Иван АЛЕКСЕЕВ

ЗАМОРСКИЙ РУБЕЖ

Рукояти штурвала были теплыми и гладкими, но его пальцы задеревенели от непрерывного напряжения, и ему казалось, что он держится за раскаленные железные прутья, покрытые острыми зазубринами. «Принцесса» плохо слушалась руля, один грот и два кливера – это насмешка над боевым фрегатом. Эх, поднять бы сейчас все паруса да помчаться-полететь к точке рандеву, как на крыльях. Но поднимать паруса было некому.

Океан ленив, спокоен и пустынен. Бесконечность, безысходность, жара и жажда. Самое страшное – это жажда. Вдобавок саднит неглубокий, но длинный порез на левом плече. Все-таки он пропустил выпад шпагой или алебардой во время той отчаянно лихой контратаки на юте, когда кирасиры железной стеной двинули на них вверх по трапу. Он едва успел спустить курок пистоли. Спасибо тому лорду, хозяину замка (как, кстати, его звали?), в котором проводились состязания по стрельбе: не поскупился, готовя главный приз – дорогущую пистоль новейшей системы. Пистоль была убойной и надежной.

Как хочется пить! Где же вы, прозрачные реки с кристально чистой водой, бескрайние озера Русского Севера? Увидит ли он их вновь? Доведется ли ему постучаться в ворота монастыря, укрытого в глухой чащобе векового леса, и задать монахам-летописцам, ведающим родословными книгами, тот единственный, но жизненно важный для него вопрос? А сейчас он вновь и вновь спрашивал сам себя совсем о другом и не находил ответа. Зачем он здесь, посреди враждебного океана? Когда все это кончится? И как все это началось?

ПРОЛОГ

– Ну и где же Савва? Что ж его, в Волхов смыло? С вечерней зорьки своего ближнего дружинника дожидаюсь! Али его наказать за нерадивость, али вас за нерасторопность?

Отрок в светло-сером кафтане, простом и удобном, стоял возле отворенной двери в горницу, претерпевал княжий гнев, склонив голову почтительно, но без подобострастия, как и подобает воину.

– Во все ли концы города гонцы разосланы?

– Во все концы, великий князь, – уже в который раз за сегодняшний вечер ответил на сей вопрос отрок, потом не удержался и добавил то, что давно вертелось на языке: – И даже во все началы!

– Что?! Шутить со мной вздумал! А ну, выйди вон, пока цел!

Князь пристукнул кулаком по массивной дубовой столешнице. Немалый серебряный ковш с медовым взваром подпрыгнул, зазвенел жалобно.

Отрок без особой поспешности, четко, по-военному, развернулся, вышел, неслышно притворив за собой дверь в горницу. Он, как и все дружинники, прекрасно знал, что великий князь Александр Ярославович, прозванный в народе Невским, ценит в своих людях не трепет и подобострастие, а смелость и сметливость, любит острое словцо. Вестимо, что робкий с начальством и перед противником оробеет, а удалец бесстрашный и в бой с улыбкой пойдет.

Александр отодвинулся от стола, прилег было на широкой удобной скамье с бархатной обивкой, но потом сел, сцепил руки за головой, откинулся к стене. Маленькая уютная горница княжеского терема едва освещалась лампадой под образами. В слюдяном окошке сгущался холодный сумрак ненастной октябрьской ночи, в частый оконный переплет стучали то ли капли дождя, то ли гонимые порывами ветра последние желтые листья.

Князь уже принял решение, и не в его привычке было откладывать исполнение задуманного. Сразу же после вечерней трапезы он велел позвать к себе верного соратника и давнего друга – Савву, чтобы дать ему важное и трудное поручение. Но Савва как сквозь землю провалился. Хотя замысел князя касался не сиюминутной надобности, а был направлен на многолетнюю перспективу и потому не требовал таких уж немедленных действий, Александр проявлял легкое нетерпение: ему хотелось произнести вслух, проверить на достойном собеседнике давно лелеемые в тайне от всех, а сегодня окончательно созревшие идеи. И сейчас, пока Савву выцарапывали из какого-то весьма укромного, а посему наверняка весьма приятного уголка, князь еще и еще раз обдумывал основные пункты и предпосылки своего грандиозного проекта (а может быть, всего лишь пустого мечтания?), который он с минуты на минуту должен будет облечь в форму приказа.

Александр с грустью и горечью вспоминал о том, как еще с десяток лет назад многие думали, что для Руси наступил золотой век. Несмотря на извечные, проистекающие между многочисленными князьями свары, которые представлялись неизбежными, и посему неизбывными, как холод зимой и жара летом, русские земли процветали и благоденствовали. Набеги вороватых соседей отражались стремительно и твердо. Ни внутренние раздоры, ни внешние войны не препятствовали развитию торговли, объединявшей людей не только в самом государстве, но и во всем мире, способствовавшей прогрессу ремесел, земледелия, наук и искусств. Важнейшие торговые пути из варяг в греки пролегали по русским землям. Крупнейший в истории человечества международный торговый союз, известный под именем Ганзы, господствуя на двух морях, был столь силен и богат, что мог диктовать законы народам и монархам. А главная контора Ганзы располагалась в Новгороде! И купцы, и монахи, паломники к святым местам, путешествуя по всему миру, постигали науки, причем не только географические. Расцветали искусства: наряду с мастерами греческими первый российский живописец, монах киево-печерский Алимпий, писал иконы для множества Церквей, устные сказания баянов перекладывались в книги, читавшиеся не только в монастырях, но и в теремах княжеских, и в богатых домах купеческих, «Слово о полку Игореве» наполняло гордостью сердца и возвышало души образованных современников. Росли и богатели города, множились села.

Золотой век кончился внезапно и страшно. Орды неведомого кочевого народа, налетевшего из юго-восточных степей и пустынь, прошли огнем и мечом сквозь русские земли. Едва десятая часть населения уцелела на пепелищах разграбленных городов и сел. Хотя земли новгородские волею Божьей сия беда миновала, северные и западные соседи, ранее из простого расчета предпочитавшие войне торговлю, вдруг увидели, что путь товаров из варяг в греки прерван, прежних бескровных выгод и прибылей из угнетенной Руси уже не извлечь, но ее, ослабленную, вполне можно начать грабить практически безнаказанно. Конечно, Александр изрядно отбил охоту у благородных рыцарей к набегам на Русь, но теперь, став великим князем вначале Киевским, затем Владимирским, не отводя руки своей и от любимого Новгорода, он был в ответе за всю землю русскую, и северную, и южную.

Внизу, под оконцами терема, в небольшом дворе, хотя и именовавшимся княжеским, но принадлежавшем Господину Великому Новгороду, послышался топот копыт, замелькали факелы, раздались громкие веселые, чуть хмельные голоса. По-видимому, это вернулись отряженные за Саввой гонцы, наконец-то достигшие успеха в исполнении своего нелегкого поручения. Действительно, вскоре дверь в горницу распахнулась, и пред светлые очи великого князя предстал богатырского сложения дружинник, бодрый и подвижный, несмотря на свои уже немолодые годы. Его нарядный, богато расшитый золотом кафтан, привнесенный им в небольшую горницу дразнящий аромат фряжских вин и каких-то восточных благовоний свидетельствовали, что сей славный муж был обнаружен гонцами отнюдь не на учебном ристалище и не в церкви на вечерней молитве.

– Прости, князь, – чуть ворчливо, с легкой обидой в голосе произнес Савва. – Вроде бы ни войны, ни бунта… Только отдохнуть решил от вечных тягот службы, как тут отроки твои оголтелые вваливаются в самый неподходящий миг… И какой черт им меня отыскать-то помог?

– Ладно, Савва, не поминай нечистого всуе. Нужен ты мне по делу важному. Только тебе довериться могу. Садись к столу. Коли не доел, не допил, велю сейчас принести медов да закуски. Разговор у нас с тобой будет долгий и тайный.

– Ни мгновения для личной жизни, все – на алтарь отечества! – по-прежнему чуть капризно, с уверенностью старого друга, которому многое дозволено, ответствовал Савва, усаживаясь напротив князя.

– Начну я разговор наш с самого главного, – медленно, с расстановкой, как бы рассуждая вслух, произнес Александр. – А главным, как ты сам наверняка понимаешь, у великого князя сейчас может быть лишь одно: как Русь от ордынского ига избавить.

При этих словах князя Савва мгновенно посерьезнел, напрягся, лицо его утратило выражение благодушия и веселого лукавства. Сейчас он даже в роскошном купеческом одеянии стал походить на грозного умелого воина, прошедшего через десятки кровавых битв и труднейших походов, кем, собственно, и был на самом деле.

– Хвала Господу, что довелось мне наконец услышать от тебя слова эти, Александр Ярославович, – сказал он хриплым, чуть дрогнувшим от волнения голосом. – А то уж болтают кругом невесть что. Мол, когда ты в Орду ездил, за ярлыком на великое княжество, опоили тебя колдуны ханские, волю да доблесть отняли, подчинили на веки вечные… Ведь били мы с тобой и шведов на Неве, и немцев на Чудском озере. Пора уж и ханам мечей наших отведать! – Последние слова он почти выкрикнул, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

– Сия болтовня досужая о том, что я душой и телом Орде принадлежу да Русь за ярлык великокняжеский продал, мне ведома, – спокойно ответил князь. – Только забывают клеветники мои почему-то, что за покорность мою мнимую земли русские вот уж сколько лет от набегов ордынских избавлены! И ни разу дружина русская в походах ханских не участвовала. А ведь ханы от всех народов покоренных вспомогательного войска требуют, и те за поработителей своих еще и головы кладут, другие страны разоряя во славу ханской алчности да ненасытности. А ежели клеветники эти, меня в предательстве ханам укоряющие, такие смелые да отважные, что ж они сами против Орды не выступят? Да только с кем: во всей Руси, кроме земель новгородских, лишь один из десяти в живых остался…

Савва вскочил со скамьи, вытянулся по-военному:

– Прости, великий князь, ежели что худое про тебя сказал али подумал! Душа ведь болит за тебя да за Русь-матушку!

Князь также поднялся со своего места, ласково положил руку Савве на плечо:

– Ничего, друг, привык я уже к упрекам этим, прямым или подспудным. Может, это и к лучшему, если даже мои соратники ближайшие в моей преданности Руси да ненависти к ханам сомневаются. Значит, уж в Орде-то мне тем более поверят. Так что садись поудобнее да слушай далее. И возражай, коль с чем не согласен будешь: не похвалы мне твои нужны, а замечания дельные.

Александр прошелся по тесной горнице, встал возле оконца, помолчал, затем вновь заговорил, обращаясь к своему верному дружиннику, сидящему сейчас перед ним, а может быть – и ко всем людям русским, мечтавшим сбросить ордынское иго:

– Я, как человек государственный и военный, не болтать привык, а действовать. И вопрос передо мной стоит не о том, избавлять Русь от ига или не избавлять, а о том, как это сделать, где, когда и какими силами. Сам знаешь, один лишь порыв героический для сокрушения рати противника недостаточен, да и мало одну рать истребить, надобно еще всю войну выиграть! Самое главное – с чего начать и чем закончить приготовления к решительным битвам следует. Понятно, что войско собрать необходимо. Но какое войско? Какой численности, с каким вооружением? Из кого? На какие средства? Ведь недавно совсем дружины русские, полнокровные и всем обеспеченные, выходили навстречу ханским полчищам, но были разгромлены. И выходит, что сейчас, на Руси разграбленной и обезлюдевшей, мы должны собрать войско намного лучшее… Так чем же дружины прежние были плохи все-таки, почему полегли все как один, со славой, но без победы? – Александр вновь присел к столу напротив своего дружинника, взглянул на него вопросительно.

– Да нет же, князь, – ответил Савва слегка озадаченно. – Дружины наши были отменные. Знавал я, как и ты, многих витязей и киевских, и владимирских, не говоря уж о рязанских да суздальских. Просто, по моему разумению, враг превзошел нас численностью. Ведь налетело их тьма-тьмущая, то есть сотни тысяч. А князья русские выступили порознь.

– Может быть, и правда это, что числом своим нас орды опрокинули. По крайней мере, все так и думают. Но ты же, Савва, как никто другой знаешь, что превосходство численное неприятельское мастерством воинским на нет сводится. Мы же отроков наших в дружинах один против пяти сражаться учим. И преуспевают многие. Шведов мы с тобой били малой дружиною, их и было раз в пять больше тогда. Так что многочисленность пятикратная еще дела не решает.

Вспомни к тому же, что в крепостях, за стенами городскими, наши войска оборонялись. А при крепостном бое, знаешь ведь, каково соотношение сил обороняющихся и нападающих должно быть? То-то же: один к трем. Так вот и получается, что превосходство численное ордынское вовсе и не таким уж подавляющим было.

– А ведь прав ты, князь! – с удивлением ответствовал Савва. – Я как-то об этом и не задумывался. Вроде бы и так все ясно было.

Он озадаченно почесал в затылке, но затем продолжил:

– Тогда другое объяснение следует. У ордынцев тактика боя и в поле, и при осаде более успешной и для нас неожиданной и непривычной оказалась!

– Молодец, Савва, – похвалил князь. – Слово немецкое правильно выучил и к месту произнес!

– Ну, так ведь небось не только лаптем щи хлебаем, искусство воинское и свое совершенствуем, и чужую науку изучать не чураемся! – с законной гордостью ответствовал дружинник.

– Вижу, что правильно я именно тебя для предстоящего дела выбрал, – сказал Александр. – Ну, да об этом мы после поговорим… А насчет тактики ханской я с тобой согласен полностью. Очень искусно используют они в поле свою легкую конницу против наших дружин с тяжелым вооружением. Впрочем, для нас тут особой новости нет: мы ведь тоже клин немецких рыцарей на Чудском озере не в лоб, а маневром фланговым да вооружением более легким одолели. А вот с ордынцами пока справиться не можем. Стало быть, не все еще в их тактике нам ведомо, не можем пока ответ достойный найти.

– Может быть, не зря они непобедимыми себя мнят? – с явственным сомнением в голосе произнес Савва. – Говорят ведь в народе, что, мол, плетью обуха не перешибешь.

– Плетью обух перешибать не надо, плетью надо по глазам хлестать! – неожиданно резко, со злостью, ответил князь. Затем прежним спокойным и рассудительным тоном продолжил: – Да нет, Савва, и Орду можно бить. Вспомни-ка, как войско Батыево, которое за несколько дней и Рязань, и Владимир взяло, под крошечным Козельском семь недель топталось! Знавал ведь я воеводу тамошнего, жаль, что не близко. Он не столько крепостью мышц и удалью бесшабашной славился, сколько вдумчивостью да начитанностью, знаниями обширными по истории воинской, древней и нынешней. Наверняка он какое-то важное и для врага неожиданное тактическое решение нашел, слабое место их разгадал и по нему бил искусно.

– Да, защитники Козельска своим мужеством и стойкостью во веки веков прославились! – сурово и торжественно произнес Савва.

– Так ведь владимирцам и рязанцам тоже мужества и решимости биться не на живот, а на смерть не занимать было! И рвы, и стены в этих городах, не в пример козельским, мощнее несравненно, и ратников у них было во сто крат больше. А теперь представь, что бы было, если бы большие города ту же тактику обороны, кою воевода козельский открыл, применили? Вообще бы ханам победы не видать! Знать бы, что же такое он придумал! – Князь произнес последние слова с отчаянием, пристукнул в досаде кулаком по столу. – Да спросить теперь не у кого: живым из города ни единый человек не вышел!

Савва только молча развел руками, кивнул согласно. Он в который раз восхитился остротой мышления Александра, видевшего с неожиданной стороны и объяснявшего более глубоко и точно те вещи и события, о которых, казалось бы, всем все было уже давно известно.

– В общем, понятно, что собирать нужно дружину особую и обучать ее разнообразным приемам боя, может быть, даже и тем, которые нам с тобой пока неведомы, – сделал вывод князь. – То есть и у восточных, и у западных народов учиться следует и выбирать потом все лучшее, для дела нашего главного наиболее подходящее. И упражняться таковая дружина должна постоянно, но вдали от глаз людских, ибо оружие новое и новый строй воинский страшны для врага своей внезапностью. И не только воины, сильные и ловкие, в такой дружине состоять должны, но и мужи ученые, и оружейники хитроумные, способные и чужой опыт по книгам да по рассказам по крупицам собрать и осмыслить, и свое изобрести… Полагаю я, что нужно в лесах наших северных, дремучих и непроходимых для чужих людей, основать потаенный стан, лагерь воинский, даже целый город, для всех закрытый, и в нем мечи ковать и войско закалять новое, доселе невиданное, для будущей победы над басурманами. Что скажешь на это, Савва?

– Замысел твой, князь, как всегда – грандиозный и доселе неслыханный, но я, честно говоря, не все в нем понимаю, да и, пожалуй, не со всем соглашусь, – озадаченно ответствовал дружинник.

– Ну, насчет того, что доселе неслыханный – не так это. Целое государство известно в истории, правда маленькое, не чета нашему, в котором граждане исключительно постижением и совершенствованием науки воинской занимались, в горах от остального мира укрывшись. Вспомнил? Да, это Спарта древняя. И достижение их высшее и доселе непревзойденное всему миру известно: триста воинов спартанских стотысячное войско персидское в горном ущелье остановили… Да и в современности есть примеры городов-замков, куда посторонним наблюдателям вход заказан, население которых упражнениями воинскими занято, оружие да доспехи кует. Знаешь таковых? Правильно, это ордены рыцарские. Отряды их по всему миру рыскают, знают и умеют они многое. Не всегда успех, конечно, им сопутствует, но некоторые ордены посильнее десятка государств западных будут. Так что не придумал я ничего особо нового… А что касается твоего непонимания и несогласия – давай обсуждать, как и что лучше сделать надобно, ибо тебе хочу поручить я дело это: основание тайного стана воинского и особой дружины создание.

– Мне? – Савва даже слегка подскочил от неожиданности, затем взял себя в руки. – Ну, коли так, то у меня и вопросов, и возражений множество будет, если позволишь, конечно, их высказать, великий князь!

– Затем и позвал тебя: для беседы долгой и вдумчивой. Все обсудить и взвесить нам надо тщательно. Уж больно ответственность у нас велика, дело непростое замышлено.

– Тогда уж, не обессудь, Александр Ярославович, спорить с тобой буду яростно, как встарь на наших советах воинских, без оглядки на титул твой нынешний великокняжеский!

– Мне от тебя, Савва, того и надобно.

– И вели-ка ты принести медов да заедок, как обещал давеча, а то у меня от всего услышанного что-то в глотке пересохло! – почтительно, но твердо, с военною прямотой, как бы подчеркивая равенство собеседников в предстоящем споре, произнес Савва.

– Вижу теперь, что в себя ты пришел окончательно! – усмехнулся князь.

– Сотник Савва к бою готов! – полушутливо-полусерьезно отрапортовал дружинник.

Князь зычным голосом кликнул отроков, отдал необходимые распоряжения.

– Спарта, конечно, пример впечатляющий. – Савва отставил в сторону серебряную чарку с медовухой, из которой он сделал один-единственный вполне умеренный глоток, утер усы белоснежным рушником. – А вот ордены рыцарские, правда, для нас не указ: били мы их, и будем бить! Но все-таки, Александр Ярославович, не перемудрил ли ты с тайным станом воинским – закрытым лесным городом? Ладно, пусть почти что вся Русь разорена, ханскими баскаками наполнена, там действительно доброе войско не соберешь. Но в Новгороде-то, где мы сейчас с тобой находимся, никакой Орды и в помине не было. Отчего же здесь ты дружину создать, даже не создать, а уже существующую увеличить не хочешь?

– А ну-ка, вспомни, друже, сколько раз нас с тобой из этого самого Новгорода вече изгоняло? Сколько раз горлопаны, краснобаи безответственные, толпу сограждан распаляли, на поступки вредоносные подталкивали? Да ладно бы, только князей да посадников по десять раз в году вече меняло. Они же еще и архиепископов выдворяют по малейшему навету злокозненному! И ты хочешь, чтобы я дело, для всей Руси важнейшее, отдал на волю веча площадного, на котором не тот царит, кто разумом и опытом богат, а тот, у кого голос зычный и язык длинный, привыкший молоть без устали?

– Да, действительно, тут я твою правоту, князь, признать вынужден, – развел руками Савва. – Хорошо, пускай в лесах дремучих, вдали от глаз людских, и своих и чужих, войско собирать надобно. Но почему бы просто не созвать остатки дружин княжеских, и тех, кто в прошедших битвах уцелел, и тех, кто в землях новгородских от столкновения с Ордой волей Божьей огражден был? Ведь истинно молвил ты: наши дружинники один с пятью биться могут, сызмальства на коня садятся, меч да копье из рук не выпускают! Может, и не надо ничего нового выдумывать, а дружины княжеские за пример взять?

– В том-то и дело, Савва, что дружины наши княжеские уже много лет из отрядов воинских в нечто иное превращаются. Вспомни-ка, что у основателя великого княжества Владимирского, князя Андрея Боголюбского, ближайшие сподвижники уже не дружиной, а двором себя именовали. Из дружинников княжеских назначаются правители в городки и деревеньки, ближние и дальние, чиновники придворные, смотрители за казной да за ремеслами и промыслами. И большинство дружинников, как только из отроков вырастают, совсем другое устремление в душе имеют, нежели к каждодневным упражнениям воинским и лишениям походным, а именно должность доходную, место видное от князя получить. Такие, как ты, Савва, все реже и реже среди дружинников встречаются. Иные вообще за деньги искусство свое воинское готовы кому угодно продать, как ландскнехты немецкие. Все равно им за кого и против кого биться. Да и само слово, обозначавшее ранее боевых соратников княжеских, бояр, уже совсем по-другому в народе воспринимается. Боярин – уже не воин, постоянно призванный земли свои в боях защищать, а управитель да наместник, вельможа придворный. Так что нужно нам новую дружину создать, или можно сказать – воссоздать, к примерам прежних витязей вернуться.

– Ладно, соглашусь и тут с тобой, князь. Ну, а где ты средства немалые на это дело великое возьмешь? И как людей собирать будешь? Ведь не всякий от своих городов и сел, даже разоренных, в тайный стан на времена долгие, может статься – на всю жизнь пойдет. В особенности те, на кого ты и рассчитываешь, то есть сыны своей земли верные, любовью к отчизне пылающие, могут посчитать такой уход свой от родных пепелищ, едва возрождаемых, за бегство, и по доброй воле не уйти. А силком людей на подвиг не направишь.

– Есть одно обстоятельство, Савва, о коем ни ты, ни кто другой пока не ведает. При поездке моей в Орду, из которой я вернулся только что, мне распоряжение ханское было дадено: помочь баскакам ихним перепись всего населения российского провести, обложить данью каждого, от младенцев до стариков, то есть записать в рабство всех поголовно. И, как ты сам понимаешь, никто меня не спрашивал, а просто приказывали. Так что многие люди русские, о чувствах которых ты говорил сейчас правильно, от такого позора уйти с радостью согласятся, тем более что не бегством, а началом борьбы сей уход станет.

Князь помолчал, неспешно опорожнил вслед за Саввой свою чарку, закусил пряником. Затем, чуть поколебавшись, продолжил:

– Перепись эта ордынская, по коей дань с Руси собираться будет, и Новгорода с пригородами касается.

– Как Новгорода? – Савва вскочил, едва не опрокинув тяжеленную дубовую скамью. – Ведь даже близко к нему не подступали басурманы поганые! Мы их на свою землю не пускали, и не пустим!

– То есть ты хочешь, чтобы Орда поход на Новгород затеяла, по дороге остальные земли русские еще раз огню и мечу предала? Только что с тобой рассуждали, что воевать с ханами мы не готовы! Если в прошлый раз Новгород не пал перед врагом, так на то наряду с волею Божьей еще и другая причина была: остальная Русь Орду грудью встретила, кровью русскою захлебнулось нашествие. Следует теперь Господину Великому Новгороду за это расплачиваться, и не кровью, а деньгами земли русские от новых набегов откупать.

Князь произнес эти слова непривычно тихим, даже печальным голосом. По всему было видно, как нелегко дается ему решение подчиниться силе ордынской, пустить баскаков в непокоренный доселе военной силою вольный Новгород. Он сглотнул невольно подступивший к горлу комок, протянул руку к ковшу с медовухой, налил новую чарку, но затем решительно отодвинул от себя хмельной напиток и уже прежним, ровным и уверенным голосом продолжил:

– Все же пусть лучше не сто тысяч воинов ханских, а десяток баскаков сюда придет. Уж их-то мы всегда подкупить да обмануть сможем. И еще не забывай, что, как ты сам только что мне указывал, нам средства немалые на создание новой рати требуются. Добром, как ты сам понимаешь, вече новгородское нам на дело тайное, о котором мы и сказать-то вслух не можем, ни полушки медной не даст. А вот помогая якобы баскакам дань собирать, мы кое-что в нужную сторону-то и направим, да так, что ни одна живая душа об этом не узнает.

Савва, стоявший все это время напротив князя с низко опущенной головой, медленно сел на скамью, поднял наконец глаза и задумчиво посмотрел на Александра:

– Прости, великий князь! Уже во второй раз за вечер чуть было не разуверился в мужестве твоем и решимости бороться с силой вражеской.

– Понимаю я, Савва, что многие скажут, будто князь Александр из трусости своей и жадности настолько Орде предался, что сам на землю Новгородскую своей рукой врагов привел! Я ведь сейчас сюда не только с очередным надзором великокняжеским приехал, но и весть о дани и скором прибытии баскаков для переписи горожан объявить. Шум поднимется небывалый! Горлопаны на вече будут на себе кафтаны рвать, меня проклинать и обещать умереть за волю новгородскую. Однако готов с тобой на титул мой великокняжеский поспорить, что, как только объявят им о приближении войска ханского, все герои мигом в толпе спрячутся да с уплатой дани согласятся!

– Так что же, Орда сюда, в земли новгородские идет? – воскликнул Савва.

– Нет, конечно! Иначе зачем бы мне на позорную дань соглашаться? Но слух о приближении Орды мы распустим такой, что все поверят. Другого выхода не вижу… Ну, давай все же к вопросу главному вернемся. Чтобы замысел наш скрыть понадежнее, объявим мы, что в лесах поморских северных будет, конечно же, не стан воинский, а монастырь уединенный возводиться. Орда, как ты знаешь, заветы Чингисхана пока что блюдет и священников покоренных стран не трогает, ибо полагают ханы небезосновательно, что так им легче будет народ подневольный в повиновении удерживать. Боюсь, однако, что ненадолго это. Ханы сами вскорости к какой-либо вере примкнут: то ли к магометанской, то ли к буддийской, не знаю, какая уж им ближе покажется. Ну, да до поры до времени мы их благоволением к монастырям и монахам воспользуемся. А монастырь нам действительно нужен: и ратникам особой дружины особый дух любви к отчизне православной внушать, и светоч знаний поддерживать. Я лично с архиепископами, кои мудростью и беззаветной любовью к родине себя прославили и которым любую тайну доверить можно, побеседую. Попрошу их наиболее ученых книгочеев, языками и древними, и нынешними владеющими, в сей монастырь лесного города – стана воинского направить. И не только. Людей в наш город тайный, и воинов будущих, и ремесленников изобретательных, и земледельцев искусных со всей Руси будем только по совету приходских священников призывать. Кому, как не им, свою паству знать и людей, которые не только телом и умом, а еще и духом русским, верой православной крепки, на дело великое и наитруднейшее направлять.

– Сколько же людей нам понадобится?

– Начнем с тысячи воинов и тысячи же работников с семьями. Число священнослужителей пусть архиепископы определят. Это будет зачаток войска будущего. Когда он окрепнет, силу и умение наберет, тогда и расширять его начнем, благословясь. Выбор места для стана, набор первый и переход людей тайный на место монастыря и города будущего ты, Савва, и обеспечишь. Три дня тебе даю на обдумывание, а затем, взяв людей двух-трех верных, отправляйся в леса поморские, место подходящее ищи. Скиты там имеются, охотники да рыбаки наши русские промышляют. На них и опирайся. А я с архиепископами новгородским да владимирским вопросы по набору людей решать начну.

– Слушаюсь, великий князь. – Савва вскочил, вытянулся по-военному.

– Погоди, Савва, сядь, не все я еще сказал, что хотел. – Князь достал из стоящего у стены поставца свиток, запечатанный его личной печатью, положил на столе перед Саввой. – Здесь наказы мои записаны. И воинским наставникам, то есть тебе со товарищи, и ремесленникам-изобретателям, и другим ученым людям, кои будут нам дружину готовить. Возьми себе, потом, как лагерь обустроишь, людей соберешь и к подготовке воинской приступишь, прочитаешь внимательно. Сейчас лишь вкратце основное тебе перескажу. Поскольку начинаем мы с дружины малой, которая нескоро в большую рать перерастет, то должны ее не только к полевому строю и бою приучать, в каковом орду одолеть можно и каковой нам с тобой еще изобрести предстоит, а к тем действиям, которыми даже малый отряд способен большому войску ощутимый урон нанести. Перво-наперво – это засады да заслоны лесные. Путь во многие земли русские через леса дремучие ведет, в коих лишь узкие дороги имеются. На них и малая дружина может всей орде противостоять, как триста спартанцев войску персидскому в ущелье Фермопильском. Да и мы с тобой знаем, что Евпатий Коловрат с дружиной в тысячу семьсот человек на всю орду Батыеву на лесной дороге навалился, побил врагов несчетно, хотя и сам пал. Будь у него опыта и гибкости побольше, так он бы, возможно, и вовсе орду остановил. А то ведь шел он за ними вдогон, а если бы в обход, с головы или сбоку… Ну, да что сейчас говорить. Вечная слава героям!

Князь выпил наконец давно налитую чарку, помолчал, затем продолжил:

– Второй важный вопрос в подготовке дружины – действия по задержке противника на переправах речных. Для этого тоже можно заранее приемы боя против превосходящих сил противника изобрести и отработать, ловушки различные подготовить. Третье – это вылазки ночные, нападения на стан вражеский, уничтожение противника спящего, к бою неготового. И четвертое – перехват и уничтожение поголовное передовых отрядов разведывательных. Пусть войско вражеское вслепую движется, в наши засады да ловушки прямиком. Впредь до создания большой рати дружина наша может при необходимости из лесного стана выходить тайно, набеги небольших отрядов грабительских отражать, которые даже без ханского соизволения все равно время от времени на Русь лезут. Да с ливонцами и с немцами тоже схватываться частенько придется. И даже потом, когда мы в тайном стане воинском тактику полевого сражения против Орды изобретем, малой дружиной опробуем и отработаем, да на этой основе большую рать соберем, все равно дружина наша особая в той рати отдельным отрядом останется и задачи, которые я тебе сейчас раскрыл, в решающих войнах выполнять будет.

– Все понятно, великий князь. Вот теперь-то мне твой замысел наконец в общих чертах прояснился.

– Я на тебя в первую очередь и рассчитывал. Но еще кое-что из того, что в сем свитке подробно описано, я тебе вкратце сейчас поведаю. Орда сильна легкой конницей. Посему тяжелое оружие против нее, как мне представляется, малопригодно. Например, мечи наши богатырские двуручные, броню крушить призванные, вряд ли победе поспособствуют: пока таким мечом замахнешься, хан три раза увернется да пять раз ударит легкой сабелькой. А сабельки те – не простые, а хитро изогнутые, на некоторых и сталь особая, дамасская. При правильном ударе с оттяжкой такая сабелька, хоть и легкой кажется, рассекает-разрезает любые латы и шеломы, словно соломенные. Рыцари же западные, как мне было доложено, тоже от мечей тяжелых отказываются, переходят на шпаги с длинным узким лезвием. И в конной атаке такой шпагой колоть удобно, противника замахнувшегося опережать, ибо длинная, да и в узких коридорах ихних замков, где часто схватки завязываются, особо не замахнешься, поэтому процветает у них сейчас искусство не рубить, а колоть, фехтованием прозываемое. Нашим бы воинам вместе с оружейниками изобретательными все это проверить-испытать надобно да лучшее оружие и выбрать для каждого случая, будь то бой ночной, или засада лесная, или полевое противоборство открытое, где строй на строй сходятся.

Кроме того, идет сейчас на Западе, особливо в войне Франции с Англией, спор нешуточный, что лучше: лук или арбалет (самострел по-нашему). У лука скорость стрельбы высокая, а у самострела зато дальность прицельной стрельбы выше. Мы-то из лука-то не хуже ордынцев стреляем, а самострел пока у нас мало употребим. А если окажется, что ханскую конницу, на нас скачущую, мы поражать начнем с такого расстояния, что их стрелы до нас еще не долетают? Сколько выстрелов сделать успеем? Что выйдет из этого? Тоже все проверить на опыте, условия, подобные боевым, при проверке сей создать. Таковые задачи и будете решать в тайном стане воинском общими усилиями: мужей ученых, изобретателей хитроумных, ремесленников искусных и воинов умелых… У меня в этом свитке еще о копьях и дротиках, а также о ножных мечах, за голенищем носимых, ножами называемых, кое-какие мысли есть. Да если мы людей умом пытливых, до сути вещей любопытных соберем вместе да создадим им условия для их пытливости и любознательности благоприятные, они нам еще не то придумают. Обычно они окружающим кажутся убогими да блаженными, ибо мечтают о делах несбыточных: полетах человеческих, машинах причудливых. А в обыденной жизни-то мечтать некогда, надо землю пахать да железо ковать. Поэтому не дают сим людям мечты свои испытать да проверить. А мы не просто дадим, мы еще им поможем да поспособствуем. И пищу предоставим для их ума пытливого: станем собирать сведения о новейшем вооружении и приемах боевых со всех стран, и западных и восточных, и нашим изобретателям сообщать, чтобы они сопоставляли да оценивали, выбирали лучшее и свое развивали, чужой опыт используя.

– А как ты мнишь сии сведения собирать, Александр Ярославович?

– Многие монахи наши еще до ордынского нашествия частенько в длительные путешествия по святым местам отправлялись. Да и сейчас такое возможно, ибо, как уже говорилось, ханы священнослужителей чужих стран не трогают, препятствий в пути не чинят. В самой Орде кого только нет: и муллы турецкие, и аббаты папские. Так что пройдут посланцы наши спокойно и на юг, и на запад, и на восток. Приютят их, надеюсь, в конце пути в монастырях и храмах местных, особливо ежели узнают, что из страны, под Ордой стонущей, они пришли. Во всем мире ханских походов дальнейших страшатся, и если переговоры повести правильно, то правдой или хитростью можно через священников местных многое и о науке воинской, и оружии новом выведать, поскольку во всех странах, нам известных, ученые люди, книги и знания в монастырях сосредоточены. То есть ежели намекнуть, что мы от них помощи против Орды ждем, да ежели еще и притвориться, что веру их за это перенять хотим, то раскроют любые тайны. Не столько, конечно, из любви к нам, сколько из страха перед ханским нашествием. Понимают небось, что Орда до них пока не докатилась лишь потому, что на Руси увязла.

– Про Запад, это понятно: там науки воинские процветают, вооружение и машины военные изобретают они усердно и искусно. А на Востоке что мы найти сможем?

– Когда отец мой, великий князь Ярослав Всеволодович, к главному кагану ордынскому, на берега Амура-реки вызван был и путешествие труднейшее предпринял, из коего, как ты знаешь, не вернулся, умерев на обратном пути, люди, его сопровождавшие, те, что выжили, сведения любопытные мне поведали. Встречали они в ханском стане наших пленников, тех, что ранее в Орду, в степи монгольские и в самый Китай увезены были да там потом скитались-мыкались. Так вот, довелось некоторым бывать в монастырях буддийских, кои ханы, Китай покорившие, как и в других странах, не трогают. Видели сородичи наши в монастырях этих вещи удивительные. Оружие ханы китайцам запретили носить, так монахи эти буддийские искусство боя без оружия изобретать и совершенствовать принялись и большой ловкости в этом деле достигли.

– Зачем нам бой без оружия, князь? Слава Богу, пока с оружием в руках бьемся! А ежели в рукопашной схватке случается грудь в грудь сойтись, так и там умеем действовать, переняв да развив приемы борьбы греческой.

– Так все это, Савва, да нам надо сейчас все искусства воинские воедино собирать, не пренебрегать даже малостью. И опыт китайских воинов-монахов безоружных нам лишним не будет… Но насчет западной искусности воинской, особливо в изобретении нового оружия хитроумного, ты прав, конечно. Поэтому следует нам не только монахов-разведчиков к ихним людям ученым направлять, но и через торговые пути морские, кои еще из Руси сохранились, посылать также в страны западные наших дружинников, чтобы поступали они там в войска наемные и перенимали опыт боевой и новинки оружейные непосредственно. Часть из них погибнет в битвах неминуемо, но те, кто выживут и вернутся, обогатят нашу дружину будущую сведениями бесценными, привезут, если удастся, образцы вооружения новейшего… Ну, вот и все, пожалуй, что я тебе сказать хотел. Теперь догуливай сегодня, коли хочешь, а через три дня явишься ко мне с подробным докладом о мерах первоначальных по устройству тайного стана воинского.

Князь поднялся из-за стола, протянул руку своему дружиннику. Савва встал, крепко пожал руку князя и ответил твердо и сурово:

– Какое уж тут гулянье, князь, после того, что ты мне доверил и поручил. Сей же час начну соратников, для нашего дела подходящих, скликать, к путешествию дальнему для поисков места для стана тайного готовиться. Через три дня доложу, какие действия предприняты да намечены. Разреши идти?

– Иди, Савва, – ласково кивнул ему князь и, когда за дружинником уже затворялась дверь, чуть слышно, одними губами добавил: – Помоги нам Бог!

* * *

Лодка плыла совершенно бесшумно по чуть подернутой утренней туманной дымкой неподвижной глади озера. Михась поразился прежде всего этой бесшумности, поскольку знал, как трудно достичь беззвучного гребка именно в туман и безветрие, когда малейший плеск разносится по воде на многие сотни сажен вокруг. Она стояла во весь рост в почти скрытой низко стелющимся туманом лодке и спокойно, даже чуть замедленно взмахивала веслом. Лопасть весла также тонула в молочной пелене. Силуэт ее был смутным, но удивительно легким и стройным, распущенные волосы колыхались в такт движениям плеч. Михась попытался разглядеть и запомнить ее лицо или хотя бы глаза, но неожиданно перед самым носом лодки из казалось бы спокойной воды вынырнуло скользкое черное тело, с невероятной быстротой увеличилось в размерах, заслонило собой девушку, к которой Михась стремился всеми силами души. Чудовище разинуло безобразную пасть и заорало нечеловеческим голосом: «Отря-аад! Подъем!!!»

Еще не стряхнув с себя остатки сна, Михась вскочил с лежанки. Под сердцем щемило сладко и тоскливо. Кто же она? Как очутилась на этом озере? Да и что это было за озеро? Он быстро натянул шаровары, обул сапоги и вылетел из приземистого отрядного блокгауза на площадку для утреннего построения.

На второй версте пробежки по мягким и ровным тропинкам векового соснового бора, когда легкие уже продышались, сердце работало спокойно и ритмично, картина озера и девушки в лодке опять на секунду встала перед глазами, но Михась усилием воли отогнал чудесное видение. День сегодня был особенный, и мечтать, и уж тем более – расслабляться, мягко говоря, не стоило.

Через час, когда зарядившиеся бодростью во время утренних упражнений, умытые и одетые по полной форме бойцы замерли в стройных рядах, на середину обширной площадки с приличествующей особо ответственному моменту торжественностью вышел сам тысяцкий в сопровождении нескольких сотников и порученцев.

– Равняйсь! Смирно! – скомандовал дежурный по отряду сотник, подбежал к группе начальников с докладом.

– Здорово, дружинники! – привычно бодро-весело гаркнул тысяцкий.

– Здрав будь, воевода! – последовал дружный ответ.

– Поздравляю вас с началом строевых испытаний!

Выкрикивая вместе со всеми троекратное «ура!», Михась с гордостью ощущал, что наконец-то сегодня это поздравление, которое он слушал за свою жизнь вот уже девять раз, вначале стоя с малышами на самом левом фланге, затем перемещаясь все правее, относится теперь и к нему.

Тысяцкий между тем продолжал свою речь:

– С тех самых времен, когда по приказу святого князя Александра Невского его верный дружинник Савва Кондратьевич почти три столетия назад основал наш тайный лесной воинский стан, каждый год молодые воины, прошедшие все ступени подготовки к ратному делу, подвергаются испытаниям, после которых становятся строевыми бойцами и получают почетное звание леших. Правила и условия испытания, как вы знаете, разработаны лично отцом-основателем, Саввой Кондратьевичем. От него же и пошел обычай лесных дружинников лешими именовать. Помните, что в испытаниях сих посредниками и судьями вам не мы, ваши начальники, будем, а наши боевые друзья из Южной тысячи. Спрашивать с вас они будут по всей строгости, спуску не ждите, ибо знаете сами, – перешел тысяцкий с пафосного на шутливый тон и по-отечески покровительственно погрозил строю пальцем, – что только в бою они нам друзья, а в соревнованиях – извечные соперники!

Строй отреагировал на шутливость начальства почтительным хохотком.

– Так что вы уж нашу славную Северную тысячу перед друзьями-то не посрамите! Не ударьте в грязь лицом. Впрочем, ударять в грязь другими частями тела я вам тоже не советую. Ну а ежели кого все же постигнет неудача, что ж: жалко, но не смертельно. Вы молодые, все впереди, поупражняетесь еще годик – ив строй. Зато уж потом в смертельном бою не дадите врагу ни малейшей возможности вас одолеть! Ну а десять лучших из лучших, как вы знаете, будут направлены в заморские страны для прохождения там боевой практики и усвоения новейшей науки воинской, то есть для разведки боем. Все должны будут выжить и вернуться, привезти с собой опыт бесценный и оружие последних образцов. Для того лучших и отбираем с особым пристрастием и даже жесткостью: не имеют права они погибнуть на заморских ристалищах. Я верю в вас, сынки! Во всех и в каждого. Помогай вам Бог!

Тысяцкий махнул рукой дежурному сотнику. Тот сделал шаг вперед и зычным голосом скомандовал:

– Северная тысяча! К торжественному прохождению… Первый отряд прямо, остальные на-прааа-во!

Михась шел в строю на своем привычном месте, третьим справа, плечом к плечу с закадычными дружками, Разиком и Желтком. Когда их шеренга поравнялась с воеводой, Михасю показалось, что тот как-то по-особенному взглянул на их известную, пожалуй, всему Лесному Стану троицу, и легкая тень пробежала по суровому лицу высокого начальства. Впрочем, Михась видел воеводу лишь мгновение и не придал никакого значения своему мимолетному ощущению.

После торжественного прохождения отряды, как и положено, отправились в трапезную. Здесь ощущение значительности предстоящего события, охватившее всех на площадке для построений, постепенно прошло, и бойцы оживились перед приятным делом: честно заработанным завтраком. Строй остановился перед дверью приземистой длинной бревенчатой трапезной, послышались знакомые и вечные, как зима и лето, команды десятников:

– Головные уборы снять! Справа по одному! Узкие места преодолеваются бегом!

После простого, но сытного завтрака Северная тысяча вновь построилась и направилась на главную учебную поляну Лесного Стана. Там и должны были начаться испытания, после которых молодые дружинники становились лешими и начинали принимать участие в боевых действиях. В тот момент, когда голова колонны Северной тысячи вошла на поляну, практически одновременно с противоположной – южной – стороны показалась колонна Южной тысячи. Это одновременное появление, как и многое другое во взаимоотношениях северных и южных, давным-давно стало обычаем, который хотя и не был записан в уставах, но строго соблюдался всеми: от тысяцкого до последнего малыша-дружинника. Сам Савва Кондратьевич разделил войско Лесного Стана на две тысячи, которые имели специфику подготовки, обусловленную выполняемыми ими задачами. Южная тысяча специализировалась на приемах степной войны и направлялась для боевых действий и спецопераций в основном на южные рубежи Руси, против ордынцев, тогда как Северная тысяча соответственно отвечала за рубежи северо-западные, готовилась к боям в лесистой местности, а также на воде и противостояла немцам, ливонцам и шведам. Естественно, в крупных сражениях дружина тайного Лесного Стана выступала единым войском, которое знающие люди вскоре шепотом стали называть войском леших. Разделив тайную лесную дружину на две тысячи, любимый соратник святого князя Савва Кондратьевич, который был не только опытным, но и весьма образованным для своего времени военачальником, а также просто умным человеком, специально внушил им дух соперничества. Он понимал, что в условиях отдаленного и закрытого воинского стана именно постоянные соревнования друг с другом должны стать основой повышения качества боевой подготовки, и в некоторой степени – центральным смыслом общественной жизни всего маленького лесного города.

Торжественно затрубили рожки, и в центр поляны вышло все руководство и высшее духовенство Лесного Стана. Раздалась команда: «Рав-няйсь! Смирно! Равнение на-аправо!» В сопровождении почетного караула с саблями наголо перед строем проплыла войсковая хоругвь. Войско обнажило головы, преклонило колена. Настоятель Всесвятского монастыря, вокруг которого и создавался в свое время тайный лесной воинский стан, отслужил молебен. Затем вновь запели рожки, зазвучали команды. Плечом к плечу, легким походным шагом, сотня за сотней, дружинники прошли перед хоругвью, овеянной славой Куликовской битвы. Потемневший от времени лик Спаса Нерукотворного, пробитый вражескими стрелами, иссеченный саблями, строго и требовательно взирал на защитников Русской земли.

Первым этапом испытаний были конные скачки с препятствиями, стрельбой и рубкой. Это был единственный этап, на котором северные и южные состязались вместе. Сразу со скачек отряд южных, включавший также посредников-судей из Северной дружины, уходил на юг, совершая длительный пятисотверстный конный переход в степи и обратно. Северные оставались в своем лесу и все испытания проходили на месте.

Михась, как и все, стоял на исходном рубеже, держа под уздцы доставшегося ему по жребию скакуна. У южных у каждого был свой личный конь, причем не один, а два. Сейчас, конечно, каждый из них был при одном скакуне, а вот в дальний поход они отправятся одвуконь, ведя второго – заводного – в поводу. Михасю достался уже знакомый конь, Бардик, на котором не раз доводилось скакать по полянам и узким лесным тропинкам. Он послушно, не закидываясь, брал препятствия, надежно шел в шенкелях при стрельбе, то есть подчинялся управлению одними ногами, когда всаднику приходилось бросать повод и обеими руками держать лук или самострел. Михась был спокоен и собран и особого волнения не испытывал.

– По коням! – прозвучала команда. – Рысью… Аида!

Михась повернул голову вправо, поймал, как и ожидал, взгляды рысивших рядом друзей: Разика и Желтка. Они подмигнули друг другу, улыбнулись. Все трое дружили с тех пор как себя помнили. Вместе попали в малышовый отряд, спали на лавках рядом друг с другом, и во время бодрствования практически не разлучались. Самое интересное, что их иногда путали даже хорошо знакомые люди: обращались к Михасю «Разик» или к Разику «Желток» и т. д. Они слились в сознании окружающих в одно целое, хотя внешне были совершенно не похожи друг на друга. Михась был среднего роста, крепкого телосложения, белобрысый и голубоглазый, типичный представитель центральной Руси. Разик был также среднего роста, но более худощавый, имел темные волосы и карие глаза. Его происхождение скорее можно было отнести к Руси юго-западной. Желток был выше всех, рыжий и веснушчатый, его прабабушкой была английская леди, которую прадед Желтка привез в Лесной Стан из заморского испытания. Хотя кто кого привез – это вопрос отдельный. Троица отличалась во всем. В первую очередь, конечно же, в боевой учебе. Друзья успешно перепрыгивали через все ступени воинской подготовки, проявляли невероятную настырность и любопытство, от их вечных каверзных вопросов часто вставали в тупик наставники-командиры. Но умных наставников и начальников (а глупых в тайном воинском Лесном Стане не было по причине естественного отбора в боях и походах) такая настырность и любознательность питомцев только радовала, ибо они не сомневались, что растят себе достойную смену, которая в недалеком будущем непременно превзойдет их самих. Преуспевали друзья и в науках отвлеченных: письме и чтении, изучении иностранных языков. Но особую известность среди всех обитателей Лесного Стана, не только бойцов, но и монахов, ученых, ремесленников и земледельцев, великолепной тройке принесли их многочисленные выходки, точнее именуемые художествами.

Некоторые из этих художеств были непосредственно связаны с лошадьми и верховой ездой. Лошадей приятели любили и сызмальства мечтали ездить верхом. Конечно, они не могли спокойно ждать, когда достигнут подходящего возраста и связанного с ним роста, дающего возможность полноценно управлять скакуном. Родители время от времени подсаживали свои чада на боевых коней и катали, или держа в седле перед собой, или ведя скакуна в поводу. Но это было все не то: друзья мечтали лично управлять лошадью без всяких там помощников в лице взрослых. Поэтому, вскоре после поступления в малышовый отряд, то есть отделения от родительской опеки, не дожидаясь, когда их официально посадят в седло и начнут учить верховой езде, Михась, Разик и Желток задумали и осуществили один из первых своих грандиозных планов. Ночью, перехитрив дежурного по отряду, такого же, как они, малыша, приятели незаметно выбрались из блокгауза и совершили набег на конюховку – конный двор, на котором мирно дремали рабочие лошади земледельцев. Понятно, что авантюристы пошли по легкому пути: конюшни с боевыми скакунами, как и положено, охранялись караулом из числа вполне взрослых бойцов, и умыкнуть оттуда лошадей не было ни малейшей возможности. Похитители, воспользовавшись навыками, полученными во время родительских катаний, взнуздали трех весьма удивленных и огорченных неожиданным пробуждением меринов, стоявших у самой изгороди. По этой изгороди они и влезли на неоседланных животных. Рабочие седла лежали тут же, на конном дворе под навесом, вместе с упряжью, но были малолетним угонщикам совершенно ни к чему: их ноги еще не доставали даже до предельно укороченных стремян. И через предварительно отворенную воротину друзья, вооружившись хлыстами из прутьев, погнали изумленных меринов куда глаза глядят, а вернее, куда попало, ибо сумрак безлунной ночи был совершенно непроглядным.

Некоторое время мерины, обалдевшие от неожиданности, послушно скакали по окрестным, еще не вспаханным полям ленивым корявым галопом. Они постоянно стремились перейти на привычный шаг, но удары прутьями по крупу (шпор у трех молодцов, естественно, и в помине не было) взбадривали животных на короткое время. Друзья какое-то время были совершенно счастливы: еще бы, ведь они сами управляли настоящими скакунами и неслись, как вольные птицы, по необозримым просторам, навстречу ветру! И тут у Желтка сломался хлыст. Моментально почувствовавший изменившуюся ситуацию мерин забаловался, перестал слушаться невесомого седока, принялся подкидывать круп и вставать на дыбы. Естественно, Желток шлепнулся на землю, причем не просто на землю, а в довольно большую лужу. Мерин, окончательно почувствовав свободу, радостно заржал и уже вполне пристойным галопом устремился на родной конный двор.

– Разик, Михась! Ловите его! – отчаянно закричал из лужи Желток. Он, естественно, не знал, куда помчался мерин, и испугался, что тот сбежит.

– Как ты там? – воскликнули с высоты своих скакунов еще не потерявшие управление друзья.

– Да цел вроде! Ловите коня, а то убежит в лес, волки его задерут, и нам попадет сильно! Я на конюховку сам прибегу!

Разик и Михась тоже изрядно испугались мгновенно представшей в их воображении картины: задранный волками несчастный мерин, рядом с ним, понурив головы, стоят трое злодеев, то есть они сами, а вокруг – суровый и непреклонный суд из числа командиров и начальников. Позор! Отчисление из отряда…

Разик и Михась, отчаянно нахлестывая своих скакунов, устремились в погоню. Мерины, прекрасно сообразив, куда несется их сородич, и вполне разделяя его чувства, охотно помчались к месту заслуженного отдыха, проявив невиданную до сего момента прыть. Оба малыша-дружинника на долгие годы запомнили эту захватывающую дух погоню: свист ветра в ушах, никогда не испытанное ранее ощущение скорости, непроглядный сумрак ночи, бешеный стук копыт по невидимой земле, а впереди – чуть различимое светлое пятно, круп удиравшего от них беглеца. Как это ни удивительно, но лошадь с всадником практически всегда догоняет лошадь без седока, хотя последней, казалось бы, намного легче бежать. Друзья настигли убегавшего мерина недалеко от конюховки. Михась изловчился и, чуть не разбив колено об изгородь, подхватил на скаку свисавший повод беглеца и остановил его. Мерины уже были почти водворены на свое законное место, когда появился дозор, привлеченный необычным шумом. Друзей задержали и препроводили, куда и положено: в воинский острог. Вскоре туда самостоятельно явился сдаваться Желток, об участии которого в незаконном мероприятии Михась и Разик, естественно, ничего не сказали дозорным. Но, конечно же, Желток был не таким человеком, чтобы прокрасться в блокгауз и как ни в чем не бывало улечься спать, оставив друзей одних отвечать за общий проступок. Когда он, мокрый и жалкий, весь дрожа, явился в острог и потребовал писклявым от волнения голосом, чтобы его наказали вместе с его товарищами, начальник караула – старый заслуженный леший – чуть было не пустил слезу, но притворно-сурово насупив брови, глухим голосом велел часовым водворить нарушителя в темницу. Глянув через зарешеченное оконце, как радостно обнимаются встретившиеся в этом не очень-то веселом месте друзья, начальник караула лишь крякнул и улыбнулся в седые усы.

Естественно, нарушителей воинских порядков наказали по всей строгости, причем не столько за самовольное оставление расположения отряда, сколько за обиду, нанесенную земледельческому составу Лесного Стана. Согласно заветам святого князя, в Лесном Стане были собраны со всей Руси наиболее искусные ремесленники и земледельцы, которые настолько любили свое дело, что их не надо было заставлять работать, а скорее, заставлять отдыхать. И духовные наставники из лесного монастыря, и воинские начальники внушали дружинникам самое уважительное отношение к кормившим, одевавшим и вооружавшим их кузнецам, ткачам, плотникам и землепашцам. Мастеровой люд был также разделен надвое: одна половина считалась приписанной к Южной тысяче, вторая – к Северной. Между ними также шло совершенно открытое, поощряемое духовенством и руководством Лесного Стана соперничество: у кого больше урожай, вкуснее плоды, крепче упряжь и т. д. Пренебрежительное и высокомерное отношение со стороны военного люда к работному сурово пресекалось. Это моральное поощрение и прекрасное материальное благополучие делало труд обслуживающих тайный воинский Стан людей в высшей степени творческим и производительным. Кроме того, имея возможность время от времени посещать родственников за пределами Стана (их вывозили по запутанным дорогам и встречали в условленном месте, пути назад они самостоятельно бы не нашли, да и никто не прошел бы сквозь заставы и засеки, окружавшие Стан), работники видели жуткий контраст между своим положением в закрытом лесном городе и положением остальных русских людей. Поэтому у них было достаточно стимулов, чтобы оставаться в Лесном Стане и трудиться, не щадя сил и от всей души. Нечто подобное много веков спустя будет происходить в закрытых городах – «почтовых ящиках» СССР, в которых также существовал практически коммунизм, рабочие и инженеры, в отличие от своих соотечественников в «обычной» России, не знали слова «дефицит», не испытывали недостатка ни в чем и выдавали военную продукцию высочайшего уровня, на много лет опережавшую аналогичные изделия западных стран. При этом гражданская продукция в СССР соответственно отставала на несколько десятилетий, и труженики стояли в бесконечных очередях за всем: начиная от зубной пасты, молока и мяса и заканчивая жильем. Что ж, абсолютна мудрость Экклезиаста, написавшего: «Что было, то и будет, что происходило, то и будет происходить, и ничто не ново под солнцем. И есть ли хоть что-нибудь, о чем скажут: смотрите, это новое? Это все уже было в прежние времена, задолго до нас».

В общем, друзья подверглись первому в жизни воинскому взысканию. Старательно выполняя в течение десяти дней самые грязные работы, а в промежутках вместо отдыха занимаясь строевой подготовкой, они не утратили любви к верховой езде. И впоследствии, когда Михась, Разик и Желток сели в боевые седла уже официально, они были совершенно счастливы. Лишь один факт омрачал их радость. Дело в том, что в Южной тысяче все дружинники, начиная с самых младших, традиционно и по профилю своей подготовки лучше владели искусством верховой езды и всегда гордились этим перед северными. Трем друзьям, несмотря на выдающиеся успехи во всех других видах боевой подготовки, никак не удавалось одолеть своих южных сверстников в конных состязаниях. Тогда, чтобы поддержать престиж северной кавалерии, троица придумала некий план.

Все отроки-дружинники время от времени, согласно очередности, заступали на дежурства по Лесному Стану. Возглавляли дежурства, естественно, сотники, в караулы и дозоры ходили более взрослые бойцы, а отроки числились в наряде и выполняли разнообразные поручения дежурного сотника и его помощников, в том числе бегали в качестве вестовых к различным начальникам как Северной, так и Южной тысячи. Трое друзей хорошо знали начальника кавалерии Южной тысячи, поскольку им доводилось не раз бывать у него с поручениями. Этот бравый начальник, заслуженно гордясь своими подчиненными, не упускал случая подтрунить над Михасем, Разиком и Желтком по поводу их очередной неудачи в конных состязаниях. Жил он, как и положено начальству, почти в центре Лесного Стана, в высоком тереме. Любил кавалерийский начальник сиживать в светелке на самом верху терема со своей обожаемой супругой. А в ту светелку вела с крыльца довольно длинная и крутая лестница с перильцами, идущая вдоль внешней стены терема и покрытая навесом. И вот, в один прекрасный день, сидел начальник по обыкновению в светелке, держал супругу за руку да любовался в оконце прекрасной панорамой леса, обширных полян и тихого озера. Вдруг услышал он стук в дверь и вслед за тем бодрый мальчишеский голос: «Вестовой от дежурного сотника к господину начальнику с поручением!» Распахнув дверь светелки, которая открывалась на небольшой балкончик перед лестницей, изумленный начальник очутился лицом к лицу не с вестовым, а с конской мордой. Конь меланхолично потряхивал головой и лениво грыз удила. Из-за конской морды показался преувеличенно-серьезный вестовой, сидевший в седле и пригнувшийся к самой шее коня, чтобы не задеть головой навес над лестницей.

– Распоряжение от дежурного сотника! – Вестовой протянул начальнику свернутую трубкой грамоту с печатью.

Обалдевший начальник молча взял протянутый свиток, продолжая беззвучно взирать на вестового, в котором он уже узнал Михася.

– Разрешите отбыть к месту дежурства? – деловитым тоном осведомился Михась.

– Разрешаю, – едва только и смог выдавить из себя изумленный глава всей южной кавалерии и вздрогнул от раздавшегося за спиной визга супруги, выглянувшей у него из-за плеча и увидевшей на их родном балкончике конскую морду.

Михась тронул поводья, и конь послушно стал спускаться, пятясь, по лестнице. Достигнув земли, отрок развернул коня и неспешно потрусил со двора. А на улице, с которой через невысокий забор прекрасно была видна вся только что происходившая сцена, Михася громко приветствовали многочисленные зрители, в первых рядах которых, конечно же, находились Разик и Желток. Трое друзей в обстановке строжайшей секретности в течение двух месяцев готовили для только что состоявшегося трюка старого боевого коня Петьку, отслужившего свой срок и теперь, как и многие другие четвероногие ветераны, мирно коротавшего оставшиеся ему годы на отдельной конюшне. Петька был выбран тройкой заговорщиков из многих других претендентов за покладистость и сообразительность. На отдаленной укромной полянке они соорудили лестницу, напоминавшую ту, что была пристроена к терему начальника южной конницы, вначале закрепили ее полого, под небольшим углом, и стали приучать Петьку ходить по ступенькам, а главное – пятиться по ним. Угол наклона лестницы постепенно увеличивался, пока не достиг реального «боевого» положения. Затем оставалось только дождаться дежурства и соответствующего поручения, которое выпало на долю Михася, привести из пенсионной конюшни Петьку и совершить поступок, немедленно попавший в легенды Лесного Стана. Друзья так ни разу и не выиграли конных состязаний у южных, но шутки и подтрунивания по этому поводу в их адрес со стороны соперников прекратились раз и навсегда.

– Галопом… Аида! – прозвучала давно ожидаемая команда, и скачка началась.

Северные восседали на высоких и могучих «рыцарских» лошадях европейских пород. Южные же состязались на низкорослых, зато неприхотливых и выносливых монгольских лошадках. Сотня всадников, пять десятков испытуемых из Северной тысячи и столько же – из Южной, неслась, набирая темп, по лесным просекам и обширным полянам, перегороженным барьерами из бревен, плетнями, рвами с водой и просто ямами. Во время скачки приходилось преодолевать довольно крутые склоны оврагов и даже переплывать одну довольно широкую и глубокую реку с быстрым течением. На некоторых полянах, на специально оборудованных рубежах, лавину всадников поджидали ряды соломенных чучел, одетых в старое обмундирование, водруженных на сколоченные крестом жердины, которых требовалось поразить копьем, зарубить саблей, пробить стрелой или заарканить, в зависимости от знака, висевшего на рубеже. Чучела эти были не столь безобидны: они щетинились копьями, «держали» в руках-жердинах вполне настоящие, хотя и давно зазубренные сабли, прикрывались щитами. На их тряпично-соломенных шарообразных головах, на том месте, где полагалось быть лицу, по традиции, заведенной, как считалось, еще триста лет назад самим отцом-основателем Саввой Кондратьевичем, были намалеваны огромные голубые глаза и широкая красная издевательская улыбка. Находящиеся возле чучел посредники за каждый промах задерживали неудачника на месте до счета «десять», а затем позволяли продолжить скачку.

Монгольские лошадки южных из-за своей низкорослости хуже брали барьеры, зато лучше прыгали в длину. Скакали они резвее, и резвость эта сохранялась на протяжении очень длинных дистанций. Конечно, в прямом столкновении и рубке строй на строй тяжелые северные кони давали преимущества их седокам, но в степной войне важнее были легкость и маневренность. Если в самом начале скачки около десятка северных дружинников, среди которых были и три друга, еще держались в первых рядах, то уже к середине южные стали постепенно отрываться и уходить вперед. Особенно увеличился отрыв после рубежа по стрельбе из лука. Здесь отстал и от южных, и от своих товарищей Михась. Он был одним из лучших в Стане стрелков из арбалета, называемого по-русски самострелом, а также многократно выходил победителем в состязаниях по стрельбе из пищали или аркебузы. А вот лук был его слабым местом. Кое-как поразив на скаку три мишени из пяти, Михась, осаживая рвущегося вперед коня, стиснув зубы, ждал, когда наблюдатель досчитает до двадцати, и уныло взирал на проносящихся мимо него соперников.

Теперь, чтобы их догнать, следовало рискнуть, и Михась с места в карьер ринулся вслед за ушедшей вперед кавалькадой. Вороной конь Бар дик, словно тоже почувствовавший обиду за то, что его зачем-то держали на поляне, без понуканий понесся широким галопом, явно стараясь изо всех сил. Он легко и с охотой перепрыгивал через препятствия, отчаянно съехал почти на самом заду с крутого песчаного берега реки и без колебаний плюхнулся в холодную воду, поплыл наискосок, борясь с сильным течением. Михась соскользнул с седла, поплыл рядом, причем не держался, как все, за луку или гриву, а лишь придерживал одной рукой ослабленные поводья, а сам изо всех сил загребал руками и ногами, чтобы облегчить и ускорить совместное плавание. Уж что-что, а плавать Михась умел. В результате предпринятых Усилий Михась с Бардиком переместились к следующему рубежу на несколько позиций вперед, обогнав с десяток дружинников из Северной тысячи. Южные и часть северных, среди которых были Желток с Разиком, скакали по-прежнему где-то впереди.

Мокрые, тяжело и прерывисто дышавшие, конь и всадник ворвались на всем скаку на рубеж для сабельной рубки и помчались по свободной дорожке навстречу трем ожидавшим их соломенным врагам. Если бы у Михася был запас времени, то он, конечно же, придержал бы коня, чтобы вернее отбить направленные на него сабли и срубить соломенные головы с мерзкими ухмылками. Но времени-то как раз и не было, поэтому опять приходилось рисковать. Михась едва успел выхватить саблю из ножен и крутануть ею над головой, разминая плечо, готовя его для рубки с оттяжкой. Соломенная голова распадется на две половинки или же слетит с соломенных плеч только при правильном ударе, при котором сабля не просто молотит, как дубина, оставляя лишь синяки и шишки, а разрезает противника, разваливает его «от плеча до седла». Рраз! Два!! Три!!! Последняя голова почему-то осталась на месте, лишь слегка покачнувшись. Михась уже ожидал свистка наблюдателя, но, еще выводя саблю из удара, чтобы она не срубила ухо собственному коню, заметил краем глаза, что тряпично-соломенный шар, бессмысленно таращась невинными голубыми глазищами, дрогнул, скатился вниз, запрыгал по вытоптанной земле. Михась издал нечленораздельный победный клич и, не сбавляя темпа, помчался дальше, свернул с поляны на узкую лесную тропинку буквально перед носом четырех соперников, еще только выходивших со своих дорожек.

Михась пришел шестым среди испытуемых из Неверной тысячи, Разик был первым, а Желток – вторым.

– Не расстраивайся, братик, – в один голос принялись утешать Михася два его товарища, когда он, дышавший так же тяжело, как и честно скакавший изо всех своих лошадиных сил Бардик, пересек конечную черту. – Завтра будет наш день.

– Ладно, братцы, прорвемся! – без особой радости ответствовал Михась.

Поскольку все испытуемые завершили скачку задолго до того, как в специально поставленных на столике у конечной черты песочных часах закончил падать песок, отмерявший предельное время, довольное начальство объявило благодарность обеим выстроившимся на рубеже полусотням. Более того, оно, выдержав эффектную паузу, объявило увольнение до утра для восстановления сил перед завтрашними новыми состязаниями, то есть отпустило всех кандидатов в строевые бойцы отдыхать по домам. Дружное троекратное «ура!» спугнуло стаи разнообразных птиц, успевших привыкнуть даже к пищальным выстрелам, часто звучащим на поляне для воинских испытаний. Птицы эти долго кружились над поляной, обиженно чирикая и каркая на разные голоса.

Со смехом и шутками испытуемые дружинники в сопровождении свободных от службы сочувствующих отвели своих лошадей в конюшню, обиходили их, как положено, и отправились в разные концы Стана, к своим жилищам. Приятели также расстались ненадолго, договорившись вскоре собраться у Михася и провести вечер, как и всегда, вместе.

Михась шел домой по лесной тропинке. Обширная территория Стана была, конечно же, обнесена частоколом со сторожевыми вышками, но внутри частокола на пространствах, не занятых строениями и различного рода площадками для упражнений, сохранялся девственный лес, густо населенный птицами и мелким зверьем. Особенно вольготно чувствовали себя здесь белки, ставшие не просто ручными, а обнаглевшие до такой степени, что занимались мелким воровством съестных припасов прямо с чердаков жилых изб, близ которых росли деревья.

Михась был погружен в свои мысли, но все же краешком сознания наслаждался красотой и весенней свежестью соснового леса, в котором местами, в низинках, встречались группы берез. Он различал голоса птиц, шорохи хлопотливой и тайной лесной жизни, которая открывается лишь внимательному и добродушному наблюдателю. Михась вырос в лесу, это был его большой дом. Он был бы весьма удивлен, если бы каким-то чудом узнал, что в далеком будущем его коллеги из разнообразных спецназов будут проходить особые и трудные для них курсы по выживанию в лесу. Михась и все бойцы тайной дружины в лесу не выживали, они в нем просто жили.

В общем и целом, Михась своей жизнью был доволен. Он занимался любимым делом – воинской подготовкой, к которому имел не просто склонность, а еще и природный талант. Он любил всей душой свою маленькую родину – Лесной Стан и живущих в нем людей и с молоком матери, с молитвами в храме, с устными былинами и чудесными мудрыми книгами впитал любовь к большой Родине – Руси. Именно к защите Родины, и большой и малой, денно и нощно, не щадя сил, готовился он вместе со своими товарищами.

Важнейшими чертами характера Михася были честность и справедливость. Он свято верил во все, что внушали ему наставники, и целью жизни полагал точное следование всем предписаниям, которые, как он хорошо понимал, были не чьей-то сиюминутной прихотью, а плодами векового опыта и народной мудрости. В Северной тысяче его за глаза прозвали «уставной дружинник». Пожалуй, время от времени это желание или даже потребность неуклонно следовать всем правилам и уставам слегка вредила ему в отношениях с окружающими, поскольку Михась с юношеским максимализмом ожидал, что все, как и он, так же безоговорочно будут выполнять писаные и неписаные законы морали, не говоря уж о требованиях воинской дисциплины. До него еще не дошла вся глубина и диалектичность воинской поговорки, которую он, конечно же, слышал, но Подлинный смысл которой пока не осознавал: «Не знаешь, как поступить, – поступай по уставу». Михась безусловно воспринимал лишь ее вторую часть. Эта прямолинейность, свойственная многим в юном возрасте, усугублялась еще и тем, что Михась с двенадцати лет жил без родителей. Погибли они при загадочных обстоятельствах, и Михась точно не знал, при каких именно. Окружающие говорили об этом скупо, а чаще просто молчали. Михась не имел родительской ласковой опеки и не получал тех наставлений, которые не могут быть выражены даже очень правильными словами, а должны передаваться взглядами, жестами, улыбками. Еще у Михася на руках была младшая сестренка, Катька, которую он, сам не имея жизненного опыта, считал своим долгом воспитывать и наставлять на путь истинный. Катька была всего на два года моложе его, то есть шестнадцатилетней девицей, уже почти на выданье, но Михась по привычке считал ее совсем маленькой и относился к ней, как к ребенку. Катька, с одной стороны, безумно любила старшего брата и во всем стремилась ему подражать, с другой – хотела обязательно его в чем-то превзойти. Конечно, девчонок в дружину не брали, но при некоторых показаниях могли включить во вспомогательный состав. Отдельных лиц женского пола приписывали к особой сотне, не входившей ни в Северную, ни в Южную тысячи, а подчинявшейся непосредственно Большому Совету Лесного Стана. Деятельность и назначение особой сотни была засекречена от посторонних. В Стане вообще было много всевозможных тайн, и его обитатели с самого юного возраста привыкли не задавать лишних вопросов. Так или иначе, некоторые девчонки, в том числе Катька, проходили некую военную подготовку. Михась ничего плохого в этом не видел, даже в глубине души одобрял, но относился к Катькиным занятиям с насмешливой снисходительностью как к детским, да еще вдобавок девчоночьим забавам. Ну а сестренка в глубине души мечтала превзойти любимого братца именно на воинском поприще.

Михась перешел по мостику с резными перильцами неширокий ручеек, после которого тропинка выходила из леса и расширялась в улицу, и увидел заборчик, окружавший его родную избу. К одной из резных балясин заборчика был привязан боевой конь под прекрасным новомодным седлом. Конь был вроде бы знакомый, и Михась догадался, что за всадник пожаловал к нему в гости. Его настроение, и без того испорченное неудачей на скачке, резко ухудшилось. Но он, как и положено бойцу Лесного Стана, взял себя в руки, плавно отворил калитку и не спеша, со спокойным лицом вошел во двор.

Естественно, он увидел то, что и ожидал: на скамеечке под яблонькой сидели Катька и Лурь, строевой боец особой сотни. Рука бойца лежала на спинке скамейки как-то уж слишком близко к хрупким девичьим плечам. При виде Михася Лурь поднялся, шагнул ему навстречу, протянул эту самую руку:

– Здорово, дружинник!

– Здорово, боец, – деланно-безразлично ответил Михась и нехотя ответил на рукопожатие гостя.

– Здравствуй, братик! – чуть жеманясь, певучим красивым голосом произнесла Катька.

Катька была настоящей русской красавицей. Глазищи у нее были, как и у брата, голубыми, только огромными. Светлые волосы заплетены в длинную косу. Фигурка стройная и изящная. Стройность и изящество подчеркивались очень тонкой талией. А так телосложение у нее было довольно крепкое, и в этом она тоже пошла в брата. Катькину красоту во всем Стане не замечал один лишь Михась, все еще считавший ее сопливой девчонкой, за воспитание и будущее которой он несет ответственность перед покойными родителями. Сестра не доставляла ему много хлопот, но в ней чувствовался какой-то внутренний огонь, ей была присуща природная живость воображения и врожденный артистизм. Катька легко перенимала языки и манеры у иностранных дам, привезенных в качестве жен в Лесной Стан из заморщины доблестными русскими витязями. Ее хоть сейчас можно было отправлять к любому европейскому двору, где она, скорее всего, продвинулась бы весьма далеко. А если учесть успешно освоенные ею специальные воинские навыки… Хорошо, что Катька жила пока в своем дворе, где и сидела сейчас под яблоней.

– Мишенька, Лурь сказал мне, что ты в скачках среди дружинников нашей тысячи пришел шестым, опять с луком не заладилось!

Катька, естественно, дома звала брата по имени, а не по боевому прозвищу, имевшемуся у каждого дружинника. Боевое прозвище должно было быть коротким и отчетливым, и каждый получал его еще в малышовом отряде. Ну а Лурь ей родственником не был, поэтому она обращалась к нему официально.

– Ты не расстраивайся, завтра наверстаешь, завтра все виды состязаний твои! Обязательно попадешь с Разиком и Желтком в первую тройку, – продолжила девушка.

– Да не лежит у меня душа к этому луку! – в отчаянии воскликнул Михась. – Вот из огнестрельного же снаряда я никогда промаху не даю. Но ведь с коня из пищали невозможно стрелять.

– Есть в Европе так называемые пистоли – короткие пищали для стрельбы с одной руки, – солидно и авторитетно заявил Лурь.

Он, как и все бойцы особой сотни, знал много интересной информации, которая пока не достигла широких слоев обычных дружинников. Отчасти поэтому он и вызывал у Михася внутреннее, тщательно скрываемое раздражение. Возможно, Михась ему просто немного завидовал.

– В принципе, из пистолей этих можно стрелять и с коня, но в реальном бою неудобно: надо кресалом фитиль запалить, и конем управлять, и саблю из ножен вынуть, а ветер на скаку фитиль опять-таки задуть норовит. В общем, сплошная возня и бестолковщина. Вот если бы придумать, как порох на полке без фитиля поджигать…

– Как это: без фитиля? – удивился Михась. Громоздкая пищаль с фитильным замком была его любимым стрелковым оружием и казалась верхом совершенства, но предназначалась она, естественно, исключительно для пешего боя.

Лурь сделал загадочное и таинственное лицо и молча развел руками: дескать, не время и не место, чтобы такие вещи обсуждать. Хотя, возможно, он и сам толком ничего не знал, а лишь слышал что-то такое краем уха, а сейчас напускал на себя важность, попросту выпендриваясь перед девушкой. Во всяком случае, Михась именно так и подумал.

– Ладно тебе тут важничать, – пробурчал дружинник. – Говори лучше, зачем ко мне пришел?

– Да я вовсе и не к тебе, – спокойно ответствовал Лурь. – Як Катерине.

На Михася вдруг накатила жаркая волна гнева. Он, готовясь к предстоящим испытаниям, жил вместе с отрядом в казармах, почти месяц не был дома, а тут пришел – и на тебе! К Катьке, оказывается, наведывается ухажер! Да еще скачку чуть не провалил, и Лурь этот уже раззвонил сестренке о неудаче! Михась, едва сдерживаясь, ядовито-почтительным тоном осведомился:

– А не кажется ли тебе, сударь, что приличия маломальские требуют разрешения спросить вначале у хозяина и брата старшего, чтобы к девушке в его отсутствие наведываться?

– Я думаю, Михась, что… – вполне миролюбиво и вежливо начал было Лурь, но Михась не дал ему закончить:

– А вот выйди-ка со двора да там и подумай на досуге!

Лурь явно не ожидал такого поворота событий. Он слегка замешкался с ответом, а тут, как на грех, встряла Катька:

– Михась, ну прекрати, я уже, между прочим, не маленькая! – сказала она увещевательным тоном, как говорят с раскапризничавшимся ребенком. И этим только подлила масла в огонь.

– Я вот тебе сейчас надаю по заднице, увидишь, какая ты взрослая! А ну, брысь в дом! Да давай собери на стол, а то скоро гости дорогие – Разик с Желтком придут! – Михась подчеркнуто произнес «гости дорогие», глядя прямо в глаза Лурю, утверждая тем самым, что тот – не гость и тем более не дорогой.

Луря его слова явно задели. Михась не очень понял почему. Искренне считая свою сестру маленькой девчонкой, Михась не замечал, что за ней давно уже пытаются ухаживать отдельные личности, в число которых входит и его ближайший друг Разик. Ну а Лурь, как один из претендентов на Катькину благосклонность, естественно, был осведомлен о сем обстоятельстве и видел в Разике опасного соперника. Для него было очевидным, что ближайший друг любимого старшего брата имеет больше шансов на внимание красавицы, и Лурь воспринял все речи Михася как желание расчистить место сопернику. Ему и в голову не могло прийти, что Михась не знает о чувствах Разика к сестре. На миг вся выдержка, выработанная годами упорной подготовки, оставила бойца особой сотни, и он, ослепленный обидой, с горечью глядя вслед послушно уходящей в дом девушке, сказал то, о чем не должен был говорить:

– Напрасно ты так, Михась! Не следовало бы тебе выше всех себя мнить. А то ведь, не ровен час, доведется встретиться нам в поединке на испытаниях твоих нынешних!

– Да ты никак напугать меня хочешь, боец? Так я испытаний-то не боюсь, а, напротив, жду с нетерпением! – жестко и гордо ответил Михась и затем чуть удивленно и одновременно слегка презрительно спросил: – Только вот я не припомню, чтобы бойцов особой сотни на итоговых испытаниях на поединок с нами, простыми дружинниками, выставляли. Обычно против нас строевые бойцы из Южной тысячи выходят, а наши с ихними испытуемыми бьются. Али сам напросишься, чтобы меня наказать да спор наш давний решить окончательно?

Лурь и Михась уже встречались два раза на состязаниях в рукопашном поединке. Состязания во всех видах военного искусства проводились в Лесном Стане практически непрерывно. Внутри каждой сотни между собой соревновались десятки, внутри тысячи проходило первенство сотен. Самыми напряженными, естественно, было соперничество между Северной и Южной тысячами. Особая сотня выставляла на некоторые заключительные этапы свой состав, идущий как бы вне зачета. Однако на особников (так кратко называли в Стане бойцов особой сотни) обычно дружно ополчались и северные, и южные, почитая своим долгом утереть нос этим важничающим личностям, гордящимся своей таинственностью. Случалось, что и утирали, хотя далеко не всегда.

Рукопашный бой без оружия, в том числе и с несколькими вооруженными противниками, всегда являлся одним из приоритетов в подготовке бойцов тайной лесной дружины. Еще триста лет тому назад, при отце-основателе Савве Кондратьевиче, путешествующие во все концы света монахи-паломники из лесного монастыря, бывшие совершенно равноправными и равнозначными бойцами дружины, начали собирать крупицы военного искусства Запада и Востока, в том числе искусство рукопашного боя. Все эти сведения и навыки сливались воедино, анализировались и совершенствовались. В результате сложилась система рукопашного боя, наиболее оптимальная для решаемых задач. Ее основой были захваты, заломы, подсечки, болевые и удушающие приемы, то есть такие, которые можно эффективно провести в общей свалке на ограниченном пространстве, когда в поле строй идет на строй, или на стенах крепости, где тоже особо не развернешься. Ударной технике отводилась лишь вспомогательная роль: перед проведением залома или захвата противнику наносились ослабляющие или отвлекающие удары. Да и особого смысла лупить кулаком по голове, одетой в железный шелом, или по животу, защищенному латами, конечно же, не было. Оружие могло выпасть, или быть выбитым из рук, или стать бесполезным в тесноте рукопашного боя, а вот латы и кольчуги оставались на их владельцах до самого конца схватки. Надо сказать, что в особой сотне бойцов тщательно учили и особой ударной технике, позволяющей эффективно обездвижить, искалечить или убить противника голыми руками. Но подготовка эта предназначалась, конечно же, не для открытого полевого боя в доспехах, а для действий в особых «мирных» условиях.

Однако для общего развития и просто по традиции уметь и знать в военном деле почти все сохранялись в нешироком кругу любителей экзотические виды рукопашных искусств. Давным-давно, когда русские князья вынуждены были ездить на поклон в Орду, стоявшую на берегах далекой, почти сказочной реки Амур, сопровождавшие их «паломники» проникли в монастыри захваченного ордынцами Китая и привезли в Лесной Стан удивительную систему боя без оружия, состоявшую из танцевальных движений, порой весьма неожиданных и непредсказуемых для неподготовленного противника. Сложные эти движения, требовавшие особой подготовки, были малоэффективны в реальном бою грудь в грудь. Однако на больших площадках, где можно прыгать и крутиться в любом направлений, свободно дрыгать ногами и руками, китайские приемы были вполне приемлемы и смотрелись очень эффектно.

Михась еще в детском возрасте увлекся этой китайской техникой, поразившей его воображение. Он, разинув рот, смотрел, как, взлетая в высоком красивом прыжке, наставник бил с разворота пяткой в лоб не ожидавшему ничего подобного противнику. Конечно, когда Михась подрос, он быстро понял, что по верхнему уровню, то бишь по лицу, проще и эффективнее работать руками, а ногу не надо задирать выше головы, ей лучше, например, разбить коленную чашечку. Но сама система танцевальных движений, требующая хорошей растяжки и координации, ему понравилась, и он занимался ею в качестве гимнастики. Кроме того, на хорошей ровной площадке, где нет риска поскользнуться и шлепнуться во время сложного пируэта, при схватке с не знающим финтов Михася противником можно было иногда и применить какой-нибудь умопомрачительный китайский прием.

Первый раз Лурь вышел против Михася год назад на заключительном этапе состязаний по рукопашному бою между сборными десятками Южной и Северной тысяч (плюс особники, шедшие, как всегда, вне зачета). Лурь, только что вернувшийся из заморщины, с удивлением посмотрел на вышедшего против него по жребию незнакомого дружинника, непонятно как попавшего в сборную. Особник с чувством заведомого превосходства атаковал юнца и тут же за это поплатился. Мальчишка явным, а стало быть, обманным движением принялся обозначать удар слева, причем, на взгляд Луря, он делал это весьма неуклюже. Лурь, бывший, как и все особники, опытнейшим бойцом, за ту короткую долю мгновения, за которую происходила вся схватка, растягивающаяся в его мозгу на длинный замедленный отрезок времени, успел про себя усмехнуться, чуть отклонился назад и, когда рука противника прошла, как и следовало, мимо его лица, приготовился встретить настоящий удар справа соответствующим блоком, а затем провести контрприем и завалить мальца как сноп соломы. Но его блок оказался выставленным в пустоту. Мальчишка, вместо того чтобы нанести ожидаемый удар на контрподкрутке справа, продолжил всем корпусом левый пируэт, с диким выкриком взвился в воздух, крутанулся волчком и пяткой левой ноги достал Луря слева в голову. Лурь упал как подкошенный, в уплывающем сознании проклиная себя за самонадеянность, вследствие которой он попался на в общем-то детский прием, от которого при элементарной внимательности и осмотрительности ничего не стоило уйти с последующей эффективной атакой.

Второй раз они встретились полгода назад. Лурь теперь знал, с кем имеет дело. Михась больше не мог рассчитывать на фактор неожиданности и понимал, что должен противопоставить более опытному и сильному противнику нечто иное. Тогда он пошел на хитрость. После сигнала о начале схватки Михась якобы попытался провести тот же прием – удар ногой в голову в прыжке с пируэтом, которым он повалил Луря в прошлом бою. Уйти от этого замысловатого и трудного для исполнения приема, если, конечно, его ожидать, достаточно просто: нужно чуть разорвать дистанцию, отступив назад, и тогда можно брать промахнувшегося, вынужденного заканчивать прыжок и сохранять равновесие противника голыми руками. Михась это прекрасно понимал и, выполняя удар, готовился после прыжка присесть на землю и тут же, не распрямляясь, пройти в ноги разорвавшему дистанцию противнику. Лурь же не отошел назад, уклоняясь от удара, а, напротив, шагнул навстречу вращающемуся в воздухе в безопорном положении противнику и поймал его в мертвый болевой захват.

То есть к настоящему моменту счет по схваткам был равный, и Лурю с Михасем для выяснения отношений предстояло встретиться в третий раз. Заключительным этапом итоговых испытаний дружинников был двухсотверстный ускоренный пеший переход отдельными боевыми тройками по лесисто-болотистой местности. На трассе перехода оборудовались в неожиданных местах несколько рубежей для стрельбы, имитирующие засады, а также рубежи для сабельного и рукопашного боя. Рукопашный бой был обычно самым тяжелым испытанием. Против испытуемых выставлялись опытные строевые дружинники из Южной тысячи. Очевидно, что свежие бойцы имели неоспоримое преимущество перед измотанными, уставшими от непрерывного напряжения и отсутствия сна испытуемыми. Поэтому задача победить в рукопашной перед участниками перехода даже не ставилась. Им следовало просто достойно продержаться несколько минут против подставы, не дать себя «убить» или «искалечить». Опытные строевые бойцы хорошо чувствовали ту грань в учебном бою на рубеже, за которую нельзя переходить. Они должны были оценить, насколько умело и самоотверженно в данных невыгодных для себя условиях бьются испытуемые. От этой оценки, как правило честной и беспристрастной, зачастую зависел итог всего перехода и окончательное суждение о приеме испытуемых в строй. Михась не слыхал, чтобы на рукопашный рубеж хотя бы раз выставляли особников, которые, во-первых, весьма отличались от обычных дружинников манерой рукопашного боя, имевшего свою специфику, во-вторых, не имели достаточного опыта по проведению учебного боя на рубеже, поскольку их подготовка и испытание проводились отдельно от всех.

И если Лурь не врал, а врать друг другу в Лесном Стане было, мягко говоря, не принято, то судьба Михася со товарищи (Михась не сомневался, что они с Желтком и Разиком все-таки войдут в одну, причем первую, боевую тройку) практически целиком находится в его руках. Дважды встретившись с Лурем в рукопашной, Михась понимал, что одолеть его на рубеже он не сможет. Но благородную и честную душу Михася глубоко возмутил пусть не прозвучавший вслух, но все же угадываемый намек, что будь Михась с Лурем повежливее, то…

Михась, привыкший думать о своих товарищах по оружию только хорошее, оборвал эти рассуждения и, взглянув прямо в глаза Лурю, сказал как можно более спокойным и нейтральным голосом:

– Уходи.

Лурь, поколебавшись мгновение, молча повернулся и зашагал прочь. Михась не стал его провожать, закрывать за ним калитку, а, также резко повернувшись, пошел в избу.

Михась, Разик и Желток сидели за столом в просторной и уютной горнице. Катька, хлопотавшая по хозяйству, время от времени подсаживалась к ним, затем снова вскакивала и то подкладывала в тарелки каши, томившейся в горшке на печи, то доливала медового взвару с травами и кореньями, то нарезала каравай. Разик наблюдал за ней влюбленными глазами, рассеянно и невпопад отвечая на обращения к нему Желтка и Михася, которые вели между собой серьезный разговор.

Разик отличался большой искусностью в военном деле, как и оба его товарища, причем и в практике, и в теории. Он также был весьма усерден в учебе, которая давалась ему, как казалось, довольно легко. Однако главной особенностью его характера был сугубый рационализм. В отличие от Михася, который высшей наградой полагал выполнение священного воинского долга, истово верил в незыблемость и высший смысл воинских уставов и прочих законов и правил, Разик, не менее тщательно соблюдавший воинскую дисциплину, считал, что следование законам и уставам – не цель жизни, а средство эту самую жизнь устроить. То есть человек, который самоотверженно и искусно исполняет воинский долг, должен получать за это заслуженную награду, а именно уважение и даже преклонение окружающих, почет и возможность продвижения по службе, право командовать людьми. Разик был бы в их троице главным, так как у него были все задатки хорошего, даже очень хорошего командира, но открытый, с душой нараспашку, вечно брызжущий энергией и эмоциями Михась часто отодвигал его на второй план. Разик же никогда не делал лишних движений. Например, он не стал вместе с Михасем упражняться в «танцевальной» китайской борьбе, справедливо полагая, что, в совершенстве овладев основным курсом рукопашного боя, он и так получит преимущество практически перед любым противником вне тайного Лесного Стана. Вместе с тем Разик, как и его приятели, был склонен к остроумным проделкам и хорошим шуткам, но и проделки, и шутки, по мнению Разика, важны были не сами по себе, а как способ достойно зарекомендовать себя в глазах окружающих, ибо в напряженных воинских буднях люди, способные вызвать хорошую разрядку добрым смехом, всегда ценились и будут цениться весьма высоко.

Однако в настоящий момент Разик слегка отступил от своих рациональных позиций, позволив себе влюбиться перед самыми итоговыми испытаниями и вероятным заморским походом. Впрочем, эта любовь, по-юношески робкая и чистая, никак не мешала его подготовке к испытаниям и уж тем более не препятствовала запланированному им дальнейшему служебному росту.

Когда Катька вышла из горницы, чтобы принести из погреба холодного кваску, Разик глубоко вздохнул и наконец-то, словно пробудившись, уловил суть беседы, происходившей между Михасем и Желтком. Она была настолько интересной и актуальной, что из его сознания тут же улетучились все мечтания о прекрасной даме.

– Ну ладно, – продолжал начатый диалог Михась, – ну не выставляли никогда на рубежах особников против дружинников. Но просто предположить-то ты это можешь?

– Да предположить-то я могу что угодно, – упорствовал Желток, склонный к скептицизму даже больше, чем рациональный Разик, не говоря уж о порывистом и мечтательном Михасе. – Ты лучше скажи: сам это придумал, или слух какой прошел? А если придумал, то зачем?

– Погодите-ка, братцы, – включился в беседу Разик. – Ты, Михась, и вправду прознал, что против нас на рукопашных рубежах в двухсотверстном переходе будут особники стоять?

– Спал, что ли? – буркнул Разику Михась. – Ничего я не прознал. Просто предположил. Ведь на переходе любая неожиданность случиться может.

Михась, конечно же, не хотел и не мог, руководствуясь своими завышенными понятиями о долге и чести, рассказывать друзьям о встрече с Лурем и его словах. Если Лурь, нарушив дисциплину, сболтнул лишнего, то Михась не вправе был распространять эту явно секретную информацию, а, напротив, должен был перекрыть утечку. Если же это была сознательная попытка взять Михася и его друзей на испуг (Михась не исключал, что это могла быть специально устроенная проверка, входившая составной частью в итоговые испытания, так как дружинников часто различными методами проверяли на психологическую устойчивость и умение держать язык за зубами), то тем более не стоило поддаваться на провокацию и волновать друзей перед и без того трудными испытаниями.

– Ну, тогда уж ты предположи, что против нас на рубеже выйдет Змей-Горыныч и Кощей Бессмертный, – усмехнулся Желток.

– А также коза и семеро козлят, – подхватил Разик.

Друзья рассмеялись, причем Михась – вместе со всеми.

Вернулась Катька с кувшином кваса, и Разик вновь отвлекся от общей беседы. Девушка присела за стол, подперла щеки ладонями, выжидательно уставилась на ребят.

– Что, Катюха, – первым ответил на ее немой вопрос Желток, избежавший влияния Катькиных чар и относившийся к ней хотя и ласково, как к сестре лучшего друга, но чуть насмешливо и свысока, как к младшей и к тому же девчонке, – интересуешься ходом испытаний?

И он принялся в свойственной друзьям озорной и шутливой манере описывать прошедший трудный день и предстоящие не менее трудные дни завтрашние. Самое примечательное в этих беззлобных, но часто острых шутках было то, что они касались не только кого-то другого, но и самого Желтка и его дорогих друзей. Именно умение посмеяться над собой и привлекало к этой троице сердца почти всех близко знавших их обитателей Лесного Стана.

За привычной веселой беседой друзья напрочь забыли о только что состоявшемся разговоре про особников. Но они не были бы такими беззаботными, если бы знали, что их троицу действительно ждут необычные по сложности испытания и что их дальнейшая судьба не далее как позавчера обсуждалась на Большом Совете.

Большой Совет тайного Лесного Стана возглавлял, конечно же, сам воевода. Но все заседания Совета проходили в монастыре, в палатах игумена, который замещал воеводу, когда тот выводил всю дружину в поход. Кроме воеводы и игумена, в состав Совета входили тысяцкие Северной и Южной тысяч, начальник особой сотни, начальник оружейного производства, начальник производства снаряжения, начальник тылового обеспечения, ведавший крестьянским хозяйством, а также посольский дьяк, ведавший внешними сношениями, в том числе заморской торговлей. Все эти люди и управляли сложной жизнью закрытого от посторонних глаз необычного города, притаившегося в дремучей чащобе северных поморских лесов.

За два дня до описываемых нами событий основной темой заседания Совета были предстоящие итоговые испытания, после которых около полусотни молодых дружинников должны были перейти в ранг строевых бойцов и получить почетное наименование леших. Воинские начальники и игумен, так или иначе, знали почти каждого бойца, их сильные и слабые стороны, основные особенности характера и способности. Конечно же, речь зашла и об известной троице. Тысяцкий Северной тысячи, делая свой доклад, выразил уверенность, что Михась, Разик и Желток по общим итогам всех испытательных состязаний непременно попадут в десятку лучших, отправляемых в заморские страны для приобретения там дополнительного боевого опыта.

После этих слов тысяцкого игумен жестом попросил его прервать свою речь и, с согласия воеводы, предоставил слово начальнику особой сотни, дьякону Кириллу. Кирилл в молодости сам был лихим особником, затем, после каких-то событий, суть которых была известна лишь весьма узкому кругу лиц, удалился в монастырь и принял духовный сан. Лишь по прошествии некоторого времени он, к тому времени уже ставший дьяконом, вновь обратился, по настоянию игумена, к служебным делам тайной дружины и возглавил особую сотню. Лесной монастырь был неотделимой частью, более того – сердцем и душой воинского Лесного Стана, и неудивительно, что монахи и послушники принимали непосредственное участие в воспитании и подготовке дружинников. Да и во всей Руси священнослужители часто по суровой необходимости сами брали в руки оружие. Монастыри в ту пору были еще и боевыми крепостями.

Кирилл сказал, что он не сомневается в блестящих способностях, даже таланте трех молодых дружинников, известных всему Лесному Стану не только успехами в воинской подготовке, но и многочисленными веселыми выходками и остроумными проделками. Однако юные дружинники настолько привыкли быть всегда и во всем первыми, что это может сослужить им дурную службу в заморских странах, где они столкнутся совсем с другой реальностью. К тому же действовать они там будут не вместе, как привыкли с детства, а в одиночку. Кирилл подчеркнул, что переход из юношей, которым неизбежно делается скидка на возраст, во взрослые дружинники, где никаких скидок уже нет, является весьма нелегким переломным этапом. Он напомнил присутствующим, что некоторые юноши, достигшие блестящих успехов и привыкшие первенствовать во всем среди сверстников, часто ломались духовно, попав во взрослую среду, где первенство нужно было завоевывать вновь упорным и тяжелым трудом. И, напротив, те из юношей, которые, казалось, ничем не выделялись, при переходе в ранг взрослых строевых бойцов постепенно становились выдающимися воинами. Слишком ранние и легкие успехи опасны. А для воинов они опасны смертельно, заключил Кирилл. Он предположил, что если бы Михась, Разик и Желток, никогда не знавшие неудач и не терпевшие крупных поражений, оступились бы на заключительном этапе, то это пошло бы им на пользу в становлении характера, укреплении духа, приобретении необходимой осмотрительности и мудрости. Иначе они рискуют погибнуть в заморских странах, куда явятся с высоко поднятой головой или, лучше сказать, с задранным носом, преисполненные веры в свою исключительность и непобедимость. А через год юноши, несомненно, блестяще пройдут повторные испытания и, умудренные жизнью, познавшие горечь неудач, а потому осмотрительные и повзрослевшие, отправятся в эту самую заморщину с несравненно более высокими шансами вернуться живыми и невредимыми, с ценными сведениями и опытом.

После того как дьякон Кирилл закончил свою речь, повисла довольно долгая пауза. Первым ее нарушил тысяцкий северных:

– Так ты что же, дьякон, моих лучших дружинников предлагаешь засудить на испытаниях, что ли? Сами ведь они не проиграют! И какой же после этого у них будет моральный дух? Ребята ведь не маленькие, поймут, что с ними поступили нечестно!

– Конечно же, я не предлагаю, чтобы судьи да наблюдатели их придержали без всяких на то оснований. Я предлагаю выставить против них на рукопашном рубеже в переходе двухсотверстном моих особников, чтобы они в честной схватке молодцов одолели.

Опять на некоторое время в совещательной палате игумена наступила тишина. Воинские начальники да и остальные члены Совета были хорошо знакомы с правилами и условиями заключительных испытаний и понимали, что при сопротивлении в рукопашной схватке в полную силу во время тяжелейшего перехода все преимущества будут на стороне подставы, в которую входят свежие, отдохнувшие бойцы. Испытуемые могут лишь достойно продержаться против них положенное время и, по решению судей, продолжить свой труднейший переход. – И ни у одного строевого бойца, вошедшего в подставу, не поднимется рука намеренно валить испытуемых, то есть бить их так, что они физически не смогут встать в течение отведенного правилами времени и двигаться дальше. Ну а особники, которых специально готовят для выполнения любых, самых невероятных заданий, в том числе к действиям против своих, те неукоснительно выполнят приказ начальства и не моргнув глазом завалят кого угодно, хоть самого архангела Гавриила.

– Ну а если все же мои ребята пройдут рубеж, разбросают твоих особников? – с вызовом в голосе обратился тысяцкий к Кириллу.

– Тогда пусть идут дальше, если смогут, – спокойно ответствовал дьякон. – В этом случае я буду готов признать, что ошибся и они действительно готовы к любым испытаниям. Только, чур, не предупреждать их о сюрпризе! Раз уж по-честному, то уж по-честному: согласно букве правил, испытуемый должен быть готов к любым неожиданностям и препятствиям.

– На том и порешим, – прерывая возможные дальнейшие дискуссии насчет честности и правил, безапелляционным тоном заключил воевода.

Игумен кивнул согласно, остальные члены Совета, конечно же, возражать не стали. Лишь тысяцкий Северной тысячи демонстративно отвернулся от Кирилла, давая понять, что недоволен таким решением. Умом он понимал, что дьякон, скорее всего, прав и заботится исключительно о благе самих же ребят. Но сердце старого вояки было на стороне любимейших его дружинников, и, понимая, как тяжело будут они переживать неизбежную неудачу, тысяцкий некоторое время, не слушая, что дальше говорится на Совете, лишь огорченно качал головой и теребил усы, пока игумен не сделал ему замечание подчеркнуто ласковым и успокаивающим тоном.

Михась полз по мягкому влажному мху. Его одежда давно промокла насквозь, хриплое, клокочущее дыхание вырывалось из груди, глаза время от времени застилала мутная пелена, в ушах звенело. Сквозь этот звон едва прорывались звуки дремучего векового леса: шум ветра в кронах высоченных сосен, скрип их раскачивающихся стволов, тревожный свист вспугнутых пичуг. Больше всего ему хотелось распластаться на этой податливой лесной подстилке, закрыть глаза, замереть, но он, сжав зубы, продолжал свое медленное движение. Линь, привязанный к плечевым и поясному ремням, называемым по-иноземному портупеей, на котором Михась тащил неподъемный груз, врезался в мышцы спины и ног как стальной раскаленный прут.

«Подохну я так», —с полным безразличием, будто речь шла о ком-то совершенно постороннем, подумал Михась.

«Ну что ж, мертвые сраму не имут», – услужливо подсказало угасающее сознание.

«Но живые не сдаются!» – неожиданно придумал он продолжение старинной поговорки русских витязей.

Михась перевернулся на спину, раскинул руки, постарался успокоить дыхание, расслабиться. Сквозь ветви сосен едва проглядывало хмурое северное небо, затянутое свинцовыми облаками. Михась с трудом приподнял голову, взглянул туда, где на наспех сделанной волокуше, привязанной линем к его портупее, лежали Разик и Желток. Желток встретил его взгляд, попытался улыбнуться. Улыбка у него получилась жалкой и виноватой. Разик вообще безучастно смотрел в пространство. Казалось, происходящее вокруг его не интересовало.

Михась закрыл глаза. В его сознании мелькали картины недавних событий. Вот он среди двух десятков дружинников стоит перед огневым рубежом, и в его руках не дурацкий допотопный лук, а тяжелая, сурово-изящная пищаль, изготовленная в ружейных мастерских Лесного Стана на основе лучших иноземных образцов.

– К бою! – звучит команда наблюдателя.

Короткой перебежкой они выдвигаются на огневой рубеж, втыкают в землю подпорки, раздувают фитили.

– Огонь!

Михась нажимает на спусковой крючок, фитиль опускается. С чуть слышным шипением вспыхивает порох на полке. Зная, что у него есть полсекунды, Михась подправляет линию прицела.

Бабах! – взрывается основной заряд, отдача привычно толкает приклад в плечо, клуб дыма на короткое время закрывает обзор. Но Михась уже видит, что первая его мишень разбита вдребезги. Не теряя ни мгновения, он упирает приклад в землю, выхватывает шомпол, прочищает ствол. Порох из пороховницы тонкой струйкой течет в черное жерло. Пыж, тяжеленький свинцовый шарик пули. Забить понадежнее, натрусить запальную порцию пороха на полку. Готово! Прицел, выстрел (остальные еще только ставят пищали на подпорки). Вторая мишень, как и первая, разлетается облачком глиняных осколков…

– Ну, на первом месте, как всегда, Михась, – чуть скучающим голосом, как о чем-то давно известном и слегка надоевшем, докладывает судья группе наблюдателей. – Темп стрельбы наивысший, разбиты все пять мишеней.

Так, отлично, в общем зачете он уже давно не шестой, как после скачки, а в первой тройке с назваными братьями – Разиком и Желтком.

Теперь они уже стоят перед чередой препятствий: ров, забор, сломанный мост, крепостная стена и штурмовая лестница, высокое дерево (оно же мачта), скала, канат над водой… На этой череде, длиной всего треть версты, выматываешься больше, чем в десятиверстном забеге.

– Вперед!

Михась вместе с остальными разбегается что есть силы, чтобы перелететь в прыжке первое препятствие – широкий и глубокий ров. Он удачно толкается, попав в самый край рва, стенки которого обшиты досками, а наверху по доскам пущен железный уголок, иначе давно бы раскрошили их сапоги дружинников. Перелетев ров с хорошим запасом, Михась устремляется ко второму препятствию – трехсаженному забору из толстенных деревянных плах. Возле забора, как и около других препятствий, стоит несколько наблюдателей. Вдруг Михась узнает в одном из них Дымка. Тот смотрит прямо в глаза набегающему первым дружиннику, хитро улыбается, подмигивает. Михась сбивается с шага, толкается не с той ноги, кое-как цепляется за верх забора, невероятным усилием, чувствуя, как чуть не лопаются жилы в плечах, подтягивается, высоко выносит прямые ноги, переворотом преодолевает забор. Спрыгивает на землю он уже не первым. Спружинив при приземлении, Михась выпрямляется, чтобы продолжить бег, и в этот момент опять видит Дымка, который, по-прежнему улыбаясь, показывает ему большой палец, затем поворачивает этот палец к земле и произносит что-то чуть слышно.

– Квиты! – угадывает Михась по движению губ и, чертыхнувшись про себя, рвет дальше по дистанции.

Дымок был молодым и подающим большие надежды строевым бойцом. С полгода назад он вернулся из заморского испытания, которое преодолел блестяще, и сразу был назначен десятником. Кроме того, ему доверили проводить некоторые занятия в отряде дружинников, готовящихся к итоговым испытаниям. Дымок по возрасту был ненамного старше своих новых подчиненных и помнил, как сам еще совсем недавно взирал снизу вверх на своих учителей и наставников. Поэтому он был преисполнен чувством значительности своего нового положения и то и дело изрекал какую-нибудь мудрую сентенцию, типа «Боец должен быть всегда готов к любым неожиданностям!». Причем он произносил сии изречения с таким видом, будто придумал их лично, а внимающие ему юноши ничего подобного до сей поры и слыхом не слыхивали. В общем, Дымок чуть-чуть важничал перед подчиненными, подчеркивая тем самым дистанцию между собой и еще не оперившимися юнцами. Юнцы, однако, тоже были не промах и решили сбить спесь со свежеиспеченного военачальника. Понятно, что весь процесс инициировали и возглавили три друга.

В одно прекрасное утро отряд под руководством Дымка выстроился на той самой череде препятствий. Дорожка между препятствиями была посыпана свежим чистеньким песком, а сами препятствия, регулярно подкрашиваемые, также блистали чистотой и аккуратностью, как и положено всем атрибутам военной службы. Дымок уже хотел было скомандовать начало упражнений, как увидел поднятую руку Михася и разрешил задать вопрос.

– Господин десятник, – озабоченным тоном начал Михась, – мы тут с друзьями никак не можем решить, что важнее при преодолении забора: толчок ногой о препятствие, который может ведь тело и отбросить, или все-таки подтягивание на руках?

Будь Дымок чуть постарше и поопытнее на ниве воспитания подрастающего поколения, он, несомненно, задумался бы: с чего это вдруг отличный дружинник, перелетавший через этот самый забор не менее тысячи раз, задался таким странным вопросом? Но молодой наставник подвоха не почувствовал и с высоты своей должности снисходительно и с готовностью объяснил:

– Здесь важно соблюсти баланс: толкнуться не слишком сильно и подтянуться в тот момент, пока инерция подскока тянет тело вверх. Вот, смотрите! Он легко и стремительно разбежался, прыгнул на забор. О дальнейшем Дымок не любил вспоминать. Нога и руки его соскользнули, как по маслу, и он беспомощно шлепнулся перед препятствием, яко куль с пшеном. Масло было самое настоящее, льняное. Михась со товарищи, зная об утренних упражнениях, ночью старательно намазали им забор.

Сконфуженный Дымок поспешно поднялся с песка. «Боец должен быть готов к любым неожиданностям!» – звучали у него в мозгу его собственные слова. На него выжидательно, с преувеличенной серьезностью таращились полсотни пар лукавых глаз.

– Ну что ж, – как ни в чем не бывало произнес Дымок, – старый десятник, уставший в многочисленных битвах, уже не может преодолевать препятствия с должной легкостью. Надеюсь, кто-то из вас, достойной нашей смены, покажет, как то делается. Дружинники Михась, Разик и Желток! Выйти из строя! Преодолеть забор! Названная троица, к удивлению Дымка, который безошибочно опознал в них зачинщиков, без всякого замешательства и смущения, с готовностью вышла из строя, заняла исходную позицию. Затем они расстегнули прикрепленные к ремням подсумки и что-то вынули из них. Вглядевшись, Дымок с изумлением увидел, что дружинники надевают на сапоги и на ладони специальные шипы, которые имелись в арсенале тайной лесной дружины и в соответствующих ситуациях использовались для того, чтобы легче было карабкаться по бревенчатым крепостным стенам во время скрытой ночной атаки. Словом, заговорщики все предусмотрели и ко всему были готовы. Они легко перелетели через скользкий забор и безо всякого смущения заняли место в строю. Дымок был все-таки не зря назначен десятником и наставником, поэтому он во всеуслышание похвалил троицу за ловкость в преодолении особо сложного препятствия и под дружный и одобрительный смех произнес слова, которые вертелись у всех на языке: «Боец должен быть готов к любым неожиданностям!» Авторитет молодого десятника после этого случая, естественно, только вырос, да и он сам, будучи человеком умным и честным, для себя кое-что понял. Ну а рассказ об очередной проделке пресловутой троицы мгновенно облетел Лесной Стан.

Дымок был человеком, безусловно, порядочным и незлопамятным, но совершенно естественное желание отплатить шутникам той же монетой у него присутствовало. Поэтому он не без умысла встал на итоговых испытаниях в числе наблюдателей возле памятного забора, точно предугадав, что кто-то из трех друзей обязательно вырвется вперед и встретится с ним взглядом. Конечно, он не стал мазать маслом забор, но одной лишь улыбкой и озорным подмигиванием сбил бежавшего первым Михася с темпа, ибо у того на миг мелькнула мысль, что десятник приготовил ответную шутку и его, Михася, опорная нога и руки, на которых на сей раз не было никаких шипов, сейчас соскользнут с забора.

Но все было по-честному. По-честному, по-честному. Михась с трудом открыл глаза. Он не мог понять: то ли сам начал шептать эти слова, то ли какая-то лесная птица принялась выводить похожую трель. Он вновь опустил веки, погрузился в свой странный сон наяву.

– Равняйсь! Смирно! – Тысяцкий сделал паузу, покрутил седой ус. – Слушай составы боевых троек, допущенных к заключительному виду итоговых испытаний: двухсотверстному ускоренному переходу. Тройки сформированы в порядке мест, занятых по итогам состязаний во всех предыдущих видах. Первая тройка: Михась, Разик, Желток…

И вот их первая боевая тройка стоит на исходном рубеже. За ними с интервалом в четыре часа каждая пойдут остальные тройки. На опушке бескрайнего дремучего леса три фигурки в серо-зеленых коротких кафтанах, такого же цвета нешироких шароварах и в сапогах до колен. Простой и удобный кафтан бойцов лесной дружины покроем и цветом повторял зеленые куртки английских йоменов-лучников, в пух и прах крошивших французскую рыцарскую кавалерию в конце Столетней войны, а в свободное от исполнения долга перед Родиной время успешно разбойничавших и браконьерствовавших в своих и чужих лесах. Лешие, побывавшие в заморщине, взяли на вооружение кое-что из их тактики и одежды. Западные рыцари стремились отличиться пышностью оперений своих шеломов и яркостью гербов, до блеска начищенными доспехами. Тактика лучников, давших впоследствии начало ружейным командам, воевавших рассыпным строем и получивших название егерей (хотя их предшественники были, наоборот, в основном браконьерами), заключалась как раз в том, чтобы не выделяться на фоне театра военных действий и из естественных укрытий отстреливать блестящие и четко очерченные ходячие мишени с дурацкими плюмажами на шлемах. И эта тактика, и одежда как нельзя более подходили лесным дружинникам. Головной убор таких бойцов был также заимствован из Европы. Там, кроме широкополых шляп, изготавливаемых из твердого фетра, в XIII веке от Рождества Христова появились плоские и мягкие береты, ставшие особо модными при дворе Франциска I. Берет был хорош тем, что не сваливался с головы при активных действиях, и прямо на него при необходимости можно было быстро и без проблем надеть стальной шелом. Серо-зеленые береты дополняли летнюю форму одежды дружинников, которая делала их незаметными в лесу и в траве. Только бойцы особой сотни, подчеркивая свою особость, носили береты черного цвета.

Вооружение боевой тройки, отправлявшейся в последнее, самое трудное испытание, состояло из сабли, помещаемой наискосок за плечами, чтобы не мешать движению, двух самострелов и одной пищали, которая висела за спиной Михася, крест-накрест с саблей. Еще у них имелись ножи и один саперный топор, который мог с полным успехом выполнять роль топора боевого.

Провожает их лично сам тысяцкий со свитой командиров и начальников из своей Северной тысячи, а также наблюдателей и судей из тысячи Южной.

– Братцы-дружинники, – говорит этот суровый вояка необычно мягким и отеческим тоном, – ставлю вам учебно-боевую задачу: совершить ускоренный марш, сиречь переход, с сего рубежа до заброшенного охотничьего зимовья.

Он показывает означенный пункт на большом земельном чертеже, по-иноземному – карте, которую держит двумя руками его стремянной.

– Вы, конечно, вольны выбрать для движения любой путь, но надежнее всего идти напрямик вот по этой гряде. Почти везде здесь возвышенность, только в долинах рек, сейчас разлившихся, кое-где болота. На гряде для вас готовы всевозможные неожиданности, то бишь рубежи для стрельбы, сабельного и рукопашного боя.

Михасю показалось тогда, что слова «рукопашного боя» тысяцкий произнес с какой-то особенной мрачной интонацией. Или это ему кажется так сейчас, когда он в полубреду-полусне вспоминает произошедшие события?

– Предельное время, за которое вы должны преодолеть весь путь, вам сейчас не скажут, причем намеренно. Однако, как вы знаете, оно есть!

Так что вы должны выложиться по полной, ибо опоздание приравнивается к поражению. И еще вы, конечно, знаете, что тройка должна прибыть на конечный пункт в полном составе. Время засекается по последнему пришедшему бойцу. Если получите на огневых и боевых рубежах условное или, не дай Бог! – настоящее ранение, рука-нога раненая берется в лубки, повязка опечатывается наблюдателями, и дальше – хоть ползком. Если кто-то будет «убит» условно, то заменяет его мешок с песком, который двое других на конечный пункт притащить обязаны. Скрытно наблюдать за вами будут всю дорогу, – тысяцкий кивнул головой в сторону многочисленной группы наблюдателей, – так что хитрить бесполезно. Все должно быть по-честному! По-честному, по-честному, по-честному! Что же это за незнакомая пичуга так стрекочет? Он же знает голоса всех птиц в окрестных лесах!

Первые часы перехода проходят безо всякого напряжения, настроение у всех приподнятое, пожалуй, даже праздничное. Они бегут по хорошо знакомому лесу, в котором даже не надо поглядывать на солнце, чтобы выдерживать направление. Затем, когда начнется гряда, нужно будет учитывать рельеф, двигаться вдоль хребтов и гривок, ориентироваться на знакомые по намертво отпечатанной в памяти карте озера и речки. Ну а если выглянет солнце, тогда можно уточнить маршрут.

Легкий стремительный бег, толстый мох приятно пружинит под ногами, хорошо подогнанная амуниция и вооружение привычной тяжестью давят на плечи, но не стесняют движений. Они внимательно поглядывают по сторонам, опасаясь засады или ловушки, но больше полагаются на слух. В лесу пока царят мир и спокойствие.

На первый рубеж – стрелковый – тройка вышла через три часа. Дружинники достигли опушки обширной поляны, но, как и положено, не стали сразу выскакивать на открытое пространство, а залегли в подлеске, осмотрелись. И почти сразу увидели, что их атакуют. По тонким прочным веревкам, протянутым через всю поляну между верхушками высоченных сосен, на них ехали восемь соломенных чучел, каждое – на отдельной бечевке, опущенное до самой травы, со знакомой до отвращения дурацкой улыбкой на круглой роже. Если хоть одно доедет до противоположного края поляны «живым», тройка будет снята с испытаний, ей будет записано поражение. Самострелы Разика и Желтка тонко и нежно пропели тетивами чуть раньше, чем грохнула пищаль Михася. Три чучела дернулись, пораженные стрелами и пулей, замерли: их перестали тянуть. Михась успел сделать второй точный выстрел, его друзья выпустили еще по две метких стрелы. Соломенные супостаты едва успели проехать до середины поляны. За кустами на противоположной опушке, где скрывались невидимые наблюдатели и судьи, взметнулся белый флажок, разрешавший продолжить движение. Три руки одновременно встретились в коротком рукопожатии, негромкое «ура!» отметило первую победу. И снова – размеренный красивый бег по родному и любимому вековому лесу.

К концу первого дня они уже дышали далеко не так ровно и легко, как в начале пути. Пора уже было сделать более длительный привал, подкрепиться едой, которую еще предстояло добыть. Начался затяжной подъем, поскольку они достигли начала гряды. Они чуть отклонились от кратчайшего пути, достигли берега небольшой речки, сбегавшей с гряды, и некоторое время бежали вдоль берега, пока не увидели то, что искали: перекат из огромных валунов, за которым располагалась довольно глубокая яма со спокойной водой, где наверняка стояли хариусы или сижки. Ловко прыгая по мокрым и скользким валунам, они подобрались к самому краю ямы, увидели в прозрачной воде темные спины крупных рыбин. К стрелам с зазубренными наконечниками привязали тонкую бечевку, и боевые самострелы превратились в орудие охоты (или рыбалки?). С коротким чавкающим плюхом две стрелы врезались в воду. Через мгновение два хариуса, фунтов по восемь каждый, были выдернуты на прибрежные камни. Тут же на берегу их выпотрошили, распластали от спины на тонкие ломти нежного мяса, присолили из берестяной походной коробочки-солонки, и завтрак-обед-ужин был готов. Перья лука, изобильно торчавшие на галечной косе, и вода из речки дополнили меню. Некоторое время после трапезы они лежали на траве без движения, полностью расслабив все мышцы и даже почти отключив сознание, кроме той его части, что неусыпно бдила за окружающей обстановкой.

– Войско, подъем! Вперед, за победой!

Конечно, они полежали бы еще столько же да еще полстолька, но их подстегивала мысль о предельном времени, которое было им неизвестно, и дружинники выкладывались изо всех сил.

Предельное время… Может быть, оно уже закончилось, и Михась зря ползет по мокрому холодному мху, нечеловеческими усилиями тянет волокушу? Значит, можно уже лежать неподвижно, сколько хочешь, бездумно смотреть в серое небо? А еще лучше закрыть глаза и спать, спать, спать…

На рубеж для рукопашной схватки они вышли примерно через сутки, измотанные непрерывным напряжением. На взгорке, где была небольшая безлесная проплешина с каменистым грунтом и чахлой травой, их встретила подстава из трех бойцов. В горячке предыдущих испытаний Михась, а тем более Разик и Желток давно забыли о том разговоре про особников, которые могут выйти против них на рубеже. Но сейчас все трое мгновенно вспомнили беседу, состоявшуюся два дня (казалось – два месяца) тому назад в доме Михася. Трое поджидавших их противников были в личинах, или, по-иноземному, – в масках, скрывавших лица. Во всем Лесном Стане в масках в ночных боях, иногда – ив дневных, действовали только особники.

– Так ты знал? – шепотом спросил Михася Разик, как будто ответ на этот вопрос мог хоть как-то им помочь. – Ты…

– К бою! – суровым и хриплым голосом оборвал его Михась.

Все его существо было охвачено отчаянием и возмущением против происходящего. Он уже не думал ни о чем, а, расстегивая ремни, снимая перед рукопашной схваткой пищаль, саблю, вынимая из-за голенища нож в ножнах, бережно складывая все оружие на землю (будто оно могло еще пригодиться!), с холодным бешенством смотрел в упор на одну из трех безликих фигур, с которой ему сейчас предстояло схлестнуться в неравном поединке. Михась чувствовал, что его мышцы словно задеревенели, и нужной скорости и точности движений от них ждать не приходится. Он попытался хотя бы размять плечи и колени, но противник этого ему не позволил и в два прыжка, воспользовавшись преимуществом в высоте, оказался прямо перед Михасем, сделал первый выпад. Михась с трудом ушел от удара, покачнулся. Он понимал, что атакующий его свежий боец будет делать ставку на скорость, и противопоставить ему в этом случае нечего.

Задачей Михася и его друзей было продержаться четверть часа, пока не высыплется песок в часах невидимых судей. Если бы против них бились строевые дружинники из Южной тысячи, можно было бы предугадать, что все сведется к кулачному бою, и, даже пропустив удар, упав на землю, испытуемые будут иметь возможность подняться (если, конечно, хватит воли) и продолжить схватку. Но если бы дело обстояло так, то незачем было бы ставить против них особников с их специфическими навыками.

Михась попытался разорвать дистанцию, потянуть время. Чтобы сбить противника с толку, он подчеркнуто встал в стойку для китайской борьбы, которой владел лучше всех в Стане. Противник действительно притормозил, выжидательно взирая на Михася, качнулся вправо-влево, несколько раз поменял опорную ногу. Но Михась понимал, что на неровном каменистом грунте с торчащими тут и там толстенными корнями, о которые легко споткнуться, с неразмятыми мышцами и нерастянутыми связками, он реально не сможет провести ни одного сколько-нибудь эффектного и сложного приема. Противник тоже вот-вот должен был это понять и пойти в атаку.

Чуть пританцовывая в грозной с виду, но бесполезной в данной ситуации боевой стойке, наблюдая за противником, готовящим атаку, Михась вдруг краем глаза заметил, что происходит рядом с ним на проплешине, где также один на один бьются с особниками его друзья. Он увидел, что Разик уже лежит на земле, его нога поймана в болевой захват, из которого не уйти. Особник сноровисто доводит прием, ожидая, что противник сдастся в безнадежной ситуации. Но Разик молчит, слышит хруст ломаемого голеностопа и колена, но молчит, ибо понимает, что его сдача означает поражение и снятие с испытаний. Михась на мгновение встретил его глаза, ставшие совершенно черными, и понял, что друг умрет, но не сдастся. Горячая волна возмущения несправедливостью происходящего вновь захлестнула Михася. Ни один строевой боец не стал бы проводить в подставе на двухсотверстном переходе болевой прием. Сбить испытуемого на землю кулаком или подсечкой, дождаться, чтобы тот поднялся, и снова продолжить бой, проверить тем самым стойкость и мужество – это было обычным делом. Но чтобы так… Нельзя нарушать даже неписаных законов!

И вдруг в голове у Михася ослепительно вспыхнула простая мысль. Раз вы так, то и мы – так же! По тем же неписаным законам, каждый бьется на рубеже один на один, но в изложенных на бумаге правилах итоговых испытаний этого впрямую написано не было. Рубеж проходит вся тройка как единое целое. Например, на стрелковом рубеже неважно, кто сколько чучел подстрелит: лишь бы ни одно из них не дошло до края поляны.

И Михась прыгнул. Прыгнул в сторону от своего противника, фактически убежав от него. Еще раз толкнувшись двумя ногами под горку, он на секунду распластался в воздухе и всей тяжестью тела обрушился на особника, дожимающего Разика. Михась не стал проводить каких-либо замысловатых приемов, а просто кулаком сверху, как молотком, врезал по затылку затянутой маской головы. И тут же добавил второй рукой. Три тела покатились со взгорка в кусты. Вырубленный минимум на четверть часа особник, Разик, скрипящий зубами от боли, теряющий сознание, и Михась, которому, возможно, судьи уже записывают поражение за бегство с поля боя. Но Михась еще свой бой не закончил. Он вскочил на ноги, хотя и не так быстро и ловко, как ему хотелось бы, и встал, заслоняя собой лежащего друга.

Атака последовала незамедлительно, поскольку второй особник почти сразу бросился вслед за Михасем. Дружинник сразу попал в захват двумя руками за плечи и не смог освободиться от него простым уходом назад: сзади были уже кусты и камни, и не было пространства для отступления. Михась понял, что сейчас он получит страшный удар головой в лицо, и успел сделать единственно возможное в данной ситуации – наклонить голову, чтобы удар, если он состоится, пришелся лоб в лоб. Естественно, никакой дурак при таком раскладе бить не будет. Но продолжением комбинации должно было стать резкое давление на плечи и шею и, одновременно, удар коленом снизу по лицу. Михась прекрасно понимал, что собирается предпринять противник, но уставшие мышцы не успевали вслед за мыслью. Михась двигался как в страшном сне, когда ставшие ватными руки и ноги не могут предотвратить хорошо ощущаемую опасность. Только все это происходило наяву, и не было возможности пробудиться и вздохнуть с облегчением.

«Все!» – отчаяние парализовало на миг волю Михася.

Однако ожидаемого удара не последовало, Михась почувствовал, как ослаб железный захват, и противник буквально подскочил на месте. Краем глаза он увидел, что распластавшийся на земле с недействующими ногами полуослепший от боли Разик смог приподняться на локтях и попросту вцепился зубами в ногу атаковавшего Михася особника. Этого короткого мига, когда тело противника рефлекторно дернулось вверх от боли после укуса, Михасю, находившемуся в удобном для последующего действия полусогнутом положении, хватило, чтобы сделать захват и провести один из любимых своих приемов: мельницу. Несмотря на охватившую все его существо холодную ярость, он все-таки захватил руку противника не крест-накрест (после такого захвата в боевой мельнице рука ломалась в двух местах), а провел мельницу учебную, без перелома руки. Резко выпрямившись, он поднял на своих плечах особника, попавшегося на прием благодаря неожиданной помощи Разика, и бросил плашмя спиной и затылком на твердый каменистый грунт, дополнительно припечатав сверху собственным телом. Противник дернулся и затих без движения. Это была чистая победа!

Но праздновать ее было некогда: чуть левее и выше сцепились в яростной схватке Желток и третий особник. Михась рванул туда, на бегу все же крикнув невидимым судьям и наблюдателям: «Я ведь мог его на боевую мельницу взять! Все по-честному!» И еще он скорее почувствовал, чем услышал, как сзади вслед за ним ползет на помощь другу стонущий Разик.

Желтку приходилось плохо. Наверное, ему было бы еще хуже, если бы бившемуся с ним особнику не давили на психику и в какой-то мере не отвлекали происходящие рядом события. Желток уже пропустил пару ударов, чудом ушел от болевого приема, но потерял свободу маневра и был прижат к камням на краю взгорка. Ему ничего не оставалось делать, как попытаться атаковать. Желток сделал выпад, но его движение скорее было отчаянным, чем ловким и стремительным. Противник легко ушел в сторону и сбоку жестко ударил стопой под колено опорной ноги. Желток рухнул на четвереньки, попытался откатиться влево, чтобы предотвратить удар сверху. Но особник не стал его добивать, а вынужден был развернуться навстречу набегающему Михасю.

– Бей его сзади! – крикнул Михась Желтку, но не для того, чтобы получить реальную помощь от неловко пытающегося встать, явно травмированного друга, а для того, чтобы отвлечь противника, сбить его с толку, заставить распределить внимание.

По-видимому, Михасю это удалось. Особник ушел вправо назад, чтобы видеть обоих дружинников, и на этом-то отходе Михась его подловил. Ощутив небывалый прилив сил, даже, наверное, боевое вдохновение, он отважился на сложный и эффективный прием. Взмыв с разбегу высоко в воздух, крутанувшись навстречу разворачивающемуся противнику, он четко и сильно ударил его пяткой по затылку. После этой атаки Михась, приземлившись, не смог удержать равновесия на неровном грунте и шлепнулся возле Желтка. Но рядом с ним упал и вырубленный мощным ударом третий особник. На миг на месте схватки воцарились тишина и спокойствие: все шестеро противников лежали на земле.

Тишину нарушил хриплый шепот ползущего Разика:

– Ребята, держитесь, я иду к вам на помощь! – он пытался крикнуть громко и грозно, но едва шевелил разбитыми губами.

Из леса не спеша вышли на открытое пространство несколько человек с белыми повязками на рукавах. Наблюдатели и судьи подошли к дружинникам. Михась вскочил на ноги, Желток попытался сделать то же самое, но тут же, охнув, схватился за колено и упал на землю. Разик вполз наконец на вершинку взгорка и лежал неподвижно, молча взирая на судей. Один из подошедших, сотник из Южной тысячи, бывший, по-видимому, старшим судьей, медленно и торжественно поднял вверх белый флажок, означавший, что рубеж пройден.

Михась вскинул руки со сжатыми кулаками, судорожно и широко раскрыл рот, из которого рвался радостный крик: «Победа!» Но он издал лишь хриплый, нечленораздельный звук, опустил руки, уронил голову. Он только сейчас окончательно понял, что означает знакомое выражение из любимой им древней истории: Пиррова победа. Два его товарища, с которыми ему предстояло преодолеть еще почти сотню верст до конечной цели перехода, лежали на земле и, судя по всему, не были способны бежать дальше, бороться с естественными и искусственными препятствиями, чтобы уложиться в беспощадное контрольное время.

Наблюдатели осмотрели всех участников схватки. Особники уже начали приходить в себя, и дальнейшая их судьба, по-видимому, ни у кого не вызывала каких-либо опасений. А вот с двумя дружинниками дело обстояло гораздо хуже.

– У обоих вывихи и растяжения колена и голеностопа. Ноги необходимо взять в лубки. Самостоятельно двигаться дальше не могут, – суровым тоном заключил старший судья. – По-видимому, испытания для вас окончены.

– Нет!!!

Все трое выкрикнули это одновременно, с такой решимостью в голосе, что старший судья, пристально посмотрев им в лица, пожал плечами и произнес:

– Что ж, ваше право! Но лубки наложить немедля и ни под каким видом не снимать. Это приказ! Еще не хватало, чтобы вы в результате порыва героического, но бессмысленного калеками на всю жизнь остались. Да набери им льда, – обратился он к Михасю. – Там вон, под горушкой, под берегом ручья еще сохранился. Пусть к вывихнутым членам прикладывают… А дальше – как хотите. Хоть ползите, хоть по воздуху летите. Когда кончится предельное время, мы вас известим.

Он сделал знак своим товарищам, и наблюдатели исчезли с поляны, уводя с собой оклемавшихся особников.

Трое друзей остались одни в бесконечном безмолвном лесу.

Сперва, еще поддерживая по инерции темп только что состоявшейся схватки, они действовали быстро и не раздумывая. Михась проворно срубил несколько подходящих сучьев и, пока Разик с Желтком, помогая друг другу, полосками чистого полотна, служившими для перевязки ран и обязательно входившими в походный набор, прибинтовывали лубки, фиксируя поврежденные суставы, слетал за льдом. Затем он так же споро соорудил волокушу, уложил на нее друзей и, велев им отдохнуть и как следует заморозить суставы, потащил их прочь с проклятого взгорка.

Вниз по склону они двигались довольно легко и почти весело. А дальше начался затяжной подъем на следующую гривку. И тут-то они вспомнили и осознали, что впереди – сто верст и им никак не уложиться в предельное время.

Ее чудные белокурые волосы были по-прежнему распущены и ниспадали на плечи золотой волной. И хотя тумана над водой уже не было, а зеркальная гладь ослепительно блестела под лучами весеннего солнца, лицо и фигура девушки были как бы подернуты дымкой, и Михась, сколько ни напрягал зрение, никак не мог разглядеть ни одной характерной черты. Зато лодку он видел во всех деталях. Это был довольно старый рыбацкий челн, весь покрытый слоем смолы, с надломанными кое-где бортами. Мачта была опущена и лежала вдоль борта вместе со свернутым парусом. Форштевень, разрезавший сверкающую неподвижную поверхность озера, был выкрашен ярко-красной охрой, местами облупившейся. Лодка двигалась сама по себе. В руках девушки не было весел. Она протянула обе руки к Михасю, и он понял, что она ему улыбается, манит подойти поближе.

Михась открыл глаза. Пребывая, пусть и недолго, в полусне-полузабытьи, он отдохнул, его разум прояснился, мысли приобрели необходимую четкость. Михась вскочил на ноги, огляделся по сторонам. Они все-таки преодолели затяжной подъем и теперь находились на самой вершине гривки. Михась отцепил от портупеи линь, привязанный к волокуше, энергичными круговыми движениями размял плечи, несколько раз резко присел, затем принялся ловко и быстро карабкаться на высокую сосну. Достигнув вершины, он огляделся и, полностью удовлетворенный увиденным, так же проворно, почти как белка, спустился вниз, спрыгнул с последнего сука, находившегося в четырех саженях над землей, мягко спружинив, упал на бок, гася инерцию прыжка, перекатился по земле и оказался рядом с лежащими на волокуше друзьями.

– Что приуныли, бойцы? – весело обратился он к неподвижно лежащим с прихваченными в лубки ногами Разику и Желтку. – Никак сдаваться собрались?

– Не уложимся мы в предельное время, – ответствовал Желток, виновато глядя на друга. – Не дотащишь ты нас.

Разик промолчал.

– Смотрите сюда. – Михась провел ладонью по мху, очищая поверхность от старых сосновых иголок, шишек и прочего мусора. – Карту местности помните? Вот мы. – Он воткнул короткую веточку в мох. – А вот конечный пункт перехода. – Вторая веточка появилась в изрядном отдалении от первой. – Вот это – гряда, самый короткий путь. – Длинная веточка соединила два пункта. – А вот здесь, в трех верстах от гряды – Рысь-озеро (на мох лег кусок коры). В него впадает река, вытекающая из Кап-озера, северный берег которого не доходит до конечной точки перехода всего верст шесть. На Рысь-озере, верстах в пятнадцати от нас, рыбацкая избушка, при ней обязательно должна быть лодка. Вы сейчас сползаете с гряды прямо на берег, а я напрямки мчусь к избушке, подгоняю лодку. Сотню верст идем по Рысь-озеру, поднимаемся бечевой верст десять по реке в Кап-озеро, идем пятьдесят верст до северного берега, а там – последний шестиверстный бросок посуху до конечной точки. К тому времени вы уже, наверное, сможете скакать хотя бы на одной ноге. Прорвемся, братцы!

– Михась! – Желток, не найдя слов, чтобы выразить свои чувства, крепко обнял друга.

– А вдруг это не по правилам? – с трудом произнес молчавший до этого Разик.

– Какие уж тут правила, после такой подставы! Судья же сказал, хоть ползите, хоть по воздуху летите. По неписаным законам все, конечно, бегут пешком. Но формально задача поставлена так: достичь конечного пункта. Как – не сказано. Пойдем по воде, воспользуемся знанием карты местности. А зачем же нам теорию преподавали? По воде, кстати, крюк получается, лишняя сотня верст. Но выхода-то нет. По лесу не доползем. Хоть бы по воде успеть! Мы же не знаем, когда это самое предельное время заканчивается…

– Подожди, Михась, – прервал речь друга Желток. – Ведь нам еще несколько рубежей пройти надобно. На воде-то их для нас никто не готовил. Вдруг из-за непрохождения рубежа нам испытание не засчитают?

– А на это я тебе так отвечу: наше дело – в конечную точку прибыть. Их дело – нам помешать, засады да подставы на пути выставить. Так что это не наши трудности, ежели мы пару засад в обход проскочим!

– Михась, – все еще слабым голосом произнес Разик. – Ведь по Кап-реке тебе одному придется лодку вверх бечевой десяток верст тащить. Речка-то бурная, порожистая. Вытянешь ли?

– Нет у нас другого пути, брат. Придется вытянуть, – со вздохом произнес Михась. – Ну, да что тут говорить. Мы еще не в лодке, да и до реки по Рысь-озеру еще пройти надобно! Все, братцы! Ползите вниз, к берегу, ждите меня там.

Михась подхватил с волокуши пищаль, закинул ее за плечи и исчез за деревьями. Разик с Желтком, оставив волокушу, поползли один за другим вниз по пологому склону, между кустами, камнями и деревьями, цепляясь за землю уже израненными в кровь руками.

Михась достиг рыбацкой избушки за какой-нибудь час. Он мчался напрямую к увиденной им с сосны характерной излучине берега. Дверь избушки была подперта снаружи колом, под навесом висели старые сети, а на берегу, к несказанной радости Михася, обнаружилась лодка, наполовину вытащенная из воды. Это был довольно старый рыбацкий челн, весь покрытый слоем смолы, с надломанными кое-где бортами. Мачта была опущена и лежала вдоль борта вместе со свернутым парусом. Форштевень был выкрашен ярко-красной охрой, местами облупившейся. Михась остановился как вкопанный, закрыл глаза, потряс головой. Затем снова посмотрел на берег. Лодка была в точности такой, как в его недавнем сне. Михась невольно огляделся по сторонам, в надежде увидеть деву, являвшуюся ему в грезах. Берег озера был пустынным и безмолвным. Михасю внезапно захотелось пробежаться вдоль озера, по узкой кромке прибрежного песка, найти следы той, которая все больше и больше овладевала его сердцем, но он усилием воли подавил порыв и, не медля больше ни мгновения, бросился к лодке.

Вместе с мачтой и парусом на дне лодки лежали свернутые снасти, пара весел и шест. Михась быстро поставил мачту, убедился, что парус цел, не стал пока его поднимать и принялся сталкивать тяжелый челн в воду. Он покраснел от напряжения, на его лбу вздулись вены, ноги ушли по щиколотки в песок, но раскачиваемый им челн постепенно, вершок за вершком двигался к воде. Вот наконец мелкая волна подхватила корму, Михась сделал последнее усилие, и лодка оказалась на воде. Дружинник зашел в воду по колена, оттолкнулся от дна ногой, ловко запрыгнул в лодку. Она тихонько отплывала от берега. Михась схватил весло, несколькими мощными гребками развернул нос лодки в озеро, поднял парус. Кое-где на парусе сквозь старые заплаты просвечивали дыры, но в целом он был еще вполне крепок. Михась поймал парусом ветер, закрепил шкот и сел на корму за руль. Вдоль бортов весело зажурчала-зашумела разрезаемая челном вода. Михась вздохнул с облегчением и стал править туда, где, по его расчетам, должны были находиться друзья.

Челн летел по невысокой волне, сильно накренившись на левый борт. Михась направлял его бег, крепко сжимая отполированную до блеска длинную рукоять кормового весла, то бишь кормила, или, по-иноземному, румпеля. Морское дело, или, вернее сказать, дело озерное, поскольку в море Михась ни разу не был, в Лесном Стане преподавали юным дружинникам опытные мореходы. Раз в год, при весеннем разливе рек, по запутанным фарватерам доходили почти до самого Лесного Стана морские суда тайной дружины. На судах этих, имевших вид купеческих, отправлялись затем в заморские страны бойцы для овладения иноземным воинским искусством. Назад на них везли образцы новейших вооружений, техники и военного снаряжения, добытые, как правило, тайно и зачастую с риском для жизни. Искусство мореходное пришло в Лесной Стан от новгородских купцов, еще триста лет назад ходивших из варяг в греки, посылавших свои корабли в Данию и в Любек, даже имевших собственную церковь православную на острове Готланде. Потом долгие годы на Руси мореходство ведали и практиковали только в Северном Поморье: на Студеном море да Двине-реке. Немногочисленные русские поморы занимались в основном рыбным промыслом, несколько кораблей из Лесного Стана под видом купцов поморских ходили по Студеному морю в земли свейские, датские и прочие.

Торговали эти «поморские купцы» бестолково, в основном себе в убыток. Потому-то иностранные партнеры, а вернее сказать – конкуренты, их и терпели, получая от глуповатых поморов огромные барыши и откровенно потешаясь над ними за их спиной. Каждый год эти горе-купцы привозили в иностранные портовые города вместе с медом, мехами и пенькой десяток юношей, желавших поступить в военную службу. Никто не видел в этом ничего необычного, ибо наемные воинства в Европе были скорее правилом, нежели исключением.

В общем, было кому и зачем учить лесных дружинников морскому делу. Практиковались они на многочисленных окрестных озерах и реках. Михась как раз и был большим любителем плавания, гребли и парусного дела. В воде он чувствовал себя как рыба, легко управлял любыми лодками, неплохо умел справляться с ветром и волной. Разик и Желток к воде особой тяги не испытывали, но все необходимые навыки в должной мере усвоили. Правда, сейчас от них не требовалось никаких активных действий, ибо для управления рыбацким челном вполне было достаточно одного человека. Поэтому оба бойца просто лежали в несущейся по Рысь-озеру лодке, постаравшись поудобнее разместить свои стянутые лубками ноги.

Напряжение последних дней, казалось, несколько схлынуло, на смену отчаянию пришла надежда. Плавание в лодке по затратам сил, конечно же, не шло ни в какое сравнение с бегом по лесу. Однако комфортным и спокойным его можно было назвать лишь с большой натяжкой. Встречные волны, невысокие, но частые, постоянно перехлестывали через нос и подветренный борт. Сами борта и днище протекали, поэтому Разику и Желтку приходилось постоянно вычерпывать воду наспех сделанными еще на берегу берестяными черпаками. Кроме того, Желток выполнял роль впередсмотрящего и должен был высматривать среди волн топляки, то есть плавающие деревья и коряги, столкновение с которыми могло привести к кораблекрушению.

Михасю тоже приходилось несладко, хотя он и не лежал, скрючившись, на дне лодки, частично погруженный в воду, а сидел на кормовой банке возле румпеля. Брызги, вернее, целые водопады долетали и до него, и он тоже был весь мокрый, и вдобавок его продувал ветер. Но он не спускал парус, не снижал скорости хода. Им, как и его товарищами, владела лишь одна мысль: «Быстрее! Как можно быстрее!» Он до боли в глазах всматривался в очертания береговой линии, стараясь вспомнить карту Рысь-озера и направлять челн к устью Кап-реки наиболее коротким путем. Многочисленные острова и извилистость самого озера, не очень широкого, но весьма длинного, существенно затрудняли навигацию. И хотя в это время года в русском северном Поморье уже стояли белые ночи, всем троим приходилось постоянно напрягать зрение, чтобы не сбиться с курса.

Несколько часов они боролись с волнами, течью и запутанным фарватером практически молча, лишь изредка перебрасываясь короткими деловыми репликами. Затем, чтобы хоть немного отвлечься от пронизывающего до костей холода, друзья волей-неволей вступили в разговор.

Первым начал Михась, почувствовав, что следует подбодрить друзей:

– Братцы, послушайте, а ведь мы же вчистую уложили всю подставу, что бывает крайне редко, да еще и подставу из особников, чего вообще не случалось никогда!

– Ну, предположим, это не мы, а ты их уложил, – печально ответствовал Желток.

Разик промолчал, лишь горестно вздохнул.

– Ну уж нет! – горячо воскликнул Михась. – Без вашей помощи я бы их ни в жизнь не одолел! Бились мы все вместе как один человек! Если бы Разик мне вовремя помощь не подал, валяться бы мне с разбитой мордой в тех кустах на проклятой горушке. Меня тот особник уже четко на прием поймал, и деваться мне было некуда… А ты, Желток, вообще молодец! Сколько времени один на один против противника продержался. Еще чуть-чуть, и время рукопашной схватки закончилось бы, и тебе рубеж засчитали бы, как пить дать! И Разик герой: я сроду не видел и не слышал, чтобы при таком болевом не сдавались!

– Ну да, герой! – с горечью воскликнул Разик. Казалось, что восклицание это вырвалось из самой глубины его сердца. – Теперь она вообще на меня не взглянет!

Он закрыл лицо руками, отвернулся, уткнулся в борт лодки.

– Кто на тебя не взглянет? – почти одновременно произнесли удивленные друзья.

– Катерина! – едва слышно ответил Разик.

– Какая Катерина? – простодушно спросил Михась.

– Катька, что ли, сестра Михася? – догадался Желток, будучи лицом наименее заинтересованным.

– Я не понимаю, при чем тут Катька? – Михась продолжал пребывать в полном неведении. – Пусть себе думает что хочет, нам-то что? Еще не хватало дружинникам прислушиваться к мнению сопливой девчонки.

Разик пробурчал в ответ что-то неразборчивое, но наверняка не совсем лестное для Михася.

– Ну ты, Михась, даешь! – изумился в свою очередь Желток. – У него сестра-красавица, о которой добрая половина молодых дружинников вздыхает, а он – ни сном ни духом. Ты глаза-то разуй, а то, кроме службы, ничегошеньки не видишь! Какая же она сопливая? Одно слово – первая красавица во всем Стане!

– Погодите, братцы, вы что хотите сказать… – Михась заерзал на месте, чуть дернул при этом румпель, и челн особо черпанул набегавшую волну.

– Осторожнее, слепень! – завопил Желток, которому, как впередсмотрящему, досталось больше всех ледяной воды. – Сказано ведь тебе: разуй глаза! Ты если красоты сестриной не замечаешь, так хоть за рулем и парусом следи!

– Разик, так ты что, в Катьку влюбился? – на Михася наконец-то снизошло озарение.

– Твоя проницательность, Михась, беспримерна в истории человеческой! – совершенно серьезным тоном произнес Желток. – Я бы тебя поставил в один ряд с Гомером. Тот тоже, как известно, был слепым.

Желток выделялся среди друзей не только рыжими волосами, высоким ростом и более крепким телосложением, но также изрядной ироничностью и ехидством. Романтичность и пылкость были ему совершенно чужды, но почему-то взоры юных обитательниц Лесного Стана были устремлены именно на Желтка, а не на Михася или Разика. Михась тайно вздыхал о неизвестной красавице, Разик, напротив, вздыхал явно о красавице вполне известной, а множество красавиц вздыхали по Желтку. Михась отличался своей целеустремленностью и полной погруженностью в службу. Юным девам, с одной стороны, просто было не о чем с ним беседовать, с другой – они стеснялись или даже стыдились отвлекать столь поглощенного общественно значимым занятием человека всякими пустяками, каковыми, как они опрометчиво судили, должны были быть в глазах Михася их нежные чувства. Разика многие девицы тоже обходили стороной, но по совершенно иной причине. Разик был, что называется, писаным красавцем, кроме того, все окружающие почему-то чувствовали, что он далеко пойдет в смысле продвижения по службе, и прекрасно видели, что он и сам это понимает. Поэтому юные девы Разика просто боялись, считая, что они недостойны внимания столь завидного жениха. А Желток – это совсем другое дело. Веселая насмешливость делала его весьма приятным собеседником. Девицы заливисто хохотали, слыша его шутки, и искали его общества. Кроме того, благодаря женскому инстинкту, они чувствовали в Желтке еще одну весьма привлекательную особенность.

Дело в том, что Желток был из всех трех друзей самым хозяйственным. Он любил совершенствовать и даже выдумывать и мастерить не только всевозможные предметы вооружения и воинского снаряжения, но и вещи бытового домашнего назначения. Михась был к быту совершенно равнодушен. Он мог прекрасно, то есть по уставу, обустроить лагерный бивак, оборудовать закрытые позиции, но что стояло, лежало или висело в его собственном доме, его мало интересовало. Нет, конечно, стены в избе Михася не падали, лавки были крепкие, печь – теплая, стол – чистый. Но это была казарменная чистота и порядок без каких-либо самых минимальных излишеств. (Катька, кстати, в этом отношении была вся в брата.) Разик, вообще говоря, был человеком по-своему хозяйственным, любившим уют и комфорт, но он твердо знал, что, когда поднимется по служебной лестнице, и то и другое ему обеспечат те, кому положено заботиться о высоком начальстве. Желток же даже в походе устраивался всегда очень изобретательно и основательно, а уж дома у него все было настолько удобно и необычно, что юные гостьи, заходившие со своими родителями к родителям Желтка, млели не только от беседы с остроумным, высоким и широкоплечим молодым дружинником, но и от особой атмосферы хозяйственной благоустроенности. Из этого дома не хотелось уходить.

Самое интересное, что Желток пока не замечал повышенного внимания к себе со стороны особ противоположного пола, ибо у него, как и у его друзей, воинская учеба все-таки была на первом месте. Так что его ехидство в адрес Михася, не замечавшего по простоте душевной влюбленности Разика и еще ряда лиц в собственную сестру, могло быть в той же мере отнесено и к самому Желтку. Признание Разика явилось и для Желтка неожиданностью, но он тут же сделал вид, что уж ему-то все было давным-давно известно, и принялся подтрунивать над Михасем.

– Ну, так отчего же ты переживаешь, брат? – не обращая внимания на шутки Желтка, обратился Михась к Разику. – Лучше тебя никого во всем Стане нет, даже… Чурбан по носу! – внезапно воскликнул он.

– Где? – попался на удочку Желток, слегка запустивший за разговором свои обязанности впередсмотрящего. Он резко повернулся, вытянул шею, пытаясь разглядеть плывущий навстречу топляк.

– А, нет, это не чурбан, это Желток, – как ни в чем не бывало продолжил Михась, расквитавшись за «слепня» и «Гомера». —Так вот, даже этот рыжий, что на носу, хоть и не чурбан, с тобой сравниться не может. Почему это ты думаешь, что Катька на тебя взглянуть не захочет? На кого ей еще смотреть-то? – произнес Михась совершенно искренне.

– Как же, лучше меня нет! За Катериной ведь заслуженные строевые бойцы ухаживают, даже особники, а я… Схватку вчистую проиграл! – с горечью ответил Разик. – Он ведь ей обязательно расскажет, похвастается, как меня в одно мгновение завалил!

– Кто это «он»? – удивленно спросил Михась.

– Кто, кто… Лурь, особник. Не знаешь, что ли, что он уже с полгода как с заморщины вернулся, с нее глаз не сводит, вьется вокруг, аки сокол ясный!

– Лурь? – воскликнул Михась. – А разве он не против меня?.. Подожди, так ты что, его узнал? Точно, что это он с тобой бился?

– Точно он. Узнал я ухажера этого! – со злостью подтвердил Разик.

– Вот как? А я-то думал, что он против меня выйдет, – озадаченно произнес Михась.

– Погоди-ка, Михась. – Желток приподнялся на локтях, пристально поглядел на друга. – С чего это ты думал, что против тебя Лурь выйдет? Или ты все же знал, и тогда, когда у тебя дома вечеряли, нам намекнуть пытался про особников на рукопашном рубеже? Что ж ты впрямую-то не сказал?

– Ничего я не знал, – глухо ответствовал Михась, на мгновение опустив глаза. – Просто догадывался… Да и если бы знал да сказал, что бы от этого изменилось?

Повисла томительная пауза.

– Да ладно, Разик, не переживай! – первым нарушил молчание Михась. – Все же не они нас, а мы их положили! Так что хвастаться Лурю, в общем-то, нечем будет. И до конечного пункта мы вовремя дойдем! – Михась стукнул кулаком по борту лодки.

– Осторожнее, герой! Разрушишь судно! – с преувеличенной озабоченностью воскликнул Желток.

Друзья засмеялись, причем Разик, к великой радости Желтка и Михася, засмеялся вместе со всеми.

– Ладно, бойцы, прорвемся! – произнес Михась любимое присловье дружинников Лесного Стана.

Утлая старая лодчонка, направляемая твердой и умелой рукой, продолжала лететь по волнам Рысь-озера, кренясь в крутом бейдевинде, оставляя за кормой в пене кильватерной струи версты, или, по-морскому, – мили трудного перехода.

Кап-река, не широкая, но все еще полноводная после недавнего весеннего паводка, неслась между поросших непроходимым лесом высоких берегов, оглушительно ревела на многочисленных порогах и перекатах. Михась вот уже несколько часов (ему казалось – несколько дней) тащил бечевой челн вверх по этой самой реке. Иногда он шел посуху, по узкой полоске гальки или песка под береговым обрывом, но чаще брел по колено в воде, сильно наклоняясь вперед, борясь на перекатах с течением, от которого рябило в глазах и кружилась голова. Каждый шаг давался с трудом: ногу, перемещаемую вперед, буквально сносило назад течением. Но на перекатах хотя бы дно было твердым и ровным, плотно устланным галькой. Хуже было на порогах, где требовалось провести лодку между здоровенных каменных глыб, при этом самому шагать по скрытым под водой неровным и скользким глыбам, рискуя оступиться и сломать ногу. Лодка часто шла не туда, куда надо, норовила уткнуться носом в такую глыбу или в берег, застрять между камней. Желток, полусидя-полулежа на носу, старался, как мог, подсобить Михасю, изо всех сил работал шестом, то направляя лодку куда следует, то просто подталкивая ее вперед. Его руки, ободранные еще во время ползания по лесу, были замотаны тряпицами, которые уже давно насквозь пропитались кровью, однако он не обращал на свои раны внимания, понимая, что Михасю, которого уже буквально шатало из стороны в сторону, достается больше всех. Разик также полусидел-полулежал на корме, держал наизготовку пищаль и внимательно наблюдал за берегами, прикрывая друзей от возможного нападения. Дружинники прекрасно понимали, что наблюдатели уже определили их маршрут, и река, конечно же, является самым удобным местом для очередной засады.

Михась оступался уже через каждые пять-шесть шагов и плюхался в воду на колени или на четвереньки, подстраховываясь руками. Руки тоже иногда соскальзывали с неровных мокрых валунов, и он шлепался грудью плашмя. Его шаровары, рукава и перед куртки были мокрыми насквозь, воду из сапог он даже не пытался выливать. Сухой оставалась только спина, на которой крест-накрест с саблей висел заряженный самострел. Тетива не должна намокать, иначе выстрела не получится.

Михась протащил лодку через очередную группу валунов, вывел ее на плес, к довольно обширной и ровной косе, приткнул к берегу, сбросил с плеча бечеву и буквально рухнул на гальку, стараясь унять биение сердца, стремившегося, казалось, выпрыгнуть из груди, успокоить сбившееся и потерявшее всякий ритм дыхание. Но тут же по нему хлестнул, как кнутом, резкий крик Разика:

– К бою! Засада справа!

Михась еще не успел толком ничего сообразить, но уже включился выработанный годами упорных упражнений инстинкт, и тело начало действовать помимо его воли. Он оттолкнулся всеми четырьмя конечностями от земли и, как лягушка, отпрыгнул в сторону, за одинокий валун. Тут же в место, где он лежал мгновение назад, ударила стрела с круглой деревянной нашлепкой вместо наконечника.

По воде прокатился резкий грохот, перекрывающий рев реки: это пальнул из пищали Разик. Михась сорвал с плеча самострел, на мгновение

высунулся с одной стороны валуна и тут же перекатился на другую сторону. Короткого взгляда, брошенного им на невысокий береговой обрыв, до которого по косе было саженей сорок, оказалось достаточно, чтобы разглядеть нападавших врагов. Из-за деревьев выглядывали три круглые хари с огромными голубыми глазами и широченными ярко-красными улыбками. Впрочем, одна харя улыбалась уже не так радостно: почти в самом ее центре образовалась дыра от пули, из которой сыпались опилки.

Михась вскинул самострел, и через мгновение его стрела воткнулась промеж глупо таращившихся голубых глаз второго чучела. Почти одновременно тонко пропел тетивой арбалет Желтка, и вслед за этим короткая черная стрела с серым оперением глухо ударила в ствол дерева в каких-то полутора вершках от головы третьего чучела. Сердце Михася на секунду оборвалось, его захлестнула холодная волна отчаяния. Пройти столько испытаний и допустить обиднейший промах на последнем, наверное, рубеже! Он не винил Желтка, который своими перевязанными, истекающими кровью руками, дрожащими от непрерывной многочасовой работы шестом, не смог толком направить самострел. Но сейчас наблюдатель, спрятавшийся в стороне от «неубитого» чучела, начнет бить тройку дружинников на выбор своими стрелами с деревянными нашлепками. И они уже не успеют перезарядить пищаль или самострелы.

Живые не сдаются! Михась, бросив бесполезный самострел, рванул по косе навстречу врагу.

Он понимал, что пробежать сорок саженей, чтобы вступить в рукопашную, не успеет: нарвется на прицельный выстрел. Но еще он понимал, что точно так же думает и невидимый наблюдатель, который будет выжидать, чтобы подпустить дружинника поближе и попасть наверняка. Пробежав уже почти две трети расстояния, отделяющего его от врага, Михась несколько раз вильнул из стороны в сторону, присел на мгновение, а затем стремительно распрямился и с разбегу, почти в полете, метнул незаметно выхваченный из-за голенища нож прямо в ненавистную улыбающуюся тряпичную харю! Он скорее ощутил, чем услышал, как сухо тренькнула вхолостую спущенная тетива лука: наблюдатель признал свое поражение.

Михась, продолжая бег, взлетел на невысокий обрыв, идущий вдоль речного русла, наклонился к поверженному им чучелу, чтобы забрать нож. Он вынул клинок из тряпичной головы, стряхнул с него опилки и вдруг, не помня себя от ненависти, принялся яростно кромсать «тела» врагов, стремясь уничтожить, порезать в мелкие клочья издевательские красные улыбки. Михась опомнился только тогда, когда из соседних кустов раздался тихий свист и поднялся белый флажок, означавший, что рубеж пройден.

Переход под парусом по Кап-озеру Михась помнил очень смутно. Он дошел до той крайней степени усталости, когда наступает полное безразличие ко всему – и к боли, и к собственной жизни. Он просто лежал на дне лодки, почти не ощущая происходящего. За румпелем сидел Разик, кое-как примостившийся на кормовой банке, нелепо выставив перед собой схваченную лубками ногу. Желток вновь был впередсмотрящим.

Когда лодка ткнулась в берег, Михась даже не пошевелился. Несколько драгоценных минут Разик и Желток сидели молча и неподвижно, не смея потревожить лежащего, казалось бы, замертво друга.

– Михась, надо идти! Шесть верст до цели.

Шесть верст – обычная дистанция для бега с полной выкладкой. Сколько раз они пролетали ее менее чем за полчаса! Но сейчас эти шесть верст казались бесконечными, почти непреодолимыми.

Михась медленно поднялся. Он двигался нелепо и неловко, словно его тело было деревянным, плохо сгибалось в суставах и пояснице. Его застывший взор был направлен на друзей, но, казалось, проходил сквозь них и терялся в пространстве.

– Кого нести первым? – чужим, без интонаций голосом спросил Михась.

– Разик, давай, – произнес Желток. – Я постараюсь сам.

Разик повесил себе на плечи обе сабли, свою и Михася, два самострела. Затем он взобрался на согнутую спину друга. Михась подхватил его ноги и, не имея сил выпрямиться как следует, тяжелой трусцой двинулся вверх по береговому склону.

Катание «раненого» товарища на собственной спине – обычное, практически ежедневное упражнение. Во время утренней пробежки они часто носили друг друга на плечах по полверсты. Сразу после этого бег без нагрузки казался полетом, тело становилось невесомым, ноги легко отталкивались от земли. Сейчас Михась не летел, не бежал, а перемещался. Каждую ногу при каждом шаге он переставлял с волевым усилием. Весь путь превращался в нескончаемую череду этих неимоверно трудных отдельных шагов. Где-то через час такого тяжелого сомнамбулического даже не бега, а ковыляния сознание Михася пробудилось, и он ощутил резкий холодный укол тревоги: «Предельное время!» И Михась прибавил. Он не знал, сколько оставалось до конечной точки: верста, две или полверсты? Он не знал, кончилось или нет это проклятое время, отпущенное им на переход. Но душа русского витязя, все его тело, закаленное годами упорнейших упражнений, вся его сущность проявились в этом рывке к конечной цели, к еще не завоеванной, но жизненно необходимой победе.

Внезапно тишина векового леса, казалось, лопнула и распалась на мелкие осколки, была взорвана торжественным и мощным звучанием военных рожков и барабанов. Трам-тата-та-та-татам! Трам-тата-та-та-татам! Гордая и вдохновенная мелодия походной песни русских дружинников разлилась под кронами высоких сосен. В первый миг Михась испугался, решив, что сошел с ума.

– Разик, ты слышишь? – прохрипел он.

– Слышу, – почему-то шепотом ответил пораженный Разик.

Еще через несколько минут чаща леса закончилась, и они выскочили на край довольно обширной поляны. На противоположном ее конце виднелась покосившаяся избушка старого охотничьего зимовья – конечная точка двухсотверстного перехода. Все пространство поляны перед избушкой было заполнено людьми: судьями, наблюдателями, командирами и начальниками. Но самое удивительное, что тут же находился почти в полном составе военный оркестр Лесного Стана, исполнявший походную песню. Ни о чем подобном Михась не слышал: впервые в истории Стана испытуемых в конечной точке ускоренного перехода встречали с оркестром!

Михась резко остановился, бережно опустил раненого друга на землю.

– Давай, Разик, сам пересеки конечную черту! А я – за Желтком.

Ощутив небывалый прилив сил, Михась бросился в обратный путь. Трам-тата-та-та-татам! Музыка несла его, как на крыльях.

Разик, опираясь на саблю, тяжело и неловко подпрыгивая на одной ноге, заковылял под взглядами многих десятков глаз к избушке.

Желток умудрился пройти около двух верст, используя пищаль, как костыль. Ее приклад он упирал в подмышку, а стволом, тщательно замотанным чистой тряпочкой и поверх нее заткнутым, как пробкой, сосновой шишкой, соответственно упирался в землю. При необходимости тряпочку вместе с шишкой можно было быстро выдернуть, и пищаль была бы готова к стрельбе. Желток вынужден был изготовить этот подплечный костыль, поскольку не мог опираться рука-

ми на саблю или на палку: его ладони представляли собой одну сплошную рану.

Он страшно удивился и несказанно обрадовался, когда ему навстречу выскочил из-за деревьев бодрый и чуть ли не улыбающийся Михась.

– Дошли? – выдохнул Желток.

– Нет еще, но скоро дойдем. Садись давай на закорки! – весело ответил еще недавно ко всему безразличный и, казалось, полумертвый друг.

Когда Желток услышал вновь грянувший им навстречу оркестр, он все понял и поцеловал Михася, неловко ткнувшись губами ему в шею. На краю поляны Михась так же, как и Разика, опустил Желтка на землю.

– Пойдем, брат!

Желток обнял Михася за плечи, оперся на него и, подпрыгивая на одной ноге, двинулся к последнему рубежу.

Когда они пересекли невидимую черту, приблизились к стоявшему отдельно от всех Разику, оркестр смолк. Друзья выстроились в одну шеренгу.

– Боевая тройка испытуемых дружинников прибыла в конечный пункт ускоренного перехода, – срывающимся голосом доложил Михась.

Их обмундирование превратилось в рваные грязные лохмотья. Лица и руки были также покрыты грязью и запекшейся кровью. Но самострелы, пищаль и сабли были в порядке и готовы к действию. Три дружинника напряженно смотрели на главного судью, сотника Южной тысячи. Он повернулся к находившемуся рядом небольшому столику, отворил высокий продолговатый ларец из красного дерева. В наступившей тишине раздалось тиканье редких заморских часов с пружинным механизмом.

– Вы уложились в необходимое время. Осталось даже четыре часа запаса. Поздравляю с прохождением испытаний.

И вновь, уже без всякой команды, по собственному почину грянул оркестр. К трем дружинникам со всех сторон кинулись люди: тысяцкий Дымок, почему-то начальник особой сотни дьякон Кирилл, какие-то особники, среди них – Лурь, другие знакомые и незнакомые бойцы. Михась, Разик и Желток очутились в крепких объятиях множества людей. Но дружинники уже плохо видели и осознавали происходящее. Внезапно потеряв все силы, они повисли на поддерживающих их руках, затем, бережно опущенные на траву, обнялись и принялись рыдать, не стесняясь присутствующих. По их лицам текли слезы, смывая грязь, пот и кровь. А высоко над ними, под сводами векового русского леса, величественно звучала неповторимая музыка победы.

Чайки орали неимоверно. Они мельтешили в небе, как мошка над болотом. Михась привык видеть чаек над озерами, но здесь их была просто тьма-тьмущая, то есть сто миллионов, если переводить в арабские цифры, ибо «тьма» по-ордынски означала «десять тысяч». И еще этот запах, незнакомый и неприятный.

– Чем это пахнет, Лось? – не переставая грести, обратился Михась к особнику, который сидел на руле и направлял ялик к причалу.

– Пахнет? – удивился Лось. – Ах это! Это рыбой пахнет, боец. Сюда ведь и рыбацкие шхуны причаливают во множестве.

Лось уже не первый раз сопровождал корабль Лесного Стана в заморские страны, и ему полагалось все знать.

– Рыбой? – в свою очередь удивился Михась. – Рыба ведь пахнет совсем не так!

– Так то речная да озерная, а это – морская. Привыкай, – слегка покровительственным тоном ответствовал Лось. И почти сразу скомандовал: – Суши весла!

Михась перестал грести, обернулся через плечо. Ялик, умело направляемый рулем, прошел по инерции еще несколько ярдов, мягко ткнулся скулой в старый дощатый причал, притерся к нему бортом.

– Видал, боец, какая швартовочка? – с законной гордостью произнес особник. – Учись, пригодится. Ну, я пошел на рандеву с Фролом, а ты жди.

Он ловко выскочил на причал, лишь едва качнув ялик. На причале Лось на секунду задержался, распустил до плеча плюмаж на шляпе, поправил кружевные манжеты на щегольском камзоле, подтянул портупею с длинной шпагой. У него был вид заправского искателя приключений, или, по-французски да по-английски, – авантюриста, каковых здесь, в порту славного портового города Портсмута, было не меньше, чем чаек.

Михась растянулся в ялике во весь рост, лег на спину, положил сцепленные руки под голову. Уже больше месяца прошло с тех пор, как он ступил на борт «купеческого» судна и отправился в заморское испытание, право участвовать в котором он заслужил вместе со своими назваными братьями Разиком и Желтком. Сейчас друзей с ним не было: они остались в Лесном Стане залечивать раны и отправятся в заморщину следующим рейсом. Михась скучал по Разику и Желтку, с которыми не расставался с детства, сколько себя помнил. А тут еще неотвратимо приближался момент, когда он вообще останется один, в чужой, хотя и знакомой по языку, рассказам и книгам стране. Михась и страстно желал, и одновременно слегка опасался этого момента. Все-таки ему предстоял не условный бой с соломенными чучелами, в котором при поражении можно впоследствии все исправить. Михась верил в свои силы, в основательность полученной им боевой подготовки. Но он испытывал вполне объяснимое волнение, которое возникает всякий раз перед очередной схваткой даже у очень опытных, видавших виды воинов.

Внезапно размышления Михася были прерваны английской речью, обращенной явно к нему: – Мальчик, прокати на лодочке! Михась поднял голову и с изумлением уставился на причал. Там, возле кнехта, к которому был привязан его ялик, стояли две нелепые фигуры. Вероятно, они принадлежали к женскому полу, ибо были одеты в платья несуразно яркого цвета, впрочем, изрядно грязные и даже слегка рваные. На их лицах блуждали улыбки, больше похожие на судороги, а глаза, весьма мутные, непрерывно то ли подмигивали, то ли просто дергались.

«Надо же, – усмехнулся про себя Михась. – Сколько слышал в детстве сказок про Бабу-Ягу, но ни разу живьем не видел. А тут их сразу две. Стоило ради этого попасть в Англию!»

– Идите-ка вы лучше своей дорогой, тетеньки! – ответил он.

– Как ты смеешь грубить? Мы девицы!

– Виноват, леди! Сразу не разглядел. Плохо стал видеть в последние дни. Я с удовольствием отвез бы вас на наш корабль для приятного знакомства с командой, но он вот уже неделю стоит на карантине по поводу черной оспы, лишь мне одному сегодня удалось ускользнуть от стражи… Куда же вы? А покататься? – крикнул Михась вслед удирающим «девицам».

Он вновь закинул руки за голову, прилег, устроившись поудобнее. Нападения он не опасался: кто станет нападать на маленький совершенно пустой ялик и матроса в простой одежде? В крайнем случае всегда можно перевалиться за борт, уйти под воду, поднырнуть под настил причала, а там ищи-свищи, ибо плавал Михась как рыба.

Низко нависшее над морем, серое, затянутое облаками небо было готово пролиться очередным дождем. Михась едва воспринимал эту унылую картину, мысли его были далеко, в родных лесах. Он вспоминал другой причал, совсем маленький и скромный, на ближайшем к Лесному Стану озере.

– Отваливай!

Толчок шестом, взметнувшийся над лодкой парус, и вот уже отдаляются, тают в утреннем тумане фигурки провожающих. Катюха смотрит на него своими огромными голубыми глазищами, не стесняясь, утирает слезы и машет ему вслед высоко поднятой рукой. Она вытягивается в струнку, зачем-то даже встает на цыпочки, свежий ветер развивает ее косу, тесно облепляет стройную фигурку белым сарафаном, и Катюха кажется невероятно тонкой и хрупкой, почти невесомой. И тут Михась наконец-то осознает, что его сестра – действительно красавица, каких еще поискать на белом свете. Его сердце начинает щемить, ибо он покидает сестренку совсем одну на белом свете. Хотя нет, почему же одну? Рядом с ней стоит Разик, все еще опираясь на палочку. Он тоже прощально машет рукой. Но наверняка больше таращится на Катеньку, чем на уходящую лодку, увозящую друга к большому морскому кораблю, поджидающему в отдалении, в начале запутанного озерно-речного фарватера, на короткое время прокладываемого по высокой весенней воде. Тут же стоит и Желток, уже без палочки, но пока ограниченно годный для строя и боя. Уж он-то всецело поглощен проводами друга, машет ему зажатым в руке беретом и совершенно не замечает, что чуть позади, в группе других провожающих, стоят две или три юные девы, глаза которых устремлены совсем не на лодку, а на его, Желтка, персону. Он не чувствует их пристальных взоров, не слышит чуть учащенного дыхания. Ты, брат, конечно, умный, даже очень, но…

На рукавах серо-зеленых курток Желтка и Разика пришиты новенькие шевроны: в черном бархатном круге скалит зубы желтая лесная рысь. Теперь они – строевые бойцы, лешие, и после заморщины выступят на защиту рубежей своей Родины. У Михася такая же куртка осталась дома. Катька хотела было пришить выданный на торжественном построении шеврон, но брат ей не дал:

– Да я уж как-нибудь сам! Ты лучше свой получи и тогда пришивай.

– А что, и получу! – взвилась Катька. А ведь и вправду получит!

Еще было много провожавших: и родители Разика и Желтка, считавшие Михася своим сыном, и десятник Дымок, и даже особник Лурь. Катюха его последнее время игнорировала, да он и сам особо не лез на глаза. Разик был на седьмом небе. Михась несколько раз собрался было поговорить с сестренкой о…

– Михась, подъем!

В самом начале длинной пристани показались двое. Один из них, Лось, махнул дружиннику. Михась выскочил из ялика, двинулся им навстречу. Второй человек был в красном мундире Ее Королевского Величества морского пехотинца. Только из-под нескольких расстегнутых верхних пуговиц мундира выглядывала рубаха не белого, как у всех, а красного цвета. И на голове у него вместо обычной шляпы был повязан платок, тоже красный. На обшлагах и лацканах мундира был нашит сверкающий серебряный позумент.

– Знакомься, Михась! Это Фрол, особник, возвращается из заморщины. Ты будешь его сменять, – представил Лось своего спутника.

– Здорово, дружинник! – произнес Фрол с небольшой, как показалось Михасю, заминкой.

– Приветствую Ее Королевского Величества морской пехоты сержанта, – по-английски ответил Михась.

– Молодец! – похвалил Фрол, также перейдя на английский. – Только не простой морской пехоты, а флагманской!

Тут Михась догадался, почему обмундирование Фрола отличалось от известного ему описания.

– Лось рассказал мне, что на рукопашном рубеже во время двухсотверстного перехода ты повалил трех особников…

– Не я, – перебил его Михась довольно резко, – а наша боевая тройка.

– Хорошо-хорошо. Но ты, как я понимаю, тоже в этом участвовал. А посему есть у меня идея воспользоваться своим влиянием да твоими талантами и определить тебя сразу во флагманский экипаж, – раздумчиво произнес Фрол.

– А в чем проблема? – спросил Михась.

– А проблема в том, боец, что и в простую-то морскую пехоту, мягко говоря, трудненько человеку с улицы попасть, а уж во флагманскую лишь после нескольких лет службы переводят, да и то после испытаний соответствующих, из множества кандидатов. Но ты, насколько я понимаю, эти испытания на ура способен пройти.

У Михася вырвался невольный вздох:

– Опять испытания! Сколько можно?

– Ответ сам знаешь или подсказать? – усмехнулся Фрол.

– Сам знаю: сколько нужно! – твердо ответил Михась.

– Ол райт! Ну ладно, Лось, ты тогда греби на корабль, увози добычу, – Фрол протянул Лосю объемистый сверток, – а мы с бойцом пойдем, как и подобает бывалым матросам, в ближайший приличный трактир да обсудим наши проблемы за кружкой рома. Вернешься за мной сюда завтра в полдень.

– Йес, сэр!

Михась с внезапно нахлынувшей тоской некоторое время глядел, как отходит от причала ялик и рвется последняя ниточка, связывающая его с Родиной.

– Ну, пойдем, братец! – Фрол с понимающей улыбкой ласково тронул Михася за плечо.

Несколько минут они шагали по пустынной пристани, затем свернули за довольно высокий старый частокол, огораживающий основание длинного волнореза, и сразу очутились в оживленном участке порта. Рыбацкие шхуны и купеческие суда стояли почти борт о борт, лес мачт закрывал, казалось, все небо. Вдоль причалов тянулись бесконечные пакгаузы, между ними и судами сновали повозки, двигались люди с тюками и тачками. Все это скрипело, галдело, ругалось и смеялось, а сверху непрерывно и пронзительно кричали чайки.

Наконец среди пакгаузов стали образовываться просветы наподобие улочек. Михась с Фролом свернули в одну из них и буквально через несколько шагов очутились перед добротной дубовой дверью, выкрашенной в четыре или пять ярких цветов, над которой скрипела, качаясь на ветру, огромная вывеска с намалеванной на ней короной и вороной, пьющей что-то пенистое из огромной кружки.

Михась вошел вслед за Фролом в довольно просторное помещение с низким потолком, в котором царил полумрак и стояли массивные столы с широкими столешницами и тяжелые скамьи из потемневших толстенных досок. В трактире было немноголюдно, раздавался негромкий гул голосов, который, впрочем, моментально прекратился при их появлении.

Из-за высокой стойки, на которой возвышалась стопка оловянных тарелок и рядами стояли оловянные и деревянные кружки, выскочил человек в белом колпаке, рубахе с засученными рукавами и длинном фартуке, бросился к Фролу, подобострастно кланяясь:

– Какая честь для нас, сэр! Вам и вашему другу будет здесь удобно, сэр! Прошу вас сюда, за перегородку, на места для почетных гостей, сэр!

– Он что, тебя знает? – спросил Михась, когда они уселись, да не на скамьи, а на стулья с высокими спинками, за отдельный стол, тщательно и суетливо протертый трактирщиком белоснежным полотенцем, а не тем подозрительно сероватым, которое висело у него на плече.

– Он знает, что такое флагманская морская пехота! – усмехнулся Фрол. – Пока нам принесут поесть и попить, давай-ка я объясню тебе несколько важных моментов. Основная твоя задача – усвоение специфических навыков и тактики морской пехоты. Сейчас ею командует адмирал Дрейк, у него есть чему поучиться. Скорее всего, ты отправишься с его флотом в плавание в Карибское море. Там сейчас идет весьма интенсивная и жестокая борьба между англичанами и испанцами. Испанцы не желают допускать другие страны в Новый Свет, то бишь в Америку, а хотят грабить недавно открытый континент самостоятельно, ни с кем не делясь. Нам, в общем-то, все равно, кто прав, кто виноват, наше дело – усваивать иноземный боевой опыт, но в данном случае ты будешь воевать за относительно правое дело, ибо нельзя закрывать для людей моря, океаны и континенты.

– Все это, конечно, замечательно, – задумчиво произнес Михась. – Но позволь все же спросить: почему именно в морскую пехоту, предназначенную исключительно для десантных операций? Россия наша – сухопутная страна.

– Хороший вопрос, – кивнул Фрол. – Отвечаю. Во-первых, морская пехота – это элита английских войск. Все новейшее вооружение в первую очередь поступает именно туда. Новые приемы боя сухопутных войск испытываются именно там, ибо, ступив на берег, морская пехота тут же превращается просто в пехоту. Во-вторых, нам специфику десантных операций тоже неплохо бы изучить. Шведы нам через море продолжают угрожать, да и англичане уже поглядывают на наше северное побережье. Рано или поздно мы там с ними столкнемся. Не забывай, что дружина наша тайная на перспективу создавалась. Да и ранее в истории Руси множество врагов морем к нам приходило: вспомни хотя бы тех же викингов. Сам святой князь, повелением коего наш воинский Лесной Стан основан, прозвище свое «Невский» именно за разгром шведского десанта получил. Хотя сейчас Русь от всех морей, кроме Студеного, отодвинута, озер и рек, вокруг которых действия воинские ведутся, имеем мы во множестве. И походы наши нынешние на ладьях по Волге суть не что иное, как десант. А к морям мы вернемся, причем, надеюсь, вскорости. Молодой государь наш, Иван Васильевич, с ливонцами за выход к Свейскому морю спор начал, и нам ему в том споре предстоит помогать. И вообще, государь новый – прежним не чета. Вон как Саип-Гирея от набегов отвадил, впервые за много лет. Лось рассказал мне, как дружина наша в малый городок, ордой атакованный, Пронск, маршем стремительным прорвалась и совместно с лихим пронским воеводой и его соратниками все войско ханское многотысячное боем сковала, пока государь с основными силами не подошел. И бежал хан ордынский с земли Русской несолоно хлебавши, впервые за много лет! Даст Бог, и дальше так будет. (Ни Фрол, ни Михась тогда, разумеется, не ведали, что их надеждам на молодого государя, как и надеждам всех людей русских, сбыться не суждено и что вскоре им обоим предстоит сыграть важную роль в событиях, которые развернутся в самом сердце Руси. Ну, да это совсем другая история.)

Фрол ненадолго замолчал, подождал, пока подошедший трактирщик ловко расставит на столе тарелки и кружки, да не те оловянные, что громоздились на стойке, а серебряные, взятые, возможно, из собственного буфета. Когда трактирщик закончил и бесшумно исчез, несколько раз поклонившись, особник продолжил:

– Так вот, твоя первая задача – поступить во флагманский экипаж морской пехоты и как можно скорее продвинуться по службе, то есть выйти в капралы или сержанты. Способ один: завоевать доблестью и мужеством уважение товарищей и начальства. Народ здесь в войсках специфический, наемники – они и есть наемники: не столько патриоты, сколько профессионалы, продающие свою кровь и доблесть за деньги. Но профессионалы крепкие, понятие «команда» чтят свято, ибо только в команде можно и выжить, и победить, то бишь завоевать добычу.

– Команда? Что это? Доминирование, то есть господство? – переспросил Михась, не поняв значение вроде бы знакомого английского слова.

– Нет, команда – это экипаж, по-нашему дружина, – пояснил Фрол, опять с чуть заметной заминкой выговорив русское слово. – Например, здесь в ходу следующие выражения: «Мы – одна команда», «Кто не с нами – тот против нас». Ет сетера (и так далее), – добавил он по-латыни и внезапно перешел на другой язык: – Как у тебя, кстати, с испанским?

– Говорю немного, – пожав плечами, ответил Михась по-испански. – Нас же пяти языкам учили в Стане.

– Ну, учить и научиться – вещи разные. – Фрол вновь перешел на более привычный английский. – В общем, твоя задача выдвинуться. В мирной жизни это тебе вряд ли бы удалось, тут нужна хитрость, подлость, лизоблюдство и связи, а на войне – там другой расклад, там ты себя проявишь, надеюсь, во всей красе. Кстати, о проявлении, красе и выдвижении. – Он достал из кармана мундира круглые золотые часы размером с хорошее яблоко, щелкнул золотой крышкой. – Через два часа мы встречаемся с людьми – моими друзьями, – от которых будет зависеть твое принятие во флагманский экипаж. Надеюсь, что подвернется ситуация, в которой они смогут на тебя посмотреть, а ты – себя показать.

Михась завороженно смотрел на чудо техники в руках Фрола. Он только слышал о карманных часах, но видеть их ему еще не доводилось.

– Потом рассмотришь, – улыбнулся Фрол, заметив реакцию дружинника. – Так вот, я боюсь, вернее, надеюсь, что нам весьма скоро придется кое с кем подраться. Причем чем эффектнее, тем лучше. Лось мне рассказывал, что ты увлекаешься китайской борьбой, в которой пляшут вприпрыжку, махая ногами вместо рук?

Михась кивнул.

– Так вот, при случае блесни, постарайся удивить моих друзей. Только не дай себя покалечить ненароком. Представление представлением, а здоровье здоровьем. Теперь, раз уж об этом зашла речь, расскажу тебе о местном кулачном бое, то есть боксе. Мы в Лесном Стане еще этот вид борьбы пока не осваивали, но англичане в нем весьма искусны, ибо он идеально подходит морякам, дерущимся друг с другом в тесном пространстве кают да и в портовых кабачках. А тут половина нации – моряки. Давай вставай, покажу кое-что по-быстрому.

Они поднялись, стали друг напротив друга.

– В общем, смотри. Бокс основан на ударах руками в голову и корпус. Основные удары: прямой, крюк, снизу вверх – апперкот и встречный вразрез – кросс. Идут обычно в комбинациях:

двойка, тройка.

Фрол сопровождал свои слова демонстрацией.

– Ты, конечно, этому за две минуты не научишься, но важно понять, как действовать против хорошего боксера, – продолжал он. – Первое. Хотя бьют руки, но твоя задача – следить за ногами. Удары идут оттуда. Хороший удар рукой без правильных ног не нанести. Вот, смотри!

Фрол затанцевал на месте, показал, как готовятся удары в боксе.

– Поэтому ты лучше в схватке работай по нижнему уровню: подсекай опорную ногу, ломай коленную чашечку, ну, в общем, знаешь что и

как.

Михась согласно кивнул.

– Второй вариант – резкое сближение, захват и любимая наша греческая борьба. Там уж ломай что хочешь и как хочешь. Кстати, на абордажи… Знаешь, что это такое?

– Слышал, – ответил Михась.

– Так вот, на абордажи, в которых, я уверен, ты будешь участвовать, многие бойцы идут голыми по пояс: и психологический эффект, и выплывать, чуть чего, потом легче. Как раз в тесноте и давке на ограниченном пространстве палубы корабельной, в схватке с противником, которого за одежду не ухватить, только греческая борьба меня и выручала.

За перегородку заглянул трактирщик с очередным подносом в руках. Увидев посетителей, стоящих друг напротив друга в недвусмысленных позах, он тонко взвизгнул и моментально юркнул обратно.

– Эй, малый! Все в порядке, мы просто шутим! Давай свои блюда! – весело позвал его Фрол.

Они сели, продолжили трапезу.

– Теперь еще один очень важный момент. Возможно, ты слышал, что огнестрельное оружие недавно получило весьма большое техническое усовершенствование: порох на полке теперь поджигается не фитилем, а искрой, производимой специальным механизмом.

Он передвинул свой стул так, чтобы сесть спиной к проходу, загородить от случайного взора предмет, который извлек из-за отворота мундира и положил на стол. Михась с нескрываемым любопытством принялся разглядывать сей предмет, напоминавший пищаль или аркебузу, но длиной чуть более фута.

– Это пистоль, короткая пищаль, предназначенная для стрельбы с одной руки, – не дожидаясь вопроса Михася, объяснил Фрол. – Здесь, понятно, ствол, тут спусковой крючок, как у фитильных ружей, вот запальное отверстие, перед ним, конечно же, полка для пороха. А вот эта штука, напоминающая курий клюв, и есть новинка: ударник-молоточек с пружиной, кратко называемый кок. В нем вставлен флинт… Как это будет по-русски? – произнес Фрол, нарочито коверкая слова, изображая акцент, и засмеялся. – Заклинило… А! Кремень. Это кремень. Он и высекает искру.

– Флинт, то есть кремень… Кок, – запоминая, повторил Михась. – Как бы этот кок, то бишь курий клюв, покороче по-русски обозначить?

– Зови его, если хочешь, курок, – пожал плечами Фрол.

– Точно! Курок, – согласился Михась.

– Так вот, сыплешь порох на полку, прикрываешь крышечкой, взводишь этот самый курок, жмешь, как в фитильных ружьях, на спусковой крючок… – Фрол продемонстрировал работу пистоли. – Порох на полке горит два мгновения, но этого тебе хватит, чтобы подправить линию прицела. Впрочем, так же ты действовал и при стрельбе с фитилем… На, посмотри сам.

Фрол протянул пистоль Михасю, тот осторожно и даже трепетно, с великим тщанием, как огромную драгоценность, взял в руки это новейшее, невиданное, но с первого взгляда полюбившееся ему оружие.

– Две такие же пистоли я сегодня передал с Лосем на наш корабль. Так что вскоре повезем мы их в Лесной Стан, умельцам нашим. Эту дарю тебе.

– Спасибо, – почему-то шепотом поблагодарил Михась.

Удобная полированная рукоять с серебряной шишечкой на конце сама легла ему в ладонь, Михась с восторгом ощутил ее надежную грозную тяжесть. Ему казалось, что в мире нет более изящной и красивой вещи.

– На здоровье! Теперь слушай задание, – подчеркнуто деловитым тоном произнес Фрол, чтобы отвлечь Михася от созерцания пистоли. – Сейчас существует два типа ружейных воспламенительных механизмов: бойковые – ты держишь его в руках и колесцовые. Колесцовый мне добыть не удалось. Слышал, что он чем-то хуже, но это следует проверить. Так что твоя задача – добыть пистоль с колесцовым механизмом и по возвращении привезти с собой в Лесной Стан. Если не удастся добыть пистоль, то можно добыть ружье и снять с него механизм, ибо ружье целиком не спрячешь и тайно не вывезешь. Хотя, конечно, пистоль лучше: там механизм стационарный, и взаиморасположение всех частей фиксировано. Все понял, боец?

– Йес, сэр!

– Ну, а теперь нам пора на важную встречу. Щедро заплатив трактирщику, они вышли на

улицу и зашагали по направлению к главному порту, в котором базировались цвет и гордость Англии: ее боевые океанские корабли.

– А вот и мои друзья, уже поджидают нас! – Фрол указал на двух человек в таком же, как и у него самого обмундировании, стоявших в самом центре оживленного перекрестка двух портовых улиц.

Хотя по обеим улицам двигалась в разных направлениях довольно густая толпа, два сержанта флагманской морской пехоты стояли вольготно, громко разговаривали между собой, не обращая на сновавших вокруг людей ни малейшего внимания, как будто они были одни на безлюдном пустыре. И действительно, толпа обтекала их стороной, образуя вокруг бравых морских пехотинцев довольно обширное пустое пространство.

Фрол с Михасем смело вступили в эту негласную запретную зону.

– Привет, парни! – гаркнул Фрол и незнакомым Михасю жестом поднес раскрытую ладонь к голове.

– Привет, Фроул! – Сержанты точно таким же странным жестом поднесли к головам ладони.

– Господа сержанты, позвольте представить вам моего юного талантливого родственника, кузена. Зовите его Майк.

– Счастлив познакомиться с вами, джентльмены! – почтительно, но без подобострастия поклонился Михась.

– Сержант Ее Величества королевской флагманской морской пехоты Роберт Коул, – пробасил рыжий здоровяк лет тридцати, казавшийся Михасю глубоким стариком. – Заслужишь – будешь звать меня Боб.

– Он заслужит, – заверил Фрол.

Второй сержант был невысок и худощав. Из-под красного головного платка выбивались вьющиеся черные как смоль волосы. Он почти постоянно улыбался, но его холодные темные глаза смотрели напряженно и пристально, и этот взгляд придавал его улыбке какой-то страшноватый оттенок.

– Джонатан Паркс, – с притворной простотой и сердечностью представился он. – Ну что ж, друзья, пойдемте в «Морской лев», посидим там спокойно, поужинаем и побеседуем.

– Как в «Морской лев»? Ты, наверное, хотел сказать в «Морской котик»? – удивленно переспросил Боб.

– Нет, сержант Коул, я сказал именно то, что хотел: в «Морской лев».

– Но ведь там же парни с «Посейдона»… – начал было здоровяк, по-видимому, более простодушный, чем его товарищ, но осекся под взглядом Паркса. – Ну что ж: в «Лев» так в «Лев», – неожиданно согласился он.

Компания двинулась по одной из улиц, заняв ее почти во всю ширь, нимало не заботясь о встречных и поперечных, которые по-прежнему старательно обходили их стороной. Михась, скромно шедший с краю, чуть позади трех флагманских морских пехотинцев, тихонько спросил у Фрола:

– А что это за жест ладонью, которым вы приветствовали друг друга?

– Вот этот? – Фрол, чуть повернувшись к Михасю, незаметно для идущих слева сержантов на мгновение поднес раскрытую ладонь к голове. – Это новомодное военно-морское приветствие, принятое у нас во флагманском экипаже. Пару лет назад корабль адмирала Дрейка был удостоен величайшей чести: его посетила сама королева Елизавета. По приказу адмирала, выстроенные на квартердеке офицеры и матросы, все как один, прикрыли глаза ладонью, показывая, что ослеплены красотой Ее Величества. Королева была восхищена сей галантностью. С тех пор мы стали так приветствовать самого адмирала, офицеров и друг друга. На остальных кораблях эскадры, подражая флагману, уже тоже применяют данный жест. Да и у сухопутных военных, я слышал, такое приветствие начинает входить в моду. Так что осваивай: скоро пригодится!

Когда они вошли в довольно большой трактир под вывеской с вышеупомянутым названием, повторилась практически та же картина, которую совсем недавно наблюдал Михась в «Короне и вороне»: в зале повисла мертвая тишина, трактирщик выскочил из-за стойки и залебезил перед «дорогими гостями». Но, к удивлению Михася, сержант Паркс, бывший, по-видимому, неформальным лидером в честной компании, отказался пройти в отдельную комнату для почетных гостей, а пожелал расположиться в общем зале, правда, за отдельным столом. Перебрасываясь ничего не значащими репликами, они ждали, когда принесут выпивку и закуску.

– Ну, Фроул, – начал разговор Боб, после того, как они, чокнувшись, выпили по доброй полпинты рома. – Мы тебя, конечно, хорошо знаем и весьма ценим, и весьма сожалеем, что обстоятельства заставляют тебя покинуть службу, и готовы для тебя на многое, но твоя просьба о приеме никому не известного юноши во флагманский экипаж выглядит… – Он замялся, подбирая не обидные для собеседника слова.

– Весьма странной, – пришел ему на выручку Паркс.

Они обращались только к Фролу, подчеркивая тем самым, что Михась является для них пустым местом.

– Раз вы меня знаете и цените, – спокойно ответил Фрол, – то должны понимать, что я слов на ветер не бросаю. И если уж я говорю, что кузен мой в бою мне самому ни в чем не уступит, то, наверное, не просто так языком треплю. Да и прошу я вас отнюдь не о зачислении Майка во флагманский экипаж, а лишь о допуске его к соответствующим испытаниям. И если он их не пройдет, то, естественно, никто его и не возьмет в морскую пехоту. Вот суть моего к вам обращения.

– Ол раит, Фроул. Твоя просьба выглядит вполне резонно. Того же мнения, несомненно, придерживается и сержант Коул.

– Разрази меня гром! – горячо, но уклончиво высказался Коул и разлил остатки содержимого пузатой бутыли по кружкам, в основном себе и Парксу, ибо Фрол с Михасем свои порции лишь слегка пригубили. – Эй, трактирщик, еще рому!

– Осторожнее, трактирщик! У этого бравого сержанта и рубаха красная, и платок на голове пылает, как пожар, и если после лишней капли рому и рожа его примет красный цвет, то трактир твой может вспыхнуть ярким пламенем, – раздался внезапно громкий насмешливый голос, перекрывший невнятный пьяный гул трактира.

В дверях стояли пятеро матросов в синих мундирах королевского военно-морского флота. Они только что вошли в заведение, в котором, очевидно, были завсегдатаями, и остановились как вкопанные при виде компании морских пехотинцев, распивающих ром, как у себя дома.

Сержант Коул начал нарочито медленно, как бы нехотя вставать из-за стола. Сержант Паркс продолжал как ни в чем не бывало сидеть на своем месте с безмятежным выражением лица, и лишь его глаза, холодные и внимательные, выдавали внутреннее напряжение и готовность мгновенно вскочить на ноги и противостоять любому нападению. Михась вопросительно взглянул на Фрола.

– Абордажная команда с «Посейдона». Наши заклятые друзья. Единственные парни на всем флоте, готовые схлестнуться с флагманской морской пехотой. Мы пришли в их трактир, – вполголоса кратко пояснил Фрол.

– Все ясно, – также вполголоса ответил Михась. – Я готов. Справлюсь один.

– Только, ради Бога, поаккуратнее. Их все же пятеро.

– Зал просторный, пол не скользкий. Прорвемся!

Фрол кивнул, стремительно поднялся со своего места, положил руку на плечо Бобу, который, потеряв дар речи от наглого оскорбления, молча снимал камзол, готовясь к нешуточной схватке с обидчиками.

– Погоди, Боб, – постарался успокоить приятеля Фрол и обратился к насмешнику, стоявшему во главе группы матросов с «Посейдона»: – Том Мэрдок, ты совершенно напрасно надеешься, что три старых сержанта флагманской морской пехоты окажут тебе честь и снизойдут до трактирной драки с тобой и твоими собутыльниками. Вероятно, ты также думаешь, что сержант Коул, который выбил тебе правый нижний клык месяц назад, сжалится над твоей кривой улыбкой и для симметрии выбьет тебе клык левый. За этим делом тебе следовало бы обратиться к зубодеру. Если у тебя, как всегда, нет денег на лекаря, так и быть, я дам тебе взаймы. А если ты, несмотря на все мои чрезвычайно любезные предложения и исключительно мирные увещевания, полезешь в драку, то тебе и твоим дружкам придется иметь дело не с нами, верными слугами Ее Величества, не желающими марать руки о своих же недостойных сослуживцев, а вот с этим юношей, который приехал сюда издалека с целью поступить во флагманский экипаж. Ему, еще не приступившему к службе в морской пехоте, не будет зазорно надавать под зад жалкой кучке обнаглевших матросов.

– Ты что, издеваешься надо мной, Фроул? – зарычал Мэрдок и ринулся на обидчика.

– Ты догадлив не по годам, Том! – насмешливо ответил Фрол, спокойно опускаясь на свой стул.

Михась одним прыжком встал на пути рвущегося в драку матроса, принял боевую стойку.

Мэрдок, очевидно, был опытным бойцом, поэтому он не стал очертя голову кидаться на Михася (чего, собственно, и добивался своими насмешками Фрол, решивший хотя бы так помочь молодому дружиннику), а притормозил, чтобы оценить противника и дождаться своих товарищей, которые с некоторой задержкой, но смело и решительно последовали за ним.

В это время сержант Коул, оценив ситуацию, также опустился на свое место, хотя и не надев, на всякий случай, снятого камзола. Он взглянул на загадочно улыбающегося Паркса и спросил:

– Так ты за этим и затащил нас в «Морской лев»?

– Ну конечно же, Боб! Наш друг Фроул утверждает, что кузен Майк – его достойная смена. Следует в этом убедиться собственными глазами, прежде чем в нарушение принятых обычаев допускать неизвестного мне человека к испытаниям на право службы во флагманском экипаже. Но теперь внимание: представление начинается! Приготовьтесь, друзья. Боюсь, что Фроул переоценил возможности своего юного кузена, и нам придется его выручать.

Фрол промолчал, ибо сейчас все должно было стать окончательно ясным и без слов. Хотя он и был уверен, что дружинник, поваливший на двухсотверстном переходе трех особников, не положит охулки на руку в обычной драке даже с численно превосходящим противником, все же в глубине души испытывал непривычное волнение. Спокойный, даже чуточку флегматичный на вид, Фрол был одним из лучших бойцов особой сотни. Он был способен сутками сидеть в засаде, но в нужный момент распрямиться, как пружина, и нанести молниеносный смертельный удар. Терпение и настойчивость составляли основные черты его характера. Фрол не обладал ни чрезмерно живым воображением, ни излишней пылкостью. Однако его ум был весьма острым, склонным к глубокому анализу и парадоксальным решениям. Он обладал огромной интуицией, которая питалась и большой начитанностью, и большим жизненным опытом. Несмотря на свою молодость – а Фролу было едва за двадцать, – он уже побывал в двух заморских походах. Первый был, как у всех, испытательным, а во втором, который сейчас заканчивался, Фрол выполнял специальное задание: добыть огнестрельное оружие с кремниевым замком. Задание было настолько важным, что руководство Лесного Стана не решилось доверить его, как обычно, молодым дружинникам, отправляемым в Европу на заключительные испытания, а поручило сделать это уже опытному особнику. И вот теперь, когда все самое сложное, казалось, было уже позади, Фрол начал волноваться, причем не за себя, а за почти незнакомого ему Михася.

Михась тоже испытывал волнение, прежде всего, боясь посрамить Лесной Стан и подвести Фрола. Но, встав в привычную стойку, он действовал, как совершенная боевая машина, отлаженная годами непрерывных тренировок. Тактика предстоящей схватки была ему в целом ясна. Прежде всего, нельзя было допустить одновременного нападения со всех сторон, ибо это означало неминуемое поражение. Необходимо было двигаться так, чтобы перед ним всегда был один противник, закрывающий всех остальных. Просторный зал подходил для такой тактической игры как нельзя лучше. Михась прикинул траекторию и начал смещаться влево. Том Мэрдок, стоявший впереди всех, двинулся за ним, остальные четверо вынуждены были сместиться правее, чтобы обойти находившийся на их пути стол, из-за которого во все стороны поспешно сиганули вмиг протрезвевшие посетители. На какое-то очень короткое время Михась оказался один на один с Томом. Тот, не дожидаясь помощи товарищей, принял боксерскую стойку, которую каких-нибудь пару часов назад демонстрировал Михасю Фрол, и атаковал дружинника длинным прямым выпадом левой, который наверняка был ложным, и вслед за ним должен был идти основной удар правой. Михась, не мудрствуя, поставил глухой блок предплечьями обеих рук, одновременно отклонил корпус, шагнул назад и на отходе нанес короткий и резкий удар стопой по колену выставляемой вперед опорной ноги готовящего удар противника. Матрос с «Посейдона», бывший, очевидно, заводилой в компании своих товарищей, охнув, рухнул на пол.

«Одного вычеркиваем, – усмехнулся про себя Михась. – Теперь мы всех удивим».

Дислокация на данный момент схватки была следующей. Перед Михасем корчился на полу выведенный из строя Том. За ним стояли в полной боевой готовности четверо пока что целых и невредимых противников. Двое из них тут же двинулись к Михасю, с похвальной целью взять его в кольцо, двое других слегка замешкались: начать обход с другой стороны мешал все тот же стол. Пока они раздумывали, то ли на стол вскочить, то ли обежать его слева и зажать врага в клещи, дружинник, прочитавший маневр всей группы чуть раньше, чем они сами его осмыслили и принялись выполнять, с диким выкриком взмыл в воздух и в высоком прыжке атаковал двоих замешкавшихся прямо через тело их лежавшего товарища. Обеими ногами, широко разведенными в стороны, он одновременно ударил двоих матросов, не ожидавших ничего подобного, в голову. Не издав ни звука, они рухнули рядом со своим главарем. Михась приземлился на руки, мягким эффектным перекатом ушел подальше от разворачивающейся в его сторону пары оставшихся на ногах противников, вскочил как ни в чем не бывало, улыбающийся, бодрый и готовый к продолжению забавы.

Матросы, хотя и изрядно обескураженные только что увиденным, сдаваться явно не собирались. Они выстроились уступом и пошли на сближение с Михасем, хотя уже не так рьяно, как в начале схватки. Михась тоже шагнул им навстречу, попытался ударить одного из противников ногой в живот. Он выполнял этот удар слишком уж явственно и прямолинейно, без обманного движения. Такие удары обычно не проходят. И этот тоже не прошел. Матрос четко и сноровисто захватил бьющую ногу обеими руками и тут же принялся выворачивать ее. Второй мгновенно ринулся на подстраховку, чтобы прихватить упавшего Михася на полу. Но Михась и не думал падать. Завершая комбинацию, он толкнулся второй ногой от пола и, используя руки противника как своеобразный упор, продолжая им же начатую подкрутку, нанес тому страшный удар стопой в лицо. Впрочем, Михась все-таки бил вполсилы, и подошвой, а не каблуком сапога с железной подковкой. Матрос, естественно, грянулся оземь, Михась оказался на ногах, причем совсем не в том месте, где его пытался поймать второй противник, руки которого схватили пустоту.

Последний оставшийся в схватке противник пошел на совершенно естественный, но отнюдь не делающий ему чести поступок: достал из кармана складной такелажный нож с широким, чуть искривленным лезвием, раскрыл его и яростно бросился на обидчика всей абордажной команды «Посейдона». Михась, как и любой мастер своего дела, был все-таки артистом, а не простым ремесленником. Проведя четыре удара ногами, он не стал наносить пятый, хотя в данной ситуации такой удар и напрашивался сам собой. Для разнообразия он решил поработать руками. Защита и контратака при ударе ножом снизу, сверху и наотмашь – основа основ, азбука рукопашного боя, которую дружинники Лесного Стана усваивают с юных лет. Противник решил бить снизу. Предварительно он, конечно, попытался обмануть Михася, показав ложный удар в лицо. Девять из десяти человек отшатнулись бы от сверкнувшего перед глазами лезвия, инстинктивно подняли бы руки, чтобы защититься от него. Но Михась как раз был десятым. Предплечьем левой руки он блокировал настоящий удар снизу, одновременно правой рукой поймал противника за плечо, нагрузил, нанес ослабляющий удар коленом в пах и без проблем завернул ему руку за спину, взяв на излом сразу плечевой и локтевой суставы и кисть. В наступившей тишине хорошо было слышно, как мелодично звякнул об пол выпавший нож.

Михась не стал добивать прихваченного им матроса, попросту подтолкнул его к ближайшей скамье, отпустил руку и, когда тот по инерции плюхнулся задом на сиденье, сказал безо всякой враждебности:

– Позаботься-ка о своих товарищах. Надеюсь, я их не покалечил.

Он спокойно прошел на свое место, скромно сел за стол рядом с тремя флагманскими морскими пехотинцами, вопросительно взглянул на Фрола.

– Ну вот, господа сержанты, – своим обычным слегка флегматичным голосом произнес Фрол. – Кузен Майк проучил забияк.

Сержант Коул молча разлил очередную порцию рома по кружкам.

– За тебя, Фроул, – искренне произнес он. – За тебя и твоего кузена, который, несомненно, достоин быть допущенным к испытаниям. Мне почему-то кажется, что он их пройдет. Как вы думаете, с чего бы это мне вдруг стало казаться, сержант Паркс?

– Первый и последний «посейдонец» – профессиональная работа, – проворчал Паркс. – Остальные – спектакль, достойный придворных шутов!

– Ты, Джонатан, всегда был скептиком, – возмутился Боб Коул. – Сам-то от таких ударов ушел бы?

– Со второго раза – обязательно! – не сдавался Паркс.

– А второго раза может и не быть, как тебе наверняка хорошо известно!

– Я согласен с вами, сержант Паркс, – неожиданно вмешался в разговор молчавший до этого Михась. – Применение указанных вами приемов носит весьма ограниченный характер. Но любое оружие имеет тактические ограничения. Просто надо их знать.

– Твой кузен, Фроул, не только ловок, но и умен, – задумчиво произнес Паркс. – Пожалуй, после испытаний я возьму его в свой взвод.

– Эй, убавь-ка площадь парусов, сержант Паркс! Тут, кроме тебя, есть и другие весьма достойные командиры! – обиженно пробасил Боб.

– Вот что, друзья, – вмешался в диалог двух сержантов Фрол. – Я вижу, что парни с «Посейдона» уже очухались. Не пригласить ли их к нашему столу, чтобы вместе выпить за здоровье Ее Величества?

– Прекрасная идея, Фроул! – воскликнул Боб. Паркс лишь нехотя кивнул.

– Ты не против, Майк? – впервые как к равному обратился к Михасю Фрол.

– Конечно, нет, раз господа сержанты согласны, – с подчеркнутым почтением ответил Михась.

Фроул поднялся со своего места, подошел к группе недавних противников:

– Господа, надеюсь, вы не в обиде на некоторую горячность этого юноши? А посему прошу оказать нам честь, присоединиться к нашей компании и вместе выпить за здоровье Ее Величества королевы, интересы которой мы с вами скоро будем защищать плечом к плечу в далеких океанах.

Есть предложения, от которых при соответствующих обстоятельствах невозможно отказаться, и вскоре матросы и морские пехотинцы, преодолев остатки застарелой настороженности и взаимного недоверия, чему изрядно способствовал потекший рекою ром, предались безудержному веселью, время от времени прерываемому вполне патриотическими тостами во славу лучшего в мире английского военно-морского флота.

Михась шагал по территории порта, почти безлюдной в этот вечерний час. Слева от него тянулись бесконечные ряды пакгаузов и складов, закрытых на огромные висячие замки. Сразу за пакгаузами начинался огромный город, его невнятный неумолчный шум сливался с криками чаек и плеском волн, бьющихся о стенки причалов и борта пришвартованных кораблей. Михась двигался, как всегда, легко и стремительно, хотя его движения несколько стесняло непривычное обмундирование флагманского морского пехотинца: короткий камзол с широкими лацканами, обшлагами и внушительного размера карманами, а также довольно узкие панталоны. Одежда лесных дружинников была не в пример удобнее: не очень широкие, но достаточно просторные шаровары, летом – русская рубаха с небольшим стоячим воротничком, весной и осенью – короткая куртка, перехваченная в талии ремнем, зимой – такой же короткий полушубок. Туго повязанный головной платок, давивший на лоб и виски, Михась также с удовольствием променял бы на привычный мягкий берет. А еще его раздражал красный цвет нового обмундирования. Михась привык не выделяться на фоне окружающего пейзажа, сливаться с ним, но сейчас он ярким пятном маячил на фоне серых пакгаузов и такого же серого моря, являя собой для мира прекрасную ходячую мишень. Слово «мишень» возникло в его голове не случайно, ибо было непосредственно связано с целью его прогулки.

Михась шел в первое свое увольнение с флагманского корабля «Принцесса», в экипаж морской пехоты которого он был зачислен полмесяца назад, после интенсивных трехдневных испытаний. Хотя череда препятствий, которую пришлось преодолевать на этих испытаниях, была для него непривычной, он пробежал ее одним из первых. Самым трудным являлось разве что упражнение на силовую координацию всех групп мышц, шедшее в общий зачет: в Лесном Стане таковым являлся подъем переворотом на перекладине, который следовало выполнить как можно большее число раз, а здесь, в английской морской пехоте, вместо этого была «лягушка» – прыжки в упоре лежа, при которых следовало с прямым корпусом оторваться от земли одновременно всеми четырьмя конечностями, при этом успеть хлопнуть в ладоши и встать опять в упор лежа, а не плюхнуться брюхом на землю. Михась подпрыгнул необходимое число раз и даже в этом незнакомом ему упражнении умудрился оказаться одним из первых. Все остальное – стрельба (к радости Михася, только из аркебузы, без всяких там стрел), рукопашная, фехтование, метание ножа, бег, гребля и т. д. – было привычным и знакомым, и здесь Михасю не было равных. Михась бы еще с удовольствием, например, поскакал на коне, покидал аркан, но этого, естественно, от него не требовалось.

Сержанты Коул и Паркс, после долгих споров так и не придя к соглашению, в конце концов кинули жребий, и Михась был зачислен во взвод Джонатана Паркса. Михась усмехнулся про себя, вспомнив забавный рассказ Фрола, присутствовавшего при этом споре, каковой произошел на прощальном банкете в честь отъезда сержанта Фроула на родину, в северное Русское княжество (понятно, Фрол не уточнял, куда именно он едет).

Из монотонных шумов города и моря выделился отдельный, четкий звук, нараставший и приближавшийся, в котором без труда можно было узнать стук копыт. Вскоре Михась увидел и самого всадника, показавшегося из-за угла очередного пакгауза, к которому, очевидно, вела одна из городских улиц. Всадник отличался гордой и властной осанкой, хотя его посадка на низко опущенных, как и у всех английских всадников, стременах, казалась Михасю слегка нелепой. Одет он был в хотя и красный, но явно не военного покроя камзол и белые лосины, заправленные в черные лакированные сапоги до колен. На голове у него была маленькая черная шляпа.

Наряд этот, хотя и не виданный ранее, показался Михасю смутно знакомым. Он напряг память и вспомнил соответствующее описание, слышанное им еще в Лесном Стане, в период подготовки к заморщине: лисья охота, любимое занятие английских аристократов. Всадник явно возвращался с лисьей охоты.

Незнакомец приблизился к Михасю, спокойно и стремительно шагавшему мимо него своей дорогой, и внезапно резко осадил коня.

– Эй, матрос! Стоять! Кто такой? Почему не отдаешь честь? – Незнакомец говорил властным тоном. Он явно привык командовать.

Однако Михась лишь искоса глянул на него через плечо, причем довольно небрежно и презрительно, и продолжил путь, не снижая темпа.

Незнакомец, буквально задохнувшись от гнева, резко развернул лошадь. Он дернул повод так, что благородное животное захрапело и чуть было не закинулось вбок, но, получив шпоры, скакнуло вперед и мгновенно нагнало Михася.

– Ты что же, наглец, не знаешь меня!? – яростно выкрикнул всадник.

– Нет, – равнодушно ответил Михась, даже не удостоив вопрошавшего поворотом головы.

– Но если ты не совсем дурак, то должен был понять, что разговариваешь со своим начальником, офицером! – раздраженно произнес незнакомец.

Михась наконец остановился, повернулся к всаднику лицом.

– Я сначала именно так и подумал, но неуважение и высокомерие, которые вы проявили к Ее Величества морскому пехотинцу, заставили меня в этом усомниться, – со спокойным достоинством ответил дружинник, он же флагманский морской пехотинец.

– Ого, вот это да! Такого в свой адрес мне выслушивать еще не доводилось! – произнес всадник уже совсем другим тоном, в котором прозвучали, пожалуй, даже одобрительные нотки.

– Мой мундир говорит сам за себя, вы же одеты в партикулярное платье, поэтому вам, очевидно, следует представиться первым, – так же спокойно и твердо продолжил Михась.

Всадник осадил лошадь и уже хорошо знакомым Михасю жестом поднес раскрытую ладонь к шляпе, в его глазах заблестели веселые искорки.

– Позвольте представиться, господин матрос, – преувеличенно серьезным и почтительным тоном начал он. – Адмирал флота Ее Величества сэр Фрэнсис Дрейк. Следую с лисьей охоты на флагманский корабль.

Михась встал по стойке «смирно», также поднес ладонь к голове и четко, без смущения и излишнего подобострастия доложил:

– Матрос Ее Величества королевской морской пехоты Майк Русс. Следую с флагманского фрегата в увольнение, сэр!

– Молодец, матрос! Достойно ведешь себя по отношению ко всяким неизвестным штатским… Русс… Что-то знакомое. Ага! Ты, видимо, родственник храброго сержанта Фроула Русса, который на днях вышел в отставку и отбыл в свою Гиперборею?

– Так точно, сэр!

– И в какой же трактир ты направляешься столь стремительно и целеустремленно, матрос? Я, кажется, знаю все заведения, где куролесят мои бравые морские пехотинцы, но ни одно из них не находится прямо по твоему курсу!

– Я направляюсь не в трактир, сэр, а на тренировочную площадку морской пехоты, чтобы поупражняться в стрельбе из кремневой пистоли, сэр.

– Упражняться? В увольнении? Ты второй раз за четверть часа удивил меня до глубины души, матрос. Впрочем, Фроул был таким же. Видимо, все вы, Руссы, такие, – адмирал на секунду задумался, затем, приняв неожиданное решение, усмехнулся и произнес командным тоном: – Ну что ж, пойдем на тренировочную площадку, хочу лично убедиться, что ты действуешь оружием так же ловко, как языком! Держись за стремя!

– Есть, сэр! Но, если позволите, я буду бежать, не держась за стремя. Тут уже недалеко, и я от вас не отстану, сэр.

Михась с детства помнил любимую поговорку воинских наставников Лесного Стана: «Вы, русские дружинники, должны стрелять точнее, чем ханы, и бегать быстрее, чем их кони!» Естественно, Михась не стал говорить эти слова адмиралу, но посчитал не лишним продемонстрировать свою скорость и выносливость в столь любимом занятии, как бег.

Через несколько минут они достигли ворот в высоком заборе, огораживающем обширную площадку для тренировок флагманской морской пехоты. Михась, как и обещал, ни на ярд не отстал от бежавшей широкой рысью лошади адмирала. Из калитки в воротах выскочил часовой, вытянулся в струнку, взял аркебузу «на караул».

Они миновали предупредительно распахнутые часовым ворота и направились к стрелковому рубежу.

– Так из чего ты собираешься стрелять, матрос?

Михась достал из-за пазухи пистоль, рукоятью вперед протянул ее адмиралу.

– Ого! Неплохой экземпляр. Где взял?

– Подарок сержанта Фроула, сэр.

– Ну что ж, покажи, на пользу ли тебе пошел столь ценный подарок.

Михась показал. Он стрелял из пистоли вот уже третий раз, поэтому из десятка выстрелов не допустил ни одного промаха. Впрочем, и при первой стрельбе он промазал только с запредельной дистанции, поскольку сразу не сообразил, что более короткий, чем у привычной пищали, ствол неизбежно приводит к сокращению дальности прицельного выстрела. Этот закон тут же объяснил ему Фрол, помогавший освоить пистоль, и Михась больше не промахивался.

Он заряжал пистоль проворно и быстро, прицеливался мгновенно, стрелял и с правой, и с левой руки.

Адмирал наблюдал за ним с возрастающим изумлением.

– Да у тебя просто талант к стрельбе, Майк! Михася обрадовало, что адмирал назвал его по имени, то есть запомнил и оценил.

– Ничего подобного мне до сих пор видеть не приходилось, – продолжил сэр Фрэнсис Дрейк. – Где ты берешь порох и пули?

– Покупаю на свои деньги, сэр.

– Ну и ну! А из аркебузы ты палишь так же хорошо?

– Еще лучше, сэр, поскольку практики стрельбы из аркебузы у меня несравненно больше, чем из пистоли.

– А ну-ка, проверим, как ты выстрелишь из незнакомого оружия! – Адмирал достал из седельных кобур пару пистолей, богато украшенных золотой насечкой, протянул их Михасю.

Михась осмотрел пистоли, снабженные таким же бойковым механизмом, взвесил в руках, несколько раз прицелился. Затем он поднял одновременно обе руки и поочередно, с очень небольшим интервалом, выпалил сначала из правой, затем из левой пистоли. Обе пули попали в мишень: одна в центр, вторая – чуть в сторону.

– Мне все ясно, матрос, – произнес адмирал, забирая протянутые ему пистоли и вкладывая их обратно в кобуры. – Ты знаешь, что такое спорт?

– Никак нет, сэр! – озадаченно ответил Михась, не слышавший до сих пор такого слова.

– Это новая забава нашей английской аристократии, а именно стремление соревноваться во всем: фехтовании, гребле, прыжках, охоте. Ну, и стрельбе, конечно. Так вот, через неделю в замке моего приятеля соберутся эти самые спортсмены для соревнований по стрельбе. Не согласишься ли ты сопровождать туда своего адмирала?

– Почту за счастье, сэр!

– Вот и отлично. Кстати, у тебя всего одна пистоль, а для боевых действий лучше всего иметь пару, тем более что ты стреляешь с обеих рук. Так вот, на соревнованиях у тебя как раз будет шанс выиграть пару великолепных пистолей, то есть главный приз!

– Премного благодарен вам, сэр!

– Ну ладно. Вынужден покинуть твое приятное общество, Майк. Надеюсь, мы завтра увидимся на утреннем построении! – с чуть заметной усмешкой произнес адмирал.

По-видимому, ему показалось забавным обращаться к простому матросу, как к равному. Наверняка он с типичным английским юмором будет рассказывать в светских салонах историю о том, как встретил на пустынном причале морского пехотинца, не знающего адмирала в лицо, и как он, будучи инкогнито, проявил к этому матросу внимание и благородную снисходительность.

– Так точно, сэр! – в тон адмиралу, интонацией дав понять, что оценил его тонкий юмор, ответил Михась.

Оставшись один, он пострелял еще с полчаса, пока не кончился порох, и, весьма довольный собой, пошел обратно, на флагманский фрегат «Принцесса», чтобы успеть вернуться из увольнения до вечерней зари. Тоска по родине, друзьям и сестре, которую он довольно сильно ощущал в первые дни, постепенно сгладилась, ушла в укромный уголок души. Михась увлеченно занимался любимым делом: воинской подготовкой. В выполняемых упражнениях, в тактике действий морской пехоты было много для него нового. Эскадра интенсивно готовилась к походу в заокеанские колонии. За полмесяца Михасю довелось участвовать в учебном десантировании на берег под прикрытием корабельных пушек и последующем штурме береговых фортов и батарей, а также в двух абордажах. Все это было безумно интересно и полезно. Особенно большое впечатление произвела на Михася новинка в вооружении, поступившая непосредственно перед походом, то есть буквально на днях, исключительно во флагманский экипаж. О новинке не успел узнать даже Фрол. Это были ручные бомбы, или гранаты: чугунные шарики, начиненные порохом, со вставленным в них фитилем. То, что гранаты используются при стрельбе из орудий, Михась, конечно, знал, поскольку они применялись и в Лесном Стане. На соответствующих занятиях он не один раз собственноручно, по команде пушкарей, поджигал фитиль, иначе именуемый дистанционной трубкой, на заряженной в ствол орудия гранате. Здесь ту же самую гранату кидали рукой, и она производила прекрасный поражающий эффект и при учебном штурме фортов, и при учебных абордажах. Гранату, в отличие от пистолей, даже не требовалось везти с собой при возвращении в Лесной Стан: достаточно было привезти саму идею, поскольку конструкция была предельно простой. А еще, наряду с ручными бомбами, на вооружение флагманской морской пехоты, вместо фитильных аркебуз, поступили новейшие мушкеты с кремневыми замками. Стрелять из них было намного удобнее, и Михась сразу влюбился в это новое оружие, за короткий срок мастерски научился им владеть.

Товарищи по службе относились к нему хорошо. В воинском коллективе сразу видно, кто тащит службу на совесть, а кто отлынивает от нее, а уж Михась-то и по складу характера, и по великолепной подготовке был отличнейшим служакой, на которого можно было положиться в любой ситуации. В нем совершенно обоснованно видели преемника храброго «сержанта Фроула», которого любили и которым гордились во флагманском экипаже. В общем, Фрол оставил в лице Михася прекрасное наследство, и тот старался ни в чем не посрамить чести старшего товарища. Пока ему это вполне удавалось.

Самое удивительное, что Михася в отряде флагманской морской пехоты очень быстро стали за глаза называть точно так же, как и в Лесном Стане, только с естественной поправкой на язык и его новое звание: уставной матрос. Хотя его старательность и успехи во всех видах воинских упражнений бросались в глаза, Михась держался скромно, не хвастался, не зазнавался перед своими сослуживцами и не мельтешил перед начальством. Он служил добросовестно, но отнюдь не выслуживался. И Михася в удивительно короткий срок приняли, как равного, более того – как своего, в самый элитный отряд Ее Величества Королевского военно-морского флота. Ему показали и объяснили многие маленькие секреты, которые есть в любой части и на любом корабле. Например, теперь он знал, как можно незаметно покинуть флагманский фрегат и так же незаметно вернуться на него, пробравшись в трюме за обшивкой вдоль штуртросов и сняв со специальных тайно сделанных защелок фрагмент кормовой доски, сквозь которую эти самые штуртросы были пропущены. Фрагмент этот находился намного выше ватерлинии, а посему не угрожал живучести корабля, но служил благородной цели самовольных отлучек лихих флагманских пехотинцев.

Но у Михася – уставного матроса – не было необходимости пользоваться тайным путем ухода на берег. И сейчас он совершенно официально вернулся на корабль из вполне законного и весьма продуктивно проведенного увольнения в прекрасном расположении духа, каковое было присуще ему и всю предыдущую неделю, и безмятежно заснул на подвесной койке в кубрике своего взвода.

На следующий день на утреннем построении на борту «Принцессы» Михась, как и следовало ожидать, вновь увидел адмирала Дрейка, но уже, конечно, не в камзоле для лисьей охоты, а в соответствующем роскошном мундире. До этого всю неделю, пока адмирал отсутствовал, предаваясь священному для любого английского аристократа занятию: травле несчастной лисицы посредством своры собак и эскадрона охотников, его замещал командир флагманского фрегата.

– На флаг… Смирно!

После подъема флага адмирал обошел стройные ряды экипажа и задержался возле отряда морской пехоты. Он внимательно вгляделся в лица вытянувшихся перед ним матросов, нашел, кого искал, то есть Михася, подозвал стоящего во главе роты лейтенанта.

– Вот этого матроса… Майк Русс, не так ли? Так вот, этого матроса произвести в капралы!

– Есть, сэр! – ответил изумленный лейтенант. Лейтенант, естественно, знал, что адмирал только вчера появился на корабле после краткосрочного отпуска и не мог встретиться с новичком-матросом, принятым в экипаж как раз во время его пребывания в этом самом отпуске. Известно об этом было и взводному, сержанту Парксу, и вообще всем матросам и сержантам. После команды «вольно, разойдись!» они обступили новоиспеченного капрала и вопросительно уставились на него.

– Ты что, родственник адмирала Дрейка? – раздраженно прорычал сержант Паркс.

Михась долго отнекивался, но поскольку обступившие его товарищи не давали ему пройти и требовали объяснений, вздохнул и сознался:

– Хорошо-хорошо, я все расскажу! Мы с его превосходительством вместе росли, только они потом пошли в адмиралы, а я отбыл в русские леса!

И, воспользовавшись всеобщим замешательством, возникшим после такого заявления, капрал Майк Русс улизнул с палубы. Однако его все же отловил вестовой и передал приказ немедленно явиться к лейтенанту. Михась снова вздохнул и отправился в каюту ротного командира.

Первой ротой морской пехоты, в которой служил Михась, командовал молодой офицер, Ричард Сэдли. Он жил в небольшой, но весьма уютной каюте вместе с другим лейтенантом, командиром второй роты Роджером Латропом.

Когда Михась, постучав в дверь и испросив разрешения, вошел в каюту, в ней находились оба офицера. Естественно, ему тут же был задан вопрос о его предполагаемом родстве с адмиралом. Михась не стал водить за нос начальство, а кратко поведал о вчерашней встрече.

Пока лейтенант пространно рассуждал о высокой чести, которой новоявленный капрал был удостоен, несомненно, авансом, и предлагал эту самую честь заслужить окончательно путем еще большего усердия по службе, Михась, в первый раз попавший в офицерскую каюту, исподволь с любопытством рассматривал ее убранство и содержимое. Вдруг его взгляд остановился на стоявшей на небольшой полке книге, на черном переплете которой золотым тиснением было выведено: «Трактат об истории и устройстве отрядов десантных на кораблях европейских и турецких флотов, а также рассуждения о порядке их действий, включая особенности вооружения и снаряжения».

– Ну ладно, – закончил свою речь лейтенант. – Я и сам собирался отметить тебя за хорошую службу. Вот тебе, капрал, монета, в следующем увольнении погуляй в свое удовольствие!

– Позвольте обратиться с просьбой, сэр! Нельзя ли вместо монеты попросить у вас разрешения почитать вот эту книгу о десантах?

– Вот это да! – воскликнул лейтенант Сэдли. – Роджер, ты слыхал о чем-либо подобном? Он вдобавок еще и грамотный! Может, это и не матрос вовсе, а переодетый принц?

– Ну что ты, Ричард! – ответил ему второй офицер. – Где же ты видел грамотных принцев? Зачем им лишняя головная боль! Грамоту учат только небогатые дворяне, вроде нас с тобой, поскольку вынуждены пробивать себе дорогу в жизни собственным умом и шпагой.

– Тогда, может быть, он – испанский шпион?

– Родственник Фроула, за которого тот ручался, как за самого себя, не может быть испанским шпионом. Если бы Фроул был связан с испанцами, несколько наших фрегатов сейчас покоились бы на дне морском, а над парочкой наших фортов на островах в Карибском море развевался бы испанский флаг! Ясно, что капрал этот, как и его родственник, – из обедневших русских аристократов, или как они там называются. Он, подобно многим нашим дворянам, младшим сыновьям небогатых родов, отправился за море в поисках счастья и удачи. Не так ли, капрал?

– Ваша проницательность не знает границ, сэр.

– Хорошо, капрал, можешь взять книгу. Не сомневаюсь, что весьма скоро мы будем присутствовать при твоем производстве в офицеры!

– Благодарю вас, сэр! Разрешите идти, сэр?

Прошли-пролетели еще десять дней, заполненных интенсивной боевой учебой. Впрочем, после Лесного Стана нагрузки, принятые в Ее Величества флагманской морской пехоте, казались Михасю разновидностью активного отдыха. Он с жадностью впитывал новые знания, поражал командиров любознательностью и старательностью. Подчиненные, появившиеся у Михася после его производства в капралы, на него тоже не жаловались: новоявленный капрал не кичился новеньким серебряным галуном, не задирал нос, наоборот, помогал матросам выполнять различные упражнения и маневры, доходчиво разъяснял непонятные вещи. Возможно, эти его положительные качества были бы менее заметны и сержанты и матросы не так бы восхищались душевностью, добротой и справедливостью капрала Майка, если бы он не превосходил всех мастерским владением рукопашным боем, а также боем на ножах, фехтованием и стрельбой. То есть с новоявленным капралом шутить было весьма опасно.

В общем, Михась с успехом заменил во флагманском экипаже уже ставшего легендой Фрола, и иногда морские пехотинцы, кто в шутку, а кто и всерьез, обращались к нему: «Сержант Фроул!» Словом, Михась пользовался всеобщим уважением, и никого не удивило, когда в один прекрасный день вахтенный офицер объявил в рупор: «Капрал Майк Русс! Явиться к адмиралу!»

Адмиральская каюта поразила Михася невиданной роскошью. Он никогда не думал, что в одном месте может быть собрано столько золота, драгоценностей и украшений. В скромных жилищах начальников Лесного Стана он ничего подобного не видел. Михась понимал и ценил красоту окружающей природы, особенно родного леса, озер и рек. Он мог восхищаться своеобразной красотой оружия. А драгоценности, ковры, мебель и посуда никогда не привлекали его внимания.

Совершенно равнодушный к подобным вещам, Михась искренне удивился, не понимая, зачем перегружать боевой корабль всякими безделушками.

Адмирал Дрейк по-своему истолковал изумление, написанное на лице Михася, и тут же дал ему по-отечески мудрое наставление:

– Вот, капрал, все, что ты здесь видишь, завоевано личной доблестью. Служи усердно Ее Величеству, и ты со временем добьешься того же!

– Как прикажете, ваше превосходительство! – дипломатично ответил Михась.

– Первый шаг к будущему своему благополучию ты сможешь сделать уже послезавтра. Ты, очевидно, помнишь, что я тебе говорил на стрельбище о своем приятеле, именующем себя и своих друзей спортсменами. Так вот, его имя – сэр Эдуард Блумсбери, и послезавтра в его замке Блумсбери начнутся состязания этих самых спортсменов. В программе состязаний – стрельба, скачки, фехтование. Я хочу, чтобы ты поучаствовал в стрельбе и показал этим штатским господам и примкнувшим к ним сухопутным офицерам, что такое флагманская морская пехота. Чтобы они не ухмылялись у меня за спиной, я представлю тебя русским аристократом, прибывшим в Англию в поисках счастья. Кстати, твой родственник, Фроул, был, кажется, родом не из простых смердов, а из каких-то детей воинов свиты вашего местного принца?

– Так точно, сэр! Мы – боярские дети, то есть младшие воины княжеской дружины – гвардии нашего принца.

– Вот-вот, что-то подобное, сложное для произнесения. В общем, твоя задача – сбить спесь с этих высокомерных господ, считающих себя отличными стрелками. Жаль, что ты не сможешь скакать верхом, но что поделать: мы – моряки, и в конных состязаниях неминуемо должны уступить сухопутным.

– Я вообще-то могу и на лошади, сэр, – с некоторым колебанием произнес Михась, продолжавший в глубине души испытывать комплекс неполноценности перед лихими наездниками Южной тысячи.

– Вот как? Ну что ж, тогда мы с тобой поедем в замок не в карете, а верхом, и я посмотрю, каков ты в седле. Это была бы отличная шутка: морской пехотинец опережает в скачке офицеров-кавалеристов! Эти спортсмены имели наглость несколько раз состязаться с нами в парусных гонках, плавании и гребле. Конечно, они неизменно проигрывали, но каждый раз с усмешкой предлагали нам провести конные соревнования, намекая на то, что они, дескать, не боятся бросить нам вызов на воде, а вот мы якобы стесняемся поднять перчатку на суше! Мы, конечно, гордо отвергали их инсинуации, но в скачках так и не участвовали… Ладно, капрал, возвращайся к несению службы, а завтра после подъема флага будь готов сопровождать своего адмирала в замок Блумсбери.

– Есть, сэр!

На следующее утро адмирал Дрейк, передав командование флагману, отбыл в замок Блумсбери в сопровождении адъютанта, двух вестовых и капрала Майка Русса. Маленькая кавалькада по команде адмирала сразу тронулась с места в карьер и пошла широкой рысью. Адмирал скакал впереди, адъютант и Михась держались чуть сзади, а вестовые, проклиная все на свете, тряслись в хвосте, явно отбивая себе зады и стирая в кровь ляжки. В конце концов адмиралу надоело оборачиваться на своих незадачливых подчиненных, и он, велев вестовым добираться в замок самостоятельно, хоть шагом, пришпорил коня и понесся вскачь, не обращая внимания на встречных и поперечных.

Михась, успевший непосредственно перед отъездом подтянуть слишком низкие стремена, быстро освоился в несколько непривычном, но удобном седле, твердо и умело правил поводьями и шенкелями, не злоупотребляя шпорами и хлыстом. Его конь, сразу почувствовавший опытного наездника, слушался почти идеально и после мягкой плавной рыси охотно поднялся в резвый галоп.

Узкие улочки вскоре закончились, и всадники понеслись по широкой дороге. Адмирал вновь пришпорил коня. Адъютант начал заметно отставать. Вероятно, он не имел возможности так часто, как адмирал, предаваться лисьей охоте и прочим аристократическим забавам, позволявшим совершенствовать навыки верховой езды. Михась как ни в чем не бывало держался за лошадью адмирала, отпустив его вперед на полкорпуса. Бросив взгляд через плечо на безнадежно отставшего адъютанта, Михась наконец понял, почему при их первой встрече по дороге на стрельбище адмирал был один, без свиты.

Дрейк оглянулся через плечо и крикнул на скаку:

– Срежем путь вот по этим полям! – и довольно резко свернул с дороги прямо на молодую поросль.

Михась, естественно, в точности повторил маневр адмирала, а на адъютанта сэр Фрэнсис внимания уже не обращал. Поля были весьма неровные, все в небольших буграх, к тому же разделенные на прямоугольники каменными оградами.

– Можешь меня обогнать, капрал? – не оборачиваясь, крикнул Михасю адмирал Дрейк.

– Если прикажете – обгоню, сэр!

– Приказываю попытаться обогнать! Направление – вон та группа деревьев. – Адмирал указал на цель скачки хлыстом и, вновь пришпорив лошадь, стал уходить вперед.

Михась, поднявшись в стременах, первый раз за все время резко хлестнул своего коня по крупу и дал ему почувствовать всю прелесть шпор. Конь, поняв, что дело принимает серьезный оборот, рванулся изо всех сил. Он даже не попытался закинуться на первый барьер, а легко перемахнул каменную стенку. Через короткое время адмирал оказался далеко позади.

Вскоре Михась осадил коня, рвавшегося продолжать явно понравившуюся ему скачку с таким приятным, не мешающим прыгать и галопировать седоком, возле указанной Дрейком группы деревьев и стал поджидать адмирала. Тот, достигнув им же намеченной финишной черты, некоторое время молчал и тяжело дышал, затем задумчиво произнес, обращаясь к Михасю:

– Очевидно, ты действительно – русский дворянин. Никакой простолюдин не может так скакать верхом!

– Так точно, сэр! – ответил Михась, а про себя усмехнулся: «Не видели вы настоящих наездников, ваше превосходительство!»

Перейдя на рысь, они продолжили свое путешествие и уже под вечер прибыли в замок Блумсбери. Миновав высокие ворота в ограде из железных прутьев, напоминавших длинные пики, они через небольшую поляну с коротко подстриженным, невероятно зеленым и густым газоном, по посыпанным песком дорожкам неспешно двинулись к дверям замка. Опережая их, от ворот в замок со всех ног помчался лакей, чтобы доложить о прибытии высокого гостя.

Сэр Эдуард лично вышел из бесшумно распахнувшихся двустворчатых дубовых дверей. Михась скромно остановился в десятке шагов, легко спрыгнул на землю, взял коня под уздцы и остался стоять в ожидании дальнейших указаний своего адмирала.

– Адмирал! Какая честь принимать вас у себя!

По знаку сэра Эдуарда двое лакеев подхватили поводья из рук адмирала, помогли ему слезть с лошади.

– Почел своим приятным долгом воспользоваться вашим предложением, сэр Эдуард.

Сэры сдержанно обнялись.

– Кто это с вами? Кажется, это не ваш адъютант. – Хозяин сделал небрежный жест в сторону Михася.

– Это капрал Майк Русс, вернее – дворянин из северного Русского княжества под видом простого капрала. Я считаю, что он достоин участвовать в ваших соревнованиях, если вы, конечно, не испугаетесь конкурентов из Руси.

– Русь? Как интересно! А где это? – засмеялся сэр Эдуард.

– Далеко на северо-востоке, фактически – в сказочной Гиперборее. Я прошу вас поселить капрала не со слугами, а хотя бы в Башне оруженосцев, но, конечно, отдельно от моего адъютанта, который вскоре к нам присоединится. Все-таки этот русский, хоть и дворянин, находится на военной службе и должен соблюдать субординацию. Но к ужину вы, по моему мнению, вполне можете его пригласить, чтобы позабавить гостей.

– Да, это будет прекрасный сюрприз! Далеко не каждый день к нам в Девоншир прибывают гиперборейские дворяне. По-моему, этот вообще первый! Надеюсь, он умеет держать себя за столом?

– Честно говоря, не знаю, – признался адмирал. – Но если он не умер с голоду, питаясь несколько недель с отрядом флагманской морской пехоты, то наверняка сможет добыть себе еду, сидя за вашим столом, сэр Эдуард. В крайнем случае отнимет пищу у соседа!

– Ха-ха! Славная шутка, сэр Фрэнсис!

– Благодарю вас, сэр Эдуард.

Чопорный лакей с холодной вежливостью проводил Михася в отведенную для него комнату в Башне оруженосцев, в которой селили не самих гостей замка, а сопровождающих их лиц благородного сословия. Лакей сообщил, что ужин состоится примерно через два часа и на него следует прибыть точно после третьего удара гонга. После первого удара он явится за господином капралом и проводит его в обеденную залу. Сдержанно поклонившись странному постояльцу, имевшему столь низкий чин, но тем не менее приглашенному хозяином замка к столу, лакей удалился. Михась впервые в жизни очутился в каменном жилище. Все строения в Лесном Стане были, естественно, деревянными, как и кубрик на флагманском фрегате. Комната показалась ему неуютной. От каменных стен веяло сыростью и холодом. Михась некоторое время постоял возле узкого окна, представлявшего собой не что иное, как бойницу, всматриваясь в открывавшуюся его взору панораму парка. Затем, вполне резонно решив, что ему незачем торчать два часа в этом каменном мешке, покинул комнату, спустился по мрачной винтовой лестнице с выщербленными каменными ступенями и отправился на прогулку.

Он бездумно бродил вокруг замка по ровным, посыпанным чистым песком дорожкам, пересекавшим газоны с густой зеленой травой или петлявшим среди идеально постриженных кустов, имевших вид зеленых параллелепипедов высотой в человеческий рост и образующих настоящий лабиринт. С южной стороны к замку подступал довольно густой лес, начинавшийся сразу за оградой, и Михась решил, что завтра на рассвете, когда обитатели замка будут еще спать, он обязательно пробежит несколько миль по этому незнакомому, но издали столь красивому и манящему лесу.

Внезапно лабиринт из кустов закончился, и Михась очутился на обширной поляне, примыкавшей к угловой башне замка. На поляне, примерно в пятидесяти ярдах от того места, где выходила из кустов дорожка, по которой неспешно шагал Михась, он увидел джентльмена в роскошном камзоле и стройную худощавую юную леди в простом бледно-голубом платье, забавлявшихся с собакой. Собака была особой английской породы: здоровенный – почти четыре фута в холке – пес с очень короткой черной шерстью, на высоких лапах, с длинным заостренным хвостом. Над его массивной головой торчали небольшие, по-видимому, обрубленные уши, мощные челюсти были прикрыты свисающими вниз полосками кожи. Пес был несколько выше русских лаек, не боявшихся в одиночку трепать медведя, но менее мощного сложения. На взгляд Михася, он был просто худой и лысый. Пес радостно скакал вокруг парочки, по-видимому хозяев, выполняя различные команды. В какой-то момент он встал на задние лапы, положив передние на плечи джентльмена, и при этом практически сравнялся с ним в росте.

Внезапно пес заметил Михася и, то ли по собственному почину, то ли подчиняясь команде, бросился к нему с явно недружественными намерениями, гавкая басовито и грозно.

– Придержите вашу собаку, сэр! – крикнул Михась.

В ответ прозвучал лишь негромкий смех, джентльмен наклонился к даме, что-то произнес ей на ухо. Та отодвинулась довольно резко и встревоженным голосом произнесла:

– Немедленно отзовите собаку, Джеймс!

Но было уже поздно. Пес в последнем прыжке готов был броситься на Михася. Дружинник сделал встречное угрожающее движение, выставив вперед руки. Пес поневоле притормозил, но вслед за тем прыгнул. Однако этой короткой остановки было достаточно для Михася, не боявшегося вообще никакого зверя, находящегося у него перед глазами вот так – один на один. Человек, по убеждению выросшего в лесу Михася, подкрепленному немалым опытом, имеет преимущество перед любым животным. Братья наши меньшие при нападении не делают обманных движений, в их арсенале лишь быстрота и сила. А этого совершенно недостаточно в схватке с человеком, способным предвидеть на несколько ходов вперед.

Михась, сместившись чуть в сторону от оси атаки, обеими руками поймал пса за морду, упер большие пальцы под нижнюю челюсть, зажал пасть, загнул голову вверх.

– Пошел вон, дурак! – произнес Михась по-русски, сурово и презрительно. – Я тебя не боюсь.

Он еще несколько секунд подержал пса, который лишь тряс головой, безуспешно пытаясь высвободить челюсти из железного захвата, затем отшвырнул его в сторону, как куль с пшеном.

Пес, злобно гавкнув, вновь попытался броситься на обидчика. Михась опять прихватил его тем же манером и, справедливо рассудив, что иноземное животное не понимает русского языка, повторил ту же фразу по-английски. Но вновь отброшенный пес, очевидно, не желавший понимать и родного наречия, с чисто английским упрямством прыгнул на дружинника в третий раз.

– Придется тебя проучить! – громко произнес Михась, поймав тупую морду во все тот же захват.

В этот раз он сделал резкое движение вверх, заломив шейные позвонки. Здоровенный пес взвизгнул по-щенячьи и как-то боком, с неловко повернутой головой, жалобно скуля, юркнул в кусты.

– Тойс, ко мне! – наконец-то подал голос джентльмен, благородно молчавший в течение всего времени, пока его собака бросалась на незнакомого человека.

Однако, оглушенный болью и страхом, пес не слышал его команд, продолжая удирать, и его жалобный вой вскоре затих вдали.

– Вот видите, Джеймс, к чему привела ваша грубая шутка! – с негодованием воскликнула девушка и, обращаясь к Михасю, взволнованно произнесла: – Простите нас, господин офицер!

– Где ты видишь офицера, Джоана? – с раздраженным высокомерием произнес джентльмен. – Это матрос, морской пехотинец, очевидно, таскающий ружья за адмиралом Дрейком.

– И что же, его можно травить собаками? – возмущенно парировала собеседница.

– Ладно, Джоана, не злись! Хотя гнев делает тебя еще более прекрасной… Эй, матрос, возьми-ка вот себе на кружку эля да сбегай разыщи Тойса, приведи ко мне и не смей больше обижать благородное животное!

К ногам Михася упала медная монетка.

– Я пока еще не обижал вас, сэр, – спокойно ответил дружинник.

Джоана засмеялась первая. Через несколько секунд смысл ответа дошел и до джентльмена.

– Как ты смеешь, наглец? Я – сэр Джеймс Оглби! – Джентльмен схватился за эфес длинной шпаги, висевшей в золоченых ножнах у него на боку.

– Я – капрал Майк Русс, флагманская морская пехота, – в тон ему отозвался Михась. – И если вы не хотите, чтобы я свернул вам шею, как вашему псу, не балуйтесь с оружием… Сэр! – Последнее слово он произнес с подчеркнутым презрением.

Джентльмен задохнулся от ярости и, наверное, бросился бы на Михася, если бы Джоана не встала между противниками, буквально повиснув у него на руке:

– Джеймс, умоляю! Ради меня! Пойдемте отсюда! Еще не хватало вам подраться с солдатом! Вряд ли это сделает вам честь!

– Ты права, Джоана. – Сэр Джеймс, увлекаемый своей спутницей, повернулся и направился к замку. – Я лучше попрошу адмирала наказать наглеца палками.

Леди и джентльмен гордо удалились. Михась, усмехнувшись им вслед, также повернулся и отправился в обратный путь к своей башне, чтобы не опоздать к ужину.

После первого удара гонга все тот же величественный лакей проводил Михася в покои адмирала. Адмирал уже облачился в парадный мундир и, сопровождаемый адъютантом и Михасем, проследовал в обеденную залу. В просторном помещении горели десятки свечей. В центре располагался длинный дубовый стол, накрытый белоснежной скатертью, уставленный серебряной и даже золотой посудой. Часть гостей уже сидела за столом на стульях с высокими прямыми спинками. Сам хозяин, сэр Эдуард, стоял посреди залы, между своим местом во главе стола и входной дверью, обе створки которой были широко распахнуты. В дверях возвышался дворецкий с посохом, одетый в блистающую золотым шитьем ливрею. Он громко объявлял имена всех входящих.

– Адмирал сэр Фрэнсис Дрейк с адъютантом, лейтенантом Ричардсоном, – пророкотал дворецкий и запнулся, глядя на Михася.

Адмирал пришел ему на помощь:

– Дворянин из гвардии князя Северной Руси, скрывающийся под мундиром капрала Ее Величества королевской флагманской морской пехоты, – громко и отчетливо провозгласил он, подражая голосу и интонации дворецкого.

В ответ раздались дружные аплодисменты присутствующих, то ли приветствовавших гвардейца русского князя, то ли оценивших тонкий юмор адмирала, взявшего на себя роль дворецкого.

Лакеи развели гостей на отведенные им места. Адмирал, как наиболее почетный гость, сел во главе стола, по правую руку от хозяина. Михась очутился в самой середине, поскольку владелец замка хотел предоставить возможность побеседовать с необычным гостем как можно большему числу желающих.

Слева от Михася сидела невысокая худощавая леди лет двадцати пяти, показавшаяся восемнадцатилетнему дружиннику пожилой дамой. Справа расположился действительно пожилой кавалерийский полковник с пышными усами. А напротив… Михась усмехнулся про себя и принялся с преувеличенным интересом разглядывать столовые приборы. Напротив расположились тот самый сэр и девушка, с которыми он некоторое время назад встречался на поляне. Встречу эту никак нельзя было назвать приятной, и Михась отнюдь не стремился возобновить знакомство. Впрочем, пара напротив также подчеркнуто смотрела мимо Михася.

Раздались три удара гонга. Официанты, выстроившись вереницей, принялись подавать блюда. Гости приступили к трапезе. Михась замешкался, растерянно глядя на множество вилок, вилочек, ложек и бокалов, находившихся перед ним на столе.

– Разрешите помочь вам, гвардеец, – шепнула ему маленькая леди, его соседка слева. – Мне доводилось слышать от моего покойного супруга, морского офицера, что у вас на флоте есть команда «делай, как я!». Так вот, пристраивайтесь мне в кильватер.

Она нарочито медленно принялась демонстрировать приемы застольного этикета. Михась облегченно вздохнул и начал старательно повторять все ее манипуляции со столовыми приборами.

– Благодарю вас, миледи! – шепнул он.

– Зовите меня просто: леди Алиса.

– Послушайте, капрал, – раскатистым командным голосом произнес кавалерийский полковник, сосед Михася справа. Он только что опорожнил изрядный бокал вина, вытер белоснежной салфеткой свои роскошные усы и, по-видимому, решил, что настало время для приятной беседы. – Надеюсь, вы позволите называть вас капралом, поскольку я вижу на вас соответствующий мундир. А какой уж вы там имели чин в гвардии вашего русского принца, я не знаю, да и вряд ли смог бы выговорить его название… Так вот, капрал, мне доводилось слышать, что ваша страна сплошь покрыта льдом и завалена снегом. Как же вы там живете?

– Катаемся на лыжах и санках, – серьезно ответил Михась.

Леди Алиса и еще несколько гостей засмеялись, сам полковник громко захохотал.

– Молодец, капрал, – отсмеявшись, продолжил бравый кавалерист. – А еще я слышал, что в ваших лесах полным-полно всякого зверья, а реки и озера прямо-таки кишат рыбой.

– Чистая правда, господин полковник, зверя, птицы и рыбы у нас в изобилии.

– А большой ли у вас в княжестве лес? – вступила в разговор леди Алиса.

– Большой, – коротко ответил Михась.

– Больше, чем в поместье сэра Эдуарда?

– В моем лесу поместится вся Англия.

– Вы шутите!

– Конечно, шучу. В моем лесу рядом с Англией хватит места еще и для Франции.

Скептическое выражение на лицах гостей свидетельствовало о том, что они не поверили в существование бескрайней русской тайги.

Добрая леди Алиса, чтобы прервать затянувшуюся довольно неловкую паузу, поспешила вновь обратиться к Михасю, причем с похвалой:

– Однако, несмотря на долгую жизнь в столь диких краях, вы отнюдь не робеете в светской беседе!

– А что такое светская беседа? – спросил дружинник, не понявший незнакомого слова.

– Это особая беседа с дамами!

– А зачем с ними беседовать по-особому? – простодушно удивился Михась.

– Правильно, капрал! Чего с ними разговаривать! Хватать и тащить в кусты! – захохотал полковник. – Виноват, миледи! Я – старый кавалерист…

Леди Алиса, холодно проигнорировав сомнительную остроту полковника, поспешила вновь обратиться к Михасю:

– Вы так милы и наивны, гвардеец, к тому же совсем не пьете, в отличие от моего покойного мужа. Пожалуй, я возьму вас под свою опеку.

– Возьмите лучше под опеку меня, дорогая леди, – опять встрял в беседу полковник. Его лицо после употребления множества бокалов приняло красноватый оттенок, усы воинственно топорщились. – Ну почему всех дам так влечет к иностранцам?

– Потому что они не знают ваших казарменных шуток, полковник, – отпарировала леди Алиса и, подчеркнуто по-дружески наклонившись к Михасю, произнесла чарующим голосом: – А теперь поведайте нам, почему вы оставили родные места и пустились в дальние странствия?

– Личные причины, – лаконично ответил Михась.

– Несчастная любовь? – хором воскликнули сразу несколько дам.

– Убили кого-нибудь? – оживился полковник.

– Нет, просто победил на поединке трех особников, – последнее слово Михась произнес по-русски.

– Кто они, эти самые… – Леди Алиса пошевелила пальцами в воздухе, затрудняясь воспроизвести только что услышанное непонятное название.

– Это люди, которых лучше не обижать.

– И если бы вы не победили этих людей, то не поехали бы в Англию?

– Именно так, леди Алиса!

– Что же, вам не нашлось места, чтобы спрятаться в таком большом лесу? – раздался внезапно задорный, слегка насмешливый девичий голос.

Михась поднял глаза и встретился взглядом с Джоаной. Она смотрела на него с вызовом, пожалуй, даже с неприязнью или обидой.

«Сперва натравливают собаку, а потом сами же обижаются», – без злобы, но и без особой симпатии подумал о ней Михась. Он почти забыл, что девушка-то как раз и пыталась воспрепятствовать тому инциденту.

– Берегитесь, гвардеец, – предупредила леди Алиса, по-своему истолковавшая возникшую паузу и решившая поддержать Михася. – У леди Джоаны необычайно острый язычок, которым она нанесла серьезные раны многим джентльменам!

– В лесу хватит места всем, – спокойно ответил Михась. – Но человек должен жить среди людей, а не среди деревьев.

– О, да вы, я вижу, философ, капрал, – с нескрываемым сарказмом процедил включившийся в словесную дуэль спутник Джоаны. – Прямо-таки Аристотель дремучего леса… Если вы, конечно, понимаете, что я имею в виду.

– Сэр Джеймс, – вмешалась леди Алиса, всерьез взявшаяся опекать дружинника, – будьте любезны, передайте мне вон ту гроздь винограда!

– Вообще-то мне гораздо ближе сочинения Платона, – пожал плечами Михась.

– Так вы читали труды этих мудрецов? – излишне громко воскликнула леди Алиса. – Сэр Джеймс, мне расхотелось винограда.

– А я вот никаких таких-разэтаких мудрецов не читал, и этим горжусь! – торжественно провозгласил полковник.

– Несомненно, это самое выдающееся из ваших достоинств, – тут же отреагировала леди Алиса.

– Интересно, а где вы взяли книги? – с явным скептицизмом в голосе произнес сэр Джеймс.

– Подарок авторов, – серьезно, без тени улыбки ответил Михась.

Сэр Джеймс на секунду потерял дар речи.

– Вы что, хотите сказать, что эти философы подарили вам свои книги? – недоверчиво спросил он.

– Да нет, конечно же, не мне. А моей покойной бабушке.

Окончательно сбитый с толку, сэр Джеймс растерянно оглянулся по сторонам, как бы ища поддержки или разъяснений от других собеседников.

– Капрал шутит, сэр Джеймс, – придя ему на помощь, произнесла Джоана, причем довольно холодно.

– Я шучу, – невозмутимо подтвердил Михась.

Дамы весело рассмеялись. Сэр Джеймс, справедливо полагая, что смеются над ним, собрался ответить дерзкому капралу какой-то колкостью, но леди Алиса не дала ему этой возможности, с искусством опытного лоцмана поспешив увести разговор от опасного направления.

– Признайтесь, гвардеец, ведь наверняка в том самом лесу у вас осталась невеста?

Михась замялся с ответом. Он до сих пор так и не смог понять: была ли та девушка в лодке на лесном озере реальным существом или же плодом его воображения. А если она существовала на самом деле, то мог ли он назвать ее своей невестой?

– Нет, леди Алиса, невесты у меня нет, – со вздохом ответил дружинник.

– Молодец, капрал, – одобрительно пробасил полковник. – Вот это по-нашему! Как только мой полк выходил за пределы гарнизона, все офицеры, словно по волшебству, превращались в холостяков! – Он оглушительно захохотал.

– Надеюсь, вы смеетесь не над нашим гостем из Русского княжества, полковник. – Сэр Эдуард, сидевший во главе стола, вынужден был повысить голос, чтобы его смогли услышать все присутствующие.

– Остерегайтесь поспешных суждений, полковник! – поддержал сэра Эдуарда сидевший рядом с ним адмирал Дрейк. – Завтра вам и вашим друзьям-спортсменам придется встретиться с капралом на соревнованиях по стрельбе, и я уверяю вас, что там всем вам будет не до смеха.

В отличие от сэра Эдуарда адмирал говорил без всякого напряжения, тем не менее его слова были хорошо слышны во всех уголках обширной залы.

– Ну что вы, сэр Эдуард! Адмирал! Я вовсе не склонен смеяться над вашим замечательным капралом, который сразу пришелся по душе мне, старому солдату! – Командный голос полковника по громкости и отчетливости мог вполне поспорить с адмиральским.

– Сэру Эдуарду и адмиралу не о чем беспокоиться! Мы не дадим вашего русского молодца в обиду! – прозвенел голосок леди Алисы. – Я беру его под свое покровительство.

– Ого! Вот теперь-то я уже не на шутку обеспокоен! – воскликнул адмирал. – Дорогая леди Алиса! Капралу завтра предстоит участвовать в соревнованиях, он должен быть бодр и свеж. Поэтому я буду вынужден немедленно по окончании ужина забрать его из-под вашей опеки.

– Соревнования, состязания, – капризно надула губки леди Алиса. – Вы все просто помешались на этом вашем спорте. Я признаю только один вид соревнования между джентльменами: за благосклонность дамы. Сэр Эдуард, ну скажите честно: зачем вы выдумали этот самый спорт?

– Мне пришлось это сделать от отчаяния, леди Алиса, то есть сразу после того, как вы, лишив меня надежд, вышли замуж за другого!

– Дух состязательности лежит глубоко в природе человеческой, – дипломатично заметил Михась. – Еще в эпоху Античности в Греции сотни лет проводились специальные соревнования, именуемые Олимпийскими игрищами…

– В которых, конечно же, участвовала и ваша покойная бабушка! – Реплика леди Джоаны прозвенела, как клинок шпаги при стремительном разящем выпаде.

Все присутствующие, слышавшие предыдущую часть разговора, засмеялись, причем Михась, к немалому удивлению отдельных лиц, смеялся чуть ли не громче и радостнее остальных.

– Леди Джоана, – сквозь смех произнес Михась, – вы надолго отбили у меня охоту упоминать об Античности.

– Да ты просто размазала этого капрала по столу, Джоана! – с мстительной радостью выкрикнул сэр Джеймс.

– Ваше злорадство неуместно, сэр Джеймс, я вовсе не собиралась никого размазывать, – ледяным тоном оборвала его Джоана. Затем она повернулась к Михасю и с извиняющейся улыбкой сказала: – Прошу прощения, если обидела вас, господин гвардеец.

– Вы вовсе не обидели меня, миледи, – искренне ответил Михась. – Я высоко ценю хорошие шутки, даже если они направлены в мой адрес.

– Браво, Майк! – воскликнула леди Алиса. – Надеюсь, вы позволите мне вас так называть?

– Почту за честь, миледи.

В этот момент адмирал решительно поднялся из-за стола:

– Капрал, приказываю вам сопровождать меня в мои апартаменты. Завтра нам предстоит отстаивать честь Королевского военно-морского флота в нелегкой борьбе!

– Адмирал, – довольно холодно произнесла леди Алиса, – вы прекрасно знаете, что мое сердце всегда принадлежало военно-морскому флоту. Теперь, после вашего поступка, я с горечью начинаю думать, что мне пора вернуться на грешную землю.

– Леди Алиса, – с преувеличенной печалью в голосе ответил адмирал, – надеюсь, наши завтрашние успехи в состязаниях помогут вернуть ваше расположение. Прошу вас в знак того, что вы не лишаете флот надежды, оказать этому юному капралу честь и разрешить ему на прощание поцеловать вашу руку.

– Вы весьма искусно умеете лавировать, адмирал! – со смехом воскликнула леди Алиса и протянула Михасю руку для поцелуя.

Дружинник галантно опустился на одно колено, как рыцарь на гравюре, которую ему довелось видеть в каюте адмирала, и весьма неловко, но чрезвычайно трепетно и почтительно прикоснул ся губами к маленькой белой ручке, пахнущей незнакомыми волнующими ароматами. Леди Алиса томно вздохнула и благосклонно кивнула головой, что могло означать и прощание, и прощение.

Михась встал, поклонился всем присутствующим. Затем он отыскал взглядом леди Джоану и по-дружески улыбнулся ей, получив в ответ не менее дружескую улыбку, означавшую, что все недоразумения забыты. Михась тут же повернулся и двинулся прочь, не увидев, как гримаса ненависти и злобы исказила лицо сэра Джеймса.

Бравый кавалерийский полковник вскочил со своего места, положил руку на плечо проходившему мимо него Михасю:

– Капрал, мне, право, жаль, что вы уже уходите! Вы пришлись по душе старому солдату. Хотя, – он понизил голос, – вашим уходом вы открываете мне оперативный простор, и я смогу немедленно зайти леди Алисе во фланг!

– Господин полковник, ваш маневр, несомненно, будет вписан в учебники по тактике кавалерийских атак! – шепнул ему в ответ Михась.

Полковник уселся на место Михася рядом с леди Алисой, а дружинник отправился вслед за адмиралом в его покои, чтобы отдохнуть перед завтрашним очередным испытанием.

Михась легко и свободно, в разминочном темпе бежал по обширному и ухоженному парку сэра Эдуарда. Дорожки в Паркс были ровные и мягкие и приятно пружинили под ногами. Кроны старых деревьев, обступавших дорожку с обеих сторон, почти смыкались высоко над головой, их темно-зеленая листва задерживала солнечные лучи, создавая таинственный полумрак, уют и прохладу. Он совершал эту пробежку не с целью тренировки, а просто так, для отдыха. Отдых он честно заработал на утренних соревнованиях по стрельбе, где занял первое место. Михась с наслаждением вдыхал влажный воздух леса, наполненный новыми запахами, отличавшимися от тех, что царили в его родных темнохвойных лесах. Здесь деревья были в основном незнакомые, с широкими листьями. Но все равно это был лес, по которому он соскучился за пару месяцев пребывания на морях. Михась ни о чем таком особо не думал, просто бежал куда глаза глядят, автоматически фиксируя направление. Заблудиться в лесу он не мог, как не способны это сделать волк или медведь. Поэтому он углублялся все дальше и дальше в этот лес, чистый и приятный, без валежника и накренившихся трухлявых стволов деревьев, с дорожками, протоптанными не зверями, а сделанными руками человека. Это творение природы и человеческих рук не зря называли незнакомым, но теперь вполне понятным английским еловом «парк».

Михась двигался совершенно бесшумно, словно парил над землей. Он радовался жизни, ощущая приятное напряжение прекрасно работающих мышц, ровное и ритмичное биение своего сердца. В его походной сумке, находящейся сейчас в отведенной ему комнате в Башне оруженосцев, лежала красивая шкатулка из темно-красного дерева, содержащая в своем обитом синим бархатом лоне пару замечательных пистолетов, покрытых богатой серебряной насечкой. Михась даже засмеялся на бегу, вспомнив, с какой кислой миной вручал ему первый приз сэр Джеймс – предводитель компании джентльменов, считающих себя самыми ловкими и сильными в мире и даже придумавшими для обозначения собственной исключительности новое словечко «спортсмены». Разумеется, адмирал Дрейк не преминул произнести короткий спич на тему о превосходстве военных моряков над несчастными сухопутными собратьями, у которых нет ни малейшего шанса сравняться с великолепными флотскими хоть в чем-нибудь. Присутствовавшая на соревнованиях среди прочих дам леди Алиса, сменившая вчерашний гнев на милость, тут же подтвердила правоту адмирала, чем повергла в немалую печаль бравого кавалерийского полковника, явно добивавшегося ее благосклонности. Вероятно, вчера, после ухода моряков с ужина, полковник возымел некоторые надежды. Но сегодня ветреная красавица вновь резко переменила курс и явно намеревалась сдаться на милость победителя, то есть Михася (это была еще одна из причин, почему Михась немедленно по возвращении с соревнований выскользнул из замка и ударился в бега).

Впрочем, и полковник, и другие сэры спортсмены взбодрились после того, как сэр Джеймс, выслушав спич адмирала, заметил, что он не будет напрасно сотрясать воздух в бессмысленном споре, но весьма скоро адмирал вынужден будет признать ошибочность своих суждений, ибо завтра состоятся конные скачки, в которых, разумеется, ни у самого адмирала, ни у какого-либо другого моряка нет надежды на успех. Адмирал, который только и ждал подобного заявления, тут же предложил пари, что морской пехотинец, подчеркиваю, сказал он, пехотинец, но морской! – то есть все тот же капрал Майк Русс, обойдет в конных скачках не менее половины участников из числа сухопутных джентльменов.

К грандиозному пари тут же присоединились большинство из присутствующих. Понятно, что все они ставили на сухопутных. Адмирал остался в гордом одиночестве. Даже леди Алиса не решилась его поддержать. Скорее всего, она сделала это не от недостатка энтузиазма, а от недостатка средств.

Внезапно Михась среди птичьего щебета и шелеста листвы различил еле слышные звуки человеческих голосов. По-видимому, он приближался к этим людям, поскольку их речи звучали все явственнее и отчетливее. Михась не хотел ни с кем встречаться, поэтому уже было собрался свернуть на боковую тропинку, как вдруг понял, что оба голоса ему знакомы. Михась остановился, прислушался. Действительно, разговаривали двое: леди Джоана и сэр Джеймс. Михась прошел немного вперед, к тому месту, где дорожка делала резкий поворот, и осторожно выглянул из-за стволов деревьев. Дорожка выходила на небольшую поляну, в центре которой стояла изящная беседка. К перильцам беседки были привязаны две оседланные лошади, а на небольшой скамье друг напротив друга сидели джентльмен и дама в костюмах для верховой езды. Михась убедился, что правильно распознал их по голосам. Прячась за деревьями, дружинник, проклиная в душе ярко-красный цвет своего обмундирования, бесшумно приблизился к краю поляны. Михась не очень понимал, почему он решил подслушать чужой разговор. Вероятно, сработал врожденный инстинкт разведчика.

Голос Джоаны звучал взволнованно и, пожалуй, чуточку неуверенно:

– Поверь, Джеймс, я с детства высоко ценю твою дружбу. То, что ты сделал и продолжаешь делать для нашей семьи, свидетельствует о твоем благородстве и бескорыстии, каковые редко встретишь в этом мире…

– Джоана, дорогая моя Джоана, – перебил ее сэр Джеймс, – все это я не раз уже слышал из твоих уст. Пойми, не простой благодарности и не дружбы жаждет мое сердце. Я люблю тебя, люблю давно и страстно! Вот, смотри, я встаю перед тобой на колени. Я, спасший твой родовой замок от разорения! Ты должна стать моей, ибо ни один человек на земле не способен сравняться со мной по силе любви к тебе!

Он попытался обнять колени девушки. Джоана невольно отшатнулась, сделала шаг назад.

– Вот она, твоя благодарность! – с горечью воскликнул сэр Джеймс, медленно поднимаясь на ноги.

– Нет-нет, Джеймс! – Джоана сделала движение ему навстречу, но не протянула руки, как он, наверное, рассчитывал, а, напротив, прижала их к груди. —Ты – самый добрый, самый честный человек на свете!

– Слова, опять слова! – с трагическим пафосом произнес джентльмен. – Что же, в таком случае, мешает тебе ответить взаимностью самому, как ты выражаешься, доброму и честному человеку на земле?

– Мое сердце, Джеймс! Умом, всей душой я ценю и уважаю тебя, но сердце… Дай мне время, чтобы и я смогла испытать те же чувства, о которых ты говоришь. Я не могу и не хочу обманывать давнего верного друга, потому и говорю честно и открыто, что пока не способна ответить тебе взаимностью!

– Джоана, – медленно, как будто испытывая глубокие сомнения, произнес сэр Джеймс. – Я, право же, не хотел использовать этот аргумент, но, видит Бог, ты сама меня вынуждаешь к этому… Позволь тебе напомнить, что, прежде чем отвергнуть мои искренние и бескорыстные чувства, ты должна подумать не только о себе или даже обо мне, но и о своем отце!

– Об отце? Что ты имеешь в виду, Джеймс? – растерянно и даже испуганно воскликнула Джоана.

– Я имею в виду то письмо, которое он тебе написал.

– Но откуда тебе известно о письме?

Сэр Джеймс засунул руку в карман камзола, достал сложенный вчетверо лист бумаги, развернул, протянул девушке.

– Вот, смотри: это письмо твоего отца ко мне, оно пришло несколько дней назад из ваших островных плантаций. Он пишет, что его попытка поправить дела семьи в колониях успеха не имела, он сам в настоящий момент прикован к постели тяжелой болезнью, которая может оказаться неизлечимой. Он заклинает меня не оставлять тебя одну, просит жениться на тебе и шлет свое родительское благословение на наш брак. Он пишет, что одновременно отправляет аналогичное письмо и тебе. Наверняка ты уже получила это послание… Джоана, неужели ты настолько бессердечна, что пренебрежешь волей умирающего отца?

– Джеймс, что ты говоришь! Я вправе ожидать твоего понимания и сочувствия, но не упреков! Да, я получила отцовское письмо, в котором он пишет, что может умереть от постигшей его болезни, и умоляет меня выйти за тебя замуж. Однако я верю, что отец выздоровеет и сам сможет выразить мне свою волю! И потом… я не узнаю его почерк, да и слог письма выглядит странно.

– Опять отговорки, – раздраженно произнес эр Джеймс. – Ясно, что отец твой болеет, рука его дрожит, мысли путаются…

– Вот, именно так! – воскликнула Джоана. – Я хочу выслушать его, глядя ему в глаза! Поэтому я приняла решение отправиться к батюшке на острова с эскадрой сэра Фрэнсиса, который, надеюсь, не откажет в этой услуге дочери его старинного друга!

Сэр Джеймс от изумления на некоторое время потерял дар речи.

– Ты отправишься с эскадрой в Новый Свет? – наконец спросил он. – Подумай об опасностях, с которыми может быть сопряжено такое путешествие! К тому же ты можешь и не застать своего отца в живых!

– Джеймс, ты только что упрекал меня в бессердечии. Я докажу и тебе, и всем, что из любви к отцу я готова отправиться хоть на край света, чтобы поддержать его в трудную минуту. Я верю, что с моей помощью он победит свой недуг и вернется к жизни!

– Нет, я не позволю тебе осуществить твой безумный план! Я не отпущу тебя! – потеряв всякий контроль над собой, злобно закричал сэр Джеймс. – Ты будешь моей! Немедленно, прямо сейчас!!!

И он буквально набросился на девушку, попытался повалить ее на пол беседки, начал рвать на ней платье.

Джоана, растерявшись от внезапности натиска, вначале не смогла оказать насильнику никакого сопротивления. Затем она все же попыталась оттолкнуть его, закричать, позвать на помощь. Но было уже поздно. Сэр Джеймс сноровисто заломил ей руки, заткнул рот поцелуем, больше напоминавшим укус гадюки. Его действия свидетельствовали о немалом опыте в делах подобного рода. Джоана, будучи не в силах крикнуть или пошевелиться, уже начала терять сознание от омерзения и отчаяния, как вдруг услышала спокойный, чуть насмешливый голос:

– Хорошая сегодня погода, не так ли? Как вы думаете, пойдет к вечеру дождь?

Сэр Джеймс буквально подпрыгнул от неожиданности, отпустив девушку. В следующую секунду он не только подпрыгнул, но еще и взлетел довольно высоко в воздух и, перевалившись через низкие перила беседки, смачно шмякнулся всей тушей на траву, на некоторое время утратив интерес к окружающей действительности.

Михась, стремительно и мощно исполнивший то ли переворот накатом, то ли бросок через грудь – он сам толком не понял, каким приемом из почитаемой в Лесном Стане греческой борьбы отшвырнул мерзавца, склонился над Джоаной, протянул ей руку:

– Леди, по-моему, вы нечаянно оступились и упали. Позвольте помочь вам подняться.

Джоана, бледная как полотно, пристально взглянула на своего спасителя:

– Да, гвардеец русского князя, я действительно оступилась. Благодарю вас за любезность. Рассчитываю на вашу скромность и благородство.

– У нас, в лесу, вообще не принято болтать. Лес шума не любит, – серьезно произнес Михась. – И пока все тихо, – он слегка кивнул головой в направлении все еще неподвижного сэра Джеймса, – предлагаю вам сесть на лошадь и отправиться в замок. Если вы окажете мне честь, позволив сопровождать вас, то я воспользуюсь второй лошадью. Ее хозяину следует хорошенько отдохнуть.

Джоана молча кивнула и, крепко, совершенно по-детски держась за руку Михася, словно боясь, что если он отпустит ее, то она лишится защиты, пошла к лошади.

Михась помог девушке сесть в седло, сам, не коснувшись стремян, легко взлетел на второго скакуна, и они размеренной рысью направились к замку. Когда в просвете между деревьями показались серые башни, Михась осадил лошадь, спешился и обратился к Джоане:

– Леди, я пойду своей дорогой, а вы возвращайтесь с верховой прогулки. Жаль, что вы катались в гордом одиночестве, и мы с вами сегодня после обеда не встречались.

– Спасибо, Майк Русс. Теперь я поверила словам адмирала: вы действительно дворянин! – Джоана стегнула лошадь хлыстом и поскакала к замку.

– Я – русский дружинник! – прозвучали ей вслед слова, произнесенные на незнакомом языке.

Утро выдалось на редкость погожим. На безоблачном небе ярко сияло солнце. В его лучах свежей росой искрилась трава на обширном поле, на котором должны были происходить конные состязания, пылали всевозможными оттенками наряды дам, сидевших на специально установленных скамьях, блестела сбруя лошадей, золотое шитье на мундирах и камзолах джентльменов. Все это радовало глаз, вызывало румянец на щеках, создавало праздничное настроение. Лишь одна из дам отличалась бледностью и выделялась на фоне всеобщего веселья сосредоточенным, даже печальным выражением лица. Добрая леди Алиса одной из первых обратила на это внимание и с ласковой заботой спросила:

– Джоана, милая, что случилось? Ты не больна?

– Нет, Алиса, все в порядке, ничего не случилось, я совершенно здорова.

– Оно и видно, – недоверчиво произнесла леди Алиса и, повертев головой, поинтересовалась: – А где сэр Джеймс?

– Не знаю, – резко ответила Джоана. – Я слышала, что вчера вечером он спешно отбыл в свое поместье.

– Понятно, – многозначительно протянула леди Алиса и деликатно перевела разговор на другую тему: – Как ты думаешь, кто победит в сегодняшней скачке?

Джоана безразлично пожала плечами:

– Наверное, твой бравый полковник. Смотри, как лихо он гарцует на своем огромном вороном коне. Кстати, он машет тебе рукой.

– Ох, Джоана, если полковник действительно выиграет скачку, то расплачиваться за это придется мне: вчера я легкомысленно пообещала в случае победы наградить его поцелуем… Ну что ж, будем надеяться, что все же первым придет кто-нибудь из более молодых джентльменов!

Леди Алиса, скорчив забавную гримаску, помахала в ответ старому кавалеристу. Тот, ободренный ее вниманием, немедленно поднял коня на дыбы, снял шляпу и поклонился дамам с ловкостью и изяществом, чем заслужил дружные аплодисменты. Джоана также вместе со всеми поаплодировала полковнику, но сделала это совершенно машинально.

Внезапно глаза девушки заблестели, на щеках появился легкий румянец. Эта перемена не ускользнула от зоркого взора леди Алисы. Она с интересом проследила за направлением взгляда Джоаны и увидела, что к шеренге выстроившихся на старте всадников присоединился еще один, одетый в мундир капрала флагманской морской пехоты, скачущий на непривычно коротких стременах.

– Джоана! – произнесла леди Алиса, выразив интонацией целую гамму чувств.

– Что, Алиса? – спросила девушка, оторвав наконец взгляд от всадника, и почему-то вся зарделась, поняв скрытый смысл, содержавшийся в коротком восклицании подруги.

Леди Алиса была светской дамой до мозга костей. Кроме того, она была просто хорошим человеком (сочетание исключительно редкое, почти невозможное). Поэтому она, конечно же, не стала задавать язвительные вопросы типа «А не я ли первая приглядела этого молодца, в то время как ты со своим сэром Джеймсом вышучивала его?». Она только лишь сказала:

– Джоана, мой покойный муж, всегда любивший тебя как родную дочь, весьма бы обрадовался, узнав, что ты стала болеть душой за военно-морской флот.

– Спасибо, Алиса, – кротко ответила Джоана. – Скажу тебе по секрету, сегодня утром я обратилась к адмиралу с просьбой взять меня на корабль его эскадры, отплывающей в Новый Свет.

Леди Алиса от изумления на секунду потеряла координацию и веером, которым привычно и изящно обмахивалась, стукнула себя вначале по носу, затем по уху.

– Джоана! – воскликнула она. – Никогда бы не поверила, что ты способна потерять голову!

– Нет-нет, Алиса! – Щеки девушки вновь вспыхнули румянцем. – Это совсем не то, что ты подумала. Мой батюшка тяжело заболел, и я еду, чтобы быть возле него. Письмо пришло буквально два дня назад.

– Мой покойный муж… – начала было леди Алиса.

Но Джоана ее перебила:

– Ты так же часто вспоминаешь своего покойного мужа, как Майк Русс свою покойную бабушку. Его бабушка и твой муж, случайно, не родственники?

Лучше бы Джоана не произносила эту фразу, ставшую для нее в будущем источником невыносимых страданий! Но сейчас девушка, не ведавшая, как и все смертные, своей грядущей судьбы, весело смеялась собственной удачной шутке на пару с леди Алисой, также обладавшей изрядным чувством юмора.

В этот момент пронзительно и резко пропел охотничий рожок, и скачка началась.

Для Михася рельеф местности и расположенные на ней препятствия особой сложности не представляли. В Лесном Стане конная подготовка проходила в более суровых условиях. Кроме того, среди участников скачки, разумеется, не было ни одного дружинника из Южной тысячи. В общем, Михась просто обязан был победить. Он вырвался вперед, ушел от основной группы уже на первой миле. Но джентльмены, именовавшие себя спортсменами, тоже были не лыком шиты. Более того, они и слыхом не слыхивали ни о лыке как таковом, ни о его чисто русской производной – лаптях. Иными словами, пятеро спортсменов ни в чем не уступали Михасю и почти три четверти дистанции держались с ним ноздря в ноздрю. Среди этих пятерых был и бравый кавалерийский полковник, ухаживающий за леди Алисой. За милю перед финишем Михась и полковник оторвались от остальных соперников. Они вдвоем вылетели на обширную поляну, в конце которой, возле финишных столбов, располагались многочисленные зрители. Старый кавалерист, блестяще прошедший всю дистанцию, явно устал и уже не так уверенно держался в седле. Михась, видя его состояние, решил, что настала пора совершить последний рывок и тем самым выиграть скачку. Он уже собрался пришпорить и подстегнуть своего скакуна и занес хлыст для последнего посыла. Но в этот момент, чуть повернув голову влево, он встретился глазами с полковником. Взгляд ветерана был полон отчаяния и немой мольбы. Михась вспомнил, какая награда была обещана полковнику леди Алисой. Очевидно, старый кавалерист возлагал большие надежды на эту скачку, в которой ему действительно не было равных. И если бы не русский всадник, явившийся из тех мест, где бескрайние леса переходят в еще более бескрайние степи, по которым даже не скачут, а летают, низко стелясь над ковылем, лучшие в мире наездники, то полковник, несомненно, одержал бы вполне заслуженную победу. Михась еще во время первого ужина в замке проникся искренней симпатией к старому кавалеристу, не говоря уж о леди Алисе. У них была своя жизнь и свои отношения, которые он невольно мог поломать. И еще Михась подумал, что леди Алиса, понимавшая, что кавалерийский полковник наверняка будет главным фаворитом этой скачки, не просто так пообещала ему желанную награду в виде своей благосклонности. Наверняка она сама желала, чтобы полковник победил. И Михась принял решение, о котором не смог бы даже помыслить в Лесном Стане: он опустил хлыст, так и не сделав своему скакуну последний решающий посыл. Полковник вырвался вперед на полкорпуса, и его огромный вороной конь разорвал своей покрытой пеной грудью красную шелковую ленточку, натянутую между двумя финишными столбами.

Вечером того же дня состоялся прощальный ужин. Адмирал, вновь сидевший по правую руку от хозяина во главе стола, с удовольствием принимал вполне заслуженные поздравления в связи с блестящим выступлением его подчиненного, капрала флагманской морской пехоты. Второе место моряка в конных состязаниях было справедливо оценено как невероятный, просто потрясающий успех. Сэры спортсмены были разочарованы своим поражением от Бог знает кого, но, как истинные джентльмены, не подавали виду. Полковник сидел рядом с леди Алисой, возле них расположились Михась и леди Джоана. Ужин прошел очень весело, все много шутили и смеялись. Полковник и Джоана весь вечер украдкой бросали на Михася взгляды, полные благодарности, но также и некоторой опаски. Они явно боялись, что в какой-нибудь шутке этого загадочного русского, который за словом в карман не лез и весьма тонко понимал и использовал английский юмор, промелькнет намек на те события, разглашение которых было бы для них, мягко говоря, нежелательно. Тем более что сей гвардеец играл в этих событиях весьма благородную роль, и мало кто на его месте удержался бы от упоминания о собственных заслугах. Но для Михася понятие чести было одним из краеугольных камней, на котором базировался весь его характер, все его поступки, многие из которых были даже чересчур правильными и прямолинейными. Ни словом, ни взглядом, ни жестом Михась не коснулся тех обстоятельств, о которых не следовало упоминать не только при посторонних, но и при непосредственных участниках событий. По его твердому убеждению такое упоминание, даже сделанное с глазу на глаз, могло причинить страдание, поставить человека в весьма неловкое и двусмысленное положение.

Расставаясь, полковник крепко пожал Михасю руку, пристально посмотрел ему в глаза и произнес неожиданно тихим и серьезным голосом:

– Знай, сынок, что в Англии есть человек, на которого ты всегда и во всем сможешь положиться.

– Спасибо, сэр, – просто ответил Михась. Джоана не сказала ничего, но в ее взгляде мелькнуло незнакомое и непонятное для Михася выражение. Но Михась никак не отреагировал на этот взгляд. Что поделать, бесстрашный дружинник, краса и гордость тайного Лесного Стана, а также флагманского экипажа Ее Величества королевской морской пехоты был дремуче несведущ относительно природы женских чувств.

Возвращение Михася на корабль вряд ли можно было назвать триумфальным. Сержант Паркс выразил совершенно законное возмущение отсутствием своего помощника – капрала в ответственный период подготовки личного состава перед дальним походом.

– Не понимаю, за каким чертом наш адмирал таскал тебя в какой-то там гребаный замок, – прорычал он.

– Я участвовал в конных состязаниях, сэр – скромно ответил Михась.

У сержанта Паркса от удивления отвисла челюсть.

– Ты, капрал морской пехоты, скакал на таких-разэтаких дурацких лошадях?

Сержант – старый морской волк – не знал, с какой стороны подходить к лошади, и поэтому втайне боялся этих животных, удар копытом которых по силе превосходит удар кулаков десяти сержантов.

– Разрази меня гром, если я понимаю, зачем это было надо адмиралу! – продолжал бушевать Паркс.

– Это военная тайна! – шепотом произнес Михась. – Но вам, господин сержант, я, конечно же, ее открою. Дело в том, что адмирал, вдобавок к морской пехоте, задумал создать новый секретный род войск: морскую кавалерию. Тем морским пехотинцам, которые перейдут в кавалерию, это сулит немалые выгоды: ведь бегать кроссы и делать «лягушку» за морского кавалериста будет его кобыла. А самое главное, уже готов проект новой формы потрясающего оранжевого цвета!

Паркс наконец понял, что капрал шутит. Как истинный англичанин, он оценил юмор подчиненного и лишь усмехнулся в ответ:

– Это, конечно же, у вас на Руси все воины такие умные и ленивые, что изобрели морскую кавалерию, чтобы самим не бегать и не прыгать?

– Нет, – совершенно серьезно ответил Михась. – У нас основное зачетное упражнение на силовую координацию – не «лягушка», а подъем переворотом на перекладине. Увы, кобыла здесь – плохая помощница: копыта у нее с перекладины постоянно соскальзывают!

Сэр Джеймс Оглби нервно расхаживал взад-вперед по Охотничьей гостиной своего старинного родового замка. В довольно обширном помещении с высоким сводчатым потолком ярко пылал камин. Английское лето исчерпало весь скудный запас хорошей погоды, и теперь зарядили дожди, стало холодно и сыро. Отблески пламени время от времени освещали развешанные на стенах гостиной многочисленные охотничьи трофеи, добытые предками сэра Джеймса, но большая часть гостиной тонула во мраке. Сэр Джеймс велел не зажигать свечей, и окружавшая его темнота вполне соответствовала тому мраку, что царил в его душе. Два дня назад, сразу же после своего поспешного возвращения, если не сказать —

бегства из замка сэра Эдуарда, сэр Джеймс отправил своего верного и преданного слугу в Портсмут с важным поручением. Тщательно задуманный план сэра Джеймса относительно женитьбы на Джоане и присвоения всех ее титулов и поместий провалился. Самое обидное, что зря пропали деньги, которые он заплатил за изготовление и доставку с официальной почтой фалыпи-[вых писем отца Джоаны. Ну ничего, сэр Джеймс не привык отступать в делах, сулящих большие барыши, а также направленных на удовлетворение его похоти, и он взамен старого тут же придумал новый план.

Слуга недавно вернулся из Портсмута, доложив об исполнении поручения, и теперь сэр Джеймс ожидал результатов.

Раздался осторожный стук в дверь.

– Ну что там? – нетерпеливо воскликнул сэр Джеймс.

– Он пришел, сэр, – с поклоном доложил верный слуга.

– Немедленно приведи его сюда по потайному ходу! Надеюсь, никто из челяди его не видел?

– Конечно, нет, сэр. Он уже ждет за дверью потайного хода, сэр.

– Веди немедленно! А сам стой за дверью и не пускай ко мне никого! Слышишь, никого, даже саму королеву!

Через минуту в Охотничью гостиную бесшумной тенью проскользнул гость. Он был довольно высокого роста. Его фигуру скрывал длинный темный плащ, а лицо было закрыто широкими полями шляпы. Но по прямой и гордой осанке в нем можно было безошибочно распознать военного, скорее всего – дворянина.

– Ну, наконец-то! – обрадованно воскликнул при виде гостя сэр Джеймс. – Присаживайтесь к огню, дон Эстебан, я вижу, что в пути вы промокли под дождем. Вот, возьмите стакан доброго виски, которое, надеюсь, согреет вас изнутри.

– У меня очень мало времени, сэр Джеймс, поэтому прошу вас незамедлительно приступить к сути дела. Надеюсь, вы понимаете, что я нахожусь в Портсмуте инкогнито. Хотя наши страны официально не воюют друг с другом, но в Новом Свете между нами идет самая настоящая война. Если меня здесь, в Англии, захватят люди адмирала Дрейка, то боюсь, что я буду немедленно повешен на нок-рее ближайшего корабля без всякого суда и следствия.

– Дон Эстебан, я все прекрасно понимаю, поэтому весьма благодарен вам, что вы отважились меня навестить. Тогда, в Мадриде, вы оказали мне огромную услугу, предоставив в мое распоряжение вашу шпагу и ваши деньги…

– Надеюсь, – перебил его дон Эстебан, – вы не собираетесь просить меня, чтобы я вновь спас вашу жизнь?

– Дон Эстебан! Я человек, как вы знаете, благородный и привык рассчитываться по своим долгам. Я хочу отплатить вам услугой за услугу и наконец получить обратно те векселя и те письма по поводу наших совместных дел… Ну, вы понимаете меня.

– Надеюсь, вы отдаете себе отчет, сэр Джеймс, в том, сколько стоят ваши векселя и ваши письма?

– Разумеется, дон Эстебан. Поэтому моя услуга будет для вас и для вашего флота поистине бесценной. Я хочу помочь вам захватить в Карибском море флагманский корабль адмирала Дрейка вместе со всем экипажем. Как вы наверняка знаете, на будущей неделе эскадра адмирала отправляется в поход к берегам Нового Света.

Дон Эстебан не верил своим ушам. Он медленно поднялся с низенькой скамейки возле камина, сидя на которой грелся у огня, длинно и вычурно выругался по-испански.

– Ну, так как, дон Эстебан, – усмехнулся сэр Джеймс, – стоит эта услуга моих векселей и писем? Будем ли мы наконец в расчете?

– Да, тысяча чертей и сто одна ведьма! Но… как? И есть ли в этом захвате ваша личная заинтересованность, сэр Джеймс? Простите, но я сомневаюсь, что тут дело только в выкупе компрометирующих вас бумаг. Их можно было бы получить обратно и более легким способом.

– Детали операции мы сейчас обсудим. Я составил план, который изложу вам, и готов выслушать в ответ ваши соображения. Что касается моей личной заинтересованности именно в этом деле, то она, как вы тонко изволили заметить, безусловно, имеется. Я хочу, чтобы мне была передана некая особа, которую вы обнаружите среди пассажиров.

– Ого! – воскликнул дон Эстебан. – Так и знал, что вы одним выстрелом хотите убить двух вальдшнепов. Но, возможно, это поднимет цену, и вы опять окажетесь моим должником…

Сэр Джеймс сделал протестующий жест, но дон Эстебан продолжил:

– А может быть, и нет. Это зависит от одного обстоятельства… Скажите, а будет ли на флагманском корабле отряд морской пехоты?

– Насколько мне известно, да, – слегка озадаченно ответил сэр Джеймс.

– Тогда, если вы так хорошо обо всем осведомлены, то не знаете ли вы случайно, есть ли среди морских пехотинцев некий сержант Фроул Русс? Он родом из гиперборейских лесов, гвардеец русского принца или князя, не помню точно, как они себя величают.

Сэр Джеймс, не ожидавший услышать от партнера ничего подобного, вздрогнул, а затем надолго замолчал, погрузившись в глубокие размышления. Эта затянувшаяся пауза не должна была выглядеть подозрительной для собеседника, ибо сэр Джеймс сделал вид, что вспоминает вроде бы знакомое имя. На самом деле ход его мыслей был несколько иным. Конечно же, он хорошо помнил, что того проклятого русского звали Майком, а не каким-то там Фр-фыром, к тому же он был капралом, а не сержантом. Но как ответить дону Эстебану, чтобы ответ ему понравился, чтобы он согласился на его, сэра Джеймса, условия? Ответить «нет?» А вдруг испанец откажется от захвата корабля, если на нем будет отсутствовать какой-то там сержант родом с неведомой Руси. Нет, надо сделать так, чтобы захват казался благородному дону очень и очень заманчивым предприятием, ибо, судя по всему, у него с сержантом личные счеты. Такое предположение звучало для сэра Джеймса вполне логично, поскольку он сам готов был дорого заплатить, чтобы иметь возможность растерзать мерзавца-капрала. И сэр Джеймс решился.

– Да, дон Эстебан, как я слышал, есть там такой Русс, младший чин флагманской морской пехоты. Он даже недавно появлялся в одном из замков в свите адмирала. Он у Дрейка любимчик и, безусловно, отправится с ним в поход.

– Пресвятая Дева Мария! – с хищной радостью воскликнул дон Эстебан. – Ну что ж, сэр Джеймс, вы – счастливчик! Вам опять повезло. Я тоже буду иметь в этом деле личный интерес. Вы, как обещали, даете мне возможность захватить флагманский корабль и покончить с Дрейком и его головорезами, а взамен получаете свои бумаги. Кроме того, вы получаете некую особу и делаете с ней все, что вам заблагорассудится. Я же получаю сержанта Русса и тоже делаю с ним все, что хочу!

Последние слова дон Эстебан выкрикнул с такой кровожадной злобой, что сэра Джеймса охватил страх, и по его телу пробежала невольная дрожь.

– Позвольте осведомиться, дон Эстебан, чем так досадил вам этот несчастный сержант? – терзаемый любопытством, спросил сэр Джеймс.

– У меня нет секретов от вас, сэр Джеймс, – криво усмехнулся дон Эстебан. – Это произошло почти год назад, в Новом Свете, в нашем форте Бона-Чилья. Эскадра Дрейка атаковала форт. Его морская пехота, малочисленная, но наглая, ринулась на штурм, который, конечно же, был тут же отбит благодаря нашему подавляющему огневому превосходству. Когда англичане бежали из-под огня наших батарей, мы совершили вылазку и ринулись за ними. Под стенами форта наши солдаты нашли этого самого сержанта. Он был весь в крови, сидел на земле и бинтовал страшную рану на руке, видневшуюся сквозь разорванный рукав. «Не стреляйте! – закричал он. – Не убивайте меня! Я ранен, я не могу идти, но я хочу жить и сообщу вам ценные сведения! Я – сержант флагманской морской пехоты Фроул Русс. Я знаю очень много! Отнесите меня к вашему командиру, а еще лучше – к коменданту форта!». Его отнесли на носилках в форт, доставили прямо в кабинет дона Педро, нашего коменданта. Когда пленного посадили на стул, его буквально шатало от слабости, двое стражников его поддерживали. Кроме дона Педро и меня, людей бывалых, вооруженных шпагами, кинжалами и пистолями, там было пятеро стражников с алебардами и саблями. Подлый притворщик, оказавшийся на деле целым и невредимым, убил их всех, причем за несколько мгновений.

Сэр Джеймс невольно содрогнулся при этих словах.

– Я чудом остался жив, – продолжал дон Эстебан. – Мой кинжал, который я выхватил, чтобы покарать бросившегося на нас злодея, он вонзил мне же в мою грудь, и если бы не вот этот медальон с портретом матери, защитивший сердце, – видите, вот на нем след от удара – я бы не разговаривал с вами. Но все равно удар был настолько сильным, что я упал без сознания. Очнулся от сильнейшего взрыва, потрясшего до основания весь форт. Оказалось, что злодей, переодевшись в мундир убитого им коменданта, напялив его парик и шляпу, проник в пороховой погреб и поджег фитиль. Ему удалось бежать до взрыва и, пройдя беспрепятственно на стену, убить еще трех часовых и улизнуть по веревке. Впрочем, ему не пришлось далеко бежать. Его сообщники – морская пехота Дрейка – уже ожидали взрыва, изготовившись к атаке вблизи наших стен. Теперь над бывшим испанским фортом развевается английский флаг.

– То, что вы рассказали, ужасно, дон Эстебан. Теперь я понимаю вашу личную заинтересованность в этом деле.

Сэр Джеймс подошел к столу, развернул лежащий на нем свиток. Дон Эстебан, присоединившись к нему, также склонился над свитком. И благородные партнеры принялись с увлечением обсуждать свои планы, цель которых была проста и понятна: получить максимальную наживу на чужом горе и чужой крови.

– По местам стоять, с якоря сниматься!

С берега доносятся торжественные и протяжные звуки труб, грохот барабанов. Там, на причале, толпы провожающих машут платками, шарфами, шляпами. Отдельной группой в собственных каретах – леди и джентльмены. Леди Алиса и бравый кавалерийский полковник сидят вместе в изящной открытой коляске. Кажется, дело идет к свадьбе. Недолго вдовствовала леди Алиса, разбившая все надежды военно-морского флота и отдавшая свое сердце сухопутному офицеру. Белый шелковый шарф в ее руке трепещет на ветру, посылая прощальный привет отходящей за океан эскадре. Она провожает не только бывших сослуживцев своего покойного мужа, но и лучшую подругу – леди Джоану, принятую адмиралом в качестве почетной пассажирки на флагманском фрегате «Принцесса». Леди Джоана вместе с адмиралом и офицерами фрегата стоит на мостике. Команда выстроена на шканцах. А на шкафуте ярко пламенеют мундиры и головные платки отряда флагманской морской пехоты. Михась стоит во второй шеренге, сразу за плечом сержанта Паркса. Он не испытывает ни волнения, ни грусти, покидая эту гостеприимную страну. Служба есть служба. Он просто выполняет приказ Родины, пославшей его вначале за три моря, а теперь – за океан. Он обязан вернуться живым и невредимым, перенять боевой опыт лихих морских пехотинцев адмирала Дрейка и обогатить новейшими военными знаниями и тактическими приемами свою родную дружину тайного Лесного Стана. Он уже может сказать, что находится здесь не зря: одни ручные бомбы чего стоят!

Паруса еще свернуты, принайтовлены к реям, корабли верпуются гребными шлюпками, медленно и торжественно вытягиваются на рейд, выстраиваются в кильватерную колонну. Наконец узкий проход из бухты пройден, и в высокие крутые борта ударяет морская волна.

– Поднять паруса!

Матросы бегут по вантам и реям с завидной ловкостью и проворством, белоснежные полотнища парусов в один миг разворачиваются над кораблями. И вот уже эскадра набирает ход, бесшумно и плавно устремляется к горизонту.

– Морской пехоте – вольно! Разойдись! Занятия в ротах – по расписанию. Сержантам отвести людей в кубрики.

Джоана, сопровождаемая свободными от вахты офицерами, также спустилась с мостика и направилась в кают-компанию. Михасю показалось, что она несколько раз оглядывалась на шеренги морской пехоты, словно пыталась увидеть кого-то. Впрочем, от шкафута до мостика было довольно далеко, и он вполне мог ошибиться.

Плавание по океану проистекало ровно и безмятежно: эскадру не тревожили ни бури, ни огонь вражеских орудий. Для Михася каждый день от подъема до отбоя был до предела насыщен и заполнен событиями. Честно говоря, он воспринимал весь отрезок времени от отплытия из Лесного Стана до выхода эскадры Дрейка из Портсмута как разновидность отдыха или даже развлечения. После тех нагрузок, которые он ежедневно и ежечасно испытывал в лесной дружине, вся последующая деятельность, включая занятия по судовождению и абордажному бою на борту своего судна из Студеного русского моря в Портсмут и тренировки в составе королевской морской пехоты, казалась ему легкой забавой. Михась даже стал слегка толстеть.

Но в океане все изменилось. С рассвета и до заката морская пехота готовилась к предстоящим тяжелым боям. Качка, которую Михась переносил на удивление легко, вносила свою специфику в ведение рукопашного боя на скользкой палубе, надстройках, вантах и реях, в тесном пространстве трюмов и кают. Михась с увлечением осваивал новые для него приемы штурма и обороны кораблей, понимая, что многие из них с успехом могут быть применены при штурме и обороне крепостей. Хотя крепость и не качается, а твердо стоит на земле, приставляемые к ее стенам штурмовые лестницы сильно напоминают ванты, гребни стен – борта, а башни – корабельные надстройки. Множество крепостей, как в самой России, так и в державах потенциальных противников, были деревянными, что усиливало сходство с кораблями. Фехтование на узких качающихся досках, имитирующих борта, атака и оборона на вантах и канатах сверху вниз и снизу вверх – все это следовало освоить, запомнить и продемонстрировать затем в Лесном Стане. А еще нужно было упражняться в стрельбе из пистолей при бортовой и килевой качке, научиться кидать ручные бомбы так, чтобы эффект их действия был максимальным, отладить взаимодействие во взводе во время атаки и обороны на всех палубах, надстройках, рангоуте, такелаже, в трюмах и каютах и так далее и тому подобное. Учиться Михась любил всегда, жадно впитывал новые знания, быстро усваивал необходимые навыки, чем вызывал уважение как начальников, так и подчиненных. Кроме того, он по старой привычке продолжал совершенствоваться в ратном деле даже в свободное от занятий время, когда все остальные отдыхали. Наупражнявшись за день до упора, Михась после сигнала «отбой» засыпал мгновенно, без всяких снов.

Но при всем при этом он не упускал случая постоять на капитанском мостике, возле штурвала и компаса, куда его допускали по личному разрешению благоволившего к нему адмирала. Он забрасывал вахтенных офицеров вопросами по судовождению и тактике морского боя. Гордые представители высшей – военно-морской – касты служивого английского дворянства сперва смотрели на него свысока и неохотно цедили сквозь зубы подчеркнуто краткие ответы. Но вскоре, убедившись, что странный капрал неплохо разбирается как в навигации, так и в парусном деле, знает и компас, и астрономию с географией, а задаваемые им вопросы неожиданно профессиональны и интересны, стали общаться с ним почти как с равным. Выражение «все мы в одной лодке» приобретает особый смысл на боевом корабле, идущем в океан. Чужих здесь нет и быть не может. Таким образом, Михась узнал (или разведал – кому как больше нравится) много нового и полезного.

Единственное, что вызвало у него недоумение, так это тактика морских сражений, о которой поведали ему офицеры. Морской бой происходил весьма незамысловато: суда выстраивались в одну линию, то бишь в кильватерную колонну, сходились на параллельных курсах, и дальше начиналась битва каждый против каждого, весьма напоминавшая рыцарский турнир. Обменявшись залпами, корабли сближались для абордажа, ходе которого и выявлялся победитель. Все маневры, предшествующие сближению кильватерных колонн, сводились лишь к одному: каждая колонна стремилась занять наветренное положение. На наивный вопрос капрала, а что делать, если численность кораблей противника больше, чем своих, он получил уверенный и твердый ответ: «Уклоняться от боя». Михась, привыкший, что на суше все решает маневр, а не численное превосходство, остался весьма разочарован ответом и решил, что, если бы у Руси был военно-морской флот и ему, Михасю, довелось бы на нем служить, он наверняка изобрел бы что-нибудь более хитроумное. Конечно, он не знал и не мог знать, что подобная незамысловатая тактика боя военных флотов останется высшей догмой для всех стран еще в течение почти двух веков, и только русский царь, Петр Алексеевич, впоследствии государь-император Петр Великий, введет маневр в действия боевых флотов. Впрочем, флотоводческие новации Петра Великого коснутся лишь галерного флота, действующего в прибрежных акваториях, а новый строй и новую тактику сражения линейных парусных кораблей, поразившую как в переносном, так и в прямом смысле всех современных ему флотоводцев, изобретет русский адмирал Ушаков.

И все же наступил и такой день, вернее, вечер, когда Михась, насытившись по самую ватерлинию как абордажными тренировками, так и учеными беседами с офицерами о румбах, курсах и галсах, позволил себе немного отдохнуть. Он просто стоял в гордом одиночестве на баке,

опершись на планширь высокого фальшборта, и первый раз за все плавание любовался открывшейся его взору величественной картиной океана. По темно-синим, почти черным невысоким волнам пробегали оранжевые отблески заката. Кругом, куда ни кинь взгляд, были только эта темно-синяя пустыня и лазоревое безоблачное небо. Корабли эскадры, следовавшие за флагманом, казались столь крохотными и утлыми на фоне безбрежной стихии, что невольно щемило сердце и захватывало дух.

Михась, казалось, целиком был поглощен созерцанием океана, но когда у него за спиной возник странный, едва слышный шорох, дружинник обернулся на этот звук с похвальной быстротой и проворством. И тут же замер, встретившись взглядом с лучистыми глазами Джоаны.

Испуганная его резким движением, девушка тихонько ойкнула и остановилась, невольно прижав руки к груди. Шорох ее платья по доскам палубы, на который и обернулся Михась, стих.

– Джоана, простите, я не хотел вас напугать, – сконфуженно произнес Михась.

Он, бегая и прыгая день-деньской по палубам, рангоуту и такелажу с саблей в руках, кинжалом в зубах и пистолью за поясом, иногда замечал краем глаза Джоану, обычно окруженную несколькими офицерами, но в то же мгновение забывал о ней. Но сейчас, встретившись с Джоаной один на один, Михась ощутил прилив странной незнакомой радости. Ему, только что любовавшемуся одной из самых захватывающих картин природы, было приятно смотреть на девушку, видеть ее белокурые, слегка рыжеватые волосы, маленькую прядь, выбившуюся из гладкой прически возле самого ушка, ее глаза, почти такие же синие, как океанские волны, тонкие изящные руки, всю ее легкую стройную фигурку, затянутую в бледно-зеленый шелк изящного платья.

Джоана улыбнулась ему доброй и светлой улыбкой:

– Нет-нет, это вы простите меня, господин гвардеец. По-видимому, я отвлекла вас от важных размышлений, нарушила ваше уединение, поэтому мне следует сейчас же уйти…

– Что вы, Джоана, мне чрезвычайно приятно видеть вас.

Михась хотел было еще добавить, что они могли бы вместе стоять здесь и наслаждаться великолепным зрелищем океана, но почему-то смешался и замолчал.

Джоана, по-видимому, почувствовав то, что он не решился произнести вслух, пришла ему на помощь. Она подошла к борту, оперлась обеими руками на планширь и застыла, устремив взор к горизонту. Михась стоял у нее за спиной, не решаясь приблизиться, встать рядом, хотя всей душой стремился оказаться сейчас возле нее, прикоснуться плечом, взять ее руку в свою.

– Скажите, Майк, – не оборачиваясь произнесла Джоана, – а ваш бескрайний лес, о котором вы рассказывали в замке сэра Эдуарда, похож на океан?

– Да, – обрадованно ответил Михась. Ему было почему-то очень приятно, что их мысли совпали. – Я и сам минуту назад думал, что если посмотреть на наш лес сверху, с горы, да еще забравшись на высокую сосну, то он похож на этот океан. Только лес зеленый. А зимой он белый от снега.

– Вы любите свой лес?

– Конечно! Каждый человек любит свою родину.

– Мне очень интересно узнать, Майк, – после длинной паузы, по-прежнему смотря на океан, медленно и как будто бы даже нерешительно произнесла Джоана, – есть ли у вас в настоящее время какая-либо мечта? Что более всего занимает душу таинственного гвардейца из свиты почти сказочного князя неведомой Гипербореи? Ответьте мне откровенно, если это, конечно, не секрет.

Михась задумался на несколько мгновений, потом честно, как и просила Джоана, ответил:

– Мне очень нужно заполучить пистоль с колесцовым замком.

Девушка вздрогнула, как от озноба, пристально посмотрела в лицо Михасю, желая понять: неужто и вправду этот загадочный русский так по-детски простодушен или же он просто издевается над ней.

Но Михась смотрел на нее открыто, и в его действительно немножко детском взгляде читалась совсем не издевка, а искренняя симпатия и даже, пожалуй, восхищение.

Джоана глубоко вздохнула и хотела было продолжить разговор, как вдруг ее окликнули, и из-за фок-мачты показался один из офицеров корабля. Михась вытянулся, отдал честь.

– Леди Джоана, вот вы где! А мы вас всюду ищем! – обратился офицер к девушке, затем небрежно кивнул Михасю: – Капрал, вольно!

Джоана украдкой бросила на Михася виноватый взгляд, затем не без раздражения повернулась к офицеру:

– Пользуясь хорошей погодой, я решила прогуляться по палубе, сэр!

– Дорогая леди, мне поручено сообщить вам, что лейтенант Ричард Сэдли уже настроил лютню, и мы в кают-компании мечтаем как можно скорее вновь услышать ваш прекрасный дуэт! Окажите мне честь, позвольте проводить вас в кают-компанию!

– Благодарю вас за приглашение, сэр! Готова следовать за вами! – церемонно поклонилась Джоана и, обращаясь к Михасю, уже другим, более дружеским и теплым тоном произнесла: – Спасибо за беседу, гвардеец! Надеюсь, у нас еще будет возможность ее продолжить.

– Интересный малый этот капрал, – привычно высокомерным тоном произнес офицер, взяв леди Джоану под руку и уводя ее на корму, где располагалась кают-компания. – Представляете, он, оказывается, читает книги и даже умеет пользоваться компасом!

– Не может быть! Вы меня разыгрываете! – с деланым изумлением ответила ему Джоана и, обернувшись, ласково посмотрела на Михася.

Михась ответил ей такой же улыбкой и, оставшись в одиночестве, ощутил в душе прилив какого-то необычного, но светлого и радостного чувства.

– Рота, к оружию! Строиться на шкафуте! Мушкеты заряжать боевым зарядом!

Лейтенант Сэдли, при сабле и пистолях, в ослепительно сверкающей начищенной сталью офицерской кирасе поверх ярко-красного мундира, ловко скатился по перилам трапа в кубрик, отстранил дневального и лично подал эту команду.

Эскадра адмирала Дрейка приближалась к берегам Нового Света. Уже несколько раз впередсмотрящие с марсов видели на горизонте крохотные островки. Но эскадра, не отклоняясь от курса, следовала за своим флагманом: фрегатом «Принцесса». Флагман был самым быстроходным кораблем в эскадре, да и, пожалуй, одним из самых быстроходных в мире линейных боевых кораблей. «Принцесса» ни разу за весь поход не поднимала все свои паруса, иначе бы она уже давно унеслась далеко вперед. Однако сейчас, встав в строй на верхней палубе, Михась с удивлением увидел, что фрегат мчится на всех парусах.

– Итак, парни, объявляю боевую готовность. – Лейтенант подчеркнуто спокойно, чуть вразвалочку расхаживал перед строем, его голос звучал весело, но в нем ощущалось скрытое возбуждение. – Впередсмотрящие заметили на горизонте дым возле небольшого необитаемого островка. При приближении удалось разглядеть в подзорные трубы, что на береговой отмели догорает остов судна. Похоже, это английское торговое судно!

Лейтенант произнес последнюю фразу резко и сурово, как приговор тем, кто посмел поднять руку на английский флаг. Все флоты мира обязаны салютовать любому английскому судну. Нападение даже на одиночного купца расценивается как нападение на Англию и должно неотвратимо караться всей мощью Королевских военно-морских сил.

– Фрегат изменил курс и сейчас идет к острову. Нам приказано произвести высадку и осмотреть побережье. При наличии противника вступаем в бой, уничтожаем его или держимся до подхода основных сил эскадры. Задача ясна?

– Йес, сэр! – с радостной готовностью рявкнула рота, как один человек.

Профессиональным воякам надоел долгий монотонный переход по океану. Всем хотелось наконец подраться, испытать свою силу и ловкость, да и саму судьбу.

Остров приближался с поразительной быстротой. «Принцесса», словно застоявшаяся в конюшне скаковая лошадь, наконец вырвавшаяся на волю, стремительно скользила по волнам. Офицеры во главе с адмиралом собрались на мостике и на юте, и дюжина подзорных труб была направлена в сторону клочка суши, вырастающего посреди безбрежного океана. Подступы к острову были защищены скальными рифами, вокруг которых кипела пена прибоя. За грядой рифов виднелась полоса песчаного пляжа, а дальше начинался густой темно-зеленый тропический лес, покрывающий весь остров вплоть до вершины венчавшей его довольно высокой горы.

Но взоры наблюдателей были прикованы не к острову, а к двум черным базальтовым скалам, торчавшим над водой, словно клыки гигантского морского чудовища. Между ними был зажат все еще дымящийся остов судна. Его мачты были снесены, верхняя палуба и надстройки выгорели, но сам корпус, омываемый волнами, был почти цел. Над останками судна, в котором по очертанию корпуса опытный глаз мог издали безошибочно распознать английского купца, поднимался столб дыма: по-видимому, что-то догорало в трюме.

– В рифах имеется довольно широкий проход, сэр, – обращаясь к адмиралу, почтительно заметил вахтенный офицер. – Похоже, судно посажено на скалы нарочно.

– Согласен с вами, лейтенант, – ответил сэр Фрэнсис Дрейк. – Весь вопрос в том, не подверглось ли судно перед этим нападению, как мы заподозрили с самого начала, увидев на нем дым.

– Нам предстоит вскоре выяснить все обстоятельства, сэр, – произнес вахтенный, не отрывая глаза от окуляра подзорной трубы. – Как мне представляется, данное судно… О, мой Бог! Что это?! – потрясенно воскликнул он, не закончив предыдущей фразы.

Вслед за этим на мостике и юте раздались еще несколько изумленных и горестных восклицаний. Подходя к острову, «Принцесса» обошла группу скал с застрявшим в них судном, и взорам наблюдателей открылся кусок пляжа, ранее невидимый из-за этих препятствий. Примерно на половине расстояния между океаном и лесом в песок был вкопан четырехметровый крест, составленный из неотесанных стволов деревьев. На кресте был распят человек. Легкий океанский бриз колыхал длинные белокурые волосы на его голове, безжизненно свесившейся на грудь, шевелил остатки одежды, покрывавшей неподвижное тело.

– Наверняка это дело рук испанцев! – выругался сэр Дрейк. – Проклятые инквизиторы! – И зычным голосом, перекрывая шум ветра и рев прибоя, скомандовал: – Отдать якоря! Морской пехоте десантироваться на берег!

Фрегат встал на оба якоря неподалеку от острова.

– Шлюпки на воду! Во славу Ее Величества – вперед!

Подгоняемые слаженными ударами весел, шлюпки, заполненные флагманскими пехотинцами, понеслись к удобному для них проходу между рифами. На носу каждой шлюпки разместились с мушкетами наготове лучшие стрелки. Михась, стараясь успокоить бешено стучащее от волнения сердце, сквозь прорезь прицела напряженно всматривался в плотную зеленую стену леса, ожидая, что вот-вот оттуда раздастся встречный залп. Однако все было спокойно, по шлюпкам никто не стрелял.

Кили мягко проскребли по плотному песчаному дну, шлюпки остановились ярдах в двадцати от линии прибоя. Морские пехотинцы без команды выпрыгнули прямо в воду и ринулись на берег, выстраиваясь на ходу в развернутые взводные шеренги, держа мушкеты наизготовку. Как только они вышли на сушу, лейтенант Стэнли скомандовал:

– Рота, стой! К стрельбе плутонгом… готовьсь!

Первая шеренга залегла, вторая присела на колено, третья осталась стоять. Стволы направленных на лес мушкетов весело и грозно блестели на ослепительно ярком солнце. Плутонг был новейшим тактическим приемом морской пехоты. Он стал возможен лишь после того, как на вооружение флагманских экипажей взамен громоздких фитильных аркебуз, из которых можно было стрелять только стоя, со специальной подпорки, поступили легкие и удобные мушкеты с кремневыми замками.

– Есть ли добровольцы для разведки в лесу? – обратился к строю лейтенант.

Михась поднялся с колена:

– Капрал Майк Русс готов к разведке, сэр!

– Отлично, капрал! Вперед, за наградой!

Михась передал свой мушкет ближайшему бойцу, вынул из-за пояса обе выигранные им в замке сэра Эдуарда пистоли и бегом направился к таинственному тропическому лесу, готовый в любой миг вильнуть в сторону от возможной пули и выпалить в ответ. Благополучно преодолев открытое пространство пляжа, он углубился в густые заросли незнакомых ему кустов и деревьев. Лес, доселе спокойный и безмолвный, сразу ожил, наполнился разноголосыми криками и шорохами неведомых птиц и зверушек. Стаи этих сказочно ярких птиц вспорхнули со спутанных в плотную сеть ветвей и закружились над кронами. Михась несколько секунд задумчиво наблюдал за их кружением, затем решительно повернулся, выскочил из зарослей и подбежал к ожидавшему его перед строем пехотинцев лейтенанту.

– В лесу никого нет, сэр, иначе все эти пичуги орали бы непрерывно, задолго до нашей высадки, сэр!

Лейтенант Стэнли одобрительно кивнул:

– Молодец, Майк! Рота, приказываю осмотреть побережье! В лес можно не входить! Первый взвод – направо, второй налево! Бего-ом… Марш! Третий взвод – со мной к кресту!

Пехотинцы кинулись выполнять приказание. Те, что во главе с лейтенантом подбежали к кресту, принялись саблями и кинжалами разгребать песок под его основанием. Затем крест плавно наклонили, положили на песок. Внезапно человек, к счастью не прибитый к перекладине гвоздями, а лишь привязанный к ней, слегка пошевелился и тихо застонал.

– Он жив, сэр!

– Вижу! Немедленно воды!

Лейтенанту протянули сразу несколько фляжек, и он собственноручно приложил горлышко одной из них к губам страдальца.

Несчастный сделал несколько судорожных глотков и открыл глаза.

Увидев красные мундиры морской пехоты, человек еле слышно прошептал по-английски:

– Слава Богу… Спасен…

– Берите его на руки, несите в шлюпку и отправляйте на корабль! – скомандовал лейтенант, а сам с пятью бойцами остался на берегу, поджидая возвращения двух первых взводов.

Через полчаса оба взвода, осмотрев побережье на две мили вокруг, благополучно возвратились к месту высадки и доложили, что следов противника не обнаружено. Лейтенант приказал всем возвращаться на корабль.

Между тем снятого с креста человека доставили на борт, отнесли в лекарскую каюту и поручили заботам корабельного врача. Вскоре врач вышел из своей каюты, поднялся на ют, где в нетерпении толпились почти все офицеры корабля, и доложил адмиралу:

– Больной сильно ослаб, потерял много жидкости, но его жизнь вне опасности, сэр! Его можно навестить прямо сейчас. Кстати, спасенный джентльмен утверждает, что является вашим хорошим знакомым, господин адмирал!

– Господа офицеры! Ожидайте меня в кают-компании! Я вместе с врачом и адъютантом навещу пострадавшего, а затем присоединюсь к вам и удовлетворю ваше любопытство.

И адмирал поспешно направился в лекарскую каюту.

Спасенный человек, уже умытый и переодетый в длинную полотняную ночную рубаху, лежал в каюте на удобном диване, предназначенном для раненых и больных из числа офицеров. Ему даже успели расчесать волосы. И, несмотря на то, что лицо пострадавшего было красным от солнечных ожогов, сэр Дрейк мгновенно его узнал.

– Сэр Джеймс Оглби! – изумленно воскликнул адмирал. – Каким образом вы очутились на этом треклятом островке!?

– Я благодарен вам за спасение моей жизни, дорогой адмирал. – Сэр Джеймс говорил с трудом, делая частые длинные паузы. – Сам Господь Бог послал мне вас… Я отправился в это путешествие, чтобы помочь старинному другу моей семьи, который управляет нашими совместными плантациями… Сейчас он тяжело болен, практически при смерти… Вы наверняка с ним знакомы, это сэр Шел тон.

– Как? – удивленно воскликнул адмирал. – Сэр Самуэль Шелтон, отец леди Джоаны?

– Да… Это он.

– Дело в том, дорогой сэр Джеймс, что дочь вашего друга и ваша хорошая знакомая, леди Джоа-на, находится в настоящий момент на борту моего корабля! Она направляется к своему больному отцу. Я немедленно приглашу ее сюда. Уверен, что она с удовольствием примется за вами ухаживать и быстро поднимет вас на ноги!..

– Постойте, адмирал, – остановил его сэр Джеймс. – Дело в том… Видите ли, между мной и Джоаной произошло недоразумение… Мы поссорились… Возможно, она не захочет меня видеть.

– Глупости! Как это она не захочет видеть старинного друга семьи, который, рискуя собственной жизнью, отправился за океан, чтобы поддержать ее больного отца?!

– И тем не менее я прошу вас пока не приглашать ко мне леди Джоану. Когда я окрепну, я сам поговорю с ней.

– Но я могу хотя бы рассказать ей, кого мы подняли на борт и какова была цель вашего путешествия?

– Конечно, адмирал… Я буду вам за это признателен.

– Ну а теперь, когда мы обсудили ваши личные вопросы, ответьте мне уже не как вашему другу, а как адмиралу флота Ее Величества, что случилось с английским торговым судном, кто посмел на него напасть и какие негодяи распяли вас на кресте?

– Недалеко от этого острова нас атаковала испанская эскадра… Мы были взяты на абордаж. Почти вся команда погибла в неравном бою… Оставшихся в живых сбросили в море. Меня, как знатную персону, взяли в плен… Хотели получить выкуп… Но затем, по-видимому, их кровожадность и католический фанатизм взяли верх… Вы же знаете, что они считают нас, приверженцев англиканской церкви, еретиками. Так вот, они не стали топить наше несчастное судно, а решили провести акцию устрашения: судно посадили на рифы и подожгли, а меня распяли на кресте… Но, хвала Создателю, руки и ноги прибили не гвоздями, а привязали веревками… Они говорили со смехом, что на гвоздях я умру слишком быстро, а на веревках буду мучиться не в пример дольше, раскаиваясь в своей ереси… Адмирал, мне тяжело говорить… Если позволит ваш врач, нельзя ли мне подкрепиться бокалом вина? Пока он разрешил мне пить только воду…

– Да-да, конечно, сэр Джеймс! Прошу простить, если мои вопросы вас утомили. Как вы понимаете, я задавал их не из праздного любопытства. Я немедленно позову врача и оставлю вас отдыхать.

– Нет, сэр Фрэнсис, я должен поведать вам нечто важное… Поэтому мне необходимо взбодриться и собрать все силы для этого сообщения… А потом мне будет уже все равно… Пусть даже Господь приберет меня к себе…

Сэр Джеймс в изнеможении откинулся на подушки и закрыл глаза.

– Не говорите так, сэр Джеймс! Вы обязательно поправитесь! Эй, доктор, помогите больному!

На зов адмирала в каюту явился врач, почтительно ждавший за дверью окончания беседы. Он пощупал у сэра Джеймса пульс, покачал головой и сказал, что больному необходим длительный отдых.

При этих словах врача сэр Джеймс открыл глаза и, сделав усилие, довольно твердо произнес:

– Мне необходимо немедленно сообщить адмиралу важные сведения. Дайте мне чего-нибудь взбадривающего, а затем я подчинюсь всем вашим требованиям.

Врач вопросительно посмотрел на адмирала, тот согласно кивнул головой. Тогда врач налил в серебряную рюмку немного рому, накапал туда каких-то снадобий из хрустальных склянок разнообразной формы, во множестве стоявших в аптечном шкафу. Еще раз предупредив адмирала, что больному крайне необходим покой, врач вновь вышел из каюты.

Сэр Джеймс выпил приготовленное снадобье, глубоко вздохнул, приподнялся на диване.

– Когда подлые испанцы после захвата судна устроили на своем корабле пир, меня, связанного по рукам и ногам, приволокли в офицерскую кают-компанию, где ради забавы подвергали всевозможным издевательствам и оскорблениям. Затем, когда это развлечение им наскучило, они про меня просто-напросто забыли, оставив лежать на полу, а сами принялись обсуждать свои дальнейшие планы. Понятно, что меня испанцы не стеснялись, поскольку моя дальнейшая судьба была уже ими решена, и в их глазах я был покойником…

Сэр Джеймс замолчал на некоторое время, как бы давая понять окружающим, сколь тяжело ему вспоминать о недавно пережитых страданиях.

– Так вот, – продолжил он, – их Карибская эскадра готовится к выходу домой в Испанию. Как всегда, они везут с собой богатую добычу, в основном – золото. Как вы знаете, золото они перевозят на специальных огромных судах с особо прочным корпусом, то есть на галеонах. И в этот раз в составе эскадры будет несколько галеонов. Однако испанцам известно, что ваши корабли уже вышли на перехват. Поэтому, чтобы обезопасить добычу, они задумали одну хитрость. Пока вы будете атаковать всей эскадрой их тяжелые линейные корабли на встречных курсах в кильватерной колонне, наиболее легкий и быстроходный корабль – некая бригантина – улизнет и на всех парусах помчится прочь. Золото будет не на галеонах, а на бригантине. Очевидно, что вы не станете догонять какую-то там ничтожную бригантину, а продолжите сражение с основными силами. Исход этого сражения не ясен: если побеждают испанцы, то они продолжают следовать своим курсом, а бригантина с золотом, у которой после вашего возможного поражения уже не останется реальных врагов, первая спокойно добирается до родных берегов. Если же побеждаете вы, то вам все равно не удастся догнать этот быстроходный корабль, у которого будет к тому же много часов форы. Бригантину, груженную золотом, максимально облегчат от всего остального, даже сократят экипаж, не говоря уж об абордажной команде, которой там попросту не будет. Вот что мне удалось узнать.

Сэр Джеймс вновь без сил откинулся на подушки, дрожащей рукой попытался вытереть пот со лба.

– Спасибо, сэр Джеймс! Вы – истинный англичанин, настоящий патриот. Ваши сведения поистине бесценны. А сейчас отдыхайте. Мы найдем коварным испанцам достойный ответ!

Адмирал поклонился герою и покинул каюту, предоставив его заботам врача. Впрочем, для врача эти заботы вовсе не были обременительны, ибо сэр Джеймс мгновенно заснул безмятежным сном человека с чистой совестью, честно выполнившего свой долг.

Через день после того, как эскадра адмирала Дрейка миновала злополучный остров, Джоана, небрежно опираясь на широкие полированные перила драгоценного палисандрового дерева, стояла на юте, на месте, ставшем для нее уже привычным за долгие недели плавания. Кормовая часть корабля, на которой находилась Джоана, возвышалась над всей палубой, и со своей позиции девушка видела не только великолепную панораму океана, но и шкафут, на котором проходили почти непрерывные тренировки флагманской морской пехоты. Оттуда доносились отрывистые команды, звон клинков, иногда там звучали выстрелы, как одиночные, так и залпы. Элита Королевского военно-морского флота, да и, пожалуй, всех Вооруженных сил Англии, стремилась быть достойной своего высокого звания и интенсивно готовилась к предстоящим боям. Джоане иногда казалось, что среди бойцов морской пехоты, обнаженных по пояс, с красными платками на головах, она все же нет-нет да и узнает знакомое лицо. Впрочем, расстояние от юта до шкафута было слишком велико, к тому же рангоут и такелаж ограничивали обзор.

Джоана, созерцая океан и наблюдая за происходящим на шкафуте, думала о том, что вскоре, даже, наверное, сегодня, ей предстоят две встречи. Первой встречи она жаждала всей душой и уже не раз в своем воображении вела возможный диалог со своим собеседником. Диалог этот чаще заканчивался так, как она того желала, но иногда все же девушка не находила ответа на задаваемые самой себе вопросы. Тем не менее сердце Джоаны сладко замирало, и на ее устах появлялась мечтательная улыбка. Тогда она еще пристальнее всматривалась в носившиеся по шкафуту фигуры морских пехотинцев, в движениях которых даже с такого расстояния угадывалась поразительная сила и ловкость.

Сама мысль о второй встрече была ей отвратительна. Эта встреча даже пугала девушку, но Джоана чувствовала ее роковую неизбежность. Она глубоко вздохнула, ей даже почему-то захотелось перекреститься, она уже подняла было руку, но звук голоса, раздавшегося у нее за спиной, заставил ее вначале задрожать, затем замереть на месте.

– Джоана, умоляю, не гони меня прочь, выслушай, позволь сказать лишь несколько слов, на коленях попросить прощения!

«Опоздала я с крестным знамением!» – обреченно подумала девушка и медленно, как будто во сне, обернулась.

Разумеется, она увидела того, кого и ожидала: сэр Джеймс стоял в нескольких шагах от нее, низко склонив голову и молитвенно сложив руки на груди.

– Джоана, милая моя Джоана, я знаю, что нет оправдания моему отвратительному поступку, но, поверь, я был ослеплен страстью, потерял рассудок от любви к тебе! Я поклялся себе, что никогда не покажусь тебе на глаза, ибо нет мне прощения!

Сэр Джеймс говорил горячо и быстро, слова его проникали в сознание Джоаны, затуманивали разум. Она хотела было заткнуть уши, убежать, но не смогла пошевелиться, завороженная этой страстной речью.

– После того, что случилось в замке сэра Эдуарда, я сел на первое же торговое судно, отходившее в Новый Свет, отправился на помощь моему старшему другу, твоему отцу, Джоана, поскольку нет у меня в целом свете людей дороже, чем он и ты. Но тебя я потерял, потерял, как мне казалось, навсегда. Никакие силы не заставили бы меня вновь приблизиться к тебе, я лучше бы вонзил кинжал в свое сердце. Но не я, а сам Господь, Джоана, сам Господь вновь свел нас! Я уже умирал, я прощался с жизнью, распятый на кресте, и молил прощения у Господа и у тебя, Джоана! Все мои предсмертные мысли были только о Нем и о тебе! И Господь Бог услышал мои молитвы! Он послал нам эту встречу. Можно ли противиться воле Господа? И вот я у твоих ног, повторяю в душе все мои предсмертные молитвы и прошу, прошу, прошу у тебя прощения! Ты знаешь, наверное, что нам предстоит смертный бой, я буду в первых рядах сражающихся, с именем Господа на устах и твоим, Джоана! Я хочу, чтобы ты знала об этом. Я не смею рассчитывать, что ты простишь меня, но я хочу, чтобы ты знала, что мне легче будет умереть, зная, что я хотя бы частично искупил свою вину перед тобой! Я разузнал планы наших врагов, испанцев, сообщил о них адмиралу. Я сделал это во имя Господа, во имя Англии и во имя тебя, Джоана! И в качестве награды попрошу у него оказать мне честь и поставить в первые ряды сражающихся! Я с улыбкой приму смерть, как искупление…

Сэр Джеймс замолчал, словно в изнеможении.

– Адмирал рассказал мне о вашем подвиге, сэр Джеймс, – тронутая или, вернее сказать, околдованная речами коварного негодяя, произнесла Джоана.

– О, ты назвала меня по имени, ты заговорила со мной! Я вознагражден! Я вознагражден за все страдания! Господь услышал мои молитвы! Я исчезаю с твоих глаз, но буду стараться заслужить еще хотя бы кроху, хотя бы крупицу твоего прощения! Я удаляюсь! Я ползу на коленях в корабельную часовню!

Сэр Джеймс действительно исчез с глаз девушки, почувствовав, что произведенного эффекта вполне достаточно. Он отправился и, конечно же, не на коленях, а вполне нормальной походкой прямиком в офицерский буфет, где в один присест выпил полпинты рому, и лишь тогда перевел дух. Еще одно важное и весьма трудное дело было сделано: теперь Джоана ни за что не осмелится публично заклеймить его в подлости, ведь офицеры корабля, узнав о том, что произошло тогда в беседке, немедленно вызвали бы его на дуэль. Конечно, сэр Джеймс был весьма опытным дуэлянтом и прекрасным фехтовальщиком, но биться по очереди со всем офицерским составом эскадры вовсе не входило в его планы.

В тот же вечер адмирал Дрейк созвал в своей каюте военный совет, на который был приглашен также и сэр Джеймс. Открывая совет, адмирал произнес:

– Джентльмены, позвольте представить вам сэра Джеймса Оглби, отважного английского дворянина, который, рискуя собственной жизнью, помог нам разведать хитроумные замыслы наших врагов испанцев.

Сэр Джеймс встал, скромно и с достоинством поклонился присутствующим.

– Как вы отлично знаете, перехват испанских галеонов с золотом – одна из главных задач нашего похода, – продолжил адмирал. – Так вот, согласно сведениям, добытым сэром Джеймсом, испанцы на сей раз решили пойти на хитрость: погрузив золото на быстроходную бригантину, они свяжут нашу эскадру боем и дадут бригантине возможность уйти и тем самым лишат Ее Величество и Англию законной добычи, которая принадлежит нам по праву, ибо те земли, где испанские захватчики незаконно собирают золото с туземцев, уже давно, согласно указу Ее Величества, находятся под протекторатом Англии, и туземцы, как вам известно, уже приняли английское подданство.

Офицеры согласно кивнули, поскольку у них не было ни малейшего сомнения в том, что туземцы путем свободного волеизъявления, на основе глубоких знаний и сравнительного анализа культуры, экономики и общественного устройства Испании и Англии, выбрали, конечно же, английское подданство, о котором мечтали все долгие тысячелетия своей истории.

– Итак, зная планы врагов, мы поступим следующим образом. Наши линейные корабли обычным порядком атакуют противника. Но как только вышеупомянутая бригантина проявит себя бегством из боя, наш самый быстроходный корабль, то есть флагман «Принцесса», также покинет боевую кильватерную колонну и устремится в погоню. Если у противника при этом возникнет перевес в силах, мы после нескольких маневров и обменов пушечными залпами позволим ему зайти с наветренной стороны, а затем, в тот момент, когда он, гордый своим мнимым тактическим успехом, начнет совершать поворот оверштаг, на всех парусах неожиданно уклонимся от боя. Если испанцы, вопреки моим ожиданиям, бросятся за нами в погоню, что маловероятно, ибо у тяжелых галеонов нет преимущества в скорости, мы спокойно дождемся ночи и, резко поменяв курс, выйдем в оговоренную заранее точку рандеву с «Принцессой», которая к тому времени уже разделается с бригантиной и перегрузит золото в свои трюмы.

Адмирал сделал паузу, обвел взглядом лица присутствующих, опытнейших командиров боевых кораблей, прочитал на них молчаливое одобрение своим словам и продолжил:

– При втором варианте развития событий, то есть если огневое и численное превосходство будет на нашей стороне, мы топим испанскую эскадру и спокойно выходим в точку рандеву. Вопросы, замечания есть? Хорошо. Теперь о действиях «Принцессы». На ней, конечно же, будет находиться весь отряд флагманской морской пехоты. Более того, хотя сэр Джеймс и поведал нам о малочисленности экипажа вражеской бригантины, я предпочитаю не рисковать и, для обеспечения полнейшего успеха предстоящего абордажа, намерен перевести на «Принцессу» и присоединить к флагманским пехотинцам нашу лучшую абордажную команду с «Посейдона».

Заметив, что командир «Посейдона» собрался что-то возразить, адмирал жестом остановил его:

– Чтобы компенсировать «Посейдону» отсутствие абордажной команды, я принял решение самому перейти на «Посейдон», перед боем поставить его мателотом в кильватер «Принцессы» и после ее ухода сделать флагманом эскадры.

– Вы покинете вашу «Принцессу» на произвол судьбы?! – в нарушение всяческой субординации изумленно и растерянно воскликнул сэр Джеймс. – Кто же, как не вы, будет выполнять самую трудную, важную и почетную задачу: захват золота?!

Офицеры осуждающе посмотрели на выскочку-штатского, адмирал мягко ему попенял:

– Сэр Джеймс, вынужден вам заметить, что я, как адмирал, отвечаю не только за один свой корабль, пусть даже флагманский, но и за всю эскадру, поэтому должен во время боя находиться в самом опасном месте.

– А разве «Принцесса», которая в одиночку пустится в погоню за врагом, не будет этим самым опасным местом? – продолжал упорствовать в своем заблуждении сэр Джеймс.

– Нет, как раз «Принцесса» в предстоящем бою будет подвергаться наименьшей опасности. Она легко прорвется сквозь слабенький огонь нескольких малокалиберных пушек бригантины и, благодаря подавляющему превосходству в живой силе, молниеносно проведет победный абордаж. При этом рукопашная схватка даже не коснется палубы «Принцессы», все будет кончено на вражеском корабле. Поэтому и вы, и наша дорогая гостья, леди Джоана, останетесь на «Принцессе», которая, как я уже сказал, подвергнется минимальному риску.

Сэр Джеймс вынужден был замолчать, проклиная в душе совершенно неуместный, по его мнению, героизм адмирала. Героизм этот существенно нарушал его с доном Эстебаном замысел, но, по-видимому, ничего тут поделать уже было нельзя. Придется довольствоваться тем, что есть.

Теперь следует подумать, как он будет рассчитываться с подельником, ибо дон Эстебан не преминет предъявить ему претензии в связи с отсутствием адмирала Дрейка на борту обреченного флагмана. Сэр Джеймс со скрытой ненавистью посмотрел на Дрейка, мысленно навеки записав его в черный список своих должников. А долги сэр Джеймс не прощал никому и никогда. Ну что ж, остальное пока идет по плану. И этот надутый индюк, адмирал, вскоре вынужден будет горько оплакивать участь своей флагманской морской пехоты, и проклятого капрала Майка Русса, и даже этой никчемной дурочки Джоаны, от которой сэру Джеймсу нужны лишь две весьма простые вещи: доходы с ее земель и удовлетворение его, сэра Джеймса, похоти. Девка не захотела сделать этого добровольно, ну так ей, как и адмиралу, также предстоят в недалеком будущем запоздалые сожаления и горькие слезы.

«Принцесса» неслась на всех парусах. Впереди виднелся стройный силуэт испанской бригантины, также развившей полную скорость. Бригантина эта, как и ожидалось, при первых же звуках пушечных залпов, которыми обменялись две сошедшиеся в бою эскадры, вышла из кильватерной колонны и бросилась наутек. «Принцесса» тут же последовала за ней. Погоня продолжалась вот уже несколько часов, и «Принцесса», на которой, рискуя повредить рангоут, поставили даже лиселя – дополнительные паруса, чего вообще-то не следовало делать при таком свежем ветре, – стала постепенно приближаться к противнику.

Всем было ясно, что вскоре предстоит бой. И хотя до его начала, судя по скорости сближения с противником, оставалось не менее трех часов, все морские пехотинцы и матросы из абордажной команды «Посейдона» находились на верхней палубе в полном вооружении. Вначале они построились и выслушали предварительные указания офицеров, ставящих боевую задачу. Затем офицеры поднялись на мостик, а матросы, почти не ломая строя, уселись на нагретые жарким тропическим солнцем, идеально выскобленные и вымытые доски палубы. Сержанты и капралы, как им и положено, прохаживались перед своими взводами, переговаривались между собой. Среди всех этих людей, готовившихся к смертельной схватке с непредсказуемым лично для каждого исходом, царило то особенное возбуждение, которое невозможно описать словами, а можно лишь испытать на собственном опыте. Это возбуждение, порождаемое присущим каждому нормальному человеку чувством страха, старались погасить показной веселостью. Часто звучали шутки, иногда весьма сомнительные, но неизменно вызывавшие одобрительный, слегка наигранный смех. Забывались все ссоры, прежде произошедшие между бойцами, казавшиеся теперь совершенно ничтожными и не стоящими внимания. Сейчас важно было лишь одно: надежность оружия и готовность товарища прикрыть тебя в бою.

Михась вместе с сержантом Парксом после того, как на десятый раз убедились в полной боеготовности своего взвода, подошли к взводу матросов с «Посейдона», возле которого расхаживал их старый знакомый, Том Мэрдок, под ручку с их же другом и сослуживцем сержантом Бобом Коулом. Естественно, никто не вспоминал о многочисленных трактирных потасовках, ранее произошедших между ними.

– Приветствую вас, парни, – тепло и сердечно обратился к ним сержант Джонатан Паркс.

– Привет, Джон! Привет, Майк!

– Ну как боевой дух в абордажной команде?

– Дух, как всегда, боевой.

Они улыбались, обменивались ничего не значащими фразами, но время от времени бросали быстрые взгляды на все увеличивающийся силуэт бригантины.

– Мне в этой истории не нравится только одно, – задумчиво, словно рассуждая вслух, произнес сержант Коул. – Я уже говорил Тому, что господа офицеры на инструктаже уж больно настойчиво твердили о нашем численном превосходстве. Нам даже запретили брать с собой на абордаж ручные бомбы, чтобы не повредить эту гребаную бригантину!

– Плюнь, Боб, – с явно преувеличенной беспечностью обратился к нему сержант Паркс. – Пусть даже на этой испанской посудине, к слову сказать, весьма небольшой, засело в три раза больше бойцов, чем у нас, ну и что с того? Уж тебе ли не знать, что большинство наших тренировок происходят как раз при условии один против троих? В бой надо идти весело, без всяких там мыслей, тем более – о превосходстве противника. Сам посуди, где там поместится столько людей? Не стоят же они в трюме плечом к плечу?

Если бы знал, насколько верны его слова! Но ни ему, ни другим английским офицерам и матросам не было ведомо, что в трюме бригантины плечом к плечу стоят (вернее, сидят) отборные головорезы, собранные со всех экипажей испанской эскадры, и численность их превосходит всю команду «Принцессы» впятеро. Об этом знал только английский джентльмен, сэр Джеймс, нервно расхаживающий сейчас по роскошной, отведенной лично ему гостеприимным адмиралом, каюте обреченного флагмана.

На бригантине уже, по-видимому, поняли, что им не уйти, и тоже готовились к бою. На шкафуте выстроилась полусотня стрелков в блестящих кирасах и шлемах, устанавливающих на подпорках громоздкие аркебузы. Они выглядели жалкой кучкой по сравнению с отрядом, изготовившимся к атаке на палубе «Принцессы». Бригантина первой произвела залп из малокалиберных пушек правого борта. Часть ядер даже не долетела до «Принцессы», некоторые ударились в борт, проделав незначительные пробоины, которые тут же принялась заделывать авральная команда. Несколько ядер запрыгали по палубе, покалечив полдюжины сидящих на ней морских пехотинцев из взвода сержанта Боба Коула. Шутки и смех разом прекратились, некоторые бойцы во все глаза смотрели на раненых, которых перевязывали или уносили на носилках с палубы, другие, напротив, старались отвернуться от подобного зрелища.

Командир «Принцессы» лишь усмехнулся, когда прозвучал этот жалкий залп, приказал резко переложить руль влево и идти на сближение, наваливаясь на разряженный борт противника. Затем он скомандовал своему канониру:

– Палить только картечью по палубам, ядрами по корпусу не стрелять, нам важен груз!

Рявкнули носовые орудия «Принцессы», картечь с визгом пронеслась над палубой бригантины, сметая все на своем пути. Испанские стрелки на шкафуте попадали на палубу: то ли были убиты, то ли благоразумно залегли. Часть такелажа была повреждена, два-три паруса потеряли ветер, бригантина резко замедлила ход, и «Принцесса» начала стремительно приближаться к ней.

– К бою! Абордажные крючья – готовь!

Рота лейтенанта Латропа должна была атаковать бак и шкафут, а рота лейтенанта Сэдли – соответственно шканцы и ют: на шканцы нацелен был взвод сержанта Коула, усиленный абордажной командой с «Посейдона», а на ют – сержанта Паркса.

В кормовой части практически всех кораблей помещались каюты командира и офицеров, салон и кают-компания. Поэтому кормовая часть, которую покрывал ют, была приподнята уступом над остальной палубой. В переборку, представляющую основание этого уступа, обращенного к палубе, были врезаны относительно широкие двери, задраиваемые наглухо во время шторма. Двери находились сразу за широким трапом, расположенным под углом к кормовой переборке, который вел на ют, где находились мостик и штурвал. В кормовой срез выше руля и ватерлинии были вделаны широкие прямоугольные иллюминаторы, предназначенные для освещения салонов и кают, больше напоминавшие роскошные окна с частым переплетом, в которые были вставлены дорогие, порой разноцветные венецианские стекла. Обычно кормовые помещения в заключительной стадии абордажа представляли собой основной узел сопротивления проигрывающей стороны. Поэтому взвод сержанта Коула, высаживающийся на шканцы, и был усилен «посеидонцами», поскольку они, очистив от противника шканцы, затем должны были атаковать кормовые помещения через те самые двери под трапом, ведущим на ют. Взвод сержанта Паркса, завершив схватку на юте, должен был при необходимости поддержать атаку сержанта Коула через кормовые окна.

Со страшным глухим стуком корабли ударились борт о борт, содрогнувшись от киля до клотика.

– Крючья цепляй! Во славу Ее Величества – вперед!!!

Морские пехотинцы заняли палубу бригантины, не встретив сопротивления: испанцы словно испарились. Собственно говоря, именно этого и ожидали руководившие абордажем офицеры, заранее осведомленные о слабости противника. Лейтенанты уже хотели было отдать своим ротам приказ к осмотру трюмов, как вдруг раздался громкий треск, и переборка кормового возвышения упала, открыв взорам изумленных англичан пустое пространство вместо офицерских кают. Однако пространство это можно было бы назвать пустым только лишь в связи с отсутствием внутреннего убранства, дверей, мебели, да и самих кают. От борта до борта вся корма была занята плотными шеренгами испанцев в кирасах и шлемах, с пиками, алебардами и аркебузами наизготовку. Эта плотная, устрашающая одним своим видом колонна стала тяжелой поступью под барабанную дробь выдвигаться на шканцы. Шеренга за шеренгой испанские кирасиры поднимались из трюма, шли и шли навстречу остолбеневшим от неожиданности легковооруженным морским пехотинцам, как и положено при маневренном абордажном бое, без всяких доспехов, обнаженным по пояс.

Лейтенант Сэдли опомнился первым.

– Всем отступить на шкафут, за грот-мачту! – отдал он единственно разумный в такой ситуации приказ.

Лейтенант мгновенно сообразил, что плотный строй кирасир является несокрушимым лишь на ровной палубе, то есть на широком пространстве шканцев. На относительно узких крыльях шкафута, за грот-мачтой, шеренги поневоле распадутся, и тяжелые кирасы, пики и алебарды скорее помешают, чем помогут испанцам вести индивидуальный рукопашный бой с подвижными и ловкими морскими пехотинцами.

В прежнем медленном темпе дойдя вслед за стремительно отступившими морскими пехотинцами практически до конца шканцев, колонна кирасир остановилась, стрелки воткнули подпорки аркебуз в доски палубы, раздули фитили, приготовились к залпу.

Бросив взгляд на ют, где уже кипел бой между взводом сержанта Паркса и поднявшейся туда по широкому трапу частью испанских кирасир, лейтенант Сэдли скомандовал:

– Всем залечь и укрыться! Ответный огонь – только по моей команде!

Рота лейтенанта Латропа, находившаяся на баке, за спиной лейтенанта Сэдли, также выполнила эту команду.

В то время как на шканцах, шкафуте и баке бой на секунду остановился и замерли все: и прицеливающиеся испанские стрелки, и готовящиеся встретить их залп англичане – на юте кипела яростная схватка. Беспрепятственно заняв ют, сержант Паркс уже собрался вести своих людей через иллюминаторы кормового среза в офицерские каюты, как переборка под ютом упала и, словно черт из табакерки, из-под юта стала выдвигаться на шканцы бесконечная колонна кирасир. Паркс на мгновение растерялся, не зная, что делать: то ли закрепиться на юте, то ли, помогая взводу Коула, попытаться атаковать неприятеля с тыла, хотя успех этого маневра, учитывая вооружение испанцев, был весьма сомнительным. Но вопрос решился сам собой, поскольку часть испанцев развернулась и таким же плотным строем двинулась по трапу на ют с явным намерением атаковать находящихся там людей Паркса и тем самым обезопасить свой тыл.

Когда первая шеренга испанцев уже шагнула на ют, Паркс скомандовал:

– Отсечь нижних огнем, передних – атаковать в клинки!

Раздался не очень дружный, но меткий залп из нескольких мушкетов и пистолей, которыми была вооружена часть матросов из взвода Паркса. На середине трапа возник завал из дюжины трупов, и нижние ряды атакующих поневоле остановились. Передние шеренги испанцев, уже поднявшиеся на ют, оказались на какое-то время отрезанными от своих. – В атаку!

Паркс, взмахнув короткой абордажной саблей, первым ринулся на врагов. Михась, едва успевший сунуть за пояс разряженные пистоли, бросился вслед за ним. Испанцы выставили им навстречу пики и алебарды. Дальше морские пехотинцы действовали уже автоматически: выманивали выпад пикой в грудь, делали полуоборот, оказываясь при этом к противнику уже не грудью, а боком, одновременно на этом полуобороте отбивали древко пики саблей, кинжалом или просто рукой и шли на сближение, нанося противнику колющий удар в лицо.

За минуту короткой и яростной схватки кирасиры, которым трудно было развернуться на выходе с неширокого трапа, были смяты и сброшены вниз. Паркс не стал их преследовать, остановил своих бойцов. В этот момент раздался мощный залп, произведенный испанцами по засевшим на шкафуте и баке англичанам. Палуба бригантины на несколько секунд окуталась густыми клубами дыма. Когда дым рассеялся, англичане, ожидавшие атаки испанцев на ют и на бак, с удивлением увидели, что колонна противника развернулась на девяносто градусов и устремилась на борт «Принцессы». Более того, из казавшегося бездонным трюма все еще продолжали выскакивать бойцы, но это уже были не тяжеловооруженные кирасиры, задачей которых, по-видимому, было вытеснение морских пехотинцев на нос и на корму (и с этой задачей они успешно справились), а легковооруженные абордажники, которые под прикрытием все тех же кирасир принялись стремительно распространяться по беззащитной «Принцессе», проникли на мостик, спустились на орудийную палубу. Через пару минут дислокация противоборствующих сторон приняла какой-то фантасмагорический характер: на борту испанской бригантины не было ни одного испанца, а находилась лишь приготовившаяся к обороне, окончательно сбитая с толку морская пехота англичан. А на борту английского флагмана, напротив, находились испанцы, уже принявшиеся расправляться с не готовыми к такому обороту событий английскими моряками из плавсостава, которые, будучи уверенными в том, что их защитят бравые морские пехотинцы, даже не изготовились к рукопашной схватке и теперь, застигнутые врасплох, не могли оказать врагу серьезного сопротивления. Кирасиры же выстроились вдоль борта «Принцессы», развернувшись навстречу оставшимся на бригантине морским пехотинцам, направив на них аркебузы и пики.

Лейтенанты Сэдли и Латроп, едва пришедшие в себя от неожиданного маневра противника, уже было хотели бросить свои роты обратно на «Принцессу», чтобы отбить собственный корабль у противника, как с борта «Принцессы» донеслась отчетливая раскатистая команда испанского офицера, руководившего всей операцией. Он стоял на перилах юта, держась за ванты, хорошо различимый со всех сторон, в сверкающей кирасе и позолоченном шлеме, украшенном ярким плюмажем из страусовых перьев, его длинная шпага в вытянутой руке указывала в сторону бригантины и засевших на ней англичан.

– Сыны Кастилии! Приготовиться к атаке! Вернем свой корабль! Не дадим англичанам уйти с нашим золотом!

Хорошо понимавшие испанский язык офицеры английской морской пехоты, уже находящиеся в состоянии замешательства, легко поддались и на эту уловку. Они вспомнили, что трюмы бригантины забиты золотом, и подумали, что испанцы, конечно же, не захотят отдать без боя столь ценный приз. А их предыдущий маневр с переходом на «Принцессу» – не что иное, как тактическая хитрость. И вместо того, чтобы немедленно бросить свои роты в контратаку на борт родного корабля, лейтенанты Сэдли и Латроп скомандовали занять оборону и приготовиться к отражению якобы готовящейся атаки испанцев. Тем самым англичане потеряли несколько драгоценных мгновений, и когда залегшие и укрывшиеся за рангоутом и надстройками морские пехотинцы увидели, что испанцы, вместо того чтобы идти на них в атаку, на самом деле рубят абордажные крючья и цепи и расталкивают корабли, было уже поздно.

Расстояние между «Принцессой», захваченной испанцами фактически без боя, благодаря лишь одной военной хитрости и предательству, и бригантиной, наверняка совершенно пустой, на палубе которой, остолбенев, стояли лучшие в мире морские пехотинцы, так и не успевшие проявить свои боевые навыки в прямой схватке с противником, все увеличивалось и увеличивалось. И англичане никак не могли помешать угону своего флагмана, поскольку у них больше не было абордажных крючьев, чтобы вновь вцепиться ими в борт собственного корабля. Но и это было еще не все. С верхней палубы бригантины морские пехотинцы не могли видеть, что на пушечной палубе отходящей «Принцессы» испанцы, расправившиеся с английскими канонирами, принялись готовить к залпу так и не выстрелившие орудия ее правого борта…

Михась, еще не остывший от только что завершившейся скоротечной жестокой схватки, стоял на юте за плечом сержанта Джона Паркса и с возрастающим изумлением наблюдал за маневрами испанцев, сути которых он, как и все его соратники, не мог понять. Услышанная им команда испанского офицера также на миг сбила его с толку, но, когда испанцы принялись рубить абордажные крючья, он внезапно понял все. Сердце его замерло и похолодело, провалилось куда-то в черную неведомую глубину, как тогда, во время далекой, почти нереальной учебной схватки с особником, когда он почувствовал, что проиграл и сейчас получит удар, перечеркивающий всю его дальнейшую судьбу. Сейчас он проигрывал не учебный, а настоящий бой, и под угрозу была поставлена не только его дальнейшая судьба, но и сама жизнь.

Впрочем, какого-либо внятного страха смерти Михась по молодости лет не испытывал, но все его существо охватила ярость, злая досада на обхитрившего их врага. Он, русский дружинник, возомнил себя выше всех: выпендривался в кабацкой драке с матросами с «Посейдона», гордо получал призы на соревнованиях в замке, снисходительно принимая похвалы адмирала и аплодисменты дам. А теперь, в первом же настоящем бою, его провели, как щенка. И не важно, что не только его одного. Он-то считал себя самым лучшим (ох, не слышал Михась мудрых речей дьякона Кирилла во время того достопамятного заседания Большого Совета!). Нет, потеряв флагманский корабль, он просто не сможет взглянуть в глаза адмиралу, в глаза леди Алисе и других недавно восхищавшихся им людей. И еще одна мысль проникла в сознание, подстегнула Михася к дальнейшим действиям: там, на уходившем флагмане, в лапах бесчеловечных испанцев осталась леди Джоана!

«Мертвые сраму не имут, а живые не сдаются!» Михась стремительно скатился по трапу на совершенно безлюдные шканцы, схватил за один конец тонкий леер, пропущенный поверх фальшборта, обрубил его саблей. Он уже хотел было кинуться к другому концу, но, подняв голову, увидел, что из-за грот-мачты выскочил какой-то английский матрос, который, по-видимому, понял его замысел, и одним ударом кинжала отсек второй конец леера. Сзади он услышал топот, чудовищную брань в адрес испанцев и краем глаза заметил, как к нему несется сержант Паркс.

Михась принялся лихорадочно сматывать леер в бухту, оборачивая его вокруг согнутой в локте

руки.

– У тебя что, есть крюк? – почти хором воскликнули сержант Джон Паркс и Том Мэрдок – тот матрос, кинувшийся со шкафута на помощь

Михасю.

Михась не ответил, лишь мотнул головой. Он уже смотал леер и сделал на его конце скользящую затяжную петлю. Затем, раскрутив получившийся аркан над головой, он метнул его вслед отошедшей на десяток ярдов «Принцессе». Петля затянулась на резной балясине, украшавшей кормовой срез под иллюминаторами адмиральской каюты. Изумленно наблюдавшие за действиями Михася сержант и матрос радостно выругались при виде его успеха. Михась, крепко держась за конец аркана, вскочил на планширь фальшборта, приготовился прыгать. И тут же рядом с ним в конец вцепились еще две пары крепких рук.

– Мы с тобой, Майк!

Втроем они оттолкнулись от кромки борта и, пролетев несколько ярдов по воздуху, врезались в воду, попав прямо в пену кильватерной струи за кормой набиравшего ход фрегата. Они тут же принялись карабкаться по лееру на нависавший над их головами кормовой срез, опираясь ногами на перо руля.

Их маневр остался совершенно незамеченным испанцами, занятыми более важным делом.

– Огонь! – выкрикнул все тот же испанский офицер, взмахнув шпагой.

С убойно короткой дистанции, практически в упор, прогремел мощнейший залп всех орудий правого борта «Принцессы», направленный прямо в борт бригантины, превращенной в смертельную ловушку для непобедимого флагманского отряда королевской морской пехоты.

Вцепившиеся в кормовой срез трое отчаянных бойцов, оглушенные залпом, с ужасом увидели, как, резко накренившись на корму, стремительно идет ко дну испанская бригантина, унося с собой в пучину океана отряд английской флагманской морской пехоты. Через минуту «Принцесса» изменила галс, развернувшись по ветру, и место гибели товарищей скрылось из глаз Михася, Паркса и Мэрдока. Однако их ушей достиг еле слышный прощальный крик, как им показалось, сержанта Коула: «Ребята, отомстите за нас!» Голос кричавшего заглушил шум ветра, и над безмятежной гладью океана слышались теперь только скрип такелажа «Принцессы» и гортанные команды испанских моряков, управлявших захваченным ими английским флагманом.

– Парни, – звенящим от ярости голосом произнес сержант Паркс, – я понимаю, что каждый из нас сейчас стремится ринуться в бой и кромсать, душить подлого врага голыми руками. Но раз уж мы остались в живых из всего отряда…

Голос его дрогнул, он отвернулся, прижался лицом к обшивке кормы. Через минуту он вновь поднял голову, посмотрел прямо в глаза соратникам и продолжил прежним суровым и решительным тоном:

– Так вот, нас осталось только трое, но мы должны убить не десяток-другой испанцев, а всех! – выкрикнул он последнее слово.

Они висели, вцепившись в детали обшивки и леер, превращенный Михасем в аркан, скрытые под наклоном кормового среза.

– Поэтому сейчас мы не будем кидаться на врага очертя голову. Мы проберемся в трюм, за обшивку, туда, где лежат камни балласта, дождемся ночи, и начнем резать их осторожно и бесшумно, одного за другим, одного за другим, каждую ночь, хоть до самого Мадрида! И пусть они попробуют обнаружить и уничтожить нас на нашем родном корабле!

– Ты прав, Джон, – произнес Том Мэрдок столь же сурово и решительно. – Я пойду с тобой до конца. Вас осталось двое из морской пехоты, а из абордажной команды с «Посейдона» – я один. Мои ребята тоже взывают к мщению.

– Конечно, Том. Мы рассчитаемся с ними за

всех.

– Но как мы проникнем в трюм? Провисим

здесь до ночи?

– Ну, это не проблема, – горько усмехнулся Паркс. – Наши ребята бегали в самовольные отлучки на берег через секретный лаз, проделанный рядом с отверстием для штуртросов. Поднимайся

за нами.

И Паркс ловко и привычно принялся карабкаться к тому месту, где штуртросы проходят сквозь корму и соединяются с пером руля. Том двинулся за ним, один лишь Михась не тронулся с места. Сержант Паркс, заметив это, приостановился и, наклонив голову, пристально взглянул ему в лицо:

– Майк, извини, я не спросил тебя, готов ли ты биться до конца вместе с нами? Ты русский, тебе должно быть все равно: испанцы или англичане… Ты можешь дождаться ночи, украсть шлюпку и попытаться достичь ближайших островов.

– Сержант, я уверен, что вы не хотели меня обидеть. Вы делились со мной всем: боевым опытом и знаниями, часто – куском хлеба. Вы приняли меня в свою команду, в свою семью. Я добровольно встал под ваш флаг. Неужели вы думаете, что я все забуду и опозорю честь Ее Величества флагманского морского пехотинца, а тем более – честь русского дружинника, или, как у вас говорят, гвардейца? Русские в бою своих не бросают. Вы для меня – свои. Я хочу, чтобы обо мне была такая же добрая память, как о Фроле. И чтобы тех русских парней, которые придут вслед за мной, принимали так же, как меня.

– В таком случае, чего же ты ждешь? Вперед, следуй за нами!

– Сержант, русские в бою своих не бросают. Тут, на корабле, в офицерских каютах, вот за этой кормовой переборкой, осталась беззащитная английская леди, которая по-доброму принимала меня в родовом замке, аплодировала мне, когда я выигрывал состязания, восторженно хвалила в моем лице всю гвардию неведомого ей русского князя. Я не могу бросить ее на произвол испанцев, славящихся своей жестокостью. Позвольте мне попытаться ее спасти, причем немедленно.

Если у меня это получится, мы вскоре присоединимся к вам, то есть спустимся вдвоем в трюм. Если нет – то я погибну, прихватив с собой как можно больше врагов, облегчив вам задачу. Меня учили с рождения, там, в русских лесах, что честь дороже жизни. Сейчас я должен доказать, что меня учили не зря.

– Хорошо, капрал Русс, – кивнул ему сержант Паркс. – Ждем вас и леди живыми и невредимыми.

Он нажал на невидимую постороннему глазу защелку, открыл короткий фрагмент доски на кормовой обшивке и вместе с Томом исчез в образовавшемся лазе, опираясь на ведущий в чрево

корабля штуртрос.

Михась, не теряя ни минуты, ловко и проворно, как по стволу дерева или каменному утесу, принялся карабкаться по корме к иллюминатору одной из офицерских кают, которую, как ему было известно, адмирал Дрейк отвел для леди Джоаны.

Дон Эстебан, снявший свой позолоченный шлем со страусовыми перьями и передавший его адъютанту, сквозь почти рассеявшиеся клубы пушечного дыма наблюдал, как уходит под воду бригантина, превращенная им в ловушку для ненавистных английских морских пехотинцев. Он был почему-то твердо уверен, что там погибает, корчась в муках, и его личный враг – проклятый сержант Фроул Русс. После того, как корабль скрылся в пучине, на поверхности океана остались несколько англичан, цеплявшихся за жалкие обломки рангоута.

– Прикажите спустить шлюпку, взять их в плен или добить, благородный дон? – обратился к своему командиру один из его лейтенантов.

– Нет, – усмехнулся дон Эстебан. – Не будем терять на них времени. Их ждут долгие мучения среди волн. Может быть, эти еретики, испытав весь ужас нечеловеческих страданий, раскаются в конце своей грешной жизни и придут в лоно Господне очищенными от скверны.

Лейтенант почтительно кивнул, набожно перекрестился.

– Что ж, мы блестяще осуществили наш замысел, теперь пойдем в кормовые каюты, осмотрим нашу добычу, – велел сопровождавшим его лейтенантам и адъютантам дон Эстебан.

Среди многочисленных приказов, отданных доном Эстебаном перед началом операции, было и указание ни в коем случае под страхом смерти не проникать в кормовые помещения, а лишь выставить перед ними взвод охраны. По завершении разгрома англичан он лично собирался осматривать кормовые помещения, распределять добычу и решать судьбу особ знатного происхождения, которые будут пленены в офицерских каютах. Сейчас дон Эстебан в сопровождении двух десятков кирасир принялся осуществлять эту самую последнюю и самую приятную часть своего плана.

Кормовые каюты были пусты: экипаж «Принцессы» не успел занять в них оборону, настолько стремительной и неожиданной была атака испанцев. Все английские офицеры погибли на верхней палубе. Дон Эстебан заглянул в адмиральскую каюту и увидел, что в ней нет людей, но находится множество дорогих вещей и драгоценностей, а также огромный окованный железом сундук с казной эскадры. Оставив для охраны захваченной богатой добычи двух адъютантов и трех кирасиров, дон Эстебан, весело насвистывая и даже приплясывая на ходу, двинулся дальше.

Дверь одной из кают оказалась запертой. Кирасир, стоящий за плечом своего командира, замахнулся было прикладом аркебузы, чтобы снести это хрупкое препятствие, но дон Эстебан жестом остановил его, вежливо постучал в створку и громко произнес:

– Я – дон Эстебан, новый командир этого корабля, ставшего собственностью испанской короны. Прошу вас отворить дверь и сдаться!

– Я – ваш друг, – раздался из-за двери знакомый голос. – Прошу вас не стрелять и убрать шпаги в ножны!

Дверь открылась, и в коридор вышел сэр Джеймс. Он нервно улыбнулся и с преувеличенной радостью протянул руку дону Эстебану.

– Дорогой дон Эстебан, поздравляю вас с блестящим успехом нашей совместной операции! – напыщенно произнес он. ,

Дон Эстебан сделал знак сопровождавшим его кирасирам оставаться на месте, а сам зашел вместе с сэром Джеймсом в каюту и закрыл за собой дверь. Благородный дон стер с лица радостное выражение, скорчил недовольную гримасу:

– О каком успехе вы говорите, сэр Джеймс? Адмирал Дрейк жив-здоров и находится вдалеке, со своей эскадрой. Это не успех, это – провал. Я думаю, нам надо пересмотреть условия нашего договора.

– Побойтесь Бога, дон Эстебан! – завопил сэр Джеймс. – Вы захватили флагман, уничтожили элитный отряд флагманской морской пехоты! У вас в руках казна эскадры! Кто ж знал, что адмирал не клюнет на такую приманку, как бригантина, доверху набитая золотом, а захочет лично сражаться с галеонами, трюмы которых пусты?! В конце концов, мы с вами вместе разрабатывали этот план, и вы со всем соглашались. И это я, а не вы висел почти шесть часов на проклятом кресте, чтобы приобрести подобающий вид умирающего страдальца! Вы же благородный человек, дон Эстебан, вы дали слово чести, что рассчитаетесь со мной сполна!

– Полноте, сэр Джеймс! Испанским грандам не следует напоминать о данном слове! Я выполню наш уговор. Но имейте в виду, что и вы, как джентльмен, тоже должны сдержать обещание и впредь помогать мне в нашей праведной борьбе против этого безбожного адмирала!

– Ну конечно же, дон Эстебан, какие могут быть сомнения! – воскликнул сэр Джеймс. – Ну а теперь, когда мы все уладили, могу я проникнуть в некую каюту для долгого и серьезного разговора с одной особой, каковую вы обещали отдать в мое полное распоряжение?

– Разумеется, сэр Джеймс. Уединяйтесь с этой особой столько, сколько вам заблагорассудится.

– И еще, дон Эстебан, не соблаговолите ли вы оказать мне дружескую услугу и поставить возле той каюты надежный караул, чтобы кто-либо из благородных испанцев не ворвался туда в неподходящий момент, услышав, например, шум или

крики?

– Хорошо, сэр Джеймс, ради нашей дружбы я велю двум кирасирам взять каюту, где вы будете заниматься вашими личными делами, под охрану и никак не реагировать на то, что в сей каюте будет происходить! Кстати, вы можете не снимать вашу шпагу, а носить ее, как и подобает дворянину, моему другу и союзнику!

– Премного вам благодарен, дон Эстебан!

– Всегда к вашим услугам, сэр Джеймс! Подельники вышли из каюты сэра Джеймса, дон Эстебан велел двум кирасирам следовать за своим другом и союзником и взять помещение, которое тот займет, под охрану, а сам продолжил обход с целью оприходовать добычу, которая наверняка находилась в каютах знатных особ – офицеров английского Ее Величества военно-морского флота.

Сэр Джеймс подошел к знакомой двери, мерзко ухмыльнулся и постучал осторожно, как будто украдкой.

– Джоана, откройте, это я, Джеймс. Нам срочно надо спасаться, – тихим голосом, словно боясь, что его услышат враги, произнес он.

Щелкнул отпираемый изнутри заморе, дверь приоткрылась. Джоана, увидев за спиной сэра Джеймса двух испанцев, вскрикнула и хотела было вновь захлопнуть дверь, но тот не дал ей этого сделать, резко рванул ручку на себя и буквально ворвался в каюту, грубо затолкнув в нее девушку.

Затем он не спеша, по-хозяйски, захлопнул створку, задвинул засов, повернулся к девушке и уставился на нее масляно заблестевшими глазами. Джоана, упавшая от толчка на ковер, застилавший пол каюты, со страхом взирала на сэра Джеймса и инстинктивно пыталась отползти в угол, укрыться от его взгляда, в котором она читала себе позорный приговор.

– Ну вот, Джоана, мы и встретились, – со сладострастием насильника, предвкушающего растерзание беззащитной жертвы, смакуя каждое слово, произнес сэр Джеймс. – Что же ты не рада старому другу? Между прочим, я пришел, чтобы спасти тебя из лап испанцев.

Джоана не отвечала, она лишь старалась забиться как можно дальше в угол, сделаться маленькой, совсем незаметной, избавиться от охватившего ее ужаса и омерзения. Сэр Джеймс со злорадной улыбкой наблюдал за этими ее тщетными попытками.

– Но, видишь ли, Джоана, я могу спасти тебя лишь одним способом: предложить тебе руку и сердце. Да-да, Джоана, ты должна стать моей женой. Если ты, конечно, не предпочтешь роль временной наложницы моего старого друга, дона Эстебана, а затем – всех испанцев, находящихся под его командой на этом корабле… Естественно, все твои поместья, плантации и доходы перейдут ко мне, ибо твой батюшка, еще более высокомерный и заносчивый, чем его единственная доченька, надеюсь, скоро отправится в мир иной, если уже не отправился туда… Давай же для простоты будем считать, что он уже на небесах и шлет оттуда свое отеческое благословение на наш брак!

Сэр Джеймс засмеялся отрывистым, лающим смехом. Как истинный англичанин, он весьма ценил тонкий юмор, в особенности – свои собственные шутки. Он играл со своей жертвой, как кошка с мышкой.

Джоана горестно вскрикнула и закрыла лицо руками.

– Ты и твой батюшка всегда пренебрегали мной, считали себя выше какого-то там Джеймса Оглби. Еще бы! Вы были богаче, ваш род – древнее. Но и это еще не все! По вашему мнению, моя душа, видите ли, была недостаточно возвышенной, чувства – недостаточно тонкими, ум занят прозаическими вещами, а не высокими материями. Вы лишь терпели меня. А я любил тебя, Джоана! Я страдал по тебе, день и ночь жаждал твоего внимания и твоих ласк! Я жертвовал собой, чтобы помочь тебе и твоей семье, когда дела у вас пошли не самым лучшим образом и твой батюшка кинулся за океан, чтобы поправить ваше пошатнувшееся благополучие! Но вместо ласк и внимания я вновь и вновь получал от тебя одни лишь высокомерные упреки и плохо скрытое презрение! Ты оттолкнула меня, лишила надежды!

Сэр Джеймс метался по тесной каюте, даже не глядя на Джоану, играя сам перед собой роль невинного страдальца. Он почти кричал, распаляя себя на дальнейшие действия. Внезапно он остановился, замолчал. Очевидно, сейчас должен был наступить второй акт этой мерзкой театральной постановки. И действительно, сэр Джеймс резко изменил тон, заговорил тихим и нежным голосом:

– Но все это на самом деле неважно. Важно лишь то, что мы снова вместе, и теперь ты будешь принадлежать мне.

Он снял портупею с висевшей на ней длинной шпагой, небрежно бросил ее на стоящий возле переборки рундук. Затем принялся не спеша расстегивать камзол.

– Джеймс, Джеймс! – воскликнула несчастная. – Умоляю тебя! Ради всего святого, ради нашей дружбы! Не надо! Не делай этого! Лучше дай мне умереть!

– Я тоже умолял тебя, Джоана, – будничным скучным голосом, как будто речь шла о чем-то мелком и незначительном, произнес сэр Джеймс и внезапно вновь перешел на крик: – Вспомни, как я умолял тебя подарить мне твою любовь там, в беседке! И когда я, сгорая от давней страсти, всего лишь хотел обнять и поцеловать тебя, ты натравила на меня первого встречного, этого гнусного капрала, этого мерзкого дикаря! Он напал на меня подло, со спины, как и подобает негодяю! Но сейчас его разлагающийся труп пожирают рыбы на дне морском, и никто на свете не сможет помешать нам слиться воедино!

– Но на небе есть Бог, Джеймс! Вспомни об этом! – воскликнула Джоана.

– Ладно, – издевательским тоном произнес сэр Джеймс. – Я согласен: пусть твой Бог пошлет тебе избавление. Только пускай он поторопится, а то…

Джоана в глубине своей охваченной отчаянием души все же верила, что при этих богохульных словах грянет гром небесный и поразит святотатца. Поэтому она, в отличие от сэра Джеймса, совершенно не удивилась звону разбиваемых стекол и треску ломаемых переплетов в большом прямоугольном иллюминаторе каюты. Эти звуки, конечно, были мало похожи на небесный гром, но сэр Джеймс застыл на месте, и волосы у него встали дыбом от страха. Впрочем, он тотчас совладал с собой и бросился к своей шпаге, небрежно брошенной на рундуке, но тем самым совершил тактическую ошибку. Ему следовало бы броситься не к шпаге, а в противоположную сторону, к двери, за которой стояла испанская охрана. Уже выхватив шпагу из ножен, сэр Джеймс осознал свой промах, но было поздно: между ним и дверью стоял проклятый капрал морской пехоты, которого сэр Джеймс в своем воображении только что скормил глубоководным океанским рыбам. И хотя в руках капрала не было видно никакого оружия, сэр Джеймс не рискнул сразу атаковать его, почувствовав, что его первый же неудачный выпад будет и последним.

Джоана, узнав Михася, кинулась было к нему, но Михась резко приказал ей тем особым суровым командным тоном, которому невозможно не подчиниться: «Лежи, где лежишь!»

Сэр Джеймс, опытный дуэлянт, по-прежнему не решаясь напасть на казавшегося безоружным капрала, приступил к обычному перед поединками отвлекающему словесному давлению:

– Ну что ж, господин капрал, вот мы и встретились наконец лицом к лицу. В прошлый раз вы покалечили мою собаку, а затем подло напали на меня из-за спины. Я должен был бы презирать вас за это, но поскольку речь идет о чести дамы, то я, так и быть, закрою глаза на ваши неблагородные поступки и предлагаю вам честный рыцарский поединок. Я, как джентльмен, не буду нападать на вас, безоружного. Если мы перейдем в соседнюю каюту, то вы там найдете себе шпагу, и мы решим наш спор, как и подобает дворянам, в благородной дуэли.

Михась, непрерывно смещавшийся на всякий случай влево-вправо, уже успел оценить обстановку. Джоана, послушно выполнившая его команду и вновь отползшая в угол, не могла быть использована противником в качестве живого щита. Дверь в каюту прочная, заперта на задвижку. Даже если в нее будет ломиться подмога, они с Джоаной успеют уйти через иллюминатор. Слова сэра Джеймса о каком-то там благородном рыцарском поединке Михась, конечно же, даже не слушал. Он с детства твердо усвоил, что любая болтовня во время схватки служит лишь единственной цели: сбить противника с толку. Поэтому он не нападал первым лишь потому, что оценивал дислокацию и определял оптимальный вариант дальнейших действий. Определив, что ситуация проще пареной репы, Михась поступил сообразно обстановке. Он не стал сближаться с противником, выставившим в его сторону длинную шпагу, а просто метнул из-за спины спрятанный за запястьем нож. Клинок вошел противнику точно в горло. Михасю на миг показалось, что он стоит на галечном берегу бурной лесной реки, и брошенный им нож воткнулся в глупо улыбающуюся харю соломенного чучела. Он одним прыжком приблизился к осевшему на пол, захлебнувшемуся собственной кровью сэру и, стараясь не запачкаться, выдернул из его горла свой любимый нож, который ему ох как еще был нужен для предстоящих схваток. Конечно же, соломенное чучело всплыло в его памяти не зря, и Михась не стал, как тогда, на берегу реки, кромсать поверженного врага ножом. Он лишь вытер клинок о рукав расстегнутого камзола, который сэр Джеймс так и не успел снять перед любовными утехами, и, подойдя к Джоане, поднял ее с пола.

Девушка близка была к обмороку, ее лицо побелело. Михась встряхнул ее, довольно чувствительно похлопал ладонью по щекам. Встряска подействовала, щеки девушки вновь порозовели, взгляд стал осмысленным.

– Все, Джоана, соберись! Нам надо уходить. Ты готова?

– Я готова, Майк! – твердо ответила девушка. Она смотрела на Михася восторженно и доверчиво.

И тут Михась задал вопрос, от которого девушка взбодрилась почище, чем от пощечин:

– У тебя что под платьем? Панталоны?

– Что?! Как вы смеете, сэр!

– Джоана, сейчас не время для светской беседы! Я тебя русс… тьфу, английским языком спрашиваю: надеты ли на тебе панталоны? Если нет, то придется снять их с убитого и надеть. В платье ты не сможешь залезть туда, куда мы сейчас отправимся.

(Михась, конечно, не мог знать, что через пять веков Леонид Филатов в своем гениальном «Федоте-стрельце» задаст устами русского царя вопрос английскому послу: «Вызывает интерес вот такой ишшо разрез: как у вас там ходют бабы – в панталонах али без?» Но в нашей российской истории постоянно встречаются интересные совпадения…)

– Да, я в панталонах, – твердо, по-деловому ответила Джоана.

– Давай-ка отрежем все эти юбки, воротнички, оборки и прочее. Останешься в штанишках и безрукавке.

Михась принялся при помощи Джоаны орудовать ножом, и скоро девушка осталась в неглиже, вполне пригодном для лазания по транцам, трюмам и прочим клюзам. Джоана инстинктивно попыталась было устремиться к зеркалу, чтобы осмотреть свой новый наряд, но Михась пресек ее поползновение.

– Теперь в темпе делаем еще два дела, – произнес он все тем же командным тоном. – Где у тебя тут анкерок с водой?

– На поставце, возле буфета.

– А еда какая-нибудь есть?

– Сушеные фрукты и хлебные сухарики, в буфете.

– Заворачивай их в салфетку, завязывай ее в узел.

Михась кинулся к буфету, подхватил небольшой, на галлон, анкерок, приторочил его к поясному ремню, затем взял у Джоаны узелок с едой и также привязал его к ремню.

– Давай сюда остатки юбок! – получив просимое, продолжил: – А сама собирай с пола осколки стекла, выкидывай их за борт, только действуй осторожнее, не порежься!

Джоана, не задавая никаких вопросов, беспрекословно принялась выполнять его команду.

Михась зацепил юбки за осколки стекла, торчащие в переплете иллюминатора, свесил их за корму. Теперь картина для стороннего наблюдателя выглядела так, как будто девушка умудрилась перерезать домогавшемуся ее сэру Джеймсу горло каким-нибудь подвернувшимся под руку или заранее припасенным кинжалом, а сама выбросилась из иллюминатора в океан. Отсутствие осколков стекла внутри каюты должно было отвести возможное подозрение, что кто-то проник в каюту извне. Кроме того, Михась снял аркан и перевязал его на скользящую петлю так, чтобы после окончания спуска, потянув за второй конец, можно было освободить петлю и забрать веревку с собой. Это, во-первых, скрыло бы следы проникновения в каюту и бегства, а во-вторых, аркан еще мог пригодиться. Закончив все предварительные приготовления, Михась приказал Джоане:

– А теперь обнимай меня за шею обеими руками, вот так. – Михась показал, как сцепить руки в замок, обхватив пальцами запястья.

Джоана, уже не пытаясь выяснить, прилично ли знатной девице обниматься с капралом без родительского благословения, четко выполнила его указания.

Они подошли к иллюминатору.

– Когда я буду спускаться по лееру, обхватишь меня ногами, – приказал Михась.

– Есть, сэр!

Они пролезли сквозь иллюминатор. Михась, почти не ощущая веса Джоаны, испытывал удивительную бодрость и душевный подъем от близости ее теплого и гибкого тела.

Когда они были уже на полпути к лазу в корабельный трюм, Джоана внезапно весело и звонко рассмеялась. Михась от неожиданности чуть не выпустил леер из рук.

– Что с тобой, Джоана? – встревоженно спросил он, испугавшись, что девушка, не выдержав выпавших на ее долю испытаний, тронулась рассудком.

– Да нет, Майк, не бойся, я в порядке, – сквозь смех ответила Джоана. – Ты сказал, что сейчас не время для светской беседы, и я вспомнила, что там, в замке сэра Эдуарда, за ужином, ты спросил у леди Алисы, что такое светская беседа и зачем с дамами разговаривать по-особому. А полковник тебя поддержал и сказал, что действительно нечего с ними разговаривать, их надо хватать и тащить в кусты. Вот ты меня сейчас схватил и тащишь… Вместо беседы.

Михась облегченно рассмеялся и искренне похвалил девушку:

– Молодец, Джоана! Объявляю тебе благодарность за мужество и бодрость духа!

– Рада стараться, сэр!

Они довольно долго пробирались к самому днищу корабля, туда, где под настилом лежали огромные камни балласта. Михась лишь однажды, еще в Портсмуте, проделывал этот путь ради интереса: он, «уставной капрал», не собирался незаконно отлучаться с корабля или же «зашхериваться», то есть прятаться в трюмах от офицеров с целью заняться каким-либо незаконным личным делом, но посчитал своим долгом узнать изнутри устройство флагманского фрегата. Джоана сильно тормозила их продвижение. Хотя она, как истинная леди, была не чужда физическим упражнениям и, например, прекрасно ездила верхом, участвуя в лисьих охотах, но лазание по полосе препятствий было для нее, конечно же, в новинку.

Наконец они спустились, протискиваясь между бортом и внутренней обшивкой, скрывавшей шпангоуты, на последний настил, и Михась, нащупав знакомую защелку, отодвинул доску, представлявшую собой еще один потайной люк, сооруженный умельцами-матросами. Просунув голову в образовавшийся проем, он тихо просвистел условный сигнал «свои», применявшийся флагманской морской пехотой во время ночных атак. Услышав ответный свист, Михась пополз на звук. Джоана двигалась за ним, то держась за его поясной ремень, то просто касаясь плечом, чтобы в темноте не потерять направления.

Пробираться между камнями балласта на ощупь было еще труднее, чем между обшивкой и шпангоутами, и Михась старался двигаться как можно медленнее, чтобы облегчить задачу Джоане. Наконец он почувствовал впереди, в ярде от себя, дыхание человека и, протянув руку, нащупал чье-то плечо.

– Привет, Майк, – вполголоса произнес сержант Паркс. – Все ли благополучно?

– Да, сэр, все в порядке, леди Джоана здесь, со мной.

– Майк, помнишь, при первой встрече мы с Бобом Коулом говорили тебе, что если заслужишь – будешь звать нас по имени?

– Так точно, помню, господин сержант.

– Так вот, зови меня просто Джон.

– Есть, сэр… Спасибо, Джон.

– Представь же нас леди, Майк!

– Леди Джоана, это – сержант флагманской морской пехоты Джонатан Паркс, а это матрос из абордажной команды «Посейдона» Том Мэрдок.

– Рада приветствовать вас, джентльмены! Я не вижу ваших лиц, но чувствую, что это лица героев и отважных патриотов.

– Благодарим вас, леди Джоана! Надеюсь, в дальнейшем мы не дадим вам повода изменить ваше мнение о нас… – ответил бойкий на язык Том.

– Майк, а теперь рассказывай, что ты видел наверху и скольких испанцев убил, спасая леди, – нетерпеливо прервал речь Тома сержант Паркс.

– Самое удивительное, что я убил не испанца, а англичанина: сэра Джеймса Оглби, которого мы спасли на острове. Но, честно говоря, я пока не понимаю, как он оказался в запертой каюте, то есть почему испанцы не захватили эту каюту вместе с остальными помещениями и почему он напал на леди, а заодно и на меня.

– Все очень просто, господа, – с горечью произнесла леди Джоана. – Командир испанцев, дон Эстебан, – давний друг сэра Джеймса. Наверное, они вместе и разработали этот дьявольский план, благодаря которому адмирал Дрейк был введен в заблуждение, а его флагманский корабль захвачен испанцами.

Том Мэрдок присвистнул, Джон Паркс от души выругался, даже забыв потом извиниться перед леди. Михась тоже ругнулся вполголоса, но по-русски, так что ему не за что было извиняться перед собеседниками, не знающими его родного языка.

– Ну что ж, – твердым командным голосом сказал сержант Паркс. – Начало неплохое: мы покарали главного злодея и предателя. Теперь встает вопрос: что нам следует предпринять дальше, чтобы уничтожить испанцев и освободить корабль? Мой план пока прост и незамысловат: днем прятаться здесь, а по ночам подниматься на палубу, в кубрики и каюты, и резать всех подряд. Что вы на это скажете, парни?

Повисла долгая томительная пауза.

– План, конечно, просто отличный, Джон, – с сомнением в голосе произнес Том Мэрдок. – Но я боюсь, что таким способом, даже если они не смогут нас здесь отыскать или просто блокировать, мы за время плавания до их родного порта, Кадиса, не успеем прикончить и половины испанцев.

– А ты что скажешь, Майк?

– Том прав, просто резать всех подряд – неэффективно. Нам следует, во-первых, задержать их, чтобы, возможно, эскадра адмирала Дрейка смогла нагнать «Принцессу»… Я надеюсь, что адмирал, как всегда, выиграл бой с испанской эскадрой и сейчас пошел на поиски бригантины и своего флагманского фрегата. Во-вторых, нужно чем-то отвлечь их от нас, иначе, как сказал Том, мы будем либо обнаружены, либо блокированы. В-третьих, неплохо бы заставить их покинуть корабль… Весь вопрос в том, как это осуществить? Порезать такелаж, сбросить паруса за борт? Устроить пожар в крюйт-камере? Надо крепко подумать.

– Хорошо, парни, давайте погрузимся в эту непроглядную темноту и поразмышляем, каждый наедине с собой. Сбор – по мере готовности какой-либо идеи, – усмехнулся сержант Паркс.

Майк отвязал от пояса анкерок с водой и узелок со снедью.

– Вот, друзья, глотните водички и подкрепитесь, чем Бог послал.

– Спасибо, Майк!

– Скажите спасибо леди Джоане, все это – из ее буфета.

– Благодарим вас, леди, – произнес Том за себя и за Паркса. – Первый раз в жизни мы получаем угощение из рук знатной дамы!

– Не отвлекайся, Том, – пробурчал Паркс недовольно и весьма невнятно, поскольку он, ощутив нешуточный голод, запихнул в рот одновременно изрядный кусок сухаря и сушеную грушу. – Лучше думай о том, что нам предстоит!

Некоторое время в трюме раздавались лишь звуки, сопровождающие жевание и глотание. Впрочем, все трое матросов соблюли похвальную умеренность и не выпили и не съели сразу все запасы, поскольку неизвестно было, когда они смогут вновь добыть себе пропитание. Джоана же не прикоснулась к еде, поскольку после перенесенного потрясения ей, что называется, кусок в горло не лез. Она лишь сделала несколько глотков из анкерка, который бережно поддерживал Майк, помогая девушке напиться.

Затем все умолкли, погрузившись в темноту и размышления.

Через некоторое время, поняв, что думать над проблемой поодиночке как-то скучно и малопродуктивно, Паркс обратился к Михасю:

– Послушай, Майк, ты как-то очень интересно и убедительно начал рассуждать о наших задачах и возможностях. Не мог бы ты еще раз повторить эти свои рассуждения?

Михасю было приятно одобрение сержанта, да еще в присутствии Джоаны, ибо философия вообще и логика в частности была одним из его любимых предметов, которые он изучал в школе при монастыре Лесного Стана.

– Пожалуйста! – с готовностью ответил он, поскольку уже почти решил поставленную задачу и готов был поделиться своими соображениями с соратниками. – Перерезать всех испанцев мы не сможем и не успеем. Следовательно, нужно устроить их массовую гибель или же вынудить их уйти с корабля.

– Разрази меня гром, если я с тобой не согласен! – проворчал Паркс. – Весь вопрос в том, как это сделать. Впрочем, продолжай.

– Ну что ж, – продолжил Михась. – Рассмотрим варианты массовой гибели. Тут всего три возможности: отравить, взорвать или сжечь. Если, к примеру, подбросить яд в цистерну с запасом пресной воды… Но яда у нас нет.

– В следующий поход обязательно возьму с собой склянку с какой-нибудь отравой! – полушутя-полусерьезно воскликнул Том.

– Теперь что касается взрыва. Мы наверняка сможем проникнуть в крюйт-камеру и взорвать весь корабельный порох. Фрегат вначале взлетит на воздух, а затем бесследно сгинет в пучине океана, вместе с нами и испанцами. Хотя, конечно, мы можем ночью спустить шлюпку, затем один из нас зажжет фитиль и прыгнет за борт. Возможно, мы спасемся, а возможно – и нет. Но флагманский корабль погибнет наверняка. То же самое – если устроить пожар. Но пожар испанцы, скорее всего, потушат.

– Ну что ж, – задумчиво произнес сержант Паркс, – в крайнем случае, действительно придется взорвать крюйт-камеру. Английский флагманский корабль не должен достаться врагам и ходить под чужим флагом. Это будет позор для всего Королевского военно-морского флота на многие века. Мы все тут клялись отдать свои жизни, чтобы отомстить за погибших товарищей, и обязательно исполним клятву. Только вот что делать с леди Джоаной? Она-то не военный моряк, и негоже обрекать ее на погибель.

– Не сомневайтесь, джентльмены, – твердо произнесла Джоана, – я готова всюду следовать за вами, и если надо – приму смерть за честь родной страны.

– Но есть еще третий вариант, – напомнил Михась. – Вынудить испанцев покинуть корабль.

– Как? – горько усмехнулся Паркс. – Внушить им мысль о массовом купании в открытом океане?

– Да нет, нужно заставить их подойти к тому самому острову, где они подготовили нам приманку в виде притворного страдальца на кресте. Между прочим, насколько я понимаю, гибель несчастного купеческого судна – также дело рук этого подлого предателя, звено в цепи их дьявольского плана… Ну так вот, испанцы чувствуют себя на захваченном фрегате в безопасности, поскольку знают, что эскадра Дрейка еще далеко и «Принцесса» – самый быстроходный корабль в эскадре. Когда они достигнут острова, наверняка почти вся команда сойдет на берег, воспользовавшись шлюпками, в то время как корабль будет стоять на якоре вдали от берега, за рифами. На борту останется десяток вахтенных, которых мы сможем перебить или нейтрализовать. Затем мы поднимем якорь, поставим хотя бы пару парусов и уйдем прочь.

– А зачем им высаживаться на острове? – недоверчиво спросил Паркс.

– Ну, например, чтобы пополнить запасы пресной воды, – ответил Михась.

– Но корабельная цистерна с пресной водой наполнена еще более чем наполовину… – возразил было Паркс.

– Черт меня побери! – внезапно перебил его Том и тут же извинился: – Прошу прощения, леди!

Но Паркс уже все понял.

– Майк! У тебя здорово работают не только руки и ноги, но еще и мозги! – восторженно воскликнул он. – Что ж, до днища корабельной цистерны тут рукой подать, и мы с Томом, не теряя ни минуты, двинемся туда и организуем утечку, да такую, что через полчаса в цистерне не останется ни капли! А ты сиди здесь, оберегай леди Джоану. Ты сегодня уже потрудился на славу. За мной, Том!

Война – войной, а обед – по расписанию. Этого принципа свято придерживались и будут придерживаться армии и флоты всех времен и народов. Поэтому, как только была завершена операция по очистке захваченного фрегата от английских моряков, убитых и раненых, которых попросту выбросили за борт, испанский кок во главе назначенного на камбуз наряда приступил к осмотру своих новых владений с целью приготовить для команды достойный обед. Они осмотрели запасы продуктов и принялись за стряпню. На самом камбузе стояли несколько анкерков, полных воды, но в ходе приготовления пищи эта вода была вся использована, и через некоторое время кок послал матросов с пустыми анкерками в трюм, где находилась цистерна с водой. Прошло несколько минут, и в камбуз с грохотом и топотом ворвались эти самые матросы с выпученными от страха глазами. Перебивая друг друга, они сообщили ужасную весть: цистерна пуста, и на корабле нет запасов пресной воды!

Кок, считавший себя, как и все испанцы, набожным католиком, разразился такой бранью в адрес не только англичан, но и самого Господа Иисуса Христа и всех святых, что на суше за подобные богохульства он легко бы мог угодить на костер инквизиции. В общем, кок поспешил к вахтенному офицеру. Вахтенный офицер, благородный идальго в тридесятом поколении, услышав ужасное известие, выругался столь грязно, что предшествующие богохульства кока вполне могли бы сойти за образец изящной словесности, и бросился разыскивать своего командира, дона Эстебана.

Дон Эстебан в задумчивости стоял перед запертой дверью каюты, за которой несколько часов назад скрылся его сообщник, сэр Джеймс. Часовые, находящиеся возле каюты, на его вопрос о том, не слышали ли они за время дежурства какой-то подозрительный шум, ответили, что из-за двери доносились два голоса – мужской и женский, а также звуки, похожие на борьбу. Судя по этим звукам, в каюте ломали мебель, били посуду и ссорились мужчина и женщина. Но поскольку часовые получили указание не мешать другу дона Эстебана, то они не пытались открыть дверь и поинтересоваться, что же там происходит. Беседа между мужчиной и женщиной, сопровождающаяся битьем посуды и криками, – дело обычное, и ничего настораживающего в этом нет и быть не может.

Дон Эстебан мысленно согласился со своими подчиненными, но все же еще раз постучал в дверь и громко позвал сэра Джеймса, попросил его если не выйти к своему другу, то хотя бы отозваться. Но за дверью царила мертвая тишина.

Дон Эстебан подождал минуту-другую и приказал часовым ломать дверь. Те привычно и сноровисто выбили ее прикладами аркебуз. Дон Эстебан вошел в каюту и сразу же увидел сэра Джеймса, лежащего на полу в луже крови, с колотой раной в горле, и разбитые стекла в иллюминаторе. Равнодушно перешагнув через труп, дон Эстебан подошел к иллюминатору, высунулся наружу и обнаружил зацепившийся за срез остаток женского платья. Картина была предельно ясна: сэр Джеймс попытался овладеть девицей, но успел лишь расстегнуть камзол. Та воспротивилась и умудрилась воткнуть в горло горе-ухажеру припасенный заранее или же случайно подвернувшийся под руку кинжал. Чтобы нанести такой удар, не требуется ни силы, ни умения, нужно лишь сделать это в тот момент, когда жертва не ожидает ничего подобного. Затем девица разбила иллюминатор и выбросилась в океан, зацепившись подолом за раму.

Дон Эстебан не собирался сильно горевать из-за смерти сэра Джеймса, а гибель в океане неизвестной женщины его тем более не опечалила: меньше драк будет среди матросов, которых она, конечно же, не смогла бы всех обслужить, умерев гораздо раньше от совершаемого над ней насилия.

Но дон Эстебан не успел закончить свои размышления по поводу произошедшего, поскольку в каюту ворвался вахтенный офицер и срывающимся голосом доложил, что на захваченном корабле, как оказалось, нет запасов пресной воды. Дон Эстебан был очень опытным, можно даже сказать – талантливым командиром. Мгновенно оценив сложность ситуации, он не стал ругаться, не дал волю эмоциям. Храня сосредоточенное молчание, с суровым выражением лица, он стремительно взбежал на мостик, где уже собрались старшие офицеры. Ответив на почтительное приветствие офицеров, дон Эстебан сразу перешел к делу:

– Корабельная цистерна пуста, у нас нет запасов пресной воды, и мы не можем идти, как собирались, через океан прямиком в Испанию. Если проклятый адмирал Дрейк выиграл сражение у нашей эскадры, то он уже ищет свой флагманский фрегат и бригантину, якобы набитую золотом. Но, учитывая время, затраченное на сражение, неизбежные повреждения кораблей, расстояние до противника и быстроходность ставшего теперь нашим фрегата, у нас есть фора минимум в сутки-двое. Поэтому можно спокойно изменить курс, подойти к острову, возле которого мы сожгли английское купеческое судно и подбросили этим безбожникам наживку, и пополнить запасы пресной воды. Заодно дадим день отдыха команде. Нам предстоит тяжелый переход, так что пускай матросы слегка расслабятся перед длительным океанским плаванием. Нам же потом будет с ними меньше проблем. Возражения, предложения есть? Отлично. Вахтенный офицер! Командуйте поворот. Курс – норд-норд-ост!

На самом днище корабля, среди огромных камней балласта по-прежнему царила непроглядная темень. Но затаившиеся там морские пехотинцы и Джоана почувствовали, что корабль внезапно накренился на левый борт и принялся совершать поворот.

– Ты молодец, Майк! Они меняют курс! – почти хором воскликнули Паркс и Мэрдок.

– Это вы молодцы, друзья! Справились с нелегкой задачей по опустошению цистерны успешно и своевременно.

– Ну что ж, – задумчиво произнес сержант Паркс, – будем готовиться к схватке. Самое интересное, сколько человек оставят они на корабле? Хотя, конечно, морская пехота врагов не считает, а бьет. Но все равно нам нужно наметить план действий, предусмотреть различные варианты. Капрал Майк Русс, стратегия – это по твоей части, у тебя это здорово получается. Ждем твоих указаний.

– Хорошо, Джон. Давайте прикинем возможную дислокацию противника и соответственно определим диспозицию. Вариант первый…

Фрегат «Принцесса», еще сутки тому назад бывший гордостью английского Королевского военно-морского флота, под испанским флагом летел по волнам к недалекому острову. Испанская команда, гордая своей победой над опаснейшим противником, веселилась и радовалась предстоящей высадке и отдыху на берегу, не зная, что у них под ногами горстка оставшихся в живых и не сдавшихся английских матросов, среди которых был и дружинник из неизвестной никому из находящихся на борту России, всерьез обсуждают, как отбить у них свой флагманский корабль.

«Принцесса» явственно замедлила ход, и вскоре раздался грохот якорной цепи. Затем заскрипели тали на шлюпбалках, и раздались веселые голоса испанских моряков, спускавшихся вдоль бортов в шлюпках, чтобы отбыть на берег, почувствовать под ногами твердую землю, искупаться в прозрачных теплых водах лагуны или в прохладных ручьях, попробовать тропических фруктов, а если удастся – подстрелить какую-нибудь дичь.

– Все, парни, пора! – скомандовал сержант Паркс. – Как и договаривались, выходим вначале на пушечную палубу, там порты наверняка закрыты, полумрак, но все равно, делаем остановку, чтобы глаза постепенно привыкали к свету. Мы с Томом – впереди, Майк с леди – сзади.

Они принялись подниматься из своего убежища наверх. В просторных трюмах было пусто и безлюдно. Вначале даже скудный свет, пробивающийся откуда-то сверху, из открытых люков, показался им нестерпимо ярким. И тут Паркс и Мэрдок разглядели наконец наряд леди Джоаны. Паркс, старый сержант, много повидавший на своем веку, лишь хмыкнул еле слышно и деликатно отвернулся от столь экстравагантного зрелища. Том, более молодой и впечатлительный, раскрыл рот, выпучил глаза и уставился на леди, не в силах отвести взгляда.

– Том, – довольно резко одернул его сержант Паркс, – захлопни челюсть обеими руками и перестань пялиться. Во-первых, перед тобой леди, во-вторых, она – наш боевой товарищ и идет с нами на смерть.

– Простите, леди Джоана, просто глаза мои не выдержали яркого света, – пробормотал смущенный Том.

– Это вы извините меня, джентльмены, что я перед выходом в свет не успела облачиться в парадное платье со шлейфом, – с иронией произнесла Джоана.

– Все, сконцентрировались, работаем! – скомандовал Паркс. – Майк, вперед, на разведку!

Михась бесшумной тенью преодолел два трапа и осторожно выглянул на верхнюю палубу в приоткрытый люк. Он сразу же увидел вахтенных. Их было ровно двенадцать, они вольготно разлеглись на шкафуте и, уныло поглядывая в сторону берега, посещения которого были лишены, по очереди прикладывались к довольно большому кувшину. В кувшине содержалась явно не пресная вода. Возле грот-мачты в козлах стояли их аркебузы, каковых Михась насчитал двенадцать, возле козел в специальной жестянке тлел трут, предназначенный для запала фитилей. Все сходилось. Михась осторожно оглядел шканцы и ют, но не обнаружил присутствия вахтенного офицера. Это его поначалу обеспокоило, но, поразмыслив, он решил, что вахту намеренно оставили под командой какого-нибудь младшего боцмана. Наверняка и кувшин с вином достался им совершенно легально, хотя пьянствовать во время вахты, конечно же, категорически запрещено. Однако в данной ситуации было специально сделано послабление, и офицер отсутствовал как раз потому, чтобы не смущать и без того наказанных неувольнением на берег матросов своим присутствием и самому не раздражаться при виде подчиненных, распивающих на вахте вино вопреки уставу. То есть, как заключил Михась, на корабле нет ни одного офицера, и, кроме вахтенных, на марсе находится какой-нибудь одинокий наблюдатель. Логика его рассуждений была, как всегда, безупречной, но в данном случае заключала в себе роковую ошибку, о чем Михась, естественно, в тот момент не догадывался.

Завершив разведку, Михась спустился на пушечную палубу к ожидавшим его товарищам.

– Их двенадцать, все на шкафуте, ружья – в козлах, вахтенного офицера нет.

– Прекрасно, – прорычал сержант Паркс, и его лицо исказила улыбка, больше похожая на оскал. – Атакуем! Леди, держитесь сзади, подальше от свалки.

– Извини, Джон, – твердо остановил сержанта Михась. – Есть немного иное предложение. Все-таки двенадцать – это многовато для троих. Ты же сам сказал, что леди – наш боевой товарищ. Так вот, глядя на нашего друга Тома, предлагаю поступить следующим образом…

Испанские матросы, оставленные нести вахту за какие-то мелкие провинности, в то время, когда вся команда фактически отдыхала на островке, чертыхаясь, лежали пластом на теплых досках палубы и смотрели в сторону того самого заманчивого островка, находившегося всего в каких-нибудь пяти сотнях кабельтовых от корабля, стоящего на якоре за линией прибрежных рифов. Даже кувшин с вином, принесенный им боцманом по личному распоряжению дона Эстебана, не мог погасить их досаду. Время от времени они, конечно же, озирались по сторонам, проверяя, не случилось ли чего, но делали это без энтузиазма, поскольку были твердо уверены, что после абордажа никого из англичан в живых на корабле не осталось. Что касается врага внешнего, так это было не их дело, ибо на марсе грот-мачты, как положено, сидел наблюдатель, озиравший океан, тоже, впрочем, с немалой фляжкой в руках.

Но внезапно унылое течение вахты было нарушено событием, оставившим в памяти испанских матросов яркий, но недолгий след. Приоткрытая крышка люка, расположенного возле фок-мачты, откинулась, и из нее показалась юная дева с распущенными золотистыми волосами, прекрасное тело которой было едва прикрыто нижним бельем.

– Сеньоры, – на неплохом испанском обратилась дева к совершенно обалдевшим от такого зрелища матросам, – долго ли нам еще плыть до Мадрида?

Испанцы не успели не только ответить, но и понять смысл вопроса. Пока они, забыв обо всем на свете, пожирали глазами сказочную красавицу, позади них бесшумно открылся другой люк, оттуда выскочили трое голых по пояс, вооруженных ножами и кинжалами бойцов, двое из которых имели на головах красные повязки английской флагманской морской пехоты, и стремительно бросились в атаку с тыла. Это была даже не схватка, а просто резня. Испанцы, отвлеченные Джоаной, не смогли оказать почти никакого сопротивления этому совершенно неожиданному нападению. Через минуту все было кончено, и на шкафуте лежало двенадцать трупов испанских моряков, и их кровь, растекаясь по доскам палубы, смешивалась с вином, вылившимся из разбитого кувшина.

– Хватаем аркебузы – и на бак, к брашпилю! – проревел сержант Паркс.

Они подхватили по четыре аркебузы каждый, Паркс умудрился подцепить еще и жестянку с трутом, и они со всех ног помчались на нос корабля. Леди Джоана без всякой команды последовала за ними, стараясь не глядеть на залитые кровью тела, громоздящиеся на шкафуте.

– Михась, поджигай фитили, сбивай наблюдателя с марса, прикрывай нас от возможного нападения! – командовал Паркс. – Том и леди – к брашпилю!

Наблюдатель, разглядевший с высоты грот-мачты, что на палубе творится что-то неладное, уже принялся вопить и сигналить флажками своим товарищам на берегу.

Михась раздул фитиль, тщательно прицелился и выстрелил. Наблюдатель свалился с марса и, пролетев несколько десятков ярдов, с глухим звуком шмякнулся о палубу рядом с мертвыми вахтенными. С берега доносились крики и отрывистые команды. Испанцы, увидев сигналы наблюдателя и услышав выстрел, созывали своих, сталкивали шлюпки в воду. Но Паркс, Том и даже Джоана, двигаясь по кругу, налегали изо всех сил на рукояти брашпиля, наматывая на него якорную цепь. И вскоре судно вздрогнуло, закачалось свободно на волнах. Якорь оторвался от грунта, и его цепь легко пошла в клюз.

Закрепив якорь в клюзе, Паркс направил Михася и Джоану на ют, к штурвалу, а сам вместе с Томом принялся поднимать грот. Михась, с двумя аркебузами под мышками, непрерывно вертя головой, внимательно осматривал все пространство палубы, готовый в любой миг прикрыть товарищей огнем, и одновременно давал указания Джоане, куда и как поворачивать штурвал, чтобы поднимаемый основной парус – грот как можно быстрее поймал ветер и понес корабль прочь от опасных рифов и от уже отходивших от берега шлюпок с вооруженными испанцами.

Вскоре грот наполнился ветром, и корабль стал более-менее слушаться руля.

– Парни! – крикнул Михась с юта Тому и Джону. – Поднимите парочку кливеров, мы еще не набрали хорошего хода, с трудом держим нужный галс. Шлюпки идут быстрее, приближаются к нам.

– Подожди, Майк, – откликнулся сержант Паркс, – пусть шлюпки подойдут поближе! У нас орудия левого борта по-прежнему заряжены, и мы с Томом сейчас пошлем испанцам прощальный привет от наших погибших товарищей!

Они исчезли в люке, ведущем на пушечную палубу. Михась, не теряя бдительности и по-прежнему держа в обеих руках по аркебузе, объяснил Джоане, как повернуть штурвал, чтобы корабль развернулся бортом к приближающимся шлюпкам. Через минуту глухо и коротко рявкнуло первое орудие, за ним – второе, третье. Левый борт «Принцессы» окутался клубами порохового дыма, но Михась и Джоана отчетливо видели, как всплески ядер и дождь картечи накрывают армаду шлюпок, полных вооруженными людьми. Старый сержант флагманской морской пехоты не тратил казенный Ее Величества порох понапрасну. Он расстреливал испанцев так же, как они всего двое суток тому назад расстреляли на бригантине его родной отряд. Шлюпки потеряли ход, некоторые принялись разворачиваться, стремясь укрыться от орудийного огня за рифами, в результате они сбились в кучу и облегчили задачу Парксу и помогавшему ему Тому Мэрдоку. Теперь почти каждое ядро попадало в цель. Том и Джон после очередного удачного выстрела то ли рычали, то ли рыдали, выкрикивая бессвязные слова, имена своих погибших друзей, потрясали кулаками, приплясывали и тут же бросались к следующему заряженному орудию. Наконец последнее, двадцатое, орудие выпалило почти вслепую в едва видневшиеся сквозь плотный пороховой дым остатки шлюпочной флотилии.

– Все, Том! Мы отомстили за наших парней. Те из испанцев, что останутся в живых, пускай теперь коротают свои дни на этом необитаемом островке. Надеюсь, что этих дней останется у них немного! Пусть подыхают с голоду и режут друг друга в схватке за пропитание. Господь покарает их, уже без нашей помощи… Пойдем на бак, поднимем кливера, как просил Майк.

Они поднялись на палубу и, взявшись за шкоты, принялись поднимать паруса.

Михась, увидев, что первый из кливеров поднят, дал Джоане команду изменить галс. Девушка налегала на огромное, почти в ее рост, колесо штурвала, но после всех вчерашних и сегодняшних похождений сил у нее практически не осталось. Михась, видя, что Джоана вот-вот свалится с ног и выпустит рукояти штурвала, положил одну аркебузу на палубу и свободной рукой принялся помогать девушке вращать штурвал. В этот момент все и произошло. Крышка носового люка, расположенного на баке, откинулась, и из нее выскочил испанский офицер в золоченой кирасе и шлеме со страусовыми перьями. На роскошной, расшитой разноцветным бисером портупее офицера висела длинная шпага, а в каждой руке он держал по огромной пистоли с устрашающими раструбами на концах стволов. Офицер бросился на Тома и Джона, которые возились со шкотами и не видели врага у себя за спиной.

Михась среагировал мгновенно. Он выпустил штурвал, подхватил аркебузу и, поскольку времени на установку подпорки у него не было, прицелился и выстрелил с рук. Но аркебуза была слишком тяжелой для прицельной стрельбы без подпорки на такую большую дистанцию. К тому же офицер находился почти на одной линии с Томом и Джоном, и Михась боялся попасть в них. В общем, руки его дрогнули, и пуля просвистела в паре дюймов от офицера, не причинив ему вреда.

Старый сержант морской пехоты и бывалый матрос абордажной команды «Посейдона» обернулись на выстрел, выпустили шкоты, выхватили из-за пояса кинжалы и бросились на врага, причем не прямо в лоб, а тактически грамотно расходясь в разные стороны. Но дон Эстебан – а это был именно он, – побывавший во многих десятках схваток и сражений, предугадал этот маневр. Дон Эстебан не стал высаживаться на остров, внезапно почувствовав неизъяснимое отвращение к этой экскурсии. По-видимому, сказалось напряжение последних нескольких дней, в течение которых он готовил операцию по захвату английского флагмана и поэтому практически не спал. Поэтому, отказавшись от экскурсии на берег, он поручил командовать высадкой старшему офицеру, а сам попросту завалился спать, закрывшись в адмиральской каюте. Даже крики наблюдателя с марса и выстрел Михася не смогли его разбудить, но, по-видимому, все же нарушили его крепкий сон. Когда, все еще не проснувшись окончательно, он услышал скрип брашпиля и характерный звук поднимаемой якорной цепи, то вначале решил, что это его команда вернулась с запасами пресной воды и корабль готовится к отплытию. Дон Эстебан удивился, что проспал так долго. Он не спеша поднялся с роскошной адмиральской постели и хотел было вызвать вахтенного и ему объявить выговор за то, что тот приказал поднять якорь, не поставив в известность командира, но внезапно ощутил смутное чувство тревоги. Происходило явно что-то не то. Через мгновение дон Эстебан понял, что именно его насторожило: на корабле царила странная тишина. Не было слышно привычных команд, топота множества ног по палубе, свистков боцманских дудок. Дон Эстебан выглянул в небольшой иллюминатор, врезанный в дверь адмиральской каюты, которая выходила прямо на шканцы, и увидел возле грот-мачты груду неподвижных тел вахтенных матросов и пустые аркебузные козлы. Он понял, что корабль захвачен противником. Естественно, он не знал, откуда взялся этот самый противник и какова его численность. Однако, поразмыслив несколько секунд, он пришел к выводу, что враги, вероятно, прятались где-то в закоулках корабля и, воспользовавшись высадкой команды на берег, напали на вахтенных, убили их, а теперь поднимают якорь, чтобы угнать корабль. Скорее всего, этих злодеев немного, и сейчас они разбросаны по всей палубе, поскольку им необходимо и поставить пару-тройку основных парусов, и управляться со штурвалом, поэтому у него еще остается шанс воспользоваться их же тактикой: внезапно напасть на них и перебить поодиночке.

Дон Эстебан не испытывал страха. Жизнь для него, опытного и хладнокровного авантюриста, представлялась большой азартной игрой, конечный итог которой заранее ясен. Этим итогом была неизбежная смерть всех игроков. Раньше или позже – какая разница? Он быстро и сноровисто облачился в кирасу, надел шлем, перекинул через плечо портупею со своей любимой боевой шпагой, взял из красивого, инкрустированного золотыми и серебряными пластинами ларца пару пистолей новейшей системы и, выйдя не через парадную, ведущую на шканцы, дверь каюты, а через заднюю, открывающуюся в общее пространство кормовых помещений, проник в трюм. В этот момент принялись палить пушки левого борта. Дон Эстебан, соблюдая осторожность, не помчался сломя голову на пушечную палубу, чтобы попытаться предотвратить расстрел своей команды, а, воспользовавшись тем, что пушечный дым частично окутал верхнюю палубу, выглянул из ближайшего люка и осмотрелся. Возле штурвала он увидел голого по пояс бойца с красной повязкой на голове и двумя аркебузами в руках. Это явно был флагманский морской пехотинец. Дон Эстебан слегка огорчился: он все же надеялся, что корабль захватили обычные матросы из плавсостава «Принцессы», а не эти проклятые морские пехотинцы, с которыми он предпочел бы не связываться. Но все же он не отказался от своего намерения, лишь покрепче сжал рукояти пистолей. А вот за штурвалом стоял непонятно кто: то ли юнга, то ли вообще какая-то девка в странном одеянии. Дон Эстебан повернул голову и увидел, как из носового люка выскочили двое и бросились поднимать кливер. Подождав еще несколько минут, он убедился, что захватчиков всего четверо.

Дон Эстебан хищно улыбнулся и решил, что расклад может быть обращен в его пользу, как бывало уже не раз и в игре на деньги, и в игре со смертью. Он тут же наметил оптимальный план дальнейших действий: поскольку на бойца, стоявшего с двумя ружьями наготове возле штурвала, внезапно напасть не удастся, нужно пробраться по трюму до носового люка, уложить из пистолей в спину тех двоих, занятых подъемом кливеров, а затем, выбив стопор брашпиля, освободить якорь и, заняв оборону, ждать, пока к вставшему на якорь судну не подойдет на шлюпках многочисленная подмога.

Дон Эстебан спустился в трюм и уже безо всякой опаски помчался в нос корабля, к тому самому люку. Он выскочил из люка и уже было прицелился в спины находившихся в нескольких ярдов от него двух противников, тянущих шкот, как вдруг сзади раздался аркебузный выстрел, и совсем рядом с его головой просвистела пуля. Дон Эстебан невольно вздрогнул и слегка замешкался. Те двое мгновенно развернулись, выхватили кинжалы и ринулись на него, обходя с двух сторон. Но дон Эстебан не стал в растерянности вертеть головой и бросаться от одного противника к другому. Он просто развел руки и направил обе пистоли в грудь каждому из противников. С убойной дистанции в два-три ярда промахнуться было невозможно. Однако в этот момент сам корабль пришел на помощь своим защитникам.

После того, как Михась, бросив штурвал, схватился за аркебузу, Джоана не удержала тяжелое колесо, и дубовые полированные рукояти выскользнули из ее ослабевших рук. Корабль, потеряв управление, еще несколько секунд двигался по инерции прежним курсом, затем чуть накренился и рыскнул в сторону. Это произошло как раз в тот момент, когда дон Эстебан нажал на спусковые крючки пистолей. Тому пуля попала в плечо, и он, отброшенный назад и вправо, боком завалился на палубу возле брашпиля. Сержант Паркс, раненный в бедро, с разбегу рухнул лицом вниз, распластался, раскинув руки, выронил кинжал. Дон Эстебан выхватил шпагу, намереваясь добить поверженных противников. Но тут у него за спиной раздался дикий крик и почти в тот же момент грянул выстрел из аркебузы. Михась, скатившись с юта, уже мчался на помощь своим товарищам. Он уже почти пробежал шканцы, но находился все еще слишком далеко для точного выстрела. К тому же он опять стрелял с рук, да еще и на бегу. Пуля прошла мимо, ударила в палубу почти в футе от ног дона Эстебана. Тот, поневоле подпрыгнув на месте, повернулся навстречу стремительно набегавшему противнику. Однако, увидев, что морской пехотинец находится еще довольно далеко, дон Эстебан сместился влево и свободной рукой выбил стопор брашпиля. Загрохотала якорная цепь, и тяжелый адмиралтейский якорь пошел на дно. Дон Эстебан издал победный клич, но тут увидел, что противник, уже добежавший до середины шкафута, нагнулся и поднял с палубы аркебузу с дымящимся фитилем.

Михась, дважды выстрелив и дважды промазав, мчался на бак уже безоружный, понимая, что не успеет спасти товарищей. Однако он помнил, что четыре аркебузы должны лежать на шкафуте, там, где их оставили Том и Джон перед тем, как спустились в люк, к пушкам. Аркебузы и вправду лежали возле люка. Михась, с трудом затормозив, упал на одно колено, схватил одну аркебузу и тут услышал грохот якорной цепи. Прицелившись с колена, он с ужасом подумал, что через несколько секунд якорь достигнет дна, корабль встанет, и испанцы, которым все же удалось вывести из-под огня значительную часть шлюпок, помчатся к «Принцессе».

Но в этот миг со стоном поднялся с палубы Том Мэрдок и бросился всем телом в страшную мельницу из бешено вращающихся длинных рукоятей брашпиля. Хрустнули ломаемые кости, Том страшно закричал, но не выпустил рукоять, в которую намертво вцепился здоровой рукой. А на соседней рукояти уже повис, скрипя зубами от боли, сержант Паркс, который также умудрился подползти к брашпилю, оставив на палубе широкий кровавый след. Якорная цепь остановила свой бег, якорь повис в воде на полдороге ко дну.

Михасю почудилось, что он вновь стоит на том проклятом взгорке, один на один с беспощадными особниками, а ему на помощь ползут его искалеченные друзья, Разик и Желток. Его мышцы словно окаменели, дыхание замерло в груди, ствол тяжеленной аркебузы перестал качаться в руках, и между двумя ударами замедлившего свое биение сердца Михась нажал на спусковой крючок, твердо зная, что не промахнется. Он как будто видел, куда летит пуля, и даже мысленно управлял ее полетом.

Победный крик дона Эстебана застрял у него в глотке. Уронив шпагу, он упал на спину. Золоченый шлем свалился с головы и, жалобно звеня, покатился по палубе, подметая ее роскошным плюмажем из страусовых перьев. Дон Эстебан, закончивший свою азартную игру под названием жизнь, лежал неподвижно, вместо переносицы на его лице зияло круглое пулевое отверстие, из которого медленно вытекала темная кровь.

Михась, перепрыгнув через труп поверженного врага, навалился всем телом на рукоять брашпиля и, крикнув Тому и Джону, чтобы они отползли в сторону, нечеловеческими усилиями принялся вновь выбирать якорную цепь. Внезапно брашпиль пошел чуть легче, и Михась, подняв глаза, увидел, что ему на помощь пришла Джоана, она прибежала с юта и теперь из последних сил помогала ему толкать рукоять.

Кое-как они подняли и закрепили якорь. Больше всего им хотелось упасть на доски палубы и лежать неподвижно хотя бы в течение нескольких минут. Однако они не могли себе этого позволить. Приказав Джоане заняться ранеными, Михась, шатаясь, пошел на ют, к штурвалу, чтобы увести рыскавший на месте корабль от опасных рифов проклятого острова и от испанских шлюпок, полных вооруженных врагов. Вскоре «Принцесса» медленно, но верно, под одним гротом и двумя кливерами, пошла в океан, вспенивая форштевнем, к счастью, невысокую волну.

Девушка стояла на носу лодки, рассекавшей зеркальную водную гладь. Михась сразу понял, что лодка плывет не по озеру, потому что воду за ее бортом нельзя было пить. Почему он решил, что вода не пресная, а морская, Михась и сам не понимал, он просто это знал. Никакого тумана не было и в помине, нестерпимо ярко сияло солнце, но лодка была все та же: старый рыбацкий челн, покрытый слоем смолы, с надломанными кое-где бортами, с форштевнем, выкрашенным ярко-красной охрой, местами облупившейся. Но Михась с изумлением отметил, что на этом крохотном челне каким-то непостижимым образом помещаются три мачты и паруса боевого фрегата.

Золотистые, слегка рыжеватые волосы девушки были распущены и плавными волнами ниспадали на плечи. Одета она была не в платье, а в странный легкий наряд, короткий и почти прозрачный, напоминавший греческую тунику. Михась напряг зрение в тщетной попытке разглядеть ее лицо и обреченно подумал, что это опять ему не удастся. Внезапно лодка приблизилась к нему, и Михась узнал девушку.

– Так это ты, Джоана? – прошептал он, с трудом шевеля сухими, распухшими от жажды губами.

– Ты звал меня, милый? Я плохо расслышала, что ты сказал.

Ответ был произнесен по-английски.

Михась с трудом открыл глаза и, медленно возвращаясь из забытья, наконец осознал, что он стоит на юте «Принцессы», вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в гладкие рукояти штурвала. Рядом с ним стояла Джоана и с сочувствием смотрела на него. Глаза у нее были удивительно синие.

Они вторую неделю тащились через океан без капли пресной воды. В адмиральской каюте стонали и метались в горячечном бреду раненые Том и Джон. В буфете офицерской кают-компании и среди личных запасов адмирала Михась и Джоана обнаружили несколько бутылок с вином и с ромом, но и этих сомнительных в смысле утоления жажды напитков было очень мало. По-видимому, испанцы, захватив судно, отметили победу, как полагается, и обильными возлияниями уничтожили почти все запасы спиртного. Поэтому вино и ром Михась и Джоана давали в основном раненым, которые находились в полубессознательном состоянии, часто выплевывали предлагаемое питье и непрерывно требовали воды.

Еще до боя с испанской бригантиной-ловушкой Михась, все свободное время проводивший на мостике и ставший практически своим человеком среди офицеров, видел на лоц-карте точку рандеву, в которую должна была выйти «Принцесса» с захваченной добычей и поджидать там остальную эскадру. Но над океаном уже который день веял лишь слабенький ветерок, и «Принцесса», шедшая только под гротом и двумя кливерами, еле тащилась по невысоким волнам. Михась не мог точно определить, через сколько дней или недель они достигнут цели. А если и достигнут, то будет ли там их поджидать эскадра Дрейка? Поэтому они, как могли, экономили вино и даже ром, от которого и Михась, и Джоана ощущали лишь тошноту и головную боль вместо желанного утоления жажды. (Еще почти сотня лет оставалась до того примечательного события, когда пиратский корабль разобьется о скалистый остров, называемый Сундук мертвеца, и остатки экипажа в количестве пятнадцати человек высадятся на эту скалу, куда волнами закинет несколько бочонков рому. Пираты, не имея пресной воды, будут пить ром и сходить с ума в тщетном ожидании спасения. А затем появится знаменитая песня: «Пятнадцать человек на Сундук мертвеца. Йо-хо-хо, и бутылка рому! Пей, и дьявол доведет до конца…» Но Михась и Джоана, разумеется, никогда об этом не узнают.)

Они поочередно ухаживали за ранеными и стояли у штурвала. Спали тоже по очереди. Неудивительно, что за все время этого мучительного плавания они очень редко бывали вдвоем, и их разговоры касались в основном состояния раненых и способов ухода за ними. И Михась, и Джоана имели навыки врачевания, но у них почти не было необходимых средств. В лесу Михась обязательно нашел бы нужные травы и коренья или зеленую плесень, хорошо заживлявшую даже сильно загноившиеся раны. Но вокруг был один лишь океан, а родной русский лес находился нереально далеко, где-то на краю света.

Сегодня Джоана, которая, как и большинство знатных дам из старинных рыцарских родов, с детства усвоила навыки обработки ран, решилась вскрыть гнойники. Взяв боевой нож Михася, острый, как бритва, она прокалила его лезвие на огне свечи и довольно успешно провела необходимые операции на плече у Тома и на бедре у Джона. Перед этим Михась крепко привязал раненых к койкам. После того как операции были завершены и очищенные раны промыты все тем же ромом, раненые погрузились в глубокое забытье.

Джоана, выждав некоторое время и убедившись, что ее действия возымели успех, покинула спящих матросов и поднялась на ют к Михасю. Тот, обессиленный непрерывным многодневным напряжением, фактически спал стоя у штурвала. Приблизившись, Джоана услышала, как он бормочет во сне ее имя и какие-то слова на непонятном языке.

– Ты звал меня, милый? Я плохо расслышала, что ты сказал.

Михась очнулся, поднял глаза на девушку, с трудом улыбнулся. На его растрескавшихся опухших губах выступили капельки крови.

– Джоана!

Девушка услышала наконец в его голосе, прочла во взгляде то, чего так страстно желала все последние месяцы.

Михась мельком взглянул на компас, оторвал одну руку от штурвала, потянулся к девушке. При этом он покачнулся и с видимым усилием удержался на ногах. Джоана взяла Михася за руку, прижалась лицом к его груди. Время замерло, остановилось. Они долго стояли так, боясь пошевелиться.

Затем Михась еще раз взглянул на компас, осмотрел паруса, обвел глазами горизонт, осторожно высвободил руку из пальцев Джоаны, взял короткий линь и закрепил им штурвальное колесо. Они сели на палубу, прислонившись к резным перилам. Михась осторожно обнял девушку за плечи, приник щекой к ее щеке. Он ощутил ее нежный свежий аромат, и голова его закружилась, сознание поплыло куда-то, закачалось на теплых волнах.

– Джоана, так это была ты!

– Где я была, милый?

– Там, на озере. Это ты являлась мне во сне все эти годы. Это ты помогла нам тогда, на двухсотверст… стомильном переходе!

Джоана ничего не ответила, лишь нежно погладила его по голове.

– Ты любишь меня, Майк?

– Я люблю тебя, Джоана, люблю давно, с тех самых пор, как ты приплыла на челне, почти скрытая туманом…

– Ты увезешь меня в свой лес? Я хочу увидеть то озеро, где я была с тобой.

– Да, родная!

– Только мы вначале разыщем моего отца.

– Да. Мы его обязательно разыщем.

– А твои родители?

– Они погибли.

– Бедный мой!

– У меня есть сестренка, есть друзья, Разик и Желток. Ты их обязательно полюбишь. Они мне как братья. Хотя Желток мне действительно какой-то дальний родственник: то ли троюродный, то ли еще какой, я толком даже и не знаю. У нас, у русских, запутанные названия родственных связей, я их никак не могу запомнить. У вас в языке все хорошо и понятно: brother-in-law, daughter-in-low и так далее, а у нас – шурин, свояк, деверь, золовка – не разберешься! Я даже для дальних родственников специальное обозначение придумал: муж брата жены сестры.

– Муж брата жены сестры? Но так же не бывает, – засмеялась Джоана.

– Конечно, не бывает! Потому и придумал. Зато спрашивающий о родственных связях, получив такой ответ, надолго погружается в размышления и дает тебе возможность сбежать от дальнейших расспросов!

– А ваши гвардейцы женятся на иностранках?

– Да. Город наш маленький, и родственные браки запрещены церковью, чтобы предотвратить вырождение. Многие дружинники, те, кто не может в Лесном Стане найти себе невесту, которую одобрили бы наши монастырские летописцы, ведущие родословные записи всех граждан города, ищут себе пару в других городах или в других странах. Как прадед Желтка, например.

– И ты нашел себе пару в другой стране? – Да.

– И ее одобрит ваша церковь?

– Конечно, ведь мы же с тобой не родственники! Джоана опять тихонько рассмеялась.

– Что тебя рассмешило, милая?

– Знаешь, я вспомнила, как там, на скачках, в замке сэра Эдуарда, мы болтали с леди Алисой. Она через слово упоминала своего покойного мужа, и я сказала ей, что ты во время ужина также часто упоминал свою покойную бабушку и что, возможно, муж леди Алисы и твоя бабушка – родственники!

Михась засмеялся:

– Все может быть в этом таком бескрайнем и таком маленьком мире.

– Конечно, милый. В моем роду также давным-давно произошла какая-то история. Прабабушку по отцовской линии то ли похитил, то ли на рыцарском турнире выиграл право жениться на ней какой-то иностранный принц. С тех пор старшие сыновья нашего рода не могут получить майорат. Прапрадед, отец прабабушки, у которого не было сыновей, передал все права наследства тому иностранному принцу, обидев вторую ветвь нашего рода, которой должны были отойти титулы и земли. Мой двоюродный кузен, будучи старшим в роде, поклялся разыскать и убить наследников этого принца, чтобы вернуть майорат. Он вот уже который год рыщет по всей Европе, пытаясь осуществить свой план…

Михась внезапно почувствовал, что его сердце холодеет, проваливается в какую-то жуткую пустоту, как тогда, в поединке с особником, когда он понял, что сейчас получит нокаутирующий удар коленом в лицо.

– Джоана, как твое полное имя? Нас ведь так и не представили друг другу? – еле ворочая языком, произнес он.

– Да, милый, ты выбрал чрезвычайно удачный момент для того, чтобы вспомнить о светских приличиях! – весело ответила девушка и подчеркнуто церемонным тоном произнесла: – Позвольте представиться: леди Джоана Шелтон!

Если бы в палубу возле ног Михася внезапно ударила молния, он испытал бы гораздо меньшее потрясение. Обнимавшая его Джоана почувствовала, как по его телу пробежала дрожь, а затем он словно окаменел. Девушка отстранилась, пристально посмотрела ему в лицо:

– Что случилось, любимый?

– Ничего, милая, – пробормотал Михась, пребывая в полном смятении.

Джоана поднялась на ноги, отошла к противоположному борту, оперлась на перила ограждения. Она, сама не зная зачем, пристально всматривалась в безбрежную гладь океана, чувствуя, как ее глаза наполняются жгучими слезами. Девушка услышала, что к ней подошел Михась, неловко потоптался за ее спиной, не решаясь прикоснуться, заговорить. Повисла томительная пауза. Затем Михась все же решился.

– Джоана, – начал он и остановился, словно не в силах продолжить.

– Что, любимый? – отозвалась девушка не оборачиваясь, и голос ее дрожал.

– Я… Я должен вначале побывать в своем лесном городе… Побывать в монастыре, узнать… Мне нужно разрешение нашей церкви на брак с тобой.

– Хорошо, милый.

В ее простых словах было столько горечи и боли, что Михасю захотелось провалиться сквозь палубу, быть убитым в схватке с врагами, чтобы не чувствовать эту невыносимую боль и горечь. Большего потрясения в своей жизни он еще не испытывал.

– Джоана! Я люблю тебя, Джоана! И буду любить всегда, что бы со мной ни случилось!

– Конечно, любимый!

Она так и не обернулась к нему, продолжая сквозь слезы глядеть в океан. Михась смотрел горящим взором лишь на ее силуэт, поэтому увидел паруса многочисленных кораблей только тогда, когда они уже явственно возвышались над горизонтом и Джоана, слабо вскрикнув, указала на них рукой.

Девушка наконец обернулась. Михася поразило ее лицо, осунувшееся и потерявшее все краски за эти несколько горестных минут. Глаза ее потемнели, под ними обозначились темные круги.

– Майк, – сказала она чужим бесстрастным голосом, – если это испанцы или пираты – вначале убей меня своей рукой! – Она протянула ему его нож, которым делала операции раненым и еще не успела вернуть.

Михась не стал уверять, что защитит ее от любой опасности. Он не собирался сдаваться, но понимал, что никаких шансов у них нет. Конечно, они могут вновь спрятаться в трюме, но долго ли протянут там, обессиленные, без воды? И что потом? И что делать с ранеными товарищами? Михась взял протянутый нож.

– Хорошо, Джоана, – просто ответил он.

Адмирал Дрейк с изумлением рассматривал в подзорную трубу свой бывший флагманский фрегат. Адмирал стоял на мостике «Посейдона», который после ухода «Принцессы» в погоню за бригантиной-ловушкой возглавил кильватерную колонну эскадры во время жестокого сражения с испанскими галеонами. В этом сражении английская эскадра потеряла два корабля, но полностью разгромила и потопила неприятеля. Наскоро поправив повреждения, эскадра отправилась на поиски своего флагмана, который, как ожидалось, должен был захватить ценный приз. Но вскоре по курсу эскадры на непривычно спокойной поверхности океана стали попадаться обломки какого-то судна. За один из обломков цеплялись два полумертвых человека. Их немедленно подняли на борт, и адмирал едва узнал в этих изможденных моряках лейтенанта морской пехоты Ричарда Сэдли и сержанта Боба Коула.

Через день пришедший в себя лейтенант доложил своему адмиралу о той ловушке, которую устроили им испанцы, о гибели флагманской морской пехоты и всего экипажа «Принцессы». Слегка поколебавшись, лейтенант с сомнением в голосе сообщил, что во время их плавания на обломке мачты по океану сержант Коул постоянно твердил, что трое смельчаков – сержант Паркс, капрал Русс и матрос Мэрдок – сумели зацепиться за кормовой срез уходящего флагмана, захваченного испанцами. Коул свято верил, что эти трое отомстят испанцам и вернут фрегат флоту Ее Величества королевы Англии. Конечно, лейтенант Сэдли не верил в чудеса и полагал, что такими разговорами сержант Коул просто поддерживал свой дух в минуты отчаяния.

Теперь адмирал собственными глазами видел «Принцессу», которая, по логике вещей, должна была находиться далеко отсюда и мчаться на всех парусах через океан в ближайший испанский порт. Но парусов на фрегате практически не было: грот и два кливера при таком ветре выглядели насмешкой над азами судовождения. Все говорило о том, что на фрегате не хватало людей, чтобы должным образом управляться с парусами.

Что же это? Опять ловушка? Адмирал терялся в догадках. Но даже если фрегат до отказа набит испанцами, они не смогут противостоять всей английской эскадре!

– Передайте фрегату приказ лечь в дрейф! – скомандовал Дрейк вахтенному офицеру.

Подчиняясь сигналу, переданному флажковым семафором, «Принцесса», вместо того чтобы спустить паруса, неуклюже повернулась так, чтобы потерять ветер и хоть как-то замедлить ход. Похоже, что кораблем действительно управлял один лишь рулевой. Но этого просто не могло быть!

– Эскадре лечь в дрейф! «Посейдону» спустить шлюпки! Осмотровую группу при офицере – на борт фрегата! Всем кораблям быть готовым прикрыть шлюпки орудийным огнем!

Захлопали спускаемые паруса, заскрипели тали, открылись орудийные порты, эскадра грозно уставилась на одинокий фрегат черными жерлами крупнокалиберных орудий.

Фрегат все ближе и ближе. Адмирал и офицеры на мостике в подзорные трубы осматривают палубу, рангоут и такелаж. Фрегат безлюден. Вот он, качаясь на волнах, поворачивается к ним бортом, так, что виден ют и установленный на нем штурвал. Возле штурвала стоит человек, обнаженный по пояс. У него на голове выгоревшая на солнце красная повязка флагманского морского пехотинца. А рядом с ним – не может этого быть! – женщина в светлом изящном платье. (Как только Михась и Джоана, к своей великой радости, разглядели английские флаги над знакомыми силуэтами кораблей эскадры Дрейка, девушка спустилась в свою каюту и облачилась в подобающий наряд.) Это даже не сказка, это – самый что ни на есть завиральный рыцарский роман!

Адмирал видит, что осмотровая группа с пяти шлюпок поднимается на борт «Принцессы» и беспрепятственно распространяется по ее палубе, спускается в трюмы. Офицер, возглавляющий осмотровую группу, взбегает на мостик и обменивается с рулевым приветствием, которое сам адмирал ввел всего год назад: они подносят раскрытые ладони к голове. Затем офицер опускается на одно колено, почтительно целует руку даме.

Адмирал опускает подзорную трубу, смахивает внезапно набежавшую слезу и твердым голосом командует:

– Адмиральский бот – на воду! Я перехожу на свой флагман!

На палубе «Принцессы», чисто вымытой и надраенной до блеска, чтобы не оставалось ни малейшего следа от ее кратковременного позора – пребывания под вражеским флагом, – выстроилась новая команда из числа лучших матросов, собранных со всех кораблей. На самом почетном месте – на шканцах – в парадных мундирах застыли по стойке «смирно» все офицеры эскадры. Перед строем стоит осунувшийся и похудевший, с потемневшим лицом, но по-прежнему гордый, с высоко поднятой головой Михась в мундире капрала флагманской морской пехоты. Адмирал Дрейк оглашает приказ:

– На основании полномочий, предоставленных мне Ее Величеством королевой как наместнику Ее Величества в Вест-Индии, произвожу вас, капрал Майк Русс, в офицеры.

Офицеры эскадры салютуют ему шпагами, троекратно кричат «виват!». Михась не смотрит на строй приветствующих его, как равного, офицеров лучшего в мире английского флота, не смотрит на знаменитого адмирала, сэра Фрэнсиса Дрейка. Его полный глубокого горя и отчаяния взгляд направлен на ют, где рядом с вахтенным офицером стоит Джоана. Он автоматически подносит раскрытую ладонь к голове, глухо произносит положенные по уставу слова благодарности. И на роскошном дружеском застолье в адмиральском салоне в честь новоявленного лейтенанта королевской морской пехоты Михась по-прежнему мрачен, сидит, уставившись в скатерть, боясь поднять глаза на сидящую напротив него, по правую руку от адмирала, девушку. Впрочем, никто из офицеров не задает вопросов и тем более не подшучивает над этой его мрачной суровостью. Все понимают, что лейтенант Русс только что пережил гибель всего флагманского экипажа, а в лазарете все еще мечутся в забытьи два его верных соратника, которые по праву должны были бы разделить с ним весь почет и славу. Михась пьет только воду. И это тоже не вызывает осуждения со стороны офицеров, провозглашающих тосты. Все относятся к нему с сочувствием и пониманием. Все ли? Джоана, решившая, что он почему-то внезапно предал их так ярко вспыхнувшую любовь, даже не смотрит на него. Но он не может, не имеет права рассказать ей всего. Тайны Лесного Стана никогда никем не разглашались, ни под жестокими пытками, ни во имя самой страстной любви. Он сам должен будет во всем разобраться, и тогда он вернется к ней, чтобы или сказать последнее «прости!», или соединиться навек.

На следующий день после чудесного возвращения флагмана в состав эскадры и производства главного героя в офицеры, в каюте адмирала собрался военный совет.

– Господа офицеры! Я принял решение разделить эскадру, – сообщил присутствующим адмирал Дрейк. – Половина кораблей во главе с «Посейдоном» под командой коммодора Хин ли, как и намечалось, посетит порты наших колоний на островах. Вторая часть эскадры, которую возглавлю я сам на вновь обретенной «Принцессе», будет крейсировать вдоль побережья, чтобы перехватить испанские галеоны, где-то затаившиеся от нас с настоящей добычей. Как вы знаете, золота не было ни на проклятой бригантине, ни на кораблях той испанской эскадры, которую мы захватили в честном бою. Золото – добычу приисков за год – испанцы просто обязаны вывезти в метрополию, доставить своему королю. Наша задача перехватить их. Все наши корабли, слава Богу, целы, хотя и имеют некоторые повреждения. Самая большая наша потеря – отряд флагманской морской пехоты. Потеря эта существенно снижает наши возможности в абордажном бою, ведь галеоны с богатой добычей нельзя топить огнем орудий, их следует брать на абордаж. Однако я принял решение поручить единственному оставшемуся в строю флагманскому пехотинцу – лейтенанту Руссу набрать на кораблях, отправляющихся на острова, два взвода самых лихих молодцов и пройти с ними ускоренную подготовку по программе флагманской морской пехоты. Лейтенант! Приступите к выполнению приказа немедленно по окончании военного совета.

– Есть, сэр!

Михась ответил адмиралу автоматически. Решение адмирала разделить корабли означало, что не сегодня завтра Джоана отправится на острова, к отцу, а Михась будет гоняться по океану за призрачным испанским золотом. И они расстанутся, быть может, навеки. Такой беспросветной тоски и отчаяния Михась не испытывал за всю свою короткую, но бурную, наполненную непрерывными опасностями и трудностями жизнь.

После военного совета он задержался в адмиральском салоне, поскольку ему следовало согласовать с командирами кораблей технические детали по набору из их команд кандидатов во вновь формируемую роту флагманской морской пехоты. Когда он вышел на палубу, то увидел Джоану, стоящую у трапа. Она готовилась спуститься в шлюпку, чтобы переехать на «Посейдон». Ее вещи уже были упакованы и погружены. Но Джоана медлила, словно ждала кого-то. Увидев Михася, девушка жестом попросила сопровождавшего ее офицера «Посейдона» подождать у трапа и решительно шагнула навстречу дружиннику.

– Я покидаю вас, лейтенант, – произнесла она глухим безжизненным голосом. – Спасибо вам за все, что вы для меня сделали. Если Бог даст, мы с вами еще увидимся.

Но ее глаза, полные слез, выражали столько любви и горя, что Михась чуть было не кинулся к ней, чтобы обнять ее, прижать к своей груди. Но он тут же подавил свой порыв, поняв, что таким образом только скомпрометирует девушку, и общество непременно будет судачить о том, чем же занималась леди с бравым капралом две недели на фактически пустом корабле?

– Благодарю вас, миледи. Я по-прежнему готов пожертвовать жизнью ради вас, – запинаясь, выговорил он приличествующую случаю фразу, а затем, внезапно для себя, добавил по-русски: – Я люблю тебя, Джоана! Я вернусь к тебе, чтобы разделить радость или горе, чтобы навек попрощаться или соединиться навек!

И случилось чудо! Ее глаза засияли, сердцем она поняла, что он сказал ей на незнакомом языке.

Девушка вскинула руку, прощаясь и с Михасем, и с офицерами, направилась к трапу. Возле самого борта она обернулась, вновь посмотрела на Михася, и взгляд ее выражал одновременно и боль, и надежду. Она произнесла звонко и отчетливо, не стесняясь присутствующих:

– Да хранит вас Господь, лейтенант Русс! – и добавила, забавно коверкая слова: – Русский дружинник!

Content

Иван АЛЕКСЕЕВ
ЗАМОРСКИЙ РУБЕЖ

ПРОЛОГ

* * *