Питер Мейл

По следу Сезанна

Посвящается Эрнесту

1

Секретарша в строгом черно-бежевом костюме идеально гармонировала со сдержанным, минималистским шиком приемной. Ухоженная и царственно равнодушная, она мурлыкала что-то в телефонную трубку и совершенно игнорировала стоящего перед ней слегка взъерошенного молодого человека. Лишь в тот момент, когда он дерзнул поставить свою изрядно поцарапанную кожаную сумку на полированный стол из белого клена, на идеально гладком лбу барышни обозначилась поверхностная морщинка — свидетельство неудовольствия. Она отложила трубку, неторопливо заложила за ухо гладкую светлую прядь, вернула в розовую мочку золотую сережку, снятую, дабы не мешать разговору, и вопросительно приподняла идеально выщипанные брови. Молодой человек улыбнулся:

— Доброе утро. У меня назначена встреча с Камиллой.

Брови не спешили опускаться. — Ваше имя?

— Андре Келли. Вы новенькая?

Не удостоив его ответом, секретарша вновь сняла сережку и подняла трубку. Андре всегда занимал вопрос, где Камилла находит такие экземпляры. Они редко задерживались в приемной дольше чем на пару месяцев, но на смену каждой тотчас являлся столь же безупречный клон — декоративный, надменный и не слишком приветливый. И куда они деваются, после того как их увольняют? В отдел косметики универмага «Барнис»? В приемную шикарного похоронного бюро? Или их одну за другой уносят отсюда на крыльях любви многочисленные приятели Камиллы, принадлежащие по большей части к низшим слоям высшего европейского общества?

— У нее важная встреча. — Легкий взмах пальчика в направлении самого дальнего угла приемной. — Можете подождать там.

Андре поднял со стола сумку и еще раз улыбнулся:

— Вы прямо родились такой надутой или пришлось ходить на специальные курсы?

Его сарказм пропал втуне. Телефонная трубка снова скрылась под гладким каре, и мурлыкание возобновилось. Андре уселся на стул и приготовился к долгому ожиданию.

Камилла славилась — и вполне заслуженно — своей вопиющей непунктуальностью, привычкой назначать две встречи на одно время и умением из ничего создавать поводы для демонстрации своего немалого веса как в профессиональных, так и светских кругах. Это она совершила революцию в практике бизнес-ланчей, когда умудрилась на один день заказать два столика в «Ройялтоне» и потом полтора часа ловко курсировала между ними — листик рукколы тут, глоточек «Эвиан» там, — одновременно занимая беседой важного рекламодателя и многообещающего южноамериканского архитектора. Ни один из них в результате не почувствовал себя оскорбленным, репутация Камиллы от этого только выиграла, и с тех пор она время от времени уже намеренно включала «ланч на два столика» в свой корпоративно-светский репертуар.

Разумеется, в конечном счете подобные номера сходили Камилле с рук только потому, что она добилась настоящего успеха, а за успех в Нью-Йорке прощают грехи и пострашнее. Она сумела спасти стареющий журнал от неминуемой смерти, вдохнула в него новую жизнь, изменила название, отправила на пенсию престарелых авторов, придумала открывающее каждый номер «Письмо редактора» — остроумное и вместе с тем социально-мотивированное, в корне изменила его обложку, печать, оформление, а заодно уж и приемную с секретаршами. Тираж увеличился в три раза, число рекламных объявлений уверенно росло, а на владельцев, еще не сумевших заработать на журнале деньги, уже падал отблеск его новой славы. Вот потому-то Камилла Джеймсон Портер была права даже тогда, когда ошибалась.

Быстрым ростом своей популярности журнал был обязан не столько косметическому ремонту, впрочем, весьма удачному, сколько более глубокой причине — особой редакторской философии, личному изобретению Камиллы.

Философия эта создавалась не в один день. В юности Камилла, амбициозная, но малоизвестная журналистка, работая в отделе С&С (Слухи и Сплетни) лондонского таблоида, умудрилась заполучить себе богатого и светского мужа — высокого, темноволосого и взбалмошного Джереми Джеймсона Портера. Вместе с мужем она приобрела новое имя (звучавшее гораздо шикарнее, чем ее собственное — Камилла Бут) и множество друзей в высшем обществе, с которыми она сошлась легко и быстро. К несчастью, с одним из них она сошлась даже чересчур близко, за чем ее и застукал супруг. Кончилось все разводом, но к этому времени Камилла уже успела усвоить урок, вскоре сослуживший ей хорошую службу в Нью-Йорке.

Урок был очень прост. Богачи любят приобретать и, за очень немногими исключениями, обожают, чтобы об их приобретениях становилось известно окружающим. В самом деле, какой смысл жить лучше других, если эти другие тебе не завидуют, и что за удовольствие владеть чем-нибудь ценным и редким, если об этом никто не знает?

Вновь превратившись в одинокую женщину, вынужденную зарабатывать себе на жизнь, Камилла неоднократно мысленно возвращалась к этой довольно очевидной истине, пока наконец некий катализатор не помог ей превратить абстрактную идею в фундамент для карьеры.

Как-то в приемной у дантиста внимание Камиллы привлекла фотография на обложке знаменитого своей желтизной глянцевого журнала. На ней был изображен аристократ и известный коллекционер живописи с новой женой на фоне своего нового Тициана. С какой стати, размышляла Камилла, эта более чем благополучная пара согласилась позировать для такого издания? Ответ на этот вопрос нашелся в статье, сопровождающей фотографию. С восторженным придыханием в ней рассказывалось о прославленном коллекционере, его молодой, наполовину силиконовой жене и об их увешанном шедеврами любовном гнездышке, из окон которого открывался бесподобный вид на озеро Комо. Весь этот поток бесстыдной лести иллюстрировался несколькими фотографиями интерьеров — умело снятых и искусно подсвеченных. Каждое слово и каждый кадр неопровержимо свидетельствовали о том, что эта прелестная пара ведет прелестную жизнь в прелестнейшем из домов. Для доказательства этого редактор не пожалел шести полос.

Камилла быстро пролистала остальные страницы, содержащие иллюстрированную хронику жизни высшего общества: благотворительные балы, презентации новых ароматов, открытия галерей и прочие легковесные поводы, дающие небольшой группе людей возможность постоянно сталкиваться друг с другом то в Париже — quelle surprise! — то в Лондоне, то в Женеве, то в Риме. Страница за страницей плоских заголовков, улыбающихся лиц и надуманных сенсаций. Тем не менее, уходя от дантиста, Камилла прихватила журнал с собой и дома еще долго размышляла над фотографией на обложке и статьей. Идея начала обретать плоть.

Для достижения успеха необходима не только концепция и целеустремленность, но и малая толика удачи. К Камилле она явилась в виде звонка из Нью-Йорка. Приятель журналист поведал ей, что все медиасообщество Манхэттена взбудоражено новостью о намерении братьев Гарабедян заняться издательским бизнесом. Недавно братья, уже сколотившие несколько состояний на домах для престарелых, перекупке векселей и утилизации мусора, приобрели группу компаний, в которую входили и небольшой издательский дом, одна газета, публикуемая на Лонг-Айленде, и несколько специализированных журналов в разной степени обветшалости и разложения. Ходили слухи, что вся группа была куплена ради ее главного актива — большого здания на Мадисон-авеню, но тем не менее пару печатных органов Гарабедян-младший намеревался сохранить и, по его выражению, «взбодрить». Одним из намеченных к «взбадриванию» изданий стал выходящий раз в квартал «Дизайн интерьеров».

Журнал такого рода с пожелтевшими, закрученными от дряхлости страницами вполне органично смотрелся бы в гостиной какого-нибудь давно заброшенного особняка в Новой Англии. Тон публикаций был пресным и чопорным, оформление — скучным и бездарным, а в немногочисленных объявлениях рекламировалась только ткань для портьер да лжеклассические светильники. В статьях по большей части рассказывалось об уходе за золоченой бронзой или о марках фарфора XVIII века. Словом, лицо журнала было решительно повернуто в сторону от современности. Тем не менее ему удавалось сохранить тощий круг постоянных читателей, и вот уже несколько лет он влачил жалкое существование, принося минимальную, а то и вовсе никакую прибыль.

Пролистав несколько номеров, Гарабедян-старший готов был вынести журналу смертный приговор, но, к счастью, его младший брат оказался женатым на женщине, которая называла себя дизайнером и к тому же совсем недавно с интересом прочитала статью о Филиппе Огарке. Она уговорила мужа предпринять попытку спасения «Дизайна интерьеров». Возможны если найти верную издательскую концепцию, у журнала даже появится будущее.

О намерении Гарабедяна-младшего каким-то образом стало известно, и машина слухов заработала. Камилла, вовремя проинформированная приятелем журналистом, поспешила в Нью-Йорк с детально разработанным проектом нового журнала и, надев свою самую короткую юбку, представила его Гарабедяну-младшему. Презентация продолжалась почти целый работай день, с десяти до шестнадцати, с двухчасовым перерывом на ланч, умело приправленный легким флиртом. К вечеру Гарабедян, в равной степени впечатленный идеями Камиллы и ее ногами, сдался, и она была назначена главным редактором. Первым ее поступком на новом посту стало переименование журнала: отныне «Дизайн интерьеров» стал называться коротко и эффектно — «DQ». Нью-Йорк с интересом ждал.

Немалую часть выделенных на журнал денег Камилла быстро и решительно вложила в раскрутку нового продукта, а точнее — самой себя. Очень скоро она стала появляться — всегда дорого и элегантно одетая — во всех правильных местах, в компании правильных людей и даже в сопровождении своего личного paparazzo. Задолго до того, как в свет вышел первый номер «DQ», Камилла, исключительно за счет гарабедяновских денег и собственной неутомимости, отвоевала себе прочное место среди больших и малых знаменитостей.

В будущем все эти бесконечные ланчи и светские сборища должны были принести сочные плоды. Камилла быстро перезнакомилась со всеми, кто мог принести пользу журналу, то есть с богатыми и пресыщенными, со светскими выскочками и — возможно, самое важное! — с их личными дизайнерами. Дизайнерам она уделяла особое внимание, прекрасно зная, что их влияние на клиентов зачастую не ограничивается советами по поводу выбора мебели или обивочной ткани, а также помня о том, что дизайнеры готовы на все ради рекламы.

А потому в тех редких случаях, когда намеченная жертва начинала сопротивляться и ни в какую не хотела впускать в свой дом фотографов, журналистов, флористов, стилистов и многочисленных, одетых в черное и не выпускающих из рук мобильных телефонов ассистентов, Камилла просто звонила дизайнеру. Тот выкручивал клиенту руки, и двери тут же распахивались.

Используя подобную тактику, Камилла ухитрялась пробиться туда, где до нее не ступала нога ни одного глянцевого журналиста. Уже в первом номере появился сенсационный материал о роскошной трехуровневой квартире на Парк-Авеню (в каждой ванной — по импрессионисту) и коттедже на крошечном острове Мастик в Карибском архипелаге (по три слуги на каждого гостя), принадлежащих Ричарду Клементу, одному из Клементов с Уолл-стрит. Сам Клемент, совершенно не публичный человек, практически отшельник, не смог противостоять двойному натиску Камиллы и молодого итальянца, своего друга и новообращенного дизайнера. Результатом этого явились двадцать страниц пропитанных сиропом описаний и роскошных фотографий, которые Нью-Йорк должным образом оценил и одобрил. Начало «DQ» было признано удачным.

С тех пор прошло три года, и журнал, свято придерживаясь однажды выбранного принципа — «ни одного неприязненного слова ни о ком», — процветал. Ожидалось, что в будущем году, невзирая на расточительство Камиллы, он принесет владельцу даже некоторую прибыль.

Андре пролистал лежавший на столике последний номер и нашел в нем собственные фотографии, сделанные в квартире Бонагуиди в Милане. Он улыбнулся, вспомнив, как Камилла заставила маленького пузатого промышленника и его телохранителя перевесить Каналетто на более выигрышное, по ее мнению, место. Кстати, она оказалась совершенно права. Андре нравилось работать с Камиллой. Она была забавной, у нее наличествовали острый язык и верный глаз, и она никогда не экономила денег Гарабедяна. Если еще год он будет получать от журнала регулярные заказы, возможно, удастся скопить достаточно, чтобы на время оставить работу и заняться книгой.

Интересно, что она планирует для него на этот раз? Андре надеялся, что фотосессия намечается где-то поближе к солнцу. Зима в Нью-Йорке выдалась до того холодной, что, когда городская служба ассенизации объявила забастовку, почти никто этого не заметил. Обычно вонь от разлагающихся куч мусора служила веским доводом в споре с властями, но на этот раз она была нейтрализована морозом. Теперь представители профсоюзов с нетерпением считали дни до наступления весны и тепла.

По сверкающим плиткам пола процокали каблучки, и, подняв глаза, Андре обнаружил Камиллу под руку с молодым бородатым человеком, одетым в балахон, похожий на черную палатку. Когда парочка остановилась у лифта, он узнал Оливера Турана, модного французского дизайнера-минималиста, в настоящий момент занятого переоборудованием консервной фабрики в районе Сохо в пятизвездочный отель.

Лифт прибыл, парочка обменялась серией бесконтактных поцелуев — по одному в каждую щеку и еще один на удачу, — дизайнер уехал, а Камилла повернулась к Андре.

— Дорогуша! Как дела? Прости, что пришлось столько ждать. — Она крепко взяла его под локоть и потащила в сторону своего кабинета. — А с Доминик ты уже познакомился?

Секретарша подняла на них взор и чуть раздвинула губы, что, вероятно, означало улыбку.

— Да, — кивнул Андре, — к сожалению.

— Ну что делать?! — вздохнула Камилла, заходя в кабинет. — С кадрами столько проблем! Конечно, я знаю, что она немного замороженная, но зато у нее очень полезный отец. — Камилла заговорщицки взглянула на Андре поверх темных очков и прошептала: — «Сотбис», сам понимаешь.

Сразу же вслед за ними в кабинет зашел и старший секретарь, подтянутый мужчина средних лет с дивным загаром и неизменным блокнотом в руке. Он приветливо улыбнулся Андре:

— Снимаем все лучше и лучше?

— Стараемся. Откуда такой загар, Ноэль?

— Из Палм-Бич. И даже не спрашивай, с кем я там был!

— Что ты, разве я посмею.

Разочарованный Ноэль повернулся к Камилле:

— Звонил Гарабедян, котел поговорить. Все остальное может подождать.

Зажав трубку между ухом и плечом, Камилла расхаживала по кабинету и интимно ворковала что-то. Андре знал этот голос — она всегда говорила так с Гарабедяном. Он уже не в первый раз задумался, ограничиваются ли ее отношения с владельцем журнала только бизнесом. Камилла, несомненно, была привлекательной женщиной, хотя, на его личный вкус, излишне деловой и напористой. Она достойно противостояла неумолимому течению времени, используя для этого все средства современной науки, сумела сохранить девичью стройность, не сделавшись при этом костлявой; ее шея была молодой и гладкой, а бедра, руки и ягодицы подтянутыми и упругими — результат ежедневных походов в спортивный зал, в шесть утра, к самому открытию. О волосах Камиллы — темно-каштановых, подстриженных в виде шлема, таких ухоженных, таких живых и сияющих! — ходили легенды даже в прославленном салоне «Бергдорф», который она посещала три раза в неделю. Они эффектно упали ей на щеку, когда, наклонившись, она положила трубку на место.

— Чем только не приходится заниматься, — закатывая глаза, пожаловалась Камилла. — Представляешь, теперь он хочет устроить армянский обед!

— Ты будешь чудно выглядеть в национальном костюме.

— На что он хоть похож?

— Спроси у Ноэля. Уверен, у него в гардеробе такой имеется. Может, даже даст тебе поносить.

— Не смешно, дорогуша. Совсем не смешно. — Камилла чиркнула что-то в записной книжке и взглянула на большой золотой «Ролекс» у себя на запястье. — Все, дорогуша, мне надо бежать!

— Камилла! Ты же сама просила меня прийти. Не забыла?

— Ну что делать? Я опаздываю на ланч с Джанни. Не могу же я еще раз заставить его ждать! — Она встала из-за стола. — Послушай, коротко говоря, это иконы, дорогуша. На Ривьере. Может, еще немножко Фаберже. Сам осмотришься и решишь. Хозяйка — старая русская графиня или княгиня. Все подробности у Ноэля. — Камилла взяла сумочку. — Ноэль! Машина внизу? Где мое пальто? Позвони в «Ройялтон», найди Джанни и скажи ему, что я застряла в пробке. Соври, что возвращаюсь с чьих-то похорон.

Камилла послала Андре воздушный поцелуй и, взметнув волосами, помчалась к лифту. По пятам за ней семенила младшая секретарша с пальто и пучком записок. Покачав головой, Андре зашел к Ноэлю и пристроился на краешек стола:

— Ну, «это иконы, дорогуша. На Ривьере». Вот все, что я знаю.

— Счастливчик, — завистливо вздохнул Ноэль и перевернул несколько листочков в своем блокноте. — Давай посмотрим, что у нас там. Дом в двадцати милях от Ниццы, в Сен-Поль-де-Вакс. Старушенцию зовут Оспалофф, и она считает себя княгиней. Как, впрочем, и все в наши дни, — добавил он, подмигнув Андре. — Номер на три дня в «Золотой голубке» уже заказан. Камилла по дороге в Париж заскочит, чтобы взять у владелицы интервью. Останется на ночь, поэтому вам светит интимный ужас. Умоляю, будь благоразумен!

— Не беспокойся, Ноэль, — усмехнулся Андре. — Сошлюсь на головную боль.

— Непременно. Вот это тебе, — секретарь подтолкнул к нему пухлый конверт, — билеты, подтверждения из отеля и проката автомобилей, адрес и телефон русской красавицы. Не опоздай на самолет. Она ждет тебя послезавтра.

Андре кинул конверт в сумку и встал.

— Что тебе привезти с Лазурного Берега? Сандалии? Крем от целлюлита?

Ноэль поднял глаза к потолку и пожал плечами:

— Ну, раз уж ты сам предложил, тогда немного лавандовой эссенции, пожалуйста.

На столе зазвонил телефон, и Ноэль снял трубку, на прощанье шевельнув в воздухе пальцами, а Андре направился к лифту.

Ривьера. Он закутался в это слово, как в теплое одеяло, перед тем как выйти на промерзшую и мрачную Мэдисон-авеню. Ледяной ветер обжигал щеки и заставлял прохожих низко наклонять головы и поднимать воротники. Жалкие кучки курильщиков, изгнанных из офисов, с дрожащими сигаретами в посиневших губах, торопливо затягивались, стоя перед входом, и казались еще более обездоленными, чем обычно. Андре всегда считал несправедливым, что в обществе равных возможностей любители никотина подвергаются такой дискриминации, в то время как их коллеги, предпочитающие кокаин, предаются своему пороку в теплых и удобных туалетных комнатах.

Он остановился на углу Пятьдесят первой и Пятой в надежде поймать такси. Ривьера. Сейчас там, должно быть, цветет мимоза, а самые закаленные из местных жителей уже обедают на улице. Арендаторы пляжей прикидывают, как бы побольше запросить за лежаки с зонтиками и поменьше заплатить сезонным plagistes [1]. Владельцы срочно красят свои катера и яхты, чистят им днища и заказывают в типографиях рекламные листовки. Обладатели бутиков, ресторанов и ночных клубов заранее потирают руки, предчувствуя денежный дождь, который прольется на них в мае, продлится до сентября и позволит им провести остаток года в приятной праздности.

Андре всегда любил Ривьеру. Ему нравилась та непринужденная легкость, с которой там облегчают карманы гостей, давая при этом почувствовать, что делают им тем самым огромное одолжение. Он готов был мириться и с переполненными пляжами, и с вошедшим в легенду плохим обслуживанием, и с непомерными ценами, и с вечными пробками на дорогах ради той магии, инъекцию которой можно получить только на юге Франции. С тех самых пор как в 30-х годах XIX века лорд Брухэм заново открыл для мира Канны, на узкую полоску берега каждое лето стекаются аристократы и художники, писатели и миллионеры, веселые вдовушки, охотники за состояниями, юные красотки и искатели приключений. Там бывает шумно, тесно и чересчур многолюдно, но никогда не бывает скучно. И главное, думал Андре, спасенный от неминуемого обморожения только своевременным прибытием такси, там тепло!

Он еще не успел захлопнуть дверцу, когда машина рванула с места, подрезала автобус и проскочила перекресток на красный свет. Андре понял, что попал в руки спортсмена-лихача, считающего улицы Манхэттена чем-то вроде гоночной трассы. Он уперся коленями в переднее сиденье и приготовился в нужный момент принять позу эмбриона, которую стюардессы рекомендуют на случай катастрофы. В несколько рывков таксист преодолел Пятую авеню, непрерывно проклиная остальных водителей на загадочном гортанном языке.

Только после того как машина лихо свернула на Западный Бродвей, он попытался перейти на английский:

— Дом какая?

Не желая больше искушать судьбу, Андре решил, что вполне может пройти два квартала пешком.

— Остановите здесь.

— Здесь?

— Здесь.

— Как хотеть.

Раздался визг тормозов, и автомобиль, едущий сзади, как и следовало ожидать, ткнулся им в зад. Таксист выскочил из машины и, вновь перейдя на родной язык, разразился длинной тирадой, из которой Андре понял только два слова: «порка» и «сукин сын». Он расплатился и поспешил прочь.

В здании, к которому он подошел через две минуты, когда-то размещалась фабрика рабочей одежды, но благодаря усилиям строителей и дизайнеров, активно осваивающих Сохо, от этого негламурного прошлого не осталось и следа. Просторное светлое помещение было разбито на несколько более мелких, стены выровнены и покрашены, проводка и трубы заменены, а арендная плата, естественно, поднята. Территорию поделили между собой несколько небольших фирм, работающих в основном в сфере связи или искусства. Именно здесь располагалась и штаб-квартира агентства, представляющего интересы Андре, — «Имидж Плюс».

Основателем «Имидж Плюс» был Стивен Мосс, молодой человек с мозгами, хорошим вкусом и неистребимой любовью к солнцу и теплу. Его клиентами числились по большей части иллюстраторы и фотографы, не занятые в индустрии моды, — мудрый Мосс предпочитал держаться подальше от скандалов и осложнений, неизбежных при общении с капризными кутюрье и недокормленными моделями. Первые годы ему приходилось нелегко, но постепенно дело наладилось, и агентство начало приносить стабильную прибыль. В обмен на пятнадцать или двадцать процентов от дохода своих клиентов Мосс брал на себя все их проблемы, начиная с вопросов налогообложения и кончая переговорами по поводу гонораров. У Мосса были обширные и хорошо налаженные связи, подружка, которая души в нем не чаяла, отличное артериальное давление и густая шевелюра. Единственная проблема состояла в том, что он терпеть не мог зиму в Нью-Йорке.

Отчасти из страха замерзнуть, а отчасти из желания расширить свой бизнес Мосс предложил Люси Уолкот стать младшим партнером. Уже через девять месяцев он был уверен в ней настолько, что решился уехать из Нью-Йорка на первые, самые отвратительные месяцы года — с января по март. Люси радовалась оказанному ей доверию. Мосс радовался теплу и солнцу во Флориде, а Андре радовался, что работает с красивой девушкой. Чем больше он узнавал Люси, тем чаще ему хотелось продолжить отношения с ней за стенами офиса, но он слишком много времени проводил в разъездах, а у Люси каждую неделю появлялся новый, устрашающе мускулистый кавалер. Поэтому до сих пор они встречались только в агентстве.

Толкнув тяжелую дверь, Андре вошел в просторное светлое помещение. Из мебели, кроме дивана и низкого столика в углу, в ней имелся только огромный стол, рассчитанный на четыре рабочих места. Сейчас три стула были пусты, а на четвертом, склонившись над клавиатурой компьютера, сидела Люси.

— Лулу, тебе сегодня везет! — Андре бросил сумку на диван и подошел к столу. — Приглашаю тебя на ланч. Настоящий роскошный ланч. Можем пойти в «Ше Феликс» или в «Буле», или куда хочешь! У меня новая работа, и я намерен это отпраздновать. Согласна?

Люси улыбнулась, встала из-за стола и медленно потянулась.

Тоненькая и гибкая, с копной черных вьющихся колос, из-за которых она казалась гораздо выше, чем ее реальные пять футов шесть дюймов, Люси выглядела неуместно яркой и цветущей на фоне нью-йоркской зимы. Казалось, ее кожа удивительного, среднего между шоколадом и медом оттенка навсегда впитала в себя солнце родного Барбадоса. Когда Люси спрашивали о ее происхождении, она иногда смеха ради называла себя чистокровной квартеронкой и потом с удовольствием наблюдала, как ничего не понявший собеседник тем не менее вежливо кивает. Андре ей нравился, и она бы не возражала против продолжения знакомства, но, к сожалению, его вечно не было в городе.

— Ну так как? — с надеждой спросил он.

Люси пожала плечами и кивнула на пустые стулья:

— Я сегодня одна. У Мэри грипп, а Дану вызвали в коллегию присяжных. Нельзя оставлять контору без присмотра. — Даже после десяти лет, прожитых в Нью-Йорке, в голосе Люси сохранилась нежная вест-индская напевность. — Может, в другой раз?

— Ладно, в другой раз.

Люси сдвинула гору папок на край дивана и освободила место для них двоих.

— Расскажи мне о новой работе. Подозреваю, тут дело не обошлось без моей любимой редакторши, так?

Люси и Камилла недолюбливали друг друга. Началось все с того, что Камилла как-то назвала Люси «экзотической крошкой с головкой в рюшечку», о чем той немедленно сообщили, и с тех пор взаимная антипатия неуклонно росла. Камилла полагала, что Люси недостаточно почтительна и чересчур много требует для своих клиентов, а Люси считала Камиллу кривлякой и снобкой. Однако ради пользы дела чувств своих они не демонстрировали и общались друг с другом с ледяной вежливостью.

Андре уселся на диван так близко к Люси, что почувствовал ее запах — теплый, цитрусовый и волнующий.

— Лулу, не могу тебе врать. Камилла хочет, чтобы я снял несколько икон на юге Франции. Два-три дня, не больше. Улетаю завтра.

Люси задумчиво кивнула, прищурилась:

— Про деньги ничего не говорили?

— Я?! — Андре в ужасе замахал руками. — Никогда. Вы же мне не велите.

— Потому что ты не умеешь. — Она записала что-то в ежедневник, откинулась на спинку дивана и улыбнулась. — Хорошо. Думаю, самое время поднять тебе гонорары. Они платят тебе как штатному фотографу и используют почти в каждом номере.

— Зато не остается времени на глупости, — легкомысленно отмахнулся он.

— Что-то сомневаюсь.

Последовало короткое неловкое молчание. Люси собрала на затылке волосы, продемонстрировав четкий и изящный овал лица.

— Переговоры я беру на себя, — еще раз улыбнулась она. — Твое дело — съемки. А она тоже едет?

— Обед в «Золотой голубке», дорогуша, — ухмыльнулся Андре. — Один из ресторанов, заслуживших ее официальное одобрение.

— Интимная обстановка — только ты, Камилла и ее парикмахер. Как мило.

Ответить Андре помешал телефонный звонок. Люси сняла трубку, нахмурилась и, прикрыв микрофон рукой, прошептала:

— Это надолго. — Она послала ему воздушный поцелуй. — Счастливо съездить.

* * *

Машина тронулась со стоянки у ресторана «Ройялтон», а Камилла достала мобильный телефон и осторожно, чтобы не дай бог не повредить ноготь, набрала номер. Ланч получился удачным, и Джанни, такая душка, очень ей помог. Надо бы отправить ему в отель коробку сигар.

— Да? — ответил ей торопливый, раздраженный голос.

— Дорогуша, это я. Можно лететь в Париж. Джанни обо всем договорился. Один из слуг покажет мне квартиру. Могу провести там хоть целый день.

— А все картины на месте? — Теперь голос ее собеседника стал более заинтересованным. — Ни одна не заложена, не отдана на хранение?

— Все на месте. Джанни лично проверил перед отъездом.

— Отлично. Хорошо сработано, милая. Очень хорошо. Увидимся вечером.

В изысканно меблированном кабинете Рудольфа Хольца уже сгущались сумерки. Он бережно вернул трубку на телефон, сделал глоток зеленого чая из чашечки мейсенского фарфора и снова углубился в статью лондонского корреспондента «Чикаго трибюн». В ней рассказывалось, как особому отделу Скотленд-Ярда, расследующему кражи предметов искусства и антиквариата, удалось отыскать самую знаменитую норвежскую картину — «Крик» Эдварда Мунка, оцененную в сорок пять миллионов долларов. Она была украдена в 1994-м, а два месяца спустя найдена в подвале частного дома на юге Норвегии.

Хольц покачал головой и продолжил чтение. По утверждению журналиста, общая стоимость похищенных по всему миру произведений искусства составляла ни много ни мало три триллиона долларов. Дойдя до этой цифры, Хольц удовлетворенно улыбнулся. Как же удачно вышло, что два года назад он познакомился с Камиллой.

Впервые они встретились на открытии выставки в одной из галерей. Хольц обычно посещал подобные мероприятия ради поддержания своего официально статуса арт-дилера. Картины ему быстро наскучили, а вот Камилла, наоборот, заинтересовала. Он сразу почувствовал, что у них есть что-то общее, и, чтобы удостовериться, пригласил ее на ланч. В ресторане за пустым и банальным разговором они быстро разглядели друг в друге родственные души. За ланчем последовал обед, словесное фехтование было отброшено за ненадобностью, теперь они стали друг с другом почти честны и довольно скоро обнаружили, что в жизни обоими управляет едва прикрытая страсть к стяжательству. К тому времени, когда Камилла оказалась в огромной, украшенной четырьмя колоннами кровати Хольца, они уже точно знали, что созданы друг для друга.

Молодец Камилла. Хольц допил свой чай, подошел к окну и полюбовался на косой мокрый снег. Дело приближалось к вечеру, и внизу, на слякотной, холодной Парк-авеню, люди чуть не дрались за такси. На автобусных остановках на Лексингтон-авеню наверняка выстроились длинные очереди. Как приятно сидеть дома в тепле. Как приятно быть богатым.

2

— Вы сами укладывали свои сумки?

— Да.

— Вы оставляли их без присмотра, после того как уложили?

— Нет.

— Никто не обращался к вам с просьбой взять что-нибудь в свой багаж?

— Нет.

Девушка за стойкой регистрации пассажиров бизнес-класса быстро пролистала его паспорт. «Имя: Андре Келли. Место рождения: Париж, Франция. Дата рождения: 14 июня 1965 года». Она подняла глаза, чтобы сравнить лицо на фотографии с лицом из плоти и крови, и увидела симпатичного молодого человека с квадратной челюстью, короткими черными волосами и удивительными зелеными глазами, глядящими прямо на нее. Девушке еще никогда не случалось видеть такого явно зеленого цвета радужной оболочки, и на минуту она замерла, завороженная.

— Мой отец — ирландец, — ухмыльнулся Андре. — Зеленые глаза передаются у нас в семье по наследству.

Девушка слегка покраснела.

— Извините. Наверное, я не первая так реагирую?

Она занялась билетом и багажными бирками, а Андре оглядел тех, с кем ему предстояло лететь всю ночь. Основную массу пассажиров составляли французские бизнесмены, утомленные нью-йоркским холодом, нью-йоркским шумом, энергией и неразборчивостью нью-йоркского английского, так сильно отличающегося от того, что они учили на курсах Берлица.

— Все в порядке, мистер Келли. — Девушка вернула его паспорт и билет. — А можно задать вам вопрос? Если вы ирландец, то почему же родились в Париже?

— Моя мать была там в то время. — Он засунул посадочный талон в нагрудный карман. — Она француженка. А я полукровка.

— Ну надо же! Счастливого вам полета.

Он пристроился в очередь у выхода на посадку, от всей души надеясь, что по соседству с ним окажется пустое место, или хорошенькая девушка, или, на худой конец, бизнесмен, слишком уставший, чтобы разговаривать.

Едва усевшись, он почувствовал, что над ним кто-то навис. Андре поднял глаза и обнаружил молодую женщину с худым озабоченным лицом, одетую в неизбежный темный деловой костюм. В руках у нее был кожаный «дипломат», на плече весела большая черная сумка. Андре поднялся, чтобы пропустить ее к креслу у окна.

Женщина не тронулась с места.

— Мне обещали место у прохода. Я всегда сижу у прохода.

Андре заглянул в корешок посадочного талона и убедился, что выбрал правильное кресло. Он предъявил корешок девушке.

— Вы не понимаете! — возмутилась та. — У меня фобия. Я не могу сидеть у окна.

С подобной фобией Андре еще не доводилось сталкиваться, и ему определенно не хотелось обсуждать ее все семь часов полета. Решив не связываться, он уступил молодой женщине кресло у прохода, а сам перебрался к окну. Настроение у соседки заметно улучшилось.

Она проворно разложила на столике документы и открыла лэптоп — приготовилась работать. Андре уже не в первый раз задумался о том, что в наши дни путешествия растеряли все свое романтическое очарование, они стали нудными, предсказуемыми и чересчур многолюдными.

— А вы любите путешествовать? — спросила соседка, очень довольная тем, что сумела настоять на своем. — Я хочу сказать, мы летим на юг Франции, это так…

— По-французски? — подсказал Андре.

Она косо взглянула на него, и он поспешил уткнуться в книгу. Девушке оставалось только углубиться в свой компьютер.

Авиапассажир, мечтающий о нескольких часах тишины, становится наиболее уязвимым во время еды, когда притвориться спящим невозможно, а есть и читать одновременно довольно трудно физически. Нагруженная подносами тележка приближалась к их ряду, а соседка закрыла свой лэптоп и уже несколько раз поглядывала на Андре, явно готовясь предпринять еще одну попытку общения. Потому, получив свой кусок неизбежной авиакурицы, он быстро надел наушники и как можно ниже склонился над тарелкой.

Чтобы отвлечься от осточертевшего вкуса разогретой в микроволновке пищи, Андре стал размышлять о будущем. Ему пора заканчивать с этими непрерывными разъездами. От них в равной мере страдают его личная жизнь и пищеварение. В своей новой студии на Манхэттене он лишь изредка ночует, точно в гостинице. С переезда прошло уже восемь месяцев, а коробки с книгами и одеждой так и стоят нераспакованные. Нью-йоркским друзьям надоело разговаривать с автоответчиком, и они просто перестали ему звонить. Французские друзья юности переженились и обзавелись детьми. Их жены относятся к Андре неплохо, но все-таки с некоторым подозрением. Известно, что он часто меняет девушек. Поздно ложится спать. Не прочь выпить. Иными словами, он может плохо повлиять на их еще не окончательно остепенившихся мужей, а потому представляет реальную угрозу для брака.

Наверное, в такой ситуации ему следовало бы страдать от одиночества, но даже на это у него не хватает времени. Вместо жизни у него работа. К счастью, любимая. Почти всегда. Вот только Камилла в последнее время и правда стала чересчур требовательной и капризной. Почему-то с некоторых пор она начала настаивать, чтобы он делал множество крупных планов картин, хотя, как заметил Андре, они почти никогда не появлялись в журнале. Но деньги она платит хорошие, а главное, он постепенно зарабатывает репутацию лучшего мастера интерьерной съемки. Пара издательств уже заговаривала с ним о книге. В следующем году все изменится, пообещал себе Андре. Он будет сам выбирать сюжеты и сам устанавливать сроки — словом, будет сам себе хозяином.

Отказавшись от попыток справиться с курицей, Андре выключил лампочку и откинул спинку кресла. Завтра у него будет вдоволь настоящей еды, с удовольствием подумал он и уснул.

Еще не дойдя до стойки паспортного контроля в аэропорту Ниццы, Андре почувствовал знакомый запах Франции. Он состоял из нескольких компонентов: аромат крепкого кофе, дух табачного дыма, легкий привкус дизельного топлива, шлейф одеколона, благоухание свежей выпечки. Этот запах невозможно было ни с чем спутать, и для Андре он всегда означал новое радостное свидание со страной, в которой прошла большая часть его юности. Все другие аэропорты мира пахли безлико и одинаково. Аэропорт в Ницце благоухал Францией.

Девушка в деловом костюме стояла у черной резиновой ленты и, глядя на проплывающие мимо чемоданы, нетерпеливо кусала губу. Кроме того, она то и дело поглядывала на часы. У нее было очень нью-йоркское лицо: напряженное, сосредоточенное, хмурое. Андре подумал, что бедняжка, наверное, никогда в жизни не позволяет себе расслабиться, и сжалился.

Она ощутимо вздрогнула, когда он дотронулся до ее плеча.

— Похоже, вы опаздываете. Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Сколько им надо времени, чтобы выгрузить багаж из самолета?

Андре пожал плечами:

— Это юг Франции. Здесь ничего не делается быстро.

Девушка снова взглянула на часы.

— У меня назначена встреча в Софиа-Антиполис. Вы не знаете, это далеко?

Бизнес-центр Софиа-Антиполис, который французы называли ParcInternational d'Activités, располагался в горах между Антибом и Каннами.

— Зависит от пробок. На такси — минут сорок пять.

— Ну тогда я успею, — облегченно вздохнула девушка. — Спасибо. А вы знаете, — она чуть было не улыбнулась, — в самолете я подумала, что вы не очень-то любезны.

— Ну что вы, — вздохнул Андре. — Обычно я сама доброта. Он вовремя заметил свою сумку на ленте. — Когда встреча закончится, поскорее выбирайтесь оттуда, — посоветовал он.

Глаза женщины испугано округлились:

— Там опасно?

— Нет, просто кормят невкусно.

Андре кивнул ей, забрал сумку и ушел.

На арендованном «рено» он доехал вдоль побережья до Кань-сюр-Мер и там свернул на Д6, которая, извиваясь вдоль реки Лу, поднималась к деревеньке Сен-Поль-де-Вакс. В воздухе еще стояла колючая утренняя прохлада, но солнце через ветровое стекло уже приятно грело грудь. Вдалеке верхушки гор сверкали белизной на фоне веселого синего неба, и весь пейзаж казался свежевымытым. Манхэттен с его промозглой зимой остался на другой планете. Андре опустил стекло и почувствовал, как прочищается голова, тяжелая после проведенной в духоте ночи.

Он прибыл в Сен-Поль в тот самый момент, когда толстый деревенский жандарм, известный на весь Лазурный Берег тем, что проворнее всех выписывал штрафы за парковку, позавтракав, выходил из кафе. Он задержался в дверях, вытер рот тыльной стороной ладони и неторопливо оглядел маленькую place[2], надеясь обнаружить первого за день нарушителя. Заметив, что Андре останавливает машину на одном из немногих разрешенных для парковки пяточков, он взглянул на часы и, скрипя башмаками, не спеша подошел к машине.

— Bonjour, — кивнул ему Андре.

Жандарм вежливо кивнул в ответ.

— У вас один час. — Он постучал по циферблату. — Потом — contravention[3].

Он поправил солнечные очки и важно двинулся прочь, очень довольный первой за день победой. С каким нетерпением ждал он июля и августа — своих любимых месяцев, когда можно будет целый день с суровым выражением лица стоять у въезда в деревню и заворачивать прочь непрерывную вереницу автомобилей. В хороший день жандарму удавалось довести до белого каления несколько сотен водителей. Вот за такие-то моменты он и любил свою работу.

В кафе Андре заказал кофе с круассаном и устроился у окна, чтобы видеть place, в центре которой круглый год, если только не было дождя, шла оживленная игра в boules[4]. Он хорошо помнил, как впервые, еще ребенком, приехал в Сен-Поль. В те дни на площади вместе с деревенскими стариками кидал шары Ив Монтан, Симона Синьоре курила за столиком и наблюдала за игрой, а в баре отеля напивался Джеймс Болдуин. Мама сказала маленькому Андре, что все они — знаменитости, и он часами наблюдал за ними, прихлебывая через соломинку лимонад.

В свой второй приезд десять лет спустя он влюбился здесь в молоденькую шведку. Они торопливо целовались в узком переулке за почтой, а когда он с разбитым сердцем вернулся в Париж, еще некоторое время переписывались, но постепенно поток писем начал иссякать и наконец совсем пересох. Потом была Сорбонна и новые девушки. Потом годы освоения профессии в Лондоне. А из Лондона, привлеченный американскими гонорарами и заманчивыми карьерными перспективами, он перебрался в Нью-Йорк.

Доев круассан, Андре разложил на столе карту. Старушка-княгиня со своими иконами проживала у Сен-Жанне, в двадцати минутах езды от Сен-Поля. Он решил, что сначала заедет к ней и представится, а уж потом отправится в отель.

Когда под пристальным взглядом жандарма Андре тронулся со стоянки, деревенька только начинала просыпаться. Официант из «Золотой голубки» поливал из шланга мостовую перед входом, и мокрые камни блестели на солнце, как драгоценные. Андре не торопясь ехал в сторону Сен-Жанне, сравнивая пейзаж с двух сторон дороги. Справа, насколько хватало глаз, теснились черепичные крыши и бетонные стены вилл, уступами спускающихся к самому Средиземному морю. Слева над верхушками деревьев поднимались к небу голые, добела выжженные солнцем склоны Коль-де-Ванс. Такие контрасты часто встречаются вдоль южного побережья — как будто кто-то провел черту, выше которой виллам не разрешено подниматься. Андре надеялся, что так оно останется и в будущем. Современная архитектура не входила в число высочайших достижений Франции.

Следуя полученным инструкциям, он свернул с шоссе на усыпанную гравием узкую дорогу, и та привела его в маленький закоулок долины, куда еще не добрались строители. По берегам небольшого ручья было разбросано несколько старых каменных домиков, их стены оживляли яркие пятна герани, а из труб поднимались в небо тонкие струйки дыма.

Андре остановил машину и по старым, выщербленным ступеням поднялся к дверям самого большого из домиков. Два упитанных кота, прищурившись, презрительно наблюдали за ним с каменной стены. Андре вспомнил одно из любимых высказываний своего отца — «Кошки глядят на людей сверху вниз, собаки — снизу вверх, а свиньи смотрят им прямо в глаза», — улыбнулся и постучал в дверь.

С той стороны послышался скрип отодвигаемых железных задвижек, и скоро в узкую щель выглянуло румяное круглое лицо с коричневыми глазами-пуговками и венчиком седых волос. Андре почувствовал, как мимо его ног в дом проскочили коты.

— Мадам, bonjour. Я фотограф из Америки. Из журнала. Надеюсь, вас предупредили о моем приезде.

Лицо нахмурилось.

— Говорили, будет женщина.

— Она приедет сегодня вечером. Мы можем прийти с ней вместе завтра, если вам так удобнее.

Женщина потерла нос искривленным артритом пальцем.

— А где ваша камера? — недоверчиво спросила она.

— В машине.

— Ah bon[5] — Похоже, она пришла к решению. — Лучше приезжайте завтра. Сегодня придет девушка делать уборку.

Она кивнула Андре и прямо у него перед носом закрыла дверь. Он взял из машины камеру и немного поснимал дом снаружи в лучах восточного солнца. В объектив Андре видел, что старуха наблюдает за ним из окна. Интересно, как они поладят с Камиллой. Израсходовав одну пленку, он решил вернуться сюда и поснимать дом при вечернем освещении.

В Сен-Поле Андре сразу же направился в «Золотую голубку», зарегистрировался и, помахивая тяжелым ключом, пошел по коридору в свою комнату. Ему нравилось здесь останавливаться. Отель был простым и не пафосным, больше похожим на загородный дом — правда, только до тех пор, пока вы не начинали приглядываться к картинам на стенах и скульптурам в саду.

«Золотую голубку» сразу после Первой мировой войны основал Поль Роу, бывший фермер, питающий искреннее расположение к голодным художникам. Они кормились у него в ресторане, и, если у них не было денег, что случалось довольно часто, хозяин разрешал им расплачиваться своими работами. Так Поль Роу стал владельцем картин Шагала, Брака, Пикассо, Леже, Боннара и многих других. Вскоре в нем проснулся инстинкт коллекционера, и он начал скупать у художников картины — с большими скидками, надо полагать. В итоге через сорок лету Поля Роу оказалась одна из лучших во Франции коллекций живописи XX века. После его смерти наследникам досталось несколько сотен долларов на счете в банке и целое состояние, развешанное по стенам.

Андре бросил сумку на кровать и собирался распахнуть ставни, когда зазвонил телефон — ему сообщили, что на его имя получен факс. Он пообещал девушке, что заберет его, когда будет уходить. По опыту предыдущих поездок он уже знал, что это будет. Камилла просто не умела появляться где бы то ни было тихо и незаметно. Ее прибытию всегда предшествовал артобстрел из факсов, звонков, напоминаний и райдеров, начинающихся категоричным «Номер — ни в коем случае не розовый!» и далее включающих в себя длинный перечь требований вплоть до размера пузырьков в минеральной воде и цвета живых цветов в вазах. В дополнительных сводках, одну из которых Андре читал сейчас в залитом солнцем дворе, перечислялись все запланированные передвижения и встречи Камиллы. В редакции их именовали «Хроникой двора» — так в «Лондон таймс» называлась колонка, рассказывающая о жизни Ее Величества и королевской семьи.

Среда. Утром «Конкорд» в Париж, пересадка на «Эйр Франс» до Ниццы. Трансфер от аэропорта в Ницце до отеля «Золотая голубка» — «Лимо-азур». Обед с Андре.

Четверг. День у княгини Оспалофф. 17.00 — «Айр Интер» в Париж. От аэропорта Орли до отеля «Ритц» — в Лимо-эйфель. Обед с виконтессой д’Андьюлетт.

Пятница. День у Бомонт, авеню Фош. Ланч с Жилем в «Л'Амбруази» коктейль в отеле «Крийон» с…

И так далее и тому подобное — истинный манифест самоупоения. Каждая минута учтена, ни одна чашка кофе не забыта. Ноэль как-то заметил, что нормальный человек может свихнуться от одного только чтения этого расписания. Иногда Камилла не казалась Андре такой уж забавной. Он потряс головой и засунул факс в карман.

Андре провел очень приятный день, поделив время между работой и удовольствиями: посетил галерею Фонда Мэг и часовню Матисса, пару часов посидел за ланчем в уличном кафе, съездил к домику княгини и поснимал его при западном освещении, а после этого вернулся в отель, принял душ, переоделся и удобно устроился в баре с хорошо знакомой и любимой книжкой: «Два города в Провансе» Мери Фишер.

Посетителей в тот день было немного. В углу пила шампанское парочка, изо всех сил старающаяся казаться супружеской, да у стойки какой-то человек жаловался скучающему бармену на все растущую популярность Жана-Мари Ле Пэна, политика крайне правого толка. Из ресторана доносились хлопки извлекаемых из бутылок пробок. Снаружи быстро темнело, и во дворе отеля уже зажигались фонари.

Шорох шин на улице заставил Андре поднять голову. К дверям отеля подкатил «мерседес», шофер распахнул заднюю дверцу, и из машины выпорхнула Камилла в «Шанели» с головы до пят. Вечернюю тишину нарушил цокот каблуков по булыжной мостовой и длинный перечень распоряжений:

— Багаж в мой номер, Жан-Луи, и ради бога не забудьте, что чехлы с одеждой надо повесить, а не положить. Жду вас завтра в четыре часа. Comprenez? [6] — Она заметила вышедшего ей навстречу Андре. — Ты уже здесь, дорогуша? Будь душкой, расплатись с Жаном-Луи. Я пока проверю сообщения.

Шофер доставил багаж в номер, Андре выдал ему чаевые, и все это под аккомпанемент возмущенного голоса Камиллы, эхом разносящегося по холлу:

— Этого не может быть! С'est impossible. Неужели ничего не приходило?

Все имеющиеся в наличии служащие были призваны к стойке и с пристрастием допрошены.

Захватив в ресторане два меню, Андре вернулся в бар. Просто удивительно, как быстро одна целеустремленная личность может устроить переполох в дотоле совершенно спокойном заведении. Он заказал себе еще один kir[7] и попытался вспомнить, какую минеральную воду Камилла предпочитает в этом месяце. Вроде бы «Бадуа».

Через несколько минут она присоединилась к нему, протяжно вздохнула и достала из сумочки пачку сигарет.

— Ну и денек. Я, наверное, похожа на чучело.

Камилла закинула ногу на ногу и откинулась на спинку стула, ожидая возражений.

— Хороший обед все исправит, — улыбнулся Андре. — Здесь отличная баранина. Розовая и сочная.

— Даже не говори со мной о мясе! Тебе известно, на сколько времени оно застревает в кишечнике? На несколько дней! Ну, рассказывай. Как княгиня?

Андре коротко поведал ей о знакомстве со старухой, а Камилла тем временем прихлебывала воду и курила, стараясь не затягиваться. Долгий перелет никоим образом на ней не отразился. Она была свежа, деловита, задавала вопросы и строила планы на завтрашний день. Столь же энергичной Камилла оставалась и за обедом, в ее случае состоявшим из салата «Ницца». Андре же, загрузившись жареной бараниной и красным вином, откровенно клевал носом.

— Да ты засыпаешь, дорогуша, — констатировала Камилла, когда им принесли счет. — Хочешь в кроватку?

Официант, знающий по-английски только несколько самых важных слов, слегка вздернул бровь и поджал губы.

Андре осторожно взглянул на Камиллу. Она смотрела ему в глаза, слегка улыбаясь одними губами. У него возникло тревожное чувство, что последнюю фразу можно расценивать как приглашение. По редакции ходили слухи, что у Камиллы имеется постоянный и весьма состоятельный любовник, а кроме того, она время от времени устраивает интимные утренники с Гарабедяном. А почему бы ей не развлечься с фотографом? Невинные командировочные радости.

— Давненько мне не делали таких заманчивых предложений, — засмеялся он, и опасный момент миновал. — Еще кофе?

Камилла бросила на стол салфетку и встала:

— Завтра в восемь. В холле.

Андре задумчиво смотрел ей вслед. Отвергнутая женщина? Вполне возможно, счет за этот обед не будет оплачен журналом.

3

Ровно в восемь Андре стоял в дверях отеля и любовался утром. Если не считать двух-трех белых облачков над вершинами гор, небо было совершенно чистым. Сегодняшний день обещал оказаться не хуже вчерашнего. Андре обошел здание по террасе и посмотрел вниз на бассейн, огороженный шеренгой кипарисов, во главе которой красовалась «кинетическая» абстрактная скульптура Колдера. В подогретой воде бассейна весело плескалась вчерашняя парочка из бара. Андре не без грусти подумал о том, как приятно было разделить этот чудесный день с кем-нибудь близким. Впрочем, он недолго оставался в одиночестве.

— Ты уже ждешь, дорогуша? Камера заряжена? А где машина? Посреди двора стояла Камилла, эффектно придерживая рукой краешек большой соломенной шляпы — пика моды грядущего сезона. Сегодня она была в том, что сама называла своей «рабочей одеждой» — простой костюмчик от Армани, туфли на среднем каблуке, — и, похоже, в отличном настроении. Андре с облегчением решил, что вчера вечером не совсем верно истолковал ее слова.

По дороге в Сен-Жанне Камилла поведала ему, что просто обожает иконы и вообще все русское. На пути в баварский замок или венецианское палаццо она «обожала» бы все немецкое или все итальянское. Для Камиллы это была своего рода разминка — она готовилась очаровывать будущего собеседника.

Что ей вполне удалось немного погодя. Целое утро Камилла ахала от восторга и рассыпалась в похвалах всему, что видела: от благородной, хоть и порядочно запущенной внутренности дома, — «Очарование первозданности, дорогуша. Дивный архитектурный костяк. Постарайся уловить глубинную суть» — до самих икон, немногочисленных, но и правда превосходных. Пока Камилла восторгалась и брала интервью, Андре снимал и к полудню решил, что все необходимое сделано. Теперь можно было поэкспериментировать.

Тем временем хозяйка приготовила простой ланч и накрыла стол на кухне, и тут восторженное настроение Камиллы подверглось серьезному испытанию. Что касается Андре, то он с радостью ел бы такой ланч каждый день: черные, блестящие оливки, редиска со сливочным маслом, деревенский хлеб, который надо было жевать, а не ждать, пока он сам растает во рту, кувшин красного вина и нарезанная с величайшим почтением чудесная, розовая, плотно набитая saucisson[8].

Андре с готовностью протянул старухе свою тарелку.

— До чего же хорошо! — восхитился он. — В Америке такую еду не найдешь. Не удивлюсь, если она там запрещена законом.

Княгиня улыбнулась:

— Говорят, там и некоторые французские сыры запрещены. Какое странное место эта Америка. — Она повернулась к Камилле: — Положить вам еще, мадам? Это saucisson из Арля. Немного говядины, немного свинины и немного ослиного мяса. Они утверждают, что именно ослятина дает этот особый привкус.

Улыбка застыла на лице Камиллы. Ланч и без того стал для нее настоящей пыткой: никакого салата, никакой воды, кроме крайне подозрительной жидкости из-под крана, и к тому же один из котов нахально сидит на столе рядом с кувшином. А тут еще и ослятина. Во имя вежливости и процветания журнала Камилла готова была проглотить кусочек saucisson, рискуя навсегда погубить свой кишечник. Но ослятина — это уж слишком!

Андре поднял от тарелки глаза и встретился с полным ужаса взглядом Камиллы. Он еще никогда не видел главного редактора такой растерянной и как джентльмен поспешил на помощь.

— Простите, я забыл вас предупредить, — прошептал он, наклонившись к уху старухи, — моя коллега — вегетарианка. — И, не удержавшись, добавил: — У нее чрезвычайно чувствительная толстая кишка.

— Ah bon?

— Увы. Доктора запретили ей любое красное мясо. А особенно — ослятину, которая крайне опасна для нежных тканей.

Хозяйка сочувственно покивала, и они оба с сожалением посмотрели на Камиллу, которая поспешила принять сокрушенный вид.

— Этот дурацкий кишечник, — вздохнула она. — От него одни неприятности.

Она решительно отклонила любезно предложенную лапшу и соленую треску и заверила хозяйку, что ей вполне хватит маслин и редиски. Вскоре ланч закончился, и за столом задержался только кот, вероятно рассчитывавший на остатки колбасы. Работы оставалось совсем немного. Андре чуточку поэкспериментировал с иконами, снимая их на разном фоне — камень, потемневшая штукатурка, деревянные ставни, — и сделал портрет старухи, которая, сидя с одним из котов на низкой каменной ограде, улыбалась неожиданно молодой улыбкой. Камилла наговорила на свой диктофон какие-то замечания, и к трем они закончили.

Машина двинулась вверх по склону холма, а Камилла достала сигарету и с облегчением вздохнула.

— Бог мой, ослятина. Как ты мог это есть?

— Очень вкусно, — заверил ее Андре и притормозил, дожидаясь, пока неопределенного цвета пес облает их и уберется с дороги. — Ты бы попробовала рубец. Вот это испытание!

Камилла поежилась. Право же, иногда французы — разумеется, деревенские французы, а не ее благовоспитанные парижские друзья — едят какие-то совершенно дикие вещи. И, что еще хуже, не только едят, но и с наслаждением перечисляют неаппетитные ингредиенты: желудки и подбрюшья, кроличьи головы и бараньи копыта, всякие козявки, лакомые кусочки подозрительного происхождения и бесконечные вариации на тему требухи. Камилла снова поежилась.

— Ну что, дорогуша, когда ты теперь будешь в Нью-Йорке?

Андре пожал плечами. Ему очень не хотелось уезжать из весны в промозглую манхэттенскую зиму.

— Думаю, после выходных. Хочу еще заехать в Ниццу и поснимать «Алзиари» и «Оэ».

— Кто такие? Никогда о них не слышала. А должна?

— Это магазины. — Андре остановил машину перед «Золотой голубкой». — Чудесные маленькие магазинчики. Один торгует оливковым маслом, другой — замечательными джемами.

Джемы и масло, не имеющие никакого светского веса, Камиллу не интересовали. Она вылезла из машины, огляделась и обнаружила «мерседес», поджидающий ее на другой стороне площади.

— Это Жан-Луи. Будь добр, скажи ему, чтобы поднялся за моими вещами. Я пока проверю сообщения.

Суматоха, вызванная отбытием Камиллы в аэропорт, продолжалась минут пятнадцать: под бдительным оком жандарма вещи были вынесены из отеля и погружены в машину; потом потребовалась помощь горничной для розыска пропавшей под кроватью сережки; потом возникла необходимость отправить срочный факс в Нью-Йорк: потом портье звонил в аэропорт, чтобы убедиться, что самолет вылетит строго по расписанию; потом состоялась раздача комплиментов и чаевых. И наконец, с дружным вздохом облегчения, весь персонал отеля убедился, что Камилла уселась в «мерседес» и дверца захлопнулась. Через открытое окно она обратилась к Андре:

— Дорогуша, ты ведь доставишь слайды ко вторнику? На следующей неделе я хочу собрать номер. — И, не дожидаясь ответа, помахала рукой: — Ciao.

Окно закрылось, и Камилла отправилась штурмовать Париж. Глядя, как «мерседес» осторожно пробирается по узкой улочке, Андре мысленно пожелал штату «Ритца» удачи.

Теперь у него в распоряжении был целый свободный вечер и следующий день. Приняв душ, он спустился в бар, заказал kir и расстелил на столе желтую, потертую на сгибах карту «Мишлен 245». Он хранил ее с университетских времен: любимая карта, сентиментальный сувенир из прошлого. На ней было изображено все южное побережье от Нима и Камарга на западе до итальянской границы на востоке — те самые места, где он проводил большую часть длинных летних каникул. Какие чудесные это были времена, невзирая на вечную нехватку денег и частые сердечные сложности. В те дни, казалось, всегда сияло солнце, вино за пять франков ничем не уступало «Латуру», дешевые гостиницы на захолустных улицах были неизменно чистыми и приветливыми, и рядом с ним на белых простынях всегда лежало чье-то молодое, загорелое тело. Неужели тогда и вправду не бывало дождей? Скорее всего, были. Ведь, честно говоря, он и имена тех девушек уже не помнил.

Андре поднял свой kir, и холодная капля со дна бокала упала на Средиземное море чуть южнее Ниццы — прямо на пунктирные линии — маршрут паромов, курсирующих между Ривьерой и Корсикой. Потом влажное пятнышко чуть расплылось и захватило Кап-Ферра, а на Андре вновь нахлынули воспоминания, на этот раз более свежие. В конце прошлого лета он провел на Кап-Ферра два дня: они с Камиллой готовили материал об элегантной вилле — «bourgeois-sur-mer, дорогуша», — принадлежащей семейству Денуайе. Это была старая финансовая аристократия, разбогатевшая еще во времена Наполеона. Предприятие началось с контракта на пошив формы огромной французской армии и постепенно разрослось в крупную компанию, успешно снабжавшую текстилем все сменяющие друг друга правительства. Нынешний глава семьи Бернар Денуайе получил в наследство отлично налаженное производство, не требующее от владельца никаких усилий — преимущество, которым он с удовольствием пользовался. Помнится, при близком знакомстве он понравился Андре. А еще больше понравилась его дочь.

Фотографии Мари-Лор Денуайе регулярно появлялись во всех французских глянцевых журналах. В зависимости от сезона ее снимали то на ипподроме Лонгшамп, где она беседовала с одним из папиных жокеев, то на белых склонах Куршавеля, то в Монте-Карло на балу Красного Креста, и везде она премило улыбалась окружающей ее толпе исполненных надежд поклонников. Эта грациозная молоденькая блондинка с никогда не сходящим золотистым загаром оказалась совершенно нормальным, веселым и дружелюбным человеком, что нечасто случается среди богатых наследниц. Камилла невзлюбила ее с первого взгляда.

Увлеченный воспоминаниями, Андре решил поменять планы: вместо Ниццы завтра утром он отправится на Кап-Ферра и нанесет визит семье Денуайе. Если повезет, Мари-Лор окажется дома и согласится с ним пообедать. От такой приятной перспективы у него разыгрался аппетит, он допил свой kir и перебрался в ресторан.

* * *

Кап-Ферра, элегантно затененный пальмами и соснами, безупречно ухоженный и безумно дорогой, по праву считается одним из самых фешенебельных курортов Лазурного Берега. Это небольшой, выдающийся в Средиземное море мыс к востоку от Ниццы, где отдыхают богатые и знаменитые. Их виллы прячутся за глухими заборами, густыми зелеными изгородями и железными воротами — словом, надежно защищены от простых смертных толстой изоляционной прослойкой из денег. В свое время среди обитателей Кап-Ферра числились бельгийский король Леопольд II, Сомерсет Моэм и баронесса Беатрис де Ротшильд, знаменитая тем, что никогда не отправлялась за границу без особого сундука с пятьюдесятью париками.

В наши более демократичные, а также более опасные времена владельцы вилл предпочитают скрывать свои имена и таким образом обеспечивать себе относительный покой. В самом деле, Кап-Ферра — одно из немногих на побережье мест, не переполненных толпами туристов. Первое, что замечают приехавшие сюда из Ниццы, — это восхитительная тишина. Даже газонокосилки за высокими заборами стрекочут так деликатно, точно оборудованы глушителями. Здесь мало машин, и ездят они спокойно и неторопливо, даже не пытаясь устраивать гонки, столь любимые французскими водителями. В Кап-Ферра царит мир и покой. Чувствуется, что живущим здесь людям незачем спешить.

По бульвару Генерала де Голля Андре проехал мимо маяка и сразу за ним свернул на узкую частную дорогу, ведущую на самый кончик мыса. Там, где она кончалась, начинались владения Денуайе, отгороженные от мира каменными стенами высотой десять футов и массивными чугунными воротами с гербом. За воротами террасами спускался к морю зеленый газон, который разрезала пополам обсаженная пальмами подъездная дорога. Заканчивалась она у причудливого фонтана перед довольно помпезным крыльцом. За крышей дома поблескивала на солнце серебристая полоска Средиземного моря. Андре помнил, что из сада по специальному тоннелю можно пройти к причалу и собственному пляжу. В прошлом году Денуайе в разговоре с ним как-то пожаловался на постоянную эрозию почвы и дороговизну ежегодной доставки нового песка на прибрежную линию.

Он вышел из машины, подергал ворота и обнаружил, что они заперты. Вдалеке, за толстыми прутьями решетки, виднелся дом. Все окна, обращенные к воротам, были закрыты ставнями. Оставалось только признать очевидное: Денуайе еще не приехали. Надо полагать, в это время года Мари-Лор освежает свой загар на горном склоне или на каком-нибудь экзотическом пляже.

Разочарованный Андре уже садился в машину, когда заметил, что дверь дома распахнулась. Из нее вышел человек с каким-то квадратным, ярко окрашенным предметом в руках. Он нес его чуть на отлете, крайне осторожно и бережно.

Заинтересовавшись, Андре вернулся к воротам и прищурился, пытаясь разглядеть человека получше. Потом он вспомнил о камере. Она всегда лежала в машине на пассажирском сиденье на случай, если по дороге ему попадется какой-то интересный кадр. Он достал камеру, настроил фокус и сразу же узнал человека на крыльце.

Это был Старый Клод (которого называли так в отличие от Молодого Клода — старшего садовника). Уже двадцать лет он исполнял в семье Денуайе обязанности hommeà tout faire [9], разнорабочего, сторожа, мальчика на побегушках, водителя, встречающего многочисленных гостей в аэропорту, а потом отвозящего их туда, надсмотрщика над прислугой и капитана моторного катера — одним словом, по праву считался самым незаменимым обитателем дома. В прошлом году во время фотосессии он был приветлив и полезен, охотно помогал передвигать мебель и настраивать освещение. Андре помнил, как в шутку сказал, что охотно взял бы его себе в ассистенты. Но что, черт возьми, он делает с картиной?

Картина тоже оказалась знакомой — фамильный Сезанн, прекрасное полотно, когда-то принадлежавшее Ренуару. Андре точно помнил, что она висела в большой гостиной над богато украшенным камином. Камилла заставила его сделать серию крупных планов, чтобы, по ее словам, запечатлеть восхитительный почерк мастера, но ни один из них так и не появился в журнале. Повинуясь скорее инстинкту фотографа, чем обдуманному плану, Андре успел несколько раз снять Клода на крыльце, до того как его закрыл появившийся из-за угла дома пикап — обычный грязно-голубой «рено», какие насчитываются сотнями в любом французском городке. На боку у него красовалась черная надпись: «Zucarelli Plomberie Chauffage» [10]. Водитель выскочил из кабины, открыл заднюю дверь и достал оттуда два листа плотного картона и рулон толстой пузырчатой пленки.

К нему подошел Клод, и вдвоем они тщательно упаковали картину. Потом она отправилась в багажник, а двое мужчин, закрыв машину, скрылись в доме. Все это было заснято на пленку.

Андре опустил камеру. И как это понимать? На ограбление не похоже — вряд ли дом станут грабить средь бела дня и в присутствии верного Клода, за плечами у которого двадцать лет беспорочной службы. Возможно, картину отправили на реставрацию или захотели поменять раму? Но почему в пикапе сантехника? Странно. Очень странно.

В конце концов Андре вынужден был признать, что это совершенно не его дело. Он вернулся в машину и по респектабельному, чистому и сонному Кап-Ферра медленно поехал в сторону Ниццы.

Разочарование — кстати, совершенно беспочвенное, поскольку Мари-Лор могла, во-первых, просто не узнать его, а во-вторых, при ближайшем знакомстве оказаться-таки богатой испорченной сучкой — не помогло Андре получить максимум удовольствия от выходного дня. В отличие от Канн, впадающих в спячку всякий раз, когда заканчивается сезон, проходит фестиваль и убираются восвояси туристы, в Ницце жизнь продолжается круглый год. Рестораны не закрываются, рынки работают, на улицах кипит жизнь, машины катятся, а по Английской набережной масса народу бегает трусцой, любуясь на море. Словом, город дышит, потеет и живет.

Андре прогулялся по улочкам Старой Ниццы, заглянул на рыночную площадь Сен-Франсуа, чтобы полюбоваться на только что выловленных обитателей Средиземного моря, выпил пива в уличном кафе и прямо из-за столика с помощью длиннофокусного объектива поснимал продавцов и их клиенток — почтенных местных матрон, больших знатоков салатов и бобов, умеющих и любящих поторговаться. Перекусив moules[11], салатом и сыром, он отснял несколько пленок в «Алзиари» и «Оэ», купил лавандовой эссенции для Ноэля и настоящий пиренейский, гарантировано impermeable-à-l'eau[12] берет для Люси, с удовольствием представив, как она будет его носить.

Дождь начался, когда он уже возвращался в Сен-Поль, шел всю ночь и не перестал утром, чему Андре даже порадовался. В дождь было не так обидно уезжать, хотя расставаться с югом Франции, как всегда, не хотелось.

Пальмы, обрамлявшие шоссе, промокли и зябко ежились под дождем. Приехав в стеклянно-бетонный аэропорт, Андре вернул взятый в аренду автомобиль и занял место в длинной очереди на регистрацию, состоящей, похоже, из тех же самых непоседливых бизнесменов, что летели вместе с ним из Нью-Йорка, а также из небольшой прослойки отпускников, возвращающихся домой с загаром и облупившимися носами.

— Привет! Как дела?

Андре обернулся и обнаружил свою соседку по прошлому перелету — ту самую, что страдала редкой фобией. Он улыбнулся и кивнул, но та сочла, что этого недостаточно.

— Как съездили? Поели чего-нибудь вкусного? Представляете, я была в Каннах в таком крутом ресторане, «Да что-то такое Руж»… погодите, у меня тут была их карточка.

И она добыла из сумки толстый ежедневник «филофакс». Очередь двинулась вперед на одного человека. Мысленно Андре взмолился, чтобы самолет оказался набитым битком и чтобы ему досталось место как можно дальше от места его новой знакомой.

4

В Нью-Йорк он прилетел, когда дело уже шло к вечеру. Над аэропортом Джона Кеннеди висело низкое красное солнце. Холодный ветер резал лицо, как нож. Андре нашел такси, перед тем как опуститься на заднее сиденье, отодрал от него окаменевший комок зеленой жевательной резинки и с трудом объяснил не владеющему английским водителю, куда ехать. С рейсом Андре повезло: самолет был переполнен и его никто не тревожил. Единственным развлечением стал дурацкий боевик, в котором стероидный герой с успехом уничтожал всех второстепенных персонажей. Смотреть это было невозможно, а потому Андре закрыл глаза и предался размышлениям.

За время полета ему несколько раз вспомнилась подсмотренная на вилле Денуайе сцена. Все-таки что-то очень подозрительное было в том, что весьма ценную картину отправляли куда-то в фургоне местного сантехника. В памяти всплыла и еще одна деталь, на которую накануне он не обратил внимания: переговорное устройство, установленное на воротах, не работало. В этом не было бы ничего странного, если бы дом был закрыт на зиму, но ведь Клод-то был там! Складывалось впечатление, что виллу нарочно отрезали от остального мира.

Андре вдруг захотелось срочно увидеть сделанные в Кап-Ферра фотографии — свидетельство, которому он доверял больше, чем собственной памяти, и он решил по дороге домой заехать в мастерскую и проявить пленку.

Нагнувшись к самому тюрбану водителя и напрягая связки, чтобы перекричать завывания восточной музыки, он сообщил ему об изменении в маршруте.

До дома Андре добрался только в семь. Бросив на пол сумки, он сразу же прошел к монтажному столику, разложил на стеклянной поверхности диапозитивы и включил подсветку. Цветные картинки ожили: Клод, Сезанн, фургон Зукарелли и, надо полагать, сам Зукарелли. Он разложил слайды в хронологической последовательности и убедился, что четкие снимки являются отличным свидетельством. Вот только чего? Безобидной отправки картины на реставрацию? Андре покачал головой. Что-то не складывалось.

Он уставился на висящую над столом пробковую доску с приколотыми к ней поляроидными снимками, счетами, газетными вырезками, адресами и телефонами, записанными на клочках бумаги, авансовыми отчетами, меню, похищенным из ресторана «Л'Ами Луи», приглашениями, нераспечатанными письмами из налоговой и — лучик света среди всей этой дребедени — фотографией Люси. Андре снял ее в офисе, когда та разговаривала с Камиллой, держа трубку на отлете и победно усмехаясь в объектив. В тот раз Люси удалось выбить для него прибавку, чего Камилла не простила ей до сих пор.

Лулу. Надо показать ей фотографии и послушать, что она об этом скажет. Андре снял трубку.

— Лулу? Это Андре. Я вернулся. Хочу тебе кое-что показать.

— Проблемы? Неудачно съездил?

— Нет, все в порядке. Может, пообедаем вместе?

— Андре, сегодня, между прочим, субботний вечер, на который работающие девушки обычно назначают свидания.

— Тогда просто выпьем где-нибудь в баре? Недолго. Это может быть важным.

Короткое молчание.

— А ты сможешь подойти в ресторан, где я обедаю?

Андре добрался за двадцать минут. Он выбрал место в полупустом баре и огляделся. Когда несколько месяцев назад он проходил мимо этого здания, в нем располагалась захудалая скобяная лавка, а в витрине красовались пыльные железяки и дохлые мухи. Ныне лавка, как это постоянно происходило в Сохо, превратилась в очередной ресторан с претензией на «трендовость» — минималистский декор, голые стены, шершавые поверхности и освещение как на съемочной площадке — достаточно яркое, чтобы сразу же заметить даже самую мелкую знаменитость. Официантки — судя по боевой раскраске, начинающие актрисы — передвигались по залу вихляющей подиумной походкой, в меню было полно модных овощей, а в винной карте — дюжина сортов минеральной воды. Владельцы позаботились обо всем, и у ресторана имелись неплохие шансы стать модным месяца на три.

Для прибытия моделей со свитами было еще рановато, и приехавшие специально, чтобы поглазеть на них, обитатели Нью-Джерси и пригородов выглядели подавленными и растерянными. Обед уже подходил к концу, цены в меню приводили их в трепет, официантки, знающие, что рассчитывать на хорошие чаевые не приходится, обращались с ними с ледяной вежливостью, граничащей с хамством, но зато по дороге домой они с извращенным удовольствием смогут рассуждать о том, какой отвратительный город этот Нью-Йорк.

В зеркале, висящем за стойкой бара, Андре видел вход в ресторан и каждый раз, когда дверь открывалась, надеялся увидеть Люси с ее копной черных кудряшек. Когда же она наконец появилась, он не сразу узнал ее, потому что эта девушка нисколько не напоминала Люси из офиса. Гладко зачесанные назад волосы оставляли открытой грациозную длинную шею, глаза и скулы были подчеркнуты косметикой, а в ушах посверкивали маленькие золотые сережки. Короткое платье из темного шелка по нынешней моде напоминало дорогое нижнее белье.

Андре поднялся ей навстречу, поцеловал в обе щеки, вдохнул ее запах, ощутил ладонью прохладную нежность плеча. К удовольствию видеть Люси примешивалась заметная доля ревности.

— Знал бы, что ты будешь такой нарядной, надел бы галстук. — Он неохотно отстранился. — Что будешь пить?

Люси озадачила бармена, заказав ром с водой и безо льда. Она не спеша потягивала его, слушая рассказ Андре о происшествии на Кап-Ферра. Пока девушка рассматривала слайды, он любовался игрой света на ее лице и пытался угадать, с кем же она будет обедать. В ресторане тем временем стало оживленно, а бар теперь атаковали толпы стильных молодых людей, искоса ревниво оценивающих прически и щетину друг друга. В их присутствии Андре сразу же почувствовал себя чересчур выбритым и недостаточно модно одетым.

— Ну? — спросил он. — Что ты об этом думаешь? Картина стоит целое состояние.

Она сложила диапозитивы маленькой стопочкой, и Андре обратил внимание на ее алые ногти: он первый раз видел Люси с маникюром.

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Если они ее крадут, то почему бы не сделать это ночью? И зачем торчать с картиной на пороге? — Она отхлебнула ром и улыбнулась, заметив, что Андре хмурится. — Послушай, если тебя это так беспокоит, позвони Денуайе. Ты знаешь, где он сейчас?

— Могу выяснить. И все-таки это очень странно. Ты права, я ему позвоню. — Он придал лицу тоскливое выражение и заглянул Люси в глаза. — Субботний вечер, а я один-одинешенек. Девушка моей мечты обещана другому. — Он испустил тоскливый вздох. — Пицца перед телевизором, грязная посуда… Может, чтобы развлечься, помою голову. Наверное, пора завести кошку.

— Просто сердце кровью обливается, — хмыкнула Люси.

— Кто он, этот счастливчик?

— Просто знакомый.

— Познакомились в спортзале? Любовь, вспыхнувшая среди тренажеров? Ваши глаза встретились над грифом штанги, ты увидела его трицепсы и навсегда потеряла голову. — Он еще раз вздохнул. — Ну почему со мной никогда не случается ничего такого?

— Потому что тебя никогда нет. — Она пристально смотрела на него. — Так ведь?

— Так, — кивнул Андре. — Послушай, уже поздно. Твой кавалер, похоже, опаздывает. Давай-ка сбежим отсюда, и я знаю, где тут неподалеку можно найти настоящую еду и… — Привлеченный ароматом одеколона, он повернул голову и прямо перед собой обнаружил молодого человека в темном костюме и очень яркой полосатой рубашке. Андре мог бы поклясться, что под пиджаком у незнакомца скрываются алые подтяжки. Ну и пижон.

Люси поспешила их познакомить, и мужчины без всякого энтузиазма пожали друг другу руки. Андре поднялся со стула:

— Лулу, я позвоню тебе завтра, когда поговорю с Денуайе. — Он постарался улыбнуться как можно сердечнее. — Приятного вечера.

Шагая домой по предательски скользкому, обледеневшему тротуару, Андре размышлял о статистике. Согласно ей на Манхэттене на каждого свободного мужчину приходится по три свободные женщины. Однако в его случае это правило явно не работало. И не будет работать, если он собирается проводить большую часть жизни вдали от Нью-Йорка. В этом Люси права. Он завернул в уличную забегаловку и заказал сэндвич, стараясь не думать о том, как она обедает с полосатой рубашкой.

Позже, под божественную музыку Мендельсона в исполнении скрипача Исаака Стерна, Андре долго рылся в ящике стола, куда скидывал все визитки. Раз Денуайе француз, да к тому же богатый, его карточка должна быть больше остальных, рассудил он. Вот она. Каллиграфические буквы на классическом черном фоне.

Два адреса: «Eté [13] — вилла „Ля Пинед“, 0623 Сен-Жан-Кап-Ферра. Hiver [14] — Купер Кэй, Нью-Провиденс, Багамы». Никакого упоминания о Париже или Куршевеле, следовательно, если Денуайе не катается на лыжах, он должен быть на Багамах. Андре, живущий еще по французскому времени, зевнул и решил, что позвонит утром.

* * *

Голос Денуайе в трубке звучал спокойно и приветливо. Конечно же он помнит Андре и его великолепные фотографии. После выхода статьи он выслушал массу комплиментов от своих знакомых. Может, Андре хочет поснимать и на Багамах? В это время года здесь чудесно, особенно по сравнению с неприятной погодой на Манхэттене. Денуайе замолчал, давая собеседнику возможность объяснить цель звонка.

— Вообще-то я хотел поговорить с вами насчет Франции. На прошлой неделе я оказался на Кап-Ферра и случайно проезжал мимо вашего дома.

— Как жаль, что нас не было, — отозвался Денуайе. — На зиму дом закрывается, да вы и сами видели. Мы переедем туда только в апреле.

— Да, но как ни странно, я видел там вашего управляющего.

— Клода? Хорошо, что видели, засмеялся Денуайе. — Он и должен быть там, если нас нет.

— Вернее, странным мне показалось не его присутствие, а то, чем он занимался.

— Вот как?

— И я подумал, что надо сообщить вам об этом. Он и еще один человек грузили одну из ваших картин — Сезанна — в фургон. Фургон сантехника. Я видел все это от ворот.

Пару минут Андре слышал в трубке только потрескивание, а потом вновь раздался веселый голос Денуайе:

— Ну полно, полно. В фургон сантехника? А вы наблюдали за всем от ворот? Это довольно далеко от дома. Боюсь, что зрение вас подвело. А может, все это случилось после хорошего ланча? — хохотнул он.

— Это случилось утром. — Андре глубоко вдохнул. — И все это я заснял на пленку. Очень четкие снимки. На них все видно.

Еще одна пауза.

— Аh bon? Возможно, Клод затеял большую весеннюю уборку. Я ему позвоню, — пообещал Денуайе и небрежно добавил: Но было бы забавно взглянуть на фотографии. Вы не могли бы прислать их мне?

Нарочитая легкость его тона не обманула Андре. Он расслышал за ней нечто большее, чем простое любопытство, и вдруг понял, что очень хочет видеть лицо Денуайе, когда тот будет рассматривать снимки.

— Проще будет завезти их вам. На следующей неделе мне надо будет посмотреть один дом в Майами, — легко соврал он, — а оттуда до Нассау всего ничего.

Денуайе попытался вежливо протестовать, но скоро они договорились. До ланча Андре просидел у телефона, заказывая билеты и пытаясь найти Люси. Ее не было дома. Возможно, франт в полосатой рубашке уговорил ее погулять по арктическим сугробам Центрального парка. А возможно, она и вовсе не возвращалась домой после вчерашнего обеда. Очень неприятная мысль, и злиться не на кого, кроме самого себя. Надо и правда завязывать с этими разъездами. Андре выгрузил мятое содержимое дорожной сумки в корзину с грязным бельем, вставил в проигрыватель диск с Вагнером и начал укладывать вещи для Багам.

5

Манхэттен таял. Ночью в город прокрался теплый фронт и к утру превратил слежавшиеся кучи снега в серое жидкое месиво. Из-под куч показались неубранные мешки с мусором, и в сердцах забастовщиков пробудилась надежда. Уже скоро отогревшийся мусор завоняет, и профсоюзы, заполучив сильного союзника, смогут возобновить переговоры.

Андре вброд преодолел потоки и ручьи Западного Бродвея и перед входом в офис попытался хоть немного очистить, ботинки от налипшего мокрого снега. Люси недовольным голосом разговаривала с кем-то по телефону. Завидев Андре, она выразительно закатила к небу глаза. Он вытащил из сумки папку с фотографиями икон и устроился на диване.

— Нет, — нахмурилась Люси. — Нет, не могу. Я всю неделю занята. Не знаю когда. Послушай, меня ждут. Да, я помню твой номер. Да. И тебе того же.

Она повесила трубку, покачала головой и устало вздохнула. Андре удовлетворенно ухмыльнулся.

— Надеюсь, я не помешал, — сказал он, отлично зная, что помешал. — Это, случайно, не наш приятель в полосатой рубашке?

Люси состроила гримаску, но потом рассмеялась.

— Лучше бы я удрала с тобой, пока была такая возможность. Ну и вечер! А я-то было подумала, что он ничего. — Она запустила пальцы в свои кудряшки. — Бывал когда-нибудь в сигарном баре?

Андре отрицательно покачал головой.

— И не ходи!

— Слишком много дыма?

— Слишком много полосатых рубашек.

— И алых подтяжек?

— Алых, — кивнула Люси, — полосатых, в цветочек, с монограммами, с быками и медведями, с рецептами коктейлей. У одного парня были даже с индексом Доу-Джонса. Они, когда напиваются, снимают пиджаки. — Она поежилась. — А откуда ты знаешь про подтяжки?

— На Уолл-стрит без них случился бы обвал. Большинство штанов свалились бы с владельцев. Он ведь с Уолл-стрит?

— Да уж не фотограф. — Она подсела к нему на диван и взяла папку с фотографиями. — Это из Франции?

— Угу. Хочу попросить тебя переправить их Камилле. Я спешу на самолет.

— Очень неожиданная новость. — Люси рассматривала слайды, и ее лицо постепенно светлело. — Как хорошо. И какая чудесная старая леди. Похожа на мою бабушку, только без загара. Это ее дом?

— Да, перестроенная старая мельница. Тебе бы понравилось во Франции, Лулу.

— Очень красиво. — Люси вернула диапозитивы в папку, и ее голос опять стал деловым. — Куда на этот раз?

Андре рассказал ей о звонке на Багамы, и по мере рассказа сам понимал, что, возможно, преувеличил значение ответов Денуайе, его тона и пауз в разговоре. В конце концов, француз не сказал ничего подозрительного, почти не удивился и вообще не проявил к полученной новости никакого интереса, пока не были упомянуты фотографии. И все-таки что-то тут нечисто. Андре в этом не сомневался. Почти. Наверно, именно поэтому, убеждая Люси, он, как заговорщик, наклонился к ней и говорил полушепотом.

Она слушала его, откинувшись на спинку дивана, и лишь изредка улыбалась, когда Андре начинал чересчур горячо жестикулировать. Когда разговор задевал его за живое, французская сторона натуры брала верх, и он использовал пальцы вместо восклицательных знаков, а взмахами рук подчеркивал любую фразу и каждый нюанс. Закончил Андре в классической галльской стойке: брови и плечи воздеты к небу, локти прижаты к бокам, ладони раскинуты, нижняя губа выдвинута вперед все тело, кроме ступней, свидетельствует о неопровержимой логичности сделанных выводов. Старый профессор из Сорбонны мог бы гордиться им.

— Я ведь только спросила, куда ты едешь, — улыбнулась Люси.

* * *

Люди, улетающие на Багамы, так радовались предстоящему теплу, что заранее сменили оперение на тропическое — они явились на посадку в соломенных шляпах, солнечных очках, ярких пляжных нарядах, а некоторые, самые смелые, — даже в шортах. И разговоры в очереди велись уже отпускные: о подводном плавании, развеселых ночных клубах Нассау и о коктейлях с экзотическими названиями, которые можно будет потягивать в баре прямо на пляже. Всех пассажиров объединяла общая, неуемная жажда удовольствий. Уже через сутки, думал Андре, большинство из них будет страдать от типичной островной лихорадки — смеси солнечных ожогов и похмелья.

Его собственные отношения с Карибами складывались не слишком удачно. Несколько лет назад, еще в первую нью-йоркскую зиму, Андре, соблазненный близостью тепла и белых песчаных пляжей, занял денег и купил недельный тур на один из малых Виргинских островов. Уже на четвертый день он готов был оттуда сбежать. Цены оказались до невозможности вздутыми, еда — пережаренной, тяжелой и невкусной, а те местные жители, с которыми он успел познакомиться, интересовались только джином и сплетнями. Все последующие, уже рабочие, визиты на другие жемчужины Карибского бассейна не заставили его изменить это мнение. Вероятно, причина заключалась в том, что небольшие острова и Андре не были созданы друг для друга. Они вызывали у него приступы клаустрофобии и несварения.

Вот потому-то в отличие от остальных пассажиров Андре не испытывал радостного предвкушения, когда пристегивался к креслу и прослушивал обращение пилота. Интересно, почему у всех летчиков всегда такие глубокие, уверенные, бархатные голоса? Может, это обязательное требование при приеме на работу, наряду с умением управлять самолетом и нормальным артериальным давлением? Или дикция и владение голосом входит в программу курсов усовершенствования? Самолет тем временем набрал высоту и летел по безупречно синему небу. Андре расстегнул ремни и попытался вытянуть ноги, насквозь промокшие после форсирования нью-йоркских луж. Хотя бы от этого он будет избавлен на ближайшую пару дней.

* * *

От солнечного света, заливавшего аэропорт Нассау, сразу же заболели глаза. Полуденная жара облепила его, как мокрое полотенце, и зимняя одежда моментально пристала к спине и груди. Андре попытался найти среди пожилых «шевроле» такси с кондиционером, потерпел неудачу и всю дорогу до Купер-Кей, будто собака, сидел высунув голову наружу и жадно глотая встречный ветер.

По предложению Денуайе он собирался остановиться в здании клуба, но выяснилось, что, прежде чем попасть в это роскошное и строго охраняемое гетто для богачей, необходимо пройти некоторые формальности. Остановившись у бело-зеленого шлагбаума, шофер посигналил, и скоро грузный человек в кепи, военной форме и отполированных до зеркального блеска ботинках появился из будки и не спеша побрел к воротам. С таксистом они встретились как старые друзья, причем друзья, которым совершенно нечего делать и некуда спешить в этот приятный солнечный день. Только обменявшись всеми последними новостями, они вспомнили об Андре, потеющем на заднем сиденье. Охранник приблизился и поинтересовался, к кому он прибыл. Услышав ответ, он так же неторопливо вернулся в будку и начал куда-то звонить. Видимо получив благоприятный ответ, он кивнул, и шлагбаум медленно двинулся вверх. Такси еще раз посигналило и въехало на территорию заповедника, предназначенного только для тех, чей ВВП превышает десять миллионов долларов.

От широкого, с двух сторон обрамленного высокими кокосовыми пальмами проспекта то и дело ответвлялись узкие дорожки, ведущие к огромным, белым или розовым особнякам. В ветвях цветущей бугенвиллеи прятались аккуратные указатели, на которых эти замки скромно именовались коттеджами: Розовым, Коралловым, Хвойным, Пальмовым (а как же без него) и даже Казуариновым. К каждому примыкал безукоризненно ухоженный сад, а все ставни были плотно прикрыты от солнца. Андре мысленно сравнил этот оазис с другим обиталищем Денуайе — Кап-Ферра. Несмотря на разницу в растительности, климате и архитектуре, они были удивительно похожи: их роднил общий дух спокойного, дремотного благополучия и возникающее тут ощущение, что весь остальной мир находится где-то далеко-далеко. Обычным смертным доступ закрыт.

Дорога изогнулась, огибая неизбежное изумрудное поле для гольфа. По нему никто не ходил пешком: от лунки к лунке игроки передвигались на маленьких электрических карах, тоже окрашенных в зеленый и белый — традиционные цвета Купер-Кей. Пассажиры вылезали, делали взмах клюшкой и снова садились в кар. Физические усилия были сведены к минимуму.

Остановив автомобиль у широких каменных ступеней клуба, таксист вдруг проявил необычайную активность, видимо вспомнив про чаевые. Он выскочил из машины и вырвал из рук у Андре сумку, но тут же вынужден был уступить ее одному из служащих клуба — гиганту со сверкающими зубами, одетому в бело-зеленую полосатую жилетку. Андре сунул влажные от пота купюры в протянутые руки и зашел в прохладный, с высоким потолком холл.

Его проводили в комнату с окнами, выходящими на бассейн, и освободили еще от некоторого количества сырых денег. На ходу сбрасывая одежду, Андре отправился в ванную, минут пять постоял под холодным душем и только после этого, не вытираясь, босиком подошел к окну, чтобы полюбоваться видом. Бирюзовый овальный бассейн был пуст, но вдоль одной его стороны в шезлонгах на предвечернем солнце загорали несколько обитателей клуба: немолодые загорелые мужчины, располневшие от хорошей жизни, и несколько более молодых и более стройных женщин, одетых в основном в пляжные украшения. Ни детей, ни шума, никаких признаков жизни. Андре отвернулся от окна.

На столике прислоненный к вазочке с мелкими розами стоял кремовый конверт. Промокнув руки, он вскрыл его. В конверте оказалось приглашение на обед к Денуайе и маленькая схема проезда от клуба к их коттеджу. Андре вытерся и вывалил содержимое сумки на кровать. Интересно, принадлежит ли Денуайе к числу тех джентльменов, которые в тропиках надевают к обеду белый смокинг? И ожидает ли он того же от своих гостей? Андре выбрал белую льняную рубашку и штаны цвета хаки, развесил их в ванной и включил горячий душ, чтобы немного отпарить.

Служитель у входа предложил Андре воспользоваться каром, чтобы преодолеть дорожку в четыреста ярдов, бегущую по аккуратно подстриженным джунглям, и очень удивился, когда тот отказался. Какой же чудак будет ходить пешком? Особенно в Купер-Кей. Тем более поздно вечером. А вечер был чудесным: черный, теплый бархат небес, желтый ломтик луны, сияние звезд, легкий соленый ветерок с моря, пружинящая под ногами густая трава и громкий хор насекомых, стрекочущих в живой изгороди. Андре бездумно радовался жизни и в конце концов вынужден был признать, что, возможно, зимой на Карибах не так уж и плохо.

Дом Денуайе, в отличие от соседних названный не коттеджем, а «La Maison Blanche» [15], был таким же солидным и внушительным, как и открывший дверь дворецкий. По широкому коридору он проводил Андре на террасу, огибающую весь особняк. Узкая дорожка вела от нее к плавательному бассейну и далее — через пальмовую рощицу к причалу. Оттуда доносился негромкий плеск волн.

— Месье Келли! Bonsoir, bonsoir. Добро пожаловать в Купер-Кей.

Денуайе ступал по коралловой плитке террасы почти беззвучно. Андре с облегчением убедился, что хозяин одет очень просто: легкие брюки, рубашка с короткими рукавами и сандалии на босу ногу. Единственная дань богатству — массивные золотые часы на запястье, да и те вполне практичные — водонепроницаемые даже на глубине в пятьсот футов. Его кожу покрывал легкий, здоровый загар, а на морщинистом, но все еще красивом лице, сияла приветливая улыбка.

Денуайе подвел гостя к низкому стеклянному столику с плетеными креслами вокруг.

— Помните мою жену? Катрин.

— Конечно помню.

Андре пожал узкую, унизанную кольцами руку. Мадам Денуайе, очень элегантная в простом бледно-голубом платье, со светлыми волосами, стянутыми на затылке в узел, с тонким, породистым, слегка надменным лицом, была очень похожа на свою дочь.

— Садитесь, месье Келли. Что будете пить?

Дворецкий принес вино.

— «Пернан-Вержелес». Надеюсь, вам понравится, — объявил хозяин и чуть виновато добавил: — Никак не можем полюбить калифорнийские вина. Должно быть, мы слишком стары, чтобы менять привычки. — Он приподнял бокал. — Очень мило с вашей стороны навестить нас.

Пригубив вино, он посмотрел на конверт, который гость положил на стол, и тут же равнодушно отвел взгляд.

— Я все равно был поблизости, — улыбнулся Андре и повернулся к мадам Денуайе. — Как поживает ваша дочь?

— Мари-Лор? — Женщина чуть изогнула губы, словно пожала плечами, оставаясь при этом неподвижной, — Когда она здесь, то хочет кататься на лыжах, когда катается на лыжах, рвется на пляж. Мы ее избаловали. Non. — Она взглянула на мужа с нежным упреком и погрозила ему пальцем. — Это Бернар ее испортил.

— А почему бы и нет? — возразил тот. — Мне нравится ее баловать. Вы разъехались с ней всего на один день, — объяснил он Андре. — Вчера она улетела в Париж, а уик-энд собирается провести на Кап-Ферра. И, кстати, Клод балует ее гораздо больше, чем я, — улыбнулся он жене.

Упоминание имени Клода, похоже, напомнило ему о цели визита Андре и, небрежно кивнув в сторону конверта, он спросил:

— Так это те самые снимки?

Тон показался Андре слишком уж легким, а кивок — нарочито небрежным. Ни то ни другое его не убедило.

— А, это? Да. Но, возможно, на них и смотреть не стоит.

Денуайе вскинул руки, изображая вежливый протест:

— Ну если уж ради них вы заехали так далеко! — Он потянулся и взял конверт. — Разрешите?

В этот момент из дома появился дворецкий и что-то прошептал на ухо мадам Денуайе. В ответ та кивнула. Надеюсь, это может подождать, chéri [16]? Потому что суфле не может.

Этот дом, хоть и построенный на Багамах, оставался французским, так же как и приоритеты его хозяев. Одна мысль о том, что суфле может превратиться в убогий плоский блин, приводила в ужас и заставляла забыть обо всем остальном. Не теряя времени, хозяйка повела их в столовую. Андре заметил, что конверт Денуайе захватил с собой.

Столовая оказалась чересчур большой и величественной для трех человек. Они уселись вокруг одного конца огромного стола из красного дерева, за которым могла бы легко разместиться дюжина гостей. Андре представил себе, как, обедая здесь вдвоем, Денуайе сидят друг напротив друга, а слуга курсирует между ними, передавая соль, перец и реплики.

— Наверное, у вас бывает много гостей? — спросил он у мадам Денуайе.

Еще одно пожатие плеч посредством губ.

— Не очень. Люди здесь способны разговаривать только о гольфе, любовных интрижках и подоходном налоге. Зато у нас часто гостят наши друзья из Франции. — Она взглянула на золотистый купол суфле, предъявленный дворецким для оценки, и одобрительно кивнула. — А вы играете в гольф, месье Келли? Говорят, здесь превосходное поле.

— Нет, никогда не играл. Боюсь, я не имел бы успеха в местном обществе. — Он снял верхушку с суфле, вдохнул аромат трав и положил в образовавшееся углубление ложку черного tapenade [17]. — Я и флиртовать-то никогда толком не умел.

Мадам Денуайе улыбнулась. У молодого человека есть чувство юмора и такие удивительные глаза. Жаль, что Мари-Лор уехала.

— Bon appétit.

Из уважения к нежнейшему ароматному суфле его ели в молчании, но потом Денуайе разлил вино и заговорил о французской экономике, на перспективы которой он смотрел довольно мрачно. После этого он задал Андре несколько вежливых вопросов о его работе, поинтересовался, чем жизнь в Нью-Йорке отличается от жизни в Париже, расспросил о любимых ресторанах. За столом шел приятный, банальный разговор — светский клей, объединяющий за обедом малознакомых людей, ничего слишком личного, ничего бестактного. И ничего о фотографиях, хотя хозяин время от времени и поглядывал на лежащий у его тарелки конверт.

Главным блюдом оказалась рыба, которой, к счастью, удалось избежать обычной в этих местах смерти от удушения в толстом слое теста. Ее лишь слегка обваляли в ржаных крошках и быстро обжарили, а потом украсили ломтиками лайма и подали с pommes allumettes [18], который сначала восхитительно хрустел, а потом таял во рту. Андре с удовольствием присвоил бы этому блюду четыре звездочки, о чем не преминул сообщить хозяйке.

— Теперь я буду лучше думать о багамской кухне, — добавил он.

Та взяла со стола маленький стеклянный колокольчик для вызова дворецкого.

— Спасибо, рада, что вам понравилось, — кивнула она, а потом хихикнула и сразу же стала лет на двадцать моложе. — Вот только повар у нас с Мартиники.

Андре никогда не ел десерта, предпочитая выпить лишний бокал вина, и Денуайе поспешил пригласить его в гостиную, куда им подали кофе. Эта комната с мраморными полами так же предназначалась для приема целых полчищ гостей. Андре и хозяин устроились на маленьком островке из трех кресел прямо под медленно вращающимся на потолке вентилятором.

— Ну что ж, давайте-ка посмотрим, что там затеял этот старый пройдоха Клод, — потер руки хозяин.

6

Вот уже несколько лет жизнь Рудольфа Хольца в понедельник вечером подчинялась строгому распорядку. Ровно в шесть часов заканчивались все деловые встречи; никакие приглашения не поступали и не принимались. Вечер понедельника принадлежал только ему. После легкого ужина, меню которого никогда не менялось — копченая лососина от «Мюррейс» и полбутылки «Монраше», — Хольц собирал все свежие каталоги галерей и последних торгов, прихватывал списки действительных и потенциальных клиентов и по ступенькам забирался на свою огромную кровать. Там, среди подушек, он строил планы. Это была, возможно, самая важная часть его работы. Именно так, в тишине и покое, он задумывал многие из своих весьма выгодных сделок, некоторые из них были к тому же вполне законными.

Рядышком под одеялом крепко спала Камилла, спрятавшая глаза под черной шелковой маской. Она провела выходные у каких-то утомительно светских друзей в округе Бакс и вернулась оттуда совершенно измотанная. Из-под одеяла до Хольца доносилось легкое похрапывание, напоминавшее ему о любимом в детстве мопсе, и время от времени он рассеянно, но нежно поглаживал Камиллу. Вот уже час Хольц перелистывал каталоги и иногда записывал рядом с названием картины имя одного из клиентов. Он очень любил эту часть своей работы, считая ее чем-то вроде благотворительности: ведь с его помощью произведение искусства обретало любящий дом. Хотя, разумеется, гораздо более глубокое удовлетворение он испытывал, когда после удачной продажи переводил на свой счет семизначную сумму.

Хольц как раз пытался решить, может ли небольшой, но прелестный Коро заполнить очевидный пробел в токийской коллекции Онодзука, когда раздался телефонный звонок. Камилла захныкала и натянула одеяло на голову. Хольц взглянул на часы на тумбочке. Почти одиннадцать.

— Хольц? Это Бернар Денуайе.

Хольц еще раз посмотрел на часы и нахмурился:

— Вы рано встали, мой друг. Сколько сейчас во Франции? Пять?

— Нет, я на Багамах. Хольц, я тут кое-что видел, и мне это очень не понравилось. Фотографии сняты на прошлой неделе у моего дома на Кап-Ферра. Сезанн, Хольц, Сезанн! Как его грузят в фургон сантехника.

Хольц уже не полулежал на подушках, а сидел, выпрямившись, и больше не понижал голос.

— И где они сейчас, эти фотографии? — Камилла недовольно завозилась и закрыла ухо подушкой. — Кто их сделал? Неужели эти подонки из «Пари матч»?

— Нет, они у меня. Мне их оставил фотограф — его зовут Келли. Он работает в том журнале, где в прошлом году была большая статья о нашем доме. Кажется «DQ» или что-то в этом роде.

— Никогда о таком не слышал. — Камилла застонала, и Хольц водрузил ей на голову вторую подушку. — А этот Келли, он что, хочет денег?

Денуайе ответил не сразу.

— Думаю, что нет. Он сказал, что завтра возвращается в Нью-Йорк, значит, я больше его не увижу. Но что происходит? Я думал, вы собираетесь отправить картину в Цюрих. Мы ведь договаривались. В Цюрих, а потом в Гонконг, и ни одна живая душа ни о чем не узнает — так вы говорили.

Хольцу нередко приходилось успокаивать трудных клиентов. В большинстве сомнительных сделок, подобных этой, бывает период неопределенности — иногда несколько часов, или дней, или даже недель, — когда один ее участник вынужден полностью довериться другому. Хольц всегда устраивал так, чтобы проявлять доверчивость приходилось не ему, а клиенту, но при этом хорошо понимал, какую тревогу чувствует человек, вручивший свою судьбу или деньги в руки постороннего. Он опять откинулся на подушки, и голос его стал мягким и уверенным.

Беспокоиться совершенно не о чем, если, разумеется, фотографии нигде больше не выплывут. А об этом он сумеет позаботиться, заверил Хольц француза, кинув взгляд на спящую Камиллу. Прервав Денуайе, начавшего было задавать вопросы, он продолжил: Клод — это не проблема. Он предан хозяину и скажет все, что ему велят, а об остальном будет молчать. А что касается фургона, так это элементарная маскировка. Водитель — никакой не сантехник, а сотрудник Хольца, курьер, перевозящий ценные вещи, не привлекая к себе особого внимания. Разве кто-нибудь заподозрит, что в старом, поцарапанном «рено» едет драгоценное полотно? Разумеется, нет. И Денуайе может быть совершенно уверен, что в настоящий момент его Сезанн спокойно катит по Европе. Хольц, правда, не упомянул, что по дороге картина сделает остановку в Париже, но ведь владельцу было совершенно необязательно знать об этом.

— Вот видите, друг мой? Вы можете быть совершенно спокойны. Это просто мелкое неудобство, не больше. Расслабьтесь, грейтесь на солнышке, а остальное предоставьте мне.

Денуайе положил трубку и долго стоял у окна, вглядываясь в черную тропическую ночь. Впервые за свою упорядоченную и законопослушную жизнь он имел дело с таким человеком, как Хольц. Очень неприятно. Беспокойство, ощущение зависимости, даже чувство вины. Но менять что-то уже поздно. Он завяз слишком глубоко. Ничего не поделаешь. Денуайе подошел к бару и налил себе коньяка. Хольц вроде бы уверен, что сможет уничтожить негативы и другие отпечатки, если они имеются. И этот молодой человек, похоже, говорил искренне. Может, он и правда поднимает шум из-за невинного совпадения. Но все равно, поскорее бы все это кончилось.

Хольц, однако, был далеко не так уверен, как показалось Денуайе. Если француз сказал правду, то времени у него оставалось совсем немного — только до утра. Он решительно снял подушки с головы Камиллы и бесцеремонно потряс ее. Она приподняла маску и с трудом открыла один глаз, выглядящий странно голым без грима.

— Только не сейчас, дорогуша, у меня совсем нет сил. Может, завтра утром, перед спортзалом. — Как многие невысокие мужчины Хольц компенсировал недостаток роста неуемным либидо, и временами Камилла находила это довольно утомительным. — Девочкам иногда нужен выходной, дорогуша. Ну, правда. — Она ласково потрепала его по руке.

Хольц словно не слышал ее.

— Мне срочно нужен адрес этого твоего фотографа. Келли.

Камилла с трудом приняла сидячее положение, прижимая к груди простыню.

— Что? А до утра это подождать не может? Руди, ты же знаешь, если я не высплюсь, то никуда не гожусь, а завтра у меня…

— Это важно. Нам грозят неприятности.

По складкам в углах его рта Камилла тотчас же догадалась, что дальнейшие препирательства бесполезны — Руди иногда бывал довольно жестким, — и поспешила в прихожую за сумочкой, по дороге больно ударившись ногой о массивный комод эпохи Людовика XV. Обратно в постель она довольно неуклюже прискакали на одной ноге.

— На! — Она раскрыла записную книжку на букве «К» и сунула ее Хольцу. — Палец завтра наверняка раздуется, как шар. Чертов комод! Можно хотя бы узнать, из-за чего весь шум?

— Дорогая, я уверен, что от этого ты не умрешь. Не мешай, мне надо позвонить.

Совершенно проснувшаяся и чрезвычайно заинтригованная Камилла достала из сумочки зеркало и долго поправляла волосы, стараясь при этом не пропустить ни слова из разговора Хольца с каким-то человеком по имени Бенни. Однако, прослушав разговор до середины, она горько пожалела о своем любопытстве. Ей совершенно ни к чему было знать все эти мерзкие подробности. Камилла снова надела маску, зарылась в подушки и постаралась поскорее уснуть.

Однако сон не желал возвращаться. Хольц закончил разговор, а потом она почувствовала, как ее довольно бесцеремонно переворачивают на спину. Камилла опустила глаза и увидела его макушку: Хольц умудрялся оставаться коротышкой даже в горизонтальном положении. Руки становились все настойчивее, и Камилла со вздохом подчинилась неизбежному. Пострадавший палец она постаралась отодвинуть как можно дальше от возможного столкновения с его чересчур активными ногами.

* * *

Оглянувшись, Андре увидел через заднее стекло, как закрывается бело-зеленый шлагбаум, охраняющий обитателей Купер-Кей от толп простолюдинов. Стояло чудесное солнечное утро, цветы казались особенно яркими на фоне тропической зелени, а старательные садовники торопливо подметали и подстригали свои владения, чтобы ни один увядший цветок или упавший на землю сухой лист не омрачал радужную картину мира. Андре опять опустился на сиденье, чувствуя смутное недовольство из-за зря потраченных двадцати четырех часов.

Денуайе держался с ним очень приветливо и — большую часть вечера — совершенно непринужденно. Рассматривая фотографии, он, вопреки ожиданиям Андре, не казался ни встревоженным, ни даже удивленным и, похоже, гораздо больше заинтересовался состоянием сада, чем судьбой полотна Сезанна. Только однажды, когда он увидел на снимке фургон, его брови удивленно приподнялись, а потом недовольно сдвинулись, но это продолжалось всего несколько мгновений, и через минуту хозяин опять улыбался. Водопроводчик — это старый copain [19] Клода и часто выполняет всякие мелкие поручения, объяснил он Андре. Сезанн отправился на выставку в галерею хорошего знакомого в Каннах. Таким образом, все объясняется очень просто, хотя, конечно, надо будет поговорить с Клодом насчет такого странного способа транспортировки. Вот и все. Денуайе горячо благодарил Андре за проявленную заботу и настоял на том, что сам оплатит его номер в клубе. Однако в целом вечер и вся поездка обернулись разочарованием.

Небольшим утешением для Андре стало то, что оттепель в Нью-Йорке продолжалась и тротуар перед его домом больше не напоминал каток. Поднимаясь по лестнице, он решил, что заслужил утешение и потому сейчас же позвонит Люси и пригласит ее на обед. С этими мыслями он открыл дверь и бросился к телефону, но посреди комнаты вдруг остановился, с изумлением оглядывая царящий вокруг хаос.

Все его коробки с вещами были раскрыты и перевернуты. Книги, фотографии, одежда, сувениры из разных поездок валялись по всему полу неряшливыми кучами, точно специально разбросанные чьими-то нетерпеливыми, злыми руками Картотечные шкафчики, в которых он держал все свои слайды, разобранные по годам и странам, стояли пустые, с распахнутыми дверцами. Из кладовки, где он хранил аппаратуру, было вынесено все за исключением складной треноги и старого пластиночного фотоаппарата, который Андре собирался реставрировать. Исчезли все камеры, все линзы и фильтры, осветительное оборудование и сделанные на заказ сумки. Он прошел на кухню, распахнул холодильник и уже не удивился, обнаружив, что в нем не осталось ни одной отснятой пленки. Добро пожаловать в Нью-Йорк, в город самых дотошных грабителей!

В спальне были выдвинуты все ящики и выпотрошены шкафы, одежда валялась на полу, и даже матрас наполовину сполз с кровати. Первые минуты Андре не чувствовал ничего, кроме странного оцепенения. Злость и жажда мести должны были прийти позже. Осторожно пробираясь между остатками своего имущества, он дошел до рабочего стола, опустился на табуретку и взялся за телефон.

Прежде всего — полиция. Там с ним разговаривали вежливо, но без всякого интереса. Еще одно из нескольких сотен преступлений, совершенных в Нью-Йорке за два первых дня недели. По сравнению с убийствами, изнасилованиями, смертями от передозировки, а также с открытием охотничьего сезона в метро довольно мелкое и незначительное. Если Андре явится в полицейский участок и расскажет кому-нибудь подробности, кражу официально зарегистрируют. После его дело отправится на полку и будет долго там пылиться. Кроме того, ему посоветовали сменить замки.

Затем — страховая компания. Там к нему отнеслись подозрительно, выслушали с профессиональным недоверием, после чего забросали каверзными вопросами. Были ли закрыты все двери и окна? Работала ли сигнализация? Имеются ли у Андре все необходимые бумажки — чеки, даты покупки, серийные номера — и приблизительная оценочная стоимость украденного? Если нет, то никакие действия компания предпринимать не собирается. И ему следует поменять замки. Андре повесил трубку и вспомнил рекламный слоган компании — что-то насчет друзей, которые познаются в беде.

И наконец — Люси. Только тут он нашел простое человеческое сочувствие. Она пообещала приехать, как только закроет офис.

* * *

Стоя посреди гостиной, Люси обозревала разгром, и лицо у нее выражало одновременно отвращение и гнев. На голове у нее был тот самый берет, что Андре привез из Ниццы, и при виде его он впервые за день улыбнулся.

— Он идет тебе, Лулу. Надо будет еще подарить тебе велосипед и связку лука, чтобы носить на шее.

Они сняла берет и встряхнула волосами.

— Если ты собираешься изображать тут мужество и оптимизм, я не поведу тебя обедать, — пригрозила она. — Господи, ну и кошмар!

Они начали со спальни. Люси быстро и ловко складывала одежду, вешала ее на плечики или отправляла в корзину для грязного белья. Полюбовавшись, как Андре пять минут мучается с одним свитером, она отправила его в гостиную в надежде, что хотя бы с веником он умеет обращаться. Машинально Андре выбрал диск Боба Марли, засунул его в проигрыватель и только тут понял, что что-то не так. Почему они не забрали его стереофонический музыкальный центр? Сметая битое стекло, он мысленно составлял список оставленных грабителями ценностей: музыкальный центр, телевизор, коротковолновый приемник на тумбочке у кровати, мобильный телефон. Даже полдюжины серебряных рамочек для фотографий эпохи ар-нуво валялись на полу под полкой, на которой до этого стояли. Все это было странно и непонятно, если только воры не собирались стать профессиональными фотографами. Но зачем, утащив оборудование, они прихватили и его слайды? И пленки из холодильника. И почему устроили такой разгром? Что они искали?

Двумя часами позже квартира была приведена в относительный порядок, но Люси и не собиралась останавливаться. Она, похоже, не испытывала ни голода, ни жажды, которые уже давно мучили Андре и сильно отвлекали его от работы. Он остановил девушку, когда та несла к полкам стопку книг, доходящую ей до подбородка.

— Хватит, Лулу, хватит. — Он отобрал у нее книги и положил их на пол. — Я, кажется, слышал что-то про обед? Или ты так увлеклась, что не можешь остановиться?

Люси с удовольствием потянулась, расправляя спину.

— Ну ладно, на сегодня и правда хватит. У тебя тут кто-нибудь убирает?

— Что?

— Нет. Я так и поняла. Завтра же пришлю к тебе уборщицу. Эту квартиру не мешает хорошенько вымыть. И окна тоже. Их вообще когда-нибудь мыли? И знаешь, Андре, йогурт не может жить вечно даже в холодильнике. Когда он начинает светиться в темноте, выбрасывай его быстренько, хорошо?

У Андре вдруг появилось странное, но очень приятное чувство, будто над ним взяли шефство. Он помог Люси надеть пальто, а она нашла берет и огляделась:

— Зеркала у тебя нет? — Убрав волосы под берет, она лихо сдвинула его на один глаз и тут заметила, что Андре улыбается. — Что, во Франции так не носят?

— Не носят, а надо бы.

Люси привела его в свой любимый ресторанчик, расположенный на Дуэйн-стрит, маленький, шумный и теплый: ром «Маунт Гэй», пиво «Ред Страйп» и шеф-повар с Ямайки, женатый на итальянке. К короткому меню приложили руку оба супруга.

Люси неторопливо потягивала свой ром.

— Я, кажется, еще не выразила тебе сочувствия.

— Знаешь, я никак не могу понять одной вещи. — Он говорил, не отводя глаз от своего стакана. — Они не взяли ничего из тех вещей, которые могли бы продать на улице за пять минут. Только камеры, отснятые пленки и слайды. То есть все, что касается моей работы. Больше их ничего не интересовало. А кроме того, они — профи. Дверь не сломана, а просто открыта. И сигнализацию сумели отключить. Точно профи, Лулу. Только я не понимаю, зачем им все это. Фотографии домов, мебели, картин. Никакой обнаженки. В желтый журнал ничего не продашь.

Пышная жена шефа, с трудом протиснувшись между столиками, подошла к ним, чтобы принять заказ. Она одобрительно кивнула, когда Андре выбрал ризотто с морепродуктами, и даже поцеловала кончики пальцев, когда Люси попросила принести вяленого цыпленка.

— А вино я вам выберу сама. Отличное «Орвието» с Ямайки, — непререкаемым тоном заявила она и поплыла в сторону кухни.

Люси засмеялась:

— И незачем делать такое недовольное французское лицо. Анжелике виднее. А пока расскажи мне, как ты съездил.

И Андре рассказал, стараясь придерживаться фактов и внимательно следя за лицом Люси. Она умела слушать и так погрузилась в его рассказ, что едва заметила появление Анжелики с вином и едой.

— Basta, — сказала толстуха, ставя на стол тарелки. — Любовь подождет. Ешьте.

Несколько минут они жевали молча. Наконец Люси сделала перерыв, чтобы отхлебнуть вина.

— Ты прав, — сказала она. — Все это действительно очень странно. Может, кто-то хотел помешать тебе работать? — Девушка пожала плечами. — Ты знаешь кого-нибудь, кто имеет на тебя зуб? Конкурент, например?

— Даже представить не могу. И зачем им понадобились мои старые слайды? Их даже продать нельзя. И зачем надо было переворачивать всю квартиру вверх дном?

— Может, искали что-нибудь. Не знаю… что-то, что ты спрятал.

Над ними опять нависла Анжелика.

— Ну как? — Она подлила вина в бокалы и повернулась к Андре: — Вы у нас первый раз?

Он улыбнулся и кивнул:

— Все очень вкусно.

— Bene [20]. Проследите, чтобы она побольше ела. Больно уж худа. — И Анжелика покинула их, пухлой ручкой массируя свой объемистый живот.

Они ели и разговаривали, бессознательно избегая любых упоминаний об ограблении. От работы и офисных сплетен они постепенно перешли к своим симпатиям и антипатиям, к надеждам и амбициям — к маленьким откровениям двух людей, ощупью старающихся найти путь друг к другу. Когда они допили кофе, в ресторане было уже почти пусто, а на улице стояла промозглая сырость. Зябко поежившись, Люси взяла Андре под руку, и они пошли по Дуэйн-стрит в сторону Западного Бродвея. На углу Андре остановил такси, и впервые за вечер между ними возникло короткое, немного неловкое молчание.

— Пообещай, что сегодня больше не будешь заниматься уборкой, — потребовала Люси, открывая дверцу.

— Спасибо тебе за все, Лулу. Обед был чудесный. Ради этого стоило пережить ограбление.

Она поднялась на цыпочки и поцеловала его в нос.

— Поменяй замки, хорошо?

Андре смотрел вслед удаляющимся красным огонькам и для жертвы ограбления чувствовал себя очень неплохо.

7

В расположенной на Мэдисон-авеню редакции «DQ» царила еще большая, чем обычно, суматоха — сдавался в печать весенний номер. В последнюю минуту все планы Камиллы были совершенно расстроены — «bouleversés» [21], как она выразилась — неким независимым журналистом, который представил в редакцию дивную статью о дизайнерских биде в домах знаменитостей с бесподобными снимками, сделанными молодым и многообещающим парижским фотографом. Никогда еще санитарный фаянс не выглядел так изысканно и скульптурно, а к тому же следовало помнить, что конец зимы — это самое подходящее время для обновления ванных комнат. На редакторском совещании все единодушно согласились, что это совершенно сенсационный материал, истинный прорыв в журнальном деле. И кроме того, подчеркнула Камилла, знаменитые владельцы биде, хоть по понятным причинам и не согласились сфотографироваться рядом с изделиями, тем не менее разрешили использовать в статье свои имена. Такую возможность грех было упустить.

Но весь материал для номера уже собран, а значит, от чего-то придется отказаться. Камилла расхаживала вдоль длинного стола с разложенным на нем макетом. За ней по пятам, как всегда, семенила младшая секретарша с блокнотом наготове, а за их передвижениями тревожно следили художественный редактор, редактор по тканям, редактор по мебели, редактор по аксессуарам и группа юных ассистентов редакторов, похожая на стайку серьезных, одетых в черное эльфов.

Камилла резко остановилась и пожевала нижнюю губу. У нее просто не поднималась рука убрать материал о средневековом павильоне в поместье герцогини Пиньолата-Струффоли в Умбрии или большую статью о том, как удачно перестроил старый женский монастырь в Дордони очаровательный швейцарский миллиардер. Светские последствия такого решения могли быть очень неприятными, а кроме того, оно поставило бы под угрозу приятные приглашения, уже полученные Камиллой на это лето. Наконец она пришла к решению. Жестом феи, орудующей волшебной палочкой, Камилла ткнула ручкой «Монблан» в три страницы макета.

— Мне ужасно жаль, — сказала она, — но иконы в моде всегда, а биде — это такая весенняя тема. Иконы пойдут в следующий номер.

Все присутствующие закивали и принялись записывать что-то в блокноты, художественный редактор, которой предстояло переделать весь макет, возмущенно затрясла кудряшками, и на этом совещание закончилось. Камилла отправилась к себе в кабинет и застала там Ноэля, который с выражением ужаса на лице говорил с кем-то по телефону.

— Бедный, бедный мальчик! — ахал он. — Эти злодеи похитили все, что ты сделал! Я бы на твоем месте обрыдался. Какой кошмар! А, вот и она. Я тебя соединю. — Он поднял глаза на Камиллу. — Ужасная история: Андре обокрали. Думаю, он хочет поплакать у тебя на плече.

Камилла подошла к своему столу и опустилась на стул. Имя Андре пробудило в ней какую-то очень странную эмоцию. Неужели чувство вины? В любом случае говорить с ним ей сейчас совсем не хотелось, но придумывать какую-то причину, чтобы не отвечать, было уже поздно. Телефон подмигивал зловещим красным глазом. Она сняла трубку и приготовилась ужасаться и сочувствовать.

— Дорогуша! Что случилось?!

Андре начал рассказывать, а Камилла под столом сбросила с ноги туфлю. Ушибленный палец болел невыносимо. Почувствовав немедленное облегчение, она задумалась о том, стоит ли мучить себя, втискивая ногу в шпильки от Шанель. Может, стоит перейти на костюм раненого редактора — брюки, разумеется, и уютные бархатные шлепанцы с монограммой? И, возможно, даже трость с рукояткой из слоновой кости. Кажется, сама Коко в последние годы ходила с тростью. Да, определенно трость! Камилла чиркнула на листочке несколько слов.

— Камилла? Ты меня слышишь?

— Конечно, дорогуша. Я потрясена. Какой ужас!

— Ничего, переживу. Хорошо хоть снимки икон им не достались. Тебе понравилось?

— Да, дорогуша, просто божественно. Само совершенство. — Камилла сделала глубокий вдох. Все равно он скоро узнает. — Только знаешь, у нас тут случилось небольшое изменение в планах, потому что поступило слишком много рекламы, и от некоторых материалов пришлось отказаться. Такое несчастье! Так что иконы в этом номере не выйдут. Не могу передать, как я расстроена. На том конце провода установилось мрачное молчание, и Камилла поспешила прервать его, с досадой прикрикнув на воображаемого подчиненного: — Не маячьте здесь! Я уже иду. — И добавила, обращаясь уже к Андре: — Я должна бежать, дорогуша. Поговорим позже. Ciao.

Она повесила трубку, не дав ему шанса ответить, и тут же позвонила секретарше. О чувстве вины было забыто. Камилла обдумывала свой новый гардероб.

* * *

Для Андре эта неделя плохо началась и еще хуже продолжилась. Страховая компания, те самые друзья, что познаются в беде, по обычаю всех страховых компаний обращалась с ним будто с ловким мошенником и каждый раз придумывала новую причину, чтобы не платить. Покупка нового оборудования грозила обойтись в несколько тысяч долларов. Камилла не спешила давать ему очередное задание. И, хотя Люси очень старалась, никакая другая работа пока не подворачивалась.

В промежутках между звонками страховщикам Андре продолжал приводить квартиру в порядок. В куче старых журналов ему попался номер «DQ», тот самый, в котором была напечатана статья о доме Денуайе, и от нечего делать он перелистал страницы. Дойдя до фотографии гостиной с висящим над камином Сезанном, он снова ощутил укол любопытства. Картина словно вобрала в себя все краски Прованса и служила главным фокусом комнаты. Где-то она сейчас? По словам Денуайе, в художественной галерее в Каннах. Андре постарался вспомнить, видел ли он там какие-нибудь галереи. Наверняка их не слишком много. Проверить будет нетрудно, и, может, тогда он успокоится. Если картина действительно на выставке, все происшедшее станет совершенно понятным и о нем можно будет забыть.

На следующее утро, встав пораньше, Андре позвонил своему парижскому другу. Две минуты порывшись в Минителе, электронном аналоге телефонного справочника по Франции, тот выдал ему адреса и телефоны всех картинных галерей в Каннах. Одну за другой Андре обзвонил их, и во всех ему сообщили, что ни одного Сезанна у них, к сожалению, нет и никакого месье Денуайе они не знают.

Значит, француз солгал.

* * *

— Он соврал мне, Лулу. А зачем ему врать, если он не замешан в какой-то темной истории?

Андре сидел на краешке ее стола и наблюдал, как Люси ест яблоко. Дожевав, она помотала головой:

— Андре, это же его картина. Он может делать с ней все, что захочет.

— Но зачем врать? Знаешь, я даже рад. А то я чувствовал себя полным идиотом. А теперь я уверен, что тут что-то нечисто.

Сдаваясь, Люси подняла руки.

— Ну хорошо, может, ты и прав. Но это его проблема, а у нас и своих хватает. — Она протянула ему листок со списком. — Это все издательства, в которые я звонила и спрашивала, нет ли у них работы для тебя. Никто не перезвонил. Кстати, ты поговорил с Камиллой? У нее что-нибудь есть?

Андре отрицательно покачал головой:

— Ты же знаешь, они сдают номер в печать. Она даже разговаривать не может. — Он без особого интереса просмотрел список. — Зато она сообщила мне, что материал с иконами в этот номер не пойдет. Слишком много рекламы. Как видишь, неделька получилась веселая.

Он посмотрел на нее с тоской, словно животное в зоопарке.

— Андре, у каждого может случиться неудачная неделя. Послушай, может, пока купишь новое оборудование? Рано или поздно оно тебе понадобится. — Склонив голову к плечу, она испытующе взглянула на него. — И ради бога, не так мрачно. Хорошо?

Он вышел из офиса и медленно побрел по тротуару. На глаза ему попалась витрина книжного магазина. В ней была выставлена только что вышедшая биография Гогена, толстая и внушительная, а над стопкой книг висела репродукция «Женщины с цветком». Что-то в позе женщины и в ракурсе показалось Андре знакомым: несмотря на разницу в цвете и технике, она казалась отражением другой, более старой и полной женщины с картины Сезанна.

Андре зашел в магазин и перерыл все книги об импрессионистах, пока не нашел то, что искал. Ей была посвящена целая страница: «Женщина с дынями» Поля Сезанна, приблизительно 1873 год. Ранее — собственность Пьера Огюста Ренуара, ныне в частной коллекции. Может, и в коллекции, подумал Андре, а может, и в багажнике старого фургона. Но точно не в галерее в Каннах. Он заплатил за книгу и пошел домой, мысленно готовясь к очередной беседе с мистером Фомой Неверующим, своим заклятым врагом из страховой компании.

Последний бледный свет на небе потух, и верхушки небоскребов Манхэттена погрузились в темноту. Андре запихал в мусорный мешок остатки хлама и налил себе стакан красного вина. Оглядевшись, решил, что квартира еще ни разу не была такой чистой, с тех пор как он в нее переехал. Андре как раз пришел к выводу, что иногда хорошее ограбление может принести даже некоторую пользу, когда зазвонил телефон.

— Слава богу, ты еще не покончил с собой, — засмеялась Люси, и Андре почувствовал, что улыбается. — Я тут думала о твоей загадочной картине. Она тебя еще беспокоит?

— Да… наверное, беспокоит. А что?

— У одного моего приятеля есть галерея, как раз тут за углом. Так вот, если ты хочешь поговорить с кем-нибудь, кто разбирается в этом бизнесе… — Она нерешительно помолчала и закончила: —… мы могли бы заглянуть к нему сегодня вечером.

— Лулу, я бы с удовольствием! Но ты ведь все это уже слышала, тебе не будет скучно?

— А я как раз от скуки и спасаюсь. Тут с Барбадоса явился мой двоюродный брат с женой, и они рвутся познакомить меня со своим другом. Он приехал закупать компьютеры для правительства, первый раз в Нью-Йорке и очень-очень застенчивый. Тебе меня не жалко?

— Заранее никогда не скажешь, Лулу, — наставительно сказал Андре. — У нас, застенчивых парней, имеются скрытые глубины. Заеду за тобой через десять минут. Он быстро принял душ, нашел свежую рубашку, полился одеколоном и, насвистывая, выскочил из квартиры.

* * *

Галерея располагалась на втором этаже красивого старого дома на Брум-стрит. Внутри были светлые деревянные полы, потолки из луженого железа, приглушенное освещение и неожиданно молодой владелец.

— Богатый папаша, — объяснила Люси, когда они с Андре поднимались по лестнице. — Но не подумай плохого. Дэвид — славный парень и дело свое знает.

Дэвид помахал им с дальнего конца галереи. Стройный, бледный молодой человек в белой футболке и темном костюме стоял у совершенно пустого стола, зажав между ухом и плечом телефон. Двое других юношей расставляли полотна вдоль голых стен. Из невидимых колонок разносились звуки Кельнского концерта Кита Джаррета.

Дэвид положил трубку и поприветствовал Люси, чмокнув ее в щечку. Андре он мягко пожал руку.

— Извините за беспорядок. — Широким жестом он обвел почти стерильное помещение. — Готовимся к выставке.

Через дверь в задней стене Дэвид провел их во вполне человеческую, неопрятную комнату, в которой стояли только два офисных стула, обшарпанный кожаный диван да компьютер с факсом, втиснутые между стопками альбомов.

— Люси сказала мне, что вы интересуетесь Сезанном. Я тоже, — усмехнулся молодой человек.

Андре еще раз рассказал всю свою историю, и галерейщик выслушал его очень внимательно, не перебивая. Время от времени он теребил пальцами маленькую серебряную сережку в мочке, а когда Андре дошел до того, как обзванивал каннские галереи, его брови медленно поползли вверх.

— Вы, похоже, приняли эту историю близко к сердцу?

— Да, я, конечно, понимаю, что это не мое дело, но почему-то никак не могу забыть о нем.

Молодой человек шумно втянул воздух.

— Я и рад бы вам помочь, но тут, к сожалению, не моя весовая категория. Я у них считаюсь еще сосунком. — Он почесал затылок, задумался, еще раз потрогал сережку. — Так, думаю, вам нужен кто-то… Подождите минутку! — Он развернул стул к компьютеру. — Я знаю, кто вам нужен. — Не переставая говорить, он быстро нажимал на клавиши. — Известный арт-дилер. Друг моего отца. Живет в одном из этих укрепленных замков на Ист-Сикстиз. — Теперь он медленно вел курсором по списку адресов. — Вот — «Пайн Арт», потому что его зовут Пайн. Сайрес Пайн. — Дэвид написал адрес и телефон на листочке. — Я пару раз с ним встречался. Интересный тип. Занимается в основном импрессионистами, связан со всеми крупными коллекционерами.

Дэвид встал, отдал листок Андре и взглянул на часы.

— Извините, но мне надо идти. Завтра открытие выставки. Передавайте привет Сайресу.

На улице Андре взял Люси под руку и почти потащил ее в сторону Западного Бродвея.

— Лулу, ты настоящее сокровище и заслуживаешь всего самого лучшего. У тебя найдется время, чтобы выпить бокал шампанского?

— Вообще-то, нет, — улыбнулась Люси. Ей нравилось, что он опять повеселел.

— Отлично. Тогда пойдем в «Феликс». Я хочу похвастаться там твоим беретом.

Они сидели в самом конце небольшого бара, а вокруг звучала французская речь. Усталый от жизни, терпеливый пес сидел, привязанный к стулу у мужского туалета, и, чуть шевели носом, принюхивался к запахам, доносящимся из кухни. Все, не скрываясь, курили. Андре любил этот ресторан, потому что здесь ему иногда казалось, что он в Париже.

Люси в удивлении крутила головой, пытаясь уловить хоть одно знакомое слово среди тех, что с пулеметной скоростью срывались с языков посетителей.

— Они всегда так разговаривают?

— Всегда. У Чехова в письмах есть одно чудное место: «Француз, пока не достигнет глубокой старости, постоянно пребывает в состоянии возбуждения».

— А когда достигнет?

— Когда достигнет, начинает бегать за девушками. К сожалению, не слишком проворно.

Им принесли шампанское, и Андре поднял бокал:

— Еще раз спасибо, Лулу. Может, все это и пустая трата времени, но я очень хочу узнать, что все-таки происходит с этой картиной.

* * *

В сотне кварталов к северу Рудольф Хольц и Камилла тоже пили шампанское. Хольц был доволен прошедшей неделей. Панических звонков от Денуайе больше не поступало, а Сезанн благополучно прибыл в Париж. Добыча грабителей была тщательно проверена, и никаких неприятных сюрпризов в ней не обнаружилось. Слайды и пленки сгорели, а аппаратура ушла через скользкие, но весьма ловкие руки дядюшки Бенни, проживающего в Квинсе.

— Так что волноваться нам не о чем, — заключил Хольц. — Если бы Келли собирался что-то предпринять, мы бы уже знали об этом. Он непременно связался бы с Денуайе.

Камилла пошевелила пальцами в мягком бархатном коконе. Нога больше не болела, но она уже научилась довольно грациозно хромать, и к тому же все восхищались ее тростью.

— Насчет Денуайе не знаю, но в редакцию он звонит каждый день.

— Разумеется, звонит. Ему же нужна работа. — Хольц смахнул пылинку с рукава смокинга. — Но я думаю, тебе пока не стоит иметь с ним дело. Уверен, что ты сможешь найти другого фотографа. — Он поставил бокал. — Нам пора.

У входа уже ждал лимузин, готовый отвезти их через четыре квартала на частный благотворительный обед. Хольц не особенно туда рвался. С этой благотворительностью недолго и разориться. Он еще раз потрогал карман, дабы убедиться, что не забыл дома чековую книжку.

8

Фешенебельные улицы Верхнего Ист-Сайда понравились бы тем, кто считает, что город должен быть укрепленной крепостью, готовой отразить любую атаку. Многоквартирные дома, похожие на гарнизоны, круглосуточно охраняются людьми в форме, да и частные особняки готовы противостоять нападению: в них имеются двери со множеством замков, толстые стальные решетки, хитрые системы сигнализации, портьеры, такие плотные, что кажутся пуленепробиваемыми, и прочие средства самообороны за исключением разве что противопехотных мин и домашних реактивных установок. И все это — в самой безопасной части города! В этих хорошо укрепленных бункерах проживают самые богатые и знаменитые, и расположены они в престижнейшем районе, где недвижимость стоит немыслимых денег.

Сворачивая с Парк-авеню на Шестьдесят третью улицу, Андре пытался представить себе, каково это — жить в доме-крепости. Может, к этому привыкаешь и в конце концов просто перестаешь замечать? Лично ему такая жизнь точно не понравилась бы, но ведь многие считают ее вполне нормальной. Взять, к примеру, Денуайе. Везде, и на Багамах и во Франции, он прячется за высокими баррикадами. Да и Сайрес Пайн, судя по виду его дома, тоже.

Андре стоял перед характерным для этого района четырехэтажным особняком, который был, возможно, чуть пошире остальных и содержался в превосходном состоянии. Широкие каменные ступени, ведущие к двери, были тщательно вычищены и вымыты, сама дверь и решетки, прикрывающие окна первого этажа, — недавно покрыты глянцевой черной краской; медная кнопка звонка так и сверкала на солнце. На фасаде Андре не нашел никаких свидетельств того, что в доме находится коммерческое предприятие, но ведь и бизнес, которым занимался хозяин, вряд ли нуждался в уличной рекламе, зазывающей случайных прохожих.

Андре позвонил и назвал свое имя в переговорное устройство. Ровно через шестьдесят секунд дверь была открыта воздушным существом, которое, по-видимому, по ошибке залетело сюда с Пятой авеню. Стройная девушка выглядела так, точно весь предыдущий день и немало папиных денежек потратила на приобретение своего нынешнего туалета: кашемирового свитерка, шелкового шарфика, очень незатейливой, но шикарной шерстяной юбки и таких туфелек — высокий каблук и тонкая, как лист бумаги, подошва, — которые, точно золото, оцениваются по весу в унциях. Она улыбнулась Андре так, словно ждала его всю жизнь, и мягко предложила:

— Следуйте за мной.

Они пересекли холл с полом, выложенным черно-белой плиткой, и вошли в небольшой кабинет.

— Мистер Пайн сейчас спустится. Можно предложить вам что-нибудь: эспрессо, чай, бокал вина?

Андре, смущенный таким любезным приемом, попросил бокал белого вина. Его телефонный разговор с Пайном получился очень коротким: он только упомянул имя Дэвида и произнес волшебное слово «Сезанн», но о цели своего визита ничего не говорил. Возможно, этот Пайн принял его за потенциального покупателя. Он торопливо одернул пиджак и взглянул на свои ботинки: на фоне темного сверкающего паркета они выглядели неказисто. Стоя на одной ноге, он полировал один пыльный ботинок о штанину, когда барышня вернулась с вином.

— Пожалуйста. — Она еще раз улыбнулась и поставила на столик запотевший хрустальный бокал. — Мистер Пайн заканчивает телефонный разговор. Будьте добры, садитесь и устраивайтесь поудобнее.

Она ушла, закрыв за собой дверь и оставив в воздухе лишь намек на легкий аромат. Андре отказался от попыток начистить ботинки и с интересом оглядел кабинет. Он напоминал тихий уголок в старом и почтенном клубе для джентльменов: скрытые деревянными панелями стены, кресла, обитые слегка потрескавшейся кожей; прекрасный, но выцветший восточный ковер на полу, два низеньких столика XVIII века, слабый запах воска в воздухе. С удивлением Андре отметил отсутствие картин на стенах. Здесь не было вообще ничего, что позволило бы догадаться о роде занятий хозяина. На стене над камином висели две большие черно-белые фотографии, и, чтобы разглядеть их, он подошел поближе.

Снимки заметно пожелтели от старости, а вот изображенные на них люди были, напротив, очень молоды. На левом — группа подростков, одетых в черные строгие пиджаки и крахмальные рубашки с высокими воротниками, демонстрировала камере свои роскошные жилетки. Мальчики стояли, засунув руки в карманы, а их круглые полудетские лица с гладко зачесанными назад волосами были серьезны и чуть высокомерны. Все они смотрели куда-то вдаль, словно перед ними не было никакого фотографа. Внизу снимка имелась надпись: «Итон, 1954».

Молодые люди на второй фотографии держались гораздо непринужденнее. Они явно собрались играть в теннис, на плечах у них висели спортивные свитера, а в руках они держали забавные старомодные ракетки. Все молодые люди были загорелыми, весело улыбались в камеру и щурились на солнце. Надпись гласила: «Гарвард, 1958». Андре старался отыскать на двух фотографиях повторяющееся лицо, когда у него за спиной открылась дверь.

— Я — тот надутый мальчуган слева с брезгливым выражением, точно у него под носом чем-то воняет. Здравствуйте, мистер Келли. Простите, что заставил вас ждать.

Андре обернулся и увидел улыбающееся лицо и протянутую руку Сайреса Пайна.

Это был высокий, чуть сутулящийся мужчина лет шестидесяти с густыми серебристо-седыми волосами, зачесанными назад над широким лбом, с живыми карими глазами и внушительными бровями, в сером твидовом костюме европейского покроя, светло-голубой сорочке и кремовом шелковом галстуке-бабочке. Он казался таким же аккуратным и ухоженным, как и его дом. Рука у него оказалась сухой и крепкой.

— Спасибо, что согласились со мной встретиться, — сказал Андре. — Мне не хотелось бы зря отнимать у вас время.

— Напротив, мне очень приятно познакомиться с приятелем Дэвида. Способный молодой человек. Его отец — мой старый друг. Мы вместе учились в колледже.

Андре оглянулся на фотографии:

— Вы получили интересное образование.

— Моим родителям не сиделось на месте, — засмеялся Пайн. — Никак не могли решить, с какой стороны Атлантики они хотят жить. — Он тоже подошел к фотографиям и указал на одного из теннисистов: — а это я в Гарварде. Видите, больше не морщусь. Наверное, вонь осталась в Англии.

Андре не сразу определил его произношение — изысканный гибрид бостонского и «королевского» английского.

— Но вы ведь англичанин? — уточнил он.

— Ну да, паспорт у меня английский, но я не живу там вот уже сорок лет. — Пайн бросил взгляд на часы. — Мне не хочется вас торопить, но, к сожалению, в моем бизнесе дела решаются в основном за столом и через полчаса у меня назначена встреча за ланчем. Давайте присядем.

Андре сел и наклонился вперед, ближе к собеседнику.

— Вам наверняка знакома «Женщина с дынями» Сезанна?

Пайн кивнул:

— Не слишком близко, хотя я бы не возражал против более интимного знакомства. Но картина не выставлялась на продажу уже лет семьдесят. — Он ухмыльнулся и сразу же стал похож на молодого человека с фотографии. — А вы покупаете или продаете?

Андре усмехнулся в ответ. Пайн ему нравился.

— Ни то ни другое, хотя я бы не возражал. Давайте я расскажу вам все сначала.

Пайн ни разу не перебил его и не задал ни одного вопроса. Ему доводилось слышать подобные истории и раньше: картины сначала куда-то исчезали, а потом начинали ходить смутные, неподтвержденные слухи о том, что их видели в Швейцарии, Саудовской Аравии, Калифорнии или Японии. Он сам участвовал в паре таинственных операций, задуманных для того, чтобы сократить налог на наследство. Обладание картинами стоимостью в миллионы долларов обходится недешево. В наши дни приходится думать о том, где и когда умирать. Рассказ Андре заинтересовал его. В его профессии к таким историям следовало относиться внимательно, недаром торговлю картинами называют бизнесом темных личностей, делающих деньги на ярких красках.

Андре кончил говорить и взял свой бокал.

— Мистер Пайн, могу я задать вам вопрос? Как вы думаете, сколько может стоить такая картина? Хотя бы приблизительно.

— Тот же вопрос я задавал себе, пока вы рассказывали. Начнем с того, что мы знаем наверняка. — Пайн задумчиво потер подбородок. — В прошлом году Музей Гетти приобрел неплохого Сезанна — «Натюрморт с яблоками» — больше чем за тридцать миллионов долларов. Это была официально объявленная цена. Ну а при соблюдении определенных условий — я имею в виду гарантию подлинности и хорошее состояние картины — «Женщина с дынями» будет стоить столько же или больше. То, что она когда-то принадлежала Ренуару, конечно, прибавит ей привлекательности, а также и то, что она очень давно не появлялась на рынке. Коллекционеры любят такие детали, а вот оценить их в денежном выражении довольно трудно. — Он хитро улыбнулся, приподняв брови. — Хотя я бы охотно попытался. Но давайте остановимся на осторожной оценке в тридцать миллионов.

— Merde, — выругался Андре.

— Вот именно, — подтвердил Пайн и встал с кресла. — Оставьте мне свой номер телефона. Я поспрашиваю. Международный рынок произведений искусства — это такая большая деревня, населенная сплетниками. Не сомневаюсь, что кто-нибудь что-нибудь знает. — Брови опять хитро приподнялись. — Если, конечно, тут есть что знать. В дверь осторожно постучали, и на пороге появилась мисс Пятая авеню. — Мистер Пайн, вам пора идти. — Спасибо, Кортни. Я вернусь в половине третьего. Проследите, чтобы все ваши ухажеры к этому времени убрались из дома.

Открывая им дверь, Кортни хихикнула и очень мило порозовела.

Из дома мужчины вышли вместе, и Андре, не удержавшись, сделал Пайну комплимент по поводу его помощницы.

— Одно из преимуществ работы в бизнесе, где внешний вид имеет большое значение, — ответил тот, застегивая пиджак и поправляя запонки. — Вы можете с абсолютно чистой совестью нанимать хорошеньких девушек. И подоходным налогом это не облагается. Я люблю хорошеньких девушек, а вы?

— Когда выпадает такая возможность, — согласился Андре.

Они расстались на углу Шестьдесят третей и Мэдисон. Андре решил, что, раз уж оказался в этом районе, надо заглянуть в редакцию и попытаться увидеться с Камиллой. Последний раз, когда он звонил, она не стала с ним разговаривать, сославшись на занятость, и с тех пор так и не перезвонила. Такое затянувшееся молчание ставило Андре в тупик. Это было так не похоже на Камиллу. Она не любила, когда он работал на кого-то другого, и обычно звонила, даже если у нее не было для него заданий. «Просто чтобы держать тебя в тонусе, дорогуша», как она однажды призналась.

С наступлением тепла Мэдисон-авеню снова наполнилась жизнью и людьми. На ее тротуарах толкались туристы в джинсах, кроссовках и с немного испуганными лицами, точно в каждом прохожем они видели карманника; бизнесмены, кричащие что-то в мобильные телефоны; любительницы бутиков с залакированными волосами, подтянутыми лицами и топорщащимися во все стороны пакетами; попрошайки, молодежь на роликах, зазывалы из массажных салонов, разносчики, торгующие всем — от маковых крендельков до фальшивых «Ролексов» за пятьдесят баксов. Весь этот человеческий муравейник тонул в непрерывной какофонии гудков, сирен, сигналов, в шуршании шин, пневматических выдохах автобусов, визге тормозов и рычании двигателей — в механическом бедламе вечно спешащего куда-то города.

Когда Андре подошел к зданию редакции, как раз начинался полуденный исход на ланч, и по вестибюлю навстречу ему текла человеческая река. Из опасения пропустить Камиллу он не стал садиться в лифт и решил дождаться ее у входа. Стремящиеся на улицу люди наталкивались на него, огибали и бежали дальше. Почему в Нью-Йорке никто не ходит спокойно? Неужели они все опаздывают?

Открылась дверь очередного лифта, и Андре увидел большие черные очки и сияющие волосы главного редактора. Как обычно, она была окружена группой подчиненных, а за плечом у нее маячила голова младшей секретарши. Происходило очередное мобильное совещание. Камилла часто устраивала такие, во-первых, из-за своей вопиющей непунктуальности, а во-вторых, потому что искренне считала, что на ходу думается быстрее и лучше. Эти совещания нередко продолжались и в машине, везущей ее на ланч или в салон «Бергдорф». Они отлично вписывались в образ успешного и крайне занятого редактора, не желающего терять ни минуты на службе любимому Журналу.

А кроме того, такие летучие совещания служили отличным щитом против нежелательных встреч, как случилось и на этот раз. Она, конечно, заметила Андре: не могла его не заметить, их разделяло всего несколько футов, когда он ее окликнул. Одно мгновение она смотрела прямо на него, а потом быстро отвернулась. Надежно скрытая стеной из своих сотрудников, Камилла прошла мимо, а когда, опомнившись, Андре бросился за ней, она уже садилась в поджидающий у дверей автомобиль.

Ошеломленный и рассерженный, он несколько минут смотрел вслед медленно пробирающейся по Мэдисон-авеню машине. Они с Камиллой работали вместе уже больше двух лет. Конечно, они не были близкими друзьями и никогда бы ими не стали, но он относился к ней с симпатией и считал, что это взаимно. Судя по всему, тут он ошибался. Она больше не отвечала на его звонки, не звонила сама, а теперь еще это намеренное оскорбление. Но почему? Что он ей сделал?

Андре подумал было, не зайти ли к Ноэлю, который обычно умел расшифровывать загадочные сигналы, посылаемые Камиллой, но в конце концов гордость взяла верх: если она не хочет его видеть, он не станет за ней бегать. К черту Камиллу и к черту «ГDQ»! На свете есть много других журналов. Он двинулся в сторону Парк-авеню, но по дороге заскочил в бар «Дрейк», чтобы отпраздновать победу гордости над нуждой. А нужда уже нависла над ним, причем нешуточная, как он убедился несколько минут спустя, когда на салфетке сложил столбиком стоимость нового оборудования. Если ребята из страховой компании не пошевелятся — а они определенно не выказывали такого намерения, — то скоро ему придется довольно туго. Значит, надо трудиться. Он поднял бокал и молча произнес тост за свою следующую работу. Люси непременно что-нибудь найдет.

* * *

— Ну да, на достойную старость так, конечно, не заработаешь, но это лучше чем ничего. — Люси смотрела на него немного виновато. — В городе какой-то мертвый сезон. Я обзвонила, кажется, всех, кроме «Газеты водопроводчика», и не нашла ничего, кроме каталога.

Люси сморщила носик. Она разрешала своим подопечным фотографам заниматься каталогами только в том случае, когда положение было совсем отчаянным и денег не хватало даже на алименты. — Может, это будет даже интересно. Заранее ведь никогда не знаешь, — пожала она плечами.

Она нашла ему работу в английском журнале и за английский же гонорар, который, понятное дело, был гораздо меньше американского. Но Люси права. Фотографировать гобелены в старинном поместье гораздо приятнее, чем снимать комнату за комнатой под пристальным присмотром арт-директора, который требует, чтобы все интерьеры освещались чуть ли не прожекторами. Андре приходилось делать такую работу в прошлом, и он нисколько не хотел к ней возвращаться.

— Лулу, все прекрасно. Правда. Выбора у меня все равно нет. Когда им надо?

Она заглянула в свои листочки:

— Вчера. Там кризисная ситуация. Все уже было готово, их штатный фотограф приехал туда, а потом упал с лошади и сломал руку.

— Надеюсь, меня они не заставят садиться на лошадь? — испугался Андре. — Что ему на ней понадобилось?

— Откуда мне знать? Надо покрепче сжимать ее коленями, и все будет хорошо.

— Ты жестокая женщина, Лулу. Жаль, что тетя не было со мной сегодня днем.

Он рассказал о встрече с Камиллой, наблюдая за тем, как мрачнеет лицо Люси.

— Так я и стоял в вестибюле, как connard.

— Как кто?

— Как придурок, а она смотрела прямо сквозь меня. И она ведь меня видела, я уверен.

Люси встала из-за стола.

— Андре, она просто стерва. Ты всегда уверял, что она не так уж плоха, и иногда бывает забавной, и знает свое дело, и издает хороший журнал. Может, и так, — Люси поводила у него перед носом пальчиком, — но она все-таки стерва. Когда ты ей нужен, она к тебе липнет, когда не нужен — тебя просто не существует. И почему-то сейчас ты ей не нужен. — Люси сложила руки на груди, склонила набок голову и испытующе посмотрела на него. — Во Франции между вами ничего не произошло?

Андре на минуту задумался, вспомнил вечер в «Золотой голубке» и покачал головой:

— Нет. Ничего.

Люси загадочно улыбнулась:

— Может, в этом-то и проблема.

* * *

Под легкими и приветливыми манерами Сайреса Пайна таилось незаурядное честолюбие. Ему поправилось побеждать еще в Итоне, когда он обнаружил, что первенство в спорте или учебе может служить неплохой защитой от многих тягот существования в закрытой школе. И там же, в Итоне, он научился скрывать свое честолюбие, поскольку откровенное стремление к победе считалось среди мальчиков неприличным. Ради победы нельзя было бороться или упорно и много работать — она должна была приходить сама, легко и вроде бы случайно. К тому времени, когда Сайрес закончил Гарвард, его личность и стиль поведения уже сложились: внешне он казался удачливым и беззаботным дилетантом, а на деле ко многому стремился и очень много работал над каждой сделкой.

Удачные сделки в мире искусства — и особенно того высокого искусства, которым только и занимался Пайн, — часто удается заключить тому, кто стал первым обладателем важной информации. Иногда она достается арт-дилеру вроде бы случайно, а на деле является наградой за многолетний полив и возделывание старых связей. Но чаще, для того чтобы ее раздобыть, ему приходится долго и тщательно просеивать через мелкое сито множество слухов и сплетен, неизбежных в бизнесе, где ищут и находят друг друга многие миллионы долларов и несколько сотен картин. И Сайрес Пайн, который любил говорить, что человек, торгующий предметами искусства, должен всегда держать нос по ветру, руку на пульсе, а ухо востро, хорошо знал, что не стоит пренебрегать любым, даже самым нелепым слухом.

Вернувшись к себе после чинного безалкогольного ланча с пожилой клиенткой, которая примерно раз в год собиралась продавать свою коллекцию из нескольких Писсарро и Сислеев (и столь же часто отказывалась от этого намерения), Пайн сразу же сел за телефон. История, рассказанная молодым человеком, могла оказаться просто забавной случайностью, но могло получиться и иначе. Плеснув в бокал коньяку, чтобы отбить вкус минеральной воды, Пайн открыл записную книжку.

9

Квартира вновь погрузилась в хаос, точно грабители вернулись, чтобы забрать все оставшееся. На полу валялись коробки, картонные перегородки, мотки пластика и горы пенопласта в виде кирпичиков, гнездышек, прокладок и футляров, являя собой наглядное свидетельство неуемной американской страсти к упаковке.

На длинном рабочем столе в конце комнаты, напротив, царил идеальный порядок. На нем были аккуратно разложены камеры, линзы, фильтры и пленки, а также стеганые внутри темно-синие сумки, в которые все они будут упакованы. Андре смотрел на эту выставку с удовольствием. Без своих рабочих инструментов он чувствовал себя неуверенно и беззащитно, как человек, вдруг лишившийся зрения и профессиональных навыков. Но сейчас, когда линзы со знакомым щелчком вставали на место, уверенность и хорошее настроение возвращались к нему. Может, после Англии стоит завернуть в Париж и предложить свои услуги какому-нибудь французскому журналу, например «Côté Sud» [22]. После всех неприятностей и разочарований последних дней полезно будет пару недель поработать где-нибудь на юге. Андре взял со стола «Никон». Хоть это был и не старый, проверенный друг, рука радовалась, ощутив знакомую тяжесть. Андре подошел к окну и поймал в видоискатель вечернюю игру света и тени на стене соседнего дома. Огонек на камере замигал. К черту «DQ» и к черту Камиллу. Он проживет и без них.

Зазвонил телефон, и Андре схватил трубку, уверенный, что это Люси с ее обычными предотъездными наставлениями по поводу денег, билетов, паспорта и чистых носков, и потому очень удивился, услышав неторопливый, отчетливый голос:

— Милый юноша, это Сайрес. Надеюсь, я не помешал вам. Я понимаю, что вы скорее всего заняты вечером, но, может, у вас найдется время встретиться и выпить со мной? Я тут кое-что разузнал. Думаю, вам будет интересно.

— Спасибо, Сайрес, это очень мило с вашей стороны. — Андре бросил взгляд на свалку на полу. — По правде говоря, у меня было назначено свидание с комнатой, полной мусора, но я его только что отменил. Где встретимся?

— Вы знаете «Гарвардский клуб»? Сорок четвертая, между Пятой и Шестой, дом номер двадцать семь. Спокойное местечко, и там хотя бы видишь, с кем разговариваешь. Для полутемных баров я, по-видимому, уже слишком стар. Встретимся в половине седьмого? Да, и боюсь, вам придется надеть галстук. Там любят галстуки.

— До встречи.

Андре потребовалось несколько минут, чтобы отыскать скатанный в комок галстук в кармане одного из пиджаков. Галстучная тирания нередко доставляла неудобства и раздражала его. Особенно памятен был эпизод, случившийся в безумно дорогом и претенциозном отеле в Далласе. Проснимав весь день интерьеры техасского палаццо, Андре к вечеру вернулся в отель, переоделся в свой лучший блейзер и, трезвый и приличный, спустился в бар, куда его отказались впустить на том основании, что снежно-белая грудь сорочки не была ничем украшена. Только после того как Андре нацепил дежурный галстук, предложенный ему администрацией — ядовитой расцветки и покрытый подозрительными пятнами, — ему разрешили зайти в бар, где он обнаружил двух чрезмерно оживленных мужчин с повязанными на шеи шнурками и женщину, одетую практически в одни драгоценности. Для довершения картины на голове у одного из мужчин красовалась ковбойская шляпа, что во всем остальном цивилизованном мире было бы сочтено вопиющим нарушением приличий. С тех пор Андре везде возил с собой многоцелевой, черный вязаный галстук, не мнущийся, не боящийся пятен и пригодный даже для похорон. Он тщательно завязал узел и отправился в знаменитый клуб гарвардских выпускников, предвкушая встречу с воротилами биржевого рынка и звездами юриспруденции.

Сайреса Пайна он нашел в коридоре сразу за вестибюлем, где тот внимательно изучал доску с объявлениями.

— Надеюсь, тут не вывешено запрещение впускать в клуб фотографов? — подходя, спросил Андре.

Пайн улыбнулся ему:

— Я надеялся найти что-нибудь вроде того, что двоих членов клуба исключили за попытку завлечь юную леди в турецкую парную. Да, были когда-то времена, — вздохнул он. — Увы, все в прошлом. Теперь тут вешают объявления о том, что организуются специальные ланчи для изучающих японский язык. Как дела, милый юноша? — Он взял Андре под руку и кивнул в конец коридора. — Бар там.

Бар в «Гарвардском клубе» напоминал о тех золотых временах, когда вместо цветочных горшков в воздухе висел табачный дым и никакие музыкальные автоматы и спортивные комментаторы не мешали спокойной беседе. Правда, тут имелись два телевизора — недавно установленные, к большому неудовольствию Пайна, — но в этот вечер их, к счастью, не включали. Кроме Пайна и Андре в баре было всего двое посетителей: один, углубившись в свои мысли, сидел у стойки, другой читал газету за столиком. Словом, ничто не мешало человеку спокойно и с удовольствием вылить.

Они устроились в углу, подальше от члена клуба, нарушающего блаженную тишину шорохом «Уолл-стрит джорнал». Пайн неторопливо отхлебнул свой скотч, кивком выразил одобрение и уселся на высокий барный стул. Андре наслаждался безмолвием. Стук, с которым бармен вернул на полку бутылку скотча, показался оглушительным грохотом.

— У меня такое чувство, — пожаловался он, — что здесь надо разговаривать шепотом или писать друг другу записки.

— Бог мой, ничего подобного, — возразил Пайн. — Здесь, можно сказать, очень оживленно по сравнению с тем местом, куда я иногда заглядываю в Лондоне. Знаете, один из этих действительно старых клубов. Еще Дизраэли числился членом, а может, и числится до сих пор. Вот я расскажу вам одну правдивую историю. — Он наклонился к Андре, и его глаза озорно блеснули. — Там в читальне действует очень строгое требование абсолютной тишины, а в двух креслах у камина два старейших члена клуба обычно предаются послеобеденным размышлениям. Так вот, как-то старый Каррутерс входит в читальню и видит, что еще более старый Смит уже сидит в своем кресле и как обычно спит, прикрывшись «Файнэншл таймс». Каррутерс устраивается в соседнем кресле, читает, дремлет, а потом уходит из читальни, чтобы выпить традиционный стаканчик джина. Через пару часов он опять заглядывает туда — история не сообщает нам зачем: возможно, забыл в кресле свою вставную челюсть — и видит, что Смит спит точно в той же позе. Странно, думает Каррутерс и трогает его за плечо. Никакой реакции. Он трясет Смита. Снова ничего. Наконец он снимает с лица у того газету, видит остекленевшие глаза и открытый рот и приходит к единственному выводу. «Бог мой! — восклицает он. Один из членов клуба умер! Позовите доктора!» И из дальнего угла комнаты до него доносится голос еще одного члена, дремлющего там в темноте: «Тише там, вы, болтун!»

Андре смеялся, а Пайн с удовольствием смотрел на него, кивая.

— Видите? По сравнению с тем, тут просто мюзик-холл. — Он отхлебнул виски и промокнул губы. — Теперь поговорим о деле. Скажите мне, когда вы в последний раз видели этого Денуайе, у вас не сложилось впечатление, что он собирается продавать своего Сезанна? Может, слеза в глазу, когда он смотрел на фотографию? Какое-нибудь невольно вырвавшееся замечание? Или звонок в «Сотбис»? Что-нибудь в этом роде?

Андре попытался припомнить вечер, принесший ему такое разочарование.

— Нет. Я уже говорил вам, мне показалось странным только то, что он нисколько не удивился. А если и удивился, то хорошо это скрыл.

— А он вообще скрытный человек? — Мохнатые брови приподнялись и тут же опустились. — Не хочу сказать ничего плохого о французах, но они, как известно, не делают тайны из своих чувств. Импульсивная нация. Любят драматические эффекты. Непроницаемыми их никак не назовешь. И это часть их обаяния.

— Скорее сдержанный, — задумчиво ответил Андре. — Думаю, так будет вернее. Возможно, дело в том, что я для него незнакомец, но мне все время казалось, что он пару секунд думает, перед тем как ответить или что-то сказать. Сначала думает — потом говорит.

— Боже, ну и оригинал, — покачал головой Пайн. — Что стало бы с миром, если бы все были такими? К счастью, в нашем бизнесе так редко кто поступает. — Он посмотрел на бармена и покрутил над стаканом пальцем, намекая на следующую порцию скотча. — Сегодня днем я позвонил некоторым людям и был с ними не совсем правдив, должен признаться. Сказал, что действую по поручению крупного коллекционера — имя, естественно, не называлось, чтобы не потерять комиссионные, — который хочет купить Сезанна. Клиент солидный и абсолютно порядочный, деньги может перевести в любую точку мира — словом, все обычные заверения. Спасибо, Том. — Пайн отхлебнул еще виски. — И вот сейчас начнется интересное. Обычно, когда забрасываешь в воду подобного червячка, клевать начинает далеко не сразу. Но только не на этот раз.

Пайн замолчал и пару минут проницательно смотрел на Андре. Похоже, результаты осмотра его удовлетворили.

— Буду с вами откровенен, — продолжал он. — Если тут намечается серьезная сделка, я хочу в ней поучаствовать. Я, знаете ли, не становлюсь моложе, и такие шансы выпадают не каждый день. А поскольку первые сведения я получил от вас, значит, и вам по чести и совести полагается доля.

За этим последовала еще одна пауза, во время которой оба мужчины внимательно изучали друг друга. Андре еще не понимал, что ответить, и, чтобы выиграть время, взялся за бокал. До этого мысль о деньгах не приходила ему в голову — он лишь пытался удовлетворить свое любопытство.

— А вы думаете, эта реально? Сделка, я имею в виду.

— Кто знает? Во всяком случае, я могу завтра же найти как минимум трех покупателей на картину, если она продается и если Денуайе поручит это мне.

— А вы думаете, она продается?

Пайн рассмеялся и тут же заслужил суровый взгляд задумчивого члена клуба.

— Вы увиливаете от ответа, милый юноша. Нам придется проделать кое-какую домашнюю работу, чтобы это выяснить.

— Нам?

— А почему бы нет? Я знаю эту кухню, вы знаете Денуайе. У меня сложилось впечатление, что вы вполне приличный молодой человек, а я и вовсе образец порядочности, хоть и сам об этом говорю. И две головы всегда лучше, чем одна. Так что у нас имеются вполне веские основания для сотрудничества. Давайте я закажу вам еще вина. — Он повторил свой жест пальцем, не сводя глаз с Андре. — Ну так что? Согласны? Может получиться довольно интересно.

Андре поискал и не нашел ни одного довода против, да ему совсем и не хотелось отказываться.

— Только я буду делать это не ради денег, — сказал он. — Деньги не имеют значения.

— Не говорите глупости, молодой человек, — рассердился Пайн, и его брови сурово сдвинулись. — Деньги всегда имеют значение. Деньги — это свобода. — Брови вернулись в прежнее положение, и Пайн улыбнулся. — Но если вам нужна благородная цель, считайте, она у вас есть.

— Какая?

— Моя обеспеченная старость.

Андре еще раз взглянул на его серебряную шевелюру, блестящие глаза и изысканную бабочку, чуть съехавшую набок. Пайн считал, что предприятие может оказаться интересным, и Андре вдруг почувствовал уверенность, что так оно и будет.

— Хорошо, — сказал он. — Я сделаю что смогу. Только имейте в виду, что мне еще и работать надо.

— Ну и молодец. Я очень рад. Как-нибудь совместим это с вашей работой, не беспокойтесь. А теперь я расскажу вам, что мне удалось узнать сегодня днем. — Он подождал, пока отойдет бармен, принесший Андре новую бутылку вина, и заговорил опять: — Полагаю, пока рано радоваться, потому что это даже не слух, а так — слушок. Но, как я уже сказал, реакция последовала буквально через пару часов, после того как я бросил наживку. У меня есть одна чудная старая подружка, которая работает в «Метрополитен», я пару раз в год угощаю ее ланчем — так вот, у нее самые длинные уши в этом городе. Она поведала мне, что случайно перехватила чей-то намек — подозреваю, подслушала какой-нибудь разговор или прочитала записку на чужом столе, — что на рынке вот-вот должен появиться очень недурной Сезанн. Разумеется, ничего определенного и никаких подробностей. — Пайн наклонился к самому уху Андре. — Кроме следующего: полотно находится в частной коллекции и уже очень давно не переходило из рук в руки. Что вполне соответствует вашим сведениям, не так ли?

Андре тоже наклонился к собеседнику и инстинктивно оглянулся через плечо:

— Но ведь таких картин может быть много. Сезанн, кажется, был очень плодовит?

— Совершенно верно. Одних видов горы Сен-Виктуар он написал шестьдесят штук и умер практически с кистью в руке. И все-таки вряд ли это просто совпадение. — Он взглянул на пустые стаканы, а потом на часы. — Может, пообедаете со мной? Здесь приличное вино и хорошая больничная пища. Хотя вы наверняка заняты сегодня вечером?

— Сайрес, если бы я начал рассказывать вам о своей светской жизни, вы заснули бы от скуки. Единственные девушки, с которыми я общаюсь последнее время, — это те, что проверяют, пристегнул ли я ремень.

— В самом деле? Вам следует заняться Кортни. Славная малышка, но с кавалерами ей как-то не везет. Я видел пару из них — скучнейшие типы, в двадцать пять лет уже старики и заняты только собой.

— Подтяжки и полосатые рубашки?

— И подобранное по цвету белье, я уверен. Ну что, пойдемте?

Из бара они перебрались в двухъярусный зал, в котором легко разместились бы сотни три лучших сыновей Гарварда и еще осталось бы место для целой армии официантов. Интерьер представлял собой нечто среднее между феодальным замком и охотничьим домиком. Стены были украшены чучелами и прочими охотничьими трофеями — в большинстве своем жертвами охотничьих экспедиций Тедди Рузвельта, как объяснил Пайн. Тут были головы слонов и бизонов, клыки и бивни и длинная вешалка из оленьих рогов. Человеческие трофеи были представлены множеством портретов солидных мужчин с серьезными лицами: «Либо президенты клуба, либо президенты Соединенных Штатов», — объяснил Пайн.

Сверху по всему периметру комнаты шел широкий балкон, на котором тоже стояли столики, и за ними, к своему удивлению, Андре заметил нескольких женщин.

— Мы были последним университетским клубом, который допустил женщин. Кажется, в семьдесят третьем году. Ну и слава богу. Все-таки на них смотреть приятнее, чем на все эти пыльные чучела.

Пайн приветствовал знакомого за соседним столиком — высокого, щеголеватого мужчину с эффектно закрученными кончиками роскошных усов.

— Это Чапмен, блестящий адвокат, играет на кларнете, — сообщил Андре Пайн. — А тот лохматый парень за его столиком — руководитель одной из студий в Голливуде. Он сегодня без темных очков, поэтому я его не сразу узнал. Наверняка задумывают какую-то махинацию. Что будем есть?

Из списка простых, непритязательных блюд Андре выбрал мидий и рагу из лососины, и Пайн вписал его заказ в специальную форму. Андре впервые оказался в американском университетском клубе и решил, что обстановка здесь очень спокойная и приятно старомодная. Никакие безработные актеры не зависали над столиками и не читали с придыханием длинный список фирменных блюд. Официанты в красных фраках если и говорили, то шепотом. Они были расторопны и ненавязчивы. Они знали свое дело. Андре даже пожалел, что не учился в Гарварде, а потому не имеет права сбегать в этот оазис в те моменты, когда Манхэттен становится уж совсем невыносимым.

Когда первое блюдо немного притупило их аппетит, Пайн возобновил разговор о деле.

— В первую очередь, — сказал он, — мне кажется, надо выяснить, где сейчас находится картина. Что вы по этому поводу думаете?

— Мы знаем только, что она не находится там, где сказал Денуайе — в галерее в Каннах. Но, возможно, ее отправили на реставрацию.

— Вряд ли, — откликнулся Пайн. — Она не такая уж старая, и на ваших фотографиях в «DQ» леди с дынями выглядела вполне прилично. Еще?

— Ну, может, хозяин захотел заново ее окантовать. Когда ее грузили в фургон, она была без рамы. Или он отправил ее в свой парижский дом. Или в банковский сейф. Или бог знает куда. Не исключено, что она уже вернулась на Кап-Ферра.

— Все может быть, — кивнул Пайн, — или не быть. Нам точно известно только одно место, и, я думаю, именно туда нам и надо отправиться. В это время года там очень приятно, насколько я помню.

— Кап-Ферра? Вы серьезно?

— Ну а куда еще, милый юноша? Если картины там не окажется, значит, у нас есть шанс. Если она висит на месте, следовательно, мы отправимся через дорогу в Больё-сюр-Мер и утопим наши горести в хорошем вине. Я не был там уже лет двадцать. — Пайн сиял, как школьник накануне каникул. — Я же говорил вам, что будет интересно.

Возразить на это Андре было нечего, да и не хотелось. Тем более что завтра он все равно улетает в Европу, а путешествовать с этим милым старым плутом наверняка будет забавно. Было решено встретиться в Ницце, после того как Андре закончит работу в Англии. Весь остаток вечера, облагороженный очень хорошим и очень старым коньяком, они пытались придумать, как бы проникнуть в дом Денуайе, не извещая об этом всю полицию Лазурного Берега.

10

Аэропорт Хитроу, начало весны, раннее утро. С серого неба сыплется мелкая морось, а у пассажиров, стоящих вокруг карусели с багажом, мятые, невыспавшиеся лица. Невнятные объявления по трансляции, задержки рейсов, опоздания, волнение и страх — словом, начало еще одного дня, отданного дороге.

Андре, проспавший шесть часов кряду и не выпивший в ни рюмки, чувствовал себя на удивление бодро. Если обойдется без пробок, он попадет в Уилтшир еще до ланча, поснимает остаток дня и следующее утро и, возможно, вернется в Хитроу как раз к вечернему рейсу на Ниццу. Дойдя до этой приятной мысли, Андре неосторожно улыбнулся таможеннику и, разумеется, был немедленно наказан.

— Будьте добры, откройте эту сумку, сэр.

Чиновник обозрел тщательно уложенное оборудование и вопросительно поднял бровь:

— Фотограф-любитель?

— Профессионал. Снимаю для журналов.

— Понятно, — недоверчиво кивнул таможенник. — И давно?

— Несколько лет.

— Только не этой камерой.

— Нет. — Какого черта он чувствует себя виноватым? — Мою старую аппаратуру украли. А это я купил на прошлой неделе в Нью-Йорке.

Холодная улыбка и разрешение пройти в Англию.

Мысленно поклявшись никогда больше не смотреть в глаза таможенникам, Андре уселся во взятый напрокат «форд» и двинулся вперед по шоссе в потоке других машин, непривычно миниатюрных по сравнению с американскими монстрами. Интересно, сколько контрабандистов удается поймать таким вот образом и какой запрещенный товар они везут? Косметички, набитые «белым китайцем»? Предметы, представляющие угрозу для безопасности страны? Или просто лишнюю бутылку виски из дьюти-фри? И как вообще люди умудряются тайком провезти что-нибудь большое — картину, например? Андре прибавил газу — ему не терпелось закончить с работой и отправиться в Ниццу на встречу с Сайресом Пайном.

Когда, миновав пригороды, он добрался до невысоких зеленых холмов и аккуратных полей Уилтшира, мелкая морось сменилась полноценным дождем, хлещущим прямо в ветровое стекло. Какой прелестной страной стала бы Англия, если бы кто-нибудь догадался завернуть кран с водой! Андре напряженно вглядывался в правую обочину, опасаясь за струями дождя просмотреть поворот, ведущий в деревню Нетер-Троллоп, где можно будет уточнить дорогу до поместья.

И все-таки он едва не проехал мимо. Деревня состояла всего из одной улицы, нескольких неаккуратно разбросанных, съежившихся под дождем коттеджей, крошечного почтового отделения, магазинчика и паба.

Паб «Герб Лампри» сообщал о себе несколько облезшей вывеской, на которой было изображено похожее на толстого червяка существо — с виду весьма свирепое и с двумя рядами здоровых зубов, — извивающееся над нечитаемым латинским девизом. Под вывеской имелась небольшая табличка, уточняющая: «Выпивка и закуска». Андре оставил машину на стоянке и, перешагивая через лужи, подошел к дверям.

Стоило ему войти, как разговоры в баре моментально стихли и головы полудюжины посетителей обратились в его сторону. Внутри пахло пивом, въевшимся в стены табачным дымом и сильнее всего — сырой одеждой. В камине едва тлела кучка угля, а все излучаемое ею тепло, не дойдя до посетителей, поглощалось большим черным лабрадором, с достоинством дремлющим прямо перед огнем. Пост за стойкой занимала плотная темноволосая женщина с лицом, сияющим всеми красками радуги, — косметики она явно не жалела.

— Доброе утречко, — приветствовала она Андре. — Что будем пить? Погодка-то самая подходящая.

Андре заказал пиво. Остальные посетители вернулись к своим разговорам, неразборчивым и приглушенным, точно обсуждались не футбол и огороды, а государственные тайны.

— А вот и пиво, — Барменша поставила перед Андре кружку. — Просто проезжали мимо? — поинтересовалась она, и глаза, обведенные ярко-синими тенями, блеснули от любопытства.

— Думал, может, вы подскажете мне, как проехать в Тротл-Холл? — справился Андре.

— Собрались навестить его светлость? — Она затянулась сигаретой, фильтр которой украшал ободок алой губной помады. — Пять минут отсюда, дальше по дороге. Здоровые железные ворота с этой гадостью наверху. Пропустить невозможно.

— С гадостью?

— Ну да, с этой тварью, с миногой. Как у нас на вывеске. Вроде как угорь, только с зубами, у меня от него прям мурашки, а куда денешься? Я бы, конечно, хотела какую-нибудь утку с собачкой или королевский дуб, но паб-то лорда Лампри [23], так что приходится терпеть.

— Это же историческое существо, Рита, — вмешался один из клиентов. — Ему уж сколько веков! Традиция.

— А мне плевать. — Рита прикурила следующую сигарету от окурка предыдущей. — У меня от нее мурашки. Из-за зубов.

Андре попытался промокнуть локоть, угодивший в пивную лужицу на стойке.

— А сам лорд Лампри часто сюда заходит?

— Не больно-то, — фыркнула Рита, — а Дафна бывает. Дочка его. — Она энергично покивала и многозначительно подмигнула Андре. — В субботу по вечерам. Любит немного поразвлечься эта Дафна. Ох, любит.

Она с явным нетерпением ожидала вопроса о том, как же именно развлекается Дафна субботними вечерами, но вместо этого Андре спросил:

— А леди Лампри? Она здесь бывает?

Рита оставила свой пост у пивных насосов, чтобы наклониться к нему поближе.

— Леди Л., — заговорщицки прошептала она, — вообще сделала отсюда ноги. Сбежала с адвокатом из Солсбери. В сто раз ее моложе! Но вы ведь знаете, как сейчас говорят.

Андре не знал и нисколько не хотел знать. Чтобы отвлечь Риту от дальнейших откровений, он поспешил заказать ланч, который на черной доске для объявлений гордо именовался «Завтраком пахаря». Завтрак пахаря, как выяснилось, состоял из буханки хлеба размером с небольшое бревно, завернутого в фольгу кубика масла, куска сыра и двух больших маринованных луковиц, от которых так и несло уксусом. На приложенной бумажной салфетке был изображен толстяк в поварском колпаке, держащий в руках плакат с надписью «Сытно и вкусно!». Андре использовал ее, чтобы немного заглушить вонь от луковиц, и от всей души пожалел пахаря.

Полчаса спустя, с ланчем, тяжелым камнем лежащим в желудке, он остановил машину у железных ворот и вышел, чтобы открыть их. От ворот начиналась широкая, посыпанная гравием дорога, которая, извиваясь, бежала между чудесными старыми дубами и каштанами. Андре заехал в ворота и снова вышел из машины, чтобы их закрыть. Сбившиеся кучкой, насквозь промокшие овцы подняли головы и принялись разглядывать его. Одна из них тонко что-то проблеяла, но ее жалобу почти заглушил стук дождя о гравий. Андре поежился и поскорее залез в машину.

В «Путеводителе по лучшим домам и замкам Англии» Тротл-Холл назван «внушительным особняком XVI века с некоторыми более поздними переделками» — чересчур великодушная характеристика, обходящая деликатным молчанием четыре века архитектурного беспредела. По-видимому, все предыщущие лорды Лампри, едва оказавшись при деньгах, бросались украшать свое родовое поместье пристройками, беседками, башенками, контрфорсами — иногда летящими, — арками, зубчатыми стенами, бойницами, фронтонами и всякими готическими излишествами, совершенно скрывшими первоначальное симметричное и благородное здание елизаветинской эпохи. В результате на пороге XXI века Тротл-Холл напоминал расползающееся во все стороны скопище бараков исключительной уродливости. Вволю налюбовавшись на эту красоту, Андре мысленно поблагодарил судьбу за то, что на этот раз ему не надо фотографировать дом снаружи.

Он потянул за шнурок звонка, висящий у массивных, обитых гвоздями дверей, но услышал лишь скрежет металла по камню. После второй, более энергичной, попытки откуда-то из глубины дома донесся собачий лай, с каждый секундой становящийся все громче и возбужденней. Потом по дереву с той стороны двери заскребли когти, послышалось чье-то ругательство и наконец — скрип несмазанных петель. Андре поспешно отступил в сторону, а из приоткрывшейся двери вылетела компания поджарых, рыжих, подвывающих от нетерпения псов, которые тут же запрыгали вокруг него.

— Вы, надо думать, фотограф. Андре отпихнул одну из собак подальше от своих чресл и, подняв глаза, увидел на пороге старика в длинном фартуке, надетом поверх черных брюк, жилетки и рубашки с закатанными до локтя рукавами. На руках у старика красовались очень грязные, но когда-то, видимо, белые хлопковые перчатки. Лицо под редкими, прилизанными волосами было худым и бледным, а щеки и нос испещрены сетью красных прожилок.

— Совершенно верно, — кивнул Андре. — А лорд Лампри?

— Смотрит гонки, — фыркнул слуга и кивнул: — Идите за мной.

В сопровождении собачьего эскорта они прошли по темному каменному холлу. Старик шагал осторожно, чуть согнувшись, точно ступал по льду, а со стен, из золоченых рам на них строго смотрели предыдущие лорды Лампри. Внутри было холодно, гораздо холоднее, чем снаружи, и стояла та особая английская сырость, которая поднимается от земли и постепенно пропитывает все тело, награждая вас ревматизмом и бронхитом. Андре напрасно озирался в поисках батарей.

По обшитому деревянными панелями коридору они подошли к открытой двери, из-за которой доносилась неразборчивая скороговорка спортивного комментатора. Потом другой, патрицианский, голос завопил: «Дай ему кнута, недоумок! Дай кнута!», за чем последовал стон горького разочарования.

Они остановились в дверях, и старый слуга громко откашлялся:

— Фотограф, милорд.

— Что? А, фотограф. — Лорд Лампри все еще не отрывался от экрана, наблюдая, как лошадей ведут в загон. — Ну так сходи за ним, Спинк. Веди его сюда.

Спинк выразительно закатил глаза к потолку:

— Он уже здесь, милорд.

Лорд Лампри наконец-то оглянулся.

— Бог мой, и правда здесь.

Он поставил бокал на столик и тяжело поднялся с кресла — высокий и грузный человек с обветренным, румяным, когда-то, видимо, красивым лицом. Лорд кутался в длинное твидовое пальто, из-под которого виднелись только коричневые вельветовые брюки да сильно поношенные замшевые туфли.

— Лорд Лампри. Рад познакомиться. — Он протянул Андре ледяную руку.

— Келли. — Андре оглянулся на экран телевизора. — Мне не хотелось бы отвлекать вас от…

— Ничего, до следующего забега еще полчаса — вполне хватит времени на чашку чая. Спинк, как насчет чашки чая?

— Сперва он хочет, чтобы я чистил серебро, а теперь подавай ему чаю! И как он себе думает, сколько у меня рук? — пробурчал Спинк, обращаясь к своему носу и к Андре, а потом, уже громко, осведомился: — Китайский или дарджилинг, милорд?

— Думаю, дарджилинг. Подай в большую галерею: мистер Келли заодно взглянет на шпалеры.

По коридору лорд провел Андре мимо нескольких больших комнат, мебель в которых была покрыта чехлами, и остановился на первой ступени широкой дубовой лестницы.

— Эпоха Елизаветы, — объявил он, постучав по резным перилам. — Весь этот дом — что-то вроде большого склада, если вы успели заметить. Мои предки, как сороки, тащили в него все что ни попадя — скульптуры, картины, черт-те каких жен. — Они уже поднялись по лестнице, и лорд взмахом руки указал на галерею, начинающуюся от лестничной площадки. — Ну и это, конечно.

Все стены в галерее были покрыты шпалерами: некоторые висели на специальных перекладинах, другие были вставлены в рамы.

— В основном здесь гобелены, — пояснил Лампри. — Очень недурные, на мой взгляд.

Андре молча кивнул. Он вглядывался в чудесные, приглушенные цвета и мысленно уже решал технические проблемы: снимать в этом узком, темном помещении будет непросто. Все изменения и перестройки, происходящие в поместье лордов Лампри, никоим образом не коснулись электропроводки — она осталась той же, что была в начале века, и на каждую стену приходилось по одной розетке. С освещением возникнут большие сложности.

Старик принес чай — почти черный, основательно прокипяченный. Сам Спинк, не выказывая ни малейшего желания вернуться к чистке серебра, неподвижно стоял в сторонке, скрестив руки на груди, и негромко цыкал зубом. Андре грел руки о чашку и любовался шпалерами. Лорд Лампри поглядывал на часы.

— Они просто великолепны, — сказал Андре, оторвавшись от созерцания. — А как давно они в семье?

— В восемнадцатом веке их привезли из Франции. — Лорд подошел к стене и нежно провел пальцами по одному из гобеленов. — Сейчас они практически бесценны.

Спинк бочком подобрался к Андре и прошептал, обдавая того ароматом джина:

— Все ворованные. Все до одного. Ни пенса за них не заплатили. — Он громко шмыгнул носом. — Чистый грабеж средь бела дня.

— Ну ладно, — сказал Лампри, — ухожу, чтобы не путаться у вас под ногами.

— Вернее, чтобы не пропустить забег в половине третьего, — вполголоса прокомментировал Спинк.

* * *

Битый час промучившись с настройкой освещения, заменой перегоревших лампочек и капризами древней проводки, Андре смог приступить к съемкам. Время от времени внизу, у основания лестницы, появлялся Спинк, критически поджав губы, поглядывал наверх и опять удалялся к своим обязанностям и джину. Самого лорда Лампри не было видно и слышно. Когда около семи старый слуга предупредил Андре, что пора переодеваться к обеду, тот сделал уже половину работы. Еще часика три завтра утром — и он будет свободен.

Спинк проводил Андре в отведенную ему «Синюю комнату» — название, подсказанное не только цветом гардин, но, очевидно, и цветом кожи ее замерзших постояльцев. Дожидаясь, пока тоненькая струйка горячей воды прикроет хотя бы дно ванны, Андре осмотрелся и пришел к выводу, что его ожидает не слишком приятная ночь. Пружинный матрас на прекрасной антикварной кровати оказался таким старым, что ровно посредине образовалась обширная впадина. Тусклая лампочка едва освещала прикроватную тумбочку. На другой тумбочке стоял стакан и полупустой графин с виски, предназначенный, вероятно, для того, чтобы не дать гостю окончательно замерзнуть. В комнате имелся газовый обогреватель, но, как сразу же выяснил Андре, отсутствовал газ. Он частями ополоснулся в трех дюймах чуть теплой воды, натянул на себя все, что у него было, и отправился вниз обедать.

Аперитивы в Тротл-Холле подавались в одной из малых гостиных — полутемной, похожей на пещеру комнате, обилием чучел напоминавшей столовую в «Гарвардском клубе». В дальнем конце комнаты спиной к камину стоял лорд и, приподняв край пиджака, грел у огня благородные филейные части. В углу у столика с напитками Спинк, притворяясь очень занятым, рассматривал на свет и протирал рукавом бокалы. Вошедшего в комнату Андре едва не сбила с ног радостная собачья стая.

— Гоните их пинками, когда очень надоедят, — посоветовал лорд Лампри. — Славные ребята, эти ирландские сеттеры, но ни малейшего понятия о приличиях. Фитц! Фитц! Лежать!

Собаки не обратили на команду ни малейшего внимания.

— Кто из них Фитц? — поинтересовался Андре.

— А все. Лежать, черт вас подери! Различить их все равно невозможно, поэтому проще назвать всех одинаково. Что будете пить?

Но Спинк уже принял решение.

— Виски, — объявил он, подавая гостю стакан на серебряном подносе, и конфиденциальной скороговоркой добавил: — Херес не вызывает доверия, а джин кончился.

Андре взял стакан и с облегчением обнаружил, что в нем нет льда. Растолкав псов, он подошел к хозяину и камину.

— Работа идет хорошо, надеюсь? — справился Лампри. — Вы, наверное, слышали, что случилось с предьщущим фотографом? Связался с моей дочерью и в итоге свалился с лошади.

— Да, я знаю.

— Беда в том, что Дафна считает, будто все умеют ездить верхом так же, как она. Но ее-то посадили на лошадь, едва ей исполнилось три года. Прекрасная наездница. Отличная посадка.

Пару минут они с лордом молча стояли у камина, и впервые за день Андре начал немного согреваться. К сожалению, это продолжалось недолго. С крайне озабоченным и серьезным видом к ним приблизился Спинк, постучал пальцем по своим часам и объявил:

— Повариха сказала, в половине восьмого, иначе все испортится.

— Ну и где Дафна? — вздохнул лорд. — Чертовы женщины. Почему они всегда опаздывают? А, Спинк?

— Наверное, прихорашивается, милорд, — хитро прищурился старик.

— Ладно, начнем без нее. Не стоит огорчать повариху.

Лампри осушил свой стакан, отдал его Спинку, скинул улегшуюся ему на туфли собаку, и через холл они с Андре отправились в столовую. Всю дорогу лорд ворчал: у дочери ни малейшего понятия о точности, вот своих чертовых лошадей она ни за что не заставит ждать, живет в доме, точно в отеле, и вся молодежь в наши дни такая же, о пунктуальности никто уже не вспоминает. Похоже, он оседлал своего любимого конька.

В столовой их встретили новые портреты, на этот раз женщин рода Лампри. Острые лица и остекленевшие глаза некоторых из них являли очевидное фамильное сходство с красующейся над камином головой огромного барсука. Длинный дубовый стол, накрытый на три прибора, располагался прямо под тяжелой люстрой. Казалось, ее маленькие электрические лампочки в форме свечей вот-вот начнут колебаться под ледяным сквозняком, пробивающимся сквозь щели в рамах.

Лорд Лампри уселся во главе стола, энергично позвонил в колокольчик и взялся за бутылку вина.

— Нам повезло, — объявил он, изучив этикетку. — «Латур» шестьдесят девятого года. А я-то думал, что Спинк уже весь выпил. — Он плеснул вина себе в бокал и понюхал. — Превосходно. Как вы относитесь к вину, Келли?

— Очень хорошо.

— Жаль.

Он до половины наполнил бокал Андре.

— Спинк давно служит у вас?

— Тридцать лет, а может, и больше. Начинал помощником посудомойки на камбузе, да так и остался. — Лампри пополоскал вино во рту. — Забавный старикан, но мы друг к другу привыкли. Он тут заправляет всем домом. Я к нему, честно говоря, очень привязан. Знаете, как это бывает со старыми слугами.

От необходимости ответить Андре спасло одновременное прибытие двух человек: в одну дверь, шаркая туфлями, вошел Спинк с супницей, а в другую — по-военному печатая шаг, рослая девушка в сапогах для верховой езды, бриджах, свитере с высоким воротником и в безразмерной стеганой безрукавке, которые так любят англичанки, живущие в деревне.

— Прости, что опоздала, папочка. У Перси опять начались колики.

Ее трубный голос эхом разнесся по комнате. Затем хозяйская дочь обратила внимание на Андре. Он поспешно поднялся.

— Мистер Келли, это моя дочь Дафна, — сообщил лорд, неохотно оторвавшись от изучения супа.

— Достопочтенная Дафна, — прошипел Спинк в ухо Андре, и он с трудом подавил желание опуститься на одно колено.

Достопочтенная Дафна тем временем разглядывала Андре так пристально, что он смутился. У нее были круглые голубые глаза, румяные щеки, каштановые волосы, завязанные сзади черной лентой, и красный след от жокейской шапочки на лбу. Лет через пятнадцать она, возможно, сильно прибавит в весе, а ее кожа огрубеет от ветра и холода, но сейчас, в двадцать лет, Дафна светилась здоровьем, точно молодое, породистое животное.

Лорд Лампри ткнул ложкой в маленький резиновый напальчник, плавающий в его тарелке:

— Спинк, это что за черт?

Спинк поспешил к нему и при помощи половника выловил напальчник.

— Вот он где! А повариха его обыскалась. Он, видно, соскочил у нее с порезанного пальца. — Он аккуратно завернул спасенный напальчник в носовой платок. — Вот она обрадуется. Он у нее последний.

Перед тем как начать есть, Андре внимательно осмотрел свою тарелку в поисках посторонних предметов. Коричневый виндзорский суп, к его удивлению, оказался отличным: густым, горячим, и повариха не пожалела хереса. Почувствовав чей-то взгляд, он поднял глаза и обнаружил, что Дафна по-прежнему пристально изучает его.

— Ездите верхом? — спросила она.

— Нет, к сожалению. Один раз, правда, ездил. Довольно давно, когда родители возили меня в Аркашон, неподалеку от Бордо. Там на пляже детей катали на осликах. Я, помню, продержался на своем минут десять. — Он улыбнулся Дафне. — Но ослик, честно говоря, был очень старым.

Упоминание о Франции заставило лорда Лампри на минуту оторваться от супа и произнести короткую речь о злонравии французов: их эгоцентризме, высокомерии, самодовольстве и нездоровом культе еды. Лягушки, прости господи, и улитки! А теперь еще и у их чертового франка до того высокий курс, что туда даже не съездишь. Что-то подобное Андре уже не раз приходилось выслушивать от знакомых англичан. Они относились к своим соседям с такой подозрительностью и неприязнью, точно Господь изначально поставил тех в несравненно более выгодные условия, обездолив при этом другие нации. И тем не менее каждый год британцы миллионами пересекали Канал, чтобы через пару недель вернуться со страшными рассказами о чашке кофе стоимостью в пять фунтов и легендарном хамстве парижских официантов.

Андре дождался, когда иссякнет красноречие лорда Лампри.

— Самое смешное, — философски заметил он, — что французы говорят об англичанах примерно то же самое, не считая еды, конечно. Их мнение об английской кухне я бы просто не решился здесь повторить. Но обвинения в высокомерии и снобизме — особенно в снобизме! — постоянно звучат и с той стороны Канала. По-моему, нам просто нравится не любить друг друга. — Он улыбнулся Дафне. — Я сам наполовину француз и могу вас заверить, что мы не так уж плохи.

— На лошадях французы сидеть умеют, — признала девушка. — Вы не слушайте папу. Он всех ненавидит. Знали бы вы, что он говорит о немцах. Да и об англичанах тоже. А уж о политиках! Только произнесите слово «Блэр» — и будете слушать его всю ночь.

— Одно можно сказать в пользу французов, — Лампри наполнил свой бокал и с явным сожалением плеснул в два других, — они делают очень хорошее вино. — Он подмигнул Андре и провозгласил тост: За вашу замечательную страну. Жаль, что она не наша, — добавил он чуть тише.

Во время этого разговора Спинк успел сходить на кухню и теперь вернулся с главным блюдом — обугленной тушкой в окружении отварных картофелин и брюссельской капусты. Предварительно испытав остроту лезвия своим пальцем, он вручил хозяину большой нож с костяной рукояткой и вилку.

— Нет ничего лучше курицы, выросшей на свободе, — заметил Лампри, готовясь расчленить птицу. Он попытался с размаху вонзить в нее вилку, но не сумел проткнуть подгоревшую кожу, и в результате курица вылетела из блюда и проехалась по столу, разбросав вокруг картошку и капусту.

— Боже милостивый, эта чертова птица еще жива! — воскликнул лорд. — Спинк!

— Боюсь, вы поспешили с первым ударом, милорд. — При помощи салфетки Спинк вернул курицу на место. — Я бы посоветовал вам сначала аккуратно воткнуть вилку, а потом — по рогам ее, милорд.

Собирая на блюдо разлетевшийся гарнир, старик украдкой поглядывал на Лампри.

— По каким рогам? Это же, черт подери, курица!

— Старый термин тореадоров, милорд.

Со второй попытки пригвоздив тушку к тарелке, Лампри замахнулся ножом.

— Olé, милорд, — хихикнул Спинк.

Андре никак не мог решить, что было жестче — курица или брюссельская капуста, но хозяева ели со здоровым деревенским аппетитом и с удовольствием положили себе добавки. Когда от птицы остался один лишь обглоданный скелет, лорд Лампри объявил передышку. Скелет унесли, а вместо него на столе появился графин с портвейном и остатки большого куска цилиндрической формы сыра стилтон.

За едой Дафна с отцом оживленно обсуждали лошадей, последний стипль-чез и перспективы следующего охотничьего сезона. Андре и его работа их, похоже, нисколько не интересовали, и в конце долгого и тяжелого дня он был этому даже рад. После чашки чуть теплого кофе, выпитой в гостиной, лорд Лампри заявил, что собирается посмотреть «последние катастрофы», как он называл десятичасовой выпуск новостей, и Андре, воспользовавшись моментом, извинился и отправился к себе.

Сжимая в руке стакан виски, он долго сидел на краешке кровати, трусливо оттягивая время, когда придется раздеться и улечься между простынями, напоминающими два куска ледяного стекла. Алкоголь проигрывал битву с холодом, а раздевание грозило немедленным обморожением. Андре еще не решил, поведет ли он себя как мужчина или, забыв о гордости, разденется под одеялом, когда раздался стук в дверь. В надежде, что это Спинк с грелкой или горячим кирпичом, Андре открыл и обнаружил на пороге достопочтенную Дафну.

— Покатаемся галопом?

— Как? В темноте? — изумился Андре.

— Если боишься, можешь не выключать свет, — успокоила его барышня и, сильно толкнув Андре в грудь, ударом сапога захлопнула дверь у себя за спиной.

11

К утру дождь прекратился, теплый ветерок принес запах весны, и даже уродливый фасад Тротл-Холла в лучах полуденного солнца выглядел не так ужасно. Андре закончил работу, уже распрощался с хозяевами и теперь укладывал в «форд» последнюю сумку. У дверей дома в ожидании чаевых маячил Спинк. Когда Андре захлопнул багажник, старик с неожиданным проворством подскочил к машине и почтительно распахнул перед ним водительскую дверцу. Ощутив в ладони купюру, он скосил глаза, чтобы оценить ее достоинство и не переборщить с благодарностью.

— Вы очень добры, сэр, очень добры. — Убрав двадцать фунтов поглубже в карман, он, видимо, решил, что теперь можно удовлетворить свое любопытство. — Как спалось, сэр? Не замерзли? Надеюсь, постель была удобной? — Лицо старика искривилось в многозначительной ухмылке.

Андре не мог не улыбнуться в ответ.

— В жизни так хорошо не спал. Спасибо, Спинк, — ответил он, заводя двигатель.

Я так и знал, казалось, говорило лицо старика. Догадался, когда увидел, как она смотрела на него за обедом — будто измеряла. Бойкая малышка. Вся в свою мамашу. Спинк взглянул на часы, вероятно, прикидывая, успеет ли сходить к Рите за бутылкой джина до того, как лорд Лампри пробудится от полуденной сиесты.

По дороге в Хитроу Андре с изумлением вспоминал минувшую ночь, больше всего похожую на интенсивный сеанс аэробики. Все, сказанное достопочтенной Дафной после первого приветствия, сводилось к нескольким рекомендациям технического характера и требованиям прибавить жару в критические моменты. В перерывах между заездами она допивала оставленное на тумбочке виски или дремала, совершенно игнорируя попытки Андре завязать вежливую беседу. От него явно ждали не разговоров, а работы, и он старался как мог. На рассвете Дафна оставила его совершенно истощенным и на прощанье, одобрительно похлопав по ягодицам, заметила, что у нее бывали и похуже.

В Хитроу Андре встретился с курьером из редакции, вручил ему отснятую пленку из Тротл-Холла, а потом буквально рухнул в кресло в зале вылетов. У него болели даже те мышцы, о существовании которых он раньше не подозревал. Еще одна такая ночь — и пришлось бы покупать костыли и обращаться за помощью к физиотерапевту. Даже рука, которой он набирал на мобильнике номер Люси, заметно дрожала.

— Андре! Ты где?

— В Хитроу. Жду рейса на Ниццу. Пленки в редакцию уже передал, так что можешь отправлять им счет. — Он не удержался и зевнул. — Извини. Последняя пара дней меня, похоже, доконала.

— Как там было?

— Холодно. Мокро. Странно. Повариха, дворецкий, портреты предков, везде собаки и никакого отопления. Лорд Лампри жалуется, что в наши дни невозможно загнать на крышу мальчонку, чтобы прочистить трубы. Я даже не знал, что люди еще так живут.

Люси хихикнула за три тысячи миль от него.

— Похоже, как раз подходящее для тебя место. Верхом не успел поездить?

— Лулу, у меня там минуты свободной не нашлось. Клянусь. — Что, кстати, было чистой правдой. — А как дела в Нью-Йорке?

— Нормально. Пока не слишком оживленно, но зато Стивен вернулся из отпуска, и теперь я могу хотя бы выйти на ланч.

— Отлично, считай, что я тебя уже пригласил. Сегодня вечером я встречаюсь с Сайресом Пайном, но через пару дней мы вернемся. Отведу тебя в «Ройялтон», и ты сможешь помахать ручкой Камилле.

— Тогда я захвачу оружие, — пообещала Люси.

По трансляции раздалось какое-то кряканье, и только чудом Андре догадался, что это объявили посадку на его рейс.

— Лулу, я позвоню тебе из Ниццы.

— Ах, вот куда я бы с удовольствием слетала на ланч. Удачной поездки!

Андре отключился, едва опустился в свое кресло в конце самолета. Засыпая, он еще успел представить себе, как сидит вместе с Люси в открытом кафе с видом на Средиземное море. Стюардесса, которая подошла, чтобы разбудить Андре перед взлетом, увидела на его лице счастливую улыбку.

* * *

По предложению Сайреса Пайна они заказали номера в «Красивом береге», небольшом симпатичном отельчике сразу за Английской набережной, неподалеку от Оперы. По утверждению Сайреса, там обычно останавливались приехавшие на гастроли дивы, а он всегда испытывал к ним слабость из-за монументальных бюстов. Сайрес прибыл в Ниццу через Париж и поселился в отеле на пару часов раньше, чем Андре. У портье он оставил для компаньона записку: «Пошел искать жареную рыбу с картошкой. Встретимся в баре в десять».

Андре перевел часы на французское время и обнаружил, что у него есть в запасе полчаса. Он распаковал сумку, внимательно осмотрел себя в поисках царапин и синяков, а потом принял настоящий горячий душ. Чувствуя, как тугие струи воды смывают с тела боль и усталость, Андре поклялся себе, что никогда больше слова плохого не скажет о французских водопроводах. Через десять минут он спустился в бар новым человеком.

Пайн появился вскоре после десяти, как всегда щеголеватый и немного театральный, в костюме из клетчатого твида и темно-лиловой бабочке. Он был переполнен — во всех смыслах только что съеденным обедом.

— Я и забыл, как прекрасно кормят во Франции! — восхищался он. — Наверное, от меня несет чесноком. Вы когда-нибудь ели равиоли с омаром?

Андре вспомнил, что последний раз перекусил в полдень, у кухонного стола в Тротл-Холле.

— Вы ведь, кажется, собирались найти рыбу с картошкой?

— Да, я был полон благих намерений, но милая девушка за стойкой посоветовала мне посетить ресторан под названием «Эскинад» неподалеку от порта, и я не устоял. Мне вообще редко удается устоять перед соблазном, должен признаться. — Пайн прервался, чтобы заказать бармену коньяк. — С удовольствием сообщаю вам, что горизонт чист. Я позвонил, как мы договорились, и выяснил, что Денуайе все еще на Багамах. Я с ним разговаривал. Приятный человек.

— А что вы ему сказали?

— Представился вице-президентом сотовой компании и сказал, что мы хотим вручить ему платиновую карту, дающую право на скидку в семьдесят пять процентов при всех международных разговорах. — Пайн усмехнулся в свой коньяк. — Он очень обрадовался. Ничто не радует богачей больше, чем возможность сэкономить. Попросил прислать карточку на Кап-Ферра, они переедут сюда на следующей неделе. Так что завтра нам придется иметь дело только со сторожем.

Андре улыбнулся и почтительно приподнял воображаемую шляпу.

— А образцы вы привезли?

— Конечно привез, милый юноша. У нас все готово.

* * *

В девять часов на следующее утро они уже сидели в машине и направлялись в сторону солнца и Кап-Ферра. На этот раз Пайн сменил гардероб и вместо костюма надел блейзер и нежно-розовые легкие брюки, а вместо привычной бабочки — шелковый галстук с «огуречным» узором.

— Как вы считаете, милый юноша, — волновался он, — я похож на декоратора или дизайнера интерьеров? С брюками я не переборщил?

— Честно говоря, Пайн, я видел всего одного живого декоратора, и это была женщина, мясистая и крайне довольная собой. Насколько я помню, она делала подушки и была, по-моему, в них же одета. — С трассы N98 он свернул на узкую дорожку, ведущую на мыс. — Не беспокойтесь, вы прекрасно выглядите. Знаете, самая большая ошибка, которую тут можно сделать, — это одеться в костюм от Армани. Тогда вас точно примут за шофера.

— В самолете я не терял времени зря и прочитал книгу о Ривьере, — поведал Пайн. — Узнал, что король Бельгии Леопольд имел на Кап-Ферра виллу и, когда купался, бороду прятал в специальный резиновый чехольчик. Какая прелесть! Мы уже приехали?

— Еще две минуты.

Андре волновался гораздо меньше, чем ожидал. Конечно, он помнил, что они собираются обманным путем проникнуть в чужой дом, но его спутник пребывал в таком отличном настроении, а его уверенность была такой заразительной, что очень скоро Андре перестал нервничать и тоже проникся оптимизмом. Он уже не сомневался, что в дом они так или иначе попадут. В худшем случае Сезанн окажется на своем законном месте. Тогда их ждет разочарование, но они скрасят его хорошим ланчем.

Он пожал плечами, притормозил и повернулся к Пайну:

— Дом — сразу за этим поворотом. Может, еще раз прорепетируем?

— Не надо, — твердо ответил Сайрес. — Основной план мы оба помним, а импровизация — основа успеха. Сделайте так, чтобы нас впустили в дом, а остальное предоставьте мне.

— Не говорите лишнего. Помните, что Клод, возможно, немного понимает английский.

— Я буду сама скромность.

— В таких штанах это затруднительно, — хмыкнул Андре.

Он остановил машину у ворот и нажал кнопку переговорного устройства.

— Oui? — ответил металлический голос.

— Bonjour, Клод. Это Андре Келли, помните меня? Фотограф. Месье Денуайе просил показать его приятелю дом. Он хочет что-то переделать в гостиной.

— Аttends.[24]

Замок щелкнул, и ворота медленно отворились, а Андре повернулся к Сайресу:

— Знаете, по-моему, лучше не упоминать вашего настоящего имени.

— Вы совершенно правы, милый юноша. Пожалуй, я возьму себе фамилию Пейсли. Фредерик Пейсли Третий. Старая семья из Палм-Бич. Шотландские предки.

— Особенно не увлекайтесь, — посоветовал Андре.

Он снял ногу с тормоза, и машина медленно покатилась по дорожке. Садовники спешно готовились к приезду хозяев: газоны были аккуратно подстрижены, кипарисы и пальмы причесаны и уложены, а клумбы засажены цветами. Мелкая водяная пыль из невидимой системы полива на солнце превращалась в сверкающую радугу, а снизу доносился плеск Средиземного моря.

— Денуайе неплохо устроились, — заметил Сайрес. — Я и сам не возражал бы провести тут лето. А на пороге, как я понимаю, нас ждет верный слуга?

— Да, это он.

Андре остановился и вышел из машины, и Клод поспешил ему навстречу — плотная приземистая фигура в легких брюках и рубашке-поло. Его лицо уже успело загореть на весеннем солнце, а улыбка поблескивала золотом.

— Как поживаете, месье Келли? — справился он, пожимая Андре руку.

— Слишком много работы, Клод, слишком много разъездов. Мечтаю пожить на Ривьере подольше. А как вы?

— Oui. Старею.

Он оглянулся на Сайреса, скромно стоящего у машины. В руках тот держал переплетенные образцы тканей и красок.

— Клод, это месье Пейсли из Нью-Йорка. — Двое мужчин сдержанно поклонились друг другу. — Он будет заново оформлять большую гостиную, а сейчас хочет уточнить размеры и подобрать краски, чтобы составить смету для Денуайе.

— Ah bon? — На приветливом лице Клода появилось удивленное выражение. — А мне хозяева ничего не говорили.

— Нет? Очень странно. — Андре изобразил работу мысли, а потом пожал плечами: — Ну, это не проблема. Давайте позвоним им.

Он повернулся с Сайресу и повторил все сказанное по-английски. Тот сразу же понял, что от него требуется. — Думаете, стоит звонить? — спросил он, взглянув на часы. — Там сейчас три ночи, а вы же знаете, как Бернар не любит, когда его будят.

Андре перевел все это Клоду и добавил:

— К сожалению, во второй половине дня у месье Пейсли назначена важная встреча в Париже. Он может осмотреть комнату только сейчас.

За этим последовало непродолжительное молчание. Андре ждал, затаив дыхание. Клод подумал, посмотрел на свои часы, словно надеялся найти там ответ, и наконец пожал плечами:

— С'est pas grave. [25] — Он взял невидимый телефон и поднес его к уху. — Позвоню месье Денуайе попозже. Проходите, — кивнул он, и они прошли.

Клод провел их через прохладный холл и распахнул двойные двери гостиной. В длинной комнате с высокими потолками было темно, и им пришлось подождать, пока слуга с нарочитой, как показалось Андре, неторопливостью раздвинет тяжелые шторы и откроет жалюзи. В комнату хлынул поток солнечного света, и он сразу же узнал декоративный кирпич вокруг камина, стены блекло-персикового, словно выгоревшего оттенка, тщательно расставленную, немного вычурную мебель, обюссонский ковер на полу, книги и безделушки на низеньких столиках. Все здесь было так же, как год назад. Точно так же.

— Это же просто чудо! — Сайрес вошел в комнату, аккуратно сложил свои образцы на диванчик и восхищенно всплеснул руками. — Божественные пропорции, такое изысканное освещение и часть мебели в самом деле хороша. — Он замер, постукивая ногой по мраморному полу. — Правда, эти кирпичи мне не слишком нравятся, а про портьеры я вообще лучше промолчу. Но у комнаты, несомненно, есть возможности. Прекрасные возможности.

Андре почти не слушал Пайна. Весь его оптимизм моментально улетучился, и на смену пришло мрачное разочарование. Он не отрываясь смотрел на картину над камином, а «Женщина с дынями» в упор смотрела на него. Даже рама была той же самой. Они зря потратили время.

Клод, сложив руки на груди, стоял у двери и явно не собирался оставлять их вдвоем. Андре постарался скрыть свое огорчение.

— Чем я могу помочь? — спросил он у Сайреса.

— Не могли бы вы записывать, пока я буду работать? Большое спасибо.

Голос Пайна не выражал никаких эмоций. Наверное, он владел своими чувствами лучше, чем Андре.

— Я полагаю, — продолжал Пайн, — что главное цветовое пятно комнаты — этот великолепный Сезанн. Значит, все остальное будем подбирать именно к нему. Ткани, цвета, краски — все должно соответствовать картине. С нее и начнем. Подойдите поближе.

Захватив охапку образцов, он встал перед камином и, задрав голову, принялся пристально разглядывать картину. Время от времени он подносил к ней какой-нибудь кусок ткани, а потом диктовал Андре его номер, а тот послушно записывал его в блокнот. Та же история повторилась и с образцами красок, а потом Сайрес проделал все во второй и в третий раз, словно не в силах сразу прийти к решению. Казалось, он заворожен картиной и никак не может отойти от нее. Все это продолжалось два часа. Скучающий Клод так и стоял у них над душой, а настроение Андре ухудшалось с каждой записанной в блокнот бесполезной цифрой.

Ближе к полудню Пайн снял несколько размеров и в последний раз взглянул на картину.

— Думаю, я видел достаточно, — заявил он. — Вы все правильно записали? — Не дожидаясь ответа Андре, он подошел к Клоду, энергично потряс тому руку. — Désolé. [26], что мы заставили вас так долго ждать, уважаемый. Вы были очень любезны. Огромное вам спасибо. Merci, merci. Vive lа Frапсе!

Клод в недоумении оглянулся на Андре, тот тоже выразил ему благодарность и пошел к машине. До ворот они с Пайном ехали молча. Только когда вилла скрылась из виду, Андре свернул на обочину и затормозил.

— Сайрес, даже не знаю, что сказать! Удивляюсь, как вы смогли доиграть весь этот спектакль. — Он сокрушенно покачал головой. — Мне ужасно жаль. Вы были великолепны, и от этого мне еще хуже.

— Вы жене могли знать наперед, милый юноша. А ведь картина-то — подделка.

— Как?!

— Великолепная подделка. Я совершенно уверен. — Пайн с усмешкой наблюдал за тем, как лицо Андре расплывается в счастливой улыбке. — Ну, хватит стоять. Поехали.

— Куда?

— Нас ждет ланч, юноша. Ланч.

* * *

На свете имеется не так уж много мест более приятных для ланча, чем открытая терраса ресторана «Вуаль Д'Ор», заставленная горшками с геранью и нависающая прямо над портом Сен-Жан-Кап-Ферра. Сайрес даже мурлыкал от удовольствия, когда усаживался за столик в тени старой оливы. Андре сумел удержаться от вопросов, пока они изучали меню и заказывали бутылку розового вина, но в конце концов любопытство взяло верх.

— Как вы узнали, что это подделка?

— А? Жареные crevettes [27] — это, наверное, неплохо — как вы думаете?

— Сайрес, ну перестаньте! Как вы узнали?

— Ну, думаю, это результат того, что много лет я очень пристально вглядывался в подлинного Сезанна: за то время, что я работаю в этом бизнесе, мне несколько раз доводилось иметь дело с его картинами. Глаз постепенно привыкает. Вы были на его выставке в Филадельфии в прошлом году? Я провел там два дня и все время смотрел, смотрел. Чудесный мастер. А вот и наш кормилец!

Подошедший официант откупорил бутылку и, приговаривая что-то про румянец юной девушки, разлил по бокалам дымчато-розовое вино. Выслушав заказ, он одобрительно кивнул и поспешил на кухню.

Сайрес поднял бокал к солнцу и полюбовался, прежде чем попробовать.

— Нет на земле места лучше, чем Франция, — вздохнул он. — Так на чем я остановился?

— На Филадельфии.

— Ну да. Я просто пытался объяснить, что глаз должен присмотреться к почерку художника, к его палитре, контрастам света и теней, перспективе, приемам композиции, к его кисти, наконец, а она может быть быстрой или медленной — все это не менее характерно, чем подпись на полотне. Уверен, что и у фотографов происходит то же самое. Вы ведь, наверное, сразу отличите подлинного Аведона от имитации. — Он улыбнулся. — Или, например, настоящего Келли от подделки.

— Разные весовые категории, Сайрес.

— Да, но вы ведь понимаете, что я имею в виду. Не существует единственно правильного способа определения подделок. Тут важно все — ваш глаз, ваш опыт и ваша интуиция, потому что это надо чувствовать кишками, как иногда не слишком изящно выражаются. Разумеется, экспертиза может установить возраст холста, красок, подрамника и гвоздиков, но даже экспертиза ничего не гарантирует. На свете существует масса старых, ничем не примечательных картин. Опытный мошенник купит такую за несколько долларов, выбрав при этом подходящий период, и на старом холсте напишет свою подделку. Чем моложе оригинал, тем легче подобрать материалы того же возраста, а ведь Сезанн умер всего девяносто лет назад. — Сайрес сделал глоток вина. — И подумать только — ведь за эту фальшивку наверняка заплатили гораздо больше, чем получил за свою картину Сезанн! Как забавно устроен мир.

Явился официант с подносом и расставил на столе тарелки, приговаривая:

— Les crevettes рour monsieur, еt lе Saint-Pierre аvес lа sauсе gaspacho. Voilà. Воп appétit, messieurs [28].

Андре пришлось на время отложить дальнейшие вопросы: его собеседник все свое внимание отдал еде. Кроме них на террасе сидело еще несколько пар. Их происхождение было нетрудно угадать по выбору столиков: местные предпочитали места в тени, а истосковавшиеся по теплу северяне — на самом солнце. Внизу, в порту, было совсем тихо. Яхты и катера мирно покачивались на волнах, а их владельцы в далеких офисах зарабатывали деньги, чтобы оплатить стоянку. В июле или августе они приедут сюда, на две недели превратятся в моряков и проведут отпуск, стиснутые борт к борту, среди себе подобных. Сегодня же в порту хозяйничали только чайки.

Кусочком хлеба Андре промокнул остатки соуса, поднял голову и обнаружил, что его сосед уже заглядывается на выложенные на доске сыры.

— Я начинаю думать, что чересчур долго прожил в Америке, — пожаловался Пайн, — и там стал жертвой отвратительной пропаганды: сыр вреден для здоровья, солнце вредно для здоровья и даже думать о табаке и алкоголе вредно для здоровья! Поразительно, как это французы умудряются дожить до преклонных лет? Возможно, что-то они все-таки делают правильно.

— Вы никогда не думали поселиться здесь?

— Я бы с удовольствием, милый юноша, но вопрос, к сожалению, упирается в доллары и центы. Дом в Нью-Йорке заложен, и я все еще выплачиваю долю за него своей последней жене. Но — кто знает? — одна удачная сделка может все изменить.

— Продажа Сезанна?

— Возможно, но пока загадывать рано. Надо сначала выяснить, где находится подлинник.

— Вы сказали, что в доме висит очень хорошая копия. Это не может послужить подсказкой?

— Да, и я почти наверняка знаю, кто ее сделал. Только один человек умеет так копировать импрессионистов. Если бы я не рассматривал холст так долго и так близко, я бы ничего не заметил. Отличная работа. Но хоть я и знаю, кто автор, отыскать его будет непросто. — Сайрес поманил официанта с сырами. — В «желтых страницах» его телефон не найдешь.

— А зачем нам его искать? Вряд ли он в чем-то признается, он же мошенник.

— Вот именно, — подтвердил Сайрес, — а мошенника всегда можно подкупить. Конечно, сделать это надо будет тонко, но, я уверен, мы справимся. Подумайте сами: насколько нам известно, кроме него в это дело замешан только сам Денуайе. Но он-то точно не признается, и один раз он вам уже солгал. Бог мой, вы только посмотрите на эти сыры! Как вы считаете, могу я рискнуть и взять камамбер? По-моему, он сам меня уже выбрал.

Он указал на сыр, и официант отрезал ему кусочек — зрелый, сочный и нежно-маслянистый.

— Аvес ça, monsieur? [29]

Пайн выбрал канталь и маленький шарик chèvre [30], заказал к сыру бокал красного вина и стал с интересом наблюдать, как делает свой выбор Андре.

— А вы? — спросил он. — Вам здесь, похоже, нравится, и вы знаете язык. Разве не славно было бы работать в своей маленькой студии в Париже? Или даже в Ницце? Вам ведь не надо каждый день являться в офис.

— Я последнее время подумывал об этом, — признался Андре, любуясь портом. — Но вся хорошая работа сосредоточена именно в Нью-Йорке. По крайней мере, так было еще две недели назад. Он вкратце поведал Сайресу о холодном душе, полученном от Камиллы и «DQ».

— Как только я вернулся с Багам, она перестала отвечать на мои звонки, — заключил он.

Сайрес нахмурился над своим камамбером:

— Это интересно. А она случайно не знакома с Денуайе?

— Ну, вообще-то знакома. В прошлом году мы ведь были у него вместе. Но с тех пор она ни разу не упоминала его имени.

— А вам не кажется странным, что это случилось практически одновременно? Сначала вы видите что-то, чего вам не полагалось видеть, а потом… — Сайрес выразительно провел пальцем у себя по горлу.

— Не знаю. Скорее всего это просто совпадение.

— Чем старше я становлюсь, тем меньше верю в совпадения, — задумчиво произнес Пайн.

* * *

В Купер-Кей Бернар Денуайе делал свои ежедневные пятьдесят кругов кролем и сильно нервничал. Звонок Клода разбудил его в шесть утра и совершенно выбил из колеи. Сначала он думал — вернее, надеялся, — что это жена решила сделать ему сюрприз, отремонтировав гостиную. Но выяснилось, что Катрин ничего об этом не знает и никогда в жизни не слышала имя Пейсли.

Он добрался до края бассейна, развернулся, на мгновение погрузившись с головой, и поплыл в обратную сторону. По дну, под слоем холодной воды, плыла его темная тень. Если план Хольца не сработает, у него будут серьезные неприятности. Все было так хорошо придумано. Его Сезанн потихоньку меняется на очень хорошую копию, оригинал выгодно продается, а деньги надежно прячутся в швейцарском банке. Никаких налогов на наследство и достаточно наличных, чтобы покрыть эти непредвиденные потери из-за неприятностей с банком Лионский кредит. И вот пожалуйста! С какой стати молодой фотограф так заинтересовался этой историей, и кто такой, черт возьми, этот Пейсли? Он закончил дистанцию, накинул махровый халат и пошел к себе в кабинет звонить.

На этот раз Рудольф Хольц не спешил его успокоить. Он и сам очень встревожился и, завершив разговор, поспешно слез со своей монументальной кровати. Этот фотограф начинал действовать ему на нервы. Хуже того — он становился опасным. Хольц побрился, принял душ и с чашкой кофе устроился за кухонным столом, чтобы хорошенько подумать. Разработанная им схема казалась такой надежной и вот уже два года работала без сучка и задоринки. Как и всё лучшие аферы, она была предельно проста. Камилла через свой журнал получала доступ в самые богатые дома мира. Она могла проводить в них часы и даже дни, ходить по комнатам, буквально забитым произведениями искусства, знакомиться с хозяевами и слугами, делать сколько угодно снимков и заметок. В итоге в ее журнале появлялась предсказуемо приторная статья, но это было всего лишь фасадом.

Помимо сбора материала для статьи, Камилла должна была узнать еще две вещи, о которых, разумеется, не писалось в журнале. Во-первых, она выведывала график передвижений хозяев, даты их отъезда на Карибы и возвращения с горнолыжных курортов, а во-вторых, выясняла все, что могла, об охране и сигнализации, которая частенько оказывалась устаревшей и на удивление примитивной.

Хольц, вооруженный этой информацией, инструктировал своих специалистов: художника и «менялу». С выбранного произведения делалась копия (с Голландцем ему, надо сказать, повезло — он оказался истинным гением), а когда владельцы уезжали на юг или на север, «меняла», тоже в своем роде художник, пробирался в дом и менял подлинники на копии. Только самый пристальный и опытный глаз мог бы заметить подделку. Оригинал находил себе новое пристанище в банковском сейфе или в токийском пентхаусе, а швейцарские счета Камиллы и Хольца увеличивались на кругленькую сумму. И никто ни о чем не догадывался. А в этом случае с Сезанном сам хозяин добровольно сотрудничал с ними, и, казалось бы, риска нет никакого. Казалось.

Размышления Хольца прервала Камилла, вернувшаяся из спортзала в темных очках, трико и шиншилловой шубе по щиколотку — премия за последнюю удачную сделку. Она наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Что за скорбь, дорогуша? У тебя такой вид, будто горничная сбежала с твоим Ренуаром.

Она достала из холодильника бутылку «Эвиана», бросила в стакан ломтик лимона и, только закончив с приготовлением завтрака, сняла наконец шубу.

Обычно вид Камиллы в трико оказывал на Хольца стимулирующее воздействие, и нередко он вынуждал ее сразу же проделать вторую серию упражнений, но сегодня ничего подобного не приходило ему в голову, а хорошее настроение подруги не на шутку раздражало.

— Этот твой чертов фотограф — он опять сует нос в чужие дела!

Камилла сняла черные очки — верный признак озабоченности.

— Я тут ни при чем, дорогуша. Я не разговаривала с ним уже две недели, как ты велел. Что он еще натворил?

— Вломился в дом Денуайе с каким-то типом по имени Пейсли, якобы декоратором. Знаешь такого?

— Никогда не слышала, — подняла брови Камилла. — Он точно не из первой двадцатки — их я всех знаю.

— Первая двадцатка! — пренебрежительно фыркнул Хольц. — Кучка торговцев тряпками.

— Они бывают нам очень полезны, Руди, и ты прекрасно об этом знаешь! — возмутилась Камилла. — А некоторые из них — мои ближайшие друзья. Джанни, например, или тот душка с трудным именем — никак не могу его запомнить.

— Клал я на твоего Джанни. — Хольц сердито постучал по столу пальцем. — Разберись с этим твоим фотографом, да поскорее, пока он не втравил нас в неприятности.

Камилла, которая как-то после ланча провела с Джанни пару часов у него в отеле (и, кстати, все было очень мило), сообразила, что дело серьезное и легкомыслие тут неуместно.

— Дорогуша, я уже опаздываю, — виновато сказала она, взглянув на свои спортивные часы (менеджер в «Картье» уверял, что они потонепроницаемые). — Что мне с ним сделать?

— Сделай так, чтобы он убрался как можно дальше. Если не сделаешь ты — сделаю я. Мне больше не нужны сюрпризы.

* * *

Камилла смотрела в затылок шофера и покусывала нижнюю губу. «Думай, дорогуша, думай, — торопила она себя. — Глаза у него, конечно, божественные, но разобраться с ним придется».

12

Во Франции им больше нечего было делать. Сайрес поменял билет так, чтобы они вместе с Андре возвращались домой прямым рейсом из Ниццы. Обоим не хотелось расставаться с Францией, но в то же время не терпелось попасть в Нью-Йорк.

По предложению Сайреса перед отъездом в аэропорт они заглянули на рынок и добрых полчаса с наслаждением выбирали там припасы для пикника в воздухе. Едва заняв свое место в салоне бизнес-класса, Пайн вручил стюардессе полиэтиленовый мешок с копченой лососиной, набором сыров, свежими багетами и бутылкой белого бургонского.

— Это наш ланч, — объяснил он. — Когда придет время, будьте добры подать нам его.

Стюардесса нахмурилась, но Пайн не дал ей возможности возразить:

— Вы такая милая девушка, — широко улыбнулся он. — У нас, видите ли, очень чувствительные желудки. Да, и проследите, пожалуйста, чтобы вино не замерзло, а просто охладилось.

— Просто охладилось, — серьезно кивнула девушка. — Понятно.

Глядя, как она удаляется по проходу, Андре удивлялся, почему не додумался до этого раньше. Несмотря на все потуги авиакомпаний и поваров, блюда, именуемые в меню телятиной, бараниной, морепродуктами, фрикасе или жульеном, всегда имели одинаково размороженный, пресный вкус. Да и вина, даже «специально отобранные нашим опытным сомелье», редко соответствовали своим этикеткам.

— Вы часто так делаете, Сайрес?

— Всегда. Странно, что и остальные не поступают так же. В самолете можно пить только коньяк или шампанское. Их трудно испортить. Кстати, вон несут бутылку. Вы как?

Стоя на взлетной полосе, «Боинг-707» уже разминал мышцы, готовясь оторваться от земли. Двое компаньонов пили шампанское и смотрели в иллюминатор на кучку провожающих на террасе аэропорта. Впервые за долгое время Андре путешествовал не один, а в компании, к тому же очень приятной, и именно поэтому он особенно остро ощутил свое одиночество. И, надо признать, виноват в нем только он сам. Есть ведь Люси, прелестная и пока еще свободная Люси, а что он сделал, чтобы приблизить ее к себе? Звонил из разных аэропортов и оставлял на милость типам в красных подтяжках. Андре как раз решил, что это надо менять — немедленно, как только он прилетит, когда Сайрес, словно подслушав его мысли, спросил:

— Вы когда-нибудь были женаты?

— Почти, — ответил Андре и удивился, обнаружив, что едва помнит ее лицо. — Пять лет назад. Но тогда я как раз начал много работать и часто уезжать, и, наверное, ей надоело меня ждать. Она вышла замуж за дантиста и переехала в Скарсдейл. Рано или поздно это должно было случиться. Я слишком мало бываю дома, в этом проблема.

— А я, наверное, бывал дома слишком много, — задумчиво сказал Пайн. — Говорят, что разлука лучше всего укрепляет брак. У меня были две попытки, и обе закончились слезами. — Он философски подвигал бровями и глотнул шампанского.

— Но женщины вам все-таки нравятся?

— Несомненно. Беда в том, что я никогда не умел отличать подлинник от подделки.

Андре впервые видел Пайна грустным, а потому решил оставить беседу о браке и любви на другой раз.

— Расскажите мне о человеке, который сделал копию Сезанна. Вы сказали, что знаете, кто он. Вы с ним знакомы?

— Нет, разумеется! Этот человек не ходит по галереям и коктейлям, раздавая свои визитные карточки, что и понятно при его-то занятии. Я даже не знаю, в какой стране он сейчас живет.

В тот момент наверху загорелся большой экран, и жизнерадостный голос начал объяснять, как следует вести себя в случае катастрофы и неминуемой гибели. Чтобы перекричать диктора, Пайн наклонился к самому уху Андре:

— Его зовут Францен, Нико Францен, и он родом из Амстердама. Голландцы вообще хорошо делают подобные штуки. Слышали когда-нибудь о новом Вермеере? — Андре покачал головой. — Тоже голландец. Его звали Хан ван Меегерен, и он специализировался на подделке Вермеера — брал старые холсты, вручную готовил краски, предусматривал все мелочи и очень неплохо на этом зарабатывал. Ему довольно долго удавалось всех дурить. Вообще перед такими людьми не грех снять шляпу. Они, может, и жулики, но очень талантливые. А наш приятель Францен специализируется на импрессионистах и, как мы могли заметить, делает это блестяще. Ходит слухи, что некоторые из его подделок висят в крупнейших музеях. То-то он, наверное, веселится.

— Как такое может случиться? Разве картины не проходят экспертизу?

— Конечно проходят. Но у каждой знаменитой картины есть своя родословная и история, за ней тянется целый шлейф экспертиз, сертификатов и заключений специалистов. Это как прецедентное право в юриспруденции. Если картина много лет считалась подлинной — это очень убедительная рекомендация. Эксперты ведь тоже люди, и они верят другим экспертам. Если они не ожидают увидеть подделку, а подделка достаточно хороша, то они ее и не видят. И я при обычных обстоятельствах не сомневался бы, что у Денуайе висит подлинный Сезанн. Только благодаря вам, милый юноша, я был настороже и потому разглядел фальшивку.

— Все это чем-то напоминает сказку о голом короле, — покачал головой Андре. Пайн улыбнулся и продемонстрировал свой пустой бокал показавшейся в проходе стюардессе.

— Да, примерно так оно и есть. Люди видят именно то, что ожидают увидеть. Но в нашем маленьком расследовании есть одна необычная деталь: то, что в обмане принимает участие сам владелец. По каким-то неведомым причинам Денуайе хочет избавиться от оригинала, но не может сделать это сам. Помимо Францена и того малого, что присматривает за виллой на Кап-Ферра, в этом заговоре должны быть и другие участники. Одной семьей тут не обойдешься. Ему обязательно пришлось привлекать каких-то посторонних людей.

Пайн сделал паузу, чтобы пококетничать со стюардессой, наливающей им шампанское, а Андре тем временем вспомнил сделанное им накануне замечание о совпадениях.

— Даже не собирался вам об этом рассказывать, — сказал он, — но, пока я ездил на Багамы, моя квартира была ограблена. Воры вынесли все, что имело отношение к фотографии, — камеры, пленки, старые слайды, но кроме этого ничего не тронули.

Брови Пайна удивленно вздернулись.

— Ну и ну! И одновременно с этим главный редактор перестала отвечать на ваши звонки?

— Камилла? — засмеялся Андре. — Что-то я не могу представить, как она спускается по пожарной лестнице с мешком за спиной.

— Да я и не говорю, что это сделала она. — Сайрес задумчиво взболтал шампанское пластиковой палочкой. Просто еще одно странное совпадение.

* * *

Часть дороги из аэропорта они проделали в одном такси. Было решено, что Сайрес в ближайшее время вбросит несколько пробных шаров в среду обитателей арт-рынка и постарается выяснить что-нибудь о местонахождении Францена, а Андре предпримет еще одну попытку поговорить с Камиллой. Теперь он прикидывал, как лучше это сделать. Звонить ей на работу, похоже, бесполезно, а домой — невозможно, так как номер ее домашнего телефона охраняется строже, чем государственная тайна. «Случайное» столкновение в холле редакции тоже, скорее всего, не принесет никакого результата. Значит, остается одно: в роли умирающего с голода просителя заявиться рано утром к ней в офис и застать врасплох.

Путешествие с Пайном пошло ему на пользу, поездка оказалась не напрасной, а потому Андре пребывал в прекрасном настроении и, несмотря на разницу во времени, был бодр и готов к подвигам. Едва зайдя в квартиру, он бросил сумки на пол и поспешил проверить автоответчик.

«Дорогуша, куда же ты пропал? Я с ума схожу от беспокойства, — ворковала Камилла грудным голосом обольстительницы, в котором не было ни грамма искренности. Она всегда говорила так, если ей что-нибудь было нужно. — Я звонила этой пигалице в твоем агентстве, но она тоже ничего не знает. Мне просто необходимо встретиться с тобой. Мы уже сто лет не виделись, и у меня есть для тебя замечательная новость. Выбирайся из своей норы и непременно позвони мне. Ciao».

И еще:

«С возвращением, путешественник. Хочешь, новость? Война окончена! Камилла звонила два раза и даже была почти вежлива. Представляю, чего ей это стоило. Говорит, у нее есть для тебя какая-то дивная работа. И кстати, я ей не сказала, где ты. Позвони мне, ладно?»

Андре посмотрел на часы, произвел вычисления и, обнаружив, что в Нью-Йорке только начало шестого, набрал номер офиса.

Быстро покончив с разговором о делах, он собрался с духом и выпалил:

— Лулу, я тут подумал и решил, что чересчур долго влюблен в тебя на расстоянии и с этим пора кончать. Нет, то есть я не то хотел сказать. Я хочу сказать, что пора кончать с расстоянием. То есть, конечно, если ты… О, черт! Послушай, я не могу говорить все это по телефону. Давай я зайду за тобой в шесть, и мы где-нибудь пообедаем?

Он замолчал и услышал, как Люси дышит в трубку и как в офисе звонит второй телефон.

— Андре, у меня уже назначено свидание.

— Отмени его.

— Даже так?

— Да. — Андре энергично кивнул. — Даже так.

Последовавшая за этим пауза показалась ему бесконечной.

— Андре?

— Да?

— Только не вздумай опаздывать или говорить, что ты едешь в аэропорт.

Он стремительно принял душ, побрился и полчаса спустя уже шагал по Западному Бродвею, что-то насвистывая и держа в руке единственную белую розу на длинном стебле. Один из промышляющих здесь бродяг наметанным глазом определил человека в приподнятом настроении, приблизился к нему и, еще не успев ничего сказать, заработал улыбку и десятидолларовую купюру.

Без нескольких минут шесть Андре нажал на звонок и, зажав розу зубами, просунул голову в дверь офиса. Стивен, партнер Люси, удивленно поднял на него глаза.

— О, Андре! Это очень неожиданно. Я и не подозревал, что ты так ко мне относишься.

Андре покраснел, вынул изо рта розу и только после этого вошел.

— Где Люси?

— Срочно наклеивает ресницы, — ухмыльнулся Стивен. — Не волнуйся, сейчас придет. Как жизнь?

Дверь у него за спиной скрипнула, и, обернувшись, Андре увидел Люси в голубых джинсах и просторном белом свитере, очень эффектно контрастирующем с ее шоколадного цвета кожей. Она смотрела на розу в его руке.

— Вот, — он протянул цветок, — это тебе. Как раз к твоему свитеру.

Стивен крутил головой, переводя взгляд с одного серьезного и напряженного лица на другое.

— Как жаль, что ты пропустила его появление Люси! — сокрушенно вздохнул он. — А что, во Франции модно жевать розы? — невинно поинтересовался он у Андре.

Тот взял с дивана пальто Люси и помог ей надеть его. Когда он освобождал запутавшиеся под воротником волосы, пальцы коснулись шелковистой кожи ее шеи. Андре с трудом сглотнул.

— Как-нибудь напомни мне прислать твоему милому партнеру букетик репейника, — попросил он Люси, выходя с ней из офиса.

Стивен с улыбкой смотрел им вслед, довольный подтверждением того, о чем он давно уже догадывался. Дверь закрылась, и он взялся за телефон, чтобы позвонить своей девушке. Надо бы пригласить ее в какой-нибудь хороший ресторан или купить ей цветы. Похоже, романтичность заразительна.

* * *

Сайрес Пайн начал листать записную книжку, едва добравшись до дома. Хотя у него и была заготовлена вполне приличная легенда, все знакомые арт-дилеры реагировали на нее примерно одинаково. Мы никогда не имели дело с фальшивками, уверяли они, и Сайрес представлял, как они крутят носом в воздухе. Он-то прекрасно знал, что каждый хоть один раз да попадался, но напоминать об этом не имело смысла. Тогда он решил поискать менее респектабельные, но зато живущие в реальном мире источники. Записная книжка уже подходила к концу, когда Пайн натолкнулся на фамилию Виллерс. Он хорошо помнил и ходившие в свое время слухи, и скандал, и последовавшее за ним изгнание из рая. Если кто и может ему помочь, то именно Виллерс.

Это произошло в 1980-е годы, когда на арт-рынке Нью-Йорка крутилось невиданное количество денег. Тогда Виллерс считался истинным баловнем судьбы. Худой, элегантный, английский до мозга костей, связанный с аристократами родством, которое с каждым проведенным в Америке годом становилось все ближе, он и правда был наделен верным глазом и безошибочным чутьем. Аукционные дома приглашали его для консультаций. Музеи советовались с ним. Коллекционеры наперебой приглашали его в гости. И все сулили ему славу, почетные должности в советах музеев и фондов и в итоге — заслуженное место среди столпов общества.

Но «в итоге» не устраивало Виллерса. Ему хотелось наличных, причем немедленно, и вскоре он начал оказывать небольшие любезности владельцам картин, подлинность которых вызывала сомнения. Подтверждение из уст Виллерса развеивало подозрения раз и навсегда, и владельцы благодарили эксперта старым как мир способом. Виллерс процветал и становился все жаднее, что, конечно же, не считается большим грехом в мире искусства. Хуже было то, что вместе с жадностью росли его самоуверенность и беспечность. Кроме того, он не желал скрывать обрушившегося на него богатства. О его двухэтажной квартире, винтажном «бентли», загородном доме в Хэмптонсе, вечеринках и целом стаде блондинок то и дело писали отделы светской хроники всех газет. Его называли «золотым мальчиком мира искусств», а он с наслаждением внимал этому.

Падение Виллерса было стремительным и сопровождалось большим шумом. Нет ничего приятнее для журналистов, как поймать человека более удачливого, чем они сами, со спущенными штанами. Все началось, когда одно полотно XVII века, которое Виллерс признал подлинным, было продано за несколько миллионов долларов. Новый владелец по требованию страховой компании понес картину на экспертизу. Анализы дали неоднозначный результат, поэтому были проведены новые экспертизы и новые анализы. С их помощью удалось установить, что гвоздики, которыми полотно крепилось к подрамнику, изготовлены в XVIII веке, а сам холст и того моложе. Картину официально признали подделкой. Как только об этом стало известно, владельцы других картин, купленных после одобрения Виллерса, бросились к экспертам. Обнаружилось еще несколько фальшивок, и за несколько недель «золотой мальчик» превратился в человека, подозреваемого в мошенничестве.

Иски, посыпавшиеся на Виллерса, вынудили его распродать все свое имущество, блондинки куда-то испарились, как поступают все блонд в подобных обстоятельствах, высшее общество повернулось к нему спиной, и теперь он с трудом зарабатывал себе на жизнь, консультируя тех немногих, кого его верный глаз интересовал больше, чем подмоченная репутация. Звонок Сайреса Пайна раздался в его квартире в момент, когда с заказами было особенно туго, и потому обрадовал Виллерса. Уже через полчаса он сидел в кабинете у Пайна и быстро приканчивал налитую хозяином водку.

— Очень любезно, что вы без промедления зашли ко мне, мистер Виллерс. Как я уже упоминал, мне хотелось бы поскорее закончить с этим делом. — Пайн виновато пожал плечами. — Вы же знаете наших клиентов — они хотят, чтобы все было сделано вчера.

Виллерс, худой и довольно потасканный, был одет в элегантный костюм в тонкую полоску, который, как и хозяин, явно знавал лучшие дни. Воротник его рубашки заметно обтрепался, а длинные жидкие волосы уже давно следовало бы подстричь. Он улыбнулся Пайну, продемонстрировав желтые, прокопченные зубы.

— Честно говоря, я сейчас не очень занят, — признался он, болтая лед в стакане. — Могу выкроить время для небольшой работы.

— Прекрасно, прекрасно. — Сайрес отставил водку и наклонился ближе к собеседнику. — Разумеется, все это должно остаться между нами. — Виллерс молча кивнул. — У моего клиента имеется весьма недурная коллекция — в основном импрессионисты и пара-тройка более современных художников вроде Хокни. Часть ее он хранит в своей квартире в Женеве, а часть — в фамильном особняке в Тоскане. Очень славный домик, должен заметить. Но в последнее время мой клиент что-то занервничал. Недавно в Тоскане случился ряд ограблений, о чем вы, скорее всего, не слышали. Дело в том, что правительство решительно пресекло все слухи — якобы это плохо скажется на туризме, на инвестициях, ну и тому подобное. Однако моему клиенту очень не хочется оставлять ценнейшие картины в доме под охраной одной лишь сигнализации и древнего сторожа. Вы следите за моей мыслью?

На самом деле Виллерс не только следил, но и отчасти обгонял его мысль. Ему уже доводилось слышать все это раньше. Сначала обязательная легенда, и только потом собеседник доберется до сути. И эта суть, как правило, бывает весьма сомнительного свойства. Он уже чуял запах денег.

— Да, это, должно быть, очень неприятно, — кивнул Виллерс. — Простите, не могли бы вы плеснуть мне еще водки?

— Особое беспокойство моему клиенту внушает безопасность двух картин, — продолжал Пайн, добавляя в стакан лед, — и потому я решился дать ему совет. — Он протянул стакан гостю и сел. — «Спрячьте оригиналы в банке, — сказал я ему, а вместо них повесьте в доме копии». Как вы находите такую идею?

Все понятно, ему нужен копиист, сделал вывод Виллерс.

— Очень разумно.

— Он тоже так решил. Но настаивает, чтобы копии были самого лучшего качества.

— Ну разумеется. Вы не могли бы назвать мне имя клиента?

— Он предпочитает сохранить его в тайне. Как и все они, впрочем. Но уверяю вас, средства у него весьма значительные. — Пайн минуту пристально смотрел Виллерсу в глаза, а потом добавил: — И должен заметить, он человек не жадный. Уверен, что с оплатой проблем не будет.

Все идет согласно сценарию, думал про себя Виллерс. Похоже, деньги сами плывут в руки.

— А что за художники?

— Один Писсарро и один Сезанн.

— Гм-м-м.

Виллерс мысленно умножил на два сумму, которую собирался запросить сначала. Тут нужен Францен, и только он. Но сначала надо будет кое с кем переговорить.

— Я постараюсь помочь вам, мистер Пайн. Можете дать мне сутки?

В такси по дороге домой Виллерс размышлял о том, какай частью гонорара ему придется поделиться. А может, рискнуть, связаться с Франценом напрямую и забрать себе все? Нет, не стоит, с сожалением решил он. В конце концов все выйдет наружу, и тогда еще один человек никогда больше не предложит ему работу. Жадный, мстительный карлик. Что ему несколько тысяч долларов? Такси остановилось, и Виллерс с отвращением взглянул на кошмарную бетонную коробку, в которой теперь жил. Таксист, недополучивший чаевые, выкрикивал ему в спину оскорбления, и Виллерс, ссутулившись, поспешил скрыться в подъезде.

Выпив на удачу еще глоток водки, он набрал номер.

— Квартира Хольца.

— Он у себя? Это Виллерс.

— Мистер Хольц обедает, сэр.

— Это очень важно.

Господи, до чего же тошно общаться с дворецкими, если они не твои.

Прошла минута. В трубке послышался щелчок:

— Да?

Виллерс постарался, чтобы голос звучал сердечно:

— Извини, что беспокою тебя, Руди, но, по-моему, наклевывается что-то интересное. Есть работа для Францена, а я ведь знаю, что ты любишь сам иметь с ним дело.

— Кто заказчик?

— Сайрес Пайн, а он представляет интересы какого-то европейца. Имени называть не хочет. Ему нужны Писсарро и Сезанн.

Хольц раздумывал, глядя в приоткрытую дверь кабинета. Из столовой до него доносился смех Камиллы. Он слышал о Пайне и не раз видел его на выставках. У него хорошая репутация, и в будущем он может быть полезен. Сам Хольц останется в тени, а все возможные неприятности свалятся на Виллерса.

— Ну хорошо, — наконец сказал он в трубку. — Завтра я позвоню Францену. Дождешься моего звонка, а потом можешь дать его номер Пайну. Хотя, — Хольц издал звук, который по незнанию можно было принять за смех, — «дать», наверное, неправильное слово.

Виллерс поморщился. От этой маленькой гадины ничего не скроешь.

— Ну, вероятно, я возьму с него небольшую плату за информацию, — признался он.

— Даже не сомневаюсь. Ладно, со мной можешь не делиться. Купишь ящик «Крюга» за мою услугу — и мы в расчете.

Возвращаясь в столовую, Хольц чувствовал себя очень щедрым. А пятьдесят процентов, которые он получит с гонорара Францена, и так выльются в шестизначную цифру.

— Извините, — улыбнулся он своим гостям, садясь за стол. — Моя матушка во Флориде обедает рано и считает, что все должны поступать так же.

Он положил в рот кусочек молодой баранины и прикинул, не увеличить ли свою долю до шестидесяти процентов. С учетом дикой стоимости международных звонков это будет только справедливо.

А Виллерс тем временем изучил содержимое своего холодильника — наполовину пустая бутылка водки плюс почерневший кусок ливерной колбасы — и решил в предвкушении будущего гонорара сходить куда-нибудь пообедать. У него еще немало останется после того, как он купит этому ублюдку его шампанское. Уж винтажное-то он точно выбирать не станет.

13

Телефонный звонок, раздавшийся над самым ухом, бесцеремонно выдернул его из сна, и даже натянутая на голову подушка не заглушила навязчивые трели. Андре почувствовал, как рядом кто-то зашевелился, потом ощутил тепло чужой кожи и наконец тяжесть на своей груди, когда Люси потянулась за трубкой.

Он смутно слышал ее сонное «але», а потом подушку с уха сняли, и Люси легонько прикусила его мочку.

— Это Камилла.

Она сунула ему трубку и пристроила голову у него на плече. Андре с трудом подавил зевок.

— Ну наконец-то! Я так рада, что тебя застала!

Чересчур громкий и бодрый голос Камиллы заставил его поморщиться и отодвинуть трубку подальше от уха.

— Как дела, Камилла?

— Лучше не бывает, дорогуша, вот только очень соскучилась по тебе. Нам надо о многом поговорить. Знаешь, у меня сегодня образовалось окно, и я подумала — почему бы не пригласить моего любимого фотографа на ланч? Только мы вдвоем.

Андре услышал, как Люси прошептала ему в шею: «„Моего любимого фотографа“! Боже милостивый».

— Андре, ты меня слушаешь?

— Да. Конечно. Отлично.

— Ну и хорошо. В час в «Ройялтоне»?

— Да, в час в «Ройялтоне».

— Андре, а кто сейчас снял трубку? — не удержалась Камилла.

— А, это. Приходящая уборщица. — Люси подняла голову, усмехнулась и довольно больно куснула его за шею. Андре невольно охнул. — По четвергам она всегда приходит рано.

— Сегодня среда, дорогуша. Увидимся в час.

Следующие полчаса Андре провел, энергично желая Люси доброго утра. Наконец она оттолкнула его руки и выскользнула из постели.

— Все, мне надо идти. Все остальное оставь на потом, хорошо? — Она вернула подушку ему на ухо.

Под приглушенный шум душа Андре опять задремал, ощущая непривычное блаженство, чувствуя ее запах на простынях и подушках, удивляясь, зачем надо было ждать так долго. Окончательно он проснулся, только когда почувствовал запах кофе, а рука Люси коснулась его плеча.

— Андре, пора бы уже навести порядок в твоей квартире.

Он сел на кровати и забрал у нее чашку с горячим напитком.

— Да, Лулу.

— У тебя холодильник похож на научную лабораторию. Там целые колонии плесени, и они быстро размножаются.

— Да Лулу.

Она наклонилась, чтобы поцеловать, его.

— И постарайся ни во что не влипнуть, слышишь?

Он начал скучать, едва за ней закрылась дверь.

Четырьмя часами позже, все еще ощущая легкое и радостное головокружение, Андре шел следом за официантом к заказанному Камиллой столику. Лица остальных клиентов, словно линзы фотокамер, поворачивались в его сторону в надежде увидеть знаменитость и тут же отворачивались, даже не пытаясь скрыть ни интереса, ни последующего разочарования.

Та же история повторялась во всех модных ресторанах, где собирались на бизнес-ланчи пенки нью-йоркского общества. Своим успехом эти заведения были обязаны не столько кухне, которую мало кто замечал, сколько звездности клиентуры. А как известно, звезды — модели, актеры, писатели и сливки медиа-сообщества — это публика очень чувствительная ко всем тонкостям ритуала и к собственному рейтингу, показателем которого служит отведенное им место. Изгнание за дальний столик в каком-нибудь глухом углу означает для них забвение, и для тех, кто сидит там, минеральная вода превращается в уксус, а карпаччо из тунца — в пепел. «Скажи, что ты ешь, и я скажу, кто ты», — говаривал когда-то великий Брилья-Саварен, но в наши дни это высказывание явно устарело. «Скажи, где ты сидишь, и я скажу, кто ты», — звучит гораздо современнее, и не исключено, что скоро в меню будут предлагать не блюдо дня, а personna gedujour [31], почтившего ресторан своим присутствием.

Андре размышлял об этом, пока его вели через зал и усаживали за один из центральных столиков с почтением, полагающимся гостю одного из самых преданных и выдающихся клиентов. Камилла, разумеется, опоздала. Она лавировала между столиками, рассчитывая в основном на память, потому что глаза были закрыты черными очками. Ее появление вызвало в зале рябь оживления и приветствовалось залпами воздушных поцелуев.

— Андре! — воскликнула она так, точно его присутствие за столиком было для нее приятным сюрпризом, украсившим безрадостный день. — Как ты поживаешь? Дай-ка я тебя разгляжу. — Что она и сделала, опустив очки до середины носа и наклоняя голову то к одному плечу, то к другому. — Вижу какой-то особенный блеск в глазах, дорогуша. А что это у нас на шее? Андре втянул голову и засмеялся.

— Ты прекрасно выглядишь, Камилла. Давно тебя не видел. Дела?

— Не то слово, дорогуша. Работала день и ночь, чтобы сделать тебе маленький сюрприз. Но сначала расскажи свои новости. Я, кажется, где-то слышала, что ты был в Европе?

— Несколько дней в Англии. Андре изложил ей тщательно отредактированную версию своей поездки, украсив ее описаниями лорда Лампри и гобеленов из Тротл-Холла. Он как раз заканчивал рассказ об ожившей курице, когда сумочка Камиллы сначала завибрировала, а потом и зазвонила. Пока она болтала по телефону, он сделал заказ, и официант остался стоять у него за спиной, дожидаясь окончания разговора. Камилла подробно описала ему, какую именно комбинацию листьев салата она предпочитает, а потом с усталым вздохом незаменимого и потому задерганного руководителя повернулась к Андре:

— Так на чем мы остановились?

— Ты собиралась рассказать мне, чем была так занята.

Он откинулся на спинку стула, даже не представляя, чего ожидать, и затем в течение получаса подвергался массированной атаке Камиллы, любящей и умеющей убеждать. Черные очки были сняты за ненадобностью, глаза не мигая смотрели в его глаза, рука изящно жестикулировала и иногда для убедительности сжимала его пальцы, а тарелка с салатом так и осталась нетронутой. Любой сторонний наблюдатель мог бы с уверенностью сказать, что для этой дамы не существует ничего, кроме сидящего напротив молодого человека. За долгие годы Камилла отточила интонации и жесты до совершенства, и даже Андре, уже не раз присутствовавший при подобном спектакле, был покорен. Да, надо сказать, и сама идея, которую с таким пылом продавала Камилла, показалась ему весьма привлекательной. Она хорошо его знала и очень тщательно выбрала наживку.

Речь шла о книге. Нет, не просто о книге, а об исчерпывающем реестре всех самых замечательных домов мира. Андре будет их фотографировать, а журнал оплачивать все расходы. Одна из дочерних компаний Гарабедяна возьмет на себя издание и рекламу. Все величайшие дома мира, дорогуша! Голос Камиллы срывался от полноты чувств, как у политика, делающего предвыборные обещания. И прямо над названием — тут она сделала паузу, чтобы написать что-то в воздухе — твое имя! Потом будет рекламное турне и иностранные издания — Германия, Италия, Япония, весь мир! — выставка фотографий и версия на диске. После этого Андре, несомненно, станет самым известным в мире фотографом в своей области. И, само собой, получит кучу денег — продажа авторских прав за границу, на телевидение, авторский гонорар и отчисления с переизданий. Деньги будут просто сыпаться на него. Камилла восторженно махнула волосами и уставилась на Андре в ожидании ответа.

Несколько мгновений он в самом деле не мог найти слов. Это была воплощенная мечта, шанс всей его жизни. При иных обстоятельствах он бы уже заказывал шампанское и обнимал Камиллу, рискуя испортить ее макияж. Но сейчас на дне души шевелился упрямый червячок сомнения. Слишком уж гладко все получалось, слишком своевременно.

— Прости, — сказал он наконец, — но я что-то совершенно растерялся. Мне надо немного времени, чтобы все это осознать. Расскажи мне пока о сроках. Ведь, как ты понимаешь, за две недели такое не снимешь.

Подобные мелочи Камилла отмела одним взмахом руки, в результате чего к ней тут же подскочил официант.

— У тебя будет столько времени, сколько тебе понадобится, дорогуша.

Официант немного растерялся и даже попытался забрать ее тарелку, но вторым взмахом Камилла отослала его прочь.

— Это будет настоящий художественный памятник, а не книга! Представь себе — Санкт-Петербург, Джайпур, замки Шотландии, Марракеш, Бали. Венеция — Боже, Венеция! — Ее волосы снова взметнулись в воздух. — Год, полтора года — сколько понадобится. — Голос Камиллы сделался тише и интимнее. — По правде говоря, я уже набросала для тебя план первых поездок. Там придется чуть-чуть поспешить только в самом начале. Надо снять один фантастический старый дом в Гонконге, а ведь сейчас там довольно тревожная обстановка.

— В самом деле?

— Китайцы, дорогуша! Власть перешла к китайцам, и кто знает, когда они захотят превратить все старые дома в общежития для работниц-коммунисток? Главное, чтобы ты успел туда до того, как наш друг мистер Чой подожмет хвост и переберется в Беверли-Хиллз, поближе к своим денежкам. — Она отодвинула тарелку и поставила локти на стол. — Так что туда тебе придется съездить как можно быстрее.

Теперь червячок подозрения вертелся у Андре внутри как уж на сковородке.

— Но чашку кофе я успею выпить?

Камилла просияла и погладила его по руке:

— Я так рада, что тебе понравилась эта идея, дорогуша! Вы просто созданы друг для друга.

Она рассталась с ним у входа в ресторан, наказав на прощанье как можно скорее оформить визы, сделать прививки и созвониться с Ноэлем насчет билетов и денег. Камилла уселась в машину и поздравила себя с успехом. Он проглотил наживку как миленький и еще до конца недели наверняка отправится в Гонконг. Руди будет доволен.

Андре вернулся в ресторан и из вестибюля позвонил Сайресу Пайну. Тот даже не дал ему заговорить:

— У меня отличные новости, милый юноша! Я нашел Францена, и он, слава богу, живет во вполне цивилизованном месте. Надеюсь, вы не станете возражать против поездки в Париж?

— Сайрес, я только что встречался с Камиллой, и, похоже, петля заговора затягивается. Когда мы сможем встретиться?

— Дайте-ка подумать. Сейчас у меня внизу одна милая старушенция любуется двумя неплохими акварелями и, по-моему, уже готова достать чековую книжку. Мне не хотелось бы ее разочаровывать. Может, увидимся вечером?

— Вы сможете приехать в центр? Хочу вас кое с кем познакомить.

— Она хорошенькая? — хмыкнул Пайн.

— Потрясающая.

Они договорились встретиться в «Феликсе». Потом Андре позвонил Люси, у которой имелась масса вопросов, но совершенно не было времени, чтобы слушать его ответы. После этого ему оставалось только придумать, как убить время до вечера. Неожиданно для себя он решил пешком пройтись до Сохо.

Прогулка по Пятой авеню свежим весенним днем — одно из самых больших удовольствий из тех, что можно получить на Манхэттене. Когда в Нью-Йорке голубое небо, оно бывает ослепительно голубым, а когда его жители чувствуют, что зима кончилась, они расправляют плечи, поднимают лица к солнцу и иногда даже улыбаются незнакомым людям. Погода вполне гармонировала с настроением Андре, и хотя умом он понимал, что надо бы подумать и разобраться в кознях Камиллы, мысли его то и дело возвращались к Люси и Парижу. Стоило ему представить их вместе, и губы сами начинали улыбаться.

Он миновал оглушительное столпотворение на углу Сорок пятой и не торопясь прошел мимо львов, охраняющих Нью-Йоркскую библиотеку: львы добродушно щурились на солнце и старались выглядеть величественно, чему немало мешали стаи голубей, топчущихся у них на головах. Потом начались магазины и офисы — в начале улицы еще скромные и даже невзрачные по сравнению со своими роскошными соседями из самого центра. Пройдя очередной квартал, Андре стал посматривать на часы и считать минуты. На площади Вашингтона он выпил чашку кофе и посидел на лавочке, удивляясь и радуясь своему нетерпеливому желанию поскорее увидеть Люси. Вот уже несколько лет он не испытывал столь сильного притяжения человеческого магнита.

Когда Андре добрался до Западного Бродвея, твердое решение прийти в офис к самому закрытию было забыто, и последнюю сотню ярдов он почти бежал. У дверей ему встретился уходящий с работы Стивен.

— Ты слишком рано, — объявил он. — Люси пошла домой переодеваться, а я ухожу. Если завтра она опять опоздает на работу, я предъявлю тебе иск. Желаю приятного вечера.

— Стивен, раз уж ты здесь… — Андре осторожно подтолкнул его обратно в офис. — Я тут подумал… Послушай, может, ты сумеешь обойтись без Люси пару дней? К примеру, один длинный уик-энд. Ну, в крайнем случае, неделю.

Стивен усмехнулся и пожал плечами:

— А у меня есть выбор?

— Ее саму я, правда, еще не пригласил.

— А куда собираешься?

— В Париж.

Стивен положил руки ему на плечи и заглянул в глаза:

— Ну так давай приглашай.

Они вместе вышли на улицу, и Андре остался ждать у входа, с надеждой глядя на каждую приближающуюся машину. Вечера уже стали заметно теплее и светлее. Нежные весенние сумерки постепенно опускались на Западный Бродвей, сглаживая все дневные шероховатости и острые углы. Фонари приветливо мигали и торопили наступающую темноту. Андре почувствовал, как сильнее забилось сердце, когда увидел, как распахнулась дверца одной из машин и из нее показалась стройная шоколадная нога. Можно сколько угодно ругать нью-йоркские такси, но надо признать, что их придумал человек, понимающий толк в ногах. Андре с удовольствием полюбовался, как к первой ноге присоединилась вторая, а потом поспешил к машине, чтобы помочь Люси выйти на тротуар. Она была в темно-сером платье, коротком и простом, и в наброшенном на плечи черном пальто; волосы убраны назад, глаза сияют. Поднявшись на цыпочки, она поправила воротник его рубашки и улыбнулась:

— Ты рано.

— Просто проходил мимо и надеялся, что мне повезет.

Взявшись за руки, они медленно пошли в сторону Гранд-стрит.

— Люси, у меня есть для тебя сюрприз.

Она поглядела на него снизу вверх, и маленькая серебряная сережка блеснула в свете фонаря.

— Подожди, дай я сама догадаюсь. Ты вычистил холодильник?

— Нет, еще лучше.

— Заставил Камиллу есть жареную картошку за ланчем?

Он покачал головой.

— Ты когда-нибудь была в Париже? Хочешь поехать?

— Париж! — выкрикнула она так громко, что двое прохожих остановились и стали ждать, что будет дальше. — Париж! Ты серьезно?

— Все уже решено, я даже со Стивеном договорился. Ты получаешь неделю отпуска за хорошее поведение. Сейчас мы встретимся с Сайресом, договоримся о дате и…

Не дав ему договорить, Люси опять поднялась на цыпочки, и весь Западный Бродвей стал свидетелем поцелуя столь захватывающего, что он мог превратиться в угрозу для дорожного движения.

Один из прохожих подтолкнул локтем другого:

— В конце концов им придется остановиться, чтобы глотнуть воздуха.

— Ты бы остановился на его месте? — завистливо вздохнул второй.

* * *

Когда они подошли к ресторану, Люси уже справилась с первым волнением достаточно, для того чтобы сесть за стойку бара, заказать себе ром с водой и начать задавать вопросы. Собирается ли он там работать? А какая сейчас погода в Париже? Где они остановятся? Не станут ли там смеяться над ее беретом? Едет ли с ними Сайрес? Одобрит ли он ее? Вопросы сыпались как горок, и Андре еще не успел ответить ни на один из них. Наконец он взял со стойки бокал и сунул его в руку Люси.

— У меня есть тост. Пока ты не потеряла голос, предлагаю выпить за твою первую встречу с Парижем.

Они выпили, не сводя друг с друга глаз, и Андре наклонялся к ней, чтобы поцеловать или прошептать что-то на ушко, — он еще не решил, что именно, — когда у него за спиной послышалось деликатное покашливание. Андре обернулся и обнаружил Сайреса, который с нескрываемым одобрением изучал Люси. Его брови чуть приподнялись, когда он оценил изгиб ее бедра и лаконичность платья.

Андре отставил свой бокал:

— Лулу, это Сайрес.

Она протянула руку, и Пайн сжал ее между ладонями.

— Счастлив познакомиться с вами, милая. Я давненько не бывал в Сохо, но раз здесь обитают такие прелестные девушки, отныне стану приходить почаще.

— Если вы выпустите ее руку, Сайрес, то сможете выпить, — вмешался Андре, подталкивая к своему партнеру стаканчик с шотландским виски, и сделал комплимент его бабочке в белый и красный горошек.

С общего согласия они от стойки пересели за ближайший столик.

— Ну, с чего начнем? — спросил Андре. — Сайрес, выкладывайте сначала вы свои новости. Лулу в курсе всей истории.

Сайрес принадлежал к тем рассказчикам, что любят говорить с толком и с расстановкой. Сначала он поведал о взлете и падении бедняги Виллерса, потом об их первой встрече и переговорах, а затем и о втором свидании, случившемся в холле одного из банков на Парк-авеню, во время которого должен был произойти обмен пяти тысяч долларов на телефонный номер.

— Не многовато ли за один номер? — полюбопытствовала Люси.

— В подобных ситуациях каждый норовит урвать что-то для себя, — объяснил Сайрес, — и чем ближе мы подбираемся к художнику, тем крупнее суммы. Мне даже страшно подумать, сколько запросит сам Францен. Так вот, я маюсь в вестибюле с полным конвертом наличных. Наконец появляется Виллерс, озирается так, точно за ним следит все ЦРУ, и бочком подходит ко мне. Думаю, что со стороны все это выглядело жутко подозрительно. Я все время ждал, что вот-вот кто-нибудь выскочит из-за горшка с пальмой и направит на меня пистолет. Итак, мы обменялись конвертами, и этот тип еще имел наглость пересчитать деньги. После чего он спешно удалился. — Сайрес с удивлением взглянул на свой пустой стакан.

— Сейчас принесу еще, — понял намек Андре.

Он отправился к бару, а Пайн повернулся к Люси.

— Надеюсь, мой почтенный возраст позволит мне задать вам один нескромный вопрос. — Он слегка пошевелил бровями. — Вы с Андре — как бы это выразиться? — близки?

— Похоже, дело идет к тому, — улыбнулась она. — Может, вам лучше спросить у него?

— В этом нет необходимости, милая. С ним все ясно. По-моему, он ни разу даже не взглянул в мою сторону, с тех пор как я пришел. И я этому очень рад. Я успел к нему привязаться. Он славный молодой человек.

— Да, — согласилась Люси, крутя свой бокал, — я тоже так думаю. Пока он не вернулся, Сайрес, я тоже хочу задать вопрос — вы не станете возражать, если я тоже поеду в Париж? Андре пригласил меня сегодня, но мне бы не хотелось…

— Ни слова больше. — Сайрес вскинул руку. — Если вы не поедете, я буду очень огорчен.

Она наклонилась через стол и поцеловала его в щеку, и Андре, подошедший со скотчем, мог бы поклясться, что Пайн слегка покраснел. Он сел за стол и внимательно посмотрел на них обоих:

— Может, вы предпочтете остаться вдвоем?

Люси подмигнула ему, а Сайрес откашлялся:

— Я ждал вас, чтобы закончить историю, а тут ваша приятельница напала на меня. Ну так вот, — он глотнул виски, — я позвонил по полученному номеру и поговорил с Франценом. Мне показалось, что он заинтересовался, хотя, разумеется, мы не стали вдаваться в подробности в телефонном разговоре. Мы договорились встретиться на следующей неделе, как он выразился, «на нейтральной территории». Должен заметить, у этого Францена довольно дорогое чувство юмора. Он предложил «Лука-Картон». Сказал, что его любил Тулуз-Лотрек и там сохранилась артистическая атмосфера.

Андре потряс пальцами так, словно обжегся, и объяснил ничего не понявшей Люси:

— Это один из лучших ресторанов Парижа. Расположен на площади Мадлен. Я был там всего один раз — отмечал свой день рождения.

— И недешевый? — уточнила Люси.

— Очень недешевый.

— Мои милые, — поспешил успокоить их Сайрес, — вы должны рассматривать это путешествие как выгодное вложение. Перед нами открываются прекрасные финансовые перспективы. А кроме того, — добавил он, глядя на Андре, — сегодня у меня был очень удачный день. Старушенция купила-таки обе акварели для своего внука, и я чувствую себя богачом. Денег нам хватит.

— Не знаю, Сайрес, — нахмурился Андре. — Вы и так уже много потратили.

— Чтобы много получать, надо много тратить, — напомнил Пайн, назидательно подняв палец. — Помните, во сколько мы оценили картину? В тридцать с лишком миллионов. — Палец опустился, и Пайн откинулся на спинку стула, будто уже выиграл спор. — А теперь расскажите про своего редактора.

Андре изложил им предложение Камиллы. Пайн слушал молча, а Люси время от времени вполголоса вставляла замечания. Андре чувствовал, как с каждым словом растет скептицизм его собеседников, и потому закончил пожатием плеч и виноватым замечанием, что на первый взгляд идея показалась ему неплохой.

Люси первой нарушила короткое молчание.

— Ну и штучка эта Камилла! — возмутилась она. — Неужели она в самом деле считает, что ты можешь вот так за пару дней собраться и уехать на полтора года? Сумасшедшая. — Она обернулась к Сайресу: — Как вы понимаете, я не принадлежу к ее поклонникам.

— Лулу, все возможно. — Андре начал загибать пальцы, перечисляя доводы: — У нее есть связи, у нее есть деньги Гарабедяна, идея совсем недурна, и она знает, что у меня сейчас не слишком много работы. Сайрес, что вы думаете?

— Все это шито белыми нитками, милый юноша, — покачал головой Пайн. — Лулу права — чересчур уж подозрительно совпадает время. Будь я циником, то сказал бы, что все эти сказки о выставках, зарубежных изданиях и прочем — всего лишь дымовая завеса. Все задумано — и задумано очень ловко! — только ради того, чтобы поскорее запихнуть вас в самолет и отправить подальше.

— Пусть так. Но зачем?

— Вот этого я, к сожалению, сказать не могу. Но совершенно точно — не из заботы о вашем здоровье, и я считаю, что наша маленькая экспедиция должна состояться, несмотря ни на что. Вы согласны, милая?

От ответной улыбки Люси в зале стало светлее.

— Я уже уверена, что мне очень понравится Париж.

— Ну хорошо, согласен, — кивнул Андре и подозвал официанта. — Давайте попрактикуемся перед отъездом, — предложил он, раскрывая меню.

14

Стук маленьких колесиков и треск открываемой молнии разбудили Андре, и несколько минут он не мог сообразить, где находится. Кровать — женственная, удобная, довольно маленькая и к тому же наполовину скрытая под ворохом одежды, — была определенно не его. В другом конце спальни при свете тусклого ночника он разглядел Люси, склонившуюся над чемоданом и тоже окруженную кучами нарядов. Она обнаружила, что Андре проснулся, и на лице у нее появилось виноватое выражение.

— Лулу, что ты там делаешь?

Она испуганно выпрямилась, и тут выяснилось, что на ней нет ничего, кроме очень короткой белой футболки.

— Андре, извини, я не хотела тебя будить. Я никак не могла уснуть, ну и подумала, что… — Она неопределенно махнула рукой в сторону чемодана. — Подумала, что начну укладывать вещи в дорогу.

Неуклюжими со сна пальцами Андре ощупью искал на тумбочке часы.

— Сколько времени?

Люси пожала плечами:

— Ну, наверное, еще рано, — в полутьме блеснули ее зубы, — но только не в том случае, если едешь в Париж.

Он наконец нашел часы и, прищурившись, взглянул на циферблат.

— Лулу, четыре часа утра! Наш самолет вылетает в восемь вечера. Сколько тебе надо времени, чтобы собраться?

Она подошла и присела на краешек кровати, откинула волосы с его лба.

— Ты не понимаешь. Мне ведь надо подобрать вещи, которые сочетаются. Не хочу выглядеть как бедная провинциалка рядом со всеми этими шикарными парижанками.

Она улыбнулась ему. Подсвеченные сзади темные волосы черным облаком окружали более светлый треугольник лица.

Андре положил руку ей на бедро, почувствовал, как под его пальцами загорелась шелковистая кожа, и начисто забыл о сне.

— Все верно, — сказал он. — А еще эти парижанки умеют готовить.

Она уперлась руками в его плечи, прижала их к подушке и прошептала ему на ухо:

— Только не те блюда, что готовлю я.

* * *

Вечером они встретились с Сайресом в аэропорту у стойки компании «Эйр Франс». Весь день до этого удивительным образом походил на Рождество, неожиданно наступившее в апреле. Он был наполнен упаковкой чемоданов, которые тут же распаковывались и укладывались вновь, прощальными звонками, последними неотложными делами и непрерывным ощущением праздника. Уже перед самым отъездом они съели пиццу, запив ее бутылкой шампанского, и явились в аэропорт слегка пьяные, усталые и счастливые. Сайрес же, отложивший при их появлении номер «Нью-Йорк таймс», выглядел так, точно самым утомительным занятием за день у него был визит к портному для примерки.

— Добрый вечер, мои дорогие. Вы сильны в кроссвордах? Мне нужно слово из пяти букв, означающее «Город света». Как вы думаете, может, это Париж? — Он улыбнулся, встал и поцеловал Люси в щеку. — Берет вам очень к лицу. В Сен-Жермен только и будет разговоров, что о вас. Андре, вы счастливчик.

Начало путешествия, разделенного с друзьями, — один из самых приятных моментов в жизни и одна из немногих радостей, еще доступных тем, кто в наши дни отправляется в дорогу. Приятная компания и чувство радостного предвкушения помогают забыть даже о неприятных и нудных предотлетных формальностях. Вы едва обращаете внимание на задержки рейсов, грубость персонала, процедуру досмотра и на привычное ощущение, что вас здесь считают всего лишь неудобным и капризным человеческим багажом. Сайрес и Андре так увлеченно рассказывали Люси о своих любимых местах в Париже — о баре отеля «Ритц», о блошином рынке, о музее Орсе, о Понт-Неф, о еде и цветах на улице Бюси, — что едва заметили, как вместе с остальным человеческим стадом их загнали в самолет.

Люси внимательно изучала элегантных стюардесс в темно-синей форме и стюардов, гораздо более мелких, чем их американские коллеги. Все женщины выглядели безукоризненно ухоженными, а на их лицах застыло выражение вежливого превосходства, столь неотделимого от облика француженок.

Люси толкнула Андре в бок:

— А я была права насчет парижанок. Посмотри, у них у всех такой вид, точно они на пару дней взяли выходной у Диора.

— Ты еще не все видишь, — подмигнул ей Андре. — Француженки тратят на белье больше, чем любая другая нация в Европе. Я вычитал это недавно в «Уолл-стрит джорнал».

Люси перегнулась через ручку, чтобы получше рассмотреть пару удаляющихся по проходу, затянутых корсетом бедер, и задумчиво покивала головой. Самолет, вздрогнув, тронулся с места, а она сильно сжала руку Андре:

— Только без глупостей, дружок. Ты уже занят.

После этого она положила голову ему на плечо и уснула моментально, как усталый ребенок.

Сайресу повезло с соседкой гораздо меньше: ею оказалась немолодая и не в меру живая дама средних лет из Вашингтона, которой очень хотелось поговорить и получить советы, поскольку она ехала во Францию впервые и к тому же — как она сообщила с кокетливой улыбкой, — совершенно одна. Помимо этого Сайресу пришлось выслушать еще множество подробностей ее личной жизни, и где-то через час, не выдержав, он объявил, что у него сильно разболелась голова. Откинув спинку сиденья и закрыв глаза, он уже не в первый раз попытался прикинуть, каковы его шансы провернуть тридцатимиллионную сделку для человека, с которым он даже не знаком.

По всему выходило, что шансы эти довольно призрачные. Очень многое будет зависеть от Францена — от его отношений с Денуайе, его скромности (или ее отсутствия), от его реакции на их появление. Люди его профессии, как правило, бывают нервными и недоверчивыми, что вполне объяснимо, поскольку всю жизнь им приходится оглядываться через плечо. Интересно, что они рассказывают о своей работе друзьям? И станет ли Францен доверять человеку, которого прислал к нему такой мошенник, как Виллерс? Хотя, с другой стороны, кто еще станет обеспечивать его работой? Уж конечно, не куратор из музея Метрополитен.

Что же касается самой тайной продажи Сезанна — тут Пайн не предвидел никаких проблем. Неофициальный рынок произведений искусства был весьма обширен, и спрос на нем превышал предложение. Существовал особый разряд покупателей, называемых «скрягами», которые счастливы были хранить картину где-нибудь в сейфе и лишь изредка в одиночку любоваться ею; наличествовали японцы, надежно защищенные японскими законами об охране частной собственности от чужого любопытства; наконец, имелся Гонконг, где любые сокровища исчезали моментально и без всякого следа. Пайн не сомневался, что сумеет организовать быструю и конфиденциальную продажу, если ему подвернется такой шанс. На свете нет недостатка в богатых и алчных людях.

Сайрес взглянул через проход на Люси и Андре: они крепко спали, прижавшись друг к другу. Он пару минут размышлял над тем, стоит ли просыпаться ради обеда с риском выслушать новые откровения своей кокетливой соседки, и решил, что его аппетит может подождать и до Парижа.

Но до Парижа еще надо было добраться, а это оказалось не так просто. Сначала их задержало необычайное скопление самолетов в чистом утреннем небе над аэропортом Руасси, потом невыносимая медлительность иммиграционных властей, по-видимому уже разминающихся перед традиционной летней забастовкой, и наконец — непрерывные пробки по дороге в город. Транспорт едва тянулся, словно загустевший сироп, и от идеи позавтракать в кафе пришлось отказаться. Только в начале двенадцатого их такси переехало через Сену и углубилось в узкие улочки Левого берега.

Они решили остановиться в отеле «Монталамбер», расположенном в тихом переулке в двух шагах от улицы Бак, в самом сердце vieux Paris [32], но современном и стильном внутри. Частыми гостями в нем были всегда одетые в черное представители мира моды. Андре выбрал этот отель не только за удачное местоположение и приятный внешний вид, но и за то, что здешний персонал, молодой и симпатичный, был вопреки французской традиции искренне дружелюбен к гостям. А кроме того, в «Монталамбер» имелся замечательный бар.

В этом баре, находящемся слева от вестибюля, можно было с удовольствием провести целый день. Завтрак, ланч и обед приносили прямо сюда. Напитки начинали продаваться с утра. Люди менялись постоянно: сюда заходили, просто чтобы выпить и поговорить или чтобы заключить сделку; здесь начинались романы (но редко заканчивались, наверное, потому что освещение было чересчур жизнерадостным для слез и упреков). Здесь не требовались телевизоры или иные развлечения — достаточно было просто смотреть на клиентов.

Пока в холле они ждали портье, Люси с интересом рассматривала двух тонких, как папиросная бумага, до невозможности элегантных женщин, которые сидели с бокалами шампанского и курили, при каждой затяжке брезгливо отворачивая от дыма холеные лица.

— Вот они, парижские красотки! — восхитилась она. — Вы только посмотрите на них. Они наверняка спорят, у кого скулы выше.

Сайрес покровительственно потрепал ее по плечу.

— Две домохозяйки из пригородов, — прокомментировал он. — Скорее всего обсуждают, что приготовить мужьям на обед.

Люси наморщила лоб, пытаясь представить одну из этих фиф где-нибудь рядом с кухней. Андре подошел к ним с двумя ключами в руках.

— Люси, перестань таращиться на этих милых старушек, — скомандовал он, отдавая один ключ Сайресу. — Пойдемте.

Они с трудом втиснулись в лифт той особой галльской конструкции, что способствует тесным контактам: совершенно посторонние люди, раз проехавшись в нем вместе, становятся интимными знакомыми.

Люси принялась за изучение номера с пылом мишленовского инспектора: она погладила пальцем полированное дерево, попрыгала на кровати, прикрытой полосатым, сине-белым покрывалом, повосхищалась сверканием плитки и стали в ванной, распахнула высокие окна, выходящие на парижские крыши, не похожие ни на одни крыши в мире. Андре с улыбкой наблюдал за ней.

— Ну как? — спросил он наконец. — Одобряешь?

— Никак не могу поверить, что я здесь. — Она схватила его за руку и подтащила к окну. — Смотри — это же Париж!

— Несомненно, — подтвердил он. — Что ты хочешь увидеть в первую очередь?

— Все.

* * *

В Париже найдется тысяча мест, с которых можно начать выполнение подобной задачи, но, вне всякого сомнения, знаменитое кафе «Две обезьяны», что на бульваре Сен-Жермен, — одно из самых приятных и удивительных из них. Человек, настроенный критически, может сказать, что в нем чересчур много туристов, что вечно усталые и плоскостопные официанты не слишком-то любезны, а цены немилосердно высоки. Все это так, и все-таки нет места более удобного для наблюдения за парижанами, чем столик на террасе этого кафе. Отсюда можно целый день любоваться тем, как они занимаются своим любимым делом: прогуливаются, слегка позируют, критически осматривают весенние туалеты друг друга, обмениваются множеством поцелуев, гримасок и пожатий плечами — словом, смотрят людей и показывают себя.

К середине дня на улице стало совсем тепло, и только с Сены дул легкий ветерок — лучшей погоды для прогулки и не придумаешь. Молодые листочки на деревьях еще не успели потускнеть от паров бензина, и казалось, кто-то нарисовал их на ветках ярко-зеленой краской. Наверное, именно в такой день и была написана песня об апреле в Париже.

Люси сидела между двумя мужчинами и зачарованно крутила головой, точно наблюдала увлекательный теннисный матч. Как отличалось все, что она видела, от Нью-Йорка. Здесь было так много собак, так много курильщиков и красивых старинных зданий и еще удивительное ощущение простора, которое невозможно испытать в городе небоскребов: Кофе здесь был крепче, воздух пах по-другому, и даже Андре изменился. Люси наблюдала за ним, пока он общался с официантом. Когда Андре говорил по-французски, он словно переключался на более высокую скорость, руки и плечи приходили в движение, нижняя губа и челюсть чуть выпячивались вперед, а его речь казалась Люси, привыкшей к более резким англосаксонским модуляциям, чудесной и экзотической. И ужасно быстрой. Здесь все говорили очень быстро.

По предложению Сайреса решено было съесть что-нибудь легкое, чтобы не перегружать желудок перед долгим и изысканным обедом. Поэтому после кофе они заказали только по стакану «Божоле» и по сандвичу с ветчиной. Сгорая от любопытства, Люси откусила от доброй половины багета большой кусок, почувствовала во рту первый вкус французского хлеба и нормандского масла и, прожевав, повернулась к Андре:

— Не могу понять, почему они все не толстые. — Она взмахом руки обвела сидящих за столиками людей. — Вы только посмотрите, что они едят, и еще это вино. А потом все повторится за обедом. Как у них получается? Они что, сидят на какой-то особой диете?

— Вот именно, — подтвердил Андре. — Не больше трех блюд за ланчем, не больше пяти за обедом и никакого алкоголя до завтрака. Верно, Сайрес?

— Да, примерно так, милый юноша. Вы еще не упомянули ежедневную бутылку вина и рюмочку коньяка на ночь. И готовится почти все на сливочном масле. И как можно меньше физических упражнений. Это очень важно. И пачка сигарет в день.

Люси покачала головой.

— Ну ладно, может, я задала глупый вопрос, но факт остается фактом: до сих пор я не видела тут ни одного толстяка. Ни одного.

— Это часть так называемого «французского парадокса», — объяснил Андре. — Помните, несколько лет назад вокруг него было много шума. Тогда исследователи сравнили гастрономические традиции примерно двадцати стран. Они пытались установить связь между национальной диетой и уровнем сердечно-сосудистых заболеваний в стране.

— Я не уверен, что хочу об этом слышать, — признался Пайн, глядя в свой бокал.

— Вы будете в полном порядке, пока живете здесь, — поспешил успокоить его Андре. — По результатам исследований выходило, что самая здоровая диета — в Японии, что и неудивительно, раз они едят в основном рис и рыбу. Сенсацией стало второе место — его заняла Франция, несмотря на хлеб, сыр, фуа-гра, соусы, ланчи, продолжающиеся по три часа, и алкоголь. Разумеется, всем захотелось знать, почему так получается. Думали даже, что у французов есть какой-то секрет — хитрая диета, позволяющая им есть все что угодно и не расплачиваться за это здоровьем. А выяснилось, что все дело в красном вине.

— Да, я вспомнил, — кивнул Сайрес. — Об этом тогда много рассуждали по телевизору, а потом в Нью-Йорке винные магазины распродали свои запасы «Каберне-Совиньон» за двое суток.

— Все верно. А потом кто-то объявил, что процент заболевания циррозом печени во Франции выше, чем в Соединенных Штатах, и американцы опять вернулись к гамбургерам и коле.

— А какое место заняла Америка? — поинтересовалась Люси.

— Где-то внизу списка — четырнадцатое или пятнадцатое, кажется. И одно красное вино тут ничего не изменит. Я думаю, его роль преувеличена. Конечно, важно то ты ешь и пьешь, но не менее важно, как ты это делаешь. И тут в национальных традициях существует громадная разница. В Америке к пище относятся как к топливу: люди едят в машинах, на улице, могут проглотить обед за пятнадцать минут. А здесь еда — это удовольствие. Французы никуда не спешат, они сосредоточены на том, что едят, им нравится сидеть за столом, и они никогда ничего не перехватывают между приемами пищи. Невозможно представить, например, что президент Франции за своим рабочим столом будет хрустеть чипсами. Кулинарию здесь уважают, к ней относятся как к искусству. Лучшие шеф-повара популярнее кинозвезд. — Андре сделал паузу, чтобы допить вино. — Прошу прощения, я, кажется, прочитал целую лекцию. Но все это — правда. — Он повернулся к Люси. — Сама увидишь сегодня вечером.

— Я еще не рассказал вам, что звонил Францену из отеля, — вспомнил Сайрес.

— Ну и как? Все в порядке?

— О, это большой энтузиаст! — закатил глаза Сайрес. — Говорил только о меню и так, точно уже держит в руке нож и вилку, Сандеран, по его словам, один из величайших шефов. Встречаемся в ресторане в восемь. Должен сказать, он был очень дружелюбен, предложил мне называть его Нико. У меня такое чувство, что мы поладим.

Люси почти не слушала его, потому что наблюдала за высокой блондинкой в черной коже, переходящей улицу с борзой на поводке. Обе, и девушка и собака, вышагивали с высокомерной грацией, не обращая ни малейшего внимания на машины. Эффект был несколько подпорчен, только когда собака вдруг решила задрать ногу на стоящий у тротуара мотоцикл, на который как раз садился его хозяин. Тот тоже застыл с задранной ногой и попытался усовестить животное, но парочка, не проявляя никакой заинтересованности, пошла дальше.

— В Нью-Йорке они уже дрались бы, — заметила пораженная Люси. — А на собаку подали бы в суд. — Она покачала головой и повернулась к Сайресу. — Мы можем поговорить о деле?

— Конечно, — кивнул тот.

— Как вы думаете, в ресторан мне лучше надеть черное платье? Нет, шучу. Чего мы хотим добиться от Францена?

— Постараюсь сформулировать. — Устремив взгляд на кондитерскую «Липп» на другой стороне бульвара, Сайрес поправил свою бабочку. — Я хочу, чтобы он расслабился и почувствовал, что может доверять нам. Хочу, чтобы он рассказал, как начал работать на Денуайе и все, что он знает о подлиннике — где он сейчас и что с ним будет дальше. — Он улыбнулся Люси. — Словом, хочу, чтобы он поделился с нами тем, чем не имеет права.

— И у вас есть план?

— Конечно. Напоить его как следует и надеяться на лучшее.

* * *

Камилла была вне себя. Она расхаживала перед столом Ноэля мелкими, яростными шажками — локти прижаты к бокам, сигарета стиснута между двумя пальцами. Все складывалось ужасно. Она на блюдечке преподнесла Андре главный шанс его жизни, за который любой фотограф продал бы душу, а он взял и исчез. Исчез! За последние два дня она раз десять звонила в его квартиру. Билет на Гонконг был заказан, все организовано — а организовать это было непросто, и от нее потребовалось немало просьб и унижений, — и где он? Испарился. Эта вечная безответственность творческих личностей! Высокомерие! Неблагодарность! Ей очень хотелось навеки вычеркнуть его имя из своей записной книжки.

— Ноэль, позвони еще раз в агентство. Поговори с этой пигалицей Уолкот. Может, она знает, где он.

Камилла перестала шагать и теперь стояла прямо перед Ноэлем. Тот позвонил, повесил трубку и покачал головой:

— Ее нет на работе. В отпуске до следующей недели.

— Отпуск! — фыркнула Камилла. — Могу себе представить. Тур «все включено» на Кони-Айленд. Тогда продолжай звонить ему домой, — распорядилась она и ушла к себе в кабинет.

Ноэль проводил взглядом ее напряженную от злости спину и вздохнул. День обещал быть трудным.

15

Незадолго до восьми они встретились в вестибюле отеля. Люси в своем лучшем черном платье, Андре с полузадушенным лицом, какое бывало у него каждый раз, когда приходилось надевать галстук, а Пайн в клетчатом костюме завсегдатая парижских бульваров. С изысканностью придворного он склонился над рукой Люси:

— Вы выглядите восхитительно, милая. Самая прелестная девушка в Париже.

Люси смутилась и только тут заметила мальчика-посыльного, который, стоя за спиной Сайреса, делал ей знаки. Она улыбнулась ему, и на нее тут же обрушился стремительный поток французского: такси только что высадило гостей у входа в отель; оно пустое и еще не отъехало; он будет счастлив придержать его для мадемуазель, если она захочет. Судя по мечтательному выражению его лица, он предпочел бы придержать саму мадемуазель. Растерявшаяся от такого обилия незнакомых слов Люси повернулась к Андре:

— Что он говорит?

— Говорит, что знавал много женщин, но ни одна из них не может сравниться с тобой. Он хочет пригласить тебя домой и познакомить с мамой.

Такси спустилось к Сене по бульвару Сен-Жермен, а когда оно въехало на мост Согласия и Люси увидела черную ленту Сены, зажатую в сверкающих огнями берегах, у нее от восторга перехватило дыхание.

— Я специально попросил их включить освещение, Лулу, — признался Андре, внимательно следивший за ее лицом. — Вон там справа — сады Тюильри, а прямо перед нами — площадь Согласия. Получше, чем Западным Бродвей в понедельник утром?

Люси медленно кивнула, не в силах отвести взгляд от окружающей ее красоты: от подсвеченных прожекторами красивых зданий, от выстроившихся в шеренгу черных силуэтов деревьев, от скульптурных теней на массивных каменных стенах. Она была так потрясена, что не могла говорить.

Однако их водитель явно не имел намерения неторопливо любоваться видами. Он придавил педаль газа, на гоночной скорости пролетел по улице Ройяль, лихо свернул на площадь Мадлен, подрезал какого-то мотоциклиста и, не обращая внимания на поток его ругательств, триумфально затормозил у ресторана. Еще один опасный рейс окончен, и все живы. Подсчитав чаевые и, очевидно, найдя их удовлетворительными, он буркнул «Bon appétit» и снова ввинтился в бесконечный поток машин, оставив своих пассажиров у входа в ресторан. Тот имел несколько театральный вид, а сразу под названием крупными буквами было написано имя звезды — шеф-повара Алена Сандерана.

История ресторана «Лука-Картон» началась в XVIII веке, когда нахальный англичанин Роберт Лукас открыл на этом месте таверну «Англия», решив осчастливить неизбалованных деликатесами парижан холодным мясом и горячими пудингами. Как ни странно, это необычное сочетание понравилось местным гурманам, и слава Лукаса надолго пережила его самого. Когда сто тридцать лет спустя заведение перешло в другие руки, новый хозяин назвал его «Таверна Лукас». Дела ресторана шли хорошо, в начале XX века он получил косметическую подтяжку фасада в стиле ар-нуво, а в 1925 году у него появился новый владелец по имени Франсис Картон.

Внутри ресторан и сейчас выглядит примерно так же, как девяносто лет назад: полированный клен, прихотливо изогнутая бронза, зеркала, чудесные резные панели, яркие пятна свежих цветов, приглушенное журчание голосов, доносящихся из-за больших кремовых меню, и общая атмосфера luxe et volupté [33].

Сайрес потер руки и глубоко вздохнул с таким удовольствием, точно местный воздух состоял из особо чистого кислорода.

— Надо мне было надеть фрак и цилиндр, — с сожалением заметил он, озираясь. — Вы видите здесь нашего Францена?

Большинство столиков были заняты компаниями строго и скучно одетых бизнесменов — отнюдь не блестящими, но тем не менее составляющими в наши дни основную клиентуру любого дорогого ресторана. Среди них выделялись несколько женщин: некоторые в сверкающих украшениях и вечернем макияже, другие — в дорогих темных костюмах, международной форме менеджеров высшего звена. И только на угловом диванчике в дальнем углу зала они заметили одинокого мужчину, углубившегося в изучение меню. Лохматый затылок отражался в зеркальной панели у него за спиной.

Метрдотель провел их к столику, и Францен, оторвавшись от чтения, взглянул на них поверх очков. Голубые и без того круглые глаза еще больше округлились при виде Люси. Он не без труда поднялся, перегнулся через стол и протянул всем троим по очереди мясистую лапу. Это был большой, грузный человек, похожий на медведя: впечатление усиливалось коричневым костюмом из вельвета настолько плотного, что он казался пуленепробиваемым. Кроме того, на нем была клетчатая рубашка с расстегнутой верхней пуговицей и — дань приличиям — порядочно мятый, желтого цвета галстук.

Торчащие во все стороны седые волосы обрамляли широкое лицо с высоким лбом, прямым длинным носом и тщательно подстриженными усами. Как и большинство голландцев, по-английски Францен говорил совершенно правильно и практически без акцента.

— Наверное, у меня удивленный вид? — приветливо улыбнулся он. — Вы должны меня простить — я ожидал только мистера Пайна. Выходит, сегодня мы не работаем, а отдыхаем?

— Надеюсь, нам удастся поговорить и о деле, — отозвался Пайн. — Мисс Уолкот и мистер Келли — мои коллеги, и за их скромность я ручаюсь.

Официант, поставивший у столика ведерко со льдом, вынул из него запотевшую бутылку настолько, чтобы можно было разглядеть этикетку. Францен прищурился, потом одобрительно кивнул и объяснил Сайресу:

— Это их фирменное шампанское. Очень хорошее. Уверен, вам понравится.

Наступившее молчание нарушил только деликатный хлопок вылетевшей пробки да нежное шипение пузырьков в бокалах.

— Надеюсь, никто не станет возражать, если счет сегодня оплачу я? — перегнувшись через стол, негромко спросил Сайрес. — Я настаиваю.

Казалось, голландец, уже взявшийся за ножку бокала, обдумывает это заявление. Многообещающее начало, думал он. Этот Пайн приятно отличается от Хольца, скупого карлика, готового торговаться из-за каждого сантима.

— Очень щедрое предложение, — заметил он, слегка поклонившись. — Я уже чувствую, что сотрудничать с вами будет весьма приятно.

Сайрес оглядел своих соседей по столику.

— За искусство, — сказал он, поднимая бокал.

— И за бизнес, — отозвался Францен, — но только не на пустой желудок.

Пока двое пожилых мужчин обменивались любезностями, Люси и Андре занялись меню. Андре переводил на ухо Люси названия блюд, она слушала его с жадным вниманием, а их колени под столом то и дело касались друг друга. Со стороны можно было подумать, что они обсуждают предстоящую свадьбу, на деле же Андре пытался объяснить ей, что такое bigorneaux.

— Это такие моллюски, Лулу. Понимаешь, моллюски. Морские.

— Как рыба? Или как крабы?

— Нет, не совсем. Скорее как улитки.

— А что такое ris deveau [34]? — невольно поежившись, поспешила спросить она.

— О, это очень вкусно. Но, наверное, тебе лучше не знать, из чего оно делается.

— Так ужасно?

— Так ужасно.

— Ну ладно, не знаю — и слава богу. А cuisses degrenouille?

— Изумительное блюдо. Похоже на нежнейшего цыпленка.

— Но не цыпленок?

— Нет. Лягушачьи окорочка.

— Ой.

Францен на минуту оторвался от меню, чтобы взглянуть на Люси.

— Могу ли я дать вам совет? — вежливо осведомился он. — У них тут есть одно блюдо, которого вы не найдете больше нигде во Франции, а возможно, и во всем мире — Canard Apicius. Рецепт придуман еще римлянами две тысячи лет назад. — Он замолчал, чтобы хлебнуть шампанского. — Это утка, но утка, не похожая ни на одну другую, зажаренная в меду и специях, утка в экстазе, я бы сказал. Вы будете помнить эту утку до конца своих дней. — Он сложил пальцы букетом, поднес к губам и звонко поцеловал. — Вы станете рассказывать своим внукам об этой утке.

Три пары глаз выжидательно смотрели на Люси.

— Знаете что? — широко улыбнулась она. — Я, пожалуй, возьму утку.

К тому моменту, когда официант пришел принимать заказ, Францен уже полностью взял на себя выбор блюд и проявил при этом недюжинную осведомленность и истинный энтузиазм. Когда втроем с официантом и сомелье они занялись обсуждением и подбором вин, их столик стал самым оживленным в ресторане. Андре сказал об этом голландцу, когда тот освободился.

— Все очень просто, — отозвался Францен. — Люди приходят в такие рестораны из ложных побуждений. Они едят здесь, чтобы произвести впечатление и доказать кому-то, что в состоянии истратить несколько тысяч франков на обед. А поскольку деньги для них — это святое, они и ведут себя как в церкви. — Он сложил ладони, возвел глаза к потолку и стал похож на престарелого херувима. — Они не смеются, мало пьют, они почти не получают удовольствия. Ну и какая радость официантам или сомелье работать с ними? Им неинтересно предлагать вино и еду людям, которых цена интересует больше, чем вкус. Фу! — Он осушил свой бокал и знаком показал официанту, что хочет добавки.

— Но мы совсем другие, — продолжал Францен. — Мы пришли сюда, чтобы есть, пить и наслаждаться. Мы верим в joie dе mangеr[35]. Мы как раз та аудитория, какая нужна шеф-повару. И люди, которые здесь работают, умеют это ценить. Мы уже сейчас им нравимся, а к концу обеда они будут угощать нас коньяком, вот увидите.

Энтузиазм Францена был заразителен, бордо и бургонское лились рекой и выгодно оттеняли творения одного из лучших парижских поваров, и скоро за столиком установилась вполне непринужденная и дружеская атмосфера. Сайрес никуда не торопился, предоставив вину и хорошей компании делать свое дело, и спокойно ждал подходящего момента, чтобы завести речь о цели их знакомства.

Разговор о ней зашел, когда все отдыхали после главного блюда, и начал его сам Францен.

— После такой утки у меня осталась только одна мечта — обедать тут каждый вечер, — сказал он, аккуратно промокнул усы салфеткой, а потом продолжил, точно размышляя вслух: — Постоянный столик, и вино уже дожидается меня в ведерке, и официанты знают все мои вкусы и пристрастия, и иногда шеф выходит поздороваться. Как это было бы славно.

Он аккуратно вернул салфетку за воротник рубашки, разгладил ее и с видом человека, принявшего решение, наклонился к Сайресу:

— А чтобы такая мечта осуществилась, надо много работать. Что вы хотите? Наш общий приятель из Нью-Йорка не сообщил мне никаких подробностей. Рассказывайте.

Опытный Сайрес, хорошо знающий о болезненном самолюбии и непомерной обидчивости творцов, начал с комплиментов незаурядному таланту голландца. Тот покачал головой и остановил его, подняв руку.

— Достаточно, мой друг, — улыбнулся он. — Вы говорите не с Пикассо. Я всего лишь бизнесмен с кистью в руке.

— Рад это слышать. В таком случае я перейду прямо к делу. Мне нужен Сезанн.

У Францена удивленно поднялись брови.

— Как странно! Я не делал его с девяносто второго года, а в этом году закончил уже второго, а сейчас вы заказываете мне третьего. Похоже, старик снова в моде. Такое иногда случается.

Ответить Сайресу помешал официант, подошедший, чтобы выяснить вопрос с десертом. Францен моментально забыл о Сезанне.

— Пролистайте меню до конца, — скомандовал он. — Вы непременно должны попробовать одну штуку. Обычно к сырам подают красное вино, но смотрите, что они придумали: камамбер с кальвадосом, эпуас с бургундской виноградной водной, а вью-бребис с мансанильей. Дивные сочетания! Какое воображение! Какая тонкость вкуса!

Покачивая головой, он еще долго изучал страницу, на которой более тридцати сыров предлагались каждый со своим алкогольным сопровождением. Прошло немало времени, прежде чем Францен вернул меню официанту и вспомнил о Сезанне.

— Я всегда им восхищался, — признался он, — и не только из-за картин. Если вас не затруднит передать мне бутылку вина, я расскажу вам свою любимую историю о Сезанне. — Он вылил себе остатки бордо, поднес бокал к свету, полюбовался, вздохнул и выпил. — Его, как и многих художников, недооценивали современники и часто критиковали люди, не достойные мыть для него кисти. Это произошло в Эксе, который, как вам, несомненно, известно, никак нельзя назвать мировой столицей живописи. Однако именно там проходила выставка его работ, и ее чрезвычайно охотно посещали местные критики. Однажды вышло так, что Сезанн остановился как раз за спиной у одного из них. Критик с наслаждением охаивал одну из выставленных картин, с каждым словом становясь все грубее, и после одного особенно невежественного замечания Сезанн не выдержал. Он постучал критика по плечу и тот обернулся к нему. «Месье, — сказал Сезанн, — срал я на вас». Разве можно на это что-нибудь ответить? Как бы я хотел видеть лицо этого критика. А вот и сыр!

Только когда вся еда кончилась, Сайресу с помощью незаурядного такта и большого бокала коньяка удалось еще раз склонить заметно повеселевшего голландца к разговору о бизнесе. Было решено, что на следующее утро со свежими головами они встретятся в студии у художника и все обсудят. После этого, предположил Францен, они, возможно, захотят отпраздновать начало сотрудничества легким ланчем — он знает как раз подходящее местечко. Голландец написал на листочке свой адрес на улице Святых Отцов и добавил код, открывающий калитку, а Сайрес вручил ему свой телефонный номер в «Монталамбер».

Они покидали ресторан последними в сопровождении метрдотеля, сомелье и трех официантов, хором желающих им спокойной ночи. Обед получился весьма удачным, и, усаживая Францена в такси, Сайрес решил, что поставленная цель достигнута. Сегодня они стали друзьями. Завтра, если все сложится, сделаются сообщниками.

Они возвращались в отель, согретые вином и сонные. У Люси слипались глаза, и огни Сен-Жермена сливались в одно дрожащее пятно.

— Андре, помнишь, мы договаривались пройтись сегодня пешком по мосту? Может, сделаем это завтра? — Ей никто не ответил. — Андре? — Молчание. — Сайрес?

В зеркале заднего вида она встретилась глазами с водителем. — Dodo [36], — усмехнулся он. — Все спят. Очень мило.

* * *

Францен вошел в квартиру и даже через пары алкоголя почувствовал знакомый запах масляной краски и скипидара. Через большую комнату, служившую ему мастерской, он прошествовал на маленькую кухню и заварил кофе. Какой приятный человек этот Сайрес Пайн, думал он, не сводя глаз с кофейника. Совершенно не похож на Рудольфа Хольца. Хольц скуп, Хольц бестактен, жесток, ему нельзя доверять, но, к сожалению, для Францена он служит основным источником дохода и отлично об этом знает. Как будет хорошо, если эта новая работа для новоявленного приятного клиента потянет за собой и другие. Возможно, завтра он покажет Пайну два еще не отправленных холста: поставит их рядом, чтобы тот мог сам оценить мастерство.

С чашкой кофе и рюмкой коньяка, пожалуй, последней на сегодня, Францен уселся в потертое кожаное кресло и сунул руку в карман в поисках сигары, когда зазвонил телефон. Францен не отвечал, надеясь, что тот замолчит, но надежда не оправдалась. Поклявшись себе, что завтра же купит автоответчик, он неохотно поднялся из кресла и снял трубку.

— Францен? Это Хольц. Надеюсь, вы хорошо провели вечер с мистером Пайном?

Голландец зевнул. Вечно одно и то же. С первой встречи с клиентом до того дня, когда на холсте высохнет краска, Хольц ни на минуту не оставит его в покое. Будет звонить, проверять, надоедать и действовать на нервы, чтобы не дай бог не пропустить момент, когда можно получить свою долю.

— Да, хорошо. Он приятный человек.

— Чего он хочет?

— Сезанна.

— Мне, черт возьми, известно, что он хочет Сезанна. Неужели Виллерс мне не сказал? Какого именно Сезанна?

— Еще не знаю.

Хольц скрипнул зубами. От картины зависит и цена подделки. О чем они могли говорить целый вечер, если даже не обсудили заказ? Он постарался не демонстрировать своего раздражения.

— А когда узнаете?

— Завтра. Они придут ко мне в студию в десять, и тогда мы…

— Они? Кто они? Речь шла только о Пайне.

— Нет, с ним еще парочка — молодой человек и девушка.

По спине у Хольца пробежал тревожный холодок — говорят, так бывает, когда по твоей могиле пройдется гусь.

— Имена? Как их зовут?

— Парня — Келли. Андре Келли. А девушку — Люси, фамилии не помню.

Хольц молчал, из трубки доносилось только его тяжелое дыхание.

— Хольц? Вы меня слышите?

— Вам надо немедленно убираться из дома, Францен. Берите картины и уходите. Сегодня же. Срочно.

— Почему? Я не понимаю.

Хольц глубоко вздохнул, помолчал, а потом опять заговорил как человек, пытающийся втолковать что-то бестолковому ребенку.

— Забирайте картины. Идите в какой-нибудь отель и переночуйте там. Когда поселитесь, позвоните мне и сообщите свой номер. Я буду ждать вашего звонка. Все ясно?

Францен взглянул на часы:

— А вам известно, который у нас час?

— Христа ради, это все очень серьезно! Делайте, как я говорю. Сейчас же.

Францен взглянул на замолчавшую трубку и пожал плечами. Ему очень хотелось наплевать на звонок и лечь спать, но профессиональная осторожность взяла верх над ленью. Хольц, конечно, мерзавец, но он не из тех, кто легко поддается панике. И он говорит, что это серьезно. Францен вернул трубку на телефон и направился к тайнику, в котором лежали две картины.

* * *

Хольц бегал по кабинету, и миниатюрные ножки в вечерних замшевых туфлях сердито топали по драгоценному ковру. Проклятый фотограф! Какого черта он делает в Париже, когда должен быть в Гонконге?

— Дорогуша? — в дверях появилась Камилла в сверкающем серебристым стеклярусом платье и основательном макияже de soir [37], готовая к очередному благотворительному сборищу. — Дорогуша? Мы опоздаем.

— Иди сюда и закрой дверь. Мы никуда не едем.

16

Злой и совершенно протрезвевший Францен быстро шел по безлюдной улице к небольшому темному проходу, где арендовал гараж. В одной руке он нес сумку с вещами, в другой — плоский алюминиевый чемоданчик, в котором, укутанные в ворох мягкой пленки, лежали две картины: «Женщина с дынями» Поля Сезанна и «Женщина с дынями» Нико Францена. Общая стоимость — шестьдесят миллионов долларов с мелочью.

При обычных обстоятельствах Францен трясся бы от страха, случись ему идти ночью по темным улицам с таким ценным багажом. Но сегодня, забыв о страхе, он злился, отчасти и на самого себя. Он никогда не любил Хольца и никогда не доверял ему. В их кругах говорили, что, после того как пожмешь руку Рудольфу Хольцу, не мешает пересчитать пальцы. И все-таки он делает именно так, как велит ему этот карлик — уходит прочь от теплой постели и выгодного заказа, будто марионетка, которую потянули за ниточку. Что такого капитального могло случиться? О Пайне были собраны все нужные сведения: он действительно оказался арт-дилером, хорошо известным в мире искусства. И, кажется, даже честным. Виллерс сделал на это особый упор. Неужели такой человек станет сдавать кого-то полиции? Чушь.

Он остановился у дверей гаража и нащупал в кармане ключ. За его действиями круглыми любопытными глазами наблюдал кот с рваным ухом. Францен сердито шикнул на него. Он хорошо помнил случай, когда соседский кот пробрался в его студию и поточил когти о вполне готового, подсыхающего Сёра. Францен ненавидел котов — эти животные не питали никакого уважения к искусству.

Он открыл ворота, включил свет и шуганул кота, который уже присел, готовясь вспрыгнуть на пыльный капот «ситроена». Вдоль стен гаража в несколько рядов стояли старые холсты и подрамники, рассортированные по возрасту, — его основное сырье, добытое на блошиных рынках и домашних распродажах. Францен с трудом протиснулся к дверце, забросил на заднее сиденье свой багаж, завел машину, выкатил ее из гаража и тут же вернулся, чтобы выключить свет и закрыть двери. С безопасного расстояния на него с упреком смотрел кот. Треск дизельного двигателя эхом отражался от высоких стен домов. Францен сел в машину и отправился на поиски ночлега.

Шел уже второй час ночи — в это время как-то не принято заселяться в гостиницы. С тоской мечтая об отеле «Крийон», Францен кружил по переулкам в районе Лионского вокзала. Он рассудил, что привокзальные гостиницы должны быть готовы принять клиента в любое время дня и ночи. Когда на глаза ему попалась мигающая вывеска «Отель „Леон“. Все удобства», а напротив нашлась свободная стоянка, он уже так устал, что не испытывал ничего, кроме благодарности.

Консьерж, сонный алжирец с транзисторным приемником и замусоленным журналом с голой красоткой на обложке, потребовал у него наличные и только потом вручил ключи и кивнул в сторону тускло освещенной бетонной лестницы, прикрытой лысой оранжевой дорожкой. Францен поднялся на один пролет, прошел по длинному, дурно пахнущему коридору, отпер дверь и с тоской оглядел свое новое жилище: железная кровать, покрытое подозрительными пятнами одеяло, две тощие подушки. Слева — ванная, когда-то явно бывшая кладовкой. Поверхность комода и тумбочки испещрена черными следами от непотушенных сигарет. Над кроватью — большой выцветший плакат с Эйфелевой башней и жирным словом «MERDE» [38], написанным предыдущим постояльцем. Как далеко все это от элегантного комфорта «Лука-Картона».

Францен задвинул чемодан с картинами под кровать, достал из сумки тетрадку, в которую записывал все адреса и телефоны, и уже потянулся рукой к тумбочке, когда с опозданием сообразил, что телефон в номере не входит в понятие «все удобства».

Если бы кровать выглядела хоть чуть-чуть более привлекательной или хотя бы чистой, Францен наплевал бы на инструкции Хольца и отложил звонок на утро. Вместо этого, прижимая тетрадку к груди, он спустился вниз и еще раз пообщался с консьержем, который, не отрывая глаз от соблазнительного разворота, подтолкнул к нему телефон и включил машинку, подсчитывающую время и плату за разговор.

Хольц снял трубку после первого же звонка.

— Где вы? Дайте мне свой номер.

— Нет смыла: я останусь в этом клоповнике только до утра. А теперь объясните, что случилось.

— Все дело в этом Келли, который был с Пайном. Он видел, как картину выносили из дома Денуайе.

— И что?

— Он что-то заподозрил. Иначе зачем бы он притащился с Пайном? Он может нам здорово нагадить.

Консьерж развернул журнал боком, чтобы полюбоваться на красотку на развороте под другим углом, и закурил. Дым потек прямо в глаза Францену, и тот зажмурился.

— Я все равно не понимаю. Пайн — это же не Интерпол. Он дилер, и если я сделаю для него заказ, он будет соучастником. Он же не собирается…

— Вам и не надо понимать. Вам платит за картины, а не за понимание. А сейчас слушайте меня. Даже не думайте возвращаться в свою студию. Вы просто исчезнете и дадите мне знать, где вас искать. И забудьте о работе на Пайна.

Францен прикусил ус, стараясь сдержать злость.

— Вы просите меня забыть о довольно крупной сумме.

— Я говорю вам: попробуете работать на Пайна — и вам конец.

— Я не люблю угроз, Хольц. Или это обещание?

Хольц целую минуту слушал потрескивание в трубке, а потом сделал попытку немного смягчить тон:

— Вспомните обо всей работе, что мы сделали вместе, и о той, что еще сделаем. Будьте благоразумны. Завтра я прилетаю в Париж, и мы обо всем поговорим. Оставьте свой номер у портье в «Ритце».

Францен обвел взглядом убогий, тесный холл, пыльный пластмассовый цветок на стойке, консьержа, который перелистывал страницы, слюнявя пальцы, и медленно повторил:

— В «Ритце».

— Увидимся завтра вечером, друг мой. Не забудьте принести картины.

Францен заплатил за звонок и вернулся в номер. Там он вывалил из карманов все содержимое и нашел карточку Сайреса Пайна с нацарапанным телефонным номером — память о заказе, который он никогда не выполнит. Он с отвращением посмотрел на кровать, в которой до него, похоже, спали несколько человек, страдающих перхотью, не раздеваясь, лег на покрывало и долго смотрел в потолок, думая о Хольце. Мерзкое маленькое дерьмо.

* * *

— Голландский олух, — буркнул Хольц, повесив трубку. Он зло уставился на Камиллу, с ногами забившуюся в кресло. Она только что получила заслуженный, очень жесткий разнос и еще не вполне пришла в себя. Хольц с искаженным от злости лицом раздраженно стучал белыми, ухоженными пальцами по крышке стола и напоминал сердитого гнома в смокинге.

— Я могу чем-нибудь помочь? — робко подала голос Камилла.

Он встал и оперся ладонями о стол, точно обращался к целому собранию:

— Закажи на завтра билеты в Париж. Позвони в «Ритц» и забронируй номер.

— Ты хочешь, чтобы и я поехала?

— Может, сделаешь хоть что-нибудь полезное. Для разнообразия.

Камилла взглянула на его лицо и решила воздержаться от комментариев. Сейчас не самый подходящий момент, подумала она про себя. А кроме того, все не так уж плохо, дорогуша. Апрель в Париже. Она встала и отправилась звонить по телефону и укладывать чемодан. Весна очень трудное время года — никогда заранее не знаешь, какая будет погода.

Хольц уселся за стол и еще раз припомнил весь разговор с Франценом. Этот кретин явно не понимает серьезности ситуации. В том-то и беда с исполнителями, какими бы мастерами они ни были: они ни о чем не думают. Или, вернее, думают только о своей мелочной выгоде, но не умеют оценить проблему целиком и не видят перспектив. А ведь если не взять ситуацию под контроль, если Денуайе когда-нибудь узнает, что была изготовлена и вторая копия, если Пайн и фотограф начнут болтать языком, все может кончиться очень плохо.

Он сравнил два варианта развития событий. В одном случае — продолжение благополучного и даже роскошного существования, подпитываемого миллионами, ежегодно поступающими на его счет. В другом — неприятные осложнения, бог знает какие проблемы с Денуайе, скандал, испорченная репутация и годы тяжелого труда, пропавшие втуне. Достаточно одного взгляда на Виллерса, чтобы понять, каким жестоким может быть мир искусства к тем, кто споткнулся и упал с пьедестала. Секрет успеха не в том, чтобы не воровать, а в том, чтобы не попасться.

Конечно, до краха еще очень далеко, но Хольц не собирался сложа руки наблюдать, как он приближается. Чрезвычайные ситуации требуют чрезвычайных решений. Он взглянул на часы и потянулся к телефону. Сколько предложить? Семьдесят пять? Сотню? Каких безумных трат требует этот бизнес. И ведь налоговому инспектору об этих расходах не расскажешь.

Телефонные звонки в неурочное время Бруно Параду считал одним из неизбежных минусов своей профессии. В ней — а на визитных карточках он именовался «консультантом по вопросам безопасности» — паника была самым обычным явлением. Его клиенты всегда спешили, часто нервничали, а иногда впадали в отчаяние. И все-таки звонок в три часа ночи застал Параду не в лучшей форме, и рычание, раздавшееся из трубки, могло бы напугать любого человека, настроенного чуть менее решительно, чем Хольц.

— Параду? Это Хольц. У меня есть для вас работа.

— Attends.[39]

Бруно вылез из кровати и с трубкой ушел в гостиную, подальше от мирно сопящей жены. Там он посмотрел на часы, нашел сигареты и блокнот и приготовился долго торговаться, что было неизбежным, когда имеешь дело с Хольцем.

— Jе vousécoute.[40]

Хольц рассказал о работе, особо напирая на срочность. Параду мысленно повысил цену, хорошо зная, что без препирательств не обойдется.

— Цена — тридцать тысяч, — объявил Хольц.

— За каждого?

— Не смешите меня. За всех.

— Не пойдет. Вы даете мне всего несколько часов на подготовку — я должен проникнуть туда, осмотреться, приготовить материалы. Большая спешка, большой риск — большие деньги. С'est normal. [41]

Хольц вздохнул. Выбора у него не было, и он это сам понимал.

— Ну хорошо, а что вы понимаете под большими деньгами?

— Сто тысяч.

В трубке раздался стон раненого животного.

— Пятьдесят, — предложил Хольц, немного придя в себя.

— Семьдесят пять.

— С вами тяжело иметь дело. Завтра вечером я буду в Париже, остановлюсь в «Ритце». Звоните мне туда.

Параду оделся и начал собирать оборудование, прикидывая, что может понадобиться. Это был невысокий крепыш с черными волосами, которые он все еще стриг enbrosse [42], как привык в Легионе. С Хольцем он впервые встретился еще в первый год на гражданке, когда подрабатывал телохранителем у всяких знаменитостей. В тот раз на приеме после аукциона он сопровождал кинозвезду, недавно разведшуюся и избегавшую общения с журналистами. На Хольца произвела впечатление та спокойная деловитость, с которой Параду сломал репортеру нос и отправил пострадавшего в машине «скорой помощи». С тех пор он несколько раз предлагал парню работу в тех случаях, когда дела требовали специфических навыков бывшего вояки.

Обычно Параду приходилось просто попугать кого-нибудь или, в крайнем случае, сломать пару ребер, но сегодняшний заказ открывал перед ним новые профессиональные высоты, и потому он весело насвистывал, пакуя сумку. Обычная демонстрация силы, хоть и доставляла ему неизменное удовольствие, уже поднадоела. У него были свои амбиции, и он давно мечтал о трудном задании, которое позволит ему применить на практике все, чему его так предусмотрительно обучили в Легионе. И вот наконец ему выпал счастливый шанс испытать себя в настоящем деле, да еще получить за это неплохие деньги.

От Монпарнаса до улицы Святых Отцов Параду добрался всего за десять минут: город был совсем пуст. Тем не менее он ехал осторожно и дисциплинированно останавливался на всех светофорах, на случай если в переулке притаился какой-нибудь не в меру бдительный flic [43]. Место для машины нашлось только метрах в пятидесяти от дома Францена. Параду взглянул на часы. Четыре утра. Жаль, что у него так мало времени. Натянув резиновые перчатки, он еще раз проверил содержимое сумки, запер машину и, неслышно ступая резиновыми подошвами, двинулся к цели.

Дом Францена, как и все соседние, выходил в небольшой дворик, отгороженный от улицы высокой каменной стеной и массивными двойными дверями. Слева от них имелась небольшая панель, на которой надо было набирать код, ради безопасности жильцов меняющийся каждые три месяца. При виде ее Параду усмехнулся. Если бы эти лохи знали. Все парижские домовладельцы были слишком тупыми и жадными, чтобы следить за последними техническими новинками. Он вынул из сумки плоскую коробочку, прижал ее к панели, включил и прочитал на маленьком экране шесть цифр. Быстро набрав код, он толкнул дверь, и она послушно отворилась.

Чувствуя приятный всплеск адреналина, Параду пару минут постоял во дворике, приглядываясь к темноте. Единственным источником света тут служила тусклая лампочка над входом, и он с трудом различал только смутные очертания каменных ящиков для цветов. Все окна в доме были темными. Пока все складывалось удачно. Примитивный замок на двери подъезда он открыл отмычкой за пять секунд. Свет внутри не горел, и разглядеть можно было только силуэт прислоненного к стене велосипеда и первые ступеньки каменной лестницы. Параду поднялся на третий этаж, подошел к правой двери и обнаружил в ней еще один примитивный замок, который мог бы открыть и семилетний ребенок. Он покачал головой. Просто удивительно, как люди доверяют свою собственность таким дерьмовым финтифлюшкам.

Он закрыл за собой дверь и осторожно опустил тяжелую сумку на пол. До сих пор все шло гладко, а сейчас начиналось самое интересное. Параду зажег фонарик. Он увидел просторную комнату шагов сорок в длину и почти столько же в ширину. Прямо под мансардным окном, проделанным в покатой крыше, стоял мольберт, а рядом с ним огромный рабочий стол, заставленный горшочками с кистями и шпателями, тюбиками и банками краски, рулонами холста, коробочками с гвоздями всех размеров и старой бронзовой пепельницей с окурками сигар. С мольберта, будто труп самоубийцы, свисал выцветший, покрытый пятнами рабочий комбинезон.

У дальней стены стояли диван и два кресла, а между ними — низенький столик со стопками книг и газет, нетронутой чашкой кофе и пузатым бокалом с коньяком. Мимо небольшого обеденного стола Параду прошел на кухню, отделенную от мастерской стойкой с мраморной столешницей. Там он одобрительно кивнул при виде газовой плиты. Газ ему нравился — он таил в себе большие возможности.

Спальня и ванная, расположенные по другую сторону короткого коридора, ничем его не заинтересовали, и Параду вернулся в большую комнату. Он взял со столика бокал, понюхал и глотнул — очень хороший и очень старый коньяк приятно согрел горло. Через щель в ставнях он посмотрел вниз, на вымощенный камнем двор. Вот бы устроить так, чтобы эти трое, взявшись за руки, сиганули вниз. Сломанные шеи гарантированы. К сожалению, так просто ничего не бывает. Он глотнул еще коньяка и шагами измерил расстояние от кухни до середины комнаты. Интересно, в каком месте они все остановятся? На глаза ему попалась старая, потрескавшаяся картина, прислоненная к ножке рабочего стола. Он поднял ее, пристроил на пустой мольберт и сверху прикрыл комбинезоном так, чтобы из-под него виднелся только один уголок. Кому-нибудь непременно захочется на нее посмотреть.

Параду потребовался час, чтобы установить взрывное устройство. Он очень не любил работать в спешке. Будь у него в запасе сутки, он раздобыл бы нормальные дистанционные взрыватели, заминировал всю студию и лежал бы в кровати к тому времени, когда начнется фейерверк. Но уже скоро на улице будет светло, а жильцы дома начнут просыпаться. Ничего, сойдет и так. Он еще раз все проверил. Одно взрывное устройство у плиты, другое — у мольберта, соединяющий их провод спрятан частично под плинтусом, частично в щели между досками пола. Параду зашел на кухню, открыл газ и заблокировал замок на входной двери так, чтобы ее можно было открыть простым нажатием на ручку. Он последний раз огляделся, аккуратно прикрыл дверь и быстро пошел вниз.

Хольц сказал, что они придут в десять. Значит, ему надо убить четыре часа и за это время найти место для машины поближе к дому. Но сначала кофе! Когда он пешком вышел на бульвар Сен-Жермен, ночное небо уже начинало светлеть.

* * *

Францен опустил ноги и сел на край кровати. Ночь выдалась тяжелой. Каждый раз, когда он засыпал, ему начинал сниться Хольц: в номере «Ритца» он сидел, скорчившись, как готическая горгулья, над чемоданом полным золота и манил Францена пальцем. Сколько же сил и времени потрачено на этого мерзкого карлика. Голландец зевнул, потянулся, чувствуя, как на продавленном матрасе затекла спина, потер отросшую за ночь щетину и вдруг пришел в отличное настроение. То, что лежит под кроватью, легко компенсирует все неприятности этой ночи. Картины-то пока у него.

Весело насвистывая, он спустился вниз и отдал консьержу ключи. Тот, видимо изучив журнал от корки до корки, тупо смотрел на улицу покрасневшими глазами.

— Эту ночь я не забуду никогда, — порадовал его Францен. — Какое гостеприимство, какой прекрасный номер, какой сервис — все было великолепно!

Консьерж остался совершенно равнодушен к комплиментам и закурил сигарету.

— Вы принимали душ?

— Я не нашел полотенец.

— Полотенца у меня. Двадцать франков.

— Если бы я знал!

Держа в одной руке сумку с вещами, а в другой — шестьдесят миллионов долларов, Францен вышел на улицу, свернул за угол и направился к Лионскому вокзалу, где можно было позавтракать и подумать о будущем.

17

В вокзальном кафе ему подали как раз такой круассан, какие он любил: золотистый посередке с хрустящими поджаренными кончиками. Он макнул его в кофе и осторожно откусил. Круассан оказался на удивление вкусным и восхитительно свежим. И кофе был отличным: горячий, крепкий, бодрящий. Теперь Францен чувствовал себя гораздо лучше. Зато внешний вид, решил он, взглянув на мятую рубашку и галстук с пятнами вчерашнего соуса, оставлял желать лучшего. Бритва, душ, чистая рубашка — и он будет готов встретить новый день. Сразу же после завтрака надо будет найти приличный отель.

Подумав об отеле, он тотчас же вспомнил о «Ритце» и о том, что сегодня придется увидеться с Рудольфом Хольцем. Эти встречи и раньше не доставляли ему особого удовольствия, а уж после того, как Францена выселили из собственной квартиры, от одной мысли о Хольце у него начиналась изжога. Этот коротышка говорил с ним вчера по телефону будто с лакеем. И, честно говоря, если оглянуться назад, примерно так и складывались их отношения. У Хольца была работа, у Хольца были деньги, и Хольц любил, когда по его команде люди, как бобики, прыгали через палочку. Такой уж он человек.

Францен тщательно стряхнул крошки с усов и сам удивился, обнаружив, что улыбается. На этот раз все будет по-другому. Он нежно взглянул на алюминиевый чемоданчик под столом. Пока картины у него, он имеет преимущество. Несмотря на свое сомнительное занятие, Францен был человеком порядочным и даже не думал о том, чтобы выманить у Хольца сумму больше заранее оговоренной. Но некоторые уступки можно потребовать. Он не принадлежит Хольцу и имеет право честно зарабатывать себе на жизнь изготовлением подделок и для других заказчиков, если таковые появляются. И как раз сейчас ему предоставилась такая возможность: уже через несколько часов Пайн с друзьями будет у него в мастерской.

Францен достал из кармана карточку Пайна и взглянул на часы. Нет, еще слишком рано, чтобы звонить приличному человеку. Ничего, сейчас он найдет себе хороший отель и позвонит уже оттуда. Приняв решение, Францен бодро подхватил свой багаж и пошел навстречу солнечному свету и новому хорошему дню.

* * *

Бруно Параду из машины наблюдал, как просыпается улица Святых Отцов. В доме Францена открылась дверь, и из нее показался немолодой мужчина в очках — пессимист, захвативший зонтик, хотя в утренней синеве не видно было ни облачка. Мужчина взглянул на небо, потом на часы и торопливо зашагал в сторону бульвара. Этот спешит на метро и не представляет для Бруно никакого интереса.

Только через полчаса он увидел ту, кого ждал. Женщина перешла неширокую улицу и открыла машину, припаркованную прямо напротив нужного дома. Параду тронулся с места и подъехал поближе, перегородив дорогу и доступ к желанному месту. Женщина села на водительское сиденье и принялась неторопливо изучать свое лицо в зеркале, потом достала из сумочки щетку и поправила и без того безупречно уложенные волосы. Сзади уже сигналил нетерпеливый водитель. Параду выставил руку в окно, изобразил пальцами освященный веками жест и сам посигналил. Женщина оглянулась и обдала его презрением. С нарочитой неторопливостью она достала темные очки, нацепила их на нос и медленно тронулась с заветного пятачка.

Bon. Параду припарковался, выключил двигатель и разложил на рулевом колесе «Солдата удачи», любимый журнал наемников. По-английски он знал всего несколько подхваченных в барах слов, но читать было и не обязательно. Он покупал журнал ради картинок. Подобно прилежному инвестору, штудирующему «Уолл-стрит джорнал», он изучал рекламу новых и усовершенствованных средств уничтожения. Сегодня Параду, как зачарованный, любовался на фотографию пистолета «Глок 26», лежащего на широкой мужской ладони. Калибр девять миллиметров, магазин на десять патронов, вес — пятьсот шестьдесят граммов. Такой пистолет запросто можно носить, засунув в швейцарский армейский носок. Параду стал листать дальше и нашел рекламу ножа, которым можно рассечь свободно висящий трехдюймовый канат, объявление о льготной подписке на «Новинки автоматического оружия», фотографию замшевых перчаток со свинцовыми накладками на костяшках, объявления о распродаже приборов ночного видения всех возможных модификаций и о наборе на курсы снайперов и изображение пуленепробиваемого жилета в разрезе. Какая прекрасная страна Америка, думал он, разглядывая фотографию красотки, одетой только в патронную ленту. Время от времени Параду отрывался от журнала и поглядывал на улицу, но пока делать ему было нечего. Он отложил журнал и стал мечтать о том, как истратит свой гонорар. С семьюдесятью пятью тысячами долларов можно будет подумать и об «Узи».

* * *

Как это часто бывает, смена часовых поясов оказалась надежнее всякого будильника. А кроме того, Люси так не терпелось поближе познакомиться с Парижем, что уже в семь часов они сидели за завтраком в баре отеля «Монталамбер». Как ни странно, Сайрес оказался там еще раньше их, и они обнаружили его, розовощекого и благоухающего лосьоном для волос, за чтением «Геральд трибюн».

— Доброе утро, мои дорогие. Не ожидал увидеть вас в такую рань, — удивился он. — А как же завтрак в постели? Романтическое яйцо всмятку с видом на крыши Парижа? Немного шампанского в апельсиновом соке?

Люси наклонилась и чмокнула его в щеку.

— По-моему, пора найти вам подружку.

— Да, пожалуйста, — оживился Сайрес и, сняв очки, обвел взглядом комнату. — Вы видите здесь кого-нибудь подходящего? Мне нужна состоятельная вдова с кротким нравом, большим упругим бюстом и квартирой на острове Сен-Луи. Умение готовить желательно, но не обязательно. Непременно с чувством юмора.

— Кого-нибудь подыщем, — пообещала Люси, а Андре засмеялся.

Скоро бар начал наполняться людьми, официанты принесли кофейники, а трое путешественников занялись обсуждением одной из самых приятных в мире проблем — чем заняться в весенний солнечный день в Париже? Если не считать десятичасового свидания и, возможно, последующего ланча с Франценом, весь день принадлежал им, и Андре с Сайресом буквально засыпали Люси множеством соблазнительных и взаимоисключающих предложений: музей Орсе, вид на город с верхушки Триумфальной арки, от базилики Сакре-Кёр, прогулка на bateaumouche [44], кафе «Ля Палетт», где Андре провел большую часть студенческих лет, пирамида во дворе Лувра, могила Оскара Уайльда, винный бар Вилли и так далее, и так далее. Наконец они замолчали, дав и Люси возможность высказаться.

А она, немного стесняясь, сообщила им, что, может, это провинциально и глупо, но она, как все нормальные туристы, хочет увидеть Елисейские Поля, Эйфелеву башню и Сену. А если Андре еще и сфотографирует ее на фоне всех этик достопримечательностей, она вообще будет самым счастливым человеком в Париже, а фотографии пошлет на Барбадос бабушке Уолкот, которая за всю жизнь не была нигде, кроме Тринидада, куда ездила двадцать лет назад на свадьбу своего племянника. И что в этом такого ужасного?

— Лично я просто мечтаю еще раз увидеть Эйфелеву башню, — тут же согласился Сайрес. — А вы, милый юноша?

Андре не ответил, потому что любовался Люси, а та в свою очередь смотрела на Сайреса серьезно и немного умоляюще.

— Вы ведь не шутите? — с надеждой спросила она.

— Я никогда не шучу до восьми утра. Итак, куда мы пойдем до визита к Францену? На реку или к башне?

Победила река. Около восьми они вышли из бара, а всего несколько минут спустя в отель позвонил Францен и попросил соединить его с месье Пайном. Посыльный даже выскочил на бульвар, надеясь догнать их, но так и не увидел Пайна среди спешащих на работу парижан.

Случилось это оттого, что они сразу же свернули в узкий переулок, ведущий к рынку на улице Бюси. На таком маршруте настоял Андре, который особенно любил этот уголок Парижа.

Здесь царила атмосфера не мировой столицы, а маленького провинциального города в рыночный день. Прилавки были расставлены и на тротуарах, и на проезжей части. Местные собаки громко ссорились из-за упавших на землю лакомых кусочков. Торговцы и их постоянные клиенты обменивались шумными приветствиями и шутками, заботливо справлялись о здоровье друг друга в общем и о состоянии печени в частности. Аппетит пробуждался от одного только вида прилавков, заваленных сырами, хлебом, колбасами и овощами всех цветов и размеров: от банального картофеля до свежайшей зеленой фасоли, тоненькой, как спичка. За временными прилавками тянулся ряд магазинов и лавок, торгующих собственными галантинами, теринами, пирожными и крошечными, вкуснейшими птичками, разложенными в витрине как произведения искусства, которыми они по сути и являлись. На одном углу в сезон стояли бочки с устрицами, и человек в высоких кожаных перчатках вылавливал их, чистил и выкладывал на колотый лед. А еще в любое время года здесь поражало изобилие цветов, и между рядами всегда витал аромат роз, фрезий и свежей, влажной зелени.

Люси остановилась у одного из прилавков и сделала свою первую парижскую покупку: две крошечные темно-красные розочки, boutonnières, бутоньерки. Она воткнула их в петлицы мужчин и, отступив, полюбовалась на дело своих рук:

— Ну вот, теперь с вами не стыдно фотографироваться.

По улице Дофина они спустились к реке и самому старому парижскому мосту, который, как известно, называется Новым, и потом целый час веселились, фотографируясь для бабушки Уолкот. Фон для снимка выбирала Люси, а мужчины по очереди щелкали камерой. Тот из них, кто был свободен, играл роль статиста: Андре стоял перед девушкой, опустившись на одно колено, а Сайрес подглядывал за ней из-за фонарного столба. Потом Андре уговорил жандарма сфотографировать их втроем на фоне острова Сите, а уж когда этот самый жандарм согласился вместе с Люси позировать перед камерой, она уже не сомневалось, что весь Барбадос только о ней и будет говорить.

— Смешно, — сказала Люси, когда они двинулись в сторону улицы Святых Отцов. — А еще говорят, что все парижане — надутые и высокомерные. Вы можете себе представить, чтобы коп в Нью-Йорке согласился бы с кем-нибудь сфотографироваться?

— Не забывай, что он сначала француз, а уж потом полицейский, — напомнил Андре. — А настоящий француз всегда готов постараться ради красивой женщины.

— И это правильно, — одобрил Сайрес и, взглянув на часы, ускорил шаг. — Нам еще далеко? Мне не хотелось бы опаздывать.

* * *

Они сворачивали с набережной на улицу Святых Отцов, когда Параду выкинул в окно машины окурок последней сигареты, отложил журнал, предварительно завернув уголки нескольких наиболее интересных страниц, и стал внимательно наблюдать за улицей, надеясь вот-вот увидеть троицу, описанную Хольцем: высокий, седой, хорошо одетый мужчина, черноволосый мужчина помоложе, возможно, с фотокамерой, и стройная темнокожая красотка. Таких не трудно будет заметить. Параду достал из сумки пульт взрывателя и положил его на соседнее пассажирское сиденье. Без пяти десять. Клиенты могут появиться в любую минуту.

А вот и они! Торопливо идут со стороны бульвара Сен-Жермен, оживленно разговаривают, лица веселые, девушке приходится чуть ли не бежать, чтобы поспеть за двумя мужчинами. Параду не испытывал никаких эмоций, глядя на них, — он видел не людей, а семьдесят пять тысяч долларов, а в уме быстро прикидывал, сколько времени им понадобится, чтобы добраться до квартиры. Скорее всего, пять минут, после того как они зайдут во двор, может, чуть больше, если пожилой мужчина будет медленно подниматься по лестнице. А потом — ба-бах!

У двери, ведущей во дворик, они задержались, Сайрес достал из кармана бумажку с записанным кодом, набрал цифры на панели и отступил в сторону, чтобы пропустить своих спутников. Перед тем как войти, он поправил галстук-бабочку. На лице у него играла легкая улыбка. Параду убедился, что все трое внутри, и взглянул на часы. Он решил дать им семь минут.

* * *

В тот самый момент, когда Андре собирался нажать на звонок, дверь подъезда распахнулась и из нее показался человек с велосипедом, прижимающий к уху мобильный телефон. Он прошел мимо, едва взглянув на незнакомцев, а они зашли в дом. Сайрес еще раз посмотрел в свою бумажку: последний этаж, правая дверь. Они двинулись вверх по лестнице, а внизу в машине Параду, глядя на часы, считал минуты и нетерпеливо стучал пальцами по рулю.

— Уф, — вздохнул Сайрес, когда они поднялись. — С такой лестницей не растолстеешь.

Андре пару раз стукнул старинным медным молотком по двери, и звук эхом разнесся по площадке. Потом он нажал на ручку, и дверь неожиданно приоткрылась. В нерешительности они стояли на пороге.

— Наверное, он открыл ее для нас, — предположил Андре. — Пойдемте. — Он широко распахнул дверь. — Нико! Доброе утро. Мы пришли.

Из квартиры на площадку потянуло сильным запахом газа. Пока они раздумывали, что им делать, сзади послышалось шарканье шлепанцев.

— Il est parti [45], — сообщил высокий немолодой голос.

Они оглянулись и увидели, что из соседней квартиры вышла пожилая женщина. Она вытерла руки о выцветший фартук и блестящими глазками подозрительно оглядела Сайреса, Люси и Андре.

— Parti, — повторила она.

— Но мы же договорились, — растерянно сказал Андре.

Старуха пожала плечами. Вполне возможно, сказала она. Все знают, что художники люди ненадежные и полагаться на них нельзя. И всю ночь по площадке кто-то топал. Не подумайте, что она специально подслушивала — нет, она совсем не любопытна, хотя, конечно, каждый обязан думать о безопасности соседей, — просто у нее очень чуткий сон. Так вот, кто-то пришел, а потом ушел. Женщина пошевелила носом. И еще этот кто-то, похоже, не выключил газ. Она покачала головой, поражаясь столь безответственному поведению.

— Ils sont comme ça, les artistes. Unpeudingues. [46]

Стрелка на часах Параду отмерила последнюю секунду из отпущенных семи минут, и он нажал на кнопку.

Двойной взрыв, усиленный скопившимся в квартире газом, полностью разрушил кухню и половину мастерской, все окна и даже часть крыши. Входную дверь сорвало с петель, а всех стоящих на площадке отбросило к противоположной стене. В наступившей после оглушительного грохота тишине было слышно, как падают на пол куски штукатурки с потолка.

Пожилая леди опомнилась первой и для начала осыпала потоком ругательств Сайреса, лежащего у нее на груди. Андре потряс головой, чтобы избавиться от звона в ушах, и почувствовал у себя на плече руку Люси.

— Ты как? — спросили они хором, и оба облегченно перевели дух.

— Сайрес, а вы?

— Кажется, все в порядке. — Он попытался шевельнуть рукой, чем опять сильно рассердил старуху. — Мадам, прошу меня простить. Андре, скажите ей, ради бога, что я не нарочно.

Они медленно поднялись на ноги, и Андре помог соседке.

— Надо вызвать pompiers [47], — сказал он. — Можно воспользоваться вашим телефоном?

Старуха кивнула, отряхивая пыль с передника:

— Только вытрите ноги.

* * *

Взрыв, даже приглушенный стенами и расстоянием, показался Параду обнадеживающе громким. Интересно, как быстро доберутся сюда пожарные и полиция? И «скорая помощь». Он должен увидеть трупы. Несколько прохожих уже остановились перед запертой дверью во двор и сообщали друг другу, что там, похоже, случилось что-то серьезное. Скоро всю улицу перегородят, и отсюда невозможно будет выбраться. Параду, решив наплевать на штраф, отогнал машину на бульвар Сен-Жермен, вернулся назад пешком и присоединился к кучке зевак.

Скоро послышался звук сирены, через минуту из-за угла показалась пожарная машина и остановилась напротив дома. Сразу за ней прибыла и полиция. Люди с хрипящими рациями в руках быстро заполонили улицу, перекрыли движение, растолкали любопытствующих и распахнули дверь, ведущую во двор. Параду надел темные очки и перешел на другую сторону улицы.

На верхней площадке люди в форме разделились: пожарные осторожно двинулись внутрь полуразрушенной квартиры Францена, а двое полицейских вошли в квартиру напротив, чтобы поговорить с четырьмя уцелевшими свидетелями. Старая дама уже вполне оправилась от шока и сразу же набросилась на старшего офицера — усталого мужчину, у которого были красные от недосыпания глаза и черная утренняя щетина на подбородке, — с жалобами на преступную безответственность соседа. В доме до сих пор пахнет газом. Они все могли погибнуть под обломками, а она женщина нервная и совершенно одинокая, если не считать кошки!

Полицейский вздыхал и сочувственно кивал. Один из пожарных просунул в дверь голову и сообщил, что тел в развалинах не найдено. Потом младший полицейский долго записывал их имена, адреса и показания. Снаружи, с каждой минутой теряя надежду, Параду все еще ждал прибытия «скорой помощи». Любопытные, поняв, что новых взрывов, кровопролития и трупов не будет, начали расходиться, и оставаться незаметным стало трудно. Он огляделся, обнаружил маленькую букинистическую лавку, зашел в нее и устроился у окна, прикрывшись большим, переплетенным в кожу томом Расина.

* * *

Полицейский просмотрел записи в своем блокноте и устало потер глаза.

— Вы можете быть свободны, — сказал он Андре. — Наш водитель довезет вас до отеля. Сожалею, что с гостями нашего города произошел такой прискорбный случай. — Он повернулся к хозяйке: — Мадам, благодарю вас за помощь.

— Вы, вероятно, потребуете, чтобы я пришла в участок, и еще раз допросите меня? — вздохнула она с видом человека, сознающего свой гражданский долг.

— Нет, мадам, в этом нет необходимости.

Когда она закрывала за ними дверь, на ее лице было написано явное разочарование.

* * *

Параду увидел в окно, как три его несостоявшиеся жертвы, запыленные, но совершенно невредимые, направляются к полицейской машине. Один из пожарных отогнал перегораживающий дорогу автомобиль.

— Merde!

Швырнув книгу на стол, Параду выскочил из магазина и помчался на бульвар. Продавец с изумлением смотрел ему вслед. Конечно, Расин далеко не всем нравится, но все-таки такую яростную реакцию на творчество великого драматурга он наблюдал впервые.

Полицейская машина неслась по бульвару Сен-Жермен, и Параду едва поспевал за ней. Putain [48] полиция! Носятся как угорелые. Он на ощупь нашел сигареты. Как могли эти трое выжить после такого взрыва? Он хорошо видел их всех на заднем сиденье. Пожилой мужчина, повернувшись, говорил что-то девушке. Вот они — семьдесят пять тысяч долларов, меньше чем в десяти метрах от него! В довершение всех своих бед мочевой пузырь очень настойчиво напомнил о себе. Куда они, черт побери, едут?

Взвизгнув шинами, полицейская машина свернула на улицу Бак, потом еще на одну маленькую улочку и затормозила у входа в отель «Монталамбер». Теперь, вместо того чтобы искать туалет, Параду придется искать место для парковки.

— Не знаю, как вы, — сказал Сайрес, — а я бы с удовольствием чего-нибудь выпил.

Они уже свернули в бар, когда их окликнула девушка из-за стойки.

— Месье Пайн? Вам звонили и оставили сообщение. Мы даже пытались догнать вас. — она очень мило пожала плечами, — но не успели.

Сайрес поблагодарил девушку и вслух прочитал записку: «Планы, к сожалению, меняются. Пожалуйста, позвоните мне в отель „Релэ Кристин“: 43-26-71-80. Францен».

— Вот бы чуть пораньше, — вздохнул Андре. — Как вы думаете, он знал?

— Сейчас выясним. Закажите мне водку, самую большую порцию. Я скоро вернусь.

Люси и Андре сели за столик, не обратив никакого внимания на крепкого мужчину, который влетел в бар прямо перед ними, заказал рюмку пастиса и, не переводя дыхания, спросил, где тут мужской туалет. Андре заботливо стер пыльное пятнышко со щеки Люси.

— Лулу, мне ужасно жаль, что так получилось. С тобой правда все в порядке?

Она кивнула.

— Нам здорово повезло. Если бы эта соседка не вышла на площадку…

Андре сжал ладонями ее холодную, все еще дрожащую руку.

— Что будешь пить? Ром?

— Двойной, — улыбнулась она. — Льда не надо.

Параду вернулся в бар и нашел место как можно дальше от Андре и Люси. Спрятавшись за газетой, он наконец-то смог оценить всю глубину постигшей его неудачи. Единственное утешение — это то, что он знает, где они остановились. Но надолго ли? И, кроме того, в отеле к ним не подберешься. Хольц сказал, что к вечеру прилетит в Париж. Может, у него будут какие-нибудь идеи? А до тех пор главное — не терять их из виду. Он заказал еще порцию пастиса и поверх газеты увидел, что к парочке присоединился пожилой мужчина.

Сайрес глотнул водки и наклонился поближе к Люси и Андре. Лицо у него было очень серьезным.

— К сожалению, все по-прежнему непонятно, — понизив голос, сказал он. — Францен пришел в ужас, когда услышал о взрыве, по-моему, вполне искренне. Спрашивал о вашем здоровье. Он по-прежнему хочет встретиться с нами, но только не в Париже.

— Почему?

— Говорит, тут слишком опасно. Видимо, он что-то подозревает. Или кого-то. Но не говорит, кого или что. Сказал только, что Париж вреден для всех нас.

Андре почувствовал, как Люси под столом сжала его руку.

— Похоже, так и есть, судя по сегодняшнему дню. Где он хочет встретиться?

Сайрес покачал головой, не отрывая глаз от стакана.

— Он сказал, что уезжает из Парижа немедленно и сам свяжется с нами. Нам надо только дождаться его звонка. Да, и еще — Францен считает, что за нами могут следить.

Все трое невольно огляделись и не заметили ничего подозрительного. За несколькими столиками сидели пары и более многочисленные компании: люди улыбались, разговаривали, заказывали ланч. Худая бледная девушка ждала кого-то за столиком на двоих и часто поглядывала на часы. В дальнем углу мужчина читал газету. В этой приятной обстановке, среди беззаботных, обычных людей как-то нелепо было думать об опасности.

— Скажите, Сайрес, вы ему верите? — спросил Андре. — С какой стати кому-то надо за нами следить?

— Я думаю вот что. — Сайрес одним глотком допил водку. — Во-первых, мне кажется, он говорил вполне искренне. И был очень напуган. Во-вторых, не надо большого ума, чтобы понять — все это как-то связано с картиной. А в-третьих, — он повернулся к Люси, — я думаю, что вам надо вернуться в Нью-Йорк. И вам тоже, Андре. Это я хочу провести эту сделку, а вам совершенно незачем рисковать.

Несколько минут они молча смотрели друг на друга, и в наступившей тишине гул голосов стал громче и разборчивее. «…а я ему сказала, — возмущался резкий голос с американским акцентом, — что если он в следующем месяце не получит развод, то я уезжаю, и плевать мне на его обещания и на это любовное гнездышко. Ну и гады французы! Как тебе кажется, лососина вроде ничего?»

Люси рассмеялась.

— Да бросьте вы, Сайрес, расслабьтесь. Это был просто несчастный случай. Вы же чувствовали запах газа. А может, кто-то имеет зуб против Францена. В любом случае я остаюсь. — Она оглянулась на Андре. — Мы оба остаемся, да?

Она так упрямо выставила вперед подбородок, что Андре тоже улыбнулся.

— Я думаю, Люси права. Мы останемся с вами, Сайрес.

— Не стану скрывать, я очень рад, — признался тот, и, действительно, лицо у него посветлело, а глаза опять заблестели. — Кстати, насколько я помню, тут неподалеку на улице Шерш-Миди есть одно очень симпатичное местечко, а ничто так не способствует аппетиту, как хороший взрыв. Как вы на это смотрите?

* * *

Параду дал им выйти на улицу и только потом пошел следом. После выпитого пастиса очень хотелось есть, а когда он увидел, как они заходят в небольшой ресторанчик, аппетит и вовсе разыгрался. Убедившись, что они сели за столик, он пошел покупать себе сандвич.

18

Францен влился в поток транспорта на périphérique [49], радуясь, что с каждой минутой все больше удаляется от Парижа, Хольца и психов с бомбами. Он был почти уверен, что этот гнусный карлик организовал взрыв, а самого его предупредил, только чтобы спасти картины. Какое счастье, что они у него, лучшей страховки и быть не может. Сейчас ему требуется только удобное и безопасное убежище, а также время, чтобы подумать и принять решение. И сделать выбор: Хольц или Пайн. Один или другой.

Францен даже не сразу заметил, что бессознательно сворачивает в сторону трассы А6, идущей на юг через Бургундию и Лион. С югом его связывали несколько чрезвычайно приятных воспоминаний, а одно из них — при смешении верных доз лести, извинений, изобретательности, искреннего раскаяния и неотразимого обаяния — могло бы стать отличным решением части из его проблем. Францен углубился в воспоминания о Ле-Кроттен, крошечном городке неподалеку от Экса, и о стареньком домике, из окон которого открывался вид на гору Сен-Виктуар. И об Анук.

Они с Анук были близки — иногда более, иногда менее, поскольку она не отличалась уравновешенным темпераментом, — в течение шести лет. Это была во всех отношениях импозантная женщина: ее голос, рост, грива волос, мировоззрение, осанка и внушительная фигура производили одинаково сильное впечатление. Критик, возможно, назвал бы ее чересчур пышной. Но Рубенс с ним не согласился бы. И Францен тоже. В целом воспоминания о годах, проведенных с Анук, были приятными и со временем становились еще приятнее, как это обычно и происходит с воспоминаниями такого рода.

Они расстались полтора года назад из-за пустякового недоразумения творческого характера. Как-то раз Анук неожиданно явилась домой именно в тот момент, когда Францен пытался придать правильную позу деревенской девушке, согласившейся ему позировать. Все бы, наверное, обошлось, если бы поза оказалась чуть более скромной, или если бы на девушке было надето хоть что-нибудь, кроме венка из цветов (картина намечалась в духе романтизма), или хотя бы сам Францен не снял штанов. Анук, разумеется, тут же сделала поспешные выводы и выгнала обоих из дома. Попытки объяснить недоразумение оказались неудачными, и Францен поджав хвост вернулся в Париж.

Но время — лучший лекарь, говорил он себе, катясь среди зеленеющих полей, а Анук, несмотря на свой взрывной характер, женщина добрая. Сегодня вечером он позвонит ей и вручит свою судьбу в ее руки. Она должна пожалеть бездомного беглеца. Посчитав вопрос с примирением решенным, Францен задумался над менее романтичной, но тоже насущной проблемой: его вместительный желудок, пустой с раннего утра, уже весьма громко напоминал о себе.

Францен рассудил, что после пропущенного ланча и всех прочих обрушившихся на него невзгод человек имеет право на хороший обед и чистую постель, а мелькающие на дорожных щитах названия «Лион» и «Макон» навели его на удачную мысль. Где-то между двумя городами находится небольшое местечко Роан, а в нем — прославленный ресторан «Дом Труагро». Как-то еще в первый год знакомства они с Анук побывали в нем, и сейчас Францен ясно вспомнил запотевшие оловянные кувшины с местным «Флери» и изысканнейший ланч из семи блюд, после которого они едва добрели до маленького отеля, расположенного через дорогу от ресторана. О чем еще может мечтать бездомный художник? Словно поддерживая это мудрое решение, нога Францена сама вдавила в пол педаль газа.

* * *

День у Параду выдался такой же паршивый, как утро. Воспользовавшись тем, что клиенты заняты ланчем, он успел сбегать за машиной и битых два часа сидел в ней у ресторана на Шерш-Миди. Наконец они вышли, взяли такси, он поехал за ними к Эйфелевой башне и там снова ждал. Теперь они застряли на верху Триумфальной арки, а у него кончились сигареты. С мобильного телефона Параду позвонил жене, чтобы узнать, нет ли для него сообщений, а она спросила, ждать ли его к обеду. Откуда ему знать? Обидно, что в таких людных местах у него нет ни малейшего шанса сделать свою работу, но по крайней мере он сможет доложить Хольцу, чем они занимались. Уже почти пять часов. Ну сколько, черт подери, можно пялиться на эти putain Елисейские Поля?

* * *

— Сегодня я хочу показать вам еще кое-что, — обратился Сайрес к Люси, когда они втроем спустились с Триумфальной арки и стояли у подножия, в точке, из которой лучами расходились широкие проспекты. — Каждая девушка, в первый раз приехавшая в Париж, непременно должна выпить что-нибудь в баре «Ритца». Увидите традиционное cinqà sept [50].

— Вы просто змей-искуситель, Сайрес, — усмехнулся Андре.

— Если уж искушать, так в «Ритце», — быстро сказала Люси. — А что это такое?

— Старый парижский обычай. Два часа, между пятью и семью вечера, когда местные джентльмены выводят в свет своих любовниц, прежде чем вернуться домой к женам. Все очень прилично и очень романтично.

— Романтично? — моментально ощетинилась Люси. — Но это же просто ужас! Шовинизм в чистом виде.

— Разумеется, — широко улыбнулся Сайрес. — Но ведь Никола Шовен и был французом, хотя прославился патриотизмом, а не сексизмом.

— Ну вы и штучка, Сайрес, — покачала головой Люси. — Это такой «счастливый час» по-французски, да? А как мне там себя вести?

— Шикарно выглядеть, сидеть нога на ногу и пить шампанское.

Люси немного подумала и кивнула:

— Мне это нравится.

А у Андре были другие планы.

— У меня тут есть одно небольшое дельце, — сказал он, а кроме того, я не одет для «Ритца». Лулу, если поднимешь юбку чуть повыше, тебе дадут бесплатные орешки.

Она показала ему язык и взяла Сайреса под руку.

— Я даже не спрашиваю, куда ты идешь.

— Это сюрприз. Встретимся в отеле.

* * *

Параду даже зарычал от досады, увидев, что они расходятся в разные стороны: пожилой мужчина и девушка стали ловить такси, а молодой человек направился к станции метро «Авеню Клебер». Это решило дело. Машину здесь не оставишь, и в метро на ней не спустишься. Значит, надо следить за оставшимися двумя.

* * *

Сайрес с Люси еще стояли в вечерней пробке на Елисейских Полях, когда Андре вышел из метро в Сен-Жермен и направился к небольшому антикварному магазинчику на улице Жакоб. Его неброская с виду витрина на деле была хитрой ловушкой, поставленной на проходящих мимо туристов. В ней беспорядочно лежали вроде бы случайные, по большей части пыльные предметы, ни на одном из которых не было цены: фаянсовые супницы, скрепленные бечевкой связки столовых приборов, бронзовые вешалки для шляп, потускневшие от старости зеркала, серебряные крючки для шнуровки, старинные штопоры со специальной кисточкой в ручке, бокалы и кубки, низенькие подставочки для ног, табакерки, коробочки для пилюль, хрустальные чернильницы. Все это создавало у доверчивого туриста впечатление, что он случайно набрел на единственную сохранившуюся в Париже дешевую лавку старьевщика. Но Андре, друживший с хозяином еще со студенческих лет, хорошо знал, что цены в магазинчике просто грабительские, а лучший товар всегда спрятан в самой глубине.

Он толкнул дверь и перешагнул через чучело спящего кота, лежащее здесь специально, чтобы об него спотыкались незадачливые покупатели.

— Юбер! Просыпайся! Пришел твой первый клиент.

Из-за лакированной ширмочки послышалось бурчание, а вслед за ним появился сам хозяин — неожиданно высокий для француза человек с каштановыми кудрями и зажатой в зубах сигарой. На нем была белая сорочка без воротника и древние полосатые брюки, подвязанные не менее древним шелковым галстуком с эмблемой Марилебонского крикетного клуба.

Он достал изо рта сигару, склонил голову набок и прищурился:

— Это тот, о ком я подумал? Лартиг наших дней? Будущий Картье-Брессон [51]? Андре, это ты, saulad [52]? Откуда ты взялся?

Он обнял Андре, обдав его ароматом «Гаваны», а потом, отстранившись, придирчиво осмотрел.

— Очень уж ты худ. Ну да, я забыл, ты ведь теперь в Нью-Йорке. Приличному человеку там поесть нечего. Как жизнь?

— Хорошо, Юбер. А как ты?

— Как всегда, добываю гроши в поте лица. Едва хватает на хлеб и воду. — А скаковую лошадь еще держишь?

— Трех, — подмигнул Юбер, — только не проболтайся Карине.

Полчаса они с удовольствием болтали, рассказывали друг другу о своих новостях, делились сплетнями об общих знакомых и их женах, обменивались добродушными оскорблениями, воспоминаниями и привычными шутками, и только потом Андре вспомнил, зачем пришел.

Он объяснил Юберу, что ему нужно, а тот внимательно выслушал и кивнул.

— У меня есть как раз то, что ты ищешь. — Он подвел Андре к столу, достал из широкого среднего ящика большой поднос и жестом фокусника, достающего из шляпы кролика, сдернул с него старый, выцветший бархат. — Voilà. Смотри. Во всем Париже нет такого выбора, можешь поверить мне на слово.

Андре посмотрел вниз через облако сигарного дыма и присвистнул:

— Где ты такое наворовал?

Юбер пожал плечами.

— Нравится что-нибудь?

Андре внимательно разглядывал два ряда серебряных рамок для фотографий в стиле ар-нуво, все состоящие из прихотливых, текучих линий и завитков. В каждую из них Юбер вставил старую черно-белую фотографию: Дитрих, Гарбо, Пиаф, Жанна Моро, Бардо. На почетном месте в центре Андре увидел именно то, что ему надо: рамка чуть больше остальных, на которой была в точности воспроизведена знаменитая вывеска парижского метро с изящно вплетенным в нее словом «ПАРИЖ». С нее задорно улыбалась Жозефина Бейкер с небезызвестным завитком волос на лбу. Андре взял рамку в руку, ощутил приятную тяжесть серебра и шелковистую поверхность отполированного металла.

— Эта мне нравится.

В одно мгновение Юбер превратился из задушевного приятеля в профессионального антиквара, который, перед тем как назвать цену, бережно подготавливает покупателя к неминуемому шоку.

— О да, у тебя хороший глаз, Андре. Их было сделано совсем немного: я за последние пять лет видел всего две, а в таком превосходном состоянии сохранилась и вовсе одна. Здесь все подлинное, даже стекло. — Он обнял Андре за плечи и слегка сжал. — И только ради тебя фотографию я отдам бесплатно.

Цену Юбер называл с таким скорбным вздохом, точно какие-то высшие силы установили ее против его воли. Она оказалась ничуть не меньше, чем ожидал Андре, и ему пришлось отдать все свои наличные. Хозяин элегантно упаковал рамку в страницу, вырванную из сегодняшнего номера «Ле Монд», а Андре занял у него сотню франков, чтобы отпраздновать покупку бокалом вина в кафе «Флор».

Он посидел за столиком, любуясь на спешащую мимо публику и представляя себе, какое лицо будет у Люси, когда он подарит ей рамку. Подумав об этом, он вдруг почувствовал себя до смешного счастливым. До чего же приятно было следить за тем, как она влюбляется в Париж.

* * *

— Здесь всегда такие пробки?

Люси и Сайрес едва тащились по Сент-Оноре под аккомпанемент непрерывных проклятий таксиста в адрес других водителей, глупости жандармов, которые, вместо того чтобы регулировать движение, все еще больше запутывают, и невозможности зарабатывать себе на жизнь в таких условиях. Они понимали все без перевода: во всех больших городах мира таксисты проклинают одно и то же.

На углу улицы Ройяль они вышли из такси и решили дальше идти пешком. В ста метрах сзади Параду, застрявший в той же пробке, в отчаянии выскочил из машины и увидел, что они сворачивают к Вандомской площади. Вернувшись на место, он с досадой ударил кулаком по рулю.

Сайрес и Люси тем временем подходили к огромной колонне, увековечившей победы Наполеона.

— Так вот, моя дорогая, — говорил Сайрес, — к бутику Армани я вас даже близко не пущу ради вашей же пользы. Видите его? Настоящее кладбище кредитных карточек. Меня всегда поражало, как…

— Сайрес, постойте!

Люси схватила его за руку и увлекла в темный дверной проем. Она смотрела на вход в «Ритц» и на остановившийся перед ним черный «мерседес». Мужчина и женщина в темных очках наблюдали за тем, как из багажника достают их вещи. Женщина была гораздо выше своего спутника.

— Кажется, я ее знаю, — озадаченно сказала Люси. — Это Камилла, главный редактор журнала.

Сайрес внимательно посмотрел на пару.

— Черт возьми, а я знаю мужчину. Это Рудольф Хольц. — Он потер челюсть и нахмурился, наблюдая, как мужчина и женщина заходят в отель. — Вы будете очень разочарованы, если мы не пойдем в «Ритц», дорогая? По-моему, нам надо вернуться в отель и поскорее найти Андре. Пойдемте, а по дороге я расскажу вам о Хольце.

Параду два раза объехал площадь кругом, потом нашел место для машины и обошел ее пешком и только тогда смирился с тем, что упустил их. Он остановился у «Ритца» и посмотрел на часы. Если рейс не задержался, Хольц должен быть уже здесь. И Хольц, и его семьдесят пять тысяч. Merde, ну и денек! Он решительно расправил плечи и, кляня свой мочевой пузырь, бегом припустился в отель.

* * *

Первым делом Камилла по привычке заказала шампанское в номер и попросила, чтобы какая-нибудь опытная горничная позаботилась о ее нарядах, измявшихся после перелета. Она уже вполне пришла в себя после недавних неприятностей. В самолете настроение Хольца заметно улучшилось, что бывало всегда, когда дела шли согласно его плану. Подробностей Камилла не знала, но видела, что он ждет хороших новостей. Он даже дал носильщику чаевые, вместо того чтобы сделать вид, будто не заметил его. Пока Хольц разговаривал с кем-то по телефону, бегло, как самый настоящий француз, в номер принесли шампанское. Камилла поставила перед ним бокал и подошла к окну полюбоваться одним из своих любимых видов. Вон и чудный бутик Армани на углу, он всегда приносит ей столько радости. Завтра она непременно забежит туда, пока Руди будут делать массаж.

Хольц повесил трубку, Но телефон тут же зазвонил снова.

— Да, — ответил он, — пусть пройдет.

— Ну что, дорогуша, где будем обедать сегодня?

Он поднес к носу бокал и подозрительно понюхал.

— Где-нибудь попроще. В «Тайеван» или в «Ле Гран Вефур». Решай сама. Скажи консьержу, он закажет столик.

Он сделал глоток, и тут в дверь постучали. Камилла открыла, и в номер, как стреноженный краб, ворвался Параду. Едва кивнув, он попросил разрешения воспользоваться туалетной комнатой.

— О боже, кто это? — ужаснулась Камилла, когда за ним закрылась дверь. — Он всегда так ходит?

— Он выполнял для меня небольшое задание, — объяснил Хольц, не собиравшийся посвящать Камиллу в подробности. Чем меньше народу будет знать об этом, тем лучше. — К сожалению, он не говорит по-английски, дорогая, поэтому, боюсь, тебе будет скучно, — добавил он, виновато улыбнувшись.

— Намек поняла, дорогуша. Я сбегаю вниз и поговорю с портье.

Дверь ванной открылась, Камилла неодобрительно покосилась на Параду, на ходу застегивавшего ширинку, и осторожно прикрыла за собой дверь.

— Ну, Параду, — Хольц откинулся на спинку кресла, — налейте себе шампанского и поскорее сообщите мне хорошие новости.

Для начала Параду осушил целый бокал и только потом рассказал обо всем произошедшем сухо и коротко, как было принято в Легионе, вне зависимости от того, докладываешь о победе или о поражении. Точное время, события, обстоятельства — все в хронологическом порядке, никаких оценок, только факты. По мере его рассказа благодушное выражение сползало с лица Хольца. Когда Параду замолчал, в комнате повисло тяжелое молчание.

— Итак, — сказал наконец Хольц, — мы знаем, где они остановились. Можно что-нибудь организовать прямо там?

Параду покачал головой:

— Невозможно.

— Невозможно, — вздохнув, повторил его собеседник. — а сто тысяч долларов не помогут преодолеть трудности?

— Месье Хольц, убить людей очень просто, если вы не против того, чтобы вас потом задержали. Фанатики постоянно это делают. Да, конечно, я могу застрелить их всех, когда они будут выходить из отеля. Убить легко. Скрыться после этого гораздо труднее. А эти алжирцы так распустились, что теперь весь Париж кишит полицейскими. — Он сложил руки на животе, давая понять, что все сказал.

Хольц встал со стула и принялся мерить шагами комнату. Конечно, это неудача, серьезная неудача, но ничего непоправимого пока не случилось. Взрыв примут за несчастный случай, один из сотни, ежедневно происходящих в Париже. И, разумеется, никто не свяжет его с Рудольфом Хольцем. Придется изобрести какую-нибудь убедительную историю для Францена, когда он позвонит, но это будет нетрудно. А вот Пайн и его друзья… Они подобрались чересчур близко. Так или иначе, но от них придется избавиться. А пока этого не произошло, с них нельзя спускать глаз.

Стоя у окна, Хольц смотрел на огни Вандомской площади.

— За ними надо вести постоянное наблюдение. Рано или поздно какой-нибудь шанс подвернется. И помните, что разобраться необходимо со всеми троими. Я не хочу, чтобы кто-нибудь один выжил и начал болтать языком. — Он развернулся и в упор посмотрел на Параду. — Это ясно?

— Круглосуточно? — Параду поерзал на стуле, разминая затекшую спину. — Значит, мне потребуется помощник. Ну ничего, новый гонорар покроет затраты.

Хольц заморгал, как будто его ударили, но потом с явной неохотой кивнул:

— Но обязательно всех троих, — напомнил он.

Параду улыбнулся.

— Сотня тысяч, d’accord [53]? — Он поднялся со стула и решил, что день получился не таким уж неудачным. — Я с вами свяжусь.

* * *

Андре вернулся в отель и, насвистывая, пошел в бар. К его удивлению, Люси с Сайресом уже сидели там и о чем-то оживленно разговаривали.

— Что случилось? — Он поцеловал Люси и опустился на стул. — В «Ритце» кончилось шампанское?

— У нас новости, милый юноша. Очень интересные новости. — Сайрес подождал, пока Андре сделает заказ. — В «Ритц» только что поселилась ваша приятельница Камилла, а с ней — один пакостный коротышка по имени Хольц. Арт-дилер. Я с ним пару раз встречался, — он брезгливо поморщил нос, — и мне хватило.

— Они вас видели? — встревоженно спросил Андре.

— Нет. К счастью, Люси заметила их первой. Должен сказать, Хольц известен тем, что проводит самые крупные сделки. Это он пару лет назад продал Пикассо за сорок миллионов. И еще поговаривают — заметьте, это только слухи, ничего достоверного, — что на досуге он приторговывает крадеными картинами. — Сайрес подождал, пока отойдет официант, принесший вино для Андре. — Повторяю, это только слухи, но я склонен им верить. Это человек нечистоплотный и жесткий, и несколько наших коллег сильно обожглись на сделках с ним.

— А что с ним делает Камилла?

Андре ничего не знал о личной жизни своего редактора. Для всех сотрудников «DQ», даже для Ноэля, она оставалась тайной и служила источником множества сплетен, иногда совершенно фантастических. Камиллу поочередно подозревали в близости с парикмахером из «Бергдорфа», личным тренерам, молодым Гарабедяном и множеством интерьерных дизайнеров. Имя Хольца никогда даже не упоминалось.

— Вопрос даже не в этом, а в том, что они оба делают в Париже, — поправил его Сайрес. — Может, в свои преклонные годы я стал чересчур подозрительным, но мне кажется, это не просто совпадение. Тут есть какая-то связь.

Андре не сдержал улыбки. Сайрес в эту минуту походил на терьера, взявшего след: все его тело напряглось, брови шевелились, а пальцы азартно выбивали по столу барабанную дробь.

— Возможно, вы и правы, — согласился Андре. — На этот вопрос может точно ответить Францен. Он звонил?

Пальцы замерли.

— Нет еще, но я уверен, что позвонит. Связан он с Хольцем или нет, но люди его профессии не любят отказываться от заказов, а он до сих пор считает, что нужен нам именно для этого. Он позвонит. — Он посмотрел на свой пустой бокал с обычным выражением недоумения, а потом перевел взгляд на часы. — Нам остается только ждать. Я бы хотел принять душ, а потом пойти куда-нибудь пообедать. Как вы на это смотрите?

* * *

В белом махровом халате, который был размера на три ей велик, Люси вышла из ванной.

— Знаешь, по-моему, Сайресу все это очень нравится. Он прямо помолодел, — заметила она, вытирая волосы.

Андре снял пиджак и сунул руку в карман, где лежала рамка.

— А тебе? — поинтересовался он.

Люси потрясла волосами и широко улыбнулась.

— Про меня мог бы и не спрашивать. — Она накинула мокрое полотенце ему на шею и заметила пакетик. — А это что?

— Это тебе на память, Лулу. Вставишь сюда свою фотографию с жандармом.

Она ощупывала подарок, не разворачивая, и лицо у нее вдруг стало серьезным.

— Извини за такую упаковку, — добавил Андре. Ну давай же, открой.

Она сорвала бумагу и замерла, не в силах отвести глаз от рамки.

— Господи, какая прелесть! Андре, спасибо тебе.

Она подняла на него глаза, и он увидел в них слезы.

— Не обязательно фотографию с жандармом, — поспешно сказал Андре. — Можно вставить портрет бабушки Уолкот или Сайреса за фонарным столбом…

Влажный, ароматный и очень горячий поцелуй заставил его надолго замолчать. Позже, стоя в душе, он услышал, как Люси спрашивает:

— Куда мы пойдем обедать? Я не знаю, что надеть.

— Желательно что-нибудь обтягивающее, Лулу.

В комнате, стоя перед зеркалом, Люси задумчиво приложила к себе триста граммов шелка — платье, купленное несколько месяцев назад просто на всякий случай. — Вызывающе обтягивающее?! — уточнила она.

* * *

Францен уселся за маленький столик на одного, заткнул за воротник салфетку и сразу почувствовал, что жизнь не такая уж плохая штука. Анук, естественно, была удивлена его звонком, но удивлена скорее приятно. Оптимист — а Францен был таким с самого рождения — охарактеризовал бы ее реакцию как приветливую, немного настороженную, но теплую. По крайней мере, не холодную. Он привезет ей что-нибудь вкусненькое из «Труагро» и по дороге купит цветы. Все будет хорошо. И Францен позволил себе помечтать о долгом провансальском лете, которое только начинается, о нескольких месяцах солнца, розового вина, aioli [54], сочных, сладких персиков и света. Он встретил официанта сердечной улыбкой и тут же углубился в меню. Дела подождут до завтра. Завтра утром он позвонит Сайресу Пайну.

Решение расстаться с Хольцем пришло само собой. Не говоря уж о личных симпатиях и антипатиях, этот человек дотла сжег его квартиру, и с этим приходилось считаться. Кстати, вопрос об убытках надо будет утрясти, перед тем как отдавать картины. И кто знает, к чему приведет новый заказ? Несколько сотен тысяч франков, и это, возможно, только начало. Да, утром первым делом надо будет позвонить Пайну.

19

Параду приехал к «Монталамбер», чтобы сменить Шарнье, в самом начале восьмого. Завидев его, напарник выбрался из машины и с удовольствием потянулся. Непрерывно зевая, он доложил, что ночью ничего интересного не произошло. Клиенты вернулись в отель вскоре после полуночи, а после этого все было тихо. Уже утром, около шести, доставили свежий хлеб и pâtisserie [55], а через час после этого из отеля выехала пара гостей, улетающих ранним рейсом. Спокойная смена, никакой суеты, легкие деньги. Всегда бы так.

— Сдаю их вам, шеф. Днем позвоню.

Шарнье поднял воротник куртки и ушел, а Параду поспешил открыть в машине окна, чтобы поскорее выветрился застоявшийся табачный дым и запах чеснока. Шарнье славный парень, очень надежный, но вечно приносит с собой эти вонючие andouillettes [56], да еще оставляет под сиденьем грязную, промасленную бумагу. Параду вышвырнул ее в канавку и разложил вокруг себя все нужные вещи: сигареты и телефон — на приборную доску, сумку с оружием — на пассажирское сиденье, а пятилитровую пластиковую канистру с завинчивающейся крышкой — на пол. После того как вчера он два раза чуть не оскандалился, Параду решил проявить предусмотрительность. При долгой слежке два самых вредных профессиональных фактора — это мочевой пузырь и скука. О первом он позаботился, а ради шестизначного гонорара, ожидающего его в конце, можно и поскучать.

Тротуар, по которому недавно проехались поливальные машины, был еще мокрым, воздух — по-утреннему чистым, и солнце изо всех сил старалось пробиться сквозь тучки. Один из служащих отеля подметал улицу перед входом, второй поливал зеленые, аккуратно подстриженные кусты в кадках. Параду посмотрел на соседнее здание. Судя по темным, грязным окнам и цепи на входной двери оно было необитаемым и рядом со своим безупречным соседом выглядело особенно запущенным и жалким. Вот если бы пробраться в него, а там, сломав стену, проникнуть в отель… И что потом? Нет, не годится. Слишком сложно и слишком шумно. Их надо подловить всех вместе где-нибудь на природе, подальше от людей. Например, в Булонском лесу. Почему они не бегают там трусцой? Все американцы бегают.

* * *

Сайрес как раз выбривал сложный участок под самым носом, когда раздался телефонный звонок.

— Доброе утро, друг мой. Это Нико Францен. Надеюсь, у вас все хорошо?

Голландец был весел, уверен в себе и совсем не похож на того перепуганного человека, с которым Сайрес говорил вчера.

— Рад слышать вас, Нико. Где вы?

— Далеко от Сен-Жермен, слава богу. Слушайте: я остановился у близкого друга неподалеку от Экса. Вы сможете приехать сюда? Это очень просто: в Париже садитесь на скоростной поезд и за четыре часа доезжаете до Авиньона. Там на вокзале можете взять напрокат машину.

Сайрес стер с трубки крем для бритья и потянулся за ручкой и записной книжкой.

— Мы приедем. Где вы предлагаете встретиться?

— Я дам вам номер телефона. Позвоните мне, когда доберетесь до Экса. Нам надо многое обсудить. — Он сделал паузу. — Сайрес, а вчера вы ничего не заметили? За вами не было слежки?

Сайрес минуту раздумывал. Если сказать голландцу о приезде Хольца, его можно спугнуть. Лучше сделать это при личной встрече.

— Нет, старина, ничего не заметили.

— Ну хорошо. Готовы записывать?

Францен продиктовал ему номер Анук и заставил повторить.

— Могу я задать вам один вопрос? — спросил он так серьезно, что Сайрес насторожился. — Где вы обедали вчера вечером?

— В «Брассери Липп».

— Ели choucroute [57]?

— Разумеется.

— Прекрасно. Ну, тогда à bientôt [58].

Сайрес позвонил Андре и Люси, добрился и через полчаса спустился вниз. Через несколько минут они присоединились к нему и сразу же потребовали новостей.

— Я же говорил вам, что он позвонит, — торжествовал порозовевший от возбуждения Пайн. — Как видите, события развиваются. Жаль только, что мы так скоро увозим нашу милую Люси из Парижа. — Он виновато пошевелил бровями. — Но, говорят, Прованс тоже неплохое место. Сам я в Эксе никогда не был. А вы, Андре?

— Самые красивые девушки в мире. Студентки университета. Наверное, и пара состоятельных вдовушек найдется. Тебе там понравится, Люси. Чудесный город.

Люси капризно надула губы. Она репетировала эту гримаску с тех пор, как впервые понаблюдала за француженками: нижняя губа выдвинута вперед, уголки рта опущены.

— Красивые девушки? — переспросила она. — И мне должно там понравиться? А в каком-нибудь другом месте мы не можем с ним встретиться? Желательно в таком, где живут одни мужчины. Там мне было бы уютнее.

* * *

К тому времени, когда они позавтракали и расплатились за номера, Параду успел выкурить пять сигарет и пожалеть о том, что оставил дома журнал. Когда он увидел, как клиенты выходят из отеля с вещами, у него упало сердце. Все, они едут в аэропорт и возвращаются домой. Вместе с его сотней тысяч долларов. Merde. Рядом с ними остановилось такси, и он завел двигатель, инстинктивно проверив уровень бензина.

Такси перевезло их через реку и, вместо того чтобы ехать на северо-восток, резко свернуло направо. Параду тоже включил сигнал поворота и облегченно вздохнул. Выходит, они направляются на Лионский или Аустерлицкий вокзал. Еще через пять минут стало ясно, что на Лионский, а это означало, что машину ему придется оставить в той зоне, где постоянно орудуют эвакуаторы. Ну и черт с ними. Что такое штраф по сравнению с сотней штук? Он взял с приборной доски телефон и засунул его в карман. Такси остановилось у входа, предназначенного для пассажиров скоростного поезда. Если у них заранее куплены билеты, ему придется туго. Двумя колесами он заехал на тротуар, схватил сумку и бегом бросился в здание вокзала.

И сразу же резко остановился, потому что едва не врезался в свою клиентку, стоящую у газетного киоска. Потом он увидел и двух других: они уже заняли очередь — длинную и медленную, на радость Параду, — в билетную кассу. Он быстро купил газету и, заслонившись ею, встал в соседнюю.

Его очередь подошла первой.

— Аlors, monsieur? [59] — раздраженно поторопил его кассир.

Мец? Страсбург? Марсель? Пробормотав извинения, Параду притворился, что ищет что-то в сумке, и, повернувшись спиной к соседней очереди, навострил уши. Он едва не пропустил пункт назначения, потому что ожидал услышать американский акцент и не обратил никакого внимания на парижский выговор Андре. К счастью, тот сразу же перешел на английский: «Сайрес, отправление через десять минут».

Значит, Авиньон. Параду плечом отодвинул человека, уже занявшего его место у кассы, бросил свирепый взгляд на возмущенную женщину с тявкающей собачкой на руках и сунул кассиру деньги. До отхода всего несколько минут. Нет смысла звонить Хольцу сейчас. Сначала надо убедиться, что они сели в поезд.

* * *

Камилла очень старалась не поддаваться унынию, но это было ужасно трудно. Хорошее настроение Руди испарилось без следа, и она была совершенно уверена, что виноват в этом тот ужасный, неотесанный человек, который даже не опустил за собой сиденье на унитазе — этот грех Камилла не прощала никому. Обед в «Тайеване» не удался, хотя еда была просто дивной, и сегодня все утро Хольц непрерывно брюзжал: он едва прикоснулся к завтраку, отказался от массажа и очень-очень грубо ответил, когда она предложила ланч с Жан-Полем и Филиппом, такой прелестной парой. В результате Камилла уже начинала жалеть о том, что приехала в Париж. Только посмотрите на него — сидит у телефона, точно в трансе. Наверное, надо сделать хотя бы попытку помочь ему, хотя, честно говоря, она совсем не хочет знать эти ужасные подробности.

— Дорогуша, может, тебе станет легче, если ты мне обо всем расскажешь?

— Сомневаюсь, — бросил он, не сводя глаз с телефона.

Камилла закурила сигарету и демонстративно выпустила дым в его сторону.

— Руди, иногда твоя мужская прямота бывает утомительной. Я ведь только хочу помочь. В чем дело? В этом голландце?

Разумеется, дело было в голландце, который болтался по Парижу с Сезанном стоимостью в тридцать миллионов под мышкой. И давно уже должен был позвонить и сообщить, где находится. Пока Хольц не дождется звонков от него и от Параду, он не может даже отойти от телефона. Должен сидеть как привязанный в этом «Ритце».

Он поднял глаза на Камиллу:

— На самом деле ты ведь вовсе не хочешь это знать?!

Она наклонила голову и невольно порадовалась тому, как изумительно смотрятся ее двухцветные туфли от Шанель на фоне розового с зеленым обюссонского ковра.

— Если честно, дорогуша, то да. Совершенно не хочу. Я лучше схожу прогуляюсь.

Хольц только буркнул что-то в ответ.

* * *

Поезд отходил от станции, а припозднившиеся пассажиры еще бродили по проходам в вагонах в поисках своих мест. Трудолюбивые менеджеры уже сняли пиджаки и раскрыли на коленях лэптопы, мамаши с маленькими детьми рылись в багаже в поисках игрушек, туристы углубились в путеводители, и никто не обращал внимания на то, как мягко и плавно разгоняется поезд, который повезет их на юг со скоростью больше ста миль в час.

Параду купил билет второго класса и теперь пробирался из хвоста поезда поближе к вагонам первого. Его глаза, скрытые черными очками, нетерпеливо обшаривали купе в поисках характерной копны черных кудряшек. Все его тревоги были позади: он видел, как они сели в поезд, и знал, где сойдут. Можно было звонить Хольцу, но сначала ему хотелось убедиться, что они ни с кем здесь не встретились. Потом можно будет несколько часов отдохнуть.

Наконец он увидел их: они сидели в четырехместном отгороженном купе со столиком. Четвертое место оставалось пустым. Параду зашел в туалет в конце вагона, достал из кармана телефон, поудобнее устроился на крышке унитаза и набрал номер «Ритца».

Разговор получился длинным: Хольц решил поделиться с ним тревогой, терзавшей его все утро. Что, если Францен ведет с ним какую-то игру? Он уже давно должен был позвонить, но почему-то не делает этого. Почему? Либо потому, что собрался вытянуть у него сумму больше той, о которой договаривались, либо потому, что, наплевав на предостережения, здравый смысл и неоплатный моральный долг перед Хольцем, он все-таки решил взять заказ у Пайна. Хольц попытался описать Францена, но Параду вскоре прервал его:

— Послушайте, месье Хольц, может, он и точно жадный и неблагодарный голландский поц — хоть мне неизвестно, что это такое, — но вряд ли я узнаю его по такому описанию. Лучше объясните мне, как он выглядит и что с ним делать, если я его увижу.

Хольц взял себя в руки и ограничился описанием внешности, а потом еще заставил Параду повторить услышанное. Относительно дальнейших инструкций он был менее точен, хотя бы потому, что и сам не знал, что делать с голландцем. Конечно, лучше всего было бы его убрать — тут он слегка поежился, понимая, что Параду сразу же поднимет цену, — но это исключалось, по крайней мере до тех пор, пока картины находятся у Францена.

— Просто сообщите мне, как только его увидите, и тогда я решу, — распорядился он. — И дайте мне номер своего мобильного.

Люси вернулась из вагона-ресторана с тремя чашками кофе и новыми впечатлениями.

— Такого я еще не слышала! А что, во Франции мальчики ходят в туалет по двое?

Андре поднял на нее глаза и улыбнулся.

— Ничего об этом не знаю. А что?

— Я сейчас проходила мимо туалета, и там внутри кто-то разговаривал. То есть я слышала самый настоящий разговор!

Она покачала головой. Какая все-таки неожиданная страна Франция.

Под мерный, усыпляющий перестук колес поезд спешил на юг. Они уже проехали Лион, и плавные, зеленые холмы Бургундии сменились более отчетливым и резким пейзажем региона Юг-Пиренеи. Виноградники здесь с трудом цеплялись за крутые склоны, а небесная синева стала заметно гуще. Сайрес спал, деликатно похрапывая, а Андре рассказывал Люси о Провансе: об удивительном, непохожем на остальную Францию крае со своим собственным языком и особой манерой речи, часто непонятной даже для французов; о людях, горячих и темпераментных, как и положено жителям Средиземноморья; об их своеобразном чувстве времени, которое они отмеряют не часами и минутами, а временами года, о том, что пунктуальность считается в этих краях смешной северной причудой; о великолепных безлюдных пейзажах и оживленных, переполненных рынках; о фламинго и ковбоях Камарга; и о еде — tapenade и estouffade[60], трюфелях и инжире, козьих сырах, оливковом масле, пахнущей травами баранине из Систерона и удивительном calissons [61] из Экса.

— Замолчи! — наконец взмолилась Люси, приложив палец к его губам. — Ты как будто целая туристическая компания в одном лице. И еще я захотела есть.

Скоро голос диктора по-французски и по-английски объявил, что поезд подходит к Авиньону и что стоянка там ровно две минуты. Сайрес открыл глаза и потряс головой:

— Чуть не заснул. Мы приехали?

Вокзал Авиньона — это не то место, с которого стоит начинать знакомство с Провансом. Он неизменно находится в состоянии, требующем срочного ремонта и реорганизации. Эскалаторы здесь отличаются вздорным характером и часто бастуют, множество лестниц специально построены так, чтобы по ним неудобно было таскать багаж, а площадь перед вокзалам, похоже, спроектировал строитель, питающий непримиримую ненависть к автомобилям. Здесь вечно царит хаос и крик, а заблокированные водители частенько объясняются при помощи довольно вульгарных жестов.

Параду проследил за тем, как трое его клиентов зашли в бюро проката автомобилей, и только после этого уселся на заднее сиденье такси. Шофер вопросительно оглянулся на него.

— Подождем минутку, — сказал Параду. — Я хочу, чтобы вы ехали следом за одной машиной.

Таксист широким жестом обвел парковку:

— Выбирайте любую. Какой цвет предпочитаете?

Шут гороховый. Параду не сводил глаз с дверей бюро.

— Я скажу вам, когда увижу.

— Деньги-то ваши, — пожал плечами таксист, включил счетчик и углубился в газету.

Десять минут спустя голубой «рено», за рулем которого сидел Андре, выехал со стоянки.

— За ними, — скомандовал Параду. — Аllеz. Не отставайте.

Одна за другой обе машины проехали под железнодорожным мостом и влились в поток транспорта, стремящийся к шоссе А7. Первое время Андре, еще не приспособившийся к местной манере езды, вел машину очень осторожно. Каждый раз, когда он возвращался во Францию после долгого отсутствия, ему приходилось заново привыкать к повышенной скорости, неожиданным перестроениям из ряда в ряд и к тому, что у него на хвосте, словно пристегнутый к выхлопной трубе, неизбежно висел какой-нибудь автомобиль, дожидаясь самого опасного момента для обгона. Только когда, миновав аэропорт Авиньона, «рено» выехал на широкое шоссе, он немного расслабился.

Люси с Сайресом сидели молча и только вздрагивали каждый раз, когда их подрезали или раздавался сердитый сигнал.

— Не понимаю я этих людей, — пожаловалась Люси. — Куда они все спешат? Ты же говорил мне, что жизнь здесь спокойная и неторопливая.

Андре резко нажал на тормоз, потому что прямо перед ним неизвестно откуда выскочил миниатюрный «ситроен».

— Это у них в генах, Лулу. Все французы рождаются гонщиками. Смотри по сторонам, наслаждайся видами, а на дорогу лучше не обращай внимания.

Они по-прежнему ехали на юг, солнце стояло еще высоко, но уже начинало свой ленивый спуск к Средиземному морю. Даже в закрытом автомобиле чувствовалось, как жарко снаружи и как раскален известняк окружающих гор, чьи острые вершины четко вырисовались на синеве неба. А потом, перед самым Эксом, перед ними вдруг выросла изрытая, темная громада горы Сен-Виктуар, так любимой Сезанном.

Когда они въехали в центр Экса, Андре опустил стекло, и скоро с улицы потянуло влажной свежестью — это ветерок срывал водяную пыль с большого причудливого фонтана в начале Кур-Мирабо.

— Смотрите, леди и джентльмены, — объявил Андре, — перед вами самая красивая улица во Франции.

Они екали по длинному зеленому и прохладному туннелю, образованному ветками платанов, что росли по двум сторонам бульвара.

— И, насколько я помню, где-то здесь должен быть… А вот и он! Отель «Негр-Кост». Устраивает?

* * *

Параду видел, как они вручили швейцару ключи от машины, взяли вещи и вошли в отель. Дав им пять минут на то, чтобы получить номера, он расплатился с таксистом и нашел скамейку напротив входа. Телефон в кармане зазвонил в тот момент, когда он раздумывал, где бы взять напрокат машину.

— Параду? Где вы? — Слабый голос Хольца был еле слышен.

— В Эксе. Пять минут назад они поселились в отель.

— Они там с кем-нибудь встретились?

Параду устало покачал головой.

— Я же не вижу сквозь стены. Подождите, вот они выходят. Нет, их только трое. — Он немного помолчал, наблюдая, куда они пойдут. — Все в порядке, зашли в кафе. Позвоню позже.

Со своей скамейки Параду хорошо видел, что кафе переполнено, стало быть, обслужат их нескоро. Он облизнул пересохшие губы при виде официанта с запотевшими кружками пива на подносе и пошел искать бюро проката автомобилей.

* * *

Сайрес отправился внутрь звонить Францену, а Люси с Андре, сидя на широкой террасе кафе «Дю Гарсон», с интересом рассматривали других посетителей: туристов, местных бизнесменов, отдыхающих от дневных трудов, и студентов университета, переводящих дух неизвестно от чего. Особенно заинтересовали Люси студентки, некоторые из них, как справедливо заметил Андре, были и вправду очень хороши. Они флиртовали, смеялись, непрерывно жестикулировали черными очками и сигаретами и то и дело вскакивали с места, чтобы кого-нибудь обнять.

— Это не студенты, это какие-то маньяки-целовальщики, — изумлялась Люси. — Ты только посмотри!

— Это входит в учебную программу, Лулу, — заверил ее Андре. — Что ты будешь пить?

Они сделали заказ, а потом молча сидели и любовались непрерывным людским потоком, катящимся мимо них по тротуару. Прохожие разглядывали тех, кто сидел за столиками, сидящие за столиками разглядывали прохожих, и этот взаимообмен праздного любопытства ни на минуту не прекращался. Андре с улыбкой наблюдал за Люси: боясь что-нибудь пропустить, она крутила головой, как радаром, и тут же жадно впитывала все увиденное. Он приподнялся на стуле, сжал ее лицо между ладонями и силой повернул к себе.

— Эй, ты еще не забыла меня? Я тот парень, с которым ты приехала.

— Боже милостивый, — ахнул вернувшийся одновременно с официантом Сайрес. — Не иначе как это заразно. В соседней кабинке я сейчас видел парочку — так они просто прилипли друг к другу. Они и до сих пор там. Ох, молодость, молодость. — Он сел и поднял кружку. — Ну что ж, я обо всем договорился. Мы встречаемся с Нико в деревенском ресторане «Фиакр», это примерно в получасе езды отсюда. Он приведет с собой свою, как он выразился, petite amie [62]. — Сайрес с удовольствием отхлебнул пива и промокнул губы. — Интересный будет вечерок.

— Еще одна красотка, — закатила глаза Люси. По-моему, их тут явный перебор.

— Думаю, нам не стоит заранее ничего планировать, — продолжал Сайрес. — Будем, как говорится, действовать по обстоятельствам. Как вы считаете? Но вообще-то я склонен рассказать ему всю правду. Пора уже.

Они еще раз припомнили все вопросы, на которые у них пока не было ответов: сделал ли Францен копию Сезанна (скорее всего, да); являются ли они с Хольцем партнерами (Сайрес в этом сомневался); знаком ли Францен с Денуайе; и известно ли ему, где находится оригинал «Женщины с дынями». В конце концов все согласились с тем, что пора, по выражению Сайреса, «выкладывать карты на стол».

На город уже опускались фиолетовые сумерки, и бульвар Мирабо превратился в светящуюся пещеру. Студенты начали уходить из кафе, вероятно намереваясь продолжить свое образование в каких-то других местах. Прогуливающиеся под руку пары останавливались у входа, чтобы почитать меню. Параду поднялся со скамейки, потер затекшие ягодицы и вслед за своими клиентами двинулся в сторону отеля.

* * *

— Теперь вы понимаете, почему старик так часто писал ее? — говорил Сайрес. — Вы только взгляните — она в самом деле волшебная.

Они ехали на восток по шоссе Д17, а слева возвышалась гора Сен-Виктуар: ее склоны уже тонули во мгле, а на вершине еще розовел последний отблеск заходящего солнца. А потом без всякого предупреждения все вокруг погрузилось в темноту. Они отъехали от Экса всего на несколько миль, но не видели здесь никаких признаков жилья, если не считать крошечных огоньков дальних ферм. Машин на дороге почти не осталось: им попался только одинокий трактор, возвращающийся домой, да еще пара машин пронеслась навстречу. Сзади, на большом расстоянии виднелись фары какого-то попутчика, который в отличие от большинства французских водителей не стремился сократить дистанцию.

* * *

Параду удовлетворенно откинулся на спинку сиденья. Вот так-то лучше. Здесь, в глуши, он наверняка не упустит своего шанса. Сначала он собирался просто догнать их, столкнуть с дороги и воспользоваться пистолетом, который давно уже жег ему подмышку, но профессиональная осторожность возобладала. Раз они не взяли багаж, значит, едут недалеко. Скоро они должны остановиться, и тогда он начнет действовать.

* * *

— Сайрес, а вы уверены, что это та дорога? Вряд ли в такой глуши отыщется хороший ресторан, а Францен любит поесть. — Андре снизил скорость перед крутым поворотом.

— Он сказал, что на Д17 должен быть указатель. Смотрите, что это там впереди?

Скоро они разглядели деревянный столб с прибитой к нему сине-красно-белой вывеской: «„Фиакр“. Lе раtronmangeici» [63]. Стрелка указывала на узкую дорожку, больше похожую на тропу. Сайрес облегченно вздохнул.

В конце дорожки путешественников ждал приятный сюрприз, который большинство французов восприняли бы как должное: небольшой, симпатичный и — судя по количеству машин на стоянке — очень популярный ресторан посреди глуши. Он располагался в скромном двухэтажном здании, покрытом розовой crépis [64]: французы так любят ее, что часто кладут даже на натуральный камень. Домик, хоть и скромный, был в отличном состоянии, по фасаду его густо оплетал виноград, а широкая терраса со столиками выходила в залитый электрическим светом садик с кипарисами, олеандрами и древней, сморщенной оливой.

— Прошу прощения, Сайрес, — сказал Андре, с трудом нашедший свободное место для машины. — Я был неправ. Ресторан выглядит более чем серьезно.

Несколько голов повернулись в их сторону, а они сразу же заметили на террасе Францена: он был погружен в разговор со статной женщиной в сером платье, красиво оттеняющем ее седеющие волосы.

— Вот они, — обрадовался Сайрес. — Ну что, скрестим пальцы на удачу и пойдем?

* * *

Неслышно ступая, из темноты появился Параду. В руке он нес сумку с оружием. Машина осталась на обочине трассы. Он огляделся, спрятавшись за стволом кипариса, и был разочарован увиденным. Слишком много света и людей. Правда, есть еще машина, и с ней можно поработать. Он отправился на парковку и там отыскал голубой «рено».

20

На террасе их с улыбкой встретила кругленькая, невысокая женщина в джинсах и белой рубашке. Свернутым в трубку меню она пыталась отогнать веселого терьера, рвущегося приветствовать гостей: казалось, вместо ног у песика пружины.

— Messieurs-dame, bonsoir, bonsoir. Вы — друзья Анук? — Она исхитрилась шлепнуть терьера в воздухе. — Hercule! Çasuffit! [65] Идите за мной, пожалуйста.

Вперевалочку она пошла между столиками в сопровождении непрерывно скачущего терьера. Заметив их, Францен поднялся из-за стола, улыбнулся и познакомил со своей спутницей.

Анук нельзя было назвать хорошенькой, но ее лицо притягивало взгляды. Такой профиль, увенчанный копной густых волос, хорошо смотрелся бы на монете. У нее была оливкового цвета кожа, словно впитавшая средиземноморское солнце, темные глаза и сильные ловкие руки. С такой женщиной лучше не шутить. У Сайреса блеснули глаза, и он поспешно поправил бабочку.

Францен наливал им в бокалы розовое вино, приговаривая:

— Здесь все очень вкусное, но pissaladière [66] просто исключительная, и баранина такая, что лучше вы не найдете нигде в Провансе. Я ведь прав, cherie? — К Анук он обращался немного заискивающе, как человек еще не до конца прощенный.

— Далеко не всегда, — ответила та, — но на этот раз прав.

По-английски Анук говорила с сильным акцентом, но уверенно, а улыбка смягчила язвительность ее слов. На Францена она смотрела с усталой, немного снисходительной нежностью, как мать, наблюдающая за непослушным и чересчур активным ребенком.

Пока продолжалась прелюдия — тот приятный, возбуждающий аппетит период, когда все углубляются в меню, — беседа за столом касалась исключительно блюд и напитков, и только после того, как закончилась первая бутылка и была принесена вторая, Сайрес решил, что уже можно заговорить о деле.

— Нико, — сказал он, — мы должны кое-что объяснить вам.

Первым рассказал свою историю Андре. Пока он говорил, Анук ни на минуту не сводила с него внимательных темных глаз, но ее лицо оставалось бесстрастным. Францен же, напротив, очень живо реагировал на все, что слышал, а когда Андре поведал о визите к Денуайе и ограблении своей квартиры, буквально вытаращил глаза. Потом наступила очередь Сайреса, но в это время принесли закуски: открытый пирог с маслинами, луком и анчоусами, миски с овощной лапшой, благоухающей чесноком и базиликом, горшочки с tapenade, brandade [67] из соленой трески, маслянистый, густой, как желе, ratatouille [68] — словом, все то, что делает провансальскую кухню знаменитой и ради чего не жалко прервать самую увлекательную беседу.

Сайрес время от времени искоса поглядывал на Францена, пытаясь понять, какое впечатление произвела на того услышанная история. Но голландец, казалось, был целиком поглощен едой и Анук, которой давал попробовать глоток своего супа в обмен на ложечку ее brandade. Оставалось надеяться, что и остальные откровения он примет так же спокойно.

На другой стороне стола Андре осторожно намекал Люси, что впереди их ждет еще четыре блюда и не стоит так торопиться, но его намеки пропадали втуне. У нее был молодой, здоровый аппетит, она пропустила ланч, а от всех этих блюд струился такой непривычный, острый, заманчивый запах. Она ела жадно, как водитель-дальнобойщик, и смотреть на это было одно удовольствие.

Когда вытертые до блеска тарелки и миски унесли, Сайрес продолжил рассказ с того места, где остановился Андре. Когда он дошел до прибытия Хольца в Париж, Францен, уже знавший об этом, только кивнул, зато на лице Анук появилось брезгливое выражение. Она схватила бокал и сделала большой глоток, словно хотела отбить неприятный привкус во рту. Ободренный этим, Сайрес решился выложить на стол свою последнюю карту и признался, что сам хочет заняться продажей «Женщины с дынями». Оригинала, разумеется.

Прибытие баранины, розовой и ароматной, в сопровождении тоненьких, хрустящих ломтиков картофеля дало Францену минуту, чтобы обдумать все услышанное. Но только минуту. Как только официант отошел, Анук ткнула его пальцем в бок.

— Alors, Нико. Ты уже все слышал. Теперь они хотят услышать что-нибудь от тебя.

Рассказ Францена занял довольно много времени, так как постоянно прерывался ради баранины. Да, подтвердил голландец, он сделал копию, хотя с Денуайе никогда не встречался. Хольц считал, что в этом нет никакой необходимости. И снова при упоминании этого имени на лице Анук мелькнуло отвращение. Сайрес отметил это и понял, что она может стать союзником. А потом, продолжал Францен, случилось нечто крайне любопытное: Хольц заказал ему вторую копию той же картины. Такого, добавил он, не случалось ни разу за все годы его работы с самыми разнообразными мошенниками.

— Поразительно! — произнес Сайрес, как бы размышляя вслух. — Интересно, для кого же это?

Францен пожал плечами:

— В нашем деле не принято задавать вопросы. Он только сказал, что это очень срочно.

— Денуайе не обрадуется, когда узнает, что, пока Хольц продавал оригинал, на свет появилась еще одна копия. — Сайрес осуждающе поцокал языком. — Конечно, это очень странно, но я не исключаю, что Хольц собирался продать и вторую копию как оригинал. — Заметив изумленные лица слушателей, он объяснил: — Для этого ему всего лишь понадобится найти пару «скряг», то есть клиентов, которым не нужна реклама. Кстати, таких довольно много. Я и сам знаю нескольких.

— То есть вы хотите сказать, что каждый из них будет думать, будто купил оригинал? — Андре недоверчиво покачал головой. — Послушайте, Сайрес, такого не может быть.

— Еще как может, милый юноша. Есть люди, и их большинство, которые любят хвастаться тем, что имеют, а другим достаточно просто владеть великой картиной, даже если она постоянно спрятана в сейфе и ее нельзя никому показывать. От этого их радость становится еще острее. — Сайрес отхлебнул из бокала и задумчиво посмотрел на Францена. — А вы, случайно, не знаете, где сейчас оригинал, Нико?

Францен оглянулся на Анук, словно спрашивая у нее совета, но ее лицо оставалось совершенно неподвижным. Зато Сайрес догадался о том, каким будет ответ, еще до того, как голландец заговорил.

— Он у меня, — признался он наконец. — Обе картины у меня.

Он кивнул и потянулся за бокалом, а Анук едва заметно улыбнулась.

Сайрес молчал, пока на стол ставили чистые тарелки, салат, огромную plateaudefromage [69] и новую бутылку вина. Он наблюдал, как Францен с энтузиазмом знакомит Люси с французскими сырами: козьим, овечьим, коровьим и острым, пахучим cachat, пропитанным чесноком и бренди. Возможно, он выдает желаемое за действительное, но, кажется, у голландца спокойное лицо человека, уже принявшего решение. Сайрес собрался с мыслями и наклонился к нему.

— Как я понимаю, — заговорил он, — у нас сейчас два варианта развития событий. Мы можем объединить силы, поехать на Кап-Ферра, рассказать Денуайе о второй копии и надеяться, что он захочет воспользоваться моими услугами. Судя по тому, что рассказал Андре, он вполне порядочный человек. Он хочет продать картину, а я могу это для него устроить. Комиссионные будут весьма солидными, и мы их разделим. — Сайрес усмехнулся. — Но это, разумеется, если все пойдет по нашему плану. По-моему, он вполне реален.

Францен вытер губы и отхлебнул вина.

— А второй вариант? — Есть и второй, — вздохнул Сайрес. — Боюсь, он нравится мне гораздо меньше. Мы можем поблагодарить вас за прекрасный обед и вернуться в Нью-Йорк, а вы останетесь здесь разбираться с мистером Хольцем.

Во время последовавшего за этим долгого молчания, чуткое ухо могло бы уловить слабый телефонный звонок, раздавшийся где-то в глубине сада.

* * *

Параду поспешно покинул свой наблюдательный пост за кипарисом, отбежал подальше и только тогда решился заговорить:

— Они в ресторане неподалеку от Экса. Голландец с ними.

Хольц пробормотал что-то очень злое на языке, которого Параду не знал. Потом, уже спокойнее, он сказал:

— Я приеду. Где там ближайший аэропорт?

— В Марселе. Возможно, к тому времени у меня уже будут хорошие новости. Я тут поработал с их машиной.

— С голландцем ничего не должно случиться. Я позвоню из Марселя.

Телефон замолчал. Параду, которому казалось, что он уже несколько суток ничего не ел, бросил последний тоскливый взгляд на ресторан и медленно побрел к своей машине.

* * *

Тем временем за столом праздновали завершение переговоров. Францен, поощряемый кивками и легкими толчками локтем со стороны Анук, решил присоединиться к команде Сайреса. Они договорились встретиться следующим утро в доме его подруги и оттуда вчетвером отправиться на Кап-Ферра, где Денуайе, растроганный их честностью, благодарный за помощь и возмущенный гнусными кознями Хольца, несомненно, поручит продажу картины Сайресу. Надо признаться, что своим оптимизмом и прекрасным настроением участники переговоров были обязаны не только логике и чистому разуму. Францен настоял на том, чтобы вместе с кофе им подали по рюмочке — а если говорить точнее, то по бокалу — чистейшей местной marc [70]. Пользу этого огненного напитка для пищеварения признавали даже светила французской медицины. Но, способствуя пищеварению, виноградная водка, смешавшись со всем выпитым за вечер вином, могла закружить даже самые крепкие головы.

Они распрощались на парковке: Анук и Францен отправились в свою деревню, расположенную примерно в миле от ресторана, а остальные двинулись в сторону Экса — по крайней мере, они на это надеялись.

Андре старался не повышать скорость и вел машину с преувеличенной осторожностью человека достаточно трезвого, чтобы сознавать, что он пьян. Люси и Сайрес попробовали было завязать разговор, но вскоре уснули. Андре до отказа опустил стекло, подставил лицо свежему воздуху и крутил руль, не обращая никакого внимания на фары едущей следом за ними машины.

На этой темной незнакомой дороге встречалось множество неожиданных развилок, и Андре уже не сомневался, что заблудился, когда, к своей радости, увидел указатель поворота на шоссе А7. По нему они доберутся до Экса за несколько минут.

Он повернул, закрыл окно и прибавил скорость, чтобы не путаться под колесами у грузовиков, везущих в Париж дары теплого юга. Глаза упрямо слипались, и Андре несколько раз моргнул, прежде чем пойти на обгон длиннющей фуры с испанскими номерами.

Было уже поздно, водитель грузовика тоже устал и потому не посмотрел в зеркало, перед тем как перестроиться в левый ряд. Удивительно отчетливо, как бывает только за мгновение до аварии, Андре увидел название компании на задней стенке фуры, гроздь огней, пыльные брызговики, стикер «Viva Rеаl Madrid» и даже рисунок протектора — все это стремительно приближалось к нему, а педаль тормоза проваливалась, не оказывая никакого сопротивления.

В самую последнюю секунду он успел вывернуть руль влево, и машина, пролетев через зеленую разделительную линию из олеандров и через три встречные полосы, покатилась вниз по склону между кустов и камней и наконец с грохотом остановилась, врезавшись в ствол сосны. Двигатель, как ни странно, еще продолжал работать. Андре наклонился и дрожащей рукой повернул ключ зажигания.

* * *

Кажется, все прошло хорошо, думал Параду. Даже очень хорошо. Было бы еще лучше, если бы на встречной полосе легковушка врезалась в какой-нибудь грузовик, но и так сойдет. Ему остается только спуститься вниз и подсчитать сломанные шеи. Но сначала надо найти место для разворота и вернуться к искореженной машине.

* * *

Ничто не разгоняет пары алкоголя так быстро, как нечаянная встреча со смертью. Когда трясущиеся Люси, Андре и Сайрес взобрались по склону на шоссе, они были уже совершенно трезвы.

— Сможете перебежать на ту сторону? — спросил Андре. — Там проголосуем, и кто-нибудь подбросит нас до Экса.

Они дождались просвета в движении, ощутили всплеск адреналина, бегом преодолели показавшуюся им бесконечной ширину шоссе и, тяжело дыша, остановились на обочине. Завидев приближающуюся фуру, Андре выставил руку с поднятым большим пальцем, но машина, не останавливаясь, пролетела мимо. Так же поступили и полдюжины следующих грузовиков.

— Нет, так не пойдет, — решительно сказала Люси. — Вы двое пока спуститесь вниз. Поднимитесь, когда я свистну.

Дождавшись, пока мужчины спрячутся в темноте, она расстегнула две верхние пуговки на блузке, чуть повыше подняла и без того короткую юбку, а когда на нее упал свет приближающихся фар, улыбнулась и подняла руку.

Почти сразу же раздался визг тормозов, и водитель распахнул пассажирскую дверь. Он с одобрением оглядел девушку, а она еще шире улыбнулась и, поправляя бретельку лифчика, спросила:

— Экс?

— Paris, sivousvoulez, chérie [71].

— Отлично.

Она свистнула, и Андре с Сайресом вынырнули из темноты так быстро, что водитель не успел захлопнуть дверь. Несколько сотенных купюр помогли ему справиться с разочарованием, а рассказанная Андре история об отказе тормозов и аварии вызвала такое сочувствие, что он даже согласился забросить их в центр города. Когда они входили в отель, Параду с пистолетом в руках все еще шарил в кустах в поисках тел.

* * *

Хольц и Камилла сидели рядом во враждебном молчании. Они начали ссориться еще в «Ритце», продолжили в машине и не стали мириться в самолете, совершающем последний за день рейс в Марсель. Камилла не могла простить Хольцу, что он вытащил ее из Парижа только ради того — она отлично это знала, а он даже не дал себе труда отрицать, — чтобы она играла роль запасного водителя и мальчика для битья. Все складывалось очень плохо и должно было стать еще хуже: им светила ночевка в маленькой, примитивной гостинице при аэропорте, Руди пребывал в отвратительном настроении, а ей совершенно нечего будет надеть завтра, потому что из Парижа они уехали в страшной спешке и почти без вещей.

Гостиница оказалась еще хуже, чем Камилла представляла, а портье гнусно ухмылялся, когда они явились без багажа и потребовали номер на ночь. Можно подумать, кому-нибудь в здравом уме придет в голову выбрать марсельский аэропорт для романтического свидания! Все это было так мерзко, что не укладывалось в слова.

В номере Хольц первым делом бросился к телефону, долго с кем-то говорил и остался явно недоволен результатом. Взглянув на его злое лицо, Камилла поспешно заперлась в ванной и начала набирать воду в надежде, что, когда она выйдет, он уже уснет.

Следующее утро не принесло никаких изменений к лучшему. Они очень рано встали, на такси доехали до Экса, встретились там с Параду и теперь сидели в его машине у входа в отель «Негр-Кост».

— Вы уверены, что они еще там?

Параду повел на Хольца красным, невыспавшимся глазом.

— Я спрашивал у дежурного. Ночью они явились все втроем, хотя я, убейте, не понимаю, как им это удалось. С тех пор я торчу здесь.

В машине опять воцарилось молчание. Ни красота зеленой тенистой улицы, ни солнечные пятна на маркизах кафе, ни чудные звуки и запахи пробуждающегося города нисколько не радовали этик троих. Камилла злилась, Хольц нервничал, а Параду мучился от сознания своего бессилия. Он сунул руку подмышку и потер пальцем заветный крестик, вырезанный на стволе пистолета. В третий раз ему должно повезти: теперь он будет стрелять с близкого расстояния, чтобы видеть, как они умирают. Он зевнул и закурил сигарету.

В пятидесяти ярдах от них, за стенами отеля, другая троица, заметно присмиревшая, сидела за завтраком. После шока и выпитого за обедом алкоголя все они спали как убитые, а утром, вновь обретя способность ясно мыслить, пришли к единодушному мнению, что вчерашняя авария не была случайностью. Сайрес еще раз предложил Люси и Андре уехать, и они еще раз решительно отклонили его предложение. В конце концов, им оставалось всего лишь добраться до Кап-Ферра, но только не во взятой напрокат машине — с этим согласились все. До дома Анук в Ле-Кроттен они поедут на такси, а дальше пересядут в машину к Францену.

Когда такси покинуло Экс, настроение пассажиров начало быстро улучшаться. Солнце стояло уже высоко, а на узкой дороге, бегущей параллельно Сен-Виктуар, не было заметно ничего угрожающего. Гора, залитая утренним светом, больше не казалась ни таинственной, ни зловещей. По пыльным тропинкам между виноградниками сновали грузовички и тракторы, по обочине прыгали сороки, а на небе не было видно ни облачка. Начинался обычный, прекрасный день.

Машина подъехала к развилке и начала короткий крутой подъем к Ле-Кроттен. Таксист на чем свет стоит ругал двух деревенских псов, твердо решивших разодрать на куски шины.

— Дом с голубыми ставнями, — подсказал Андре, — на самом краю. Там должен стоять «ситроен».

Водитель снова начал ругаться, когда обнаружил, что не сможет развернуться на узкой дороге, а значит, ему придется пятиться задом. Эти деревни строят для ослов, а не для людей! Щедрые чаевые примирили его с жизнью, и он даже удостоил своих пассажиров кивка на прощанье.

Францен распахнул дверь, даже не дав им постучать.

— Salut, mesamis. Заходите, заходите.

Он пожал руки мужчинам, расцеловал Люси, уколов ее усами, и провел гостей в большую комнату с низким потолком. Анук любит поспать, объяснил Францен, но она просила передать, что желает всем bonvoyage и надеется скоро увидеться с вами снова.

— Но пока мы не уехали, я хочу вам кое-что показать. — Он махнул рукой в сторону камина. — Свет здесь, конечно, так себе, но все-таки согласитесь, что не каждый способен увидеть разницу, даже когда видит их вместе. Как вам кажется, Сайрес?

С каминной полки на них смотрели «Женщина с дынями» Сезанна и ее сестра-близнец, столь же безмятежная, прекрасная и практически неотличимая.

Сайрес подошел поближе и покачал головой:

— Должен поздравить вас, Нико. Это просто изумительно. Откройте мне профессиональный секрет: сколько времени вам требуется…

— Сайрес! — позвал его Андре. Он стоял у окна и смотрел на плотного, коротко стриженного мужчину в темных очках, который только что вы лез из белого «рено». — Кто-то приехал, — сообщил он и секундой позже испуганно воскликнул: — Господи, да у него пистолет!

На несколько мгновений они замерли, точно четыре статуи, и только громкий стук в дверь привел их в чувство.

— На кухню! — скомандовал Францен. — Там черный ход.

Он схватил с камина картины и вывел всех в маленький дворик, огороженный высокими стенами. Железная калитка открывалась в узкий проход между домами.

— Моя машина сразу за углом.

— Да, — согласился Сайрес, — и там же наш друг с пистолетом.

— Постойте. — Андре показал пальцем на картины в руках голландца. — Он наверняка приехал за ними. Нико, дайте-ка мне одну, другую пусть возьмет Сайрес, а вы держите наготове ключи от машины. Лулу, встань у меня за спиной, а вы, Нико, вставайте за Сайресом. Держитесь поближе, и все будет в порядке. Кому нужен Сезанн с дыркой от пули?

Параду отошел от двери, чтобы заглянуть в окно, и тут же услышал крик Хольца. Он резко развернулся и увидел, как из-за угла дома выходят две картины — каждая на четырех ногах. Идиоты. Мир полон идиотов. Он покачал головой и поднял пистолет.

— Нет! — завопил Хольц, едва не вывалившись из окна машины. — Ради бога не стреляйте! Францен… Нико, мы ведь можем договориться. Выслушайте меня. Произошло недоразумение. Я все объясню…

Под прикрытием картины Францен открыл дверь машины и завел двигатель. Люси и Андре забрались на заднее сиденье, Сайрес плюхнулся на переднее, и «ситроен» сорвался с места. Они проехали так близко от «рено», что Андре разглядел бледное от ужаса лицо Камиллы.

— Ему придется выбираться задним ходом, — сказал Францен. — У нас есть несколько минут форы.

Через заднее стекло Андре видел, как Параду садится в машину.

— Надо ехать на автостраду, — сказал он. — Там большое движение, и они побоятся стрелять. Где здесь ближайший выезд?

— Только в Сен-Максимене. Думаете, они станут нас преследовать?

Сайрес взглянул на картину, лежащую у него на коленях.

— Тридцать миллионов долларов? Конечно станут.

Они уже вырвались из деревни и теперь ехали по шоссе, такому прямому и плоскому, что на нем невозможно было спрятаться. Францен выжимал из своего «ситроена» всю возможную скорость, а Люси и Андре, не отрываясь, следили за дорогой через заднее стекло.

Полчаса прошло относительно спокойно, если можно назвать спокойной гонку на предельной скорости по одной из самых опасных дорог во Франции. Когда впереди показалась развязка и выезд на южную автостраду, все вздохнули с облегчением.

Францен пристроился в очередь к одному из пунктов приема платежей и только тогда перевел дух.

— Нет, мне все-таки больше нравится подделывать картины, — ухмыльнулся он, повернувшись к Сайресу. — Не хотел бы я еще раз пережить такое. Все целы? Сердечного приступа ни у кого не случилось?

— Хотел бы я знать, — подал голос Андре, — что это за парень…

— Андре! — испуганно перебила его Люси. — Он здесь.

Он проследил за ее взглядом и увидел, как в соседнюю очередь становится белый «рено». Параду смотрел прямо на них и улыбался.

* * *

— Руди, это просто смешно. — Голос Камиллы дрожал, и она чувствовала себя совершенно разбитой, хоть и просидела последние полчаса с зажмуренными глазами. — Так же нельзя! Я хочу сказать… этот пистолет и…

— Заткнись, — коротко бросил Хольц. — Какие предложения, Параду?

— Автострада — это, конечно, плохо для нас, но они же не всегда на ней останутся. Будем держаться поблизости и ждать.

— А если они обратятся в полицию? — сделала еще одну попытку Камилла.

— У них в машине краденая картина плюс подделка. Я просто хочу вернуть свою собственность. Я буду рад, если они обратятся в полицию, но только они этого не сделают. Вы правы, Параду. Поезжайте за ними.

Повиснув на хвосте у «ситроена», они проехали Бриньоль, Фрежю, Антиб и Канны. Камилла забилась в угол и с тоской вспоминала о спокойном и безопасном Нью-Йорке. Хольц перебирал варианты развития событий. Будь он на их месте, он бы ехал в сторону Италии, а потом свернул на Цюрих. Пайн, несомненно, знает, к кому там нужно обратиться, чтобы продать картину. Но это не близкий путь, и по дороге им придется остановиться хотя бы для того, чтобы заправиться. Потом наступит ночь. Параду не упустит шанса. За свою долгую и непростую жизнь Хольц не раз убеждался в том, как важно иметь терпение. Рано или поздно они совершат ошибку.

* * *

Нервное напряжение не может продолжаться вечно: через какое-то время человек перестает паниковать, приспосабливается к обстоятельствам и начинает мыслить логически. Так в конце концов произошло и с пассажирами «ситроена». Однако Кап-Ферра становился все ближе, а белый «рено» ни на минуту не исчезал из зеркала заднего вида. С этим надо было что-то делать.

Выход придумал Андре. Он предложил совершить обманный маневр — заехать в аэропорт.

— Во-первых, там всегда полно машин, и, может, нам удастся от них избавиться. А во-вторых, они могут поверить, будто мы хотим улететь на самолете. Надо заехать на одну из парковок и выехать с другой стороны.

Францен кивнул и крепче взялся за руль.

* * *

— Проклятье! Они собираются улетать, — рявкнул Хольц.

Параду отчаянно старался не упустить из виду «ситроен», кружащий по забитому машинами лабиринту на подъезде к аэропорту. Ему это удавалось до тех пор, пока дорогу им не перегородил выруливающий со стоянки автобус с туристами. Две драгоценные минуты были потеряны, и когда автобус освободил проезд, «ситроен» исчез.

— Поезжайте к залу вылетов, — распорядился Хольц.

Но, как скоро выяснилось, в аэропорту Ниццы имелось два таких зала и их разделяло приличное расстояние. Оставив Камиллу и Хольца у входа в один из них, Параду бегом бросился в другой и был вознагражден возможностью полюбоваться на хвост «ситроена», выезжающего с парковки на дорогу с указателем «Все направления».

Обливаясь потом и ругаясь сквозь зубы, он вернулся к «рено» и обнаружил, что тот окружен очень сердитыми, энергично жестикулирующими таксистами, требующими у двух съежившихся на заднем сиденье людей, чтобы те немедленно убрали свою putain машину с места, святое и неоспоримое право на которое испокон веку принадлежит этим самым таксистам. Параду не слишком деликатно растолкал их и сел за руль.

— Эти ублюдки нас провели, — сообщил он. — Я видел, как они уезжают.

* * *

Андре внимательно вглядывался в машины, спешащие по Английской набережной. Как нарочно, на глаза ему то и дело попадались белые «рено».

— Я не уверен, — сказал он, — но точно знаю, что, когда мы отъезжали от аэропорта, их сзади не было. Думаю, все в порядке.

Францен промычал что-то. Сайрес молчал, обдумывая речь, с которой обратится к Денуайе. Люси и Андре продолжали вести наблюдение через заднее стекло. Наконец сбоку появились указатели съездов на Вильфранш и Сен-Жан, и «ситроен» повернул к морю.

* * *

Денуайе помахал рукой жене, в душе радуясь, что она с Клодом уезжает в Ниццу и он остается один. Раньше он очень любил эти первые дни на Кап-Ферра: летние гости еще не приехали, и в доме тишина и покой; в саду аккуратно подстрижены кипарисы и сосны и царит строгий порядок, особенно приятный после буйной тропической зелени на Багамах. Даже воздух пахнет по-другому, а кроме того, тут есть любимые библиотека и винный погреб. Живи и радуйся. Но в этом году все было не так. Как ни хотелось Денуайе поверить в заверения Рудольфа Хольца, мысль о Сезанне причиняла ему постоянное беспокойство, а отсутствие информации в последние дни тревожило все сильнее. Завтра надо будет позвонить Хольцу. Нет, почему завтра? Он сделает это сейчас же. Наверняка у того будут какие-нибудь новости.

Он уже пошел к телефону, когда услышал звонок.

— Месье Денуайе? — послышался незнакомый голос из переговорного устройства. — Livraison [72].

Очередная покупка Катрин. В первые дни после приезда им все время что-то привозили. Денуайе нажал на кнопку, отпирающую ворота и вышел из дома.

* * *

Белый «рено», стоящий на открытой парковке у аэропорта, пекся на солнце, а обстановка внутри была и вовсе раскаленной. Камилле вконец осточертели Руди, этот его Параду, маленькие, тесные машины, Франция и дурацкие гонки. Она хотела только одного — войти в здание аэропорта и первым же рейсом улететь в Париж. Как и следовало ожидать, у Хольца это предложение вызвало очень резкую и даже грубую реакцию. Теперь она сидела надувшись и с отвращением смотрела на струйки пота, бегущие по толстой шее Параду. Хольц что-то бормотал себе под нос — вероятно, думал вслух.

— Да, скорее всего, так и есть, — наконец сказал он. — Они решили, что могут продать ее сами, и хотят договориться. Другого варианта у нас все равно нет. Параду, поехали на Кап-Ферра и как можно быстрее. — Камилла невольно съежилась, когда он повернулся к ней. — Ты сможешь найти дом Денуайе? Ты же там долго торчала.

— И что ты собираешься ему сказать?

Хольц не ответил. Он спешно придумывал историю о предательстве и двойной игре Францена и о своей собственной роли благородного спасителя.

* * *

За последние полчаса Денуайе пришлось выслушать удивительные, даже пугающие вещи. Андре и Сайрес по очереди рассказывали совершенно невероятную историю, а его взгляд постоянно возвращался к двум прислоненным к стулу картинам. Что бы там ни сделали эти люди, думал он, они, по крайней мере, вернули ему Сезанна, и уже это говорит об определенной порядочности. Можно ли им довериться? И надо ли доверяться, раз уж картина опять вернулась к нему?

— Мы не удивимся, — говорил Сайрес, — если после того, что произошло, вы не захотите иметь с нами дело. — Тяжкий вздох и печальный взгляд. — Но если вы все-таки соберетесь продавать картину, я могу гарантировать вам полную конфиденциальность и, само собой, готов предоставить все нужные рекомендации.

Денуайе обвел взглядом четыре обращенных к нему лица, еще раз посмотрел на картины и пожал зов плечами:

— Вы ведь не рассчитываете, что я приму решение прямо сейчас?

Конечно, рассчитываю, хотелось крикнуть Сайресу.

— Разумеется, нет, — сказал он вслух.

В холле опять раздался звонок, и хозяин, извинившись, вышел. Когда через минуту он вернулся в комнату, на лице у него было написано крайнее изумление.

— Там у ворот человек, который уверяет, что он Рудольф Хольц. Я не открыл ему.

Через открытое окно в комнату донеслись звуки двух выстрелов, а чуть погодя — еще и третьего.

— По-моему, он решил открыть ворота сам, — сделал очевидный вывод Андре. — Отсюда есть другой выход?

Денуайе выглянул в окно. Какой-то крупный человек колотил ногой в решетку ворот.

— Идите за мной. Подхватив картины, хозяин провел своих гостей через дом. Прямо за террасой начинался спуск в тоннель, ведущий к пристани.

— Я вызову полицию, — пообещал Денуайе. — Что эти люди себе позволяют!

* * *

Камиллу передернуло, когда этот ужасный человек разрядил в ворота новый магазин. Она уже чувствовала, что у нее вот-вот начнется серьезная мигрень.

— Руди! Руди! Останови его! Ради бога, это же Кап-Ферра!

Хольц наблюдал, как Параду снова колотит по решетке ногой, и не обратил на ее призывы никакого внимания.

Француз покачал головой:

— Может, протаранить их машиной?

Хольц прикусил губу, пытаясь смириться с тем, что все кончено. Денуайе, возможно, уже вызывает полицию. Отсюда надо поскорее выбираться. Картина ему не достанется — во всяком случае здесь и сейчас. Но Пайну в конце концов придется вернуться в Нью-Йорк, и уж когда он вернется…

Краем глаза Хольц заметил какое-то движение вдалеке, за верхними ветками деревьев. Он прищурился и увидел маленькое суденышко, мчащееся по темному зеркалу моря. Длинный белый след у него за кормой тянулся от самого дома. Он отвернулся от ворот.

— Забудь об этом. Отвезешь меня в аэропорт.

* * *

Только когда катер удалился метров на двести от берега, все пятеро наконец перевели дух. Люси, вцепившаяся в руку Андре, немного ослабила пальцы.

— Не хочу тебя пугать, но, если я сейчас же на что-нибудь не отвлекусь, у меня может начаться морская болезнь.

Он посмотрел на нее и улыбнулся. Судя по виду, эта девушка никогда ничем не болеет.

— А мысль о неделе в Париже тебя отвлечет?

— Возможно. — Она стерла с лица соленые брызги. — Но лучше о двух неделях.

Денуайе сбросил скорость и оглянулся на свой дом.

— Возмутительно, — еще раз повторил он. — Оружие! Гангстеры на Кап-Ферра! Scandaleux. Одно я могу сказать вам точно, месье Пайн: сейчас в Сен-Жан мы идем в полицию и больше никаких дел с Хольцем я не имею. — Он улыбнулся Сайресу, который бережно прикрывал картины полами своего пиджака. — И, разумеется, мне было бы очень приятно, если бы одной подделкой в мире стало меньше.

— Совершенно с вами согласен, — откликнулся Сайрес. — Абсолютно. Нико?

Голландец вздохнул, наклонился к Пайну и выбрал холст. Он нежно поцеловал его на прощанье и, размахнувшись так, что едва не опрокинул катер, зашвырнул далеко в море. Все пятеро зачарованно наблюдали за тем, как женщина с дынями, покачиваясь на волнах, смотрит прямо в небо, а вода постепенно заливает ее лицо.

«Надеюсь, это была копия», — пробормотал себе под нос Сайрес, но его никто не услышал.

Примечания

1

Хозяева платного пляжа (фр.).

2

Площадь (фр.).

3

Штраф (фр.).

4

Шары (фр.).

5

Хорошо (фр.).

6

Понятно? (фр.)

7

Коктейль из черносмородинового ликера и белого вина, популярный аперитив (фр.).

8

Колбаса (фр.).

9

Мастера на все руки (фр.).

10

«Зукарелли: водопроводные и сантехнические работы» (фр.).

11

Мидии (фр.).

12

Мидии (фр.).

13

Лето (фр.).

14

Зима (фр.).

15

«Белый особняк» (фр.).

16

Дорогой (фр.).

17

Тапенад — приправа с каперсами, анчоусами и маслинами (фр.).

18

Картофель, зажаренный тонкой соломкой (фр.).

19

Приятель (фр.).

20

Хорошо (итал.).

21

Произвести переворот (фр.).

22

«Южный берег» (фр.).

23

Лампри (Lamprey) — минога (англ.).

24

Подождите (фр.).

25

Это не важно (фр.).

26

Здесь: очень сожалею (фр.).

27

Креветки (фр.).

28

Креветки для месье и рыба святого Петра под соусом гаспачо. Прошу. Приятного аппетита (фр.).

29

Что еще, месье? (фр.)

30

Козий сыр, шевр (фр.).

31

человек дня (фр.).

32

Старый Париж (фр.).

33

Роскошь и наслаждение (фр.).

34

Телячий зоб (фр.).

35

Радость еды (фр.).

36

Баиньки (фр.).

37

Вечерний (фр.).

38

Дерьмо (фр.).

39

Подождите (фр.).

40

Я вас слушаю (фр.).

41

Это естественно (фр.).

42

Под ежик (фр.).

43

Полицейский, флик.

44

Речной трамвай (фр.).

45

Он уехал (фр.).

46

Все они такие, эти художники. Немного чокнутые (фр.).

47

Пожарные (фр.).

48

Здесь: долбаная (фр.).

49

Окружная автомобильная дорога (фр.).

50

Между пятью и семью (фр.).

51

Жак-Анри Лартиг и Анри Картье-Брессон — прославленные французские фотографы.

52

Паразит, мерзавец (фр.).

53

Верно? (фр.)

54

Чесночный майонез, айоли (фр.).

55

Пирожные (фр.).

56

Сосиски (фр.).

57

Кислая капуста (фр.).

58

До скорого (фр.).

59

Итак, месье? (фр.)

60

Мясо или рыба, приготовленные на пару (фр.).

61

Калиссоны — миндальное печенье (фр.).

62

Подружка (фр.).

63

Здесь ест патрон (фр.).

64

Штукатурка (фр.).

65

Добрый вечер, дама и господа. Эркюль! Хватит! (фр.)

66

Пицца по-провансальски (фр.).

67

Треска по-провансальски, рубленная с маслом и чесноком, брандада (фр.).

68

Рататуй (фр.).

69

Тарелка с сырным ассорти (фр.).

70

Водка из виноградных выжимок (фр.).

71

Париж, если вы хотите, милая (фр.).

72

Доставка продуктов (фр.).

Content

Питер Мейл
По следу Сезанна

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Примечания