Элисабет Рюнель

Серебряная Инна

Тщательно их рассмотри,

пока они не исчезли навсегда…

У них есть еще немного времени, пока еще

сердце удерживает их,

Пока еще прислуживают они в угодьях памяти…

Из «Призраков памяти» Харри Мартинсона

Пустоши… Куда редко ступает нога человека…

Как странно оказаться здесь. Как странно видеть их здесь спящими наяву. Как странно, что здесь так необыкновенно красиво. Как странно идти по пустоши и внезапно обнаружить, что и здесь живут люди. Здесь, на краю мира, тоже живут люди. Их дома — микроскопические точки на карте. Лай собак разносится на сотни безмолвных километров вокруг…

Всю пустошь прорезывают тропинки. Их трудно заметить, но они есть. Протоптанные людьми и животными, они говорят на своем собственном языке. Есть здесь место и людскому наречью. Каждому камню, каждому холмику люди дали название на своем языке.

Пустынная местность в этом рассказе носит имя Хохай. Когда-то смысл этого названия был понятен, сегодня оно лишь буквы на указателе: полотно, в которое оно было вплетено, поистрепалось со временем.

Но тропинки — праязык — остались. На них встречаются память и забытье. И за тишиной таится еще большая тишина.

I

Зов

~~~

Сперва — воспоминание.

Мы уже много лет жили в Лапландии. На небольшом кусочке земли между лесом и горами. Мы — это ты, я и наши дети. Тогда они были совсем маленькими.

В том году весь ноябрь шел снег, тяжелый, мокрый. Дороги засыпало. Березы согнулись под его тяжестью. Мы с тобой пошли в сад отряхнуть деревья. Когда с ветвей на нас падали снежные хлопья, мы смеялись как дети. Несколько часов подряд мы отряхивали деревья с помощью палок. Зима в том году пришла рано. Мокрый снег замерз и покрылся корочкой наста. Электричество то и дело отключали. В снежной темноте ты на улице жарил бараньи котлеты на гриле. В зимнем воздухе пахло древесным углем, и я не знала, что реальность уже тогда превратилась в воспоминание.

Наутро у тебя был самолет. Такси приехало еще до шести. Я сквозь сон слышала, как хлопнула дверца автомобиля. Вот он и уехал, помнится, я тогда подумала.

Прошло несколько дней. Мы говорили по телефону. Снова наступило утро. Было еще темно. Дети спали в детской, я в — нашей постели. Почему мои руки дрожат, когда я пишу эти строки? В саду деревья склонились под своей снежной ношей. Наш маленький домик в лесу далеко от всего мира занесло снегом. Звонок телефона вырвал меня из сна, и трубку подняла уже не я, а испуганное животное, вытравленное из своей норы, дрожащее всем телом.

Голос телефонистки:

— Междугородный звонок из областной больницы. Соединяю.

Больницы? Ты? Но все же в порядке. Я звонила вчера. Ты очнулся после наркоза, немного поел киселя, сказали мне, и даже шутил с персоналом.

Другой голос в трубке, мужской. Он спросил, кто я и действительно ли это я, а не кто-нибудь другой. Это был врач. Он сказал, что случилось самое страшное. Я попробовала слова на вкус. Самое страшное. Это что-то, что хуже, чем просто страшное. Но не ужасное, не трагическое, не катастрофа... этого он не сказал... Я не помню, что он говорил дальше, мои мысли были заняты этими словами: я сравнивала их, сопоставляла с тем фактом, что он звонит и звонит так рано — сколько сейчас времени? Внезапно я поняла, что мужчина на другом конце провода говорит об операции, вероятно, это он тебя оперировал. Он сказал, что все было хорошо, что вчера вечером ты очнулся. Зачем он это рассказывает? Что-то случилось потом? Самое страшное. Когда же он дойдет до сути? Теперь врач говорил про кисель. Он к чему-то клонит, что-то хочет сказать, я начала догадываться что. Казалось, меня окружала тонкая оболочка, готовая лопнуть в любую минуту. Ты без сознания? В коме? Я сейчас же поеду к тебе. Буду держать за руку, пока ты не проснешься. Но голос в трубке говорит что-то. Ты потерял сознание в туалете. Там была медсестра. Нет, тебя не оставляли одного: с тобой все время кто-то был рядом. Тебя положили на носилки, и ты снова потерял сознание. Подняли тревогу. Тебе дали кислородную маску, сделали укол адреналина. Голос как мясорубка, перемалывающая меня кость за костью, жила за жилой. Голос говорит, что ты посинел, что анестезиолог, что дежурный врач, что ты на секунду очнулся, но снова потерял сознание, но я уже не слышу, что говорит голос. Вижу только контуры слов в мясорубке, в которую засосало все: картины, вспышки, всю мою жизнь, ты, наш дом, наш последний разговор, — все перемалывается в безжалостной мясорубке, и только. Все, что я различаю, это самая высокая нота на пианино, которая жалобным дискантом тренькает, тренькает посреди шторма.

И я оказалась одна на бескрайней равнине пустоты в полной тишине. Голос сказал: «…и он скончался в десять вечера и…» Мир для меня застыл. Никаких дорог, никаких нор. Но только на мгновение. А затем он начал трещать по швам и стремительно опрокидываться назад, назад в боль, сшибая все на своем пути и увлекая за собой. Под воздействием этой чудовищной силы каждая клеточка взорвалась жгучей болью. Назад, назад, против солнца, против солнца. Я закричала. Я стояла посреди бушующего шторма и кричала. Дети проснулись. Они прибежали из детской на мой безумный крик, напуганные до слез. И я завопила. Я бросала им в лицо все эти невозможные, бесформенные слова о том, что их папа мертв. Я выталкивала из себя слова, выплевывала, бросала в детей, кричавших так, словно их бьют. В трубке на полу надрывался голос, но мы его не слушали. Мы с детьми обнимали друг друга, держались друг за друга…

Там была я, там были дети. Теперь я чувствовала удар… словно обухом по голове… мы все чувствовали его…

Прошло время. Прошло несколько часов. Подруга приехала и забрала детей. Снова и снова нужно было произносить эти слова, которые как змеи копошились у меня на языке, и их все время надо было сплевывать. За окном было светло. Наступил день, поняла я. А за ним наступит еще один. Немыслимо. Скотину в хлеву нужно было успокоить. Неужели это должна сделать я?

Козы вели себя тихо, когда я к ним вошла. Они смотрели на меня, не притрагиваясь к сену, которое я им накидала. И тогда я зарыдала. Я рыдала вместе с ними, я рассказывала им все без слов. В хлеву было так тихо. Они слушали. Животные все понимают. Некоторые вещи они понимают даже лучше нас. А я уже перестала быть человеком. Я видела это в их глазах. Я была одной из них. Бессмысленным ненасытным существом.

Когда я вышла из хлева, что-то произошло. Везде лежал снег. Везде простирался мир. Деревья. Открытое пространство. Можно было просто взять и войти. Войти в мир. Но внутренний голос поманил меня к нашему дому и сказал: тебе нужно туда, в этот дом. Я не знала, стоит ли его слушать. Дом выглядел таким маленьким, таким никчемным, неужели меня действительно что-то с ним связывает? Неужели мне правда нужно туда? Неужели для меня там есть место?

Я посмотрела на лес. Внутри меня был и другой голос тоже. Больше похожий на крик, на зов. Зов, лес, небо. Настоящие. Но первый голос продолжал повторять: иди, иди к двери, это твоя дверь, там внутри твоя жизнь. Иди же, открой дверь.

И я оставила крик лежать на снегу. Я его услышала. Я знала, как он звучит внутри меня, в пустоте.

~~~

Он был среди тех, кто брел по проселочным дорогам. Одни никогда не покидали родных мест. Другие смело отправлялись в чужие края. Их называли скитальцами. Как бродячие собаки, как приблудные кошки, как перелетные птицы, они находились в вечном движении. Кто-то выгнал их на дорогу. Кто-то вселил в них эту страсть к бродяжничеству. На каждом тракте можно встретить таких скитальцев. Они словно угроза тем, кто мирно спит в своих домах. В том, что они лишились родного угла, превратились в отбросы общества, обывателям видится опасность. У скитальцев грубая кожа, мозолистые руки. В глазах — бесконечные километры дорог. В стенах дома этот взгляд превращался в мощный поток света. Слепящего света, который резал глаза его хозяевам. Взгляд скитальца.

Он называл себя Арон. После долгих лет, проведенных в море, он сошел на берег в Симрисхамне[1]. В мире шла война. Живые и мертвые лежали, погребенные в глине европейских окопов. Он шел прочь от войны. Шел на север. Он так решил. Что будет просто идти и идти на север через всю страну. Это была чужая страна. У него не было никакого права находиться здесь. У него вообще не было никаких прав. Но инстинкт гнал его на север. Словно какой-то голос звал его туда. Уже месяц скиталец провел в дороге. Стокгольм он прошел меньше чем за день. Арона мучил голод. Но он не мог просить милостыни: боялся совершить ошибку — зайти не в тот дом, попросить не у того человека. Нет, он хотел найти место, где его примут.

С ним была собака. Огромный лохматый черный пес с плетеным кожаным намордником. Он звал его Лурв — Лохматый — подходящая кличка для такого пса. Бродяге стоило больших трудов прокормить себя и собаку, они оба едва держались на ногах. Но люди часто жалели собаку, которой приходилось скитаться по дорогам вместе с хозяином. Они кидали ей отбросы, заплесневелый хлеб, картофельные очистки. И пока Лурв ел, Арону тоже перепадал ломоть хлеба или холодная картофелина.

За Упсалой расстояния между деревнями начали увеличиваться. Сплошной лес. Жуткий холод. Ничего удивительного: на дворе была зима. Рождество Арон встретил в Упсале. Лес был для него целым новым миром. Вся эта страна, казалось, заросла лесом. Уже в первые дни странствия в районе Кристианстада он наткнулся на темный сосновый лес. Порой ему целыми днями приходилось идти через лес. Сперва деревья казались ему преградой на пути: они мешали смотреть вперед, лишали перспективы. Но потом Арон научился видеть то, что было между деревьями. А там был целый мир из света и тени, мир из бесконечного числа комнат, открывавшихся перед ним. И он шел — изумленный гость в огромном доме. Теперь лес погрузился в зимнюю тишину, нарушаемую только легким звоном ледяных кристалликов. Он снял с Лурва намордник, и пес рылся в снегу в поисках мышей. Для Арона путь от хутора к хутору означал голод, километры голода, которые нужно было пройти. Когда мороз особенно крепчал, а он не ел уже несколько дней, ему казалось, что внутренности постукивают внутри как пустые ракушки. Голод гнал скитальца к домам. И в такой ситуации сложно было не совершать ошибок.

Но иногда даже ошибки оборачивались удачей. Так получилось на одиноком хуторе в лесах между Хельсинландом и Медельпадом, куда он добрался к вечеру. В доме рожала женщина. Арону было страшно остаться на ночь в лесу, мороз крепчал, а поблизости других домов не было. У Лурва замерзли лапы, и он прихрамывал.

— Уходи! Сюда нельзя входить! Она рожает!

Арон попятился назад, знаком подзывая Лурва. Наст заскрипел под его ногами. Один этот скрип уже причинял боль. Услышав звук открывающейся двери и крик, прорезавший морозный воздух, Арон решил, что ему послышалось.

— Эй ты! Ты умеешь доить?

Арон замер. Он не мог разобрать, что ему говорят, и не мог найти в себе сил повернуться.

— Не слышишь, что ли? Доить умеешь?

Арон обернулся.

— Да, — крикнул он, — да!

— Так иди скорее сюда! Бери детей и иди в хлев доить, а я побежал за повитухой!

Арон бросился к дому. В сенях сгрудились дети разных возрастов. Он взял протянутый хозяином подойник.

— Это будет нелегко, нелегко ей, — бормотал мужчина, натягивая сапоги. — Да еще в такой жуткий холод.

Прикрепив лыжи, он поехал прочь.

— Она там одна? — крикнул ему вслед Арон.

— Нет, нет, — донесся ответ уже из леса.

— Там бабушка, — пояснил старший из детей.

— Пойдемте! — позвал Арон. — Пса не нужно бояться. Он смирный, как ягненок.

Дети, держась поодаль, последовали за ним в хлев. Арон пробовал завести разговор, задавал вопросы, но дети отвечали односложно, может, они просто его не понимали. Он кое-как подоил коров: Арон не доил с тех пор, как покинул родные острова, а это было целую вечность тому назад. Лурв похрапывал в углу, а в печке потрескивали поленья. Закончив, он налил себе и детям парного молока. Когда ночью вернулся хозяин, бодрствовал один Арон.

— Все обойдется, — сказал он Арону.

Однако ребенок родился мертвым. И Арон остался, пока крестьянин ездил его хоронить. Он провел на хуторе почти неделю.

Но обычно людям не нужна была его помощь. Лишь после долгого и придирчивого осмотра они разрешали ему переночевать в сарае.

— Только это чудище пусть останется снаружи, — говорили они.

И Арон испытывал бесконечное чувство вины, сам не зная за что. Эта вина его тяготила.

— Когда же придет конец этому бродяжничеству? — приходилось ему часто слышать, стоя на пороге чужих домов.

Тогда он просто разворачивался и уходил. Это было выше его сил. С него достаточно было своей вины и своих страданий. Стыд был словно тяжелый мешок за спиной, от которого нельзя избавиться.

Скиталец шел и шел, а зима все не кончалась. Казалось, он идет уже целую вечность. Иногда Арон пробовал представить себе эти места без снега. Зеленые луга. Цветы в канавах. И горы, интересно, какого они цвета под этим белым покрывалом? А воздух? А летний ветерок? Здесь почти не было ветра. Деревья тихо стояли в лесу, словно чего-то ждали. Солнце на небе было белым, белыми были земля, и горы, и деревья, и крыши домов. Дым, поднимавшийся из труб, тоже был белым. Но самым ужасным был белый цвет луны в те ночи, когда его отказывались приютить. В такие ночи он спрашивал себя, куда же он идет, чего он хочет от своей жизни. Раньше Арон не пытался облечь мысли в слова, но в такие ночи ему нужно было объяснить себе, что именно он делает. И объяснение приблизительно звучало так: ему нужно найти себе дом. Это было как голос внутри. Как крик. Как зов. Это его пугало. Арона пугало то, что он так далеко зашел ради этого голоса. Но поворачивать назад было уже поздно. Ему некуда было возвращаться. У него ничего на этом свете не было.

Добравшись в феврале до Умео, Арон решил сменить направление и пойти в глубь страны вдоль реки. Что-то позвало его туда. Лес словно приглашал войти в него глубже. Скитальцу казалось, что большая и тихая страна ждет его внутри и что ему больше не нужно идти просто на север. Внутренний компас сам укажет путь.

Через пару дней он достиг Ракселе — торгового поселка в Лапландии. Под мостом, по которому он проходил через реку, бурлила вода вперемешку со льдом. Было раннее морозное утро, и они с собакой не ели ничего с тех пор, как покинули Умео.

— Мы не будем заходить в дома, — пробормотал он своему спутнику. — Мы будем идти, пока не зайдет солнце.

Они миновали лесопилку и пошли на юг от Ракселе. Вскоре их снова окружил лес. Они долго шли вверх, пока не оказались на вершине холма. Перед ними простиралась целая страна. Пейзаж превратился в море, по которому плавали леса, горы, луга, и не видно было, где заканчивается земля и начинается небо.

Арон застыл. Положив руку Лурву на загривок, он просто стоял и смотрел. И почувствовал, что, несмотря на холод и голод, внутри него что-то шевельнулось. Арон засмеялся хриплым, грубым смехом. Вдохнул холодный воздух, крепко вцепился Лурву в загривок, зажмурился и расправил плечи.

— Вперед! — воскликнул он, открыв глаза. И они побежали вниз.

Они шли через лес. Поднимались на холмы, спускались в овраги, пересекали замерзшие ручьи и наконец прибрели в деревню, где Арон набрался мужества и постучался в несколько домов, показывая знаками на рот и живот. Из деревни скитальцы вышли с несколькими горбушками хлеба в животе. Вскоре они подошли к дорожной развилке. Дорога справа шла прямо на запад, разрезая лес как ножом. На нее они и свернули.

— Я же говорил, что мы пойдем за солнцем, — гордо объявил Арон своему верному спутнику.

Солнечный шар висел между деревьями прямо над дорогой. Они оказались в центре той сказочной страны, которую видели с холма. Сосны исчезли. Остались елки, худые и мрачные в своих снежных одеждах. Лес был редкий, из невысоких искривленных елей и худосочных погнувшихся березок, торчавших то тут, то там из сугробов. Горы подступили ближе, окружив пейзаж словно сцену. Арон чувствовал их всем телом. Отсюда их тяжелые громады можно было увидеть целиком — от подножия до вершины. Дорога шла то прямая как стрела, то извилистая как лента. Пройдя несколько часов и не увидев ни одного человеческого жилища — даже сарая им не попалось на пути, — Арон почувствовал, как силы покидают его. На смену радости и предвкушению пришла усталость. Дорога снова шла вверх. Мороз сковывал руки и ноги. От энергии, полученной с горбушками хлеба, не осталось и следа. В животе урчало. Голод пожирал его изнутри, питаясь его собственной плотью, обгладывая кости, высасывая соки.

В такие минуты Арон часто представлял, как его пожирает голод. У него перед глазами вставала четкая картина: как голод ест его изнутри и как он падает замертво, точно личинка, из которой осы высосали все соки.

Эти мысли были почти так же мучительны, как и сам голод. Видения впивались в него, отказываясь исчезать и вызывая ощущение омерзения.

Дорога шла вверх. Лурв снова начал прихрамывать. Арон заметил, что все вокруг изменилось: солнце исчезло, поднялся ветер и небо заволокло тучами. Ветер налетал на деревья, срывая с них белые одежды, и уносился прочь, оставляя бедняжек дрожать на ветру от холода. Арон мигом забыл про голод. Схватив Лурва за загривок, он нагнулся и, зажмурившись, пошел навстречу ветру и снегу, которые все усиливались. А он ведь решил, что в этой стране вообще не бывает ветра. Теперь ему придется прочувствовать, что это такое, прочувствовать на собственной шкуре. Слышно было, как ветер шумит и гудит в лесу, как он рвет деревья, беснуется в ветвях. Снег проникал всюду: за шиворот, в рукава, в штаны, в сапоги, как Арон ни старался укутаться. Вскоре он едва различал Лурва в белой тьме. Самое важное было не сбиться с дороги. Ведь куда-то же она должна его привести. Дорога, думал он, не может вести в никуда. Куда-нибудь она должна вести.

Но теперь не было разницы между дорогой и полем: все вокруг засыпало снегом. В лесу еще ничего, но в поле, среди этой белизны, дорогу невозможно было различить. Арон не видел даже собственных ног. Он попробовал идти на ощупь: что там под ногами — твердое или мягкое? У Лурва это получалось лучше, он шел увереннее, и Арон под конец сдался и позволил ему вести себя через бурю.

Порывы ветра становились все сильнее и сильнее. Сквозь бурю до Арона доносился треск поломанных деревьев. Снег шел сплошной стеной. Арону приходилось рукой смахивать его с лица, чтобы можно было видеть и дышать.

Постепенно они вошли в деревню, но Арон этого не заметил. Он шел, опустив голову, не видя огней в окнах домов, слыша только бурю. Внутри него умерло все, кроме стремления идти вперед. Но тут шарф, обмотанный вокруг шапки, развязался, и Арон остановился, чтобы замерзшими непослушными руками нащупать концы шарфа и опять завязать его. Приподняв голову, он сперва не понял, что это за бледные желтые квадраты в темноте. Лурв стоял рядом.

Ему потребовалось несколько минут, чтобы осознать, что перед ним дом и что они в деревне. Арон потрепал Лурва по голове и попытался что-то сказать, но лицо превратилось в ледяную маску, и губы не слушались. Из горла вырвался слабый хрип, который ветер тут же подхватил и унес прочь.

Арон стоял и думал, что в такую ночь, как эта, ему вряд ли могут отказать в приюте. И он пошел по сугробам на свет вместе с Лурвом, дрожавшим и жавшимся к его ногам.

Когда ему удалось открыть входную дверь, ветер толкнул его в спину и ворвался в дом вместе с ним.

— Закрой дверь, человек! — донеслось из избы. — А то нас снегом завалит.

Ему с огромным трудом удалось закрыть дверь: проход успело занести снегом. Закрыв дверь, Арон огляделся по сторонам. Он молча стоял в сенях. Онемевший от холода и голода, скиталец не мог произнести ни слова. Ощущение было такое, словно холод, буря и голод загнали его глубоко внутрь себя, откуда он не мог выбраться обратно.

Наконец Арон разглядел в избе мужчину, женщину и детей за столом. Оторвавшись от вечерней каши, они молча смотрели на него.

Арон понял, что нужно что-то сказать. Сказать, что ему нужна крыша над головой, что буря, что Лурв... что ему нужна помощь. Он чувствовал, что должен все это сказать, но голос его не слушался. Из горла вырвался только кашель.

— Простите, — прохрипел он и замолчал.

Хозяин опустил ложку и в упор уставился на незваного гостя. В его взгляде не было враждебности, но он был долгим и пристальным. Их глаза встретились, и хозяин не отводил взгляда, пока Арон не пришел в себя.

— Хельга, — сказал хозяин, — помоги гостю управиться с тулупом и сапогами. Он весь промок.

Арон даже шапки не снял. Она была вся в снегу, как и шарф и тулуп. Женщина бережно стащила с него шапку и шарф, открыв лицо. Она посмотрела на него, и Арону стало так стыдно, что захотелось спрятаться. Женщина потянула тулуп, и на пол посыпался снег. Волна стыда обожгла Арона, ему хотелось что-то сделать, но он не знал что и продолжал стоять как огромное неуклюжее животное посреди сеней. Хозяйка подвинула скамеечку, чтобы помочь ему снять сапоги. Арон изо всех сил пытался снять их сам, чтобы не быть таким беспомощным. Ему хотелось сказать женщине что-то, но единственное, что приходило в голову, было «простите», а это он уже сказал. «Спасибо» пока говорить было рано. Его мучило то, что он не сказал «добрый вечер». Что они о нем подумали? И есть еще Лурв. Что делать с Лурвом на улице? Он там не выдержит в такой холод.

Женщина достала веник и принялась сметать оставшийся снег с его брюк. Стряхивая снег, она поворачивала его туда-сюда, как куклу, и Арон снова потупился от смущения. Когда они наконец оказались лицом к лицу, женщина улыбнулась. Ее улыбка была как эхо далеких шагов, и, хотя он был не в силах улыбнуться в ответ, Арон поднял глаза и посмотрел на нее.

— Ну вот! — сказала она удивительно звонким и четким голосом. — Теперь его хоть видно! — Хельга повернулась к мужу. — Пусть расскажет нам, кто он такой, — промолвила она.

Арон переводил взгляд с нее на мужа, пытаясь разжать непослушные губы.

— Арон Рюд, — наконец пробормотал он. — Зовите меня Арон, — добавил он с сильным акцентом.

— Тогда Арона Рюда надо накормить, — сказала хозяйка, подталкивая его к столу.

Арон посмотрел на мужчину, на детей, исподтишка бросавших на него любопытные взгляды, на женщину, которая, налив молока в кашу, поставила перед ним тарелку.

— Ешь, — сказала она.

Он ел в тишине, чувствуя на себе их взгляды. В них не было подозрительности, не было неприязни. В этих людях есть что-то особенное, подумал Арон.

В последний раз он ел горячую пищу за столом на том хуторе между Хельсинландом и Медельпадом. С тех пор он несколько недель питался холодной картошкой, черствым хлебом и отбросами. Ему внезапно стало жаль животных, не знающих горячей еды. От тепла его бросило в жар. Лицо горело. Наверно, я весь красный, подумал Арон со стыдом. Он тщательно выскреб миску, облизнул губы и сказал:

— Спасибо!

— Главное, что ты сыт…

— Спасибо, — повторил Арон.

Он переводил взгляд с мужчины на женщину, словно ища понимания.

— Дело в том, — начал он, — дело в том, что у меня с собой… собака.

— Так приведи ее, — тут же сказал хозяин.

— Она довольно большая… Я ее оставил у двери.

— Пусть зайдет в сени. Мы тут не боимся собак.

Открыв дверь, Арон снова впустил в дом ветер со снегом.

— Входи, Лурв, — позвал он и потянул за ошейник.

Захлопнув дверь, он остался стоять в сенях вместе с собакой.

Дети, подошедшие посмотреть, тут же бросились наутек. Мужчина стоял с открытым ртом, глядя, как Лурв отряхивается от снега. И вдруг он расхохотался:

— Ты уверен, что не медведя притащил в сени?

Арон удивленно посмотрел на него. Это что, шутка такая?

— Боже всемогущий! — воскликнула женщина, подходя к ним.

— Это правда собака? — спросил мужчина, глядя на Арона круглыми глазами. — Такая большая?

Арон кивнул и робко улыбнулся. Хозяин снова расхохотался.

Позади него женщина с ребенком на руках тоже залилась смехом. Внезапно хозяин подошел к лежанке за занавеской в углу комнаты.

— Отец, — воскликнул он, — ты должен это видеть! У нас в сенях ручной медведь! Он ведь ручной? — спросил он Арона, доставая из кровати старичка и возвращаясь с ним на руках в сени. — Видишь, папа? — завопил он старичку на ухо. — Видишь?

Дети кричали от страха, но мать продолжала хохотать. Дети постарше залезли под стол, они тоже прониклись всеобщим весельем и начали хихикать.

Арон стоял рядом со своим огромным псом, оглушенный этой искренней радостью. Все хохотали как безумные.

Наконец мужчина отнес отца обратно в постель. У них обоих по лицу текли слезы от смеха.

— Да, — протянул он. — Недурная у тебя животина!

Еще один приступ смеха в комнате.

— Ее, наверно, нелегко прокормить? — спросил хозяин сквозь смех.

— Да нет, — ответил Арон. — Это ведь почти всё шерсть, — и ткнул Лурва в бок.

— Шерсть! — согнулась от смеха женщина.

Лурв тем временем лег, уткнувшись носом в передние лапы. Он с измученным видом смотрел на смеющихся людей в избе, не понимая, с чего такой переполох.

Арон вдруг почувствовал, что он пришел домой. Он стоял и смотрел на людей, боясь поверить, что все это происходит наяву.

— Бедняжка, — вдруг сказала хозяйка, — он, наверно, проголодался!

Она быстро вывалила картофельные очистки и другие остатки в миску от каши и поставила перед Лурвом:

— Вот все, что осталось.

— Придется завтра зарезать корову... если он ее раньше не загрызет. Кстати, меня зовут Соломон, совсем забыл сказать, — спохватился мужчина.

Хозяин крепко пожал Арону руку.

— А это Хельга, — сказал он, притягивая жену к себе. — Тот старик — мой отец... он неходячий, а это, — он подмигнул детям, — малышня! Теперь ты всех знаешь!

Они присели рядом с печкой. Соломон курил трубку, пуская колечки дыма. Арон рассказал о буре и о том, сколько ему пришлось пройти. Хозяева спросили, откуда он и почему у него такое странное произношение, но услышали лишь уклончивый ответ «из соседней страны». Они не стали больше расспрашивать. Потом хозяева показали ему комнатку на чердаке, где он мог лечь спать. Оставшись один, Арон сложил руки и молился, пока не заснул.

~~~

Пусто. Слышен только стук моего сердца. И другого... из-под снега... горячего... трепетного.

Ели... они тоже прислушиваются. Вся природа слушает. Застывшие облачка пара над деревьями. И крик, крик, бьющийся внутри, ищущий путь наружу Он зовет меня. Я хочу пойти. Хочу ли? Я ничего не хочу. Это не я. Это ноги, тропинка, дорога. Крик поднимает меня как птицу с ветки березы. Где-то среди деревьев я жду себя. Странное ощущение. Мои шаги... я слышу, как иду.

Кто создал эти плоские тихие часы? Снежные часы? Бесконечные белые равнины. Неужели я правда верю, что шаги способны поглотить время? Пересечь время? Нагнать время? Иногда мне кажется, что время покинуло часы. Просто оставило их там, как пустые скорлупки. Вместе с человеком, который, запертый в часе, не знает, что время уже покинуло его.

Я дала себе слово попытаться рассказать все. Я уже говорила о том снежном утре. Но мне еще многое надо сообщить. И мне кажется, что нужно рассказать все, чтобы можно было что-то понять. Но овраги здесь глубокие. Крик в них теряется. Разбивается на тысячи осколков. Все кажется таким далеким. Боль. Рассказы. Я. Кто здесь живет? Чей безмолвный душераздирающий крик наполняет эту пустоту? У великана НИКТО много комнат, много пространства, много света. Мои комнаты взорваны. Меня не пугает громкий голос НИКОГО. Он слишком далеко. Тишина отлита из свинца. И посреди — холод. Овраги населены тенями от облаков. Они нежно гладят верхушки елей, словно прося прощения. Прощения за все, за жизнь. Снимая тяжесть лет с лица. Превращая в детей. Так тени от облаков ласкают лес. И я знаю, что здесь мое место. Я в стране, которую кто-то ласкает.

Горы строго молчат. Они тоже похожи на прощение. Чем ближе к ним подходишь, тем дальше они кажутся. Такие далекие и близкие. Для кого-то они могут исчезнуть, уйти в землю, не давая никаких объяснений. А потом вдруг вырасти перед ним, еще выше, чем прежде. Они не приходят на зов. Они не слышат мольбы. Они другие. Я учусь у них. Не кричать, не упрашивать, не молить... просто молча ждать ответа. Принимать безнадежность как надежду. Чудеса такие тихие. Как тонкий, тонкий лед.

~~~

На деле все было просто. Надо было делать так, как хочет горбун — Кновель. Это Инна хорошо усвоила. Если она делала так, как он хотел, все заканчивалось быстро. А в остальное время нужно было просто не попадаться ему на глаза.

Инна делала, как он хотел. Она вела себя так, словно сама этого хотела, чтобы убедить себя в том, что так оно и должно быть. Как будто Инна только и делала, что мечтала о Лаге — так Кновель называл розгу, — словно Лага была облегчением. И тогда все быстро заканчивалось.

Инна умела читать мысли отца по лицу. Каждое движение мышц было ей знакомо. Для Инны это было гораздо важнее, чем читать буквы или слова. И она жадно глотала эти знания, не пропуская ни взгляда, ни морщинки. Кновель испугался бы, знай он себя так же хорошо, как знала его Инна.

Они жили в Наттмюрберге. Жили одни с тех пор, как Хильма, мать Инны, умерла. Это случилось много лет назад. С тех пор Инна выросла и стала взрослой женщиной, но ей об этом никто не сказал.

Наттмюрберг стоял в стороне от дорог в уединенном месте. Две тропинки вели к нему — одна зимняя и одна летняя. Но никто по ним не ходил, кроме разве что лопарей по весне. И то в редкие годы, когда их обычную дорогу размывало. В голодные зимы через Наттмюрберг проходили лопари-оленеводы. Для оленей голодными были зимы, когда наст становился такой твердый, что нельзя было добраться до мха. Тогда лопари валили старые полузасохшие ели с облезшей корой, покрытые мхом, и так кормили оленей. Инна варила оленеводам кофе и кашу и слушала их рассказы. Под их любопытными взглядами ей становилось неловко: она ведь редко видела других людей, кроме Кновеля.

Хильма оставила их одних, Инну и Кновеля. Это было зимой. Она чувствовала себя все хуже и хуже. Казалось, кровать поедала ее. Бледно-желтая кожа лица натянулась на костях, как холст на раме.

Инна делала все, что было в ее силах. Ей не верилось, что мама вот так может взять и умереть. До последнего она надеялась, что мама встанет с постели, подхватит старые ведра и вместе с дочерью пойдет в хлев доить коров. Им было так весело вместе в хлеву, пока Хильма доила коров, а Инна накладывала им сена и подливала пойла. Хильма за дойкой всегда рассказывала Инне истории. Не важно о чем: все, что она ни говорила, было интересно слушать. С мамой можно было смеяться. Даже над Кновелем можно было смеяться и подшучивать. Пока телята пили парное молоко, Хильма рассказывала, как познакомилась с отцом Инны. Это было в те времена, когда его звали Эрик и на него еще не упало дерево. Он был родом из Эршона, с побережья, а Хильма — с гор. Они познакомились в Хохае — деревне в паре километров отсюда. Кновель тем летом сплавлял деревья по реке, а Хильма прислуживала в усадьбе.

Мамины рассказы были как огромные картины, в которые легко можно было войти. Там внутри можно было выпрямиться в полный рост и купаться в ярком свете, исходящем от предметов. Там внутри было легко и беззаботно. Там внутри можно было радостно смеяться и не бояться наказания.

Инна часто просила ее рассказать историю еще раз. С первых же слов она становилась участницей рассказа о местах, в которых никогда не бывала, о людях, которых она никогда не видела, но которые жили в этом рассказе: о маминых братьях и сестрах, родителях, хозяевах усадеб, в которых она прислуживала, и Эрике, которого упавшее дерево превратило в Кновеля.

В начале болезни мама еще рассказывала истории, но потом в ее взгляде появилось что-то новое. Зло, горечь, обида, которые задавили весь смех и все рассказы. В эти последние месяцы что-то росло у нее внутри, такое, что отказывалось прощать, отказывалось примиряться, и рассказов больше не было. Из-под бровей на Инну смотрели чужие злые глаза, губы стали тонкими, рот превратился в маленькое «о». Инна сидела на постели и глядела на мать. Тепло, которое раньше излучала Хильма, сменилось колючим холодом. Он проникал в каждый уголок, погружая избу в новый, незнакомый серый полумрак. От него нельзя было защититься, потому что он шел от матери, которая всю жизнь была рядом с Инной. И теперь Инне приходилось пить этот серый холод, купаться в нем, как она раньше купалась в свете из маминых рассказов. Холод, перед которым она была беззащитна. Инна неотлучно сидела у постели больной в ожидании, когда в глазах ее снова появится тепло, а губы приоткроются. Она терпеливо ждала чуда, но чудо не произошло. Только перед самой смертью в глазах матери что-то промелькнуло. Она чуть приподняла голову, словно увидела кого-то, но не Инну, а кого-то другого, и на мгновенье в глазах ее вспыхнула жизнь и тотчас снова исчезла. Хильма упала на подушку и испустила дух, оставив после себя только серый холод и пустоту, с которыми Инне пришлось жить.

Вернувшись, Кновель закрыл Хильме глаза. Потом велел дочери нагреть воды и обмыть безжизненное тело. И Инна так и сделала. Сине-черные ноги, пролежни на ягодицах, тонкие губы, обвисшие груди, чужое лицо. Потом они вдвоем положили ее в гроб. Инна хотела одеть покойницу в сорочку, но отец сказал, что одежда ей больше не нужна: в гробу она не замерзнет. Тем более что он и так выложил гроб соломой, хотя в этом не было никакой необходимости.

То, что она не смогла как следует обмыть мать, мучило Инну каждый раз, когда она ее вспоминала. Ее мучило то, что тело матери, все в пролежнях и болячках, вызывало у нее отвращение. Ей было стыдно за себя.

Но Кновеля это не волновало.

— Ага, — сказал он, когда тело матери лежало в сарае, — теперь ты — мать в Наттмюрберге, теперь ты — Хильма.

Ему не нравилось что-то терять. Человеческая жизнь конечна. Если человек умер, то его больше нет. И остается только думать о том, что живо. Никаких новых подарков, никаких новых утрат. Кновель спешил вернуться к привычной жизни, в которой ему было спокойно. Согнутая спина, боль в горбу, Хильма, Инна, одинокая жизнь на хуторе, нет, не об этом он мечтал. Наттмюрберг так и не превратился в ту процветающую деревню, о которой Кновель мечтал, когда его еще звали Эрик, когда спина была прямой, а Хильма молодой и здоровой. Тогда сюда приехало много людей. Они рубили лес, рыли канавы, выкорчевывали камни, осушали болота. Эрик не сдавался. Даже когда болота оказались бездонными. Еще до того, как упавшая ель повредила ему спину, он воспринимал жизнь скорее как врага, чем как тайну. Эрик никогда не интересовался смыслом жизни. Он и так его знал. Жизнь желала ему зла. Горб на его спине — лучшее тому доказательство. И то обстоятельство, что Хильма лежала в гробу в сарае, означало перемены только для дочери, но не для него.

И Инна подчинилась и стала матерью и дочерью одновременно. В ту весну ей исполнилось шестнадцать лет. Но она не знала ничего, кроме того, что видела на хуторе. Ей не с чем было сравнивать. Она воспринимала жизнь как данность, которую нельзя изменить, вроде времен года, непогоды, оттепели. Иногда дождь шел до того, как сено успевало подсохнуть. Иногда ударяли заморозки до того, как картошка успевала зацвести. И был Кновель, и была она. Только Хильма больше не вернется, это было то новое, что ей пришлось усвоить. Мать больше не вернется ни в каком обличье. И Инна поняла, что на деле все просто. Ей просто нужно было делать, как хотел Кновель. Это было неопасно. Неприятно, да, больно, да, но неопасно. И она нашла способ не думать об этом.

Отец бил ее всегда, сколько Инна себя помнила. В этом для нее не было ничего нового. У него было много плетей и палок, и все они назывались на букву «Л»: Лиза, Лотта, Лина, теперь пришла очередь Лаги. Кновель тщательно выбирал ее: Лага оказалась на редкость прочной. Хранил он ее в углу в сенях. Инне самой приходилось за ней ходить.

— Лага! — вопил он, когда Инна уже была в углу. Все тело сжималось от неприятного ощущения, которому Инна не могла дать имени. Ей нужно было поспешить, потому что Кновель в ярости и с каждой минутой ожидания его ярость увеличивается. И вот она стоит перед ним, зная: то, что произойдет, невозможно, и все же оно происходит с ней снова и снова. Лицо Кновеля, налитое гневом. Он что-то кричит, но Инна его не слушает. Она только протягивает ему Лагу, поднимает юбку и ложится на табуретку. С первым ударом приходит облегчение, потому что самое страшное — не удары. Самое страшное — приносить Лагу, видеть это обезумевшее от ярости лицо, ощущать кожей холодный воздух. Удар обрушивается на нее за ударом, и боль такая острая, что Инне хочется мыслями унестись отсюда, прочь от табуретки, прочь от Кновеля, прочь от себя самой.

Когда удары прекращались, слышно было только прерывистое дыхание Кновеля. Инна возвращалась в то невозможное, что не могло случиться, но случилось. Воздух обжигал больные места, и неприятное ощущение усиливалось вместе с болью от ударов.

— Подымайся! — вопит Кновель. Или: — Тебе мало? — Или: — Пошла прочь!

Это был знак, сигнал, которого она так ждала. Инна сползала с табуретки, одергивала юбку — теперь у нее была хоть какая-то защита. Часто она отползала в угол на четвереньках. Иногда отец пинал ее, ползущую по полу, но он всегда сам ставил розгу на место. Инна хорошо знала этот звук прислоняемой к стене розги. Он был знаком ей с детства. Теперь все закончилось. Теперь Лага, Лиза или Лотта будет ждать следующего раза.

Кновель ходил боком — последствие травмы. Он как силуэт перемещался по комнате.

После смерти Хильмы изменилось еще кое-что. Теперь он мог подойти к Инне, лежавшей на полу.

— Ну что, будешь слушаться? — спрашивал он.

— Да, — сглотнув, отвечала Инна, потому что так все кончалось быстрее.

И хотя было еще утро или время доить коров, Инне приходилось ложиться в чужую кровать — кровать Кновеля, пропахшую его запахом. Он ложился рядом и брал ее за руку своей — грубой, шершавой и тянул к себе между ног. Он все время сжимал ее руку, вынуждая касаться своих интимных мест, трогать их. И Инна научилась думать, что это не ее рука, что она понятия не имеет, что она там делает. Она научилась отрешаться от происходящего. Иногда там было тепло и мокро, но иногда оно было твердым, росло в ее руке, дергалось, словно гневаясь на нее. Тогда ему нужно было в нее. Задрать юбку, раздвинуть ноги, скорей, скорей. Она отворачивалась, чтобы не чувствовать его дыхания, сжимала ноги, чтобы не пускать его, но это было бесполезно. Когда Кновель лежал потом на ней, обмякший, Инна его не ненавидела. Она чувствовала облегчение от того, что все закончилось, что теперь можно встать. Подняться из этой грязной лужи, в которой она чуть не захлебнулась. Нет, она не могла ненавидеть Кновеля. Она могла только ждать, когда это пройдет, как проходит плохая погода. И рано или поздно это заканчивалось.

Не всегда после побоев Кновель требовал близости. Предсказать это было невозможно. Иногда он требовал от нее лечь в постель и без порки. Инна не могла вычислить последовательность. При жизни Хильмы все было понятнее. Мать не протестовала, когда Кновель бил девочку. Она закрывала на это глаза. Значит, так и должно быть, решила Инна. Если Инна себя плохо вела, мать могла и добавить. Но тогда все ограничивалось только побоями. Не было рта, дыхания, руки, заставлявшей ее делать постыдные вещи, его рук на ее теле, и этой твердой штуковины у нее внутри. Инне приходилось отрешаться, чтобы не сломаться, не сойти с ума от этого непостижимого ужаса, который с ней происходил. Ей нужно было как-то приспособиться к новому порядку жизни. К тому, что она теперь и Инна, и Хильма и что Хильма не вернется. Ее больше нет. Совсем нет. Хильма должна быть здесь, но ее нет. А Инна? Что будет с Инной?

~~~

Арон остался на хуторе у Хельги и Соломона.

Пока была зима, он работал в лесу вместе с Соломоном. Они валили деревья, пилили их, обтесывали и отвозили на санях, запряженных лошадью, в деревню. Коня светлой масти звали Бальдр. На далеких островах, где вырос Арон, не было лесов, но лошади окружали его с детства. У Бальдра был упрямый, норовистый характер, и Арону удавалось справиться с ним легче, чем Соломону. Упрямый конь повиновался только Арону и только под его твердой рукой соглашался тянуть сани. Соломон не переставал дивиться тому, как тихий и робкий Арон мог успокоить своенравного жеребца одним жестом, не повышая голоса и не применяя силы. Животные его слушались. Необычный человек этот Арон, думал Соломон.

Снег падал с деревьев крупными хлопьями. Птицы садились на голые ветки и кричали как оглашенные до захода солнца. Весна была словно раскрывшаяся рана. Все вдруг вырвалось наружу: вода, крики птиц, слепящий свет, проникающий в тело, в глазницы, в мозг, словно желая взорвать мир изнутри. Хохай располагался на возвышенности, и слышно было, как повсюду под снегом вниз стекает вода. Там, внизу, что-то все время журчало и струилось, и случалось, что в солнечные дни земля со вздохом проседала под ногами. Это было похоже на землетрясение в снежном, в метр толщиной, покрове, в результате которого образовывались трещины, люди и лошади теряли равновесие, чувствуя, что земля уходит из-под ног и снег может поглотить их.

Арона не отпускало чувство тревоги. Даже несмотря на то, что с появлением в его жизни Хельги и Соломона он больше не был одинок. Теперь у него появился дом. Эти люди приняли его без всяких вопросов, без подозрительности или неприязни. Они не стали ни о чем расспрашивать. Они уважали его нежелание рассказывать, и их не пугало его загадочное прошлое. Но теперь, когда в его жизни появилась стабильность, когда Арон пришел туда, куда стремился, проснулась внутренняя тревога. Он чувствовал потребность защитить одиночество внутри себя со всеми картинами, с ним связанными. Его одиночество казалось таким огромным, что в нем можно было заблудиться. И Арон бродил там, потерянный и беспокойный. Ему сложно было об этом говорить. Его мучили вещи, о которых невозможно поговорить с другими людьми, и он снова погружался в молчание, так его тяготившее.

И этот свет. Свет пробуждал тоску. Тоску по неизвестности. Никогда Арон не видел такого яркого света. Весна в этих краях была снежная, и все вокруг купалось в ослепительно белом свете. Даже ночи не спасали. Свет просачивался сквозь ночное небо, превращая землю в синий драгоценный камень.

По воскресеньям дети часто приходили в комнатку к Арону посмотреть на ракушки. Еще у него был засушенный морской конек, которого он хранил в мягкой тряпице. Детям никогда не надоедало его разглядывать. Такая маленькая головка, странное тело, такое сухое и колючее. Они приводили с собой других детей из деревни и просили показать им его сокровища. И, глядя на морского конька, передаваемого из рук в руки, дети верили, что все на свете бывает — и русалки, и тролли, и драконы, и виттры, и альвы[2].

— Осторожно, — просил Арон, — смотрите осторожно!

Когда у него появлялось желание, Арон рассказывал детям о разряженных слонах, перевозивших лес в Индии, и о морских водах, кишащих голодными акулами. Дети жадно слушали эти истории и просили еще и еще. Приходившие дети были всё старше и старше, и наконец к ним начали присоединяться взрослые, чтобы поглядеть на Ароновы сокровища. Арон рассказывал на ломаном шведском о людях у Аравийского моря, чью наготу прикрывает только набедренная повязка или небольшой кожаный футляр для мужского органа, и о женщинах, которые, подобно богиням, шествуют с голой грудью и кувшинами на головах. Крестьяне посчитали бы, что он выдумывает, что он все это вычитал из книг, которые у него были, книг, написанных не на шведском, а на чужом языке, если б не этот морской конек. А сколько радости он вызывал у детей. Какое удовольствие было бережно держать его на ладони. Но чем больше радости доставляли эти предметы детям, тем больше беспокойства они внушали взрослым. Мир внезапно становился слишком большим. Им хотелось верить, что они знают свой мир, знают, что творится на свете. Но морской конек и все странные истории, рассказанные Ароном, лишали их этой уверенности. И хотя нельзя было сказать ничего плохого о новом жильце Хельги и Соломона — он был богобоязненным и миролюбивым человеком, — было что-то неприятное в том, как он говорил, и в его имени — все сразу догадались, что оно ненастоящее, да он и не пытался их в этом переубедить. И он никогда ничего не рассказывал о своей жизни.

— Арон живет с нами. Он часть нашей семьи, — обрубал все пересуды на корню Соломон. — И кроме того, мы же не знаем, откуда в этот мир приходят дети.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — вторила ему Хельга, — но для вас он слишком хорош, это уж точно.

Однажды Арон поехал вместе с соседом в Ракселе и прикупил камин — красивую штуковину с плиткой для готовки сверху. Через его спальню проходила труба, так что можно было без проблем встроить в нее камин. Парой вечеров позже, когда тепло от камина согрело комнату, он пригласил хозяев к себе.

Сперва поднялся Соломон с отцом на руках, за ним дети, и последней — Хельга. Все расселись на полу и кровати. Арон приоткрыл дверцу, чтобы огнем освещало комнату. Над изголовьем кровати висел небольшой железный крестик с фигурой распятого Христа, на столике рядом лежали книги и журнал. Все сидели молча. Хельга дала младшему грудь. В камине потрескивали поленья. Треск сопровождался позевыванием детей и сухим кашлем старичка. За окном падали хлопья последнего весеннего снега, которому недолго уже осталось лежать, как утешали себя крестьяне.

Арон подбросил в камин поленьев. Слышно было, как малыш сосет грудь.

— Недурственный камин, — заметил Соломон.

Арон кивнул.

— Хорошая вещь, — энергично закивала Хельга. Она уже давно говорила, что пора купить чугунную плиту вместо печки, но Соломон противился. Ему нравилось долгими зимними вечерами смотреть, как горит огонь.

— Огонь мне как друг. С ним можно разговаривать, — твердил он.

Арон, который сидел на полене перед камином и смотрел на огонь, повернулся к остальным. Увидев детей на полу, он спохватился:

— Да у меня же есть карамельки!

Достав из кармана кулек, он протянул его старшей девочке:

— Это вам. Ешьте, сколько хотите. — Затем достал еще один кулек поменьше. — Думаю, дедушке тоже не помешает сладенькое.

Угостив Хельгу и Соломона, Арон протянул кулек старичку.

Соломон наклонился к Арону:

— В лесу у нас работа спорилась. А теперь ты еще и камин купил. Можно подумать, что ты решил у нас остаться.

Арон дернулся:

— Если только вы не решите от меня избавиться.

— Ха! — усмехнулся Соломон. — Ты же так не думаешь?

— Нет, не думаю.

— Но ты о себе так ничего и не рассказал, — продолжил Соломон.

В комнате повисла тишина.

— Я не могу, — наконец ответил Арон.

— Ты от кого-то скрываешься?

— Я сбежал... много лет назад.

— Больше можешь ничего не говорить, — ответила с кровати Хельга. — Соломон, не расспрашивай его.

— Я и не собирался, но люди.

— Если б Арон был нечестный человек, он бы сочинил какую-нибудь историю.

— Вот именно! — пискнул старичок.

— Молчи, папа, ты ничего не понимаешь, — пробормотал Соломон. Постучав трубкой о решетку камина, он улыбнулся Арону: — Тебе повезло встретить таких людей, как мы.

Арон тоже улыбнулся:

— Знаю.

Больше тем вечером ничего не было сказано, и вскорости гости удалились вниз по лестнице. Арон долго еще стоял перед окном.

В ту ночь ему приснился сон, который он хорошо запомнил. Корабль стремительно летел по волнам, подгоняемый сильным ветром. Не сразу он понял, что корабль несется по заснеженной равнине, где искривленные низкорослые ели согнулись под напором ветра. И во сне Арон видел, как его, стоящего у штурвала, накрывали снежные волны. Он был один на борту, но ему не было страшно. Странный сон.

Солнце продолжало бороться со снегом. Вокруг деревьев появились круги, которые становились все больше и больше. В начале мая через деревню прошли лопари вместе со своими оленями. Их путь лежал к подножию гор, где самкам предстояло отелиться. На пару ночей их приютили в разных домах, хозяева которых были не против таких гостей. О том, что издревле эта земля принадлежала лопарям, люди успели подзабыть.

А ведь не прошло и ста лет, как Раксельская коммуна признала права лопарей на эти территории недействительными. Многим коренным жителям — лопарям, или лесным саамам, как их называли, пришлось уехать, но некоторым повезло, и они смогли остаться в родных местах, чтобы «обустраивать» их вместе с новоприбывшими шведами и финнами. Они распахали оленьи пастбища под поля и прогнали животных в горы.

Соломон и Хельга приютили отца с сыном. Арон выменял у них красивую серебряную заколку на ожерелье из ракушек и немного монет. Заколка — женское украшение, и на самом деле оно было ему ни к чему. Но наверно, можно будет когда-нибудь подарить его Хельге, решил Арон.

Когда снег растаял и сани с дровами уже не могли проехать, начали обсуждать, чем дальше заниматься Арону. Пока что он пилил и рубил дрова на зиму, а Соломон чинил крышу, но что будет дальше, никто не знал. Арон был новичком в этих местах и, когда в доме заговорили о выпасе лошадей, сначала ничего не понял. Но потом до него дошло. В здешних местах летом всех лошадей из деревни собирали и отводили на пастбища у подножия гор. Коров и коз могли пасти дети, но лошадям требовался опытный пастух, и желательно мужчина, потому что поручать пасти лошадей женщинам было все равно что заставить мужчину доить коров. И то и другое могло накликать несчастье. Такие были обычаи в Хохае. И к Арону обратились с вопросом, не хочет ли он попасти лошадей из Крокмюра и Спеттлидена летом.

— Что касается меня, то я не могу себе представить ничего лучше, чем провести лето в лесу с лошадьми, — поразмыслив, ответил Арон Соломону.

— Я так и решил, — довольно отозвался Соломон, — что такому человеку, как ты, это подойдет.

Действительно, Арон не мог придумать более подходящего для себя занятия. Но селянам еще предстояло собраться и обсудить кандидатуру нового пастуха. Лошади стоили очень дорого, а Арон был чужаком. Никто ничего не знал о нем, да и говорил он со странным акцентом.

Арона позвали на совет, и он вежливо отвечал на все вопросы. Но когда один из селян отважился напрямую спросить, кто он и откуда, Арон ответил как обычно:

— Кто я и откуда, никому знать не дано.

В комнате повисла тишина. Соломон уже слышал эту фразу и давно решил, что ему нет нужды знать больше, но остальных селян такой ответ смутил.

— И ты вот так прямо это говоришь? — нарушил молчание один из них.

— Да, — ответил Арон.

Взоры всех присутствующих были прикованы к чужаку. Они видели, как левое веко у него подрагивает от волнения. Видели морщины на нестаром еще лице. И яркие голубые глаза, говорившие о том, что он вырос у моря. Арон стоял смирно, позволяя им себя разглядывать.

Он первым начал эту игру. И что он за человек, если правда думает, что от себя можно убежать? По нему не видно, сколько ему пришлось выстрадать.

— Но я могу сказать вам, что я с самого детства ухаживал за лошадьми, — продолжил Арон. — И люди всегда говорили, что я умею с ними ладить.

— Мне кажется, лошадям все равно, чужак с ними или местный, — усмехнулся один крестьянин.

— Да-да, — поддержали другие. Им нужно было принять решение, и нужно было, чтобы кто-то помог им в этом.

— Если Арон убежит с лошадьми или заведет их в болото, то обещаю, что раздобуду каждому новую лошадь, — с жаром заявил Соломон. — Можете это записать!

Стукнув кулаком по столу в подтверждение своих слов, он подмигнул Арону.

— Соломон разумный человек, — вставил брат Хельги Руберт, который редко высказывал свое мнение.

Теперь прокашлялся старейшина:

— Тогда давайте подпишем договор, раз уж Соломон за него ручается. Видимо, он немало денег заработал на лесе, раз обещает в случае чего всем купить по лошади.

Мужики засмеялись.

— Договорились! — произнес Соломон, прежде чем кто-то успел возразить.

Договор был составлен и подписан. В нем Арон обещал тщательно заботиться о доверенных ему лошадях и следить, чтобы они не попортили пастбище. Помимо сыра, масла и молока, ему полагалось жалованье в шестьсот двадцать пять крон, которое будет выплачено после того, как лошадей благополучно доставят домой. Арон подписал договор и поймал на себе удивленные взгляды крестьян. Он был первым пастухом, который мог поставить свою подпись, а не крестик на договоре.

— Смотрите, как бы он и лошадей не научил писать! — поднимаясь, рассмеялся Соломон.

Совет закончился. Теперь у Арона была работа на лето, а за окнами еще дул холодный весенний ветер и лежал снег.

Ему предстояло пасти лошадей к северу от деревни, в долине между Долибэкмюреном и Вискабергом. Ближайшая деревня к тем местам — Спеттлиден. И следить нужно было прежде всего за тем, чтобы лошади не зашли в болото, потому что это был Хохай, где все, что не было горой, было болотом. Даже в горах встречались болота. Они тянулись на километры между горами, без единого дерева или кустика. Арон попытался срисовать карту, полученную от одного торговца. Каких только названий там не было. Каждая кочка в этой безлюдной местности имела свое название. Каждое болотце, каждая рощица, каждый холмик и каждый овраг. Поразительно, но только леса оставались безымянными, все остальное имело свое название: Лонгвэгбакен, Трёстлёсмюран, Хенбергскойян, Инредолиашон.

Между Наттмюраном и Бумюраном возвышалась гора под названием Наттмюрберг, у подножия которой лежало озеро Саддияур. И там у озера Арон нашел на карте знак домика с надписью: «Наттмюрберг». В этой местности встречалось немало уединенных хуторов, но этот находился так далеко от цивилизации, что Арону не верилось, что кто-то может там жить. К тому же никто не говорил ему, что в тех местах кто-то живет. Наттмюрберг. Арон решил, что дом стоит заброшенным.

~~~

Когда я была маленькой, мама всегда молилась вместе со мной перед сном. В то время детям на ночь не сказки читали, а молитвы. «Господи Боже наш, еже согреших во дни сем словом, делом и помышлением, яко Благ и Человеколюбец, прости ми; мирен сон и безмятежен даруй ми».

Слова молитв отпечатались в моем сознании. Особенно мне запомнились слова о счастье. Я знала, что это так: счастлив тот, кого любит Бог. Чтобы стать счастливым, нужно сперва попасть в любимчики к Богу. И тогда счастье свалится тебе в руки как большой красивый мяч. Те же, кого Бог не любил, получали несчастье — тяжелый черный шар из железа. Это были уродливые неудачники с влажными ладонями. Я представляла, что у счастливчиков на лбу написано, что они любимы Богом. И гадала, какую цену мне придется заплатить за счастье.

Разумеется, я неправильно истолковала молитву. И не только я. Неправильно толковать слова было у нас в крови. Несчастье — это Божье наказание: так Он изливает на нас Свой гнев. Судит нас. Как же мне холодно! Я хочу покинуть свое тело. Здесь и сейчас. В горе и в радости. Отдаться беззащитности, которая свойственна всем людям. Взойти на борт корабля беззащитности, груженного до краев.

Горы смотрят на меня усталыми старыми глазами. Они подобны огромным животным, которые, кажется, чего-то ждут. Но они ничего не ждут. Они просто есть. Просто есть. Спрятавшись внутри себя, они видят все, кроме времени. Слои памяти в камне: впадины и возвышения. Как память и забытье, слившиеся в объятье, в крепком и долгом объятье. Горы живут не во времени, а в памяти, в ее темных коридорах, зовущихся забытьем.

Одна строка из молитвы продолжает жить, продолжает идти со мной в такт: позаботься обо мне, позаботься обо мне. В ней есть что-то необычное, что-то хрупкое, что-то, что мне только предстоит узнать. Что-то, что нельзя променять на око или ухо. Может, мне хочется, чтобы горы научили меня своему терпению, своей выносливости, своим странным снам. Я словно блуждаю в лабиринте, из которого нет выхода. Иду и думаю о паломниках, русских странниках, о которых я читала. И о Кристин Лаврансдоттер[3]. Теперь люди путешествуют на автобусе. Для них главное — достичь места назначения, не важно, каким образом. Раньше странникам хотелось вырваться из своей жизни. Они путешествовали месяцами, годами. Многие из них не вернулись. Они встречались на бесконечных дорогах и сразу узнавали друг друга. Всех их выгнали на дорогу одни и те же причины — тревога, стыд, невыносимость бытия.

Здесь только один странник — это я. В Хохае пусто. Может, это чей-то сон. Древний сон наяву. Если так, то я не хочу просыпаться. Я хочу раствориться в этом сне, как испаряется вода, превращаясь в облако.

Я вошла в эту дверь. Это было давно. Я оставила проснувшийся во мне крик в снегу и вошла в дверь, которая в тот момент казалась мне такой крошечной и незначительной. Я вернулась к детям, к моей жизни. И вскоре мы покинули тот маленький домик и переехали в другой. У нас было много дел. Мы терпеливо строили мир, в котором можно было бы жить. Но крик, который я слышала в то утро, оставил во мне след, продуваемую сквозняками пустоту.

Я была сильной. Очень сильной. Сила исходила не от меня. Это была не я, а моя воля: животное, притаившееся под моей кожей. Животное с блестящим мехом, сильными лапами, большими острыми зубами. Воля. Хищное животное. Сильнее меня. Это я произвела его на свет. И оно требовало пропитания. Ему нужно было много энергии на то, чтобы оставаться сильным.

Ничто так не ослабляет человека, как сила. Под конец я была настолько сильной, что от меня осталась одна сухая оболочка. Пустая оболочка для воли на двух ногах.

Я оставила машину на обочине под знаком парковки. Сначала я не собиралась ее оставлять. Просто вышла размять ноги и полюбоваться видом. Мне нужно было в Ракселе по делам. Домой я возвращалась через Хохай. У нас была одна мечта, связанная с этой местностью. Она нас волновала, пробуждала к жизни. Вызывала тоску, желание.

Я даже не выключила радио. Ни о чем не думала. Все получилось само собой. Я вдруг обнаружила себя в снегу далеко от дороги. Я просто шла там. И я знала, что пересекла границу, тщательно охраняемую границу. Дорога, которой не было, внезапно возникла передо мной и позвала.

Крик бился у меня внутри. Метался в пустой комнате. Что-то пробудило его к жизни. Это он выгнал меня из машины. Я ушла, остро ощущая твое отсутствие. Мне казалось, ты в любую минуту можешь появиться передо мной прямо из снега, как осока, как чертополох… такой же высокий, такой же непостижимый.

Я думаю об этом как о моем паломничестве. И если у него есть цель, то мне о ней ничего не известно. Источник ли это, или святые мощи, или место богоявления — мне все равно. Я боготворю мою цель, мне кажется, в этих пустынных комнатах кто-то есть, я слышу их голоса.

Хохай никому не принадлежит. Он не входит в систему этого мироздания. Мне кажется, поэтому люди его оставили. Они сделали это, когда к деревням проложили дороги. По этим дорогам они и уехали. Население ушло, как уходит по весне вода, увлекая за собой всё и вся.

Никто не найдет меня здесь. На этих бесконечных безмолвных просторах человек просто теряется, превращаясь лишь в крошечную, едва заметную точку на общей картине.

~~~

Кновелю не было смысла на что-то надеяться. Он знал, что рано или поздно жизнь его раздавит. Она уже пыталась это сделать, когда двадцать лет назад уронила на него дерево. Тогда он и перестал бороться с жизнью. Это было бесполезно. Жизнь желала ему смерти. Если бы не снег, он бы тогда умер. Его бы просто прибило огромным деревом. Раздавило бы в лепешку. Но у огромной кошки-жизни было игривое настроение. Ей неинтересно было убивать его сразу, ей хотелось с ним немного поиграться для начала. Поэтому она подстелила снежок и искалечила его навсегда.

После несчастья Кновель полгода не вставал с постели. Как раз тогда Хильма родила ребенка, который чудесным образом не скончался в младенчестве: все предыдущие умерли или сразу после родов, или еще в животе матери.

Выжила только Инна. Она была полна жизни. Кричала день и ночь, и Хильме приходилось метаться между больным мужем в постели и вопящим младенцем в люльке. Кновель, которого тогда звали Эрик, всегда считал мертворожденных детей еще одним своим проклятием, но это вечно вопящее существо в колыбели было куда хуже. Словно она выжила только для того, чтобы доводить его, прикованного к постели, своими истошными криками и отбирать у него внимание Хильмы.

В то время люди еще приходили в Наттмюрберг, чтобы навестить Кновеля или помочь Хильме. Зимой помощь нужна была с водой и дровами, дойкой и уборкой снега. Вначале они пробовали болтать с Эриком, чтобы ему было не так скучно, но все, что они слышали в ответ на свою любезность, это проклятья и жалобы. Никому не нравилось видеть, как он лежит в кровати, изливаясь желчью и проклиная всех и вся. Не прошло и полгода, как люди перестали захаживать в Наттмюрберг. Наступил май, и Инна с Кновелем одновременно начали вставать. Малышка — смеясь и агукая, Кновель — сгорая от ненависти.

— Прочь! — кричал он, хватаясь за мебель, когда ползающая Инна попадалась ему под ноги.

Хильме приходилось спасать ребенка от пинков и от опасности быть придавленным отцом, как это сделала ель с ним самим.

— Успокойся! — умоляла она, прижимая к груди малышку. — Она ведь всего лишь дитя!

— А я, я ведь всего лишь человек! Или ты меня таким не считаешь? Может, для тебя я уродец? — плевался Кновель. Он постоянно произносил это слово, словно желая наказать самого себя за что-то. — Уродец не достоин жалости, — говорил он так, будто ему доставляло удовольствие презирать себя.

В начале июня Кновель начал выходить из дома. Лед во дворе растаял, но кое-где в тени еще лежал снег. Кновель шел боком, склонившись вперед, но он шел — руки и ноги по-прежнему его слушались. И на спине уже тогда намечался горб, за который кто-то и прозвал его Кновелем. Прозвище быстро прижилось. Он больше не был Эриком. Эрик, конечно, временами приходил в ярость, но он не был Кновелем. Кновель оказался существом новым, произведенным на свет одновременно с Инной. Кновель стал носителем своего горба.

Поначалу Хильма называла его Кновелем, только когда сердилась на него, и так, чтобы муж не слышал. Но со временем все изменилось. Эрик исчез. Он погиб в лесу в тот декабрьский день, раздавленный елью. И было бесполезно звать Эрика, потому что ответить мог только Кновель.

У маленькой Инны все было в порядке: ручки, ножки, пальчики, зубки, — все, кроме волос. К двум годам ее головка оставалась совершенно голой, без единого волоска. Даже младенческого пушка не было на гладкой как яйцо макушке. Хильма, наслушавшись советов других женщин, втирала ей разные мази, а когда это не помогло, нашила ей чепчиков и шапочек, которые Инна носила и зимой и летом, не снимая даже на ночь. Хильме казалось, что без чепчика ее головка мерзнет. Кновель считал, что волосы не растут от того, что она так много кричала в колыбели.

— Какие волосы могут вырасти у младенца, который только и делает, что орет? — говорил он. — Она так вопила и корчилась, что они просто не смогли вылезти.

— Чушь, — отвечала Хильма. — Ты ничего в этом не смыслишь.

Когда Инне исполнилось три годика, на голове у нее появился легкий пушок, а за ним и волосы, которые, к ужасу всех, оказались седыми. Через пару месяцев у малышки уже были густые волосы серебристого цвета, которые такими и остались. В школе, куда Инна изредка ходила, если представлялась возможность, ее звали Серебряная Инна — красивое имя. Но из детских уст оно звучало как оскорбление. Дома все было по-другому. Хильма считала свою дочку красавицей. А Кновель думал, что могло быть и хуже. Он слышал, что у людей рождаются одноглазые дети и прочие уродцы, которых родители тайком зарывали в сарае. Ему еще повезло, что у них не родился такой уродец. Но жизнь — штука непредсказуемая. Седые волосы Инны были намеком, шепотом из темноты: «Не думай, что все знаешь. Не воображай себя хозяином в своем доме! Есть другие, более могущественные хозяева! И седая девчонка их забавляет!»

Кновель клоками выдирал эти серебристые волосы. И Инна вопила. Как в детстве. Тогда он бил ее, пока она не умолкала. Или пока не вмешивалась Хильма. Но делала она это, только когда дело заходило слишком далеко.

— Иди остынь, стервец! Хватит ее лупить!

Она вырывала из его рук Инну, которая к тому моменту могла только икать и постанывать. Укладывая девочку к себе в постель, Хильма продолжала кричать:

— Пошел прочь! А то я тебя прибью!

И хотя Кновель никогда бы в этом не признался, он боялся Хильмы. Она была сильной, слишком сильной, наверно, такой же сильной, как и Кновель. Но было и кое-что похуже. Ее взгляд. Она умела так посмотреть на него, что ее взгляд прожигал кожу. Под грозным взглядом Хильмы Кновель спешил убраться прочь. Под ее взглядом он не мог ни бить, ни ругать, только зарыться в сено в сарае, спрятаться ото всех, свернуться клубком и заснуть.

Чтобы мир Кновеля не рухнул, в нем нужно было соблюдать строгий порядок. Требовалась опора, способная его выдержать. Помимо розог с названием на букву «Л», всех умерших детей Кновеля должны были звать на букву «И». Это были Ивар, Ингеборг, Исаак, это могли бы быть Инге, Ирис, Ида, но они вытекли из тела матери, не успев сформироваться. По тому же принципу коров в хлеву звали Рия, Рома, Роза, Регина — на букву «Р». Этот порядок не поддавался разумной логике. Хильму это забавляло, а Инна не представляла себе корову, имя которой не начиналось бы с буквы «Р».

Согласно этому порядку начинать косить сено следовало каждый год на Исайю, в первой половине июля. В первые годы в Наттмюрберге эта дата была условной: если на Исайю шел дождь, сено косить начинали на следующий день. Просто обращали особое внимание на погоду, чтобы понять, что она предвещает. Но Кновель все поменял. На Исайю должен был начаться сенокос, и не важно, идет ли дождь, бушует ли ветер, или сверкают молнии. В тот день Кновель вставал с рассветом. При хорошей погоде он хранил угрюмое молчание, но при плохой превращался в разъяренного зверя. Посреди ночи он бросался будить Хильму и Инну с криками:

— Подымайтесь! Пора сено косить!

— Господи ты Боже мой! Льет же как из ведра! Да и ночь на дворе... — отворачивалась Хильма, натягивая на себя одеяло.

— Ты не слышишь, что я говорю? Встали и пошли косить, пока я вас пинками не вытолкал из дома!

Он хватал одеяло и начинал трясти жену.

— Она что, оглохла? — орал он как безумный, потом разворачивался и выбегал из избы, хлопая дверью так, что стены дрожали.

Разбуженная шумом, Инна спрашивала мать, выглядывавшую в окно, в чем дело.

— Что случилось? Отец твой — вот что случилось. Совсем ума лишился, если у него он вообще был, ум-то. Сидит там теперь, исходит желчью, — бормотала она, словно сама с собой, стоя спиной к Инне.

Однако парой часов позже они все же выходили из дома вслед за Кновелем. Если лил дождь, они сразу убирали свежескошенную траву на вешала, в солнечную погоду — оставляли на пару часов подышать. Но хорошая погода выводила Кновеля из себя. Он ждал, что в любой момент разверзнутся хляби небесные, даже если небо было чистым, как взгляд младенца.

Хильма в такие дни его побаивалась. Она знала, что муж опаснее всего тогда, когда кажется спокойным. Как весенний лед, который может проломиться в любую секунду. В такие дни мир балансировал на лезвии косы. Одно неверное движение — и он рухнет!

Когда Хильма умерла, Инна подумала: «Больше между мной и ним ничего нет». Эти слова она потом не раз повторяла. Больше ничего нет. Повторять эти слова было все равно что резать по живому. Но, несмотря на это, Инна не испытывала гнева. В ней не было ненависти к Кновелю, хотя у Инны и были на это все причины. Однако в ее маленьком мире ей не с чем было сравнивать Кновеля. Его нельзя было осуждать, оценивать или сравнивать: он просто был. Он был точно так же, как есть Галтругген — высокая гора на юге. И как зима. А как можно ненавидеть гору или время года? Кновель был способен на ненависть, но не Инна, которая не знала других отцов. Не знала другого мира. Не путаться под ногами у Кновеля было так же естественно, как тепло одеваться зимой.

И если ты вела себя плохо, то остается только терпеть побои и оскорбления. Ведь нельзя же винить холод, если сама вышла в сени босая. И Инна терпела.

Но Кновель был твердо убежден, что дочь о нем плохо думает, ненавидит его и желает ему зла, что она такая же, как все остальные. И он знал, что ничто не сможет заставить ее любить его. Но если нельзя заставить любить, то можно заставить подчиниться. Это Кновель знал. И если любовь сильна как смерть, то подчинение — хрупче глиняной плошки. Одна трещинка — и все испорчено. Вот почему звено цепи, связывающей их с Инной, нужно было запаять как можно крепче, чтобы ничто не смогло его разрушить.

Один мир, одна жизнь, одна плоть. Соединенные в слепом и немом союзе, они как могли защищались друг от друга.

Кновель запасал дров на семь зим вперед. На всякий случай. Но все равно постоянно упрекал Инну в расточительном отношении к дровам. А когда она от страха недокладывала дров в печку, начинал над ней издеваться:

— Я что, мало дров припас на зиму? И в благодарность за эту тяжелую работу я теперь должен отморозить себе зад?

— Но ты же вчера сказал, что я слишком много топлю.

— Много? Да у меня дров до самой смерти хватит. Так что пошевеливайся, коза! Подбрось в печь дров, пока я не взял полено и не врезал тебе хорошенько!

«Ты не должна показывать им, что тебе страшно, — учила ее мать. — Это их только раззадоривает. Это все равно что дать волкам почуять запах крови!»

Как они тогда вместе смеялись. Тогда. Но мамы больше не было. Инна не показывала, как ей страшно. Никогда. Ее тело оставалось там, а сама она невидимкой уносилась в леса, в горы, в болота. Она находила те тайные дороги, по которым ни одно живое существо не могло ее догнать.

~~~

Долгое время они были отрезаны от мира: сначала верхний лед подтаял, превратив дорогу в каток, а потом талой водой размыло колею. Соломон весь извелся в ожидании, когда же можно будет добраться до Ракселе и выкупить плуг, заказанный им по каталогу из кооператива «Лантмэннен». Но Бальдр повредил копыто, и ему требовался отдых. Под конец Соломон потерял всякое терпение. Он попросился поехать вместе со сводным братом Хельги Рубертом и его женой, которые собирались крестить родившегося у них весной младенца. Да, ответили ему, когда Соломон спросил, найдется ли у них место для Соломона и его плуга. Они собирались отправиться в путь в воскресенье утром и переночевать в приюте для странников, принадлежавшем родственникам жены. В понедельник им предстояло сделать покупки и отправиться домой.

Соломон всегда терпеть не мог Руберта. Просить его о помощи было все равно что по собственной воле зайти в клетку к тигру. У этого Руберта было свое мнение по каждому вопросу, даже мнение о мнении. Так что к поездке Соломон готовился с тяжелым сердцем. И присутствие невестки не спасало положение. Если Соломон и хотел кого видеть пореже, так это ее. Тора была бледным, худосочным существом со светлыми поросячьими глазками, блестевшими из-под платка. К тому же она была слишком молода для такого почтенного старца, как Руберт. За два года брака она уже родила двоих детей, и Соломон ума приложить не мог, как ее тщедушное тело сумело произвести на свет полноценного младенца. Тора все время молчала. Молчала, поджав тонкие губы. Конечно, ее можно было только пожалеть за то, что ей в мужья достался такой мужик. Но Соломон не мог побороть в себе неприязнь при виде ее бегающих глазок. Тем не менее плуг требовалось привезти до начала сева, так что ничего не поделаешь — пришлось обратиться к ним за помощью. В назначенный день в половине шестого утра Руберт с женой въехали во двор, чтобы забрать Соломона. Хельга обещала их напоить кофе на дорогу, и Руберт с женой с младенцем на руках зашли в дом.

— Доброе утро! — холодно поздоровались они и без всяких церемоний уселись за стол. Виделись они не так часто. Руберт всегда считал младшую сестру избалованной и беспечной девчонкой. Когда поблизости не было взрослых, он всячески пытался ее «воспитывать», и Хельга ему этого так и не простила. Но о таком приличные люди не говорят. Слишком стыдно.

— Нам, пожалуй, пора, — сказал Руберт.

Все поднялись. Соломон взял свои вещи, а Хельга присела у печки с младшеньким на руках.

— А где же ваш жилец? — спросил Руберт с неприязнью в голосе. — Он дома или как?

Свояк огляделся по сторонам:

— Ты Арона имеешь в виду? Он наверху у себя. — Соломон поднял глаза к потолку.

— И ты можешь спокойно оставить Хельгу одну с ним в доме? — усмехнулся Руберт сухим едким смешком и так поглядел, словно сомневался, можно ли такой женщине, как Хельга, доверять.

Хельга с Соломоном застыли. Они посмотрели в угол, где стояли Руберт с женой, уже собираясь уходить. Соломон, быстро переглянувшись с женой, сказал:

— В этом доме мы доверяем друг другу.

Руберт ухмыльнулся:

— Вот оно как. Тогда прощай, Хельга. Благодарствуем за кофе.

И с этими словами они вышли из дома. Хельга кивнула, не зная, что сказать. Соломон был в бешенстве. Это видно было по его позе, по нетерпеливым жестам. Ей хотелось что-то ответить, но она не осмеливалась.

— Я пошел, — сказал Соломон. — Они меня ждут.

После его ухода Хельга долго еще сидела на стуле, пока старшие дети не проснулись и не вывели ее из задумчивости.

Когда брат сказал эти слова, она покраснела. Неужели Руберт и Соломон это заметили? В тот момент Хельга почувствовала, как кровь бросилась в лицо. Руберт не мог не заметить. Это видно было по его надменному взгляду. Довольному взгляду, которым он наградил ее перед уходом. Ей хорошо знаком был этот взгляд. Но почему она покраснела? Хельга не помнила, чтобы хоть раз краснела с поры девичества. Она даже забыла, что это такое — краснеть со стыда. И все же она покраснела не потому, что Руберт сказал правду. Она покраснела от непристойности его намека.

Весь день Хельга переживала из-за того, что случилось утром. Стыдливый румянец не сходил с ее щек. Когда Арон спустился и пожелал доброго утра, она снова покраснела и отвела глаза, как нашкодивший ребенок. Хельга ничего не понимала. Она никогда не думала о том, что она и Арон способны. А Арон? Неужели его посещали подобные мысли? Или Соломона? Когда у нее выдалась свободная минутка, Хельга присела за Библию. Наугад раскрыв Священное Писание, она прочитала в Бытии:

«Но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло.»

И дальше:

«И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания».

Это, думала Хельга, это зовется грехопадением. Как она раньше этого не понимала? Думать о греховном — это уже грех. Знать, что такое грех, — уже само по себе грех. Вот почему она покраснела. Хельга поежилась. С хлопком, от которого она сама вздрогнула, Хельга закрыла Библию. Все внутри у нее кипело. Наверняка она знала лишь одно: Руберт желал ей зла. Он был змеей, но не змеем-искусителем, а змеей подколодной. Все чистое и красивое он стремился запачкать. Такой уж он был человек.

Вечером Арон и Хельга, как обычно, сидели у огня. С той лишь разницей, что Соломона с ними не было. Дети уже спали. Из-за занавески доносилось похрапывание дедушки. Хельга сучила пряжу, Арон читал, одной ногой покачивая колыбельку со спавшим в ней младенцем. Хорошо, что существует вечер, думал Арон. Это было все равно что вытянуть из моря раскинутые сети и смотать в клубок, сделав все далекое близким, все невидимое видимым. Словно найти драгоценный камень, думал он, вглядываясь в буквы.

— С тобой в доме мне не нужно бояться, когда Соломона нет, — прервала молчание Хельга и посмотрела на Арона.

— Не нужно. — От удивления Арон оторвался от книги. Ему показалось, что у нее непривычно высокий голос. — Конечно, тебе нечего бояться, — ответил он осторожно. — Особенно когда Лурв спит в сенях.

— Но, Соломон, — продолжила она голосом без всякого выражения, — может, он боится.

Арон глубоко вздохнул и выпрямился на стуле. Прежде чем что-то сказать, он попытался заглянуть ей в глаза, но Хельга сидела, уставившись в облачко шерсти на коленях.

— Что ты имеешь в виду? Конечно, ему нечего бояться. Я ему это говорил. Или ты боишься, Хельга? Боишься меня?

Хельга выпустила пряжу и выпрямилась. Какое-то время она сидела, смотря прямо перед собой, потом пальцы вернулись к работе.

— Прости меня, — ответила она. — Боже милостивый, я совсем лишилась рассудка.

Арон наклонился к ней так близко, что Хельга чувствовала на лице его теплое дыхание.

— Тебе незачем просить прощения, — сказал он.

Хельга чуть улыбнулась.

— Нет, незачем. Но что сделано, то сделано, — едва слышно пробормотала она.

В комнате повисла тишина. Хельге хотелось рассказать ему о Руберте и грехопадении, чтобы Арон помог ей распутать вконец запутавшиеся мысли. Он мудрый человек, Арон. Мудрее многих. Ей хотелось спросить, правда ли познание то же самое, что и грех. Ей хотелось рассказать Арону, что ее сводный брат Руберт сегодня заставил ее в одежде почувствовать себя голой. Хельге хотелось спросить, можно ли быть невинным и при этом испытывать чувство вины. Спросить, что на самом деле значит грехопадение и первородный грех. Но эти новые для нее чувства стыда и застенчивости сковывали ей язык, лишая возможности излить Арону то, что было у нее на сердце.

— Скоро нас с Лурвом здесь не будет, и охранять дом будет некому, — прервал тишину Арон. — Скоро мы уйдем.

Его напугала перемена в ней.

— Уйдете? — воскликнула Хельга, вырвавшись из задумчивости.

Она подняла глаза и увидела, как изменилось лицо Арона. Он дернулся, словно от удара, нога непроизвольно толкнула колыбельку, чуть ее не опрокинув, и на его лице... с лица словно сошли все краски, и перед Хельгой предстало совсем другое лицо... серое, безжизненное, с испуганным, загнанным взглядом. Зрачки стали как булавочные головки.

— Что с тобой? — прошептала Хельга.

Ребенок в колыбельке проснулся от шума, и Хельга взяла его на руки. Арон спрятал лицо в ладонях.

— Ничего. Все хорошо, Хельга. Я сам не знаю, что со мной. Я, пожалуй, пойду спать.

Арон поднялся. Проходя мимо Хельги, он слегка, едва заметно коснулся рукой ее плеча. Постояв минутку, он сказал:

— Ничего не случилось, поэтому тебе нечего бояться, Хельга.

Младенец начал жадно сосать грудь.

— Я наконец увидела, — шепотом произнесла Хельга.

— Что увидела?

— Увидела то, что ты от нас скрываешь, — твою истерзанную душу.

Арон покачал головой. Вид у него был подавленный.

— А раньше ты этого не замечала?

— Нет, только подозревала.

Арон снова легонько коснулся ее плеча и вышел в весеннюю ночь, позвав с собой Лурва.

Почему-то он испытывал облегчение. Облегчение, смешанное с грустью. На западе ему подмигивала Венера. В отдалении лаяла собака. А в голове звучало монотонное уханье совы из леса, не смолкавшее даже ночью.

Позднее, вернувшись к себе, Арон зажег свечу. Что-то большое и тяжелое внутри него требовало жертвоприношения. Сняв рубаху и исподнее, Арон стянул носки и, секунду поколебавшись, расстегнул ремень и снял штаны. Он застыл посреди комнаты обнаженный, словно исполняя какой-то таинственный ритуал. Затем медленно перекрестился, будто клеймя кожу раскаленным металлом. Прижав руки к белому животу, рухнул на колени и тихо прошептал, не отрывая взгляда от креста на стене:

— В горе и в радости, Господи, не оставь меня.

Уханье совы слышно было даже в его комнате. Стоя на коленях, Арон вслушивался в этот звук. В нем было столько тоски, столько сдерживаемой страсти. Как будто этот звук исходил от самого Арона. Семь раз подряд уханье. Легкое, дрожащее. Потом тишина. Мертвая тишина. И снова уханье. Снова семь раз подряд, как мост, натянутый над ночной пропастью.

~~~

Мужчины из Крокмюра сами пригнали лошадей на пастбище. Было это ранним июньским утром. Березки стояли в светло-зеленой дымке, стройные и гибкие, как танцовщицы, готовые к прыжку. Между ними ели пригнули свои темно-зеленые, почти черные крылья. Земля была влажная, рыхлистая, местами еще схваченная нерастаявшим льдом, но раскаленное око солнца светило вовсю.

Крестьяне не привыкли ездить верхом, а лошади не привыкли ходить под седлом. Но это не имело никакого значения. Лошадей нужно было доставить на пастбище. Это было хорошее и богоугодное дело: после темной, холодной зимы, побоев и оскорблений, тяжелой ноши и плохой еды их ждала свобода, хотя и на короткое время. Вдоль дороги цвела морошка. Позади остался последний дом, впереди простирались одни лишь поля и луга, за которыми на горизонте в утренней дымке купались горы. Это было похоже на сказку: гребни гор, серебристые зеркальца озер, окутанные легким туманом. И лошади, знавшие, что туда-то они и направляются.

Арон ехал верхом на Бальдре. Лурв бежал рядом, то и дело отбегая в болото и поднимая стайки напуганных птиц.

Всего было восемь мужчин на восьми лошадях и двое жеребят на поводу. Ехали молча в ряд. Через пару километров путники свернули с дороги на тропинку, шедшую между болот на север. Они поднимались всё выше и выше в горы, как болты вкручиваясь в страну, лежавшую перед ними. Арон остро ощущал окружавшую тишину: только бесшумные облака тревожно носились по небу, нарушая тяжелое молчание гор. Здесь ему предстояло провести три месяца в компании лошадей и Лурва. Арон с любовью посмотрел на собаку, бежавшую рядом с ним, и ласково потрепал лошадь по гриве.

~~~

Из-за холода я боялась заснуть.

Боялась, что если засну ночью, то замерзну, как замерзают поздние шмели в чашечках осенних цветов. И я бы точно так же заснула и замерзла посреди гигантского снежного цветка.

Сначала я почувствовала жар. Боль, словно горячими искрами, рассыпалась у меня внутри. За ней последовали оцепенение и туман перед глазами. Мне казалось, что ночь все время увеличивается, простираясь все дальше и дальше. Мне казалось, что у ночи нет конца.

Я поднялась, прошла несколько шагов и снова опустилась. Потом опять поднялась, прошла пару шагов, упала. Холод не отпускал мое тело. Он пожирал меня миллиметр за миллиметром, ничего не пропуская, как солдат, выполнявший свой долг. Ему хочется меня заморозить, поняла я, чтобы сделать одним целым с тем, что меня окружает, сделать причастной.

Я сопротивлялась. Кровь, нервы, жидкости в моем теле сопротивлялись. Я боролась со сном. Я слышала, как потрескивают в воздухе невидимые кристаллики льда. Слабое, едва уловимое потрескиванье.

Звездное небо — искрящийся язык, на котором говорят другие, бесконечные, миры. Мой разум не мог вместить то, что мне тогда явилось. Я лежала на снегу, свернувшись клубком, — жалкий комок на фоне звездной ночи. И я видела, видела, как прекрасен мир. Нет ничего более жестокого, чем красота мира. По крайней мере, иногда. Она нас не выносит. Выплевывает большую часть нас, как выплевывают огрызки и косточки. Ее мутит от нашего терпкого запаха, того самого, который младенцы пьют, как материнское молоко. Ей противен один вид грязи у нас под ногтями. Красота мира хочет сжечь нас в очистительном огне, раздавить слепым космическим колесом. От звука ее смеха загораются костры из цветов, заставляющие нас выползать из собственной раковины на свет.

Бог где-то еще, думала я той ночью. Где-то еще — Бог.

Я думала это в гневе. В гневе, который, казалось, был моим спасением.

Опьяневшая от холода, я наконец увидела впереди свет. Прошла целая вечность с того времени, как я ощущала себя собой. Я давно не спала — только шла, подгоняемая ночью, не знавшей ни сна, ни бодрствования. Передо мной лежал свет, как мир на золотом подносе. Ценный дар от младшего бога старшему. Свернувшись клубком в белоснежной пещере, я наблюдала рождение. Белый молчаливый мир, населенный только деревьями и снежинками. На небе не было ни облачка. Все вокруг неподвижно. Во мне не осталось ничего, кроме этой картины.

Внезапно меня накрыло облачком из снежной пыли. Звуки взорвались в ушах, как осколки разбитого стекла. И я увидела их — маленькие серые птички метались между деревьями совсем рядом со мной. Синички, маленькие, теплые, живые. Я резко села, почувствовав, как в горле у меня что-то запершило, словно крик, прорывавшийся наружу, наружу к птицам, которых ему не терпелось коснуться.

Вот она. Вот она моя жизнь. Мне нужно идти. Я уже иду. Я знаю, что умираю от голода и холода. Но сугробы кричат мне: «Иди!» — и я поднимаюсь и медленно иду вперед. Вперед и вверх, подальше от холода и поближе к солнцу. Белому безумному солнечному диску.

К вечеру я замечаю, что ели остались позади и передо мной белоснежная равнина и что идти по-прежнему надо вверх, потому что вершины я еще не достигла. Снег стал глубже: его сюда пригнал ветер. Мне приходится останавливаться и ловить ртом воздух, смешанный с тишиной. Небо гладит меня по голове, и я понимаю, что дошла. Солнце почти скрылось за горой, но в его лучах я вижу силуэты домов там, наверху. Я избегала домов. Боялась, что они заставят меня свернуть с пути. Дома, думала я, это дорога, идущая прямо в рану. В домах пахнет человеком, там его вещи, его след. И хотя это редко бывает в Хохае, в домах могут находиться люди. А они не позволили бы мне идти по снегу как дикому зверю. Людям нравится приручать друг друга. Люди в домах приняли бы меня за одну из них, за человека. Они сказали бы, что людям нельзя так жить. И ответь я им, что я странник, ушедший из своей жизни, никто бы меня не понял. Люди схватили бы меня и услали далеко, в больницу, в специальное отделение для заблудших душ. Немногие способны понять, как далеко жизнь может завести человека.

Но в этом доме есть что-то особенное. Не могу понять что. Вокруг меня тишина. Не слышно даже моего дыхания. Я стою перед ним, не в силах понять, что меня к нему влечет. Неужели моя дорога ведет именно к этому дому?

Из трубы не вьется дымок. Во дворе не лает собака. Перед ним нет лыжни. Только несколько строений притаились в тишине. Я делаю пару шагов и останавливаюсь. Что, если это страх меня туда толкает? Страх провести еще одну ночь, подобную вчерашней?

Смеркается. Воздух серый и холодный. Солнце скрылось за горой, оставив за собой огненный след из последних лучей.

Я иду по направлению к хутору. Он уже так близко, что можно различить, какого цвета стены домов. Они серые. Их никогда не красили красной краской, которая выцвела со временем. Они всегда были серыми.

Тени выползли из леса. Ночные тени, ждавшие между деревьями этой минуты. Сумерки всасывают в себя остатки дневного света. Дойдя до первого строения, я замечаю, что на улице темно. И что мороз усилился. На морозе все контуры четче. Деревья и дома с острыми краями, словно вырезанные из бумаги и наклеенные на воздух.

Я стою, прислонившись к стене хлева, и смотрю на двор. Зимой кто-то убирал снег. Между строениями прочищены дорожки, но все они припорошены свежим, нетронутым снегом. Здесь кто-то был, думаю я, испытывая странные чувства.

Мой взгляд привлекает колодец посреди двора и рядом с ним на снегу. Это собака? Сердце бешено бьется в груди. Мороз вгрызается в ступни. Я пытаюсь что-то сказать, но губы меня не слушаются. Я облизываю их, пытаясь согреть, и снова пробую. Наконец с них срывается неразборчивый шепот. Но собака не двигается. Значит, это не собака, думаю я, наверно, мешок. Мешок с дровами.

Понимаю, что мне нужно двигаться, если я не хочу замерзнуть. И мне нужно зайти в дом, так я решила. Это решение меня смущает, но дорога ведет туда, я снова слышу крик, который все время звал меня, он идет оттуда. И мне не остается ничего другого, как пойти на этот зов. И я иду, иду к колодцу и замираю в паре метров от него.

Это человек, должна я вам сказать. Пожилая женщина. Она потеряла шапку, которая вмерзла в лед. Рядом с ней — опрокинутое ведро. Одна рука еще сжимает ручку ледяной хваткой. Голова приподнята, словно в последней попытке подняться. Волосы растрепались от ветра. Она кажется такой хрупкой там на снегу. Словно ее опрокинуло ветром.

~~~

Теперь они не покидали Наттмюрберг без особой надобности. Во времена Хильмы все было по-другому. Но теперь настали времена Кновеля, а он предпочитал уединение. Ему не нравилось ловить на себе любопытные взгляды прохожих. А если отпустить Инну одну в Крокмюр, так, не дай Бог, она почувствует вкус жизни и решит его покинуть. Или, что еще хуже, — встретит мужчину. Кновелю же хотелось, чтобы все оставалось на своих местах. В начале весны, когда припасы заканчивались, Кновель брал санки и отправлялся в деревню, где нагружал их до краев солью, сахаром и крупами. Все это он менял на шкуры, дичь и копченую рыбу — денег в Наттмюрберге сроду не водилось. К заготовке дров Кновель был непригоден. Расти в Хохае сосны, он смастерил бы смолокурню и гнал деготь, но во всем Хохае не сыскать ни одной сосны.

Летом ему приходилось ходить в лавку два и даже три раза, чтобы продать сыр и масло или выменять их на кофе, но в то лето Инна внезапно заявила, что в деревню пойдет она. В деревню, в которой не была с тех пор, как умерла Хильма. Она сказала, что пойдет сама продавать приготовленные ею сыр с маслом.

Ей, наверно, уже исполнилось двадцать лет. Кновель не трудился считать годы. Однако на стенке ящика, в горке, были вырезаны дни, годы и имена всех детей, которые родились у Хильмы. Это Хильма сама их вырезала. И Инна их видела. Инна знала. Она знала, в каком году родилась, и посчитала. На пальцах. Два раза по десять. Двадцать лет. И она не спрашивала позволения пойти, она сказала, что хочет, что должна, что пойдет, вот что она сказала.

Инна сама не знала, что на нее нашло. Словно новый голос появился у нее в голове и заглушил Инну и Кновеля. И этот голос теперь говорил ей, что надо делать.

Кновель запретил ей. Приказал принести Лагу, но Инна отказалась.

— На этот раз я сама пойду продавать мой сыр и мое масло, что бы ты ни говорил, — заявила она Кновелю.

Кновель не мог сам пойти за Лагой. Просто не мог. При одной мысли о том, чтобы выйти в сени и взять розгу, его охватывал невообразимый ужас. И голос у дочери был такой, что лучше ее не трогать.

— Я тебе вот что скажу... — гаркнул он, — я тебе вот что скажу! В этом доме я и только я хожу в лавку за продуктами.

Мое масло, думал он. Мой сыр. С какой такой стати это ее масло и ее сыр? Откуда она этого набралась?

— Вся скотина в Наттмюрберге... это я ее купил. И молоко, которое она дает, оно мое. И кто бы ее ни доил — пусть даже сам Всевышний, — молоко все равно мое. Вбей это себе в башку, дурная девчонка! А ну пошла за Лагой, дура! Сейчас увидишь, кто в доме хозяин!

Только не показывать, что тебе страшно, думала Инна. Не давать волкам почуять запах крови.

— Тебе надо, ты за ней и иди, — процедила Инна сквозь зубы, чувствуя на плечах теплые руки Хильмы. — А если не пустишь в деревню, то в доме больше не будет ни сыра, ни масла. Ни единого кусочка.

Кновель мерил шагами комнату. От окна к печи, от печи к двери, взад-вперед. Инна сидела, опершись локтями о стол, и молчала.

— Убери руки со стола! — завопил Кновель, выведенный из себя ее упрямством.

Инна убрала руки.

— Не годится девице ходить в лавку, — продолжил он, ободренный ее покорным жестом. — И у меня в деревне есть дела! Дела с Улофссоном. Нам с ним о многом надо потолковать.

Инна подняла глаза. Внутри нее все ликовало. Она видела его насквозь. Все было очень просто. Кновель был Кновель. И ничего больше. Теперь он притворялся. Хотел придать себе значительности. Говорил о делах. Он боялся. Так же, как и я. Но я его перехитрила, думала Инна. Я вижу его насквозь.

Кновель уставился на дочь. Оперся на стол, скрипнувший под его весом, и заглянул ей в глаза.

— Что тебя, черт возьми, так веселит? — прошипел Кновель, обнажив немногие оставшиеся зубы. Набрав в грудь воздуха, он заорал: — Думаешь, я тебя боюсь?

Инна боролась со страхом, поднимавшимся от пяток к коленям, чреслам и позвоночнику. От страха у нее потемнело в глазах, и она уже не видела Кновеля, а только улавливала перед собой что-то большое и бесформенное. Оно заполнило собой все пространство в доме, и даже за его пределами — до самого Крокмюра простиралась его власть. И пока оно перед ней, она не сможет заглянуть в глаза ни одному живому человеку, даже себе самой.

— Нет! — вырвалось у Инны. — Нет, я не боюсь тебя, ты, уродливый, старый, колченогий.

Пощечина была такой силы, что Инна опрокинулась вместе со стулом на пол. Кновель сразу набросился на нее. Начав бить, он уже не мог остановиться. Но Инна молниеносно вскочила и отпихнула его от себя.

— Не смей меня трогать! — крикнула она.

Не отрывая от него взгляда, девушка села на полу. Лицо у Кновеля раскраснелось, глаза сверкали от ярости. И она снова видела его. Видела насквозь. Он был такой же, как она.

По-прежнему глядя ему прямо в глаза, Инна поднялась на ноги и попятилась прочь из дома в белую летнюю ночь. Полная новой незнакомой решимости, она пошла в хлев, собрала сыр и масло, завернула в ткань и перетянула узел ремнями. Пройдя задами, чтобы не попасться на глаза Кновелю, Инна вышла на тропинку, ведущую в деревню. Через пару километров гнев — или это был страх — ушел, а вместе с ними и силы. В изнеможении Инна опустилась на траву. Она сидела, уставившись в ночь и позволяя муравьям ползать по ее лицу. Внутри нее была пустота. Слышен был только один звук, протяжный, монотонный звук, словно зовущий ее куда-то. Инна почувствовала, что дрожит. Внутри нее происходило невидимое землетрясение, ударные волны которого накрывали ее одна за другой.

Под конец Инна заснула. Когда она проснулась, солнце ярко светило из-за деревьев. Инна села, пытаясь вспомнить, что случилось вчера. С закрытыми глазами девушка покачивалась взад-вперед, вслушиваясь в монотонный звук у себя внутри. Потом Инна открыла глаза, сняла платок и привела в порядок волосы. Серебристые волосы. Снова надела платок и тщательно завязала его, чтобы не было видно седых волос. Вытерла руки о траву и встала. Воздух успел прогреться, мухи жужжали вокруг, мошки лезли в глаза и уши. Закинув узел на плечо, Инна отправилась в путь. Ей нужно в Крокмюр, в лавку, туда, где есть люди. И нужно успеть до того, как масло расплавится.

В разгар дня Инна вышла на дорогу, натянутую как струна над болотами. Морошка еще не поспела, но отдельные ягодки мигали желтыми и красными глазками у обочины. Инна торопилась. Нужно избавиться от Кновеля до того, как начнутся жилые дома, решила она. Стать только Инной. Инной, впервые покинувшей хутор с тех пор, как умерла Хильма. Ей не верилось, что она действительно идет по дороге в деревню одна. Идет продавать свежесбитое масло и безупречно круглые головки сыра. Пусть они все видят. Пусть этот Улофссон видит. Тяжелое желтое масло. Ароматный сыр с узором из звездочек. На хуторах редко делали из молока что-то еще, кроме простокваши. Обычно дети выпивали его все без остатка. В Наттмюрберге молоко никто не пил. Разве что добавляли сливок в кашу. Кроме коровьего молока, в Наттмюрберге больше нечем было торговать, и им особенно дорожили. Зато все козье молоко шло на изготовление мягкого сыра, рецепт которого достался Инне от Хильмы. Козий сыр они с Кновелем ели со всем, что придется: с маслом, рыбой и кашей. Покупатели все равно предпочитали сыр из коровьего молока.

Инна шла по дороге, погруженная в мысли о сыре и масле. И о Кновеле, которого нужно было забыть до первого хутора. Кновель, думала она. Нужно только захотеть, и Кновеля больше не будет — ни в ней, ни на ней, ни на дороге в деревню. Кновель останется в Наттмюрберге. С Лагой, зажатой в кулаке, он будет ждать ее возвращения, чтобы вернуть себе власть над дочерью. Но здесь и сейчас его нет. И Инна знала, что такое Кновель. Кновель — это его тело, на нем все заканчивалось, оно было его границей. Кновель был заперт в своем теле.

У Улофссона глаза на лоб полезли от удивления, когда в лавку вошла Инна. Он завертел головой, как любопытная птица, улыбнулся и, не глядя на девушку, сказал:

— Гляньте-ка, кто к нам пожаловал. Это же девица из Наттмюрберга. Как там ее звать? Господи, да она выросла, совсем взрослая стала.

Лавочник снова широко улыбнулся. На лице было написано любопытство. Он хочет знать, как ее зовут? Что сделать? Сказать?

— Он что, занемог, папаша твой, Кновель? Или тебе захотелось деревню посмотреть? А как тебя звать?

— Инна, — ответила она, не отрывая взгляда от узла, который положила на прилавок.

— Ах да, точно Инна!

Дверь скрипнула, и вошел Соломон.

— День добрый, — поприветствовал он хозяина.

— И тебе день добрый, Соломон, — отозвался Улофссон. — Ты глянь, какие у нас важные гости. Девица из Наттмюрберга в лавку пожаловала.

Он усмехнулся. Инна покраснела. Ее смутило такое внимание. И почему он не спрашивает, что в узле.

— Вот оно как, — протянул Соломон. — А старик, он еще жив?

— Да, — ответила Инна.

— Он тут бывает временами, я его видел.

Инна начала неуверенно развязывать узел.

— Ага, что ты с собой принесла?

Инна выложила в ряд бруски масла и головки сыра, украшенные звездочками.

Улофссон вздохнул:

— Я уже говорил твоему отцу много раз. С этими товарами нужно в Ракселе. Здесь люди сами делают сыр с маслом. Ну, может, пару и удастся продать.

Инна растерянно уставилась на него, не зная, что сказать.

— Вы не хотите.

— Ну. — Он почесал подбородок, бросив взгляд в сторону Соломона. — Я завтра собираюсь в Ракселе, могу прихватить их с собой и продать, но это будет уже другая цена, понимаешь? Тебе продукты нужны?

— Да, — шепнула Инна.

— Сейчас поглядим.

— Не жадничай, Улофссон, — сказал Соломон, улыбаясь девушке.

Улофссон сердито посмотрел на него, но ничего не ответил.

— Можно мне без очереди купить цепь? — осведомился Соломон.

— Спроси у девушки.

Инна робко кивнула. Все было совсем не так, как она себе представляла. Она понятия не имела, о чем они говорили и что она делала не так. А что, если он заговорит о «делах», которые там у них были с Кновелем?

— Я куплю еще головку этого сыра, — добавил Соломон, забирая цепь. — Сколько возьмешь за этот? — спросил он, показывая на понравившуюся ему головку и улыбаясь Инне.

— Это сыр для кофе, — пояснила она.

— Вот оно как! Порадую домашних новым сыром. Здесь мало кто знает, как делать настоящий сыр. Так что не продешеви с ним.

Инна снова покраснела.

— Конечно, — засуетился Улофссон, — ты прав. Сыры из Наттмюрберга самые лучшие. Это за масло я переживаю. В Крокмюре масло никому не нужно. Итак, что у нас получилось. Девять твердых сыров, пять мягких козьих, десять из коровьего молока... и масло.

Соломон ушел. Улоффсон все записал в книгу, а Инна стала рассматривать товары.

— Итак, — протянул Улофссон, — я списал вам двадцать две кроны и восемьдесят пять эре с вашего долга в сорок четыре кроны и три эре. Так что ты сполна получила за сыр и масло. Без обмана. Можешь передать Кновелю, что все в порядке.

— Я хотела купить продуктов, — сказала Инна.

— Пожалуйста.

— Два кило гороха, три кило сахара.

Улофссон все взвесил и поставил перед ней пакеты.

— Два кило пшенной крупы, кило бекона.

В лавку зашли люди. Они бросали на Инну удивленные взгляды.

— Кофе для Наттмюрберга? — поинтересовался Улофссон так, чтобы всем было понятно, кто к нему пришел.

— Кило. Самого дешевого, — ответила Инна.

— Хорошо.

Улофссон насыпал кофе и еще завернул несколько карамелек в кулек.

Только сейчас Инна почувствовала, как голодна. При виде еды в животе у нее заурчало, да так громко, что слышно было на всю лавку. Она робко подняла глаза на лавочника.

— И кружочек колбасы, — выдавила из себя Инна.

Он отрезал кусочек.

— Это подарок, — сказал Улофссон. — Давно мы не виделись. И карамельки на обратную дорогу.

— Большое спасибо, — пробормотала Инна. — Спасибо!

Она сложила покупки в узел и, опустив глаза, пошла прочь из лавки. Все равно она никого тут не знала. Ни одного знакомого по школе лица. Да и было это так давно, что Инна уже все успела позабыть. Выйдя на улицу, девушка глубоко вздохнула. Она стояла на солнце и думала о том, что здесь совсем чужая.

Перед домом была скамья, на которую Инна опустилась, подставив лицо солнечному свету. Солнце согревало лицо, мимо шли люди, в отдалении слышались стук молотков, лай собак и визг пилы. Инна зажмурилась и внезапно остро — острее, чем за все эти годы, — ощутила тоску по Хильме. И там, за зажмуренными веками, на красном фоне она увидела мамино лицо. Оно как вода колебалось между памятью и забытьем. Инна скорее чувствовала присутствие Хильмы, чем видела ее. Взгляд, которым мать на нее смотрела, ее лицо, проворные движения рук. Наверно, от потери этого взгляда ей было тяжелее всего. Чувство утраты человека, который тебя видел, ни с чем не сравнится. Это все равно что лишиться себя самого. Стереть свое изображение с общей картины мира. Инна искала глазами мамин взгляд, взгляд, который ее оберегал и успокаивал. Внутри у нее все скрутило от голода и от тоски по матери. Вся ее жизнь, казалось, свернулась в тугой узел размером с кулак.

И тут ее красный мир заслонила тень. Приоткрыв полуслепые от солнца глаза, Инна прищурилась и увидела, что перед ней кто-то стоит. Женщина, поняла Инна по худым рукам и юбке.

Та склонилась к ней, разглядывая лицо девушки, у которой из-под платка выбивались серебристые пряди.

— Это ведь дочка Хильмы, Серебряная Инна, не так ли? — Женщина опустилась на скамью рядом с ней. — Ты меня узнаешь, девочка? Нильс-Мари меня все тут зовут.

Инна кивнула. Удивительно, но она ее узнала. Одна из тех женщин, что навещали Хильму при жизни и помогали ей с домашними делами. Это было в другое время и в другом мире, мире, в котором Инна была совсем маленькой и которого больше нет. Но этот мир только что стоял у нее перед закрытыми глазами. Теперь он метался внутри нее как крик. Узел в животе начал расти, разбухать, подниматься, увеличиваться до невероятных размеров. Инна опустила голову женщине на плечо. Ее сотрясали сдерживаемые рыдания.

Женщина по имени Нильс-Мари обняла ее за плечи.

— Не плачь, — сказала она.

Приподняв лицо девушки, она заглянула ей в глаза.

— Вот и хорошо, — сказала женщина. — Посиди здесь немножко, пока я схожу за мукой. А потом вместе пойдем. Нам по дороге.

И Инна осталась сидеть на скамье перед лавкой. Как можно было забыть то, что произошло? Как можно было потерять эти воспоминания? Выйдя из магазина с пакетом муки под мышкой, Мари нашла Инну все в той же позе.

— Ты ведь домой идешь, да? — спросила она.

Инна поднялась, прижимая к груди узел.

— Лавочник дал мне немного колбасы. Я хотела ее съесть.

— Можешь съесть у меня дома. Я тебя угощу кофе и хлебом.

Мари жила на хуторе в полутора километрах от Крокмюра на пути в Наттмюрберг. Они с Хильмой бывали там раньше, когда возвращались из лавки или по церковным праздникам.

Говорили они мало.

— Выходит, старик еще жив... — пробормотала Мари, — значит, это тебя не корова хвостом по щеке так хлестнула.

Инна дернулась. У нее что, остались следы на лице?

— Господь дал ему время, чтобы он исправился, — продолжала Мари. — Говорят, самые худшие люди живут дольше других, чтобы у них было время раскаяться и исправиться. — Она усмехнулась и ткнула Инну в бок. — Но Кновель — это не тот случай. Горбатого могила исправит.

Инна молча шла за ней. Ей нечего было сказать: мысли и воспоминания путались в голове. Но ей нравилось просто идти рядом и слышать человеческий голос.

Когда они потом, поев колбасы с хлебом, пили горячий кофе, Мари сказала:

— Можешь мне не рассказывать, как тебе живется на хуторе. Я все прекрасно представляю. Но ты должна знать, что ты уже взрослая. У него нет на тебя никаких прав. Ты можешь уйти, Инна. Можешь наняться в служанки или найти себе мужа.

Инна перевела взгляд на блюдце и осторожно поднесла его к губам. Выпив последние капли кофе, она опустила блюдце на стол. За окном росла рябина, на ветке которой сидел дрозд. Какое-то время Инна следила за ним взглядом, потом снова посмотрела на Мари.

— У меня там всё, — сказала она. — Скотина, всё.

Мари вздохнула:

— Да, но в Писании сказано, что дети должны покинуть родительское гнездо, когда придет время. Это как закон, понимаешь?

— Нас в Наттмюрберге эти законы не касаются.

— Это тебе Кновель сказал?

— Нет, я сама это сегодня поняла, когда была в лавке. Но я и раньше об этом размышляла.

— Размышляла? Ты говоришь совсем как Хильма. — Она наморщила лоб и передразнила: — «Я и раньше размышляла.»

Инна засмеялась:

— Совсем как мама. Она так же морщила лоб!

Мари подлила Инне кофе.

— Мне пора, — сказала Инна.

— Можешь остаться переночевать.

— Нет, пойду, все равно на улице светло. И Кновель коров не подоит.

— Приходи в деревню почаще. Я тебя навестить не могу. Ноги уже не те. И этот старый черт... боюсь, не выдержу и прибью его со злости. Хильма тоже так говорила.

— Главное не показывать страха, — ответила Инна, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Да-да, но это нелегко.

От Мари Инна вышла уже затемно. Однако Инна не боялась ходить по ночам. Она вообразила, что идет не одна, а рядом с ней Хильма. Но самое удивительное, что в ее фантазиях мама была маленькой девочкой в коротком грязном платьице. И она крепко держалась за Иннину руку. Нет ничего странного или страшного в том, что мама такая маленькая, подумала Инна. И они вместе пошли в Наттмюрберг.

~~~

Теперь Арон жил с Лурвом и лошадьми.

Ночи были белые как фарфор. Из болота доносились журавлиные крики.

С неба лился особенный, ни на что не похожий белый свет. Листва, зеленая днем, серебристая ночью, дрожала на ветру. Комары не давали спать. Слепни искусывали лошадей до крови. Арон разжигал костры из березовых гнилушек, дым от которых спасал человека, собаку и лошадей от насекомых, и они часами стояли в охряном дыму очистительного пламени.

Из Спеттлидена тоже пригнали трех лошадей, так что теперь Арон заботился об одиннадцати лошадях и двух жеребятах. В первые дни ему пришлось трудновато, но Арон быстро приучил животных к порядку. Тем более что места хватало всем и им не нужно было драться из-за корма.

Днем было тепло. Земля оттаяла и местами уже подсохла. Скоро ночами начнет темнеть, только на час, но хоть какая-то темнота.

Арон не скучал по людскому обществу. Ему нужно было одиночество, чтобы собраться с мыслями. Он ходил между лошадьми, каждая из которых была для него личностью, и рассказывал им о своей жизни. Много лет назад он сбежал, и иногда ему казалось, что его непрожитая жизнь осталась там на островах, которые он когда-то покинул. Час за часом, день за днем, год за годом она текла там без него. Здесь же, в Хохае, жил его призрак. Настоящий Арон остался там, где он его оставил. Арон даже не было его настоящим именем. Это было фальшивое имя, которое он носил как маску, скрывающую его истинное лицо.

Арону вспоминались первые годы после побега. Он жил в Исландии, где точно так же ухаживал за лошадьми. Тогда он был совсем юным и прошлое еще не успело нагнать его. Тогда он еще верил, что ему удастся начать новую жизнь. Но все покинутое, непрожитое не давало ему покоя. Ему пришлось снова бежать, снова скрываться, чтобы успокоиться. Куда бы он ни пришел, он был гостем, чужаком, и не только в глазах других, но даже в своих собственных. Арон подался в моряки. Это был единственный способ безымянному, бездомному человеку выжить в этом суровом мире. Десять лет он провел в море. Когда Арон сошел на берег в Симрисхамне, у него не было никаких планов. С корабля его выгнала война. Это от войны он бежал на сей раз.

Конечно, в море у него было много времени на раздумья. Он знал, что приговорен к пожизненному скитанию: это его наказание за то, что он совершил. И Арон принял это наказание и смиренно нес свой крест. Единственное, что ему осталось в этой жизни, это смирение. Потому что нельзя на тьму отвечать тьмой. Спасти может только свет.

Но с тех пор, как Арон оказался в Крокмюре, в нем что-то переменилось. Внутри появилась какая-то сила, которая рвалась наружу — к свету. Все, что столько лет было в зимней спячке, проснулось и требовало к себе внимания. Весна, которую он встретил здесь, напоминала ему о чем-то, она была похожа на что-то, теребила душу всем своим белым светом и разливами.

Она была похожа на голод, который прорастал сквозь него, пожирая изнутри. Казалось, вся его голодная жизнь очнулась от сна и требовала пищи, требовала реальности.

Случалось, что Арон пел наедине с собой. И собственный голос вызывал у него рыдания. По ночам Арон умолял Бога даровать ему спокойствие. Господи, помоги мне, молил он. Мне не хватает места в моей жизни.

Одиночество заполняло его дни. Арон коптил рыбу, названия которой не знал, на кострах из ольхи. Пробовал делать это по-разному. Коптил быстро и коптил медленно. Но все давалось ему с трудом. Лошади уже больше не были просто лошадьми. Они смотрели на него понимающими глазами, словно говоря: мы видим тебя, ты это ты. Иногда у него перед глазами вставали лица Соломона и Хельги. Они тоже говорили ему: ты Арон, мы видим, как ты пытаешься убежать от себя.

Дни он отмечал черточками, которые вырезал на пеньке. Каждый четырнадцатый день из деревни ему доставляли провизию. Лурв питался рыбой и всем, что ему удавалось поймать, — мышами, зайчатами, лягушками. Арону не хотелось знать подробности.

Однажды на пастбище появился Соломон: была его очередь привозить Арону провизию. Они разожгли костер и подогрели глухаря, приготовленного Хельгой. У Соломона с собой был самогон: он собирался остаться на ночь, но Арон отказался от выпивки.

— Я вообще-то не пью, — объяснил он, когда Соломон попытался плеснуть ему горячительного в кофе.

— Именно поэтому ты и должен выпить, Арон! Хоть капельку! Мы же не каждый день вот так сидим вместе в поле перед костром. Давай сюда чашку!

Арон улыбнулся и нехотя протянул руку:

— Умеешь ты уговорить, Соломон…

Они ели и пили, подбрасывая ветки в костер. И Арон, отвыкший от спиртного, быстро захмелел.

— Я спою тебе песню, — внезапно сказал он, поднимаясь на ноги. — Я долго вспоминал ее, но вспомнил не все слова.

И он неожиданно звонким и громким голосом завел длинную переливчатую песню. Арон пел с раскинутыми в стороны руками. Через пару строф ноги тоже начали двигаться — шаг вперед, два шага назад, и даже навеселе Арон правильно делал все движения. Глаза сверкали, в его осанке появилась какая-то новая уверенная гордость.

Соломон, не веря глазам своим, уставился на друга. Несмотря на хмельной туман в голове, он понимал, что видит Арона таким, каким никогда раньше не видел и каким всегда хотел увидеть. И он теперь танцевал перед ним, словно в трансе, вызванном его собственными словами, голосом, шагами.

Когда песня закончилась, Арон опустился на траву. Костер догорел, и только солнце тлело в северном небе.

— Прости, я не привык пить.

— Прости? За что ты просишь прощения? Ты прекрасно поешь! А как танцуешь! Это ты на своем родном языке пел?

Арон нехотя кивнул.

— Я не понял ни слова, но так оно и бывает, во хмелю всегда поешь на своем родном языке, так ведь, Арон? Да не хмурься ты так! — Соломон положил руку ему на затылок и слегка потрепал. — Слышал, что я говорю? Мне понравилось, как ты поешь!

— Хорошо, я рад. Мне самому странно. Обычно я так не делаю.

— А кто сказал, что человек все время должен делать одно и то же? Разве есть такой закон?

Арон поднял на него глаза. Он попытался что-то ответить, но в голове была каша.

— Может, лучше ляжем спать? — предложил он минуту спустя.

В июле, когда скоро уже должна была поспеть морошка, Арон оказался вблизи одинокого хутора, который он видел на карте. С того места, где он разбил стоянку, был виден дым, идущий из трубы в Наттмюрберге. Иногда до него доносилось мычание коров из хлева. Арон подумывал было зайти к хозяевам поздороваться, но не мог придумать подходящей причины. Может, они и живут так уединенно, потому что не хотят, чтобы их тревожили. А от Хельги и Соломона он слышал, что с этими людьми лучше не иметь никаких дел. Там живут только горбатый старик с дочерью, и оба они со странностями.

Но однажды ранним утром внимание Арона привлекла девушка, собиравшая морошку в ложбинке между лесом и болотом. Увидев незнакомку, Арон остановился и замер. Она его не заметила, а Лурв, к счастью, уже убежал к лошадям.

Девушка сидела к Арону спиной. Она собирала ягоды, сидя на корточках и время от времени делая шаг в сторону. Повсюду мигали золотисто-желтые ягодки морошки, и комары и мошки плясали и гудели в воздухе. Девушка не чувствовала на себе взгляда: она была поглощена своим занятием.

Даже сзади видно было, как она молода. У нее были юные руки, округлые плечи и молодые лопатки. Но волосы, видневшиеся из-под платка, почему-то были седыми. Арон осторожно повернул голову, решив, что это солнце давало такой эффект, но, с какой бы стороны он ни смотрел, волосы оставались серебристыми. Странно, подумал Арон и почувствовал внутри себя непонятное волнение. Интересно, кто она? Он почему-то решил, что дочь в Наттмюрберге — это ребенок, ему и в голову не пришло, что это может быть юная девушка. Но кто еще мог собирать ягоды в таком месте? Наверно, это все-таки она.

Ему следовало подойти и поздороваться, но Арон этого не сделал. Он просто стоял с колотящимся в груди сердцем и смотрел на незнакомку. Внезапно девушка разогнулась. Пройдя пару метров вперед, она снова опустилась на корточки. Арон стоял, как пригвожденный к месту. Ему надо подойти к ней, надо что-то сказать, сказать, что он пасет лошадей в этих местах.

Арон шагнул в сторону девушки. Ветка под ногами хрустнула. И в ту же секунду она вскочила и повернулась к нему лицом. Конечно же она услышала его. Арон видел, как на лице ее отразилось изумление — или это был страх? Пару секунд они стояли и смотрели друг на друга.

— Добрый день, — пробормотал Арон. — Я пасу лошадей из Крокмюра…

Она вскрикнула. Короткий резкий вскрик. И бросилась бежать прочь с туеском в руках.

— Нет! — закричал он ей вслед. — Не бойся! Не бойся меня!

Но девушка уже исчезла. Он ее напугал. Она убежала от него так, словно увидела в лесу дикого зверя — волка или медведя.

~~~

Я осталась сидеть на снегу рядом с покойницей.

Глаза у нее открыты. Вокруг сгущается темнота, но ее лицо как будто светится, заставляя меня усомниться в том, что уже слишком поздно.

Я никогда раньше не видела покойника с открытыми глазами. И мне хотелось увидеть этот взгляд. Последний взгляд. Последнее отражение в глазах покойника. Наверно, мне казалось, что он мне что-то скажет, этот взгляд, куда-то приведет.

И вот я его увидела. Уловила, поймала момент.

Все вытекает из времени. За мертвыми нельзя пойти. Просто нельзя. Лицо смерти хранит следы ушедшего. Глаза мертвых ничего не могут рассказать. Они могут довести только до этой последней черты, но не могут помочь перешагнуть через нее. Это невозможно.

Внезапно я поняла, что много лет оплакивала неизбежное. Ждала чего-то, выискивала трещинку, дырочку, просвет. Но все оставалось для меня замкнутыми системами несообщающихся сосудов.

Я видела много покойников. И каждый раз это было тяжело. Несообщающиеся сосуды. Но должен же быть проход между тем, что открывается, и тем, что закрывается. Проход, по которому мы попадаем сначала в жизнь, а потом вытекаем из нее. Так что вечно эти сосуды не могут оставаться несообщающимися. И эта мысль не давала мне покоя.

Ее взгляд из темноты говорит то же, что и ее лицо. Что дверь закрылась. За мертвыми нельзя последовать в смерть, все, что можно, — это прокрутить их жизнь назад. Другими словами, смерть нужно искать среди живых: она спрятана внутри живых, подобно второму сердцу.

Я здесь, чтобы проследить ее жизнь, которая лежит здесь, прерванная и замерзшая, с ведром в руках. Я смотрю на расчищенную от снега дорожку, ведущую к дому, смотрю на лицо покойницы, словно жду, что она все объяснит мне.

«Я так замерзла. Может, мне стоит зайти в твой дом? — безмолвно спрашиваю я. — Ты мне позволишь?»

Почему-то я знаю ответ. Она мертва, но она меня понимает. Мы уже встречались. Встречались в холоде. Я никуда не опоздала. Наши пути пересеклись. Теперь я пойду в ее дом и разожгу печь. Это странно. Какие странные встречи бывают на свете. У покойных такие громкие голоса.

И я поднимаюсь и иду по ее следам, припорошенным снегом. Внутри меня тоска, смешанная с осторожностью. Все слишком хрупкое. Все стоит стена к стене, и стены слишком тонкие. Я стараюсь двигаться осторожно. Вхожу в ее дом и закрываю за собой дверь. Меня окружает холодная темнота, но эта темнота пахнет домом. И я на ощупь пробираюсь сквозь темноту в кухню с печкой в углу.

Найдя спички и стружку, разжигаю огонь в печи. Печь давно не топили, и огонь разгорается неохотно. Мне приходится поправлять поленья, обжигая руки о заслонку. Но теперь огонь полыхает в печи, согревая комнату. Я замечаю над столом керосиновую лампу и подхожу ее зажечь. Перед глазами вырисовывается светло-зеленая кухня. Все предметы светло-зеленого цвета: диван, дровяной ларь, стол, пол, двери, настенные панели. Три окна смотрят в ночь. Дверь в спальню приоткрыта. Еще одна дверь поменьше ведет в чулан. Мне нужно что-то поесть. Мне и женщине снаружи. Устроить поминальный ужин.

Открываю дверь в чулан. Голод — удивительная вещь. Голод — это не желание еды, голод — это равнодушие к еде, даже отвращение. Противна сама мысль о том, чтобы что-то положить в рот, прожевать, проглотить. Последние дни меня не посещали мысли о еде. Я совсем забыла о ней. Важнее было идти, чем есть. Просто идти.

Но теперь я на месте. Роюсь в чулане. Вижу картошку, пачку масла, пакет муки, консервные банки, заплесневевший хлеб в жестяной хлебнице. Беру пару картофелин, взвешиваю их в ладони, чувствую их форму, их тяжесть. Мою и кладу в кастрюлю с кипящей водой на плите.

Накрываю стол на двоих. На ужин у нас вареная картошка с маслом и солью и больше ничего. Это будут скромные поминки.

Старая привычка креститься перед едой приводит меня в оцепенение. Я стою не в силах осенить себя крестом. Такое со мной случается в самые важные моменты. Рука хочет осенить крестом, я кожей чувствую знак на лице, плечах, груди. Но я не в силах сделать этот простой жест. И в голове у меня звучат два вопроса: почему я хочу перекреститься и почему я не могу это сделать?

Крепко зажмурившись, все же дорисовываю знак креста в воздухе. Не открывая глаз, опускаюсь на стул. Открываю глаза, достаю обжигающе горячую картошку из кастрюли, чищу ее и разламываю, кладу немного масла, посыпаю солью и снова зажмуриваюсь, чувствуя, как горячий пар согревает мне щеки. На глаза набегают слезы. Меня внезапно охватывает жалость к самой себе, к моей жизни и к женщине на морозе. Весь этот холод, все эти шаги, все эти блуждания.

Я медленно ем картошку, смешанную со слезами. Крыша над головой. Зажженная лампа над столом. Тепло, проникающее в тело. Такой теплый прием. И она, лежащая там на улице, делит со мной все это, наполняет мое существование смыслом.

~~~

Она стоит в хлеву лицом к стене. Раннее утро, солнечные лучи просочились в заляпанное мухами окошко и улеглись на пол. Но туда, где она стоит, они не достают.

Инна задала скотине корма, подоила ее и выгнала на пастбище. В хлеву пахнет парным молоком и навозом. В солнечном свете кружится пыль. В помещении холодно, словно зима еще не покинула эти стены.

Она стоит в углу перед очагом. Руки под блузкой касаются тела. Ощупывают ребра, сжимают груди, гладят ключицы, шею, трогают затылок. Она пробует осторожно ласкать кожу, и кожа реагирует на ласки. Девушка ослабляет пояс, чтобы можно было просунуть руку, и продолжает исследование. С любопытством она позволяет кончикам пальцев изучать свое тело, все его изгибы, выпуклости и впадины, линии и углы. Пушок на ногах, гладкую внутреннюю поверхность бедра, волосы на лобке и влагу, внезапно появившуюся между ног.

Инна полностью увлечена своим занятием. Впервые она касается тех мест, которые раньше трогал и щипал только Кновель. И у нее появляется чувство, что там, под стыдом и отвращением, есть и что-то другое. И это что-то она сейчас ощущает своими руками.

Ее руки больше не ее руки. И не руки Кновеля. Это руки чужака, и они делают ее тело новым и незнакомым. Под его рукам она чувствует себя нетронутой. Она — непаханое поле, нетронутая земля под своими кончиками пальцев, и внутри нее раздается призывный крик.

Глубоко внутри нее живет взгляд чужака. Она чувствует на себе его руки. Хотя тогда она вскрикнула и убежала, Инна успела заметить, что в его взгляде была только доброта. Может, поэтому она и убежала. Ей хотелось сохранить этот взгляд. Он придавал силы жить.

Палец исчез внутри, и Инна выгнулась дугой, запрокидывая голову. Она ни о чем не думала. Только удивлялась. Эти постыдные места и такая свобода. Такая готовность. Такой голод. Что во всех этих вещах было счастье, о котором она и не подозревала. Огромная комната, в которую ей только предстояло войти.

Инна поднесла палец к лицу и понюхала, прежде чем вытереть о юбку. Потом оправила одежду, заперев в ней тело, и застегнулась. Ополоснула руки и лицо и принялась за работу. Пока молоко процеживается через сито, Инна думает о том, как бы снова увидеть его лицо. Увидеть то, что разбудило в ней все эти чувства.

II

Любовь

~~~

Воздух раскалился от ее присутствия. Его тело налилось свинцом. Он чувствовал, как напряглись мышцы под кожей.

Каждый его шаг был пойман ее глазами. Она задавала тон каждому его движению. Сколько раз он ее видел? Один? Два? Арон слышал, как хрустнули сучки под ее ногами, видел, как шевельнулась ветка в сторону, будто челка, которую убирают с глаз. Но не подавал виду, позволяя ей беспрепятственно изучать его, позволяя ее глазам ловить каждый его шаг. Воздух раскалился до предела. Все вокруг закипело: горы, свет, болотистая местность, простиравшаяся на километры вокруг. И когда он двигался, девушка двигалась вместе с ним, пригнувшись, спрятавшись. Стоило ему остановиться, как незнакомка тоже замирала, незаметная, невидимая. Но ее взгляд словно превратился в рамку, в которую вписался весь его мир.

Это была игра, и Арону нравилось в нее играть. Играть с близостью, с жаждой, с тоской. Но с каждым днем тоска усиливалась. А приходила она не каждый день. Такое внимание к его персоне льстило Арону и разжигало его любопытство. Он все время искал вокруг признаки ее присутствия, как собака пытается учуять знакомый запах. Иногда ему казалось, что от одиночества он повредился рассудком. Или что это она безумна и хочет заразить его своим безумием. Он вспоминал ее крик. Чувствовал ее страх, когда незнакомка смотрела на него. От этого ему тоже становилось страшно. Потому что за этим криком скрывался другой крик, и картины пожара, и испуганные лица братьев и сестер, безумный крик матери, раздиравший холст его памяти в клочья.

Зачем она за ним следит? Почему не прекратит это? То, что начиналось как игра, теперь все больше напоминало болезнь. Арон думал, что должен заставить ее прекратить это, встретиться с ней лицом к лицу. Что ей нужно? Что она хочет увидеть? Его? Ей нужен он? Тот, кто утопил свою жизнь в воде, как топят новорожденных котят, бросив их в мешок с тяжелыми камнями. Тот, кто пасет чужих лошадей в чужой земле. Тот, кто зовет себя Ароном, тот, кто показывает морского конька детям и закрывает уши, чтобы не слышать крик со дна морской пучины, куда все сгинуло? Зачем он ей? Почему от ее взгляда его бросает в жар? Почему он вынужден сгорать от тоски? Никогда раньше Арон не испытывал такой жажды. Нужно прекратить эту игру, пока не случилось что-нибудь ужасное. Но нельзя ее напугать. Нельзя допустить, чтобы она опять закричала, столкнув его лицом к лицу с самим собой и заставив старые раны кровоточить.

К счастью, Лурв бегал с лошадьми и не мог напугать незнакомку. Арону непременно нужно было снова увидеть ее лицо. Несколько дней он гадал, как это можно устроить. Под конец его осенило. Нужно притвориться, что он поранился. Упасть, сделать вид, что он поранил ногу, немного постонать в траве. Может, тогда она подойдет? Если он сделает вид, что ему по-настоящему больно? Весь вечер Арон прикидывал, как лучше это сделать. Она непременно придет, чтобы помочь ему, и заговорит с ним.

Так он мечтал, пока сон не сморил его, а произошло это почти перед самым рассветом.

На следующее утро Арон пересчитал лошадей и поздоровался с каждой — это уже вошло у него в привычку, — проверил, нет ли у них ран или болячек, и решил, что можно приступать к осуществлению задуманного. Отошел на какое-то расстояние от лошадей и стал ждать. Он должен был точно знать, что она поблизости, когда будет падать. Недостаточно почувствовать ее взгляд, ему нужны более веские доказательства. Если она вообще придет сегодня. Арон уже успел сообразить, что у нее очень много дел.

Но она все-таки пришла. Арон услышал шаги и почувствовал на себе ее взгляд, от которого его бросило в жар. Теперь главное — не оплошать. Чтобы получилось, как он задумал, нужно было идти естественно, время от времени останавливаясь: так будет проще понять, где она прячется.

Арон пошел. Это было нелегко. Он чувствовал себя марионеткой, управляемой кем-то другим. Нужно было продумывать каждое движение руки и ноги, каждый поворот головы и при этом держаться естественно и делать вид, что так оно и надо. Идя таким образом, упасть было проще простого: Арону с трудом удавалось удержать равновесие.

Через какое-то время он вышел на полянку, поперек которой лежала упавшая ель. Поблизости было полно мест, где можно спрятаться. Арон опустился на ствол и запрокинул голову. Над ним, окруженное елями, точно ресницами, открывалось синее око неба. Как будто смотрит на меня, подумал Арон. Прошла минута-другая, и совсем рядом раздался легкий хруст, словно наступили на сухую шишку.

Он не двигался. Сердце бешено колотилось в груди. Ему было трудно дышать. Голова закружилась. Наконец Арон поднялся и словно в тумане пошел в лес. Через пару шагов путь ему преградил муравейник, и Арон остановился, чтобы собраться с мыслями. Снова пошел дальше, остро ощущая ее присутствие.

Заметив впереди искривленный корень, он нарочно зацепился за него ногой и бросился на землю лицом вперед.

— Ай! — непроизвольно вскрикнул он от острой боли. Больно было по-настоящему. Очень больно. Земля пахла кровью. Арон лежал, прислушиваясь. Где она? Вокруг было тихо. Ни шагов, ни хруста веток. Он приподнял голову и осторожно коснулся носа. Из него текла кровь. Арону стало стыдно. Может, ему вообще все это померещилось. А ему не хотелось, чтобы она видела его сейчас таким, всего в крови и земле, сгорающим от стыда. Приподнявшись на локте, он посмотрел на ноги и попытался ими пошевелить. При этом правую пронзила такая острая боль, что у Арона перехватило дыхание. «Идиот! — выругался он про себя. — И как ты теперь собираешься пасти лошадей?»

Кровь шла носом. С большим трудом Арон перевернулся на спину, от боли в ноге с губ его сорвался стон. Зажав рукой нос, он запрокинул голову. В голове трещало, как трещат кузнечики летней ночью на юге, где по ночам темно. Казалось, он выпал из ее взгляда, из мира, который на нем держался. Теперь остался только он, стыдом пригвожденный к земле. Арон из ниоткуда. Арон, пастух, обезумевший от одиночества и пустоты этих мест. Ему хотелось ругать и проклинать себя. Насмехаться над собой и плакать.

Он проклинал себя за глупость и беспечность. Фантазер, столько дней он ходил и мечтал о невозможном. Что на него нашло? Он всегда жил так просто, скромно и тихо, посвящая всего себя труду и молитвам о прощении за то, что он уничтожил дар, посланный ему Господом, плюнул Создателю в лицо. Арона охватил гнев. Ему хотелось попросить Господа даровать ему спокойствие, но у него не хватало мужества. И руки нельзя было сложить в молитве: одной он зажимал нос. Перед зажмуренными глазами проносились картины, багрово-красные от крови, неразборчивые и затуманенные стыдом.

Сам того не осознавая, Арон лежал на земле и бился о нее головой, словно желая прогнать непрошеные мысли. За зажмуренными веками щипало и жгло. Только не слезы. Разве недостаточно, что он лежит тут как дурак со сломанной ногой! Разве недостаточно того, что он поддался этим глупым фантазиям, пошел на зов сирен и попался в их ловушку?

Но слезы рвались наружу. Арон не мог их остановить. Он лежал и плакал. Тихо, беззвучно.

И когда к нему наконец кто-то подошел, он знал, что это не она, это Лурв, его старая преданная собака, почуявшая неладное. Не открывая глаз, Арон чувствовал, как пес обеспокоенно облизывает его мокрое от крови и слез лицо.

— Добрый день, дружище, — прошептал он чуть слышно. — Со мной все в порядке. Но тебе придется последить за лошадьми, потому что твой хозяин дурак, понимаешь?

Приласкав собаку, Арон приподнялся на локтях и вытер лицо рукавом рубахи. Лурв присел рядом с грустным видом. Сев, Арон попробовал осторожно снять правый сапог. Сапоги были узкие, и лодыжка уже успела распухнуть, так что дело это оказалось болезненное. К тому времени, как сапог лежал на траве, Арон весь вспотел от усилий.

Лодыжка сильно распухла, что не обещало ничего хорошего. Он попробовал пошевелить пальцами. Было больно, но пальцы шевелились. Уже неплохо.

— Лурв, — сказал Арон без всякого выражения, — что нам делать? Будь ты разумным существом, ты бы мне сейчас притащил крепкую палку.

Собака жалостно посмотрела на него и осталась стоять на месте.

Арон поднялся, опираясь на дерево, о чей корень он так поранил ногу. Постоял какое-то время, чувствуя, как земля качается под ногами. Потом показал Лурву на сапог на траве.

— Это ты понесешь, — сказал он, плюнув на голенище.

На одной ноге Арон начал прыгать обратно. Это было путешествие в несколько этапов. По пути он сломал хорошую палку, но земля была мягкая, болотистая, и толку от нее было мало. Только к вечеру Арон добрался до своего лагеря.

— Хороший пес, — похвалил он Лурва, который всю дорогу тащил сапог в зубах. — Теперь беги к лошадям, Лурв!

Собака послушалась. Арон лег, натянув на себя одеяло. События дня оставили внутри него только пустоту. Он погрузился в забытье, не имевшее ничего общего со сном. Ему не давало заснуть ощущение тревоги. Непрошеные мысли, нежеланные картины были сильнее его. Его словно втягивало в водоворот, из которого нельзя было выбраться. Все вокруг кружилось.

Он падал в бездонный колодец, пока вдруг не открывал глаза и не мог понять, где он. И снова его охватывала тревога. Снова ощущалась боль в ноге. Он ворочался под одеялом, вздрагивая от уколов стыда, точно от ударов. Как он мог быть таким беспечным? Даже сон не давал ему забыться.

Только к утру, когда солнце уже начинало согревать землю, Арону удалось наконец заснуть. Только тогда тревога отпустила его, открыв дверь в другие комнаты.

Когда Арон открыл глаза, дело шло к полудню. Небо затянуло серой пеленой, и в воздухе пахло дождем. Арон лежал, глядя на крышу шалаша и вспоминая события вчерашнего дня. С тяжелым вздохом он приподнялся, и в глаза ему бросился узелок из светло-коричневой ткани, лежавший рядом с ним. Какое-то время Арон недоуменно смотрел на него. Потом резко сел и взял узелок.

Кто-то принес припасы утром? Нет, не может быть! Они приезжали сюда всего неделю назад. И узелок выглядел по-другому. Арон сидел и держал его в руках. Пальцы судорожно вцепились в свою добычу.

Внутри узелка оказались бинты и маленькая бутылочка с какой-то мазью, очевидно целебной.

Арон снова опустился на подстилку. Прижал узелок к лицу. Его охватила радость. Такая мощная и огромная радость накрыла его с головой, что ему захотелось защититься от нее, спрятаться.

~~~

Тебя ранил мой страх. Ты хотел, чтобы я тебе доверяла.

Мы отправились на прогулку в Хохай. Это было накануне открытия сезона охоты на лосей — в самом начале осени. Мы оба устали, и ты решил, что нужно срезать дорогу через болото. Перед нами простиралась болотистая местность, совершенно плоская, без единого деревца. Присев на кочки на краю леса, мы развернули карту на коленях и углубились в ее изучение, изредка бросая взгляды по сторонам.

— Вдоль западного края идет тропа, она вроде сухая, — сказал ты. — По ней будет два километра до дороги.

Я ничего не ответила. Я уже жалела, что согласилась пойти на эту прогулку. И мне было страшно. И от страха во мне просыпалась ярость. Ярость на саму себя за то, что я была такой идиоткой и позволила втянуть себя в очередную авантюру.

— Там точно есть дорога.

— Ты всегда так говоришь.

— На этот раз все в порядке. Сама посмотри.

На карту я смотреть не собиралась.

— Лучше посмотри на это, — сказала я, окидывая взглядом болото. — Я хочу идти по нормальной дороге. Не хочу увязнуть в болоте. А то, что перед нами, и есть самое настоящее болото.

Я хочу ощущать твердую почву под ногами, даже если это означает лишние пять километров.

Сложив карту, ты сунул ее в карман и сообщил мне, что не планируешь идти обратно тем же путем. Ты собираешься испробовать новую дорогу.

Мы молча затушили костер. Я чувствовала, как трепещет крыльями внутри меня страх, в любую секунду угрожая превратиться в огромную хищную птицу.

— Может, все-таки пойдем через лес? — взмолилась я.

Ты бросил на меня взгляд исподлобья:

— Я хотел бы, чтобы ты мне доверяла.

По твоему лицу было видно, что ты имеешь в виду не только этот поход и не только болото. Они были всего лишь одним незначительным эпизодом долгой истории, которая сейчас прокручивалась у тебя в голове.

— Как же мы сможем жить вместе, если ты мне не доверяешь? — продолжал ты.

Мы начали ссориться. Я просила тебя относиться к моим страхам уважительно и прислушиваться к моим желаниям.

— Дело не в уважении, — фыркнул ты. — Дело в доверии. И в любви. Как я могу поверить в твою любовь, если ты мне даже не доверяешь? Если ты думаешь, что я заведу нас в болото? Я умею читать карту, тебе это прекрасно известно. Мы не заблудимся и не увязнем в болоте.

Я не сдавалась.

— Не впутывай в это любовь, — сказала я, четко выговаривая слова.

— Опять двадцать пять, — раздраженно отозвался ты. — Послушать тебя, так любовь вообще никуда нельзя впутывать, особенно твою. Конечно нельзя, потому что ее нет!

На последних словах ты перешел на крик и со всей силы пнул старый гнилой пень, так, что труха полетела во все стороны.

Ссора переросла во взаимные оскорбления и откровенную брань. Но через пару минут она угасла сама собой, и мы замолчали.

— Ты тоже мне не доверяешь. Ты не веришь в мою любовь, — произнесла я спустя какое-то время.

— Как мне прикажешь это делать, если ты никогда ее не выказываешь?

— Спасибо тебе. Спасибо тебе за это большое! — Я сделала пару шагов назад и повернулась к тебе спиной.

— Всегда пожалуйста. Если бы ты только знала, сколько раз за эти годы ты причиняла мне боль! Боль! Понимаешь? Но рано или поздно всякое терпение заканчивается. В конце концов, это равнодушие больше невозможно выносить.

— Равнодушие? Значит, если я отказываюсь идти с тобой в болото, я к тебе равнодушна? Так по-твоему?

— Да.

Снова пауза.

— Но я же тебя умоляю. Почему ты не можешь пойти обычной дорогой вместе со мной?

— Я тоже тебя умоляю. Пожалуйста, доверься мне хотя бы один раз, и пойдем через болото.

— Я не могу! Я боюсь! Мне кажется, ты неправильно понял карту. Здесь же не видно ни одной тропинки. Там сплошная трясина, — крикнула я и бросилась бежать в сторону леса, где, как мне казалось, была тропа. Ты звал меня, но я бежала, не оборачиваясь. Можешь кричать сколько влезет, думала я. Никогда в жизни я с тобой больше не пойду. Ненавижу тебя. Ненавижу твое лицо, ненавижу твои узкие злые глаза, ненавижу твою тупость. Видеть тебя больше не хочу!

Пробежав пару сотен метров и заметив, что ты даже не пытался меня догнать, я остановилась. Тишина окружила меня со всех сторон как стеной. В лесу была только я одна. Ты позволил мне убежать в лес одной, даже не стараясь остановить, хотя прекрасно знал, как мне страшно. Теперь я ненавидела тебя еще и за это. За то, что ты меня бросил одну без карты. Я начала рыться в карманах и в рюкзаке, чтобы узнать, что у меня с собой. Там лежали ключи от машины. Они у меня — так тебе и надо. Спички, складной нож, пустой пакет от бутерброда и яблоко.

Я не знала ни сколько пробежала, ни даже в правильном ли направлении. Я попыталась определить направление по солнцу, но бешено бьющееся сердце не давало сосредоточиться. Тишина была такой плотной, что любой звук, нарушавший ее, треск или хруст, пугал меня. Я была предоставлена самой себе. Оглядевшись по сторонам и прикинув, где я нахожусь, я снова побежала. Мне не хватало смелости идти спокойно. Тем более что до захода солнца оставалось немного, а дорога была далеко.

Тропинки в лесу похожи на лабиринт. Весь лес пронизан паутиной из сотен тропинок, большинство из которых протоптаны животными и ведут не к дороге, но к водопою, сочным лугам, норам, берлогам и лежбищам. Я напрягала зрение, пытаясь угадать, человеческая ли тропа передо мной и куда она может вести. В лесу легко ошибиться. Все время кажется, что видишь тропу, которой на самом деле нет, бежишь по ней, чтобы через пару сотен метров обнаружить, что пробираешься через заросли голубики прямо в болото.

Мысли у меня в голове перепутались. Не могло быть и речи о том, чтобы в таком состоянии найти нужную тропу. Я принимала за тропу то ручей, то канаву. Я словно углублялась все дальше в свой собственный страх, как будто кто-то гонится за мной по пятам. Ты сидел словно камень у меня в желудке, тяжелый, острый. Все то, что ты выплеснул на меня во время ссоры, встретило гневный отпор с моей стороны, как отвечают ударом на удар, злобой на злобу. И твои злые слова прилипли к ладоням, застряли между пальцами, напоминая мне о том, что случилось. Люблю ли я тебя на самом деле? — думала я. Есть ли доля правды в том, что ты сказал? Нет, ты ничего не понял. Не понял меня. Но люблю ли я тебя? Был ли у меня ответ на этот вопрос? Почему у меня было ощущение, что подо мной разверзлась бездна? Я не могла ответить на этот вопрос. Не знала ответа. Я выбрала тебя, разве этого мало? Из всех мужчин на земле я выбрала тебя! Мой внутренний голос когда-то сказал мне: этот мужчина станет отцом твоих детей. Разве этого недостаточно? Неужели идти с тобой через болото — это любовь? Постоянно играть со смертью, соглашаться на все твои безумные авантюры, прислушиваться к твоим сумасшедшим идеям? Ты часто обвинял меня в том, что я трусиха. Но я не испытывала ни малейшего желания рисковать своей жизнью и играть в прятки со смертью. Люблю ли я тебя? Или все это ужасная ошибка? Все это: ты, я, мы — всего лишь тропа, которая никуда не ведет.

Внезапно лес закончился, и я очутилась на дороге. Эта дорога была мне незнакома. Она выглядела совершенно новой. Повсюду валялись выкорчеванные пни и камни, сломанные ветки и обрубленные корни, между которыми отцветал чертополох. По деревьям на краю леса видно было, что они не привыкли к такой свободе: раньше их теснили другие деревья, которых больше не было. И ветер теперь свободно гулял по этому новому туннелю в лесу.

Я уже давно потеряла ориентацию в пространстве. Но теперь предположила, что ветер дул с запада. Там же было солнце. Это северный ветер с Атлантики, преодолевший горы на границе с Норвегией и не растерявший своей силы. Теперь он рвал заросли чертополоха, и, повернувшись к нему спиной, я пошла: бежать больше не было сил.

Я пыталась убедить себя, что мне ни капельки не страшно. Люди жили в этих местах тысячи лет. Всего пару десятков лет назад дети пасли здесь коз и коров. Чего мне бояться? Но все равно мне было страшно: страх поселился у меня в душе и даже успел свить гнездо для своих птенцов. Наверно, это густой лес меня пугал, потому что нельзя было понять, что там прячется, а прятаться там может все что угодно. Мне пришла в голову мысль, что больше всего меня в лесу пугает возможность встретить в этих странных комнатах себя саму, потерянную и заблудшую, — и не узнать. Себя с лапами, шерстью и клыками. Или голодную, жалкую и потрепанную. Или с мордой в крови и пухе. Нагота леса была моей наготой, и здесь она обступала меня со всех сторон.

Постепенно глаза привыкли к свету заходящего солнца. Оно уже почти исчезло за горизонтом, когда я внезапно обнаружила, что день закончился. А я понятия не имела, где нахожусь и куда мне идти. Я заблудилась. Эта дорога могла вести куда угодно — например, к вырубке, до которой могло быть много километров. Птенцы страха подняли писк, и я побежала, побежала прочь от них. Я думала о тебе. Думала о том, удалось ли тебе пройти через болото. О том, вспомнил ли ты, увидев машину, что ключи-то у меня в кармане. О том, искал ли ты меня. О том... раскаиваешься ли ты теперь. Я бежала, глотая слезы, по дороге, в страхе, что за новым поворотом она закончится. И мне было стыдно. Стыдно за то, что мы вели себя как испорченные дети. Точнее, ты, ты вел себя как испорченный ребенок, отдавалось эхом внутри меня.

Наконец впереди я увидела шлагбаум, а за ним другую дорогу — дорогу, которая была мне знакома. И я тут же поняла, где оказалась. Эта дорога вела к заброшенной деревне, по ней никто никогда не ездит. Остановившись перед шлагбаумом, я попыталась взять себя в руки. Отсюда было около километра до большой дороги и пара сотен метров до заброшенной деревни. Но туда мне идти не хотелось. Это было неприятное место. Из слепых окон покинутых домов сочилась темнота, смешанная с горем. Мы пару раз бывали там с тобой. Видели, как дома спят стоя, как старые лошади. Они так и будут спать тут, пока не истлеют. Мы видели, как стоят без дела поросшие мхом и посеревшие от старости качели, скамьи, вешала, заборы. Рядом с сараем примостился брошенный трактор, заросший малинником. В этой деревне так остро чувствовалось отсутствие людей, что казалось, будто оно звучит как один тяжелый горестный хор голосов из тишины покинутых улиц.

Но идти целый километр в темноте до дороги — это пугало еще больше. Я боялась столкнуться в темноте с хищными дикими зверями. Ночной лес — не место для человека. Мы, люди, — дневные звери. У нас не такие чувствительные носы, и мы не умеем видеть в темноте. Но где тогда мое место? Мое племя? Шлагбаум, на который я опиралась, был моей единственной связью с остальными людьми. Я знала, что в паре сотне метров по дороге в сторону деревни стоял заброшенный дом. И мне не оставалось ничего иного, как добраться до него и заночевать там, преодолев страх.

Оставив заграждение позади, я бросилась бежать в пустоту. Вскоре мне на глаза попалась тропинка, ведущая через лес к хутору. Перед тем как свернуть на нее, я сняла рюкзак и, вытащив оттуда яблоко со спичками, повесила на ветку так, чтобы его было видно с дороги. Это была моя единственная надежда на то, что ты будешь меня искать. И хотя я явно шла в неверном направлении — на север вместо юго-востока, мне все равно хотелось надеяться на то, что ты меня ищешь по всему Хохаю.

Мне страшно было поднять глаза на дом. Он стоял в полутьме с заколоченными слепыми окнами. Чуть ниже был полуразрушенный хлев. Дверь, ведущая в него, отвалилась, и темнота манила меня зайти внутрь. Я долго колебалась. Крепко сцепив руки, я пару раз стукнулась о них лбом. Потом наконец решилась и, сделав глубокий вдох, вошла внутрь.

Я оказалась в небольшой комнатке, похожей на сени. В комнатке, в которой кто-то когда-то жил и которую покинул, ничего не взяв с собой. Там стояли кровать, небольшой стол и еще какая-то мебель, которую трудно было разобрать в темноте.

Будь в ту ночь ты со мной, мне не было бы так страшно. Так я думала, лежа на жесткой узкой кровати. Господи, как же мне было страшно. Я боялась темноты, боялась, что она схватит меня своими когтистыми лапами, боялась ее огромного бесформенного тела, способного причинить мне вред.

Это была долгая ночь. Если я и заснула на пару минут, то я этого не помню. Нет, мне не верилось, что кто-то вломится в этот заброшенный хлев. Слишком мала была вероятность. Нет, я не боялась ни людей, ни медведей, я боялась темноты, боялась этого места и чувства полного одиночества, которое охватывало меня. Я лежала на боку, подтянув колени к груди и стараясь не шевелиться, чтобы старая расшатанная кровать случайно не скрипнула.

Подкрался рассвет со своим серым, как у страха, светом. Он подкрался на мягких волчьих лапах, и комната, в которой я нашла пристанище, начала приобретать очертания. Стол посреди комнаты оказался затянут одеялом из пыльной паутины лет, дней, минут, под которой угадывались гребень, чашка, блюдце, какие-то банки. Бесформенные предметы, застывшие во времени.

Комната перед моими глазами была нарисована серо-коричневыми красками, и очертания всех предметов плавно перетекали одно в другое, словно желая слиться в единое целое. Словно контуры всех предметов под полупрозрачной сетью из времени и забывчивости стерлись и побледнели. Старое пальто, все в дырах, висело на гвозде на стене. В углу — скукожившиеся от времени и побелевшие старые кожаные сапоги, когда-то принимавшие форму ноги покинувшего их хозяина. Повсюду валялись вещи, которые сложно было узнать, — ржавый эмалированный ночной горшок, развалившийся, когда я коснулась его ногой, старая соломенная шляпа. Все было хрупким и полуистлевшим.

Я пошевелилась на кровати, но не стала вставать. Я ждала, когда наступит настоящее, безусловное утро, чтобы можно было спокойно выйти на улицу из этого мира знаков и следов, окружавшего меня. От голода я набросилась на несчастное яблоко и съела его так быстро, что желудок взбунтовался газами. Тишину комнаты нарушило громкое урчание. Но больше, чем есть, мне хотелось быть с тобой. Тоска по тебе причиняла мне физическую боль. Ночью я несколько раз молилась Богу, прося, чтобы ты меня нашел. Меня преследовали ужасные видения, в которых тебя затягивало в предательскую трясину. Ты пытался зацепиться руками за что-то, однако чем больше ты трепыхался, тем глубже тебя засасывало. И я слышала свой голос, но как будто принадлежавший другому человеку, чужой незнакомый голос, шепчущий: «Нет, нет».

Свет медленно просачивался сквозь засиженное мухами окошко. Через него я увидела тебя еще до того, как ты добрался до заколоченного жилого дома. Твои шаги, твои движения между деревьев, потом твое лицо, когда ты подбежал ближе, теперь я ясно различала все черты, и я вздрогнула, как от сильного порыва ветра, как от первой ноты органа. Я не могла пошевелиться, не могла подняться тебе навстречу. Слезы хлынули из глаз горячей волной. Я сидела, онемев от невыносимого счастья, и ждала тебя.

Секундой позже ты уже стоял в дверях. Ты заполнил собой всю комнату, ты был такой большой, такой всепоглощающий. И внезапно я почувствовала смущение, но в этот момент ты обнял меня, намочив своими слезами мне шею. Я чувствовала, как ты весь дрожишь. Земля дрогнула и затряслась у нас под ногами.

— Я искал тебя всю ночь, — прошептал ты. — Я объехал все вокруг, выходил и звал тебя, изъездил все дороги в этом чертовом Хохае. Под конец я просто упал на руль и закричал.

Твои руки крепко сжимали мои, а губы покрывали поцелуями шею и плечи.

— Как ты вообще оказалась здесь? — продолжил ты. — Я так за тебя беспокоился. Так переживал. Я заставил старика в Крокмюре дать мне свою машину. Он сперва не хотел, но я ему пригрозил, наорал на него. Он испугался и отдал мне ключи.

Я не издала ни звука. Земля продолжала качаться под ногами. Разомкнув объятья, мы встали и посмотрели друг на друга. Ты вытирал мне слезы с лица. Внутри была пустота, абсолютная пустота. Я уронила голову тебе на грудь.

~~~

Она все-таки отважилась подойти. Впервые она подошла к нему так близко, что слышно было его дыхание.

Он крепко спит. Она чувствует его сон своим телом. Стена к стене. Совсем рядом.

Собаки нет, но это и не важно. Они уже успели подружиться. Инна хорошо ладит с животными. С ними все понятно. Они никогда не просят больше, чем требуется, и Инна знает, как с ними обращаться.

Чужак лежит, вытянувшись на соломе, под крышей шалаша. Он лежит на спине, подложив руку под голову и чуть согнув больную ногу. Во сне он сбросил с себя одеяло, открыв распухшую красную лодыжку. Присев на корточки, Инна бережно кладет рядом с ним узелок. Затаив дыхание, разглядывает незнакомца.

Между серой рубахой и штанами виднеется полоска кожи. Инне видны его пупок и тонкая дорожка волос, начинающаяся сразу за ним и исчезающая под ширинкой. Тонкая полоска светло-каштановых волос.

Она рассматривает его, как пейзаж. Дыхание у него глубокое и размеренное. Он выглядит таким большим. Просто огромным. Руки и ноги такие длинные.

И весь он излучает спокойствие. Он не похож на нее, думает Инна. В нем столько силы.

Столько мощи. Инна чувствует, как ее влечет к нему. Но она не двигается с места. Никогда, думает она, никогда я не видела ничего более прекрасного. Как зачарованная она пьет его глазами. Полоска кожи между рубахой и штанами. Темная ямка пупка. Узкая дорожка волос. Ей хочется уткнуться лицом в его мягкую кожу, вдохнуть его запах.

А его лицо. Спящее лицо с расслабленными чертами. Спутанные светлые волосы. Ей хочется расчесать их, расправить своими пальцами. Рот приоткрыт. Во сне он чуть похрапывает. Инне видно, как во сне подрагивает его тело, точно рябь по воде в ветреный день. Сновидения не дают ему спать спокойно. Но потом он снова расслабляется, словно детеныш, нашедший там, во сне, мягкую грудь, насытившийся молоком и успокоившийся.

Инна продолжает пожирать его тело глазами. Такое длинное, такое плоское, такое непохожее на ее со всеми округлостями и впадинами. Внезапно ей хочется плакать. Плакать от невыносимой тоски. Он словно страна, в которой Инне хочется поселиться. Но как найти путь в эту страну? Он так близко. Все, что нужно сделать, это протянуть руку. Она могла бы положить руку прямо на полоску обнаженной кожи, накрыть пупок своими пальцами. Могла бы взять его спокойное расслабленное лицо в свои ладони и легонько подуть в зажмуренные глаза. Могла бы прижаться к нему крепко. Обнять, вдохнуть его запах. Но тут он заворочался во сне, завертел головой и со стоном поменял положение. Инна набрала в грудь воздуха, готовая к бегству, но чужак уже снова погрузился в сон.

Теперь он лежит на боку. Рубаха поползла вверх, открыв еще больше голой кожи. Инна чувствует, как кровь приливает к лицу, как ее бросает в жар, как в каждой клеточке тела рождается влечение. Но одновременно в голове возникает мысль: то, что она делает, неправильно, совсем неправильно. Во сне он выглядит таким беззащитным. А она использует его беспомощное состояние в своей игре, притворяясь, что он только животное, спящее животное и ничего больше. Инна знает, что, спящий, он совершенно беспомощен перед ней, что ей не нужно его разрешение, и в этом запретном плоде есть нечто такое, перед чем невозможно устоять. Сладостный дурман.

Осторожно она накрывает рукой узелок, который ему принесла. Ей хочется наполнить его своей тоской, своим желанием — всем тем, чем он взволновал ее этим утром. Руку обжигает это прикосновение. Его дыхание проникает в узелок, а оттуда — прямо ей в руку.

Пораженная, Инна отдергивает руку. Кровь пульсирует в ней. Пару секунд она разглядывает свою руку, гладит ее, ласкает. Потом осторожно поднимается и уходит прочь. Солнце уже стоит высоко. Отойдя на порядочное расстояние, она начинает бежать, спотыкаясь и пригибаясь. Раскрасневшаяся и запыхавшаяся, она влетает в Наттмюрберг подобно перекати-полю, принесенному ветром.

Первого, кого она видит, это Кновеля, который, скрючившись, мечется по двору. Чтобы не попасться ему на глаза, девушка быстро пятится назад в лес, надеясь обойти хутор сзади. Очевидно, он уже давно ее ищет, но Инне на это наплевать. Она берется за работу. Присев рядом с коровой, она снова уносится мыслями к чужаку. Кладет голову на его мягкий белый живот, чувствует, как щеку ласкает нежная кожа.

— Где тебя черти носили? — орет Кновель, глядя на нее из-под кустистых насупленных бровей, когда она наконец возвращается в дом.

Инна смело встречает его взгляд.

— Проверяла сети, — врет Инна ему прямо в глаза. — Ночью был такой ветер, ты разве не слышал?

Кновелю хочется ее ударить. Такая наглая ложь.

— Ветер? — рявкает он. — Ты у меня сейчас получишь за этот ветер!

Но страх, что произойдет то же самое, что в тот раз, когда она отправилась в деревню, его останавливает. В ярости Кновель пытается поднять на дочь руку, но рука его не слушается. Все этот чертов страх.

И в это утро силы ему отказывают. Кновель сдается.

— Даже не пытайся, — бормочет он, выходя из избы.

Инна остается внутри, оцепенев от ужаса. Нет, она не боится побоев. Ни самих побоев, ни боли. Это гнев, беспомощный в своей ярости гнев ее страшит.

~~~

Однажды ранним утром он услышал ее шаги. Арон только что проснулся и так отчетливо слышал все звуки вокруг, как только может слышать человек, который, бодрствуя, думает, что спит. Неосторожный шаг, хруст сучка под ногами, ее ногами.

Девушка не показывалась с того раза, когда оставила ему узелок, а это было несколько дней назад. Арон сразу решил притвориться, что еще спит, и понаблюдать за ней с закрытыми глазами.

Где-то поет одинокая птица. Времена птичьих симфоний, словно тонкая нить пронизывавших раннее утро, миновали, слышно было только тишину и одинокую птицу.

Арон прислушался. Это должна быть она, кто же еще? Арон подумал о Лурве, обычно спавшем у него в ногах. И тут до него донеслось довольное урчание Лурва, которое тот издавал, когда его трепали за загривок. Арон напряг слух. Если бы не шум в голове, можно было бы услышать больше. Что он слышит? Это ее дыхание? Должно быть, она гладит Лурва, если он правильно угадал. Да, она здесь. Вероятно, смотрит на него. Арону кажется, что он чувствует на себе ее взгляд. Ему нестерпимо хочется выдохнуть воздух, который он столько сдерживает. Хочется пошевелиться, открыть глаза, прекратить эту непонятную игру. Но если открыть глаза, то она сбежит. Без всякого сомнения. Она сидит там, уверенная в том, что он спит. И наверно, не впервые. Кто знает, сколько раз она вот так смотрела на него спящего. Знакомилась с его лицом, со спящим телом, с Лурвом… Наверно, ему стоит разозлиться. Одно дело — следить за бодрствующим человеком: Арон же чувствовал на себе ее взгляд, как чувствуют солнечный свет январским днем — слабый и сильный одновременно. Но смотреть на него спящего — совсем другое дело. Разве можно смотреть на человека, когда он спит, без разрешения? Разве это правильно?

Она все еще здесь. По-прежнему не открывая глаза, Арон продолжает чувствовать ее присутствие. Сколько она уже здесь сидит? Арон больше не может притворяться спящим. Нервы напряжены до предела. Даже чтобы просто лежать с закрытыми глазами, требуется ужасно много сил.

Арон открывает глаза. Кто бы мог подумать, что это так легко. Нужно просто приподнять веки. Такое простое движение — и такая разительная перемена. В глаза бросается следующая картина: девушка сидит на корточках и смотрит прямо на него, одной рукой зарывшись в шерсть Лурва. Но все это длится только мгновение. Она резко поднимается, готовая убежать.

В то же мгновение Арон вскакивает на ноги и хватает ее за запястья, сам не понимая, как ему это удалось. Они смотрят друг на друга. На ее лице написан ужас.

— Тебе не надо меня бояться, — говорит он как можно спокойнее. И медленно продолжает: — Скажи мне только, как тебя зовут. Мне нужно знать твое имя.

Девушка вырывается, на лице по-прежнему ужас и желание убежать.

— Меня зовут Арон, — тихо произносит он. — Если хочешь, можешь посмотреть, как я буду смазывать ногу мазью, которую ты мне дала.

Выражение ужаса на лице сменяется любопытством. Теперь она смотрит не прямо на него, а в сторону.

— Как тебя зовут? — настаивает Арон. Выражение ее лица придало ему мужества.

— Отпусти меня, — шепчет девушка.

Арон отпускает ее запястья. Минуту-другую они смотрят друг на друга, потом девушка делает несколько шагов назад.

Арон возвращается на подстилку и начинает снимать повязку с ноги. Вспоминает ее взгляд, когда открыл глаза. В нем не было ни робости, ни застенчивости. Она бесстыдно пожирала его глазами. Арон старается не смотреть на девушку, сосредоточившись на ноге. Но он чувствует, что она следит за каждым его движением.

— Мне уже получше, — говорит он, не глядя на нее. — Твоя мазь помогла.

Он по-прежнему не смотрит на нее, слегка массируя больную лодыжку. Опухоль еще не спала, но нога выглядит лучше. Арон тянется к баночке с мазью, смазывает лодыжку и перебинтовывает.

— Готово... — говорит он, отваживаясь поднять глаза.

Она стоит там, прислонившись к березке, гораздо ближе, чем он полагал. Стоит и смотрит на него. Жаркая волна пробегает по телу и бросается в глаза. Ее лицо, которое он наконец смог рассмотреть, трогает его до глубины души. Оно кажется таким знакомым, таким близким и одновременно таким далеким, таким непонятным.

Это пугает и волнует его. Причем волнует так сильно, что вызывает смущение. Как так получается, что глубокие чувства всегда сопряжены со стыдом?

— Можешь смотреть на меня, — слова даются Арону с трудом, — даже когда я не сплю. Так будет лучше. Мне кажется, так намного лучше.

Она ничего не отвечает. Но уголки губ приподнимаются, словно в улыбке, прежде чем она разворачивается и без единого слова бросается бежать прочь от шалаша.

~~~

Ее зовут Инна. Я похоронила ее сегодня. В снегу.

Вокруг меня следы. Следы и больше ничего. Следы лап. Следы историй. Я хожу по ее дому среди ее вещей и зарываюсь еще глубже в свою собственную жизнь. Как в снег. Глубже и глубже. Слой за слоем. Если взять лопату и в расчищенном проходе срезать часть снежной стенки, то можно заметить, что снег там лежит не однородной массой, а слоями: одни потоньше, другие потолще. А поверх каждого слоя история. История о том, что был снегопад, или яркое солнце, или сильный ветер. Рудимент истории.

У самой земли снег плотнее, и у него совсем другая, более сложная структура. Когда по весне снег начинает таять в жарких лучах солнца, сперва тает верхний простой по составу слой, за ним рыхлые промежуточные слои, так что в конце останутся только несколько тонких ледяных пластинок, подобных шиферу на крыше.

Человек — это замкнутая система. Снег моей жизни лежит слоями, как горная порода внутри горы, вытиснутая изнутри магмой и застывшая в своем раскаленном великолепии. Внутри все мы — горы. Мы ощущаем их сон, их память. Одни воспоминания способны растопить снег, вызвать разлив, наполнить грунтовые воды в разветвленной системе наших сосудов. Другие — образуют мозоли, твердую корку, каменеют.

У меня остались странные воспоминания о воспоминаниях. Я, совсем маленькая, лежу на кровати и держу в руках карточки с воспоминаниями.

«А теперь я их отпускаю, — думаю я, выпуская из рук все, кроме одной. — Но эту я оставлю себе».

В руке осталось одно воспоминание. И мне кажется: ну его-то я никогда не забуду. А если я не забуду его, то не забуду и то, что происходит сейчас. Не забуду, что были и другие воспоминания, которые я выбросила в забытье.

Но Инна. Я не смогла сдвинуть ее с места. Она вмерзла в снег. Даже ведро невозможно было вынуть из ее рук. Я принесла лоскутное покрывало из комнаты и накрыла ее. На грудь положила серебряную заколку, которую нашла в доме, очень красивую саамскую заколку с резным узором. Потом засыпала ее снегом так, чтобы получился холмик. В доме не нашлось ни Псалтыря, ни Библии. Это показалось мне странным. Но я помню «Отче наш», и я прочитала его Инне. И несколько строк из «Песни песней Соломона», которые мне каким-то чудом удалось вспомнить:

Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь.

Эти слова запомнились мне на твоих похоронах.

Нынешние воспоминания тверды как камень. У них острые края. Они ранят меня до крови. Вот почему я стараюсь не трогать их руками. Но теперь я делаю это. Касаюсь их. Позволяю причинять мне боль. Это все равно что проснуться к жизни. Я скрипка, флейта, клавесин. Музыка проникает в меня, прекрасная, четкая, неумолимая. Я позволяю ей играть, впускаю ее внутрь.

Это место называется Наттмюрберг. В поисках Библии или Псалтыря я наткнулась на старую нарисованную от руки карту, на которой кто-то рядом с названием Наттмюрберг изобразил сердце, пронзенное стрелой. Внутри сердца было написано крошечными буковками ИННА.

Я нашла и другие бумаги. Купчие, написанные корявыми буквами, чернила на которых давно выцвели. Пачку писем, пожелтевших от старости, перевязанную ленточкой. Я все положила на место. Мне не хотелось совать свой нос в чужие дела, не хотелось читать ее письма. Того, что я узнала, мне было достаточно. Ее имя, название места, сердце, пронзенное стрелой.

Ты ездил в Стокгольм и раздобыл пластинку с песнями Владимира Высоцкого. На дворе был ноябрь, подъездную дорогу занесло снегом. Моя машина увязла в сугробе, и мне пришлось оставить ее там. Ты вернулся рано утром. Мы сидели рядом на диване и слушали хриплый голос на пластинке. Слушали, как быстро гнев и ярость сменялись тоской и иронией, а они, в свою очередь, — нежностью и любовью. Отчаяние постепенно переходило в мольбу, горе — в радость, а радость — в насмешку. Мы сидели вместе и следовали за каждым молниеносным изменением в голосе, порой обмениваясь улыбками. Ты сжимал мою руку, я — твою. И я слышала то же, что и ты. Мы шли вместе по следам в снегу. И на мгновенье мы видели свое отражение в другом и узнавали себя.

Пару недель мы беспрерывно слушали эту пластинку. Песни наполняли нас, наполняли дом. Отпечатывались на стенах, отпечатывались в нас и на всем, что было нашим. А потом ты умер. Высоцкий кричал без тебя и в такой ярости набрасывался на струны гитары, что под конец я больше была не в силах слушать его пластинку.

Но теперь внутри меня звучит его голос. Он поет для меня в Наттмюрберге, наполняет тишину трепетной любовью и безграничной нежностью. И теперь мне известно, что я заблудилась в одиночестве, я выбрала неправильную дорогу, потому что мне было страшно.

Но я не забыла, как мы теряли дорогу друг к другу. Одно время ты постоянно обвинял меня в том, что я сказала или сделала в твоих снах. Ты утверждал, что твои сны казались такими реальными, словно все происходило на самом деле. Ты говорил это абсолютно серьезно, утверждая, что только в твоих снах есть я настоящая, только там тебе удается сорвать с меня маску притворства. И ты припирал меня к стенке и требовал объяснений за измены, которые я совершила в твоих снах.

— Нет дыма без огня. Это ты виновата в том, что мне снятся такие сны, — твердил ты.

В такие моменты меня начинало тошнить. Мне казалось, что я увязла в липкой паутине. Хотелось ударить тебя, заставить тебя замолчать, сделать так, чтобы ты исчез.

Мне кажется, временами мы с тобой превращались в насекомых, в паразитов. Мы боролись друг с другом своими тонкими ножками, жалили ядовитыми жалами, сцеплялись усиками, переламывали челюстями, управляемые животным инстинктом. Это чудо, что потом мы находили дорогу назад, к нашей коже, нашим губам…

И всегда именно я выбегала в ночь, это я рыдала, уходила спать в другую комнату, билась головой в стену, о косяк двери, о перила лестницы. Не знаю, как тебе удавалось не сорваться, но мне кажется, тебе доставляло удовольствие сдерживать своих внутренних демонов. Но это удавалось тебе только вначале. Со временем демоны взяли над тобой верх, и ты заблудился. Может, именно тогда я начала являться тебе в снах и ты с их помощью решил меня наказать?

В песнях Высоцкого все чувства были братьями, все состояли из одной материи. Не потому, что он стирал границы между ними, он только рассказывал, что вода в бурлящем водопаде и спокойном озере — это одна и та же вода.

Благодаря карте я узнала, что нахожусь к северу от Крокмюра и Спеттлидена. Спеттлиден — заброшенная деревня, но в Крокмюре по-прежнему живут люди. Не знаю, сколько отсюда до Крокмюра, но лая собак, если они там есть, во всяком случае, не слышно.

~~~

Наконец Арону удалось узнать ее имя.

На этот раз тоже было раннее утро. Арона разбудил холод. Открыв глаза, он увидел, что трава рядом с его навесом застыла вся в белых кристалликах инея. Арон встал и, завернувшись в одеяло, присел рядом с Лурвом. Так они и сидели, прощаясь с уходящим летом.

В лесу было совсем тихо и безветренно. Даже птицы не пели. Листва на березах поредела, он только сейчас это заметил, и часть листьев была желтого и коричневого цвета. Темные ели стояли словно облитые глазурью, а там, куда добирались слабые лучи солнца, они были золотистыми. Арон задрожал под одеялом и теснее прижался к собаке.

Неведомые паучки всю ночь бодрствовали и сплели тонкую паутину, покрывавшую теперь сучки и травинки на земле. Она сверкала на солнце, и все вокруг словно шептало: «Ты не знаешь, в какой сказке живешь, не знаешь, какое волшебство творится вокруг…»

Арон, наловчившийся определять присутствие Инны за летние месяцы, испытал шок, когда она внезапно появилась прямо перед ним так, словно тишина выпила все звуки от ее шагов. И только сейчас он явственно разглядел, что ее волосы действительно были седыми. Пепельно-серыми, как зола.

Она смотрела на него, а он — на нее. Никто не произнес ни слова. Они купались во взглядах друг друга, не зная, как выбраться из этого омута. Волшебство разрушил Лурв, который, радостно виляя хвостом, бросился к Инне. Девушка присела на корточки и поздоровалась с псом.

— Заморозки, — сказал Арон, придя в себя.

Подняв на него глаза, Инна втянула воздух меж передних зубов — привычка, характерная для этих краев.

— Картошка замерзла, — сообщила она.

— Скоро лошади отправятся домой, — поддержал разговор Арон.

Девушка ничего не ответила на это, лишь произнесла:

— Я забыла сказать, как меня зовут. Ты говорил, что хочешь узнать мое имя. Тебя ведь зовут Арон, да?

— Да. А тебя?

— Меня зовут Инна.

— Инна, — попробовал имя на вкус Арон, — Инна. Звучит как дуновение ветерка. Когда слышишь его, вспоминаешь ветер.

Инна улыбнулась. Вид у нее был удивленный.

— Тебе нравится ветер?

— Очень. Я был моряком. Для них ветер очень важен.

Инна снова стала поглаживать Лурва.

— Я ничего не знаю, — сказала она спустя минуту. — Но Кновель однажды видел море. Он сказал, что в нем нет ничего особенного.

Арон не понял, кого она имеет в виду, но воспринял как сигнал к продолжению разговора:

— Я могу тебе рассказать.

Они снова замолчали. Бросив на него взгляд, Инна поднялась на ноги:

— Мне пора идти домой.

— Прощай, Инна. Я рад, что наконец узнал твое имя.

— В прошлый раз я испугалась, когда ты проснулся, — прошептала она. — И совсем забыла сказать.

— Ничего страшного, я понимаю. Но меня не нужно бояться, даже когда я не сплю.

Ее глаза радостно блеснули.

— Прощай! — сказала девушка и исчезла в лесу.

В тот же день Соломон привез ему провизию. Они не виделись с того самого раза в начале лета, когда вместе напились и Арон спел песню. Им было что обсудить. Отец Соломона в одну из жарких июльских ночей отдал Богу душу, и им пришлось одалживать лошадь, чтобы похоронить его в Ракселе, потому что Бальдр был на пастбище. Но по дороге домой они попали в грозу. Лошадь испугалась молнии и понесла. Повозка чуть не опрокинулась, и все выпали из нее на землю, кроме Соломона. Сильнее всего пострадала средняя дочь Сара, которая сломала руку, остальные получили лишь синяки и ссадины. Успокоив лошадь, они продолжили путь домой, но уже на следующий день Соломону пришлось везти Сару к лекарю в Ракселе.

Арону было странно слушать рассказ Соломона. Мир, казавшийся таким близким и знакомым, за одно лето изменился до неузнаваемости. Хельга, старик, дети словно выступили из тени, возвращаясь в его жизнь, и сердце Арона сжалось от тоски: ах как сильно он скучал по малышам с их сладким молочным запахом и задорным смехом.

— Это последняя провизия, — сообщил Соломон. — Через неделю придут мужики из Спеттлидена за своими лошадьми, а сразу после них — мы из Крокмюра.

— Да, я понял утром, что лето подошло к концу, — признался Арон.

Соломон посмотрел на друга:

— Тебе тут понравилось? Работа по тебе?

Арон улыбнулся. Инна. Его мысли все время были заняты только ею. Но он не мог о ней рассказать, поэтому только коротко кивнул и опять занялся приготовлением кофе.

— Только вот кофе мне не хватало. Уже начал скучать по нему. Ты ведь не забыл сахар?

— Нет-нет, сахар я привез. Хельга об этом позаботилась.

Хельга, подумал Арон. Однажды она ему приснилась. Она была с ним на пастбище, но ощущение было такое, словно они на корабле. Почему-то в снах Арон всегда был на корабле. Подробностей он не запомнил, но во сне точно была Хельга. Арон помешал кофе прутиком, давая ему закипеть. Она не забыла, что он пьет кофе только с сахаром, она не забыла.

Соломон достал каравай мягкого свежеиспеченного хлеба, небольшую головку сыра, коробочку с маслом и кусочек сала с тонкой полоской розовой ветчины сверху.

— Настоящий американский бекон! — похвастался он.

Они не стали жарить бекон, а съели его прямо так, положив на хлеб.

— Мы решили устроить тебе прощальный праздник, Хельга и я. По случаю того, что все с лошадьми прошло удачно. А жилы — это для собаки, сказала Хельга.

Свою порцию Лурв уже успел съесть, жадно проглотив в один прием. Теперь он лежал, опустив голову на передние лапы и время от времени посматривая на мужчин в надежде, что ему еще что-нибудь перепадет.

После обеда Соломон собрался в путь. На этот раз у него были дела, и он не мог остаться на ночь. И Арон не возражал, так как боялся, что утром снова придет Инна. То, что происходило между ними, было его секретом, которым он ни с кем не хотел делиться. Слишком серьезной была игра, которую они вели, думал Арон, какой бы невинной она ни казалась с виду. Они оба были беззащитны перед этой игрой. Он не мог описать словами, что именно происходило между ними, но он уловил звук, почувствовал странное созвучие.

Начинало смеркаться. Воздух был прозрачным и свежим, обещая холодную ночь. Арон пошел с Лурвом к лошадям, которым становилось все труднее отыскивать траву. Небо было насыщенного сине-зеленого цвета, словно вся летняя зелень поднялась вверх и слилась с небесной синью. На горизонте полыхал желто-золотистый пожар. Это напомнило Арону закаты в море. Если вытянуть голову так, чтобы в поле зрения не попадали ни горы, ни ели, можно представить себе, что все вокруг — море, спокойное вечернее море с заходящим золотисто-желтым солнцем на западе. А сам он сидит в крошечной лодке посреди бескрайнего сине-зеленого моря.

Лурв быстро отыскал лошадей, которые, сбившись в кучку, жевали траву в небольшой рощице, где тонкие деревца не защищали от ветра. Слепни и комары их уже не так тревожили, как в жару, но мошка продолжала донимать. Мошка эта была такой маленькой, что ее не замечаешь, пока тебя не пронзит внезапная обжигающая боль. Пару укусов еще можно перетерпеть, но, когда горит все тело, даже самая смирная рабочая лошадь может утратить рассудок. Порой гнус вынуждал лошадей бросаться в разные стороны в поисках спасения. Когда Арон впервые это увидел, он не понял, что на них нашло. Но пока он наблюдал за этим странным явлением, укусили его самого. Внезапно все тело вспыхнуло огнем, и Арон увидел облако из мерзких маленьких созданий, облепившее его. И через секунду уже сам бежал как безумный прочь в лес.

Но сейчас лошади стояли спокойно. Их силуэты четко виднелись на фоне вечернего леса. Лурв побежал их обнюхивать, а Арон пересчитал. Все правильно, все на месте. Можно возвращаться в шалаш у костра.

От холода поднялся туман из болота, и, когда Арон возвращался назад, весь лес словно купался в молоке. В тумане легко было потерять тропинку, и Арон старался держаться поближе к Лурву. Ему вспомнилась снежная буря, приведшая его в свое время в дом Хельги и Соломона в Крокмюре.

Арон разжег костер и перекусил, а потом надел на себя всю одежду, которая у него была. Днем он успел набрать соломы и подложить под свою лежанку. Остатки соломы подогнул по краям шалаша, чтобы не замерзнуть ночью. Перед тем как устроиться на ночлег, он вытащил все одеяла и согрел их у костра. Потом залез в шалаш, завернулся в одеяла и, подозвав Лурва свистом, приказал ему лечь рядом с собой. После этого он какое-то время просто лежал, сжимая в руке крестик.

В детстве Арон часто разговаривал с Богом о самых важных вещах. Тогда это было так легко. Но он перестал это делать с того дня, как в доме появился отчим и он понял, что пытается посвятить Бога в свои преступные планы. Потому что, как бы сильно он ни ненавидел мужчину, вторгшегося в его семью после смерти отца, и как бы сильно ни мечтал от него избавиться, он не хотел вмешивать в это Бога. С этого момента он больше не мог говорить со своим Богом. Арон считал содеянное своим грехопадением. И он обрек себя на молчание, надеясь спастись тишиной. Ему хотелось, чтобы те чистота и искренность, которые были для него так важны, остались бы внутри него тихой и спокойной комнатой, часовней, куда можно войти каждый вечер и помолиться. В этой комнате нельзя было бы произносить иные слова, кроме слов молитвы. И прежде чем войти в нее, нужно сложить с себя оружие и снять одежду и мысли. С годами он начал воспринимать это как ритуал очищения. Тишина была водой для ежедневного омовения перед сном. И спасением, потому что слова, однажды запятнанные им, причиняли боль.

Костер уже давно прогорел, когда Арона разбудил холод... и что-то еще. Пошарив рукой рядом с собой, он понял, что Лурва с ним не было. И сразу догадался. Это, должно быть, Инна пришла к нему ночью.

Сперва вокруг была ночь. Но вскоре Арон начал различать силуэты деревьев на фоне неба и тени у входа в шалаш. Он разглядел свою собаку. По ее позе было понятно, что она на кого-то смотрит. Но Арон не видел, что именно привлекло внимание Лурва. Он не видел Инну.

Стоя сбоку от входа в шалаш, девушка сняла с себя всю одежду и сложила кучкой на земле. Теперь она стояла нагишом, остро чувствуя холод и границы собственного тела. Но, несмотря на холод, она вся горела. Ее буквально бросало в жар. Никогда еще Инна не казалась себе такой реальной. Никогда еще она не испытывала такой сильной потребности сделать что-то. Она должна сделать это для чужака. Чтобы он знал.

Пес не пошел ей навстречу, как делал это обычно. Нет, он просто стоял и смотрел на нее, словно не узнавая. И внезапно разразился нетерпеливым лаем. Лай прорезал ночную тишину, и волосы у нее на теле поднялись дыбом. И тут же Инну бросило в холод. Теперь всю ее сотрясал озноб. Ей нужно пойти и показать себя этому мужчине. Закончить то, что она сама начала. Скоро лошадей уведут обратно в деревню, скоро незнакомец исчезнет. Скоро дверь закроется. Дверь в другой мир. Она не сможет пережить зиму. Вся дрожа, Инна подошла, встала в проеме шалаша и зажмурилась, не в силах вынести волнения.

Арон понял, что это Инна. Но не сразу понял, почему она такая белая. Инна была совсем голая. Из груди его с шумом вырвался воздух. Арон сел на постели. Она стояла обнаженная. Холод обжег его грудь. Он думал, Арон сам не знал, что он думал в этот момент. В голове метались тысячи мыслей, которые появлялись и исчезали со скоростью стрелы, выпущенной из лука. Что все так, как и должно быть. Что так и должно быть. И он вскочил, бросился к Инне и накинул на нее одеяло.

— Зачем... — простонал он, прижимая ее к себе.

Инна открыла глаза. Она была в его объятиях, чувствовала его запах, и вся решительность покинула ее вместе с остатками сил. Все было так грустно. Так безнадежно. Она чувствовала, как опускается с ним на постель, как он накрывает ее одеялами, как прижимается своей головой к ее, как убаюкивает ее.

— Что это ты творишь? — шептал он. — Что на тебя нашло? На улице так холодно. Ты что, не чувствуешь? Холодно.

Лурв снова залаял, нервно виляя хвостом, но Арон его остановил:

— Тихо, Лурв! Ложись спать!

— Гав! — почти фальцетом гавкнул напоследок Лурв, но послушно лег на землю.

Арон приподнял ее голову и убрал с лица волосы, закрывавшие глаза.

— Инна, — прошептал он.

Инна закрыла глаза, позволяя ему убаюкивать себя.

— Инна, — повторил он.

Она снова открыла глаза и посмотрела на него.

— Зачем ты так сделала? — спросил Арон.

Не отвечая, Инна выгнулась дугой ему навстречу, позволяя гладить ее волосы и укачивать. И в темноте она жадными глотками пила его запах, не желая никогда возвращаться к реальности.

— Дай я закутаю тебя получше, — сказал он, прижимая девушку к себе и натягивая на них остальные одеяла. — Полежим вот так? Или будем спать? Ты должна что-нибудь сказать, понимаешь? Иначе как я узнаю, чего тебе хочется?

Инна высвободила голову и посмотрела на него в темноте. Ей хотелось что-то сказать, но что? Хотелось сказать, что ей хорошо, хорошо лежать так, что он все делает правильно.

— Я замерзла, — пробормотала она.

Арон рассмеялся:

— Конечно, замерзла, как же иначе!

— Здесь так тепло.

Арон обнял ее дрожащими руками. Ее тело было таким голым, таким беззащитным под одеялом. Он не знал, что ему делать со всей этой наготой, не знал, куда деть свои руки.

— Принести твою одежду? — спросил он.

— Да, — ответила девушка.

— Она снаружи?

— Справа от шалаша.

Выйдя в ночь, Арон нашел одежду и вернулся обратно. Инна уже сидела на постели. Он помог ей надеть сорочку, потом блузку, застегнув каждую пуговичку. Юбку ей пришлось надеть самой.

Они снова легли. Теперь Арон отважился обнять ее и прижать к себе все то непонятное и необъятное, чем была для него Инна.

— Мне нельзя заснуть, — сказала Инна. — Я должна вернуться домой до рассвета.

— Не бойся. Мы не заснем. Просто полежим так, пока не согреемся.

И все же Арон задремал. Его разбудил холод, когда Инна вылезала из постели. Он машинально попытался удержать девушку, в полусне обняв ее еще крепче.

— Уже почти утро, — прошептала Инна, вырываясь из его объятий.

— Мы должны остаться так лежать навсегда, — пробормотал Арон, не открывая глаз.

— Мне нужно идти.

Открыв глаза, он смотрел, как Инна приводит в порядок волосы. Ночь кончилась, но рассвет еще не наступил. Арон положил голову девушке на колени и тыльной стороной ладони провел по ее щеке.

— Иди, — сказал он, приподнимаясь на подстилке. Взяв девушку за руку, повернул к себе и добавил: — Но обещай, что ты еще раз придешь до моего отъезда. Обещай!

Стоя в проеме шалаша, Инна обернулась.

— Обещаю, — сказала она.

~~~

Я проснулась еще до рассвета, и меня осенило: у нее должна была быть скотина. Я лежала в темноте в ее постели, в ее спальне. Ощущение было такое, словно я проснулась в гигантской снежинке с ее четкой и жесткой структурой и что я вмерзла в эту структуру. У нее должна была быть скотина. Эта мысль внушала мне страх. Страх от того, что я здесь, на этом уединенном хуторе вместе с покойницей, зарытой в снег под окном. Страх накрыл меня с головой и отступил, оставив за собой чувство вины и широко раскрытые глаза, вглядывавшиеся в темноту. У нее должна была быть скотина. Я не могла подняться с постели. Лежала, мотая головой из стороны в сторону, чтобы отогнать ужасные картины. Но перед глазами тут же возникали другие картины из подсознания, банальные повседневные картины, но какие-то замерзшие, жесткие. Я видела машину, брошенную на обочине. Видела мои комнатные растения дома, увядшие и засохшие. Видела гору из газет, писем и рекламных листовок, растущую перед дверью. И в ушах у меня раздавался звонок телефона, разрывавший пустынные комнаты. И голос, мой собственный голос в автоответчике после четырех протяжных гудков, сводящий меня с ума: Меня нет дома, оставьте, пожалуйста, сообщение после сигнала.

От этого голоса на автоответчике в моей голове меня бросало в дрожь. Я металась в постели, как рыба, выброшенная на сушу, обдирая плавники об острые камни. Что я здесь делаю? Что на меня нашло? Но та мысль, что меня разбудила, не желала уходить: у нее должна была быть скотина, здесь должен быть хлев, она не могла жить без скотины.

Я за один прыжок преодолела пространство до входной двери и вдохнула холодный воздух и зимнюю темноту. Все мое существо наполнилось ими. Я не собираюсь искать хлев, говорила я себе, не собираюсь смотреть, что там внутри, я не буду вытаскивать полумертвых животных из-под мертвых туш, не буду выносить их на снег, не буду, не буду. Внезапно я заметила, что все мое тело сотрясает дрожь, словно в конвульсиях. Я бросилась обратно в дом, забилась в угол в кухне и сидела там, сцепив пальцы.

Через какое-то время я поднялась, доплелась до спальни, легла под одеяло и заснула. Когда я проснулась, на улице уже было светло. По ощущению тяжести в теле и туману в голове я поняла, что спала очень долго. Я лежала на кровати, глядя в потолок. Я хочу быть любимой, сказал голос. Хочу быть любимой, повторил голос внутри меня. И за словами последовала тоска. Тоска с широко раскрытыми объятьями, обнаженная, голая тоска.

Не будите и не тревожьте любовь.

Но это сложно. Очень сложно. Человек боится, отворачивается, закрывается. Ему слепит глаза этот яркий неумолимый свет.

Перед тем как заняться со мной любовью, ты каждый раз покрывал все мое тело поцелуями. Нежными руками переворачивал меня, уже обнаженную, на живот. Садился у моих ног и начинал покрывать их легкими поцелуями: сначала ступни, потом лодыжки, голени, впадинки под коленями, бедра, ягодицы. Ты целовал мои ягодицы, поясницу, спину, лопатки, затылок. Потом уверенным, но нежным движением переворачивал на спину. И снова начинал покрывать поцелуями ноги от ступней вверх, потом лобок, живот, обхватывал губами соски, целовал впадинку у горла, шею, рот, глаза, лоб. Ты проделывал это так тихо, так медленно, с такой бесконечной нежностью, не пропуская ни одного сантиметра моего тела. Ты покрывал мое тело своей любовью. Ты прижимался лицом к моим ладоням, наполняя их своим дыханием.

Я лежала неподвижно, позволяя твоим губам и рукам решать за меня. Я отдавала себя тебе, наполняясь твоей нежностью до краев.

— Ты должна научиться быть любимой, — говорил ты.

Любовь строга. И люди прячутся от нее, пригибаются, закрываются руками.

Ты, говорит любовь. Ты.

~~~

Пора было сниматься с места. Лошади разбредались все дальше в поисках корма, и Арону и Лурву стоило огромного труда удержать их вместе. В воскресенье мужики из Спеттлидена пришли и забрали лошадей. Воздух был холодным и прозрачным, небо — ярко-синим без единого облачка. Лето кончилось, подведя под собой черту. Казалось, все в лесу уже знало, что наступила новая пора. Листва полыхала огнем, на болоте появились журавли, которые словно кричали: «Сейчас, вот сейчас мы улетим!»

Случались дождливые дни, когда утренний мороз пробирал до костей. Черника осыпалась, трава пожелтела и пожухла. Арон начал скучать по крыше над головой и огню в очаге. Мысли его все чаще возвращались к его комнатке на чердаке с камином, который он там устроил. Он думал о Хельге с Соломоном, о детях, о старике, которого больше не было с ними. И об Инне. Инне, которая не показывалась. Неужели они забудут друг друга, похоронив все, что между ними было, под зимним снегом? Может, все, что происходило летом, ему только померещилось? Арон чувствовал, как его охватывает отчаяние. Ему нужна была ясность. Он должен узнать, что между ними происходит, прежде чем покинет пастбище.

Мысль о том, что она не пришла и может уже не прийти, не давала ему покоя долгими холодными ночами. Арон не мог уснуть. Он лежал, вслушиваясь в темноту так напряженно, что ему казалось, будто его уши вытягиваются и выползают из шалаша подобно странным причудливым амфибиям.

В Наттмюрберге шла молчаливая война. Кновель по пятам ходил за Инной, присматривался и принюхивался к ней. От нее пахло чужими. Инна и сама чувствовала на себе этот запах, впитавшийся в ее кожу, ставший ее частью. И Кновель инстинктивно чувствовал, что что-то не так. Носом чуял, но ничего не говорил. Просто неотступно следовал за ней, ни на минуту не оставляя Инну одну, и подозрительно смотрел на нее. По ночам он не спал. Инна слышала это по его дыханию. Даже ночью он следил за ней. И если Инна вставала, то и он вставал, не давая ей ни минуты покоя.

Инна же постоянно думала о чужаке. Она пыталась думать о нем как об «Ароне», но у нее не получалось. Она еще не осмеливалась называть его по имени. «Чужак» подходило лучше, потому что это было правдой: в нем чувствовалось что-то чужое, что-то недоступное и далекое, на нем не было отпечатка Кновеля, как на всем остальном ее окружении. Инне не хотелось, чтобы они знали о существовании друг друга. Не хотелось, чтобы их миры соприкоснулись. Поэтому слежка Кновеля представляла опасность. Он словно пытался через нее войти в контакт с чужаком, оставить на нем свой отпечаток.

Однажды утром она собралась на родник помыться. Ей казалось, что она сможет защитить чужака, смыв с себя его запах. Но отец пошел за ней. Он следовал за ней по узкой тропинке до самого родника, и там они остановились.

— Я хочу помыться.

— Мойся, — сказал он. — Чего я тут не видел?

— Оставь меня, пожалуйста. Мне нужно раздеться, — робко попросила Инна.

Кновель выругался:

— Думаешь, я женщины никогда не видел?

Инна ничего не ответила. Она чувствовала только безысходность и стыд, от которого кожа горела под одеждой.

— Чего ты ждешь? — продолжал Кновель. — Думаешь, я тебя голой не видел?

Видно было, что ему доставляет удовольствие эта тема. Она была для него приманкой, в которую Кновель крепко вцепился зубами и не желал отпускать.

— Не думаю, — наконец ответила Инна, зная, что он владеет ее телом, каждой его частичкой.

От этой мысли ее бросило в дрожь. Все тело затряслось, как лед во время разлива горной реки, волосы на голове встали дыбом, и к горлу подступила тошнота.

— Но ты не должен на меня смотреть! — завопила она и бросилась мимо Кновеля обратно к дому.

— А кто же должен, мерзкая потаскушка! — закричал он ей вслед. — Кто будет на тебя смотреть, если не я?

Кновель стоял и смотрел ей вслед, закипая от сдерживаемой ярости. Я не старик, думал он в бешенстве, не старик. Есть еще порох в пороховницах.

Инна спряталась на сеновале над хлевом и разрыдалась. Она редко плакала, но сейчас не могла сдержать слез оттого, что внутри нее был хаос, все чувства и мысли перепутались, и границы стерлись. Они бурным потоком неслись у нее внутри, сметая все на своем пути.

— Оставь его!

Так она сказала, Мари. Оставь его, сказала она. Уйди от него. Но Мари ничего не понимала. Она не знала, что это такое — принадлежать другому человеку, быть его собственностью, носить на себе его клеймо. Клеймо, повторила Инна, будто пробуя слово на вкус. Он оставил на моем теле свое клеймо. Его никто не видит, но он знает, что оно есть, и я это знаю. И если я уйду, это клеймо никуда не денется. Напротив, оно будет медленно выжигать мне кожу.

Слезы закончились, сменившись жаром. Размышляя обо всем этом, Инна думала и о чужаке тоже. Это к нему постоянно возвращались ее мысли. Перед глазами снова возникло его лицо, его руки, его добрые руки, которые гладили ее по волосам, заставляя забыть о Кновеле.

Было последнее утро на пастбище. Арон проснулся после двух часов тревожного полусна. Сегодня должны были прийти мужчины из Крокмюра, чтобы вместе с ним отогнать лошадей домой.

Инна не показывалась. Ни ночью, ни утром ее не было.

Накрапывал мелкий дождик. Снова потеплело, и воздух казался почти парным. От леса шел терпкий, пряный запах, Арон вдохнул его и сел на соломе. Лурв уже проснулся и бегал вокруг шалаша, принюхиваясь к ночным следам и время от времени поднимая заднюю лапу.

«Паршивый пес, — раздраженно подумал Арон. — Вместо того чтобы заниматься глупостями, лучше отправился бы на поиски Инны и привел ее ко мне».

Нет, она не пришла. Арон не мог думать ни о чем другом. Он думал и думал, искал ей оправдания, объяснения, злился, выходил из себя, но, что бы он ни делал, огромный она-не-пришла-камень отказывался сдвинуться с места, оставаясь лежать там, в центре мира, тяжелый и неподвижный.

Арон пытался убедить себя в том, что ему это приснилось, приснилось, что она пришла к нему в шалаш голой посреди ночи. Если рассказать кому-то об этом, то все только посмеются и скажут, что ему померещилось. Мало ли что может померещиться одинокому пастуху в лесу? Но проблема была в том, что сам Арон знал. Знал, что это произошло, знал, что это был не сон. Лучше было бы, если б ему все это приснилось. Сон можно с себя стряхнуть, но реальность — нельзя, у реальности есть мелкие острые зубы, которыми она впивается в тебя, оставляя отметины. И невозможно стереть из памяти воспоминания о том, как они с Инной касались друг друга. Ему придется взять их с собой в зиму, вместе со всей неясностью и недосказанностью их встречи.

Он без всякого аппетита позавтракал, большую часть отдав Лурву. Костер под дождем разводить не стал, да и пора было собираться. Арон оделся и сложил свои вещи, перевязав их ремнями. В Библии сказано, что женщин нужно остерегаться. Именно женщина навлекла проклятье на весь род людской, став причиной его грехопадения. От женщин нужно держаться подальше — так написано в Библии. Они — сети, в которые легко попасться.

И Арон держался от женщин подальше. Будучи моряком, он не ходил вместе с друзьями в портовые кабаки, сам не зная почему. Может, причина заключалась в том, что в кабаках попадались женщины, отдававшиеся за деньги чужакам. Эти женщины его пугали. Ему не хотелось с ними столкнуться, не хотелось видеть, чем они там занимаются. Но в Исландии у него осталась девушка. Так что не всех женщин Арон опасался. Просто им не было места в его жизни, как не было места браку или детям. Он знал, что ему они заказаны. И тут появилась Инна. Арон не знал, что с ним происходит, но он постоянно думал о ней, словно обрел в Инне то, что когда-то потерял.

Она обещала, что придет. Придет до того, как Арон вернется в деревню. У него перед глазами все еще стояла картина, как она поворачивается к нему и на ходу шепчет: «Обещаю».

Она же была рядом с ним все лето. Подсматривала за ним, пока он спал. Почему же сейчас она не пришла? Почему ее нет? Когда скоро между ними встанет зима. А в этих краях зима была не временем года, а целым континентом. Это Арон уже хорошо понимал.

Собрав все свои вещи и сложив их в кучку в шалаше, Арон пошел вместе с Лурвом к лошадям. Ему было грустно покидать пастбище. Все он делал сегодня в последний раз. В последний раз собирал лошадей, в последний раз пересчитывал их и проверял, все ли с ними в порядке. За лето он протоптал тропу в лесу от шалаша к пастбищу. Если он вернется следующим летом, то тропа останется на месте. Он успел создать свой собственный мир в этом лесу. Со своими тропинками, своими привалами, своими лежбищами, рыбными местами и коптильнями. Он нарисовал собственную карту внутри карты, полученной от лавочника и лежавшей у него в кармане. Это была карта его родины, вновь обретенной родной земли. Внезапно Арон понял, что на этой карте была и Инна, она стала важной отметкой, или, правильнее будет сказать, она проникала во все места, как ветер, совсем как ветер, — так думал Арон.

Вместе с Лурвом он обошел все свои родные места и подготовил их к зиме. Накрыл коптильню и дрова для костра, собрал удочки и снасти, убрал силки и другие мелочи. Когда все было готово, он присел в прибранном шалаше и стал ждать. Ждать мужиков из Крокмюра, ждать Инну, ждать осени. Арон и сам не знал, чего именно он ждет. Небо заволокло серыми тучами, за ними не видно было солнца, по которому он мог определить время суток. Но все равно день тянулся бесконечно. Скорей бы уже пришли за лошадьми, думал Арон. Ему с трудом удалось разжечь приличный костер под дождем, чтобы крестьяне могли попить кофе, когда придут.

Лурв сидел рядом и раньше Арона услышал новые звуки из леса. Уши его поднялись и зашевелились.

— Они идут? — спросил Арон, увидев его реакцию. — Это они?

Он не знал, что ему делать с тем разочарованием, которое он ощущал от неизбежности того, что она не пришла. И не придет. Арон прогонял неприятные мысли, заставляя себя радоваться возвращению домой. Но ему прекрасно было известно, что дома мысли о ней перерастут в нечто новое, в тревогу, которая останется с ним все эти долгие зимние месяцы.

Но сначала нужно было вернуться домой. Лурв приподнялся и обнюхивал воздух. Наконец Арон тоже услышал голоса из леса, непривычные звуки, от которых он отвык за лето. Взяв Лурва за загривок, Арон шепнул ему оставаться у шалаша и не пугать крестьян своим внезапным появлением.

Но помешать ему лаять он не мог, и Лурв радостно лаял во всю мочь, считая это своей обязанностью.

Из леса один за другим вышли крестьяне. Но, только завидев Соломона, Арон отпустил Лурва, и тот бросился навстречу мужчине. И тишина, сопровождавшая его все лето, оборвалась. Поляна наполнилась голосами, смехом, вопросами и шутками десятка мужчин, которых на один день выпустили на свободу.

Выпив кофе и перекусив, они отправились к лошадям. Соломон снова плеснул самогона Арону в кофе.

— На дорожку, — сказал он. — И не думай отказываться.

Раньше Арон всегда избегал спиртного. Слишком кромешной была темнота у него внутри, чтобы бередить ее алкоголем. Но сейчас он с удовольствием наблюдал, как самогон смягчает и стирает контуры одних предметов и выделяет и обостряет контуры других. Все стало новым, другим: лес с его цветами и запахами, голоса мужчин, удалявшихся по тропинке, которую протоптал Арон. Спиртное сделало все звуки четче и картинки ярче. И Инну. Мысли о ней приобрели новую решимость. Лошади стояли друг возле друга, повернув морды в сторону леса, откуда появились мужчины. Наверно, они тоже уже поняли, что лето закончилось и ничего с этим нельзя поделать. Животные покорно позволили хозяевам надеть на себя седла и сесть верхом.

— Я пойду пешком, — сказал Арон Соломону, седлавшему Бальдра. — Ты сегодня проделал большой путь.

Он помог Соломону взобраться в седло, к которому уже были привязаны его пожитки, и потрепал коня по шее.

— Вряд ли лошади будут торопиться обратно, — сказал Соломон. — Так что ты нас нагонишь.

Караван медленно тронулся в путь. Всем вспомнилось то июньское утро, когда они отгоняли лошадей на пастбище. И прошедшее лето вдруг показалось им таким тонким и прозрачным, словно тюлевая занавеска на ветру.

Арон шел в самом хвосте каравана. Все вокруг было желто-коричневого цвета, за исключением темных елей. Мир так быстро расстался со всей своей зеленью. Кое-где полыхали красным рябины и осины. Осенняя грусть нахлынула на него, как это бывает серым пасмурным днем, когда все время моросит дождь. Арон не спешил за остальными. Ему хотелось побыть наедине со своими мыслями.

Инна стояла, спрятавшись за елью. Лицо у нее раскраснелось, словно после быстрого бега. Она стояла с широко раскрытыми глазами, зажав рот рукой. Арон заметил ее краем глаза и резко остановился. Она стояла там. И выглядела странно. Он не знал, что именно было странным, но что-то напугало его. Сердце так сильно забилось в груди, что стало трудно дышать. Арон быстро огляделся вокруг: Соломон был далеко, Лурв бежал вместе с лошадьми, никто не заметит, если он ненадолго свернет. Арон бросился в лес, где пряталась Инна, чувствуя страх и неуверенность.

Когда он подошел, она стояла на том же месте и с тем же выражением лица. Он не заключил ее в объятья, как представлял себе в мечтах столько раз, а только отвел ее руки от лица и сжал в своих.

Кто-то расцарапал ей лицо. Из нижней губы шла кровь. Арон заметил, что платок сполз с головы, открыв мокрые и растрепанные волосы. Он притянул девушку ближе к себе, не выпуская ее рук из своих, и почувствовал, как сильно она дрожит. Сердце его сжалось от жалости к ней и радости от того, что она все-таки пришла.

— Что случилось? — прошептал он Инне на ухо.

— Я упала. Я так боялась, что ты исчезнешь. Я видела мужчин. Видела, как они шли…

Инна поднесла его руки к своему лицу и прижала к горячей щеке.

— У тебя такие добрые руки, — прошептала она.

Оба знали, что должны отпустить друг друга. Инна уткнулась лицом в его ладонь, вдыхая его запах и впуская в себя его нежность.

— Что нам делать? — спросила она.

— Летом. Я вернусь следующим летом.

— Иди, — шепнула она. — Поспеши!

~~~

Горб Инны был невидимым. Но она носила этот горб на себе, сгибаясь под его тяжестью. Она ощущала его кожей то под правой, то под левой лопаткой. Он давил и причинял нестерпимую боль — такую, что иногда ей не хотелось вставать по утрам. В панике Инна ощупывала спину в поисках шишек или припухлостей. Инна молила Иисуса избавить ее от этой печальной доли. Но с чего Ему помогать Инне, когда Ему самому не удалось избежать креста? Будьте смиренными, звучал Его голос у нее в голове, несите свою ношу. И глаза у Него на картинке на стене были неумолимыми. Но пальцы ее ничего не ощущали. И на это утро горб не обнаружился. Инна была обречена только чувствовать его, но не видеть.

Наступила осень. Больше не осталось сомнений. Осень была как долгая дорога в зиму. Она указывала путь к белым пустым комнатам, которыми была зима. Сперва Инна сопротивлялась. Ей хотелось удержать лето с его теплом, с его ароматами, с добрыми руками чужака, способными стереть болезненный горб из ее жизни. Но в конце концов снег все-таки выпал и остался лежать. Снег, который теперь растает и сойдет только по весне. И этот снег нес в себе обещание. Она шла по тому же самому снегу, который будет кое-где лежать в лесу следующим летом, когда Арон с лошадьми вернется на торфяник. Может, этот снег — мост, связывающий времена года и по нему можно перейти из осени в лето?

Инна старалась любыми способами удержать чужака внутри себя. Он был ее единственной защитой, ее единственной границей, спасительной свечой на ветру. Инна приготовилась ждать. Ожидание — удел женщины с древних времен.

Кновель прекратил свою слежку. В ней больше не было необходимости. Наттмюрберг завалило снегом, и выбраться из него можно было только на лыжах, да и то лишь после того, как проложишь лыжню. Световой день стал таким коротким, что его едва хватало на работу по дому: надо было успеть как можно больше при слабом сером свете, сочившемся из окна, прежде чем темнота наложит на тебя свои лапы. Никто до Рождества не высовывает носа из дома. Люди сидят дома у печки бесконечными зимними вечерами и ждут весну. Нет, Кновелю не нужно было следить за Инной. Он сидел в полутемной избе и молчал. Однако в голове его копошились мысли, которые пробудило к жизни все то тревожное и новое, что случилось прошлым летом. Он не задавал Инне вопросов, но наблюдал за ней, когда дочь сучила шерсть или штопала одежду, наблюдал за ней, когда она этого не замечала.

Несмотря ни на что, она все же привлекательная, думал Кновель. Несмотря на седые волосы, которые все время были в беспорядке и которые ей никогда не удавалось толком причесать. Нет сомнений в том, что какой-нибудь юнец из Крокмюра мог сохнуть по ней летом. При одной мысли об этом его охватывала холодная немая ярость. Нет, до юнца ему дела не было. Пусть волочится за кем ему вздумается. Но только не за Инной. Инна принадлежала ему. Принадлежала Наттмюрбергу. Хильма оставила ее ему, уйдя в мир иной. Пусть даже не помышляет о том, чтобы покинуть его. Она его собственность, часть его самого, она принадлежит ему. Для нее не существует ничего, кроме него и Наттмюрберга. Вот о чем думал Кновель. Нужно вернуть власть в свои руки и больше не сдаваться, не позволять смущать себя той странной неуверенности, которая возникла в доме с тех пор, как Инна сама пошла в лавку. Это было самое страшное, что только можно представить, — страх перед Инной. Он боялся ее. Потому что в ней появилось что-то новое, незнакомое, то, что лишало его воли и решимости. Кновель наблюдал за ней, пытаясь понять это новое, узнать, где оно сидит, как ведет себя. Потому что когда чего-то боишься, нужно понять, что это, и бороться с этим. Это Кновель слышал с малых лет. Если тебя пугает лес или бык, нужно снова пойти в лес или встретиться с быком, чтобы побороть свой страх. А если тебя сбросила лошадь, тут же нужно снова ее оседлать. Так его учили родители. Человек не должен жить в страхе. И негоже взрослому мужику бояться своей собственной дочери.

Был вечер в конце декабря. Кновель долго собирался с мужеством, чтобы сразиться с тем новым и незнакомым, что нашло на Инну, и вернуть ее на прежний путь. Путь, который его, Кновеля, устраивал.

— Сегодня ты будешь спать со мной, — сказал он, даже не откашлявшись.

Тишина, последовавшая за этой фразой, была такой плотной, что, казалось, вибрировала эхом. Каждый угол, каждая щелочка в избе внезапно наполнились тишиной.

Инна стояла у очага, Кновель — у двери в спальню. Внутри нее раздавалось эхо от удара в гигантский гонг. Кновель произнес эти слова. Инна чувствовала, как сильно он напряжен. Он всю осень готовился к этому моменту. И постепенно откуда-то снизу, как по сложной системе из корней, в ней поднимались волна за волной ярость, страх, отвращение. Она стояла словно в мощном электрическом поле, ощущая, как покалывают разряды кожу и как с каждой секундой возрастает напряжение. Инна не могла произнести ни слова. Она стояла, не в силах сдвинуться с места, словно запутавшись в паутине из невидимых нитей.

— Что ты уставилась? — завопил Кновель. — Так ты идешь или нет? — Он топнул ногой. — Иди сюда!

В воздухе засверкали молнии. Кновель в два прыжка подскочил к ней и схватил за руку, чтобы втащить в спальню. Но тут гнев вырвался наружу с безумной силой, и Инна начала бешено отбиваться. Она толкалась, пиналась, кусалась, царапалась, дралась. Непонятно, откуда у нее взялись силы на эту борьбу, но в ярости Инна была сильнее Кновеля. Она дралась без правил, изворачиваясь и извиваясь. В тот момент, когда Кновель занес руку, чтобы со всей силы ударить ее по лицу, Инна уклонилась, Кновель потерял равновесие и рухнул на пол с глухим стуком.

И когда он, скривившись от боли, попытался подняться на ноги, Инна бросилась бежать. Ненависть, с которой она с ним боролась, смутила и напугала Инну. В тот момент, когда он пытался встать на ноги, ее взгляд остановился на его худой морщинистой шее, и она представила, как обхватывает эту шею руками и сжимает, сжимает, желая выдавить из него остатки жизни в приступе слепой ярости. Инна бросилась в ночную темноту и побежала к хлеву, убегая от самой себя, от отца, от той ненависти, которую он в ней разбудил. За спиной раздавались крики Кновеля.

— Дря-я-я-янь! — вопил он, наполняя своим воплем все пространство вокруг хутора, от елей в зимнем убранстве до темного, усыпанного звездами ночного неба.

Добежав до хлева, Инна обернулась.

Во дворе было так тихо. Может, он поскользнулся и упал? Глаза Инны привыкли к темноте, и вскоре она различила его у подножия лестницы, лежавшего неподвижно, как тюк.

Инна боялась приблизиться. Она просто стояла и смотрела на него, вдыхая зимнюю темноту.

Кновель не шевелился. Но Инна продолжала ждать. Ей не хотелось снова почувствовать, как его рука сжимает ее запястье железными тисками, оставляя на ней его клеймо, не хотелось снова ощутить ту слепую ярость, которая охватила ее сегодня. Потому что тогда она могла забить его до смерти. Инна не могла позволить ему через нее дотронуться до незнакомца, чей отпечаток Инна прятала на своей коже, на своих губах, руках и в волосах. Она лучше умрет, чем позволит Кновелю так же осквернить чужака, как он осквернил ее. Потому что именно это он с ней сделал. Осквернил.

Инна почувствовала холод. Осторожно, чтобы не выдать своего присутствия, она начала приближаться к безжизненному на вид телу, лежавшему у крыльца. Теперь видно было, что он лежит на животе, повернув голову набок. Из головы его текла кровь, окрашивая снег красными разводами. Она подошла совсем близко. Глаза у Кновеля были закрыты, рот приоткрыт. Надо внести его в тепло.

Кновель постанывал, пока Инна втаскивала его в избу как ребенка или раненое животное.

Она делала это постепенно. Сначала затащила вверх по ступенькам, потом через порог, потом через сени. Инна тяжело дышала. Самое сложное было поднять старика на кровать. Обхватив Кновеля за грудь, Инна подняла его на ноги, чтобы потом опустить на кровать. Она ощущала грудью его горб, и в ноздри ей ударил его сладкий, тошнотворный запах, от которого становилось противно. Она со всей силы толкнула его от себя на постель, резко перевернула на спину и поправила ему ноги.

Теперь он лежал в кровати с закрытыми глазами. Сознание все еще не вернулось к нему. Инна бросилась к очагу и подбросила в него дров. Взяв зажженную лучину, она вернулась в спальню поближе посмотреть на Кновеля, лицо и волосы которого были в крови. На голове она увидела уродливую рану, из нее продолжала литься густая кровь. Инна попыталась кое-как промыть рану и перевязать ему голову тряпками. Но это было трудно из-за всех этих морщин, складок, щетины. И руки не слушались ее, им не хотелось касаться Кновеля, не хотелось помогать ему. Инна все время боялась, что он внезапно очнется, вцепится в нее и утянет к себе в постель, в его тошнотворный запах, его отвратительную близость, в которой она растворится.

Но он не очнулся. Инна еще раз промыла рану и поменяла повязку. Кновель застонал и дернулся, словно желая уклониться от ее заботы.

Закончив, Инна вернулась к очагу и присела на скамеечку. Но она никак не могла согреться. Сидела перед очагом, уставившись в пустоту. Она не чувствовала вины. Только пустоту. Холодную пропасть под ногами, в которую она проваливалась.

~~~

Арон еще осенью, сразу по возвращении в Крокмюр, решил для себя, что зимой должен прочитать всю Библию целиком. Не только самые интересные места и краткий пересказ, как он обычно делал, а все Священное Писание от начала до конца. И прочтет Библию на шведском, на языке Инны.

События лета оставили глубокий след в его душе. Они вырвали Арона из привычной жизни, заставили по-новому взглянуть на жизнь, которой он живет. Инна, нагая, робкая, пугливая Инна ворвалась в его мир подобно ветру. То, как она одновременно пряталась от него и охотилась на него, искала его и бежала от него, глубоко тронуло Арона. Ее поведение было новым и необычным, он никогда раньше с таким не сталкивался и не знал, как реагировать. Все, что он мог, это вступить в игру, начатую Инной. Полжизни Арон скрывался, сам не зная от чего. И, несмотря на это, все время шел по своим следам, преследуя собственную тень. Больше всего Арон хотел узнать, нужно ли ему бояться человека, за которым он следовал. Ему хотелось получше узнать этого человека, узнать, где проходят его границы. Но в тот самый момент, когда он ответил Инне, в его жизнь ворвался сильный ветер. Ветер, распахнувший внутри него двери и окна, сломавший стены и сорвавший крышу. С наступлением осени Арон покинул те места, где жила Инна, и попытался собраться с мыслями. Он чувствовал, что ему нужно время, чтобы защитить себя от всей этой бури чувств, ему нужна зима, чтобы спокойно все обдумать.

Хельга одолжила ему семейную Библию. Он мог держать ее у себя в комнате сколько ему угодно, только по воскресеньям должен был относить вниз. Арон читал вечерами, когда тревога одолевала его сильнее всего. Он старался прочитывать как можно больше страниц за вечер, чтобы успеть до следующего лета, когда нужно будет отправляться пасти лошадей. В Спеттлидене и Крокмюре крестьяне уже сказали, что довольны его работой и хотят, чтобы он и дальше пас их лошадей, если он, конечно, не против. И Арон тут же ответил согласием, потому что ни на секунду не сомневался в том, что между ним и Инной что-то произошло. И то, что произошло, не было правильным или неправильным, в этом Арон не сомневался. Но она нарушила привычный порядок в его жизни и пробудила к жизни столько чувств, о существовании которых он давно забыл. Арону вспомнились слепые новорожденные котята, чьи глазки нужно защищать от света до того, как они откроются. Точно так же обстояло дело и с ним, и с Инной. Какое-то время им нужно побыть в темноте. Не видеть друг друга. Может, их глаза никогда не откроются для света. Этого он пока не знал. Ведь то, что между ними происходило, было слишком хрупким, слишком тонким, слишком ненадежным. Как первый лед, схватившийся за ночь.

Библия говорила звонкими и выразительными голосами. В ней были истории, частью которых ему хотелось стать, истории, подобные жилым домам с людьми и драмами в каждой комнате.

Пятнадцать лет Арон провел, пытаясь примириться со своей жизнью, но в какой-то момент сошел с пути и заблудился, потеряв себя самого из виду. Страх на лице Инны, когда она впервые увидела его, был и его собственным страхом. Он тоже боялся своего лица. До того момента. Именно тогда Арон и понял это. Ему больше не нужно было себя бояться. Совершенное им преступление совершил ребенок. Но ребенок вырос, то, что он сделал, заставило его повзрослеть. Вырос и продолжал жить в страхе. Страх стал его вечной ношей. И если он хочет искупить свою вину и примириться с жизнью, то ему нужно искать для этого другие способы, потому что старые больше не годятся. Ему нужны новое искупление и новое очищение.

С такими мыслями Арон встретил зиму. Они с Соломоном много времени работали в лесу, но до Рождества световой день был таким коротким, что у Арона оставалась куча времени, чтобы поболтать с Хельгой у очага или рассказать сказки детям. Часто он пересказывал Хельге прочитанное в Библии, а потом они обсуждали мораль этих историй, чем смущали не столь богобоязненного Соломона.

— Вы обращаетесь с Писанием, как я с поленом, когда столярничаю. Вырезаете из него, что вашей душе угодно. Боюсь, вам так это просто с рук не сойдет.

— Боишься, что порежемся? — усмехнулся Арон.

— Нельзя творить все, что душе угодно, со Словом Божьим. Разве не говорят, что все слова, написанные в Библии, сказаны самим Господом Богом?

— Ежели оно так, то, думаю, они выдержат. Или как, Хельга? Не нужно бояться слов — вот что я думаю. Их нужно брать руками, мять, согревать, придавать им форму. А не преклоняться перед ними. От этого никакой пользы. Что скажешь, Хельга?

— Думаю, ты дело говоришь, Арон.

— Хорошо еще, что я не шибко религиозный. А что, если бы Гранберги или Юнссоны тебя услыхали?

— Но их же тут нет, — прошептала Хельга с веселыми чертиками в глазах. — А если б и были, так они бы только обрадовались тому, что ты попадешь в ад.

Соломон покачал головой:

— Я-то тут при чем? Это вы языки распустили.

Арону нравилось проводить вечера с Хельгой и Соломоном. Они стали его семьей. С ними даже молчать было приятно. Их присутствие его успокаивало. Иногда, когда мысли не давали Арону покоя, он спускался вниз по лестнице и присаживался у очага, позволяя всем тревогам улетучиться вместе с дымом от огня. Внутри него в уютной темноте они с Инной в объятиях друг друга пережидали долгую зиму.

~~~

Когда я была совсем маленькой, мы переехали в новостройку. Наша квартира находилась на двенадцатом этаже. Я стояла у окна и смотрела на котлован с бетонными сваями, вырытый между нашим и следующим домом.

От дома на землю падала длинная тень, за пределами которой ослепительно светило солнце, как бывает в апреле, когда солнечное тепло борется за весну с северным ветром. Вдоль всей улицы — бесконечной ленты, протянувшейся между двумя горизонтами, — не росло ни единого дерева. С высоты двенадцатого этажа нельзя было различить прутики с подпорками на невидимых коричневых пятнах глины, которым только предстояло стать деревьями и лужайками. Не видно было их и внизу на улице. Ветер, или это был свет, делал все прозрачным и незначительным, все, кроме зданий, поднимавшихся из глубины отчаяния. Мне было шесть лет. Я спустилась на лифте вниз. На улице гуляли другие дети, но в их глазах была та же безнадежность, что и у меня. Как мы ни старались, игра не задавалась. Но мы пытались. Пытались много раз. Сидели на бетонном заграждении на парковке и пытались играть.

Мама считала, что «Мы все из Бюллербю»[4] — скучная книга. Мне так не казалось. Я почти не выходила из дому, потому что боялась нашей новой улицы. Боялась огромных прямоугольных теней длиной больше сотни метров. Боялась желтого ограждения вокруг котлована с арматурой. На табличках, воспрещающих вход, были нарисованы большая ладонь и маленькая голова полицейского. И еще куча пугающих букв и значков.

— Расскажи мне про твое детство, — упрашивала я маму. — Расскажи о деревне, о голоде, о волках в сенях!

Ей нравилось рассказывать.

Дорога в школу была такой длинной, что я часто забывала, куда иду. Целая вечность уходила на то, чтобы добраться до конца улицы. Это была самая худшая часть пути, потому что нужно было пройти все подъезды домов пониже, построенных между высотками. Казалось, архитекторы, проектируя наш район, играли в кубики: два стоймя, два плашмя, два стоймя, один плашмя.

Таким образом они построили гротескный игрушечный мир, в котором мне не хотелось играть. Ноги несли меня прочь от всей этой пустоты, прямых линий и острых углов. Затем улица заканчивалась. Я переходила через железную дорогу и оказывалась на дороге, вдоль которой росли кусты волчьей ягоды, а за ней начиналась другая улица с яблоневыми деревьями. Я никак не могла понять, почему эти неаппетитные мелкие зеленые яблочки называли райскими. Но инстинктивно чувствовала, что это связано с нами, детьми. Волчья ягода считалась ядовитой, и есть ее запрещалось; единственное, что с ней можно было делать, это кидать на дорогу и топтать с громким хлопком, когда она созреет. Яблоки были горькими, чтобы их нельзя было съесть. И наверно, именно поэтому их и называли райскими. Они были запретным плодом.

Но поскольку дорога в школу была такой долгой, на ней хотя бы что-то можно было увидеть. Например, встретить пациентов из лечебницы для душевнобольных «Экста Горд». Они прогуливались колоннами, одетые в странные мешковатые одежды с не менее странными серыми шапками на головах. Казалось, они все оделись в одежду с чужого плеча. Руки у них были слишком длинными, а рты — полуоткрытыми. Я знала, что они жили в старом доме с садом позади школы. Но что они там делали? Этого нам никто не рассказывал.

Рядом со школой был лес, в котором жили цыгане. Однажды я, укрывшись за деревом, с бешено бьющимся сердцем следила за кучерявым мужчиной в сетчатой майке с топором в руке. Я тогда не поняла, что он рубит дрова. Я видела только топор. Помню, как от ужаса я бросилась бежать со всех ног через железную дорогу, которая сама по себе уже была опасной: один мужчина, когда писал, попал на электрический провод и умер. Об этом мне рассказывал папа.

В школе часто устраивали линейку. Во дворе, перед классом, перед спортивным залом и перед столовой. Дисциплину во время линеек соблюдали безупречную: нельзя было шевелиться, разговаривать и хихикать. От нас требовалось только стоять и ждать. В столовой по всем щелям были распиханы старые бутерброды с заплесневевшим зеленым маргарином. Иногда нам давали картошку с селедкой, иногда манный пудинг с морсом. Я всегда выходила последней, запихав обед за щеки, как хомяк. Учителя подходили ко мне и заставляли проглатывать, но еда все равно просилась обратно.

Старые дома мне всегда нравились больше новых. Мне нравилось, когда дома располагались по обе стороны улицы. Когда люди, улицы и дома жили в одном симбиозе. Когда между ними шел постоянный диалог. Окна в домах были их глазами, дверь — ртом. Мне казалось это важным. Смотреть в глаза, читать мысли, понимать. Потому что, только увидев лицо, можно сказать, опасен человек или нет. Но у этих новых домов, поднимавшихся из бездны, не было лица. И они не имели никакого отношения к улице. Просто стояли там сами по себе сплошной стеной. Иногда у них на лбу вдруг появлялся один глаз или целый ряд глаз, по которым сразу было видно, что они слепые. Я пыталась заставить себя полюбить эти новые дома, среди которых стоял и наш тоже. Я была ребенком, а они были моим миром — миром, в котором мне предстояло жить. Но я не смогла. Это был какой-то неправильный мир.

С домами без лица невозможно общаться. Они молчат. Но даже за пределами района новостроек нам не хотелось играть в банку или прятки. Нам, детям, казалось, что все эти новые строения, созданные кранами и экскаваторами, словно не наши. Мы не имели никакого права находиться здесь и тем более играть в прятки. Да и прятаться там было негде. Если на окраине района находился старый дом с заросшим садом, то мы проводили все время там, пока и его не сносили, а участок застраивали новыми панельными монстрами. Постепенно все должно было стать новым. Старое нужно стереть, говорили нам. Все старое пахнет нищетой и грязью. Новое будет светлым и чистым. Людям будущего даже не придется есть, говорили по телевизору. Они станут питаться одними витаминными таблетками, живя в асфальтовых джунглях.

Передо мной раскинулась огромная страна без лица. Мне начали сниться лица. Я бредила лицами. Во сне я стояла на новой улице, и эта улица наклонялась все ниже и ниже, и я уже не могла держаться на ногах, и тут на меня налетел киоск с хот-догами, и от удара одна моя щека отвалилась. Мне снились бесконечные процессии из безликих людей, которые медленно шли по мосту, внушая мне ужас. Не могу описать, как мне было страшно. Ни единого отверстия на белых лицах: ни рта, ни глаз, одно сплошное белое пятно. Я стояла у подножия моста и видела, как они приближаются. Их были тысячи.

Единственным спасением стали рассказы о мамином детстве. Они были для меня гораздо реальнее, чем моя настоящая жизнь. Мне кажется, я страдала от этих отличий так же сильно, как предыдущие поколения страдали от нищеты.

Я часто бегала в лес следить за цыганами. Выглядели они пугающе, но они были настоящими. Они болтали, смеялись, ссорились, развешивали белье и готовили еду. Цыгане жили своей особой группой и не прятались от других, как жители высоток, которые жили своими тайными жизнями за закрытыми одинаковыми дверями. Только накануне Вальпургиевой ночи, когда я с другими девочками, нарядившись ведьмами, стучалась в эти двери, можно было заглянуть в тайные миры за ними. Однако на многих дверях висели маленькие металлические таблички с надписями: «Попрошайничество и торговля в доме запрещены».

В соседнем с нами доме жил маленький мальчик по имени Джонни — гроза всей округи. Он мог стоять на коричневых пятнах глины, которым только предстояло стать лужайками, с руками, полными камней, и кидаться ими в тетенек, возвращавшихся из магазина. Попав в цель, он тут же улепетывал. Джонни все время гулял один, весь грязный и чумазый и иногда полуголый. Он был младше меня, и за весь год, что мы там жили, я ни разу не видела, чтобы он ходил в школу.

Однажды я позвонила к ним в дверь, уже не помню зачем. Мне открыла его бабушка. В прихожей пахло чем-то тошнотворно сладким. Я спросила про Джонни, и пожилая женщина велела мне войти, чтобы она могла закрыть дверь.

Я оказалась в совершенно пустой прихожей. Здесь не было ни ковра, ни зеркала, ни даже шкафа для одежды. Единственное, что бросилось мне в глаза, — это дыра в стене, похожая на вход в пещеру, через которую видно было гостиную, где тоже отсутствовала мебель, только на полу лежал серый матрас. Мужчина в длинных серых штанах поднялся и пошел ко мне, но не через дыру в стене, а через дверь. Он надел форменную куртку, висевшую на крюке в стене, и вскоре к нам присоединилась женщина с ребенком на руках. Ее я уже видела раньше, но теперь она была без макияжа и выглядела довольно потасканно. Они спросили, что мне нужно, и позвали Джонни, но он, разумеется, не послушался. Я пару раз дралась с Джонни и знала, что он поразительно гибкий, его тело могло вытягиваться как резинка и потом выстреливать тебе в лицо. В тот день он носился как безумный по квартире, и я помню только руки, пытавшиеся его схватить, и серые обои, выглядевшие так, словно кто-то старался разодрать их в клочья. Я получила обратно шапку или куртку — или что там привело меня в эту квартиру — и со всех ног бросилась бежать домой. Может, так выглядят квартиры за всеми дверями, думала я. Дырка в стене. Никакого дивана в гостиной. Скука и пустота в глазах взрослых.

Я не знаю, как описать нереальность. В ней нет никакой связи, никакой логики. Она разбросана повсюду, и у нее нет лица.

~~~

— Инна!!!

Кновель превратился в беспомощного разъяренного ребенка. Он больше не мог вставать с постели, и это сводило его с ума. Стоило ему услышать шаги Инны за дверью, как он начинал звать ее, размахивая руками. Ему больно, кричал он. Спина его больше не держала. Ноги не слушались. А голова постоянно раскалывалась от боли. Все, что у него осталось, — это рот, язык и слова. И руки.

— Да помоги же мне! — надрывался он из спальни.

Вся комната воняла его испражнениями. Кновель сбросил одеяло и лежал на кровати полуголый в одной грязной рубахе, задравшейся до самых подмышек. Его худые ноги торчали как палки. Тощие ягодицы были все перемазаны дерьмом. Второй раз за день он позволил себе облегчиться в постели, и злобные маленькие глазки его светились торжеством.

— Скотина! — воскликнула Инна. — Грязная скотина! Ты что, позвать не мог?

— Тебя же не было дома! Когда ты нужна, тебя никогда нет! Что ты только делаешь на улице все это время?

Инна принесла воду и тряпки. Сено она еще раньше сложила в углу комнаты, чтобы подкладывать в постель Кновелю, как скотине в стойло. Так ей проще было содержать его в чистоте.

— Ты скотина, и лежать тебе как скотине, — сказала она, и Кновель не мог ничего с этим поделать.

Инна вытащила грязное сено во двор и промыла Кновелю тощие ягодицы и промежность, морщась от неприятного запаха. Все это время Кновель спокойно лежал, погрузившись в свое тело и свои ощущения, в поражение, которое он сделал своей победой.

Инна знала, что он наслаждается каждой минутой. Он всегда наказывал ее и собирался наказывать и впредь.

— А чья это вина, что я лежу тут как бревно? Я, что ли, виноват в том, что моя собственная дочь набросилась на меня как дикая кошка? Да я тебя мог бы в тюрьму засадить за это. Я тебя убить мог бы, и никто бы мне и слова не сказал. И я это сделаю, как только выберусь из этой проклятой кровати, в которой мне приходится лежать на голом сене без штанов.

Теперь старик лежал на боку, поджав колени к груди. Неподвижно лежал под ее руками, которые мыли его, вытирали, подкладывали новое сено в кровать, отряхивали, поправляли. Инна управлялась, как она обычно управлялась со скотиной в хлеву, четко и методично, привычными к тушам руками. Только на этот раз это была не корова, а Кновель и его тело. Инна позволяла рукам думать и чувствовать, но только рукам. Сама она ничего не чувствовала. Как в тот раз, когда Хильма умерла и вся окоченела и ее нужно было обмыть. Как в тот раз, когда овца никак не могла разродиться и Инне нужно было сунуть руки ей в матку и выпрямить тонкие склизкие ножки ягненка. Или когда корова подавилась жвачкой и нужно было сунуть руку ей в глотку и вытащить рвотный комок.

Инна расслабилась, позволяя рукам думать и действовать за нее. Ей нужно было только время, чтобы собраться с силами и перешагнуть тот порог, которым стал Кновель, и воспоминания о том, как его рука заставляла ее делать то, что ей было противно, воспоминания о тяжести его тела, о стыде и отчаянии, о нарушении всех мыслимых границ.

Но больше всего Инна ненавидела не его руки, а его горб. Словно именно в нем было сосредоточено все зло, связанное с Кновелем. Инне казалось, что именно из этой уродливой шишки на спине Кновель получал энергию, оттуда он пил жизненные соки. Она ненавидела его горб за уродство и за то, что он был и ее частью тоже, за то, что ей тоже приходилось пить из него.

Закончив, она оправила на Кновеле рубаху и накрыла его одеялом. Инна поймала себя на том, что думает о чужаке, о полоске кожи между рубахой и штанами, об узенькой дорожке волос, бегущей вниз от пупка. Неужели она правда ее видела? Может, ей все это только померещилось? Его объятья, прикосновения его рук к ее волосам. Разве можно поверить в то, что это снова повторится, если она даже не верит в то, что все это на самом деле произошло. Кновель теперь лежал смирно. Не ругался и ничего не требовал. Вернувшись в кухню, Инна взялась за веретено и погрузилась в свои мысли. Пламя от очага ласкало ей спину, приподнимая волосы на затылке, как от теплого дыхания. Руки методично сучили пряжу. Инна ощутила умиротворение. Она словно на мгновение вышла из темного леса на солнечную полянку, где природа просыпалась к жизни после долгой зимы.

В раннем детстве Инна спала в кухне, а Кновель и Хильма в спальне — каждый в своей кровати. Но после смерти матери Кновель велел ей перебраться в спальню в кровать Хильмы. Точнее, это случилось еще до смерти матери, потому что, когда она больше не могла вставать с постели, ей нравилось спать в кухне, поближе к очагу. Кновель же запретил Инне возвращаться в свою прежнюю постель. Он сказал, что теперь она Хильма. А Хильма обязана спать рядом с Кновелем в спальне. Кроме того, Инна обязана носить ее одежду и делать ее работу по дому. Ни единой новой одежки он не купил Инне с тех пор, как Хильма скончалась.

— Сперва надо сносить старое и только потом покупать новое, — отрезал Кновель, когда Инна заговорила об одежде.

К тому же Кновель понятия не имел, какая одежда нужна была женщинам.

И Инне пришлось самой мастерить себе платья и юбки из старых тряпок, которые нашлись в доме, а потом их все время штопать, подсовывая шерсть в прорехи. Ткацкого станка в Наттмюрберге отродясь не водилось, была только шерсть для варежек и носков. Как бы то ни было, в ту зиму, когда Кновелю отказали ноги, Инна вернулась в свою старую кровать в кухню, не обращая внимания на его недовольство.

— Делай, как я велел! — вопил он из комнаты.

Но Инна без единого слова вынесла белье и одеяла из спальни, потому что Кновель ею больше не распоряжался. Он не знал, что у нее в руке все время был зажат чужак, и, когда Инне делалось страшно, она покрепче сжимала кулак.

— Нужно место для сена, — процедила она сквозь зубы. — Пусть лежит на маминой кровати. Нечего тут сеновал устраивать.

Кновелю пришлось довольствоваться таким ответом.

Говорила Инна резко, но внутри у нее все тряслось от страха. Зажмурься, говорила она себе. Зажмурься и иди, сказала она в тот день, когда Кновель расшиб голову и ему отказали ноги. В тот день Инна решила, что вернется в свою прежнюю кровать, кровать из своего детства, того времени, когда еще была жива Хильма. И когда эта мысль прочно укоренилась в ней, Инна собрала всю свою силу воли, чтобы осуществить это решение.

Для Инны возвращение в свою кровать стало возвращением в детство. Снова, как и прежде, она лежала и разглядывала знакомые сучки и трещинки в стене. Один из сучков напоминал глаз. Ей казалось, что это глаз Бога на нее смотрит, изучающе, но не осуждая. И трещинки говорили с ней на своем языке, иногда игривом, иногда пугающем. Инна поразилась тому, как хорошо она помнила все те миры, что расцветали на стенах, как глубоко они засели в ее памяти и как вернулись к ней во всем своем великолепии, стоило только снова увидеть их. Поразительно, но она помнила даже, о чем думала много лет назад, когда разглядывала эту стену. Стоило ей пройтись взглядом по ним, как воспоминания ожили.

Годы после смерти Хильмы были странными. Только теперь, когда старые времена проснулись в ней, Инна поняла, что все эти годы она словно не жила. Она свернулась клубочком у себя внутри, чтобы спрятаться, защитить себя. Все эти годы она выживала, выносила, терпела и сжималась в комочек, чтобы никто не мог ее коснуться. Она превратилась в букашку, которую нельзя ни бить, ни ласкать. Только растоптать. Но, как любое другое насекомое, Инна старательно пряталась, делалась незаметной, уползала, прежде чем на нее успевали наступить. Этим она и занималась все эти годы — уворачивалась от гнева Кновеля. И за это время она незаметно начала прятаться и от себя самой тоже. Инне хотелось стать прозрачной, как родниковая вода или как воздух, чтобы на ней не было ни пятнышка, ни отметинки. Ей хотелось жить незаметно, неузнаваемой и неприкасаемой. Только ослушавшись Кновеля и пойдя в лавку в Крокмюре, Инна поняла, что все может измениться. В то мгновение она вырвалась из невидимости и поняла, что теряет саму себя. И Инну охватило сильное желание снова себя увидеть. А потом появился чужак. Он позвал ее. Он отказывался ее не замечать.

В ней всегда оставалась только одна комната, в которой ее можно было увидеть. Комната, в которую Кновелю был вход воспрещен. Этой комнатой были ее заботы, ее время, хлев, скотина — весь тот мир, в котором жили они с матерью. Запах, свет, слабый солнечный свет или отблески огня из очага на стенах зимой — все это не могло исчезнуть, все это всегда было, как и ее собственное лицо. В те вечера и ночи, когда Кновель в припадке бешенства пинками загонял ее под тяжелые вонючие одеяла, она думала только о том, что утром, утром все будет по-другому. И внутри себя она видела свет и слышала звуки, которые издавала скотина, мычание и стук копыт. И хотя Хильмы больше с ней не было, Инна чувствовала ее присутствие. Здесь в хлеву мы свободны, Инна, здесь мы сами по себе и можем смеяться над чем нам вздумается.

Наттмюрберг ежился от зимних холодов. Снег все падал и падал, пока сугробы не выросли до самых окон. Солнце вставало каждый день все раньше и раньше и все выше карабкалось по небосклону. Постепенно до Инны дошло, что отец и не думает покидать постель: он нашел там себе приют и ему нравилось ходить под себя и нравилось, что о нем заботятся, как о младенце. У Кновеля больше не было воли к жизни. Рана на лбу затянулась. Он перестал жаловаться на головную боль, никаких других явных травм у него не было, и все же он продолжал лежать лежмя и отказывался даже попробовать встать на ноги.

— Я буду тебя поддерживать, — уговаривала Инна.

— Ты! — прошипел Кновель и, схватив ее за запястье, притянул к себе в постель. Его лицо внезапно оказалось совсем близко, так близко, что она перестала различать черты. Лицо превратилось в бесконечный пейзаж, в котором можно было заблудиться. — Ты! Ты меня поддержишь, дрянь? Да ты меня угробить хочешь! — шипел он.

Инна попыталась вырваться, но не смогла, поэтому только отвернула голову, чтобы не видеть его искаженного от гнева лица, запечатлевшегося на ней, как клеймо. Почему ему так нравится постоянно вызывать в ней ненависть? Зачем ему все время дразнить ее, выкуривать ее, как лису из норы, выманивать, натравливать на себя?

— Но я же о тебе забочусь! Ты что, не заметил? — тихим, беспомощным голосом пробормотала Инна. Ее голос словно вжался внутрь, превратившись в тонкий, почти пересохший ручей.

Тогда он снова притянул ее к себе и с такой силой отшвырнул прочь, что Инна не удержалась и упала на пол.

— Не думай, что со мной покончено только потому, что я лежу здесь! — завопил Кновель, сопровождая слова смачным плевком. Но в Инну он не попал: девушка уже была в дверях.

Однако за то, что Кновель запас дров на семь зим вперед, Инна в душе была ему благодарна. Пока дров им хватало. Она справится, говорила себе Инна, справится, даже если у нее не будет шкур, чтобы продать лавочнику. Она научится ловить птиц в силки, она будет вязать варежки на продажу, делать сыр — красивые круглые головки с узором из звездочек. А летом вернется чужак, и все будет хорошо. Так думала Инна, возясь в хлеву со скотиной, купаясь в ее тепле, в ее запахе. Об этом она разрешала себе думать, хотя до конца и не верила, что такое возможно.

~~~

Весна не спешила наступать. Лед не желал таять, а снег продолжал идти даже в мае. Такая весна требует от людей большого терпения. Трудно удержаться и не разнести вдребезги весь дом, устав от бесконечного ожидания. С серого неба падал снег, большие белые хлопья снега, укутывавшие и без того уже укрытую снежной периной землю. Весь май дул холодный северный ветер, лишая надежды на потепление.

Арон сидел в своей комнатке и рисовал картину Хельге в подарок. Библию он уже прочитал, и идея картины возникла у него, когда он читал Откровение Иоанна Богослова. Одно место привлекло его внимание:

И, начав речь, один из старцев спросил меня: сии облеченные в белые одежды кто, и откуда пришли?

Я сказал ему: ты знаешь, господин. И он сказал мне: это те, которые пришли от великой скорби; они омыли одежды свои и убелили одежды свои кровию Агнца.

Он нарисовал группу людей в белых одеждах с серьезными бледными лицами и огромными, полными скорби глазами. Они постепенно проявлялись из тревожной темноты слева на картине, часть еще оставались скрытыми в темноте. Руки у них были вытянуты вперед, как у слепцов. В центре картины под деревом лежал Агнец как бы в стеклянном шаре. У него были сверкающие синие глаза, полные смирения. Из небольшой раны на боку текла красная кровь, образуя на земле маленькую лужицу. За Агнцем справа на картине открывалось широкое море, переливавшееся оттенками зеленого и бирюзового цветов. На нем Арон красной краской написал текст из Библии.

Эти слова глубоко потрясли его и вызвали желание нарисовать старцев, пришедших от великой скорби. С помощью картины он попытался рассказать Хельге о себе и поблагодарить за то, что она не задавала вопросов. Рассказать, что он был одним из тех, кто омыл свои одежды и свои руки в крови Агнца. Но были ли его одежды белыми, этого Арон не мог знать. Одной из фигур на картине был он сам. Одежды на себе Арон нарисовал светло-серыми. Но когда картина уже была закончена, он пририсовал капюшон, скрыв под ним слишком узнаваемое лицо.

В начале июня наступило лето. Снег все еще лежал метровым слоем, но солнце и теплый ветер уже приступили к работе. С началом лета Крокмюр вернулся к жизни. Двери распахнулись, люди высыпали на улицу, наполнив ее голосами. Повсюду люди изгоняли зиму. Вода струилась по дорогам и тропинкам, птицы заливались на набухших почками деревьях.

Арон с Соломоном в спешке допиливали оставшиеся дрова. Хельга выставила рамы и стирала белье и занавески, пока дети полуголые играли в сугробах, глухие к угрозам и брани.

Спустя пару недель от зимы не осталось ни следа. Земля купалась в воде, дороги превратились в реки, лужайки — в озера.

Однажды, когда они пилили дрова, Соломон рассказал Арону, что видел Инну из Наттмюрберга в лавке и слышал, что старик, которого все называли Кновель, больше не встает с постели.

— Ты летом ее не встречал? — спросил он, когда они сделали передышку.

— Да, — поспешил ответить Арон. — Она собирала ягоды, и мы поздоровались.

— В любом случае, — продолжил Соломон, — я сказал ей не стесняться обращаться к нам, если понадобится помощь. Сказал, что ты будешь поблизости и можешь дать ей Бальдра на время помочь с сеном или еще чем-нибудь.

— Конечно, — быстро заверил Арон. — Конечно, я ей помогу.

Ему стоило огромных усилий скрыть румянец, который грозил залить щеки, как у юнца.

— Конечно, — повторил он, отводя взгляд, чтобы Соломон ничего не заметил. — Я же буду поблизости.

~~~

Из леса поднимался дым. Тонкая струйка сизого дыма по спирали поднималась вверх и растворялась в воздухе.

Инна присела на камне позади дома, чтобы передохнуть и посмотреть, нет ли чужака. Дело было к вечеру, и Инна притомилась от работы. Весной у нее не было времени даже на то, чтобы пойти полюбоваться, как цветет морошка. Она делала это каждый год, сколько себя помнила. Когда-то они с Хильмой ходили вместе. После смерти матери Инна делала это одна. Она обходила заветные места и восхищалась цветами морошки, открывая им сердце. Только когда по-настоящему увидишь цветы морошки, можно бодрствовать и страдать с ними холодными морозными ночами и бороться вместе с ними с проливным дождем.

Теперь, поскольку у Инны не было времени навестить их, она не могла защитить их в своем сердце.

Вот о чем думала Инна, когда взгляд ее привлекла тонкая струйка дыма, поднимавшаяся из лесного моря. Сердце екнуло в груди. Он вернулся. Он здесь. Пульс у Инны участился, во рту пересохло. Ее бросило в жар. С бешено колотящимся сердцем она сидела, наблюдая за струйкой дыма, поднимавшейся в небесное море в причудливом, манящем танце. Всю усталость как рукой сняло. Ночью она пойдет. Не к нему, он может быть не один. К цветам морошки. Ночью она навестит все ягодные места, как положено.

Летняя ночь раскрыла свои двери перед Инной. Она растворилась в пении птиц. Она шла, купаясь в белом свете полярной ночи, как в воде. И цветы морошки еще цвели, по крайней мере те, что росли в темных влажных прогалинах. Инна растерла цветок пальцами и понюхала. Он вернулся, думала она. Помнит ли он меня? Думает ли он обо мне? Цветы ятрышника, растущие среди водяники, еще не распустились. Инна нежно провела ладонью по бутонам, коснулась подбела, пушицы, кислицы. Прозрачная белая ночь обступала ее со всех сторон, она не пряталась и не отворачивалась от Инны. Напротив, белая ночь играла с ней, скрывая темноту, делая ее невидимой, танцуя для Инны свой танец с белой вуалью. Но даже в этой белой темноте можно заблудиться. Даже ночной свет порой ослепляет.

Инна знала это и не знала. Она забылась в пении птиц, в подмигивании цветов, в запахах рождения и смерти, поднимавшихся из мха. Забывшись, Инна позволила ночи вести себя, отдалась ее волшебным чарам и сама не заметила, как подошла совсем близко. Только почувствовав запах костра, Инна остановилась и подумала: пахнет человеком.

На полянке догорали угли от костра. Неподалеку журчал ручей. Она увидела шалаш, подновленный и покрытый свежей соломой. И прежде чем Инна поняла, куда завела ее ночь, навстречу ей бросилась огромная черная собака. Она радостно ткнулась носом Инне в ноги и довольно заурчала. Инна наклонилась, чтобы погладить ее, и в тот же момент увидела чужака. Он сидел, прислонившись к пеньку, перед костром. И смотрел прямо на нее. Рука Инны застыла на загривке у пса. Его лицо четко вырисовывалось у нее перед глазами. Это было его лицо. И оно было таким же, как и раньше. Но оно было здесь. Здесь и сейчас.

Инну словно подняло и понесло навстречу ему по воздуху. Арон встал и, когда она подлетела к нему, положил руки ей на плечи и заглянул девушке в лицо. Оба молчали. Оба были серьезными. Все казалось таким сложным. Они оба чувствовали боль, боль, которая просилась наружу, боль, которая пряталась под снегом всю зиму и только сейчас оттаяла.

Оба тяжело дышали. Стояли и смотрели друг на друга, тяжело дыша, как дышит море после того, как пройдет груженный до бортов корабль. Невидимые волны качали их. Инна чувствовала, как его руки все крепче сжимают ее плечи, но ей не хотелось двигаться. Время словно остановилось.

— Инна, — выдохнул Арон.

И оцепенение исчезло. Инна прижалась к нему, его руки обняли девушку, ее руки зарылись под его рубаху и нашли там приют. Желание, охватившее их, не было детской игрой. Оно было голодом, голодом, рожденным из боли. И этот голод нужно было утолить как можно быстрее. Он был таким сильным, что одного объятья ему не хватало, ему нужно было больше. Он цеплялся за Арона с Инной безумными пальцами, отыскивая место, за которое можно было бы ухватиться.

Сплетясь в тесном объятье, они сделали два шага до шалаша и упали на солому, не разрывая объятий, их ноги были переплетены, как ивовые прутья. Их руки искали и ласкали все, до чего могли дотянуться. И, кроме их дыхания, ничего больше не было слышно. Оно заглушило собой все — ночь, пение птиц, гудение насекомых, журчание ручья — все, все эти звуки влились в мелодию их дыхания.

И посреди этого урагана Инну вдруг охватил страх. Все произошло так быстро. Его тело было таким решительным, руки такими уверенными. Она внезапно оказалась вовлеченной в жаркий танец и уже не знала, куда несут ее ноги. Она извивалась, кружилась, прогибалась, и в любую секунду его руки могли превратиться в чужие руки, а с лица упасть маска, скрывавшее другое лицо. Чужое.

— Подожди, — выдохнула Инна, — Арон!

Движение замерло, и Инна обнаружила, что лежит на нем и его ноги обхватывают ее ноги. Она приподняла голову, чтобы получше разглядеть чужака. Но, увидев его лицо, улыбнулась. Оно было таким знакомым, таким родным, таким любимым. Оно не могло измениться. Оно не было маской. Арон улыбнулся ей в ответ. Смущенно, робко, словно его застали за чем-то непристойным. Они смотрели друг на друга, и тяжелое дыхание металось между ними. Арон осторожно провел по ее лицу указательным пальцем, коснулся щек, губ, век. Инна зажмурилась на секунду, и Арон откатился от нее, перевернув девушку на спину. Теперь они лежали рядом. Арон подложил руку ей под голову, продолжая гладить лицо кончиками пальцев. Инна снова зажмурилась, но он шепотом попросил открыть глаза.

— Я хочу, чтобы ты меня видела, Инна, моя Инна, — прошептал он.

Безумие прошло. И боль тоже. Арон губами ласкал ее шею, мочки ушей, губы. Видел, как она улыбалась, когда он расстегивал ее блузку и касался губами ее груди и когда срывал свою рубаху. Все это время Инна смотрела на него с приподнятыми в улыбке уголками рта. Она видела, что он не изменился, что он был им и только им. И когда она снова увидела дорожку волос, бегущую от пупка вниз, то покраснела. И проследила кончиками пальцев дорожку, как вода течет по ручью, как шаги следуют по тропинке. И желание вспыхнуло в ней, будто сухое, потрескивающее пламя.

Ей хотелось чего-то такого, чему она не знала названия. Голод выгрыз внутри нее пустоту, которую нужно было заполнить. Инна вцепилась Арону в волосы и притянула к себе. И снова их поймал круговорот. Одежда, которую они не успели снять, словно слетела сама собой. Инна чувствовала его руки на своем теле, но этого ей было недостаточно, хотелось большего. Теперь она чувствовала его пальцы вокруг своего лона, чувствовала, как они раздвинули нежные складки и проникли внутрь, в тайную темноту, как они гладят ее там, внизу, наполняя горячей медовой жидкостью. Инна лежала смирно, прислушиваясь к волнам желания, накатывавшим на нее. Арон полулежал на ней. Ей хотелось посмотреть на него, но Инна не отваживалась. То, что он делал, было немыслимо. Он осторожно ввел внутрь палец, не встретив преграды на своем пути. Это немного смутило Арона, думавшего, что там должна быть преграда, что никто раньше не касался Инны там. Но ее отсутствие только придало ему уверенности в том, что он поступает правильно. Арон вынул свой палец и накрыл ладонью мягкий холмик. И прошептал ей, чтобы она открыла глаза.

— Инна? — спросил он. — Мне продолжать?

Ее глаза сверкали, как вода в ручье. Девушка посмотрела на него, не говоря ни слова, крепко притянула к себе, и Арон вошел в нее.

Инна вскрикнула от неожиданной боли, но Арон словно не слышал ее. Он не мог остановиться. Для него не было пути назад. Он хотел обладать ею, хотел входить все глубже и глубже. И Инна тоже хотела этого. Хотела, чтобы он касался ее так, как никто прежде ее не касался. Она отвечала на его толчки и чувствовала радость оттого, что она может, что она хочет, что она смеет.

Арон поспешно вышел из нее, чтобы семя попало ей на живот. Потом они лежали, прижавшись друг к другу и прислушиваясь к звукам вокруг себя. Они лежали, прерывисто дыша, как маленькие лесные зверьки, и Арон долго и нежно гладил ее по спине.

~~~

Нагота страшит меня. Даже когда никто, кроме меня, не видит мое тело, даже когда поблизости нет зеркала, я страшусь наготы.

Я помню, как незнакомый доктор сказал мне, тогда маленькой девочке: «Сними кофту и спусти брюки». Я остро ощущала свою наготу под одеждой и страх, охвативший меня в ту минуту. Взрослые, стягивавшие с меня штаны, чтобы отшлепать, чтобы наказать. Нагота, смешанная со стыдом. Первородный грех. Всегда сознавать свою наготу под одеждой и стыдиться ее. Всегда носить на себе наготу как дерюгу.

В том сумбурном музыкальном представлении, которым было мое детство, стыд и нагота составляли отдельную тему. Я чувствовала, как ее играют на моем теле, угадывала хорошо знакомую мелодию по первым нотам. Я никогда не чувствовала себя в безопасности. Одежду так легко сорвать, обнажив голое тело. В детстве стыд был моим постоянным спутником. Наверняка родители хотели как лучше, просто они по-другому не умели.

В моей взрослой жизни основной музыкальной темой стали попытки убежать от стыда, обойти его стороной. Но любое наслаждение сопряжено со стыдом. Он преграждает вход к удовольствиям, и, чтобы пройти в желанную комнату, сначала нужно протиснуться мимо охранника, ощутив на себе его дыхание. Есть те, для кого это не составляет труда. Они с легкостью показывают охраннику пропуск, перекидываются с ним парой слов и проходят мимо с таким видом, словно весь этот контроль не больше, чем простая формальность. Другие останавливаются перед контролем и дальше пройти не смеют, так и не решаясь получить удовольствие. Я же отчаянно роюсь во всех карманах в поисках пропуска, в страхе, что меня не пустят, в страхе, что что-то не в порядке: штампа нужного не хватает или подписи. Или что стыд наморщит брови, строго так посмотрит на меня и спросит: «Ты действительно думаешь, что заслуживаешь удовольствие?»

Что я могла бы на это ответить? Нашлись бы у меня силы четким и громким голосом произнести: «Да, заслуживаю»? Нет, я бы только покраснела, и опустила глаза, и, завернувшись в дерюгу наготы, попятилась прочь. Прочь от стыда, прочь от наслаждения.

Не потому, что я сделала что-то постыдное, а потому, что стыд видел меня, он меня отметил, выбрал.

Родители, хотевшие как лучше, часто запирали меня в чулане в качестве наказания. Там я должна была подумать о том, что сделала, и раскаяться в этом. Чулан был маленькой каморкой без окон с одной вешалкой и корзиной для грязного белья. Они запирали дверь, чтобы ее нельзя было открыть изнутри. Голоса за дверью напоминали, что мне должно быть стыдно, очень стыдно. Этот гардероб они в шутку называли позорным углом по аналогии с позорным столбом. Но просить меня стыдиться было излишним. Стыд и так жил внутри меня, как хищное животное с острыми зубами и когтями. Животное такое сильное и такое жестокое, что оно разрывало меня изнутри. Мне было совсем мало лет — года три или четыре. Внутри я вся была как натянутая струна с тремя узлами — стыда, позора и бешенства. И эти узлы росли, увеличивались и каменели. Их невозможно было распутать.

Меня никогда не наказывали за злость. Меня наказывали за те проблемы, которые я устраивала родителям. Так они говорили. Я мешала, путалась под ногами, доставляла неприятности. Однажды мой сапог затянуло в жидкую грязь. Она просто засосала его со свистящим звуком, и он исчез. Мне самой это происшествие показалось очень необычным и даже загадочным. Но когда я прихромала домой в одном сапоге, родители сочли все произошедшее постыдным.

В другой раз я не пришла, когда мама звала меня. Я думала, это такая игра, как в прятки. Я придумала песенку: «Нет, не приду. Нет, не приду. Нет, не приду». Я сидела на заборе, болтая ногами, и напевала эту песенку, покачиваясь в такт. Я пела и пела.

Невозможно описать, что случилось потом. Это просто не поддается никакой логике. Принцессу отдали на съедение дракону, и не пришел принц, чтобы сразиться с ним и защитить ее. Она была одна-одинешенька. А дракон извергал пламя и зеленую желчь и хлестал ее хвостом с неслыханной жестокостью, присущей мифическим созданиям из сказочных миров. Он ревел, что ей должно быть стыдно, и ощущение наготы было абсолютным: ей казалось, что с нее сорвали даже кожу.

Спустя много времени появился ты и хотел, чтобы я тебе доверяла. Ты хотел завоевать мое наслаждение, открыть мою наготу, как открывают калитку в тенистый сад, сорвать с меня страх.

Ты хотел, чтобы мои глаза оставались открытыми, когда ты будешь меня пить. Не хотел, чтобы я пряталась и отворачивалась.

Мне кажется, ты так никогда и не узнал, насколько мы были близки. Ты исчез, пока я лежала еще дрожащая и нераспустившаяся. Мы оба играли в пьесе, внезапно прерванной посредине акта.

Все это было так давно. Прошлое погребено под снегом. Детство, ты. Все течет, все меняется. Все становится частью прошлого. И иногда мне кажется, что я тоже погребена там, под снегом, и что мне нет другого места в этом мире.

~~~

Она приходила к нему по ночам, но не каждую ночь, потому что им нужно было и спать тоже, ведь когда они встречались, то всю ночь не смыкали глаз. Они лежали под навесом из соломы и смотрели, как ночь просачивается внутрь. Свой голод они утоляли еще большим голодом. Не в силах насытиться, они пили друг друга. Даже разговаривали они больше образами, чем словами. Рассказывали друг другу, что они видели, что чувствовали.

То обстоятельство, что Кновель этим летом не вставал с постели, и упрощало, и усложняло Инне жизнь одновременно. Случалось, что он просыпался по ночам и звал Инну. Бывало, что он вообще не мог заснуть, всю ночь пытаясь поймать капризный сон за хвост. Невозможно было скрыть от него ее отсутствие. Старик видел, как она украдкой выходит из дома. Но он по-прежнему не вставал с постели. Просто лежал и ждал ее возвращения.

Иногда его охватывал ужас: что, если она не вернется? Что, если она просто исчезнет, оставив его лежать здесь? А как же скотина? Скотину она не могла бросить, в этом Кновель был уверен. Самое страшное, что может случиться, это то, что она заберет скотину и уйдет с ней из Наттмюрберга, оставив его одного. Но разве Инна способна на такое? Кновелю вспомнилось, как младенцем она кричала без конца, как волосы отказывались расти у нее на голове, как резал ему уши ее истошный крик. Она не просто кричала, она требовала от жизни того, что ей причиталось. Таким был ее голос. Требовательным. И теперь Кновелю казалось, что дочь вернулась в прошлое, словно всех этих лет и не было. Она снова казалась ему такой же чужой и своевольной, как тогда, в младенчестве.

На самом деле Кновель не знал, на что способна его дочь. Может ли она забрать скотину и бросить его тут одного? Он вообще ее не знал. Да и нужды раньше в этом не было. Раньше она делала, что велено. Кновель даже воображал, что это он сотворил ее такой. Сначала в чреве Хильмы с помощью своего семени. Потом, когда она была ребенком, он лепил ее своими руками, голосом, волей. А теперь ему приходилось лежать без сна и слушать, как она бегает на тайные свидания, свидания, на которые его никто не звал.

Кновеля переполняли страх и жалость к себе. Он чувствовал себя беспомощным в руках незнакомца. Но Кновель боялся страха и презирал жалость. Эти два чувства были ему ненавистны. Вот почему он позволил им превратиться в ненависть и ожесточение — своих старых приятелей. Вместе с ними к нему вернулась сила воли, а это было главное. Все, что осталось от Кновеля, — это воля. И она говорила ему, что Инна предназначена для него. Ее оставила ему Хильма, когда умерла. Хильма была раной. Незаживающей раной на теле Кновеля. Беззащитным кусочком плоти. Боль от ее смерти могла ударить только туда, только в больное место. И чтобы защититься от этой боли, он вцепился в Инну мертвой хваткой, закрывшись ею, как щитом.

О том, что он творил со своей дочерью все эти годы, Кновель не задумывался. Просто он это делал, ни о чем не думая, не забывая, но и не запоминая тоже. В стенах домов много чего случается. Всегда найдется кто-то, чтобы побить собаку, всегда найдется собака, чтобы ее побили. Кновель хорошо знал жизнь. Жизнь была уродливой штукой. Каким бы прекрасным ни был восход солнца, преступника все равно повесят на рассвете. В его мире уродство давно уже победило, и Кновель больше не пытался с ним бороться. В том, чтобы достичь глубины колодца презрения, тоже есть своя победа. Своя извращенная справедливость. Да здравствует Дерьмо! Да здравствует Смерть!

Ворочаясь на колючем сене, Кновель начал возводить стену ненависти из камней, которых у него не было. Пока не было. Но в его мыслях бессердечная Инна уже ушла из Наттмюрберга вместе со скотиной, бросив отца одного умирать. И горечь от ее предательства подпитывала его ненависть. Он возводил ее как стену, сначала слабую и хрупкую, потом все выше и все толще. Он не сомневался в том, что Инна хочет его покинуть. Все эти ночные свидания были только началом, только попыткой порвать узы, связывающие ее с Кновелем. Даже то обстоятельство, что он неходячий горбун, прикованный к постели, что он ее отец и что он совсем один в этом мире, ее не остановит. Нет, она просто уйдет. Уйдет и заберет с собой скотину. Позволит им смешаться с другим скотом. Раствориться в нем и исчезнуть.

С рвением Кновель возводил свою стену, делая ее все выше и выше. Скоро, скоро он соберется с силами и встанет с постели, заставит себя пойти. Сила воли творит чудеса. Если есть сила воли, не нужны ноги, не нужны ни мышцы, ни плоть.

Днями, когда Инна оставалась дома, она сияла как солнце. Дочь ничего ему не рассказывала о своих ночных похождениях, но глаза у нее блестели, руки были горячими и уверенными, походка — плавной и упругой. Она была похожа на дикое животное в лесу с блестящим мехом, сильными мышцами, гибкое и опасное.

Теперь на Инну смотреть было одно удовольствие. Хлопоча по дому, она напевала. Волосы растекались из-под платка, как река в разлив. Уверенными движениями Инна вертела его на кровати словно кусок мяса, мыла, вытирала, одевала и поправляла. Кновель чувствовал в ней что-то дикое, неприрученное. Но он не подавал виду, что что-то не так. Он молчал и продолжал строить стену. Придет время, и он вернет то, что принадлежит ему по праву.

Инна ничего не замечала. Она не знала, что похорошела и что Кновель это заметил. Ей и не хотелось этого знать. Не хотелось, чтобы он ее видел, смотрел на нее, удивлялся тому, как она расцвела за последнее время.

Невозможно было даже подумать, что то, чем он был, с его настойчивыми руками и дырой вместо рта, с ужасным выростом на спине, невидимой нитью соединенным с ней самой, что это существо могло заставить ее бедра покачиваться, а груди — натягивать ткань блузки, подобно ягнятам, тычущимся тебе в ладонь теплыми носами. Невозможно было представить, что его глаза видят ее красоту. Но так оно и было.

Инна видела только Арона, как она теперь называла чужака. Все ее мысли были о нем. Его ласки ни на минуту не покидали ее. Они свили в ней гнездо. Она стала деревом, полным птичьих гнезд. С каждой ветки, с каждого сучка доносилось пение птиц. И ветер нежно шелестел листвой. Откуда ей было знать, что ее отец все видит и замечает, что весь ее облик кричит: «Посмотри на меня! Я как бутон, готовый вот-вот распуститься!»

III

Повторение

~~~

У Арона на душе было неспокойно. Нежность, которую он чувствовал к Инне, сделала его хрупким изнутри. Стены были тонкими как бумага и совсем не защищали его. Внезапно он начал вспоминать мать и братьев с незнакомой раньше тоской. Арон чувствовал острую потребность узнать, как они поживают. Если они еще живы. Мать могла уже умереть, а он об этом не знал. Эта мысль не давала ему спать или вызывала кошмары. В те ночи, когда он спал один, и долгими тихими днями Арон тешил себя мыслью, что обязательно напишет письмо своим родным, расскажет, как он живет, попросит у них прощения, пошлет весточку о себе. В своих мыслях он снова и снова писал письмо, подбирая слова, поправляя, формулируя по-другому. Он писал, как долго был человеком без роду, без племени, как плавал на корабле десять лет, как, наконец, очутился в этих глухих местах и поселился в доме у семьи, которая приняла его как родного человека. И об Инне, о том, что здесь, в лесах, он встретил Инну и полюбил ее.

И как благодаря Инне все, что он когда-то любил, пробудилось к жизни. Лицо и голос матери, братья и сестры, в детстве они были близки, словно новорожденные щенята. И как разлука с ними стала для него невыносима.

Арону нужно было знать, что они живы, что они существуют, что они не просто тени в его мире теней, размытые очертания на стене, мимолетные движения.

У Арона в лесу не было ни ручки, ни бумаги, так что писать он мог только в своих мыслях и снах. Письмо превратилось в навязчивую идею, в обещание возможности, не дававшее ему спать.

В последнюю ночь лета Арон рассказал о себе Инне. Он рассказал ей то, что никогда никому не рассказывал, о том, откуда он, почему сбежал из дома, он рассказал ей все, кроме своего имени, имени, которое просто не мог произнести вслух.

— Я вырос на Фарерских островах, — начал он, — но ты, наверно, не знаешь, где это.

Инна покачала головой.

— Это группа островов по дороге к Исландии, далеко отсюда. Я родился на маленьком островке под названием Мичинес. Это очень далеко, Инна, в другом мире.

Они вместе сидели перед костром. Арон закрыл глаза. Тяжело вздохнув, он нашел рукой руку Инны и сжал ее.

— У меня были отец и мать, сестра, почти мне ровесница, и двое младших братьев. У нас имелась рыбацкая лодка, как и у других семей, и мы добывали яйца и птицу. Все держали овец, которые паслись круглый год, примерно как у вас олени. Поскольку я был старшим сыном, я рано начал ходить вместе с отцом в море и в горы — всюду, куда бы он ни пошел, я следовал за ним. Я восхищался им, должен тебе сказать. Не было того, что мой отец не умел. Я все время смотрел на его руки, такие ловкие и умелые. Слушал его слова. Смотрел, как он управляет лодкой в шторм, закрывая лицо от воды и ветра.

Отец мог найти дорогу домой в любую погоду. В моих глазах он был самым сильным и самым мужественным человеком на свете. Для него все было так просто и так понятно. Он без труда лазил в птичьи гнезда на скалах и легко переворачивал ягненка в матке. Я помню его руки, помню, как спокойно и уверенно они двигались. И он никогда не обижал нас. Мы не боялись его. Мать была другой. Она легко выходила из себя.

«Прочь! — кричала она. — Убирайтесь прочь!»

И мы вылетали из дома. Мать была верующей, истовой христианкой. Как и другие жители нашей деревни, она принадлежала к общине пиетистов[5].

Воскресным утром мы должны были сидеть неподвижно в избе с руками, сложенными на коленях, а потом так же молча идти в молельный дом. Отец с нами не ходил. Я предпочитаю молиться дома, говорил он, и при этом веко его чуть подергивалось. Я боялся, что он своим поведением прогневает Господа, но в глубине души почему-то знал, что Бог к нему благоволит. Отец словно был осенен Божьей милостью. Когда рыба не шла и все в деревне вздыхали, стенали и говорили, что это наказание за грехи, то отец говорил, что мы должны простить море, простить его за то, что оно иногда отказывает нам в пропитании. В такие моменты мать готова была испепелить его взглядом, но она молчала.

Арон снова присел и начал ворошить угли прутиком. Инна сидела, обхватив ноги руками и уткнувшись подбородком в колени.

— Хочешь еще послушать? — спросил он. — Мне рассказывать дальше?

Инна кивнула.

— Мне было тринадцать лет, почти четырнадцать, почти мужчина. По крайней мере, таковым я себя считал. Дело было весной, и мы с отцом и соседями пошли к скалам за птичьими яйцами. К гнездам мы спускались на веревках, потому что скалы были слишком крутые, чтобы на них карабкаться. Мы обвязывали человека за пояс веревкой и спускали его вниз к гнезду, а потом подтягивали обратно. Так мы работали. Но в тот день пошел дождь. Противный моросящий дождик. Отец искал место на скале, чтобы закрепить веревку. От дождя камни стали скользкими. Я, как обычно, следил за каждым его движением, и вдруг он поскользнулся, пару секунд судорожно пытался схватиться за воздух и, сорвавшись, рухнул со скалы. Никогда не забуду это мгновение. Мне казалось, он падает целую вечность. С широко раскинутыми руками. Без единого крика. Он словно лежал на воздухе, и его медленно засасывало вниз.

И под конец глухой стук, с которым он ударился о землю далеко внизу, у самой кромки воды. Не помню, как я спустился вниз, помню только, как он лежал там на камнях, и помню кровь вокруг его головы, такую темно-красную.

Арон замолчал. Было странно слышать эту историю, даже из своих собственных уст. Он бросил взгляд на Инну, сидевшую все в той же позе.

— Он умер? — спросила она.

— Да, он умер. Мой отец умер. И я не мог понять, зачем Бог призвал его к Себе. Сделал ли Он это, потому что призывал к Себе самых лучших, как однажды сказал священник на похоронах ребенка? Или это было наказание за грехи? Я, как старший сын, стал хозяином в доме, и единственным моим утешением было пытаться во всем походить на отца. Я всячески старался подражать ему. Единственное, что я не смел делать, это молиться дома. Я по-прежнему ходил в молельный дом. Так прошел год. Траурный год. И внезапно в нашей избе появился чужак. Мужик из Эйстероя, которого прислали перестраивать молельный дом. Он поселился у нас, спал и ел с нами, и однажды мать объявила, что снова выходит замуж. Теперь у вас будет новый отец, сказала она.

Арон запустил пальцы в волосы.

Он снова взял руку Инны в свою и посмотрел девушке в глаза:

— Понимаешь, мне не нравился этот мужчина. И я не нуждался в новом отце. У меня был только один отец, и его я потерял. Я считал, что моя мать предала его память и хотела отнять у нас воспоминания о нашем настоящем отце. Мне больно было видеть, как чужак хозяйничает в нашем доме. Кроме того, я ему не доверял. Мне казалось, что он женится только из-за дома и лодки и хочет отнять у нас то, что наше по праву. Но стоило мне заговорить об этом с матерью, как она приходила в ярость. Нечего тут разыгрывать хозяина, говорила она. И они повенчались. Мое недоверие постепенно переросло в ненависть. По ночам я лежал и боролся с Богом, потому что хотел убить чужака. И мне хотелось, чтобы Бог помог мне. Господи, Инна, ты уверена, что хочешь услышать все до конца?

Девушка только сжала его руку и поднесла к губам.

— Со дня свадьбы прошло полгода. Мать уже носила ребенка от нового мужа. Мне было пятнадцать лет. Совсем взрослый. У меня было время все продумать. Я только ждал подходящего момента, чтобы убить его. Я четко помню, как он сидел у очага и распутывал бечеву. Мать с братьями и сестрой легли спать, а я вернулся с прогулки с собаками. Сам не помню, как оказался перед ним с ножом в руке. Отчим удивился. Попытался оттолкнуть меня. Выхватил из огня головешку, чтобы защититься, но не успел. Я воткнул ему нож в шею и выбежал из избы. Посмотри на мои руки, Инна. Они дрожат. На дворе была ночь. Я выбежал, так до конца и не поняв, что натворил. Я бежал и бежал. Спрятавшись за камнем, я разрыдался. От страха я сходил под себя, штаны прилипли к телу и воняли. Я чувствовал себя таким маленьким. Слишком маленьким для того безумства, которое совершил. Что было потом, я плохо помню, но, по-моему, я впал в забытье, а когда очнулся, то увидел, что наш хутор весь охвачен огнем и что мать с другими детьми с криками выбежали во двор. Я помню голос матери, выкрикивающий мое имя как проклятье. Она проклинала меня.

Арон замолчал, уставившись в огонь. Через какое-то время Инна осторожно коснулась его руки.

— Продолжай, — прошептала она.

Арон повернулся и посмотрел на ее лицо, ища что-нибудь, за что можно было зацепиться взглядом.

— Я побежал к морю, к лодке, пригибаясь, чтобы никто меня не видел. Отвязал лодку и поплыл на запад, прочь от островов, прочь от людских глаз, прочь от криков матери и от пожара. Сперва я греб, не останавливаясь, пока не выплыл в открытое море и Мичинес в дыму и огне не исчез из видимости. Потом я убрал парус, оставив лодку дрейфовать. Я решил умереть. Чувство вины было настолько сильным, что я думал, оно одно убьет меня. Наверно, лодка дрейфовала целые сутки, а наутро меня разбудили крики. Открыв глаза, я увидел рядом корабль, и с палубы люди что-то кричали мне. Лежа на дне лодки, я думал: нет, я не хочу, чтобы меня спасали, не хочу жить. Мне не хотелось, чтобы люди меня видели, не хотелось, чтобы они меня узнавали, трогали меня. Мне хотелось пройти с мешком на голове всю дорогу до виселицы и чтобы никто не сказал мне ни слова, не удостоил меня взглядом, не коснулся меня рукой. Но они притянули лодку к борту, и матросы подняли меня на палубу. Я не понял, что мне говорили, потому что они разговаривали по-английски. Корабль шел из Шотландии. Понял только, что они везут уголь в Исландию. Я был болен и все плавание пролежал в забытьи. Когда мы вошли в порт Рейкьявика, от меня остались только кожа да кости. Я был похож на тень. Прибыв на место, шотландцы оставили меня вместе с лодкой, которую весь путь тащили на буксире, в гавани. Я выжил. Жизнь стала моим наказанием за то, что я совершил. Так мне тогда казалось.

— Значит, Арон не твое настоящее имя?

— Нет. И я не знаю, настоящая ли моя нынешняя жизнь. Я мог бы пойти в полицию, назвать свое имя и сказать, что я убийца, что я зарезал своего отчима ножом. Но я струсил, Инна. Я не мог оставаться тем, кем я был. Я боялся.

— Но ты рассказал все мне.

— Да. Теперь рассказал.

~~~

Самое сложное — это быть любимой. Не любить. Дети принимают любовь как воздух, как молоко. Но взрослые, взрослые научились бояться ясности, бояться наготы. Взрослый вдруг болезненно ощущает себя самого и задается вопросом: кто это осмеливается утверждать, что он меня любит? Кто это уверяет, что он знает меня настолько хорошо, чтобы любить?

Гораздо легче любить человека, изливать на него свою любовь, как воду из кувшина, кружка за кружкой, чем принимать любовь, наполняться любовью другого человека, чужого человека.

Я вижу себя спиной к плите. На часах два или три часа ночи. Шумит вытяжка. Из моих губ вырывается крик:

— Ты меня совсем не любишь!

Слова срываются с языка прежде, чем я успеваю подумать. Мысли зарываются глубже в темноту.

— Ты меня не понимаешь!

Это была одна из тех ночей, когда мы оказывались за пределами всех границ, когда мы превращались в насекомых, готовых убить друг друга. Я помню, как я, услышав свои слова, застыла перед ними. Я чувствовала, что схожу с ума, потому что ты меня не понимаешь, не видишь, какая я на самом деле, у тебя в голове был только образ, отдаленно напоминающий меня. В те ночи я стремилась доказать тебе, что ты лишился не какой-то ненужной вещи, нет, ты лишился самого прекрасного из миров, рухнувшего во мне, потому что ты его не знал, и, несмотря на это, сказал мне: «Я люблю тебя».

Под конец ты решил меня бросить. И я тебя за это не виню. Но мне не хотелось тебя отпускать. Во мне проснулась решимость, о которой я не подозревала все эти годы, проведенные рядом с тобой. Мы оба были повержены, разбиты, изранены. Ты планировал мою жизнь с детьми без тебя, говорил о переезде, о подходящем жилье. Мы даже съездили посмотреть дом, в котором ты не собирался жить, а только приходить в гости.

Однажды мы провели ночь в пустой комнате на матрасе. Ночью началась гроза. Молнии освещали рельсы на железной дороге поблизости. Ты был холоден со мной. Ты отталкивал меня. Не грубо — мягко. Строчными буквами, как сказали бы учителя в начальной школе. Мы обсуждали практические вопросы, пока стены дома сотрясал гром. Я делала вид, что меня устраивает перспектива жить одной с детьми в этом доме, — не хотела дразнить волков, голодных волков отчаяния, учуявших мой запах по твоим словам об ином будущем для нас. О том, что в этом доме я должна буду жить одна.

— Но ты же будешь иногда у нас ночевать?

— Да, по мере возможности.

Я старалась не вникать в твои планы на жизнь без меня. Я крепко держалась за свою решимость, не выпуская ее из рук.

И ты меня не бросил. И это произошло не просто так. Это было решением. Ты сказал мне «да». Я лежала обнаженная на диване. Твой взгляд был полон нежности, без острых углов. «Закрой глаза и лежи спокойно», — сказал ты.

И ты начал меня ласкать. Воздух в комнате был хрупким, как тонкий расписной фарфор, как легкие снежинки на черных ветках берез в морозный день. Мое наслаждение было красным и плотским, ты держал его в своих руках, пил его своим ртом, я растворилась в тебе, позволила себе, позволила тебе.

Я не собиралась этого рассказывать, но это связано с тем, что я говорила в те ночи. Связано с одиночеством. Я не знаю, что происходит, когда детство кусок за куском отваливается и исчезает. Когда целостный резиновый шар детства со временем лопается и другой воздух проникает внутрь, другое видение.

Словно человек перестает быть. И вместо этого начинает владеть тем человеком, которого он называет «Я» и которого он постоянно достраивает и расширяет. Такая другая личность бывает в ребенке, твердый решительный голос, который кричит: «Нет!», который бросается на пол и вопит: «Дура! Дура!»

Нет, я не это имею в виду. У ребенка тоже есть свое «Я», но не такое большое, не такое переполненное, не такое отягощенное памятью и прочей грязью. Оно еще не сочинило мир, полный ребусов и лабиринтов, не начало закрываться им как щитом. Иисус сказал: «Пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им, ибо таковых есть Царство Божие». Я думаю, способность детей быть любимыми и есть пропуск в Царство Божие.

Способность принимать любовь, как принимают дождь, падающий с неба, позволять ему промочить тебя с головы до ног, хотя и не ты повернул кран.

Все наши годы вместе я боролась с любовью. Я билась и оборонялась. Ты должна доверять мне, говорил ты. Я же тебя люблю. Но для меня это было невыносимо. Я не верила, что смогу это вынести. Это было все равно что позволить моим огромным, красивым, хорошо устроенным городам затонуть, уйти под воду. После я спрашивала, где была рана, та смертельная рана, которую я так старалась защитить. И одновременно эта жажда, жажда иного сорта, жажда любви. Такая же простая, как день и ночь. Жажда любви.

Вначале, в пору первой влюбленности, все было просто. Я чувствовала себя любимой, наполненной до краев любовью и все равно желавшей еще больше любви. Мне кажется, что влюбленность похожа на эхо. Звук, отражающийся от скал, звонкий, ясный. Даже не верится, что ты слышишь свой собственный голос.

Дети целостны, потому что их мир им не с чем сравнивать. Они не могут укрыться ни от любви, ни от жестокости. Все есть, как оно есть, и не может стать другим. Рай тоже был и добрым, и жестоким, просто его не с чем было сравнивать.

Чтобы быть любимой, нужно смирение. Не подчинение, а смирение, мягкость, чтобы соприкоснуться с чужим, что не ты сам, и позволить ему наполнить себя до краев. Склониться, отвести взгляд, уступить другому человеку.

Я не знаю, что привело меня сюда. Был ли это ты или Инна, что лежит там на улице. Или меня позвали сюда горы, как русалки заманивают своих жертв в болото. Меня заколдовали? Приворожили? Я попалась в их сети? Странно, но я не чувствую страха, не чувствую тревоги. Мне кажется, я должна остаться здесь еще на какое-то время, переходное время, подкладывая дров в Иннин очаг и питаясь картошкой. Во мне есть какая-то осторожность, на границе между тревогой и паникой. Она присутствует и в Инне, она часть нашей встречи. И ты. Ты тоже. Это я отступила в сторону, вышла из картины. На время.

~~~

Наконец Кновелю представился шанс увидеть Арона. Инне нужно было помочь управиться с сеном, и Арон пообещал прийти. Старик сказал, что хочет на него посмотреть. Так Арон оказался в спальне перед кроватью, застеленной сеном. Глаза пытались привыкнуть к темноте после яркого солнца на улице. И Арон был рад этой передышке, потому что взгляд старика был полон откровенной ненависти.

— Так это ты. — Вот и все, что он сказал.

Арон еще потоптался на месте, пробормотав несколько вежливых фраз, а потом появилась Инна и увела его из спальни. Нужно было приниматься за работу. Это Кновель настоял на том, чтобы увидеть Арона, Инне этого не хотелось. Она оставила его наедине с отцом, ей было не под силу видеть, как соприкасаются миры, которым не следовало соприкасаться.

Когда лето закончилось и Арон уехал вместе с лошадьми, у Кновеля было о чем подумать. Инна видела, что он что-то замышляет, но продолжала обращаться с ним как с мебелью или, скорее, как с пустым местом. Без страха, без волнения…

— Ешь кашу!

Она старалась говорить почти равнодушно. Как будто Кновеля нет. Ничего не знать, ничего не чувствовать. Но у Кновеля было много времени подумать, пока он лежал в постели без движения. От его внимания ничего не ускользало. Цепкими пальцами он хватался за все, что мог. У него было время потренироваться. Много времени. Сначала он тренировался лежа: вытягивал ноги, выгибал спину, проверял мускулы. Поднимал одну ногу, потом другую. Приподнимал ягодицы. Медленно, осторожно. Все лето, осень и зиму — долгими бессонными ночами — он незаметно для Инны, беззвучно делал упражнения.

Кновель хотел подняться. Подняться и отомстить жизни и всем тем силам, которые пытались его сломать. Упавшее дерево, смерть Хильмы, вся та дьявольщина, которая творилась с ним все эти годы. Но он выжил и теперь не собирался позволить жизни добить его: это право было только у смерти. И, лежа на сене, Кновель понял, что это не смерть, а жизнь зовет его. И тогда он начал сопротивляться, начал упражняться и готовиться.

Кновель кое-что придумал. Несмотря на то что с самого начала ему выпал плохой жребий, он все равно хотел построить свой мир. Построить его здесь в Наттмюрберге. Это было нелегко. Когда все другие сдались и отступили, Кновель остался. И Хильма его понимала. В глубине души она была такой же, как и он. Они решили вдвоем остаться в Наттмюрберге и выстоять. Однако на то у них были разные причины. Хильма верила, что силы добра на ее стороне. Кновель был готов бороться со всем, что против него. Но они все равно были одной командой, выступали единым фронтом. Он и Хильма в Наттмюрберге. И Инна, которая появилась позже. Инна, которая осталась, когда Хильма ушла.

И снова пришла зима. В Крокмюр и Наттмюрберг. Во весь молчаливый Хохай. Белая снежная зима, которая здесь, на севере, была не временем года, а целым миром, целым континентом.

Арон с Инной договорились, что не будут встречаться зимой. Это стало бы пыткой для них обоих. Но они будут писать друг другу письма и прятать их в пеньке у большой дороги — на повороте на тропу, ведущую к Наттмюрбергу.

Следы на снегу они договорились заметать.

У Арона этой зимой было тяжело на сердце. Он совсем запутался в своих мыслях. Много раз он порывался довериться Хельге и рассказать ей все об Инне. Может, мысли прояснятся, если отпустить их в воздух вместо того, чтобы позволять им трепыхаться, как рыбам в банке. Им с Инной стоило бы пожениться — так он думал. Жить как муж с женой. Открыто и честно. Нехорошо встречаться тайком без благословения священника.

Да даже будь у них такое благословение, все равно брак — это нехорошо, потому что Арон не считал, что у него есть право жениться. Он убедил себя в том, что не может жить, как все, поверил, что обречен на одиночество, на жизнь вдали от других людей. Он сам своим безумным поступком лишил себя права на семью, на продолжение рода.

А теперь появилась Инна. Близость с ней потрясла его. Ее лицо рядом с его, то, как в нем отражалось пламя, сжигавшее его самого. Ее лицо странным образом волновало его, влекло, манило. Для Арона наивысшим даром было видеть, как оно открывается навстречу удовольствию, как оно, до этого строгое и закрытое, вдруг раскрывается, точно цветок навстречу солнцу. В этом лице он читал что-то, что было для него одновременно родным и знакомым. Его поражало то, что после всех этих лет он все еще способен испытывать такие сильные чувства. Такую страсть и такое страдание. И хотя все, что они делали, было грехом, Арон чувствовал, что иначе быть не могло. И это пугало его, поскольку противоречило его обещаниям самому себе. Арон совершил грех, смертный грех, нарушил одну из заповедей Библии — он не имел права на любовь. И теперь он совершает грех по отношению к Инне. Как бы осторожен он ни был, Инна все равно могла забеременеть, и что им тогда делать? Ответа на это у Арона не было.

Хельге он не открылся по двум причинам. Во-первых, ему не хотелось рассказывать ей о своих отношениях с Инной. Наверно, потому, что не считал себя вправе иметь отношения с женщиной. Держать это в тайне было все равно что притворяться, будто этих отношений не существует, закрывать на них глаза.

Вторая причина заключалась в том, что он и так знал, что скажет на это Хельга. В голове у него уже звучал ее резкий крик:

— Ну и женись тогда на девушке! Чего тут раздумывать!

Ему представлялось, как Хельга заливисто смеется над его муками.

Этого Арону слышать не хотелось, потому что в его жизни и без того все было непросто. Жизнь оказалась спутавшейся бечевой со множеством узлов, которая запутывалась все больше и больше. И узлы эти невозможно было распутать, только разрубить вместе со всем прошлым на другом конце веревки. Имелась еще одна, третья, причина, почему он ничего не рассказал Хельге. Его прошлое было неразрывно связано с настоящим, с тем, что он переживал сейчас, и, рассказав об одном, невозможно умолчать о другом.

Инна тоже не думала о браке. Она принадлежала Наттмюрбергу, а поскольку разные миры в ее жизни не должны пересекаться, и речи не могло быть о том, чтобы Арон поселился здесь. Наттмюрберг был вотчиной Кновеля. Они с ним неразрывны. Наверно, после смерти Кновеля можно было бы подумать о свадьбе, но так далеко ее мысли не заходили. И потом, оставалась еще скотина, которую Инна считала своей. Ей требовался присмотр. Были сыры и масло, шерсть и кожа, и была Хильма, ее душа, которая продолжала жить в Наттмюрберге. Это из-за Хильмы мысль покинуть Наттмюрберг не приходила Инне в голову. Оставшись в доме одна с Кновелем, она так сильно привязалась к покойной матери, что сквозь смерть проросла пуповина, неразрывно их связывавшая. Без хлопот по дому и скотины она порвалась бы, и обе они — и Инна, и Хильма — превратились бы в тени, в бесформенных, бесплотных призраков.

~~~

Ни разу не встретившись, Арон и Инна провели вместе зиму и бесконечно длинную весну, которая приходила в этом году странным манером: то делала маленький шажок вперед навстречу лету, чтобы потом сделать сразу два шага назад и ступить в зимний сугроб, то стояла на месте в оттаявших черных кругах вокруг стволов деревьев. Они жили вместе в мыслях, движениях, взгляде друг друга. Инна получила несколько коротких писем от Арона, которые ей с большим трудом удалось прочесть. Между буквами Инне виделись его добрые руки, обнимавшие и оберегавшие ее. Между строчек сияло его лицо. Пару раз она бралась писать ответ, но ничего из этого не вышло. Вместо этого Инна посылала ему засушенные цветы, сыр, прядь волос. И каждый раз, собираясь в лавку, она надеялась увидеть там Арона. Конечно, в лавке она была только три раза, но он ведь мог в это время проходить мимо. Проходили же другие жители деревни. Многие даже заходили в лавку.

— Мы должны постараться не думать друг о друге, — сказал Арон.

Но это было невозможно. Тревога не давала им покою ни днем, ни ночью. «Без тебя мне нет покоя», — писал Арон в письме. «Арону с дбрыми рукоми», — писала ему Инна. Арон пытался рисовать ее лицо на клочках бумаги, которыми растапливал камин, но ничего не получалось. Он помнил только отдельные детали: что глаза у нее глубоко посаженные, а губы четкой формы. И что лицо у нее было небольшим, миниатюрным. Но целостность, ту целостность, которая так взволновала его, когда он впервые увидел Инну, ему передать не удавалось.

У Инны было много времени. Много тишины. Когда солнце начало нагревать камень за избой, Инна стала выделять себе часок вечером на раздумья. Присев на поросший мхом камень, она смотрела на долину под Наттмюрбергом. Пейзаж был подобен телу с его холмами и впадинами под снежным покрывалом. По небу плыли облака. То тут, то там виднелись темные пятна лесов, похожих на стаи спящих животных. Она представляла себе Арона солнечным светом, а его голубые глаза — пением птиц в майских деревьях. Так он смотрел на нее, когда они занимались любовью. Мысленно Инна рассказывала о нем Хильме. Как он выглядел, что он делал с ней, со всеми подробностями, особенно в том, что делали его руки. «Этими руками он словно творит меня заново», — пыталась объяснить Инна свои чувства. Она двигалась, как в сложном танце, между его теплыми ладонями. Лицо ее при этом было обращено к нему, и все это время они смотрели в глаза друг другу. «Когда мы смотрим друг на друга, в нас просыпается желание, — рассказывала она Хильме. — А когда мы не вместе, то скучаем друг без друга». Ей хотелось, чтобы мать поняла то, что даже она сама не до конца понимала. В Инне не осталось места для Кновеля. Он был вытеснен в отдаленные земли, куда не проникал солнечный свет. Конечно, она знала, что он все еще лежит в постели в спальне, но это ее не трогало. Кновель был всего лишь куском кожи и костей со ртом, куда нужно класть еду. Он находился по ту сторону стены, которой была ее кожа, его взгляды, слова и руки больше не проникали на ее территорию. Кновель оказался за пределами того, что было Инной. Горб, который Инна носила на себе, Арон стер своими ласками, как и тот стыд, который заставляли ее испытывать руки Кновеля. Арон никогда ее ни к чему не принуждал. Ей нравилось чувствовать его внутри себя, нравилось то ощущение полноты, которое она испытывала, нравилось, как он двигался там внутри. Но она никогда не касалась его органа руками, никогда не смотрела на него. Инне казалось, что это может повредить их любви, повредить ей самой. Но Арону и не нужно было просить ее смотреть или трогать, потому что ее лоно принимало его без остатка.

Сидя на камне, Инна разглядывала журавлиные косяки. Земля еще была покрыта снегом, но под ним уже вовсю бежали ручьи, лишая его уверенности. Скоро вода поднимет снег, как поднимается квашня на дрожжах, и обрушит в долину сплошным потоком. Журавлиные крики, резкие и пронзительные, разрывали тишину в клочья. В воздушном море над ними, подобно кораблям, парили лебеди и гуси. Ближе к земле сновали мелкими стайками воробьи. С волнением Инна чувствовала, как весна проникает ей в кровь, заставляя сердце биться чаще.

~~~

Твои последние дни… Я заблудилась в них. Не нашла обратного пути, несмотря на все те годы, что мы провели вместе. Вслепую. Ты весь светился изнутри любовью. Мы беззвучно говорили друг с другом, мы делили знание, понятное только нам двоим. Все было таким хрупким, таким беззащитным.

Ты разбирал письма, навещал места детства, плакал, клал свою голову мне на колени и плакал. Когда я спрашивала, почему ты плачешь, ты говорил: «Ты что, не понимаешь? Я оплакиваю свою жизнь!»

Но как я могла понять? Ты был таким живым. Таким полным жизни. И все же по ночам мне иногда снилось, как ты подходишь к стене и останавливаешься перед ней. Что это конец. И что это не твое тело, а твоя жизнь не могла двигаться дальше.

Первое время после твоей смерти меня разрывало на части. Теперь я это понимаю. Я бесконечно говорила с тобой, спрашивала, звала, требовала… Я не могла позволить тебе умереть. Не могла смириться и прошептать тебе: «Ты можешь умереть. Твоя смерть принадлежит тебе. Можешь умирать».

Люди приходили меня утешать. Жестоко, бессмысленно. Как же это было жестоко. Это же была твоя смерть. Твоя жизнь. Ты сам пошел ей навстречу. Нет, это не было твоим решением. Нет, это не было легко. Ты бился о нее, калечил себя, рыдал без конца. Но в последние недели в тебе была только любовь. Сильная, нежная. Я смотрела и удивлялась. Посреди бела дня это удивительное создание, зажженная свеча в честь торжества. Ты подошел так близко к жизни, увидел смерть и склонился перед ней. Я была тому свидетелем. Была к этому причастна. Я смотрела, но не видела. Не видела того, что шевелилось в тебе, тех тяжелых, непонятных слов, которые ты не отваживался сказать мне. Другим — да, но не мне. Другим ты сказал, что тебе больше не страшно, что ты знаешь, что скоро умрешь. Но тебе никто не поверил. Потому что ты был сама жизнь.

Вечером накануне смерти ты написал мне прощальное стихотворение. Медсестры нашли его, когда собирали твои вещи. Оно напугало их. Никто не предполагал, что ты умрешь. Твоя смерть стала для всех неожиданностью. В больнице даже провели должностное расследование. Ее называли необъяснимой, бессмысленной. Ты писал: «Мне кажется, что любовь — смысл нашего существования, тихий призыв вечности».

Ты оставил мне лишь строки, написанные неразборчивым почерком. Строки, врезавшиеся мне в память и продолжавшие жить внутри меня. Ты оставил мне рассказ с тысячей входов и выходов, с множеством странных комнат внутри, живых, растущих, как пейзаж. Я заблудилась в этом рассказе. После стольких лет я все еще блуждаю в лабиринте под названием «моя жизнь». Я не могу выйти наружу из рассказа и не могу войти глубже в него, постоянно оказываясь в новых незнакомых местах. Леса расступаются передо мной и смыкаются за мной, и куда бы я ни пошла — я не узнаю этих мест. Я заблудилась в этом неразборчивом рассказе без слов, его пустые страницы жгут мне глаза. Я как младенец, который не узнает себя в этой жизни, который впервые видит лицо матери, впервые узнает его. Мне кажется, я вспоминаю тот страх, когда лицо оказывается чужим, уже узнанным кем-то другим, и с моих губ срывается крик. Я заблудилась, потерялась. Или́, Или́! лама́ савахфани́[6]. Все мы видели бездну.

Ты оставил мне этот рассказ с любовью. Я пытаюсь рассказать. Пытаюсь осторожно нащупать в нем путь. Я знаю, что нельзя поворачиваться. Нельзя зажигать свет. Пока мне нужно оставаться слепой. Еще на какое-то время. Может, навсегда.

Но когда я вышла из машины в Хохае, случилось что-то странное. Словно мне в глаза внезапно ударил яркий свет. Это причинило мне боль, но это была приятная боль. Мне ее не хватало. Сперва я ничего не видела. Мои глаза должны были напиться света, чтобы начать видеть. А потом я увидела берег и себя, выброшенную на берег волнами. Это была я. Только очень старая. Я лежала там подобно вещи, подобно осколкам, остаткам чего-то давно утраченного. И тогда я начала идти. Тогда во мне родились шаги. И крик.

~~~

Арон так и не написал письмо своей семье. Всю зиму он думал об этом, писал письмо в своих мыслях, переписывал, стирал и снова писал. Но с приходом весны он решил обождать с его отправкой. Сперва нужно понять, что будет с ним и Инной, а уж потом отправлять письмо. Потому что для него они были неразрывно связаны — письмо и Инна. Инна и его прошлое. Инна и его настоящее имя.

Но зима была такой долгой. И когда Арон наконец отправился пасти лошадей, он так и не решил, какой будет их новая встреча с Инной. Он столько времени провел, думая о женщине, о которой ничего не знал, не знал, существует ли она в реальности. И чтобы узнать это, нужно было с ней встретиться. Но, даже стоя лицом к лицу с ней, Арон все еще не понимал, настоящая ли она, потому что все это запросто могло ему присниться. Инна, какой он ее помнил, могла оказаться лишь маской, скрывавшей что-то совсем другое. А женитьба? Об этом они даже не заговаривали. Что, если она не хочет выходить за него замуж? Сам же Арон думал, что если и женится когда-нибудь, то только на Инне. Но стоит ли вообще жениться? Зима не дала ему ответа на все эти вопросы, напротив, он только еще сильнее запутался в своих мыслях.

Единственное, в чем Арон не сомневался, это в том, что нынешнее лето не должно быть таким, как предыдущее. Продолжи он встречаться с Инной, как и раньше, ему придется взять на себя ответственность. Или жениться на ней, или уйти из Крокмюра, порвать со всем и снова пуститься в путь.

Но если они решат пожениться, тогда он напишет письмо.

— С чего это ты так торопишься на пастбище? — поинтересовалась Хельга со смешинкой в глазах, когда Арон радостно собирал вещи.

Вопрос так удивил Арона, что он не нашел что ответить. Более того, на лице его невольно появилась глупая улыбка, выдавшая его с головой. Арон отвернулся, сделав вид, что занят сбором вещей, но затылком чувствовал на себе любопытный взгляд Хельги.

— Лошади его ждут, — фыркнул Соломон у очага с таким видом, словно и ему, и Хельге все давно известно.

Арона внезапно охватил стыд. И стыд потянул его вниз, в холодную, хорошо знакомую пропасть. Радость в глазах погасла. Арон выпрямился и уставился в пустоту перед собой потухшим взглядом, ощущая бесконечную усталость. Усталость от себя, усталость от жизни. В сказках старый злой тролль обычно охраняет сокровища. Что, если он тоже постепенно превращается в такого тролля? Злого и жадного тролля, не знающего радости, который никого не подпустит к сокровищу, спрятанному высоко в горах.

— Ты иногда совсем как ребенок, — сказала Хельга.

Арон ничего не понял. Мысли путались у него под ногами. Ему казалось, что он все время о них спотыкается.

— Провести лето на пастбище, что может быть лучше? — попытался спасти ситуацию Арон. — Мне там есть чем заняться.

Хельга подошла помочь со сборами.

— Без тебя будет пусто, — вздохнула она.

Соломон постучал трубкой о плиту.

— Я с вами завтра не пойду, так что поезжай на Бальдре. Я через пару недель привезу провизию. Ты слышал, что на той стороне Саддияуре видели медведя?

Арон уже знал об этом.

— В лесу много живет всякого зверья, — ответил он. — И страшнее всего комары.

— Нет, страшнее всех медведь. Будь начеку. А то, чего доброго, позовешь псину, а приманишь медведя…

Соломон и Хельга залились смехом.

Отсмеявшись, Хельга прислушалась:

— Идет дождь. Слышите? Дождь пошел!

~~~

Оставшись с ним впервые тем летом, Инна плакала. Это было похоже на возвращение домой, жесткое и ощутимое, как после долгого падения. Инна вцепилась в него. Мертвой хваткой. Арон был для нее целой местностью, целой страной. Она шла по нему, словно по полю, в поисках чего-то, чувствовала, как дрожат его руки, ласкающие ее плечи и волосы.

— Мы так долго этого ждали, — шептали его губы.

Инна прижалась к нему крепко-крепко, и ей было больно. Боль проникала в нее насквозь, открывая дверь за дверью, проходила через нее, как через подземные туннели. Найдя его губы, Инна впилась в них. Он был там, Инна это знала. Он ждал ее там, внутри, и теперь поднялся ей навстречу. Они превратились в губы и языки. Их рты были пещерами, где шло сражение между драконами. Из ноздрей Инны вырывались крики. Из горла Арона — хриплые стоны. Лурв залаял, но они его не слышали. Они были охвачены голодом, голодом, который пытались заглушить всю долгую зиму, всю бесконечную зиму в Хохае. Они охотились друг на друга, как два изголодавшихся хищника, вырывающих в схватке куски мяса.

— Успокойся! — прошептала Инна.

Оба замерли и посмотрели друг на друга. В полярную ночь на улице светло как днем, и они смотрели так, словно никогда не виделись, словно это их первая ночь, первое утро, первый день творения. Птицы ткали тонкие сети из трелей между ветками. Лурв смирно лежал у входа в шалаш. Только кончики ушей были подняты кверху.

— О-о-о, — простонала Инна, кладя голову Арону на грудь.

Какое-то время они лежали, тесно прижавшись друг к другу и обмениваясь жаркими взглядами. Инна видела, как он улыбается. Улыбается так, словно только что вырвался на свободу. Его глаза были озерами, полными радости, в которые она влетела вместе с искрящимся потоком чистой воды.

Они сами не поняли, как оказались обнаженными. Арон вошел в нее, и Инна сжала его в себе.

— Тише, — снова прошептала она, — не двигайся! Я хочу почувствовать тебя.

И тогда Арон обхватил ее голову руками и вошел еще глубже, достигнув самого дна. И начался танец.

Они танцевали друг с другом медленную польку. В воздухе заиграли невидимые скрипки. Арон вел в танце Инну. Инна следовала за ним. В торжественном танце они обошли друг друга кругом и начали кружиться с широко раскинутыми руками, не отрывая взгляда от лица другого, все быстрее и быстрее. Струны дрожали под смычком невидимого музыканта, и скрипка надрывалась от медленной, мучительной боли.

Волосы у Инны растрепались. Лицо Арона было напряженным. Они кружились и кружились без конца, делая шаг вперед, назад, вперед, назад... и весь мир для них сосредоточился в этом танце.

Наконец музыка стихла. Еще мгновение они приходили в себя, а в следующее уже снова вцепились друг в друга мертвой хваткой. Арон лег на Инну. Лицо его застыло, как молот в жерле кузнечной печи. Инна была водой, вскипевшей оттого, что в нее с шипением опустили этот молот.

Это длилось бесконечно. Они звали друг друга, как заблудившиеся в лесу. «Где ты?» — кричал один. «Я здесь, здесь», — отзывался другой.

И, найдя другого, они крепко прижимали его к себе, не желая отпускать то, что с таким трудом нашли.

— Я не хочу тебя потерять, — сказала Инна. — Ты не должен больше от меня уезжать.

— Я твой. И только твой. Целиком и полностью.

— Ты никуда не уйдешь?

— Никуда.

— Останешься со мной?

— Останусь с тобой.

— Навсегда?

— Навсегда.

— Боже! — вдруг воскликнула Инна. — Ты же ничего не знаешь!

— Чего не знаю?

— Ничего.

— Нет, знаю.

— Что ты знаешь?

— Тебя, я знаю тебя.

— Нет, ты не знаешь. Ты мальчик на лодке, унесенной в открытое море.

— Что ты такое говоришь?

— Прости, Арон.

— Не говори так.

— Не буду.

— Ты меня боишься?

— Боюсь? Нет. С тобой я обрела дом.

— Я тоже. Я нашел в тебе свой дом. Ты как большой корабль, Инна, знаешь? Ты отвезешь меня домой.

— Домой?

— Ты ничего не знаешь.

— Нет, знаю.

— Тогда ты знаешь, что ты корабль.

— Ты должен показать мне море.

— Конечно. Мы там уже были. Только что. Разве ты не заметила?

— Нет, я была в лесу, где ты прятался за каждым деревом.

— Разве ты не чувствовала волну, на которой качалась?

— Какая она была?

— Большая, сильная. Она затягивает тебя вниз.

— Ты знаешь, как часто я по тебе скучала эту зиму?

— Каждую секунду. Но теперь я вижу тебя, Инна. Я так хорошо тебя знаю, что мне страшно.

— Есть люди, которых узнаешь сразу, как только они появляются на свет. С животными точно так же.

— У тебя холодный затылок, девочка! Давай накроемся одеялом и согреемся.

Накрывшись одеялом, Инна и Арон еще долго не могли уснуть. Не насытившись друг другом, они снова занялись любовью. А на рассвете воздух наполнился пением птиц, порхавших с ветки на ветку высоко на дереве.

~~~

У боли есть свой город.

Свой собственный город с узнаваемыми домами и улицами. У боли есть площади, проспекты, перекрестки. У боли есть дорога, которую нужно пройти, чтобы идти дальше. Нужно миновать все эти мосты, перелезть стены, найти дорогу там, где ее нет. Эта дорога идет по горному склону. Ни на минуту нельзя расслабиться или отвлечься. По ней можно идти только прямо, не сворачивая и не уклоняясь. Ее освещает то режущий свет тоски, то слабое серое мерцание одиночества. Часто дорога идет вниз, безнадежно вниз, петляя и извиваясь черной лентой. Но в любую минуту все может перемениться, как капризная погода.

У боли есть глаза, и они могут смотреть на тебя бесконечно долго. И у этих глаз есть свой город, свое лицо, чьи черты быстро учишься различать.

Когда у смерти нет своего места, она повсюду. Она превращается в облако, которое постоянно разбухает и расползается во все стороны, не зная границ. Контуры и рисунки сливаются в одно сплошное бесцветное месиво без нюансов, без узнаваемых черт, без различий. В этой стране легко заблудиться.

Я выучила, что у боли есть город, и, оказавшись здесь, сразу его узнала. Я рассматриваю его черты, дороги, площади. Инна под снегом. Расчищенные дорожки. Хлев, в который я не пойду. И небо — огромный перевернутый стеклянный ковш, удерживаемый тонкими верхушками деревьев. И горами.

Я больше не заблужусь. Горы остались на месте. Мать не забыла своих детей.

~~~

Арон спросил ее про свадьбу. Мы не можем всю жизнь играть, сказал он. Пора уже повзрослеть. Рано или поздно все эти ночи кончатся ребенком.

Инна зажмурилась. Об этом она не задумывалась.

— Я хочу остаться в Наттмюрберге, — сказала она.

— Тогда мы останемся в Наттмюрберге, — ответил Арон.

— Но есть Кновель, — возразила Инна.

— Мы должны пожениться. Или я уеду.

Инна снова зажмурилась. Темнота танцевала за закрытыми веками. На ощупь Инна нашла его руки, поднесла к лицу и поцеловала. Уткнувшись в его ладонь, Инна прошептала:

— Не бросай меня!

Арон молчал.

— Ты не можешь меня покинуть, — продолжала Инна. Открыв глаза, она теперь смотрела прямо на него.

— Мы должны что-то решить, — настаивал Арон.

— Но Кновель…

— Он тебе отец, а не муж. Даже в Библии написано, что человеку должно оставить своих отца и мать и завести собственную семью.

— Кновелю плевать на то, что написано в Библии.

Инне стало страшно. Внезапно она ощутила такой страх, что даже присутствие Арона не могло ее успокоить. Руки отца вторглись между ними, щупали ее, оскверняли…

— Инна, — Арон притянул девушку к себе, — ты снова бежишь, как тогда, когда я впервые тебя увидел. Бежишь, словно испуганное животное. Но тебе не надо меня бояться, ты же знаешь. Я готов встать между тобой и твоим отцом. Понимаешь? Я отберу тебя у него.

Инна отводила глаза, не желая, чтобы он видел ее лицо, не мог прочесть то, что на нем написано.

— Что, если он тебе не позволит? — прошептала она едва слышно.

Арон взял ее лицо в свои руки и повернул к себе, чтобы заглянуть девушке в глаза.

— Думаешь, я боюсь какого-то старика? Как он может помешать мне забрать тебя? Как ты можешь во мне сомневаться?

— Прости меня, — прошептала Инна. — Я сама не знаю, что со мной.

— Я думаю, что всегда можно найти в себе силы.

— Ты считаешь меня слабой?

— Я знаю тебя, Инна. Знаю своим телом. Ты не слабая. Ты сильная и горячая, как угли в печи. Просто ты слишком долго жила одна с отцом.

— А мы можем построить свой дом рядом?

— Конечно, можем. Должны.

— В следующий раз, Арон, в следующий раз я скажу «да». Но мне нужно сначала подумать.

И она пошла прочь от шалаша, где они провели ночь. Как обычно, она ушла на рассвете, чтобы вернуться домой к козам и коровам с разбухшим тугим выменем, которых нужно было доить. Присев на скамеечку, Инна начала методично тянуть за сосцы, слушая, как струи молока хлещут по стенкам подойника, резкие, словно удары плетью. Мысли ее витали где-то далеко.

Это себя саму ей нужно защитить от Арона, а не Кновеля. Все те комнаты, которые ей не хотелось ему показывать. Грязные, вонючие комнаты, которые он не должен был видеть. Это себя саму ей хотелось защитить, а не Арона. Потому что как ей жить дальше, если все то ужасное проникнет и в него, Арона, и не останется больше места ни для чистоты, ни для тоски по ней.

Струи продолжали хлестать в подойник. В ярости Инна сжимала сосцы, выжимая молоко из вымени, из скотины. Ей было страшно за Арона, страшно за тот свет, который он нес. В него нельзя было впустить ту темноту, что была у нее внутри. Инна пила его свет, ей хотелось исцелиться. Но скажи она ему «нет», ничего не изменится. Рано или поздно тьма одержит верх. Скажи она «да», и он тоже станет частью этой тьмы. Отчетливо осознав это, Инна замерла. Руки ее остановились. Только теперь она поняла, что она пленница, запертая в своей жизни, прикованная к ней неразрывной цепью. Инна долго сидела, погруженная в свои мысли. Так близко. Стена к стене. И двери одна за одной захлопывались в ней, причиняя нестерпимую боль. Двери, говорившие: «Да, позволь ему войти, позволь». Это были недобрые двери, они хлестали, они рвали на части. И свет, проникавший внутрь, был резким и слепящим.

Обессиленная, Инна оттолкнула от себя последнюю козу, отчего молоко в подойнике задрожало.

~~~

Ночи стали темными и холодными. Но Арон с Инной наконец приняли решение. Они решили пожениться. Это будет зимняя свадьба. Арон обещал поговорить со священником и спросить Хельгу и Соломона, можно ли им венчаться у них дома. Церемония должна быть скромной, решили они. Чем проще, тем лучше. Кновель на ней присутствовать не будет, а в свидетельницы Инна позовет Мари, подругу ее матери.

Затем Арон закупит леса, который по снегу привезут в Наттмюрберг, и весной можно будет приниматься за строительство дома. Их с Инной собственного дома. А Кновель пусть живет как знает.

Они распрощались осенью, полные надежд и планов на будущее. Арон вернулся с лошадьми в Крокмюр. Лошадей из Спеттлидена забрали неделей раньше. Инна осталась в Наттмюрберге. Девушка мерила двор шагами с чувством все нараставшей тревоги. Ей не верилось, что все ими задуманное осуществится. Инну бросало из крайности в крайность. Она то безумно радовалась предстоящей свадьбе, то страшилась ее. Ее отношения с Ароном были такими чистыми, такими свободными, что Инна не пережила бы, если б они закончились. Осенью Инна решила сжечь все постыдное, что еще оставалось на хуторе. Розгу по имени Лага она сожгла сразу после того, как Кновель свалился с крыльца и ударился головой. Теперь пришел черед одеял и простынь, в которые он ее вдавливал. Все должно было исчезнуть до возвращения Арона. Ей так хотелось верить, что все это можно сжечь. Все черное, постыдное, скверное. И они не могут жить под одной крышей с Кновелем, пока их дом не построен. Лучше уж они поживут в хлеву. Арону она об этом ничего не говорила, но все уже продумала, все просчитала. Инна решила, что будет стоять на своем, пока он не согласится.

Всего через два дня после возвращения в Крокмюр Арон рассказал домашним об Инне и их планах. Хельга, вся раскрасневшись от волнения, бросилась его поздравлять. Соломон усмехнулся.

— Я верно заприметил… что у него там на выгоне кто-то есть... — сказал он. — Но я и представить не мог, что это Инна! Серебряная Инна! Инна с седыми волосами, дочь Кновеля. Нет, мне бы это и в голову не пришло.

Хельга вопросительно уставилась на Арона, ожидая объяснений.

— Ты действительно думаешь, что она подходит тебе? — спросила она.

— Да, — неохотно ответил Арон, которому неловко было рассказывать другим обо всем, что их связывало с Инной.

— Боже всемогущий, Арон женится! — продолжала изумляться Хельга.

— А как же старик? — спросил Соломон.

— Он ничего не знает. Узнает только после свадьбы. Вот почему мы и попросили разрешения венчаться у вас.

— Старый черт! — выругался Соломон. — Но жить-то вы собираетесь наверху? Он вам житья не даст, сам знаешь.

Арон кивнул. Ему не хотелось ничего обсуждать. Все уже решено. Они с Инной поженятся. И это было единственное, что имело значение.

— Ну да ладно, — вздохнул Соломон. — Ему недолго осталось. Он уже прожил свой век. Злоба его всю жизнь сжигала изнутри. Не успеете оглянуться, как найдете поутру в постели одни черные угольки.

Соломону нравилось говорить красиво.

— Хватит глупостей, — разозлилась Хельга. — С его упрямством он еще лет сто проживет, лишь бы вам досадить.

Время летело быстро. Лето исчезло, словно его и не было. По ночам вода в кадке замерзала. Ветер срывал с веток листву, которую потом дождем прибивало к земле. По вечерам Арон сочинял письмо. Письмо должно было быть коротким. Хватит и пары строк. Пары строк, способных вместить в себя страх, раскаяние, стыд, до сих пор не дававшие ему покоя. «Я не прошу простить меня, — писал он, — но услышать мою мольбу о прощении. Я сбежал с места преступления, но не от воспоминаний о содеянном. Всю жизнь я мечтал лишь об одном — искупить свою вину. Пожалуйста, примите это письмо. Не рвите его на кусочки, не сжигайте. Вспомните обо мне. Вспомните обо мне не как об убившем, но как о раскаявшемся».

После долгой борьбы с собой Арон подписался внизу своим настоящим именем. Поразительно, как много воспоминаний было связано с этим именем. Воспоминаний о том, как мать выкрикивала его имя, словно проклятье; воспоминаний о том, как отец, братья и сестры звали его по имени, воспоминаний о целом мире, которого больше нет. Только вечером накануне того дня, когда он должен был отправить письмо, Арон набрался мужества и подписал его: «Ваш сын и брат Кьяртан».

Он решил отправить письмо из Мальго, где никто его не знал. Возможно, такая осторожность была излишней, потому что письмо он написал по-датски, но все равно Арон опасался, что кто-то в Ракселе вскроет и прочтет его, и потому предпочел отправить его из Мальго, какой бы долгой и трудной ни была туда дорога. Там же он, не рискуя вызвать сплетни, собирался купить кольцо и отрез ткани на платье для Инны.

~~~

Инна проснулась еще до рассвета с явственным ощущением, что что-то не так. Открыв глаза, она увидела у изножья кровати Кновеля. В полутьме Инна отчетливо слышала его дыхание. Его фигура выделялась темным пятном на фоне серого утреннего света. Он возвышался над кроватью как горный массив.

Инна сразу все поняла. Он стоит здесь. Он здесь. Тяжело дышит, готовый к решающему броску. И теперь Инна знает, что она проснулась, что ей это не снится. И Кновель тоже знает, что она проснулась, потому что видел, как Инна открыла глаза.

— Что, теперь ты дома ночуешь?.. — Голос прорезал тишину в комнате как нож.

У Инны перехватило дыхание. Она снова ощутила то старое, хорошо знакомое чувство, когда внутри тебя все балансирует на самом краю, будто цветок, готовый потерять лепестки от малейшего дуновения ветра. На мгновение Инна успела почувствовать, как сильно ей хочется убежать. Убежать от своей жизни. Убежать от всего этого. Если бы только это можно было сделать. Если бы она только могла стать другой. Только какой другой? Этого Инна не знала. Она была накрепко привязана к своей жизни. Ко всему этому. Как будто она хотела улететь, но кто-то крепко схватил ее и утянул обратно. Как бы она ни пыталась, все бесполезно.

— Ты моя, — снова и снова раздавался голос Кновеля. — Ты принадлежишь мне.

Лепестки не опали. Их сорвало яростным ветром. Прибило к земле проливным дождем.

Инна не могла произнести ни слова. Она полностью ушла в себя.

Костлявая рука крепко вцепилась ей в предплечье, а Инна по-прежнему не могла пошевелиться. Не могла закрыться, не могла отстраниться, не могла скрыться от всего старого, вонючего, всего, что было ее прежней жизнью, к которой она сейчас стремительно возвращалась. С губ ее не сорвалось ни звука. Она позволила утянуть себя, вдавить в сено, в затхлый запах.

Снова этот омерзительный рот. Пальцы, сжимающие запястье и тянущие ее руку вниз. Даже мысленно Инна не могла позвать Арона на помощь, потому что он не должен был знать об этом, не должен был этого видеть, даже в самых страшных кошмарах. Он не должен быть к этому причастен. Это не должно затронуть Арона. Даже в своих мыслях Инна не могла позволить ему защитить ее своими руками, своими прикосновениями.

— Это для меня ты берегла себя, Инна, — слышала она его дыхание. — Для меня, и ни для кого другого. Для меня, а не для какого-то чертового пастуха. Для меня, Инна, для меня!

Когда все кончилось, она отползла на четвереньках в хлев. Инна могла бы пойти. Даже побежать. Но она ползла. Инна забилась в самый дальний угол. Светало. Темнота больше ничего не скрывала, не укутывала, не прятала. Инна не спала. Это был не сон. День медленно втекал сквозь грязное окно, заливая хлев мертвенным пепельным светом. Инна заставила себя подоить коз и коров, но выпускать не стала. Ей хотелось, чтобы они остались с ней, заполнили это маленькое помещение, чтобы она не чувствовала себя такой одинокой и потерянной на этих бесконечных просторах. Свет ее страшил. При свете все было видно, вся ее жизнь, все ее падение. При свете была видна каждая деталь. Инна прижалась к животным. Ей хотелось стать одной из них. Слиться с ними. Раствориться в них.

~~~

Лурв вернулся домой один. Поздним вечером он разбудил Хельгу и Соломона своим лаем под дверью. Шерсть у него вся промокла и скаталась в ледяные колтуны. Бедняга прихрамывал на одну лапу. Хельга впустила его в дом, и Лурв тяжело сел в сенях. Пес только смотрел карими глазами на хозяев дома, однако не мог им ничего объяснить.

Неделя прошла с того дня, как Арон ушел в Мальго. На дворе стоял октябрь, но холодно было уже по-зимнему. Снегом начало засыпать березы, еще не до конца облетевшие с осени, и выглядело это как-то странно.

— Что ты здесь делаешь, пес? — спросила Хельга. — Где ты оставил хозяина?

Она в растерянности уставилась на Соломона, курившего у очага.

— Скажи же что-нибудь! — в истерике воскликнула Хельга.

— Что я могу сказать? Что-то случилось, Хельга. Мы оба это знаем.

— Но надо же что-то делать! — закричала Хельга. Она стояла посреди комнаты и кричала: — Ради Бога, мы должны что-то сделать!

Соломон спрятал лицо в ладонях. Через какое-то время он убрал руки и произнес:

— Ночь на дворе. Собака хромает. Лурву нужно отдохнуть. Утром я пойду с ним. Пусть покажет мне путь. Ты же знаешь, этот пес никогда не бросил бы Арона в беде. Прямо с утра я отправлюсь на его поиски.

— С утра! С утра! — заломила руки Хельга.

Она была вне себя от ужаса. К утру Арон уже будет мертв, если он лежит где-нибудь в лесу со сломанной ногой.

— Если Лурв начнет беспокоиться, то я пойду ночью, Хельга, обещаю.

Хельга долго смотрела на мужа. Потом отошла к дальней стене, прочь от света, прижалась к ней лбом и беззвучно зарыдала.

— Это какое-то проклятье, — бормотала она. — Зачем он только туда пошел. Я же его предупреждала. Помнишь? Я сказала ему идти в Ракселе. Это словно злой рок. Что он забыл в этом Мальго? Какие у него там могли быть дела? Знаешь, Соломон, когда он уходил во вторник, я еще подумала, что никогда его больше не увижу. — Говоря это, Хельга продолжала биться лбом о стену.

Соломон остался сидеть на табурете у огня с опущенными плечами и поникшей головой. Лурв беспокойно дремал на полу в сенях. Во сне у него подергивались лапы.

— Хельга, — наконец позвал Соломон, — ты всех разбудишь. Прекрати биться о стену, а то лоб себе расшибешь. Иди сюда. Пусть дети поспят спокойно.

Они долго сидели молча у очага, пока не пришло время ложиться. Но заснуть никто не мог.

На заре Соломон вышел из дома вместе с Лурвом. С собой у него были лыжи и немного еды, дня на два.

— Показывай дорогу, — велел он Лурву. — Показывай дорогу, ты, немая животина!

День выдался серый. Часть пути Соломону приходилось нести лыжи в руках, потому что снег был еще тонкий, особенно в лесу, и постоянно нужно было следить, чтобы не наехать на камни или корни, торчавшие из-под тонкой белой перины. После полудня они достигли озера на границе между двумя уездами, и, к удивлению Соломона, пес пошел прямо на лед. Соломон после некоторых колебаний последовал за ним на лыжах, пробуя лед палками. В голове у него явственно звучал голос, говоривший, что ему не хочется туда идти, не хочется это видеть. И каким дураком нужно быть, чтобы выйти на лед в октябре?

Через пару сотен метров Лурв замер. Соломон увидел впереди полынью — большую дыру на льду с рваными краями, воду в которой с прошлой ночи успело затянуть ледяной пленкой. Она была похожа на рваную рану с неподвижной черной водой внутри.

Рядом на льду лежал заплечный мешок Арона, весь заиндевевший. Может, собака вытащила его, пытаясь помочь хозяину?

Соломон присел на корточки. Лурв с воем выписывал круги вокруг полыньи. Арон! — хотелось закричать Соломону. А-Р-О-Н — готов он был выкрикнуть во всю эту белую тишину. Но он только сидел на корточках прямо на лыжах и покачивался из стороны в сторону. Обхватив себя руками, покачивался, чувствуя, как крик режет его насквозь изнутри. Потом Соломон пришел в себя и, дотянувшись до обледеневшего мокрого мешка, подтащил его к себе.

Сумерки медленно опускались на землю, стирая все контуры. Усталыми руками Соломон закинул мешок за плечи и знаком велел собаке идти за ним следом.

~~~

Я все еще здесь. Это было несложно. Я просто осталась, и все. Сегодня мне холодно. Я не осмеливаюсь растопить печку, потому что днем слышала шум снегохода неподалеку. Люди.

Небо ярко-синего цвета. Солнце стоит высоко и светит вовсю, обливая заснеженные деревья жидким золотом. Солнце, обжигающее холодом, меня пугает. Яркий свет режет глаза. У Инны нет термометра, но я чувствую обжигающий холод своей кожей. Он означает опасность.

Ты снова здесь. В моих снах. Ты приходил ко мне две последние ночи. И почему сны не считаются? Почему они не могут быть реальностью? Твое лицо было так близко, что казалось, я растворилась в нем. Или оно во мне. Пару ночей ты был со мной, но мы не занимались любовью. Во сне я все еще жду, когда это произойдет.

Что такое мужчина, точнее, каким он может быть, я поняла слишком поздно. Многое мне мешало. Грязь. Преграды. Возможно, я ничего не знала и о том, что такое женщина и какой она может быть. Я никого из них не видела. Ни Адама, ни Еву. Ни Рай, ни запретный плод, ни змея-искусителя. Ты пытался мне что-то объяснить, но я не понимала, о чем ты говоришь. Тогда не понимала.

Но теперь. Теперь в снах я с нетерпением жду нашего соития. Известно ли тебе, что женщина, которая ждет, никогда не утратит целомудрия? Это может звучать странно, но это так. Я хотела бы заняться с тобой любовью теперь, когда мне кажется, я знаю, что такое женщина и чего она ждет от своего мужчины.

Много лет я позволяла дням приходить и уходить. Я чем-то занималась, с трудом помню, чем именно. Воспитывала детей, работала, переезжала из дома в дом. У кошки родились котята, собака умерла. Не знаю. Я правда не знаю. Была влюблена. Предана. Заперлась в себе.

Время — такая странная штука. Оно такое долгое и вместе с тем короткое. Его не поймешь. Но я его уважаю. Оно постоянно, и ход его неизменен. Медленно оно забирает меня у меня самой, оставляя свои метки, отметины, клеймя мою кожу своим клеймом. Я все больше и больше начинаю походить на мою давно умершую мать. И я вынуждена признать с легкой долей отчуждения, что теперь я такая же, как она. Ребенок, видящий свою мать. Мать-дитя. Какой она однажды была.

Но ты неприкасаем. Время над тобой не властно. Ты замер на определенной точке и так там и остался, перестав быть. Можно сказать, что ты и сейчас там, но это было бы неправдой, потому что тебя нет.

Однажды летом я видела ястреба. Он был довольно далеко. Черное пятнышко в небе с широко раскинутыми крыльями. Иногда он исчезал за облаками, чтобы появиться снова. Я видела, как он купается в синем небе, как подрагивают мощные крылья. Ястреб летел так высоко, что казалось, его невозможно различить. Тогда как я поняла, что это ястреб? Как могла увидеть, что у него подрагивали крылья? Как? Но я его видела.

Мои мысли утратили свои пальцы. Они больше не могут ничего нащупать. Услышав сегодня шум снегохода, я сказала себе, что нужно отсюда выбираться, но я не смогла. Просто не знала, что мне делать, куда идти. Я не тронулась с места, но мысли, мысли не оставляли меня.

Раньше я не рылась в вещах Инны, но мне понадобилось одеяло, и я заглянула в один из ее сундуков. И нашла там странный черный металлический крест. Не тот, что носят на шее, а большой, какой можно иногда увидеть на стенах в ирландских частных пансионах. Я не удержалась и взяла его в руки. Ощутила его тяжесть своими ладонями, почувствовала, как острые края врезаются в кожу. И меня охватило странное чувство реальности. Ощутимой реальности. Я вернула крест на место, но подозреваю, что сегодня ночью буду спать, сжимая его в своих ладонях.

Ключи к жизни. Ключи к выживанию. Их несложно найти. Но нужно еще знать, где двери, к которым они подходят, чтобы не пришлось ходить с тяжелой связкой от одной двери к другой и пробовать каждый ключ. Мне так страшно, что хочется все бросить. Нить, на которой висит моя жизнь, тоньше шелка. Нить всего живого. Вот почему животные дрожат. Резкие, дерганые движения. Они словно бьют током. И если удастся встретить взгляд дикого животного, то можно увидеть в нем саму жизнь, нагую и прекрасную. Все то, от чего мы так хотели себя защитить. Услышать странно знакомую мелодию.

Я не знала смерть, пока не стало слишком поздно. Но ты ее видел. Видел, как видят дикие звери. И ты понял, что ее невозможно выразить словами, что для нее не существует слов. Она живет в нервах и мышцах, судорогах и конвульсиях, глубоко внутри.

Я укрылась в гнезде времени. Но теперь мне слышно, как ветер качает ветки деревьев. Я чувствую, как раскачивается мое гнездо вместе с деревом. И я узнаю. Медленно узнаю. Я, которая думала, что знает все.

Когда мои мысли обретут пальцы и нащупают опору, я уйду отсюда. Вернусь обратно в свою жизнь. Это мой долг. Это то, что человек должен сделать.

~~~

Прошло два месяца, прежде чем Хельга с Соломоном собрались в Наттмюрберг, чтобы рассказать Инне о несчастье, случившемся с Ароном.

Они тянули так долго, потому что не хотели терять надежду. Никто не видел его мертвого тела, а значит, он мог быть жив. Но шли недели, и надежды не осталось. Арон не вернулся. Как бы им ни хотелось услышать его голос, его шаги, Арон не вернулся. И Инна наверняка переживает.

Соломон попросил соседей позаботиться о детях и скотине, потому что они собирались заночевать в Наттмюрберге. Лыжни туда проложено не было, а дневного света едва хватало часа на два пути.

Но когда они свернули с главной дороги на тропинку, ведущую к хутору, то обнаружили, что она хорошо утоптана. Кто-то постоянно ходил по ней зимой. Неужели Инна? В деревне ее никто не видел. Они сказали Улофссону и другим, что, если Инна появится в лавке, чтобы они, не говоря ни слова, тут же послали ее к Хельге и Соломону.

Когда они добрались до Наттмюрберга, уже стемнело. Никто из них не бывал там раньше, но они сразу поняли, что пришли, куда нужно.

Перед домом они сняли лыжи и воткнули их в снег. Переглянувшись, поднялись на крыльцо. Соломон открыл дверь и прокричал «Добрый день» в сени.

В печке горел огонь, и они сразу увидели Кновеля, строгавшего полено у очага. Обернувшись, он уставился на незваных гостей. В Наттмюрберг никто никогда не захаживал, тем более зимой.

— Добрый день, — буркнул он.

Соломон коротко объяснил, кто они такие, и спросил, можно ли войти. Старик едва заметно кивнул головой. Мысли его перепутались. Что им нужно? Зачем они пришли? Может, все дело в земельном наделе? Или их прислали из церкви?

Хельга искала глазами Инну, но девушки нигде не было видно. В спальне свет не горел.

— Вы, наверное, удивляетесь, что нас привело в такое время, — продолжил Соломон.

«Еще бы», — подумал Кновель, но вслух ничего не сказал. Пусть сами говорят.

Соломон огляделся по сторонам:

— Вообще-то мы пришли не к вам, а к Инне. Мы хотели бы с ней поговорить.

— Инна, — буркнул Кновель. И больше ничего не сказал.

— Ее нет дома? — не унимался Соломон.

Кновель оторвался от полена, которое строгал, и мрачно взглянул на Соломона:

— В хлеву. Шлюха в хлеву.

Хельга с Соломоном переглянулись.

— Значит, она скоро вернется? — предположила Хельга.

Кновель швырнул полено в огонь, не удостоив их ответом.

Супруги снова переглянулись, Хельга нахмурилась и знаком показала на дверь.

В хлев можно было попасть через сарай, к которому вела протоптанная дорожка. Перед тем как открыть дверь, Соломон, постучал, но дверь не открылась.

— Инна! — крикнул он. — Это Соломон и Хельга, друзья Арона из деревни. Можно нам войти?

Внутри послышалось какое-то движение. Дверь приоткрылась, и в щелочке они увидели Инну. Разглядев, кто перед ней, девушка попятилась, освобождая проход, и Соломон открыл дверь:

— Можно нам войти?

Кивнув, Инна шагнула назад.

Внутри тоже был разожжен огонь. Овцы и козы изумленно уставились на гостей, даже коровы повернули к ним свои большие головы. Прикрыв за собой дверь, Соломон поздоровался:

— Добрый день.

— Добрый день, Инна, — сказала Хельга.

— Добрый, — отозвалась Инна.

Девушка была бледной как мел. В глазах застыл страх.

— Можно нам присесть? — спросил Соломон.

Они опустились на чурбачок и табуретку, что были в хлеву. Хельга порылась в своем узле и достала пакет с кофе.

— Может, сварим кофе и перекусим? — спросила она.

Инна кивнула, доставая кастрюлю.

— Дело касается Арона, — начал Соломон. — Мы принесли печальные известия.

Инна дернулась, словно в конвульсии. Глаза впились в лицо Соломона.

Глубоко вздохнув, он продолжил:

— По дороге из Мальго Арон провалился под лед на озере Ара.

В хлеву стало тихо. Хельга заставила свои руки налить в кастрюлю воды, насыпать кофе и закрыть крышку. Заставила их достать хлеб, окорок, холодную вареную картошку и разложить все на чурбачке.

— Мальго? — прошептала Инна.

— Да, он ходил в Мальго, — пояснила Хельга, все пытаясь что-то нащупать в мешке. Достав наконец пакет, она протянула его Инне. — Вот, он ходил в Мальго за этим, — сказала она и разрыдалась. Рука, державшая сверток, задрожала, и Соломону пришлось самому положить сверток Инне на колени.

— Это тебе, — сказал он. — От него.

Инна уставилась на пакет, потом перевела взгляд на Хельгу.

— Он умер, — прошептала она. — Умер.

Нижняя челюсть у нее внезапно затряслась, хотя тело оставалось неподвижным.

— Девочка моя, — всхлипнула Хельга, обнимая ее. — Девочка моя, как мы тебя огорчили!

Соломону самому пришлось заниматься кофе. Хельга продолжала сжимать Инну в объятьях. Теперь они обе рыдали навзрыд.

— Разверни его, — всхлипывала Хельга. — Там кольцо. И ткань. Он пошел купить все это к свадьбе. Бог знает, зачем он отправился в Мальго, когда можно было пойти в Ракселе. Но он пошел в Мальго, и собака вернулась домой одна, Соломон ходил с ней к озеру и там нашел на льду мешок, весь заледеневший... видимо, собака вытащила его из воды. Боже милостивый, Инна, какое несчастье.

Соломон налил всем кофе и плеснул в чашки самогона из фляжки.

— Пейте, — велел он.

Женщины разомкнули объятья и взяли кружки. Какое-то время все молча прихлебывали горячий кофе.

— Ты добавил туда спиртного, — сказала Хельга.

— Да, нам всем это необходимо. И это, — показал он на хлеб. — Давайте пейте. — Он протянул ломоть Инне: — Ешь. Все это так тяжело. И для нас тоже, Инна. Мы очень любили Арона. В нем было что-то особенное. И мы так обрадовались, когда он нашел себе жену.

Инна молчала. Взгляд у нее был отстраненный. Время от времени ее тело сотрясала дрожь.

— Мы можем все рассказать, — сказала Хельга. — Если захочешь, мы можем все тебе рассказать.

Они продолжали молча пить кофе и есть хлеб. Животные улеглись. Инна машинально подкинула в огонь еще полено и опять села неподвижно, словно силы оставили ее. Хельга внимательно посмотрела на нее.

— Значит, ты живешь здесь, в хлеву? — спросила она осторожно.

Инна кивнула.

— Вы с отцом в разладе?

Молчание.

— Но нам можно здесь переночевать, нам с Соломоном? Дать ногам отдохнуть?

— Конечно, — прошептала Инна.

Они улеглись спать на сено. Хельга легла рядом с Инной и снова обняла девушку.

— Мы еще поговорим. И отдадим тебе его вещи, Арона. Мы их с собой не взяли. И собаку, если хочешь, тоже тебе отдадим. Ты можешь прийти к нам в гости в Крокмюр. Или мы снова тебя навестим. Вижу, что весной тебе понадобится помощь. Ты же ждешь ребенка, Инна, не так ли?

Инна крепче прижалась к Хельге. Хельга почувствовала, как тело девушки сжимается от боли.

— У тебя родится красивое дитя. Всё в него, — сказала Хельга, поглаживая Инну по серебряным волосам. — Красивое дитя.

Примечания

1

Город-порт на юге Швеции. Хохай находится на севере. (Здесь и далее примеч. переводчика.)

2

Существа из скандинавской мифологии.

3

Героиня одноименного романа норвежской писательницы Сигрид Унсет.

4

Книга Астрид Линдгрен.

5

Пиетизм — движение внутри лютеранства, придающее особое значение личному благочестию и общению с Богом.

6

Последние слова Иисуса Христа на кресте: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (Евангелие от Матфея, 27, 46).

Content

Элисабет Рюнель
Серебряная Инна

I Зов

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

II Любовь

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

III Повторение

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

Примечания