Некрасова Ольга

Кого ты выбрала, Принцесса?

1

На Щукинской оптовке, в междурядье, посреди шаркающей ногами визгливой толпы, опустившись прямо на заплеванный асфальт, сидела Шарон Стоун. Минуту назад её джинсовый костюм можно было назвать безупречно белым.

Во-первых, не джинсовый костюм, а стрейчи и блузку с жилеткой. Стрейчи пропали безнадежно. Надо же было какому-то паршивцу выплюнуть на асфальт жвачку. Зеленую. А во-вторых, не Шарон Стоун. Спасибо за комплимент, но чужого нам не надо. Хотя блондинка — да, натуральная, и при вечернем освещении, с макияжем… Господи, что за чушь лезет в голову! А мы, между прочим, участковый врач-терапевт, и неплохой, говорят, и у нас, между прочим, прием. Бабка Поточина уже засовывалась в кабинет, и, как всегда, без очереди. Оттащили. Интересно, кто там с ней справился? Бабке Поточиной не нравится ее собственная моча. Нам наша тоже не нравится, но мы не таскаем ее банками, весь утренний сбор, и не брякаем бабке Поточиной на стол. А она таскает и брякает, и это гораздо большая чушь, чем макияж при вечернем освещении.

Рядом, неестественно подвернув ногу, навзничь лежал мальчик лет шести. Подтянув его за обмякшие плечи, кинодива… Ну сколько можно? Уже не смешно!…положила голову мальчика себе на колени.

— Нож! — крикнула она. — Даст мне кто-нибудь нож?!

А все опять-таки жвачка, маленький комок в дыхательном горле. Еще минута — и потеряли бы мальчишку. Задохнулся бы. Младше моего Димки. Запретить эту жвачку насовсем. Димке точно запрещу.

Нож был у отца мальчика — складной, из тех, что называются швейцарскими офицерскими. Над ними посмеиваются, мол, самые офицерские приспособления: штопор, маникюрные ножницы и пилка для ногтей. И два маленьких бритвенно-острых лезвия. Ломая ногти, отец мальчика раскрыл лезвие и протянул нож блондинке. Он еще не понимал, что она собирается сделать. Но сын умирал у него на глазах и надо же было делать что-то!

Трахеотомия. Простенькая операция, любой фельдшер со «скорой» сделал бы. Но на публику эффект производит: ножом — в горло! Охи, визги, кто-то не по уму усердный хватает за руки, а у меня палец введен в разрез, нож в правой руке, с ножа капает, и уже кричат: "Милиция!", и накачанный идиот-охранник с дубинкой бежит разбираться без милиции. До сих пор синячище на спине…

Дело решили секунды. И чайник, дешевый стеклянный чайник, стоявший на прилавке. Отец мальчика точным ударом отколол носик и сунул его в руку блондинке. Осторожно введя…

Дальше вранье пошло сплошным потоком. Прямо героем выходил этот отец мальчика, который на самом деле стоял столб столбом, и его можно понять. А про «афганца» — ни слова. Как будто не он урыл идиота-охранника и заслонил Наталью с мальчиком от толпы. Кстати, почему она решила, что он «афганец»? Вот Мишка был «афганец», а этот — совсем еще мальчик, лет на десять моложе Мишки. «Чеченец», что ли? Не сырой, в общем, парень, такие спинным мозгом чувствуют, когда и чьих приказов слушаться, а когда действовать самому. Вот он и отколол носик от чайника. И нож подал тоже, кажется, он. Хотя нож был — мальчикова отца, висел у него на поясе в кожаном чехольчике.

— Ну как? — спросил журналист. Он сидел через стол от Натальи и читал свою статью вверх ногами. Пытался угадать, какие места ей не нравятся. А то, что не нравятся, видел прекрасно: Наталья специально корчила самые кислые гримасы.

— Это вам отец мальчика наговорил? — вместо ответа поинтересовалась Наталья и, поводив по строчкам пальцем, нашла имя, которое на самом деле помнила давно и хорошо. — Павел Костомаров?

Журналист — ушки на макушке:

— А что?

На нем был велюровый пиджак табачного цвета. За тысячу долларов или, может быть, за три. Наталья к таким вещам даже не приценивалась. Ужасно ее раздражал этот пиджак. И бабка Поточина в коридоре.

— Да, в общем, ничего. Знаете… — Имя журналиста она тоже помнила, но демонстративно взглянула на подпись под статьей. — Георгий…

— Можно без отчества.

— Извините, не привыкла. — Наталья вела себя как стопроцентная стерва. И от этого испытывала удовольствие.

— Анатольевич.

Еще взгляд на подпись, будто имя журналиста — такая неважная мелочь, что уже успело вылететь у нее из головы.

— Знаете, Георгий Анатольевич, у вас вот это… — Она поддела журнал со статьей кончиком обкусанной ручки (ужасная привычка у Димки, хоть мажь эти ручки горчицей). — А у меня вот это… — Кончик описал в воздухе кривую, указывая на заваленный медицинскими картами стол, клеенчатую кушетку и стены кабинета.

С глянцевого цветного снимка во всю журнальную страницу улыбались Павел Костомаров с сыном. Они точно прошли бы тест на улыбку «Пепсодент». Третьей на снимке была грудастая блондинка с пустым белым пятном вместо лица. Заголовок: "Ищут прохожие, ищет милиция…" А кабинет был по-медицински чист и по-медицински убог. На покрывавшей стол бумаге остался круглый след от банки — напоминание о последнем визите бабки Поточиной или одной из сотен таких же полоумных бабок.

— У меня вот это, — повторила Наталья. — Так что ступайте, Георгий Анатольевич. Ступайте, ничего я вам рассказывать не буду.

— У вас то же, что и у меня, — возразил журналист и ткнул пальцем в блондинку на фотографии. — Вот здесь должен быть ваш снимок. Теперь я не сомневаюсь, что это были вы.

— Думайте что угодно, — устало сказала Наталья, — а я вам этого не говорила.

— Ну почему?! Вы спасли ребенка — понятно, долг врача и человека. Дождались «скорой» и ушли, не назвавшись, — тоже понятно: там было не до вас, а вы, кажется, не из тех, кто напрашивается на благодарность. Но теперь-то вас нашли. Я вас нашел! — уточнил журналист, и Наталья подумала, что не признается ему ни за какие коврижки. Шарон Стоун… Справедливости ради он ее нашел? Нет, чтобы написать новую статью и заработать. И нечего изображать Деда Мороза.

— Поточина! — крикнула Наталья, и в приоткрывшуюся дверь тут же всунулась старушечья клюка.

— И все же почему? — спросил журналист, вставая.

— Потому, — по-девчачьи отрезала Наталья и показала ему язык.

2

Медсестра битый час болталась в универсаме, и Наталье приходилось самой заполнять карточки. Поэтому прием шел медленно. С другой стороны, медсестра накупила продуктов и на ее долю — значит, час вечером можно считать сэкономленным. А очередь в коридоре они вдвоем разметали моментально. И очередь-то была крохотная — лето.

— Еще двое мужчин, последние, — выглянув в коридор, сообщила медсестра. — А карточек на них нет.

— Зови уж, — сказала Наталья. — Зови без карточек.

Она была почти уверена, что увидит этого настырного журналиста. Кто в таком случае второй мужчина, вопросов не вызывало: Павел Костомаров, отец спасенного мальчика.

Про него, надо сказать, сообщал не только журнал Георгия Анатольевича «Влад». И не в первую очередь «Влад». Первым было радио "Эхо Москвы", и говорили там не всякое вранье, а вещи простые и важные: Костомаров Павел Васильевич, бизнесмен, эксклюзивный дистрибьютер фирмы «Сэнди» в Москве (годовой оборот оценивается в полмиллиона долларов и не считается крупным в сфере компьютерных игр), тридцати двух лет, с женой в разводе. Ну и все остальное про его сына и неизвестную блондинку.

А потом сразу две газеты нашли по блондинке-спасительнице: студентку медучилища и процедурную сестру.

"Эхо Москвы" высказалось в том смысле, что сейчас лето, депутаты на каникулах, цирк на гастролях и газетам, видно, очень не хватает новостей, раз они запускают таких «уток». И устроило лжеспасительницам и отцу мальчика встречу в прямом эфире.

На этой встрече Костомаров Павел Васильевич, бизнесмен тридцати двух лет (годовой оборот оценивается в полмиллиона долларов и не считается крупным), с женой в разводе, повел себя непонятно. Он узнал обеих. Или, мягче выражаясь, не не узнал. Сказал, что был в шоке, не помнит — вроде эта, а может быть, и та. Дело кончилось тем, что и та, и эта вцепились друг другу в волосы и порвали на Павле Васильевиче пиджак.

Наталья все это послушала по радио и решила, что третьей претенденткой не станет. На Павла Васильевича она очень обиделась.

Если отбросить множество всяческих причин и обстоятельств, от собственной гордости до многолетней загнанности матери-одиночки… Вот еще тоже словцо! Мать не может быть одиночкой, раз у нее ребенок… Если скинуть пяток лишних килограммов, встряхнуться-приодеться… Опять же макияж при вечернем освещении… Короче, Наталья совсем не возражала бы, чтобы у той блондинки на снимке в журнале было ее, Натальино, лицо. Только не в этом журнале. Не у Георгия, спасибо ему, Анатольевича. И даже вовсе не в журнале, а в таком альбомчике с прозрачными кармашками — много-много фотокарточек девять на четырнадцать, и на всех фотокарточках, кроме известной троицы, еще и Димка, он будет старшим братом.

Дверь стала отворяться, Наталья склонилась над столом и зачеркала ручкой в карточке бабки Поточиной.

— По одному, — бросила она, не поднимая головы, но вошли, понятно, оба. Журналист (Наталья заметила боковым зрением) так и впился глазами в лицо Костомарова.

Наталья оторвалась от своих каракулей и поймала взгляд этого предателя. С женой, главное, в разводе, так подавай ему студентку и медсестру, причем обеих сразу. Их глаза встретились, и она поняла: узнал.

— Она? — не выдержал журналист.

Костомаров Павел Васильевич, годовой оборот в полмиллиона для него уже, видите ли, не считается крупным, стоял и мялся. Пиджак на нем был, между прочим, тоже велюровый, как на журналисте, но это ничуть не раздражало Наталью. Господи, поняла она, ему стыдно. Наболтал, нахвастался, как мальчишка, а теперь ему стыдно. Этак, чего доброго, не признает меня. Со стыда.

— Она, — буркнула Наталья, помогая Костомарову Павлу Васильевичу, с женой в разводе.

— Она, — улыбнулся Костомаров Павел Васильевич и сразу стал Павлом.

Подошел к Наталье и неловко потянулся обнять ее через стол. Она встала ему навстречу, а Павел, оказывается, не обниматься тянулся, Павел сразу стал так по-родственному ее целовать, и Наталья постаралась, чтобы поцелуи у него выходили уже и не вполне родственные.

Целоваться через стол было неудобно и не очень интересно. Наталья обдумала сложный маневр под названием "Выход из-за стола, не прерывая поцелуев", и, увлекая за собой Павла, шагнула вбок. Надо было сделать еще по два шага, стол бы кончился, и они бы сошлись. Но Павел просто взял ее под мышки и перенес через стол. Наталья успела только ойкнуть и поджать ноги.

Пролетая над столом, она уверенно и счастливо почувствовала, что все у них получится. Ну буквально все. Вплоть до семейного альбома с прозрачными кармашками. Павла можно было вести, как в танце, и она повела. Не вполне родственные поцелуи стали совершенно неродственными, причем Наталья отвечала на них очень скромно; она только давала понять Павлу, до каких границ ему дозволено идти, и он броском выходил к этим границам, не ближе и не дальше.

Это был диалог на языке глухонемых. Ни медсестра, ни настырный журналист ничего не поняли. (Наталья, во всяком случае, на это надеялась.) Для них счастливый отец целовал спасительницу своего ребенка. Чуть, может быть, дольше, чем следовало, но кому это определять — сколько положено целоваться в таких случаях? Все было в рамках приличий. Все.

— Фотика я не взял, — откуда-то из других миров посетовал журналист.

Наталья в последний раз ответила на поцелуй, откровенно куснув Павла за губу. Мол, границ нет, только назначь, когда и где.

— Георгий Анатольич, вас здесь не стояло, — ледяным тоном сказала она журналисту. — Если вы надеетесь на интервью, то…

В последний момент она пожалела этого пузатого Георгия Анатольевича. Все-таки он ее нашел. Здесь рядом три огромные больницы, две поликлиники, детская и взрослая, — с ума сойти, сколько он косолапил своими стоптанными туфлями, сколько людей расспросил, чтобы заполнить свой блокнот фамилиями подходящих под описание врачих, сколько потом тупо обходил одну за одной…

— Надейтесь, Георгий Анатольич. Но в следующий раз. Честно, — закончила Наталья.

— Мне пока достаточно того, что я увидел, — не обиделся журналист. — А фотика я пришлю. У меня только вопрос к Пал Василичу: почему вы сразу не сказали, что те девицы — самозванки?

— Я не хотел их позорить, — сказал Павел, и Наталья мысленно поставила ему жирную пятерку.

Вторую пятерку она поставила, когда журналист ушел, а следом упорхнула понятливая медсестра. Ключ торчал в двери. Павел и Наталья одновременно посмотрели на покрытую детской оранжевой клеенкой кушетку.

— Поедем в «Россию», — предложил Павел.

— Меня зовут Наташа, — сказала Наталья. — Почему в "Россию"?

— Потому что я там живу. Квартиру оставил жене с сыном, а покупать новую пока что не было необходимости.

3

Глупые девчонки мечтают о танке.

Чтоб был большой и сильный.

Чтоб дрался из-за тебя каждую минуту.

Чтоб деньги приносил — само собой.

Но чтоб с тобой был нежен. Конечно, не без милых зверств в постели.

Так вот, девчонки, о танк ушибиться — запросто. Он и не захочет, но в благодушном настроении переедет тебя вдоль и поперек, а потом еще будет удивляться, с чего это ты плачешь.

Тут, девчонки, самая пора поумнеть и познакомить танк со своей лучшей подружкой. Потому что без этого, просто так, от танка тебе не скрыться. Танки, во-первых, совершенно не выносят, когда их бросают. Для них обязательно, чтобы не их бросали, а они. Во-вторых, вообще для всех мужчин, от танков до подкаблучников, обязательно уходить не в безвоздушное пространство, а к любовнице. Поэтому без помощи подружки танк тебя не бросит. Он тебя станет бить. Если кому-то не верится, так это до первого припудренного бланша под глазом.

Короче, оставим эту тему, совершенно неинтересную для взрослой женщины, побывавшей под танком. Скажу только, что невозможно быть на улице одним, дома другим, а на работе третьим. Рано или поздно где-нибудь прорвется, и как он дрался из-за тебя, так и будет драться с тобой.

Оставим и подкаблучников, ненадежных в эксплуатации и по большому счету тоже неуправляемых. Как только он начинает без сопротивления чистить картошку, выносить мусор и стирать твои трусы, отсчитывай года два и беги разыскивать его любовницу. Он предпочтет тебя, великолепную, ей, лахудре, на том простом основании, что она сама чистит картошку, выносит мусор и стирает себе трусы.

Лучшие мужчины — управляемые. Те, которые дерутся в самых крайних случаях, раз или два в жизни, если их припереть к стенке, но уж по этой стенке они не потекут. Те, которые понимают, что тебе нужно, даже если ты сама этого не понимаешь, и делают именно то, что нужно. Хотя ты можешь считать, что как раз это тебе не нужно — он только рукой махнет и сделает по-твоему, вот в чем прелесть. Повторяем: тебе нужно то-то, а ты считаешь, что тебе нужно совсем другое. И вот он делает как тебе нужно, а не как ты считаешь, что тебе нужно. И при этом уверен, что это его решение. Хотя решение на самом деле твое, только ты сама об этом еще не знаешь. Ты считаешь, что тебе нужна шуба, а он покупает микроволновку. Через месяц ты просто не представляешь, как могла жить без микроволновки, а как могла жить без шубы, ты представляешь себе очень хорошо, потому что и живешь без нее. В итоге ты все равно права: тебе нужна шуба. Или тебе нравится снизу, а он тебя все время сажает наверх. Через месяц у тебя исчезает складка на животе, и подружки на работе начинают приставать: спиши диету. "Запоминайте: утром кекс, вечером секс", — с гордостью непередаваемой говоришь ты и понимаешь, что вот это и нужно было тебе больше всего. Третий пример: тебе хочется на юг, и он везет тебя на юг, потому что тебе в самом деле нужно на юг.

Наталья чувствовала, что попала именно на такого. На управляемого.

Третью пятерку она поставила ему в «России», когда он не потащил ее сразу в номер, а повел в ресторан. Хотя знал, что она готова, и спугнуть не боялся. Мало того, ей не терпелось, и об этом он знал тоже.

О Димке он догадался, когда у Натальи вышли прихваченные полчаса рабочего времени и час, сэкономленный на покупке продуктов. Наталья стала поглядывать на часы, а он сказал:

— Позвоните родителям… — проникновенно, как в рекламе. И добавил: — Пускай приедут с внуком посидеть. Или у тебя девочка?

Наталья поставила ему сразу две пятерки и побежала звонить. Собственное намерение уложиться в отыгранные у жизни полтора часа и, в крайнем случае, прихватить еще часик уже казалось ей каким-то даже оскорбительным. Кошка она, что ли?

Паша взял ее мгновенно, едва успев повернуть ключ в замке. Горячая решительная рука скользнула вниз по Натальиному животу, срывая резинки. Упала прихваченная из ресторана початая бутылка, шампанское брызнуло по ногам и с шипением полилось на ковер. Легко подхватив Наталью под ягодицы, Паша буквально надел ее на себя. Она обвила его ногами, чувствуя, как мешают, пружинят спущенные колготки и трусики. Двигаться в такой позе было трудно, у Натальи на языке завертелся дурацкий вопрос: "А что теперь?" Но Паша прекрасно знал, что теперь, Паша нес ее куда-то, и при каждом шаге Наталья чувствовала, как ворочается в ней его напряженная плоть. Грохнулись об пол какие-то книги, Наталья оказалась распластанной на столе. Паша разрывал руками ее бедра, врубаясь все глубже, так, что у нее перехватило дыхание. Колготки мешали, Наталья стала их срывать, поджав к животу ноги, Паша старался помочь, но только путался, и это из неловкости превратилось в игру. Они боролись с колготками и друг с другом, обмирая от нечаянных сладких движений. На Пашиной чистой груди созрели капли пота. Они набухали, сливались, падали Наталье на живот, и каждая капля отзывалась в ней, как маленький горячий взрыв. Первый спазм застал ее неожиданно; кровь бросилась в лицо, Наталья тихо застонала, еще стесняясь Паши, он ответил низким рыком и забился в ней беспорядочно и страстно. Жаркая волна подхватила Наталью, Пашино склоненное лицо поплыло перед глазами, и она закричала, сотрясаясь от сильных глубоких спазмов.

Он и тут оказался круглым пятерочником, Паша, Пашенька, Пашуля. Наталья пока что не придумала ему ласкового имени. «Пашенька» ему не нравился, «Пашуля» звучало слишком по-женски, и остался он Пашей.

Паша. Па-ш-ш-ша!

Как ты горяч и крепок, Паша! Как ты ворвался в меня — даже страшно стало, честно. Зверь мой. Зверюшка. И пахнешь зверем. С ума сойти, как ты пахнешь, Паша! Сейчас так не пахнут. Мужчины дряблые, немытые — фонендоскоп липнет, и воняют кислятиной. Или боятся пахнуть мужчиной и душатся, как бабы. А ты пахнешь собой. Ты редкостно пахнешь, уж поверь — я целый день только и делаю, что нюхаю мужиков. Старух, конечно, больше, но мужиков тоже полно. А ты почувствовал, как я была готова? Я была просто неприлично готова, еще в лифте ехали, а у меня уже трусики мокрые. Все-таки женщина должна поломаться, так принято. А я аж тряслась — так мне тебя хотелось. Я и сейчас хочу. Возьми меня. Вижу, что не готов, но ты, главное, не прерывай усилий, а я помогу.

Застеснялся? Не думай про меня лишнего, ты за полгода первый. Я просто женщина с медицинским образованием, которая любила своего мужа и хотела сделать ему хорошо. И ему было очень хорошо, Паша. Но давно. А сейчас тебе будет хорошо, как бы ты ни сопротивлялся.

Ну вот. Вот, ведь можешь! Прости меня, дуру корявую, это я была виновата. Ты еще сложения не знаешь, а я тебе — таблицу умножения. Давай потихоньку, на первые два действия. Ой, Паша! Пашшшшшаааа-а!

Не части. Увлечение скорострельностью ведет к преждевременному расходу боеприпасов. Да так, он же у меня военный был. Настоящий, Паш. Военные — это которые воюют. Ты не видел или не обратил внимания. Нет, которые в форме — это мирные. Не спеши, тебе говорю. А военные — в кроссовках, форма рваная, офицера от солдата не отличишь. Как увидишь, значит, война и надо бежать. Я совсем чуть-чуть застала, медсестрой по вольному найму. А в Чечню приехала с бригадой и уехала. Два часа побыла. Так случилось. У нас тут что, вечер интересных встреч в клубе ветеранов? Хватит, не рви мне душу. Отдохнул?

Теперь не двигайся. Я тебя сама буду умножать. Я тоже двигаться не буду. Я буду тебя умножать потихонечку. Как волны и стонут, и плачут. Аборта не, бойся. Во-первых, раньше надо было думать. Во-вторых, это женщина должна бояться аборта, а в-третьих, я не боюсь, потому что имею, как уже отмечалось, высшее медицинское образование.

Дай слезку слизну. Дурачок, это нормальная мужская реакция. Лежи и тай. Нормальная, говорю. Просто не надо было учиться по западным пособиям, там это спорт, а то, что у нас, это любовь. Да, так быстро. Когда ты стоял на рынке и ушами хлопал. Я знаю, что ты тоже почувствовал, это всегда взаимно. Нет, то, что ты говоришь, это зависть к ближнему. Ни вола его, ни осла его. А любовь взаимна всегда. Да успокойся, ты меня не искал, потому что я сама не захотела. Не дала тебе понять. А сегодня дала понять, и ты сразу отважился. Ты очень чуткий, Паша. Нет, что ты. Конечно. Обкончалась вся. Повторяю: это не спорт. Не футбол, счет вести не надо.

4

Кузнецова Наталья Михайловна, двадцати девяти лет, с мужем в разводе, врач-терапевт, имеет сына Дмитрия восьми полных лет, вышла из гостиницы «Россия» в восемь утра счастливая, как драная кошка. Паша обогнал ее и побежал заводить машину. Если бы он машину не завел и сунул Наталье «полтинник» на такси, она бы, наверное, убила его на месте, а сама пошла бы топиться в Москве-реке. Потому что в двадцать девять лет врачу-терапевту (с мужем, не забудем, в разводе), имеющему сына Дмитрия восьми полных лет, влюбляться очень трудно. Болезненный это процесс и чреватый всякими непредсказуемыми поступками.

Но Паша — Пашшша, стон ночной — с машиной справился, хоть и предупреждал, что аккумулятор дохлый. Наталья раздумала убивать его и топиться, вздохнула и уселась поудобнее. Машина у него была, между прочим, серебристая «ауди». Или БМВ. Хорошая, в общем, машина. Пашина.

Прелесть какой управляемый был Паша. Правда, у Натальи мелькнуло подозрение, что он замаскированный подкаблучник. Но нет, Паша легко принимал решения, и эти решения оказывались самыми для нее подходящими. Танк ничего бы ей не подарил — это было бы терпимо, но обидно, или стал бы совать деньги, — а уж это привело бы к немедленному разрыву. Подкаблучник купил бы цветочков, а потом, проезжая мимо универмага, сказал бы, не снижая скорости: "Может, выберем тебе чего-нибудь?" А Паша, ни минуты не сомневаясь, остановился у «Елисеевского», попросил ее подождать в машине и вернулся с двумя здоровенными пакетами.

— Это твоим старикам, — сказал он просто, взвешивая на руке один пакет, и стало совершенно очевидно, что не помочь Наташиным старикам было бы полным свинством. Они, в конце концов, сегодня заработали. Укладывали Димку, пока его беспутная мать — ну, в общем, замнем.

— А это… — Паша показал второй пакет. — Извини, мы же твои продукты не вынули из багажника, и я их сегодня с утра выбросил. Боялся, что испортились. Так что это вам с сыном на завтрак. Не перепутай: у стариков коньяк, у вас "Чинзано" и кола, а остальное все одинаковое.

Доходчиво было сказано. Проникновенно. Наталья, которая еще несколько минут назад и представить себе не могла, что докатится до того, чтобы брать с любовника продуктами, поняла: вот эти пакеты и есть самый лучший в такой ситуации подарок. Относительно дорогой и ни к чему не обязывающий. Возвращать в случае чего не придется.

— Паша, — спросила Наталья, — а тебе когда-нибудь говорили, что ты мужик на все сто?

— Друзья говорили, — ответил он, как и надо было ответить.

Потом он завел разговор о мальчишках, своем и Натальином, и опять это было вовремя и к месту. Не вчера же, в постели? Потом сказал:

— Есть возможность заработать. Глупость, но и упускать глупо. Производитель этих ножиков, которым ты Алешке… Ты хоть помнишь?

Наталья вместо ответа подергала кожаный чехольчик с ножом у него на поясе. И, кстати, вспомнила, что нож ей тогда протянул все-таки он. Паша, а не тот парень, которого она про себя называла то «афганцем», то "чеченцем".

— Так вот, они для рекламы собирают всякие истории, как их нож в необычных ситуациях помог человеку. Нужно послать письмо на английском — если им понравится, они за это заплатят.

— Посылай ради Бога. Мне-то что?

— А ты главный герой. Ты и должна послать.

— Я английского не знаю, — сказала Наталья. — И не собираюсь я этим заниматься.

Паша замолчал и за Белорусским мостом свернул направо.

— Тут нотариальная контора. Выпиши мне доверенность, и я пошлю от твоего имени.

— Ты серьезно?

— Абсолютно. На дороге валяется сотни две баксов. Может быть, пять. У тебя просто нет привычки подбирать, а я бизнесмен, я ночь спать не буду. И не из-за жадности, а… Ты понимаешь?

— Очень даже понимаю, — сказала Наталья, хотя сначала не поняла. А потом она подумала, что тоже не спала бы ночь, и не одну, если бы не помогла тогда его сыну Алешке. Конечно, она играла по высшей ставке: помочь умирающему — это не долларов подзаработать (а жаль, кстати, одно другому не помешало бы), но было тут и что-то общее. Профессионал мучается, если проходит мимо своего дела. Разыскал же ее пузатый журналист из «Влада», хотя мог бы не разыскивать. Но он мучился и разыскал. Фотограф мучается, если видит хороший кадр, а камеры под рукой нет. А дворник, если видит хорошую лужу…

Наталья развеселилась и так, смешком, написала удивившую старика нотариуса доверенность. Старик не мог взять в толк, что им нужно, и они толком не знали, что им нужно. Паша продиктовал какие-то слова, она записала, старик шлепнул печать — и все. В конторе, кроме них, никого не было. Управились в пять минут, а еще через пять Наталья об этом забыла.

Предстояла самая щекотливая ситуация: участковый врач Кузнецова с утра пораньше выгружается на глазах у всего двора из машины любовника. Причем где ни выгрузись, будет плохо. У подъезда — скажут, совсем стыд потеряла. За квартал — все равно кто-нибудь ее узнает и разболтает. Ага, скажут, скрывается, значит, есть что скрывать… Наталья начала трусливо подумывать, не выйти ли на Октябрьском поле, чтобы потом проехать остановку на метро. Но Паша, с которым она своими мыслями делиться не спешила, сам все понял и нашел блестящий выход из положения.

— Я еще раз поблагодарю тебя за Алешку, — сказал он между прочим, не отрывая взгляда от дороги. — Громко поблагодарю, чтобы старухи у подъезда слышали.

Как этот невероятный Паша догадался о старухах?

— А они везде есть, — пояснил Паша, хотя вслух Наталья ни о чем таком его не спрашивала.

Ей стало сладко и жутковато, будто он читал ее мысли.

5

— Так как же интервью? Вы обещали, — зудел этот не только пузатый, но и мордастый, не говоря уже о настырности чрезвычайной, журналист.

Расстановка сил и предметов мебели была все та же. Наталья читает статью, только свежую, и не в журнале, а в газете, но дальше заголовка дело у нее не идет. "УЮТНОСТЬ ЧУЖОГО ГОРБА" — отвратительный заголовок. Журналист пытается эту же статью читать вверх ногами и не понимает, что он там понаписал такого, что не нравится Наталье. А Наталье не нравится пятно на столе от банки с мочой старухи Поточиной, но самое главное, ей не нравится, что Паша исчез. То есть он оставил визитки, целых три, с восемью телефонами. Но по всем телефонам либо не отвечают, либо тилиликает факс, либо говорят, что Пал Василича нет на месте. А где то место, на котором он есть, не говорят. А журналист (Георгий Анатольевич, если не забыли), жужжит в уши:

— Поймите, мне поздно давать задний ход. Газета вышла, ее у каждого читателя не отберешь. Семакина и Лучкова подали на меня в суд, одна в Северо-западный, другая в Центральный.

— Кто такие Семакина и Лучкова? — рассеянно спросила Наталья.

— Самозванки эти, студентка с медсестрой. Вы читаете или мечтаете?! — бестактно брякнул пузатый-мордастый-настырный, тыча пальцем в лежащую перед Натальей газету. — Идиотизм полнейший, но у обеих заявления приняты. А у меня нет ни строчки, завизированной вами. И заверенного свидетельства отца нет, и сам отец неизвестно где. ("Что верно, то верно", — вздохнула Наталья.) Что получается? Получается, я могу по формальным основаниям проиграть суд, хотя все, в том числе судьи, будут знать, что я трижды прав!

— Я не пойму, чего вы от меня хотите, — сказала Наталья.

— Да ничего особенного! Полчаса-час побеседуем под диктофон. Расскажете, кто там был на месте происшествия: продавцы, возможно, милиция, охрана рынка…

Наталья невольно передернула плечами. Синячище под лопаткой от дубинки охранника еще побаливал.

— А потом?

— Потом я разыщу этих людей, они вас опознают, и суд восстановит всю картину.

Суд, значит. Всю картину. Ах, Паша ты, Паша, рыцарь мой прекрасный, угораздило же тебя столько насочинить про свое геройское тогда поведение! "Отец мальчика точным ударом отколол носик чайника и сунул в руку блондинке" и все такое. Это ты, Паша, чувырлы своей боялся. Чтобы она не сказала: вот, отпустила Алешку с папой погулять, ребенок чуть не умер, а он стоял ворон считал. Теперь я назову свидетелей — уж охранника-то с дубинкой я век не забуду, потом продавец чайниковый… Назову я свидетелей, и так, между прочим, не назло и не специально, всплывет, что врал ты, Паша, как сивый мерин.

— Оставьте меня, я на работе, — заявила Наталья.

— И я на работе, — сообщил этот невыносимый журналист. — Я же к вам не о погоде поболтать пришел.

Ага. Рот закрыл — убрал рабочее место.

— Вы на моей работе. У нас, в конце концов, тоже есть охрана, — разозлилась Наталья. — Вот позвоню и прикажу вас выбросить!

Глазки у журналиста были карие. Наверное, когда он улыбался, глазки совершенно тонули в щеках. Но Наталья ни разу не видела, чтобы он улыбался.

— Воля ваша, Наталья Михайловна. Можно пойти и формальным путем: вызовут вас в суд повесткой, при неявке доставят с милицией.

— А я скажу, что ничего не знаю. Не запомнила — не до того было. И вообще это была не я.

— Сядете за лжесвидетельство, — наехал журналист.

Пугает, решила Наталья. А может, не пугает.

Она попыталась выжать слезу. Но слез не было — одна злость.

— У вас, Георгий Анатольевич, совесть есть? Я вам не навязывалась. Я оказала ребенку скорую помощь, вот и все. И за это меня теперь поведут в суд под конвоем…

— Если сами не пойдете, — уточнил журналист.

— Ну да, хочешь — добровольно, не хочешь — под конвоем. Да еще и посадить грозитесь.

— Я вас, кажется, понял, — заявил журналист и, если бы дело было не в поликлинике, в следующий момент получил бы телесные повреждения. Наносить телесные повреждения в поликлинике Наталья постеснялась, хотя поликлиника — самое подходящее для этого место: травмпункт на первом этаже, рентген на втором.

Он предложил ей денег.

— Какая, — спросил, — сумма вас устроит? За беспокойство.

И уставился своими карими глазками.

Наталья сосчитала про себя до десяти и сказала:

— Вон! И под конвоем не приду. Запрусь и буду сидеть, пусть взламывают дверь, если хотят.

— Значит, я вас понял неправильно, — без особых эмоций сообщил этот неимоверный Георгий Анатольевич, и Наталья увидела, что да, когда он улыбается, глазки скрываются в щеках.

Помолчали. Злость у Натальи прошла. Выгнать его под тем предлогом, что в коридоре ждут больные, было невозможно, потому что больные в коридоре не ждали. Летом по субботам все больные выздоравливают и едут копаться на садовых участках.

— За интервью принято платить, — осторожно начал журналист. — Не всегда и не всем, конечно. При соввласти если я, например, делал интервью с писателем, то половину гонорара совершенно официально, через кассу, получал он. А если, допустим, с нефтяником, то весь гонорар шел мне. Сейчас некоторые звезды требуют гонорар за интервью — вот Эльдар Рязанов не может снять цикл о Голливуде, потому что там требуют. А в Париже с него не требовали, и он снял. То есть я не собирался вам взятку совать. Речь идет о нормальной рабочей практике. Вы мне — интервью, редакция вам — гонорар. Понятно?

Наталья упрямо мотнула головой.

— Ясно. Это не входит в круг ваших понятий, это пугает, вам кажется, что вас пытаются подкупить, хотя нам от вас нужна только правда. Поймите, это не подкуп свидетеля. Свидетелей подкупают совсем для другого. — Журналист достал сигареты (Наталья сделала стойку) и опять убрал пачку в карман. — Может, выйдем в скверик минут на десять? Ей-богу, я нервничаю. Вы очень симпатичный мне человек. Что бы вы ни говорили, как бы непонятно себя ни вели — вы спасли этого мальчика и, наверное, много других людей. Но мальчика — наглядно. Про мальчика я знаю. Вся моя писанина, в конце концов, не стоит того, что вы сделали тогда за две минуты. Давайте выйдем, поговорим, — еще раз предложил журналист, и Наталья подумала, что не такая уж он продувная сволочь.

— Нет, — возразила она, — только здесь. Я на работе. Хотите, запремся, и вы покурите в окно?

— Перебьюсь, — сказал журналист, но закурил и отошел к окну. Он, кажется, и в самом деле здорово нервничал.

— Заприте дверь, — велела Наталья, — ключ в замке.

Журналист по-рабоче-крестьянски плюнул в ладонь и загасил в слюне окурок.

— Не надо. — Он отправил окурок в корзину и носовым платком вытер ладонь. — Позвонить от вас можно?

Позвонить было можно — у Натальи стоял один на четыре соседних кабинета телефон, — и журналист стал звонить.

— Михалыч, — не представившись, сказал он в трубку, — врачиху с мальчиком помнишь?

Судя по тому, как долго он слушал неведомого Михалыча, тот и помнил, и имел по этому поводу очень сложное мнение.

— Да что суд? Мало я судился?! — неожиданно взревел журналист. — Зато мы уже попали в Интернет! Не тычь мне, любой суд — реклама!

Михалыч ответил как-то кратко.

— Сам такой, — весело сказал журналист. — Я вот тут подумал: мы сможем наградить ее турпоездкой? За мальчика, за что же еще…

Наталья сделала протестующий жест, журналист отмахнулся.

— Интересное кино, Михалыч: кретина, который угадал на разрезанной фотокарточке усы Якубовича, мы посылаем в Италию, а врача, который спас ребенка… Конечно, много. Конечно, лотерея. Вот и будем считать, что она выиграла. Хоп, Михалыч, договорились… Она сама выберет. Ну, нам-то без разницы, а ей приятно, пусть выберет.

Он положил трубку и снова утопил свои смеющиеся глазки в щеках.

— Поздравляю, Наталья Михайловна: редакция награждает вас турпоездкой за границу.

— Все равно я вам не дам интервью, — первым делом сказала Наталья.

— Как хотите. — Журналист пожал плечами. — Это не связано.

— Тогда отчего такая щедрость?

— Скажете, не заслужили? — вопросом на вопрос ответил журналист.

— Скажу, заслужила, но не у вас. — Наталье стало жалко себя, потому что нет и не будет адреса, по которому выдают все заслуженное. Разницу между заслуженной зарплатой и ее зарплатой, например. Или дубленку, которую у нее стащили в прошлом году. Или Пашу, который, конечно, по какому-то адресу сейчас находится, но секретарши не говорят, мочалки.

— Считайте, что Бог или судьба восстанавливает справедливость, — попал в ее мысли пройдоха-журналист. — С нашей помощью.

— От вас я не могу принять ни-че-го, — глядя в стол, раздельно произнесла Наталья.

— Ну вот, снова здорово. Голубушка Наталья Михайловна, сейчас в жарких странах ну очень жарко, — сообщил журналист. ("Я тебе не голубушка", — про себя одернула его Наталья). — Сейчас туда ездят только идиоты и русские, которые еще не разобрались. Мертвый сезон. Полупустые самолеты садятся в полупустых аэропортах, оттуда полупустые автобусы везут кого-то в полупустые отели. Причем пустые места оплачены. Турфирма покупает со скидкой четырнадцать билетов по цене десяти, а пятнадцатый ей дают бесплатно как приз. Места в отеле у нее тоже скуплены на месяц вперед. Наберет она в группу хотя бы одиннадцать человек — будет в выигрыше, наберет меньше — ничего страшного, компенсирует зимой. Так вот, наш журнал бесплатно печатает рекламу турфирм и за это получает бесплатные путевки. По ним ездят уборщицы и машинистки, потому что журналисты, во-первых, наездились, во-вторых, им некогда — они работают. По ним ездят победители совершенно бредовых конкурсов типа "Сложите все цифры даты вашего рождения, вырежьте из журнала купон и пришлите в редакцию", потому что такие конкурсы увеличивают подписку. А теперь поедете вы. Потому что нам это ничего не стоит, а вам приятно.

Что за прелестная подляночка была бы, подумала Наталья, если бы Костомаров Пал Василич, тридцати двух лет, с женой в разводе, вернулся бы и звонил бы, и звонил, а телефон не отвечал бы и не отвечал, а после подошла бы мама и сказала, что Наташа на Канарах.

— И еще я должен перед вами извиниться, — дожимал ее журналист. — Нам надо было сразу подарить вам путевку, и не возникло бы никаких этих двусмысленностей с интервью и судом. Мухи отдельно, котлеты отдельно.

— Ладно, давайте вашу котлету, — согласилась Наталья. — Все равно же заставите лопать мух, я понимаю.

— Об интервью пока что не прошу, в суд — только в крайнем случае, обещаю, — быстро сказал журналист. — Но уж если придется — извините, это ваша гражданская обязанность… Загранпаспорт у вас есть?

— Откуда? Я за границей не была, если не считать Афгана. — Наталья подумала о том, что теперь придется где-то как-то оформлять загранпаспорт, а там, говорят, жуткие очереди. И о том, что ей совершенно нечего надеть за границу. И о деньгах, потому что бесплатно-то бесплатно, но ведь нельзя же в чужую страну ехать без единого рубля. Без единого доллара. Хотя двести долларов у нее было — неприкосновенный запас, но этого могло оказаться катастрофически мало. Ну, с Димкой-то поживет мама.

Она обо всем этом подумала и чуть снова не отказалась. А потом загранпаспорт, жаркие страны и доллары как-то сцепились у нее с Димкой, и Наталья для самой себя неожиданно спросила:

— Георгий Анатольевич, а Израиль — достаточно жаркая страна?

— В каком смысле? А, свободные путевки?! — сообразил журналист. — Наверное, есть.

Он поглядел на нее, будто первый раз видел и старался запомнить.

— Не угадали, — сказала Наталья, — не зов предков. Просто когда-то давно в Израиль уехал отец моего ребенка.

6

Вообще Мишка хотел в Штаты, но в Штаты тогда еще не выпускали. А в Израиль выпускали. И Михаил Николаевич Кузнецов, двадцати двух лет, бывший старший лейтенант, бывший кавалер "Красной звезды", лишенный звания и награды и обиженный на советскую власть, купил в синагоге справку, что у него бабка еврейка, и стал бывшим гражданином СССР. Его разжаловали за чужую вину, и полковники, ставшие генералами на крови Мишкиной роты, нажали, где надо, чтобы Мишку никто не задерживал. Уезжали тогда бесследно, как умирали. Наталья ничего о нем не знала. А кругом бывший Михаил Николаевич Кузнецов не знал, уезжая, что он будущий Димкин отец.

— С собой не зову. Сам не знаю, на что буду жить и где, — сказал он, потому что был танком и решал за обоих.

Вдобавок по каким-то связанным с отъездом причинам ему надо было развестись, и в загсе их развели за пять минут, без суда, как только о тех самых причинах услышали.

Так что для Натальи не было вопроса, говорить ли ему о будущем ребенке, а был вопрос, оставлять ли этого ребенка. А сейчас наоборот: она даже не вспоминала, что собиралась тогда сделать аборт, и жалела, что не объяснилась с мужем. Может быть, он и остался бы?

Наталья совершенно не была уверена в том, что Мишка живет в Израиле. Скорее уж он, как собирался, рванул через Италию в Америку. Италия была для таких эмигрантов перевалочным пунктом. Когда Димке было уже два года, Наталья встречалась с одним женатым врачом из Кардиоцентра, а этот врач съездил в Италию и рассказывал, что там полно наших евреев, настоящих и самозванных, вроде Мишки. Они живут в каких-то трущобах, попрошайничают на улицах и дожидаются визы в Америку, а визы им не дают. Почему-то Наталье представлялось, что и Мишка был там, в парадном мундире без погон, с отпечатавшимися на груди следами от ордена и гвардейского значка. Хотя этот ни разу не надетый мундир остался в Москве и был перешит Димке на костюмчик в тяжелые гайдаровские годы.

Короче, была очень слабая возможность, что Мишка когда-нибудь найдется, объявится и тогда, с его танковым характером, снимет с себя последнее и отдаст на ребенка. Последнего Наталья, конечно, не возьмет. Но вдруг Мишка нажил предпоследнее и предпредпоследнее? И потом, было бы просто интересно посмотреть ему в глаза.

С другой стороны, сейчас у нее появилась возможность бесплатно съездить за границу. И Наталья решила совместить эту вполне реальную возможность с хлипенькой возможностью посмотреть Мишке в глаза и слупить с него валюты. Причем теперь эта хлипенькая возможность стала очень заманчивой. Одно дело — если бы он появился в Москве и встретил ее с мороженой рыбой в пакетах. И совсем другое дело — пальмы, отель (раз на халяву, надо требовать пятизвездочный; знать бы, что это такое), лазоревый бассейн, макияж при вечернем освещении. На столике у нее в номере такая раскладная рамочка, в рамочке — она с Димкой и хорошо бы еще с Пашей и Алешкой (попросить у кого-нибудь фотоаппарат и наснимать). Мишка насчет халявы не знает. И тут-то, когда он увидит рамочку и то, что в рамочке, самая пора посмотреть ему в глаза и так небрежно спросить: "Ну, а ты как живешь?"

7

Где написано PUSH, надо нажимать. После того как Наталья чуть не снесла складную дверь туалета в самолете, стюард показал это дважды, да еще постучал ногтем по надписи и вслух прочитал: "Пуш!" Наталья мышкой юркнула в кабинку, задвинула за собой дверь и плюхнулась на унитаз. Сейчас она была красная до ушей мышка. Почему, спрашивается, у евреев стюарды, а не стюардессы? Мужики почему? Все не как у людей.

Справившись с делами, она осмотрелась и (Спокойно, девочки, авиакомпания ELAL приветствует вас на борту "Боинга 747"!) обнаружила гигиенические прокладки. В самолете. На высоте сколько-то там футов над уровнем моря, время полета — 4 часа 10 минут и ни секундой больше. Прокладки.

Потом Наталья оборвала проводок у наушников. Не в туалете, понятно, а в своем кресле. Показывали кино, а звук надо было слушать через наушники, и она слушала, но было неинтересно, потому что английский, который она понимала на уровне «Хай», "Траст ми" и "Ай дид ит!", забивался еврейским переводом, которого она не понимала вовсе. Она сняла наушники и нечаянно оборвала проводок. И стала звать все того же стюарда.

— Успокойтесь, — сказал Гера, который Георгий Анатольевич (он тоже там был, но об этом потом).

Стюард подошел, успокаиваться и прятать наушники стало поздно. Мощным мозговым штурмом Наталья собрала остатки институтских знаний в области английского языка, прибавила знания, полученные с телеэкрана, и слила все в чеканную фразу:

— Ай кэн пэй.

Ответив непонятное, стюард забрал у нее наушники с оборванным проводком и принес новые.

Наталье они были уже совершенно не нужны, но человек для нее постарался. Довольно уверенно сказав: "Сеньк ю", — она сунула тыкалку наушников в гнездо на подлокотнике кресла, а наушники из одной благодарности к стюарду надела на голову. И снова оборвала проводок, потому что он был короткий, рассчитанный на то, чтобы человек в наушниках сидел, а она разговаривала со стюардом стоя.

Стюард коротко переговорил с Герой, принес третьи наушники в запаянном пакете и вручил их Наталье с вполне понятным "Уэлком!"

— Можете взять себе. Сувенир от авиакомпании, — сообщил Гера результат своего со стюардом разговора. — Они грошовые, по-нашему тысяч десять-двенадцать.

— Что вы ему сказали? — спросила Наталья.

— Ничего особенного: русский врач, первый раз за границей.

— По-еврейски?

— По-английски, конечно. А вообще-то в Израиле говорят на иврите.

— Я знаю, — сказала Наталья, — только путаю с идиш, какой из них настоящий еврейский, а какой вроде немецкого.

— Иврит настоящий… Не комплексуйте вы, Наташа, расслабьтесь. Вы тут главная, понимаете? Стюард получает зарплату из тех денег, которые заплачены за ваш билет. Если вам не понравится полет, в следующий раз вы полетите рейсом «Трансаэро», поэтому стюард старается, чтобы полет вам понравился. И так везде — в отеле и вообще в стране. Вы привозите сюда живые доллары. Вы иностранная туристка, Наташа!

Иностранная туристка — это, девочки, очень солидно. Это вам не стирка-глажка-готовка-помойка, а бесплатные прокладки на высоте сколько-то там тысяч футов над уровнем моря. На уровне моря, то есть на земле иностранная туристка — это двухэтажный автобус с зеркальными стеклами, номер в отеле, который убираешь не ты, и, возможно, даже кофе в постель. С них, с буржуев, станется — кофе в постель.

Аэропорт имени Бен-Гуриона был окружен пальмами с необычайно волосатыми стволами. Кажется, эти волосы были остатками засохших листьев. В огромном зале с огромными окнами, за которыми была видна заграница, стояла средних размеров очередь, которая не толкалась и не ругалась и, несмотря на это, неуклонно приближалась к загранице. Гера пошел добывать их летевшие багажом чемоданы, а иностранную туристку Наталью поставил в очередь. Вокруг полно было русских — если, конечно, не заглядывать им в пятую графу, так что иностранная туристка Наталья без всяких затруднений отпросилась на минуточку. Требовалось сменить самолетную прокладку. У нее был последний день, но лило как из ведра — наверное, на нервной почве.

Заграница, девочки, начинается с туалета. В туалете аэропорта имени Бен-Гуриона пол был абсолютно сухой и пахло розами. Там можно было жить среди зеркал, принимать гостей и хвастаться им евроремонтом.

Так вот, в туалете аэропорта имени Бен-Гуриона над белоснежной раковиной стояла иностранная туристка Наталья, растопырив пальцы, замаранные после известной процедуры и кое-как вытертые туалетной бумагой. Иностранной туристке Наталье надо было вымыть руки. Кран над белоснежной раковиной не работал.

Она перешла к другой белоснежной раковине и попробовала другой кран. Совершенно без толку.

Там везде были не круглые ручки, которые надо вертеть, а такие блестящие рычажки. Они свободно поворачивались и вправо, и влево. Но вода не шла.

Третьей раковиной только что пользовались. По ней еще стекали брызги. На кончике крана повисла капля. Иностранная туристка Наталья тупо повертела рычажок и поймала каплю пальцем. Капля соскользнула и упала.

И тут под грохот водопада из кабинки вышла эфиопка, черная, как головешка, с вывороченными губами. На эфиопке была юбка в мелкий неброский цветочек, вроде того, что нравится нашим сельским старухам, и футболка с надписью "I — нарисованное сердечко — Israel". Лифчика под футболкой не было, грудищи лежали на животе. Таких неимоверных теток любят показывать в "Клубе путешественников" под разговорчики типа: "А охотники саванн еще пользуются копьями с костяными наконечниками".

Иностранная туристка Наталья почувствовала себя как вор, застигнутый на месте преступления. Она вытянула из такой специальной коробочки бумажное полотенце и стала вытирать сухие руки.

А паршивка эфиопка принялась разглядывать себя в зеркало.

Конечно, можно было уйти, но иностранная туристка Наталья решила, что лучше подсмотреть тайну крана здесь, чем потом срамиться в отеле. В отеле ей жить.

Растянув кожу на щеке, эфиопка выдавила прыщик. Немытыми, между прочим, руками. И поймала в зеркале взгляд иностранной туристки Натальи.

— Кэн ай хэлп ю? — спросила эфиопка.

Ненавидя ее и себя, иностранная туристка Наталья жестами показала, что ей надо открыть кран. Беда в том, что нужного жеста она не знала. Эфиопка вслед за ней повертела рычажок вправо-влево и несколько удивленно сказала:

— Уорм, колд.

Воду она при этом не пустила.

— Уоте, — сказала иностранная туристка Наталья и, как это часто делают люди, знающие только отдельные иностранные слова, подкрепила слово жестом. Жест она выбрала снова неправильный: показала, будто бы пьет из стакана. Эфиопка, ответила длинной фразой, показывая куда-то на дверь, и за дверь, и дальше. Иностранная туристка Наталья поняла, что ей объясняют, где здесь буфет.

— Уоте, — тыча пальцем в кран, зло повторила иностранная туристка Наталья. Если бы у нее сейчас было копье с костяным наконечником, она стукнула бы им непонятливую эфиопку по башке.

— Уоте, — подтвердила эфиопка очень ласковым тоном, каким говорят с маленькими детьми и клиническими идиотами. — Колд уоте, уорм уоте.

Не спуская с нее глаз, эфиопка сделала неуловимое движение над краном, пустила воду, наскоро сполоснула руки и непонятно каким образом перекрыла воду. И ушла, пятясь. Смотрела она заискивающе. Она боялась иностранную туристку Наталью.

В туалете аэропорта имени Бен-Гуриона, среди зеркал, мрамора и прочего евроремонта, над белоснежной раковиной стояла иностранная туристка Наталья и, ревя в три ручья, дергала злосчастный рычажок. Ей уже не хотелось пустить воду. Ей хотелось выломать его к чертям собачьим с мясом.

Вода хлынула, когда она дернула рычажок вверх. Его и надо было дергать вверх. Не с такой, конечно, силой. А поворотом вправо-влево регулировалась температура. Уорм уоте, колд уоте.

Наталья зарыдала еще сильнее. Она рыдала по своей одинокой изгаженной жизни, в которой и прокладки-то появились недавно, а так была скрипучая синтетическая вата, и за все двадцать девять лет не было ни вежливых стюардов, ни чистых туалетов, ни других простых вещей, доступных всяким негритянкам, у которых папа охотится в саванне с костяным копьем. Хотя он может оказаться и профессором математики — не в этом дело. А дело в том, с холодным остервенением сказала себе Наталья, что больше я так жить не буду.

Как «так», она знала прекрасно — от зарплаты до зарплаты, на просроченных продуктах с оптовки, — и упиваться этими подробностями не стала. А вот как жить не «так», а по-другому, было совершенно непонятно. Над этим требовалось подумать.

8

— Где вы были?! — заорал на нее Гера.

Наталья уже знала, что пузатый настолько же впыльчив, насколько добр и профессионально цепок. В нем просто вырабатывалась лишняя энергия, и он ее время от времени стравливал, как пар из котла, чтобы не взорваться. Но пережитого в туалете унижения ей было достаточно не только на сегодня, а и на всю оставшуюся жизнь. И Наталья не стала говорить, что, мол, женщин о таких вещах не спрашивают, а послала его открытым текстом, многословно и с украшениями, как это умеют делать медицинские работники, служившие в зоне боевых действий.

Ее очередь прошла, в зале было почти пусто, но уже начали подходить пассажиры со следующего рейса. Бросилась в глаза непонятная табличка русскими буквами: "Зал абсорбции". Гера, обиженно выпятив нижнюю губу, молча подхватил чемоданы и пошел к таможенной стойке. По такому его поведению было ясно, что пузатый — не танк и не подкаблучник. Танк ответил бы и бросил ее чемодан. Подкаблучник бы чемодана не бросил, но по-бабски долго стал бы выяснять отношения. То есть Гера принадлежал к любезной Натальиному сердцу категории управляемых. Однако ставить ему пятерку Наталья поостереглась, потому что наделяла отметками только тех мужчин, которых определенно хотела.

Если это кому-нибудь интересно, загранпаспорт ей оформил через редакцию Гера. Наталья палец о палец не ударила, разве что сходила сфотографироваться. Гера вписал ее в какой-то общий список, и этот список проскочил по всем до сих пор неизвестным Наталье инстанциям просто пулей. Потому что, объяснил Гера, никому не охота связываться с журналистами. С журналистами все работают как должны и чуть-чуть лучше, чтобы не давать информационного повода. Информационный повод — это, например, скандал, про который журналисты начинают писать. Всякие награждения и производственные достижения считаются слабыми информационными поводами, потому что люди гораздо охотнее читают про скандалы.

Или вот еще журналистское словечко — ньюсмейкер. Человек, который подал информационный повод. В данном случае — Наталья. Ньюсмейкеров журналисты обихаживают всячески и набиваются к ним в личные друзья. И то, что какой-нибудь журналист с ньюсмейкером переходят с "Георгия Анатольевича" и "Натальи Михайловны" на «Геру» и «Наташу», оставаясь при этом на «вы», может означать, что настырный журналист всего-навсего вмылился в доверие к ньюсмейкеру. И не больше того.

Так что фиг ему, а не пятерка. Хотя, если ставить отметки, Гера последнее время выглядел круглым отличником.

Двухэтажного автобуса не было, потому что не было в нем нужды. Они прошли таможню, а потом внутренним рейсом на маленьком самолете за полчаса перелетели в Эйлат.

Сверху город казался маленьким и белым — как игрушечка. И пальмы, и лазоревые бассейны, и чернильное Красное море, и непредусмотренные Натальиными мечтаниями бурые выветренные горы — все без вранья.

Гера вел себя, как будто это не его послали на солидное количество букв. Может быть, считал, что ничего выдающегося не произошло. Где-то в аэропорту он успел сцапать со стойки пачку рекламных проспектов и весь полет развлекал Наталью цитатами, для доходчивости вставляя в рекламные тексты ее имя.

— Море, Наташа, чистое, как правило, спокойное. Температура в августе… — Он шарил пальцем по таблице. — Ага, воды — двадцать пять, воздуха — тридцать девять. Если ваша грудь, Наташа, не оскорбляет эстетические чувства соседей, смело обнажайтесь.

Там было и похлеще, но по-английски. Гера перевел:

— Мальчики. Выбор… Хэндсом — не помню… Привлекательных, что ли… парней для вашего, Наташа, удовольствия.

А у Натальи, между прочим, в этот самый момент опять лило на нервной почве. Или это случилось от перепада давления, потому что самолет начал снижаться. Или, если признаться себе, из-за Паши.

Где ты, Костомаров Паша Васильевич тридцати двух лет, с женой в разводе, мой первый за полгода?! Разбередил ты мне, Паша, душу и прочие органы. Про Спящую красавицу мультик смотрел? Так вот, Паша, в этой детской аллегории на сугубо специальные темы он разбудил не какую-то там красавицу, а командную систему. А дальше само пошло. Лифчики без поролона носить стесняюсь, вот до чего дошло. Чуть что, соски вскакивают, как неприлично сказать что. Как солдаты по тревоге. Доктору это, Паша, не к лицу, особенно когда доктор принимает кого-нибудь не старого и не то чтобы очень больного. А у меня, учти, последний день, хотя льет как из ведра, и следующие десять дней — семь золотых и три пониженного риска — пропадут совершенно зря. Если, конечно, не считать номера в отеле, который убираю не я, а также пальм, лазоревого бассейна, гор и Красного моря.

Паша как пропал, так и не объявился. Наталья звонила ему до самого отлета, последний раз — из Шереметьева, ночью. И попала на чужого человека, и первый раз услышала: "Здесь таких нет", а второй: "Дай поспать, шлюха!" Съехал Паша Васильевич из гостиницы «Россия». Или, может, сменил номер.

Наталья отобрала у Геры проспект (парень для удовольствий на картинке был похож на того, который рекламирует бритвы) и свернула трубкой. Получилось увесисто. Гера наблюдал за ней с любопытством. Спросил:

— Бить будете?

— Нужен ты мне, — остыла Наталья, хотя собиралась именно бить. Ткнуть его в солнечное сплетение и при этом улыбаться. Тугой бумажной трубкой под дых — это все равно что палкой, хотя со стороны не понять: ну, бумажка, ну, дурачатся молодые люди. И всем пассажирам было бы приятно и весело, что они летят с такой приятной и веселой парой. А Гере было бы больно. Потому что он первый ткнул ее в больное, и вовсе не случайно ткнул, тут Наталья была уверена. Уж лучше бы этот Гера был обычным приставучим полудурком — Наталья живо поставила бы его на место. А так он сам знает свое место и ходит себе по краешку. Улыбается, топит свои глазки в толстых щеках и вдруг сказанет — и в точку. В настроение. Как Паша.

— Обратите внимание: вы второй раз говорите мне «ты», — заметил Гера. — Я вообще сторонник того, чтобы все называли друг друга как им удобней. У журналистов, например, все «ты», кроме тех, кто не соответствует занимаемой должности. Я не могу говорить «ты» плохому репортеру, которого собираюсь выгнать, или плохому редактору, которого презираю. А хорошему могу. Не коробит. У врачей другая этика, я понимаю. Но раз вы сами…

— А меня? — перебила Наталья. — Меня ты зовешь на «вы», потому что собираешься выгнать или потому что презираешь?

— Тебя я зову на «вы», потому что ты меня боишься. А я тебя не хочу торопить.

9

Отель назывался «Принцесса». Пять звездочек. Если не на дармовщину, как сейчас они, то останавливаться в пятизвездочном отеле — пижонство, сказал по этому поводу Гера. В четырехзвездочных все то же самое, только нет массажных салонов, теннисных кортов и всякой другой всячины, которой бывший советский человек все равно не умеет пользоваться. Наталья вспомнила водопроводный кран в аэропорту.

— Я научусь.

— Денег не хватит, — предостерег Гера. После недавнего их объяснения в самолете он обращался к Наталье не на «вы» и не на «ты», а так — безлично.

— А бассейн? — спросила Наталья. — Бассейн тоже излишество для бывшего советского человека?

Гера открыл балконную дверь, вышел и поманил за собой Наталью.

Балконной эту дверь она назвала про себя только потому, что не знала, как называется то место, куда дверь выходила. Может быть, терраса. Или тротуар, который без всяких ограждений шел и шел под окнами других номеров. И под дверьми, которые почти во всех номерах были открыты. Наталья почему-то была уверена, что не во всех этих номерах с открытыми дверьми сейчас есть люди. Что многие ушли заниматься какими-нибудь излишними для бывшего советского человека развлечениями и оставили двери настежь, потому что здесь не воруют. Сверху был навес, под ногами — терракотовые плиты, а дальше — символическая приступочка и опять плиты, но палевого цвета. Это уже была территория бассейна. С пальмами, изумрудными газонами и белыми шезлонгами. Сам бассейн был похож на карту Африки, над которой кто-то перекинул горбатый мостик. В Северной Африке по закрученному штопором желобу с бегущей водой, визжа от удовольствия, съезжали чьи-то чужие дети, а на западе был каменистый грот с водопадом. Вода хлестала с высоты двухэтажного дома. Наверное, было очень здорово заплыть в грот и чувствовать, как вода упруго бьет по плечам и голове.

— Это, — торжественно сказал Гера, — несомненное излишество для бывшего советского человека. Увы.

Наталья поняла, что если немедленно не искупается, то немедленно и умрет. У нее были тампаксы.

— А это вообще чей номер? — спросила она, потому что на самом деле не разобралась (документы заполнял Гера) и, во-вторых, давала понять, что пора бы и расстаться. В-третьих, было интересно, как, в конце концов, ответит Гера — «твой» или «ваш». Если он, понятно, не ответит «мой». И в-четвертых, краешком и слабенько мелькнуло опасение или, может быть, надежда, что он скажет «наш». Потому что кровать в номере была великанская, как две двуспальные. С великанскими голубыми простынями без шва.

— А я еще не вселялся, — ответил Гера. — Я сейчас позавтракаю и поеду в Иерусалим. Чемодан мой пока тут побудет, ладно?

Наталья мгновенно представила себе, как в случае чего выбраться одной из государства Израиль. Маленький аэропорт, большой аэропорт, Москва. Тут все в порядке, не заблудишься. Значительно сложнее было с делами близкими. Ну, ключ от номера — магнитная карточка, как в метро. Справиться можно. Выходим, лифт… Направо или налево? Хорошо, пойдем направо, пойдем налево. Ресторан на первом этаже. Или нет, на первом этаже холл, по-еврейски — лобби, с огромной стеклянной стеной, а за ней — гора, близкая и страшная: кажется, камни сейчас посыплются и — в стекло. Не отвлекаемся. На каком-нибудь этаже находим ресторан и не можем ничего заказать, потому что меню по-еврейски, то есть на иврите. Требуем меню на английском. Батэр и брэд — бутерброд, кофе и по-английски кофе, сахар — шуга, можно обойтись, хотя и обидно. Потом приносят счет, и оказывается, что это не тот ресторан, который оплачен по путевке, а миллионерский ресторан, и чашечка кофе доставлена тепленькой из Бразилии самолетом и стоит… Сколько может стоить чашка кофе в миллионерском ресторане?

— А я-то?! — воскликнула Наталья. — Уедешь, и как же я, Гера?

"Да как все!" — ответил бы танк.

"Потерпи, я скоро вернусь!" — ответил бы подкаблучник.

— "А там на четверть бывший наш народ", — песенкой Высоцкого ответил Гера. — Чуть что, тупо говори по-русски, и, если не поймут, приведут человека, который понимает. На завтрак я тебя свожу, доллары на шекели обменяю, счет по-английски ты знаешь, в городе не заблудишься, он маленький.

Все-таки они перешли на "ты".

10

Еще одно журналистское словечко — гвоздь. Гвоздь готовил Гера. "Гвоздь им в задницу" — это про самозванок Семакину и Лучкову. Суда Гера больше не боялся, он ждал суда, он суда жаждал. "Я тебе сделаю гвоздь номера!" — вопил он в кабинете распоряжавшегося путевками Михалыча. (Наталья как раз в это время принесла в редакцию свои карточки на паспорт. Таблички на двери кабинета не было, только номер, и она так и не узнала, какая у могущественного Михалыча должность.)

Короче, Гера выпытал у Натальи про бывшего мужа и завелся его найти и устроить им встречу. Мишка стал бы частью гвоздя, шляпкой или острием. Значит, с одной стороны — Мишка, с другой — посрамленные Семакина и Лучкова, а в середине Наталья и спасенный мальчик Алешка со счастливым отцом Костомаровым Пал Василичем — вот какой получился бы гвоздь, "Мелодрама! — восторгался Гера. — Рабыня Изаура! Крошка Доррит!"

Михалычу Герин гвоздь гвоздем не показался, а показалось ему, что Гера с Натальей загуляли и хотят продолжить это приятное дело на курорте (о чем она слышала опять же под дверью Михалычева кабинета). У всех женщин, справедливо рассуждал Михалыч, муж если не храпит на диване, то куда-нибудь свалил: не в Израиль, так в Шепетовку к маме. Все врачи кому-нибудь спасают жизнь, а то, что Наталья сделала трахеотомию грязным ножиком на рынке, так это Гера уже описал в доступных его воображению красках. И Семакину с Лучковой Гера уже посрамил так, что не пришлось бы по суду платить им за оскорбление чести и достоинства. Надо, кстати, проверить, не крашеные ли блондинки эти Семакина и Лучкова, и если да, то давно ли покрасились.

Но хотя Михалыч и понял Геру по-своему (и, может быть, правильно), путевку он ему дал, однако с множеством поручений. Гера должен был написать для турфирмы статью про Иерусалим, потому что реклама типа "Посетите солнечный Израиль" на читателя не действует, зачем-то спросить у нашего посла Бовина, какой фирмы ботинки он предпочитает, встретиться с писателем Губерманом, если только он будет не в Москве, и заказать ему воспоминания об Аркадии Райкине, если только они были знакомы.

В общем, Гера уехал, даже не искупавшись в Красном море.

А Наталья осталась под пальмой у лазоревого бассейна. Кстати, насчет Гериного гвоздя у нее было свое мнение. То есть она тоже считала, что ничего гвоздевого в ее жизни не случалось, кроме того, что ей даром досталась путевка за границу. А еще она не просто считала, а своими глазами видела, что Гера так и лезет на согретое Пашей место. Взялся искать Мишку. Хотя она не просила. На «ты» перешел. Хотя открыто не пристает. Гере хочется иметь гарантии. Вдруг она прокатится за границу, а потом возьмет и не станет валандаться с ним по судам из-за той статьи про Семакину и Лучкову?

Значит, лежит Наталья под пальмой в белом шезлонге у лазоревого бассейна. Пальма листьями ш-ш-шур, ш-ш-шур — треплет их сорвавшийся с горы горячий ветер из пустыни. А Натальины волосы ветер не треплет. Не залетает так низко. Разбивается об отель за ее спиной. Отель где семиэтажный, где восемнадцатиэтажный — он такими уступами, как белый пароход с надстройками, и нацелен этот пароход «Принцесса» отплыть в Красное море. Красное море через дорогу.

Если не поворачивать голову, а голову поворачивать не хочется, то строго напротив Натальи тот самый грот с водопадом. Под водопад она уже сплавала, и чувства испытала ожидаемые. Хлещет вода по плечам, хлещет по голове, холодная, но не противная, и со всей силой, доступной слепой стихии, вышибает из бывшей советской женщины "бывшую советскую". Оставшаяся женщина уже не нуждается в макияже при вечернем освещении. То есть макияж ей не повредит, но это будет уже не маскировочная раскраска, а боевая.

Впереди и слева от великолепной женщины, которой не дашь больше двадцати пяти, — еще один бассейнчик, маленький, крестом. Там под водой бьет почти горячий поток, так сильно, что ноги отрывает ото дна. Сегодня великолепной женщине лучше в этом горячем потоке не сидеть, а посмотреть, как сидят другие иностранные туристы. Компания совершенно одинаковых финнов, наверное спортивная команда, погомонила, покрякала, из воды выскочила и убежала цепочкой друг другу в затылок. Сырой немец и поджарый пожилой англичанин плюхнулись со своими похожими на куклу Барби девицами из эскорт-сервиса. Про эскорт-сервис великолепная женщина вычитала из Гериного проспекта. Разобралась и по-английски: женское чутье подсказало. Платят за девиц кредитными карточками, вызов круглосуточный. Есть "оупен майндид" — открыто мыслящие, по-нашему — без комплексов. Есть только "эскорт и массаж". Есть просто "красивая прислуга" и есть невнятные «фантазии». Все рекламки с фотокарточками; предлагающая фантазии мадам лет на десять старше нашей великолепной женщины и предложить ничего другого, понятно, не может.

Оставим, девочки, этих резиновых кукол с их кавалерами. Мужчина, который покупает себе женщин по кредитной карточке, называется работодателем. От него надо требовать сорокачасовой рабочей недели, оплаты больничных, отпуска в летний период и отчислений в пенсионный фонд. Требовать от него любви неразумно.

У шезлонга великолепной женщины, на теплых от солнца известняковых плитах, стоит бутылочка обычной воды, ее первая покупка за границей. Горячий ветер из пустыни коварен, он сушит воздух, а воздух сушит великолепную женщину, и, чтобы не высушиться в мумию, надо много пить. Много пить жалко: бутылочка стоит три шекеля, целый доллар. Но великолепная женщина время от времени делает глоток, вымывая из себя остатки "бывшей советской", и каждый глоток идет легче предыдущего. Кстати, в отеле такая бутылочка стоит четыре шекеля, а если брать из мини-бара в номере, то пять. Великолепная женщина купила свою в магазинчике на улице и сэкономила два шекеля, а это ни много ни мало шестьдесят шесть центов.

Знаю, о чем вы хотите спросить, девочки. Сядьте, если стоите, и лягте, если сидите. Сейчас.

Одета эта великолепная женщина, натуральная блондинка, несомненно похожая на Шарон Стоун, в купальник фирмы «Готтекс» чисто серебристого цвета и в сухом, и во влажном состоянии, гарантия от выгорания на солнце. Такие двойные тесемочки, а на них треугольнички, ягодицы наполовину открыты, но этого не видно, она на них сидит, груди открыты больше, чем наполовину, и, конечно, никаких пластмассовых чашек. Это ее вторая покупка за границей, на которую ушли сэкономленные два шекеля и столько долларов, что лучше не говорить, а то вам, девочки, станет страшно.

Рядом с шезлонгом великолепной женщины юный, вызывающе мускулистый эфиоп моет плиты шампунем. Он уже минут двадцать поглядывает на великолепную женщину, а она уже минут двадцать старается на него не глядеть. Она не расистка, но, согласитесь, эфиоп — это чересчур для первого дня.

Эфиоп откладывает свою похожую на игрушку пластмассовую швабру и — вот оно! — подходит.

— Экскьюз ми, бур-бур-бур-бурля.

Ничего, кроме стандартного обращения, Наталья не поняла. Зато она поняла, что запущенная Пашей команда продолжает действовать. Ее зачарованный замок проснулся, сердце — наш барабан — ухнуло гулко, груди защекотало, «Готтекс» — еще мокрый, в обтяжку, и юный эфиоп так и уставился на твердеющие прямо на глазах соски. А самое главное, подвал опять потек, и оставалось тихо надеяться, что честный тампакс сдержит напор.

Эфиоп с пониманием улыбнулся, паршивец, наверное, поломойкой он только подрабатывает, потому что сейчас мертвый сезон, а на самом деле он из эскорт-сервиса. Там кого только нет, даже "мужчины для мужчин".

— Бур-бур, мисс, саншайн, бурля, бурбур.

Саншайн — солнечный свет? Комплимент, надо полагать? Только эфиопа нам не хватало. Нет, помечтать можно, но после покупки купальника на эфиопа точно не хватит, и мечты наши чисты, как горный хрусталь.

— Ноу, — ответила Наталья с таким достоинством, что посрамленный эфиоп повторил "Экскьюз ми" и вернулся к своей швабре. Так ему и надо, девочки.

11

Кремы от загара "Ультра сол" делятся по номерам. Чем выше номер, тем выше степень защиты. Блондинкам, похожим на Шарон Стоун, не загоравшим в этом году, рекомендуется начать с номера 34 и потом понемногу дойти до 14-го. Об этом, девочки, надо подумать сразу, а то потом все равно придется потратиться на крем "Афтэ сан", и вдобавок будет больно.

Наталья мазалась "Афтэ саном" и повизгивала. Течь в подвале ее замка, слава Богу, прекратилась — единственная радость.

В ванной все было под мрамор, под золото, под малахит или просто белое. Длинный мраморный столик вдоль стены. Умывальник в форме морской раковины, утопленный в столик. Десяток, не меньше, разных кремов, гелей, шампуней в футлярчиках и прозрачных флакончиках с крышками под малахит, с золотой короной отеля «Принцесса». Раньше Наталья не успела в них разобраться, а сейчас разбираться не хотелось. Ясное зеркало над столиком продолжалось на угловой стене, и получались как бы две половинки трельяжа. В обеих половинках отражалась красномясая чувырла, еще страшнее бывшей Пашиной, которую Наталья никогда не видела. О Шарон Стоун напоминали только спасенные купальником незагорелые треугольнички на грудях. Время от времени Наталья для самоутверждения рассматривала эти очень даже симпатичные треугольнички. Умопомрачительные треугольнички. Нежные, бело-розовые, и соски как внимательные иссиня-карие глаза. Глаз в треугольнике — магическое Всевидящее Око, символ многих религий. Между прочим, тут в лавочках продаются перстни со Всевидящим Оком, но они дешевые и не стоят внимания. Хотя можно было бы подобрать себе перстенек с карим глазком и носить как тайный знак своей собственной религии.

Наталья наклонила голову, помогла себе руками и поцеловала правое Всевидящее Око и левое Всевидящее Око. Неуверенно бухнуло сердце. Наталья потрогала соски языком, сразу оба, сжав груди так, что обгоревшие места заболели невыносимо. Сердце еще раз бухнуло, удар пульса отозвался в голове.

Не жалея дорогущего "Афтэ сана", Наталья набрала полные ладони и стала мазать обгоревшую кожу. Лицо она уже намазала, раньше, и начала сразу с грудей. С обгоревших мест, разумеется. Над белыми треугольничками она трудилась языком и губами. Боль смешалась со сладостью, сердце наяривало уже в ритме марша, пульс в ушах бился со звоном. А ведь это, сказала себе Наталья, я еще не добралась до живота. До моего бедного, обгоревшего сильнее всего животика.

Она добавила крема на ладони и добралась до бедного животика. Сердце было готово лопнуть. Чтобы перейти к небедному животику, к той части, которая не обгорела и на первый взгляд не нуждалась в креме, Наталье пришлось перебороть бывшую советскую женщину. Что значит "нельзя"? — сказала ей Наталья. Это тебе нельзя, чувырла, потому что ты прожила девять лет одна, но по-настоящему одна никогда не оставалась. Даже когда ты запираешься в ванной на крючок, ты все равно прислушиваешься, как там Димка, и принюхиваешься, не нашел ли он спички, а то, может, пора вызывать пожарных. ТАМ это поведение самое правильное, и молодец. А ЗДЕСЬ можно ни о ком и ни о чем не думать, кроме как о себе и о своем животике, который хочет помазаться кремом. Так что скройся и не мешай.

Бывшая советская женщина стыдливо замолкла и сидела тихо-тихо. А Наталья объявила праздничные гуляния с салютом.

* * *

Вечер был темный, как это бывает на юге. Чем южнее, тем темнее. А тут было южнее нашего самого южного юга, и вечер был как тушь. На фоне этой черной туши сиял, отбрасывая зайчики, освещенный прожекторами лазоревый бассейн. Людей в бассейне и вокруг бассейна прибавилось, жаркий день они пересидели в комнатах с кондиционерами и теперь тоже устроили себе праздничные гуляния, но, конечно, не такие, как Наталья.

Не зажигая в комнате света, Наталья накидала на свою великанскую постель великанских подушек так, чтобы лежать поперек и смотреть в окно. Сверху она бросила махровую купальную простыню. Простыня казалась маленьким полотенчиком. Нужно было еще шесть таких обычных простыней, чтобы застелить ими всю постель. Наталья улеглась. Шести других Наталий ей было не нужно. И даже одного Паши ей было не нужно сейчас. Она была сама с собой и сама по себе. Она занималась только собой и ни о ком другом не хотела думать.

"Смотреть в окно" — это слабо сказано. Перед Натальей было не окно, а стеклянная стена с переплетами рам. Дверь, которую она уже не называла про себя балконной, а называла дверью в бассейн, Наталья оставила чуть приоткрытой, чтобы слушать шум водопада и разговоры на чужих языках и чтобы тончайшую занавеску раздувал горячий ветер из пустыни, не успевший остыть к ночи. Кондиционер гнал прохладный воздух, и он схватывался с горячим ветром из пустыни, обдавая Натальино тело то жаром, то холодом. Это было, в общем, лишнее. Жара и холода хватало в ней самой.

Она медленно-медленно выдавила крема в ладонь, и уже от этого, от нежного прикосновения крема к нежному месту в центре ладони, сердце ударило так, что, казалось, люди у бассейна сейчас вздрогнут и повскакивают с шезлонгов.

Она начала от пупка, от обожженного солнцем места. Кожа горела и болела, а если провести скользкой ладонью ниже, кожа была холодная, и ее ласково щекотало. Жар и боль мешались с холодом и лаской, это было невыносимо приятно, и Наталья знала, что ей некуда спешить и будет еще в сто раз невыносимее и приятнее.

Добавляя жара и боли, другой рукой она стиснула груди так, что соски сошлись, и стала посасывать этот один прохладный и тугой сосок, добавляя холода и ласки.

Рядом с ней, самое близкое — в пяти шагах, по балкону-террасе-тротуару-не-знаю-как-назвать, от бассейна и к бассейну проходили люди. Наталья слышала их непонятные разговоры, вдыхала аромат их духов и дым их сигарет. Чуть прикрыв свои бронированные мускулы небрежно накинутыми полотенцами, самоуверенно шли танки. Жалкие подкаблучники и лентяи прикрывали полотенцами отсутствие мускулов. Подкаблучники и лентяи тоже пытались изображать танки, и их понятливые куклы из эскорт-сервиса смотрели снизу вверх и почтительно семенили, отставая от нанимателей на полшажка. Это была их работа.

Иногда кто-нибудь поглядывал в Натальину сторону, но различить ничего не мог, кроме, может быть, совсем неясного силуэта на простыне, и скользил дальше невидящим взглядом. Наталья сама себя как следует не видела — так ослепительно сиял лазоревый бассейн.

А намазанные кремом пальцы бродили по сокровенным складкам ее тела. Чтобы носить свой «Готтекс», она подбрилась, оставив узкую полоску волос, и сейчас прикасалась к себе, себя не узнавая, будто к чужой женщине, со стыдом и вожделением. Створки раскрылись сами, одни, потом вторые, настырный палец с по-медицински коротко остриженным ногтем скользнул внутрь. Мельком она подумала о Паше, и это было неприятно. Во-первых, Наталья сейчас ясно поняла: он испугался ее опытности, полагая, как почти все обделенные своими чувырлами мужчины, что опытность не дается любовью и готовностью понять, что нужно любимому, а тупо набирается по разным постелям. Это очень по-мужски — шастать по разным постелям, проходя каждый раз с начала один и тот же торопливый курс, и считать себя профессором, оставаясь недоучкой. Ну а раз так, раз Паша боится ее опытности, то он ее опытности и не стоит. Пусть идет к своим Семакиной и Лучковой, студентке и медсестре. Хоть к обеим сразу.

Во-вторых и в-главных, Наталье сейчас было неприятно думать о Паше, как и о любом вообще мужчине. Сейчас она любила себя, а не заменяла кого-то на безрыбье. Она была себе любовником, о котором невозможно мечтать, потому что самый чуткий любовник только угадывает, чего тебе хочется, а ты это чувствуешь и делаешь, что хочется.

Сосок-двойняшка ее сжатых в одну грудей только собрался увясть, ему стало мало прежних ласк, и суперлюбовник Наталья покусала его, заставляя кровь бежать быстрее.

Потерявшие стыд быстрые пальцы были то нежны, то грубы; мужчины так не умеют, они — или, или. И мужчины всегда торопятся, не понимая, какая это прелесть — балансировать на краешке, чувствуя, как в затылке, в мозжечке, зарождается теплая волна, смывающая муть повседневных страхов и забот.

Господи, чего только не наговаривают на одиноких женщин, а Наталья занималась этим впервые, и ее трясло от возбуждения и от того пьянящего чувства, которое возникает, когда ломаешь запреты. Сердце грохотало уже не в груди и не в висках, а буквально везде; Наталья сама стала одним огромным сердцем, удары слились в непрерывный грохот; на мгновение ей показалось, что с ней Мишка, взвинченный после боя, пахнущий кислым дымом взрывчатки, и она отдается ему, как тогда, восемнадцатилетней девчонкой, забыв, что берегла себя для будущего мужа, и не думая, что мужем станет Мишка. Черный вечер вспыхнул в глазах красным, и Натальин крик, мучительный и победный, заметался в четырех стенах и улетел к лазоревому бассейну.

Никто не побежал за милицией и даже не спросил "Кэн ай хэлп ю?", потому что в четырехстах девятнадцати номерах отеля «Принцесса» любили гораздо чаще, чем били смертным боем. Только уязвленный завистью красавец танк попристальней вгляделся в слепое окно Натальиного номера и что-то сказал молодой паре, которая Натальино окно тоже без внимания не оставила. И все трое засмеялись, и Наталья засмеялась им из темноты, нисколько не стесняясь.

Наверное, громко она кричала.

12

В не подходящих для такой жары синих джинсах и блузке с длинным рукавом, в солнечных очках «стрекоза», по глаза обвязавшись косынкой, гремя и поскрипывая, Наталья обковыляла игрушечный город Эйлат.

В магазинах и магазинчиках все было или дорогое, или ненужное. К тому же, стоило войти, как продавцы с пугающей готовностью бросались навстречу. Обязательное "Кэн ай хэлп ю?" они произносили очень неформально. С придыханием, с мимикой, как засидевшийся в статистах актер, который решил потрясти публику своим "Кушать подано". После этого просто глазеть было неудобно. Надо было покупать. Но все было или дорогое, или ненужное — на колу мочало, начинай сначала.

А в океанариуме ей понравилось. Там были рыбки, вытянутые в длину, и рыбки, вытянутые вверх, рыбки круглые и рыбки плоские, рыбки незаметные и рыбки, раскрашенные, как исполнители панк-рока. Лимонно-желтые в зеленую полосочку, с красной попой, фиолетовыми губками и радужным синяком под глазом. А главное, что ей понравилось, — то, что в этом подводном океанариуме, как в банке, сидели туристы, а рыбки плавали себе на воле в Красном море.

В Красном море надо было плавать. Или мчаться на водном мотоцикле, или лететь на желто-голубом парашюте за быстрым белым катером. Ничего этого Наталья сегодня не могла. Она была разбита вдребезги и для каждого шага собирала себя по кусочкам.

Она вернулась в «Принцессу» и от нечего делать позавтракала второй раз, хотя не была уверена в законности этого дела. Заказывать ничего не нужно, а нужно только подходить, брать тарелку и накладывать себе с двух огромных трехэтажных столов. Что там было на этих столах, описывать глупо и бесполезно. Открывайте, девочки, самую полную поваренную книгу, раздел "Холодные закуски", и читайте. Вот вам еще для национального колорита: хумус — горох, растертый с оливковым маслом, фалафе — то же самое, но не размазней, а катышками. Нам такой еды не понять, но попробовать стоит для общего развития.

За горячим надо подходить к поварам, а кофе и чай разносит официант и наливает тебе сам, чтобы ты не ошпарилась.

Тарелочки, правда, были маленькие, и утром Наталья с такой маленькой тарелочкой подходила к столам три раза, чтобы наесться, и еще два, чтобы того-сего попробовать, а когда завтракала второй раз, осилила только два подхода.

До обеда оставалось еще три часа. Шататься все это время по игрушечному городу Эйлату, одетой как металлург в горячем цеху, было бы форменным издевательством над собой. Тем более, что утренний теплый ветер из пустыни нагрелся, срывая жар с раскаленных на солнце песков, и стал полуденным горячим ветром из пустыни. Сидя в прохладном ресторане и потягивая ледяной ананасовый сок, было даже приятно смотреть в окно, как ветер бродит по склону горы, выстреливая вверх маленькими фонтанчиками пыли. В этом, девочки, особая прелесть кондиционирования воздуха. А если бы снаружи не стояла такая жара, то и прелести в кондиционированной прохладе сильно поубавилось бы. Ну, прохлада и прохлада.

Наталья пошла к себе; из номера как раз выматывалась эфиопка с пылесосом, наверное, тоже из эскорт-сервиса, потому что очень красивая. Это Наталья признала безо всякой ревности. Превосходство все равно было на ее стороне: эфиопка маленькая, черная и горничная, а она европейская женщина и врач.

Телевизор показывал все, в том числе один канал на вкрайнской мове. Держа в руке пульт и прыгая с канала на канал, Наталья разделась догола и включила кондиционер, выключенный экономной эфиопкой. Бывшие советские каналы она старалась проскакивать поскорее.

В дверь постучали, Наталья подумала, что это, может быть, вернулся Гера, хотя журналист не обещал вернуться раньше, чем через два дня.

— Секунду! — крикнула она, потому что секунда на любом языке «секунда», и кто бы ни стоял за дверью, такой ответ был бы ему понятен.

Отчего-то нервничая и сама этому удивляясь, она сгребла с пола свой наряд металлурга с вывернутыми вместе с трусиками потными джинсами, забросила всю охапку в ванную и чуть не пошла открывать голая. Конечно, спохватилась.

Человек за дверью признаков жизни не подавал.

Наталья еще раз сказала: "Секунду!", повернула ручку замка, нырнула за дверь ванной и, как из-за ширмы, крикнула:

— Кам ин!

Вошел молодой еврей из наших. Наталья видела его в лобби, когда он подносил чемоданы. Они немного поговорили через оставленную Натальей щелку в двери, потому что еврей сказал, что ему приятно поболтать по-русски, и еще потому, что он надеялся подсмотреть за голой Натальей в ванной и все время запускал в щелку глазенапа, но о своей надежде Наталье, понятно, не сказал.

По образованию он был филолог и жаловался, что в Москве в его время не было еврейских национальных школ и это закрыло ему карьеру в Израиле, потому что без хорошего знания иврита здесь далеко не пойдешь.

— Ну что, — сказал еврей, — запустил я вам ежа под череп?

Наталья сказала, что запустил, и очень довольный этим еврей стал спрашивать, не забывала ли она где-нибудь что-нибудь в последнее время.

Забывала. Забывала в океанариуме фотоаппарат «Эликон», спохватилась Наталья и получила назад этот «Эликон», пародию на дешевые кодаковские «мыльницы», который в лучшие для него времена стоил сорок рублей в "Детском мире".

В Эйлате тридцать пять гостиниц, назидательно сказал еврей, русских туристов полно, и ее могли бы не найти, если бы она не была в такой запоминающейся одежде. При этом он, как бы не глядя, тыкал фотоаппарат в Натальину высунутую из ванной комнаты голую руку и отчаянно косился на щелку в двери.

Из озорства Наталья задержала его еще на минуту всякими: "И часто такое бывает?" и "Да что вы говорите!", — а сама напялила свою запоминающуюся одежду, вплоть до косынки и солнечных очков в пол-лица, и в таком виде явилась остолбеневшему еврею, разыграв целую сцену с будто бы нечаянно открывшейся дверью.

Он ушел глубоко разочарованным.

А Наталья разделась, вымылась, намазалась "Афтэ саном" и заснула, не укрывшись, лежа на спине поперек постели, под шорох кондиционера и заморские всхлипы телевизора.

13

Она проснулась почти здоровой. Может быть, это так быстро прошла акклиматизация, а может быть, акклиматизация еще и не начиналась, просто "Афтэ сан" так хорошо подлечил ее сожженную кожу. Кожа, кстати, показалась жирноватой, и Наталья пошла под душ. К тому же пора было наконец разобраться со всеми этими гелями-кремами-шампунями в фирменных упаковках "Принцессы".

Вода с нее бежала грязная, и это притом, что Наталья мылась перед сном и спала не в угольном подвале, а в чистейшем пропылесосенном эфиопкой номере на чистейшем кондиционированном воздухе. Грязь, надо понимать, была собственная Натальина, въевшаяся в поры еще в Москве.

Любопытства ради Наталья, вытеревшись насухо, попрыгала и понагибалась до первого легкого пота и опять встала под душ. И смыла с себя еще немного родной грязи. Скорее всего, эта грязь была на ней всегда, только Наталья ее не замечала, потому что никогда раньше не мылась в такой белейшей ванне, в которой никогда не стирают и цветы в горшках не ополаскивают душем, а только купаются.

Кожу она все-таки пересушила, и сожженные места заболели с новой силой. Рано было отказываться от крема, но и мазаться этим жирным кремом и ходить блестеть как самовар не хотелось ужасно. Наталья по наитию выбрала гель в одной из «Принцессиных» коробочек. Он впитывался моментально и жирного блеска не оставлял. Наталья извела всю коробочку и не жалела, потому что завтра эфиопка-горничная принесет еще.

Одеваясь к ужину, она подумала, что сроду столько не занималась собой. Будто к свадьбе готовилась. У этой мысли не было окончания, потому что Паша как претендент в женихи стал уже таким полупрозрачным, вроде привидения в кино, а другой претендент еще не нарисовался.

Для самоутверждения она сделала макияж на своем несчастном сожженном лице. Пришлось не подкрашиваться, а краситься: извести полкило компактной пудры, чтобы нигде не проглядывала натуральная кожа, и по этой маске нарисовать новое лицо. Результат оказался потрясающий, если знать, что было вначале. Наталья снова стала похожа на Шарон Стоун, а Шарон Стоун было не к лицу выходить в простенькой белой блузке и белых шортах. Поэтому блузку и шорты пришлось снять и надеть длинное черное платье с открытой спиной и с разрезом в шагу. (У платья была своя история; в общем, его продавала одна знакомая, и Наталья взяла как бы подумать, а на самом деле потом вернуть и сказать, что не подошло.)

Пока она этим всем занималась, стало так темно, что в номере пришлось зажечь свет. Это было неожиданностью. Наталья посмотрела на часы и обнаружила, что ужин она пропустила уже давно и все приготовления были совершенно напрасны.

У лазоревого бассейна уже начались вечерние гуляния. Можно было бы переодеться в свой великолепный «Готтекс» и выйти поплавать, не рискуя снова обгореть на солнце. Но Наталья сделала кое-что совсем другое.

Во-первых, она сняла с шеи золотую цепочку, потому что платье было с открытой спиной, а грудь закрывало под горло и цепочка к такому платью совсем не шла. Во-вторых, она надставила цепочку нитками и надела ее вокруг талии. Платье, видите ли, было с очень открытой спиной, поэтому знакомая его и продавала. Цепочка пришлась над самым вырезом и при ходьбе заманчиво посверкивала, то скрываясь в вырезе, то появляясь. Этого Наталье показалось мало, и она вытащила из платья поролоновые подплечники. Платье село ниже и стало платьем с неприлично открытой спиной и отчасти даже не спиной. Трусики пришлось снять, потому что они показались в вырезе платья. Зато цепочка на талии стала видна полностью. Ниток, которыми Наталья надставила цепочку, разумеется, не было видно. Нитки прятались под платьем на животе.

Туфли у нее были из крокодиловой кожи, на шпильке — какая-то прихоть советского снабжения. Неизвестно, за что с нами расплачивались этой крокодиловой кожей, не за автоматы ли Калашникова, только в свое время они лежали в салоне для новобрачных по сто семьдесят рублей и казались дорогими, немодными и ненужными, невесте ведь нужны белые. А потом оказалось, что в долларах такие туфли стоят значительно дороже, чем тогда в рублях.

Вот сумочка Натальина к платью не подходила, зато у нее был аккуратный маленький пакет из-под «Готтекса» на двух ручках-веревочках. Она положила в него карточку-ключ от номера, немного денег и всякую женскую мелочь. И пошла, будто только что сделала какую-то дорогую покупку.

Она пошла в «Штерн». А «Штерн», девочки, это такие магазины в Рио-де-Жанейро, Сан-Пауло, Нью-Йорке, Сан-Диего, Атлантик-Сити, Майами-Бич, Токио, Осаке, Иокогаме, Берлине, Париже — в общем, их двести, и один из них в Эйлате, а именно в пятизвездочном отеле «Принцесса», как войдешь — налево и вниз.

"Штерн" — это бриллианты, девочки.

Причем именно израильский филиал фирмы знаменит виртуозностью и оригинальностью дизайна ювелирных изделий и высочайшим мастерством огранки южноафриканских бриллиантов. Своих-то у них нет, вот они и делают украшения из южноафриканских, и делают здорово, а то никто бы у них не покупал.

И заходит она в «Штерн» в крокодиловых туфлях, со своим как будто только что купленным пакетиком (а всякую ерунду в таких пакетиках не продают), в своем некупленном платье, с цепочкой на ягодицах, которую опытные штерновские продавцы мысленно увеличивают втрое, потому что не знают про нитки. Опытные штерновские продавцы про себя прикидывают Натальину кредитоспособность, и Натальина кредитоспособность им нравится. Но опытные штерновские продавцы сразу к ней не бросаются, потому что здесь вам не дешевый магазинчик, а дают богатой иностранной туристке поглубже заглотнуть наживку.

В «Штерне» стоят огромные кубы из бронированного стекла и сверкают так, что кремлевская елка с лампочками показалась бы обгоревшей спичкой. На самый беглый взгляд, если не присматриваться, во всех кубах одно и то же: колечки и кулоны, подвески и сережки. Потом соображаешь, что цены в каждом кубе свои, с таким количеством нулей, которого бывший советский человек не боялся бы, кабы в рублях, а не в долларах. С пятью нулями, с четырьмя нулями, с тремя нулями и даже с двумя. Где с двумя нулями, там алмазного блеска почти не заметно, там не алмазы, а пыль, но золото вполне настоящее.

Как практикующего терапевта Наталью, конечно, интересуют цены с двумя нулями. У нее в Москве перед отъездом случилось три события — необычное, редкое и обычное: дали непонятно за что премию, дали отпускные, и еще она назанимала. Поэтому на колечко с алмазной пылью она может рассчитывать совершенно спокойно.

Но перед этим она подходит к витринам с украшениями, на которые не может рассчитывать никогда. А потом долго стоит перед витринами с украшениями, на которые может рассчитывать при очень благоприятном стечении жизненных обстоятельств.

В магазине народ не то чтобы толпится, но имеется.

Пожилые американки одеты так по-девчачьи, что сразу видно: богатые — и на то, что о них подумают, им наплевать.

Дюжина подкаблучников со своими куклами из эскорт-сервиса. Подкаблучники примеряют на кукол украшения, которые хотят купить для своих жен. Это сразу видно, потому что физиономии у кукол вежливые, но абсолютно без огня.

Несколько пожилых танков, раздутых от чековых книжек, и несколько молодых танков, раздутых от мускулов. И те, и эти, замечает Наталья, поглядывают на ее золотую цепочку сначала мельком, потом внимательнее, а потом подходят к той именно витрине, где она остановилась, но, как воспитанные люди, вперед не лезут, а смотрят из-за ее спины. Причем в витрине все отражается, и видно, что любуются они вовсе не виртуозностью и оригинальностью дизайна ювелирных изделий, а Натальиной попкой в вырезе платья. Если стоять совсем близко, то им должна быть видна ложбинка между Натальиными ягодицами и далее насквозь, до пола. Танки стоят очень близко. Хотя внаглую Наталью не преследуют и, когда она переходит к другой витрине, остаются на своих местах — надо же им и на бриллианты посмотреть. Но потом все равно подтягиваются.

У Натальи уже образовалось постоянное сопровождение из двух молодых танков, и в этот момент опытные штерновские продавцы решили, что пора, наживка заглочена, и одна пожилая дама очень доброго вида подошла к ней и спросила: "Кэн ай хэлп ю?". Это было у витрины с украшениями, на которые Наталья могла рассчитывать при очень благоприятном стечении жизненных обстоятельств. То есть где цены с тремя нулями.

И Наталья наугад ткнула пальцем в витрину.

Сначала она примерила кольцо с бриллиантиком за семь тысяч. Один из молодых танков немедля отвалился от группы сопровождения, зато другой придвинулся ближе.

Потом она примерила сразу два кольца в одном стиле, с золотым листиком, а по листику мелкая алмазная россыпь. Только кольцо за девять тысяч было с бриллиантовой как бы ягодкой, а за четыре — с одним только листиком. Парой на среднем и безымянном пальцах они смотрелись умопомрачительно. Продавщица взяла Натальину руку в свою и так чуть-чуть пошевелила ею, показывая игру камней. Причем она показывала игру камней не одной Наталье, но и молодому танку, который держался за Натальиной спиной на таком расстоянии, что можно было подумать, будто они вместе. Молодой танк одобрительно кивнул. Одно из двух, подумала Наталья: или он выбирает кольцо для своей женщины, которой сейчас нет поблизости, или принимает меня за очень дорогую проститутку. Такую дорогую, что я называюсь не проститутка и не девушка из эскорт-сервиса (что классом выше), а как-нибудь по-другому. Содержанка. Или светская дама без средств к существованию.

Она задумалась, стоит ли пара бриллиантовых колец, за девять и за четыре тысячи долларов, того, чтобы называться светской дамой без средств к существованию и крутить любовь с молодым танком, который и так мог бы стать очень даже подходящим курортным приключением. Она задумалась, а бриллианты на ее руке играли, и молодой танк еще раз кивнул.

Тогда Наталья повернулась к нему всем лицом, чувствуя себя как никогда похожей на Шарон Стоун, и посмотрела ему в глаза. У него был подбородок с ямочкой, свежевыбритый и отливающий в синеву, как это бывает у брюнетов, тонкий нос, глаза карие и, может быть, чуточку низковатый лоб, хотя некоторым это нравится. Танк тоже посмотрел ей в глаза, и, уверяю вас, девочки, Натальины глаза ему понравились. Потом он рассмотрел все ее великолепное лицо Шарон Стоун, нарисованное на толстенном слое компактной пудры. Потом он с деловым видом взглянул на часы, произнес "Экскьюз ми" и ушел.

У Натальи на глаза навернулись слезы, тушь была надежная, нетекущая, но за пудру поручиться было нельзя.

— Экскьюз ми, — сказала Наталья продавщице, дергая кольца.

Продавщица взглянула с очень большим пониманием, кольца снять помогла и на прощание сказала «Уэлком», дескать, ничего, попытка не пытка, заходите еще.

14

Лазоревый бассейн за окном ее номера играл в свете прожекторов, словно гигантский бриллиант. Реветь больше чем полчаса было бы глупостью, но уж полчаса-то Наталья проревела. А когда умылась, обнаружился еще один подвох коварной пудры: она иссушила обгоревшую кожу, и лицо опять стало красным, будто кусок мяса.

Спасительный "Афтэ сан" снял зуд, но красноту с лица не убрал. И вообще Наталья рано отказалась от "Афтэ сана": все сожженные на солнце места ныли почти как вчера.

Словом, вчерашние неприятности повторялись, и Наталья подумала, не повторить ли к ним вдобавок и вчерашние приятности.

Она накидала себе подушек, чтобы лечь поперек постели и смотреть на лазоревый бассейн. Она постелила сверху махровую купальную простыню, чтобы не изгваздать подушки кремом. Она выключила свет, чтобы ее не увидели снаружи, и скинула халат, и улеглась, и щекотными серединками ладоней приласкала щекотные соски. Все было как вчера. Но вчерашней любви к себе, единственной, Наталья не почувствовала, а почувствовала ну просто волчье одиночество. Такое, что хоть вой на лазоревый бассейн, поскольку луны не видно.

Ей хотелось мускулистого, щедрого и необязательного в отношениях танка. Чтобы у них не было ничего общего, кроме развлечений и постели. Чтобы можно было бросить, когда надоест, и чтобы это не называлось «бросить», а называлось необременительным словом «расстаться». Экскьюз ми, дорогой, мне пора. Да нет, ничего особенного: только что вспомнила, что у меня цветы не политы. Нет. И завтра нет, я же говорю: цветы буду поливать. С утра до вечера, у меня их много. Гуд бай, май лав. И я тебе желаю счастья.

Проигрывая в уме эту сладостную картину (расставалась она с тем брюнетом из ювелирного магазина), Наталья поймала себя на том, что водит пальцем между ног. Палец скользил легко и как бы без особого на то желания Натальи. Такой самостоятельный был палец и умелый. Наталья выбрала у лазоревого бассейна мужчину, которому он мог бы принадлежать. Это был высокий незагорелый блондин, кажется, из вчерашних финнов — какая-то у них спортивная команда. Блондин сидел, развалившись в шезлонге, и потягивал коктейль через соломинку, не подозревая, чем занимается его палец. А палец уверенно входил в нежные глубины, и ворочался, и отступал, чтобы вернуться. И Наталья тихо истаяла без сотрясающих тело и нервы спазмов.

Блондин встал, потянулся, напрягая выложенный плиточками мускулов живот, и рыбкой кинулся в бассейн.

В дверь постучали. Если Гера, отдамся Гере, расслабленно подумала Наталья, и отношения станут проще: он мне — эту поездку, я ему — приключение. Такое недолгое приключение до Москвы, а в Москве мне сразу станет пора поливать цветы. А если тот еврей-посыльный?

Она встала и завернулась в купальную простыню, подоткнув ее над грудью. Женщина в простыне совсем не то, что женщина б халате. Женщина в простыне эротичнее, хотя показывает меньше. Все дело в том, что под халатом еще может быть что-то надето, а под простыней наверняка нет ничего. Это и возбуждает мужчин.

Постучали еще раз.

— Секунду! — крикнула Наталья, укладывая подушки на постели.

Как, девочки, поступим с евреем? С одной стороны, у нас еще не было обрезанных мужчин, и этот недостаток опыта надо когда-нибудь восполнить. Но, с другой стороны, нам вовсе не приспичило восполнять этот недостаток с посыльным.

Наталья включила свет и пошла открывать. Ворсистый синтетический ковер щекотал босые ноги.

За дверью стоял Костомаров Павел Васильевич, бизнесмен, эксклюзивный дистрибьютер фирмы «Сэнди» в Москве (годовой оборот оценивается в полмиллиона долларов и не считается крупным в сфере компьютерных игр), тридцати двух лет, с женой в разводе.

— Здра-а-асьте, — сказала потрясенная Наталья.

Как себя вести, было совершенно непонятно. Не то упасть ему на грудь, не то захлопнуть дверь, по возможности стараясь попасть ему по носу. Наталья выбрала золотую середину: встала в дверях, не пуская Пашу в номер. Главное — не показать ему свое красное обожженное лицо, и Наталья постаралась, чтобы свет люстры из номера бил Паше в глаза.

— Я приехал, — сообщил Паша.

Наталья не удостоила его даже кивком, чтобы Паша не подумал, что она одобряет его приезд. Она стояла, и все. Глазом не моргнув.

— Узнал в редакции, где ты, в каком ты отеле…

—…Купил путевку, оформил визу, поехал в Шереметьево, сел на самолет, — продолжила Наталья, давая понять, что ее ничуть не интересуют эти очевидные подробности.

— Да! Сейчас легко с коллективными визами — мертвый сезон. — Управляемый Паша на этот раз совершенно не понял ее иронии, только обрадовался, что Наталья соизволила ответить. — Может быть, разрешишь войти?

— Конечно, — сказала Наталья, повернулась и через крохотную прихожую вошла в свою комнату, оставив дверь открытой для Паши.

Своего она уже добилась: Паша просил и говорил извиняющимся тоном. А ведь еще когда стучался в дверь, наверное, чувствовал себя героем. Теперь, когда она взяла героя на поводок, можно было со всем удовольствием пропустить его через мясорубку, а из получившегося фарша лепить что душе угодно… Только не душе, поправила себя Наталья. Душу бередить не будем. Как он со мной, так и я с ним.

Не показывать лица — задача номер раз. Наталья мимоходом зацепила панель с выключателями, погасив люстру и оставив торшер у кресла.

— Тебя не смутит, если я лягу? — спросила она, не оборачиваясь. — Пережарилась на солнце…

Близким людям таких вопросов не задают, и Паша, значит, был отброшен в неблизкие.

Не успел он переварить эту новость, как Наталья легла, показывая, что и этот вопрос — только формула вежливости, а вести себя она будет так, как ей хочется, на спрашивая Пашиного на то разрешения.

Ее лицо оказалось в тени, а Паша, не осмелившись присесть на постель, сел в кресло под яркий свет торшера. Все пока что шло как хотелось Наталье, и она стала развивать успех.

— Пекло стоит ужасное, днем совершенно нечего делать, только лежать под кондиционером.

— Да, жара, — вежливо согласился Паша.

Наталья перевернулась на живот, постаравшись, чтобы простыня задралась почти до обтянутой круглой попки. Оружие массового поражения — вот что такое ее попка. Человек пять небедных людей она сегодня поводила за этой попкой от витрины к витрине. И если бы не сожгла лицо на солнце, как знать, может быть, на ее пальце сейчас было бы кольцо с бриллиантом, а на Пашином месте… Впрочем, на Пашином месте тот брюнет из ювелирного точно не сидел бы. Наталья нашла бы ему занятие поинтереснее.

— У тебя здесь дела? — продолжала Наталья, водя пальцем по резным узорам на спинке кровати.

— То есть как? — изумился Паша. — Я приехал к тебе.

— А-а… Я думала, дела. Ты же тогда уехал так срочно, что даже не позвонил.

— Прости, — замямлил Паша. Типичный подкаблучник. Прежний управляемый Паша давно бы догадался, что, если женщина поворачивается к нему попкой, она ждет не извинений, а кое-чего посущественнее. Про танка и говорить нечего: танк набросился бы на нее сразу, как только Наталья впустила его в номер.

— Я, — завирался Паша, — говорил секретарше, чтобы она передала тебе… А ты как называла себя по телефону?

— Не подлавливай, — укоряюще сказала Наталья. — У меня не тот возраст, а у тебя не то семейное положение, чтобы я говорила "одна знакомая его просит" или врала, что мне по служебной необходимости. Вернешься — проверь у своих секретуток: полностью им назвалась и попросила записать мои телефоны… Так зачем я тебе вдруг понадобилась?

— Забыть не могу, — признался Паша и наконец встал с кресла.

— А сколько время? — Наталья сделала останавливающий жест, представляя себя Пашиными глазами: голые по самое никуда ноги, попка и линия спины под обтягивающей простыней, голые лопатки, изогнутая чайкой голая рука, волосы короткие, но пышные. Лицо, слава Богу, в тени, видна не сильно обгоревшая часть щеки, и этого вполне достаточно.

— Без двадцати одиннадцать, — сообщил Паша, покорно опускаясь в кресло.

— Вниз на лифте — магазин «Штерн», в магазине — два колечка с бриллиантами, я сегодня примеряла. Продавщица — такая пожилая маленькая, на блузке пуговички парами. Про колечки спросишь у нее: она меня запомнила, — конспективно выложила Наталья. — Ну что ты сидишь? Иди. А то если я буду одеваться, опоздаем.

На Пашу она не смотрела. Прикусив губу (ему не было видно), опять водила пальцем по завитку на спинке кровати и считала секунды. У бассейна с грохотом уронили шезлонг; ей показалось, что это грохнуло в Пашиной голове.

— Если не успеешь, приходи завтра. Завтра «Штерн» с девяти, — сообщила Наталья и добавила: — Я, Паша, тоже забыть не могу.

Паша сорвался с кресла.

— Почем хоть? — спросил он от двери. Как про картошку.

— Там скажут, — безжалостно ответила Наталья. — Их два, можешь не оба сразу.

15

Едва за ним закрылась дверь, Наталья пулей соскочила с постели. Она вымылась быстро и яростно, как будто и вправду была с тем финном у бассейна и теперь хотела смыть с себя его запах. Легонько вбила немного крема в горящую кожу и села перед зеркалом рисовать лицо. Все это время она считала про себя: сорок секунд — он дошел до лифта, ждет… Полторы минуты — дождался, вошел… Вниз. Куда — вниз? Этажи считаются, начиная с жилых. Ее номер на первом, потом — лобби, потом — нулевой или наоборот… На каком этаже магазин? Ладно, разберется, спросит. Он бизнесмен и должен знать английский. Пять, от силы десять минут — нашел. Или ушел. Она даже не спросила, где он остановился, в «Принцессе» или в другом отеле. Хотя какая разница? Если вернется, скажет, а если не вернется, то и знать незачем. Я теперь другая, Паша. Я теперь никогда не позвоню тебе первая.

Наталья надела черное некупленное платье на голое тело, чулки с подвязками и крокодиловые туфли. Если Паша вернется, стоит устроить ему праздник. А если не вернется, стоит устроить праздник себе.

Не поглядев на карточку цен, чтобы не расстраиваться, она достала из мини-бара бутылочку виски, плеснула в стакан и доверху набила его льдом. Ее мужские часы с центральной секундной стрелкой и крупными цифрами — самые подходящие часы для врача — для здешней жизни не подходили; Наталья носила их в сумочке. Выйдя на свой участок балкона-террасы-тротуара, отделенный от соседних символической белой полосой, она села в шезлонг, глотнула виски и стала думать, сколько сейчас на этих лежащих в сумочке часах. Минут пять двенадцатого, не меньше. Если пять, через минуту-другую Паша войдет. Если пятнадцать, не войдет больше никогда.

Виски со льдом — только с первого глотка не женский напиток. Потом, когда лед подтает, он становится самым женским и довольно долго держится в этом состоянии. А потом виски разбавляется совершенно и получается какая-то детская желтоватая водичка с позвякивающими льдинками, сохраняющая едва уловимый запах. Наталья просидела столько, что виски в ее стакане превратилось в такую детскую водичку. У лазоревого бассейна почти никого не осталось. За столиком под ненужным сейчас зонтом тихо веселилась компания совсем молодых людей; несколько одиноких фигур лежали в шезлонгах, да чей-то забытый мальчик лет двенадцати сосредоточенно катался в желобе с бегущей водой.

Хватит, сказала себе Наталья и вернулась в номер. Смотреть на часы уже не хотелось. Виски оставалось еще полбутылочки, и она допила все из горлышка одним большим глотком.

И тут вошел Паша. Со стороны бассейна.

— Пьянствуешь? А я стучусь, стучусь… Ты где была?

И протянул ей раскрытую коробочку, а там. на черном бархате…

Конечно, за четыре, подумала Наталья. Не за девять же и тем более не оба. Эксклюзивный дистрибьютер.

Настроение было такое, что хотелось швырнуться этим кольцом в Пашу. Пересидела она, его дожидаясь. Перегорела вся.

За стеклянной дверью кто-то стоял, не выходя на свет. Белая рубашка, белые зубы и белки глаз — эфиоп-уборщик. Убедившись, что Наталья кольцо взяла и, стало быть, он привел Пашу по назначению, эфиоп улыбнулся до ушей и часто-часто закивал. Паша дал ему на чай.

— Та женщина, продавец из ювелирного, ушла пораньше, и за ней посылали, — возбужденно рассказывал Паша, копаясь в мини-баре. — Виски? — он понюхал Натальин стакан. — Я тоже буду виски… А потом стучусь — ты не отвечаешь. Ей-богу, хотел уйти. А потом догадался, что ты, может, вышла к бассейну.

Держался Паша уверенно, не обращая внимания на то, что Наталья еще не произнесла ни слова. Свинтил голову второй бутылочке, глотнул из горлышка и сел на постель.

— Наташа, — позвал дрогнувшим голосом. — Наташенька, я без тебя измучился. Прости, если можешь.

Наталья представила себе, как Паша объяснялся на чужом языке с продавцами «Штерна», для которых английский — тоже чужой, и ведь сумел убедить, что кольцо нужно ему не завтра, а сейчас. Невероятный человек был Паша: с ней подкаблучник, с другими — танк. Она достала из коробочки кольцо, надела, и остатки обиды померкли в алмазном блеске.

— Марш в ванну, — строго сказала Наталья и поставила ногу в крокодиловой туфле на кресло. Нога выскользнула из разреза платья, обнажившись до того места, где кончался чулок. Черное платье почти в пол, черный чулок и нежная полоска светлой кожи — мужчины от таких вещей сходят с ума. Наталья и хотела свести его с ума.

— Только не раздевайся без меня! — Паша соскочил с постели и, встав на колени, припал губами к полоске над чулком.

— Что ты, конечно, не разденусь. — Наталья положила руки ему на затылок, заставляя Пашины губы скользнуть выше по ноге. И еще выше, пока он не убедился, что Наталья без трусиков.

— Иди, — сказала Наталья, — а у меня пока будет работать воображение.

— Зачем же — воображение? — Паша поднял голову, в его обычно серых глазах прыгали сумасшедшие желтые крапинки.

Легко подхватив Наталью под бедра, он посадил ее на журнальный столик ("Стеклянный!" — охнула про себя Наталья) и всем лицом расклинил ей ноги. Внутренней стороной бедер Наталья чувствовала, как пылают его щеки. Последней разумной ее мыслью было: "Шторы!". Откинувшись назад, она дотянулась до шнура. Сверкнула бриллиантовая россыпь на пальце, шторы съехались, отсекая ее с Пашей от мира. Паша утонул в ней, и пил ее жадно, и не мог напиться.

Сцепив руки у него на затылке, Наталья вталкивала его в себя, ей казалось, что она может принять его всего и навсегда и прожить жизнь, как один миг счастья. Сладкая истома потекла от затылка по позвоночнику, жар шел от горячих Пашиных губ, и волны истомы одна за одной сталкивались с волнами жара. Наталья кричала, но осознала это позже, когда кричать уже не могла и продолжала биться и рыдать без голоса.

Паша взял ее на руки и отнес на постель.

— Лежи и тай, — сказал ее словами; он, поняла Наталья, помнит их первую ночь, помнит, потому что вспоминал все время.

Потом она лежала пластом, слушая, как Паша плещется и насвистывает в ванной, и легкие слезы бежали по ее вискам. Нужно было привести в порядок свое нарисованное лицо, хотя бы посмотреться в карманное зеркальце, но сил не было. Она только сказала вошедшему Паше, чтобы он выключил свет.

16

Уверяю вас, девочки, любого мужчину можно заставить кончить четыре раза подряд. Главное, чтобы тебе его хотелось. Ипять раз можно. Можно до тех пор, пока он себя не выжмет досуха и не перестанет извергать семя, но останется неутомимым любовником. На самом деле неутомимым. Часами. Все дело, повторяю, в нас и чуть-чуть в нем.

Но такое случается только несколько раз в жизни — и у мужчин, и у женщин. У многих вообще не случается. Наталье было жалко этих несчастных людей.

Небо над лазоревым бассейном серело. Солнце всходило где-то над морем — из окна его не было видно, только в сером обозначилась узкая полоска розового, потом желтого, а потом как будто включили свет, и небо стало голубое.

— Ты садист, — сказала Наталья, а Паша сказал:

— Само собой. Мазохистке и нужен садист, кто же еще?

Они лежали, сплетясь ногами, и Паша входил в нее ровно и мощно, вонзаясь, как в открытую рану. Иногда он засыпал, а может быть, терял сознание: проваливался и сразу же, очнувшись, продолжал бесконечное движение маятника. Наталья не понимала, что чувствует — боль и сладость смешались; на губах был Пашин вкус и ее собственный вкус, смешанный со вкусом Паши, и этот вкус отдавал кровью.

— Я сейчас позвоню прислуге, чтобы тебя выгнали, — простонала Наталья, но это прозвучало неубедительно, потому что она все время Паше помогала. — Серьезно, хватит.

Он остановился, и Наталье пришлось продолжать одной. В ней качался тот же маятник, и остановить его было невозможно, как остановить Землю.

Разрядилась она незаметно для самой себя — просто сладость ушла, а боль осталась. Наталья поняла, что теперь действительно хватит. Было страшно, что еще раз — и они умрут.

— Встаем, — решительно объявила она.

Паша засмеялся.

— Я уже пробовал. Не получается.

— Все равно, — сказала Наталья, — надо вставать, а то, если не встать сейчас, попозже нам опять захочется, и тогда мы опять не сможем встать. Так можно не встать никогда.

Она приподнялась на локте и снова уронила голову на подушку.

— Когда-нибудь встанем. Придут выселять и поднимут, — рассудил Паша. — Давай лучше закажем завтрак в номер.

— Это само собой, — кивнула Наталья, думая, какое лицо будет у ее эфиопки. Вчера завтрак в номер, обед в номер и ужин в номер. Сегодня опять завтрак в номер. Хотя сегодня, может быть, эфиопка будет другая. Надо же им когда-нибудь отдыхать. С другой стороны, и нам надо отдыхать, но мы же не отдыхаем!

Она сползла с постели и встала, держась за стену. Комната в глазах плыла, коленки подкашивались.

— Какой сегодня день?

— Воскресенье. Шаббат мы пропустили. Кстати, ортодоксальные евреи проводят шаббат в постели, и их кормят с ложечки.

— Это зачем? — подозрительно спросила Наталья.

— Чтобы не согрешить. Любая работа в шаббат — грех. Даже ложку до рта донести.

— В таком случае мы ортодоксальные евреи, — сделала вывод Наталья.

— Ну уж нет. Мы как раз провели субботу в грехе.

— А чем еще заниматься в постели?

Перебрасываясь такими глупостями, они влезли под душ. Паша норовил пустить то горячую воду, то холодную, уверяя, что контрастный душ — это как раз то, что им сейчас необходимо, чтобы взбодриться. Наталья визжала и пряталась от режущих струй, подставляя вместо себя Пашу, и в конце концов на самом деле взбодрилась, но скорее от возни, чем от душа.

Завтракать они пошли в ресторан, потому что боялись оставаться в номере. Оба чувствовали себя так, будто переели сладкого и не могли остановиться без посторонней помощи.

— Давай куда-нибудь поедем, — предложил Паша, налегая на мясо. Кошерное мясо — без крови, вымоченное. Оно всегда рыхлое, как бы ни было приготовлено. Паша поэтому откусывал от здоровенного куска, не пользуясь ножом.

— Хочу на Мертвое море, — сказала Наталья. Мертвое море было достаточно далеко, чтобы по дороге прийти в себя. И потом — быть в Израиле и не искупаться в Мертвом море? Приедешь домой, расскажешь — не поймут.

— Как хочешь, — согласился Паша. — У меня вообще-то была мечта понырять здесь с аквалангом.

— А можно? — Наталья вспомнила океанариум, раскрашенных по-клоунски рыбок. Ей тоже хотелось понырять с аквалангом, но это дело казалось ей сугубо мужским и требующим какого-то долгого обучения. Полгода теории, сдача правил техники безопасности и все такое.

— Ничего особенного, — сказал Паша. — Тридцать пять долларов — все удовольствие. Плывешь на веревочке под лодкой, рядом инструктор.

Наталья задумалась, десертной вилочкой склевывая с тарелки кубики ананаса. Ее тянуло на витамины, и она уже съела кучу невкусных, но очень полезных ростков пророщенной пшеницы, похожих на короткие спагетти, мясистый сладкий перец, по горсти маслин и оливок, половинку огромного помидора, потом сладкое: персик, абрикосы, грушу, два банана, несчетное количество шариков из арбузной мякоти, нарезанных, наверное, какой-нибудь специальной ложечкой, кисть светлого винограда с длинными виноградинами и кисть розового винограда с круглыми виноградинами, а красный виноград она не любила. Теперь она клевала ананас, и, положа руку на сердце, не хотела ни ехать на Мертвое море, ни оставаться в Эйлате и нырять с аквалангом. Самое приятное было — выбирать между этими приятными возможностями. Она могла бы сколько угодно так сидеть и выбирать. Если бы, конечно, не шло время.

— Нет, — решила наконец Наталья. — Давай все-таки сначала на Мертвое море. Хоть посплю по дороге.

— Я боюсь, что я тоже посплю. За рулем, — сказал Паша.

Оказалось, он собирался взять напрокат машину, потому что был моторизованный человек, и возможность поехать на автобусе просто не приходила ему в голову. Наталья, хотя думала, что они поедут как раз на автобусе, подсказывать Паше эту возможность не стала. Вместо этого она поклялась, что спать не будет и ему не даст. А если он так уж устанет, всегда можно остановиться и отдохнуть.

На этом расстались. Паша отправился нанимать машину, Наталья — собираться и, если честно, вздремнуть, сколько успеет.

* * *

В лобби, у стойки портье, она увидела Геру. Журналист был немыт, с обгорелым и уже начавшим облезать носом. Его пузцо опало, скулы обтянулись, и весь он, в обтрепанных джинсах и джинсовой же рубашке, был похож на искателя приключений с рекламы израильского Национального алмазного центра. Только на этой рекламе, напечатанной ну буквально повсюду (например, на карте Израиля, которую можно было взять в лобби просто так), написано: "Приключение начинается", и, соответственно, искатель приключений чистенький и самоуверенный. А Гера был как искатель приключений, который уже нашел их на свою голову.

— Привет, — сказала Наталья. — А я уезжаю на Мертвое море. Хорошо, что не разминулись. Зайди, возьми свой чемодан.

Она хотела спросить про Мишку, но подумала, что если Гера его разыскал, то скажет сам, а если не разыскал, то и не стоит лишний раз ему об этом напоминать.

— Сейчас зайду, только пропишусь, — кивнул Гера и сам улыбнулся тому, что назвал въезд в пятизвездочный отель «Принцесса» неподходящим словом "пропишусь".

Наталья была в белых шортах и белом топике, живот открыт — вполне приличная одежда для завтрака. Из ее лишних пяти кило три уж точно сгорели за последние полтора суток с Пашей. Гера смотрел на нее откровенно по-мужски, а не как журналист на ньюсмейкера. А потом сник, отвернулся и стал о чем-то спрашивать портье по-английски. Из этого Наталья сделала единственный вывод: в дорогу надо подкраситься, а то у нее на лице написано, чем она занималась эти полтора суток. Что там чувствовал Гера, ей было наплевать. В конце концов, она ему никаких авансов не давала.

Застилать постель в номере она поленилась. Эфиопка придет убираться и застелет. Надо было видеть, как смотрел на эту постель явившийся за своим чемоданом Гера. И как он смотрел на Пашу, который без стука, по-хозяйски, вошел в незапертую дверь, поигрывая ключами от взятой напрокат машины. И как Паша смотрел на чемодан в Гериной руке. Дальше косых взглядов дело у них не пошло, да Гера и не имел оснований ревновать Наталью: она ему никто и никем останется. Но было ясно, что журналист совсем по-другому представлял себе их встречу. Навоображал, наверное, небо в алмазах, а получилось — мордой по калориферу.

Машина вырвалась из Эйлата и летела по идеально ровному шоссе на север, удаляясь от Красного моря. Слева были красно-бурые выветрившиеся горы, справа — пустыня, и на горизонте опять горы, только горы слева были израильские, а горы справа — уже иорданские.

Наталья болтала обо всем, что попадалось на глаза, чтобы Паша разговорился и не заснул за рулем, но Паша только бурчал в ответ короткое «да» или «вижу». Потом спросил:

— Почему у тебя в номере был его чемодан?

Этот курс Наталья уже проходила в своей жизни, и нельзя сказать, что он ей понравился. Весь кошмар ситуации тут, девочки, в том, что как ему ни ответишь, все будет неправильно. Станешь рассказывать все подробно, он скажет: «Оправдываешься». Ответишь коротко — скажет: "Ты что-то скрываешь". И уж, конечно, упаси вас Господь говорить что-нибудь типа: "Я свободная женщина, то-се". Это и по сути неверно, пока ты едешь в его машине — свободные, вон, стоят у обочины и голосуют, — и мужчину оскорбляет чрезвычайно. Поэтому Наталья прикинула, сколько у нее с собой наличности, и мягко попросила Пашу остановиться.

Он остановился, ничего особенного не подозревая, хотя и надувшись сильнее прежнего, потому что вовсе не отвечать на вопросы заболевшего ревностью мужчины — самое гиблое дело. Паша не знал, что ответ у Натальи готов.

Она вышла из машины, швырнув бриллиантовое кольцо на сиденье, захлопнула за собой дверцу и с каменным лицом перешла на другую сторону шоссе.

Тут в сторону Эйлата прошло сразу несколько огромных серебристых трейлеров; надо было держать марку, и Наталья подняла руку. К счастью, никто ее не взял — у человека за рулем совсем не та психология, что у человека на обочине. Да и, наверное, просто опасно резко останавливать такую тяжелую машину, когда следом мчатся другие.

Трейлеры прошли, Паша развернулся, подъехал к Наталье и молча распахнул дверцу. Она села, тоже молча, и надела на палец подхваченное с сиденья кольцо.

— Там дальше будет заповедник, — разворачиваясь обратно к Мертвому морю, самым компанейским тоном сказал Паша. — Всякие страусы и даже какие-то хищники. Песчаные барсы, по-моему.

— Надо же, — удивилась Наталья. — И ты видел?

— Нет. Верблюдов видел.

"Когда это ты успел?" — завертелось на языке у Натальи, но спрашивать об этом она не стала, подумав, что вопрос тоже какой-то гаденький, а ответ на него может быть самый простой: Паша, выходит, уже бывал и в этой пустыне, и, понятно, в Эйлате. Вон как он быстро взял напрокат машину. Знал, где взять.

17

Мертвое море, девочки, никто не убивал. Оно само убьет любую рыбу и моментально превратит ее в селедку. Несколько тысяч лет из него испарялась вода, и получился горчайший рассол такой плотности, что, зайдя по грудь, чувствуешь, как всплываешь иноги отрываются ото дна. Плавать в нем по-нормальному нельзя, потому что попа всплывает выше головы. Зато можно улечься хоть на спину, хоть на бок и не шевелиться. Вода тебя будет держать, словно толстая перина.

Соль лежит на берегах Мертвого моря, как льдины. Соль поднимается из него островами, как айсберги. Из этой соли и из грязей делают косметику. Первой начала, между прочим, Клеопатра.

Если вы не специально приехали лечиться, а просто хотите почувствовать себя Клеопатрой, накупите пакетиков-флакончиков в магазинчике на побережье — там вам объяснят, что зачем, — ступайте на пляж и намажьтесь. Загорать можно хоть целый день: испарения Мертвого моря задерживают ультрафиолет, и ваша кожа не обгорит. Это особенно важно, если она уже обгорела два дня назад.

Наталья погнала Пашу спать в машину, а сама пошла на платный пляж с душем. Без душа на Мертвом море засолишься моментально. Купальник она надела, конечно, старый, пожалев свой серебристый "Готтекс".

В море она долго не высидела. Вода была мылкая на ощупь и плотная. С рук она сбегала непрерывными струйками, как масло. Соль тут же начала въедаться во всякие натертые места, и Наталья пулей выскочила под душ. Хотя это только так говорится — пулей. Из такой воды не выскочишь пулей, из нее надо выбредать.

Блаженно ахая, Наталья стояла под грибком с душем и жалела, что здесь нет какой-нибудь загородки, чтобы можно было снять трусики и обмыться со всех сторон. Соль, впрочем, понемногу смылась через купальник, и Наталья почувствовала, что никогда еще не была такой чистой. Будто ее прокипятили.

Теперь настал черед грязи. Ее Наталья купила два больших картонных стакана, хотя, как потом оказалось, достаточно было и одного. Грязь была древняя. Еще людей не было на Земле, а эта грязь уже была, и вот Наталья сидела на топчане и мазалась ею для профилактики от всяких болезней, названия которых, разумеется, знала, и знала, что она ими не страдает. Все мазались, и она мазалась. Для того и погнала Пашу спать, чтобы он ее не видел намазанной. Ему там было неплохо: машина с кондиционером.

Жара стояла несусветная, песок обжигал ступни, воздух приятно пах йодом и неприятно — грязью. Грязью, впрочем, пахло от самой Натальи. Не надо было мазать под носом, а намазала — терпи. Наталья полила свой топчан водой, чтобы не так горячо было лежать, и блаженно вытянулась. Солнце хоть и пекло, но не зло. Оно так добро пекло, рязмягчая косточки. Как в бане.

Кажется, Наталья придремала, потому что раньше вокруг было полно разных нерусских людей, а потом как-то вдруг стало полно русских. Они все казались знакомыми, потому что переговаривались на знакомом языке, и Наталья, скорее всего, пропустила бы свою настоящую знакомую, если бы та не говорила безостановочно.

— Все формы псориаза, — говорила она, — экземы, диатезы, угревая сыпь, нейродермиты, витилиго…

— Фирка! — завопила Наталья. — Ты здесь, что ли, работаешь?!

—…артрозы, остеохондрозы и другие поражения суставов, — продолжала барабанить Фирка, ее институтская однокашница, близоруко приглядываясь к Наталье. Узнать ее под слоем грязи было, наверное, трудно, но, с другой стороны, Фирка здесь уже наловчилась узнавать эти вымазанные физиономии.

— Отдыхайте, господа, — сказала она решительным административным голосом и взвизгнула: — Наташка!

Фиркой и Наташкой они назвали друг друга впервые в жизни, потому что учились в разных группах и никогда особенно не дружили. Но таково уж свойство наших людей за границей (и национальность тут особой роли не играет), что земляки им становятся знакомыми, а Знакомые — друзьями. Наталья вымылась, они с Фиркой расцеловались и пошли к ней в кабинет болтать.

Вообще случайно встретить знакомого в Израиле в два раза легче, чем в Москве. Там население в два раза меньше. А уж для врача встретить в израильской клинике знакомого врача — скорее даже не случайность, а закономерность, Поэтому Наталья удивилась гораздо меньше, чем Фирка, прекрасно знавшая, сколько зарабатывают наши врачи. Мало они зарабатывают, девочки. Недостаточно для поездок в солнечный Израиль.

Тут надо пропустить целый кусок на тему "Два мира — две судьбы". Или мы не знаем, как живут врачи у нас? Или не видели по телевизору, как живут врачи у них? Надоело это повторять, девочки, не говоря уже о том, что обидно.

Короче, сидят они у Фирки, дуют чай с бергамотом. Фирка ведет прием, но не перетруждается. Больные к ней ходят на консультацию два раза в неделю, она их посмотрит, впишет в курортную карточку назначение и может не проверять, как там больной лечится. Он, будьте уверены, лечится очень добросовестно, потому что за свои деньги, и немаленькие.

На всякий случай Фирка дала Наталье белый халат. Начальство у нее строгое, а так, если кто и увидит Наталью, Фирка честно скажет: вот коллега из Москвы, рассказываю ей, что тут у нас к чему, а она потом, глядишь, и посоветует своим больным ехать лечиться на Мертвое море.

Кстати, Фирка действительно рассказала Наталье, что к чему. Про все формы псориаза, экземы, диатезы, угревую сыпь, нейродермиты, витилиго, артрозы, остеохондрозы и другие поражения суставов. Но Наталья эти страшные слова близко к сердцу не приняла, потому что была в отпуске и вспоминать свой убогий кабинет в поликлинике не хотела. А приняла она близко к сердцу то, что Фирка по-прежнему увлекается иголочками и, чтобы не растренироваться, лечит по нескольку больных. Собирается подкопить денег и открыть собственный кабинет рефлексотерапии.

Вот так — собственный кабинет. Фирка говорила об этом как о деле вполне разрешимом: столько-то шекелей на оборудование, столько-то на аренду, а потом кабинет можно выкупить. И Наталья, посверкивая бриллиантовым кольцом, стала говорить об этом запросто. Московских цен она не знала и переводила в доллары Фиркины шекели. Суммы получались запредельные. Еще недавно, в Москве, Наталья вздохнула бы и… все. Но еще недавно она точно так же пусто вздохнула бы, если бы кто-то рассказал ей о пятизвездочном отеле «Принцесса». А сейчас она сама в нем жила.

Жизнь в пятизвездочном отеле «Принцесса», девочки, как-то убеждает, что мы можем больше, чем сами думаем.

18

Паша выспался, выкупался, наждался Наталью и в конце концов разыскал их с Фиркой в прибрежном ресторанчике. Фирка представилась ему Эсфирью Моисеевной, с отчеством, потому что вспомнила свое русское прошлое. Еще раньше она по этой же причине наклюкалась и плакала по беззаботным студенческим годам. Наталья, само собой, от подруги не отстала. Ей вдруг стали сердечно близки израильские проблемы с арабами на оккупированных территориях. Это почти как у нас с чеченцами, только у нас хуже.

В тихой надежде, что они расстанутся или хотя бы угомонятся, Паша отвез Фирку домой, но сам попал на их орбиту. Допивали по-московски на кухне, за столом с липкой клеенкой, что Наталью очень умиляло. Но в какой-то момент она поняла, что ночевать их Фирка не оставит. Это было уже не по-московски, точнее, не как раньше, когда они были моложе лет на десять и могли улечься вповалку поперек хозяйской софы, подставив под ноги стулья. Они тогда были другие, и страна была другая — не Израиль, само собой, и не Россия, а та страна, которой сейчас вовсе нет на карте. И никого из них тогда не ждала под окнами машина с кондиционером. Поэтому Наталья на Фирку не обиделась, но и простилась без слез.

Мотель искать не стали, а отъехали немного по шоссе и легли спать в машине, и любили друг друга пьяно, бестолково и больно, чтобы подхлестнуть уставшие тела. Наутро Наталья охнула, увидев расцарапанную ее ногтями Пашину спину.

Он еще спал, скинув во сне простыню. Его по-детски розовые крепкие ягодицы умиляли Наталью.

В стекла било свеженькое новорожденное солнце, по шоссе редко проезжали машины, а за шоссе, за горами сверкающей соли на берегу, не шелохнувшись, лежало Мертвое море, и воздух над ним дрожал от испарений.

Кондиционер они выключили, когда засыпали, чтобы не сажать аккумулятор. Как его теперь включить, Наталья не знала, а в машине уже начало припекать. На переднем стекле машины была специальная занавеска, чтобы опускать ее на стоянке, а на заднем — жалюзи. Наталья закрыла и то, и другое, а боковые стекла завесила полотенцами. Стало темнее и прохладнее.

Наталья склонилась над Пашей и осторожно лизнула царапину на его спине, чувствуя вкус пота и немного — крови. Она лизнула другую царапину, и Паша коротко застонал.

— Я оближу тебя всего, — сказала Наталья тихо-тихо. Ей не хотелось, чтобы Паша проснулся, но хотелось, чтобы он слышал ее во сне. — Я оближу тебя, мой потненький. — Следующая царапина была длинная, Наталья провела по ней языком от Пашиной лопатки до бока. — Я оближу тебя, мой гаденький.

Еще одна царапина заехала на бедро. Наталья осторожно перенесла ногу через Пашу и встала над ним на колени и на локти.

— Я оближу тебя, мой любименький.

Она добралась языком до паха, где никаких царапин уже не было.

— Я оближу тебя, мой мягонький… Мой нежненький… Мой…

Близко-близко она увидела, как просыпается его плоть, и стала помогать ей быстрыми ударами языка. Сама, не поняв, когда это случилось, Наталья почувствовала, что ноги ее разъехались и низ живота ритмично скользит по Пашиному лицу. А потом на бедра ей легли Пашины руки, и он резко посадил ее на себя, и впился в нее истово, как будто в жару высасывал сок из мягкого налитого персика.

— Я так не хочу, — прошептала Наталья, вдруг застыдившись, и подумала, что было бы совсем неплохо, если бы Паша ее не послушался, потому что она хочет именно так. Но Паша как-то немыслимо извернулся в тесноте, и губы его оказались у Натальиных губ, и его пылающая плоть ворвалась в нее, раскрытую, как цветок, и мгновенное разочарование прошло.

— Ты моя Принцесса. Милая, любимая моя Принцесса, мое счастье, — шептал он. — Господи, я думал, что я что-то знаю, а не знал ни-че-го. Я мальчишка, который не знал ничего. Не знал, что так бывает — как у нас с тобой. Не знал, что такое любовь. Думал, что знаю, а сам не знал. Ненаглядная моя, Принцесса моя…

Они разрядились одновременно, смеясь и плача. Наталья вся была в извержениях Пашиного вулкана и хотела дать лизнуть ему, но Паша не стал, а она обиделась и зарыдала, и поняла, что у нее счастливая истерика и что она любит Пашу. Но сказать об этом ей было гораздо труднее, чем в их первую ночь, когда она еще не любила, а лишь понемногу начинала влюбляться.

Машина летела в Эйлат, к отелю «Принцесса», к холодному душу и чистым простыням, расстеленным заботливой эфиопкой.

— Что такое эксклюзивный дистрибьютер? — спросила Наталья. — Только по сути, без курса двойной итальянской бухгалтерии.

— По сути я маленькими кусочками продаю куски чужого пирога, а крошки подбираю, — пояснил Паша.

— И в год накрошиваешь себе полмиллиона долларов?

— Нет, нет… — Паша мечтательно улыбнулся. Было видно, что он совсем не против того, чтобы накрошить себе полмиллиона, но эта сама по себе приятная мысль так нереальна, что даже зависти не вызывает. — Полмиллиона — это цифра, которую я вижу в конце года. Сама по себе она ничего не значит, кроме того, что за год в моих руках побывало полмиллиона чужих денег. Ну, и моих немного. Но свои деньги мне показывать нельзя, а то все уйдет в налоги, поэтому к концу года я обычно остаюсь еще и должен.

— Я же просила без бухгалтерии, — вздохнула Наталья.

— Какая бухгалтерия?! Я на пальцах тебе объясняю: вот одолжил я, например, у соседа деньги, купил кусок пирога. Кусок в моих руках, но он соседский. Я распродал кусок маленькими кусочками, вернул соседу деньги с процентами и немного оставил себе. Но, если я просто положу их в карман, придет тетя из налоговой инспекции и почти все отнимет. Поэтому я снова беру деньги у соседа, добавляю свои, покупаю еще кусок пирога, и, когда тетя приходит, я опять в долгах. И так по кругу. Чем больше крутишься, тем больше твоих денег, но тем труднее соскочить, потому что сразу придет тетя и сделает твои большие деньги маленькими деньгами. В общем, при нормально поставленном бизнесе деньги не лежат, они все время в деле.

— А ты можешь, когда круг повернется… ссудить мне денег на кабинет? — Наталья сама не поняла, откуда взялось слово «ссудить» и почему она не отважилась прямо попросить денег.

— Стоматологический, что ли?

— Нет, кабинет рефлексотерапии. Это иголочки, иглоукалывание, — пояснила Наталья.

— Почему нет? Пиши коммерческое обоснование: предварительные затраты, точка выхода на рентабельность, время окупаемости.

— Я, — сказала Наталья, — ничего этого не понимаю. Я только умею ставить иголки и знаю, что лечиться иголками модно, поэтому люди ко мне пойдут.

Паша засмеялся.

— Вот для этого и нужно обоснование. Тебе самой нужно, чтобы не прогореть. А то может оказаться, что вся прибыль уйдет на долги и ты будешь работать бесплатно. Или, того хуже, ты будешь работать, а долги будут расти. Я-то, допустим, дам тебе беспроцентную ссуду и даже подарю какую-то разумную часть. Но за аренду помещения надо платить? А за электричество? А налоги?

— С ума сойти! — простонала Наталья. Обо всем, что говорил Паша, она раньше совершенно не думала. Но и отступать теперь не собиралась. Нужно обоснование — будет обоснование. Остается узнать, с чем его едят.

— Записываю, — сказала она, отрывая с полочки под ветровым стеклом блокнот на присоске. — Предварительные затраты — это я догадываюсь, а что такое точка выхода на рентабельность?

19

Приятно, девочки, когда в твоей жизни появляется любимый и щедрый мужчина, и ты пока что не обременена ведением совместного хозяйства, но твердо на это рассчитываешь, а дома у тебя надежная мама, поэтому о ребенке ты вспоминаешь без тревоги. Это все даже не просто приятно — это как мед пополам с малиновым вареньем: с первой ложечки кажется, что с ума сойдешь от счастья, восьмую в себя вталкиваешь, а на десятой начинаешь искать, к чему бы придраться. И малина тебе мелка, и мед густой слишком, и ложечка не серебряная, а если серебряная, то все равно не та. Ну, не выдерживает человек много счастья подряд. У него портится характер.

Буржуи, которым эта проблема знакома великолепно, давно придумали, как жить в свое удовольствие и не беситься с жиру. Они придумали фильмы ужасов, соревнования по швырянию тортами в морду и всякие другие способы создать себе проблемы, если их нет. Например, игру в кости или рулетку. Всем известно, что всегда и постоянно выигрывает только заведение, а клиенты, значит, в основном проигрывают. Но в этом-то для буржуя самая прелесть, хотя себе он говорит, что хочет выиграть. Чепуха. Он хочет пощекотать нервы, проиграть и, возможно, даже застрелиться. На самом-то деле игроки стреляются гораздо реже, чем попадают под лошадь на сельской улице, но о каждом таком случае потом рассказывают годами: "А вы знаете, что перед Второй мировой войной в нашем заведении русский граф проиграл фамильные бриллианты и пустил себе пулю в лоб?" И всем, всем, кто садится за игорный стол, приятно, что они участвуют в таком рискованном и опасном для жизни деле. Они проиграют по маленькой и будут еще долго радоваться, что вырвались из лап смерти.

Мало того, буржуи, чтобы не беситься с жиру, придумали всякие рискованные спортивные муки, на которые человек идет совершенно добровольно, да еще и платит. Хотя, если по совести, платить надо бы ему. Эти муки рекламируют примерно так: "100 % адреналин! Для сильных, смелых и не боящихся риска!" У нашего-то человека адреналин прекрасно вырабатывается, когда какой-нибудь гад в автобусе стоит у него на ноге и сойти не хочет. Или цепляется за колготки хвостом мороженой рыбы. Но за границей об этом быстро забываешь и клюешь на их рекламу.

Короче, ты клюешь на рекламу, допустим, парасейлинга (сейчас объясню, что это такое). Ты еще ничего не решила и только присматриваешься, но оказывается, что твой щедрый мужчина неправильно тебя понял и уже успел заплатить. Дальше все происходит как бы помимо твоей воли. Не успеешь оглянуться, как тебя оплели ремнями (ты начинаешь смутно беспокоиться), привязали к тебе веревку (беспокойство переходит в страх, но отступать вроде стыдно), заурчал мотор катера, и ты, взвизгнув: "Мамочка!", — воспаряешь на парашюте и летишь над морем вслед за катером. Тут-то он и подступает, адреналин, век бы не знать, что это такое. У некоторых он так подступает, что аж трусики мокрые. А у других идет горлом, и почти все в первый раз молятся.

Потом-то, когда тебя подтянут на веревке обратно в катер, ты начинаешь восхищаться своей силой, смелостью и презрением к риску. Тебе даже кажется, что с такими личными качествами ты могла бы в полете приоткрыть ненадолго один глаз, а не лететь все время зажмурившись. Это было бы гораздо интереснее. Но повторять эксперимент не хочется. Хочется, девочки, жить, и ты целуешь своего щедрого мужчину, ты говоришь ему, что все было просто замечательно, и весь остаток дня тихо и полно наслаждаешься счастьем. Оно уже не кажется тебе приторным. Ты уже не злишься и не капризничаешь по пустякам. Потому что адреналин показал тебе кузькину мать.

Трусики у Натальи остались, слава Богу, сухими. К веревке привязывали слегка побледневшего Пашу. Он стоял на корме катера с таким строгим лицом, как будто уже летел по небу. А Гера сидел с Натальей за спиной катерного водителя и дожидался своей очереди. Геру она допустила в компанию по разным соображениям. Во-первых, он напрашивался, и не было повода отказать. Во-вторых, если бы и не напрашивался, надо было бы пригласить его из вежливости, а там как знает. А в-третьих и в-главных, девочки, ну какая женщина не мечтает, чтобы у ее ног было сразу двое мужчин?!

Если кто-то неправильно понял, повторяю: у ног. Это такое фигуральное выражение. Для Паши оно означало: в постели, и еще — милый, дорогой, любимый, единственный. Для Геры "у ног" означало разрешение находиться рядом и бросать взгляды. Ну, еще руку подать на крутой лестнице или забежать вперед и открыть какую-нибудь дверь, если Паша не успеет первым. Но Паша обычно успевал. В том и прелесть, девочки, что когда у вашего мужчины поблизости соперник, они оба становятся шелковыми.

Катер взревел и рванулся с места, за Пашиной спиной вздулся горб парашюта, набух, наполнился воздухом и оторвал Пашу от катера. Паша катал желваки на скулах, а потом расслабился и даже прокричал сверху что-то мужественное, как будто ему нравилось болтаться на веревке, рискуя при неверном порыве ветра упасть, расшибиться о воду, захлебнуться или попасть под винт катера.

— Сумасшествие какое-то! — крикнула Наталья, наклоняясь к Гериному уху. Катер ревел и звонко прихлопывал днищем мелкие волны.

— Ты о чем?! — Теперь Гера наклонился к ее уху.

Наталья кивнула и для верности еще и показала пальцем на летящего Пашу, чтобы он точно видел, что говорят о нем.

— Да вот это! По-моему, нормальному человеку это не может нравиться. Но все боятся показаться трусами. "Ах, как замечательно, ах, какое развлечение!"

— Охота пуще неволи! — пожал плечами Гера.

Теперь Наталья была уверена, что журналист на парашюте не полетит.

Паша спустился с небес, чувствуя себя по меньшей мере десантником. Таким крутым парнем со стриженым затылком и в сапогах со шнуровкой.

— Ну как, понравилось? — с подтекстом спросил Гера, прекрасно запомнивший, что Наталья сказала: "Нормальному человеку это не может нравиться".

— Еще бы! — попался на удочку Паша.

Гера попытался понимающе переглянуться с Натальей, но это было бы слишком, и она отвела взгляд.

— Не тяни, деньги идут, — сказал Паша, освобождаясь от парашютных лямок.

— Это ты насчет полетать? — Гера сделал многозначительную паузу. Сейчас он покажет, что уж он-то вполне нормальный человек. Не то что некоторые. — Да нет, Паш, без меня.

— Как знаешь, — иронически усмехнулся Паша, не выдержал и засиял улыбкой во все тридцать два зуба. Казалось, что солидный Паша сейчас по-мальчишески закричит: "Ага, слабо?!" Соперник был втоптан в грязь. Только что на глазах у Натальи он признал себя трусом!

Гера снова попытался поймать Натальин взгляд, и на сей раз это ему удалось.

— Понимаешь, Паш, не всем это нравится, — заявил Гера и тоже победно заулыбался.

Паша улыбался.

Гера улыбался.

И Наталья улыбалась, и все были счастливы. Микроскопическая интрижка, девочки, а сколько удовольствия!

Боже мой, как она их выставляла! Наталье иногда становилось даже стыдно, когда эти обезумевшие мужики, треща бумажниками, наперебой кидались платить за нее. Тут главное соблюсти приличия: от любимого можно принимать подарки, от его соперника — только услуги.

Гера забегает вперед и платит за морскую прогулку на кораблике с прозрачным дном. Тогда Паша платит за морскую прогулку на желтой подводной лодке. А Гера — за морскую прогулку с аквалангом. Причем у него оказывается какое-то замызганное удостоверение, на которое инструктор смотрит с большим уважением, задает Гере пару вопросов по-английски и потом с ними под воду не лезет, доверяя побыть за инструктора Гере, а сам только смотрит с лодки.

Вечером уязвленный Паша ведет Наталью в ночной клуб. Натальино черное платье с вырезом до попки он давно оценил по достоинству и знает ее секрет с ниткой, которой Наталья удлиняет золотую цепочку на талии. Но раньше никакой инициативы Паша на этот счет не проявлял. А тут между делом завел Наталью все в тот же «Штерн» и подарил новую цепочку. 24 карата (когда золото меряют на караты, это, девочки, не вес, а проба. По-нашему 999-я), тройное плетение, девяносто пять сантиметров. При том, что Наталья из своего законного сорок шестого размера похудела до сорок четвертого, пришлось опять прибегнуть к помощи ниток, только на этот раз не удлинять цепочку, а укорачивать, подвязав лишние звенья.

Между прочим, в ночном клубе им встретился тот брюнет, который, помните, в «Штерне» то ли собирался купить Наталье кольцо с бриллиантом, то ли просто так заигрывал. Сначала он вообще не узнал Наталью и пригласил ее танцевать. А Наталья ему: "Хау ду ю ду?", как старому знакомому. Английскими словами она уже сыпала без смущения. Брюнет всмотрелся и, кажется, начал ее узнавать, но себе не верил. И тут она подала ему руку с тем самым бриллиантовым кольцом. Брюнет тихо спятил. Танцуя, он вплотную разглядывал Натальино лицо. Он помнил, что ему не понравилось тогда в «Штерне»: Наталья же обгорела на солнце и была наштукатуренная, как старуха. А тут брюнет видел ее чистую девичью кожу, потом косился на кольцо на ее пальце и поверх Натальиной головы бросал взгляды на Пашу. Все было яснее ясного. Поблагодарив ее за танец, брюнет сделал жест, будто собирался укусить себя за локоть. Больше он уже не танцевал, а прочно сел за столик и к ночи напился.

А какие после этого у Натальи с Пашей были ночи! Сумасшедшие. Страстные. Ненасытные. Натальин сорок четвертый размер таял. Она дважды подшивала тесемочки купальника и еще раз укоротила нитками цепочку. На животе проявились ровные плиточки мышц. Спала она от силы по два часа в сутки, а Паша, кажется, не спал вовсе. Утром, когда уже светло, но еще никто не встал, кроме уборщиков, он исчезал и возвращался к завтраку. Машина у него всегда была вымыта и заправлена, а не как, знаете, бывает у некоторых: поехали веселиться и провеселились целый день в автосервисе и на бензоколонке.

20

Они сидели на дощатой террасе мексиканского ресторанчика "Эль Гаучо". Журналист, свеженький, выспавшийся (а что еще ему оставалось?) и опять распустивший свое брюшко. Верный Паша, похудевший так, что ввалились виски. И Наталья.

Московские знакомые не узнали бы ее, не то, что встретившись на улице, а и сидя напротив и тупо пялясь. На ней были джинсовые шорты с бахромой, рискованно открывающие бедра, и трикотажный топик, остриженный снизу клоками, на ногах — легкие кроссовки с белыми носочками. Неделю назад она сама сочла бы такой наряд чересчур девчачьим. Но сейчас у нее и была фигура девочки, которой можно и нужно одеваться в такое нарочитое рванье, потому что холеному телу красивая упаковка только помеха. У Натальи было холеное тело. Женщина расцветает от мужских соков, от морских и солнечных ванн, от легких вин и свежайших фруктов. Здесь у Натальи было все и сразу. Как никогда в жизни. И она сменила тело и сменила кожу. Иногда, коснувшись своего голого плеча или живота, она не сразу понимала, что это ее плечо, ее живот. Как будто здоровая, сроду не болевшая девочка забрела к тете доктору за справкой для поступления в институт.

По фигуре ей можно было дать семнадцать. По лицу дурак дал бы двадцать один, а мужчина чуть поумнее кактуса дал бы все Натальины двадцать девять и смущенно склонил бы голову, признавая ее царственное превосходство. Между прочим, эти двое — Паша и Гера — звали ее Принцессой. Паша — в постели, Гера — за глаза, в своих с Пашей разговорах, и было понятно, что он это не подслушал и не от Паши узнал, а просто сам для себя решил, что Наталья — Принцесса.

Солнце едва пробивалось сквозь сплошную стену плюща, обвившего террасу, но все равно было жарко. В недрах ресторанчика, в темноте, полыхало открытое пламя, и Наталье не хотелось глядеть в ту сторону — казалось, что от этого становится еще жарче.

— Я сегодня улетаю в Тель-Авив, — сказал Гера и замолчал, ожидая, что кто-то спросит зачем. Но Наталья смолчала, а Паша, осатаневший от постоянного соперничества и, как всегда, невыспавшийся, буркнул что-то вроде "скатертью дорога".

Подали огромный вертел с какими-то птичками, наверное голубями. На вертеле их было штук пятнадцать. Гера ножом показал официанту, что ему нужно две птички, Паша — что вообще одну.

— Эх, вы, едоки, — сказала Наталья, пока официант снимал птичек в их тарелки. — Я штук пять умну.

— Не торопись, — предупредил Паша. — Это мясной ресторан. Сейчас принесут второе-третье-пятое-десятое.

Наталья свою ошибку поняла, но не признала, потому что избаловалась за последние дни. Она из принципа отмерила на вертеле пять птичек, и официант снял их двузубой вилкой, поглядывая на Наталью с восхищением.

Птички таяли на языке. Тонких костей не чувствовалось.

— Я там заказал справки в нескольких архивах, — обиженным голосом сказал Гера. — Все должно быть уже готово. Если он в Израиле, его найдут. Здесь люди без вести не пропадают.

Для Натальи само собой разумелось, что журналист говорит о Мишке. Но Паша о Гериных поисках не знал и ревниво надулся из-за того, что у нее с Герой какие-то общие тайны. Наталья подумала, что, пожалуй, заигралась. Не заслужил Паша такого отношения. Хорошо, что журналист уезжает. Вернется — надо будет ему показать, что ей с Пашей и вдвоем хорошо, а третий — лишний.

Подали мясо, вроде нашего шашлыка, но без уксуса и такое перченое, что Наталья, попробовав кусочек, долго сидела с открытым ртом. А потом налегла на грейпфрутовый сок. Соки здесь были не из банок и не из пакетов, а из фруктов.

— Когда у тебя самолет? — деловито спросил журналиста Паша, поглядывая на часы.

— Вечером, — разочаровал его Гера. — Завтрашний день я в архивах, день у нас в резерве, а потом и вам пора собираться.

Сказав про день в резерве, Гера красноречиво посмотрел в Натальину сторону. Было ясно, что этот день он отводит ей на встречу с Мишкой, если, конечно, Мишка найдется. Паша опять ничего не понял и начал тихо злиться, а Гера опять заговорил о Мишке. При этом он темнил всячески, чтобы еще сильнее завести Пашу.

— Не волнуйся, — говорил Гера, хотя Наталья не больно-то волновалась. — Все будет окейчик, разыщем. В конце концов, до Бовина дойдем. Разыщем, как не разыскать!

Паша пытался вставить словечко. Прямо спросить, о ком идет речь, ему не позволяло самолюбие, и он придирался к Гериным словам, нес чепуху полную:

— Окейчик, портвейнчик…

Гера не без основания смотрел на него как на придурка и для контраста солидно рассказывал о своей встрече с Бовиным.

Надо было бы остановить их, но Наталье не хотелось рассказывать Паше о бывшем муже сейчас, при Гере, а выдумать какую-нибудь постороннюю тему она не успела. Паша с журналистом рассорились насмерть. Кто-то из них что-то сказал — Наталья не расслышала, — и оба вдруг замолчали, уставившись друг на друга и тяжело дыша.

— Посмотрим, — угрожающе сказал Гера.

— А что смотреть? Я уже видел. — Паша криво улыбался и говорил через губу. — Мастер художественного слова: языком молоть. А как до дела…

— Зато ты деловой, — оборвал его журналист. — Контракт уже успел подписать?

Паша широким движением смахнул на пол тарелку с мясом; журналист ловко отскочил, ухитрившись не опрокинуть стул, и стоял в борцовской позе, полуприсев и расставив руки.

— Хватит! — крикнула Наталья, и мужчины неожиданно успокоились. Вызвали официанта, расплатились строго пополам и пошли к Пашиной прокатной машине так целеустремленно, как будто успели о чем-то сговориться. Паша на ходу что-то буркнул по-английски.

— Само собой. Не на верблюдах же, — ответил журналист.

— Прекратите! — еще раз прикрикнула на них Наталья, и оба стали заверять, что уже прекратили, что вели себя как петухи, а теперь им стыдно, и прости, Наташа.

Эта их подозрительная дружность Наталье не понравилась, а когда Паша пустил журналиста за руль, она окончательно поняла, что здесь какой-то подвох. Раньше, сколько Гера ни просился поводить машину, Паша ему не позволял, а после ссоры позволил. Это могло означать, что ссора продолжается каким-то непонятным Наталье образом.

Паша сел к ней на заднее сиденье и заснул мгновенно, откинувшись затылком на подголовник и всхрапывая.

— Я хочу знать, что вы затеяли, — сказала Наталья в Герину сосредоточенную спину.

Журналист увлеченно топтал железку. Машина у него бежала резвее, чем у Паши.

— Ничего особенного, Наташ. Запланированный сброс адреналина. В рамках приличий.

Машина мчалась прочь от Эйлата по уже знакомому Наталье шоссе. Здесь они с Пашей ехали к Мертвому морю. Ей показалось, что она узнала место, где швырнула ему бриллиантовое кольцо и вышла из машины. Хотя это вряд ли. Пейзаж за стеклами не менялся: слева горы, справа — пустыня и на горизонте опять горы, и то самое место ничем не отличалось от всех других.

Паша похрапывал, журналист смотрел на дорогу.

— А тебе не кажется ли, Гера, — зло сказала Наталья, — что вы слишком увлечены своим конфликтом? А на меня вам по большому счету наплевать.

— Ну зачем ты… — Журналист бросил на нее быстрый взгляд в автомобильное зеркальце и обезоруженно признался: — Да, у мужчин так бывает: заигрываемся, забываем, с чего все началось, ради чего… В конце концов, ты мне никаких надежд не подавала, и по-хорошему мне надо было бы тихо свалить. Но я должен победить твоего Пашу, и дело, ты права, уже не в тебе, а в нас… Нет, в первую очередь все-таки в тебе. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь, — полувопросительно сказал журналист, и Наталья кивнула его внимательным глазам в зеркальце, хотя сейчас вдруг поняла, что не знает.

Раньше ей все было понятно: журналист хочет, чтобы она поддержала его в суде против самозванных спасительниц мальчика Алешки, и поэтому за ней ухаживает. Само собой, он не прочь залезть к ней в постель. Совместить полезное с приятным. И Наталья, может быть, уступила бы ему. Такое недолгое настроение было у нее в первый день в Эйлате, когда Гера уехал, и без него стало одиноко. А если бы не уехал, она бы не уступила. Для тех, кто хоть чуточку понимает женщин, в этом нет ничего странного: мы не любим оставаться одни и любим, когда к нам возвращаются. Гера вернулся бы, и Наталья бы уступила. Но первым вернулся Паша, и Гера был задвинут даже не на второе, а на восемьсот девяносто пятое место. Вот и все. Но это Натальино к Гере отношение. А как он к ней относится — на самом деле вопрос. По натуре этот настырный Гера вовсе не подкаблучник, но почему-то же терпит свое восемьсот девяносто пятое поражение. Когда они проводят дни втроем и Гера с Пашей ухаживают за ней наперегонки, это всем приятно и немного смешно. А потом — "Спокойной ночи!", и Наталья уходит с Пашей. А Гера, будто бы ничего особенного не случилось, наутро поджидает их в ресторане, и как хотите, девочки, но это не объяснишь одним только его желанием выиграть в суде у самозванок.

21

Эти штуки были марки «ямаха», а как они называются, Наталья так и не узнала. Крохотные автомобильчики, но с мотоциклетным рулем и мотоциклетными сиденьями. Или большие мотоциклы, но на четырех колесах, а сверху тент. В общем, на «ямахах» гонялись по пустыне.

Началось все тихо-мирно. Ну, захотели мужчины прокатиться и наняли «ямахи», выглядевшие вполне безобидно. И лишь когда они начали сумасшедшую гонку, Наталья поняла, что это и есть, как сказал Гера, запланированный выброс адреналина.

Наталья сидела за спиной жирного парня, который сдал им «ямахи» напрокат, а теперь вот вез ее следом за Пашей и Герой. Он вез ее не очень быстро, но у Натальи душа уходила в пятки. Пустыня была совсем не такая, как в кино про какие-нибудь Каракумы. Не желтая песчаная, а розовая и бурая, вся из мелких камней и камней покрупнее, в холмах и воронках, как Луна. Руль бился в мясистых руках парня, «ямаху» то заносило в сторону, то разворачивало на месте, а то вдруг почва уходила из-под колес, «ямаха» подпрыгивала и тяжело ударялась о камни. Паша и Гера на своих «ямахах» мчались раза в три быстрее. Иногда они исчезали за холмами, потом выныривали с какой-нибудь неожиданной стороны, хоть сзади, и пулей проносились мимо Натальи с парнем, обдавая их градом мелких камней и бензиновой вонью.

Это была настоящая дуэль, похожая на схватку двух самолетов-истребителей. К тентам «ямах» мужчины привязали куски магнитофонной ленты и пытались, догнав соперника, эти куски сорвать. Дороги они не разбирали. Было просто жутко смотреть, как «ямахи», взвыв моторами, одна за другой подскакивали на каком-нибудь холмике и взлетали, и колеса вхолостую крутились в воздухе. Казалось, что сейчас машины столкнутся и вспыхнут, в полете, или первая приземлится, а вторая, догнав ее, рухнет сверху, на спину водителю, защищенную только жалкой рамой с тентом.

Наталье было страшно и за Пашу с Герой, и за себя, за оставшиеся три неполных дня жизни в «Принцессе», которые могут пройти счастливо, а могут — мерзко, в чьей-то крови, переломах, посещениях больницы и, возможно, разбирательствах с полицией.

— Стоп ит! — кричала Наталья и била кулаком в обтянутую джинсовой жилеткой спину парня, а этот кабан только чуть поворачивал к ней голову и усмехался уголком рта.

Докричаться до Паши с Герой Наталья не надеялась. Они носились на своих ревущих «ямахах», и оба, кажется, ни разу не поглядели в Натальину сторону. Им на себя-то было наплевать, а на нее — тем более. Им было не наплевать только на дурацкие обрывки магнитофонной ленты.

Дуэль близилась к концу. С Гериной машины все ленточки были сорваны, на Пашиной трепыхался какой-то огрызок, половина или даже треть ленточки. Было непонятно, почему они еще не остановились. Если бы судила Наталья, она уже отдала бы победу Паше. Хотя это смотря как судить, поняла Наталья. По каким правилам. Гера ведь один раз уже сорвал эту ленточку, и не его вина, что она лопнула посередине. Значит, сейчас у них ничья, а, если Гера сорвет второй кусок, он выиграет.

Гера догнал Пашину «ямаху» и привстал на сиденье, пытаясь дотянуться до трепещущего обрывка ленты. Но обрывок был слишком короткий. Гера прибавил скорость, его «ямаха» поравнялась с Пашиной, и так, рядом, они промчались наискось по склону холма, перевалили вершину и пропали.

Натальин бесчувственный водитель, спокойно ехавший за дуэлянтами, вдруг заглушил мотор и стал прислушиваться. За холмом было тихо. Тревожно тихо. Водитель сказал что-то длинное — понятно было, что ругался.

— Кам он! — сказала Наталья, подталкивая его в мягкую спину, и тоже начала ругаться. Ведь говорила ему, кабану: "Останови их!"

"Ямаха" медленно вползла на холм. Парень, видно, боялся сорваться с вершины и наделать лишних бед. Поступил он как надо, потому что противоположный склон холма оказался крутым, и там, под кручей, лежали обе «ямахи». А рядом в одинаковых позах, на спине, — Паша и Гера.

Наталья бросилась к ним, упала, покатилась в лавине мелких камней. А эти двое вскочили как ни в чем не бывало, у Геры — в зубах прикушенная чахлая травинка. Они, видите ли, просто валялись. Успокаивали нервы. А так были целы и невредимы.

— Значит, как договорились, — быстро сказал Паше журналист, заканчивая какой-то их разговор.

— Обижаешь, — буркнул Паша, и только после этого они похромали к Наталье. Все-таки им досталось, и Наталья была только рада такой справедливости.

Ее подняли, отряхнули и отставили в сторону, как предмет мебели, а сами стали заниматься «ямахами». Машины оказались на ходу, но что-то там побилось и погнулось, и парень хотел не сходя с места получить деньги за ущерб. Паша и Гера яростно торговались по-английски, подбадривая друг друга разговорами о том, что у него наверняка все застраховано, он и так свое получит.

Наталья все это время молчала. И в машине, когда ехали к Эйлату, молчала. Паша снова уступил руль журналисту, сел рядом с ним, и всю дорогу они по-мальчишески трепались, больше не разговаривая, а показывая жестами: "Чувствую — завис, мощности не хватает. Потом вбок так пошел-пошел-пошел…" — "А мне что было делать?! Я ж тебе в борт шел, раззяве, и выворачивать поздно!" На нее обратили внимание только в Эйлате, подъезжая к отелю.

— А ты чего молчишь, Наташ? — с улыбкой обернулся к ней Гера, и тогда Наталья сказала:

— Вы мне противны. Оба. Не хочу вас видеть.

Ночью Паша стучался к ней. В дверь, а потом в окно, зайдя со стороны бассейна. Наталья не открыла.

22

На завтрак Наталья взяла только ростки пророщенной пшеницы. Специально, чтобы не расслабляться, потому что еды, отвратительнее этих ростков, человечество не придумало. Похоже, еще один буржуйский способ создать себе проблемы, если их нет: человек питается полезными ростками, и жизнь уже не кажется ему сладкой до приторности, а кажется сплошной осознанной необходимостью.

На Пашино "Доброе утро!" она не ответила, молча позволив ему сесть за свой столик. Пора было мириться, чтобы не отравлять себе и Паше оставшиеся дни у Красного моря. Но понятно, что начать должен был он, и Наталья тихо себя подзаводила, боясь сразу же сдаться. Подзаводить себя было легко, потому что, во-первых, Паша каяться не спешил, во-вторых, он, как обычно, взял здоровенный кусок мяса, а когда ты ешь полезные ростки, мясо на чужой тарелке раздражает до невозможности.

— Наташ… — доверительным голосом начал Паша.

Наталья и бровью не повела, но сердце забилось быстрее и грудям стало тесно в лифчике. Как будто не в ресторане все происходило, а в номере, и сейчас он положит руку ей на грудь, и что будет дальше, обоим известно и хочется этого поскорее.

— Наташ, помнишь, мы писали письмо на фирму, которая делает ножи?

Что-то происходило с Пашей. Совсем он перестал чувствовать ее настроение.

— Не помню, — равнодушно сказала Наталья. — Это ты писал.

— Так вот, пришел ответ.

Наталья подцепила вилкой несколько ростков, отправила в рот и сосредоточенно зажевала. Господи, при чем тут какое-то письмо? Или Паша нарочно делает вид, будто бы вчера ничего особенного не случилось?

— Ты кое о чем забыл, — напомнила Наталья, чувствуя, что еще немного, и она накричит на Пашу: собираешься ты просить прощения или нет?!

— Ну да, — рассеянно сказал Паша, — ты мне написала доверенность. Но фирме интересна лично ты.

Наталья швырнула вилку, встала и ушла.

В груди было пусто, как будто Паша вынул из нее сердце и слопал с кетчупом. Нет, Наталья была готова к тому, что головокружение этих дней пройдет и она займет в Пашиной жизни свое второе место. Второе место после работы — это нормально, когда мужчина честолюбив и работа у него денежная. В конце концов, деньги он приносит в семью, и на самом деле семья оказывается первой. Но когда он тебя не замечает из-за дурацких гонок на «ямахах», потом из-за дурацкого ножика, это гроб, конец всем отношениям. Завтра он уставится в телевизор, послезавтра пойдет с друзьями пить пиво и к ночи этак с ленцой скажет: "Ладно, мужики, мне пора, а то моя лесопилка уже зубы наточила". Мы это, девочки, проходили, и снова лучше не начинать.

Паша догнал ее у двери номера и наконец-то сказал:

— Прости!

Наталья возила магнитной карточкой-ключом в щели замка и пинала дверь. Наконец вспомнила, что надо повернуть ручку. Ожесточение прошло. Она впустила Пашу в номер, и, не успев закрыть за собой дверь, они начали бешено целоваться.

— Ты меня вчера достаточно наказала, — шептал Паша. — Если честно, я сам обиделся. Прости. Наташенька, я тебя люблю, милая, милая, так плохо без тебя, ты же знаешь, как я тебя люблю.

Его руки ласкали Натальины груди, потом скользнули на бедра, и она с готовностью подалась навстречу Паше, чувствуя, как его брюки распирает восставшая плоть.

— Бедненький, соскучился, — горячо зашептала Наталья, расстегивая Пашину «молнию» и освобождая пленника. На мгновение ей стало страшно — таким он показался огромным. Сейчас пронзит ее насквозь, нанижет, как вчерашних птичек на вертел. И тут же Наталья почувствовала, что готова принять этот вертел, что умрет, если не примет его немедленно, не сходя с места.

Повиснув у Паши на шее, она обвила его бедра ногами. Горячий вертел скользнул по ее промокшим насквозь трусикам, Паша помог рукой, оттянув ткань в сторону, и вертел пронзил ее, бедную распятую птичку.

Оба замерли, прислушиваясь к себе, и Наталья первая начала медленную поездку к счастью. С каждым движением она все глубже нанизывалась на безжалостный вертел, и казалось, что уже невозможно быть ближе, но всякий раз она отвоевывала еще крошечку близости, растекалась по крепким Пашиным бедрам с торчащими косточками. Все остальное для нее пропало — только он, его мощь, его твердый огонь, который надо было втянуть в себя и не выпускать до конца жизни.

— Принцесса, — шептал Паша. — Милая моя Принцесса, мое счастье. Я не знал, что так бывает — как у нас с тобой. Не знал, что такое любовь. Думал, что знаю, а сам не знал. Ненаглядная моя, Принцесса моя…

Женщины любят ушами. И память у нас очень хорошая. В какой-то момент Наталья поняла, что Паша повторяется, дословно, что он уже говорил ей то же самое, хотя ничего плохого в этом, конечно, нет. Но любовный угар стал развеиваться, и Наталья, чувствуя, что у Паши уже близко, немного подыграла и ему, и себе.

Кажется, она и в самом деле разрядилась. Тряслись затекшие на Пашиной шее руки, продолжать не хотелось — в общем, скажем себе, что все в порядке. Лучше, чем ничего.

23

— Я хочу, чтобы ты поняла: это очень серьезно, — сказал Паша, когда Наталья вышла из ванной. Он сидел в кресле одетый и какой-то даже официальный.

Наталья упала на постель и приготовилась понимать серьезное.

— Я о ноже…

— Давай о ноже, — сдалась Наталья, хотя и подумала, что рано простила Пашу. Поспешила.

— Эта история, как ты спасла Алешку, попала в Интернет — вся Герина статья, кстати, в плохом переводе. Я думаю, сам Гера ее и запустил, он тщеславный. В общем, когда на фирму пришло мое письмо, они уже собирались тебя разыскивать. Это огромная транснациональная фирма, и сейчас она меняет рекламную стратегию. Было: "Нож на все случаи жизни", а сейчас они запускают лозунг: "Вы сами не знаете, зачем он может пригодиться". Понимаешь?

— Допустим, понимаю, — сказала Наталья, чтобы скорее покончить с этим нелепым разговором.

— Нет, ты вникни, — настаивал Паша, — это блестящий рекламный ход. Качество как повод для рекламы они исчерпали: всем известно, что качество отличное. Следующий этап: сделали нож модным аксессуаром одежды…

Он потрогал чехольчик с ножом на поясе своих брюк. Наталья подумала, что этот чехольчик ей мешал пять минут назад, и перевернулась на живот.

— И все равно… — Паша взглянул на ее попку мельком, а Наталья-то старалась! — …остается огромный рынок людей, которые не имеют привычки носить с собой нож. Вот тут и запускается реклама "Вы сами не знаете, зачем он может пригодиться". То есть колбасу в командировке вам резать не приходится, ногти вы стрижете дома, ножницами — в общем, такой нож вам не нужен. Ладно, говорят продавцы, черт с ними, с колбасой и с ногтями, но вдруг случится что-то такое, чего вы и представить себе не можете, и тогда наш нож вам поможет. Как с Алешкой. Лишнюю минуту проискали бы нож — и он бы умер.

Паша говорил о возможной смерти сына легко, "к примеру", и это царапнуло Наталью.

— Удачная реклама, я поняла, — сказала она, чувствуя, что теряет терпение.

— В общем, наш случай очень подходит для этой рекламы. Мы можем взять с фирмы солидные деньги. Солидная фирма — солидные деньги.

— Бери, я же тебе выписала доверенность, — пожала плечами Наталья, легла на бок и укрылась простыней. Попка, ее оружие массового поражения, на Пашу не действовала, а кондиционер нагнал в комнату холода.

— Им нужна не доверенность, а интервью с тобой, киносъемка. Ну и со мной, разумеется, но я — только половина истории, — признался Паша. — В общем, условие фирмы — в первую очередь контракт должна подписать ты.

— Господи, как мне все надоело! Гере интервью, тебе интервью. Д я сама-то вам нужна? — спросила Наталья, скорее капризничая, чем всерьез, и вдруг со смятением поняла, что попала в точку. Паша отвел взгляд и уставился на носки своих туфель.

— А скажи-ка мне, Паша, — вкрадчиво начала Наталья, — как это ты так быстро нашел меня в Эйлате? За сутки догнал. Паш, я не верю, что визу на загранпоездку можно оформить за сутки.

— У меня свои каналы, — сказал Паша, и было ясно: врет, но признаваться не собирается, поскольку за всем этим есть что-то дрянное. Наталье расхотелось узнавать что.

— Бог с тобой, — вздохнула она. — О какой сумме идет речь?

— Тысячи три долларов, я думаю, дадут, — с готовностью ответил Паша.

Бывают моменты, когда в голове у тебя пусто, хоть насыпай гороху и делай погремушку; и вдруг ты говоришь что-то такое умное, до чего сама за час бы не додумалась. Как будто за тебя говорит кто-то другой. Этот другой и называется, девочки, женской интуицией.

— Так, а сколько обещали тебе? — спросила Наталья, сама себе удивляясь.

— И мне три, — сказал Паша и быстро добавил: — Но свой гонорар я отдам тебе. Это будет справедливо, и потом, тебе же нужны деньги на твой кабинет иглоукалывания. Хватит тебе шести тысяч на кабинет?

Наталья снова перевернулась на живот, чтобы Паша не видел ее лица, и стала вспоминать дословно, что и каким тоном он говорил. Благородно говорил Паша. Не придерешься. Но почему-то Наталье не хотелось ему верить. Она представила себе эти ножики. В переходе с площади Революции к ГУМу есть целая витрина с огромным рекламным ножиком в половину человеческого роста и россыпью обыкновенных ножиков, которые можно купить. Их там двадцать видов или еще больше. Стоят они долларов по пятьдесят — есть дороже, есть чуть дешевле. В центре их продают буквально повсюду, и, наверное, по Москве этих ножиков наберется миллион. А во всем мире — сто миллионов. Сто миллионов по пятьдесят долларов — пять миллиардов долларов. Наталья разделила пять миллиардов на шесть тысяч, и получилось много. Потом она разделила шесть тысяч на пять миллиардов, и получилось исчезающе мало. Потом она стала думать, зачем она все это делила и что полученные цифры означают. Означали они, что для ножиковой фирмы заплатить за рекламу шесть тысяч долларов — раз плюнуть.

— Ты что молчишь? — спросил Паша.

— Знаешь, Паш, я, наверное, дура, но давай откажемся от этих денег, а? — Наталья сама не знала, насколько искренне она это говорит, а насколько лукавит, чтобы испытать Пашу. — Я боюсь дармовщины. Паша. Не привыкла. И мне все время кажется, что эти деньги стоят между нами. В Москве ты говорил про двести долларов или пятьсот. Сейчас ты говоришь про три тысячи, а потом набавляешь еще три тысячи. Мне начинает казаться, что в следующий раз ты накинешь еще пять тысяч.

Наталья говорила и ждала, что сейчас он ее перебьет, засмеется или обидится и в любом случае скажет, что все это чепуха полная. Но Паша молчал.

— Ты должен меня понять. Ты состоятельный человек и, наверное, в своих отношениях с женщинами все время думаешь, кого они любят — тебя или твою кредитную карточку. А у меня таких вопросов никогда не возникало, и я не хочу даже думать об этом.

— Ты что же, считаешь, что я хотел прикарманить твои деньги? — оскорбился Паша.

— Что ты, что ты! — Наталья упала лицом на руки, ругая про себя дуру-интуицию. Бриллиантовое Пашино кольцо царапнуло щеку. — Ты же на меня потратил здесь не меньше десяти тысяч. Я сама не знаю почему, но давай откажемся.

— Ну что ж, давай откажемся, — чужим голосом сказал Паша, он все еще обижался.

Наталье стало легко-легко, и она заплакала.

24

Примирение отметили поездкой на ослике по пустыне. Вообще-то Паша хотел съездить в Иерусалим, на святые места. Наталья отказалась, хотя и знала, что это, может быть, последний такой случай и что потом она будет жалеть. Опять она сама не знала почему, но упрямилась так, что была себе противна. И вот вместо машины с кондиционером они сели в двухколесную повозку, как дети в зоопарке, и тряслись по жаре за ослиным хвостом.

Ослик был чистенький и ухоженный, но все равно остался ослом. Каждые двадцать минут он останавливался, чтобы помочиться, а потом остановился совсем — надо полагать, захотел пить. Обратно Паша вел его под уздцы, потому что вожжей ослик перестал слушаться.

На такое вот развлечение они убили полдня. К обеду в «Принцессе» опоздали и заехали опять в мексиканский ресторанчик. Тут намучившийся с ослом Паша уничтожил огромное количество острейшего мяса и немного повеселел.

Не успели они сесть в машину, как Наталья, вырывая ключи из Пашиной руки, впилась в его губы и поняла, что угадала. Паша отвечал ей, как в прежние, лучшие дни, когда между ними еще не пробежала черная кошка. Его рот горел от перца, и Наталье стало сладостно жечь губы, так, что огонь отозвался в низу живота. Занавеска на ветровом стекле была опущена — такая специальная занавеска, стояночная, чтобы солнце не накаляло нутро машины. Наталья дернула рычажок под сиденьем, она этому научилась за последнюю неделю. Спинка повалилась назад, и Наталья повалилась вместе со спинкой, увлекая Пашу за собой. В живот ей впился проклятый чехольчик с ножом на Пашином поясе, и это немного остудило Наталью. Она мельком посмотрела за боковое стекло и увидела, что рядом с их машиной останавливается огромный двухэтажный автобус с туристами, и эти туристы сверху глядят на них. Вдобавок водитель автобуса деликатно бибикнул — то ли требовал освободить стоянку, то ли Натальино с Пашей поведение оскорбляло его религиозные чувства. В общем, пришлось убираться.

Паша поехал по какой-то незнакомой улице — Наталья особенно не присматривалась, она возилась с «молнией» на его брюках.

— Отвлекаешь. Сейчас врежусь куда-нибудь, — сказал Паша, и было ясно, что ему нравится, когда его отвлекают таким образом.

— Давай свернем в какой-нибудь переулок. Или, наоборот, гони! — Наталья справилась наконец-то с молнией. Но оказалось, что гнать некуда, они приехали.

— «Кадурит», — объявил Паша, — ювелирный магазин. А вообще кадурит — это эйлатский камень, среднее между малахитом и лазуритом. Больше нигде в мире не встречается… Застегни, — добавил он жалобным голосом, — и скажи на милость, как я теперь выйду из машины? Заметно же.

— Сильно заметно, — с удовольствием подтвердила Наталья. — Посиди, успокойся. Может, льда принести?

Она чувствовала себя счастливой. Сидишь перед ювелирным магазином, как в детстве перед полученной на елке красной пластмассовой звездой, и там, в этой толстенькой звезде, полно всяких конфеток-мандаринок. А рядом твой мужчина, который стесняется выйти из машины по уважительной и завидной для многих причине, и это, девочки, уже не относится к воспоминаниям детства.

Зеленый с синим — цвет кадурита и цвет Натальиных глаз. Сами понимаете, ей шло буквально все. Браслетки, часики, сережки, подвески, бусы, кулоны. И все это можно было купить даже на ее маленькие доллары.

Наталья набрала целый пакетик, а второй пакетик, побольше, втихую набрал Паша и строго-настрого запретил открывать его до приезда в отель. Наталья ныла, дулась и топала ногой, но Паша был непреклонен. В конце концов он этот пакетик отобрал и спрятал. И Наталья ему отомстила. В машине, на скорости шестьдесят километров или, может быть, миль в час — спидометр был у нее перед самыми глазами, и цифру 60 она видела прекрасно. Иногда, девочки, полезно баловать мужчин таким образом. Они после этого становятся тихими и покладистыми и без боя отдают свои секретные пакетики. Хотя, надо сказать, уже стемнело, и Наталья не смогла толком рассмотреть Пашины подарки.

Потом он все испортил. Абсолютно все, а не только этот плохо начавшийся день.

Уже видны были светящиеся окна и фонари «Принцессы», в темноте еще больше похожей на отплывающий в Красное море корабль, и Наталья застегнула «молнию» на Пашиных брюках и сидела такой невинной девочкой с пакетиками, думая, не сильно ли пострадала помада на губах, когда Паша вдруг хлопнул себя по колену и досадливо сказал:

— Черт, не могу забыть. Не мо-гу! Пойми, Наташ, ты меня ломаешь. Ты мне сбиваешь кураж. Это как грибнику показать поляну с белыми, а после сказать: да ну их, пойдем отсюда!

— Ты о чем? — спросила Наталья, хотя прекрасно поняла о чем.

Паша не уловил предостережения в ее голосе.

— Да об этих деньгах от фирмы. Наташенька, я бизнесмен. Я не могу проходить мимо денег, когда они сами просятся в руки. У меня нюх потеряется.

Он говорил убедительно. Резонно. А вот Наталья в своем отказе от денег уже не видела никакого резона, а видела только блажь. С ума надо сойти, чтобы отказаться от шести тысяч долларов. Она столько за год не зарабатывает.

Прав, прав был Паша. И все же хорошее настроение пропало. Наталья чувствовала себя так, будто из нее вытащили пробочку, воздух выходит откуда-то из груди, из-под сердца, и она сдувается, как резиновая кукла.

— День был неудачный, Паша, — мягко сказала она. — Я, кажется, наделала глупостей и не хочу продолжать. Давай пойдем по домам, поспим и утром поговорим на свежую голову.

— Ты на самом деле меня поняла? Не обиделась? — спросил Паша таким просящим тоном, что просто нельзя было ответить: не поняла, мол, и обиделась.

— Конечно, поняла, — успокоила его Наталья. — Это я саму себя не понимаю, а тебя понимаю.

— Ладно, тогда до завтра, — легко сказал Паша и, как будто извиняясь, добавил:

— Раз ты так хочешь, поспим врозь.

Наталья дежурно чмокнула его в щеку и вышла из машины, думая, что Паша мог бы и поупрямиться. Мог бы, в конце концов, проводить ее. Попросил бы боя отогнать машину на стоянку, а сам проводил бы.

25

Лобби — это такой зал, куда ты попадаешь, когда войдешь в отель. Это не зал ожидания, потому что ждать здесь практически ничего не приходится, и не место для отдыха или, допустим, выпивки, потому что для этого здесь имеются другие места. Лобби просто для красоты. Излишество. И вот в этом излишестве отеля «Принцесса» сияли, сверкали и пускали зайчики сотни лампочек, десятки зеркал, бронзовые ручки и рамы, полированный мрамор, которым было отделано ну буквально все, глянцевые листья пальм и фонтанчик с рыбками.

Наталье стало ужасно неуютно. В ослиной поездке она так пропылилась, что была похожа на мукомола. Даже незаметные волоски на руках стали заметными, толстыми и будто седыми, а в карманах шорт, когда она искала гостиничную карточку, оказалось по пригоршне пыли.

В лифте Наталья жалась в угол, чтобы случайно не задеть господ в вечерних туалетах. Хотя господа, надо сказать, поглядывали на нее с пониманием. Войдя в номер, она сразу же сбросила с себя всю эту грязь и кинулась в ванную.

Она плескалась целый час. А могла бы и целый вечер, и не было бы скучно, потому что в такой великолепной ванной хочется заниматься собой. Хочется лежать в пене, стоять под упругим душем, намазываться, ждать, когда впитается, и бесконечно смотреться в зеркало.

Скрипящая, благоухающая, новенькая, как голышок из игрушечного магазина, Наталья вошла в комнату, включила торшер и опрометью кинулась обратно, к шкафу в крошечной прихожей.

На ее постели дрых журналист Гера. Ладно хоть, одетый и поверх покрывала. Наверное, Наталья забыла закрыть дверь к бассейну, вот он и вломился.

Прячась за дверцей шкафа, Наталья оделась в спортивный костюм и под горло застегнула «молнию» на куртке. Лифчик под куртку она тоже надела, потому что костюм был тонкий. Это чтобы у Геры не возникало иллюзий.

Чувствуя себя защищенной на все сто, она подошла к нахалу с твердым намерением растолкать его и высказать все, что о нем думает. И на журнальном столике увидела свою собственную фотографию: она в подвенечном платье под руку с Мишкой в полевой «афганской» форме песочного цвета, с орденом.

Такой фотографии не существовало. Наталья сама после развода с Мишкой разрезала все свадебные фотографии пополам, и дома у нее остались только половинки с ней. Половинки с Мишкой даже вернуть было некому: он тогда быстро уехал, и Наталья просто их выбросила.

Значит, одну-то фотографию Мишка сохранил.

Значит, журналист нашел Мишку.

Наталья присела на край постели. Журналист спал как убитый, подтянув колени к своему большому животу и дыша почти беззвучно. Почему-то Наталья боялась взять фотографию в руки и рассматривала ее издали. Еще на столике лежал сложенный пополам большой лист бумаги, сквозь белое просвечивал какой-то текст на обратной стороне. Наталья развернула лист. Это была газета, только не вполне настоящая, а компьютерный полуфабрикат, чистый с одной стороны и в половину обычного размера. Фотографий на развороте было несколько, все особенно четкие: свадебная и еще одна ее, девчачья, о которой Наталья забыла, а Мишка, выходит, взял ее с собой. На третьей был Мишка в израильской военной форме.

Статья называлась "Унесенные ветром".

"На Щукинской оптовке, в междурядье, — начала читать Наталья, — посреди шаркающей ногами визгливой толпы, опустившись прямо на заплеванный асфальт, сидела Шарон Стоун. Минуту назад ее джинсовый костюм можно было назвать безупречно белым. Рядом, неестественно подвернув ногу, навзничь лежал мальчик лет шести. Подтянув его за обмякшие плечи, кинодива положила голову мальчика себе на колени.

— Нож! — крикнула она. — Даст мне кто-нибудь нож?!"

И дальше все шло, как в Гериной журнальной статье, только покороче. Наталья пропустила две колонки и наткнулась на Мишкино имя.

"Он погиб легко и достойно, получив пулю через бронежилет из пистолета Токарева, популярного у террористов всего мира, потому что пуля из него пробивает бронежилеты. Наверное, если бы не погиб, он бы натренировался до самоистязания, повторяя ситуацию: что делал террорист, что делал он, в чем была ошибка и что надо делать, чтобы в следующий раз получилось безошибочно. А натренировавшись, он бы выкинул все из головы, потому что был веселым и самоотверженным человеком…"

Потому что был танком, поправила про себя Наталья, и просто не понимал, что я за него переживаю.

В конце следовал комментарий какого-то израильского военного чина: вдове героя полагается пенсия, и. хотя перед отъездом Мишка развелся с женой, это не должно приниматься во внимание, потому что развелся он под давлением советских властей. Да и как мать его ребенка Наталья может претендовать на пенсию со дня Мишкиной гибели. А погиб он пять лет назад. Военный чин пускался в подсчеты: сколько полагается Наталье, если ее признают вдовой, сколько — если признают только матерью. В любом случае получалось много, и было видно, что военный чин гордится тем, что государство Израиль не оставляет вдов и сирот своих погибших героев.

На газетные строчки закапало, и только тогда Наталья поняла, что плачет легко и для самой себя незаметно. Потому что горькие, разъедающие сердце слезы по Мишке она выплакала уже давно, много лет назад.

Журналист заворочался и деликатно кашлянул.

— Проснулся? — спросила Наталья. — А я его любила. Я, может быть, только одного его и любила, а с остальными просто убеждалась, что все еще люблю его.

— Нелогично, — сказал Гера. — Пойти с кем-то, чтобы убедиться, что любишь другого?

— Ну да, — подтвердила Наталья. — Очень даже логично, хотя мужчине этого не понять.

Она заплакала сильнее, и опять без душевного стеснения и горечи — просто лило из глаз, и на душе становилось чище. Как будто ей опять было девятнадцать, и в жизни она видела пока что больше хорошего, чем плохого.

— Ладно, я пойду, — сказал журналист, но даже не пошевелился. — А где твой?

— Он не мой, — почему-то возразила Наталья.

— Ага, поругались. — Журналист перевернулся на спину и без спросу закурил. На ее, между прочим, постели. А Наталья как сиротка сидела на краешке.

— Без тебя разберемся, — сказала Наталья.

— Конечно, — поддакнул журналист. — Разберетесь. Милые бранятся — только тешатся. Что, деньги не поделили?

— Не твое дело, — отрезала Наталья.

— Само собой.

Столбик пепла на Гериной сигарете рос, и Наталья сказала себе, что, если он стряхнет на постель, она его выгонит. Но журналист стряхнул в сложенную кузовком ладонь.

— Я ему с самого начала говорил: скажи ей все сразу. А он темнил, темнило.

Наталья уставилась на Геру, безмятежно пускавшего дым к потолку, и спросила чужим, замирающим голосом:

— Что значит "с самого начала"? Это когда было — "самое начало"?

— Начало бывает вначале, — сообщил журналист. — Театр абсурда какой-то. Не понимаю, о чем ты спрашиваешь.

— О чем он мне должен был сказать с самого начала? — терпеливо уточнила Наталья.

— Да о налогах же, — журналист казался удивленным. — Наташ, ты правда, что ли, не знаешь? Или прибедняешься?

— Да нет, Паша мне сказал. Мне интересно тебя послушать. — Наталья улыбнулась и почувствовала, что улыбка получается жалкой. Она уже почти знала, что Паша сказал не все и не так.

— Значит, вы здорово поругались, — заключил журналист. — Мне его штучки тоже не нравятся. Но, с другой стороны, если бы он честно заплатил налоги, то в аккурат бы всю премию и отдал. Это ведь тоже дурь.

— Вот насчет налогов я не очень поняла, — соврала Наталья. Какое там "не поняла", когда первый раз слышала.

— Ну, допустим, вы делите ваши пятьдесят тысяч долларов пополам, — начал журналист, и стены номера и черное окно со светящимся лазоревым бассейном поплыли у Натальи в глазах. Вот, значит, как. Пятьдесят тысяч долларов. А начало бывает вначале. Вначале — это в Москве, когда Паша между делом взял у нее доверенность. Он уже тогда знал, что фирма может отвалить за историю с ножиком не две и не пять сотен, а пятьдесят тысяч, и собирался получить их один.

—…А у него годовой доход раз в двадцать больше, чем у тебя, — как сквозь вату пробивался Герин голос. — Значит, и налоги больше. Я ему сказал, что ты едешь в Израиль, а он говорит: вот и хорошо, открою там счет и скачаю эти деньги. Фирме-то все равно, где платить, в России или в Израиле, у нее везде филиалы.

— А когда это стало известно? Про пятьдесят тысяч? — проверяя себя, спросила Наталья.

— Ну, мне они позвонили на второй день, как вышла статья. Так и так, фирма проводит конкурс на лучшую историю про наш нож. Взяли Пашин телефон. А еще через неделю звонят: вы не нашли эту блондинку? Пока что, говорю, не нашел. Тогда они говорят: нельзя ли опубликовать в вашем журнале, что фирма присудила первую премию, пятьдесят тысяч. Костомарову Павлу Васильевичу и неизвестной блондинке? Можно, говорю. По рекламным расценкам: тридцать миллионов рублей за полосу. Ну, они зажадничали… Постой-постой! — Гера с дотлевшим окурком в руке сел на постели. — Ты почему об этом спрашиваешь?

Наталье вдруг стало смешно. Она — богатая невеста. Не настолько богатая, чтобы Костомаров Пал Василич, бизнесмен, официальный дистрибьютер и все такое, собирался на ней жениться, но в самый раз, чтобы он попытался ее облапошить. Может быть, он даже успел получить эти пятьдесят тысяч, ведь она дала ему доверенность, и тогда, выходит, все-все, от бриллиантового кольца до поездки на ослике, оплачено ее, Натальиными, деньгами.

— Гера, — вздохнула она, — что же ты раньше не говорил мне про эти пятьдесят тысяч?

Щекастое лицо журналиста вытянулось.

— Ну, сначала-то я не был уверен, что ты — это ты. Не хотел тебя соблазнять — вдруг ты окажешься посторонним человеком. Привожу к тебе Пашу, Паша тебя узнает, и вы так скоренько меня спроваживаете. А потом… Здорово он мне мозги проканифолил! — с удивлением признал журналист. — У меня, говорит, проблемы с налогами: Наталье все равно, где получать премию, а мне надо только за границей. В общем, ты, Гера, в это дело не лезь, я сам ей объясню. И я не лез. Наташ, я думал, он тебе говорит не все, а он, выходит, ничего тебе не сказал!

— Гера, — вкрадчивым голосом сказала Наталья, — там, в твоей статье, написано, что мне полагается пенсия за пять лет. Как думаешь, хватит мне денег, чтобы нанять очень хорошего адвоката и разорить Костомарова Пал Василича к чертовой матери?!

26

Бассейн пятизвездочного отеля «Принцесса» похож на карту Африки, над которой перекинут горбатый мостик. В Северной Африке по закрученному штопором желобу с бегущей водой съезжают дети. На западе каменистый грот с водопадом. А на востоке и на юге по берегам бассейна под пальмами или под зонтиками, на изумрудных газонах или на раскаленных солнцем плитах из песчаника — кому как нравится — в белых шезлонгах сидят небедные люди. Совсем близко от них, через дорогу — полудикий пляж и чернильно-фиолетовое Красное море с коралловыми рифами и фантастическими рыбками. Но туда мало кто ходит. Небедные люди нелюбопытны, потому что видели в своей жизни все, что можно увидеть за деньги, и с недоверием относятся ко всему, что можно увидеть бесплатно. А может быть, небедным людям просто некогда. Может быть, полулежа в шезлонгах у лазоревого бассейна, они с ленивым удовольствием вынашивают планы мести. Во всяком случае, один такой человек — похожая на Шарон Стоун блондинка в серебристом купальнике «Готтекс» — был занят именно мыслями о мести.

Полуприкрыв глаза, Наталья смотрела, как Паша с Герой плывут наперегонки. Поджарый Паша яростно загребал руками. Казалось, он в два взмаха обгонит журналиста, но пузатый непостижимым образом держался впереди. И плыл он как-то вяло, и выглядел рядом с Пашей как ленивый морж перед акулой, но, несмотря на все Пашины попытки рвануть, обгонял его на полкорпуса. Доплыв до дальней стенки бассейна, журналист перевернулся нырком и долго плыл под водой. А Паша сжульничал. Повернул назад раньше, стараясь отыграть эти полкорпуса. Но журналист все равно вынырнул впереди него и, показалось Наталье, даже немного подождал Пашу.

Паша еще не сообразил, что Наталье известно все. Он еще торговался. Набавлял понемногу: "Знаешь, мне кажется, что, если твердо себя поставить, можно получить с фирмы не шесть тысяч, а больше. Тысяч десять-двенадцать". Наталья посмеивалась про себя. Было необычайно приятно водить Пашу за нос. Она то почти соглашалась подписать контракт с ножиковой фирмой, то, ломая руки, квохтала, как полная дура: "Я не верю, они нас обманут", "Жила без этих денег и проживу", "Не заставляй меня! Если бы ты меня любил, то не заставлял бы!" Чаще всего Наталья говорила простенькое: "Ты меня не любишь!", и Паша за сегодняшний день раз сто повторил, что любит, три раза падал на колени и два раза дарил розы. А доказать свою любовь делом — в смысле, мейк лав, нот уор — он пытался постоянно. Наталье приходилось ни на шаг не отпускать от себя журналиста, а то Паша норовил притиснуть ее буквально повсюду: в лифте, в коридоре и даже в широченных автоматических дверях отеля, куда мог бы пройти бензовоз.

Ему некуда было деваться. Насколько догадалась Наталья, деньги он еще не получил и не мог получить без нее. Наверное, с доверенностью вышла какая-то осечка. Причем для богатенького Паши был смысл получить деньги здесь, в Израиле. А то в России премию от фирмы сложили бы с доходами от Пашиного собственного бизнеса и налоги накрутили бы такие, что вся премия в них бы и ушла. Завтра вечером Наталье пора было прощаться с Израилем, а Паше, стало быть, прощаться с пятьюдесятью тысячами долларов. Если вычесть время на сон (а Наталья собиралась спать спокойно и долго), у Паши оставалось меньше суток на то, чтобы ее уговорить, и он буквально лез из кожи вон. Даже жалко его становилось, дурака. Он же не знал, что Наталья решила на уговоры не поддаваться. Господь с ними, с долларами. Свою половину, если дадут, она получит в России. У врачей не такие доходы, как у эксклюзивных дистрибьютеров, поэтому налог с нее возьмут по-божески.

Гера выплеснулся из бассейна, как тюлень, и блаженно рас тянулся на бортике. На нем были пестрые шорты почти до колен, с карманами. У нас в таких ходят по улице, а за границей купаются.

Паша поднялся по лесенке, и вид у него был измученный.

— Издеваешься, — жалобно сказал Паша, мешком падая в шезлонг. — В сто раз лучше меня плаваешь. Мог бы обогнать метров на двадцать, так нет, ты меня дразнишь, ты все время плывешь чуть-чуть впереди.

— Я поддерживаю в тебе благородный дух соперничества, — заявил Гера, поглаживая себя по пузу.

— Ты бы еще предложил мне статью в твой журнал написать. Или лопать наперегонки, — уязвленно сказал Паша. — Соревнуются в том, в чем более или менее равны. Ты же не сядешь играть в шахматы с гроссмейстером?

— Не сяду, — подтвердил Гера. — Терпеть не могу шахматы. С четырех лет меня заставляли, я еще ходы записывать не умел — рисовал доску и стрелочки, кто куда ходит.

— Теперь он скажет, что обыгрывал гроссмейстеров, — простонал Паша. — Слушай, а есть что-нибудь, что ты не умеешь?

— Обыгрывал, но не всех. Не умею водить самолет и врать, у меня глаза начинают бегать, — по пунктам ответил Гера.

— Ты не умеешь делать деньги, — заявил Паша.

Наталью передернуло. Если бы Паша стал развивать эту тему, она бы, наверное, не сдержалась и сказала ему все, что думает о его умении делать деньги.

— А мне это неинтересно. Мне интересно читать, писать и валяться. Ты себе представить не можешь, какое это захватывающее дело: валяться и придумывать разные истории. — Гера закинул руки за голову и уставился в небо. — Если бы я разбогател, то валялся бы, пока не умер. Это еще один аргумент против того, чтобы делать деньги.

— Деньги дают свободу, — назидательно сообщил Паша.

— Только не тем, кто их делает, — возразил журналист. — Ты же как белка в колесе: давай, крути, еще, еще!

— Зато я могу позволить себе то, что тебе и не снилось.

— Вот это, что ли? — наивным голосом спросил Гера, кивая на отель и лазоревый бассейн.

— Демагог, — сказал Паша и отвернулся.

Наталья вдруг спохватилась, что за последний час Паша ни разу с ней не заговорил. И плавать наперегонки подбил Геру Паша, хотя помнил же, как разозлили Наталью их гонки на «ямахах». Ага, мы, значит, обиделись, про себя сказала Наталья, глядя в коротко подстриженный Пашин затылок. Изменили тактику: будем лежать и дуться, а эта дура пускай мучается.

Она бы и мучилась. Она бы места себе не находила — Паша точно рассчитал. Но это могло быть вчера, а сегодня Наталья смотрела в его затылок, в его жилистую спину с торчащими лопатками и не чувствовала даже особой злости. На посторонних не злятся. Злятся на своих, а посторонний — он идет себе в стороне, и, если сделает мимоходом какую-нибудь гадость, можно ему так же мимоходом ответить и тут же забыть. А можно вообще не связываться, чтобы не портить себе нервы.

Даже удивительно, до чего безразличен стал Наталье этот Костомаров Пал Василич, эксклюзивный дистрибьютор, тридцати двух лет, с женой в разводе. Совсем чужой. Было противно, что она отдавалась чужому.

— А пойдем-ка мы, Гера, на Красное море, — сказала Наталья. — Может, в последний раз искупаемся. А то завтра в это время надо будет вещи собирать.

О сборах было сказано специально для Паши. Чтоб не забывал.

Журналист молча встал и кивком указал на Пашину сгорбленную спину. Наталья пожала плечами.

— Пойдем через мой номер. Так ближе, — сказала она, беря Геру под руку.

— Ничего, если я у тебя выжму плавки? А то капает, неудобно в таком виде… — подыграл ей журналист.

И они ушли, не оглядываясь, хотя Наталью так и подмывало взглянуть на Пашину физиономию. В том, что уж он-то смотрит им вслед, она не сомневалась.

Хотя у журналистов, конечно, вольные нравы, вряд ли они, зайдя в номер к своим ньюсмейкерам, залезают под душ и начинают плескаться. А Гера именно залез и стал именно плескаться. Наталья знала его манеру вести себя на грани дозволенного. А сейчас то ли журналист переступил грань, то ли она сама эту грань перенесла и не заметила. В общем, он плескался, а Наталья пока что прилегла и думала, что ему по этому поводу сказать.

Прошедшая ночь ушла у нее на то, чтобы выковырять из себя Пашу аккуратно и точно, как раковую опухоль. Нельзя сказать, что на Пашином месте осталась кровоточащая рана. Вот пустота была, и Наталья, прислушиваясь к себе, с любопытством и удивлением чувствовала, как эту пустоту по-хозяйски занимает журналист. Она заново переживала свои с Герой недолгие и несложные отношения, и оказывалось, что нет — и долгие эти отношения, и сложные, и ничего, кроме хорошего, она от Геры не видела, хотя на язык он зол и может наорать. По сравнению с Пашей он был такой мальчик-наоборот, как фотографический негатив: где у одного черное, там у другого обязательно белое.

Тогда, на рынке, садясь в «скорую» рядом с Алешкиными носилками, Паша именем ее не поинтересовался и спасибо не сказал. Хотя в тот момент его можно было понять.

А Гера узнал эту историю (на «скорой», он рассказывал), написал статью и потом ноги себе оттоптал, разыскивая Наталью.

Паша как-то странно повел себя с Семакиной и Лучковой. Они из-за него, натурально, дерутся, а он помалкивает и ни да ни нет не говорит. Как будто выбирает. А что, может быть, одна из самозванок — Пашина знакомая? Пообещал ей, скажем, тысячу из пятидесяти — и вперед, девочка, старайся. А потом объявилась вторая самозванка, и Паша сообразил, что не так все будет просто, что начнут искать других свидетелей, а они возьмут да не узнают его, допустим, Лучкову. Или Семакину.

Гера тем временем нашел Наталью. Паша мнется, у Паши сильный соблазн ее не узнать, чтобы не делиться пятьюдесятью тысячами. Но отказаться от Натальи Паша не решается (может быть, побаивается въедливого журналиста), зато решается ее обмануть.

Паша берет у Натальи доверенность, чтобы прикарманить ее часть премии, и перестает звонить. Гера дарит ей поездку за границу. Паша появляется у Натальи в «Принцессе»: навек я твой, а ты моя и все такое; наверное, с доверенностью у него что-то не получилось. А Гера находит Мишкины следы и делает Наталью военной пенсионеркой государства Израиль.

Спрашивается, кого ты выбрала, Принцесса? Что делал рядом с тобой чужой изовравшийся человек?

А ведь был момент — здесь, в «Принцессе», в первый день, — когда она готова была выбрать Геру. Был да сплыл, потому что явился Паша, век бы его не знать.

— С легким паром! — насмешливо сказала Наталья.

Журналист появился, благоухая ее шампунем (гостиничным, но не в этом дело), обернув бедра ее полотенцем. Свои шорты он, приоткрыв дверь к бассейну, бросил сушиться на шезлонг. Горячий ветер из пустыни ворвался в комнату. Гера захлопнул дверь и уселся в кресло.

Наталья мысленно проверила, не было ли в ванной чего-нибудь не предназначенного для Гериных глаз. Кажется, ничего.

— Нахал ты, Герка, — сказала она, оглядывая его плотную фигуру. Надо же, какой кабанчик.

Журналист ответил таким же откровенным взглядом, и Наталья вдруг осознала, что лежит на постели полуголая в своем «Готтексе». У бассейна или даже в двух шагах отсюда, в шезлонге под ее окном, это был бы самый обычный наряд. А здесь и теперь, когда они вдвоем, это вызывающий наряд. Вызывающий всякие эмоции, к которым она пока что не готова. Вызывающий эмоции, которых ей стыдно, потому что ее постель еще пропитана Пашиным запахом.

— Что дальше? — спросил журналист. — Мы действительно пойдем на Красное море?

— Пойдем, — сказала Наталья. — Надевай штаны и пойдем. Дуреха я, Герка, беспросветная.

— Не без того, — признал журналист. — Но ты второй раз называешь меня Геркой, и это вселяет надежду на то, что ты поумнеешь.

Наталья засмеялась, и больше ничего важного они друг другу не сказали до самого Красного моря. Но было такое чувство, будто между ними уже случилось все, что случается между мужчиной и женщиной, — когда, разумеется, мужчина и женщина этого хотят.

27

День знакомства на курорте надо засчитывать за месяц. Потому что на работе мы занимаемся работой, дома мы занимаемся домом, и только на курорте мы занимаемся собой. Ну, и нашими знакомыми, конечно. На курорте мы начинаем замечать, кто как на нас посмотрел, и сами можем посмотреть со смыслом, а не просто чтобы не наступить кому-нибудь на ногу. Кстати, на курорте, случается, наступают на ногу с таким прозрачным смыслом, что в старые времена порядочный мужчина после этого был бы обязан жениться.

Если день засчитывать за месяц, то час будет как день, а минута — как час. По арифметике тут не все сходится, но какая может быть арифметика на курорте? На курорте — сплошные личные отношения.

И вот Наталья развивала свои с Герой личные отношения. Если бы ее спросили, зачем она это делает, еще утром Наталья ответила бы: чтобы Паше отомстить. Но уже в обед она ответила бы: сама не знаю. А когда они с Герой пошли на Красное море, началась эта, знаете, игра смыслов, в которой важно все: как близко от нее он стоял в лифте, как протянул ей руку на лестнице, что он при этом сказал (для посторонних — ничего особенного) и что она ответила (тоже какой-то пустяк, но руку подала как для поцелуя, и в этом самый-то смысл и был). Вот в такие минуты, каждая из которых стоила часа, Наталья ответила бы любопытным: отстаньте, девочки, не до вас, вы посмотрите, какой он плотненький, как грибок, и какая твердая у него рука, а глаза добрые, а ушки маленькие и прижатые, так бы и куснула, честное слово! А себе Наталья сто раз сказала: дуреха, дурында, дурочка с переулочка, что ты делаешь и что он о тебе подумает: не успела, подумает, после одного отряхнуться, как второго на себя тянет?

И все равно, как ни одергивала себя Наталья, ее замок Спящей красавицы просыпался, будто и не было в нем никогда мошенника, старавшегося казаться принцем. Сердце-барабан бухало в висках. Оно наигрывало Встречный марш.

Раньше Наталья боялась нырять, а после того как поплавала с аквалангом, — запросто. На полудиком пляже у Красного моря аквалангов не было, но был скучающий бой, который караулил шезлонги и присматривал, чтобы никто не утонул; этот бой за просто так давал всем желающим свои ласты и маску. Гера сбегал в магазинчик через дорогу и купил вторую маску для Натальи.

Они зашли в море и плавали неизвестно сколько времени. Наталья никогда в жизни не плавала так долго. В тридцатиградусной воде было невозможно замерзнуть, а в маске с трубкой было невозможно устать. То есть устать можно, а утонуть — ни за что. Наталья просто ложилась лицом в воду и отдыхала, дыша через трубку. Чтобы держаться на плаву, не надо было шевелить даже пальцем.

Под ней, совсем рядом, поднимались подводные скалы, обросшие красными и фиолетовыми кораллами. В коралловых лесах мельтешили раскрашенные рыбки, праздничные, как елочные игрушки. Если смотреть долго, становился понятен простой рыбий смысл их суеты: рыбки ели и боялись.

Компания полосатых рыбок, похожих на матросиков в тельняшках, врезается в еле заметное мутное облако — это крохотные прозрачные креветки. Полосатики жадно глотают, потом все вдруг шарахаются в сторону. А в расщелину скалы втягивается плоская змеиная голова мурены, и в зубах у нее трепещет черно-белый хвостик. Глупые полосатики поплавают, поплавают и вернутся в креветочное облако. И опять вдруг панически шарахнутся, но уже не от мурены, это ложная тревога: из коралловых зарослей всплыла раковина и, хлопая створками, как крыльями, унеслась куда-то в сторону.

В общем, это интересно, девочки. А еще интереснее — когда рядом мужчина, которому ты хочешь понравиться. Ты смотришь на себя его глазами и видишь, что вполне можешь понравиться, что уже нравишься, и, похоже, давно. Всякие интересные глупости приходят в голову: к примеру, Ты лежишь лицом вниз и смотришь на рыбок, а что при этом, попка в серебристом «Готтексе» — высовывается над водой или нет?

Наталья попыталась нырнуть и достать коралл. Но близкие скалы оказались на самом деле глубоко. У Натальи начало ломить в ушах, воздуха не хватало, и, совсем чуть-чуть не дотянувшись до коралловой веточки, она пробкой выскочила на поверхность, продула трубку и задышала тяжело.

— Ты гребешь руками, — подплыл к ней Гера, — а руки слабые. Смотри.

Он сложился пополам и без всплеска ушел под воду. Греб Гера не руками и не ногами, а как-то всем телом, по-дельфиньему, будто огибал под водой невидимые натянутые нити. У коралловой скалы он оказался через какие-то секунды, подплыл к расщелине, в которой пряталась мурена, и дразняще поболтал перед нею рукой. Мурена высунулась, и Гера ее поймал. Поймать руками рыбу под водой — такого Наталья не видела даже в фильмах Кусто. А Гера показал ей свою добычу — с полметра в мурене было, или это вода увеличивала, — отбросил ее в сторону и поплыл дальше. Мурена как сумасшедшая кинулась в расщелину. Наверное, у нее был тяжелый стресс.

Наталья спохватилась, что Гера уже очень давно не дышит, и тоже перестала дышать. Из солидарности. Сердце-барабан забухало в висках по вполне прозаической причине: ему не хватало кислорода. Долго Наталья не выдержала — глотнула воздуха. А Гера все искал что-то в коралловом лесу. Она поставила ему пятерку, потому что уважала в людях всякие редкие умения.

Гера вынырнул с веточкой коралла в руке. Веточка была белая и невзрачная.

— Отломи мне фиолетовый, — попросила Наталья.

— Он там, внутри, живой, — сказал Гера. — Уже завтра утром он станет пахнуть, и ты оставишь его в отеле.

— А если его выварить?

— Тогда он станет белый. — И Гера вложил ей в руку белую веточку.

Наталья сжала ее так, что отростки больно впились в ладонь.

Душный вечер упал на побережье. Пляж давно опустел, только белели сложенные стопками шезлонги. Над морем висела огромная чистая луна. К ней вела по воде серебряная дорога, казавшаяся твердой, и прямо на этой дороге, в самом начале, стояли Наталья с Герой. Маленькие светящиеся волны щекотали им ноги.

Темный Герин профиль лег на луну. Просто чудо, какой у него был профиль: лобастый, с точеным аккуратным носом и волевым подбородком.

Ты у меня похудеешь, подумала Наталья и поняла, что, если сейчас Гера ее поцелует, они не остановятся. А это будет неправильно, не вовремя, потому что нельзя тащить в их с Герой будущее свои старые отношения. Наталья представила, как завтра Паша будет мозолить им глаза, и ей стало и горько, и стыдно, и ужасно страшно потерять Геру вот сейчас: пойти с ним и потерять.

В этот момент Наталья не то придумала себе, не то поняла, как это было на самом деле: что Гера-то понравился ей с самого начала. Он безумно ей понравился, когда вошел со своим глянцевым журналом и стал звать в свою глянцевую жизнь. Там твоя цветная фотокарточка, а на следующей странице — Алла Пугачева. Там напечатана твоя фамилия, и ее читают десятки тысяч людей. Там ездят за границу и не экономят на мелочах, потому что много работают и много зарабатывают (Господи, он два месяца ее искал, ножками, ножками). Она просто побоялась всерьез думать о Гере, поняла Наталья, из-за глупых сиротских комплексов: надо рубить дерево по себе и все такое. Вот она и рубанула поскорее, чтобы не бередить душу невозможным счастьем с Герой. Костомаров Пал Василич, он хоть и эксклюзивный дистрибьютор, но, в общем, фигура ясная: торгаш, только богатый.

Она беззвучно заплакала, и Гера все-таки поцеловал ее, уверенно и нежно.

— Ты должен думать обо мне Бог знает что, — прошептала Наталья.

— Ничего я не должен. — Мягкие Герины губы собирали слезы с ее щек. — Я тебя понимаю, Наташенька. Я тебя, сердечко, понимаю с самого начала, когда ты не хотела сознаваться, что это ты спасла мальчика. Тебе было страшно менять свою жизнь, а потом ты решилась и стала менять все без разбора.

— Ага, эксклюзивный дистрибьютор. — Наталья облегченно вздохнула и положила голову на Герино мокрое плечо. — Я в жизни не видела живого эксклюзивного дистрибьютора.

— А у меня была президентша банка, — признался Гера.

— На сколько она тебя надула?

— Что ты, она меня любила. Плакала, когда я уходил. Но все равно ко мне относилась как к покупке. Знаешь, когда покупают дорогую вещь, и любуются, и пылинки сдувают, а ярлычок с ценой не снимают? И я постоянно чувствовал этот ярлычок.

— Они все такие?

— Да нет, наверное, это мы не такие. У нее сейчас замечательный мальчик, спортсмен, чемпион России, сделал карьеру в ее банке и потихоньку работает на себя. А она это знает и позволяет.

— Что-то слишком сильно ты интересуешься этой президентшей, — ревниво сказала Наталья.

— Еще бы не интересоваться, когда этот мальчик — мой младший брат.

Наталья обняла его, как большое дерево, и сердце счастливо замерло. Он плотный был, Гера, и сильный. Попробуй-ка потаскать лишние килограмм двадцать. Хотя все-таки пузо мы сбросим, еще раз подумала Наталья.

— Наташ, я тебя о чем-то попрошу, — незнакомым стыдливым голосом произнес Гера.

— Проси, — сказала Наталья, вкладывая в это слово понятный обоим смысл.

— Давай забудем, что я от тебя добивался этого чертова интервью, — пробурчал Гера. — В конце концов, мало ли еще будет интервью и судов в моей жизни. А ты — одна.

Разговор был не романтический, но именно в этот момент Наталья поняла, что Гера так объясняется ей в любви.

28

Фирмача звали Иосиф Израилевич. По-русски он изъяснялся вполне сносно, хотя сказал, что в России никогда не жил, а жил еще мальчиком во Львове, который тогда не был советским. И вот этот Иосиф Израилевич расхаживал по Натальиному номеру и говорил, говорил, говорил. Встрепанная со сна Наталья в купальном халате сидела на кое-как застеленной кровати. А Паша устроился в кресле и глазел за окно на лазоревый бассейн, будто он здесь ни при чем и никакого отношения к Иосифу Израилевичу не имеет.

— Мадам, — говорил Иосиф Израилевич, — я не понимаю, в чем затруднения. Вы подписываете контракт и получаете живые деньги. Разве можно отказываться от живых денег?

— Смотря за что платят, — говорила Наталья.

— Да в том-то и дело, что за ничего! — Иосиф Израилевич по-заговорщицки подмигивал, он был просто счастлив за Наталью. — Вы уже сделали все! Вы спасли ребенка! С нашим ножом. И фирма дает вам премию.

— Тогда зачем мне подписывать контракт?

— А вы думаете, что деньги дают за просто так? — изумлялся Иосиф Израилевич.

У Паши, наверное, затекла шея — так он старательно смотрел за окно, боясь повернуться к Наталье. Он ждал, что сейчас кто-то назовет сумму — пятьдесят тысяч. И тогда ему придется оправдываться. А Наталья специально тянула время.

— Иосиф Израилевич, вы же сами сказали, что даете деньги "за ничего".

— Мадам, я от своих слов не отказываюсь. Интервью, кинофильм, рекламные плакаты — это же для молодой женщины ничего и даже приятность!

— Я, — сказала Наталья, — уже пообещала интервью журналу "Влад".

— Чепуха, — отмахнулся Иосиф Израилевич. — Уладим. Вы никаких обязательств не подписывали?

— А надо что-то улаживать? — удивилась Наталья. Интервью для Геры она приплела только для того, чтобы подольше не говорить о деньгах и растянуть Пашины мучения. А тут нате — "уладим".

— Вы не еврейка? — поинтересовался Иосиф Израилевич. — Это еврейская манера — отвечать вопросом на вопрос.

— Нет, — сказала Наталья. — Я не еврейка, я просто осторожный человек. Я знаю, что даром денег не дают.

Ей показалось, что при слове «деньги» Паша по-собачьи дернул ухом.

— Мы приобретаем у вас права на эту историю, — сказал Иосиф Израилевич. — Разумеется, мы не отказываемся от публикаций в прессе, но это должны быть публикации в интересах фирмы.

— В интересах, — заверила фирмача Наталья. — Журнал судится с двумя самозванками и попросил у меня интервью.

Иосиф Израилевич благодушно покивал.

— Вот видите, для этого и нужен контракт. Суд не в интересах фирмы. У нас солидная фирма, зачем ей суд?

Наталья растерялась.

— Вы, наверное, не поняли. Эти женщины говорят, что не я тогда помогла мальчику, а они.

— Я понял. Я понятливый насчет платить деньги, — сообщил Иосиф Израилевич, — и не собираюсь платить кому попало. Или вы думаете, я не поговорил с московским отделением? Там знают, что вы не самозванка. Там уже взяли интервью у врача со "скорой помощи". Чтоб вы знали, там даже нашли режиссера снимать фильм. Так что получайте ваши деньги и езжайте в Москву сниматься. А суд нашей фирме не нужен.

— Тогда извините, — сказала Наталья, — но я не могу.

Иосиф Израилевич перестал ходить по комнате и огляделся, как будто не понимал, где он и что здесь делает.

— Садитесь на кровать, не стесняйтесь, — поняла его Наталья.

Фирмач осторожно присел на краешек.

— Мадам, я не понимаю! — сказал он, дыша ей в лицо пластмассовым запахом ухоженного, но немолодого и нездорового человека.

— А что тут не понимать? — вздохнула Наталья. — Отказываюсь — и все. Журнал… — Она хотела сказать «Гера», но сейчас это было бы неуместно. — Журнал меня нашел, подарил эту поездку. Я должна его поддержать в суде.

— Это проблема, — несколько даже довольным тоном заметил Иосиф Израилевич. Было понятно, что он рад перевалить проблему на кого-нибудь другого. — Мадам, я не могу разрешить вам участвовать в суде. Может быть, в московском отделении разрешат, но вряд ли. Политика фирмы — избегать судебных разбирательств.

Наталья пожала плечами.

— Вот я и отказываюсь. Вас не устраивают мои условия, а меня не устраивают ваши.

— Наши условия — это пятьдесят тысяч вам на двоих. — Иосиф Израилевич кивнул на мгновенно побледневшего Пашу. — И вы отказываетесь?!

Наталья молча кивнула.

Пашино лицо пошло красными пятнами, как будто ему надавали пощечин.

— Наташ, я собирался тебе сказать…

— Я давно знаю, — перебила его Наталья. Ей вдруг расхотелось объясняться при чужом человеке.

— Ты не можешь отказаться! — визгливо заговорил Паша. — Ты не понимаешь! Мне нужны эти деньги! У меня неприятности! Я бы потом тебе все объяснил и вернул твою долю! Ты думаешь, почему я живу в гостинице? Я новую квартиру продал. Мне надо вложить в дело сто тысяч, и тогда я на коне, а не вложу — все, кончился бизнесмен Пал Василич Костомаров, пошел в инженеры рублевые! Да ты бы сама отдала мне деньги, если бы знала!

— Я бы, Паша, знала, если бы ты сказал. И отдала бы, если бы ты сказал. А сейчас — ни-за-что, — по слогам отчеканила Наталья. Никакого удовольствия от Пашиного унижения не было, а была усталость и досада, что выбрала эту пустышку.

— И еще проблема, — по-старчески тряся головой, отметил фирмач.

Паша снизу вверх заглянул Наталье в глаза и отвел взгляд.

— Иосиф Израилевич! Ну свою-то половину я могу получить?!

— Можете, можете, — согласно закивал фирмач, — но после того как мадам подпишет контракт. Фирме не интересна одна половина. Строго говоря, ваша половина фирме особенно не интересна. Вы просто человек, у которого был нож на поясе. А главное действующее лицо — мадам.

— Тогда, — трагическим голосом сказал Паша, — я не дам вам своего сына для съемок.

— Какие съемки, если мадам не согласна? И потом, ваш сын живет с матерью, и вашего согласия на съемки не требуется, — парировал Иосиф Израилевич и обратился к Наталье: — Мадам, последнее предложение: пятьдесят тысяч вам одной — и никаких судов!

— Нет, — легко отказалась Наталья, мысленно ругая себя дурой. Оценит Гера или нет? А может, лучше бы он проиграл суд — пятьдесят тысяч все покроют? Хотя, если он проиграет суд, фирма, может быть, не захочет ей платить. Возьмут сниматься Семакину или Лучкову. Глупость, непонятность, но все равно: нет. Пока что нет, а в Москве разберемся. — Не обижайтесь, Иосиф Израилевич, но я не могу. Я обещала.

Паша сидел всклокоченный и потный. На него страшно было смотреть.

— А что же я-то — сбоку припека? Мне совсем не заплатят? — простонал он.

— Ну почему же? — утешающе сказал Иосиф Израилевич. — Я могу вам заплатить тысячу из своего фонда. С вас и этого много… Дайте ваш нож посмотреть.

Взял нож. Хмыкнул. Раскрыл лезвие. Нажал голыми руками.

"Крак!" — сказал бесподобный Пашин ножик, ломаясь пополам.

— Китай, — поморщился Иосиф Израилевич, протягивая Паше одной рукой лезвие, другой рукоятку. — Подделка, два доллара красная цена. Если бы это случилось перед телекамерами, ты бы вовек с нами не расплатился. За ущерб торговой марке и все такое… Что же ты мозги нам пудрил, молодой человек? Скажешь, не знал?

— Не знал, — выдохнул Паша, потея. И тут же переврал наново: — Это другой нож. Тот я в Москве оставил, для сохранности.

Иосиф Израилевич посмотрел на него с интересом. Он даже сделал движение к своему поясу — к такому же, как у Паши, фирменному чехольчику, в котором, будьте уверены, и нож лежал самый неподдельный.

— Нет. Я видела все и скрывать не собираюсь, — сказала Наталья. Морок кончился, и ей стало легко. Ну, не получит она этих пятидесяти тысяч. Она с самого начала не имела на них права — ножик оказался не тот. Опять глупость: мало было помочь Алешке — надо, чтобы ножик оказался другим.

Иосиф Израилевич долго молчал, изучая Наталью умными бездонными глазами.

— Пятьдесят тысяч ей предлагали, — сказал он наконец, обращаясь неизвестно к кому. — Пятьдесят тысяч зелененьких долларов за поставить подпись в контракте и прославиться. А она отказалась. Ради мужчины, я полагаю?

Да, прикрыв глаза, молча показала Наталья.

— Вообще-то, конечно, зря, — заявил Иосиф Израилевич. — Ни один мужчина не стоит пятидесяти тысяч долларов. Если, понятно, у него не шестьдесят на банковском счете. Но! — Старик поднял палец и внимательно посмотрел на то место на потолке, куда палец указывал. Потолок был как потолок. — Но какая женщина!

Какая женщина!

29

Тут, понятно, музыка, зрители промокают глаза платочками и, как бараны, ломятся из кинотеатра, на ходу дочитывая титры. Что-нибудь вроде:

"Фирма Павла Костомарова лопнула, платить за номер в «России» ему стало не по карману, и поскольку квартиру он давно продал (а не оставил жене с сыном, как врал Наталье), то в один день разорился и превратился в бомжа, а также был нещадно бит таксерами в Шереметьево, когда попробовал халтурить на своей серебристой то ли «ауди», то ли БМВ, и, бросив машину с проколотыми колесами, забрел ночевать на стройку, где и утонул в бетономешалке, а наутро похмельные работяги закатали его во взлетно-посадочную полосу".

Так закончилась бы Натальина история, если бы ее сняли американцы — их фильмы вообще известны счастливыми концовками.

А наши сняли бы про Наталью криминальную мелодраму:

"Мстя Наталье, Павел Костомаров нанял уголовников, которые похитили ее сына и потребовали выкуп в сто тысяч долларов; милиция оказалась бессильна, журналист повел собственное расследование и был сбит на улице серебристой то ли «ауди», то ли БМВ, скрывшейся с места происшествия; Наталья выкупила сына, получив с ножиковой фирмы пятьдесят тысяч и продав свою квартиру; последний раз их видели в электричке на Волоколамск с картонкой: "Люди добрые, помогите сыну на лечение в психиатрической клинике".

Само собой, такой фильм никто бы не смотрел — кому охота мотать нервы, когда своих проблем невпроворот? В этом разница между отечественным и американским кинематографом.

Но!

Мы-то с вами, девочки, реалисты и знаем, что в жизни такие крайности случаются гораздо реже, чем в кино. Зато жизнь любит всякие повороты, на какие не отважится ни один киносценарист.

Итак, разберемся с Костомаровым Пал Василичем.

Разориться-то он, к счастью, разорился. Но это, по понятиям эксклюзивных дистрибьюторов, он стал бедным, а по нашим, девочки, понятиям, — еще ничего. Продал машину, купил хрущобу в Тушине и торгует на тамошней барахолке турецкой кожей. Одно время он пытался вернуться к бывшей жене, напивался и скандалил у нее под дверью. Но бросил это неблагородное занятие после того, как его пару раз спустил с лестницы человек, уже появлявшийся в начале моего правдивого повествования.

Это парень, который, помните, отколол от чайника носик, и Наталья всунула этот носик мальчику Алешке, чтобы он мог дышать. Вот здесь и начинаются те самые жизненные повороты, настолько похожие на выдумку, что киносценаристы их боятся. А нам с вами, девочки, бояться нечего, мы такое можем порассказать…

Главное, ножиковая фирма уже вбила в будущий рекламный фильм с Натальей кое-какие деньги и отступать поэтому не собиралась. Когда Наталья с Герой вернулись в Москву, оказалось, что самозванки Семакина и Лучкова дружненько забрали свои заявления из суда. Что им посулили, чем пригрозили — секрет фирмы. Ладно. У Натальи, стало быть, отпала необходимость защищать Геру в суде, и она спокойно подписала с фирмой контракт на пятьдесят тысяч. Одна на всю сумму. Провернул это дело Иосиф Израилевич. Наталья так ему понравилась, что он втайне стал считать ее все-таки еврейкой. А Пал Василич не понравился Иосифу Израилевичу совершенно. Старик позвонил в московский филиал и сообщил, что Павел Костомаров — идиот и склочник и с ним невозможно иметь дело. Пал Василич, надо сказать, полностью оправдал эту характеристику. Сначала он требовал с фирмы денег, на что фирма справедливо заявила, что это ее деньги и ее дело — кому платить, кому нет. Потом заикнулся, что нож у него был поддельный. Но после того, как ему отказали в деньгах, это чересчур смахивало на шантаж. Фирма напустила на него своих юристов, и Пал Василич был счастлив, что не угодил за решетку.

Матери Алешки, к слову, заплатили по сто долларов за съемочный день. На съемках она и познакомилась с тем самым парнем, и Алешка уже зовет его папой. В фильме парень играет самого себя — человека, который отбил носик от чайника. И Алешка играет самого себя, и, понятно, Наталья. Это не пятнадцатисекундный рекламный ролик, а получасовой документальный сюжет, как в сериале "Телефон спасения 911".

А Пал Василича там играет помощник осветителя. Вообще-то его мог бы сыграть кто угодно, потому что от Костомарова Павла Васильевича, эксклюзивного дистрибьютора (годовой оборот оценивается в полмиллиона долларов и не считается крупным в сфере компьютерных игр), тридцати двух лет, с женой в разводе — от него, короче говоря, в фильме остались одни штаны с чехольчиком для ножа на поясе. Выше пояса его не показывают. Это справедливо, потому что роль его — и тогда, на Щукинской оптовке, и во всей этой истории — как-то вся сосредоточилась ниже пояса.

И еще. Неподалеку от станции «Снегири» есть коттеджный поселок. Натальин двухэтажный особняк в сто квадратных метров считается там скромным, и, если честно, соседи поначалу воротили нос. Но потом она вылечила одного банкира от остеохондроза и моментально стала модным иглотерапевтом. К ней приезжают из Москвы на иномарках, газоны истоптали, а первый этаж пришлось весь пустить под кабинет, и сейчас Наталья подумывает, не пристроить ли мансарду.

Гера после их свадьбы первые полгода бесстыдно провалялся на диване, отвлекаясь от этого занятия только для того, чтобы исполнить самые приятные из супружеских обязанностей. Наверное, поэтому их сын Петька получился такой толстый и задумчивый. Недавно он сказал первое слово: Дима. Это, если помните, старший Натальин сын. Он ходит в третий класс и обожает, подкравшись к валяющемуся Гере, с ногами прыгнуть ему на живот. Из чего следует, что отношения в семье самые замечательные.

Но это я забежала вперед. Всем же интересно, что сделал Гера после того, как полгода провалялся. Не возмущайтесь, девочки: в конце концов он встал, вытер пыль с компьютера и за два месяца набарабанил криминальный роман. А потом снова залег, но ненадолго. Из него эти романы поперли с такой скоростью, с какой он может печатать. Сейчас его книжки продаются на всех лотках — сплошное вранье, потому что Гера ленится расспрашивать милиционеров. Он все выдумывает. Но публика читает.

По дому господин писатель не помогает Наталье совершенно, и ей это нравится. Она сама ничего не делает по дому. Она с утра до вечера буквально вкалывает в своем кабинете — в смысле, ставит иголочки. А для стирки-глажки-помойки взяла в домработницы нестарую пенсионерку, и это нормально, девочки. Мы все об этом мечтаем.

Только вот пенсионерка попалась ей удивительно стервозная. Хотя и зарабатывает прилично, и вдобавок бесплатно лечится у Натальи, все равно за глаза называет ее буржуйкой недорезанной.

Но это самая большая неприятность в их доме.

Content

Некрасова Ольга
Кого ты выбрала, Принцесса?

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29