустно кивнул. Какие-то вопросы для меня, разумеется, оказались настоящей terra incognita, но я достаточно хорошо представлял себе американскую историю, чтобы признать справедливость сказанного. Более чем когда-либо я был потрясен многогранностью его научных интересов. Он, безусловно, значительная фигура в немецком ученом мире, глубокий мыслитель с широким кругозором. Какое счастье быть его отцом! Не в первый раз, но, пожалуй, с особым волнением я возблагодарил Бога и судьбу за то, что когда-то перевез свою семью из австрийского Браунау, где я родился в 1899 году, в Баден-Баден, где мой сын вырос в университетской атмосфере, у самого Шварцвальда, всего в ста пятидесяти километрах от Вюртембергского завода дирижаблей имени графа Цеппелина в Фридрихсхафене, на берегу Боденского озера.

Я поднял свой бокал в торжественном, безмолвном тосте — мы уже добрались до этой стадии трапезы — и отпил глоток огненного шерри-бренди.

Подавшись ко мне, сын очень тихо продолжал:

— Должен сказать тебе, Дольфи, что моя новая большая книга, заинтересующая, полагаю, и широкого читателя, и ученых, мой Meisterwerk,[45] который я собираюсь назвать «Если бы все пошло не так» или, возможно, «Если бы все обернулось по-плохому», будет целиком посвящен иллюстрируемой разнообразнейшими примерами теории ключевых событий истории, ее, если можно так выразиться, переломных моментов. Эта теория может показаться умозрительной, но она твердо опирается на факты. — Он бросил взгляд на свои наручные часы и пробормотал: — Да, время еще есть. Итак… — Лицо его помрачнело, голос зазвучал тихо, но внушительно. — Я расскажу тебе еще об одном переломном моменте, о самом спорном и при этом о самом важном из всех. — Тут он сделал паузу. — Должен предупредить, Дольф, мой рассказ может показаться тебе неприятным.

— Не думаю, — благосклонно улыбнулся я. — Но, как бы то ни было, продолжай.

— Хорошо. Итак, в ноябре тысяча девятьсот восемнадцатого года, когда британцы прорвали линию Гинденбурга и усталая немецкая армия окопалась вдоль Рейна, как раз перед тем, как союзники под командованием маршала Фоша, нанеся последний сокрушительный удар, проложили дорогу к самому Берлину…

Теперь я понял, почему он меня предупредил. В моем мозгу сразу вспыхнули воспоминания о той битве — ее слепящее зарево и оглушительный гром. Рота, которой я командовал, была одной из самых бесстрашных, готовых обороняться до последнего патрона. Но нас отбросили назад сильнейшим ударом превосходящего числом противника, вооруженного полевыми пушками, танками и бронированными машинами, не говоря уже о воздушном флоте, состоявшем из самолетов «де хевилленд», «хендли-пейдж» и других крупных бомбардировщиков, сопровождаемых жужжащими, как насекомые, «спадами» и прочими. Их авиация разметала в клочья последние «фокке» и «пфальцы» и нанесла Германии гораздо больший ущерб, чем наши цеппелины Англии. Назад, назад, назад! Перестраиваясь на ходу, мы отступали по разоренной Германии. Оказавшись среди развалин Берлина, даже самые храбрые из нас вынуждены были признать, что мы разбиты, и безоговорочно сдаться.

Его рассказ вызвал у меня яркие, прямо-таки обжигающие воспоминания. Сын, между тем, продолжал:

— В тот поистине судьбоносный момент, Дольф, в ноябре тысяча девятьсот восемнадцатого, существовала большая вероятность — и я это неопровержимо доказываю в своей книге — немедленного заключения и подписания перемирия, и тогда война закончилась бы, по сути дела, ничем. Президент Вильсон колебался, французы очень устали, и так далее. И если бы так случилось, — придвинься ко мне поближе, Дольф, — тогда настроения немцев в начале двадцатых были бы совсем другими. Германия не чувствовала бы себя полностью разбитой, и это рано или поздно неизбежно привело бы к рецидивам пангерманского милитаризма. Немецкие гуманисты и ученые не одержали бы такой сокрушительной победы над немецкими же — да-да! — гуннами. Что касается союзников, они, чувствуя, что у них украли близкую победу, не были бы склонны к той щедрости, какую проявили к Германии, утолив свою жажду мести триумфальным входом в Берлин. Лига Наций не стала бы таким сильным инструментом поддержания мира, каким является сейчас. Америка вообще могла бы выйти из нее, а немцы, безусловно, тайно презирали бы ее. Старые раны не затянулись бы, потому что, как это ни парадоксально звучит, не были бы достаточно глубоки. Ну вот, я сказал то, что хотел. Надеюсь, я не сильно утомил тебя, Дольф.

Я шумно выдохнул. Но тут же постарался убрать с лица хмурое выражение и нарочито небрежным тоном ответил:

— Нисколько, сынок. Да, ты прикоснулся к моей незаживающей старой ране. Тем не менее я буквально костным мозгом чувствую справедливость твоей концепции. Слухи о перемирии действительно распространялись как лесной пожар среди наших войск той черной осенью тысяча девятьсот восемнадцатого года. И я очень хорошо понимаю, что, если бы тогда заключили перемирие, такие офицеры, как я, поверили бы, что немецкий солдат так и не был побежден, что его просто предали вожди и красные подстрекатели, и стали бы тайно вынашивать планы возобновления войны при более благоприятных условиях. Сынок, давай выпьем за твои замечательные «переломные моменты».

Наши маленькие округлые бокалы соприкоснулись с нежным звоном, и мы допили последние капли резкого, слегка горьковатого киршвассера. Я намазал маслом тонкий ломтик ржаного хлеба и откусил кусочек — всегда приятно завершить трапезу хлебом. Я вдруг почувствовал огромное удовлетворение. Эти драгоценные секунды хотелось длить вечно — слушать и слушать мудрые речи своего сына, питающие мое восхищение им. Да, поистине, время милостиво остановило свой беспощадный бег — интереснейшая беседа, бесподобные еда и питье, приятная атмосфера. В этот самый момент мой взгляд случайно упал на того самого еврея, вносившего некоторый диссонанс во всеобщую гармонию. По какой-то странной причине он смотрел на меня с откровенной ненавистью, хотя, увидев, что я это заметил, тут же отвел взгляд. Но такая мелочь не поколебала моего спокойствия. Я попытался продлить блаженство, подытожив:

— Мой дорогой сын, это был самый волнующий обед в моей жизни. Хотя, признаюсь, мне вдруг стало страшновато. Твои «переломные моменты» открыли мне невероятный мир, в который тем не менее я вполне могу поверить. Жуткий и захватывающий мир всегда готовых к самосожжению, начиненных водородом цеппелинов и бесчисленных, распространяющих вонь, заправленных бензином автомобилей, производимых Фордом вместо электрических; мир американских негров, вновь обращенных в рабство; мир, где живет мадам Кюри или мадам Беккерель; мир без аккумулятора Томаса Склодовского-Эдисона и без него самого; мир, где немецкие ученые — мрачные парии, а не толерантные, гуманные, великодушные люди, где одинокий дряхлый Эдисон корпит над своим старым аккумулятором, тщетно пытаясь его усовершенствовать, а Вудро Вильсон отнюдь не настаивает на том, чтобы Германию немедленно допустили в Лигу Наций; мир, накапливающий ненависть для Второй мировой войны, еще более ужасной, чем первая. Мир, повторяю, невероятный, но ты на какие-то секунды заставил меня поверить в него настолько, что я даже стал побаиваться: а вдруг время внезапно переключит передачу, и мы будем ввергнуты в этот кошмар, и окажется, что наша прекрасная реальность всего лишь сон…

Вдруг мой сын взглянул на циферблат часов и резко поднялся:

— Дольф, я надеюсь, что из-за моей глупой болтовни ты не опоздаешь…

Я тоже вскочил:

— Нет-нет, сынок, не беспокойся, — я словно слышал свой дрогнувший голос со стороны, — но у меня действительно осталось мало времени. Auf Wiedersehn, сынок, auf Wiedersehn!

Я уже почти бежал, вернее, летел сквозь пространство, подобно призраку, — оставив сына расплачиваться за наш обед — через зал, которому словно передалось мое лихорадочное волнение: он то вспыхивал, то темнел, как электрическая лампочка, перед тем как ее вольфрамовая нить рассыплется в порошок, и тогда уж она погаснет навсегда…

И все это время в моей голове звучал чей-то убийственно спокойный голос: «Во всей Европе гаснут огни, и при нашей жизни мы уже не увидим, как они зажгутся вновь…»[46]

Вдруг самым важным на свете для меня стало успеть на «Оствальд», оказаться на борту, до того как дирижабль улетит. Только это убедит меня теперь, что я в своем, в правильном мире. Мне необходимо было чувствовать, осязать «Оствальд», а не только говорить о нем…

Когда я пробегал мимо четырех бронзовых фигур, мне показалось, что они съежились, а лица их стали уродливыми лицами старых ведьм, — четыре кобольда смотрели на меня, и злобное знание светилось в их глазах. Оглянувшись, я увидел, как мелькнула за моей спиной высокая, черная, худая как скелет фигура человека с мертвенно-белым лицом. Странно короткий коридор, по которому я бежал, привел в тупик, а не к входу в накопитель. Я рванул узкую дверь, ведущую на лестницу, и побежал наверх, как будто мне было двадцать, а не сорок восемь. Преодолев третий пролет, я рискнул оглянуться и посмотреть вниз. Отставая от меня всего лишь на какой-то пролет, огромными прыжками за мной гнался мой жуткий еврей. Я рванул дверь на сто втором этаже. Пробежав еще несколько футов по коридору, я все-таки увидел серебристую дверь лифта, которую искал, и светящиеся над ней слова «Zum Zeppelin». Наконец-то «Оствальд», наконец-то реальность!

Но надпись мигала, как мигал до этого зал ресторана «Krahenest», а на двери косо висела белая табличка «Не работает». Я бросился на дверь, стал царапать ее ногтями. Потом закрыл глаза и потер их, чтобы зрение прояснилось. Снова открыл — и не увидел никакой таблички. Но и серебристой двери, и надписи над ней тоже больше не было. Оказалось, я царапал штукатурку.

Кто-то тронул меня за локоть, и я обернулся.

— Простите, сэр, у вас обеспокоенный вид. Могу я чем-нибудь помочь? — заботливо поинтересовался нагнавший меня все-таки еврей.

Я помотал головой, но сделал ли это, отрицая свою обеспокоенность или отвергая его помощь, — и сам не знал.

— Я ищу «Оствальд», — выдохнул я, только сейчас осознав, сколько пробежал по этой лестнице. И пояснил, увидев недоумение на его лице: — Цеппелин «Оствальд».

Может быть, я ошибаюсь, но мне вдруг показалось, что в его глазах сверкнуло скрытое торжество, хотя выражение лица было по-прежнему сочувственным.

— А, цеппелин… — повторил он прямо-таки медовым голосом. — Вы, должно быть, имеете в виду «Гинденбург».

«Гинденбург?» — подумал я. Но не существует цеппелина под названием «Гинденбург». Или существует? Неужели я мог ошибиться в таком простом, бесспорном, казалось бы, вопросе? В последние минуты две у меня в голове как-то все перепуталось. Я изо всех сил старался убедить себя, что я — это я, что я в своем, правильном, мире, и растерянно шевелил губами, почти беззвучно повторяя: «Bin Adolf Hitler, Zeppelin Fachman…»[47]

— Но «Гинденбург» здесь не приземляется, — сказал мой еврей, — хотя, помню, высказывались идеи, не установить ли на крыше Эмпайр-стейт-билдинга мачту для дирижаблей. Может быть, вы видели новости по телевизору и подумали…

Тут он вдруг помрачнел — или притворился мрачным — и вымолвил совсем уж невыносимо сладким голосом:

— Вы уже слышали сегодняшние трагические новости? О, я надеюсь, вы ищете «Гинденбург» не затем, чтобы встретить кого-то из членов семьи или друзей. Сэр, мужайтесь. Несколько часов назад, подлетая к базе в Лейкхёрсте, в Нью-Джерси, «Гинденбург» загорелся… Все было кончено в считаные секунды. По крайней мере тридцать или сорок пассажиров сгорели заживо. Держитесь, сэр.

— Но «Гинденбург», то есть я хотел сказать «Оствальд», не мог сгореть! — воскликнул я. — Это же цеппелин, он летает на гелии.

Еврей покачал головой:

— О нет. Я, конечно, не ученый, но знаю, что «Гинденбург» заправляли водородом, — обычное немецкое безрассудство и склонность к необдуманному риску. Ну по крайней мере мы, слава богу, не продаем гелий нацистам.

Я лишь растерянно шевелил губами, слабо протестуя.

— Вы меня простите, — произнес он, — но мне показалось, вы что-то говорили об Адольфе Гитлере. Я полагаю, вам известно, что у вас есть некоторое сходство с диктатором. На вашем месте, сэр, я сбрил бы усы.

Я почувствовал, как от этого вежливо сформулированного замечания, сделанного, однако, оскорбительным тоном, во мне закипает гнев. Вдруг все вокруг замигало красным, и я ощутил какую-то странную судорогу внутри — судорогу, которую, вероятно, испытываешь, когда переходишь из одной реальности в другую, параллельную: на некоторое время я стал тезкой нацистского диктатора, его почти сверстником, американским немцем, рожденным в Чикаго, никогда не бывавшим в Германии и не говорившим по-немецки, чьи друзья все время дразнили его случайным сходством с Гитлером. И который упрямо повторял: «Нет, я не сменю имя. Пусть этот подонок-фюрер сменит. Когда-то британский Уинстон Черчилль предложил американскому Уинстону Черчиллю, автору „Кризиса“ и других романов, сменить имя, чтобы их не путали, потому что британский Черчилль тоже что-то писал. Американец ответил ему, что идея хорошая, но поскольку он на три года старше, то пусть британец сам сменит имя. Примерно то же я мог бы сказать этому сукину сыну Гитлеру».

Еврей все еще насмешливо смотрел на меня. Я уже собирался дать ему резкую отповедь, но вдруг почувствовал вторую судорогу и понял, что переживаю еще один катаклизм. Первый переместил меня в параллельный мир. Второй оказался перемещением во времени, и я перенесся из 1937 года (где я родился в 1889-м и мне было сорок восемь) в 1973-й (где я родился в 1910-м и мне было шестьдесят три). Имя изменилось на мое настоящее (но какое оно — мое настоящее?), и я уже ни капли не походил на нацистского диктатора Адольфа Гитлера (или на специалиста по дирижаблям Адольфа Гитлера?), и у меня действительно имелся взрослый женатый сын, и он занимался социологией и историей в Нью-Йоркском университете, и у него было полно блестящих идей, но среди них я не знал никакой «теории переломных моментов». А еврей — я имею в виду высокого худого человека в черном, с семитскими чертами лица — пропал. Я озирался по сторонам и не находил его.

Я дотронулся до левого верхнего кармана, моя рука дрогнула и скользнула внутрь: там не было ни молнии, ни драгоценных документов — только пара грязных конвертов с какими-то карандашными пометками.

Не помню, как я вышел из Эмпайр-стейт-билдинга. Наверное, воспользовался лифтом. Единственное, что сохранила моя память после всего этого наваждения, была картинка — Кинг-Конг, кувырком летящий вниз с крыши здания, похожий на смешного и жалкого огромного плюшевого медведя.

Некоторое время, показавшееся мне вечностью, я брел по Манхэттену как во сне, вдыхая канцерогенные испарения автомобилей. Иногда я вдруг «просыпался», в основном когда переходил улицы, встречавшие меня не мягким мурлыканьем, а злобным рыком машин, а потом снова погружался в транс. Еще там были большие собаки.

Когда я наконец пришел в себя, оказалось, что я иду в сумерках по Гудзон-стрит в северном конце Гринвич-Виллидж. Взгляд мой упирался в ничем не примечательное светло-серое квадратное здание вдалеке. Скорее всего, это был Всемирный торговый центр высотой тысяча триста пятьдесят футов. Потом его заслонило от меня улыбающееся лицо моего сына, профессора университета.

— Джастин! — воскликнул я.

— Фриц! — обрадовался он. — Мы уже начали немного волноваться. Где ты был? Нет, это, конечно, не мое дело. Если ты ходил на свидание с девушкой, то можешь не рассказывать.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Я что-то устал и слегка замерз. Нет, никаких свиданий, просто побродил по своим памятным местам. И получилось дольше, чем я ожидал. Манхэттен изменился за то время, что я не был на западном побережье, но не очень сильно.

— Становится холодно, — сказал Джастин. — Пошли вон в то заведение с черной вывеской. Это «Белая лошадь». Сюда частенько заходил выпить Дилан Томас. Говорят, он нацарапал несколько стихотворных строчек на стене в туалете, но их потом замазали.

— Хорошо, — согласился я. — Только закажем кофе, а не эль. Или, если нельзя кофе, тогда колу.

Я не склонен к выпивке, потому что не люблю говорить тосты.

перевод В. Капустиной

Пол Макоули

ОЧЕНЬ БРИТАНСКАЯ ИСТОРИЯ

Давно пора было взяться за серьезную историю космической расы.

Как-никак, ныне, в 2001 году, у нас две постоянные колонии на Луне и форпосты на Марсе, Меркурии и лунах Юпитера. Не говоря уже о без малого сотне околоземных орбитальных фабрик, отелей, лабораторий и энергетических станций, работающих на солнечной энергии, и дюжине станций, вращающихся на L-5[48] между Землей и Луной. В Алдермастонской лаборатории ракетной тяги уже строят первый автоматический межзвездный зонд и проектируют ковчег, способный доставить поколения колонистов к иным звездам.

У нас достаточно увлекательных, неглупых, но несколько скоропалительных образчиков космического бахвальства, наподобие работ Кларка, Азимова и Сагана. И в избытке сухих официальных исторических трудов, созданных комитетами, и целые завалы самовлюбленных, написанных литературными неграми автобиографий ракетчиков и второразрядных астронавтов. Мы не испытываем недостатка в комментариях таких тяжеловесов, как П. К. Сноу, Норман Майлер и Гор Видал, но их писания, якобы посвященные первой высадке на Луне, Второй Американской революции или борьбе за внешние системы, на самом деле заполнены авторским самолюбованием. И уж конечно, у нас достаточно писанины, собранной из пресс-релизов и дешевых журнальчиков, и более чем достаточно сляпанных на скорую руку манифестов от шарлатанов, вообразивших себя пророками космоса. (Я способен пробраться сквозь дебри безумных фантазий Джорджа Адамски и кое-как разжевать «Космическую гонку, которой не было» Бодрийяра, но Л. Рон Хаббард!)

Да, давно пора было настоящему историку взяться за историю колонизации космоса: строгую, основанную на глубоких исследованиях, с широким кругозором, облегченную некоторыми шалостями ума, но и достаточно весомую, чтобы отдавить вам ногу, даже если вы уроните том на Луне. Заложить краеугольный камень истории исследований космоса. Конечно, такая история могла быть написана только бриттом.

Итак, перед вами «Краткая история колонизации космоса» профессора сэра Уильяма Кокстона (Юниверсити Оксфорд Пресс, 585 стр., и еще 375 стр. приложений, ссылок и указателей имен и названий). И я с радостью отмечаю, что, несмотря на суховатый, несколько отстраненный стиль книги, для такого, как я, участника этой истории это Отличная Покупка. Невольно гордишься, что попал хотя бы в примечания (на стр. 634, если вы заинтересовались).

Однако должен предупредить вас, что при всей своей показной беспристрастности сэр Билл не стесняется преувеличить вклад своей родины за счет достижений Штатов и бывшего Советского Союза — что и неудивительно для человека, ставшего рыцарем через прикосновение меча королевы к плечу. Сэр Билл — не прирожденный аристократ, он, насколько мне известно, родился в семье горняков в маленьком йоркширском городке, больше похожем на горняцкие поселки нашего Кентукки, чем на просторы наследственного поместья. Однако он, как большинство серьезных британских ученых, предан истеблишменту больше, чем сам истеблишмент, и, проведя много часов в архиве и еще больше — в беседах с участниками решающих событий (он уделил пару часов даже вашему покорному слуге), сэр Билл все же склонен рассматривать факты сквозь призму британских интересов.

Что доказывается тем фактом, что он начинает изложение вразрез с традициями — не со школьного класса Циолковского и не с механических фейерверков Годдарда, а с гонки к Пенемюнде в конце Второй мировой войны. Сэр Билл известен своей теорией ключевых моментов истории и опубликовал толстую книгу неортодоксальных эссе, в которых историки спекулировали на тему, что было бы, если бы, к примеру, тот студент-радикал Таврило Принцип промахнулся, стреляя по герцогу Фердинанду и его жене в 1914 году в Сараево. Вот и здесь он многословно рассуждает о том, что для космической расы ключевым моментом был захват разработчиков нацистских ракет. Честно говоря, он так увлекается этой идеей, что отвел целую главу на фантазии о том, что случилось бы, не успей британцы первыми. Я не намерен вдаваться в утомительные обсуждения фантазий сэра Билла: о войне нервов, о непререкаемых требованиях военно-промышленного комплекса США и бывшего Советского Союза, о политических, бюджетных и управленческих промахах, которые могли провалить программу NASA по исследованию Луны и сильно подорвать не столь торопливую, но во многих отношениях более амбициозную космическую программу русских. Так или иначе, ничего этого не случилось, и не обязательно случилось бы, окажись армия Штатов в Пенемюнде раньше британской. Я уверен, что умозрения сэра Билла — всего лишь очередная попытка внушить нам, что на роль настоящих пионеров космоса годились только британцы. Поэтому нам позволительно с чистой совестью перескочить через эту сомнительную теорию и вонзить зубы в плоть книги. История захвата Пенемюнде британской армией пересказана уже не раз, однако сэр Билл сдобрил сухое изложение точкой зрения некоего сержанта Стэплтона, который якобы возглавлял операцию и который до своей смерти (сэр Билл интервьюировал его десять лет назад) шумно возмущался, что высшие чины вычеркнули его из истории. Его пылкий рассказ полон волнующих подробностей и насквозь пропитан сложностями британской классовой системы (сержант Стэплтон, как и сам сэр Билл, был убежденным социалистом и нарушил план потому, что считал своих офицеров тупыми снобами). Именно благодаря инициативе Стэплтона, уверяет нас сэр Билл, космический век начался на руинах Европы в конце Второй мировой, когда британцы победили в гонке к бункерам с секретами «Фау-2». Уинстон Черчилль предусмотрительно выменял нескольких уже опрошенных германских ученых и несколько готовых «Фау-2» на американские атомные технологии и в то же время переместил большую часть оборудования, несколько полусобранных «Фау-3» и большую группу техников во главе с такой внушительной фигурой, как Вернер фон Браун, в австралийскую глушь, на новый ракетный полигон в Вумере. Перед самыми перевыборами Черчилль успел обеспечить будущее Вумеры, убедив нескольких гениев техники, таких как Барнс Уоллис, Кристофер Кокерель и Фрэнк Уиттл, сотрудничать с германскими учеными и, как выразился Черчилль, «распространить британские идеалы свободы и честной игры до звезд». Как вы понимаете, он имел в виду создание новой Британской империи.

Следующие полдюжины глав отданы безумным геройствам первых британских пионеров космоса, которые, презирая смерть, летали на практически не испытанных ракетах во славу короля и страны. Сэр Билл не сентиментален, но в его строгой лаконичной прозе легко различить восхищение перед нерассуждающим мужеством добровольцев, этих неповзрослевших мальчишек, подобных пилотам британских «Спитфайеров», для которых практически верная смерть представлялась всего лишь увлекательным приключением. Самый прославленный из них, Морис Грей (он теперь в отставке, разводит розы и ухаживает за пасекой в Девоне), до сих пор напоминает дикую смесь Питера Пэна и Кристофера Робина — мальчишку, хохочущего в лицо верной смерти, британский аналог дзенского мастера.

Им приходилось быть героями. Пока русские спешили запустить первый спутник при помощи многоступенчатой ракеты, изобретенной их отечественным гением, легендарным главным конструктором Королевым, а американцы разрабатывали космическую военную программу, сосредоточившись на Х-сериях ракет, британцы занимались управляемыми космическими аппаратами. Первым за пределы тропопаузы, на высоту более двадцати миль, поднялся в 1955 году на гелиевом воздушном шаре шестнадцатилетний Морис Грей; он же покрыл рекорд того времени по преодолению звукового барьера, пролетев девятнадцать миль в свободном падении, прежде чем раскрыть парашют. Вслед за этим последовали несколько суборбитальных скачков добровольцев из Британских воздушных войск на модифицированных «Фау-3». Это было в 1956-м и 1957-м, однако после нескольких фатальных аварий с А-20 британские ученые разочаровались в чисто химическом топливе и занялись разработкой более мощной атомной технологии, хотя она вызвала пару инцидентов (до сих пор замалчиваемых), которые чуть не сделали Австралию необитаемой на тысячу лет.

Тем временем в 1957-м русские первыми вывели на орбиту спутник, и очень скоро за ним последовала капсула с собакой, а затем и с человеком. Американцы же к модели Х-20 разработали космический аппарат многократного использования с химическим двигателем и в 1960 году достигли на нем орбиты. Однако пока две сверхдержавы состязались за военное и политическое превосходство на орбите Земли, британская космическая программа была более дальновидной. Британцы разрабатывали космический корабль многократного применения, использовав новейший атомный двигатель Уайт-Стрика, прискорбно недооцененный русскими и американцами. В июле 1962 года двое британских ученых, Сэвидж и Кингстон, высадились на Луне, где провели целый лунный день — две недели, занимаясь исследованиями и собирая образцы. Они вернулись героями.

Правительственная космическая программа американцев оставалась строго военной, однако рисковый предприниматель Делос Гарриман, воодушевившись примером британцев, основал в США частную космическую программу и к 1970-му наконец добрался до Луны на многоразовых химических носителях. Сэр Билл довольно сдержанно отзывается о достижениях Гарримана — он явно невысокого мнения о хищном капитализме и дерзком индивидуализме янки. К тому же британцы, используя атомную технологию, к 1968 году уже достигли Марса — здесь сэр Билл, используя продолжительные интервью с участниками событий, дополняет классический отчет Патрика Мура из «Миссии к Марсу», рассказывая, как первая экспедиция застряла на планете из-за повреждения двигателя при посадке и целый год в тяжелейших условиях дожидалась прибытия второй экспедиции.

Поскольку Луна и Марс остались за британским правительством и американскими частными предпринимателями, русские обратились к внутренним планетам Солнечной системы. Только недавно, после крушения коммунистического государства, стала известна трагическая судьба первой венерианской экспедиции. Те, кто слышал запись, никогда не забудут воплей несчастных космонавтов, когда адская атмосфера Венеры варила и сплющивала их вместе с капсулой. В моих словах нет насмешки, а только ужас. То, что должно было стать реваншем за британскую экспедицию на Марс, превратилось в трагедию, которая тотчас стала государственной тайной, и сэр Билл искусно воспользовался новой открытостью нынешних российских властей, чтобы получить непосредственный отчет о катастрофе.

Первая высадка русских на Меркурии в 1972-м была, как известно, более успешной. Они применили роботов-шахтеров, питающихся солнечной энергией, и рельсовые пушки, которые уже через год начали выбрасывать к Земле слитки драгоценных металлов высокой очистки, что серьезно обогатило российскую экономику и положило начало новой гонке — уже за коммерческое использование Солнечной системы.

К тому времени британцы располагали постоянной колонией на Луне, а десятки экспедиций на мощных гусеничных машинах исследовали ее поверхность. Первые космические скафандры, основанные на скафандрах глубоководников, с тяжелой броней и клещами вместо перчаток, уступили место более современным, из сверхпрочной ткани, изобретенной Сидни Страттоном, а цельные ранцы жизнеобеспечения заменили тяжелые баллоны с кислородом.

На Марсе тоже почти непрерывно действовала научная станция. Безжалостно отменив пресловутые «каналы» Лоуэлла, оказавшиеся всего лишь оптической иллюзией, британские геологи деловито изучали огромные каньоны, кратеры и вулканы, вгрызались в глубь марсианской коры в поисках следов жизни. В 1977 году, к юбилею королевы, британские альпинисты водрузили «Юнион Джек» на вершине Елизаветы — высочайшего вулкана Солнечной системы.

Все это уже не контролировалось военными, а финансировалось публичной подпиской, коммерческими выплатами (особенно за спутниковую сеть ВВС) и прибылью от транспортировки материалов для американских и российских проектов — новые колонии, как и колонии старой Британской империи, переходили на самообеспечение. Между тем атомные космические корабли британцев несли первых разведчиков к лунам Юпитера и Сатурна. В соленом подледном океане Европы в 1982 году обнаружили жизнь. На Титане первая экспедиция приземлилась — если это слово подходит для спуска на поверхность, покрытую жидким этаном, — в 1988-м.

Британские экспедиции поставляют сокровища для научных музеев, британское правительство строит большой космопорт на Цейлоне, чтобы обслуживать почти ежедневные рейсы на земную орбиту и к Луне, а официальная космическая программа Штатов еще оправляется от политических и экономических последствий Второй Американской революции. Лунная колония, основанная компанией Гарримана, в 1977 году перешла в федеральную собственность и использовалась как место ссылки диссидентов после переизбрания Никсона на третий срок. В 1979-м восстание сосланных диссидентов привело к основанию Лунной республики и к падению администрации Никсона после короткой бомбардировки Американского континента из лунных рельсовых пушек. Рассказ сэра Билла о перевороте, о Декларации независимости бывших заключенных на Луне и об этой короткой войне правомерно высвечивает основные линии истории (здесь чувствуется сильное влияние колоритной, но неодобрительной популярной работы Хайнлайна «Луна — жестокая хозяйка», где утверждается, что герои освободительного движения быстро уступили место злобным радикалам-социалистам и накачанным наркотиками хиппи. Эта версия заслуживала бы только сожаления, если бы не разошлась так широко благодаря экранизации). При этом несправедливо замалчивается скромная, но необходимая помощь, оказанная бывшим заключенным жителями британских лунных колоний. Между тем автор этих строк по личному опыту знает, с какой неожиданной симпатией отнеслись флегматичные британские ученые к буйным мятежникам-хиппи.

После революции часть мятежников, в том числе Уильям Берроуз и Джек Керуак, решили возвратиться на Землю, но это не было расколом в наших рядах, как утверждает сэр Билл, а было лишь естественной перетасовкой среди творческих и склонных к анархии личностей. Многие другие, так же как Кен Кейси, Аллен Гинзберг, Нейл Кассиди, Том Гайден и Ноам Чомски, остались, чтобы основать новую республику в попытке сочетать артистические характеры ее членов с технологиями, необходимыми для выживания. Очень скоро наша Новая Лунная Утопия освоила искусство строительства убежищ из отбросов и обеспечения их действенными замкнутыми экосистемами; часть технологий изобрели мы сами, вопреки грубым намекам сэра Билла на нашу зависимость от британского опыта. Это попросту неверно, Билл, нам пришлось быстро разработать эффективные замкнутые системы — или погибнуть, и я, как ветеран турне волшебного автобуса Кена Кейси по марсианской пустыне, заверяю: все это — заслуга изобретательности добрых старых янки. После падения Никсона и избрания Рональда Рейгана скоро последовала разрядка в отношениях с русскими и конец холодной войны, который привел к долгожданному переходу военной программы США к конструированию куполов, фабрик и энергетических станций на земной орбите и в L-5. Несомненно, добрый признак — то, что купола не переносятся с чертежных досок NASA, а разрабатываются Новой Лунной Утопией как многообразные мультикультурные центры, подходящие для любой художественной или научной общины, которая может позволить себе билет в один конец из земного гравитационного колодца.

Тем временем русские, опираясь на огромные ресурсы Меркурия, начали добывающую деятельность на околоземных астероидах. После падения коммунистической системы Меркурий провозгласил себя независимой республикой, да и десятки горняцких общин, разбросанных по астероидам, объявили о своей автономии. Сэр Билл с осуждением отзывается о связи Новой Лунной Утопии с советскими горняками. Он вынужден признать, что гегемония Британии основательно подорвана нашими планами расширить альянс до пределов Солнечной системы путем заброски зародышевых колоний к открытым недавно в поясе Койпера планетоидам, а его предположение, что Лунная Утопия и Автономная космическая республика превращают обломок кометы Нео-8 в космический ковчег, нацеленный к Тау Кита, отдает откровенной паранойей.

Нервозность британцев легко понять. Как выяснилось, растущая Солнечная система отказалась превращаться в новую Британскую империю, и они, вполне естественно, не желают, чтобы кто-то опередил потребовавшие огромных вложений автоматические зонды, которые через два года должны отправиться к восьми системам, где ньютоновский телескоп с обратной стороны Луны обнаружил планеты земного типа.

Ну, как бы там ни было, в одном я вполне согласен с сэром Биллом: нам остается только с любовью и восхищением вспоминать первых пророков космической эры и удивляться, какими робкими были их казавшиеся в то время дерзкими предсказания. Пусть расцветают все цветы!

перевод Г. В. Соловьёвой

Руди Рукер

ИГРА В ИМИТАЦИЮ

Был дождливый воскресный вечер 6 июня 1954 года. Алан Тьюринг, одетый в длинный плащ, под полами которого был спрятан сложенный зонтик, шел по мокрой и освещенной фонарями улице на железнодорожную станцию Манчестера. Его греческий любовник Зенон, недавно покинувший паром из Кале, приезжал девятичасовым поездом. Имя не заключало в себе никакого философского смысла — просто имя мальчика. Если все пойдет хорошо, Зенон и Алан проведут ночь в мрачном манчестерском «Мидленд-отеле» для путешественников. За домом Алана, расположенным неподалеку, наблюдали, поэтому он забронировал номер в отеле, воспользовавшись псевдонимом.

Хорошо бы обойтись без вторжения полиции нравов. Тогда рано утром они отправятся в славный поход через холмы в Озерный край, свободные, как кролики, а ночевать будут в случайных гостиницах. Алан вознес пламенную молитву, пусть не Богу, но определяющему Вселенскому изначальному разуму.

Пусть так и будет!

Наверняка космос не испытывает особой вражды к гомосексуалистам и мир может подарить немного покоя измученной и раздосадованной мошке по имени Алан Тьюринг. Однако нельзя считать само собой разумеющимся, что у него с Зеноном все получится. Прошлой весной недоверчивые власти депортировали Кьелля, норвежскую любовь Алана, в Берген еще до того, как они смогли увидеться.

Гонители Алана считали, что он обучает своих мужчин сверхсекретным дешифровальным алгоритмам, а не наслаждается редкими часами чувственной интимной радости. Хотя да, Алану нравилось играть в наставника, и, в общем-то, имелась вероятность, что ему захочется обсудить то, над чем он работал во время войны. В конце концов, именно он, Алан Тьюринг, был мозгом британской команды криптографов в Блетчли-парке и раскалывал нацистские загадочные коды, чем на несколько лет сократил войну. Правда, благодарности за это не получил…

Бурление человеческого мозга непредсказуемо, как и предпочтения сердца. Работа Алана над универсальными машинами и вычислительным морфогенезом убедила его в том, что мир детерминирован и одновременно переполнен бесконечными сюрпризами. Его доказательство неразрешимости Проблемы Остановки подтвердило, к вящему удовлетворению по меньшей мере самого Алана, что коротких путей для прогнозирования фигур величественного танца природы не существует.

Очень немногие, и Алан в том числе, постигли новый порядок. Например, болтуны-философы по-прежнему полагали, что в игре должен быть некий элемент случайности, чтобы человеческие лица хоть немного друг от друга отличались. Как бы не так! Эти различия — всего лишь отработанное компьютером неравенство между эмбрионами и их лонами, берущее начало из космически вычисленных и должным образом распакованных вселенских изначальных условий.

В последнее время Алан проверял свои гипотезы с помощью экспериментов, включающих многочисленные клеточные вычисления, с помощью которых живой организм преобразует яйцеклетку в эмбрион и далее во взрослую особь: на входе — желудь, на выходе — дуб. Он уже опубликовал результаты, касающиеся окраса пятнистой коровы, но его самые последние опыты настолько приближались к магии, что он хранил их в секрете, желая сначала отточить все в алхимическом уединении своего пустого, почти немеблированного дома. Если все пойдет как надо, Нобелевская премия вполне может украсить расцветающую область вычислительного морфогенеза. На этот раз Алан не хотел, чтобы занудный пустозвон вроде Алонзо Черча испортил ему праздник, как это случилось с Entscheidungsproblem[49] Гилберта.

Алан посмотрел на часы: всего три минуты до прибытия поезда. Его сердце бешено колотилось. Скоро он будет совершать распутные и сладострастные акты (какие соблазнительные слова!) с мужчиной в Англии. Чтобы избежать тюремного заключения, он поклялся отказаться от подобных занятий, но сумел найти лазейку для совести. Учитывая, что Зенон по национальности грек и приезжает сюда в гости, он, строго говоря, не является «мужчиной в Англии», ибо «в» истолковывается как «человек, являющийся гражданином страны». К черту логику и пусть древо познания добра и зла бесшумно падет и гниет в лесах!

Прошел почти год с тех пор, как Алан наслаждался любовью мужчины. Это было прошлым летом на острове Корфу, и не с кем иным, как с Зеноном, взявшим Алана в памятное плавание на своей плоскодонке дори. Алан только закончил предписанное судом лечение эстрогеном, поэтому «благодаря» затянувшемуся эффекту подавляющих либидо гормонов секс оказался куда менее впечатляющим, чем мог бы быть. Но грядущая неделя будет совсем другой. Алан уже возбудился до предела, чувствуя, как словно выворачивается наизнанку.

Приближаясь к станции, он оглянулся, невольно играя предписанную ему обществом роль подозрительного извращенца. И пожалуйста, примерно в половине квартала за ним маячила худосочная бледномордая личность с маленьким и круглым, как у миноги, ртом — офицер Гарольд Дженкинс. Черт бы побрал эту самодовольную скотину!

Алан посмотрел вперед и сделал вид, что не заметил детектива. С нарастающей трансатлантической истерией по поводу гомосексуалистов и атомных секретов низшие чины охранки становились все более назойливыми. В эти темные времена Алан иногда думал, что Соединенные Штаты были колонизированы отребьем британского общества, причем самого низкого пошиба: сексуально озабоченными фанатиками, дегенеративными преступниками и кровожадными рабовладельцами.

Поезд Зенона уже вытягивался на железнодорожной эстакаде. Что делать? Детектив Дженкинс наверняка не знает, что Алан встречает именно этот поезд. Входящую почту Алана проверяли на благонадежность цензоры. Он прикинул, что на сегодняшний день служащие в эквиваленте двух целых и семи десятых рабочих, занятых на полную ставку, мучат по приказу ее величества этого позорно дискредитированного профессора А. М. Тьюринга. Но — очко в пользу профессора — его переписка с Зеноном зашифровывалась с помощью множества одноразовых шифроблокнотов, которые он оставил на Корфу своему златоглазому греческому богу, забрав вторую, парную пачку домой. Алан сделал эти блокноты, вырезав куски из одинаковых газет. Кроме того, он подарил Зенону картонное шифровальное колесо, чтобы упростить расшифровку.

Нет-нет, по всей вероятности, Дженкинс оказался в этом пользующемся дурной репутацией районе с привычным обходом, хотя сейчас, заметив Тьюринга, он, конечно, будет ходить по пятам. Арки под железнодорожной эстакадой — то самое место, где два года назад Алан встретился со сладколицым юношей, чья бесчестность привела к его осуждению за акт величайшей непристойности. Арест Алана отчасти стал делом его собственных рук: он оказался настолько глуп, что вызвал полицию, когда один из дружков юноши ограбил его дом. «Тупая задница!» — воскликнул старший брат Алана. Да, тупая задница с ослиными ушами и в дурацком колпаке! И тем не менее страдающее человеческое существо.

Поезд со скрежетом остановился, выпустив столб пара, и двери вагонов с грохотом отворились. Алан с удовольствием поднялся бы по ступенькам в вагон, как Белоснежка по дворцовой лестнице, но как избавиться от Дженкинса?

Беспокоиться не о чем — он заранее подготовил план. Алан ринулся в мужскую общественную уборную, но про себя фыркнул от подленького нездорового возбуждения, представив, что должен был почувствовать круглоротый Дженкинс, увидев, что добыча скрылась в нору. В каменном помещении каждый шаг гулко отдавался эхом и сильно воняло разлагающейся мочой — рассеянным в воздухе биохимическим следом бессмертной колонии микроорганизмов, присущим стоячим водам железнодорожных писсуаров. Это мгновенно напомнило Алану о его последних экспериментах дома в чашках Петри. Он научился выращивать полоски, пятна и спирали в стабильной среде, а потом пересаживать их в третье измерение. Он выращивал щупальца, волоски, а не далее как вчера у него сгустилась ткань, напоминающая человеческое ухо.

Как разбойничья пещера с сокровищами, чудесная уборная тянулась на другую сторону платформы, где имелся отдельный выход. Пройдя насквозь, Алан вытащил зонтик, сложил макинтош, сунул получившийся небольшой сверток под мышку и подвернул слишком длинные брючины своего темного костюма, выставив напоказ бросающиеся в глаза красные клетчатые гетры — шутливый подарок от друга из Кембриджа. Выйдя из сортира на другой стороне платформы, Алан раскрыл свой куполообразный зонт и опустил его пониже, скрыв лицо. С этими гетрами и в темном костюме, сменившем бежевый макинтош, без волочившихся по земле обшлагов, он выглядел совсем другим человеком.

Не рискуя оглянуться назад, Алан прогрохотал вверх по ступеням на платформу. А там стоял Зенон. Его красивое бородатое лицо просияло от радости. Зенон был высок для грека, почти одного роста с Аланом. Как и задумывалось, Алан лишь на мгновение задержался рядом с Зеноном, словно что-то спросил, и незаметно ткнул ему в руку маленькую карту и ключ от номера в «Мидленд-отеле». Потом он зашагал вдоль по улице, распевая под дождем и показывая дорогу, не заметив, что детектив Дженкинс едет следом в неприметной машине. Поняв, куда они направляются, детектив позвонил в отдел безопасности MI-5. Теперь это дело его не касалось.

Секс был еще восхитительнее, чем Алан предполагал. Они с Зеноном проспали чуть не до полудня в одной из односпальных кроватей номера, тесно прижавшись друг к другу. Зенон положил на него тяжелую ногу. Алан проснулся от стука в дверь и услышал, как кто-то гремит ключами.

Он перепрыгнул через ковер и прижался к двери.

— Мы еще спим, — произнес он, стараясь сказать это властным тоном.

— Столовая вот-вот закроется, — прохныкал женский голос. — Может, принести джентльменам завтрак в номер?

— Верно, — ответил Алан сквозь дверь. — Британский завтрак для двоих. Нам пора на поезд.

Еще раньше на этой неделе он велел своей экономке отправить его саквояж в Кумбрию, Озерный край.

— Очень хорошо, сэр. Полный завтрак для двоих.

— Умываться! — воскликнул Зенон, высовывая голову из ванной комнаты. Заслышав голос горничной, он сразу метнулся туда и стал наливать воду в ванну. И при этом выглядел совершенно счастливым. — Горячая вода!

Алан присоединился к Зенону в ванне, и драгоценный мальчик моментально довел его до оргазма. Но Алан тут же начал волноваться, опасаясь возвращения горничной. Он оделся и разворошил вторую кровать, чтобы она выглядела так, будто в ней спали. Зенон вышел из ванной, невыносимо очаровательный в своей наготе. Алан замахал на него, веля одеться. Наконец появилась горничная с тарелками, полными еды. В самом деле чудесный на вид завтрак: копченая селедка, сосиски, яичница, тосты, мед, мармелад, сливки и прелестный большой чайник, исходящий паром.

Оказавшись с горничной лицом к лицу, Алан сообразил, что они знакомы, — это была кузина его экономки. Хотя согнутая крохотная женщина притворилась, что не узнала его, Алан понял по ее глазам, что она прекрасно знает, чем они с Зеноном занимались. И у него возникло ощущение, что она знает еще что-то. Наливая чай в кружки, женщина кинула на него особенно странный взгляд. Стремясь поскорее избавиться от нее, Алан сунул ей монету. Горничная вышла.

— Чай с молоком, — сказал Зенон, вылил половину своей кружки обратно в чайник и долил ее доверху сливками. Он поднял кружку, словно произносил тост, а потом одним глотком почти ее опорожнил.

Чай Алана еще обжигал губы, поэтому он просто взмахнул своей кружкой и улыбнулся.

Похоже, даже со сливками чай Зенона был чересчур горячим. Со стуком поставив ее на стол, он замахал руками перед ртом, театрально пытаясь вдохнуть. Алан решил, что тот шутит, и даже испустил один из своих скрежещущих смешков. Но это был не фарс.

Зенон пискнул и схватился за горло. Его лицо покрылось бисеринками пота, и изо рта пошла пена. В следующий миг он рухнул на пол, а его конечности стали судорожно дергаться, как лучи морской звезды, пятки выбивали дробь.

Не зная, что и думать, Алан опустился на колени перед своим упавшим другом, стал массировать ему грудь. Тот уже не дышал, пульс тоже не прощупывался. Алан прижался губами ко рту Зенона, надеясь оживить его искусственным дыханием, и учуял запах горького миндаля — классический симптом отравления цианистым калием.

Отскочив так резко, словно был пружинной частью машины, Алан кинулся в ванную и прополоскал рот. Шпионы ее величества окончательно сошли с ума — они собирались отравить их обоих. С точки зрения королевы, Алан представлял собой еще больший риск, чем норовистый ученый-атомщик. Его криптографические изыскания по распознаванию загадочных кодов были сверхсекретом — сам факт существования такой работы был тайной для общества.

Единственная надежда — ускользнуть из страны и начать новую жизнь. Но как? Он в смятении подумал о похожей на ухо форме, которую вырастил дома в чашке Петри. А почему не новое лицо?

Алан склонился над Зеноном, растирая его несчастную милую грудь. Юноша был мертв. Алан подошел к двери и прислушался. Может, агенты MI-5 притаились с той стороны, оскалившись, как мерзкие всепожирающие вурдалаки? Он не услышал ни звука. Скорее всего, какой-нибудь оперативник из низших чинов заплатил горничной, чтобы ему позволили отравить чай, а потом спокойно убрался. Возможно, у Алана еще есть немного времени.

Он представил себе, как устанавливает международную вычислительную систему на двойную скорость. Двигаясь очень быстро, поменялся одеждой с Зеноном — довольно сложное дело, поскольку тело того сильно обмякло. В любом случае это лучше, чем трупное окоченение.

Отыскав в дорожном наборе Зенона ножницы, Алан состриг его умилительную благородную бородку и медом приклеил ее на свой подбородок — грубая отправная имитация, эффект первого порядка.

Алан упаковал сумку Зенона и попытался поставить труп на ноги. Всемилостивейший Господь, как же это трудно! Тогда Алан подумал, что можно привязать галстук к своему чемодану, перекинуть его через плечо и обвязать вокруг правой руки Зенона. Если держать чемодан в левой руке, он будет надежным противовесом.

Хорошо, что, пережив лечение эстрогеном, Алан начал тренировки. Сейчас он почти вернул себе ту форму, которой придерживался, когда ему исполнилось тридцать. Так, чемодан на месте, правая рука плотно обхватила талию Зенона и удерживает его за ремень. Алан протащил своего друга вниз по черной лестнице отеля и вышел на парковку, где — слава Великому Алгоритму! — покуривал таксист.

— Мой друг Тьюринг заболел, — сказал Алан, имитируя греческий акцент. — Хочу отвезти его домой.

— Нарезался в хлам в понедельник утром, — хохотнул таксист, придя к собственному заключению. — Вот она, светская жизнь красавчиков! Да еще гетры красные! По какому адресу везти джентльмена?

Немалыми усилиями Алан запихнул Зенона на заднее сиденье такси, сел рядом, сунул руку в карман пальто, надетого на труп, и сделал вид, что читает домашний адрес. Вроде бы за такси никто не следил. Соглядатаи легли на дно, не желая быть обвиненными в убийстве.

Как только такси подъехало к дому, Алан заплатил водителю вдвое больше и вытащил Зенона из машины, отмахнувшись от предложения помочь: меньше всего он хотел, чтобы таксист ближе присмотрелся к его грубой, приклеенной медом бородке. И вот он уже в благословенно пустом доме — в понедельник экономка брала выходной. Переходя от окна к окну, Алан задернул все занавески.

Он переодел Зенона в свою пижаму, уложил на кровать и энергично отмыл лицо трупа, не забыв вымыть собственные руки. Отыскав на кухне яблоко, пару раз его надкусил, а остаток окунул в раствор цианида калия, который случайно оказался в доме в банке из-под варенья. Алану всегда нравилась сцена из «Белоснежки и семи гномов», где злая ведьма опускает яблоко в котел с ядом. Окуни яблоко в зелье — и пусть сонная смерть пропитает его насквозь!

Алан положил отравленное яблоко рядом с Зеноном — самоубийство Белоснежки. А теперь к идеальной игре в имитацию.

Он трудился всю вторую половину дня. Отыскал на кухне два противня — экономка частенько пекла для него. Налил на каждый противень четверть дюйма особым образом обработанного раствора желатина (как известно, желатин получают из костей свиней — лучших друзей человека). Включил духовку на самую малую температуру и засунул в нее противни, оставив дверцу духовки открытой, чтобы наблюдать. Раствор медленно желировался. В особом желе Алана имелась разумная смесь активаторов и ингибиторов, соединенных так, чтобы стимулировать вычислительный процесс эмбриологической диффузной реакции.

Взяв скальпель, Алан срезал крохотный кусочек кожи с кончика холодного носа Зенона. Поместив кожу в середину верхнего противня, он посмотрелся в зеркало, готовясь проделать то же самое с собой. О черт, на подбородке остались волосы и мед! Тупая задница! Алан тщательно вытер подбородок туалетной бумагой и смыл улики в унитаз. Затем поднес скальпель к своему носу и поместил кусочек ткани в нижний противень. Крохотный порез продолжал кровоточить, и пришлось провести почти полчаса, останавливая кровь и сильно тревожась, не разбрызгал ли он кровавые капли вокруг. Мысленно Алан прикладывал двойные усилия, проводя проверку на ошибки, чтобы не испортить дело. Так сложно оставаться аккуратным!

Когда завтра утром явится экономка, жилье Алана должно выглядеть девственно-чистым, словно египетский саркофаг. Имитация трупа будет скорбным «memento топ» одинокой жизни, пошедшей не так, а озадаченные отравители не рискнут вмешиваться. Человек, знающий слишком много, будет мертв, а значит, желаемое исполнится. После поверхностного дознания останки Тьюринга кремируют, и на этом гонения завершатся. Даже мать Алана поверит, что смерть сына произошла в результате несчастного случая, — она годами бранила его за небрежное отношение к химикатам в лаборатории.

По улице медленно проехала машина. Эти скоты гадают, что происходит, но не решаются ворваться в дом, чтобы об их вероломстве не узнали соседи! Дрожащими руками Алан плеснул себе шерри. Держись, старик! Дело нужно довести до конца!

Алан подтянул к себе табуретку и сел так, чтобы смотреть на открытую дверцу духовки. Кусочки кожи, будто пыхтящее тесто, поднимались с противней, круги клеток становились все шире по мере того, как разрастались соединительные ткани. Медленно проявились, приподнявшись, носы, затем губы, глазницы, лбы и подбородки. Дневной свет угасал, и Алан видел, как стареют лица — сверху Зенона, внизу его собственное. Они появились, как невинные младенцы, превратились в дерзких мальчишек, затем в прыщавых юнцов и наконец стали взрослыми мужчинами.

«Ах, пафос биологических нерушимых вычислений», — подумал Алан, выдавив кривую усмешку. Но претенциозное пустословие академии не помогло избавиться от боли. Дорогой Зенон мертв. Жизнь Алана, какой она была до сих пор, закончилась. Он всхлипнул…

На улице стало совсем темно. Алан вытащил противни из духовки и содрогнулся от чудовищности того, что сделал. Жуткие пустоглазые лица выглядели странно. Они походили на пустые корки воскресного пирога, ждущего начинку из мяса, почек, изюма с миндалем и сахаром, слив.

Из двух дряблых подбородков торчала щетина, образуя едва заметные бородки. Пора замедлять процесс — ему не нужны старческие морщины. Алан побрызгал живые лица раствором ингибитора, сведя клеточный рост до нормального уровня. Он отнес свое бородатое лицо в спальню и прижал его к трупу. Ткани схватились и немного проникли вглубь, что было очень хорошо. Алан пальцами разгладил места соединений у краев глаз и рта. По мере того как живое лицо впитывало в себя цианид из тканей трупа, его цвет блек. Несколько минут спустя лицо стало восковым, мертвым. Иллюзия была почти полной.

Алан мгновенно утратил самообладание и почувствовал приступ тошноты. Он ринулся в туалет, и его вырвало, хотя сегодня он почти ничего не ел, только дважды откусил от яблока. Наконец желудочные спазмы прекратились. Вернувшись в полноценный режим контроля над ошибками, Алан вспомнил, что нужно несколько раз вымыть руки, прежде чем протереть лицо. Затем он выпил две пинты воды из-под крана.

Алан взял бритву и тщательно сбрил бородку со своего мертвого лица в постели. Получилось быстрее, чем когда он брил в отеле Зенона. Стоять так, чтобы видеть лицо перевернутым, оказалось намного удобнее. Может, карьера брадобрея не так уж плоха? В любом случае ученым ему больше не быть. Стоит внести новый вклад — и приостановленные гонения возобновятся.

Алан еще раз навел чистоту и вернулся в кухню. Пора пробираться через темный сад с паспортом Зенона, ехать на велосипеде на станцию и садиться на поезд. Может, тайная полиция не проявит большого интереса к преследованию Зенона и они будут рады, что тот замаскировал их убийство под суицид? Чем меньше будет задаваться вопросов, тем лучше для всех.

Для надежности Тьюрингу придется бежать по непредсказуемому маршруту. Он доедет на поезде до Плимута и там сядет на паром до Сантандера, что на северном побережье Испании. Далее — поезд, идущий через всю Испанию на юг, в средиземноморский порт Тарифу, а оттуда еще на одном пароме в Танжер. Танжер — открытый город и международная зона. Там он сможет купить себе новый паспорт и будет жить, как ему нравится, — скромно. Может, научится играть на скрипке и прочитает «Илиаду» на греческом. Алан взглянул вниз, на вялое лицо Зенона, представляя себя греческим музыкантом.

«Если бы ты был мной, от А до Z, если бы я был тобой, от Z до А…»

Алан спохватился. Его мысль закручивалась петлями, избегая того, что необходимо сделать дальше. Пора!

Он соскреб свои черты и нацепил новое лицо.

перевод Е. Черниковой

Кит Робертс

КАНУН РОЖДЕСТВА

1

Большой автомобиль медленно двигался, осторожно прокладывая себе путь среди узких улочек. Здесь, вдали от небольшого ярмарочного городка Уилтон, снег толстым пушистым одеялом укрывал землю. Деревья и кусты, чьи силуэты вырисовывались в свете фар, были покрыты тяжелыми снежными шапками. «Мерседес» немного качнуло из стороны в сторону. Мэнверинг услышал, как шофер чертыхнулся в сердцах, удерживая руль. Громкая связь была включена.

На специальном экране, встроенном в спинку сиденья, высвечивались данные о техническом состоянии автомобиля: давление масла, температура, обороты двигателя, скорость движения. Свет от экрана мягкими бликами отражался на лице его спутницы. Она беспокойно повела плечами; светлые пряди волос качнулись в такт ее движению. Он слегка развернулся в ее сторону.

На ней была изящная короткая клетчатая юбка, а на ногах — теплые сапоги. Ноги, приковывающие к себе взгляд, были превосходны.

Он щелкнул выключателем, и светящийся экран погас.

— Осталось недолго, — произнес он. Его мучил вопрос, знает ли она о том, что громкая связь включена? — В первый раз?

В темноте она едва заметно кивнула и сказала:

— Я была поражена.

Резиденция в Уилтоне протяженностью более пяти миль располагалась за городом, живописно окаймляя горную вершину. Автомобиль медленно двигался вдоль высоких стен, надежно скрывающих здания. Мэнверинг отметил, что со времени его последнего визита усилена охрана внешних стен резиденции: на определенном расстоянии друг от друга возвышаются смотровые башни, а сами стены сверху опутаны колючей проволокой.

У подъездных ворот возвышались два новых каменных охранных поста. Подъехав ближе, автомобиль остановился. Снегопад, стихший за время их поездки из Лондона, вновь разошелся; в свете фар было отчетливо видно, как огромные снежные хлопья кружат в воздухе. Ветер доносил ясно различимые отзвуки отдаваемых приказов.

Вперед выступил один из охранников и, склонившись, легко постучал по стеклу автомобиля. Мэнверинг нажал кнопку, стекло медленно поехало вниз. Он заметил специальную повязку на рукаве, с символикой ГФП, и расстегнутую кобуру с откинутым верхом.

— Добрый вечер, капитан, — произнес Мэнверинг.

— Добрый вечер, господин. Ваш паспорт.

Холодный порывистый ветер дул в лицо Мэнверингу.

Он протянул охраннику удостоверение личности и специальный допуск секретности.

— Ричард Мэнверинг. Правая рука полномочного посланника. Госпожа Хантер, из моего отдела, — произнес он.

Охранник приблизил фонарь к документам, на мгновение ослепив Мэнверинга ярким светом, после чего переместил его в сторону, внимательно изучая девушку. Она сидела, напряженно выпрямив спину и устремив взгляд вперед. Позади начальника охраны Мэнверинг заметил еще двух солдат в стальных касках, крепко сжимавших в руках оружие. Впереди непрерывно щелкали дворники.

Охранник отступил назад и сказал:

— На этой неделе истекает срок действия вашего паспорта. Переоформите документы.

— Премного благодарен, капитан, — ответил Мэнверинг. — Веселого Рождества!

Офицер сдержанно кивнул, доставая прикрепленную на поясе рацию. Мгновение — и ворота медленно распахнулись. Автомобиль двинулся вперед.

— Ублюдок… — пробормотал Мэнверинг.

— Здесь всегда так? — спросила она.

— Повсюду усилены меры безопасности, — ответил он.

Она накинула пальто на плечи и добавила:

— Честно говоря, меня это немного пугает.

— Просто министр заботится о своих гостях.

Резиденция Уилтон, расположенная в низовье гористой местности, была окружена со всех сторон высокими деревьями. Автомобиль осторожно двигался вперед, преодолевая крутые повороты дороги. Движение затрудняли едва видимые в темноте, низко нависающие ветви деревьев. Ветер стонал, проносясь над плотно закрытым люком. Казалось, что автомобиль устремляется в непроглядную тьму туннеля, полного кружащихся снежных хлопьев. Она вздрогнула.

— Скоро будем на месте, — произнес он.

В свете фар виднелись бескрайние снежные просторы. Только почти полностью занесенные снегом столбы указывали правильный путь. Еще один крутой поворот — и впереди показался дом. Свет фар скользнул по фасаду здания, выхватывая из темноты возвышающиеся зубчатые башни и отражаясь в бесчисленных окнах. Едва ли кто-то из непосвященных, любуясь на искусно выложенные из старого камня стены здания, мог предположить, что его остов отлит из железобетона. Автомобиль повернул направо, с хрустом проехал по посыпанной гравием дорожке и остановился. Экран, встроенный в спинку сиденья, замерцал и вспыхнул неоновым светом.

— Спасибо, Ганс. Отличная поездка, — сказал Мэнверинг.

— Благодарю, сэр, — ответил Ганс.

Девушка тряхнула волосами, свободно ниспадавшими на плечи, и подняла свою сумочку. Открывая ей дверцу машины, он спросил:

— Все хорошо, Диана?

Она пожала плечами и ответила:

— Да. Иногда мне в голову приходят глупые мысли. — И, на мгновение сжав его руку, добавила: — Я рада, что ты здесь. Мне будет на кого положиться.

Мэнверинг откинулся на кровати и устремил взгляд на потолок. Внутри, как и снаружи, резиденция Уилтон являла собой торжество искусства над природой. Здесь, в тюдоровском крыле, где разместилось большинство гостей, стены и потолки были отделаны фактурной штукатуркой в обрамлении тяжелых дубовых балок. Он повернул голову в сторону. В углу комнаты возвышался камин, отделанный желтым камнем; на каминной полке виднелся искусно вырезанный знак свастики, по обеим сторонам которого располагались лев и орел — символы Двух Империй. За кованой решеткой разгорался огонь; бревна весело потрескивали в камине, отбрасывая на потолок отсветы затейливых орнаментов, по комнате волнами расходилось тепло. На книжной полке, закрепленной рядом с кроватью, теснились обязательные для прочтения книги: официальная биография вождя, «Взлет Третьего рейха» У. Ширера, монументальное произведение Каммингса «Черчилль: испытание падением». Было несколько романов К. Бучана, произведения Р. Киплинга, У. Шекспира и Полное собрание сочинений О. Уайльда. На прикроватном столике возвышалась кипа журналов: «Connoisseur», «The Field», «Der Spiegel», «Paris Match». В комнате также был умывальник, рядом с которым на вешалке висели темно-синие полотенца. В углу — двери, ведущие в ванную и гардеробную, где слуга уже успел аккуратно развесить его одежду.

Он погасил окурок сигареты и тут же прикурил новую. Сел на кровать и плеснул в стакан немного виски. С улицы доносились обрывки фраз и вспышки смеха. Он услышал звуки пистолетных выстрелов и грохот автоматов. Мэнверинг медленно подошел к окну и поднял шторы. Шел снег, белоснежные хлопья, неторопливо кружась, покидали бескрайние просторы черного неба, но ямы для сжигания, расположенные около главного здания, были ярко освещены. Он замер, наблюдая в окно, как несколько человек двинулись вперед, сбиваясь в кучу, после чего опустил шторы. Шагнул к камину и, сгорбившись, сел в кресло, устремляя взор на пылающие языки пламени. Мэнверинг вспомнил поездку через Лондон: безвольно повисшие и трепещущие на ветру флаги Уайтхолла; медленное, прерывистое движение транспорта по дорогам; легкие танки, выстроенные вдоль внешней стороны парка Святого Джеймса. Дорога из Кенсингтона переполнена, крики толпы и несмолкающие гудки автомобилей; обширный фасад Харродса казался грозным и зловещим на фоне мрачного черного неба. Мэнверинг нахмурился, вспомнив телефонный звонок, поступивший до его отъезда из министерства.

Его имя было Косович. Он представлял «Time International», по крайней мере так заявил. Мэнверинг дважды отказывался с ним беседовать, но Косович оказался очень настойчив. Наконец Мэнверинг отдал распоряжение секретарю соединить его с репортером.

В речи Косовича явственно слышался американский акцент.

— Мистер Мэнверинг, — начал репортер, — мне бы хотелось лично пообщаться с вашим министром и взять у него интервью.

— Боюсь, это совершенно невозможно. Хочу заметить, что наша с вами беседа тоже не должна была состояться.

— Как мне следует вас понимать, сэр? Это предупреждение или угроза?

Аккуратно подбирая слова, Мэнверинг произнес:

— Вы меня неправильно поняли. Я только хотел отметить, что существуют более правильные пути получения информации.

— Да, — согласился Косович. — Мистер Мэнверинг, насколько правдивы слухи о том, что Инициативные группы будут переброшены в Москву?

— Заместитель фюрера Гесс сделал заявление относительно данной ситуации. Я думаю, вы уже ознакомились с его копией.

В телефонной трубке раздался голос Косовича:

— Да, копия документа у меня перед глазами. Мистер Мэнверинг, чего вы хотите добиться? Еще одной Варшавы?

Помедлив, Мэнверинг ответил:

— Боюсь, я не могу прокомментировать данную ситуацию, господин Косович. Заместитель фюрера выступил против применения военной силы. Военные группы были приведены в состояние боевой готовности. На данный момент это все. Они выступят только в случае необходимости рассредоточения солдат. Пока такой необходимости не возникло.

Косович попытался зайти с другой стороны:

— Вы упомянули в разговоре заместителя фюрера, сэр. Мне стало известно о второй попытке бомбардировок два дня назад. Как вы можете это прокомментировать?

Мэнверинг стиснул телефонную трубку.

— Боюсь, вы дезинформированы, — медленно произнес он. — Нам ничего не известно об этом инциденте.

Некоторое время из трубки не доносилось ни звука, после чего Косович задал следующий вопрос:

— Можно ли считать ваше заявление официальным?

— Наш разговор не является официальной беседой. В любом случае я не уполномочен делать заявления.

— Да, иные пути получения информации действительно существуют. Мистер Мэнверинг, спасибо за то, что уделили мне время.

— До свидания, — ответил Мэнверинг, положил трубку на рычаг и медленно сел, не отрывая взгляда от телефона.

За окнами министерства шел снег, порывы ветры подхватывали белые хлопья и кружили их в диком танце, увлекая в темноту ночи. Мэнверинг поднес к губам чашку и понял, что чай совершенно остыл.

В камине потрескивали дрова, языки пламени лизали сухое дерево. Он налил себе еще немного виски и вернулся на место. Перед отъездом в Уилтон он обедал с Уинсби-Уокером. Этот человек занимался сбором разнообразной информации, но он ничего не мог сказать о корреспонденте по имени Косович. Мэнверинг подумал: «Мне следовало бы узнать о нем через службу безопасности». Но тогда служба безопасности начнет проверять и его самого.

Он взглянул на часы. На улице стало гораздо тише. Мэнверинг усилием воли заставил себе подумать о другом. Однако новые мысли тоже не принесли желанного успокоения. Прошлое Рождество он провел с матерью, но больше этого никогда не будет. Он припомнил другие праздники Рождества — те, что были много лет назад. Несмышленому ребенку это время казалось нескончаемым весельем со множеством игрушек и сладостей. Он, словно наяву, ощутил запах сосны, коснулся шероховатой поверхности веток, увидел в полумраке свет, льющийся от расставленных по комнате свечей. Вспомнил книги, которые читал при свете фонаря, и твердые углы набитой наволочки, лежавшей на кровати в ногах. Тогда он был абсолютно счастлив. Не сразу, а намного позднее пришло осознание того, что чего-то не хватает. А вместе с ним и одиночество. Мелькнула мысль: «Она хотела видеть меня устроенным в жизни и уверенным в завтрашнем дне. А это не так уж и много».

От виски он становился слишком сентиментальным. Осушив стакан, Мэнверинг прошел в ванную комнату, разделся и встал под душ в надежде, что бодрящие струи воды унесут прочь усталость и сомнения. Тщательно вытираясь махровым полотенцем, он подумал: «Ричард Мэнверинг, личный помощник министра Великобритании». А вслух произнес:

— Кто-то должен помнить о возмездии.

Одевшись, он нанес на лицо пену и начал бриться. В голове теснились мысли: «Иногда бывает, что в тридцать пять приходит осознание, что ровно половина жизненного пути осталась позади». Он припомнил далекие дни, проведенные с Дианой, когда на короткий миг ему показалось, что между ними возникло что-то необъяснимо-волшебное. Теперь между ними уже ничего не могло быть. Из-за Джеймса. Конечно, Джеймс был всегда.

Мэнверинг аккуратно вытер лицо полотенцем и нанес лосьон после бритья. Все это он делал механически; мысли, неподвластные силе разума, ускользали прочь и вновь возвращались к тому злополучному телефонному звонку. Одно было совершенно ясно: где-то произошла утечка информации. Кто-то каким-то образом сумел обеспечить Косовича засекреченными данными, очень важной и хорошо охраняемой информацией. По-видимому, этот же человек предоставил данные о проводимых ранее операциях. Мэнверинг нахмурился, пытаясь не упустить суть проблемы. Одна-единственная страна противостояла Двум Империям невероятно огромными скрытыми силами. В эту страну переместился центр семитского национализма. И Косович был американцем.

Он подумал: «Свобода, сво-о-обода. Иудейская демократия». Вновь нахмурившись, он в раздумье потер лоб рукой.

Предупреждение поступило с Фронта Свободы. Пусть и косвенно, но связались именно с ним. Теперь он стал соучастником. Эта мысль, еще не до конца сформированная и непроизнесенная, на протяжении всего дня не давала ему покоя, медленно ворочаясь в закоулках сознания.

Мэнверинг безуспешно пытался понять, что им от него может быть нужно. Были пущены слухи, опасные слухи, — о происхождении никогда не станет известно. Или возможность узнать появится в самом конце, когда уже будет сделано все, что от него требовалось. Неведомые враги были неутомимы, беспощадны и коварны. Он не поспешил в службу безопасности с криками о помощи при первых намеках на опасность, но это обязательно было бы учтено. Каждый шаг в сторону и попытка обмануть брались на заметку.

Каждое подергивание наживки на крючке…

Он что-то проворчал едва слышно, разозлившись на самого себя. В основе их уверенности и силы — его страх. Застегивая рубашку, он вспомнил охранников у ворот, колючую проволоку, пущенную поверх заграждения, охранные посты. Не так много на свете подобных мест, но здесь с ним точно не могло случиться ничего непредвиденного. На несколько дней можно было забыть обо всем, что произошло. Вслух Мэнверинг произнес: «Так или иначе, моя значимость преувеличена. Я не настолько важен для них». На душе у него стало немного спокойнее.

Мэнверинг выключил свет и вернулся в комнату, дверь в ванную бесшумно закрылась за ним. Он подошел к кровати и замер, внимательно изучая книжную полку. Между томами Ширера и Черчилля появилась третья, тоненькая книга. Он осторожно прикоснулся к корешку книги, взял ее с полки, прочитал имя автора — Гесслер — и название — «На пути к гуманизму». Чуть ниже названия, словно часть лотарингского креста, были изображены сплетенные буквы «ФС» — Фронт Свободы.

Десять минут назад книги здесь не было.

Мэнверинг распахнул дверь настежь — в коридоре было пусто. Откуда-то издалека, видимо из отдаленных комнат большого дома, доносилась музыка, Тиль Уленшпигель. Больше никаких посторонних звуков поблизости. Он захлопнул дверь и дважды повернул в замке ключ. Вернулся к книжной полке и заметил, что дверца шкафа слегка приоткрыта.

Его портфель по-прежнему лежал на прикроватном столике. Мэнверинг подошел к нему и достал свой люгер. Ощутив тяжесть оружия в руке, он немного успокоился и почувствовал себя увереннее. Вставил обойму на место, снял пистолет с предохранителя и взвел курок. Медленно приблизившись к шкафу, он со всей силы распахнул дверцу ногой.

Внутри было пусто.

Шумно выдохнув, он нажал кнопку, достал обойму с патронами и положил пистолет на кровать. И вновь пристально посмотрел на книжную полку. «Должно быть, я ошибся», — подумал он.

Мэнверинг осторожно взял книгу с полки. С момента выхода первой публикации Гесслер был запрещен во всех областях Двух Империй. Мэнверинг никогда не видел даже копию книги. Он присел на край кровати и открыл наугад первую попавшуюся страницу.

«Доктрина об арийских сопрародителях, которую так яростно поддержали представители среднего класса Великобритании, в основе своей имела поверхностную доказательную базу, объединившую множество теорий и в конечном счете отсылающую нас к Розенбергу. В каком-то смысле ответ был дан Черчиллем, но Чемберлен и страна обратились к Гесс…»

«Кёльнское соглашение, согласно которому на первый взгляд евреям, проживающим в Великобритании, обещают обеспечить полную безопасность, на самом деле представляет собой негласное разрешение кампаний запугивания и вымогательства, подобных тем, что уже были предприняты ранее, в особенности королем Джоном. Сравнение довольно неуместно; представителям английской буржуазии, стремящимся дать происходящему разумное объяснение, открылось много неоспоримых прецедентов. Истинным Знамением Времени был всплеск интереса к романам сэра Вальтера Скотта. К 1942 году предмет был изучен с обеих сторон, и звезда Давида стала привычным зрелищем на улицах большинства британских городов».

На мгновение раздался протяжный стон ветра, в оконных рамах задрожали стекла. Мэнверинг оглянулся, память услужливо вернула загнанную в дальний угол мысль о крючке. Он пролистал несколько страниц.

«В 1940 году экспедиционные войска Великобритании были уничтожены, ее союзники остались в стороне или были повержены, остров действительно остался один. Пролетариат, сбитый с толку плохим руководством, ослабленный всепоглощающей депрессией, фактически остался без права голоса. Представители аристократии, подобно прусским юнкерам, могущественным аристократам-землевладельцам, сдержанно приняли то, на что больше нельзя было не обращать внимания; тогда, как после путча в Уайтхолле, кабинет министров был низведен до статуса Исполнительного совета…»

Стук в дверь заставил его почувствовать непреодолимое чувство вины от содеянного. Отбросив книгу далеко в сторону, он спросил:

— Кто там?

— Ричард, это я. Разве ты еще не готов? — ответил голос из-за двери.

— Минутку, — произнес он.

Еще раз взглянув на книгу, он поставил ее назад, на книжную полку, и подумал: «Этого, по крайней мере, они не ожидают». Положил люгер снова в портфель и защелкнул его. Только после этого он подошел к двери.

На ней было черное кружевное платье. По обнаженным плечам струились пряди волос, расчесанных до блеска. Оцепенев, он несколько мгновений смотрел на нее, пока не произнес:

— Проходи, пожалуйста.

— Порой у меня возникают сомнения… У тебя все хорошо?

— Да, конечно.

— Ты смотришь так, словно увидел призрака.

Он улыбнулся и сказал:

— Ты застала меня врасплох. Арийки очень симпатичны.

Она усмехнулась в ответ:

— Ты должен знать, что во мне течет ирландская, английская и скандинавская кровь.

— Это не важно.

— Порой я тоже так думаю.

— Что-нибудь выпьешь?

— Немного. Иначе мы опоздаем.

— Сегодня не официальная встреча, — сказал он и отвернулся, пытаясь справиться с галстуком.

Она не спеша потягивала свой напиток, носком туфельки чертя на ковре замысловатые узоры.

— Полагаю, ты много раз был на подобных приемах? — спросила Диана.

— Пару раз, не более.

— Ричард, они…

— Что — они?

— Я не знаю. Ты не можешь не видеть очевидного.

— Все будет в порядке, — ответил он. — Все эти приемы похожи друг на друга.

— С тобой действительно все в порядке?

— Абсолютно.

— Какие вы все-таки неловкие! Позволь мне, — сказала она и легко справилась с непокорным галстуком, завязав аккуратный узел. Ее взгляд на мгновение остановился на его лице — внимательный и изучающий. — Вот так. Думаю, просто необходимо, чтобы кто-нибудь о тебе заботился, — сказала она.

— Как Джеймс? — осторожно спросил он.

Она долго не отводила пристального взгляда и наконец произнесла:

— Не знаю. Он сейчас в Найроби. Мы не виделись несколько месяцев.

— Как ни странно, но я немного нервничаю.

— Почему?

— Сегодня я сопровождаю очаровательную блондинку.

Она запрокинула голову и весело рассмеялась:

— Тогда тебе просто необходимо выпить.

Он налил себе виски и поднял стакан:

— Будем здоровы!

Теперь ему казалось, будто книга прожигает насквозь его спину.

— Хочу заметить, что ты выглядишь уверенным в себе.

Он задумался: «Этой ночью все встанет на свои места. Не могу подобрать слово». И он вспомнил о Тиле Уленшпигеле.

— Честно говоря, нам лучше спуститься, — произнесла она.

В Главном зале мерцали огни, отражаясь от гладкого полированного пола и настенных панелей, обитых темной тканью. В ближнем углу комнаты возвышался невероятных размеров натопленный камин. Немного в стороне, под балконом для музыкантов, длинными рядами тянулись накрытые столы. Официальный был прием или нет, но на столах сверкали бокалы и столовое серебро. Горели свечи, возвышаясь в центре венков из пушистых темно-зеленых ветвей. Рядом с каждым местом лежала скрученная темно-красная льняная салфетка.

В центре зала, касаясь верхушкой кессона — искусно декорированного углубления в потолке, — возвышалась восхитительная рождественская ель. Ее ветви были украшены яблоками, корзинками со сладостями, красными бумажными розами, а у подножия громоздились коробки с подарками в ярко-полосатой оберточной бумаге. Вокруг ели, разделившись на небольшие группы, стояли люди, весело смеялись и разговаривали. Ричард увидел Мюллера, министра обороны. Его спутницей сегодня была поразительной красоты блондинка. Около них стоял высокий человек с моноклем, отвечающий за безопасность. В стороне расположилась группа офицеров ГСП в темных аккуратных костюмах; за ними были видны человек шесть связных. Мэнверинг заметил Ганса, который стоял, склонив голову набок, и согласно кивал в такт словам собеседника, улыбаясь каким-то его репликам, и подумал, как уже бывало раньше, что шофер похож на большого породистого быка.

Диана остановилась в дверях и взяла Мэнверинга под руку. Но министр уже заметил их появление и, пробираясь через толпу, направился к ним с бокалом в руке. На нем были черные узкие брюки и темно-синий джемпер. Выглядел он счастливым и расслабленным.

— Ричард, — обратился он к вновь пришедшим, — и моя дорогая мисс Хантер, мы уже и не надеялись увидеть вас. В конце концов, Ганс Трапп среди нас. А пока угощайтесь, выпейте чего-нибудь. И проходите-проходите, пожалуйста, присоединяйтесь к моим друзьям. Вот сюда, здесь теплее.

— Кто такой Ганс Трапп? — спросила девушка.

— Скоро ты обо всем узнаешь, — ответил Мэнверинг.

Прошло немного времени, и министр объявил:

— Дамы и господа, прошу всех садиться за столы.

Еда и вино были превосходными. К тому моменту, как подали бренди, Ричард почувствовал, что общается легко и непринужденно, а воспоминания о книге Гесслера надежно спрятаны в самых дальних уголках памяти. Традиционные тосты — за короля и за фюрера, за провинции, за Две Империи — были уже подняты. Министр хлопнул в ладоши, призывая всех к тишине.

— Друзья мои, — начал он, — сегодняшний вечер, — особенное время, когда мы можем открыто общаться со всеми. Сегодня сочельник, канун Рождества. Осмелюсь предположить, что этот вечер очень много значит для большинства из нас. Но не будем забывать, что прежде всего дети считают эту ночь волшебной. Ваши дети, которые пришли сюда с вами, чтобы принять участие во встрече совершенно особого Рождества. Он замолчал. — Их уже позвали из рождественского вертепа, — продолжил он, — и вскоре они будут среди нас. Позвольте мне показать вам их.

Он кивнул; после чего слуги вывезли вперед большой и богато украшенный короб. Отдернули в сторону занавес, и притихшие гости увидели серую гладь огромного телевизионного экрана. В тот же момент яркие лампы, освещавшие зал, начали постепенно тускнеть. Диана повернула к Мэнверингу нахмуренное лицо; он нежно коснулся ее руки и покачал головой.

Главный зал почти полностью погрузился во тьму, освещаемый только приглушенным светом, исходящим от камина. Свечи незаметно угасали, окруженные зеленью венков; пламя отбрасывало на стены причудливые тени. В наступившей тишине гул ветра, кружившего вокруг главного здания, слышался еще более отчетливо. Теперь уже огни были погашены во всем доме.

— Некоторые из вас, — сказал министр, — оказались здесь впервые. Я объясню вам, что сейчас произойдет. Накануне Рождества все домовые и призраки выходят из своих укрытий. Демон Ганс Трапп покидает свое пристанище и может находиться повсюду. Его лицо черно и ужасно. Он закутан в медвежьи шкуры. Против него выступает Посланец Света, Дух Рождества. Кто-то называет ее королевой Люсией, кто-то — Младенцем Христом. А теперь посмотрите сюда.

Экран засветился.

Она медленно двигалась вперед, словно лунатик, — стройная и одетая в белое одеяние. Пепельные волосы рассыпались по плечам, на голове сверкала диадема из горящих тонких свечей. Позади нее шли Звездные Мальчики с волшебными палочками в руках, одетые в блестящие, переливающиеся одежды, а за ними двигалась небольшая группа детей самых разных возрастов — от малышей до девятидесятилетних. Они крепко держали друг друга за руки и нерешительно двигались вперед, стараясь ставить ноги в одну линию, подобно кошкам, и временами бросали испуганные взгляды по сторонам, рассматривая причудливые тени на стенах, отбрасываемые пламенем свечей.

— Они находятся в кромешной темноте и в томительном ожидании, — едва слышно произнес министр. — Няни оставили их одних. Даже если они будут кричать, их никто не услышит, поэтому они хранят молчание. И она зовет их к себе одного за другим. Они видят ее нежное сияние, льющееся из-под двери, должны подняться и последовать за ней. Здесь, где мы сидим, тепло и безопасно. Под елью их ждут подарки; чтобы добраться до них, детям нужно всего лишь преодолеть толщу темноты, окутывающую их.

Ракурс изображения изменился. Теперь они смотрели на процессию как бы сверху. Королева Люсия твердо ступала вперед. Тени, отбрасываемые пламенем свечей в ее диадеме, плясали по стенам, мерцая и отражаясь на гладких панелях.

— Сейчас они находятся в Длинной галерее, — сказал министр. — Практически над нами. Они не должны спотыкаться и останавливаться, им ни в коем случае нельзя оглядываться назад. Где-то поблизости скрывается Ганс Трапп. И только Младенец Христос может защитить их от Ганса. Посмотрите, как тесно они столпились позади нее в ореоле света!

Внезапно раздался громкий плач, подобный волчьему вою. Казалось, звук идет от светящегося экрана, но вместе с тем будто эхом отражается от стен Главного зала. Младенец Христос повернулся к детям, простирая руки вверх; единый крик распался на множество разноголосых всхлипов, переходя в невнятное бормотание, и вскоре стих. Вместо этого издалека послышались тяжелые равномерные удары, напоминающие бой барабанов.

Диана отрывисто произнесла:

— Мне кажется, в этом нет ничего веселого и забавного.

Мэнверинг ответил:

— И не должно быть. Ш-ш-ш…

Министр спокойно объяснил:

— Арийские дети с самых ранних лет должны познать темноту, которая их окружает, научиться бояться и преодолевать свой страх. Они должны научиться быть сильными — слабые духом не смогли бы выстроить Две Империи, просто не выстояли бы. Здесь нет места слабости! Ваши дети это уже поняли. Дом невероятно большой и полностью погружен во тьму. Но дети преодолеют все трудности и выйдут к свету. Они добьются успеха и станут победителями, как это когда-то произошло с Двумя Империями. По неотъемлемому праву рождения.

Ракурс изображения вновь изменился, и зрители увидели широкую лестницу. Появились идущие в первых рядах небольшой процессии, и колонна начала свой медленный спуск.

— А где наш друг Ганс? — произнес министр. — Ах…

Диана судорожно вцепилась в руку Мэнверинга. На большом экране появилось ужасающее черное лицо; чудище зарычало, пытаясь схватить камеру, но вдруг резко развернулось и огромными прыжками бросилось в сторону лестницы.

Дети пронзительно закричали, сбиваясь в кучу; на лестнице творилось что-то невообразимое, воздух наполнился диким шумом и грохотом. Страшные фигуры скакали и прыгали вокруг детей, протягивая к ним руки и пытаясь схватить. Они пробирались в толпу ребятишек, разъединяя их на группки. Мэнверинг видел: дети настолько растеряны и напуганы, что не знают, что делать дальше. Крики и плач достигли накала, когда вдруг Младенец Христос повернулся к детям и вновь простер руки к небу. Гоблины и прочие чудовища отступили в тень, рыча и скалясь, а процессия медленно продолжила свой путь.

Министр сказал:

— Они уже почти пришли. Это замечательные дети, достойные своей расы. Подготовьте рождественскую ель!

Слуги поспешили вперед с тонкими свечками в руках, чтобы зажечь праздничные огни. Рождественская ель выступила из мрака, озаренная светом, черно-зеленая и величественная. Мэнверинг впервые задумался, каким мрачным темным явлением она была, несмотря на то что сверкала и переливалась сотнями огоньков.

Массивные двери в дальнем конце зала распахнулись, и в комнату неудержимым потоком ворвалась толпа детей. Заплаканные и всхлипывающие, многие потирающие ушибленные коленки, все они, прежде чем ринуться к рождественской елке, остановились и поклонились в знак благодарности удивительному человеку, который провел их через тьму к свету. Когда сняли сверкающую корону и погасили венчавшие ее тонкие свечи, королева Люсия превратилась в обыкновенную маленькую девочку, такую же как и остальные дети, — худенькую, босую, в легком белом платье.

Министр поднялся с места, довольно усмехаясь.

— А теперь, — сказал он, — музыка и всем еще немного вина. Ганс Трапп мертв. Друзья мои и, конечно же, дети, веселого Рождества!

— Прошу меня извинить, — сказала Диана.

Мэнверинг развернулся к ней:

— Все в порядке?

— Да, просто мне хотелось бы развеяться после увиденного.

Он провожал ее заинтересованным взглядом, пока она не скрылась из глаз.

Заговорил министр, взяв его под руку:

— Превосходно, Ричард. Все идет просто замечательно, вы согласны?

— Да, сэр, все прекрасно, — ответил Ричард.

— Так-так. Хайди, Эрна и… Фредерик. Ты ведь Фредерик? Что там у вас? О, превосходно…

Он отвел Мэнверинга в сторону, по-прежнему крепко держа его за локоть. Со всех сторон раздавались радостные возгласы и детские крики: кто-то нашел сани, спрятанные за елью. Наконец министр обратился к нему:

— Посмотрите на них, Ричард. Какие они сейчас счастливые! Я хотел бы, чтобы у меня были дети… мои собственные дети. Иногда мне кажется, я отдал слишком много… Но надежда все еще есть. Я моложе вас, Ричард, вы это понимаете? Вот оно — время молодости!

— Я желаю вам всего самого наилучшего, — ответил Мэнверинг.

— Ричард, вам следует научиться хотя бы иногда отступать от правил. Отдохните немного, вы придаете слишком много значения званиям и высоким должностям. Вы мой друг. Я доверяю вам и ценю вас превыше всех. Понимаете? Сможете ли вы оправдать мои ожидания?

— Спасибо, сэр, — ответил Ричард. — Я все сделаю.

Казалось, министра переполняло всеобъемлющее чувство радости, скрыть которое ему никак не удавалось. Он обратился к Мэнверингу:

— Ричард, пойдемте со мной. Всего на несколько минут! У меня есть для вас особый подарок. Обещаю не отрывать надолго от рождественского праздника.

Движимый любопытством, Мэнверинг последовал за ним. Министр нырнул в ближайший дверной проем, повернул направо, затем налево, после чего спустился по узкому лестничному пролету. Внизу путь им преградила массивная стальная дверь. Министр приложил ладонь к сенсорному экрану, раздался глухой щелчок, послышался скрежет механизмов, и дверь распахнулась. За ней виднелся еще один лестничный пролет, освещенный единственной лампой-прожектором. Прохладный воздух дул снизу вверх. В состоянии, близком к шоковому, Мэнверинг понял, что они оказались в одном из помещений системы бункеров, сетью опутавшей подземелье замка Уилтон.

Министр, поспешно двигаясь вперед, уже прикладывал руку к сенсорному экрану, открывая следующую дверь.

— Игрушки, Ричард, — произнес он. — Все это игрушки. Но они доставляют мне несказанное удовольствие. — Заметив выражение лица Мэнверинга, он добавил: — Успокойтесь, Ричард. Вы нервничаете больше, чем дети, напуганные бедным старым Гансом!

За дверью было темно. В помещении витал тяжелый сладковатый запах, природу которого Мэнверинг никак не мог определить. Его спутник мягко, но настойчиво подталкивал его вперед. Мэнверинг отступил назад, не желая двигаться дальше в темноту. Тогда министр протянул руку и щелкнул выключателем на стене, и в ту же секунду яркий свет, нестерпимо резанув глаза, вырвал помещение из мрака тьмы. Мэнверинг отметил, что оно оказалось очень просторным, с низкими бетонными потолками и стенами. Вдоль одной из них стоял «мерседес», чистый и сверкающий, а за ним виднелся личный «порш» министра. Мэнверинг заметил пару автомобилей — «фольксваген» и «форд». В дальнем углу, словно призрачное видение, сверкал белый «Ламборджини». Подземный гараж.

— Я сам высчитал кратчайший путь сюда, — сказал министр. Он подошел к «ламборджини» и медленно провел рукой по низкому широкому капоту. — Посмотрите на нее, Ричард. Можете сесть, — продолжил министр. — Разве она не красавица? Разве она не прекрасна?

— Да, безусловно, — ответил Мэнверинг.

— Она вам нравится?

Мэнверинг улыбнулся в ответ:

— Очень, сэр. А кому бы она не понравилась?

— Превосходно, — ответил министр. — Я очень рад. Ричард, я хочу сделать вам подарок. Теперь она ваша. Наслаждайтесь!

Мэнверинг в изумлении смотрел на министра. Тот снова заговорил:

— Ну же, Ричард! Не смотрите на меня так, словно увидели что-то невероятное. Это вам — документы, ключи. Все формальности соблюдены. — Смеясь, он схватил Мэнверинга за плечи и развернул его к машине. — Вы прекрасно работали на меня. Две Империи никого не забывают — ни хороших друзей, ни тех, кто им верно служит.

— Я глубоко вам признателен, сэр.

— Не надо этих слов. Меньше официоза, Ричард.

— Сэр?

Министр продолжал:

— Оставайтесь рядом со мной, Ричард. Оставайтесь рядом… Там, наверху, они не понимают. Но мы ведь понимаем… а? Сейчас трудные времена, и мы должны быть вместе, всегда рядом — Королевство и Рейх. По отдельности… нас могут уничтожить. — Он отвернулся, положил сжатые в кулаки руки на крышу автомобиля и вновь заговорил: — Дело в чем… Евреи, американцы… капитализм — все они должны быть скованы страхом. Разделенная Империя ни для кого не опасна. Ее ждет упадок!

— Я сделаю все, что от меня зависит, сэр. Мы все будет стараться, — ответил Мэнверинг.

— Я знаю, знаю, — пробормотал министр. — Но, Ричард, сегодня днем… я упражнялся в фехтовании на мечах. Ничтожные короткие мечи!

Мэнверинг задумался: «Я знаю, чем он удерживает меня. Как будто вижу этот механизм. Но мне не следует тешить себя мыслями, будто мне известна правда».

Министр запрокинул голову, словно пронзенный нестерпимой болью, и продолжил:

— Применение силы всегда можно оправдать. Так должно быть. Но Гесс…

Мэнверинг медленно произнес:

— Мы уже пытались ранее, сэр…

Министр с размаху ударил кулаком по крыше автомобиля, прерывая собеседника:

— Ричард, разве ты не видишь? Это не мы! Не в этот раз. Были задействованы его собственные люди… Бауман, фон Таден… Большего я не могу сказать. Сам он старый человек, у него нет прежнего веса и значимости. Эта идея, которую они хотят воплотить, — идея Гесса. Понимаешь? Это — жизненное пространство. Опять… Половины мира недостаточно. — Министр выпрямился. — Червь в яблоке вгрызается все глубже… — продолжил он. — Но через нас осуществляется связь, мы посредники. Наша роль велика. Ричард, будь моими глазами и ушами.

Мэнверинг хранил молчание, думая о книге, появившейся в его комнате. Министр снова сжал его руку в своих.

— Призраки, Ричард, — сказал он. — Еще никогда они не были так близко. Мы можем научить наших детей бояться темноты. Но… не в наше время. Не для нас. Есть жизнь, и есть надежда. Мы можем сделать так много…

Мэнверинг подумал: «Кажется, я выпил слишком много вина… какое странное состояние…» Словно огромной волной, его захлестнули уныние и безразличие. Он безропотно последовал за министром обратно в зал, через мрачные помещения бункера — туда, где в камине полыхал огонь, а на ветвях ели сверкали огоньки свечей. Мэнверинг услышал детское пение, заглушаемое гулом ветра, и заметил, что дети уже качаются от усталости, почти засыпая на ходу. Казалось, сам дом, утомленный веселым праздником, отходит ко сну. Она, конечно, тоже ушла. Он сидел в углу, не спеша пил вино и, размышляя, наблюдал, как министр переходит от одной группы гостей к другой, еще раз поздравляя и прощаясь. Постепенно зал опустел, только слуги неслышно двигались по комнате, прибирая и наводя порядок.

Его внутреннее «я» наконец задремало и затихло, как это обычно бывает в конце долгого утомительного дня. Усталость снизошла, подобно благословению. Мэнверинг осторожно поднялся с кресла и направился к двери. «Мне не следовало оставаться здесь», — подумал он, прежде чем его сознание отключилось.

Мэнверинг достал из кармана ключ, вставил его в замочную скважину и дважды повернул. «Теперь она будет ждать, — подумал он. — Как все те письма, что так и не были написаны, как те телефонные звонки, что так и не раздались в тишине комнаты». Он распахнул дверь.

— Что тебя задержало? — спросила она.

Он шагнул в комнату и спокойно закрыл за собой дверь. В камине потрескивали поленья, языки пламени весело плясали, перескакивая с одного из них на другое; шторы на окнах были задернуты. Она сидела у камина, босая, все еще в черном вечернем платье. На ковре около нее стояли бокалы и пепельница, полная окурков. Горела одна лампа; в мягком отсвете глаза девушки казались большими и темными.

Мэнверинг скользнул взглядом по книжной полке. Книга Гесслера стояла на том месте, куда он ее поставил.

— Как ты вошла? — поинтересовался он.

Она тихо рассмеялась:

— Рядом с дверью висел запасной ключ. Я забрала его, разве ты не заметил?

Он шагнул к ней и внимательно посмотрел на нее сверху вниз. «Появился новый фрагмент загадки, — подумал он. — Их слишком много, и все так сложно».

— Ты сердишься? — спросила она.

— Нет, — ответил он.

Она похлопала рукой по ковру и нежно добавила:

— Пожалуйста, Ричард, не злись.

Он не спеша сел рядом, не отрывая взгляда от лица девушки.

— Что-нибудь выпьешь? — спросила она.

Мэнверинг молчал. Не дождавшись ответа, она наполнила бокалы и повторила:

— Где ты был все это время? Я думала, ты давно поднялся наверх, в комнату.

— Я разговаривал с министром, — ответил он.

Она медленно чертила указательным пальцем по ковру, повторяя замысловатые узоры. Ее густые волосы золотистого цвета волной упали на плечо, обнажая нежные изгибы шеи.

— Я сожалею о том, что произошло, — сказала она. — Я была глупа. И еще слегка напугана.

Мэнверинг неторопливо отпил из бокала. Он чувствовал себя уставшим и обессилевшим, подобно старому автомобилю. Адское мучение — вновь размышлять в это время ночи.

— Что ты здесь делала? — спросил он.

Она подняла на него глаза, взгляд прямой и открытый.

— Просто сидела, — ответила она. — Слушала завывания ветра.

— Наверное, было не очень весело?

Она медленно покачала головой, не отрывая взгляда от его лица.

— Ты меня совсем не знаешь, — тихо проговорила она.

Он снова молчал.

— Ты не веришь в меня, ведь так? — задала она вопрос.

Он подумал: «Тебя необходимо понять. По сравнению с другими ты совершенно иная. Я недооценивал себя». Но вслух произнес:

— Нет.

Она поставила свой бокал на ковер, улыбнулась и забрала его бокал. Наклонившись к нему, она нежно обвила рукой его шею.

— Я думала о тебе, — прошептала она. — Мне трудно было решиться…

Она поцеловала его, и он почувствовал, как ее язык нежно толкнулся вперед, приоткрывая его губы.

— Мм… — промурлыкала она и, слегка откинувшись назад, улыбнулась. — Ты не против?

— Нет.

Она сжала губами прядь волос, снова наклонилась и поцеловала его. Его тело незамедлительно отозвалось на ее прикосновения, он крепко обнял ее и прижал к себе.

— Ох уж это платье, только мешает, — пробормотала она и завела руки за спину, расстегивая молнию. Свободной волной ткань упала с плеч, обнажая тело девушки до талии. — Теперь все как в прошлый раз, — сказала она.

— Все никогда не повторяется в точности, — медленно ответил он.

Она перекатилась через его колени и улеглась, пристально вглядываясь ему в глаза.

— Я повернула время вспять, — прошептала она.

Позже, в полудреме, она пробормотала:

— Я была так глупа…

— О чем ты?

— Я была очень застенчива, вот и все, — объяснила она. — На самом деле я не хотела, чтобы ты уходил.

— А как же Джеймс? — спросил он.

— У него кто-то есть. Я не знала, от чего я отказывалась.

Он нежно гладил ее, проводя рукой по плавным изгибам тела. Прошлое и настоящее тесно переплелись в голове, сбивая с толку. Прижимая ее к себе, он по-прежнему видел, как она сидела на коленях, а отблески огня танцевали на ее обнаженном теле. Он потянулся к ней, и она вновь была готова ответить на его ласки и, притворно сопротивляясь и тихонько посмеиваясь, безоглядно отдавалась нахлынувшей страсти.

— Министр подарил мне «Ламборджини», — сказал он спустя какое-то время.

Она перекатилась на живот, положила подбородок на согнутые в локтях руки и посмотрела на него сквозь паутину спутанных волос, упавших на лицо.

— А сейчас в твоих руках оказалась блондинка, — сказала она. — Что будет с нами?

— Ни в то, ни в другое не могу до сих пор поверить, — ответил он.

— О Ричард! — воскликнула она, ударяя его в грудь кулачками. — Ты хочешь меня разозлить! Это уже произошло. Ты идиот, вот и все. С каждым такое может случиться. — Она снова начала чертить пальцем по ковру, повторяя узоры, и добавила чуть тише: — Надеюсь, что я забеременею, и тогда ты будешь должен на мне жениться.

Он прищурил глаза; вино с новой силой ударило ему в голову.

Она уткнулась носом ему в плечо.

— Однажды ты уже просил меня стать твоей женой. Повтори это снова, — попросила она.

— Не припоминаю.

— Ричард, прошу тебя, — прошептала она.

И он сдался:

— Диана, ты выйдешь за меня?

— Да, да, да! — воскликнула девушка.

После того как главные слова были произнесены, хотя и вряд ли могли стать реальностью, он вновь, охваченный страстью, любил ее, и этот раз стал самым прекрасным из всех — дурманящий и сладкий как мед. Он дотянулся и взял с кровати подушки и плед; они уютно устроились на полу, тесно прижавшись друг к другу, и в какой-то момент он осознал, что безостановочно говорит, что-то рассказывает, как будто они только что не занимались любовью, а просто гуляли по магазинам в Мальборо, сидели за чашечкой чая и наслаждались закатом в Уайтхорс-Хилле. Но главное — они были вместе, рядом. Она нежно коснулась рукой его губ, призывая к тишине, и, крепко обнимая друг друга, они уснули, улетая во сне туда, где золотом отливали шпили башен, трепетали на ветру и сверкали листья деревьев, мчались по дорогам белоснежные автомобили и раскаленный солнечный диск неистово полыхал, освещая новые миры.

Он проснулся, когда огонь в камине почти погас, нехотя сел, пытаясь прогнать остатки сна. Она внимательно смотрела на него. Он нежно провел рукой по ее шелковистым волосам и улыбнулся. Она легким движением поднялась с полу:

— Ричард, мне пора уходить.

— Еще не время.

— Уже середина ночи.

— Это не важно.

— Нет, важно. Он не должен знать.

— Кто?

— Ты прекрасно понимаешь кто, — ответила она. — И знаешь, зачем меня сюда пригласили.

— Он не такой, поверь мне!

Она вздрогнула.

— Ричард, прошу тебя! Мне не нужны лишние неприятности! — умоляюще воскликнула девушка, потом улыбнулась и добавила: — Это ненадолго, только до завтра, а оно наступит уже очень скоро.

Он неловко поднялся и прижал ее к себе, вбирая теплоту ее нежного стройного тела. Без туфель она была такая миниатюрная, что едва доставала плечом ему до подмышек.

Прекратив собираться, Диана оперлась рукой о стену и со смехом произнесла:

— У меня так кружится голова!

Чуть позже Мэнверинг сказал:

— Я провожу тебя до твоей комнаты.

— Не нужно. Все в порядке, — ответила она.

Ее волосы были гладко причесаны, в руках она держала сумочку и выглядела вновь так, будто собиралась на праздничный вечер. У двери она развернулась к нему и произнесла:

— Ричард, я люблю тебя… Правда!

Она быстро поцеловала его и исчезла в темноте коридора.

Он захлопнул дверь и повернул ключ в замке. Какое-то время он неподвижно стоял, задумчиво оглядывая комнату. Огонь в камине почти погас, прогоревшее полено с треском лопнуло, и вверх взметнулся сноп мелких светящихся искр. Он пошел к умывальнику, ополоснул лицо и руки. Постелил на кровать покрывало, аккуратно разложив подушки. Ее аромат все еще витал в воздухе, не отпуская его. Он помнил ее нежные прикосновения и слова, сказанные на прощание.

Мэнверинг подошел к окну и, распахнув шторы, открыл его настежь. Земля была устлана белоснежным пушистым ковром, то тут, то там возвышались снежные барханы. Далекие звезды мерцали в вышине, отражаясь, и снег переливался разноцветными искрами. Огромный дом погрузился в благостное ночное безмолвие. Он стоял у раскрытого окна, ощущая, как потоки холодного воздуха, врываясь в комнату, обдувают его морозной свежестью. И откуда-то издалека, нарушая совершенство ночной тишины, отчетливо доносился мелодичный напев — такой далекий, но дающий ощущение мира и покоя. Возможно, ветер принес его со стороны караульных помещений.

Ночь тиха, ночь свята,

Люди спят, даль чиста…

Мэнверинг подошел к кровати и откинул покрывало. Простыни были новые и даже немного похрустывали, источая нежный аромат свежести. Он улыбнулся и выключил светильник.

Лишь в пещере свеча горит,

Там святая чета не спит…

В одной из стен комнаты, скрытый от глаз за слоем штукатурки, тихонько зажужжал небольшой сложный механизм. Катушка золотых тонких проводков немного задрожала, но скрип растворенного окна стал единственной записью на пленке; пение, доносившееся издалека, было слишком слабым, чтобы активировать реле механизма. Микровыключатель беззвучно щелкнул, светящиеся проводки потускнели, и записывающее устройство отключилось. В камине угасали последние сполохи огня.

Мэнверинг откинулся на подушки и закрыл глаза.

Спи в райской тишине,

Спи в райской тишине…

2

Через открытое окно в комнату струился яркий солнечный свет.

Небо было высоким, чистым, ясного голубого цвета, словно бескрайний ледяной айсберг, искрящийся на солнце. Солнечные лучи отражались от заснеженной поверхности земли и рассыпались мириадами сверкающих бриллиантов. Холмы, леса, одинокие деревья — все, что возможно было охватить взглядом, чернело вдалеке, отчетливо выступая на белоснежном фоне. На крышах и карнизах возвышались трехдюймовые снежные гребни. В утренней тишине было слышно, как местами скрипел и падал снег, рассыпаясь в белую пыль.

Тени всадников скользят по снежному покрывалу, извиваясь и меняя очертания. Сказочная прелесть тихого утра разрушена. Подковы звенят на вычищенных дорожках внутреннего двора, или глухо стучат копыта, взрывая снег. Кажется, будто от холода замерз сам воздух, превратившись в прозрачный кристалл. Проходя сквозь него, все звуки ломаются и распадаются на части, подобно хрупкому стеклу.

— Доброе утро, Ганс…

— Проклятый холод!

— Главный охотник говорит, что это опасно!

— Не имеет значения. Мы поймаем зверя, не доезжая до леса!

Всадники стремительно проскакали вперед и скрылись под аркой. Лошади захрапели и сделали курбет, разом подняв передние ноги.

— Ставлю пятьдесят американских долларов!

— Согласен! Сегодняшний день обещает быть удачным!

Шум, нестройный гул голосов и топот, эхом отдающийся от каменных стен здания. Раскрасневшиеся лица, обостренное чувство восприятия происходящего. В эту раннюю пору во внутреннем дворе собралось несколько всадников. Около двери дома были установлены длинные скамьи. Слуги вынесли огромную чашу, над которой клубился пар. Собравшиеся подняли бокалы, раздались тосты, и звон стекла заглушил ответные слова и радостные возгласы.

— За Две Империи!

— За Охоту!

Теперь время двигалось, подобно потревоженной тяжелораненой дичи. Собаки бросились вперед. Вшестером они бежали рядом с охотником; поводки, надежно прикрепленные к массивным крепким ошейникам, натянулись до предела. Позади них теснятся всадники. Развевающиеся алые плащи трепещут на ветру на фоне кристально белого снега. Подъехали к дому, и офицеры их поприветствовали: рукопожатия, кивки. Ворота со скрипом раскрылись.

И на много миль вокруг стали с грохотом захлопываться двери и ставни окон, послышались скрежет и лязг запираемых засовов, дети попрятались в дальних комнатах домов. Деревенские улицы, запорошенные снегом, замерли в молчаливом ожидании. Изредка раздавался лай собак, но тут же вновь наступала тишина. Приземистые домики, темные и мрачные, настороженно смотрели на пустые заснеженные улицы слепыми квадратами окон. Вести разносятся быстрее, чем мчится самый стремительный скакун, — сегодня будет Охота на снегу.

Всадники рассредоточились, проезжая по заснеженным пустынным полям. Первый беглый осмотр территорий — и собаки, спущенные с привязи, бросились на поиск дичи. Раздались пронзительные звуки рожков. Словно огромные черные комки на фоне белого снега, собаки помчались вперед, перепрыгивая снежные наносы. Вновь затрубили рожки, но охотничьи псы продолжили беззвучно двигаться, не выдавая своего приближения лаем. Всадники последовали за ними к кромке леса.

Наступил тот момент, когда для охотников время и зрительные образы перестали быть единым целым, они словно разбиты на отдельные куски, выхватываемые сознанием в причудливой веренице. Ветви и стволы деревьев, снег, канавы, ворота — все, принимая неясные очертания, сливается в одно бесформенное расплывающееся пятно. Стремительным потоком всадники миновали вершину холма и начали спуск по противоположному склону. Внезапной преградой на их пути стала живая изгородь, припорошенная белым снегом. На мгновение негромкий топот копыт прервала звенящая тишина, и вновь раздались глухой стук о землю и треск ломающихся веток кустарников. Зрительные образы окрасились звуками, резкими и высокими. Безумство погони, бурление крови, безграничная свобода разума от всех давящих условностей. Одна из лошадей, провалившись, неистово заметалась в попытке выбраться на тропу. Другая встала на дыбы, сбрасывая беззащитного всадника в снег, и поскакала дальше, оставив его далеко позади. Охота, несущая смерть другим, неосознанно приносит гибель и ее участникам.

Мимо проносятся дома и заснеженная ограда, закончившаяся так же незаметно, как и начавшаяся. На пути всадников возник курятник, выступивший из плотного облака кружащихся хлопьев снега: птицы пронзительно закричали, разбегаясь в разные стороны, и оказались под копытами лошадей, несущими смерть. Головные уборы слетели, оставшись лежать в снегу далеко позади; волосы свободно развеваются на ветру. Взметнулись хлысты, в бока лошадей впились шпоры, и темнеющая линия леса приближается с каждой секундой. Тонкие прутья и ветки деревьев хлещут по телу и лицу; хлопья снега, подхваченные порывами ветра, залепляют глаза. Треск сучьев заполнил все вокруг.

Заканчивается охота всегда одинаково. Охотники наступают, постепенно окружая зверя, подают голосом особые сигналы, скрываясь за деревьями и кустарниками; всадники подъезжают все ближе и ближе, лошади под ними осторожно переступают, преодолевая последние метры, и в какой-то момент все замирают, наступает мертвая тишина. И только раненый зверь из последних сил рвется убежать, падает, проваливаясь и оставляя на белом снегу кровавые следы, протяжно подвывает и поскуливает, вкладывая в эти высокие резкие звуки переполняющую его боль.

И теперь только егерь может облегчить его страдания. Звук выстрела, подобно небесному грому, внезапно разрывает тишину леса; потревоженные птицы с криками поднимаются с обледеневших ветвей, стремительно улетая прочь, и вскоре лишь неясные звуки доносятся издали. Второй выстрел — и зверь словно подкошенный падает на землю. Последние предсмертные судороги сотрясают его тело, и через несколько минут он замирает навсегда. Собака пробирается вперед и начинает вылизываться.

Разрушены леденящие оковы случившегося, всё понемногу приходит в движение. Раздается чье-то бормотание, слышны смех и разговоры. Лихорадка отпускает. Кого-то все еще бьет мелкая дрожь; девушка, отирая кровь со щеки и с шеи, прикладывает перчатку ко лбу и протяжно вздыхает. Опасная ситуация произошла и отступила; на некоторое время Две Империи осуществили чистку внутри самих себя.

Всадники отправляются в обратный путь, уставшие лошади еле бредут под седоками и, спотыкаясь, проходят через ворота. Как только последние путники заходят внутрь, крытый черный фургон начинает медленно удаляться прочь, скрываясь вдали. Через час он возвращается, и ворота, вздрогнув, наглухо за ним закрываются.

Пробуждение напоминало медленный подъем из глубин теплого моря. Какое-то время, пока Мэнверинг лежал с закрытыми глазами, память и сознание боролись друг с другом, и ему казалось, что она была с ним, а эта комната превратилась в его бывшую детскую. Он потер лицо, зевнул и потряс головой, прогоняя остатки сна; в дверь снова постучали, и этот звук вырвал его из объятий сна.

— Да? — ответил он.

— Через пятнадцать минут будут завтракать последние гости, сэр, — раздался голос из-за двери.

— Спасибо! — крикнул он в ответ, прислушиваясь к звуку удаляющихся шагов.

Он сел на кровати, дотянулся до наручных часов, оставленных на прикроватной тумбочке, и поднес их ближе к глазам. Часы показывали 10:45.

Он откинул в сторону одеяло, и прохладный воздух скользнул по его коже. Она была с ним, конечно была — до самого рассвета. Его тело с болезненным томлением до сих пор почти физически ощущало ее прикосновения и ласки. Он опустил глаза вниз и улыбнулся, прошел в ванную комнату, принял освежающий душ, тщательно вытерся, побрился и оделся. Закрыв дверь на ключ, он пошел по направлению к столовой, где был накрыт завтрак. За несколькими столиками все еще сидели люди, наслаждаясь утренним кофе. Он искренне улыбнулся, желая присутствующим доброго утра, и присел за столик у окна. На улице толстым пушистым ковром лежал снег; яркий свет, отражаясь от белоснежного покрова, мощным потоком врывался в комнату через оконное стекло, переливаясь и сверкая. Мэнверинг не спеша завтракал, прислушиваясь к отзвукам криков и голосов, раздающихся где-то вдали. На пологом склоне позади дома играли дети, задорно и весело бросаясь друг в друга снежками. На мгновение на вершине холма показались сани, но тут же исчезли за снежным бугром.

Он надеялся встретиться с ней, но она все не приходила. Он выпил кофе, выкурил сигарету и перешел из столовой в комнату отдыха. На огромном цветном экране показывали детский праздник, проходивший в берлинской больнице. Он немного посмотрел телевизор, и за это время дверь позади него дважды хлопала, но Диана не пришла.

В доме была еще одна комната отдыха для гостей, но в это время года там редко собирались, а также читальный зал и библиотека. Он блуждал по дому, переходя из одного помещения в другое, но ее нигде не было видно. Внезапно ему пришло в голову, что она, вероятно, до сих пор не проснулась; в Уилтоне не были приняты строгие правила встречи Рождества. «Я должен подняться к ней в комнату», — подумал он, не зная точно, в каком гостевом крыле дома ее разместили.

В доме было очень тихо: казалось, что большинство гостей предпочли остаться в своих комнатах. Мэнверинг задумался, могла ли она уехать на Охоту; он слышал сквозь сон, как всадники уезжали и вернулись через некоторое время. Он искренне сомневался, что данное мероприятие могло быть ей интересным.

Он снова вернулся в гостиную, где больше часа бездумно смотрел на экран телевизора. Когда наступило время ланча, Мэнверинг почувствовал, что его начинает одолевать легкое чувство досады и уязвленного самолюбия, к которому примешивалось возрастающее ощущение необъяснимой тревоги и беспокойства. Он поднялся к себе в комнату, в душе надеясь, что она могла прийти туда снова, но чуда не повторилось. Комната была пуста.

В камине горел огонь, кровать перестелена. Он совершенно забыл, что у слуг были запасные ключи от всех комнат. Произведение Гесслера по-прежнему стояло на полке. Он взял книгу, подержал немного в руках, ощущая ее тяжесть, и нахмурился. В каком-то смысле оставлять ее там было настоящим безумием.

Пожав плечами, он поставил книгу на место, задумавшись: «Неужели кто-нибудь просматривает книги на книжных полках?» Теория заговора, если она и существовала, при свете дня казалась ему совершенно абсурдной. Он вышел в коридор, захлопнул дверь и повернул в замке ключ. Он попытался, насколько это было возможно, отодвинуть мысли о книге в самые дальние уголки памяти. Но сделать так оказалось неразрешимой проблемой, с которой он пока не готов был справиться. Слишком много иных мыслей, помимо этого, роилось в голове.

Обедал Мэнверинг в одиночестве, и теперь его сознание разрывалось на части от непереносимой боли. Его одолевали тревожные предчувствия, как и много лет назад. Один раз ему показалось, что он заметил ее в коридоре. Сердце бешено застучало… Но это была другая блондинка, жена Мюллера. Те же жесты, которыми она поправляла упавшие волной волосы, но эта женщина была значительно выше.

Он позволил себе расслабиться и предаться мечтам. Казалось, ее образы четко отпечатались в его сознании; каждый из них он теперь рассматривал в отдельности, пристально изучал и любовно отставлял в сторону. Словно наяву, он ощущал ее шелковистую кожу, любовался белокурыми локонами, светившимися в пламени огня. Ее длинные ресницы мягко касались нежных щек, когда она лежала в его объятиях и сладко спала. Воспоминания иного рода, более острые и чувственные, колокольным набатом бились у него в голове. Она запрокинула голову, улыбнулась; ее волосы струящимся потоком скользнули ей на грудь.

Он отодвинул чашку в сторону и встал из-за стола. Чувство истинного патриотизма должно привести ее в гостиную, где смотрят телевизор, ровно в три часа дня. В это время там обязательно будут присутствовать все гости без исключения. Если он не увидит ее раньше, там они точно встретятся. Он криво усмехнулся, осознав, что ждал ее полжизни и ничего страшного не произойдет, если придется подождать еще несколько часов.

И вновь он принялся бесцельно бродить по дому: Главный зал, Длинная галерея, где проходил с группой детей Младенец Христос в Рождественскую ночь. За окнами, чуть ниже уровня подоконников, выступала вперед крыша, покрытая толстым слоем снега. Отражаясь от белоснежного покрова, яркий солнечный свет проник в галерею, рассеивая тьму и унося с собой частицу таинственности. В Главном зале уже не было прекрасной темно-зеленой ели. Мэнверинг долго наблюдал, как слуги вешали на окна портьеры, вносили и расставляли по местам плетеные кресла с позолоченными ручками. В Галерее музыкантов высились поставленные друг на друга коробки, свидетельствующие о том, что прибыл оркестр.

Ровно в два часа дня он вернулся в гостиную. Окинув быстрым взглядом комнату, убедился, что девушки там до сих пор нет. Начал работать бар, и гостям предоставили возможность угощаться всевозможными напитками. Ганс, представительный и любезный, как всегда, с неизменной улыбкой на лице обслуживал гостей министра. Он учтиво приветствовал вошедшего в гостиную Мэнверинга: «Добрый день, сэр». Мэнверинг взял себе высокий бокал светлого пива и присел в углу на диване. Отсюда ему было удобно следить за происходящим на экране телевизора и не выпускать из поля зрения дверь комнаты.

На экране показывали встречи на высшем мировом уровне, посвященные празднованию Рождества на территории Двух Империй. Он без особого интереса слушал поздравления из ленинградских и московских гарнизонов, с арктической метеостанции, плавучего маяка, из миссии в Восточной Африке. В три часа дня должен был выступать фюрер. В этом году Зиглер впервые выступал перед Эдуардом VIII.

В гостиной постепенно собрались все приглашенные. Но ее по-прежнему не было. Мэнверинг допил пиво, подошел к бару, взял еще один бокал и пачку сигарет. Досада и раздражение, охватившие его утром, теперь медленно превращались в стойкое чувство тревоги. Он впервые задумался, не могла ли она на что-нибудь обидеться?

Пришло время, и в гостиной зазвучал гимн Германии. Мэнверинг вместе со всеми гостями поднялся и неподвижно стоял, пока не смолкли торжественные звуки. На экране появилась знакомая комната в Канцелярии: высокие панели темного дерева на стенах, темно-красные портьеры, большой символ свастики на столе. Фюрер, как всегда, говорил безупречно, но, слушая его речь, Мэнверинг задумался о том, как тот постарел.

Выступление закончилось. Мэнверинг понял, что не услышал ни слова из того, что было сказано.

Зазвучала барабанная дробь, и заговорил король: «И вновь, в Рождество, для меня… большая честь и удовольствие… обращаться к вам».

Голова разрывалась на части; Мэнверинг стремительно поднялся и подошел к бару.

— Ганс, вы не видели мисс Хантер? — обратился он с вопросом.

В сознании Мэнверинга одна за другой взрывались маленькие бомбы.

— Сэр, прошу вас, тише… — ответил Ганс.

— Вы видели ее?

Ганс посмотрел на большой экран и перевел взгляд на Мэнверинга. Король продолжал выступление: «Было… много проблем и трудностей. Возможно, еще больше ждет нас впереди. Но с… Божьей помощью мы сможем все преодолеть».

Шофер облизнул пересохшие губы.

— Прошу прощения, сэр. Я не понимаю, о чем вы говорите, — произнес он наконец.

— Как мне найти ее комнату?

Большой рослый человек, казалось, попал в ловушку, словно мелкий зверек.

— Мистер Мэнверинг, прошу вас… у меня могут быть проблемы.

— Где находится ее комната?

Кто-то из гостей обернулся и сердито шикнул на них.

— Я не понимаю, о чем вы, — ответил Ганс.

— Ради бога, Ганс, ведь вы поднимали наверх ее вещи. Я видел вас!

— Нет, сэр.

На мгновение ему показалось, что гостиная начала вращаться, подобно детской карусели. За баром была открытая дверь. Шофер отступил назад.

— Сэр, прошу вас… — начал он.

Там находилось складское помещение. На полках стройными рядами стояли бутылки с вином, чуть ниже располагались кувшины с маслинами, яйца, грецкие орехи. Мэнверинг закрыл за собой дверь, стараясь справиться с охватившей его бурей чувств и во всем разобраться.

— Сэр, — обратился к нему Ганс, — зачем вы спрашиваете меня о том, что мне неизвестно? Я не знаю мисс Хантер. Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Где находится ее комната? — воскликнул Мэнверинг. — Я требую, чтобы вы немедленно мне ответили!

— Но я не знаю, сэр!

— Вы привезли меня вчера из Лондона. Этого вы отрицать не можете?

— Нет, сэр.

— Вы привезли нас вдвоем с мисс Хантер?

— Нет, сэр!

— Да будьте вы прокляты, где она?!

Лицо шофера покрылось легкой испариной. После долгого молчания он опять заговорил:

— Мистер Мэнверинг, прошу вас, выслушайте меня. Вы должны понять. Я не могу вам ничем помочь. — Он судорожно сглотнул и продолжил: — Я привез вас из Лондона. Простите. Я привез вас… одного.

Дверь гостиной качнулась и захлопнулась за Мэнверингом. Он спешил в свою комнату, срываясь с быстрого шага на бег. С грохотом закрыв за собой дверь, он прислонился к стене, пытаясь восстановить дыхание. Через некоторое время головокружение прошло и дышать стало легче. Он медленно открыл глаза. В камине ровным пламенем горел огонь; книга Гесслера по-прежнему стояла на полке. Ничего не изменилось.

Мэнверинг скрупулезно принялся исследовать каждый метр своей комнаты. Он передвинул мебель, заглянул за шкаф и кровать, закатал ковер в рулон и тщательно простучал каждую доску пола, достал из чемодана фонарик и изучил едва ли не каждый сантиметр внутри платяного шкафа, медленно провел рукой по стенам, простукивая возможные пустоты. Наконец он встал на стул и внимательно осмотрел все верхнее освещение.

Ничего!

Не остановившись на этом, он предпринял вторую попытку. Завершая повторный осмотр комнаты, Мэнверинг вдруг замер, пристально вглядываясь в едва заметную щель на полу между досками. Он подошел к чемодану и достал небольшую отвертку, спрятанную в кобуре пистолета. Прошло несколько напряженных минут, и Мэнверинг уже сидел на полу, внимательно разглядывая что-то лежащее у него на ладони. Он провел рукой по лицу и аккуратно положил свою находку на прикроватную тумбочку. На ровной поверхности лежала, поблескивая в отсветах огня, маленькая сережка, одна из тех, что были на ней накануне вечером. Время шло, а он по-прежнему сидел на полу, обхватив голову руками и тяжело дыша.

Недолгий зимний день угасал, уступая место незаметно сгущавшимся сумеркам. Мэнверинг включил настольную лампу, снял абажур, рассеивавший яркий свет, и поставил ее в середине комнаты. Теперь он обратил все свое внимание на стены и медленно, сантиметр за сантиметром, рассматривал их, простукивал и нажимал на отдельные участки. Внезапно, стукнув по квадратной панели около камина, он услышал звук иного рода, будто в том месте имелась пустота.

Мэнверинг поднес лампу ближе к стене и заметил едва видимую трещинку толщиной не больше пары миллиметров. Аккуратно вставив туда острие отвертки, он повернул ее раз-другой. Раздался щелчок, и в стене открылась небольшая дверца, замаскированная штукатуркой.

Мужчина заглянул внутрь образовавшегося пространства и, потрясенный своей находкой, достал миниатюрное записывающее устройство. Какое-то время он неподвижно стоял, сжимая в руке странный предмет, как вдруг вскинул руку вверх и со всего размаху швырнул свою находку о мраморную панель камина. Он с остервенением давил и топтал ее ногами, пока миниатюрный диктофон не превратился в груду крошечных обломков.

Мерное гудение превратилось в нестерпимый рев, охвативший все пространство большого дома. Вертолет медленно снижался, освещая все вокруг яркими огнями и поднимая снизу снежные клубы. Подойдя к окну, Мэнверинг внимательно наблюдал за происходящим. Дети рассаживались в вертолете, прижимая к себе шарфы и перчатки, чемоданы и коробки с новыми игрушками. Убрали лестницы, плотно закрыли дверь. Вновь закружились клубы снега; вертолет тяжело поднялся в воздух, взяв курс на Уилтон.

Вскоре должен был начаться прием.

В ночном сумраке сверкало огромное здание, освещенное яркими огнями. На снег причудливыми узорами ложились мелькавшие в окнах тени приглашенных. Комнаты наполнились всевозможными звуками: тяжелая поступь и легкие шаги гостей, в нетерпеливом ожидании переходивших из зала в зал; звон бокалов и столового серебра; резкие окрики и приказы поторапливаться. Официанты спешно передвигаются между кухней и Зеленой гостиной, где должен быть накрыт ужин. На столах появляются разнообразные, великолепно украшенные блюда. Павлины, жаренные до золотистой корочки, хвастливо раскинув веерами золотисто-зеленые хвосты, стоят в ореоле мерцающих огней, держа в клювах фитили свечей. Министр поднимается из-за стола, в гостиной слышен смех и один за другим звучат провозглашаемые тосты: «За пять тысяч танков!», «За десять тысяч боевых самолетов», «За сто тысяч винтовок!» Две Империи празднуют и угощают своих гостей по-царски.

Приближался кульминационный момент празднества. В зал внесли фаршированную голову кабана, от которой поднимались едва видимые завитки пара; в отблеске свечей поблескивали клыки; в пасти был зажат апельсин — символ солнца. Вслед за этим в гостиную вошли музыканты и шуты, сжимая в руках фонари и чаши для подаяния. Рождественский гимн, которым сопровождалось их шествие, торжественный и старинный, был, безусловно, древнее, чем Две Империи, чем Рейх и даже чем сама Великобритания.

При жизни он грабил бедных людей, трудом и потом добывающих свой хлеб, что приводило добрую богиню Цереру в отчаяние и печаль…

Гул голосов нарастал; звенели, поблескивая, монеты в чашах поющих; в бокалах плескалось вино. Больше, еще больше вина… Вино льется рекой. Передают вазы с фруктами и подносы с конфетами; пряные пироги, имбирные пряники, марципаны. Подан сигнал, и в гостиную вносят бренди и сигары.

Дамы поднимаются из-за столов и покидают комнату. Весело болтая и смеясь, они проходят по длинным коридорам дома, а одетые в униформу слуги освещают им путь, двигаясь впереди с фонарями в руках. В Главном зале дам ждут сопровождающие. Молодые люди все как один высокие и светловолосые, безупречно выглядящие в парадной форме. Из Галереи музыкантов доносятся первые звуки музыки, и вот уже над лужайками, кружась и порхая, разносятся волнующие пассажи вальса.

В Зеленой гостиной, наполненной клубами сигарного дыма, вновь распахиваются настежь двери. Слуги вносят в коробах большие, празднично украшенные подарочные мешки, замысловато перевязанные алыми атласными лентами. Министр поднимается из-за стола, призывая собравшихся к тишине:

— Друзья! Мои дорогие друзья! Друзья Двух Империй! В этот вечер мы не можем позволить себе экономить! Лучшие подарки сегодня для вас! Вы достойны самого лучшего, и оно сегодня здесь и для вас! Друзья мои, наслаждайтесь общением друг с другом и прекрасной атмосферой моего дома! Счастливого Рождества!

Он стремительно отступил в тень и вышел из комнаты. В гостиной наступила тишина. Гости замерли в ожидании. Как вдруг медленно и таинственно огромная груда подарков пришла в движение. Подарочная бумага начала с треском разрываться и, шурша, падать на пол. Сначала появилась одна рука, потом нога. Все затаили дыхание… Наконец одна из девушек медленно поднялась во весь рост и встряхнула золотистыми волосами, и ее обнаженное тело мерцало в отблесках свечей.

Сидящие за столом неистово взревели.

До Мэнверинга долетели едва различимые отголоски далеких звуков. Он в нерешительности ступил на первую ступеньку широкой лестницы, но, моментально стряхнув с себя оцепенение, продолжил путь. Он повернул направо, затем налево, спешно преодолел один пролет ступеней, ведущих вниз, прошел мимо кухонь и комнаты для слуг, откуда раздавались громкие звуки музыки, дошел до конца коридора и распахнул входную дверь. Резкий порыв ночного ветра ударил ему в лицо.

Он пересек внутренний двор и открыл еще одну дверь. Новое помещение было очень хорошо освещено; в воздухе витал едва различимый застарелый запах животных. Мэнверинг на секунду остановился, вытирая лицо; несмотря на то что на нем была только тонкая рубашка, ему не было холодно, наоборот, он вспотел.

Он двинулся дальше, твердо ступая по небольшому коридору, в конце которого по обе стороны располагались клетки с собаками. Животные подняли оглушительный лай, бросаясь на железные прутья клеток, когда он проходил мимо, но Мэнверинг не обратил на них ни малейшего внимания.

Коридор вывел его в небольшую квадратную комнату, с низкими бетонными потолками. С одной стороны там был сделан небольшой спуск. Внизу стоял припаркованный черный фургон без окон.

В противоположном конце комнаты он заметил дверь, из-под которой пробивалась узкая полоска света. Он подошел ближе и резко постучал:

— Мистер…

Дверь открылась. Человек, появившийся на пороге и теперь внимательно разглядывавший своего позднего гостя, был старый, с морщинистым лицом, чем-то похожий на упитанного Санта-Клауса. Поняв, кто перед ним стоит, он резко отпрянул назад, пытаясь захлопнуть дверь, но Мэнверинг крепко схватил его за руку.

— Я должен поговорить с вами, — обратился он к хозяину собак.

— Кто вы? Я вас не знаю! Чего вы хотите?

Мэнверинг угрожающе навис над ним:

— Фургон. Сегодня утром вы уезжали куда-то на фургоне. Что в нем было?

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

Он резко вывернулся, отступил назад, но зацепился ногой за высокий уступ порога и едва не упал. Попробовал скрыться внутри комнаты, но Мэнверинг вновь крепко схватил его:

— Что там было?

— Я не буду с вами разговаривать! Уходите немедленно!

Сильный удар по лицу едва не свалил его с ног. Мэнверинг ударил еще раз, рывком развернул главного охотника лицом к фургону и с силой толкнул вперед:

— Открывай! — Голос звучал резко и громко, ограниченный малым пространством комнаты.

— Кто здесь? Что случилось?

Маленький человечек захныкал, отирая рот рукавом.

Мэнверинг выпрямился, тяжело дыша. К ним приближался капитан в военной форме — холодный цепкий взгляд, пристально изучающий Мэнверинга, руки сцеплены на поясе.

— Кто вы?

— Проклятие! Вы прекрасно знаете, кто я! — воскликнул Мэнверинг. — И отлично говорите по-английски! Ничтожество! Вы такой же англичанин, как и я!

Военный зло посмотрел на Мэнверинга и произнес:

— Вы не имеете права здесь находиться. Я должен вас арестовать. Кроме того, вы не должны разговаривать с этим господином!

— Что находится в этом фургоне?

— Вы сошли с ума? Фургон не ваша забота. Уходите! Немедленно!

— Откройте его!

Второй военный в замешательстве пожал плечами и отступил в сторону.

— Откройте!

Главный охотник некоторое время возился с большой связкой ключей. Наконец дверцы фургона были открыты. Мэнверинг медленно шагнул вперед и заглянул внутрь.

Автомобиль был совершенно пуст.

— Итак, вы увидели, что хотели, — раздался голос капитана. — Ваша просьба выполнена. А теперь уходите.

Мэнверинг окинул взглядом небольшое помещение. Недалеко располагалась еще одна дверь, утопленная в стене. Она закрывалась особым поворотным механизмом, подобным тому, каким закрывают банковские хранилища.

— Что находится за этой дверью?

— Вы зашли слишком далеко, — отрывисто произнес капитан. — Я приказываю вам немедленно удалиться!

— Я вам не подчиняюсь!

— Вернитесь в свою комнату!

— Нет, я отказываюсь выполнять ваше распоряжение!

Капитан расстегнул кобуру, крепившуюся на поясе, достал вальтер, взвел курок и нацелился на Мэнверинга.

— Тогда я буду стрелять, — произнес он.

Мэнверинг прошел мимо него, окинув ледяным взглядом, полным презрения. Лай собак смолк, как только за ним захлопнулась тяжелая дверь.

«Первые семена пали на благодатную почву восприятия происходящего представителями среднего класса; и именно в этой среде они дали свои ростки, что привело к развитию и процветанию. Великобританию часто называют „нацией торговцев“, но теперь наступило время, когда кассы закрыты, а ставни по-прежнему распахнуты. Все произошло очень быстро, незначимый символ социальной и национальной разобщенности превратился в руководителя военных действий; и вот уже обнесены колючей проволокой первые лагеря с арестованными…»

Мэнверинг дочитал страницу до конца, вырвал листок из книги, скомкал его и бросил в огонь, после чего продолжил чтение. На каминной доске рядом с ним стояли наполовину пустая бутылка виски и стакан. Он машинально поднес его к губам и немного отпил. Зажег сигарету. Через несколько минут еще одна вырванная страница последовала за предыдущими.

Размеренно тикали часы. Горящая бумага едва слышно шуршала, поглощаемая пламенем огня. Причудливые тени скользили, исчезая, по белому потолку комнаты.

Внезапно Мэнверинг прекратил читать и прислушался, отложил разорванную книгу в сторону и потер уставшие глаза. В комнате и в коридоре было по-прежнему тихо.

«Непобедимой силе мы должны противопоставить хитрость; против неизмеримого зла выступят вера и высшее решение. В войне, которую мы ведем, ставки очень высоки: человеческое достоинство, свобода духа, бессмертие человечества. Многие из нас уже погибли в этой войне; несомненно, многие еще отдадут свои жизни. Но за ними будут стоять другие, и их будет бессчетное множество. Мы не остановимся, мы будем стремиться вперед, пока не сотрем все гнетущее нас с лица земли».

«А пока мы должны принять к себе новые сердца. Каждый удар теперь — это удар на пути к свободе. Во Франции, в Бельгии, Финляндии, Польше, России — во всех этих странах силы Двух Империй противостоят друг другу. Жадность, ревность, взаимное недоверие — враги, подтачивающие их силы изнутри. И Империи прекрасно это знают. И от осознания этого, впервые за все время их существования, страх…»

Последняя страница съежилась, уступая власти огня, и превратилась в пепел. Мэнверинг откинулся на спинку кресла и замер, глядя в никуда. Наконец он зашевелился и взглянул на часы. Было уже полпервого ночи, а за ним до сих пор не пришли.

Бутылка опустела. Он отставил ее в сторону и откупорил новую, наполнил стакан золотистой жидкостью, прислушиваясь к завораживающему тиканью часов.

Мэнверинг прошел в другой конец комнаты и достал из чемодана люгер; вместе с ним он взял специальный шомпол, кусок ткани и масло для смазки. Некоторое время он сидел, отрешенно глядя на оружие в своих руках. После чего вынул магазин с патронами, отодвинул назад затвор, отсоединил верхнюю и нижнюю части пистолета, разложил все подготовленные детали перед собой. Его разум, утомленный переживаниями и открытиями долгого дня, казалось, пытался сыграть с ним злую шутку. В мыслях он ускользал из этой комнаты и блуждал где-то в прошлом, вспоминая разрозненные события и эпизоды из жизни, порой никак не связанные между собой. И, словно незримым фоном его мысленных перемещений, непрерывно звучали печальные слова старинного гимна. Он пытался отстраниться от этого, убежать, но это оказалось невозможно.

При жизни он грабил бедных людей, трудом и потом добывающих свой хлеб, что приводило добрую богиню Цереру в отчаяние и печаль…

Он аккуратно чистил каждую деталь пистолета, промывал их водой и смазочным маслом, вытирал и опять смазывал. Закончив чистить оружие, он вновь собрал его и тщательно проверил, как оно работает, насколько лучше теперь ходят механизмы, только что промазанные специальной смазкой, провел откат ствола и затвора, прочувствовал силу отдачи, заполнил обойму патронами и вставил ее на место, взвел курок, поставил пистолет на предохранитель.

Он принес портфель и аккуратно положил туда пистолет, удерживая его за верхнюю часть, а также заполнил запасную обойму и убрал в коробку дополнительные патроны. Захлопнул верхнюю часть портфеля и поставил его рядом с кроватью. Больше делать было нечего. Он откинулся на спинку кресла и вновь наполнил стакан.

В трудах он страдал за бедных людей, что были ограблены…

Прошло время, и огонь в камине окончательно угас.

Когда он проснулся, в комнате было темно. Мэнверинг поднялся с кресла, как вдруг почувствовал, что пол под ним немного качается, — видимо, виски вчера было больше чем нужно. Дотянувшись до выключателя, он зажег свет и посмотрел на часы: стрелки показывали ровно восемь.

Он ощутил легкую досаду и чувство вины за то, что так долго спал.

В ванной комнате он разделся и встал под горячий душ. Обжигающие струи воды помогли ему постепенно прийти в себя. Вытираясь, он посмотрел вниз и впервые задумался о том, каким удивительным творением природы было человеческое тело: мужское и женское — такие разные, но идеально сочетающиеся.

Он оделся и побрился, механически заканчивая приводить себя в порядок, вспомнил, что собирался вчера делать, но для чего — так и не смог восстановить в памяти. Казалось, будто его сознание умерло.

На дне бутылки плескалось еще немного виски. Он вылил остатки и через силу выпил. Обжигающая жидкость скользнула вниз, а его передернуло, будто от холода. В голове промелькнула мысль: «Как в первый день в новой школе».

Он зажег сигарету. И вдруг его рот наполнился горькой слюной. Мэнверинг поспешил в ванную, где его тут же вырвало раз-другой — до тех пор, пока желудок не был пуст.

Грудь нестерпимо болела. Он прополоскал рот и еще раз умылся, вернулся в спальню, откинулся в кресле и несколько минут сидел так — недвижно и с закрытыми глазами. Через какое-то время внутренняя дрожь и тошнота прошли, но он продолжал бездумно сидеть, прислушиваясь к тиканью часов. И лишь один раз его губы дернулись, когда он пробормотал в полузабытьи: «Они ничем не лучше нас».

Ровно в девять он вышел из комнаты и спустился в столовую. Он чувствовал, что не сможет полноценно позавтракать, поэтому ограничился одним тостом и выпил немного кофе, взял пачку сигарет и вернулся к себе в комнату. В десять часов он должен был встречаться с министром.

Мэнверинг еще раз проверил портфель и, поддавшись необъяснимому порыву, положил туда пару специальных автомобильных перчаток. Он вновь расположился в кресле, неотрывно глядя на груду пепла в камине, где накануне сжег книгу Гесслера. Какая-то часть его сознания отчаянно желала, чтобы стрелки часов замерли и не двигались. Без пяти десять он поднялся, взял портфель и вышел в коридор. На мгновение задержался у дверей комнаты, оглядываясь вокруг, и подумал: «Пока ничего еще не произошло. Я до сих пор жив». В городе по-прежнему находилась его квартира, куда можно было вернуться, — его офис: огромные окна, телефоны, служебный стол цвета хаки.

Он быстро шел по залитым солнцем коридорам к кабинету министра.

Комната, в которой его ждал министр, была широкая и просторная. В камине потрескивал огонь; рядом на низком столике возвышались стаканы и графин. Над камином, как положено, висел портрет фюрера. На противоположной стене — портрет Эдуарда VIII. Большие окна, обрамляя сказочные виды заснеженных бескрайних просторов, будто превращали их в удивительные картины. Далеко на горизонте, где небо сливается с землей, чернел лес.

— Доброе утро, Ричард, — начал министр. — Присаживайся, прошу тебя. Думаю, я не задержу тебя надолго.

Мэнверинг сел, положив портфель на колени.

Этим утром ему все казалось каким-то странным. Он внимательно рассматривал министра, как будто видел его впервые. У него был тот самый типаж, увидев который люди сразу считают человека истинным англичанином: тонкий, небольшой нос; высокие, четко очерченные скулы; светлые и коротко постриженные волосы придавали его внешности что-то мальчишеское; искренний открытый взгляд красивых глаз, окаймленных бахромой густых черных ресниц. Мэнверинг подумал, что министр похож на арийца не больше, чем какой-нибудь игрушечный мишка — беспощадный плюшевый медвежонок.

Министр пролистывал бумаги.

— Произошло несколько важных событий, — заговорил он. — Наиболее трудная ситуация сложилась в Глазго. Пятьдесят первая бронетанковая дивизия стоит наготове. Пока эти новости не были афишированы.

Голова Мэнверинга была неимоверно тяжелой и гудела, словно пустой котел, отчего каждое произнесенное слово отдавалось гулким эхом и причиняло нестерпимую боль.

— Где мисс Хантер? — спросил он.

Министр молчал. Бесцветные глаза пристально изучали собеседника. Наконец он продолжил говорить:

— Боюсь, мне придется просить тебя сократить время твоего пребывания здесь. В Лондоне состоится важная встреча. Я улетаю завтра, возможно, послезавтра. И конечно, хотел бы, чтобы ты меня сопровождал.

— Где мисс Хантер?

Министр положил руки на гладкую поверхность стола и начал их пристально изучать.

— Ричард, — наконец вновь заговорил он, — существуют особые аспекты становления и развития Двух Империй, которые нигде не упоминаются, но и не обсуждаются. Ты, как никто другой, должен об этом знать. Я на многое закрывал глаза в отношении тебя, но всему существует предел.

«Он редко трудился, чем гневил Цереру, что доставляло бедным трудолюбивым людям радость…»

Мэнверинг откинул верхнюю часть портфеля и поднялся со стула. Он передвинул рычажок вперед, снимая пистолет с предохранителя, и нацелил оружие на министра.

В комнате повисла гнетущая тишина. В камине потрескивал огонь, отбрасывая искры. Министр улыбнулся:

— Какое интересное оружие, Ричард! Откуда оно у тебя?

Мэнверинг молчал.

Министр медленно положил руки на подлокотники кресла и слегка откинулся назад.

— Конечно, это военно-морская модель, — продолжил он. — И она довольно старая. На ней, случайно, нет Эрфуртской печати? Тогда ее ценность возросла бы в несколько раз. — И он снова улыбнулся. — Если ствол пистолета в хорошем состоянии, — сказал министр, — я куплю его. Для своей коллекции.

Рука Мэнверинга начала непроизвольно трястись, но он перехватил запястье левой рукой, пытаясь унять дрожь.

Министр тяжело вздохнул:

— Ричард, ты можешь быть настойчивым и решительным. Это очень хорошие качества. Но самое главное — не переборщить! — Он покачал головой. — Неужели ты думал, что я не узнаю о твоем намерении прийти и убить меня? Мой дорогой друг, ты через многое прошел. Ты устал! Поверь мне, я прекрасно понимаю, что тебе пришлось испытать и как ты себя сейчас чувствуешь.

— Вы убили ее, — произнес Мэнверинг.

Министр раскинул руки в стороны:

— Чем? Пистолетом? Или ножом? Неужели я действительно похож на человека, способного так поступить?

От этих слов стало нестерпимо тяжело в груди, тело пронзила леденящая боль. Но их необходимо было сказать.

Брови министра удивленно взметнулись вверх, и он разразился неудержимым смехом. Насмеявшись, он произнес:

— Наконец-то я все понял, но не могу в это поверить. Итак, ты запугивал нашего бедного главного охотника, который, конечно, не заслужил такого к себе отношения. И серьезно рассердил капитана, что очень недальновидно с твоей стороны. И все из-за какой-то фантазии, которую ты вбил себе в голову. Ричард, неужели ты действительно веришь в это? Может, ты веришь и в Штруввельпетера? — Он наклонился немного вперед и продолжил: — Прошла Охота. И был убит… олень. У нас была прекрасная возможность поохотиться. Что касается твоей маленькой Охотницы… Ричард, ее больше нет. И никогда не было! Она всего лишь плод твоего воображения. Лучше о ней забыть.

— Мы любили друг друга, — ответил Мэнверинг.

Министр покачал головой:

— Ричард, ты начинаешь меня утомлять своими разговорами. Мы оба — взрослые люди и прекрасно знаем цену этим словам. Любовь… подобна соломе, вспыхнувшей на ветру; она словно пламя свечи, трепещущее в ненастную ночь. Все эти слова бессмысленны. Просто смешны. — Он соединил руки в замок, потирая ладони, и продолжил: — Когда все закончится, мне бы хотелось, чтобы ты уехал. На месяц, может, на шесть недель. На новом автомобиле. Когда ты вернешься, тогда и посмотрим. Ты можешь позволить себе купить любую спутницу, если тебе так необходима женская компания. Любое сокровище. Я никогда не задумывался, что ты так далек от нас. Тебе следует больше рассказывать о себе. Ричард, я все понимаю. Но все не настолько ужасно, как кажется.

Мэнверинг не отрываясь смотрел на него.

— Давай сделаем вот что, — продолжил министр. — Мы предоставим тебе очень хорошую квартиру, и твоя избранница всегда будет рядом с тобой. А если вдруг ты от нее устанешь, сможешь купить себе другую. Зачастую они плохо выполняют свою работу, но цена вполне доступна. А сейчас присаживайся, успокойся и убери свой пистолет. Ты так глупо выглядишь, стоя там, нахмурившись и бросая на меня сердитые взгляды.

В тот момент Мэнверингу показалось, что вся его жизнь и опыт непомерным грузом обрушились ему на плечи. Он медленно опустил пистолет. «В конце концов, — подумал он, — они оказались не правы. Они выбрали не того человека». А вслух произнес:

— Полагаю, сейчас у меня только один выход — застрелиться?

— Нет-нет, — возразил министр. — Ты так ничего и не понял. — Он усмехнулся. — Ричард, капитан мог бы арестовать тебя вчера вечером. Но я не позволил ему так поступить. Все это только между нами. Я даю слово!

Мэнверинг почувствовал, как силы покидают его. Сгорбившись, он сидел на стуле, едва удерживая в руке пистолет, ставший внезапно невероятно тяжелым.

— Ричард, почему ты так мрачен? — продолжил министр. — Ведь это невероятно! Ты нашел в себе силы и мужество прийти сюда! Я восхищен! — Он понизил голос и добавил: — Неужели ты не хочешь узнать, почему я позволил тебе войти в мой кабинет с такой опасной игрушкой в руках? Тебе даже неинтересно?

Мэнверинг молчал.

— Оглянись вокруг, Ричард. Посмотри, что происходит в мире. Мне нужны люди, готовые служить мне. Нужны сейчас более, чем когда-либо. Настоящие мужчины, которые не боятся умереть. Дайте мне дюжину таких людей… остальное ты знаешь. Я смог бы править миром. Но сначала я должен получить власть над ними. Над моими людьми. Теперь ты видишь? Ты понимаешь меня?

Мэнверинг подумал: «Он вновь хочет контролировать меня. Но он всегда держал меня под контролем. Моя жизнь полностью принадлежит ему».

Казалось, что кабинет начал вращаться перед глазами.

Министр продолжил говорить, голос его звучал спокойно и ровно:

— Что касается этого забавного небольшого заговора, так называемого Фронта Свободы… Даже в этом деле ты показал себя с лучшей стороны. Тебе было очень трудно, я знаю, потому что наблюдал за тобой. Поверь, мое сердце переполняли сочувствие и симпатия к тебе. Я видел, как ты сжег книгу. Сам, по доброй воле. Я восхищен!

Мэнверинг вскинул голову, устремляя на него взгляд, полный холодной ярости.

Министр покачал головой и добавил:

— Настоящее записывающее устройство оказалось лучше любого скрытого. Ты слишком быстро успокоился, обнаружив спрятанный в стене диктофон. Ведь в комнате был еще и телевизор. Мне очень жаль, что пришлось пойти на такое. Я приношу свои искренние извинения. Но это было необходимо.

В голове у Мэнверинга тихо зазвучали слова протяжной рождественской песни.

Министр вновь вздохнул и продолжил:

— Я все еще не убедил тебя, Ричард? У меня есть кое-что, и я думаю, ты должен это увидеть. Могу ли я открыть ящик стола?

Мэнверинг молчал. Министр медленно выдвинул один из ящиков своего стола и что-то из него достал. Мгновением позже на гладкую поверхность стола легла телеграмма.

— «Адресат: мисс Д. Дж. Хантер», — прочитал министр. — Сообщение состоит из одного слова: «АКТИВИРОВАТЬ».

По силе и звучности пение достигло своего апогея.

— И вот это, — добавил министр, поднимая со стола медальон на тонкой золотой цепочке. На небольшом круглом диске витиевато переплетались символы Фронта Свободы. «Всего лишь несдержанность в проявлении чувств или желание умереть. В любом случае опасная и самая нежелательная особенность характера».

Он швырнул медальон на стол и произнес:

— Она находилась здесь, несомненно, под наблюдением. В течение нескольких лет мы не упускали ее из виду и знали о ней все. Для них ты был «кротом». Понимаешь всю нелепость сложившейся ситуации? Они действительно думали, что ты настолько ревнив, что решишься на убийство своего министра. Вот о чем они писали в своей маленькой глупой книжонке, говоря об искусной хитрости и коварстве. Ричард, если бы я захотел, у меня могло быть пятьдесят белокурых красавиц. Даже сотня. Неужели мне так нужна была бы именно твоя спутница? — Он закрыл ящик стола и поднялся с кресла. — А теперь отдай мне оружие. Тебе оно больше не понадобится.

Министр протянул руку вперед, как вдруг словно невидимая сила отбросила его назад. Очки упали и разбились, покрыв поверхность стола каскадом мелких стеклянных брызг. Графин раскололся, а его содержимое темным пятном растеклось по гладкой деревянной столешнице.

В воздухе застыло неясное голубоватое облачко. Мэнверинг подошел к столу и посмотрел вниз. Его взгляд выхватил темные пятна крови на ставшем бесформенном теле министра; глаза «плюшевого медвежонка» по-прежнему были открыты и устремлены на него. Хриплое дыхание вырвалось из груди, сотрясая тело в последний раз, и сердце министра остановилось. Последней мыслью, мелькнувшей в затуманенном болью сознании, стало: «Я так и не выслушал отчет».

Дверь в кабинет распахнулась. Мэнверинг обернулся и увидел застывшего на пороге секретаря, который мгновенно скрылся, едва взглянув на устрашающего вида мужчину. Дверь с грохотом закрылась.

Подхватив одной рукой портфель, Мэнверинг стремительно покинул бывший кабинет министра. В коридоре послышался звук удаляющихся шагов. Он осторожно приоткрыл дверь и выглянул. На первом этаже огромного дома раздавались неясные крики.

Мэнверинг аккуратно переступил через красный шнур, преграждающий ему путь, и устремился к лестнице, находившейся в противоположной от основной части дома стороне. Миновав два лестничных пролета, он в замешательстве остановился перед возвышающейся массивной решетчатой дверью. Снизу раздался грохот. Мэнверинг оглянулся. Кто-то закрыл аварийные выходы; теперь покинуть дом незамеченным стало просто невозможно.

На стене около двери была прикреплена металлическая лестница. Задыхаясь, он взобрался по ней на самый верх. Сделанный в потолке запасной люк оказался заперт на висячий замок. Из последних сил цепляясь за лестницу и при этом стараясь удержать портфель, он вскинул над головой руку, в которой до сих пор сжимал пистолет.

Поток дневного света устремился через расколотую деревянную крышку люка. Мэнверинг навалился всем телом, пытаясь откинуть ее. Наконец петли заскрипели и люк с грохотом открылся. Мэнверинг поднялся на несколько ступенек, просовывая голову и плечи в образовавшееся отверстие в потолке. Резкий порыв ветра бросил ему в лицо пригоршню крупных белых хлопьев снега.

Его рубашка насквозь пропиталась потом и липла к спине. Он лег лицом вниз, все его тело сотрясала крупная дрожь. «Это не было случайностью, — подумал он. — Все, что произошло, было тщательно спланировано». Он недооценил их. Они поняли, что он находится в глубоком отчаянии.

Мэнверинг поднялся на ноги и оглянулся. Он был на крыше замка Уилтон. Рядом возвышались огромные дымоходные трубы. Неподалеку виднелась решетчатая радиомачта; ветер гудел, скользя между металлическими трубками и натяжными проводами. Справа от него вилась балюстрада, венчавшая фасад дома. За ней находилась забитая снегом сточная канава.

Он осторожно начал пробираться по наклонной поверхности крыши, посыпанной щебнем, временами вставая на колени. Снизу доносились яростные крики. В какой-то момент ему пришлось растянуться во весь рост и сокращать оставшееся расстояние, перекатываясь по крыше. В воздухе раздался стрекот автоматной очереди. Он двигался вперед, не забывая тащить за собой портфель. Впереди на фоне ясного неба черным столпом возвышалась одна из угловых башен. Он подполз туда и присел, скрываясь от пронизывающего ветра. Открыл портфель, достал и надел перчатки. Крепко сжимая рукоять пистолета, перезарядил его, а рядом положил запасную обойму и коробку с патронами.

Вновь послышались крики. Он вглядывался вниз, скрытый резными балясинами. Бегущие фигурки людей стремительно рассеивались по поляне. Вжавшись в ограждение, он остановил взгляд на самой ближайшей. Волнение отступило. Пули просвистели в воздухе; каменная крошка посыпалась вниз, подхваченная порывом ветра. Раздался чей-то голос: «Осторожнее, не подвергай себя напрасному риску». Другой ответил: «Скоро прилетит вертолет».

Он оглянулся назад, пристально всматриваясь в желто-серый горизонт. Он совершенно забыл про вертолет!

Резкие порывы ветра швыряли снег прямо ему в лицо. Он вздрогнул и съежился от страха. Ему показалось, что ветер донес слабый шум гудящего мотора.

С того места, где он спрятался, ему были прекрасно видны деревья в парке, за ними стена и пропускные посты. А дальше раскинулись поля, окаймленные на горизонте чернеющей полосой леса.

И вновь послышался гул мотора, на этот раз громче прежнего. Он сощурил глаза и смог различить едва заметное темное пятно, скользящее над кромкой деревьев. Мэнверинг покачал головой.

— Мы совершили ошибку, — произнес он. — Все мы совершили непростительную ошибку.

Он еще крепче сжал в руках люгер и замер в ожидании.

перевод П. Скорняковой

Ким Стэнли Робинсон

«ЛАКИ СТРАЙК»

Война рождает странные развлечения. В июле 1945 года капитан Фрэнк Дженьюэри, проходивший службу на острове Тиниан в северной части Тихого океана, начал ежедневно подниматься на вершину горы Лассо и собирать там пирамидки из гальки — по одному камню на каждый взлет Б-29 и по одной пирамиде на боевую операцию. Это было бессмысленное занятие, но таковым является даже покер. Парни из 509-й авиационной группы играли в покер до умопомрачения. Они сидели в тени пальм вокруг перевернутых ящиков, потея в нижнем белье, ругаясь и ставя на кон деньги и сигареты, сменяя друг друга в игре, пока карты не становились настолько мятыми и мягкими, что их можно было использовать вместо туалетной бумаги. Дженьюэри уже тошнило от этой рутины. После того как он несколько раз поднялся на вершину горы, за ним начали волочиться некоторые парни из его экипажа. Когда к их группе присоединился пилот Джим Фитч, прогулки на Лассо стали считаться официальным хобби, таким же как запуск сигнальных ракет на территории базы или охота на рыбацкие японские сейнеры. Капитан Дженьюэри никак не комментировал подобное развитие событий. Тем более что его экипаж обычно группировался вокруг пилота. Вот и сейчас Фитч передал по кругу свою помятую флягу.

— Эй, Дженьюэри, — позвал он, — не хочешь сделать глоток?

Фрэнк подошел и взял флягу. Увидев камень в его руке, Фитч засмеялся:

— Практикуешься в бомбометании, профессор?

— Да, — мрачно ответил Дженьюэри.

Для Фитча любой человек, читавший что-то помимо анекдотов, был «умником» или «профессором». Изнывавший от жажды Фрэнк хлебнул немного рома и передал флягу лейтенанту Мэтьюсу — их штурману.

— Вот почему он лучший, — пошутил Мэтьюс. — Всегда тренируется.

Фитч захохотал:

— Это я делаю его лучшим. Верно, профессор?

Дженьюэри нахмурился. Пилот был рослым молодым мужчиной крепкого телосложения. Свинячьи глазки как у головорезов из комиксов. Остальной экипаж состоял из таких же двадцатипятилетних парней, как и Фитч, поэтому им нравился командно-наглый стиль капитана. Тридцатисемилетний Фрэнк не вписывался в их компанию. Пожав плечами, он направился обратно к пирамиде камней. С горы Лассо открывался вид на весь остров, начиная от гавани с ее грунтовой Уолл-стрит и кончая северным аэродромом в районе Гарлема. В последние дни Дженьюэри наблюдал за сотнями Б-29, с ревом взлетавших с четырех параллельных полос северного поля. Их целью была Япония. Последний квартет с жужжанием пронесся над островом, и Фрэнк добавил к куче еще четыре камня, заполняя выемки на пирамиде. Один из булыжников идеально вошел в небольшую щель.

— А вот и наши герои! — произнес Мэтьюс. — Их уже тащат на буксире.

Взглянув на рулежную дорожку, Дженьюэри увидел самолет 509-й группы. Сегодня, 1 августа, намечалось кое-что поинтереснее обычного парада «летающих крепостей». Ходили слухи, что генерал Ле Мэй хотел забрать у них секретную миссию. Но полковник Тиббетс отправился в штаб и поцапался с Ле Мэем, после чего тот оставил миссию в его руках, хотя и выдвинул особое условие: один из генеральских парней должен был провести проверочный полет с ведущим экипажем 509-й группы. Он хотел убедиться, что ребята Тиббетса годятся для решающего удара по Японии. Человек Ле Мэя уже прибыл на базу. Сейчас он вместе с Тиббетсом находился в самолете. Решив посмотреть на их взлет, Фрэнк присоединился к своим товарищам.

— Почему их борт не имеет названия? — спросил Хэддок.

— Льюис боится давать ему имя, — ответил Фитч. — Все вопросы там решает полковник, а не он. И бедняга знает это.

Остальные засмеялись. Будучи любимчиками Тиббетса, парни Льюиса не пользовались большой популярностью в авиагруппе.

— И что, по-твоему, полковник сделает с человеком Ле Мэя? — спросил Мэтьюс.

При этих словах все снова засмеялись.

— Могу поспорить, что при взлете он вырубит один мотор, — ответил Фитч.

Пилот указал рукой на остовы разбившихся Б-29, отмечавшие границы каждой полосы.

— Затем Тиббетс скажет, что полет нельзя продолжать, и пойдет на посадку.

— Действительно! — согласился Мэтьюс. — Какой полет на трех моторах!

— Размечтались, — тихо прошептал Дженьюэри.

— А мне новые «райты» вообще не нравятся, — серьезным тоном произнес Хэддок. — Их выпускают с конвейеров без всякой проверки, и они ломаются уже при стартовых нагрузках.

— Для старого быка это не важно, — сказал Мэтьюс.

Затем парни начали говорить о летных навыках Тиббетса. Они считали полковника лучшим пилотом на острове. Однако Дженьюэри относился к нему еще хуже, чем к Фитчу. Виной тому был случай, приключившийся с ним в начале его назначения в 509-ю авиагруппу. Ему сказали, что он зачислен в секретное подразделение, задачи которого могли повлиять на ход всей войны. Затем Фрэнку дали отпуск. В Виксбурге двое летчиков, только что вернувшихся из Англии, угостили его виски, а так как Дженьюэри несколько месяцев базировался близ Лондона, у них завязался долгий разговор, и они незаметно накачались допьяна. Эти двое расспрашивали его о новом назначении, но Фрэнк, пропуская такие вопросы, постоянно возвращался к блицу на Германию. Он рассказывал им об одной симпатичной английской медсестре, квартиру которой разбомбили немцы. Вся ее семья погибла… Но они хотели знать, куда его направят после отпуска. Он ответил, что приписан к особому авиаотряду, на который возложена секретная миссия. И тогда «летчики», вытащив бляхи, представились офицерами армейской разведки. Они предупредили, что, если он еще раз разболтает военную тайну, его отошлют на Аляску. Какой грязный трюк! Вернувшись в Вендовер, Фрэнк сказал эти слова в лицо полковнику. Тиббетс покраснел и принялся угрожать ему трибуналом. Дженьюэри презирал его за подлую подставу. В тот год во время тренировочных полетов он заслужил себе славу лучшего бомбардира — и только для того, чтобы показать старому козлу, как тот был не прав. Каждый раз, когда их взгляды встречались, полковник отводил глаза. Но он никогда не хвалил Дженьюэри за точное бомбометание. Воспоминание об этой несправедливости заставило Фрэнка метнуть камень в муравья, который полз по тропинке.

— За что ты его так? — с усмешкой спросил Фитч.

Дженьюэри указал рукой:

— Они уже взлетают.

Самолет Тиббетса отбуксировали на полосу «Бейкер». Фитч снова пустил фляжку по кругу. Тропическое солнце палило их своими лучами. Океан вокруг острова казался белым маревом. Дженьюэри поднес ладонь к козырьку бейсбольной кепки.

Четыре двигателя заработали на всю мощь. Блестящая «летающая крепость» тронулась с места и быстро помчалась по «Бейкер». На отметке в три четверти полосы у нее вдруг заклинило крайний правый винт.

— Вот! — крикнул Фитч. — Я же говорил! Он сделал это!

Самолет взлетел и, задрав нос, накренился вправо. Затем под веселые крики четырех парней, стоявших рядом с Дженьюэри, он вышел на заданный курс. Фрэнк с тревогой показал на него:

— Смотрите! Третий двигатель тоже заглох.

Внутренний правый пропеллер перестал вращаться. Самолет поднимался только на левом крыле, в то время как два правых винта оставались совершенно бесполезными.

— Святой дымок! — закричал Хэддок. — Ну разве наш полковник не чудо?

Они радостно улюлюкали, прославляя силу самолета и смелую дерзость Тиббетса.

— Клянусь Богом, человек Ле Мэя запомнит этот полет навсегда! — со смехом прокричал пилот Фитч. — Вы только посмотрите! Он делает вираж!

Очевидно, Тиббетсу было мало отключения двух двигателей. Он накренил самолет вправо, пока тот не встал на «мертвое» крыло. Б-29 повернул назад к Тиниану. Еще через секунду задымил его внутренний левый двигатель.

Война выпустила на волю буйные фантазии Фрэнка. Три года он держал их в запертой клетке, не позволяя тревожить его мозг. Ему угрожали сотни опасностей: осколки бомб, разрывы снарядов, печальная участь многих фронтовых товарищей. Но он отказывался от игр воображения. Война пыталась подточить его контроль. Он видел развалины дома той английской медсестры. А полеты над Руром? Бомбардировщик, летевший прямо под ним, разорвало на куски огнем зенитной артиллерии. Затем был год учебы в Юте. Жесткий запрет на фантазии утратил силу. Вот почему, когда он увидел задымившийся двигатель, его сердце ударилось о грудную кость и он оказался рядом с Фереби, бомбардиром ведущего экипажа. Он мог видеть, что творилось за креслами пилотов…

— У них остался только один мотор? — не веря глазам, вскричал Фитч.

— Это все по-настоящему, — хрипло произнес Дженьюэри.

Вопреки своим запретам, он видел панику в кабине пилотов — неистовую спешку в попытках запустить два правых двигателя. Самолет быстро терял высоту. Тиббетс выровнял его и повел обратно к острову. Два правых винта завращались. Их обороты дошли до стадии полупрозрачного сияния. Фрэнк затаил дыхание. Им нужно было приподняться. Тогда полковник дотянул бы до острова. Судя по всему, он направлялся к укороченной полосе на его южной половине.

К сожалению, Тиниан имел высокие прибрежные скалы, а самолет был слишком тяжелым. Б-29 с ревом устремился в джунгли за полосой песка, где 42-я улица встречалась с Ист-Ривер. «Летающая крепость» взорвалась в облаке огня. К тому времени, когда звук достиг горы Лассо, они уже знали, что уцелевших не будет. Черный дым поднимался в белое небо. В оглушительной тишине на вершине горы они слышали только жужжание насекомых.

Воздух вышел из легких Дженьюэри. Он все еще находился там, рядом с Фереби. Его мозг разрывали крики отчаяния. Он видел промельк зелени за стеклами. Боль от удара пронзила нервы шоком, словно сверло неловкого дантиста.

— Господи! — повторял Фитч. — Господи! Господи!

Мэтьюс присел на корточки. Фрэнк поднял флягу и бросил ее в Фитча:

— Пе-пе-перестань!

Дженьюэри не заикался с шестнадцати лет.

Они стремглав побежали с холма. На Бродвее с ними поравнялся джип. Его немного занесло при остановке. За рулем сидел полковник Скоулз, заместитель старого Тиббетса.

— Что случилось? — спросил его Фитч.

— Чертовы «райты», — ответил Скоулз, пока вокруг него собиралась толпа.

Похоже, один из двигателей отказал в неподходящий момент. Возможно, какой-нибудь сварщик в Штатах поработал с металлом на секунду меньше, чем того требовалось. Или произошло нечто столь же незначительное и тривиальное, повлиявшее на весь ход событий.

Оставив джип на пересечении 42-й и Бродвея, они побежали по узкой тропе, ведущей к песчаному берегу. В джунглях выгорел большой круг деревьев. Там уже работали пожарные машины. Скоулз, с мрачным лицом, остановился рядом с Дженьюэри.

— Это был ведущий экипаж, — сказал он.

— Я знаю, — тихо ответил Фрэнк.

Хотя его фантазии уже улеглись и превратились в пепел, он все еще пребывал в состоянии шока. Однажды в детстве Дженьюэри, привязав к рукам и поясу простыню, спрыгнул с крыши и упал прямо на грудь. Сейчас он чувствовал себя примерно так же. Он не знал, что вызвало это «падение», но верил, что действительно ударился о твердую поверхность.

Скоулз покачал головой. Прошло полчаса, и огонь почти потушили. Четверо товарищей Фрэнка болтали с бойцами из строительной роты.

— Он собирался назвать самолет в честь своей матери, — ни к кому не обращаясь, произнес полковник. — Мы говорили с Тиббетсом сегодня утром, и он сам сообщил мне об этом. Он хотел назвать его «Энола Гэй».

По вечерам джунгли начинали дышать. Их горячее влажное дыхание омывало лагерь 509-й авиационной группы. Тоскуя о порывах настоящего ветра, Дженьюэри стоял у дверей барака, собранного из листов гофрированного железа. В этот день на базе не играли в покер. Все разговаривали приглушенным шепотом и с торжественно-мрачными лицами. Несколько парней собирали в ящики вещи погибших товарищей. Остальные готовились ко сну. Потеряв надежду на бриз, Фрэнк вернулся в барак. Он забрался на верхнюю койку и уставился в потолок. Его взгляд лениво блуждал по гофрированной арке. Из-за стены доносилась песня сверчка. Внизу шла оживленная беседа. Он прислушался к печальным и немного виноватым голосам. Инициатором собрания, естественно, был Фитч.

— Дженьюэри — лучший из оставшихся бомбардиров, — говорил он друзьям. — А я ничем не хуже покойного Льюиса.

— Но Свини тоже хорош, — возразил ему Мэтьюс. — И он в экипаже у Скоулза.

Они гадали, кому теперь поручат нанесение удара. Фрэнк нахмурился. Не прошло и двенадцати часов после гибели Тиббетса и его ребят, а парни уже ссорились по поводу их замены. Дженьюэри надел рубашку и спрыгнул с верхней койки.

— Эй, профессор, ты куда собрался? — спросил Фитч.

— На свежий воздух.

Время близилось к полуночи, но было по-прежнему душно. Сверчки умолкали при его приближении и снова начинали стрекотать, когда он удалялся на пару шагов. Фрэнк закурил. Мимо прошел патруль морпехов. В темноте казалось, что в воздухе проплыли две нарукавные повязки. Стараясь отделаться от накатившей злости, Дженьюэри выдохнул клуб дыма. Почему он сердился на своих товарищей? «Они хорошие парни, — убеждал себя Фрэнк. — Их умы сформировались во время войны — самой войной и для военных целей. Их научили не скорбеть о мертвых долго. Если брать на сердце такой груз, оно не выдержит и сломается. Я не должен сердиться на них. И потом, Тиббетс сам создал такое отношение к себе. Фактически он заслужил его на сто процентов. Ради миссии полковник пошел бы на все, даже на полное забвение своей фамилии. Ему так хотелось сбросить на япошек эту штуку, что он полностью отгородился от мира — от людей, жены, семьи и прочих забот».

Почему недостаток чувств товарищей вдруг опечалил Дженьюэри? Желание парней произвести бомбометание, к которому их готовили почти целый год, было вполне объяснимо. Любой человек, воспитанный такими фанатиками, как Тиббетс, привык бы выполнять приказы и не думать о последствиях. Но Дженьюэри не желал превращаться в послушную марионетку. Он никогда бы не позволил людям вроде Тиббетса формировать его ум. Да и «штука» была необычной. Наверное, какая-то химическая бомба. Вопреки Женевской конвенции. Он загасил сигарету и бросил окурок через забор. Тропическая ночь дышала ему в лицо. У Фрэнка заболела голова.

Он месяцами успокаивал себя, что бомбу сбросит кто-нибудь другой. Различия во взглядах с Тиббетсом (а Дженьюэри остро осознавал их конфликт) казались непреодолимыми. Тиббетс понимал, что точность бомбометания, показанная Фрэнком в полетах над Солтоном, являлась лишь способом выразить презрение. Записи о метких попаданиях заставляли его держать Дженьюэри в одном из четырех запасных экипажей. Но, учитывая подобострастную суету, которая окружала секретную миссию, Фрэнк чувствовал, что в списке претендентов он располагался в самом низу. И верил, что его оставят в покое. Теперь он сомневался в этом. Тиббетс погиб. Дженьюэри прикурил еще одну сигарету и заметил, как сильно дрожала его рука.

Вкус «Кэмел» показался тошнотворно-горьким. Он бросил окурок через ограду, едва не попав в возвращавшиеся «нарукавные повязки». Фрэнк тут же пожалел о никчемной трате сигарет. Он вернулся в барак и, прежде чем направиться к койке, вытащил из тумбочки книгу в мягком переплете.

— Эй, профессор, что читаешь? — с усмешкой спросил Фитч.

Дженьюэри показал ему обложку. Это были «Сказки зимы» Исак Динесен[50] — небольшое издание военного времени. Фитч искоса взглянул на книгу:

— Что-то пикантное?

— А ты как думал! — ответил Фрэнк. — У этого парня секс на каждой странице.

Он вскарабкался на верхнюю койку и открыл книгу. Рассказы были странными и трудными для восприятия. Голоса внизу выбивали его из канвы сюжета. Он сосредоточил внимание на тексте. В детстве Фрэнк жил на ферме в Арканзасе. Он читал все, что попадало ему в руки. Субботними вечерами они с отцом устраивали состязания и бежали по гаревой дорожке к почтовому ящику (его отец тоже был завзятым читателем). Фрэнк всегда оставался победителем. Схватив «Сатэдей ивнинг пост», он запирался в своей комнате, где наслаждался каждым словом. Он знал, что всю следующую неделю ему нечего будет читать. Но Дженьюэри ничего не мог с собой поделать. Да и теперь, став взрослым человеком, он по-прежнему оставался любителем книг и буквально погружался в их истории, втиснутые между тонкими обложками. Обычно так и было, но не в этот вечер.

На следующий день капеллан провел поминальную службу, а сразу после мессы в их барак заглянул полковник Скоулз.

— В одиннадцать часов состоится совещание, — объявил он. — Прошу не опаздывать!

Его лицо было серым от измождения. Взглянув на Фитча красными глазами, он поманил его изогнутым пальцем:

— Фитч, Дженьюэри и Мэтьюс — за мной.

Фрэнк быстро всунул ноги в ботинки. Парни из других экипажей сидели на койках и молча наблюдали за ними. Остановившись у двери, Дженьюэри пропустил вперед Фитча и Мэтьюса.

— Я почти всю ночь провел на рации, — сообщил Скоулз. — Консультировался с генералом Jle Мэем. — Он посмотрел в глаза каждому из трех офицеров. — Мы решили, что вы будете ведущим экипажем. Теми парнями, которые нанесут решающий удар.

Фитч кивнул, словно давно предвидел это.

— Надеюсь, вы справитесь? — спросил Скоулз.

— Конечно, — подтвердил пилот.

Взглянув на него, Фрэнк понял, почему они выбрали Фитча для замены Тиббетса: он походил на быка и обладал такой же безжалостностью. Молодой и сильный бычара.

— Так точно, сэр, — добавил Мэтьюс.

Скоулз повернулся к Дженьюэри.

— Я уверен в этом, — недолго думая, сказал Фрэнк. — Мы справимся!

Его сердце колотилось в груди. Фитч и Мэтьюс напоминали мрачных сов, поэтому он решил не привлекать к себе внимание. Наверное, он выглядел несколько странно, но такая новость застигла бы врасплох любого человека. На всякий случай Дженьюэри кивнул.

— Хорошо, — произнес Скоулз. — Вторым пилотом с вами полетит Макдональд.

Фитч нахмурился.

— Сейчас я должен встретиться с британскими офицерами, — продолжил полковник. — Ле Мэй решил не посылать их на задание. Увидимся на совещании.

— Да, сэр.

Как только Скоулз завернул за угол барака, Фитч вскинул вверх сжатый кулак.

— Иоу! — прокричал Мэтьюс.

Они с Фитчем пожали друг другу руки.

— Мы добились этого!

Мэтьюс подскочил к Фрэнку и шутливо выкрутил ему запястье. На его лице сияла глупая улыбка.

— Бомба наша!

— Кто-то сбросил бы ее и без нас, — ответил Дженьюэри.

— Фрэнк, дружище, — упрекнул его Мэтьюс, — изобрази хоть какую-то радость. Ты всегда такой бесстрастный, что смотреть противно.

— Профессор Каменное Лицо, — сказал Фитч, одарив Дженьюэри презрительной усмешкой. — Ладно, парни, идем получать инструкции.

Зал совещаний размещался в самом большом ангаре на территории базы. Здание со всех сторон охраняли морпехи с карабинами в руках. Увидев такое необычное зрелище, Мэтьюс тихо присвистнул:

— Вот это да, черт меня побери!

Внутри было накурено. На стенах висели карты Японии. Перед рядами скамеек стояли две школьных доски, накрытые белыми простынями. Капитан Шепард — флотский офицер, работавший в команде ученых, — беседовал о чем-то со своим помощником, лейтенантом Стоуном. Тот, склонившись над проектором, устанавливал катушку с фильмом. На передней скамье у самой стены сидел доктор Нельсон, групповой психиатр. Тиббетс привлек доктора к работе недавно. То была еще одна из его великих идей, как и те шпионы в баре. Вопросы, которые Нельсон задавал парням, казались Дженьюэри глупыми. Он даже не понимал, что Истерли был жутким обманщиком, хотя это знали все, кто с ним летал или играл в покер. Дженьюэри сел на скамью рядом со своими товарищами.

В зал вошли двое британцев. Судя по их поджатым губам, они были взбешены разговором со Скоулзом. Парни молча сели на лавку за спиной Фрэнка. Затем в ангар ввалились экипажи Свини и Истерли. За ними потянулся остальной народ, и вскоре все ряды заполнились. Фитч и его команда вытащили «Лаки Страйк». Они предпочитали только эту марку, даже самолет назвали в ее честь, однако Дженьюэри оставался верным своему «верблюду».[51]

В сопровождении нескольких незнакомцев в зал вошел Скоулз и сразу направился к трибуне. Болтовня затихла, и столбики дыма над головами людей неподвижно замерли в воздухе. Полковник кивнул. Двое офицеров разведки убрали простыни со школьных досок, открыв фотографии воздушной рекогносцировки.

— Итак, господа, — сказал Скоулз, — перед вами наши цели.

Кто-то прочистил горло.

— Назову их в приоритетном порядке: Хиросима, Кокура и Нагасаки. На первом этапе операции туда вылетят три разведчика погоды: «Стрит Флеш» — к Хиросиме, «Странный груз» — к Кокуре и «Фул Хаус» — к Нагасаки. «Великий танцор» и «Номер 91» отвечают за снимки после выполнения миссии. С бомбой полетит «Лаки Страйк».

Раздался шорох и тихий кашель. Люди поворачивались, чтобы взглянуть на Дженьюэри и его товарищей. Те сидели гордо, выпрямив спины. Свини изогнулся, чтобы пожать руку Фитча. Кто-то приглушенно рассмеялся. На губах Фитча застыла усмешка.

— Прошу внимания, — продолжил Скоулз. — Две недели назад новое оружие, которое мы собираемся использовать, было успешно испытано в Штатах. Теперь нам поручено сбросить эту бомбу на врага. — Он помолчал, дав словам погрузиться в умы подчиненных. — Сейчас капитан Шепард даст вам более подробную информацию.

Шепард, смакуя свой выход, медленно направился к доске. Его лоб блестел от пота. Дженьюэри понял, что причиной тому были нервозность и возбуждение. «Интересно, — подумал он, — как на это отреагирует психиатр?»

— Я сразу перейду к главному, — сказал капитан. — Бомба, которую вам предстоит сбросить, — нечто новое в истории войн. По нашим расчетам, она имеет зону поражения диаметром четыре мили.

В зале воцарилась тишина. Дженьюэри заметил, что ему видна большая часть его носа, бровей и щек. Казалось, что центр его внимания переместился в тело, как лиса в нору. Игнорируя это чувство, он не сводил глаз с Шепарда. Тот снова набросил на доску простыню и попросил кого-то выключить свет.

— Эти кинокадры иллюстрируют единственный эксперимент, который мы успели провести, — продолжил капитан.

Фильм начался, но пленка застряла. Ее запустили снова. Дрожащий конус подсвеченного сигаретного дыма растянулся на всю длину помещения. На простыне, заменявшей экран, появился серый ландшафт — много неба, гладкая поверхность пустыни и округлые холмы вдалеке. Проектор пощелкивал: клик-кликлик-клик, клик-клик, клик-клик.

— Бомба размещена на вершине башни, — сказал Шепард.

Дженьюэри присмотрелся к объекту, похожему на шпильку. Башня возвышалась над поверхностью пустыни как раз напротив холмов. Вероятно, она находилась в восьми-девяти милях от камеры — Фрэнк хорошо оценивал расстояния. Его по-прежнему отвлекали очертания собственного носа.

Клик-клик-клик, клик-клик, затем на секунду экран стал белым, озарив своим светом темное помещение. Когда изображение вернулось, поверхность пустыни пылала огнем. Огромный шар, сформировавшийся из пламени, вдруг оторвался от земли и прыгнул в стратосферу. О боже! Словно трассирующая пуля, выпущенная из автомата! Шар тащил за собой бледный столб дыма. Он поднялся и начал разрастаться в стороны. Дженьюэри попытался оценить размеры облака, но, видимо, ошибся в расчетах. Внезапно все остановилось. Картинка замигала, и экран побелел. Наверное, кинокамера расплавилась или какой-то кусок реальности отвалился от мира. Но щелчки проектора подсказали ему, что это был конец фильма. Дженьюэри сосредоточил внимание на воздухе, который входил и выходил из его открытого рта.

В задымленном зале включили свет. Фрэнк на секунду запаниковал. Он постарался выстроить черты лица в приемлемый образ. Ведь психиатр будет их осматривать… Но, обернувшись, Дженьюэри понял, что ему не следует тревожиться, — не он один был такой. Побледневшие лица; глаза, мигавшие и выпученные от шока; открытые рты или крепко сжатые челюсти. Потребовалось несколько секунд, чтобы люди пришли в себя. Фрэнк с трудом удержался от глупого вопроса: «А нельзя ли показать это снова?» Фитч смахнул со лба кудрявые волосы. Сидевший за ним англичанин уже понял, каким придурком он был, желая присоединиться к их полету. Теперь он испуганно покачивал головой. Кто-то выкрикнул изумленное: «Ух ты!» Кто-то громко присвистнул. Дженьюэри быстро посмотрел на доктора Нельсона, который внимательно наблюдал за их лицами.

— Это действительно мощная бомба, — сказал Шепард. — Никто не знает, что случится, когда ее сбросят с самолета. Грибовидное облако, которое вы видели, поднялось на тридцать тысяч футов. Возможно, на все шестьдесят. А вспышка, показанная в самом начале, была горячее, чем солнце.

Горячее солнца! Парни облизывали губы, глотали комки, застрявшие в горле, и поправляли бейсбольные кепки. Один из офицеров разведки передал по рядам тонированные очки, немного похожие на маску сварщика. Дженьюэри взял их и повертел регулятор затемнения.

Скоулз подошел к трибуне:

— Теперь вам известен главный секрет вооруженных сил Америки. Не говорите о нем. Даже друг с другом. — Он печально вздохнул. — Давайте сделаем все так, как этого хотел бы Тиббетс. Он выбрал каждого из вас, потому что вы были лучшими среди многих. И сейчас вы должны доказать, что он не ошибался. Пусть старик нами гордится!

Совещание закончилось. Люди выходили в яркий солнечный свет — в жару и ослепительное сияние. Капитан Шепард подошел к Фитчу:

— Мы со Стоуном полетим с вами. Бомбу нужно будет активировать.

Фитч кивнул и тихо спросил:

— Сколько ударов предстоит нанести?

— Столько, сколько потребуется, чтобы заставить желтокожих сдаться. — Шепард строго посмотрел на офицеров ведущего экипажа. — Я верю, что для этого хватит и одной бомбы.

Война порождает странные сны. Той жаркой и влажной тропической ночью Дженьюэри корчился на простынях и все глубже уходил в пугающий полусон, где он осознавал себя спящим, но не мог прервать нараставший кошмар. Ему снилось, что он…

…переходил через улицу, когда солнце вдруг спикировало и коснулось земли. Все вокруг стало дымом, тьмой и безмолвием в центре оглушающего рева. Стена огня взметнулась к небу. Его голова разрывалась от боли. Где-то в средней части видения располагалось бело-голубое пятно. Как будто Бог направил на его лицо свою кинокамеру. «Беда, — подумал он, — солнце упало!» Его рука была обожжена. Он почти не мог мигать от сильной боли. Мимо него ковыляли люди с открытыми ртами и ужасными ожогами…

Он был священником. Он чувствовал на шее жесткий клерикальный воротник, и раненые люди просили его о помощи. Он указывал им на свои уши. Он пытался понять их слова, но не мог. Завеса черного дыма накрыла весь город — все площади и улицы. Это был конец света. Он отправился в парк, надеясь найти тень и чистую землю. Люди прятались там под кустами, как животные. На краю парка, где начиналась река, почерневшие и красные фигуры толпились в воде, от которой шли клубы белого пара. Из зарослей бамбука его поманил к себе мужчина. Он приблизился к нему и увидел на прогалине пятерых или шестерых безликих солдат. Их глаза расплавились, рты стали дырами. Глухота щадила его от их слов. Зрячий солдат показывал жестами, что они хотят пить. Солдаты испытывали жажду. Он кивнул и пошел к реке, разыскивая по пути какую-нибудь емкость. Вниз по течению плыли тела.

На поиски ведра ушли часы. Ему пришлось вытаскивать людей из-под завалов рухнувших домов. Наконец, услышав пронзительный крик птицы, он понял, что его глухота была ревом горевшего города — ревом, похожим на шум крови в ушах. Он не оглох. Он только так думал, потому что не слышал человеческих воплей. Люди страдали и умирали в молчании. Когда сумерки превратились в темную ночь, он направился обратно к реке. Боль грохотала в его голове. На картофельном поле несколько уцелевших горожан вытаскивали из земли зеленые клубни. Им больше нечего было есть. Кто-то дал ему одну картофелину. Берег реки устилали мертвые…

…Усилием воли он вырвался из кошмара. Во рту остался вкус сажи и грязи. Тело было мокрым от пота. Казалось, что от ужаса его кишки скрутились в узел. Он сел и потянул за собой мокрую простыню, которая прилипла к коже. Его сердце, сдавленное легкими, отчаянно молило о воздухе. Гнилостно-цветочный запах джунглей наполнял мозг обрывками кошмарного сна. В тусклом освещении барака он не видел ничего, кроме страшных образов. Дженьюэри схватил пачку «Кэмел», спрыгнул с койки и торопливо вышел наружу. Прикурив сигарету дрожащей рукой, он начал ходить по кругу перед дверью казармы. На миг он испугался, что его увидит чертов психиатр. Но затем Фрэнк отбросил эту мысль. Нельсон спал. Они все спокойно спали в своих постелях.

Он покачал головой и, взглянув на правую руку, едва не выронил сигарету. Там белел его старый ожог, точнее, шрам, оставшийся от ожога. Сколько лет прошло с того дня, когда, снимая с печи сковороду, он пролил на руку кипящее масло? Фрэнк все еще помнил, как округлился от страха рот его матери, когда она вбежала на кухню. «Просто старый шрам», — подумал он, не позволяя себе скатиться в истерику. Дженьюэри оттянул рукав вниз. Остаток ночи, выкуривая сигарету за сигаретой, он пытался выйти из этого состояния. Купол неба посветлел, и за оградой базы проступили контуры джунглей. На рассвете он вернулся в барак и улегся в постель, будто ничего не случилось.

Через два дня Скоулз приказал им взять одного из людей Ле Мэя и выполнить тестовый полет до Роты[52] и обратно. Перед взлетом штабной подполковник строго велел Фитчу не баловаться с двигателями. Они совершили идеальный разбег, набрали высоту и вышли к цели, после чего Дженьюэри уложил муляж бомбы точно в заданную цель.

Фитч провел крутой вираж, развернул машину на сто пятьдесят градусов и уверенно завершил полет плавной посадкой. Уже на Тиниане подполковник поздравил их с успехом и пожал каждому руку. Дженьюэри улыбался вместе с остальными. Прохладные ладони, ровное сердцебиение. Казалось, что его тело было раковиной и он управлял им извне, как бомбоприцелом. Фрэнк хорошо питался, охотно общался с друзьями и, когда психиатр усадил его перед собой для своих хитрых вопросов, выглядел открытым дружелюбным парнем.

— Здравствуйте, док.

— Как вы чувствуете себя, Фрэнк, после нового назначения?

— Все как обычно, сэр. Прекрасно.

— Как аппетит?

— Лучше прежнего.

— Бессонница не беспокоит?

— Влажность воздуха немного мешает, а так хорошо. Наверное, я привык к климату Юты.

Доктор Нельсон засмеялся. На самом деле после страшного кошмара Фрэнк почти не спал. Он боялся засыпать. Разве может нормальный человек видеть такие ужасы?!

— Ваш экипаж избрали для нанесения первого удара. Что вы чувствуете в связи с этим?

— На мой взгляд, полковник сделал правильный выбор. Мы лучшая команда… Точнее, лучший из оставшихся экипажей.

— Вам жаль, что экипаж Тиббетса погиб в нелепом инциденте?

— Конечно, сэр. Мне очень жаль.

«Вот этим словам ты можешь верить стопроцентно», — подумал Фрэнк, глядя на доктора.

После пары шуток, завершивших интервью, он вышел в сияние тропического дня и прикурил сигарету. Помахав рукой Нельсону, Дженьюэри тихо вздохнул. Как он презирал тупого психиатра и его слепую профессию! Мозгов на унцию. Почему он ничего не заметил? Если что-нибудь случится, это будет его вина… Выпустив изо рта струю горького дыма, Фрэнк еще раз удивился тому, как легко обманывать людей, — было бы желание. Любое действие превращалось в акт маскировки, если ты мог управлять событиями откуда-то извне. Таким «откуда-то извне» для Дженьюэри был безмолвный сон, клик-клик катушки с фильмом и безликие образы, от которых он не мог отделаться. Жар тропического солнца (сиявшего за девяносто три миллиона миль от него!) болезненно отдавался в затылке пульсирующей болью.

Пока он размышлял о легкости обмана, доктор Нельсон поманил к себе бортстрелка Коченски. Внезапно Дженьюэри захотелось подбежать к психиатру и сказать: «Я выхожу из игры. Я не желаю иметь дело с вашей бомбой!» Но в своем воображении он увидел взгляд, который появился бы в глазах доктора. Фрэнк увидел глаза Фитча и Тиббетса. И тогда он отказался от намеченной исповеди — такое презрение было бы невыносимо. Фрэнк боялся прослыть трусом и не хотел давать повод для унизительного отношения к себе. Поэтому решил изгнать подобные мысли из головы. Казалось, что легче с ними смириться.

Вот почему через пару бредовых дней, с наступлением первых минут 9 августа, Дженьюэри был вынужден готовиться к полету для нанесения удара по Японии. В двух шагах от него Фитч, Мэтьюс и Хэддок делали то же самое. Как странно было одеваться и совершать повседневные действия, когда тебе предстояло уничтожить целый город! В глаза бросались несущественные мелочи: линии на руках, швы ботинок, трещины на линолеуме. Он взял в руки спасательный жилет и машинально проверил карманы на наличие рыболовных крючков, бутылки с водой, аптечки и аварийного пайка. Затем настала очередь для осмотра парашюта. На завязывание шнурков ушло несколько минут. Он не мог координировать движения, пока так пристально смотрел на пальцы.

— Пошли, профессор! — сдавленным голосом сказал Фитч. — У нас впереди большой день.

Следуя за ним, Дженьюэри вышел в темноту тропической ночи. Прохладный ветер бил в лицо. Капеллан произнес молитву, и они помчались на джипах по Бродвею к взлетно-посадочной полосе «Эйбл». «Лаки Страйк» стоял в широком круге прожекторов и людей, одна половина которых держала в руках кинокамеры, другая — блокноты журналистов. Они окружили членов экипажа. Это напомнило Фрэнку рекламные премьеры фильмов в Голливуде. После нескольких интервью он поднялся в самолет. Остальные потянулись за ним. Еще через полчаса к ним присоединился Фитч. Он улыбался, как кинозвезда.

Моторы взревели, и Дженьюэри с благодарностью принял их мощный, подавлявший все мысли вибрирующий гул. Буксир потащил самолет на рулежную дорожку — подальше от «голливудской сцены». На какое-то мгновение Фрэнк почувствовал облегчение, но затем вспомнил, куда они собирались лететь. На полосе «Эйбл» четыре двигателя перешли на надрывный вой — две тысячи триста оборотов в минуту. Посмотрев в иллюминатор, он увидел, как знаки, нарисованные на полосе, замелькали перед ним с нарастающей скоростью. Когда почти весь Тиниан пронесся мимо них, Фитч оторвал самолет от земли. Они начали полет к Хиросиме.

Подождав набора высоты, Дженьюэри протиснулся между пилотами, сел в кресло бомбардира и закрепил на спинке кресла парашют. Он принял удобную позу и попытался расслабиться. Рев двигателей, приходивший с каждой стороны, окутывал его, словно мягкий ватин. Б-29 направлялся к Японии. Фрэнк уже не мог повлиять на ситуацию. Вибрация моторов создавала приятное чувство комфорта. Дженьюэри нравилось ощущать ее в носу самолета. Она наполнила его дремотной печалью и полным принятием всего, что происходило.

Внезапно на фоне закрытых век промелькнуло черное безглазое лицо. Фрэнк, вздрогнув, проснулся. Сердце помчалось галопом. Он летел на задание, и пути назад нет. Теперь он понимал, как легко мог отказаться от участия в операции. Ему нужно было сказать правду — что он не желал бомбить японский город. Простота этого решения ужаснула его. И что означало бы порицание каких-то сморчков, друзей Тиббетса и прочих идиотов в сравнении с бременем, которое он взвалил на свои плечи? Однако прошлого не вернуть. Эта мысль несла с собой примирение.

Теперь он мог успокоиться и не думать об упущенной возможности.

Фрэнк обхватил ногами бомбоприцел и снова задремал. В полусне ему пригрезился оригинальный выход из ситуации. Он мог бы подняться в кабину пилотов и заявить, что штабное начальство, тайно повысив его до майорского звания, передало ему новый план операции. Им следовало изменить курс на Токио. Бомбу нужно было сбросить в залив. Японцев уже предупредили о показательной демонстрации новейшего оружия. Когда их военное правительство увидит, как огненный шар, вскипятив морскую воду, поднимется к небесам, все камикадзе тут же побегут подписывать бумаги о капитуляции. Они ведь не сумасшедшие. И для их убеждения не нужно было уничтожать целый город. Какой хороший план! Наверняка генералы уже пришли к такому решению. Возможно, в эту самую минуту они связались по рации с Тинианом и узнали, что инструкции пришли слишком поздно… Поэтому, когда их экипаж вернется на остров, Дженьюэри объявят героем за то, что он догадался об истинных желаниях генералов и рискнул изменить план миссии. Это будет не хуже тех хорнблауэровских историй, которые он читал в «Сатэдей ивнинг пост».

Дженьюэри вздрогнул и снова проснулся. Сонное удовольствие от фантазий сменилось отчаянием и презрением. Да будь на его стороне все черти в аду, он не сможет убедить пилотов в своей выдумке с секретным приказом. А если подняться в кабину и, вытащив пистолет, приказать им сбросить бомбу в Токийскую бухту? Но ведь это он должен сбрасывать бомбу. А как он сможет размахивать пистолетом в кабине пилотов и одновременно нажимать на тумблер бомбоприцела? Нет, ничего не получится. Несбыточные мечты!

Время тянулось со скоростью секундной стрелки, но мысли Дженьюэри вращались как лопасти пропеллеров. Они отчаянно крутились в черепной коробке, напоминая зверя, попавшего в капкан. Экипаж хранил молчание. Облака внизу выглядели как щебень, разбросанный на черной поверхности океана. Колени Фрэнка вибрировали от контакта с бомбоприцелом. Это ему предстояло сбросить бомбу на город. В каком бы направлении ни скакали его мысли, они натыкались на один и тот же аргумент. Он был посланником смерти — не Фитч, не члены экипажа, не Ле Мэй, не генералы и ученые на родине и не Трумэн и его советники.

Трумэн! Дженьюэри его ненавидел. Рузвельт поступил бы по-другому, если бы был жив! Когда Фрэнк узнал о смерти Рузвельта, его охватила горькая печаль. И теперь она пронзала с новой силой. Какая несправедливость! Так упорно работать — и не увидеть окончания войны! А Франклин Рузвельт закончил бы ее иначе. Еще в начале войны он всегда заявлял, что американская армия не будет бомбить города и поселки. И если бы он не умер… если бы, если бы. Но его больше не было. Вот почему улыбчивый ублюдок, этот чертов Гарри Трумэн, приказал ему, капитану Дженьюэри, сбросить адское солнце на двести тысяч женщин и детей. Однажды отец взял Фрэнка посмотреть игру «Коричневых», на которую пришло двадцать тысяч зрителей. Гигантская толпа…

— Я не голосовал за тебя, — со злостью прошептал Дженьюэри.

Он испуганно дернулся, осознав, что произнес эту фразу вслух. К счастью, микрофон был отключен. Да, Рузвельт поступил бы иначе. Такой президент не стал бы уничтожать целый город.

Перед ним, пронзая черное небо и закрывая множество крестообразных звезд, возвышалась стойка бомбоприцела. «Лаки Страйк» приближался к Иводзиме, поминутно сокращая расстояние на четыре мили. Фрэнк склонился вперед и приложил лицо к холодному налобнику, надеясь, что это прикосновение замедлит бег мыслей. К его удивлению, уловка удалась.

Наушники шлемофона затрещали, и Фрэнк выпрямился в кресле.

— Капитан Дженьюэри, — произнес голос Шепарда, — мы собираемся активировать бомбу. Хотите посмотреть?

— Конечно.

Он встряхнул головой, удивляясь собственной двуличности. Протиснувшись между Фитчем и Макдональдом, Фрэнк направился в просторный отсек, расположенный за кабиной пилотов. Мэтьюс, сидя за столом, принимал по рации навигационные данные, поступавшие с Иводзимы и Окинавы. Хэддок помогал ему с записями. В задней части помещения находился маленький люк. Открыв его и спрыгнув вниз, Дженьюэри оказался в длинном проходе, который вел к хвосту самолета. Бомбовый отсек не обогревался. Холодный воздух действовал освежающе. Фрэнк остановился перед бомбой. Стоун сидел на полу, а Шепард, забравшись под крепежную раму, отвинчивал кожух взрывателя. На резиновом коврике рядом со Стоуном лежали инструменты, какие-то металлические пластины и несколько цилиндрических блоков. Шепард выполз из-под рамы и сел на корточки, посасывая оцарапанные костяшки кулака. Он огорченно покачал головой:

— Когда я работаю с этой штукой, мне страшновато надевать перчатки.

— Я буду безмерно рад, если вы не вызовете преждевременной детонации, — пошутил Дженьюэри.

Оба парня засмеялись.

— Пока мы не отключим пару-тройку проводов, она не взорвется, — заверил его Стоун.

— Дай мне гаечный ключ, — попросил Шепард.

Взяв инструмент, он снова полез под бомбу. После нескольких стесненных движений Шепард вытащил из коробки взрывателя небольшой цилиндрический предмет. Бросив его на резиновый коврик, он хрипло произнес:

— Задняя втулка. Осталось совсем чуть-чуть.

Дженьюэри поежился. От холодного воздуха его кожа покрылась мурашками. Стоун передал Шепарду какое-то устройство. Тот закрепил его в коробке взрывателя и снова выбрался из-под бомбы. Фрэнк подумал, что он чем-то походил на автомеханика, работавшего под машиной на цементном полу гаража. После переезда в Виксбург — такой же речной город, как и Хиросима, — Дженьюэри несколько лет занимался ремонтом автомобилей. Однажды в детстве он стал свидетелем аварии. Грузовик без бортов перевозил мешки с цементом. На спуске Фоуз-стрит он «потерял тормоза» и, несмотря на все усилия водителя, выехал на перекресток, где по Ривер-роуд проезжала легковая машина. Фрэнк, играя во дворе, услышал грохот и увидел, как в воздух поднялась цементная пыль. Он одним из первых прибежал на место происшествия. Молодая девушка и ребенок, сидевшие на пассажирском сиденье «модели Т», погибли. Женщина за рулем отделалась легким ранением. Люди позже говорили, что они приехали из Чикаго. Водитель грузовика имел глубокую ссадину на голове. Покрытый белой пылью, он изо всех сил пытался помочь пассажирам легковой машины. Но бдительные граждане Виксбурга задержали его и передали в руки полиции.

— Ладно, теперь уплотним задний вентиль.

Стоун вновь подал Шепарду гаечный ключ.

— Ровно шестнадцать оборотов.

Несмотря на холод в отсеке, лицо Шепарда блестело от пота. Он вытер лоб и тихо произнес:

— Будем надеяться, что мы не попадем в грозу. Один удар молнии — и нам конец.

Он отложил в сторону гаечный ключ, переместился на коленях и приподнял округлую пластину. «Крышка втулки», — догадался Дженьюэри. Доброе и славное американское «хочу все знать». Его кожа снова покрылась мурашками. Злость царапала грудь, как когти кота. Вот он — ученый Шепард, собиравший бомбу с обыденным самодовольством. Словно какой-то автомеханик, менявший масло в машине. Дженьюэри вновь почувствовал волну ярости к людям, придумавшим бомбу. Ученые работали над ней больше года. Неужели никто из них ни разу не задумался о том, что они сделали?

Ни Стоун, ни Шепард не отказались от полета к Хиросиме. Фрэнк отступил на шаг и отвернулся, чтобы скрыть гнев, исказивший его лицо. Бомба выглядела как большой и длинный бак для мусора. На одном конце располагались лопасти стабилизатора, на другом — небольшая антенна. Обычная бомба, черт бы ее побрал! Еще одна бомба…

Шепард приподнялся и нежно похлопал по корпусу своего детища:

— Теперь мы ее активируем.

Этот человек даже не думал о гибели людей. Дженьюэри торопливо направился к люку. Он боялся, что ненависть расколет его раковину и вырвется наружу. Пистолет, закрепленный на поясе, зацепился за край отверстия, и в голову Фрэнка пришла шальная мысль: он поворачивается, стреляет в Шепарда и Стоуна, убивает пилотов, а затем отключает все четыре двигателя, чтобы «Лаки Страйк», накренившись, рухнул в море. Как трассирующая пуля! Как самолет, подбитый зенитным огнем, — вниз по дуге всех человеческих амбиций. И никто тогда не узнает, что случилось с ними. Адская бомба погрузится на дно океана. Перестреляв весь экипаж, он мог бы даже воспользоваться парашютом. Кто-нибудь из парней, летевших за ними, увидел бы купол, и его спасли бы катера береговой охраны…

Мысль быстро промелькнула в уме, и Фрэнк, вспоминая о ней, поморщился от отвращения. Хотя какая-то его часть признавала, что это была хорошая возможность. И вполне осуществимая. Она решила бы его проблемы.

— Хочешь кофе? — спросил Мэтьюс.

— Да.

Дженьюэри взял чашку и сделал глоток. Горячий напиток обжигал язык. Тем временем Мэтьюс и Бентон настраивали навигационное оборудование. Записав данные радара, Мэтьюс вытащил линейку. Он провел на карте линии от Окинавы и Иводзимы, постучал пальцем по их пересечению и с усмешкой посмотрел на Фрэнка:

— Современные приборы уничтожили искусство навигации. Я не удивлюсь, если наши конструкторы скоро перестанут проектировать штурманский купол.

Он ткнул большим пальцем в направлении маленькой плексигласовой полусферы над их головами.

— Доброе и славное американское «хочу все знать», — ответил Дженьюэри.

Мэтьюс кивнул. Он измерил двумя пальцами расстояние между Иводзимой и их местоположением. Бентон использовал для этого линейку.

— Выход в заданную точку в пять тридцать пять, — сказал Мэтьюс. — Я прав?

Они должны были встретиться над Иво с двумя сопровождавшими их самолетами.

— По моим данным, в пять пятьдесят, — возразил Бентон.

— Что?! Проверь вычисления! Мы здесь не на буксире плаваем.

— С учетом ветра…

— Ветра? Фрэнк, не хочешь поучаствовать в споре? Какие цифры ставишь на кон?

— Пять тридцать шесть, — охотно отозвался Дженьюэри.

Они засмеялись.

— Видишь? — с довольной улыбкой сказал Мэтьюс. — Он больше доверяет мне.

Дженьюэри вспомнил о своей идее перестрелять экипаж и направить самолет в пучину моря. Он поджал губы, отгоняя прочь подобную мысль. Фрэнк ни за что на свете не стал бы стрелять в этих людей: они были если не друзьями, то товарищами. Их считали одним экипажем. Он не мог причинить им какой-либо вред. Шепард и Стоун поднялись в штурманский отсек. Мэтьюс предложил им кофе.

— Ну что? Ваша штука готова дать япошкам под зад?

Шепард кивнул и отхлебнул напиток. Дженьюэри прошел мимо консоли Хэддока. Еще один провалившийся план. Что же делать? Все приборы бортинженера показывали, что полет проходил нормально. Может, саботаж? Взять и перерезать какой-нибудь провод?

Фитч хмуро взглянул на него и спросил:

— Когда мы будем над Иво?

— Мэтьюс говорит, в пять сорок.

— Лучше бы ему не ошибаться.

Бычара! В мирное время Фитч слонялся бы по бильярдным и устраивал копам проблемы. Но он идеально подходил для войны. Тиббетс выбирал своих людей с умом — во всяком случае, многих из них. Пройдя мимо Хэддока, Дженьюэри еще раз посмотрел на мужчин, собравшихся в штурманском отсеке. Они шутили и пили кофе. И все они походили на Фитча — молодые крутые ребята, способные и бесшабашные. Они радовались незабываемому приключению. Это касалось всех парней 509-й авиационной группы. Несмотря на редкие моменты раздражения и непреодолимого страха, они считали свою службу интересным и веселым периодом жизни. Мысль Фрэнка помчалась вперед, и он увидел их повзрослевшими людьми — полысевшими и растолстевшими ветеранами в деловых костюмах. Да, сейчас они были крутыми, способными и бесшабашными парнями. Но когда пройдут годы, они будут вспоминать о войне с нарастающей ностальгией, как и все, кто вернется с победой домой, не погибнув в сражениях.

В их воспоминаниях каждый год, проведенный на фронте, будет равен десятилетию. Война навсегда останется главным переживанием их жизни — временем, когда история трепетала в их руках и каждый поступок влиял на ход событий; когда мораль была простой и командиры говорили им, что делать. Потом, по прошествии лет, молодые парни повзрослеют. Когда их тела начнут чахнуть, а жизни пойдут по той или иной колее, они неосознанно начнут подталкивать мир к новой войне — все сильнее и сильнее. Где-то внутри себя эти ветераны будут думать, что, как только они воссоздадут мировой конфликт, к ним магическим образом вернется их молодость — что они снова окажутся в том возрасте, в котором встретили прошлую войну. А поскольку к тому времени они будут занимать высокие позиции во властных структурах, им удастся добиться своего. И Дженьюэри понял, что будут новые войны. Он слышал это в смехе Мэтьюса. Он видел это в восторженных лицах ребят.

— Мы над Иво! Сейчас пять тридцать один. Платите денежки. Я выиграл!

Они приготовят для будущих войн десятки мощных бомб — возможно, сотни и тысячи. Воображение Фрэнка рисовало целые эскадрильи самолетов с молодыми экипажами из бесшабашных парней, летящие к Москве или еще куда-нибудь, чтобы взорвать огромные шары из пламени над каждой столицей. Почему бы и нет? Но чем все это завершится? Концом света? Зато старики смогут мечтать о магической молодости. Ведь в логике им не откажешь. От таких мыслей Дженьюэри почувствовал тошноту.

Они пролетали над Иводзимой. Еще три часа до Японии. По рации трещали голоса парней с «Великого танцора» и «Номера 91». Встреча в точке сбора состоялась. Все три самолета взяли курс на северо-запад, к Шикоку, первому японскому острову на их пути. Дженьюэри протиснулся в свой отсек.

— Удачи, Фрэнк! — прокричал ему Мэтьюс.

Гул моторов в носу самолета казался тише и приятнее. Дженьюэри устроился в кресле, подключил шлемофон и склонился вперед, чтобы взглянуть на мир через рифленый плексиглас. Рассвет окрасил небосвод в оттенки розового цвета. Светлый сектор пространства медленно изменялся от бледно-лиловых тонов к голубым — по крохотной доли за минуту Океан внизу казался синей плоскостью, покрытой крапинками пухлых облаков. Небо над головой оставалось куполом, более темным вверху и светлым у горизонта. Фрэнк всегда думал, что в минуты рассвета можно было четко увидеть, насколько огромна земля и как высоко ты летишь над ней. Порой ему казалось, что они находятся в самом верхнем слое атмосферы. Он видел, каким тонким выглядел край неба — просто кожицей воздуха. Но даже если они поднимались выше, земля по-прежнему тянулась бесконечно в каждом направлении. Кофе согрел его, и Фрэнк начал потеть. Солнечный свет сверкнул на плексигласе. На часах было шесть. Синий океан внизу и полусферу неба разделяла стойка бомбоприцела. Наушники вновь затрещали. Он услышал отчеты, поступавшие от разведчиков погоды. Те как раз пролетали над целями. Кокура, Нагасаки, Хиросима — над каждым городом ноль целых шесть десятых облачного покрытия. А что, если миссию отменят из-за плохой погоды?

— Нас в основном интересует Хиросима, — передал по рации Фитч.

С ожившей надеждой Фрэнк осмотрел поля миниатюрных облаков. Рюкзак с парашютом съехал на сиденье. Поправив его, он представил, как надевает парашют, крадется к центральному люку под отсеком штурмана, открывает запоры… Он мог бы покинуть самолет еще до того, как кто-нибудь заметит его бегство. И пусть они сами сбрасывают бомбу. Это будет не его вина. Он начнет спускаться, словно пух одуванчика. Холодный ветер будет посвистывать в стропах. Шелковый купол раскинется над ним, как миниатюрное небо, его приватный мир.

Перед ним мелькнуло черное безглазое лицо. Дженьюэри содрогнулся. Неужели его кошмар мог вернуться в любую минуту? Если он спрыгнет с парашютом, ничего не изменится. Бомба все равно упадет. А вот будет ли он чувствовать себя лучше, плавая во Внутреннем Японском море? «Да!» — кричала одна его часть. «Возможно…» — уступала другая, а остальные видели безглазое лицо…

В наушниках раздался треск. Послышался голос Шепарда:

— Лейтенант Стоун активировал взрывное устройство, и теперь я могу рассказать вам о грузе, который мы везем. На нашем борту находится первая в мире атомная бомба.

В его наушниках прозвучал радостный свист остальных участников полета. «Не совсем первая», — подумал Дженьюэри. Первую они взорвали в Нью-Мексико. Расщепили атомы. Дженьюэри слышал эти термины раньше. В каждом атоме сосредоточена огромная энергия. Так говорил Эйнштейн. Разрушьте один атом — и… Он уже видел результат в документальном фильме. Шепард начал рассказывать о радиации. Его слова привели к другим воспоминаниям. Энергия высвобождалась в форме Х-лучей — убийственного рентгеновского излучения. Неужели ученые не знали, что это являлось злостным нарушением Женевской конвенции?

Фитч тоже добавил свои инструкции:

— Когда бомба будет сброшена, лейтенант Бентон запишет наши отчеты обо всем, что мы увидим. Эти записи делаются для истории, парни, поэтому следите за языком.

Следите за языком! Фрэнк едва не рассмеялся. Никаких кощунств и нецензурной брани при виде того, как атомная бомба сжигает Х-лучами целый город!

Шесть двадцать. Дженьюэри посмотрел на свои пальцы, сцепленные вместе у налобника бомбоприцела. Казалось, что у него поднимается температура. В прибое утреннего света кожа на тыльной стороне ладоней выглядела почти полупрозрачной. Тонкие морщинки на костяшках пальцев напоминали узоры волн на поверхности моря. Его руки были сделаны из атомов, самых маленьких строительных блоков материи. Для сотворения его дрожащих рук потребовались миллиарды атомов. Расщепив один из них, можно было получить огромный шар огня. То есть энергия, которая хранилась в одной его руке… Он повернул ладонь и посмотрел на ее линии и красные пятнышки под полупрозрачной кожей. Человек был бомбой, которая могла взорвать весь мир.

Он почувствовал, как спящая сила зашевелилась в нем, пульсируя с каждым сердцебиением. Какими волшебными созданиями были люди и в каком сказочном бесконечном мире они существовали! Так почему они сейчас хотели сбросить бомбу и убить сотни тысяч таких же удивительных существ?

Когда лиса или енот попадают в капкан, они стараются вырваться из ловушки. Животное борется до тех пор, пока его лапа не ломается, и тогда боль и полное изнеможение заставляют зверя утихомириться. Фрэнк надеялся достичь подобного состояния. Его мозг болел от напряжения. Все планы бегства оказались по большому счету глупыми и бестолковыми. Ему нужно было успокоиться. Он пытался думать о чем-нибудь другом, но не получалось. Как он мог остановиться? Пока человек находится в сознании, он думает и рассуждает. Ум сопротивляется дольше, чем енот и лиса.

«Лаки Страйк» задрал нос и начал долгий подъем на высоту бомбометания. На горизонте появились очертания зеленого острова, прикрытого густыми облаками. Япония. Температура в отсеке заметно повысилась. «Наверное, что-то с обогревателем, — подумал Дженьюэри. — Не обращай внимания!»

Через каждые две минуты Мэтьюс диктовал пилотам курсовые поправки:

— Теперь два семьдесят пять. Так держать.

Чтобы немного отвлечься, Фрэнк начал вспоминать свои детские годы. Вот он на поле за плугом. Его семья перебирается в Виксбург (в основном речным транспортом). Жизнь в Виксбурге. Из-за сильного заикания ему было трудно найти друзей, поэтому он играл сам с собой и воображал, что все его поступки имели огромную важность, влияли на судьбу мира. Например, если он переходил дорогу перед какой-нибудь машиной, она, замедлив ход, подъезжала к перекрестку позже того грузовика, с которым могла бы столкнуться. Поэтому ее уцелевший водитель впоследствии оказывался изобретателем самолета-амфибии, и именно такой самолет спасал президента Уилсона от злобных похитителей. Из-за этого Фрэнку приходилось стоять на тротуаре и ждать очередную машину, будь она проклята. К черту детские игры! Думай о чем-то другом! Например, последняя история о Горацио Хорнблауэре… Как он выбрался из передряги? Ему вдруг вспомнился округлившийся рот матери, когда она вбежала на кухню… Мутно-коричневая Миссисипи, протекавшая за дамбой…

Дженьюэри встряхнул головой и поморщился от отчаяния, осознав, что ни одна из тропок памяти не годилась для бегства из реальности. Никакой фрагмент его прошлого не в состоянии помочь в той ситуации, в которой он сейчас оказался. И не важно, как метался ум Фрэнка, — все упиралось в событие, ожидавшее его буквально через час.

Теперь уже меньше чем через час. Они достигли высоты бомбометания. Тридцать тысяч футов. Фитч дал ему точные параметры, и Дженьюэри выставил их на бомбоприцеле. Мэтьюс внес поправки по скорости ветра. Фрэнк неистово заморгал: пот попал ему в глаза. Солнце поднималось вверх, как облако атомного взрыва. Его лучи отражались от граней плексигласового «фонаря» и ярким сиянием освещали носовой отсек. В уме Дженьюэри вращались отголоски несбыточных планов. Его дыхание стало коротким и поверхностным. Горло пересохло. Он снова начал проклинать ученых и тупоголового Трумэна. А главное, японцев, породивших все это безумие. Желтокожие убийцы! Они сами навлекли на себя гнев Америки! Пусть припомнят Пёрл-Харбор!

Его соотечественники умирали под их бомбами, когда никто еще не объявлял войну. Самураи первые начали, и теперь им предстояло вкусить плоды отмщения. Они заслужили! Наземное вторжение в Японию потребовало бы годы и миллионы жизней. А сейчас все может закончиться быстрой капитуляцией.

Сбрось бомбу, Фрэнки, и прекрати эту войну. Они заслужили возмездие. Пусть посмотрят, как будет испаряться их река, наполненная черными обуглившимися трупами. Пусть по их улицам бродят умирающие люди. Чертова раса упрямых маньяков!

— Мы приближаемся к Хонсу, — сказал Фитч.

Дженьюэри вернулся в реальность. Они летели над Внутренним Японским морем. Вскоре под ними, чуть дальше к югу, появится вторая цель — Кокура. На часах — семь тридцать. Остров был закрыт плотными, похожими на море облаками. В сердце Фрэнка вновь зародилась надежда, что погодные условия не дадут им выполнить задание. Хотя японцы сами напросились! Эта миссия ничем не отличалась от других. Он бомбил Африку, Сицилию, Италию и половину Германии. Дженьюэри склонился вперед, чтобы взглянуть на мир через экран бомбоприцела. Под перекрестием располагалось море. На верхний край обзорной плоскости наползала суша. Остров Хонсю. При скорости в двести тридцать миль в час до Хиросимы оставалось около тридцати минут полета. Вероятно, даже меньше. Неужели все это время его сердце будет биться с такой же силой?

— Мэтьюс, командуй, — произнес Фитч. — Говори, что делать.

— Возьми южнее на два градуса, — ответил штурман.

Их суровые голоса свидетельствовали о том, что они сознавали суть миссии.

— Профессор, ты готов? — спросил Фитч.

— Жду цель, — подтвердил Дженьюэри.

Он выпрямился, чтобы Фитч увидел его затылок. Бомбоприцел располагался между его ногами. Тумблер на боку стойки запускал последовательность действий. Бомба падала не по щелчку переключателя, а после пятнадцатисекундной задержки, во время которой особый радиосигнал предупреждал самолеты сопровождения. Прицел учитывал эту паузу.

— Корректировка курса на два шестьдесят пять, — сказал Мэтьюс.

— Мы пойдем прямо против ветра.

Это облегчало бомбометание. Любые поправки на боковое смещение бомбы становились необязательными.

— Дженьюэри, измени настройки. Скорость — двести тридцать одна миля в час.

— Два тридцать один.

— Всем, кроме бомбардира и штурмана, надеть очки! — приказал Фитч.

Фрэнк поднял с полу затемненные очки. Они требовались для защиты глаз, чтобы хрусталик не расплавился. Он надел их. Видимость почти нулевая. Дженьюэри поднял очки на макушку. Когда он снова посмотрел на экран прицела, под линиями перекрестия проплывала суша. Он взглянул на часы: ровно восемь. Время вставать, пить чай и читать газеты.

— Десять минут до ТП, — доложил Мэтьюс.

Точкой прицеливания был т-образный мост Айои. Он находился в центре города и соединял четыре района. Легкоузнаваемый ориентир.

— Внизу сильная облачность, — произнес Фитч. — Фрэнк, ты сможешь что-нибудь разглядеть?

— Трудно говорить наверняка, — ответил Дженьюэри. — Сначала нужно попробовать.

— Если понадобится, мы зайдем на второй круг и воспользуемся радаром, — сказал Мэтьюс.

— Фрэнк, не сбрасывай бомбу, пока не будешь уверен, — добавил Фитч.

— Так точно, сэр!

Между рваными облаками Дженьюэри видел скопления крыш и нити дорог. Вокруг них простирался зеленый лес.

— Приготовьтесь, мы подлетаем! — предупредил Мэтьюс. — Капитан, сохраняй этот курс! Скорость — двести тридцать одна миля в час.

— Есть тот же курс! — отозвался Фитч. — Фрэнк, не подведи! Всем приготовиться к развороту.

Мир Дженьюэри сузился до обзорного экрана: поле облаков и лес под черными пунктирными линиями. После небольшой гряды холмов открылся водораздел Хиросимы. Широкая мутно-коричневая река. Затуманенная светлой дымкой зеленая земля с плотной сетью серых дорог. Под прицелом проплывали крохотные прямоугольники зданий. Их стало очень много. Они заполнили собой почти всю сушу. А вот и сам город с его узкими островами, тянувшимися к темно-синей бухте. Они скользили на обзорном экране — остров за островом, облако за облаком. Фрэнк затаил дыхание. Его пальцы, сжимавшие тумблер, онемели от напряжения. Наконец он увидел цель! Мост Айои. Его крохотная т-образная форма отчетливо виднелась в разрыве облаков под перекрестием прицела. Пальцы Дженьюэри мяли переключатель. Он сделал глубокий вдох. Под перекрестием уже белели облака. Приближался следующий остров.

— Еще чуть-чуть, — произнес он спокойным голосом. — Внимание!

Он совершал преступление. Его сердце гудело, как райтовский мотор. Фрэнк сосчитал до десяти. Под перекрестием прицела плыли облака. За ними начинался лес и несколько полосок серых дорог.

— Я щелкаю тумблером, но не слышу сигнала! — хрипло прокричал он в микрофон.

Его пальцы удерживали переключатель на месте. В шлемофоне раздался голос Фитча, но слова пилота утонули в громких проклятиях Мэтьюса.

— Я переключаю тумблер вперед и назад! — крикнул Фрэнк, прикрывая обзорный экран своим телом. — Но по-прежнему не могу… Секунду!

Он щелкнул переключателем. В наушниках послышался низкотональный гул.

— Получилось!

— И куда она теперь упадет? — спросил Мэтьюс.

— Приготовьтесь к сбросу! — крикнул Дженьюэри.

«Лаки Страйк» вздрогнул и подскочил на десять-двадцать футов вверх. Фрэнк прильнул щекой к прозрачной грани «фонаря». Взглянув вниз, он увидел бомбу, летевшую под самолетом. Внезапно она вильнула в сторону и понеслась к земле. Б-29 дал правый крен и круто пошел на снижение. Центробежная сила прижала Дженьюэри к плексигласовым пластинам. Сбросив высоту на пару тысяч футов, Фитч выровнял самолет, и они помчались на север.

— Вы что-нибудь видите? — спросил пилот.

Стрелок Коченски, сидевший в хвостовом отсеке, дал отрицательный ответ. Фрэнк выпрямился в кресле и вспомнил о защитных очках. Их больше не было на его голове. Наверное, слетели при крутом вираже.

— Сколько времени осталось до взрыва? — спросил он.

— Тридцать секунд, — ответил Мэтьюс.

Дженьюэри закрыл глаза. Его веки осветились красной вспышкой, затем белым сиянием. Треск в наушниках сменился хаосом голосов: «О мой бог!», «Вот это да!», «Помилуй меня господи!» Самолет подпрыгнул вверх и с металлическим скрежетом рухнул в воздушную яму. Фрэнку снова пришлось отжиматься от плексигласа.

— Сейчас будет еще одна ударная волна! — крикнул Коченски.

Б-29 вновь жестоко закачало. «Похоже, нам конец!» — подумал Дженьюэри. — «Во всяком случае, это спасет меня от трибунала». Но, открыв глаза, он обнаружил, что ничего не изменилось. Он по-прежнему мог видеть, моторы ревели, а винты вращались.

— Две ударные волны! — прокричал Фитч. — Мы в полном порядке. Вы только посмотрите, что эта сучка натворила!

Фрэнк последовал его совету.

Слой облаков разорвало на части. Внизу разрастался шар красного огня, от которого поднимался огромный столб черного дыма. Вершина этой колонны уже достигала их высоты. В наушниках звучали восклицания восторга и ошеломления. Дженьюэри перевел взгляд на огненное основание столба. Там, на земле, бушевали десятки пожаров. Внезапно в прогалине, возникшей среди облаков, он увидел дельту реки с шестью широкими протоками. Его ногти впились в ладони. Слева от массивной колонны дыма и огня виднелась нетронутая Хиросима.

— Мы промахнулись! — закричал Коченски. — Черт! Мы промахнулись!

Фрэнк пригнулся, скрывая лицо от пилотов. Они сошли бы с ума, увидев его растянутый в усмешке рот. Он расслабился, наслаждаясь волной облегчения. Затем все снова стало мрачным.

— Будь ты проклят! — прокричал ему Фитч.

Макдональд попытался успокоить первого пилота:

— Дженьюэри, поднимитесь сюда.

— Слушаюсь, сэр!

Его ждали большие неприятности. Он встал и повернулся на дрожавших ногах. Кончики пальцев на его правой руке болезненно пульсировали. Остальные члены экипажа заглядывали в кабину пилотов и смотрели на феерическое зрелище, которое разворачивалось перед ними за плексигласовыми стеклами. Фрэнк тоже бросил взгляд в том направлении.

Взрыв бомбы сформировал грибовидное облако. Казалось, оно могло разрастаться до бесконечности, расширялось, питаемое адским огнем и колонной черного дыма. Огромная махина в две мили шириной и в полмили высотой. Поднявшись выше самолета, это облако своими размерами как бы подчеркивало мизерность тех, кто его породил.

— Парни, как вы думаете, мы теперь станем импотентами? — спросил Мэтьюс.

— Я чувствую вкус радиации, — заявил Макдональд. — А вы? У нее привкус как у свинца.

Непрерывные взрывы пламени в основании колонны придавали облаку пурпурный оттенок. Оно переливалось и сияло, словно живое и злобное существо в шестьдесят тысяч футов ростом. Подумать только — одна бомба! Фрэнк, абсолютно ошеломленный и подавленный этим зрелищем, протиснулся в штурманскую рубку.

— Капитан, мне записывать отчеты членов экипажа? — спросил Бентон.

— К черту отчеты! — прорычал Фитч, идя следом за Дженьюэри.

Однако Шепард опередил пилота. Он спустился из штурманского купола, метнулся к бомбардиру и схватил его за плечо. Фрэнк, сделав шаг назад, отбил его руку в сторону.

— Трусливый подонок! — закричал ученый. — Совсем от страха голову потерял?

Дженьюэри, радуясь возможности «выпустить пар», сжал кулаки и двинулся к Шепарду. Фитч вклинился между ними. Схватив Фрэнка за ворот, он притянул его к себе. Капитан сердито шикнул на Шепарда и, глядя в глаза Дженьюэри, сердито спросил:

— Это правда? Ты нарочно промазал?

— Нет, — хрипло ответил Фрэнк, отдирая руку Фитча от своего воротника.

Он размахнулся и ударил пилота по лицу, разбив ему губу. Фитч отшатнулся, встряхнул головой и собрался броситься на Дженьюэри с кулаками. Но Мэтьюс, Бентон и Стоун удержали его, призывая капитана к дисциплине и порядку.

— Эй, вы, драчуны! — крикнул Макдональд из кабины пилотов. — Успокойтесь!

Это помогло разрядить обстановку. Фитч позволил друзьям удержать себя. Макдональд продолжал ворчать на распоясавшихся офицеров, а Фрэнк, опустив руку на кобуру, проскользнул между креслами пилотов в носовой отсек самолета.

— Когда мост попал в перекрестие прицела, я нажал на тумблер, — сказал он Макдональду. — При первом щелчке ничего не случилось…

— Это ложь! — закричал Шепард. — Переключатель работал нормально. Я лично его проверял. А бомба взорвалась за несколько миль от Хиросимы. Посмотрите сами! Он задержал сброс бомбы на целую минуту. Или две! — Ученый вытер слюну с подбородка и указал рукой на Дженьюэри. — Ты нарочно промазал!

— Голословное обвинение, — ответил Фрэнк.

Тем не менее он видел, что остальной экипаж был на стороне Шепарда. Поэтому ему пришлось прибегнуть к угрозам:

— Если вы можете подтвердить ваши слова, передайте меня в руки военного трибунала. А до той поры оставьте меня в покое. — Он злобно взглянул на Фитча, а затем на Шепарда. — Если вы еще раз прикоснетесь ко мне, я пристрелю вас, к чертовой матери!

Он повернулся и гордо сел в кресло, чувствуя себя таким же уязвимым и выставленным напоказ, как енот на дереве.

— Буду рад, если тебя расстреляют за саботаж! — прокричал Шепард.

— Неподчинение приказу… — вторили Мэтьюс и Стоун. — Предательство…

— Летим домой, — прервал их голос Макдональда. — Неужели вы не чувствуете привкуса свинца? Это точно радиация.

Дженьюэри посмотрел на землю через плексигласовый «фонарь». Гигантское облако по-прежнему пылало и бурлило. Один атом… Но они расщепили его в лесу. Фрэнк едва не рассмеялся. Он воздержался от смеха, потому что боялся впасть в истерику. Через разрыв в облаках он впервые увидел всю Хиросиму. Уцелевший город распростерся на своих островах как карта, разложенная на столе. Беда обошла японцев стороной. Адское пламя в основании грибовидного облака бушевало в десяти милях от бухты. Участок леса в пару миль диаметром исчез с лица планеты. Пусть теперь япошки съездят туда и оценят ущерб. Если им скажут, что это была демонстрация силы и своеобразное предупреждение (и если генералы будут действовать быстро), у них появится шанс на выживание. Возможно, они поступят правильно. После сильного эмоционального всплеска Фрэнк чувствовал тошноту. Ему вспомнились слова Шепарда о расстреле. То есть, как бы ни поступили японцы, его ждали большие проблемы. И трибунал. Пожалуй, это самый худший вариант. Он снова проклял желтокожих негодяев и на миг даже пожалел, что не сбросил бомбу на их город. На него накатила усталость. Фрэнк без сопротивления отдался отчаянию.

Довольно длительное время он просто сидел в своем кресле и грустил. Дженьюэри вновь оказался зверьком, попавшим в капкан. Но постепенно он начал вырываться на свободу и придумывать планы — один за другим. Весь обратный полет, проходивший в унылой атмосфере, он размышлял о собственной защите. Его ум крутился на скорости винтов и даже выше. Когда их Б-29 приземлился на острове Тиниан, он разработал схему действий. Шанс на успех выглядел очень сомнительным, но это было лучшее из всего, что ему удалось придумать.

Ангар, где находился зал совещаний, вновь был окружен вооруженными морскими пехотинцами. Дженьюэри выпрыгнул из кузова грузовика и вместе с остальными вошел в помещение. Он, как никогда раньше, чувствовал на себе суровые и неодобрительные взгляды людей. Однако он слишком устал, чтобы тревожиться об этом. Фрэнк не спал больше тридцати шести часов, а всю прошлую неделю — после последнего совещания в этом зале — его мучили ужасные кошмары. Теперь в помещении царила звонкая тишина. Сегодня самолеты не взлетали с острова, и отсутствие их привычного гула еще больше сгущало тревожное безмолвие. Дженьюэри решил придерживаться своего плана. Враждебные взгляды Фитча и Шепарда, болезненное непонимание Мэтьюса — все это нужно было выбросить из головы. Он с облегченным вздохом прикурил сигарету.

В череде вопросов и громких выкриков из зала остальные члены экипажа описывали их неудачный полет. Затем Скоулз, с почерневшим от усталости лицом, и один из офицеров разведки приступили к расспросам о бомбометании. Фрэнк настаивал на своей версии:

— Когда цель находилась под перекрестием прицела, я щелкнул тумблером, но сигнала не последовало. Тогда я начал переключать тумблер взад и вперед — до тех пор, пока не послышался тон. Ровно через пятнадцать секунд произошел сброс бомбы.

— Вы считаете, что это была неисправность тумблера? Или какие-то неполадки в схеме тонального сигнала?

— Сначала я сам не понял, но потом…

— Он лжет! — перебил его покрасневший от ярости Шепард. — Перед полетом я лично проверял бомбоприцел. Переключатель работал нормально. К тому же сброс бомбы произошел через минуту после пролета намеченной цели…

— Капитан Шепард, — рявкнул Скоулз, — вас мы уже выслушали!

— Но он лжет!

— Капитан Шепард, не все так очевидно. И впредь помалкивайте, пока вас не спросят!

— В любом случае я заметил кое-какие странности в том, как падала бомба, — продолжил Дженьюэри, стараясь обойти вопросы о причинах длительной задержки сброса. — Возможно, это объяснит ее пролет мимо цели. Мне хотелось бы высказать свои наблюдения одному из ученых, знакомых с ее конструкцией.

— Что за странности? — спросил Скоулз.

Фрэнк смущенно понурил голову:

— Вы же будете проводить расследование моих действий, верно?

— Это и есть расследование, капитан Дженьюэри, — нахмурившись, ответил Скоулз. — Рассказывайте, что вы видели.

— Но после вашего расследования мое дело передадут в другую инстанцию, не так ли?

— Да, капитан. Вами займутся следователи военного трибунала.

— Так я и думал. Тогда я буду говорить только со своим адвокатом и с учеными, которые разбираются в конструкции бомбы.

— Я ученый, знакомый с бомбой! — крикнул Шепард. — Можешь говорить со мной, если тебе действительно есть что сказать…

— Нет, мне нужен ученый, а не чертов механик! — ответил Фрэнк.

Он поднялся, чтобы посмотреть в лицо разъяренному Шепарду. Тот начал выкрикивать оскорбления, к которым присоединились другие офицеры. Зал зашумел. Пока полковник Скоулз наводил порядок, Фрэнк сел на скамью. Он напрочь отказался от участия в дальнейших расспросах.

— Мне придется инициировать заседание военно-полевого суда, — с откровенным разочарованием сказал ему Скоулз. — До тех пор вы будете находиться под арестом. В ближайшие дни вам предоставят адвоката. Вы подозреваетесь в неподчинении приказам при выполнении боевого задания.

Фрэнк кивнул, и Скоулз подозвал охрану из морпехов.

— Последняя просьба, полковник, — сражаясь с усталостью, произнес Дженьюэри. — Передайте генералу Ле Мэю мои слова. Если японцам скажут, что взрыв бомбы был предупреждением, — это вызовет тот же эффект…

— Я же говорил! — закричал Шепард. — Я же говорил, что он сделал это нарочно!

Люди, сидевшие вокруг Шепарда, усадили его на скамью. Но он успел убедить многих из них. Даже Мэтьюс смотрел на Фрэнка с удивлением и гневом. Дженьюэри устало покачал головой. Ему вдруг показалось, что его план — пусть пока и достаточно успешный — все-таки не был хорош.

— Полковник Скоулз, просто сделайте, что сможете.

Ему потребовались все остатки сил, чтобы с гордостью и достоинством выйти из штабного ангара. Его поместили в пустой офис, где прежде размещалась каптерка интенданта. Морпехи приносили ему еду. Первые двое суток он почти все время спал. На третий день, взглянув в зарешеченное окно, Фрэнк увидел трактор, тянувший из лагеря накрытую брезентом тележку. За ней следовали джипы с вооруженной охраной. Зрелище напоминало военные похороны. Дженьюэри подбежал к двери и заколотил по ней, пока не появился молодой пехотинец.

— Что они там делают? — спросил Фрэнк.

Окинув его холодным и надменным взглядом, солдат нехотя ответил:

— Готовится еще одна атака. На этот раз бомбу сбросят правильно.

— Нет! — закричал Дженьюэри. — Нет!

Он набросился на часового, но тот оттолкнул его и запер дверь.

Нет!

Фрэнк с руганью молотил кулаками по двери, пока не заболели руки:

— Вам незачем делать это! Они и так сдадутся.

Его защитная раковина треснула. Он рухнул на койку и заплакал. Все сделанное им оказалось бессмысленным. Он пожертвовал своей жизнью практически ни за что.

Через пару дней морпехи впустили в его камеру полковника с седыми волосами, похожими на сталь. Тот подошел к столу и, приветствуя Фрэнка, стиснул его руку, словно тисками. Его голубые глаза искрились как лед.

— Я полковник Дрей, — сказал он. — Мне приказано защищать вас в военно-полевом суде.

Дженьюэри почувствовал неприязнь, исходившую от мужчины.

— Для этого мне нужен каждый факт, который вы сможете привести в свое оправдание. Поэтому приступим.

— Я не хотел бы говорить с кем-либо, пока не увижусь с учеными, создававшими атомную бомбу.

— Я ваш адвокат по защите…

— Я знаю, кто вы такой, — ответил Фрэнк. — Однако ваш успех в моей защите будет зависеть только от того, удастся ли вам доставить ко мне одного из ученых. Чем выше он будет рангом, тем лучше. И я хочу поговорить с ним один на один.

— Мне нужно присутствовать.

Ах, ему нужно! После таких слов адвокат автоматически перешел в разряд его врагов.

— Естественно, — согласился Дженьюэри. — Вы же мой адвокат. Но других людей мы приглашать не будем. Нам следует заботиться об атомных секретах Америки.

— Значит, вы обнаружили какой-то саботаж?

— Ни слова больше! Подождем приезда ученого.

Полковник сердито кивнул и удалился.

На следующий день он вернулся в компании высокого мужчины.

— Это доктор Форест.

— Я принимал участие в создании бомбы, — сказал его спутник.

Короткая стрижка, гражданская одежда. Однако для Дженьюэри его выправка выглядела еще более армейской, чем у полковника. Фрэнк подозрительно прищурился и попеременно осмотрел обоих визитеров.

— Вы можете дать слово офицера, что этот человек действительно ученый? — спросил он у Дрея.

— Конечно, — обиженным тоном ответил адвокат.

— Итак, вы хотели сообщить мне о какой-то странности, — произнес доктор Форест. — Расскажите о том, что вы видели.

— Я ничего не видел, — хрипло проворчал Дженьюэри. — Он глубоко вздохнул. Пришла пора компрометировать себя. — Я хочу, чтобы вы передали вашим коллегам мое сообщение. Вы, парни, годами создавали эту бомбу. У вас было время подумать над тем, как ее использовать. Неужели вы не догадались, что одна демонстрация взрыва могла бы убедить японцев сдаться…

— Минутку! — прервал его Форест. — Вы хотите сказать, что ничего не видели? То есть никакой неисправности не было?

— Не было, — прочистив горло, ответил Фрэнк. — Но не обязательно было уничтожать целый город, вы понимаете?

Форест посмотрел на полковника Дрея. Тот раздраженно пожал плечами:

— Он сказал мне, что заметил следы саботажа.

— Я хочу, чтобы вы вернулись и попросили ваших коллег вступиться за меня, — продолжил Дженьюэри. — Мне не выстоять против обвинений трибунала. — Чтобы привлечь внимание мужчины, ему пришлось повысить голос. — Если вы, ученые, встанете на мою защиту, меня не расстреляют, понимаете? Я не хочу погибнуть от пули за то, что выполнил вашу работу. Ведь это вы должны были подумать о применении бомбы.

Форест откинулся на спинку стула. Краснея от ярости, он тихо спросил:

— Значит, вы решили исправить нашу ошибку? Вы пришли к выводу, что мы не продумывали разные варианты? Что план утверждали люди менее квалифицированные, чем вы? — Он с негодованием взмахнул рукой. — Проклятие! Почему вы втемяшили себе в голову, что ваша компетенция позволяет решать столь важные вопросы?

Реакция мужчины напугала Фрэнка. Он думал, что все будет по-другому. В отчаянии он ткнул пальцем в направлении Фореста:

— Потому что я тот человек, который изменил ваши чудовищные планы! И теперь вы пугливо отступаете в сторону и притворяетесь, что это не ваше дело. Так легче и проще. Но я там был!

При каждом его слове румянец на щеках мужчины разгорался все сильнее. Казалось, еще немного — и вены на шее доктора разорвутся от напряжения. Дженьюэри снова попытался достучаться до его разума:

— Вы когда-нибудь пытались представить себе, что ваша бомба сделает с городом, в котором живут тысячи людей?

— Достаточно! — вскричал мужчина. Он повернулся к Дрею. — Я не обязан соблюдать конфиденциальность этой беседы. Будьте уверены, что мои показания в суде станут еще одним свидетельством вины вашего подзащитного.

Он бросил на Дженьюэри взгляд, полный ненависти. Фрэнк с огорчением пожал плечами. Для таких людей признание его правоты означало бы раскаяние в собственных ошибках. Ведь каждый из них нес ответственность за создание адского и мощного оружия, которое он, Дженьюэри, отказался использовать. Поэтому Фрэнк понял, что был обречен.

Уходя, доктор Форест так сильно хлопнул дверью, что стены офиса задрожали. Дженьюэри сел на койку и потянулся за пачкой «Кэмел». Под пристальным и холодным взглядом полковника он прикурил дрожащими руками сигарету, затянулся горьким дымом и посмотрел на адвоката.

— Я надеялся, что он поймет, — сказал Фрэнк. — Это был мой последний шанс.

Его слова возымели действие. Впервые за время их знакомства ледяное презрение в глазах полковника сменилось искрой уважения.

Полевой суд длился два дня. Вердиктом стало обвинение в неподчинении приказам и помощи врагу при проведении боевой операции. Дженьюэри приговорили к расстрелу.

Большую часть оставшихся дней он хранил молчание, прячась за маской безразличия, которая годами скрывала его настоящий характер. К нему прислали священника, но это был капеллан 509-й авиагруппы, благословлявший экипаж «Лаки Страйк» на выполнение секретной миссии. Фрэнк послал его подальше. Затем к нему пришел Патрик Гетти — молодой католический священник, маленький и коренастый безусый мужчина. Честно говоря, он немного побаивался Дженьюэри. Фрэнк отнесся к нему дружелюбно. Они поговорили. Когда на следующий день священник вернулся, Дженьюэри побеседовал с ним еще немного, затем еще и еще. Их встречи вошли в привычку.

Обычно Дженьюэри говорил о детстве. Он рассказывал, как вспахивал поле на черной низине, шагал за плугом и мулом. Или как бегал к почтовому ящику по гаревой дорожке. Или как читал книги при свете луны вопреки родительским приказам спать. Однажды мать даже отшлепала его туфлей с высоким каблуком. Он поведал священнику историю о том, как обжег руку на кухне… И рассказал об аварии на перекрестке Форс-стрит.

— Представляете, отче? Я запомнил лицо того водителя!

— Да, представляю, — отвечал священник. — Подумать только!

Фрэнк рассказал ему о своей игре, в которой каждый совершенный им поступок влиял на мировой баланс международных дел.

— Когда я вспоминаю эту игру, она кажется мне идиотской. Идешь по тротуару, наступаешь на трещину — и это может вызвать землетрясение. Звучит по-дурацки, но мальчишкам нравятся подобные фантазии.

Священник кивнул.

— Хотя теперь я думаю, что если бы каждый человек жил по таким законам и считал свои поступки важными для всей планеты… это изменило бы мир. — Он вяло взмахнул рукой, отгоняя от лица сигаретный дым. — Все отвечали бы за свои действия.

— Да, — согласился священник. — Но и сейчас все отвечают за свои дела.

— То есть если вам прикажут сделать что-то неправильное, вы по-прежнему несете ответственность за свои поступки, правда? Приказы не меняют сути?

— Верно.

— Хм… — Фрэнк сделал несколько затяжек. — Да, так многие говорят. Но посмотрите, что случилось. — Он обвел рукой офис. — Мне нравился парень в одном романе, который я читал. Он думал, что все написанное в книгах являлось чистой правдой. И после нескольких вестернов попытался ограбить поезд. Его поймали и посадили в тюрьму. — Он печально хохотнул. — В книгах столько ерунды…

— Не во всех, — возразил священник. — К тому же вы не пытались ограбить поезд.

Они дружно рассмеялись.

— Вы читали эту историю?

— Нет.

— Та книга показалась мне очень странной. Она состояла из двух сюжетных линий, которые чередовались глава за главой. Но сами истории не были связаны друг с другом. Я так и не понял, в чем заключалась идея.

— Возможно, писатель хотел показать, что в тех сюжетах имелось нечто общее.

— Наверное, вы правы. Но он выбрал для этого странный способ изложения.

— А мне понравилась его затея.

Так они и проводили время — за дружескими разговорами. И именно Гетти принес печальную весть о том, что президент отклонил просьбу Дженьюэри о помиловании. Священник смущенно развел руками:

— Похоже, президент Америки одобрил этот приговор.

— Он просто ублюдок, — усевшись на койку, печально согласился Фрэнк.

Они немного помолчали. Это был жаркий и душный день.

— Ладно, — наконец произнес священник. — Учитывая вашу ситуацию, я решил порадовать вас другой новостью. Меня просили не говорить о ней, но я думаю, что вам будет приятно услышать. Она касается второй бомбы… Вы знаете, что планировался новый удар?

— Да, знаю.

— Они тоже промахнулись.

— Что?! — вскочив с койки, вскричал Фрэнк. — Вы шутите!

— Нет, не шучу. Парни полетели к Кокуре, но там их встретила плотная облачность. То же самое было над Нагасаки и Хиросимой. Поэтому они вернулись к Кокуре и сбросили бомбу, используя радар. Из-за какого-то сбоя в аппаратуре она пролетела мимо города и упала на остров.

Дженьюэри открыл рот и снова сел на койку:

— Значит, мы еще не…

— Вы правы. Мы пока не разрушили ни одного японского города. — Гетти усмехнулся. — После этой неудачи, как я слышал от моего начальства, они направили японскому правительству послание. В нем говорилось, что оба взрыва были предупредительными и что в следующий раз, если японцы не сдадутся к сентябрю, мы сбросим бомбы на Киото и Токио. А затем еще куда-нибудь. Ходят слухи, что император лично поехал в Хиросиму, оценил ущерб и велел военному совету признать капитуляцию Японии. Фактически война закончена…

— Значит, все получилось! — вновь подскочив, закричал Дженьюэри. — Все вышло по-моему!

— Да, получилось.

— Все вышло так, как я говорил!

Фрэнк со смехом запрыгал перед священником. Гетти тоже попрыгал вместе с ним, и вид скакавшего священника оказался таким большим потрясением для Дженьюэри, что он повалился на койку и заплакал под раскаты собственного хохота. Слезы радости и печали катились по его щекам.

— Но это не повлияет на мой приговор… — успокоившись, промолвил он. — Трумэн все равно расстреляет меня?

— Да, — огорченно ответил священник. — Я думаю, что так оно и будет.

На этот раз в смехе Фрэнка прозвучала злость.

— Все верно. Он законченный гад и гордится лишь теми, кто превратил бы города в пустые пепелища. — Дженьюэри покачал головой. — Вот если бы Рузвельт был жив…

— Все было бы по-другому, — согласился Гетти. — Да, жаль, что Трумэн не таков. — Священник сел рядом с Фрэнком. — Хотите сигарету?

Он вытащил пачку, и Дженьюэри, заметив зеленую обертку с бычьим глазом, нахмурился:

— Вы не достали «Кэмел»?

— Извините. Были только эти.

— Ладно. И так сойдет.

Дженьюэри взял «Лаки Страйк» и прикурил сигарету.

— Вы принесли мне хорошие новости. — Он выпустил клуб дыма. — Я никогда не верил, что Трумэн подпишет мое помилование. Поэтому в целом вы меня обрадовали. Надо же — промахнулись! Вы не понимаете, какое счастье я сейчас испытываю.

— Мне кажется, что понимаю.

Дженьюэри сделал пару затяжек.

— На самом деле я хороший американец. Я действительно хороший американец! И не важно, что думает Трумэн.

— Да, — покашляв, ответил Гетти. — Вы лучше Трумэна в сто раз.

— Следите за тем, что говорите, отче. Нас могут подслушивать.

Он посмотрел в глаза священника, и то, что он увидел за стеклами очков, заставило его замолчать. Потому что в те дни каждый взгляд, направленный на Фрэнка, был наполнен презрением и ненавистью. Он так часто встречался с ними во время трибунала, что научился не замечать злобные эмоции. И вот теперь он увидел что-то новое. Священник смотрел на него как на кумира… Словно он был героем. Конечно, Гетти ошибался, но, учитывая его ситуацию…

Дженьюэри не дожил до послевоенных лет. Он не узнал, какие перемены в мире были вызваны его поступком. Он отказался от своих фантазий, посчитав их бессмысленными грезами, и его жизнь подходила к концу. В любом случае он вряд ли мог представить себе дальнейший ход событий. Хотя Фрэнк догадывался, что мир быстро вернется к вооруженному противостоянию, балансирующему на грани атомной войны. К сожалению, он так и не узнал, что к возникшему Обществу Дженьюэри присоединилось множество людей. Не узнал, какое влияние это общество оказало на Джона Дьюи во время корейского кризиса. Не узнал, что успешные акции общества инициировали запрет на испытание ядерного оружия и что благодаря его последователям великие державы мира подписали договор о ежегодном сокращении количества атомных бомб до их полного уничтожения.

Фрэнк Дженьюэри не узнал об этом. Однако в тот миг, глядя в глаза молодого Патрика Гетти, он каким-то образом догадался о грядущих переменах и почувствовал импульс истории. И тогда он расслабился.

В последнюю неделю его жизни каждый человек, встречавшийся с Фрэнком, пропитывался тем же настроением: гневом на Трумэна и безжалостных генералов, но еще и спокойствием бесстрашного солдата — каким-то широким и объективным мировоззрением. Патрик Гетти, позже ставший одним из основателей Общества Дженьюэри, говорил, что Фрэнк, узнав о несостоявшейся атаке на Кокуру, превратился в веселого и словоохотливого собеседника. Однако перед казнью он снова погрузился в мрачное безмолвие. Утром, когда его разбудили, чтобы вывести под быстро возведенный навес для казни, морпехи пожимали ему руки. Священник находился рядом с ним, пока он курил последнюю сигарету. Затем Фрэнку предложили надеть на голову капюшон.

Он спокойно посмотрел на Гетти и спросил:

— Наверное, морпехам сказали, что одна из винтовок заряжена холостыми патронами?

— Да, — ответил священник.

— Чтобы каждый парень в расстрельной команде мог верить, что это не он убивал меня, верно?

— Да.

На лице Дженьюэри появилась напряженная улыбка. Он бросил сигарету, затоптал ее и похлопал Гетти по руке:

— Но я-то знаю, что это не так!

Затем его маска безразличия вернулась на место, сделав капюшон излишним. Фрэнк твердым шагом направился к стене. Можно даже сказать, что он покинул нас с миром.

перевод С. Трофимова

Марк Лэйдлоу

ЕГО НАПУДРЕННЫЙ ПАРИК, ЕГО ТЕРНОВЫЙ ВЕНЕЦ

Грант Иннес впервые увидел эту фигурку в индейском гетто в Лондоне, но не придал значения. Чироки в «модной» боевой раскраске тыкали ему в лицо столько побрякушек, принадлежащих к так называемому туземному искусству, что фигурка стала для него лишь очередной досадной помехой, которую следовало обойти стороной, наподобие огромных радиоприемников, гремевших надоедливыми барабанами чокток и завывающим пением Томми Ястреба и женоподобных «Бирюзовых парней». Или вроде молодых здоровяков-могавков, демонстрировавших трюки на скейтбордах развязным девицам-кокни, чьи подведенные черной тушью глаза и дряблые синие губы свидетельствовали о большем интересе к бутылкам в карманах парней, чем к ним самим. Конечно, не за удовольствием и не за любопытством пришел он в этот убогий район с мешковатыми уличными типи из зеленого брезента и расписанными граффити витринами лавок. Сюда его мог привести только бизнес. Он заплатил внушительную сумму за имя и адрес мистера Облако, торговца украшениями навахов, образцы которых оказались превосходного качества, — они уйдут по самым высоким ценам не только в Европе, но и в колониях. Сообразительные дилеры уже смекнули, что ажиотажный спрос на бирюзу, к счастью, заканчивается и вслед за популярностью аляповатого синего камня простота черненого серебра станет воистину долгожданным облегчением. Грант уже с трудом способен был смотреть на этот яркий минерал в больших количествах, так как ему пришлось делать запас для удовлетворения спроса. Он упорно работал над несколькими выставками в Париже, а пять крупных глянцевых журналов торговались за право фотографировать его коллекционные экспонаты — старинные, отлитые в песке najas и ожерелья в форме цветка тыквы — для подборки, посвященной особенной моде.

Здесь, в трущобах, его тонко настроенный взгляд, уворачивающийся от пластиковых кукол качина и сотканных на фабричных станках одеял, оскорбляло буквально все. Это был хлам для туристов. Да и сам он не понаслышке знал всплески увлечений дешевкой вроде тех воинских шапочек, что носили прошлым летом практически все велосипедисты, но подобные моменты, слава богу, были столь же мимолетны, как популярность попсовых хитов. Только истинное качество могло оставаться за пределами вихря благосклонности публики. Изобразительное искусство, драгоценные камни, чистый металл — вот вложения, которые никогда не подешевеют.

Такое количество хлама в конечном счете сделало его невнимательным ко всему, что было вокруг; он то и дело уворачивался как мысленно, так и физически. Представляя себе серебряный полумесяц, поблескивающий на фоне белоснежной кожи, он вдруг осознал, что, наверное, пропустил улицу, которую искал. Он застыл на месте, в уши снова хлынули крики уличных торговцев, пульс барабанов и синтезаторов. Грант обернулся в поисках номера дома на какой-нибудь лавке.

— Потерялся, папаша? — спросил долговязый молодой индеец, с золотыми зубами и ритуальными шрамами на обнаженной груди. Он держал высокий шест, с которого свисала дюжина отвратительных резиновых скальпов и несколько адвокатских париков. Они придавали индейцу вид маскарадного купца, если не считать одной омерзительной детали: каждый из белых париков был заляпан кровью, вернее, красной краской, накапанной по жестким локонам. — Ты выглядишь так, точно потерялся.

— Ищу одну лавку, — пробормотал он, доставая из кармана визитку мистера Облако.

— Нет, я имел в виду — на самом деле потерялся. Вышел из равновесия. Кояанискатси, папаша. Как и весь мир.

— Я ищу лавку, — твердо повторил Грант.

— И все? Только лавку? А как насчет того, что ты реально потерял? Я о том, что потеряли мы все. Смотри.

Он похлопал по своему тощему бедру, обернутому черной кожаной набедренной повязкой. На поясе у него болталось нечто вроде куклы на веревочке, какой-то амулет. Грант взглянул поверх головы индейца и увидел прямо над дверью номер, который искал. А чертов краснокожий преграждал ему путь. Пока он пытался проскользнуть мимо, избегая контакта с резиновыми скальпами и окровавленными париками, индеец отцепил амулет и сунул его Гранту в лицо. Грант отпрянул, споткнулся и едва не упал. Он увидел жутковатый манекен с морщинистым и дряблым лицом — страдальческая гримаса была вырезана на сушеном яблоке.

— Вот… вот где мы это утратили, — сказал индеец, прижимая куклу к щеке, словно ожидая, что она поцелует его или укусит зубами из рисовых зернышек. Конечности ее были сделаны из полосок вяленой говядины, расправленных на деревянном перекрестье. Руки и ноги удерживались на кресте четырьмя крошечными гвоздиками. — Он отдал свою жизнь за тебя. Не за один какой-то народ, а за всех. Вечная свобода — вот что Он пообещал.

— Я опаздываю на встречу, — заявил Грант, не в силах скрыть отвращение.

— Опоздал и потерялся, — сказал индеец. — Но ты уже никогда не догонишь — время скользнуло мимо. И никогда не отыщешь свой путь, если только не последуешь за Ним.

— Уйди с дороги!

Он оттолкнул индейца в сторону, выбив из его пальцев мерзкого идола. Боясь возмездия, он изобразил на лице примирительное выражение, повернувшись спиной к двери, до которой с таким трудом добрался. Но индеец не смотрел на него — присев на корточки, он поднимал с грязной мостовой своего маленького мученика. Поднеся фигурку к губам, он нежно ее поцеловал.

— Извини, — сказал Грант.

Индеец посмотрел на него и зловеще ухмыльнулся, оскалив золотые зубы, потом впился зубами в сухое коричневое тело Христа и оторвал кусок вяленого мяса.

Борясь с тошнотой, Грант замолотил в дверь за спиной. Она резко открылась, и он едва не упал на руки мистеру Облако.

Во второй раз он увидел этот образ следующим летом в округе Корнуоллис.[53] Несмотря на тот факт, что Грант специализировался на искусстве провинций, чаще всего он ездил в колонии с деловыми целями, поэтому ему открывались виды не более впечатляющие, чем интерьеры банков и деловых контор. Лишь иногда он совершал короткие поездки на территорию Шести Племен,[54] чтобы встретиться с создателями изящных вещичек, которыми он торговал. Продажи шли хорошо, мастеров удалось убедить, что нужно обильно украшать поделки не только серебром, но и золотом, а бирюзу и оникс заменить на бриллианты и другие драгоценные камни, — спрос на американские ювелирные изделия «высокой моды» уже превзошел самые смелые ожидания. Перед его неизбежным спадом и последующими лихорадочными поисками очередного «верного товара» Грант решил принять предложение старого знакомого из колоний, который давно предлагал устроить ему экскурсию по великим американским монументам столицы.

Арнольдсбург, округ Корнуоллис, изнемогал от влажной дымки, которую усугубляли выхлопные газы такси, казавшихся единственными обитателями города. Со слезящимися глазами и еле работающими легкими, Грант и его гид переползали из такси в такси и ныряли в прохладные мраморные коридоры, воняющие мочой, где толпились чернокожие парни, продающие или покупающие опиаты. Трудно было не насмехаться над великими фигурами американской истории, оказавшимися в подобном окружении и взятыми в плен ироничными плодами своих побед. Казалось, что огромная скульптура сидящего Бергойна с легким изумлением смотрит на спящих между его ногами наркоманов; бронзовые Ричард и Уильям Хау стояли спиной к спине, погруженные по пояс в толпу, как будто давали последний бой колониальным лилипутам.

Его гостеприимный хозяин Дэвид Майкельсон был ирландским переселенцем. Сперва он оказался в Америке в должности врача Ирландской королевской армии, а когда срок истек, подписал контракт на несколько лет службы в Королевской американской армии. С тех пор он открыл успешную дерматологическую практику в Арнольдсбурге. Он коллекционировал туземное американское искусство, что и свело его с Грантом Иннесом. Майкельсон обладал превосходным вкусом при выборе изделий из металла, однако сейчас Грант подшучивал над ним за любовь к «этим мраморным чудовищам».

— Но ведь они герои, Грант. Представь, где без них оказалась бы сейчас Англия. Остров почти без ресурсов и с ограниченным пространством для экспансии. Как бы мы смогли поддерживать здоровый рост экономики, начавшийся после промышленной революции? Это невозможно. И без подобных людей, закрепивших за нами здешние земли, как мы смогли бы их удержать? Америка настолько обширна — ты даже представить не можешь насколько. Эти воины проложили путь к миру и достойному управлению, двигаясь по узкой тропке между Испанией и Францией. А без прекрасных дипломатов, сумевших погасить зарождающийся бунт и облегчить совместное расселение Шести Племен, в Америке и сейчас бы могла продолжаться война. Зато теперь ресурсы Америки принадлежат короне. Вот наша сокровищница, Грант, а они — хранители этого сокровища.

— Сокровище, — повторил Грант, слегка подталкивая собеседника локтем и обращая его внимание на старую скво, валяющуюся в отключке у подножия памятника Хау.

— Тогда пошли, — предложил Майкельсон. — Я покажу тебе еще кое-что, а потом двинем куда захочешь.

Они поймали очередное такси, двигавшееся с частыми остановками по железной автомобильной реке. Вскоре над крышами машин показался широкий купол.

— Ага, — сказал Грант, — я знаю, что это.

Они вышли на краю огромной круглой площади. Накрывающий площадь купол поддерживала сотня белых колонн. Они вошли в его тень, и от перепада яркости Грант на мгновение ослеп.

— Осторожно, старина, — предупредил Майкельсон. — Здесь перила. Хватайся за них. Не хочу, чтобы ты туда свалился.

Его пальцы сомкнулись на отполированном металле. Вновь обретя уверенность, он открыл глаза и обнаружил, что смотрит в глубокую яму. Стенки шахты были идеально гладкими и круглыми, словно пробитые пулей, вошедшей в землю. Он ощутил дующий снизу холодный ветер и испытал легкое головокружение.

— Глубины мужества, неисчерпаемый колодец человеческого духа, — услышал он слова Майкельсона. — Посмотришь в него — и голова кружится от гордости, верно?

— Я… меня… тошнит. — Грант развернулся и торопливо направился к дневному свету.

Под лучами солнца его прошиб холодный пот, Грант прислонился к мраморному подиуму, и постепенно его дыхание успокоилось. Когда и в голове у него немного прояснилось, он поднял взгляд и увидел, что на подиуме выгравировано имя героя, чьи достижения увековечивала шахта. На каменном постаменте возвышался и бюст этого благородного героя.

БЕНЕДИКТ АРНОЛЬД

Первый американский президент-генерал,

назначенный королем Георгом III

в награду за его доблесть при подавлении восстания в провинциях

в 1776–1779 годах.

Его нагнал Дэвид Майкельсон:

— Как ты себя чувствуешь, Грант?

— Лучше. Я… Пожалуй, мне лучше вернуться в гостиницу. Эта жара…

— Конечно. Я поймаю такси, а ты постой здесь минутку.

Глядя вслед торопливо уходящему Майкельсону, он скользнул взглядом по окружности площади, где обычные уличные торговцы разложили обычные сувениры. Скорее привычка, нежели любопытство, заставила его пройти вдоль ряда потрепанных одеял, быстро осматривая товары и отвергая как очередной хлам.

Ну, не весь, но почти весь. Может, ему здесь повезет. Его взгляд привлекли абсолютно потрясающие украшения из меди и бронзы. Ничего подобного он никогда не видел. Змеи, орлы, узоры из звезд. Металл, конечно, неправильный, но мастер, несомненно, выбрал его из-за дешевизны, и его легко будет уговорить перейти на золото. Он взглянул на владельца товара и увидел молодую индианку, которая, стоя на коленях, нанизывала бусины на нить.

— Кто это сделал? — спросил он, подавляя охватившее его возбуждение до уровня легкого любопытства.

Она подняла на него взгляд:

— Мой муж.

— Правда? Они мне очень нравятся. У него есть торговый агент?

Похоже, она не поняла, что он имел в виду.

— То есть… кто-нибудь еще продает эти украшения?

Она покачала головой:

— Здесь лежит все, что он сделал. Когда он сделает еще, я их тоже продам.

Он услышал, как его издалека окликает Майкельсон. Дерматолог бежал к нему через выложенную мрамором площадь:

— Грант, я остановил такси!

Грант лишь отмахнулся:

— Встретимся позже, Дэвид, хорошо? У меня кое-что наклевывается.

— И что ты нашел?

Майкельсон попытался взглянуть мимо него на одеяло, но Грант развернул его к такси — возможно, грубее, чем требовалось. Майкельсон на секунду остановился, поправил одежду и раздраженно пошел к машине. Ну и пусть.

Улыбаясь, Грант повернулся к индианке. И слова замерли у него на языке, когда он увидел, что она делает с только что изготовленными бусами.

Она сделала из бус петлю — яркую, разноцветную петлю — и накинула ее на шею маленькой коричневой кукле.

Он сразу узнал эту куклу, ее жесткую сушеную плоть и пронзенные гвоздиками конечности, яблочные щеки и зубы из риса. На одеяле валялся крест, с которого женщина ее сняла, — рядом с украшениями, внезапно словно утратившими важность.

Пока он стоял, замерев и онемев от неожиданности, она поднесла болтающуюся в петле куклу к губам и изящно, обнажив кривоватые зубы, оторвала кусок ноги.

— Что… что… — Грант обнаружил, что не в состоянии спросить то, о чем хотел узнать. И, замерев под ее взглядом, пробормотал: — Что вы хотите за все эти украшения?

Она дожевала и лишь потом уточнила:

— За все?

— Да, я… хотел бы купить их все. Я даже хочу купить больше, чем здесь есть. И хочу договориться о цене, если можно.

Женщина проглотила мясо.

— Мой муж создает то, что у него в душе. Он превращает сны в металл. И он захотел бы увидеть ваши сны.

— Мои сны? Что ж, ладно, я скажу ему, что именно я хочу. Я мог бы с ним встретиться, чтобы все обсудить?

Скво пожала плечами. Она терпеливо ослабила петлю и сняла ее с куклы, снова расправила ее на кресте и прихватила гвоздиками три оставшиеся конечности, затем убрала в мешок на поясе. Потом наконец-то встала, свернула одеяло со всем товаром, сунула сверток под руку.

— Идите со мной, — сказала она.

Он молча последовал за ней, охваченный чувством, будто шагает под уклон, теряя равновесие на каждом шагу и едва поспевая за индианкой. Она была его проводником через этот раскаленный душный город, сквозь толпы людей в драной одежде, с темной и красной кожей. Грант снял пиджак, ослабил галстук и ковылял следом за индианкой. Казалось, будто она уменьшается где-то вдали; он терял ее, терял себя, растянувшись в тонкую нитку бус, бисерин пота. Пота, капавшего в сточные канавы Арнольдсбурга и предлагавшего жаждущим лишь соль…

Но в какой-то момент, когда женщина обернулась и увидела, как ему плохо, она протянула руку, и он вдруг оказался рядом с ней, возле металлической двери. Она толкнула ее и открыла проход. Внутри было прохладно и темно, если не считать трепещущих огоньков свечей, окаймлявших по бокам лестницу, ведущую куда-то вниз. Грант пошел за индианкой, думая о катакомбах, о рядах иссохших мертвецов, которые ему как-то довелось увидеть в испанской Флориде. Здесь пахло пылью, и откуда-то издалека доносился стук молотка. Женщина открыла еще одну дверь, и внезапно стук раздался совсем рядом.

Они вошли в мастерскую. За железным столом, заваленным кольцами проволоки, обрезками металла и паяльными лампами, сидел мужчина. Женщина вышла и закрыла за собой дверь.

— Добрый день, — сказал Грант. — Я… я большой поклонник ваших работ.

Мужчина медленно повернулся, и металлический стул заскрипел под его весом, хотя ювелира и нельзя было назвать крупным. Кожу он имел очень темную, как и коротко подстриженные волосы. Лицо казалось мягким, словно вместо щек у него были замшевые мешочки, но глаза смотрели твердо. Он поманил Гранта.

— Идите сюда, — пригласил он. — Вам нравятся мои поделки? А что в них вам нравится?

Грант подошел к столу, испытывая трепет. Образцы украшений валялись на нем повсюду, но сделаны они были не из меди или бронзы. Большая их часть оказалась из серебра, и они поблескивали, как лунный свет.

— Стиль… И их… сущность.

— А что вы скажете про это? — Индеец взял со стола большого орла с распростертыми крыльями.

— Он прекрасный… почти живой.

— Это символ свободы. — Индеец положил орла. — А как вам такое?

Он дал Гранту прямоугольную табличку с вырезанным рисунком — необычным, но почему-то знакомым. Несколько горизонтальных полос, а в нижнем правом углу квадратная вставка, и в этом квадрате венок из тринадцати звезд.

— Прекрасно, — ответил Грант. — Ваши работы превосходны.

— Я имел в виду другое. Вам знаком этот символ?

— Я… Кажется, я его где-то уже видел. Что-то старинное индейское?

Индеец улыбнулся. Снова золотые зубы, перекинувшие мостик между Лондоном и Арнольдсбургом, напомнившие Гранту о мученике из вяленой говядины, дикарском Христе.

— Это не индейский символ, — сказал он. — Это символ для всех людей.

— В самом деле? Что ж, я тоже хочу донести его до всех людей. Я торгую ювелирными изделиями. И могу сделать так, что их увидят очень много людей. Я могу сделать вас очень богатым.

— Богатым? — Ювелир отложил табличку. — Многие индейцы и так богаты. У племен есть столько земли и фабрик, сколько они хотят, — не меньше, чем у вас. Но нам не хватает того же, чего и вам, — свободы. А что толку от богатства, когда нет свободы?

— Свободы?

— Для вас это смутное понятие, да? Но не для меня. — Он приложил ладонь к груди напротив сердца. — Я храню ее здесь, рядом с воспоминаниями о том, как мы ее утратили. Это драгоценность, чаша святой воды, которую нужно не пролить, покуда ее нельзя будет выпить одним глотком. Я несу ее аккуратно, но ее хватит на всех. И если вы хотите пить, я могу это устроить.

— Кажется, вы не поняли, — сказал Грант, восстанавливая свое сознание, частично уже начавшее уплывать в мистический туман, которым всегда окутывали себя индейцы. Ему надо сделать что-то конкретное, чтобы противостоять этой туманности. — Я говорю о деловом предприятии. О партнерстве.

— Я услышал ваши слова. Но я вижу в вас нечто более глубокое. Нечто такое, что спит во всех людях. Они идут сюда в поисках утраченного, в поисках свободы и причины. Но находят лишь неправильности. Почему вы настолько неуравновешенны? Вы спотыкаетесь и ползете, но под конец всегда оказываетесь здесь с одинаковой пустотой в глазах. Я уже видел вас раньше. Десятки таких же, как вы.

— Я торговец предметами искусства, а не пилигрим, — заявил Грант. — Если можете показать еще такие же изделия, я буду благодарен. А если нет, то извините, что зря потратил ваше время, и я пойду.

Внезапно ему очень захотелось уйти, а только что услышанное показалось для этого разумным поводом. Но ювелир, похоже, был готов иметь с ним дело.

— Значит, искусство, — сказал он. — Ну хорошо. Я покажу вещь, которая сама говорит с вами, и тогда, наверное, вы поймете. Искусство — это тоже путь к душе.

Он соскользнул со стула и направился к двери, очевидно предлагая Гранту следовать за ним.

— Я покажу даже нечто большее, — пообещал индеец. — Я покажу вдохновение.

Пройдя по жаре еще какое-то расстояние, они вошли в заброшенный музей в районе, где пахло угрозой. Только благодаря своему спутнику Грант ощущал себя в безопасности. Он был явным чужаком в этих мрачных переулках. Даже войдя в здание, больше напоминающее склад, чем музей, Грант ощущал, что за ним наблюдают. Внутри толпились молчаливые люди, среди них было много детей — почти все негритята или маленькие индейцы. Некоторые сидели кружками на цементном полу, негромко переговариваясь между собой, как на уроке в школе. Пауни, чикасо, черноногие, шайенны, команчи… Арнольдсбург любили туристы, но эти люди не походили на краснокожих путешественников из среднего класса. Это были бедные индейцы, такие же оборванцы, что и люди на улицах. Некоторые явно пересекли континент пешком, чтобы попасть сюда. У Гранта возникло ощущение, что он оказался в церкви.

— Теперь вы увидите, — сказал ювелир. — Это искусство патриотов. Наших прадедов. Тайное искусство.

Он остановился возле огромного полотна, прислоненного к стальной балке. Холст покрывал слой грязи, он потемнел от времени, но даже сквозь грязь Грант смог разглядеть, что это творение гения. Имитация «Тайной вечери» да Винчи, но странно переделанная… Гости за столом Христа были не в библейских одеяниях, а в одежде восемнадцатого века. И сидели они не в здании с окнами, а в палатке, чьи стенки прогибались от сильного ветра снаружи. За столом присутствовали тринадцать человек в военной форме, а в центре располагалась мягко лучащаяся фигура в напудренном парике. На тарелке перед ней лежала лишь корка хлеба. Грант не понял, кто изображен на месте Христа, но человек на месте Иуды был вполне узнаваем по многочисленным бюстам и портретам в Арнольдсбурге. Бенедикт Арнольд.

Индеец указал на несколько других фигур, называя их по именам:

— Генри Нокс, Натаниэль Грин, Гарри Ли по прозвищу Жеребенок, Лафайет, генерал Рошамбо…

— Кто автор картины?

— Это работа Бенджамина Франклина. Написана вскоре после предательства при Вест-Пойнте, но тайно, в печали, когда все последствия трагедии стали очевидны. После Вест-Пойнта патриоты продолжали сражаться. Но этот человек, этот единственный человек, был той силой, что удерживала солдат вместе. После его смерти у армии сменилось много командиров, но никто из них не смог завоевать доверия всех солдат. Революция рухнула, и наш шанс на свободу ускользнул. Франклин умер, не завершив картину, — у него не выдержало сердце.

— Но кто этот человек в центре?

Индеец подвел его к другой картине. Она была написана гораздо позднее, судя по тому, что грязи на ней оказалось намного меньше. Ее разглядывали несколько детей, их сопровождала темнокожая женщина, которая хотела, чтобы они разобрали, что означает это весьма простое изображение.

— Что это? — спросила она.

Поднялось несколько рук.

— Вишневое дерево! — прозвучали два-три голоска.

— Правильно, вишневое дерево. Кто может рассказать историю про вишневое дерево?

Одна из девочек вышла вперед:

— Он срубил его, и когда Он увидел, что сделал, то сказал: «Я не могу позволить, чтобы оно умерло». Поэтому Он посадил отрубленный кусок, и из него выросло новое дерево, а из пня старого дерева тоже выросло новое, потому что это было волшебство.

— Очень хорошо. Но это, конечно же, миф. А вы знаете, что оно реально означает? Символом чего служит вишневое дерево?

Гран ощутил себя одним из подопечных учительницы, таким же невежественным и ждущим объяснений.

— Это английская вишня, — намекнула учительница.

Взметнулись руки.

— Я знаю!

— Дерево — это Англия.

— Правильно. А кусок ствола, который Он пересадил?

— Америка!

— Очень хорошо. А вы помните, что случилось дальше? На картине этого не показано, но история очень печальна. Тинша?

— Когда Его отец увидел, что Он сделал, то испугался. Он подумал, что его сын дьявол или еще кто, поэтому вырвал маленькое дерево с корнем. Он вырвал Америку.

— И ты знаешь, кто был этот отец, верно?

— Это… король? — сказала Тинша.

Грант и его проводник подошли к другой картине. На ней был изображен человек в напудренном парике и потрепанной военной форме, идущий зимой через реку — не ступая по плавучим льдинам, а осторожно перемещаясь между ними, по грудь в ледяной воде. С ним шла и группа босых людей, которые слегка соприкасались руками, а первый из них положил пальцы на плащ ведущего их человека. Все они смотрели на воду так, словно не верили собственным глазам, но на лице лидера читалась только уверенность — и безмятежное смирение.

— Работа Салли, великого подпольного художника.

— Эта картина и другие… они бесценны.

Индеец пожал плечами:

— Если они завтра будут утрачены, мы все равно понесем их с собой. Истинно бесценны лишь те чувства, которые они пробуждают в наших сердцах. Он пришел для всех людей. Если вы принимаете Его, если открываете Ему свое сердце, то Его смерть будет не напрасна.

— Вашингтон, — сказал Грант, наконец-то вспомнив. Незначительная фигура американских войн, архипредатель, чье имя упоминалось лишь в сносках в тех книгах по истории, что он читал. Арнольд победил его, так ведь? Что там произошло возле Вест-Пойнта? Воспоминания были смутными и нереальными, воспоминаниями из учебника.

Ювелир кивнул:

— Джордж Вашингтон, — повторил он. — Он вел нас к свободе, но был предан и показательно наказан. В Филадельфии Его публично пытали, чтобы запугать бунтовщиков, затем, уже мертвого, подвесили за шею, после чего провезли по всем колониям. И это наш грех. Епитимья, которую мы должны платить, пока каждая душа снова не вернется к равновесию.

— Ваш грех?

Индеец кивнул, вытаскивая из мешочка на поясе еще одного сморщенного Христа — нет, Вашингтона — на кресте:

— Мы помогали британцам на той войне. Чироки, ирокезы и другие из Шести Племен. Мы думали, что британцы спасут нас от колонистов. Мы не знали, что у них есть другие способы порабощения. Наши предки были мастерами пыток. Когда Вашингтона захватили, его передали им — нам — для самой грязной работы.

Его пальцы сжались на фигурке из плоти. Крест сломался, щепки впились в ладонь.

— Мы прибили Его к кресту, одолжив из вашей религии идею, которая нам очень понравилась.

У индейца затряслись руки. Он поднес фигурку ко рту.

— Сперва мы скальпировали Его. Напудренные волосы подвесили к поясу воина. Мы пронзили Его плоть шипами и ножами. А потом мы сняли с Него кожу живьем.

— Сняли кожу…

Грант поморщился, когда золотые зубы впились в полоску вяленого мяса и оторвали кусок.

— С живого?..

— Он умирал отважно. Он был больше чем просто человек. Он был наш избавитель, спаситель всех людей, белых, красных и черных. И мы убили Его. Вывели мир из равновесия.

— Что это за место? — спросил Грант. — Это ведь больше чем музей, да? Тут еще и школа.

— Это святое место. Его дух живет здесь, в сердце города, названного в честь того, кто предал Его. Он умер для мира двести лет назад, но Он все еще живет в нас. Он защитник униженных, освободитель порабощенных. — Голос ювелира был спокоен, несмотря на страстность темы. — Понимаете… я заглянул за стены пламени, окружающие этот мир. Я заглянул в тот мир, которому предстояло быть, если бы Он остался жив. Я видел землю свободы, землю жизни и счастья, где красные люди живут в гармонии с белыми. Наши равнины приносят плоды вместо заводов. И святое дело, республика, вышло из рук этого великого человека. Короля свергли, и Англия тоже освободилась. Колокол свободы разбудил мир, а четыре ветра разнесли ее. — Ювелир склонил голову. — Вот как должно было быть. Вот что я увидел во снах.

Грант обвел взглядом картины — грязные, но бережно сохраняемые. На людей, тоже грязных, но полных благоговения. Позор, что картины прозябают здесь, где их видят только эти люди. Он представил их выставленными в ярко освещенной галерее, тщательно очищенными от образовавшегося за годы налета. Увидел толпы людей в модной одежде, с золотыми украшениями, и каждый из них готов заплатить небольшое состояние за входной билет. Если найти подходящих спонсоров, можно устроить мировое турне. И в конце этого турне он станет богачом, а не жалким посредником, кое-как зарабатывающим на жизнь.

Индеец наблюдал за ним, кивая:

— Я знаю, о чем вы думаете. Вы думаете, что будет хорошо рассказать миру об этих картинах, распространить благую весть. Думаете, что можете донести послание всему человечеству, не дав Ему умереть здесь, во мраке. Но вот что я скажу… Ему здесь хорошо. Все, кто угнетен, кто сломлен и слаб духом, — все они хранители свободы.

Грант мысленно улыбнулся. Он ощутил горький привкус во рту.

— Думаю, вы не понимаете истинной ценности всего собранного здесь, — сказал он, — и оказываете дурную услугу, скрывая Его от мира. Мне кажется, что от этого каждый может что-то взять.

— Да? — Индеец задумался. Он подвел Гранта к столу, на котором лежало несколько раскрытых старинных книг, — страницы разбухли от сырости, корешки потрескались, бумага крошилась. — Возможно, вы правы, — сказал он, перелистывая страницы «Бессмертного патриота» под редакцией Парсона Уимса. — Может быть, и так, как сказал доктор Франклин…

Грант склонился над страницей и прочитал:

«Не позволяйте никому забыть о Его смерти. Не позволяйте памяти о нашем великом вожде и командире поблекнуть в мыслях простых людей, которые обретут более всего, преданно сохраняя ее. Ибо как только эти мечты поблекнут, никто не сможет пообещать, что вернутся. И в этот век, и в век грядущий стремитесь воплотить благородные принципы, за которые Он сражался, за которые был пригвожден к кресту, а плоть Его была сорвана. Не забывайте Его жертву, Его напудренный парик и Его терновый венец. Не забывайте, что обещание может никогда не сбыться».

— Думаю, вы правы, — сказал ювелир. — Как можем мы брать на себя ответственность и прятать это великолепие? Оно принадлежит миру, и он его получит. — Он повернулся к Гранту и сжал его руки. В глазах полыхнул огонь патриотизма. — Он привел вас ко мне, теперь я вижу. Это великий момент. Спасибо, брат, за все, что тебе предстоит сделать.

— Это всего лишь мой долг, — сказал Грант.

Да. Долг.

И теперь он стоял в душной тени возле склада, этого секретного музея, наблюдая, как загружают несколько больших фургонов. Картины были обернуты холстами, чтобы их никто не увидел. Он подавил сильное желание броситься к грузчикам и сорвать ткань, чтобы еще раз взглянуть на это благородное лицо. Но вход плотно обступила полиция.

— Осторожно, — предупредил стоящий рядом Дэвид Майкельсон.

Новость о находке разнеслась по городу, и собралась толпа, в которой Грант оказался всего-навсего еще одним любопытным наблюдателем. Он решил, что так будет лучше всего, хотя и предпочел бы, чтобы картины грузили его люди. Полицейские с непривычки обращались с ними грубо, но с этим Грант ничего поделать не мог.

События несколько вышли из-под контроля.

— Даже не верится, что они все время были у нас под носом, — сказал Майкельсон. — Ты говоришь, действительно хорошо их рассмотрел?

Грант машинально кивнул:

— Очень хорошо. Впрочем, там было темно.

— Пусть так… но какой улов, а? Слухи об этих картинах ходили годами, а ты взял и наткнулся на них. Однако идея тебе пришла просто удивительная — организовать турне. Можно подумать, кто-нибудь заплатил бы, чтобы увидеть эти картины, кроме краснокожих и радикалов. Даже если бы доступ к ним не был полностью ограничен.

— Что… Как думаешь, что с ними сделают? — спросил Грант.

— То же, что и с прочей контрабандой, полагаю. Сожгут.

— Сожгут, — тупо повторил Грант.

Грант ощутил, как движение людей и повозок на улице стало замедляться; внезапно он почувствовал опасность, что толпа, в основном индейцы и чернокожие, может стать кое-чем куда более несдержанным, нежели группа досужих зевак. Когда в толпе раздались оскорбительные выкрики, полиция приготовила специальное снаряжение.

— Отойди назад, Грант, — посоветовал Майкельсон.

Грант начал выбиваться из толпы, но его внимание привлекло знакомое лицо. Это был индеец-ювелир, стоявший с непроницаемым видом возле угла музея. Каким-то образом среди этого смятения, среди почти сотни иных лиц, количество которых все увеличивалось, его взгляд сцепился со взглядом Гранта. Тот напрягся. Дверца последнего фургона закрылась, и он быстро уехал. Полиция в этом районе не задерживалась, и у Гранта появились веские основания ощущать себя уязвимым.

Ювелир смотрел на него. Смотрел, не шевелясь. Потом достал сморщенный коричневый предмет и поднес его к губам. Грант увидел, как он откусил и стал жевать.

— В чем дело, Грант? Тебе не кажется, что нам уже пора идти? Еще успеем заглянуть в настоящий музей, а может, и в Американский дворец.

Грант не тронулся с места. Глядя на индейца, он вцепился зубами в подушечку собственного большого пальца. Ему казалось, будто все происходит во сне. Медленно оторвал тонкую полоску кожи, почти до сустава. Боль была мучительной, но даже она не разбудила его. Он прожевал, проглотил.

— Грант, что-то не так?

Он оторвал еще один кусочек.

перевод А. Новикова

Джудит Tapp

РОНСЕВАЛЬ

1

Карл, король франков и ломбардцев, союзник Багдада и Византии, сидел за столом, окруженный рядами своих солдат, и размышлял о необходимости. Он установил стол в виду у них, а именно у стен Сарагосы, у ворот, которые открывались лишь затем, чтобы исторгнуть проклятия и редкий бочонок помоев. Карл отвоевал этот город у кордовских мятежников, вернув его Багдаду, однако так и не дождался благодарности за труды. Он был неверным и вдобавок язычником. Сарагоса не желала осквернять свои благословленные Аллахом улицы его присутствием. Даже если он и был ее освободителем.

Король отшвырнул опустевшую тарелку в сторону и встал. Карл отличался высоким ростом, даже для франка. Хотя он месяц просидел под стенами Сарагосы, где делать было совершенно нечего, кроме как жрать, бездельничать и злобно пялиться на укрепления, величия в нем ничуть не убыло. Он знал, как возвышается над остальными, — истинный король даже в самых простых одеждах. Карл подождал, пока разговоры вокруг него не утихнут. Король франков никогда не кричал — голос не позволял. Он всегда говорил тихо, заставляя людей вслушиваться, пока они не забывали о несоответствии между по-медвежьи крупным телом и тонким негромким голосом.

— Завтра, — произнес он, — мы отсюда уйдем. Испания решила сама разобраться в своих делах. Что ж, это их выбор. В Галлии у нас хватает и земель, чтобы управлять ими, и рвущихся в драку врагов. Оставаясь здесь, мы не выигрываем ничего.

Запустив таким образом хорька в курятник, Карл замолчал и принялся наслаждаться спектаклем. Франки разрывались между тоской по дому и воинской честью, между желанием покинуть эту чужую и негостеприимную страну и позором, который несло отступление в самом начале войны. Арабы гневно вопили. Как он, союзник воинов пророка, может покинуть их в такую минуту? Византийцы стояли наособицу, пряча улыбки.

Один голос прорезался сквозь шум. Не такой высокий, как у Карла, но достаточно близкий по звучанию, чтобы принадлежать родственнику короля. Однако его обладатель куда больше соответствовал своему голосу: изящный, темноволосый и смуглый юноша, который, по общему мнению, был копией старого короля.

— Уходим? Уходим, милорд? Сир, как мы можем уйти? Мы еще не одержали никаких побед. Мы потеряли людей, время и снаряжение. И для чего? Чтобы убраться, поджав хвост, обратно в Галлию? Клянусь Юлианом и святым Меровеем, я не собираюсь этого делать!

Ответ прозвучал со всей предсказуемостью христианского церковного антифона:[55]

— Ты не собираешься?! Да кто ты такой, щенок?! Ты что, само воплощение мудрости, чтобы командовать нашим господином королем?

«Наш господин король» дернул себя за пышные усы и нахмурился. Он нежно любил свою сестру Гизелу, но ее всегда тянуло к сомнительным мужчинам. Ее сын, лицом походивший на нее не меньше, чем на своего деда — старого короля, — нравом удался в отца. Нынешний муж сестры, который был почти ровесником глядящего на него с ненавистью юнца, внешне до того походил на сына королевы, что посторонние часто принимали их за братьев. Однако они терпеть не могли друг друга, и яростная дерзость Роланда всегда разбивалась о холодную учтивость Ганелона. Во внешности Ганелона проскальзывало что-то византийское, а вот норовом королевский советник обладал чисто франкским, и он ненавидел пасынка со всей прямотой язычника. Он тоже был Меровингом — близость по крови всегда делает ненависть жарче. Роланд никогда не понимал, что Гизела нашла в Ганелоне, но Карл понимал. Острый ум, красивое лицо и способность быстро добиваться своего в любом деле. В принципе, он был неплохой парой для дочери короля. И все же иногда Карл предпочел бы, чтобы Гизела не раскаялась в заблуждениях своей молодости и не бросила христианский монастырь ради пары дерзких черных глаз.

Ее сын и муж стояли друг против друга, разделенные столом: двое невысоких, темноволосых, разъяренных мужчин, шипящих от злобы, как сцепившиеся в драке коты.

— Ты называешь меня щенком? — выкрикнул Роланд. — Ты, змеиное отродье, ползающее на брюхе по темным углам и нашептывающее нашему господину трусливые советы?

— Мудрые советы, — ответил Ганелон, само воплощение здравомыслия. — Благоразумные советы. Знаю, что эти слова тебе едва ли знакомы и наверняка непонятны.

— Трусость! — снова выкрикнул Роланд, громче, чем прежде.

Это напомнило Карлу, почему он сам всегда воздерживался от крика. Да, голос звучал почти как женский или ломающийся тенорок подростка. Но у Роланда выходило не смешно.

— Слово, которого тебе никогда не понять, потому что ты его воплощаешь. Где ты был, когда я возглавил штурм Сарагосы? Ты хотя бы меч обнажил? Или напрудил в штаны и занимался их сушкой?

Мужчины, собравшиеся вокруг стола, растащили их, прежде чем родичи смогли наброситься друг на друга. Вырываясь из крепких рук, Роланд смеялся, как и всегда во время боя, пронзительным, звонким и диким смехом. Ганелон молчал до тех пор, пока смех не оборвался на мгновение, и тогда спокойно произнес:

— Лучше быть трусом, чем пустым хвастуном.

— Все, — сказал Карл. — Довольно.

Его услышали. Он встретился глазами с желтоволосым великаном, который не без усилий устроился на спине бьющегося Роланда. Здоровяк прижал юношу сильнее и выдавил наполовину улыбку, наполовину гримасу. Король перевел взгляд на Ганелона. Его советник, высвободившись, расправлял помятую одежду и улыбался слабой и безрадостной улыбкой. Выдержав приличествующую паузу, Ганелон поклонился королю и сказал:

— Мой господин умеет отличить мудрость от безумия. Сожалею, что ему пришлось выслушать советы глупцов.

Карл и не замечал, как были напряжены его мышцы, пока, расслабившись, не наклонился над столом и не обвел взглядом лица собравшихся:

— Я готов выслушать любого из вас. Но конечное решение за мной. Я сделал выбор. Завтра мы возвращаемся в Галлию. — Он выпрямился. — Господа, вам известны ваши обязанности. Я покидаю вас, чтобы не отвлекать от их исполнения.

После того как Ганелон ушел, Роланд вновь обрел способность рассуждать здраво. Не полностью — юноша никогда не имел склонности к трезвым суждениям, если дело касалось его отчима, — но все же достаточно, чтобы выполнить приказы короля. Прежде всего он был не врагом Ганелона, а человеком короля, графом Бретонским, со всеми вытекающими отсюда обязанностями. Оливье, убедившись, что его друг погружен в работу, отправился по собственным делам, а заодно, если честно, он хотел поискать ту девицу, что продавала солдатам сладости и оказывала иные услуги. Девицы нигде не было видно. Оливье остановился у своей палатки, поглаживая новый синяк. Его всегда поражало, как такой коротышка, как Роланд, может быть настолько свирепым бойцом. Лучшим во франкских землях, по убеждению Оливье. Одним из тройки или четверки лучших, по мнению самого Роланда. Роланд не страдал от излишней скромности. Он называл это христианским пороком. Добрый язычник должен знать себя, а значит, и свои достоинства, равно как и свои недостатки.

Оливье, мать которого верила в Христа, но отец не позволил жене воспитать сына в этой вере, не ведал такой простоты взглядов. Он не был добрым язычником. Он не мог стать христианином — христианство запрещало мужчинам наслаждаться женской любовью. Может, из него получился бы сносный мусульманин. Согласно Корану, война была священна. А мужчина, не получающий радости от плотских удовольствий, не мог считать себя мужчиной.

— Сэр Оливье?

Он услышал приближающиеся шаги. Развернувшись, Оливье поднял бровь. Его слуга отвесил почтительный поклон — для тех, кто мог наблюдать со стороны, — твердо поглядел хозяину в глаза, что осталось только между ними.

— Сэр, — сказал Вальтар, — вам надо кое с кем встретиться.

Его взгляд отметал вопросы, а тон пресекал возражения.

Оливье сжал губы и отправился следом за Вальтаром.

Вальтар вел его кружной дорогой, практически обходя лагерь стороной, держась позади палаток и замирая всякий раз, когда кто-нибудь проходил мимо и мог опознать их. Оливье в таких случаях пригибался как можно ниже, но пользы от этого особой не было — тень его все равно оставалась исключительно крупной тенью.

Воин следил за тем, куда направляется слуга и какие части лагеря они прошли. Из одного конца в другой, и — да, эти выстроившиеся кругом палатки принадлежали Ганелону, а шатер Ганелона стоял в центре. Хотя лагерь пришел в движение, подстегнутый королевским приказом, здесь царила почти абсолютная тишина. У входа в шатер дежурили стражники, но в сумерках за шатром никого не было. Туда-то Вальтар и провел Оливье со всей сноровкой опытного охотника. Остановившись, он сделал господину знак опуститься на колени и прислушаться.

Поначалу ничего не было слышно. Оливье уже почти собрался встать и, оттащив не в меру ретивого слугу от палатки, хорошенько его отчитать, когда раздался голос. И он принадлежал не Ганелону. Говорили по-гречески, а греческий Оливье знал неважно. И все же достаточно, чтобы уловить смысл.

— Нет. Нет, друг мой. Не вижу в этом мудрости.

Ответил, несомненно, Ганелон. Ганелон, который всегда уверял, что знает греческий не лучше короля, — а этого едва хватало, чтобы понять речи посла, но было слишком мало для свободной беседы, — тот самый Ганелон говорил по-гречески без всяких затруднений и, насколько Оливье мог доверять своему неискушенному слуху, почти без франкского акцента.

— Тогда, друг мой, — прозвучало иронично, но не враждебно, — ты не знаешь короля. Да, он отступает от Сарагосы. Да, кажется, что этим он способствует нашему делу. Но король совсем не так прост. Не принимай его за простака только потому, что его сложность не похожа на сложность византийца.

Голос грека был мягок, как шелк, — это означало, что говорящий злится.

— Ошибка мне еще только предстоит. Но я все же не понимаю, чего ты добиваешься. Сарагоса ничем не помогла делу своего калифа, изгнав союзника, который отбил ее у мятежников. Его уход — проявление гнева и благоразумия. Нам следует пестовать эти чувства, согласен. Но не стоит раздувать — в том нет необходимости, и, если ты ошибешься, мы потеряем все, чего успели достичь. Иногда даже византиец выбирает простое решение.

— Простое, да. Простое, как его племянничек. Вот человек, который не успокоится, пока не ввяжется в очередную войну. Наше отступление кажется ему не разумной стратегией, а трусливым бегством. Если позволить ему повлиять на короля, если он привлечет своих подпевал с их подстрекательством и боевыми кличами, король вполне может изменить решение. Более того, он может вообще отвернуться от нашего пути и принять ислам. Ты, возможно, этого не замечаешь, но я-то вижу. Вера Мухаммеда его привлекает. Она зажигает огонь в его сердце. Святость войны. Соблазны плоти в этой и следующей жизни. Мечты об империи. А что мы можем предложить взамен?

— Мы можем предложить реальную империю, — ответил грек.

Ганелон невежливо фыркнул:

— Как бы не так! Мы оба тут заговорщики. Ты знаешь не хуже меня, что наша святейшая императрица ни за что не ляжет в постель с язычником-франком, как бы горячо он ни твердил о своем обращении в истинную веру.

— Нет, — возразил грек с опасной мягкостью. — Этого я не знаю. Ирина — императрица. Она практична и понимает, в чем нужды империи. Если бы ее господин прожил еще год или два… — Он вздохнул. — Но «если» не выиграло ни одной битвы. Басилевс мертв, и басилисе нужен сильный супруг. У вашего короля есть эта сила, и к ней прилагаются земли.

— Однако согласится ли он на то, чтобы Византия называла их своими? У него нет причин любить империю. Он противостоит распространению нашей веры, как и его отцы до него. Для него наш Господь — преступник, распятый на дереве, менее благородный и достойный почитания, чем Вотан саксонцев. Наша Церковь не имеет власти в этих краях — она видится Карлу бандой полубезумных священников на задворках мира, чему только способствует то ничтожество в Риме, что зовет себя наследником Петра и постоянно ссорится с патриархом в Константинополе. Для короля куда проще и целесообразнее принять доктрину Божественного Юлиана, которая позволит ему управлять королевством по собственной воле и жить так, как он захочет.

— Божественный! — с отвращением произнес грек. — Отступник, да будь он трижды проклят за то, что сотворил с миром. Наша империя распалась, и Запад стал добычей варварских орд. Свет Иисуса гаснет, где бы он ни был зажжен, а теперь еще и ужас, наступающий с востока, юга и запада, — исламские армии, собравшиеся для последнего прыжка. Карл должен выбрать их или нас, иначе его растопчут. Он — ключ к Европе. Без него мы, возможно, удержим восточные территории, но запад будет для нас безнадежно потерян. С ним мы вернем большую часть нашей империи и создадим плацдарм для того, чтобы вернуть остальное.

Ганелон ответил быстро и с такой страстью, что даже притаившийся на корточках за палаткой Оливье вздрогнул:

— И если он обратится в ислам, потеряна окажется не только Европа — сама Византия может пасть. Язычник Карл воображает себя просвещенным и разумным человеком, мечтающим о возрождении Рима. Мусульманин Карл не будет видеть ничего, кроме мира, утонувшего в крови.

— И поэтому, — спросил грек, — ты хочешь заставить его сделать выбор?

Ганелон успокоился, но голос его остался напряженным и зловеще тихим:

— Ты мудр и искушен в делах дипломатии и войны. Но я знаю своего короля. Будет глупо оставить дело на произвол судьбы или — если хочешь — предоставить все Божьей воле. Недостаточно положиться на то, что память о Римской империи заглушит в его сердце звериный рев ислама. Он в конечном счете последователь Юлиана Отступника. Так же, как и его бешеный племянничек, который, по слухам, поклялся, что не склонит головы ни перед каким божеством. И который считает невежество добродетелью.

Ганелон ненадолго замолчал, словно пытаясь справиться с гневом и восстановить нить разговора.

— Граф Роланд представляет опасность для нас и нашего дела. Пока он жив, король не станет христианином. Я абсолютно уверен. Надо от него избавиться, и поскорее. Я не знаю способа лучше — а заодно это склонит короля на нашу сторону.

— А если ты потерпишь неудачу? Что тогда, друг мой?

— Не потерплю. Клянусь тебе.

Больше ничего важного для Оливье они не сказали. Рискуя быть обнаруженным, он еще некоторое время просидел за палаткой, пока не стало ясно, что о заговоре больше речи не пойдет. У входа в шатер послышалось какое-то движение: сменялись часовые, прозвучала греческая фраза. Оливье быстро ретировался.

Вечность прошла, прежде чем он смог застать Роланда наедине. Приступ ярости миновал, и граф целиком погрузился в свои обязанности. Возвращение Оливье он встретил ливнем команд, срочных и по большей части трудноисполнимых. Оливье сжал зубы и повиновался. Но он старался приглядывать за Роландом — настолько, насколько это было возможно в суматохе.

За час до рассвета, когда лагерь наконец успокоился и люди прикорнули на час или два, чтобы восстановить силы перед походом, Оливье последовал за графом в его палатку. Он поступал так не впервые, и Роланд посмотрел на него без всякого удивления.

— Думаю, сегодня тебе следует отоспаться, — с намеком произнес граф.

Оливье покраснел. Он думал совсем не о том, о чем и сказал.

Племянник короля заломил бровь. Может быть, он поверил. Может, нет. Через мгновение Роланд пожал плечами и начал раздеваться, готовясь ко сну.

— Роланд, — позвал Оливье.

Что-то в его тоне заставило графа обернуться. Роланд держал штаны в руке. Оливье мог видеть все шрамы на смуглой гладкой коже, синяки, оставленные сегодняшней схваткой и утренней охотой, и еще один на шее — солдаты называли такие «клеймом торговки сладостями».

— Роланд, — повторил Оливье, — ты должен кое-что знать.

И Оливье пересказал ему то, что слышал у шатра Ганелона, слово в слово, насколько мог вспомнить. Роланд слушал молча, и молчание становилось все более гнетущим по мере рассказа.

— Может, я все понял неправильно, — добавил Оливье в конце. — Ты знаешь, что мой греческий не на высоте.

— Да, — тихо и медленно ответил Роланд. — Знаю.

Его глаза расширились. В тусклом свете они казались мутными, почти сонными.

Граф резко встряхнулся, моргнул и снова стал прежним Роландом. Или не совсем прежним. Вспыльчивость Роланда стала притчей во языцех. Такие новости должны были вызвать у него припадок лютой ярости.

Но Оливье не был «всяким» и знал Роланда с тех пор, как делил с ним грудь кормилицы. Положив руку на щуплое плечо, он сказал:

— Брат, не думай об этом.

— О чем? — спросил Роланд. — О чем, по-твоему, я думаю?

— Ты знаешь, что произойдет, если ты убьешь своего отца. Пусть даже отчима. Ты не можешь так поступить. Король слишком в тебе нуждается.

— Убить? Разве я говорил об убийстве?

— Роланд…

— Оливье, — Роланд накрыл его ладонь своей, — брат, я не собираюсь его убивать. Даже я не настолько глуп.

— Тогда что ты будешь делать?

— Ничего, — произнес Роланд с оскорбительной небрежностью. — Только поблагодарю тебя за сведения. И да, молочный братец, продолжай следить за предателями.

— Ты слишком спокоен, — нахмурился Оливье.

Так и было. Он не выглядел взволнованным — Оливье не видел и не чувствовал этого. Казалось, Роланду не сообщили ни о чем более ужасном, чем о потертости у одного из его боевых коней.

— Я… почти доволен, — сказал Роланд. — Я всегда знал, что этот человек — истинная гадюка. А теперь у меня в руках доказательство. Пусть наносит удар. А затем король воздаст ему по заслугам.

— А если этот удар тебя убьет?

— Не убьет. Я дал тебе клятву, помнишь? Я не умру прежде тебя. Либо мы отправимся на тот свет вместе, либо не умрет ни один из нас. И, — добавил Роланд, — против тебя он ничего не замышляет.

Это нисколько не успокоило Оливье. Но Роланд больше не желал ничего слышать. Обхватив молочного брата, граф сдавил его так, что захрустели ребра, а затем оттолкнул:

— Ложись спать, братец. Можешь лечь здесь, но предупреждаю: я хочу только спать, и ничего другого.

— Тогда лягу здесь, — ответил Оливье, даже не пытаясь скопировать небрежный тон побратима.

Так он и сделал. Двух плащей и одеяла им вполне хватило, и Роланд, чтобы хоть как-то утешить друга, уступил тому место ближе к входу.

2

Оливье не знал, радоваться ему или беспокоиться еще больше. Франки шли день за днем. Они сровняли с землей стены Памплоны, практически из чистого куража и чтобы умерить страхи арабских союзников, и оставили тех наслаждаться добычей. Багдадский посол, однако, не покинул войско, и ясно было, что он задержится с франками, пока король не отошлет его или пока не поступит приказ от калифа. Равно как и византийцы. Король стал полем их битвы, и король знал об этом. Кажется, его это забавляло в те редкие мгновения, когда он вообще задумывался о создавшемся положении.

Никто не попытался убить Роланда. Ни кинжала из темноты, ни яда в вине. Никто даже не нашептывал на ухо королю, стараясь пошатнуть уверенность Карла в преданности его племянника. Все как будто померещилось Оливье. Или грек в конце концов одержал верх и Ганелон отступил, подыскав себе менее опасную забаву.

Поведение Роланда по отношению к отчиму не изменилось. Оливье было труднее. Он никогда не умел лгать. Он старался держаться подальше от предателя, хотя приходилось прилагать к тому немалые усилия. Ганелон, убитый Оливье, — ничуть не более радужная перспектива, чем Ганелон, убитый Роландом, и это преступление все равно погубило бы бретонского графа. Что, несомненно, порадовало бы хитрого змея и на том свете.

Поэтому они не предприняли ничего, даже не сообщили королю, ведь в конечном счете у них не было доказательств. Дни мелькали в бесконечных переходах и стоянках и — однажды — в штурме Памплоны. За ее обрушившимися стенами поднимались Пиренеи, словно разбитые богами крепостные зубцы. Здесь настроение войска чуть улучшилось. Пиренеи были валами крепости, а за ними простирались поля и леса Галлии.

По обычаю и по собственному предпочтению Роланда, тяжелая бретонская кавалерия либо двигалась в авангарде, либо прикрывала тыл. В Испании Роланд скакал впереди войска, и его обгоняли только разведчики, но, когда холмы превратились в горы, король велел ему переместиться в центр. Оливье последовал за Роландом без колебаний — молочный брат графа и его побратим, неразлучный с ним, словно тень. Склон становился все круче. Они оставили боевых коней впереди, с оруженосцами, и пересели на более надежных мулов. Вдоль рядов войска пронеслись смешки. Роланд хохотал и шутками отвечал на шутки, но Оливье сжал зубы и ехал молча.

Карл, который в первую очередь был человеком практического склада, взгромоздил свою королевскую задницу на собрата их собственных скакунов. Никто, как заметил Оливье, даже не взглянул на него косо. Как и всегда во время войны, наряд Карла не отличался от обмундирования рядового солдата, не считая золотой полоски на шлеме. Король приветствовал их со всегдашней теплотой.

Ни Роланд, ни Оливье не поспешили с ответом. Короля, по обыкновению, окружала свита. Там были византийцы и багдадские послы. И Ганелон. Он скакал рядом с королем на арабской кобылке с небольшой изящной головой. Ганелон казался воплощением невинности — советник, сопровождающий своего сюзерена.

Карл знаком подозвал Роланда. Ганелон пропустил его вперед с самым доброжелательным видом: ни кинжала в руке, ни ненависти в глазах. Роланд предпочел не встречаться с ним взглядом. После небольшой паузы, когда мулы вновь выстроились цепочкой, король произнес:

— Роланд, сын сестры, местность вокруг нас изменилась, и я хочу перестроить армию. Впереди должно быть чисто, так что авангард справится и меньшими силами. Я беспокоюсь за тыл — в горах скрываются разбойники, да и обоз не может ехать быстрее. Ты и твои бретонцы нужны мне там. Ты согласен?

По спине Оливье пробежала дрожь. Совершенно разумный приказ, и король, следуя своей привычке, преподнес его как просьбу — можно было согласиться или отказаться. Бретонцы, с их тяжелыми доспехами и огромными боевыми конями, могли защитить все, на что дерзнули бы покуситься разбойники. А разбойники, конечно же, могли покуситься на обоз и трофеи.

Но вовсе не перспектива встречи с шайкой грабителей заставила Оливье похолодеть. Это было выражение лица Ганелона. Мирное. Невинное. Казалось, он едва слушает, словно кружащий над дорогой ястреб занимает его куда больше, чем граф в арьергарде.

Слишком нарочито. Он должен был сейчас насмехаться, ясно давая понять, по чьему совету Роланду придется глотать пыль и сторожить войсковой обоз.

Как будто сообразив, что он переигрывает, Ганелон опустил голову и улыбнулся пасынку. Оливье не требовался провидческий дар, чтобы предсказать реакцию Роланда. Бретонец ощетинился; его мул развернулся и попытался лягнуть кобылу Ганелона. Та увернулась с небрежной легкостью.

— Ты, — прорычал Роланд, — что ты задумал? К чему это перестроение сейчас, когда мы уже почти в Галлии?

— Мой господин король, — с готовностью ответил Ганелон, — узнал от разведчиков, что дорога впереди крута и отвесна и проход узок. Нам потребуются и отвага, и бдительность, особенно в тылу, где грабители с наибольшей вероятностью нанесут удар. Кто, как не бретонские рыцари, лучше всего защитит нас?

Гладкая речь, и даже тон безукоризненно вежлив. Оливье с радостью придушил бы говорившего. Роланд вскинул голову и сузил глаза, вглядываясь в лицо отчима. Оно оставалось бесстрастным.

— Ты хочешь, чтобы я был там, — сказал граф. — Что, если я откажусь?

— Тогда мы пошлем другого, — отрезал король, прежде чем Ганелон успел произнести хоть слово.

Оливье мог бы поклясться, что государь почувствовал неладное, но или был слишком погружен в свои мысли, или слишком привык к вражде родичей, чтобы обратить на это должное внимание.

— У меня есть основания полагать, что нас ждет еще один бой, прежде чем мы покинем Испанию: месть за Памплону или последний удар мятежников из Кордовы. Согласен ли ты охранять мой тыл?

Роланд выпрямился в седле. Он попался — попался прочно и без всякой надежды на отступление. Сам Ганелон не справился бы лучше. Голос Роланда прозвенел в горах, заглушив на мгновение песню ветра над перевалами:

— Всегда, мой король.

Карл улыбнулся и, перегнувшись в седле, заключил племянника в объятия:

— Смотри хорошенько, сын сестры. Половина сокровищ в моей повозке принадлежит тебе и твоим людям.

Роланд рассмеялся:

— Тем больше причин охранять ее! Поехали, Оливье. Нам надо послужить королю.

— Это оно, — сказал Оливье, пока они пробирались в тыл марширующей армии. — То, чего он ждал.

Глаза Роланда вспыхнули, а ноздри широко раздулись, ловя запах угрозы. Но вслух он ответил:

— Откуда ты знаешь? Может, он хочет отравить пиво, которое я выпью за ужином, и убрал нас подальше, чтобы сделать это без помех. Так что вечером я буду пить воду или вино. Тогда ты успокоишься?

Оливье покачал головой. Он уже мог разглядеть их штандарт. Люди графа ожидали на крутой каменистой тропе — их задержал королевский посыльный. Похоже, они радовались остановке. Часть отдыхала, часть осматривала копыта и упряжь лошадей и мулов. Армия тянулась мимо них. Сейчас насмешек не было слышно — слишком много усилий уходило на то, чтобы просто дышать.

Медленно, с мучительной неторопливостью приблизился обоз. Охранявшие его солдаты с готовностью убрались вперед, подальше от грохочущих повозок, мычащих и выбивающихся из сил быков и непрерывно сыплющих проклятиями погонщиков. Бретонцы Роланда заняли место стражников. Без всякой команды они вновь пересели на боевых коней.

— Тоже чуешь неприятности?

Оливье вздрогнул от неожиданности. Не все из прежнего арьергарда уехали вперед. Граф-палатин остался присмотреть за своим добром, которое, помимо королевского, все находилось здесь, не считая самого короля; с ним и Эккехард, сенешаль Карла, ехавший на телеге с королевской броней. И на коне из собственных табунов Роланда — первосвященник Митры, Турпин из Реймса. Как и подобает Жрецу воинского культа, он был вооружен и облачен в броню, а едущие следом служители выполняли также роль оруженосцев. Турпин широко улыбнулся Оливье и, подобно старому боевому псу, втянул носом разреженный горный воздух.

— Впереди нас ждет засада. Помнишь эту дорогу? Мы шли по ней из Галлии. Тропа становится уже, а склоны отвеснее, и в самой узкой и глубокой части будет ущелье, которое местные зовут Ронсеваль. Там они и нападут, если вообще собираются нападать.

— Они? — переспросил Оливье.

— Баски, скорее всего. Горные дикари. Памплона ведь принадлежала им. Это не сарацинский город, хотя и пляшет под музыку Кордовы, когда им выгодно. Думаю, они захотят вернуть то, что мы у них отобрали.

Перспектива эта, казалось, его ничуть не тревожила. Оливье оглядел седеющую бороду жреца и его расцвеченное румянцем азарта лицо и мысленно обозвал себя идиотом. Если их и вправду ждет битва, они победят с легкостью. Если нападение будет нацелено в основном на Роланда, они встанут вокруг графа стеной. К чему переживать из-за пары слов, сказанных на едва знакомом ему языке, — да и те он, возможно, понял неверно.

Чем отвеснее становились скалы и чем ближе сходились они над дорогой, тем медленнее тащился обоз. Шум марширующей армии, эхом перекатывающийся по ущельям, постепенно начал затихать. Войско ушло вперед. Как показалось Оливье, слишком далеко. Остался только их небольшой отряд, возницы и те из женщин и слуг, кто не последовал за хозяевами. Да еще телеги, трясущиеся и грохочущие на горном склоне. За спиной не было видно ничего, кроме камня, осыпей и крутого спуска. Впереди, насколько помнил Оливье, их ждал почти ровный участок, а затем еще один тяжелый подъем, практически козья тропа между скалами, и так до самой вершины перевала. Внизу, в долине, скапливался мрак, хотя небо еще оставалось светлым. Если ночь застигнет их в горах…

Роланд отправил разведчиков, пока утесы, обступавшие дорогу, оставались еще преодолимыми. Обратно никто не вернулся.

Вдоль по линии передали приказ. Спешиться и вести коней под уздцы. Оливье подчинился, но начал пробиваться к Роланду. Некоторое время он тратил все силы на то, чтобы отдышаться. Роланд молча карабкался вверх. Граф даже не выругался, когда его лошадь споткнулась.

— Может, — прохрипел Оливье между двумя мучительными вдохами, — тебе стоит протрубить в рог? Просто на всякий случай. Чтобы король знал, насколько мы отстали.

Рука Роланда нащупала олифант — прекрасный охотничий рог из слоновой кости, отделанный золотом и висящий на золотой перевязи. Меч и доспехи граф носил такие же простые, как у рядовых солдат, так что олифант был единственной красивой вещью, принадлежавшей Роланду. Однако граф так и не поднял рог к губам.

— Роланд, — повторил Оливье, — брат, протруби в рог! Если на нас нападут здесь, мы едва ли сможем продержаться до прихода короля. Нас слишком мало, а подъем слишком крут.

— Нет, — ответил Роланд.

Оливье снова втянул воздух и вложил в слова всю страсть, на какую был способен:

— Роланд, брат, протруби в рог! Я прошу тебя. Я возьму на себя весь позор — если нас ждет позор, а не армия, скрывающаяся в скалах.

— Никто не возьмет на себя мой позор, — отрубил Роланд. — Какую армию может выставить против нас свора дикарей? Мы отобьем их атаку. Или ты думаешь, что у меня не хватит сил?

— Я думаю, что твой отчим припрятал здесь что-то и это что-то — твоя погибель.

— Ты называешь супруга моей матери предателем?

Он обезумел, с отчаянием подумал Оливье. Это священное безумие, — говорят, оно охватывает людей, предназначенных в жертву богам. Пораженные им идут навстречу смерти по доброй воле и даже с радостью.

И пусть боги помогут тому, кто скажет дурное о человеке, которого он ненавидит.

Оливье замолчал и заставил себя взбираться по тропе и наблюдать за дорогой, то и другое одновременно, насколько позволяло усталое тело. Он держался поближе к Роланду, хотя его обычное место в строю было далеко от графа.

На ровном участке они ненадолго остановились, чтобы отдышаться. Скальные стены смыкались над головой. Разведчики все еще не появлялись. Роланд не упоминал о них. И Оливье не желал говорить об этом. Когда они снова двинулись, Турпин пошел рядом, ведя под уздцы своего славного боевого коня и немузыкально насвистывая сквозь сжатые зубы.

Скрип телег эхом отдавался от стен ущелья. Бык, впряженный в первую повозку, вскинул голову и фыркнул, попятившись на входе в узкий коридор. Его погонщик выругался и ткнул животное стрекалом. Бык замычал от боли, но не тронулся с места.

Сквозь последние отзвуки бычьего рева Оливье услышал гром.

Нет. Не гром. Камнепад. Огромные валуны, с грохотом скатывающиеся по склонам, и вой сталкивающих их людей. Люди вопили по-арабски: «Алла-иль-алла!»

Сарацины. Они посыпались как град с неба: бородатые, с тюрбанами на голове, визжащие сыны Аллаха. Они запрудили ущелье позади, густое скопище, словно саранча на равнинах Гранады. Капкан захлопнулся. Приманка не могла даже попятиться — здесь просто не было места.

Оливье почти расхохотался. Так вот оно что! Вот что подразумевали злоумышленники, когда говорили о том, чтобы обратить короля против врагов Византии. Им нетрудно было договориться с Кордовой, если это могло стоить Багдаду союзника. И тогда предателю оставалось всего лишь проследить за тем, чтобы Роланду поручили идти в арьергарде и чтобы граф в худшем случае ожидал нападения горстки разбойников, а об остальном позаботится армия Кордовы.

У Роланда было не больше пятидесяти людей. Если нападавших насчитывалось меньше тысячи, значит, Оливье потерял способность оценивать силы противника. И еще повозки, перекрытый с обоих концов проход, и никакого пути отступления, кроме как сквозь ряды воинов ислама.

Роланд, увидев их, расхохотался. По прихоти судьбы, чужого войска и носящегося над ними эха смех графа прозвучал в почти полной тишине — высокий и звонкий, смех человека, который без ума от битвы. Его переполняло веселье. Он бросал вызов смерти. Роланд вскочил на повозку, хотя дротики ливнем сыпались вокруг него, и прокричал:

— Солдаты! Вот бой, достойный вас! Кто прольет первую кровь? Кто умрет за нашего короля?

— Я! — хором откликнулись бретонцы.

Их крик становился все громче, пока даже эхо не отпрянуло в ужасе.

— Монжуа! Монжуа! Монжуа![56]

Враг заколебался. Однако сарацины умели считать не хуже Оливье, и они видели, какая слабая позиция у франкского обоза: повозки растянулись по всему узкому перевалу и воинам не оставалось места, чтобы собраться плечом к плечу и держать оборону. На небольшой отряд, скучившийся позади обоза, с лошадьми, бесполезными на отвесном и неровном склоне, противник просто не обратил внимания. Сарацины накинулись на сам обоз, и их вой заглушил даже вскрики женщин и рев погибающей скотины.

Бретонцы заволновались. Руки потянулись к лукам седел, люди приготовились вскочить на коней. Голос Роланда плетью прошелся по ним, заставив отступить от спотыкающихся, приседающих, бесполезных животных и выстроиться в знакомую всем формацию. Затем они яростно атаковали.

Они вошли в ряды неприятеля подобно копью. И какое-то время почти не встречали сопротивления. Оливье ухмыльнулся за забралом шлема. В конце концов тренировки римской пехоты, которые навязал им король, пошли на пользу. Карл назвал это игрой, и Роланд, всегда жадный до новых забав, немедленно согласился попробовать. Теперь игра сослужила им службу в самом неожиданном месте: вогнала во вражеский строй и скосила противников, бросив их под копыта перепуганных коней.

Но врагов оставалось слишком много, и кавалерийские щиты мало подходили для построения той стены, что делала неуязвимой римскую пехоту. Против них сыграла и неожиданность нападения, и их собственная ярость, и врожденная неспособность франков шагать в ногу. Когда неприятель опомнился от первого удара и атаковал в ответ, строй разорвался. Люди стали гибнуть. Оливье не знал, как много он потерял. У него не было времени считать — речь шла о его собственной жизни и жизни брата.

Роланд всегда сохранял спокойствие в начале боя. Он мог построить войска и отдать первые команды. Но стоило мечу графа отведать крови, как разум покидал его владельца.

Кто-то сражался по другую руку от Роланда, слева от Оливье, — Турпин. Его щит украшал бык Митры. Казалось, зверь пляшет на трупах павших и его белая шкура забрызгана кровью.

Оливье поскользнулся. Решился взглянуть под ноги: кровь, кишки, рука, хрустнувшая, как сучок под подошвой. Краем глаза воин заметил солнечный блик. Развернул копье в замахе быстро-быстро — и все же почти опоздал. Плата за глупость: во время боя нельзя смотреть ни на что, кроме врага. Доброе ясеневое древко столкнулось со сталью и треснуло. Оливье вогнал обломок в воющее лицо, позволил противнику упасть, выхватил его меч. Роланд уже давно обнажил свой: двуострый клинок по имени Дюрандаль, покрытый кровью.

Обычно сражение бывает похоже на пляску морской пучины, с приливами, отливами, водоворотами и мгновениями полного спокойствия. Но подобное случается тогда, когда две армии равны по силе, а не когда одна сторона может выставить двадцать человек на одного воина противника. Сейчас битва шла без перерывов. Лишь бой, и бой, и снова бой, и даже на отчаяние не хватало времени. Они трое прорубили дорогу к передней линии и встали спиной к стене ущелья, вскарабкавшись как можно выше по упавшим валунам. Сквозь месиво сражения они могли видеть то, что происходит внизу: мельтешение муравьев в разворошенном муравейнике, ни единой головы без тюрбана и всюду кровь и смрад побоища.

Оливье оцепенел. Так быстро? Так быстро все его товарищи пали?

Да, так быстро. Воинов Роланда, в их тяжелых доспехах, не предназначенных для пешего сражения, просто сбили с ног и одолели числом. Рука Оливье налилась свинцом. Он устало махнул мечом, отражая удар, который едва заметил, — и не увидел другого, что обрушился на его шлем. В голове загудело. Оливье пошатнулся и упал на одно колено. Противник нагнулся, чтобы его прикончить, — и пал, сраженный молнией.

Дюрандаль, и лицо Роланда за ним, белое в маске шлема, с горящими глазами. Он бросил свой щит или потерял его. В руке графа был олифант.

Оливье выругался, хотя ему едва хватило дыхания:

— Какой прок в этом сейчас? Король не услышит. Он слишком далеко.

Роланд наградил вопящего язычника вторым ртом, хлещущим кровью, и отшвырнул к его собратьям. На какую-то невозможную секунду никто не кинулся вперед, чтобы занять место убитого. Кругом была добыча полегче: целый обоз, оставленный на разграбление. Роланд поднес рог к губам.

Оливье, знавший, что последует, прижал ладони к ушам. Даже этого едва хватило, чтобы приглушить звук. Огромный рог заревел, как зверь, давший ему имя. Его вопль поднялся к небесам, выпевая протяжную песнь гнева, доблести и предательства. Лицо Роланда побагровело. Кровь тонкой струйкой потекла у него из уха.

Рог упал, закачавшись на перевязи. Роланд почти рухнул на Оливье. Турпин поймал его — их броня столкнулась со звоном. Враги застыли. Многие повалились наземь, сраженные силой рога.

Однако они поднялись, как поднимается полегшая под ветром трава после того, как ветер затихнет. Они обернулись к тем единственным трем из их жертв, кто еще дышал. Они снова пересчитали их число, соразмерили со своими силами. И с хохотом бросились в атаку.

Оливье не уловил ту секунду, когда понял, что одна из его ран смертельна. Точно не сразу после того, как он получил эту рану, — бретонец был почти уверен. Ран у него хватало, и все они кровоточили и мешали, ослабляя удар руки и выбивая землю из-под ног. Но эта изнуряла его слишком быстро. Оливье обнаружил, что лежит опираясь спиной о камень и силится поднять меч. Чья-то нога прижимала его к земле. Нога Роланда, но тут Оливье сообразил, что пытается отрубить ее, и голос, проклинающий его сверху, — это голос брата.

— Прости, — попытался сказать он. — Я ничего не вижу. Я ничего не…

— Тихо! — яростно прошипел Роланд.

Оливье слишком устал, чтобы возражать. И все-таки он хотел что-то сказать. Только не мог вспомнить что. Что-то об охотничьих рогах. И королях. И тюрбанах, и лицах под ними. Лицах, которые должны… должны…

— Оливье…

Кто-то плакал. Звучало похоже на Роланда. Роланд плакал нечасто. Оливье вяло удивился: отчего он плачет сейчас? Что-то случилось? Король ранен? Убит? Нет, Оливье не мог себе этого представить. Король никогда не умрет. Король будет жить вечно.

Оливье моргнул. Вот лицо Роланда нависло над ним. Еще одно рядом — Турпина. Они смахивали на мертвецов.

— Я умер? — спросил Оливье — или попытался спросить. — Это Гадес? Или мусульманский рай? Или…

— Ты слишком много болтаешь! — рявкнул Роланд.

Они остались живы. Но вокруг было тихо. Слишком тихо. Никаких вражеских воплей. Или это те крики, что слышатся вдалеке, медленно угасая, как ветер в пустоте?

— Они ушли, — сказал жрец, словно мог прочесть мысли Оливье.

Или и вправду мог. Жрецы были странным народом. Но добрыми, добрыми бойцами.

— Они забрали то, за чем пришли.

— Разве так?

И граф, и священник расслышали его. Роланд вспыхнул:

— Весь королевский обоз — этого, по-твоему, недостаточно?

— Ты, — ответил Оливье. — Ты все еще жив.

Роланд вновь залился слезами. Но сейчас он выглядел не просто взбешенным — нет, смертельно опасным.

Мрак надвигался.

— Брат, — сказал Оливье, превозмогая эту тьму, крича во весь голос, чтобы одолеть телесную слабость, — брат, взгляни. Враги. Тюрбаны — они неправильные. Не сарацины. Ты понимаешь? Не сарацины.

Может, Оливье это помстилось. Может, он только хотел это слышать. Но голос раздался с другой стороны ночи:

— Я понимаю.

— Я понимаю, — сказал Роланд.

Тяжесть у него в руках не уменьшилась и не увеличилась, но внезапно сравнялась с тяжестью целого мира.

Он узнал гнет смерти. Только не Оливье, не сейчас, не эти широко открытые голубые глаза, жизнь в которых угасла, как несколько секунд назад угас свет.

Граф запрокинул голову и завыл.

— Милорд…

Сухой, спокойный голос. Турпин выглядел усталым: он прилег рядом с Оливье, быть может надеясь, вопреки очевидности, согреть его своим теплом.

Или согреться самому. Не вся кровь на его доспехах принадлежала врагам. Часть ее, свежая и артериально-яркая, поблескивала, вытекая из глубокой раны.

Все они умирали. В том числе и Роланд. Враги позаботились об этом, прежде чем уйти. Граф не собирался рассказывать своим товарищам об ударившем снизу клинке или о том, отчего ему приходится подниматься на ноги с такой осторожностью. Когда он покончит с тем, что должен сделать, он позволит себе умереть. Смерть будет не быстрой и не легкой, но наверняка неизбежной. Подходящая смерть для такого глупца.

Роланд заговорил с деланой беззаботностью и был горд тем, как легко прозвучали его слова.

— Я пойду поищу наших товарищей, — сказал он тому, кто еще мог его слышать, и тому, кто не слышал уже ничего. — Произнесу прощальное слово и присыплю землей тех, кто нуждается в этом.

Турпин кивнул, однако не предложил пойти с ним. И все же, решил Роланд, в жреце еще осталось немного жизни. Достаточно, чтобы посторожить Оливье и отогнать ворон от его глаз. Вороны и прочие падальщики давно уже пировали на поле боя, спеша набить брюхо до наступления темноты.

Он шагал по полю в сгущающихся сумерках. С небес струился тусклый свет. Падальщики кишели здесь густо, как мухи на гниющем трупе, но граф знал, что найдет своих людей там, где птиц больше всего. Двое здесь, трое там, пятеро на остатках щитового круга. Сенешаль короля; граф-палатин, хранитель дворца — не того дворца, что сложен из стен и камней, а хозяйства, путешествующего вместе с королем. Все это было потеряно, все унесли с собой люди в плотно скрученных тюрбанах.

Но не все из явившихся за королевским добром покинули поле боя. Многих своих мертвых они забрали с собой, однако многих оставили — их подгоняла приближающаяся ночь и необходимость сбежать с награбленным, до того как король франков вернется и обрушит на них свой гнев. У ног Роланда, обнявшись, словно любовники, лежали лагерная потаскушка, потерявшая своего мужчину в Памплоне, и один из налетчиков. В груди налетчика торчал нож, а на лице застыло изумление. Роланд не мог сказать, улыбается ли убитая женщина. От нее осталось слишком мало.

Мужчину, прикрытого ее телом, вороны почти не тронули. Роланд схватил убитого за ногу и вытащил на свет. Тюрбан свалился с грязной, нечесаной башки. Граф наклонился, вглядываясь. Лицо безымянное и мертвое. И все же странное. Роланд безжалостно сорвал тунику с трупа, обнажая шею, грудь и живот. Штаны и без того были дырявыми, и под ними Роланд рассмотрел все, что требовалось рассмотреть.

Он испустил долгий вздох. Прижимая руку к ране, чтобы внутренности не вывалились наружу, граф Бретонский зашагал среди вражеских мертвецов. Все то же самое.

Неподалеку от места, где умер Оливье, он нашел последнее доказательство — доказательство, которое вышибло почву у него из-под ног, а дух — из тела. И все же Роланд улыбнулся. Он забрал то, что ему было нужно, а заодно и труп «сарацина». Обратно пришлось ползти. Ночь, дожидавшаяся, казалось, пока он завершит свое дело, наконец-то сомкнулась над горами.

Турпин уже окоченел. Оливье, не тронутый воронами, лежал рядом со жрецом — крупное, грузное тело, знакомое до последней черты, но ставшее незнакомым в смерти. Роланд поцеловал его и, собрав последние силы, поднялся на ноги и выпрямился. Звезды глядели на него.

— Аллах! — выкрикнул он.

Его голос колокольным звоном пронесся по ущелью.

— Аллах! Возьмешь ли ты всех нас к себе, если я буду говорить от нашего имени? Ты сделаешь это? Моему брату понравился бы твой рай. Все эти прекрасные девственницы. Ты возьмешь его, если я попрошу?

Звезды молчали. Роланд рассмеялся и вскинул Дюрандаль. Он не забыл очистить лезвие от крови: практичность, ставшая привычкой. К чему умирать хорошему мечу, даже если его владельцу не уйти от смерти?

— Прими мой меч, Аллах. Прими мою душу и мою клятву, но только если возьмешь с ней и моего брата. Ты найдешь его здесь. Ты слышишь его шепот? Он произнес бы эти слова со мной, если бы мог. Слушай! Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк Его.

Эхо отзвенело и заглохло. Роланд осел на землю. На сердце его было легко. Еще немного — и он начнет биться в агонии, но сейчас боль ушла. Осталась лишь чистая, неистовая радость. Он сделал выбор, и именно такой выбор. Он отомстил предавшему его Ганелону так, как не смог бы никто другой.

Оливье ждал. Роланд положил Дюрандаль на широкую грудь брата, примостил рядом голову и вздохнул. А затем, собрав все оставшееся мужество, отдал себя в руки смерти.

3

Король Карл вновь стоял на родной земле Галлии. Ужасы перевала остались позади, и армия воспрянула духом, завидев впереди знакомые места. Однако на сердце короля было тревожно. Новости от арьергарда оставались все теми же. Обоз не показывался. Разведчик или двое, отправленные в тыл, не вернулись.

Когда солнце коснулось горизонта, он объявил привал. Без обоза нельзя было разбить настоящий лагерь, но каждый солдат взял с собой запас воды и продовольствия, а со многими шли женщины, которые несли все необходимое. Армия расположилась на отдых без лишнего ропота.

Король оставил слуг, на скорую руку сооружавших пристанище для него, и проехал немного назад, вверх, к перевалу. Карла сопровождали несколько всадников. Посланник императрицы. Человек калифа — вечный его соперник. И Ганелон. Когда лагерь остался позади, король придержал коня.

— Вы слышите рог? — спросил он.

Его спутники переглянулись.

— Рог? — переспросил Ганелон. — Нет, мой король. Я слышу лишь завывание ветра.

— Да, — сказал Карл. — Ветер. Должно быть, это ветер. Но я мог бы поклясться…

— У моего господина великолепный слух, — заметил араб.

Нет. Карлу следовало быть точным даже в мыслях. Этот человек был персом. Значит, перс с любезной улыбкой, такой же скользкий, как грек, — и все же что-то в нем импонировало королю.

— Возможно, мой господин слышит, как обоз и его охрана проходят перевал.

— Возможно, — согласился Ганелон.

Грек, что удивительно, не сказал ничего.

Они сидели на усталых лошадях и ждали, потому что ждал король. Он не мог заставить себя развернуться и пустить коня вниз по тропе. Ему не нравился вид перевала и не нравилось исчезновение разведчиков. Еще меньше Карлу нравилось то, что он допустил глупость и позволил арьергарду настолько отстать. Королю не терпелось поскорее пройти перевал и увидеть родную землю за ним. Он позволил уговорить себя двигаться быстрее. Человек, которого он послал проверить, как дела у обоза, не пришел назад.

В сгущающейся темноте и в тишине, едва нарушаемой гомоном устраивающейся на привал армии, король увидел то, чего не желал видеть. Он увидел это с безжалостной ясностью и не усомнился в том, что ему открылось. Боль еще не проснулась. Позже она придет — целый океан боли. Но сейчас это было лишь онемение — непрошеное и нежеланное. Нет. Совсем нежеланное.

— Они мертвы, — сказал Карл. — Мои бретонцы мертвы. На перевале была засада.

— Милорд, — отозвался Ганелон, — этого вы знать не можете. Вероятно, они просто повели себя разумно: увидели, что приближается ночь, остановились и разбили лагерь. Через какое-то время нас догонит их вестник. Ждите и отдыхайте. Сейчас нельзя скакать назад — ночь застанет вас прежде, чем вы взберетесь на перевал.

— Да, — ответил Карл. — Несомненно, ты прав.

Должно быть, голос короля выдал больше, чем он собирался сказать. Ганелон напрягся. Его губы плотно сжались, а взгляд метнулся в сторону. Карл заметил, куда советник глянул прежде всего. Византиец, бесстрастно смотревший туда, где пребывали сердце и разум короля, как будто ничего не заметил.

Очень медленно король разжал кулаки. У него не было доказательств. Не было ничего, не считая дурного предчувствия и исчезнувшего арьергарда. Его отважного, упрямого и такого малочисленного арьергарда.

Но он в первую очередь был королем. Развернувшись спиной к Ронсевальскому перевалу, Карл отправился обратно к своей армии.

Этой ночью король не спал. Когда повелитель франков задремывал, сознание начинало играть с ним: издалека доносился рев горна, огромного олифанта. Кто-то трубил в него с отчаянием гибнущего человека. Роланд был мертв. Король знал это. Погиб в бою, погиб по вине предателей.

Карл встал до рассвета. Войско спало. Король утихомирил трубача, который собирался разбудить их.

— Пусть спят, — сказал он. — Мы не двинемся с места, пока не придет обоз.

С его лошадью прибыла и свита. Грек и перс вместе, как и всегда; Ганелон; отряд королевских гвардейцев. Карл приветствовал их кивком. Все они, как и король, вооружились для боя и облачились в доспехи. Странно было видеть византийца в кольчуге и с мечом. Карл не знал, что у грека есть и то и другое.

Утро поднялось в горы вместе со всадниками, одолело перевал и пронеслось у них над головами, пока кавалькада спускалась. Лошади осторожно двигались по тропе. Никаких следов обоза и ничего впереди, кроме рассеивающейся темноты.

Стена камней, возникшая там, где прежде был свободный проход, не пробудила в короле ни удивления, ни даже гнева. Карл молча спешился, передал повод ближайшему гвардейцу и начал взбираться на осыпь. Стена была невысокой, хотя валуны и лежали в полном беспорядке. На вершине Карл остановился.

Другого он и не ожидал. Он видел подобные картины, сколько себя помнил. Но все же смотреть на это было нелегко, даже в тех случаях, когда трупы принадлежали лишь противникам.

Кто-то позаботился о мертвых франках. Каждый был упокоен согласно его вере. На лбу христиан кровью вычертили крест, последователей Юлиана присыпали землей, а адептов Митры и язычников просто уложили в достойных и строгих позах. Но вспыхнувшая надежда быстро угасла. На поле не было живых.

Чуть в стороне лежали трое, сражавшиеся рядом до конца. Жрец Митры Турпин, чье тело уже расклевали вороны, и Роланд с Оливье — в объятиях друг друга, как в тот день, когда впервые разделили грудь кормилицы. Они умерли славной смертью, пускай и нелегкой.

Король осознавал отрешенно, но очень ясно, что рядом с ним находятся три человека: грек, перс и франкский советник. Никто из них не решился прикоснуться к мертвым. Карл опустился на колени рядом с погибшими и нежно, как будто мальчик все еще мог почувствовать его прикосновение, поднял тело на руки.

Роланд прижимал что-то к груди, не разжав пальцы и в смерти. Олифант. Это его зов слышал Карл — сейчас он был в этом уверен. Слышал, но не пришел на помощь. Король поправил рог на перевязи. Ему показалось, что олифант тяжелее, чем должен быть. Выскользнув из руки короля, рог упал, выплеснув на траву сверкающий поток.

Византийское золото. И, перемешанные с ним, более грубые галльские монеты, с лицом Карла на каждой.

Даже сейчас король не взглянул на своих спутников. Перед ним было послание, и требовалось его расшифровать. У ног братьев лежал один из убитых противников. Поначалу Карл не обратил на него внимания, но других вражеских мертвецов рядом не было, — казалось, этого приволокли сюда специально.

Карл опустил Роланда на руки Оливье, и обследовал тело. Короля охватило абсолютное, ледяное спокойствие. Занятый собственными мертвецами, он заметил лишь, что враги носили тюрбаны и что лица их смуглы. У этого тюрбан скатился с головы. Его порванная туника обнажала белую кожу — слишком белую для такого лица. Между шеей и грудью пролегала четкая граница. Краска была втерта в кожу небрежно, — видимо, нападавшие не посчитали необходимой более тщательную маскировку. А ниже Карл увидел еще кое-что, и слова перса оказались уже лишними:

— Этот человек не мусульманин. Он не обрезан.

— Да, — сказал Карл, — я заметил.

Даже умирая, Роланд не утратил остроты разума. Византийское золото, галльские серебряные и золотые монеты. Неверный под маской мусульманина. Засада, побоище и смерти лучших сынов Галлии.

Здесь слово «предательство» было написано большими буквами.

Но Карл мог прочесть это слово, пусть не столь очевидное, и на лице Ганелона. Королевский советник явно не ожидал, что его разоблачат, и так просто. И что это сделает безмозглый брехливый щенок, его пасынок.

Все отступили от него. Советник короля, кажется, заметил пустоту вокруг себя только сейчас. Его лицо с элегантной бородкой побелело, но он все еще пытался сохранить безмятежное выражение. Ганелон, никогда не делавший секрета из своей ненависти к Роланду, тот, чья прямота была сама по себе обманом. Кто ожидал, что он станет предателем? Открытое нападение — несомненно, например кинжал в пиршественном зале, вызов на дуэль. Но такого не предвидел никто. И меньше всех, к несчастью, король.

— Для тебя было бы лучше, — проговорил Карл, — если бы ты убил его прямо у меня на глазах. За чистое убийство расплатой стало бы простое наказание. За это ты заплатишь кровью.

— Заплачу, господин? — Ганелону с трудом удавалось изобразить удивление. — Конечно, мой король, вы не думаете…

— Я знаю, — отрезал Карл.

Глаза его загорелись недобрым огнем. Большие, прозрачные, страшные глаза. Когда их взгляд упал на грека, тот побледнел.

— Я, — пролепетал византийский посланник, — не участвовал в этом. Я старался отговорить его. Я знал, чем все закончится.

— Ты согласился с его планом, расплатившись золотом своей императрицы, — сказал король.

— Я не отвечаю за то, как шпион тратит заработанные деньги…

Карл расхохотался. Его гвардейцы сомкнули строй и шагнули вперед. Если у предателя и промелькнула мысль о бегстве, он ее подавил. Он смотрел на бывшего собрата по заговору без удивления, хотя и без особой приязни.

— Тебя будут судить, — сказал Ганелону король, — по закону, военным судом в Галлии. Полагаю, тебя ждет самое суровое наказание. Я молю лишь о том, чтобы ты испытал все муки вины, горечи и отчаяния, на какие способно подобное тебе существо.

Ганелон чуть напрягся, но страха не выказал. Неужели он прятал улыбку?

— У вас нет веских доказательств, — сказал он.

— Бог поможет их найти, — ответил Карл.

— Бог? Или Аллах?

Этот человек вел себя смело, глядя смерти в лицо. Если, конечно, он видел перед собой смерть. Дорога до Галлии длинна, а язык у него острее, чем у змеи. Разве сам Карл не познал на себе его власти?

Карл встретился взглядом с Ганелоном и заставил предателя опустить глаза.

— Да, — сказал король, отвечая на вопрос. — Вот оно. Христос или Аллах? Бог христиан, или все божества моих предков, которые по сути одно, или бог пророка? Ты желаешь, чтобы я сделал выбор сейчас? Юлиан мертв, и учение его забыто повсюду, кроме как при моем дворе. Христос живет, а сыновья пророка правят в Багдаде и предлагают мне союз. Я знаю, в чем моя роль. Византия надеется, что я сдержу армии ислама. Ислам понимает, что без меня никогда не получит власть над Севером. Ты, предавший собственную кровь, — как тебе нравится, что на мне держится равновесие этого мира?

— Ислам, — с дрожью в голосе произнес Ганелон, — предлагает тебе стать вассальным царьком. Византия сделает тебя своим императором.

— Несомненно. Какой завидный у нас выйдет супружеский союз — я правлю в Галлии, а императрица правит Золотым Рогом. Или предполагается, что я поселюсь в Константинополе? Но кто тогда станет королем франков? Ты, сыноубийца? Это та награда, что ты надеялся получить?

— Лучше я, чем бешеный мальчишка, который не может пройти мимо сражения без того, чтобы не броситься в самую гущу.

Кулак короля метнулся вперед. Ганелон упал.

— Не смей говорить плохо о мертвом! — рявкнул Карл.

Остальные молчали. Они не пытались надавить на короля, и все же выбор надо было сделать здесь и сейчас. Если он собирался отомстить за эту резню, следовало выдвигаться без промедления.

Губы короля скривились в улыбке. Зрелище — Карл знал наверняка — было неприятное.

— Да, — сказал он, — месть. Сыну моей сестры повезло, что я язычник, а не христианин и вера не велит мне прощать. Ты все хорошо продумал, предатель. Ты хотел обратить меня против ислама и бросить прямо в объятия императрицы. Что ждало меня там, кинжал? Или, что более подобает грекам, чаша с ядом?

— Мой господин, — сказал Ганелон, и в голосе его наконец-то прорезалось отчаяние. — Сир, не судите всю империю по глупости, совершенной одним из ее слуг.

— Этого я никогда не сделаю, — ответил Карл. — Но надолго запомню, на ком лежит вина за сегодняшнее. Я никогда не допущу, чтобы мой народ оказался под каблуком Византии. Даже если мне пообещают императорский престол. Престолы — вещь преходящая, как и все в этом мире. И ждать придется недолго, если предлагают их такие люди.

— И все же, господин мой, ты не можешь выбрать ислам. Неужели ты предашь все, за что боролся Божественный Юлиан? Неужели ты обратишься против самого Рима?

Если бы это сказал грек, ответ Карла был бы совсем другим. Но слова произнес Ганелон, и вся тяжесть ответа пришлась на его долю.

— В глазах калифа, — проговорил Карл, — я уже эмир Испании. Сейчас я не могу подтвердить свои притязания — Галлия нуждается во мне, и Галлия первая в моих мыслях. Если Багдад решит справедливо… я выберу ислам.

Гром не прогремел в небе, земля не дрогнула под ногами.

Лишь горстка людей в узком ущелье, и мертвые, и солнце, все еще слишком низкое, чтобы осветить их своими лучами. Позади лежала Испания, впереди, за горой, простиралась Галлия. Она выберет то, что выберет ее король. Карл знал, как велика его власть в родной земле.

Нагнувшись, он подобрал рог Роланда. Олифант тихо звякнул, избавляясь от остатков византийского золота. С рогом в руках король произнес те слова, что требовалось произнести. Если уверенность его еще не была полной, он наверняка заслужил прощение. Он сделал это для Галлии и для грядущей империи. Но прежде всего для Роланда, сына его сестры, который погиб из-за византийского золота.

В конечном счете Карл был простым человеком. А выбор казался непрост, до тех пор пока не вмешался Ганелон. Лучший предатель, чем думал он сам, — предавший даже собственное дело.

— Нет бога, кроме Аллаха, — сказал король франков и ломбардцев, — и Мухаммед — пророк Его.

перевод Ю. Зонис

Иэн Маклеод

АНГЛИЙСКИЙ БУНТ

Я там был. Да, черт возьми, я действительно там был!

Знаю, говорят, будто все мы — англичане, а заодно и половина Империи в придачу. Достаточным тому подтверждением они считают собственное мнение, а потому мнят себя вправе заявлять такое — рассказывать всем и каждому, кто готов слушать, как они пережили зверства и выдержали осады. Но я был там. С самого начала, нет — намного, гораздо раньше. Я знал рядового сипая второго класса Джонни Спонсона из Девонширского полка задолго до того, как это имя стало что-то значить. И я не просто знал этого парня — ублюдка, садху, божественного монстра, святого — как хотите, так и зовите. Я любил его. И ненавидел. Потому что он спас мою гребаную жизнь.

А я? Я был самым обычным солдатом, рядовым сипаем империи Моголов, который ни на что не заморачивался. «Дэйви Уиттингс, сэр, сахиб! Где вам угодно, чтобы я выкопал отхожее место?» И таким я был всегда, сколько себя помню, — как мой отец и отец моего отца. Все мы получали рупии резидента, а взамен отдавали свои жизни. Чем мы были, как не пушечным мясом для врага? Выстоять и отдать честь или упасть и умереть. Разница никого особенно не заботила, и нас самих — меньше всего.

Но Джонни Спонсон — совсем другое дело. Он явился неизвестно откуда вместе со своими неправдоподобными историями, а манера говорить у него была такая, словно он издевался. В некотором смысле так оно и было. Он положил на всех нас с высоты своей приятной внешности и крутизны. А еще он был убийственно честным!

Это случилось в начале Шотландской кампании. Точнее, одной из них. Непокорные ублюдки эти шотландцы! Мне известно, что кампаний было много. Когда мы шли маршем на север Англии, Джонни сначала не попадался мне на глаза. Но я знал, что с нами идет новый парень, любящий вглядываться в собственное отражение и слушать свой голос, который и до меня порой доносился, когда я лежал и пытался хоть немного поспать. Разглагольствовал!

Нет, я все говорю не так. По моему описанию не скажешь, что Джонни Спонсон способен встать под град пуль шотландских ружей. Такой тип быстренько бы почил на плацу от руки какого-нибудь сипая: «Ой, прошу прощения, сержант! Ну что я за дурак!» — не совладавшего со своим мушкетом. Или, может, погиб бы от удавки в ночи. Все что угодно, лишь бы заткнуть горластого. Но с Джонни всегда и все получалось совершенно удивительно — рассказ за рассказом, что он вел, или какая-то новая проделка — ради того, чтобы полукровка-старшина казался еще гаже, чем на самом деле. Даже тогда, еще до бунта, войны за независимость — как хотите, так и называйте, — Джонни не было никакого дела до всего этого воинского дерьма. Он чудил, был единственным и неповторимым.

Джонни мог быть обычным рядовым, сипаем, низшим из низших, но родился он лордом в одном из последних английских поместий. Там выучился читать, сражаться, фехтовать, танцевать и говорить. Причем делал все это в тысячу раз лучше, чем все мы, вместе взятые. К тому моменту, когда мы перешли Адрианов вал, я уже внимал Джонни. Все его слушали. Он рассказывал нам о тех краях, где родился, так непохожих на знакомую мне Англию. Там не было ни фабрик, ни лачуг, ни нищих. В своем воображении я рисовал волшебный мир — что-то вроде матери-Индии или рая, но не совсем такой и даже лучше. Ландшафт там более плавный и небеса не такие огромные. Перед моим внутренним взором расстилались зеленые лужайки и светящиеся золотистым теплом уютные комнаты. Все это в целом казалось мне таким реальным, каким только может показаться человеку, идущему в бой и у которого ломит спину и болят ноги. То было восхитительное местечко — поместье Джонни. Но однажды явился какой-то индийский адвокат со связкой древних бумаг, опровергавших фамильный титул Спонсонов, и забрал его.

Рассказ Джонни петлял, подобно тем северным дорогам, по которым нам приходилось шагать. Он произносил неведомые нам слова: права, свобода и нация. А еще реставрация, потому что империя Моголов поглотила территории Англии, хотя страна была по справедливости нашей. У разорившегося, лишенного наследства и дома Джонни не оставалось другого выбора, кроме как наняться на службу за рупии резидента и стать одним из нас. И вот он вслед за слонами марширует на север вместе с нами, девонширцами, чтобы сразиться с проклятущими свирепыми шотландцами.

Никогда не видел таких гор. И никогда так не мерз. Шотландские крестьяне жили в ветхих лачугах — унылых грудах хлама, по сравнению с которыми Йорк или Бристоль показались бы центром роскоши наподобие Хайдарабада. Там воняло застарелым дерьмом. Ночью их женщины приходили к нам в лагеря и готовы были отдаться за пол-ломтя хлеба. Они продавали свое тело, чтобы затем пырнуть кинжалом под ребра и удрать прочь с хлебом. Даже не помню, как сам получил удар. Мы шли высокогорной и продуваемой всеми ветрами дорогой. Впереди слоны тащили артиллерийские орудия. Вдруг раздался свист, а потом навалилась полная тишина, и вот я уже уставился на парящую лужу собственных внутренностей. Казалось, так просто лечь и остаться на замерзшей дороге! Какая, к черту, разница? Рядовой Дэйви Уиттингс, второй класс. Щелкни каблуками, парень, вытянись по команде «смирно», отсалютуй флагу Империи и тщательно следи за своим ружьем. «Смерть или слава!» — как всегда приговаривал мой папаша, прежде чем выдрать меня за то, что я не выполнил какого-то приказания.

Только сейчас я слышал голос не отца, а рядового Джонни Спонсона. Мой папаша вот уже пятнадцать лет как умер (надеюсь, что от ублюдка у стервятников не шибко разболелись животы). Но когда Джонни засунул мои внутренности туда, где им полагалось находиться, а затем поднял меня и привязал к остаткам фургона, я бредил об отце и о том, как моя дорогая благопристойная мамаша тогда шагнула за ним прямо в погребальный костер. Потом Джонни увидел, что все слоны мертвы, а волов в фарш изрешетило пулями, поэтому сам поволок меня назад по той же ветреной дороге целых… Я не знаю, сколько дней и миль он меня тащил.

Наконец военный госпиталь. Мне уже тогда было все ясно насчет гребаных лазаретов: хочешь жить, держись от них подальше, как от чумы. А если хочешь умереть, лучше погибнуть на поле боя. Если бы не Джонни Спонсон, шансов выжить у меня не было бы. Там все промерзло насквозь. В озере грязи стояли мокрые палатки. Но с помощью Джонни мне удалось выкарабкаться. Он раздобыл одеяла, чтобы я не мерз, менял повязки на ране и пилил медсестер, вынуждая покормить меня отчасти съедобной пищей, которую те иначе сберегли бы для себя. Ублюдок спас мне жизнь! Так что я в некотором смысле стал первым из прославленных чудес Джонни Спонсона — по крайней мере, из числа мне известных. Там не было Христа, как и Магомета или Шакти. Джонни не призрак, не святой и не ангел, что бы там ни говорили. Он был самим собой — просто Джонни — и набивал мне башку своими фирменными рассказами, коих оказалось более чем достаточно.

Например, говорил, как во время шотландской бомбардировки убило или ранило половину взвода. Рассказал, как благодаря счастливой случайности ему удалось увернуться от снарядов, пробираясь между обломками. Как он увидел, что я лежу со вспоротым брюхом и вывалившимися внутренностями, и решил, что я смогу выжить, если мне помочь. Полагаю, он мог бы спасти кого-нибудь другого — того, у кого шансов выжить было куда больше моего. Почему именно я? Не удосужился спросить, пока его знал.

Джонни о многом мне рассказывал. Как некогда весь мир считался с маленькой Англией. Как парень по имени Уильям Хокинс однажды обогнул африканский мыс Горн и попал в Индию в те времена, когда империя Моголов еще не властвовала надо всей Индией, не говоря уже о Европе, и тогда никто даже не мечтал о Египетском канале. Как Хокинс с помпой прибыл ко двору Джехангира и как обстояли дела в его бытность эмиссаром двух равноправных государств. Нет, даже больше того, ибо Хокинс приплыл из Англии в Индию, а не наоборот. Затем, само собой, стали торговать. Из Индии главным образом везли шелка и специи, из Англии — шерсть и дешевые безделушки, которые мы так здорово наловчились производить взамен. Все это пользовалось успехом, заверял меня Джонни, и это всегда помогало.

Так мы и жили — равноправные партнеры англичане и моголы, разделенные половиной мира. Меж нами еще затесались португальцы, которые тоже путешествовали и торговали. Потом что-то изменилось. Помню, как Джонни качал головой, хотя тогда я еще часто бредил. «Что-то», — продолжал твердить он, словно не знал ответа. Конечно, то были сложные времена, о которых священники вспоминают по сей день: однажды, пасмурным днем бессолнечного августа, в Англии пошел снег и изголодавшиеся люди стали поедать мертвецов, а моголы далеко на юго-востоке в поисках еды и припасов распространились по всей Индии. Еще они искали союзников и, полагаю, могли обратиться к Англии. Во всяком случае, так говорил Джонни. Но вместо этого моголы устремились в Португалию. Собрали армаду, разбили нас, англичан, и империя Моголов протянулась аж до самых северных пределов Европы. Знаю-знаю! Помню, как Джонни хлопал в ладоши и хохотал, качая головой. До чего смешно — Англия и Индия объединились в одну империю, которая с тех пор протянулась на юг и запад и поглотила Францию, Испанию, Пруссию и все арабские земли к востоку от Индии. Словно в припадке забвения была вычеркнута половина мира. Кто знает почему?

Итак, в госпитале я поправился, обзавелся шрамом поперек живота и новым, странным мировоззрением. Порой мне казалось, что Джонни разговаривал сам с собой. Думаю, в некотором смысле так и было: он упражнялся перед своими знаменитыми выступлениями. Джонни определенно владел даром толкать речи и открывал нам утраченную правду, был очень образованным человеком. Он цитировал писателей, много лет назад вещавших миру на английском, а не на персидском, хинди или арабском, — словно они были свежими, как только что испеченный хлеб.

Он поминал «Шекс…» и что-то такое. Сначала я принял автора за арабского принца, даже могу кое-что припомнить: «Но если грех великий — жаждать славы, я самый грешный из людей на свете». Это одно из его высказываний. Он учился у своих наставников, которые рассказывали ему о том, как было раньше в Англии; это происходило в том самом красивом поместье, до того как его забрали моголы — алчные ублюдки-кровососы! Не то чтобы Джонни прямо так и сказал, но этому я тоже научился у него: как непросто, когда индийцы за главных, а мы, англичане, — их слуги, сипаи, которые работают в рудниках и захлебываются в собственной крови ради того, чтобы обогреть их дворцы.

Смерть. Ружья. Слюна, кровь и полироль. Как при свете дня использовать штык, а ночью — удавку. До появления Джонни Спонсона я знал только это. Я никогда не был ни завзятым пьяницей, ни авантюристом, ни игроком. Никогда не выделяться — это единственное, чему меня научил дражайший папочка-покойник. Если изредка выдавалось свободное время, я бродил по окрестностям, где мы были расквартированы. Мне нравилось разглядывать здания и мосты, стоять возле храмов и осматривать их изнутри. Наблюдать за нищими-садху с посыпанными пеплом телами, торчащими, как частокол, ребрами и ампутированными конечностями. Меня пленяло то, что они вытворяли с собой, как украшали и раскрашивали жалкие остатки своих тел, втыкали в себя крюки, гвозди и бамбуковые шипы. Больше всего меня поражал контраст между возвышенным стремлением к единению с Богом и фактическим внешним уродством. И то, как они улыбались, раскачивались, стонали и вопили — от боли или от экстаза? Я так и не понял.

Тех из нас, девонширцев, кого сочли достаточно жизнеспособными и стоящими спасения, погрузили на корабль, который должен был отвезти нас в пункт следующего расположения войск в Лондоне. По пути на юг зима нам благоволила. Холодные ветры легко гнали корабль по спокойному морю, и моряки сквозь пальцы смотрели на выполнение своих привычных обязанностей. Мы, сипаи, лежали на палубе под светящимися канделябрами звезд, разговаривали, танцевали и пили. А Джонни говорил, пил и танцевал больше всех.

Помните время до мятежа и слухи, что нам, сипаям, продлят время службы с пятнадцати до двадцати лет? А еще принудительное обращение в ислам? Не то чтобы нас очень занимали вопросы религии, но обрезание сердило, что неудивительно. Нужно было что-то… Помню, однажды мы с Джонни вместе смотрели на белый пенистый след, оставляемый кораблем, и кружащихся чаек и он сказал, что без англичан индийцы — ничто; будто вся их империя разрушится словно карточный домик, стоит кому-нибудь вытащить даже самую крошечную ее частицу…

Он еще много чего говорил: планы, надежды… Что мы однажды будем делать, когда настанет определенный день? И в самом центре событий окажется Джонни. Откуда шли эти слухи — порождал ли их сам Джонни или кто-то другой, либо они появлялись из нескольких различных мест одновременно, я не знал. Но Англия ждала Джонни Спонсона таким, каким его уже знали, или волшебным образом изобрели в час нужды. Не скажу, что это так. Существуют различные виды лжи — этому меня тоже научило общение с Джонни Спонсоном. Может, ошибочно утверждение, что целые полки сипаев только и ждали появления чего-то, по размерам и форме напоминающего единственные в своем роде гребаные яйца Джонни Спонсона… Вероятно, это самая близкая к правде ложь.

Итак, мы оказались в Лондоне и нас расквартировали по казармам Уайтхолла. Еще до прихода весны в воздухе чувствовалась тревога. Поговаривали везде. Настолько, что этим занимались даже офицеры, которые в большинстве своем не знали по-английски ни слова, чтобы спасти свою шкуру, о чем им скоро пришлось пожалеть. Ограничения, правила, разная полковая ерунда сделались еще несноснее, а это говорило о многом. Под комендантский час попал весь чертов город, но мы с Джонни все равно покидали стены казарм. Тогда в Лондоне, за Чаринг-Кроссом, можно было отыскать бары, где женщины и мужчины могли танцевать друг с другом и где продавалась выпивка. Все эти забегаловки, конечно, были нелегальными. Стены там сочились влагой, которая собиралась на полу. Но это ерунда. Суть в том, чтобы там повеселиться — когда в голове гуляет трубочный дым, а в ушах звенит от громкой музыки.

Потом, когда усталость от спиртного, танцев и, может, нескольких девочек брала свое, мы с Джонни и остальными сипаями, пошатываясь, брели сквозь тьму лондонского комендантского часа. Помню, как в последний раз мы выбрались из казарм в ночь перед парадом в месяц мухаррам, когда начался мятеж. Тогда Джонни отплясывал, как никогда! Ему не мешали ни столы, ни барные стойки или перевернутые скамейки — его глаза светились диким огнем. Словно он уже знал. Возможно, так оно и было. Ведь он — Джонни Спонсон.

Поздней ночью мы с Джонни, покачиваясь, брели мимо пристаней на Темзе. Он говорил и говорил… О том, что моголы-мусульмане вели себя с индуистами мило и сговорчиво, а те в ответ гребли все, что могли. Что-то о классах военных и торговцев, которые славно ладили меж собой, а в результате к приверженцам всех других религий стали относиться как к дерьму собачьему. Например, к евреям. Или к цыганам. Даже к католикам-португальцам, которые не один век помогали моголам завоевывать Англию. Или к христианам-протестантам здесь, в Англии, несмотря на то что богатеи, во избежание этого, обращаются к Мекке или покупают себе касту. Ох уж этот Джонни! Он мог прогуляться со мной вдоль реки внутри городских стен и показать мне то, что некогда было задумано как великолепный новый собор, — это место называлось Сент-Пол. Руины наполовину завершенной постройки — вот что это было, хотя строительство началось более двух столетий назад, еще до вторжения моголов.

Помню, как он отцепился от меня и изящным, несмотря на количество выпитого, взмахом руки указал на стену. Парень даже мочился эффектно. И при этом никогда не затыкался! Он вел речь о том, что одна стена была частью сооружения под названием Английское хранилище, куда сложили гнить большую часть имущества пропащих королей Англии, кроме тех вещей, которые сами собой не рассосались или не были отправлены в Индию. И величайшие литературные творения Шекспира, Чосера. Нынче в Англии никто о них и не слыхал… И никто сюда не приходил, разве что несколько безумных ученых, пытавшихся отыскать намек на английскую экзотику, чтобы приправить свои скучнейшие стихи. Об этом шла речь и еще о торговле. Джонни мочился и продолжал разглагольствовать:

— Полагаю, в темных боковых приделах частенько встречаются проститутки. Клиенты называют их девочками из Хранилища… — Наконец он подтянул штаны, обернулся и подмигнул мне. — Думаю, они вполне ничего себе. Дэйви, тебе нужно их испробовать!

Мы брели дальше. Как скажет вам любой солдат, из казарм гораздо легче выбраться, чем проникнуть обратно, и стоило нам с Джонни забраться на стену, как нас тут же засекли часовые. На следующий день — памятного парада — мы отбывали наказание. Возможно, именно поэтому все и произошло.

Было чудное зимнее утро. Кажется, люди позабыли об этом. Стоял месяц мухаррам, и я помню, как чумной город на миг показался мне чуть ли не прекрасным, когда все мы, то есть войска, на рассвете выстроились около Темзы. Даже отвратная, протухшая река казалась бархатной. По ней шло все движение Империи: лодки под красными парусами, гребные шлюпки и баржи. Помню, как появился военно-морской аэропайл, вращалась огромная сфера его двигателя и как на небе, словно паутины, трепетали ряды бумажных змеев. В тот миг я подумал, что, несмотря на все доводы Джонни, та Империя, которую я защищал всю свою жизнь, не так и ужасна.

Потом начался парад. Вы же знаете, как мила индийскому сердцу помпезность, особенно по праздникам. А мы, девонширцы, собрались отмечать великую победу, которую предположительно одержали над дикими шотландцами. Как бы то ни было, пришел черед очередного гребаного парада. Вскоре ясные небеса потемнели, пошел мокрый снег, но зрелище все равно оставалось внушительным. Слоны шагали по Уайтхоллу с громадными паланкинами, которые раскачивались у них на спине. Танцовщицы бросали цветы, с бесчисленных зонтов и молитвенных флажков собравшихся поглазеть на парад стекали капли — это на день побросали свою работу труженики из Холборна, Клеркенвелла и Челси. Блестящие купола дворца резидента на Даунинг-стрит. А еще верблюды, волы, жеребцы и волынки да ситары.

Нам с Джонни выдали лопаты с длинными черенками. За слонами ехала телега, и мы должны были кидать в нее слоновье дерьмо. Как я уже сказал, таково было наше наказание. Хорошо, что не придумали чего похуже! Толпа сочла это жутко смешным — настоящий мюзик-холл, как мы поскальзываемся и то и дело взмахиваем руками. Чувство собственного достоинства Джонни страдало, вдобавок он устал и мучился тяжким похмельем. Вероятно, это стало последней каплей в его и без того наполненной оскорблениями жизни.

В толпе был один мужик, который пуще других потешался над нами, пока мы скользили и падали в снег вперемешку с дерьмом, в нашей лучшей форме. Он проталкивался вперед, чтобы идти вровень с нами и развлекаться. Я едва его замечал, но Джонни вдруг взревел и ринулся к нему, размахивая навозной лопатой, как алебардой. Сомневаюсь, что парень на самом деле хотел кого-то ударить, однако он словно обезумел, и люди шарахались от него прочь и кричали. Это, в свою очередь, напугало слонов, и в итоге парад захлестнула волна хаоса.

Вскоре началась стрельба. Палили из индийских магазинных винтовок, а не из отсталых старых мушкетов, которые выдавали сипаям. Шествие уже не напоминало парад, скорее поле боя, а мы, сипаи, если и петрили в чем-то, то в сражении. Буйство ревущих слонов добавляло сумятицы. Помню, как обрушилась стена громадного золоченого храма, когда в нее врезался один из зверей. Она просто развалилась, и священнослужители с воплями повалили оттуда, а холодный английский мокрый снег хлопьями падал. Было офигенно красиво!

Лондон охватило волнение, и в тот день я недурно управлялся со штыком и лопатой. Конечно же, лилась кровь, но меньше, чем можно было представить или чем придумали потом. Индийцы — так называемые верноподданные войска, верблюжьи полки из Хайдарабада и вся кавалерия — просто стреляли и отступали за пределы стен города. В тот день Лондон не сгорел, хотя храмовым обезьянам не посчастливилось, как и тиграм в Гайд-парке, а также всему тому, что выглядело не по-английски. Повторюсь: уже ходили слухи о восстании и большинство высокородных индийцев и богатых торговцев, равно как и резидент со свитой, уехали из Лондона много дней или даже недель назад. Город просто сам приплыл к нам в руки.

Мы были словно дети, буйствующие после длительного заточения. Конечно, мы разграбили магазины и склады, а заодно бунгало в Челси, храмы Уайтфриарса и дворцы Уайтчапела. Словно армия муравьев бесчинствовала на кухне, только вместо рисовых зерен люди тащили большие буфеты и диваны. Все высыпали на улицу, а мы танцевали и смеялись, причем стреляли в основном в воздух. Сипай или лондонец, полукровка или англичанин — в первый день восстания это действительно не имело значения. Все мы были по одну сторону баррикад.

Какое-то время я не виделся с Джонни — затерялся в радостной толпе. Нашел я его ближе к вечеру. Неудивительно, что именно вокруг него толпа радостно гудела громче всего — размахивали кусками стержней для штор, крюками и косами, били в храмовые барабаны. Происходило все это у великого храма Ганеши в Уайтфриарсе, и я решил, что, скорее всего, храмовые сокровища уже разграблены, а священнослужители убиты.

Джонни забирался повыше на башню, чтобы говорить со всеми нами. Не стану утруждать вас пересказом его речи: она вам либо известна, либо неинтересна. Впрочем, еще можно раздобыть не уничтоженные цензорами брошюры, если знать, кому дать на лапу. Это было просто… По мне, так Джонни просто оставался Джонни. Он говорил в духе своих всегдашних речей, только аудитория расширилась. Некоторые знали, что он — тот парень, который заварил кашу и первый пустил в ход лопату, и все остальные с готовностью поверят всему, что он скажет. В этот день всем нам хотелось верить.

Все еще шел снег, камни были скользкими, и Джонни бы насмерть разбился, если бы упал. Он вещал о том, как вопреки внешнему виду Лондон был воистину великим городом, как и вся Англия. Не какая-то там провинция Империи, а Англия со своими собственными правами! Он упоминал все те имена, которые мне часто доводилось слышать раньше и которые вскоре принялись скандировать сипаи и жители Лондона. Елизавета! Артур! Король Генрих такой-то! Нет-нет, говорил он нам, этот храм больше не храм Ганеши. Если уж этому строению суждено быть храмом, пусть будет храмом Христа, ибо Христос — англичанин, как и сам Бог. И ежели индийцы считают нас крысами, тогда мы провозгласим его храмом Караир Матр — крысиной богини, и мы вскарабкаемся на них и выедим их глаза! Когда Джонни принимался вещать, ничто не могло его остановить, и все мы радовались. Никто не хотел, чтобы он замолчал. В тот первый великий день английского мятежа Лондон был… это что-то!

В следующий раз я разыскал Джонни, когда стемнело. Уже зажглось множество костров — подмораживало, и людям нужно было согреться. Город сверкал обломками, словно ларец, из которого высыпались драгоценности. Собравшиеся вокруг Джонни уже признавали в нем вожака. Он раздавал приказания, и весь Лондон бросался их выполнять. В окружении телохранителей он восседал возле большого костра на мягкой скамье из паланкина, и я попытался пробраться к нему. В итоге меня чуть не пырнули кинжалом, но тут Джонни увидел, кто к нему пожаловал, и приказал меня пропустить.

— Что ж, Дэйви, — сказал он, — что-то произошло. Возможно, Бернем-Вуд передвинулся. Или, может, Хэмпстед-Хит… — Джонни говорил в своей привычной манере, и я видел по его глазам, что он давно перепил.

— Что теперь будет?

Глядя в огонь, он улыбнулся и сказал:

— Это зависит от нас, верно? «Кто властен больно ранить, но не ранит, наследует не зря изящество небес».

Несмотря на распространявшееся от костра тепло, я мерз и уже начинал ненавидеть весь этот вздор и кровопролитие с последующей разрухой, которую предвидел. Так или иначе, все мы страдали — индийцы и англичане, и не важно, за кого мы были в том мятеже или восстании. Мне казалось странным, что очень немногие из нас, сипаев, понимали, чем все обернется, а ведь мы о войне знали не понаслышке. Подавляющее большинство полагало, что стоит маршем пройти по всей Англии, как страна упадет к нашим ногам с той же легкостью, с какой мы в тот удивительный день взяли Лондон.

Казалось, так оно и будет — по крайней мере, некоторое время. Мы получили вести о восстании в Честере, которое началось несколькими днями раньше. В этом городе были убиты все неангличане, и стало ясно, почему индийские войска в Лондоне так нервничали и торопились оставить город. Такие же новости пришли из Бата и Дерби. Я не был силен в чтении карт, а Джонни постоянно их изучал, пока его мятежные полки рассыпались вокруг Лондона, чтобы прикончить казавшееся тогда хрупким индийское сопротивление. Происходящее тогда напоминало падающий карточный домик или домино либо непреодолимый поток — все те затейливые сравнения, которые так любил употреблять Джонни, когда забирался повыше на башню храма Ганеши и вещал нам.

Ошибочно утверждение, что у нас не было плана. Мы были солдатами, вымуштрованы и знали, как воевать, а также что вся эта земля по праву принадлежит нам. Конечно, мы нуждались в припасах и, само собой, брали их, причем не больше любой другой армии. Что до всего прочего — войска всегда имеют обыкновение этим заниматься. Но слухи о кострах, в которых якобы горели изнасилованные и изуродованные тела, — досужие сплетни индийцев. В любом случае трупы так просто не горят. И Джонни никогда не желал ничего подобного. Но если такое все-таки происходило, он впадал в неистовую ярость. Подобно тому как вытапливалась в весну английская зима, красный цвет Империи на карте постепенно заменялся зеленым цветом Англии. Мы слышали, что очередной город сбросил тиранов и еще один батальон или даже целый полк перешел на сторону Англии. Вся страна будет нашей! Это казалось лишь вопросом времени. Мы мечтали, что вскоре резидент мирно сдастся охранявшей его женщин гаремной страже и можно будет спрятать наши штыки, ружья и удавки. А потом… Потом все станет как раньше, только лучше.

Но у Джонни были великие замыслы, и мы тоже в них нуждались. Он сам был нам нужен. Как странно, что мы были готовы ползать на брюхе перед такой высокородной птицей, как Джонни Спонсон, разоряя имения, подобные его родовому гнезду. Тем не менее дела обстояли именно так, и Джонни сам нам подыгрывал. Он обосновался в старом дворце Сент-Джеймс. Сказал, что в случае атаки его легче оборонять. Он не сидел на троне, который, однако, имелся в громадном зале, а вышагивал и раздавал приказы. Это был настоящий командный пункт, увешанный коврами и со множеством чудных вещей, награбленных из лондонских дворцов индийцев. Каждый раз, залезая на инкрустированную золотом башню величественного храма Ганеши, Джонни забирался чуть выше и в более шикарном одеянии. Он простирал руки к тысячам собравшихся, и на ветру развевалась красная бархатная мантия, украшенная золотом и драгоценными каменьями.

Пожалуй, я был самым давним и лучшим другом Джонни, но во всем остальном не представлял собой ничего особенного. Меня не прельщало раздавать приказания направо и налево — меня ими слишком пичкал ублюдок-папаша, а потом дерьмовые сержанты, под началом которых я служил. Недостатка в желающих приказывать не было. В той новой Англии, которую, как нам казалось, мы строили, была одна загвоздка, доставшаяся в наследство от прежнего режима, — одни люди по-прежнему приказывали другим. И все-таки Джонни не забывал обо мне: я передавал сообщения, слушал, и он просил меня быть его глазами и ушами.

Я говорил с людьми — только что прибывшими в столицу полками, выдохшимися и окровавленными, возвратившимися из похода. Я не общался с теми, кто сделался капитаном, майором или генералом, — они носили кушаки и знаки отличия замученных и убиенных ими. А обращал свои речи к простым сипаям, таким же солдатам, как я сам. И они были откровенны со мной, понятия не имея, насколько я от них отличался.

Таким образом и с помощью своего солдатского чутья я начал получать представление о том, что происходит в Англии. Порой мне даже казалось, что я понимаю происходящее куда лучше генералов Джонни или того, как оно вырисовывается на его драгоценных картах. Индийцы вместе с оставшимися верными им полками отступили, но не исчезли. Засели в крупных городах, которые мы, сипаи, окружили, но пока не собрались с силами, чтобы напасть. Например, индийцы спрятались за стенами громадной новой крепости в Дувре, в замках и бастионах вокруг Ливерпуля, Портсмута и Бристоля. В сущности, как я понимал, гребаные индийцы позаботились о том, чтобы контролировать главные порты страны, за исключением Лондона, который они сдали, потому что знали: стены города настолько стары, что защищать их будет сложно. Кроме того, они сохранили мощь своего флота, военного и торгового, который остался им верен. Мне казалось, что индийцы предвидели наш бунт почище нас самих. До меня доходили слухи о кораблях и подкреплении из Португалии задолго до того, как в это поверили.

Сперва Джонни слушал меня, но вскоре стал уделять моим словам все меньше внимания, зато сам говорил все больше и больше — Джонни оставался Джонни. Лорд всей Англии Джонни Спонсон смеялся и отплясывал на награбленных коврах и вокруг позолоченных колод полуразрушенной мебели, среди величавых гулких залов. Джонни занимался всем тем, в чем всегда был силен, его новые друзья и командующие, а также женщины соглашались с ним, рукоплескали ему, тоже смеялись и танцевали. Конечно, женщины были от него без ума — из-за ловкости его членов и оттого, кем он был, а еще потому, что мог для них сделать. При этом взгляд и улыбка Джонни стали другими. Но кому, кроме меня, было до этого дело? Кто это замечал?

Кончилась весна, и началось лето. Из крепостей выступили индийцы, к которым тем временем подоспели припасы и свежие заграничные войска. Они разбили нас у Бевдли и Оксфорда, возвращались по Северну и Темзе. Стояла страшная жара, а еды осталось мало — большинство фермеров, живших поблизости от Лондона, оставили свои хозяйства, и никому даже в голову не пришло собрать урожай. На вооружении индийской армии были магазинные винтовки, которые нам, сипаям, никогда не выдавали. Настоящее оружие против наших древних культовых реликвий. У них появились новые слоны и бронированные аэропайлы, чтобы плыть по захваченным рекам, а еще бочки с жутким греческим огнем. Нас угнетали не столько их победы, сколько наносимые ими поражения — поступательное разрушение и страшное отмщение тысячам плененных сипаев. Они привязывали нас к новым орудиям и рвали выстрелами на кусочки, ибо считали, что мы, англичане-христиане, трепещем и боимся за души, если не похоронить надлежащим образом тела. Они терзали нас крюками, жгли нас на медленном огне и скармливали воронам, уже наполовину зажаренных, но все еще живых.

К концу августа враг окружил Лондон, и великая армия сипаев, которую лорд Джонни собрал вокруг себя, спряталась за хилыми стенами. Стояла жара, и город был переполнен. Канализация не работала. От реки распространялось зловоние. Колодцы протухли. Но надежда не угасала, и танцы продолжались. По улицам частенько проносили отрубленные головы только что раскрытых коллаборационистов и индийцев, а индийские генералы караулили снаружи, за стенами города.

Помню, однажды утром я бродил по странному городу, в который превратился Лондон: храмы разграблены, дома и мосты разрушены. Теперь здесь не было ни садху, ни нищих, точнее, мы сами в них превратились. Город окутал смог пожарищ, который затмил небеса и солнечный свет. В этом странном сумраке улицы казались вымощенными самым необычным образом, словно я бродил среди нот. Под ботинками хрустели бронзовые обломки корпусов карманных часов из разграбленного магазина. Я остановился, чтобы поближе их рассмотреть, и обнаружил несколько кусочков золота. Сразу вспомнил, как мы рука об руку с Джонни возвращались из бара на Чаринг-Кросс неподалеку отсюда. Казалось, что это было совсем недавно. Теперь пива не сыщешь, даже воду раздобыть трудно. Впереди возвышалась стена Английского хранилища, на которую тогда мочился Джонни, но теперь она пестрела новыми лозунгами.

Краем глаза я заметил движение. В городе стало небезопасно, и рука сама собой метнулась к штыку, но я увидел женщину в парчовом красном сари, невысокую и, по-видимому, молоденькую. Она поманила меня. Я последовал за ней, хотя понятия не имел, что ей от меня нужно.

Вход в Английское хранилище когда-то был грандиозным. К обвалившейся арке льнули грязные статуи, которые, как я подозревал, некогда символизировали искусство или любовь. Снаружи было темно, а внутри вообще хоть глаза выколи. Такая тьма, в которой невозможно отличить нагромождение колонн от теней, гнили и брошенных вещей. Внутри чадили несколько сальных свечей, и я увидел, что Хранилище выглядело совсем так, как говорил Джонни. Некогда великолепное и грандиозное старье настолько обветшало, что им побрезговали даже вездесущие толпы грабителей. Подмоченные дождями торжественные кареты. Кровати со вздувшейся зеленой обивкой, напоминавшие распухшие трупы, плывущие вниз по течению реки. И повсюду книги. Не только расставленные по полкам, но сваленные в кучи на полу, растерявшие плавающие в лужах страницы. Даже летом здесь было влажно и воняло мочой. Если бы весь Лондон охватил пожар, Английское хранилище вряд ли бы стало хотя бы тлеть.

Женщина в некогда роскошном сари шла впереди, манила меня и все время тараторила надтреснутым голосом — несла полную околесицу, которая казалась знакомой. Поминала обрывки эпох и любовь, которой неведома смена времен, — полная чушь, но милая и ученая. Я догадался, кто эта особа, и, когда мы вошли в некое подобие заваленного обломками мебели и ржавеющими доспехами внутреннего дворика, я увидел еще много таких, как она.

Они напоминали ворон — расселись на насесте и каркают. «Девочки из Хранилища», как называл их Джонни. «Странно жить в таком запустении», — подумал я, но все же позволил женщине прижаться ко мне, хотя воняло от нее ничуть не лучше, чем в городе.

Черными, вороньими пальцами она неуклюже шарила у меня под брюками. На заплесневелых полках за ее спиной виднелись подгнившие корешки книг. Я даже смог разглядеть известные мне от Джонни имена: «Шекс…» и что-то такое, Чосер, а еще Донн — или Дан, Донни? Как его там? И некто по имени Марло. Фигня из арсенала старины Джонни. Таково мое мнение. А еще у замшелой и покрытой пузырями краски облупившейся стены, с обрывками плетей ползущих растений, стояла большая картина маслом, на которой было изображено какое-то пропащее, но величественное английское поместье. Ясно, что его больше нет и оно принадлежало разграбленной Англии далекого прошлого. Я отшатнулся от женщины и скорее бросился прочь, пока ей не вздумалось меня догонять, швырнув ей кусочки золота, которые подобрал у разграбленного магазина часов. Хотя, как и все в городе, это было бессмысленно. Она кричала мне вслед, что у нее есть сын, хороший мальчик, и он тоже продажный.

Пока я торчал во тьме Английского хранилища, Лондон расшевелился. На улицах толпился народ и крушил все, что еще можно было разрушить. Люди кричали, выли, вопили и рвали на себе одежду, палили в воздух — бессмысленная трата драгоценных пуль. Я сначала решил, что индийцы проломили стены. Но мне известно, как выглядит сражение, поэтому я быстро смекнул, что это не то, хотя из-за шума и беспорядка не сразу понял, что к чему. И даже потом никак не мог поверить.

Этим утром Джонни Спонсон, лорд-протектор всея Англии, вышел погулять, дабы поднять боевой дух войска, прикоснуться к больным и раненым, взывавшим к излечению, показаться толпам жаждущих. Я уверен, что он не сомневался в своей безопасности, но индийцы разместили снайперов настолько близко, что один из них умудрился попасть в Джонни (он одевался так, что являлся отличной мишенью). Я хватал первых встречных за руки и кричал: «Он жив? Умер?!» Но никто не знал наверняка.

Я пробирался ко дворцу Сент-Джеймс. Если бы я попытался пойти другой дорогой, меня бы просто растоптали. Гвалт стоял такой, что просто жуть. А потом я услышал, как дворцовая стража у ворот выкрикивает мое имя. Ко мне со всех сторон потянулись руки, и я почувствовал, как меня поднимают. Раздались крики: «Да! Вот он! Это рядовой сипай Дэйви Уиттингс!» Я опасался за свою жизнь, несмотря на то что мы со смертью уже давно достигли полного взаимопонимания. Наконец ливрейная стража Джонни Спонсона пронесла меня над толпой и через врата дворца Сент-Джеймс, а затем провела через завалы золоченой мебели, наподобие тех, что громоздились в Английском хранилище. Когда за мной захлопнулась последняя дверь, я оказался в одиночестве в большом тронном зале Джонни.

Без толпящихся так называемых генералов — заискивающих и гогочущих дураков — здесь было до странности пустынно и безмолвно. Посредине зала громоздилось нечто странное: высокое сооружение из резных столбов и красных занавесок с изображениями лотосов, отгораживающих пространство величиной с комнату. Вглядевшись, я увидел Джонни и понял, что это сооружение — нечто вроде кровати. Разодетый в обычный свой плащ и усыпанный драгоценностями тюрбан, увешанный многочисленными офицерскими цепочками, он полусидел-полулежал на подушках и улыбался, почти хихикал, а его правая рука покоилась на перевязи. Я даже не сразу поверил своим глазам:

— Значит, ты не умер?

— Они так говорят?

— Никто не знает наверняка.

— И все они заливаются слезами и выкрикивают мое имя?

— А чего ты ожидал?

Он развеселился пуще прежнего.

— Слава, — пробормотал он, — напоминает мне круги на воде, которые становятся все больше и больше до тех пор, пока не исчезнут. Не находишь ли ты это сравнение верным, Дэйви?

— Ты же знаешь, что я ничего не смыслю в подобной чуши. Я никогда ее не понимал.

— Правда? — Казалось, он удивлен, почти огорчен. — Может, так и есть.

— Зачем я тебе понадобился, Джонни? Какого черта меня сюда притащили?

Может, он в самом деле боялся, что умирает, и хотел напоследок повидаться со старинным приятелем Дэйви Уиттингсом? Только выглядел он не настолько скверно и нынче ему были близки совсем другие люди — прихлебатели, женщины, разодетые как принцессы, а поведением напоминавшие шлюх, и мужчины, которые воняли, как мясники, ибо к их одежде намертво прилип запах смерти. Некоторые из них были моими старыми знакомыми, хотя теперь их не узнать. Что касается меня, я по-прежнему оставался второклассным сипаем Дэйви Уиттингсом. На улицах весь Лондон скандировал имя Джонни Спонсона, и я подумал, что ему просто захотелось увидеть меня, чтобы напомнить себе, как высоко взлетел он сам.

Конечно, я не дождался от него честного ответа — он вообще никогда не говорил прямо. Сейчас тоже, по обыкновению, фыркнул и усмехнулся своей фирменной улыбкой. А потом стал разглагольствовать о том, как Англия в ком-то нуждалась. Не обязательно в Джонни Спонсоне, просто он острее всех чувствовал эту необходимость и знал, как ее удовлетворить. Сказал, что он словно земля Англии, этого облеченного верховной властью королевского острова, величавого места… Обычная чушь! Такое ощущение, будто он вещал мне со смертного одра, хотя явно не умирал. Скорее всего, он репетировал, как тогда, сидя возле меня в омерзительном госпитале. Или, может, решил по случаю ранения вознести самого себя на деревянный крест?

Я мог себе представить, как его слова разносятся над обожавшей его толпой. И знал, что теперь люди боготворят его еще пуще, ведь он обманул саму смерть. Он говорил правду, заявляя, что дает им моральные силы для сражений. Что нужен им ничуть не меньше, чем нуждается в них сам. Без Джонни они бы превратились в толпу грабителей и головорезов — беспорядочное стадо никчемных солдат. А без них… он бы просто-напросто остался прежним стариной Джонни Спонсоном. Тем, кто спас мою жизнь. Человеком, которого я когда-то полюбил.

Но казалось, что этот, другой, Джонни Спонсон доволен и взволнован оттого, что получил пулю снайпера. Его переполняли новая дикость и странная надежда, новые необычные теории в придачу к тем, которые уже имелись. Как, например, следующая: империя индийцев так разрослась потому, что им пришлось выжить в те ужасные несколько лет и морозных зим более двухсот лет назад. Как все могло обернуться иначе, если бы нечто странное не упало с небес и не омрачило мир. Как всегда, он нес чепуху. Ничего не изменилось! Нетронутая часть его все больше и больше становилась похожей на того, кем он уже стал.

Пусть Лондон окружила гораздо более многочисленная и отлично вооруженная армия, но Джонни не сомневался, что английскому бунту ничто не грозит. Он вещал о том, как шотландцы выбрали момент, атаковали из-за Адрианова вала и сейчас маршируют на юг, а равнинные голландцы вскоре прорвут блокаду индийцев и поплывут вверх по Темзе на новых кораблях со свежими запасами. Я даже начал ему верить и чувствовал, как к английской зелени на столь любимых Джонни картах возвращается цвет, и знал, что другие поверят ему скорее, чем я. Но разница в том, что я ненавидел саму мысль об очередном сражении даже в случае нашей победы. А еще я никак не мог понять, отчего вдруг оказался на одной стороне с гребаными шотландцами, с которыми бился так, что чуть не лишился жизни. Ежели нам, сипаям, удастся сломить осаду и прибудут голландцы, если к нам на помощь придут шотландцы, то опять грядут сражения и разрушения, а в результате урожай еще одного года останется неубранным. Хуже того, снова будут умирать люди. Ведь мы, сипаи, годимся лишь на то, чтобы убивать. Если заставить нас делать что-то другое, мы все изгадим.

Я огляделся по сторонам. Джонни тем временем продолжал распинаться о долге, флагах, необходимости быть верным и стоять до конца, биться за свою страну и подчиняться приказам, делать то, что нужно, даже если это грозит смертью. Возможно, рана на руке у него была тяжелее, чем я предполагал, или же он принял обезболивающее, да просто был немного пьян, но он разразился тирадой. Причем все это я слышал уже не раз: на парадах из уст офицеров и в те далекие времена, когда рос в лачуге, которую мы звали домом.

Я сунул руку в карман и нащупал проволочную петлю, которую, как хороший солдат, по-прежнему носил с собой. Я достал ее и развернул, пока Джонни вещал. Думаю, он через миг распознал мои намерения. Но даже тогда, в сущности, не удивился. В конце концов, он отчасти оставался таким же, как я, — сипаем. Он знал, что смерть всегда подстерегает за углом, особенно когда полагаешь, что наконец-то ее перехитрил.

— Почему?..

Он боролся со мной, но ему мешали рана и перевязь, а еще его нелепые одежды. А мои движения были быстры, и к тому времени я уже был сыт по горло гребаными разговорами Джонни. Однако такую смерть легкой и быстрой не назовешь. Чтобы пользоваться удавкой, нужны сильные руки и могучая воля. Джонни колошматил меня слабеющими руками, и его ноги дергались от спазмов. Лицо покраснело, затем посинело. Язык вывалился наружу. Из него текли кровь и моча. Глаза вылезали из орбит. Но я не сдавался и не отпускал. Я солдат, сипай. Моя работа — смерть. Но, по правде говоря, затягивать удавку меня заставляла не мысль о грядущих сражениях, в которых он заставит биться нас, сипаев. Дело было даже не во всех этих мертвецах и рыдающих женщинах, не в затянутых Дымом небесах и разрушенных городах — урожае грядущих боев. Своими речами ублюдок так походил на моего назюзюкавшегося папашу! Так что я убил Джонни Спонсона не ради славы или спасения кого бы то ни было, освобождения Лондона или сохранения Империи. Я просто хотел заткнуть мерзавца.

Похоже на то, что кому-то пришло в голову, будто я чересчур засиделся наедине со своим мнимо лучшим другом. Возможно, зная Джонни, они решили, что стало подозрительно тихо. Как бы то ни было, стража с воплями ворвалась в тронный зал и увидела, что я натворил. Весть разнеслась на удивление быстро и через ворота дворца распространилась по всему Лондону, а затем через городские стены долетела до индийских войск, оснащенных громадными осадными машинами и магазинными винтовками. Мертв Джонни Спонсон, лорд чего-то там такого, наш принц и король, — самый обычный рядовой сипай, редкостное дерьмо, выдающийся танцор и тайный сын какой-то шлюхи из Английского хранилища. Страшное горе и невероятный хаос! Той ночью Лондон горел. Город погиб еще до того, как индийцы заняли его на следующее утро. Или, думаю, так мне рассказали.

Я вообразил, что стража просто меня убьет. Не принял во внимание тот факт, что они такие же сипаи, как и я, а потому понимали, что смерть не является чем-то из ряда вон выходящим. Она вроде лика того, кого ты перестал пытаться любить. Еще они знали, что со смертью Джонни Спонсона испарились их шансы выжить и нагреть руки на бунте. Возможно, они даже видели тела своих плененных товарищей, вернее, то, что от них осталось после расправы индийцев.

Посмотрите, что сипаи Джонни Спонсона сделали со мной. В их распоряжении была целая ночь до того, как индийцы наутро проломят стены города. И потрудились они на славу. Потом оставили меня там, в тронном зале Джонни, — израненного и брошенного рядом с телом убиенного мною человека, а языки пламени в это время пожирали ковры и гобелены, лизали стены. Может, они хотели, чтобы я стал чем-то вроде сигнала или знака, хотя сомнительно, что они предполагали, будто я протяну так долго.

Как вы уже заметили, они сперва отрезали мне ноги и вывернули руки, оставив рот и язык. Больше всего мне не хватает зрения, потому что мне так хотелось бы взглянуть на заново отстроенный на хладных северных пальцах великой Империи город. Хочется верить, что он по-прежнему прекрасен при надлежащем налете надежды, света или тьмы. Я не могу услышать тебя, добрый сэр, сахиб, брамин, бегума, факир, лорд, леди, но я не прошу ни слов, ни подаяния. Только прикоснись к моей груди, где лежит слой белого праха. Скажи мне, что это так и город возродился, став вновь прекрасным. Что я покоюсь на мраморных ступенях чудного нового храма, мозаичного и светлого, в котором ощущается само дыхание Христа, Магомеда, Брахмы. Что небеса пестрят бумажными змеями, знаменами, шпилями и башнями муэдзинов и разносятся крики муллы и перезвон колоколов. Прикоснись ко мне там, где поменьше обгорела плоть. Тогда я узнаю и пойму.

И не беспокойся о пепле, сэр, сахиб, если у тебя чистые руки или элегантный костюм. Запросто отмоется.

перевод М. Савиной-Баблоян

Крис Роберсон

О ЕДИНИЦА!

Цуй стоял в золотистом сиянии утра в Саду Орнаментов, любовался неподвижными водами прудов с рыбками-счетами и размышлял о бесконечности. За стенами уже гудел Запретный город — суетились бесчисленные слуги, евнухи и министры, состоящие на службе Императора, — однако в самом саду царили тишина и благолепие.

Если не считать Императорской счетной палаты, где Цуй вот уже много лет служил старшим вычислителем после смерти своего предшественника и отца, лишь в Саду Орнаментов он любил задерживаться подолгу. Неумолчный шелест костяшек, снующих и щелкающих по намасленным проволочным прутьям, — это была единственная музыка, которую признавал старший вычислитель, столь же дорогая ему, как биение собственного сердца; тем не менее временами ритмы этой симфонии начинали утомлять его. В подобных редких случаях тишина над прудами, где обитали рыбки, и искусственными холмами вокруг становилась для него единственным утешением.

Отец Цуя, когда он был старшим вычислителем, а сам Цуй не стал еще даже подмастерьем, объяснил ему, что время и люди — главные враги вычислений. Один человек с одними счетами и неограниченным запасом времени мог бы решить любую мыслимую математическую задачу, точно так же как и неограниченное количество работников с бесконечным множеством счетов могли бы решить любую мыслимую математическую задачу в мгновение ока, однако ни у кого нет бесконечного времени на работу и ни один император не в силах призвать к себе на службу бесконечное количество людей. Задачей старшего вычислителя и было добиться подобающего равновесия. Работники Императорской счетной палаты — сотни работников — старательно щелкали костяшками своих счетов, чтобы найти ответы, которых требовал Император. За каждым щелчком костяшки о костяшку следовал миг тишины, пусть и очень краткий, — но этот миг лишь напоминал Цую, как жестоки условия искомого равновесия. В этот миг враги вычислений одерживали победу.

В глубоком детстве Цую приснился сон: беспредельная равнина, заполненная людьми, насколько хватает глаз. В этом сне каждый человек согнулся над деревянной рамкой, пальцы его плясали над костяшками вишневого дерева, а все вместе они решали одновременно все мыслимые математические задачи — по человеку на каждую. Однако в этом сне Цуй не мог различить шороха и перестука, которые обычно слышал, бывая на службе у отца, — шороха и перестука в бесконечном разнообразии сочетаний, ведь каждый миг возможной тишины оказывался заполнен щелканьем других костяшек где-то в других местах. Гул, возникавший в итоге, был ровен и неумолчен, и все мгновения походили друг на друга.

Лишь в полной тишине Цуй обретал подобное ощущение, и лишь тишина Сада Орнаментов представлялась ему достаточно полной. Не двигаясь, не говоря ни слова, стоял он с закрытыми глазами у самой воды и представлял себе, что находится сейчас на той беспредельной равнине и вот-вот получит ответы на все задачи.

Шорох шагов по плитке отвлек Цуя от грез, и он, подняв глаза, увидел, что в калитку сада не спеша входит императорский инспектор Бай. Видимо, императорский инспектор, как и Цуй, находил утешение под покровом тишины, и при случайных встречах они то и дело обменивались любезными фразами.

— Благоприятно ли сложилось нынешнее утро у старшего вычислителя? — спросил Бай.

Он подошел к прудам, держа в руках сверток из вощеной бумаги. Остановившись напротив Цуя на берегу южного пруда, он ловкими движениями развернул бумагу, в которой обнаружился кусок свинины между двумя ломтиками хлеба. Это новшество было завезено из далекой холодной Англии, расположенной на другом краю земли, и подобное блюдо никогда не прельщало Цуя, который, в отличие от отважного инспектора, придерживался более традиционных вкусов.

— По заслугам, по заслугам благоприятно, инспектор, — отвечал Цуй, чуть-чуть наклонив голову.

Поскольку под его началом были сотни людей, он, строго говоря, стоял выше инспектора в дворцовой иерархии, однако, учитывая обширное влияние, дарованное тому высочайшим указом, старший вычислитель, разумеется, неизменно выказывал ему почтение, граничащее с подобострастием.

Бай кивнул в ответ и, отщипнув от обоих ломтей хлеба по кусочку, бросил их в воду перед собой. Рыбки-счеты из южного пруда идеальным, но неторопливым строем приблизились, лениво танцуя, чтобы полакомиться крошками, плавающими на поверхности пруда. Переливы света, сверкавшие на их бриллиантово-золотой чешуе, преломлялись в медленно колышущейся воде и сияли из глубины, словно грани самоцветов. Рыбок — результат неудачного эксперимента многолетней давности, целью которого было исключить человека из процесса вычислений, — вывели из декоративных пород, отобранных за природное обыкновение плавать плотными косяками. Однако во время испытаний этой системы, когда один-единственный служащий подавал с берега пруда сигнал, состоявший из череды вспышек, которые соответствовали последовательности чисел и знаков математических действий, было обнаружено, что, хотя рыбки-счеты выполняют операции с весьма высокой точностью, медлительность перемещений делает их труд не более продуктивным, чем старания любого подмастерья в Счетной палате. Биологические и химические реагенты, которые использовались для выведения новой породы рыб, придали, однако, чешуе ленивых рыбок-счетов и их потомства гораздо более яркие оттенки, чем у их прародителей, поэтому для результатов неудачного эксперимента нашли подобающее место в садах.

— Прошу простить меня, о старший вычислитель, — заметил Бай, отряхнув последние крошки хлеба со свинины и двинувшись к северному пруду. — Однако мне представляется — в такие моменты, — что передвижения этих несчастных обреченных созданий все же напоминают перемещение костяшек ваших счетов по прутьям, поскольку даже во время кормления рыбки строятся в ряды и колонны в различных количествах.

Отрывая полоски мяса, инспектор бросал их в воду, которая, лишь только лакомство касалось поверхности, вскипала и начинала пузыриться. Взметнувшийся из-за внезапного круговращения воды ил окрасил воду в дымчато-серый цвет.

— Разумеется, я могу лишь согласиться с вами, — отвечал Цуй, подойдя поближе к инспектору и глядя на беспорядочный танец под водой.

Эта порода рыбок-счетов была, в противоположность своим неторопливым соседкам, гораздо проворнее, однако в той же мере отличалась от них недостатком собранности. Вывели ее из хищных рыб, живших на Южном континенте Западного полушария и от природы наделенных неутолимым чувством голода. Вычисления, которые они производили, — подсказкой для них служило движение воздуха над водой, а побуждением — кусочки сырого мяса — проделывались со скоростью, с какой не мог тягаться самый опытный мастер-человек, однако погрешность была недопустимо велика. Эта порода, как и ее ленивые родственницы, высоко ценилась за внешнюю красоту — необычайно переливчатая чешуя контрастировала с острыми зубами и пышными плавниками, — поэтому рыбок переместили из Императорского министерства экспериментов в сад, когда Цуй был еще ребенком.

— Они подражают процессу вычислений, как птица майна подражает человеческой речи. Сами не зная того и без всякого понимания. Замены человеку пока что не найдено.

— Гмм… — протянул инспектор, бросив в воду последний кусок свинины. — Но что знает о своей полезности костяшка от счетов? Разве не один-единственный вычислитель должен понимать высший смысл?

— Вероятно, о инспектор, именно так сам Император, равный небу, да царствует он десять тысяч лет, управляет Жизнью и судьбами нас, простых смертных. Каждому из нас не нужно знать, какова наша роль в картине большего масштаба, покуда нас направляет рука Императора.

Это не вполне точно отражало мысли Цуя на сей предмет, зато с политической точки зрения ответ был более выверенным, нежели тот, который сперва пришел ему на ум, и лучше подходил для ушей представителя императорского правосудия.

Инспектор снова хмыкнул и тщательно вытер пальцы о края рукавов. Глядя за спину Цую на вход в сад, Бай едва заметно поднял брови и кивнул.

— Возможно, вы правы, старший вычислитель, — ответил инспектор, усмехнувшись. — Полагаю, какую-то из двух костяшек — или вас, или меня — вскорости направят прочь отсюда. Сумеете ли вы угадать которую?

Цуй повернул голову и увидел, что к ним приближается мальчик-прислужник Императора.

— Вот и я тоже не могу, — сказал инспектор, прежде чем Цуй успел ответить.

Когда прислужник с нарочито кратким поклоном вручил старшему вычислителю свиток с приказом, Бай улыбнулся и снова кивнул, после чего вернулся к наблюдению за рыбками-счетами. Свинина уже кончилась, однако белая пена все еще бурлила на поверхности серой от ила воды.

* * *

Все они ждали в зале — министры и придворные, слуги и евнухи, вдовствующая императрица за ширмами, ее дамы с лицами, похожими на раскрашенные маски, и сам Император на престоле Золотого Дракона. Все смотрели на неподвижные очертания адской машины, приземистой, маслянистой и грозной, словно ядовитая жаба на лакированном деревянном полу, а ее повелитель, чужеземный дьявол, стоял и волновался рядом с ней.

В передней Цуя встретил старший церемониймейстер. Наградив его взглядом, в котором ясно читалось глубокое недовольство опозданием, церемониймейстер провел Цуя в зал, где они оба опустились на колени и подползли к Императору, дважды коснувшись лбом холодного пола.

— Император не любит, когда его заставляют ждать, — проронил Император, лениво оглаживая пальцами поверхность алого с золотом предмета, который он держал в руках. — Начинайте.

Когда Император подался вперед, опершись локтями о резные ручки древнего маньчжурского трона, Цуй разглядел, что предмет в его руках был миниатюрной моделью еще не построенного императорского космического корабля. Гораздо более крупная модель, в масштабе один к двум, свисала со стропил под потолком зала. Зрелище было весьма представительное: вишневое дерево, покрытое красным лаком, изящные золотые инкрустации, нежно колышущиеся плавники-веера и имперский герб, вделанный в надстройку над передними смотровыми стеклами. То, что Император не любил, когда его заставляли ждать, ни для кого не было тайной. С тех пор как он десять лет назад взошел на престол Дракона, он желал лишь одного — ни больше ни меньше как путешествовать на небеса — и бросил все силы самого могущественного народа в мире на достижение этой цели. Его предки уже столетия назад завоевали три четверти мира, его дед, а затем отец преуспели в том, чтобы подчинить алому стягу Китая и остальные заблудшие государства, и теперь Император Земли намеревался покорить звезды.

За годы царствования Императора четыре из каждых пяти математических задач, поступавших в Императорскую счетную палату, ставились Министерством небесных экспедиций — управлением, созданным для разработки и совершенствования искусства полетов в небеса. Цуй никогда не задумывался об этом. Проверяя готовые ответы, чтобы удостовериться в точности каждого из них, а уже затем заверить его своей сургучной печатью и иероглифом, означавшим одновременно «завершение» и «удовлетворение», Цуй никогда не тратил время, чтобы подумать, зачем ученым, философам и алхимикам понадобились эти ответы. Дело старшего вычислителя — вычислять, а о применении полученных Результатов пусть думает кто-то другой.

Но теперь, когда Цуя впервые взывали к самому Императору, ему пришло в голову, что этот кто-то, возможно, и есть он сам.

Старший церемониймейстер, остававшийся рядом с Цуем, дал чужеземному дьяволу знак выйти вперед. Чужестранец был высоким худым белокожим человеком, с копной светло-каштановых волос и тоненькими усиками, сползавшими мимо углов рта к подбородку. На переносице у него сидели круглые очки, а черный шерстяной костюм обтрепался по краям и залоснился на коленях.

— Десять тысяч извинений, ваше величество, — начал старший церемониймейстер, отвешивая поясной поклон, — позвольте представить вам проктора Непера, советника по научным делам в столице Империи из подчиненной земли Британии, завоеванной вашими славными предками вот уже много столетий назад.

Император чуть-чуть наклонил голову, показывая, что чужеземный дьявол может продолжать.

— Множество благодарностей за снисхождение, о Император, — начал посланник Непер. — Я пришел просить вашего покровительства.

Император пошевелил пальцами одной руки — это было точно выверенное движение.

— Я послан на эти берега подчиненным вам правительством моего родного острова, — продолжал Непер, — дабы поспособствовать имперским изысканиям. Моя специальность — логика и упорядочивание информации, и в течение прошлых лет я все чаще занимался вопросами вычислений. Размах и великолепие долгосрочных планов вашего величества: исследования Луны и дальних планет, расчет движения звезд по небосклону — все это на каждом этапе требует сложных вычислений, и на решение каждой задачи необходимы и люди, и материалы, и время. Я же уповаю на то, что потребность в каждом из ресурсов удастся в определенной степени сократить, дабы ускорить движение к вашим целям.

Цуй, до этого момента не понимавший, зачем его призвали к Императору, теперь кое-что заподозрил — и подавил в себе желание закричать на чужеземного дьявола и заставить его замолчать. Замерев рядом с церемониймейстером, он слушал, судорожно стиснув кулаки в длинных рукавах.

— С милосердного дозволения вашего величества, — сказал Непер, — я бы занял минуту вашего времени, чтобы в общих чертах разъяснить суть своего изобретения. — Рукой он неуверенно указал на обмазанное маслом устройство на полу у себя за спиной. — Главный принцип его действия — система счисления, основанная всего лишь на двух числах. Я называю эту систему двоичной. Хотя в Европе она в новинку, на самом же деле истоки двоичной системы счисления были заложены мудрецами Древнего Китая, а значит, именно вашему божественному величеству я и должен ее представить. Триграммы «Книги перемен» основаны на структуре инь и ян — взаимодополняющих сил природы. Эти триграммы — составляющие элементы «Книги перемен» — состоят из линий, либо прерывистых, либо сплошных. Из пары значений можно сгенерировать любое количество комбинаций. Готфрид Лейбниц, немецкий мудрец, около двухсот лет назад адаптировал эту основную структуру в полномасштабную систему счисления, способную закодировать любое число на основе всего двух символов. Он выбрал арабские цифры 1 и 0, однако система будет функционировать точно так же, если подставить вместо них иероглифы «инь» и «ян». Главное — расшифровка. Если прибегнуть к арабским обозначениям, число один передается как 1, число два — как 10, число три — как 11, число четыре — как 100 и так далее.

Император вздохнул преднамеренно и взглянул на модель звездолета у себя на коленях, намекая, что показ его утомил.

— О господи, — вполголоса проговорил Непер и поспешно добавил: — Именно… именно это натолкнуло меня на изобретение.

Он повернулся и шагнул к громоздившейся на полу конструкции из дерева и металла. Машина была примерно по колено высотой и такой же ширины — более или менее кубическое сооружение из меди и железа, простое и ничем не украшенное. Верхнюю поверхность покрывала латунная плита, в которую были вделаны деревянные бруски с цифрами или символами, вырезанными на каждой грани. На обращенной к Императору стороне сосредоточился набор латунных клавиш на шарнирах, три ряда по пятнадцать; полированный металл был весь в потеках масла и смазки.

— Я назвал ее Аналитической Машиной. Она приводится в движение при помощи простого мотора и содержит ряд переключателей, каждый из которых может ставиться в положение «включено» или «выключено» при помощи зубчатых передач. Если приписать каждому из двух положений двоичное значение, мы сможем при помощи машины представить любое мыслимое число — нужно лишь иметь в распоряжении необходимое количество переключателей. Если ввести также пять математических операций и учесть способность немедленно выдавать результат… — тут Непер показал на ряды брусков, венчавших устройство, — то полностью функционирующая Аналитическая Машина теоретически способна быстро решить любое уравнение, которое мы в нее введем. Человек, обладающий самыми поверхностными навыками считывания и ввода чисел, сможет выдавать результаты быстрее и точнее, нежели целая команда квалифицированных вычислителей со счетами. Это, конечно, всего лишь пробный образец, способный обрабатывать только ограниченное количество разрядов, однако при надлежащем финансировании, уверен, мы сумеем построить машину, свободную от подобных ограничений…

У Цуя грохотало в ушах, однако он сохранял перед лицом Императора молчание и спокойствие.

— Позвольте?.. — произнес Непер, подняв бровь и глядя то на Императора, то на свое изобретение.

Император поерзал едва заметно, и тогда вперед выступил церемониймейстер.

— Вам разрешено продемонстрировать свое устройство, — провозгласил он, чуть-чуть наклонив голову, но не сводя при этом цепкого взгляда с лица Непера.

Непер нервно вытер руки о тонкую ткань штанов, присел и схватился за деревянную рукоятку в задней части машины. Он налег на нее — на бледном лице отразилось напряжение — и провернул примерно дюжину раз со скрипом, лязгом и скрежетом, от которого у Цуя заныли зубы. Наконец, когда старший вычислитель решил, что больше не вынесет этой пытки, машина заплевалась, закашляла, задрожала и пробудилась к жизни. Из углов металлического куба поднялись струйки едкого дыма, а из-под одной из сторон на лакированный пол медленно закапало в растекающуюся лужицу масло.

Непер облизнул губы, бочком двинулся к переду устройства и положил пальцы на ряды латунных клавиш.

— Начну с простой операции, — объявил он. — Кто-нибудь, задайте два числа.

Ответить никто не отважился — все не сводили глаз с лязгавшей на полу машины, боясь, как бы она не наделала им вреда.

— Вот вы, сударь, — сказал Непер, указывая на Цуя. — Не могли бы вы задать мне два числа для эксперимента?

— Один и два, — просто ответил Цуй, уставясь в пол.

Окинув зал последним взглядом в надежде на какой-нибудь другой ответ, Непер нажал по очереди на четыре клавиши.

— Сейчас я дал машине указание вычислить сумму двух заданных чисел, — объяснил он, приостановившись, чтобы обреченно вздохнуть. — Теперь, когда я нажму последнюю клавишу, операция немедленно совершится и результат будет показан наверху.

Ради вящей театральности Непер занес руку и картинным жестом нажал клавишу. Машина задымилась и зажужжала пуще прежнего — и наконец самый правый из брусков, венчавших устройство, протрещал в последний раз, повернувшись на латунной оси, и повернулся вверх той гранью, где было вырезано «3».

— Вот видите? — сказал Непер. — Получен ответ, который не потребовал никакого участия человека, если не считать первоначального ввода данных.

— Я видывал лошадей, — тихо ответил Император, — решавших и более сложные задачи, выстукивая ответы копытом по мостовой.

— Быть может, ваше величество, — заметил церемониймейстер, делая шаг вперед, — следует провести демонстрацию более сложных вычислений? Старший вычислитель Цуй… — Церемониймейстер поманил Цуя, и тот подался к машине, стиснув переплетенные пальцы.

Тут церемониймейстер щелкнул пальцами, и из темного угла в середину зала выскользнул мальчик-прислужник с табуретом в одной руке и счетами в другой. Поставив табурет в нескольких шагах от инструмента чужеземного дьявола, мальчик протянул счеты Цую и с низким поклоном скользнул обратно в темноту.

— С дозволения вашего величества, я бы предложил провести несколько вычислений, — сказал церемониймейстер, — и пусть их выполняют и посланник Непер со своей машиной, и наш старший вычислитель со счетами. Несомненно, тот из них, кто даст более точный и быстрый ответ, скажет нам больше, чем любая демонстрация.

Император поиграл бровями еле заметно, что подразумевало кивок.

— Начнем же, — произнес церемониймейстер.

Цуй уселся на табурет. Счеты у него на коленях были гладкими и прохладными, костяшки — он проверил — скользили по прутьям легко, без помех. Наклонив деревянную раму, он поставил костяшки в начальное положение, а затем пальцы его зависли над правым рядом, готовые приступить к решению.

* * *

Руководил испытаниями церемониймейстер: он диктовал числа и действия, сверяясь с листком бумаги, который достал из рукава. Было очевидно, что он заранее предвидел поединок человека с машиной, хотя было бы, конечно, неуместно предположить, что он специально устроил, чтобы все сложилось так, а не иначе.

Первой задачей был простой пример на сложение: требовалось просуммировать два шестизначных числа. Цуй получил ответ, когда машина Непера все еще плевалась и жужжала, — ему понадобилось менее трети того времени, что потратила машина на вычисление и показ точного ответа на брусках.

Второй задачей было умножение — и Цуй снова закончил первым. Однако на сей раз промежуток между тем, как Цуй объявил свой ответ, а Непер — свой, сократился, и у машины ушло всего лишь примерно вдвое больше времени.

Третья задача оказалась на деление: четырехзначное число нужно было разделить на шестизначное. Цуй, с колотящимся сердцем, выкрикнул свой ответ лишь за миг до Непера. Церемониймейстер присудил победу старшему вычислителю даже после того, как Непер возразил, что непреднамеренно настроил машину на вычисление до второго десятичного знака и, следовательно, его результат точнее.

Четвертым и последним заданием было найти квадратный корень из шестизначного числа. На сей раз Непер, памятуя о прежней оплошности, после объявления задачи крикнул, что вычисления следует проделать до второго десятичного знака. Церемониймейстер, поглядев на обоих участников, решительно кивнул и согласился на это условие. Цуй, который уже вовсю погрузился в вычисления, ощутил ледяной спазм ужаса. При нахождении квадратного корня добавление каждого знака после запятой экспоненциально увеличивало время, необходимое для вычислений, а он даже без этого не был уверен, что успеет решить задачу первым.

Цуй усердно считал, пальцы его сновали по костяшкам, мышцы свело так, что он не мог дышать. Ему казалось, что он вот-вот получит ответ, что несколько секунд спустя его назовут победителем. И тогда страшную лязгающую машину чужеземного посягателя объявят жульнической и должности старшего вычислителя и существованию самой Имперской счетной палаты больше ничто не будет угрожать.

— Готово! — крикнул Непер и отступил в сторону от Аналитической Машины, чтобы собравшиеся могли взглянуть на ответ.

В глазах его горел безумный огонь, и он смотрел прямо на Императора без страха и смущения, словно бы ожидая чего-то вроде рукоплесканий.

Цуй застыл, оцепенел. Пересмотрев свои вычисления, он понял, что даже близко не подошел к ответу, что ему потребовались бы минуты даже для грубой оценки. Он поднял голову, увидел цифры на первых нескольких брусках машины и понял, что ответ Непера верен.

— Итак, решено, — провозгласил церемониймейстер, шагнув к Цую. — Проведено четыре испытания, и наши привычные методы побеждали чаще, нежели проигрывали, а посланник Непер получил возможность победить лишь тогда, когда условия задачи были изменены им, причем уже после начала вычислений. Устройство Непера признано бесполезным.

— Но… — начал Непер, едва не решившись возразить.

Увидев суровое выражение лица церемониймейстера и поглядев на дворцовых стражей, выстроившихся по стенам зала, чужеземец сдался. Он согласился, что его машину следует испытать несколькими задачами, и верх одержит тот, кто быстрее даст ответ в большинстве случаев, и теперь ему придется смириться с результатами. Начав спорить, он мог потерять лицо в лучшем случае и что-нибудь посерьезнее — в худшем.

Цуй, утратив дар речи, нетвердо поднялся на ноги и вернул счеты прислужнику, снова выскользнувшему из темного угла. Поклонившись Императору, он попятился к выходу; лицо его пылало от самообвинений.

— Император просит уделить ему еще секунду, — объявил Император, пересев немного вперед и выказав тем самым нечто вроде интереса. — Британец, сколько времени и трудов потребовалось бы тебе, чтобы усовершенствовать устройство, как ты обещал? Сколько твоих соотечественников обучены обращению с этим устройством и способны помочь тебе в работе над ним?

Непер, который уже начал с унылым видом отключать свою машину, поднялся на ноги. Он потер нижнюю губу измазанным в масле пальцем и ответил:

— Устранить нынешние ограничения — дело нескольких месяцев, ваше величество. Быть может, года. Однако мне потребуется приблизительно столько же времени на обучение штата, так как в настоящее время лишь я один понимаю все тонкости обращения с машиной.

Император дважды кивнул — ему было несвойственно столь откровенно выражать свои чувства.

— Оставьте меня! — приказал он, и все повиновались.

* * *

В приемной, пока Непер руководил целой командой прислужников и евнухов, которые разбирали и раскладывали его изобретение по ящикам, церемониймейстер взял Цуя под локоть.

— Одну минуту, старший вычислитель, — вполголоса проговорил церемониймейстер и увлек Цуя в нишу, подальше от посторонних ушей.

— Благодарю вас, о старший церемониймейстер, — произнес Цуй приглушенно, — за то, что позволили мне оказать эту ничтожную услугу нашему повелителю Императору.

— Все мы служим ему как можем, — отвечал церемониймейстер. — Однако не забывайте, что если Император и вспомнит о вашей услуге — это лишь уравновесит его неудовольствие из-за вашего опоздания.

— Приношу свои извинения за подобную оплошность, — отозвался Цуй. — Однако разве не странно, если задуматься, что вы послали за мной в Счетную палату именно в тот час, когда, как вам прекрасно известно, я свободен от обязанностей и наверняка нахожусь где-то в другом месте? Неужели никто из моих подмастерьев не мог бы послужить мне подходящей заменой, выслушать рассказ чужеземца и оказать все требуемые услуги?

— Возможно, — сказал церемониймейстер, прищурясь. — Возможно, я позабыл, что вас в этот час не застать в Счетной палате, и, возможно, мне не пришло в голову, что кто-нибудь из ваших способных учеников вполне подошел бы для наших целей. Однако, возможно, — тут церемониймейстер поднял палец, — было бы лучше всего, чтобы все то, что вы видели и слышали, видел и слышал именно работник Счетной палаты, находящийся на высшей руководящей должности. Я всегда полагался на ваше, о старший вычислитель, умение находить решения любых задач, даже тех, которые в глазах иных людей решения не имеют. Добавлю — даже тех задач, которые в глазах иных людей и вовсе не задачи.

Цуй кивнул.

— Да, — сказал он, — однако среди многих сотен тех, кто работает под моим началом, найдутся и другие, обладающие этой способностью почти в той же степени. — Он умолк, а затем добавил: — Их сотни.

— Мм… — протянул церемониймейстер. — В таком случае неужели вам не кажется, что это британское изобретение не отвечает требованиям Императора и, следовательно, многие сотни способных служащих не будут смещены со своих должностей, где они приносят так много пользы?

Цуй решил не упоминать о том, что требования выдвинуты вовсе не Императором, а самим церемониймейстером. Все видели, что Император, напротив, с необычайной пытливостью относится к изобретению Непера и стремится вникнуть во все подробности его работы, а значит, усилия церемониймейстера ничуть не поколебали его любопытства и вопрос о полезности Аналитической Машины отнюдь не настолько закрыт, как надеялся Цуй.

— Совершенно с вами согласен, — ответил Цуй и сурово поджал губы. — Благодарю вас за любезную заботу и весьма рад нашей беседе.

Церемониймейстер кивнул и, поплотнее запахнув свои одеяния, скользнул обратно в приемную и дальше, а Цуй остался один.

* * *

Следующее утро снова застало Цуя в Саду Орнаментов — он стоял с закрытыми глазами у северного пруда с рыбками-счетами.

Заслышав шелест шагов по дорожке, он вздрогнул и, открыв глаза, увидел рядом императорского инспектора Бая. Инспектор больше ничем не выдал своего присутствия.

— Утро складывается благоприятно, о старший вычислитель, — произнес Бай; на сей раз это было утверждение, а не вопрос.

— О да, инспектор, — отвечал Цуй, глядя в воды пруда. Они были илистые и серые, однако хищные рыбы лишь едва виднелись под поверхностью. — Я бы сказал, что благоприятно.

— Пожалуй, это даже удивительно, — продолжал Бай, — после всех треволнений давешнего вечера.

Инспектор достал из рукава сверток из вощеной бумаги, в котором, как всегда, был хлеб с мясом, и, развернув бумагу, принялся бросать в пруд кусочки вяленой свинины.

— Каких треволнений? — с невинным видом спросил Цуй.

— Гмм… — хмыкнул инспектор, уставившись на воду, тихую и неподвижную, не считая кругов, которые расходились по воде от тех мест, куда падали кусочки мяса. — Сдается мне, сегодня рыбки не голодны, — негромко и рассеянно заметил он, а затем поднял голову и посмотрел Цую в глаза. — Да, треволнений, — сказал он. — По всей видимости, вчера вечером на пути от тронного зала к главным воротам пропал некий гость Запретного города, чужеземный изобретатель, после того как был удостоен сладостной аудиенции у Императора. Изобретенное им устройство, которое он носил с собой, нашли — обломки его были разбросаны в Главном Саду: представляется, что ящик с машиной сбросили с балкона верхнего этажа, однако как это произошло — по несчастливой случайности или злому умыслу, — мы определить не в силах. Император потребовал, чтобы мое управление обратило на происшествие самое пристальное внимание, так как, похоже, он предполагал дать гостю какое-то поручение. То, что гостя так и не нашли и поручение, вероятно, останется неисполненным, не улучшило настроения нашего повелителя, равного небу, да царствует он десять тысяч лет.

Цуй кивнул, изобразив подобающую смесь любопытства и озабоченности.

— Что же касается самого гостя, он, как я уже говорил, видимо, просто исчез, — добавил Бай и пожал плечами. — Полагаю, вы присутствовали вчера при аудиенции чужеземного гостя, так ведь? Не случилось ли вам видеть его после того, как он покинул тронный зал?

Цуй покачал головой и совершенно искренне ответил, что нет.

Бояться старшему вычислителю было нечего. Он же не сделал ничего дурного — его участие в деле началось с нескольких тщательно продуманных слов, брошенных самым догадливым подмастерьям после поспешного возвращения в Счетную палату, а окончилось клочком бумаги, который доставил ему один из младших учеников. На этом клочке бумаги, не помеченном ни печатью, ни чьим-либо личным иероглифом, стоял один-единственный знак, означавший «завершение», однако предполагавший и «удовлетворение».

С самого детства делом Цуя было находить задачи и предлагать ответы. То, какое применение найдут этим ответам чужие руки, его не интересовало.

— Гмм… — снова хмыкнул инспектор и, глянув в воды пруда, по-прежнему спокойные, покачал головой. — Представляется, сегодня рыбки-счеты совсем не интересуются моим угощением. Должно быть, их уже успели покормить.

— Должно быть, — согласился Цуй.

Инспектор сокрушенно вздохнул, бросил в северный пруд остатки мяса, а затем скрошил хлеб в южный пруд, где ленивые рыбки начали свой неторопливый балет и принялись лакомиться.

— Что ж, моего внимания требует императорская служба, — сказал инспектор Бай, отряхивая руки, — поэтому я, пожалуй, пойду. Полагаю, завтра мы увидимся.

Цуй кивнул:

— Конечно. Я не собираюсь никуда отлучаться.

Инспектор кивнул — на что Цуй ответил легким поклоном — и оставил старшего вычислителя в саду одного.

Цуй заглянул в пруд и увидел, что ил на темном дне начал оседать и стали видны рыбки-счеты, сомкнувшие строй и тем самым дающие ответ на некий незаданный вопрос. Старший вычислитель закрыл глаза и в тишине представил себе, как бесчисленное множество людей неутомимо щелкает бесчисленными счетами. Размышляя о бесконечности, Цуй улыбался.

перевод А. Бродоцкой

Гарри Тертлдав

ОСТРОВА В ОКЕАНЕ

152 год хиджры

(769 год от Рождества Христова)

Стражи болгарской границы, завидев подъезжающих с юга всадников, наложили стрелы на тетиву. Джелал ад-Дин ас-Стамбули, глава арабского посольства, поднял правую руку, показав пустую ладонь.

— Во имя Аллаха, милостивого и милосердного, я и мои люди пришли с миром! — выкрикнул он по-арабски и, чтобы страж вернее понял, повторил то же на греческом.

Предосторожность окупилась. Стражи опустили луки. На греческом, далеко не столь совершенном, как у Джелал ад-Дина, один из них спросил:

— Зачем ты пришел с миром, белобородый?

Джелал ад-Дин погладил бороду. Он и без стража знал, что она седа. Не много осталось в живых из тех, кто вправе был именовать себя ас-Стамбули — константинопольцем. Больше полувека минуло с тех пор, как войска Сулеймана и Масламы захватили Константинополь и положили конец Римской империи. Тогда борода Джелал ад-Дина еще не поседела. Тогда у него едва пробивался первый пух на подбородке.

Он снова заговорил на греческом:

— Мой повелитель халиф Абд ар-Рахман[57] год назад спрашивал, желает ли хан Телерих узнать больше об исламе, о покорности единому Богу. Минувшей весной Телерих прислал весть, что желает. Наше посольство отправлено, чтобы наставить его.

Болгарин, говоривший с ним, перешел на родной шипящий язык, переводя, как догадывался Джелал ад-Дин, сказанное своим товарищам. Они отвечали, иные без всякой радости. Довольны собственным язычеством, угадал Джелал ад-Дин, — рады вечно гореть в аду. Он никому не желал такой судьбы, даже болгарам.

Страж, знавший греческий, подтвердил его догадки словами:

— Зачем нам нужен твой бог? Нам пока хватает своих богов, духов и теней.

Джелал ад-Дин пожал плечами:

— Ваш хан хочет услышать больше об Аллахе и исламе. Поэтому мы здесь. — Он мог бы многое добавить, но сознательно ограничился доступным солдату объяснением.

— Телерих захотел — Телерих получил, — согласился воин и снова заговорил с соотечественниками, после долгих переговоров представив двоих: — Это Искур. Это Омуртаг. Они отведут вас в Плиску, к Телериху. Искур, он немного говорит по-гречески — не так хорошо, как я.

— И вашу речь малость знаю, — с запинкой добавил по-арабски Искур, удивив Джелал ад-Дина и, очевидно, болгарина, который до сих пор вел переговоры. Предложенный проводник глянул на солнце — оставалось два часа до заката. — Мы едем, — объявил он и без лишних слов тронул коня.

Болгарин по имени Омуртаг последовал за ним. Следом, не столь поспешно, двинулся Джелал ад-Дин со спутниками. К тому времени, когда в густеющих сумерках Искур объявил привал, горы, очертившие северную сторону горизонта, казались заметно ближе.

— Эти мелкие болгарские коньки уродливы, как мулы, но они не знают устали, — заметил Дауд ибн Зубайр, ветеран многих стычек на границах земель халифа и Болгарии. Он погладил гриву своей изящной арабской кобылицы.

— Увы, мои старые кости не столь выносливы, — с облегчением простонал Джелал ад-Дин, сползая с седла своего мерина, выбранного за мягкую поступь. Прежде он любил горячих жеребцов, но теперь понимал, что, если упадет с седла, разобьется как стекло.

Болгары углубились в заросли, отправившись на охоту. Дауд занялся многотрудным делом по разведению огня. Еще двое арабов, Малик ибн Анас и Салман аль-Табари, встали на страже, один с луком, другой с копьем. Искур и Омуртаг появились в свете костра с куропатками и кроликами. Джелал ад-Дин достал из сумы черствую пресную лепешку. «Пировать не придется, — подумал он, — но бывало и хуже».

У Искура нашелся и мех с вином. Он предложил его арабам и усмехнулся в ответ на их отказ:

— Больше останется мне и Омуртагу.

Вдвоем болгары осушили мех и вскоре захрапели у огня.

Дауд ибн Зубайр оскалился, глядя за них.

— Не знаю, что у них вместо мозгов, но и то они готовы пропить! — фыркнул он. — Где им понять Аллаха и Его пророка.

— Мы, арабы, тоже были винопийцами, пока пророк не запретил нам, — сказал Джелал ад-Дин. — Но я опасаюсь, что страсть болгар к подобным напиткам помешает хану Телериху обратиться к нашей вере.

Дауд склонил голову перед старшим:

— Воистину, лишь затем ты и ведешь нас, почтенный. Ты, как сокол, не спускаешь глаз с добычи.

— И, как сокол, засыпаю к вечеру, — зевнул Джелал. — Мне, старому соколу, сон теперь нужнее, чем в былые годы.

— Годы принесли тебе мудрость. — Дауд ибн Зубайр помедлил, словно в нерешительности, затем вдруг спросил: — Правда ли, почтенный, что ты встречался с человеком, знавшим пророка?

— Правда, — с гордостью ответил Джелал ад-Дин. — Это произошло в Антиохии, когда армии Сулеймана шли на штурм греческого Константинополя. Дед хозяина гостиницы, где я остановился, был мединец, много старше, чем я теперь, ведь он служил халифу Ибн аль-Валиду, когда наши брали город. А еще прежде, в юности, он сопровождал Мухаммеда, когда пророк с триумфом вернулся из Медины в Мекку.

— Аллах акбар! — выдохнул Дауд. — Велик Господь! Тем больше чести мне быть рядом с тобой. Скажи мне, выпало ли тебе счастье услышать от старца хадис — предание о пророке, которое ты мог бы пересказать мне в поучение?

— Да, — сказал Джелал ад-Дин. — Я помню, словно это случилось вчера, как старец рассказывал о путешествии в Святой город. Абу Бакр, еще не халиф конечно, потому что Мухаммед был тогда жив, принялся бить погонщика, упустившего верблюда. Пророк улыбнулся и сказал: «Смотрите, что делает этот паломник!» Абу Бакр устыдился, хотя пророк и не приказывал ему перестать.

Дауд низко поклонился:

— Я твой должник.

Он несколько раз повторил рассказ, пока Джелал ад-Дин не кивнул в знак того, что спутник выучил его в совершенстве. По стародавнему обычаю, Дауд начал так:

— Я получил этот хадис от Джалал ад-Дина ас-Стамбу-ли, который слышал его от… как звали того старика, господин мой?..

— Его звали Абд аль-Кадир.

— Который слышал его от Абд аль-Кадира, получившего его от пророка. Подумать только — всего двое между пророком и мной! — Дауд снова поклонился.

Джелал ад-Дин ответил на поклон и зевнул:

— Умоляю простить меня. Воистину, мне нужен сон.

— Усни же, и да хранит тебя Аллах до утра.

Джелал ад-Дин завернулся в одеяло:

— И тебя, сын Зубайра.

— Недурная работа, — сказал неделей позже Дауд, указывая на земляной вал высотой в рост шести человек, окружавший столицу Телериха, Плиску.

— Детская игрушка в сравнении со стенами Константинополя, — возразил Джелал ад-Дин. — Там были двойные стены, каждая вдвое выше этой, из гладкого камня, с глубокими рвами спереди и между стенами, и казалось, все греки мира столпились на тех стенах, защищая их.

Вспоминая через полвека ужасный день штурма, он дивился, как ему удалось уцелеть.

— Я родился в Константинополе, — мягко напомнил ему Дауд.

— Ну конечно. — Джелал покачал головой, коря себя за то, что позволил прошлому затмить настоящее. Такое водится за стариками, но кому хочется вспоминать, что он стар?

Дауд оглянулся, проверяя, не услышит ли Искур, и понизил голос:

— Для диких язычников это недурная работа, и смотри какой охват, — должно быть, Плиска больше, чем я думал.

— Нет. — Джелал ад-Дин вспомнил разговор с прошлым послом к Телериху. — Сам город крошечный. Вал служит больше для обозначения границы ханского пастбища.

— Пастбища? Только-то? — Дауд расхохотался, запрокинув голову. — Мне чудится, будто меня перенесли в странный, незнакомый мир, где все не таково, каким представляется.

— У меня такое же чувство с тех пор, как мы прошли горный перевал, — серьезно ответил Джелал ад-Дин.

Дауд взглянул на него с любопытством. Тот попытался объяснить:

— Ты родом из Константинополя. Я появился на свет недалеко от Дамаска, где и теперь живу. Между этими городами долгий путь, больше, чем от Константинополя до Плиски.

Дауд кивнул.

— И все же это путь через единообразие, — продолжил Джелал ад-Дин. — Мало различий в погоде, в посевах, в народе. Да, в Константинополе и по сей день больше греков, больше христиан, потому что мы правим в нем не так долго, как в Дамаске, но это различие в степени, а не в роде.

— Все так. — Дауд опять кивнул. — Между тем как здесь…

— Да, здесь. — В голосе Джелал ад-Дина явственно прозвучала ирония. — Оливы здесь не растут, солнце пробивается сквозь туман, пеленающий его, как новорожденного младенца, и я бы обрадовался даже грекам, случись возможность хорошо побеседовать. Это другой, не наш мир, и он мне не слишком по душе.

— Все же мы надеемся обручить его с нашим в исламе, — заметил Дауд. — Так оно и будет, так и будет. Покорность воле Божьей объединяет людей.

Теперь уже Джелал ад-Дин проверил, не слышит ли их Искур. Кочевник выехал вперед. Джелал ад-Дин договорил:

— Даже болгар.

Дауд хихикнул.

Искур выкрикнул что-то, обращаясь к стражникам, развалившимся у деревянных ворот в земляном валу Плиски. Те закричали в ответ. Искур заорал еще громче. Стражники неуклюже поднялись и отворили ворота. И вытаращили глаза, увидев спутников Искура.

Джелал ад-Дин сурово приветствовал их, проезжая в ворота, — и не только с целью приструнить бездельников. Он указал вперед, на каменную стену самой Плиски:

— Видишь?

— Вижу, — согласился Дауд. Сторона квадратной стены составляла не больше полумили. — В наших землях это была бы крепость, а не столица.

Ворота в каменной стене оказались открыты. Джелал ад-Дин закашлялся, въезжая в город вслед за Искуром и Омуртагом. Плиска воняла, как — и даже более чем — большой город. Джелал ад-Дин пожал плечами. Он знал, что со временем перестанет замечать зловоние.

Недалеко за воротами стояло большое здание из резного дерева.

— Это дворец Телериха! — объявил Искур.

Перед дворцом стояли низкорослые степные лошадки, подобные конькам Искура и Омуртага, а с ними, как с интересом отметил Джелал ад-Дин, несколько настоящих коней и мулов со сбруей, непохожей на арабскую.

— Чьи это? — спросил он, указав на них.

— Не знаю, — ответил Искур.

Он сложил руки трубой и заорал в сторону дворца. Вопли, заметил Джелал ад-Дин, кажется, для болгар обычный способ решения любой проблемы. Вскоре открылась дверь, которой арабы прежде не заметили за сложным переплетением резьбы.

Едва увидев, что кто-то выходит из дворца, Искур и Омуртаг поворотили коней и поскакали обратно, даже не оглянувшись на послов, которых привели в Плиску. Подойдя, человек с минуту разглядывал прибывших.

— Чем могу служить вам, господа? — спросил он на арабском, столь свободном, что Джелал ад-Дин выпрямился в седле и насторожился.

— Мы — посланцы халифа Абд ар-Рахмана, явились в ваш прекрасный город, — Джелал ад-Дин при нужде не стеснялся преувеличений, — по велению вашего хана, чтобы объяснить ему, чем славен ислам. Я имею честь обращаться… — Он сделал вопросительную паузу.

— Я Драгомир, дворецкий могучего хана Телериха. Сойдите с коней и будьте гостями. — Драгомир снова поклонился.

Ему, по мнению Джелал ад-Дина, было лет под сорок, он был крепкого и правильного сложения, светлокож, с окладистой каштановой бородой на довольно широком лице и серыми, совершенно непроницаемыми глазами — полезное для дворецкого свойство.

Джелал ад-Дин со спутниками с удовольствием спешились. Словно по волшебству появились мальчики, чтобы отвести арабских скакунов к коновязи перед дворцом и занести внутрь седельные сумы. Джелал ад-Дин кивнул на других рослых коней и мула.

— Скажи мне, чьи они? — обратился он к Драгомиру.

Светлые глаза под тяжелыми веками метнулись к коновязи и снова к лицу Джелал ад-Дина.

— Это, — объяснил Драгомир, — кони посланников папы римского, явившиеся по велению моего хана поведать ему, чем славно христианство. Они приехали сегодня утром.

В тот вечер Дауд ударил кулаком в стену выделенной четверым арабам комнаты.

— Лучше им остаться язычниками, чем обратиться в христиан! — воскликнул он.

Его пыл объяснялся не только тем, что Телерих пригласил в Плиску и христиан, словно собирался продать свои владения той вере, что предложит большую цену. Его злость подогревалась голодом. На вечернем пире угощали свининой (Телерих на нем не присутствовал — по какому-то языческому обычаю, хану полагалось есть в одиночестве).

— Это не так, — сдержанно возразил Джелал ад-Дин.

— Почему же? — Дауд пристально посмотрел на старшего.

— Будучи христианами, они станут зиммиями — людьми Писания, а это дает им надежду на рай. Если же они не откажутся от языческих обрядов, их души наверняка достанутся шайтану.

— Их душам, языческим или христианским, самое место у шайтана, — съязвил Дауд, — но христианская Болгария в союзе с Римом, а то и с франками преградит истинной вере путь на север и может стать острием копья, вновь направленного на Константинополь.

— Ты говоришь истину, — вздохнул Джелал ад-Дин. — Однако же истинна и истинная вера, а истина, несомненно, возобладает над ложью христиан.

— Да будет так, — тяжело произнес Дауд. — Но разве здешние земли не были уже христианскими, пока болгары не отбили их у Константинополя? Все греческие земли следовали их вере. Не сомневаюсь, что в этих местах и сейчас еще остались христиане, что может склонить Телериха к их вере.

Спор прервал стук. Дауд взялся за нож, а свободной рукой открыл дверь. Но за ней не оказалось врага. Там стояли четыре девушки. Глаза и волосы первых двух были как у Драгомира — непривычно светлыми, на взгляд Джелал ад-Дина. Другие две оказались смуглыми, даже темнее арабов, причем одна — с раскосыми глазами. Но все четыре были хороши собой. Они улыбнулись и скользнули внутрь.

— Телерих не христианин, — сказал Джелал ад-Дин, улыбаясь одной из светлокожих девиц. — Христиане не держат наложниц.

— Что доказывает их глупость, — заключил Дауд. — Задуть светильники или пусть горят?

— Оставь, — сказал Джелал ад-Дин. — Я хочу видеть, что делаю.

Джелал ад-Дин низко склонился перед ханом Телери-хом. Дауд за его спиной также поклонился. Стоявшие еще на шаг позади Малик ибн Анас и Салман аль-Табари преклонили одно колено, как подобает низшим по званию.

— Встаньте, вы все, — на сносном арабском произнес Телерих.

Болгарскому хану было около пятидесяти, он оказался смугл, широколиц, с крупным носом и аккуратной бородкой черного цвета, переходящего в седину. Его узкие глаза смотрели твердо и пронзительно. Он выглядел самым подходящим правителем для народа, вся сила которого держалась на свирепости его воинов.

— Великолепнейший хан, мы принесли привет от нашего повелителя халифа Абд ар-Рахмана ибн Марвана, его молитвы за твое здоровье и благополучие и дары, доказывающие, как высоко он тебя почитает, — заговорил Джелал ад-Дин.

Он махнул Салману и Малику, приказывая представить дары: серебряные блюда из Персии, мечи дамасской работы, изящные эмалевые сосуды из Константинополя, одеяние из блестящего китайского шелка и — на последнем, самом почетном месте — Коран, переплетенный в кожу и золото, переписанный лучшими каллиграфами Александрии.

Впрочем, Телериха, как видно, более всего заинтересовали одежды. Он поднялся с деревянного трона, расстегнул широкий бронзовый пояс, сбросил с плеча длинный меховой кафтан. Под ним обнаружилась льняная туника и низкие сапожки. Драгомир подошел, чтобы помочь ему одеться. Проведя рукой по гладкому, как вода, шелку, хан довольно улыбнулся.

— Очень мило, — благосклонно проронил он.

Джелал ад-Дин понадеялся было, что, увлекшись подарками, хан окажется податлив и на убеждения. Но Телерих, как догадывались арабы по его наружности, был не так прост. Он продолжил:

— Халиф любит красивые дары. Он так богат, что может быть щедрым. Теперь же займите ваши места, пока представится посольство папы римского.

Драгомир жестом указал арабским послам место справа от трона, рядом с боярами — высшей знатью — в тюрбанах. Большинство из них сложением напоминали своего хана, но некоторые больше походили на Драгомира и светлокожую девушку, что так порадовала Джелал ад-Дина ночью. И светлые, и темные пахли загнанной лошадью и застарелым потом.

О явлении папских послов, как и об арабах, Драгомир возвестил на гортанном болгарском языке. Всех троих Джелал ад-Дин видел на пиру. Двое пышными одеяниями напомнили ему константинопольских вельмож, давным-давно тщившихся собрать войско против арабов. Третий был в простом балахоне из коричневого сукна. В невнятной для него болгарской речи Джелал ад-Дин выхватил три имени: Никита, Теодор и Павел.

Христиане, проходя к Телериху, недобро косились на арабов. Они поклонились так же, как кланялся Джелал ад-Дин.

— Встаньте, — сказал Телерих по-гречески.

Джелал ад-Дин не удивился, что тот знает язык: болгары торговали с Константинополем еще до его перехода к арабам и в Плиске было много переселенцев. Другие бежали в Италию, что вполне объясняло греческие имена двух папских легатов.

— Сиятельный хан, — заговорил один из послов тоже по-гречески (Джелал ад-Дин решил, что он и есть Теодор), — мы опечалены, видя, что ты приветствуешь нас в одеянии, подаренном нашими врагами. Значит ли это, что ты презираешь нас и отказываешься выслушать? Конечно, ты не для того заставил нас проделать столь долгий путь?

Телерих моргнул, оглядев новое шелковое платье.

— Нет, — сказал он, — это значит только, что мне по нраву подарок. Какие дары принесли мне вы?

Дауд, склонившись к уху Джелал ад-Дина, шепнул:

— В нем больше алчности, чем страха перед адом.

Джелал ад-Дин кивнул. Это не облегчало, а затрудняло задачу. К толкованию ислама придется примешать политику. Он вздохнул. Чего-нибудь подобного приходилось ожидать, с тех пор как стало известно, что Телерих пригласил римлян.

Христиане приносили свои дары, стараясь пышностью представления скрыть их бедность перед дарами соперников, — приношения Джелал ад-Дина еще лежали сверкающей грудой рядом с троном Телериха.

— Вот, — провозгласил Теодор, — Священное Писание с особой молитвой за тебя, вписанной его святейшеством папой Константином.

Джелал ад-Дин позволил себе тихо, но презрительно фыркнуть.

— В счет идут только слова Аллаха, — шепнул он Дауду ибн Зубайру, — а не человека, кем бы он ни был.

Теперь уже кивнул Дауд. Телерих лениво перелистал Библию, как прежде — Коран. Остановившись на середине, он поднял взгляд на христиан:

— В вашей книге есть картины. — Это прозвучало почти обвинением: в устах Джелал ад-Дина это обвинением и было бы.

Однако христианин в простой одежде — Павел — спокойно ответил:

— Да, сиятельный хан, для лучшего наставления тех, кто не умеет читать слова.

Павел был уже не молод — пожалуй, одних лет с Джелал ад-Дином, но голос его звучал легко, чисто и сильно — голос человека, не сомневающегося в избранном пути.

— Этого берегись! — буркнул Дауд. — В нем больше святости, чем в обоих других, вместе взятых.

Джелал ад-Дин и сам пришел к тому же заключению и не обрадовался ему. «Враги, — думал он, — должны быть злодеями». Он не долго задержался на этой мысли, потому что Телерих, вдруг перейдя на арабский, обратился к нему:

— Почему в вашей книге нет картин, которые показали бы мне, во что вы верите?

— Потому что Аллах, Бог единый, бесконечен и недоступен постижению наших малых чувств и его невозможно изобразить, — ответствовал Джелал ад-Дин. — Человека же нельзя изображать, потому что Аллах создал его по своему подобию из сгустка крови. То же говорит Писание самих христиан, но они забывают о законах, которые им не подходят.

— Лжешь, неверный! — вскричал Теодор. Свет факелов заиграл на его выбритой макушке, когда он развернулся лицом к Джелал ад-Дину.

— Не лгу, — возразил Джелал ад-Дин — он не зря учился у людей, бывших христианами до того, как увидели истину учения Мухаммеда. — Стих, который ты отрицаешь, помещен в книге, называемой Исход.

— Правда ли это? — проворчал Телерих, хмурясь на христиан.

Теодор хотел ответить, но Павел перебил его:

— Сиятельный хан, стих таков, как утверждает араб. Мой спутник не хотел отрицать этого. — Теодор, кажется, собрался заспорить, но Павел не дал ему вставить слова. — Однако закон был дан Моисею давным-давно. С тех пор на землю явился Христос, Сын Божий, и верящий в Него попадает в рай, даже если не соблюдал устаревших еврейских законов.

Телерих хмыкнул:

— Новый закон может сменить старый, если изменились обстоятельства. Что ты скажешь на это, посланец халифа?

— Я процитирую два стиха их Корана, из суры, называемой «Корова», — ответил Джелал ад-Дин, улыбкой отметив, что Павел оставил ему выход. — «И говорят иудеи: „Христиане — ни на чем!“ И говорят христиане: „Иудеи — ни на чем!“ А они читают Писание». Что означает, великолепный хан, что те и другие извратили Слово Божие. И еще: «Они говорят: „Аллах зачал сына“ — упаси Аллах!»

Цитируя Коран, он привычно перешел на арабский. И не удивился, заметив, что христиане легко следят за его речью. Они тоже подготовились к любым случайностям.

Один из бояр Телериха обратился к хану на своем языке. Малик ибн Анас, взятый Джелал ад-Дином именно за то, что немного владел болгарской речью, перевел:

— Он говорит, что священные боги предков и даже языческие боги славян, которыми они правят, многие годы хорошо служили им, и призывает Телериха не изменять обычаю.

Оглядевшись, Джелал ад-Дин увидел, что многие бояре кивают.

— Великий хан, позволишь ли мне сказать? — заговорил он и, когда Телерих кивнул, продолжил: — Великий хан, тебе достаточно посмотреть кругом, чтобы убедиться в величии Аллаха. Разве не верно, что мой повелитель халиф Абд ар-Рахман, мир ему, правит от Западного моря до Индии, от твоих границ до Египетской пустыни? Даже христиане, чье знание единого Бога несовершенно, все еще владеют многими землями. И только вы в своей маленькой стране поклоняетесь своим идолам. Разве это не доказывает, как мала их сила?

— Более того, сиятельный хан, — заговорил молчавший до тех пор Никита, — ваши ложные божества отрезают Болгарию от других народов. Способны ли твои люди, имея дело с мусульманами или христианами, приносить клятвы, которым бы те поверили? Как подкрепишь ты силой Господа договор, придав ему верность? Как можешь вступить в законный брак с христианкой? Ты сам, конечно, задавался подобными вопросами, иначе не призывал бы нас к себе.

— Он говорит правду, хан Телерих, — подтвердил Джелал ад-Дин. Он не ждал от священника такого острого понимания мирских дел, какое проявил Никита. Коль скоро невозможно было отрицать сказанного, его лучше подтвердить, чем игнорировать.

Телерих закусил ус, переводя взгляд с одного посольства на другое.

— Скажите мне, — медленно произнес он, — поклоняетесь ли вы все одному Богу или разным?

— Прекрасный вопрос, — сказал Джелал ад-Дин. Да, Телерих не дурак. — Это один Бог, нет бога, кроме Бога. Но христиане почитают Его ошибочно, полагая, что Он — троичен, а не един.

— Это тот же Бог, — согласился Павел, снова опередив Теодора. — Мухаммед не истинный пророк, и многое в его проповеди ложно, но это тот самый Бог, который отдал своего единородного Сына ради спасения людей.

— Постойте! — Телерих поднял ладонь. — Если это один бог, какая разница, как будем почитать его я и мой народ? Какие бы молитвы мы ему ни возносили, он, конечно, поймет нас.

Джелал ад-Дин обернулся к Павлу. Христианин смотрел на него. Павел улыбнулся, и Джелал ад-Дин невольно ответил на улыбку. Он сознавал иронию положения: у них с Павлом больше общего, чем у каждого из них с этим наивным болгарским ханом. Павел поднял бровь. Джелал ад-Дин кивнул, позволяя христианину ответить на вопрос Телериха.

— Увы, сиятельный хан, это не так просто, — заговорил Павел. — Подобно тому как есть лишь один истинный Бог, есть лишь один способ верно почитать его, ибо хотя он милосерден, но также и справедлив, но не потерпит ошибок в богослужении. Скажем, к примеру, сударь, понравится ли тебе, если тебя назовут «ханом аварским»?

— Такое было бы мне очень приятно, окажись это правдой, — мрачно усмехнулся Телерих. — Но к несчастью, у авар есть собственный хан. Хорошо, священник, я понял тебя.

Болгарский правитель почесал подбородок:

— Я должен это обдумать. Мы снова соберемся здесь через три дня и продолжим беседу. Ступайте с миром и помните, — он сурово оглядел христиан и мусульман, — вы все здесь — мои гости. Никаких драк между вами, или вы пожалеете.

С этим напутствием соперничающие посольства откланялись.

Время до следующего столкновения со священниками оказалось потрачено, вопреки надеждам Джелал ад-Дина, большей частью на знакомство с Плиской. Как бы восхитительна ни казалась ему светлокожая девица, он был уже не молод: для него «от свидания до свидания» означало «несколько дней». После варварской роскоши деревянного дворца Телериха город показался арабу странно знакомым. Он удивлялся, пока не вспомнил, что Плиска, как и Дамаск, и Константинополь, и множество других поселений, которые ему приходилось посещать, когда-то была римским городком. Планировка и архитектура намного пережили прежних хозяев.

Джелал ад-Дин едва не закричал от восторга, обнаружив, что бани не только сохранились, но и действуют, а то его собственный нос уже склонял его к мысли, что болгарам вовсе не знакома идея о мытье. Войдя, он обнаружил, что среди моющихся преобладают светлокожие люди, одного рода с Драгомиром и выбранной им наложницей. Он уже знал, что это славянские подданные болгар. Убедился он и в том, что, будучи малознакомы с заповедями христианства и ислама, они позволяли женщинам мыться вместе с мужчинами. Позорище, скандал, в Дамаске такое вызвало бы бунт! Джелал ад-Дин пожалел, что зрение у него уже не то, что в сорок или хотя бы в пятьдесят лет.

Он наслаждался, отмокая в теплом бассейне, когда вошли трое христианских послов. Теодор при виде нагих женщин в ужасе зашипел и выскочил как ошпаренный. Никита собирался последовать за ним, однако Павел удержал его за плечо. Сбросив свою темную хламиду, старик с довольным вздохом погрузился в тот же бассейн, где купался Джелал ад-Дин. Никита посомневался, но минуту спустя последовал примеру старшего.

— Плоть есть плоть, — спокойно заметил Павел. — Давая обет Христу, ты признаешь, что ее радости — не для тебя. Так к чему бежать от них?

Джелал ад-Дин кивнул христианам:

— Я не ожидал в священнике такой рассудительности, почтенный.

— Благодарю тебя. — Если Павел и заметил нотки иронии в голосе араба, он не допустил ее в свой ответ, пристыдив Джелал ад-Дина. — Я никоим образом не священник, а всего лишь смиренный монах и нахожусь здесь, чтобы советовать тем, кто выше меня, если они пожелают прислушаться к моим советам.

— Всего лишь! — фыркнул Джелал ад-Дин. Впрочем, про себя он должен был признать, что скромность монаха непритворна. Он вздохнул: гораздо проще ненавидеть противника, когда тот злобен. — Они поступили бы мудро, слушая тебя, — сказал он. — Думается, ты святой человек.

— Ты оказываешь мне слишком много чести, — сказал Павел.

— Ничуть, — возразил Никита. — Ты наставляешь здешних варваров не только словом, но и своей жизнью, добродетельность которой освещает твое учение.

Павел поклонился. Поклон человека, сидящего по пояс в воде, должен был бы вызвать смех. Почему-то он не показался смешным.

Никита обернулся к Джелал ад-Дину:

— Верно ли мне говорили, что тебя называют ас-Стамбули?

— Верно, — с гордостью ответил араб.

— Как странно, — пробормотал Никита. — Быть может, Господь посылает мне случай отомстить за падение Царицы Городов. — Он говорил так, словно войско халифа взяло Константинополь только вчера, а не задолго до его рождения.

Заметив недоумение, Павел пояснил:

— Мать Никиты — Анна, дочь Льва.

— Да? — вежливо отозвался ничего не понявший Джелал ад-Дин. — А моя мать — Зиноб, дочь Муина ибн Абд аль-Ваххаба. Что из того?

— Да, но твой дед, невзирая на всю его славу (поверь, я не хочу принизить его), все-таки не был басилевсом — императором Римским.

— Тот самый Лев! — Джелал ад-Дин утер лоб ладонью и кивнул Никите. — Твой дед, почтенный, был сам дьявол. Он бросил против нас все, что имел, и слишком многих храбрых парней до времени отправил в рай.

Никита поднял темную бровь. Его тонзура странно выглядела над густыми бровями и пышной бородой, покрывающей щеки до самых глаз.

— Ты говоришь — слишком многих. Я же скажу — слишком мало.

— Для тебя — да, — согласился Джелал ад-Дин. — Если бы Лев разбил нас, ты сам был бы теперь императором римлян. Но в Константинополе властвует Абд ар-Рахман, повелитель правоверных, а ты — священник в чужой стране. Такова воля Аллаха.

— Я должен в это верить, — сказал Никита. — Но как Лев сражался с вами, не пренебрегая никаким оружием, так и я употреблю против вас любые средства. Болгары не должны пасть жертвой ложной веры. Это оказалось бы слишком сильным ударом по христианству, закрыв ему путь для дальнейшего распространения.

«Никита мыслит по-императорски, — отметил про себя Джелал ад-Дин. — В отличие от многих своих собратьев, он заглядывает далеко вперед. Он выказал это и в споре, обратив внимание на проблемы, связанные с сохранением язычества. Опасный враг — папа Константин послал в Плиску лучших из своих людей. Хватит ли их?..» Джелал ад-Дин пожал плечами.

— На все воля Аллаха, — повторил он.

— И Телериха, — добавил Павел и пояснил в ответ на удивленный взгляд Джелал ад-Дина: — Конечно, Телерих тоже в руках Господа. Но Бога не поколеблют наши деяния. А Телериха могут поколебать.

— Это так, — признал Джелал ад-Дин.

— Неизвестно, сколько продлится спор, — сказал Телерих, когда перед ним снова предстали послы христиан и мусульман. Он обратился к Драгомиру на своем языке, и дворецкий, кивнув, поспешно вышел. Через минуту слуги внесли скамьи и поставили их перед троном Телериха. — Садитесь, — велел хан. — Можете устроиться поудобнее.

— Как ты прикажешь нам вести спор? — спросил Джелал ад-Дин, жалея, что у скамьи нет спинки, но из гордости не желая попросить о кресле, которое позволило бы дать отдых старым костям.

— Расскажи мне о своем единственном боге, — сказал Телерих. — Ты говоришь, ему следуете и вы, и христиане. Объясните, в чем отличие между вашими верами, чтобы я мог выбрать.

Джелал ад-Дин сдержал улыбку. Он для того и задал вопрос, чтобы получить слово первым. Пусть христиане возражают ему. Он, как любой мусульманин на его месте, начал с символа веры:

— «Ла иллаха иль-Алла, Мухамаддур расулулла» — нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк Его. Поверь в это, великолепнейший хан, и ты — мусульманин. Это, конечно, не все, но самая суть.

— И это ложь! — резко перебил Теодор. — Сиятельный хан, книги Ветхого Завета, написанные за сотни лет до явления Сына Божия во плоти, предсказывали Его приход. Ни Ветхий, ни Новый Завет ни словом не упоминают арабского шарлатана, выдумавшего ложную веру, потому что из него не вышло погонщика верблюдов.

— Христианские святые книги не говорят о Мухаммеде, потому что это пророчество преднамеренно скрыли, — возразил Джелал ад-Дин. — Вот почему Господь послал пророку свои дары как печать пророчества.

— Вернее будет сказать — печать плутовства, — откликнулся Теодор. — Единородный Сын Божий Иисус Христос говорил, что пророчества заканчиваются на Иоанне Крестителе, но придут ложные пророки. Мухаммед жил веками позднее Иоанна и Иисуса, значит, он лжепророк, уловка дьявола, чтобы привести людей в ад.

— Иисус не сын Бога. Бог един, а не троичен, как хотели бы уверить христиане, — сказал Джелал ад-Дин. — Слушайте, что говорит сам Господь в Коране: «Скажи: един Господь!» Христиане придают Богу сотоварищей, называя их Сыном и Святым Духом. Если у Него есть двое сотоварищей, почему не трое, не четверо или более? Глупость! И как может Бог уместиться в лоне женщины и родиться человеком? Еще одна глупость!

Вызов снова принял Теодор: он был человек вспыльчивый, хоть и искусный.

— Бог всесилен! Отрицать возможность Воплощения — значит отрицать Его всемогущество.

— Этот священник увертлив, как змея, — шепнул Джелал ад-Дину Дауд ибн Зубайр.

Тот хмуро кивнул. Он не мог найти верного ответа на последнее утверждение Теодора. Кто скажет, что может и чего не может Аллах? Телерих заставил его очнуться от неуместной задумчивости, спросив:

— Так вы, арабы, отрицаете, что Иисус — сын Бога?

— Отрицаем, — твердо ответил Джелал ад-Дин.

— Кем же тогда вы его почитаете? — спросил хан.

— Аллах не велит нам почитать никого, кроме Него, — как же он может иметь сына? Иисус был святой человек и пророк, но не более того. Христиане извратили его слова, и тогда Аллах вдохновил Мухаммеда вновь провозгласить истину.

— Мог ли пророк поднять умершего на третий день, как делал Сын Божий? — огрызнулся Теодор, картинно схватившись за голову. — Христовы чудеса засвидетельствованы и записаны в книге. Какие чудеса творил Мухаммед? Никаких, потому что не мог.

— Он перенесся в Иерусалим за одну ночь, — парировал Джелал ад-Дин, — как свидетельствует Коран — письменно! — добавил он с намеком. — Что до распятия и воскресения — это сказки. Никто не может восстать из мертвых, и вместо Христа распяли другого человека.

— Сатана дожидается тебя в аду, богохульник! — прошипел Теодор. — Христос исцелял больных, поднимал мертвых, укрощал ветер и дождь на путях их. Всякий, кто отрицает Его, теряет надежду на райское блаженство и обретет за свой грех вечные мучения.

— Нет, это судьба тех, кто делает из одного — трех, — ответил Джелал ад-Дин. — Ты…

— Постойте, вы оба, — поднял руку Телерих.

Джелал ад-Дину показалось, что пылкий спор скорее ошеломил, нежели просветил хана. Араб понял, что забыл о главном за ссорой с Теодором.

Телерих между тем продолжил:

— Я не могу найти истины в том, что вы говорите, потому что каждый из вас и ваши книги называют лжецами другого. Это для меня бесполезно. Скажите мне лучше, как должны поступать я и мой народ, если мы изберем ту или другую веру?

— Если ты выберешь ложную веру арабов, тебе придется отказаться от вина и свинины, — опередил Джелал ад-Дина Теодор. — Пусть он посмеет отрицать!

Священник бросил на Джелал ад-Дина победный взгляд.

— Это правда, — невозмутимо ответствовал Джелал ад-Дин. — Так повелел Аллах.

Он старался сохранить лицо, но понимал, что Теодор нанес серьезный удар. Ропот бояр Телериха подтверждал это. Страсть к вину воспламеняет неверных, с грустью подумал Джелал ад-Дин. Увы, вопреки доброму совету Корана, она не чужда и мусульманам. Что до свинины — судя по тому, чем их угощали в Плиске, она была излюбленной едой болгар.

— Это нехорошо, — протянул Телерих, и сердце араба упало. Страсть к вину… Страсть!

— Великолепнейший хан, смею ли я спросить, сколько у тебя жен?

Телерих нахмурился:

— Не помню точно. Сколько их сейчас, Драгомир?

— Сорок семь, могучий хан, — не замедлил с ответом опытный дворецкий.

— А у твоих бояр? — продолжал Джелал ад-Дин. — Конечно, тоже не по одной?

— И что с того? — спросил озадаченный хан.

Теперь уже Джелал ад-Дин послал Теодору недобрую улыбку.

— Если ты станешь христианином, великолепнейший хан, тебе придется отказаться от всех жен, кроме одной. Тебе не позволят даже оставить наложниц — христианство это запрещает.

— Что?! — Если прежде Телерих хмурился, то взгляд, который он обратил к христианам, метал молнии. — Может ли это быть правдой?

— Конечно, это правда! — улыбнулся в ответ Теодор. — Двоеженство — чудовищный грех.

— Тише, брат мой во Христе, тише, — вмешался Павел. — Не следует быть слишком требовательным к нашему болгарскому другу. Как-никак наши обычаи для него внове.

— Вот бы от этого избавиться! — шепнул Дауд.

— Как ты прав! — шепотом согласился Джелал ад-Дин.

— Однако, сиятельный хан, — продолжал Павел, — не сомневайся в словах Теодора. Когда ты и твой народ примете христианство, всем, кто имеет более одной жены, — как и женщинам, имеющим более одного мужа, если такие найдутся, — придется признать недействительными все браки, кроме первого, и принести покаяние по указанию священника.

Его свободная обыденная манера держаться как будто остудила гнев Телериха.

— Я вижу, ты считаешь это необходимым, — сказал хан. — Однако это так странно, что я не вижу причин. Объясни, будь добр.

Джелал ад-Дин сжал кулак. Он ожидал, что христианские представления о браке отвратят Телериха, а не заинтересуют самой своей необычностью. Не прячется ли под этим кафтаном и тюрбаном монах?

Павел сказал:

— Воздержание, сиятельный хан, — высший идеал. Для тех, кому он недоступен, заменой может служить один супруг. Ты, конечно, знаешь, сиятельный хан, как страсть разжигает мужчину. Нет греха более отвратительного пророкам и святым людям, как разврат и распущенность, потому что Святой Дух не коснется сердца пророка, пока тот занят совокуплением. Жизнь духа превыше жизни тела: здесь Священное Писание согласно с древним мудрецом Аристотелем.

— Никогда не слышал об этом… э-э-э… Аристотеле. Он был волхвом? — спросил Телерих.

— Можно сказать и так, — ответил, поразив Джелал ад-Дина, Павел.

Араб мало знал об Аристотеле, разве что слышал об этом мудреце из доримских времен. Однако он знал наверняка, что Аристотель был цивилизованным человеком, а не жрецом варваров-язычников. Но в умственном кругозоре Телериха волхв казался, несомненно, наиболее близким эквивалентом, и приходилось отдать должное Павлу, признавшему это.

Болгарский хан обернулся к Джелал ад-Дину:

— Что ты на это скажешь?

— Коран дозволяет мужчине четырех законных жен, если он может достойно их содержать, — сказал Джелал ад-Дин. — Тем, кто слишком беден, он советует обойтись одной. Но это не отменяет наложниц.

— Так-то лучше, — кивнул хан. — Мужчине наскучит ночь за ночью делить ложе с одной женщиной. Однако дело с вином и свининой не менее огорчительно. — Он вновь обратился к священникам: — Ваша вера их дозволяет?

— Да, сиятельный хан, — сказал Павел.

— Хм… — Телерих потер подбородок.

Джелал ад-Дин старался скрыть беспокойство. Весы пребывали в равновесии, хотя он прибегнул к сильнейшему оружию, чтобы склонить хана к исламу. Если в запасе у христиан припасен сильный довод, ему и судьбе истинной веры в Болгарии придется туго.

Заговорил Павел:

— Сиятельный хан, эти запреты, возможно, кажутся тебе важными, но по сути они не так много значат. Главное различие между верой арабов и нашей в том, что религия, проповедованная Мухаммедом, провозглашает любовь к насилию, а не к миру. Подобное учение, боюсь, может исходить лишь от Сатаны.

— Это грязная, зловонная ложь! — выкрикнул Дауд ибн Зубайр.

Восклицали что-то и другие двое арабов, стоявшие за спиной Джелал ад-Дина.

— Молчать! — гневно прикрикнул на них Телерих. — Не перебивайте, я дам вам слово в свой черед.

— Да, пусть христианин говорит, — согласился Джелал ад-Дин. — Я уверен, хан оценит его слова по достоинству.

Оглянувшись, он увидел, что Дауд готов взорваться от ярости. Наконец Дауд придушенно зашипел:

— Не обезумел ли ты, позволяя этим неверным порочить пророка, благословенна глава его?!

— Не думаю. Теперь молчи, как приказал Телерих. Слух у меня уже не тот, что прежде, — я не могу слушать и тебя, и Павла сразу.

Монах между тем говорил:

— Приверженцы Мухаммеда обращают в свою веру мечом, а не словом. Разве его святая книга, если она достойна такого титула, не проповедует священную войну, джихад, — он вставил в свой отточенный греческий арабское слово — против всех, кто не разделяет его веры? И каждый, кто будет убит в этой кровавой войне, говорит лжепророк, прямо попадает на небеса. — Он обернулся к Джелал ад-Дину. — Ты отрицаешь?

— Ничуть, — ответил Джелал ад-Дин. — Ты пересказываешь третью суру Корана.

— Вот видишь? — обратился Павел к хану. — Даже сами арабы признают, сколь свирепа их вера. Подумай также, что за рай сулит в невежестве Мухаммед своим последователям!

— Почему ты молчишь? — возмутился Дауд ибн Зубайр. — Ты позволяешь ему чернить и порочить нашу веру!

— Молчи, — повторил Джелал ад-Дин.

— …Реки текут водой и молоком, медом и вином, мужчины же покоятся на шелковых ложах, и им услуживают — услуживают во всех смыслах, в том числе и в удовлетворении плотской страсти (словно подобное может заботить души!), — женщины, созданные нарочно для этой цели. — Павел сделал паузу, чтобы набрать в грудь воздуха для новых негодующих слов. — Подобной свободе — нет, излишествам плоти! — не должно быть места в раю, сиятельный хан.

— А что же там должно быть? — спросил хан.

Худое, аскетическое лицо монаха преобразилось в благоговении, порожденном видением будущей жизни.

— Рай, сиятельный хан, — это не пиры и девки: они удел обжор и грешников в сей жизни и ведут в ад в жизни будущей. Нет, рай имеет духовную природу, там душа познает вечную радость от близости и единения с Богом, покой духа и отсутствие всех забот. Вот истинное блаженство.

— Аминь! — благочестиво выговорил Теодор, и все трое христиан перекрестили грудь.

— Истинное блаженство, говоришь ты? — Грубо вылепленное лицо Телериха осталось бесстрастным, но его взгляд обратился к Джелал ад-Дину. — Теперь можешь говорить ты, посланец халифа. Верно ли описал этот христианин будущую жизнь в своей и твоей вере?

— Верно, великолепнейший хан. — Джелал ад-Дин развел руками и улыбнулся болгарскому владыке. — Я предоставляю тебе, сударь, выбрать рай по своему вкусу.

Телерих задумался. Уверенность на лицах христиан понемногу сменялась ужасом: они наконец стали догадываться, как давно понял Джелал ад-Дин, какой рай придется больше по вкусу варвару.

Дауд ибн Зубайр легонько тронул Джелал ад-Дина за плечо.

— Простираюсь перед тобой, почтенный, — цветисто, по арабскому обычаю, извинился он. — Ты видишь дальше меня.

Джелал ад-Дин поклонился, согретый похвалой.

Тут настойчиво заговорил священник по имени Никита:

— Сиятельный хан, прежде чем ты сделаешь выбор, ты должен обдумать еще одно!

— А, и что же это? — рассеянно отозвался Телерих.

Джелал ад-Дин надеялся, что мысли хана увлечены видениями рая правоверных. С другой стороны, рай Павла должен представляться ему унылым способом коротать вечность. Однако хан, увы, еще не готов был отринуть христианскую веру. Джелал ад-Дин видел, как он приготовился внимательно слушать Никиту.

— Говори, священник.

— Благодарю, сиятельный хан, — низко поклонился Никита. — Подумай еще вот о чем. В христианском мире святейший папа верховодит в делах духовных, но есть и много мирских правителей, каждый в своем государстве: герцоги Ломбардские, короли франков, короли саксов и англов в Британии, ирландские вожди, — и все они свободные люди. Но ислам знает лишь одного правителя над всеми мусульманами. Если ты согласишься поклоняться Мухаммеду, найдется ли тебе место как правителю твоей Болгарии?

— Никто не поклоняется Мухаммеду! — резко вставил Джелал ад-Дин. — Он пророк, а не бог. Поклоняются Аллаху, единственному, кто заслуживает поклонения.

Поправка в малом не отвлекла внимания Телериха от главного.

— Верно ли говорит христианин? — требовательно обратился он к Джелал ад-Дину. — Ты ждешь, что я преклоню колени не только перед твоим богом, но и перед твоим ханом? С какой стати я своей волей отдам Абд ар-Рахману то, чего он не взял в битве?

Джелал ад-Дин лихорадочно соображал, проклиная в душе Никиту. Хоть он и принес обеты священника, но мыслит как грек, как император Константинополя, сея недоверие среди врагов, чтобы они поражали друг друга, если его собственных сил недостаточно для победы.

— Ну, араб, что скажешь? — повторил Телерих.

Джелал ад-Дин чувствовал, как в бороду ему стекает пот. Он понимал, что слишком затянул молчание. Наконец, тщательно подбирая слова, он ответил:

— Великолепнейший хан, сказанное Никитой неправда. Воистину, халиф Абд ар-Рахман, мир ему, властвует над всеми землями ислама. Но он властвует над ними по праву завоевателя и по праву наследства, как ты властвуешь над болгарами. Если бы ты и твой народ стали мусульманами без принуждения, он имел бы на тебя не более прав, чем один брат в исламе на другого.

Он надеялся, что не ошибся и что законники не объявят его лжецом после возвращения в Дамаск. Он первым прокладывал здесь путь: до сих пор ни один народ не принимал ислама, не подпав прежде под власть халифата. Что ж, подумал он, если Телерих и болгары обратятся в истинную веру, успех оправдает любые средства. Если Телерих ничем не выдал, что у него на уме.

— Я соберу вас всех через четыре дня, — сказал хан и встал, показывая, что аудиенция окончена.

Соперничающие посольства тоже поднялись и низко поклонились протопавшему между ними к выходу хану.

— Будь это так просто, — вздохнул Джелал ад-Дин. Кожаный кошелек казался небольшим, но увесистым. Он почти не звякнул, когда араб вложил его в руку Драгомира. Деньги исчезли словно по волшебству. — Не скажешь ли ты мне, — заговорил Джелал ад-Дин непринужденно, словно никакого кошелька и не было вовсе, — к какой из двух вер склоняется твой господин?

— Ты не первый, кто задает мне этот вопрос, — сказал Драгомир. В его голосе сквозила чуть заметная усмешка.

«Я получил две взятки», — мысленно перевел Джелал ад-Дин.

— Не был ли этот второй, случайно, Никитой? — спросил он.

Дворецкий Телериха наклонил голову:

— Коль уж ты спрашиваешь — да.

Его похожие на льдинки глаза пристально оглядывали Джелал ад-Дина: за людьми, которые видят дальше своего носа, стоит присматривать.

Джелал ад-Дин улыбнулся:

— А ему ты ответил то же, что ответишь мне?

— Несомненно, благородный господин. — Если судить по его тону, Драгомир и думать не думал о другом ответе. Возможно, так и было. — Я сказал ему, как говорю и тебе, что могучий хан сам принимает решения и не посвящает меня в то, какую веру он хочет выбрать — если вообще хочет.

— Ты — честный человек, — вздохнул Джелал ад-Дин. — Твой ответ для меня бесполезен, но в честности тебе не откажешь.

Драгомир поклонился:

— А ты, благородный господин, весьма щедр. Не сомневайся: знай я больше, я сказал бы тебе.

Джелал ад-Дин кивнул, думая, как прискорбно было бы, если бы слуга халифа, богатейшего и могущественнейшего из земных владык, не мог бы потратить на подкуп больше, чем жалкий священник христиан.

Однако, как ни щедра была взятка, она не купила ему желаемого. Откланявшись и выйдя из дворца Телериха, он провел утро, блуждая по Плиске в поисках безделушек для светлокожей наложницы. На них он тоже тратил деньги Абд ар-Рахмана, так что его интересовали только лучшие золотые украшения.

Он переходил от лавки к лавке, порой задерживаясь, чтобы поторговаться. Кольца и ожерелья болгарских ремесленников казались не столь изящны и тонки, чтобы в Дамаске за них дали высшую цену, но в них была своя грубоватая прелесть. В конце концов он выбрал толстую цепочку, украшенную крупными гранатами и полированным гагатом.

Спрятав безделушку за пазуху, он присел отдохнуть перед лавкой ювелира. Солнце припекало. Оно стояло не так высоко и светило не так жарко, как в это время года в Дамаске, но жара была здесь не сухой, а влажной и переносилась тяжелее. Джелал ад-Дин чувствовал себя вареной рыбой. Он начал задремывать.

— Ассалям алейкум — мир тебе, — сказал кто-то.

Джелал ад-Дин встрепенулся и поднял голову. Перед ним стоял Никита. Что ж, он давно понял, что священник знает арабский, хотя между собой христиане говорили только по-гречески.

— Ва-алейкум ассалям — и тебе мир, — ответил он, после чего зевнул, потянулся и встал. Никита поддержал его под локоть, помогая подняться. — А, благодарю тебя. Ты великодушен к старику, который к тому же тебе не ДРУГ.

— Христос учил любить своих врагов, — пожал плечами Никита. — Я стараюсь по мере сил следовать Его завету.

Джелал ад-Дину это учение представлялось глупым: врагов надо не любить, а уничтожать. Впрочем, христиане не слишком верили в то, что говорили: ему вспомнилось, как они дрались в Константинополе даже после того, как правоверные проломили стену. Но священник поступил по-доброму — и не стоило заводить с ним бесполезный спор.

Так что араб просто сказал:

— Слава Аллаху, через день хан объявит свой выбор. — Он поднял бровь. — Драгомир сказал, что ты хотел заранее вызнать его решение.

— Делаю вывод, что того же хотел и ты, — сухо усмехнулся Никита. — Подозреваю, ты узнал не более моего.

— Только то, что Драгомир любит золото, — признал Джелал ад-Дин.

Никита было вновь рассмеялся, но тотчас стал серьезным:

— Как странно, не правда ли, что души народов отданы на произвол человеку невежественному и дикому. Дай бог, чтобы он выбрал мудро.

— На все воля Божья, — сказал Джелал ад-Дин.

Христианин кивнул: в этом их вера сходилась. Джелал ад-Дин продолжил:

— А потому, я думаю, Телерих изберет ислам.

— Нет, здесь ты ошибаешься, — возразил Никита. — Он должен избрать Христа. Конечно, Бог не допустит, чтобы истинно верующие потерпели неудачу в этом отдаленном крае и оказались навсегда отрезаны от народов к северу и к востоку от Болгарии.

Джелал ад-Дин хотел возразить, но удержался и только бросил на собеседника уважительный взгляд. Как он уже заметил, Никита мыслил глубоко и основательно. Впрочем, как бы ни умен был священник, он не стал императором, а значит, ему приходилось мириться со своей слабостью в реальном мире. Джелал ад-Дин не преминул напомнить ему об этой слабости:

— Если Бог так любит вас, почему он позволил мусульманам одержать над вами так много побед, почему вам приходится отступать все дальше, оставив в наших руках даже свою столицу — Константинополь?

— Конечно, не ради вас! — огрызнулся Никита.

— Нет? Тогда почему же? — пропустив его резкость мимо ушей, продолжал Джелал ад-Дин.

— По множеству наших собственных грехов, я уверен. Мало того что христианский мир был — и остается — раздираем ересями и ложными верами, но и те, кто верует истинно, часто ведут грешную жизнь. Оттого вы и явились из пустыни, подобно Божьему бичу, карающему нас за наши заблуждения.

— У тебя на все найдется ответ — на все, кроме истинной воли Божьей. Послезавтра Он явит ее через Телериха.

— Явит. — Сухо поклонившись, Никита отошел.

Джелал ад-Дин смотрел ему вслед, гадая, не стоит ли нанять кинжальщика, презрев предупреждение Телериха?

Он нехотя отказался от этой мысли: не здесь, не в Плиске. В Дамаске такое можно было бы устроить и остаться неизвестным, но здесь он не имел нужных связей. А жаль. Только подходя к дворцу, чтобы вручить подарок наложнице, он отбросил мысль о том, не вздумает ли Никита воткнуть в него нож. Предполагалось, что священники христиан не снисходят до подобных дел, однако Никита сам напомнил, сколько среди них грешников.

Слуги Телериха призвали Джелал ад-Дина и остальных арабов в тронный зал перед самым временем полуденной молитвы. Джелал ад-Дин предпочел бы не пропускать ее — это представлялось дурным знамением. Он постарался сохранить невозмутимость. Высказывая вслух недобрую мысль, придаешь ей силу.

Войдя, арабы застали христиан уже в зале. Это тоже не понравилось Джелал ад-Дину. Никита, поймав его взгляд, холодно поклонился. Теодор только поморщился, как всегда, когда ему приходилось иметь дело с мусульманами. Зато монах Павел улыбнулся Джелал ад-Дину как лучшему другу. Это только усилило беспокойство последнего.

Хан дождался, пока оба посольства не встали перед ним.

— Я решил! — резко сказал он.

Джелал ад-Дин коротко вздохнул. Судя по тому, сколько бояр отозвались его вздоху, даже приближенные хана не знали о принятом решении. Значит, Драгомир не солгал.

Хан поднялся с резного трона, сошел вниз, встал между соперниками. Бояре зароптали — это было отступлением от этикета. У Джелал ад-Дина ногти вонзились в ладони. Сердце колотилось, и он сомневался, что оно выдержит долго.

Телерих обратился лицом к юго-востоку. Джелал ад-Дин был так взволнован, что не сразу заметил и понял его движение. Но тут хан опустился на колени лицом к Мекке, к Святому городу. И снова сердце Джелал ад-Дина едва не взорвалось, теперь уже от восторга.

— «Ла иллаха иль-Алла, Мухамаддур расулулла», — громко и твердо произнес Телерих. — Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк Его. — Он повторил шахаду еще дважды, затем встал и поклонился Джелал ад-Дину.

— Свершилось! — выговорил араб, сдерживая слезы. — Отныне ты мусульманин, брат в покорности воле Божьей.

— Не я один. Мы все будем почитать одного Бога и Его пророка.

Телерих, обернувшись к боярам, выкрикнул что-то на болгарском. Один или двое закричали в ответ. Телерих махнул рукой на дверь, презрительно отпуская их. Упрямые бояре вышли. Остальные повернулись лицом к Мекке и преклонили колени. Хан вновь обратился к Джелал ад-Дину:

— Теперь все мы здесь — мусульмане.

— Велик Господь! — выдохнул араб. — Скоро, великолепнейший хан, клянусь тебе, из Дамаска придет множество учителей, чтобы наставить тебя и твой народ во всех подробностях нашей веры, хотя и того, что провозгласили ты и твои бояре, довольно для спасения ваших душ, пока не явятся уламы — наставники.

— Очень хорошо, — сказал Телерих. Затем, словно вспомнив, что Теодор, Никита и Павел еще стоят рядом, оказавшись вдруг одинокими в полном народу зале, он обратился к ним: — Возвращайтесь с миром к вашему папе. Я не мог избрать вашей веры — с теми небесами, о каких вы рассказывали, и с войском халифа у моих южных границ. Быть может, если бы не давнее падение Константинополя, мой народ стал бы христианским. Кто знает? Но в мире, каков он теперь, мы должны быть и будем мусульманами.

— Я стану молиться за тебя, сиятельный хан, да простит Бог ошибку, которую ты совершил сегодня, — мягко ответил Павел.

Теодор между тем смотрел так, словно уже видел Телериха в огненной бездне ада.

Никита встретился взглядом с Джелал ад-Дином. Эти двое лучше всех присутствующих понимали, насколько принятое сегодня решение превосходит значение Болгарии. Ислам будет расти и расти, христианство — ужиматься. Джелал ад-Дин слышал, что в Эфиопии, далеко на юг от Египта, правители еще остаются христианами. Что с того? Эфиопия настолько удалена от средоточия жизни, что о ней можно не думать. Та же судьба ждет теперь изолированные христианские земли на северо-западе мира.

Пусть остаются островами в океане ислама, думал он, если они так упрямы. Однажды, иншалла, море поглотит все острова и Коран станут читать в самом Риме.

Он внес свою долю усилий в воплощение мечты, юношей участвуя в штурме Константинополя, а на старости лет приведя Болгарию к истинной вере. Теперь можно вернуться к мирной жизни в Дамаске.

Он задумался, позволит ли Телерих взять с собой светлокожую наложницу, и повернулся к хану. Попросить-то можно.

перевод Г. В. Соловьёвой

Джордж Зебровски

ЛЕНИН В ОДЕССЕ

Ленин — отвратительный мелкий неутомимый интриган… Ему нужна только власть. Какому-нибудь нравственно-санитарному органу следовало бы его убить.

Г. Уэллс. Из письма, датируемого июлем 1918 года и посланного в «Нью-Йорк уикли ревью»

1

В 1918 году Сидни Рейли, британский агент, работавший против Германии и Японии, вернулся в нашу заново сформированную Советскую Россию. Он опять работал на Англию и ее союзников, но на этот раз имел и собственную цель — убить Владимира Ильича Ленина и самому встать во главе режима, которого, как ему представлялось, его родина заслуживала.

Хоть и еврей по национальности, Рейли считал себя русским, возвращающимся домой для блага страны. Его сильно злило, что другой экспатриант, Ленин, успел попасть туда первым — с помощью немцев и, по мнению Рейли, с сомнительными мотивами. Рейли был убежден, что его собственный взгляд на происходящее являлся надлежащим ответом на жизненные перипетии в России, из которой он, Зигмунд Розенблюм, бастард, родившийся в Одессе, бежал еще в юности. Он верил, что нужный человек сумеет, как следует все обдумав и должным образом подготовившись, превратить историю в дело своих рук.

Мне было очевидно, что образ мыслей Рейли представлял собой любопытную мешанину идей, дерзкую и одновременно наивную. К тому же ей не хватало систематического подхода истинной научной философии. Он действительно испытывал отвращение к буржуазному обществу, угнетавшему его в детстве, но при этом успел развить в себе вкус к его удовольствиям.

Разумеется, Рейли понимал, что послан туда в качестве инструмента Британии и ее союзников, с самого начала противостоявших большевизму, и он позволял им думать, что на него по-прежнему можно положиться — по крайней мере, до тех пор, пока его цели не войдут в противоречие с их. Самого Ленина переправили обратно в Россию немцы, надеявшиеся, что он сумеет вывести страну из войны в Европе. Ни один немецкий агент не смог бы справиться с этим делом лучше. Рейли исполнился твердого намерения убить Ленина в качестве прелюдии к новой России. Какой она будет, пока не очень понятно. Лучшее, что я мог сказать про намерения Рейли, — это то, что он не приверженец царизма.

Рейли обладал несомненной результативностью, чего сам толком не осознавал. Он не просто искал власти, хотя гордился своей доблестью и мастерством тайного агента. Решить, что он преследует личную выгоду, значило недооценивать опасность, которую этот человек представлял для тех из нас, кто понимал власть более полноценно.

Рейли сравнивал себя с Лениным. Они оба были изгнанниками и мечтали о возвращении, но Владимир Ильич Ульянов вернулся домой на гребне немецких надежд и захватил власть. С точки зрения Рейли, Россию собирались переделать согласно еретическому марксизму. Сочетание у Ленина ревизионистской идеологии и удачи было для Рейли невыносимым; оно наносило удар по его самолюбию мастера, отводившего случайности весьма скромную роль в истории. Он игнорировал доказательства организационных талантов Ленина, благодаря которым стихийная революция обрела форму и цель.

Рейли смотрел на самого себя и свои надежды на будущее России с романтическими терзаниями и чувством персональной ответственности, что шло вразрез с его практическим интеллектом и проницательностью, которые должны были подсказать ему, что преуспеть он не сможет. Но ум Рейли воспарял, когда дело касалось мастерства и планирования. Его действия против немцев и японцев были непостижимы для обычного человека. Даже военные стратеги сомневались, что один человек в состоянии осуществить все решительные проекты Рейли. Его величайшей радостью было исполнение того, что остальные считали невозможным.

Еще один ключ к личности Рейли заключался в его любви к технологиям, особенно к морской авиации. Он был опытным летчиком, верившим в будущее авиатранспорта. Например, его завораживал эксперимент Майкельсона — Морли, поставленный с целью регистрации эфирного ветра, спрогнозированного на основе идеи движения Земли в неизменной среде. Ничего не получилось, и тогда Рейли написал письмо в научный журнал (переданное мне одним из интеллектуальных оперативников в Лондоне), в котором настаивал, что эфир слишком неуловимое вещество, чтобы его можно было зарегистрировать с помощью существующих инструментов. Однажды, заявлял он, между мирами будут курсировать эфирные суда.

Сознание Рейли не оставляло проблему в покое до тех пор, пока для нее не находилось образное решение, после чего его практические склонности находили способ выполнить задачу. Будучи ребенком, он умудрялся оставаться невидимкой для своей семьи, всего лишь находясь на шаг впереди их поисков. Став шпионом, он однажды ускользнул от своих преследователей, присоединившись к ним в поисках самого себя. Какими бы суровыми и противными ни были средства, Рейли, не дрогнув, мог воспользоваться тем, что требовалось в данный момент. Что касается Ленина, он понимал, что один ум вполне может мыслью и дерзостью изменить мир. Но в отличие от Владимира Ильича уму Рейли недоставало направления исторической правды. Он мог вызвать к жизни что-то новое, но все это было кратковременными забавами, химерами незаурядной, но ложно направленной воли. Его добровольное изгнание с родины привело к противоречиям таким же неуместным, как его ирландский псевдоним.

Сидни Рейли пытался убежать от банальности собственной жизни, в которой его таланты использовались для поддержки империализма. Ему платили деньгами и женщинами. К тому времени, как он вернулся в Россию, я уже почувствовал, что он может быть мне полезен. Казалось вполне вероятным, что, основываясь на его революционных склонностях, я смогу завоевать его для нашего дела.

2

— Товарищ Сталин, — сказал мне Владимир Ильич одним хмурым летним утром, — расскажите-ка мне, кто замышляет против нас заговоры на этой неделе?

Он сидел в центре большого красного дивана, под голым местом на стене, где раньше висел большой царский портрет, и, утопая в пыльных подушках, казался очень маленьким.

— Только те, о ком я рассказывал вам на прошлой неделе. Ни одному из них недостает практичности, чтобы добиться успеха.

Он какое-то время пристально смотрел на меня, будто насквозь, но я знал, что он просто устал. Через мгновение он закрыл глаза и задремал. Я гадал, сможет ли его буржуазное сознание примириться с мерами, которые ему скоро придется принять, чтобы удержать власть? Мне казалось, что он засунул меня в Центральный комитет большевиков, чтобы я делал то, на что у него не хватает духу. Слишком много оппортунистов были готовы занять наше место, если мы споткнемся. Отличить врага от союзника не представлялось возможным: любой мог повернуть против нас.

Рейли уже был в Москве. Позднее я узнал, что он прибыл обычным северным маршрутом и снял номер в дешевой гостинице. На следующее утро он покинул этот номер, оставив в нем старый саквояж с какой-то рабочей одеждой, и перебрался в безопасный дом, где встретился с женщиной средних лет, умеющей стрелять из пистолета. Она была ничем не примечательна — хорошо знала, как произвести подобное впечатление, — но Рейли ни на миг не сомневался, что она нажмет на спусковой крючок, не заботясь о том, что будет с ней потом.

Смерти Ленина в плане Рейли отводилось решающее значение, хотя он понимал, что из Владимира Ильича могут сделать большевистского мученика. Кроме того, Рейли зависел и от других наших слабых мест. Когда Троцкий лихорадочно организовывал Красную армию, мы зависели от совсем малых сил — нашей Красной гвардии, созданной из фабричных рабочих и матросов, нескольких тысяч китайских железнодорожников и латышских стрелков, выполнявших роль нашей личной охраны. Красная гвардия была преданной, но в военном отношении несведущей: китайцы служили в обмен на еду, латыши ненавидели немцев за вторжение в свою страну, но им приходилось платить. Рейли знал, что сможет подкупить латышей и китайцев, чтобы те восстали против нас, тем самым он даст возможность скрывающимся царским офицерам объединиться и довершить дело. Если Ленина и меня арестуют и убьют, он сможет повернуть их на юг и изолировать Троцкого, отбившего Одессу у европейских союзников и поставлявшего продовольствие морем. Его нахождение там станет невозможным, если Британия приведет свои военные корабли. Если же мы потерпим поражение на севере, станем уязвимыми с двух сторон.

Смерть Ленина изменит ожидания каждого. Последователи Рейли смогут захватить все жизненно важные центры в Москве. Наши царские офицеры перебегут к нему, забрав своих людей. Оппортунисты дезертируют. Листовки Рейли уже посеяли сомнения в их умах. Смерть Ленина станет последним толчком. Я понимал, что даже мученичество Владимира Ильича нам не поможет.

Глядя в спящее лицо Ленина, я представлял его уже мертвым и забытым. В комнату вошла его жена, Надежда Крупская, и накрыла его одеялом. Выходя, она даже не посмотрела в ту сторону, где за большим библиотечным столом сидел я.

3

— В товарища Ленина стреляли! — прокричал ворвавшийся в конференц-зал посыльный.

Я поднял глаза от стола:

— Он мертв?

Юный кадет раскраснелся от холода. Он замотал головой, и его зубы застучали.

— Нет… Его забрали доктора.

— Куда? — спросил я.

Он снова замотал головой:

— Вам придется пойти со мной, товарищ Сталин, ради вашей собственной безопасности.

— Что еще тебе известно? — требовательно спросил я.

— Несколько наших отрядов, включая ЧК, не отвечают на приказы.

— Переметнулись, — заметил я, кинув взгляд на список с именами, который только что изучал.

Кадет промолчал. Я встал и подошел к окну. Серый двор внизу полностью опустел — ни следа латышских стрелков, и дохлая лошадь, которую я видел раньше, тоже исчезла. Я чуть повернул голову и увидел в оконном стекле кадета: он возился с кобурой. Я сунул руку под свой длинный китель, вытащил револьвер, висевший в плечевой кобуре, повернулся и прицелился в него из-под кителя. Он так и не вытащил пистолет.

— Нет, товарищ Сталин! — вскричал он. — Я просто расстегивал кобуру! Она слиплась.

Я посмотрел ему в глаза — мальчишка, и его страх выглядит убедительно.

— Мы должны уходить сейчас же, товарищ Сталин, — торопливо добавил он. — Нас могут схватить в любой момент.

Я сунул револьвер обратно в кобуру:

— Иди вперед.

— Мы выйдем через черный ход, — сказал кадет дрожащим от волнения голосом.

— Это случилось на фабрике? — спросил я.

— Едва он закончил речь, какая-то женщина в него выстрелила, — ответил кадет.

Я попытался представить себе, чем занимался в эту минуту Рейли.

Кадет повел меня вниз по черной лестнице старого конторского здания. Железные перила проржавели, на лестнице воняло мочой. На первой площадке кадет повернулся ко мне, вновь обретя мужество.

— Вы под арестом, товарищ Сталин, — с нервной улыбкой произнес он.

Мой сапог врезался ему под подбородок, и я почувствовал, как сломалась его шея. Пистолет выстрелил в перила, осыпав мое лицо ржавчиной. Мальчишка рухнул спиной на лестничную площадку. Торопливо спустившись чуть ниже, я вытащил пистолет из его коченеющих пальцев и вернулся обратно в кабинет.

Позади туалета там имелось укрытие, но я воспользуюсь им только в случае крайней необходимости. Я вошел в кабинет и остановился, прислушиваясь, но лишь ветер стучал в окна. Возможно ли, что они послали за мной всего одного человека? Что-то пошло не так, или кадет явился по своей собственной инициативе, надеясь снискать доверие той стороны. Все это значило, что в любую минуту следовало ждать новых гостей.

Торопливо спустившись по парадной лестнице в холл, я осторожно вышел за дверь и заметил рядом мотоцикл, вероятно принадлежавший кадету. Я бросился к нему, сел и завел с первого толчка. Вцепившись в руль, я дал полный газ (мотор взревел), с визгом развернулся и покатил по улице, ожидая преследования.

Но на улице никого не было. Что-то пошло не так… Латышей куда-то перевели, чтобы оставить меня без защиты, но следующий шаг — мой арест и казнь — почему-то отложили. Появился лишь кадет.

Я попытался сообразить. Куда они могли отвезти Владимира Ленина? Это должен быть старый надежный дом за пределами Москвы, к югу от города. Было одно-единственное такое место. Интересно, хватит ли мне бензина?

4

Ленин находился в загородном доме и ранен был не смертельно. Его убийца тоже была здесь: ее арестовали чекисты, охранявшие Ленина на фабрике.

— Товарищ Сталин! — воскликнул Владимир Ильич, когда я присел на его койку в кабинете, уставленном полками с книгами. — Вы целы, но положение у нас безнадежное.

— Что случилось? — спросил я. Меня все еще пошатывало после езды на мотоцикле.

— Москва пала. Наши латышские стрелки дезертировали вместе с рабочими-китайцами. Почти вся Красная гвардия арестована. Эсеры присоединились к контрреволюции. Моя убийца — одна из них. Подозреваю, что мое убийство должно было стать символом их преданности. Нет ни слова от южных добровольцев Троцкого. Вряд ли мы можем что-то сделать. Не исключено, что придется бежать из страны.

— Ни за что, — отозвался я.

Он прижал ладонь к широкому лбу:

— Не кричите, мне очень больно. Пуля попала в плечо, но еще разболелась голова и никак не проходит.

Я осмотрелся в поисках Надежды, но ее в комнате не было. Я увидел несколько изможденных незнакомых лиц и понял, что ни одна важная персона не смогла бежать с Лениным из Москвы. Теперь все они наверняка в лапах Рейли, уже погибли или ждут казни. Он долго тянуть не станет. Я недооценил ублюдка из Одессы.

— Что будем делать? — осведомился я.

Владимир Ильич вздохнул и закрыл глаза:

— Хотелось бы услышать ваши предложения.

— Нужно уехать туда, где нас нелегко отыскать, — сказал я. — Я знаю несколько таких мест в Грузии.

Его глаза распахнулись и уставились на меня.

— Если только вы не пожелаете вернуться к ограблению банков.

Его слова вызвали у меня раздражение, но я сумел его скрыть.

— Нам нужны деньги, — спокойно произнес я, вспомнив, что однажды он охарактеризовал меня как вульгарного грубияна. Жизнь в Европе среди эмигрантов из России повлияла на его здравый смысл.

— Конечно-конечно. — Он вяло махнул рукой. — Вы человек преданный и полезный.

Снаружи раздался приглушенный выстрел: казнили Дору Каплан, убийцу Ленина. Похоже, его звук успокоил Владимира Ильича.

5

Прежде чем покинуть надежный дом, мы узнали, что жена Ленина казнена. Когда мы вели Владимира Ильича в грузовик, он начал бушевать и настаивал, что Рейли не мог убить Надежду и сообщение фальшивое. Я молчал; для меня ее смерть была неизбежной. Будучи пожизненным партнером Ленина и тоже теоретиком, в его отсутствие она бы представляла угрозу. Скорость, с которой Рейли устранил Крупскую, впечатлила меня, а вот реакция Ленина на ее смерть была недостойна большевика. Внезапно его жена сделалась всего лишь ничего не значащей женщиной, а ведь Надежду Константиновну никак нельзя назвать невинной.

Мы бежали на железнодорожную станцию, еще находившуюся в наших руках, на юг от Москвы, где под парами стоял специальный поезд, чтобы отвезти нас в Одессу. Если выяснится, что положение в этом городе тоже неразрешимо, мы попытаемся добраться до укрытия в моей родной Грузии.

Вместе с нами в грузовике ехали трое чекистов — молодой лейтенант и двое рядовых, оба из числа покинувших царское войско ради революции. Время от времени я поглядывал на мальчишек-рядовых, выискивая признаки сомнения. Лейтенант, оказавшийся по совместительству механиком, бережно вел старенький «форд» по грязной дороге — до станции было десять километров.

— Он мог взять заложников, — настаивал Владимир Ильич, пока грузовик кашлял и трясся. — Вы так не думаете? Может, он решил, что мы уже мертвы и тогда в ней, как в заложнице, нет смысла?

Весь следующий час он сам задавал себе вопросы и сам же давал на них совершенно невозможные ответы. Меня очень расстраивало то, что в нем оставалось так много от буржуя. Я чувствовал, что чекисты тоже в смятении.

Солнце опускалось все ниже, и начался дождь. Мы уже не видели дорогу впереди. Лейтенант съехал на обочину и остановился. Вода просачивалась сквозь заплесневевший брезент и капала на нас. Владимир Ильич начал всхлипывать.

— Она была солдатом! — громко произнес я, не терпевший сентиментальности.

Он уставился наружу, в дождливые сумерки, а когда повернулся ко мне, сверкнула молния — и на миг показалось, что его лицо высечено из мрамора.

— Вы правы, — сказал он, и в глазах засветилась дикая убежденность. — Я должен об этом помнить.

Разумеется, мне никогда не нравились суетливые бесцеремонные манеры Надежды. Она казалась костлявым вороном на его плече, все время шептавшим что-то в сторону, но я всегда старался быть с ней вежливым. А сейчас гораздо лучше, чем раньше, понимал, какой поддержкой она была для Владимира Ильича.

Дождь немного утих, и лейтенант попытался завести «форд», но тот словно умер.

— Времени осталось не так уж и много, — заметил я. — Далеко еще?

— Меньше полукилометра.

— Пойдем пешком, — решил я. — Неизвестно, кто может ехать за нами следом.

Я помог Владимиру Ильичу выбраться из грузовика. Он сумел самостоятельно удержаться на ногах и даже отказался от моей руки, когда мы зашагали по грязной дороге. Он ровным шагом шел рядом со мной, но дышал тяжело.

Уже показалась станция, когда он рухнул.

— На помощь! — крикнул я.

Лейтенант и один из рядовых вернулись к нам, взвалили Владимира Ильича на плечи и поспешили с ним вперед. Это походило на сцену из уличных митингов, только без толпы.

— Он очень болен? — спросил меня второй рядовой, когда я их догнал.

Я не ответил. Впереди нас ждал поезд, окутанный светом от фонарей «летучая мышь» и паром.

6

Наш поезд состоял из вагона-ресторана, кухни, технического вагона и паровоза. На соседних путях готовили к отправке воинский эшелон, предназначенный для эвакуации тех, кто побежит из Москвы в ближайшие пару дней. Такая забота меня удивила. Я спросил, кто все это организовал, и сержант коротко ответил:

— Троцкий.

Мы мчались вперед, в теплую туманную ночь. Владимир Ильич оправился настолько, что даже пообедал со мной и тремя солдатами. Плюшевая роскошь царских интерьеров будто вернула ему настроение.

— Я надеюсь, что Троцкий будет в Одессе, когда мы приедем, — сказал он, отхлебнув бренди, — и что он сможет поднять силы, с которыми можно работать. К счастью, иностранным торговым фирмам уже заплачено, но для поставок придется удерживать южный порт. Он должен оставаться открытым.

Ленин говорил и смотрел в большое зеркало, висевшее справа от нас. Я кивнул его отражению.

— Войска у нас за спиной, — добавил молодой лейтенант, — помогут это обеспечить.

Владимир Ильич поставит бокал и посмотрел прямо на меня:

— Вы считаете, товарищ Сталин, что я слишком на многое надеюсь? — В его голосе звучала растерянность.

— Нет, — ответил я. — У нас есть поддержка народа. Люди ждут ваших сообщений. Листовки Рейли задели за живое, пробудив тоску обещаниями зарубежной помощи и буржуазного прогресса, но на самом деле он рассчитывает только на нерешительность наших последователей. Его наемники не смогут надеяться на многое, когда разлетится новость о том, что вы живы. Одним этим мы выбьем у него почву из-под ног, но после победы нам придется устроить период террора, чтобы добиться преданности от колеблющихся.

Он кивнул и взглянул в темноту за окном. Если смотреть в зеркало, казалось, что мы едем не только в хорошо обставленном и ярко освещенном ресторане, но и в пещере, какую представляет собой вся Россия.

— Вам нужно поспать, — сказал я.

Мы нашли одеяла и устроили себе удобные постели на кожаных диванах. Лейтенант погасил свет.

Я пытался уснуть, но, похоже, мои мысли решили сами себя упорядочить под стук колес. В душу закрадывалось презрение к своим, в особенности к идеалистам нашей партии. Слишком много утопичных болванов шли против собственной натуры и всего прочего. Они не понимали, что прогресс подобен алгоритму в одном из модных уравнений Эйнштейна: маленькая поправка, вклад которой становится заметен, лишь когда главный член уравнения оказывается очень большим. Они так и не поняли, что только тогда, когда самая основа человеческой истории — материальное благосостояние становится достаточно значимым, возникает возможность социального прогресса. Лишь тогда мы сможем позволить себе стать человечными. Моя роль в этой революции — помнить об этом факте и действовать, когда им пренебрегают.

7

Когда наш поезд добрался до Одессы, мы, исполненные тревоги, сошли на освещенную ярким солнцем и совершенно пустую платформу.

— Мы не знаем, что тут могло случиться, — заметил я.

— Им бы не хватило времени, — отозвался Владимир Ильич.

После трех дней в поезде его голос огрубел и, похоже, он собирался рявкать на всех в своей обычной манере. Я почувствовал себя более уверенно. Передо мной снова стоял Ленин, сумевший перехватить стихийный мятеж масс и правильно истолковать их чаяния, направив в нужное русло; Ленин, сумевший осуществить коммунистическую революцию, несмотря на Маркса. Как и Рейли, Ленин был незаменимым. Без него революция превратилась бы в обыкновенную борьбу за власть без видимых оправдательных действий.

Внезапно на станцию въехал «форд» модели Т и затарахтел по платформе в нашу сторону. Я схватил Ленина за руку, приготовившись в случае опасности оттолкнуть его в сторону, но машина замедлила ход и остановилась.

— Добро пожаловать! — прокричал водитель, распахнув дверцу и выскочив наружу.

Когда он открыл для нас заднюю дверцу, я увидел, что это младший сын Троцкого, Сергей. Улыбнувшись, я поздоровался с ним, но его исполненный обожания взгляд не отрывался от Ленина, словно меня и не существовало. Мы забрались на заднее сиденье.

Сергей ехал быстро, но поездка оказалась приятной. Из-за закрытых окон Одесса казалась далекой. Мы въехали на холм и увидели солнце, сверкавшее на поверхности Черного моря. Я вспомнил, как пахла кожа в обувной мастерской отца. В жаркие дни запах становился резче. Я представил себя в маленькой церковной библиотеке, открытой для тех мальчиков, которые собирались стать священниками. Книги там были пыльными, воздух наполнен запахом воска от ламп и свечей. Я вспомнил юную девушку, которую соблазнил однажды солнечным днем, и на мгновение мне показалось, что все наши неудачи где-то далеко-далеко. А затем я начал гадать, не везут ли нас прямо к предательству?

Мы доехали до центра города, и нас окружила толпа. Люди заглядывали внутрь, видели Ленина и разражались приветственными криками.

Троцкий с ротой солдат ждал нас на ступенях здания суда. Мы выбрались наружу, в яркий рай, полный хороших предчувствий. Троцкий отдал честь, сошел вниз и обнял Владимира Ильича, выглядевшего в своей коричневой жилетке под этим шелковым синим небом очень потрепанно.

Толпа выкрикивала приветствия обоим. Ленин повернулся, чтобы обратиться к толпе, а я вдруг почувствовал, что Рейли продолжает плести против нас козни в Москве, и понял, каких сил нам будет стоить его остановить.

— Товарищи! — прокричал Ленин, вновь обретя себя с помощью одного этого слова. — Опасные контрреволюционеры захватили Москву! Их поддерживают иностранные союзники, не удовлетворившиеся победой над Германией. Они хотят заполучить еще и наши земли. Но мы перегруппируемся здесь и ударим на север! С Красной армией товарища Троцкого, с вашим мужеством мы одержим победу…

Он говорил, а я гадал, верит ли кто-нибудь в Москве, что он жив, не говоря о том, чтобы увидеть его здесь? Предприняв открытые военные действия, мы не сможем победить Рейли в разумные сроки. Потребуются годы, и революция зачахнет, особенно если Рейли будет избегать решающих сражений. Рейли нужно убить как можно скорее и публично. Он, как и Ленин, лидер, нуждающийся в последователях не меньше, чем они в нем. Против фактора человеческой привязанности возразить нечего. Без Рейли контрреволюция заглохнет за несколько дней. Те, кто поддерживает его из-за рубежа, не смогут с легкостью перенести свое доверие на другую фигуру.

Он должен погибнуть в течение недели, самое большее — двух, и я знал, как это сделать. Другого способа нет.

— Да здравствует товарищ Ленин! — скандировала толпа, как мне казалось — достаточно громко, чтобы Рейли услышал это, лежа в своей постели в Москве.

8

Из прочитанных мною отчетов о жизни и деятельности Рейли я сделал вывод, что он любит размышлять. Это для него способ искать нужные цели и двигаться к их выполнению. Он молится сам себе, обращается к некоему скрытому центру, где будущее поет о сладких возможностях.

Как главе собственного правительства, ему придется действовать одновременно против царизма и большевиков. Он может рассчитывать на то, что приверженцы царизма присоединятся к его режиму, но большевикам не доверится никогда. Приверженцы царизма более предсказуемы в своих военных действиях, но большевики (и он это знает) не постесняются применить любое насилие, лишь бы свергнуть его.

Возможно, он расположился в уцелевших зданиях британского посольства в Москве, попивает бренди в хозяйской спальне, а может, развлекается мыслью, что мог бы присоединиться к нам. Я знаю, что наша разведка делала попытки его завербовать. Он запросто мог исчезнуть и возникнуть в другом облике, как поступил, когда еще в юности уехал из Одессы в Южную Америку, чтобы избежать буржуазной чумы своей незаконной семьи. Он мог бы счесть справедливым такое возвращение, пусть и большевиком.

Но пока Россия принадлежала ему, и он мог лепить из нее все, что хочет. Я почти слышал, как этот еврей поздравляет себя, лежа в той огромной кровати из английского дуба.

Через неделю в дверь его спальни постучатся и гонец сообщит, что Ленин в Одессе. Рейли сядет, неудобно облокотится на большое деревянное изголовье, где когда-то лежали роскошные подушки (какая жалость, что толпа разодрала их на кусочки!). Он прочтет сообщение, чувствуя прилив возбуждения, и сообразит, что британский гидросамолет может доставить его в Одессу за день. В его мозгу промелькнет вся боевая задача, как будто он вспоминает прошлое.

Он полетит к Черному морю, а там, под покровом ночи, свернет на север, к Одессе. Какие чувства он будет испытывать, опускаясь на освещенную лунным светом воду?

И вот он возвращается в город своего детства, чтобы испытать себя в борьбе против своих величайших врагов. Годы в его сознании понесутся вспять, пока он будет сидеть у открытой дверцы своего самолета-амфибии, вдыхая ночной воздух и вспоминая юнца, испугавшегося превосходства окружающих. Он шантажировал любовника своей матери, чтобы раздобыть денег на побег из Одессы. Тот едва не задохнулся, когда Рейли назвал его отцом.

Он не может не понимать, что ставит под удар контрреволюцию, явившись сюда в одиночку. Большевики могут скинуть любого из его возможных преемников. Но он станет убеждать самого себя, что его защитит само неправдоподобие появления тут в полном одиночестве. Недоста-; точно запятнать имя Ленина, открыв всем участие Германии в деле его возвращения. Ленин должен погибнуть до того, как его сторонники сумеют перегруппироваться, и прежде, чем они опровергнут информацию о его смерти. Только тогда контрреволюция сможет добиться поддержки разочарованных сторонников царского режима, умеренных демократов, клерикалов и меньшевиков — всех тех, кто еще надеется на режим, который сможет заменить монархию, избежав ужасов большевизма.

Рейли был безнадежным буржуем, но более интеллигентным, чем большинство, а вследствие этого более опасным, несмотря на свое романтическое воображение. Он искренне верил, что большевизмом Россия добьется лишь мировой враждебности, снискав для страны культурную и экономическую нищету.

Он прибудет в Одессу рано утром, в небольшой лодчонке, возможно переодевшись рыбаком. Нарядившись в старые тряпки, он будет следовать образцу всех своих одиноких миссий, наслаждаясь иронией возвращения в город своей юности. Это своего рода возрождение. Он в это верит, поверю и я.

9

Теплый климат Одессы ускорил физическое выздоровление Ленина. Он вставал с первыми лучами солнца и шел по улице, которая вела к Большой лестнице (место массовой резни горожан царскими казаками в 1905 году, о чем Сергей Эйзенштейн, бежавший с родины режиссер-гомосексуалист, впоследствии снял фильм в Голливуде). Я разрешил охранникам-чекистам вставать попозже, а за Владимиром Ильичом приглядывал сам.

Однажды утром, когда я следил за ним в полевой бинокль с террасы гостиницы, он вдруг остановился, окинул взглядом город и море, а затем сел на первую ступеньку, чего раньше никогда не делал. Его плечи сокрушенно поникли. Может, он вспоминал свою буржуазную европейскую жизнь с Крупской и сожалел о возвращении в Россию? Его ликование, так способствовавшее выздоровлению в течение первой недели после нашего приезда, потухло. Он медленно соскальзывал обратно в задумчивое молчание.

Пока я наблюдал, внизу, на ступеньках, выше которых сидел Ленин, показалась сначала мужская голова, а затем вся фигура рыбака. Он остановился рядом с Лениным и вежливо прикоснулся к шляпе. Я перевел бинокль на море. Да, на горизонте что-то виднелось — небольшое суденышко и крылья гидроплана. Сообщения о шуме двигателя на рассвете оказались точными.

Я перевел бинокль обратно: эти двое дружелюбно разговаривали. Владимиру Ильичу, похоже, понравился собеседник, но он всегда демонстрировал наивную веру в простой народ, а иногда разговаривал с ними так, словно исповедовался. Смерть Крупской лишила его наблюдательности, а Рейли всегда был превосходным актером.

Мне показалось, что Рейли вступил с ним в беседу исключительно из тщеславия. Он не мог убить своего главного соперника, не поговорив с ним.

Я отложил бинокль, проверил револьвер, надел наплечную кобуру и торопливо спустился, одетый только в брюки и белую рубашку. Я бежал по пустынным улицам, обливаясь потом этим жарким утром и в любой момент ожидая услышать выстрел. Добежав до ряда домов, расположенных прямо над Большой лестницей, я проскользнул в арку и, крадучись, вышел из нее.

Кровь стучала в ушах, когда я выглянул за угол. Ленин и рыбак сидели на верхней ступеньке спиной ко мне. Владимир Ильич энергично жестикулировал правой рукой. Я почти слышал его, и слова казались знакомыми.

Я ждал, подумав вдруг: а что, если это и в самом деле простой рыбак, а я слишком многого жду от Рейли?

Тут незнакомец обнял Владимира Ильича за плечи. Что они такое друг другу рассказывают? Может, сумели достичь своего рода товарищеских отношений? Или Ленин в самом деле германский агент и эти двое все время работали вместе? Неужели я мог так ошибаться?! Вид этой парочки, сидящей бок о бок, как старинные друзья, нервировал меня.

Рыбак схватил голову Ленина двумя руками и резко повернул. Шея хрустнула, и в этот долгий момент мне вдруг показалось, что сейчас он оторвет голову от тела. Я вытащил револьвер и кинулся вперед.

— Думал ли ты, что все пройдет так легко, Розенблюм? — спросил я, оказавшись у него за спиной.

Рыбак повернулся, посмотрел на меня не удивленно, а раздраженно и отпустил Ленина.

— Не двигайся, — предупредил я, глядя, как тело Владимира Ильича сползает на землю.

Рыбак заметно расслабился, но продолжал настороженно смотреть на меня.

— Значит, ты использовал его как наживку, — сказал он, показав на труп. — А почему сам не убил?

Предполагалось, что этот вопрос вызовет у меня досаду.

Он посмотрел на море:

— Да, экономическое решение контрреволюции. Ты ликвидируешь нас обоих, сохраняя внешнюю невинность. Ты уверен, что без меня Москва падет.

Я ничего не ответил.

Он прищурился, глядя на меня:

— И ты был так уверен, что поймаешь именно меня? А если бы я послал кого-нибудь другого? — Он рассмеялся.

Я показал револьвером:

— Гидроплан. Только Сидни Рейли прилетел бы сюда на нем. И прилететь ты должен был быстро.

Он кивнул, словно признавая свои грехи.

— Что тебе сказал Владимир Ильич? — спросил я.

Его настроение изменилось, словно я внезапно дал ему то, что требовалось.

— Ну? — сердито подтолкнул его я.

— Очень уж тебе любопытно, — произнес он, не глядя на меня. — А ведь я могу и не рассказать.

— Да как хочешь.

Он немного подумал:

— Ладно, расскажу. Он опасался за будущее России, и меня это тронуло, товарищ Сталин. Он боялся, потому что уже слишком много таких, как ты. Я удивился, услышав это от него.

— Таких, как я?

— Да, циников и скептиков, которые не будут довольны до тех пор, пока не выхолостят мир для всех, как уже выхолостили для себя. Только смерть жены помогла ему это понять. Его слова меня тронули.

— Ты сказал ему, что сам ее убил?

— Я не успел ее спасти.

— И он тебе поверил?

— Да. Я сказал ему, кто я такой. Все его мечты превратились в тлен, и он хотел умереть.

Моя рука, державшая револьвер, вспотела.

— Его погубила буржуазная сентиментальность. Надеюсь, вам обоим понравилось обмениваться идеалистическими букетами. А ты рассказал ему, что бы ты с нами сделал, если бы захватил в Москве?

Он поднял голову и улыбнулся:

— Я бы заставил всех вас пройтись парадом по московским улицам — без штанов и трусов и чтобы полы рубашек развевались на ветру!

— А потом убил бы нас.

— Нет. Зачем мне мученики? После такого посмешища вам отлично подошла бы тюрьма.

— Но ты прилетел сюда, чтобы убить его!

— Может, и нет, — вздохнул он. — Я мог забрать его с собой как пленника, но он хотел умереть. Я убил его, как убил бы раненую собаку. В любом случае Москва считает, что он умер несколько недель назад.

— Что ж, теперь ты все окончательно испортил, так?

— По крайней мере, я знаю, что Ленин умер истинным большевиком.

— Ага, теперь ты заявляешь, что разбираешься в большевизме?

— И всегда разбирался. В подлинном большевизме достаточно конструктивных идей, чтобы с его помощью добиться настоящей социальной справедливости. Это роднит его с христианством и Французской революцией. Да только такие, как ты, товарищ Сталин, всегда помешают достойному браку идеалов и практического правления. — Он усмехнулся. — Но возможно, брак состоится вопреки тебе. Маленькие Советы могут крепко держаться за свои демократические структуры, а со временем просто скинут тебя. Кто знает, может быть, однажды они поведут мир к высшему идеалу государственности — к интернационализму.

— Красивые слова, — отрезал я, крепче стискивая рукоятку револьвера. — Но реальность такова, что ты сослужил делу Советов великую службу, будучи иностранным агентом, контрреволюционером, еврейским ублюдком и убийцей Ленина в одном лице.

— Я сослужил службу только тебе, — с горечью произнес он, и я почувствовал его ненависть и досаду.

— Ты просто не понимаешь подлинной сути власти, Розенблюм!

— Ну, объясни, — насмешливо бросил он.

— Гуманность позволяет выполнять узкий круг действий, — сказал я. — А бешеного пса, находящегося в толпе людей, необходимо держать в наморднике. Поэтому гражданский порядок — единственное, на что может рассчитывать любое общество.

Утреннее солнце припекало мне лицо. Я поднял руку, вытирая рукавом пот со лба, и тут Рейли перепрыгнул через тело Ленина и помчался вниз по лестнице.

Я прицелился и выстрелил, но за время нашего короткого диалога мои пальцы онемели. Он перепрыгнул сразу через дюжину ступенек, я выстрелил еще раз, но промахнулся.

— Держите его! — заорал я людям внизу. Они только что вышли из церкви у подножия лестницы. — Он убил товарища Ленина!

Рейли знал, что они его не поймают. Он повернулся и побежал обратно ко мне, вытаскивая нож. Остановившись, он метнул его, но тот упал на ступеньку справа от меня. Я засмеялся, а он продолжал идти на меня с голыми руками. Я прицелился, понимая, что, если промахнусь, он меня схватит. Меня поразило, что он скорее был готов поставить на то, что я промахнусь, чем рискнуть падением через роскошные перила.

Я нажал на спусковой крючок. Револьвер дал осечку. Почуяв победу, Рейли зарычал, продолжая надвигаться на меня.

Я выстрелил снова.

Пуля пронзила ему горло. Он пошатнулся и упал, заливаясь кровью, к моим ногам, вцепившись одной рукой в мой тяжелый сапог. Его отчаяние было неожиданным и странным. Он еще никогда не терпел неудачу таким образом, и простота случившегося оскорбляла его.

— Я тоже жалею собак, — произнес я и выстрелил ему в затылок.

Он лежал неподвижно, освободившись от метафизики жизни.

Спрятав револьвер в кобуру, я пнул тело. Рейли распростерся рядом с Лениным, потом скатился на следующую площадку. Люди из церкви прибежали наверх, окружили Владимира Ильича и уставились на меня.

— Убийца Владимира Ильича мертв! — прокричал я. — Контрреволюция потерпела поражение!

С моря подул ветерок, охлаждая мое лицо. Я глубоко вдохнул и принял печальный вид.

Рейли повесили за шею в его родном городе, но только я знал достаточно, чтобы оценить иронию. Рыбаки сплавали в море и пригнали его гидроплан к берегу.

Тело Ленина поместили в шатер, раскинутый в районе порта, чтобы все одесситы могли отдать ему дань уважения. Мы с Троцким стояли в очереди вместе со всеми. Один из наших боевых кораблей в последнем салюте выстрелил из пушек.

10

Мы передали новости в Москву двумя тщательно выверенными по времени сообщениями.

Сначала сообщили, что Рейли, британский агент, был убит во время покушения на жизнь Ленина; затем, что наш возлюбленный Владимир Ильич после доблестной борьбы за жизнь скончался от полученных ран.

На север мы отправились с нашими войсками и везли с собой гроб Ленина, по дороге не прекращая вербовку. Люди всюду встречали наш поезд криками радости. Троцкий назначил офицеров собирать оружие и вести записи, а сам то и дело строчил в своем дневнике, как девчонка-школьница.

Я знал, что стал истинным наследником Ленина, более настоящим, чем был он сам в последние недели. Я буду крепко держаться за это и за Россию, особенно когда Троцкий снова начнет упрекать меня и требовать немедленной мировой революции.

В последующие годы я искал людей, подобных Рейли, чтобы они управляли нашими разведывательными и шпионскими службами. Как оказалось, КГБ будет выстроен на надежном фундаменте умений и техники и с легкостью будет вербовать английских агентов, прежде всего в университетах, где британцы играют в революцию, идеологию и сентиментальное правосудие. Я так и не смог отделаться от чувства, что со временем Розенблюм вернулся бы на свою родину. В конце концов он никогда не был сторонником царизма. Я сожалел, что мне пришлось убить его тем солнечным утром в Одессе, потому что в последние годы поймал себя на мысли, что мерю других людей по нему. Я гадаю, мог бы неисправный патрон или заклинивший револьвер изменить итог? Возможно, нет. Мне бы пришлось забить его до смерти. Хотя он мог и разоружить меня…

Но в том поезде, в 1918 году, когда мы возвращались по заснеженным рельсам в Москву, мне оставалось лишь дивиться наивной вере Рейли в то, что он мог изменить курс советской истории, изменить неизбежное, которое совершенно очевидно было вверено мне.

перевод Е. Черниковой

Пьер Гевар

ПИСТОЛЕТ ЭЙНШТЕЙНА

Сейчас, взяв ручку, я отдаю себе полный отчет в ненужности того, что собираюсь сделать. И все-таки мне кажется, что нужно записать эти воспоминания. Даже если их никто никогда не прочтет и я сам в какой-то точке повествования утрачу память об описываемых событиях. Даже если все это на самом деле никогда не происходило.

Меня зовут Отто-Абрам Сизиенталь. Я родился в Глоггнице, что в ста километрах от Вены, где мой отец работал часовщиком. Я не почувствовал призвания к этой благородной профессии и предпочел изучать историю в столичном университете. Спасибо императору Францу-Иосифу за стипендию и диплом в 1913 году! Год спустя мне повезло еще больше: я последовал за своим научным руководителем Альбрехтом Финнмайером в Линц, и там он возглавил кафедру современной истории. В Вену я вернулся лишь три года спустя.

Мою жизнь, как и жизни миллионов других людей, радикально изменило злосчастное 6 февраля 1934 года.

Столетие медленно тянулось, все больше увязая в финансовом кризисе, начавшемся семь лет назад. Между тем, в тот самый день — 6 февраля — французский летчик Жорж Гинемер первым совершил перелет через Атлантику. Все думали, что первым будет фон Рихтгофен, и в Берлине, уже готовились праздновать это событие: развесили бумажные фонарики и флажки. Когда пришло известие о лидерстве французов, бедный Альберт так расстроился, что чуть не заболел. Исключительный был человек! Широта его интересов меня просто поражала.

Разумеется, сейчас эту дату помнят только по одной причине: за неделю до 6 февраля прошли выборы. В тот самый день император назвал имя нового канцлера, от которого ждали, что он наконец-то найдет выход из политического кризиса. Франц-Фердинанд определенно уступал в талантах и трудолюбии своему предшественнику Францу-Иосифу. К тому же некоторые его взгляды внушали опасения. Сначала новый канцлер поддерживал чехов, но постепенно у него возникла сильная антипатия ко всем славянам, вскоре усугубившаяся каким-то зоологическим антисемитизмом. Он охотно и благосклонно слушал экстремистов, которые пели ему, что именно славяне или евреи стояли у истоков кризиса. Как будто этот глобальный и неизлечимый кризис не объяснялся издержками политики свободной торговли! Так, по крайней мере, казалось лично мне.

Адольф Гитлер совершенно меня не интересовал. Он годами отирался среди самой презренной части богемы, пока не обнаружил в себе дар оратора. Тогда он сколотил оппозицию, а потом, сидя в тюрьме после неудачной попытки политического убийства, даже написал книгу «Моя борьба». Казалось бы, книга с таким названием обречена на неуспех, а вот поди ж ты! Звезда Гитлера взошла, потому что он мастерски воспользовался известным приемом — нашел козла отпущения, в данном случае двуглавого: славяне и евреи. Пока партия Гитлера была представлена в сейме, все это не имело большого значения. Но после «черной пятницы» 26-го — большого краха на Будапештской фондовой бирже — пошли волны безработицы, и с каждыми новыми выборами они становились все выше. 6 февраля 1934 года — печальный день. Это говорят все, кто его помнит: вступив в альянс с либералами и консерваторами, при попустительстве императора, он стал канцлером.

Удивительно, что и Альберт, казалось, не обратил на него внимания. Возможно, он был слишком занят своими исследования… А еще Гинемером. Это было так похоже на Альберта: сегодня яростно бороться за правое дело, а на следующий день внезапно замолчать, погрузившись в глубины своего могучего мозга.

В тот самый день Альберт решил рассказать о результатах своего эксперимента узкому кругу венских интеллектуалов, подвизавшихся в самых разных областях. Я был в числе приглашенных — отчасти потому, что дружил с Альбертом, отчасти благодаря своему положению, которое занимал на историческом факультете.

Как только я вошел и горничная закрыла за мной дверь, Альберт приветствовал меня фразой, которую помню дословно:

— Отто, я уверен, что мы на пути к третьей!

Мне не нужно было спрашивать, что он имеет в виду. Я знал, что он намекает на третью Нобелевскую премию.

— Взгляни на эти часы, — продолжал Альберт, не позаботившись представить меня собравшимся гостям, с большинством из которых я, правда, и так был знаком.

Например, с Фрейдом — врачом, пробовавшим анализировать человеческий мозг. Еще там был один итальянец. Впервые я встретил его годом ранее на конференции в Триесте: он сконструировал в университетской лаборатории штуку, которую называл ядерным котлом. Как же его звали? Фермо? Нет, Ферми! Присутствовали на мероприятии и другие научные светила, а также художники и журналисты. Однако Альберт, казалось, забыл об их существовании и настаивал, чтобы я сосредоточился на часах с маятником, установленных на скамье рядом с чем-то, накрытым куском старой материи. Часы казались самыми обыкновенными, разве что работали на атомной энергии, чем, возможно, и объяснялось присутствие здесь итальянца. Теперь, как я слышал, и в Вене велись эксперименты по созданию атомного реактора, а итальянец работал консультантом. Если я правильно помню, реактор Ферми — да, именно так звали этого человека — требовал места не меньше, чем плавательный бассейн, а передо мною были всего лишь небольшие часы. Я терпеливо ждал. Знал, что Альберт любит пошутить. Однако сейчас он мне казался вполне серьезным.

— Вчера эти часы и вторые — их точная копия — были установлены точно так же, как сейчас, в присутствии господина Закариуса, часовщика его величества императора, и доктора Думмлибе, который любезно согласился опечатать эти двое часов.

Два упомянутых Альбертом человека встали и раскланялись. Закариус приветствовал меня дружелюбной улыбкой — он был учеником моего отца. Мне стало любопытно и тревожно. Все происходящее напоминало фокус в варьете.

— А вот и пара! — объявил наш хозяин, как мне показалось, довольно фривольным тоном, срывая ткань со вторых часов. Они выглядели точной копией первых, разве что… на три минуты спешили.

Альберт призвал всех обратить на этот факт особое внимание. После этого Фрейд заметил, что, вообще-то, у него есть чем заняться, но достал записную книжку и записал несколько строчек. Незнакомый мне человек в военной форме выразил удивление тем, что часы, изготовленные господином Закариусом, стали спешить за такой короткий период. Часовщик императорского двора сердито ответил, что его часы сроду не… Офицер возразил, что, однако же… Кто-то встал и вышел, не попрощавшись. Альберт постучал кусочком металла по краю скамейки, чтобы призвать гостей к тишине:

— Разумеется, часы господина Закариуса прекрасно отлажены. Просто вторые часы — на три минуты в будущем. Перед вами доказательство того, что путешествие в будущее вполне возможно при наличии необходимой для этого энергии.

Это сообщение было встречено гробовым молчанием. Затем последовала буря протестов. Я сам укорил Альберта в том, что он, видимо, спутал 6 февраля с 1 апреля, и ушел, хлопнув дверью. Думаю, не я один так поступил. Не надо забывать, что все мы были обеспокоены приходом к власти Гитлера и тем, во что это могло вылиться.

Время летело быстро. Не успели мы оглянуться, как Франц-Фердинанд ввел Июльские законы, и Альберт уехал в Париж. Он откликнулся на приглашение президента Перго (только французы способны сделать писателя главой государства!) и принял кафедру недавно скончавшейся мадам Кюри. Я не успел с ним повидаться до отъезда.

Что касается меня, то, несмотря на Июльские законы, я старался держаться. Будучи евреем, уступил свое место заведующего кафедрой современной истории венгру. Отныне читать лекции в университете имели право только австрийцы нееврейского происхождения, мадьяры и чехи.

Тем не менее я получал удовольствие и от преподавания истории в старших классах школы.

Потом вышел Майский декрет 1936 года: в то время как во Франции победили социалисты и там гарантировали равные права этническим французам и жителям отдаленных колоний, а Дакар сделали чуть ли не второй столицей, среди подданных Австро-Венгерской империи усиливалось неравенство. Как и многим другим, мне пришлось смириться с запретом на преподавание где бы то ни было и удовлетвориться местом клерка в городском архиве. Многие мои бывшие коллеги предпочли изгнание, но я был слишком привязан к Эмме и ее родителям, чтобы уехать навсегда. В 1939 году нас лишили даже права быть государственными служащими, и начались по-настоящему трудные времена. К тому же появились группировки «молодых арийцев». Тогда-то на меня и вышло Сопротивление. Я знал о существовании Ассоциации помощи жертвам преследований, но предпочитал держаться от них подальше. Контакты с такой организацией могли использовать для подтверждения обвинений, предъявляемых евреям властями. Тем не менее я согласился сотрудничать — хотя бы для того, чтобы иметь возможность покинуть страну, если станет совсем тяжко.

Именно тогда я получил письмо от Альберта, который звал меня в Париж: с отъездом многих преподавателей в новые университеты Африки или Индокитая открылись вакансии, а следовательно, и перспективы интересной работы во Франции. Еще Альберт просил меня привезти ему кое-какие бумаги, которые он оставил в университете, — просто забыл в шкафу.

Это письмо еще раз напомнило мне о том, как многое изменилось в последние годы для людей моей национальности. Я никогда по-настоящему не ощущал себя евреем, пока меня не лишили права преподавать. Более того, мой паспорт теперь был изуродован огромным красным штампом, который к тому же приходилось показывать чуть ли не на каждом углу. Не говоря уж о ношении желтой звезды на одежде, обязательном с 1938 года. Когда я отправился в университет за бумагами Альберта, выяснилось, что мне запрещено входить в некоторые учреждения. Думаю, именно в этот день я после долгой апатии наконец осознал в полной мере степень своего унижения и решил, что должен что-нибудь сделать, чтобы это правительство не уничтожило нас всех. Как хорошо я запомнил ворота, через которые прежде входил столько раз, и полицейского, члена партии, брезгливо вернувшего мне мой паспорт! Он посоветовал убираться подобру-поздорову, пока не нагрянули «молодые арийцы». Эти молодчики частенько глумились на улицах над евреями — бывшими преподавателями и служащими. Бывали и случаи избиения. Прохожие, как правило, оставались совершенно безучастными, а полицейские, когда появлялись, лишь разгоняли нападавших, но никогда их не арестовывали.

В тот самый вечер я решил зайти к Рольфу и Гертруде Оппенгейм. Мы были с ними коллегами, почти друзьями. Правда, после того, как меня выгнали из университета, я их не видел. Но они всегда так восхищались Альбертом, что, конечно, не откажутся ему помочь.

Они жили там же, в маленькой квартирке на Франц-Иосиф-штрассе. Стоя перед их дверью, я ощутил стыд за свою ветхую, чиненую-перечиненую одежду и старые туфли. Вдруг показалось, что от меня уже исходит запах бедности и запущенности, который раньше мне самому был так отвратителен в других.

Я позвонил. Новая, незнакомая мне прислуга открыла дверь. Из глубины квартиры доносились голоса и музыка — одна из чудесных песен Шуберта. У них явно гости. Я не вовремя. Девушка с отвращением посмотрела на мою карточку и поморщилась:

— Вряд ли хозяин…

Но хозяин вышел ко мне. Рольф изменился с тех пор, как я ушел из университета и мы перестали видеться. Он постарел и растолстел. Разумеется, я тоже был уже не тот, что двадцать лет назад, в удивительном 1916-м, когда мы вместе объехали пол-Европы.

Рольф не обрадовался, увидев меня. Он изобразил кислую улыбку и, прежде чем закрыть за мной дверь, бросил тревожный взгляд на лестницу. Провел меня не в комнату, откуда доносилась музыка, а в подобие кладовой, где, наверное, рассчитывался с посыльными или договаривался с рабочими насчет ремонта. Пришлось быстро изложить цель своего визита. Я не успел договорить, а его лицо уже болезненно скривилось. В дальней комнате мелкими жемчужинами рассыпался смех. Мне показалось, что я слышу голос Гертруды.

Рольф вздохнул:

— Нет, Отто, ничем не могу помочь. Правда, не могу.

Как раз в этот момент я заметил у него на лацкане значок члена партии, прикрытый носовым платком, торчавшим из нагрудного кармана.

— Понимаю, — сказал я разочарованно. — Как Гертруда?

— Спасибо, хорошо. Она занимается гостями.

Ничего не спросив о моей семье и не сказав положенных в таких случаях вежливых фраз, Рольф взял меня за локоть и повел к выходу. Я вышел, и он аккуратно закрыл дверь.

Меня чуть не стошнило.

Конечно, я мог бы отказаться от этой затеи и написать Альберту, что бумаги пропали. Но сам не знаю, почему вдруг добыть их мне показалось жизненно важным. Я ходил просить помощи еще к двум бывшим коллегам: один из них отказал, испуганно потирая руки, а другой просто вышвырнул меня на улицу, прежде чем я успел объяснить, зачем пришел.

Итак, я обратился в Сопротивление. Сначала меня встретили прохладно — у Альберта была сомнительная репутация, а я только примкнул. Да, они оценили, что Альберт не стал работать на новый режим и даже не помышлял об этом, но сердились на него за то, что он, целиком отдавшись своим научным исследованиям, не занял более активную позицию в оценке политического курса, проводимого императором.

Впервые о бумагах Альберта я упомянул на собрании, состоявшемся после речи Гитлера в Зальцбурге, в которой он предельно ясно обозначил свои намерения: очистить Австро-Венгерскую империю от евреев и свести к минимуму славянское население.

— Само собой разумеется, — грохотал он, — арийцы — не дикари! — И обещал лично проследить, чтобы эмиграция евреев проводилась с соблюдением уважения к правам человека и законности. И главное — «без применения насилия». Как будто само по себе изгнание людей с их родины таковым не являлось.

Исаак Левински, координатор нашего сектора, встал в позу, и мою просьбу отклонили. Но, уходя с собрания, я услышал сзади шаги. Меня догоняла молодая женщина, которую я заметил раньше. Я остановился и подождал ее.

— Что это за бумаги вы хотите передать господину Эйнштейну? Кажется, вы считаете их очень важными для нашего дела?

Она немного запыхалась и даже не представилась, прежде чем заговорить. Когда я поинтересовался, с кем имею часть, она спохватилась:

— Простите. Я графиня Эстер Эгерхази.

— Вы еврейка?

— Разве обязательно быть евреем, чтобы бороться за справедливость?

Я не смог сдержать улыбку — эта реплика показалась мне несколько театральной. Она тоже улыбнулась. Какая роскошная женщина была эта Эстер! Немного за тридцать, с молочно-белой кожей и большими миндалевидными, слегка подведенными глазами, угольно-черными волосами, собранными в пучок, лежавший на шее. Волосы оставляли открытыми мочки ушей с жемчужинами сережек.

— Я могу вам помочь.

— Простите?

Глядя на Эстер, я на мгновение совершенно забыл о своем деле, но ее предложение вернуло меня к суровой реальности. Какой печальный контраст: она — элегантная, надушенная молодая аристократка и я — грязный опустившийся бродяга, в которого превратился за последние годы.

— Я могу вам помочь, — повторила она. — Я ходила на ваши лекции.

— Вы хотите сказать, на занятия в школе?

— Нет, на университетские лекции. Я старше, чем кажусь. И могу пробраться куда угодно. Если вы точно скажете, что ищете, я это достану и передам вам.

Я колебался. Имперская тайная полиция умела работать. Была велика вероятность, что Эстер их агент и сейчас выполняет задание — выведать у меня, что именно так стремится вернуть Альберт. Да черт с ним! Я бы пожертвовал чем угодно, лишь бы еще раз оказаться с ней тет-а-тет. Поэтому я подробно описал Эстер, как выглядят бумаги и где их искать.

Прошла неделя. Меня терзало нетерпение. Эмма легко поверила, что оно объясняется лишь поручением, которое мне дал Альберт.

В назначенный день я встретился с Эстер. Она осторожно передала мне пакет, аккуратно завернутый в коричневую бумагу, и мы пошли по улице, словно прогуливаясь.

— Вы планируете встретиться с господином Эйнштейном? — невинно поинтересовалась она, и я не решился ответить «да», потому что вдруг вспомнил, что должен держать мою поездку в секрете.

— Нет-нет, — пробормотал я. — Я просто перешлю их ему.

— Я могла бы…

— Могли бы что?

— Ничего, забудьте. Просто моего мужа как раз назначили секретарем посольства в Париже, и я могла бы взять на себя…

— Большое спасибо, но это доставит вам слишком много хлопот.

Мысль о ее муже была мне ненавистна. Зато я понял, что у меня будет шанс увидеться с ней во Франции. Я слышал, что президент Перго любит устраивать большие приемы, на которые приглашает интеллектуалов, дипломатов, художников, артистов и политиков… Я взял руку Эстер и хотел поцеловать ей пальцы, но она остановила меня, вдруг обняла и расцеловала в обе щеки, густо покраснев от смущения:

— Мне очень нравилось слушать ваши лекции… — Потом повернулась на каблучках и исчезла в ночи.

Через два месяца я наконец добрался до Парижа. Мне пришлось нелегко. Если бы я покинул Австрию официально, никто бы не чинил мне препятствий, даже выдали бы разрешение на эмиграцию. Но это значило не иметь возможности вернуться — покинуть страну навсегда. Я был не готов сделать это.

Ночами, дрожа от холода в горах, я представлял себе огромные самолеты, которые позволили бы мне совершить это путешествие за пару дней. Такими, должно быть, летали Эстер и ее муж. Иногда я слышал в темноте стук колес проходившего поезда.

Но вот все осталось позади: я наконец был в безопасности и наслаждался комфортом, сидя на диване в роскошных апартаментах Альберта на авеню Дю Мэн. Я потягивал портвейн, а он поспешно разворачивал привезенный мною пакет.

— В этих бумагах нечто, имеющее отношение к тому эксперименту с часами, верно? Часы, которые ушли в будущее.

— А, так вы не забыли! С тех пор много всего случилось…

Разумеется, я знал, что в этих бумагах. Я не такой простак, чтобы везти пакет неизвестно с чем через пол-Европы. Должен признаться, что, кроме нескольких страниц, касающихся эксперимента 6 февраля 1934 года, я почти ничего не разобрал, но понял: опыт с часами — не шутка и не мистификация и Альберт, будучи одним из самых блестящих умов человечества, способен дать людям шанс на путешествие во времени. Я с трудом дождался, когда горничная выйдет из комнаты, и, умирая от любопытства, спросил:

— Альберт, путешествие во времени реально?

— Конечно, раз я отправил стрелки тех часов в будущее, хоть вы все тогда и сочли меня cinglé.[58]

Альберт предпочел употребить французское слово. Похоже, он вполне освоил язык. Он уже стал членом Французской академии наук, и я не удивился бы, если бы в один прекрасный день он получил орден Почетного легиона. Но сейчас меня занимало не это.

— А прошлое, Альберт? Как вы думаете, можно попасть в прошлое? Вернуться…

— Теоретически это не проблема, но практически…

Мне показалось, что мое сердце пропустило один удар.

— И в чем заключается трудность?

— На то, что вы имеете в виду, нужно больше энергии. Потребовалась бы вторая машина времени с большим запасом энергии, чтобы обеспечить возвращение. Поэтому не думаю, что в ближайшее время туристские поездки в прошлое станут популярны.

Я был раздавлен. Долгими ночами под открытым небом, усеянным звездами, или в каком-нибудь ненадежном укрытии я лелеял свою мечту, крутил эту мысль так и сяк, рассматривал под разными углами. Но она имеет смысл лишь в том случае, если возможно путешествие в прошлое. И вот теперь, когда Альберт развеял мою мечту в прах, я решил поделиться ею с ним.

Он слушал меня, как всегда, внимательно, и в глазах его светилось понимание. Однако не могу сказать, что моя идея его воодушевила. Альберту совсем не нравилось, что открытие послужит кровопролитию, и все же он согласился, что мое предложение, вероятно, лучший выход. Но энергетическая проблема оставалась. В Вене он использовал опытный образец реактора, и это сдвинуло стрелку весом в несколько граммов всего на три минуты вперед. А то, что задумал я…

Альберт воскликнул:

— В ближайшее время, Отто, у нас не получится отправить в прошлое человека, но есть одна возможность, которую вы почему-то не принимаете в расчет. Вам не нужно отправляться туда самому. Все, что надо сделать, — открыть окно в прошлое, самое маленькое, и заменить объект Б на объект А. С возвращением объекта А, я думаю, мы справимся. Скажем, автоглайдер…

— То есть?

— Это приспособление, перемещающееся со своим грузом и собственным блоком питания, похожее на автомобиль.

— Это можно провернуть быстро?

— Увы, если делать все тайно, подготовка займет несколько месяцев. Надеюсь, вы понимаете, что с этого момента мы должны быть очень осторожны?

Мне казалось, что следующие месяцы тянулись долго-долго. Я поддерживал контакт с Альбертом через Эстер. Они с мужем вернулись в Вену, я тоже — так же подпольно, как раньше уехал. Эмма выгнала меня, и вообще ситуация с каждым днем становилась хуже. Сообщали о погромах в Зальцбурге, Тимифлоаре, на озере Балатон, в Каринтии. В Турции прогрессивное правительство Мустафы Кемаля, устроившее армянскую резню, а уцелевших армян выславшее из страны, бряцало оружием, боясь упустить шанс оттяпать у разоренной империи часть территории.

Напряженно стало везде. Царь Михаил когда-то назначил бывшего лидера социал-демократов Керенского премьер-министром, так что образовался единый фронт — от Санкт-Петербурга до Мадрида, включая Берлин. Революционное правительство скинуло кайзера и провозгласило республику, которая вступила в долгосрочный альянс с Францией в обмен на частичный возврат земель, отнятых в 1871 году при разрыве дипломатических и торговых отношений с Францем-Фердинандом. Принц Отто, которого я не любил уже за то, что он носил то же имя, что и я, публично порвал со своим отцом и покинул страну. Все эти события укрепляли мою решимость.

С помощью Фронта славянского сопротивления я получил фотографии и подробное описание той комнаты в Сараеве, где Альберту предстояло осуществить его план. К счастью, в комнате почти ничего не изменилось. Надо было спешить. Уже был апрель 1943 года, и Франц-Фердинанд всех удивил, объявив о своей поддержке Сеутского пакта. В том же месяце двое других подписавших пакт — Франко и Гамелен — восстали против своих правительств.

Все это отнюдь не благоприятствовало осуществлению нашего плана. Альберт через Эстер сообщил мне, что взят на заметку как подозрительная личность и отстранен от преподавания, потому что недостаточно ясно и четко высказался против вышеупомянутых мятежей. Разумеется, это затормозило наш проект.

Должен признаться, я так расстроился, что готов был выбросить белый флаг, хотя прекрасно сознавал, что наш план — единственный шанс для двадцатого века не остаться в истории веком мировой войны. А она стремительно приближалась.

После того как японцы в июле высадились в Калифорнии, а Гамелен через месяц оккупировал Прованс, ситуация обострилась еще больше. Если мы ничего не предпримем, мир погибнет. Мы просто обязаны добиться успеха, а времени совсем нет!

Другая проблема состояла в том, что Ферми теперь поддерживал фашистское правительство Муссолини в Италии. Но Альберт через ту же Эстер сообщал мне, что он по-прежнему сохраняет связи с научной общественностью и надеется в нужный момент получить доступ к необходимой энергии. Однако ему приходилось скрываться, что сказывалось на темпах работы. Война тем временем бушевала в Испании, французских колониях и США: американцы едва сдерживали наступление японцев в Скалистых горах. Моя собственная жизнь становилась все труднее. Мы были полностью отданы на милость гитлеровских головорезов, которые безнаказанно притесняли и ущемляли евреев. Я начал ходить в синагогу и подружился с раввином Элиазаром Бен Рахлемом. Под его руководством я теперь дважды в неделю изучал Тору. Остальное время уходило на то, чтобы заработать кусок хлеба, — я давал уроки еврейским детям, которым запрещалось посещать государственные школы.

Муж Эстер стал послом в Рио-де-Жанейро. Чтобы получить этот пост, ему пришлось отречься от жены — оказалось, что у нее все-таки есть ничтожная доля еврейской крови. Эстер дала мне знать, что за ней следят. Нам становилось все труднее поддерживать контакт.

К началу 1945 года я стал серьезно подумывать о том, чтобы отказаться от своей идеи и отправиться в одно из поселений в Палестине. Но вдруг запретили эмиграцию и решили собрать всех евреев в специальные лагеря. На мое счастье, Сопротивление помогло мне выбраться из Австрии, я наконец встретился с Альбертом и переправил ему вещь, которую Эстер удалось передать мне за день до своего ареста, — пистолет, который хранился в Министерстве внутренних дел в столице. Один мой берлинский приятель-оружейник, которому я, разумеется, не мог довериться полностью, быстро вычислил, почему пистолет дал осечку, и снабдил меня точно таким же, но исправным.

В сентябре мы поселились в Мюнхене и принялись за работу. Наконец мы с товарищем Альбертом (так нам приходилось называть друг друга при режиме Розы Люксембург) почти достигли нашей цели. Мюнхен мы выбрали правильно — это было недалеко от Комиссариата по делам энергетики, который теперь использовал реактор конструкции Ферми. Альберту удалось устроить меня секретарем на физический факультет университета, и все свое свободное время я уточнял географические координаты, пока он занимался усовершенствованием конструкции автоглайдера. Какой-то остряк однажды заметил, что история по сути — география. Мне действительно требовалось быть очень точным, составляя крупномасштабный план улиц.

Хотя я и не могу позволить себе слишком вдаваться в детали, скажу, что не удалось заслать в Сараево маяк и установить его в стене как раз над столом, в ящике которого, как признался в ходе предварительного расследования тот человек, он хранил свой пистолет. Ориентируясь на маяк, Альберт стал шаг за шагом подгонять свое устройство к нужной нам дате.

Я получил вести об Эстер от одной женщины — писательницы, которая была вместе с ней интернирована и которую потом вышвырнули, не разобравшись в ее туманном происхождении. Эта женщина — Милена Джезинска — не скрывала, что условия в специальных лагерях для евреев оказались гораздо хуже, чем все предполагали. Там свирепствовал тиф. Моя бедная Эстер! Я не мог не понимать, что сам отчасти виноват в случившемся с нею. Теперь мы просто обязаны добиться успеха!

И вот день настал — мы сделали это! Мне даже не верилось. Мы встретились в ядерной лаборатории в Дахау. Был чудесный майский день. Утром я подумал об Эмме — у нее 8 мая был день рождения… Да поможет мне Бог забыть то, что она со мной сделала. Но через несколько минут все это не будет иметь никакого значения, и даже листки бумаги, на которых я пишу, возможно, перестанут существовать. Наша задача будет выполнена: Франц-Фердинанд никогда не станет императором Австрии, никогда не придет к власти Гитлер и двадцатый век войдет в историю как век счастья и процветания.

Я доволен. Вмешательство историка в критический момент — день провалившейся попытки убийства в Сараево 28 июня 1914 года — было необходимо. Как часто мы думали в последние годы: «О, если бы пистолет Принципа не дал осечки!»

Через десять минут все произойдет: Таврило Принцип убьет Франца-Фердинанда, в мире сохранится мир, а я здесь, в Дахау, буду наслаждаться чудесным весенним днем, даже не зная о том, чего избежал.

перевод В. Капустиной

Роберт Сильверберг

СКАЗКИ ВЕНСКОГО ЛЕСА

Это случилось давным-давно, в первые десятилетия Второй Республики, когда я был еще мальчиком и жил в Верхней Паннонии.

В те времена жизнь была очень простая, во всяком случае у нас. Мы жили в лесной деревушке на правом берегу Данубиуса: мои родители, бабушка, сестренка Фрейя и я. Мой отец Тир, в честь которого назвали и меня, был кузнецом, мать, Юлия, учительницей в школе, располагавшейся прямо у нас дома, а бабушка — жрицей в маленьком храме Юноны Тевтоники неподалеку.

Жизнь у нас была очень тихая. Автомобилей тогда еще не изобрели — дело было году в две тысячи шестьсот пятидесятом, мы еще ездили в конных экипажах или повозках и почти никуда не отлучались из деревни. Только раз в году, в день святого Августа (тогда еще праздновали день святого Августа), мы все наряжались в лучшие костюмы, отец выводил из сарая большую, обитую железом повозку, сделанную его собственными руками, и мы отправлялись в Вену, крупную муниципию, до которой было два часа пути, — послушать, как имперский оркестр играет вальсы во дворце Веспасиана. Потом нас ждали пирожные и взбитые сливки в большой гостинице неподалеку, взрослых — громадные кружки вишневого пива, ну а потом мы отправлялись в долгий путь домой. Теперь, конечно, и леса уже нет, и нашу деревеньку поглотила все расширяющаяся муниципия, и от того места, где мы когда-то жили, автомобилем Двадцать минут езды. Но в то время это было грандиозное путешествие, главное событие года для всех нас. Теперь-то я знаю, что Вена — всего лишь небольшой провинциальный город, не идущий ни в какое сравнение с Лондоном, Парижем или Римом. Но тогда для меня это была столица мира. Ее великолепие изумляло и потрясало до глубины Души. Мы забирались на верхушку огромной колонны царя Андроника, которую греки воздвигли восемьсот лет назад в честь победы над Цезарем Максимилианом в Гражданской войне, в те дни, когда Империя была разделена на две части, и глядели сверху на город, а мама (она выросла в Вене) показывала нам все: здание Сената, оперу, акведук, университет, десять мостов, храм Юпитера Тевтоника, проконсульский дворец (куда роскошнее того, что выстроил для себя Траян VII в те головокружительные времена, когда Вена была, по существу, второй столицей Европы) и так далее. Долго еще потом мои сны окрашивались воспоминаниями об увиденном в Вене, и мы с сестрой мурлыкали себе под нос вальсы, кружась в танце на укромных лесных тропинках.

Был даже такой замечательный год, когда мы побывали в Вене целых два раза. Это был две тысячи шестьсот сорок седьмой, мне тогда было десять лет, и я запомнил это с такой точностью, потому что тогда умер Первый консул, Ц. Юний Сцевола, основатель Второй Республики. Отец мой сильно разволновался, когда пришла весть о его смерти.

— Мы на краю пропасти, помяните мои слова — на краю пропасти, — все повторял он.

Я спросил у бабушки, что это значит, и она сказала:

— Твой отец боится, как бы теперь не восстановили Империю, без старика-то.

Я не понимал, что тут такого страшного — мне-то было совершенно все равно, Республика ли, Империя ли, консул или император, но для отца это было важно, и когда позже, в тот же год, новый Первый консул приехал в Вену (он объезжал все свое огромное государство, провинцию за провинцией, демонстрируя всем, что Республика по-прежнему незыблема), отец запряг повозку, и мы поехали смотреть триумфальную процессию. Вот так и вышло, что в тот год я дважды побывал в столице.

Говорили, целых полмиллиона человек собралось тогда в центре Вены, чтобы приветствовать нового Первого консула. Это был, разумеется, Н. Марцелл Туррит. Вы, когда слышите это имя, должно быть, представляете себе толстого лысого старика, чей профиль отчеканен на монетах конца двадцать седьмого века — они еще попадаются иной раз в россыпи мелочи. Но человек, которого я увидел в тот день (я и видел-то его лишь мельком, на долю секунды, когда колесница консула проезжала мимо, но эта картина и теперь, через семьдесят лет, как живая стоит перед глазами), был худощавый, мужественного вида, с выступающей челюстью, огненными глазами и густыми кудрявыми волосами. Мы вскинули руки в древнем римском приветствии и крикнули ему во всю силу легких: «Привет Марцеллу! Да здравствует консул!» (Кричали мы, надо заметить, не на латыни, а по-германски. Меня это очень удивило. Отец объяснил потом, что таково было распоряжение самого Первого консула. Так он хотел показать свою любовь к народу — поощряя использование местных языков даже на публичных торжествах. Галлы кричали ему по-галльски, бритты — по-британски, японцы — на своем языке, не знаю уж, на каком они там говорят, а когда консул проезжал по тевтонским провинциям, он хотел, чтобы мы выкрикивали ему приветствия по-германски. Я знаю, сейчас некоторые из наиболее консервативных республиканцев считают это роковой ошибкой, которая и привела к возрождению всевозможных сепаратистских движений в стране. Тот же самый регионалистский пыл, напоминают они, двести лет назад привел к распаду Империи. Но для таких людей, как мой отец, это был блестящий политический ход, и он приветствовал нового Первого консула со всем германским воодушевлением и энергией. При этом отец умудрялся оставаться одновременно и убежденным регионалистом, и убежденным республиканцем. Не забудьте, что, вопреки горячим возражениям моей матери, он настоял на том, чтобы назвать детей именами древних тевтонских богов, а не стандартными римскими именами, какие предпочитали тогда все прочие жители Паннонии.)

Не считая поездок в Вену раз в году (только в одном году — дважды), я никогда нигде не бывал. Я охотился, рыбачил, плавал, помогал отцу в кузнице, бабушке — в храме, а у мамы в школе учился читать и писать. Иногда мы с Фрейей ходили в лес — в те дни это был настоящий лес, темный, густой, таинственный. И вот там я встретился с последним императором.

Поговаривали, что где-то в чаще леса есть дом с привидениями. Мое любопытство раздразнил Марк Аврелий Шварцхильд, сын портного, пронырливый и довольно противный мальчишка, слегка косой на один глаз.

Он рассказывал, что во времена императоров там был охотничий домик и что окровавленный призрак императора, убитого на охоте случайным выстрелом, появляется там в полночь, в час своей смерти, и гоняется по всему дому за призраком волка.

— Я сам видел, — говорил он. — Призрак то есть. Он такой, знаешь, в лавровом венке и с ружьем, а ружье такое начищенное, сверкает, как золото.

Я ему не верил. У Марка Аврелия ни за что не хватило бы храбрости и близко подойти к дому с привидениями, и уж конечно, никакого призрака он не видел. Марк Аврелий Шварцхильд был такой — даже если скажет, что дождь идет, и то ему не поверишь, хоть бы и сам промок до костей. Во-первых, я вообще не верил в привидения — ну, не очень-то верил, по крайней мере. Отец говорил — это все глупости, будто после смерти можно пробраться обратно в мир живых. Во-вторых, я спросил бабушку, правда ли, что какого-то императора убили на охоте в нашем лесу, а она засмеялась и сказала, что такого никогда не было и быть не могло: если бы такое случилось, императорская стража и деревню бы с лица земли стерла, и лес сожгла.

Но сам-то дом, с привидениями или без, существовал, в этом сомнений быть не могло. Это вся деревня знала. Говорили, он стоит где-то в глухой чаще, где деревья такие старые, что все ветки у них крепко-накрепко переплелись друг с другом. Там, кажется, никто никогда не бывал. Говорили, что от дома остались одни развалины, и привидение там есть, это точно, так что лучше держаться от него подальше.

Мне пришло на ум, — должно быть, это и впрямь был когда-то императорский охотничий домик, и если его действительно забросили после какого-то несчастного случая и с тех пор туда никто не забредал, то там могли остаться от Цезарей какие-нибудь безделушки: маленькие статуэтки богов или камеи королевской фамилии. Бабушка как раз коллекционировала древности такого рода. Приближался ее день рождения, и мне хотелось сделать ей хороший подарок. Пусть себе деревенские жители боятся приближаться к дому с привидениями, мне-то какое дело? Я-то в привидения не верю. Правда, потом я подумал, что одному идти все же не стоит. Это была не столько трусость, сколько здравый смысл, которым я уже тогда был наделен в полной мере. Мало ли в лесу торчащих из земли корней, прячущихся под опавшими листьями, — споткнешься о такой, вывихнешь ногу, и будешь там лежать неизвестно сколько, пока тебя не найдут. Да и заблудиться вдвоем не так легко — двое всегда лучше запомнят дорогу.

Да еще, кстати, и про волков иной раз поговаривают. Я, конечно, догадывался, что встретить волка немногим вероятнее, чем увидеть привидение, но все же мне казалось, что будет разумнее отправиться в лес не одному, а с попутчиком. И я взял с собой сестру.

Должен признаться, я не стал ей рассказывать, что в доме якобы водится призрак. Фрейя, которой было тогда девять лет, была очень храброй для девчонки, но все же я подозревал, что перспектива встретиться с привидением ее не обрадует. Я сказал ей только, что в старом доме могли сохраниться императорские сокровища, и если это так, она сможет выбрать себе любые украшения из тех, что мы найдем. Для верности мы сунули в карманы статуэтки богов: сестра — Аполлона, чтобы он освещал нам путь, когда будем пробираться через темную чащу, а я — Одина, поскольку это был особо чтимый бог моего отца. (Бабушка всегда хотела, чтобы он молился Юпитеру Тевтонию, но он не соглашался — говорил, что Юпитера Тевтония придумали римляне, чтобы усмирить наших предков. Бабушку это, конечно, сердило. «Но мы же и есть римляне», — говорила она. «Римляне-то римляне, — отвечал отец, — но и тевтоны тоже, уж я-то точно и не намерен об этом забывать».)

Мы с Фрейей отправились в путь прекрасным весенним субботним утром, сразу после завтрака, и никому не сказали, куда идем. Поначалу лесная тропинка была знакомой: мы частенько по ней гуляли. Мы прошли мимо источника святой Агриппины, который в древности считался наделенным магической силой, затем мимо трех обшарпанных, выщербленных дождем и ветром статуй красивого юноши (говорили, что это возлюбленный первого императора Адриана, жившего две тысячи лет назад), а затем вышли к дереву Бальдура — отец говорил, что это священное дерево, хотя я так и не узнал, что за ритуалы он устраивал там в полночь со своими друзьями, — пока я до них дорос, он уже умер. (Думаю, поколение моего отца было последним из тех, что принимали всерьез древнюю тевтонскую веру.)

Чем глубже мы уходили в лес, тем мрачнее становилось вокруг. Тропинки уже были едва различимы. Марк Аврелий говорил, что надо повернуть налево от громадного дуба с необычными глянцевитыми листьями. Я все искал его глазами, пока Фрейя не сказала:

— Теперь налево.

И правда, вот же он — дуб, и листья блестят, будто глянцевые. А ведь сестре я про него даже не говорил. Должно быть, среди девчонок в деревне тоже ходили рассказы о доме с привидениями. Впрочем, я так никогда и не узнал, как она догадалась, куда идти. Мы шли все вперед и вперед, и уже даже следа тропинки было не видно, брели просто наугад. Деревья тут были и правда древние, и ветви у них сплетались высоко над нашими головами, так что солнечный свет сквозь них почти не проникал. Но никаких домов не было видно, ни с привидениями, ни без, и вообще ничего, напоминающего о том, что здесь когда-то ступала нога человека. Мы шли уже несколько часов. Я все сжимал в руке статуэтку Одина в кармане и смотрел во все глаза, отмечая необычного вида дерево или камень, стараясь запечатлеть их в памяти, чтобы потом по ним найти дорогу обратно. Мне уже стало казаться, что дальше идти бессмысленно, да и опасно к тому же. Я бы давным-давно повернул назад, если бы не Фрейя. Не мог же я при ней показать себя трусом. А она шагала вперед неутомимо и неуклонно, — должно быть, ее воодушевляла перспектива найти в старом доме красивую брошку или ожерелье, и она не выказывала ни тени страха или беспокойства. Наконец я не выдержал:

— Еще пять минут, и если ничего не найдем…

— Да вот он, — сказала Фрейя. — Смотри.

Я взглянул туда, куда она показывала, и вначале не увидел ничего, кроме деревьев. Но потом разглядел что-то похожее на покатую деревянную крышу простого охотничьего домика, едва заметную за плотной завесой листвы. Да! Да, это был он! Вот и зубчатые фронтоны, и грубо обтесанные столбики, подпирающие крышу. Значит, он и правда существует, таинственный охотничий домик, старинный дом с привидениями. В лихорадочном возбуждении я бросился к нему, Фрейя храбро пыхтела рядом, стараясь не отставать. И тут я увидел призрака.

Это был старик, древний старик — тощее, высохшее тело, белая борода, длинные взлохмаченные волосы, спутанные в колтуны. Одежда висела на нем лохмотьями. Он медленно шел к дому, шаркая ногами, — сутулая, сгорбленная, трясущаяся фигура, прижимающая к груди огромную кучу хвороста. Я заметил его, когда уже едва не столкнулся с ним.

Мы долго смотрели друг на друга — не знаю, кто из нас сильнее перепугался. Затем он как-то тихо охнул, уронил свою охапку веток на землю и сам упал возле нее, как мертвый.

— Марк Аврелий правду сказал! — пробормотал я. — Тут и в самом деле живет привидение!

Фрейя бросила на меня взгляд, в котором читалась смесь презрения, насмешки и настоящего гнева, — ведь это она впервые услышала от меня о привидении, до сих пор я всеми силами старался скрыть это от нее. Но она сказала только:

— Привидения не падают в обмороки, дурачок. Мы просто напугали старика.

И она бесстрашно подошла к нему.

Мы как-то сумели втащить его в дом, хотя он с трудом ковылял, шатался и несколько раз чуть не упал. Дом оказался не совсем уж развалинами, но близко к тому: повсюду пыль, мебель такая старая, что вот-вот развалится на куски, если только к ней прикоснуться, портьеры висят лохмотьями. Однако, при всем запустении, все равно угадывалось, какая красота тут была когда-то. Выцветшие картины на стенах, какие-то скульптуры, коллекция оружия и доспехов, стоившая, должно быть, целое состояние.

Старик был перепуган до смерти.

— Вы из квесторов? — спросил он. Говорил он на латыни. — Вы меня арестуете? Я ведь всего лишь сторож. Я никому не причиняю вреда. Я всего лишь сторож. — Губы у него дрожали. — Да здравствует Первый консул! — выкрикнул он тонким, хриплым, резким, каркающим голосом.

— Мы просто гуляли по лесу, — сказал я. — Не бойтесь нас.

— Я всего лишь сторож, — все твердил он.

Мы уложили его на диван. Совсем рядом с домом был источник, Фрейя принесла воды и обтерла старику лоб и щеки. Вид у него был такой, будто он умирал с голоду, и мы стали искать, чего бы ему дать поесть, но в доме почти ничего не было: немного орехов и ягод на тарелке, несколько кусочков копченого мяса, по виду столетней давности, да кусок рыбы, сохранившийся чуть получше, хотя и ненамного. Мы принесли ему что было, и он стал есть медленно, очень медленно, как будто отвык от еды. Затем, не сказав ни слова, закрыл глаза. Я даже подумал было, что он умер, но нет, он просто задремал. Мы переглянулись, не зная, что делать.

— Пусть спит, — шепнула Фрейя, и мы пошли пока бродить по дому. Осторожно трогали скульптуры, сдували пыль с картин. Императорская роскошь здесь, несомненно, ощущалась. В одном из буфетов наверху я нашел несколько монет, старинных, с профилем императора, они уже вышли из обращения. Еще мне попались какие-то безделушки, пара ожерелий и кинжал с украшенной драгоценными камнями рукояткой. У Фрейи загорелись глаза при виде ожерелий, а у меня — при виде кинжала, но мы оставили все лежать, как было. Одно дело — стащить что-то у привидения, а другое — у живого старика. Воровать мы были не приучены.

Когда мы сошли вниз посмотреть, что там происходит, старик уже сидел — слабый, взволнованный, но уже не такой испуганный. Фрейя предложила ему еще копченого мяса, но он улыбнулся и покачал головой.

— Вы из деревни, да? А сколько вам лет? Как вас зовут?

— Она — Фрейя, — сказал я. — А я — Тир. Ей девять лет, а мне двенадцать.

— Фрейя. Тир. — Он засмеялся. — Когда-то такие имена были под запретом, а? Но времена изменились. — В глазах у него вдруг мелькнул живой огонек, хотя и всего на миг. Он улыбнулся нам доверительной, дружеской улыбкой. — А вы знаете, чей это был дом? Императора Максенция, вот чей! Это был его охотничий домик. Самого Цезаря! Он сюда приезжал, когда у оленей начинался гон, и охотился сколько душе угодно, а потом уезжал в Вену, во дворец Траяна, и тогда там устраивали такой пир, что вы себе и представить не можете, — вино лилось рекой, оленьи ноги крутили на вертеле, — ах, что за время было, что за время!

Он закашлялся, брызгая слюной. Фрейя обняла его за плечи.

— Не надо так много говорить. Вы слишком слабы.

— Ты права. Ты права. — Он погладил ее по руке. Рука у него была как у скелета. — Сколько лет прошло. Но я все живу тут, стараюсь присматривать за домом — на случай, если Цезарь снова приедет сюда на охоту… на случай… на случай… — Взгляд, полный грусти и муки. — Нет больше Цезаря, верно? Первый консул! Да здравствует! Да здравствует Юний Сцевола! — Голос у него задрожал и сорвался.

— Консул Юний умер, сэр, — сказал я. — Теперь у нас консул Марцелл Туррит.

— Умер? Сцевола? В самом деле? — Он пожал плечами. — До меня так редко доходят новости. Я ведь всего лишь сторож. Я никогда не покидаю этот дом. Присматриваю за ним на случай… на случай…

Конечно же, никакой он был не сторож. Фрейя в это с самого начала не поверила: она сразу же заметила сходство между этим ссохшимся стариком и величественной фигурой Цезаря Максенция, изображенной на портрете, что висел на стене за его спиной. Не считая разницы в возрасте (на портрете императору было не больше тридцати) и того, что император был изображен в блестящем парадном мундире, увешанном орденами, а на старике были лохмотья. Но у обоих был один и тот же длинный подбородок, тот же острый, ястребиный нос, те же пронзительные ледяные голубые глаза. Да, это, несомненно, было лицо короля. Я-то поначалу не обратил внимания, но девчонки лучше замечают такие вещи. Младший брат императора Максенция — вот кто он был, этот изможденный старик, Квинтий Фабий Цезарь, последний оставшийся в живых представитель бывшего императорского дома и, следовательно, настоящий император. Он скрывался со времен падения Империи в конце Второй войны за воссоединение.

Все это он нам рассказал, когда мы пришли к нему в гости уже в третий или четвертый раз. Он все делал вид, будто он простой старик — остался здесь один-одинешенек после падения старого режима и просто делает по мере сил свою работу, как ни тяжело это в его-то годы, — на случай, если вдруг в один прекрасный день королевская фамилия вернется на престол и снова захочет воспользоваться своим старым охотничьим домиком. Но потом он стал делать нам маленькие подарки, и вот тогда-то ему пришлось наконец признаться, кто он такой на самом деле.

Фрейе он подарил изящное ожерелье из длинных тонких бледно-голубых бусин.

— Оно из Египта, — сказал он. — Ему несколько тысяч лет. Вы же проходили Египет в школе? Знаете, что это была великая империя еще задолго до существования Рима?

И он дрожащими пальцами надел ожерелье ей на шею.

Мне он в тот же день подарил кожаную сумку, в которой я нашел четыре-пять треугольных наконечников от стрел из розового камня с тщательно обточенными острыми краями. Я смотрел на них в недоумении.

— Из Нового Рима, — объяснил он. — Там живут краснокожие. Император Максенций любил Новый Рим, особенно дальний запад, где водятся бизоны. Почти каждый год ездил туда на охоту. Видишь трофеи?

И в самом деле, темная, затхлая комната была вся увешана головами зверей, а с высокой галереи мрачно глядел на нас огромный, массивный бизон с густой курчавой коричневой шерстью.

Мы приносили старику еду — сосиски и черный хлеб, взятые из дома, свежие фрукты и пиво. К пиву он отнесся прохладно и немного смущенно спросил, не могли бы мы принести ему вина.

— Я же римлянин, понимаете, — напомнил он.

Достать вина было не так-то легко — дома у нас его никогда не бывало, а в винную лавку за такой покупкой двенадцатилетнему мальчику тоже так просто не зайти — злые языки тут же начали бы судачить. В конце концов я украл вино в храме, когда помогал бабушке. Это было густое сладкое вино, из тех, что используют для жертвоприношений, — не знаю уж, понравилось ли оно ему. Но он меня очень благодарил. Насколько я понял, какие-то старики, что жили по другую сторону леса, несколько лет приглядывали за ним, приносили ему еду и вино, но вот уже несколько недель, как они не появлялись, и пришлось ему самому добывать пропитание, в чем он не очень-то преуспел. Вот почему он так исхудал. Он опасался, что старики заболели или умерли, но, когда я спросил, где они живут, чтобы сбегать и разузнать, он встревожился и ничего не ответил. Я не понимал, в чем дело. Если бы я уже тогда догадался, кто он такой и что эти старики были, должно быть, тайными приверженцами Империи, мне бы все стало ясно. Но я тогда еще не докопался до истины.

Фрейя завела об этом речь только вечером, по дороге домой.

— Как ты думаешь, Тир, кто он такой — брат императора? Или сам император?

— Что?

— Ну а кем еще он может быть? Одно лицо ведь.

— О чем это ты, сестренка?

— О большом портрете на стене, дурачок. Портрет императора. Ты что, не заметил, как он на него похож?

Я думал, она ума лишилась. Но когда на следующей неделе мы снова пришли к старику, я вгляделся в портрет как следует, вблизи, потом посмотрел на старика, потом опять на портрет и понял: да, правда, очень может быть.

Окончательно укрепили меня в этой мысли монеты, которые он подарил нам в тот день.

— Я не могу заплатить вам республиканскими деньгами за все, что вы мне принесли, — сказал он. — Так возьмите хоть эти. Потратить их вы не сможете, но, думаю, для некоторых людей они еще имеют цену. Историческая реликвия. — В голосе у него слышалась горечь. Он вытащил из старого, потрепанного бархатного мешочка с полдюжины монет, медных и серебряных. — Это монеты Максенция, — сказал он. Монетки были такие же, как те, что мы видели в буфетах наверху в первый день, и на них было отчеканено то же лицо, что смотрело на нас с портрета: молодой, решительный мужчина с бородой. — А вот эти постарше — монеты императора Лаурелия, он правил, когда я был еще мальчиком.

— Надо же, как на вас похож! — вырвалось у меня.

Это была правда. Царственный старик на монете, конечно, не был так изможден, волосы и борода у него были куда аккуратнее, но в остальном — то же лицо, что у нашего приятеля-сторожа. Я уставился на него, потом на монету у меня в ладони, потом опять на него. Он задрожал. Я еще раз оглянулся на картину на стене.

— Нет, — слабым голосом проговорил он. — Нет, ты ошибаешься… я совсем не похож на него, нисколько не похож…

Плечи у него дрогнули, и он заплакал. Фрейя принесла ему вина, это его немного утешило. Он взял у меня монеты, долго молча смотрел на них, печально качая головой, и наконец снова отдал мне.

— Вам можно доверить тайну? — спросил он. И тут он наконец поведал нам свою историю.

Его блистательная юность пришлась на те удивительные времена между двумя войнами за воссоединение, почти шестьдесят лет назад: жизнь, похожая на сказку, бесконечные путешествия из одного дворца в другой, из Рима в Вену, из Вены в Константинополь, из Константинополя в Нишапур. Он был самым младшим и самым балованным из пяти принцев; отец его умер молодым — утонул по глупости, хвастаясь своим умением плавать, и после смерти деда, Лаурелия Цезаря, императорский трон должен был унаследовать его брат, Максенций. Сам он, Квинтий Фабий, когда вырос, стал править какой-то провинцией, кажется в Индии или в Новом Риме, но в то время ему там нечего было делать, кроме как купаться в роскоши.

Наконец смерть пришла к старому императору Лаурелию, и его сменил Максенций. И почти сразу же разразился шестилетний кошмар Войны за воссоединение: угрюмые и суровые полковники, презиравшие ленивую старую империю, разбили ее на части, затем восстановили в виде Республики и свергли Цезарей. Мы, конечно, знали об этих событиях, но для нас это была история победы добра и чести над упадком и тиранией. А с точки зрения Квинтия Фабия, который говорил об этом со слезами на глазах, падение Империи было не только мучительной личной трагедией для него самого, но и чудовищным несчастьем для всего мира.

Мы хоть и были убежденными маленькими республиканцами, однако сердца у нас невольно сжимались, когда он рассказывал нам о гибели своей семьи. Молодого императора Максенция схватили в собственном дворце и расстреляли вместе с женой и детьми у входа в королевскую баню. Камилла, второго по старшинству, князя Константинопольского, революционеры выследили на рассвете на улицах Вены и зарезали на ступеньках храма Кастора и Поллукса.

Принц Флавий, третий брат, бежал из столицы в крестьянской телеге, спрятавшись под корзинами винограда, и основал правительство в изгнании в Неаполе, однако не успел пробыть императором и недели: его схватили и казнили. Таким образом, право престолонаследия перешло к шестнадцатилетнему принцу Августу, который учился тогда в университете в Париже. Не зря ему досталось такое имя: первого императора звали Августом, и его тезка Через две тысячи лет стал последним. Он правил всего три дня: потом бойцы Второй Республики разыскали его, поставили перед строем солдат и расстреляли.

Из всех принцев в живых остался один только Квинтий Фабий. В суматохе о нем как-то забыли. Он был почти мальчиком, и, хотя формально он был теперь Цезарем, ему и в голову не пришло заявлять свои права на престол. Преданные сторонники переодели его в крестьянское платье и вывезли из Рима, когда столица еще была охвачена пожаром, и так он стал изгнанником — как оказалось, пожизненно.

— Мне всегда было где остановиться, — рассказывал он. — В отдаленных городках, где Республика так и не утвердилась по-настоящему, в глухих провинциях, в таких местах, о которых вы никогда и не слыхивали. Республиканцы искали меня поначалу, но не очень-то ревностно, а потом прошел слух о моей смерти. Под развалинами дворца в Риме нашли скелет какого-то мальчика и объявили, что это мои останки.

Теперь я уже мог перебраться куда угодно, хотя все время приходилось скрываться, все время терпеть нужду.

— А когда вы перебрались сюда? — спросил я.

— Почти двадцать лет тому назад. Друзья рассказали мне, что здесь есть охотничий домик, более или менее сохранившийся со времен Революции, что никто туда не ходит и там можно жить спокойно. Я и жил. И еще поживу, сколько мне там осталось. — Он потянулся было за вином, но руки у него так дрожали, что Фрейя взяла у него бутылку и налила вина в бокал. Он выпил его одним глотком. — Ах, дети, дети, какой мир мы потеряли! Какое это было безумие — разрушить Империю! Какие величественные были времена!

— Отец говорит, что простому народу никогда так хорошо не жилось, как при Республике, — сказала Фрейя.

Я стукнул ее пяткой по ноге. Она бросила на меня недовольный взгляд.

Квинтий Фабий грустно сказал:

— Я не хочу обидеть вашего отца, но он не видит дальше своей деревни. А мы могли одним взглядом окинуть весь мир — так нас учили. Империю, всю мировую Империю. Думаете, боги отдали бы Империю в руки кому попало? Любому, кто сумеет прорваться к власти и объявить себя Первым консулом? О нет, нет, Цезари были избраны из всех прочих, чтобы служить опорой Pax Romana, всеобщему миру, столько времени царившему на планете. При нашем правлении, с тех пор как Империя достигла своего полного развития, на земле царил лишь мир, мир вечный и неколебимый. А теперь, когда нет больше Цезарей, сколько, по-вашему, этот мир еще продержится? Если один человек может захватить власть — значит, сможет и другой, и третий. Будет еще пять Первых консулов разом, помяните мое слово. А то и пятьдесят. И каждая провинция захочет сама стать Империей. Помяните мое слово, дети. Помяните мое слово.

В жизни я еще не слышал таких крамольных речей. И таких нелепых. Pax Romana? Да какой там Pax Romana! Старый Квинтий Фабий думал нас убедить, будто Империя принесла прочный и нерушимый мир всему миру и сохраняла его двадцать веков кряду. А как же Гражданская война, когда греческая половина Империи пятьдесят лет воевала против латинской половины? А две Войны за воссоединение? А разве не вспыхивали то и дело бунты по всей Империи? Да почти ни один век без них не обходился: в Персии, в Индии, в Британии, в Африканской Эфиопии. Нет, думал я, все его слова — просто ложь. Долгие века Империи были веками беспрестанного жестокого угнетения, когда дух народа подавляли только силой оружия. Настоящий Pax Romana воцарился только в наше время, с приходом Второй Республики. Так меня учил отец.

Но Квинтий Фабий был просто старик, живущий воспоминаниями о своем чудесном, утраченном детстве. К чему было затевать с ним споры о таких вещах? Я просто улыбался, кивал да все подливал ему вино, когда стакан пустел. Мы с Фрейей сидели как зачарованные, а он рассказывал нам, час за часом, о том, как это было — расти в королевской семье в последние дни Империи, перед тем как истинное величие навсегда покинуло наш мир.

Когда мы уходили от него в тот день, он отыскал для нас еще кое-какие подарки.

— Мой брат был страстным коллекционером, — сказал он. — Все его дворцы были битком набиты сокровищами. Теперь ничего не осталось, кроме того, что вы видите здесь, — об этом никто не вспомнил. Кто знает, что станется со всем этим, когда я умру? Но я хочу, чтобы у вас осталось вот это. Вы ведь были ко мне так добры. Пусть будет память обо мне. И пусть всегда напоминает вам о том, что было и ушло.

Фрейе досталось маленькое бронзовое колечко, погнутое и поцарапанное, украшенное змеиной головкой. Старик сказал, что оно принадлежало императору Клавдию на заре Империи. А мне — кинжал, не тот, с усыпанной драгоценными камнями рукояткой, который я видел наверху, но тоже красивый, с каким-то странным волнообразным лезвием, из царства дикарей, живущих на одном из островов Великого Океана. И еще один подарок нам обоим: красивая маленькая фигурка из гладкого белого алебастра — Пан, играющий на свирели, вырезанная каким-то искусным мастером древности.

Фигурка отлично годилась для подарка бабушке на день рождения. Мы и подарили, на следующий день. Мы думали, она обрадуется — она ведь очень любила древних римских богов. Но к нашему удивлению и растерянности, она взглянула на нее испуганно и встревоженно. Она впилась в нее своими острыми, живыми глазами так, словно мы принесли ей ядовитую жабу.

— Откуда это у вас? Откуда?

Я глянул на Фрейю предостерегающе, чтобы она не наговорила лишнего. Но она, как обычно, сообразила быстрее меня.

— Нашли, бабушка. Из-под земли выкопали.

— Из-под земли?

— В лесу, — вставил я. — Мы же каждую субботу туда ходим — просто так, побродить. Наткнулись на какой-то старый земляной холм, стали раскапывать и видим — что-то блестит…

Бабушка покрутила фигурку в руках. Никогда еще я не видел ее такой встревоженной.

— Поклянитесь, что нашли ее там! Идите на алтарь Юноны, сейчас же! Я хочу, чтобы вы поклялись мне перед ликом богини. А потом покажете мне, где этот земляной холм.

Фрейя бросила на меня испуганный взгляд.

Я нерешительно сказал:

— Да мы, может, и не найдем его теперь, бабушка. Я же говорю, мы просто шли куда глаза глядят… Мы даже и место толком не заметили…

Я покраснел и стал заикаться. Не так-то легко врать собственной бабушке, да так, чтобы она поверила.

Она повернула фигурку основанием ко мне.

— Видишь эти знаки? Видишь, выдавлены маленькие перья? Это императорский венец, Тир. Это знак Цезарей. Эта статуэтка когда-то принадлежала императору. И ты хочешь, чтобы я поверила, будто императорское сокровище вот так просто лежало в лесу под земляным холмом? Ну-ка, идите сюда, оба! Идите к алтарю и клянитесь!

— Бабушка, мы же просто думали сделать тебе красивый подарок ко дню рождения, — тихо сказала Фрейя. — Мы же ничего плохого не хотели.

— Ну конечно, детка. А теперь скажи мне, откуда это у вас?

— Из дома с привидениями, — ответила Фрейя.

Я кивнул, подтверждая ее слова. А что мне оставалось? Иначе ведь бабушка заставила бы нас клясться на алтаре.

Строго говоря, мы с Фрейей совершили измену Республике. Мы и сами это понимали с той минуты, как догадались, кто такой на самом деле наш старик. Цезари были объявлены вне закона после падения Империи. Все, кто находился с Императором в достаточно близком кровном родстве, были приговорены к смерти, чтобы никто из них не мог в будущем поднять мятеж и заявить свои права на престол.

Некоторым дальним родственникам императорской фамилии, говорят, удалось бежать. Но оказывать им какую бы то ни было помощь и поддержку было тяжким преступлением. А мы ведь набрели в чаще леса не на какого-нибудь там троюродного брата или внучатого племянника — это был родной брат самого императора. Собственно говоря, он сам был законным императором в глазах тех, кто до сих пор не смирился с концом Империи. Мы обязаны были выдать его квесторам. Но ведь он был такой старый, такой слабый, такой безобидный. Какую угрозу он мог представлять для Республики, пусть даже он и считал революцию злом и верил, что только под властью Цезарей, данной им самим Богом, на земле мог царить настоящий мир?

Мы были детьми. Мы не понимали, на какой риск идем сами и какой опасности подвергаем своих близких. В доме поселилась тревога: несколько дней подряд бабушка с мамой шепотом совещались о чем-то так, чтобы мы не слышали, а однажды вечером завели разговор с отцом. Нас с Фрейей выставили в нашу комнату, где до наших ушей время от времени доносились резкие слова, а то и крик. Потом наступило долгое ледяное молчание, а за ним — снова какие-то таинственные переговоры. Затем жизнь вновь потекла своим чередом. Фигурку Пана бабушка так и не включила в свою коллекцию старинных вещиц и никогда больше о ней не вспоминала.

Мы догадывались, что причина всей этой суматохи — императорский венец. Но все-таки нам было непонятно, что такого страшного случилось. Я всегда думал, что бабушка и сама втайне стоит за Империю. Среди ее ровесников было много таких, а она к тому же была традиционалистка, жрица Юноны Тевтонской, не одобряла вновь вошедшего с недавних пор в обычай поклонения древним германским богам — «языческим», как она говорила, — и спорила с отцом, когда он настаивал на том, чтобы дать нам такие имена.

Значит, она должна бы обрадоваться, получив в подарок вещь, что когда-то принадлежала Цезарям. Но, как я уже сказал, мы были детьми. Мы не подумали о том, как сурово Республика карала цезаристов. И каковы бы ни были бабушкины тайные политические воззрения, непререкаемым главой семьи был отец, а он был убежденным республиканцем.

— Говорят, вы совали нос в тот старый разрушенный дом в лесу, — сказал отец примерно через неделю. — Так вот, чтобы больше туда ни ногой. Слыхали? Ни ногой.

И мы подчинились: это был недвусмысленный приказ, а отцовских приказов мы всегда слушались.

Но потом, через несколько дней, я подслушал, что старшие ребята собираются совершить набег на дом с привидением. Очевидно, Марк Аврелий Шварцхильд не мне одному наплел про призрака с начищенным до блеска ружьем, и мальчишки стали мечтать о том, как бы заполучить это ружье себе.

— Нас пятеро, а он один, — убеждал кто-то. — Уж как-нибудь справимся, призрак он там или еще кто.

— А если ружье тоже призрачное? — спросил другой. — От призрачного ружья нам никакого проку.

— Призрачных ружей не бывает, — сказал первый. — Ружье настоящее. И отнять его у призрака проще простого.

Я рассказал Фрейе все, что слышал, и спросил:

— Что нам делать?

— Надо пойти и предупредить его. Они же его покалечат, Тир.

— Но отец же сказал…

— Все равно. Старик должен куда-нибудь уйти и спрятаться. Иначе его кровь будет на нашей совести.

Спорить было бесполезно. Или я сейчас же пойду с ней в охотничий домик, или она пойдет одна. Выбора не было. Я помолился Одину, чтобы отец ничего не узнал, а если узнает, чтобы простил меня, и мы пошли в лес, мимо источника святой Агриппины, мимо статуй красивого юноши, мимо дерева Бальдура и дальше по уже знакомой тропинке от дуба с глянцевитыми листьями.

— Что-то случилось, — сказала Фрейя, когда мы подошли к охотничьему домику. — Я чувствую.

Фрейя всегда узнавала такие вещи каким-то непостижимым чутьем. Я заметил страх в ее глазах, и мне тоже стало страшно.

Мы осторожно приблизились. Нигде не было видно ни следа Квинтия Фабия. А подойдя к двери, мы увидели, что она приоткрыта и сорвана с петель, словно ее выбили.

Фрейя тронула меня за плечо, и мы обменялись взглядами. Я глубоко вздохнул.

— Стой здесь, — сказал я и вошел.

Мне открылась страшная картина. Дом был перевернут вверх дном: мебель разломана, шкафы перевернуты, скульптуры разбиты вдребезги. Все картины кто-то изрезал в клочья. Коллекция оружия и доспехов исчезла.

Я переходил из комнаты в комнату, ища Квинтия Фабия. Его не было. А на полу в главном зале были пятна крови — еще свежей, липкой.

Фрейя ждала на крыльце. Она вся дрожала и старалась не плакать.

— Поздно мы пришли, — сказал я ей.

Конечно же, тут побывали не деревенские мальчишки. Они не сумели бы разгромить дом так основательно. Я догадывался, что произошло (и Фрейя, конечно, тоже, хотя эта догадка была настолько чудовищной, что мы даже говорить об этом не могли): бабушка рассказала отцу, что мы нашли в старом доме тайник с императорскими сокровищами, и он, как сознательный гражданин, сообщил квесторам.

Те отправились в лес для расследования, наткнулись там на Квинтия Фабия и опознали в нем Цезаря, так же как мы с Фрейей. Выходит, мое желание сделать бабушке красивый подарок обернулось гибелью для старика. Он, наверное, так или иначе долго бы не протянул, он ведь был совсем дряхлый. Но чувство вины за то, что я, сам того не зная, навлек на него беду, с тех пор не покидало меня.

Через несколько лет, когда от леса уже почти ничего не осталось, старый дом по какой-то случайности сгорел. Я был тогда уже взрослым юношей и помогал тушить пожар. Во время короткой передышки я сказал капитану пожарной команды, бывшему квестору по имени Люцентий:

— Это ведь раньше был императорский охотничий домик, верно?

— Да, давным-давно.

Я украдкой вгляделся в его лицо в мерцающем свете пламени. Он был уже немолодой, примерно ровесник моего отца.

Я осторожно сказал:

— Помню, когда я был мальчишкой, ходили слухи, что тут скрывался брат бывшего императора. И что в конце концов квесторы выследили его и убили.

Его это, кажется, огорошило. На лице у него промелькнуло удивление и на какой-то миг — тревога.

— Так ты об этом слышал?

— Я только не знал, правда это или нет — что он был Цезарем.

Люцентий отвел взгляд.

— Старый бродяга он был, только и всего, — сказал он приглушенным голосом. — Старый бродяга и врун. Может, каким-нибудь легковерным ребятишкам он и наплел с три короба, но на самом деле он был просто бродяга — старый, грязный, лживый бродяга.

Он как-то странно посмотрел на меня. И тут же отошел и закричал на кого-то, чтобы разворачивал брандспойт как положено.

Старый, грязный бродяга. Да, так и есть. Но лживый? Нет, не думаю.

До сего дня он жив в моей памяти, этот несчастный осколок Империи. А теперь, когда я сам, пожалуй, дожил до тех же лет, в каких он был тогда, я понял многое из того, что он говорил. Нет, я и теперь не разделяю его веру в то, что для мира на земле непременно нужны Цезари, — Цезари сами были всего только людьми и ничем не отличались от консулов, которые пришли им на смену. Но когда он утверждал, что время Империи было по преимуществу мирным, — возможно, он был не так уж и далек от истины, пусть даже войны были далеко не редкостью в те дни.

Теперь я понимаю: иногда война тоже может быть своего рода миром. Гражданские войны и Войны за восстановление были отчаянными попытками разобщенной империи соединиться вновь, чтобы вновь воцарился мир. Тут не все так просто. И Вторая Республика не столь безупречное благо, как думал мой отец, и старая Империя, очевидно, не настолько уж прогнила. Единственное, что кажется мне безусловно верным, — это то, что всемирное господство Рима в эти две тысячи лет Империи, а потом Республики, хотя и вызывало временами вспышки недовольства, уберегло нас от куда более страшного хаоса. Что, если бы не было никакого Рима? Что, если бы любой регион мог беспрепятственно воевать против соседей в надежде создать свою империю, такую же, какую сумели построить римляне?

Вообразите себе только это безумие! Но боги даровали нам римлян, а римляне даровали нам мир: не идеальный, но, вероятно, наилучший из возможных на нашей неидеальной земле. Во всяком случае, так это мне представляется теперь.

Как бы то ни было, Цезарей больше нет, нет и всех остальных, о ком я тут писал, даже моей младшей сестренки Фрейи. И вот я, старик из Второй Республики, вспоминаю прошлое и пытаюсь найти в нем какой-то смысл. Я до сих пор храню тот странный кинжал, который подарил мне Квинтий Фабий, — варварского вида, с необычным волнообразным лезвием, привезенный с какого-то дикого острова в Великом океане. Иногда я достаю его и рассматриваю. Под светом лампы он сверкает каким-то античным блеском. Глаза у меня стали слабые, и мне уже не разглядеть крошечный императорский венец, выгравированный кем-то на рукоятке кинжала, когда капитан торгового судна, что привез его из южных морей, передал его Цезарю, правившему в те времена, четыре или пять столетий назад. Не вижу я и маленьких буковок «S Р Q R», вырезанных на лезвии. Должно быть, их вырезал какой-то курчавый дикарь, создавший это старое и грозное оружие: он ведь тоже был гражданином Римской империи. Как и все мы в каком-то смысле, даже и теперь, в дни Второй Республики.

Как и все мы.

перевод О. Полей

Грегори Бенфорд

И СНОВА МАНАССАС[59]

Когда твою машину подстрелят в первом же сражении первой войны века — это не самое ужасное на свете, только ничего хуже Брэдли никак не мог придумать. Они встали чуть свет. Брэдли подбил своего приятеля Пола присоединиться к нему, и они полетели низко над холмами взглянуть на грандиозное скопление людей и техники. Чтобы их не засекли радары, Брэдли скользил над самыми верхушками деревьев, и верхние ветки порой хлестали по брюху корпуса. Еще до восхода солнца приятели вылетели на роскошном бесшумном корабле и скользили над широкими полями с расчетом на то, что поднимающееся солнце ослепит расположенные на земле оптические датчики.

Зрелище было воистину захватывающим. Сверкающие колонны, едкий дым над руинами, доносящиеся издалека приглушенные звуки сражения.

А потом их подстрелили.

Попали не прямо, а, к счастью, вскользь. Кренясь в прошитом снарядами воздухе, корабль смог перелететь через две гряды холмов. Приземлились они тяжело и остались живы только благодаря подушкам безопасности.

Из потерпевшей крушение машины им помогли выбраться оказавшиеся поблизости люди из военного отряда, и мальчикам не оставалось ничего, кроме как пойти со спасителями. Похоже на то, что командовал тут Декстер, крупный и загорелый мужчина, который сказал им:

— Мы получили известие, что по этой дороге движется группа мехов. Держитесь с нами, тогда, может, уцелеете.

— Еще чего! — вспылил Брэдли.

— Здесь небезопасно, парень, — отрезал Декстер. — Вы безалаберные избалованные дети, и вы угнали корабль. Может, сегодня вам хоть что-то втемяшится в головы.

Он усмехнулся, обнаружив отсутствие двух передних зубов, и махнул рукой, приказывая продолжать путь в неясном свете раннего утра.

Еды ни у кого не было, но даже если бы была, то с ними бы делиться не стали — так решил Брэдли. Бой за западным холмом отрезал все пути снабжения этих некогда сельскохозяйственных угодий.

К середине утра они добрались до перекрестка и сразу же по ошибке подстрелили меха-рабочего. Он заметил отряд в старой дубовой роще на склоне холма и со всей возможной для него скоростью бросился прочь. Он принадлежал к классу R, такой хромированный и блестящий.

Женщина с длинной палкой на плече внезапно скинула свою ношу, прицелилась — и прогремел такой громкий выстрел, что Брэдли подпрыгнул. R-мех упал.

— На сегодня первый, — констатировала женщина, которую тут называли Ангел.

— Должно быть, разведчик, — сказал Декстер.

— За что? — воскликнул пораженный происшествием Брэдли, когда они шли вниз по склону к механизму.

Рассветный воздух все еще был прохладным и влажным.

— Мехи отступают? — нерешительно предположил Пол.

Декстер кивнул:

— Сюда движутся. Держу пари, они ужасно напуганы.

Справа в спине у механизма виднелась небольшая дыра, выстрел пробил расположенный там сервопривод.

— Неплохой выстрел, — произнес кто-то из мужчин.

— Я ж говорила: эти штуковины работают, — гордо заметила Ангел. — На сей раз я хорошенько прицелилась. Помогает.

До Брэдли внезапно дошло, что люди несут с собой не просто механические стержни, а оружие, изготовленное на заводах, где работали исключительно люди. «Орудия убийства, — изумился мальчишка. — Совсем как в стародавние времена. Упоминания о них встречаются, например, в драмах, но сами уже лет сто как незаконны!»

— Может, этот мех просто испугался, — предположил Брэдли. — Его программное обеспечение позволяет испытывать такое чувство.

— С помощью бипера мы послали предупредительный сигнал, — сказал Декстер, хлопнув по ранцу у себя на спине. — Вот прямо отсюда, из этой маленькой штуковины. Если мехи не хотят нарваться на неприятности, им нужно всего-навсего медленно подойти к нам и лечь, чтобы мы взглянули на их программные кубы.

— Блокировали их?

— Конечно. Как еще сможем мы быть уверены?

— Этот удирал, ясно как белый день, — сказала Ангел, перезаряжая винтовку.

— Может, он просто не понял, — стоял на своем Брэдли. — Модели R — проворные, ловкие, их социальные навыки хоть куда.

— Разумеется, понял, — заявила Ангел, открывая центральный порт механизма и вытаскивая оттуда идентификационный куб. Смотрите, он из Санфрана.

— Если он не конфедерат, то зачем ему забираться в такую даль? — спросил чернокожий мужчина по имени Нельсон.

— Верно, — согласился Декстер. — Пометь его как солдата армии южан. — Тут он вручил Брэдли наручный коммуникатор. — Учет будем вести добросовестно. Парень, ты сегодня будешь заносить данные.

— Конфедерат, значит. Ясно, — сказал Брэдли, вводя информацию в коммуникатор. Это простое занятие было как нельзя кстати, оно успокаивало и помогало привести в порядок свои чувства.

— Уж будь уверен! — возбужденно заверил Нельсон. — Только посмотри на него. Какой сообразительный мех, поумней прочих, пытался спастись. Удирал от нас, людей. Ведь к западу отсюда мы только что смяли немало механизмов.

— Никогда не могла себе позволить такую хромированную штуковину, — произнесла Ангел. — И они тоже знали об этом. Один из мехова класса R скалился на меня в супермаркете, пытался выхватить банку соевой тушенки. — Она саркастически рассмеялась. — Тогда на полках уже почти ничего не осталось.

— Изящная вещица, да? — Нельсон пнул механизм, который покатился вниз по склону.

— Только вы его испортили, — подал голос Брэдли.

— Закатите его вон в ту яму, чтобы с дороги не было видно, — приказал Декстер. И жестом показал на Пола. — Ты пойдешь с другим отрядом. Эй, Мерсер!

Вперед шагнул верзила, который только что пытался, минуя шипы, осторожно сорвать плоды с растущей в овраге колючей груши. Все изголодались.

— Перейдешь через дорогу, спустишься вниз и устроишь засаду, — велел ему Декстер. Возьмешь с собой этого парня — тебя ведь Пол зовут, верно? — он поможет тебе. Мы встретим их на перекрестке огнем.

Мерсер ушел вместе с Полом. Брэдли помог Ангелу дотолкать мертвого меха до оврага. Робот катился вниз и взмахивал руками, оставляя средь весенней травы свежие сырые рытвины. Потревоженная земля источала влажные ароматы. На всякий случай люди прикрыли блестящий корпус прелой листвой, а Декстер к тому времени уже разместил своих людей на позиции.

Поодаль от асфальтированного перекрестка они организовали нечто вроде засады. Брэдли понял: им нужно, чтобы перекресток выглядел безопасным. Нужно, чтобы мехи двигались быстро и не останавливались.

Во время работы Брэдли услышал идущий от горизонта раскатистый низкий звук, словно где-то там, вдалеке, пробудился великан. С того места, где он стоял, просматривались обе дороги, по которым из района боевых действий могли катить мехи. Брэдли с уважением отметил, что Декстер одновременно находится будто бы повсюду и выкрикивает приказы.

Взрослые взволнованно обсуждали, как пойдет дело с мехами, насколько просто их одурачить и даже спровоцировать на драку между собой, — законы и акронимы действительно мало что значили для механизмов, но новомодным течением пропитывали массовую культуру. Брэдли про себя посмеялся этому. И на миг его тревогу пересилило чувство собственного превосходства.

Весеннее утро было свежим, показавшееся из-за дальнего холма солнце грело спины. В такое время все отлично растет, но заброшенные поля никто не возделывал. Здесь должны были бы работать мехи, заботиться о будущем урожае. Но вместо этого они отправились за неровные гребни холмов, чтобы биться с людьми, которые, как втайне надеялся Брэдли, надерут им задницу. Хотя у мехов задницы нет, напомнил он себе.

Вдвоем с Декстером они залегли за бугорком на склоне холма. Декстер бубнил в рацию, лицо его подергивалось от нетерпения и тревоги. Брэдли смаковал густой запах молодой травы и лениво размышлял, не отведать ли ему свежей зелени. Декстер присматривал за возводимой отрядом баррикадой, потом сказал:

— Знаю, мы находимся слишком близко от дороги, но, пока есть патроны, выражение «слишком близко» неуместно. С нашим оружием лучше подобраться к неприятелю как можно ближе. Когда роботы движутся быстро, их легче подкараулить, но и им тоже проще поразить нас.

Брэдли заметил, что сейчас Декстер проявляет больше нетерпения, чем когда находился со своим отрядом. На памяти Брэдли он вел себя так впервые. По крайней мере, в цивилизованном мире.

— Важно знать, что в крайнем случае можно и отступить, — продолжал Декстер.

Брэдли нравился Декстер, и он спросил у вояки:

— Как вы научились сражаться?

Вопрос озадачил Декстера, и он ответил:

— Хобби у меня такое. Я анализировал великие римские кампании в Африке, Азии, а также изучал здешние войны с индейцами.

— Они любили устраивать засады?

— Было такое дело. Конечно же, когда сыны Альбиона изобрели паровые автоматы, тогда да, римляне смогли диктовать условия всем племенам и не на шутку их беспокоить. — Тут Декстер искоса взглянул на мальчика и спросил: — А ты изучаешь историю, парень?

— Меня зовут Брэдли, сэр. Родители не разрешают мне читать о сражениях. Они не устают повторять, что мы выше всего этого.

— Ах, да! Всеобщая Церковь Справедливости?

— Да, сэр. Они говорят, что…

— Эта чепуха годится для людей. Другое дело — мехи.

— В чем их отличие?

Вглядываясь в дорогу, Декстер цыкнул зубом и сказал:

— Они нелюди. Игра по правилам.

— Думаете, их сложно победить?

Декстер усмехнулся:

— Эволюция трудилась над нами пару миллионов лет. Они же появились лет пятьдесят назад.

— Неужели только в тысяча восьмисотом? А я думал, что роботы у нас были всегда.

— Вздор. История для детишек все равно что темный лес.

— Нет, сэр. Мне известны такие значимые факты, как День американской независимости от Империи, а также Имперский запрет на такое оружие, как у вас, и еще…

— Сынок, история — это не только даты, которые тоже далеко не только цифры. Что с того, что мы наконец-то избавились от римлян? Они были горсткой малодушных трусов, и все. «Мирная Империя» — оксюморон, парень. Этот 3D, ребятки, пичкает вас всякой дрянью, не позволяя увидеть войну даже на экране, разве что изредка покажет изрядно приукрашенные исторические картинки, так что неудивительно, что вы не знаете, с какого конца ружье стреляет.

Брэдли счел это заявление несправедливым, но, понимая, что Декстер — не обычный для него человек, промолчал. Игра по правилам? Что бы это значило? Игра по правилам — это когда все довольны и каждый может победить.

Или мир не так прост, как прежде полагал Брэдли? Здешний чудный воздух звенел и потрескивал, отчего покалывало кожу, трепетали нервы.

Вернулась Ангел и, тяжело дыша, устроилась возле установленной на треноге тяжеленной штуковины.

Ниже по склону с винтовкой в руках расположился Нельсон. Он тоже установил треногу, на которой пристроил некую систему из множества цилиндров и темных стальных скользящих частей, — такого Брэдли раньше видеть не доводилось. Обливаясь потом, Нельсон засунул в это сооружение длинную изогнутую коробку, которая со щелчком встала на очевидно предназначенное ей место. Мужчина улыбнулся, явно довольный тем, что составные части правильно взаимодействуют друг с другом.

Брэдли пытался угадать функции всех этих различных видов оружия, когда услышал, как по дороге на большой скорости приближается машина. Он взглянул на бегущую с дальних холмов извилистую черную ленту асфальта и увидел между стволов ясеней нечто громоздкое.

Это оказался открытый грузовик с кузовом, набитым мехами. У этих были корпуса цвета меди. Наверное, фабричные роботы. Одинаковые, как упакованные в коробку яйца, они поблескивали в лучах солнца.

Декстер пробормотал что-то в рацию и показал на три мелово-белых камня у дороги — они были похожи на мишени. Грузовик миновал перекресток и выскочил на прямой участок дороги как раз перед Брэдли. Подъем здесь становился круче, а потому, проезжая мимо камней, грузовику пришлось сбросить скорость.

Брэдли никак не мог понять, откуда здесь взялись роботы — по крайней мере, не знал наверняка, — а потом выбросил эту мысль из головы. Сердце бешено стучало от возбуждения. Затаившийся рядом с ним Декстер напоминал кота, который отлично знает, где сидит канарейка, и готов в любой миг вонзить в нее когти.

Когда грузовик поравнялся с камнями-ориентирами, Ангел открыла огонь. Такого грохота Брэдли еще никогда не слышал, и первым его желанием было зарыться головой в траву. Когда он осмелился снова взглянуть на дорогу, то увидел, как грузовик закрутило вокруг оси, а потом он слетел в овраг и покатился вниз.

Медные роботы словно в замедленной съемке вылетали из кузова. Большинство из них приземлилось в траву и осталось неподвижно лежать на земле. Грузовик тяжко ударился о каменный выступ, и его падение прекратилось. Несколько мехов поднялись с земли и попытались спрятаться за грузовиком, полагая, быть может, что их обстреливает только одно орудие, но тут расположившийся напротив, через дорогу, отряд открыл огонь. Механизмы вновь попадали и затихли. В маленькой долине стало тихо. Брэдли слышал, что мотор грузовика все еще работал, потом неожиданно взвыл и умолк.

— Я попала прямо в приборную панель, видели? — громко отчиталась Ангел.

Хотя Брэдли этого не приметил, но все же ответил:

— Да, мэм, так и есть.

— Всегда бы так, — кивнул Декстер. — Если не нужно стрелять в каждого по отдельности, выходит хорошая экономия боеприпасов.

— Похоже на то, роботы моделей S и F, ужасно тяжелые! — крикнул Нельсон.

Ангел кивнула и усмехнулась:

— Будет проще скинуть их в овраг.

Декстер не слышал этого разговора, он находился рядом с Брэдли и говорил в рацию:

— Майрон, организуй людей, уберите это с дороги. С помощью ключей ручного управления можно заставь их топать ко дну оврага, там бежит ручей. Пусть сами прыгнут в воду.

— А как же грузовик? — спросил Брэдли, поражаясь собственной смелости.

Декстер на секунду нахмурился, потом сказал:

— Те, кто поедет по дороге следом, решат, что мы ударили с воздуха. На западе такое вчера частенько случалось.

— Сегодня что-то не видно наших самолетов, — заметил Брэдли.

— Мы несем потери. Уцелевшие остались на земле, потому что на закате некоторые мехи стали попадать по нашим. Троих подбили в небе. Только мехи не знают об этом. Они решат, что сегодня происходит то же, что и вчера, и этому грузовику просто не повезло. — Декстер улыбнулся и осмотрел свою винтовку, из которой, впрочем, до сих пор не сделал ни одного выстрела.

— Пожалуй, пойду помогу им, — сказал Брэдли и начал было вставать.

— Нет, у нас не так много ключей. Парни знают, как ими пользоваться. Ты лучше присматривай за дорогой.

— Но мне бы хотелось…

— Помолчи, — велел Декстер тоном одновременно небрежным и не терпящим Возражений.

Брэдли достал бинокль и принялся изучать дорогу. Утреннее солнце уже здорово припекало, и над долиной поднималось марево. Мальчик сперва никак не мог понять, действительно ли на расстоянии нескольких километров что-то движется, или это только ему кажется, но вскоре убедился в реальности происходящего. Он сообщил Декстеру, тот предупредил остальных, и мехов стали убирать с глаз долой в сумасшедшей спешке.

Роботы в самом деле были мертвы, но люди могли задействовать их резервные мощности и заставить на колесах или гусеницах катиться по дороге, чтобы затем опрокинуться в овраг и нырнуть в ручей. До Брэдли доносились взрывы смеха, которыми команда провожала мехов, с фонтанами брызг кувыркавшихся в коричневую воду. Некоторых коротило, они махали конечностями и крутились вокруг своей оси, комично имитируя движения пловцов. Это продолжалось считаные секунды, потом они тоже тонули.

Нельсон взбежал на холм с длинной трубой на спине и сказал:

— Вон гранатомет, о котором ты просил. Ренсинк не очень-то хотел отдавать эту штуковину.

Декстер рассматривал дорогу в бинокль.

— Оставь здесь. У нас тут повыше, чем у Ренсинка.

Декстер взял металлическую трубу, больше всего напоминающую телескоп, с помощью которого Брэдли со своими друзьями изучал небо. Мальчик спросил нерешительно:

— Если вы, сэр, не собираетесь стрелять из своей винтовки, э-э-э, я бы…

— Хочешь взять ее, да? — усмехнулся Декстер.

— Ну да, я подумал, что если вы не…

— Ну конечно. Держи. Стрелять нужно вот так. — Он показал как. — Держишь таким вот образом, прицеливаешься по этой линии. Я сам работал на станке, так что знаю, что к чему, — штуковина отличная. Чтобы сделать оружие, нам пришлось выучиться всем тонкостям ремесла старых добрых времен.

Брэдли ощутил вес и важность предмета, который держал в руках, и робко попытался прицелиться вдоль дороги. С осторожностью невинного любовника коснулся курка. Если он просто надавит на прохладный кусочек металла, то продырявит — ну, возможно, продырявит — корпус движущегося меха. И в грядущем хаосе больше не нужно будет иметь с ним дело. Таким вот образом размышлять о сложном вопросе казалось легче. И эта простота пришлась Брэдли по душе.

Мехи приближались небыстро, и теперь, глядя в бинокль, Брэдли смог разглядеть почему. Они катили на самодвижущихся машинах, представлявших собой трехколесные средства, платформы из блестящей латуни.

Платформы двигались медленно, — возможно, их запас энергии был на исходе. Пока Брэдли наблюдал за ними, один из механизмов развернул солнечную батарею, остальные последовали его примеру, только это не помогло, и двигались они по-прежнему медленно. Эти мехи совсем не походили на изящных бытовых роботов, которые носились по велосипедным дорожкам с разнообразными поручениями от хозяев. Тут были преимущественно механизмы класса N и Р.

Нажимая на педали передними манипуляторами, они выехали на перекресток. Передний заметил у обочины грузовик, сообразил, что здесь что-то не так, и поднажал. Хотя приказа от Декстера не поступало, Нельсон выстрелил в робота и попал. Первый мех кувыркнулся, его конечности попали в собственный цепной привод. Ангел не вытерпела и тремя выстрелами уложила трех мехов. Грянул хор выстрелов и взрывов — ни одно оружие не звучало как другое, — и в этой какофонии Брэдли нажал на курок и ощутил удар в плечо.

Он целился в движущийся в самом конце маленькой колонны механизм, и когда вновь взглянул на дорогу, тот со скрежетом металла об асфальт катил, заваливаясь набок и рассыпая сноп искр.

— Остановитесь! Прекратить огонь! — заорал Декстер. Грохот стрельбы смолк, и остался слышен только лязг механизмов, скатывающихся в овраг. — Убрать их с дороги, быстро! — приказал Декстер.

Он махнул Брэдли, показывая рукой вниз, и мальчик помчался взглянуть на развороченные механизмы вблизи. На бегу ему показалось, что механизмы остались практически целы за исключением нескольких вмятин, но вблизи оказалось, что в каждом зияет по нескольку дыр. Он улучил момент и взглянул на раскрасневшегося Пола, который тяжело дышал, прикрыв глаза. Было не до разговоров.

Мужчины и женщины с помощью ключей ручного управления вновь оживили механизмы, кроме одного, у которого полностью снесло заднюю часть. Брэдли помог троим мужчинам поставить его на колеса и докатить до эвкалиптовой рощи. Там его опрокинули в яму и забросали ветками. Брэдли поискал взглядом робота, которого сам подстрелил, но уже не смог отличить его от прочих.

Мальчика охватило тревожное предчувствие. В ноздри бил острый запах трав и деревьев. Брэдли взбежал по склону вверх, отыскал винтовку, которую уже считал своей, и залег в траве рядом с Декстером.

Он просто втягивал в себя воздух и разглядывал винтовку, состоявшую из всяких сложных деталей. Декстер бросил ему три обоймы и коробку патронов в медных капсулях. Надпись на коробке гласила, что патроны бронебойные. Брэдли неловко возился с винтовкой, учась заряжать обойму, но вдруг встрепенулся и поставил оружие на предохранитель. Вдалеке послышался шум гусеничного механизма.

Он приближался. Перекресток сейчас ничем не отличался от всех прочих, никаких явных признаков засады, но отряд Мерсера установил на дороге две мины. Их было уже не отличить от асфальта. Брэдли знал, где они находятся, по ориентиру — белым камням, — и еще поверхность мин была более гладкой, чем асфальт.

Интересно, могут ли мехи почуять мины. Их органы чувств по некоторым параметрам превосходили человеческие, но кое в чем уступали. Брэдли понял, что никогда не задумывался о внутреннем мире механизмов — не больше, чем о внутреннем мире животных. Хотя понять механизмы не составляло труда. В принципе, их можно было оцифровать и детально изучить.

Лязг приближавшегося транспортника вытеснил из головы мальчика праздные размышления.

— Активируйте! — крикнул Декстер, и прозвучавшее в его голосе напряжение было созвучно возбуждению Брэдли.

Словно в видеоигре, из-за растущих вдоль дороги деревьев показалась большая гусеничная машина. Она была полна мехов, которые болтало и трясло, на прицепной платформе их тоже набилось множество. Когда Брэдли перевел взгляд на заминированный участок дороги, мины сразу же бросились ему в глаза, подобно паукам на белоснежной скатерти. Вся долина трепетала и переливалась в ярком свете. В нос били запахи, ладони холодила блестящая винтовка.

Брэдли показалось, что робот-водитель непременно заметит мины, остановится и отъедет назад. А мехи-пассажиры спрыгнут с платформ и покатятся по дороге, стреляя по людям лазерами, переделанными из промышленных в боевые. Брэдли доводилось слышать о механизмах, которые умудрялись обойти ограничительные программы и начинали сражаться. Брэдли крепче сжал винтовку. Он чувствовал близость Декстера, который тоже целился из странного оружия, наподобие телескопа, и Ангела, которая вполголоса ругалась, выжидая.

— Если бы они были как мы, то остановились бы при первых признаках заварушки, — пробормотал Декстер. — Затем рассредоточились бы по обеим сторонам дороги и атаковали, обойдя нас с флангов.

— Думаете, они так и сделают? — озадаченно спросил Брэдли.

— He-а. Нет у них того, что есть у нас.

— И что… что же это? — Брэдли было известно о разнообразных специальных возможностях, которыми обладали механизмы.

— Яйца.

Взгромоздившиеся на платформу гусеничной машины механизмы обозревали дорогу, цепляясь манипуляторами за борта на крутых поворотах.

И тут один из них заметил мины и выбросил по направлению к ним серворычаг. Передние мехи предупреждающе взвыли, гусеничный грузовик дал по тормозам и съехал на обочину. Остановился у края оврага, тяжко заскрежетал и дал задний ход.

С передней платформы грузовика спрыгнули три меха. Брэдли взял на мушку одного из них, и тут прогремела серия взрывов, заставив мальчика вздрогнуть и позабыть обо всем на свете.

Капот грузовика растворился в голубом облаке. С жутким грохотом прицепная платформа отлетела назад.

В воздухе замелькали точки, подобно темному фонтану, взлетали ввысь осколки и падали на склон оврага. Поблизости от Брэдли на землю шлепнулись крупные обломки механизмов, и он зарылся лицом в траву. Вскрикнул, когда его ударило по колену, потом что-то перелетело через него. По спине забарабанили камни.

Когда Брэдли поднял голову, то ожидал увидеть на дороге лишь груду обломков. В ушах звенело. Может, он совсем оглох? Сквозь дым он увидел, как от развороченного грузовика ковыляют несколько механизмов. Их было пять, и держались они вместе.

Он вскинул винтовку и поспешно выстрелил в переднего робота. Тот упал, Брэдли пальнул в следующего, потом еще раз, и видел он только вихрь теней и крутящиеся, движущиеся кляксы.

Стреляла Ангел, и Нельсон тоже, резкий треск выстрелов напоминал звук, который получается, когда бежишь вдоль забора, ведя по нему палкой. Через несколько секунд на дороге уже не осталось ни одного механизма.

Но два засели в овраге. Клубился серый дым.

Брэдли увидел, как из дыма, подобно сполоху света, выскочил механизм. И услышал, как вскрикнула и выругалась Ангел. С руки у нее потекла кровь.

В воздухе на миг мелькнул другой сполох света и миновал Ангела, но третий выбил у нее оружие, которое с громким треском разлетелось на детали. Брэдли прицелился в механизм и палил до тех пор, пока не потерял из вида его, а также второго, который осел на землю и затих.

Долину накрыла плотная тишина. Горел грузовик, но на дороге больше ничто не двигалось.

Ангел стонала, Нельсон бросился ей на помощь, на ходу вытаскивая походную аптечку. Убедившись, что с Ангелом все будет в порядке, Декстер и Брэдли медленно двинулись по направлению к дороге.

— Держу пари, что это был последний большой отряд. Теперь-то мы без проблем доставим наших беспризорников.

Брэдли с трудом переставлял ноги, они стали тяжелыми, как колоды. Он махнул Полу, который уже стоял на дороге, но не хотел ни с кем разговаривать. Воздух был каким-то хрустящим, напоенным всевозможными запахами, которые будто наслаивались друг на друга, подобно разным видам мороженого с сиропом.

— Эй! — крикнул из кабины грузовика Мерсер. — Тут у них еда!

Внимание всех присутствующих переключилось на кабину. Мерсер вытащил коробки с сухим пайком, несколько банок консервов и упаковку безалкогольного напитка.

— Это что-то новенькое — мехи возят с собой еду, — удивилась Ангел.

Несколько минут они поглощали провизию, пока не послышался крик Пола:

— Тут у них человек!

Пол стоял над телом мальчика, наполовину скрытым под мертвым мехом. И Брэдли понял, что отряд механизмов прикрывал собой этого парня, защищал от пуль.

— Он еще жив, — сказал Пол. — Только едва-едва.

— Еда предназначалась ему, — проговорил Мерсер.

Брэдли склонился над раненым. Пол бережно поддержал голову мальчика, но было ясно, что надежды нет: белое лицо говорило о большой кровопотере, лужа крови растекалась вокруг и уже подсыхала коричневатой ржавчиной. И здесь нет установки криоконсервации. Посиневшие губы затрепетали, и мальчик прошептал:

— Плохо… мама… больно…

— На идентификационной карточке записано, что парень находится под наблюдением мехов, — сказал Декстер.

— Как такое возможно? — спросила Ангел.

— Тут сказано, что он психически уязвимый. Эти механизмы оказывали ему медицинскую помощь.

Декстер перевернул корпус одного меха и обнаружил эмблему касты Н.

— Какого черта они спутались с мехами из армии южан? — раздраженно вопросил Нельсон, явно жалея, что не на ком сорвать зло.

— Простая случайность, — сказал Декстер. — Неразбериха. Наверное, они сочли, что поступают правильно, вывозя подопечного из зоны военных действий.

— Проклятие, — снова выругался Нельсон. Потом безмолвно зашевелил губами.

Брэдли встал на колени и прогнал с лица умирающего мух. Попробовал дать ему воды, только взгляд мальчика был уже далеко, вода ручейком стекала по щеке. Ангел пыталась осмотреть рану, но взгляд у нее был словно восковой.

— Проклятая война, — проговорил Нельсон. — Мехи, они виноваты в этом.

Брэдли взял у Пола саморазогревающуюся чашку бульона и еще раз попытался напоить мальчика. На вид тому было не больше пятнадцати, и он невидящим взглядом уставился в безоблачное небо. На руку ему села бабочка, трепеща крылышками в свете косых желто-золотых солнечных лучей, и запустила хоботок в подсыхающую коричневую кровь. Брэдли отрешенно подумал: «Разве бабочки едят кровь?» Тут раненый поперхнулся, бабочка взмыла вверх, и ее подхватил ветерок, а когда Брэдли снова взглянул вниз, мальчик был уже мертв.

Некоторое время они стояли возле тела. Дорога была усыпана обломками корпусов, клубками спутанных внутренностей механизмов, кусками взорванного грузовика. На сегодня с засадами покончено, и дорогу никто не собирался расчищать.

— Знаете, эти механизмы по оказанию медицинской помощи, они довольно умны, — проговорил Пол. — Просто они приняли неверное решение.

— Может статься, они были поумней этого мальчика, — заметил Брэдли. Погибший парень был не намного его младше, но глаза у него были пустые. — Но тем не менее он был человек.

Приподнятое настроение и душевный подъем, который Брэдли ощущал все утро, улетучились.

— Ну и дела, да? — сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно. Другие тоже так делали, просто говорили что-то ветру и, пока тот уносил слова, начинали наводить порядок.

И все же яркость и жизненная сила воздуха пока оставались при нем. Никогда еще Брэдли не чувствовал себя настолько живым. Внезапно ласковый и защищенный мир, окружавший его с рождения, показался ему ограниченным и лживым, показался западней. Все человеческое общество обитало в коконе, в бархатном чехле, за которым присматривали механизмы.

Люди давно нашли альтернативу войне: материальные блага. И простая человеческая доброта. Человеческая доброта.

Может, отныне все это в прошлом.

Ничего, не беда. Не то чтобы теперь они обрели мир, который хотели, но жизнь острую и пикантную, с зернистым привкусом войны. Прежде Брэдли обитал в кристальных мирах разума под спокойными безукоризненно-чистыми покровами, и его тело истосковалось по сырой земле и ее влажным тайнам.

Нельсон вместе с Мерсером собирали знаки отличия мехов.

— Хочешь АВ? Здесь мы нашли одного. Должно быть, его настигли и прихватили с собой эти рабочие мехи, — сказал Брэдли Нельсон.

— Я только запишу серийные номера, — машинально отвечал Брэдли, не желая разговаривать с Нельсоном больше, чем необходимо. И ни с кем другим тоже. Слишком уж много болтовни.

Он занес цифры в свой коммутатор, потом спихнул корпуса мехов с дороги.

К нему подошел Декстер и спросил:

— Уверен, что не хочешь взять один? — В руках у него был лазер одного из мехов-конфедератов. Черный, ребристый, блестящий. Ангел сохранит один на память. Наверное, всю жизнь будет рассказывать историю о своем ранении и показывать лазер, который, быть может, ранил ее.

Брэдли взглянул на элегантную и странно чувственную вещицу, заманчиво блестевшую на солнце.

— Нет.

— Уверен?

— Уберите эту проклятую штуковину.

Декстер озадаченно взглянул на него и отошел прочь. Брэдли смотрел на мехов, которых сталкивал с дороги, и пытался думать о том, как они отличались от того мальчика, который, скорее всего, был глупее их, но мысли затуманивало воспоминание о том, как приятно было держать в руках винтовку, вдыхать сладкий запах травы и стрелять по целям, которые появлялись на перекрестке в ярком солнечном свете. Размышлять на такой полуденной жаре было сложно, и вскоре Брэдли вообще перестал думать. Так проще.

перевод М. Савиной

Памела Сарджент

СПЯЩИЙ ЗМЕЙ

1

Есунтай-нойон[60] приплыл к нам в самом начале зимы. Осунувшееся, бледное лицо и нетвердая походка выдавали в нем человека, недавно пересекшего океан. Наш командир Мишель-багатур[61] встретил ханского сына приветственной речью, а затем пригласил его на пир. Несмотря на слетевшие с губ нойона слова признательности, в его беспокойном взгляде легко угадывалось раздражение. От своей франкской матери Есунтай унаследовал высокий рост, а крепкое телосложение, широкие скулы и темные щели глаз достались ему от монгольских предков.

На пиру Мишель-багатур неожиданно посадил меня на почетное место, напротив ханского сына. Вероятно, командир успел что-то шепнуть обо мне Есунтаю и теперь ожидал, что я буду развлекать гостя рассказами о своей жизни в северных лесах. Когда мужчины вокруг нас принялись горланить песни и требовать еще вина, Есунтай наклонился ко мне и произнес:

— Мишель говорит, от тебя можно услышать много интересного, Джирандай-багатур. Что никто лучше тебя не знает эту страну.

— Твоя похвала согрела мне сердце.

Я привычным жестом перекрестил чашу с вином, как меня научили здесь, в Еке-Джерене. Есунтай опустил в свой сосуд кончики пальцев, а потом смахнул с них капельки вина, принося жертву духам. Очевидно, он придерживался древней монгольской веры. Я поймал себя на мысли, что этот человек начинает мне нравиться.

— Я слышал также, — добавил нойон, — что ты знаком с обычаями живущего на севере народа, называемого ирокезами.[62]

— Сами они именуют себя иначе — Люди Длинного Дома. — Я отхлебнул немного вина и продолжил: — Я надеялся, что мои знания помогут наладить отношения с ними. Но пока мне удается лишь забавлять своими историями случайных слушателей.

Нойон удивленно поднял брови:

— Я не прошу тебя рассказывать прямо сейчас.

Я кивнул с облегчением:

— Позволь мне пригласить тебя на охоту, нойон. Когда тебе будет удобно. У меня есть два сокола, обученные, но еще не проверенные в деле. Надеюсь, они доставят тебе удовольствие.

— Давай поохотимся завтра, багатур, — с улыбкой согласился он. — И желательно без сопровождающих. Это лучше того, что я собирался тебе предложить.

Есунтай сразу повеселел, намного охотнее вступал в общую беседу и даже начал подпевать. Мишель-багатур тоже выглядел довольным, но меня мало заботило его настроение. Я пил вино и вспоминал о других пирах, что устраивали в своих длинных домах мои братья из далеких северных лесов.

На рассвете Есунтай появился на пороге моего дома. Несмотря на уговор, я все-таки ожидал увидеть его свиту, но сын хана и в самом деле приехал один. Он быстро проглотил предложенное моей женой угощение, всем своим видом показывая, как ему не терпится отправиться в путь.

Мы оседлали коней. Небо над нами было таким же серым, как крыло сокола, что сидел у меня на запястье. Но, судя по облакам, снегопада не следовало ожидать раньше вечера. До тех пор пока не опустятся сумерки, я мог не вспоминать про Еке-Джерен и ту жизнь, которую сам когда-то выбрал.

Мы направились на восток, огибая расчищенные поселянами поля и пастбища, затем повернули к северу. Какая-то мелкая пичуга пролетела у нас над головой в сторону леса; Есунтай спустил своего сокола. Тот быстро набрал высоту и понесся вперед, рассекая небо серыми крыльями, словно двумя острыми клинками. Затем он резко нырнул вниз, и нойон довольно рассмеялся, когда желтые когти сокола вцепились в жертву.

Нойон поскакал вдогонку за пернатым охотником. Я заметил прошмыгнувшего в покрытой инеем траве кролика и сдернул привязь со своей птицы. Она взмыла ввысь и умчалась за добычей. Я не спеша двинулся следом, вспоминая, что мне известно о Есунтае.

Он вырос в столице нашего Франкского ханства, брал уроки у лучших ученых Парижа, и все это лишь для того, чтобы потратить остаток жизни на пирушки, азартные игры и женщин, готовых выполнить любую его прихоть. Отец Есунтая, Сугедей-хан, гордился тем, что ведет свой род сразу от двух внуков Чингисхана, однако я не ожидал увидеть в нойоне силу и энергию великого предка. Его мать была всего лишь одной из младших жен нашего правителя. Мне уже приходилось видеть здесь, в Еке-Джерене, отпрысков знатных вельмож и военачальников. Все они приезжали в поисках славы и богатства, но вскоре становились обычными поселенцами, охотились по берегам большой реки, торговали с окрестными племенами да время от времени развлекались набегами на инглистанские фермы. Есунтай не должен был ничем от них отличаться — так мне казалось.

К полудню наши седла были обвешаны добычей, но за все время охоты мы не сказали друг другу и десятка слов. Молчал Есунтай и теперь, когда мы привязывали своих птиц. Но я чувствовал, что он внимательно наблюдает за мной. Возможно, нойон собирался до наступления настоящих холодов устроить еще одну охоту, уже за пределами этого маленького острова. Туземное население не мешало нашим охотникам. Договор с мохауками — стражами Восточных ворот на землях ирокезов — защищал нас лучше любого оружия. Все окрестные племена с давних пор подчинялись Союзу Пяти Племен.

Мы возвращались домой размеренной рысью. Группа пастухов собралась вокруг костра рядом с шалашом из веток и звериных шкур. Они поприветствовали нас и поздравили с удачной охотой. Вдалеке уже виднелись полукруглые крыши Еке-Джерена, над которыми в вечернее небо поднимались струйки дыма.

«Здесь мы построим большой лагерь», — заявил, едва ступив на берег, Черен-нойон, командир первого монгольского отряда, приплывшего в эту страну. Так и назвали это место — Еке-Джерен, Большой Лагерь. И теперь множество полукруглых домов покрывает всю южную часть острова, а на севере пасутся наши стада. Те люди, которые жили здесь раньше, звались маннахата.[63] И у них были почти такие же круглые жилища. Они встретили наш корабль, приютили и накормили экипаж, а вскоре и уступили нам этот остров.

Есунтай придержал коня на въезде в Еке-Джерен. Было заметно, что он не очень-то хочет возвращаться.

— Давненько у меня не случалось такого прекрасного дня, — вздохнул он.

— Я тоже доволен сегодняшней охотой, нойон, — сказал я, остановившись рядом с ним. — Правда, если бы мы переправились на тот берег, добычи было бы больше…

— Я приехал сюда не только ради охоты, багатур. У меня есть более важные дела. Когда я обсуждал их с твоим командиром, он посоветовал обратиться за помощью к тебе. — Он помедлил, подыскивая нужные слова. — Хан, мой отец, встревожен намерениями своих врагов из Инглистана. Сейчас они еще слабы, но со временем могут превратиться в грозную силу. Наши шпионы докладывают, что многие инглистанцы собираются пересечь океан и обосноваться здесь.

Я недоверчиво посмотрел на Есунтая. Все инглистанские поселения, включая порт Плимут, расположены далеко на северном побережье, за большим островом, лежащим к востоку от Еке-Джерена. А несколько крохотных городков и разбросанных вокруг них ферм… Я не понимал, чем они могут беспокоить хана. Конечно, не очень приятно иметь таких соседей, но несколько удачных набегов на пограничные фермы быстро приучили инглистанцев не забредать на чужую территорию. А если они захотят продвигаться дальше на север, им дадут отпор туземные племена.

— Пусть приходят, — сказал я. — Большинство из этих несчастных не переживет здешней зимы. Им не продержаться долго без помощи туземцев.

Местные племена уже дорого заплатили за свое гостеприимство, едва не вымерев от чумы, которую инглистанцы привезли с собой из Европы.

— Они придут сюда не с пустыми руками, а с мушкетами и пушками и осквернят эту страну своим присутствием. Хан, мой отец, намерен завоевать их проклятый остров, а здешние племена должны сами позаботиться о том, чтобы не попасть к ним в рабство. Победа моего отца потускнеет, если инглистанские псы найдут здесь прибежище. Их нужно выкорчевать из этой земли.

— Значит, ты хочешь уничтожить инглистанские поселения, — произнес я, задумчиво теребя перевязь своего сокола. — Но у нас не хватит сил, чтобы справиться с ними.

— У нас не хватит, — согласился нойон. — А у туземцев сил достаточно.

Признаться, он меня заинтриговал. Прежде всего сталью, что звенела в его голосе.

— Только ирокезы способны помочь тебе в этом деле, — подсказал я. — Но я не уверен, захотят ли. Инглистанцы селятся далеко от них и не угрожают их могуществу.

— Мишель говорил, что вы заключили договор с ирокезами.

— Только с одним из пяти племен, с мохауками. В прежние времена ирокезы враждовали между собой, пока великие вожди, Дагейноведа и Гайавата, не объединили их. Сейчас Союз Пяти Племен настолько силен, что может не обращать внимания на инглистанцев.

Есунтай перевел взгляд на сокола, крепко вцепившегося в его перчатку.

— А если их убедить, что инглистанцы опасны?

— Тогда ирокезы могут напасть на них, — ответил я. — У Союза Пяти Племен нет никаких соглашений с этим народом. Однако они могут решить, что от живых чужеземцев больше пользы, чем от мертвых. Мы не продаем туземцам огнестрельное оружие, а инглистанцы делают это с большой выгодой для себя. Необдуманно начав войну, ты добьешься лишь того, что они заключат договор с ирокезами и подвластными им племенами. И тогда станут по-настоящему опасны.

— Мы должны ударить так, чтобы уничтожить их всех, — решительно заявил он. — Только так можно гарантировать, что ни один инглистанский пес больше не ступит на эту землю.

— Без помощи ирокезов тебе не справиться.

— Я обязан справиться, с помощью или без. Хан, мой отец, уже объявил о своих планах. Я привез с собой приказ, скрепленный его печатью. Хан, мой отец, разгромит инглистанцев в Европе, а мы уничтожим их владения здесь. В мире не должно остаться места для тех, кто не признает нашу власть, — так предписывает Яса. Инглистанцы отказались подчиняться, но мы заставим их склонить голову.

Я подумал, что Сугедей-хан слишком беспокоится из-за какой-то горстки островитян. Несомненно, Испания представляет большую угрозу, пусть даже на ее престоле сидит брат нашего правителя. Я слышал много рассказов о роскошном дворе Сулейман-хана, о золоте и рабах, текущих непрерывным потоком в Кордобу и Гранаду с континента, находящегося к югу от нас, и о диковинных странах, завоеванных испанскими конкистадорами. С ничуть не меньшей страстью и упорством испанцы насаждают в этих землях свою веру. Прошло немногим больше шестидесяти лет после падения столицы ацтеков, Теночтитлана, а по количеству мечетей она теперь не уступит самой Кордобе. Сулейман-хан при поддержке африканских вассалов и с сокровищами Нового Света мечтает править всей Европой. Вряд ли он так легко позволил бы нам обосноваться на севере, если бы мы позарились на его богатые южные земли.

Однако я всего лишь багатур из Еке-Джерена, понаслышке знающий о том, что происходит в Европе. Я почти не помню страну в которой появился на свет, а древняя прародина монголов для меня не более чем собрание сказок и легенд. Европейские ханы по-прежнему отсылают дань в Каракорум,[64] но предписания Ясы — закона, который дал нам величайший из людей, — все меньше отягощают их плечи. Они могут на словах подчиняться Великому Хану с далекой прародины, но сами правят странами куда более обширными и богатыми. Недалеко то время, когда правители Запада окончательно разорвут все связи с Востоком.

— Европа! — хрипло проговорил я, прочищая горло. — Иногда я задумываюсь, что будет делать наш хан, когда победит там всех врагов.

Есунтай покачал головой:

— Я скажу тебе так: мой предок Чингисхан должен был предугадать, что случится с нами. Я знаком с нойонами, не выезжающими на охоту дальше парка своего дворца, и с другими, которые предпочитают парчу и надушенные кружева плащам из овчины и войлочным сапогам. Европа изнежила нас. Мне хотелось бы, чтобы мы снова стали такими, как прежде, но это вряд ли возможно.

С неба посыпались тяжелые хлопья снега, и я подхлестнул коня. Есунтай держался вровень со мной.

К тому моменту, когда мы добрались до моего курена,[65] снег уже валил плотной стеной, скрывавшей от взгляда все, кроме ближайших домов. Обычай требовал, чтобы я предложил гостю поужинать и даже заночевать, если погода не улучшится. Нойон согласился без долгих уговоров, — вероятно, у него оставалось ко мне еще много вопросов.

Мы остановились возле одного из домов. Мимо проехал запряженный лошадьми фургон с винными бочками. Я позвал слуг; тут же подскочили двое мальчиков и приняли у нас соколов и добычу. Какая-то тень шевельнулась чуть в стороне от дома. Я пригляделся и узнал одного из своих слуг, туземца из племени маннахата. Он лежал прямо на снегу и сжимал в руке бутылку.

Ярость захлестнула меня. Я приказал мальчишкам занести маннахата в дом, а сам помчался вслед за фургоном. Заметив меня, возница притормозил. Я ухватил его за воротник и потянул на себя. Он растянулся на снегу.

— Я ведь предупреждал тебя, — оборвал я его проклятия, — чтобы ты не привозил сюда свое вино.

Он с трудом поднялся на ноги, придерживая одной рукой шляпу:

— Не привозил для твоих маннахата — вот что ты мне сказал, багатур. Я просто проезжал мимо и подумал, а вдруг кто-то из других твоих слуг захочет немного освежиться? Неужели я виноват в том, что пожалел туземца, умолявшего меня…

— Я предупреждал тебя, — повторил я, замахиваясь на него плетью. — А теперь предупреждаю в последний раз.

— Ты напрасно гневаешься…

— Только появись еще раз в моем курене, Жерар, — и я угощу тебя камчой. Если очень повезет, ты даже останешься в живых…

— Тебе не победить их пристрастие к вину, багатур. — В тусклых глазах торговца сверкнула ненависть. — Как бы ты ни оберегал их, в следующий раз они сами разыщут меня.

— Но я не собираюсь облегчать им задачу. — Я снова схватился за плеть, и торговец испуганно отшатнулся. — Ступай прочь.

Он прошлепал по снегу к фургону, а я развернулся и поехал домой. Есунтай уже привязал своего скакуна к коновязи и не проронил ни слова, пока я расседлывал своего.

Я пригласил его в дом. Моя жена Елджигетай вышла нам навстречу. Больше в доме никого не было, но остекленевший взгляд и невнятная речь жены подсказали мне, что она тоже пила вино. Мы с Есунтаем сели на скамью возле очага. Елджигетай подала к столу тарелки с ухой и бутылку вина. Я ожидал, что она присоединится к нам, но жена не рискнула лишний раз попадаться мне на глаза и устроилась на полу возле колыбели нашего сына. Ее мать была из племени маннахата. Смуглое лицо и тугие черные косы Елджи-гетай напоминали мне о Дасиу, моей первой жене, оставшейся у мохауков. Они были одинаково красивы, но Елджи-гетай портила общая слабость всех маннахата, сгубившая многих из них, — тяга к вину. Она с безразличным видом сидела в своем укромном уголке, затем склонилась над колыбелью Аджираги и зашептала что-то по-маннахатски. Я никогда не испытывал желания выучить этот язык — язык племени, которое скоро перестанет существовать.

— Позволь предложить тебе заночевать в моем доме, — обратился я к нойону.

— Благодаря этому бурану мы можем продолжить разговор. Мне бы хотелось подробнее расспросить тебя об ирокезах, — ответил он, прислонившись к стене. — В Ханбалыке,[66] при дворе Хитан-хана, собралось множество ученых мужей. И они утверждают, что предки здешнего народа много веков назад пришли сюда из страны, расположенной к северу от Китая. Возможно даже, что с нашей прародины. По их словам, в давние времена далеко на севере существовал перешеек, соединяющий эту страну с Сибирью. Так мне рассказывали путешественники, побывавшие в Китае.

— Это очень интересно, нойон.

— Если в жилах этого народа течет кровь наших предков, значит, они могли сохранить и наше величие.

Я отхлебнул вина.

— Но конечно, ни один народ не может быть так же велик, как монголы.

— Величие ускользает из наших рук. Самим Менгкэ-Кеке-Тенгри, Вечно Синим Небом, нам предназначено было править миром, но у нас уже не хватает сил, чтобы удержать его.

Я склонил голову, когда нойон назвал имя нашего древнего бога. Есунтай удивленно приподнял брови:

— А я думал, что ты христианин.

— Да, я принял крещение, — согласился я. — И теперь молюсь по-другому. Ирокезы называют бога Великим Духом Гитчи-Маниту, но это просто другое имя Тенгри. Не важно, как молится человек, он все равно обращается к единому Богу.

— Святая правда. Но многие из тех, кто поклоняется кресту или полумесяцу, считают иначе, — вздохнул Есунтай. — Много лет назад мой предок Чингисхан задумал превратить весь мир в пастбища для наших коней. Но потом понял, что нельзя управлять завоеванными странами, не зная их обычаев. А теперь эти обычаи сами управляют нами. — Его темные глаза с беспокойством смотрели на меня. — Когда мы разгромим инглистанцев, многие наши люди захотят переселиться сюда. Это потребует немалых средств, но если все пойдет как задумано — сыновьям и внукам нашего хана достанутся все богатства этой страны. Сюда придут и священники, чтобы распространить веру в Христа среди туземцев, и торговцы, чтобы купить все, что нельзя взять просто так. Как тебе нравится такое будущее?

— Я служу моему хану, — ответил я.

Нойон прищурил глаза, и мне почудилось, будто ему известны мои тайные мысли. В последнее время я часто подумывал о том, чтобы бросить все свое имущество и скрыться в северных лесах.

— Океан отделяет нас от Европы, — заметил Есунтай. — Это очень удобно для тех, кто хочет забыть о нашем хане.

— Пожалуй, что так.

— Я слышал, — сообщил он затем, — что ты провел какое-то время среди ирокезов.

У меня перехватило горло.

— Да, я жил в племени мохауков, Людей Кремня. Вероятно, Мишель-багатур все тебе уже рассказал.

— Нет, он только упомянул, что ты там жил.

— Это очень долгая история, но я постараюсь сделать ее короче. Я и мой отец появились на этом острове вскоре после его открытия. Мы приплыли на одном из кораблей, посланных вслед за первым. К тому времени Черен-нойон уже основал Еке-Джерен. Мне исполнилось девять лет, и я был младшим из сыновей. Отец не взял с собой ни мою мать, ни вторую жену — он надеялся вернуться во Франкию богачом.

Я мало что запомнил из того путешествия. Только вид безбрежного океана с пенными гребнями огромных волн, пугавший меня всякий раз, когда я выбирался на палубу. Возможно, Есунтай испытывал точно такой же трепет, плывя по бесконечной водной равнине, но я не собирался делиться с ним своими страхами.

— Спустя год после приезда, — продолжил я, — Черен-нойон задумал послать корабль вверх по реке. Капитан, голландец Хендрик, должен был нанести реку на карту, дойти до ее истоков и выяснить, нет ли там удобного пути дальше на запад. Моему отцу приказали отправиться в путь на этом корабле, и он решил взять меня с собой. Я был счастлив, что могу пойти в поход вместе со взрослыми воинами.

— Как и любой монгольский мальчишка на твоем месте, — вставил Есунтай.

— Мы плыли на север, пока не добрались до места, которое мохауки называют Скенектади — Напротив Ущелья, — и не обосновались там. Нам было известно, что Люди Кремня — свирепые воины. Живущие к югу племена называли мохауков Пожирателями Плоти и приходили в ужас при одном лишь упоминании о них. Но мы знали также, что ирокезы радушно встречают тех чужестранцев, кто приходит к ним с миром. Хендрик рассудил, что перед продолжением похода следует заключить соглашение с мохауками, которое позволит нам договориться и с другими племенами ирокезов.

Я сделал еще один глоток. Есунтай сидел тихо, но не спускал с меня глаз. Он пытался определить, что я за человек и можно ли мне довериться. Впрочем, я тоже его изучал. Судя по всему, нойон хотел не только найти союзников в войне с инглистанцами. Но эти мысли он пока скрывал.

— Отряд наших воинов подплыл к берегу на баркасе, — вспоминал я. — Мохауки увидели их и с помощью жестов сумели объясниться. Нас проводили в селение. Мохауки тепло приветствовали чужаков и приглашали в свои дома. Все шло хорошо, но потом, в разгар пира, мы угостили их вином. Нам следовало бы вспомнить, как действуют крепкие напитки на маннахата. Мохауки быстро опьянели, да и нам было бы лучше оставаться трезвыми.

Я уставился в земляной пол и замолчал.

— Не знаю точно, что произошло дальше, — произнес я наконец, — но пир превратился в кровавую схватку. Нескольким нашим воинам тут же рассекли голову томагавками. Оставшиеся в живых бросились назад к баркасу. Ты можешь назвать их трусами, но вид рассвирепевших и потерявших голову от вина мохауков смутил бы и самого отчаянного храбреца. Вино для них — такая же отрава, как для маннахата. Только мохауки не сделались от него вялыми и безвольными, готовыми за выпивку продать собственных детей. Наоборот, они превратились в диких кровожадных зверей.

— Продолжай, — вырвалось у Есунтая.

— Мы с отцом оказались среди тех, кто не успел убежать. Мохауки тоже потеряли в схватке несколько человек и теперь смотрели на нас как на врагов. Они начали пытать отца и его товарищей: прижигали тела огнем, отрезали кусочки мяса от еще живых пленников и съедали их, вырывали клещами ногти. Мой отец мужественно перенес все пытки, однако другие вели себя не так, как подобает монголам, и их смерть не была геройской.

Я на мгновение прикрыл глаза, вспоминая, как кричали привязанные к столбам пленники, когда дети бросали в них горячие угли. Не могу сказать, кого я ненавидел сильнее — утративших свое мужество воинов или этих жестоких детей.

— Мне больно слышать это, — сказал нойон.

— В живых остались только я и мой отец. Нас заставили пробежать через все поселение, а жители стояли вдоль дороги и хлестали по нашим спинам плетками и жесткими прутьями. Сначала мужчины, потом женщины, а следом за ними и дети. Я не понимал тогда, что это уже были не пытки, а признание нашего мужества. Мой отец скончался от ран, но все восхищались его стойкостью. А я вытерпел побои, и мохауки приняли меня в свое племя, в клан оленя. Моя приемная мать дала мне имя Сенадондо.

— А что было потом? — спросил Есунтай.

— Прошло не так уж много времени, когда по реке приплыл другой корабль. Мохауки ожидали нападения, но Черен-нойон оказался благоразумным командиром и отправил к ним посланника, чтобы заключить мир. Я был переводчиком на этих переговорах, поскольку уже неплохо знал язык мохауков. Посланник признал вину монголов, ответивших насилием на гостеприимство, от имени Черен-нойона принес извинения, и все окончилось хорошо. Позже я еще не раз помогал договориться с торговцами, предлагавшими мохаукам ткани и железные изделия в обмен на пушнину и бобровые шкурки. К счастью, купцы не повторяли нашей ошибки и не привозили с собой вино. Со временем я решил, что принесу больше пользы и своему народу, и приемным братьям, если вернусь в Еке-Джерен. Мохауки отпустили меня домой, щедро одарив на прощание.

Воспоминания пробудили во мне тоску, желание снова увидеть северные леса, вершины гор, на которых поют духи, длинные дома ирокезов, кукурузные поля и мою Дасиу. Жена отказалась пойти со мной в Еке-Джерен и не отпустила сына. Мальчик принадлежал не к моему клану оленя, а к ее клану волка, и она распоряжалась его судьбой, как это принято у ирокезов. Я пообещал вернуться, но Дасиу назвала меня лжецом и проводила проклятиями.

— Я уже готов поверить, что ты хочешь снова там оказаться, — усмехнулся Есунтай.

— А что в этом странного, нойон?

— Они убили твоего отца, а перед этим мучили его.

— Мы принесли свою судьбу с собой. Если бы дух отца не покинул его тело, мохауки приняли бы его в свое племя. Я потерял все, что имел, но Люди Кремня усыновили меня и относились ко мне с добротой и уважением. Понимаешь, что я хочу сказать?

— Кажется, да. Дети тех, кто сражался с нами, теперь служат нам. И все-таки ты вернулся сюда, Джирандай.

— Мы заключили договор. Ирокезы никогда не забывают своих обещаний. Они записывают важные слова на особых поясах, называемых вампумами, нанизывая в определенном порядке бусы или ракушки на кожаные ремешки. Эти записи хранятся у мудрейших людей племени.

Вопреки собственным гордым словам, в глубине души я сознавал, что моя добровольная ссылка оказалась бесполезной.

Преисполненный гордости и надежд, я полагал сначала, что помогу сохранить мир между слугами нашего хана и народом, который я успел полюбить. Я верил, что являюсь голосом мохауков в совете монгольских правителей. Но к этому голосу редко прислушивались, и в конце концов я понял, что все слова Черен-нойона о мире были ложью. Соглашение дало монголам время на то, чтобы лучше изучить ирокезов, нащупать их слабые места. А затем, когда здесь появится больше воинов, воспользоваться ими и отобрать у туземцев их земли. Любимчики нашего хана со временем обживутся в этих краях и превратят ирокезов в таких же несчастных и беспомощных существ, как маннахата.

— Я вернулся, — продолжил я, — так что нашим нойонам и багатурам приходится выполнять обязательства, записанные на вампумах, которыми мы обменялись с мохауками. Мы поклялись хранить мир, и Люди Кремня будут соблюдать договор до тех пор, пока я остаюсь их братом и продолжаю служить хану. Эта клятва хранится здесь. — Я ударил себя по груди. — Но многие из наших людей уже забыли про свои обещания.

Есунтай кивнул:

— Это Европа сделала нас такими. Наши предки никогда не нарушали своих клятв и презирали лжецов и предателей. Но европейцы умеют так вывернуть слова, что ложь становится правдой. — Он глубоко вздохнул. — Я буду говорить с тобой откровенно, Джирандай-багатур. Я пришел сюда не только для того, чтобы выгнать с этой земли инглистанцев. Многие в Европе на словах выражают покорность хану, а сами лишь о том и мечтают, чтобы выскользнуть из-под его власти. Мне бы не хотелось увидеть таких людей на этом берегу. Уничтожив инглистанские поселения, мы покажем другим хитрецам, что они не найдут здесь убежища.

— Такая цель мне по душе, — согласился я.

— А твои лесные братья избавятся от возможного врага.

— Да.

— Ты готов отвести меня к ним? Передать им мои слова и попросить о помощи в этой войне?

— Ты можешь просто приказать мне, нойон, — подсказал я.

Он передвинулся по скамье ближе ко мне:

— Было бы лучше, если бы ты сам этого захотел. Я всегда считал, что тот, кто служит по доброй воле, надежнее того, кто вынужден служить. А еще мне кажется, что у тебя есть свои причины, чтобы отправиться со мной на север.

— Я пойду с тобой, нойон. Но тебе понадобятся другие воины. А многие в Еке-Джерене уже не помнят, что такое настоящая битва, и от них будет мало толку в северных лесах. Они наслаждаются всеми удовольствиями, которые только могут здесь найти, и при этом жалуются, что хан забыл о них.

— Тогда я поручаю тебе найти таких воинов, которые действительно хотят сражаться. А за тех, кто пришел вместе со мной, я готов поручиться.

Я достал свою трубку, набил ее табаком из кисета, раскурил и протянул Есунтаю:

— Не желаешь ли выкурить со мной эту трубку? Мы должны отпраздновать начало нашего похода.

Нойон принял ее, глубоко вдохнул табачный дым, потом закашлялся и долго не мог успокоиться, судорожно хватая ртом воздух. Снаружи послышался голос какого-то человека, возможно моряка, говорящего по-франкски. Я задумался, что ему делать здесь, кроме как дожидаться следующего корабля из Европы? Похоже, я был не единственным человеком, мечтающим выбраться из Еке-Джерена.

— Мне не терпится отправиться в поход, — признался Есунтай, — и увидеть, что находится за пределами этого поселения.

Он улыбнулся и протянул мне трубку.

Весной того же года, в сопровождении сорока воинов Есунтая и еще двух десятков, которых отобрал я сам, мы отплыли вверх по реке.

2

Мохауки из Скенектади встретили нас радушно. Они толпились вокруг, пока мы переходили от дома к дому, не отставали даже тогда, когда кому-нибудь из гостей требовалось облегчиться. Ко мне подошли несколько мужчин из моего клана оленя, чтобы поприветствовать и угостить сушеной рыбой, которую женщины специально приготовили для нас. Когда пир подошел к концу, почти все жители деревни собрались, чтобы послушать наши речи.

Есунтай предоставил мне убеждать соплеменников в необходимости войны. Наконец мое красноречие иссякло, и гостей проводили в один из домов, где нам предстояло дожидаться ответа. Если мохауки согласятся встать на тропу войны, они пошлют гонцов в другие поселения, чтобы собрать как можно больше воинов.

Я рассказал жителями Скенектади о наших планах со всей откровенностью. Хитрости и уловки недопустимы в разговоре с мохауками, по крайней мере для меня. Они все еще оставались моими братьями, даже после стольких лет, проведенных в изгнании. И они знали, что я не стану им лгать, — эта война действительно выгодна для них, как и для нас. Тот, кто не хочет заключать мир, признает себя врагом. А врага, угрожающего владениям мохауков, равно как и нашим, следует прогнать с этих берегов.

И все же меня мучили сомнения — не в исходе войны, а в том, что будет после ее окончания. Через океан сюда потянется множество новых людей, и те багатуры, что сменят нас в Еке-Джерене, возможно, захотят подчинить себе племена, которые мы сейчас назвали своими друзьями. Прочный мир может быть только с теми, кто покорился монголам, но я не верил, что мохауки и другие ирокезские племена когда-нибудь присягнут на верность хану.

Я постоянно думал об этом, пока мы поднимались по большой реке. А когда пересели в баркасы и погребли в сторону Скенектади, решение было принято. Я сделаю все возможное, чтобы помочь Есунтаю, но, как бы ни завершился наш поход, обратно в Еке-Джерен уже не вернусь.

— Джирандай, — негромко окликнул меня Есунтай. Он сидел, прислонившись спиной к стене, его лицо скрывалось в тени, и я уже решил было, что нойон задремал. — Как ты думаешь, что они решат?

— Многие молодые воины захотят присоединиться к нам. Я это понял еще до того, как закончил свою речь. — (Кое-кто из наших спутников обернулся ко мне, а другие продолжали спать на длинных скамьях, протянувшихся вдоль стены.) — Небольшой отряд мы получим в любом случае.

— Небольшой отряд меня не устроит, — проворчал Есунтай. — Совершив обычный набег, мы только раздразним врага. Мне нужно много воинов, чтобы полностью его уничтожить.

— Я сделал все, что мог, — ответил я. — Остается надеяться, что мои слова подействуют.

Я уже объяснил нойону обычай мохауков: тот, кто хочет войны, должен убедить остальных в ее необходимости. Вожди, восседающие на совете племени, не имеют власти повести его в бой. Любой воин, жаждущий славы, может собрать свой отряд, но если вожди одобрят его намерение, желающих будет намного больше. Обращаясь к мохаукам, я внимательно наблюдал за вождями племени; среди них сидел и мой сын. Но темные глаза не выдавали его мыслей.

— Я видел, как ты старался их убедить, Джирандай, — сказал нойон. — И чувствовал силу в твоих словах, хотя и не понимал их. Не верю, что нас ждет неудача.

— Всякое может случиться, нойон.

Когда-то давно я вместе с приемным отцом отправился в путешествие на земли племени сенеков. Там, у стражей Западных ворот, я впервые услышал легенду о Великом змее, которого поразил ударом молнии Хено, дух грозы и дождя. Змей бился в предсмертных муках и ударом хвоста расколол землю. Так появилась огромная пропасть, в которую падают быстрые воды реки Ниагара. Мой приемный отец сомневался, что история закончилась именно так, но ни словом не возразил рассказчику. Я помнил, как он стоял на самом краю обрыва и смотрел на радугу, изогнувшуюся над водопадом. Как слушал непрерывный рокот падающей воды и боролся с порывами никогда не прекращающегося ветра. Мой приемный отец считал, что змей не умер, а просто уснул. Когда-нибудь он пробудится и снова опустошит землю.

Что-то в облике Есунтая напомнило мне об этом змее. Даже когда нойон был спокоен, его глаза безостановочно рыскали вокруг, а когда спал, тело оставалось напряженным, готовое мгновенно отреагировать на малейшее раздражение. Мне казалось, что внутри у нойона дремлет, свернувшись кольцом, такой же змей. И в любой миг может проснуться.

Справа от меня за дверью послышались голоса, затем в дом зашел юноша в набедренной повязке из оленьей кожи с украшенным бисером поясом. Он протянул руку, указывая на меня, и произнес на языке мохауков:

— Тот, кого называют Сенадондо. — Я поднял голову, и он продолжил: — Я прошу тебя пойти со мной.

Я поднялся и оглянулся на Есунтая:

— Похоже, кто-то хочет поговорить со мной без свидетелей.

Он махнул рукой:

— Так пойди и поговори.

— Возможно, он хочет больше узнать о наших планах.

— Или твоя семья, которую ты оставил здесь, зовет тебя домой.

Подозрительно прищурившись, я взглянул на нойона. Он не мог знать, что у меня в Скенектади остались жена и сын. Но я говорил ему, что вернулся в Еке-Джерен уже взрослым мужчиной. Должно быть, Есунтай просто обо всем догадался.

Пришедший за мной юноша вел меня позади ряда домов. Было близко к полуночи, и только узкий серп луны освещал наш путь, но люди еще не ложились спать; я слышал, как они шепчутся за незакрытыми дверями. Стайка малышей увязалась вслед за нами. Как только я останавливался, они тут же подбегали, чтобы потрогать мой длинный плащ или дернуть за край шелковой рубахи.

Мы остановились возле большого дома, в котором могли бы разместиться сразу три семьи. На его двери был нарисован знак клана волка. Юноша жестом пригласил меня войти, а сам ушел прочь вместе с детьми.

Сначала мне показалось, что в доме никого нет, но потом я услышал в глубине шорох. Три присыпанных золой очага едва светились в центральной части дома, перед разделяющей его перегородкой. Я громко поприветствовал невидимых хозяев, прошел за перегородку, повернулся направо и увидел тех, кто меня ждал.

Мой сын носил головной убор вождя из множества мелких птичьих перьев, собранных вокруг большого пера. Сплетенные из бисера ремешки украшали его руки, с пояса свисали монетки. Моя жена накинула плащ из оленьей кожи поверх расшитого бисером платья. Даже в полумраке я разглядел седую прядь в ее темных волосах.

— Дасиу, — прошептал я, а затем повернулся к сыну. — Тейенданага.

Он едва заметно покачал головой:

— Теперь меня зовут вождь Сохайевага.

Он указал на покрывала, лежащие на полу. Я сел.

— Я надеялась, что ты вернешься, — сказала Дасиу. — Я хотела, чтобы ты вернулся, но молилась, чтобы этого не произошло.

— Мать! — недовольно буркнул наш сын.

Она пододвинула ко мне миску с кукурузой, а сама уселась на корточки.

— Я хотел сразу прийти к тебе, — объяснил я, — но не знал, где тебя искать. Когда со мной здоровались люди из моего клана, я опасался спросить их о тебе. Опасался того, что они могут сказать в ответ, и потому молчал. А потом я искал тебя в толпе, слушавшей мои речи.

— Я была там, — ответила Дасиу. — Сидела вместе с другими женщинами позади вождей. Твои глаза подвели тебя.

У меня мелькнуло подозрение, что она нарочно пряталась за спинами соседей.

— Я думал, что у тебя может быть другой муж.

— Я не отказывалась от нашего брака. — Ее лицо почти не изменилось, только появилось несколько морщинок. Я задумался о том, как сам выгляжу в ее глазах: располневший, с дряблой кожей, изнеженный годами спокойной жизни в Еке-Джерене. — Я не выносила твои вещи за дверь. Ты по-прежнему остаешься моим мужем, Сенадондо, но это не я, а Сохайевага попросил тебя прийти сюда.

Мой сын поднял руку:

— Я знал, что ты вернешься к нам, отец. Мне было видение, и в нем я встретился с тобой. Об этом я и хочу сейчас поговорить.

Я не сомневался в том, что сына действительно посетило видение. В этих краях живет много духов, и мохауки, как и все здравомыслящие люди, не пренебрегают полученными от них знаками и советами. Но злые духи могут специально сбивать людей с толку, так что даже мудрецы не всегда сразу понимают, что духи им пообещали.

— Расскажи мне о своем видении, — попросил я.

— Позапрошлым летом, уже после того, как меня стали называть Сохайевага, я подхватил лихорадку. Мое тело сражалось с болезнью, но даже после того, как жар спал, я еще долго не мог подняться с постели. А потом, когда я начал поправляться, случилось это видение. И я уверен, что оно открыло мне правду. — Он не отрываясь смотрел на меня. — За дверью вдруг вспыхнул яркий свет, и три человека зашли в дом. Один из них нес зеленую ветку, другой — красный томагавк, а у третьего в руках были короткий лук и огненный жезл, какими воюет твой народ. Тот, который держал ветку, заговорил, и я понял, что это Гитчи-Маниту обращается ко мне через него. Он рассказывал о свирепом шторме, собирающемся на востоке, над Великой Соленой Водой, из-за которой приплыли ты и твои друзья, и о том, что этот шторм грозит бедой всем Людям Длинного Дома. Он предупредил меня, что тот, кто предлагает мир, может вместо мира принести гибель. Но его слова не испугали меня, и тогда он сказал, что мой отец скоро вернется и приведет мне брата.

Он оглянулся на мать, а потом снова посмотрел на меня.

— Мой отец и брат, которого он приведет, — продолжал сын, — помогут нам выстоять против шторма — так обещал Великий Дух. Когда видение кончилось, я сразу поднялся на ноги, вышел из дому и рассказал людям о том, что мне открылось. И вот ты вернулся, и все убедились, что видение меня не обманывало. Но где же мой брат?

— У тебя есть брат, — ответил я, думая об Аджираге. — Но я оставил его в Еке-Джерене.

— Но видение обещало, что он будет здесь, рядом со мной.

— Он еще слишком мал. А шторм, который вам угрожает, — это и есть инглистанцы. Многие из них собираются приплыть сюда из-за Великой Соленой Воды.

— Война против них унесет много жизней. Мы могли бы торговать с ними, как торгуем с вами. Мир — вот к чему мы на самом деле стремимся, а война всего лишь способ доказать свою силу и мужество и добиться нового, более прочного мира. Ты был одним из нас и должен понимать это.

— Инглистанцы дадут вам ложные клятвы, а потом, когда их станет больше, даже Союз Пяти Племен не устоит перед их войском. Сейчас у вас нет договора с инглистанцами, а значит, вы можете напасть на них. Двое из тех духов, что явились тебе, принесли с собой оружие. Великий Дух подсказал тебе, что нужно начинать войну.

— Но против кого? — спросила Дасиу. Она наклонилась вперед и затрясла кулаком. — Может быть, именно те, что собрались сейчас на острове маннахата, окажутся тем штормом, что обрушится на нас, когда мы ослабнем в боях с ненавистными тебе бледнолицыми людьми.

— Глупая женщина! — рассердился я. — Я же один из вас. Как я могу предать своих братьев?

Но что бы я ни говорил, она всего лишь напомнила мне о моих собственных сомнениях.

— Не нужно было тебе приходить, — сказала она. — Когда я мечтала о твоем возвращении, я хотела видеть одного тебя, а не этих людей, желающих использовать нас для своей выгоды. Посмотри на себя — в тебе не осталось ничего от мохаука. Ты говоришь на нашем языке, но твоя одежда и твои спутники ясно показывают, с кем ты на самом деле.

— Ты не права. — Я пристально посмотрел в глаза Дасиу, и она не отвела взгляда. — Я никогда не забывал о моих братьях, оставшихся здесь.

— Ты пришел следить за нами. Сражаясь рядом с нашими воинами, легче определить, в чем наши слабости и как нас проще одолеть. А мы уже не сможем обратиться к бледнолицым за помощью в войне против вас.

— Так вот о чем ты говорила с другими женщинами! Вы хотите отговорить мужчин, собравшихся воевать?

Дасиу задохнулась от гнева; наш сын сжал кулаки.

— Ты сказала достаточно, мать, — глухо произнес он. — Я верю его словам. Видение не обмануло меня — он вернулся, и духи действительно держали в руках оружие. Возможно, брат, которого мне обещали, присоединится к нам позже. — Мой сын поднялся на ноги. — Я ухожу, чтобы сказать свое слово на совете. Возможно, мне удастся убедить тех, кто пока сомневается. Если мы решим встать на тропу войны, я оставлю обязанности вождя, чтобы сражаться вместе с отцом.

Он вышел раньше, чем я смог ответить.

— Ты получишь свою войну, — вздохнула Дасиу. — Другие вожди прислушаются к словам моего сына и попросят повторить их для всех людей. И мудрые старые женщины тоже поддержат того, кого сами избрали вождем.

— Эта война выгодна и для вас.

Она нахмурилась и снова пододвинула ко мне миску с кукурузой:

— Ты обидишь меня, если оставишь угощение нетронутым.

Я проглотил несколько зерен, а затем поставил миску на пол.

— Дасиу, я пришел не только для того, чтобы говорить о войне. Я поклялся себе, что после ее окончания останусь жить здесь.

— Я должна обрадоваться этой новости?

— Несносная женщина! Что бы я ни сделал, твой гнев разгорается только сильнее. Я уходил для того, чтобы говорить от имени Людей Длинного Дома в нашем совете. И я просил тебя пойти со мной, но ты отказалась.

— Мне пришлось бы оставить свой клан. И моего сына никогда бы не избрали вождем. Ты захотел вернуться лишь тогда, когда убедился, что не сумел стать нашим голосом в вашем совете.

Даже после стольких лет разлуки она продолжала видеть меня насквозь.

— Как бы то ни было, — не стал спорить я, — но мое место здесь.

Она замолчала надолго. Жара внутри дома стала невыносимой. Я расстегнул плащ, затем стащил с головы повязку, чтобы вытереть пот со лба.

— Посмотри на себя. — Она наклонилась вперед, и ее коса скользнула по моему уху, а пальцы коснулись бритой макушки. — У тебя были такие красивые волосы! Как ты посмел состричь их? — Она ткнула пальцем в мои усы. — Не понимаю, зачем тогда тебе понадобились волосы над губой? — Затем ее пальцы пощупали ткань моей рубашки. — А это? Такую одежду может носить женщина, но не мужчина. Я привыкла любоваться тобой, когда ты танцевал вместе с другими воинами. Ты был самый низкорослый среди них, но никто больше не мог похвастаться такими сильными руками и широкими плечами. А теперь все это скрыто под твоей одеждой.

Я притянул ее к себе. Она уже была не той, что прежде, и я тоже. Когда-то одно ее прикосновение разжигало пожар в моем сердце. Теперь костер присыпан золой, жар ушел, но тепло сохранилось.

— Ты изменился и в другом, Сенадондо, — призналась она потом. — Стал не таким торопливым, как раньше.

— Я уже не молод, Дасиу, и хочу получать от каждого мгновения все, что оно может предложить.

Она накрыла нас обоих покрывалом. Я обнимал ее до тех пор, пока она не уснула, прижавшись, как в прежние времена, подбородком к моему плечу и обхватив меня ногами. Я не знал, как выполнить свое обещание остаться. Может быть, Есунтай захочет следить за мохауками и после того, как закончится война; может, он решит, что я лучше всех подхожу для этого?

Я спал беспокойно. А на рассвете меня разбудили воинственные крики. Я выскользнул из объятий жены, натянул шаровары и вышел из дома.

Молодой вождь бежал через деревню. К его коленям были привязаны ремешки с монетами, а в руке он держал красный томагавк. Черные бусинки вампума свисали с оружия. Он остановился возле одного из столбов, замахнулся и воткнул томагавк в раскрашенное дерево. Затем он начал танец, к нему присоединялись все новые и новые танцоры, пока не стало ясно, что все воины деревни готовы идти на войну.

Тела танцующих замысловато изгибались, руки поднимались вверх, чтобы поразить невидимого врага или защититься от его атаки. Ноги отбивали на земле барабанную дробь. Затем я увидел Есунтая. Он шел, высоко запрокинув голову и сжимая в руке лук. Я шагнул вперед, от всей души ударил пяткой в землю и включился в общий танец.

3

Есунтай, сын хана, привык к абсолютному повиновению. А по обычаю мохауков и всех ирокезских племен, командовать военным отрядом может любой, кому воины полностью доверяют и кого сочтут достойным. Я предупредил Есунтая, что не только вожди будут решать, объявляет племя войну или нет, и что даже женщины вправе участвовать в обсуждении.

— Пусть будет так, — ответил молодой нойон. — В прежние времена наши женщины тоже были сильными и смелыми. Жена моего предка Чингисхана, Бортэ-хатун,[67] часто давала мужу дельные советы, хотя даже она не осмеливалась выступать на военном курултае. Если ты не перехваливаешь этих женщин, они должны воспитывать достойных сыновей.

Я был благодарен Есунтаю за такое уважительное отношение к чужим законам.

Жители Скенектади все-таки согласились с нашим предложением, а вскоре прибыли гонцы из других поселений, сообщившие, что все племя готово ступить на тропу войны. Когда ирокезы объединялись для совместного похода, они избирали двух высших военачальников. Мой сын предложил и сейчас последовать этому обычаю. Одним из таких военных вождей признали Есунтая, позвавшего племя на войну. Вторым стал Арониатека, двоюродный брат моего сына.

Оба военачальника имели равные права. К счастью, Арониатека был из тех воинов, кто стремится освоить новые приемы ведения боя. Если бы мохауки решили сражаться так, как они привыкли, мы бы ни за что не справились с инглистанцами. Прежде ирокезы никогда не вели таких больших войн. Они просто собирались в небольшие отряды и совершали набеги на вражеские поселения. Наряду с охотой война считалась самым достойным занятием для мужчины, испытанием, в котором можно доказать свою доблесть, но не более того.

Мохауки покупали у нас лошадей и умели ездить верхом, но при той скорости, с какой они передвигались по здешним лесам, лошади в походе их бы только задерживали. Поэтому мы решили выступить пешими. Те воины, которых я отобрал в Еке-Джерене, были опытными охотниками и тоже немало отходили пешком. А отряд нойона состоял из ветеранов европейских сражений, привыкших преодолевать любые трудности. Если лошади нам все-таки понадобятся, их можно будет отобрать у инглистанцев.

Возгласы танцующих воинов эхом разносились по всему поселению. Женщины шили мокасины и заготавливали припасы для похода. Гонцы отправлялись в соседние деревни с приказами только что избранных военачальников, а затем возвращались с известиями о скором прибытии новых отрядов. Есунтай предпочел бы провести более тщательную подготовку и разведку, прежде чем ступить на землю врага, но на это не оставалось времени. Война уже была объявлена, и наши союзники рвались в бой. Нам требовалась быстрая победа. Если мы не разобьем инглистанцев до осени, мохауки, удовлетворив жажду подвигов и славы, могут вернуться домой.

Весенний воздух все еще оставался прохладным, но многие мохауки уже скинули плащи, которыми укрывались зимой. Наши монголы последовали их примеру и тоже обнажились до пояса, а я посоветовал воинам Есунтая сменить войлочные сапоги на мокасины. Такие же, какие сшила для меня Дасиу. С монгольскими шароварами и рубахой я расстался без сожалений, снова облачившись в наряд, который носил когда-то.

Через восемь дней после нашего появления в Скенектади воины исполнили последний танец. Отряд направился в сторону реки; Дасиу, проводив меня до высокого частокола, ограждающего поселение, дала мне в дорогу сушеного мяса и мешочек кукурузной муки, смешанной с кленовым сахаром.

— Я вернусь, — пообещал я. — Как только закончится война.

Она прищурилась, так что четче обозначились морщинки возле глаз:

— Будь осторожен, Сенадондо.

Мы переправились через реку и двинулись на юг. Наши разведчики хорошо знали эти холмы и дубравы, а Есунтай пользовался картой, добытой у инглистанцев в прошлогоднем набеге. Вскоре нам следовало повернуть на восток и пройти по земле могикан,[68] держась в стороне от их поселений. Мы разделились на несколько отрядов, чтобы раньше времени не потревожить врага. Крайний с востока город инглистанцев, Плимут, стоял на берегу океанской бухты. Взяв его, мы должны отправиться дальше на юг, в сторону Ньюпорта. Этот город расположился на острове в горловине еще одной большой бухты, и нам придется обходить его с востока. Те, кому удастся спастись из захваченного города, устремятся на запад, к Чарлстону.

Мудрый полководец всегда позволяет противнику отступить. Отчаянное сопротивление тех, кому некуда бежать, может обернуться лишними потерями, в то время как отступающих можно уничтожать почти безнаказанно. Мы будем гнать инглистанцев все дальше и дальше. Когда падет Чарлстон, выжившие побегут в Нью-Хейвен. Когда не устоит и он, останется один Нью-Лондон, самый западный из инглистанских городов. Оттуда противник сможет отступить только на наши земли.

Понимая это, враг, скорее всего, запросит мира, но ни о каких переговорах с инглистанцами не может быть и речи. Мы с союзниками решили, что это будет война на уничтожение.

Таковы были наши планы, но на деле все могло выйти не так гладко. Могикане для нас опасности не представляли; они давно уже платили дань ирокезам и безропотно позволили бы нам пройти по своей земле. Но дальше на восток обитали вампаноаги,[69] а дорога на юг к Ньюпорту проходила через владения пекуотов.[70] Оба эти племени враждовали с ирокезами, а с инглистанцами, наоборот, заключили мир. Наше войско справилось бы и с теми и с другими, вздумай они выступить на стороне своих бледнолицых друзей, но такая битва обошлась бы нам недешево. И, кроме того, отсрочила бы нападение на Плимут и вообще могла расстроить все планы.

Наши отряды передвигались порознь. Быстрота — главный союзник воина, так что мы удовлетворяли голод теми скудными запасами, что захватили с собой, и не останавливались для охоты. Ночью, пока мы спали, мохауки оставляли на деревьях зарубки, подсказывающие, сколько воинов здесь было и в какую сторону они направились. Такие же зарубки, от других наших отрядов, встречали и мы на своем пути. Есунтай держал меня при себе. Я обучил нойона языку мохауков, но он все еще нуждался в моей помощи при беседах со вторым нашим предводителем Арониатской.

На третий день пути мы пришли к селению могикан и напугали их своими воинственными криками. Вождь племени вышел нам навстречу, поприветствовал и горько посетовал на коварство инглистанцев, задумавших захватить всю их страну. Могикане до сих пор воздерживались от набегов и не ссорились с поселенцами, но молодые воины были недовольны осторожностью вождя. Когда мы рассказали о своих планах, многие из них решили к нам присоединиться. Нас очень обрадовал такой поворот событий: мы рассчитывали всего лишь договориться о свободном проходе по их земле, а получили еще и новых союзников.

Мы повернули на восток, оставляя по пути заметки для других могикан, которые захотят влиться в наше войско. Есунтай, с луком в руке, саблей на поясе и мушкетом на плече, шагал по лесу так же легко, как мой сын. Они все больше сближались и уже научились понимать друг друга без слов, обмениваясь жестами. Впереди лежала земля вампаноагов, но уверенность в успехе не оставляла ни нойона, ни моего сына. Я читал ее в глазах то одного, то другого, когда они поднимали голову и смотрели сквозь листву в небо. Великий Дух мохауков Гитчи-Маниту, которого Есунтай называл именем Тенгри, направлял их обоих. Дух, который приведет нас к победе.

4

Великий Дух покровительствовал нам. Наши разведчики вернулись и привели с собой мальчишку-вампаноага — жалкое создание с истощенным лицом и разодранной в клочья набедренной повязкой. Могикане понимали язык этого племени, и вскоре мы услышали, какая беда стряслась в его деревне. Несколько дней назад на нее без предупреждения напали инглистанские солдаты — ночью, когда жители безмятежно спали. Мальчик утверждал, что около сотни его соплеменников погибли, заколотые саблями или сраженные огненными жезлами. Скольким удалось бежать, он сказать не мог.

Мы сочувствовали его горю, но в глубине души я радовался, что все так обернулось. Вероятно, инглистанцы не отправились бы в этот набег, если бы знали о нашем походе. Их необдуманные действия сыграли нам на руку, показав истинные намерения бледнолицых. Они убивают даже своих друзей, если им это выгодно. Вампаноаги, которые должны были стать нашими врагами, теперь видели в нас освободителей. Есунтай посовещался с Арониатекой, а затем приказал левому крылу нашего войска выступить на Плимут, пустив впереди себя вампаноагов.

Это племя покупало у инглистанцев мушкеты, а теперь повернуло оружие против своих мнимых друзей. В скором времени мы уже слушали крики чаек над скалистыми берегами Плимутской бухты. Отблески пожара, охватившего город, освещали наш путь. Обугленные остовы кораблей и почерневшие мачты выглядывали из серой воды. Наши воины в первую очередь атаковали гавань: под прикрытием темноты подобрались на каноэ к кораблям и подожгли их, лишив врага возможности спастись в море. Инглистанцы выбегали из горящего города и попадали в руки наших воинов, не знавших пощады. Женщины бросались со скал в воду, и пучина проглатывала их. Не было нужды в особом приказе, запрещающем брать пленных, — обманутые вампаноаги не испытывали жалости к предателям. Они заталкивали пленных в дома и поджигали со всех сторон, а дети становились мишенями для их стрел.

Мохауки попрощались с погибшими в бою братьями. Сначала раскрасили их тела траурным узором, а затем похоронили вместе с оружием и припасами для последнего долгого путешествия. Над погребальным курганом выпустили пойманных заранее птиц, чтобы те помогли духам павших добраться до неба, и зажгли костры, осветившие им дорогу.

Мы забрали из разрушенного города все продовольствие, инглистанские ткани и пушки. Большую часть добычи отдали вампаноагам, которые потеряли много воинов в этом бою. Одержав так необходимую нам быструю победу, мы погрузили пушки в запряженные быками повозки и двинулись на юг.

5

Левое крыло и центр нашего войска соединились, когда мы вошли на земли пекуотов. Нам предстояло захватить Ньюпорт, в то время как правое крыло двигалось к Чарлстону.

Небольшие отряды воинов развернулись веером по всей округе и нападали на близлежащие фермы. Пекуоты попытались встать на нашем пути, но вскоре поняли, что мы воюем не с ними. Услышав, какую резню устроили инглистанские солдаты в селении вампаноагов, многие воины захотели отправиться в поход вместе с нами и охотно показывали дорогу к фермам своих бывших друзей. Ночное небо озарялось пламенем горящих домов и полей, а тишину леса нарушали крики умирающих. Мы забирали с ферм все необходимое, а остальное сжигали.

Не многим фермерам удалось спастись. Следы их лошадей вели на юг; жители Ньюпорта наверняка знали о нашем приближении. Вероятно, они подумали, что против них выступили рассвирепевшие вампаноаги, и, конечно, решили остановить набег. Мы находились всего в четырех днях пути от Ньюпортской бухты, когда заметили инглистанских солдат.

Они маршировали плотными рядами по лесной дороге и держали мушкеты наготове. Вампаноаги сначала обстреляли их, прячась за деревьями, а потом ринулись в бой. Воздух наполнился грохотом мушкетов. Туча стрел — с железными монгольскими наконечниками и кремневыми мохаукскими — полетела в инглистанцев; сраженные вражеские солдаты падали, нарушая строй. Но оставшиеся в живых открыли ответный огонь. Пока первый ряд, опустившись на колени, перезаряжал мушкеты, второй стрелял у них из-за спины, и вскоре земля вокруг была залита кровью вампаноагов и пекуотов.

Воины этих племен никогда прежде не участвовали в таких страшных битвах, но мужество не покинуло их. Они перепрыгивали через тела убитых и раненых братьев и мчались вперед, чтобы сразиться с врагом врукопашную. В ближнем бою от мушкетов было мало пользы, так что инглистанцы отбивались ими словно дубинками и рубили наших союзников саблями. Но те, залитые с ног до головы своей и чужой кровью, с яростными криками обрушили на головы врагов свои томагавки. Я ожидал, что инглистанцы не выдержат и обратятся в бегство, но они мужественно сражались, пока не полегли все до последнего человека.

Мы похоронили погибших. Вампаноаги и пекуоты потеряли в этом бою так много воинов, что мы опасались, как бы они не повернули назад. Арониатека посовещался с их предводителями, а потом объявил, что оба племени пойдут дальше на Ньюпорт, чтобы разделить с нами победу.

6

Первые успехи подняли боевой дух наших воинов перед новыми испытаниями. Мы шли вперед, воодушевленные только что одержанной победой, и к началу лета достигли юго-восточного берега Ньюпортской бухты. Сам Ньюпорт располагался на острове, отделенном от нас нешироким проливом. Противник укрылся за окружающим город частоколом.

Весь день мы отдыхали в прибрежных зарослях, а ночью мохауки принялись рубить деревья и связывать стволы канатами, захваченными на инглистанских фермах. Кое-кому из багатуров Есунтая приходилось участвовать в осадах европейских городов, и под их руководством наши союзники быстро установили пять катапульт. Мохауки знали об осадных орудиях ничуть не больше, чем монголы в самом начале пути к будущему величию, но искренне старались освоить новое для себя искусство. Мы не собирались медлить со штурмом, однако готовили все необходимое для долгой осады. Если Ньюпорт будет упорно сопротивляться, мы оставим здесь часть войска и двинемся к следующей цели.

Когда луна повернулась к земле темной стороной, мы перетащили катапульты ближе к гавани и забросали каменными ядрами пять кораблей, стоявших там на якоре. Снаряды оборачивали сухой травой и поджигали ее. Паруса тут же превращались в факелы, а ядра продолжали сыпаться на палубы, так что моряки в поисках спасения прыгали в воду. Пока корабли погружались на дно, мы развернули катапульты в сторону городских укреплений. Инглистанцы потеряли не только путь к спасению в море, но и возможность атаковать нас со своих кораблей.

Мы обстреливали Ньюпорт трое суток, пока инглистанские пушки не замолчали. В частоколе вокруг города зияли огромные проломы, и, когда мы переправились в каноэ через пролив, многие солдаты попытались бежать из обреченного города. В западной части острова им удалось спустить на воду несколько баркасов и уплыть в сторону Чарлстона. Но те, кто остался, сражались до конца. Даже когда наши воины ворвались в город, инглистанцы продолжали стрелять из окон и с крыш, и за каждого убитого врага мы платили двумя или даже тремя жизнями. Затем, обыскав трупы и забрав все ценное из жилищ, мы подожгли город. Огромный костер, видимый даже с противоположной стороны бухты, из Чарлстона, предупреждал его жителей о грозящей им участи.

После этой победы вампаноаги засобирались домой, на север. Пекуотов мы оставили охранять бухту, так чтобы ни один инглистанский корабль не причалил больше к этим берегам. Правое крыло нашего войска двинулось к Чарлстону, остальные прошли на север по берегу моря, а затем повернули к западу. На лесной дороге мы повстречали вооруженный отряд наррангасеттов.[71] Нас проводили к вождям племени, и после недолгой беседы с ними мы приобрели новых союзников.

7

Устрашение всегда было грозным оружием. Посейте в сердцах врагов страх, и вы добьетесь победы еще до начала боя. Так и произошло тем летом. Чарлстон пал спустя всего десять дней после взятия Ньюпорта. Входя в город, мы опасались, что уцелевшие враги нападут на нас из засады. Однако они сложили оружие и покорно ожидали расправы. Те, кому я отрубал головы, стояли на коленях и шептали молитвы, не смея даже проклинать меня напоследок. Лишь немногие набрались смелости, чтобы попросить пощады хотя бы для своих детей.

Есунтай проявил милосердие. Он выбрал несколько насмерть перепуганных стариков, женщин и детей, посадил их в баркас и велел доставить в Нью-Хейвен свое послание, написанное на франкском языке. В нем повторялось то, что монгольские ханы обычно говорили врагам: «Вечному Небу было угодно уничтожить тех из вас, кто дерзнул выступить против меня. Покоритесь и служите мне. Когда вы увидите мое войско под стенами города, сдавайтесь и отворите ворота. Если вы не сделаете этого, одному Небу известно, что с вами будет».

Нетрудно представить, какое впечатление произведет это письмо на защитников Нью-Хейвена, если только пленники, которых мы пощадили, не погибнут в пути и доставят его по назначению. Я не надеялся на то, что инглистанцы тут же сдадутся, но кто-нибудь непременно решит, что лучше покориться врагу, а раздоры ослабят дух остальных.

Большая часть нашего войска отправилась к Нью-Хейвену, а пленники, которым мы сохранили жизнь, следовали за нами, неся на себе каноэ и волоча пушки. Есунтай уже настолько хорошо изучил язык мохауков, что мог говорить с Арониатекой без посторонней помощи и отослал меня в тыловое охранение. Мы двигались севернее наших основных сил, захватывая по дороге близлежащие фермы.

Большинство домов хозяева уже покинули. Мы забирали с собой все, что могли унести, и поджигали оставшееся. Дни, проведенные в поисках опустевших ферм, дали мне время подумать о том, что принесет эта война моим братьям-мохаукам.

В прошедших битвах они проявили храбрость и мужество, сокрушили врага и захватили множество пленных, которые, в конце концов, также могут стать их братьями. Они увидели, что в союзе с другими племенами представляют еще большую силу. Сейчас мы объясняем нашим союзникам, что победы над одним вражеским войском недостаточно, для окончания войны необходимо истребить всех врагов. Возможно, они усвоили бы этот урок и без нашей помощи, однако новые знания о военном искусстве изменят их самих, как изменил природу людей тот змей, что обманул первых мужчину и женщину. Мохауки могут когда-нибудь использовать эту науку против своих учителей.

Победы подняли боевой дух воинов, однако передышка между боями ослабила нашу осторожность. С небольшим отрядом, возглавляемым моим сыном, я отправился по накатанной колее дороги к очередной ферме. За кукурузным полем, где стебли едва доставали до пояса взрослому мужчине, среди деревьев мы разглядели бревенчатый дом с поднимающимся из трубы дымом. Над крышей на длинном шесте был вывешен белый флаг.

— Они готовы сдаться в плен, — шепнул я сыну.

Он покачал головой:

— Мы можем спрятаться в кукурузе и подобраться достаточно близко, чтобы…

— Они сдаются. Твои люди приведут домой пленников. Инглистанцы уже проиграли войну, и Есунтай не будет возражать, если мы сохраним жизни тем, кто сдался без сопротивления.

— Тебе просто надоело убивать, — ответил сын. — Мой народ говорит: тот, кто устал от войны, устал и от самой жизни.

— Народ, чья кровь течет в моих жилах, говорит то же самое. — Сын сказал правду. Я помог развязать эту войну, но теперь задумался над тем, что будет дальше. — Я должен с ними поговорить.

— Тогда мы будем прикрывать тебя, — согласился сын.

Я вышел из-за деревьев и обогнул поле, а мохауки спрятались в кукурузе. Когда до дома осталось пройти несколько шагов, я поднял руки ладонями вверх.

— Выходите! — закричал я по-франкски, надеясь, что обитатели фермы поймут мои слова. — Я хочу видеть вас.

Я ни на мгновение не расслаблялся и был готов броситься на землю, если воины моего сына вдруг решат напасть на инглистанцев.

Дверь отворилась, и из дома вышел седобородый мужчина. Следом за ним появилась девушка в белом чепчике. Золотые пряди выбивались из-под убора, закрывая ей лоб. Ее голубые глаза пристально глядели на меня — печально, но не испуганно. Храброе сердце, подумал я и почувствовал, как что-то сжало мне грудь. Возможно, это была жалость.

Мужчина говорил на ломаном франкском, но я понимал его без труда. Что бы ни совершили его соотечественники, сам он всегда был честен с туземцами. Он просил не сжигать ферму и пощадить членов его семьи.

— Я не могу так поступить, — ответил я. — Вы должны уйти. Мои братья убьют вас, если вы останетесь. Все, что я могу вам предложить, — это возможность перебраться в какое-нибудь другое место.

Мужчина поднял руку, девушка метнулась обратно к двери, а я увидел, как в окне блеснул ствол мушкета. Выстрел в упор опрокинул меня на спину. Я схватился за грудь и почувствовал, что рука стала липкой от крови. Воздух наполнился воинственными криками моих братьев.

Инглистанцы поджидали нас. Возможно, они не стали бы стрелять, если бы я согласился выполнить просьбу фермера. А может быть, открыли бы стрельбу в любом случае. Я проклинал себя за то, что поддался жалости. Если даже я выживу, этот шрам всегда будет напоминать мне об инглистанском вероломстве и той цене, что я заплатил за собственную неосторожность.

Когда я очнулся, дом уже догорал. Один из воинов, опустившись на колени, перевязывал мою рану. Острая боль пронзила меня, когда я попытался вздохнуть. Два трупа в серых одеждах инглистанских фермеров лежали неподалеку от двери. Мохауки исполняли победный танец, и языки пламени плясали у них за спиной.

Мой сын подошел ко мне. С его пояса свисал скальп золотоволосой девушки.

— Из-за тебя погибли двое моих воинов, — сказал он.

Не в силах говорить, я лишь покачал головой.

— Мне очень жаль, отец, но я думаю, что это твоя последняя война.

— Я выживу, — прошептал я.

— Даже если ты выживешь, сомневаюсь, что сможешь снова сражаться. — Он вздохнул. — Но я не стану упрекать тебя, ведь это ты показал нам дорогу к тому, что твои друзья называют величием.

Он поднял голову и испустил победный клич, который тут же подхватили его соплеменники.

8

Дальше на запад меня перевозили в повозке. Рану обложили целебными травами и перевязали ее инглистанской тканью. Отряд сына оправился к Нью-Хейвену, оставив со мной двоих воинов. Каждое утро я просыпался с опасением, что и эти двое меня покинули, но они все так же молча сидели возле костра.

Уязвленная мужская гордость оказалась хорошим лекарством, не требующим никаких дополнительных средств. Я уже мог передвигаться самостоятельно, когда Есунтай прислал ко мне багатура с известием о взятии Нью-Хейвена. Лишь небольшая кучка солдат пыталась защитить его, остальные бежали без остановки до самого Нью-Лондона. Молодой нойон считал, что там нас ожидает жестокая битва, поскольку отчаяние может снова разжечь огонь мужества в сердцах инглистанцев.

Багатур привел с собой запасного коня. На обратном пути он жаловался мне на трудности, с которыми столкнулся Есунтай. Наши союзники-наррангасетты, как мы и предполагали, решили остаться на своих землях. Но и могикане, утолив жажду славы, уже заговорили о возвращении домой. Они полагали, что войну можно возобновить следующей весной. Я задумался о том, захотят ли мохауки продолжать осаду, если та затянется до самой зимы. Наверняка они вспомнят о том, что приближается праздник урожая и нужно заготовить побольше дичи, чтобы их семьи смогли безбедно перезимовать.

Дубы и клены уступили место полям, расчищенным инглистанцами, а теперь брошенным. Я уже чувствовал соленый запах океана, когда мы увидели монгола и могиканина, стоявших в охранении около походного лагеря. Ряды мохаукских вигвамов, покрытых кожей, расположились к востоку от Нью-Лондона. Вдалеке, сквозь туман, я смутно видел очертания городских укреплений.

Есунтай и Арониатека вместе с другими вождями собрались вокруг костра рядом с одним из вигвамов. Я с кряхтением слез с лошади и направился к ним.

— Приветствую тебя, Джирандай, — сказал Есунтай по-монгольски. — Рад, что ты поправился и можешь разделить с нами окончательную победу.

Я присел рядом и вытянул ноги. Рана все еще беспокоила меня, и я начал подозревать, что эта боль останется со мной навсегда.

— Вероятно, это будет самая тяжелая битва, — заметил я.

— Тем больше славы нам достанется, когда мы одолеем врага. — Есунтай принял трубку от Арониатеки и вдохнул табачный дым. — Мы возьмем Нью-Лондон еще до того, как покраснеют листья на кленах.

— Ты хочешь штурмовать город? — спросил я. — Мы потеряем слишком много воинов.

— Я должен его взять, какими бы ни были потери. Нашему второму командиру Арониатеке так же не терпится одержать победу, как, надеюсь, и тебе, багатур.

Выражение его глаз было сейчас точно таким же, как у моего сына там, на сгоревшей инглистанской ферме, — та же смесь жалости и презрения к человеку, уставшему от войны.

Я плохо спал в ту ночь: ныли отвыкшие от верховой езды мышцы, болела рана. Перед рассветом меня разбудили раскаты грома над океаном. С трудом переставляя уставшие ноги, я вслед за другими мужчинами выбрался из вигвама, увидел, что все вокруг заволокло туманом, и понял, что за звуки мы услышали, — это стреляли корабельные пушки. Инглистанцы, должно быть, бросили город без зашиты и ринулись в отчаянную атаку, надеясь прогнать нас с побережья.

Из вигвама выскочил Есунтай. На бегу он размахивал руками, словно пытался разогнать туман. Я поспешил к нему, понимая, как будет трудно уговорить его признать поражение. Неподалеку от меня раздался испуганный крик, затем другой. У Есунтая не было выбора — отступление либо бессмысленная гибель войска. Я слышал грохот орудий и удивлялся, почему инглистанцы не подплывают ближе.

Двое воинов, монгол и мохаук, подбежали к нам, расталкивая толпу.

— Нойон! — крикнул первый из них. — Я видел с берега три корабля под бело-голубыми знаменами твоего отца. Они открыли огонь по инглистанцам.

Мужчины вокруг радостно зашумели. Но лицо Есунтая оставалось напряженным, глаза превратились в узкие щели. Он повернулся ко мне, пальцы намертво вцепились в мое плечо.

— Похоже на то, — тихо произнес нойон, — что нам придется поделиться славой.

Монгольские корабли приплыли к Нью-Лондону из Еке-Джерена. Пока они обстреливали город с моря, мы подобрались к нему с восточной и северной стороны, гоня перед собой пленников прямо на укрепления. Вид этих несчастных, умоляющих не стрелять, но все-таки гибнущих от оружия своих же соотечественников, быстро заставил командующего гарнизоном Нью-Лондона поднять белый флаг.

Мишель-багатур спустился на берег, чтобы принять капитуляцию. Мы узнали от него, что наш хан весной объявил войну Инглистану. Эту новость корабль из Европы привез несколько дней назад. Возможно, теперь войско хана уже движется на Лондон. Мишель тут же сообразил: раз уж война объявлена, он должен помочь нам одолеть инглистанцев.

Обнявшись с Есунтаем на главной площади захваченного города, он всячески восхвалял полководческие таланты нойона, говорил о мужестве наших воинов, но по его словам выходило так, будто бы только вмешательство Мишеля-багатура привело нас к успеху. Я молча слушал его, и в голове крутились горькие мысли о людях, присваивающих себе чужие победы.

Мы отпраздновали взятие Нью-Лондона в городской ратуше. Женщины, выжившие после устроенной людьми Мишеля резни, теперь наполняли вином чаши победителей. Эти узколицые и бледные создания не отличались красотой, но самых миловидных черноволосых девушек Мишель забрал себе.

Вместе с Есунтаем он сидел среди монгольских воинов и пил за нашу победу. Мишель-багатур без особой охоты согласился отдать мохаукам и могиканам положенную часть добычи и пленных, всем своим видом показывая, что делает им большое одолжение. Я предпочел пировать с моими братьями-мохауками, так же поступило большинство монгольских воинов, участвовавших в нашем походе. Люди Мишеля потешались над тремя могиканскими вождями, которые, опьянев, упали под стол. Мой сын, увидев эту картину, перестал пить вино.

— Друзья! — проревел Мишель по-франкски, и я поднял глаза от своей чаши, гадая, какую речь он собирается произнести. — Наши враги разбиты. И теперь я рад сообщить вам, что на месте последнего инглистанского поселения мы построим свой город. Нью-Лондон превратится во второй Еке-Джерен.

Я замер от неожиданности. Люди из окружения Мишеля выжидающе посмотрели на нас. Есунтай сидел молча, его пальцы крепко сжали чашу с вином.

— Нью-Лондон нужно спалить дотла, — заявил наконец сын хана. — Он должен разделить участь других инглистанских городов.

— Он будет восстановлен, — возразил Мишель-багатур, — чтобы служить на пользу нашего хана, твоего отца. Уверен, что ты не станешь спорить с его волей, нойон.

Есунтай, видимо, хотел что-то ответить, но передумал. Если бы наши союзники — вампаноаги и наррангасетты узнали о намерениях Мишеля, они почувствовали бы себя обманутыми. Круглое, довольное лицо багатура вдруг сделалось мне ненавистно. В нем отражались все пороки европейцев: жадность, коварство и готовность к предательству.

Мой сын подошел ко мне, ожидая, что я переведу ему слова Мишеля. Я наклонился к его уху и прошептал:

— Слушай меня внимательно и постарайся не совершать опрометчивых поступков. Тот вождь, что приплыл на корабле к нам на помощь, хочет поселиться на этом месте. Его люди будут жить в городе, который мы захватили у инглистанцев.

Его рука потянулась к томагавку, а затем опустилась обратно.

— Значит, вот за что мы сражались. Мне нужно было прислушаться к словам матери, когда она спорила с тобой.

— Я не знал, что задумал Мишель-багатур, но то, что происходит здесь, не причинит вреда мохаукам.

— Пока твой народ не нарушит и другие обещания.

— Мой народ — это вы. Я один из вас.

— Ты просто старик, которого легко обмануть. — Он смотрел сквозь меня. — Но я знаю, что такое честь, даже если твои люди о ней позабыли. Я не выскажу твоему вождю, что думаю о нем, чтобы не позорить тебя. И я не стану сейчас разрывать наш договор.

Он повернулся к Арониатеке и о чем-то зашептался с ним. Сидящие рядом вожди не проронили ни слова, только глаза выдавали охвативший их гнев.

Что ж, я исполнил свой долг перед ханом. Теперь можно вспомнить обещание, которое я дал себе самому и Дасиу.

9

Я шел по главной улице Нью-Лондона, разыскивая Есунтая. Пьяные воины, едва удерживая равновесие, бездумно бродили туда-сюда по булыжной мостовой и не замечали презрительных взглядов голландских и франкских моряков. Они получили от людей Мишеля виски с разграбленных городских складов и теперь позабыли обо всем на свете.

Я нашел Есунтая в окружении группы мохауков и доставшихся им инглистанских пленников.

— Наши друзья покидают нас, — объяснил мне нойон. — Скажи им что-нибудь на прощание. У меня не хватит слов, чтобы сделать это как подобает.

Мимо нас, пошатываясь и спотыкаясь, прошли пятеро могикан с бутылками в руках.

— Нам пора уходить, — произнес один из мохауков. — Противно видеть храбрых воинов в таком состоянии.

Я согласно кивнул.

— Мой вождь Есунтай никогда не забудет вашу доблесть и отвагу. Пусть милостивый Хено обильно оросит ваши поля, пусть Три Сестры даруют вам щедрый урожай, а зима пролетит незаметно за рассказами о ваших подвигах.

Воины увели пленников; двое детей рыдали, отчаянно ухватившись за руки матерей. Но скоро они забудут эти слезы и полюбят Людей Длинного Дома, так же как когда-то полюбил я.

— Остальные тоже уйдут, — сказал я Есунтаю. — Им больше нечего здесь делать.

— Может быть, и так.

— Рассказов о совершенных подвигах хватит на несколько поколений вперед. Может быть, эти истории помогут им забыть, как с ними обошлись. Мне нужно поговорить с тобой, нойон.

— Хорошо. У меня тоже есть к тебе разговор.

Я повел его вдоль улицы к дому, в котором расположились мой сын, Арониатека и еще несколько вождей. Все они сейчас сидели на покрывалах возле камина. Гордые воины не захотели пьянствовать и отказались от блестящих безделушек, которые предложили люди Мишеля в ответ на требование увеличить их долю добычи. Они сдержанно поприветствовали нас, но не пригласили сесть вместе с ними.

Мы пристроились у стола в углу комнаты.

— Я поклялся служить тебе, Есунтай-нойон, — начал я, облокотившись на стол. — Но теперь прошу освободить меня от этой клятвы. Я хочу вернуться в Скенектади, к моим мохаукских братьям.

Он наклонился ко мне:

— Я ожидал этой просьбы.

— Еще я прошу тебя позаботиться о моей жене Елджи-гетай и сыне Аджираге. Жена не будет сильно тосковать, но сын, возможно, когда-нибудь спросит об отце. Мы с тобой вместе сражались, и я не хочу сбегать тайно. Но и пользы от меня больше не будет. Даже мой сын Сохайевага подтвердит, что я утратил вкус к войне. Ты ничего не потеряешь, отпустив меня.

— А что ты станешь делать, если монголы нарушат договор с мохауками?

— Думаю, ты знаешь ответ.

— Я помню слова договора: мир между нами продлится до тех пор, пока ты останешься братом для мохауков и одновременно — слугой хана. Если ты вернешься в Скенектади, то уже не будешь служить моему отцу.

— Ты можешь воспользоваться этим. Люди из Еке-Джерена не исполнили своих обещаний и показали, чего они хотят на самом деле. Надеюсь, ты…

— Послушай меня! — Пальцы Есунтая сжали мое запястье. — Я сражался вместе с твоим сыном и Арониатекой, и теперь они стали моими братьями. Они, а не тот сброд, что приплыл сюда с Мишелем-багатуром.

— Эти люди служат хану, твоему отцу.

— Они служат только своим прихотям, — прошипел он, — и давно забыли, какими должны быть истинные монголы.

Я вырвал руку из его захвата. Есунтай помолчал немного, а потом продолжил:

— Менгке-Кеке-Тенгри, Вечно Синее Небо, обещало нам власть над всем миром. Я рассказывал тебе о китайских мудрецах, утверждавших, что предки здешнего народа когда-то жили на нашей древней прародине. Я верю, что эти ученые были правы. Этот народ — наши потерянные братья. Они больше похожи на истинных монголов, чем те люди, чья кровь разбавлена европейской. Они должны править этой страной и создать свой улус,[72] который со временем может сравниться с нашим ханством.

— Ты говоришь как изменник, — заметил я.

— Я говорю правду. У меня было видение, Джирандай. Духи говорили со мной и показали две радуги, сомкнувшиеся в огромный круг. Те, кто долгое время был разделен, должны вновь соединиться. Когда здешний народ создаст свой улус, он доведет до конца дело, начатое моим предком Чингисханом. И возможно, тогда весь мир окажется под властью монголов. Если другие ханы не захотят принять новых братьев, придется заставить их склонить голову перед победителем. — Он перевел дыхание. — Неужели мы очистили эту землю от инглистанцев только для того, чтобы сюда хлынули новые толпы из Европы? Они забудут о своем хане, как наши люди забыли древнюю прародину. Они начнут бороться между собой за власть и натравливать здешние племена друг на друга, чтобы их руками решить свои разногласия. Я знаю, как предотвратить все это. И ты тоже знаешь. Нам предстоит еще одно сражение, перед тем как ты вернешься в Скенектади.

Я понял, что он задумал:

— Как ты собираешься взять Еке-Джерен?

— Мы должны захватить корабли Мишеля. Мои монголы смогут управлять ими. Но нам понадобится помощь мохауков. — Он взглянул на собравшихся возле огня вождей. — Передай мои слова своему сыну и Арониатеке, и будем начинать. Скоро твои братья избавятся от всех врагов.

Есунтай говорил о воинственных племенах, живших на другом краю света, постоянно враждовавших между собой, пока величайший из людей не собрал их всех под своими знаменами. Он рассказывал о еще более древних временах, когда другое племя покинуло родные горы, леса и степи и по узкому перешейку на далеком севере перебралось в новую неведомую землю. Он поведал о великом народе, избранном самим Небом, чтобы править миром, и о тех, кто в гордыне своей позабыл об этом предназначении. Завоевав множество стран, они в итоге перессорились между собой; великий монгольский улус распался на враждующие государства. Небо отвернулось от этих людей, но их братья с другого края света должны сами владеть страной, по праву им принадлежащей.

Когда я пересказал слова нойона по-мохаукски, первым отозвался Арониатека.

— Мы заключили договор с твоим народом, — напомнил он. — Ты предлагаешь нарушить его?

— Мы просим, чтобы вы помогли сыну нашего хана, нашему законному вождю в этих краях, — объяснил я. — Те, кто приплыл сюда, чтобы отнять у нас нашу победу, заберут себе землю, которую мы захватили у врага, а потом жадность погонит их дальше на север. Мишель-багатур и его люди в мыслях своих уже давно нарушили договор.

— Я был вождем своего клана, — сказал мой сын. — Когда мы возвратимся домой, я снова стану вождем. И мне известно, что записано на вампуме, хранящемся у наших мудрых стариков. Мы не нарушим мир до тех пор, пока мой отец Сенадондо продолжает быть нашим братом и при этом служить своему прежнему племени. Пока он остается нашим голосом в их совете.

— Я понял, что они мало прислушиваются к моему голосу, — ответил я. — Я не вернусь в Еке-Джерен и уже сообщил моему вождю Есунтаю, что намерен жить среди мохауков до самой смерти.

Мой сын встретился взглядом с нойоном. Какими похожими показались мне в это мгновение их глаза — холодные и непроницаемые, как у змеи.

— Мои сны подсказали, что отец приведет мне брата, — объявил мой сын. — И теперь я вижу брата, сидящего передо мной.

Я не сомневался, что он убедит других вождей согласиться с нашим планом.

Корабли мы захватили без особого труда: багатуры Есунтая подплыли к ним на баркасах и горстка застигнутых врасплох матросов быстро оказалась связана. Большая часть людей Мишеля оставалась на берегу, разместившись в доме командира инглистанского гарнизона и в соседних с ним зданиях. Они еще не пришли в себя после попойки, когда мы напали на них. Мишель-багатур и его приближенные удостоились почетной смерти удушением, без пролития крови; кое-кто из голландских и франкских моряков поспешно присягнул Есунтаю. Остальных пленных передали мохаукам, те привязали несчастных к столбам и подвергли пыткам, а потом сожгли. Город мы также предали огню.

Я плыл к Еке-Джерену вместе с Есунтаем. Мохауки и оставшиеся с нами могикане шли вдоль берега, ведя за собой инглистанских пленных. Когда мы достигли узкого пролива, отделяющего Еке-Джерен от соседнего большого острова, ни о чем не подозревающие жители города собрались на берегу, чтобы посмотреть, как корабли заходят в гавань. Стоявшие там на якоре суда не смогли оказать нам серьезного сопротивления, хотя один корабль мы все же потеряли. Затем под прикрытием темноты мохауки и могикане подплыли на каноэ к северной части острова, где располагались пастбища.

Еке-Джерен был в состоянии выдержать наши атаки. Монголы могли дождаться, когда нашим союзникам надоест осада, а ледяной ветер вынудит нас отвести корабли подальше от скалистого берега. Но слишком многие из них утратили боевой дух, а остальные решили, что лучше служить Есунтаю, чем погибнуть. Через две недели Еке-Джерен сдался.

Приблизительно половина багатуров присягнула Есунтаю, остальным отрубили голову. Могиканам поручили поселиться на развалинах Еке-Джерена, заключить мир с соседними племенами и следить за тем, чтобы ни один корабль из Европы больше не причалил к этому берегу. Пленных согнали в кучу, роздали мохаукским воинам и увели на север. Возможно, кто-то из них окажется достойным чести быть принятым в племя.

Я долго искал среди пленных Елджигетай и Аджирагу. Наконец один старик рассказал, что они умерли от лихорадки за несколько дней до нашего нападения. Эта новость опечалила меня, но потом я решил, что это, возможно, и к лучшему. Сын не выдержал бы путешествия на север, а Дасиу ни за что не согласилась бы принять мою вторую жену. Мне оставалось утешаться тем, что умерли они не по моей вине.

Туча перелетных птиц закрыла собой небо, когда мы с Есунтаем возвращались к двум оставшимся у нас кораблям. Целый курган из отрубленных голов вырос на склоне, ведущем в гавань, словно памятник нашей победе и грозное предупреждение тем, кто захочет пристать к этому берегу.

Люди нойона поджидали нас в гавани вместе со сдавшимися в плен моряками. Корабли снарядили к новому плаванию, запасов продовольствия хватало с избытком, моряки готовились подняться на борт. В северных лесах от них было бы мало пользы — мохаукам не нужны люди, которым нельзя полностью доверять.

Есунтай подозвал к себе седоволосого капитана:

— Слушай мой приказ. Ты поплывешь на восток и отвезешь послание моему отцу. — Он поднял перед собой руку с запечатанным свитком. — Я должен объяснить тебе, что там написано. Я создам на этих берегах новое ханство, но в нем не найдется места для присущих Европе пороков. Когда мой улус окрепнет, им будет управлять могучий народ наших потерянных братьев. Только когда все ханы примут как равных людей этой страны, великий круг замкнется и все братья объединятся в одну семью. Только тогда мы действительно будем владеть всем миром. А если ханы не захотят признать новый улус, одному Небу известно, что произойдет с ними.

— Мы не можем вернуться домой с этим посланием, — забеспокоился капитан. — Такие слова будут стоить нам головы.

— Это ты оскорбляешь моего отца своими словами. Хан не обагрит руки кровью посла. — Есунтай протянул свиток старику. — Это письмо скреплено моей печатью. Пусть хан, мой отец, узнает, что я выполнил его приказ, что нога инглистанца больше никогда не ступит на эту землю. Пусть он также узнает, что и его людей здесь никто не ждет, поскольку я основал новое ханство. — Он прищурил глаза и продолжил: — Если же ты не хочешь получить награду за то, что доставишь этот свиток, можешь отправляться, куда тебе вздумается. Хан, мой отец, или те, кто сменит его на престоле, со временем все равно узнают, что здесь произошло.

Мы дождались, когда моряки сядут в баркасы и направятся к кораблям. Потом Есунтай положил мне руку на плечо, мы отвернулись от моря и начали подниматься к Еке-Джерену.

— Джирандай, — шепнул он мне. — Или, может быть, тебя теперь нужно называть Сенадондо? Я прошу тебя помочь мне — объяснить, что я должен делать, чтобы стать ханом этого народа.

Нет, он никогда не станет ханом. Я служил Есунтаю ради блага своих братьев, а вовсе не ради него самого. Но пусть он какое-то время еще помечтает. Часть его видений должна осуществиться. Союз Пяти Племен превратится в великую державу, и Есунтай может даже воодушевить их на новые подвиги. Но я не верю, что мохауки, каждый из которых имеет право выступить на совете племени, когда-нибудь склонят голову перед ханом и выразят ему полную покорность. Мой сын почитает Есунтая как брата, но никогда не опустится перед ним на колени. А сыновья нойона вырастут настоящими мохаукскими воинами, связанными кровными узами с кланом матери.

Я не стал объяснять это Есунтаю. Он сам все поймет со временем или, может быть, разожжет своими мечтами сердце какого-то другого вождя. И тогда спящий змей, однажды уже потревоживший земли ирокезов, снова проснется, наберет силу и поползет на запад, чтобы настичь собственный хвост.

перевод С. Удалина

Фредерик Пол

В ОЖИДАНИИ ОЛИМПИЙЦЕВ

Глава 1

День двойного отказа

Если бы я писал любовный роман, назвал бы главу о последнем дне в Лондоне «Днем двойного отказа». Стоял противный, мозглый декабрьский день; до празднеств оставалось совсем немного. Было холодно, мокро и грустно — я же упомянул, что дело было в Лондоне? — но прохожие пребывали в приподнятом настроении. Только что объявили: Олимпийцы прибудут в следующем году, скорее всего в августе, и все находились в предвкушении. Я не смог поймать свободное такси и поневоле опоздал на обед с Лидией.

— Тебе понравилось на Манхэттене? — спросил я, проскользнув на сиденье напротив и на ходу поцеловав ее в щеку.

— Да, вполне, — ответила она и наполнила мой бокал.

Лидия тоже принадлежала к писательской братии — той ее части, которая ходит по пятам за знаменитостями, записывает их сплетни и шутки, а затем пишет книги для развлечения праздного читателя. Я с трудом могу назвать таких людей писателями. В их ремесле нет ни капли творчества, но им хорошо платят, а сбор материала (по многократным заявлениям Лидии) доставляет море удовольствия. Она много времени проводила в поездках по популярным среди знаменитостей местам, что плохо сказывалось на наших отношениях. Лидия смотрела, как я потягиваю вино, и наконец вспомнила, что не спросила о моих делах.

— Ты закончил книгу? — вежливо осведомилась она.

— Книгу? Она называется «Олимпийский осел». Сегодня я встречаюсь с Маркусом, чтобы обсудить ее.

— Я бы не сказала, что это подходящее название, — откликнулась Лидия. Она никогда не стеснялась высказывать свое мнение по любому вопросу, особенно если ей что-то не нравилось. Даже если ее не спрашивали. — Тебе не кажется, что поздновато начинать очередной фантастический роман об Олимпийцах? — Тут она непринужденно улыбнулась и добавила: — Мне нужно тебе кое-что сказать, Юлий. Выпей еще.

Так что я сразу понял, что меня ждет, и вот в чем заключался первый отказ.

Я догадывался, куда движутся наши отношения. Еще до последней поездки Лидии на Запад за очередным «материалом» начал подозревать, что наша страсть поостыла. Поэтому меня не слишком удивило, когда она без дальнейших церемоний сообщила:

— Я встретила другого, Юлий.

— Понятно, — выдавил я.

И я правда все понимал, так что налил себе третий бокал, пока она не перешла к подробностям.

— Раньше он был космическим пилотом. Побывал на Марсе и Луне. И он такой милый и обходительный! Ты не поверишь, но он еще и победитель соревнований по борьбе. Правда, женат, но что поделаешь. Он поговорит с женой о разводе, когда дети немного подрастут.

Лидия вызывающе взглянула на меня в ожидании, что я назову ее идиоткой. Я не собирался ничего говорить, но на всякий случай она тут же добавила:

— Не говори того, о чем думаешь.

— Я вообще ничего не думаю, — возразил я.

Лидия вздохнула.

— Ты воспринял новости очень спокойно. — Она покачала головой, словно я ее глубоко разочаровал. — Послушай, Юлий, для меня самой все это очень неожиданно. Ты всегда будешь мне дорог, по-своему. Надеюсь, мы останемся друзьями…

Я перестал ее слушать.

Она еще долго продолжала в том же духе, но я и так знал, что она скажет, за исключением мелких деталей. Когда она заявила, что нашим отношениям пришел конец, я воспринял известие довольно спокойно. Я всегда знал, что Лидия питает слабость к атлетическим мужчинам. Что еще хуже, она не уважала мое творчество. Лидия относилась к фантастическим романам о будущем и приключениях на других планетах с обычным в кругу писателей презрением. И куда могли двигаться наши отношения?

Поэтому я поцеловал ее на прощание, неискренне улыбнулся и направился к офису своего выпускающего редактора. Там я получил второй отказ, который уже больно ударил по моим чувствам.

Контора Марка располагалась в старой части Лондона, у реки. Он работал в старой компании, в старом здании, и большинство сотрудников тоже не блистали первой молодостью. Когда у издательства появлялась нужда в клерках или корректорах, они обычно выбирали домашних наставников и учителей, чьи ученики выросли и больше в них не нуждались, и заново их обучали. Конечно, такой подход годился только для низшего состава. Высокие должности наподобие редакторов занимали свободные люди: они получали зарплату и обладали исключительной привилегией приглашать писателей на долгие деловые обеды, которые тянулись до вечера.

Мне пришлось провести в ожидании около получаса, — очевидно, Марк как раз заканчивал один из своих знаменитых обедов. Я не возражал. Меня не покидала уверенность, что наша беседа окажется краткой, приятной и прибыльной для моего кошелька. Я прекрасно знал, что «Олимпийский осел» — одно из лучших моих творений. Даже название блистало остроумием.

Фантастический роман с едкими отголосками сатиры посвящался одному из знаменитых классических произведений — «Золотому ослу», написанному автором по имени Луций Апулей около двух тысячелетий назад. Я переписал его сюжет в виде легкого комичного приключения о пришествии настоящих Олимпийцев. Вообще я всегда отличался умением справедливо судить о своих книгах и знал, что постоянные читатели будут расхватывать ее с полок…

Когда меня наконец пригласили к Маркусу, он встретил меня осоловелым послеобеденным взглядом. Рукопись лежала у него на столе. Я разглядел пришпиленную к ней рецензию с красной каймой, и у меня появилось первое дурное предчувствие. Рецензия заключала в себе вердикт цензора, а красная кайма означала «обстат» — запрет.

Марк не стал оттягивать плохие новости:

— Мы не сможем ее напечатать. — Он многозначительно оперся на рукопись ладонью. — Цензура ее не пропустила.

— Не может быть! — закричал я, от чего старый секретарь за столом в углу комнаты поднял голову и укоризненно уставился на меня.

— Тем не менее так и есть, — ответил Марк. — Я могу тебе зачитать, что написано в обстате: «Характер книги может обидеть делегацию Галактического объединения, обычно именуемую Олимпийцами…», «…поставить под угрозу спокойствие и безопасность Империи…» — вкратце, там говорится «нет». Переработка книги запрещена. Полное вето; твоя рукопись превратилась в пустую трату бумаги, Юлий. Забудь о ней.

— Но все пишут об Олимпийцах! — выкрикнул я.

— Все писали, — поправил Марк. — А сейчас они уже близко, и цензоры не хотят рисковать.

Он откинулся на спинку стула и потер глаза — было очевидно, что он гораздо охотнее вздремнул бы после обеда, а не разбивал мне сердце. Затем устало добавил:

— Что ты собираешься делать, Юлий? Сможешь принести нам что-нибудь другое? Но ты должен понимать, что писать придется быстро: начальство не любит, когда приходится продлевать договор на срок более тридцати дней. И хорошо! Тебе не отделаться старой отказной писаниной с чердака. К тому же я всю ее видел.

— И как ты себе представляешь, что я напишу новую книгу за тридцать дней? — негодовал я.

Марк пожал плечами — он выглядел сонным и абсолютно равнодушным к моей ситуации.

— Не сможешь — значит, не сможешь. Тогда придется вернуть аванс.

Я моментально успокоился.

— Нет-нет, — ответил я. — Об этом и речи быть не может. Не знаю, успею ли закончить новую книгу за тридцать дней…

— Зато я знаю, — категорически отрезал Марк. В ответ я лишь передернул плечами. — У тебя уже есть идеи?

— Марк, — терпеливо ответил я, — у меня всегда есть идеи. В этом и заключается отличие профессионального писателя от дилетанта — он производит идеи как машина. У меня больше идей, чем мне удастся записать за всю жизнь…

— Так есть или нет? — настойчиво спросил он.

Я сдался, потому что стоит сказать «есть» — и он не отстанет, пока не услышит, в чем она заключается.

— Пока нет, — признался я.

— Тогда тебе лучше отправиться туда, где ты обычно ими обзаводишься, потому что либо ты приносишь нам новую книгу, либо возвращаешь аванс. И на все про все у тебя есть тридцать дней.

Вот такие у нас редакторы. Все они одинаковы! Сперва кажутся воплощением любезности с медом на устах, долгими обедами с приличным вином и радужными разговорами о миллионных тиражах, пока не уговорят тебя подписать контракт. Затем они становятся неприятными, хотят одного — получить готовую книгу. А если они ее не получат или цензоры запретят ее печатать, любезность как рукой снимает и все разговоры сводятся к тому, как эдилы[73] проводят тебя до долговой ямы.

Так что я последовал совету Марка. Знал, куда ехать за идеями. В любом случае в Лондоне их не найдешь. Ни один разумный человек не останется в Лондоне зимой из-за погоды и толпы иностранцев. Я до сих пор не привык видеть в центре города огромных северян, темных индусов и закутанных в слои ткани арабских женщин. Должен признать, что меня вдруг может увлечь красная точка касты на лбу или сверкающие из-под паранджи черные глаза. Видимо, потому, что воображение всегда рисует картины краше того, что видишь перед собой. Особенно если видишь невысоких и невзрачных британских женщин вроде Лидии.

Поэтому я заказал билеты на ночной поезд в Рим, чтобы пересесть там на «Ракету» на подводных крыльях до Александрии. Я собирал вещи в хорошем настроении, не забыл взять широкополую шляпу от солнца, флакон со средством от комаров и, конечно же, стило и чистые таблички с запасом на все путешествие — на случай, если в дороге меня посетит идея. Египет! Там как раз начинается зимняя сессия Всемирной конференции по Олимпийцам, меня будут окружать ученые и астронавты, которые всегда дарили новые фантастические сюжеты… Там тепло…

И там эдилам редактора будет нелегко меня найти, если вдруг идея нового романа откажется меня посетить.

Глава 2

На пути туда, где рождаются идеи

Идея меня не посетила.

Я расстроился, потому что всегда лучше всего писал в поездах, самолетах и на кораблях. Там не отвлекает внезапное желание отправиться на прогулку — негде гулять. Но на сей раз мне ничего не помогало. Пока поезд мчался по мокрой, облетевшей зимней Англии, я сидел над табличкой со стило наготове, но, когда мы нырнули в туннель под Ла-Маншем, табличка по-прежнему оставалась девственно-чистой.

Я больше не мог себя обманывать. Я застрял. Застрял! В голову не приходило ничего, что могло бы развиться в первую сцену нового научно-фантастического романа.

Не первый раз за долгую карьеру меня настигал творческий кризис. Это профессиональная болезнь каждого писателя. Но сейчас он ударил по мне сильнее всего. Я всерьез рассчитывал на успех «Ослиной Олимпиады» и даже подсчитал, что можно приурочить выход книги к тому замечательному дню, когда Олимпийцы прибудут в нашу Солнечную систему, и какую чудесную рекламу мое детище получит благодаря этому знаменательному событию, и какими колоссальными будут продажи… Что гораздо хуже, я успел потратить полученный при подписании договора аванс. Остался лишь кредит, да и того совсем немного.

В очередной раз я задумался, как сложилась бы моя жизнь, выбери я другую работу. Например, если бы остался на гражданской службе, как хотел отец.

Если подумать, у меня не было выбора. Я родился в трехсотый космический год, и мать говорила, что моим первым словом был «Марс». Она рассказывала, как я ввел родителей в небольшое заблуждение: они решили, что я имею в виду бога, а не планету, и долго обсуждали с отцом, не отдать ли меня на воспитание жрецам. Но к тому времени, когда я научился читать, она поняла, что я помешан на космосе. Как и большинство людей моего поколения (особенно тех, что читают мои книги), я вырос на идее космических полетов. Я был подростком, когда на Землю дошли первые фотографии с автоматической ракеты, приземлившейся на планете Юлий звездной системы Центавра. Я с первого взгляда влюбился в хрустальную траву и покрытые серебристой листвой деревья. В детстве я переписывался с мальчиком, который жил в пещерной колонии на Луне и зачитывался приключениями преступников и эдилов, которые гонялись друг за другом по спутникам Юпитера. Естественно, я был не единственным очарованным космосом ребенком, но так и не перерос детского восхищения.

Само собой, я стал писателем научно-фантастических приключенческих романов — все равно больше ничего не умел. Как только мои фантазии начали приносить хоть какие-то деньги, я уволился с должности секретаря одного из имперских легатов на Западном континенте и стал профессиональным писателем.

Я процветал — по крайней мере, в пределах разумного. Если быть честным, я получал достаточный для существования, пусть и нерегулярный доход с двух новелл в год, которые у меня выходили. Остатки и неожиданные премии — например, если по одной из книг снимали фильм или ставили радиоспектакль — тратил на свидания с красивыми женщинами вроде Лидии.

Затем пришло послание от Олимпийцев, и жанр научно-приключенческих романов перевернулся с ног на голову. Случилось самое знаменательное событие за всю мировую историю. Среди звезд галактики действительно обитали другие разумные расы! Мне даже в голову не пришло, что их прибытие затронет меня лично, помимо общей волны восторга.

И сперва все складывалось радостно. Я воспользовался связями в ученых кругах, чтобы получить доступ в альпийскую обсерваторию, где записали первое послание, и услышал его собственными ушами:

Точка треск точка.

Точка писк точка треск точка точка.

Точка писк точка писк точка треск точка точка точка.

Точка писк точка писк точка писк точка треск у-у-у-у-у.

Точка писк точка писк точка писк точка писк точка треск точка точка точка точка точка.

Сейчас оно кажется элементарным, но прошло довольно много времени, прежде чем мы догадались, что содержится в первом послании от Олимпийцев. Конечно, тогда их еще не называли Олимпийцами. Будь на то воля жрецов, их бы и сейчас так не называли — те считают, что мы совершаем богохульство, но как еще назвать похожих на богов созданий, которые спускаются к нам с неба? Имя сразу прижилось, и жрецам ничего не оставалось, кроме как поворчать и смириться. Расшифровал послание мой давний друг Флавиус Самуэлюс бен Самуэлюс. Он же составил ответ, который отослали в космос и который четыре года спустя дал Олимпийцам знать, что их ждет разумная раса.

А пока мы купались в восхитительном открытии: мы не одни во Вселенной! Радость царила повсюду. Рынок космических романов процветал. Моя следующая книга называлась «Боги радио», и ее буквально расхватали с прилавков.

Я думал, счастье будет длиться вечно… И оно могло продолжаться, если бы не чересчур осторожные цензоры.

Пока поезд шел под землей, я спал — проспал все туннели, даже ведущие через Альпы. А когда проснулся, половина пути до Рима осталась позади.

Несмотря на то что табличка упрямо оставалась чистой, я чувствовал себя бодрее. Лидия превратилась в тающее вдали воспоминание, и у меня оставалось еще двадцать девять дней, чтобы написать новую новеллу, а Рим — это Рим! Центр вселенной — по крайней мере, до тех пор, пока Олимпийцы не откроют нам новые тайны космической географии. В любом случае Рим останется величайшим городом мира. Все интересные события происходят именно там.

К тому времени, когда я попросил проводника принести завтрак и переоделся в свежую робу, поезд уже прибыл на вокзал, и я потянулся за остальными пассажирами на перрон.

Я не был в Риме уже несколько лет, но город не изменился. От Тибра по-прежнему несло вонью. Высотные новостройки плотной стеной закрывали древние руины (те становились заметны, только когда подойдешь к ним вплотную). Нещадно донимали мухи. А римская молодежь толпилась около вокзала и предлагала приезжим экскурсии в Золотой дворец (как будто легионеры пропустят их внутрь!), освященные амулеты и своих сестер.

Поскольку я когда-то работал секретарем у проконсула народа чероки, в Риме у меня осталось несколько друзей. Но так как мне не хватило ума позвонить им заранее, никого из них не оказалось дома. Мне пришлось снять номер в высотной гостинице на Палатинском холме. Естественно, он стоил безумно дорого. В Риме все дорого — вот почему люди предпочитают жить на унылых гарнизонных постах типа Лондона. Но я решил, что, пока меня найдут счета, я придумаю сюжет, который придется Маркусу по вкусу. В противном случае пара лишних кредитов не сильно усугубит мое положение. И раз уж на то пошло, я решил порадовать себя личным рабом: выбрал в вестибюле улыбчивого и мускулистого сицилийца, дал ему ключи и велел отнести багаж в комнату, а заодно заказать на завтра билет на катер на подводных крыльях до Александрии. И тут удача повернулась ко мне лицом.

Когда сицилиец нашел меня в кафе, чтобы узнать о дальнейших распоряжениях, он доложил:

— На ваш рейс заказал билет еще один гражданин. Хотите взять с ним одну каюту на двоих?

Просто чудесно, когда обслуга по собственной инициативе старается экономить ваши деньги. Я с одобрением кивнул и поинтересовался:

— Кто он такой? Не хочу, чтобы мой сосед оказался жутким занудой.

— Можете сами посмотреть, гражданин Юлий. Он сейчас в банях. Это иудей, и его зовут Флавиус Самуэлюс.

За пять минут я успел раздеться, обернуться в простыню и оглядеть посетителей тепидария.[74] И сразу же заметил Сэма. Он растянулся, закрыв глаза, на животе, а массажист разминал его толстое старое тело. Я молча вскарабкался на соседнее ложе. Когда он довольно закряхтел и перевернулся на спину, я произнес:

— Здравствуй, Сэм.

Он открыл глаза, но не сразу узнал меня без очков. Сэм долго щурился, и в конце концов по его лицу расползлась улыбка.

— Юлий! — воскликнул он. — Как тесен этот мир! Рад тебя видеть! — И потянулся, чтобы пожать мне руку с ожидаемым радушием.

Что мне нравится во Флавиусе Самуэлюсе больше всего, так это то, что ему нравлюсь я. Что еще мне нравится в Сэме: с одной стороны, он конкурент, а с другой — неиссякаемый источник идей.

Он тоже пишет космические новеллы. Более того, он много раз помогал мне по научной части, и, как только сицилиец упомянул его имя, меня посетила надежда, что Сэм поможет преодолеть настигший меня кризис.

Сэму лет семьдесят, как минимум. На голове не осталось ни единого волоска, зато на макушке красуется большое коричневое пятно, какие появляются с возрастом. Кожа на горле висит мешком, а веки опускаются под собственной тяжестью. Но вы бы ни за что не догадались о его возрасте во время разговора по телефону. Он сохранил быстрый, звонкий тенор двадцатилетнего юноши и светлый ум под стать голосу, причем в высшей степени одаренного юноши. Он очень воодушевленный человек, что сильно усложняет общение с ним, потому что ум Сэма работает быстрее, чем у большинства людей. Иногда с ним трудно разговаривать, поскольку он обгоняет собеседника на три-четыре логических скачка. Вполне вероятно, что его следующая фраза станет ответом на вопрос, который ты только собираешься задать, но еще до конца не продумал.

Неприятная правда жизни заключается в том, что романы Сэма продаются лучше моих. Но я не питаю к нему неприязни из-за этого. У него есть немалое преимущество перед остальными писателями, поскольку он опытный астроном, а о космических приключениях пишет в свободное от работы время, которого у него не много. Большую часть времени он следит за собственным искусственным спутником, который вращается вокруг эпсилона Эридана, планеты Диона. Я не завидую его успеху и таланту, поскольку он щедр на идеи. Как только мы договорились плыть в Александрию в одной каюте, я напрямую попросил его о помощи. Почти напрямую.

— Сэм, — произнес я, — я тут задумался: что для нас означает прибытие на Землю Олимпийцев?

Я выбрал правильного собеседника для подобного вопроса; Сэм знал об Олимпийцах больше, чем кто-либо другой на Земле. Но не стоило ждать от него прямого ответа.

Он встал, обернул вокруг себя робу, жестом отослал массажиста и посмотрел на меня ясными черными глазами, что прятались за кустистыми бровями и полуопущенными веками. В его взгляде читалась дружеская насмешка.

— И зачем тебе срочно понадобился сюжет для новой книги? — спросил он.

— Вот черт! — горестно выругался я и решил говорить начистоту. — Я не первый раз обращаюсь к тебе, Сэм. Только сейчас мне очень нужна помощь!

И я рассказал о запрещенном цензорами романе и редакторе, который немедленно потребовал замены или моей крови — на выбор.

Сэм задумчиво покусывал ноготь большого пальца.

— И о чем твоя книга? — с любопытством спросил он.

— Она написана в стиле сатиры, называется «Ослиная Олимпиада». О том, как Олимпийцы спускаются на Землю при помощи передатчика вещества, но происходит сбой, и один из них превращается в осла. Там есть смешные моменты.

— Не сомневаюсь, Юлий. Они там есть уже несколько десятков столетий.

— Ну, я не говорю, что книга полностью оригинальна…

Сэм покачал головой:

— Я думал, Юлий, что ты умнее. По-твоему, что должны были сделать цензоры? Поставить под угрозу самое значительное событие в истории человечества ради глупой фантазии?

— Она не глупая…

— Глупо рисковать и обидеть их, — твердо перебил меня Сэм. — Лучше выбрать безопасный путь и не писать о них ничего.

— Но о них пишут все!

— При этом еще никто не превращал их в ослов, — резонно заметил он. — Юлий, даже у научно-фантастических домыслов есть предел. Тот, кто пишет об Олимпийцах, и так ходит по лезвию бритвы. Любые домыслы о них могут стать поводом для отказа от встречи, и мы рискуем больше никогда не получить подобного шанса.

— Они не станут…

— Юлий, — с разочарованием протянул он, — ты понятия не имеешь, что они станут или не станут делать. Цензоры приняли правильное решение. Кто знает, какие на самом деле Олимпийцы?

— Ты знаешь, — возразил я.

Сэм засмеялся, хотя в его смехе мне послышались неуверенные нотки.

— Мне бы твою уверенность. Единственное, что нам известно, — они не просто древняя разумная раса. У них высокие моральные стандарты, хотя мы совершенно не представляем, в чем они заключаются. Не знаю, что ты там нафантазировал в своей книге, но, может, ты намекнул на то, что Олимпийцы поделятся с нами удивительными открытиями: лекарством от рака, новыми галлюциногенами, даже секретом вечной жизни…

— И что за галлюциногены они могут привезти с собой? — спросил я.

— Хватит уже! Я серьезно прошу тебя даже не думать о подобном. Суть в том, что твое воображение легко может преподнести ситуацию, которая кажется тебе невинной, но для Олимпийцев будет самым отвратительным и аморальным поступком. Ставки слишком высоки. Нам выпал уникальный шанс, и мы не можем его упустить.

— Но мне необходим сюжет! — взвыл я.

— Ну, — признал Сэм, — не спорю. Дай мне подумать, а пока надо помыться и уходить отсюда.

Пока мы омывались в горячем бассейне, одевались и перекусывали, Сэм болтал о предстоящей конференции в Александрии. Я с удовольствием слушал. Помимо того что его рассказы всегда были увлекательными, во мне начала расти надежда, что я сумею-таки выжать из себя книгу. Если кто-то и мог мне помочь, то только Сэм, а он обожал неразрешимые проблемы. Он просто не мог устоять перед вызовом.

Без сомнения, именно поэтому он оказался первым, кто разгадал череду тресков и писков в послании Олимпийцев. Если принять точку за единицу, писк — за знак «плюс», а треск — за равенство, то «точка писк точка треск точка точка» расшифровывалось как «один плюс один равно двум». Достаточно просто. Для того чтобы заменить их понятия нашими и переложить послание на язык арифметики, не требовался гениальный ум Сэма. Он пригодился для разгадки таинственного «у-у-у-у» в строке «Точка писк точка писк точка писк точка треск у-у-у-у». Что значит «у-у-у-у»? Особое обозначение для цифры четыре?

Конечно, Сэм догадался сразу. Как только он услышал послание в своей библиотеке в Падуа, он отправил по телеграфу решение: «Нам нужно дать ответ. „У-у-у-у“ означает вопросительный знак. Ответ — „четыре“.»

И к звездам полетело ответное сообщение: «Точка писк точка писк точка писк точка треск точка точка точка точка». Человечество написало первую контрольную на вступительном экзамене, и медленный процесс установки контакта начался.

Прошло четыре года, прежде чем Олимпийцы ответили. Очевидно, они находились далеко от Земли. И, что не менее очевидно, их цивилизация давно превзошла наши вылазки в космос и радиосообщение между ближайшими планетами в радиусе двух световых лет, потому что там, откуда пришло их послание, не было планет: оно пришло из точки, где наши телескопы и зонды вообще ничего не обнаружили.

К тому времени Сэма полностью вовлекли в проект. Он первым обратил внимание на то, что звездные странники наверняка решили послать достаточно слабый сигнал, — так они могли удостовериться, что наша технология достаточно развита. Он оказался среди тех нетерпеливых ученых, кто уговорил коллегиум начать передачу разных математических формул, а затем простых сочетаний слов, чтобы те добирались до Олимпийцев, пока мы ждем ответа на предыдущее сообщение. Безусловно, Сэм участвовал в проекте не один. Он даже не попал в число основных исследователей, когда дело дошло до тяжелой работы по составлению общего словаря. Правительство отобрало лучших специалистов по лингвистике и шифрам.

Но именно Сэм заметил еще в самом начале, что время между ответами сокращается. А это означало, что Олимпийцы летят к нам.

К тому времени они начали присылать мозаичные картинки. Они передавались полосой из тире и точек в 550,564 бита длиной. Кто-то догадался, что это квадрат числа 742, и тогда линейную передачу представили в виде квадратной матрицы, где черные ячейки обозначали точки, а белые — тире, и перед учеными неожиданно предстало изображение первого Олимпийца.

Каждый человек помнит ту фотографию. Ее видели все земляне, за исключением слепых. Она красовалась на огромных городских экранах, перепечатывалась в журналах и газетах. Даже слепые слушали подробное, вплоть до атомов, описание, которое зачитывали комментаторы. Два хвоста. Похожий на бороду, свисающий с подбородка отросток. Четыре ноги. Гребень из идущих по позвоночнику шипов. Широко расставленные на выступающих скулах глаза.

Вряд ли кто-то рискнул назвать первого Олимпийца красавцем, но, без всякого сомнения, мы видели перед собой представителя инопланетной расы.

Следующая мозаичная полоса оказалась похожей на первую, и Сэм определил, что она изображает то же самое существо немного с другого ракурса. Олимпийцы прислали сорок одно изображение, чтобы мы смогли рассмотреть его со всех сторон. А затем они начали присылать изображения других соотечественников…

До того момента никому, даже Сэму, не приходило в голову, что мы имеем дело не с одной превосходящей в развитии расой, а с представителями как минимум двадцати двух. Мы получали изображения совершенно разных инопланетян, каждое уродливее и необычнее предыдущего. Это стало одной из причин, почему жрецы возражали против именования их Олимпийцами. Мы придерживаемся довольно широких взглядов на своих богов, но ни один из них не похож на такое изображение, и многие старые жрецы начали бормотать о святотатстве.

На третьей перемене легкого обеда и втором кувшине вина Сэм замолчал на середине описания последнего сообщения от Олимпийцев — они подтвердили получение трактата по земной истории, — поднял голову и ухмыльнулся.

— Придумал, — заявил он.

Я повернулся и заморгал. Честно говоря, я не особо вслушивался в его монолог, потому что мой взгляд привлекла симпатичная киевлянка, разносившая еду и напитки. Я обратил на нее внимание — в смысле, уже после того, как рассмотрел складную фигурку и минимум одежды, — потому что она носила на шее золотой амулет гражданина. Она не была рабыней, от чего стала еще привлекательнее. Я никогда не интересовался рабынями, поскольку это как-то неспортивно, а девушка понравилась мне с первого взгляда.

— Ты меня слушаешь? — раздраженно спросил Сэм.

— Конечно слушаю. Что ты придумал?

— Я нашел решение твоей проблемы. — Он расплылся в улыбке. — Ты напишешь не просто фантастический роман, а откроешь новое направление в фантастике! Книга будет о том, как Олимпийцы не прилетели!

Обожаю, когда одна половина мозга у Сэма занята вопросами, пока вторая делает что-то совершенно другое. Только не всегда могу понять результат.

— О чем ты? Если я напишу, как Олимпийцы до нас не долетели, чем это отличается от того, если я напишу, что они долетели?

— Нет, — отрезал Сэм. — Послушай, что я говорю! Забудь об Олимпийцах. Напиши о будущем, которое может наступить, если их не существует.

Официантка подошла к нашему столику и собирала тарелки. Я прекрасно понимал, что она прислушивается к разговору, так что ответил размеренно и с достоинством:

— Сэм, это не в моем стиле. Пусть мои романы продаются хуже твоих, но у меня тоже есть определенный кодекс чести. Я не буду писать о том, во что не верю.

— Юлий, перестань думать половыми клетками, — от Сэма не ускользнул мой интерес к девушке, — и задействуй свой крохотный мозг. Я говорю о том, что могло произойти в некоем параллельном будущем, если ты понимаешь, о чем я.

— Я ничего не понимаю. Что такое параллельное будущее?

— Будущее, которое может произойти, но не произойдет, — объяснил он. — Например, если Олимпийцы не прилетят к нам.

Я недоуменно потряс головой:

— Но мы же знаем, что они летят на Землю.

— А ты представь, что нет! Представь, что их послание до нас не дошло.

— Но оно дошло, — возразил я. Я никак не мог понять, к чему он клонит.

Сэм вздохнул:

— Видимо, до тебя не достучаться. — Он запахнулся в робу и поднялся. — Занимайся своей официанткой, а я пока напишу несколько писем. Увидимся на катере.

Но по какой-то причине у меня не получилось заняться официанткой. Она заявила, что замужем, мужа любит и ему не изменяет. Я не понимал, почему свободный, законопослушный муж позволяет жене работать в таком заведении, но меня больше задело, что девушка не проявила никакого интереса к моей родословной.

Наверное, лучше пояснить. Видите ли, моя семья имеет некоторые претензии на известность. Специалисты по генеалогии утверждают, что мы происходим из рода того самого Юлия Цезаря. Иногда, под бокал хорошего вина, я упоминаю о нашем славном наследии. Думаю, это стало одной из причин, по которой выскочка Лидия начала со мной встречаться, — она всегда тяготела к знаменитостям. Впрочем, претензия не такая уж и серьезная, ведь Юлий Цезарь умер более двух тысяч лет назад. С тех пор сменилось шестьдесят или семьдесят поколений, не говоря о том, что уважаемый предок оставил множество детей, причем ни один из них не был рожден от его жены. Я даже не похож на римлянина. Вероятно, в мою родословную затесалась парочка-другая северян, потому что я высокий и светловолосый в отличие от любого уважающего себя римлянина.

Тем не менее, даже если я не являюсь законным потомком божественного Юлия, я происхожу из достойной древней семьи и ожидал, что обычная официантка примет это в расчет, прежде чем отказать мне.

Но она не приняла. Когда я проснулся на следующий день — один, — Сэм уже покинул гостиницу, хотя корабль до Александрии отходил только поздно вечером. Я не видел его весь день. Надо сказать, что я его и не искал, потому что проснулся с легким чувством стыда. Почему так получилось, что взрослый человек, известный автор более сорока бестселлеров (или, во всяком случае, неплохо продающихся романов) ждет от кого-то идей?

Я передал свой багаж рабу, выписался из гостиницы и поехал на метро в Римскую библиотеку. Ведь Рим не только столица империи, а еще и научная столица. Огромные старые телескопы на холмах вокруг города сейчас не используются, так как городские огни затмевают небо, да и все оптические телескопы давно размещены в космосе. И все же именно здесь Галилей открыл первую планету за пределами Солнечной системы, а Тичус сделал свою знаменитую спектрограмму последней сверхновой в нашей галактике, через пару десятков лет после первого полета в космос. Традиция живет и поныне — в Риме по-прежнему заседает научная коллегия.

Вот почему мне всегда нравилась Римская библиотека. Оттуда есть прямой доступ к архивам коллегии, причем бесплатный. Я взял пропуск, разложил на предоставленном мне столике стило и таблички и начал просматривать файлы. Где-то должна быть спрятана идея научно-приключенческого романа, равного которому еще не видел свет…

Может, она где-то и пряталась, но я ее не нашел. Обычно мне помогали толковые библиотекари, хотя сегодня я заметил много новичков, в основном иберийцев. Многие из них попали в рабство после прошлогоднего восстания в Лузитании. Одно время на рынке оказалось столько иберийцев, что цена начала падать. Я бы прикупил парочку в качестве вложения, потому что спад долго не продержится — восстания случаются редко, а спрос на рабов постоянен. Но на тот момент у меня было туго с финансами, и к тому же рабов надо кормить. Да и если судить по работникам Римской библиотеки, иберийцы не стоили потраченных на них денег.

Я сдался. На улице прояснилось, меня манило желание прогуляться по городу, и я направился к Остийскому монорельсу.

В Риме, как обычно, кипела жизнь: в Колизее шла коррида, а в Большом цирке — гонки. По узким улочкам толпами бродили туристы. Вокруг Пантеона кружили длинные храмовые процессии, но издалека я не мог рассмотреть, что за богов там сегодня славили. Я не люблю толпу. Особенно римскую, потому что в Риме еще больше чужеземцев, чем в Лондоне: африканцы, индусы, голландцы, северяне — жители любых стран рвутся посетить столицу Империи. А Рим с готовностью устраивает для них зрелища.

Я остановился рядом с одним из них — сменой караула у Золотого дворца. Конечно, цезаря с женой там не было: они отправились в одно из бесконечных официальных турне по колониям или, на крайний случай, почтили своим присутствием открытие какого-нибудь супермаркета. Тем не менее стоящее передо мной алгонкинское[75] семейство с восторгом наблюдало за марширующими легионерами. Я немного понимал по-черокски и попытался узнать у алгонкинов, откуда они, но языки имели мало общего, а глава семейства знал его еще хуже меня, так что мы улыбнулись друг другу и разошлись.

Как только легионеры закончили парадные построения, я направился к поезду. В глубине души я понимал, что следует волноваться о своем финансовом положении. Дарованные мне тридцать дней неумолимо утекали, но я не беспокоился. Меня поддерживала непреклонная вера в лучшее. Вера в то, что мой добрый друг Флавиус Самуэлюс думает над проблемой каким-то уголком своего обширного мозга, даже если остальная его часть занята чем-то другим.

Мне даже в голову не приходило, что возможности Сэма не безграничны. Или его занимают другие дела, более неотложные, чем моя книга, на которую у него просто нет времени.

Я не видел Сэма, когда садился на корабль, и не обнаружил его в нашей каюте. Даже когда зарычали пропеллеры и судно соскользнуло в воды Тирренского моря, он не появился. Я задремал, хотя начинал беспокоиться, что Сэм опоздал к отплытию, но посреди ночи проснулся от шума, когда он, спотыкаясь, входил в каюту.

— Я был на мостике, — ответил он на мое невнятное бормотание. — Спи дальше. Утром поговорим.

Утром я поначалу решил, что ночной разговор мне приснился, поскольку Сэма снова не оказалось в каюте. Но его постель была разобрана, и, когда стюард принес утреннюю порцию вина, он подтвердил, что гражданин Флавиус Самуэлюс находится на борту судна. Причем в каюте капитана, хотя стюард не знал, что он там делает.

Я провел утро на палубе, наслаждаясь солнцем. Катер уже убрал подводные крылья. Ночью мы миновали Сицилийский пролив, и в открытых водах Средиземного моря капитан приказал опустить опоры и выдвинуть гребные винты. Мы скользили по воде со скоростью около сотни миль в час, но катер двигался ровно и гладко. Направляющие лопасти уходили под воду футов на двадцать, так что не вызывали волн и судно шло практически без качки.

Я лежал на спине и, прищурившись, смотрел в теплое южное небо, где над горизонтом поднимался трехкрылый авиалайнер. Он постепенно обогнал нас и скрылся из виду за носом корабля. Самолет летел немного быстрее, зато мы плыли с комфортом, притом что его пассажирам пришлось заплатить за перелет в два раза больше.

Я полностью открыл глаза, когда почувствовал, что надо мной кто-то стоит. И быстро сел, поскольку это оказался Сэм. Он явно не выспался и одной рукой придерживал от ветра широкополую шляпу.

— Где ты был? — спросил я.

— Ты не смотрел новости?

Я отрицательно покачал головой.

— Передачи от Олимпийцев прекратились.

Я распахнул глаза, потому что новости оказались неожиданными и неприятными. Тем не менее Сэм не выглядел расстроенным. Скорее, недовольным. Может, немного озабоченным, но не настолько потрясенным, как я.

— Возможно, ничего страшного не случилось, — заявил он. — Они могли попасть в зону солнечных помех. Солнце сейчас находится в созвездии Стрельца, так что как раз должно оказаться между нами. Мы и так уже несколько дней получали много помех при трансляции.

— Значит, передачи скоро возобновятся? — робко предположил я.

Сэм пожал плечами, взмахом руки подозвал стюарда и заказал ему один из любимых иудеями горячих напитков. Когда он заговорил, то уже не возвращался к Олимпийцам:

— Мне кажется, ты не понял, что я пытался тебе вчера сказать. Попробую объяснить. Помнишь уроки истории? Как Форниус Велло покорил племена майя и подчинил Риму Западные континенты шесть или семь сотен лет назад? А теперь представь себе, что у него ничего не вышло.

— Но он это сделал, Сэм.

— Я знаю, что сделал, — терпеливо возразил Сэм. — Я говорю «представь». Представь, что легионы потерпели поражение в битве при Тихультапеке.

Я рассмеялся, потому что не сомневался, что он шутит:

— Легионы потерпели поражение? Но легионы никогда не проигрывали!

— Неправда. — Сэм неодобрительно посмотрел на меня. Он терпеть не мог, когда другие путали факты. — Вспомни Варус.

— О боги, Сэм! Те события давно мхом поросли. Когда это было — две тысячи лет назад? Во времена Августа Цезаря? В любом случае та битва оказалась лишь временным поражением. Император Друз подавил восстание. Да еще и завоевал для Империи Галлию. Его походы стали одними из первых успехов по ту сторону Альп. В наши дни галлы ничем не отличались от римлян, особенно когда дело доходило до любви к вину.

Сэм покачал головой:

— Представь себе, что Форниус Велло потерпел временное поражение.

Я постарался вникнуть в его мысль, но она далась мне нелегко.

— И какая разница? Рано или поздно легионы все равно завоевали бы континент. Наши войска всегда побеждают.

— Не спорю, — спокойно ответил он. — Но если бы они не сделали этого тогда, часть истории пошла бы другим путем. Не было бы массовых переездов на Запад, чтобы заселить пустые континенты. Ханьцы и индусы не оказались бы окружены с обеих сторон и могли бы сохранить статус независимых государств. Получился бы другой мир. Понимаешь, к чему я клоню? Что я имел в виду под альтернативным миром? История, которая могла случиться, но не случилась.

Я пытался соблюдать вежливость.

— Сэм, — произнес я, — ты только что описал разницу между научно-приключенческим романом и фантастикой. Я не пишу фантастику. К тому же, — мне не хотелось обижать Сэма, — я все равно не думаю, что мир изменился бы так сильно, чтобы дать мне сюжет для книги.

Какое-то время он смотрел сквозь меня, затем повернулся к морю.

— Знаешь, что странно? — без перехода спросил он. — Марсианские колонии тоже не получают сообщений. А их Солнце не загораживает.

— И что это значит? — нахмурился я.

— Хотел бы я знать, — покачал головой Сэм.

Глава 3

Старая Александрия

Фаросский маяк сиял в лучах закатного солнца. Мы входили в порт Александрии — корабль снова выпустил подводные крылья, но шел на маленькой скорости, и прилив качал нас из стороны в сторону. Но стоило зайти в гавань, как волны улеглись.

Сэм провел остаток дня в каюте капитана, на связи с научной коллегией, но все же вышел на палубу, когда мы причаливали. Он заметил, как я приглядываюсь к бюро проката на берегу и покачал головой:

— Не беспокойся, Юлий. Слуги моей племянницы позаботятся о твоем багаже. Мы остановимся у нее.

Хорошие новости. Отели в Александрии почти такие же дорогие, как в Риме. Я поблагодарил Сэма, но он меня даже не слушал. Передал наши сумки носильщику из поместья племянницы — небольшого роста арабу, который оказался гораздо сильнее, чем выглядел, — и исчез в здании Египетского сената, где должна была состояться конференция.

Я поймал мотоцикл с коляской и дал водителю адрес племянницы Сэма.

Не важно, что считают сами египтяне, но Александрия всего лишь маленький грязный город. У чоктов столица и то побольше, а у киевлян — чище. И знаменитая Александрийская библиотека — не более чем шутка. После того как мой предок (по крайней мере, я считаю его таковым) Юлий Цезарь сжег ее дотла, египтяне отстроили все заново. Но она настолько старомодна, что там нет ничего, кроме книг.

Дом племянницы Сэма стоял в обшарпанном квартале этого обшарпанного города, всего в нескольких улицах от гавани. Туда доносился скрежет портовых лебедок, но их заглушал уличный шум, насыщенный грохотом грузовиков и проклятиями водителей, которые пытались подрезать друг друга на узких поворотах. Дом оказался просторнее, чем я ожидал. Но, по крайней мере снаружи, о нем сказать было нечего. Стены покрывал не мрамор, а дешевая египетская штукатурка, а по соседству стояли бараки с рабами напрокат.

Я напомнил себе, что хотя бы за постой с нас ничего не возьмут, и стукнул ногой в дверь, громко позвав дворецкого.

Но открыл мне вовсе не дворецкий. Передо мной стояла племянница Сэма, и ее внешность стала приятным сюрпризом. Почти с меня ростом и такая же светловолосая. К тому же она оказалась молода и хороша собой.

— Должно быть, вы Юлий, — произнесла она. — Я Рашель, племянница гражданина Флавиуса Самуэлюса Бен Самуэлюса. Добро пожаловать в мой дом!

Я поцеловал ей руку. Мне нравится этот киевский обычай, особенно при встрече с незнакомыми девушками, которых я надеюсь узнать поближе.

— Ты не похожа на иудейку, — сказал я.

— А вы не похожи на писаку научных романов, — ответила девушка. Ее голос звучал чуть теплее слов, но не намного. — Дяди Сэма пока нет, и я боюсь, что меня ждет неотложная работа. Базилий покажет вам комнаты и принесет напитки, чтобы освежиться с дороги.

Обычно я произвожу на молодых женщин более приятное впечатление. Хотя надо признать, что обычно я и тщательнее работаю над ним. Рашель просто застала меня врасплох. Я ожидал, что племянница Сэма будет более-менее похожа на него, разве что без лысины и морщин. Как я ошибался!

Насчет дома, кстати, тоже. Он был большим, около дюжины комнат, не считая помещений для слуг и атриума с крышей из отражающей пленки, которая защищала от жары и палящего солнца.

Знаменитое египетское солнце стояло в зените, когда Базилий, дворецкий Рашель, проводил меня в мою комнату. Она оказалась приятной, свежей и светлой, но Базилий предложил мне выйти во дворик и принес вина и фруктов. Я присел на удобную скамью у фонтана. Сквозь пленку солнце не слепило глаза и не обжигало, а всего лишь приятно грело. Свежие фрукты тоже радовали: ананасы из Ливана, апельсины из Иудеи, яблоки из дальних стран вроде Галлии. Единственное, что меня не устраивало, — Рашель заперлась в своих комнатах и лишила меня возможности представить себя в лучшем свете. Тем не менее она не забыла о моем удобстве и оставила слугам соответствующие указания. Базилий хлопнул в ладоши, и слуга принес стило и таблички — на случай, если я захочу поработать. Я удивился, поскольку и сам Базилий, и второй слуга оказались африканцами, — они обычно обходили стороной политические волнения и неурядицы с эдилами, так что рабов среди них было не много.

Фонтан был выполнен в виде статуи Купидона. При других обстоятельствах я счел бы это хорошим знаком, но сейчас он ничего не значил. Нос Купидона облупился, да и сам фонтан выглядел намного старше Рашель. Я решил было посидеть там, пока девушка не выглянет во дворик, но, когда спросил о ней Базилия, тот наградил меня деликатным и в то же время укоризненным взглядом.

— Гражданка Рашель занята работой весь день, гражданин Юлий, — сообщил он.

— Да? И чем же она занимается?

— Гражданка Рашель — одна из видных историков нашего времени. Она часто работает до позднего вечера. Я подам ужин вам и ее дяде в удобное для вас время.

Он выглядел довольно услужливым.

— Благодарю, Базилий, — откликнулся я. — Я, наверное, прогуляюсь пару часов. — Но когда он уже повернулся, чтобы вежливо меня оставить, я не удержался от любопытства и окликнул его: — Ты не похож на опасного преступника. Могу я поинтересоваться, за что ты попал в рабство?

— О, я не сделал ничего плохого, гражданин Юлий, — заверил он. — Обычные долги.

* * *

Я довольно легко нашел дорогу к Египетскому сенату. Рядом с ним было оживленное движение, поскольку здание являлось еще и одной из достопримечательностей Александрии.

Заседания там сейчас не велись, что неудивительно. Если подумать, зачем вообще египтянам сенат? Они уже несколько столетий не принимали самостоятельных решений.

Тем не менее сенат подготовился к конгрессу. В нишах храма нашлось место по меньшей мере для полусотни статуй. Там стояли обычные для Египта изображения Амона-Ра и Юпитера, но к приему гостей рядом с ними установили фигуры Ахурамазды, Иеговы, Фрейи, Кецалькоатля и еще дюжины богов, которых я не знал. Их украшали свежие подношения из цветов и фруктов, — видимо, туристы или астрономы не желали оставлять восстановление связи с Олимпийцами на произвол судьбы. Безусловно, большинство ученых являлось агностиками. Я бы даже сказал, что большинство образованных людей являются агностиками. Разве не так? Но даже агностик в трудной ситуации не поленится поднести какому-нибудь божеству кусочек фрукта — на случай, если он все же ошибается.

Снаружи сената розничные торговцы уже устанавливали свои прилавки и стенды, хотя первое заседание открывалось лишь на следующий день. Я купил фиников и побрел дальше, поедая фрукты и изучая мраморные фрески дворца. Они изображали колышущиеся под ветром поля кукурузы, пшеницы и картофеля, которые двести лет назад сделали Египет житницей всей Империи. Никаких упоминаний об Олимпийцах я не нашел. Египтяне вообще не особенно интересуются космосом, предпочитают вспоминать свое славное (как они считают) прошлое. Так что смысла созывать конференцию по Олимпийцам в Александрии не было никакого. Разве только затем, чтобы не тащиться в какой-нибудь северный город в конце декабря.

Огромный зал внутри оказался пустым, только рабы поправляли подушки на скамьях и плевательницы для гостей. Выставочные комнаты наполнял шум — там рабочие устанавливали стенды. Чтобы их не тревожили незваные посетители, свет в ложах для гостей не включали, и там царила темнота.

Мне повезло, что комната для прессы оказалась открыта. Там всегда можно найти бесплатный бокал вина, к тому же я хотел узнать, где все участники. От отвечающего за прием прессы раба толком ничего добиться не удалось.

— Сейчас где-то проходит закрытое совещания, больше я ничего не знаю. Еще по дворцу бродят журналисты и ищут, у кого бы взять интервью.

Когда я расписывался в журнале, он заглянул мне через плечо и добавил:

— А, так вы писатель научной фантастики? Может, кто-нибудь из журналистов захочет с вами поговорить.

Не самое лестное приглашение в моей жизни. И все же я не стал отказываться. Маркус и так при любой возможности донимает меня просьбами выступить перед публикой, так как считает, что это помогает продажам, а на данный момент лучше быть у него на хорошем счету.

Однако журналист не особо мне обрадовался. В подвале сената выделили несколько студий, и, когда я нашел ту, куда меня направил раб, журналист поправлял перед зеркалом прическу. Двое операторов развалились перед телевизором и смотрели комедийный сериал. Когда я представился, журналист оторвался от своего отражения и наградил меня подозрительным взглядом.

— Вы не настоящий астроном, — сообщил он.

Я пожал плечами. Отрицать это было бы глупо.

— И все же, — проворчал он, — лучше найти хоть какой-то сюжет для вечерних новостей. Ладно. Садитесь вон туда и сделайте вид, что знаете, о чем говорите.

Затем он принялся давать указания операторам.

Странное дело… Я успел заметить, что операторы носят золотые амулеты гражданина, а журналист нет. Тем не менее он отдавал им приказы. Мне такое положение дел не нравилось: я не одобрял, когда крупные коммерческие фирмы давали рабам в подчинение свободных граждан. Плохая привычка. Частные учителя, профессора в колледжах — одно дело; рабы могут исполнять эти обязанности не хуже граждан, и обычно их труд гораздо дешевле. Но здесь наблюдалось явное противоречие. У раба должен быть хозяин. В противном случае, как можно называть его рабом? А если позволить рабу стать хозяином, даже в обычной студии телевещания, ирония будет подрывать устои общества.

К тому же они создают нечестную конкуренцию. Свободные граждане нуждаются в занятых ими должностях. В моей профессии нечто похожее случилось несколько лет назад. Появилось двое-трое рабов, которые писали приключенческие романы, но остальные писатели объединились и положили этому конец. Особенно после того, как Маркус купил одну из рабынь и назначил ее редактором отдела. Ни один свободный писатель не хотел с ней работать. В конце концов Маркусу пришлось отправить ее в рекламу, и там она уже никому не мешала.

Поэтому я начал интервью в дурном настроении, и первый вопрос только усилил раздражение. Репортер сразу взял быка за рога:

— Работая над своими романами, вы стараетесь придерживаться научной действительности? Например, вам известно, что Олимпийцы перестали выходить на связь?

Я зло уставился на него, не обращая внимания на камеру:

— А о чем, по-вашему, пишутся научно-приключенческие романы? Как раз о научной действительности. И Олимпийцы не «перестали» выходить на связь, как вы выразились. Наверняка у них случились технические неполадки, возможно вызванные помехами нашего Солнца. Как я писал в своей последней книге, «Боги радио», электромагнитные импульсы подвержены…

Репортер оборвал меня на полуслове:

— Прошло уже… — он бросил взгляд на часы, — двадцать девять часов с момента последней трансляции. Это не похоже на обычные «технические неполадки».

— У них нет никаких причин прекращать с нами связь. Мы уже доказали, что являемся цивилизованной расой, поскольку обладаем развитыми технологиями и больше не ведем войн. Это Олимпийцам объяснили еще в первый год. Как я писал в своей книге «Боги радио»…

Он бросил на меня страдающий взгляд, затем повернулся и подмигнул в камеру.

— Если писатель хочет поболтать о своих книгах, его не остановишь, — сострил он. — Но похоже, что он не хочет воспользоваться своим богатым воображением, пока ему не заплатят. Я прошу выдвинуть несколько гипотез, почему Олимпийцы больше не хотят с нами разговаривать, а он упорно продолжает рекламировать свою писанину.

Будто существуют другие причины давать интервью!

— Послушай-ка, — резко произнес я, — если ты не можешь соблюдать вежливость, когда беседуешь с гражданином, я не собираюсь продолжать разговор.

— Как хотите, — холодно ответил он, затем повернулся к операторам. — Стоп камеры! Пошли обратно в студию. Пустая трата времени.

Мы расстались со взаимной неприязнью, но меня еще глодало подозрение, что Маркус убил бы меня, если бы знал.

За ужином я встретился наконец с Сэмом, но утешений от него не дождался.

— Он, конечно, неприятный человек, — заявил Сэм, — но проблема в том, что, боюсь, он прав.

— Они действительно прекратили нам отвечать?

Сэм пожал плечами:

— Мы больше не находимся на линии Солнца, так что причина не в помехах. Черт! Я очень надеялся на контакт.

— Мне жаль, что так вышло, дядя Сэм, — с сочувствием произнесла Рашель.

К ужину она переоделась в простую белую хламиду без украшений, по виду — из китайского шелка. Одеяние чудесно ей шло. Мне показалось, что под хламидой ничего нет, за исключением хорошо сложенного тела.

— Мне тоже жаль, — проворчал Сэм.

Тем не менее тревога не испортила ему аппетит. Он приступил к первому блюду, чему-то вроде куриного супа с плавающими в нем клецками, и я последовал его примеру. Нам подали истинную домашнюю кухню — никаких куропаток, запеченных в зайце, запеченном в кабане, — но хорошо приготовленную и отлично поданную дворецким Базилием.

— И все же, — Сэм собрал клецкой остатки супа, — я кое-что придумал.

— Почему Олимпийцы замолчали? — спросил я в надежде, что он поделится своим откровением.

— Нет! Насчет твоей книги, Юлий. Моя идея об альтернативном мире. Если ты не хочешь писать о другом будущем, тогда напиши о другом настоящем.

Я даже не успел его ни о чем спросить, поскольку меня опередила Рашель.

— Есть только одно настоящее, Сэм, — мягко напомнила она.

Про себя я полностью с ней согласился. Прекрасно сказано!

Сэм застонал.

— Хотя бы ты не начинала, дорогая, — пожаловался он. — Я говорю о новом жанре приключенческих романов.

— Я не читаю романы, — извинилась Рашель, хотя ее тон и не говорил о раскаянии.

Сэм не обратил на нее внимания.

— Ты же историк? — продолжал он. Девушка даже не потрудилась ответить. И так было очевидно, что она посвятила жизнь работе. — Так вот представь, что история пошла другим путем.

Он со счастливой улыбкой переводил взгляд с племянницы на меня, будто сказанное им имело какой-то смысл. Мы не сумели изобразить ответную радость.

— Но она пошла именно таким, — указала Рашель на пробел в его логике.

— Я сказал, представь! Мы живем не в единственном возможном настоящем, просто так получилось, что ход истории привел к нему! А ведь, кроме него, существовали предпосылки для развития миллионов различных настоящих. Взгляни на ключевые события в прошлом, которые могли пойти иначе. Допустим, Анниус Публиус не открыл бы Западные континенты в тысяча восемьсот двадцатом году от основания Города. Или Цезарь Публиус Терминус не утвердил бы развитие космической программы в две тысячи сто двадцать втором. Неужели вы не понимаете, что я хочу сказать? В каком мире мы бы сейчас жили, не случись все эти события?

Рашель открыла было рот, но ее спас дворецкий. Он появился в дверях и уставился на нее умоляющим взглядом.

Девушка извинилась и ушла посмотреть, зачем она понадобилась на кухне. Я остался наедине с Сэмом.

— Я не собираюсь писать такое, Сэм, — заявил я ему. — И никогда не встречал человека, который бы такое написал.

— О чем я и говорю! Это будет совершенно новый жанр приключенческих романов. Подумай! Разве ты не хочешь стать первооткрывателем?

— Первооткрыватели получают мало, — основываясь на многолетнем жизненном опыте, заявил я. Сэм состроил недовольную гримасу. — Сам напиши такую книгу.

На смену раздражению пришло мрачное выражение.

— Я бы с удовольствием. Но пока не прояснятся дела с Олимпийцами, у меня нет времени на книги. Нет, Юлий, придется тебе заняться ее написанием.

Вернулась Рашель; она выглядела очень довольной. За ней следовал Базилий с огромным серебряным подносом со вторым блюдом.

Сэм сразу повеселел. Да и я тоже. Нас собирались угостить жареным козленком. Я догадался, что Рашель позвали на кухню, чтобы она собственноручно украсила крохотные рожки цветочной гирляндой. Служанка внесла кувшин с вином и заново наполнила наши кубки. Так что мы оказались слишком заняты, чтобы продолжать беседу и ограничились лишь похвалами кулинарному мастерству.

Затем Сэм бросил взгляд на часы.

— Чудесный ужин, Рашель, — поблагодарил он племянницу. — Но мне надо бежать. Так что насчет моей просьбы?

— Какой просьбы? — спросила она.

— Помочь бедняге Юлию выбрать поворотные исторические моменты для романа.

Оказывается, Сэм вовсе не слышал моих возражений. Мне не пришлось отнекиваться — встревоженная Рашель меня опередила.

— Я ничего не знаю о тех периодах, — извиняющимся тоном сказала она. — Публиус Терминус и так далее. Я специализируюсь на раннем историческом периоде после правления Августа, когда власть вернулась к сенату.

— Отлично. — Сэм явно наслаждался собой. — Период как период, ничем не хуже других. Подумай, как могла бы развиваться история, если бы какая-то мелочь сложилась по-другому. Допустим, Август не женился бы на леди Ливии и не усыновил ее сына Друза, чтобы тот наследовал ему. — Он повернулся ко мне в ожидании, что я заражусь его вдохновением. — Наверняка ты найдешь возможность для развития сюжета, Юлий! Знаешь, что я тебе скажу? Вечер только начинается: пригласи Рашель на танцы или еще куда-нибудь. Выпьете, поговорите. Разве не так? Молодежь должна веселиться.

Я не мог возразить — это было самое разумное, что предложил Сэм за последние несколько дней. По крайней мере, я так считал, а Рашель была воспитанной девушкой и не стала спорить с дядей. Поскольку я плохо знал город, позволил ей выбрать место для прогулки. Она стала называть места, и я понял, что Рашель пытается деликатно пощадить мой кошелек. Такого я не мог допустить. В любом случае проведенный с ней вечер наверняка обойдется дешевле, чем гостиничный номер с питанием, и уж точно будет насыщенным.

Мы выбрали местечко рядом с гаванью, на волнорезе. Ночной клуб располагался на верхнем этаже гостиницы, построенной в стиле древних пирамид. Верхушка медленно поворачивалась, и мы по очереди смотрели на огни ночной Александрии, стоящие в порту корабли, а затем на открытое море, где спокойные волны отражали звездный свет.

Я уже приготовился забыть о безумной идее с альтернативными мирами, но Рашель оказалась очень обязательной девушкой. После первого танца она заявила:

— Кажется, я смогу тебе помочь. Во время правления Друза кое-что случилось…

— Нам обязательно об этом говорить? — Я заново наполнил ее бокал.

— Но дядя Сэм так велел. Я думала, ты собираешься начать новое направление в литературе.

— Нет, это твой дядя собирается его начать. Понимаешь, существует некоторая проблема. Никто не спорит, что редакторы все время умоляют дать им что-то новенькое. Но если ты достаточно глуп и действительно попытаешься принести им это новенькое, они его не поймут. Когда они просят нового, имеют в виду книгу в старом добром «новом» жанре.

— Я думаю, — заявила Рашель с уверенностью оракула, но с меньшей путаницей, — что, когда у дяди появляется идея, обычно она себя оправдывает.

Мне не хотелось с ней спорить. Тем более что в большинстве случаев я мог подписаться под ее словами. Поэтому я молча слушал.

— Видишь ли, — продолжала она, — я специализируюсь на передаче власти в период ранней римской истории. Сейчас я изучаю иудейскую диаспору после правления Друза. Ты же знаешь, что тогда произошло?

Я смутно помнил по урокам истории:

— Это был год иудейского восстания?

Рашель кивнула. Она чудесно выглядела, когда кивала, — светлые волосы разлетались, а глаза блестели.

— Для иудеев он стал годом великой трагедии, но ее можно было избежать. Если бы прокуратор Тиберий остался в живых, ничего бы не случилось.

Я кашлянул, чтобы прервать ее.

— Не уверен, что знаю, кто такой Тиберий, — извиняющимся тоном признался я.

— Он был прокуратором Иудеи, причем хорошим правителем, честным и справедливым. Брат императора Друза,[76] о котором говорил дядя, — сына Ливии, усыновленного наследника Цезаря Октавиана Августа. Друз восстановил власть сената после того, как Август правил фактически единолично. Так вот, Тиберий был лучшим правителем за всю историю Иудеи, а Друз — лучшим императором. Тиберий умер за год до восстания; говорят, он съел испорченный инжир, хотя его могла отравить супруга — Юлия-старшая, дочь императора Августа от первой жены…

Я в панике замахал руками.

— Столько имен, я начинаю путаться, — пришлось признаться мне.

— Главное запомнить, кто такой Тиберий. Останься он в живых, восстания, скорее всего, не произошло бы. Следовательно, и диаспора бы не возникла.

— Понятно. Еще потанцуем?

Рашель нахмурилась, но потом улыбнулась:

— Возможно, это не слишком занимательный предмет, разве что для самих иудеев. Хорошо, давай потанцуем.

И танец оказался замечательной идеей. Он дал шанс убедиться в том, что глаза, уши и нос так настойчиво мне твердили: передо мной в высшей степени привлекательная молодая женщина. Перед поездкой в клуб Рашель переоделась, но, к счастью, новое платье оказалось не менее мягким и облегающим, чем то, в котором она была за ужином, и я с удовольствием касался ее рук и спины.

— Прости, если выгляжу глупо, — прошептал я. — Я мало знаю о древней истории. Первая тысяча лет после основания Рима для меня пробел.

Рашель не стала уточнять, что она-то знает ее прекрасно, и просто двигалась в такт музыке. Вдруг она выпрямилась и заявила:

— Я придумала еще кое-что. Давай вернемся за столик.

Но не смогла сдержаться и принялась рассказывать еще на площадке, пока мы пробирались между танцующими:

— Давай возьмем твоего предка Юлия Цезаря. Он завоевал Египет и покорил Александрию. Но представь, что египтяне отбили нападение! Ведь у них действительно почти получилось выстоять.

Теперь я слушал ее внимательно. Значит, она заинтересовалась мною, раз спрашивала Сэма о моей родословной.

— Юлий не мог проиграть, — возразил я. — Он не проиграл ни одной войны! В любом случае…

Я с удивлением обнаружил, что начинаю воспринимать безумную идею Сэма всерьез. Как вообще написать такую книгу? Если бы легионы потерпели поражение, весь мир изменился бы.

— Ты можешь представить себе мир, где власть не принадлежит Риму?

— Нет, — ласково ответила Рашель. — Но это твоя работа, а не моя.

Я потряс головой:

— Это слишком странно. Я не смогу заставить читателей в это поверить.

— Попробуй, Юлий! В подобной завязке кроется интересная возможность. Один раз Друз едва не дожил до того, чтобы стать императором. Его тяжело ранили в битве в Галлии, когда Август был еще жив. Тиберий… Ты запомнил Тиберия?

— Да-да, его брат. Тот, который тебе нравится. Друз назначил его прокуратором Иудеи.

— Именно он. Так вот, Тиберий скакал днями и ночами без передышки, чтобы доставить Друзу лучших римских врачей. Он едва успел, и они с трудом выходили брата.

— И?.. Что тогда?

— Не знаю. — Рашель в смятении опустила глаза.

— Думаю, я смогу развить сюжет, — задумчиво протянул я и разлил по бокалам вино. — Особенно если ты поможешь мне с деталями. Допустим, Тиберий стал императором вместо Друза. Ты говоришь, что он был достойным человеком. Значит, он поступил бы примерно так же, как и его брат, — восстановил власть сената. Даже я знаю, что Август и мой достопочтенный прапрадедушка Юлий практически лишили сенаторов права голоса…

Я остановился, настолько меня поразили собственные рассуждения. Неужели я начинал всерьез воспринимать сумасшедшее предложение Сэма? Однако все не так плохо. По крайней мере, Рашель начала лучше ко мне относиться.

Эта мысль придала мне жизнерадостности. Она поддерживала меня во время последующих танцев и часового урока истории из ее прекрасных уст… и вплоть до того момента, когда ночью я на цыпочках выбрался из своей комнаты и обнаружил под ее дверью спящего на коврике Базилия с толстой дубиной под боком.

Остаток ночи я плохо спал.

Частично виноваты гормоны. Умом я понимал, что Рашель не хочет видеть меня в своей спальне, иначе она не оставила бы на страже слугу. Но моим гормонам это не нравилось. Они впитали ее запах, вид и прикосновения, а сейчас жаловались, что их обманули.

Но больше всего мне мешало то, что я часто просыпался и думал о финансовом крахе.

Бедность не так уж плоха. Любому писателю приходится с ней сталкиваться в перерывах между гонорарами. Это раздражает, но не является трагедией. Никого еще не забирали в рабство за бедность.

Но я наделал довольно крупных долгов, а неуплаченные кредиты ведут прямиком к рабству.

Глава 4

Конец мечты

На следующее утро я проснулся поздно, разбитым и в плохом настроении. Мне пришлось поймать мотоцикл с коляской, чтобы доехать до сената. Поездка получилась долгой: по мере приближения к дворцу движение становилось все плотнее. Я видел издалека, как выстраиваются парадные ряды легионеров: к сенату приближалась сопровождающая фараона процессия для открытия конференции. Водитель не смог подъехать поближе, и мне пришлось наблюдать за церемонией с внешней площади, вместе с толпой туристов.

Фараон сошла с украшенных королевских носилок. По толпе пронесся нежный довольный отголосок — что-то среднее между смешком и вздохом. Туристы получили зрелище, ради которого собрались. Они напирали на убранные в ножны мечи легионеров, пожирая глазами фараона. Та шла с обнаженной головой и в стелющейся по земле мантии к святилищам вокруг здания сената. С должной почтительностью, неторопливо она приносила подношения, туристы щелкали фотоаппаратами, и я начал беспокоиться о времени. Что, если из уважения к участникам конференции она решит обойти все пятьдесят святилищ? Но после поклонения Изиде, Амону-Ра и матушке-Нилу фараон направилась во дворец, чтобы объявить конференцию открытой. Легионеры расслабились. Туристы стали потихоньку расходиться по своим автобусам, фотографируясь на фоне достопримечательностей, а я последовал за фараоном внутрь. Она произнесла хорошее — я имею в виду короткое — вступительное обращение. Единственное, что выбивалось из общей картины, — фараону пришлось обращаться практически к пустому залу: зал заседаний Египетского сената вмещает две тысячи посетителей, а сейчас в нем собралось от силы полторы сотни. Большинство слушателей разбились на небольшие группки в боковых проходах и задних рядах и не обращали никакого внимания на фараона. Думаю, это стало одной из причин, почему она так сократила парадную речь. Только что рассказывала, как научные исследования огромной Вселенной продолжают древние традиции Египта, — причем ее никто не слушал — и через миг замолчала, передала державу и скипетр одному из помощников и с достоинством удалилась со сцены в боковое крыло.

Но разговоры продолжились. Естественно, все говорили об Олимпийцах. Даже когда на подиум вышел президент конференции и объявил о начале первой сессии, зал оставался полупустым. По крайней мере, большинство группок перекочевали в сидячие ряды, но и там продолжали перешептываться.

Даже ораторы выглядели так, будто им неинтересно слушать самих себя. Первым выступал почетный деятель в отставке из южных провинций Египта. Он дал краткий обзор известных фактов об Олимпийцах. И произнес свою речь в такой спешке, будто диктовал ее писцу. И все-таки главная проблема заключалась в том, что речь была написана заранее, когда коммуникация с Олимпийцами шла полным ходом и никому даже в голову не приходило, что она может прерваться. Поэтому обзор выглядел никому не нужным.

Я люблю посещать научные конгрессы вовсе не для того, чтобы послушать выступления, — такую же информацию легко получить из журналов в библиотеке. И даже не ради последующих дискуссий, хотя порой из них можно почерпнуть полезные закулисные знания. Я прихожу за тем, что про себя называю «шумом науки», — за своеобразным жаргоном, на котором разговаривают друг с другом ученые разных специальностей. Обычно я сажусь в задних рядах, подальше от других посетителей, кладу на колени табличку и держу наготове стило, чтобы записывать обрывки диалогов, а затем вставить их в новую книгу.

Но сегодня мне не везло. Дискуссии не получалось. Ораторы один за другим поднимались на подиум и зачитывали с бумажки свои речи, торопливо отвечали на пару поверхностных вопросов и уходили. И с каждым выступающим аудитория уменьшалась. Наконец я понял, что здесь собрались только те, кого вынудили обязанности, и ни одним человеком больше.

Скука заставила меня решить, что бокал вина и легкая закуска выглядят намного привлекательнее, чем сидение с пустой табличкой. Я вышел в фойе и обнаружил его практически пустым. Никто не знал, где Сэм, и я не заметил ни одного знакомого лица. К середине дня президент конференции смирился с неизбежным и объявил, что следующие сессии откладываются на неопределенный срок.

День прошел впустую. Но я лелеял надежды на плодотворную ночь.

Рашель встретила меня новостями: Сэм сообщил, что задерживается и не успеет к ужину.

— Он не сказал, где он?

Девушка отрицательно покачала головой.

Я бы и сам мог догадаться, что Сэм занят чем-то важным. Я рассказал Рашель о провале конференции, но затем меня посетила замечательная идея, и я повеселел:

— Может, поужинаем в ресторане?

Рашель твердо отклонила предложение. Из тактичности она не стала упоминать деньги, хотя я уверен, что Сэм посвятил ее в мое шаткое финансовое положение.

— Мой повар лучше любых ресторанов, — заявила девушка. — Мы поедим дома. Никаких излишеств, простой ужин на двоих.

«На двоих» — как это ласкало слух! Базилий расставил ложа буквой «V», так что наши головы оказались близко друг к другу, а низкие столики с блюдами — на расстоянии руки между нами. Как только Рашель возлегла на ложе, она призналась:

— У меня сегодня толком не вышло поработать. Я никак не могу выкинуть из головы твою идею.

— С одной стороны, я польщен, но с другой — мне жаль, что испортил тебе рабочий день.

Рашель пожала плечами и продолжала:

— Я немного почитала о том периоде, особенно о малоизвестном иудейском проповеднике по имени Иешуа из Назарета. Ты о нем слышал? Его мало кто знает, но в те времена у него было много последователей. Они назывались крестианами и вели себя довольно вызывающе.

— Боюсь, что я мало знаком с историей Иудеи, — признался я, что было чистейшей правдой. Но потом добавил: — Но мне хотелось бы узнать ее получше. — Что уже являлось откровенной ложью, по крайней мере до недавнего времени.

— Конечно, — с готовностью заявила Рашель. Я не сомневался, что в ее глазах выглядело совершенно логичным, если все захотят побольше узнать о послеавгустовском периоде. — Этого Иешуа судили за подстрекательство к мятежу и приговорили к смерти.

— Даже не к рабству? — удивленно заморгал я.

Она покачала головой:

— В те времена преступников не только обращали в рабство, их подвергали физическим наказаниям. Даже казнили, порой варварскими способами. Но прокуратор Тиберий решил, что наказание слишком сурово, и отменил смертный приговор. Он приказал выпороть Иешуа и отпустить. Я считаю, Тиберий принял правильное решение, иначе последователи сделали бы из Иешуа мученика, и одним богам ведомо, к чему это могло привести. А так крестиане со временем просто исчезли. Базилий, принеси следующую перемену!

Я с живым любопытством наблюдал, как Базилий отправился выполнять приказ. Следующим блюдом оказались жаворонки с оливками. В душе я возрадовался, и не только потому, что любил это блюдо. «Простой ужин» на деле оказался более изысканным, чем вчерашний с дядей. Мои надежды продолжали усиливаться.

— Можно кое о чем тебя спросить, Рашель? Ты иудейка. Или я ошибаюсь?

— Конечно!

— Тогда я немного запутался. Я думал, что иудеи верят в бога Иегову.

— Так и есть, Юлий.

— Но… — Я замялся. Я не хотел испортить наши отношения, но меня снедало любопытство. — Ты сказала «богам ведомо». Разве это не противоречит вашей вере?

— Вовсе нет, — достаточно вежливо откликнулась Рашель. — Иегова оставил свои заветы на вершине горы, а людям их принес его великий пророк Моисей. Заветы очень понятны и недвусмысленны. В одном из них говорится: «Да не будет у тебя других богов перед лицом моим». У нас их и нет, понимаешь? Иегова — наш первый бог, перед ним нет других богов. Все это растолковывается в каббалистике и трудах раввинов.

— Так вы живете по толкованиям раввинов?

Рашель задумчиво наклонила голову:

— В какой-то мере, да. Мы чтим свои традиции, Юлий, и стараемся им следовать, а раввины их доступно истолковывают.

Она перестала есть, и я тоже остановился. Мечтательно потянулся и погладил ее по щеке.

Рашель не отстранилась, но и не ответила. Через миг она сказала, не поднимая глаз от тарелки:

— Например, существует традиция, что женщина должна выходить замуж девственницей.

Моя рука отдернулась сама по себе, без сознательной команды.

— Вот как?

— И раввины в своих трудах определяют традицию в той или иной степени. Они завещали, что каждую ночь глава семьи должен провести один час на страже у дверей спальни незамужней дочери. А если глава дома отсутствует, его обязанности исполняет доверенный слуга.

— Понятно, — произнес я. — А ты не была замужем?

— Еще нет. — Рашель вернулась к еде.

Я тоже никогда не был женат, хотя меня трудно назвать девственником. Я ничего не имел против брака. Просто жизнь вольного писателя трудно назвать стабильной или обеспеченной. К тому же мне пока не встретилась женщина, с которой хотелось бы провести жизнь… Если воспользоваться словами Рашель, «еще нет».

Я постарался больше не думать об этом. Если раньше мое финансовое положение балансировало на грани, то сейчас оно приближалось к катастрофическому.

На следующее утро я задумался, чем бы занять день, но Рашель решила эту задачу за меня. Она ожидала меня в атриуме.

— Присядь, Юлий. — Она похлопала по скамье рядом с собой. — Я вчера поздно легла спать, думала о твоей книге, и вот что пришло мне в голову. Представь, что Иешуа все же казнили.

Я надеялся на немного другой прием и, честно говоря, совершенно забыл об иудейской истории. Но все равно с удовольствием присел рядом с Рашель в уютном, милом дворике, где сквозь прозрачную крышу сияло солнце.

— Да? — вежливо поинтересовался я и поцеловал Рашель руку в качестве приветствия.

Она немного подождала, прежде чем деликатно ее отнять.

— Идея заключает в себе довольно интересные возможности, Юлий. Видишь ли, Иешуа наверняка стал бы мучеником. А в таких обстоятельствах его последователи — крестиане еще долго могли процветать. Возможно, они могли сыграть важную роль в истории. В те времена Иудею постоянно сотрясали волнения, ходили слухи и предсказания о появлении пророков и переменах в обществе. Крестиане могли даже стать доминирующей силой в Иудее.

— Это прекрасно, что ты гордишься своими предками, Рашель, — как можно тактичнее произнес я. — Но какая, по большому счету, разница?

Очевидно, я оказался недостаточно тактичен. Девушка повернулась ко мне и нахмурилась. Я судорожно соображал, как бы прикрыть свою оплошность.

— Представь, — быстро продолжал я, — что изменения вышли за пределы Иудеи.

Рашель нахмурилась еще больше, но на сей раз от недоумения:

— В каком смысле «за пределы Иудеи»?

— Представь, что крестианство Иешуа — как ты его назвала — стало религией или философией.

— Я бы сказала, что в нем есть понемногу и того и другого.

— Значит, религиозная философия. Представь, что оно распространилось почти по всему миру, а не только в Иудее. Это может оказаться интересным.

— Но ничего такого…

— Рашель, — я ласково прижал палец к ее губам, — мы говорим о том, что могло бы быть, помнишь? Каждый писатель может позволить себе одну большую ложь. Пусть это станет моей ложью. Представим, что иудейское крестианство стало мировой религией. А Великий город станет — как бы его обозвать — резиденцией Синедриона крестиан. И что потом?

— Я понятия не имею, а ты? — Рашель смотрела на меня с любопытством и подозрением.

— Почему бы и нет. — Я обратился к богатому воображению закаленного писателя. — Может статься, что будут развиваться те обстоятельства, которые господствовали тогда в Иудее. Весь мир расколется на секты и фракции, и они будут сражаться между собой.

— Войны? — непонимающе переспросила она.

— Глобальные войны. Почему бы нет? Ведь именно так было в Иудее? И они могут продолжить воевать вплоть до наших дней. Ведь что объединяет нашу планету в последние две тысячи лет? Только навязанный и поддерживаемый Римом мир. А без него… — я продолжал все быстрее и заодно делал в уме пометки, — без него все европейские племена превратились бы в независимые города-государства. Как у греков, только больше. И могущественнее. А они сражаются — франки с северянами, те с бельгийцами — и все с кельтами.

Рашель покачала головой.

— Люди не настолько глупы, Юлий, — возразила она.

— Откуда ты знаешь? В любом случае мы говорим о научной фантастике, милая. — Я не дал ей времени возразить на ласковое обращение, хотя она и не сделала подобной попытки. Я продолжал говорить: — Люди будут настолько глупы, насколько мне нужно. Главное — заставить читателей поверить в это. Но я еще не дошел до лучшей части. Давай представим, что крестиане истово относятся к своей религии. Они и шагу не сделают вопреки воле своего бога: как повелит Иегова, так и будет. Понимаешь? Это означает, например, что им совершенно неинтересны и не нужны научные открытия.

— Прекрати! — возмутилась Рашель. — Неужели ты думаешь, что иудеи не понимают важности науки? Что мне или дяде Сэму неинтересны научные открытия? А ведь мы коренные иудеи.

— Но вы не крестиане, солнце мое. Это огромная разница. Почему? Потому что я так сказал, а это моя история. Так что давай представим, — я ненадолго задумался, — да, давай представим, что крестиане пережили долгий период интеллектуального застоя, а затем… — я снова замолчал, не потому, что не знал, что будет дальше, но для драматического эффекта, — а затем появились Олимпийцы!

Рашель непонимающе уставилась на меня.

— Да? — неопределенно спросила она.

— Разве ты не видишь? И этот иудейский крестианский мир, погруженный в темную дремоту невежества, не имея ни воздушного сообщения, ни электронных средств связи, ни даже печатных изданий или обычного транспорта, нос к носу столкнулся с высокоразвитой технологической цивилизацией из космоса!

Она наморщила лоб, пытаясь понять, куда я клоню.

— Это приведет к мощнейшему культурному потрясению, — объяснил я. — Не только для людей на Земле. Возможно, Олимпийцы посмотрят на нас, увидят, что мы отстаем в развитии и разделены на воюющие нации, и… Что они сделают? Наверняка развернут свои корабли и больше никогда не заглянут сюда. Это конец книги!

Рашель поджала губы.

— А вдруг они именно так и поступили? — осторожно спросила она.

— Но явно не по этой причине. Я же сейчас говорил не о нашем мире, а о том, что могло произойти.

— Звучит немного притянуто.

Я радостно закивал:

— С этого и начинается мастерство писателя. Ты просто не понимаешь научной фантастики, дорогая. Писатель обязан завести свою идею так далеко, как она ему позволит, — до абсолютного предела достоверности, до той точки, где еще шаг — и весь сюжет рухнет под весом абсурдности. Поверь мне, Рашель. Я заставлю их поверить!

Она все еще сидела с поджатыми губами, но я не стал ждать, пока она заговорит. Я ухватил птицу удачи за крыло, наклонился и поцеловал ее в губы, как уже давно мечтал сделать.

— Мне нужен писец, — заявил я. — Надо записать все это, пока я не забыл. Я вернусь, когда смогу, а пока…

И я снова поцеловал ее, нежно, крепко и долго; и она не смогла утаить, что тоже целует меня в ответ.

Как оказалось, близость к баракам наемных рабов имеет свои преимущества. Я быстро нашел писца за приемлемую цену, а управляющий даже позволил мне занять на ночь одну из комнат для совещаний. К рассвету я надиктовал две первые главы и общий сюжет «В крестианский мир». Теперь меня ждала обычная работа. Когда появляется общий сюжет, персонажи сами приходят ко мне, и надо всего лишь ненадолго закрыть глаза, чтобы понять, что случится дальше, а затем открыть и диктовать писцу. В данном случае писцам, поскольку через несколько часов первый выдохся и мне пришлось нанять второго, а затем третьего.

Я не спал, пока не закончил книгу. По моим подсчетам, я работал над ней пятьдесят два часа без перерыва — самый долгий отрезок за многие годы. Я оставил рукопись для переписки начисто, а управляющий бараками согласился отнести ее в службу доставки в гавани и отправить авиаэкспрессом Маркусу в Лондон.

Когда я наконец добрался до дома Рашель, все уже спали. Я с удивлением обнаружил, что еще темно, — до рассвета оставалось чуть больше часа.

Базилий впустил меня в дом, с удивлением разглядывая запавшие глаза и щетину.

— Не буди меня, пока я сам не проснусь, — приказал я.

Рядом с кроватью лежал аккуратно сложенный журнал, но я даже не взглянул на него. Я лег в постель, повернулся на бок и провалился в сон.

Я проспал часов двенадцать, не меньше. Базилий принес поесть, побрил меня, и, когда я наконец вышел в атриум, уже близился закат и меня ждала Рашель. Я рассказал ей о книге, а она — о последнем послании Олимпийцев.

— Последнем? — возразил я. — Откуда ты знаешь, что оно последнее?

— Потому что они так сказали, — грустно подтвердила она. — Они сказали, что прекращают все трансляции.

— О… — Я задумался о последствиях. — Бедный Сэм!

Рашель тоже выглядела такой расстроенной, что мне пришлось прижать ее к себе.

Утешение переросло в поцелуи, и, когда мы посвятили этому приятному занятию достаточно времени, Рашель отстранилась и улыбнулась мне.

Слова по собственной воле сорвались у меня с языка. Я сам удивился, когда услышал их наяву.

— Рашель, я бы хотел, чтобы мы поженились.

Она выпрямилась и разглядывала меня теплым, немного насмешливым взглядом:

— Ты делаешь мне предложение?

Я всегда обращал тщательное внимание на грамматику и построение фраз:

— Это сослагательное наклонение, дорогая. Я сказал, что хотел бы, чтобы мы поженились.

— Я так и поняла. Поэтому я хочу знать, ты просишь меня исполнить твое желание?

— Нет… черт… да! Но сперва мне бы хотелось иметь право просить твоей руки. К сожалению, те, кто пишет научную фантастику, не имеют прочной почвы под ногами. А то, как ты живешь…

— То, как я живу, — ответила она, — обеспечивается наследством, которое оставил мне отец. Если я выйду замуж, оно никуда не денется.

— Но это твое наследство, дорогая. Я беден, но я не хочу стать нахлебником.

— Ты не станешь нахлебником, — мягко ответила Рашель, и я понял, что она тоже тщательно подходит к грамматике.

Мне потребовалось собрать всю волю в кулак, но я сумел выдавить:

— Рашель, скоро должен прийти ответ от редактора. Если этот новый вид приключенческих романов приживется… Если он окажется популярным, как я надеюсь…

— Да? — подбодрила она.

— Тогда я смогу с чистой совестью попросить твоей руки. Но пока я ничего не знаю. Маркус уже должен получить книгу, но мне неизвестно, прочел ли он ее. И я не узнаю о его решении, пока он сам мне не сообщит. А сейчас, из-за этой сумятицы с Олимпийцами, он может неделями не вспоминать…

— Юлий, — Рашель прижала палец к губам, — позвони ему сам.

Линии были забиты, но я наконец-то прорвался. Поскольку обед давно закончился, Маркус оказался на месте, в офисе. Более того, он был достаточно трезв.

— Юлий, сукин ты сын! — яростно приветствовал он меня. — Где тебя черти носят? Я велю тебя выпороть.

Зато он ничего не сказал о том, что вышлет за мной эдилов.

— Ты уже прочитал «В крестианский мир»? — осторожно поинтересовался я.

— Что? А, та рукопись. Нет, я ее еще не смотрел. Но я ее куплю, не сомневайся. Я говорю об «Олимпийском осле». Ты же понимаешь, что теперь цензоры его не запретят. Более того, я хочу, чтобы ты сделал Олимпийцев чуть тупее и противнее. Нас ждет успех, Юлий! Если подумать, можно еще и фильм по ней снять. Когда ты сможешь приехать и внести правки?

— Ну… скоро, наверное. Я еще не смотрел расписание катеров.

— Каких катеров! Ты вылетишь самолетом, первым рейсом — мы оплатим билет. И кстати, издательство удвоило твой аванс, деньги будут на счете к вечеру.

За десять минут я успел предложить Рашель руку и сердце, уже без сослагательного наклонения, а она быстро и уверенно согласилась. Скоростной перелет до Лондона занял девять часов, но я улыбался всю дорогу.

Глава 5

Когда удача поворачивается лицом

Быть свободным писателем — значит жить в какой-то мере легко и беззаботно. Может, не совсем беззаботно в финансовом плане, зато недостаток денег окупается удобствами в иных областях. Не нужно каждый день ездить на работу, а когда видишь, как незнакомцы в поездах и самолетах читают написанные тобой фразы, тебя охватывает ни с чем не сравнимое удовлетворение. Но быть писателем на пороге выхода бестселлера — значит подняться на совершенно иной уровень. Маркус поселил меня в гостинице рядом с офисом издательства и стоял над душой, пока я превращал несчастных воображаемых Олимпийцев в самых недалеких, никчемных и неприятных существ, каких только видела наша старушка-Вселенная. Чем комичнее выходили из-под моего пера Олимпийцы, тем сильнее восторгался Маркус. Ему вторили коллеги в издательстве, партнеры в Киеве, на Манхэттене, в Калькутте и еще доброй дюжине городов по всему миру. Маркус гордо сообщил, что моя книга одновременно выйдет везде.

— Мы будем первыми, Юлий! — предвкушал он. — Твоя книга станет золотой жилой. Деньги? Конечно, тебя ждут большие гонорары! Скоро ты будешь на вершине успеха!

И он оказался прав. Киностудии заинтересовались настолько, что подписали контракт еще до того, как я закончил правки. Их примеру последовали журналисты, и мне пришлось давать интервью в любую свободную минуту, когда Маркус позволял мне отложить рукопись, позировать для обложек и беседовать с представителями рекламных отделов. В целом у меня не оставалось времени даже вздохнуть до того момента, как я очутился на скоростном авиарейсе в Александрию — на пути к невесте.

Сэм согласился стать посаженым отцом и встретил меня в зале прибытия. Он выглядел постаревшим и усталым, но смирившимся с неизбежным. Пока мы ехали к дому Рашель, где уже начинали собираться приглашенные на свадьбу гости, я попытался поднять ему настроение. Меня переполняло счастье, и хотелось им поделиться.

— По крайней мере теперь ты сможешь полностью вернуться к своей работе, — начал разговор я.

Сэм бросил на меня странный взгляд.

— Писать приключенческие романы? — спросил он.

— Конечно нет! Мне хватает книг, а у тебя есть спутник в далеком космосе. Ты найдешь чем себя занять.

— Юлий, — грустно вздохнул Сэм, — где ты был? Разве ты не видел последнего сообщения Олимпийцев?

— Конечно видел, — обиженно откликнулся я. — Все его видели.

Но когда я задумался, то понял, что о послании мне рассказала Рашель. Я даже не взглянул на тот журнал у кровати, а позже не смотрел новости.

— Я был очень занят, — пристыженно добавил я.

— Тогда ты, наверное, не знаешь, что они не только прекратят с нами всяческое общение, но и уничтожат все наши спутники за пределами Солнечной системы.

Я еще никогда не видел Сэма таким печальным.

— Как так? Если бы спутники прекратили трансляцию, я не пропустил бы такие новости!

— Ты ничего не пропустил, — терпеливо объяснил Сэм. — Информация со спутников еще только двигается к нам. У нас осталось еще несколько лет, а потом выход за пределы Солнечной системы будет для нас закрыт. Юлий, они не хотят видеть нас в космосе. — Он замолчал и уставился в окно. — Вот как все обернулось… Но мы приехали, и тебе нужно идти в дом. Рашель уже устала сидеть под балдахином в одиночестве.

Еще одно преимущество популярного писателя, особенно для тех, кто любит путешествовать, кроется в том, что тебе оплачивают все расходы. Рекламный отдел Маркуса заплатил за все: появления на публике, автографы в книжных магазинах, выступления в колледжах, интервью на телевидении, встречи с издателями, приемы — нам не пришлось скучать, и медовый месяц удался на славу.

Я бы в любом случае чудесно провел медовый месяц с Рашель, но вряд ли бы мы посетили шесть из семи земных континентов, если бы наши чеки не оплачивало издательство. (Мы решили, что навещать Полярную Австралию не стоит — все равно там нет никого, кроме пингвинов.) И среди деловых встреч мы всегда ухитрялись найти время для себя — на пляжах Индии и китайских островах, в чарующих лавках Манхэттена и дюжине других городов Западных континентов. Мы побывали везде!

Когда вернулись в Александрию, нанятые в наше отсутствие строители уже закончили ремонт виллы Рашель — мы решили превратить ее в зимний дом, хотя сейчас на первое место встали поиски деловой резиденции в Лондоне. Сэм жил у Рашель и встретил нас у дверей вместе с Базилием.

— Я думал, что ты в Риме, — сказал я, когда суматоха с вещами улеглась, а Рашель отправилась посмотреть, что сделали с ее банями.

— Пока нет, я все еще пытаюсь понять, что пошло не так. Расследование ведется в Египте, последние сообщения мы посылали отсюда.

Я пожал плечами и сделал глоток принесенного Базилием фалернского вина, затем жестом знатока приподнял бокал в луче света: немного мутновато и слишком долго выдерживалось в бочке. Тут мне пришлось ухмыльнуться самому себе — пару месяцев назад я пришел бы в восторг от дорогого напитка.

— Но мы знаем, что случилось: они решили не идти на контакт с нами.

— Безусловно, — откликнулся Сэм. — Но почему?! Я пытался вычислить, какие сообщения мы отправляли, когда они разорвали связь.

— Думаешь, мы их чем-то обидели?

Он почесал коричневое возрастное пятно на лысой голове и уставился на меня.

— А как ты думаешь, Юлий? — вздохнул он.

— Ну, возможно, — признал я. — И какие сообщения ты подозреваешь?

— Я пока не уверен. Мне пришлось изрядно порыться в архивах. Олимпийцы подтверждали получение каждого сообщения повторением последних ста сорока групп символов…

— Я не знал, что все так сложно.

— Они с самого начала установили такую систему. В последнем сообщении, которое они подтвердили, содержалась история Рима. К несчастью, его длина составляет шестьсот пятьдесят тысяч слов.

— И тебе пришлось перечитать трактат по истории?

— Не только перечитать, Юлий. Нам надо вычислить, что из этого послания не упоминается в предыдущих. Мы задействовали две или три сотни ученых, которые сравнивают его со всеми предшествующими, и единственным совершенно новым добавлением стали данные последней переписи…

— Ты же говорил об истории, — перебил я.

— Новейшая история. Мы посылали современные данные: столько-то всадников,[77] столько-то граждан, вольноотпущенников, рабов. — Сэм замялся и задумчиво добавил: — Павел Магнус — не знаю, слышал ли ты о нем, он алгонкин — заметил, что в статистике мы впервые упомянули рабство.

Я ждал продолжения и, не дождавшись, вопросительно посмотрел на Сэма:

— И что?

— И ничего, — пожал плечами он. — Павел сам принадлежит к рабскому сословию, поэтому неудивительно, что он обратил на это внимание.

— Я не понимаю, какое это имеет отношение к делу? Разве вы больше ничего не нашли?

— О, мы выдвинули тысячу гипотез! В переписи содержались медицинские данные, и некоторые ученые считают, будто Олимпийцы испугались неизвестного у них смертельного вируса. Может, мы вели себя недостаточно вежливо? Или у них происходила борьба за власть и та сторона, что оказалась у руля, не захотела допускать в галактическое сообщество новые расы?

— И мы не знаем, что заставило их передумать?

— Все гораздо хуже, Юлий, — грустно сказал Сэм. — Не думаю, что мы когда-нибудь узнаем, что заставило их прекратить все отношения с нами и запереть нас в Солнечной системе.

И Флавиус Самуэлюс бен Самуэлюс, мой мудрейший друг, оказался прав. Мы так и не узнали.

перевод И. Колесниковой

Стивен Бакстер

АНАФЕМА ДАРВИНУ

Мэри Мейсон в сопровождении носильщика, который катил за ней следом тележку с багажом, сошла с парохода на пристань в Фолкстоне и вместе с другими пассажирами стала в очередь на контроль безопасности.

Фолкстон, первое, что она увидела в Англии, на первый взгляд не слишком располагал к себе: маленькая гавань, укрытая от ветра скалами, за которыми виднелся мрачный, закопченный город с торчащими над ним тонкими шпилями церквей. В порту было многолюдно: пассажиры, сходящие на берег, грузчики, занятые разгрузкой трюмов. Несколько конных повозок стояли рядком в ожидании, среди них одна с паровым двигателем, вся покрытая копотью. Океанский пароход с проржавевшими бортами казался в этой гавани пугающе огромным и мощным.

Мэри было сорок четыре года. Она устала, все тело у нее затекло, и, как оказалось, она уже немного отвыкла стоять на твердой поверхности, не качающейся вверх-вниз. Путь из Южной Земли до самой Англии Мэри проделала, чтобы принять участие в суде инквизиции над Чарльзом Дарвином, умершим более ста лет назад. Дома, в Куктауне, это казалось ей весьма заманчивой перспективой. Теперь же эта мысль представлялась ей чистым безумием.

Когда наконец подошла ее очередь, портовые контролеры внимательно изучили ее паспорт, устроили настоящий перекрестный допрос о цели приезда в Англию (по всей видимости, слово «натурфилософ» им ни о чем не говорило), затем разворошили все чемоданы. Наконец один из чиновников вернул ей паспорт. Она глянула на всякий случай, верная ли дата стоит на визовом штампе: 9 февраля 2009 года.

— Добро пожаловать в Англию, — буркнул чиновник.

Мэри прошла вперед, носильщик за ней.

— Лектор Мейсон? Далеко здешнему порту до куктаунского, верно? И все же я надеюсь, вы остались довольны путешествием.

Она обернулась:

— Отец Брейзел?

Это был Ксавьер Брейзел — тот самый иезуит, что согласовывал ее приглашение и приезд. Высокий, стройный, изящный, в скромном черном костюме с белым пасторским воротничком. Значительно моложе ее, лет тридцати, должно быть. Он улыбнулся, перекрестил ее двумя пальцами, благословив, и пожал руку.

— Зовите меня Ксавьер. Рад знакомству, искренне рад. Для нас большая честь, что вы согласились участвовать в процессе, и я с особым нетерпением жду, когда мы услышим вашу речь в соборе Святого Павла. Идемте, я нанял коляску до вокзала… — Он кивнул носильщику и повел ее вперед. — Процесс над Алисией Дарвин и ее не знаю сколькоюродным прадедом начинается завтра.

— Да. Пароход задержался в пути на пару дней.

— Жаль, что у вас почти не будет времени подготовиться и отдохнуть.

— Ничего.

Коляска была маленькая, но крепкая, запряженная парой смирных лошадок. Они с грохотом покатили экипаж по тесным, вымощенным булыжником улицам.

— И прошу прощения за меры безопасности, — сказал Ксавьер. — Не слишком приветливо наша страна встречает гостей. Это началось после взрывов двадцать девятого мая.

— Это же было шесть лет назад. И ватиканских террористов, кажется, поймали?

Речь шла о мелких терактах мусульманских фанатиков — так они отметили 550-летие исламского завоевания Константинополя, через сто двадцать с лишним лет после того, как христианская коалиция вновь отвоевала город у турок.

Ксавьер только улыбнулся:

— Стоит один раз окружить себя стальным кольцом, и попробуй его потом разорви.

Они прибыли на станцию, где как раз ожидал отправления дневной поезд на Лондон. Билеты Ксавьер купил заранее. Он помог Мэри занести багаж и проводил ее в вагон первого класса. Она оказалась едва ли не единственной светской пассажиркой, все прочие были сплошь лицами духовного звания: мужчины в черных костюмах, женщины в монашеских покрывалах.

Поезд тронулся. Мимо окон понеслись облака черного дыма.

Проводник принес кофе. Ксавьер с удовольствием сделал глоток.

— Угощайтесь, прошу вас.

Мэри попробовала свой кофе.

— Вкусно.

— Французский, из американских колоний. Французы знают толк в кофе. Кстати, раз уж мы заговорили о Франции — вы раньше в Британии не бывали? Между прочим, эта линия железной дороги повторяет маршрут наступления наполеоновской Grande Armee в тысяча восемьсот седьмом году, через Мейдстон на Лондон. Вы, может быть, заметили памятники в городах, через которые мы проезжали… Что с вами, лектор? Мне кажется, вас что-то беспокоит.

— Не привыкла к такому количеству духовных лиц вокруг. Южная Земля — христианская страна, хотя и прошла через марксистскую реформацию. Но у меня такое чувство, будто в этом поезде я единственная грешница.

Он улыбнулся и произнес доверительным тоном:

— Если вам кажется, что здесь у нас переизбыток пасторских ошейников, вам стоило бы поглядеть на Рим.

Он уже начинал ей нравиться — своим чувством юмора и откровенностью. Но Мэри по опыту знала, что иезуиты умеют втираться в доверие и использовать это в своих целях.

— Мне ведь не придется ехать в Рим, чтобы увидеть святую инквизицию в действии?

— Мы предпочитаем не употреблять этот термин, — невозмутимо ответил он. — Священная Конгрегация доктрины веры, вновь получившая полномочия при кардинале Ратцингере, после терактов двадцать девятого мая, блестяще проявила себя в борьбе с турецкими экстремистами.

— Которые хотели всего лишь вернуть свободу вероисповедания, какая у них была до крестового похода тысяча восемьсот семидесятого года.

Он улыбнулся:

— Вы знаете нашу историю. Ну конечно, потому-то вы и здесь. Для нас очень важно присутствие объективного наблюдателя. Конгрегация хочет, чтобы все видели: суд рассматривает дело Дарвина законно и беспристрастно. Должен признаться, другие философы, специалисты по естественному отбору, ответили на наше приглашение отказом…

— И вам пришлось довольствоваться историком натуральной философии?

— Мы очень благодарны вам за содействие. Церковь в целом стремится не доводить дело до прискорбных разногласий. Цель разбирательства в Конгрегации — не осудить, а прояснить отношения между теологией и натуральной философией. И я искренне надеюсь, что, когда вы увидите это своими глазами, вы перемените свое мнение о нас к лучшему.

Мэри пожала плечами:

— Положим, у меня здесь есть и свой интерес.

Как историк, она надеялась собрать любопытный материал о вековом противостоянии между Церковью и натуральной философией, а может быть, извлечь какую-то пользу и из самого суда, помимо возможности в меру сил воспрепятствовать пропаганде инквизиции. Однако теперь, оказавшись в самом сердце теократии, она уже не была уверена в успехе.

Она замолчала. Ксавьер смотрел на нее с вежливой озабоченностью.

— Вам удобно? Может быть, еще кофе?

— Кажется, я немного устала, — сказала она. — Извините, если я была резка. — Она порылась в сумке и достала книгу. — Может быть, я пока почитаю немного и дам вам отдохнуть.

Он посмотрел на корешок.

— Герберт Уэллс, «Война небесных сфер».

— Я хочу как можно глубже погрузиться в английскую атмосферу.

— Хорошая книга, и ереси в ней не так уж много. — Он даже подмигнул.

Мэри невольно рассмеялась, но вместе с тем ощутила легкий неприятный холодок.

Она почитала, потом немного вздремнула под стук колес, пока поезд проезжал города Кента, Эшфорда, Чаринга и других графств. Города и деревни были маленькие, тесные, дома все, как один, в черных пятнах сажи. В пробегающем за окном загородном пейзаже то тут, то там мелькали маленькие фермы, крестьяне, одетые во что-то грязно-серое, работали в полях. Приземистые церквушки торчали среди этой первозданной зелени словно каменные гвозди. Мэри слышала, что в Мэйдстоне стоит памятник Веллингтону, на том месте, где герцог погиб при неудачной попытке остановить Наполеона у реки Медуэй. Но если такой памятник и был, из поезда она его так и не увидела.

Когда поезд подошел к Лондону, уже начало темнеть — короткий английский день клонился к закату.

Как гостью Церкви, ее разместили в одном из лучших лондонских отелей. Однако номер ее освещала лишь масляная лампа-коптилка. Электричество, кажется, было только в лобби и в гостиной. А у нее-то, в доме под Куктауном, даже на крыльце горит электрическая лампочка. Еще она заметила, что на телеграфе, куда она зашла отправить весточку домой, мужу и сыну, аппарат был австралийский, максвелловской конструкции.

Зато утром она обнаружила, что из ее окна открывается великолепный вид на дворец Людовика Шестнадцатого, на Уайтхолл и на улицу Мэлл. День был ясный, голуби порхали вокруг статуи Бонапарта, установленной на огромном кресте, возвышавшемся над площадью. Историку это напоминало прежде всего о медленном, но сокрушительном реванше, одержанном Католической церковью в протестантской Англии. В восемнадцатом веке Католическая лига феодалов объединилась с французами, чтобы подавить британские имперские амбиции в Америке и Индии, а затем, в 1807 году, на Англию натравили корсиканца, цепного пса французского короля. К тому времени как Наполеону пришлось отступить, Англия уже снова стала католической страной под управлением нового короля из династии Бурбонов. Глядя на задумчивое лицо Наполеона, Мэри вдруг порадовалась, что ее дом от всех этих исторических событий отделяют двенадцать тысяч миль.

Отец Ксавьер зашел за ней в девять. В конной повозке они подъехали к собору Святого Павла, где должен был состояться суд над Чарльзом Дарвином.

Собор был величественный. Ксавьер, уговаривая ее на это кругосветное путешествие, пообещал, что ей позволят произнести проповедь с кафедры собора перед руководителями лондонского теологического и философского сообщества. Теперь эта перспектива начинала казаться уже пугающей.

Впрочем, оглядываться по сторонам было некогда. Ксавьер в сопровождении вооруженного инквизиторского стража провел Мэри прямо к лестнице, ведущей в крипту, от которой расходился лабиринт темных коридоров с рядами тяжелых запертых дверей. После всего этого великолепия наверху здесь Мэри почувствовала себя словно в тюрьме.

Ксавьер угадал ее настроение:

— Вы отлично держитесь, лектор.

— Да. Стараюсь запомнить дорогу обратно.

Комната, где должно было состояться столь выдающееся событие, оказалась неожиданно пустой и тесной, с голыми оштукатуренными стенами, с висящими под потолком электрическими лампочками. В центре стоял деревянный стол, за ним в ряд сидели, как догадалась Мэри, инспекторы инквизиции — сурового вида мужчины, все чуть старше средних лет, в траурно-черных костюмах с пасторскими воротничками. Председатель сидел в замысловатом кресле, больше похожем на трон и возвышавшемся над остальными.

Перед судьями стояла девушка — стояла, как заметила Мэри, потому что сесть ей было некуда. Девушка, должно быть, та самая Алисия, сколько-то-юродная внучатая племянница Дарвина, была одета в строгое темно-серое платье. У нее было очень бледное лицо, голубые глаза и рыжеватые волосы. Лет ей было двадцать — двадцать один, не больше.

Рядом с ней сидел молодой человек в строгом костюме, красивый, с живым, внимательным лицом. По другую сторону Мэри с изумлением увидела гроб, водруженный на козлы.

Ксавьер подвел Мэри к скамье у стены. Там уже сидели еще несколько представителей духовенства, в большинстве своем мужчины. В дальнем конце помещения сидели мужчины и женщины в светской одежде. Некоторые что-то записывали в блокнотах, другие карандашными штрихами набрасывали портреты участников процесса.

— Чуть не опоздали, — пробормотал Ксавьер, садясь рядом. — Прошу прощения. Видели, как на меня посмотрел отец Бонифаций?

— Тот самый Бонифаций? Не может быть!

— Его преподобие отец Бонифаций Джонс, главный комиссар Священной канцелярии. Обучался своей профессии при самом комиссаре Гитлере, когда старик ушел на покой после всех славных дел во время миссионерских войн в православной России…

— А кто все эти люди, в дальнем конце?

— Из хроники. Дело ведь имеет международное значение.

— Только не говорите мне, кто там, в гробу.

— С надлежащим почтением эксгумирован из могилы в Эдинбурге и привезен сюда. Нельзя же обойтись без его присутствия на суде по его собственному делу. Сегодня мы услышим показания сторон. Приговор должны вынести через пару дней — двенадцатого, в день двухсотлетия Дарвина.

Ксавьер пояснил, что молодого человека, сидящего рядом с Алисией, зовут Ансельм Фэйруэзер. Это друг Алисии, юрист по богословским вопросам, который по ее просьбе помогает представлять ее дело в суде.

— Но он не адвокат, — вполголоса рассказывал Ксавьер. — Не забывайте, это ведь не гражданский процесс. Ответчица имеет некое общее представление о тех обвинениях, которые ей намерены предъявить как живой представительнице семьи Дарвин, — единственной, кто изъявил такое желание, кстати. Думаю, ее участие в процессе было инициативой мистера Фэйруэзера. Однако ей не предоставили права ознакомиться с этими обвинениями и доказательствами или узнать, кто их выдвигает.

— Не очень-то справедливо с точки зрения правосудия.

— Но ведь это и не совсем правосудие. Этот суд призван исполнить волю Бога, основываясь на непогрешимости Небесного Отца и мудрости его служителей.

Заседание открылось стуком молотка Джонса. Секретарь принялся за стенографический отчет. Джонс велел участникам процесса назвать свои имена и должности. Рядом с ним на судейской скамье сидели другие комиссары и прокурор Священной канцелярии.

Когда очередь дошла до Мэри, она встала и представилась лектором Куктаунского университета, прибывшей сюда в качестве наблюдателя и консультанта в своей экспертной области. Бонифаций откровенно улыбнулся. Лицо у него было длинное и серое, совсем как гроб с эксгумированным телом Дарвина, под глазами бархатно-черные круги.

Алисе подали Библию, и она стала зачитывать по бумажке латинские фразы.

— Я не знаю латыни, — шепнула Мэри Ксавьеру. — Она клянется говорить только правду, да?

— Да. Я вам переведу…

Бонифаций взял бумагу и начал задавать вопросы на латыни — звук был такой, будто камни сыплют в ведро. Ксавьер шепотом переводил:

— Каким путем и как давно вы прибыли в Лондон?

Девушка отвечала, слава богу, по-английски, с сильным шотландским акцентом:

— Поездом, а затем в повозке из дома моей матери в Эдинбурге. Этот дом принадлежит нашей семье со времен преподобного Чарльза Дарвина.

— Знаете ли вы или догадываетесь ли, по какому поводу вам было велено предстать перед Священной канцелярией?

— Думаю, что знаю. — Она бросила взгляд на гроб. — Чтобы выступить в защиту моего покойного дяди, поскольку его книга, опубликованная сто пятьдесят лет назад, была сочтена еретической.

— Назовите эту книгу.

— Она называется «Происхождение видов путем естественного отбора».

— Изложите содержание этой книги.

— В общем-то, я ее даже не читала. Да и не знаю никого, кто читал. Она попала в Указатель еще до того, как была опубликована. Я знаю ее только по пересказам… В ней излагается гипотеза, объясняющая многообразие животных и растительных форм, которые мы видим вокруг себя. Почему некоторые из них так похожи, например, разные породы кошек или птиц? Мой дядя провел аналогию с известными модификациями пород собак, голубей и других домашних животных под действием искусственного отбора, с помощью которого люди добиваются нужных им свойств. Он предположил… то есть он выдвинул гипотезу, что природное многообразие живых существ могло быть результатом некоего отбора, бессознательно осуществляемого природой в ходе борьбы за ограниченные ресурсы, за воду и пищу. Этот отбор со временем формирует свойства животных точно так же, как сознательные действия людей.

— Верите ли вы, что в этой гипотезе содержится истина?

— Я же не натурфилософ. Я хочу быть художницей. Учусь живописи…

— Верите ли вы, что в этой гипотезе содержится истина?

Девушка опустила голову:

— Она противоречит Священному Писанию.

— Верил ли преподобный Чарльз Дарвин, что в его гипотезе содержится истина?

Девушка видимо смутилась.

— Может быть, вам лучше открыть гроб и спросить у него самого? — Адвокат, Ансельм Фэйруэзер, тронул Алисию за руку. — Прошу прощения, святой отец. Преподобный Дарвин изложил это как гипотезу, организующий принцип, подобно тому как Галилео Галилей предположил, что Земля вращается вокруг Солнца, — в качестве гипотезы, и только. Естественным отбором можно было бы объяснить некоторые наблюдаемые в природе явления. Несомненно, в основе этих явлений лежит истина Божественного творения, которую наши слабые умы пока не в состоянии постичь. Чарльз ясно заявил об этом в своей книге, которую представил в виде диалога между сторонником его гипотезы и скептиком.

— Считаете ли вы, что в ходе этого диалога ересь была достаточно убедительно опровергнута?

— Об этом лучше судить вам. Я хочу сказать, что он стремился представить взвешенную точку зрения, и если это не удалось, то лишь из-за недостаточного владения художественной формой — мой дядя был прежде всего философом, а потом уже писателем, и…

— Известно ли вам, какое судебное предписание было вынесено Чарльзу Дарвину после первой публикации этой книги?

— Уничтожить опубликованное издание и заменить его переработанным, где более четко оговаривался бы гипотетический характер его доводов.

— Известно ли вам, подчинился ли он этому требованию?

— Мне ничего не известно о втором издании. Чарльз Дарвин бежал в Эдинбург, где выступил со своей гипотезой перед Королевским научным обществом, и его дальнейшие труды были опубликованы в виде протоколов этого общества.

Ксавьер вполголоса пробормотал Мэри:

— Ох уж эти шотландские пресвитерианцы… Одна беда с ними. — Он перевел следующий вопрос: — Одобряете ли вы его побег из Англии при помощи преступников-еретиков, известных как Академия рысьеглазых?

— Мне ничего об этом не известно.

— Одобряете ли вы его отказ предстать перед судом Священной канцелярии?

— Об этом я тоже ничего не знаю.

— Одобряете ли вы его неповиновение решению Священной канцелярии?

— Насколько я могу судить, он полагал, что в его книге представлена достаточно взвешенная точка зрения и, таким образом, ничего еретического в ней нет, а следовательно, предписание не имеет оснований…

Так проходил весь процесс. Допрос никак не касался философской стороны учения Дарвина, ради чего, собственно, Мэри и явилась сюда. Алисию Дарвин безжалостно и неотступно допрашивали о намерениях и воззрениях ее дальнего предка. На эти вопросы Алисия при всем желании не могла ответить иначе как субъективными предположениями, и она стойко придерживалась этой линии.

Какой жалкий эпилог к истории самого Дарвина, думала Мэри. Он был одаренным молодым священником, подумывал о том, чтобы вступить в орден иезуитов, а в 1831 году отправился в экспедицию на исследовательском судне «Бигль»: англичане так и не построили империю, однако страсть к путешествиям сохранили. Там Дарвин попал под влияние ярких радикальных мыслителей из пресвитерианского Эдинбурга — деятелей «шотландского Просвещения», как назвали их историки. Во время путешествия он сам видел, как рождались и погибали целые острова, наблюдал островные виды бакланов и игуан, явно находящиеся в процессе перехода из одной формы в другую… Оторвавшись от мертвящих догматов Церкви, он, что и неудивительно, вернулся домой, переполненный новыми впечатлениями и взглядами, которые уже не оставляли его до конца жизни. Но эти взгляды оказались для него весьма опасными.

Все это было давным-давно: со времен плавания «Бигля» прошло почти двести лет. Однако Церковь мыслила категориями столетий и теперь требовала расправы.

Алисия вызвалась участвовать в процессе из уважения к своему дяде, так же как и Мэри. Мэри представлялось, что суд будет простой формальностью. Но какой же тоненькой, хрупкой и беззащитной казалась эта девушка, стоявшая перед грозным рядом теократов — людей, которые, с тревогой напомнила себе Мэри, в буквальном смысле слова властны над ее жизнью и смертью. Один раз во время допроса Алисия взглянула на Мэри, одну из немногих женщин в комнате, и Мэри осторожно улыбнулась в ответ: «Нет, девочка, я тоже не знаю, какого черта мы с тобой в это ввязались».

Сегодняшнее заседание подошло к концу. Алисии пришлось прочитать записанный вручную секретарем протокол заседания и поставить под ним свою подпись. Ей было велено никуда не уходить до специального разрешения, и с нее взяли клятву молчать. Когда ее уводили в камеру, куда-то в лабиринт подземных коридоров, на лице у нее застыл ужас.

Мэри поднялась:

— Такого она не ждала.

Ксавьер пробормотал:

— Не волнуйтесь. Это просто формальность. Она не узница.

— Что-то не похоже.

— Дарвина, разумеется, признают виновным в неповиновении тому давнему решению суда. Но Алисию попросят всего лишь отречься от поступков своего дяди и осудить его книгу. Это очень мягкое наказание…

— Мне сейчас не до того. Я хочу выйти отсюда. Мы можем уйти?

— Только пропустим сначала его преподобие… — Он поклонился Бонифацию Джонсу и другим, проплывавшим мимо в своих черных мантиях величаво, будто корабли под парусами.

На следующий день Мэри должна была произносить проповедь в соборе.

Она назвала ее «Галилей, Эйнштейн и таинство пресуществления» — там, на другом конце света, эта опасная тема казалась отличной находкой. Однако теперь, стоя на кафедре собора Святого Павла, ощущая себя непривычно крохотной среди этих высоких каменных стен, видя перед собой ряды спокойных, одетых в черные сутаны, наделенных огромной властью мужчин, Мэри уже не чувствовала былой уверенности.

В первом ряду сидел и Ансельм Фэйруэзер, адвокат Алисии Дарвин. Его умное лицо светилось юношеской любознательностью, которую Мэри так редко приходилось встречать здесь. Ксавьер Брейзел сидел рядом с ним, и вид у него был, как обычно, несколько зловещий, но хотя бы привычный и до некоторой степени успокаивающий.

Будь что будет. Она решила прочитать заготовленную речь без изменений.

— Я хорошо понимаю, что у большей части духовенства и, возможно, у значительной части светского общества преимущественный интерес вызывают достижения Галилея в астрономии, динамике и других областях в период до тысяча шестьсот тридцать третьего года. До вызова в Рим, где ему должны были предъявить обвинения в ереси за работу, в которой была выдвинута гипотеза о вращении Земли, — обвинения, которые, как известно, так и не были предъявлены. Но для меня как историка натуральной философии наибольший интерес представляет та часть его научного наследия, что относится к периоду после Рима…

Никто не знает точно, что говорили тогда Галилею в этом теократическом змеином логове, которое представлял собой Рим семнадцатого столетия, и, в частности, что сказал тогда сам папа Урбан. Ходили слухи, что тосканский посол, который принимал Галилея в Риме, каким-то образом вмешался и смягчил гнев папы. Галилею не пришлось проходить через унизительную процедуру суда инквизиции над его коперниковскими воззрениями и, главное, не пришлось понести наказание. Дряхлеющий одинокий старик вернулся домой, в Тоскану. В последние годы он отказался от астрономических изысканий, навлекших на него столько бед, и все свое внимание обратил на «гипотезы» в области динамики, физики движущихся тел. Эти идеи овладели им еще в юности, когда он заметил некую закономерность в раскачивании церковных люстр, напоминавших маятники.

И уже на закате своей жизни Галилей пришел в этой области к поразительным открытиям, двинувшим науку далеко вперед.

Позднейшие труды Галилея опередили математические методы того времени и в полной мере были оценены только тогда, когда их заново истолковали новые поколения математиков, прежде всего Лейбниц. В сущности, на основе бытовых наблюдений за самыми обычными движениями предметов Галилей возвел теорию, ныне известную как теория относительности движения, согласно которой суммарная скорость движущихся объектов никогда не превышает некой «предельной скорости». Эту теорию следует рассматривать в рамках концепции четырехмерного пространства-времени. Кроме того, в работах Галилея содержалось еще одно замечательное открытие, или, по его осторожному выражению, гипотеза — что Вселенная расширяется в четырехмерном пространстве.

Эта гипотеза получила подтверждение в позднейшие века. Джеймс Клерк Максвелл, развивая свои идеи об электромагнитных явлениях в относительно свободной в интеллектуальном отношении обстановке пресвитерианского Эдинбурга, доказал, что «предельная скорость» Галилея — это не что иное, как скорость света.

А позднее, в девятнадцатом веке, астрономы нашей австралийской обсерватории, измерив доплеровский сдвиг частоты света в отдаленной туманности, сумели доказать, что окружающая нас вселенная действительно расширяется, как и было предсказано в работе Галилея.

Мэри не стала добавлять, что сотрудники обсерваторий Южной Земли, главным образом аборигены, давно доказали по параллаксу звезд и то, что Земля действительно вращается вокруг Солнца, как безусловно полагал Галилей.

Наконец она дошла до пресуществления.

— В тринадцатом веке Фома Аквинский обосновал таинство пресуществления — как причастие может быть в одно и то же время и куском хлеба, и телом Христовым — при помощи физики Аристотеля. Причастие имеет внешнюю форму хлеба, но внутреннюю сущность Христа. Прошло уже более ста лет с тех пор, как блаженный Альберт Эйнштейн, в то время простой церковный служитель, показал, что трансформация хлеба в плоть может быть описана посредством галилеевской ротации четырех измерений, не постижимой нашими органами чувств. И насколько я знаю, ватиканская комиссия рассматривает возможность принять эту трактовку в качестве основополагающей, второй схоластики. А в основу ее легли догадки Галилея…

— Я часто думала, — сказала она в заключение, — что если бы ссора с власть имущими не вынудила Галилея сосредоточиться на динамике — или, того хуже, если бы суд и приговор не отняли у него силы, а то и жизнь, — возможно, открытие теории относительности движения отодвинулось бы на несколько веков.

Речь ее была встречена кивками и улыбками священнослужителей — они готовы были принять в качестве объяснения своего главного таинства мудрость человека, умершего четыреста лет назад, которого их Церковь едва не подвергла гонениям.

В конце мессы к Мэри подошли Ксавьер и Ансельм Фэйруэзер.

— Мы не могли аплодировать, — сказал Ксавьер. — В церкви это запрещено. Но вашу проповедь высоко оценили, лектор Мейсон.

— Ну что ж, спасибо.

Ансельм сказал:

— Некоторые моменты в вашей речи, лектор, пробудили мой интерес. Вы когда-нибудь слышали об Академии рысьеглазых? Названа так в честь рыси, самой остроглазой из крупных кошек. Это было содружество свободомыслящих ученых, основанное во времена Галилея для борьбы против господства Церкви в философии. Академия опубликовала последние книги Галилея. После Галилея она ушла в подполье, но продолжала поддерживать новых мыслителей. Она встала на защиту Ньютона, когда его отлучали от Церкви, защищала Фонтенеля, а после помогла Дарвину бежать в Шотландию.

Мэри бросила взгляд на сидящих перед ней священнослужителей. На бесстрастном лице Ксавьера читалось невысказанное предостережение.

— Вы что-то хотите мне сказать, мистер Фэйруэзер?

— Послушайте, не могли бы мы поговорить наедине?

Выйдя из собора, она пошла следом за Ансельмом. Ксавьер явно не желал быть свидетелем их разговора.

Они вдвоем прошли по Блэкфрайарз к реке, а потом на запад по набережной Виктории. Под черными от сажи железными мостами по Темзе тут и там сновали маленькие паровые суденышки. Очертания города на фоне неба, насколько можно было увидеть отсюда, выглядели плоскими, прижатыми к земле, бедные лачуги раскинулись по низким холмам скомканным одеялом, кое-где прорезанным тонкими шпилями церквей. Город по сравнению с Куктауном был огромный, но казалось, что он гниет под этой плотной пеленой дымного тумана. На улицах на каждом шагу попадались дети, их в этой католической стране было с избытком — босоногих, чумазых от копоти, оборванных. Интересно, многие ли из них ходят в школу и имеют доступ к лекарствам, которые привозят через океан из клиники Пастера, из Южной Земли в охваченные болезнями города Европы.

На набережной Мэри спросила своего спутника напрямую:

— Итак, Ансельм, вы член Академии рысьеглазых?

Он рассмеялся:

— Вы меня раскусили.

— Ваши намеки не отличались тонкостью.

— Да. Что ж, прошу прощения. Но на тонкости уже нет времени.

— И что же за срочность такая?

— Суд над Дарвином должен привести к нужным последствиям. Я хочу убедиться, что вы на моей стороне. Мы намерены использовать этот суд, чтобы исправить ошибку, которой Церковь никогда не совершала.

Она покачала головой:

— Ошибку, которой никогда не совершала… Я что-то не улавливаю ход вашей мысли. И я ни на чьей стороне.

— Послушайте, Академия не ставит под сомнение авторитет Церкви в области морали и этики, в сфере божественного. Мы протестуем лишь, когда Церковь посягает на свободу мысли. Умы людей скованы философскими системами, которые Церковь навязывает нам два тысячелетия подряд. Сначала христианство было навязано римской империи. Затем Фома Аквинский навязал философию Аристотеля, его четыре элемента, его космологию хрустальных сфер — она до сих пор остается официальной доктриной, хотя и то, что мы наблюдаем своими собственными глазами, и то, что можно увидеть с помощью инструментов, изобретенных у вас в Южной Земле, опровергает каждое его слово! Мы взяли свой девиз у самого Галилея. «Я не считаю себя обязанным верить, что Бог, наделивший нас чувствами, рассудком и интеллектом…»

— «…хотел бы, чтобы мы ими не пользовались». Но я не вижу, какое это имеет отношение к суду.

— Это эхо суда над Галилеем, от которого сама же Церковь отказалась! Галилея бросили в тюрьму, запугали пытками и смертью на костре, и он согласился сказать то, что от него требовали, — но он так и не предстал перед судом.

Теперь она начинала понимать.

— А если бы предстал?

Он оживленно кивнул:

— Вы уловили суть. За несколько десятилетий до Галилея Церковь преследовала другого философа, Джордано Бруно, которого заподозрили в ереси. Его сожгли на костре! Но о Бруно никто не знал. А Галилей был знаменит по всей Европе! Если бы сожгли его — да хотя бы просто подвергли публичному унижению этим судом, — это вызвало бы бурю возмущения, особенно в протестантских странах, в Англии, в Нидерландах, в Германских Штатах. Это уничтожило бы моральный авторитет Церкви там и поколебало бы его даже в католических странах.

И тогда Церковь уже не смогла бы запугать других мыслителей, последователей Галилея. Вы историк натуральной философии, вы должны видеть закономерность. До Галилея у нас были такие мыслители, как Бэкон, Леонардо, Коперник, Кеплер… Это был грандиозный всплеск идей. Галилей в своих работах свел в одно целое и прояснил все эти направления — он ведь писал об атомистической теории. Его работы могли бы положить начало революции в мышлении. А после него — сравнительно пусто. Вы слышали об Исааке Ньютоне, алхимике, который разрабатывал новую механику на основе идей Галилея? Если бы Церковь не смогла осудить Ньютона, кто знает, чего бы он добился?

— И все из-за того, что Церковь пощадила Галилея.

— Да! Я понимаю, это парадокс. Мы подозреваем, что в тот раз Церковь по чистой случайности сделала верный ход…

Мэри не без симпатии относилась к этой позиции. Однако внутреннее чувство ей подсказывало, что в реальности дело обстояло несколько сложнее, чем в представлении этого юноши. Если бы суд над Галилеем состоялся, смог бы он написать те работы, которые закончил в последние годы? Возможно, понадобилось бы еще несколько веков, чтобы открыть относительность движения…

В голове Ансельма таким тонкостям явно не было места.

— Лучше бы Галилею стать мучеником! Тогда все увидели бы истинное лицо Церкви.

Теперь он показался Мэри совсем юнцом.

— А теперь, — осторожно сказала она, — вы хотите использовать этот суд над Дарвином, чтобы создать новую мученицу. Хм… Сколько лет Алисии Дарвин?

— Только что исполнилось двадцать.

— А она знает, что из нее хотят сделать символ мученичества во имя ваших целей? — Он не ответил, и она настойчиво спросила: — Это ведь вы предложили ее в качестве законной представительницы в суде? Кто она вам?

— Мы любим друг друга, — с вызовом заявил он. — О, не волнуйтесь, лектор, все в высшей степени целомудренно. Но она ради меня пойдет на все… как и я ради нее.

— А полюбили бы вы ее, не будь она внучатой племянницей Дарвина? И еще раз спрашиваю: она знает, во что ввязывается?

Он упрямо выдержал ее взгляд.

— Академия рысьеглазых — древнее и стойкое в своих убеждениях общество. У Церкви память длинная, ну так и у нас тоже. И я надеюсь… я молю Бога, чтобы вы, лектор, если возникнет такая необходимость, своим немалым авторитетом способствовали вынесению правильного судебного решения. — Он оглянулся вокруг. — Почти полдень. Хотите пообедать?

— Нет, спасибо, — сказала она, резко повернулась и пошла прочь.

В четверг, 12 февраля, в день двухсотлетия со дня рождения Дарвина, уже в другом подземном помещении, прорытом в лондонской глине под собором Святого Павла, состоялось заключительное заседание суда.

«По крайней мере, этот зал больше и роскошнее», — подумала Мэри. Стены отделаны панелями из дерева, на полу ковры и освещение приличное — электрических ламп достаточно. Но все это было сделано, очевидно, только ради восьми кардиналов, прибывших на заключительный акт судебного разбирательства. Они сидели в своих разноцветных облачениях на изогнутой скамье в центре зала, и Мэри непочтительно подумала, что они странно напоминают ей австралийских птиц в кричаще-ярких оперениях.

Перед ними сидели судебные чиновники, начиная с Бонифация Джонса и кончая секретарем, деловито и проворно скрипевшим своим пером. Газетчики тоже что-то торопливо записывали и зарисовывали. У Ансельма Фэйруэзера, сидевшего поодаль от своей клиентки-возлюбленной, вид был возбужденный, словно у зрителя на спортивном матче. Стражей Мэри не видела, но была уверена, что они где-то здесь, наготове, на тот случай, если Алиса осмелится воспротивиться решению суда. Зловещий гроб снова стоял на подмостках.

И перед всеми, в белой рубахе кающейся грешницы, скованная цепями по рукам и ногам, стояла Алисия Дарвин.

— Поверить не могу, что я вызвалась участвовать в этом фарсе, — тихо пробормотала Мэри Ксавьеру Брейзелу. — Я тут пока ни словом не помогла, черт возьми. И взгляните только на эту бедную девочку.

— Это простая формальность, — сказал Ксавьер. — Белая рубаха — это часть древней традиции, которая…

— Неужели ради авторитета Церкви с ее двухтысячелетней историей так уж необходимо унизить несчастного запутавшегося ребенка?

Ксавьер, кажется, слегка встревожился.

— Мэри, никто не должен слышать, что вы проявляете неуважение к суду. — Он наклонился поближе и шепнул: — И что бы там ни наговорил вам Ансельм, советую выкинуть это из головы.

Она вгляделась в его красивое, бесстрастное лицо, стараясь угадать, что за ним скрывается.

— Значит, вы слышите только то, что хотите слышать? У вас удивительная способность отсекать все неудобное. Должно быть, без этого в вашем мире не выжить.

— Я всего лишь хочу добра Церкви — и моим друзьям, к которым, надеюсь, могу причислить и вас.

— Давайте поговорим после, когда весь этот спектакль закончится, хорошо?

Как обычно, Джонс открыл заседание стуком судейского молотка. Ропот в комнате стих. Джонс обратился к Алисии:

— Алисия Дарвин, дочь Джеймса Пола Дарвина из Эдинбурга. Преклони колени, чтобы выслушать порицание Церкви и приговор Святейшего престола.

Алисия покорно опустилась на колени.

Джонс взял лист бумаги и начал читать на своей звучной латыни. Ксавьер тихо переводил:

— «Поскольку покойный Чарльз Роберт, сын Роберта Уоринга Дарвина из Лондона, был в тысяча восемьсот пятьдесят девятом году обвинен Священной канцелярией в приверженности ложной теории, утверждающей, что виды живых существ, обитающих на земле, могут превращаться друг в друга согласно законам вероятности и селекции, а также в отрицании Божественного Священного Писания, согласно которому все виды были созданы Всевышним в Его целях, а также в опубликовании книги под названием „Происхождение видов и естественный отбор“. Поскольку вышеупомянутый Дарвин пренебрег предписанием, вынесенным Священной конгрегацией, состоявшейся при его преосвященстве кардинале Джозефе Макиннери четырнадцатого декабря тысяча восемьсот пятьдесят девятого года, — внести поправки в указанную работу, дабы должным образом уравновесить аргументы за и против этой ложной теории…»

Речь главного комиссара тянулась бесконечно и, насколько Мэри могла судить, состояла из повторяемых отрывков предыдущего заседания. Ее поразило, насколько слабо осмыслен материал, представленный суду, как мало внимания уделено анализу обвинений и свидетельств. Ее оскорблял откровенно антиинтеллектуальный характер всего разбирательства.

Алисия, слегка покачивалась, стоя на коленях, и лицо у нее было бледное, будто она вот-вот упадет в обморок. «Кажется, до нее начала доходить реальность происходящего», — подумала Мэри. Но тут же с упавшим сердцем прочла на лице Алисии какую-то упрямую решимость.

Наконец Бонифаций, по всей видимости, подошел к концу своего монолога:

— А потому, священным именем Господа нашего Иисуса Христа и преславной Матери Его Девы Марии, заседая в качестве судей, сообразуясь с советами и наставлениями преподобных магистров богословия и докторов гражданского и церковного права, мы объявляем, провозглашаем, приговариваем и постановляем, что упомянутый Чарльз Дарвин, согласно постановлению Священной канцелярии, впал в опаснейшую ересь, поскольку выдвинул и исповедовал ложную теорию, противоречащую Божественному Священному Писанию, а именно так называемую теорию естественного отбора. Тем самым он подлежит всем наказаниям и взысканиям, налагаемым священными канонами, а также законами частного и общего права на совершивших подобные преступления. За приверженность теории естественного отбора предать Чарльза Роберта Дарвина анафеме!

Журналисты лихорадочно скрипели перьями. Мэри представила, как завтра полетят по всему миру телеграммы, разнося весть о том, что Чарльз Дарвин официально, хоть и посмертно, отлучен от Церкви.

А Алисия все еще стояла на коленях перед судом. Секретарь подошел к ней и протянул ей какие-то бумаги.

— Заранее заготовленная речь, — шепнул Ксавьер Мэри. — Она ведь сама не подсудимая, ее ни в чем не обвиняют. Она здесь как законный представитель Дарвина. Ей нужно только прочитать это вслух, и ее отпустят.

Алисия, стоя на коленях, тихим голосом, перед полной комнатой священнослужителей, начала читать:

— Я, Алисия Розмари Дарвин, дочь Джеймса Пола Дарвина из Эдинбурга, призванная лично к этому суду, преклонив колени перед вами, высокопреосвященными преподобными кардиналами, главными инквизиторами греха ереси во всей Христианской Республике… — Она смолкла, затем быстро заговорила снова: — Вы хотите, чтобы я сказала, что «Происхождение видов» — еретическая книга. Чтобы я сказала, что я и моя семья отрекаемся от памяти нашего предка и от его слов навеки.

Голос Бонифация Джонса, похожий на шуршание гравия, стал почти ласковым:

— Просто прочти это вслух, дитя мое.

Она положила листы на пол:

— Не буду.

Вот он, тот самый момент, поняла Мэри. Бунт, на который подбил ее Ансельм.

По залу пронесся ропот.

Хроникеры подались вперед, чтобы лучше расслышать слова Алисии. На лице Ансельма Фэйруэзера читалось едва скрытое торжество. Даже кардиналы пришли в возбуждение и вполголоса переговаривались между собой.

Только Бонифаций Джонс сидел молча и неподвижно, словно утес среди рокочущей бури. Алисия стояла на коленях и глядела ему в лицо.

Когда шум немного стих, Бонифаций сделал знак секретарю:

— Это не надо записывать. Дитя мое… Алисия. Ты должна понять. Здесь судят не тебя. В ереси повинен твой дальний предок. Но если ты не подчинишься решению суда, если откажешься прочитать то, что тебе дали, тогда ты сама совершишь преступление. Защищая работу своего дяди, ты сама становишься еретичкой.

— Мне все равно. — Она оттолкнула бумаги, лежащие на полу. — Я не стану это читать. Моя семья не собирается отрекаться от Чарльза Дарвина. Мы чтим его память. И не мы одни. Сам преподобный Докинз недавно сказал, что естественный отбор — лучшая из всех когда-либо выдвинутых гипотез…

Мэри шепнула Ксавьеру:

— Хотела бы я знать, с чьих слов она говорит?

— Вы имеете в виду Ансельма Фэйруэзера.

— Вы знаете, кто он?

— Он действует не слишком тонко.

— Так вот чего хочет этот Ансельм и его жуткие друзья? Чтобы вот это прелестное дитя взошло на костер. Умный ход. Уже представляю, как это отзовется у нас.

Ксавьер нахмурился:

— Я вижу, как вы разгневаны. Но вы тут ничего не можете сделать.

— Вот как?

— Мэри, это инквизиция. Против нее идти невозможно. Нам остается только ждать, что будет дальше.

При этих словах она решилась окончательно:

— Черта с два.

Мэри Мейсон встала.

— Что вы делаете?

— Хочу привнести сюда немного здравого смысла из Южной Земли, только и всего.

Она вышла вперед, и Ксавьер не успел ее остановить. Она старалась ничем не выказывать страха, но идти, глядя в сердитые лица кардиналов, было физически трудно: казалось, будто на нее сейчас направлен гнев самого Бога.

Она подошла к судьям. Бонифаций Джонс нависал над ней мрачнее тучи. Алисия стояла на коленях на полу, вокруг валялись разбросанные листы.

Ансельм отчаянно рванулся к ним. Мэри махнула рукой в его сторону:

— Не приближайтесь. — Она протянула руку Алисии. — Встань, девочка. Довольно.

Ничего не понимая, Алисия послушно встала с колен.

Мэри подняла гневный взгляд на Бонифация:

— Вы позволите мне обратиться к суду?

— А у меня есть выбор? — сухо спросил Бонифаций.

В этом намеке на юмор Мэри почувствовала проблеск надежды. Возможно, Бонифаций сумеет отнестись к делу реалистично.

— Надеюсь, святой отец, у нас у всех пока еще есть выбор. Послушайте, я знаю, что я здесь чужая. Но может быть, мы сумеем выйти из этой нелепой ситуации с минимумом вреда для всех — и для этой девочки, и для Церкви.

— Не надо меня защищать, — произнесла Алисия, — мне все равно, что со мной сделают…

Мэри повернулась к ней:

— Я знаю, ты меня видишь первый раз в жизни. Но послушай, если не хочешь умереть в тюрьме в угоду мечтам твоего так называемого возлюбленного…

Алисия нахмурилась и бросила взгляд на Ансельма.

Мэри снова обратилась к Бонифацию:

— Это же спектакль. Попытка заставить Церковь показать зубы. Даже смерть не поможет врагу скрыться от вас, верно? Поэтому вы выкопали бедного Дарвина из могилы и посмертно отлучили от Церкви. Но по каким-то причинам, не стану вдаваться в рассуждения, по каким именно, вы решили, что этого мало. Вы хотите большего. Но ведь дело трещит по швам. Неужели вы не видите, комиссар, если вы сейчас вынесете приговор этому невинному ребенку за отказ отречься от своего родственника, какой это будет удар по авторитету Церкви — даже в вашей стране, а за рубежом и подавно? Вы наверняка когда-нибудь поедете с визитом в Куктаун. Представьте, как вас там встретят. Покарав эту девочку, вы только сыграете на руку вашим врагам.

— И что же, по-вашему, я должен сделать, лектор?

— Ведь перед вами провинился сам Дарвин, а не его дальняя родственница. Если отлучения от Церкви недостаточно, накажите его еще как-нибудь. В истории есть примеры. В тысяча шестисотом году Джордано Бруно сожгли на костре за многочисленные ереси. Но на этом кара не закончилась. Его кости раздробили в прах — вот как его проучили! Так достаньте и вы разложившийся труп Дарвина из этого гроба и повесьте его на Тауэрском мосту. Раздробите его кости в прах и развейте по ветру Делайте с ним что хотите. Уверена, ваше воображение подскажет вам больше способов унизить покойного, чем мое. Вот вам и будет публичный спектакль, которого вы хотите, и без всякой жестокости.

Бонифаций задумался, опустив на глаза черные створки век.

— Но ведь священный суд слышал, как девушка отказалась повиноваться мне.

Тут вперед выступил Ксавьер:

— Лично я ничего не слышал, святой отец. Разве что кашель. Я уверен, что достоверных записей тоже нет.

Бонифаций кивнул.

— Хм. Вам стоило бы подумать о карьере в политике, лектор Мейсон. Или в Церкви.

— Не думаю, — резко ответила она.

— Я должен посоветоваться с коллегами. Можете идти. — И он отвернулся, давая понять, что она свободна.

Мэри схватила Алисию за руку и потянула за собой.

— Идем отсюда, девочка.

За ними следом двинулся взволнованный Ансельм.

— Что вы наделали? Алисия, ты должна вернуться… пустите ее, лектор… — Он попытался взять Алисию за руку.

— Не советую, мистер Фэйруэзер, — сказал Ксавьер.

— Отойди, мальчишка, — произнесла Мэри сердитым шепотом, — получишь ты своего мученика. Дарвин — великий мыслитель, ничем не хуже Галилея. Как, по-твоему, отразится на авторитете Церкви глумление над его прахом? Вы получите все, что вам нужно: отвращение, а если повезет, то и насмешки. И кстати, ты же слышал, что я говорила об открытиях наших астрономов-аборигенов. Расширение вселенной, теория, основанная на работах самого Галилея. Правда всегда пробьет себе дорогу. Церковь удерживала свои позиции столетиями, но ее хватка уже слабеет. Нет никакой нужды отдавать Алисию на растерзание инквизиции.

Кровь отхлынула от лица девушки. Должно быть, она только сейчас поняла, что произошло.

Но Ансельм не отводил от нее взгляда:

— Алисия, идем со мной, пожалуйста.

Девушка смотрела то на Мэри, то на Ансельма.

— Лектор Мейсон… можно мне пожить пока у вас… пока я во всем не разберусь…

— Ну конечно.

Ксавьер наклонился к Ансельму:

— Уходи, рысьеглазый. И не советую тебе, мальчик, больше попадаться на глаза инквизиции.

Ансельм изумленно уставился на всех троих. Потом повернулся и быстро вышел.

Мэри посмотрела на Ксавьера:

— И давно вы знаете, что он состоит в этой Академии?

— Довольно давно.

— Вы очень снисходительны.

— Он не опасен. Вы ведь меня уже знаете, я не люблю поднимать шум из-за пустяков. Церковь пережила падение Рима, пережила Галилея и Дарвина. Такое ничтожество, как Ансельм Фэйруэзер, она и подавно переживет.

— Поможете нам выбраться отсюда?

Он оглянулся на Бонифация.

— Думаю, суд найдет какой-нибудь благопристойный способ закончить слушание. От мисс Дарвин больше ничего не потребуется. Вот только одежда…

— Ничего, — поспешно сказала Алисия. — Я хочу уйти отсюда.

— Да и я тоже, — сказала Мэри. — Возьми пока мой плащ.

Она повела Алисию к двери.

— Ансельм меня обманул, да?

— К сожалению, да, моя дорогая.

— Он сказал, что мне ничего не будет, если я откажусь поносить Чарльза Дарвина. Я ему поверила. А как было не поверить? Он же мой адвокат… и мой… мой…

— Не думай сейчас об этом. Пойдем лучше, я тебе покажу, какой у меня номер в гостинице. Оттуда прекрасный вид на дворец Людовика Шестнадцатого. Наполеона можно рассмотреть прямо нос к носу. И знаешь, я подумала: не съездить ли мне в Эдинбург? У тебя же там семья? Говорят, там воздух чище. Поедем вместе? И пожалуй, пора покупать обратный билет на пароход. Если хочешь, можешь поехать ко мне в гости.

— Вы не шутите?

— А что? В конце концов, твой дядя Чарльз Дарвин был путешественником, верно? Может быть, это у вас в крови. Думаю, тебе понравится Южная Земля…

Продолжая тихо говорить, Мэри шла вслед за Ксавьером по подземелью собора Святого Павла и уверенно вела за собой Алисию навстречу свету дня.

перевод О. Полей

ОБ АВТОРАХ

Альфред Анджело Аттанасио — автор двадцати трех романов и двух сборников рассказов. В своем воображении писатель живет среди вулканов рифтовой долины на архипелаге, затерянном в океане. Получив образование и опыт в сферах биохимии и лингвистики, он ворвался на фантастический Олимп с романом «Радикс» («Radix», премия «Небьюла» 1981 года) и с тех пор продолжает удивлять своими сложными, поэтичными, новаторскими произведениями.

Стивен Бакстер изначально учился на инженера, получил степени по математике и инженерии в Кембриджском и Саутгемптонском университетах соответственно. Его первые рассказы начали выходить в конце восьмидесятых, а первый роман «Плот» («Raft») увидел свет в 1991 году. За «Плотом» последовали более тридцати романов, которые сделали Бакстера одним из самых значимых авторов в британской фантастике. Он известен своими передовыми теориями и новаторскими идеями, чьи произведения отмечены множеством наград и премий: им. Филипа Дика, им. Джона Кэмпбелла, Британская премия научной фантастики, премия «Sidewise» (наиболее авторитетная награда, присуждаемая за произведения в жанре альтернативной истории), премия журнала «Локус».

Грегори Бенфорд — физик, и у него есть брат-близнец (кто мог бы лучше изучить эйнштейновский парадокс близнецов?). Он известен преимущественно как автор «твердой» научной фантастики, впитавшей поэтическое и гуманитарное влияние «Новой волны». Признание ему принес роман «Пейзаж времени» («Timescape»), завоевавший премии «Небьюла» 1980 года, Британскую премию научной фантастики 1981 года, Мемориальную премию им. Джона Кэмпбелла 1981 года.

Помимо звездной плазмы, он интересуется исследованиями в области генетики, направленными на достижение долголетия и в перспективе обещающими довести средний срок жизни человека до ста пятидесяти лет. А еще он является соредактором ряда антологий, посвященных альтернативной истории.

Юджин Бирн — независимый журналист и фантаст. В школе он встретился с Кимом Ньюманом, что привело впоследствии к написанию нескольких произведений в соавторстве, а также созданию сольных вещей, как, например, «HNS Аввакум» («HMS Habakkuk»), номинированный на премию «Side-wise». Кроме того, он написал книги о городе Бристоль и инженере Исамбаре из Королевства Бруней.

Пат Кадиган является автором пятнадцати книг, в том числе двух сборников рассказов, двух научно-популярных книг и одного романа для подростков. В 1981 году Пат и ее тогдашний муж Арни Феннер получили Всемирную премию фэнтези за «Шайол» («Shayol»), но до 1987 года она не решалась полностью посвятить себя литературному труду. Прозванная Королевой Киберпанка, она награждена премией им. Артура Кларка и премией журнала «Локус». Пат Кадиган родилась в Скенектади, штат Нью-Йорк, и до переезда в Англию в 1996 году получила образование в университетах Массачусетса и Канзаса. В настоящее время живет в Северной Англии с мужем Крисом Фаулером и Китти-Калгари — Королевой Кошек и Всего-Остального-во-Вселенной!

Сьюзетт Хейден Элджин. В ее научно-фантастической прозе разрабатывается тема будущего США, в котором у страны имеется Лингвистический корпус (по аналогии с Инженерным корпусом), делом которого становятся не только земные языки, но и инопланетные. Писательница опубликовала два рассказа, действия в которых происходят в этой вымышленной вселенной, — «Честь как золото» («Honor is Golden») и «Мы всегда говорили на панглийском» («We Have Always Spoken Panglish»). Помимо этого, она выпустила две книги, посвященные поэтике научной фантастики: «Руководство по научно-фантастической поэтике» («The Science Fiction Poetry Handbook»), весь доход от продажи которого перечислила Ассоциации научно-фантастической поэтики, и «Двадцать один роман в стихах», ряд стихотворений которого соотносится с историей Лингвистического корпуса. Обе книги вышли в издательстве «Sam’s Dot Publishing». Книги автора можно найти на страничке в Сети: www.sfwa.org/members/elgin. И среди этих книг есть весьма примечательный «Родной язык» («Native Tongue») — о создании «женского языка».

Эстер М. Фриснер — автор тридцати пяти романов и более чем ста пятидесяти рассказов, среди ее наград — премии «Небьюла» и «Скайларк». Она также является редактором нескольких популярных антологий, пишет стихи и пьесы. Фриснер закончила Вассар-колледж со степенью бакалавра в области испанского языка и драматургии, затем получила магистерскую и докторскую степени в Йельском университете, где в течение ряда лет преподавала испанский язык. Она живет в Коннектикуте, замужем, имеет двоих детей. В настоящее время работает над двумя книгами для издательства «Random House» о юности Нефертити: «Принцесса Сфинкса» и «Королева Сфинкса» («Sphinx’s Princess», «Sphinx’s Queen»), а также пишет «Сожженные розы» («Burning Roses») для издательства «Penguin».

Пьер Гевар в настоящее время является шеф-редактором ведущего научно-фантастического журнала «Galaxies». Свою карьеру начинал промышленным дизайнером, затем изучал геологию и преподавал естественные науки в Марокко до поступления в Национальную школу администрации, французский эквивалент Гарварда. Государственный служащий, университетский профессор и директор, он параллельно развивал литературную карьеру в театре (с регулярной постановкой своих пьес) и научной фантастике, написав десятки рассказов и несколько романов. Его «Пистолет Эйнштейна» получил «Infini Prix» в 2001 году в оригинальной французской версии «Comment les choses se sont vraiment passees» («Как все произошло на самом деле»).

Гарри Гаррисон родился в Стэмфорде, штат Коннектикут, в 1925 году и был призван в армию в свой восемнадцатый день рождения. Опыт участия во Второй мировой войне лишил его малейших симпатий к милитаризму, что нашло сатирическое отражение в его романе «Билл, герой Галактики» («Bill, the Galactic Него»), За время своей литературной карьеры, продлившейся более пятидесяти лет, он создал ряд произведений, ставших вершинами жанра, отразивших его интерес к проблемам окружающей среды и ненасильственного разрешения конфликтов. Среди произведений писателя, наверное, наибольшую известность получили истории о похождениях Стальной Крысы и роман «Подвиньтесь! Подвиньтесь!» («Make Room! Make Room!»), ставший основой для фильма «Зеленый сойлент» («Soylent Green»). В 2009 году Гаррисону был присвоен титул Грандмастера фантастики.

Марк Лэйдлоу — автор шести романов, включая «37-я Мандала» («The 37th Mandala») — номинанта на Всемирную премию фэнтези и лауреата премии Международной гильдии хоррора. Его рассказы появлялись во множестве журналов и антологий начиная с 1970-х годов. В 1997 году он пришел в «Valve Software» как писатель и один из создателей «Half-Life», ставшей одной из самых популярных видеоигр. Писатель живет в штате Вашингтон с женой и двумя дочерьми и продолжает писать рассказы в промежутках между играми.

Фриц Лейбер был авторитетным шахматистом и чемпионом-фехтовальщиком, который мог пойти по стопам своих родителей и стать актером. Или священником. Но вместо всего этого он выбрал стезю писателя-фантаста. Рожденный в 1910 году, в своих ранних произведениях Фриц Лейбер вдохновлялся творчеством Говарда Лавкрафта, но в дальнейшем научная фантастика, фэнтези и ужасы пользовались у него равным успехом. В своем романе «Фафрхд и Серый Мышелов» он впервые вывел на сцену двух самых убедительных и обаятельных персонажей в своем творчестве. Автор завоевал свою первую премию «Хьюго» в 1958 году за «Большое время» («The Big Time») — изначально одноактную пьесу, а затем еще шесть. «Успеть на цеппелин» («Catch that Zeppeline») был одним из трех рассказов, получивших обе премии — и «Хьюго», и «Небьюла». А роман «Темная Мадонна» («Our Lady of Darkness») завоевал Всемирную премию фэнтези, и не только ее. Его «Ведьма» («Conjure Wife») экранизировалась трижды. В 1975 году писатель был удостоен титула Великого Магистра, Грандмастера «Небьюлы» в 1980-м и получил премию имени Брэма Стокера за «жизненные достижения» в 1987 году. Он скончался в сентябре 1992 года.

Пол Макоули занимался исследованиями в области биологии в нескольких университетах, включая Оксфорд, университет Лос-Анджелеса, и в течение шести лет преподавал ботанику в университете Сент-Эндрюса, до того как полностью посвятить себя литературному творчеству. Он опубликовал более семидесяти рассказов, а его романы отмечены такими премиями, как Мемориальная премия им. Филипа Дика, премия им. Артура Кларка, Мемориальная премия им. Джона Кэмпбелла, премия «Sidewise». Среди последних его произведений — «Тихая война» («The Quiet War») и «Сады Солнца» («Gardens of the Sun»). Писатель проживает в Северном Лондоне.

Иэн Маклеод написал «Английский бунт», прочтя «Белых Моголов» Уильяма Далримпла о британцах при дворе низама Хайдарабада в конце 1700 годов и задавшись вопросом, как такой крохотный островок, как Великобритания, смог получить власть над такой великой цивилизацией, как Индия. А что, если бы все получилось наоборот? У писателя недавно вышел сборник рассказов в «Subterranian Press» и роман, представляющий альтернативную версию золотого века Голливуда, — «Пробудись и мечтай» («Wake Up and Dream»). В жанре альтернативной истории Иэн Маклеод работает уже много лет, им опубликованы пять романов и три антологии. Писатель живет в заречной части города Будлей, графство Вустершир.

Кен Маклеод родился в городе Сторновей на острове Льюис, Шотландия, 2 августа 1954 года. Получил докторскую и магистерскую степени в области биологии, несколько лет проработал IT-индустрии. С 1997 года он является профессиональным писателем и в настоящее время преподает в Эдинбургском университете. Является автором двенадцати романов, от «Частицы звезды» («The Star Fraction», 1995) до «Возобновления игры» («Restoration Game», 2009), а также множества статей и рассказов. Его романы дважды завоевывали Британскую премию научной фантастики и три раза — премию «Прометей», некоторые входили в шорт-листы премий имени Артура Кларка и «Хьюго». Писатель женат, имеет двоих детей и проживает в Западном Лотиане.

Джеймс Морроу работал учителем английского языка, карикатуристом и независимым режиссером, но в конце концов окончательно стал писателем. Родился Морроу в Филадельфии в 1947 году, закончил университет Пенсильвании со степенью бакалавра, а затем Гарвард — с магистерской. Его первый роман «Вино насилия» («Wine of Violence») был опубликован в 1981 году, после чего последовали еще десять, среди которых были произведения, вошедшие в шорт-листы таких премий, как «Хьюго», «Небьюла», имени Артура Кларка. Его рассказ «Библейские истории для взрослых № 17: Потоп» («Bible Stories for Adults, № 17: The Deluge») и повесть «Город Правды» («City of Truth») получили «Небьюлу», a роман «Единородная дочь» («Only Begotten Daugther») завоевал Всемирную премию фэнтези в 1991 году. Писатель презентует себя как «научного гуманиста» и в своих произведениях часто высмеивает как «организованные» религии, так и атеизм.

Ким Ньюман — весьма разносторонний автор, узнаваемый прием которого — умение подарить новую жизнь историческим персонажам, чаще из мира шоу-бизнеса, хотя он не поленился создать вампирскую королеву Викторию с ее двором, поскольку легко перемещает образы, созданные другими писателями (например, Дракулу), в новые обстоятельства. Его вампирша Женевьева Дьедонне получилась настолько выразительной, что обрела три разных воплощения в произведениях писателя. Кроме того, Ньюман — суровый кинокритик, ходячая энциклопедия хоррора, НФ и готических фильмов. Наверное, нелишне будет упомянуть, что в свое время он подрабатывал игрой на казу.

Фредерик Пол является одним из «олимпийцев» НФ, следовательно, название его рассказа, публикуемого в настоящем сборнике, представляется весьма целесообразным. Удивительно, но он процветает с конца 1930-х годов, редактируя увенчанные множеством наград научно-фантастические журналы и антологии, действуя в качестве литагента для многих известных авторов. Но прежде всего он — создатель фантастической прозы, иронической и увлекательной, написанной как самостоятельно, так и в соавторстве (его многолетний творческий союз с Сирилом Корнблатом оставил несколько важных вех в истории фантастической литературы, таких как «Торговцы космосом» («The Space Merchants») и «Синдик» («The Syndic»). Произведения писателя неоднократно удостаивались самых престижных наград, причем не по одному разу: первый роман Пола из серии «Хичи» («Hechee») «Врата» («Gateway») взял сразу и «Хьюго», и «Небьюлу», и Мемориальную премию им. Джона Кэмпбелла.

Крис Роберсон — техасец, которого Майкл Муркок охарактеризовал как «одного из смелой банды молодых писателей, способных подарить фантастическому жанру новую литературную форму». Особенно известен своими произведениями в жанре альтернативной истории и историческими романами. В 2003 году был удостоен премии «Sidewise» за лучшее произведение в жанре альтернативной истории малой формы — это был рассказ, публикуемый в настоящей антологии, «О Единица!» («О One»). Перепробовав несколько разных профессий, отработав семь лет инженером технической поддержки «Dell Computers», он заработал достаточно денег, чтобы основать вместе с женой Эллисон Бейкер независимое издательство «MonkeyBrain Books».

Кит Робертс стал известен в конце 1960-х годов благодаря одному из самых элегантных произведений в жанре альтернативных историй — «Паване» («Pavane»), об Англии под диктатурой Римской церкви через 400 лет после убийства Елизаветы I и победы испанской Непобедимой армады. Перу Робертса также принадлежит великолепный исторический роман о закате Римской империи, «Лодка Судьбы» («The Boat of Fate»), и многие другие произведения высоких литературных достоинств, которые, увы, доставили ему мало радости в жизни. В некрологе, опубликованном в 2000 году, говорилось, что Робертс возненавидел рассказ, публикуемый здесь, поскольку он оказался так хорош, что затмил собой другие его рассказы. Мы признаем себя виновными в его переиздании.

Ким Стэнли Робинсон родился в штате Иллинойс в 1952 году, но вырос в Южной Калифорнии. Окончил Калифорнийский и Бостонский университеты, получив в первом степень бакалавра, а во втором — магистра в области литературы и английского языка и степень доктора философии. Увлекается альпинизмом и наукой, что находит отражение в его творчестве. Пятнадцать лет своего увлечения и изучения Марса он вложил в одну из самых известных своих работ, «Марсианскую трилогию», что обеспечило ему широкое признание как в рамках жанра, так и за его пределами. Книги трилогии собрали множество наград — дважды удостаивались «Хьюго», один раз «Небьюлы», дважды премии журнала «Локус» и один раз Британской премии научной фантастики. Другие его работы также были удостоены премий и наград. Автор является обладателем Всемирной премии фэнтези, Мемориальной премии имени Джона Кэмпбелла, множества премий «Локуса» и премии имени Азимова.

Руди Рукер имеет честь быть прапраправнуком философа Гегеля. Рудольф фон Биттер Рукер (так звучит его полное имя) специализируется в математическом обосновании различных аспектов бесконечности, причем последнее стало предметом его первого романа «Белый свет» («Wight Light»). За ним последовали многочисленные романы в духе трансреализма, среди которых одним из самых красивых следует признать «Математики в любви» («Mathematicians in Love»). Руди Рукер редактирует авангардный веб-журнал «Flurb». Во время своего краткого пребывания в тюрьме Линчбурга он оказался в одной камере с чернокожим парнем по имени Другой Рукер. Вот вам и трансреализм!

Том Шиппи в настоящее время является профессором литературы в университете Сент-Луиса, штат Миссури. Он прошел ту же школу, что и Толкин, а затем занимал кресло Тол-кина в университете Лидса, Великобритания. Считать ли совпадением то, что он является одним из крупнейших мировых специалистов по творчеству Толкина? Помимо этого, он редактирует «Оксфордский сборник научно-фантастических рассказов» и «Оксфордский сборник фэнтези» («The Oxford’s Book of SF Stories», «The Oxford’s Book of Fantasy Stories») и является соавтором (под псевдонимом Джон Холм) Гарри Гаррисона в альтернативно-исторической фэнтезийной трилогии «Молот и Крест» («The Hammer and the Cross»).

Памела Сарджент изучала философию, античную историю и греческий язык в колледже, после чего она продолжила жить в штате Нью-Йорк, занимаясь творчеством, включающим большие романы о терраформировании Венеры («новая высота в гуманистической научной фантастике» — так охарактеризовал эти книги Грегори Бенфорд), эпический роман о Чингисхане «Править Небом» («Ruler of the Sky»), рассказанный с точки зрения женщины. Не менее амбициозен «Поднимающий ветер» («Climb the Wind») — альтернативно-исторический роман, в котором индейцы Великих Равнин, подобно монголам Чингисхана, объединяются под началом сильного лидера, чтобы победить Америку, ослабленную Гражданской войной. Кроме того, она редактировала «Чудо-Женщину» — антологию научно-фантастических произведений, написанных женщинами о женщинах, и является автором нескольких книг для подростков, одна из которых, «Земное семя» («Earthseed»), была отмечена Американской библиотечной ассоциацией. В ряду наград автора имеются премия «Небьюла» и премия журнала «Локус».

Роберт Сильверберг элегантен в стиле и манерах. Этого безупречного калифорнийца можно сравнить с Клинтом Иствудом от НФ. Начав со штамповки фантастического аналога спагетти-вестернов на заводе в Нью-Йорке, он усовершенствовал свое мастерство до таких великолепных романов, как «Умирающий изнутри» («Dying Inside»), «Книга Черепов» («The Book of Sculls»), «Вниз, в Землю» («Downward to the Earth»), «Стохастический человек» («Stochastik Man») и многих других шедевров. Прежде чем сделать четырехлетний перерыв в работе, чтобы возделывать свой кактусовый сад, он порадовал поклонников фантастики циклами о Маджипуре и лорде Валентайне. Его изысканные и проницательные рассказы могут составить несколько увесистых томов. Писателя очень привлекает история, свидетельством чему его роман «Царь Гильгамеш» («Gilgamesh the King») и рассказы о Римской империи, которая никогда не погибала.

Джудит Тарр является автором многочисленных произведений в жанре исторического фэнтези, альтернативной истории и собственно исторического романа. Среди ее работ романы «Слон его величества» («His Majesty’s Elephant», 1993) и «Королевство Грааля» («Kingdom of the Graal», 2000). Она не так давно опубликовала пару исторических фантазий, действие которых происходит в мире и времени Александра Великого, — «Королева амазонок» («Queen of Amazons») и «Закатить солнце» («Bring Down the Sun»); под псевдонимом Кэтлин Брайан писательница опубликовала фэнтезийный сериал «Война Розы» («War of Rose»). Джудит Тарр живет в Аризоне, США, где разводит и выезжает лошадей липицианской породы.

Гарри Тертлдав родился в Лос-Анджелесе в 1949 году и имеет степень доктора философии, защитив диссертацию по византийской истории в университете Лос-Анджелеса, куда впоследствии вернулся преподавать историю Античности и Средневековья. Признанный мастер в жанре альтернативной истории, он опубликовал свои первые романы в 1979-м и стал профессиональным писателем в 1991 году. Плодовитый автор, он написал множество эпических циклов, романов, рассказов, неизменно завоевывавших внимание читателей. Его произведения были отмечены многочисленными наградами, включая премии «Хьюго» и «Sidewise» (дважды). Женат на писательнице Лоре Франкос.

Джордж Зебровски — сын поляков, угнанных в трудовые лагеря нацистского рейха. Приехал в Америку в 1951 году и снискал признание за свои многочисленные романы и повести о будущем человечества. Наиболее известен романом «Макрожизнь» («Macrolife»), великолепно и остроумно изображающем будущее человечества, предпочитающего обитать в космическом пространстве, нежели на уязвимой поверхности планеты. Сэр Артур Кларк приветствовал «Макрожизнь» как «в целом достойного преемника „Создателя звезд“ Олафа Степлдона». «Жестокие орбиты» («Brute Orbites») Зебровски, повествующие о космической колонии штрафников, получили в 1999 году Мемориальную премию имени Джона Кэмпбелла за лучший роман. В своем «Клиометриконе» («Cliometricon») Зебровски экспериментировал в жанре альтернативной истории, этим же он занимается и в публикуемом здесь рассказе.

* * *

INTRODUCTION by Ian Whates & Ian Watson, © 2010 Ian Whates & Ian Watson.

THE RAFT OF THE TITANIC by James Morrow, © 2010 James Morrow. Used by permission of the author.

SIDEWINDERS by Ken MacLeod, © 2010 Ken MacLeod. Used by permission of the author.

THE WANDERING CHRISTIAN by Eugene Byrne & Kim Newman, © 1991 Eugene Byrne & Kim Newman. Used by permission of the authors.

HUSH MY MOUTH by Suzette Hayden Elgin, © 1986 Suzette Hayden Elgin. Used by permission of the author.

A LETTER FROM THE POPE by Harry Harrison & Tom Shippey, © 1989 Harry Harrison & Tom Shippey. Used by permission of the authors.

SUCH A DEAL by Esther Friesner, © 1992 Esther Friesner. Used by permission of the author.

INK FROM THE NEW MOON by A. A. Attanasio, © 1992 A. A. Attanasio. Used by permission of the author.

DISPATCHES FROM THE REVOLUTION by Pat Cadigan, ©1991 Pat Cadigan. Used by permission of the author.

CATCH THAT ZEPPELIN by Fritz Leiber, © 1975. Used by permission of Richard Curtis Associates, Inc.

A VERY BRITISH HISTORY by Paul McAuley, © 2000 Paul McAuley. Used by permission of the author.

THE IMITATION GAME by Rudy Rucker, © 2008 Rudy Rucker. Used by permission of the author.

WEINACHTSABEND by Keith Roberts, © 1972 Keith Roberts. Used by permission of Owlswick Literary Agency.

THE LUCKY STRIKE by Kim Stanley Robinson, © 1984 Kim Stanley Robinson. Used by permission of the author.

HIS POWDER’D WIG, HIS CROWN OF THORNES by Marc Laidlaw, © 1989 Marc Laidlaw. Used by permission of the author.

RONCESVALLES by Judith Tarr, © 1989 Judith Tarr. Used by permission of the author.

THE ENGLISH MUTINY by Ian R. MacLeod, © 2008 Ian R. MacLeod. Used by permission of the author.

О ONE by Chris Roberson, © 2003 Chris Roberson. Used by permission of the author.

ISLANDS IN THE SEA by Harry Turtledove, © 1989 Harry Turtledove. Used by permission of the author.

LENIN IN ODESSA by George Zebrowski, © 1989 George Zebrowski. Used by permission of the author.

THE EINSTEIN GUN by Pierre Gevart, © 2000 as COMMENT LES CHOSES SE SONT VRAIMENT PASSEES, Pierre Gevart. Used by permission of the author. English translation © 2010 Sissy Pantelis & Ian Watson.

TALES FROM THE VENIA WOODS by Robert Silverberg, © 1989 Agberg, Ltd. Used by permission of Agberg, Ltd and the author.

MANASSAS, AGAIN by Gregory Benford, © 1991 Gregory Benford. Used by permission of the author.

THE SLEEPING SERPENT by Pamela Sargent, © 1992 Pamela Sargent. Used by permission of the author.

WAITING FOR THE OLYMPIANS by Frederik Pohl, © 1989 by Frederik Pohl. Used by permission of the author.

DARWIN ANATHEMA by Stephen Baxter, © 2010 Stephen Baxter. Used by permission of the author.

Примечания

1

Оксбридж — обобщающее название двух престижнейших британских университетов, Оксфорда и Кембриджа. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Уолтон-на-Холме (Walton-on-the-Hill) — деревушка на юго-востоке Англии, в графстве Суррей. Также исходное название городка Уолтон, ставшего в наше время пригородом Ливерпуля.

3

«Уайт стар лайн» — судоходная компания, владелец «Титаника».

4

Печь Франклина — экономичная малогабаритная автономная печь для дома, созданная Бенджамином Франклином в 1742 г. Эта печь была одним из самых популярных изобретений Франклина и до сих пор используется во многих странах мира.

5

То есть -2,2 °C.

6

Гаспачо — испанское блюдо, холодный суп из помидоров.

7

Перевод И. Оныщук.

8

То есть +7,2 °C и +4,4 °C соответственно.

9

«Конские широты» — области Южного и Северного полушарий Земли (между 30–35° с. ш. и ю. ш.) во внутренних частях субтропических океанических антициклонов со слабыми ветрами и частыми штилями.

10

Перевод Н. Гумилева.

11

Жак Футрель (1875–1912) — американский журналист и автор детективных рассказов. Наибольшую известность ему принесли детективные рассказы, главным персонажем которых был профессор Август ван Дюзен, прозванный Думающей Машиной за применение логики в любой ситуации. Футрель погиб на «Титанике».

12

«Никелодеон» (англ. Nickelodeon, происходит от слов «никель» — пятицентовая монета и греческого «одейон» — театр под крышей) — многоцелевые театры, популярные с 1900 до 1914 г. Они обычно располагались в переделанных помещениях на первом этаже крупных магазинов, и в них демонстрировали немые короткометражные фильмы и подборки диапозитивов, а также устраивали лекции. Бродяжка — персонаж фильмов Чарли Чаплина.

13

Belle Epoque (фр.) — прекрасная эпоха, условное название периода в истории Европы между 1890 и 1917 гт.

14

Перевод С. Шоргина.

15

Сохо — торгово-развлекательный квартал в центральной части лондонского Вест-Энда.

16

Ковент-Гарден — район в центре Лондона, в восточной части Вест-Энда, на центральной площади ранее здесь находился фруктовый и овощной рынок.

17

Хендж — тип доисторического архитектурного земляного сооружения, по форме представляет собой почти круглую или овальную площадку, окруженную земляным валом со входами.

18

Такова жизнь (фр.).

19

АК-47 — автомат Калашникова.

20

Кадиш — еврейская молитва.

21

Голомень — плоская сторона меча.

22

Миква — бассейн для ритуальных омовений у иудеев.

23

Бейт дин — религиозный суд.

24

Дайяне — члены бейт дина.

25

Моэль — человек, совершающий брит милу (обрезание).

26

Двенадцатая ночь — Крещение.

27

Сиди (араб.) — господин; я-сиди — мой господин.

28

Катай — название Китая в средневековой Западной Европе.

29

Эль-Зогойби (араб.) — Неудачник, прозвище Мухаммеда XI.

30

Ли — мера длины, равная 500 метрам. Девять тысяч ли — образное выражение, означавшее очень долгий путь.

31

Амитаба — одно из имен Будды в буддийской мифологии.

32

Ганс-ротозей — комедийный фольклорный персонаж.

33

Отечество (нем.).

34

«Германия превыше всего» (нем.).

35

Кают-компания, или, точнее, зона отдыха (нем.).

36

Столики для дам (нем.).

37

«Налево!» (нем.).

38

«К цеппелину» (нем.).

39

«Воронье гнездо» (нем.).

40

Старший официант, метрдотель (нем.).

41

Сюда, папа! (нем.)

42

Нет, мэтр… у меня есть компания. Мой сын (нем.).

43

Тушеная говядина с клецками (нем.).

44

Шнапс. Двойной (нем.).

45

Шедевр, выдающееся достижение (нем.).

46

Слова министра иностранных дел Великобритании Эдуарда Грея.

47

«Я Адольф Гитлер, специалист по цеппелинам…» (нем.).

48

L-5 — так называемая «точка Лагранжа» — место, где тело между двумя крупными массами относительно неподвижно.

49

Проблема разрешимости (нем.).

50

Исак Динесен — псевдоним датской писательницы Карен Бликсен.

51

Имеется в виду марка «Кэмел».

52

Рота — один из островов Марианского архипелага.

53

Чарльз Корнуоллис — британский генерал, сражавшийся с американцами во время Войны за независимость. В реальной истории он проиграл одно из решающих сражений и был взят в плен, в этой же версии его судьба сложилась удачнее, потому что в его честь назван округ (здесь — округ Колумбия), в котором находится столица Арнольдсбург. Далее по тексту упоминается много персонажей времен Войны за независимость Америки, сыгравших важную роль (в этой истории) в сохранении британского господства над американскими колониями.

54

Шесть Племен — союз нескольких алгонкинских индейских племен с общим названием «ирокезы», живущих в США и Канаде; возник около 1570 г.

55

Антифон — попеременное пение церковных хоров.

56

Монжуа! — боевой клич франков.

57

В современном русском произношении — Абдуррахман.

58

Сумасшедший (фр.).

59

При Манассасе произошло первое крупное сухопутное сражение американской Гражданской войны (21 июля 1861 года).

60

Нойон (господин, князь) — светский феодал в Монголии. Первоначально — предводитель древних монгольских аристократических родов.

61

Багатур (герой, доблестный воин, богатырь) — почетный титул у монгольских народов, присоединяемый к имени.

62

Ирокезы — группа индейских племен, живущих в США (шт. Нью-Йорк, Оклахома) и Канаде (пров. Онтарио). Предположительно в 1570 г. к югу от озера Онтарио возник Союз племен ирокезов. В него вошло пять народностей: мохауки (могавки), онайда, онондага, кайюга и сенека.

63

Маннахата — на голландской карте 1610 г. так названо племя, обитающее в устье реки Гудзон.

64

Каракорум — столица Монгольской империи.

65

Курен (курень) — монгольское кочевое стойбище с характерным круговым расположением юрт или кибиток.

66

Ханбалык — монгольское название столицы государства Юань, современного Пекина, переводится как «Обитель хана».

67

Хатун — женский титул, аналогичный мужскому титулу «хан».

68

Могикане — конфедерация пяти индейских племен из группы алгонкинов, живших в верховьях и по среднему течению реки Гудзон, на востоке современного штата Нью-Йорк, юго-западе Вермонта, западе Массачусетса и северо-западе Коннектикута.

69

Вампаноаги — конфедерация пяти алгонкинских племен, проживавших на юго-востоке нынешних штатов Массачусетс и Род-Айленд.

70

Пекуоты — индейское племя из группы алгонкинов, населявшее большую часть территории штата Коннектикут.

71

Наррангасетты — индейское племя, принадлежащее к алгонкинской языковой семье, населяло Род-Айленд, а также часть территории штатов Коннектикут и Массачусетс.

72

Слово «улус» имеет несколько значений, Самое общее — «народ», «поколение». Также означает орду, военную дружину, государство или страну.

73

Эдил — должностное лицо в Древнем Риме.

74

Тепидарий — сухая теплая комната в римских банях для предварительного разогрева перед процедурами.

75

Алгонкины — группа индейских племен Северной Америки.

76

Друз Клавдий Нерон и Тиберий Клавдий — сыновья Ливии Друзиллы и Тиберия Клавдия Нерона. Позже Ливия вышла замуж за императора Октавиана Августа, который усыновил ее детей и сделал своим наследником Тиберия.

77

Всадники — привилегированное сословие в Древнем Риме.

Content

АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ИСТОРИЯ
под редакцией Йена Уотсона и Йена Уэйтса

ПРЕДИСЛОВИЕ

Джеймс Морроу ПЛОТ «ТИТАНИКА»

Кен Маклеод САЙДВИНДЕРЫ

1 Трафальгарские ворота

2 Та штука в моей голове

3 Вот мой мир побед Таирлидха, молодой шевалье

4 Бушующий Константинополь

Юджин Бирн, Ким Ньюман БЛУДНЫЙ ХРИСТИАНИН

Сьюзетт Хейден Элджин ПОМОЛЧИМ

Гарри Гаррисон, Том Шиппи ПОСЛАНИЕ ПАПЫ

Эстер М. Фриснер ВОТ ТАК СДЕЛКА!

Альфред Анджело Аттанасио ЧЕРНИЛА НОВОЙ ЛУНЫ

Пат Кадиган ДОНЕСЕНИЯ С ФРОНТОВ РЕВОЛЮЦИИ

Фриц Лейбер УСПЕТЬ НА ЦЕППЕЛИН!

Пол Макоули ОЧЕНЬ БРИТАНСКАЯ ИСТОРИЯ

Руди Рукер ИГРА В ИМИТАЦИЮ

Кит Робертс КАНУН РОЖДЕСТВА

1

2

Ким Стэнли Робинсон «ЛАКИ СТРАЙК»

Марк Лэйдлоу ЕГО НАПУДРЕННЫЙ ПАРИК, ЕГО ТЕРНОВЫЙ ВЕНЕЦ

Джудит Tapp РОНСЕВАЛЬ

1

2

3

Иэн Маклеод АНГЛИЙСКИЙ БУНТ

Крис Роберсон О ЕДИНИЦА!

Гарри Тертлдав ОСТРОВА В ОКЕАНЕ

Джордж Зебровски ЛЕНИН В ОДЕССЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Пьер Гевар ПИСТОЛЕТ ЭЙНШТЕЙНА

Роберт Сильверберг СКАЗКИ ВЕНСКОГО ЛЕСА

Грегори Бенфорд И СНОВА МАНАССАС

Памела Сарджент СПЯЩИЙ ЗМЕЙ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Фредерик Пол В ОЖИДАНИИ ОЛИМПИЙЦЕВ

Глава 1 День двойного отказа

Глава 2 На пути туда, где рождаются идеи

Глава 3 Старая Александрия

Глава 4 Конец мечты

Глава 5 Когда удача поворачивается лицом

Стивен Бакстер АНАФЕМА ДАРВИНУ

ОБ АВТОРАХ

Примечания