Кадзуо Исигуро

Безутешные

Лорне и Наоми

I

1

Водитель такси, видимо, был озадачен тем, что никто меня не встретил: пустовала даже конторка портье. Он пересек безлюдный вестибюль, вероятно надеясь обнаружить служащего за растениями или за большими креслами. В конце концов он опустил мои чемоданы на пол возле лифта и, пробормотав извинения, удалился. В вестибюле было довольно просторно: несколько расставленных столиков ничуть не загромождали пространства. Однако низкий потолок заметно нависал над головой, вызывая легкое ощущение клаустрофобии, – и внутри, несмотря на ясный день, царил сумрак. Только на стене у конторки лежала яркая полоса солнца, освещавшая обшивку из темного дерева и полку с журналами на немецком, французском и английском языках. На конторке я заметил серебряный колокольчик и уже собирался позвонить, как дверь позади меня отворилась и вошел молодой человек в униформе.

– Добрый день, сэр, – вяло произнес он и, подойдя к конторке, принялся за регистрацию. Невнятно извинившись за свое отсутствие, он все же явно со мной не церемонился, – и только заслышав мое имя, встрепенулся и выпрямился:

– Мистер Райдер, простите, я вас не узнал. Мистер Хоффман, управляющий, очень желал приветствовать вас лично. Но как раз сейчас, к сожалению, он должен был отправиться на важное совещание.

– Ничего страшного. Надеюсь увидеться с ним позже.

Служащий поспешно обратился к заполнению бланков, продолжая бормотать, как расстроен будет управляющий тем, что упустил момент моего прибытия. Он дважды сослался на подготовку «вечера в четверг», потребовавшую от управляющего особого напряжения, что вынудило того к частым отлучкам. Я молча кивнул, не собравшись с силами пуститься в расспросы относительно назначенного на четверг вечера.

– О, мистер Бродский сегодня просто великолепен, – просияв, сообщил мне служащий. – Просто великолепен. Утром он репетировал с оркестром четыре часа без перерыва. Прислушайтесь-ка! Он все еще продолжает работать, теперь в одиночку.

Служащий указал мне на дальнюю часть вестибюля. Только сейчас до меня сквозь приглушенный шум уличного транспорта донеслось звучание рояля, на котором играли где-то за стеной. Я поднял голову и вслушался внимательней. Повторяли одну-единственную короткую фразу – из второй части «Вертикальности» Маллери – повторяли снова и снова, медленно и сосредоточенно.

– Конечно, если бы управляющий не отлучился, – продолжал служащий, – он мог бы привести мистера Бродского сюда познакомиться с вами. Но я не уверен… – Он усмехнулся. – Я не уверен, вправе ли я его беспокоить. Как видно, он поглощен игрой…

– Разумеется, не следует. В другой раз.

– Если бы управляющий был здесь… – Служащий умолк и усмехнулся снова. Подавшись вперед, он тихо спросил: – А знаете, сэр, некоторые из постояльцев осмелились жаловаться? Насчет того, что мы закрываем гостиную всякий раз, когда мистеру Бродскому требуется рояль. Просто удивительно, чего только они о себе не воображают. Вчера мистеру Хоффману предъявили претензии два постояльца. Их мигом одернули, можете быть уверены.

– Не сомневаюсь. Вы сказали – Бродский? – Я попытался вспомнить, кто это такой, но имя ничего мне не говорило. Поймав на себе недоуменный взгляд служащего, я торопливо кивнул: – Да, да. Надеюсь познакомиться с мистером Бродским в более подходящее время.

– Если бы только управляющий был здесь, сэр…

– Прошу вас, не беспокойтесь. А теперь, если это все, я бы охотно…

– Конечно, сэр. Вы наверняка утомлены долгим путешествием. Вот ваш ключ. Густав проводит вас в номер.

Я оглянулся и увидел пожилого носильщика, ожидавшего меня в вестибюле. Он стоял перед открытым лифтом, сосредоточенно вглядываясь внутрь. Когда я подошел к нему, он встрепенулся, схватил мои чемоданы и заторопился в кабину вслед за мной.

Во время подъема пожилой носильщик продолжал держать оба чемодана на весу – и я заметил, как лицо его покраснело от усилия. Чемоданы весили немало; обеспокоенный тем, что он надорвется, я посоветовал ему выпустить их из рук.

– Я рад, что вы об этом заговорили, сэр, – отозвался носильщик. Удивительно, но голос его почти не выдавал испытываемого им физического напряжения. – Давным-давно, когда я только занялся этой профессией, я обычно опускал груз на пол. Поднимал его лишь при крайней необходимости. Так сказать, для перемещения. В сущности, должен сознаться, что практиковал такой метод в течение первых пятнадцати лет работы здесь. Многие из носильщиков помоложе в нашем городе пользуются им и сейчас. Но вы меня больше за этим делом не увидите. Кроме того, сэр, нам совсем недалеко.

Мы продолжали подниматься в молчании.

– Итак, вы работаете в этой гостинице уже не первый год, – проговорил я.

– Тому двадцать семь лет, сэр. За этот срок много чего пришлось повидать. Но отель существовал, конечно, задолго до моего появления. Говорят, в восемнадцатом веке Фридрих Великий провел здесь ночь, а судя по всем рассказам, уже тогда эта гостиница слыла старинной. О да, здесь произошло не одно любопытное историческое событие. Как-нибудь, когда вы отдохнете, сэр, я с удовольствием кое о чем вам расскажу.

– Но вы начали объяснять, почему считаете неприемлемым ставить багаж на пол.

– Да-да, – продолжал носильщик. – Это интересный вопрос. Как нетрудно представить, в городе, подобном нашему, отелей без счета. Это значит, что многие жители когда-нибудь да пробовали переносить тяжести. Иные полагают, будто им достаточно просто надеть униформу – и готово: они в состоянии служить носильщиками. Это заблуждение у нас в городе особенно распространено. Назовите это местным мифом, если угодно. Готов признать, что было время, когда я и сам бездумно ему подчинялся. Но вот однажды – о, это было очень давно – мы с женой взяли короткий отпуск и поехали в Швейцарию, в Люцерн. Моя жена умерла, сэр, но, вспоминая ее, я всегда вспоминаю наш отпуск. У озера очень красиво, сэр. Вам, не сомневаюсь, это известно. После завтрака мы катались на лодке. Итак, возвращаясь к нашему разговору, во время отпуска я обратил внимание, что жители того городка иначе – по сравнению с нашим – относятся к носильщикам. Как бы это поточнее выразить, сэр? Там носильщиков уважают гораздо больше. Лучшие из них пользуются известностью – и главные отели борются между собой за их услуги. Должен сказать, это открыло мне глаза. Но в нашем городе на многие годы укрепилась вот эта самая идея. Порой я даже сомневаюсь, можно ли ее будет когда-нибудь искоренить. Нет, я вовсе не хочу упрекнуть наших горожан в грубости по отношению к нам. Напротив, со мной всегда обращаются вежливо и предупредительно. Но, видите ли, сэр, представление о том, что с этой работой справился бы всякий, стоит ему только захотеть, если ему вдруг заблагорассудится, сохраняется. Думаю, причина в том, что каждому из жителей так или иначе приходилось переносить багаж с местана место. Имея подобный опыт, они полагают, что носильщик отеля просто трудится больше. Многие в этом самом лифте говаривали мне: «Когда-нибудь брошу все и пойду в носильщики». Да-да. Как-то раз – это было вскоре после нашего короткого отпуска в Люцерне – один из наших ведущих муниципальных советников сказал мне чуть ли не эти самые слова. «Когда-нибудь я охотно этим займусь, – сказал он, показывая на груз. – Вот настоящая жизнь. Никаких забот». Не думаю, что он хотел меня обидеть, сэр. Наоборот – имел в виду, что мне надо завидовать. Так вот, когда я был моложе, сэр, я тогда не держал багаж на весу, а ставил его на пол, в этом самом лифте, – и, возможно, мог со стороны показаться беззаботной пташкой, на что и намекал мой клиент. Что ж, скажу вам, сэр, это была последняя капля. Не то чтобы слова клиента рассердили меня сами по себе. Но как только я их услышал, все как бы встало на свое место. Все то, о чем я какое-то время раздумывал. И я уже объяснял вам, сэр, что тогда только что вернулся из короткого отпуска, который провел в Люцерне, где мне открылось новое. И я сказал себе: итак, пора носильщикам нашего города попытаться изменить преобладающее к ним в обществе отношение. Знаете, сэр, в Люцерне я увидел нечто совсем иное – и почувствовал, что происходящее здесь, у нас, просто никуда не годится. Я много над этим думал и остановился на некоторых мерах, которые должен лично предпринять. Конечно, даже тогда я, вероятно, подозревал, с какими трудностями столкнусь. Это было давно, но я понимал, что мое поколение, видимо, уже опоздало. Дело зашло слишком далеко. Однако я подумал: если я сыграю свою роль и положение хоть немного изменится, по крайней мере станет легче тем, кто придет после меня. И вот я принял свои меры, сэр, и неукоснительно их придерживаюсь – с того самого дня, когда услышал слова муниципального советника. С гордостью могу сказать, что иные из носильщиков нашего города последовали моему примеру. Это не значит, что они точно подражают мне во всем. Но их шаги, скажем так, вполне уместны.

– Понимаю. И один из ваших приемов – не опускать чемоданы на пол, но продолжать держать их на весу.

– Именно, сэр, вы хорошо уловили самую суть. Конечно, нужно признать, что, когда я выработал для себя это правило, я был гораздо моложе и крепче – и, видимо, не учитывал, что с возрастом силы убавятся. Забавно, сэр, но об этом как-то не думаешь. Другие носильщики говорили то же самое. Тем не менее все мы стараемся придерживаться наших старых решений. За годы мы довольно крепко сплотились: нас двенадцать человек – это все, кто остался от тех, что попытались тогда изменить ход вещей. Если бы я вздумал вернуться к прошлому, сэр, я бы почувствовал, что подвожу остальных. А если бы кто-то из них вернулся к прежней практике, мне тоже было бы не по себе. Сомнений в этом нет, и потому в городе наметились кое-какие сдвиги. Еще многое предстоит сделать, это верно, но мы часто собираемся на обсуждения – встречаемся каждое воскресенье в Венгерском кафе в Старом Городе; вы могли бы нас навестить – будете самым желанным гостем, сэр; да, мы часто обсуждаем этот вопрос, и все соглашаются без колебаний, что отношение к нам в городе значительно улучшилось. Молодые, пришедшие после нас, принимают все как должное. Но мы – из тех, кто встречается в Венгерском кафе, – мы-то знаем, что причиной перемен стали мы, пускай перемены эти и небольшие. Добро пожаловать к нам, сэр. Я буду счастлив представить вас собранию. Теперь мы соблюдаем меньше формальностей: с некоторых пор допускается, что в особых случаях к нашему столу могут приглашаться и гости. В это время года, после полудня, там очень приятно. Наш стол расположен в тени навеса, с видом на Старую площадь. Очень уютно, сэр, – уверен, вам понравится. Так вот, я говорил, что в Венгерском кафе мы подробно обсуждаем этот вопрос. Я имею в виду наши решения, принятые за все последние годы. Видите ли, никто из нас не задумывался над тем, что произойдет, когда мы станем старше. Мы были так поглощены работой, что думали только о насущных задачах. Возможно также, что мы недооценили, как долго придется искоренять глубоко засевшие мнения. Но что есть, то есть, сэр, сами видите. Теперь я уже в возрасте – и с каждым годом мне приходится все тяжелее.

Носильщик умолк – и, несмотря на физическое напряжение, казалось, погрузился в свои мысли.

– Буду откровенен с вами, сэр. Так честнее. В молодости, едва предписав себе эти правила, я всегда брал по три чемодана, независимо от их веса и величины. Если у посетителя был и четвертый, я ставил его на пол. Но с тремя управлялся всегда. Сказать правду, четыре года назад меня подкосило, и мне стало довольно трудновато. Мы обсудили этот вопрос в Венгерском кафе. В итоге все мои коллеги сошлись на том, что в подобной строгости к себе необходимости нет. В конце концов, убеждали меня, все, что требуется, – это внушить посетителям представление об истинной сущности нашей работы. Два места или три – результат примерно одинаков. Мне следует довести свой минимум до двух чемоданов – и ничего страшного не произойдет. Я согласился со сказанным, сэр, но знаю, что это не совсем так. Мне ясно, что, когда на меня смотрят, эффект получается далеко не тот. Между носильщиком с двумя чемоданами и носильщиком с тремя есть существенная разница, сэр, заметная даже самому неискушенному взгляду. Я все понимаю, сэр, и готов напрямик сознаться, что это причиняет мне боль. Но вернемся к делу. Я надеюсь, вам теперь ясно, почему мне не хочется опускать ваши чемоданы на пол. Их только два. На протяжении еще нескольких лет два чемодана будут мне по силам.

– Что ж, все это очень похвально, – откликнулся я. – Вы, несомненно, помогли мне вникнуть в суть дела.

– Я хотел, чтобы вы знали, сэр: я не единственный, кто столкнулся с необходимостью перемен. Мы постоянно обсуждаем этот вопрос в Венгерском кафе: по правде говоря, каждый из нас вынужден прибегать к каким-то новшествам. Только не подумайте, будто мы не следим за выработкой стандартов. Если такое допустить, то все наши многолетние усилия пойдут прахом. Мы тут же станем всеобщим посмешищем. Завидев нас за столом в кафе, прохожие не удержатся от издевательских реплик. О нет, сэр, мы продолжаем оставаться крайне строгими к себе, и общество – мисс Хильде, уверен, это подтвердит – приучилось уважать наши воскресные собрания. Как я уже сказал, сэр, вы будете у нас самым желанным гостем. Когда солнце клонится к западу, и в кафе, и на площади удивительно приятно. Иногда владелец кафе устраивает на площади концерт цыганских скрипачей. Сам владелец, сэр, питает к нам глубочайшее уважение. Кафе небольшое, но он всегда обеспечивает нам достаточно места, чтобы мы могли поудобней рассесться вокруг стола. Даже если в кафе людно, он всегда заботится, чтобы нас не стеснили и не потревожили. Даже в самое горячее время, если мы разом вздумаем размахивать руками, никто никого не заденет. Вот насколько владелец чтит нас, сэр. Не сомневаюсь, что мисс Хильде подтвердит мои слова.

– Простите, – вмешался я, – но кто такая мисс Хильде, на которую вы ссылаетесь?

Не успел я это произнести, как понял, что носильщик глядит поверх моего плеча. Обернувшись, я с удивлением обнаружил, что в лифте мы не одни. Прижатая в угол, позади меня стояла невысокая молодая женщина в опрятном деловом костюме. Увидев, что я наконец-то ее заметил, она улыбнулась и сделала шаг вперед.

– Прошу прощения, – обратилась она ко мне. – Надеюсь, вы не заподозрили, будто я подслушиваю, но я невольно стала свидетелем вашего разговора. Я слышала рассказ Густава и должна сказать, что он не вполне справедлив по отношению к жителям нашего города. В том смысле, что мы недостаточно ценим носильщиков при отелях. Конечно же, это не так – и мы ценим Густава больше всех. Все его любят. Нетрудно заметить, что он противоречит сам себе. Если мы такие черствые, то чему он припишет те глубочайшие знаки уважения, какие оказывают носильщикам в Венгерском кафе? Право же, Густав, нехорошо с вашей стороны изображать нас перед мистером Райдером в неверном свете.

Слова эти были произнесены неподдельно ласковым тоном, однако носильщик выглядел явно пристыженным. Он слегка отстранился от нас, причем тяжелые чемоданы ударились о его ноги, и сконфуженно отвел глаза в сторону.

– Вот, убедитесь сами, – с улыбкой продолжала женщина. – Но он лучший из лучших. Мы все очень его любим. Он необычайно скромен – и сам никогда в этом не признается, однако все его сотоварищи смотрят на него снизу вверх. Не будет преувеличением сказать, что они перед ним благоговеют. Порой они сидят по воскресеньям вокруг своего стола – и до прихода Густава не проронят и слова. Они чувствуют, что было бы непочтительно начинать без него. Нередко видишь, как десять-одиннадцать человек молча сидят за чашками кофе в ожидании. Самое большее, тихонько перешепнутся, словно они в церкви. И только с появлением Густава языки развязываются. Стоит подойти к Венгерскому кафе, чтобы понаблюдать за его приходом. Должна вам сказать, перемена разительная. Сначала вы видите хмурые лица пожилых людей, безмолвно сидящих вокруг стола. Но вот Густав переступает порог – и его встречают шумными возгласами и смехом. Шутливые тычки, хлопанье по спинам…. Бывает, что и пляшут – да-да, прямо на столах! У них есть свой «Танец носильщиков» – не правда ли, Густав? Да-да, воцаряется настоящее веселье. Однако только с появлением Густава. Разумеется, сам он вам ничего подобного не расскажет из-за скромности. Он – наш городской любимец.

Пока женщина говорила, Густав потихоньку от нас отворачивался – и когда я взглянул на него снова, он уже стоял к нам спиной. Под тяжестью чемоданов колени его подогнулись, плечи вздрагивали. Голову он наклонил так низко, что ее совсем не было видно, но что служило тому причиной – замешательство или просто физическая нагрузка – определить было непросто.

– Простите, мистер Райдер, – услышал я голос молодой женщины. – Я вам еще не представилась. Меня зовут Хильде Штратман. Мне поручено обеспечить вам здесь благополучное пребывание. Я так рада, что вы наконец у нас. Мы уже начинали слегка беспокоиться. Ждали все утро, сколько было можно, но у многих были назначены важные встречи – и понемногу разошлись, один за другим. Поэтому мне, скромной сотруднице Института гражданских искусств, выпало на долю выразить вам, какую огромную честь вы оказали нам вашим визитом.

– Я очень рад побывать в вашем городе. Но что касается сегодняшнего утра… Вы только что сказали…

– О, прошу вас, ни о чем не беспокойтесь, мистер Райдер. Все хорошо. Главное, что вы здесь. Знаете, мистер Райдер, в чем я согласна с Густавом, так это в том, что он говорил о Старом Городе. Место, действительно, очень привлекательное – и я всегда советую приезжим туда заглянуть. Там изумительная обстановка, множество уличных кафе, лавочек, ресторанов. Отсюда рукой подать, так что вы должны воспользоваться возможностью, как только позволит расписание.

– Воспользуюсь непременно. Кстати, мисс Штратман, что касается моего расписания… – Я намеренно сделал паузу, ожидая, что собеседница начнет сокрушаться о своей забывчивости, и, возможно, извлечет из кейса какую-нибудь папку. Вместо этого она торопливо заговорила:

– Да, расписание у вас очень плотное, очень. Но, я надеюсь, составлено оно разумно. Мы старались включить только самое главное. Неизбежен наплыв представителей различных обществ, местной прессы, просто желающих. У вас масса поклонников в нашем городе, мистер Райдер. Многие считают вас не только лучшим пианистом из ныне живущих, но, возможно, величайшим во всем столетии. Думаю, правда, в итоге нам удалось оставить лишь самое существенное. Полагаю, вы не почувствуете себя слишком обремененным. Между тем двери лифта раскрылись – и пожилой носильщик ступил в коридор. Чемоданы затрудняли его продвижение – и мне, идущему позади с мисс Штратман, пришлось умерить шаг, чтобы его не обогнать.

– Надеюсь, никто не остался в обиде, – заметил я на ходу. – Те, для кого в моем расписании не хватило места.

– Пожалуйста, не волнуйтесь. Всем нам известно, зачем вы здесь, и ни единому человеку не захочется выслушивать упреки в том, что он вас отвлек. На деле, мистер Райдер, помимо двух довольно важных общественных обязательств, все прочие пункты в вашей программе так или иначе относятся к вечеру в четверг. Вы, разумеется, уже имели возможность ознакомиться со своим расписанием.

Какая-то нотка в ее голосе помешала мне ответить с полной откровенностью – и я попросту пробормотал:

– Да-да, конечно.

– Расписание, действительно, очень плотное. Но мы руководствовались главным образом вашим желанием повидать как можно больше собственными глазами. Очень похвальное стремление, если вы позволите мне так выразиться.

Пожилой носильщик остановился перед дверью. Наконец-то он опустил мои чемоданы на пол и начал возиться с замком. Когда мы приблизились, Густав снова взялся за багаж и, пошатываясь, внес его в номер со словами: «Прошу вас за мной, сэр». Я уже собирался войти, но мисс Штратман положила руку мне на плечо:

– Я вас не задержу. Мне просто хотелось бы удостовериться именно сейчас, все ли пункты программы вас устраивают.

Дверь захлопнулась, оставив нас в коридоре наедине.

– Что ж, мисс Штратман, – ответил я, – в целом… В целом программа представляется мне хорошо сбалансированной.

– Помня о вашей просьбе, мы организуем встречу с группой взаимной поддержки граждан. В группу входят простые, обыкновенные люди самых разных занятий; их объединило сознание того, что они пострадали от нынешнего кризиса. Вы сможете узнать из первых рук, что именно им пришлось претерпеть.

– О да, это будет в высшей степени полезно.

– Далее: как вы уже заметили, мы пошли навстречу вашему желанию лично познакомиться с мистером Кристоффом. Учитывая обстоятельства, мы в полной мере отдаем должное двигавшим вами мотивам. Мистер Кристофф, со своей стороны, в восторге, как вы легко можете себе представить. Естественно, у него есть свои причины для встречи с вами. Я имею в виду, что он и его друзья приложат все усилия, чтобы навязать вам свою собственную точку зрения. Разумеется, все окажется сплошной чепухой, но я уверена, что это поможет вам составить общую картину происходящего. Мистер Райдер, вы выглядите очень утомленным. Я больше вас не задерживаю. Вот моя визитная карточка. Если у вас возникнут какие-либо вопросы или сомнения – обращайтесь ко мне без колебаний.

Поблагодарив мисс Штратман, я проследил взглядом, как она удаляется по коридору. Меня все еще продолжали занимать подробности нашего разговора – и когда я переступил порог номера, то не сразу различил фигуру Густава, стоявшего возле кровати.

– А, вот и вы, сэр.

Внутри отеля всюду преобладала обшивка из темного дерева – и меня приятно удивил современный вид комнаты, залитой светом. Стена напротив меня почти целиком от пола до потолка была из стекла: солнце проникало внутрь сквозь вертикальные планки жалюзи. Мои чемоданы стояли рядышком у гардероба.

– Если вы готовы уделить мне еще немного вашего времени, сэр, я покажу вам, где тут что. Чтобы вы устроились с полным комфортом.

Я покорно следовал за Густавом, пока он знакомил меня с выключателями и всеми прочими аксессуарами. Потом он повел меня в ванную, где продолжил объяснения. Я чуть было не прервал его по привычке, выработанной общением с носильщиками при отелях, но что-то в той старательности, с которой он исполнял свою задачу, в его усилиях внести нечто личное в обряд, совершаемый им ежедневно по многу раз, меня остановило и даже растрогало. Пока он, указывая рукой то на один, то на другой угол комнаты, не упускал и мелочи, мне вдруг пришло в голову, что, несмотря на весь свой профессионализм и неподдельное желание устроить меня как нельзя лучше, Густав особенно озабочен чем-то другим, мучившим его на протяжении всего дня. Иными словами, его вновь охватила тревога за дочь и за ее маленького ребенка.

Когда несколько месяцев тому назад Густав получил это предложение, он и не подозревал, что будет испытывать какие-либо другие чувства, помимо ничем не омраченного удовольствия. Раз в неделю, после полудня, он должен был проводить час или два, гуляя с внуком по Старому Городу, с тем чтобы Софи могла развеяться и уделить немного времени себе. Договоренность сразу же оказалась очень удачной – и через неделю-две дедушка с внуком выработали распорядок, устраивавший обоих как нельзя более. В сухую погоду они отправлялись в парк с аттракционами, где Борис мог продемонстрировать свои последние достижения по части отважных гимнастических курбетов. Если шел дождь, они посещали лодочный музей. Частенько они просто прогуливались по крохотным улочкам Старого Города, заглядывая в магазины сувениров или наблюдая на Старой площади пантомиму или акробатическое представление. Пожилого носильщика здесь хорошо знали: их приветствовали на каждом шагу – и на Густава со всех сторон сыпались похвалы его внуку. Они подолгу простаивали на старинном мосту и следили за проплывающими внизу лодками. Экскурсия завершалась обычно в излюбленном ими кафе, где они заказывали пирожные или мороженое и поджидали возвращения Софи.

Поначалу эти прогулки доставляли Густаву огромное наслаждение. Однако участившиеся встречи с дочерью и внуком вынудили его заметить многое из того, что ранее он без раздумий отмел бы в сторону, но очень скоро он уже не в силах был делать вид, что все обстоит благополучно. Прежде всего, вопрос касался настроения Софи. В первые разы она прощалась с ними весело, спеша в центр города за покупками или к подруге. Позднее она стала уходить понурившись, как если бы ей нечем было занять себя. Далее обнаружилось, что эта хандра, чем бы она ни была вызвана, начала сказываться на Борисе. По правде говоря, его внук почти постоянно пребывал веселым и бодрым. Но носильщик подметил, как то и дело, в особенности при упоминании о домашних событиях, по лицу мальчика пробегала тень. А две недели назад случилось происшествие, которое пожилой носильщик никак не мог выкинуть из головы.

Густав проходил с Борисом мимо одного из многочисленных кафе Старого Города, как вдруг заметил за окном свою дочь. Навес затенял стекло, позволяя хорошо разглядеть помещение: Софи сидела там одна за чашкой кофе с безутешным видом. То, что она не нашла в себе сил покинуть Старый Город, не говоря уж о выражении ее лица, потрясло Густава: он даже не сразу вспомнил о Борисе и необходимости отвлечь его внимание. Было уже поздно: Борис, проследив за взглядом деда, отчетливо увидел сидевшую в кафе мать. Мальчик тотчас же отвернулся – и оба продолжали прогулку, ни словом не обмолвившись об увиденном. К Борису скоро вернулось хорошее настроение, но эпизод чрезвычайно встревожил Густава и с тех пор не выходил у него из головы. В сущности, именно воспоминание об этом инциденте и придавало ему ту озабоченность, с какой он встретил меня в вестибюле и которая вновь охватила его, когда он показывал мне мой номер.

Густав пришелся мне по душе – и я проникся к нему сочувствием. Очевидно, он давно уже был погружен в свои мысли, и теперь, в любую секунду, мог потерять контроль над собой. Я подумывал, не поговорить ли с ним по душам, но, едва Густав завершил свой обход, на меня вновь навалилась непреодолимая усталость, которую я испытывал с тех пор, как сошел с трапа самолета. Я решил отложить разговор и отпустил Густава, не поскупившись на чаевые.

Не успела за Густавом закрыться дверь, как я, не раздеваясь, рухнул в постель и невидящим взглядом уставился в потолок. Сначала мои мысли продолжал занимать Густав и его разнообразные заботы. Затем мысли мои перескочили на разговор, который состоялся у меня с мисс Штратман. Было очевидно, что в городе от меня ожидали чего-то большего, нежели просто концерта. Однако восстановить основные детали визита мне не удавалось. Глупо было не побеседовать с мисс Штратман более откровенно. Копию расписания я не получил не по своей, а по ее вине, и моя пассивность оправдания не имела.

В памяти у меня всплыла фамилия «Бродский» – и на этот раз я отчетливо уяснил, что не столь давно что-то о нем не то слышал, не то читал. Потом мне вдруг припомнился один момент из моего сегодняшнего длительного перелета. Огни в салоне были притушены, соседние пассажиры спали, а я при слабом свете лампочки для чтения изучал программу визита. Мой сосед, очнувшись от дремоты, перегнулся ко мне и беспечным тоном задал какой-то вопрос касательно футболистов – участников розыгрыша Мирового Кубка. Не желая отвлекаться от своего занятия, я сухо бросил что-то в ответ и вновь углубился в расписание. Все это представилось мне теперь совершенно ясно. Мне воочию виделись толстая серая бумага, на которой была отпечатана программа, тусклое пятно света, отбрасываемое лампочкой для чтения, припомнилось и ровное гудение моторов, но – сколько я ни старался – содержания документа вспомнить никак не мог.

Усталость вновь накатила на меня волной – и я решил не ломать себе голову, а лучше немного вздремнуть. Я хорошо знал по опыту, насколько все проясняется после отдыха. Можно будет пойти поискать мисс Штратман, объяснить ей недоразумение, заполучить копию и попросить растолковать все, что потребуется.

Я уже начинал дремать, но внутренний толчок вдруг заставил меня открыть глаза и устремить их в потолок. Некоторое время я пристально его рассматривал, потом сел в постели и огляделся вокруг с нарастающим чувством узнавания. Я вдруг понял: комната, где я нахожусь, служила мне спальней в те два года, когда я жил с родителями в доме тетушки на границе Англии и Уэльса. Я огляделся по сторонам, потом снова улегся на спину и направил взгляд на потолок. Его недавно отштукатурили и перекрасили, он казался просторней, карнизы были убраны, а лепные розетки люстр полностью переделаны. Тем не менее это был, несомненно, тот самый потолок, на который я так часто смотрел, лежа в давние дни на узкой скрипучей кровати.

Я перевернулся на бок и вгляделся в пол. Под ноги мне был подостлан темный коврик. Мне вспомнилось, что некогда именно здесь лежал потертый зеленый половик, на котором несколько раз в неделю я аккуратно выстраивал ряды пластмассовых солдатиков: их было больше сотни, и я хранил их в двух жестяных коробках из-под печенья. Я протянул руку и провел кончиками пальцев по коврику – и тут передо мной всплыло воспоминание: однажды в полдень, когда я с головой ушел в мир моих солдатиков, снизу послышалась яростная перебранка. Голоса звучали так свирепо, что даже я – ребенок лет шести-семи – я понял: ссора далека от заурядной. Я все же успокоил себя, что ничего необычного не происходит, и, прижавшись щекой к половику, продолжал военные действия. В середине половика зияла прореха, всегда доставлявшая мне массу неприятностей. Но на этот раз, на фоне доносившихся снизу криков, меня впервые осенило, что прореха может служить зарослями – преградой, которую мои солдаты должны преодолеть. Это открытие меня по-настоящему взволновало: еще бы, оказалось, что помеха, угрожавшая подорвать мой воображаемый мир, на самом деле легко превращается в его составную часть. «Заросли» стали впоследствии ключевым фактором во многих битвах, которые я разыгрывал.

Все это припомнилось мне, пока я продолжал упорно глазеть на потолок. Конечно же, я хорошо понимал, что все окружающее меня в комнате основательно переделано. Тем не менее мысль, что после стольких лет я вновь оказался у себя, в моем детском святилище, приносила мне чувство глубокого удовлетворения. Я закрыл глаза – и на миг мне почудилось, будто вокруг меня по-прежнему расставлена та самая старая мебель. В дальнем углу направо – высокий белый гардероб со сломанной ручкой. На стене у меня над головой – рисунок собора в Солсбери, выполненный моей тетушкой. Прикроватная тумбочка с двумя ящичками наполнена моими тайными сокровищами. Напряжение дня – долгий полет, путаница с расписанием, проблемы Густава – отступили в сторону, и я ощутил, как медленно соскальзываю в глубокое обессиленное забытье.

2

Я проснулся с ощущением, что телефон трезвонит уже давно. Я взял трубку и услышал:

– Алло, мистер Райдер?

– Да.

– Здравствуйте, мистер Райдер. Говорит мистер Хоффман. Управляющий отелем.

– Да-да, слушаю. Здравствуйте.

– Мистер Райдер, мы чрезвычайно рады наконец видеть вас у себя. Добро пожаловать.

– Спасибо.

– Вы наш самый желанный гость, сэр. Пусть задержка с прибытием вас не беспокоит. Я полагаю, мисс Штратман сообщила вам, что все прекрасно всё понимают. В конце концов, если учесть, какие расстояния вам приходится преодолевать и сколько обязательств у вас по всему миру – ха-ха! – задержки порой совершенно неминуемы.

– Но…

– Нет, сэр, в самом деле, не стоит больше об этом говорить. Все дамы и господа, повторяю, отнеслись к случившемуся с большим пониманием. Давайте оставим этот вопрос. Главное, что вы здесь. Уже за одно это, мистер Райдер, мы бесконечно вам признательны.

– Благодарю вас, мистер Хоффман.

– Итак, сэр, если вы сейчас не слишком заняты, мне очень хотелось бы наконец-то приветствовать вас лично. Лично выразить вам, как я рад видеть вас в нашем городе и в нашем отеле.

– Вы очень любезны, мистер Хоффман. Но как раз сейчас я немного вздремнул…

– Вздремнули? – В голосе собеседника послышалось легкое раздражение, но он тут же овладел собой. – О, конечно, конечно. Вы, должно быть, очень устали. Путь был таким длинным. Что ж, давайте встретимся, как только вы будете готовы.

– Я буду рад увидеться с вами, мистер Хоффман. Думаю, скоро смогу спуститься вниз.

– Прошу вас, распоряжайтесь своим временем как вам будет угодно. Я, со своей стороны, буду ожидать вас здесь в вестибюле – сколь угодно долго. Пожалуйста, не спешите.

Поколебавшись, я произнес:

– Но, мистер Хоффман, у вас, вероятно, масса всяческих дел.

– Верно, время дня самое хлопотливое. Но вас, мистер Райдер, я охотно буду ждать столько, сколько понадобится.

– Прошу вас, мистер Хоффман, не тратьте из-за меня ваше драгоценное время. Я сейчас спущусь вниз и вас разыщу.

– Мистер Райдер, не стоит себя утруждать. Право же, ожидать вас – для меня большая честь. Поступайте как вам удобнее. Уверяю вас, я никуда не денусь до вашего появления.

Я еще раз поблагодарил его и положил трубку. Сев в постели, я огляделся по сторонам и убедился, что уже далеко за полдень. Усталость тяготила меня еще больше, но другого выхода, кроме того как спуститься в вестибюль, не было. Я встал с кровати, вынул один из чемоданов и нашел пиджак менее мятый, чем тот, что все еще был на мне. Пока я переодевался, мне вдруг сильно захотелось выпить кофе – и я поторопился покинуть номер.

Выйдя из лифта, я обнаружил, что в вестибюле обстановка значительно оживилась. Повсюду кресла были заняты посетителями, которые просматривали газеты или беседовали за чашками кофе. У конторки портье весело обменивались приветствиями японцы. Несколько ошеломленный этой переменой, я не сразу заметил управляющего, пока он не подошел ко мне сам.

Мистеру Хоффману было за пятьдесят; по телефону я представлял его себе не таким высоким и крупным. Широко улыбаясь, он протянул мне руку. Он явно запыхался, а лоб у него был покрыт испариной.

Мы пожали друг другу руки – и мистер Хоффман несколько раз повторил, какую честь я оказал своим прибытием городу и его отелю в частности. Подавшись ко мне, он шепнул доверительным тоном:

– И позвольте заверить вас, сэр: подготовка к вечеру в четверг идет полным ходом. Право же, вам совершенно не о чем тревожиться.

Я ожидал, что он скажет больше, но он только молча улыбался, и потому пришлось ответить:

– Что ж, очень приятно слышать.

– В самом деле, сэр, беспокоиться совершенно нет о чем.

Последовала неловкая пауза. Хоффман собрался что-то добавить, но удержался, коротко хохотнул и легонько хлопнул меня по плечу: это показалось мне малоуместной фамильярностью. Наконец он произнес:

– Мистер Райдер, если я могу сделать что-то для вашего удобства, прошу обращаться ко мне незамедлительно.

– Вы очень добры.

Еще одна пауза. Управляющий вновь рассмеялся, качнул головой и еще раз хлопнул меня по плечу.

– Мистер Хоффман, – сказал я. – Вы, вероятно, собирались мне что-то сообщить?

– О, ничего особенного, мистер Райдер. Мне просто хотелось вас поприветствовать и убедиться, что вы всем довольны. Ах да! – воскликнул он. – Конечно же: едва только вы об этом заговорили, как я сразу же вспомнил. Но это сущий пустяк. —Он вновь покачал головой и рассмеялся. Потом прибавил: – Дело касается альбомов моей жены.

– Альбомов вашей жены?

– Моя жена, мистер Райдер, очень культурная женщина. Естественно, что она ваша большая поклонница. Она с живым интересом следит за вашим творчеством и в течение ряда лет собирает все, что пишут о вас в газетах.

– Неужели? Это очень мило с ее стороны.

– По правде говоря, она составила два альбома вырезок: оба целиком посвящены вам. Вырезки – за много лет – расположены по хронологии. Позвольте мне перейти к сути вопроса. Жена всегда питала надежду, что когда-нибудь вы сможете просмотреть эти альбомы сами. Новость о том, что вы собираетесь посетить наш город, естественно, еще более ее обнадежила. Однако, зная, насколько вы будете здесь заняты, она настоятельно просила вас на этот счет не беспокоить. Но я догадывался, что втайне надежду она все-таки не оставила, и обещал ей в разговоре с вами затронуть этот вопрос. Если бы у вас нашлась минуточка для того, чтобы хотя бы мельком пролистать эти альбомы… Для нее это так много бы значило.

– Непременно передайте вашей жене мою благодарность, мистер Хоффман. Я охотно взгляну на эти альбомы.

– Мистер Райдер, вы необычайно добры! Просто необычайно! Между прочим, я захватил альбомы с собой, в отель. Но я представляю, насколько вы сейчас перегружены.

– Действительно, график у меня плотный, однако я уверен, что найду время для альбомов вашей жены.

– Как это замечательно с вашей стороны, мистер Райдер! Но позвольте подчеркнуть, что мне меньше всего хочется вас обременять. С вашего разрешения, я бы предложил вот что. Как только у вас выпадет свободная минутка, подайте мне знак – я буду его дожидаться. До тех пор я вас не потревожу. Разыщите меня в любое время дня и ночи, как только сочтете, что подходящий момент настал. Обычно меня легко найти – я остаюсь в гостинице допоздна. Я тотчас же брошу все дела и принесу альбомы. Если мы об этом условимся, мне будет гораздо спокойнее. Поверьте, мне непереносима мысль, что я создаю вам дополнительные хлопоты.

– Вы очень предупредительны, мистер Хоффман.

– Пожалуй, что так, мистер Райдер. Вам может показаться, что в предстоящие дни я буду чрезвычайно занят. Но я прошу вас учесть: ради нашего уговора я готов бросить все. Даже если со стороны покажется, что я целиком поглощен делами, пожалуйста, не смущайтесь.

– Очень хорошо, я буду об этом помнить.

– Быть может, стоит договориться об определенном сигнале. Предположим, вы меня ищете – и видите, что комната полна народу, а я стою в дальнем конце комнаты. Вам будет неловко проталкиваться сквозь толпу. Во всяком случае, прежде чем вы до меня доберетесь, я могу оказаться в другом месте. Вот почему определенный сигнал был бы не лишним. Неплохо было бы подать над головами какой-то знак, чтобы его можно было сразу же различить.

– В самом деле, очень здравая мысль.

– Великолепно. Я восхищен вашей отзывчивостью и готовностью договориться, мистер Райдер. Если бы можно было с уверенностью сказать то же самое о других знаменитостях, которые здесь останавливались… Итак, надо выработать сигнал… Давайте условимся так: ну, что-нибудь вроде этого…

Он поднял руку ладонью вперед и, растопырив пальцы веером, описал дугу, словно протирал оконное стекло.

– Это только к примеру, – пояснил он, поспешно пряча руку за спину, – Какой-либо другой сигнал, быть может, понравится вам больше.

– Нет-нет, этот вполне годится. Я подам вам этот знак, как только смогу заняться альбомами вашей жены. С ее стороны было чрезвычайно любезно затратить столько усилий.

– Что вы, она испытала величайшее удовлетворение. Разумеется, если позднее вы предпочтете какой-либо другой сигнал, прошу вас позвонить мне из номера или передать записку со служащим.

– Вы очень любезны, но предложенный вами сигнал кажется мне весьма элегантным. А теперь, мистер Хоффман, посоветуйте мне, где я могу выпить кофе. Меня так и тянет проглотить сразу несколько чашек.

Управляющий натянуто рассмеялся:

– Знакомое чувство. Я проведу вас в атриум. Прошу вас, следуйте за мной.

Пройдя через массивную двустворчатую дверь в углу вестибюля, мы оказались в длинном сумрачном коридоре, стены которого были обшиты панелями темного дерева. Дневной свет сюда почти не проникал: в результате даже в этот час здесь продолжали гореть тусклые бра. Хоффман продолжал бодро шагать впереди, поминутно с улыбкой оглядываясь на меня через плечо. Где-то на половине пути мы миновали внушительного вида дверь – и, заметив мое любопытство, Хоффман пояснил:

– Ну да, кофе обычно подается в этой гостиной. Великолепный зал, мистер Райдер, очень уютный. А теперь его еще более украшают столики ручной работы, которые я отыскал сам, когда недавно ездил во Флоренцию. Вам они, уверен, понравятся. Сейчас, однако, как вам уже известно, мы отвели зал в распоряжение мистера Бродского.

– Да-да, мистер Бродский находился там и раньше, когда я только что прибыл.

– Он и сейчас там, сэр. Я охотно представил бы вас друг другу, но сейчас, пожалуй, не самый подходящий момент. Мистер Бродский может… э-э, момент, скажем так, сейчас не совсем тот. Ха-ха! Впрочем, не огорчайтесь: у вас, двух джентльменов, будет еще немало возможностей познакомиться.

– Мистер Бродский сейчас в зале?

Я оглянулся на дверь и, по-видимому, несколько замешкался. Во всяком случае, управляющий стиснул мне локоть и настойчиво повлек дальше.

– Вот именно, сэр. Что ж, его пока не слышно, но, уверяю вас, он возобновит игру в любую секунду. Сегодня утром, знаете ли, он репетировал с оркестром целых четыре часа. Судя по рассказам, все идет отлично. Поверьте, беспокоиться совершенно не о чем.

За углом стало гораздо светлее. Сквозь окна по одну его сторону на пол ложились полосы солнечного света. Хоффман отпустил мой локоть, только когда мы прошли немного дальше. Теперь наш шаг замедлился, и управляющий, желая скрыть свое смущение, коротко рассмеялся:

– Атриум в двух шагах, сэр. Собственно, это бар, но очень уютный. Тут вам подадут кофе и все, что пожелаете. Сюда, пожалуйста.

Выйдя из коридора, мы прошли под аркой.

– Это крыло, – сказал Хоффман, пропуская меня вперед, – было достроено три года тому назад. Мы называем его атриум и гордимся им. Его спроектировал Антонио Дзанотто.

Мы вошли в светлый просторный зал. Из-за высокого стеклянного потолка возникало ощущение, будто ты во внутреннем дворике. Пол устилала белая плитка, посредине был фонтан – сплетение нимфоподобных фигур – извергающий мощную струю воды. По-моему, фонтан бил слишком сильно: все пространство атриума словно заполняла висевшая в воздухе тончайшая пелена тумана. Тем не менее я тотчас же удостоверился, что в каждом углу оборудован собственный бар – с отдельным набором вращающихся стульев, мягких кресел и столиков. Официанты в белых униформах сновали туда-сюда, посетителей собралось изрядное число, однако просторный зал все равно казался полупустым.

Я видел, что управляющий наблюдает за мной с довольным выражением лица, ожидая, когда я начну расточать похвалы увиденному. В этот момент, однако, потребность глотнуть кофе обуяла меня с такой силой, что я попросту повернулся и направился к ближайшему бару.

Я уже взобрался на высокий табурет и оперся локтями на стойку, когда рядом появился управляющий. Он щелкнул пальцами бармену, который и так уже готовился меня обслужить, обратившись к нему со словами:

– Принесите мистеру Райдеру кофе. Кеннийского! – Затем управляющий обратился ко мне: – Больше всего мне хотелось бы побыть сейчас с вами, мистер Райдер. Не спеша побеседовать о музыке, об искусстве. К сожалению, дела не ждут: среди них много неотложных. Надеюсь, сэр, вы будете столь любезны, что меня извините.

Несмотря на мои уверения, что я тронут его исключительной добротой, Хоффман еще долго не мог со мной расстаться – но наконец взглянул на часы, издал озабоченное восклицание и заторопился прочь.

Оставшись один, я, должно быть, сразу же углубился в свои мысли, поскольку не заметил возвращения бармена. Он расторопно выполнил заказ: уже очень скоро я пил кофе, вглядываясь в зеркальную стенку позади стойки – там виднелось не только мое собственное отражение, но и довольно большое пространство позади меня. Немного спустя я невесть почему принялся мысленно прокручивать в голове ключевые моменты футбольного матча, на котором был очень давно: встречались команды Германии и Голландии. Сидя на высоком стуле, я постарался выпрямиться – в зеркале видно было, как я сгорбился, – и попытался вспомнить имена тогдашних голландских игроков. Реп, Крол, Хаан, Неескенс. Вскоре мне удалось припомнить всех футболистов, кроме двух, но имена этих мне никак не давались. Пока я тщетно напрягал память, плеск фонтана у меня за спиной, поначалу успокаивавший, начал меня раздражать. Чудилось – стоит ему только умолкнуть, как ларчик отомкнется и я тотчас же вспомню забытые имена.

Я все еще ломал голову, как вдруг рядом раздался голос:

– Простите, вы ведь мистер Райдер, не правда ли?

Я обернулся и увидел перед собой юношу, немногим за двадцать. Едва я ответил на приветствие, как он порывисто шагнул к стойке со словами:

– Надеюсь, я вам не помешал. Увидев вас, я понял, что должен подойти и выразить вам свою взволнованность. Видите ли, сам я тоже пианист. Разумеется, на сугубо любительском уровне. И конечно, я всегда вами безумно восхищался. Когда до отца дошла весть о вашем приезде, я был просто вне себя.

– До вашего отца?

– О, простите. Я – Штефан Хоффман. Сын управляющего.

– Ах да, понимаю. Здравствуйте.

– Вы не возражаете, если я на минутку присяду? – Юноша взобрался на высокий табурет рядом со мной. – Знаете, сэр, отец был взволнован не меньше моего – если не больше. Мне известен его характер – всю полноту чувств он вряд ли сумел бы вам выразить. Но поверьте: для него ваш приезд очень важен.

– Неужели?

– Да. Я ничуть не преувеличиваю. Мне помнится время, когда отец ожидал вашего ответа. При упоминании вашего имени он погружался в молчание. А потом, если напряжение делалось невыносимым, начинал бормотать себе под нос: «Сколько еще ждать? Долго ли еще дожидаться ответа? Наверное, он нам откажет. Я это предвижу». Мне немалых трудов стоило поддержать в нем бодрость. Так или иначе, сэр, вы в состоянии представить, что означает для него ваше присутствие здесь. Он во всем стремится к совершенству. Если он устраивает вечер, подобный тому, какой назначен на четверг, всё – буквально всё – должно быть в полном порядке. Мысленно, раз за разом, он взвешивает каждую деталь. Порой он перебирает через край, с этой своей одержимостью. Но иногда мне кажется, будь отец лишен этой струнки, он не был бы самим собой – и не достиг бы даже половины того, чего сумел достичь.

– Верно. Ваш отец достоин всяческих похвал.

– Собственно говоря, мистер Райдер, – начал юноша, – у меня к вам вопрос. Скорее даже просьба. Если она невыполнима – пожалуйста, так и скажите. Я пойму правильно.

Штефан Хоффман помедлил, словно набираясь храбрости. Я отхлебнул из чашки глоток, вглядываясь, как мы, сидящие бок о бок, отражаемся в зеркале.

– Да, это тоже имеет отношение к вечеру в четверг. Видите ли, отец попросил меня сыграть на рояле. Я вполне подготовился – и нельзя сказать, будто я чем-то встревожен… – При этих словах голос его слегка дрогнул – и он на минуту показался мне обеспокоенным подростком. Однако почти сразу же, небрежно дернув плечом, Штефан принял прежний самоуверенный вид. – Так как вечер этот очень важен, я не хочу подвести отца. Словом, я спрашивал себя, не сможете ли вы уделить мне несколько минут и меня прослушать? Я остановился на «Георгине» Жан-Луи Лароша. Конечно, я всего лишь любитель – и вам придется проявить снисхождение. Но я подумал, что вы по прослушивании дадите мне кое-какие советы – и я сумею отшлифовать свою игру.

– Итак, – ответил я, немного подумав, – вы наметили выступить в четверг вечером.

– Мое участие, конечно же, ничтожно, – он издал короткий смешок, – наряду с тем, что там будет происходить. Тем не менее мне хочется выступить как можно лучше.

– Да-да, вполне вас понимаю. Что ж, мне доставит удовольствие, если я смогу быть вам полезен.

Юноша просиял:

– Мистер Райдер, у меня нет слов! Это как раз то, что мне нужно…

– Но существует одна трудность. Как вы понимаете, мое время здесь строго ограничено. Я постараюсь выкроить для вас несколько минут.

– Разумеется. Когда вам будет удобно, мистер Райдер. Господи, это такая честь для меня. Говоря откровенно, я думал – вы мне наотрез откажете.

Где-то в складках одежды у Штефана запикал пейджер. Он вздрогнул и сунул руку в карман пиджака.

– Простите, ради Бога, – сказал он, – но меня срочно вызывают. Мне давно следовало быть в другом месте. Однако когда я вас увидел, мистер Райдер, я не утерпел и подошел к вам. Надеюсь, дальнейшее мы сможем обсудить очень скоро. А сейчас, пожалуйста, извините.

Штефан соскочил с табурета и, казалось, намеревался продолжить разговор. Но снова послышалось пиканье – и он, со смущенной улыбкой, заторопился прочь.

Я повернулся к своему отражению в зеркале за стойкой и вновь принялся за кофе. Прежнего настроения безмятежной созерцательности, в котором я пребывал до появления юноши, вернуть, однако, не удавалось. Вместо того во мне зародилось тревожное ощущение, что от меня здесь ожидают очень многого, а дела между тем обстоят не так уж хорошо. По-видимому, не оставалось ничего другого, как обратиться к мисс Штратман и выяснить кое-какие моменты до конца. Допивая очередную чашку кофе, я принял решение разыскать мисс Штратман как можно скорее. Встреча могла оказаться вполне непринужденной – и было бы нетрудно объяснить, что произошло при нашем последнем разговоре. «Мисс Штратман, – предположим, сказал бы я, – я был тогда очень утомлен и потому неверно понял ваш вопрос о моем расписании. Я подумал, что вы спрашиваете, есть ли у меня время ознакомиться с ним прямо там, на месте, если вы вручите мне копию». Или же я мог встать в позу обиженного, прибегнув даже к укоризненному тону: «Мисс Штратман, должен вам признаться, что я слегка обеспокоен и, да-да, несколько разочарован. Учитывая степень ответственности, которую вы и ваши сограждане сочли возможным возложить на мои плечи, я полагаю, я имею право рассчитывать на определенный уровень административной поддержки».

Возле меня послышался шорох – и, подняв глаза, я увидел перед собой Густава, пожилого носильщика. Поймав мой взгляд, он с улыбкой произнес:

– Здравствуйте, сэр. Случайно увидел вас. Надеюсь, вам здесь нравится.

– О да, конечно. Но, к сожалению, у меня еще не было возможности навестить Старый Город, как вы советовали.

– Очень жаль, сэр. Ведь это вправду чудесный уголок – и до него рукой подать. А погода сейчас, я бы сказал, самая что ни на есть подходящая. Слегка прохладно, но солнечно. Вполне можно посидеть на открытом воздухе, хотя вам, пожалуй, следовало бы надеть куртку или же легкое пальто. Самый подходящий день для прогулки по Старому Городу.

– А знаете, – отозвался я, – глоток свежего воздуха, может быть, как раз то, что мне нужно.

– Я бы очень вам рекомендовал это, сэр. Будет просто стыд, если вы покинете наш город, не совершив хотя бы короткой прогулки по Старому Городу.

– Думаю, я непременно прогуляюсь. И отправлюсь не мешкая.

– Если у вас найдется время посидеть в Венгерском кафе на Старой площади, я уверен – вы об этом не пожалеете. Я бы посоветовал вам заказать кофе и кусок яблочного штруделя. Кстати, сэр… Я как раз задался тут вопросом… – Носильщик умолк на минуту, а потом продолжил: – Я задался вопросом, могу ли попросить вас о небольшом одолжении. Обычно я не обращаюсь с подобными просьбами к приезжим, но в случае с вами у меня такое чувство, будто мы уже достаточно хорошо узнали друг друга.

– Буду рад сделать для вас хоть что-то, если только это в моих силах.

Носильщик заговорил в ответ не сразу.

– Это сущий пустяк. Видите ли, мне известно, что как раз сейчас моя дочь будет в Венгерском кафе. Вместе с маленьким Борисом. Она очаровательная молодая женщина, сэр, я уверен, вы почувствуете к ней расположение. Мало кто ей не сочувствует. Красавицей ее не назовешь, но она по-своему привлекательна. Сердце у нее очень доброе. Только вот от одной слабости она, по-моему, не может отделаться. Возможно, так уж она была воспитана, кто знает? Она всегда была такой, с пеленок. Точнее, она порой теряется – даже когда ей по силам справиться с трудностями. Вместо того чтобы принять необходимые простые меры, она пускается в размышления. От этого, как вы понимаете, сэр, пустячные проблемы вырастают в нешуточные. И вскоре дело окончательно запутывается, а она впадает в отчаяние. Все это совершенно ни к чему. Кто скажет в точности, что гложет мою дочь сейчас, но не сомневаюсь: трудности вполне преодолимы. Раньше мне не раз доводилось это видеть. Но теперь, знаете ли, это начал замечать и Борис. В самом деле, сэр, если Софи не скоро совладает с ситуацией, мальчик, боюсь, всерьез расстроится. А ведь он сейчас – просто чудо, душа нараспашку. Я понимаю, так жизнь ему не прожить – наверное, это и нежелательно. Однако – в его сегодняшнем возрасте – мне кажется, он должен еще несколько лет верить в то, что мир залит солнцем и всюду царит смех. – Густав вновь замолчал и задумался. Потом поднял голову и заговорил снова: – Если бы только Софи могла ясно представить себе происходящее, она, конечно, справилась бы с ситуацией. В сущности, она очень сознательная, всегда стремится выложиться ради тех, кто ей больше всего дорог. Однако когда она в таком состоянии, нужно, чтобы ей помогли – помогли обрести вновь ощущение перспективы. Беседа по душам – вот что ей по-настоящему надо. Пусть кто-то посидел бы с ней рядом минут пять и помог разобраться в происходящем. Помог понять, в чем заключаются трудности, подсказал пути, как их преодолеть. Все, в чем Софи нуждается, – в доброй беседе, которая помогла бы ей вернуть чувство реальности. С остальным она справится сама. Она бывает очень разумной, если захочет. И вот тут, сэр, я перехожу прямо к делу. Если вы отправляетесь в Старый Город тотчас же, мне хотелось бы знать, не возражаете ли вы перекинуться с Софи словом-другим. Разумеется, я понимаю, это может вас обременить, но раз уж вы все равно туда направляетесь, я и решил вас спросить. Времени уйдет всего ничего. Так, короткий обмен фразами – просто выяснить, что ее тяготит, помочь увидеть вещи в подлинном свете.

Носильщик замолчал и умоляюще поглядел на меня. Вздохнув, я ответил:

– Мне бы очень хотелось помочь вам, поверьте. Но я вслушался в ваши слова внимательно – и мне показалось, что озабоченность Софи, чем бы она ни была вызвана, скорее всего связана с семейными проблемами. А семейные проблемы, как вам известно, обычно до крайности запутанны. Посторонний вроде меня после разговора начистоту может вникнуть в самую суть одной проблемы – и тут же обнаружить, что она связана с другой. И так далее, и так далее. Признаюсь, на мой взгляд, для того чтобы разобраться в этой путанице, вы подходите гораздо лучше меня. Как отец Софи и дедушка мальчика, в конце концов, вы обладаете прирожденной властью, которой я лишен.

Носильщик, казалось, сразу же уловил смысл моих слов – и я чуть ли не пожалел о сказанном. Несомненно, я задел чувствительную струну. Он слегка повернул голову и устремил невидящий взгляд через атриум к фонтану. Потом заговорил:

– Я вполне понимаю вас, сэр. Да, действительно, поговорить с ней должен именно я, мне это ясно. Но позвольте признаться как на духу – даже не знаю, как это сказать, – но разрешите быть с вами совершенно откровенным. Дело в том, что мы с Софи не разговаривали друг с другом уже много лет. Собственно, с тех пор, когда она была еще ребенком. И потому, сами понимаете, для меня это непростая задача.

Носильщик опустил взгляд – казалось, ожидая моего ответа точно приговора.

– Простите, – начал я после паузы, – но я что-то не могу взять в толк, о чем вы говорите. Вы хотите сказать, что все это время не виделись с дочерью?

– Нет-нет. Как вам известно, вижусь с ней я регулярно – всякий раз, когда забираю Бориса. Но мы с ней не разговариваем – вот что я имею в виду. Быть может, вы лучше меня поймете, если я приведу пример. Возьмем хотя бы те часы, когда мы с Борисом ожидаем Софи после очередной небольшой прогулки по Старому Городу. Предположим, мы сидим в кофейне мистера Кранкля. Борис в приподнятом настроении, болтает, то и дело покатываясь со смеху. Однако стоит только ему завидеть в дверях мать, как он сразу умолкает. Не то чтобы его что-то огорчило. Нет, он тут же замыкается в себе. Соблюдает ритуал, понимаете? Затем Софи подходит к нам вплотную, но обращается к нему. Хорошо ли мы провели время? Куда ходили? Не озяб ли дедушка? Да, она всегда обо мне спрашивает. Ее беспокоит, что я могу разболеться, гуляя по этой части города. Но ведь мы с Софи не разговариваем друг с другом прямо. «Скажи дедушке до свидания», – обращается она к Борису – и они уходят вместе. Так обстоит дело уже много лет – и непохоже, что сейчас есть действенный способ что-либо изменить. Однако, видя такое положение, я теряюсь. Я чувствую: необходим серьезный разговор. На мой взгляд, вы подходите лучше кого-либо. Всего несколько слов, сэр. Просто помочь Софи определить, какие именно проблемы перед ней на самом деле стоят. Если вы это сделаете, с остальным она справится, можете быть уверены.

– Хорошо, – подумав, согласился я. – Хорошо, я посмотрю, что я могу сделать. И все же должен подчеркнуть то, о чем уже говорил раньше. Такие вопросы слишком сложны для стороннего лица. Но я посмотрю, что могу сделать.

– Буду обязан вам, сэр. Софи сейчас в Венгерском кафе. Вы узнаете ее без труда. У нее длинные темные волосы, она похожа на меня. Если вдруг засомневаетесь, всегда можно спросить у хозяина или у кого-то из служащих.

– Отлично. Я отправляюсь сию же минуту.

– Я буду так вам обязан, сэр. Даже если почему-либо разговор не состоится, все равно прогулка наверняка придется вам по вкусу.

– Итак, – заверил я Густава, спустившись с табурета, – я вам сообщу, что у меня получится.

– Огромное вам спасибо, сэр.

3

Путь от отеля до Старого Города – минут пятнадцать пешего хода – ничего примечательного не сулил. Почти всюду над головой по обеим сторонам улиц, заполненных шумным предвечерним транспортом, высились застекленные здания офисов. Но едва я вышел к реке и ступил на ведущий в Старый Город горбатый мостик, то почувствовал, что здесь атмосфера совершенно иная. На другом берегу показались цветные навесы и раскрытые зонтики уличных кафе. Я видел, как двигаются официанты и бегают кругами дети. На набережной взволнованно тявкала собачонка – возможно, заметившая мое приближение.

Еще немного – и я оказался в Старом Городе. Узкие мощеные улочки были заполнены неспешно прогуливавшимися людьми. Я бесцельно поблуждал мимо многочисленных сувенирных лавочек, булочных и кондитерских. По дороге мне попалось и несколько кафе: это заставило меня призадуматься, легко ли я отыщу нужное заведение, указанное носильщиком. Впрочем, вскоре я вышел на просторную площадь – и тут же увидел Венгерское кафе. Весь дальний конец площади был заставлен столиками – их выносили, как я мог разглядеть, из небольшой двери под полосатым навесом.

Я остановился, чтобы чуточку передохнуть и осмотреться. Солнце над площадью клонилось к закату. Как Густав и предупреждал, то и дело пробегал прохладный ветерок, от которого начинали трепетать зонтики кафе. И все же едва ли не все столики были заняты. Среди посетителей, похоже, было много туристов, но, судя по всему, немало и местных жителей, которые рано кончили работу и снимали усталость за чтением газет над чашкой кофе. Пересекая площадь, я миновал группки чиновников с кейсами, оживленно о чем-то толковавших между собою.

Возле столиков я замедлил шаг в попытке высмотреть дочь носильщика. Два студента обсуждали кинофильм. Турист читал «Ньюсуик». Старушка бросала крошки хлеба голубям вокруг ее ног. Однако молодой женщины с длинными темными волосами и мальчика нигде не было видно. Внутренность кафе представляла собой небольшую темноватую комнату, где стояло всего пять-шесть столиков. Тут до меня дошло, что имел в виду носильщик, говоря о сложностях, возникающих в зимние месяцы из-за тесноты помещения, однако сегодня здесь сидел в дальнем углу один-единственный посетитель – старик в берете. Смирившись с неудачей, я вернулся наружу и стал разыскивать официанта – заказать кофе, как вдруг услышал, что меня зовут по имени.

Обернувшись, я увидел, что мне машет рукой женщина, сидящая с мальчиком за столиком поблизости. Внешность обоих как нельзя более отвечала описанию носильщика – и я не мог взять в толк, каким образом не заметил их раньше. Слегка озадаченный тем, что они меня ждут, я не сразу помахал в ответ – и уже потом двинулся к ним.

Хотя носильщик назвал Софи «молодой женщиной», на самом деле она скорее была среднего возраста – лет сорока или около того. Тем не менее выглядела она привлекательнее, чем я ожидал. Высокий рост, гибкое сложение и длинные темные волосы придавали ей цыганский вид. Мальчик рядом с ней был коротконог и немного пухловат: сейчас он сердито смотрел на мать.

– Что же вы? Не собираетесь присесть? – с улыбкой обратилась ко мне Софи.

– Конечно-конечно, – откликнулся я, осознав, что стою рядом с ними в нерешительности. – Конечно, собираюсь, если только вы не против. —Я улыбнулся мальчику, но он в ответ лишь окинул меня неодобрительным взглядом.

– Разумеется, не против. Правда, Борис? Борис, поздоровайся с мистером Райдером.

– Привет, Борис, – сказал я, усаживаясь. Мальчик по-прежнему смотрел на меня с неодобрением. Потом обратился к матери:

– Почему ты пригласила его сесть? Я ведь тебе как раз кое-что объяснял.

– Это мистер Райдер, Борис, – ответила Софи. – Он нам не просто друг. Конечно же, он может посидеть с нами, если хочет.

– Но я объяснял тебе, как летит «Вояджер». Я знал, что ты не слушаешь. Хоть бы когда внимание на меня обратила.

– Извини, Борис, – Софи обменялась со мной беглой улыбкой. – Я старалась как могла, но вся эта наука для меня темный лес. А почему ты не поздоровался с мистером Райдером?

Борис мельком взглянул на меня, угрюмо произнес «Здравствуйте» и опять отвернулся.

– Мне бы очень не хотелось, чтобы из-за меня произошла размолвка, – сказал я. – Борис, продолжай, пожалуйста, свои объяснения. По правде говоря, мне и самому было бы очень интересно узнать об этом самолете.

– Это не самолет, – вяло отозвался Борис. – Это транспортное устройство для сообщения между звездными системами. Но вы в этом разберетесь не лучше мамы.

– Вот как? С чего ты взял? А если у меня научный склад ума? Нельзя же судить так поспешно о людях, Борис.

Глядя по-прежнему в сторону, Борис тяжело вздохнул:

– Что мама, что вы… Не умеете сосредоточиться.

– Ну-ну, Борис, перестань, – вмешалась Софи. – Не будь таким букой. Мистер Райдер – наш друг, очень нам дорогой.

– И не только ваш, – добавил я. – Я также друг твоего дедушки.

Впервые за все время Борис взглянул на меня с интересом.

– Да, – подтвердил я. – Мы с твоим дедушкой подружились по-настоящему. Я остановился в отеле, где он работает.

Борис продолжал внимательно меня изучать.

– Борис, – увещевала его Софи, – почему ты не поздороваешься с мистером Райдером как следует? Ведешь себя из рук вон плохо. Ты же не хочешь произвести впечатление оболтуса?

Борис всмотрелся в меня еще пристальней, потом вдруг плюхнулся грудью вперед, обхватив голову обеими руками и болтая ногами под столом так, что слышались удары ботинок о металлические ножки.

– Простите, – сказала Софи. – Он сегодня что-то не в настроении.

– Мне, – проговорил я вполголоса, – нужно с вами кое-что обсудить. Но… – Я показал глазами на Бориса. Софи поймала мой взгляд и обратилась к мальчику со словами:

– Борис, мне нужно поговорить с мистером Райдером. Почему бы тебе не пойти и не поглядеть на лебедей? Всего минутку-другую.

Борис по-прежнему закрывал голову руками, словно во сне, продолжая ритмически стучать ботинками о ножки стола. Софи легонько тронула его за плечо:

– Ну иди же. Там есть и черный лебедь. Пойди встань вон там, у перил, рядом с монахинями, и ты его увидишь. А потом скоренько вернешься и расскажешь нам о том, что видел.

Поначалу Борис не отозвался никак. Затем выпрямился, испустил еще один утомленный вздох и соскользнул со стула. По какой-то причине, ведомой только ему одному, он изображал пьяного вдрызг и шел, шатаясь из стороны в сторону.

Как только мальчик отошел достаточно далеко, я повернулся к Софи. Мной вдруг овладело сомнение, с чего начать, – и я минуту-другую пребывал в нерешительности. Софи, однако, улыбнулась и заговорила первой:

– У меня хорошие новости. Мистер Майер позвонил насчет дома. Дом только сегодня выставлен на продажу. Условия самые заманчивые. Я сегодня весь день только об этом и думала. Чутье мне подсказывает: это именно то, что нужно, – именно такой дом, какой мы все это время искали. Я сказала мистеру Майеру, что отправлюсь туда завтра же с утра пораньше и хорошенько все осмотрю. В самом деле, лучшего и желать нельзя. Около получаса ходьбы от деревни, дом стоит на взгорке, три этажа. Мистер Майер говорит, что чудеснее вида на лес он давно уже не встречал. Я знаю, ты сейчас очень занят, но если все окажется хоть чуточку таким, как на словах, я тебе позвоню – и ты, наверное, сможешь туда выбраться. С Борисом. Похоже, это в точности то, что мы искали. Поиски затянулись, но думаю, я наконец нашла то, что нужно.

– О да. Отлично.

– Я поеду туда первым утренним автобусом. Нам придется действовать быстро. На такой дом найдется немало охотников.

Софи принялась рассказывать о доме подробнее. Я молчал, но лишь отчасти из-за того, что не знал, как отвечать. Дело было в том, что, пока мы тут сидели вместе, лицо Софи становилось мне все более и более знакомым: у меня даже появилось чувство, будто я смутно припоминаю какие-то давние толки о покупке подобного дома где-нибудь в лесу. Лицо мое, должно быть, тем временем вытянулось, потому что Софи вдруг осеклась и произнесла другим, слегка настороженным голосом:

– Извини за последний звонок. Надеюсь, ты на меня больше не дуешься?

– Дуюсь? Ничуть.

– Я только и думала что о доме. Лучше, конечно, было промолчать. В конце концов, можно ли сейчас чувствовать себя уютно как дома? Разве это дом? С этакой-то кухней! Я так долго старалась хоть что-то для нас подыскать.

Софи пустилась в рассуждения о доме. Слушая ее, я пытался восстановить в памяти обрывки упомянутого ею телефонного разговора. Наконец в голове у меня слабо забрезжило воспоминание о том, как звучал по проводу тот же. самый голос – и не столь давно – но звучал жестче, суровей. Мне почудилось, будто в памяти моей даже всплыла фраза, которую я выкрикивал в трубку: «Ты живешь в крохотном мирке!» Софи не унималась, и я продолжал с презрением повторять: «В крохотном! Ты живешь в крохотном мирке!» Однако, как ни огорчительно, прочее содержание разговора оставалось как в тумане.

Быть может, пытаясь толком расшевелить свою память, я вгляделся в Софи слишком пристально – и она смущенно спросила:

– Тебе кажется, я растолстела?

– Нет-нет! – Я со смехом отвел от нее глаза. – Выглядишь ты чудесно.

Мне пришла мысль, что я до сих пор не сказал Софи ни слова о ее отце, – и опять стал придумывать, с чего бы начать. Но тут что-то ударилось о спинку моего кресла сзади – Борис вернулся.

Мальчик бегал вокруг нашего стола, пиная пустую картонную коробку, точно это был футбольный мяч. Заметив, что я за ним наблюдаю, он перебросил коробку с одной ноги на другую, потом сильным ударом направил ее между ножек моего кресла.

– Номер Девять! – вскричал он, вскинув руки. – Великолепный гол забил Номер Девять!

– Борис, – сказал я, – не лучше ли кинуть эту коробку в мусорный бак?

– Когда же мы отправимся? – Борис повернулся ко мне. – А то опоздаем. Скоро стемнеет.

Оглядевшись, я и в самом деле увидел, что солнце над площадью начинает скрываться и что многие столики уже опустели.

– Прости, Борис. Что ты собираешься делать?

– Скорее же! – Он дернул меня за руку. – Так мы никогда туда не попадем!

– Куда это Борис стремится попасть? – тихонько спросил я у его матери.

– Конечно же в парк с качелями! – Софи вздохнула и поднялась с места. – Он намерен продемонстрировать тебе свои успехи.

Мне не оставалось ничего другого, как тоже подняться со стула, – и через минуту мы втроем уже пересекали площадь.

– Итак, – сказал я Борису, как только он примерился к моему шагу, – ты собираешься мне кое-что показать.

– Когда мы ходили туда раньше, – заговорил Борис, беря меня за руку, – там был один мальчик, больше меня, – так он даже торпеду не умел делать! Мама считает, он по крайней мере на два года меня старше. Я ему раз пять показывал, как это делается, но он все равно очень боится. Он все время карабкался наверх, а прыгнуть так и не смог!

– Вот как. А ты, конечно же, не боишься. И делаешь торпеду.

– Конечно, не боюсь. Это же так легко… Совсем легко!

– Ну и отлично.

– Мальчишка так боялся! До чего потешно! Миновав площадь, мы ступили на прилегающую к ней узкую мощеную улочку. Борис – очевидно, хорошо знавший дорогу – от нетерпения часто забегал вперед. Потом, стараясь идти со мной в ногу, поинтересовался:

– Ты знаешь дедушку?

– Да, я тебе говорил. Мы с ним друзья.

– Дедушка очень сильный. Один из самых сильных людей в городе.

– Неужели?

– Он здорово умеет драться. Когда-то он был солдатом. Ему много лет, да вряд ли кто его одолеет. Хулиганам на улице, бывает, это и невдомек, но тут-то они и узнают, что почем. – Борис на ходу сделал кулаком внезапный выпад. – Раз-два – и они уже на земле.

– Правда? Это интересно, Борис.

И тут, пока мы пробирались по узким мощеным улочкам, мне неожиданно припомнились кое-какие подробности спора с Софи. Вспыхнул он неделю-другую назад, я в это время находился в каком-то отеле, вслушиваясь в крики на другом конце провода:

– Сколько еще, по-твоему, это может продолжаться? Ни ты, ни я уже не молоды! Ты выполнил свой долг. Пусть теперь постарается кто-нибудь другой!

– Послушай, – говорил я, все еще спокойно. – Дело в том, что я нужен людям. Стоит мне где-то появиться – и меня тотчас осаждают ужасные проблемы. Глубоко засевшие, с виду неразрешимые – и окружающие обычно бывают благодарны мне за приезд.

– Долго тебе так не продержаться – и это всем ясно. Для нас – я имею в виду и себя, и тебя, и Бориса – время уходит сквозь пальцы. Не успеешь ты оглянуться, как Борис уже вырастет. Никто и не ждет, что ты будешь продолжать держаться за свое. А все эти люди – почему бы им самим не разобраться с собственными проблемами? Это пошло бы им на пользу!

– Ты ничего не понимаешь! – в гневе взорвался я. – Просто не знаешь, о чем говоришь! Бывает – я куда-нибудь приеду, а тамошние жители ничего не смыслят. Не имеют ни малейшего понятия о современной музыке – и если их предоставить самим себе, очевидно, они все глубже и глубже будут увязать в неприятностях. Я нужен – разве ты этого не видишь? Я нужен и здесь! Ты сама не понимаешь, о чем говоришь! – Вот тут-то я и закричал: «Крохотный мирок! Ты живешь в таком крохотном мирке!»

Мы подошли к небольшой игровой площадке, обнесенной по кругу перилами. Площадка пустовала и показалась мне довольно унылой. Борис, однако, с энтузиазмом распахнул перед нами входную дверцу.

– Гляньте-ка, это совсем пустяк! – Борис бегом устремился к вертикальной лестнице.

Мы с Софи минуту-другую следили, как в сумерках его фигурка карабкается все выше и выше. Потом Софи тихо сказала:

– Знаешь, это забавно. Я слушала мистера Майера, когда он описывал мне гостиную того дома, и мысленно мне постоянно виделась квартира, где я жила ребенком. Он говорил, а я все время вспоминала нашу квартиру. Нашу старую гостиную. Мать с отцом, какими они были тогда. Возможно, никакого сходства и нет. Я, в сущности, ничего подобного и не ожидала. Поеду туда завтра – и все окажется совершенно иным. Но у меня появились надежды: знаешь ли, нечто вроде предзнаменования. – Она коротко рассмеялась и тронула меня за плечо. – У тебя такой мрачный вид.

– Мрачный? Прости. Всему виной эти разъезды. Пожалуй, я немного устал.

Борис взобрался на самую верхушку лестницы, однако уже совсем стемнело, его силуэт едва различался на фоне неба. Он что-то нам крикнул, потом, ухватившись за верхнюю перекладину, перекувырнулся через голову.

– Он очень гордится своей сноровкой, – сказала Софи. Затем позвала: – Борис, уже совсем темно. Спускайся вниз.

– Это просто пустяк. В темноте даже легче.

– Спускайся сейчас же.

– Всему виной эти разъезды, – повторил я. – Отель за отелем. Лица сплошь незнакомые. Это очень утомляет. И даже сейчас, в этом городе, напряжение у меня огромное. Здешние жители. Они явно многого от меня ожидают. То есть ясно, что…

– Послушай, – ласково прервала меня Софи, накрыв ладонью мою руку, – почему бы нам пока не выкинуть все это из головы? У нас будет еще уйма времени, чтобы это обсудить. Мы все устали. Пойдем вместе к нам. Тут всего несколько минут ходу, сразу же за средневековой часовней. Поужинаем как следует и передохнем.

Софи говорила тихо, почти что мне на ухо – и я чувствовал ее дыхание. На меня вновь накатила прежняя усталость, и мысль об отдыхе в теплой квартире – мы с Борисом, скажем, лениво растянулись на ковре, пока Софи готовит нам ужин, – вдруг показалась мне крайне заманчивой. Настолько заманчивой, что на секунду-другую я, должно быть, закрыл глаза, и очнуться меня заставило только возвращение Бориса.

– Это самая ерундовая фигура, и в темноте ее сделать ничего не стоит, – проговорил он.

Я заметил, что Борис выглядит замерзшим и каким-то сникшим. Вся его былая энергия испарилась – и мне подумалось, что представление потребовало от него слишком больших усилий.

– Мы сейчас возвращаемся домой, – заявил я. – Поедим чего-нибудь вкусненького.

– Идемте, – произнесла Софи, двинувшись в путь. – Время не ждет.

С неба посыпался мелкий дождик – и теперь, когда солнце село, в воздухе стало гораздо прохладнее. Борис опять взял меня за руку – и вслед за Софи мы вышли из парка на пустынную боковую улочку.

4

Было ясно, что Старый Город остался позади. Закопченные кирпичные стены, высившиеся по обе стороны нашего пути, не имели окон: по-видимому, это были тыльные стены складов. Софи шла по улице быстрым шагом – и я почти тотчас заметил, что Борис поспевает за нами с трудом. Но стоило мне спросить у него: «Мы не слишком торопимся?» – как он метнул на меня в ответ свирепый взгляд.

– Я могу идти гораздо быстрее! – крикнул Борис и устремился вперед рысцой, таща меня за руку. Но чуть ли не сразу же выдохся и с виноватым выражением на лице замедлил шаг. Я старался не очень спешить, однако слышал, что он совсем запыхался. Потом он что-то начал шептать себе под нос. Поначалу я не обратил на это внимания, полагая, что он просто пытается себя подбодрить. Но потом до меня донеслись; слова:

– Номер Девять… Номер Девять…

Я взглянул на него с любопытством. Он весь промок и дрожал от холода – и мне подумалось, что лучше будет поддерживать с ним разговор.

– Номер Девять, – повторил я. – Это футболист?

– Сильнейший в мире игрок.

– Номер Девять. Ну да, конечно.

– Маячившая впереди фигура Софи скрылась за углом – и Борис крепче ухватил меня за руку. До этого момента я как-то не сознавал, насколько Софи нас обогнала, – и хотя мы ускорили шаг, добираться до угла пришлось непомерно долго. Обогнув его, я с досадой заметил, что расстояние между нами и Софи даже увеличилось.

Мы по-прежнему шли задворками – мимо грязных кирпичных стен с обширными мокрыми разводами. Мостовая была неровной – и при свете фонарей под ногами у нас слабо поблескивали лужи.

– Не огорчайся, – сказал я Борису. – Мы уже почти пришли.

Борис продолжал бормотать что-то про себя, повторяя в такт дыханию: «Номер Девять… Номер Девять…»

С самого начала эти слова Бориса всколыхнули во мне какое-то смутное воспоминание. Теперь, вслушиваясь в его полушепот, я припомнил, что Номер Девять был на деле не настоящим футболистом, а просто фигуркой из настольной игры. Игроков, изготовленных из алебастра и налитых для устойчивости свинцом, щелчком пальца можно было заставить вести крошечный пластмассовый мяч, передавать его и забивать в ворота. Игра была рассчитана на двух игроков – у каждого была своя команда, однако Борис играл непременно в одиночку, часами лежа на животе и комментируя вслух матчи, которые изобиловали драматическими поворотами и промахами, заставлявшими потом только кусать ногти. У Бориса были шесть полностью укомплектованных команд, а также миниатюрные ворота с настоящей сеткой и складным полем из зеленого фетра. Он с пренебрежением отверг замысел изготовителей, предполагавших, что команды должны были представлять «настоящие» – вроде «Аякс Амстердам» или «АК Милан», и дал командам свои собственные названия. Игроки, впрочем, имен так и не получили (хотя Борис досконально вник в достоинства и слабости каждого), а различались просто по номерам. Либо не подозревая о значении цифр на майках игроков, либо повинуясь очередной причуде воображения, Борис присваивал футболисту номер, который никак не зависел от места, отведенного ему в команде. Так, Номер Десять в какой-либо команде мог быть прославленным центральным защитником, а Номер Два – подающим надежды молодым нападающим. Номер Девять числился в излюбленной команде Бориса – и, безусловно, был наиболее одаренным из игроков. Тем не менее, при редчайшем мастерстве, он обладал крайне своеобразным, капризным характером. Обычно ему полагалось находиться в середине поля, однако нередко случалось так, что он едва ли не весь матч слонялся где-то по краю, явно не заботясь о грозившем команде чудовищном проигрыше. Порой Номер Девять не выходил из летаргии больше часа, в продолжение которого опасный разрыв в счете достигал пяти, а то и шести голов, и комментатор – как же обойтись без комментатора? – озадаченно произносил: «Номер Девять до сих пор не в игре. Не понимаю, в чем тут дело». Затем, когда до финального свистка оставалось минут двадцать, Номер Девять проявлял свои истинные возможности, искусным приемом перехватывая инициативу. «Вот это уже на что-то похоже! – восклицал комментатор. – Наконец-то Номер Девять показывает, на что он способен». С этого момента Номер Девять обретал все лучшую и лучшую форму и вскоре начинал забивать один гол за другим, так что команде соперников приходилось всецело сосредотачиваться на том, чтобы не допустить его к мячу. Однако рано или поздно ему удавалось завладеть мячом, и тогда – независимо от числа противников, пытавшихся ему помешать, он ухитрялся проложить себе путь к вражеским воротам. Неизбежность результата делалась очевидной мгновенно, – и комментатор приглушенным от восхищения голосом объявлял «гол» не в ту секунду, когда мяч действительно оказывался в сетке, а стоило только Номеру Девять забрать себе мяч – даже если это случалось чуть ли не возле его собственных ворот. Зрители (а они конечно же были) поднимали восторженный рев, едва лишь замечали, что мяч попал к Номеру Девять, и этот рев все усиливался по мере того, как Номер Девять изящно обходил соперников, бил в ворота сбоку голкипера и поворачивался принимать приветствия от благодарных товарищей по команде.

Перебирая все это в памяти, я смутно припомнил какую-то проблему, возникшую недавно в связи с Номером Девять, и прервал шепот Бориса вопросом:

– А что теперь с Номером Девять? Он в хорошей форме?

Борис молча прошел несколько шагов и только потом ответил:

– Мы не взяли коробку с собой.

– Коробку?

– Номер Девять слетел с основания. Со многими это случается, но их легко приладить. Я поместил его в специальную коробку и собирался починить, как только мама раздобудет нужный клей. Я положил его в коробку – специальную, чтобы не забыть, где он находится. Но коробку мы не взяли.

– Понятно. То есть вы оставили ее там, где жили раньше.

– Мама забыла его упаковать. Но сказала, что мы скоро вернемся. В старую квартиру – и он будет там. Я смогу его починить: у нас теперь есть нужный клей. Я скопил немного денег.

– Ясно.

– Мама говорит, все будет хорошо, она этим займется. Позаботится, чтобы новые жильцы не выбросили его по ошибке. Сказала, мы скоро туда наведаемся.

У меня сложилось отчетливое ощущение, будто Борис на что-то намекает, и когда он снова умолк, я сказал:

– Борис, если хочешь, я могу повести тебя туда. Да, мы могли бы пойти туда вместе, вдвоем. Пойти в старую квартиру – и забрать Номера Девять. Скоро у меня выдастся свободная минута. Возможно, даже завтра. Потом, как ты говоришь, у тебя есть клей. Раз-два – и Номер Девять снова будет в лучшей форме. Так что не огорчайся. Еще немного – и все будет в порядке.

Фигура Софи вдруг вновь исчезла из виду – на этот раз так внезапно, что я подумал: должно быть, она вошла в какую-то дверь. Борис дернул меня за руку – и мы оба поспешили к тому месту, где она скрылась.

Скоро мы обнаружили, что на самом деле Софи свернула в переулок, немногим шире трещины в стене. Он круто шел вниз и был таким узким, что, казалось, по нему нельзя спуститься, не задев локтем шероховатую стену справа или слева. Темноту рассеивали всего два уличных фонаря – один посередине пути, другой где-то совсем далеко.

Борис ухватил меня за руку, едва мы начали спуск, и скоро опять послышалось его неровное дыхание. Софи я увидел уже в конце переулка, но, похоже, она наконец заметила свое упущение и стояла у дальнего фонаря, глядя на нас снизу вверх с немного озабоченным видом. Когда мы приблизились к ней вплотную, я сердито сказал:

– Послушай, разве ты не видишь, что нам за тобой не угнаться? День выдался утомительный – и для меня, и для Бориса.

Софи мечтательно улыбнулась. Потом, обняв Бориса за плечи, привлекла мальчика к себе и мягко проговорила:

– Не огорчайся. Я знаю, здесь не слишком приятно – похолодало и идет дождь. Но не расстраивайся – очень скоро мы попадем домой. Там будет очень тепло, мы об этом позаботимся. Так тепло, что можно будет остаться в футболках, если захочется. Там есть большие новые кресла, в которых можно свернуться калачиком. Такому малышу, как ты, легко в них потеряться. Ты полистаешь свои книги или посмотришь фильм по видео. А если захочешь, достанем из шкафа настольные игры. Я выну их все, а ты с мистером Райдером выберешь, в какую сыграть. Можно будет разбросать по ковру большие красные подушки и поставить игру прямо на пол. А я все это время буду готовить нам ужин и накрывать в уголке стол. Вместо одного большого блюда я, пожалуй, подам несколько разных. Мясные шарики, маленькие пирожки с сыром, немного пирожных. Не беспокойся, я помню все твои любимые и разложу их на столе. Потом мы сядем за ужин, а после еды продолжим игру втроем. Конечно, если тебе надоест игра, то мы ее оставим. Быть может, тебе захочется поговорить с мистером Райдером о футболе. Пойдешь спать, только когда по-настоящему устанешь. Твоя комнатка крошечная, но очень уютная, ты сам это сказал. Наверняка будешь спать как убитый. Неприятная прогулка по холоду к тому времени забудется. Да нет, ты все об этом забудешь, как только перешагнешь порог и почувствуешь тепло отопления. Давай не вешай носа. Мы уже почти добрались.

Говоря это, Софи обнимала Бориса, но потом вдруг выпустила, повернулась и пошла дальше. Внезапность ее поступка захватила меня врасплох: ее слова постепенно меня убаюкивали – и я на мгновение даже смежил веки. Борис тоже, казалось, был озадачен, и пока я брал его за руку, Софи вновь от нас удалилась.

Я старался, чтобы она не ушла слишком далеко, но заслышал позади чьи-то шаги и, не утерпев, оглянулся. Прохожий как раз вступил в круг света, отбрасываемого фонарем, и я увидел знакомое лицо. Звали его Джеффри Сондерс, мы с ним вместе учились в школе в Англии. С той поры мы не встречались, и меня поразило, как сильно он состарился. И скудное освещение, и холодная морось, конечно, играли роль, но все равно его потрепанный вид поражал. Плащ на нем словно потерял способность застегиваться – и он на ходу придерживал его у воротника. Мне не очень-то хотелось с ним здороваться, но стоило нам с Борисом двинуться вперед, как Джеффри Сондерс с нами поравнялся.

– Привет, старик, – заговорил он. – Так и думал, что это ты. Ну и поганый же вечерок выдался.

– Да, хуже некуда, – отозвался я. – А поначалу было даже приятно.

Переулок вывел нас на темную заброшенную дорогу. Дул сильный ветер; город, казалось, был неблизко.

– Твой мальчик? – спросил Джеффри Сондерс, кивнув в сторону Бориса. И, прежде чем я успел ответить, продолжал: – Хороший мальчик. Отменно удался. Выглядит неглупым. Сам я так и не женился. Всегда считал, что женюсь, но время ушло – и теперь, наверное, уже не женюсь. Откровенно говоря, пришлось хлебнуть всякого. Но я не хочу тебя утомлять рассказом о своих неудачах. Кое-что за эти годы происходило и хорошего. Все же. Отменная удача. Хороший мальчик.

Джеффри Сондерс подался вперед и поприветствовал Бориса. Борис, не то расстроенный, не то занятый своими мыслями, не ответил.

Дорога вела теперь вниз по склону. Пока мы пробирались сквозь темноту, я припомнил, что в школе среди сверстников Джеффри Сондерс слыл первым, делая успехи и в учебе, и на спортплощадке. Его неизменно ставили нам в пример, желая пожурить нас за недостаток старательности, и все были согласны, что со временем он сделается школьным старостой. В старосты он не попал, как мне вспомнилось, из-за какой-то неприятности, которая вынудила его внезапно покинуть школу на пятом году обучения.

– О твоем приезде я прочитал в газетах, – говорил мне Сондерс. – И ждал от тебя весточки. Думал, сообщишь, когда ко мне заскочишь. Купил в булочной пирожные, чтобы было что предложить к чаю. У меня в берлоге, конечно, довольно мрачно: я ведь холостяк и все такое, однако порой все еще жду гостей и, пожалуй, вполне способен неплохо их принять. И вот, едва услышал о твоем приезде, тут же помчался в булочную и купил набор пирожных к чаю. Это было позавчера. Вчера они вроде бы выглядели еще совсем прилично, хотя глазурь немного и затвердела. Но сегодня, поскольку ты все еще не появился, я их выбросил. Наверное, из гордости. То есть я имел в виду, что ты так преуспел в жизни, и мне не хотелось, чтобы ты ушел под впечатлением от моего жалкого существования в тесных нанятых комнатушках, где посетителю нечего предложить, кроме черствых пирожных. Поэтому я снова направился в булочную и купил свежих. И немного прибрал комнату. Но ты так и не объявился. Что ж, винить тебя я не могу. Послушай, – он снова наклонился и всмотрелся в Бориса, – ты как там, в порядке? Дышишь тяжело – похоже, совсем выдохся.

Борис, снова насторожившись, сделал вид, что не слышит.

– Замедлим шаг ради маленького копуши, – проговорил Джеффри Сондерс. – Просто одно время мне немного не повезло в любви. Многие в городе считают меня гомосексуалистом. Оттого, что снимаю комнату в одиночку. Сначала я возмущался, а теперь мне все равно. Ладно, меня принимают за гомосексуалиста. Ну и что? Когда надо, мои потребности удовлетворяют женщины. За плату. Вполне меня устраивает – и я бы сказал, некоторые из них очень достойные особы. И все же, какое-то время спустя, ты начинаешь их презирать, а они – тебя. Тут ничего не поделаешь. Я знаю большинство шлюх в городе. Это не значит, что я со всеми ними спал. Ни в коем случае! Но они знают меня, а я знаю их. Многие кивают при встрече. Ты, возможно, думаешь, что я влачу жалкое существование. Совсем нет. Все дело в том, как смотреть на вещи. Иногда ко мне приходят друзья. Я вполне способен угостить их чашечкой чая. У меня это неплохо получается – и они потом часто говорят, что остались очень довольны тем, что ко мне заскочили.

Дорога круто спускалась вниз, но потом выровнялась – и мы очутились посреди заброшенной фермы. Со всех сторон нас окружали высившиеся в лунном свете темные очертания амбаров и надворных построек. Софи продолжала идти впереди, однако теперь нас разделяло приличное расстояние, и я улавливал абрис ее фигуры только когда он исчезал за углом какого-нибудь сломанного строения.

К счастью, Джеффри Сондерс, по-видимому, отлично знал дорогу и прокладывал путь не задумываясь. Я следовал почти вплотную за ним – и тут меня посетило одно воспоминание из наших школьных дней: мне припомнились холодное зимнее утро в Англии, хмурое небо и замерзшая земля. Мне было не то четырнадцать, не то пятнадцать лет; мы стояли с Джеффри Сондерсом возле паба где-то в Вустершире, в глубине сельской местности. Нам двоим поручили помогать участникам загородного пробега; наша задача сводилась к тому, чтобы просто указать бегунам, появлявшимся из тумана, в какую сторону свернуть через близлежащее поле. В то утро я был чем-то необычайно расстроен – и минут через пятнадцать, на протяжении которых мы оба молча вглядывались в туман, не сумев побороть себя, я вдруг залился слезами. В то время я еще не очень хорошо знал Джеффри Сондерса, хотя, как и все окружающие, старался произвести на него выгодное впечатление. Поэтому я был совершенно подавлен – и когда наконец мне удалось совладать с собой, у меня было такое чувство, что Джеффри проникся ко мне крайним презрением и даже не желает со мной общаться. Но вот он заговорил – сначала глядя в сторону, а потом повернувшись ко мне. Сейчас уже забылись слова, сказанные им в то туманное утро, но их воздействие память моя удержала прочно. Прежде всего, даже проникнутый жалостью к себе, я не мог не ощутить щедрого великодушия Джеффри – и меня охватила глубокая к нему благодарность. А далее, именно в тот момент я впервые увидел – и холодок пробежал у меня по спине – школьного кумира с другой стороны, и из-за этого он не сможет оправдать возлагаемые на него ожидания. Теперь, когда мы с ним пробирались бок о бок сквозь темноту, я еще раз попытался припомнить произнесенные им в то утро слова, но ничего из этого не вышло.

Дорога выровнялась, и Борис как будто восстановил дыхание: он снова принялся что-то шептать себе под нос. Вероятно, ободренный тем, что мы почти у цели, он собрался с силами, пнул лежавший на пути камешек и по-прежнему громко выкрикнул: «Номер Девять!» Камешек подскочил в воздух и где-то во тьме плюхнулся в воду.

– Вот так уже лучше, – обратился к Борису Джеффри Сондерс. – Это твоя позиция? Номер Девять?

Поскольку Борис промолчал, я поторопился ответить:

– Нет, это просто его любимый футболист.

– Да? Я часто смотрю футбол. По телевизору, конечно. – Он опять наклонился к Борису: – В какой команде он девятый?

– О, это просто его любимый игрок.

– Что до центральных нападающих, – продолжал Джеффри Сондерс, – то мне нравится голландец, который играет за Милан. Вот это да.

Я собирался подробнее объяснить, в чем суть дела с Номером Девять, но тут мы остановились. Теперь мы оказались на краю обширного, заросшего травой поля. Величину его я не мог определить, однако догадывался, что оно простирается далеко за пределы, освещенные луной. Резкий порыв ветра пронесся над травой и умчался во тьму.

– Кажется, мы заблудились, – обратился я к Джеффри Сондерсу. – Ты знаешь, как отсюда выбраться?

– Ну да. Я и живу недалеко. К сожалению, не могу сейчас вас к себе пригласить: страшно устал и должен выспаться. Но завтра буду рад вас видеть. Скажем, в любое время после девяти.

Я устремил взгляд через поле в темноту.

– Честно говоря, мы сейчас в затруднении, – признался я. – Видишь ли, мы направлялись в квартиру той женщины, за которой шли раньше. Теперь, чувствую, заблудились, а я понятия не имею, какой у нее адрес. Правда, она говорила, что живет возле какой-то средневековой часовни.

– Средневековой часовни? Это центр города.

– Ага. Мы попадем туда, если пойдем напрямик? – Я указал в сторону поля.

– Нет-нет, совсем не туда. Там ничего нет – одна пустота. Единственный, кто там живет, – этот парень Бродский.

– Бродский, – повторил я. – Хмм. Сегодня в отеле я слышал, как он репетирует. Похоже, вы все в городе наслышаны об этом Бродском.

Джеффри Сондерс бросил на меня взгляд, который заставил меня заподозрить, что я сморозил какую-то глупость.

– Ну да, он живет здесь уже не один год. Почему бы нам о нем не услышать?

– Да-да, конечно.

– Непросто поверить, что этому старому маразматику взбрело в голову дирижировать оркестром. Но я готов подождать и посмотреть, что у него выйдет. Хуже от этого не станет. Если уж ты – не кто-нибудь! – как-то его ценишь, кто я такой, чтобы спорить?

Я не нашелся с ответом. Во всяком случае, Джеффри Сондерс вдруг повернулся спиной к полю со словами:

– Нет, конечно, город вон там. Если хотите, я покажу вам дорогу.

– Мы будем очень благодарны, – откликнулся я, стараясь защититься от порыва пронизывающего ветра.

– Что ж, тогда… – Джеффри Сондерс на минуту призадумался, а потом продолжил: – Откровенно говоря, вам лучше всего сесть в автобус. Прогулка пешком займет добрых полчаса. Возможно, женщина убедила вас, что живет близко. Они всегда так поступают. Одна из их штучек. Никогда им не верь. Проще всего поехать на автобусе. Я покажу, где остановка.

– Будем очень обязаны, – повторил я, – Борис замерзает. Надеюсь, остановка недалеко.

– Рукой подать. Иди за мной, старик.

Джеффри Сондерс повел нас обратно к заброшенной ферме. Я сообразил, однако, что мы не возвращаемся по своим старым следам, – и действительно, вскоре мы очутились на узкой улочке в довольно населенном пригороде. По обе стороны дороги стояли расположенные террасами небольшие домики, там и сям в окнах горел свет, но большинство жителей явно отправилось на отдых.

– Все в порядке, – шепнул я Борису, который, кажется, вконец выдохся. – Еще немного – и мы будем на месте. К тому времени, когда мы появимся, твоя мама все для нас приготовит.

Мы продолжали шагать мимо выстроившихся в ряд домов. Борис вновь принялся бормотать:

– Номер Девять… Это Номер Девять…

– Слушай, а что за номер девять? – спросил, поворачиваясь к нему, Джеффри Сондерс. – Ты имеешь в виду того голландца, не так ли?

– Номер Девять – лучший на сегодня игрок за всю историю, – заявил Борис.

– Хорошо, но какой номер девять? – В голосе Джеффри Сондерса прозвучала нотка нетерпения. – Как его зовут? В какой он команде?

– Борису просто нравится называть его…

– Однажды он забил семнадцать голов за последние десять минут! – сказал Борис.

– Чепуха. —Джеффри Сондерс, казалось, был по-настоящему раздражен. – Я думал, ты настроен серьезно. Говоришь чепуху.

– Забил! – выкрикнул Борис. – Это был мировой рекорд!

– Точно! – вмешался я. – Мировой рекорд! – Немного опомнившись, я рассмеялся. – То есть, должно быть мировым рекордом, не правда ли? – Я с умоляющей улыбкой смотрел на Джеффри Сондерса, но он не обращал на меня внимания.

– О ком же тогда ты говоришь? О том голландце? В любом случае, молодой человек, тебе следует уяснить, что забить гол – это еще не все. Защитники не менее важны. Подлинно великие игроки – это часто защитники.

– Номер Девять на сегодня лучший игрок за всю историю! – повторил Борис – Когда он в ударе, никакой защитник его не остановит!

– Это верно, – подтвердил я. – Номер Девять, без сомнения, лучший игрок в мире. В середине поля, в нападении, все что угодно. Он умеет все. Это точно.

– Ты несешь чепуху, старик. Вы оба не понимаете, о чем толкуете.

– Прекрасно понимаем. – К этому времени я уже всерьез начал сердиться на Джеффри Сондерса. – То, о чем мы говорим, в сущности, признано повсеместно. Когда Номер Девять в форме – действительно в форме – комментатор кричит «гол», едва только он овладевает мячом, независимо от того, где он находится на поле…

– О Господи! – Джеффри Сондерс брезгливо отвернулся. – Если ты забиваешь голову мальчика этой ерундой, да поможет ему Всевышний.

– Да ты послушай… – Я приблизил губы к уху Джеффри Сондерса и сердито прошептал: – Послушай, неужели ты не понимаешь…

– Все это чушь, старик. Ты забиваешь голову мальчика всякой чушью…

– Но ведь он не взрослый, а только маленький мальчик. Неужели ты не понимаешь…

– Это не повод, чтобы забивать ему голову чушью. Кроме того, он выглядит не таким уж маленьким. На мой взгляд, в его возрасте мальчик должен серьезно относиться к жизни. Начинать хоть немного впрягаться в дело. Пора учиться клеить обои, например, или класть плитку. А вся эта галиматья с выдуманными футболистами…

– Замолчи – ты, идиот! Замолчи!

– Мальчику в его возрасте самое время впрягаться в дело…

– Это мой мальчик. Я сам скажу, когда настанет время…

– Клеить обои, класть плитку и так далее. По моему мнению, это настоящее дело…

– Слушай, что ты в этом понимаешь? Что ты понимаешь – жалкий, одинокий холостяк? Что ты обо всем этом знаешь?

Я грубо толкнул его в плечо. Джеффри Сондерс внезапно впал в уныние. Он сделал несколько шаркающих шагов вперед – и теперь шел впереди нас, слегка наклонив голову, все еще придерживая отворот плаща.

– Все нормально, – тихо сказал я Борису. – Скоро доберемся.

Борис ничего не ответил. Я увидел, что он пристально всматривается в маячившую перед нами фигуру Джеффри Сондерса.

По мере того как мы продвигались вперед, мой гнев на старого однокашника постепенно ослабевал. Кроме того, я не забывал, что только он способен довести нас до автобусной остановки. Понемногу я подтянулся поближе к нему, желая выяснить, готов ли он продолжить наш разговор. К моему удивлению, я услышал, как Джеффри Сондерс тихонько бормочет себе под нос:

– Да-да, мы все это обсудим, когда ты заглянешь ко мне на чашку чая. Поговорим обо всем, предадимся на часик-другой ностальгии, вспомним наши школьные деньки и старых друзей. Я приберу комнату, и мы усядемся в креслах, по обе стороны очага. Верно, моя комната скорее походит на жилье, которое можно снять в Англии. Или, по крайней мере, походила сколько-то лет назад. Вот поэтому я ее и снял. Напоминала мне о доме. Во всяком случае, мы сможем посидеть у очага и вволю наговориться. Об учителях, о соучениках, обменяться новостями об общих друзьях, с которыми все еще поддерживаем связь. А вот мы и пришли.

Теперь мы стояли как будто посередине небольшой деревенской площади. Вокруг было несколько магазинчиков, в которых обитатели этого района, вероятно, запасались бакалеей: все двери были заперты на ночь, а витрины зарешечены. В центре площади виднелась полоска зелени, размером не больше, чем островок безопасности. Джеффри Сондерс указал на одинокий уличный фонарь перед магазинчиками:

– Жди с мальчиком вон там. Я знаю, таблички там нет, однако это известная всем автобусная остановка. А теперь, к сожалению, должен вас покинуть.

Мы с Борисом устремили взгляд в ту сторону, в какую он показывал. Дождь прекратился, но основание фонаря окутывал туман. Вокруг все было тихо.

– Ты уверен, что автобус придет? – спросил я.

– Конечно. В ночное время, естественно, придется немного подождать. Но в конце концов автобус непременно придет. Вам надо набраться терпения, и только. От стояния на месте, правда, нетрудно продрогнуть, но дождаться автобуса нужно, поверь. Он появится из темноты, ярко освещенный. А едва взойдете на ступеньку – сразу почувствуете тепло и уют. Внутри всегда толпа весело настроенных пассажиров. Они будут смеяться и шутить, протягивать вам горячие напитки и легкие закуски. Вы будете для них желанными гостями. Потом попросите водителя высадить вас у средневековой часовни. На автобусе туда вы вмиг доберетесь. Джеффри Сондерс пожелал нам доброй ночи, потом повернулся и пошел своей дорогой. Мы с Борисом дождались, когда он исчезнет в проходе между двумя домами, а потом направились к автобусной остановке.

5

Мы простояли несколько минут под фонарем, окруженные тишиной. Я обнял Бориса со словами: «Тебе, должно быть, холодно».

Он прижался ко мне, но не сказал ни слова; глядя на него снизу вверх, я увидел, что он задумчиво смотрит вдаль, в глубину темной улицы. Где-то далеко залаяла собака и тотчас умолкла. Мы простояли так еще некоторое время, потом я сказал:

– Прости, Борис. Мне следовало лучше обо всем позаботиться. Прости.

– Не огорчайся, – помолчав с минуту, отозвался мальчик. – Автобус скоро придет.

Через площадь я видел, как перед выстроившимися в короткий ряд магазинчиками плывет туман.

– Я не уверен, что автобус придет, Борис, – сказал я после паузы.

– Это ничего. Наберись терпения.

Мы прождали еще несколько минут.

– Борис, – повторил я, – я совершенно не уверен что автобус когда-нибудь придет.

Малыш повернулся ко мне и тяжело вздохнул:

– Не расстраивайся. Ты разве не слышал, что сказал этот человек? Мы должны ждать.

– Борис, не всегда выходит так, как рассчитываешь. Даже когда тебе говорят, что это непременно произойдет.

Борис снова вздохнул:

– Слушай, но ведь человек так сказал, не правда ли? Во всяком случае, мама будет нас дожидаться.

Я раздумывал, что бы еще такое сказать, но тут нас обоих заставил вздрогнуть чей-то кашель. Обернувшись, я увидел за светом фонаря человека, который высунулся из остановившейся машины.

– Добрый вечер, мистер Райдер. Извините, но я проезжал мимо и заметил вас. У вас все в порядке?

Я шагнул поближе к машине и узнал Штефана, сына владельца отеля.

– Да, все отлично, спасибо. Мы… э-э, мы поджидали автобус.

– Не подбросить ли вас? Я как раз направляюсь с поручением довольно деликатного свойства, которое мне доверил отец. А здесь довольно-таки прохладно. Ну же, забирайтесь.

Молодой человек вышел из машины и открыл дверцы – переднюю и заднюю. Поблагодарив его, я помог Борису устроиться на заднем сиденье, а сам уселся впереди. Еще секунда – и автомобиль двинулся с места.

– Так вот он, ваш малыш, – заговорил Штефан, когда мы понеслись по пустынным улицам. – Приятно с ним познакомиться, хотя он и выглядит немного усталым. Ну ничего, пускай отдохнет. Пожму ему руку в следующий раз.

Оглянувшись, я увидел, что Борис вот-вот заснет: голова его покоилась на мягком подлокотнике.

– Итак, мистер Райдер, – продолжал Штефан. – Полагаю, вы хотите вернуться в отель?

– Собственно говоря, мы с Борисом направлялись в одну квартиру. В центре, возле средневековой часовни.

– Средневековой часовни? Хмм.

– Туда будет сложно попасть?

– О, ничуть. Ничего сложного. – Штефан резко завернул за угол и помчался по узкой темной улочке. – Дело только в том, что… э-э, как я уже говорил, сам я еду с одним поручением. У меня назначена встреча. Что ж, дайте сообразить…

– Встреча неотложная?

– Да, мистер Райдер, именно так. Это, знаете ли, связано с мистером Бродским. Момент, в сущности, решающий. Хмм. Вот если бы вы с Борисом великодушно согласились подождать несколько минут, пока я освобожусь, потом я мог бы отвезти вас куда пожелаете.

– Разумеется, сначала уладьте свои дела. Но я буду вам признателен, если вы особенно не задержитесь. Видите ли, Борис до сих пор еще не ужинал.

– Постараюсь справиться как можно скорее, мистер Райдер. Мне бы очень хотелось доставить вас до места немедленно, но судите сами – я не могу опаздывать. Как я уже сказал, поручение довольно мудреное…

– Конечно же, ваши дела – на первом месте. Мы охотно вас подождем.

– Я постараюсь обернуться побыстрее. Хотя, честно говоря, не понимаю, сумею ли напрямую достичь цели. По сути, дела такого рода обычно брал на себя отец или кто-то из сотрудников, однако мисс Коллинз всегда питала ко мне слабость… – Молодой человек внезапно смущенно оборвал себя и после паузы добавил: – я постараюсь долго не задерживаться.

Теперь мы ехали через более благоустроенный район – ближе, как мне казалось, к центру города. Уличное освещение было гораздо лучше – и я заметил бегущие параллельно нашей машине трамвайные рельсы. Кое-где попадались кафе или ресторан, закрытые на ночь, но в основном район был застроен внушительными на вид жилыми домами. Свет в окнах не горел: казалось, что на мили вокруг лишь наш автомобиль возмущает мертвую тишину. Штефан Хоффман какое-то время рулил молча, а потом заговорил вдруг, словно для этого ему требовалось собраться с духом:

– Послушайте, с моей стороны это ужасная наглость, но вы действительно уверены, что не хотите вернуться в отель? Я имею в виду только то, что там вас дожидаются журналисты и всякое такое.

– Журналисты? – Я вперил взгляд во тьму. – Ах да. Журналисты.

– Право, я надеюсь, что вы не сочтете меня бесцеремонным. Просто я их увидел, когда отъезжал. Сидят в вестибюле с папками и дипломатами на коленях – и очень взбудоражены предстоящей встречей с вами. Признаюсь, это вовсе не мое дело; вы, думаю, несомненно, все уладили сами.

– Да-да, вполне уладил, – спокойно подтвердил я, продолжая смотреть в окно.

Штефан умолк, видимо решив, что не должен больше касаться этой темы. Но мысли мои оказались заняты журналистами, и вскоре мне смутно припомнилось, что вроде бы о чем-то подобном я уже договаривался. Вид людей с папками и дипломатами на коленях явно был мне знаком. Впрочем, в итоге вспомнить что-то похожее мне не удалось, и я постарался выбросить эту загадку из головы.

– Ну, вот мы и на месте, – проговорил Штефан. – А теперь должен попросить у вас извинения. Пожалуйста, устраивайтесь поудобнее. Я обернусь в два счета.

Остановились мы у большого белого жилого здания в несколько этажей. Темные балконы с решетками из витого железа придавали ему испанский колорит.

Штефан вышел из машины и приблизился к входу. Наклонившись над рядом кнопок с указанием квартир, он нажал одну из них и застыл: его поза выдавала нервозность. Почти сразу же в прихожей зажегся свет.

Дверь отворила немолодая, седоволосая женщина. Она выглядела слабой и хрупкой, но в ее движениях, когда она, улыбнувшись, впустила Штефана внутрь, сквозило определенное изящество. Дверь за ним закрылась, однако я, откинувшись на сиденье, легко различал обе освещенные фигуры через дверное стекло. Штефан, вытирая ноги о половик, произнес:

– Простите, что являюсь вот так, без должного предупреждения.

– Я много раз тебе повторяла, Штефан, – ответила пожилая женщина, – чтобы заходил в любое время, если тебе нужно что-то обсудить.

– Видите ли, мисс Коллинз, это было не… Э-э, видите ли, вопрос не совсем обычный. Я хотел поговорить с вами совсем о другом, это очень важное дело. Отец приехал бы сам, но, знаете ли, он так занят…

– А, – с улыбкой прервала его женщина, – опять он тебя куда-то втянул. Привык перекладывать на тебя всю грязную работу.

Шутливой нотки в голосе собеседницы Штефан, по-видимому, не уловил.

– Вовсе нет, – серьезно возразил он. – Напротив, это поручение необычайно сложного и деликатного свойства. Отец доверил его мне, и я был счастлив взять на себя…

– Итак, я сделалась поручением! Да еще сложного и деликатного свойства!

– Что вы, нет! То есть… – Штефан смущенно умолк. Немолодая женщина, очевидно, пришла к выводу, что достаточно подразнила Штефана.

– Ну хорошо, – проговорила она, – давайте лучше войдем в дом и как следует обсудим дело за рюмкой хереса.

– Вы очень добры, мисс Коллинз. Однако я, в самом деле, не могу долго задерживаться. В машине остались люди, и они меня ждут.

Штефан указал в нашу сторону, но его собеседница уже открыла дверь, ведущую внутрь жилища.

Я проследил взглядом, как она провела Штефана через небольшую опрятную приемную, а потом, за второй дверью, они вступили в темноватый коридор, украшенный по обе стороны акварелями в рамках. Коридор упирался в гостиную мисс Коллинз – просторную, г-образную комнату в задней части здания. Неяркое освещение создавало здесь уют, и с первого взгляда гостиная выглядела дорогой и по-старомодному элегантной. При более пристальном рассмотрении оказалось, что мебель изрядно потрепана: то, что я поначалу принял за антиквариат, годилось разве что для свалки. Некогда роскошные кушетки и кресла с подлокотниками давно нуждались в ремонте, а длинные бархатные портьеры в проплешинах выгорели от солнца. Штефан уселся с уверенностью, которая свидетельствовала о знакомстве с окружающим, однако, пока мисс Коллинз возилась у шкафчика с напитками, продолжал держаться несколько напряженно. Когда наконец мисс Коллинз вручила ему бокал и села рядом, юноша выпалил:

– Это связано с мистером Бродским.

– А, – отозвалась мисс Коллинз, – я так и предполагала.

– Мисс Коллинз, дело в том, что мы задались вопросом: не могли бы вы оказать нам помощь. Или, вернее, ему… – Штефан замолк и с неловким смешком отвел глаза в сторону.

Мисс Коллинз задумчиво опустила голову:

– Вы просите меня помочь Лео?

– О нет, мы не просим вас ни о чем таком, что было бы для вас неприятно или… тягостно, что ли. Отцу вполне понятны ваши чувства. – Штефан снова коротко хохотнул. – Просто именно сейчас ваша помощь могла бы оказаться решающей в… выздоровлении мистера Бродского.

– Ах так. – Мисс Коллинз кивнула и помолчала, по-видимому в раздумье. – Могу ли я заключить из всего этого, Штефан, что ваш отец добился с Лео лишь частичного успеха?

Нотка поддразнивания в ее голосе звучала как никогда явственно, однако Штефан ничего не заметил.

– Ничуть! – сердито возразил он. – Напротив, отец творит чудеса, он совершил невероятное! Было нелегко, но отец обладает выдающейся настойчивостью – даже в глазах тех из нас, кто свыкся с его приемами.

– Возможно, его настойчивость оказалась недостаточной?

– Вы не имеете никакого представления об этом, мисс Коллинз! Никакого представления! Иногда он возвращается домой после изнурительного дня в отеле таким разбитым, что немедленно направляется в спальню. Мать, изливая поток жалоб, спускается вниз, а я поднимаюсь к отцу и вижу, как он храпит поперек постели, на которую рухнул без сил навзничь. Как вам известно, уже не один год существует важная договоренность, что отец будет засыпать всегда на боку – только не на спине, иначе он ужасно храпит, и вот вообразите себе негодование матери, когда она обнаруживает его в таком виде. Поднять отца на ноги стоит мне титанических усилий, но никуда не денешься: в противном случае, как я вам уже говорил, в противном случае мать отказывается вернуться в спальню. Она будет гневно расхаживать по коридору и не войдет в спальню до тех пор, пока я не разбужу отца, не раздену его и не проведу в ванную. Но вот на что я намерен обратить ваше внимание: видите ли, даже если отец бывает в крайнем изнеможении, а телефон испорчен, тогда приходит кто-нибудь из служащих и сообщает: мистер Бродский нервничает и требует выпивки. Что же? Отец находит в себе силы. Собирается с духом, взгляд становится осмысленным, он одевается и исчезает в ночи – бывает, на долгие часы. Раз он сказал, что приведет мистера Бродского в полную готовность, то сделает все, лишь бы только выполнить обещание.

– Это очень похвально. Но если поточнее – насколько он продвинулся?

– Уверяю вас, мисс Коллинз, прогресс просто потрясающий. Всякий, кто недавно видел мистера Бродского, не мог этого не отметить вслух. Взгляд его говорит о многом, что происходит у него внутри. Его замечания день ото дня наполняются все большим смыслом. Но самое главное: его способности, великие способности мистера Бродского, несомненно, к нему возвращаются. Оркестранты совершенно им покорены. А когда он не репетирует в концертном зале, он занят тем, что оттачивает исполнение сам по себе. Теперь, стоит вам прогуляться по отелю, вы то и дело слышите его игру на рояле. Когда отец слышит эту игру, она так его вдохновляет, что сразу видно: он готов пожертвовать своим сном сколько понадобится.

Молодой человек замолчал и взглянул на мисс Коллинз. С минуту казалось, что она витает где-то далеко, со склоненной набок головой, словно прислушивается к звучанию далекого рояля. Потом к ней вернулась мягкая улыбка, и она снова устремила взгляд на Штефана.

– Я слышала другое, – сказала она. – Ваш отец якобы усаживает его в гостиной отеля перед клавиатурой, будто он всего лишь манекен, и Лео остается в таком положении часами, тихонько раскачиваясь на стуле и не притрагиваясь к клавишам.

– Мисс Коллинз, это несправедливо! Возможно, поначалу так и случалось, но теперь все обстоит совершенно иначе. Во всяком случае, если даже он и сидит подчас молча, вы все же должны помнить, что это ничуть не означает, будто не происходит ничего важного. Молчание вполне способно указывать на зарождение самых глубоких идей, на концентрацию скрытых сил. Например, как-то на днях, после особенно продолжительной паузы, отец вошел в гостиную, где сидел мистер Бродский, не сводивший глаз с клавиатуры. Немного погодя он взглянул на отца и произнес: «Скрипкам необходима резкость. Они должны звучать резко». Вот что он сказал. Молчание молчанием, но в голове у него была целая вселенная музыки. Дух захватывает при мысли о том, что мистер Бродский продемонстрирует всем нам в четверг вечером. Теперь-то он не оступится.

– Но вы говорили, Штефан, что ждете от меня какой-то помощи.

Юноша, заметно разгорячившийся, посерьезнел.

– М-м, да, – начал он. – Я и пришел сюда сегодня, чтобы об этом с вами поговорить. Итак, мистер Бродский стремительно восстанавливает все свое умение. И естественно, наряду с его громадным талантом, заново появляется и кое-что другое. Для тех, кто не слишком хорошо знал его раньше, это нечто вроде откровения. Нередко он необычайно красноречив и любезен. Словом, ко всему прочему он ударился и в воспоминания. Если обойтись без экивоков, вы не сходите у него с языка. Он думает и говорит о вас постоянно. Только один пример – вас это смутит, но я расскажу: вчера вечером он разрыдался и не мог остановиться. Слезы у него лились и лились, пока он описывал свои чувства к вам. Такое происходило уже не в первый раз, а в третий или даже в четвертый, хотя вчера случай, действительно, был доведен до крайности. Близилось к полночи, мистер Бродский задержался в гостиной, отец подошел к двери и услышал его всхлипывания. Внутри гостиной было совершенно темно, а мистер Бродский рыдал, склонившись над роялем. Номер «люкс» наверху пустовал – и отец отвел мистера Бродского туда, велел принести с кухни его любимые супы – он предпочитает питаться супом; поил его апельсиновым соком и шипучими напитками, но ситуация, если начистоту, была рискованной. Мистер Бродский прямо-таки лихорадочно набросился на пачки с соком. Не будь там отца, весьма вероятно, что он бы сломался – даже на этом последнем этапе. И все это время он продолжал говорить о вас. Так вот, что я хочу сказать – ради Бога, я долго не задержусь, меня ждут в машине – я хочу сказать: поскольку будущее нашего города во многом зависит от мистера Бродского, мы должны сделать все от нас зависящее, чтобы гарантировать ему успешное достижение цели. Доктор Кауфман согласен с отцом, что сейчас мы вот-вот возьмем последнее препятствие. Думаю, вам ясно, что лежит на весах.

Мисс Коллинз по-прежнему смотрела на Штефана с той же смутной полуулыбкой, не проронив ни слова. Выждав минуту, юноша заговорил снова:

– Мисс Коллинз, я понимаю: мои слова, наверное, бередят ваши старые раны. Мне известно, вы не беседовали с мистером Бродским уже много лет…

– Нет, это не совсем верно. Не далее как в начале года он выкрикивал мне вслед непристойности, когда я шла через Народный сад.

Штефан неловко рассмеялся, не зная, как воспринимать интонации мисс Коллинз. Потом заговорил, откинув всякую шутливость:

– Мисс Коллинз, никто не предлагает вам сколько-нибудь длительного общения с мистером Бродским. Боже милостивый – ни в коем случае! Вы хотите расстаться с прошлым. Отцу, каждому из нас это совершенно ясно. Все, о чем мы просим, просто пустяк, но он может внести значительные перемены, взбодрить мистера Бродского и многое для него значить. Мы надеемся, вы не станете возражать хотя бы против того, чтобы нас выслушать.

– Я уже дала согласие присутствовать на банкете.

– Да-да, конечно. Отец мне сообщил, мы так благодарны…

– Строго говоря, прямого контакта быть не должно…

– Нам это совершенно ясно, до конца. Банкет, да. Но по сути, мисс Коллинз, мы хотели бы попросить вас еще кое о чем, если только вам не в тягость об этом задуматься. Видите ли, группа джентльменов – среди них мистер фон Винтерштейн – сопровождает завтра мистера Бродского в зоопарк. За все эти годы он, безусловно, ни разу в нем не бывал. Его собаку, естественно, туда не впустят, однако мистер Бродский дал в итоге согласие оставить ее на пару часов в надежных руках. Было такое ощущение, что подобная прогулка поможет его успокоить. Особенно умиротворяюще должны подействовать, по нашему мнению, жирафы. Итак, я подхожу к существу вопроса. Джентльменам хотелось бы узнать, не могли бы вы присоединиться к ним в зоопарке. И даже перекинуться словечком-другим с мистером Бродским. Вам не понадобится отправляться вместе со всей компанией, вы попросту подойдете к ним уже на месте, всего на несколько минут, обменяетесь с мистером Бродским любезными замечаниями – быть может, скажете что-нибудь такое, что поднимет ему настроение, это самое главное. Несколько минут – и вы свободны. Пожалуйста, мисс Коллинз, отнеситесь к этому предложению со вниманием. Столь многое от этого зависит.

Слушая Штефана, мисс Коллинз поднялась со стула и медленно подошла к камину. Словно опасаясь двигаться, она оперлась на полку. Когда она вновь обернулась к Штефану, я увидел, что глаза ее увлажнились.

– Тебе понятно, в чем мое затруднение, Штефан. Когда-то я смогла выйти за него замуж. Но уже на протяжении многих лет всякий раз при встрече он осыпает меня оскорблениями. Так что видите, откуда мне знать, какого рода разговор ему понравится.

– Мисс Коллинз, клянусь вам, он стал совершенно другим человеком. В последнее время он так вежлив и предупредителен… конечно же, вы вспомните. Если бы только вы над этим задумались… На карту поставлено так много.

Мисс Коллинз задумчиво отхлебнула херес. Она как будто собиралась что-то ответить, но именно в этот момент Борис зашевелился на заднем сиденье, у меня за спиной. Обернувшись, я увидел, что мальчик уже не спит. Он смотрел через окошечко на пустую безмолвную улицу, и вид его мне показался печальным. Я хотел заговорить, но он, должно быть, уловил мой взгляд и, не шевелясь, тихо спросил:

– Вы умеете отделывать ванные комнаты?

– Умею ли я отделывать ванные комнаты? Борис тяжело вздохнул и снова устремил глаза в темноту. Потом добавил:

– Я никогда не имел дела с кафелем. Потому и допустил все эти ошибки. Если бы мне кто-нибудь показал, я бы справился.

– Да, не сомневаюсь, ты бы справился. Эта ванная в вашей новой квартире?

– Если бы кто-нибудь мне показал, я бы сделал все как надо. Тогда маме ванная бы понравилась. Она была бы ею довольна.

– Ага. Значит, сейчас она ей не очень нравится?

Борис посмотрел на меня так, словно я ляпнул чудовищную глупость, и с подчеркнутым сарказмом спросил:

– Тогда с чего бы ей плакать из-за ванной комнаты, если бы она ей нравилась?

– И в самом деле? Итак, она плачет из-за ванной. Интересно знать, почему.

Борис повернулся к окошечку – и теперь в смутном свете, проникавшем внутрь автомобиля, я мог разглядеть, как он борется со слезами. В последний момент ему удалось выдать гримасу огорчения за зевок и протереть глаза кулаками.

– Со временем мы во всем этом разберемся, – сказал я. – Вот увидишь.

– Я все сделал бы правильно, если бы кто-нибудь мне показал. Тогда мама бы не плакала.

– Да, я уверен, у тебя все вышло бы замечательно. Но мы скоро все это выясним.

Я выпрямился на сиденье и посмотрел через ветровое стекло. Освещенных окон было не видать.

– Послушай, Борис, – обратился я к мальчику, – нам с тобой нужно крепко задуматься. Ты меня слушаешь?

Ответом мне было молчание.

– Борис, – продолжал я, – мы должны принять Решение. Еще недавно, как я знаю, мы собирались присоединиться к маме. Но сейчас уже очень поздно. Борис, ты слышишь?

Я бросил взгляд через плечо: Борис с пустым выражением лица по-прежнему смотрел в темноту. Несколько минут мы просидели так, не произнося ни слова.

– Дело в том, – снова заговорил я, – что уже очень поздно. Если мы вернемся в отель, мы встретим твоего дедушку. Он будет очень рад тебя увидеть. Тебе отведут отдельную комнату – а если хочешь, можно поставить вторую кровать у меня в номере. Тебе принесут поесть чего-нибудь вкусного, потом ты будешь спать. А завтра утром отправимся завтракать и тогда решим, что нам делать.

За спиной у меня по-прежнему не слышалось ни звука.

– Мне следовало получше все устроить, – повторил я. – Прости. Я… Мысли у меня к вечеру спутались. Днем было столько хлопот. Но послушай, я обещаю, что завтра мы все наверстаем. Завтра чего только мы не сделаем! Если хочешь, вернемся на старую квартиру и достанем Номера Девять. Что ты на это скажешь?

Борис упорно молчал.

– У нас обоих были нелегкие дни. Так что скажешь, Борис?

– Отправимся лучше в отель.

– Я тоже думаю, это самое правильное. Итак, решено. Как только джентльмен появится, мы сообщим ему наш новый план.

6

Как раз в эту минуту я, оглянувшись на дом, увидел, что входная дверь распахнута. Мисс Коллинз провожала Штефана – и хотя расставались они дружески, что-то в их поведении свидетельствовало о неловкости, которой закончилась встреча. Скоро дверь затворилась, и Штефан поспешил к автомобилю.

– Простите, что задержался, – проговорил он, усаживаясь на сиденье. – Надеюсь, у Бориса все в порядке. – Положив руки на руль, он озабоченно вздохнул, а потом с натянутой улыбкой добавил: – Ну что ж, поехали.

– Видите ли, – отозвался я, – пока вас не было, мы тут с Борисом побеседовали и решили вернуться в отель.

– Если позволите заметить, мистер Райдер, это, по-видимому, хорошее решение. Итак, обратно в отель. Просто отлично. – Он взглянул на часы. – Секунда – и мы окажемся там. У журналистов не будет повода жаловаться. Ровно никакого повода.

Штефан завел мотор, и мы вновь тронулись с места. Пока мы проезжали по пустынным улицам, дождь возобновился, и Штефан включил дворники. После паузы он произнес:

– Мистер Райдер, не покажется ли вам дерзостью с моей стороны, если я напомню вам о нашем недавнем разговоре? Ну, когда я встретил вас днем в атриуме.

– Да-да, – подтвердил я. – Мы тогда обсуждали ваше выступление вечером в четверг.

– Вы были очень добры и сказали, что сможете уделить мне несколько минут. Прослушать, как я играю «Утес». Конечно же это вряд ли осуществимо, но мне показалось, вы не будете против, если я только спрошу. Дело в том, что как раз сегодня вечером, когда мы вернемся в отель, я собирался немного поупражняться. И вот мне хотелось бы знать, не могли бы вы, как только разделаетесь с журналистами, – я понимаю, это большая обуза, – но не могли бы вы зайти и послушать меня хотя бы пару минут, а потом высказать свое мнение… – Он умолк с неловким смешком.

Я видел, что вопрос этот для юноши очень важен, и склонялся пойти ему навстречу. Однако после некоторого размышления сказал:

– Простите, сегодня я так устал, что мне насущно необходимо как можно скорее лечь в постель. Но не огорчайтесь: в ближайшем будущем случай наверняка представится. Послушайте, почему бы нам не остановиться вот на чем? Я не уверен в точности, когда именно мне снова выпадет свободная минута, но как только это произойдет, я позвоню портье и попрошу вас разыскать. Если вас не будет в отеле, я попросту попытаюсь связаться с вами в следующий раз, когда окажусь свободен, – и так далее. Таким образом мы непременно очень скоро выберем время, удобное для нас обоих. Но сегодня ночью, поймите, я и в самом деле должен хорошенько выспаться.

– Разумеется, мистер Райдер, мне все понятно. Ради Бога, давайте поступим как вы предлагаете. С вашей стороны это необычайно любезно. Я буду ждать вашей весточки.

Штефан произнес это самым вежливым тоном, однако в голосе его сквозило крайнее разочарование: вероятно, он ошибочно счел мое предложение формой мягкого отказа. Предстоящее выступление заставляло его трепетать, и он был готов впасть в панику от любого препятствия, даже самого пустякового. Из сочувствия к юноше я ободряюще повторил:

– Не огорчайтесь, мы очень скоро улучим минутку.

Пока мы двигались по ночным улицам, дождь упорно не прекращался. Штефан надолго замолчал – и я стал гадать, не рассердился ли он на меня. Но, увидев его профиль в менявшемся свете, я понял, что он обдумывает один случай, происшедший с ним несколько лет тому назад. Он не раз размышлял над этим случаем и раньше – нередко бессонной ночью или сидя в одиночку за рулем; а теперь страх, что я не смогу ему помочь, оживил воспоминания.

Это было в день рождения его матери. Вечером, припарковав машину в знакомом проезде (тогда он еще обучался в колледже и жил в Германии), Штефан собрался с духом, чтобы провести несколько мучительных часов. Дверь ему отворил отец, взволнованно шепча: «Она в хорошем настроении. Очень хорошем». Повернувшись, он крикнул в глубину дома: «Дорогая, Штефан здесь. Немного запоздал, но тем не менее он здесь». Потом отец снова прошептал: «Настроение очень хорошее. Давно уже такого не было».

Молодой человек прошел в гостиную, где увидел свою мать, которая полулежала на диване с бокалом коктейля в руке. На ней было новое платье, и Штефана лишний раз поразило, насколько она элегантна. Мать Штефана не поднялась с места, чтобы приветствовать сына: это вынудило его наклониться и поцеловать ее в щеку, однако он был озадачен теплотой интонаций, когда она пригласила его занять кресло напротив. За спиной у Штефана его отец, необычайно довольный таким началом вечера, издал короткий смешок, а потом, указав на фартук, который был на нем надет, заторопился на кухню.

Оставшись наедине с матерью, Штефан испытал прежде всего настоящий ужас: что, если какое-то его слово или действие испортит ей настроение, сведя тем самым на нет тяжкие усилия отца, длившиеся часы, а возможно, и дни? Он начал поэтому с коротких чопорных ответов на расспросы о жизни в колледже, но, встречая неизменно одобрительное отношение, принялся рассказывать все более обстоятельно. Одного из профессоров он обрисовал похожим на «умственно Уравновешенную разновидность нашего министра иностранных дел» – этой фразой Штефан особенно гордился и множество раз с успехом щеголял ею перед сокурсниками. Если бы разговор с матерью не сложился с самого начала столь удачно, Штефан не рискнул бы повторить эту фразу. Но он сделал это – и сердце в груди у него радостно екнуло, когда он увидел, как лицо матери мгновенно засияло веселостью.

Далее они прошли в обеденный зал, где на стол уже было подано первое блюдо. К трапезе приступили спокойно. Затем отец – несколько поспешно, подумал Штефан – взялся рассказать забавный анекдот, касавшийся группы постояльцев из Италии. Закончив свое повествование, он подзадорил Штефана, чтобы тот тоже что-нибудь рассказал, и едва Штефан неуверенно произнес две-три фразы, залился, желая поддержать сына, преувеличенно громким смехом. В таком духе они и продолжали, поочередно рассказывая забавные истории и подбадривая друг друга задорными возгласами. Подобная тактика, по-видимому, подействовала, ибо вскоре – Штефан не верил собственным глазам – мать тоже начала подолгу смеяться. К тому же угощение было приготовлено с фанатической скрупулезностью, свойственной управляющему отелем, и представляло собой шедевр кулинарии. Вино также было самым отборным, и ко времени, когда подали главное блюдо – изысканно приготовленный гусь с лесными ягодами, – за столом установилась атмосфера неподдельного веселья. Управляющий отелем, порозовевший от вина и хохота, перегнулся через стол к Штефану со словами:

– Штефан, расскажи-ка нам снова о юношеском общежитии, в котором ты жил. Ну, знаешь, о том, что в лесах Бургундии.

На секунду Штефан замер от ужаса. Как мог его отец, до сих пор безупречно направлявший ход вечера, допустить столь очевидную оплошность? История, на которую он намекнул, содержала постоянные ссылки на устройство уборных в общежитии и явно не годилась для ушей матери. Пока он колебался, отец ему подмигнул, словно желая сказать: «Давай-давай, поверь мне, все будет как надо. История ей понравится, тебя ждет успех». Штефана терзали самые мрачные сомнения, однако его вера в отца была так велика, что заставила его пуститься на риск. Впрочем, не успел он начать, как его пронзила мысль, что этому пока что баснословно удачному вечеру суждено вот-вот рассыпаться в прах. Тем не менее, подстрекаемый гоготанием отца, Штефан продолжал рассказ – и вскоре с изумлением услышал откровенный смех матери. Взглянув через стол, он увидел, как она от смеха беспомощно трясет головой. К концу рассказа, утонувшего в общем хохоте, Штефан поймал нежный взгляд, брошенный матерью на отца. Это был беглый взгляд, но сомневаться в нем не приходилось. Управляющий отелем, хотя его собственные глаза и заливали слезы, также не упустил этот взгляд и, обратившись к сыну, снова ему подмигнул – на сей раз с видом торжества. Тут молодой человек почувствовал, что в груди у него поднимается могучая волна. Но не успел он разобраться в своих ощущениях, как отец обратился к нему:

– Послушай, Штефан, перед сладким нам нужно отдохнуть. Почему бы тебе что-нибудь не сыграть для матери в день ее рождения? – С этими словами управляющий отелем махнул рукой в сторону пианино, стоявшего у стены.

Этот жест – небрежный взмах рукой в сторону инструмента, стоявшего в обеденном зале, – вспоминался потом Штефану снова и снова на протяжении лет. И всякий раз при воспоминании он вновь испытывал тошнотворный холодок, который пробежал тогда по его телу. Сначала он в недоумении взглянул на отца, но тот по-прежнему довольно улыбался, показывая рукой на пианино.

– Давай, Штефан. Что-нибудь такое по вкусу твоей матери. Быть может, немного Баха. Или что-нибудь современное. Например, Казана. Или Маллери.

Молодой человек, с усилием повернув голову в сторону матери, которая ему улыбалась, увидел преображенные смехом черты. Обращаясь скорее к управляющему отелем, нежели к Штефану, она произнесла:

– Да, дорогой, я думаю, Маллери подойдет лучше всего. Это будет великолепно.

– Давай же, Штефан! – жизнерадостно повторил управляющий отелем. – В конце концов, сегодня у твоей матери день рождения. Не разочаровывай ее.

В голове у Штефана мелькнула мысль – правда, ее он отверг тотчас же – мысль, что родители составили против него заговор. Судя по тому, как они на него смотрели – всем видом выражая горделивое предвкушение, – можно было с уверенностью заключить, что в их памяти не сохранилось и следа от тягостной истории, связанной с его игрой на фортепиано. Во всяком случае, вырвавшийся было у Штефана слабый возглас протеста замер у него на губах, и он поднялся с места так, словно это делал за него кто-то другой.

Пианино стояло вплотную к стене; усевшись за него, Штефан мог видеть боковым зрением, что родители, положив локти на стол, слегка склонились друг к дружке. Обернувшись, он устремил взгляд прямо на них, сознавая, что прошлый раз ему хотелось видеть их именно в такой позе – сидящими вместе, будто их сблизило ничем не омраченное счастье. Потом Штефан вновь повернулся к клавиатуре, подавленный ощущением близящегося неизбежного провала вечера. Любопытным образом, он отдавал себе отчет в том, что больше ничуть не удивлен последним оборотом событий и что, в сущности, он постоянно ждал этого и испытывал теперь только чувство облегчения.

Еще несколько секунд Штефан просидел над клавишами неподвижно, отчаянно борясь с действием вина и восстанавливая в памяти пьесу, которую собирался сыграть. На один миг в головокружительной перспективе – вечер и без того изобиловал чудесами – ему представилось, что его игра превзойдет все ожидания и в конце он услышит аплодисменты родителей, увидит, что они улыбаются и обмениваются влюбленными взглядами. Но стоило только прозвучать первому такту «Эпициклоиды» Маллери, как Штефан отчетливо осознал полнейшую невозможность подобного оборота событий.

Тем не менее он продолжал играть. Довольно долго – на протяжении почти всей первой части – фигуры, которые он видел боковым зрением, сидели не шелохнувшись. Потом мать слегка откинулась в кресле и оперлась подбородком на руку. Спустя еще несколько тактов отец отвел глаза от Штефана, сложил руки на коленях и наклонил голову, словно старательно изучая пятно на столе.

Исполнение между тем длилось и длилось, и хотя юноша не раз испытывал соблазн прекратить игру, внезапная остановка казалась ему ужаснее всего. Он продолжал играть и, дойдя до конца, минуты две молча просидел над клавиатурой, прежде чем набрался смелости обернуться и посмотреть, что ожидает его за спиной.

Родители на него не смотрели. Отец опустил голову так низко, что лоб едва-едва не касался столешницы. Мать устремила взгляд в сторону с ледяным выражением, которое так хорошо бьшо знакомо Штефану и которое, сколь ни удивительно, до этого момента на лице у нее не появлялось.

Штефану достаточно было мгновения, чтобы оценить ситуацию. Он поднялся с места и торопливо вернулся за стол, словно поспешностью можно было аннулировать те минуты, когда он отсутствовал. Некоторое время все трое сидели молча. Наконец мать встала из-за стола со словами:

– Вечер прошел очень мило. Спасибо вам обоим. Но я так устала – и, пожалуй, мне лучше лечь в постель.

Поначалу управляющий отелем, казалось, ничего не слышал. Но когда мать Штефана двинулась к дверям, он вскинул голову и тихо произнес:

– Дорогая, а торт? Торт. Торт… совершенно особенный.

– Ты очень любезен, но, право же, и так было много всего. Мне нужно немного поспать.

– Конечно-конечно. – Управляющий отелем с отрешенным видом вновь уперся глазами в столешницу. Но не успела еще мать Штефана перешагнуть порог, как он внезапно выпрямился и почти что выкрикнул:

– Дорогая, хотя бы подойди и взгляни на этот торт. Только взгляни. Говорю тебе, это что-то необыкновенное.

Помедлив, мать Штефана ответила:

– Ну хорошо. Покажи его мне, но побыстрее. Мне просто необходимо уснуть. Возможно, это от вина, но я страшно устала.

Услышав это, управляющий отелем вскочил на ноги и через минуту уже провожал жену из обеденного зала.

Юноша прислушался к шагам родителей: оба они направились на кухню, затем – не долее чем через минуту – вернулись в коридор и поднялись по лестнице наверх. Штефан по-прежнему оставался за столом. Сверху доносились различные звуки, однако голосов не было слышно. В конце концов Штефану пришло в голову, что лучше всего для него будет, если он попросту отправится в машине сквозь ночь к себе в берлогу. Его присутствие за завтраком вряд ли поможет отцу в кропотливых, нелегких стараниях восстановить у матери доброе расположение духа.

Штефан покинул обеденный зал, намереваясь выскользнуть из дома незамеченным, однако в холле столкнулся с отцом, спускавшимся по лестнице. Управляющий отелем приложил палец к губам:

– Нужно соблюдать тишину. Твоя мать только что легла в постель.

Штефан сообщил отцу о своем желании вернуться в Гейдельберг, на что тот ответил:

– Жаль. Мы с твоей матерью надеялись, что ты сможешь пробыть дольше. Но ты говоришь, что утром у тебя лекции. Я все объясню твоей матери, она наверняка поймет.

– А мама… – замялся Штефан. – Надеюсь, ей понравился вечер.

Отец Штефана улыбнулся, но Штефан заметил, как за короткий миг до этого по лицу его пробежала тень глубокого отчаяния.

– О да. Знаю, что понравилось. Да. Она была так рада, что ты сумел сделать перерыв в своих занятиях и приехать. Правда, она надеялась, что ты пробудешь еще несколько дней, но не огорчайся. Я ей все объясню.

Проезжая тем вечером по пустынным дорогам, Штефан перебирал в памяти все малейшие подробности вечера – это суждено ему было делать снова и снова все последующие годы. Со временем боль, которую он испытывал всякий раз при этом воспоминании, постепенно затихла, но теперь неуклонное приближение четверга возвратило многие из прежних страхов, заставляя его опять перенестись на несколько лет назад, в прошлое, в тот мучительный вечер.

Мне стало жаль юношу, и я нарушил молчание:

– Я понимаю, это не мое дело, и надеюсь, мои слова не прозвучат грубо, но все же я думаю, что ваши родители несправедливо отнеслись к вашему исполнению. Мой вам совет: постарайтесь, чтобы игра доставляла вам как можно больше радости, – и, независимо от родителей, получайте от нее удовлетворение, насыщайте ее смыслом.

Штефан ненадолго задумался, потом ответил:

– Я благодарен вам, мистер Райдер, что вы задумались над моим положением – и так далее. Но на деле – если уж говорить прямо – мне кажется, вам не все до конца ясно. Я понимаю, что человеку со стороны поведение моей матери в тот вечер может показаться… э-э, ну, скажем, не совсем осмотрительным. Но такая оценка несправедлива – и, право, мне бы очень не хотелось, чтобы у вас сложилось подобное впечатление. Видите ли, тут нужно учитывать все. С четырех лет игре на фортепиано меня обучала миссис Тилковски. У меня нет ни малейших оснований полагать, будто это может иметь для вас какое-то значение, мистер Райдер, однако вам необходимо учесть, что миссис Тилковски в нашем городе глубоко почитают: она не из разряда обыкновенных учителей музыки. Ее услуги не продаются, как это водится, – хотя, разумеется, она и принимает плату, наряду с прочими. Иными словами, к своей профессии она относится в высшей степени серьезно и берет в ученики только детей художнической и интеллектуальной элиты города. К примеру, Пауло Розарио, художник-сюрреалист, некоторое время жил у нас – и миссис Тилковски обучала обеих его дочерей. И детей профессора Дигельмана. Племянниц графини. Она крайне тщательно отбирает себе учеников, поэтому согласитесь, мне повезло к ней попасть – особенно в ту пору, когда отец еще не занимал того положения в обществе, какое он занимает сейчас. Но я считаю, мои родители и раньше ничуть не меньше были преданы искусству. Ребенком я постоянно слышал их разговоры о художниках и музыкантах и о том, как важно таких людей поддерживать. Теперь мать почти не выходит из дома, а прежде она была куда как легка на подъем. Если город посещал с гастролями какой-нибудь музыкант или, предположим, оркестр, она всегда стремилась оказать им помощь. Не только присутствовала на выступлении, но и неизменно по окончании концерта отправлялась за кулисы – подбодрить артистов и кое-что ненавязчиво им посоветовать. Она часто приглашала музыкантов к себе или предлагала показать им город. Обычно плотное расписание не оставляло им и минуты свободной, однако, судя хотя бы по собственному опыту, вам нетрудно оценить, насколько такие приглашения поднимают дух у любого концертанта. Что касается отца, то он всегда был чрезвычайно занят, но, помнится, и он, как правило, старался изо всех сил. Если устраивался прием в честь какой-нибудь заезжей знаменитости, отец непременно сопровождал на него мать, несмотря на любую занятость, лишь бы тоже приветствовать гостя. Так что, мистер Райдер, насколько я помню, мои родители были очень развитыми людьми, понимавшими важность искусства для общества, и я не сомневаюсь, что именно поэтому миссис Тилковски в конце концов согласилась записать меня в свои ученики. Теперь мне понятно, что для родителей в то время это был подлинный триумф – особенно для матери, которая взяла на себя все хлопоты. И вот я стал посещать уроки у миссис Тилковски вместе с детьми мистера Розарио и профессора Дигельмана! Родителей распирало от гордости. Первые два-три года все шло очень успешно, в самом деле успешно, – настолько, что миссис Тилковски однажды назвала меня одним из самых многообещающих учеников из тех, что у нее когда-либо были. Все складывалось очень хорошо, пока… пока мне не исполнилось десять лет.

Юноша внезапно умолк – возможно, сожалея, что слишком разговорился. Но я видел, что внутри он борется с собой, желая продолжить свои откровения, и потому спросил:

– Что случилось, когда вам исполнилось десять?

– Мне стыдно признаться, а больше всего вам, мистер Райдер. Но когда мне исполнилось десять, я попросту прекратил упражняться. Я появлялся у миссис Тилковски, ни разу не коснувшись клавиш. Она спрашивала меня о причинах, однако я упорно молчал. Есть от чего смутиться: я говорю словно о совсем другом человеке, да я и хотел бы, чтобы каким-то чудом это был не я. Но такова правда, ничего не поделаешь: уж так я себя вел. Спустя сколько-то недель миссис Тилковски не оставалось ничего иного, как уведомить моих родителей, что, если положение не изменится, она будет вынуждена от меня отказаться. Позднее я выяснил, что мать вышла из себя и накричала на миссис Тилковски. Во всяком случае, кончилось все довольно скверно.

– И после этого вы пошли к другому учителю?

– Да, к мисс Хенце, которая была вовсе не так уж плоха. Но совсем не то, что миссис Тилковски. Я по-прежнему не практиковался, однако мисс Хенце не отличалась строгостью. Когда мне исполнилось двенадцать, все переменилось. Что именно случилось – объяснить трудно, это может прозвучать немного странно. Однажды днем я просто сидел дома в кресле. Было очень солнечно; я, помнится, читал футбольный журнал – и тут в комнате появился отец. Помню, на нем был серый жилет, рукава рубашки были закатаны, он стоял посередине и выглядывал из окна в сад. Я знал, что мать там, сидит на скамейке, которую в такие дни мы ставили под фруктовыми деревьями, и я ждал, что отец выйдет и тоже сядет рядом с ней. Но он продолжал стоять. Он стоял ко мне спиной, так что я не мог видеть его лица, но сколько я ни вскидывал на него глаза, я видел только, что он смотрит из окна в сад, где была мать. И вот, когда я взглянул на отца в третий или четвертый раз, а он все не сходил со своего места, меня вдруг осенило. То есть именно тогда во мне зародилось понимание. Понимание того, что мои родители уже месяцами почти не разговаривают друг с другом. Это очень странно, но я только тогда вдруг уяснил, что они практически вообще не разговаривают друг с другом. Странно, что я не замечал этого раньше, но я действительно не замечал – вплоть до этого самого момента. Теперь же я видел все совершенно ясно. Мне разом припомнилось множество различных примеров, когда мать и отец могли бы что-то сказать друг другу, но не делали этого. Я не имею в виду, что они постоянно безмолвствовали. Однако между ними наступило охлаждение, а я до сих пор не замечал этого. Могу признаться вам, мистер Райдер. это было очень странное чувство, это внезапное понимание. И почти в ту же минуту мне в голову пришла и другая ужасная мысль – что эта перемена началась, должно быть, тогда, когда я расстался с миссис Тилковски. Я не мог быть вполне уверен в этом – протекло уже немало времени, но как только я об этом задумался, меня охватило твердое убеждение, что все это началось именно в ту пору. Не могу вспомнить сейчас, спустился тогда отец в сад или нет. Я промолчал, притворившись, будто не отрываюсь от футбольного журнала, но потом поднялся к себе в комнату, лег ничком на постель и обдумал все заново. Именно после этого случая я и возобновил усиленные занятия. Я принялся упражняться самым усердным образом и, по-видимому, сделал значительные успехи, так как спустя несколько месяцев мать отправилась к миссис Тилковски с просьбой взять меня к себе обратно в ученики. Теперь мне понятно, каким унижением это должно было быть для матери, которая в прошлый раз накричала на миссис Тилковски, а теперь ей, верно, потребовалось долго ее уламывать. Тем не менее результат был налицо: миссис Тилковски согласилась взять меня обратно – и отныне я только и делал, что неустанно упражнялся. Но решающие два года были потеряны. От десяти до двенадцати: вам лучше, чем кому бы то ни было, известно, насколько важны эти два года. Поверьте, мистер Райдер, я старался наверстать упущенное, делал все от меня зависящее, но на самом деле было уже слишком поздно. Даже сейчас я частенько останавливаюсь и спрашиваю себя: «О чем же я, черт побери, думал?» Чего бы только я не отдал, лишь бы вернуть эти годы! Однако мне сдается, мои родители не вполне понимали, насколько пагубным окажется пропуск этих двух лет. Видимо, они полагали, что раз я вернулся к миссис Тилковски, мое прилежание перевесит. Знаю, миссис Тилковски пыталась втолковать им обратное – и неоднократно, но любовь ко мне и гордость за меня распирали их настолько, что они не принимали в расчет реальное положение вещей. Не один год они думали, будто я успешно продвигаюсь вперед – при моей-то одаренности. Только когда мне исполнилось семнадцать, им кое-что стало ясно по-настоящему. В те дни проводился фортепианный конкурс на приз Юргена Флеминга: его организовывал для подающей надежды городской молодежи Институт гражданских искусств. Конкурс пользовался определенным весом, хотя ныне и закрыт за недостатком средств. Когда мне было семнадцать, мои родители решили, что я должен в нем участвовать, и мать даже разузнавала, какие нужно предпринять предварительные шаги. Вот тогда родители и уяснили впервые, насколько мой уровень недостаточен. Они очень внимательно прислушивались к моей игре – чуть ли не впервые они действительно меня слушали – и осознали, что я в качестве участника испытаю только одно унижение и навлеку на семью позор. Мне, невзирая ни на что, все же очень хотелось принять в конкурсе участие, но родители заключили, что это слишком сильно подорвет мою уверенность в себе. Как я уже говорил, они впервые заметили, насколько слабо я играю. До тех пор возлагавшиеся на меня большие надежды (и, наверное, любовь ко мне) исключали объективный взгляд. Теперь они впервые приняли в расчет, какой громадный урон нанесли мне пропущенные два года. Вполне естественно, родители были страшно разочарованы. Мать в особенности сосредоточилась на идее, что все было ни к чему, все затраченные ею усилия пошли насмарку, все годы под началом миссис Тилковски пропали зря – и напрасно она ходила умолять ее вновь взять меня к себе в ученики: теперь она воспринимала всю эту историю как чудовищную растрату сил. Мать впала в депрессию и мало выходила из дома, перестала посещать концерты и приемы. Отец, наоборот, всегда сохранял какую-то веру в меня. Да, это свойственная ему черта. Он всегда надеется – до самого конца. Неизменно, каждый год или около того, он просит меня ему сыграть – и всякий раз я вижу, что он полон веры в меня; я догадываюсь, что он думает: «Ну, уж теперь-то, теперь-то все будет иначе». Но стоит мне закончить и взглянуть на него, я понимаю, что он снова огорчен. Конечно, он изо всех сил старается это скрыть, но я вижу его насквозь. Однако от надежды он никогда не отказывался, а это многое для меня значило.

Мы проносились сейчас по широкой авеню, застроенной высокими административными зданиями. Порой по сторонам мелькали аккуратно припаркованные автомобили, однако на расстоянии многих миль наш был, кажется, единственным на ходу.

– Идея вашего выступления в четверг, – спросил я, – принадлежит вашему отцу?

– Да. Вот какова его вера! Впервые он предложил мне это полгода тому назад. Он не слышал моей игры уже почти два года, но демонстрирует истинную уверенность во мне. Разумеется, он оставил за мной свободу сказать «нет», но я был так тронут его верой в меня, даже после всех недавних разочарований… И потому сказал: «Да, я готов».

– Отважно с вашей стороны. Очень надеюсь, что решение окажется правильным.

– В общем-то, мистер Райдер, я дал согласие потому, что – пусть это нескромно – мне кажется, недавно я кое-чего добился. Возможно, вы знаете, о чем я говорю, это довольно трудно объяснить. В голове у меня что-то всегда мешало продвижению вперед – какое-то подобие плотины, которую теперь внезапно прорвало и открыло путь новому духовному потоку. Я не могу обрисовать это точнее, но дело в том, что сейчас моя игра гораздо лучше той, которую в последний раз слышал отец. Видите ли, когда он спросил, хочу ли я играть в четверг вечером, я, несмотря на растерянность, сказал «да». Откажись я – это было бы нечестно по отношению к нему после всех тех надежд, которые он на меня возлагал. Это не означает, что за выступление я спокоен. Я усердно работал над пьесой, но признаюсь что мне не по себе. Однако понимаю, что у меня отличный шанс удивить родителей. Во всяком случае, об этом я всегда мечтал. Даже когда играл хуже некуда. Я мечтал о том, что провожу целые месяцы где-то взаперти, неустанно совершенствуясь. Родители не видят меня чуть ли не годами. И вдруг однажды я появляюсь на пороге. Скажем, воскресным днем. Так или иначе, когда отец дома. Я вхожу почти без слов, направляюсь к пианино, поднимаю крышку, начинаю играть. Я еще даже не снял пальто. Я просто играю и играю. Бах, Шопен, Бетховен. Потом обращаюсь к современным пьесам. Гребель, Казан, Маллери. Играю и играю. Родители вошли бы за мной в столовую и смотрели бы на меня в изумлении. Действительность превзошла бы их самые буйные мечты. Потрясенные, они бы уловили, что по мере игры я взбираюсь на все новые и новые высоты. Возвышенные, чуткие адажио. Заразительно огненные бравурные пассажи. Я поднимался бы все выше и выше. Они стояли бы посреди комнаты, отец сжимал бы в руках забытую им газету – оба как громом пораженные. Наконец я завершил бы игру каким-нибудь сногсшибательным финалом, потом повернулся бы к ним – и… но, право, я никогда не мог сказать наверняка, что произошло бы после этого. Однако в фантазии я рисовал себе эту картину лет с тринадцати-четырнадцати. В четверг вечером все случится, наверное, не совсем так, хотя не исключено, что довольно близко к этому. Говорю вам, что-то переменилось – и сейчас я, без сомнения, почти у цели. Ага, мистер Райдер, вот мы и на месте. Думаю, как раз вовремя для журналистов.

Без транспорта в центре города стояла такая тишина, что я не сразу узнал, где мы находимся. Но ошибки быть не могло: мы приближались к входу в отель.

– Если не возражаете, – сказал Штефан, – я высажу вас и Бориса здесь. Мне нужно припарковаться позади здания.

Мальчик выглядел усталым: он так и не поспал. Мы вышли из автомобиля, и я шепнул Борису, чтобы он поблагодарил Штефана, прежде чем мы направимся к крыльцу.

7

Лампы в вестибюле были притушены – и весь отель, казалось, погрузился в безмолвие. Снова дежурил молодой служащий, с которым я познакомился по прибытии, но сейчас он крепко спал за конторкой. Когда мы приблизились, он вскинул голову и, узнав меня, попытался стряхнуть с себя сон.

– Добрый вечер, сэр, – бодро произнес он, но уже через минуту им овладела прежняя вялость.

– Добрый вечер. Мне нужна еще одна комната. Для Бориса. – Я положил руку на плечо мальчика. – Пожалуйста, как можно ближе к моей.

– Давайте посмотрим, что я могу для вас сделать, мистер Райдер.

– Собственно говоря, ваш носильщик – Густав – приходится Борису дедушкой. Интересно узнать, он случайно еще не в отеле?

– О да, Густав живет здесь. У него небольшая комната в мансарде. Но сейчас, думаю, он спит.

– Быть может, он не станет возражать, если его разбудить? Я знаю, ему захочется увидеть Бориса немедленно.

Служащий озабоченно взглянул на часы.

– Что ж, если вам угодно, сэр, – неуверенно сказал он и снял трубку. После короткой паузы на другом конце провода ответили.

– Густав? Густав, прошу прощения. Это Вальтер. Да-да, простите, что разбудил. Да, я понимаю, ради Бога, простите. Но, пожалуйста, выслушайте меня. Только что появился мистер Райдер. С ним ваш внук.

Минуту-другую служащий слушал, время от времени кивая. Потом положил трубку и обратился ко мне с улыбкой:

– Он сейчас придет. Говорит, что обо всем позаботится.

– Отлично.

– Мистер Райдер, вы, должно быть, очень утомлены.

– Да. День выдался трудный. Но, по-моему, мне предстоит еще одна встреча – кажется, с журналистами?

– Ах да, точно. Они ушли примерно час тому назад. Сказали, что попросят назначить им другое время. Я предложил, чтобы они имели дело непосредственно с мисс Штратман, а вас не беспокоили. Вы и в самом деле, сэр, выглядите очень усталым. Нужно отбросить все заботы и отправиться в постель.

– Да, это верно. Хмм. Итак, они ушли. Сначала являются раньше времени, потом уходят.

– Да, сэр, крайне досадно. Но я советую вам, мистер Райдер, прямо сейчас лечь в постель и выспаться. Не надо ни о чем волноваться. Я совершенно уверен, что все уладится.

Я был благодарен молодому служащему за эти успокаивающие слова – и, действительно, впервые за многие часы почувствовал, как напряжение внутри меня спадает. Я оперся локтями о конторку и стоя начал погружаться в легкое полузабытье. Уснуть, однако, я не уснул, поскольку не переставал ощущать, как Борис тяжело прислонился головой к моему боку, и продолжал слышать где-то совсем рядом ободряющий голос служащего:

– Густав долго не задержится – и уж позаботится о том, чтобы вашему мальчику было удобно. Право же, сэр, волноваться больше не о чем. Что до мисс Штратман, то здесь в отеле мы давно ее знаем. В высшей степени энергичная дама. В прошлом она занималась делами многих важных приезжих – и у всех от нее осталось самое благоприятное впечатление. Промахов она не допускает. Предоставьте ей самой уладить вопрос с журналистами: никаких проблем не возникнет. Что касается Бориса, мы собираемся отвести ему комнату поблизости через холл. По утрам оттуда открывается чудесный вид: ему наверняка понравится. Итак, мистер Райдер, я полагаю, вы должны отправиться в постель прямо сейчас. Сегодня вам уже вряд ли удастся что-либо еще сделать. Простите мою смелость, но я рекомендовал бы вам передать Бориса на попечение дедушки сразу, как только подниметесь наверх. Густав вот-вот придет, он надевает униформу – и это его слегка задерживает. Скоро он появится при всех своих регалиях: безупречная униформа, все на месте – вот он я, Густав. Как только он окажется здесь, вам следует возложить на него все заботы. Он торопится как может. В эту самую минуту он, должно быть, зашнуровывает ботинки, сидя на краю своей узкой кровати. Еще немного – и он будет готов, вскочит с места, хотя ему надо быть осторожней, чтобы не удариться головой о балку. Чуть-чуть провести гребешком по волосам – и вот он уже в коридоре. Да, он скоро будет тут как тут – и вы сможете отправиться к себе в комнату, капельку расслабиться и потом хорошенько выспаться. Я бы советовал вам пропустить на ночь стаканчик – какой-нибудь из особых коктейлей, которые стоят наготове в вашем мини-баре. Они просто великолепны. Но, возможно, вы предпочтете, чтобы вам принесли горячий напиток. Можете также послушать по радио успокаивающую музыку. В эти часы в Стокгольме работает станция: они передают допоздна – за полночь – спокойную джазовую музыку, очень умиротворяет, я сам часто слушаю, когда надо расслабиться. Но если вам необходимо расслабиться по-настоящему, могу ли я предложить вам немного пройтись и посмотреть кино? Многие из наших постояльцев как раз сейчас там.

Последние слова служащего – о кино – вывели меня из сонного оцепенения. Выпрямившись, я спросил:

– Простите, что вы сказали? Многие из ваших постояльцев пошли в кино?

– Да, кинотеатр как раз за углом. Есть ночной сеанс. Многие постояльцы считают, что фильм помогает им хорошо расслабиться в конце тяжелого дня. Вместо коктейля или горячего напитка всегда можно посмотреть фильм.

Под рукой у служащего зазвонил телефон; извинившись, он снял трубку. Я заметил, как он, слушая, несколько раз смущенно взглядывал на меня. Потом, со словами «Он как раз здесь, мадам», протянул мне трубку.

– Алло! – отозвался я.

После короткого молчания послышался голос:

– Это я.

Не сразу до меня дошло, что это Софи. Но мгновенно мной овладел сильнейший гнев – и только присутствие Бориса заставило меня удержаться от яростных выкриков. В итоге я весьма сухо произнес:

– Ах, вот как. Это ты.

– Я звоню из автомата, – после новой паузы продолжала Софи. – Я здесь, на улице. Я видела тебя с Борисом у входа. Возможно, к лучшему, что он меня сейчас не видит. Ему давно пора спать. Постарайся, чтобы он не понял, что ты разговариваешь со мной.

Я взглянул на Бориса: прислонившись ко мне, он дремал стоя.

– Что, собственно, ты вытворяешь? – спросил я в трубку.

Донесся тяжелый вздох.

– Ты имеешь полное право сердиться, – услышал я. – Я… я не знаю, что случилось. Вижу только, как все это глупо с моей стороны…

– Послушай, – прервал я Софи из опасения, что не сумею долго сдерживать свой гнев, – где именно ты находишься?

– На другой стороне улицы. Под аркой, перед антикварными лавками.

– Я сейчас буду. Оставайся на месте.

Я вернул трубку служащему и с облегчением убедился, что Борис во время разговора не просыпался. Так или иначе, но в этот момент двери лифта распахнулись и Густав ступил на ковер.

Его униформа в самом деле выглядела безукоризненно. Редкие седые волосы были увлажнены и приглажены. Отеки вокруг глаз и некоторая скованность походки служили единственными указаниями на то, что еще несколько минут назад он крепко спал.

– Добрый вечер, сэр, – сказал он, приблизившись.

– Добрый вечер.

– Вы привели Бориса с собой. Большая любезность с вашей стороны взять на себя такие хлопоты. – Густав шагнул еще ближе к нам, оглядывая внука с мягкой улыбкой. – Господи Боже, сэр, посмотрите-ка на него. Спит как сурок.

– Да, он очень устал, – подтвердил я.

– Он, когда вот так спит, выглядит совсем маленьким. – Носильщик вновь окинул Бориса нежным взором, потом обратился ко мне: – Хотелось бы знать, сэр, удалось ли вам поговорить с Софи. Я целый день раздумывал о том, как бы вам с ней поладить.

– Что ж, я поговорил с ней.

– Ага. И удалось вам что-нибудь уловить?

– Уловить?

– Что именно ее заботит?

– А-а. Хотя она и сказала кое-что довольно ясно… если быть откровенным, как я уже вам говорил, для стороннего человека вроде меня очень трудно во всем этом разобраться. Разумеется, какие-то смутные представления о ее тревогах у меня зародились, однако сейчас я еще определенней считаю, что будет лучше всего, если вы сами с ней поговорите.

– Но видите ли, сэр, как я вам объяснял ранее…

– Да-да, вы с Софи прямо друг с другом не разговариваете, я помню, – нетерпеливо перебил я. – Тем не менее несомненно, если для вас это так важно…

– Для меня это крайне важно. О да, сэр, крайне. Это все ради Бориса. Если мы вскоре не доберемся до самой сути, ему предстоят серьезные переживания, я знаю. Уже есть отчетливые признаки. Вам нужно только взглянуть на него, как он сейчас выглядит, и вы увидите, что на самом деле он еще очень мал. Мы должны позаботиться, чтобы он подольше пожил бы без тревог, вам так не кажется, сэр? По правде говоря, называть этот вопрос важным значит ничего не сказать. Недавно я вроде бы перестал об этом волноваться день и ночь. Но вот видите… – Густав замолчал и устремил невидящий взгляд в пол перед собой. Потом покачал головой и вздохнул: – По-вашему, я должен поговорить с Софи сам. Это не так-то просто, сэр. Вам нужно вникнуть в предысторию всего этого. Видите ли, мы… между нами вот уже много лет существует один безмолвный уговор. Когда она была совсем маленькой, дела обстояли, конечно, иначе. До того, как ей исполнилось восемь или девять, – о, мы с Софи разговаривали беспрерывно. Я рассказывал ей разные истории, мы подолгу бродили по Старому Городу, рука об руку, вдвоем, и говорили, говорили без умолку. Поймите меня правильно, сэр: тогда я нежно любил Софи и так же люблю ее и по сей день. О да, сэр. Мы были очень близки с ней, когда она была маленькой. А вот этот взаимный уговор возник, только когда ей исполнилось восемь лет. Да, тогда ей было восемь. Между прочим, сэр, этот наш уговор я с самого начала не относил к долговременным. Помнится, мне казалось: его хватит всего лишь на несколько дней. На большее, сэр, я и не рассчитывал. Первый день у меня был выходной – и я собирался соорудить для жены полку на кухне. Софи от меня не отставала: спрашивала то одно, то другое, вызывалась что-нибудь принести, рвалась мне помочь. Я же хранил молчание – полное молчание, сэр. Софи очень скоро растерялась и, конечно, расстроилась – я это сразу заметил. Но решение я принял твердое и должен был оставаться непреклонным. Для меня, сэр, это было не так-то просто. О Господи, это было даже совсем непросто: я любил мою маленькую девочку больше всего на свете, но я велел себе не уступать. Трех дней, сказал я себе, трех дней будет вполне достаточно: три дня – и этому придет конец. Всего лишь три дня – и я смогу, придя с работы, снова подхватить ее на руки, крепко прижать к себе, и мы тогда все друг другу расскажем. Наверстаем, иными словами. В то время я работал в отеле «Альба» – и к концу третьего дня, как вы можете себе представить, с нетерпением дожидался конца смены, чтобы скорее попасть домой и увидеть мою маленькую Софи. Вы поймете мое разочарование, когда, оказавшись дома, я узнал, что Софи отказалась выйти меня встретить. Более того, сэр: когда я вошел к ней, она намеренно от меня отвернулась и без единого слова вышла из комнаты. Можете себе вообразить мое огорчение. Наверное, я даже рассердился: ведь день у меня выдался такой трудный – и мне так сильно хотелось ее увидеть. И я тогда решил: что ж, если ей угодно так поступать, пусть посмотрит, к чему это ведет. Я поужинал вдвоем с женой и отправился спать, не обмолвившись с Софи ни словом. Полагаю, с того дня все и пошло. Дни летели и незаметно это превратилось в норму. Поймите меня правильно, сэр, мы вовсе не ссорились: довольно скоро мы уже не чувствовали никакой вражды. Тогда, собственно, было то же самое, что и сейчас. Мы с Софи продолжали заботиться друг о друге. Просто воздерживались от разговоров. Признаюсь, сэр, я в ту пору не мог представить, что это затянется так надолго. Наверное, я всегда предполагал, что в какой-нибудь подходящий момент – допустим, в день ее рождения – мы все это отбросим в сторону и вернем былое. Но вот миновал день ее рождения, потом и Рождество, сэр, а у нас все осталось по-прежнему. Когда Софи исполнилось одиннадцать, случилось одно небольшое, но печальное происшествие. У Софи был тогда беленький хомячок. Она назвала его Ульрих и очень к нему привязалась. Целыми часами она с ним беседовала, держа его в руках и расхаживая по квартире. Однажды хомячок исчез. Софи искала его повсюду. Мы с женой тоже обыскали весь дом, расспрашивали соседей, но все без толку. Жена всеми силами старалась убедить Софи, что Ульрих жив и невредим – отправился на каникулы и скоро вернется. Как-то вечером жена ушла, а мы с Софи остались дома одни. Я находился в спальне, где было громко включено радио (передавали концерт), – и вдруг услышал, как в гостиной Софи разразилась безудержными рыданиями. Чуть ли не сразу я догадался, что она наконец нашла Ульриха. Или то, что от него осталось: прошло уже несколько недель, как он пропал. Дверь из спальни в гостиную была закрыта, и, как я уже сказал, гремело радио, поэтому нетрудно было предположить, что я ее не слышу. Я приложил ухо к двери, музыка раздавалась у меня за спиной. Конечно же я не раз подумывал о том, чтобы выйти к Софи, но чем дольше я стоял у двери, тем нелепей казалось мне мое внезапное появление. Знаете, сэр, оно вовсе не было нелепым, она рыдала во весь голос. На минуту я даже вернулся на свое место, пытаясь притвориться сам перед собой, что ничего не слышал. Но от ее рыданий внутри у меня все разрывалось – и я снова кинулся к двери и склонился к замочной скважине, чтобы звуки концерта ничего не заглушали. Если Софи позовет меня, сказал я себе, если постучит или окликнет меня – тогда я войду. Так я решил. Если она крикнет «Папа!» – я тотчас войду и объясню ей, что ничего раньше не слышал из-за музыки. Я стал ждать, но она не позвала меня и не постучала в дверь. Единственное, что она выкрикнула после самых отчаянных рыданий (а они пронзали мне сердце, поверьте, сэр), выкрикнула словно бы сама себе, – заметьте это особо, сэр, словно она говорила сама с собой, – выкрикнула: «Я забыла Ульриха в коробке! Это моя вина! Моя!» Позже я выяснил, что Софи поместила Ульриха внутрь сувенирной коробочки. Она хотела взять его с собой на прогулку: она это часто делала – «показывала» ему разные вещи. Она положила его внутрь коробочки, уже готовая шагнуть за порог, но что-то в эту минуту стряслось, Софи отвлеклась и никуда не пошла, а между тем запамятовала, что Ульрих спрятан в коробку. В тот вечер, о котором я вам рассказываю, сэр, спустя несколько недель, Софи что-то делала по дому – и вдруг об этом вспомнила. Вообразите, что за ужасный момент это был для моей маленькой девочки! Вдруг ей все ясно вспоминается, но она еще – вопреки очевидному – надеется, что это не так, и бросается к коробке. Конечно, там, внутри, лежит Ульрих. Слушая через дверь, я, разумеется, не мог тогда установить до конца, что именно произошло, однако угадал более или менее точно, когда она выкрикнула эти слова: «Я забыла Ульриха в коробке! Это моя вина!» Мне хочется, чтобы вы поняли, сэр: она сказала это как будто сама себе. Если бы она сказала: «Папа! Выйди, пожалуйста…» Но нет. Однако и тогда я все же подумал про себя: «Если она выкрикнет это еще раз, я пойду к ней». Но она этого не сделала. Просто продолжала всхлипывать. Я представил себе, как она держит Ульриха на ладони – быть может, надеясь, что его все еще можно спасти… О, это было для меня нелегко, сэр. Концерт по-прежнему длился – а я, как видите, так и оставался в спальне. Жена вернулась гораздо позже: я слышал их разговор и плач Софи. Потом жена пришла ко мне и обо всем рассказала. «Разве ты ничего не слышал?» – спросила она, а я ответил: «Нет, дорогая, ничего, я слушал концерт». На следующее утро, за завтраком, Софи не сказала мне ни слова и я ей – тоже. То есть мы понимали друг друга по-прежнему. Но мне стало ясно, ясно безо всякого сомнения: Софи знала, что я ее слышал. И более того: она не была за это на меня в обиде. Она, совсем как обычно, передала мне молочник, масло и даже забрала пустую тарелку, чего раньше не делала. Хочу сказать, сэр, что Софи осознала наш уговор и старалась его соблюдать. После случившегося, как нетрудно представить, наши отношения исходили из этой основы. Если и в случае с Ульрихом мы продолжали понимать друг друга, казалось правильным дождаться нового, столь же значительного повода. В самом деле, сэр, прекратить наш безмолвный уговор ни с того ни с сего было бы странно: это умалило бы трагедию, которой стало для моей дочери происшествие с Ульрихом. Надеюсь, вам это ясно, сэр. Во всяком случае, после того, как наш уговор… э-э, так сказать, прочно скрепился, даже и при сегодняшних обстоятельствах мне не представляется уместным вдруг нарушить укоренившийся обычай. Вот почему, сэр, я попросил вас, в виде особого одолжения, тем более что вам случилось сегодня там прогуливаться…

– Да-да-да, – вмешался я в очередном приливе нетерпения. Потом продолжал более сдержанно: – Мне понятно, что происходит между вами и вашей дочерью. Но вот что мне интересно – относительно вашего молчаливого уговора. Быть может, этот уговор и есть основная подспудная причина ее беспокойства? Не о вашем ли уговоре она думала, когда вы видели ее в кафе столь безутешной?

Мой вопрос, казалось, ошеломил Густава, и к нему не сразу вернулся дар речи.

– Это никогда не приходило мне в голову, сэр, – вымолвил он наконец. – Это ваше предположение. Я должен это обдумать. Надо признаться, о таком я ни разу раньше и не помышлял. – Он снова умолк с озабоченным видом. – Но почему ее наш уговор волнует так сильно именно сейчас? Когда прошло столько времени? – Он медленно покачал головой. – Можно вас спросить, сэр? Эта мысль появилась у вас после разговора с ней?

Внезапно я ощутил сильную усталость: мне захотелось поскорее сбыть с рук всю эту историю.

– Не знаю, не знаю, – ответил я. – Сколько повторять: все эти семейные дела… Я просто-напросто сторонний человек. Могу ли я судить? Я только высказал такую догадку.

– Конечно же, мне придется это обдумать. Ради Бориса я готов перебрать все варианты. Да, я должен над этим задуматься. – Густав снова замолчал, лицо его выражало все большую озабоченность. – Скажите, сэр, – проговорил он, – могу ли я попросить вас еще об одном одолжении? Когда вы в следующий раз увидите Софи, быть может, вы не откажетесь выведать поточнее, верна ли ваша догадка? Я знаю, вы сумеете сделать это очень тактично. Обычно я не стал бы просить о таком, но, видите ли, я думаю о маленьком Борисе. Я буду вам очень благодарен.

Он умоляюще посмотрел на меня. Наконец я вздохнул и сказал:

– Хорошо. Ради Бориса я сделаю что смогу. Но только должен еще раз напомнить, что для постороннего вроде меня…

Вероятно, заслышав свое имя, Борис разом проснулся.

– Дедушка! – воскликнул он и, отпустив меня, взволнованно кинулся к Густаву с явным намерением его обнять. Однако в последнюю секунду мальчик как будто бы опомнился и вместо объятия протянул руку.

– Добрый вечер, дедушка, – произнес он со спокойным достоинством.

– Добрый вечер, Борис. – Густав ласково потрепал его по макушке. – Приятно с тобой снова увидеться. Как провел день?

Борис слегка пожал плечами:

– Устал немного. День как день.

– Одну минуточку, – сказал Густав, – и я все улажу.

Обняв внука за плечи, носильщик подошел к конторке портье. Минуту-другую он вполголоса совещался со служащим на гостиничном жаргоне. Потом оба покивали головами в знак того, что о чем-то договорились, и служащий вручил ему ключ.

– Если вы пойдете за мной, сэр, – Густав обратился ко мне, – я покажу вам, где останется Борис.

– У меня назначена встреча.

– В такой час? У вас насыщенная деловая жизнь, сэр. Что ж, в таком случае можно мне взять Бориса с собой и устроить его на месте?

– Отличная идея. Буду вам признателен.

Я дошел с ними до лифта и, перед тем как дверцы его сомкнулись, помахал им обоим на прощание. И тут опустошенность и гнев, которые мне до сих пор удавалось в себе подавлять, вдруг охватили меня с прежней силой – и я, не сказав служащему ни слова, пересек вестибюль и снова шагнул в ночь.

8

Улица была пуста и безмолвна. Я не сразу отыскал взглядом – немного наискосок на противоположной стороне улицы – каменную арку, которую Софи упомянула по телефону. Шагнув туда, я на минуту решил, что она поддалась робости и убежала. Но тотчас увидел, как ее фигура появилась из тени, и вновь почувствовал в себе нарастающую злость.

Лицо ее не выражало той кротости, какую я ожидал. Она внимательно в меня всматривалась и, когда я подошел вплотную, сказала почти бесстрастно:

– Ты вправе на меня сердиться. Я не знаю, что произошло. Наверное, я растерялась. У тебя все основания сердиться, я понимаю.

Я окинул Софи рассеянным взглядом:

– Сердиться? А, вот ты о чем. О своем поведении нынешним вечером. Что ж, верно: должен признаться, сегодня я изрядно огорчился. Из-за Бориса. Он явно был очень расстроен. Но что касается меня, говоря откровенно, это событие не из тех, над которыми стоило бы долго размышлять. У меня сейчас много других забот.

– Не понимаю, почему это случилось. Я знаю, как сильно ты от меня зависишь…

– Я никогда от тебя не зависел. Думаю, тебе надо слегка остыть. – Я усмехнулся и медленно пошел вперед – что касается меня, то это для меня отнюдь не самое главное. Я всегда был полностью готов справляться с моими задачами и с твоей, и без твоей поддержки. Просто я огорчился из-за Бориса, вот и все.

– Я вела себя очень глупо, я теперь это вижу. – Софи старалась идти со мной в ногу. – Не знаю, я, наверное, думала, что вы с Борисом – ты должен взглянуть на это с моей стороны – вы с Борисом чересчур отстали, и я решила, что вам, возможно, не слишком нравятся мои планы на вечер, и мне показалось, что вы, скорее всего, увильнете… Послушай, если хочешь, я расскажу тебе все. Все, что ты хочешь знать. Любые подробности…

Я остановился и обернулся к ней:

– Я, очевидно, недостаточно ясно выразился. Мне все это совершенно неинтересно. Я вышел сюда только потому, что мне захотелось подышать свежим воздухом и немного развеяться. День выдался трудный. Я, собственно, собрался перед сном посмотреть фильм.

– Фильм? Что за фильм?

– Откуда мне знать? Какой-то поздний сеанс. Недалеко отсюда кинотеатр. Я решил выйти и посмотреть, что бы там ни показывали. День выдался очень тяжелый.

Я двинулся дальше, на этот раз более целеустремленно, и минуту спустя с удовлетворением услышал за спиной шаги Софи.

– Ты в самом деле не сердишься? – поравнявшись со мной, спросила она.

– Конечно же нет. Чего ради?

– А можно мне тоже пойти? На этот сеанс?

Пожав плечами, я не сбавлял хода.

– Пожалуйста, как угодно. Вход для тебя свободен.

Софи стиснула мне руку:

– Если хочешь, я чистосердечно во всем признаюсь. Расскажу тебе все. Все, что ты хочешь знать о…

– Послушай, сколько еще раз надо повторять? Мне это ничуть не интересно. Единственное, что мне сейчас нужно, это развеяться. В ближайшие дни я буду занят по горло.

Софи не отпускала мою руку – и так некоторое время мы шли молча. Потом она тихо произнесла:

– Ты очень добр. Проявил такую чуткость…

Я не ответил. Постепенно мы сошли с мостовой и шли теперь по середине пустынной улицы.

– Как только я отыщу подходящий для нас дом, – продолжала Софи, – тогда все станет лучше. Непременно. Это место, которое я посмотрю утром, внушает мне надежды. Кажется, это как раз то, чего мы всегда хотели.

– Да. Будем надеяться.

– Ты говоришь так, будто тебе все равно. Для нас это будет поворотный момент.

Я на ходу пожал плечами. До кинотеатра еще нужно было идти, однако на темной улице это было единственное освещенное здание, видное издалека. Когда мы подошли, Софи вздохнула и остановилась.

– Может, я и не пойду, – сказала она, отпустив мою руку. – Завтра для осмотра дома мне понадобится много времени. Придется встать рано. Я лучше вернусь.

Ее слова почему-то застигли меня врасплох – и я не сразу сообразил, что ответить. Я посмотрел на кинотеатр, потом на Софи.

– Но ты как будто сказала, что хочешь… – начал было я фразу, однако после паузы переменил тон на более спокойный: – Послушай, это очень хороший фильм. Уверен, тебе понравится.

– Но ведь ты даже не знаешь, что это за фильм.

В голове у меня мелькнула мысль, что Софи затеяла какую-то игру. Тем не менее мной начала завладевать странная паника – и мой голос, помимо воли, прозвучал умоляюще:

– Ты знаешь, что я имел в виду. Служащий. Это он предложил мне пойти в кино. А он из тех, кому можно довериться. Отель должен беречь свою репутацию. Маловероятно, чтобы порекомендовали… – Я умолк на полуслове, охваченный все возраставшей боязнью: Софи начала удаляться. – Послушай, – я повысил голос, не заботясь о том, что меня услышат, – я знаю, это хороший фильм. А мы с тобой так давно ничего не смотрели. Ведь так, правда? Когда в последний раз мы с тобой ходили куда-нибудь?

Софи, казалось, призадумалась, потом наконец улыбнулась и снова подошла ко мне.

– Отлично, – сказала она, тихонько беря меня под руку. – Отлично. Сейчас уже поздно, но я пойду. Ты говоришь, мы целую вечность нигде не были вместе? Давай же проведем вечерок в свое удовольствие.

У меня отлегло от сердца – и в кинотеатре я едва удержался, чтобы не прижать Софи к себе. Софи явно это почувствовала и положила голову мне на плечо.

– Так мило с твоей стороны, – нежно проговорила она. – Не держи на меня зла.

– О чем речь? – пробормотал я, оглядывая фойе.

Впереди нас замыкавшие очередь входили в зрительный зал. Я поискал глазами билетную кассу, но она была закрыта, и у меня мелькнула мысль, что между отелем и кинематографом могла существовать особая договоренность. Во всяком случае, когда мы с Софи поспешили присоединиться к очереди, стоявший на пороге человек в зеленой униформе улыбнулся и пропустил нас вместе со всеми другими зрителями.

Зал был практически полон. Огни еще не были погашены – и многие зрители толпились в проходах, отыскивая свои места. Я тоже высматривал, где нам примоститься, но тут Софи возбужденно стиснула мне руку выше локтя.

– Давай что-нибудь возьмем, – предложила она. – Мороженое, попкорн или еще что-нибудь.

Она показала на покупателей, обступивших женщину в белом переднике, которая держала поднос со сладостями.

– Конечно, – поддакнул я. – Но нам лучше поторопиться: иначе останемся без места. Народу полно.

Мы прошли по зрительному залу вперед. Пока мы стояли в очереди, я почувствовал, как меня снова охватывает злость, – и в конце концов я даже отвернулся от Софи в сторону. Но за спиной услышал:

– Я должна быть честной. Сегодня я подошла к отелю вовсе не затем, чтобы найти вас. Я даже не знала, что вы оба окажетесь там.

– Да? – Я подался вперед, разглядывая товар.

– После того, что случилось, – продолжала Софи, – я имею в виду, когда я поняла, какой была глупой, я просто не знала, что мне делать. Потом вдруг вспомнила. О папином зимнем пальто. Я все еще не передала ему пальто.

Послышался шорох. Обернувшись, я впервые обратил внимание на большой бесформенный пакет из оберточной бумаги, который Софи несла под мышкой. Она приподняла его, но из-за тяжести долго удержать на весу не смогла.

– Глупо, – говорила она, – к чему было впадать в панику? Но, видишь ли, мне показалось, что в воздухе чувствуется зима. Я вспомнила о пальто и захотела передать его отцу как можно скорее. Упаковала пальто и вышла из дома. Потом оказалась у отеля – а вечер выдался такой мягкий. Мне стало ясно, что я зря подняла переполох, – и засомневалась: войти ли внутрь и вручить отцу пальто сегодня или же пока отложить. Так я стояла как вкопанная, уже темнело – и в конце концов поняла, что папа лег в постель. Подумала, не оставить ли груз для него у портье, но потом решила передать сама, из рук в руки. У меня даже мелькнуло в голове, не отложить ли это на неделю-другую, раз вокруг такая теплынь. И тут как раз подъехала машина, а из нее вышли ты и Борис. Вот все как есть.

– Понятно.

– Не будь этого повода, не знаю, отважилась ли бы я подойти к тебе. Но раз уж оказалась здесь, через улицу, то набрала в грудь побольше воздуха и позвонила.

– Что ж, могу только порадоваться. – Я обвел зрительный зал рукой. – В конце концов, давненько мы с тобой вот так, вместе, не заглядывали в кино.

Софи не ответила: она любовалась свертком у себя под мышкой, поглаживая его свободной рукой.

– Носить теплое еще не время, – бормотала она, обращаясь больше к пальто, чем ко мне. – Так что особенно спешить некуда. Передадим через недельку-другую.

Мы добрались до начала очереди – и Софи, шагнув вперед, вытянула шею, желая получше разглядеть, что лежит на подносе, который держала в руках продавщица без фартука.

– Что ты возьмешь? – обратилась ко мне Софи. – Мне хочется мороженого – трубочку. Нет, лучше шоколадный брикет. Вон тот.

Заглянув Софи через плечо, я увидел на подносе привычный набор мороженого и шоколадных плиток.

Но, как ни странно, все сладости были в беспорядке сдвинуты к краям подноса, а посередине гордо красовалась большая потрепанная книга. Я склонился над ней.

– Это очень полезное руководство, сэр, – торопливо заговорила продавщица. – Горячо вам его рекомендую. Наверное, мне не следовало бы продавать его здесь таким вот образом. Но управляющий не запрещает нам торговать разными личными принадлежностями – правда, при условии, что мы этим не злоупотребляем.

На суперобложке была помещена фотография улыбающегося мужчины в комбинезоне: он стоял, взобравшись на середину стремянки, с кистью в руке и зажатым под мышкой рулоном обоев. Взяв книгу в руки, я обнаружил, что переплет начал отклеиваться.

– Собственно, эта книга принадлежала моему сыну, – продолжала женщина. – Но он теперь вырос и уехал в Швецию. На прошлой неделе я окончательно разобрала его вещи. Сохранила все, что дорого как память, а остальное выбросила. Однако два-три предмета сортировке не поддались. Вот это старое руководство, сэр, вряд ли подходит для хранения в качестве сувенира: это крайне нужная книга, в ней сказано, как работать по дому – отделать комнату, выложить ванную кафелем. Обучение идет постепенно, шаг за шагом, с помощью четких схем. Помнится, сын, когда подрос, находил книгу очень полезной. Я понимаю, она слегка потрепалась, но это в самом деле очень полезная книга. Я не прошу за нее много, сэр.

– Возможно, Борису она понравится, – сказал я Софи, бегло просматривая страницы.

– О, если у вас мальчик, сэр, лучше и не придумать. Сужу про собственному опыту. Наш сын в эти годы извлек из нее массу сведений. Малярное дело, отделка кафелем – здесь вы найдете все, что угодно.

Свет качал тускнеть – и я вспомнил, что мы еще не отыскали свои места.

– Спасибо, давайте.

Женщина осыпала меня благодарностями, когда я расплатился, и мы отошли с покупками.

– Приятно, что ты позаботился о Борисе, – заметила Софи, пока мы поднимались вверх по проходу. Она приподняла хрустящий сверток и снова прижала его к себе. – Странно думать, что у папы всю прошлую зиму не было годного пальто. Носить старое ему не позволяла гордость. Погода стояла мягкая, и потому особого значения это не имело. Но эту зиму ему так не продержаться.

– Конечно же нельзя.

– Я смотрю на ситуацию трезво. Папа стареет. Это постоянно у меня в голове. Думаю, например, об его уходе на пенсию. Он стареет – и от этого никуда не денешься. – Софи тихо добавила: – Передам ему пальто через пару недель. Будет отлично.

Огни гасли – и публика притихла в ожидании. Зал еще более наполнился, и у меня мелькнула мысль, не запоздали ли мы с поиском мест. Но когда опустилась темнота, в проходе появился билетер с фонариком и указал нам на два свободных сиденья в передних рядах. Мы с Софи протиснулись к ним, мямля извинения, и уселись как раз перед началом рекламы.

Большинство роликов рекламировали различные продукты местного бизнеса: казалось, им не будет конца. Фильм начался по крайней мере полчаса спустя, и я с облегчением встретил название моей любимой классической научно-фантастической ленты «2001: Космическая Одиссея», смотреть которую мне никогда не надоедало. Едва на экране возникли впечатляющие начальные кадры доисторического мира, я, испытывая внутреннее раскрепощение, увлеченно погрузился в перипетии фильма. Развитие сюжета достигло главной стадии – Клинт Иствуд и Юл Бриннер на борту космического корабля направляются к Юпитеру – и тут до меня донеслись слова Софи:

– Но погода может и перемениться. Вот так вдруг. Я решил, что ее замечание относится к фильму, и пробормотал в ответ что-то невнятное. Но спустя минуту-другую Софи заговорила снова:

– В прошлом году стояла такая же чудесная солнечная осень. Казалось, она и не кончится. Кофе распивали на улицах вплоть до самого ноября. Потом вдруг, прямо-таки за ночь, сильно похолодало. Нынче вполне может случиться точно так же. Наперед не скажешь, ведь верно?

– Да, согласен. – Теперь я, разумеется, сообразил, что она опять говорит о пальто.

– Однако пока еще особой срочности нет, – пробормотала Софи.

Когда я снова взглянул на нее, она вроде бы пристально следила за фильмом. Я тоже устремил глаза на экран, но вскоре в темноте кинозала на меня стали наплывать обрывочные воспоминания – и я вновь отвлекся.

Мне совершенно отчетливо вспомнилось, как я сидел в неудобном – похоже, даже грязном кресле с подлокотниками. Было, видимо, утро – серое и тусклое, и я держал перед собой газету. Борис лежал на ковре поблизости, рисуя в блокноте восковым мелком. Судя по возрасту Бориса (а выглядел он еще совсем малышом), с тех пор прошло, вероятно, лет шесть-семь, однако вспомнить, что это был за дом и где именно, я не мог. Дверь в соседнюю комнату была приотворена, и оттуда доносился говор женских голосов.

Сидя в неуклюжем кресле, я продолжал читать газету, пока еле уловимая перемена не то в повадке, не то в позе Бориса не заставила меня перевести взгляд на него. В чем было дело, я понял мгновенно. Борис ухитрился изобразить на листе совершенно узнаваемого Супермена. Он пытался сделать это уже не первую неделю, но, как мы его ни подбадривали, не в силах был добиться даже отдаленного сходства. А вот теперь, отчасти случайно, в сочетании с настоящим прорывом, так часто присущим детству, ему это неожиданно удалось. Рисунок был не вполне окончен (рот и глаза нуждались в доработке), и тем не менее я сразу же увидел, что за великую победу торжествовал Борис. Я бы не промолчал, если б не заметил тотчас, с каким напряжением он подался вперед, держа мелок над бумагой. Он колебался, угадал я, стоит ли дальше улучшать рисунок с риском его погубить. Я остро ощущал его затруднение, и меня так и подмывало громко сказать: «Борис, постой! Довольно. Остановись и покажи всем, чего ты добился. Покажи мне, потом своей маме, потом всем тем, кто разговаривает сейчас в соседней комнате. Какая разница, что рисунок не доведен до конца? Все удивятся и будут тобой гордиться. Остановись, иначе все погубишь!» Но я не произнес ни слова, продолжая следить за мальчиком поверх газеты. Наконец Борис собрался с духом и крайне осторожно начал наносить добавочные штрихи. Затем, преисполнившись уверенности, наклонился над блокнотом и принялся работать мелком более размашисто. Через миг он вдруг замер и молча уставился на рисунок. И вот тут (мне и посейчас вспоминается подступившая тогда горечь) я увидел, как Борис пытается спасти свою работу, лихорадочно черкая по бумаге мелком. Потом лицо его вытянулось, и, уронив мелок на рисунок, он поднялся и молча вышел из комнаты.

Весь этот эпизод подействовал на меня необыкновенно сильно, и я все еще пытался успокоить свои чувства, когда где-то рядом раздался голос Софи:

– Тебе этого не понять – не понять, скажи?

Я опустил газету, пораженный едкостью ее тона. Софи стояла посреди комнаты и смотрела на меня в упор:

– Тебе сроду не понять, чего мне это стоило! Даже близко не ощутить. Поглядите на него: сидит и читает газету! – Софи понизила голос, отчего он сделался еще более язвительным. – Вот в чем все дело! Он – не твой сын. Чего бы ты там ни говорил, а в этом вся разница. Ты никогда не проникнешься к нему той привязанностью, что настоящий отец. Погляди на себя! Тебе сроду не вообразить, что я пережила.

С этими словами Софи повернулась и исчезла в дверях.

Меня тянуло пойти за ней в соседнюю комнату (есть там гости или нет) и вернуть ее к себе для разговора. Но в итоге я положил дожидаться Софи на месте. И в самом деле: спустя несколько минут Софи появилась в комнате, однако что-то в ее повадке помешало мне заговорить – и она опять вышла. Хотя на протяжении получаса Софи входила и выходила еще не один раз, а я был полон решимости раскрыть перед ней всю подноготную, все же я сохранял молчание. Под конец, когда подходящий момент миновал, всякая попытка заговорить стала представляться мне нелепой, и я снова взялся за газету, донельзя подавленный и огорченный.

– Простите, – послышался позади голос, а к плечу прикоснулась рука. Обернувшись, я увидел, что сосед за спиной силится получше меня разглядеть.

– Это ведь мистер Райдер, не правда ли? Господи Боже, так оно и есть. Извините, пожалуйста, я сижу здесь все это время, но не узнал вас из-за плохого освещения. Меня зовут Карл Педерсен. Я надеялся познакомиться с вами на приеме утром. Разумеется, непредвиденные обстоятельства помешали вам прийти. Встретить вас вот здесь – это более чем кстати.

Мой сосед был седовлас, носил очки, а лицо его выражало доброту. Я устроился поудобнее и приготовился к разговору.

– О да, мистер Педерсен, я очень рад с вами познакомиться. Утром, действительно, все сложилось крайне неудачно. Я тоже с нетерпением ожидал встречи… э-э… со всеми вами.

– Случилось так, мистер Райдер, что сейчас в зале находятся и другие советники: все они весьма сожалеют, что не увиделись с вами утром. – Он огляделся в полумраке. – Если бы определить, где они сидят, я бы охотно познакомил вас по крайней мере с двумя-тре-мя. – Ерзая на месте, он изогнул шею, высматривая зрителей в задних рядах. – К несчастью, именно сейчас никого не могу разглядеть…

– Конечно же, я с огромным удовольствием познакомлюсь с вашими коллегами. Но теперь довольно-таки поздно; кроме того, они увлечены фильмом – и, вероятно, лучше это отложить. Случай наверняка подвернется – и не один.

– Я никого из них не вижу. – Сосед опять повернулся ко мне. – Какая жалость! Знаю только, что они где-то в зале. Во всяком случае, сэр, позвольте мне, как члену городского совета, заявить, что вы своим визитом оказали нам всем великую честь.

– Вы очень любезны.

– По общему мнению, мистер Бродский за день сделал в концертном зале значительные успехи. Три или четыре насыщенных репетиционных часа.

– Да, я слышал об этом. Великолепно.

– Любопытно, сэр, удалось ли вам сегодня посетить наш концертный зал?

– Концертный зал? Нет. К сожалению, все еще не имел случая…

– Конечно, конечно. Вы совершили долгое путешествие. Впереди у вас уйма времени. Я уверен, наш концертный зал произведет на вас большое впечатление, мистер Райдер. Это поистине прекрасное старое здание – и если что-то в городе мы оставили в забросе, то только не концертный зал. Прекраснейшее старинное здание, причем в самом привлекательном окружении. Парк Либмана. Вы увидите, что я хочу этим сказать, мистер Райдер. Приятная дорожка меж деревьев, потом вы ступаете на поляну – и концертный зал перед вами, вот он! Увидите собственными глазами, сэр. Идеальное место для сбора общества, вдали от уличного шума. Помню, в те дни, когда я был мальчиком, существовал оркестр, и в первое воскресенье каждого месяца все собирались перед концертом на этой поляне. Помню, как прибывало семейство за семейством, все нарядно разодетые: они подходили по дорожке между деревьев, приветствуя друг друга. А мы, дети, бегали повсюду. Осенью мы устраивали особую игру. Бегали вокруг, собирали опавшие листья, приносили их к сарайчику садовника и сваливали в кучу у стены. На стене сарайчика – вот на такой высоте – выделялась доска с пятном. Мы договаривались, что должны набрать столько листьев, чтобы куча достигла пятна, прежде чем взрослые начнут входить в здание. В случае неудачи весь город должен был взлететь на воздух – или что-то вроде того. И вот мы сновали туда-сюда с охапками мокрых листьев в руках! В моем возрасте легко впадаешь в ностальгию, мистер Райдер, но поверьте, счастливые были эти сборища. Огромные счастливые семьи. Настоящие прочные дружеские связи. Люди обращались друг с другом тепло и нежно. Когда-то у нас здесь было великолепное общество. На протяжении многих-многих лет. Мне скоро исполнится семьдесят шесть, и я могу лично это засвидетельствовать.

Педерсен замолк. Он по-прежнему, склонившись вперед, облокачивался на спинку моего сиденья, а глаза его были устремлены не на экран, а куда-то вдаль. Между тем по ходу фильма астронавты впервые поставили под сомнение мотивы компьютера HAL, управляющего всеми системами жизнеобеспечения на космическом корабле. Клинт Иствуд пробирался по внушающим клаустрофобию коридорам с длинноствольным револьвером, сохраняя на лице непроницаемое выражение. Я только-только начал вовлекаться в действие, как Педерсен заговорил снова:

– Нужно быть честным. Я не могу не испытывать к нему жалости. Я имею в виду мистера Кристоффа. Да, как ни странно это может вам показаться, но я испытываю к нему жалость. Я признавался в этом кое-кому из коллег – и они, верно, подумали: старикан выживает из ума, кто способен испытывать хоть каплю жалости к этому шарлатану? Но у меня, знаете ли, память получше, чем у других. Я помню, что происходило в то время, когда мистер Кристофф впервые появился в нашем городе. Разумеется, я сердит на него ничуть не меньше моих коллег. Но, видите ли, мне очень хорошо известно, что поначалу – в самом начале – выдвинул себя вперед вовсе не мистер Кристофф. Нет-нет, это… это сделали мы, мы сами. То есть люди, подобные мне, не отрицаю: я тоже пользовался тогда влиянием. Мы его поощрили. Мы его превознесли, осыпали лестью, изобразили дело так, будто ждем от него, что он раскроет нам глаза, поведет за собой. По крайней мере, часть ответственности за случившееся лежит на нас. Мои младшие коллеги в то давнее время, возможно, еще были не слишком заметны. Они знали только, что мистер Кристофф – центральная фигура, вокруг которой все вращается. Они забыли, что он вовсе и не просил для себя подобного положения. О да, я прекрасно помню приезд мистера Кристоффа в наш город. Тогда это был еще довольно молодой человек, совершенно самостоятельный, очень непритязательный, даже скромный. Если бы никто его не поддержал, не сомневаюсь, он с радостью ушел бы в тень, давал изредка концерты на частных вечеринках – и только. Но время выпало особое, мистер Райдер. Время оказалось неподходящее. Как раз в ту пору, когда мистер Кристофф появился у нас в городе, мы переживали… э-э… так сказать, нечто вроде вакуума. Мистер Бернд, художник, и мистер Фольмёллер, замечательный композитор, бывшие долгие годы во главе нашей культурной жизни, умерли один за другим – и от этого возникло некоторое ощущение шаткости. Всех нас глубоко опечалила кончина двух таких превосходных людей, но, на мой взгляд, многие ощущали также необходимость перемен. Пришел срок для чего-то нового и свежего. После стольких лет, когда эти два человека находились в центре внимания, несмотря на наше полное одобрение, неизбежно накопились те или иные претензии. И потому можете вообразить, какой шум поднялся, когда пронесся слух, что квартирант миссис Рот – профессиональный виолончелист, игравший с Готенберговским симфоническим оркестром и неоднократно выступавший с самим Казимиром Студзинским. Помню, как я лично принимал горячее участие в чествовании мистера Кристоффа. Помню хорошо, как все это протекало и как сдержанно вел он себя на первых порах. Теперь, оглядываясь на прошлое, я бы даже сказал, что ему недоставало уверенности в себе. Весьма возможно, что перед приездом к нам его постигли какие-то неудачи. Но мы устроили вокруг него суету, домогались его мнения чуть ли не на любой предмет – да, именно так все это и началось. Помню, я сам всячески старался внушить ему твердость перед первым выступлением. Он неподдельно робел. И в общем-то, первоначально предполагалось устроить совсем небольшой концерт в доме графини. До концерта оставалось всего два дня, когда выяснилось, какой ожидается наплыв слушателей, так что графиня принуждена была перенести место собрания в галерею Хольтмана. С того дня выступления мистера Кристоффа – а мы требовали хотя бы одного раза в полгода – проводились в концертном зале, из года в год возбуждая большие толки. Но в начале он особой охоты не выказывал. Не только в тот, самый первый раз. На протяжении нескольких лет нам приходилось всячески его убеждать. Потом, естественно, шумные восторги, аплодисменты, лесть сделали свое дело, и довольно скоро мистер Кристофф развернулся со своими идеями вовсю. «Я здесь расцвел», – часто слышали от него в то время. «Я расцвел, как только сюда приехал». Моя мысль, сэр, состоит в том, что это мы, мы сами его выдвинули. Сейчас я испытываю к нему жалость, хотя и готов признаться, что в городе я единственный в этом смысле человек. Как вы заметили, он вызывает немалый гнев. Я трезво оцениваю ситуацию, мистер Райдер. Надо быть беспощадным. Наш город близок к кризису. Широко распространилась нищета. Нужно исправлять положение – и почему бы не начать с самой сердцевины? Нам придется проявить жесткость, и какое бы сочувствие я к мистеру Кристоффу ни испытывал, иного выхода я не вижу. Он и все с ним связанное должны быть отодвинуты подальше, в темный угол нашей истории.

Я по-прежнему сидел, слегка повернувшись к Педерсену, показывая тем самым, что не перестаю слушать, однако фильм вновь начал поглощать мое внимание. Клинт Иствуд обращался в микрофон к жене, находившейся на земле, и по лицу его катились слезы. Приближалась знаменитая сцена, в которой Юл Бриннер, войдя в комнату, проверяет реакцию Иствуда хлопком в ладоши перед его носом.

– Простите, – поинтересовался я, – а как давно мистер Кристофф прибыл в ваш город?

Я задал этот вопрос почти бездумно, сосредоточившись главным образом на экране, и минуту-другую продолжал следить за фильмом, пока не ощутил, что Педерсен повесил голову с глубочайше пристыженным видом. Почувствовав на себе мой взгляд, он вскинул голову и сказал:

– Вы совершенно правы, мистер Райдер. Вы вправе нас упрекнуть. Прошло семнадцать лет и семь месяцев. Срок огромный. Ошибку, подобную нашей, допустить было легко, однако почему она не исправлялась так долго? Мне теперь понятно, какими мы выглядим перед человеком со стороны – вроде вас, сэр, и мне невероятно стыдно, не стану скрывать. Я не выставляю никаких оправданий. Нам понадобилась целая вечность, чтобы признать свой промах. Нет, не увидеть – но признать, просто для самих себя, это было трудно и отняло массу времени. Мы глубоко увязли с мистером Кристоффом. Практически каждый из членов городского совета приглашал его к себе в дом. Он неизменно восседал рядом с мистером фон Винтерштейном на ежегодном городском банкете. Его фотография украшала обложку нашего городского альманаха. Он написал предисловие к программе выставки Роггенкампа. Были и другие примеры его участия. Дело зашло далеко. Взять, к примеру, этот несчастный случай с мистером Либрихом… А, извините меня, кажется, я только что разглядел вон в той стороне мистера Кольмана, а с ним, если не ошибаюсь, при таком свете трудно что-либо различить, сидит мистер Шефер. Оба эти джентльмена присутствовали сегодня утром на приеме, и я знаю, как счастливы они будут с вами познакомиться. К тому же по вопросу, который мы с вами обсуждаем, я уверен, у них найдется, что сказать. Быть может, если вы согласитесь, давайте подойдем к ним поздороваться…

– Я буду польщен. Однако вы как раз собирались рассказать мне…

– О да, конечно. Так вот, этот несчастный случай с мистером Либрихом. Видите ли, сэр, задолго до прибытия мистера Кристоффа мистер Либрих был у нас одним из наиболее уважаемых скрипичных учителей. Он обучал детей лучших семейств. Им восхищались. Затем, вскоре после первого концерта, у мистера Кристоффа спросили, каково его мнение относительно мистера Либриха, а тот дал понять, что до мистера Либриха ему нет ни малейшего дела. Ему безразличны и его игра, и его методика. Мистер Либрих скончался несколько лет тому назад – и к тому времени потерял практически все. Учеников, друзей, положение в обществе. Это был всего лишь один-единственный пример. Признать, что мы заблуждались насчет мистера Кристоффа с самого начала, – способны ли вы вообразить всю чудовищность этого, сэр? Да, мы проявили слабость, согласен. Однако мы и понятия не имели о размахе нынешнего кризиса. Казалось, все были в основном довольны и счастливы. Год проходил за годом – если у кого-то и появлялись сомнения, то каждый держал их при себе. Но я не защищаю нашу преступную небрежность, сэр, ни на йоту. Тем более я, занимавший тогда пост в городском совете, несу на себе вину, как и все остальные. В конце концов, и мне невероятно стыдно в этом признаваться, в итоге именно городские жители, обыкновенные люди заставили нас вспомнить о нашей ответственности. Обычные горожане, чья жизнь к тому времени становилась все более тяжкой, явно нас опередили. Я точно помню тот момент, когда ситуация впервые для меня прояснилась. Это было три года тому назад, я возвращался домой после одного из концертов мистера Кристоффа – исполнялись, помнится, «Гротески для виолончели и трех флейт» Казана. Я спешил домой сквозь темный парк Либмана. Было довольно прохладно, и немного впереди я завидел мистера Колера, аптекаря. Зная, что он тоже был на концерте, я с ним поравнялся, и мы разговорились. Поначалу я из осторожности старался держать свои мысли при себе, но завязалась беседа, и я спросил, понравилось ли ему исполнение мистера Кристоффа. Да, понравилось, ответил мистер Колер. Голос его, должно быть, прозвучал как-то странно, поэтому чуть погодя я опять спросил, понравился ли ему концерт. На этот раз мистер Колер хотя и подтвердил, что да, понравился, он получил удовольствие, однако оговорил: манера мистера Кристоффа была, по его мнению, несколько функциональной. Да, он употребил именно это слово – «функциональный». Как можете себе представить, сэр, я крепко задумался, прежде чем снова открыть рот. Наконец я решил отбросить всякую осторожность и сказал: «Мистер Колер, я склонен с вами согласиться. На всем лежал отпечаток определенной сухости». На это мистер Колер заметил, что на ум ему прежде всего пришло слово «холодость». Мы приблизились к воротам парка. Пожелали друг другу спокойной ночи и расстались. Но я не спал почти всю ночь, мистер Райдер. Подобные мнения начинают выражать обычные люди, достойные горожане вроде мистера Колера. Было ясно, что притворству пора положить конец. Настала пора для нас – то есть для всех, кто пользовался влиянием, – откровенно признать свою ошибку, невзирая на любые осложнения… Ах, простите, но вон там рядом с мистером Кольманом сидит явно мистер Шефер. Оба они, насколько мне известно, имеют любопытные точки зрения на случившееся. Они поколением младше меня и потому всегда воспринимали вещи под немного другим утлом. Кроме того, я знаю, как сильно им хотелось утром с вами познакомиться. Прошу вас, давайте к ним подойдем.

Педерсен поднялся с места и, согнувшись, стал пробираться к проходу, бормоча извинения. В проходе он выпрямился и жестами поманил меня к себе. Несмотря на утомление, мне ничего не оставалось, как к нему присоединиться, поэтому я тоже поднялся и направился к проходу. По пути мне в глаза бросилось праздничное настроение, овладевшее публикой. Там и сям зрители обменивались шутками и замечаниями по поводу фильма; казалось, никто не имел ничего против моего неуклюжего продвижения. Наоборот, соседи старательно прятали ноги или охотно вскакивали, чтобы меня пропустить. Некоторые даже забирались на сиденье повыше, болтая ногами в воздухе с радостными возгласами.

В проходе Педерсен повел меня по покрытому ковром наклонному полу. Где-то в последних рядах он остановился и, указывая рукой вперед, произнес:

– После вас, мистер Райдер.

9

Я вновь стал протискиваться меж сидений, толкая зрителей; на этот раз по пятам за мной следовал Педерсен, бормотавший извинения от имени нас обоих. Скоро мы наткнулись на группу собравшихся в кучу людей. Нетрудно было определить, что они играют в карты: некоторые свешивались из заднего ряда, другие перегибались через спинку своего сиденья. Завидев нас, они оторвались от игры, а когда Педерсен меня представил, слегка привстали с мест. Снова они сели только тогда, когда я удобно устроился посередине, пожимая бессчетные руки, которые протягивались из темноты.

Ближайший ко мне человек был одет в пиджачную пару, воротник его был расстегнут, галстук развязан. От него пахло виски – и ему с трудом удавалось сосредоточить на мне свой взгляд. Его сотоварищ, глядевший через плечо, был худощав и веснушчат: он казался более трезвым, однако и у него галстук сбился набок. Я еще не успел всмотреться в прочих членов компании, как подпивший господин снова пожал мне руку со словами:

– Надеюсь, вам нравится фильм, сэр.

– Да, конечно. Собственно, это один из моих самых любимых.

– Ах вот как! Удачно, что его сегодня показывают. Мне тоже этот фильм по душе. Классика. Мистер Райдер, не желаете ли принять участие? – Он поднес свои карты мне к лицу.

– Нет, спасибо. Прошу вас, не прерывайте из-за меня игры.

– Я только что говорил мистеру Райдеру, – слышался за спиной голос Педерсена, – что здешняя жизнь не всегда была такой, какова она сейчас. Даже вы, джентльмены, будучи моложе меня, не сомневаюсь, могли бы подтвердить…

– О да, добрые старые деньки, – мечтательно произнес подпивший господин. – Да-да, все тогда, в старину, было лучше.

– Тео вспоминает о Розе Кленнер, – заявил веснушчатый господин, вызвав всеобщий смех.

– Чепуха! – запротестовал подпивший. – И прекратите подкалывать меня перед нашим досточтимым гостем.

– Верно, верно, – продолжал его друг. – В те дни Тео был по уши влюблен в Розу Кленнер. Иначе говоря, в нынешнюю миссис Кристофф.

– Сроду я не был в нее влюблен. Вдобавок я был тогда уже женат.

– Тем более прискорбно, Тео. Тем более прискорбно.

– Это полная чепуха.

– А я помню, Тео, – послышался новый голос из заднего ряда, – как ты часами нас изводил толками о Розе Кленнер.

– Я в ту пору не знал ее подлинной натуры.

– Именно ее подлинная натура тебя и привлекала, – настаивал голос – Ты всегда гонялся за женщинами, которые не задерживали на тебе взгляда дольше трех секунд.

– В этом есть доля истины, – подтвердил веснушчатый.

– Ни малейшей…

– Нет, позвольте мне объяснить мистеру Райдеру. – Веснушчатый положил руку на плечо подвыпившего приятеля и придвинулся ко мне ближе. – Нынешняя миссис Кристофф – мы по-прежнему частенько называем ее Роза Кленнер – местная девушка, нашего поколения, мы выросли вместе. Она и сейчас красива, а в те годы покорила нас всех. Она работала в галерее Шлегеля, которая теперь закрыта. Обычно она стояла за барьером, простой дежурной. Как правило, по вторникам и четвергам…

– По вторникам и пятницам, – вмешался подпивший.

– По вторникам и пятницам, извини. Естественно, Тео это помнил. В конце концов, он взял за правило ходить в галерею – это была небольшая белая комната – взял за правило ходить туда постоянно и делать вид, будто осматривает экспонаты.

– Чепуха…

– И ты был не единственный, не так ли, Тео? У тебя была уйма соперников. Юрген Хаазе. Эрих Брюль. Даже Хайнц Водак. Все они числились завсегдатаями.

– Еще Отто Рёшер, – ностальгически заметил Тео. – Он часто бывал там.

– Это так? Да, у Розы поклонников было хоть отбавляй.

– Я ни разу с ней не заговорил, – сказал Тео. – Только однажды, когда попросил каталог.

– Насчет Розы выяснилось вот что, – продолжал веснушчатый. – Все мы не успели еще стать подростками, как оказалось, что ни один из нас ей не ровня. Она прослыла совершенно невосприимчивой к любым авансам, которые отвергала самыми безжалостными способами. Вот почему бедняги вроде нашего Тео, поступая весьма разумно, даже и не пытались с ней заговорить. Однако стоило только известному лицу – какому-нибудь художнику, музыканту, писателю и так далее – оказаться проездом у нас в городе, она, отбросив всякий стыд, начинала ходить за ним по пятам. Она неизменно состояла в том или ином комитете, членство в котором открывало ей доступ к знаменитому визитеру. Она пробиралась на все приемы – спустя полчаса после начала буквально заговаривала припертого к стенке гостя, глядя ему прямо в глаза. Естественно, шли разные слухи – я разумею ее амурное поведение – но никто не мог ничего доказать. Она всегда была очень умна. Но если бы вы видели, как она кидалась на являвшихся к нам светил, вы бы не усомнились, что по крайней мере с некоторыми она вступала в близкие отношения. Редко кто способен был перед ней устоять: она обладала необыкновенной привлекательностью. Однако на местных жителей она даже и не смотрела.

– Ханс Йонгбод всегда утверждал, будто ее поддел, – вставил человек по имени Тео. Раздался дружный смех, несколько голосов презрительно повторили: «Ханс Йонгбод!» Педерсен, однако, обеспокоенно заерзал на месте.

– Господа, – начал он, – мы с мистером Райдером только что обсуждали…

– Я так с ней и не заговорил. Только один раз. Когда попросил каталог.

– А, Тео, брось! – Веснушчатый хлопнул товарища по спине, отчего тому пришлось согнуться. – Забудь. Посмотри, какая у нее сейчас судьба.

Тео, казалось, целиком ушел в свои мысли.

– Она была такой во всем. Не только в любви. У нее было время лишь для представителей артистического круга, а потом исключительно для подлинной элиты. К иным она не питала ни малейшего уважения. Здесь ее невзлюбили. Невзлюбили задолго до того, как она вышла замуж за Кристоффа.

– Если бы она не была так красива, – обратился ко мне веснушчатый, – ее ненавидели бы все до единого. А так всегда находились мужчины, подобные Тео, готовые поддаться ее чарам. Словом, в город к нам прибыл Кристофф. Профессиональный виолончелист, да еще сделавший прославленные записи! Роза вцепилась в него самым бессовестным образом. Ей было плевать, кто что подумает. Она-то знала, чего добивается, и отбросила всякие церемонии. Это было восхитительно в своем роде, хотя и отталкивающе. Кристофф был очарован – и в первый же год его пребывания у нас они поженились. Кристофф оказался тем, кого она ждала все это время. Что ж, надеюсь, она не прогадала. Шестнадцать лет состояла с ним в браке. Не так уж плохо. Но что теперь? Здесь с ним все кончено. Что она собирается делать дальше?

– Теперь ей даже и в галерее работы не получить, – сказал Тео. – За все годы она причинила нам слишком много боли. Ранила нашу гордость. С городом расквиталась – точно так же, как и сам Кристофф.

– Согласно одному мнению, – заявил веснушчатый, – Роза покинет город вместе с Кристоффом и не разлучится с ним, пока они не обоснуются где-нибудь на новом месте. Но вот мистер Дреммлер, – он указал пальцем на фигуру в переднем ряду, – убежден, что она останется здесь.

Человек, сидевший впереди, обернулся, заслышав свое имя. Он явно следил за дискуссией и потому веско произнес:

– О Розе Кленнер надо помнить, что ей свойственна робость. Я учился с ней в школе, мы были одноклассниками. Робость всегда ей сопутствовала, это ее проклятие. Город недостаточно для нее хорош, но чрезмерная боязливость мешает ей уехать. Ее робости многие не замечают, однако от нее ей никак не избавиться. Потому я и держу пари, что она останется. Останется и вновь попытает счастья. Будет надеяться подцепить какую-нибудь проезжую знаменитость. В конце концов, она все еще красивая женщина для своего возраста.

Высокий пронзительный голос из темноты сказал:

– Возможно, приударит за Бродским.

Эта реплика вызвала настоящий взрыв веселья.

– Вполне вероятно, – продолжал голос насмешливо-язвительным тоном. – Очень хорошо, он старик, да ведь и она уже немолода. Кто там еще в ее лиге? – дружный смех подбодрил говорившего. – Бродский для нее, в сущности, лучшая цель. Я бы его ей рекомендовал. В ином случае вся неприязнь, какую город питает к Кристоффу, обратится на нее. Но если она станет любовницей Бродского – или даже его женой, это лучший способ уничтожить всякую связь с Кристоффом. Что означает: она может просто-напросто сохранять свое… свое нынешнее положение.

Вокруг нас стоял сплошной хохот, зрители из трех передних рядов оборачивались к нам и принимали участие в веселье. Сидевший рядом со мной Педерсен кашлянул:

– Господа, прошу вас! Я огорчен. Что скажет обо всем этом мистер Райдер? Вы продолжаете думать о мистере Бродском – мистере Бродском, прошу не забывать, – думая о нем, вы продолжаете следовать своим старым представлениям. Вы изображаете себя в дурацком свете. Мистер Бродский больше не предмет для осмеяния. Как бы ни относиться к высказываниям мистера Шмидта о миссис Кристофф, личность мистера Бродского никоим образом не дает повода для забавы…

– Хорошо, что вы прибыли сюда, мистер Райдер, – вмешался Тео. – Но уже слишком поздно. Дела Дошли до такой точки, что попросту слишком поздно…

– Чепуха, Тео, – отрезал Педерсен. – Мы достигли оборотного момента, важного поворотного момента. Мистер Райдер и явился сообщить нам об этом. Не правда ли, сэр?

– Да…

– Слишком поздно. Мы проиграли. Почему бы нам не смириться с мыслью, что наш город – из числа обыкновенных бесстрастных и одиноких городов? Другие города смирились. По крайней мере, подчинимся доле прилива. Душа города – она не больна, мистер Райдер, она умерла. Теперь уже слишком поздно. Быть может, лет десять тому назад – тогда еще был шанс. Но не сейчас. Мистер Педерсен, – подвыпивший господин вяло указал на моего спутника, – вы, сэр. Это были вы и мистер Томас. И еще мистер Шмика. Все настоящие добрые джентльмены. Вы все кривили душой…

– Не будем начинать снова-здорово, Тео, – перебил веснушчатый. – Мистер Педерсен прав. Для покорного самоотречения время еще не настало. Мы открыли Бродского – мистера Бродского, и, насколько нам известно, он может…

– Бродский. Бродский. Слишком поздно. С нами покончено. Станем обычным бесстрастным современным городом – и ладно.

Рука Педерсена легла на мою:

– Мистер Райдер, мне очень жаль…

– Вы кривили душой, сэр! Семнадцать лет. Семнадцать лет у Кристоффа были развязаны руки – и он нигде не встречал сопротивления. А что вы предлагаете нам сейчас? Бродский! Мистер Райдер, теперь слишком поздно.

– Искренне сожалею, – обратился ко мне Педерсен, – что вам приходится слушать подобные разговоры.

Кто-то позади нас произнес:

– Тео, ты выпил лишнее и расстроен. Завтра утром тебе придется разыскать мистера Райдера и извиниться перед ним.

– Видите ли, – вмешался я, – мне интересно ознакомиться со всеми сторонами вопроса…

– Но это никакая не сторона! – запротестовал Педерсен. – Уверяю вас, мистер Райдер, мнения Тео ни в коей мере не являются типичными для нынешнего умонастроения горожан. Повсюду – на улицах, в трамваях – я улавливаю мощное чувство оптимизма.

Эти слова вызвали среди слушателей неясный гул одобрения.

– Не верьте этому, мистер Райдер, – сказал Тео, хватая меня за рукав. – У вас тут ничего не выйдет. Давайте проведем здесь, в кино, быстрый опрос. Спросим у разных людей…

– Мистер Райдер, – поспешно проговорил Педерсен, – я собираюсь идти домой, прилечь до утра. Фильм чудесный, но я видел его уже не один раз. Да вы и сами, сэр, должно быть, сильно утомлены.

– Оно верно, я очень устал. Мы могли бы уйти вместе, если не возражаете. – Повернувшись, я обратился к присутствующим: – Простите, господа, но, я думаю, мне пора вернуться в отель.

– Мистер Райдер, – озабоченно произнес веснушчатый, – пожалуйста, пока не уходите. Подождите, по крайней мере, когда астронавт демонтирует HAL.

– Мистер Райдер, – донесся голос из отдаленного ряда, – быть может, вы сядете здесь за игру вместо меня? Мне на сегодня достаточно. Тем более при таком свете карты и не разглядишь. А у меня зрение уже совсем не то.

– Вы очень добры, но я и в самом деле должен идти.

Я хотел пожелать присутствующим спокойной ночи, однако Педерсен, встав с места, уже пробирался к выходу. Я последовал за ним, на прощание помахав компании рукой.

Педерсен был явно расстроен тем, что произошло: по проходу он шагал молча, с опущенной головой. Покидая зал, я бросил последний взгляд на экран и увидел, как Клинт Иствуд готовится демонтировать осторожно пробуя гигантскую отвертку.

Ночная обстановка – мертвая тишина, холод, сгущающийся туман – оказались таким контрастом гомону теплого кинозала, что мы оба постояли на мостовой, словно не понимая, в какую сторону идти.

– Мистер Райдер, не знаю, что и сказать, – заговорил Педерсен. – Тео отличный парень, но иногда после солидного обеда… – Он безнадежно покачал головой.

– Не надо расстраиваться. Тем, кто много работает, нужно расслабиться. Вечер доставил мне большое удовольствие.

– Я просто сгораю от стыда…

– Прошу вас, давайте об этом забудем. Право же, мне все очень понравилось.

Мы двинулись в путь, наши шаги по пустой улице отдавались гулким эхом. Какое-то время Педерсен сосредоточенно молчал, потом произнес:

– Вы должны поверить мне, сэр. Мы никогда не преуменьшали трудностей, связанных с внедрением подобной идеи в наше сообщество. Я имею в виду идею насчет мистера Бродского. Могу заверить, что мы во всем проявили значительную осторожность.

– Да, не сомневаюсь.

– Поначалу мы тщательно отобрали тех, перед кем эту идею вообще можно было высказать. Представлялось жизненно важным, чтобы на первых порах о ней услышали только те лица, которые, скорее всего, отнесутся к замыслу сочувственно. Затем, через посредство этих лиц, мы позволили идее постепенно просочиться в более широкие слои общественности. Таким образом мы обеспечили замыслу в целом наиболее выгодную подачу. Вместе с тем мы приняли и другие меры. Устроили, в частности, ряд обедов в честь мистера Бродского, на которые приглашались только самые избранные. Сначала обеды проводились в узком кругу и почти что по секрету, но мало-помалу нам удалось раскинуть сеть пошире, заручившись растущей поддержкой со стороны. Далее, мы непременно добивались того, чтобы на любом важном публичном событии мистер Бродский появлялся среди наиболее значительных персон. К примеру, когда у нас гастролировал Пекинский балет, мы усадили его в одну ложу с мистером и миссис Вайс. И разумеется, единодушно положили за правило в личных разговорах отзываться о нем лишь в самых уважительных тонах. Мы усердно проводим в жизнь наш проект вот уже два года – и в основном результат нельзя не признать вполне удовлетворительным. Образ мистера Бродского в глазах общества определенно меняется. Настолько разительно, что мы сочли своевременным предпринять решающий шаг. Вот почему недавняя сцена выглядела столь обескураживающе. Те джентльмены – именно они должны были подавать пример. И если уж они берутся за старое, стоит им чуточку расслабиться, то чего мы вправе ожидать от широкой публики?.. – Педерсен умолк и вновь покачал головой. – Я чувствую, что меня подвели. И меня, и вас, мистер Райдер.

Педерсен снова замолчал. После паузы я сказал со вздохом:

– Общественное мнение всегда неподатливо. Мы прошли еще несколько шагов, потом Педерсен заговорил:

– Вам необходимо принять во внимание нашу исходную точку. Если вы взглянете на дело под этим углом, вникнете в наши мотивы, то, думаю, поймете, что мы добились громадного прогресса. Вы должны уяснить, сэр: мистер Бродский живет с нами уже довольно давно, но за все эти годы никто не слышал от него ни единого слова о музыке, не говоря уж об ее исполнении. Да, всем вроде бы известно, что когда-то у себя в стране он был дирижером. Мы и не воспринимали его в данном качестве, поскольку мистер Бродский никак себя с этой стороны не проявил. Откровенно признаться, до недавнего времени его и замечали-то только тогда, когда он крепко напивался и шел, пошатываясь, с громкими криками, через весь город. А так, в прочие дни, он оставался всего лишь тем отшельником, который живет наедине с собакой по Северному шоссе. Впрочем, это не совсем справедливо: его регулярно видели также и в библиотеке. Он являлся туда по утрам два-три раза в неделю, занимал обычное место у окна и привязывал собаку к ножке стола. Правилами воспрещалось приводить собак, однако библиотекари издавна решили, что проще всего смотреть на это сквозь пальцы. Гораздо проще, чем затевать с мистерохм Бродским сражение. Итак, порой его можно было видеть в библиотеке с собакой у ног, листающим груду книг – всегда те же самые пухлые тома по истории. Если кому-нибудь в зале случалось обменяться короткими репликами, пусть даже шепотом, или просто поприветствовать знакомого, мистер Бродский тотчас вскакивал и негодующе обрушивался на виновника. Теоретически он конечно же был прав. Но у нас в библиотеке за тишиной так строго не следили. Читателям при встрече всегда хочется немного поговорить – как и в любом другом общественном месте. И если принять во внимание, что мистер Бродский сам нарушал правила, приводя с собой собаку, неудивительно, что на него смотрели косо. Однако порой по утрам, его охватывало особое настроение. Он читал, сидя за столом, с возрастающе отрешенным видом. Замечали, как он смотрит в пространство перед собой, и на глаза его нередко наворачиваются слезы. Когда такое случалось, все понимали, что теперь можно и не понижать голоса. Обычно кто-нибудь предпринимал попытку. Если мистер Бродский никак не откликался, очень скоро все присутствующие затевали громкий разговор. Иногда – людская испорченность! – шум в библиотеке стоит такой, какого в отсутствие мистера Бродского сроду и не бывает. Помню, однажды я зашел туда вернуть книгу – и мне почудилось, будто я не где-нибудь, а на вокзале. Мне пришлось кричать чуть ли не во весь голос, чтобы меня услышали у стола выдачи. А мистер Бродский сидит, не шелохнувшись, посреди всего этого, погруженный в собственный мир. Печальное, надо сказать, зрелище он собой представлял. В утреннем свете он выглядел совсем раскисшим. С кончика носа свисала капля, взгляд казался отрешенным, развернутая страница была начисто забыта. Мне подумалось, что это жестоко – вытворять этакое рядом с ним. Окружающие его словно попирали, хотя я и не знал точно, в каком смысле. Однако на следующее же утро мистер Бродский был вполне способен так на них рявкнуть, что все вмиг бы замолчали. Что я пытаюсь вам втолковать, мистер Райдер: вот кем долгие годы был для нас мистер Бродский. Полагаю, слишком смело ожидать, что восприятие его окружающими может совершенно перемениться за сравнительно короткий срок. Достигнуты серьезные успехи, но… как вы только что сами видели… – Педерсеном, похоже, вновь овладело раздражение. – Им следовало бы знать лучше, – пробормотал он себе под нос.

Мы остановились у перекрестка. Туман заметно сгустился, и я потерял всякую ориентировку. Педерсен, оглядевшись вокруг, зашагал вперед, ведя меня по узкой улочке с рядами автомобилей, припаркованных на тротуарах.

– Я провожу вас до отеля, мистер Райдер. Домой мне по пути и так, и так. Надеюсь, отель вас вполне удовлетворяет?

– О да, все отлично.

– У мистера Хоффмана превосходное заведение. Он великолепный управляющий и в целом замечательный человек. К тому же, как вам известно, именно мистера Хоффмана мы должны благодарить за… э-э… оздоровление мистера Бродского.

– Да-да, разумеется.

Автомобиля на тротуаре вынуждали нас идти гуськом, и тогда мы переместились на середину улицы. Шагая бок о бок с Педерсеном, я заметил, что настроение его улучшилось.

– Насколько я знаю, – с улыбкой произнес он, – завтра вы направляетесь в дом графини, чтобы послушать записи. Наш мэр, мистер фон Винтерштейн, намеревается к вам присоединиться. Он жаждет где-нибудь в сторонке обсудить с вами положение дел. Но главное, конечно, это записи. Нечто совершенно необыкновенное!

– Да, я с нетерпением предвкушаю это событие.

– Графиня удивительная дама. Снова и снова она демонстрирует такой размах мышления, который повергает в стыд всех нас. Я не раз спрашивал ее, что впервые подало ей эту идею. «Предчувствие, – неизменно отвечает она. Однажды утром я проснулась с этим предчувствием». Что за дама! Добыть эти граммофонные пластинки было делом нелегким. Тем не менее она ухитрилась, обратившись за помощью в специализированный магазин в Берлине. Конечно, никто из нас тогда ничего не подозревал – а если б узнали, то просто подняли бы на смех всю затею. Но вот однажды она созвала нас к себе. Выдался приятный солнечный вечер – в прошлом месяце минуло два года. Нас было всего одиннадцать, и мы собрались в гостиной, не зная толком, чего ожидать. После угощения графиня без проволочек обратилась к нам. Мы мучились достаточно долго, сказала она. Пришло время действовать. Время признать, насколько мы заблуждались, и предпринять какие-то положительные шаги, дабы максимально устранить нанесенный ущерб. Иначе внуки и правнуки нам этого никогда не простят. Что ж, все это было не ново, мы уже месяцами изливали друг перед другом подобные чувства и потому в ответ на слова графини дружно закивали и вразнобой выразили свое одобрение. Однако графиня на этом не остановилась. Что касается мистера Кристоффа, сказала она, то в дальнейших мерах необходимости нет. Он теперь основательно дискредитирован по всему городу во всех отношениях. Однако это само по себе вряд ли способно дать обратный ход спирали несчастья, которая со все большей силой раскручивается в сердце нашего общества. Мы должны переломить настроение, начинать строить новую эру. Мы все и тут согласно закивали, как один, но опять-таки, мистер Райдер, подобными чувствами мы уже обменивались множество раз. Кажется, мистер фон Винтерштейн даже высказался в этом роде, хотя и в высшей степени галантно. И вот тогда графиня принялась раскрывать перед нами свои затаенные мысли. Решение проблемы, провозгласила она, весьма возможно, все это время находится среди нас самих. Она пустилась в дальнейшие объяснения – и поначалу, естественно, мы с трудом верили собственным ушам. Мистер Бродский? Тот, из библиотеки, – и тот, шатающийся пропойца? Неужели графиня всерьез говорит о мистере Бродском? Будь на месте графини кто-то другой, не сомневаюсь, мы бы просто покатились со смеху. Но графиня, помнится, сохраняла полную уверенность в себе. Она предложила нам устроиться поудобнее – послушать музыку, которую она для нас приготовила. Послушать самым внимательным образом. И начала проигрывать для нас те самые пластинки, одну за другой. Мы сидели и слушали, солнце за окнами клонилось к закату. Качество записи было неважным. Стереопроигрыватель у графини, как вы увидите завтра, довольно-таки устаревший. Но все это ровным счетом ничего не значило. Почти сразу же музыка нас всех зачаровала, погрузила в глубочайшую безмятежность. У иных на глаза навернулись слезы. Стало ясно: мы слушаем то, чего нам так остро недоставало все эти годы. Внезапно сделалось еще более непостижимым, чем когда-либо, как мы могли опуститься до восхваления какого-то типа мистера Кристоффа. Наконец-то мы слушали подлинную музыку. Выступление дирижера не просто невероятно одаренного, но такого, кто разделял наши ценности. Потом музыка умолкла, мы встали и начали разминать ноги – а слушали мы добрых три часа с лишком – и тут идея насчет мистера Бродского – мистера Бродского! – показалась нам все такой же абсурдной. Записи очень старые, напомнили мы. А мистер Бродский по причинам, лучше всего известным только ему самому, давным-давно забросил музыку. И кроме того, у него… есть свои проблемы. Непросто признать в нем человека, которого мы слышали. Мы задумчиво покачивали головами. Но вот графиня заговорила снова. Мы приближаемся к критической точке. Необходимо сохранять непредвзятость. Мы должны разыскать мистера Бродского, поговорить с ним, выяснить нынешнее состояние его способностей. Нет смысла напоминать что медлить никак нельзя. Каждый припомнит десятки плачевных исходов. Сколько жизней загублено одиночеством! Сколько семей, отчаявшихся вернуть счастье, которое раньше принималось за нечто должное! Именно в этот момент мистер Хоффман, управляющий нашего отеля, неожиданно прочистил горло и заявил, что он возьмет заботы о мистере Бродском на себя. Он берется – он произнес это очень торжественно, встав с кресла – берется лично оценить ситуацию, и если существует хоть малейшая возможность реабилитации мистера Бродского, тогда он, мистер Хоффман, возложит на себя за это персональную ответственность. Если мы доверим ему эту задачу, он поклянется не разочаровать ожидания общества. Это было, как я уже сказал, больше двух лет тому назад. С того дня мы изумленно следили за тем, как неукоснительно мистер Хоффман проводил в жизнь свое обещание. Дело шло не совсем гладко, но прогресс в итоге был достигнут разительный. И теперь мистер Бродский приведен в свое нынешнее состояние. Мы даже чувствуем, что настала пора для решающего шага. В конце концов, все, что мы можем сделать, это просто представить мистера Бродского в лучшем свете. В какой-то момент горожанам придется доверить суждение собственным глазам и ушам. Что ж, пока все указывает на то, что мы не переборщили с амбициями. Мистер Бродский репетировал регулярно и, судя по рассказам, полностью завоевал уважение оркестра. Со времени его последнего публичного выступления прошло столько лет, но утрачено, кажется, немногое. Страстность, утонченное восприятие, которые мы ощутили в гостиной графини в тот вечер, все это ждало где-то глубоко внутри и теперь постепенно пробуждалось. Да, у нас есть все основания полагать, что в четверг мистер Бродский станет предметом нашей гордости. Между тем, со своей стороны, мы сделали все от нас зависящее, чтобы обеспечить успех вечера. Штутгартский оркестр фонда Нагеля, как вам известно, не принадлежит к числу высших по рангу, но репутация его стоит очень высоко. Услуги его обходятся недешево. Тем не менее практически никто не протестовал против того, чтобы нанять оркестр ради такого наиважнейшего случая, никто не возражал и против названного срока. Сначала предполагалось, что репетиции продлятся две недели, но в итоге, с полного одобрения финансового комитета, мы продлили срок до трех недель. Содержать приезжий оркестр три недели, да еще прибавьте сюда гонорар, как вы понимаете, отнюдь не ничтожный расход, сэр. Однако никто и словечком не возразил. Все члены городского совета теперь осознали огромную важность вечера в четверг. Ясно, что мистеру Бродскому должны быть предоставлены самые широкие возможности. И все же, – Педерсен неожиданно вздохнул, – все же, как вы могли убедиться не далее как сегодняшним вечером, старые въевшиеся идеи трудно вытравить. Вот почему именно ваша помощь, мистер Райдер, ваше согласие приехать в наш скромный город могут оказаться для нас абсолютно решающими. Люди будут слушать вас так, как не станут никогда слушать никого из нас. В сущности, сэр, поверьте, настроение в городе переменилось просто от одного известия о вашем прибытии. Огромные ожидания возлагаются на вашу речь в четверг вечером. В трамваях и кафе ни о чем другом, собственно, и не говорят. Разумеется, я не знаю в точности, что вы для нас приготовили. Возможно, вы позаботились, чтобы не нарисовать слишком розовую картину. Возможно, вы предупредите нас о тяжкой работе, которая предстоит каждому из нас, если мы хотим заново возродить былое счастье. Вы с полным правом выскажете нам подобные предостережения. Но я знаю также, сколь искусно вы сумеете апеллировать к позитивной стороне вашего слушателя, к его общественной струнке. В любом случае не подлежит сомнению одно. После вашей речи никто в городе больше не увидят в мистере Бродском, как раньше, неопрятного старого пьянчугу. Вижу вашу озабоченность, мистер Райдер. Пожалуйста, не тревожьтесь. Наш город может смахивать на болото, однако бывают события, когда мы взмываем на высоту. Мистер Хоффман в особенности не жалеет сил ради того, чтобы выстроить поистине ослепительный вечер. Будьте уверены, сэр, явятся все более или менее заметные горожане. А что касается самого мистера Бродского, я уверен, он нас не подведет. Он превзойдет любые ожидания, ни капли не сомневаюсь.

На деле выражение моего лица, подмеченное Педерсеном, не имело ничего общего с «озабоченностью»: во мне все более нарастало недовольство собой. По правде говоря, мое предстоящее обращение к городу не только не было начато: я еще даже не завершил предварительные изыскания. У меня просто в голове не укладывалось, каким образом, при всем моем опыте, я ухитрился попасть в подобное положение. Я вспомнил, как днем, сидя в уютном атриуме отеля, я прихлебывал крепкий горьковатый кофе и снова и снова внушал себе важность строжайшего расписания на оставшиеся часы, дабы использовать ограниченный отрезок времени с наибольшей пользой. Созерцая туманный фонтан в зеркале напротив стойки, я даже представлял себя в ситуации, достаточно схожей с той, с какой столкнулся в кинотеатре: собеседники находятся под неотразимым впечатлением от моего авторитетного знакомства со всем диапазоном местных проблем; они немедленно подхватывают и на следующий день разносят по всему городу по крайней мере один из моих остроумных выпадов против Кристоффа. Вместо того я позволил отвлечь свое внимание на другие темы – и в результате за все время, проведенное в зале, не удосужился изречь ничего сколько-нибудь примечательного. Возможно даже, у них создалось впечатление обо мне как о не слишком воспитанной особе. Внезапно меня охватило жгучее раздражение против Софи за вызванную ею неразбериху и за способ, которым она вынудила меня едва ли не полностью отказаться от привычных стандартов.

Мы снова остановились – на этот раз уже перед самым отелем.

– Для меня это было большое удовольствие, – сказал Педерсен, протягивая мне руку. – Я очень надеюсь на то, что вы позволите мне в ближайшие дни разделять ваше общество. Но сейчас вы должны немного отдохнуть.

Я поблагодарил Педерсена, пожелал спокойной ночи и, как только его шаги стихли в темноте, вошел в вестибюль.

Дежурил все тот же молодой портье.

– Надеюсь, вам понравился фильм, – сказал он, вручая мне ключ.

– Да, очень. Спасибо, что подсказали. Я неплохо развеялся.

– Многие постояльцы считают, что это хороший способ закончить день. Да, Густав передает, что Борис был очень доволен своей комнатой и уснул в минуту.

– Отлично.

Я пожелал портье спокойной ночи и заторопился к лифту.

В номере я почувствовал, что за день покрылся коркой грязи, и, переодевшись в халат, начал готовиться к душу. Но пока оглядывал ванную, вдруг сник от сильнейшего приступа усталости. Все, на что я оказался способен, это кое-как добраться до постели и рухнуть прямо на покрывало, мгновенно погрузившись в глубокий сон.

10

Проспал я совсем недолго: над ухом зазвонил телефон. Выждав некоторое время, я все-таки сел в постели и снял трубку.

– Мистер Райдер? Это я. Хоффман.

Я надеялся узнать, почему меня вдруг разбудили, однако управляющий отелем больше ничего не добавил. Последовала неловкая пауза, и я снова услышал:

– Это я, сэр. Хоффман. – И после новой паузы: – Я здесь внизу, в вестибюле.

– Понятно.

– Простите, мистер Райдер, я вас, вероятно, от чего-то оторвал?

– Признаться, я как раз пытался немного вздремнуть.

Мое сообщение, казалось, озадачило Хоффмана, и он умолк. Я поспешил рассмеяться:

– Собственно говоря, прилег – просто так. По-настоящему, разумеется, мне не уснуть, пока… пока не сделаны все дела за день.

– Ясно, ясно. – В голосе Хоффмана слышалось облегчение. – Решили, так сказать, перевести дух. Вполне разумно. Что ж, во всяком случае, я буду ждать вас в вестибюле, сэр.

Я положил трубку и продолжал сидеть в нерешительности, не зная, как поступить. Усталость донимала меня по-прежнему – я не проспал и пяти минут; соблазнительно было вновь завернуться в одеяло и начисто забыть обо всех делах. Осознав, однако, что это невозможно, я выбрался из постели.

Обнаружив на себе халат, я хотел было его снять и одеться приличней, но тут мне пришло в голову, что спуститься вниз и поговорить с Хоффманом вполне можно и так. Глубокой ночью вряд ли кто мне встретится, кроме Хоффмана и портье, а этот мой наряд ненавязчиво, но вместе с тем недвусмысленно намекнет, что час поздний и что меня оторвали от сна. Я вышел в коридор и, немало раздосадованный, ступил в лифт.

Халат – по крайней мере, вначале – как будто возымел желаемое действие, так как Хоффман встретил меня словами:

– Простите, что нарушил ваш отдых, мистер Райдер. Все эти передвижения наверняка изрядно вас утомили.

Я и не пытался скрыть свою усталость. Проведя рукой по волосам, я сказал:

– Все в порядке, мистер Хоффман. Но я надеюсь, надолго это не затянется. У меня, по правде говоря, ноги подкашиваются.

– О нет, это будет недолго, совсем недолго.: – Отлично.

Я заметил, что на Хоффмане надет плащ, под ним – фрак с поясом, а также галстук-бабочка. – Вы, без сомнения, уже слышали плохую новость.

– Плохую новость?

– Это плохая новость, но позвольте мне сказать, сэр: я уверен, совершенно уверен, что ничего серьезного за ней не последует. Еще до окончания вечера, я надеюсь, вы будете в этом столь же твердо убеждены, мистер Райдер.

– Полагаю, что так, – кивнул я. Но тут же сообразил, что совсем запутался, и спросил напрямик: – Простите, мистер Хоффман, но о какой плохой новости идет речь? За последнее время их было так много. Хоффман встревоженно взглянул на меня:

– Много плохих новостей? Я усмехнулся:

– Например, стычки в Африке и так далее. Плохие новости отовсюду, – закончил я со смехом.

– Да, понимаю. Но я, разумеется, имел в виду плохую новость относительно собаки мистера Бродского.

– Ах, вот как! Собака мистера Бродского…

– Согласитесь, сэр, что это крайняя незадача. Более чем некстати. Продвигаешься вперед с величайшей осмотрительностью – и вдруг вывертывается невесть что! – Он сердито вздохнул.

– Да, это ужасно. Просто ужасно.

– И все-таки я повторяю, у меня есть уверенность. Да, я уверен, к серьезным осложнениям это не приведет. Итак – что, если нам отправиться немедленно? В самом деле, если вдуматься, вы были совершенно правы, мистер Райдер. Сейчас гораздо более подходящий момент. То есть мы прибудем не слишком рано и не слишком поздно. Совершенно верно, нужно воспринимать подобные вещи спокойно. Никогда не впадать в панику. Итак, сэр, в путь!

– Э-э, мистер Хоффман… Я, кажется, не совсем правильно рассудил, во что одеться. Быть может, вы позволите мне отлучиться на несколько минут наверх и снять халат?

– О! – Хоффман бегло меня оглядел. – Вы выглядите великолепно, мистер Райдер. Пожалуйста, не беспокойтесь. А теперь, – он озабоченно взглянул на часы, – я предлагаю не задерживаться. Да-да, сейчас самая пора. Прошу вас.

Снаружи было темно, лил непрерывный дождь, обошел вслед за Хоффманом здание отеля – и по дорожке мы вступили на небольшую автомобильную стоянку, где находилось пять или шесть машин. К заборному столбу был прикреплен одинокий фонарь, при свете которого под ногами виднелись обширные лужи.

Хоффман ринулся к большому черному автомобилю и открыл настежь дверцу для пассажиров. Шлепая к автомобилю, я ощущал, как в мои теплые домашние туфли просачивается влага. Уже забираясь в машину, я одной ногой наступил в глубокую лужу и совершенно вымочил туфлю. У меня вырвалось громкое восклицание, но Хоффман уже поспешно занимал место водителя.

Пока он покидал стоянку, я всячески старался обсушить ноги о мягкое покрытие. Взглянув в окно, я увидел, что мы уже мчимся по главной улице, и с удивлением отметил, насколько усилился поток транспорта. Более того, ожили многие магазины и рестораны, и за ярко освещенными витринами перемещались целые толпы покупателей. По мере нашего продвижения поток машин все возрастал, пока где-то в самой сердцевине города, зажатые тремя рядами машин, мы не застряли намертво. Хоффман взглянул на часы, а потом в отчаянии хватил кулаком о руль.

– Неудачно получилось, – сочувственно заметил я. – Ведь еще совсем недавно я был свидетелем того, как весь город был погружен в сон.

Хоффман, занятый своими мыслями, рассеянно ответил:

– С транспортом в городе положение все хуже и хуже. Не знаю даже, есть ли какой выход. – Он снова ударил по рулю.

Минут пять мы понемногу продвигались вперед молча. Хоффман тихо произнес:

– Мистер Райдер путешествует.

Я решил, что ослышался, но он повторил эти слова еще раз, слегка взмахнув рукой, и тогда я догадался, что он репетирует заготовленную фразу, которая по прибытии должна объяснить наше опоздание:

– Мистер Райдер путешествует. Мистер Райдер – путешествует.

Пока мы пробивались через плотные заторы ночного транспорта, Хоффман время от времени продолжал бормотать вполголоса фразы, разобрать которые мне не удавалось. Он целиком ушел в свой собственный мир – и с каждой минутой выглядел все более взвинченным. Однажды, когда мы не успели проскочить на зеленый свет, до меня донеслось восклицание: «Нет-нет, мистер Бродский! Это было замечательное, замечательное создание!»

Наконец после поворота мы оказались на пути за городскую черту. Здания вскоре исчезли, и по обе стороны дороги пролегали темные пустые пространства – очевидно, фермерские поля. Машины попадались редко, что позволило нашему мощному мотору набрать скорость. Хоффман заметно смягчился – и в обращении ко мне вернулась его обычная любезная манера:

– Скажите мне, мистер Райдер, вы всем довольны у нас в отеле?

– О да, все чудесно, благодарю вас.

– Комната вас вполне устраивает?

– О да, вполне.

– А как постель – удобна?

– Лучше некуда.

– Я потому спрашиваю, что постелями мы особенно гордимся. Мы обновляем матрасы через очень короткие промежутки времени. Ни в одном отеле в нашем городе их не заменяют так часто. Это неоспоримый факт. Матрасы, которые мы выбрасываем, многим из наших так называемых конкурентов служили бы еще несколько лет. Известно ли вам, мистер Райдер, что если поставить в длину все использованные матрасы, которые мы выбрасываем в продолжение пяти финансовых лет, то линия протянулась бы от здания городского совета прямо через фонтан за угол Штерн-гассе и достигла бы аптеки мистера Уинклера?

– Неужто? Это впечатляет.

– Мистер Райдер, позвольте мне быть откровенным. Я основательно размышлял о вашей комнате. Естественно, что в дни, предшествовавшие вашему прибытию, я массу времени уделил выбору комнаты. Во многих отелях на вопрос: «Какой номер в заведении лучший?» – отвечают просто. Но мой отель – совсем не тот случай, мистер Райдер. За годы я уделил уйму внимания самым различным комнатам. Бывало, что на меня нападала – ха-ха! – как выразились бы некоторые, одержимость той или иной комнатой. Стоит мне увидеть потенциальные возможности какого-то номера, я тотчас начинаю думать об этом целыми днями, а затем с величайшим тщанием переделываю его с тем, чтобы достичь максимально полного совпадения с моим проектом. Не всегда мне это удается, но в ряде случаев, после серьезных трудов, результаты оказались близки к моему замыслу, а это, согласитесь, не может не радовать. А затем – вероятно, это недостаток моего характера – не успеваю я довести переделку номера до победного конца, как меня захватывает другая цель. Толком еще не опомнившись, я уже с головой погружаюсь в новый план. Да, некоторые считают это одержимостью, но я не вижу тут ничего худого. Что может быть скучнее отеля, где все комнаты выполнены в соответствии с одной и той же избитой концепцией? Я же полагаю, что каждый номер должен быть продуман с учетом его собственных неповторимых свойств. Словом, мистер Райдер, я хочу сказать вот что: в отеле у меня нет ни одного номера-фаворита. После длительных раздумий я пришел к заключению, что более всего вас устроит тот номер, который вы сейчас занимаете. Но, познакомившись с вами, я в этом уже не так уверен.

– Нет-нет, мистер Хоффман! – запротестовал я. – Номер просто отличный.

– Но я думаю об этом непрерывно с утра до вечера с тех самых пор, как мы встретились, сэр. Мне кажется, по темпераменту вы скорее подходите к другой комнате. Знаю какой: возможно, утром я вам ее покажу. Не сомневаюсь, она вам понравится больше.

– Нет, мистер Хоффман, в самом деле… Номер, где я живу…

– Простите мою откровенность, мистер Райдер. Ваш приезд подверг комнату, которую вы сейчас занимаете, первому настоящему испытанию. Видите ли, после выработки концепции четыре года назад в этой комнате впервые поселился поистине выдающийся гость. Разумеется, я и в мыслях не имел, что когда-нибудь вы, собственной персоной, почтите нас своим присутствием. Но дело в том, что работал я над этой комнатой, представляя себе человека, весьма схожего с вами. Так вот: только теперь, с вашим приездом, номер используется по тому назначению, которое ему отводилось. И я вижу ясно, что четыре года тому назад допустил несколько существеннейших промахов. Этого трудно избежать, даже с моим опытом. Вне всякого сомнения, я разочарован. Сочетание оказалось неудачным. Я предлагаю вам, сэр, перебраться с нашей помощью в номер 343 – он, я чувствую, гораздо ближе вам по духу. Там вам будет спокойней – и сон тоже улучшится. Что касается вашего теперешнего номера, он целыми днями не выходит у меня из головы. Я всерьез намереваюсь в нынешнем виде его ликвидировать.

– Мистер Хоффман, не надо!

Я выкрикнул это с такой силой, что Хоффман оторвал взгляд от дороги и воззрился на меня в изумлении. Быстро спохватившись, я со смехом сказал:

– Я хотел только вас попросить не пускаться из-за меня в такие расходы и хлопоты.

– Я пойду на них ради собственного спокойствия, заверяю вас, мистер Райдер. Мой отель – это дело всей моей жизни. Я допустил грубейший просчет относительно той комнаты. Не вижу другого решения, как только полностью ее уничтожить.

– Мистер Хоффман, эта комната… Дело в том, что я испытываю к ней привязанность. Мне там поистине очень хорошо.

– Не понимаю вас, сэр. – Хоффман выглядел неподдельно растерянным. – Комната явно с вами не согласуется. Теперь, когда мы с вами познакомились, я могу утверждать это определенно. Вы проявляете деликатность. Я с удивлением узнал, что вы питаете к этой комнате особую привязанность.

Я вдруг рассмеялся – возможно, без необходимости слишком громко.

– Ничуть. Особую привязанность? – Я снова залился смехом. – Комната как комната, и ничего больше. Если требуется ее уничтожить – значит, уничтожить! Я охотно переселюсь в другой номер.

– А, я очень рад слышать от вас подобное мнение. Не только до вашего отъезда, но и долгие годы спустя меня мучила бы мысль о том, что однажды вы останавливались в моем отеле и были вынуждены терпеть такие неудобства. Просто не понимаю, о чем я думал четыре года тому назад. Стопроцентный просчет!

Мы мчались сквозь темноту, долгое время не видя встречных фар. В отдалении кое-где смутно различались фермерские постройки, однако в основном по обе стороны лежала пустая непроглядная чернота. Хоффман не сразу нарушил молчание:

– Жестокое невезение, мистер Райдер. Пес, конечно, был уже немолодой, но легко мог протянуть еще года два-три. И подготовка шла так хорошо. – Он покачал головой. – Совсем, совсем не вовремя. – Обернувшись ко мне, он продолжал: – Но я уверен, все обойдется. Да, в этом я ни капли не сомневаюсь. Его теперь с пути не сбить, даже такими штуками.

– Может быть, мистеру Бродскому следует предложить другую собаку в виде подарка? Скажем, молодого щенка.

Я предложил это, почти не раздумывая, но Хоффман изобразил на лице глубокую сосредоточенность.

– Не знаю, мистер Райдер, не знаю. Нужно уяснить, насколько сильно мистер Бродский был привязан к Бруно. В другой компании его почти не видели. Он наверняка погрузится в траур. Но, думаю, вы правы: теперь, когда Бруно нет, мы должны скрасить ему одиночество. Может, каким-то другим животным. Чем-то утешить. Предположим, птицей в клетке. А потом, со временем, когда он будет подготовлен, можно будет преподнести и собаку. Пока не знаю.

Хоффман умолк – и мне показалось, что мысли его переключились на что-то иное. Но, не отрывая взгляда от разматывающейся перед нами дороги, он вдруг свирепо прошептал:

– Вол! Да, вол, вол, вол!

Однако меня уже настолько утомила вся эта история с собакой Бродского, что я молча откинулся на спинку сиденья с надеждой провести остаток пути в покое. Пытаясь кое-что выяснить относительно вечера, на который мы направлялись, я заметил:

– Думаю, мы не слишком опоздаем?

– Нет-нет. В самый раз, – отозвался Хоффман рассеянно. И я вновь услышал, как он яростно бормочет: – Вол! Вол!

Вскоре мы свернули с большой дороги и оказались в благодатном фешенебельном жилом квартале. В темноте виднелись большие дома, нередко окруженные высокой стеной или живой изгородью. Хоффман осторожно вел машину по тенистым авеню, не переставая шепотом твердить свое словечко.

Через высокие железные ворота мы въехали во двор внушительной резиденции. Здесь уже было припарковано немало автомобилей – и управляющий отелем не сразу нашел для себя место. Выйдя наружу, он торопливо зашагал к главному входу.

Я слегка помедлил, изучая дом с целью уяснить, что за собрание здесь намечено. Фасад здания состоял из длинного ряда огромных окон, доходящих почти до земли. Большинство окон за шторами было освещено, однако что творится внутри, разглядеть было нельзя.

Хоффман позвонил в дверной звонок и жестом пригласил меня к нему присоединиться. Когда я вышел из машины, дождь сменился мелкой изморосью. Я плотнее запахнулся в халат и устремился к дому, старательно огибая лужи.

Дверь отворила горничная, которая провела нас в просторный холл, украшенный величественными портретами. Хоффман был ей явно знаком: забирая плащ, она обменялась с ним беглыми репликами. Хоффман задержался у зеркала, поправляя галстук, а затем повел меня дальше.

Мы вступили в залитую светом огромную комнату, где прием был в полном разгаре. Присутствовало никак не менее сотни гостей в элегантных вечерних костюмах: они держали в руках бокалы и беседовали между собой. Пока мы стояли на пороге, Хоффман поднял передо мной руку, словно желая меня защитить, а сам выискивал глазами кого-то в зале.

– Его еще здесь нет, – наконец пробормотал он. Потом с улыбкой обратился ко мне: – Мистера Бродского здесь еще нет. Но я уверен, более чем уверен, что он скоро появится.

Хоффман снова оглядел зал и, казалось, на минуту впал в нерешительность.

– Если вы подождете здесь одну минуту, мистер Райдер, я пойду и приведу графиню. О, если не возражаете, то встаньте чуточку в сторону – ха-ха! – вот сюда, подальше от глаз. Как вы помните, вы же – наш основной сюрприз. Прошу вас, я скоро вернусь.

Хоффман шагнул в зал – и я видел, как он пробирается между гостями, своим озабоченным видом разительно контрастируя с царившим вокруг него весельем. Кое-кто пытался с ним заговорить, но Хоффман всякий раз уклонялся с рассеянной улыбкой. Скоро я потерял его из виду и, по-видимому, немного подался вперед, надеясь вновь выискать его в толпе. Должно быть, меня заметили, и я услышал голос рядом с собой:

– А, мистер Райдер, вы приехали? Как чудесно, что вы наконец-то с нами!

Крупная женщина лет шестидесяти положила руку мне на плечо. Я с улыбкой промямлил какую-то любезность, на что она отозвалась:

– Всем собравшимся не терпится познакомиться с вами. – Сказав это, она настойчиво повлекла меня за собой в самую гущу толпы.

Пока я проталкивался вслед за ней между гостями, женщина принялась задавать мне вопросы. Поначалу это были обычные расспросы о здоровье, о путешествии. Но затем, по мере нашего продвижения вперед, мне пришлось детально отчитываться о своей жизни в отеле. В самом деле, моя собеседница вникала в такие подробности: например, понравилось ли мне мыло; по вкусу ли мне ковер в вестибюле, – что я поневоле заподозрил в ней профессиональную соперницу Хоффмана, сильно раздосадованную моим пребыванием в его заведении. Однако ее манера держаться и снисходительные кивки, которыми она отвечала на приветствия окружающих, исключали сомнения в том, что именно она – хозяйка вечера; да, по всему было видно: это и есть графиня.

Я предполагал, что мы направляемся в какую-то определенную часть зала или же к какому-то конкретному человеку, но очень скоро у меня создалось впечатление, будто мы просто медленно движемся по кругу. Не раз я совершенно отчетливо сознавал, что вот здесь, на этом месте, мы побывали по крайней мере дважды. Любопытным мне показалось и то, что хотя все головы поворачивались в сторону хозяйки, она не делала ни малейшей попытки меня кому-либо представить. Иные время от времени вежливо мне улыбались, однако особого интереса ко мне никто не проявлял. Если я проходил мимо беседующих, разговор ни на минуту не прерывался. Я испытывал легкое недоумение, будучи приучен к потоку вопросов и комплиментов.

Очень скоро, впрочем, я ощутил в общей атмосфере зала нечто не совсем обычное: в приподнятой веселости чувствовалась какая-то натянутость, даже театральность, хотя я и не мог сразу уловить, что именно. Но вот нашей прогулке настал конец: графиня заговорила с двумя дамами, усыпанными драгоценностями, а я получил возможность оглядеться и собрать кое-какие впечатления. Только тогда мне стало ясно, что мы вовсе не на вечеринке с коктейлями: все собравшиеся приглашены на обед, который должен был начаться по крайней мере двумя часами раньше, однако графиня и ее близкие вынуждены были отложить начало обеда ввиду отсутствия как Бродского – официального почетного гостя, так и меня – главного сюрприза вечера. Далее, продолжая озираться вокруг, я постепенно начал понимать, что произошло перед нашим прибытием.

Предполагаемый обед должен был быть наиболее пышным торжеством из всех, что устраивались в честь Бродского. Предваряя к тому же поворотное событие, намеченное на вечер четверга, он изначально обещал немалые волнения, а опоздание Бродского еще более усилило напряженность. Поначалу, впрочем, гости – а все они прекрасно сознавали свою принадлежность к городской элите – сохраняли спокойствие, старательно избегая самого отдаленного намека, в котором можно было бы усмотреть сомнение в благонадежности Бродского. Большинство, собственно, даже и не упоминало его имени, выражая свою озабоченность лишь бесконечными прениями относительно того, когда подадут обед.

Затем распространилась новость о собаке Бродского. Как получилось, что подобное известие преподнесли столь необдуманно, не совсем ясно. Вероятно, позвонили по телефону, и кто-то из ведущих деятелей города, сбитый с толку желанием разрядить обстановку, проболтался гостям. Весть быстро облетела собравшихся, и без того истомленных тревогой и голодом: последствия допущенной ошибки, разумеется, нетрудно было предвидеть. По залу мгновенно побежали самые дикие слухи. Бродского нашли вдребезги пьяного в обнимку с трупом своего любимца. Бродского обнаружили барахтающимся в уличной луже и несущим полную невнятицу. Бродский, вне себя от горя, пытался покончить с собой, выпив парафин. Последняя версия вела свое происхождение от инцидента, имевшего место несколько лет тому назад: тогда, действительно, Бродского, во время запоя, спешно доставил в больницу сосед-фермер. Впрочем, глотнул Бродский парафина с целью самоубийства или же просто спьяну, по ошибке, так и осталось невыясненным. В результате, под влиянием этих слухов, повсюду в зале начались толки самого отчаянного свойства.

«Собака была для него всем. Теперь ему никогда не оправиться. Надо смотреть правде в глаза: нас отбросило к стартовой черте».

«Придется отменить концерт в четверг. И немедленно. Кроме катастрофы, ничего иного не выйдет. Если затею не прекратить, горожане второй возможности больше нам не дадут».

«С этим типом всегда было слишком рискованно связываться. Не следовало заходить так далеко. И что, что теперь? Все пропало, пропало безвозвратно».

При всем старании графини и ее помощников держать ситуацию под контролем, не удалось предотвратить сумятицы и громких криков, раздавшихся почти в самой середине зала.

Многие ринулись к центру события, кое-кто в панике ретировался. Произошло следующее: один из молодых членов городского совета припечатал к паркету толстенького лысого человека, в котором все тотчас узнали ветеринара Келлера. Напавшего оттащили в сторону, однако он так крепко вцепился в лацканы пиджака Келлера, что с полу подняли сразу обоих.

– Я сделал все, что мог! – вопил побагровевший Келлер. – Все, что мог! А что еще от меня зависело? два дня тому назад животное было в полном порядке!

– Лгун! – рявкнул его противник и предпринял было новую атаку. Его снова оттащили подальше, но теперь некоторые из свидетелей, увидев в Келлере подходящего козла отпущения, принялись обвинять его во всех грехах. Отовсюду слышались упреки в преступной халатности, укоряли ветеринара и в том, что он поставил под угрозу будущее всего городского сообщества. Чей-то голос выкрикнул: «А котята Бройерсов? Вы с утра до ночи сидите за бриджем, из-за вас котята умерли один за другим…»

– Я играю в бридж только раз в неделю, но даже тогда… – охрипшим голосом запротестовал ветеринар, однако слова его мигом потонули в гуле возмущения. Вдруг оказалось, что в зале едва ли отыщется человек, который не таил бы давней обиды на ветеринара за того или иного домашнего любимца. Один из присутствующих прокричал, что Келлер задолжал ему деньги; другой, что Келлер не вернул ему садовые вилы, взятые на время шесть лет тому назад. Враждебность по отношению к ветеринару достигла такого накала, что вполне естественным образом агрессивного противника Келлера прежние руки удерживали теперь значительно слабее. Когда последний произвел новый решительный рывок, на этот раз он тем самым как бы выражал чувства большинства. Положение грозило стать более чем неприятным, но тут послышался громовой голос, заметно охладивший горячие головы.

Моментально воцарившаяся в зале тишина была вызвана, пожалуй, скорее удивлением перед личностью заговорившего, нежели какой-либо присущей ему властью. Все глаза обратились к возвышению, на котором стоял не кто иной, как Якоб Каниц – славившийся в городе по преимуществу своей робостью. Якоб Каниц – теперь ему было под пятьдесят – с незапамятных времен отправлял одну и ту же унылую канцелярскую должность в городской ратуше. Едва ли кто ожидал, что он может высказать какое-то мнение – и уж тем более возразить или вступить в спор. Близких друзей у него не было; несколько лет тому назад он перебрался из домика, который арендовал с женой и тремя детьми, в крошечную мансарду по той же улице. Если кто-то интересовался данной ситуацией, Каниц намекал, что очень скоро намерен воссоединиться с семьей, однако годы проходили, а все оставалось на своих местах. Между тем, в основном благодаря неизменной готовности выполнять множество светских поручений, сопряженных с организацией культурного события, он сделался признанным и даже опекаемым членом артистических кругов города.

Собравшиеся в зале не успели опомниться от удивления, как Якоб Каниц – вероятно, не рассчитывавший на длительный прилив храбрости – торопливо заговорил:

– Другие города? Я не касаюсь Парижа! Или Штутгарта! Я имею в виду маленькие города, не больше нашего. Соберите вместе их лучших жителей, поставьте их перед лицом кризиса вроде нынешнего, как они себя поведут? Спокойно, уверенно. Эти люди знают, что делать, как поступать. Вы – я обращаюсь к вам ко всем – все мы, присутствующие здесь, мы лучшие люди города. Задача вполне нам по силам. Совместно мы способны преодолеть этот кризис. Жители Штутгарта затеяли бы драку? Для паники пока нет никаких оснований. Нет необходимости сдавать позиции, разжигать междоусобицу. Ладно, пусть, собака – это действительно проблема, но до конца еще далеко, все это еще ничего не значит. В каком бы состоянии ни находился мистер Бродский в данный момент, мы можем вновь направить его по прежнему курсу. Мы способны на многое, при условии, что каждый сегодня сыграет свою роль. Я уверен, что способны, это наш долг. Мы должны направить его в прежнее русло. Ибо если мы отступим, если не поладим друг с другом и не добьемся цели именно сегодня, нас ждут одни только несчастья, вот что я вам говорю! Да, глубокие безысходные несчастья! Нам не к кому больше обратиться, кроме мистера Бродского, другого сейчас нет. Возможно, в данную минуту он идет сюда. Мы должны сохранять невозмутимость. А мы что делаем – машем кулаками? Жители Штутгарта затеяли бы драку? Нам нужна ясность в мыслях. Как бы мы чувствовали себя на его месте? Мы должны показать, что все скорбим вместе с ним, что весь город разделяет его горе. И еще, друзья, подумайте о том, как бы его приободрить. О да! Нельзя провести весь вечер в скорби, внушить ему, что в жизни больше ничего не осталось; так он может вернуться и к… Нет-нет! Нужен точный баланс! Мы должны проявить и веселье, показать ему, что жизнь продолжается вовсю, что все мы заботимся о нем, возлагаем на него надежды. Да, мы должны попасть в самую точку, эти несколько часов вести себя как нужно. Быть может, сейчас он направляется к нам, один Бог знает, в каком состоянии. Предстоящие несколько часов – они будут решающими, решающими. Мы должны попасть в нужную точку. Иначе нас ожидает одно лишь несчастье. Мы должны… мы должны…

Здесь Якобом Каницем овладела растерянность. Он, не произнося ни слова, простоял на возвышении еще несколько секунд, охваченный все нараставшим замешательством. Последний проблеск пережитого им волнения позволил ему вперить в аудиторию пронзительный взгляд, затем он смущенно сгорбился и сошел вниз.

Тем не менее этот нескладный призыв немедленно возымел результат. Якоб Каниц еще продолжал говорить, но по залу уже прокатился негромкий гул одобрения, и многие укоризненно толкали в плечо задиру, который стыдливо переминался с ноги на ногу. За уходом Якоба Каница со сцены последовало неловкое молчание, а потом повсюду в зале началось серьезное, но спокойное обсуждение мер, которые необходимо было предпринять при появлении Бродского. Очень скоро все сошлись на том, что Якоб Каниц высказался довольно точно и здраво. Задача состояла в правильном соблюдении баланса между печалью и веселостью. Каждый из присутствующих, без исключения, должен был тщательно следить за общей атмосферой. Среди собравшихся распространилось чувство решимости: постепенно все стали держаться раскованно, обмениваясь улыбками, небрежными репликами и обращаясь друг к другу с предупредительностью, словно неприглядный эпизод получасовой давности не происходил вовсе. Приблизительно в это время – прошло не более двадцати минут после воззвания Каница – прибыли мы с Хоффманом. Неудивительно, что утонченное оживление публики мне показалось не совсем обычным.

Я все еще размышлял над сценой, разыгравшейся перед нашим прибытием, как вдруг заметил на противоположной стороне зала Штефана, который беседовал с пожилой дамой. Стоявшая рядом со мной графиня по-прежнему была поглощена разговором с двумя увешанными бриллиантами дамами – и поэтому, пробормотав извинения, я их покинул. Завидев меня еще издали, Штефан улыбнулся:

– А, мистер Райдер! Итак, вы здесь. Могу ли я представить вас мисс Коллинз?

Я сразу узнал худощавую старую даму, у жилища которой мы останавливались не так давно во время ночной поездки. На ней было простое, но элегантное длинное черное платье. Когда мы обменивались приветствиями, она улыбнулась и протянула мне руку. Я собирался было завязать с ней вежливую беседу, но тут Штефан наклонился ко мне и тихо произнес:

– Я был таким глупцом, мистер Райдер. Честно говоря, я не знаю, как лучше поступить. Мисс Коллинз была, как всегда, очень добра ко мне, однако я хотел бы услышать и ваше мнение обо всем этом.

– Вы имеете в виду… мое мнение о собаке мистера Бродского?

– О, нет-нет, все это, конечно, ужасно, я понимаю. Но мы только что обсуждали совершенно другой вопрос. Ваш совет в самом деле будет для меня очень ценным. В сущности, мисс Коллинз как раз сейчас предлагала мне вас разыскать, не так ли, мисс Коллинз? Видите ли, мне меньше всего хотелось бы вам надоесть, но случилось одно осложнение. Это связано с моим выступлением на концерте в четверг. Боже, какой я глупец! Я уже говорил вам, мистер Райдер, что готовил «Георгин» Жан-Луи Лароша, но ни словом не обмолвился об этом отцу. То есть до сегодняшнего вечера. Я думал подготовить для него сюрприз: он так любит Лароша. Более того, отец и вообразить не мог, будто я способен справиться с такой трудной пьесой – вот я и считал, что это будет для него двойной сюрприз. Однако совсем недавно, уже в преддверии столь большого события, я пришел к выводу, что сохранять секрет дольше попросту непрактично. Во-первых, все должно быть напечатано в официальной программке, экземпляры которой будут лежать рядом с каждой салфеткой: отец мучительно бился над ее оформлением, старательно выбирая тиснение, рисунок на оборотной стороне и все прочее. Уже несколько дней тому назад я понял, что должен ему обо всем рассказать, однако мне все никак не хотелось расставаться с мыслью о сюрпризе, и я продолжал выжидать, когда наступит подходящий момент. И вот сегодня, сразу после того, как я высадил вас с Борисом у отеля, я зашел к отцу в офис – положить на место ключи от зажигания – и застал его там на полу перебирающим кипу бумаг. Он стоял на четвереньках, бумаги были раскиданы вокруг него по ковру; ничего необычного в этом не было – отец частенько работает подобным образом. Офис совсем небольшой, письменный стол занимает немало места, и для того, чтобы положить ключи куда следует, мне пришлось обойти вокруг на цыпочках. Отец спросил меня, как дела, и прежде чем я успел ответить, казалось, опять с головой погрузился в свои бумаги. И вот, попрощавшись, уже в дверях, я бросил на него взгляд сверху и вдруг, непонятно почему, посчитал момент подходящим для признания. Это было словно внутренним толчком. Как бы вскользь, я заметил: «Кстати, отец, в четверг вечером я собираюсь исполнить „Георгин“ Лароша. Я подумал, тебе приятно будет узнать». Я никак не подчеркивал свои слова, просто сказал это ровным тоном и стал ждать его реакции. Отец отложил в сторону документ, который читал, но по-прежнему не отрывал глаз от ковра перед собой. Потом по лицу его пробежала улыбка – и он произнес нечто вроде: «Ах да, „Георгин“», и на минуту выглядел совершенно счастливым. Он так и не поднимал глаз, по-прежнему стоя на четвереньках, но просто лучился счастьем. Закрыв глаза, он принялся мурлыкать начало адажио, прямо на полу, покачивая в такт головой. Он воплощал собой счастье и безмятежность, мистер Райдер, и я стал себя поздравлять. Но тут он открыл глаза и, мечтательно мне улыбнувшись, сказал: «Да, это прекрасно! Никогда не мог взять в толк, почему твоя мать так сильно его презирает». Как я уже рассказывал мисс Коллинз, сначала я решил, что попросту ослышался. Однако отец повторил: «Твоя мать эту пьесу ни во что не ставит. Да, как тебе известно, на днях она прониклась к позднему творчеству Лароша глубочайшим презрением. Не разрешает мне слушать его записи нигде в доме, даже через наушники». Тут он, должно быть, заметил, насколько я ошеломлен и расстроен. И – как это на него похоже! – тотчас принялся меня подбадривать. «Мне давным-давно надо было тебя спросить, – твердил он. – Это только моя вина». Хлопнув себя по лбу, словно внезапно что-то вспомнил, он заявил: «В самом деле, Штефан, я подвел вас обоих. Я думал тогда, что поступаю правильно, не вмешиваясь, а теперь вижу, что подвел вас обоих». Я спросил, что он имеет в виду, и отец пояснил: все это время мать предвкушала, что услышит мое исполнение «Стеклянных страстей» Казана. Она явно дала отцу понять, и уже давно, что хочет именно эту пьесу, и, вероятно, предположила, что отец все устроит. Но, как видите, отец смотрел на дело с моей стороны. Он до крайности чуток к подобным вещам. Он отдавал себе отчет в том, что музыкант – даже любитель вроде меня – перед столь ответственным концертом пожелает принять собственное решение. Поэтому он ничего мне и не сказал, твердо намереваясь объяснить ситуацию матери, как только подвернется случай. И потом, конечно, – впрочем, я полагаю, лучше объяснить немного подробнее, мистер Райдер. Видите ли, когда я говорю, что мать дала отцу понять о своих намерениях относительно Казана, это не означает, что она высказала это словами.

Довольно сложно объяснить это стороннему человеку. Суть дела в том, что мать каким-то образом, знаете ли, каким-то образом умеет довести до сведения отца то или иное желание, ни разу не упомянув о нем прямо. Она пользуется сигналами, вполне для него ясными. Не знаю в точности, к каким она прибегла в данном случае. Возможно, вернувшись домой, он застал ее слушающей «Стеклянные страсти» по стереопроигрывателю. Поскольку мать очень редко слушает что-нибудь по стерео, это могло послужить вполне очевидным знаком. Далее, предположим, отец после ванны ложится в постель и видит, что мать перед сном читает книгу о Казане – ну, я не знаю, обычно между ними так оно всегда и происходило. Во всяком случае, видите, отец не мог вдруг вот так ни с того ни с сего выпалить: «Нет, Штефан должен сделать свой собственный выбор». Отец выжидал, пытаясь найти удобный способ провести свою мысль. И конечно же, откуда ему было знать, что я из множества пьес готовлю именно «Георгин» Лароша. Боже, каким я был глупцом! Я и понятия не имел, что мать так ненавидит этот «Георгин»! Итак, отец раскрыл мне положение дел, а когда я спросил, как, по его мнению, лучше всего поступить, он задумался, а потом посоветовал мне продолжать работу – менять что-либо было уже поздно. «Мать тебя ни в чем не упрекнет, – повторял он. – Не упрекнет ни в чем. Она обвинит меня – и поделом». Бедняга отец: он изо всех сил старался меня утешить, но я-то видел, как он впадает в настоящее отчаяние. Он не отрывал глаз от пятна на ковре – он все еще не поднялся с пола, но весь скрючился, словно выжимал штангу, и, вглядываясь в ковер, бормотал себе под нос одну и ту же фразу: «Я сумею это перенести. Я сумею это перенести. Переживал и худшее. Я сумею это перенести». Он, казалось, забыл о моем присутствии, и в конце концов я попросту ушел, тихонько притворив за собой дверь. И вот с тех пор, мистер Райдер, я весь вечер ни о чем другом не в состоянии думать. По правде говоря, я немного растерян. Времени осталось так мало. А «Стеклянные страсти» – очень трудная пьеса, как же я смогу ее подготовить? Собственно, если признаться начистоту, она мне все еще не под силу, даже будь у меня целый год в запасе.

Обеспокоенно вздохнув, молодой человек умолк. Пауза длилась, мисс Коллинз тоже молчала, и я заключил, что Штефан ждет моего мнения.

– Конечно, это не мое дело, – начал я, – вы должны решить сами. Но, по моему ощущению, на позднем этапе вам следует придерживаться того, что вы уже подготовили…

– Да, я так и думала, что вы это скажете, мистер Райдер! – неожиданно вмешалась мисс Коллинз. Ее вызывающая интонация заставила меня споткнуться и повернуться к ней. Пожилая леди смотрела на меня с понимающим видом легкого превосходства. – Без сомнения, – продолжала она, – вы назовете это – как? – ах да, «художественной цельностью».

– Не совсем так, мисс Коллинз, – ответил я. – Дело в том, что с практической точки зрения, я полагаю, на этом этапе довольно поздно…

– Откуда вам знать, поздно или не поздно, мистер Райдер? – снова перебила меня мисс Коллинз. – О способностях Штефана вам известно очень мало. Не говоря уж о подспудном смысле его нынешнего затруднения. Почему вы присваиваете себе право выносить подобный приговор, словно вы наделены неким дополнительным чувством, которого лишены все остальные?

Неловкость нарастала во мне с самого первого выпада мисс Коллинз, а слушая это обвинение, я невольно отвел глаза, чтобы избежать ее взгляда. Я не нашелся, чем парировать ее вопросы, и минуту спустя, сочтя за благо разом оборвать спор, с легким смешком растворился в толпе.

Мне не оставалось ничего другого, как бесцельно слоняться по залу. Как и раньше, кое-кто порой на меня оглядывался, когда я проходил мимо, но, казалось, никто меня не узнавал. В какой-то момент я увидел Педерсена – того человека, с которым познакомился в кино: он смеялся в окружении других приглашенных. Я хотел было к нему подойти, однако тут меня удержали за локоть: я обернулся и увидел рядом с собой Хоффмана.

– Простите, что вынужден был на минуту вас покинуть. Надеюсь, о вас хорошо заботятся. Господи, что за ситуация!

Управляющий отелем тяжело дышал, по лицу его струился пот.

– О да, я получаю большое удовольствие.

– Простите, мне пришлось выйти – ответить на телефонный звонок. Но теперь они в пути, это точно, на пути сюда. Мистер Бродский может появиться в любую минуту. Господи Боже! – Хоффман огляделся по сторонам, потом придвинулся ко мне и понизил голос. – Список гостей был плохо продуман. Я предупреждал. Подумать только, кое-кто из этих людей окажется здесь! – Он покачал головой. – Вот так положеньице!

– Но мистер Бродский, по крайней мере, направляется сюда…

– О да, да. Для меня огромное облегчение, что вы сегодня с нами. Именно тогда, когда вы нам нужны. В общем, я не вижу причин для того, чтобы из-за… э-э… новых обстоятельств радикально менять вашу речь. Быть может, раз-другой упомянуть о трагедии не помешает, но мы поручим кому-нибудь произнести о собаке несколько слов, так что, действительно, отклоняться от заготовленного текста вам незачем. Единственное – ха-ха! – ваше обращение не должно быть слишком пространным. Но конечно же не мне вам указывать… – Он прервал себя коротким смешком и снова оглядел зал. – Кое-кто из этих людей, – повторил он. – Очень плохо продумано. Я их предупреждал. Хоффман продолжал молча озираться вокруг, и я таким образом получил возможность сосредоточить мысли на предмете речи, о которой он только что говорил.

– Мистер Хоффман, ввиду последних обстоятельств мне не совсем ясно, когда именно я должен встать и…

– Ах да, верно-верно. Как чутко вы все улавливаете! Судя по вашим словам, если вы просто подниметесь с места в назначенное время, никто не заподозрит, что могло случиться… Да-да, как это предусмотрительно с вашей стороны. Я буду сидеть рядом с мистером Бродским, так что, может быть, вы предоставите мне определить наиболее подходящий момент. Возможно, вы проявите такую любезность, что подождете моего сигнала. Боже мой, мистер Райдер, насколько ободряет в такое время присутствие людей, подобных вам!

– Я буду только рад оказаться полезным.

Шум на другом конце зала заставил Хоффмана резко обернуться. Он вытянул шею, желая разглядеть происходящее, однако, по всей очевидности, ничего существенного там не произошло. Стремясь привлечь его внимание, я кашлянул.

– Мистер Хоффман, еще один маленький вопрос Мне представляется, – я указал на свой халат, – я подумал, что мне стоило бы переодеться во что-нибудь более официальное. Скажите, нельзя ли позаимствовать какую-либо одежду. Ничего особенного не требуется.

Хоффман невидящим взглядом скользнул по моему облачению и тут же отвел глаза в сторону, рассеянно пробормотав:

– О, не беспокойтесь, мистер Райдер, не беспокойтесь. Излишним формализмом мы не страдаем.

Он по-прежнему тянул шею к другому концу зала, вне всякого сомнения даже не вникнув в мою проблему, и я хотел было снова вернуться к этой теме, но тут у входа разыгралась какая-то суматоха. Хоффман вздрогнул и повернулся ко мне со страдальческой улыбкой на лице. «Он здесь!» – прошептал он, коснулся моего плеча и поспешно удалился.

В зале водворилась тишина, и взгляды всех присутствующих устремились к дверям. Я тоже попытался что-либо разглядеть, но из-за плотного окружения все мои усилия оказались бесполезными. Внезапно окружающие, словно вспомнив о принятом решении, возобновили между собой сдержанно-веселый разговор.

Я продрался сквозь толпу и наконец увидел Бродского, которого вели через зал. Графиня поддерживала его за одну руку, Хоффман – за другую, еще четверо или пятеро человек обеспокоенно хлопотали вокруг. Бродский, явно не замечавший своих спутников, мрачно разглядывал украшенный орнаментом потолок зала. Он был выше ростом и прямее, нежели я ожидал, хотя и держался сейчас крайне скованно, склонившись вперед под странным углом: издали могло показаться, будто сопровождающие катят его на роликах. Он был небрит, но зарос не слишком сильно; смокинг сидел на нем криво, словно надевал он его не сам. Черты его лица, огрубевшие с годами, сохраняли следы былого жизнелюбия.

На мгновение мне почудилось, будто Бродского ведут ко мне, однако я тут же понял, что все они спешно направляются в соседнюю столовую. Официант, стоявший у порога, провел Бродского со свитой внутрь – и как только они исчезли, в зале вновь воцарилась тишина. Длилась она недолго, но едва гости возобновили разговоры, я ощутил, что атмосфера опять накалилась.

Неожиданно у стены я заметил одиночное кресло с прямой спинкой и подумал, что удобный наблюдательный пункт позволит мне лучше оценить преобладающее настроение и хорошенько обдумать то, о чем предстояло говорить за обедом. Итак, я подошел к креслу, уселся и стал изучать публику.

Гости продолжали оживленно беседовать и смеяться, однако подспудное напряжение, несомненно, возрастало все более. Учитывая это, а также тот факт, что некоему лицу уже поручено высказаться о собаке особо, представлялось разумным придать моим словам максимально уместную в данном случае беспечность. В итоге я решил, что лучше всего будет, если я расскажу несколько забавных закулисных анекдотов, связанных с чередой казусов, которые преследовали меня во время моей последней гастрольной поездки по Италии. Я уже достаточно опробовал эти рассказы на слушателях и убедился в их способности быстро разряжать обстановку; безусловно, в настоящих обстоятельствах их должны были принять на ура.

Я мысленно перебирал возможные варианты вступления, как вдруг обратил внимание на то, что толпа значительно поредела. Только теперь я увидел, как гости гурьбой устремились в столовую, и, вскочив на ноги, присоединился к шествию.

Иные из направлявшихся на обед встречали меня улыбкой, однако никто со мной не заговаривал. Я ничуть против этого не возражал, поскольку пытался построить в голове действительно завлекательное начало речи. У самого входа в столовую я все еще никак не мог сделать выбор между двумя вариантами. Первый звучал так: «С годами мое имя исполнителя стало ассоциироваться с определенными качествами. Тщательная проработка деталей. Безукоризненно выверенная точность. Строгий контроль над динамикой». Пародийно-помпезное начало тут же сводилось на нет веселыми признаниями относительно того, что произошло в Риме на деле. Другой способ заключался в незамедлительном переходе к откровенно фарсовому тону: «Опрокинутая рампа. Отравленные грызуны. Опечатки в партитуре. Немногие из вас, я полагаю, готовы усмотреть прочную связь между подобными явлениями и моим именем». Оба варианта имели свои достоинства и недостатки – и в результате я решил отложить окончательный выбор до того момента, когда смогу лучше судить об общем настроении, которое будет царить за обедом.

В столовой все вокруг взволнованно переговаривались. Войдя, я был поражен ее громадностью. Даже при таком многолюдном сборище – свыше сотни человек – было понятно, почему потребовалось осветить только часть зала. Сервировано было множество круглых столиков, однако не меньшее количество ненакрытых – без белоснежных скатертей и серебра, без стульев – рядами терялось в полумраке вдали. Многие из гостей уже заняли свои места, и общая картина – сверкание дамских драгоценностей и хрустящая белизна курток официантов на фоне черных смокингов в обрамлении темноты – производила сильное впечатление. Я озирал столовую с порога, пытаясь оправить на себе халат, и тут рядом появилась графиня. Она взяла меня под руку и повела вперед, как уже делала раньше, со словами:

– Мистер Райдер, мы поместили вас за столик, откуда вы будете не слишком заметны. Нам не хочется, чтобы вас обнаружили и тем самым испортили сюрприз! Но не огорчайтесь: как только мы объявим о вашем присутствии и вы подниметесь со стула, вас прекрасно увидит и услышит каждый.

Хотя столик, к которому меня подвела графиня, находился в углу, я не совсем мог взять в толк, почему он был незаметнее прочих. Графиня с улыбкой усадила меня за него и, сказав какую-то фразу, которую из-за гула голосов я не сумел разобрать, удалилась.

За столиком сидело еще четверо: одна супружеская пара постарше, другая чуточку моложе; все они заученно улыбнулись мне, прежде чем возобновить разговор. Супруг постарше объяснял, почему их сын намерен продолжать жить в Соединенных Штатах, далее речь зашла об остальных детях этой пары. Время от времени кто-то из говоривших делал попытку вовлечь меня в беседу, посматривая в мою сторону или улыбкой приглашая посмеяться над шуткой вместе. Однако прямо ко мне никто не обращался – и вскоре я перестал следить за нитью разговора.

Но как только официанты начали подавать суп, я заметил, что фразы сделались отрывистыми и произносились с явным беспокойством. В конце концов уже за главным блюдом мои соседи отбросили всякое притворство и принялись обсуждать действительно волновавший их вопрос. Откровенно бросая взгляды на Бродского, они вполголоса обменивались предположениями относительно его теперешнего состояния. Женщина помоложе заявила:

– Нет, в самом деле, кто-то должен подойти к нему и сказать, как мы все опечалены. Нам всем следовало бы к нему подойти. Похоже, никто еще ему и слова не молвил. Взгляните, люди возле него – они же совсем с ним не разговаривают. Быть может, стоит начать нам, оказаться первыми. Тогда потянутся и остальные. Наверное, все, вроде нас, чего-то ждут.

Соседи по столику принялись уверять женщину, что наши хозяева держат ситуацию под полным контролем и что так или иначе Бродский выглядит прекрасно, но уже через минуту и они начали встревоженно посматривать в ту сторону.

Разумеется, я тоже вовсю пользовался возможностью внимательно понаблюдать за Бродским. Его усадили за столик несколько большего размера. Хоффман сидел рядом с ним по одну сторону, графиня – по другую. Компанию им составляли чинные седовласые мужчины. Они непрерывно шепотом совещались между собой, что создавало вокруг столика заговорщическую атмосферу, плохо сочетавшуюся с общим настроением. Что касается самого Бродского, то он не выказывал ни малейших признаков опьянения и спокойно, почти равнодушно расправлялся с едой. Тем не менее он как будто бы ушел в свой собственный мир: за главным блюдом Хоффман, держа руку у Бродского за спиной, непрерывно что-то бормотал ему в ухо, однако старик угрюмо смотрел в пространство перед собой, никак не отзываясь. Даже когда графиня, тронув его за руку, что-то произнесла, он не ответил ни слова.

К концу десерта – угощение, хотя и не слишком эффектное, было вполне сносным – я увидел, как Хоффман пробирается мимо спешащих официантов, и догадался, что он направляется ко мне. Склонившись над столиком, он сказал мне на ухо:

– Мистер Бродский желал бы сказать несколько слов, но – будем откровенны, ха-ха! – мы пытаемся убедить его, чтобы он этого не делал. Мы считаем, что сегодня ему не следует подвергать себя дополнительному стрессу. Итак, мистер Райдер, будьте так добры – следите за моим сигналом и поднимитесь с места сразу, как только я его подам. Затем, немедленно после окончания вашей речи, графиня заключит официальную часть вечера. Да, мы полагаем, лучше всего мистеру Бродскому не подвергаться лишнему стрессу. Бедняга, ха-ха! Список гостей, в самом деле… – Он покачал головой и вздохнул. – Слава Богу, что вы здесь, мистер Райдер.

Не успел я ответить, как Хоффман, лавируя между официантами, заторопился к своему столику.

Несколько минут я, озирая зал, взвешивал в уме два различных вступления, заготовленных для речи. Я еще не пришел к определенному решению, как шум в зале внезапно стих. С места поднялся человек с суровым лицом, сидевший возле графини.

Довольно пожилой, с сединой, отливающей серебром, он источал властность – и в зале почти мгновенно воцарилась полная тишина. Секунд пять-шесть суровый старик молча смотрел на гостей с укоризненным видом, потом заговорил сдержанным и вместе с тем звучным голосом:

– Сэр. Когда такой прекрасный, благородный сотоварищ покидает наш мир, лишь очень, очень немногое из произнесенных речей не покажется пустым и плоским. И все же мы не могли допустить, чтобы на этом вечере не было сказано от имени каждого из присутствующих хотя бы несколько слов, которые выразили бы, мистер Бродский, то глубокое сочувствие, какое мы к вам испытываем. – Оратор выждал, пока по залу прокатится гул одобрения. – Ваш Бруно, сэр, – продолжал он, – не только был горячо любим теми из нас, кто видел его на городских улицах, когда он направлялся по своим делам. Нет, он добился статуса, редкого даже среди человеческих особей, не говоря уж о четвероногих. Короче, он превратился в символ. Да, сэр, он сделался для нас наглядным воплощением определенных ключевых достоинств. Безграничной преданности. Неустрашимого жизнелюбия. Отказа числиться среди попираемых. Стремления поступать всегда и всюду по-своему, каким непривычным это ни представлялось бы глазам именитых очевидцев. Иными словами, Бруно стал эмблемой тех самых добродетелей, на которые уже далеко не первый год опирается наше гордое и единственное в своем роде сообщество. Добродетелей, сэр, которые, рискну предположить, – оратор со значением отчеканил заключительную фразу – добродетелей, которые, как мы надеемся, очень скоро вновь расцветут у нас во всех областях жизни.

Оратор умолк и еще раз окинул взором аудиторию. Задержав на минуту ледяной взгляд на собравшихся, он подвел итог:

– А теперь давайте, все вместе, почтим минутой молчания память нашего усопшего друга.

Оратор опустил глаза, все без исключения слушатели склонили головы – и в зале вновь воцарилось совершенное безмолвие. В какой-то момент я взглянул на столик Бродского и заметил, что некоторые члены городского совета – вероятно, из желания подать хороший пример – приняли уморительно преувеличенные скорбные позы. Один из них, к примеру, в отчаянии сжимал обеими руками лоб. Сам же Бродский, во время речи не шевельнувший мускулом и не взглянувший ни разу ни на оратора, ни в зал, продолжал сидеть совершенно неподвижно, и во всей его позе вновь чудилось что-то странноватое. Возможно даже, что он заснул в кресле, а рука Хоффмана, находившаяся у него за спиной, предназначалась главным образом для физической его поддержки.

По истечении минуты молчания суроволицый оратор не сказав больше ни слова, уселся на свое место, что вызвало в ходе вечера неловкую паузу. Кое-кто начал исподтишка переговариваться между собой, но тут за одним из ближайших столиков послышалось движение: на ноги поднялся огромный лысеющий человек с пятнами на лице.

– Леди и джентльмены, – произнес он густым голосом. Затем, повернувшись к Бродскому, слегка поклонился и пробормотал: – Сэр. – Несколько секунд он рассматривал свои руки, потом оглядел зал. – Как многим из вас уже известно, именно я сегодня вечером обнаружил тело нашего возлюбленного друга. Надеюсь поэтому, что вы дадите мне возможность сказать пару слов о… о случившемся. Видите ли, сэр, – он опять взглянул на Бродского, – дело в том, что я должен просить у вас прощения. Позвольте мне объясниться. – Великан перевел дух и сглотнул слюну. – Сегодня вечером, как обычно, я доставлял товары. Я почти закончил работу – осталось всего два или три заказа, и пошел напрямик по аллее, пролегающей между железнодорожной линией и Шильдштрассе. Обычно я не срезаю угол, особенно когда стемнеет, но сегодня я освободился пораньше – и, если помните, был чудесный закат. Итак, я пошел напрямик. И вот там, примерно на середине аллеи, я увидел его. Нашего дорогого друга. Он притулился почти незаметно, практически спрятался между фонарным столбом и деревянным забором. Я опустился перед ним на колени, чтобы удостовериться, действительно ли он скончался. В голове у меня промелькнуло множество мыслей. Естественно, я подумал о вас, сэр. Каким близким другом он всегда был для вас – и какая тяжелая утрата вас постигла. Мне подумалось также, как сильно весь наш город будет тосковать о Бруно и как все разделят ваши чувства в скорбный час. И позвольте мне сказать, сэр, несмотря на горечь минуты, я чувствовал, что судьба подарила мне привилегию. Да, сэр, привилегию. На мою долю выпало доставить тело нашего друга в ветеринарную клинику. А потом, сэр, для того, что произошло дальше… у меня… у меня нет никаких оправданий. Вот сейчас, только что, пока говорил мистер фон Винтерштейн, я сидел, терзаемый нерешительностью. Следует ли мне тоже встать и высказаться? В итоге, как видите, я пришел к выводу, что да, нужно. Гораздо лучше, если мистер Бродский услышит об этом из моих собственных уст, а не наутро от сплетников. Сэр, я испытываю горькое чувство стыда за то, что произошло дальше. Могу только сказать, что и в мыслях не имел подобного намерения, проживи я хоть сотню лет… Теперь я могу только молить вас о прощении. За последние несколько часов я провернул это в голове множество раз – и теперь вижу, как мне следовало поступить. Я должен был отложить свои свертки. Два свертка, знаете ли, я все еще нес с собой – это были последние. Мне нужно было их отложить. Никуда бы они из аллеи не делись, пролежали бы себе под забором. А даже если бы кто-нибудь их и стянул, что из того? Но какое-то дурацкое соображение, возможно, идиотский профессиональный инстинкт мне помешали. Я просто ни о чем не думал. То есть, приподняв тело Бруно, я не выпускал из рук и свертков. Не знаю, на что я рассчитывал. Однако факт остается фактом – вы узнаете об этом завтра, поэтому я расскажу сейчас сам: дело в том, что ваш Бруно, должно быть, уже некоторое время пролежал на земле, и его тело, великолепное даже в смерти, остыло и… э-э… окоченело. Да, сэр, окоченело. Простите меня, мои признания могут вас огорчить, но… но позвольте мне досказать все как есть. Чтобы захватить свертки – как я в этом раскаиваюсь, тысячу раз уже себя проклял! – желая унести с собой свертки, я взгромоздил Бруно высоко на плечо, не приняв во внимание его окоченелости. И, уже пройдя так чуть ли не всю аллею, я услышал детский возглас и остановился. Тут-то, конечно, меня и осенило, какой чудовищный промах я допустил. Леди и джентльмены, мистер Бродский, нужно ли мне объяснить точнее? Вижу, что должен. Суть в следующем. По причине окоченелости нашего друга, а еще из-за глупейшего способа транспортировки, который я избрал, взвалив его себе на плечо, – то есть поставил вертикально, практически стоймя… Дело в том, сэр, что из окон любого дома по Шильдштрассе вся верхняя часть тела Бруно могла быть видна поверх забора. Жестокость, в сущности, добавилась к жестокости: ведь именно в этот вечерний час большинство семейств собирается в задней комнате на ужин. За едой они могли созерцать свои садики и видеть, как наш благородный друг проплывает мимо с простертыми вперед лапами – о Боже, что за унижение! Сколько семейств могло это видеть! Это зрелище преследует меня, сэр, не дает покоя – жутко представить, как оно выглядело со стороны. Простите меня, сэр, простите: я не в состоянии был усидеть ни минутой дольше, не облегчив душу этим… этим признанием собственной никудышности. Какое несчастье, что столь горькая привилегия досталась болвану вроде меня! Мистер Бродский, прошу вас, примите мои безнадежно несуразные извинения за позор, которому я подверг вашего благородного сотоварища вскоре после его кончины. А добросердечные жители Шильдштрассе (возможно, некоторые из них находятся сейчас здесь) вместе со всеми питали к Бруно глубокую привязанность. И увидеть его в последний раз не как-нибудь, а… Я умоляю вас, сэр, умоляю всех и каждого, умоляю меня простить.

Печально склонив голову, великан сел на место. Его соседка по столику встала, прикладывая к глазам носовой платок.

– Конечно же, никаких сомнений в этом и быть не может, – заявила она. – Это был величайший пес своего поколения. Сомневаться не приходится. По залу пробежал одобрительный гул. Члены городского совета вокруг Бродского энергично кивали головами, но сам Бродский по-прежнему даже не поднял глаз.

Мы ждали от женщины продолжения речи, однако она, оставаясь, впрочем, на ногах, молчала и только с рыданиями прикладывала к глазам платок. Сидевший рядом с ней мужчина в бархатном смокинге вскочил и бережно усадил ее обратно в кресло. Сам он обвел зал обвиняющим взглядом и провозгласил:

– Статуя. Бронзовая статуя. Предлагаю воздвигнуть в честь Бруно бронзовую статую, с тем чтобы наша память о нем сохранилась навеки. Что-нибудь большое и величественное. Быть может, на Вальзер-штрассе. Мистер фон Винтерштейн! – обратился он к мужчине с суровым лицом. – Давайте примем решение здесь, сегодня вечером, соорудить статую в память Бруно!

Кто-то выкрикнул: «Правильно, правильно!»; зазвучали голоса, выражающие полное одобрение. Не только суроволицего человека, но и всех прочих членов городского совета внезапно поразила растерянность. Они обменялись не одним паническим взглядом, прежде чем суроволицый, не вставая с места, заговорил:

– Разумеется, мистер Халлер, это предложение мы рассмотрим самым тщательным образом. Конечно, наряду и с другими идеями относительно того, как лучше почтить…

– Это уже слишком! – вмешался вдруг голос с дальнего конца зала. – Что за абсурд! Памятник собаке? Если эта животина заслужила бронзовой статуи, то тогда наша черепаха, Петра, заслуживает статуи в пять раз большей. И ее постиг такой жестокий конец. Сплошной абсурд. А этот пес еще в начале года набросился на миссис Ран…

Конец фразы потонул в разразившемся гвалте. Одно мгновение казалось, будто все кричат одновременно. Противник монумента, все еще на ногах, затеял яростный спор с соседом по столику. В нарастающей неразберихе я заметил, что Хоффман машет мне издали. Вернее, описывает рукой в воздухе причудливую дугу, словно протирает невидимое стекло: мне смутно припомнилось, что он предпочел избрать именно этот жест в качестве некоего сигнала. Я встал с места и многозначительно откашлялся.

Шум в зале почти сразу же смолк – и все глаза обратились на меня. Противник монумента прекратил спор и поспешно опустился на стул. Я снова прочистил горло и уже собирался открыть рот, как вдруг обнаружил, что халат мой распахнулся, предоставив на всеобщее обозрение голое с головы до пят тело. Повергнутый в замешательство, я секунду поколебался, а потом уселся на прежнее место. Тотчас за столиком напротив встала женщина и резко бросила в зал:

– Что ж, если статуя – это нереально, то почему бы не назвать его именем улицу? Мы нередко переименовывали улицы в память умерших. Право же, мистер фон Винтерштейн, просьба не так уж и велика. Например, Майнхардштрассе. Или даже Йанштрассе.

Идея встретила сочувствие: скоро со всех сторон хором начали выкрикивать названия и других улиц. Городская верхушка, однако, судя по внешнему виду, продолжала испытывать крайнее смущение.

За соседним столиком поднялся высокий бородатый человек и загремел:

– Я согласен с мистером Холлендером. Все это уже чересчур. Конечно, мы все разделяем скорбь мистера Бродского. Но давайте проявим честность: этот пес представлял собой угрозу как для других собак, так и для людей. И если бы мистеру Бродскому изредка приходила в голову мысль время от времени расчесывать у животного шерсть, а также полечить его от кожной инфекции, которой оно явно страдало не один год…

Дальнейшие слова поглотила буря гневных протестов. Отовсюду слышались возгласы «Стыд!» и «Позор!», а некоторые даже покинули свои столики с целью заклеймить обидчика в лицо. Хоффман, с жуткой ухмылкой на лице, вновь подавал мне сигналы, свирепо рассекая воздух. Голос бородача гудел: «Верно. Тварь была просто омерзительной!»

Я проверил, надежно ли застегнут халат, и намеревался встать снова, но тут неожиданно поднялся с места Бродский.

Пока он выпрямлялся, столик заскрипел – и все головы обернулись на шум. Все мгновенно вернулись на свои сиденья – и в зале вновь воцарилась образцовая тишина.

Секунду мне казалось, что Бродский грохнется поперек стола. Он, однако, удержал равновесие и бегло оглядел зал. В голосе его различалась легкая хрипотца.

– Слушайте, в чем дело? – вопросил он. – Думаете, пес был очень для меня важен? Он сдох, вот и все. Я хочу женщину. Порой становится так одиноко. Я хочу женщину. – Он замолчал и, казалось, погрузился в свои мысли. Потом мечтательно произнес: – Наши матросы. Наши пьяные матросы. Что с ними теперь сталось? Она была юной тогда. Юной и такой прекрасной. – Охваченный раздумьем, он устремил взгляд на люстры, свисавшие с высокого потолка, и мне опять почудилось, будто он вот-вот рухнет на стол плашмя. Хоффман, должно быть, тоже предвидел подобную опасность, поскольку встал и, осторожно придерживая Бродского за спину, зашептал ему на ухо. Бродский отозвался не сразу, но потом пробормотал: – Она любила меня когда-то. Любила больше всего на свете. Наши пьяные матросы. Где-то они теперь?

Хоффман от души рассмеялся, словно Бродский сказал удачную остроту. С широкой улыбкой он вновь принялся нашептывать ему что-то на ухо. Бродский в конце концов как будто вспомнил, где находится, и, рассеянно уставившись на управляющего отелем, позволил ему бережно усадить себя в кресло.

Последовала пауза, во время которой никто не пошевелился. Графиня, с жизнерадостной улыбкой, обратилась к залу:

– Леди и джентльмены, наш вечер продолжается! Настала пора для чудесного сюрприза! Он прибыл к нам в город только сегодня, несомненно, очень устал, но – тем не менее – согласился появиться здесь в качестве нежданного гостя. Да-да, слушайте все! Здесь, среди нас – мистер Райдер!

Графиня указала на меня театральным жестом – и в зале раздались взволнованные восклицания. Не успел я и глазом моргнуть, как меня мгновенно обступили соседи по столику, торопясь пожать мне руку. Через миг я оказался со всех сторон окруженным людьми, которые, задыхаясь от эмоций, приветствовали меня и протягивали мне руки. Я отвечал им с наивозможной любезностью, но, глянув через плечо – со стула мне было никак не подняться, – увидел у себя за спиной целую толпу, где кто-то толкался, кто-то старался привстать на цыпочки. Необходимо было взять контроль над ситуацией, не дожидаясь полного хаоса. Поскольку уже мало кто оставался на своих местах, я решил, что лучше всего забраться повыше, на какой-нибудь пьедестал. Быстренько запахнув халат поплотнее, я вскарабкался на стул.

Шум немедленно прекратился, окружающие застыли как вкопанные, не сводя с меня глаз. С новой точки мне было хорошо видно, что больше половины гостей покинули свои столики, и я счел нужным безотлагательно приступить к делу:

– Опрокинутая рампа! Отравленные грызуны! Опечатки в партитуре!

Тут я увидел, как ко мне сквозь неподвижные группки людей пробирается одинокая фигура. Приблизившись, мисс Коллинз взяла от соседнего столика стул, села на него и продолжала внимательно меня рассматривать. Что-то в ее манере настолько сбило меня с толку, что следующая фраза начисто выскочила у меня из головы. Заметив мою растерянность, мисс Коллинз положила ногу на ногу и озабоченно спросила:

– Мистер Райдер, вам нехорошо?

– Я чувствую себя отлично, благодарю вас, мисс Коллинз.

– Надеюсь, – продолжала она, – вы не слишком близко приняли к сердцу то, что я вам недавно наговорила. Я хотела прийти и отыскать вас, чтобы извиниться, но вас нигде не было видно. Вероятно, мой тон был гораздо более едким, нежели требовалось. Надеюсь, вы меня простите. Видите ли, даже теперь, когда мне встречается какой-нибудь представитель вашей профессии, меня вдруг охватывают воспоминания – и я невольно прибегаю к таким интонациям.

– Все отлично, мисс Коллинз, – ответил я, невозмутимо улыбаясь. – Пожалуйста, не тревожьтесь. Я ничуть не был огорчен. Если я удалился слишком поспешно, то исходя единственно из предположения, что вам, видимо, захочется без помех переговорить со Штефаном.

– С вашей стороны подобная чуткость просто драгоценна, мистер Райдер, – заметила мисс Коллинз. – Мне очень жаль, что я немного вышла из себя. Но, право же, поверьте, мистер Райдер, мной владел не просто гнев. Я совершенно искренне хочу вам хоть чем-то помочь. Меня глубоко печалит, что вы без конца повторяете одни и те же ошибки. Мне хотелось сказать вам, раз мы теперь знакомы, что вы будете желанным гостем за моим чайным столом в любой день. Я была бы поистине счастлива обсудить с вами какие угодно ваши затруднения. Вы найдете во мне сочувствующего слушателя, уверяю вас.

– Вы очень любезны, мисс Коллинз. Не сомневаюсь в ваших добрых намерениях. Но, если вы позволите об этом упомянуть, ваш жизненный опыт как будто бы внушил вам, мягко говоря, не слишком большое расположение к представителям, как вы выразились, моей профессии. Я далеко не убежден, что мой визит доставит вам удовольствие.

Мисс Коллинз задумалась, потом ответила:

– Мне понятны ваши опасения. Но у меня такое чувство, что мы с вами вполне можем поладить. Если хотите, пускай ваш визит будет совсем недолгим. Понравится вам – всегда можете вернуться. Наверное, мы даже могли бы немного погулять вместе. От меня до сада Штернберга рукой подать. Мистер Райдер, я много лет размышляла над прошлым и готова теперь с ним расстаться. Мне очень хочется снова протянуть руку помощи кому-нибудь вроде вас. Конечно, я не в силах обещать, что у меня найдется ответ на любой вопрос. Но я выслушаю вас с участием. И поверьте: я не стану вас идеализировать или же сентиментальничать с вами так, как поступили бы менее искушенные.

– Я тщательно обдумаю ваше приглашение, мисс Коллинз, – ответил я. – Но я не могу отделаться от мысли, что вы принимаете меня за кого-то другого, кем я никак не являюсь. Говорю это, потому что мир кишит типами, которые притязают на гениальность в той или иной области, однако по сути примечательны лишь колоссальной неспособностью устроить свою жизнь. Тем не менее почему-то всегда находятся особы вроде вас, мисс Коллинз, которые – из самых лучших побуждений – прямо-таки выстраиваются в очередь, стремясь ринуться на спасение этих типов. Быть может, я обольщаюсь на свой счет, но, право же, я не из их числа. По правде говоря, я твердо уверен, что в данный момент ни малейшей необходимости в спасении не испытываю.

Мисс Коллинз выслушала меня, покачивая головой, а потом ответила:

– Мистер Райдер, меня в самом деле глубоко опечалит, если вы без конца будете совершать одни и те же ошибки. И тяжко будет думать, что все это время я находилась бок о бок, простым наблюдателем, и не ударила палец о палец. Я всерьез считаю, что могу вас чем-то выручить в вашем теперешнем положении. Конечно, когда я была с Лео, – она сделала неопределенный жест в сторону Бродского, – я была еще слишком молода, мало что знала, плохо разбиралась в происходящем. Но теперь позади годы и годы размышлений. Услышав о вашем приезде, я сказала себе, что пора научиться преодолевать горечь. Я состарилась, но еще не все кончено. Кое-что в жизни я стала понимать хорошо, очень хорошо – и еще не слишком поздно пустить это понимание в ход. Сознавая это, я и приглашаю вас навестить меня, мистер Райдер. Еще раз приношу извинения за то, что довольно резко обошлась с вами при нашем знакомстве. Это не повторится, обещаю. Пожалуйста, обещайте прийти.

При словах мисс Коллинз в памяти у меня всплыл образ ее гостиной – неяркий уютный свет, потертые бархатные портьеры, покосившаяся мебель, и на мгновение желание раскинуться на одной из ее кушеток, вдали от тягот будней, показалось мне особенно соблазнительным. Я глубоко вздохнул.

– Я буду помнить о вашем любезном приглашении, мисс Коллинз. Но сейчас мне необходимо отправиться в постель и немного отдохнуть. Вы должны понять: путешествую я уже не один месяц, а с момента прибытия сюда некогда было и дух перевести. Я просто с ног падаю.

Тут на меня вся моя прежняя усталость навалилась с прежней силой. Глаза зачесались – и я принялся тереть лицо ладонью. Занятый этим, я почувствовал, как меня тронули за локоть и чей-то голос мягко произнес:

– Я провожу вас, мистер Райдер.

Штефан протягивал руки, чтобы помочь мне сойти со стула. Опершись на его плечо, я спустился вниз.

– Я тоже очень устал, – признался Штефан. – Я вас провожу.

– Проводите?

– Да, сегодня я собираюсь переночевать в одном из номеров, я часто так поступаю, если дежурю рано утром.

Поначалу его слова меня озадачили. Потом, скользнув взглядом по сбившимся в кучки гостям, одни из которых продолжали стоять, другие сидеть, по официантам и столикам, я всмотрелся в глубь огромного зала, исчезавшего во мраке, и тут меня вдруг осенило, что мы находимся в атриуме отеля. Я не сообразил этого раньше, поскольку днем входил сюда – и видел зал – с противоположной стороны. Где-то во тьме, в дальнем конце, должен был быть бар, где я пил кофе и строил планы на предстоящий день.

Раздумывать над этим открытием было, однако, некогда: Штефан увлекал меня прочь с поразительной настойчивостью.

– Пойдемте, мистер Райдер. Мне нужно кое о чем с вами поговорить.

– Спокойной ночи, мистер Райдер! – пожелала мне мисс Коллинз, когда мы торопливо проходили мимо.

Я повернул голову назад с намерением пожелать ей того же самого – и сделал бы это менее небрежно, если бы Штефан не продолжал упорно тянуть меня вперед. Со всех сторон на меня сыпались пожелания доброй ночи, я старался учтиво улыбаться и приветственно махать рукой, однако сознавал, что мог бы покинуть зал с большей любезностью. Но Штефан, поглощенный своими мыслями, пока я бросал через плечо ответные пожелания, тащил меня к выходу:

– Мистер Райдер, я не перестаю думать… Возможно, я себя переоцениваю, но мне всерьез кажется, что я должен испробовать Казана. Я вспоминал ваш совет – придерживаться уже готового. Однако, поразмыслив, чувствую, что мог бы совладать со «Стеклянными страстями». Пьеса теперь мне по силам, я в это твердо верю. Единственная проблема – время. Но если взяться по-настоящему, работать круглые сутки – думаю, что вполне справлюсь.

Мы вошли в затемненную часть атриума. Шаги Штефана отдавались в пустоте гулким эхом, перемежаясь шарканьем моих шлепанцев. В полумраке, где-то справа, различался бледный мрамор громадного фонтана, сейчас недвижного и безмолвного.

– Я понимаю, это совсем не мое дело, – проговорил я. – Но в вашей ситуации я не оставлял бы того, что вы первоначально предполагали играть. Это ваш выбор, что уже хорошо. По моему мнению, в любом случае менять программу в последнюю минуту – всегда ошибка…

– Но, мистер Райдер, вы не вполне понимаете. Мать – вот в чем дело. Она…

– Я помню все, что вы мне говорили. Мне вовсе не хочется вмешиваться. И все-таки мне кажется, что в жизни каждого наступает момент, когда необходимо отстаивать свои решения. Время сказать: «Это я, это мой выбор».

– Мистер Райдер, я высоко ценю ваши слова. Но, по-моему, вы говорите их, возможно, только потому (я понимаю, намерения у вас самые лучшие) – только потому, что не верите, будто дилетант вроде меня способен достойно исполнить произведение Казана, в особенности если время на разучивание ограничено. Но знаете, я упорно думал обо всем этом – и я твердо верю…

– Вы упускаете суть мною сказанного, – перебил я, испытывая прилив нетерпения. – Упускаете самую суть, я вам втолковываю: вы должны занять собственную позицию.

Но юноша, казалось, меня не слышал.

– Мистер Райдер, – не сдавался он, – я понимаю, сейчас ужасно поздно, вы очень устали. Но я хотел бы знать. Если бы вы смогли уделить мне хоть несколько минут – скажем, даже минут пятнадцать. Мы могли бы сейчас направиться в гостиную – и я сыграл бы вам кусочек из Казана, не всю вещь, а только кусочек. Тогда вы могли бы мне посоветовать, есть ли у меня хоть малейший шанс не осрамиться в четверг. О, простите меня, простите…

Мы достигли дальнего конца атриума. В темноте Штефан отпер дверь, ведущую в коридор. Я оглянулся: пространство, где мы обедали, выглядело теперь небольшим пятном света в окружении мрака. Гости, похоже, опять расселись по местам: мне были видны фигуры официантов, сновавших вокруг с подносами.

Коридор был освещен очень скупо. Штефан закрыл за нами двери в атриум на ключ – и мы продолжили путь бок о бок, молча. Наконец, после того как юноша несколько раз окинул меня взглядом, я догадался, что он ожидает моего решения. Вздохнув, я сказал:

– Мне и в самом деле хочется вам помочь. Я очень вам сочувствую ввиду вашей нынешней ситуации. Но дело в том, что сейчас уже так поздно и…

– Мистер Райдер, я понимаю, вы устали. Можно – внести предложение? Что, если я зайду в гостиную один, а вы останетесь у входа и послушаете? Тогда, как только моей игры вам покажется достаточно, чтобы составить свое мнение, вы могли бы спокойно отправиться в постель. Разумеется, я не буду знать, стоите ли вы там до сих пор или нет, поэтому сильнейший стимул подстегнет меня играть наилучшим образом до самого конца, – а это как раз то, что мне нужно. Утром вы сможете мне сообщить, есть ли у меня хоть какой-то шанс.

– Хорошо, – подумав, ответил я. – Ваше предложение кажется мне вполне разумным. И меня, и вас оно отлично устраивает. Очень хорошо, пусть будет по-вашему.

– Мистер Райдер, это просто замечательно с вашей стороны. Вы не можете себе представить, что это будет для меня за помощь. Я просто не знал, что делать.

Взволнованный, юноша ускорил шаг. Коридор заворачивал за угол – и сделалось настолько темно, что, когда мы заторопились вперед, мне не раз приходилось вытягивать перед собой руку из страха натолкнуться на какую-нибудь стену. Далеко, в самом конце, куда свет проникал через застекленные двери, ведущие в вестибюль, никакого освещения не было, кажется, вообще. Я мысленно взял это на заметку, чтобы обсудить с Хоффманом при следующей встрече, но тут Штефан остановился и произнес: «А вот мы и пришли!» Я понял, что мы стоим у дверей в гостиную.

Штефан побренчал ключами, выбирая нужный, но когда двери распахнулись, я увидел за ними одну сплошную темноту. Юноша, однако, поспешно шагнул в комнату, потом высунул голову обратно в коридор:

– Если бы вы могли подождать немного, пока я разыщу ноты. Они лежали на стульчике у рояля, однако тут такой беспорядок.

– Не беспокойтесь, я никуда не уйду, пока мне не станет все ясно.

– Мистер Райдер, вы сама доброта. Итак, через секунду я буду готов.

Двери с шумом захлопнулись, и наступила тишина. Я по-прежнему стоял в темноте, поглядывая время от времени в конец коридора и на свет, проникавший из вестибюля.

Наконец Штефан заиграл первую часть «Стеклянных страстей». Несколько начальных тактов – и я стал вслушиваться все более и более внимательно. Было очевидно, что юноша совсем мало знаком с пьесой, – и однако за скованностью и неуверенностью я сумел различить оригинальное воображение и эмоциональную тонкость, которые меня поразили. Даже в таком, необработанном, исполнении подобное прочтение Казана открывало оттенки, неведомые в большинстве интерпретаций.

Я прислонился к дверям, напряженно ловя каждый – иногда неловкий – нюанс. Однако едва первая часть подошла к концу, меня охватило настоящее изнеможение; я вспомнил, насколько уже поздно. Потом мне подумалось, что, собственно, нет никакой действительной необходимости слушать дальше: при достаточном времени на подготовку Казан явно оказывался юноше по плечу – и я медленно двинулся в сторону вестибюля.

II

11

Меня разбудили звонки телефона на тумбочке у кровати. Первой мыслью было, что мне вновь позволили только-только сомкнуть глаза, но, судя по свету за окном, утро наступило давно. Я взял трубку, испуганно гадая, не слишком ли залежался в постели.

– Мистер Райдер? – послышался голос Хоффмана. – Надеюсь, вы хорошо провели ночь?

– Благодарю, мистер Хоффман, я отлично выспался. Но конечно же, в настоящую минуту как раз встаю. Впереди напряженный день, – я издал смешок, – самое время приступать к делам.

– Вы правы, сэр, и что это будет за день для вас! Вполне понимаю ваше желание в этот утренний час максимально запастись силами. Весьма мудро, если позволите так выразиться. В особенности после вчерашнего вечера, когда вы так щедро дарили себя нам. Ах, ваша речь – просто чудо остроумия! Весь город сегодня только о ней и говорит. В любом случае, мистер Райдер, зная, что в это время вы уже, должно быть, на ногах, я взял на себя смелость позвонить и ознакомить вас с ситуацией. Счастлив сообщить, что 343-й полностью подготовлен. Не хотите ли вселиться туда незамедлительно? Пока вы завтракаете, мы могли бы, если не возражаете, переместить ваши вещи. Несоненно, 343-й в гораздо большей степени подошел бы вам, чем тот номер, который вы занимаете сейчас. Еще раз прошу прощения за ошибку. Крайне сожалею, что такое могло произойти. Однако, как я уже объяснял вчера вечером, иногда бывает довольно сложно соразмерить одно с другим.

– Да-да, это вполне понятно. – Я огляделся, и внезапно меня охватила невыразимая печаль. – Но, мистер Хоффман, – я с усилием унял дрожь в голосе, – имеется одно небольшое затруднение. Мой малыш, Борис, он сейчас находится со мной в отеле и…

– Да-да, и мы ему тоже очень рады. Я все учел, и молодого человека перевели в номер 342, соседний с вашим. Собственно, его переездом уже озаботился Густав. Так что вам не о чем тревожиться. После завтрака прошу вас в номер 343. Там вы найдете все свои вещи. Это как раз над вашей нынешней комнатой – и я уверен, 343-й подойдет вам куда лучше. Но если, паче чаяния, будете недовольны, пожалуйста, тут же поставьте меня в известность.

Я поблагодарил и положил трубку. Потом выбрался из кровати, снова огляделся и глубоко вздохнул. В утреннем свете комната не представляла ничего особенного, – так, обычный гостиничный номер – и мне подумалось, что моя привязанность к ней странна и неуместна. И тем не менее, пока я принимал душ и одевался, чувства мои разыгрались с новой силой. Внезапно мне пришло в голову, что, прежде чем спуститься к завтраку или взяться за другие дела, нужно проверить, все ли в порядке с Борисом. Насколько я знал, он, должно быть, растерянно сидит сейчас один в новом номере. Я быстро завершил свой туалет и, бросив на комнату последний взгляд, покинул ее.

Разыскивая на третьем этаже 342-й номер, я услышал в дальнем конце коридора шум: навстречу мне выбежал Борис. Он передвигался как-то неуклюже, и, завидев его я остановился как вкопанный. Однако тут же разглядел, что его руки крутят невидимую баранку, и понял: это игра, он воображает себя за рулем. Он яростно бормотал что-то невнятное невидимому пассажиру, сидевшему справа. Не обращая на меня ни малейшего внимания, Борис стрелой промчался мимо и с криком «Берегись!» круто свернул в открытую дверь. Там он голосом изобразил грохот столкновения. Я подошел к двери и, убедившись, что это и есть номер 342, шагнул внутрь.

Борис валялся на кровати, болтая ногами в воздухе.

– Борис! – начал я. – Здесь нельзя бегать и кричать во все горло. Это отель. Ты ведь не знаешь: быть может, кто-то из гостей еще спит.

– Спит? Так поздно?

Я закрыл за собой дверь.

– Нельзя так шуметь. Постояльцы начнут жаловаться.

– Ну и пусть! Я скажу дедушке, чтобы он с ними разобрался.

Не опуская ног, он принялся небрежно хлопать ботинком о ботинок. Я сел на стул и с минуту молча наблюдал за ним.

– Борис, мне нужно с тобой поговорить. То есть нам нужно поговорить. Нам обоим это пойдет на пользу, у тебя, наверное, накопилась куча вопросов. Обо всем вокруг. И почему мы здесь, в отеле.

Я немного помолчал, чтобы Борис мог вставить слово. Но он продолжал постукивать ботинками.

– Борис, ты до сих пор вел себя очень терпеливо, – сказал я. – Но я знаю, у тебя в голове вертится уйма всяких «как» и «почему». Прости, раньше я был чересчур занят и не побеседовал с тобой как следует, подробно. Прости и за вчерашний вечер. Он разочаровал нас обоих. Борис, ты, конечно, хочешь задать мне кучу вопросов. На некоторые будет нелегко ответить, но я постараюсь.

Когда я это произносил, на меня – быть может, от сознания, что моя прежняя комната, наверное, навсегда потеряна, – накатило осгрое ощущение утраты, и я невольно умолк. Борис все еще лежал навзничь и стукал ботинками. Потом он, видимо, устал и уронил ноги на постель. Откашлявшись, я спросил:

– Ну, Борис. С чего начнем?

– Солнечный Человек! – внезапно выкрикнул Борис и громко пропел начальные такты какой-то мелодии. И вдруг исчез: провалился в щель между кроватью и стеной.

– Борис, я серьезно. Бога ради. Нам необходимо поговорить. Борис, прошу, вылезай!

Ответа не последовало. Я вздохнул и встал.

– Борис, я хочу сказать, что если у тебя возникнут какие-нибудь вопросы, не стесняйся, спрашивай. Чем бы я ни был занят, я оторвусь от дела, чтобы тебе ответить. Даже если буду беседовать с важными лицами, имей в виду, что важнее тебя для меня никого нет. Борис, ты слышишь? Борис, вылезай!

– Не могу. Я не могу двигаться.

– Борис, пожалуйста!

– Я не могу двигаться. Я сломал себе три позвонка.

– Ну ладно, Борис. Мы, может быть, поговорим, когда тебе станет лучше. А сейчас я спущусь позавтракать. Борис, послушай! Если хочешь, после завтрака вернемся на старую квартиру. Только скажи. Поедем и заберем ту коробку. С Номером Девять.

Ответа по-прежнему не было. Выждав немного, я произнес:

– Ладно, подумай об этом, Борис. А я пойду вниз завтракать. С этими словами я вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Меня провели в длинную, залитую светом комнату, которая примыкала к передней части вестибюля. Большие окна, выходящие на улицу, находились, видимо, на уровне тротуара, однако нижние стекла были матовые, что ограждало внутреннее пространство от посторонних глаз; не нарушали уюта и уличные шумы, слышные лишь приглушенно. Высокие пальмы и вентиляторы на потолке придавали помещению несколько экзотический вид. Столики были выстроены в длинные ряды, и, пока официант вел меня по проходу, я заметил, что почти всюду приборы были уже убраны.

Официант усадил меня за один из последних столиков и налил кофе. Когда он удалился, я обнаружил, что, кроме меня, здесь присутствуют только пара у дверей, говорившая по-испански, и старик с газетой, которого отделяло от меня несколько столиков. Вероятно, я спустился к завтраку последним, однако не чувствовал за собой вины, поскольку вчерашний вечер потребовал невероятно много сил.

С другой стороны, следя за колыханием пальм под вентиляторами, я начал даже испытывать удовольствие. В конце концов, я мог быть доволен тем, чего достиг за короткий срок пребывания в городе. Разумеется, многие аспекты местного кризиса оставались для меня неясными, даже загадочными. Но я не прожил здесь еще и суток, а ответов на вопросы можно было ожидать в скором времени. Сегодня же, например, мне предстояло посетить графиню, а там не только прослушать старые граммофонные записи и освежить свои воспоминания о музыкальных талантах Бродского, но и обсудить детально местный кризис с графиней и мэром. Затем была запланирована встреча с горожанами, непосредственно затронутыми текущими проблемами, – важность этой встречи я подчеркивал вчера в разговоре с мисс Штратман – а также беседа с самим Кристоффом. Иными словами, наиболее важные встречи еще только намечались, поэтому на данной стадии рано было не только делать выводы, но даже задумываться о содержании будущей речи. Соответственно, я имел право пока удовольствоваться уже собранной информацией и провести завтрак в приятно-расслабленном состоянии.

Вернулся официант с холодным мясом, сырами и корзинкой, наполненной свежими булочками, и я неспешно начал поглощать еду, время от времени подливая себе крепкого кофе. Я уже достиг почти полной безмятежности, когда в зале появился Штефан Хоффман.

– Доброе утро, мистер Райдер, – произнес молодой человек, с улыбкой устремляясь ко мне. – Я слышал, вы только-только спустились. Не хочу мешать вам завтракать, поэтому долго вас не задержу.

Он продолжал стоять над столиком и улыбаться, ожидая, очевидно, что я заговорю первый. И тут я вспомнил о нашем вчерашнем условии.

– Ах да! – воскликнул я. – Казан. Да. – Я отложил нож для масла и взглянул на Штефана. – Это, конечно, одна из самых сложных фортепьянных пьес, какие только существуют. Если вы только начали ее разучивать, не приходится удивляться некоторым шероховатостям в исполнении. Это всего лишь шероховатости, ничего больше. Как ни крути, а данная пьеса требует длительных занятий. Прорвы времени.

Я снова умолк. Улыбка сползла с лица Штефана. – Но в целом, – продолжал я, – и подобные вещи я повторяю при каждом случае, в целом ваша вчерашняя игра свидетельствует о незаурядном даровании. Уверен, если у вас найдется достаточно времени, вы отлично справитесь и с этой трудной пьесой. Конечно, вопрос в том…

Но молодой человек больше меня не слушал. Подойдя на шаг ближе, он заговорил:

– Мистер Райдер, я хотел бы внести ясность. Если я вас правильно понял, все, что требуется, это длительные занятия? В способностях недостатка нет? – Внезапно Штефан скорчил гримасу, перегнулся пополам и, вздернув колено, стукнул по нему кулаком. Затем он выпрямился, глубоко втянул в себя воздух и засветился восторгом. – Мистер Райдер, вы просто не представляете себе, что значат для меня ваши слова. Вы понятия не имеете, как вы подняли мой дух. Знаю, что покажусь нескромным, однако скажу: я всегда чувствовал, знал в глубине души, что мне под силу многое. Но услышать такое не от кого-нибудь, а от вас – Боже, это дорогого стоит! Прошлой ночью, мистер Райдер, я играл не переставая. Всякий раз, когда меня одолевала усталость и хотелось бросить, внутренний голос шептал: «Подожди. Быть может, мистер Райдер еще стоит у входа. Или слышал недостаточно, чтобы вынести суждение». И я, вкладывая еще больше старания, продолжал. А когда закончил – часа два назад – признаюсь, подошел к двери и выглянул. И конечно, оказалось, что вы ушли спать – как того и требовало благоразумие. Вы и без того были чрезмерно великодушны. Надеюсь, вы оставили себе довольно времени, чтобы выспаться.

– Да-да. Я стоял у дверей… не очень долго. Сколько потребовалось для формулировки вывода.

– Вы были бесконечно добры, мистер Райдер. Сейчас я чувствую себя совершенно другим человеком. Тучи надо мной рассеялись!

– Послушайте, вам не следует внушать себе ложные представления. Я сказал только, что вы способны освоить эту пьесу. Но будет ли у вас достаточно времени…

– Об этом я позабочусь. Не упущу ни малейшей возможности попрактиковаться. Забуду о сне. Не беспокойтесь, мистер Райдер. Я сделаю все, чтобы завтра вечером родителям не пришлось за меня краснеть.

– Завтра вечером? А, ну да…

– Но что же я все о себе да о себе – даже словом не обмолвился о том, какой оглушительный успех вы имели вчера. Я говорю про обед. Весь город только об этом и твердит. Ваша речь была просто из ряда вон.

– Спасибо. Я рад, что ее оценили.

– Уверен, что она прекрасно подготовила почву для дальнейшего. Да, кажется… это действительно хорошая новость, с нее-то мне и следовало начать. Как вы знаете, мисс Коллинз вчера присутствовала на обеде. Так вот, кажется, когда она уходила, они с мистером Бродским на мгновение обменялись улыбками. Да, правда! Многие могут подтвердить. Отец тоже видел. Сам он не делал никаких попыток свести их; напротив, старался не торопить события, прежде всего дать мисс Коллинз время подумать относительно зоопарка и всего прочего. Но это произошло как раз в ту минуту, когда она направилась к двери. Видимо, мистер Бродский заметил, что она уходит, и встал. Он весь вечер сидел за столом, даже когда публика по обыкновению принялась свободно перемещаться. Но тут мистер Бродский поднялся и устремил взгляд в конец зала, где мисс Коллинз с кем-то прощалась. Один из джентльменов – кажется, мистер Вебер – ее провожал, но, видимо, инстинкт подсказал ей оглянуться. Конечно, она увидела, что мистер Бродский встал и глядит на нее. Отец и еще несколько человек это заметили, и шум в зале немного стих. Первый момент, говорит отец, был жутким: мисс Коллинз собиралась ответить холодным злым взглядом, ее лицо начало принимать соответственное выражение. Но в последний миг она передумала и улыбнулась. Да, она послала мистеру Бродскому улыбку и вышла. А мистер Бродский… ну, вы понимаете, что это значило для него. Вообразите: после стольких лет! Отец – я виделся с ним минуту назад – говорит, что мистер Бродский этим утром взялся за дело преисполненный новых сил. Он уже целый час провел за инструментом! Сменил меня почти сразу, часу не прошло! Отец говорит, мистера Бродского просто не узнать, а уж к выпивке его, судя по всему, даже не тянет. Настоящий триумф для отца и для других тоже – и, не сомневаюсь, ваша речь этому необыкновенно помогла. Мы все еще ждем ответа от мисс Коллинз, придет ли она в зоопарк, но после того, что произошло вчера, мы, естественно, настроились оптимистично. Что за утро нас ожидает! Ну что ж, мистер Райдер, не стану больше вам мешать – наверное, вы хотите поскорее закончить завтрак. Еще раз большое спасибо. Безусловно, в течение дня мы еще где-нибудь встретимся, и я расскажу, как подвигается Казан.

Я пожелал Штефану удачи – и он энергичным шагом вышел из зала.

Разговор с молодым человеком доставил мне еще большее удовлетворение. Я в прежнем неспешном темпе продолжал завтрак, в особенности наслаждаясь свежим вкусом местного масла. Появился официант с еще одной порцией кофе и вновь исчез. Скоро я поймал себя на том, что почему-то пытаюсь вспомнить ответ на вопрос, который задал мне попутчик в самолете. Он сказал, что в финалах Мирового Кубка играли вместе три пары братьев. Не припомню ли я, кто это был? я пробормотал что-то в извинение и вернулся к своей книге, не желая поддерживать разговор. Но с тех пор стоило мне, как сейчас, ненадолго остаться в одиночестве, как у меня в мозгу тут же всплывал этот вопрос. Больше всего меня раздражало то, что я не один год помнил все три фамилии, но иногда та или другая забывалась начисто. Так было и этим утром. Я вспомнил, что в финале 1966 года за Англию играли братья Чарлтоны, в 1978 за Голландию – братья ван дер Керкхофы. Однако третью пару я, как ни старался, вспомнить не мог. Ломая себе голову, я все больше досадовал, пока не решил, что не встану из-за стола и не примусь за намеченные дела, пока не вспомню, как звали оставшихся братьев.

Меня оторвал от раздумий Борис, который вошел в зал и направился ко мне. Он передвигался рывками, петляя от одного пустого столика к другому; могло показаться, что он приближается не целенаправленно, а случайно. Он не смотрел в мою сторону, а добравшись до соседнего столика, сел ко мне спиной и стал водить пальцем по скатерти.

– Борис, ты уже позавтракал? – спросил я.

Он не поднимал взгляда от скатерти. Затем спросил безразличным тоном:

– Мы поедем на старую квартиру?

– Если хочешь. Я обещал: если ты захочешь, мы туда отправимся. Ну, что ты решил, Борис?

– А у тебя есть сейчас дела?

– Да, но я могу их отложить. Если хочешь, поедем. Но тогда уж немедленно. Как ты сам сказал, у меня сегодня дел по горло.

Борис, казалось, задумался. Он по-прежнему сидел ко мне спиной и теребил скатерть.

– Ну что, Борис? Пошли?

– Там будет Номер Девять?

– Наверное. – Решив, что пора брать инициативу в свои руки, я встал и положил салфетку рядом с тарелкой. – Отправимся прямо сейчас. День, похоже, солнечный. Не придется даже подниматься за куртками. Давай пошли!

Борис все еще колебался, но я обнял его за плечи и повел прочь из столовой.

Когда мы с Борисом пересекали холл, я заметил, что портье машет мне рукой.

– Мистер Райдер, – заговорил он, – приходили те самые журналисты. Я подумал, лучше будет их пока отослать, и посоветовал им вернуться через час. Не беспокойтесь, они не имели ничего против.

Секунду поразмыслив, я отозвался:

– К сожалению, у меня сейчас важные дела. Не могли бы вы попросить, чтобы они согласовали время с мисс Штратман? А теперь простите, нам нужно идти.

Только когда мы выбрались из отеля и остановились на залитом солнцем тротуаре, я обнаружил, что не помню, как добраться до старой квартиры. Пока я провожал глазами медленно продвигавшиеся автомобили, Борис, почувствовав, видно, что я нахожусь в затруднении, предложил:

– Можно сесть на трамвай. Остановка у пожарного депо.

– Отлично. Тогда веди ты.

Из-за грохота транспорта мы несколько минут почти не открывали рта. Петляя в густой толпе, мы пошли по узкому тротуару, пересекли два маленьких, но оживленных переулка и оказались на широкой магистрали с трамвайными путями и несколькими полосами движения. Тротуар здесь был гораздо шире, и мы, легко опережая прочих пешеходов, шли мимо банков, контор и ресторанов. Затем я услышал сзади топот бегущих ног и почувствовал на своем плече чью-то руку.

– Мистер Райдер! Наконец я вас нашел!

Человек, оказавшийся у меня за спиной, походил на стареющего рок-певца. Лицо его было обветрено, длинные грязные волосы распадались, образуя прямой пробор. Рубашка и брюки, то и другое кремового цвета, свободно на нем болтались.

– Здравствуйте! – произнес я осторожно, заметив, что Борис рассматривает незнакомца с опаской.

– Одно недоразумение за другим! – со смехом воскликнул тот. – Нам несколько раз была назначена встреча. Прошлым вечером пришлось прождать больше двух часов – но ничего, ерунда! Всякое случается. И осмелюсь сказать, сэр, вашей вины в том не было. Собственно, я в этом ни минуты не сомневаюсь.

– Да-да. Сегодня утром вам опять пришлось ждать. Портье мне сообщил.

– Утром снова произошло недоразумение. – Длинноволосый пожал плечами. – Нам велели вернуться через час. Так что мы – фотограф и я – пережидали вон там, в кафе. Но раз уж вы шли мимо, я подумал, что можно было бы провести интервью и сделать фотографии прямо сейчас. Тогда нам не придется снова вас беспокоить. Конечно, я понимаю, для личности подобного масштаба встреча с журналистами местного листка не относится к числу приоритетных пунктов программы…

– Напротив, – вставил я поспешно. – Я всегда придавал первостепенное значение периодическим изданиям вроде вашего. У вас в руках ключи к сердцам местных жителей. Контакты с журналистами я ставлю на одно из первых мест по важности.

– Вы очень любезны, мистер Райдер. И, если дозволено мне будет так выразиться, весьма прозорливы.

– Но я собирался сказать, что в данную минуту я, к сожалению, очень занят.

– Конечно-конечно. Именно потому я и предложил разделаться с интервью раз и навсегда, чтобы нам не пришлось больше вас беспокоить. Наш фотограф, Педро, сидит сейчас там, в кафе. Он щелкнет вас, а я пока задам два-три вопроса. Потом вы с этим юным джентльменом поспешите дальше по своим делам. На все про все у нас уйдет не больше четырех или пяти минут. Кажется, это самое простое решение вопроса.

– Хм. Но только не дольше.

– О, если вы уделите нам несколько минут, мы будем просто счастливы. Мы прекрасно понимаем, как много у вас других, не менее важных обязательств. Как я сказал, мы обосновались вон там. В кафе.

Он указывал чуть в сторону, где на тротуаре было расставлено несколько столиков со стульями. Это было явно не самое подходящее место для интервью, но я подумал, что таким образом отделаюсь от журналистов с наименьшими потерями.

– Хорошо, – сказал я. – Но подчеркиваю: расписание на утро у меня самое плотное.

– Мистер Райдер, вы так великодушны. Уделить толику времени нашему скромному листку! Но в самом деле, не будем медлить. Сюда, пожалуйста.

Длинноволосый журналист повел меня обратно, к кафе, от нетерпения едва не натыкаясь на других пешеходов. Вскоре он опередил меня на несколько шагов, и я, воспользовавшись случаем, бросил Борису:

– Не беспокойся, времени уйдет всего ничего. Я об этом позабочусь.

С лица Бориса не сходила недовольная гримаса, и я добавил:

– Послушай, а пока ты можешь поесть чего-нибудь вкусненького. Мороженого или творожного пудинга. Когда закончишь, мы тут же отправимся дальше.

Мы остановились в тесном дворике, усеянном тентами.

– Ну вот, пришли, – произнес журналист, указывая на один из столиков. – Здесь мы и засели.

– Если не возражаете, – обратился я к нему, – я прежде всего устрою Бориса. Я присоединюсь к вам через минуту.

– Отличная мысль.

Почти все столики во дворе были заняты, но внутри посетителей не было совсем. Помещение, имевшее светлую отделку в современном стиле, было залито солнечным светом. За прилавком, в стеклянной витрине которого был выложен ряд пирогов и пирожных, стояла молодая пухлая официанточка, по виду скандинавка. Когда Борис сел за столик в углу, она с улыбкой двинулась к нему.

– Итак, чего пожелаете? – спросила она Бориса. – Сегодня утром нигде в городе нет таких свежих пирогов, как у нас. Их доставили всего десять минут назад. Свежее не бывает.

Борис выспросил у официантки все подробности и лишь затем сделал выбор в пользу творожного пудинга с миндалем и шоколадом.

– Ну ладно, я ненадолго, – сказал я ему. – Пойду повидаюсь с этими людьми и сразу обратно. Если тебе что-то понадобится, найди меня – я буду снаружи.

Борис пожал плечами, не спуская глаз с официантки, которая извлекала из витрины заказанное им изысканное лакомство.

12

Когда я вернулся во дворик, длинноволосого журналиста там не оказалось. Некоторое время я блуждал между тентами, заглядывая в лица тех, кто сидел за столиками. Совершив круг по двору, я остановился и начал взвешивать возможность того, что журналист передумал и ушел восвояси. Но это было бы слишком странно, поэтому я вновь осмотрелся. Посетители за чашками кофе читали газеты. Какой-то старик разговаривал с голубями, которые расхаживали у его ног. Я услышал свое имя, обернулся и увидел журналиста: он сидел за столиком позади меня. Внимание журналиста было целиком занято беседой с приземистым смуглым человеком, в котором я предположил фотографа. Издав восклицание, я направился к ним, но, как ни удивительно, они, не взглянув на меня, продолжали беседовать. Даже когда я выдвинул оставшийся стул и сел, журналист, произносивший длинную тираду, едва удостоил меня беглым взглядом. Снова повернувшись к смуглому фотографу, он продолжил:

– Смотри, ни намеком не выдай ему, что значит это сооружение. Тебе нужно изобрести какой-нибудь искусный предлог, почему он должен все время находиться именно на этом фоне.

– Без проблем, – кивнул фотограф. – Без проблем.

– Но не вздумай чересчур напирать. Как раз на этом прокололся Шульц прошлым месяцем в Вене. И помни: как все они, он мнит о себе черт знает что. Прикинься, будто ты его безумный поклонник. Скажи, мол, в газете, когда тебя посылали, не имели ни малейшего понятия о том, что ты на нем просто зациклен. На это он точно клюнет. И не вздумай упоминать строение Заттлера, пока все не будет на мази.

– Ладно, ладно, – продолжал кивать фотограф. – Но я думал, что вы с ним как бы уже договорились. И он вроде согласен.

– Я собирался обговорить это по телефону, но Шульц предупредил, что он тот еще фрукт. – Тут журналист повернулся и одарил меня любезной улыбкой. Фотограф, следуя взглядом за коллегой, рассеянно мне кивнул, и они вернулись к своей беседе.

– Шульц вечно теряет на том, – говорил журналист, – что скупится на лесть. И потом у него вечно такой вид, будто он спешит, даже когда ему некуда торопиться. Этой публике нужно льстить без передышки. Так что, когда будешь делать снимки, тверди как попугай: «Великолепно, великолепно». Не молчи. Знай пичкай его комплиментами.

– Ладно-ладно. Без проблем.

– Итак, я начну с… – Журналист устало вздохнул. – Я начну с его выступления в Вене или чего-нибудь в этом роде. У меня тут нацарапаны кое-какие заметки, так что выкручусь. Но не будем слишком много времени тратить впустую. Через минуту-две ты объявишь, что тебе пришла фантазия отправиться к строению Заттлера. Я вначале прикинусь, что мне это не совсем по нутру, но в итоге признаю эту идею блестящей.

– Хорошо, хорошо.

– Теперь ты в курсе. Действовать нужно четко. Помни, этот экземпляр требует аккуратного обращения.

– Понял.

– А если что-то не заладится, сразу вставь парочку лестных слов.

– Отлично, отлично.

Они обменялись кивками. Затем журналист глубоко втянул в себя воздух, хлопнул в ладоши и обернулся ко мне. При этом лицо его внезапно просветлело.

– А, мистер Райдер, вы здесь! Так любезно с вашей стороны уделить нам толику вашего драгоценного времени. А молодой человек, как я понимаю, угощается там, внутри?

– Да-да. Он заказал большущий кусок творожного пудинга.

Журналист и фотограф осклабились. Смуглый фотограф с ухмылкой произнес:

– Творожный пудинг. Мое любимое лакомство. С детства.

– Ах да, мистер Райдер, это – Педро. Фотограф улыбнулся и с готовностью протянул руку:

– Очень рад познакомиться с вами, сэр. Уверяю, для меня это настоящее событие. Меня отправили на это задание только сегодня утром. Вставая, я готовился в очередной раз делать снимки на заседании муниципального совета. Когда раздался звонок, я принимал душ. Не хочу ли я отправиться на это задание? – спросили меня. Не хочу ли я?! С младых ногтей этот человек был моим кумиром, сказал я им. Не хочу ли я? Боже, да мне и гонорар не нужен, я сам готов вам приплатить, говорю, скажите только, куда идти. Клянусь, ни разу меня так не трясло перед заданием.

– Честно говоря, мистер Райдер, – вмешался журналист, – фотограф, который был со мной вчера вечером в отеле, стал немного нервничать, когда мы прождали два или три часа. Естественно, я на него разозлился. «Ты, видно, не понимаешь, – крикнул я, – что мистер Райдер откладывает интервью не просто так, а из-за важнейших дел. Раз он был настолько добр, что вообще согласился с нами встретиться, нужно набраться терпения и ждать». Говорю вам, сэр, я просто вышел из себя. А вернувшись, заявил редактору, что мне это не нравится. «Найдите назавтра другого фотографа, – потребовал я. – Я ищу такого, который отдавал бы себе отчет в том, что за величина мистер Райдер, и испытывал к нему соответствующую благодарность». Да, признаюсь, я завелся изрядно. Так или иначе, я получил в пару Педро – и оказалось, он почти такой же большой ваш поклонник, как я сам.

– Больший! – запротестовал Педро. – Получив утром это задание, я едва поверил своим ушам. Мой кумир здесь, в городе, и я буду его фотографировать. Боже, твердил я про себя, когда принимал душ, да я просто из кожи вылезу. Фотографируя такого человека, я просто обязан превзойти самого себя. Я сниму его на фоне строения Заттлера. Вот как я это вижу. Пока я принимал душ, у меня в воображении возникла вся композиция.

– Послушай, Педро! – сурово глядя на него, вмешался журналист. – Я очень сомневаюсь, что мистер Райдер согласится ради твоих фотографий отправиться к строению Заттлера. Конечно, это всего лишь несколько минут езды, но при плотном графике и такая потеря времени недопустима. Нет, Педро, постарайся сделать все, что возможно, здесь, на месте, щелкни нас пару раз за столиком, пока мы будем беседовать. Правда, снимки в уличном кафе – надоевшее клише, не лучший способ выявить уникальную харизму, присущую мистеру Райдеру. Однако придется смириться. Признаю: идея сфотографировать мистера Райдера у строения Заттлера – это озарение свыше. Но как быть со временем? Так что не будем мудрить, удовольствуемся самыми заурядными снимками.

Педро стукнул себя кулаком по ладони и потряс головой:

– Наверное, ты прав. Но что за досада, Боже мой! Раз в жизни мне выпала возможность снять самого мистера Райдера, и как я ею воспользуюсь? Сварганю очередную сценку в кафе. Да, не радуйся дарам судьбы.

Секунды две оба сидели, молча уставившись на меня.

– Ладно! – произнес я наконец. – Это ваше строение… Оно действительно находится в нескольких минутах езды?

Педро резко выпрямился, его лицо зажглось восторгом.

– Так вы согласны? Вы станете позировать перед строением Заттлера? Боже, вот так удача! Я был уверен, что вы отличный парень!

– Подождите…

– В самом деле, мистер Райдер? – Журналист схватил меня за руку. – Ей-богу? Я знаю, ваше время расписано по минутам. Это немыслимое великодушие с вашей стороны! На такси мы обернемся минуты за три, не больше. Если вы согласны подождать, сэр, я тут же выйду и поймаю машину. Педро, почему бы тебе, пока мистер Райдер ждет, не сделать несколько снимков?

Журналист сломя голову ринулся прочь. Через миг я увидел, как со вскинутой рукой он стоит на кромке тротуара, согнувшись в сторону проезжающего транспорта.

– Мистер Райдер, сэр. Прошу вас.

Педро присел на одно колено и нацелил на меня глазок фотокамеры. Я, сидя на стуле, принял расслабленную, но не слишком томную позу и изобразил непринужденную улыбку.

Педро несколько раз щелкнул затвором. Потом он немного отошел и снова присел, на этот раз за пустой столик, потревожив стаю голубей, которые клевали крошки. Я собирался переменить позу, но тут подбежал журналист:

– Мистер Райдер, такси поймать не удалось, но только что к остановке подъехал трамвай. Прошу, поспешим, мы еще успеем впрыгнуть. Педро, живо в трамвай!

– На нем мы доберемся так же быстро, как на такси? – спросил я.

– Да-да. Собственно, при таких забитых улицах трамвай будет даже проворней. В самом деле, мистер Райдер, вам не о чем тревожиться. Строение Заттлера отсюда в двух шагах. Можно сказать, – он приставил ладонь ко лбу козырьком и устремил взор вдаль, – оно отсюда почти что видно. Если бы не та серая башня, мы бы прямо сейчас его увидели. Вот как оно близко. Представьте себе, что какой-то человек нормального роста – вроде вас или меня, не выше – вскарабкался на крышу строения Заттлера, выпрямился и поднял вертикально палку – допустим, обычную швабру, – так вот, сегодня, ясным утром, мы, не напрягая зрения, разглядели бы ее кончик над этой серой башней. Так что мы обернемся мигом. Но, пожалуйста, в трамвай. Надо спешить.

Педро уже стоял у края тротуара. Я видел, как он, с тяжелой сумкой через плечо, уговаривал водителя нас подождать. Вслед за журналистом я бегом покинул дворик и взобрался на подножку.

Трамвай снова тронулся с места, а мы стали пробираться вглубь по центральному проходу. Вагон был переполнен, и нам не удавалось найти три свободных места рядом друг с другом. Я протиснулся на сиденье в заднем конце вагона, между низеньким пожилым мужчиной и объемистой матроной, которая держала на коленях ребенка лет полутора. Сиденье, как ни странно, оказалось удобным, и вскоре я начал получать удовольствие от поездки. Напротив меня сидели три старика, читавших одну газету – ее держал тот, что сидел в середине. Им, по-видимому, мешала тряска, и временами каждый принимался тянуть газету к себе.

Через несколько минут я заметил, что публика зашевелилась, и обнаружил контролера, направлявшегося в конец вагона. Мне пришло в голову, что мои спутники, должно быть, купили мне билет; сам-то я уж точно не приобретал его при посадке. Еще раз оглянувшись, я увидел, что контролер, миниатюрная женщина, привлекательную фигуру которой не портила даже уродливая униформа, приблизилась к нам почти вплотную. Пассажиры начали извлекать билеты и проездные документы. Подавив в себе испуг, я стал сочинять фразу, которая сочетала бы в себе достоинство и убедительность.

Наконец контролер склонилась над нашей скамьей, и мои соседи стали предъявлять билеты. Пока контролер их компостировала, я заявил твердым голосом:

– У меня нет билета, но это результат особых обстоятельств, которые, если позволите, я вам сейчас изложу.

Контролер посмотрела на меня, затем произнесла:

– Отсутствие билета – это одно. А другое то, что вчера вечером ты, ей-богу, поступил со мной по-свински.

Едва услышав это, я узнал Фиону Робертс – девочку из деревенской начальной школы в Вустершире, с которой был дружен, когда мне было девять лет. Она жила по соседству, на той же узкой улочке, в коттедже, немного похожем на наш, и я часто приходил к ней после полудня поиграть, особенно в трудное время, предшествовавшее нашему отъезду в Манчестер. С тех пор я ни разу не видел Фиону, поэтому был поражен ее обвиняющим тоном.

– А, да, – отозвался я. – Прошлым вечером. Да. Фиона Робертс смотрела на меня в упор. И, быть может, упрек в ее глазах заставил меня вспомнить тот день из детства, когда мы вдвоем сидели под обеденным столом в доме ее родителей. Как обычно, мы соорудили себе «убежище» из наброшенных на стол занавесок и одеял. Было тепло и солнечно, но мы упрямо сидели в нашем домике, где царили удушающая жара и почти полный мрак. Я вел какой-то рассказ, без сомнения длинный и эмоциональный. Она не раз пыталась меня прервать, но я продолжал. Когда я закончил, она сказала:

– Это глупо. Это значит, что ты будешь жить сам по себе. Тебе будет одиноко.

– Ну и что? – возразил я. – Мне нравится быть одному.

– Ну вот, еще одна глупость. Никому не нравится быть одному. Я собираюсь завести большую семью. Пятеро детей, не меньше. И каждый вечер буду готовить им вкусный ужин. – Не дождавшись ответа, она добавила: – Ты просто дурачок. Одиночество никому не нравится.

– Мне нравится. Я люблю быть один.

– Как ты можешь это любить?

– Люблю. Вот и все.

Заявляя это, я был в себе уверен. Потому что уже несколько месяцев продолжались мои «сеансы самоконтроля», одержимость которыми как раз тогда достигла апогея.

Я приступил к «сеансам самоконтроля» спонтанно, без обдуманного намерения. Как-то пасмурным днем я играл один на улице, погруженный в фантазии. Я то влезал в иссохшую канаву между рядом тополей и полем, то вылезал обратно, как вдруг почувствовал испуг и желание, чтобы родители были рядом. Наш коттедж находился недалеко: я видел его задний фасад по ту сторону поля, но испуг быстро перерос в панику, побудившую меня стрелой помчаться по колючим сорнякам к дому. По какой-то причине – возможно оттого, что я сразу связал этот испуг со своей незрелостью, – я заставил себя отложить бегство. Я ни секунды не сомневался, что очень скоро сломя голову устремлюсь на другой конец поля. Речь шла только о том, чтобы усилием воли удержать себя от этого еще на несколько секунд. Странная смесь страха и пьянящего возбуждения, которую я испытывал, когда стоял, ошеломленный, в сухой канаве, не раз возвращалась ко мне в последующие недели. Ибо в ближайшие дни «сеансы самоконтроля» сделались неизменной и важной частью моей жизни. Со временем выработался определенный ритуал – и, ощутив зарождающуюся потребность вернуться домой, я заставлял себя пройти несколько шагов по переулку к большому дубу и там стоял несколько минут, обуздывая свои чувства. Нередко, решив, что продержался достаточно, я готовился уже дать себе волю, однако последним усилием продлевал свое пребывание под деревом еще на несколько секунд. Несомненно, в таких случаях растущий панический страх сопровождался странным трепетом: может быть, именно благодаря ему «сеансы самоконтроля» обрели для меня столь навязчивую притягательность.

– Ты ведь знаешь, – сказала мне тогда Фиона, приблизив в темноте свое лицо к моему, – когда ты женишься, тебе не обязательно будет жить так, как живут твои мама с папой. У тебя будет совсем по-другому. Не все мужья и жены без передышки ругаются. Они ссорятся только иногда… Когда случается что-то особое.

– Что особое?

Мгновение Фиона молчала. Я собирался повторить вопрос, на этот раз с большим напором, но она заговорила медленно и неуверенно:

– Твои родители. У них таких ссор не бывает, не из-за чего. А ты разве не знаешь? Не знаешь, отчего они все время ругаются?

Внезапно злой голос снаружи позвал Фиону – и она исчезла. Сидя один в темноте под столом, я уловил звуки голосов: Фиона с матерью шепотом спорили в кухне. Я слышал, как Фиона негодующим тоном повторяла: «Почему нельзя? Почему мне нельзя ему сказать? Все другие знают». А мать отвечала, по-прежнему приглушенным голосом: «Он младше тебя. Ему рано. Молчи».

Прерывая эти воспоминания, Фиона Робертс подошла ко мне ближе и проговорила:

– Я ждала тебя до половины одиннадцатого. Потом сказала, чтобы все начали есть. Они к тому времени просто подыхали с голоду.

– Конечно. А как же? – Я слабо усмехнулся и оглядел вагон. – Половина одиннадцатого. К этому времени любой проголодается…

– И к этому времени стало совершенно ясно, что ты не явишься. Никто уже ничему не верил.

– Нет. Я хочу пояснить, что к этому времени неизбежно…

– Вначале все шло хорошо, – прервала меня Фиона Робертс. – Я никогда прежде ничего подобного не организовывала, но все шло прекрасно. Они собрались у меня в квартире: Инге, Труде, все. Я немного нервничала, но все шло прекрасно, и я дрожала от возбуждения. Кое-кто из женщин подготовился к вечеру основательно, принесли толстые папки с материалами и фотографиями. Только к девяти народ начал выказывать нетерпение, и мне впервые пришло в голову, что ты можешь не явиться. Я все сновала туда-сюда, носила кофе, добавляла закусок в вазу, старалась поддерживать атмосферу. Я заметила, что гости стали перешептываться, но все еще надеялась: ты появишься – наверное, застрял где-нибудь в пробке. Время шло и шло, и под конец они заговорили в полный голос. Не стесняясь, даже при мне. И это в моей собственной квартире! Тогда я сказала, чтобы садились за стол. Мне хотелось, чтобы это поскорее кончилось. Они уселись и начали есть – я приготовила разные омлетики – и прямо за едой некоторые, как эта Ульрике, продолжали шептаться и хихикать. Но знаешь, те, кто хихикал, нравились мне, пожалуй, больше других. Больше, например, чем Труде, которая делала вид, что меня жалеет, и старалась до конца держаться мило – до чего же она мне противна! Как сейчас вижу: прощается, а сама думает про себя: «Бедняжка! Живет в мире фантазий. Мы, в самом деле, должны были сразу догадаться». Ох, ненавижу всю их компанию и презираю себя за то, что с ними связалась. Но, видишь ли, я уже четыре года жила в микрорайоне, однако не приобрела ни одной настоящей подруги и ни с кем не общалась. Эта публика – женщины, которые прошлым вечером были у меня в гостях, – вообще бы никогда до меня не снизошла. Они, видишь ли, мнят себя местной элитой. Называют свое общество Женским фондом искусства и культуры. Глупость, конечно: никакой это не фонд, просто такое название звучит солидно, как им кажется. Что бы в городе ни организовывалось, они во всем принимают участие. Например, когда приезжал Пекинский балет, они приготовили все флаги для торжественной встречи. Как бы то ни было, они очень высоко себя ставят и еще недавно ни за что бы не снизошли до подобной мне. Инге так даже не открыла бы рта, чтобы со мной поздороваться, если б встретила на улице. Но когда это выплыло наружу, все сразу переменилось. Я имею в виду, когда стало известно, что я с тобой знакома. Как они дознались, понятия не имею – я не хвасталась этим знакомством на каждом углу. Наверное, упомянула где-нибудь невзначай. Так или иначе, но, сам понимаешь, все переменилось как по волшебству. Однажды, меньше года назад, Инге сама остановила меня на лестнице и пригласила на одно из их собраний. Мне не очень хотелось с ними связываться, но я пошла – наверное, решила, что пора завести хоть каких-нибудь друзей, не знаю. Так вот, с самого начала некоторые из них, в частности Инге и Труде, совсем не были уверены, что это правда – ну, то, что мы с тобой старые друзья. Но в конце концов предпочли поверить – думаю, упивались своим благородством. Идея позаботиться о твоих родителях – не моя, но то, что я с тобой знакома, сыграло немалую роль. Когда распространилась весть о твоем приезде, Инге заявила мистеру фон Брауну, что фонд, после Пекинского балета, готов взяться за другую важную задачу, тем более одна из их группы – твоя старая приятельница. Что-то в этом духе. И таким образом фонд получил работу – присмотр за твоими родителями, пока они будут здесь, и все дрожали от радостного возбуждения, хотя кое-кого из дам слишком беспокоила ответственность. Но Инге их подбодрила, сказав, что такое доверие нами вполне заслужено. Продолжая регулярно встречаться, мы стали думать о программе развлечений для твоих родителей. Инге сказала – меня очень опечалили ее слова, – что состояние здоровья обоих оставляет желать лучшего, поэтому такие напрашивающиеся варианты, как, к примеру, экскурсии по городу, в данном случае малоуместны. И все же идеи сыпались как из рога изобилия: начались споры и раздоры. Наконец, на последнем собрании, кто-то предложил: а почему бы не пригласить тебя прийти и высказаться самолично? Рассказать о вкусах твоих родителей. Мгновение стояла мертвая тишина. Потом Инге произнесла: «А почему бы и нет? В конце концов, у нас на это больше оснований, чем у кого-нибудь другого». И тут все уставились на меня. Я не выдержала и сказала: «Ну ладно, думаю, у него не будет времени, но если вы хотите, я спрошу». Тут они все так и застыли. А когда пришел от тебя ответ, они начали вокруг меня плясать: ценили мое мнение на вес золота, при случайной встрече улыбались до ушей и норовили погладить, приносили подарочки для детей, предлагали всякие услуги. Так что можешь вообразить, каково мне пришлось, когда ты вчера не явился.

Она глубоко вздохнула и несколько мгновений молчала, рассеянно глядя на проплывающие за окном дома. Наконец продолжила:

– Наверное, я не должна очень уж сильно тебя винить. В конце концов, мы так долго не виделись. Но я надеялась, что ради своих родителей ты все-таки придешь. Идей, как их развлекать, было миллион – изощрялись все до единой. А сегодня они примутся перемывать мне кости. Почти никто из них не работает, мужья приносят хорошие деньги, а женам остается только перезваниваться и ходить друг к другу в гости. Все они начнут вздыхать: «Бедная женщина, живет в мире фантазий. Нам следовало раньше об этом догадаться. Хотелось бы чем-нибудь ей помочь, если б только она не была такой… такой занудой». Я просто слышу, как они упиваются каждым словом. А Инге будет, с одной стороны, очень обозлена. «Эта пролаза обвела нас вокруг пальца», – станет думать она. Но одновременно ей будет приятно, она почувствует облегчение. Видишь ли, мое знакомство с тобой и радовало Инге, и беспокоило. И, глядя на то, как обхаживали меня в последние недели другие, когда был получен ответ от тебя, она не могла не задуматься. Она просто разрывалась на части, да и все прочие тоже. Так или иначе, сегодня У них будет праздник. Непременно.

Разумеется, слушая Фиону, я сознавал, что мне надо бы испытывать крайнюю неловкость из-за происшедшего накануне. Но как бы живо ни прозвучал ее рассказ о собрании Фонда, я, глубоко ей сочувствуя, все же не находил в своей памяти ничего, кроме разве что самых смутных намеков на соответствующий пункт в расписании. Кроме того, ее слова заставили меня встрепенуться при мысли о том, как мало внимания я до сих пор уделял обстоятельствам, связанным с грядущим приездом в город моих родителей. Как говорила Фиона, здоровье обоих оставляло желать лучшего, и они едва ли были способны обойтись без чужой заботы. В самом деле, когда я глядел на переполненную транспортом улицу и стеклянные фасады, которые проплывали за окном, во мне росло желание оградить своих стариков от житейских сложностей. Несомненно, идеальным решением было поручить заботы о них группе местных дам, и я совершил крайнюю глупость, когда пренебрег возможностью встретиться с ними и поговорить. Мысли о том, что делать с родителями, вогнали меня в панику: задавая себе недоуменный вопрос, как можно было почти совершенно забыть о таком важном аспекте моего визита в этот город, я на мгновение совсем растерялся под напором разнообразных соображений. Внезапно я представил себе мать и отца – маленьких, седых и согнутых от старости; они стояли перед зданием вокзала в окружении багажа, неспособные самостоятельно с ним управиться. Я видел, как они оглядывают незнакомую местность и как отец, в котором взыграла гордость, подбирает два, потом три чемодана, а мать, тщетно пытаясь его удержать, кладет ему на руку свою тонкую ладонь со словами: «Нет-нет, тебе это не под силу. Это неподъемный груз». А отец, с решительным лицом, отстраняет ее, говоря: «Кто же тогда понесет багаж? Как мы доберемся до отеля? Нам некому помочь, нужно справляться самим». Тем временем мимо с грохотом проносятся легковые автомобили и грузовики, пробегают пригородные жители, приехавшие электричкой на работу. Мать, признав бесполезность уговоров, грустно наблюдает, как отец, пошатываясь под тяжелой ношей, делает четыре, пять шагов – и наконец сдается и опускает чемоданы на землю; его плечи ссутулены, грудь вздымается. Немного помедлив, мать приближается и ласково трогает его за локоть: «Ничего. Мы обратимся к кому-нибудь за подмогой». Отец, удовлетворившись тем, что хотя бы не сдался без боя, спокойно всматривается в мелькающие вокруг лица с надеждой на появление провожатого, который проследит за багажом и, под любезную беседу, усадит их в удобный автомобиль и отвезет в гостиницу.

Все эти картины мелькали у меня в голове, пока Фиона говорила, так что я на несколько секунд пребывал слеп и глух к пережитым ею неприятностям. Затем снова прислушался.

– Они станут повторять, что, мол, впредь нужно быть осторожней. Слышу, как они говорят: «Наша организация сделалась настолько авторитетной, что нужно быть готовым к попыткам всякой шушеры к нам втереться. Надо быть осмотрительней, тем более что на нас лежит сейчас большая ответственность. История с этой ловкачкой должна послужить нам уроком». Примерно такие речи они поведут. Бог знает, что за жизнь ждет меня теперь в этом микрорайоне. А ведь здесь придется расти моим детям…

– Послушай! – прервал я Фиону. – Мне очень жаль – словами не выразить. Но дело в том, что прошлым вечером случилось нечто непредвиденное – не буду утомлять тебя рассказом. Я, конечно, был безмерно расстроен тем, что подвел тебя, однако у меня не было никакой возможности даже позвонить. Надеюсь, я не причинил тебе слишком больших неприятностей.

– Неприятностей более чем достаточно. Знаешь, каково мне, матери, в одиночку воспитывающей двоих детей…

– Слушай, мне в самом деле ужасно жаль. Вот что я предлагаю. Сейчас я занят с теми двумя журналистами, но это ненадолго. Я разберусь с ними так быстро, как только возможно, прыгну в такси и отправлюсь к тебе домой. Я буду там через полчаса, максимум через сорок пять минут. Потом мы сделаем вот что. Мы пройдем вместе по твоему микрорайону, чтобы все соседи – Инге, Труде и прочие – своими глазами убедились в том, что мы и вправду старые друзья. Потом мы пригласим самых влиятельных, вроде этой Инге. Ты меня представишь, я извинюсь за вчерашнее и объясню, что у меня в последнюю минуту возникли неотложные дела. Постепенно мы их улестим и исправим вред, который я тебе нанес. Если мы справимся успешно, это даже придаст тебе больше веса в твоей компании. Ну, что скажешь?

Фиона молча разглядывала мелькавшие за окном здания, потом отозвалась:

– Моим первым побуждением было ответить: «Забудем об этом». Не вижу, к чему мне слава твоей старой приятельницы. Да и в кружке Инге мне, наверное, нечего делать. Просто прежде я чувствовала себя одинокой, а теперь, познакомившись с местными дамами и их привычками, начинаю думать, что лучше уж не общаться ни с кем, кроме собственных детей. Можно вечерами почитать хорошую книгу или посмотреть телевизор. Однако нужно думать не о себе, а о детях. Им придется расти в этом микрорайоне и налаживать связи с соседями. Ради них я должна принять твое предложение. Ты говоришь верно: если мы провернем этот план, от него мне будет больше пользы, чем от вчерашней вечеринки, даже если бы она прошла с оглушительным успехом. Но ты должен обещать, поклясться всем самым для тебя дорогим, что не подведешь меня во второй раз. Потому что, если мы примем этот план, мне нужно будет, срочно освободившись от работы, обзвонить соседок. У нас не такие отношения, чтобы являться к кому-нибудь домой без звонка. И ты сам понимаешь, что будет, если я с ними договорюсь, а ты исчезнешь. Придется мне в одиночку обходить квартиры и вновь извиняться за твое отсутствие. Поэтому обещай, что на сей раз не подложишь мне свинью.

– Обещаю. Я ведь сказал: улажу только одно дельце, прыгну в такси и вскоре буду у тебя. Не волнуйся, Фиона, все будет в порядке.

Произнося эти слова, я почувствовал, что кто-то трогает меня за рукав. Обернувшись, я увидел Педро, который стоял, вскинув на плечо свою гигантскую сумку.

– Мистер Райдер, прошу! – произнес он, указывая на выход.

Журналист уже стоял у передней двери, пригото вившись к выходу.

– Следующая остановка наша, мистер Райдер! – крикнул он, махая мне рукой. – Пожалуйста, сэр.

Трамвай начал тормозить. Я вскочил, протиснулся в проход и поспешил в конец вагона.

13

Трамвай с грохотом отъехал, оставив нас на открытой местности, среди полей, где свободно гулял ветер. Наслаждаясь освежающим дуновением, я следил, как трамвай пересек поле и скрылся за горизонтом.

– Мистер Райдер, сюда, пожалуйста. Журналист и Педро стояли в нескольких шагах, ожидая меня. Я присоединился к ним, и мы пустились в путь через заросшее травой поле. Порой сильные порывы ветра трепали нашу одежду, а по траве пробегали волны. У подножия холма необходимо было отдышаться.

– Осталось всего-то шага два, вон туда, в горку. – журналист указал на вершину холма.

Утомившись от ходьбы по высокой траве, я испытал облегчение при виде грунтовой тропы, которая взбиралась по склону.

– Ладно, – проговорил я, – времени у меня в обрез, так что давайте двигаться.

– Конечно, мистер Райдер.

Журналист первым ступил на крутую извилистую тропу. Я держался за ним вплотную, отставая не больше чем на два шага. Педро, обремененный сумкой, вскоре оказался далеко позади. Пока мы взбирались, я думал о Фионе, о том, как я подвел ее вчера, и в голове у меня мелькнула мысль, что при всей уверенности, с какой я вел себя в этом городе, мой подход к некоторым проблемам был, судя по результатам, отнюдь не безупречен – во всяком случае, по моим собственным меркам. Не говоря уже о неприятности, какую я причинил Фионе, я крайне досадовал на то, что накануне приезда моих родителей упустил возможность обсудить их многочисленные и замысловатые нужды с людьми, взявшимися их опекать. Дышать становилось все тяжелее, и я вновь почувствовал сильное раздражение, вспомнив о Софи, запутавшей мои дела. Разумеется, в эти важнейшие для меня дни я мог бы ожидать, чтобы она сама справлялась с неразберихой, которая не имела ко мне ни малейшего отношения. В уме у меня внезапно завертелись обращенные к ней фразы – и если бы я не сбил себе дыхание, то, пожалуй, начал бы бормотать их вслух.

После трех или четырех поворотов тропы мы остановились передохнуть. Подняв глаза, я обнаружил, что перед нами открывается широкий вид на окружающую местность. До самых дальних пределов чередовались поля. Лишь на самом горизонте смутно различалось что-то напоминающее кучку деревенских построек.

– Великолепный вид, – заметил журналист, часто ¦ дыша, и пятерней откинул с лица волосы. – Сердце – радуется, когда сюда поднимешься. Хлебнешь свежего; воздуха – и целый день чувствуешь себя бодро. Ну ладно, здесь хорошо, однако не будем терять времени. – Он весело усмехнулся и продолжил путь в гору.

Как и прежде, я следовал за ним по пятам, а Педро плелся позади. В какой-то момент, когда мы одолевали особенно крутой участок, Педро снизу что-то выкрикнул. Я решил, что он просит нас притормозить, но журналист не замедлил поступи, просто бросив через плечо навстречу порыву ветра:

– Что ты говоришь?

Педро, стараясь сократить расстояние между нами, крикнул:

– Я говорю, что мы, кажись, умаслили этого ублюдка. Думаю, он не станет сопротивляться.

– Ну да! – прокричал в ответ журналист. – До сих пор он не артачился, но никогда не знаешь, чего ожидать от этой публики. Поэтому продолжай заговаривать ему зубы. Пока он взбирается как ни в чем не бывало – и, кажется, даже в ус не дует. Но дурень наверняка даже не имеет понятия, что означает это строение.

– А что мы скажем, если он спросит? Он ведь наверняка поинтересуется.

– Просто переведем разговор на другую тему. Попросишь его переменить позу. Поговоришь о том, как он выглядит: это непременно его отвлечет. Если же этот тип не прекратит расспросы, что ж, придется в конце концов рассказать, но тогда у нас уже будет целая куча фотографий – и ему останется только глазами хлопать.

– Скорей бы уж все это кончилось! – проговорил запыхавшийся Педро. – Боже, меня прямо-таки передергивает, когда я вижу, как он все время потирает руки.

– Мы уже почти на месте. Пока дело идет как по маслу: смотри только, чтобы не угробить всю затею в последний момент.

– Простите! – перебил я его. – Мне нужно слегка перевести дух.

– Конечно, мистер Райдер, как это я сам не подумал! – отозвался журналист, и мы остановились. – За мной мало кто может угнаться, я ведь марафонец. Но надо сказать, сэр, вы, по-видимому, находитесь в отличной форме. В вашем возрасте (а он мне известен из имеющихся при мне заметок, иначе бы я ни за что не догадался) – в вашем возрасте вы запросто обскакали беднягу Педро. – Он крикнул приближавшемуся Педро: – Ну давай, что ты как черепаха. Мистер Райдер над тобой смеется.

– Так нечестно, – с улыбкой проговорил Педро. – Плюс к таланту мистеру Райдеру достался еще и крепкий организм. Везет же некоторым.

Мы постояли, оглядывая окрестность и выравнивая дыхание. Затем журналист сказал:

– Мы уже почти пришли. Давайте двигаться. У мистера Райдера впереди уйма дел.

Последняя часть пути оказалась самой трудной. Тропа становилась все круче, тут и там попадались глинистые лужицы. Журналист шагал все так же упорно, хотя и сгибаясь от усилий. Пока я тащился за ним, в голове у меня опять зароились слова, которые я хотел обратить к Софи. «Ты хоть что-то соображаешь? – бормотал я сквозь сжатые губы в такт шагам. – Ты хоть что-то соображаешь?» Эта фраза почему-то не получала развития, однако я повторял ее шепотом про себя всякий раз, когда переставлял ноги, пока само звучание не стало подпитывать мой гнев.

Но вот подъем кончился, и я увидел на вершине холма белое здание. Мы с журналистом доковыляли до стены и прислонились к ней, тяжело дыша. Через некоторое время к нам присоединился отчаянно пыхтевший Педро. Он сполз по стенке на колени, и я даже испугался, что его хватит удар. Дыша по-прежнему с присвистом, он тем не менее начал расстегивать сумку. Он вытащил камеру, потом объектив. Тут ему, по-видимому, изменили силы; он уперся рукой в стену и, опустив голову на сгиб локтя, стал ловить ртом воздух.

Немного опомнившись, я отошел от здания на несколько шагов с целью его разглядеть. Порыв ветра едва не припечатал меня обратно к стене, но я все же добрался до места, откуда был виден высокий цилиндр из белого кирпича, в котором имелся единственный оконный проем – узкая вертикальная щель у самой верхушки. Строение походило на башенку, снятую со средневекового замка и перенесенную сюда, на гребень холма.

– Мистер Райдер, приготовьтесь, сэр!

Журналист и Педро заняли позицию приблизительно в десяти метрах от башни. Педро, который, судя по всему, успел отдышаться, расставил свой штатив и глядел в видоискатель.

– Будьте добры, мистер Райдер, встаньте прямо напротив стены, – выкрикнул журналист.

Я вернулся к постройке.

– Господа! – заговорил я, стараясь перекричать гул ветра. – Прежде чем мы начнем, я хотел бы услышать объяснения, каков смысл выбранного антуража.

– Мистер Райдер, прошу вас, – крикнул Педро, махая рукой. – Повернитесь спиной к стене и, пожалуй, обопритесь на нее рукой. Примерно так. – Он поднял локоть.

Я подошел ближе к стене и встал как было велено. Педро сделал несколько снимков, время от времени то перемещая треногу, то меняя объектив. Журналист оставался рядом с ним, заглядывал ему через плечо и что-то говорил.

– Господа! – обратился я к ним. – Нет, конечно, ничего противоестественного в моем желании знать…

– Мистер Райдер, прошу вас, – произнес Педро, выныривая из-за камеры. – Ваш галстук!

Мой галстук забросило ветром на плечо. Я поправил его, а попутно пригладил и волосы.

– Будьте добры, мистер Райдер! – крикнул Педро. – Еще немного подержите вот так руку. Да-да! Как будто приглашаете кого-то войти. Да, превосходно, превосходно. Но, будьте добры, изобразите гордую улыбку. Предельно гордую, словно здание – ваше детище. Ага, превосходно. Выглядите вы просто классно.

Я выполнил инструкции со всем старанием, хотя из-за порыва ветра было нелегко придать лицу непринужденное выражение.

Через некоторое время я краем глаза заметил, что слева от меня кто-то есть. Стоя в позе, я не мог его разглядеть как следует и только боковым зрением различил, что это мужчина в темной одежде, притулившийся к стене. Педро продолжал, надрывая голос, давать указания – чуть переместить подбородок, шире улыбнуться, – и мне не сразу удалось повернуть голову к соседу. Когда я наконец сделал это, он – высокий, прямой как жердь, с лысой головой и костлявым лицом – тут же двинулся ко мне. Он придерживал полы своего дождевика, но когда приблизился, высвободил руку и протянул ее мне:

– Мистер Райдер, здравствуйте. Польщен знакомством.

– Да-да, – протянул я, изучая его. – Очень рад познакомиться с вами, мистер… мистер?

Собеседник, озадаченно помолчав, назвал себя:

– Кристофф. Я Кристофф.

– А, мистер Кристофф! – Особенно сильный порыв ветра заставил нас ненадолго схватиться друг за друга, и это помогло мне прийти в себя. – А, ну да, мистер Кристофф. Конечно. Много о вас наслышан.

– Мистер Райдер, – произнес Кристофф, наклонившись ко мне. – Разрешите мне прежде всего высказать, как я вам благодарен за то, что вы приняли приглашение на ланч. Я наслышан о вашей любезности, поэтому ничуть не был удивлен положительным ответом. Я знал: вы из тех людей, кто по крайней мере никогда не откажется выслушать. Более того, вы даже захотите ознакомиться с нашей точкой зрения. Нет, я нисколько не был удивлен, однако от этого моя благодарность лишь возросла. Ну, а теперь, – он взглянул на часы, – мы немного задержались, но неважно. На улицах сейчас не должно быть пробок. Прошу сюда.

Вслед за Кристоффом я обогнул белое здание. Здесь ветер был не такой сильный, и множество труб, торчавших из кирпичной стены, издавали тихое жужжание. Кристофф вел меня к двум деревянным стойкам на краю вершины. Я полагал, что за ними находится крутой обрыв, но когда добрался туда и взглянул вниз, обнаружил длинную череду расшатанных каменных ступеней, от вида которых кружилась голова. Вдали, у подножия холма, лестница выходила к мощеной дороге; там я различил очертания черного автомобиля – вероятно, ожидавшего нас.

– Прошу вперед, мистер Райдер, – сказал Кристофф. – Пожалуйста, спускайтесь без спешки. Торопиться незачем.

Тем не менее он снова бросил озабоченный взгляд на часы.

– Мне очень жаль, что мы опаздываем, – заметил я. – Фотографирование заняло больше времени, чем я рассчитывал.

– Не беспокойтесь, пожалуйста, мистер Райдер. верен, мы успеем. Пожалуйста, я за вами.

На первых ступеньках у меня слегка закружилась голова. Перил не было ни с одной стороны, ни с другой, и мне пришлось собрать все свое внимание: ведь, оступившись, я бы слетел вниз к самому подножию. По счастью, ветер здесь не причинял особого неудобства, и вскоре, убедившись, что эта лестница не сложнее других, я стал чувствовать себя уверенней и временами набирался смелости оторвать взгляд от ступенек и обозреть расстилавшуюся внизу панораму.

Небо по-прежнему хмурилось, но солнце начало пробиваться через облака. Мне было видно теперь, что дорога, где ждал автомобиль, была построена на плато. За нею продолжался склон, сплошь одетый кронами деревьев. Еще ниже открывались тянувшиеся во все стороны бескрайние поля. На самом горизонте туманно вырисовывался контур города.

Кристофф держался вплотную за мной. В первые минуты (возможно, замечая мою боязнь) он воздерживался от разговора. Но когда я нашел нужный темп, он со вздохом заговорил:

– Этот лес, мистер Райдер. Внизу, справа… Все это – Верденбергский лес. Многие городские богачи мечтают завести себе там шале. Верденбергский лес – райское место. В двух шагах от города, а кажется совсем затерянным уголком. Когда мы поедем вниз, вы увидите эти шале. Некоторые торчат на самом краю крутого обрыва. Вид из окон, должно быть, потрясающий. Розе бы там понравилось. Я говорю об одном конкретном шале. Я покажу его вам, когда мы будем спускаться. Скромнее большинства других, но все же очень красивое. Нынешний владелец его почти не использует – живет каких-нибудь две-три недели в году. Если я предложу хорошую цену, не исключено, что он не устоит. Впрочем, к чему пустые фантазии? С этим теперь покончено.

Кристофф умолк, потом снова послышался его голос:

– Ничего грандиозного. Внутри мы с Розой никогда не были. Однако много раз проезжали мимо, поэтому представляем себе, как там может быть. Дом расположен на небольшом утесе, по сторонам отвесные обрывы: возникает чувство, что ты висишь в воздухе. Бродишь из комнаты в комнату, и изо всех окон видны облака. Розе бы понравилось. Проезжая мимо, мы обычно сбавляли скорость, а иной раз останавливались и принимались рисовать себе внутреннее устройство – комнату за комнатой. Ладно, как я уже сказал, все в прошлом. Что толку цепляться за эти выдумки? В любом случае, мистер Райдер, вы не давали мне права занимать ими ваше драгоценное время. Простите. Вернемся к более важным предметам. Как вам известно, сэр, мы бесконечно благодарны за то, что вы согласились прийти и поговорить с нами. Сравнить вас с этой публикой, претендующей на ведущее положение в нашем городе, – какой красноречивый контраст! Три раза мы приглашали их к себе на ланч – как вас, прийти и побеседовать. Но они не снизошли. Куда там! Это ниже их достоинства. Для этого они чересчур горды. Фон Винтерштейн, графиня, фон Браун, все они… Знаете, это от неуверенности в себе. В глубине души они сознают свою ограниченность, поэтому и не стремятся участвовать в серьезной дискуссии. Три раза мы их приглашали – и все три раза получали самый категорический отказ. Впрочем, все равно это пустая затея. Они бы не поняли и половины из нами сказанного.

Я молчал. Надо было, наверное, отозваться, но пришлось бы кричать через плечо, а я боялся поднять глаза от ступенек. Несколько минут мы спускались безмолвно, только Кристофф все громче пыхтел у меня за спиной. Скоро он заговорил вновь:

– Но если честно, они не виноваты. Современные формы так сложны. Казан, Маллери, Есимото. В них трудно разобраться даже квалифицированному музыканту вроде меня. А фон Винтерштейн, графиня и им подобные? Разве им под силу постичь глубины? Им слышится только оглушительный шум, водоворот причудливых ритмов. Они, наверное, годами убеждали себя, что улавливают какие-то эмоции, образы. Но если честно – все это блеф. Глубины современной музыки, механизм ее воздействия им не по зубам. Прежде были Моцарт, Бах, Чайковский. Даже какой-нибудь простой человек с улицы мог до известной степени судить об их искусстве. Но современные формы! Как могут подобные люди – неподготовленные, провинциальные – разбираться в этих предметах, каково бы ни было их чувство долга перед городом? Куда там! Они не отличат раздробленной каденции от ударного мотива. Или фрагментарного обозначения времени от последовательности выраженных пауз. И теперь они окончательно запутались! Они хотят повернуть события вспять! Мистер Райдер, если вы утомились, почему бы нам чуточку не отдохнуть?

Задержаться на мгновение меня заставила птица, пролетевшая в опасной близости от моего лица: из-за нее я едва не потерял равновесие.

– Нет-нет, все нормально, – бросил я через плечо, продолжая спуск.

– Сесть нельзя – ступени чересчур грязные. Но если хотите, всегда можно передохнуть стоя.

– Нет, спасибо, в самом деле не нужно. Все в порядке.

Опять мы двигались молча, потом Кристофф продолжил:

– Когда я пытаюсь судить беспристрастно, мне даже становится их жаль. Я их не осуждаю. После всего, что они сделали и что обо мне наговорили, я сохранил все же способность оценивать ситуацию объективно. И я повторяю себе: нет, по-настоящему они не виноваты. Не их вина в том, что музыка столь существенно усложнилась. Трудно ожидать, что жители подобного местечка будут в ней разбираться. Однако местная элита обязана внушать горожанам, будто знает, что делает. И вот они твердят сами себе заученные формулы и через некоторое время начинают воображать себя знатоками. Видите ли, в таком захолустье их просто некому опровергнуть. Пожалуйста, осторожней на следующих ступеньках, мистер Райдер. Они слегка осыпались по краям.

Я преодолел эти ступеньки очень медленно. Когда же вновь поднял глаза, оказалось, что конец лестницы уже близок.

– От этого не было бы никакого проку, – раздался сзади голос Кристоффа. – Даже если бы они приняли наше приглашение, проку бы не было. Они бы не поняли и половины. Вам, мистер Райдер, во всяком случае будут понятны наши аргументы. Даже если мы вас не убедим, вы, я уверен, начнете в известной мере уважать нашу позицию. Но конечно, мы надеемся, что вы с ней согласитесь. Признаете, что, без оглядки на мою личную судьбу, нужно любой ценой сохранить существующее направление. Да, вы блестящий музыкант, в настоящее время мало кто в мире равен вам по одаренности. Однако даже профессионалу такого масштаба требуется, прежде чем вынести решение, узнать местную специфику. У каждой городской общины своя история, свои особые нужды. Люди, которых я вскоре вам представлю, мистер Райдер, принадлежат к небольшой – крохотной – кучке горожан, но они заслуживают того, чтобы называться интеллектуалами. Они взяли на себя труд проанализировать преобладающие условия, более того – в отличие от фон Винтерштейна и иже с ним, они имеют понятие о современных музыкальных формах. С помощью этих людей, мистер Райдер, я надеюсь – разумеется, предельно почтительно – оспорить ваши нынешние позиции и убедить вас их изменить. Будьте уверены: все те, с кем я вас познакомлю, питают безграничное уважение к вашей персоне и вашим взглядам. Однако мы не исключаем возможности, что даже вы, при всей вашей проницательности, отчасти упускаете из виду некоторые аспекты местных условий. Ну, вот мы и пришли.

Точнее, нам предстояло пройти еще примерно два десятка ступеней. Кристофф преодолел их молча. Я был этому рад: его речь начала меня раздражать. Намеки на то, что я не потрудился изучить местные условия и готов делать выводы сгоряча, казались мне оскорбительными. Я вспоминал, как после приезда в этот город, несмотря на плотное расписание и усталость, не пожалел времени для того, чтобы познакомиться с положением дел в городе. Я подумал, например, о том, как вчера днем, вместо того чтобы предаться заслуженному отдыху в атриуме отеля, отправился в город в поисках впечатлений. Чем дольше я размышлял о словах Кристоффа, тем более обидными они мне казались, так что когда мы достигли машины и Кристофф распахнул передо мной дверцу, я забрался внутрь, не говоря ни слова.

– Мы не слишком опаздываем, – заметил он, усаживаясь на место водителя. – Если не будет пробок, то обернемся очень быстро.

Едва он это произнес, я разом вспомнил все свои обязательства на сегодняшний день. Прежде всего Фиона: она, без сомнения, в этот момент ожидала меня у себя дома. Мне стало ясно, что ситуация требует известной твердости.

Кристофф завел машину – и вскоре мы помчались вниз по извилистой дороге. Кристофф, видимо, был хорошо с ней знаком и уверенно вписывал машину в крутые повороты. Ниже дорога спрямилась, и по обе стороны стали попадаться шале, о которых говорил Кристофф; нередко – в опасной близости к краю обрыва. Наконец я повернулся к нему со словами:

– Мистер Кристофф, я очень ждал встречи с вами и вашими приятелями. Хотел ознакомиться с вашим взглядом на вещи. Однако утром возникли некоторые неожиданные осложнения, и в результате день будет загружен сверх всякой меры. Собственно, даже сейчас, пока мы с вами разговариваем…

– Мистер Райдер, пожалуйста, не нужно никаких объяснений. Мы знаем с самого начала, какое плотное у вас расписание, и все участники, я вас уверяю, как нельзя лучше все поймут. Если вы покинете нас через полтора часа – даже через час, – никто, поверьте, не испытает ни малейшей обиды. Это прекрасные люди – никто другой в нашем городе не способен мыслить и чувствовать так, как они. Чем бы ни завершился ланч, не сомневаюсь, само знакомство с ними доставит вам удовольствие. Многих я помню еще с младых ногтей. Превосходные люди, я готов поручиться за каждого. Думаю, прежде они считали меня своим покровителем. И до сих пор смотрят снизу вверх. Но ныне они – мои коллеги, друзья и даже, пожалуй, более того. Последние несколько лет сблизили нас еще теснее. Конечно, некоторые из них меня оставили – это неизбежно. Но прочие – о, они верны неколебимо. Я горжусь ими и люблю их от всего сердца. В этих людях сосредоточены лучшие надежды нашего города, хотя я знаю, что их еще долгое время не подпустят к влиятельным постам. Ах, мистер Райдер, вскоре мы будем проезжать мимо того шале, о котором я вам говорил. За следующим поворотом. С вашей стороны.

Он умолк, и я заметил, что глаза его наполнились слезами. Я ощутил в себе волну жалости и мягко произнес:

– Кто знает, чего ждать от будущего, мистер Кристофф. Возможно, однажды вы с женой найдете шале, в точности похожее на это. Если не здесь, то где-нибудь в другом городе.

Кристофф потряс головой:

– Я вижу, мистер Райдер, вы пытаетесь меня утешить. Но, ей-богу, это бессмысленно. Между мною и Розой все кончено. Она собирается меня оставить. Я знал об этом и раньше. Собственно, об этом знал весь город. Не удивительно, что сплетни дошли и до вас.

– Допускаю, что слышал одну-две фразы…

– Уверен, трезвонят вовсю. Меня это теперь мало трогает. Важно одно: Роза скоро меня покинет. После того что произошло, она не захочет долго оставаться моей женой. Поймите меня правильно. За годы совместной жизни мы привязались друг к другу, привязались очень сильно. Но, видите ли, между нами с самого начала существовало негласное понимание. Ага, вот это шале, мистер Райдер. Справа от вас. Роза часто сидела там, где вы сейчас сидите. У шале мы сбрасывали скорость. Однажды мы плелись как черепахи и так засмотрелись, что еще немного – и столкнулись бы со встречным автомобилем. Так вот, между нами было понимание. Пока я находился в этом городе на вершине славы, она могла меня любить. Да, она любила меня, искренне любила. Я нисколько в этом не сомневаюсь, мистер Райдер. Видите ли, Роза ничто в жизни так не ценила, как положение жены человека выдающегося, а я им тогда был. Возможно, вам покажется, что она немного тщеславна. Но ее нужно понять. По-своему, как могла, она меня очень любила. Только глупо думать, будто любовь не зависит от обстоятельств. Вот и Роза: она способна меня любить только при определенном положении вещей. Но это не значит, что она не любила меня по-настоящему.

Кристофф ненадолго замолчал, видимо погрузившись в размышления. Дорога совершала плавный поворот, слева от меня находился обрыв. Глядя вниз, на долину, я обнаружил там городское предместье: большие дома на участках земли площадью около акра.

– Мне вспомнилось то время, – продолжал Кристофф, – когда я впервые прибыл в этот город. Какое возбуждение их всех охватило! И Роза, как она впервые подошла ко мне в Доме искусств… – Он на мгновение примолк, потом заговорил снова. – Вы знаете, я тогда не питал о себе ложных представлений. Я уже смирился с тем, что до гения мне далеко. Худо-бедно делал карьеру, но кое-какие происшествия подсказали мне, что мои возможности ограничены. Когда я явился в этот город, я планировал жить тихо (у меня имеется небольшой доход) – возможно, понемногу преподавать – или что-нибудь в этом духе. Но местные жители так высоко оценили мое скромное дарование! Так обрадовались моему приезду! И через некоторое время я начал думать, что я, в конце концов, не жалел усилий, работал как проклятый, дабы освоить современные музыкальные приемы. И кое-что в них понял. Я огляделся и подумал: да, я могу быть здесь полезен. В подобном городке, при тогдашнем положении вещей я видел, как это сделать. Я видел, каким образом могу принести реальную пользу. И спустя годы, мистер Райдер, убеждаюсь, что действительно ее принес. Я искренне в это верю. И дело не только в том, что мои протеже – коллеги (скажу больше, друзья) внушили мне такие мысли. Нет, я сам в это верю, и верю твердо. Я сделал здесь нечто полезное. Но вы же знаете, как бывает. В городках вроде этого. Рано или поздно жизнь у людей разлаживается. Растет недовольство. И одиночество. И такие вот людишки, ни черта не понимающие в музыке, говорят себе: то, чем нас пичкали раньше, никуда не годится. Нужно прямо противоположное. В чем только меня не обвиняли! Говорили, мой подход механистический – он душит естественные эмоции. До чего же они слепы! Как мы вскоре продемонстрируем вам, мистер Райдер, я ввел подход – или систему, позволяющую подобной публике хоть в какой-то степени приблизиться к пониманию композиторов вроде Казана или Маллери. Своеобразный способ раскрыть содержание и значение их музыки. Повторяю вам, сэр: когда я появился здесь впервые, им как раз это и требовалось. Адаптация, система, которая была бы им доступна. Люди утрачивали ориентиры, все вокруг рушилось. Они боялись, чувствуя, что теряют контроль над обстоятельствами. У меня при себе имеются документы, вскоре вы все поймете. Уверен, вы увидите, что утвердившееся ныне мнение далеко от правильного. Ладно, пускай я посредственность – не отрицаю. Но вы убедитесь, что я всегда шел по верному пути. Мои скромные достижения сыграли роль затравки. А сегодня – надеюсь, вы это увидите: ведь если у вас откроются глаза, тогда для нашего города еще не все потеряно – сегодня требуется кто-то более одаренный, чем я, дабы строить на заложенном мной фундаменте. Я сделал полезное дело, мистер Райдер. У меня есть доказательства – и на месте я вас с ними познакомлю.

Мы выехали на главное шоссе. Дорога была широкая и прямая, перед нами открывался обширный участок небосвода. Вдали виднелись два тяжелых грузовика, двигавшиеся по внутренней полосе, в остальном дорога была практически пуста.

– Надеюсь, мистер Райдер, вы не подумаете, – продолжил через некоторое время Кристофф, – что приглашение на этот ланч является с моей стороны отчаянным ходом, попыткой вернуть себе прежнее высокое положение в местном обществе. Я на сей счет не заблуждаюсь: такое невозможно. Кроме того, мне нечего больше дать этому городу. Все, что мог, я уже отдал. Сейчас я хотел бы уехать куда-нибудь подальше, в спокойное местечко, жить одному и забыть о музыке. Моих протеже я, конечно, очень огорчу своим отъездом. Они до сих пор не могут с ним смириться. Хотят, чтобы я не сдавался без боя. Готовы по первому моему слову взяться за дело: если потребуется, обходить дом за домом. Я, ничего не скрывая, объяснил им положение вещей, но они не успокаиваются. Им это трудно. За долгие годы они привыкли заглядывать мне в рот. Они будут горевать. Но все равно – пришла пора покончить. Я так хочу. И даже с Розой. Я ценил на вес золота каждую минуту нашего брака. Однако предчувствовать, что конец не за горами, но не знать, когда именно он наступит, – это ужасно. Я хочу покончить теперь же. Я желаю Розе добра. Надеюсь, она найдет кого-нибудь другого, соответствующего ее запросам. Пусть бы только она сообразила, что не стоит ограничивать поиск этим городом. Здесь нет никого, кто годился бы ей в мужья. Понимание музыки местным жителям недоступно. Ах, вот бы мне ваш талант, мистер Райдер! Тогда мы с Розой могли бы стариться бок о бок.

Небо заволокло тучами. Дорога оставалась полупустой; мы регулярно настигали автофургоны и, прибавив скорость, обгоняли их. По обеим сторонам встал густой лес, потом он уступил место открытому простору пашни. Усталость, накопившаяся за последние несколько дней, начала брать надо мной верх – и, наблюдая впереди бесконечную ленту дороги, я не мог не поддаться дремоте. Наконец послышался голос Кристоффа: «Ну вот, приехали!» – и я открыл глаза.

14

Сбросив скорость, мы подъехали к крохотному кафе – белому бунгало – у обочины. Можно было предположить, что сюда заглядывают перекусить водители-дальнобойщики, хотя, когда Кристофф пересек посыпанный гравием передний двор и остановил машину, других транспортных средств поблизости видно не было.

– Ланч состоится здесь? – спросил я.

– Да. Наша тесная компания собирается здесь уже не первый год. Обстановка самая непринужденная.

Мы вышли из автомобиля и направились в кафе. Подойдя ближе, я увидел, что тент над входом увешан яркими кусочками картона с названиями блюд.

– Обстановка самая непринужденная, – повторил Кристофф и распахнул передо мной дверь. – Прошу, располагайтесь как дома.

Внутренняя отделка отличалась крайней простотой. Все четыре стены прорезали большие тройные окна. Там и сям были наклеены скотчем постеры с рекламой прохладительных напитков и арахиса. Многие из них выцвели, а один превратился в бледный голубой прямоугольник. Даже сейчас, при пасмурном небе, комнату заливал резкий, бьющий в глаза свет.

Девять-десять человек уже сидели за столиками в дальнем конце. Перед каждым стояла миска, из которой поднимался дымок: как мне показалось, там было картофельное пюре. Все жадно ели длинными деревянными ложками, но при нашем появлении остановились и устремили взгляды на меня. Кто-то хотел подняться, но Кристофф, после бодрого приветствия, махнул им, чтобы они не беспокоились. Затем он обернулся ко мне:

– Как видите, нас не дождались. Но поскольку мы опоздали, вы их, конечно, простите. Что до других, то, думаю, они не задержатся. В любом случае не будем терять времени. Если вы пройдете сюда, мистер Рай-дер, я представлю вам моих добрых друзей.

Я собирался последовать за ним, но заметил массивного бородача в полосатом переднике, потихоньку делавшего нам знаки из-за прилавка.

– Хорошо-хорошо, Герхард, – проговорил Кристофф, дергая плечом. – Я начну с вас. Познакомьтесь – это мистер Райдер.

Пожав мне руку, бородач произнес:

– Ваш ланч будет готов через секунду, сэр. Вы, должно быть, очень проголодались. – Потом он быстро прошептал что-то Кристоффу, глядя в дальний конец кафе.

Мы с Кристоффом проследили взгляд бородача. Посетитель, сидевший в одиночку в противоположном углу, словно дождавшись, когда мы обратим на него внимание, поднялся из-за стола. Это был мужчина за пятьдесят, седой и грузный, одетый в ослепительно-белый пиджак и рубашку. Он двинулся к нам, но на середине комнаты остановился и улыбнулся Кристоффу.

– Анри! – воскликнул он, приветственно вскидывая руки.

Кристофф холодно взглянул на него и отвернулся.

– Тебе здесь делать нечего, – проговорил он.

Человек в белом пиджаке, казалось, не слышал.

– Я наблюдал за тобой, Анри, – продолжал он приветливо, указывая на окно. – Как ты шел от машины. Ты все так же сутулишься. Раньше ты изображал сутулость – теперь же, похоже, и вправду согнулся. Не нужно, Анри. Что бы там ни происходило, не сгибай плечи.

Кристофф по-прежнему стоял к нему спиной. – Ну, Анри! Ты как ребенок. – Я тебе сказал. Нам не о чем говорить. Незнакомец в белом пиджаке приблизился еще на несколько шагов.

– Мистер Райдер, – обратился он ко мне. – Поскольку Анри не собирается нас знакомить, я представлюсь сам. Я доктор Любанский. Как вам известно, мы с Анри раньше были очень близки. А теперь, сами видите, он даже не желает со мной разговаривать.

– Тебе здесь нечего делать, – Кристофф не поворачивался в его сторону. – Ты никому не нужен.

– Видите, мистер Райдер? В Анри всегда было что-то ребяческое. Глупо. Я так давно примирился с мыслью, что наши пути разошлись. Прежде мы, бывало, сидели и болтали часами. Правда, Анри? Разбираем по косточкам какую-нибудь композицию, сидя в погребке за кружкой пива. До сих пор с теплотой вспоминаю те часы в погребке. Порой мне даже хочется, чтобы нашей размолвки никогда не было. И сегодня мы могли бы снова посидеть вместе, часами спорить о музыке, о том, как ты интерпретируешь ту или иную пьесу. Я живу один, мистер Райдер. Так что вы можете себе представить, – он усмехнулся, – подчас мне бывает довольно одиноко. И тогда вспоминаются минувшие дни. И я думаю, что неплохо было бы снова посидеть с Анри и потолковать о партитуре, которую он готовит. Бывали времена, когда он не делал ничего, пока не посоветуется со мной. Так ведь, Анри? Ну, не будем детьми. Давай по крайней мере хоть приличия соблюдать.

– Ну почему именно сегодня? – выкрикнул внезапно Кристофф. – Ты никому здесь не нужен! Они на тебя как злились, так и злятся! Посмотри – сам убедишься!

Проигнорировав эту вспышку, доктор Любанский пустился в дальнейшие воспоминания, касающиеся его самого и Кристоффа. Я быстро потерял нить повествования и перевел глаза на прочих гостей, сидевших сзади и беспокойно наблюдавших.

Ни один из присутствующих, как мне показалось, не перешагнул рубеж сорокалетия. Среди них было три женщины, одна из которых рассматривала меня с особой, необычной пристальностью. Она выглядела чуть старше тридцати, носила длинную черную одежду и крохотные очки с толстыми линзами. Я изучил бы и остальных, но тут мне вспомнилось, что впереди куча дел и я просто обязан твердо воспротивиться всякой задержке сверх оговоренного времени.

Когда доктор Любанский сделал паузу, я осторожно тронул Кристоффа за рукав и тихонько сказал:

– Интересно, скоро ли подойдут остальные?

– Н-да… – Кристофф оглядел помещение, – Похоже, больше никого не будет.

Он словно бы надеялся, что ему возразят. Но все молчали, и он с коротким смешком повернулся ко мне:

– Собрание небольшое, и все же, поверьте, мы – обладатели лучших в городе умов. А теперь, мистер Райдер, прошу вас.

Кристофф начал представлять мне своих друзей, Когда он называл очередное имя, его носитель нервно улыбался и проговаривал несколько приветственных слов. Все это время я не выпускал из вида доктора Любанского: он медленно поплелся в свой угол, продолжая наблюдать за происходящим. Под конец церемонии доктор Любанский громко рассмеялся, заставив Кристоффа прерваться и бросить на оппонента, полный холодной ярости взгляд. Доктор Любанский, успевший сесть за свой столик, еще раз усмехнулся и произнес:

– Ну, Анри, что бы ты за эти годы ни потерял, нахальство осталось при тебе. Ты что, собираешься пересказать мистеру Райдеру всю сагу про Оффенбаха? Самому мистеру Райдеру? – Он потряс головой.

Кристофф продолжал в упор разглядывать своего прежнего приятеля. Казалось, у него на языке вертится какая-то уничтожающая реплика, но в последний момент он удержался и отвернулся.

– Можешь меня выкинуть, если хочешь, – продолжал доктор Любанский, принимаясь за картофельное пюре. – Но, как я замечаю, – он сделал ложкой широкий жест, – не всех здесь так уж раздражает мое присутствие. Может, устроить голосование? Буду рад покинуть этот зал, если присутствующие того пожелают. Как насчет поднятия рук?

– Если тебе приспичило остаться, меня это ничуть не заботит. Какая разница. На моей стороне факты. Вот они. – Кристофф извлек откуда-то голубую папку и постучал ею по столу. – Я в своей правоте уверен. А ты можешь делать что тебе вздумается.

Доктор Любанский повернулся к другим и пожал плечами, словно говоря: «Ну что с такого взять?» Молодая женщина в очках с толстыми стеклами немедленно отвела глаза, но ее соседи выглядели по большей части смущенными; двое-трое даже робко улыбнулись в ответ.

– Мистер Райдер, – проговорил Кристофф, – пожалуйста, садитесь и устраивайтесь поудобней. Как только Герхард вернется, он подаст вам ланч. А теперь, – он с хлопком свел ладони вместе и заговорил громким уверенным тоном, каким обращаются к большой аудитории, – дамы и господа, прежде всего я должен от лица всех присутствующих поблагодарить мистера Райдера за то, что он, при всем недостатке времени, согласился прийти сюда и с нами побеседовать…

– Нахальства тебе, действительно, не занимать, – выкрикнул из дальнего конца зала доктор Любанский. – Ладно бы меня – даже мистера Райдера не боишься. Ну и наглец же ты, Анри!

– Я никого не боюсь, – огрызнулся Кристофф, – потому что на моей стороне факты. Их не оспоришь! Они у меня здесь! Свидетельства! Да, даже мистер Райдер, да, сэр, – он повернулся ко мне, – даже человек с репутацией вроде вашей, даже вы должны считаться с фактами!

– Ага, нас ожидает прелюбопытная сценка, – произнес доктор Любанский, обращаясь к остальным, – Провинциальный виолончелист поучает мистера Райдера. Отлично, давайте послушаем, давайте!

Несколько мгновений Кристофф колебался. Потом, набравшись решимости, открыл папку и произнес:

– Если позволите, я начну с частного случая, который, как мне кажется, откроет нам самую суть споров, касающихся кольцевых созвучий.

Далее Кристофф принялся знакомить слушателей с предысторией, касавшейся местного семейства бизнесменов: листал содержимое папки, зачитывал цитаты и цифровые данные. Его речь явно свидетельствовала о знании предмета, но нечто в манере излагать – излишняя медлительность, по два, а то и по три раза повторяемые объяснения – очень скоро подействовало мне на нервы. А ведь доктор Любанский прав, подумалось мне. Было что-то нелепое в этом неудачливом провинциальном музыканте, взявшемся меня просвещать.

– Так вот что ты называешь фактами! – внезапно вмешался доктор Любанский, когда Кристофф читал выдержки из протокола собрания городского совета. – Ха! Анри мастак подбирать любопытные «факты», не правда ли?

– Не мешайте ему высказаться! Пусть Анри изложит мистеру Райдеру свою точку зрения!

Эти слова произнес молодой человек с пухлым лицом, одетый в короткую кожаную куртку. Кристофф улыбнулся ему одобрительно. Доктор Любанский поднял руки, повторяя: «Ну ладно, ладно».

– Пусть выскажется! – повторил пухлолицый молодой человек. – Тогда посмотрим. Посмотрим, к какому выводу придет мистер Райдер. И нам все станет ясно от начала и до конца.

Кристофф не сразу переварил последнее замечание. Сперва он застыл, держа папку на весу. Потом осмотрел лица окружающих, словно видел их впервые. Все вокруг не спускали с него изучающих глаз. На мгновение Кристофф потерял, казалось, дар речи. Наконец, глядя в сторону, пробормотал себе под нос:

– Это в самом деле факты. У меня собраны здесь свидетельства. Любой может ознакомиться с ними детально. – Он заглянул в папку. – Для краткости я обобщаю материал. Вот и все. – Усилием воли он заставил себя успокоиться. – Мистер Райдер, если вы еще чуть-чуть потерпите, вопрос очень скоро прояснится.

Кристофф продолжал излагать свою аргументацию, голос его слегка дрожал, но в остальном манера не изменилась. Пока он говорил, мне припомнилось, как я минувшей ночью пожертвовал несколькими драгоценными часами сна, лишь бы продолжить изучение местных условий. Как я, пренебрегая крайней усталостью, сидел в кинотеатре и обсуждал разные проблемы с наиболее видными представителями городской общественности. Намеки Кристоффа на мое невежество (он и сейчас совершил пространный экскурс в сторону, объясняя вещи, давно мне известные) раздражали меня все больше и больше.

Судя по всему, его речь прискучила не только мне. Другие гости тоже беспокойно зашевелились. Я заметил, как молодая женщина в очках с толстыми стеклами переводила взгляд с Кристоффа на меня и обратно, словно собираясь его прервать. Но ее опередил коротко подстриженный мужчина, сидевший позади меня.

– Секундочку. Прежде чем продолжать, давайте определимся. Раз и навсегда.

Из дальнего конца кафе вновь долетел смех доктора Любанского:

– Клод и его пигментированное трезвучие! Ты с этим все еще не разобрался?

– Клод, – произнес Кристофф, – едва ли сейчас подходящее время…

– Нет! Именно сейчас, в присутствии мистера Райдера, я желаю определиться.

– Клод, сейчас не время снова поднимать этот вопрос. Я представлю данные, чтобы показать…

– Возможно, это тривиально. Но давайте определимся. Мистер Райдер, верно ли, что пигментированным трезвучиям присуща эмоциональная действенность, не зависящая от контекста? Как вы считаете?

Я почувствовал, что внимание всех присутствующих сконцентрировалось на мне. Кристофф бросил на меня быстрый взгляд, в котором мольба мешалась со страхом. Но ввиду серьезности вопроса (если даже оставить за рамками вызывающую самонадеянность, которую демонстрировал Кристофф до сих пор) я не нашел причин, чтобы уклониться от недвусмысленного ответа:

– Пигментированное трезвучие не обладает заданными эмоциональными свойствами. Собственно говоря, его эмоциональная окраска может значительно меняться в зависимости не только от контекста, но и от силы звучания. Это мое личное мнение.

Все молчали, но эффект от моих слов был несомненен. Один за другим к Кристоффу обращались суровые взгляды; он же делал вид, будто с головой ушел в содержимое своей папки. Затем мужчина, откликавшийся на имя Клод, произнес спокойно:

– Я это знал. Я всегда это знал.

– Но он убедил тебя, что ты не прав, – подхватил доктор Любанский. – Он запугал тебя – и ты поверил, что ты не прав.

– При чем тут это? – вскричал Кристофф. – Клод, ты увел нас в сторону от темы. А у мистера Райдера времени в обрез. Нужно вернуться к случаю Оффенбаха.

Но Клод, казалось, погрузился в размышления. Наконец он обернулся и посмотрел на доктора Любанского, который кивал и многозначительно улыбался.

– У мистера Райдера времени в обрез, – повторил Кристофф. – Так что, если позволите, я подытожу свои доводы.

Кристофф начал вкратце перечислять обстоятельства, которые, по его мнению, сыграли роль в несчастье семейства Оффенбах. Он старался сохранять видимость беззаботности, хотя всем было ясно, что он совершенно выбит из колеи. Как бы то ни было, но я почти его не слушал, поскольку замечание о недостатке времени внезапно навело меня на мысль о Борисе, ожидавшем меня в кафе.

Я сообразил, что он там один уже довольно давно. Мне представился маленький мальчик, который сидит в уголке за напитком и пудингом; я только что ушел, а мальчик предвкушает скорую поездку. Он бросает веселые взгляды то на посетителей в залитом солнечными лучами дворике, то на проезжающий мимо транспорт и гадает, долго ли еще ждать. Он вызывает из памяти старую квартиру, стенной шкаф в углу гостиной, где – он все больше в этом уверен – осталась коробка с Номером Девять. Но минуты текут – и наружу просачиваются сомнения, которые он до сих пор держал под спудом. Однако пока Борису удается сохранять бодрость духа. Просто произошла непредвиденная задержка. Или я зашел куда-то купить еды в дорогу. В любом случае впереди еще целый день. Потом официантка – пухлая скандинавская девица – спрашивает, не желает ли он еще чего-нибудь; при этом в ее тоне слышится нота сочувственного беспокойства, которую Борис, конечно, замечает. Он старается вернуть себе беззаботный вид; быть может, бравируя, заказывает себе еще стакан молочного коктейля. Но минуты по-прежнему идут. Борис замечает, как во дворике посетители, пришедшие много позже него, складывают свои газеты и уходят. Он видит, как сгущаются тучи, как минует полуденный час. Он возвращается мыслями к старой квартире, которую так любил, к стенному шкафу в гостиной, к Номеру Девять – и медленно, подбирая остатки пудинга, начинает смиряться с фактом, что снова брошен и поездка все же не состоится. Вокруг меня раздавались крики. Молодой человек зеленом костюме, вскочив, что-то доказывал Кристоффу в то время как не менее трех других жестами подчеркивали его слова.

– Это не относится к делу, – вопил Кристофф. – К тому же это всего лишь личное мнение мистера Райдера…

Слова Кристоффа вызвали настоящую бурю. Все в комнате заговорили одновременно, но в конце концов Кристоффу снова удалось перекричать общий шум.

– Да-да! Я прекрасно отдаю себе отчет в том, кто такой мистер Райдер! Но местные условия – они все меняют! Он еще не знаком с местной спецификой! В то время как я… Я здесь уже…

Остаток фразы потонул в криках, но Кристофф поднял свою голубую папку высоко над головой и стал ею размахивать.

– Наглец! Ну и наглец! – выкрикивал со смехом доктор Любанский.

– При всем моем уважении, сэр, – обратился Кристофф прямо ко мне, – при всем уважении к вам я удивлен тем, что вы более не проявляете никакого интереса к местным условиям. Собственно, при всем вашем авторитете, меня очень удивляет, что вы так запросто выносите суждение…

Хор протеста взревел еще яростней.

– К примеру… – надрывался Кристофф. – К примеру, я был очень удивлен тем, что вы разрешили прессе фотографировать вас перед строением Заттлера!

Меня ошеломила внезапно установившаяся тишина.

– Да! – Кристофф был явно доволен произведенным эффектом. – Да! Я сам видел! Там я его и подобрал, прямо перед строением Заттлера. С улыбкой указующего на здание!

Присутствующие по-прежнему молчали. Некоторые, судя по всему, пребывали в растущем смущении, другие – в частности, молодая женщина в очках с толстыми линзами – вопросительно на меня смотрели. Я улыбнулся и собирался изречь какой-то комментарий, но из конца комнаты донесся властный и невозмутимый голос доктора Любанского:

– Если мистер Райдер счел нужным сделать такой жест, это может означать только одно. А именно: наши заблуждения укоренились даже глубже, чем мы подозревали.

Все глаза устремились на доктора Любанского, а он встал и подошел ближе к публике. Потом застыл, склонив голову набок, словно прислушивался к отдаленному шуму шоссе. И наконец продолжил:

– Мы должны обдумать истину, которую он нам несет, и принять ее в свои сердца. Строение Заттлера! Конечно, он прав! Это не преувеличение – ни в коем случае! Взгляните на себя, на то, как вы упорно цепляетесь за дурацкие понятия, которые проповедует Анри! И даже те из нас, кто знает цену этим бредням, даже они – такова правда – остаются в плену самодовольства. Строение Заттлера! Да, так оно и есть. Для нашего города наступил критический момент. Критический момент!

Мне было приятно, что доктор Любанский не замедлил вскрыть всю нелепость утверждения Кристоффа и в то же время подчеркнул мое желание донести до горожан некую истину. Тем не менее я кипел негодованием на Кристоффа и решил, что сейчас самое время поставить его на место. Однако собравшиеся вновь начали кричать все разом. Человек, откликавшийся на имя Клод, бил кулаком по столу, споря с седым мужчиной в подтяжках и пыльной обуви. По меньшей мере четверо орали из разных углов на Кристоффа. Обстановка все больше напоминала полный хаос, и я понял, что настал подходящий момент для отступления. Но когда я поднялся, передо мной возникла молодая женщина в очках с толстыми стеклами.

– Мистер Райдер, пожалуйста, ответьте. Давайте определимся до конца. Прав ли Анри, утверждая, будто ни в коем случае не следует отказываться от круговой Динамики у Казана?

Ее голос звучал негромко, но четко и настойчиво. Все вокруг его услышали и немедленно угомонились. Некоторые недоуменно вскинули брови, но женщина метнула в ту сторону вызывающий взгляд.

– Нет, я спрошу! – отрезала она. – Нельзя бросаться такой возможностью. Другой не будет. Я спрошу. Мистер Райдер, пожалуйста. Скажите.

– Но у меня есть факты, – беспомощно лепетал Кристофф, – Вот! Сколько угодно…

Никто не обращал на него внимания, все взоры снова обратились ко мне. Понимая, что слова нужно выбирать тщательно, я секунду помедлил. Потом произнес:

– По моему личному мнению, подобные формальные ограничения Казану не идут на пользу. Это относится и к круговой динамике, и даже к двухтактовой структуре. Просто у него слишком много слоев, слишком много эмоций – особенно в последних сочинениях.

Я ощутил, можно сказать, кожей, как меня обволакивают волны уважения. Во взгляде пухлолицего молодого человека читался едва ли не благоговейный трепет. Женщина в алом анораке бормотала «вот-вот», словно я высказал мысль, которую она годами безуспешно пыталась сформулировать. Человек по имени Клод встал и приблизился ко мне на несколько шагов, энергично кивая. Доктор Любанский тоже кивал, но медленно, с закрытыми глазами, как бы говоря: «Да-да, дождались наконец настоящего знатока». Молодая женщина в очках с толстыми линзами не пошевелилась, но продолжала внимательно за мной наблюдать. – Я понимаю, – продолжал я, – существует соблазн прибегнуть к подобным хитроумным приемам. Музыкант испытывает естественный страх перед музыкой, превышающей его исполнительские возможности. Однако вводить ограничения – это не выход: нужно либо принять вызов, либо – если задача не по силам – не браться за Казана вообще. И уж в любом случае не следует делать из нужды добродетель.

Услышав последнее замечание, многие из присутствующих перестали сдерживать свои чувства. Седой мужчина в грязных ботинках оглушительно зааплодировал, бросая при этом злобные взгляды на Кристоффа. Кое-кто снова принялся на него кричать, а женщина в алом анораке приговаривала как прежде, но только громче: «Вот-вот, вот-вот». Непонятно отчего я почувствовал радостное возбуждение и, возвысив голос над нарастающим гомоном, продолжил:

– Подобное малодушие сочетается нередко – я это знаю по опыту – с другими не слишком привлекательными чертами. Нелюбовь к интроспективным интонациям, признаком которой чаще всего является избыток унылых каденций. Пристрастие к бессмысленному соединению надерганных отовсюду отрывков. А на более личном уровне – мегаломания, спрятанная под скромной и мягкой манерой исполнения…

Мне пришлось прерваться, потому что окружающие принялись громко изобличать Кристоффа. Тот, в свою очередь, подняв голубую папку и перебирая в воздухе страницы, восклицал:

– Вот они, факты! Вот!

– Конечно, – напряг я голос, – еще одно распространенное заблуждение – считать, будто достаточно поместить что-то в папку и оно тут же обратится в факты!

В ответ прозвучал взрыв смеха – подоплекой его была нараставшая ярость. Молодая женщина в очках с толстыми стеклами поднялась с места и двинулась к Кристоффу. Она невозмутимо преодолела небольшое свободное пространство, еще отделявшее виолончелиста от толпы.

– Старый дурак! – произнесла она прежним четким голосом, ясно различимым сквозь шум. – Сам влез в историю и нас втянул. – Она решительным движением подняла ладонь и отвесила Кристоффу пощечину.

Мгновенно установилась тишина. Затем народ начал подниматься со стульев и проталкиваться к Кристоффу – очевидно, в нетерпеливом желании последовать примеру молодой женщины. Я был настолько захвачен происходящим, что первое время не замечал руки, трясшей меня за плечо.

– Нет-нет, достаточно! – Доктор Любанский, который умудрился добраться до Кристоффа первым, поднял вверх руки. – Нет, оставьте Анри в покое! Вы что, с ума сошли? Довольно!

Возможно, только вмешательство доктора Любан-ского спасло Кристоффа от натиска толпы. У меня перед глазами мелькнуло ошеломленное, испуганное лицо виолончелиста, потом злые физиономии тех, кто его окружал, и затем вся картина скрылась за спинами. Кто-то снова потряс меня за плечо, я обернулся и увидел бородатого человека в переднике (мне вспомнилось, что его зовут Герхард), протягивавшего мне миску с картофельным пюре, из которой поднимался пар.

– Не желаете ли приступить к ланчу, мистер Райдер? – спросил он. – Простите, что немного задержался. Нам пришлось снова загружать чан.

– Вы очень добры, – отозвался я, – но мне, правда же, пора. Меня ждет малыш. – Затем, отведя его в сторонку, где было потише, я попросил: – Не могли бы вы провести меня в переднее помещение? – Я только-только сообразил, что это кафе и то, другое, где я оставил Бориса, являются, на самом деле, частями единого комплекса; все же заведение в целом принадлежит к числу тех, которые обслуживают разные категории клиентов, для чего в нем имеются изолированные один от другого залы, выходящие на разные улицы.

Мой отказ от ланча явно разочаровал бородача, но тот быстро пришел в себя и проговорил: – Разумеется, мистер Райдер. Прошу сюда.

Я последовал за ним в передний конец зала и за стойку. Там бородач отпер небольшую дверцу и сделал мне знак войти. В дверях я бросил последний взгляд на публику и увидел, что пухлолицый взгромоздился на стол и размахивает голубой папкой Кристоффа. Злобные восклицания перебивались теперь раскатами смеха, а голос доктора Любанского моляще повторял: «Нет, хватит с него! Пожалуйста, пожалуйста! Довольно!»

Я вошел в просторную кухню, сплошь отделанную белым кафелем. Сильно пахло уксусом. Я поймал взгляд крупной женщины, которая склонялась над шипящей плитой, но бородач уже достиг дальнего конца кухни и открывал другую дверь.

– Сюда, сэр, – проговорил он, пропуская меня вперед.

Дверь была на удивление высокой и узкой. Чтобы протиснуться в нее, мне даже пришлось повернуться боком. Более того, внутри была полная темнота, и я даже подумал, не чулан ли это для швабр. Однако бородач повторил приглашающий жест и произнес:

– Пожалуйста, мистер Райдер, будьте осторожны на ступенях.

Только тут я разглядел, что непосредственно у порога находятся три ступеньки: похоже было, что они сколочены из деревянных ящиков. Пробравшись внутрь, я аккуратно, шаг за шагом, их одолел. Оказавшись на верхней ступени, я обнаружил впереди небольшой светящийся прямоугольник. Я прошел два шага в том направлении и остановился перед застекленным окошком, которое смотрело в комнату, наполненную солнечным светом. Я видел столики и стулья: это был зал, где я расстался с Борисом. На месте была и пухленькая официанта (окошко было расположено за ее стойкой), и Борис, который сидел в своем углу и с кислым видом глазел по сторонам. Он уже покончил с пудингом и теперь рассеянно водил вилкой по скатерти. Других посетителей в кафе не бьшо, если не считать молоденькой пары у окна.

Я почувствовал толчок в бок и заметил бородача, который протиснулся следом за мной и теперь, согнувшись в темноте, звенел ключами. Через мгновение перегородка распахнулась – и я вошел в кафе.

Официантка обернулась ко мне и просияла улыбкой. Потом она крикнула Борису.

– Посмотри, кто пришел!

Борис скорчил недовольную гримасу.

– Где ты был? – утомленно спросил он. – Мне уже надоело ждать.

– Ради Бога, прости, Борис! – отозвался я. И спросил, обращаясь к официантке: – Он хорошо себя вел?

– Он просто душка. Рассказывал мне о том, где вы прежде жили. В микрорайоне у искусственного озера.

– А, ну да. У искусственного озера. Да, туда мы сейчас и направляемся.

– Но тебя так долго не было! – протянул Борис. – Уже слишком поздно!

– Мне очень жаль, Борис. Не волнуйся, у нас еще полно времени. Старая квартира ведь никуда не убежит? Но ты прав, нам нужно отправляться прямо сейчас. Мне только бы выяснить… – Я снова обернулся к официантке, которая начала что-то рассказывать бородачу. – Простите, не можете ли вы сказать, как побыстрее добраться до искусственного озера?

– До искусственного озера? – Официантка указала в окно. – Вон тот автобус. Он довезет вас прямо туда.

Я проследил за ее жестом и увидел за тентами автобус, стоявший на обочине оживленной дороги против окна.

– Он стоит уже довольно долго, – пояснила официантка, – так что вам лучше поторопиться. Он может отойти в любой момент.

Я поблагодарил ее и, знаком подозвав Бориса, вышел из кафе на солнечный свет.

15

Мы вскочили в автобус, когда шофер уже заводил мотор. Покупая у него билеты, я заметил, что салон заполнен, и озабоченно спросил:

– Надеюсь, мне и мальчику достанутся места рядом?

– Не беспокойтесь. Они добрые люди. Положитесь на меня.

Сказав это, водитель обернулся и гаркнул что-то через плечо. В автобусе царило необычное веселое оживление, но, услышав голос водителя, все примолкли. В следующий же миг пассажиры повскакивали с мест и принялись, размахивая руками, обсуждать, куда нас лучше посадить. Какая-то крупная женщина высунулась в центральный проход и закричала: «Сюда! Садитесь сюда!» Но из другого конца салона раздался возглас: «Если вы с ребенком, лучше идите сюда – здесь его не укачает. А я пересяду к мистеру Хартману». Другие пассажиры тоже обсуждали, как устроить нас поудобней.

– Видите, все они – добрые люди, – весело заметил водитель. – О приезжих всегда заботятся в первую очередь. Ну ладно, располагайтесь – и в путь!

Мы с Борисом поспешили к двум пассажирам, которые стояли в проходе и указывали нам места. Я пропустил Бориса к окну и сел, после чего автобус сразу тронулся.

Почти сразу же кто-то хлопнул меня по плечу. С заднего сиденья мне протягивали пакет со сладостями.

– Мальчику, наверное, понравится, – произнес мужской голос.

– Спасибо, – сказал я. И повторил громче, чтобы слышали все в автобусе: – Спасибо. Большое спасибо всем. Вы все очень любезны.

– Смотри! – Борис возбужденно схватил меня за рукав. – Мы выезжаем на Северное шоссе.

Прежде чем я успел ответить, рядом со мной в проходе показалась женщина средних лет. Схватившись, чтобы не упасть, за подголовник моего кресла, она вложила мне в руку кусок кекса в бумажной салфетке.

– Это от джентльмена, который сидит сзади, – пояснила она. – Он это не доел и хотел бы угостить молодого человека.

Я с благодарностью принял угощение и еще раз сказал «спасибо» всем, кто находился в автобусе. Когда женщина удалилась, я услышал чуть поодаль голос:

– Приятно посмотреть, когда отец с сыном так дружны. Вот ведь собрались вместе на прогулку? В наши дни не часто такое увидишь.

При этих словах сердце мое наполнилось гордостью – и я взглянул на Бориса. Вероятно, он тоже их слышал, потому что в его улыбке, обращенной ко мне, сквозил явный заговорщический оттенок.

– Борис, – я протянул ему кекс, – правда, чудесный автобус? Разве не стоило подождать, чтобы в нем проехаться?

Борис снова улыбнулся, но его внимание переключилось на кекс – и ответа я не получил.

– Борис! – продолжал я. – Я собирался тебе сказать… Ведь ты, наверное, иногда задаешь себе этот вопрос. Знаешь, Борис, мне всегда больше всего хотелось… – Внезапно у меня вырвался смешок. – Звучит глупо. Я имею в виду, что я очень счастлив. Из-за тебя. Очень счастлив, что мы вместе. – Я снова засмеялся. – Тебе нравится поездка?

Борис, с набитым кексом ртом, кивнул:

– Здорово! Очень нравится. И все вокруг такие добрые.

В заднем конце автобуса несколько пассажиров затянули песню. Я расслабился и откинулся на спинку кресла. Небо за окном снова заволоклось тучами. Мы еще не выехали за черту города, но я заметил два мелькнувших один за другим дорожных знака с надписью «Северное шоссе».

– Простите, – послышался за спиной мужской голос – Вы как будто сказали водителю, что вам нужно к искусственному озеру? Надеюсь, вы не продрогнете там до костей. Если вы просто не знаете, где провести время, я бы порекомендовал вам сойти чуть раньше, у парка Марии-Кристины. Там есть пруд, где катаются на лодках. Молодому человеку должно прийтись по вкусу.

Говоривший сидел непосредственно за нами. Спинки у кресел были высокие, и я, даже вытянув шею, не мог хорошо его разглядеть. Тем не менее я поблагодарил его за совет, данный, очевидно, от чистого сердца, и начал объяснять, что к искусственному озеру мы едем не просто так. Я не собирался вдаваться в детали, но, заговорив, обнаружил, что компанейская атмосфера располагает к обстоятельности. Собственно, мне нравился сам тон моей речи, взятый случайно: в нем сочетались серьезность и шутливость. Более того, сочувственное хмыканье у меня за спиной свидетельствовало о том, что попутчик слушает внимательно и заинтересованно. Так или иначе, вскоре я, сам не зная как, пустился в описание Номера Девять и его отличий ото всех прочих. Я только-только начал рассказывать о том, как Борис забыл его в коробке, но тут сосед сзади прервал меня деликатным покашливанием.

– Простите, – произнес он, – подобные поездки неизбежно связаны с разного рода беспокойством. Это вполне естественно. Но, ей-богу, если позволите мне так сказать, у вас есть все основания надеяться на успех. – Он, вероятно, наклонился к самой спинке моего кресла, потому что его голос, размеренный и успокаивающий, доносился как раз оттуда, где соприкасались наши с Борисом плечи. – Уверен, вы найдете этот Номер Девять. Конечно, сейчас у вас на душе тревожно. Ведь могло произойти все что угодно, думаете вы. Это так естественно. Но из рассказанного вами я заключаю, что все кончится хорошо. Разумеется, когда вы постучите в дверь, новые жильцы, не зная, кто вы, поведут себя с опаской. Но после ваших объяснений они не смогут вас не впустить. Если дверь откроет женщина, она воскликнет: «А, наконец! А мы все гадаем, когда же вы придете». Так и слышу ее слова. Потом она обернется и крикнет мужу: «Это мальчик, который раньше здесь жил!» И тогда выйдет муж, эдакий добряк: ваш стук, наверное, застанет его за отделкой нового жилья. И он скажет: «Ага, наконец! Входите, попейте чаю». И он проведет вас в большую комнату, а жена выскользнет в кухню, чтобы собрать на стол. И вы сразу заметите, как много здесь произошло перемен, а муж, угадав, о чем вы подумали, сперва начнет извиняться. Но вы объясните, что ничуть не против переделок, и он, разумеется, поведет вас по квартире, показывая одно новшество за другим, и с гордостью объявит, что очень многое сделал собственными руками. Потом жена принесет в гостиную чай и домашнюю стряпню; вы сядете за стол, станете в свое удовольствие есть, пить и слушать рассказы супругов о том, как нравится им квартира и весь микрорайон. Конечно, все это время вы будете возвращаться мыслями к Номеру Девять и ждать удобного случая, чтобы раскрыть цель своего прихода. Но, думаю, они заговорят первыми. Когда чаепитие будет уже подходить к концу, жена скажет: «Наверное, вы вернулись не просто так? Что-то здесь забыли?» И тогда вы упомянете Номер Девять и коробку. И жена непременно вас успокоит: «Да-да, мы храним эту коробку в надежном месте. Догадались, что она может понадобиться». И, произнося эти слова, подаст мужу знак. Или даже не подаст: мужья и жены, прожившие в счастливом браке много лет, не нуждаются в условных знаках, чтобы понимать друг друга. Из этого не следует, конечно, что они никогда не ссорятся. Может статься, споры у них случаются на каждом шагу, за долгие годы бывали и серьезные размолвки. Но при виде подобной пары сразу понимаешь, что все их недоразумения рано или поздно улаживаются, а они, в сущности, очень счастливы вместе. И вот муж пойдет и достанет коробку из тайника, где держат важные вещи, и принесет ее, завернутую – как мне представляется – в папиросную бумагу. И вы, конечно, тут же ее откроете – и вот он, Номер Девять, лежит так, как был оставлен, и ждет, пока его приклеят к основанию. И вы закроете коробку, а любезные хозяева предложат вам еще чаю. Немного погодя вы скажете, что вам пора, довольно отнимать у хозяев время. Но жена будет настаивать, чтобы вы поели еще печенья. А муж захочет еще раз провести вас по квартире и похвастаться новой отделкой. И наконец они простятся с вами на пороге и пригласят непременно заходить, если будете в этих краях. Я не говорю, что все в точности так и случится, но, послушав вас, я нарисовал себе в общих чертах вероятную картину. Так что тревожиться вам не о чем, совершенно не о чем…

Тихий голос попутчика, а также легкое покачивание автобуса, катившего по шоссе, удивительным образом помогли мне расслабиться. С самого начала речи я прикрыл глаза, а теперь, поглубже устроившись в кресле, блаженно задремал.

Сквозь сон я ощутил, что Борис теребит меня за плечо:

– Нам выходить, – повторял он.

Очнувшись, я понял, что автобус стоит на месте, а единственные оставшиеся пассажиры – это мы. Водитель поднялся со своего места и терпеливо ждал, когда мы выйдем. Мы направились к двери, а водитель сказал:

– Остерегайтесь. Холод там собачий. На мой взгляд, озеро нужно бы засыпать. От него одни неприятности. Каждый год бывает несколько утопленников. Допустим, часть из них самоубийцы – и не будь озера, они нашли бы другой способ свести счеты с жизнью, еще похлеще. Но все же мое мнение – озеро нужно засыпать.

– Да, – отозвался я. – Очевидно, мнения существуют разные. Я приезжий, так что стараюсь не вмешиваться.

– Очень мудро, сэр. Ну что ж, желаю хорошо провести день. Счастливо поразвлечься, молодой человек! – С этими словами он помахал Борису рукой.

Мы с Борисом вышли, автобус тронулся, а мы стали осматриваться. Мы стояли на внешнем краю обширной бетонной чаши. Немного поодаль, в центре чаши, виднелось искусственное озеро в форме почки, что делало его гигантским подобием обычного плавательного бассейна, каким в свое время, говорят, увлекались голливудские звезды. Я восхитился тем, как озеро, размерами с целый квартал, гордо демонстрировало свое искусственное происхождение. Нигде не росло ни травинки. Даже тоненькие деревца, которыми были утыканы края бетонных склонов, помещались в стальных кадках, а те, в свою очередь, – в аккуратных углублениях. Со всех сторон на эту картину глядели бесчисленные однообразные окна высоких многоквартирных домов. Я заметил, что фасады домов слегка изогнуты и образуют непрерывное круговое обрамление, отчего это место походило на стадион. Однако жильцов этого множества квартир (а их, как я предположил, было не меньше четырех сотен) что-то не было видно. Я заметил только двух-трех человек, быстро прошедших по противоположному берегу: мужчину с собакой, женщину с детской коляской. Очевидно, местная атмосфера почему-то не располагала к прогулкам. Не зря водитель автобуса предупреждал нас о неблагоприятных особенностях здешнего микроклимата. Вот и сейчас над озером дул резкий ветер.

– Ну что ж, Борис, – произнес я, – давай двигаться! Но мальчик, казалось, потерял всякий интерес к тому, что нас ожидало. Он уставил пустой взгляд на озеро и не сходил с места. Я повернулся к домам позади нас и, стараясь придать своей походке упругость, сделал несколько шагов, но тут же вспомнил, что понятия не имею, где находится нужная квартира.

– Борис, что же ты стоишь? Ну же, веди меня! Борис со вздохом двинулся вперед. Следуя за ним, я одолел несколько маршей бетонной лестницы. Когда мы, приближаясь к очередному маршу, огибали угол, мальчик внезапно испустил боевой клич и принял воинственную позу. Я вздрогнул, но тут же убедился, что противник существует только в воображении Бориса.

– Молодец, – отозвался я.

Та же сцена стала повторяться перед каждым поворотом. Затем, к моему облегчению (я начал выдыхаться), Борис свернул на галерею. Сверху еще больше бросалось в глаза, что у озера форма почки. В тускло-белых облаках не было и просвета; хотя галерея была крытой (над ней, вероятно, располагались еще две или три других), она плохо защищала от ветра – и его резкие порывы едва не сбивали нас с ног. Слева располагались квартиры; к ним, как мостики, перекинутые через ров, вели короткие бетонные лесенки. Некоторые поднимались к дверям квартир, другие спускались. По дороге я всматривался в каждую дверь, но почти сразу обнаружил, что ни одна из них не вызывает в моем мозгу даже проблеска воспоминаний. Я сдался и стал смотреть на озеро.

Борис, все время опережавший меня на несколько шагов, судя по всему, вновь загорелся интересом к нашему предприятию. Он все быстрее шептал что-то себе под нос, затем начал подпрыгивать на ходу, изображая удары каратэ, и стук его подошв отдавался каждый раз громким эхом. Однако криков, как прежде на лестнице, он не издавал, и я не стал его одергивать, тем более что мы не встретили до сих пор в галерее ни единой живой души.

Вскоре я вновь случайно глянул на озеро и удивился тому, что в этот раз смотрю на него под совершенно иным углом. Только сейчас я понял, что галерея описывает круг вдоль всего микрорайона. Мы могли бы ходить так, кругами, бесконечно долго. Я посмотрел на Бориса, который, старательно повторяя боевые трюки, спешил впереди, и мне подумалось, что он, возможно, помнит дорогу не лучше, чем я. В самом деле, я далеко не оптимальным образом спланировал эту поездку. Следовало, по меньшей мере, созвониться предварительно с новыми обитателями квартиры. В конце концов, если поразмыслить, почему я решил, что они будут нам рады? Меня стали одолевать сомнения.

– Борис! – крикнул я. – Надеюсь, ты следишь за дорогой? Не хотелось бы пропустить нужную дверь.

Не переставая яростно бормотать, Борис обернулся ко мне, потом помчался дальше, снова проделывая приемы каратэ.

Наконец меня осенило, что мы идем слишком долго. Взглянув вниз, на озеро, я убедился, что мы успели описать полный круг. Борис по-прежнему шагал впереди и усердно бормотал.

– Послушай, Борис! – окликнул я его. – Погоди! Он остановился и, когда я подошел, окинул меня хмурым взглядом.

– Борис, – заговорил я мягко, – ты уверен, что помнишь дорогу?

Он пожал плечами и отвел глаза в сторону. Потом произнес, запинаясь:

– Конечно, помню.

– Но мы, похоже, ходим по кругу.

Борис опять пожал плечами. Он сосредоточил внимание на своем ботинке, поворачивая его то так, то эдак. Наконец сказал:

– Они ведь не выбросили Номер Девять, как ты думаешь?

– Думаю, что нет. Он лежал в довольно солидной коробке. Такие вещи не выбрасывают. Кладут куда-нибудь, скажем, на верхнюю полку.

Мгновение Борис продолжал рассматривать свой ботинок. Потом произнес:

– Мы прошли мимо. Целых два раза.

– Что? Ты хочешь сказать, что мы бесцельно бродим тут кругами, продуваемые ледяным ветром? Почему ты молчал, Борис? Мне непонятно.

Борис безмолвно продолжал шаркать ботинком.

– Ну что, вернемся назад? Или будем кружить дальше?

Борис вздохнул и на несколько секунд погрузился в размышления. Потом поднял глаза и сказал:

– Ладно. Она сзади. Мы ее только что прошли. Мы вернулись на несколько шагов. Вскоре Борис остановился у одной из лесенок и бросил быстрый взгляд на дверь квартиры. Почти тотчас же отвернулся и снова принялся изучать свой ботинок.

– Ага, – произнес я, пристально рассматривая дверь. Покрытая голубой краской, она практически ничем не отличалась от прочих, и у меня при виде ее не зашевелилось никаких воспоминаний.

Борис через плечо еще раз оглядел дверь, снова отвернулся и принялся носком ботинка пинать землю. Некоторое время я стоял у подножия лестницы, не зная, на что решиться. Наконец сказал:

– Борис, не мог бы ты чуточку подождать? Я поднимусь и узнаю, дома ли хозяева.

Мальчик продолжал ковырять ботинком землю. Я поднялся по ступенькам и постучал в дверь. Ответа не было. Постучав еще раз столь же безрезультатно, я прижал нос к небольшой стеклянной вставке. Стекло было матовым, и я ничего не увидел.

– Окно! – крикнул сзади Борис. – Загляни в окно. Слева находился балкон, а вернее выступ, идущий вдоль всего фасада, – такой узкий, что на нем не поместился бы и стул. Я оперся рукой на его чугунную балюстраду, привалился к ограждению лестницы и таким образом сумел заглянуть в ближайшее окно. Передо мной оказалась большая комната свободной планировки с обеденным столом у самой стены, обставленная современной, но далеко не новой мебелью.

– Видишь? – крикнул Борис. – Коробку видишь?

– Одну минуту.

Я вытянулся еще больше, хотя чувствовал под собой зияющую пустоту.

– Видишь?

– Одну минуту, Борис.

Чем дольше я рассматривал обстановку, тем больше ее вспоминал. Треугольные часы на стене, кремовая софа из пенопласта, трехъярусный шкафчик для пластинок – переводя взгляд с одного предмета на другой, я всякий раз ощущал укол узнавания. Однако, продолжая изучать обстановку комнаты, я стал убеждаться, что вся ее боковая часть, примыкавшая к основной в виде верхушки буквы Г, прежде отсутствовала и была, следовательно, сравнительно недавним добавлением. Тем не менее, присмотревшись, я понял, что она в точности похожа на заднюю часть гостиной в манчестерском доме моих родителей, где мы жили несколько месяцев. В ряду одинаковых узеньких домиков, этот был сырой и отчаянно нуждался во внутреннем ремонте, но мы не обращали на это внимания, поскольку собирались, если у отца хорошо пойдут дела, найти себе в скором времени жилье получше. Для меня, тогда девятилетнего мальчугана, переезд в этот дом был не только приключением; вскоре с ним связалась надежда, что в нашей жизни наступает новая, более счастливая глава.

– Там никого нет, – послышался сзади мужской голос. Выпрямившись, я увидел говорившего: он появился из дверей соседней квартиры. Он стоял перед своей дверью, на верхней площадке лестницы, параллельной той, где находился я. Это был мужчина лет пятидесяти, с тяжелым бульдожьим лицом. Волосы его были взъерошены, на груди футболки расплылось мокрое пятно.

– Выходит, – спросил я, – квартира пустует? Незнакомец пожал плечами:

– Может, они и вернутся. Нам с женой не больно нравится жить рядом с пустой квартирой, но после того, что они здесь устраивали, мы вздохнули свободней, когда они уехали, можете мне поверить. Мы люди дружелюбные. Но после такого поневоле пожелаешь, чтобы квартира оставалась как есть – пустой.

– Ага. Так она пустует уже не первый день. Недели? Месяцы?

– Не меньше месяца. Может, они и вернутся, но если нет, мы не заплачем. Правда, иногда мне бывало их жаль. Мы люди дружелюбные. И сами прошли через трудные времена. Но когда творится такое, хочешь одного: чтобы они скорее съехали. Пустая квартира и то лучше.

– Понимаю. Куча неприятностей.

– Да уж. Честно говоря, я не думаю, что это было насилие. И все же слушать глубокой ночью крики мне было совсем не по нутру. Это, знаете ли, выводит из равновесия.

– Простите, но, видите ли… – Я сделал шаг вперед и глазами показал на Бориса, который находился поблизости и мог нас слышать.

– Моей жене это было совсем не по нутру, – продолжал собеседник, не обращая на меня внимания. – Когда это начиналось, она зарывалась с головой в подушку. Даже в кухне однажды я увидел, как она готовит, обернув голову подушкой. Веселенькая жизнь. А встретишь его – он трезвый, эдакий приличный. Каждый раз быстро здоровается на ходу. Но жена была убеждена, что всему виной оно. Пьянство, знаете ли…

– Послушайте, – раздраженно зашептал я, перегибаясь через бетонную стенку, которая нас разделяла, – неужели вы не видите, что со мной ребенок? Разве можно при мальчике вести такие разговоры?

Незнакомец удивленно взглянул вниз на Бориса. Потом произнес:

– Но он, кажется, не такой уж маленький. Вы же не можете оградить его от всего на свете? Нет, если такие разговоры вам не нравятся, побеседуем о чем-нибудь другом. Если знаете, сами предложите лучшую тему. Я просто говорил о том, что было. Но если вы не желаете слушать…

– Разумеется, не желаю. Ни под каким видом…

– Ну и ладно, все это ерунда. Только, понятное дело, я склонялся скорее на его сторону, чем на ее. Если он и вправду давал волю рукам, тогда другое дело, но где доказательства? Так что я скорее обвинил бы ее. Конечно, его подолгу не бывало дома, но, как мы понимали, это было связано с его работой. Вот я и говорю: это не причина, чтобы ей так себя вести…

– Слушайте, когда вы наконец прекратите? У вас что, с головой не все в порядке? Тут ребенок! Он нас слышит…

– Хорошо, слышит так слышит. Что с того? Каждый ребенок рано или поздно слышит о таких вещах. Я просто объяснял, почему ему симпатизировал, а моя жена объявила его пьяницей. Отлучки – одно дело, говорила жена, а пить горькую – другое…

– Вот что, если вы намерены продолжать в том же духе, я буду вынужден немедленно прервать наш разговор. Предупреждаю. Я не жучу.

– Вы что, надеетесь оберегать вашего мальчика вечно? Сколько ему лет? На вид он не такой уж маленький. Излишняя опека до добра не доведет. Пора привыкать к миру, порокам и прочему…

– Нет, не пора! Рано еще! А кроме того, что мне до вашего мнения? Вам нет никакого дела. Это мой ребенок, я за него отвечаю и не хочу, чтобы такие разговоры…

– Не понимаю, с чего вы так взъелись. Я просто болтаю. Рассказываю о наших догадках. Не то чтобы они были плохие люди или мы их невзлюбили, но иной раз терпения не хватает. Видите ли, мне кажется, когда эти звуки долетают из-за стенки, они еще хуже режут слух. Знаете, бесполезно и пытаться держать в неведении парня его лет. Глухой номер. Да и с какой стати…

– Меня не интересует, что вы думаете! Ему еще надо подрасти! Подобные разговоры не для его ушей…

– Глупости. О чем я рассказываю, как не о том, что происходит в жизни? Даже у нас с женой не всегда все идет гладко. Вот почему я на его стороне. Мне-то известно, что чувствуешь, когда внезапно понимаешь…

– Предупреждаю вас! Я прекращу этот разговор! Предупреждаю!

– Но, правда, я сроду не пил. Это меняет дело. Отлучки отлучками, а выпивка…

– Предупреждаю в последний раз! Еще одно слово – и я уйду!

– Да, он бывал безжалостным, когда выпьет. Не физически, это верно, но – мы много чего наслышались – он был безжалостен, спору нет. Мы не все могли разобрать, но частенько сидели в темноте и прислушивались…

– Ну, все! Точка. Я вас предупреждал. Все – я ухожу! Ухожу!

Повернувшись к собеседнику спиной, я скатился с лесенки, схватил мальчика за руку и пустился бежать, но незнакомец вопил нам вслед:

– Глухой номер! Парень должен знать, что к чему! Это жизнь! В ней нет ничего неприличного! Это реальная жизнь!

Борис не без любопытства оглядывался, так что мне приходилось с усилием тянуть его за руку. Мы поспешно шагали вперед – и я не раз замечал, что Борис пытается замедлить шаги, но я тащил его за собой, дабы незнакомец не мог нас догнать. К тому времени, когда мы остановились, я судорожно хватал ртом воздух. Привалившись к стенке (нелепо низкой: ее край находился чуть выше моей талии), я оперся на нее локтями. Я смотрел на озеро, на дома, громоздившиеся поодаль, на бледный небосвод – и ждал, пока дыхание выровняется.

Затем я перевел взгляд на Бориса, который стоял рядом. Повернувшись ко мне спиной, он трогал расшатавшийся камень в верхней части стенки. Происшедшее меня несколько смутило – и я решил, что должен как-то объясниться. Пока я подбирал слова, Борис, не оборачиваясь, пробормотал:

– Он что, ненормальный?

– Да, Борис, абсолютно ненормальный. Наверное, умственно неполноценный.

Борис продолжал ковырять стенку.

– Да это и не важно, – проговорил он. – Бог с ним, с Номером Девять.

– Если бы не этот тип…

– Неважно. Не в этом дело. – Борис с улыбкой обернулся ко мне. – Зато мы отлично провели время. – Его голос звучал весело.

– Тебе правда нравится?

– Классно. Поездка на автобусе и все остальное. Отлично.

Мне вдруг захотелось обнять Бориса и прижать его к себе, но я подумал, что этот жест может его озадачить или даже встревожить. Я слегка взъерошил Борису волосы и продолжал рассматривать окрестности.

Ветер уже не пронизывал насквозь, и мы секунду-другую стояли бок о бок, разглядывая дома.

– Борис, – начал я. – Ты наверняка не можешь понять, почему мы трое не поселимся вместе и не заживем себе спокойно и уютно. Уверен, ты не можешь не задавать вопрос, почему я все время уезжаю и заставляю твою мать расстраиваться. Пойми: я часто отсутствую не потому, что не люблю вас и не хочу с вами жить. В каком-то смысле я ничего лучшего не желаю, чем оставаться с тобой и матерью и жить в квартире наподобие этой, здесь или еще где-нибудь. Но, видишь ли, это не так просто. Я должен по-прежнему отправляться в поездки: ведь неизвестно, которая из них окажется той самой. Я говорю об особой, чрезвычайно важной поездке, очень-очень важной не только для меня, но и для всех-всех на земле. Как же объяснить тебе это, Борис: тебе еще так мало лет. Стоит зазеваться – и я ее упущу. Один-единственный раз решу: ладно, останусь-ка я дома, пора дать себе передышку. А потом станет ясно, что как раз эта поездка и была той самой, важнее которой и быть не может. А ты ее пропустил, и возврата назад нет – поздно. И можешь потом хоть сто лет путешествовать без передышки: упущенного все равно не воротишь – многие годы труда пошли коту под хвост. Я видел, Борис, как такое случается с другими. Год за годом они проводят в гастролях – и в конце концов устают и начинают лениться. Вот тут-то время и приходит. А они его упускают. И всю оставшуюся жизнь только и делают, что жалеют. Выглядят злыми, мрачными. И умирают сломленными людьми. Так что ты теперь понимаешь, Борис, почему я не могу остановиться и должен все время ездить. Я вижу, от этого у нас возникает масса сложностей. Но нам, всем троим, нужно быть сильными и стойкими. Уверен, ждать уже недолго. Вот-вот она свершится, самая важная из поездок, и тогда я с чистой совестью смогу расслабиться и отдохнуть. Захочу безвылазно сидеть дома – буду сидеть, и мы станем веселиться втроем, без посторонних. Займемся всем, о чем давно мечтали. Ждать осталось недолго, но нужно набраться терпения. Надеюсь, Борис, ты уже достаточно большой, чтобы меня понять.

Долгое время Борис безмолвствовал. Потом внезапно выпрямился и сурово проговорил:

– Убирайтесь прочь! Все до единого. – С этими словами он отбежал в сторону и снова начал выполнять приемы каратэ.

Я растерянно стоял, прислонившись к стенке, смотрел вдаль и прислушивался к яростному бормотанию мальчика. Вглядевшись пристальней, я понял, что он разыгрывает новейший вариант воображаемых приключений, которые занимали его фантазию последние недели. Сегодня мы приблизились к месту выдуманных им событий, поэтому Борису, естественно, захотелось повторить свою игру именно здесь. Ведь по его сценарию как раз в этом переходе, прямо у старой квартиры, он с дедом должен был сражаться с большой шайкой уличных хулиганов.

Наблюдая с расстояния в несколько ярдов энергичные движения мальчика, я предположил, что события приближаются к тому моменту, когда они с дедом встанут плечом к плечу в ожидании новой схватки. Вокруг них уже будут громоздиться горы бесчувственных тел, но самые упорные из бандитов начнут перегруппировываться для повторной атаки. Борис с дедушкой будут бестрепетно ждать бок о бок, а негодяи – хулиганы – прятаться в тени и шепотом совещаться. И в этом, как и во всех других сценариях, Борис несколько старше, чем на самом деле. Он не взрослый (это слишком бы отдалило события, а кроме того, сколько же будет тогда дедушке?), но достаточно большой, чтобы свершать те подвиги, которые ему воображаются.

Борис и Густав дадут хулиганам достаточно времени, чтобы подготовиться к нападению. Когда же оно начнется, слаженная команда из деда и внука с серьезной, едва ли не грустной сосредоточенностью разбросает врагов, которые кинутся на них со всех сторон. В итоге атака как будто захлебнется – ан нет: из темноты выскочит еще один противник, сжимая в руке устрашающий клинок. Но Густав, который окажется к нему ближе, мигом тюкнет его в затылок – и битва наконец завершится.

Борис с дедушкой будут молча созерцать валяющиеся там и сям тела. Затем Густав, еще раз обведя всю сцену глазом знатока, кивнет, и дед с внуком отвернутся, как работники, выполнившие неприятный труд, но довольные результатом. Они поднимутся по лесенке к дверям старой квартиры, бросят прощальный взгляд на поверженных хулиганов (иные из них уже начнут со стоном отползать в сторону) и вступят в дом.

– Теперь все в порядке, – объявит Густав в дверях. – Они ушли.

В прихожую боязливо войдем мы с Софи. Шагнув из-за спины деда, Борис добавит:

– Но это еще не совсем конец. Они нападут снова – наверное, еще до утра.

Услышав такую оценку, столь очевидную для деда с внуком, что они даже не станут ее обсуждать, мы с Софи сникнем.

– Нет, я этого не выдержу! – воскликнет Софи и зайдется в рыданиях. Я привлеку ее к себе, стараясь успокоить, но на лице у меня будет написан страх. Это драматическое зрелище не вызовет у Бориса и Густава ни тени усмешки. Густав ободряюще похлопает меня по плечу и скажет:

– Не бойся. Мы с Борисом останемся здесь. Эта их попытка будет последней.

– Верно, – подтвердит Борис. – Еще одна схватка: на большее их не хватит. – И он спросит Густава: – Дедушка, может быть, мне стоит поговорить с ними еще раз? Дам им последнюю возможность образумиться.

– Они не послушают, – возразит Густав, мрачно мотая головой. – Но ты прав. Нужно дать им последний шанс.

Мы с Софи, проливая слезы и испуганно прижимаясь друг к другу, скроемся в глубине квартиры. Борис и Густав обменяются взглядом, устало вздохнут, отопрут переднюю дверь и снова выйдут на улицу.

В галерее будет темно, тихо и пусто.

– Нам не помешает отдохнуть, – скажет Густав. – Поспи первым, Борис. Если они заявятся, я тебя разбужу.

Борис кивнет, усядется на верхнюю ступеньку лестницы, опершись спиной о дверь, и тут же погрузится в сон.

Позже, почувствовав прикосновение к своей руке, он мгновенно пробудится и вскочит на ноги. Он обнаружит, что дед уже обозревает толпу хулиганов, собирающуюся внизу в галерее. Их окажется больше, чем прежде, поскольку поражение заставило их обойти все городские притоны и призвать на помощь всех своих сообщников. Они сойдутся, одетые в потертую кожу, армейские куртки, грубые ремни, с металлическими прутьями и велосипедными цепями в руках, но только без огнестрельного оружия – это им запрещается законами чести. Борис и Густав медленно спустятся по ступеням и остановятся, наверное, на второй или третьей. Затем Борис по знаку деда заговорит громким голосом, будя эхо среди бетонных столбов:

– Мы схватывались с вами уже не раз. Теперь, вижу, вас собралось еще больше прежнего. Но каждый знает в глубине души, что победы вам не видать. И на этот раз мы с дедушкой не можем обещать, что никто не будет покалечен. Эта драка не имеет смысла. У всех вас в свое время был дом. Матери и отцы. Возможно, братья и сестры. Я хочу, чтобы вы верно поняли происходящее. Вы держите нашу квартиру в осаде, заставляя мою мать постоянно проливать слезы. Нервы у нее всегда на взводе, и оттого она то и дело напускается на меня по пустякам. По той же причине отцу приходится надолго уезжать из дома, и это не нравится матери. А всему виной вы, потому что вы терроризируете нашу семью.

Быть может, вы привыкли так развлекаться: в ваших семьях не сложилась жизнь – и вы не знаете ничего лучшего. Потому я и пытаюсь объяснить, что происходит, к чему ведут ваши необдуманные поступки. Может кончиться тем, что однажды папа вообще не вернется домой. Или нам придется выехать из этой квартиры. Потому я и привел сюда дедушку, оторвав его от важной работы в крупном отеле. Мы не можем позволить вам продолжать в том же духе. Вот каковы наши цели. Теперь, когда вы все узнали, у вас есть возможность одуматься и отправиться восвояси. Если вы решите иначе, нам с дедушкой ничего не останется, как снова бросить вам вызов. Мы постараемся не покалечить вас, а только оглушить, но драка будет большая, и при всем нашем искусстве мы не можем обещать, что дело обойдется без серьезных ушибов и даже сломанных костей. Так что у вас есть шанс убраться подобру-поздорову.

Густав в знак одобрения улыбнется краем рта, и дед с внуком вновь примутся изучать тупые лица толпы. Хулиганы обменяются неуверенными взглядами; их заставит заколебаться скорее страх, чем разум. Однако их предводители – угрюмые жуткие личности – поднимут воинственный вой, который распространится по рядам. Толпа хлынет вперед. Борис и его дед проворно займут позицию спина к спине; точно согласовывая свои движения, они прибегнут к особой, самостоятельно изобретенной технике – смеси каратэ и других боевых искусств. Уличные хулиганы кинутся на них со всех сторон – лишь затем, чтобы тут же, ухнув от удивления и испуга, кувырком полететь прочь, и вскоре земля вновь покроется бесчувственными телами. Несколько мгновений Борис и Густав будут стоять в настороженном ожидании, а хулиганы начнут шевелиться: некоторые застонут, другие же затрясут головой, пытаясь определить, куда их занесло. И тут Густав шагнет вперед со словами:

– А теперь ступайте, и на том покончим. И чтоб ноги вашей не было больше у этой квартиры. Люди жили здесь счастливо, пока вы не начали их терроризировать. Если вы явитесь снова, нам с внуком ничего не останется, как перебить вам кости.

Но вся эта речь вряд ли понадобится. Хулиганы поймут, что на сей раз потерпели окончательное поражение и лишь по счастью не получили серьезных увечий. Они с трудом начнут подниматься на ноги и по двое-трое, поддерживая друг друга и подвывая от боли, поплетутся прочь.

А когда уковыляет последний из них, Борис и Густав обменяются спокойно-удовлетворенными взглядами и вернутся в квартиру. Когда они войдут, мы с Софи, наблюдавшие сцену сражения из окна, поприветствуем их радостными криками.

– Слава Богу, что это закончилось! – взволнованно произнесу я. – Слава Тебе, Господи!

– Я уже начала готовить торжественный ужин, – объявит Софи, лучась счастьем, и с ее лица исчезнут последние следы напряжения. – Мы так благодарны тебе и дедушке, Борис. Почему бы нам всем не поиграть сегодня в настольные игры?

– Мне нужно идти, – скажет Густав. – У меня полно работы в отеле. Если будут еще какие-нибудь неприятности, дайте мне знать. Впрочем, я уверен, что все позади.

Мы помашем вслед Густаву, когда он будет спускаться по лестнице. Закрыв дверь, мы трое вернемся в комнату, чтобы провести уютный семейный вечер. Софи будет то и дело выходить в кухню, готовить еду и все время напевать себе под нос, а мы с Борисом, расположившись на полу в гостиной, займемся какой-нибудь настольной игрой. Пройдет час или около того, и я, когда Софи не будет в комнате, внезапно сделаю серьезное лицо и скажу спокойно:

– Спасибо тебе, Борис. Теперь все будет как прежде. Как когда-то.

– Смотри! – выкрикнул Борис, и я увидел, что он, рядом со мной, указывает куда-то поверх стенки. – Смотри! Тетя Ким!

И верно: внизу стояла женщина и бешено размахивала руками, чтобы привлечь наше внимание. Она куталась в зеленый кардиган, а ее волосы трепал ветер. Убедившись, что мы ее заметили, она что-то крикнула, но слов не было слышно.

– Тетя Ким! – прокричал Борис. Женщина, жестикулируя, продолжала кричать.

– Спустимся! – предложил Борис и направился вперед, снова исполнившись радостного возбуждения.

Вслед за Борисом я преодолел несколько маршей бетонной лестницы. Едва мы достигли земли, как ветер набросился на нас с бешеной силой, но Борис все же умудрялся, ради забавы, изображать неуверенные движения только что приземлившегося парашютиста.

Тетя Ким оказалась плотной дамой лет сорока; ее суровое лицо было неуловимо мне знакомо.

– Вы, должно быть, оба оглохли, – сказала она, когда мы приблизились. – Мы видели, как вы выходили из автобуса, и стали вас окликать, но куда там: вы не соизволили отозваться. Тогда я спустилась сюда, но вас как корова языком слизнула.

– Боже! – произнес я, – Мы ничего не слышали – правда, Борис? Это, должно быть, из-за ветра. Итак, – я осмотрелся, – вы наблюдали за нами из окна вашей квартиры?

Плотная дама неопределенно указала на какое-то из бесчисленных окон у нас над головами.

– Мы окликали вас тысячу раз. – Повернувшись к Борису, она сказала: – Твоя мама наверху, дружок Она просто жаждет тебя увидеть.

– Мама?!

– Ступай-ка быстрей наверх, она просто сгорает от нетерпения. И знаешь что? Она весь день готовила к твоему приходу самое что ни на есть фантастическое пиршество. Хочешь верь, хочешь нет, но, по ее словам, она состряпала все твое самое любимое, чего только твоя душенька пожелает. И вот она рассказывает мне все это, мы выглядываем из окна – а вы тут как тут, выходите из автобуса. Слушайте, ребята, я уже полчаса вас разыскиваю и продрогла до костей. Сколько нам еще здесь стоять?

Она протянула руку. Борис взял ее – и мы двинулись в указанном направлении. Когда мы подошли к дому, Борис опередил нас, распахнул запасную дверь и исчез за нею. Дверь закрылась. Плотная дама распахнула ее передо мной и произнесла:

– Райдер, вас, кажется, ждут где-то еще? Софи говорила, что телефон весь день просто разрывается. Вас ищут.

– Правда? Ага. Ну, как видите, я здесь. – Я усмехнулся. – Привез Бориса.

Женщина пожала плечами:

– Вы лучше знаете, что делать.

Мы стояли на тускло освещенной нижней площадке. Рядом на стене помещались почтовые ящики и пожарное оборудование. Едва мы вступили на первый пролет (а их виднелось над головой еще не меньше пяти), откуда-то сверху донесся топот Бориса и затем его крик: «Мама!», последовали радостные восклицания, снова топот, и голос Софи произнес: «Ах ты, мой голубчик!» Слова звучали приглушенно, и я догадался, что мать с сыном обнялись. Когда мы с плотной дамой Достигли площадки, они уже скрылись в глубине квартиры.

– Простите за беспорядок, – бросила женщина, пропуская меня вперед.

Через крохотную прихожую я попал в большую комнату свободной планировки, обставленную незамысловатой современной мебелью. Самой заметной деталью интерьера было громадное панорамное окно. Софи и Борис стояли перед ним – и первым делом я увидел их силуэты на фоне серого неба. Софи встретила меня беглой улыбкой и продолжила разговор с Борисом. Они, казалось, были чем-то радостно возбуждены, и Софи все время обнимала Бориса за плечо. Они постоянно указывали на окно, и я подумал, что Софи, наверное, рассказывает, как они с плотной дамой заметили нас, выходящих из автобуса. Но, подойдя ближе, я услышал ее слова:

– Да, правда. Практически все уже готово. Осталось только подогреть кое-что: мясной пирог, например.

Реплики Бориса я не разобрал, а Софи отозвалась:

– Конечно. Поиграем в любую игру, какую захочешь. Выберешь, когда поедим.

Борис взглянул на мать вопросительно, и я заметил в его лице настороженность, мешавшую ему радоваться так безоглядно, как, наверное, хотелось Софи. Когда Борис отошел в другой конец комнаты, Софи шагнула ко мне и печально покачала головой.

– Мне очень жаль, – быстро проговорила она. – Он никуда не годится. Можно сказать, даже хуже, чем тот, что я смотрела в прошлом месяце. Вид потрясающий, дом стоит на самом краю утеса, но он, того и гляди, развалится. Мистер Майер под конец со мной согласился. Он думает, крыша вряд ли продержится долго: ее сорвет первым же ураганом. Я сразу вернулась – уже к одиннадцати была дома. Прости. Вижу, ты разочарован. – Она бросила взгляд на Бориса, который изучал плейер, лежавший на полке.

– Не надо отчаиваться, – произнес я со вздохом. – Уверен, в скором времени нам что-нибудь подвернется.

– Но на обратном пути, в поезде, я подумала вот чем. Почему бы нам, купили мы дом или нет, не проводить время вместе? И вот, едва вернувшись, сразу взялась за стряпню. Подумала, что неплохо будет сегодня устроить пиршество – только для троих. Я вспомнила, как поступала моя мать перед болезнью, – я была тогда еще маленькой. Она готовила огромное количество всяких мелких штучек и выкладывала их перед нами на выбор. Это были замечательные вечера, и мне подумалось, хорошо бы сегодня изобразить что-нибудь подобное только для троих. Прежде я всерьез об этом не размышляла, с такой-то кухней, но сегодня осмотрела ее хорошенько и убедилась, что была дурочкой. Кухня, конечно, далека от идеала, но вполне пригодна. И я начала готовить. Весь день с утра занималась стряпней. И все успела. Любимые блюда Бориса. Ждут нас не дождутся: чуть подогреешь – и можно есть. Сегодня у нас будет большой пир.

– Отлично. Я уже облизываюсь.

– Почему бы и нет, даже в этой квартире. И ты показал себя таким отзывчивым… во всем. Я обдумала наши обстоятельства. Когда возвращалась. Нам нужно забыть о прошлом. Нужно собираться вместе. И делать что-нибудь хорошее.

– Да. Ты совершенно права.

Софи выглянула в окно, потом добавила:

– А, чуть не забыла. Несколько раз звонила та женщина. Все время, пока я готовила. Мисс Штратман. Спрашивала, не знаю ли я, где тебя найти. Ты с ней разговаривал?

– С мисс Штратман? Нет. Чего она хотела?

Она, кажется, решила, что в твоем расписании на сегодня произошла путаница. Она была очень вежлива и все извинялась за беспокойство. По ее словам, она уверена, что ты владеешь ситуацией, и она нисколько не встревожена, просто хочет проверить. Но через четверть часа телефон звонил снова и разговор повторялся.

– Ну, тревожиться, в самом деле, не о чем. Э-э… ты говоришь, ей кажется, что я должен быть где-то в другом месте?

– Не знаю точно, вполне ли ее поняла. Она была очень любезна, но все время названивала. Из-за нее я передержала в духовке пирожки с курятиной. В последний раз она спрашивала, готовлюсь ли я к приему, который состоится вечером в галерее Карвинского. Ты мне о нем не говорил, но из ее слов стало ясно, что меня, похоже, там ожидают. И я сказала – да, готовлюсь и рада приглашению. Тогда она спросила, что думает Борис. Я сказала: да, Борис тоже рад, как и ты – ты просто горишь нетерпением. Это, кажется, ее успокоило. Она повторила, что нисколько не беспокоится – всего лишь пришлось к слову, и только. Я положила трубку и вначале пригорюнилась. Я подумала, что этот прием помешает нашему пиру. Но потом мне пришло в голову, что я успею подготовиться заранее, потом мы съездим на прием; задерживаться там допоздна совершенно не обязательно, мы уйдем пораньше и проведем вечер вместе. И еще я подумала, что это даже совсем неплохо. Побывать на таком приеме будет полезно и мне, и Борису. – Она внезапно потянулась к Борису, который переместился к нам ближе, и сгребла его за плечи. – Борис, ты произведешь там фурор, правда? Эти люди тебе понравятся. Будь самим собой и прекрасно проведешь время. Тебя на части будут рвать. Не успеешь оглянуться, как мы вернемся домой и устроим грандиозную пирушку, только для троих. У меня все готово – все, что ты любишь.

Борис утомленно высвободился из ее объятий и снова отошел. Софи с улыбкой проводила его взглядом, потом повернулась ко мне и сказала:

– Нам, наверное, уже пора? Галерея Карвинского отсюда неблизко.

– Да, – кивнул я и взглянул на часы. – Да, ты права. – Я обернулся к плотной даме, которая тем временем успела вернуться в комнату. – Не дадите ли совет? Я не знаю точно, на каком автобусе можно доехать до галереи. Когда придет этот автобус?

– До галереи Карвинского? – переспросила дама, смерив меня презрительным взглядом. Казалось, только присутствие Бориса удержало ее от саркастического замечания. – Отсюда не ходят автобусы в галерею Карвинского. Садиться нужно в центре города. Придется подождать трамвая у библиотеки. Но вам не успеть, это точно.

– Ах, какая жалость. Я рассчитывал, что доберусь на автобусе.

Плотная дама одарила меня еще одним пренебрежительным взглядом и произнесла:

– Возьмите мою машину. Она мне сегодня не понадобится.

– Вы очень любезны. Но мы вас точно не…

– Хватит чушь молоть, Райдер. Вам позарез нужна машина. Иначе вы ни за что не успеете в галерею Карвинского. Даже и с машиной времени в обрез, если не отправиться прямо сейчас.

– Да, я как раз об этом думал. Но нам бы не хотелось доставлять вам неудобства.

– Можете взять с собой несколько коробок с книгами. Я не смогу их довезти, если завтра придется ехать на автобусе.

– Конечно. Мы сделаем все, что только можем.

– Тогда завезите их утром в лавку Германа Рота, в любое время до десяти.

– Не беспокойся, Ким, – опередив меня, вставила Софи. – Я присмотрю за книгами. Ты очень добра.

– Ну ладно, ребята, вам пора двигаться. Эй, дружок, – дама сделала Борису знак рукой, – не поможешь ли мне погрузить книги?

Следующие несколько минут я провел в одиночестве, глядя в окно. Все остальные скрылись в спальне, и до меня доносились обрывки разговора и смех. Мне подумалось, что нужно бы пойти и помочь им, но я решил воспользоваться моментом и собраться с мыслями перед предстоящим приемом. Я продолжал стоять и рассматривать искусственное озеро. У дальнего его конца несколько ребятишек принялись кидать мяч в ограду, в остальном берега были пусты.

Тут я услышал оклик плотной дамы: оказалось, все уже готовы. В прихожей я обнаружил Софи и Бориса, с коробками в руках: они уже пересекали порог и на ходу о чем-то заспорили.

Плотная дама придерживала для меня дверь.

– Софи настроилась хорошо провести вечер, – понизив голос, проговорила она. – Так что не подведите ее снова, Райдер.

– Не беспокойтесь, – отозвался я. – Я позабочусь, чтобы все прошло хорошо.

Она смерила меня суровым взглядом и направилась вниз, позвякивая ключами.

Я последовал за ней. Одолев второй пролет, мы встретили женщину, которая медленно поднималась вверх. Пробормотав «простите», она стала протискиваться мимо полной дамы. Уже миновав ее, я сообразил, что это Фиона Робертс, все еще в кондукторской униформе. Она тоже, казалось, узнала меня лишь в последний миг (на лестнице было довольно темно), однако устало обернулась, опираясь на металлические перила, и сказала:

– А, вот и ты. Спасибо, ты очень пунктуален. А я немного задержалась, ты уж меня прости. Маршрут изменили, трамвай пустили по восточному кольцу, так что моя смена затянулась. Надеюсь, ты не очень долго ждал.

– Нет-нет! – Я слегка отступил назад. – Совсем чуть-чуть. Но, к сожалению, у меня очень насыщенный график…

– Все нормально, я не отниму у тебя много времени. Надо сказать, я, как договорились, уже обзвонила девочек: воспользовалась телефоном в столовой депо во время обеденного перерыва. Сказала, пусть ждут меня с приятелем, но умолчала, что это будешь ты. Сперва я собиралась их предупредить, как мы и уславливались, но я начала со звонка Труде, услышала ее голос, произнесший: «Ах да, это ты, дорогая» с эдакой покровительственной интонацией… Я представила себе ее бесконечные телефонные переговоры с Инге и всеми прочими, как они обсуждают вчерашние события, притворяются, что жалеют меня, договариваются обходиться со мной бережно, поскольку я теперь вроде больная и их долг проявлять тактичность. Но, разумеется, им придется выставить меня из Фонда: там ведь не место такого рода особам. Да, они упивались вовсю, не сомневаюсь, я это почувствовала сразу по ее голосу. «Ах да, это ты, дорогая». И я подумала: ну ладно, не стану я тебя предупреждать. Посмотрим, как ты, не поверив мне, сядешь в лужу. Вот что я подумала про себя. Думаю, тебя как громом поразит, когда ты откроешь дверь и увидишь, кто стоит со мною рядом. Надеюсь, ты будешь в самой затрапезной одежде – возможно, в спортивном костюме, совсем без косметики, бородавка на носу не замазана и прическа та самая, образная, которая старит тебя лет на пятнадцать. И еще надеюсь, что в квартире все перевернуто вверх дном и повсюду раскиданы эти дурацкие журналы, скандальные газетенки и дамские романы, которыми ты зачитываешься. От удивления у тебя глаза на лоб полезут – и, не зная, что говорить, ты начнешь ляпать одну глупость за другой. А когда предложишь перекусить, окажется, что в доме хоть шаром покати, и почувствуешь себя дура дурой, оттого что не поверила мне. Пусть так и будет, подумала я. Так что я не предупредила ни ее, ни остальных. Просто сказала, что приду с приятелем. – Она замолкла, чтобы немного успокоиться. Потом продолжила: – Прости. Надеюсь, ты не счел меня мстительной. Но я мечтала об этом целый день. Это придавало мне бодрости, пока я занималась этими треклятыми билетами. Пассажиры, должно быть, удивлялись, почему я такая – знаешь, с блеском в глазах. Ну ладно, если у тебя плотный график, то сразу и двинемся. Начнем с Труде. Инге, как всегда в это время дня, будет у нее, поэтому убьем разом двух зайцев. На остальных мне плевать. Мне главное – увидеть, какие будут лица у этих двух. Ну, двинулись!

Когда она пустилась вверх по лестнице, в ее движениях не было ни следа прежней усталости. Лестница казалась бесконечной, один марш сменял другой, пока я окончательно не запыхался. Фиона же была свежа как огурчик. Пока мы поднимались, она без умолку болтала приглушенным голосом, словно опасаясь, что нас подслушают.

– Тебе не нужно с ними слишком много разговаривать, – бросила она вскользь. – Просто дай им несколько минут поохать и поахать. Правда, ты, конечно, захочешь обсудить вопрос о твоих родителях.

Когда мы наконец взобрались по лестнице, я с трудом дышал и не обращал уже внимания, куда меня ведут. Я смутно сознавал, что мы следуем по темному коридору мимо многочисленных дверей – и Фиона, не подозревая о моих трудностях, шагает впереди. Внезапно она остановилась и постучала в дверь. Догнав ее, я был вынужден опереться рукой на дверную раму. Когда дверь открылась, я, должно быть, представлял собой жалкую фигуру, которая горбилась за спиной торжествующей Фионы.

– Труде, – произнесла Фиона. – Я привела приятеля.

Я с усилием выпрямился и изобразил на лице приятную улыбку.

16

Дверь нам открыла упитанная женщина лет пятидесяти с короткими светлыми волосами. На ней был просторный розовый джемпер и мешковатые брюки в полоску. Труде бросила на меня беглый взгляд и, не обнаружив ничего необычного, повернулась к Фионе со словами:

– А, ну да. Что ж, прошу.

В ее тоне отчетливо звучали снисходительные нотки: это, казалось, еще больше вдохновило Фиону, упивавшуюся приятным предвкушением. Она послала мне заговорщическую улыбку, и мы последовали за Труде в квартиру.

– Инге у тебя? – спросила Фиона, когда мы вошли в крохотную прихожую.

– Да, мы только что вернулись. Знаешь, у нас целая куча новостей. И раз ты зашла в самую подходящую минуту, ты услышишь их первой. Тебе повезло.

Последнее замечание, как мне показалось, было сделано вполне серьезно. Оставив нас в прихожей, РУДе скрылась за дверью, и до нас донесся ее голос:

– Инге, это Фиона. И какой-то ее приятель. Думаю, мы должны рассказать ей о том, что сегодня случилось.

– Фиона? – Инге произнесла это слегка шокированным тоном. С усилием она добавила: – Что ж, полагаю, нужно пригласить ее войти.

Услышав это, Фиона снова радостно мне улыбнулась. Затем в дверях появилась голова Труде, и мы прошли внутрь.

По размерам и очертаниям эта комната напоминала салон, в котором я побывал недавно, только была теснее заставлена, в обивке преобладал цветочный рисунок. Должно быть, окна выходили на другую сторону или небо немного прояснилось. Как бы то ни было, через большое окно проникали солнечные лучи, и, вступая в пятно света, я нисколько не сомневался, что женщины меня узнают и слегка вздрогнут. Фиона, очевидно, ожидала того же, поэтому она осторожно посторонилась, чтобы не ослабить впечатления. Однако ни Труде, ни Инге, казалось, ничего не заметили. Они скользнули по мне безразличным взором, и Труде довольно холодно пригласила нас сесть. Мы устроились рядом на узком диване. Фиона вначале растерялась, но затем, видимо, решила, что этот неожиданный оборот событий поведет к тем большему эффекту, когда истина выплывет наружу, и послала мне еще одну ликующую улыбку.

– Мне рассказывать или ты сама? – спросила Инге.

Труде, которая явно держалась в тени своей более молодой подруги, отозвалась:

– Нет уж, говори ты. Ты это заслужила. Но вот что, Фиона, – она обернулась к нам, – держи пока язык за зубами. Мы готовим сюрприз для сегодняшней встречи, мы имеем право. О, разве мы не говорили тебе о сегодняшней встрече? Ага, ну теперь ты знаешь. Приходи, если будет время. Но раз у тебя гостит приятель, – она кивнула в мою сторону, – то мы не обидимся, если ты не сможешь прийти. Давай, Инге, приступай: ты, право же, это заслужила.

– Да, Фиона, уверена, тебе будет интересно: день у нас выдался просто потрясающий. Как ты знаешь, мистер фон Браун пригласил нас сегодня в свою контору, чтобы обсудить с ним лично наши планы относительно родителей мистера Райдера. Ах, ты не знаешь? А я думала, все знают. Вечером мы доложим подробно об этой встрече; сейчас скажу только, что она прошла очень мило, хотя потребовалось ее немного сократить. Мистер фон Браун извинялся без конца, просто рассыпался в извинениях. Он просил прощения за то, что ему придется уехать пораньше, но когда мы узнали причину, то всё поняли. Видишь ли, речь шла о чрезвычайно важной поездке в зоопарк. Можешь смеяться, Фиона, дорогая, но это было не заурядное посещение зоопарка. Официальная группа, включающая, естественно, самого мистера фон Брауна, собиралась сопроводить туда мистера Бродского. Известно ли тебе, что мистер Бродский ни разу не был в зоопарке? Но вся штука в том, что и мисс Коллинз уговорили туда отправиться. Да, в зоопарк! Можешь себе представить? После всех этих лет! И мистер Бродский вполне это заслужил, тут же сказали мы обе. Да, мисс Коллинз собиралась там быть, ждать в условленном месте, пока не прибудет официальная группа, а потом переговорить с мистером Бродским. Представляешь себе? После стольких лет они намеревались встретиться и по-настоящему побеседовать! Мы сказали, что как нельзя лучше понимаем, почему нашу беседу с мистером фон Брауном придется сократить, но он был с нами так любезен и его явно мучила неловкость, вот он и предложил: «А почему бы вам, дамы, не отправиться с нами в зоопарк? Я, естественно, не предлагаю вам присоединиться к официальной группе, однако вы могли бы наблюдать со стороны». Мы сказали, что будем просто в восторге. И тогда он говорит: «Если вы согласитесь, то не только станете свидетельницами первой за многие годы встречи мистера Бродского с его женой, но… (тут он помедлил – правда, Труде?)… помедлил и бросил эдак небрежно: сможете видеть вблизи мистера Райдера, который дал любезное согласие войти в официальную группу. И если случится удобный момент (хотя гарантировать это я не могу), я дам вам знак и вас ему представлю». Мы не поверили своим ушам! Но, конечно, поразмыслив на обратном пути, сказали друг другу, что на самом деле ничего удивительного тут нет. В конце концов, за последние несколько лет мы немало продвинулись: вспомнить только флажки для гастролеров из Пекина, а сандвичи для ланча с Анри Леду – мы тогда просто из кожи вылезли…

– Пекинский балет – вот что было переломной точкой, – ввернула Труде.

– Да, действительно. Но, наверное, у нас не было времени остановиться и подумать: мы трудились, не жалея сил, и даже не подозревали о том, как растем в глазах горожан. И теперь, положа руку на сердце, нужно признать, что наша роль в общественной жизни стала очень заметной. Пора открыть на это глаза. Посмотрим правде в лицо: не случайно мистер фон Браун пригласил нас в свою контору и закончил разговор этим самым предложением. «Если выпадет удобный момент, я вас ему представлю». Именно так и сказал – правда, Труде? «Не сомневаюсь, мистер Райдер будет очень рад с вами встретиться – в особенности потому, что вы взяли на себя заботу о его родителях, а это волнует его как ничто другое». А ведь мы всегда говорили, что, взявшись за это поручение, получаем прекрасный шанс быть представленными мистеру Райдеру. Вот только не ожидали, что произойдет это так скоро, – и нас поразило будто громом… Что с тобой, Фиона, дорогая?

Сидевшая рядом со мной Фиона нетерпеливо ерзала на месте, пытаясь прервать этот словесный поток. Теперь, когда Инге ненадолго умолкла, Фиона подтолкнула меня локтем и бросила взгляд, говоривший: «Ну же! Сейчас самое время!» К несчастью, я еще не совсем отдышался после подъема по лестнице и, наверное, поэтому замешкался. Во всяком случае, возникла неловкая пауза – и все три женщины уставились на меня. Поскольку я так и не раскрыл рта, Инге продолжила:

– Хорошо. Если не возражаешь, Фиона, я договорю до конца. Не сомневаюсь, дорогая, что у тебя в запасе множество интересных историй, и мы жаждем их услышать. Понятно, что пока с нами в центре города происходило то, о чем я рассказываю, ты тоже пережила немало любопытного в своем трамвае, но если ты соизволишь еще минуточку потерпеть, твоих ушей может коснуться нечто, не вполне для тебя безразличное. В конце концов (тут я решил, что сарказм, звучавший в ее голосе, выходит за рамки приличий), речь идет о твоем старом друге – твоем старом друге мистере Райдере…

– Инге, ради Бога! – вмешалась Труде, но губы ее тронула усмешка, и обе женщины обменялись веселыми взглядами.

Фиона снова толкнула меня локтем. По ее лицу я понял, что она потеряла терпение и желает немедленно поставить своих мучительниц на место. Наклонившись вперед, я откашлялся, но, прежде чем успел вставить хоть слово, Инге заговорила вновь:

– Так вот, я упомянула о том, что, если подумать, при наших заслугах, собственно, другого обращения и быть не может. Ясно, что во всяком случае мистер фон Браун считает именно так. Он был все время сама обходительность, правда? Беспрестанно извинялся, когда ему пришлось оставить нас и отправиться в ратушу, чтобы присоединиться к официальной группе. «Мы будем в зоопарке примерно через полчаса, – повторял он. – Надеюсь вас там увидеть». Сказал, что мы можем держаться метрах в пяти-шести от официальной группы – это будет вполне уместно. В конце концов, мы же не просто публика! О, прошу прощения, Фиона, мы не забыли о тебе и собирались сообщить, что одна из нашей компании – то есть ты, дорогая, принадлежит к числу ближайших друзей мистера Райдера, давних и близких его друзей. Мы думали вставить эту фразу, но случай как-то не подвернулся – да, Труде?

Женщины снова обменялись ухмылками. Фиона едва сдерживала ярость. Видя, что дело зашло слишком далеко, я решил вмешаться. Существовало две возможности сделать это безотлагательно. Во-первых, объявлением о том, кто я есть, неплохо было бы непринужденно дополнить очередную тираду Инге. К примеру, преспокойно ввернуть: «Ну что ж, нам не выпало удовольствия познакомиться в зоопарке, но что за беда – ведь гораздо удобнее сделать это здесь, у вас дома?» или что-нибудь еще в этом духе. Иной способ заключался просто-напросто в том, чтобы внезапно вскочить с места и, не исключено, с воздетыми руками без околичностей провозгласить: «Я – Райдер!» Мне, разумеется, хотелось выбрать из этих двух ходов более эффектный, поэтому, вновь замешкавшись, я упустил момент, и Инге продолжала рассказ:

– Мы добрались до зоопарка и прождали там… минут двадцать, так ведь, Труде? Мы стояли за столиком кафе – и минут через двадцать увидели, как прямо к воротам подъехали автомобили и из них вышли члены группы – отборнейшая публика. Десять или одиннадцать джентльменов, один солидней другого: мистер фон Винтерштейн, мистер Фишер, мистер Хоффман. И, конечно, мистер фон Браун. Среди них находился мистер Бродский – и вид у него был самый изысканный, правда, Труде? Его было не узнать. Мы, понятно, тут же принялись высматривать мистера Райдера, но его не было. Мы с Труде переводили взгляд то на одного, то на другого, но это были обыкновенные люди – члены городского совета. Мы было приняли за мистера Райдера очередного джентльмена, выходившего из машины, но это оказался мистер Райтмайер. Как бы то ни было, мистер Райдер не появился, и мы предположили, что он задерживается по причине своего слишком плотного расписания. И вот эти господа двинулись по тропе – все, как один, в темных пальто, за исключением мистера Бродского, который был одет в серое (очень элегантное), и на нем была того же цвета шляпа. Они неспешным шагом миновали ряд кленов и приблизились к клеткам. Мистер фон Винтерштейн явно опекал мистера Бродского и показывал ему животных. Но, как ты понимаешь, никому не было дела до зверей: все явились ради свидания мистера Бродского с мисс Коллинз. И мы не выдержали – правда, Труде? Мы прошли вперед, завернули за угол и попали на центральный перекресток, где, разумеется, находилась мисс Коллинз, которая в полном одиночестве стояла и рассматривала жирафов. Мимо нас шли и другие посетители, но они, конечно, ни о чем не подозревали, и только когда из-за угла показалась официальная группа, осознали необычность происходящего и почтительно посторонились, а мисс Коллинз по-прежнему стояла перед клеткой с жирафами и выглядела еще более одиноко, чем всегда, а заметив официальную группу, стала пристально рассматривать жирафов. Внешне абсолютно спокойна – не догадаешься, что делается внутри. А у мистера Бродского, мы видели, лицо застыло – и он украдкой косился на мисс Коллинз, хотя расстояние между ними было еще порядочное: оставалось пройти клетки с обезьянами и енотами. Мистер фон Винтерштейн представлял мистеру Бродскому зверей, словно официальных гостей на банкете, – правда, Труде? Мы не понимали, почему джентльмены не шагают прямиком к жирафам и мисс Коллинз, но, видно, таков был их план. Сцена вышла до того волнующей, до того трогательной, что мы на минуту даже забыли о мистере Райдере, который мог появиться в любой момент. Мы видели, как изо рта мистера Бродского и других сопровождающих вылетал пар; потом, когда оставалось всего две-три клетки, мистер Бродский потерял всякий интерес к животным и сдернул с себя шляпу. Это был очень старомодный, церемонный жест, Фиона. Мы гордились, что присутствуем при этом.

– Было заметно, что в этот жест столь многое вложено, – перебила Труде, – в жест, которым он прижал шляпу к груди. Жест означал одновременно признание в любви и просьбу о прощении. Это было очень трогательно.

– Спасибо, Труде, но я, с твоего разрешения, все же продолжу. Мисс Коллинз такая элегантная женщина: на расстоянии даже не скажешь, что ей столько лет. Девичья фигурка. Она небрежно обернулась к нему: их разделяла всего лишь одна клетка. Простая публика к тому времени отошла подальше, а мы с Труде вспомнили, как мистер фон Браун говорил о пяти метрах, и подобрались ближе, насколько осмелились, но все же момент был такой интимный, что мы робели. Прежде всего они друг другу кивнули и обменялись самыми обычными приветствиями. Затем мистер Бродский внезапно приблизился на несколько шагов и наклонился вперед быстрым, словно бы заранее обдуманным движением, так что Труде предположила…

– Да, я предположила, что он не один день втайне заучивал это движение…

– Да, похоже было на то. Согласна. Именно. Он склонился, взял ее руку, вежливо коснулся губами и отпустил. Мисс Коллинз грациозно кивнула и немедленно обратилась к другим джентльменам, здороваясь с ними и улыбаясь; мы были слишком далеко, чтобы разобрать слова. Итак, все стояли и несколько секунд никто как будто не знал, что делать дальше. Затем мистер фон Винтерштейн взял инициативу в свои руки и начал объяснять обоим что-то по поводу жирафов, обращаясь к мистеру Бродскому и мисс Коллинз так, словно они пара, – правда, Труде? Словно они милая пожилая супружеская чета, пришедшая в зоопарк под ручку. И вот мистер Бродский и мисс Коллинз, после стольких лет, стояли бок о бок (не соприкасаясь, но рядом), смотрели на жирафов и слушали объяснения мистера фон Винтерштейна. Через некоторое время мы заметили, как другие джентльмены потихоньку совещаются. И постепенно, как-то незаметно, другие джентльмены переместились на задний план; это было проделано так ловко, так тонко: они притворились, будто увлечены разговором, и потихоньку по двое-трое разошлись, так что мистер Бродский и мисс Коллинз остались перед жирафами одни. Разумеется, мы не спускали с них глаз, да и все прочие наверняка тоже, но в открытую не смотрел никто. И мы видели, как мистер Бродский очень изящно повернулся к мисс Коллинз, простер руку к клетке с жирафами и что-то произнес. Это были, конечно, очень прочувствованные слова. Они тронули даже мисс Коллинз: это было заметно по тому, как она слегка наклонила голову, а мистер Бродский продолжал свою речь; время от времени он вот таким легким-легким жестом указывал на жирафов. Мы не знали, о жирафах он говорит или о чем-нибудь другом, но он то и дело указывал на клетку. Мисс Коллинз, казалось, находилась под самым сильным впечатлением, но она такая элегантная дама: она выпрямилась, улыбнулась, и они вдвоем направились туда, где беседовали другие джентльмены. Там она с любезной улыбкой обменялась с ними двумя-тремя словами, причем с мистером Фишером говорила довольно долго, вслед за чем попрощалась со всеми по отдельности. Она кивнула на прощание мистеру Бродскому, и было видно, как он доволен всем происшедшим. Он стоял словно во сне и прижимал к груди шляпу. Потом мисс Коллинз стала удаляться по тропинке мимо киоска, фонтана – и скрылась из виду у загородки с белыми медведями. И когда она исчезла, джентльменам незачем было больше прикидываться – и они сгрудились вокруг мистера Бродского, очень веселые и возбужденные, и, судя по всему, начали его поздравлять. До чего же нам хотелось знать, что именно мистер Бродский сказал мисс Коллинз! Может, нам стоило набраться храбрости и подойти немного ближе, тогда мы бы хоть что-нибудь разобрали. Но при нашем теперешнем положении следует держаться солидно. В любом случае, все было замечательно. А деревья вокруг зоопарка – как они красивы в это время года! Что же они все-таки друг другу сказали? Труде думает, что теперь они, наверное, съедутся. А знаешь: они ведь не в разводе. Правда, интересно? Много лет живут отдельно, и мисс Коллинз называет себя мисс Коллинз, а развод не оформили. Мистер Бродский заслуживает, чтобы жена к нему вернулась. Ах, прости, за всеми треволнениями мы забыли о самом главном – о мистере Райдере! Видишь ли, поскольку мистера Райдера не было в официальной делегации, мы не решились подойти – даже когда мисс Коллинз удалилась. Ведь мистер фон Браун говорил о том, чтобы мы подошли, если он будет представлять нас мистеру Райдеру. Как бы то ни было, хотя мы не спускали глаз с мистера фон Брауна и временами оказывались с ним совсем рядом, он ни разу на нас не взглянул: не иначе, забыл обо всех, кроме мистера Бродского. Так что мы не подошли. Но когда джентльмены двинулись к выходу и уже достигли ворот, они остановились, и к ним присоединился еще кто-то: на таком расстоянии разглядеть его было невозможно. Однако Труде не сомневалась, что это был мистер Райдер: она не так близорука, как я (к тому же я забыла линзы). Она не сомневалась – да, Труде? Она была уверена, что он тактично держался поодаль, не желая еще больше смущать мистера Бродского и мисс Коллинз, – и только сейчас, у ворот, вновь занял свое место среди официальной группы. Я-то сперва подумала, что это мистер Браунталь, но я была без линз, а Труде твердо стояла на том, что это мистер Райдер. И потом, задним числом, я тоже подумала, что это вполне мог быть мистер Райдер. Значит, мы упустили случай с ним познакомиться! Они ведь к тому времени были уже далеко, в воротах, и шоферы уже распахивали дверцы автомобилей. Беги не беги – все равно не успеешь. Так что в буквальном смысле мы с мистером Райдером не встретились. Однако, обсудив это с Труде, мы решили, что практически, по большому счету, мы с ним виделись и имеем полное право так заявлять. В конце концов, если бы он находился в официальной группе, то после клетки с жирафами, как только мисс Коллинз ушла, мистер фон Браун непременно бы нас представил. Разве мы виноваты в том, что мистер Райдер, из соображений такта, остался у ворот? Короче, без всякого сомнения, представить нас мистеру Райдеру было как нельзя более уместно. Это главное. Если на то пошло, мистер фон Браун явно так и мыслил: при нашем теперешнем положении нет ничего естественней. И знаешь, Труде, – она обернулась к приятельнице, – подумав, я склонна с тобой согласиться. На сегодняшней встрече мы вполне можем сказать, что виделись с мистером Райдером. Это будет ближе к истине, чем обратное утверждение. Программа на вечер такая заполненная, что у нас не будет времени снова пересказывать всю историю. В конце концов, если формальное знакомство не состоялось, виной тому случайные помехи и ничто другое. В практическом смысле слова мы с ним все-таки познакомились. Он, конечно же, о нас услышит, если еще не слышал: он ведь захочет знать во всех подробностях, как примут его родителей. Так что мы фактически с ним знакомы, и пусть все так и думают – иначе было бы несправедливо. Ах, прости, пожалуйста, – Инге внезапно повернулась к Фионе, – совсем забыла, что говорю с давней подругой мистера Райдера. Вся эта суета должна казаться тебе просто смешной…

– Инге! – вмешалась Труде. – Ты вконец сконфузила бедную Фиону. Хватит дразниться. – Она улыбнулась Фионе. – Все в порядке, дорогая, не волнуйся.

Когда Труде произносила эти слова, на меня нахлынули воспоминания о том, какими близкими друзьями мы с Фионой были в детстве. Я мысленно нарисовал себе белый домик, где она жила, в двух шагах от нашей грязной узкой улочки в Вустершире, и словно увидел нас двоих, часами играющих под столом. Вспомнил, как порой приходил к ней огорченным и потерянным, и как умела она меня утешить, заставить забыть о неприятном. Осознав, что именно эта, дорогая мне дружеская связь, сейчас, при мне, подвергается осмеянию, я вскипел – и, хотя Инге вновь заговорила, решил более ни секунды не терпеть создавшегося положения. Дабы не повторять своей прежней ошибки, когда я замешкался и промолчал, я решительно наклонился вперед, собираясь прервать Инге, смело объявить, кто я есть, и вновь выпрямиться, в то время как дамы будут оправляться от шока. К несчастью, при всей твердости моих намерений, я не смог извлечь из себя ничего, кроме сдавленного хрипа – достаточно громкого, однако, чтобы Инге замолчала и все три женщины обернулись и уставились на меня. Последовала неловкая пауза, но тут Фиона, дабы прикрыть мое замешательство, разразилась речью (без сомнения, тут дала себя знать ее старая привычка за меня заступаться):

– Слушайте, вы, вам обеим совершенно невдомек, что вы сели в галошу! Не понимаете? Нет, куда вам догадаться, что вы самым дурацким образом выставили себя на посмешище. Очень на вас похоже! Ну что ж, послушайте, что я собиралась вам рассказать с самого начала, и судите сами, гусыни вы или нет!

Повернувшись ко мне, Фиона вздернула подбородок. Инге и Труде, ничего не понимая, тоже устремили взгляды на меня. Я предпринял еще одну отчаянную попытку назвать себя, однако, к своему ужасу, издал хрипение более громкое, но столь же невнятное, как и в прошлый раз. Охваченный паникой, я набрал в грудь воздуха и попытался снова что-то молвить. – хрип вышел только более продолжительным и натужным.

– Ради Бога, Труде, что она несет? – вопросила Инге. – Эта дрянь поднимает на нас голос? Как она посмела? Как ей только в голову пришло?

– Это моя вина, – отозвалась Труде. – Я ошиблась. Это мне вздумалось пригласить ее в нашу компанию. Хорошо еще, она разоблачила себя до того, как прибыли родители мистера Райдера. Она завидует – в этом все дело. Завидует, что мы познакомились с мистером Райдером. В то время как ее нелепые россказни…

– С какой стати вы говорите, что познакомились с ним? – взорвалась Фиона. – Сами же сказали, что ничего подобного…

– Ты прекрасно знаешь, что знакомство практически состоялось! Правда, Труде? Мы имеем полное право утверждать, что были представлены мистеру Райдеру. И тебе, Фиона, придется это проглотить…

– Если так, – Фиона почти сорвалась на крик, – то что вы скажете на это? – Словно объявляя на сцене наиболее эффектный выход, она вскинула руку и указала на меня. Я снова сделал все от меня зависящее, дабы ее не подвести. Питаемое растущей злостью и раздражением, из моей груди вырвалось еще более громкое мычание: от усилий подо мной затряслась софа.

– Что это с твоим приятелем? – спросила Инге, внезапно заметившая меня. Труде, однако, по-прежнему не смотрела в мою сторону.

– И зачем я только тебя слушала? – зло сказала она, обращаясь к Фионе. – С самого начала было ясно, что ты лгунья. А мы позволяли нашим детям играть с твоим сопливым отродьем! Тоже, небось, врут через слово и наших детей научили говорить неправду. А твоя вчерашняя вечеринка – ну и потеха! Надо ж додуматься так разукрасить квартиру! Курам на смех! Мы все надорвали себе животы сегодня утром…

– Почему ты мне не поможешь? – Внезапно Фиона в первый раз обратилась непосредственно ко мне. – В чем дело, почему ты словно воды в рот набрал?

Собственно, все это время я пытался что-нибудь из себя выдавить. Как раз в тот миг, когда Фиона повернулась ко мне, я случайно увидел себя в зеркале, которое висело на противоположной стене. Я обнаружил, что лицо мое стянулось чуть ли не в поросячий пятачок и ярко пылает, а притиснутые к груди кулаки трясутся вместе со всем туловищем. Это зрелище деморализовало меня окончательно – и я, тяжело дыша, снова осел в углу софы.

– Думаю, Фиона, дорогая, – промурлыкала Инге, – тебе и твоему другу пора восвояси. Кстати, этим вечером ты нам едва ли понадобишься.

– Об этом не может быть и речи! – выкрикнула Труде. – На нас теперь лежит ответственность. Особам с подмоченной репутацией в наших рядах делать нечего. Мы уже не просто кучка волонтеров. Нам поручена важная задача – и от недостойных нужно освобождаться.

Я видел, что на глазах у Фионы выступили слезы. Во взгляде, который она бросила на меня, читалась растущая горечь, и я подумал, что нужно бы все же назвать свое имя, но, вспомнив жалкую фигурку, только что увиденную в зеркале, я на это не решился. Я неуверенно встал и направился к выходу. Истощенный бесплодными усилиями, я вынужден был на пороге остановиться и опереться рукой о косяк. За спиной у меня по-прежнему звучали два возбужденных женских голоса. Среди прочего я услышал реплику Инге: «Приволочь к тебе в квартиру такого омерзительного типа!» Отчаянным броском я преодолел крохотную прихожую и, несколько секунд провозившись с запорами, выбрался наконец в коридор. Мне тут же сделалось лучше – и лестницы я достиг уже немного успокоенный.

17

По дороге вниз я посмотрел на часы и убедился, что сейчас самое время отправляться в галерею Карвинского. Конечно, вынужденный уйти в столь критическую минуту, я испытывал раскаяние, но, несомненно, главной моей заботой было не опаздать на главное событие этого вечера. Тем не менее я решил в самом ближайшем будущем заняться Фионой и помочь ей с ее неприятностями.

Когда я спустился наконец на нижний этаж, мне на глаза попалась висевшая на стене табличка с надписью «Парковка» и указателем. Миновав несколько чуланов, я добрался до выхода.

Я оказался на задворках дома, с противоположной от искусственного озера стороны. Вечернее солнце стояло уже низко. Передо мной расстилалась обширная лужайка, полого спускавшаяся к горизонту. Парковка представляла собой всего лишь прямоугольный участок той же лужайки, обнесенный забором как загон для скота на американских ранчо. Площадка не была забетонирована, но въезды и выезды уже почти полностью лишились своего зеленого покрова. Здесь хватило бы места приблизительно для полусотни машин, хотя в данную минуту их было не более семи-восьми – стоящих поодаль друг от друга; лучи заходящего солнца играли на их корпусах. На противоположной стороне парковки я увидел плотную даму и Бориса: они складывали груз в багажник «универсала». Двинувшись к ним, я заметил Софи, сидевшую впереди, в кресле для пассажира, и безучастно созерцавшую закат.

Когда я подошел, плотная дама стала закрывать багажник.

– Простите, – начал я. – Не знал, что у вас столько поклажи. Я бы помог, но…

– Все в порядке. Вот без этого помощника мне бы не обойтись. – Дама взъерошила Борису волосы и сказала ему: – Ни о чем не тревожься, ладно? Вас ждет замечательный вечер. Ей-богу. Она приготовила все, что ты любишь.

Дама наклонилась и ободряющим жестом прижала Бориса к себе, но мальчик, казалось, был погружен в мечты и отсутствующим взглядом созерцал пространство. Плотная дама протянула мне ключи от автомобиля:

– Бензина должно быть предостаточно. Водите осторожно.

Я сказал «спасибо» и проводил ее глазами до входной двери. Обернувшись, я увидел, что Борис смотрит на закат. Я тронул мальчика за плечо, и мы обошли машину сбоку. Борис молча забрался на заднее сиденье.

Очевидно, закат оказывал гипнотическое действие: когда я садился за баранку, Софи тоже глядела вдаль. Она едва меня заметила, но, пока я знакомился с управлением автомобиля, спокойно произнесла:

– Мы не можем допустить, чтобы история с домом испортила нам жизнь. Не можем себе этого позволить. Мы ведь не знаем, как скоро ты снова к нам вернешься. Есть у нас дом или нет, нам никто не запрещает в свое удовольствие проводить время вместе. Я подумала об этом сегодня утром, когда возвращалась автобусом. Пусть даже в этой квартире. С этой кухней.

– Да-да, – согласился я и вставил ключ зажигания. – Но вот что: ты знаешь, как добраться до галереи?

Вопрос вывел Софи из сомнамбулического состояния.

– Ой! – воскликнула она и зажала руками рот, будто что-то вспомнив. Потом сказала: – Из центра города я, пожалуй, нашла бы дорогу. Но отсюда – не знаю.

Я тяжело вздохнул. Обстоятельства снова ускользали из-под контроля, и я вновь почувствовал сильнейшее раздражение, которое испытывал раньше, когда думал о том, какой хаос внесла в мою жизнь Софи. Но тут раздался ее веселый голос:

– Почему бы нам не спросить сторожа? Может быть, он знает.

Она указывала на въезд, где и в самом деле стояла небольшая деревянная будка, в которой маячила, видимая до пояса, фигура в униформе.

– Хорошо, пойду спрошу.

Я вышел из машины и отправился к будке, где притормозил выезжавший из загородки автомобиль. Подойдя ближе, я увидел сторожа – лысого толстяка: высунувшись из окошечка, он улыбался и, жестикулируя, беседовал с водителем. Их беседа никак не заканчивалась, и я собрался было ее прервать, но тут машина все же тронулась с места. Однако и после этого сторож провожал ее взглядом, пока та следовала по протяженной изогнутой дороге вокруг микрорайона. Наверное, он тоже был зачарован закатом – и, хотя мое покашливание раздавалось у самого оконца, продолжал сонно созерцать автомобиль. Под конец мне пришлось гаркнуть: «Добрый вечер».

Толстяк вздрогнул, перевел взгляд на меня и отозвался:

– Добрый вечер, сэр.

– Простите за беспокойство, – начал я. – Но мы вынуждены поторапливаться. Нам нужно попасть в галерею Карвинского, а я, видите ли, не местный и не знаю кратчайшего пути.

– Галерея Карвинского. – Сторож секунду подумал, потом проговорил: – Честно говоря, сэр, прямой дороги туда нет. Мне кажется, проще всего вам было бы держаться за господином, который только что отъехал. В красном автомобиле. – Сторож указал вдаль. – К счастью, этот господин живет совсем рядом с галереей Карвинского. Конечно, я мог бы попытаться описать дорогу, но тогда мне пришлось бы сесть и хорошенько подумать – припомнить каждый поворот, особенно в конце маршрута. То есть там, где вы свернете с шоссе и станете блуждать по проулкам мимо ферм. Следовать за господином в красном автомобиле, сэр, вам будет куда проще. Если не ошибаюсь, он живет в двух или трех поворотах от галереи Карвинского. Очень приятный район: этому господину и его жене там очень нравится. Загородная местность, сэр. Он рассказывал, что у него уютный коттедж, куры на заднем дворе, яблоня. Прекрасное место для художественной галереи, пусть слегка и на отшибе. Не жалко потратить время на поездку, сэр. Господин в красном автомобиле говорит, что ни в коем случае оттуда не уедет, хотя ему и приходится каждый день путешествовать в этот микрорайон. Да, он работает в административном блоке. – Сторож внезапно высунулся по самый пояс и указал на несколько окон позади себя. – Вон там, сэр. Здесь не одни только квартиры, нет-нет. Управление таким внушительным кварталом требует массы бумажной работы. Господин в красном автомобиле работает тут с самого первого дня, когда гидротехническая компания затеяла это строительство. А теперь он надзирает за восстановительным ремонтом и обслуживанием. Работы невпроворот, сэр, да еще приходится так издалека ездить, но, по его словам, у него даже мысли нет о переселении. И я его понимаю: там, за городом сплошная благодать. Но что ж это я разговорился? Вам нужно спешить. Простите ради Бога, сэр. Как я сказал, следуйте за красной машиной – так будет проще всего. Уверен, галерея Карвинского вам понравится. И местность живописная, и в самой галерее, говорят, есть на что посмотреть.

Я коротко поблагодарил его и вернулся к машине. Пока я усаживался, Софи с Борисом вновь устремили глаза в закатное небо. Я молча завел двигатель. Мы проскочили деревянную будку (я махнул рукой сторожу), и только тут Софи спросила:

– Ты узнал дорогу?

– Да. Мы просто последуем за красной машиной, которая только что отъехала.

Произнося это, я понял, что до сих пор на нее злюсь. Но ничего не добавил к сказанному и повел машину по дороге, огибающей квартал. Мы миновали один дом, другой: солнце играло в бесчисленных окнах. Затем жилой квартал скрылся из глаз – и дорога влилась в шоссе, окаймленное с двух сторон еловым лесом. Дорога была практически пуста, видимости ничто не мешало, и вскоре я обнаружил в отдалении красную точку – машину, шедшую на невысокой скорости. Поскольку других машин почти не было, я решил, что догонять ее не обязательно, и тоже сбавил скорость, держась на почтительном расстоянии. Софи и Борис все время сонно молчали, и я тоже успокоился, словно убаюканный, и уставился в небо, где над пустынной дорогой садилось солнце.

Вскоре я поймал себя на том, что воспроизвожу в памяти второй гол, забитый голландской сборной итальянцам в полуфинале Мирового Кубка несколько лет назад. Это был потрясающий длинный удар – одно из моих любимых спортивных впечатлений, однако я с досадой обнаружил, что не помню фамилию игрока, забившего гол. В памяти всплыла фамилия Ренсен-бринк (он определенно играл в этом матче), но в итоге я пришел к выводу, что к этому голу он отношения не имеет. Я видел, как мяч плывет в солнечном свете мимо удивленно застывших итальянских защитников, мимо вратаря, который тянет к нему руки. Трудно было примириться с тем, что из памяти стерлась такая важная деталь, и я принялся перебирать фамилии голландских футболистов тех лет, какие только мог припомнить, но внезапно меня прервал Борис:

– Мы едем по самой середине дороги. Еще немного – и с кем-нибудь столкнемся.

– Ерунда! – отозвался я. – Все нормально.

– Нет, не нормально! – Я чувствовал, как Борис колотит по спинке моего кресла. – Мы едем слишком близко к середине. Если появится встречная машина, мы с ней столкнемся!

Я промолчал, но сместился ближе к обочине. Это, видимо, устроило Бориса – и он успокоился. Потом Софи произнесла:

– Знаешь, должна признаться: когда я впервые услышала, меня это ничуть не обрадовало. Я говорю о приеме. Я думала: ну вот, вечер испорчен. Но когда стала анализировать, а в особенности когда поняла, что наш ужин вполне можно устроить и после, мне стало ясно: ничего, кроме пользы, прием нам не принесет. Он нам даже нужен. Я знаю, что справлюсь, и Борис тоже. Мы оба справимся, а когда вернемся домой, нам будет что отпраздновать. В самом деле, этот вечер может окончательно решить нашу судьбу.

Прежде чем я успел ответить, Борис снова крикнул:

– Мы едем по самой середине!

– Я не менял курса. Мы едем так, как надо.

– Может быть, он боится? – заметила Софи.

– Ни капли он не боится.

– Боюсь! Мы попадем в страшную аварию!

– Борис, успокойся, пожалуйста. Машину я веду очень осторожно.

Я проговорил это строгим тоном, и Борис замолк. Однако позже я поймал на себе беспокойный взгляд Софи. Время от времени она посматривала то на Бориса, то на меня. Потом произнесла, не повышая голоса:

– Почему бы нам где-нибудь не остановиться?

– Остановиться? Зачем?

– Мы ведь не опаздываем. Приедем на несколько минут позже – что с того?

– Думаю, сперва нам нужно найти галерею. Софи помолчала, потом снова повернулась ко мне:

– По-моему, мы должны сделать остановку. Чего-нибудь попьем и поедим. Это поможет тебе остыть.

– Что значит «остыть»?

– Хочу остановиться! – выкрикнул сзади Борис.

– Что значит «остыть»?

– Для меня важно прекратить на сегодня ваши ссоры, – отвечала Софи. – Вижу, вы опять взялись за старое. Только не сегодня! Я этого не допущу. Нам нужно выйти из машины и расслабиться. Прийти в себя.

– Что значит «прийти в себя»? Мы и так в себе.

– Я хочу остановиться! Я боюсь! Меня укачало!

– Смотри! – Софи указала на вывеску у дороги. – Скоро будет станция технического обслуживания. Пожалуйста, давай там остановимся.

– Это совершенно лишнее…

– Ты начинаешь лезть в бутылку. В такой важный для нас вечер. Только не сегодня!

– Я хочу остановиться! Мне нужно в туалет!

– Вот и поехали. Пожалуйста, притормози. Уладим дело, пока не дошло до неприятностей.

– Что это мы уладим?

Софи промолчала, продолжая беспокойно смотреть через ветровое стекло. Мы двигались теперь по гористой местности. Хвойный лес кончился: вместо этого с обеих сторон дороги высились крутые неровные склоны. На горизонте виднелась станция, похожая на космический корабль, поставленный высоко в скалах. Во мне с новой силой возродилась злость на Софи, но – почти что против своей воли – я сбросил скорость и прижал машину к обочине.

– Все в порядке, мы останавливаемся, – сказала Софи Борису. – Не волнуйся.

– А то он волновался! – с холодной иронией заметил я, но Софи сделала вид, что не слышит.

– Мы быстренько перекусим, – объясняла она мальчику. – После этого нам станет гораздо лучше.

Следуя указанию дорожного знака, я свернул и начал взбираться по узкой дорожке. Мы миновали несколько крутых поворотов, затем путь выровнялся – и мы вкатили на открытую парковку. Там стояло в шеренгу пять-шесть грузовиков, а также около дюжины легковых автомобилей.

Я вылез из машины и потянулся. Оглянувшись, я увидел, что Софи помогает Борису выйти из машины. Я наблюдал, как он, сонный, сделал шаг-другой по гудронированной площадке. Будто желая взбодриться, он поднял лицо к небу, испустил крик Тарзана и постучал себя кулаком по груди.

– Борис, прекрати! – взревел я.

– Но он же никому не мешает, – вступилась Софи. – Никто его здесь не слышит.

В самом деле, мы стояли на самой вершине утеса, довольно далеко от стеклянного корпуса станции. Побагровевшее закатное солнце играло в стеклах. Молча я оставил своих спутников и зашагал к входу.

– Я никому не мешаю! – крикнул Борис мне в спину. Последовал еще один вопль Тарзана, перешедший в йодль. Я шел не оборачиваясь. Только у входа приостановился и придержал для Софи и Бориса тяжелую стеклянную дверь.

Мы пересекли вестибюль с рядом таксофонов и через еще одну стеклянную дверь попали в кафе. Навстречу нам струился аромат мяса, жаренного на рашпере. Просторное помещение было уставлено длинными рядами овальных столиков. Со всех сторон через стеклянные панели виднелся небосвод. Издалека доносился шум проходившего ниже шоссе.

Борис ринулся к прилавку самообслуживания и схватил поднос. Я попросил Софи купить мне бутылочку минеральной воды и пошел выбирать столик. Посетителей было совсем немного (они умещались за четырьмя или пятью столиками), но я пробрался в самый конец одного из длинных рядов и уселся, обратив спину к облакам.

Вскоре ко мне подошли с подносами Борис и Софи. Они расположились передо мной и в странном молчании принялись расставлять на столе тарелки. Я заметил, как Софи подает знаки Борису, и предположил, что за прилавком она уговаривала его сказать мне пару слов, дабы сгладить впечатление от недавней размолвки. Я не думал, что дело зашло так уж далеко и нас нужно мирить, поэтому неуклюжее вмешательство Софи вызвало у меня недовольство. Для разрядки напряжения я отпустил какую-то шутку по поводу футуристической отделки кафе, но Софи отвечала рассеянно и снова метнула взгляд на Бориса. Проделала она это так неловко, что с тем же успехом могла бы открыто пихнуть его локтем. Борису, естественно, не хотелось подчиняться – и он сердито наматывал на пальцы край пакетика с орехами, который только что купил. Наконец он, не поднимая глаз, промямлил:

– А я читал книгу на французском.

Я пожал плечами и устремил взгляд в окно. Я знал, что Софи велит Борису продолжить разговор. После паузы он угрюмо добавил:

– Я целую книгу прочел по-французски. Я обернулся к Софи и произнес:

– Мне самому французский никогда не давался. До сих пор знаю его хуже, чем японский. Ей-богу, в Токио мне объясняться легче, чем в Париже.

Софи, вероятно не удовлетворенная таким ответом, уставила на меня тяжелый взгляд. Меня раздражало ее давление, поэтому я отвернул голову и стал любоваться закатом.

– Борис делает большие успехи в языках, – послышался голос Софи.

Никто из нас не отозвался, и она наклонилась к мальчику со словами:

– Борис, теперь тебе придется постараться. Скоро мы приедем в галерею. Там будет масса людей. Кое-кого из них можно принять за важную птицу, но ты не пугайся, ладно? Мать не боится – и ты тоже не бойся, Покажем всем, что мы не робкого десятка. Нас ждет большой успех, правда?

С минуту Борис по-прежнему наворачивал на пальцы пакетик, потом поднял глаза и вздохнул:

– Не беспокойся. Я знаю, как себя вести. – Он выпрямился и добавил: – Нужно одну руку сунуть в карман. Вот так. И вот так взять стакан.

Некоторое время он сидел в той же позе, напустив на себя высокомерный вид. Софи прыснула, я тоже не удержался от улыбки.

– А когда к тебе подходят, – продолжал Борис, – нужно повторять: «Весьма замечательно! Весьма!» – или, если хочешь: «Бесподобно! Бесподобно!» А когда увидишь официанта с подносом, надо сделать так. – Борис состроил кислую мину и помахал пальцем из стороны в сторону.

Софи не переставала смеяться.

– Борис, ты сегодня произведешь фурор.

Борис просиял, явно довольный собой, затем вдруг вскочил на ноги:

– А теперь я пошел в туалет. Совсем забыл, что хотел туда. Я на минуточку.

Он повторил на бис свой презрительный жест и поспешил прочь.

– Иногда он бывает очень забавным, – заметил я. Софи наблюдала через плечо, как Борис удаляется по проходу.

– Он так быстро растет, – проговорила она. Потом вздохнула, и лицо ее приняло задумчивое выражение. – Скоро станет совсем большой. Времени у нас немного.

Я молчал, ожидая продолжения. Софи все так же глядела через плечо, затем, обернувшись ко мне, добавила спокойно:

– Сейчас он проживает остаток детства. Еще немного – и повзрослеет, но эти дни всегда будут вспоминаться ему как лучшие.

– Ты говоришь так, словно у него не жизнь, а сплошная мука. Между тем живется ему совсем не плохо.

– Ну да, знаю, ничего себе. Но это его детство. Мне известно, каким оно должно быть. Видишь ли, я это помню. Помню дни, когда была совсем маленькой и мама еще не болела. Как было замечательно! – Она обернулась ко мне и, казалось, сфокусировала взгляд на облаках за моей спиной. – Мне хочется для него чего-нибудь похожего.

– Ладно, не волнуйся. Скоро мы разберемся со всеми нашими делами. А пока что Борис проводит время в свое удовольствие. Волноваться незачем.

– Ты такой же, как все. – В голосе Софи появилась сердитая нотка. – Ведешь себя так, будто нам отпущено немерено сколько лет. Тебе попросту не взять в толк, так ведь? У папы еще немало годов впереди, но все же он не молодеет. Однажды его не станет – и мы окажемся одни. Ты, я и Борис. Поэтому-то нам и нужно торопиться. Побыстрей устроить себе гнездо. – Она глубоко втянула в себя воздух, потрясла головой и уставила взгляд вниз, на чашку с кофе. – Ты не понимаешь. Не понимаешь, насколько тоскливой и одинокой может стать жизнь, если будешь сидеть сложа руки.

Я не видел смысла в том, чтобы вдаваться в эту тему.

– Хорошо, мы этим займемся, – отозвался я. – И очень скоро что-нибудь подыщем.

– Ты не понимаешь, что времени осталось всего ничего. Посмотри на нас. Мы едва-едва продвинулись.

Тон Софи становился все более обличающим. Между тем она, казалось, совершенно забыла о том, что в нашем медленном «продвижении» была изрядная доля ее вины. Мне вдруг захотелось произнести обвинительную речь, но я удержался и промолчал. Некоторое время мы не говорили ни слова, наконец я поднялся и сказал:

– Прости. Я, пожалуй, все-таки чего-нибудь поем.

Софи опять глядела в небо и едва заметила мой уход. Добравшись до прилавка самообслуживания, я взял поднос. Изучая выбор кондитерских изделий, я вспомнил внезапно, что не знаю дороги в галерею Карвинского. Значит, в настоящий момент мы полностью зависим от красного автомобиля. Я представил себе, как красный автомобиль продолжает путь по шоссе, все больше от нас удаляясь, и понял: дольше задерживаться на станции технического обслуживания нельзя. Я решил, что мы должны сию же минуту сесть в машину, – и уже готов был вернуть на место поднос и поспешить обратно к столику, но тут услышал, что двое посетительниц, сидевших поблизости, ведут речь обо мне.

Обернувшись, я увидел двух со вкусом одетых женщин средних лет. Сблизив свои головы над столиком, они вполголоса беседовали и, насколько я уяснил, не имели ни малейшего представления о том, что я стою рядом. Они редко называли меня по имени, поэтому вначале меня одолевали сомнения, однако вскоре стало очевидно, что предметом их разговора мог быть только я.

– Да-да, – говорила одна из женщин. – Они много раз связывались с этой Штратманшей. Она без конца уверяла, что он явится для осмотра, но до сих пор его еще не было. Дитер говорит, оно бы и ладно, у них и без того работы по горло, но теперь они все на взводе и ждут его с минуты на минуту. И, разумеется, то и дело прибегает мистер Шмидт с криком: приберитесь, мол: что, если он сейчас войдет и застанет городской концертный зал в таком состоянии? Дитер говорит что они все психуют, даже Эдмундо. С этими гениями и не угадаешь, к чему они придерутся. Там все еще помнят, как приходил Игорь Кобылянский и изучал все до мелочей. Как он встал на четвереньки, а все выстроились поодаль вокруг него и наблюдали, как он ползает по сцене, простукивает каждую половицу и слушает, прижавшись ухом. В последние два дня Дитера было не узнать: на службу отправлялся сам не свой. Для них всех это ужасно. Каждый раз в условленное время он не является: час или около того его ждут, потом снова звонят Штратманше. Она всегда рассыпается в извинениях, чем-нибудь отговаривается и назначает другое время.

Пока я слушал, в моем мозгу вновь всплыла мысль, уже не раз посещавшая меня за последние часы, а именно: я недостаточно часто связываюсь с мисс Штратман. Собственно, я заключил, что было бы неплохо позвонить ей теперь же из телефонных кабин, которые я видел в вестибюле. Но прежде чем успел обдумать эту идею, до меня донеслось:

– Свистопляска поднялась из-за того, что Штратманша неделями не переставала твердить: он, дескать, горит нетерпением проверить зал – но не акустику и прочее, чем интересуются в подобных случаях, а то, что касается его родителей, как они будут размещены во время концерта. Похоже, оба они не очень здоровы, поэтому нужны специальные кресла и прочие особые условия; требуется даже медицинский персонал: вдруг с отцом или с матерью, к примеру, случится приступ. Подготовка, приспособления – все крайне сложно; и, по словам Штратманши, он настаивал на том, чтобы обсудить со служащими каждую деталь. Отчасти это даже трогательно: такая забота о своих престарелых родителях! Но в результате он ни разу не показался! Конечно, не исключено, что это не его вина, а скорее Штратманши. Дитер так и думает. Судя по всему, у него отличная репутация: он не из тех, кто привык причинять людям множество неудобств.

Такие речи женщин вызвали у меня досаду – но, услышав последние фразы, я, естественно, испытал облегчение. Однако после слов о моих родителях и о многочисленных специальных приготовлениях для их комфорта я понял, что звонок мисс Штратман нельзя откладывать ни на минуту. Оставив поднос на прилавке, я поспешил в вестибюль.

Я вошел в телефонную кабинку, быстро отыскал в карманах карточку мисс Штратман и набрал номер. На звонок тут же отозвалась сама мисс Штратман.

– Мистер Райдер, спасибо, что позвонили. Я так рада, что все идет успешно.

– А, так вы считаете, все идет успешно?

– Блестяще! Вы повсюду имели такой успех! Горожане очарованы. А ваша вчерашняя послеобеденная речь: буквально все в один голос говорят о том, как она была остроумна и занимательна. Если мне дозволено будет так выразиться, работать с человеком, подобным вам, сплошное удовольствие.

– Спасибо, мисс Штратман. Вы очень любезны. Когда тебя так хорошо опекают – вот это удовольствие. Я звоню потому… потому что хотел бы согласовать некоторые вопросы, касающиеся моего расписания. Сегодня произошли кое-какие вынужденные задержки, повлекшие за собой нежелательные последствия.

Я помедлил, дожидаясь отклика мисс Штратман, но на том конце линии царило молчание. С легким смешком я продолжил:

– Но сейчас мы, конечно же, находимся на пути к галерее Карвинского. Я, собственно, имею в виду, что половину пути мы уже преодолели. Мы, разумеется, хотели прибыть заблаговременно – и, надо признаться, предвкушали немало приятного. Я слышал, окрестности галереи Карвинского просто великолепны. Мы очень рады, что скоро там окажемся.

– Отлично, мистер Райдер! – Голос мисс Штратман звучал неуверенно. – Надеюсь, вечер вам понравится. – Неожиданно она добавила: – Надеюсь, мистер Райдер, вы на нас не в обиде.

– Я в обиде?!

– Поверьте, мы ничего такого не имели в виду. То есть когда предложили вам сегодня утром посетить дом графини. Мы ни на минуту не сомневались, что вы во всех подробностях знакомы с творчеством мистера Бродского. Просто дело в том, что эти записи – большая редкость, и графиня с мистером фон Винтер-штейном оба подумали… О Боже, надеюсь, вы не обиделись, мистер Райдер! Мы не имели в виду ничего такого, верьте мне.

– Я ничуть не обиделся, мисс Штратман. Напротив, меня весьма волнует, как бы графиня и мистер фон Винтерштейн сами не обиделись, что я не смог явиться…

– О, пожалуйста, не беспокойтесь об этом, мистер Райдер.

– Мне очень хотелось бы встретиться и побеседовать с ними, но обстоятельства нарушили все мои первоначальные планы. Я думал, они меня простят: в особенности по причине того, что, по вашим словам, мне не было необходимости знакомиться с записями мистера Бродского…

– Мистер Райдер, я уверена, что графиня и мистер фон Винтерштейн правильно понимают ситуацию. Теперь я вижу, что мы проявили бесцеремонность, навязав вам эту встречу, тем более ваше время столь ограничено. Ради Бога, не обижайтесь.

– Уверяю, я нисколько не обижаюсь. Но, если позволите, мисс Штратман, я звоню вам с целью обсудить совершенно иные пункты моего расписания.

– Да, мистер Райдер?

– Это, к примеру, осмотр концертного зала.

– Ах, да…

Я ждал продолжения, но не дождался и заговорил вновь:

– Да, все, чего я хотел, это убедиться, что к моему выступлению все подготовлено.

Мой озабоченный тон заставил мисс Штратман наконец откликнуться:

– Да, понятно. Ясно. Я вас поняла. Я отвела для этого визита время в расписании, но оно невелико. Вы можете убедиться сами. – Она замолкла, и я расслышал шелест бумаги. – С этим пунктом соседствуют два других, весьма важных. Поэтому я подумала, что если придется ужать график, то лучше за счет визита в концертный зал. Если он вам действительно необходим, вы легко сможете повторить его позднее. Соседние пункты, сами видите, сократить не так просто. В частности, встречу с Группой взаимной поддержки граждан: я знаю, какую важность вы придаете общению с рядовыми людьми, неравнодушными…

– Да, разумеется, вы совершенно правы. Полностью с вами согласен. Как вы заметили, я всегда могу выкроить время для повторного осмотра концертного зала. Да-да. Все дело в том, что меня несколько беспокоили… э-э… условия. Я говорю о размещении моих родителей.

С другого конца линии отклика вновь не последовало. Я откашлялся и продолжил:

– Как вам известно, мои мать и отец оба в преклонном возрасте. Их места в концертном зале должны быть специально оборудованы.

– Да-да, конечно. – Голос мисс Штратман звучал слегка озадаченно. – И медики под рукой, на случай каких-либо осложнений. Да, все предусмотрено: вы сами в этом убедитесь, когда будете осматривать зал.

Секунду я обдумывал ее слова, потом уточнил:

– Мои родители. Мы говорим именно о них. Полагаю, мы с вами понимаем друг друга правильно.

– А как же, мистер Райдер! Пожалуйста, не беспокойтесь.

Я поблагодарил мисс Штратман и вышел из кабинки. Возвратившись в кафе, я на мгновение застыл в дверях. На пол легли длинные закатные тени. Две дамы продолжали серьезную беседу, но я не мог угадать, обсуждают ли они по-прежнему мою персону. В дальнем конце я увидел Бориса: он что-то объяснял Софи, и они оба весело смеялись. Несколько секунд я не двигался с места, продолжая обдумывать недавний разговор с мисс Штратман. По зрелом размышлении я решил, что и в самом деле неуместно было предполагать, будто я могу почерпнуть что-нибудь полезное, слушая у графини старые записи Бродского. Несомненно, она и мистер фон Винтерштейн планировали шаг за шагом ознакомить меня с его музыкой. Эта мысль вызвала у меня раздражение – и я порадовался, что пропустил этот визит.

Затем я бросил взгляд на часы и обнаружил, что зря успокаивал мисс Штратман: еще немного – и мы могли опоздать в галерею Карвинского. Я добрался до нашего столика и, не садясь, произнес:

– Нам пора. Мы слишком долго мешкали.

Я говорил довольно настойчиво, однако Софи ограничилась тем, что подняла глаза и сказала:

– Борис считает, что лучших пончиков он в жизни не пробовал. Правда, Борис?

Я обратил взгляд к Борису, но он не смотрел в мою сторону. Я вспомнил нашу недавнюю размолвку, которую совсем было выбросил из головы, и подумал, что, нужно бы произнести слово-другое в примирительном тоне.

– Так ты говоришь, пончики очень вкусные? Дашь попробовать кусочек?

Борис не поворачивал головы. Я ждал несколько секунд, потом пожал плечами:

– Хорошо, не хочешь разговаривать – тем лучше. Софи взяла Бориса за плечо, собираясь призвать его к порядку, но я отвернулся со словами:

– Пойдем, нам пора.

Софи снова подтолкнула Бориса и обратилась ко мне с ноткой отчаяния в голосе:

– Задержимся еще чуть-чуть. Ты с нами почти нисколько не посидел. Борису здесь так нравится. Правда, Борис?

Борис словно бы не слышал.

– Слушай, мы должны спешить. А то опоздаем. Софи вновь бросила взгляд на Бориса, затем на меня: в ее лице сквозило нарастающая досада. Наконец она приподнялась с места. Я повернулся и, не оглядываясь на Софи и Бориса, пошел к выходу.

18

К тому времени, как я миновал крутую извилистую дорогу и вернулся на шоссе, солнце опустилось уже совсем низко. Дорога заметно опустела, и я вел машину на приличной скорости, высматривая на горизонте красный автомобиль. Спустя несколько минут горы остались позади – и мы очутились на обширном ровном участке. По обеим сторонам шоссе тянулись бескрайние поля. Когда дорога совершала затяжной поворот на плоскости, я разглядел наконец красный автомобиль. Нас по-прежнему разделяло немалое расстояние, но я видел, что водитель, как и прежде, не торопится. Я тоже сбросил скорость и залюбовался окружающим пейзажем: вечерними полями; солнцем, мелькавшим за отдаленными деревьями; фермерскими постройками, которые группами были рассеяны тут и там, – а красный автомобиль то появлялся, то исчезал при каждом повороте дороги.

– Как ты думаешь, сколько там будет народу? – услышал я голос Софи.

– На приеме? – Я пожал плечами. – Откуда мне знать? Должен сказать, ты себя явно чересчур взвинчиваешь. Это просто очередной прием – и ничего больше.

Софи продолжала смотреть в окно.

– Народу будет видимо-невидимо, – продолжала она. – Те же, что присутствовали на банкете у Рускони. Потому я и нервничаю. Думала, ты об этом догадываешься.

Я попытался вспомнить упомянутый ею банкет, но названная фамилия мало что для меня означала.

– Я привыкала постепенно, а тут этот банкет, – жаловалась Софи. – Эта публика обошлась со мной как со швалью. Я до сих пор не опомнилась по-настоящему. А сегодня соберется почти та же компания.

Я все так же тщетно пытался вспомнить банкет, о котором говорила Софи.

– Ты хочешь сказать, они были откровенно грубы с тобой? – спросил я.

– Грубы? Да, думаю, слово подходит. Они заставили меня почувствовать себя жалким ничтожеством. Надеюсь, хоть сегодня не все явятся.

– Если кто-нибудь начнет грубить, сразу скажи мне. Или отвечай грубостью на грубость – не возражаю.

Софи обернулась, чтобы посмотреть на сидевшего сзади Бориса. Я тотчас сообразил, что мальчик спит. Софи разглядывала его еще с минуту, потом повернулась ко мне.

– К чему ты опять берешься за старое? – спросила она изменившимся голосом. – Ты ведь знаешь, как его это огорчает. Опять завел старую песню. Ну, и долго ты на этот раз намерен упражняться?

– В чем упражняться? – устало спросил я. – О чем это ты теперь?

Мгновение Софи смотрела на меня в упор, потом отвернулась.

– Ты и понятия не имеешь, – пробормотала она себе под нос. – У нас мало времени. Ты просто не имеешь понятия, так?

Я почувствовал, что терпение мое иссякло. Мне припомнилась вся неразбериха, которую я пережил за день, и незаметно для самого себя заговорил на повышенных тонах:

– Слушай, с чего ты присвоила себе право на каждом шагу меня критиковать? Ты, наверное, не замечаешь, но у меня сейчас непростое время. И вместо слов поддержки слышу от тебя одни только придирки, придирки, придирки. А теперь ты, похоже, задумала подвести меня на приеме. Во всяком случае, готовишь почву, чтобы так поступить…

– Отлично! Мы и порога не перешагнем! Подождем с Борисом в машине. Разбирайся один с этим сборищем!

– Это уже ни к чему. Я только хотел сказать…

– Нет уж! Иди один. Тогда мы с Борисом точно тебя не подведем.

Несколько минут мы ехали молча. Наконец я проговорил.:

– Прости меня. Ты прекрасно справишься. Ни на миг не сомневаюсь.

Софи не отвечала. Мы сидели как немые – и каждый раз, посмотрев на Софи, я обнаруживал, что она невидящим взглядом сопровождает далекий красный автомобиль. Меня охватила странная паника – и я кое-как выдавил из себя:

– Знаешь, даже если сегодня вечером что-то не заладится, это ерунда. То есть это ни на что не повлияет. Поэтому давай не будем вести себя словно дети.

Софи продолжала следить за красным автомобилем.

– Скажи, заметно, что я растолстела? Только не ври. – Да ничуть. Ты выглядишь замечательно.

– Но я поправилась. Немного.

– Это не имеет значения. Что бы сегодня ни произошло, это тоже не имеет значения. Волноваться не о чем. Скоро мы все устроим. Дом и все прочее. Поэтому не волнуйся.

Пока я говорил, у меня в памяти стали всплывать обстоятельства банкета, о котором Софи упоминала раньше. В частности, возник образ Софи в темно-красном вечернем платье, неловко стоящей в одиночестве среди густой толпы – в то время, как все вокруг, разбившись на небольшие группки, смеются и болтают. Я невольно подумал об унижении, которое она пережила, и мягко положил ладонь ей на руку. В ответ она, к моему облегчению, склонила голову мне на плечо.

– Увидишь, – проговорила она чуть слышно. – Я тебе докажу. И Борис тоже. Какая бы ни собралась публика, мы тебе докажем.

– Да-да, уверен, так оно и будет. Вы оба будете великолепны.

Через несколько минут я обнаружил, что красный автомобиль подает сигнал, собираясь свернуть с шоссе. Я сократил дистанцию между нами, и вскоре наш проводник выехал на тихую дорогу, полого поднимавшуюся среди лугов. Мы поднимались все выше, шум шоссе постепенно стихал; под колесами машины оказалась грунтовая тропа, едва ли отвечавшая современным требованиям. На одном из отрезков пути о борт машины стала скрестись густая зеленая изгородь; вскоре после этого мы прогромыхали по грязному двору, усеянному обломками тракторов и сельскохозяйственных орудий. Далее мы выкатили на вполне добротные проселочные дороги, которые мягко вились среди полей, и я вновь прибавил скорость. Наконец послышалось восклицание Софи: «Ага, вот!» – и я увидел на стволе деревянную табличку, извещавшую о том, что перед нами галерея Карвинского.

У ограды я затормозил. Два ржавых воротных столба были целы, но сами ворота исчезли. Красный автомобиль продолжал удаляться, пока не скрылся из вида, а я миновал столбы и выехал на просторную лужайку. Посередине лужайки шла грунтовая дорожка, по которой мы некоторое время медленно тащились в гору. С вершины перед нами открылся прекрасный вид. По ту сторону холма лужайка ныряла в неглубокую долину, где красовалось внушительное здание в стиле французских замков. Позади, за лесом, садилось солнце, и даже с большого расстояния было ясно, что постройка обладает поблекшим очарованием, навевая мысли о неуклонном угасании какого-нибудь отрешенного от мирской суеты семейства землевладельцев.

Я включил малую скорость и осторожно стал спускаться с холма. В зеркало мне был виден Борис, который успел проснуться и теперь глазел по сторонам, хотя из-за высокой травы через боковые стекла едва ли можно было что-либо разглядеть.

Вблизи открылось большое пространство перед зданием, занятое припаркованными машинами. Завершив спуск, я направил автомобиль туда; число машин, похоже, приближалось к сотне, многие из них были до блеска отполированы ради торжественного случая. Я немного полавировал в поисках подходящего места и остановил машину вблизи осыпавшейся стены.

Я вышел из машины и потянулся. Вслед за мной из машины вышли и Софи с Борисом; Софи принялась наводить на Бориса красоту.

– Помни одно! – приговаривала она. – Ты – важнее их всех, вместе взятых. Это себе и повторяй. К тому же мы пробудем там совсем недолго.

Я собирался уже направиться к дому, но вдруг краем глаза уловил поблизости что-то необычное. Я обернулся и увидел в траве старый покореженный автомобиль. Прочие гости припарковали свои машины подальше от этой ржавой развалины, словно опасаясь заразы.

Я приблизился на несколько шагов. Старый автомобиль осел и со всех сторон зарос травой, так что если бы не солнце, игравшее на капоте, я бы его, пожалуй, и не заметил. Колеса отсутствовали, дверца у места водителя была сорвана с петель. Краска во многих местах облезла; повреждения, вероятно, попытался исправить маляр, но бросил работу на половине. Оба задних крыла были чужие, взятые с разных машин. Изучив эти приметы – и даже прежде того – я догадался, что передо мной остатки старого семейного автомобиля, который много лет водил мой отец.

Конечно, с тех пор, как я видел этот автомобиль в последний раз, утекло немало воды. Встретив его снова в таком удручающем состоянии, я мысленно вернулся к концу его службы нашей семье, когда он был уже так стар, что меня удивляло, почему родители его не выбросят. Позднее я стал изобретать разнообразные изощренные предлоги, чтобы в нем не ездить, поскольку боялся насмешек однокашников или учителей. Но так было только в самом конце. Многие годы я цеплялся за представление, что наш автомобиль, хоть он из дешевых, все же чем-то превосходит большинство прочих, встречавшихся на дороге, и именно по этой причине отец продолжает на нем ездить. Я помнил, как этот автомобиль стоял на подъездной аллее перед нашим скромным коттеджем в Вустершире, как сверкал его корпус и металлические детали и как я, преисполненный гордости, подолгу им любовался. Нередко, особенно по воскресеньям, я часами играл после полудня в машине и около нее. Иногда я приносил игрушки – даже, наверное, свою коллекцию пластмассовых солдатиков – и раскладывал их на заднем сиденье. Но чаще я развлекался воображаемыми приключениями: стрелял из пистолета через окошки автомобиля или садился за руль и участвовал в гонках. Часто из дома выходила моя мать и требовала, чтобы я перестал хлопать дверцами; она говорила, что этот звук сводит ее с ума, и грозила «содрать с меня шкуру», если я не уймусь. Я вновь увидел ее будто живую: вот она кричит, стоя в дверях коттеджа. Наш коттедж был маленький, но благодаря провинциальному местоположению его окружало пол-акра лужайки. Мимо наших ворот проходила дорога, которая вела к местной ферме, и дважды в день мальчишки грязными хворостинами гнали по ней стадо коров. Отец всегда оставлял машину на подъездной тропе, багажником к этой дорожке, и я часто отрывался от своих занятий, чтобы понаблюдать за коровами через заднее окошко.

То, что мы назвали «подъездной аллеей», представляло собой просто поросшую травой площадку сбоку Дома. Она не была забетонирована, и в пору сильных Дождей автомобиль утопал в глубокой луже, вследствие чего, по всей вероятности, усиленно ржавел, пока не дошел до своего нынешнего состояния. Однако в детстве я находил в дождливой погоде особый смак. Во-первых, во время дождя в машине было уютно как никогда, а во-вторых, мне нравилось на подходе к ней перепрыгивать через потоки жидкой грязи. Вначале родители не одобряли моих игр, поскольку я, по их словам, пачкал обивку, но через несколько лет, когда машина износилась, это перестало их заботить. Однако с хлопаньем дверок моя мать так и не свыклась. И это было очень досадно: ведь данной детали придавалось существенное значение в моих сценариях, где хлопок дверцы неизменно подчеркивал ключевые моменты, усиливая их драматизм. Ситуацию еще больше усложняло то, что иной раз моя мать неделями, а то и месяцами не вспоминала о дверце, из-за чего и я переставал видеть в ней причину раздора. Но затем, когда я по уши уходил в воображаемые приключения, она внезапно появлялась, крайне раздраженная, и вновь заявляла, что если я не уймусь, она «сдерет с меня шкуру». Случалось, эта угроза застигала меня в тот миг, когда дверца была распахнута, и я не знал, как поступить: оставить все как есть (быть может, на всю ночь) или же рискнуть и постараться тихо-тихо ее захлопнуть. Эта дилемма мучила меня неотступно, пока я продолжал игру, отравляя удовольствие.

– Что ты делаешь? – раздался сзади голос Софи, – Нам нужно идти.

Я понимал, что она обращается ко мне, но был так поглощен своей внезапной находкой, что ответил каким-то мне самому непонятным бормотанием.

– Что с тобой? Похоже, ты влюбился в эту штуковину.

Только тут я понял, что стою в позе, напоминающей объятие: прижал щеку к крыше машины и плавными круговыми движениями поглаживал ее изъеденную поверхность. Издав короткий смешок, я выпрямился и обернулся: Софи и Борис удивленно на меня взирали.

– Влюбился в эту штуковину? Ты, должно быть, шутишь. – Я вновь усмехнулся. – Это просто преступление – оставлять неубранным такой вот ржавый хлам.

Они продолжали есть меня глазами, и я крикнул:

– Отвратительная колымага! – И два-три раза сильно пнул машину. Это, казалось, удовлетворило их, и они отвернулись. Тем не менее Софи, хотя и торопила меня, все еще не закончила прихорашивать Бориса и теперь вновь принялась за его прическу.

Я опять обратился к машине: во мне росло опасение, что я повредил ее, когда пинал ногой. Более тщательный осмотр показал, что я всего лишь сбил несколько ржавых чешуек, однако мне стало стыдно за свое бессердечие. Ступая по траве, я обошел машину кругом и заглянул в окошко у заднего сиденья. В стекло, наверное, попал когда-то камень, но оно уцелело, только покрылось трещинами, и я через их паутину стал рассматривать кресло, где провел когда-то немало счастливых часов. Большая его часть заросла грибком. В уголке, на стыке сиденья и подлокотника, скопилась лужа из дождевой воды. Когда я потянул дверцу, она подалась довольно легко, но затем застряла в густой траве. Образовавшейся щели хватило, чтобы я, не без некоторых усилий, протиснулся внутрь.

Выяснилось, что одна опора кресла провалилась сквозь пол, поэтому я оказался сидящим неестественно низко. В ближайшем окошке виднелись трава и розовое вечернее небо. Устроившись поудобней, я потянулся к дверце и, насколько смог, притянул ее к себе (что-то помешало ей закрыться до конца) и через несколько секунд почувствовал себя довольно уютно.

Вскоре меня охватила полнейшая безмятежность, и я на миг-другой позволил своим векам сомкнуться. При этом в памяти моей всплыла одна из самых счастливых семейных поездок: мы тогда прочесали всю окрестность, чтобы купить для меня подержанный велосипед. Стоял солнечный воскресный день, и мы ездили из одной деревни в другую, осматривали велосипед за велосипедом; отец с матерью серьезно что-то обсуждали, а я с заднего сиденья любовался красотами Вустершира, проплывавшими мимо. В те дни телефоны в Англии были еще редкостью, и на коленях у матери лежала местная газета, в которой объявления о продаже сопровождались подробным адресом продавца. Заранее договариваться о встрече не требовалось; семье вроде нашей достаточно было просто возникнуть на пороге и сказать: «Мы пришли насчет велосипеда для мальчика», после чего следовало приглашение пройти в сарай и осмотреть велосипед. Наиболее приветливые хозяева обычно предлагали чай, но отец отказывался, повторяя каждый раз одно и то же шутливое замечание. Но одна пожилая женщина (которая, как оказалось, торговала не детским велосипедом, а взрослым, принадлежавшим ее покойному мужу) настояла на том, чтобы мы вошли. «Мне всегда доставляет удовольствие, – сказала она, – принимать таких людей, как вы». Затем, когда мы уселись в миниатюрной, залитой солнцем гостиной и взяли в руки чашки с чаем, она снова повторила слова «такие люди, как вы», и внезапно, слушая рассуждения своего отца о том, какой велосипед лучше всего годится мальчику, я понял, что для этой старушки мы трое воплощали собой идеал семейного счастья. Сделав это открытие, я почувствовал огромное нервное напряжение, которое не отпускало меня все время (около получаса), проведенное в том доме. Я не боялся, что мои родители пренебрегут обычным декорумом и затеют, хотя бы в наиболее благопристойном варианте, одну из своих всегдашних ссор – такое было немыслимо. Но я не сомневался, что с минуты на минуту какая-то, пусть самая незначительная, деталь укажет старушке на ее чудовищное заблуждение, и в страхе ждал того момента когда она застынет перед нами, пораженная ужасом.

Сидя в старом автомобиле, я пытался припомнить, чем закончился тот день, но вместо этого мне на ум пришел другой – с проливным дождем, когда я забрался в свое прибежище на заднем сиденье, меж тем как дома вспыхнул скандал. В тот раз я растянулся на сиденье навзничь, и моя макушка была зажата под подлокотником. С такой точки обзора я не видел в окнах ничего, кроме струй дождя на стекле. Все мои желания сводились к тому, чтобы мне разрешили лежать так без помех – час, два или еще больше. Но по опыту я знал, что настанет момент, когда отец появится из дома, проследует мимо машины к воротам и выйдет на дорогу, и я долгое время лежал и напряженно слушал, стараясь уловить на фоне дождя звяканье дверной щеколды. Дождавшись этого звука, я вскочил и принялся за игру. Я стал изображать отчаянное сражение за упавший на землю пистолет, давая понять, что поглощен игрой и ничего вокруг не замечаю. Только когда мокрые ботинки отца захлюпали в самом конце подъездной аллеи, я решился остановиться. Быстро вскарабкавшись коленками на сиденье, я осторожно выглянул в заднее стекло и успел разглядеть, как отец, облаченный в дождевик, миновал ворота и, слегка сутулясь, раскрыл зонтик. В следующее мгновение он есцельно побрел по дороге и исчез из вида.

Я, должно быть, ненадолго задремал и, внезапно очнувшись, обнаружил, что сижу в старом автомобиле, а вокруг меня полная темнота. Слегка испуганный, я толкнул ближайшую дверцу. Вначале она не подалась, но при новых толчках стала постепенно приоткрываться – и наконец я сумел выбраться наружу.

Оправив одежду, я огляделся. Дом был ярко освещен (в высоких окнах – сверкающие канделябры); у нашего автомобиля Софи по-прежнему возилась с волосами Бориса. Я находился в тени, Софи же и Бориса буквально заливал световой поток, струившийся из окон. Пока я наблюдал, Софи склонилась перед зеркальцем заднего обзора, чтобы добавить завершающие штрихи к макияжу.

Когда я вышел на свет, Борис воскликнул:

– Как же ты долго!

– Да, прости. Теперь нужно шевелиться.

– Секундочку, – рассеянно обронила Софи, все так же склоняясь перед зеркальцем.

– Мне захотелось есть, – пожаловался Борис. – Когда мы поедем домой?

– Не волнуйся, скоро. Там собралось много людей и все нас ждут, так что придется войти и поздороваться. Но мы пробудем там совсем недолго. А потом отправимся домой и проведем вечер в свое удовольствие. Только мы втроем.

– А в «Военачальника»[1] поиграем?

– Конечно, – подхватил я, довольный, что наши прежние разногласия, кажется, забыты. – В любую игру, какую только захочешь. Даже если на середине одной игры ты вздумаешь остановиться и начать другую – оттого ли, что соскучился или проигрываешь, – будет по-твоему, Борис. В этот вечер право выбора за тобой. А если ты захочешь сделать перерыв и поговорить, к примеру, о футболе – ладно, так и сделаем. Мы проведем замечательный вечер, втроем – без посторонних. Но прежде нужно пойти и исполнить свой долг. Это будет совсем нетрудно.

– Ну вот, я готова, – объявила Софи, однако вновь наклонилась, чтобы бросить в зеркало прощальный взгляд.

Через проезд под каменной аркой мы направились во двор. Когда мы приближались к главному входу, Софи сказала:

– Знаешь, а я успокоилась. Мне даже хочется на этот прием.

– Отлично! – отозвался я. – Расслабься, будь сама собой. И все пройдет замечательно.

19

Дверь нам отворила толстая горничная. Введя нас в просторный вестибюль, она буркнула:

– Приятно видеть вас снова, сэр.

Только тут я понял, что уже бывал в этом доме – собственно, именно сюда приводил меня вчера вечером Хоффман.

– А, ну да! – произнес я, оглядывая стены в дубовых панелях. – Приятно снова здесь оказаться. Видите, на этот раз я пришел с семьей.

Горничная не отвечала. Можно было объяснить ее молчание почтительной робостью, но, мельком отметив, с каким хмурым видом она прислонилась к дверям, я ощутил, какой от нее веет враждебностью. Вдруг я обнаружил, что с круглого столика, рядом с вешалкой для зонтов, из вороха журналов и газет на меня смотрит мое собственное лицо. Подойдя к столику, я взял фотографию, которая, как выяснилось, занимала всю первую полосу вечернего выпуска местной газеты: сделана она была, по всей видимости, на природе, в ветреную погоду. Заметив на заднем плане белое здание, я вспомнил утреннее фотографирование на вершине холма. Я перенес газету под лампу и в желтом свете стал рассматривать фото.

Порывом ветра мои волосы сдуло со лба. Галстук отнесло назад, и он маячил за ухом, прямой как стрела. Куртку тоже вздыбило ветром, так что она больше походила на пелерину.

Еще более удивительным было выражение необузданной свирепости. Выставив кулак навстречу ветру, я, казалось, издавал какой-то воинственный клич. Откуда взялась эта поза – я не сказал бы и под страхом смерти. Заголовок (других надписей на полосе не было) гласил: «ВДОХНОВЛЯЮЩИЙ ПРИЗЫВ РАЙ-ДЕРА».

Несколько испуганно я развернул газету: там было разбросано шесть или семь фотографий поменьше – все в том же духе, что и первая. На всех фото, кроме двух, мои позы являли очевидную воинственность. На последнем же я, как можно было подумать, гордо демонстрировал белое здание у себя за спиной, сопровождая свой жест странной улыбкой, открывавшей до самых корней нижние зубы, но прятавшей верхние. Я скользнул взглядом по колонкам текста: там многократно повторялись ссылки на некоего Макса Заттлера.

Я продолжил бы изучать газету, но, заподозрив, что враждебность горничной каким-то образом связана с этими самыми фотографиями, сконфузился, положил газету и отошел от столика. Лучше ознакомиться с репортажем позднее, при более удобном случае.

– Нам пора, – обратился я к Софи и Борису, которые переминались с ноги на ногу посреди вестибюля. Я проговорил это достаточно громко и ожидал, что горничная услышит и проводит нас в помещение, где собрались гости. Однако она не двигалась, и, после неловкой паузы, я улыбнулся ей и со словами: «Конечно, я с прошлого вечера помню дорогу» – возглавил процессию.

Собственно, я запомнил здание совершенно иным, и в скором времени мы очутились в длинном, отделанном панелями коридоре, который был абсолютно мне незнаком. Это, однако, ничего не значило: как только мы чуть углубились во внутренние помещения, до нашего слуха донесся гул толпы, и вскоре мы замерли на пороге узкой комнаты, где кишмя кишел народ в вечерних костюмах с фужерами в руках.

С первого взгляда комната оказалась много меньше бального зала, где собирались гости прошлым вечером. Более пристальное изучение натолкнуло меня на мысль, что это не обычная комната, а бывший коридор или длинный изогнутый вестибюль. Изгиб заставлял предполагать, что помещение описывает полуокружность, однако с порога невозможно было определить, так это или не так. По длинной стороне располагались громадные окна (сейчас они были закрыты шторами), а по короткой, видимо, ряд дверей. Пол был мраморным, с потолка свисали люстры, там и сям бьии выставлены – на возвышениях или в элегантных стеклянных шкафах – произведения искусства.

На пороге мы помедлили, изучая эту сцену. Я посматривал кругом, ожидая, что кто-нибудь приблизится и введет нас в комнату – может быть, даже громко объявит о нашем прибытии, но прошло несколько минут, а до нас по-прежнему никому не было дела. Иногда мы замечали спешившего в нашу сторону гостя, но в последний момент он сворачивал, чтобы заговорить с кем-то другим.

Я взглянул на Софи. Она обнимала Бориса за плечо, и оба настороженно рассматривали толпу.

– Давай войдем! – предложил я беззаботным тоном. Мы сделали два-три шага и вновь застыли, недалеко от порога.

Я стал оглядываться в поисках Хоффмана, мисс Штратман и прочих знакомых, но никого не обнаружил. Пока я стоял, переводя взгляд с лица на лицо, мне подумалось, что большая часть гостей наверняка присутствовала на приеме, где так безобразно обошлись с Софи. Внезапно мне живо представилось, что она переживала при этом, и в моей душе закипел гнев. В самом деле, продолжая осматриваться, я заметил в дальнем конце доступной нашему обозрению части комнаты по крайней мере одну группу гостей, которые, безусловно, могли быть главными виновниками. Я стал изучать их сквозь толпу, мужчин с самодовольными улыбками, небрежные движения, какими они засовывали руку в карман или извлекали ее оттуда, словно стараясь показать всем вокруг, что чувствуют себя при подобных обстоятельствах как рыба в воде; женщин в нелепых нарядах, беспомощно трясущих головой, когда их разбирает смех. Представлялось немыслимым – просто абсурдным – что подобные людишки позволяют себе подвергать осмеянию кого бы то ни было, а тем более Софи. Собственно, я не видел никаких препятствий к тому, чтобы немедленно, на глазах у всех, дать этой компании взбучку. Бросив несколько ободряющих фраз Софи, я направился туда.

Пробираясь через толпу, я разглядел, что комната действительно образует собой полукольцо. Вдоль всей внутренней стены, подобно часовым, стояли официанты, держа в руках подносы с напитками и канапе. Временами кто-нибудь случайно толкал меня и любезно извинялся; иной раз я обменивался улыбками с теми, кто пытался пробраться в противоположную сторону; странно, однако, было то, что ни один из гостей, казалось, меня не узнавал. Протискиваясь мимо троих мужчин средних лет, которые почему-то удрученно качали головами, я заметил, что один из них держит под мышкой вечернюю газету. У него из-под локтя торчало мое овеваемое ветром лицо, и я смутно заподозрил, что непонятное невнимание, с каким нас встретили, имеет какую-то связь с этими фотографиями. Но я уже почти добрался до группы, бывшей моей целью, так что тут же отвлекся от этих мыслей.

Заметив мое приближение, двое из компании отступили назад, словно приглашая меня в свой круг. Они, как я догадался, обсуждали предметы искусства, выставленные в зале, – и когда я к ним присоединился, дружно кивали в ответ на чьи-то слова. Затем одна из женщин проговорила:

– Да, совершенно ясно, что сразу за этим Ван Тил-ло начинается уже совсем иная коллекция. – Она указала на белую статуэтку на подставке, помещавшуюся поблизости. – Юному Оскару всегда недоставало вкуса. И, честно говоря, он и сам это понимал, однако руководствовался долгом, долгом перед семьей.

– Простите, но я должен согласиться с Андреасом, – сказал один из мужчин. – Оскар был слишком самолюбив. Он должен был уступить место. Кому-нибудь более понимающему.

Другой мужчина, приятно улыбаясь, обратился ко мне:

– А каково ваше мнение, сэр? О вкладе Оскара в это собрание?

Этот вопрос застал меня врасплох, но я был не в том настроении, чтобы позволить сбить себя с толку.

– Вот вы, леди и джентльмены, стоите здесь и обсуждаете несостоятельность Оскара, – начал я, – однако куда более важно и уместно…

– Было бы преувеличением, – прервала меня женщина, – назвать юного Оскара не оправдавшим надежды. Конечно, его вкус очень отличен от вкуса его братьев – и да, он совершил весьма нелепую ошибку, но в целом, я думаю, он внес в коллекцию ценный вклад Он избавил ее от аскетичности. Без него эта коллекция была бы похожа на хороший обед, но без десерта. Та ваза в форме гусеницы, – она указала сквозь толпу, – ей-богу, просто восхитительна.

– Вот вы, леди и джентльмены… – снова возбужденно начал я, но не успел продолжить, поскольку меня перебил кто-то из мужчин.

– Ваза в форме гусеницы – единственный приобретенный им предмет, который заслуживает места в этом собрании. Беда Оскара заключалась в том, что он не обладал чувством коллекции в целом – сбалансированности экспонатов.

Терпение мое готово было лопнуть.

– Послушайте, – вскричал я. – Хватит! Прекратите хоть на секунду эту пустую болтовню! Помолчите секунду и позвольте вставить слово человеку со стороны, не принадлежащему к тому замкнутому мирку, в котором вам там нравится обитать!

Я выдержал паузу и взглянул на окружающих. Моя решительность возымела действие: все они – четверо мужчин и три женщины – удивленно уставились на меня. Сумев наконец привлечь их внимание, я с удовольствием почувствовал, что держу свой гнев под контролем, как оружие, которое можно пустить в ход в любую минуту. Я понизил голос (он прозвучал громче, чем мне хотелось) и продолжал:

– Стоит ли удивляться, стоит ли вообще удивляться, что вы в своем городишке запутались в проблемах, переживаете кризис, как выразился кто-то из ваших? Что очень многие среди вас несчастны и во всем изверились? Разве посторонний этому удивится? Надолго задумается? Что, мы – пришельцы из внешнего, большого мира – стоим и чешем себе затылки? Задаем себе недоуменный вопрос: как подобное могло приключиться в таком городе? – Кто-то потянул меня за рукав, но я был намерен довести свою речь до конца – Помилуйте, в таком городе, в таком обществе – и вдруг кризис? Мы теряемся в догадках? Нет! Ни минуты! Какие особенности первыми бросаются в глаза, когда сюда прибываешь? Воплощенные, леди и джентльмены, в людях, подобных вам, да-да, именно вам. Вы олицетворяете собой – простите, если я не прав и под здешними скалами и булыжниками найдутся образчики еще более вульгарные и чудовищные, – но в моих глазах вы, сэр, и вы, мадам, как ни печально мне ставить вас перед фактом, вы воплощаете собой все пороки этого города! – Пальцы, дергавшие меня за рукав, сообразил я, принадлежат женщине – одной из тех, к кому я обращался, и эта женщина по непонятной причине касается меня из-за спины моего соседа. Я бросил на нее беглый взгляд и продолжил: – Прежде всего, вам недостает воспитания. Посмотрите, как вы обращаетесь друг с другом. Посмотрите, как вы обращаетесь с моей семьей. И даже со мной, человеком известным и гостем вашего города, посмотрите, как вы обходитесь со мной, – вы, по уши поглощенные Оскаром и его коллекцией. Иными словами, вы просто одержимы, одержимы ничтожными, мелкотравчатыми проблемами вашего, как вы любите выражаться, сообщества, слишком одержимы, чтобы хоть иногда вспоминать о хороших манерах.

Женщина, тянувшая меня за рукав, переместилась мне за спину и что-то говорила, стараясь переключить на себя мое внимание. Игнорируя ее, я не унимался:

– И именно сюда – о жестокая ирония судьбы! – именно сюда собираются приехать мои родители. Не куда-нибудь, а сюда – испытать ваше так называемое гостеприимство. Ирония, жестокая ирония – после стольких лет – не в какой-нибудь город, а в этот, населенный подобными людьми! И моим бедным родителям предстоит проделать немалый путь, чтобы впервые послушать мое исполнение! Думаете, моя задача становится легче от того, что я вынужден доверить мать и отца попечению людей, подобных вам, и вам, и вам?

– Мистер Райдер, мистер Райдер… – Женщина, стоявшая сзади, с прежней настойчивостью тянула меня за рукав, и я увидел, что это не кто иная, как мисс Коллинз. Мой запал сразу иссяк, и я невольно последовал за мисс Коллинз прочь.

– А, мисс Коллинз! – произнес я, немного смутившись. – Добрый вечер.

– Знаете, мистер Райдер, – проговорила мисс Коллинз, продолжая увлекать меня за собой, – должна признаться, я искренне удивлена. Удивлена этим всеобщим заблуждением. Только что одна приятельница сказала мне, что об этом судачит весь город. Судачит самым доброжелательным образом, заверила она. Но я, ей-богу, не понимаю, из-за чего весь этот шум. Лишь потому, что я пошла сегодня в зоопарк! В самом деле не понимаю. Я всего лишь сдалась на уговоры: все вокруг твердили, что Лео должен быть в хорошей форме завтра вечером – это в общих интересах. И я согласилась там быть, только и всего. Говоря начистоту, я собиралась немного подбодрить Лео – сейчас, когда он уже так долго воздерживается от спиртного. Нечестно было бы делать вид, будто я этого не замечаю. Заверяю вас, мистер Райдер, если бы в последние двадцать лет столь продолжительный период трезвости случился раньше, я бы поступила точно так же, как нынче. Все дело в том, что прежде ничего подобного не бывало. Поэтому не вижу ничего особенного в том, что явилась сегодня в зоопарк.

Мисс Коллинз оставила в покое мой рукав, но взяла меня под руку, и мы начали медленно прогуливаться среди толпы.

– Не сомневаюсь, мисс Коллинз, что это так, – проговорил я. – И позвольте вас уверить, когда я только что к вам присоединился, у меня не было ни малейшего намерения затрагивать тему ваших взаимоотношений с мистером Бродским. В отличие от подавляющего большинства здешних горожан, я нисколько не стремлюсь вмешиваться в ваши личные дела.

– Как мило с вашей стороны, мистер Райдер. Но в любом случае, как я уже сказала, зря все придают такое значение нашей сегодняшней встрече с Лео. Узнай люди правду, они были бы разочарованы. Ничего особенного не случилось, просто Лео подошел ко мне и сказал: «Ты сегодня прекрасно выглядишь». Как раз то, чего можно ждать от Лео, протрезвевшего после двадцатилетнего запоя. Только и всего. Конечно, я его поблагодарила и ответила, что он выглядит лучше, чем в недавние времена. Он опустил взгляд на свои ботинки – не припомню, чтобы такая манера была у него раньше. В те дни робость была ему несвойственна. Да, я заметила, прежнего пыла в нем уже нет. Но появилось нечто новое, и ко всему прочему уравновешенность. Да, он стоял так и глядел на свои ботинки, а чуть позади маячили мистер фон Винтерштейн и другие джентльмены; они смотрели в сторону, притворяясь, будто забыли о нас. Я сделала какое-то замечание относительно погоды; Лео поднял глаза и сказал: «Да, деревья выглядят роскошно». Потом он начал рассказывать, какие из увиденных животных ему понравились. Ясно было, что он не присматривался, потому что сказал: «Мне нравятся все. Слон, крокодил, шимпанзе». Ну ладно, клетки с обезьянами расположены поблизости и могли оказаться у них на пути, но слона и крокодила он видеть не мог – и я так Лео и сказала. Но Лео отмел это замечание в сторону, словно оно не относилось к делу. Потом он, казалось, слегка испугался. Может быть, оттого, что мистер фон Винтерштейн подошел к нам чуть ближе. Видите ли, сначала мы договаривались, что я скажу Лео два-три слова, не больше. Мистер фон Винтерштейн меня заверил, что через минуту или около того прервет наш разговор. Таково было мое условие, но когда разговор начался, досадно стало обрывать его так скоро. Я и сама вздрагивала при виде мистера фон Винтерштейна, подобравшегося к нам совсем близко. Как бы то ни было, Лео понимал, что времени у нас немного, и сразу приступил к делу. Он заявил: «Может, нам попытаться снова? Жить вместе. Еще не поздно». Вы должны признать, мистер Райдер, что при всем недостатке времени это было чересчур смелое предложение – после стольких лет! Я ответила просто: «Что бы мы делали вдвоем? У нас, наверное, не осталось никаких общих интересов». На несколько секунд Лео лишился дара речи, словно никогда прежде не задавал себе такого вопроса. Потом указал на клетку перед нами и произнес: «Мы можем завести себе зверушку. Будем вместе ее любить и заботиться о ней. Может быть, прежде нам как раз этого не хватало». Я не знала, что ответить; мы стояли так, и мистер фон Винтерштейн шагнул было к нам, но по дороге, видно, рассмотрел нас получше и передумал: повернул назад и вступил в беседу с мистером фон Брауном. Затем Лео поднял в воздух палец (этот жест я помню у него с давних пор), поднял палец и проговорил: «У меня была собака, как ты знаешь, но вчера она умерла. От собаки толку мало. Мы выберем зверушку, которая живет долго. Двадцать, двадцать пять лет. В этом случае, если мы будем хорошо за ней ухаживать, мы умрем раньше и нам не придется ее оплакивать. Детей у нас нет, так что заведем зверушку». На что я ответила: «Ты плохо продумал эту идею. Наша любимая зверушка может нас обоих пережить, но непохоже, что мы оба умрем в одно и то же время. Тебе не придется оплакивать зверушку – но, может статься, придется оплакивать меня». На это он тут же возразил: «Это лучше, чем умереть в одиночестве и не быть оплаканным никем». «Я этого не боюсь», – ответила я. Я напомнила, что за долгие годы помогла очень многим горожанам – и когда умру, недостатка в скорбящих не будет. На что Лео отозвался: «Заранее не предскажешь. Быть может, у меня теперь дела пойдут хорошо. И на мои похороны тоже соберется множество людей. Даже сотни». Потом он добавил: «Но что толку, если никому из них я не буду по-настоящему дорог? Я обменял бы их всех на одного, кого я любил и кто любил меня». Должна признаться, мистер Райдер, от этого разговора мне сделалось немного грустно и я больше не находила слов. Далее Лео произнес: «Если бы мы тогда Завели детей, сколько бы им было сейчас? Они бы уже стали красавцами». Как будто маленькие дети красивыми не бывают. Он повторил: «У нас нет детей. Так что заведем зверушку». Когда он это сказал, я, признаться, смутилась и взглянула через его плечо на мистера фон Винтерштейна, и тот немедленно приблизился к нам с каким-то шутливым замечанием, и все кончилось. В нашем разговоре была поставлена точка.

Мы по-прежнему медленно обходили комнату, держась за руки. Минуту я обдумывал слова мисс Коллинз. Потом сказал:

– Я только что вспоминал, мисс Коллинз: в последний раз, когда мы встречались, вы были так любезны, что пригласили меня к себе, дабы обсудить мои проблемы. Забавно распорядилась судьба: теперь, кажется, много важнее поговорить о том решении, которое должны принять вы и которое определит вашу жизнь. Хотелось бы знать, что вы изберете. Если мне позволено так выразиться, вы стоите сейчас на перепутье.

Мисс Коллинз рассмеялась:

– О Боже, мистер Райдер, для перепутий я уже слишком стара. Да и Лео припозднился: время для таких предложений давно прошло. Вот если б этот разговор состоялся лет семь или восемь назад… – Она вздохнула, и на мгновение лицо ее затуманила глубокая печаль. Затем на нем появилась прежняя милая улыбка. – Едва ли стоит в этом возрасте начинать новую жизнь – с новыми надеждами, страхами и мечтами. Да-да, вы торопитесь сказать, что я еще не так стара, что жизнь не прожита до конца, – ценю ваши добрые намерения. Но истина в том, что время упущено, и ныне… скажем так: стоит ли ныне осложнять свое существование? А, Мазурский! Всегда, как магнитом, притягивает взгляд! – Она указала на терракотовую статуэтку кошки на подставке, мимо которой мы проходили. – Нет, Лео уже и так стал причиной слишком многих трудностей. С тех пор я и устроила для себя совершенно иную жизнь – и если вы спросите обитателей этого города, большинство из них, надеюсь, скажет, что совсем неплохую. В нынешний трудный период я многим из них оказала существенную помощь. Конечно, мои успехи не идут ни в какое сравнение с вашими, мистер Райдер. И все же, оглядываясь назад, я испытываю определенное удовлетворение. Да, в общем и целом, я могу гордиться своей новой жизнью после Лео – и мне ничуть не хочется что-либо менять.

– Однако, мисс Коллинз, вам по меньшей мере нужно было бы тщательно обдумать создавшуюся ситуацию. Мне непонятно, почему вы не считаете достойной наградой за ваши труды возможность разделить закат своих дней с человеком – простите, с тем человеком, которого вы, по всей видимости, все еще любите. Я говорю так потому, что иначе бы вы, вероятно, не прожили здесь, в городе, все эти годы. По какой иной причине вы ни разу не задумались о повторном браке?

– О, я задумывалась о повторном браке, мистер Райдер. И у меня было не менее трех кандидатур. Но это были… не те люди. Возможно, в ваших словах что-то есть. Лео был рядом, и это мешало мне проникнуться чувствами к другим. Так или иначе, я говорю о далеком прошлом. Ваш вопрос – и он, вероятно, вполне резонен – заключается в том, почему бы остаток жизни мне не прожить с Лео? Хорошо, давайте порассуждаем. В настоящую минуту Лео трезв и тих. Надолго ли такое положение сохранится? Возможно, надолго. Вероятность есть, допускаю. Особенно если он завоюет признание, вновь сделается заметной персоной, чье положение ко многому обязывает. Но если я соглашусь к нему вернуться, все пойдет иначе. В скором времени он решит разрушить все, что построил, как это уже бывало в прошлом. И что тогда станется со всеми? Что станется с городом? Знаете, мистер Райдер, я склонна думать, что просто обязана отвергнуть его предложение: таков мой долг перед обществом.

– Простите, мисс Коллинз, но мне никак не отделаться от ощущения, что ваши аргументы не столь уж убедительны для вас же самой. Что в глубине души вы только и ждали возобновления прежней жизни – жизни с мистером Бродским. А все ваши труды (за которые, не сомневаюсь, горожане будут вечно вам благодарны) служили только тому, чтобы скрасить дни ожидания.

Мисс Коллинз наклонила голову и со слегка удивленной улыбкой стала обдумывать мои слова.

– Быть может, мистер Райдер, – сказала она, помолчав. – Доля истины в том, что вы говорите, имеется. Быть может, я недооценивала того, как быстро утекает время. Лишь совсем недавно – собственно, в прошлом году – меня поразила мысль, как стремительно оно мчится. О том, что мы оба стареем и вернуть прошлое нельзя. Да, вы, должно быть, правы. Когда я оставила Лео, я не думала, что это навсегда. Однако справедливо ли ваше утверждение, что я ждала? Не знаю. Я жила сегодняшним днем. И теперь обнаруживаю, что время ушло. Но, оглядываясь на свою жизнь, устроенную собственными руками, я вижу, что она была не так уж плоха. Мне хотелось бы продолжать в том же духе до самого конца. Ради чего мне связываться с Лео и его зверушкой? Неприятностей не оберешься.

Я собирался вновь, наиболее деликатным образом, высказать сомнение в том, что она сама верит в сказанное, но рядом со мной оказался Борис.

– Нам нужно собираться, – сообщил он. – Мама начинает нервничать.

Я посмотрел туда, куда он указывал. Софи стояла всего в нескольких шагах от места, где я ее покинул, совершенно одна, без собеседников. По ее лицу блуждала слабая улыбка, ни к кому не обращенная, поскольку рядом никого не было. Ссутулившись, она разглядывала, кажется, во что обуты гости, группой стоявшие поблизости.

Ситуация представлялась безнадежной. Возненавидев скопом всех присутствующих, я сказал Борису:

– Да, ты прав. Нам лучше уехать. Приведи мать. Мы постараемся выскользнуть незаметно. Явившись сюда, мы уже выполнили свой долг. Оснований для жалоб нет.

С прошлого вечера я запомнил, что дом примыкает к отелю. Когда Борис скрылся в толпе, я стал рассматривать ряд дверей, пытаясь определить, которая из них привела вчера нас со Штефаном Хоффманом в коридор отеля. Но в тот же миг мисс Коллинз, которая не отпускала моей руки, заговорила:

– Если быть до конца честной, тогда я, пожалуй, с вами соглашусь. Да, в самые безрассудные минуты своей жизни я действительно об этом мечтала.

– О чем, мисс Коллинз?

– Обо всем. Обо всем, что происходит сейчас. О том, чтобы Лео взял себя в руки и нашел в этом городе достойное себе применение. Что все снова будет прекрасно – и эти жуткие годы навсегда останутся позади. Да, согласна, мистер Райдер. Легко быть мудрой и уравновешенной среди бела дня. Но ночью – дело другое. Как часто в эти годы я пробуждалась среди ночи, в темноте, и лежала без сна, думая о подобном развитии событий. Но сейчас, когда фантазии начали претворяться в действительность, я теряюсь в сомнениях. Да и по-настоящему ничего еще не ясно. Конечно, Лео вполне мог бы найти себе занятие, прежде у него был огромный талант, вряд ли он его потерял целиком. Надо признать: раньше ему было не развернуться, да и случай не выпадал. Но что касается нас двоих – уже поздно. Что бы он там ни говорил, время, в самом деле, упущено.

– Мисс Коллинз, я с удовольствием обсудил бы с вами это. Но сейчас, к сожалению, мне нужно идти.

Я видел, что Софи с Борисом пересекают комнату и приближаются ко мне. Отняв у мисс Коллинз свою руку, я снова осмотрел двери и отступил назад, чтобы заглянуть за поворот. Все двери казались мне смутно знакомыми, но ни в одной я не был полностью уверен. Я хотел было обратиться к кому-нибудь за советом, но решил этого не делать, дабы не привлекать внимания к нашему раннему уходу.

Озадаченный, я повел Софи и Бориса к дверям. Почему-то мне вспомнилась сцена, кочующая из фильма в фильм: персонаж, желающий эффектно покинуть помещение, распахивает не ту дверь – и вступает в стенной шкаф. Правда, мною руководили противоположные намерения: я хотел удалиться как можно более незаметно, чтобы потом, обсуждая этот вечер, никто не мог в точности припомнить, в какой момент мы исчезли. Однако и мне было в равной мере важно избежать подобного афронта.

В конце концов я выбрал центральную дверь – просто потому, что она была самой внушительной. Ее фланкировали каменные колонны, глубоко утопленные панели были украшены перламутровыми инкрустациями. Перед колоннами, неподвижно как часовые, стояли служители в униформе. Я сообразил, что столь роскошная дверь если и не приведет нас прямиком в отель, то по крайней мере откроет путь в какие-то основные помещения, где мы, вдали от любопытных глаз, как-нибудь сориентируемся.

Сделав Софи и Борису знак следовать за мной, я потихоньку двинулся к двери, коротко кивнул одному из служителей, словно говоря: «Стойте спокойно – я знаю, что делаю», и потянул ручку. К моему ужасу, произошло именно то, чего я больше всего опасался: за дверью находился чулан для швабр, к тому же еще и переполненный. На мраморный пол со стуком вывалилось несколько швабр, во все стороны полетела темная пыль. Заглянув в чулан, я увидел беспорядочную кучу ведер, замасленного тряпья и аэрозольных баллончиков.

– Простите, – шепнул я ближайшему служителю, который поспешил подобрать швабры; и, в сопровождении осуждающих взглядов, скользнул к соседней двери.

Боясь повторить свою ошибку, я взялся за дверь с осторожностью. Чувствуя спиной множество взглядов и слыша нарастающий шум и восклицания над самым ухом: «Боже, да это мистер Райдер, не правда ли?», я все же не поддавался панике: приоткрывал дверь постепенно, дюйм за дюймом, поминутно заглядывая в щель, дабы оттуда ничего не вывалилось. Лишь удостоверившись с облегчением, что дверь ведет в коридор, я быстро шагнул туда и настойчивым жестом поманил за собой Софи и Бориса.

20

Я закрыл за нами дверь, и мы все трое огляделись. Не без торжества я убедился, что со второй попытки выбрал нужную дверь и мы находимся в длинном темном коридоре, который, минуя гостиную отеля, ведет в вестибюль. Вначале мы не двигались: нас ошеломила тишина, наступившая после шума в галерее. Борис зевнул и буркнул:

– Ну и прием – скучнее некуда.

– Вопиюще, – поддакнул я, вновь преисполняясь гневом на всех, кто там присутствовал. – Жалкое сборище. Полное неумение себя вести. Мама была там самой красивой, – добавил я, – Правда, Борис?

Софи хихикнула в темноте.

– Самой красивой, – повторил я. – Ни одна из женщин ей и в подметки не годилась.

Борис, казалось, собирался что-то сказать, но нас отвлекло шуршание, донесшееся откуда-то из окружающей темноты. Немного привыкнув к мраку, я различил дальше по коридору очертания крупного животного, которое медленно приближалось к нам, издавая при каждом движении это самое шуршание. Софи и Борис заметили его одновременно со мной, и на мгновение мы приросли к месту. Затем Борис произнес возбужденным шепотом:

– Это дедушка!

Я увидел, что диковинный зверь – это действительно Густав: сгорбившись в три погибели, он нес под мышкой один чемодан, другой держал за ручку, а третий волочил за собой: он-то и шуршал по полу. На мгновение мне почудилось, будто Густав вообще не продвигается вперед, а только раскачивается в медленном ритме.

Борис тут же рванулся вперед, мы с Софи последовали за ним несколько неуверенно. Заметив нас наконец, Густав остановился и слегка выпрямился. Во тьме я не видел выражения его лица, но голос звучал весело.

– Борис? Вот приятная неожиданность.

– Это дедушка! – снова воскликнул Борис. – Ты занят?

– Да, работы невпроворот.

– Ты, должно быть, очень занят. – Голос Бориса почему-то звучал напряженно. – Очень-очень занят.

– Да, – подтвердил Густав, переводя дыхание. – Занят по горло.

Я шагнул к Густаву и произнес:

– Простите, что мы вас отвлекаем. Мы только что были на приеме, а теперь собираемся домой. На грандиозный ужин.

– А-а! – протянул носильщик, глядя на нас. – Ну да, да. Замечательно. Приятно видеть вас всех вместе. – Он обратился к Борису: – Как ты, Борис? И как мама?

– Немного устала. Мы хотим домой, ужинать. А потом будем играть в «Военачальника».

– Отличный план. Уверен, вы хорошо проведете время. Ну… – Густав мгновение помедлил. – Мне нужно работать. У нас сейчас дел по горло.

– Да, – послушно произнес Борис.

Густав потрепал Борису волосы, потом вновь согнулся и поволок чемоданы дальше. Я едва успел отстранить Бориса. Оттого ли, что мы на него смотрели, или благодаря короткой передышке, но старый носильщик двигался теперь гораздо уверенней, чем прежде. Я направил шаги в вестибюль, но мальчик замешкался: он глядел в другую сторону – туда, где еще можно было различить согнутую фигуру деда.

– Давай поторопимся! – сказал я, обнимая Бориса за плечо. – У нас у всех уже живот подводит.

Я вновь шагнул вперед, но меня окликнула Софи:

– Нет, нам сюда.

Я обернулся и обнаружил, что она стоит, наклонив голову, перед маленькой дверцей, которую я вначале не заметил. Собственно, даже если бы она попалась мне на глаза, я решил бы, что за ней чулан, так как она едва доходила мне до плеча. Софи придерживала дверь, а Борис, с видом человека привычного, переступил порог. Софи не выпускала ручку – и я, после недолгих колебаний, согнулся и пробрался вслед за Борисом.

Я приготовился было встретить за дверцей туннель, который придется преодолевать на четвереньках, но оказался в еще одном коридоре. Он был даже просторней того, который мы только что покинули, однако явно предназначался исключительно для персонала. Пол был голый; вдоль стен, на виду, шли трубы. Здесь тоже царил сумрак, лишь впереди на пол падала полоска искусственного света. Мы двинулись на свет, затем Софи вновь остановилась и толкнула засов запасной двери. Мы очутились в тихом переулке.

Ночь была прекрасна, небо усеяно звездами. Оглядев улицу, я увидел, что она пуста и все магазины закрыты. Когда мы тронулись в путь, Софи обронила мимоходом:

– Это был сюрприз – встретить там дедушку. Правда, Борис?

Мальчик не ответил. Он шагал впереди нас и флегматично бормотал что-то себе под нос.

– Ты, должно быть, тоже голоден как волк, – сказала мне Софи. – Надеюсь, нам хватит еды. Я так увлеклась, готовя все эти штучки, что совершенно забыла про основное сытное блюдо. Днем я думала, что еды достаточно, но сейчас, взвесив…

– Не глупи, все отлично. Это как раз то, чего мне сейчас хочется. Множество закусок на один зуб. Мне вполне понятно, почему Борис обожает такую еду.

– Когда я была маленькой, так готовила моя мать. Для наших праздничных вечеров. Не в день рождения или Рождество – на этих праздниках мы ели то же, что и все. А в те вечера, когда нам просто хотелось устроить маленький праздник, для нас троих. Мама подавала бесчисленные крошечные лакомства, одно за другим. Потом мы переехали, мама стала болеть, и мы почти не устраивали пиршеств. Надеюсь, ты не останешься голодным. Вы оба, наверное, готовы съесть слона. – Внезапно она добавила: – Прости. Сегодня я не блистала, так ведь?

Я мысленно увидел ее снова, беспомощную среди толпы. Я обнял ее за плечи, она в ответ прижалась ко мне, и следующие несколько минут мы шагали так молча по пустынным переулкам. Затем к нам присоединился Борис и спросил:

– Можно я сегодня буду есть, сидя на софе? Софи секунду подумала и отозвалась:

– Ладно. В этот раз можно.

Борис прошел с нами рядом еще несколько шагов и снова задал вопрос:

– А лежа на полу? Софи рассмеялась:

– Только сегодня, в виде исключения. Завтракать ты будешь снова за столом.

Это, кажется, обрадовало Бориса, и он вприпрыжку припустил вперед.

Наконец мы остановились перед дверью, зажатой между парикмахерской и булочной. Узенькая улица выглядела совсем тесной из-за множества машин, припаркованных на тротуаре. Пока Софи искала нужные ключи, я поднял глаза и насчитал над лавками еще четыре этажа. Во многих окнах горел свет, доносились едва различимые звуки телевизоров.

Вслед за Софи и Борисом я прошел два пролета. Пока Софи открывала переднюю дверь, я задался вопросом, чего от меня ждут: должен ли я изображать своего человека? А может, нужно вести себя как гость? Когда мы вошли, я решил внимательно наблюдать за Софи и поступать соответственно. Не успели мы, однако, закрыть за собой дверь, как Софи объявила, что ей нужно к плите, и скрылась в глубине квартиры. Борис, в свою очередь, скинул курточку и тоже умчался, гудя как полицейская сирена.

Оставшись один в передней, я воспользовался случаем, чтобы хорошенько осмотреться. Без сомнения, и Софи, и Борис полагали, что мне не нужно показывать дорогу. И в самом деле, разглядывая несколько полуприотворенных дверей, тусклые желтые обои со слабо заметным цветочным рисунком, вертикально идущие трубы за вешалкой для пальто, я начал потихоньку узнавать эту прихожую.

Постояв минут пять, я вошел в комнату. Многие Детали оказались мне незнакомыми (например, два старых продавленных кресла по обе стороны неиспользуемого камина были явно недавним приобретением), но комнату в целом я вспомнил яснее, чем прихожую. Большой обеденный стол овальной формы, отодвинутый к стене; вторая дверь, за которой виднелась кухня; темная бесформенная тахта, потертый оранжевый ковер – все это я видел, несомненно, не в первый раз. Светильник – единственная лампочка под вощеным ситцевым абажуром – отбрасывал рисунчатую тень, и я не мог определить, имеются ли из-за отсутствия кое-где кусков обоев влажные пятна на стенах. Борис лежал на полу посреди комнаты: когда я вошел, он перекатился на спину.

– Я решил проделать эксперимент, – объявил он, обращаясь скорее к потолку, чем ко мне. – Я буду держать шею вот так.

Опустив глаза, я увидел, что он втянул голову в плечи, отчего подбородок утонул между ключиц.

– Понятно. И как долго ты намерен это делать?

– Самое меньшее – двадцать четыре часа.

– Давай, Борис, давай.

Я перешагнул через него и направился в кухню. Это была длинная узкая комната – тоже, несомненно, знакомая. Закопченные стены, следы паутины на карнизах, ветхие приспособления для стирки – все это назойливо толкалось в память. Софи, в переднике, стояла на коленях перед открытой духовкой. Когда я вошел, она подняла глаза, изрекла что-то по поводу еды, указала на духовку и весело рассмеялась. Я тоже усмехнулся, еще раз оглядел кухню и вернулся в общую комнату.

Борис по-прежнему лежал на полу и, когда я вошел, тут же снова втянул голову в плечи. Не обращая на него внимания, я уселся на софу. Поблизости валялась газета, и я подобрал ее с ковра, надеясь, что она окажется той, где поместили мои фотографии. Газета была датирована несколькими днями раньше, но я решил все же ее просмотреть. Пока я читал заметку на первой полосе (фон Винтерштейн отвечал на вопросы интервьюера о планах сохранения Старого Города), Борис все так же лежал на ковре, не говорил ни слова и временами издавал тихий шум, подражая роботу. Исподтишка бросив на него взгляд, я убедился, что он держит шею в прежнем положении, и решил игнорировать его, пока он не прекратит эту нелепую игру. Я не знал, принимает ли он такую позу всякий раз, когда думает, что я его вижу, или пребывает в ней постоянно, да это меня и не заботило. «Пусть себе лежит», – сказал я себе и продолжал читать.

Наконец минут через двадцать вошла Софи с полным блюдом. Я разглядел волованы, аппетитные «фунтики», пирожки – все размером не больше ладони и, как правило, замысловатой формы. Софи опустила блюдо на обеденный стол.

– Ты какой-то тихий, – заметила она, оглядывая комнату. – Иди, начнем пировать! Борис, смотри! Есть еще одно такое же блюдо. Все твое любимое! Я схожу за остальным, а тем временем почему бы тебе не выбрать игру, в которую мы будем играть?

Как только Софи скрылась в кухне, Борис вскочил, подбежал к столу и сунул себе в рот пирожок. Меня так и подмывало заставить его вернуть шею в естественное положение, но я все же сдержался и углубился в газету. Борис снова загудел сиреной, быстро пересек комнату и остановился перед высоким шкафом в дальнем углу. Я вспомнил, что именно здесь хранятся настольные игры: большие плоские коробки засунуты как попало поверх других игрушек и хозяйственных принадлежностей. Секунду-другую Борис рассматривал шкаф, затем внезапно рванул дверцу.

– В какую мы будем играть? – спросил он.

Я прикинулся, будто не слышу, и продолжал чтение. Борис (я видел его краем глаза) повернулся ко мне, понял, что ответа не будет, и вновь сосредоточился на содержимом шкафа. Некоторое время он разглядывал груду игр, иногда трогая пальцем какую-нибудь из коробок.

Софи вернулась, неся еще еду. Пока она накрывала на стол, к ней подошел Борис, и мне было слышно, как они, не горячась, о чем-то спорят.

– Ты говорила, что мне можно есть на полу, – настаивал Борис.

Вскоре он плюхнулся на ковер рядом с софой, где сидел я, и поместил у себя под боком полную с верхом тарелку.

Я поднялся и подошел к столу. Софи заботливо следила за мной, когда я брал тарелку и обозревал закуски.

– Выглядит потрясающе, – заметил я и стал накладывать еду на тарелку.

Вернувшись на софу, я убедился, что если пристроить тарелку на подушку, можно будет одновременно и есть, и читать. Я еще раньше решил изучить газету от корки до корки, вплоть до деловых объявлений, и теперь этим и занялся, не поднимая глаз от газеты и время от времени запуская руку в тарелку.

Между тем Софи опустилась на пол рядом с Борисом. Она задавала ему отрывочные вопросы: как ему нравится мясной пирожок или что-то о школьных друзьях. Но при всех ее попытках завязать разговор рот у Бориса оказывался набит так плотно, что он не мог ответить ничем, кроме мычания. Затем Софи спросила:

– Ну как, Борис, ты уже выбрал, во что хочешь играть?

Я почувствовал взгляд Бориса на себе.

– Мне все равно, – бросил он спокойно. – Любая годится.

– Все равно?! – В голосе Софи прозвучало недоверие. После длительной паузы она сказала: – Ну ладно. Если тебе действительно все равно, игру выберу я. – Я слышал, как она встала. – Возьму вот и прямо сейчас выберу.

На тот момент ее хитрость сработала. Возбужденно вскочив, Борис вслед за матерью подошел к шкафу: когда они совещались перед грудой коробок, их голоса звучали приглушенно, словно они опасались отвлечь меня от чтения. Наконец они вернулись и снова сели на пол.

– Давай сразу ее и разложим, – проговорила Софи. – Можно одновременно и играть, и есть.

Когда я вновь перевел на них взгляд, картонка была разложена и Борис не без увлечения расставлял карточки и пластмассовые фишки. Поэтому я был удивлен, когда через несколько минут услышал слова Софи:

– В чем дело? Ты сказал, что хочешь именно эту игру.

– Да.

– Тогда в чем дело, Борис? Помолчав, Борис ответил:

– Я слишком устал. Как папа.

Софи вздохнула. Внезапно она сказала повеселевшим голосом:

– Борис, а папа тебе что-то купил.

Я не удержался и выглянул из-за края газеты. Софи послала мне заговорщическую улыбку.

– Можно отдать ему сейчас? – спросила она меня. Я понятия не имел, о чем она говорит, и ответил недоумевающим взглядом, но Софи встала и вышла из комнаты. Через короткое время она вернулась, держа в руках потрепанный самоучитель домашнего мастера, который я купил прошлым вечером в кинотеатре. Борис, забыв о своей мнимой усталости, вскочил, но Софи, дразня его, не отдавала книгу.

– Вчера вечером мы с твоим папой выходили в свет. Вечер был замечательный, и вот в самый разгар веселья папа вспомнил о тебе и купил вот что. Прежде у тебя ничего подобного не было – правда, Борис?

– Не внушай ему, будто это невесть что, – проговорил я из-за газеты. – Это всего-навсего старый учебник.

– Папа очень добрый, правда?

Я еще раз украдкой взглянул на них. Софи отдала Борису книгу, и тот опустился на колени, чтобы ее изучить.

– Отлично! – пробормотал он, листая страницы. – Просто замечательно. – На одном развороте он застрял и принялся его рассматривать. – Здесь показано все.

Он перевернул еще несколько страниц, и книга с резким сухим шорохом распалась на две части. Борис как ни в чем не бывало продолжал ее листать. Софи вначале наклонилась, но, увидев реакцию Бориса, снова выпрямилась.

– Она учит всему, – повторил Борис. – Отличная книга.

Мне стало ясно, что, говоря это, он рассчитывает, что его услышу я. Я продолжал читать. Через несколько секунд Софи мягко произнесла:

– Я принесу скотч. И книга будет в порядке. Софи вышла, а я продолжал читать. Уголком глаза я видел, что Борис по-прежнему листает книгу. Немного погодя Борис вскинул голову и произнес:

– Чтобы клеить обои, нужна специальная щетка.

Я продолжал читать. Наконец послышались неторопливые шаги Софи.

– Странно: я не нашла скотча, – пробормотала она.

– Отличная книга! – сообщил ей Борис. – По ней можно всему научиться, чему угодно.

– Странно. Может быть, скотч кончился? – Софи снова пошла в кухню.

Мне смутно вспомнилось, что рулончики липкой ленты хранились в том же шкафу, где и настольные игры, – в ящичке справа, у самого пола. Я уже подумывал отложить газету и приняться за поиски, но тут в комнату вернулась Софи.

– Неважно, – сказала она. – Куплю утром, тогда и починим книгу. А теперь, Борис, давай начнем игру, а то тебе скоро ложиться спать.

Борис не отозвался. Судя по звукам, я догадывался, что он все так же сидит на ковре и листает книгу.

– Хорошо, если ты не хочешь играть, – заявила Софи, – я начну одна.

Я услышал, как в стаканчике стучат кости. Читая газету, я невольно жалел Софи за то, как складывался вечер. Однако при той неразберихе, которую она создала, трудно было бы ожидать от нас чего-либо другого. А сверх того, нельзя было сказать, что она так уж поусердствовала за стряпней. Софи и не подумала приготовить, например, сардинки на треугольных кусочках поджаренного хлеба или кебаб из сыра и колбасы. На столе не было ни одного вида омлета, не было картофеля, фаршированного сыром, а также пирожков с рыбой. Отсутствовал и фаршированный перец. Не было хлебных кубиков, намазанных паштетом из анчоусов; не было продольных ломтиков огурца; не было даже крутых яиц, нарезанных клинышками с зигзагообразной кромкой. В довершение всего, она не испекла ни кекса с изюмом, ни кремовых пальчиков, ни даже швейцарского клубничного рулета.

Постепенно до меня дошло, что Софи встряхивает кости как-то не так. Собственно, вначале они издавали совсем другой стук. Сейчас она трясла их слабо и медленно – как будто в ритм какой-то мелодии, звучавшей у нее в голове. Встревожившись, я опустил газету.

Софи сидела на полу, опираясь на вытянутую руку, отчего ее длинные волосы падали на плечо и лица не было видно. Казалось, с головой уйдя в игру, она странно наклонилась вперед, так что буквально нависала над доской. При этом она слегка раскачивалась всем телом. Борюс угрюмо за нею наблюдал, водя ладонями по разорванной книге.

Софи продолжала встряхивать кости с полминуты, не меньше, потом вывалила их из стаканчика. Она сонно их осмотрела, передвинула на доске фишки и снова взялась за стаканчик с костями. Чувствуя в атмосфере недобрые признаки, я заключил, что пора брать ситуацию под свой контроль. Я отбросил газету, хлопнул в ладоши, выпрямился и объявил:

– Мне пора в отель! А вам обоим я бы усиленно рекомендовал отправиться поспать. У нас у всех выдался трудный день.

Выходя в прихожую, я мельком заметил удивленное выражение на лице Софи. Через секунду она оказалась рядом:

– Уже уходишь? Ты не остался голодным?

– Прости. Я знаю, ты немало провозилась со стряпней. Но уже поздно. А у меня на завтрашнее утро очень большие планы.

Софи вздохнула, и лицо у нее вытянулось:

– Прости… Вечер не очень-то удался. Прости.

– Не волнуйся. Ты не виновата. Мы все устали. А теперь мне в самом деле пора.

Софи хмуро открыла мне дверь, пообещав позвонить наутро.

Несколько минут я шагал по пустынным улицам, пытаясь вспомнить дорогу в отель. Наконец передо мною показалась знакомая улица, и я начал наслаждаться спокойствием ночи и возможностью побыть наедине со своими мыслями под стук собственных шагов. Но вскоре меня вновь охватила неловкость за то, как окончился вечер. Беда, однако, была в том, что Софи, помимо прочего, умудрилась безнадежно запутать мое тщательно спланированное расписание. И вот заканчивался второй день моего пребывания в этом городе, а я так и не успел сколько-нибудь глубоко изучить аспекты кризиса, по поводу которого мне предстояло высказаться. Я вспомнил, что мне помешали даже встретиться утром с графиней и мэром – и самому послушать хоть что-нибудь из записей Бродского. Правда, у меня все еще оставалось более чем достаточно времени, чтобы поправить положение: впереди было несколько важных встреч (к примеру, с Группой взаимной поддержки граждан), в результате которых ситуация должна была значительно проясниться. Тем не менее не приходилось отрицать, что дел у меня было по горло, и едва ли Софи имела право сетовать на мое не лучшее настроение в конце дня.

Занятый этими размышлениями, я взошел на каменный мост. Остановился, чтобы полюбоваться водой и рядом фонарей вдоль канала, и тут мне подумалось, что я ведь могу откликнуться на предложение мисс Коллинз и заглянуть к ней. Она определенно намекала, что может быть особым образом мне полезна, и теперь, когда мне грозила нехватка времени, основательный разговор с нею существенно ускорил бы дело дав мне всю ту необходимую информацию, которую я уже собрал бы сам, если бы Софи не повернула по-своему. Я вновь вспомнил о гостиной мисс Коллинз, о бархатных шторах, потертой мебели, и мне внезапно захотелось очутиться там в ту же минуту. Я опять побрел по мосту и свернул на темную улицу, думая, что завтра утром зайду к мисс Коллинз при первой же возможности.

III

21

Когда я проснулся, комнату заливал проникший через вертикальные жалюзи яркий солнечный свет. Я едва не запаниковал оттого, что проспал слишком долго. Но тут же вспомнил о вчерашнем решении зайти к мисс Коллинз и встал с постели успокоенным.

Мой новый номер был тесный и куда более душный, чем прежний, и я вновь подосадовал на Хоффмана, заставившего меня сюда переселиться. Однако сейчас вся эта история уже не казалась мне столь важной, как накануне утром, и за туалетом я без труда сосредоточил все мысли на предстоящем свидании с мисс Коллинз, от которого сейчас так много зависело. Меня уже совершенно не волновало то, что я проспал (можно было не сомневаться: силы, восстановленные сном, мне еще понадобятся); хотелось поскорее сесть за плотный завтрак и за едой наметить темы, которые следует обсудить с мисс Коллинз.

Спустившись в столовую, где подавали завтрак, я был удивлен: оттуда доносился шум пылесоса. Двери оказались закрыты, а когда я их приотворил, там обнаружились две женщины в комбинезонах, чистившие ковер. Столики и стулья были сдвинуты к стенам. Не подкрепиться перед такой ответственной встречей? Я вернулся в коридор немало раздраженный и, миновав группу американских туристов, приблизился к конторке портье. Тот сидел и читал журнал, но, увидев меня, вскочил:

– Доброе утро, мистер Райдер.

– Доброе утро. Что, а позавтракать сейчас нельзя? Это, признаться, досадно.

Секунду портье взирал на меня недоуменно, а потом произнес:

– В обычные дни, сэр, в столовой непременно кто-нибудь дежурит, и, несмотря на поздний час, завтрак был бы подан, но сегодня, что и говорить, день особый; почти весь персонал занят подготовкой концертного зала. Мистер Хоффман там тоже с самого утра. Боюсь, хозяйство от этого страдает. К сожалению, до ланча атриум тоже закрыт. Конечно, если речь идет всего лишь о кофе и булочках…

– Все хорошо, – проговорил я холодно. – Мне просто некогда ждать, пока меня обслужат. Придется обойтись сегодня без завтрака.

Портье вновь пустился в извинения, но я жестом прервал его и покинул гостиницу.

Я вышел из отеля на солнце и, только пройдя часть оживленной улицы, сообразил, что не знаю точного адреса мисс Коллинз. Я не был достаточно внимателен поздним вечером, когда нас привозил туда Штефан. Кроме того, сейчас, заполненные пешеходами и машинами, улицы были совершенно неузнаваемы. Помедлив мгновение, я решил обратиться за помощью к прохожим. Вполне возможно, что мисс Коллинз – достаточно известная в городе особа, и кто-нибудь укажет мне дорогу. Я уже собрался остановить идущего мне навстречу мужчину в деловом костюме, но тут почувствовал на плече чью-то руку.

– Доброе утро, сэр.

Обернувшись, я увидел Густава, наполовину скрытого за гигантской картонной коробкой, которую он нес в руках. Дышал Густав с трудом, но чем это объяснялось – тяжелой ношей или поспешностью, с которой он меня догонял, – я сказать не мог. Так или иначе, но Густав не сразу сумел отозваться на мое приветствие и ответить на вопрос, куда он направляется.

– Да вот, несу эту штуковину в концертный зал, – проговорил он наконец. – Крупные предметы отправили вчера вечером фургоном, но еще очень многое требуется. Все утро сную из отеля в концертный зал и обратно. Скажу вам, сэр, там все сами не свои. Предвкушают.

– Приятно слышать. Я тоже весь в ожидании. Но я хотел попросить вас о помощи. Видите ли, я условился с мисс Коллинз встретиться этим утром у нее, но, кажется, забыл дорогу.

– Мисс Коллинз? Так это в двух шагах. В той стороне, сэр. Я вас провожу, если позволите. Нет-нет, не беспокойтесь, сэр, нам по пути.

Коробка, вероятно, была скорее громоздкой, чем тяжелой: Густав зашагал рядом со мной вполне уверенно и легко.

– Я очень рад, сэр, что наши пути пересеклись, – продолжал он. – Правду говоря, есть один вопрос, которого я собирался коснуться. Собственно, я с самой первой нашей встречи об этом думал, но все время отвлекался то на одно, то на другое. Вот и сейчас: вечер уже близко, а я все еще рта не раскрыл. Этот вопрос возник несколько недель назад в Венгерском кафе, на одном из наших воскресных собраний. Незадолго до того стало известно, что вы собираетесь в наш город, и мы, как все прочие, обсуждали эту новость. Кто-то (кажется, Джанни) пересказывал прочитанное в газетах: что вы, дескать, человек очень скромный, совсем не похожий на всяких там примадонн, и что вам есть дело до простых людей. Так он говорил, сэр. Мы сидели вокруг стола ввосьмером или вдевятером (Йозефа в тот раз не было), наблюдали закат над площадью, и, кажется, нам всем одновременно пришла одна и та же мысль. Вначале мы сидели молча как немые; никто не решался высказать ее вслух. Первым заговорил Карл: ему было не привыкать. «Почему бы нам не обратиться к нему с просьбой? Чем мы рискуем? Спросим его, да и все тут. Он, судя по всему, совсем не таков, как тот, другой. Спросим его самого, это наш последний шанс». И мы пустились обсуждать этот вопрос на все лады. Да и потом, сэр, говоря откровенно, стоило нам хоть ненадолго собраться вместе, как эта тема непременно всплывала. Беседуем о чем-нибудь другом, смеемся, а потом разом наступает тишина и становится ясно, что во всех головах вертится одна мысль. Потому-то у меня и неспокойно на душе, сэр. Думалось: я ведь не один раз с вами встречался и даже удостаивался беседы, но все же не набрался храбрости, чтобы высказаться. Сейчас мы здесь, до ожидаемого события каких-нибудь несколько часов, а я все еще не раскрывал рта. Как я объясню это, когда встречусь с ребятами в воскресенье? Собственно, вставая утром с постели, я повторил себе: нужно найти мистера Райдера и высказаться; на карте судьба ребят. Но затем пошла суета, у вас не было ни минуты свободной – и я решил: все, шансов ноль. Так что, сами видите, сэр, у меня были причины обрадоваться, когда наши пути пересеклись. Надеюсь, вы не откажетесь меня выслушать, – и, понятно, если решите, что мы просим невозможного, то все кончено и забыто – ребята поймут.

Мы обогнули угол и очутились на людном бульваре. Когда мы переходили дорогу у светофора, Густав смолк и заговорил только на другой стороне, следуя вдоль ряда итальянских кафе:

– Уверен, сэр, вы догадываетесь, о чем я собираюсь просить. Все, что нам нужно, это небольшое упоминание. Ничего больше, сэр.

– Небольшое упоминание?

– Всего лишь небольшое упоминание, сэр. Как вам известно, мы годы и годы стараемся поменять взгляд горожан на нашу профессию. Скромные достижения уже есть, но в целом перелом еще не наступил, и поэтому, вполне понятно, в наших рядах нарастают усталость и разочарование. Никто из нас не становится моложе, и начинает казаться, что настоящих перемен не будет никогда. Но, сэр, одно только слово, если вы скажете его вечером, может все полностью преобразить. Это означало бы поворотный пункт в истории нашей профессии. Именно так ребята смотрят на ситуацию. Собственно, сэр, иные из нас полагают, что это единственный наш шанс – по крайней мере, для нынешнего поколения. «Когда нам выпадет такая возможность?» – спрашивают они. И вот я здесь, сэр, и говорю это вам. Разумеется, сэр, если вы не чувствуете себя расположенным… Я вполне вас понимаю: ведь, в конце концов, направляясь сюда, вы имели в виду чрезвычайно важные цели и предметы, а то, о чем я говорю, сущий пустяк. Для нас он составляет все, но если смотреть на вещи шире, то, наверное, это мелочь. Если, по-вашему, мы просим невозможного, сэр, пожалуйста, так и скажите – и мы замолкнем раз и навсегда.

Несколько мгновений я размышлял, чувствуя, что Густав не спускает с меня напряженного взгляда из-за края коробки.

– Вы предлагаете мне упомянуть вас хотя бы вскользь во время… во время моего обращения к жителям этого города?

– Два-три слова, сэр, не более.

В идее оказать таким образом услугу пожилому носильщику и его собратьям было, несомненно, нечто импонирующее. После минутного размышления я кивнул:

– Хорошо. Я охотно скажу что-нибудь в вашу поддержку.

– Два-три слова, сэр, не более.

Уяснив суть моего ответа, Густав глубоко втянул в себя воздух и спокойно произнес:

– Мы навсегда останемся вашими должниками, сэр.

Он собирался что-то добавить, но мне вдруг захотелось помешать ему, пусть на время, выразить свою благодарность.

– Да, давайте подумаем о том, как это лучше сделать, – быстро ввернул я, принимая озабоченный вид. – Взойдя на возвышение, я мог бы, например, заявить: «Прежде чем начать, позвольте мне сделать небольшое замечание по поводу одного частного, но не лишенного важности предмета». Что-то в этом роде. Да, это будет самое простое.

Я внезапно с большой ясностью нарисовал себе группу коренастых пожилых мужчин, собравшихся за столом в кафе, и выражение их лиц – сперва недоверчивое, а потом бесконечно радостное – когда Густав сообщает им эту новость. Я вообразил, как сам являюсь среди них, спокойно и скромно, и как они обращают ко мне взгляды. Все это время я не забывал о том, что Густав шагает рядом – несомненно, распираемый желанием закончить благодарственную речь, однако я не давал ему возможности заговорить.

– Да-да. «По поводу частного, но не лишенного важности предмета» – так бы я мог выразиться. «Меня, побывавшего во многих городах мира, насторожила здесь одна особенность…» Хотя «насторожила», наверное, слишком сильное слово. Вероятно, лучше будет сказать «удивила».

– Правильно, сэр, – вставил наконец Густав. – «Удивила» – именно то, что нужно. Никто из нас не желает посеять враждебность. Тем и ценен для нас ваш визит. Видите ли, пусть даже в ближайшие несколько лет наш город посетит еще какая-нибудь знаменитость, пусть даже она снизойдет к просьбе вступиться за наши интересы, можем ли мы надеяться, что этот человек будет обладать вашим тактом, сэр? «Удивила» – именно тот глагол, который требуется, сэр.

– Хорошо, – продолжил я. – И после недолгой паузы я взгляну на них с мягким упреком, так что все присутствующие замолкнут и насторожатся. И наконец я произнесу… произнесу, пожалуй, вот что: «Дамы и господа! Вам, живущим здесь уже много лет, возможно, представляются естественными некоторые обстоятельства, которые сразу бросаются в глаза постороннему…»

Густав внезапно остановился. Сперва я подумал, что его приковало к месту неодолимое желание тут же излить свою благодарность. Но, взглянув на него, я понял, что дело не в этом. Он застыл на месте; голова была повернута, щека плотно прижата к коробке. Глаза Густава сомкнулись, брови он слегка нахмурил, словно производил в уме сложные вычисления. Я заметил, что его кадык медленно ходит вверх-вниз – раз, другой, третий.

– Вам не по себе? – осведомился я, придерживая его сзади. – Боже правый, вам бы лучше где-нибудь присесть.

Я попытался отнять у него коробку, но руки Густава не ослабляли хватки.

– Нет-нет, сэр, – произнес он, не открывая глаз. – Я абсолютно здоров.

– Вы уверены?

– О да, я абсолютно здоров.

Секунды две-три он простоял совершенно неподвижно, потом поднял веки и огляделся, издал слабый смешок и снова двинулся вперед.

– Вы не представляете себе, сэр, что это для нас значит, – заговорил он, когда мы прошли несколько шагов. – И после всех этих лет! – Он с улыбкой потряс головой. – При первой же возможности доведу эту новость до ребят. Работы сегодня невпроворот, но достаточно будет просто звякнуть Йозефу. Он известит остальных. Вообразите себе, сэр, как они это воспримут… Ага, здесь вам нужно свернуть. А мне прямо. О, не тревожьтесь, сэр, я в полном порядке. Мисс Коллинз, как вы знаете, живет вон там, справа. Просто выразить не могу, сэр, как я вам благодарен. Уверен, ребята будут ждать этого вечера с таким нетерпением, какого не испытывали за всю свою жизнь.

Пожелав Густаву всего доброго, я свернул туда, куда он указал. Пройдя несколько шагов, я обернулся. Густав стоял там же, на углу, и провожал меня взглядом из-за коробки. Увидев, что я обернулся, он энергично закивал (махнуть рукой мешала коробка), а потом продолжил путь.

Улица, где я оказался, была застроена в основном жилыми домами. Когда я миновал первые несколько кварталов, движение стало менее оживленным; появились дома с балконами в испанском стиле, которые я помнил с того позднего вечера, когда проезжал мимо в автомобиле Штефана. Дома тянулись квартал за кварталом, и я уже начал бояться, что не узнаю тот дом, перед которым мы стояли тогда с Борисом. Но, неожиданно для самого себя, я замер перед одной из дверей, которую определенно узнал. Мгновение помедлив, я поднялся на крыльцо и через узкие окошки по обе стороны двери попытался заглянуть внутрь.

Обстановка холла выглядела опрятно-безликой, и по ней трудно было о чем-либо судить. Затем я вспомнил, как Штефан с мисс Коллинз беседовали в приемной, прежде чем пройти в глубь дома. Рискуя навлечь на себя подозрения, я одной ногой перешагнул низкую оградку и потянулся вперед, чтобы заглянуть в ближайшее окно. Мне мешал яркий солнечный свет, но все же я различил коренастого человечка в белой рубашке и галстуке, который сидел в кресле лицом к окну. Его взгляд, казалось, встретился с моим, но по бесстрастному лицу трудно было определить, заметил он меня или нет. Осмотр холла и передней гостиной почти ничего не дал, но когда я перенес ногу обратно за оградку и снова взглянул на дверь, то убедился, что она та самая, что мне нужна, и нажал звонок нижней квартиры.

После недолгого ожидания я с радостью увидел через стекло мисс Коллинз, идущую к двери.

– А, мистер Райдер! – сказала она, открывая дверь. – А я уже и не знала, ждать ли вас сегодня.

– Здравствуйте, мисс Коллинз. Я поразмыслил немного и решил воспользоваться вашим любезным приглашением. Но, вижу, у вас уже кто-то есть. – Я указал в сторону приемной. – Может, мне лучше зайти в другое время?

– Ни в коем случае. Я решительно настаиваю, чтобы вы вошли, мистер Райдер. Это по-вашему я занята, а на самом деле сегодня утром у меня на удивление пусто. Сами видите, в приемной всего один посетитель. А сейчас я принимаю молодую пару. Я беседую с ними уже час, но у них такие глубоко укоренившиеся проблемы, столь многое нужно обсудить, однако только теперь нашлась для этого возможность. У меня духу не хватает их поторопить. Но если вы согласитесь подождать в приемной, то скоро мы закончим. – Потом, внезапно понизив голос, мисс Коллинз добавила: – А тот господин, что сейчас сидит в приемной, несчастен и одинок, бедняжка, и ему нужно пару минут, чтобы кто-нибудь выслушал его жалобы, только и всего. Я его быстро спроважу. Он бывает здесь практически каждое утро, я трачу на него массу времени, поэтому он не возражает, если когда-никогда приходится свести визит к минимуму. – Перейдя с шепота на обычную речь, она продолжила: – Будьте добры, входите, мистер Райдер, не стойте на пороге, хотя погода сегодня, как я вижу, замечательная. Если вам захочется и если посетителей больше не будет, мы сможем пойти прогуляться в сад Штернберг. Это под боком, а беседовать нам, я уверена, придется долго. Собственно, я уже немало раздумывала о вашем положении.

– Вы очень любезны, мисс Коллинз. Признаюсь, я подозревал, что этим утром у вас будет много работы, и не явился бы, если б не имел оснований торопиться. Видите ли, – я тяжело вздохнул и потряс головой, – по разным причинам не все удалось мне так, как я первоначально задумал, и вот теперь время идет и… Прежде всего, как вы знаете, мне придется этим вечером выступить с речью, и, буду с вами совершенно откровенен, мисс Коллинз… – Я совсем было замолк, но, заметив на ее лице доброжелательное внимание, с усилием продолжил: – Честно говоря, есть ряд предметов – они касаются местных дел, о которых я желал бы с вами посоветоваться, прежде чем… прежде чем придать… – Тут мне пришлось остановиться, чтобы унять дрожь в голосе. – …придать окончательный вид моему обращению к публике. В конце концов, все эти люди так на меня надеются…

– Мистер Райдер, мистер Райдер! – Мисс Коллинз положила руку мне на плечо. – Пожалуйста, успокойтесь. Прошу вас: войдите в дом. И, будьте добры, хватит переживать. Это вполне понятно, в данный момент вы немного взволнованы – что может быть естественней? Вы так близко принимаете к сердцу чужие проблемы – это говорит в вашу пользу. Не волнуйтесь, мы с вами все обсудим – все, что касается местных дел, только потерпите совсем чуть-чуть. Но пока вот что я вам скажу, мистер Райдер. Мне кажется, вы переживаете зря. Да, на ваши плечи легла немалая ответственность, но ведь в подобном положении вы много раз бывали и прежде – и, насколько мне известно, всегда выходили из него с честью. Почему же сегодня должно случиться иначе?

– Но я и пытаюсь объяснить вам, мисс Коллинз, что теперь все совершенно не так, как раньше. В этот раз мне никак не удавалось освободиться от помех… – Я снова тяжело вздохнул. – Беда в том, что у меня не было возможности подготовиться, следуя обычному порядку…

– Очень скоро мы все это обсудим. Но, мистер Райдер, я уверена, вы преувеличиваете ваши неприятности. О чем вам так уж тревожиться? Вы непревзойденный профессионал, ваш талант признан во всем мире – чего же бояться? Истина заключается в том, – мисс Коллинз снова перешла на шепот, – что люди в таком городке, как этот, будут благодарны за любой знак внимания с вашей стороны. Опишете им свои общие впечатления – и они останутся довольны. Вам нечего бояться.

Я кивнул, понимая, что в ее словах и вправду имеется рациональное зерно, и почти в ту же секунду избавился от нервного напряжения.

– Еще немного, и мы все это обсудим в подробностях. – Мисс Коллинз, не снимая руки с моего плеча, повела меня в приемную. – Я не задержусь, обещаю. Пожалуйста, садитесь и располагайтесь поудобнее.

Я вошел в небольшую квадратную комнатку, залитую светом и заставленную свежими цветами. Выстроенные в ряд кресла, а также журналы на кофейном столике придавали ей сходство с приемной стоматолога или другого врача. При виде мисс Коллинз приземистый человечек тут же вскочил – то ли из вежливости, то ли в надежде, что она пригласит его в гостиную. Я ожидал, что нас представят друг другу, но здесь, видимо, действовал тот же протокол, что и в приемных врача: мисс Коллинз, прежде чем исчезнуть за внутренней дверью, улыбнулась посетителю и извиняющимся тоном пробормотала (обращаясь, судя по всему, к нам обоим): «Я ненадолго».

Коротышка снова сел и уставился в пол. Сначала мне показалось, что он вот-вот заговорит, но он не произнес ни звука, поэтому я отвернулся и сел на плетеный диванчик в нише того самого окна, куда прежде заглядывал. Когда я усаживался, диван ободряюще скрипнул. Мне на колени косо падал поток солнечного света, головой я почти касался большой вазы с тюльпанами. Я сразу же почувствовал себя удивительно уютно и стал относиться к предстоящему вечеру уже совсем не так, как всего лишь несколько минут назад, когда звонил в дверь. Конечно, мисс Коллинз была совершенно права. Город, подобный этому, будет благодарен за все, что бы я ему ни предложил. Едва ли кто-нибудь станет вдумываться в тезисы моей речи или критически их анализировать. Опять же, как указала мисс Коллинз, я и прежде тысячу раз бывал в таких ситуациях. Хуже или лучше подготовленная, моя речь не может не произвести на слушателей должного впечатления. Нежась под солнечными лучами, я все больше успокаивался и не понимал уже, как мог довести себя до таких тревог и волнений.

– Я все думаю, – внезапно обратился ко мне коротышка, – общаешься ли ты сейчас с кем-нибудь из старой компании? С Томом Эдвардсом, например? Или с Крисом Фарли? Или с теми двумя девицами, которые жили на «Затопленной Ферме»?

Тут я понял, что передо мной Джонатан Паркхерст, с которым я бьи довольно хорошо знаком в Англии, когда был студентом.

– Нет, – отозвался я. – Жаль, но я потерял связь со всеми тогдашними знакомыми. Иначе и быть не может, если постоянно кочуешь из страны в страну.

Паркхерст кивнул, однако не улыбнулся.

– Да, наверное. А они все тебя помнят. Да-да. В прошлом году я был в Англии и кое-кого повидал. Похоже, все они регулярно собираются – примерно раз в год. Иногда я им завидую, а чаще радуюсь, что не связан с подобным привычным кругом. Потому-то мне и нравится за границей, что здесь я могу быть кем угодно и не обязан все время корчить из себя шута. Но знаешь, когда я вернулся, когда встретился с ними в пабе, они тут же принялись за старое: «Эй, да это старина Паркерс!» – завопили все разом. Они назвали меня прежней кличкой, будто за эти годы ничто не переменилось. «Паркерс! Старина Паркере!» Передать не в силах, какой галдеж поднялся, едва я вошел. О Боже, это было ужасно! И в ту же секунду я почувствовал, что вновь превращаюсь в жалкого клоуна, а я ведь и сюда-то переселился, чтобы им не быть. Местечко, кстати, совсем недурственное: староанглийский загородный паб, с настоящим камином; вокруг всякие медные причиндалы, старинный меч над каминной полкой; веселый и приветливый хозяин – все, как в добрые старые времена; здесь мне этого очень не хватает. Но остальное… Бог мой, как вспомню – так вздрогну. Они загалдели в полной уверенности, что я вприпрыжку кинусь к их столу и начну корчить из себя шута. И весь вечер наперебой они называли то одно имя, то другое – не для того, чтобы поговорить об этом человеке, а просто так, сотрясали воздух. Или еще: упомянут кого-нибудь и загогочут. Скажут, например, «Саманта» – и давай хохотать и улюлюкать. Потом выкрикнут «Роджер Пикок» – и примутся скандировать, как на футболе. Тьфу, мерзость! Еще того гаже: они ожидали, что я опять стану кривляться, и с этим ничего нельзя было поделать. Похоже, другая роль для меня и не мыслилась; пришлось взяться за старое: пищал на разные голоса, строил рожи и обнаружил, что это у меня до сих пор очень неплохо получается. Думаю, им и в голову не пришло, что здесь я ничем подобным не занимался. Собственно, один из них в точности так и высказался. Кажется, это был Том Эдвардс. Когда все уже вдрызг напились, он хлопнул меня по спине и воскликнул: «Паркерс! Там, где ты живешь, народ, наверное, души в тебе не чает! Паркере!» Наверное, как раз перед этим я и исполнил один из своих номеров – быть может, рассказывал о некоторых здешних особенностях, позабавил немного публику; в общем, вот что он сказал, а остальные расхохотались и никак не могли успокоиться. Да, это было грандиозно. Они все твердили, как им меня недостает, меня и моих замечательных шуток. Мне уже столько лет никто ничего подобного не говорил. Я забыл уже, когда меня в последний раз так принимали – по-дружески, тепло. И все же чего ради я взялся за старое? Я поклялся себе никогда больше этого не повторять, потому-то я сейчас и здесь. Даже по пути в паб, когда я шел по переулку (а вечер был промозглый и мглистый, холод пробирал до костей), я не переставал себе твердить: прошлое, мол, поросло быльем, теперь я уже не тот, что прежде, и я им покажу, каков я стал; я повторял это, стараясь укрепиться в своем решении, но едва я только шагнул через порог и увидел пышущий жаром камин, и они, меня приветствуя, загалдели… А ведь здесь мне было так одиноко. Тут не приходится строить рожи и говорить смешным голосом, но прок-то от всего этого был. Нужно было насиловать себя, но в результате они меня любили, эти несчастные полудурки, мои старые университетские друзья, – их нельзя было разочаровывать, они должны были верить, что я все тот же. Им и во сне не могло бы присниться, что для моих соседей я – надутый скучный англичанин. Вежливый, думают они, но большой зануда. Очень одинокий и очень скучный. Что ж, во всяком случае лучше так, чем снова стать Паркерсом. Гомон – и это жалкое зрелище: группа галдящих немолодых мужчин, и я строю рожи и вещаю идиотскими голосами. Боже мой, тошно и вспоминать! Но я ничего не мог поделать, потому что так давно уже не бывал в окружении друзей. А ты, Райдер, не тоскуешь иногда по прежним денькам? Даже ты, при всех своих успехах? Да, вот что я собирался тебе сказать. Ты, наверное, многих уже подзабыл, а они тебя хорошо помнят. Когда собираются всей компанией, часть вечера непременно посвящают тебе. Да, я сам тому свидетель. Сперва они перебирают много-много других имен; с тебя не начинают – им нужен, знаешь ли, основательный разбег. Делают короткие паузы – прикидываются, будто никого больше не могут вспомнить. Потом наконец кто-то один спрашивает: «А как там Райдер? Кто-нибудь слышал о нем в последнее время?» И тут все, словно сорвавшись с цепи, поднимают жуткий гомон: что-то среднее между улюлюканьем и позывами к рвоте. В этом концерте участвуют все – и повторяется он несколько раз. В первую минуту после упоминания твоего имени ничего другого не происходит. Затем они заливаются смехом, начинают изображать мимикой игру на рояле, приблизительно вот так… – Паркхерст скорчил высокомерную мину и весьма манерно прошелся по воображаемой клавиатуре. – А потом снова начинают давиться. Позже идут рассказики, мелкие эпизоды, кто что о тебе помнит, причем ясно, что эти байки все уже знают, знают наизусть, и никто не забывает, в каком месте снова зашуметь, в каком вставить: «Что? Ты шутишь!» – и так далее. О, они этим по-настоящему упиваются. При мне кто-то вспоминал вечер после выпускных экзаменов, как все собирались выйти, чтобы помочиться на ночь, и увидели тебя, с самым серьезным видом идущего по дороге. И они тебе сказали: «Давай сюда, Райдер, иди, помочись с нами в охотку!», а ты будто бы ответил (рассказчик, кто бы он ни был, делает при этом вот такое лицо), – Паркхерст вновь принял гордый вид, тон его голоса сделался нелепо напыщенным, – ты будто бы ответил: «Нет времени. Мне нужно непременно позаниматься. Из-за этих ужасных экзаменов я уже два дня не подходил к фортепьяно!» Потом они опять начинают гоготать, изображать игру на рояле, а дальше… Не стану рассказывать о других их затеях, просто отвратительных; это гадкая компания, состоящая в основном из злых, разочарованных неудачников.

Пока Паркхерст говорил, у меня в мозгу всплыл осколок воспоминания из студенческих времен, и на минуту я ощутил полное, безмятежное спокойствие, так что некоторое время пропускал его слова мимо ушей. Мне вспоминалось прекрасное утро, чем-то похожее на сегодняшнее, когда я тоже отдыхал на диванчике у окна, откуда струился поток солнечного света. Это происходило в небольшой комнатке старого фермерского дома, который я делил с четырьмя другими студентами. На коленях у меня лежала партитура концерта, которую я уже целый час вяло изучал, все время намереваясь ее бросить и взяться за один из романов девятнадцатого века, пачка которых лежала на дощатом полу у моих ног. Окно было открыто, внутрь проникал легкий ветерок и доносились голоса нескольких студентов, которые сидели на нестриженой лужайке и рассуждали о философии, поэзии или еще о чем-то в том же роде. В комнатушке, кроме дивана, имелся минимум мебели: матрас на полу и – в углу – небольшой письменный стол и стул с прямой спинкой, но ко всему этому я был очень привязан. Частенько пол сплошь покрывали разбросанные по нему книги и журналы, которые я рассматривал в долгие вечера; дверь я обычно оставлял нараспашку, чтобы любой проходящий мимо мог зайти ко мне поболтать. На минуту я закрыл глаза – и меня охватило сильнейшее желание вернуться в тот фермерский домик в окружении полей и высоких трав, где, растянувшись, бездельничают мои товарищи. Лишь через некоторое время слова Паркхерста начали просачиваться в мое сознание. И только тут мне пришло в голову, что о тех самых людях, чьи лица одно за другим всплывали у меня в памяти; тех самых, кого я лениво приветствовал, когда они заглядывали в мою дверь и с кем я час-другой беседовал, обсуждая какого-нибудь писателя или испанского гитариста, – о тех самых людях он и говорит. Но даже и тогда я не перестал испытывать почти сладострастное удовольствие, оттого что сижу на плетеном диванчике в оконной нише и греюсь в лучах солнца, и слова Паркхерста доставляли мне не более чем смутное, едва ощутимое беспокойство.

Он говорил и говорил – и я уже давно не воспринимал его речь, но тут вздрогнул, услышав стук в оконное стекло у себя за спиной. Паркхерст, кажется, решил проигнорировать эти звуки и продолжал свой рассказ, и я тоже пытался их не замечать, как бывает, когда будильник не дает досмотреть интересный сон. Но стук не смолк, и Паркхерст наконец остановился и произнес: «Бог ты мой, да ведь это Бродский – собственной персоной».

Я открыл глаза и обернулся. В самом деле, через окно пристально глядел Бродский. Что-то ему мешало: то ли яркое солнце, то ли дефект собственного зрения. Он прижался лицом к стеклу и обеими руками заслонился от света – но, скорее всего, нас так и не разглядел. Я подумал, что ему почудилась мисс Коллинз – и он надеется привлечь ее внимание.

В конце концов Паркхерст поднялся со словами: – Узнаю-ка я, чего он хочет.

22

Я слышал скрип открываемой Паркхерстом двери и сердитые голоса в прихожей. Наконец Паркхерст вернулся, закатывая глаза и вздыхая.

Следом вошел Бродский. В прошлый раз, в переполненной комнате, он показался мне ниже ростом. Я вновь отметил его странную манеру держаться – слегка склонившись вперед; но видел также, что он совершенно трезв. На нем был алый галстук-бабочка и черный, довольно щегольской костюм, на вид с иголочки. Воротничок белой рубашки стоял торчком: то ли так полагалось по фасону, то ли от избытка крахмала. Бродский держал цветы, взгляд у него был усталый и печальный. На пороге он помедлил и нерешительно оглядел комнату – вероятно, ожидая увидеть мисс Коллинз.

– Она занята, я говорил вам, – произнес Паркхерст. – Знаете, я близко знаком с мисс Коллинз и могу уверенно заявить, что она не захочет вас видеть. – Паркхерст взглянул на меня, ожидая подтверждения своих слов, но я решил не ввязываться и только слабо улыбнулся Бродскому. Лишь после этого Бродский меня узнал.

– Мистер Райдер, – проговорил он и торжественно наклонил голову. Затем снова обратился к Паркхерсту. – Если она там, будьте добры, приведите ее сюда. – Он указал на букет, словно бы тот сам по себе объяснял его настойчивое желание немедленно увидеть мисс Коллинз. – Пожалуйста.

– Я уже объяснил, что ничем не могу вам помочь. Она не захочет вас видеть. Кроме того, она сейчас беседует с другими посетителями.

– Ладно, – пробурчал Бродский. – Ладно. Вы не хотите мне помочь. Ладно.

Он начал медленно подбираться к внутренней двери, за которой прежде скрылась мисс Коллинз. Паркхерст проворно преградил ему дорогу, и на минуту высокая нескладная фигура Бродского и маленькая коренастая Паркхерста пришли в соприкосновение. Паркхерст прибег к самому простому приему: он толкал Бродского руками в грудь. Бродский тем временем положил ладонь Паркхерсту на плечо и смотрел на Дверь, словно бы, находясь в толпе, осторожно выглядывал поверх голов. Все это время он не переставал шаркающими шажками мерно продвигаться вперед, постоянно бормоча при этом «пожалуйста».

– Ну ладно! – крикнул наконец Паркхерст. – Ладно, я пойду и поговорю с ней. Я знаю, что она скажет, но ладно, ладно!

Они разъединились. Потом Паркхерст воскликнул, грозя пальцем:

– Но вы ждите здесь! И ни шагу с места!

Еще раз сверкнув на Бродского глазами, Паркхерст повернулся и вошел в дверь, плотно затворив ее за собой.

Вначале Бродский стоял неподвижно и смотрел на дверь, и я подумал, что он последует за Паркхерстом. Но он отступил и сел.

Некоторое время Бродский, казалось, повторял про себя какие-то фразы, его губы двигались, артикулируя непривычное слово, и я не хотел ему мешать. Периодически он обращал внимательный взгляд на букет, словно бы все зависело именно от него и малейший непорядок привел бы к серьезным нежелательным последствиям. После недолгого молчания он наконец взглянул на меня и произнес:

– Мистер Райдер, очень рад в кои-то веки с вами познакомиться.

– Здравствуйте, мистер Бродский. Как поживаете? Надеюсь, хорошо?

– Ох… – Он вяло махнул рукой. – Не могу сказать, что хорошо себя чувствую. Боль, знаете ли, донимает.

– Вот как? Боль? – Он не отозвался. – Вы говорите о душевной боли?

– Нет-нет, о ране. Ей уже много лет – и она не перестает меня беспокоить. Ужасная боль. Может быть, поэтому я и пил так много. Когда пью, то ее не чувствую.

Я ждал продолжения, но тщетно. Чуть помедлив, я спросил:

– Вы имеете в виду сердечную рану, мистер Бродский?

– Сердечную? Сердце у меня еще ничего. Нет-нет, речь идет о… – Неожиданно он громко рассмеялся. – Понимаю, мистер Райдер. Вы думаете, я выражаюсь фигурально. Нет-нет, я говорил о самой настоящей ране. Много лет назад меня ранили – и очень тяжело. В России. Врачи были никудышные. А рана тяжелая. Как следует ее не залечили. И вот теперь, по прошествии стольких лет, она все еще болит.

– Очень печально. Она вам, наверное, изрядно досаждает?

– Досаждает? – Подумав, он опять рассмеялся. – Можно и так сказать, мистер Райдер, друг мой. Досаждает. Чертовски досаждает. – Он, казалось, внезапно вспомнил о цветах. Погрузив в них нос, он глубоко вдохнул. – Но не будем об этом. Вы спросили, как я поживаю, и я ответил, без намерения пускаться в подробности. Пытаюсь держаться молодцом. Годами я никому не говорил о ране, но теперь постарел и не пью, а боли сделались ужасными. Рану так и не залечили по-настоящему.

– Не может быть, чтобы ничего нельзя было сделать. Вы говорили с врачами? Посещали специалистов?

Бродский снова опустил глаза на цветы и улыбнулся.

– Мне бы хотелось снова переспать с ней, – проговорил он, словно бы забыв о моем присутствии. – Пока мне не стало хуже. Хочу снова с ней переспать.

Наступила неловкая пауза. Потом я сказал:

– Если рана такая старая, мистер Бродский, вряд ли вам может стать хуже.

– Ох уж эти старые раны! – Он содрогнулся. – Годами они ведут себя одинаково. И вы уже думаете, что знаете их вдоль и поперек. Но когда подступает старость, состояние обостряется. Пока что я еще не так плох. Не исключено, что все еще могу любить женщин. Я стар, но иногда… – Он доверительно склонился к моему уху. —Я пробовал. Сам по себе, знаете ли. Да, мне это доступно. Я способен забыть о боли. Видите ли, когда я пил, мой член… не годился ни к черту. Я и не думал ни о чем таком. Только для туалета. Вот и все. Но теперь я в силах, несмотря на боль. Я пробовал, позапрошлой ночью. Я не всегда могу, знаете ли, не всегда и не все. Мой член немолод и так много лет служил только… ну, только для туалета. Ах! – Он откинулся на спинку стула и устремил взгляд поверх моего плеча в окно, откуда лился солнечный свет. В его глазах появилось мечтательное выражение. – Я так хочу снова спать с ней. Но здесь мы жить не станем. Здесь, в этом месте – нет. Я всегда его терпеть не мог. Ну да, я сюда похаживал. Я здесь прогуливался ночью, когда меня никто не видел. Она и понятия не имела, но я часто приходил, застывал под окнами и смотрел. Эта улица и этот дом сделались мне ненавистны. Мы будем жить не здесь. Знаете, я ведь в первый раз пересек порог этого ужасного дома. Почему она выбрала такое место? У нее и вкус-то совсем другой. Мы поселимся за городом. Если она не захочет вернуться на ферму – ладно, найдем что-нибудь другое. Может быть, другой какой-нибудь коттедж. Чтобы вокруг росли трава и деревья – и было где играть нашей зверушке. Ей там будет привольно, не то что здесь. – Бродский внимательно оглядел стены и потолок – вероятно, оценивал качества квартиры. Потом заключил: – Ну что здесь за условия для нашей зверушки? Там, где мы поселимся, будут трава, деревья, поля. Знаете, если через год или полгода боль меня одолеет, член откажет – и я не смогу больше с ней спать, это не важно. Хоть раз бы суметь, и ладно. Хотя нет – одного раза недостаточно, нам нужно вернуться в прошлое. Шесть раз, вот что: шесть раз – и мы все вспомним, и больше мне ничего не нужно. Если кто-то – доктор или Господь Бог – скажет: ты сможешь переспать с ней еще шесть раз, а потом – старость, боль от раны и финиш: он будет годен только для туалета, я не огорчусь. Ладно, скажу я, согласен. Лишь бы снова заключить ее в объятия: шести раз довольно, чтобы мы стали прежними, вернулись в прошлое, а после будь что будет. Так или иначе, у нас останется наша зверушка. Мы не нуждаемся в постели. Это для молодых, кто недостаточно друг друга узнал, кто никогда не переходил от любви к ненависти и обратно. Знаете, я еще способен. Позапрошлой ночью я попробовал, набрался храбрости. До конца не получилось, но я заставил его отвердеть.

Бродский помолчал и кивнул мне с серьезным видом.

– В самом деле? – переспросил я с улыбкой. – Это замечательно.

Бродский откинулся на спинку стула и вновь поглядел в окно. Потом сказал:

– Это совершенно иное – не то, что в молодости. Когда ты молод, ты думаешь о проститутках и о пакостях, которые они умеют вытворять, – обо всем таком. Нынче мне до всего этого нет дела, я хочу от своего члена только одного: спать с ней как прежде; с того места, где тогда остановились, вот и все. Если члену потом потребуется покой, я не против – больше мне не нужно. Я только хочу повторить: хотя бы только шесть раз, этого будет довольно – шесть раз все как прежде. В молодости мы не были великими любовниками. Мы не занимались этим на каждом углу – как, наверное, нынешние молодые люди. Но мы, я бы сказал, хорошо понимали друг друга. Правда, в юности мне иногда надоедало однообразие. Она же, она… она ни за что не хотела попробовать иной способ; я злился, а она не понимала почему. Но теперь я хочу повторить прежнюю последовательность, шаг за шагом, в точности как мы делали прежде. В позапрошлую ночь, когда я, знаете, пытался, я воображал себе эдаких фантастических шлюх, готовых на умопомрачительные штуки, и ничего – ноль. И я подумал: что ж, это понятно. У моего старого члена осталась лишь одна, последняя задача, так зачем дразнить его какими-то проститутками, что ему до них? Одна последняя задача, о ней я и должен думать. Я так и поступил. Лежал во тьме – и вспоминал, вспоминал, вспоминал. Восстановил в памяти то, как мы это делали, шаг за шагом. И мы это повторим. Конечно, наши тела состарились, но я все продумал. Мы сделаем это в точности как прежде. И она должна вспомнить – она все припомнит шаг за шагом, шаг за шагом. Чтобы осмелеть, нам нужно было устроиться в полной темноте, под простыней; это все из-за нее – она была стеснительна, она хотела темноты. А я тогда бывал недоволен, все время подмывало ей сказать: «Ну почему ты не держишься как проститутка? Почему не покажешь себя при свете?» Но сейчас бы я не возражал, мне хочется в точности повторить прежнее: притвориться, будто засыпаем, и лежать неподвижно десять минут, пятнадцать. А потом я вдруг выпалю в темноте что-нибудь отчаянно непристойное. «Я хочу, чтобы они видели тебя обнаженной, – скажу я. – Пьяные матросы в баре. Пьяный сброд в портовой таверне – пусть они увидят тебя голой на полу». Да, мистер Райдер, такие вот слова я говорил внезапно, когда мы лежали, притворяясь, что засыпаем; да, я вдруг прерывал тишину, тут важна неожиданность. Конечно, тогда она была молода, она была красива, а сейчас это звучит странно: пожилая женщина голая на полу таверны, но именно это я и скажу, потому что с этого мы тогда начинали. Она молчала, и я заговаривал снова. «Я хочу, чтобы они все ели тебя глазами. На четвереньках, на полу». Можете себе представить? Хрупкая пожилая женщина! Что бы наши пьяные матросы сказали на это теперь? Но, быть может, те матросы из портовой таверны состарились вместе с нами – и в их глазах она не изменилась, и они ничего не будут иметь против? «Да, они станут глазеть на тебя. Все они!» А потом я к ней притронусь, коснусь бедра. Помню, она любила, когда я трогал ее за бока. Я коснусь ее совсем как прежде, потом придвинусь и шепну: «Я сдам тебя в бордель. Будешь работать там ночь за ночью». Можете себе представить? Но я это скажу, потому что говорил так прежде. И я отброшу одеяло – и склонюсь над ней, раздвину ее бедра, и услышу, наверное, сухой звук – тихий щелчок в бедренном сочленении; кто-то говорил, что она повредила себе бедро, – может, ей уже не развести ноги так широко, как раньше. Но мы постараемся, потому что такой был порядок. Потом я склонюсь ниже и поцелую ее мохнатку; я не жду, что у нее прежний запах, нет, я много думал об этом; запах может быть и нехороший, как у тухлой рыбы; все тело может плохо пахнуть – об этом я думал долго. Да и мое тело, смотрите сами, не в лучшем виде. Кожа шелушится, уж и не знаю почему. Началось это в прошлом году, с головы. Когда я причесывался, из-под гребешка летели огромные хлопья – такие полупрозрачные, как рыбья чешуя. А дальше то же самое пошло по всему телу – локтям, коленям, теперь вот и на груди. И хлопья эти воняют рыбой. Так будет и дальше, я ничего не могу с этим поделать, и ей придется терпеть, а я не стану жаловаться, как бы ни пахла ее мохнатка, и не разозлюсь, что ее бедра не хотят раздвигаться без щелчка; нет, я не пущу в ход силу, будто имею дело со сломанным запором, нет-нет. Мы проделаем это в точности так, как прежде. И мой старый член, быть может, не совсем твердый: когда придет время, она потянется за ним и шепнет: «Да, я согласна! Пусть эти матросы смотрят! Я раззадорю их так, что им станет невмоготу терпеть!» Можете себе представить? Такая, какая она сейчас? Но нам будет все равно. Да и матросы, как я говорил, состарились, должно быть, вместе с нами. Она потянется к нему, моему одряхлевшему члену; в прежние времена он делался крепче железа, ничто на свете не заставило бы его скукожиться, кроме… но в этот раз он, наверное, лишь наполовину отвердеет, большего мне позапрошлой ночью добиться не удалось; кто знает, быть может, этим и придется довольствоваться, но мы постараемся пристроить его на место: оно может захлопнуться как раковина, но мы попытаемся. И точно в нужный момент – его нам подскажет память, даже если ничего не получится, мы будем знать, чем завершить последовательность шагов, потому что к тому времени мы окончательно все вспомним, и нас уже ничто не остановит, даже если ничего не получится и мы просто будем прижиматься друг к другу, это неважно, в нужный момент я скажу: «Они тебя поимеют! Они поимеют тебя – ты слишком долго их дразнила!» И она отзовется: «Да, они меня возьмут, все эти матросы, они возьмут меня!» – и даже если ничего не получится, мы будем обниматься, обниматься и говорить то же, что и в былые времена, и плевать на все. Мой старый член, знаете, может не выдержать этой боли из-за раны, знаете, но пусть: главное, она вспомнит все, шаг за шагом. А у вас, мистер Райдер, нет раны?

Бродский внезапно поднял на меня глаза.

– Раны?

– Меня донимает старая рана. Может, оттого я и пью. Боль нестерпимая.

– Не повезло, – После недолгой паузы я добавил: – Я как-то, во время футбольного матча, сильно повредил палец на ноге. Мне было тогда девятнадцать. Но не то чтобы уж очень серьезно.

– В Польше, мистер Райдер, когда я был дирижером, я уже тогда не верил, что рана заживет. Дирижируя оркестром, я всегда ее трогал, ощупывал. Иногда пощипывал края, даже сжимал их с силой. Если рана не идет на поправку, это понимаешь очень скоро. Музыка – я не внушал себе иллюзий, даже когда был дирижером, – всего лишь утешение, не больше. Она помогала только на время. Мне нравилось ощупывать, бередить рану; она меня притягивала. Хорошая рана способна притянуть тебя, зачаровать. День ото дня она меняется. Каждый раз она выглядит чуть иначе. Что-то изменилось? – спрашиваешь ты себя. Быть может, она наконец затягивается? Ты рассматриваешь ее в зеркале и видишь изменения. Но потом ты ее трогаешь и понимаешь: нет, вот она, твоя старая приятельница, все та же. Ты повторяешь это из года в год – и становится ясно, что исцеления ждать не приходится, и ты от этого устаешь. До чертиков устаешь. – Он примолк и снова взглянул на букет. Потом повторил: – Так устаешь… А вы не устали, мистер Райдер? Так устаешь…

– Может быть, – проговорил я неуверенно, – мисс Коллинз под силу излечить вашу рану.

– Ей? – Бродский хохотнул и снова замолк, а после паузы спокойно продолжил: – Нет, она будет как музыка. Послужит утешением. Чудесным утешением. Это все, чего я сейчас жду. Утешения. Но исцелить? – Он покачал головой. – Друг мой, если бы я показал вам свою рану (а я готов), вы убедились бы, что залечить ее невозможно. Невозможно с медицинской точки зрения. Все, чего я хочу, чего жду, это утешения. Пусть даже такого, как я сказал: с наполовину твердым и вроде дансинга. Еще шесть раз, шесть раз – и довольно. А потом пусть моя рана делает что хочет. У нас будут к тому времени наша зверушка, трава, поля. И как только она могла выбрать себе такое место?

Бродский опять осмотрелся и потряс головой. Новая пауза затянулась, наверное, на две-три минуты. Я собирался заговорить, но тут он внезапно, не вставая со стула, подался вперед:

– Мистер Райдер, у меня был пес, Бруно, он умер. Я… я до сих пор его не похоронил. Он лежит в коробке, вроде гробика. Он был добрым товарищем. Всего лишь пес, но добрый товарищ. Я планировал скромную церемонию, просто проститься. Ничего особенного. Бруно – он остался в прошлом, но небольшая церемония, просто чтобы проститься, разве повредит? Мистер Райдер, я хотел попросить вас. Маленькая услуга – мне и Бруно.

Вдруг дверь отворилась – и в комнату вошла мисс Коллинз. Мы с Бродским вскочили, а к мисс Коллинз присоединился Паркхерст и закрыл за собой дверь.

– Мне очень жаль, мисс Коллинз, – произнес он, награждая Бродского злобным взглядом. – Я говорил, что вас нельзя беспокоить, но он ничего не послушал.

Бродский в принужденной позе стоял посреди комнаты. Когда мисс Коллинз приблизилась, он отвесил поклон, в котором заметны были следы незаурядного изящества. Он протянул ей букет со словами:

– Скромный подарок. Я сам их собрал.

Мисс Коллинз взяла цветы, но даже и не посмотрела на них.

– Я должна была предвидеть, мистер Бродский, что вы явитесь, – проговорила она. – Вчера я была в зоопарке, и теперь вы решили, что можете не церемониться.

Бродский опустил глаза:

– Времени почти не осталось. Мы не можем позволить себе бросать его на ветер.

– Для чего не осталось времени, мистер Бродский? Просто смешно – явиться сюда таким манером. Вам должно быть известно, что по утрам я занята.

– Пожалуйста. – Он поднял ладонь. – Пожалуйста. Мы уже старики. Не нужно спорить, как раньше. Я пришел просто-напросто подарить тебе цветы. И кое-что предложить. Вот и все.

– Предложить? О чем вы говорите, мистер Бродский?

– Всего лишь встретиться со мной днем на кладбище святого Петра. Полчаса, не дольше. Побыть вдвоем и обсудить некоторые вопросы.

– Нам нечего обсуждать. Мне, без сомнения, не следовало ходить вчера в зоопарк. Я совершила ошибку. Вы сказали «кладбище»? Бога ради, что за место для свиданий? Вы, похоже, окончательно рехнулись? Ресторан, кафе, возможно, сад или озеро – это понятно. Но кладбище!

– Прошу прощения, – Бродский выглядел по-настоящему расстроенным. – Я не подумал. Я забыл. То есть я забыл, что кладбище святого Петра – это кладбище.

– Хватит нести бред!

– Я имею в виду, что часто там гулял: нам было там так спокойно. Бруно и мне. Даже когда дела не складывались, я шел туда, и на душе становилось легче: это такое мирное, красивое место: мы оба его любили. Поэтому я и предложил. Ей-богу, я совсем забыл. О том, что там мертвецы.

– И что мы, по-вашему, должны там делать? Сидя на надгробиях, вспоминать старые времена? Мистер Бродский, в самом деле, вам нужно было дважды подумать, прежде чем такое предлагать.

– Но нам там очень нравилось. Бруно и мне. Мне казалось, тебе понравится тоже.

– А, понятно. Ваша собака умерла, и вы хотите, чтобы я ее заменила.

– Я ни о чем таком не думал. – Покорная мина на лице Бродского внезапно сменилась вспышкой нетерпения. – Я ни о чем таком не думал, и ты это знаешь. Ты всегда так делала. Час за часом я ломал себе голову, пытаясь изобрести для нас что-то хорошее, а потом ты издевалась и высмеивала мою идею. Если б ее высказал кто-нибудь другой, ты бы восторгалась. Ты всегда так поступала. Как в тот раз, когда я достал для нас кресла в первом ряду на концерте Кобылянского…

– Это было больше тридцати лет тому назад. С какой стати ты сейчас об этом вспомнил?

– Но это тот же случай, один к одному. Я придумывал для нас что-нибудь хорошее, потому что прекрасно знаю: в глубине души ты любишь все необычное. А потом ты меня высмеивала. Быть может, потому, что мои идеи, как с кладбищем, затрагивали твои потаенные чувства и ты понимала, что я тебя раскусил. И ты делала вид…

– Чушь! Не понимаю, чего ради мы об этом говорим. Наше время давно прошло, и нам не о чем беседовать, мистер Бродский. Затрагивает идея с кладбищем мои потаенные чувства или нет, я не могу там с вами встретиться, потому что нам нечего обсуждать…

– Я просто хотел объяснить. Почему все так получилось, почему я так себя вел…

– Вы опоздали, мистер Бродский. По меньшей мере на двадцать лет. Кроме того, мне невмоготу еще раз выслушивать эти ваши извинения. Даже и сегодня, уверена, меня от них бросит в дрожь. Многие годы извинения в ваших устах означали не конец, а начало. Начало новых мук и унижений. Почему бы вам не оставить меня в покое? Просто-напросто уже слишком поздно. А еще, с тех пор как вы бросили пить, у вас появились какие-то дикие наряды. Что это за одежду вы носите?

Бродский помедлил, потом отозвался:

– Я приобрел то, что мне посоветовали. Люди, которые мне помогали. Я намерен снова стать дирижером. И одеваться должен так, чтобы окружающие видели во мне дирижера.

– Я едва удержалась, чтобы не сказать вам об этом вчера в зоопарке. Это нелепое старое пальто! Кто вам его сосватал? Мистер Хоффман? Право же, вам следовало бы разумнее относиться к своему внешнему виду. Эти люди выряжают вас как пугало, и вы им это позволяете. Ну посмотрите на себя! Что за смехотворный костюм! И вы воображаете, будто он делает вас похожим на музыканта?

Бродский обиженно бросил взгляд на свой костюм, затем произнес:

– Ты состарилась и не разбираешься в современной моде.

– Такова прерогатива старых: критиковать молодежную одежду. Смешно только, что в нее вырядились именно вы. Ей-богу, так не годится, это не ваш стиль. Говоря откровенно, мне кажется, горожане предпочли бы видеть вас одетым так, как несколько месяцев назад. А именно – в живописных лохмотьях.

– Не смейся надо мной. Я не тот, что прежде. Скоро я, наверное, снова буду дирижером. И вот так я сейчас одеваюсь. Когда я смотрелся в зеркало, то думал, что одет как надо. Ты забыла, что в Варшаве я приблизительно так и одевался. Носил галстук-бабочку вроде этого. Ты уже не помнишь.

На секунду взгляд мисс Коллинз погрустнел.

– Конечно, не помню, – отозвалась она. – С какой стати мне помнить? В последующие годы у меня накопилось много куда более интересных впечатлений.

– Твое платье, – произнес Бродский внезапно. – Оно очень хорошее. Очень элегантное. Но туфли… с туфлями, как обычно, беда. Ты никогда не соглашалась с тем, что у тебя толстые лодыжки. Для такой изящной женщины они слишком толстые. И вот, пожалуйста, взгляните! – Он указал на ноги мисс Коллинз.

– Довольно ребячиться. Вы что, вспомнили Варшаву, где вам стоило только сделать замечание – и я перед самым выходом из дома второпях переодевалась с ног до головы? Вы живете прошлым, мистер Бродский! Думаете, ваше мнение о моей обуви меня хоть немного волнует? И не воображайте, что я до сих пор не разгадала вашу хитрость: намеренно приберечь свое замечание на самый конец. Конечно, тогда я в страшной спешке накидывала на себя первое, что попадалось под руку. И только потом, уже в машине или в концертном зале, мне приходило в голову, что тени для век не сочетаются с платьем, а ожерелье несовместимо с туфлями. Но в те дни для меня не было ничего важнее. Жена дирижера! Для меня это было исключительно важно, и вы это знали. Думаете, я не понимаю сегодня, что вы делали тогда? Твердили: «Хорошо, хорошо, очень мило» – до самой последней минуты. Точно так же и сейчас. «Твои туфли – это беда!» Как будто вы в этом разбираетесь! Что вы можете знать о современной моде, если не просыхали последние два десятка лет?

– И все же, – произнес Бродский, в чьем голосе появились властные нотки, – все же я говорю дело. В таких туфлях нижняя часть твоей фигуры выглядит просто нелепо. Это правда.

– Посмотрели бы лучше на свой клоунский костюм! Сшито в Италии, можно не сомневаться. В таких любят щеголять молодые балетные танцоры. И вы думаете, он поможет вам выглядеть респектабельно в глазах здешнего общества?

– Идиотские туфли. Ты похожа на игрушечного солдатика на массивной подставке, чтобы не свалился.

– Все, вам пора убираться! Как вы посмели явиться сюда и испортить мне утро! У меня находится молодая пара; они очень расстроены и более чем когда-либо нуждаются в моем совете, а вы нам мешаете. Это наш последний разговор. Я совершила ошибку, что встретилась с вами вчера в зоопарке.

– На кладбище. – Бродский внезапно заговорил отчаянным голосом. – Ты должна сегодня со мной встретиться. Ну да, я не подумал о мертвецах, не подумал. Но я тебе объяснил. Нам нужно поговорить до… до сегодняшнего вечера. А иначе как я смогу? Как? Неужели ты не понимаешь, насколько важен этот день? Нам необходимо поговорить, ты должна со мной встретиться…

– Вот что! – Паркхерст шагнул вперед и уставился на Бродского. – Вы слышали, что сказала мисс Коллинз. Она попросила вас покинуть ее жилище. Уйти с ее глаз, уйти из ее жизни. Она слишком хорошо воспитана, чтобы заявить вам об этом прямо, вот я и говорю за нее. После всего, что вы совершили, у вас нет никакого, ни малейшего права предъявлять ей подобные требования. Как смеете вы предлагать ей встречу, словно бы ничего не случилось? Может, вы станете утверждать, что были слишком пьяны и ничего не помните? Хорошо, тогда я вам напомню. Не так давно вы стояли здесь на улице, мочились на стенку и кричали непристойности в это самое окно. В конце концов вас увела полиция, уволокла прочь, а вы продолжали выкрикивать гнусности о мисс Коллинз. С тех пор не прошло еще и года. Не сомневаюсь, вы решили, что мисс Коллинз успела забыть. Но уверяю вас, это лишь один из инцидентов в ряду подобных. Что же касается ваших вкусов в одежде, то меньше трех лет назад вас нашли в Фольксгартене в измаранном засохшей рвотой костюме, отнесли в церковь Святой Троицы и обнаружили на вас вшей, так ведь? И по-вашему, мисс Коллинз станет прислушиваться к тому, что такой человек говорит о ее манере одеваться? Давайте, мистер Бродский, посмотрим правде в лицо: если мужчина пал так низко, ему уже не подняться. Вам ни за что не вернуть себе женскую любовь: заявляю это, поскольку имею некоторое право. Вам никогда не вернуть даже ее уважения. Жалость – может быть, но не более. Дирижер! По-вашему, жители этого города способны видеть в вас кого-то еще, помимо безнадежного, конченого изгоя? Позвольте вам напомнить, что четыре – нет, уже пять – лет назад вы напали на мисс Коллинз вблизи Банхофсплатц и, если бы не два студента, случайно проходивших мимо, серьезно бы ее поранили. Размахивая кулаками, вы не переставали орать мерзкие…

– Нет, нет, нет! – взревел Бродский, затыкая себе уши.

– Вы орали мерзкие непристойности – сплошная грязь, извращенчество. Шли разговоры, что вас следовало бы посадить за это в тюрьму. А потом, разумеется, случай с телефонной будкой на Тильгассе…

– Нет, нет!

Бродский сгреб Паркхерста за лацканы, и тот испуганно отпрянул. Никаких других агрессивных действий Бродский не предпринял, но продолжал цепляться за пиджак Паркхерста, как за спасательный крут. Несколько секунд Паркхерст высвобождался от хватки. Когда ему это удалось, Бродский сразу как-то осел. Он закрыл глаза и вздохнул, а потом повернулся и молча вышел из комнаты.

Оставшись втроем, мы сначала молчали, не зная, что делать и говорить. Шум захлопнувшейся за Бродским входной двери вернул нас к жизни, и мы с Паркхерстом двинулись к окну.

– Вот он идет, – сообщил Паркхерст, прижимаясь лбом к стеклу. – Не беспокойтесь, мисс Коллинз, он не вернется.

Мисс Коллинз, казалось, не слышала. Она приблизилась к двери, потом повернула назад.

– Пожалуйста, простите, я должна… я должна… – Вялыми, как во сне, шагами она подошла к окну и выглянула наружу. – Пожалуйста, мне нужно… Видите ли, я надеялась, вы поймете…

Она не обращалась ни к кому в отдельности. Потом, преодолев замешательство, произнесла:

– Мистер Паркхерст, вы не имели права так разговаривать с Лео. За последний год он проявил огромное мужество. – Наградив Паркхерста уничтожающим взглядом, она вышла. Через минуту мы услышали, как Дверь опять хлопнула.

Я не отрывался от окна и наблюдал, как удалялась мисс Коллинз. Она увидела Бродского, который успел уйти довольно далеко, и ускорила шаги, поскольку, наверное, считала унизительным его окликать. Но Бродский, с его странной кособокой походкой, продвигался на удивление быстро. Он явно был обескуражен и никак не ждал, что мисс Коллинз поспешит ему вслед.

Мисс Коллинз, совсем запыхавшаяся, миновала ряд жилых домов, потом лавки в конце улицы, однако расстояние между нею и Бродским если и сократилось, то ненамного. Бродский продолжал мерно шагать: обогнул угол, где я расстался с Густавом, и добрался до итальянских кафе на широком бульваре. Толпа на тротуаре стала еще гуще, но Бродский не поднимал глаз, ежесекундно рискуя с кем-нибудь столкнуться.

Только когда Бродский приблизился к переходу, мисс Коллинз поняла, что не сможет его догнать. Остановившись, она сложила ладони рупором, но тут, казалось, ее охватили сомнения; вероятно, она не знала, кричать ли ей «Лео» или, как во время разговора, «мистер Бродский». Несомненно, инстинкт подсказал ей, как действовать в таком безотлагательном случае, поскольку она закричала: «Лео! Лео! Лео! Пожалуйста, подожди!».

Бродский с ошеломленным видом обернулся, и мисс Коллинз подбежала к нему. Она все еще не выпускала из рук букет, и Бродский, растерявшись, потянулся за ним, словно предлагая избавить ее от ноши. Но мисс Коллинз не рассталась с букетом – и, хотя и задыхалась, произнесла совершенно спокойным тоном: «Мистер Бродский, пожалуйста. Пожалуйста, подождите».

На мгновение оба неловко застыли, внезапно заметив прохожих, многие из которых глазели на них, иные – даже не скрывая своего любопытства. Потом мисс Коллинз указала рукой обратно, в сторону своего дома, и мягко проговорила: «Сад Штернберг очень красив в это время года. Почему бы нам не пойти туда и не поговорить?»

Оба двинулись в том направлении, а вслед им глядело все больше любопытных глаз. Мисс Коллинз держалась на шаг-другой впереди Бродского, и оба радовались в глубине души, что есть предлог ненадолго оттянуть разговор. Они завернули за угол той улицы, где жила мисс Коллинз, и вскоре, миновав лавки, достигли многоквартирных домов. Пройдя квартал или два, мисс Коллинз остановилась у железной калитки, находившейся не у самого тротуара, а немного в глубине.

Она положила руку на задвижку, но, прежде чем открыть калитку, слегка помедлила. Мне пришло в голову, что Бродский и представить себе не может, насколько важна для нее прогулка, которую они только что вместе совершили, и тот факт, что они стоят бок о бок у входа в сад Штернберг. Ведь, по правде, короткий путь от оживленного бульвара до маленькой железной калитки она совершала в мыслях множество раз – и началось это с вечера накануне Иванова дня, когда они столкнулись перед ювелирной лавкой. Миновали годы, но она не забыла, с каким наигранным равнодушием он тогда отвернулся и сделал вид, что сосредоточенно изучает витрину.

В ту пору – за год до того, как Бродский начал пить и буянить, – главной особенностью всех их контактов оставалось это демонстративное равнодушие. Вот и в упомянутый вечер, хотя ей уже неоднократно являлась мысль, что пора в той или иной форме помириться, она тоже отвела взгляд и прошла мимо. И только дальше, напротив итальянских кафе, уступила любопытству и оглянулась. Тогда ей стало ясно, что он за ней следует. Он вновь разглядывал витрину, но не ту, Дальнюю, а расположенную в двух шагах.

Мисс Коллинз замедлила шаги, ожидая, что рано или поздно Бродский ее обгонит. Но он не показывался, и у перекрестка она вновь оглянулась. В тот день, как и сегодня, широкий, залитый солнцем тротуар был заполнен народом, но она все же увидела, – и испытала при этом удовлетворение, – как он резко остановился и обратил взгляд на соседний цветочный киоск. Невольно улыбнувшись, она завернула на свою улицу и сама удивилась тому, как легко стало на душе. Перейдя на прогулочный шаг, она тоже принялась заглядывать в витрины. Она по очереди рассмотрела витрины кондитерского магазина, лавки игрушек и мануфактурной лавки (книжный магазин появился там позднее), все время думая о том, какую первую фразу произнесет, когда он наконец приблизится. Она остановилась на словах: «Лео, какие же мы дети». Но, усмотрев в этой фразе излишнюю рассудочность, решила добавить иронии: «Похоже, мы направляемся в одну и ту же сторону» – или что-то в этом духе. Бродский появился из-за угла, держа в руках яркий букет. Быстро отвернувшись, она возобновила путь, на этот раз в умеренном темпе. Когда же мисс Коллинз приблизилась к своей двери, она впервые за день разозлилась на Бродского. Она так четко и удачно спланировала, чем будет заниматься во второй половине дня. Ну почему он не выбрал для объяснения другое время? Она снова исподтишка оглядела улицу и обнаружила, что Бродский по-прежнему отстает ярдов на двадцать, не меньше.

Она закрыла за собой дверь и, преодолев искушение выглянуть в окно, поспешила в ванную комнату, расположенную в задней части здания. Там она посмотрелась в зеркало и постаралась овладеть собой. Потом она отправилась в коридор и застыла в настороженной позе. Дверь в дальнем его конце была открыта нараспашку, и мисс Коллинз видела купавшуюся в солнечных лучах приемную, окно-фонарь и сквозь него тротуар, где, спиной к дому, расхаживал туда-сюда Бродский, словно бы кого-то ожидая. Некоторое время она не двигалась, внезапно со страхом вообразив, что он повернется, заглянет в окно и ее увидит. Тут он скрылся, а она стала машинально рассматривать фасады домов напротив, напряженно ожидая звонка.

Прошла минута, но колокольчик молчал, и в мисс Коллинз снова шевельнулся гнев. Она поняла: Бродский ждет, что она выйдет и пригласит его. Она снова заставила себя успокоиться и, обдумав происходящее, решила не показываться, пока он не позвонит.

Она ждала еще несколько минут. Сама не зная зачем, вернулась в ванную, потом вновь в коридор. Когда стало ясно, что Бродский ушел, она медленно направилась в прихожую.

Открыв дверь и поглядев направо и налево, мисс Коллинз удивилась тому, что Бродского нигде не было видно. Против ожидания, он не притаился у какого-нибудь соседнего дома и даже не оставил на крыльце букет. В тот момент ей не стало досадно. Напротив, она облегченно вздохнула, приятно взволнованная тем, что процесс примирения начался, но ни малейшей досады не ощутила. Собственно, когда она опустилась на стул в приемной, ей сделалось радостно оттого, что она не сдала своих позиций. Подобные мелкие победы, сказала она себе, очень важны: они помогут избежать повторения прошлых ошибок.

Лишь несколько месяцев спустя ей пришло в голову, что в тот день она поступила опрометчиво. Эта мысль была смутной, и мисс Коллинз не стала на ней сосредоточиваться. Но протек месяц, другой, и воспоминания о вечере накануне Иванова дня завоевывали все большее место в ее сознании. Ее роковой ошибкой, как она заключила, было то, что она скрылась за дверью. Она слишком многого от него ожидала. Поступить так значило чрезмерно многого от него хотеть. Проведя Бродского как на привязи за угол и мимо лавок, она должна была затем помедлить у калитки, убедившись предварительно, что он ее видит, и войти в сад Штернберг. Тогда бы он, несомненно, за ней последовал. Вначале они, быть может, блуждали бы среди кустов молча, но потом, рано или поздно, обязательно бы разговорились. И рано или поздно он вручил бы ей цветы. Все двадцать с лишним лет, прошедших с тех пор, стоило мисс Коллинз взглянуть на эту калитку, как у нее в груди что-то слегка сжималось. И в то утро, когда она наконец повела Бродского в сад, ее не покидало чувство, будто она совершает некий торжественный акт.

Сад Штернберг, занявший такое важное место в воображении мисс Коллинз, не представлял собой, однако, ничего выдающегося. Это было квадратное пространство, большей частью забетонированное, размером с обычную автомобильную стоянку при супермаркете. Оно не служило ни удобству, ни красоте, будучи интересным разве что для садоводов. Там не было ни травы, ни деревьев, только ряды клумб, – и, лишенный тени, сад ближе к полудню превращался в настоящее пекло. Но мисс Коллинз, оглядев цветы и цветочные кустики, от восторга даже захлопала в ладоши. Бродский аккуратно закрыл за собой калитку и окинул сад не столь одобрительным взглядом, но, по-видимому, остался доволен тем, что тут не было посторонних, если не считать жителей соседних домов: кто-то из них мог выглянуть в окно.

– Я иногда привожу сюда своих посетителей, – проговорила мисс Коллинз. – Здесь чудесно. Некоторые образчики очень редкие: таких нет больше нигде в Европе.

Она шла медленно, любуясь цветами, а Бродский почтительно отставал на несколько шагов. Еще недавно они в присутствии друг друга испытывали скованность; теперь же от нее не осталось и следа, так что случайный прохожий, заглянувший за ограду, решил бы, что привычную прогулку по солнышку совершает пожилая пара, уже много лет состоящая в супружестве.

– Вам, конечно, – продолжала мисс Коллинз, замедлив шаги у одного из кустов, – сады вроде этого никогда не нравились, не так ли, мистер Бродский? Вы не одобряете окультуренную природу.

– Ты не хочешь называть меня Лео?

– Хорошо, Лео. Нет, ты предпочитаешь естественность. Но, видишь ли, некоторые образчики просто не выжили бы без тщательного ухода и присмотра.

Бродский серьезно осмотрел лист, которого касалась мисс Коллинз. Потом спросил:

– Помнишь тот книжный магазин? Каждое воскресное утро после кофе в «Праге» мы его навещали. Куда ни глянь, все вокруг забито пыльными книгами. Помнишь? Тебе там надоедало, и ты раздражалась, но все же каждое утро после кофе в «Праге» мы туда отправлялись.

Несколько секунд мисс Коллинз молчала, затем усмехнулась и медленно побрела дальше.

– Головастик, – проговорила она. Бродский заулыбался.

– Головастик, – повторил он, кивая. – Так оно и было. Если бы мы сейчас туда вернулись, то, может, обнаружили бы его на старом месте, за столом. Головастик… Ты когда-нибудь спрашивала, как его зовут? Он был всегда так любезен с нами. А ведь мы не купили ни одной книги.

– Только однажды он на нас крикнул.

– Крикнул? Я не помню. Головастик всегда был так вежлив. А мы не купили ни одной книги.

– Ну да. Однажды лил дождь, мы вошли – и вели себя крайне осторожно, чтобы не закапать книги; отряхнули у входа пальто, но он, видать, был в дурном настроении и все равно на нас накричал. Не помнишь? Он кричал, что я англичанка. Он вел себя очень грубо, но только в то утро. На следующее воскресенье он как будто все забыл.

– Забавно. У меня это выпало из памяти. Головастик… Мне он вспоминается робким и вежливым. А того, о чем ты рассказываешь, я совершенно не помню.

– Может быть, я ошибаюсь. Наверное, я его с кем-нибудь путаю.

– Скорее всего. Этот Головастик был сама любезность. Он бы никогда себе такого не позволил. Кричать, что ты англичанка? – Бродский потряс головой. – Нет, он всегда был предельно учтив.

Мисс Коллинз снова остановилась, обратив внимание на какое-то растение.

– Тогда таких людей было полно, – произнесла она наконец. – Именно таких. Они бывали вежливы до крайности, сама терпимость. Рассыпались в любезностях, готовы были из кожи вон вылезти ради тебя, но в один прекрасный день, без особых причин – из-за погоды, к примеру, – вдруг взрывались. Потом вновь приходили в норму. Таких было без счета. Возьми хоть Анджея. Он был как раз такой.

– Анджей был сумасшедший. Знаешь, я где-то читал, что он погиб в дорожной аварии. Да, читал в польском журнале, лет пять-шесть назад. Погиб в автомобильной катастрофе.

– Печально. Думаю, нет уже многих из тех, кого мы знали в прежние дни.

– Мне нравился Анджей. В польском журнале было самое краткое сообщение, что он погиб. Авария. Я огорчился. Вспомнил те вечера на старой квартире. Как мы кутались в пледы, пили кофе, примостившись среди груд книг и журналов, и болтали-болтали. О музыке и литературе. Час тек за часом, мы глазели в потолок и болтали без конца.

– Я уходила спать, но Анджей не трогался с места. Иногда он оставался до рассвета.

Мисс Коллинз улыбнулась, потом вздохнула:

– Как печально, что он погиб!

– Это был не Головастик, – продолжал Бродский. – Это был смотритель в картинной галерее. Это он на нас накричал. Странный был какой-то: вечно делал вид, будто нас не узнает. Помнишь? Даже после представления «Лафкадио». Официанты, таксисты – все норовили пожать мне руку, но в галерее – ничего подобного. Он глядел на нас с каменным лицом – всегдашнее его выражение. И в конце, когда дела пошли плохо, мы явились в дождливый день, и он на нас накричал. Заявил, будто мы наследили на полу. И не в первый раз, это тянется годами, во время дождя мы разводим грязь – и он сыт этим по горло. Именно он, а вовсе не Головастик, накричал на нас и обвинил тебя в том, что ты англичанка. Головастик всегда был любезен, с начала и до конца. Помню, он пожал мне руку, как раз перед нашим отъездом. Помнишь? Мы пришли к нему в лавку в последний раз, ему это было известно, и он вышел из-за стола и пожал мне руку. Мало кто пожал бы мне руку в те дни, но он пожал. Он был сама любезность, этот Головастик, с начала и до конца.

Мисс Коллинз прикрыла глаза ладонью и всмотрелась в дальний конец сада. Потом снова неспешно двинулась вперед со словами:

– Да, приятно вспомнить прошлое. Но жить в нем нельзя.

– Но ты это помнишь, – сказал Бродский. – Помнишь Головастика, книжную лавку. А гардероб? Упавшую дверцу? Ты все помнишь, так же как и я.

– Кое-что помню. А кое-что, конечно, подзабылось. – В ее голосе появились настороженные ноты. – Были вещи, даже в те времена, которые лучше забыть.

Бродский, по-видимому, был согласен:

– Наверное, ты права. В прошлом было много всего. Я стыжусь, ты знаешь, что я стыжусь – ну и хватит об этом. Довольно о прошлом! Давай лучше решим насчет зверушки.

Мисс Коллинз продолжала идти на несколько шагов впереди Бродского. Затем она остановилась и обернулась:

– Если хочешь, я встречусь с тобой во второй половине дня на кладбище. Но не придавай этому слишком большого значения. Не думай, что я согласна насчет зверушки или насчет чего-нибудь еще. Но я вижу, тебя волнует предстоящий вечер и ты нуждаешься в том, чтобы поговорить с кем-либо о своих тревогах.

– В последние несколько месяцев мне чудились гусеницы, но я не прекращал усилий. Я готовился. И все это пойдет коту под хвост, если ты не вернешься.

– Я согласилась только встретиться с тобой сегодня во второй половине дня. Ненадолго – может быть, на полчаса.

– Но ты поразмыслишь. До нашей встречи. Ты будешь размышлять. О животном и обо всем остальном.

Мисс Коллинз отвернулась и долго изучала еще какой-то кустик. Наконец она сказала:

– Хорошо. Я подумаю.

– Ты ведь знаешь, мне досталось. Было тяжело. Иногда хотелось умереть, чтобы не мучиться, но я упорствовал: на этот раз знал, куда двигаться. Я снова стану дирижером. Ты вернешься. Все будет как прежде, даже лучше. Временами мне было ужасно – гусеницы, да что там долго рассуждать. Детей у нас нет. Так возьмем зверушку.

Мисс Коллинз вновь сошла с места, Бродский на этот раз не отставал и напряженно заглядывал ей в лицо. Мисс Коллинз, похоже, собиралась заговорить, но в этот миг у меня за спиной послышался голос Паркхерста:

– Ты знаешь, я никогда к ним не присоединяюсь. То есть когда они, по своему обыкновению, на тебя напускаются. Я не смеюсь, даже не улыбаюсь, вообще держусь в сторонке. Ты можешь думать, что это просто слова, но это правда. Они мне отвратительны со своими повадками. А этот гам! Стоит мне войти, как снова начинается галдеж. Не подождут и минуты, всего лишь шестидесяти секунд, а то бы я показал им, что переменился. «Паркерс! Паркерс!» До чего же они мне противны…

– Послушай, – заговорил я, внезапно озлобившись, – если они стоят тебе поперек горла, что же ты с ними не объяснишься? В следующий раз не будь таким безропотным. Скажи им, пусть прекратят галдеж. Почему их так задевает мой успех? Так и спроси! И для пущего эффекта сделай это посреди своей клоунады. Да, трави анекдоты, строй рожи, вещай на разные голоса, а потом возьми и задай эти вопросы. Пока они хохочут, хлопают тебя по спине в восторге от того, что ты ничуть не переменился, – тут-то и заговори. Спроси их в лоб: «Почему вы не можете пережить успех Райдера?» Вот как нужно поступить. Ты не только окажешь мне услугу, но и красивым ходом продемонстрируешь этим дуракам, что за шутовскими ухватками скрывается – и скрывалась раньше – куда более глубокая натура, чем им кажется. Человек, который не даст собой манипулировать. Таков мой совет.

– Чего уж лучше! – огрызнулся Паркхерст. – Тебе легко говорить! Ты ничего не теряешь, они и так тебя ненавидят! Но они мои самые старые друзья. Здесь, в окружении континентальных жителей, я, по большей части, живу и в ус себе не дую. Но время от времени, когда случается какая-нибудь неприятность, я говорю себе: «Ну и что? Какое мне дело? Это иностранцы. У меня на родине остались добрые друзья. Если я вернусь, они встретят меня с радостью». Тебе хорошо давать умные советы. Но подумай о том, что ты и сам небезупречен. Чего ради ты так доволен собой? Я вот не могу наплевать на старых друзей, а ты, выходит, можешь? Знаешь, кое в чем они правы. Ты чертовски самодоволен и когда-нибудь за это поплатишься. Именно потому, что достиг известности! Они, знаешь ли, правы. «Почему ты не бросишь им вызов?» Экая заносчивость!

Некоторое время Паркхерст разливался в том же духе, но я его уже не слушал. Упоминание моего «самодовольства» послужило толчком, заставившим меня вдруг вспомнить, что в скором времени приедут мои родители. И, сидя в приемной мисс Коллинз, я ощутил леденящую, почти осязаемую панику при мысли, что пьеса, которую я собираюсь исполнить перед ними этим вечером, еще не подготовлена. В самом деле, уже несколько дней, а то и недель, я не прикасался к фортепьяно. До важнейшего выступления остаются считанные часы, а я еще даже не договорился о репетиции. Чем больше я раздумывал о своем положении, тем более тревожным оно мне представлялось. Я понял, что позволил поглотить все внимание мыслям о предстоящей речи и непостижимым образом пренебрег сутью моего появления на сцене. Собственно, я даже не мог сразу припомнить, какую пьесу собирался играть. «Шаровые структуры: Опция II» Яманаки? Или «Асбест и волокно» Маллери? Обе пьесы, когда я о них подумал, вырисовались у меня в мозгу с пугающей неясностью. И та, и другая, как я помнил, содержали в себе весьма сложные куски, но, сосредоточив мысли на этих пассажах, я почти ничего не сумел восстановить в памяти. А между тем, насколько мне было известно, родители уже успели приехать. Я осознал, что нельзя терять ни минуты, и кто бы и почему ни претендовал на мое внимание, необходимо выкроить по меньшей мере два часа, чтобы спокойно и без помех посидеть за фортепьяно.

Паркхерст с суровым видом продолжал свой монолог.

– Довольно, прошу прощения, – прервал я его, делая шаг к двери. – Мне нужно немедленно уйти.

Паркхерст вскочил, в голосе его зазвучала мольба:

– Ты знаешь, я в этих разговорах не участвую. И никогда не поддакиваю. – Он последовал за мной, словно собираясь схватить меня за руку. – Даже не улыбаюсь. Мне противно слушать, как они о тебе говорят…

– Прекрасно, я тебе благодарен, – бросил я, отодвигаясь от него подальше. – Но мне действительно нужно бежать.

Выбравшись из квартиры мисс Коллинз, я поспешил на улицу, не способный думать ни о чем другом, кроме того, что должен скорей вернуться в отель, к фортепьяно, стоящему в гостиной. Я так погрузился в эти мысли, что не только не взглянул на калитку, когда проходил мимо, но не заметил даже Бродского, пока едва не столкнулся с ним на тротуаре. Бродский поклонился – и по его спокойному приветствию я предположил, что он увидел меня издалека.

– Мистер Райдер. Вот мы и встретились снова.

– А, мистер Бродский! – откликнулся я на ходу. – Простите, ради Бога, я ужасно спешу.

Бродский пошел рядом, и некоторое время мы шагали молча. Мне это показалось немного странным, но я был чересчур озабочен, чтобы затевать беседу.

Вместе мы обогнули угол и вышли на широкий бульвар. Народу здесь было еще больше, чем обычно: начался перерыв на ланч у конторских служащих – и нам пришлось сбавить прыть. И тут Бродский произнес:

– Все эти разговоры прошлым вечером. Пышная церемония. Статуя. Нет-нет, ничего этого нам не нужно. Бруно терпеть не мог этих людей. Похороню его потихоньку, один – что в этом плохого? Сегодня утром я выбрал место – кусочек земли, где его похороню, я один, а других он бы не захотел, он их всех терпеть не мог. Мистер Райдер, мне хочется для него музыки – и самой лучшей. Спокойное местечко, я нашел его сегодня утром. Уверен, Бруно бы оно понравилось. Я выкопаю могилу. Глубоко рыть ни к чему. Потом сяду рядом, подумаю о нем, вспомню, как мы вместе проводили время, попрощаюсь – и все. Мне бы хотелось, чтобы, пока я буду вспоминать, звучала музыка, самая лучшая. Не сделаете ли вы это для меня, мистер Райдер? Для меня и для Бруно? Я прошу вас об этой услуге.

– Мистер Бродский, – отвечал я, не замедляя шага, – мне не совсем понятно, чего вы желаете. Но должен вам сказать, что больше никому не могу уделить ни единой минуты.

– Мистер Райдер…

– Мистер Бродский, мне очень жаль вашу собаку. Но положение таково, что я взял на себя слишком много обязательств, и в результате у меня почти не остается времени на то главное, ради чего я сюда приехал… – Внезапно во мне вспыхнуло раздражение, и я резко затормозил. – Честно говоря, мистер Бродский, – я чуть ли не перешел на крик, – мне придется просить вас и всех прочих больше не обращаться ко мне за услугами. Все, пора этому положить конец! Хватит!

Секунду Бродский разглядывал меня с легким недоумением. Потом он отвел глаза, и лицо у него совсем вытянулось. Я немедленно пожалел о своей вспышке: стоит ли винить Бродского в том, что в этом городе меня беспрерывно отвлекают от дел? Я вздохнул и проговорил уже мягче:

– Послушайте, предлагаю вот что. Сейчас я возвращаюсь в отель, чтобы порепетировать. Мне нужно минимум два часа позаниматься без помех. Но потом, если все пройдет удачно, я смогу обсудить с вами дела, касающиеся вашей собаки. Подчеркиваю: я ничего не могу обещать. Но…

– Он был всего лишь псом, – неожиданно произнес Бродский. – Но я хочу с ним попрощаться. Мне хотелось музыки, самой лучшей.

– Очень хорошо, мистер Бродский, но сейчас мне нужно спешить. У меня, ей-богу, совершенно нет времени.

Я возобновил свой путь в полной уверенности, что Бродский, как прежде, пойдет за мной, но он не двигался. Секунду я колебался: мне казалось неловким просто оставить его на тротуаре, но потом я вспомнил, что не имею права отвлекаться. Я быстро миновал итальянские кафе и оглянулся только у перехода, ожидая зеленого света. Мгновение я ничего не мог разглядеть сквозь толпу, но затем увидел, что Бродский стоит на том же месте, где я его покинул, и, немного наклонившись вперед, рассматривает приближающийся транспорт. Тут я сообразил, что там находится трамвайная остановка, и Бродский не двинулся с места просто в ожидании трамвая. Но тут зажегся зеленый свет – и, пересекая дорогу, я снова обратился мыслями к более насущному предмету: моему вечернему выступлению.

23

В вестибюле мне показалось, что вокруг царит суета, но в те минуты я думал только о том, как организовать репетицию, и не стал осматриваться внимательней. Я, наверное, даже проявил бесцеремонность, протиснувшись к конторке портье мимо других постояльцев.

– Простите, гостиная сейчас свободна?

– Гостиная? Едва ли, мистер Райдер. Там обычно собираются постояльцы после ланча, поэтому, наверное…

– Мне нужно немедленно переговорить с мистером Хоффманом. Дело не терпит отлагательства.

– Да, мистер Райдер, разумеется.

Портье снял телефонную трубку и сказал в нее несколько слов. Затем, положив трубку, обратился ко мне:

– Мистер Хоффман будет с минуты на минуту, мистер Райдер.

– Очень хорошо. Дело крайне спешное. Произнося это, я почувствовал на своем плече чью-то руку, обернулся и увидел Софи.

– О, привет! Что ты здесь делаешь?

– Принесла кое-что. Для папы, знаешь ли. – Софи смущенно хихикнула. – Но он занят, он сейчас в концертном зале.

– А, пальто! – догадался я, заметив у нее под мышкой пакет.

– Холодает, вот я его и принесла. Но папы нет, он не возвращался из концертного зала. Мы прождали уже почти полчаса. Если через несколько минут он не вернется, ничего не поделаешь – придется уйти.

Я увидел Бориса, сидящего на диване в противоположном конце вестибюля. Мне мешала группа туристов в середине вестибюля, но я все же разглядел, что Борис сосредоточенно изучает потрепанный справочник домашнего мастера, который я купил в кинотеатре. Софи проследила за моим взглядом и снова хихикнула:

– Он так увлекся этой книгой. Прошлым вечером, когда ты ушел, он оторвался от нее только когда нужно было ложиться в постель. И, едва проснувшись, снова за нее взялся. – Она опять усмехнулась и взглянула на Бориса. – Замечательная идея – купить ему эту книгу.

– Я рад, что ему нравится, – произнес я, поворачиваясь к конторке. Я поднял руку, чтобы привлечь внимание портье и узнать, куда девался Хоффман, но Софи подошла ближе и заговорила другим тоном:

– И долго ты намерен продолжать в том же духе? Знаешь, он ведь серьезно расстраивается.

Я ответил недоуменной гримасой, но Софи продолжала сверлить меня суровым взглядом.

– Я знаю, сейчас у тебя трудности, – продолжала она. – И от меня было не много толку, это верно. Но дело в том, что он места себе не находит. Сколько это будет еще продолжаться?

– Не понимаю, о чем ты.

– Я уже созналась, что моя вина тут тоже есть. Какой же смысл делать вид, будто ничего не случилось?

– Делать вид, будто ничего не случилось? Наверное, это Ким придумала? Предъявить мне все эти обвинения?

– Ким, действительно, всегда говорила, что мне нужно быть с тобой гораздо откровенней. Но в этот раз она ни при чем. Я затеяла этот разговор, потому что… потому что не могу смотреть, как изводится Борис.

Слегка озадаченный, я попытался снова обратиться к портье. Но прежде чем сумел привлечь его внимание, Софи продолжила:

– Заметь, я ни в чем тебя не обвиняю. Ты проявил большую чуткость. Ты был более чем терпелив. Даже не повысил на меня голос. Но я всегда знала, что ты не можешь не злиться, – и вот, оказалась права.

Я рассмеялся:

– Видимо, такая вот популярная психология – предмет твоих разговоров с Ким?

– Я всегда это знала, – не унималась Софи, игнорируя мое замечание. – Ты все-все понимал, просто на удивление, даже Ким это признает. Но нельзя же игнорировать реальность. Невозможно бесконечно делать вид, будто ничего не происходит. Ты злишься. Кто тебя осудит? Я никогда не сомневалась, что злость найдет себе выход. Просто не представляла себе, что это произойдет именно так. Бедный Борис! Он и не знает, что натворил.

Я снова бросил взгляд туда, где сидел Борис. Он, казалось, был все так же поглощен чтением.

– Послушай, – проговорил я, – мне по-прежнему не совсем понятно, о чем ты говоришь. Вероятно, подразумеваешь небольшое выяснение отношений, которое состоялось у нас с Борисом. Но при данных обстоятельствах это было более чем оправданно. Если я недавно слегка от него отдалился, то это потому, что ему, по-моему, не следует заблуждаться относительно истинного характера нашей дальнейшей совместной жизни. Нам всем нужно быть осторожней. После случившегося кто знает, что готовит для нас троих будущее? Борису нужно становиться более жизнестойким и независимым. Уверен, он и сам в глубине души это понимает.

Софи глядела в сторону – и мне на секунду показалось, что она о чем-то задумалась. Я готовился снова обратиться к портье, но она внезапно сказала:

– Пожалуйста, пойди сейчас. Скажи ему что-нибудь.

– Пойти? Беда в том, что у меня неотложное дело, – и как только появится Хоффман…

– Пожалуйста, всего два-три слова. Для него это так важно. Пожалуйста.

Она не сводила с меня глаз. Когда я пожал плечами, она первой отправилась в дальний конец вестибюля.

Когда мы приблизились, Борис поднял глаза, но тут же вновь с серьезным видом уставился в книгу. Я думал, Софи что-нибудь скажет, но, к моей досаде, она только послала мне многозначительный взгляд и удалилась за диван, на котором сидел Борис, к журнальной полке у окна. Я оказался один на один с Борисом, который продолжал читать. Наконец я подтянул к себе стул и сел напротив.

Борис по-прежнему читал, делая вид, что не заметил меня. Затем, не отрываясь от страницы, шепнул себе под нос:

– Грандиозная книга. В ней есть все.

Я раздумывал, что ответить, но тут обратил вни мание на Софи, которая стояла к нам спиной и притворялась, будто изучает журнал, только что снятый с полки. Во мне вдруг опять поднялась злость, и я горько пожалел о том, что последовал за ней. Я понял: она хитро устроилась; теперь, что бы я ни сказал Борису, она воспримет это как подтверждение своей правоты. Я снова бросил взгляд на Софи; заметил, как она округляет спину, дабы показать, что по уши погрузилась в журнал, и разозлился еще более.

Борис перевернул страницу и продолжал читать. Через некоторое время он опять пробормотал, не поднимая глаз:

– Отделка ванной кафелем. Теперь мне это по плечу.

На кофейном столике поблизости я увидел кипу газет и подумал, что могу и сам взяться за чтение. Я взял газету и развернул ее. Несколько секунд прошло в молчании. Просматривая статью о германском автомобилестроении, я неожиданно услышал голос Бориса:

– Прости.

Он выговорил это слово не без доли вызова, и я вначале предположил, что Софи ухитрилась его толкнуть или подала ему знак, пока он читал. Я потихоньку скосил глаза на Софи, но она по-прежнему стояла к нам спиной и, похоже, вообще не меняла позы. Борис продолжал:

– Прости, я вел себя как эгоист. Я больше не буду. Никогда больше не стану говорить о Номере Девять. Я уже для этого чересчур взрослый. С такой книгой мне будет легко. Она грандиозная. Скоро я научусь делать все. Я собираюсь заново отделать ванную комнату. Прежде я не представлял себе. Но читаешь – и все-все становится ясно. Никогда больше не буду говорить про Номер Девять.

Создавалось впечатление, что он заранее запомнил и отрепетировал эту речь. Тем не менее казалось, что он говорит с чувством, и мне очень захотелось протянуть руку и утешить его. Но тут я увидел, как вздымаются и опадают плечи Софи, и вспомнил, что зол на нее. Более того, я предвидел, что если позволить ей устроить дела так, как она задумала, в будущем это выйдет нам обоим боком.

Я свернул газету, встал и оглянулся, чтобы посмотреть, появился ли Хоффман. Борис снова заговорил, и в его голосе зазвучали панические ноты:

– Я обещаю, я клянусь всему научиться. Теперь это просто.

Голос Бориса слегка дрожал, но, когда я снова взглянул на него, его глаза упорно не отрывались от страницы. Лицо мальчика, как я заметил, странно вспыхнуло. Потом я уловил движение в дальнем конце вестибюля и увидел Хоффмана, который махал мне из конторки портье.

– Мне нужно идти, – крикнул я Софи. – У меня очень важное дело. Увижусь с вами в другое время.

Борис перевернул страницу, но глаз не поднял.

– Очень скоро, – сказал я Софи, которая обернулась ко мне. – Мы поговорим очень скоро. Но сейчас мне нужно идти.

Хоффман проложил себе путь в центр вестибюля и, беспокойно переминаясь с ноги на ногу, ожидал меня там.

– Простите, что заставил вас ждать, мистер Райдер, – заговорил он. – Нужно было подумать о том, что вы появитесь задолго до собрания, подобного нынешнему, я только что из зала заседаний и скажу вам, сэр, эти простые люди, обычные горожане, невыразимо благодарны вам за то, что вы согласились встретиться с ними лично. Что вы, мистер Райдер, сознаете, как важно услышать из их собственных уст об их достижениях.

Я смерил его строгим взглядом:

– Мистер Хоффман, мы, видимо, не понимаем друг друга. В данную минуту мне требуется два часа занятий на фортепьяно. Два часа полного уединения. Я должен просить вас как можно скорее освободить для меня гостиную.

– А, да, гостиную! – он хохотнул. – Прошу прощения, мистер Райдер, я не вполне понимаю. Как вам известно, комитет Группы взаимной поддержки граждан в эту самую минуту ждет в зале заседаний…

– Мистер Хоффман, мне кажется, вы недооцениваете серьезность положения. Из-за целого ряда непредвиденных событий я уже много дней не прикасался к инструменту. Я должен настаивать на том, чтобы меня как можно скорее допустили к фортепьяно.

– Ну да, мистер Райдер. Конечно, это вполне понятно. Я сделаю все, что могу. Но что касается гостиной, в настоящий момент она совершенно недоступна. Видите ли, она битком набита гостями…

– Вы, кажется, вполне готовы освободить ее для мистера Бродского.

– Да, совершенно верно. Хорошо, сэр, если вам настоятельно необходимо именно то пианино, которое стоит в гостиной, а все остальные инструменты в отеле вас не устраивают, тогда, конечно, я охотно исполню ваше требование. Я сейчас же направлюсь туда лично и предложу гостям уйти: неважно, чем они заняты, пусть даже пьют кофе. При необходимости я так и поступлю. Но пока я не прибег к столь крайним мерам, не будете ли вы так добры рассмотреть другие варианты? Видите ли, сэр, пианино, которое стоит в гостиной, отнюдь не лучшее из тех, что у нас имеются. Собственно, с басовыми нотами там не все в порядке.

– Мистер Хоффман, если то пианино недоступно, тогда, умоляю, обеспечьте мне другое. Я не настаиваю на гостиной. Все, что мне нужно, это хороший инструмент и уединение.

– Комната для занятий. Там вам будет гораздо лучше.

– Хорошо, согласен. Пусть это будет комната для занятий.

– Отлично.

Я последовал за ним. Но, не пройдя и нескольких шагов, он застыл и доверительно склонился ко мне:

– Так, значит, мистер Райдер, комната для занятий понадобится вам сразу после собрания?

– Мистер Хоффман, мне не хотелось бы еще раз надоедать вам объяснениями, как мне дорого время…

– Да-да, мистер Райдер. Конечно, конечно. Понимаю как нельзя лучше. Так, так… вы желаете позаниматься до собрания. Да-да, все ясно. Все нормально, эти люди будут более чем счастливы немного подождать. Что ж, пустяки, – сюда, пожалуйста.

Мы вышли через дверь слева от лифта (раньше я ее не замечал) и двинулись по коридору – очевидно, служебному. Стены были голыми, и флюоресцентные лампы на потолке придавали помещению неуютный, казенный вид. Мы миновали ряд больших задвижных Дверей, из-за которых доносились разнообразные кухонные шумы. Одна из дверей была открыта, и я разглядел ярко, до рези в глазах, освещенную комнату, где на деревянной скамье громоздились один на другом металлические бидоны.

– Большую часть еды для сегодняшнего вечера нам приходится готовить здесь, в отеле, – заметил Хоффман. – В концертном зале, как вы понимаете, возможности кухни очень ограничены.

Мы повернули в сторону, следуя изгибу коридора, мимо, как я предположил, прачечной. Далее нам встретилось еще несколько дверей, за которыми громко, с пугающей злобой ругались два женских голоса. Однако Хоффман, казалось, не придал этому значения и спокойно продолжал путь. Я услышал, как он бормочет:

– Нет-нет, эти граждане – они в любом случае будут благодарны. Они не станут возражать против небольшой отсрочки.

Наконец он остановился перед какой-то дверью, которая ничем не отличалась от других. Я ожидал, что он ее откроет, но вместо этого он отвел глаза и даже отвернулся.

– Туда, мистер Райдер, – промямлил он, небрежным жестом указывая через плечо.

– Благодарю вас, мистер Хоффман.

Я распахнул дверь. Хоффман по-прежнему не сходил с места и смотрел в противоположную сторону.

– Я подожду вас здесь, – добавил он.

– Не стоит, мистер Хоффман. Я сам найду дорогу обратно.

– Я побуду здесь, сэр. Не беспокойтесь.

У меня не было времени на споры, поэтому я поспешил войти.

Передо мной оказалась длинная узкая комната с серым каменным полом. Стены до потолка были облицованы белой плиткой. Слева мне почудился ряд раковин, но я слишком спешил добраться до пианино, чтобы обращать внимание на мелочи. Тем не менее мой взгляд привлекли деревянные кабинки справа. Их было три. Окрашенные в неприятный лягушачий цвет, они помещались вплотную друг к другу. Двери двух боковых кабинок были закрыты, но средняя (она была чуть шире прочих) стояла нараспашку, и я увидел внутри фортепьяно с поднятой крышкой. Без промедления я попытался проникнуть туда, но с досадой обнаружил, что это не так просто. Дверца открывалась вовнутрь – и распахнуть ее мешало пианино, поэтому, чтобы затвориться, мне пришлось протиснуться боком, вжаться в угол и втянуть грудь, иначе я бы уперся в край дверцы. Когда я с этим справился и повернул задвижку, осталось, также не без трудностей из-за тесноты, выдвинуть табурет. Сидеть, однако, оказалось довольно удобно, и, пройдясь по клавишам туда-сюда, я обнаружил, что, несмотря на обесцвеченные ноты и поцарапанный корпус, пианино обладает сочным богатым звучанием и превосходно настроено. Более того, акустика внутри тесной кабины опровергла все мои опасения.

Убедившись в этом, я ощутил, что у меня отлегло от сердца, и внезапно понял, в каком нервном напряжении находился весь предыдущий час. Я несколько раз вздохнул полной грудью и стал готовить себя к предстоящей, крайне важной для меня репетиции. Тут только мне пришло на ум, что я еще не решил, какую пьесу буду исполнять вечером. Я не сомневался, что моя мать найдет особенно волнующей среднюю часть «Шаровых структур: Опция II» Яманаки. Но отец, определенно, предпочтет «Асбест и волокно» Маллери. Не исключено даже, что он не одобрит многое у Яманаки. Еще минуту-другую я созерцал клавиатуру, прежде чем окончательно выбрать Маллери.

Когда решение было принято, мне стало легче – и я уже готовился извлечь из инструмента взрывные начальные аккорды, как вдруг что-то сильно ударило меня сзади в плечо. Оглянувшись, я с досадой увидел, что дверь кабинки каким-то образом отперлась и теперь стоит открытой.

Я не без труда принял стоячее положение и затворил дверцу. Тут мне бросилось в глаза, что задвижка болтается на ней вверх ногами. Разобравшись, в чем дело, я ухитрился поставить задвижку на место и опять запереть дверь, но было ясно, что это только временное решение проблемы. Задвижка в любую минуту могла снова перевернуться. В самый разгар исполнения – к примеру, во время весьма напряженных пассажей третьей части «Асбеста и волокна» – дверце ничего не стоило распахнуться, и я бы оказался на виду у всякого, кто пройдет случайно мимо кабинки. Более того, любой болван, который, не подозревая о моем присутствии, попытался бы открыть дверь, сделал бы это совершенно беспрепятственно.

Все эти мысли пронеслись у меня в мозгу, едва я вновь уселся на табурет. Вскоре, однако, я пришел к заключению, что если не воспользоваться сейчас случаем посидеть за инструментом, другого может и не представиться. И пусть условия далеки от идеальных, зато само фортепьяно отвечает самым высоким требованиям. Я набрался решимости, запретил себе думать о сломанном запоре и снова сосредоточился на начальных тактах Маллери.

Но, нацелив пальцы на клавиши, я услышал шум – легкий скрип, какой мог бы исходить от обуви или одежды. Он доносился с пугающе близкого расстояния. Я повернулся на табурете и только тут обратил внимание, что хотя дверь была закрыта, верх у нее отсутствовал, так что она до некоторой степени напоминала ворота стойла. Я был так занят сломанной задвижкой, что совершенно упустил из виду эту бросающуюся в глаза подробность. Я видел теперь, что дверь кончается грубым срезом чуть выше уровня пояса. Каким образом была отломана верхняя часть дверцы – из бессмысленного озорства или при подготовке к ремонту – я понять не мог. В любом случае, даже когда я сидел, мне достаточно было слегка вытянуть шею, чтобы ясно разглядеть белую плитку и раковины снаружи.

Я не мог поверить, что у Хоффмана хватило наглости предложить мне такие условия. Пока что в комнате никого не было, но в любую минуту сюда могла явиться группа из шести-семи служащих, чтобы воспользоваться раковинами. Ситуация показалась мне совершенно нетерпимой, и я готовился в гневе покинуть кабинку, но тут мой взгляд упал на кусок ткани, который висел на гвозде, вбитом в косяк у верхней дверной петли.

Секунду я его разглядывал, а потом заметил на противоположном косяке, точно на том же уровне, еще один гвоздь. Мгновенно сообразив, чему служат эти два гвоздя и тряпка, я снова поднялся, чтобы получше их изучить. Кусок ткани оказался старым банным полотенцем. Развернув его и натянув между двумя гвоздями, я получил отличную занавеску, которая заменила отсутствующую часть дверцы.

Я почувствовал себя много лучше, сел и снова настроился на начальные такты. Уже готовился заиграть, но меня опять остановил скрип. Звук повторился, и я понял, что он идет из кабины слева. Мне подумалось, что там все время кто-то находился; более того, что звукоизоляции между кабинами практически нет, – и если я до сих пор не догадывался о наличии соседа, то лишь по причине его неподвижности, чем бы она ни объяснялась.

Охваченный яростью, я потянул дверцу, отчего запор снова сорвался и занавеска упала на пол. Когда я протиснулся наружу, человек в соседней кабинке – вероятно, не видя больше причин сдерживаться – громко откашлялся. Вконец раздраженный, я поспешил прочь. Обнаружив в коридоре Хоффмана, я сначала удивился, а потом вспомнил, что он обещал меня дождаться. Он стоял, прислонившись к стене, но при моем появлении выпрямился и изобразил внимание.

– А теперь, мистер Райдер, – сказал он с улыбкой, – не желаете ли последовать за мной? Дамы и господа сгорают от нетерпения встретиться с вами.

Я взглянул на него холодно: – Что за дамы и господа, мистер Хоффман? – Ну как же, члены комитета, мистер Райдер. Группа взаимной поддержки граждан…

– Вот что, мистер Хоффман! – Я был страшно зол, но, поскольку предстояло вести речь о тонких материях, приостановился, дабы собраться с мыслями. Хоффман, заметив наконец мою обеспокоенность, замер посреди коридора и настороженно всмотрелся мне в лицо. – Вот что, мистер Хоффман: я очень расстроен из-за этой встречи. Но мне крайне необходимо позаниматься. Прежде всего – фортепьяно, все прочее – потом.

Хоффман, казалось, был искренне поражен.

– Простите, сэр, – произнес он, деликатно понижая голос. – Но разве только что вы не позанимались?

– Нет. Мне… мне не удалось.

– Не удалось? Что-нибудь не в порядке, мистер Райдер? Я имею в виду – вы здоровы?

– Абсолютно здоров. Видите ли… – Я перевел дух. – Если хотите знать, мне не удалось позаниматься, потому что… честно говоря, сэр, надлежащий уровень изоляции не был мне обеспечен. Нет, сэр, позвольте мне сказать. Степень уединенности отнюдь не та, что требуется. Возможно, кого-то такие условия вполне бы удовлетворили, но меня… Хорошо, мистер Хоффман, буду с вами до конца откровенен. Так было всегда, с самого детства. Без полного, совершенного уединения заниматься музыкой я не могу.

– Вот как, сэр? – Хоффман с серьезным видом закивал. – Понятно, понятно.

– Да, надеюсь, что вам понятно. Обстановка, которую я там застал, – я потряс головой, – никоим образом не соответствует требованиям. Теперь вопрос состоит в том, что мне нужны, отчаянно необходимы удовлетворительные условия для занятий…

– Да-да, разумеется. – Он согласно кивал. – Думается, сэр, я знаю решение. Во флигеле, в комнате для занятий вам будет обеспечено полное одиночество. Фортепьяно там превосходное, а отсутствие помех я могу гарантировать, сэр. Очень, очень уединенное место.

– Прекрасно! Похоже, вопрос решается. Во флигеле, вы говорите?

– Да, сэр. Я отведу вас туда сам, как только закончится ваша встреча с Группой взаимной поддержки…

– Вот что, мистер Хоффман! – вскричал я, в последнюю секунду едва удержавшись от того, чтобы схватить его за лацканы пиджака. – Послушайте! Мне нет дела до этой группы поддержки! Пусть ждут хоть До второго пришествия! Главное: если у меня не будет возможности позаниматься, я тут же соберу вещи и через час меня в этом городе не будет! Так-то, мистер Хоффман. Не будет ни лекции, ни выступления – ничего! Вы понимаете меня, мистер Хоффман? Вы меня понимаете?

Хоффман смотрел на меня широко открытыми глазами, и с его лица постепенно сползала краска.

– Да-да, – пробормотал он. – Да, конечно, мистер Райдер.

– Так что должен просить вас, – я постарался немного смягчить тон, – пожалуйста, будьте любезны отвести меня во флигель без промедления.

– Очень хорошо, мистер Райдер. – Он странно усмехнулся. – Понимаю превосходно. В конце концов, это просто рядовые граждане. Зачем такому человеку, как вы… – Он встряхнулся и завершил твердо: – Сюда, мистер Райдер, если вам угодно.

24

Мы немного прошли по коридору, потом пересекли прачечную, где гудело несколько стиральных машин. Далее Хоффман выпустил меня в тесный проход – и я, сделав шаг, обнаружил перед собой двойную дверь гостиной.

– Здесь мы срежем путь, – пояснил Хоффман.

Как только мы вошли в гостиную, мне стало гораздо понятней, почему Хоффман не желал освобождать ее для меня. В зале, до отказа набитом гостями, многие из которых были кричаще разряжены, не смолкали смех и болтовня, и я сначала подумал, что здесь устроена частная вечеринка. Но пока мы медленно прокладывали себе путь через толпу, я ясно различил в ней несколько отдельных групп. Один угол занимала жизнерадостная компания местных жителей. Другая группа включала в себя богатых молодых американцев – многие из них пели хором какой-то студенческий гимн; в еще одном углу, за сдвинутыми вместе столами, веселились, не менее шумно, чем все остальные, японцы (исключительно мужчины). Группы были четко разделены, но – и это было любопытно – между ними происходило оживленное взаимодействие. Повсюду гости бродили между столиками, хлопали друг друга по спине, щелкали фотоаппаратами; туда и обратно передавались тарелки с сандвичами. От стола к столу сновал одетый в белую униформу официант с озабоченным лицом; в каждой руке он держал по кофейнику. Мне хотелось взглянуть на фортепьяно, однако пришлось сосредоточиться на том, чтобы пробиться сквозь толпу и не отстать от Хоффмана. Наконец я добрался до противоположной стены, где Хоффман держал для меня дверь открытой.

Я шагнул в коридор, в конце которого виднелся выход наружу. Через несколько секунд я очутился на небольшой, залитой солнечным светом автомобильной стоянке, которую быстро узнал: сюда приводил меня Хоффман в тот вечер, когда мы ездили на банкет в честь Бродского. Хоффман распахнул передо мной дверцу большого черного автомобиля, и мы медленно двинулись вперед по запруженным народом улицам: было время ланча.

– В этом городе такое движение, – вздохнул Хоффман. – Мистер Райдер, не включить ли кондиционер? Вы уверены, что не надо? Бог мой, ну и движение. К счастью, нам недолго осталось терпеть. Мы свернем на юг.

В самом деле, у ближайшего светофора Хоффман свернул на дорогу, где автомобилям было куда просторнее, и вскоре мы уже катили с хорошей скоростью по открытой местности.

– Да, этим и замечателен наш город, – заметил Хоффман. – Два шага – и вы на природе. Чувствуете, воздух стал уже заметно лучше?

Я буркнул что-то в знак согласия и замолк, не желая вступать в беседу. Прежде всего я усомнился, был ли прав, выбрав «Асбест и волокно». Чем больше я об этом думал, тем яснее вспоминал, что моя мать однажды раздраженно высказалась по поводу как раз этой композиции. У меня мелькнула мысль, не стоит ли выбрать что-нибудь совсем другое, например «Аэродинамические трубы» Казана, но их исполнение растянулось бы на два с четвертью часа. Не приходилось сомневаться, что короткая, насыщенная пьеса «Асбест и волокно» – это сам собой напрашивающийся выбор. Ни одна другая пьеса сравнительно небольшой длины не дает возможности продемонстрировать такое разнообразие настроений. И конечно же – по крайней мере, на поверхностный взгляд – именно это сочинение должно было бы особенно понравиться моей матери. И все же что-то – возможно, всего лишь тень воспоминания – мешало мне увериться в удачности этого выбора.

Если не считать грузовика, видневшегося далеко впереди, мы были теперь одни на дороге. Я рассматривал поля по сторонам и пытался уловить этот смутный обрывок воспоминания.

– Теперь уже недолго, мистер Райдер, – раздался голос Хоффмана. – Уверен, во флигеле вам понравится куда больше. Там очень спокойно: самое подходящее место, чтобы поиграть час или два. Еще немного – и вы уйдете в вашу музыку. Как я вам завидую, сэр! Вскорости перед вами предстанет все изобилие музыкальных идей. Словно бы вы блуждали в великолепной художественной галерее – и какой-нибудь волшебник предложил вам сложить в корзину для покупок и унести домой все, что приглянется. Простите, – он хихикнул, – но это моя излюбленная фантазия. Мы с женой идем вместе вдоль удивительной галереи, полной самых красивых вещей. Кроме нас, там нет никого. Даже служителя. В моей руке корзина для покупок: нам сказали, что мы можем взять все, что пожелаем. Конечно, есть определенные ограничения. Нельзя набирать больше, чем поместится в корзине. И, разумеется, не разрешено потом что-нибудь продавать – хотя нам и самим бы не пришло в голову столь бездарно злоупотребить редчайшей возможностью. И вот мы с женой следуем по этому изумительному залу. Галерея является частью какого-то обширного загородного дома, уж не знаю где: посреди, скажем, открытой местности. С балкона перед глазами расстилается живописный вид. В углах балкона стоят большие каменные львы. Мы с женой любуемся оттуда пейзажем и обсуждаем, что выбрать. Мне почему-то нравится воображать, что приближается буря. Небо налито свинцом, но тени от предметов такие, словно сияет солнце. Балкон весь увит плющом. Наша корзинка пока пуста, и мы решаем, чем ее заполнить. – Внезапно он рассмеялся. – Простите, мистер Райдер, я слишком разговорился. Просто я так представляю себе настроение человека, одаренного вашими талантами, когда он намерен час-другой провести в спокойной обстановке за фортепьяно. Таковы, как мне кажется, чувства человека вдохновенного. Перед вами галерея возвышенных музыкальных идей. Вы присмотритесь к одной, но тут же отрицательно мотнете головой. Прекрасная пьеса, но не совсем то, что нужно. О! Какая изумительная гармония, должно быть, царит тогда в вашей голове, мистер Райдер! Как бы я хотел сопровождать вас в путешествии, в которое вы пускаетесь, когда ваши пальцы коснутся клавиш. Но, разумеется, мне туда путь заказан. Как же я завидую вам, сэр!

Я неопределенно хмыкнул, и некоторое время мы ехали молча. Потом Хоффман сказал:

– Давно, до свадьбы, моя жена, наверное, так рисовала себе нашу совместную жизнь. Наподобие этого, мистер Райдер. Что мы с ней рука об руку войдем с корзинкой в некий прекрасный безлюдный музей. Но она, конечно, не воображала себе конкретной картины. Знаете, у моей жены было много талантливых предков. Ее мать – замечательная художница. А дед – один из крупнейших фламандских поэтов своего поколения. По каким-то непонятным причинам он не признан, но это не меняет дела. Были и другие. В ее роду все очень одарены. Воспитанная в подобной обстановке, она всегда считала красоту и талант чем-то совершенно естественным. Как же иначе? Говорю вам, сэр, это порождало некоторые недоразумения. Собственно, это породило весьма значительное недоразумение в нашей совместной жизни.

Хоффман снова замолчал и стал смотреть вперед, на дорогу.

– Мы познакомились благодаря музыке, – произнес он наконец. – Мы, бывало, сидели в каком-нибудь кафе на Херренгассе и говорили о музыке. Вернее, говорил я. Думаю, трещал без умолку. Вспоминаю, как шел однажды с нею по Фольксгартену и битый час, во всех подробностях, описывал свои впечатления от «Вентиляций» Маллери. Конечно, мы были молоды – и у нас была уйма времени для разговоров. Но даже и в те дни она чаще помалкивала и слушала меня, и я замечал, что она глубоко взволнована. Да-да. Кстати, мистер Райдер, вспоминаю, в ту пору мы были совсем не так юны, как мне подумалось. Не то чтобы только-только созрели для брака. Быть может, она чувствовала, что упускает время, – кто знает? Так или иначе, мы заговорили о браке. Я любил ее, мистер Райдер, очень любил с самого начала. Она была так хороша. Даже увидев ее сегодня, вы бы поняли, как она была хороша. Но то была особая красота. С первого взгляда было заметно, что она тонкая натура. Честно вам признаюсь, я был от нее без ума. Трудно выразить, что я испытал, когда она ответила мне согласием. Казалось, вся моя жизнь будет сплошной радостью. Но через несколько дней, вскоре после этого разговора, она впервые пришла ко мне домой. В то время я работал в отеле «Бургенхоф» и снимал комнату поблизости, на Глокен-штрассе, у канала. Это была очень недурная комната, хотя и не предел мечтаний. Вдоль стены – прекрасные книжные полки, у окна – дубовый письменный стол. И, как я уже говорил, вид на канал. Дело происходило зимой, роскошным солнечным утром, вся комната была залита светом. Конечно, я старательно навел порядок. Она вошла и огляделась, эдак внимательно. Потом спокойно задала вопрос: «А где ты сочиняешь музыку?» Этот миг, мистер Райдер, я запомнил в точности. Словно бы это происходило сейчас. Я считаю его поворотным в своей жизни. Я не преувеличиваю, сэр. Не сомневаюсь: та жизнь, которую я сейчас веду, началась именно тогда. Кристина стоит у окна, яркий январский день, рукой – двумя или тремя пальцами – она упирается в стол, как бы для равновесия. Она бьша на редкость красива. И задала этот вопрос с искренним удивлением. Видите ли, сэр, она не понимала, в чем дело. «Но где же ты сочиняешь музыку? Я не вижу инструмента». Я не знал, что ответить. Мне сразу стало ясно, что речь идет о недоразумении – недоразумении поистине чудовищном. Осудите ли вы меня, сэр, за то, что я поддался искушению и не стал себя губить? На прямую ложь я бы не пошел. Даже ради спасения собственной жизни. Но ситуация была очень сложная. Когда я вспоминаю о ней, меня охватывает Дрожь. «Где же ты сочиняешь музыку?» «Фортепьяно У меня нет, – отозвался я весело. – Ничего нет. Ни нотной бумаги, ничего нет. Я дал зарок два года не сочинять». Так я ей сказал. Я выпалил это сразу, без малейшего смущения или замешательства. И даже оговорил точную дату, когда собираюсь вернуться к сочинительству. Но пока, временно – нет, я не сочиняю музыки. А что еще я мог сказать, сэр? Как вы думаете? Я смотрю на женщину, в которую безумно влюблен и которая совсем недавно согласилась выйти за меня замуж, и безропотно принимаю свое крушение? Говорю: «О Боже, произошло недоразумение. Само собой, я освобождаю тебя от всех обязательств. На том и простимся…»? Конечно, я на это не пошел, сэр. Вы, возможно, думаете, я поступил нечестно. Но тогда вы слишком ко мне строги. Во всяком случае, в тот период моей жизни сказанное было не вполне ложью. Я твердо намеревался в один прекрасный день взяться за инструмент и даже мечтал о сочинительстве. Так что я не совсем лгал. Слукавил – да, допускаю. Но что мне оставалось делать? Я не мог допустить, чтобы она ушла. И я сказал, что решил два года не заниматься композицией. Чтобы очистить ум и чувства – что-то в этом духе. Помню, некоторое время я на этот счет распространялся. И она благосклонно выслушала весь этот вздор, кивая в знак согласия своей красивой умной головкой. Но что же мне оставалось делать, сэр? И знаете, с того дня она ни разу не упоминала о моем сочинительстве, ни разу за все эти годы! Догадываюсь, мистер Райдер, какой вопрос вертится у вас на языке. Отвечаю, заверяю вас: за все время нашего знакомства, прогулок вдоль канала, встреч в кафе на Херренгассе, я ни единым словом не давал ей понять, что сочиняю музыку. Да, я жил любовью к музыке, она питала мой дух и наполняла сердце при утреннем пробуждении – это подразумевалось и это соответствовало действительности. Но, сэр, я никогда намеренно не обманывал Кристину. Нет-нет. Это было просто ужасное недоразумение. Происходя из подобного семейства, она неизбежно должна была заключить… Кто знает, сэр?

Но до встречи у меня дома я не произнес ничего такого, что могло бы ей внушить эту мысль. Ну что ж, как я уже говорил, мистер Райдер, с тех пор она замолчала и никогда больше не упоминала об этом. Мы должным порядком поженились, купили небольшую квартирку у площади Фридриха, я нашел себе хорошее место в отеле «Амбассадор». Началась наша совместная жизнь – и некоторое время мы были довольно счастливы. Конечно же, я не забывал о… о недоразумении. Но эти мысли беспокоили меня меньше, чем могло бы показаться. Видите ли, как я уже говорил, в те дни… Ну да, я твердо намеревался, как только позволит досуг и обстоятельства, взяться за инструмент. Возможно, за скрипку. Я тогда строил планы, как это бывает в юности, когда воображаешь, что запас времени безграничен; когда не видишь, что сидишь в скорлупе, твердой скорлупе, и не можешь… не можешь… выбраться… наружу. – Внезапно он бросил руль и вытянул руки, словно стучась в невидимую оболочку. Этот жест выражал скорее усталость, чем злость. Секунду спустя Хоффман уронил руки на руль и со вздохом продолжил: – Нет, тогда я ни о чем таком не подозревал. Я все еще надеялся, что со временем смогу оправдать ее ожидания. Ей-богу, сэр, я верил, что в ее присутствии, под ее влиянием я сделаюсь таким человеком, каким она меня считала. И в первые годы нашего брака, как я уже говорил, мы были довольно счастливы. Мы купили ту квартиру, она отлично нам подходила. В иные дни мне казалось, что Кристина догадывается о недоразумении и не имеет претензий. Не знаю: в те дни какие только мысли не вертелись У меня в голове. Далее, своим чередом, наступила и названная мною дата – два года, когда я должен был вернуться к сочинительству, – наступила и миновала. Я внимательно наблюдал за женой, но она молчала. Она была спокойна – это верно, но она всегда спокойна. Она ничего не говорила и ничего необычного не делала. Но мне сдается, после этого двухгодичного рубежа в нашей жизни появилась трещина. Как бы счастливо мы ни провели вечер, доля неловкости всегда присутствовала. Время от времени я устраивал сюрпризом вылазки в любимый ресторан Кристины. Приносил домой цветы или ее любимые духи. Да, я из кожи вон лез, чтобы ей угодить. Но напряженность сохранялась. Я долго старался этого не замечать. Уговаривал себя, что это всего лишь воображение. Наверное, я гнал от себя мысль, что напряженность существует и растет непрерывно. Только в тот день, когда эта напряженность исчезла, я удостоверился в ее наличии. Да, она исчезла – и я понял, что это было. Это произошло ближе к вечеру, мы были женаты уже три года. Я вернулся с работы, неся жене небольшой подарок – книгу стихов. Что она такую хочет, узнал случайно: она мне этого не говорила, я догадался сам. Я вошел в дом и увидел, что она смотрит из окна на площадь. Это был час, когда все возвращаются с работы. Мы жили в довольно шумном месте, но, когда ты сравнительно молод, это не особенно мешает. Я протянул ей томик со словами: «Вот тебе подарочек». Она продолжала смотреть в окно. Она стояла на коленях на софе, положив руки на спинку, и опиралась на них подбородком, когда выглядывала из окна. Она лениво приняла у меня книгу и, не говоря ни слова, продолжала смотреть в окно. Я стоял посреди комнаты, ожидая услышать что-нибудь о подарке. Может, ей нездоровилось. Я ждал и ждал – и начал уже беспокоиться. Наконец она обернулась и посмотрела на меня. Это был не сердитый взгляд, но какой-то особенный, как у человека, утвердившегося в определенной мысли. Да, он был именно таков, и я знал, что она наконец разглядела меня до нутра. И именно в ту минуту я понял суть не покидавшей нас напряженности. Я все время ждал этого момента. И знаете, как ни странно, я испытал облегчение. Наконец-то, наконец она заглянула мне в душу. Что за избавление! Я почувствовал себя свободным. Я даже воскликнул: «Ха!» – и улыбнулся. Ей это, наверное, показалось странным, и я тут же взял себя в руки. Я сразу осознал – да, ощущение свободы покинуло меня слишком быстро, – с какими новыми демонами мне предстоит сражаться, и мгновенно собрался. Я видел, что удержать ее будет трудно, нужно будет стараться вдвое против прежнего. Но, знаете, я по-прежнему думал: пусть она поняла все, но если постараться, хорошенько постараться, то можно будет ее отвоевать. Как же я был глуп! Представляете себе: годы, несколько лет после того дня я в самом деле верил, что у меня получится! О, я ничего не упускал из виду. Я делал все, что в человеческих силах, лишь бы ей угодить. Я избегал самодовольства. Мне было ясно, что ее вкусы и предпочтения со временем неизбежно должны меняться, и я улавливал каждую мелочь, которая могла бы указать на такую перемену. Да, мистер Райдер, нехорошо себя хвалить, но в эти несколько лет я великолепно справлялся с ролью ее супруга. Если жена начинала немного охладевать к композитору, который раньше ей нравился, я улавливал ее настроение мгновенно, не дожидаясь, пока она заявит о нем вслух. В следующий раз, когда этот композитор бывал упомянут и жена еще только думала высказать сомнение, я опережал ее словами: «Конечно, он уже не тот, что прежде. Пожалуйста, давай не пойдем сегодня на концерт. Тебе там будет скучно». И я чувствовал себя удовлетворенным, видя, как облегченно светлело ее лицо. Да, я был весь внимание – и, повторяю, сэр, я верил. Это был самообман. Бесконечно ее любя, я верил, что постепенно ее завоевываю. Несколько лет я в этом не сомневался. А потом, однажды вечером, все переменилось. И я убедился, что крушение неизбежно и все мои попытки ни к чему не приведут. Однажды вечером я это понял, сэр. Нас пригласили к мистеру Фишеру: он устроил небольшой прием в честь Яна Пиотровского, который давал здесь концерт. Нас тогда только начали приглашать на подобного рода встречи, поскольку я получил признание как тонкий ценитель искусства. Так или иначе, но мы находились в доме мистера Фишера, в его прекрасной гостиной. Народу присутствовало немного – человек сорок, не больше, и обстановка была вполне непринужденная. Не знаю, знакомы ли вы с Пиотровским, сэр. Он оказался очень приятным человеком и держался так, что рядом с ним каждый чувствовал себя в своей тарелке. Беседа текла точно по маслу, всем было весело. Потом я подошел к буфету и стал наполнять свою тарелку, но тут заметил, что мистер Пиотровский стоит рядом, справа. Я был тогда еще молод и не имел опыта общения со знаменитостями, а кроме того, слегка нервничал. Но мистер Пиотровский приятно улыбнулся, спросил, как мне нравится вечер, и я очень быстро освоился. Потом он сказал: «Я только что беседовал с вашей в высшей степени очаровательной супругой. Она говорит, что очень любит Бодлера. Пришлось признаться, что знаю этого поэта весьма поверхностно. Она корректно попеняла мне за этот плачевный пробел. О, она заставила меня устыдиться. Я намерен без промедления исправиться. Ваша жена заразила меня своим пристрастием к Бодлеру». На это я кивнул и ответил: «Да, конечно. Она всегда любила Бодлера». «Она от него без ума, – продолжал Пиотровский. – Мне стало ужасно стыдно». Вот и все, больше не было сказано ни слова. Но, мистер Райдер, дело вот в чем. Я понятия не имел, что она любит Бодлера! Даже не подозревал! Вы понимаете мою мысль. Она ничего не сказала мне о своем пристрастии! И когда я поговорил с Пиотровским, что-то встало на место. Совершенно внезапно у меня открылись глаза на обстоятельства, от которых я годами отворачивался. Я говорю о том, что она прятала от меня некоторые уголки своей души. Берегла их от соприкосновения с такой грубой натурой, как я. Повторяю, сэр, я, наверное, всегда это подозревал. Она скрыла от меня часть своей души. И кто решится ее осудить? Тонко чувствующая женщина, да еще из этакой семьи. Она без колебаний открылась Пиотровскому, но ни разу за все годы нашей совместной жизни ни намеком не выдала мне свою любовь к Бодлеру. Следующие несколько минут я бродил в толпе гостей, едва сознавая, что говорю: произносил какие-то любезности, а внутри у меня бушевал пожар. Приблизительно через полчаса после беседы с Пиотровским я увидел в другом конце комнаты жену, которая сидела рядом с ним на софе и заливалась счастливым смехом. Это был не флирт, Боже упаси! Моя жена всегда была крайне щепетильна в вопросах приличий. Но я отметил, что так непринужденно она не веселилась с тех самых пор, когда мы с ней, еще до свадьбы, прогуливались по берегу канала. То есть до того, как у нее открылись глаза. Софа была просторная: там сидело еще двое, кто-то устроился и на полу, поближе к Пиотровскому. Но тот обращался только к моей жене, и она счастливо смеялась. Дело не в смехе, мистер Райдер, меня поразило другое. Пока я наблюдал (а я находился в другом конце комнаты) – так вот, пока я наблюдал, случилось следующее. До той минуты Пиотровский сидел на краешке софы, сцепив руки на колене – вот таким манером! Засмеявшись и что-то сказав моей жене, он начал откидываться назад, словно бы хотел просто сесть поглубже. Едва он пошевелился, как моя жена очень ловко и проворно выхватила у себя из-за спины подушку и подсунула ее под голову Пиотровскому, прежде чем он успел коснуться спинки софы. Она проделала это стремительным движением, инстинктивно, очень грациозно, мистер Райдер. И, наблюдая это, я почувствовал, что сердце мое разрывается. В этом жесте было столько естественного уважения, желания быть полезной, оказать хотя бы мелкую услугу… В незначительном поступке обнажилась целая область ее сердца, плотно от меня укрытая. И в тот миг я понял, насколько погряз в заблуждении. С тех пор я все понимал – и никогда больше не сомневался. А узнал я вот что: она меня бросит. Рано или поздно. Это не более чем вопрос времени. С того вечера все мои сомнения развеялись.

Хоффман замолчал и некоторое время снова казался погруженным в собственные мысли. По обе стороны дороги простирались сейчас поля, и я видел двигавшийся в отдалении трактор. Я спросил:

– Простите, но тот вечер, о котором вы рассказываете, – как давно это было?

– Как давно? – Хоффмана, казалось, слегка смутил этот вопрос. – О… Полагаю… ну да, концерт Пиотровского… двадцать два года назад.

– Двадцать два года. И, видимо, все это время ваша жена оставалась с вами?

Хоффман раздраженно повернулся ко мне:

– На что вы намекаете, сэр? По-вашему, я не знаю положения дел в собственном доме? Не понимаю своей собственной жены? Я доверяюсь вам, посвящаю вас в свои самые интимные мысли, а вы беретесь за поучения, как будто разбираетесь в этих предметах куда лучше меня…

– Простите меня, мистер Хоффман, если создается впечатление, что я вмешиваюсь не в свое дело. Я просто хотел указать…

– Никаких указаний, сэр! Вы ничего не знаете. На самом деле, мое положение отчаянное – и уже давно. В тот вечер у мистера Фишера мне это стало ясно как день, так ясно, как я вижу сейчас эту дорогу. Ладно, пусть пока самого страшного не произошло, но единственно потому… потому что я прилагал усилия. Да, сэр, и чего мне это стоило! Вы, наверное, будете смеяться. Если я знаю, что моя песенка спета, то к чему такие муки? Зачем так отчаянно цепляться за женщину? Вам легко задавать подобные вопросы. Но я люблю ее всей душой, сэр, еще больше, чем прежде. Если бы она меня покинула, я бы этого не пережил, вся жизнь утратила бы смысл. Что ж, я знаю, надеяться не на что: рано или поздно она уйдет к кому-нибудь вроде Пиотровского – к такому мужчине, за какого принимала меня, пока у нее не открылись глаза. Если муж цепляется за жену, в этом нет ничего смешного. Я лез из кожи вон, делал все, что возможно в моем положении. Я трудился не покладая рук, организовывал концерты, заседал в комитетах, и с годами превратился в заметную фигуру среди артистических и музыкальных кругов нашего города. А кроме того, разумеется, была одна надежда, которая меня не покидала. Быть может, благодаря этой надежде я так долго и продержался. Теперь эта надежда умерла, уже годы и годы назад, но, знаете, было время, когда мне не на что было больше рассчитывать. Я, естественно, имею в виду нашего сына, Штефана. Если бы он был иным, если б ему досталась хоть малая толика той одаренности, какой в избытке обладает родня жены! Несколько лет мы оба на это надеялись. По отдельности мы оба наблюдали за Штефаном и надеялись. Мы посылали его на уроки фортепьянной игры, пристально за ним следили и уповали на чудо. Мы ловили след таланта, но тщетно; мы настороженно прислушивались, каждый из своих соображений; мы страстно желали обнаружить хоть проблеск, хоть искорку, но ни разу не смогли…

– Простите, мистер Хоффман. Вы говорите про Штефана, но могу вас заверить…

– Годами я обманывал себя! Я говорил себе: ладно, может, талант разовьется позднее. Искорка налицо, крохотная-крохотная. Я себя обманывал – и, могу признаться, то же делала и жена. Мы все ждали, пока не поняли, что ждать нечего. Сейчас Штефану двадцать три. Я не в силах больше уговаривать себя, что не сегодня завтра его дарование внезапно расцветет. Надо взглянуть истине в лицо. Сын пошел в меня. И теперь я знаю: жена тоже это поняла. Конечно, она любящая мать – и души не чает в Штефане. Но я надеялся, что он спасет меня, а получается наоборот. Всякий раз, глядя на него, она вспоминает, какую совершила ошибку, когда согласилась выйти за меня замуж…

– Мистер Хоффман, в самом деле, я имел удовольствие послушать игру Штефана – и нужно сказать…

– Он живое воплощение, мистер Райдер! Живое воплощение великой ошибки, которую она в жизни совершила. О, если бы вы знали ее семью! В юности она, должно быть, не сомневалась в том, что когда-нибудь у нее будут красивые, талантливые дети. С чувством прекрасного, как у нее самой. А потом она совершила ошибку! Конечно, как мать она обожает Штефана. Но это не меняет того факта, что она смотрит на него и видит в нем свою ошибку. Он уродился в меня, сэр. Я не могу больше это отрицать. Сейчас, когда он практически взрослый…

– Мистер Хоффман, Штефан – очень одаренный юноша…

– Прошу, не нужно такого говорить, сэр! Оскорбительно, когда тебе отвечают на откровенность банально-любезными фразами! Я не так глуп и прекрасно вижу, что представляет собой Штефан. В прошлом он был моей единственной надеждой, но с тех пор, как он убедился, что все бесполезно, а если быть честным, мне это стало ясно уже шесть или семь лет назад, я стал цепляться – и кто осудит меня за это? – стал цепляться за жену: можно сказать, за каждый день, прожитый с нею рядом. Я говорил ей: дождись по крайней мере ближайшего концерта, который я организую. После него ты, может быть, увидишь меня в ином свете. А после окончания я немедленно заявлял: нет, подожди следующего концерта, я над ним работаю, это будет настоящий праздник. Пожалуйста, дождись. Вот чем я занимался. Последние шесть или семь лет. Сегодня у меня последний шанс. От него зависит вся моя жизнь. В прошлом году, когда я впервые посвятил жену в планы относительно этого вечера, когда я обрисовал ей все детали, расстановку столов, программу, даже – вы уж меня простите – предсказал, что вы или какая-нибудь другая знаменитость того же масштаба примет приглашение и станет гвоздем концерта, так вот, когда я впервые втолковал ей все это, объяснил, как благодаря мне, ничтожеству, к которому она так долго была прикована, как благодаря мне мистер Бродский завоюет сердца и доверие жителей этого города и воспользуется этим выдающимся событием, чтобы, так сказать, сломать лед – ха-ха! – говорю вам, сэр, она посмотрела на меня так, словно хотела произнести: «Ну вот, опять». Но ее глаза блеснули, и я прочел в них: «Может, тебе и вправду удастся. Это будет кое-что». Да, всего лишь пробежала искорка, но такие искорки и помогли мне продержаться… А вот мы и прибыли, мистер Райдер.

Мы свернули на площадку для транспорта, рядом с поросшим высокой травой полем.

– Мистер Райдер, – заговорил Хоффман. – Дело в том, что я немного выбился из графика. И сейчас раздумываю, можно ли, в нарушение всех приличий, предложить вам самостоятельно добраться до флигеля.

Следуя за его взглядом, я увидел, что поле круто взбирается на холм, где, на самой верхушке, стоит маленькая бревенчатая хижина. Хоффман порылся в бардачке и извлек ключ.

– Там на двери висячий замок. Условия не царские, но уединение полное, как вы хотели. А пианино – превосходный экземпляр, из вертикальных «Бехштейнов», какие производились в двадцатых годах.

Я бросил еще один взгляд на холм и спросил:

– Вот та хижина?

– Через два часа, мистер Райдер, я за вами вернусь. Или приехать раньше?

– Два часа – как раз то, что нужно.

– Хорошо, сэр. Надеюсь, вас все устроит. – Хоффман махнул рукой в сторону хижины, словно вежливо меня выпроваживая; в его жесте улавливалось нетерпение. Я поблагодарил и вышел из машины.

25

Я отворил калитку и пошел по тропе, которая вела наверх, к бревенчатой хибаре. Вначале ноги мои ступали по грязи, но выше почва стала твердой. Одолев половину тропы, я оглянулся и обнаружил, что отсюда открывается далекий вид на вьющуюся среди полей дорогу; на изрядном расстоянии по ней двигалась машина – очевидно, автомобиль Хоффмана.

Успев немного запыхаться, я достиг наконец хибары и отпер заржавелый висячий замок. Снаружи это строение легко можно было принять за обычный садовый сарай – и тем не менее я был неприятно удивлен, когда оказалось, что внутри оно совершенно не отделано. Стены и пол представляли собой голые, грубо отесанные доски, частью покоробленные. В щелях сновали насекомые, с потолочных балок свисали обрывки паутины. Едва ли не все внутреннее пространство занимало замызганное пианино – и когда я выдвинул табурет и сел, моя спина буквально уперлась в стену.

В этой самой стене имелось единственное на всю хибару окошко, и, повернувшись на табурете и вытянув шею, я разглядел поле, круто спускающееся к дороге. Пол в хижине казался покатым, и стоило мне вновь сесть лицом к клавиатуре, у меня возникло неуютное чувство, что табурет вот-вот заскользит вниз. Однако, подняв крышку и сыграв вступительные фразы, я убедился, что инструмент обладает прекрасным тонким звучанием, причем особенно хороши сочные басовые ноты. Сила удара была хорошо отрегулирована, и настройка отвечала всем требованиям. Мне пришло в голову, что стены, быть может, неспроста оставлены без отделки: грубое дерево обеспечивает оптимальное поглощение и отражение звука. За исключением легкого скрипа правой педали жаловаться было не на что.

Немного помедлив, чтобы сосредоточиться, я заиграл головокружительное вступление «Асбеста и волокна». Затем, когда стремительная фаза перетекла в задумчивую, я начал постепенно расслабляться и чуть ли не всю половину первой части сыграл, в общем-то, с закрытыми глазами.

Приступив ко второй части, я открыл глаза и обнаружил, что в окошко за моей спиной вовсю струится послеполуденное солнце и моя фигура отбрасывает на клавиши резкую тень. Даже сложности, имеющиеся во второй части пьесы, не поколебали моего безмятежного спокойствия. Я на деле сознавал свою абсолютную власть над композицией во всех ее аспектах. Мне вспомнилось, до какой нервозности я довел себя на протяжении дня: надо же было впасть в такой идиотизм! Дойдя до середины пьесы, я задал себе вопрос: с чего мне взбрело в голову, что моя мать останется к ней равнодушна? Никаких причин тревожиться по поводу вечернего выступления просто не могло быть.

Когда я проникался возвышенной меланхолией третьей части, мое ухо уловило какой-то шум. Сперва я подумал, что он исходит от левой педали, потом обратил свои подозрения на пол. Это был слабый ритмический шум, который то усиливался, то стихал, и некоторое время я пытался не обращать на него внимания. Но звук то и дело повторялся – и, взяв пианиссимо, я сообразил, что снаружи, неподалеку, кто-то копает землю.

Поскольку звук не имел ко мне никакого отношения, мне стало проще его игнорировать, и я продолжал играть третью часть, наслаждаясь легкостью, с какой сгустки эмоций всплывали на поверхность и там медленно рассасывались. Я снова прикрыл глаза, и вскоре мне представились родители, сидящие бок о бок и слушающие меня с торжественно-внимательными лицами. Как ни странно, я воображал их сидящими не в концертном зале, где мне предстояло увидеть их вечером, а в гостиной у нашей вустерширской соседки – некоей миссис Кларксон, вдовы, с которой моя мать одно время была дружна. Быть может, на мысль о миссис Кларксон меня навела высокая трава, окружавшая домик. Коттедж миссис Кларксон, как и наш, располагался посреди небольшого луга, и ей было не под силу регулярно стричь растительность. Внутри дома, напротив, царил безупречный порядок. В углу гостиной стояло пианино, которое я, насколько помню, ни разу не видел открытым. Как я понимаю, оно было расстроено или вообще сломано. Но у меня в мозгу всплыла картина: я уютно сижу в этой комнате с чашкой чая в руках, а мои родители болтают с миссис Кларксон о музыке. Вероятно, отец спросил, играла ли она когда-нибудь на этом пианино, потому что тема музыки, определенно, упоминалась в их разговорах не часто. Во всяком случае, не имея к этому ровно никаких разумных причин, я, сидя в бревенчатой хибаре и играя третью часть «Асбеста и волокна», с удовольствием воображал, что нахожусь в коттедже миссис Кларксон, за фортепьяно; родители и хозяйка с серьезным видом слушают мою игру, и кружевная занавеска, надутая бризом, вот-вот хлестнет меня по лицу.

Приблизившись к заключительному разделу третьей части, я вновь обратил внимание на тот же шум. Я не знал, возобновился ли он после перерыва или же не умолкал все это время, но, так или иначе, он, кажется, усилился. Внезапно меня посетила догадка, что это Бродский копает могилу для своей собаки. В самом деле, утром он неоднократно заявлял о своем намерении похоронить пса сегодня же; я даже смутно припомнил, что пообещал ему сопроводить церемонию похорон игрой на фортепьяно.

Мысленно я начал восстанавливать вероятное развитие событий до моего приезда. Предположим, Бродский прибыл заранее и поджидал в нескольких шагах от хижины, на самой верхушке холма, где высилась купа деревьев и имелась небольшая ложбинка. Он ждал в неподвижности, прислонив лопату к дереву, а рядом, на земле, скрытое травой, лежало тело собаки, которое было завернуто в простыню. Как я узнал утром, Бродский планировал самую простую церемонию, единственным украшением которой должен был служить мой музыкальный аккомпанемент, – и, понятно, не начинал приготовлений, пока не прибуду я. Он караулил так, возможно, целый час, созерцая небо и окружающий пейзаж.

Вначале Бродский, естественно, погрузился в воспоминания о своем покойном друге. Но время шло, я не появлялся, и его мысли обратились к мисс Коллинз и их предстоящей встрече на кладбище. Затем ему припомнилось давнишнее весеннее утро, когда он вынес два плетеных стула на лужок за коттеджем. Не минуло еще и двух недель после приезда супругов в этот город – и, хотя их средства убывали, мисс Коллинз энергично принялась за устройство нового жилища. Тем утром она спустилась к завтраку и выразила желание подышать свежим воздухом и погреться на солнце.

Возвращаясь мыслями к тому утру, Бродский без труда вспомнил мокрую желтую траву и утреннее солнце над головой; вспомнил, как поставил рядом два стула. Мисс Коллинз показалась чуть позднее, и некоторое время они сидели, лениво обмениваясь случайными замечаниями. В то утро у них единственный раз за долгие месяцы мелькнула надежда, что грядущее сулит им что-то хорошее. Бродский уже готовился сказать об этом вслух, но, побоявшись затронуть деликатный вопрос о своих недавних неудачах, передумал.

А мисс Коллинз заговорила о кухне. Поскольку Бродский не выполнил свое давнее обещание и не вынес лежавшие там плиты из прессованных опилок, ее работа безнадежно застопорилась. Сначала он молчал, а потом, не моргнув глазом, возразил, что у него достаточно дел и в сарае. Так бывало всегда: посидев рядом хотя бы пять минут, они начинали обмениваться колкостями. Решив, что пора трогаться с места, он встал и направился через коттедж в сарай на переднем дворе. Никто из супругов не повысил голоса, и все препирательство длилось не более минуты. В ту пору Бродский не придал ему значения и вскоре с головой ушел в свои плотницкие затеи. Несколько раз за утро он взглядывал в пыльное окошко сарая и видел, как жена бесцельно бродит по переднему двору. Он продолжал трудиться, смутно ожидая, что она появится в дверях, но она всякий раз возвращалась в дом. Когда он пришел на ланч – наверное, позже обычного – обнаружилось, что она уже поела и отправилась наверх. Он немного подождал, а потом вернулся в сарай и работал до позднего вечера. Со временем он поймал себя на том, что наблюдает, как сгущаются сумерки и в коттедже вспыхивают огни. Незадолго до полуночи он возвратился наконец в дом.

Весь первый этаж коттеджа был погружен во тьму. В гостиной Бродский опустился на деревянный стул и, глядя, как играет на обшарпанной мебели лунный свет, обдумал прошедший, такой странный день. Он вспоминал и не мог вспомнить, когда еще они проводили целый день так же, как сегодня, и, желая завершить его на более мажорной ноте, встал и начал подниматься по лестнице наверх.

На площадке Бродский увидел, что в спальне все еще горит свет. Когда он шагнул туда, раздался скрип половиц, который возвестил о его приближении так ясно, как если бы он окликнул жену. У двери Бродский остановился и, разглядывая полосу света внизу, постарался немного успокоиться. Когда он потянулся к дверной ручке, из комнаты донесся кашель. Это было всего лишь покашливанье, наверняка невольное, но что-то в нем заставило Бродского застыть на месте, а потом медленно убрать руку. В этом тихом кашле таилось напоминание о той особенности личности его супруги, на которую он в последнее время намеренно закрывал глаза, – особенности, которой он в более счастливые дни безмерно восхищался, но ныне (вдруг осознал он), после их недавнего бегства от катастрофы, всячески старался не замечать. Загадочным образом этот кашель заключал в себе все: ее высокую мораль, благородство, ту сторону ее натуры, которая заставляла ее непрерывно спрашивать себя, прилагает ли она свои усилия с наибольшей возможной пользой. Его охватил вдруг неудержимый гнев на жену за ее кашель, за нынешний день, – и он отвернулся и пошел прочь, не обращая внимания на громкий скрип половиц. Вернувшись в пятнистую темноту гостиной, Бродский улегся на старую софу, накрылся пальто и заснул.

На следующее утро он пробудился рано и приготовил завтрак на двоих. Мисс Коллинз спустилась в обычный час, и они приветствовали друг друга вполне дружелюбно. Он начал извиняться за вчерашнее, а она его удержала, сказав, что они оба вели себя как малые дети. Они продолжили завтрак, довольные тем, что ссора осталась позади. И все же теперь в их жизни возник некий холодок, который сохранялся и позже. Спустя месяц-другой, когда периоды молчания случались все чаще и все дольше затягивались, Бродский, задумавшись о причинах, неожиданно вернулся мыслями к тому весеннему дню, к утру, начавшемуся так многообещающе – с отдыха рядом на влажной лужайке.

Пока Бродский предавался воспоминаниям, прибыл я и начал играть. Под начальные такты Бродский пустыми глазами смотрел в пространство. Затем, со вздохом, приступил к делу и подобрал с земли лопату. Он уже копнул было острием для пробы, но решил, вероятно, что начинать еще рано: музыка пока не соответствовала настроению. И только когда началась медленная и печальная третья часть, Бродский принялся рыть могилу. Почва была мягкая – и больших усилий не требовалось. Он подтащил тело Бруно по высокой траве к краю могилы и опустил его туда без лишней суеты, даже не испытав желания развернуть простыню и кинуть на собаку последний взгляд. Он начал сбрасывать землю обратно в яму, но доносимая воздухом печальная мелодия, по-видимому, заставила его замереть на месте. Выпрямившись, он ненадолго позволил себе постоять спокойно и оглядеть наполовину закопанную могилу. Только когда я уже заканчивал третью часть, Бродский снова взялся за лопату.

Завершив третью часть, я услышал, что Бродский все с той же энергией продолжает работу, и решил пренебречь финальной частью, которая едва ли подходила для церемонии, и просто повторить третью. Я чувствовал, что должен сделать для Бродского хотя бы эту малость, раз уж вынудил его так долго ждать. Удары лопаты слышались по-прежнему и замолкли приблизительно на середине третьей части. Это удачно, предположил я: у Бродского будет время еще немного поразмышлять над могилой, и я поймал себя на том, что заметнее, нежели прежде, выделяю элегические нюансы.

Вторично завершив третью часть, я минуту-другую сидел за фортепьяно неподвижно и лишь затем встал и расправил плечи в этом тесном пространстве. Солнце уже миновало зенит: я слышал, как поблизости трещат в траве сверчки. Чуть позже мне пришло в голову, что нужно бы выйти и сказать Бродскому хотя бы два слова.

Когда я распахнул дверь и выглянул наружу, меня удивило то, как низко успело опуститься над дорогой солнце. Сделав несколько шагов по траве, я достиг тропы и по ней добрался до вершины. Там я увидел противоположный, более пологий склон, плавно переходивший в красивую долину. Чуть ниже меня, среди тоненьких деревцев, стоял над могилой Бродский.

При моем приближении он не повернул головы, а спокойно произнес, не отрывая взгляда от могилы:

– Благодарю вас, мистер Райдер. Это было прекрасно. Очень, очень вам благодарен.

Пробормотав что-то в ответ, я остановился на почтительном расстоянии от могилы. Бродский некоторое время продолжал ее созерцать, а потом сказал:

– Всего лишь старое животное. Но я хотел самой хорошей музыки. Бесконечно вам благодарен.

– Не за что, мистер Бродский. Это было совсем нетрудно.

Он вздохнул и в первый раз поднял на меня глаза:

– Знаете, у меня нет слез. Я пытался заплакать, но не мог. Голова полна мыслями о будущем. А иногда и о прошлом. Я говорю, как вы понимаете, о нашей прошлой жизни. Пойдемте, мистер Райдер. Оставим Бруно здесь. – Он повернулся и медленно зашагал вниз, в долину. – Пора. Прощай, Бруно, прощай. Ты был хорошим другом, но кто ты – всего лишь пес. Оставим его здесь, мистер Райдер. Идемте со мной. Оставим его. Вы так добры, что согласились сыграть в его честь. Лучшая музыка. Но я не могу сейчас плакать по Бруно. Скоро она придет. Ждать уже недолго. Пожалуйста, пойдемте.

Я снова взглянул на долину и только сейчас заметил, что она густо усеяна надгробиями. Я понял, что мы направляемся к тому самому кладбищу, где Бродский договорился встретиться с мисс Коллинз. В самом деле, когда я присоединился к Бродскому, он сказал:

– Могила Пера Густавссона. Мы там встречаемся. Выбор случайный. Она сказала, что помнит эту могилу, вот и все. Подожду там. Я не против подождать немного.

Мы шагали вначале по жесткой траве, потом вышли на тропу – и чем ниже спускались по склону, тем яснее я обозревал кладбище. Это было тихое, уединенное место. Надгробия располагались аккуратными рядами поперек долины; часть их взбиралась по поросшему травой противоположному склону. Я заметил, что сейчас там проводятся похороны; видны были темные фигуры скорбящих – человек тридцать, которые собрались на солнце слева от нас.

– Надеюсь, все пройдет хорошо, – произнес я. – Разумеется, я имею в виду вашу встречу с мисс Коллинз.

Бродский покачал головой:

– Утром я был настроен бодро. Думал, что стоит нам поговорить, и дело пойдет на лад. Но теперь не знаю. Быть может, ваш приятель, которого мы у нее встретили, был прав. Может, она никогда меня не простит. Может, я слишком далеко зашел – и она не простит меня никогда.

– Уверен, для уныния нет оснований. Что бы ни случилось, все осталось в прошлом. Если вы оба сегодня…

– Все эти годы, мистер Райдер, – проговорил Бродский. – В глубине души. Я никогда по-настоящему не верил в то, что обо мне говорили. Не соглашался, что я такой… такое ничтожество. Умом я, может быть, это принимал. Но не сердцем – нет, не сердцем. Ни минуты, за все эти годы. Я всегда слышал музыку, всегда. Поэтому я знал, что я лучше, чем они обо мне говорят. И был короткий промежуток, после нашего приезда, когда и она это знала, не сомневаюсь. Но потом – да, она начала колебаться, и кто ее осудит? Я ее не осуждаю за то, что она ушла. За это – нет. Но мне не нравится, как она поступила дальше. Да, ей бы следовало поступить иначе! Я поселил в ней ненависть к себе: представляете, чего мне это стоило? Я дал ей свободу – и что она делает? Ничего. Даже не уехала из этого города, просто зря теряла время. С утра до вечера занята разговорами с этими людьми – этими слабыми, ни к чему не пригодными людишками. Знать бы мне, что она не придумает ничего лучшего! А ведь это, мистер Райдер, ох как больно – отталкивать человека, которого любишь. Думаете, я бы это сделал? Стал бы превращаться черт-те во что, если б знал, что она не придумает ничего лучшего? Эти слабые, несчастные людишки, которые к ней ходят! Прежде у нее были другие, высокие цели. Она собиралась горы свернуть. Вот какой она была. И смотрите: она все растеряла. Даже не уехала из этого города. Разве удивительно, что я время от времени на нее покрикивал? Если это все, чего она собиралась добиться, так бы и сказала. Думает, это шутка, это раз плюнуть – сделаться забулдыгой? Народ вокруг думает: что там, он пьян – и ему море по колено. Ничего подобного. Иной раз все понимаешь, понимаешь так, что яснее некуда, и тогда… Как тошно тогда бывает – знаете, мистер Райдер? Я дал ей шанс, а она не воспользовалась. Даже из города не уехала. Все говорит и говорит – с этими жалкими людьми. Я ругал ее – станете вы меня осуждать? Она заслужила это, до единого слова, до последнего грязного ругательства, все заслужила…

– Мистер Бродский, пожалуйста, прошу вас. Разве так нужно готовить себя к столь важной встрече…

– Она что, думает, я получал от этого удовольствие? Забавлял себя? Мне это было не нужно. Видите, я могу не пить, если не хочу. Что ж она думает – я таким образом развлекался?

– Мистер Бродский, мне не хотелось бы вмешиваться. Но, не сомневаюсь, настало время навсегда отогнать от себя подобные мысли. Пора забыть обо всех раздорах и разногласиях. Ваша цель – как можно лучше использовать остаток жизни. Пожалуйста, постарайтесь успокоиться. Не годится встречать мисс Коллинз в таком настроении: вы, безусловно, потом станете локти себе кусать. С вашего позволения, мистер Бродский, вы были совершенно правы, когда собирались в вашей беседе сделать упор на будущее. Идея насчет животного очень, на мой взгляд, недурна. Ей-богу, мне кажется, следовало бы развивать эту идею и другие, ей подобные. Нет ни малейших причин возвращаться к прошлому. И конечно, у вас теперь совсем недурные виды на будущее. Со своей стороны я сделаю все возможное, чтобы горожане вас приняли…

– Да-да, мистер Райдер! – У Бродского, казалось, мгновенно поменялось настроение. – Да-да. Вечером, Да, вечером я собираюсь… я собираюсь показать класс!

– Отлично, мистер Бродский, отлично.

– Сегодня я не пойду на компромисс, ничего подобного. Да, верно, меня затравили, я поддался, бежал сюда. Но в глубине души я никогда не мирился с поражением. Я знал, что мне просто не предоставилоь возможности. И вот сегодня, наконец… Я долго этого ждал и на компромисс не пойду. Этот оркестр – я выжму из них такое, что им и не снилось. Благодарю вас, мистер Райдер. Вы меня вдохновили. До сегодняшнего утра я боялся. Боялся того, что произойдет вечером. Нужно бы поостеречься – вот что я думал. Хоффман и все прочие твердили: не гоните коней. Действуйте шаг за шагом, советовали они. Завоевывайте публику постепенно. Но этим утром мне на глаза попалась ваша фотография. В газете – строение Заттлера. Вот оно – сказал я себе, вот оно! Жми, жми на всю катушку! Не оставляй в запасе ничего! Оркестр просто не поверит! И эти люди, горожане, не поверят тоже. Да, жми вовсю! Пусть она посмотрит. Пусть увидит, каков я, каким я был все это время! Строение Заттлера – вот оно!

Склон кончился, и мы шли уже по поросшей травой центральной аллее кладбища. Я заметил, что сзади кто-то есть, и, обернувшись, увидел одного из участников похорон, который бежал за нами, нетерпеливо делая какие-то знаки. Когда он приблизился, я разглядел, что это темноволосый, плотно сбитый мужчина лет пятидесяти.

– Мистер Райдер, какая большая честь! – выпалил он, запыхавшись, когда я к нему повернулся. – Я брат вдовы. Она будет в восторге, если вы к нам присоединитесь.

Взглянув туда, куда он указывал, я обнаружил, что мы успели совсем близко подойти к толпе скорбящих. В самом деле, ветер даже доносил до нас истошные женские рыдания.

– Сюда, прошу вас! – произнес незнакомец.

– Не знаю, стоит ли в такой момент посторонним…

– Нет-нет, пожалуйста. Моя сестра, все прочие будут польщены. Прошу сюда.

Не слишком охотно я двинулся за ним. Мы лавировали между надгробиями, под ногами становилось все грязнее. Вначале я не мог из ряда темных согнутых спин вычленить вдову, но, подойдя ближе, различил, что она находится на переднем плане, склоняясь над разверстой могилой. Ее горе представлялось настолько безмерным, что я бы не удивился, если бы она бросилась на гроб. Предвидя, вероятно, такую возможность, старый седой джентльмен крепко держал руку и плечо вдовы. Большинство собравшихся, стоя за ней, также всхлипывали, охваченные, как казалось, искренним горем, но ее отчаянные стоны выделялись даже на этом фоне: столь затяжные, томные, но все же полнозвучные крики мог бы издавать человек, подвергаемый продолжительной пытке. От этих криков мне захотелось повернуть обратно, но коренастый сделал мне знак пройти вперед. Я не шевельнулся, и он шепнул с нетерпеливой настойчивостью:

– Мистер Райдер, пожалуйста.

Несколько участников похорон оглянулись и посмотрели на нас.

– Сюда, мистер Райдер.

Коренастый взял меня за руку, и мы начали пробираться сквозь толпу. К нам обратилось множество лиц, и раза два, а то и больше, я слышал шепот: «Это мистер Райдер!» К тому времени, как мы достигли переднего ряда, рыдания утихли, и я чувствовал, что в мою спину уперлось немало взглядов. Я принял позу спокойного уважения, с неловкостью сознавая, что на мне обычная светло-зеленая куртка и нет даже галстука. К тому же я был в рубашке с веселым оранжево-коричневым рисунком. Я поспешно стал застегивать куртку, а коренастый попытался привлечь к себе внимание вдовы.

– Ева, – мягко шепнул он. – Ева.

Седовласый господин обернулся, но вдова словно ничего не слышала. Поглощенная своим горем, она испускала над могилой ритмичные всхлипы. Ее брат посмотрел на меня в очевидном замешательстве.

– Пожалуйста, – промямлил я, отступая назад, – я принесу свои соболезнования немного позднее.

– Нет-нет, мистер Райдер, прошу вас. Всего одну, секунду. – На сей раз коренастый положил сестре руку на плечо и повторил с нескрываемым нетерпением: – Ева, Ева!

Вдова выпрямилась и, приостановив наконец рыдания, обернулась к нам.

– Ева, – произнес брат. – Здесь мистер Райдер.

– Примите, мадам, мое глубочайшее сочувствие. – Я торжественно наклонил голову.

Вдова продолжала смотреть на меня.

– Ева! – прошипел брат.

Вдова встрепенулась, перевела взгляд на брата, потом опять на меня.

– Мистер Райдер, – проговорила она на удивление спокойным голосом, – это огромная честь для меня. Герман, – она указала на могилу, – большой ваш поклонник. – Тут ее внезапно вновь одолели рыдания.

– Ева!

– Мадам, – быстро вставил я, – я пришел только выразить вам мое глубокое соболезнование. Я в самом деле очень вам сочувствую. Но, пожалуйста, мадам, и вы, господа, разрешите мне теперь оставить вас наедине с вашим горем…

– Мистер Райдер, – откликнулась вдова, вновь овладев собой. – Вы оказали нам огромную честь. Уверена, все присутствующие присоединятся ко мне, если я скажу, что мы польщены до глубины души.

Целый хор у меня за спиной забормотал слова согласия.

– Мистер Райдер, – продолжала вдова, – как вам понравилось в нашем городе? Надеюсь, здесь нашлось хоть что-нибудь для вас интересное?

– Понравилось как нельзя более. Все со мной так любезны. Прекрасные люди. Я очень скорблю о… о вашей утрате.

– Вероятно, вам нужно чем-нибудь подкрепить себя. Не хотите ли чаю или кофе?

– Нет-нет, в самом деле, не стоит…

– Дождитесь по крайней мере, пока принесут что-нибудь попить. Боже, неужели никто не захватил чаю или кофе? Ничего? – Вдова озабоченно оглядела толпу.

– Ради Бога, я совсем не собирался прерывать церемонию. Пожалуйста, продолжайте…

– Но вам необходимо подкрепиться. Неужели ни у кого не найдется хотя бы фляжки с кофе?

За моей спиной послышалось разноголосое перешептывание – и, оглянувшись, я увидел, что все роются в сумочках или карманах. Коренастый махал рукой кому-то в задних рядах, и вскоре ему принесли нечто завернутое в целлофан. Пока он изучал пакет, я разглядел, что это какое-то пирожное.

– Неужели это все? – закричал коренастый. – Как это?

Сзади поднялся самый настоящий гвалт. В нем выделялся один голос, который спрашивал сердито: «Отто, где сыр?» Наконец кто-то передал коренастому пакетик с мятными леденцами. Коренастый ответил собравшимся злым взглядом, а потом обернулся, чтобы отдать пирожное и конфеты сестре.

– Вы очень любезны, – пробормотал я, – но я пришел, только чтобы…

– Мистер Райдер, – произнесла вдова взволнованным голосом, – кажется, это все, что мы можем вам предложить. Не знаю, что сказал бы Герман, доведись ему пережить в подобный день этакий конфуз. Но мне остается только принести извинения. Смотрите, это все, что мы можем предложить, – все, к чему сводится наше гостеприимство.

Хор голосов у меня за спиной – притихший, когда начала говорить вдова, – принялся спорить. Я различил чей-то выкрик: «Неправда! Ничего такого я не говорил!»

Седовласый господин, который прежде поддерживал вдову у края могилы, вышел вперед и поклонился мне:

– Мистер Райдер, простите, что мы не сумели должным образом отозваться на столь высокую честь. Вы видите, мы оказались самым прискорбным образом не готовы к этому. Тем не менее заверяю: все мы, до единого человека, бесконечно вам благодарны. Пожалуйста, не взыщите и примите наше угощение.

– Мистер Райдер, пожалуйста, садитесь! – Вдова обмахнула платком гладкую мраморную поверхность соседнего надгробия. – Пожалуйста.

Я видел, что ретироваться не удастся. Со сконфуженным видом, бормоча: «Вы все очень любезны», я шагнул к надгробию, которое вытерла вдова.

Едва я уселся на тусклый мрамор, все, как мне показалось, присутствующие сомкнулись вокруг меня.

– Прошу вас, – снова послышался голос вдовы. Она стояла надо мной, разрывая целлофановую упаковку. Освободив наконец пирог, она подала мне его вместе с упаковкой. Я поблагодарил и начал есть. Это был кекс с цукатами, и я очень старался его не раскрошить. Кроме того, пирожное отличалось изрядной величиной и его невозможно было проглотить в два-три приема. Пока я ел, меня не покидало ощущение, будто скорбящие обступают меня все теснее, хотя, взглянув вокруг, я убеждался, что они стоят неподвижно и их глаза почтительно опущены долу. Некоторое время царила полная тишина, а затем коренастый кашлянул и сказал:

– Сегодня прекрасная погода.

– Да, изумительная, – ответил я с набитым ртом. – Просто на редкость.

Пожилой седовласый господин сделал шаг вперед и произнес:

– За городом есть замечательные места для прогулок, мистер Райдер. В двух шагах от центра – очаровательная сельская местность. Если у вас найдется свободная минута, я буду рад куда-нибудь вас сопроводить.

– Мистер Райдер, не хотите ли конфету?

Вдова поднесла открытый пакетик к самому моему лицу. Я поблагодарил и сунул леденец в рот, хотя в дополнение к пирожному он явно не годился.

– Что же до самого города, – продолжал седой господин, – если вас интересует средневековая архитектура, вы найдете сооружения, в высшей степени достойные внимания, особенно в Старом Городе. Я буду счастлив послужить вам гидом.

– Вы очень любезны, – отозвался я.

Я продолжал есть, стараясь покончить с кексом как можно скорее. Вновь наступило молчание, а потом вдова, вздохнув, заметила:

– Все прошло очень мило.

– Да, – подтвердил я, – с самого моего прибытия погода стоит просто расчудесная.

Со всех сторон послышался шепот одобрения; некоторые даже вежливо усмехнулись, словно я сострил. Я запихнул в рот остаток кекса и смахнул с пальцев крошки:

– Что ж, вы были весьма любезны. А теперь, прошу, продолжайте церемонию.

– Еще конфету, мистер Райдер. Это все, что мы можем предложить. – Вдова снова сунула мне в лицо пакетик.

И тут мне внезапно стало ясно, что вдова сейчас ненавидит меня всеми силами души. Мне пришло в голову, что все собравшиеся, не исключая и коренастого, внешне проявляя вежливость, страшно недовольны тем, что я здесь нахожусь. Примечательно, что в тот самый миг, когда эта мысль пронеслась у меня в голове, чей-то голос сзади произнес негромко, но достаточно отчетливо:

– А чего это ради с ним так носятся? Сегодня главный – Герман.

Послышался беспокойный гул голосов; дважды, если не больше, возмущенно прошипели: «Кто это сказал?» Седой господин кашлянул и проговорил:

– Берега каналов – весьма живописное место для прогулки.

– Чего это ради с ним так носятся? Все похороны насмарку.

– Заткнись, идиот! – шикнул кто-то. – Нашел подходящее время, чтобы всех нас осрамить.

Несколько человек поддержало последнее заявление, но знакомый голос стал что-то агрессивно выкрикивать.

– Мистер Райдер, пожалуйста, берите. – Вдова снова сунула мне под нос конфеты.

– Нет, в самом деле…

– Прошу вас, возьмите еще.

В задних рядах толпы начался ожесточенный спор, в котором участвовало человек пять. Кто-то кричал: «Он нас заведет слишком далеко. Строение Заттлера – это уж чересчур!»

Все больше и больше людей присоединялось к общему крику, и я видел, что вот-вот разразится настоящий скандал.

– Мистер Райдер! – Коренастый брат вдовы склонился надо мной. – Пожалуйста, не обращайте внимания. Они всегда были позором семьи. Всегда. Нам стыдно за них. Да, нам очень стыдно. Прошу, не слушайте, а то мы просто-напросто сгорим со стыда.

– Однако… – Я начал было вставать, но ощутил толчок, от которого вынужден был снова опуститься на место. На плече у меня лежала рука вдовы.

– Прошу вас, расслабьтесь, мистер Райдер, – резко бросила вдова. – Прошу вас, продолжайте закусывать.

Теперь споры кипели там и сям, а в задних рядах началась толкотня. Вдова по-прежнему держала меня за плечо и бросала на толпу взгляды, полные гордого вызова.

– Мне плевать, плевать! – слышался крик. – Как есть сейчас, так нам лучше!

Толкотня возобновилась, и затем какой-то жирный юноша пробил себе путь вперед. На его круглом, как луна, лице было написано возбуждение. Уставившись на меня, он завопил:

– Хорошенькое дело – явиться сюда подобным образом. Стоять перед строением Заттлера! Улыбаться во весь рот! Вы-то потом уедете. А каково тем, кому приходится здесь жить? Строение Заттлера!

Круглолицый молодой человек, похоже, не привык произносить дерзости, и его эмоции казались искренними. Я слегка растерялся и сначала не знал, что ответить. Затем, когда у круглолицего вырвался новый залп обвинений, я почувствовал, как у меня внутри что-то шевельнулось. Мне подумалось, что я, сам того не подозревая, каким-то образом совершил накануне ошибку, когда решил сфотографироваться перед строением Заттлера. Разумеется, в то время мне представлялось, что это наиболее эффектный способ поприветствовать жителей города. Мне, конечно, были очень хорошо известны все «за» и «против»: я помнил, как тем утром за завтраком тщательно их взвешивал, но сейчас я понял, что – не исключено – в ситуации со строением Заттлера имелись и неизвестные мне аспекты.

Воодушевленные примером круглолицего юноши, еще несколько человек стали что-то выкрикивать, обращаясь ко мне. Прочие пытались их остановить, но не так решительно, как можно было бы ожидать. На фоне поднявшегося шума я различил сзади новый голос, негромко говоривший мне что-то в ухо. Это был спокойный мужской голос с правильным выговором, и мне почудились в нем знакомые нотки.

– Мистер Райдер, – повторял голос. – Мистер Райдер! Концертный зал. Вам в самом деле пора отправляться. Вас там ждут. Понадобится немало времени, чтобы все осмотреть и проверить…

Затем эти слова потонули в особо шумной перепалке: она разыгралась прямо передо мной. Круглолицый юнец указал на меня и начал нескончаемый монолог.

Совершенно внезапно толпа притихла. Вначале я думал, что присутствующие наконец успокоились и ожидают моих слов. Но тут мне стало ясно, что все, в том числе и круглолицый, разглядывают что-то у меня над головой. Прошло несколько секунд, прежде чем я сообразил обернуться. Я увидел Бродского, который взгромоздился на надгробие и нависал непосредственно у меня над головой.

Лицо его поражало своей внушительностью, что объяснялось, видимо, необычным ракурсом: Бродский слегка склонился вперед, и на обширном пространстве небосвода вырисовывалась нижняя часть его челюсти. Он возвышался подобно гигантской статуе, простирая руки перед собой. Он оглядывал собравшуюся перед ним толпу: таким вот он мне представлялся за дирижерским пультом, за несколько мгновений до начала концерта. Могло показаться, что он наделен странной властью над бурными эмоциями, захватившими толпу, что ему ничего не стоит как возбудить ее, так и утихомирить. Тишина длилась недолго, вскоре одинокий голос выкрикнул:

– А тебе что здесь понадобилось, старый пьянчуга?

Вероятно, крикун рассчитывал, что после его реплики гам возобновится. Однако присутствующие словно бы ничего не слышали.

– Ты, старый пропойца! – сделал крикун еще одну попытку, но в его голосе уже не было уверенности.

Наступило молчание. Все глаза обратились к Бродскому. Выдержав паузу, которая показалась непомерно долгой, он произнес:

– Если, по-вашему, мне пристала такая кличка – ладно. Посмотрим. Посмотрим, кто я есть. В ближайшие дни, недели, месяцы. Увидим, такого ли названия я заслуживаю.

Он говорил неспешно, с невозмутимой силой, ничем не нарушавшей веского впечатления, которое произвела первоначально его фигура. Участники похорон, как зачарованные, не отрывали от него глаз. Затем Бродский мягко произнес:

– Умер тот, кого вы любили. Эти минуты неоценимы.

Я почувствовал, как моего затылка коснулись края плаща Бродского, и понял, что он простер руку к вдове.

– Эти минуты неоценимы. Пойдемте. Время лелеять свою рану. Она останется с вами до конца жизни. Но лелейте ее сейчас, когда она свежа и кровоточит. Пойдемте.

Бродский сошел с надгробия. Вдова, словно погруженная в сон, оперлась на его руку; другой рукой Бродский обнял ее и повел обратно к краю разверстой могилы.

– Пойдемте, – слышал я его спокойный голос. – Пора.

Они медленно двинулись по опавшим листьям; достигнув края могилы, вдова устремила взор вниз, на гроб. Когда она снова принялась рыдать, Бродский осторожно отстранился и сделал шаг назад. Тут возобновили плач и многие другие, и за считанные минуты все стало как прежде, до моего прихода. В любом случае, внимание присутствующих на время было отвлечено от меня, и я решил воспользоваться этим и потихоньку ускользнуть.

Я спокойно встал и пошел прочь. Миновав несколько надгробий, я услышал, что кто-то идет за мной по пятам – и чей-то голос произнес:

– В самом деле, мистер Райдер, давно пора отправиться в концертный зал. Никогда не знаешь наперед, что еще придется исправлять и улаживать.

Обернувшись, я узнал Педерсена, пожилого члена городского совета, которого видел в первый вечер в кино. Да, именно его шепот я слышал чуть раньше у себя за спиной.

– А, мистер Педерсен! – откликнулся я, когда он меня догнал. – Хорошо, что вы напомнили мне о концерте. Признаюсь, в кипящей страстями толпе я перестал следить за временем.

– Да и я тоже, – слегка усмехнулся Педерсен. – Мне также предстоит встреча. Едва ли столь же важная, как ваша, но она связана с сегодняшним вечером.

Мы вышли на поросшую травой дорожку посередине кладбища и приостановились.

– Мне, возможно, понадобится ваша помощь, мистер Педерсен, – сказал я, осматриваясь. – Меня обещали отвезти в концертный зал на машине, так что за мной должны заехать. Но я плохо представляю себе, как выбраться на дорогу.

– С удовольствием провожу вас, мистер Райдер. Пожалуйста, следуйте за мной.

Мы снова зашагали, удаляясь от холма, откуда я спустился вместе с Бродским. Солнце садилось, и тени, отбрасываемые надгробиями, стали намного длиннее. Пока мы шли, мне раза два чудилось, что Педерсен вот-вот заговорит, но в последний миг он словно отказывался от своего намерения. Наконец я проговорил самым будничным тоном:

– Эти люди на кладбище… Мне показалось, они взбудоражены. Я имею в виду, из-за моих фотографий в газете.

– Видите ли, сэр, – со вздохом отозвался Педерсен. – Все дело в строении Заттлера. Вокруг Макса Заттлера страсти кипят и сегодня не меньше, чем прежде.

– У вас, наверное, тоже свой собственный взгляд на этот предмет. То есть на те фотографии у здания.

Педерсен неловко улыбнулся и отвел глаза.

– Как бы это объяснить? – произнес он в конце концов. – Человеку со стороны трудно понять. Даже знающему человеку, вроде вас. Отчасти представляется загадкой, почему Макс Заттлер – да и вся эта страница в истории города – приобрели для горожан такое значение. На бумаге эти события выглядят пустяком. Кроме того, с тех пор минуло больше ста лет. Но как вы, мистер Райдер, разумеется, догадываетесь, Заттлер внедрился в воображение здешних горожан. Если хотите, он сделался мифом. Иногда его боятся, иногда ненавидят. Бывают дни, когда на него молятся. Чем это объяснить? Отвечу, пожалуй, так. Предположим, есть у меня один знакомый – мой добрый друг. Сейчас он уже не молод, но он прожил хорошую жизнь. Мой друг пользуется уважением и до сих пор активно участвует в городских делах. Нет, жизнь у него неплохая. Но, оглядываясь назад, мой друг каждый раз задается вопросом, не упустил ли он чего-то Он размышляет о том, как сложились бы его дела, не будь он… по правде говоря, немного робок. Если бы ему добавить решительности и пылкости…

Педерсен издал смешок. Тропа, по которой мы шли, свернула в сторону, и впереди показались темные железные ворота кладбища.

– И тут, знаете ли, он начинает вспоминать, – продолжал Педерсен. – Возвращается мысленно к поворотным пунктам своей юности, когда жизнь еще не определилась окончательно. Скажем, у него возникает в памяти момент, когда некая женщина пыталась его соблазнить. Конечно, он не поддался, поскольку был слишком привержен нормам морали. А может, это была трусость. Или же он в те дни еще не созрел, кто знает? Он думает, как сложилась бы его судьба, если бы он тогда избрал иную дорогу, если бы чувствовал большую уверенность в вопросах… любви и страсти. Вы ведь знаете, как это бывает, мистер Райдер. Как иной раз фантазируют старики: что было бы, если бы в какой-то ключевой момент жизнь повернулась иначе? То же происходит и с городом, с общиной. Время от времени горожане оглядываются назад, на свою историю, и задают вопрос: «Что, если бы? Что было бы с нами сейчас, если б?..». Ах, если бы только… что? Если б мы позволили Максу Заттлеру завести нас туда, куда он желал? Отличались бы мы в чем-то от себя теперешних? Каким был бы наш город – похожим на Антверпен? Или Штутгарт? Честно говоря, мистер Райдер, я этому не верю. Есть у города некоторые особенности, которые вросли, укоренились. Они не изменятся – даже через пять, шесть, семь поколений. Заттлер, по сути дела, был здесь неуместен. Чудак с безумными идеями. Ему ни за что бы не удалось добиться заметных перемен. Тот же случай, что и с моим другом. Он таков, какой есть. Никакие, даже самые серьезные обстоятельства этого бы не изменили. Ну вот, мистер Райдер, мы и пришли. Если вы спуститесь по этим ступенькам, то окажетесь на дороге.

Мы миновали высокие железные ворота кладбища и находились теперь в большом, тщательно спланированном парке. Педерсен указывал влево, на живую изгородь; за ней я разглядел изогнутый ряд каменных ступеней. Мгновение я помедлил, а потом сказал:

– Мистер Педерсен, вы чрезвычайно вежливы. Но позвольте вас заверить: когда речь идет о том, что я совершил ошибку, я не имею обыкновения отворачиваться и прятаться. В любом случае, сэр, с подобными ситуациями человек вроде меня должен уметь справляться. Я хочу сказать, что в любой день могу предстать перед необходимостью принять множество важных решений, – и, по правде, самое большее, на что можно рассчитывать, это предельно тщательно взвесить все данные, которыми располагаю, прежде чем сделать выбор. Временами – неизбежно – у меня случаются промахи. А как же иначе? К этому я давно привык. И, как вы понимаете, когда такое происходит, моя единственная забота – при первой же возможности исправить просчет. Так что, пожалуйста, будьте откровенны. Если, по вашему мнению, я совершил ошибку, поместившись перед строением Заттлера, – прошу, так и скажите.

Педерсен явно чувствовал себя смущенным. Он оглянулся на мавзолей, стоявший в стороне, а потом произнес:

– Это не более чем мое мнение, мистер Райдер.

– Я очень хочу его услышать, сэр.

– Ну что ж, если вы просите… Да, сэр, честно говоря, я был несколько разочарован, когда смотрел тем утром газету. На мой взгляд, сэр, природа этого города не терпит экстремистов вроде Заттлера. Заттлер привлекает определенную часть публики именно потому, что так далек от действительности и принадлежит к местным мифам. Если бы нам всерьез грозило его возвращение… поверьте, сэр, народ бы ударился в панику. Они бы в ужасе отшатнулись. Они сами удивились бы тому, насколько привязаны ко всему привычному, пусть даже это привычные невзгоды. Вы хотели знать, что я думаю, сэр. Я чувствую, что упоминание в дискуссиях имени Макса Заттлера не на шутку подорвало наши перспективы. Но, конечно, впереди сегодняшний вечер. В конце концов, все зависит от того, что случится сегодня. От того, что скажете вы, – и от того, что продемонстрирует мистер Бродский. Вы сами подчеркнули, что как никто другой готовы исправлять свои упущения. – На минуту Педерсен погрузился в раздумье, потом с серьезным видом покачал головой. – Мистер Райдер, сэр, самое лучшее, что вы сейчас можете сделать, – это направиться в концертный зал. Сегодня все должно идти по плану.

– Да-да, вы совершенно правы. Уверен, автомобиль уже ждет. Мистер Педерсен, я благодарен вам за откровенность.

26

Ступени круто шли вниз мимо кустов и высоких зеленых изгородей. Я остановился у края дороги, глядя на солнце, которое садилось за горизонт в дальнем конце поля. Лестница привела меня к самому повороту шоссе, но когда я завернул за угол, в моем поле зрения оказался значительно больший отрезок. Впереди виднелся холм, по которому я еще недавно карабкался (на фоне неба вырисовывалась крохотная хибарка), и автомобиль Хоффмана, ждавший меня на той самой площадке, где я высадился прежде.

Я пошел к машине под сильным впечатлением от только что состоявшегося разговора с Педерсеном. Мне вспомнилось, как я впервые встретился с ним в кино: тогда его уважение ко мне ясно проявлялось в каждом слове и жесте. Теперь, при всех своих хороших манерах, он не сумел скрыть, что глубоко мною разочарован. Эта мысль странным образом меня грызла, – и, любуясь на ходу закатом, я все более и более досадовал на себя за то, что так неосторожно поступил в случае со строением Заттлера. Как я с полным на то основанием указал Педерсену, принятое мною решение выглядело в тот момент наимудрейшим из всех возможных. И все же меня преследовало смутное ощущение, что при всем недостатке времени и при том огромном напряжении, которое я испытывал, мне следовало так или иначе добыть побольше информации. И теперь, хотя дело шло к развязке и знаменательный вечер неумолимо приближался, в отношении некоторых тонкостей мое знакомство с местными проблемами все еще оставалось неполным. Я понял теперь, какую совершил ошибку, когда ранее отклонил предложение встретиться с Группой взаимной поддержки граждан – и ради чего? Ради разминки пальцев, которая не казалась столь уж необходимой.

К тому времени, как я добрался до машины Хоффмана, мною овладели усталость и уныние. Хоффман сидел за рулем и деловито что-то писал в блокноте. Меня он заметил, только когда я открыл дверцу.

– А, мистер Райдер! – воскликнул он, проворно пряча блокнот. – Надеюсь, вы хорошо позанимались?

– О да.

– А условия? – Он поспешно завел мотор. – Все было нормально?

– Превосходно, мистер Хоффман, благодарю вас. Но сейчас я очень тороплюсь в концертный зал. Сроду не знаешь, какие могут возникнуть осложнения.

– Разумеется. Собственно, мне тоже сейчас срочно нужно в концертный зал. – Он глянул на часы. – Я должен проверить, все ли в порядке с провизией. Час назад я был там, и, рад доложить, дела шли гладко. Но, конечно, срыв возможен в любую секунду.

Хоффман вырулил на дорогу, и какое-то время мы ехали молча. На шоссе стало оживленней, чем раньше, но тесноты по-прежнему не наблюдалось. Хоффман быстро набрал хорошую скорость. Я обозревал поля и старался рассеяться, но мысли упорно возвращались к предстоящему вечеру.

– Мистер Райдер, – послышался голос Хоффма-на, – надеюсь, вы не будете против, если я об этом напомню. Дело-то пустяковое. Не сомневаюсь, вы о нем забыли. – Он усмехнулся и мотнул головой.

– О чем вы, мистер Хоффман?

– Всего лишь об альбомах моей жены. Помните, я говорил вам при нашей первой встрече? Моя жена многие годы была вашей восторженной поклонницей…

– Конечно, помню прекрасно. Она изготовила несколько альбомов с вырезками, посвященными моей карьере. Нет-нет, я не забыл. За всеми этими хлопотами мне очень хотелось наконец-то за них приняться.

– Она с головой уходила в это занятие, сэр. Посвятила ему не один год. Иногда требовались гигантские усилия, чтобы добыть тот или иной давний выпуск журнала или газеты со статьей о вас. В самом деле, сэр, ее старания просто завораживали. Для нее действительно так много бы значило…

– Мистер Хоффман, я непременно в скором времени их просмотрю. Право же, мне не терпится их раскрыть. Но главное, чего бы мне хотелось сейчас, это воспользоваться случаем и поговорить о некоторых подробностях сегодняшнего вечера.

– Как желаете, сэр. Но могу вас заверить, все под контролем. Вам не о чем тревожиться.

– Да-да, не сомневаюсь. Тем не менее раз концерт уже на носу, самое разумное будет на нем и сосредоточиться. Возьмем, к примеру, вопрос о моих родителях. Абсолютно уверен, что горожане сделают для них все необходимое, но все же не нужно забывать об их слабом здоровье, и поэтому мне бы очень хотелось…

– А, конечно, я прекрасно вас понимаю. Если мне будет позволено так выразиться, я нахожу очень трогательной вашу заботу о родителях. Просто счастлив вас заверить, что предусмотрено все возможное для их удобства. На все время, пока они будут здесь, к ним прикреплена группа местных дам, весьма любезных и деловых. Что же касается сегодняшнего вечера, мы приготовили нечто особенное – небольшую церемонию, которая, думаю, вам понравится. Как вам, без сомнения, известно, наша местная компания «Братья Зеелер» два столетия кряду славилась своими каретами: ими снабжались многие высокопоставленные клиенты, даже такие отдаленные, как французы и англичане. Замечательные образчики мастерства братьев Зеелер по-прежнему хранятся в городе, и мне в голову пришла идея использовать самый изысканный экземпляр, чтобы доставить ваших родителей в концертный зал. Для той же цели приготовлена пара холеных чистокровных лошадей. Представляете себе эту сцену, мистер Райдер? К назначенному часу площадка перед концертным залом будет залита светом: там соберутся все заметные члены нашего сообщества – они будут смеяться, обмениваться приветствиями, блистать удивительными нарядами среди атмосферы радостного возбуждения. Автомобили, разумеется, не смогут туда добраться, поэтому гости станут подходить через рощу пешком. А когда перед залом соберется большая толпа – воображаете себе эту картину? – за темной сенью листвы послышится громыхание приближающейся упряжки. Гости смолкнут и повернут головы. Цокот копыт становится громче, еще немного – и упряжка вкатится в озеро света. И вот они появляются в блеске огней: великолепные лошади, кучер во фраке и цилиндре, сверкающий экипаж братьев Зеелер, а в нем ваши очаровательные родители! Представляете себе возбуждение толпы, ее напряженное ожидание? Разумеется, вашим родителям не обязательно слишком долго катить в экипаже. Достаточно будет проехаться по главной аллее через рощицу. Уверяю, экипаж – шедевр удобства. Им будет там так же тепло и уютно, как в лимузине. Легкого покачивания, конечно, не избежать, но если экипаж первоклассный, езда в нем даже приятна, она убаюкивает. Надеюсь, вы нарисовали себе эту картину, сэр. Должен сознаться, первоначально я замыслил все это для вашего собственного прибытия, но потом сообразил, что вы в эти минуты предпочтете укрываться за кулисами. И в конце концов это ослабило бы эффект от вашего выхода на сцену. Затем, когда разнеслась счастливейшая новость, что ваши родители также намерены почтить наш город своим присутствием, я тотчас мысленно воскликнул: «Идеальное решение!» Да, сэр, приезд вашего отца и вашей матери придаст событиям нужный настрой. Конечно, мы не ждем, что ваши родители задержатся на площади. Их сразу проведут в помещение, на места для почетных гостей, и это послужит сигналом всем прочим, чтобы и они усаживались. А далее, в скором времени, начнется официальная часть. Первым мы планируем короткое сольное выступление моего сына, Штефана. Ха-ха! Возможно, я несколько злоупотребляю своим положением. Но Штефан так мечтал о сцене, и было время, когда я надеялся – вероятно, напрасно… Ладно, что толку снова в это вдаваться? Штефан исполнит небольшую пьеску – просто чтобы создать настроение. Свет пока будет гореть, дабы публика могла найти свои места, обменяться приветствиями, побеседовать в проходах и прочее. Потом, когда все усядутся, свет притушат. Последует официальное вступление – несколько слов. В положенное время выйдут оркестранты, рассядутся, настроят инструменты. После непродолжительной паузы появится мистер Бродский. Он… он выступит дирижером. Когда исполнение будет вознаграждено громом аплодисментов (будем надеяться, поверим, что так оно и произойдет) и мистер Бродский многократно раскланяется, объявят маленький перерыв. Не совсем антракт – мы не позволим публике покидать свои места. Просто минут на пять или около того прибавим света и дадим слушателям возможность собраться с мыслями. Далее, пока они будут обмениваться мнениями, на сцене перед занавесом появится мистер фон Винтерштейн. Он произнесет обычное вступительное слово. Не более пяти минут – да и есть ли необходимость в представлении? Затем он отступит за кулисы. Зал погрузится в темноту. И тогда, сэр, наступит кульминационный момент. Момент вашего появления. Об этом я как раз и хотел с вами поговорить, потому что мне, в известной мере, потребуется ваше сотрудничество. Дело в том, сэр, что наш концертный зал – здание чрезвычайно красивое, однако очень старое, и там, естественно, отсутствуют некоторые приспособления, которые имеются в современных постройках. Как я уже упоминал, условия для организации питания далеки от желаемых, поэтому мы очень зависим от кухни отеля. Но я вот о чем, сэр. Я позаимствовал из нашего спортивного центра – а он у нас суперсовременный и отлично оснащен – электронное табло, которое обычно висит в спортивном зале. Зал выглядит сейчас совсем осиротевшим! На месте табло теперь торчат уродливые черные провода. Но, сэр, вернемся к теме. Мистер фон Винтерштейн после краткого вступления удалится за кулисы. На миг все помещение потонет во тьме, и в это время будет поднят занавес. Затем вспыхнет одинокий прожектор и высветит вас, стоящего в центре сцены на возвышении. Слушатели, разумеется, начнут восторженно аплодировать. Когда рукоплескания стихнут, прежде чем вы заговорите, – если, разумеется, вы согласны – над аудиторией прозвучит голос, задающий первый вопрос. Это будет голос Хорста Яннингса, старейшего нашего актера. Хорст будет находиться в кабине звукооператора и вопрос задаст через акустическую систему. У Хорста прекрасный сочный баритон, вопросы он будет читать медленно. А пока он будет говорить – это моя идея, сэр! – его слова одновременно начнут отображаться на электронном табло прямо у вас над головой. Видите ли, до этой минуты, благодаря темноте, о нем никто даже не догадается. Всем покажется, будто надпись возникает сама собой, прямо в воздухе. Ха-ха! Простите, но я думал таким образом добиться драматического эффекта и одновременно пояснить происходящее. Слова на табло – осмелюсь сказать – помогут части присутствующих глубже прочувствовать весомость предметов, которые вы затронете. В конце концов, в сумбурной обстановке не все сумеют вовремя сконцентрироваться. А моя выдумка, сэр, настроит аудиторию на вдумчивое восприятие. Каждый вопрос возникнет у слушателей перед глазами, высвеченный гигантскими буквами. А затем, сэр, с вашего позволения, сделаем вот что: прозвучит и высветится на табло первый вопрос. Вы, стоя на возвышении, дадите ответ, а когда закончите, Хорст зачитает следующий вопрос – и так далее. Единственное, о чем мы вас попросим, мистер Райдер, это чтобы после каждого ответа вы покидали возвышение, приближались к краю сцены и кланялись. Я обращаюсь к вам с этой просьбой по двум причинам. Во-первых, имеются неустранимые технические трудности, связанные с временными свойствами электронного табло. Электрику требуется несколько секунд для введения текста вопроса, а кроме того, пройдет еще пятнадцать-двадцать секунд, прежде чем текст появится на табло. Так что, сами понимаете, сэр, выходя на край сцены, раскланиваясь и принимая неминуемые аплодисменты, вы поможете нам избежать досадных пауз, нарушающих ход выступления. Затем, когда аплодисменты стихнут, Хорст, в сопровождении табло, произнесет следующий вопрос, а у вас будет более чем достаточно времени, чтобы вернуться на возвышение. Имеется, сэр, и другая причина, делающая желательной эту процедуру. Ваше перемещение и поклон послужат электрику недвусмысленным знаком, что вы закончили отвечать на вопрос. Мы желаем любой ценой предотвратить неловкую ситуацию, которая возникнет, если, например, табло начнет печатать следующий вопрос до того, как вы успеете ответить на предыдущий. Я уже объяснил, что из-за временного отставания подобное развитие событий вполне вероятно. Для этого достаточно, чтобы создалось впечатление, будто вы закончили отвечать: например, вы помедлите, желая обдумать, что сказать напоследок. И вот вы произносите заключительные фразы, а электрик уже начал… Ух! Беда – да и только! Не будем об этом даже думать! Итак, сэр, с вашего разрешения, я предлагаю простой, но эффективный способ: закончив отвечать, вы подходите к краю сцены. Собственно, сэр, электрику, дабы он успел ввести текст вопроса, не помешали бы еще несколько дополнительных секунд, и было бы крайне полезно, если б вы, подойдя к концу ответа, подали незаметно какой-нибудь условный знак. Предположим, слегка дернули плечом. Конечно, мистер Райдер, все эти меры нуждаются в вашем одобрении. Если та или иная из этих идей представляется вам сомнительной – пожалуйста, так и скажите.

Пока Хоффман говорил, у меня перед глазами начала в ярких красках вырисовываться картина предстоящего вечера. Я слышал гром оваций, жужжание электронного табло у себя над головой. Видел себя, дергающего плечом, а потом выходящего в сиянии огней на край рампы. Странное, смутное чувство нереальности овладело мной, и только тут я понял, насколько ко всему этому не готов. Я поднял глаза на Хоффмана, который ждал ответа, и вяло пробормотал:

– По-видимому, это великолепно, мистер Хоффман. Вы превосходно все продумали.

– Ага. Значит, вы одобряете? Все детали, все они…

– Да-да, – произнес я, нетерпеливо махнув рукой. – Электронное табло, выход к рампе, знак плечом – да, да, да, превосходно продумано.

– Ага. – Секунду Хоффман глядел нерешительно,! но затем, кажется, уверился в том, что я говорю искренне. – Отлично, отлично. Итак, все согласовано. – Он задумчиво кивнул и некоторое время молчал. Затем, не отрывая глаз от дороги, снова забормотал: – Да-да. Все согласовано.

Хоффман, не обращаясь ко мне, по-прежнему шептал что-то себе под нос. Большая часть неба покрылась багрянцем; дорога петляла меж полей, и солнце время от времени заглядывало в переднее стекло, заставляя нас щуриться. Внезапно, когда я смотрел в боковое стекло, послышались судорожные восклицания Хоффмана:

– Вол! Вол, вол, вол!

Произнесено это было все так же негромко, но я повернулся и удивленно на него воззрился. Хоффман все еще был погружен в свои мысли, смотрел прямо перед собой и сам себе кивал. Я оглядел окружающие поля, но, при великом множестве овец, не обнаружил ни одного вола. Мне смутно припомнилось, что Хоффман и прежде, путешествуя со мной в автомобиле, позволял себе подобные выходки, но постепенно я начал отвлекаться и терять интерес к этому вопросу.

Вскоре мы вновь оказались на городских улицах, где пришлось почти ползти. Тротуары кишели народом, возвращавшимся с работы; во многих витринах зажглось вечернее освещение. В городе я почувствовал себя более уверенно. Мне подумалось, что когда я окажусь в концертном зале, выйду на сцену и осмотрю публику, многое встанет на свои места.

– В самом деле, сэр, – вдруг заговорил Хоффман, – все идет нормально. Совершенно не о чем тревожиться. Увидите, город примет вас на ура. Что касается мистера Бродского, я по-прежнему в нем не сомневаюсь.

Я решил, что должен по крайней мере казаться оптимистом.

– Да, – отозвался я весело, – мистер Бродский покажет себя в полном блеске. Определенно, он сегодня в прекрасной форме.

– Да? – Хоффман выглядел ошеломленным. – Вы с ним недавно виделись?

– Только что на кладбище. Я говорю, держался он как нельзя более уверенно…

– Мистер Бродский был на кладбище? Интересно, что он там делал.

Хоффман смотрел вопросительно, и я хотел было поведать ему всю историю с похоронами и сентиментальной выдумкой Бродского, но в конечном счете поленился и сказал просто:

– Думаю, у него там была назначена встреча. С мисс Коллинз.

– С мисс Коллинз? Боже милостивый! С чего бы это? Несколько удивленный его реакцией, я поднял глаза:

– Кажется, примирение более чем вероятно. Если дело сложится счастливо, можно будет с полным основанием ожидать дальнейшего развития событий.

– Да-да! – Хоффман задумался, и на его лице появилась хмурая гримаса. – Мистер Бродский сейчас на кладбище? Ожидает мисс Коллинз? Странно. Очень странно.

По мере того как мы приближались к центру города, движение делалось все более интенсивным, пока наконец мы не застряли в узком переулке. Хоффман, в ком явно нарастало беспокойство, снова обернулся ко мне:

– Мистер Райдер, мне требуется кое-что устроить. Я, конечно, присоединюсь к вам в концертном зале, однако в эту минуту… – Он взглянул на часы, и на его лице отразился ужас. – Видите ли, мне нужно кое-что… устроить… – Он стиснул руль и уставился мне прямо в лицо. – Мистер Райдер, дело вот в чем. Из-за этого окаянного одностороннего движения в час пик – чтоб ему! – нам еще долго пришлось бы добираться до концертного зала на машине. Однако пешком… – Он внезапно ткнул пальцем в окно. – Вот он. У вас перед глазами. Всего минута-другая ходьбы. Да, сэр, та самая крыша.

Я видел обширную крышу в форме купола, которая громоздилась невдалеке над соседними строениями. В самом деле, от концертного зала нас отделяли, видимо, не более трех-четырех кварталов.

– Мистер Хоффман, – предложил я, – если у вас неотложные дела, я ничего не имею против того, чтобы пройтись пешком.

– Действительно? Вы на меня не обидитесь?

Мы продвинулись еще на несколько дюймов и вновь застыли на месте.

– Собственно, мне даже хочется пройтись, – продолжал я. – Вечер прекрасный. И идти, как вы говорите, всего ничего.

– Это проклятое одностороннее движение! Мы можем проторчать здесь битый час! Мистер Райдер, буду вам бесконечно благодарен, если вы меня извините. Знаете, я должен кое о чем… кое о чем позаботиться…

– Да-да, разумеется. Я выйду здесь. С вашей стороны было очень любезно подвезти меня, да еще в час пик. Я вам крайне благодарен.

– Вы подойдете к концертному залу сзади. Это если станете ориентироваться на купол. Не теряйте его из виду и тогда не заблудитесь.

– Пожалуйста, не тревожьтесь. Со мной все будет в порядке. – Прервав его извинения, я снова сказал «спасибо» и вышел из машины.

Я зашагал по узкой улочке, мимо специализированных книжных лавок, потом мимо уютных на вид туристических гостиниц. Было совсем не трудно ориентироваться на куполообразную крышу, и я порадовался, что получил возможность подышать свежим воздухом.

Стоило мне миновать два-три квартала, как в голове всплыли тревожные мысли, отделаться от которых не удавалось. Прежде всего, я сознавал, что процедура вопросов и ответов вряд ли пройдет гладко. В самом деле, если разгул страстей, с каким я столкнулся на кладбище, и не достигнет того же накала в концертном зале, кто знает, что за безобразные сцены могут там произойти. Более того, вопросы-ответы могут просто-напросто провалиться – и тогда мои родители, охваченные все возрастающим ужасом и смятением, потребуют, чтобы их увели из зала. Иными словами, они удалятся прежде, чем я доберусь до рояля, и останется только гадать, явятся ли они когда-нибудь снова послушать мое выступление. И, еще хуже, если вечер не удастся вконец, как бы у отца или у матери не случился приступ. Я был совершенно уверен, что стоит мне ударить по клавишам, и мать с отцом объединятся в порыве восхищения, но пока не закончатся вопросы и ответы, путь к инструменту будет заказан.

Тут я заметил, что, целиком поглощенный своими мыслями, я упустил из виду купол, и он скрылся за соседними зданиями. Вначале меня это мало тревожило: я рассчитывал в скором времени увидеть его снова. Но улица стала еще уже, дома поднимались на шесть или семь этажей, и я едва мог разглядеть небо, не говоря уже о куполе. Я решил перейти на параллельную улицу, свернул за ближайший угол и скоро обнаружил, что блуждаю по крохотным переулкам – не исключено, что кругами, а концертный зал так и не показывается.

После нескольких минут ходьбы я запаниковал и вознамерился остановить кого-нибудь из прохожих и спросить дорогу. Но тут же сообразил, что это далеко не лучшая идея. Пока я шел, народ поминутно на меня оглядывался, а некоторые даже застывали на месте. Нельзя сказать, что я этого совсем не замечал, однако не обращал особого внимания, поскольку был занят поисками дороги. Теперь мне стало ясно, что, так как вечернее выступление уже на носу и столь многое поставлено на карту, не годится растерянно блуждать по улице у всех на виду. Сделав над собой усилие, я выпрямился и надел маску уверенного и благополучного человека, который совершает моцион по улицам города. Я заставил себя замедлить шаги и стал приятно улыбаться всем, кто провожал меня глазами.

Наконец я обогнул еще один угол и увидел прямо перед собой – ближе, чем прежде – купол концертного зала. Улица, на которую я вышел, была шире прочих; кафе и лавки по обе ее стороны ярко светились. Купол находился в одном или двух кварталах от меня, сразу после поворота.

Я почувствовал облегчение, но не только: меня внезапно покинул страх перед предстоящим вечером. Вернулось прежнее ощущение, что стоит мне прибыть на место и выйти на сцену, как все уладится, и я зашагал вперед, испытывая растущий душевный подъем.

Но за поворотом обнаружилось странное зрелище. Чуть впереди, перегораживая мне дорогу – собственно говоря, перегораживая всю улицу, – возвышалась кирпичная стена. Сперва я подумал, что дальше пролегает железная дорога, однако заметил, что ряды окон верхних этажей за стеной не кончаются, а уходят вдаль. При виде стены я ощутил поначалу только любопытство, но не досаду, поскольку не сомневался в том, что, подойдя вплотную, найду арку или спуск в подземный переход. До купола, во всяком случае, было словно рукой подать: подсвеченный прожекторами, он четко выделялся на фоне темного неба.

И только когда я буквально уперся в стену, мне стало ясно, что это тупик. Тротуары по обе стороны улицы просто-напросто заканчивались кирпичной преградой. Я ошеломленно огляделся, потом прошел вдоль стены на противоположный тротуар, не желая поверить, что там нет не только двери, но даже щелки через которую можно было бы протиснуться. Однако ничего подобного мне не попалось – и, беспомощно постояв перед стеной, я махнул женщине средних лет, которая выходила из сувенирного магазина, и спросил:

– Простите, мне нужно в концертный зал. Как пробраться за эту стену?

Мой вопрос, казалось, удивил женщину.

– Нет-нет, – отозвалась она. – Туда нельзя пройти. Никак нельзя. Здесь тупик.

– Это ужасное неудобство. Мне срочно нужно в концертный зал.

– В самом деле, очень неудобно, – поддакнула женщина, словно ей это впервые пришло в голову. – Когда я увидела, как вы только что осматривали стену, сэр, я решила, что вы турист. Эта диковинка как раз для туристов, сами понимаете.

Она указала на вращающуюся подставку для открыток перед сувенирным магазином. Туда падал свет из дверей, и я увидел изображения стены, гордо украшавшие множество открыток.

– Но, Бога ради, для чего было строить здесь стену? – вопросил я, невольно повышая голос. – Это же в голове не укладывается. Зачем она нужна?

– Согласна с вами. Для стороннего человека, особенно если он куда-то спешит, это ужасное неудобство. Настоящий идиотизм – наверное, думаете вы. Ее построил в конце прошлого века какой-то чудак. Глупость, конечно, но с тех пор о стене идет слава. Летом здесь, где мы стоим, собираются толпы туристов. Американцы, японцы – все щелкают фотоаппаратами.

– Полная бессмыслица! – свирепо рявкнул я. – Пожалуйста, скажите, как короче всего пройти к концертному залу?

– К концертному залу, сэр? Это довольно долгий путь, если идти пешком. Конечно, мы сейчас в двух шагах от него, – она бросила взгляд на купол, – но из-за стены это на практике ничего не значит.

– Дикость какая-то! – Я потерял терпение. – Я сам найду дорогу. Вы, по-видимому, даже представить себе не можете, что у занятого человека, связанного расписанием, нет времени часами шляться по городу. Собственно, если мне будет позволено так выразиться, эта стена для вашего города типична. На каждом шагу натыкаешься на абсолютно бессмысленные препятствия. И что вы предпринимаете? Возмущаетесь? Требуете, чтобы люди могли беспрепятственно перемещаться? Нет, вы миритесь с ней уже больше полувека. Изображаете ее на открытках и верите, что она красива. Кирпичная стена красива?! Сплошное уродство! Меня так и подмывает в сегодняшней речи использовать стену как символ. Вам еще повезло, что я уже сочинил в уме большую часть своего выступления и, естественно, не очень-то хочу в последнюю минуту вносить поправки. Всего хорошего!

Я оставил женщину и стремительно пустился в обратный путь, решившись не допустить, чтобы эта Дурацкая помеха разрушила мою вновь обретенную веру в себя. Но, понимая, что все более удаляюсь от концертного зала, я ощутил, как мною вновь овладевает уныние. На сей раз улица показалась мне гораздо более длинной, а когда я все же добрался до ее конца, то снова запутался в паутине узких проездов.

После нескольких минут бесцельного блуждания я почувствовал, что с меня хватит, и остановился. Обнаружив рядом уличное кафе, я рухнул на стул у ближайшего столика – и тут же меня покинули последние силы. Я смутно сознавал, что вокруг сгущаются сумерки, что где-то сзади находится источник электрического света – и оттого меня, вероятно, хорошо видят и соседи, и прохожие, но не находил в себе решимости расправить плечи и хоть как-то замаскировать свое уныние. Вскоре появился официант. Я заказал кофе и продолжал пристально всматриваться в тень от своей головы на металлической поверхности столика. Мой ум разом вновь заполнили тревожные мысли о неприятностях, какие могут приключиться на вечернем выступлении. А еще я не переставал огорчаться из-за своего согласия сфотографироваться перед строением Заттлера, которое, видимо, непоправимо подорвало мою репутацию в этом городе: обстановка сложилась настолько неблагоприятная, что поправить дело могло только триумфальное выступление с ответами на вопросы: в любом ином случае последствия будут катастрофическими. Меня так одолели тревожные размышления, что в какой-то момент я едва не пустил слезу, но тут почувствовал у себя на спине чью-то руку и услышал голос, мягко повторявший: «Мистер Райдер. Мистер Райдер».

Я решил, что это вернулся официант, и сделал знак поставить чашку на столик. Но голос продолжал твердить мое имя: я поднял глаза и увидел Густава, который озабоченно меня созерцал.

– О, приветствую, – проговорил я.

– Добрый вечер, сэр. Я подумал, что это вы, но не был уверен, поэтому и подошел. Вы здоровы, сэр? Здесь все наши парни, не хотите ли к нам присоединиться? Ребята будут в восторге.

Я огляделся и увидел, что кафе находится на площади. Единственный уличный фонарь, ее освещавший, помещался в центре, края же тонули в темноте, и сновавшие там люди представлялись едва различимыми тенями. Густав указывал напротив, где обнаружилось еще одно кафе, немного больше того, услугами которого я воспользовался. Через открытые двери и окна противолежащего кафе струился теплый свет. Даже с приличного расстояния я видел, что там толпится народ, и слышал доносимые вечерним воздухом пение скрипки и смех. Только тогда я понял, что сейчас я в Старом Городе, на главной площади, и вижу напротив Венгерское кафе. Пока я осматривался, Густав опять заговорил:

– Ребята, сэр, все не унимались; пришлось пересказывать им десять раз. То есть, сэр, ваши слова – как вы ответили согласием. Они хотели слышать это снова и снова. Едва перестанут смеяться и хлопать друг друга по спине – опять за свое: «Ну же, Густав, это еще не все. Что в точности сказал мистер Райдер?» «Я вам уже повторял, – убеждаю я их, – вы это знаете наизусть». Но им хочется послушать еще – и, не иначе, за вечер еще не однажды захочется. Конечно, сэр, каждый раз, когда они задают вопрос, я отзываюсь скучным голосом, но это так – напускное. На самом деле я, как и они, весь дрожу и готов говорить без перерыва с утра и до вечера. Радостно видеть, как на их лицах появляется это выражение. Ваше обещание, сэр, возродило их надежды и вернуло лицам юность. Даже Игорь улыбался, а то и смеялся, когда слышал шутку! Уж и не припомню, когда в последний раз видел его веселым. Да-да, сэр, я счастлив повторять свой рассказ без конца. А посмотрели бы вы на них, сэр, когда доходит черед до слов: «Очень хорошо, я буду счастлив сказать что-нибудь в вашу поддержку!» Они заливаются смехом, хлопают друг друга по спине – такого не было уже сто лет. И вот мы сидим, сэр, пьем пиво и рассуждаем о вашем великодушии; о том, как после стольких лет судьба профессии носильщика изменяется раз и навсегда, то да се, – и вдруг, случайно взглянув в окно, я замечаю вас, сэр. Хозяин, как видите, оставил дверь открытой. Так лучше: когда сгущаются сумерки, видна противоположная часть площади. Ну, я и смотрел на кафе напротив и думал про себя: «Интересно, что это за бедняга сидит там один-одинешенек». Зрение-то у меня не ахти, мне и в голову не приходило, что это окажетесь вы, сэр. И тут Карл говорит мне эдак шепотом (почувствовал, верно, что не стоит объявлять об этом во всеуслышание): «Я, наверное, ошибаюсь, но не мистер ли это Райдер собственной персоной? За столиком напротив?» Я всмотрелся и подумал, что вполне возможно. Но только с чего это он сидит там на холоде такой печальный? Пойду-ка, посмотрю, не он ли это, в самом деле. Позвольте отметить, сэр, Карл повел себя очень деликатно. Никто другой его не слышал, он один знает, что заставило меня сорваться с места, хотя не исключено, кое-кто глядит мне в спину и гадает, почему я тут. Но вправду, сэр, здоровы ли вы? Вы выглядите так, словно вас что-то тяготит.

– О-о… – Я вздохнул и вытер лицо. – Пустяки. Просто бесконечные разъезды и груз ответственности. Иной раз это выматывает… – Я усмехнулся и замолк.

– Но почему вы сидите здесь в одиночестве, сэр? Вечер прохладный, а на вас только куртка. И это после того, как я сказал, что все будут безмерно рады, если вы присоединитесь к нам в Венгерском кафе! Неужели вы сомневаетесь, что прием будет самый восторженный? Сидите здесь один как перст! В самом деле, сэр! Пожалуйста, пойдемте прямо сейчас. Вы сможете расслабиться и чуть-чуть повеселиться. Выбросьте из головы все заботы. Ребята будут рады-радешеньки. Прошу вас.

Сияющие огни в двери напротив, музыка, взрывы хохота действительно притягивали. Я встал и снова утер лицо.

– Ей-богу, сэр! Оглянуться не успеете, как взбодритесь.

– Спасибо. Спасибо. От души спасибо. – Я сделал попытку взять себя в руки. – Очень вам благодарен. Поверьте. Боюсь только вам помешать.

Густав рассмеялся:

– Ничего подобного, сэр, скоро вы сами в этом убедитесь.

Когда мы зашагали через площадь, мне подумалось, что нужно подготовить себя к встрече с носильщиками, которые, несомненно, начнут при моем появлении выражать бурную радость и благодарность. Я ощутил на себе бремя ответственности и готовился сказать Густаву что-нибудь приятное, но внезапно тот остановился. На ходу он все время слегка касался моей спины, а теперь его пальцы на какую-то секунду уцепились за ткань моей куртки. Я обернулся и в неверном свете увидел, что Густав стоит неподвижно, устремив взгляд в землю и поднеся руку ко лбу, как будто ему припомнилось что-то важное. Но прежде, чем я успел заговорить, он покачал головой и смущенно улыбнулся.

– Простите, сэр, я только… только… – Он слегка усмехнулся и двинулся дальше.

– Что-нибудь не так?

– Нет-нет. Знаете, сэр, ребята просто завизжат от восторга, когда вы появитесь в дверях.

Он обогнал меня и остаток пути проделал первым, ступая уверенно и решительно.

27

Только войдя в кафе и ощутив тепло очага, который находился в дальнем конце комнаты – в камине пылало целое бревно, я понял, как холодно сделалось на улице. С прошлого моего посещения интерьер кафе изменился. Почти все столики сдвинули к стенам, освободив центр комнаты для большого круглого стола. За ним сидела приблизительно дюжина посетителей, которые пили пиво и шумно переговаривались. Все они на вид были моложе Густава, хотя в большинстве уже миновали средний возраст. Невдалеке от них, у самой стойки двое худощавых мужчин в цыганских нарядах наяривали на своих скрипках вальс. В кафе расположились и другие посетители, но они скромно ютились на заднем плане, нередко в затененных нишах, довольствуясь ролью наблюдателей на чужом празднике.

Когда мы с Густавом вошли, носильщики дружно обернулись и уставились на нас, словно не веря собственным глазам. Густав объявил:

– Да, ребята, это в самом деле он. Явился самолично сказать нам пару сочувственных слов.

Воцарилась полная тишина. Взоры всех, кто был в кафе – носильщиков, официантов, музыкантов, прочих посетителей, – устремились на меня. Затем раздался взрыв аплодисментов. Я почему-то оказался не готов к такому приему – и на глазах у меня снова едва не выступили слезы. Я улыбался, приговаривая: «Спасибо, спасибо», а овации по-прежнему гремели так оглушительно, что я почти не слышал самого себя. Носильщики повскакали с мест, и даже цыгане-музыканты, зажав под мышкой свои скрипочки, захлопали в ладоши. Густав сопроводил меня к центральному столу, я сел – и только тогда аплодисменты смолкли.

Музыканты снова взялись за скрипки, а я очутился в окружении возбужденных лиц. Густав, севший со мною рядом, заговорил:

– Ребята, мистер Райдер был так добр, что…

Не успел он докончить фразу, как ко мне склонился, поднимая пивной бокал, плотный и красноносый носильщик.

– Мистер Райдер, вы нас спасли! – заявил он. – Теперь наша история пойдет совсем по-другому. Внуки запомнят меня иным. Это великий день для всех нас.

Отвечая на его улыбку, я почувствовал, что кто-то ухватил меня за рукав. Прямо мне в глаза заглядывал человек с нервным исхудалым лицом:

– Скажите, мистер Райдер, скажите – вы и вправду сделаете это? Не получится ли так, что, когда придет время, ваш ум будет занят другими важными вещами, и вы, представ перед битком набитым залом, передумаете и…

– Не приставай! – вмешался чей-то голос, и нервный человек исчез, словно его оттащили назад. Я услышал у себя за спиной другой голос: – Конечно же, он не передумает. Ты что, забыл, с кем разговариваешь?

Я обернулся, чтобы успокоить нервного собеседника, однако еще один из собравшихся потряс мне руку со словами:

– Спасибо, мистер Райдер, спасибо.

– Вы бесконечно добры, – сказал я, улыбаясь всей компании. – Но я… я просто обязан вас предупредить…

В тот же миг кто-то меня толкнул, так что я едва не упал на своего соседа. Кто-то рассыпался в извинениях, еще кто-то буркнул: «Нечего толкаться!» Другой голос, у самого моего уха, произнес: «Это я заметил вас на той стороне площади, сэр. Я сказал Густаву, что это, кажется, вы. Как вы любезны, что согласились подойти к нам. Сегодняшний вечер мы никогда не забудем. Это переворот в судьбе каждого из местных носильщиков».

– Послушайте, я должен вас предупредить! – громко заговорил я. – Я сделаю все от меня зависящее, но предупреждаю, что, быть может, уже не пользуюсь таким влиянием, как прежде. Видите ли…

Однако мои слова потонули в дружном многоголосом «ура». Второе «ура» подхватила вся компания носильщиков, музыка мгновенно смолкла – и к заключительному, громовому «ура» присоединились все, кто был в кафе. Овация возобновилась.

– Спасибо, спасибо, – повторял я, искренне тронутый. Когда аплодисменты стали стихать, ко мне с другого конца стола обратился красноносый носильщик:

– Мы очень вам рады, сэр. Вы прославлены и знамениты, но я хочу, чтобы вы знали: мы здесь хорошего человека видим за версту. Кто год за годом занимается нашим ремеслом, тот вырабатывает в себе нюх на порядочных людей. Вы человек порядочный на редкость, это ясно всем нам. Порядочный и добрый. Вы можете подумать: мы вам радуемся только потому, что вы обещали нам помочь. Мы вам благодарны – не буду отрицать. Но я знаю эту компанию: они искренне испытывают к вам добрые чувства – не будь вы порядочным человеком, они бы не относились к вам так хорошо. Будь вы заносчивы или неискренни, от них бы это не укрылось. Да-да. Они бы встретили вас уважительно, благодарили – однако не так, как сейчас. И вот что я стараюсь объяснить, сэр: будь вы не знаменитость, а просто случайный приезжий, но, узнав, что вы хороший парень, заехали далеко от дома и чувствуете себя одиноко, мы бы встретили вас как родного. Мы бы вели себя приблизительно так же, как сейчас: нам достаточно одного – что вы порядочный человек. Что бы о нас ни говорили, мы не буки. С сегодняшнего вечера, сэр, можете считать всех нас своими друзьями.

– Верно, – произнес голос справа от меня. – Теперь мы ваши друзья. И если у вас возникнут в нашем городе какие-нибудь трудности, можете на нас положиться.

– Большое вам спасибо. Благодарю. Я сделаю для вас сегодня все, что смогу. Но, ей-богу, должен предупредить…

– Сэр, прошу вас, – тихо проговорил Густав мне на ухо. – Прошу вас, не волнуйтесь. Все пройдет замечательно. Почему бы хоть чуточку не повеселиться?

– Я только хотел предупредить ваших добрых друзей…

– Оставьте, сэр, – спокойно продолжал Густав. – Ваша заботливость меня восхищает. Но не стоит так волноваться. Пожалуйста, расслабьтесь и отдохните. Хотя бы чуточку. Всех нас одолевают заботы. Мне и самому вскоре придется вернуться в концертный зал, к своим обязанностям. Но когда мы встречаемся, как сегодня, то радуемся, что видим друзей, и забываем все остальное. Мы проводим время в свое удовольствие. – Густав заговорил громче, перекрывая шум. – А ну-ка покажем мистеру Райдеру, как мы здесь привыкли веселиться! Пусть увидит!

Ответом на это заявление был взрыв хохота и новые аплодисменты, которые перешли в ритмичные хлопки. Цыгане заиграли быстрее, в такт хлопкам; примеру носильщиков последовали и кое-какие посетители. Я заметил, что люди в разных концах зала прерывают свои разговоры и разворачивают стулья, словно давно ждали этого зрелища. Из задних дверей появился черноволосый долговязый мужчина – как я решил, хозяин – и прислонился к косяку. Судя по всему, он, как и прочие, был настроен не упустить ни малейшей подробности зрелища.

Тем временем носильщики продолжали прихлопывания, все более входя в раж. Некоторые из них принялись в такт стучать ногами. Затем появились два официанта и начали поспешно убирать со стола. В одно мгновение исчезли пивные стаканы, кофейные чашки, сахарницы и пепельницы, и один из носильщиков, грузный бородатый мужчина, влез на стол. Его лицо, частично скрытое лохматой бородой, было ярко-красным – то ли от смущения, то ли от спиртного. Тем не менее на столе он не выказал признаков замешательства и, ухмыляясь во весь рот, пустился в пляс.

Это был странный, статичный танец. Танцор почти не отрывал ног от стола, демонстрируя скорее скульптурные позы, чем проворство и грацию движений. Изображая какого-то греческого бога, бородатый носильщик сделал вид, что поддерживает руками невидимую ношу, – и, под непрекращающиеся стук и крик, принялся медленно, с бедра, поворачиваться вокруг своей оси. На миг я задал себе вопрос, не следует ли относиться к этому представлению как к комическому номеру, однако, несмотря на звучавший вокруг хохот, вскоре понял, что это было бы неверно. Пока я наблюдал за бородачом, кто-то слегка подтолкнул меня локтем и сказал:

– Вот он, мистер Райдер. Наш танец. Танец Носильщиков. Вы, конечно, слышали о нем?

– Да, – отозвался я. – Конечно. Так это и есть тот самый Танец Носильщиков?

– Да, но это только начало. – Говорящий ухмыльнулся и снова ткнул меня локтем в бок.

Я заметил, что из рук в руки переходит большая коробка из коричневого картона. Размером приблизительно с чемодан, она, судя по тому, как легко ее перебрасывали, была пуста. Коробка пропутешествовала вокруг стола, а потом, на определенной стадии танца, ее кинули бородатому носильщику. Все движения носильщиков явно были привычными и хорошо заученными. Точно в тот миг, когда танцор переменил позу и вновь вскинул руки, картонная коробка взлетела вверх и опустилась прямо на его ладони.

Бородач притворился, будто подхватил не пустую коробку, а каменный блок. Под тревожные возгласы он согнулся, словно готовый рухнуть, но потихоньку начал с усилием выпрямляться и наконец вытянулся в струнку, прижимая коробку к груди. Под одобрительные восклицания бородач стал медленно поднимать груз над головой, пока не зафиксировал его на вытянутых руках. Хотя на деле этот фокус не имел ничего общего с подвигом, в нем виделись и достоинство, и драматизм, поэтому я тоже восхищенно приветствовал мнимого героя. Вслед за тем бородач довольно искусно прикинулся, будто ноша становится все легче и легче. Вскоре он уже держал груз одной рукой, одновременно совершая пируэты; перебрасывал коробку через плечо и подхватывал ее у себя за спиной. Чем невесомей становился груз, тем неудержимей делалось веселье коллег. А когда обращение танцора с грузом стало совсем непочтительным, его коллеги принялись обмениваться выразительными взглядами, скалиться и подначивать друг друга, пока на стол не попытался вскарабкаться еще один из их числа – жилистый коротышка с тонкими усиками.

Стол угрожающе зашатался, однако носильщики рассмеялись, как будто это было частью представления, поддержали стол – и очередной солист взобрался наверх. Бородач сперва не заметил коллегу и продолжал забавляться с коробкой, а тот уныло стоял позади него, как кавалер, ожидающий, когда освободится дама, которую он жаждет пригласить. Наконец бородач увидел жилистого и перебросил коробку ему. Поймав ее, жилистый отшатнулся назад: казалось, он вот-вот сверзится со стола. Но он удержался и с большим усилием выпрямился, прижимая коробку к спине. Тем временем бородач, хлопая в ладоши и сияя улыбкой, воспользовался помощью множества протянувшихся ему навстречу рук и спрыгнул со стола.

Жилистый проделал приблизительно те же телодвижения, что и его предшественник, но сопроводил их большим количеством смешных ужимок. Он строил забавные рожи и терял равновесие, наподобие самого настоящего клоуна, чем вызвал бурю аплодисментов. Пока я наблюдал за ним, ритмичные хлопки, визг скрипок, раскаты хохота и фальшиво-удивленные выкрики заполнили, казалось, не только мой слух, но и всю душу. К тому времени, когда коротышку сменил третий носильщик, я почувствовал, что меня заливают волны человеческого тепла. Слова Густава вдруг показались мне удивительно мудрыми. В самом деле, к чему все эти тревоги? Время от времени просто необходимо забывать о заботах и предаваться развлечениям.

Я закрыл глаза и отдался приятной неге, едва сознавая, что не перестаю хлопать в ладоши и отбивать ногой ритм. Моему умственному взору представилось, как мои родители в карете, запряженной лошадьми, въезжают на поляну перед концертным залом. Я видел местных жителей: мужчин в черных куртках, дам в жакетах и шалях, в драгоценных украшениях; как они на полуслове прерывают свои беседы и оборачиваются на стук лошадиных копыт, который слышится из глубины рощи. И тут в море огней ныряет блестящая карета, красивые лошадки замедляют свой бег, и пар из их ноздрей поднимается в вечернее небо. Мать и отец выглядывают из окошка кареты; на их лицах написано взволнованное предвкушение, смешанное, однако, с настороженной сдержанностью; они не решаются всецело поверить в то, что вечер обернется полным, ослепительным триумфом. Облаченные в ливреи лакеи спешат вывести моих родителей из кареты, представители власти выстраиваются в цепочку для приветствия, и на лицах матери и отца появляются подчеркнуто спокойные улыбки, запомнившиеся мне с детства, с тех редких случаев, когда родители приглашали гостей на ланч или обед.

Я открыл глаза и увидел на столе уже двоих носильщиков, которые разыгрывали смешную сценку. Тот, у кого была коробка, делал вид, что изнемогает под ее тяжестью и вот-вот грохнется на пол, но в последнюю минуту передавал груз партнеру. Тут я заметил Бориса (по-видимому, он все время находился в кафе и сидел где-то в углу), который переместился к столу и с нескрываемым восторгом смотрел на обоих танцоров. По тому, как он хлопал и смеялся в нужных местах, можно было заключить, что мальчику хорошо знакомы все детали представления. Он сидел между двумя массивными смуглыми носильщиками, до того похожими друг на друга, что нетрудно было заподозрить в них братьев. С одним из них Борис обменялся замечаниями, тот расхохотался и шутливо Ущипнул ребенка за щеку.

В кафе с площади стекалось все больше народа, притянутого царившим здесь весельем; сделалось тесно. Я обратил также внимание на то, что к двум цыганам-музыкантам добавилось еще трое, и звуки их, скрипок, еще более напористые, чем прежде, неслись с разных сторон. Потом кто-то сзади (мне показалось, что это был не носильщик) выкрикнул: «Густав!» – и этот клич мгновенно подхватили все стоявшие вокруг стола. «Густав, Густав!» – скандировали носильщики нараспев. Носильщик с изможденным нервным лицом, который обращался ко мне раньше, теперь с воодушевлением, хотя и довольно неуклюже, исполнял танец на столе, присоединился к хору и не переставал выпевать «Густав, Густав!», даже когда жонглировал коробкой за спиной.

Я оглянулся в поисках Густава и увидел его рядом с Борисом: он что-то шептал ему на ухо. Один из смуглых братьев тронул Густава за плечо и, как мне показалось, стал горячо упрашивать пожилого носильщика продолжить представление. Густав улыбнулся и скромно покачал головой, однако настойчивость хора лишь возросла. Имя Густава повторяли теперь практически все, кто был в кафе, а также, думаю, и многие из прохожих на площади. Наконец, устало улыбнувшись Борису, Густав поднялся со стула.

Густаву, превосходившему в возрасте всех своих коллег, было, несомненно, труднее, чем остальным, взобраться на стол, однако его подхватило множество рук. Оказавшись на столе, Густав выпрямился и с улыбкой оглядел зрителей. Носильщик с нервным лицом подал ему коробку и быстро соскочил на пол.

Танец Густава с самого начала отличался от предшествующих. Получив коробку, Густав не стал прикидываться, будто держит неподъемную тяжесть, а без усилий вскинул ее на плечо и подергал им. Эти движения вызвали всеобщий громкий смех, послышались крики: «Славный старина Густав!» и «Сейчас он даст жару!». Пока он продолжал играючи манипулировать коробкой, вперед пробрался официант и кинул на стол настоящий небольшой чемодан. Судя по движениям официанта и по стуку чемодана, последний отнюдь не был пуст. Чемодан очутился у самых ног Густава – и по толпе пробежал шепот. Хор снова, еще убыстренней, гремел: «Гу-став! Гу-став! Гу-став!» Мне было видно, как Борис, распираемый гордостью, внимательно следит за каждым движением деда, отбивая себе ладони и вторя общему речитативу. Густав, заметив Бориса, еще раз ему улыбнулся, а потом наклонился и ухватил чемодан за ручку.

Когда Густав, по-прежнему в согнутой позе, взгромоздил чемодан себе на бедро, стало очевидно, что он имеет дело не с воображаемым, а с самым настоящим грузом. После того как Густав, с коробкой на плече и чемоданом в руке, выпрямился, веки его опустились и лицо, как мне показалось, потемнело. Окружающие, однако, приняли это как должное (возможно, Густав всегда таким образом набирался сил для подвига) – и душераздирающий речитатив и хлопки продолжались, заглушая визгливую мелодию скрипок. В самом деле, через несколько мгновений Густав открыл глаза и одарил зрителей широкой улыбкой. Затем, подтянув чемодан еще выше, он ухитрился зажать его под мышкой и в таком положении – с чемоданом под мышкой и коробкой на противоположном плече – начал пляску, выделывая ногой медленные шаркающие движения. Среди восторженного улюлюканья я расслышал, как кто-то вблизи двери спрашивал: «Что он сейчас делает? Мне не видать. Что он сейчас делает?»

Густав поднял чемодан еще выше и продолжал танцевать с чемоданом на одном плече и коробкой на Другом. Он сильно скособочился, потому что чемодан был значительно тяжелее коробки, но в остальном старик держался непринужденно и перебирал ногами Достаточно бойко. Борис, лучась восторгом, что-то крикнул деду (я не слышал слов), и Густав ответил ему хитрым изгибанием шеи, чем вызвал новые клики радости и смех.

Наблюдая за танцем Густава, я почувствовал, что за моей спиной творится что-то непонятное. Некоторое время мне в спину с раздражающей регулярностью заезжали локтем, но я объяснял это давкой в задних рядах зрителей, которые стремились лучше рассмотреть представление. Наконец я оглянулся и увидел двух официантов, которые, не обращая внимания на сыпавшиеся на них со всех сторон тычки, занимались, стоя на коленях, упаковкой чемодана. Он был уже почти наполнен – как мне показалось, деревянными разделочными досками из кухни. Один из официантов перекладывал доски плотнее, в то время как второй, глядя в глубину кафе, нетерпеливыми жестами указывал на оставшиеся в чемодане пустоты. Принесли еще доски – и сразу, по две или три, стали передавать их из рук в руки по цепочке. Официанты стремительно набили чемодан до отказа. Но доски, а также части расколовшихся досок, все прибывали, и официанты с привычной изобретательностью находили место и для них. Вероятно, они продолжали бы в том же духе, но давка истощила их терпение; они опустили крышку, подзатянули ремни и, протиснувшись мимо меня, водрузили чемодан на стол.

Борис внимательно посмотрел на новый чемодан, а потом поднял неуверенный взгляд на Густава. Его медленные шаркающие шаги напоминали движения матадора. Сосредоточившись на том, чтобы удерживать на плечах одновременно чемодан и коробку, Густав вначале не заметил новую поклажу, которую для него приготовили. Борис не спускал глаз с деда, ожидая, когда тот увидит второй чемодан. Вероятно, этого ждал не он один, но Густав продолжал пляску, прикидываясь, что ничего не замечает. Конечно же, это была хитрость! Дед Бориса, почти несомненно, просто дразнил зрителей, и Борис знал, что он вот-вот подхватит новый груз, для чего ему, наверное, придется освободиться от пустой коробки. Но, по непонятной причине, Густав продолжал игнорировать второй чемодан, и окружающие взялись криками привлекать его внимание. Наконец Густав увидел второй чемодан, и на его лице, зажатом, как начинка в сандвиче, между чемоданом и коробкой, появилось испуганное выражение. Соседи Бориса засмеялись и еще громче зааплодировали. Густав по-прежнему медленно вращался вокруг собственной оси, не отводя взгляда от нового чемодана. Видя озабоченное лицо деда, Борис на мгновение подумал, что его испуг не был наигранным. Но соседи, наблюдавшие это представление уже несчетное множество раз, смеялись, и Борис тоже начал смеяться и подзадоривать Густава. Голос мальчика достиг слуха Густава, и дед с внуком снова обменялись улыбками.

Густав спустил с плеча пустую коробку и, пока она скользила вдоль его руки, пренебрежительным (и довольно изящным) движением смахнул ее в толпу. Вновь зазвучали приветственные клики и смех; коробка мелькнула над головами зрителей и скрылась в недрах помещения. Затем Густав снова посмотрел на второй чемодан и укрепил первый повыше у себя на плече. Он вновь состроил озабоченную мину, на этот раз явно в шутку, и Борис присоединился к общему смеху. Густав начал сгибать колени. Он делал это очень медленно – то ли ломал комедию, то ли ему по-настоящему было трудно. Наконец он, удерживая на плече первый чемодан, склонился так низко, что смог дотянуться до ручки второго у себя под ногами. Под несмолкающие хлопки он неспешно выпрямился, отрывая от поверхности стола более тяжелый чемодан. Густав изображал невероятную натугу – совсем как бородатый носильщик, когда ему кинули картонную коробку. Бориса переполняла гордость, время от времени он поворачивался и оглядывал восторженные лица толпы, теснившейся вокруг. Даже цыгане-музыканты старались хитростью заполучить себе более удобные места для наблюдения и ради этого размашисто орудовали смычками, расталкивая под этим благовидным предлогом соседей. Один из скрипачей пробился таким образом в первый ряд и теперь играл над самым столом, прижатый к нему вплотную.

Густав снова зашаркал ногами. Его движения были скованы двумя чемоданами, особенно вторым, наполненным досками (Густав даже не пытался поднять его на плечо: это было явно невозможно), поэтому танцу недоставало энергии, однако своей выразительностью он привел толпу в экстаз. «Славный старина Густав!» – вновь и вновь выкрикивал народ, и Борис, не привыкший таким образом обращаться к деду, тоже принялся вопить во все горло: «Славный старина Густав! Славный старина Густав!»

Снова старый носильщик выделил в этом хоре голос Бориса, и хотя на сей раз не обернулся (делал вид, что для этого слишком поглощен своей поклажей), но прыти у него прибавилось. Он начал медленный поворот вокруг собственной оси и до предела выпрямил спину. На мгновение Густав представлял собой великолепное зрелище: он стоял на столе в скульптурной позе, с одним чемоданом на плече и другим прижатым к бедру и совершал поворот под музыку и рукоплескания. Затем он, казалось, оступился, но сразу выпрямился; толпа разом выдохнула «о-ох!» и сопроводила эту маленькую заминку хохотом.

За спиной у Бориса поднялась суматоха, и он увидел, что те же двое официантов вновь учинили возню на полу, расталкивая окружающих, чтобы освободить себе место. Оба стояли на коленях и хлопотали над предметом, похожим на большую сумку для гольфа. Действовали они нетерпеливо и раздраженно: видимо, их злили посетители, которые без конца на них натыкались. Борис обернулся к деду, потом опять к официантам и увидел, что один из них широко распахнул сумку, словно готовясь сунуть внутрь какую-то крупную вещь. И верно: через толпу к нему проталкивался его сотоварищ, который двигался спиной вперед и что-то за собой волочил. Протиснувшись немного ближе, Борис разглядел, что это какой-то механизм. Рассмотреть подробности мешали ноги окружающих, но Борис предположил, что это старый мотор от мотоцикла или катера. Официанты принялись с усилием запихивать этот предмет в сумку, разводя ее и без того туго натянутые бока и дергая за молнию. Снова оглянувшись, Борис увидел, что дедушка нисколько не тяготится поклажей и, судя по всему, не намерен останавливаться. Да и толпа в любом случае не собиралась допускать этого. Народ вокруг зашевелился, и двое официантов водрузили сумку на стол.

Когда новость о принесенной сумке пробежала от переднего ряда к задним, шум усилился. Густав не сразу заметил сумку, поскольку, стараясь сконцентрироваться, плотно прикрыл веки, но вскоре понукания толпы заставили его взглянуть вниз. Он увидел сумку – и лицо его вновь сделалось очень серьезным. Затем он улыбнулся и продолжал неспешно поворачиваться. Чуть погодя он, как и прежде, хотя на сей раз не без труда, снял с плеча более легкий груз. Опуская чемодан, Густав невероятным усилием вытянул руку и толкнул его в толпу. Куда более тяжелый, чем пустая коробка, чемодан описал не такую длинную дугу и шлепнулся сперва на стол и лишь затем попал в руки носильщиков, которые находились в первом ряду. Чемодан, как до того коробка, исчез в толпе, а все глаза снова обратились к Густаву. Народ вновь начал скандировать его имя, и старик внимательно посмотрел на сумку у себя под ногами. Освободившись от одного из чемоданов, хотя и не самого тяжелого, он ощутил, казалось, прилив свежей энергии. Глядя на сумку, Густав изобразил на лице сомнение и покачал головой, побуждая толпу к уговорам. «Давай, Густав, покажи класс!» – закричал носильщик, стоявший рядом с Борисом.

Густав начал поднимать тяжелый чемодан, чтобы водрузить его на плечо, где прежде стоял легкий. Он действовал сосредоточенно, прикрыв глаза. Согнул одно колено, потом медленно выпрямился. Раз или два его ноги дрогнули, но он удержался и замер с чемоданом, прочно стоящим на плече; свободная рука тянулась к сумке. Внезапно Борису сделалось страшно и он закричал: «Нет!», но его вопль потонул в скандировании и смехе, вскриках «ух!» и вздохах толпы.

– Давай, Густав! – кричал сосед. – Покажи, на что ты способен! Покажи им всем!

– Нет! Нет! Дедушка, дедушка!

– Славный старина Густав! – вопили зрители. – Давай! Покажи, на что ты способен!

– Дедушка, дедушка! – Борис простер руки к столу в попытке привлечь внимание деда, но Густав сосредоточенно хмурился, устремив все внимание на ремень сумки, которая лежала на столе. Затем старый носильщик начал наклоняться, его тело трепетало под весом чемодана, рука делала хватательные движения, хотя еще не дотянулась до ремня. Присутствующие напряженно застыли, чувствуя, вероятно, что Густав решился на подвиг, превосходящий его возможности. Праздничное настроение, однако, сохранялось, речитатив звучал ликующе.

Борис стал просительно заглядывать в глаза взрослых, потом потянул соседа за рукав:

– Нет-нет! Хватит! Дедушка сделал достаточно! Бородатый носильщик (это был он) удивленно посмотрел на мальчика и сказал со смешком:

– Спокойно, не переживай. Твой дедушка гигант. Ему по плечу и это, и еще большее. Куда большее. Он просто гигант.

– Нет! Дедушка сделал достаточно!

Бориса никто не слушал – даже бородатый носильщик, который ободряюще положил руку ему на плечо. Густав присел уже совсем низко, и его пальцы почти касались ремня на сумке. Затем он схватил ремень и, не вставая, надел его себе на свободное плечо. Он подтянул ремень и начал подниматься. Борис вскрикнул и принялся колотить по столу, пока Густав его не заметил. Дед уже наполовину выпрямился, но приостановился, и секунды две они с внуком пристально смотрели друг на друга.

– Нет! – замотал головой Борис – Нет. Дедушка сделал достаточно.

Вероятно, из-за шума Густав плохо слышал эти слова, но он, казалось, вполне понял внука. По его лицу скользнула ободряющая улыбка, он торопливо кивнул и снова прикрыл глаза, желая сосредоточиться.

– Нет! Нет! Дедушка! – Борис опять потянул бородатого носильщика за рукав.

– Что такое? – спросил бородач. От смеха у него на глазах выступили слезы. Не дожидаясь ответа, он снова впился глазами в Густава и еще громче, чем прежде, стал вторить речитативу.

Густав медленно выпрямлялся. Раз или два он дрогнул, словно готовый согнуться под тяжестью. Лицо его странно вспыхнуло. Челюсти старого носильщика были яростно стиснуты, черты скривились, мускулы на шее вздулись. Отчаянный шум в зале не заглушал его тяжелого дыхания. Но никто, кроме Бориса, этого не замечал.

– Не беспокойся, твой дедушка молодец! – сказал бородач. – Ничего страшного! Такие штуки он проделывает каждую неделю!

Густав продолжал подниматься, с сумкой через одно плечо и с чемоданом на другом. Когда он наконец выпрямился с дрожащим, но одновременно победно-радостным лицом, ритмичные хлопки сменились аплодисментами и криками одобрения. Скрипки затянули более спокойную, величавую мелодию, приличествующую финалу. Густав медленно поворачивался; веки его были опущены, лицо искажено гримасой, в которой мешались мука и достоинство.

– Хватит! Дедушка! Остановись!

Густав продолжал совершать круг, вознамерившись продемонстрировать свои достижения всем, кто был в зале. И тут внутри него как будто что-то оборвалось. Он внезапно остановился и секунду-другую колебался из стороны в сторону, словно бы раскачиваемый сильным ветром. В следующее мгновение он пришел в себя и завершил оборот. Только вернувшись к первоначальной позиции, какую принял, когда выпрямился с грузом, Густав начал неспешно опускать с плеча чемодан. Тот был слишком тяжел – и бросать его в толпу было бы небезопасно, поэтому Густав позволил ему с грохотом удариться о столешницу и только потом толкнул его ногой к краю, в руки своих сотоварищей.

Толпа шумела и аплодировала, иные затянули песню под звуки цыганских скрипок – выразительную балладу на венгерские стихи. К ним присоединялось все больше голосов; вскоре пела уже вся комната. Густав, стоя на столе, опускал к ногам сумку. Она упала с металлическим лязгом. На этот раз Густав не стал бросать груз на руки толпе, а вскинул руки над головой (даже этот жест, казалось, дался ему с трудом) и затем поторопился сойти со стола. Его подхватило множество рук, и Борис убедился в том, что дед благополучно стоит на полу.

Внимание присутствующих переключилось на песню. Под сладостно-ностальгическую мелодию поющие начали браться – за руки и раскачиваться в такт. Один из цыганских скрипачей взобрался на стол, с ним рядом тут же оказался другой, и вскоре они вдвоем приковали к себе взгляды публики, сопровождая игру ритмичными телодвижениями.

Борис пробился через толпу туда, где, переводя дыхание, стоял его дед. Еще несколько секунд назад Густав находился в центре всеобщего внимания, теперь же никто, по-видимому, не замечал ни деда, ни внука, когда те с закрытыми глазами обнимались, не пряча друг от друга безмерного облегчения, какое оба испытывали. Спустя довольно долгое время Густав с улыбкой опустил взгляд на мальчика, внук же не ослабил объятия и не открывал глаз.

– Борис! – позвал Густав. – Борис! Ты мне должен кое-что пообещать.

Мальчик молчал, продолжая цепляться за деда.

– Борис, послушай! Ты хороший мальчик. Если со мной что-нибудь случится, если это произойдет, ты Должен будешь занять мое место. Знаешь, твои родители прекрасные люди. Но бывает, они пасуют. Они не такие сильные, как мы с тобой. И если со мной что-нибудь случится, если меня не станет, тебе придется сделаться опорой семьи. Ты будешь заботиться о матери и об отце, поддерживать семью, сплачивать ее. – Густав разомкнул объятия и улыбнулся внуку. – Ты мне это обещаешь – да, Борис?

Некоторое время Борис, судя по всему, размышлял, потом с серьезным видом кивнул. Деда и внука поглотила толпа, и я больше их не видел. Кто-то тянул меня за рукав и уговаривал взяться за руки с соседями и подхватить песню.

Обернувшись, я увидел, что к двум скрипачам на столе присоединились и остальные, и теперь вся публика, распевая, водит вокруг них хоровод. В кафе набились еще посетители, и теперь там негде было яблоку упасть. Я заметил, что двери по-прежнему открыты и люди на площади, в темноте, тоже сплели руки и раскачиваются в такт пению. Я протянул руки крупному мужчине – скорее всего, носильщику – и толстой женщине, которая, вероятно, зашла с улицы, и включился в хоровод. Песня была мне незнакома, но я заметил, что и большинство окружающих тоже не знает слов, да и венгерского языка вообще, а поют что Бог на душу положит. Мои соседи, например, произносили совершенно разные слова, однако же безо всякого смущения или колебаний. Достаточно было на мгновение прислушаться, как обнаруживалось, что они поют какую-то околесицу, но это решительно ничего не меняло. Вскоре и я поддался общему настроению и начал подпевать, изобретая слова, как я думал, отдаленно похожие на венгерские. Непонятно почему, но мне это хорошо удавалось: слова лились с приятной легкостью, и в скором времени я уже с жаром вплетал свой голос в общий хор.

Наконец, приблизительно минут через двадцать, я заметил, что толпа начала таять. Официанты подметали пол и возвращали столики на прежние места у стен. Но большая группа посетителей, к которой принадлежал и я, по-прежнему кружилась по залу, увлеченно распевая. Цыгане также не сходили со стола и не проявляли ни малейшего желания прекратить игру. Мягко влекомый одним соседом и подталкиваемый другим, я двигался в хороводе, но вдруг почувствовал, что кто-то трогает меня за плечо. Я оглянулся и увидел человека, которого принял за хозяина, – он мне улыбался. Пока я раскачивался из стороны в сторону, этот высокий тощий мужчина предупредительно повторял мои телодвижения, сгибая колени и шаркая ногами, что делало его похожим на Гручо Маркса.

– Мистер Райдер, у вас очень усталый вид, – буквально прокричал он мне в ухо, но на фоне пения я едва разбирал его слова. – А вам предстоит такой важный и трудный вечер. Скажите, почему бы вам не отдохнуть минуту-другую? У нас имеется удобная задняя комната, моя жена приготовила вам кушетку, пару одеял и подушки, включила газовый обогреватель. Вам будет там очень удобно. Вы сможете свернуться калачиком и немного прикорнуть. Комнатка, правда, тесная, но очень тихая, потому что находится в задней части дома. Никто не войдет и не побеспокоит вас – за это мы отвечаем. Там покойно, вы сами убедитесь. В самом деле, сэр, до вечернего выступления остается совсем мало времени – неплохо было бы воспользоваться им для отдыха. Прошу, пройдите вот сюда. У вас усталый вид.

Я наслаждался и пением, и компанией, однако понял, что действительно страшно устал и что предложение хозяина не лишено резона. Идея позволить себе недолгий отдых нравилась мне все больше и больше – и, наблюдая, как хозяин с улыбкой семенит за мной, я начал испытывать к нему глубокую благодарность – не только за любезное предложение, но и за обстановку в его чудесном кафе в целом и за великодушное отношение к носильщикам, явно не самой ценимой общественной группе. Я отпустил руки соседей, улыбнулся на прощание носильщику и пышной тетке, а затем хозяин взял меня за плечо и повел к задней двери.

Мы прошли через темную комнату, где смутно виднелись сваленные у стен кучи каких-то товаров, и двинулись к другой двери, из которой струился приглушенный свет.

– Сюда, – произнес хозяин, пропуская меня вперед. – Отдохните здесь на кушетке. Дверь прикройте, а если станет жарко, прикрутите газ. Не тревожьтесь: горелка в полном порядке.

Кроме огонька горелки, других источников света в комнате не было. Я различил кушетку, от которой исходил затхлый, но довольно приятный запах. Не успел я опомниться, как дверь закрылась – и я остался один. Я взобрался на кушетку – достаточно длинную, чтобы можно было лежать, подогнув колени, и прикрылся одеялом, которое приготовила для меня жена хозяина.

IV

28

Я проснулся с паническим ощущением, что проспал слишком долго. Собственно, вначале я решил, что уже утро и все вечерние события прошли без меня. Однако сев на кушетке, я обнаружил вокруг темноту, нарушаемую только светом газовой горелки.

Я шагнул к окну и отдернул занавеску. Взгляду открылся тесный задний двор, заставленный большими мусорными баками. Непогашенная где-то наверху лампа бросала слабый отсвет во двор, но было видно, что небо не совсем черно, и я с испугом заподозрил в этом признак приближающегося утра. Я отпустил занавеску и стал пробираться к двери, горько сожалея о том, что послушал хозяина кафе, предложившего мне отдохнуть.

Я оказался в маленькой соседней комнатке, где еще недавно заметил груды товаров, сваленные у стен. Теперь тут царила полная темнота, и я, пока на ощупь искал выход, два раза ушибался о какие-то твердые предметы. Наконец я добрался до главного помещения – еще недавно мы все здесь так весело плясали и пели. Через окна просачивался с площади слабый свет, и я различил стулья, беспорядочно нагроможденные на столы. Обогнув их, я достиг входной двери и стал смотреть сквозь стеклянные панели.

Снаружи все было неподвижно. Источником света, который проникал в кафе, оказался одинокий фонарь в центре пустой площади, но я вновь обратил внимание на предутреннее свечение небосвода. Продолжая разглядывать площадь, я ощутил, как во мне закипает злость. Мне стало ясно, что я слишком часто отвлекался на мелочи, забывая о главном, и в результате проспал большую часть важнейшего в моей жизни вечера. Затем к злости добавилось отчаяние – и на мои глаза навернулись слезы.

Но, продолжая созерцать небосвод, я подумал, что признаки рассвета могли мне и почудиться. При более внимательном рассмотрении тьма оказалась довольно плотной, и я предположил, что сейчас не так уж поздно и паниковать совершенно не к чему. Судя по всему, я мог еще успеть в концертный зал вовремя, чтобы наблюдать основную часть программы и, разумеется, выступить самому.

Размышляя, я рассеянно дергал дверь. Теперь я заметил, что она заперта на несколько болтов, снял их и вышел на площадь.

После духоты кафе свежий воздух удивительно бодрил, и, будь у меня больше времени, я бы немного прогулялся по площади, чтобы прояснить голову, однако пришлось целенаправленно двигаться вперед в поисках концертного зала.

Я поспешно шел по пустым улицам, мимо закрытых кафе и магазинов, безуспешно надеясь увидеть знакомую куполообразную крышу. Старый Город, в свете уличных фонарей, несомненно притягивал взгляд, но чем дольше я шел, тем труднее становилось подавить в себе панический страх. Я надеялся – вполне естественно – встретить либо ночное такси, либо, на худой конец, прохожих (возможно, последних посетителей какого-нибудь открытого допоздна заведения), у которых можно будет спросить дорогу. Но, похоже, на мили вокруг бодрствовали, кроме меня, только бродячие кошки.

Я пересек трамвайную линию и двинулся по набережной канала. Сбоку дул пронзительный ветер, и я, все еще не обнаруживая никаких признаков купола, невольно почувствовал, что окончательно заблудился. Впереди, в нескольких шагах, я увидел идущую под острым углом к набережной узкую улочку и решился свернуть туда, но тут послышались шаги, и из-за поворота показалась женщина.

Я уже настолько свыкся с одиночеством, что при виде ее застыл как вкопанный. Я удивился еще больше, когда заметил на ней падающее свободными складками вечернее платье. Женщина тоже приостановилась, но затем, видимо, узнала меня и с улыбкой шагнула навстречу. Когда она ступила в круг света под фонарем, я увидел, что ей под пятьдесят или даже слегка за пятьдесят. Она была немного полновата, но двигалась очень грациозно.

– Добрый вечер, мадам, – произнес я. – Нельзя ли обратиться к вам за помощью? Я ищу концертный зал. Он в той стороне?

Женщина подошла ближе. Вновь улыбнувшись, она сказала:

– Нет, в той. Я как раз оттуда и иду. Решила немного подышать свежим воздухом, но рада буду вернуться с вами обратно, мистер Райдер, если вы не возражаете, конечно.

– Я был бы очень рад, мадам. Но не хотелось бы мешать вашей прогулке.

– Ну что вы. Я гуляю уже почти час. Пора возвращаться. По-настоящему нужно было подождать и явиться с остальной публикой. Но у меня глупая привычка присутствовать при всех приготовлениях, на случай если вдруг понадоблюсь. Хотя, конечно, мне там делать совершенно нечего. Простите, мистер Райдер, я не представилась. Я Кристина Хоффман. Мой муж – управляющий вашего отеля.

– Счастлив познакомиться с вами, миссис Хоффман. Ваш супруг много о вас рассказывал.

Не успев договорить, я уже пожалел о своем замечании. Я бросил быстрый взгляд на миссис Хоффман, но ее лицо скрывал теперь полумрак.

– Сюда, мистер Райдер, – сказала она. – Это в двух шагах.

Когда мы тронулись с места, рукава ее вечернего платья вздулись на ветру. Я кашлянул и произнес:

– Можно ли заключить из ваших слов, миссис Хоффман, что события в концертном зале еще не идут полным ходом? Что публика и прочие участники еще не все собрались?

– Публика? Публики еще нет. Думаю, она начнет собираться не раньше чем через час.

– Ага. Прекрасно.

Мы не спеша следовали вдоль канала, время от времени приближаясь к берегу, чтобы полюбоваться отражением фонарей в воде.

– Вот что мне хотелось знать, мистер Райдер, – заговорила наконец моя спутница. – Когда мой муж говорил обо мне, не создалось ли у вас впечатления, что я… довольно холодный человек? Интересно, не создалось ли у вас такого впечатления?

Я усмехнулся:

– Мое преобладающее впечатление, миссис Хоффман, состоит в том, что ваш супруг чрезвычайно вам предан.

Миссис Хоффман молча продолжала идти вперед, и я не был уверен, что она не пропустила мою реплику мимо ушей. Немного погодя она заговорила снова:

– Когда я была молодой, мистер Райдер, никому бы не пришло в голову описывать меня таким образом. То есть как холодного человека. Ребенком я заслуживала любого эпитета, только не «холодная». Даже и сейчас никак не могу отнести к себе это определение.

Я выдавил из себя какую-то дипломатичную фразу. Когда мы свернули на узкую боковую улочку, я наконец увидел купол: подсвеченный, он вырисовывался на фоне ночного неба.

– Даже и сейчас, – продолжала миссис Хоффман, – я вижу рано утром все те же сны. Непременно рано утром. Это сны о… о нежности. Ничего особенного в них не происходит – так, какие-то обрывки. Я вижу, к примеру, своего сына Штефана. Он играет в саду. Мы были с ним очень близки, мистер Райдер, когда он был ребенком: я утешала его, делила с ним его маленькие радости. Мы были так близки. А иногда мне снится мой муж. На днях мы с ним во сне распаковывали чемодан. Мы находились в какой-то незнакомой спальне, чемодан лежал на кровати, и мы его распаковывали. Не знаю, где это происходило – в заграничном отеле или дома. Во всяком случае, мы распаковывали чемодан и… нам было вместе так уютно. Да, мы делали это в четыре руки. Сначала он вынет из чемодана какую-нибудь вещь, потом я. И все время болтали – так, ни о чем. Мне это привиделось не далее как позавчера. Я проснулась и стала наблюдать, как за занавесками разгорался рассвет, и испытывала необычайное счастье. Я говорила себе, что скоро это повторится наяву. Что-нибудь подобное произойдет уже сегодня. Конечно, не обязательно мы будем распаковывать чемодан. Но что-то наподобие, что-то в этом роде нам светит уже сегодня. Повторяя себе эту фразу, необычайно счастливая, я снова заснула. Потом наступило утро. Странное дело, мистер Райдер, каждый раз повторяется то же самое. Когда начинается день, вступает в действие нечто иное, некая сила. И что бы я ни делала, наши отношения идут иначе, чем мне мечталось. Я боролась с этим, мистер Райдер, но год за годом неизменно терпела неудачу. Что-то… что-то со мной творится. Муж старается изо всех сил мне помочь, но не может. Когда наступает время спускаться к завтраку, все привидевшееся во сне уплывает куда-то в прошлое. Мы должны были разделиться, чтобы миновать несколько припаркованных на тротуаре автомобилей, и миссис Хоффман опередила меня на несколько шагов. Вновь поравнявшись с ней, я спросил:

– И что это такое, по-вашему? Сила, о которой вы говорили?

Она внезапно рассмеялась:

– Я не хотела, чтобы создалось впечатление, будто речь идет о чем-то сверхъестественном, мистер Райдер. Конечно, напрашивается ответ, что тут замешан мистер Кристофф. Было время, когда я и сама этому верила. Знаю: мой муж, разумеется, так и считает. Как многие в нашем городе, я думала, что можно просто заменить мистера Кристоффа в наших привязанностях кем-нибудь более основательным. Но потом я заколебалась. Я начинаю верить, что дело во мне. Это что-то вроде болезни. И даже связанной, быть может, с процессом старения. В конце концов, с возрастом и какие-то части нашего организма отмирают. Эмоции, быть может, отмирают также. Как вы думаете, мистер Райдер, такое возможно? Я боюсь, очень боюсь, что так оно и есть. Мы избавимся от мистера Кристоффа, но от этого, по крайней мере в моем конкретном случае, ничего не изменится.

Мы еще раз завернули за угол. Тротуары были очень узкими, и мы вышли на середину улицы. Мне казалось, что миссис Хоффман ждет ответа, и в конце концов я произнес:

– Не знаю, миссис Хоффман, как там с процессом старения, но, по-моему, вам нужно держаться бодрее, не поддаваться этой силе… что бы она собой ни представляла.

Миссис Хоффман подняла голову, разглядывая ночное небо, и некоторое время шла молча. Потом проговорила:

– Эти чудесные утренние сны. Когда наступает день и они не сбываются, я часто корю себя. Но заверяю вас, мистер Райдер, я пока не думаю сдаваться. Если я сдамся, моя жизнь совсем опустеет. Я не согласна махнуть рукой на свои сны. Я все еще хочу иметь любящую, дружную семью. Но дело не только в этом. Я, наверное, дурочка, мистер Райдер, – если это так, скажите мне прямо. Но я надеюсь в один прекрасный день уловить эту грезу. И когда мне это удастся, будет уже неважно, на протяжении скольких лет сны упорно повторялись: все эти годы растают как дым. Я чувствую, что это произойдет мгновенно, в секунду, лишь бы она была правильно выбрана. Словно внезапно дернут за шнурок, тяжелый занавес упадет на пол – и за ним откроется целый новый мир, полный солнечного света и тепла. Вижу, мистер Райдер, у вас на лице написано крайнее недоверие. По-вашему, я безумна, что воображаю себе такое? Будто после всех этих лет один миг, один точно выбранный миг переменит все…

То, что она приняла за недоверчивую гримасу, на самом деле не имело ничего общего с таковой. Слушая миссис Хоффман, я вспомнил о предстоящем выступлении Штефана и не сумел скрыть своего волнения. Я произнес, возможно с несколько излишней горячностью:

– Миссис Хоффман, мне не хотелось бы внушать вам ложные надежды. Но я не исключаю – именно не исключаю – что в самом скором времени такой миг, о котором вы говорите, наступит. Его вам может подарить ближайшее будущее. Случится нечто удивительное – и это событие заставит вас по-иному взглянуть на вещи и увидеть их в новом, более благоприятном свете. Это событие, в самом деле, смоет как волной все прежние злополучные годы. Я не хочу внушать ложные надежды, я говорю только, что это возможно. Такой миг может наступить уже сегодня, поэтому для вас так важно не падать духом.

Меня остановила мысль, что я искушаю судьбу. В конце концов, хотя случайно услышанные обрывки игры Штефана произвели на меня немалое впечатление, но молодой человек, судя по всему, вполне мог не выдержать груза ответственности. Чем больше я об этом размышлял, тем более сожалел о своих словах. Однако, взглянув на миссис Хоффман, я убедился, что она нисколько не удивлена и не взволнована. После недолгой паузы она промолвила:

– Когда мы с вами встретились, мистер Райдер, я не просто прогуливалась: это неправда. Я готовилась. Потому что сама подумала о той возможности, которую вы имеете в виду. Ночь, подобная нынешней. Да, нынче многое возможно. Так что я готовилась. И, признаюсь как на духу, мне немного страшно. Потому что, знаете, такие моменты уже не один раз случались, и я оказывалась недостаточно сильна, чтобы их использовать. Кто скажет, сколько еще случаев припасено судьбой? Так что, видите, мистер Райдер, я готовила себя. Ага, вот мы и пришли. Здесь задний фасад. Эта дверь ведет на кухню. Я покажу вам вход для артистов. Сама я пока что не войду. Думаю, мне стоит еще подышать воздухом.

– Рад был встретить вас, миссис Хоффман. Вы очень любезны, что в такой ответственный для себя вечер взялись меня проводить. Надеюсь, все у вас сегодня сложится удачно.

– Спасибо, мистер Райдер. Вам тоже, наверное, есть о чем поразмыслить. Была счастлива с вами познакомиться.

29

Когда миссис Хоффман растворилась в ночи, я повернулся и поспешно вошел в дверь, которую она указала. При этом я говорил себе, что должен извлечь урок из недавней ложной тревоги; что настоятельно необходимо впредь исключить все помехи и сосредоточиться на важнейших задачах, которые меня ожидают. Собственно, в эти мгновения, когда я наконец переступал порог концертного зала, все предстоящее показалось мне вдруг совсем незамысловатым. Главное заключалось в том, что после всех этих лет мне предстояло вновь выступить перед моими родителями. А следовательно, моей первостепенной заботой было исполнение – самое глубокое, самое захватывающее, на какое я способен. Перед этой задачей отступали на второй план даже ответы на вопросы. Если сегодня вечером мне удастся главное, все неудачи и неурядицы последних дней окажутся не в счет.

Широкую белую дверь тускло освещал сверху единственный ночник. Чтобы открыть ее, пришлось налечь всем своим весом. Слегка запнувшись, я перешагнул порог.

Хотя миссис Хоффман уверенно назвала эту дверь входом для артистов, у меня создалось впечатление, что я попал в кухонные пределы. Я очутился в просторном пустом коридоре, скупо освещенном флуоресцентными лампами на потолке. Со всех сторон доносились выкрики, громыхание тяжелых металлических предметов, шум воды и шипение пара. Прямо передо мной находился столик на колесиках, за которым ожесточенно спорили двое мужчин в униформе. Один из них держал развернутый бумажный свиток, длиной почти до пола, и постоянно тыкал в него пальцем. Я думал прервать их спор и осведомиться, где найти Хоффмана, поскольку моя первая забота заключалась теперь в том, чтобы, пока не начала собираться публика, осмотреть зал и сам рояль. Однако спорщикам, казалось, было не до меня, и я решил идти наугад.

Коридор описывал дугу. Навстречу мне попалось много народу, но у всех был озабоченный и даже удрученный вид. Большинство из тех, кто мне встретился, были одеты в белую униформу и поспешно, не замечая ничего вокруг, тащили тяжелые мешки или катили тележки. Мне не хотелось их останавливать, и я продолжал шагать вперед, рассчитывая попасть в другую часть здания, где мог бы найти артистические уборные, а также, желательно, Хоффмана или кого-нибудь еще, кто покажет мне помещение и инструмент. И тут я обратил внимание на голос, который у меня за спиной выкрикивал мое имя. Я обернулся и увидел человека: он бегом меня догонял. Он показался мне знакомым, и я узнал бородатого носильщика, который сегодня вечером первым исполнил в кафе свой танец.

– Мистер Райдер! – проговорил он, задыхаясь. – Слава Богу, наконец я вас нашел. Я уже в третий раз обегаю все здание. Он держится молодцом, но мы все хотим отправить его в больницу, а он не желает сдвинуться с места, пока не поговорит с вами. Пожалуйста, сэр, туда. Но он держится ничего, молодцом, Господи его благослови.

– Кто держится молодцом? Что произошло?

– Сюда, сэр. Поспешим, если вы не против. Простите, мистер Райдер, я говорю обрывками. Это Густав, ему сделалось плохо. Меня самого не было, когда это случилось, но двое наших ребят, Вильгельм и Хуберт, работали здесь с ним, помогая с приготовлениями, они и дали знать. Конечно, когда я об этом услышал, кинулся сюда сломя голову, и остальные ребята тоже. Похоже, Густав трудился как ни в чем не бывало, но потом ушел в туалет и долго не возвращался. Поскольку на него это непохоже, Вильгельм пошел посмотреть, в чем дело. Как я понял, сэр, Густав стоял, склонившись над раковиной. Тогда он был еще ничего. Он сказал Вильгельму, что у него чуть-чуть закружилась голова и нечего из-за этого поднимать шум. Вильгельм, как всегда, растерялся, тем более Густав не велел поднимать шум, и тогда он побежал за Хубертом. Хуберт с первого взгляда понял, что Густава нужно уложить. Они подхватили его с двух сторон и тут только заметили, что он в обмороке, хотя стоит на ногах и цепляется за раковину. Он вцепился в край раковины как клещами – Вильгельм говорит, что пришлось разжимать ему пальцы один за другим. Тогда Густав как будто немного оклемался, и они под руки вывели его наружу. А Густав все твердил, что не нужно поднимать шум, что он, мол, в полном порядке и готов продолжить работу. Но Хуберт ничего не хотел слушать, и они отвели его в одну из артистических уборных, тех, что пустуют.

Носильщик энергичным шагом поспешал впереди, не переставая через плечо обращаться ко мне. Он примолк, только когда мы огибали тележку.

– Неприятная история! – отозвался я. – Когда точно это случилось?

– Думаю, пару часов назад. Вначале он был не так плох и все повторял, что ему нужно всего лишь перевести дыхание – четверть часа, не больше. Но Хуберт перепугался и вызвал нас, и мы за считанные минуты собрались все до единого. Мы нашли матрас, чтобы его уложить, и одеяло, но ему, кажется, стало хуже, и мы, обсудив это дело, решили: нужна врачебная помощь. Однако Густав не хотел ничего слушать. Он вдруг заупрямился и заявил, что желает непременно поговорить с вами, сэр. Он упорно стоял на своем и обещал, что, так и быть, направится в больницу, но только после разговора с вами. Он скисал прямо на глазах, но уговаривать его было бесполезно, так что мы снова вышли вас искать. Слава Богу, что я вас нашел. Вот та дверь, сэр, в самом конце.

Мне уже начало казаться, что коридор представляет собой полную окружность, но тут я увидел его конец – кремового цвета стенку. Последняя дверь была открыта нараспашку, и бородатый носильщик, остановившись на пороге, осторожно заглянул внутрь. Затем он подал мне знак, и я, вслед за ним, вошел в комнату.

У двери толпилось человек десять-двенадцать, которые обернулись и, увидев нас, расступились. Я предположил, что это тоже носильщики, но не стал их рассматривать, а устремил взгляд на Густава, который находился в дальнем конце комнатки.

Прикрытый одеялом, он лежал на матрасе, который был постелен на кафельном полу. Один из носильщиков сидел рядом с ним на корточках и что-то тихо говорил, но при виде меня поднялся. В одно мгновение комната опустела, дверь закрылась, и мы с Густавом остались наедине.

В крохотной уборной не было никакой мебели, даже деревянного стула. Помещение не имело окон, и хотя из-за вентиляционной решетки под потолком доносилось тихое жужжание, воздух все же был пропитан затхлостью. Пол был холодный и твердый, верхний свет перегорел или вовсе отсутствовал, и комнату освещали только лампочки вокруг туалетного зеркала. Тем не менее мне было хорошо видно, что лицо Густава приобрело странный серый оттенок. Он лежал на спине и был бы совершенно неподвижен, если бы по его телу время от времени не проходила волна, заставлявшая его крепче вжиматься затылком в матрас. Когда я вошел, он улыбнулся, но ничего не сказал – очевидно, не хотел тратить силы, пока мы не останемся одни. Теперь он заговорил слабым, но на удивление спокойным голосом:

– Прошу прощения, сэр, что заставил вас сюда явиться. Досадно, что такое приключилось, и не когда-нибудь, а именно сегодня. Как раз когда вы собираетесь оказать нам такую великую услугу.

– Да-да, – быстро вставил я, – но не в этом дело. Как вы себя чувствуете? – Я присел на корточки рядом с ним.

– Кажется, не очень. Думаю, позже придется отправиться в больницу и кое-что уладить.

Он умолк, потому что по его телу вновь пробежала волна. Несколько секунд на матрасе продолжалась подспудная борьба, во время которой старый носильщик прикрыл глаза. Затем он разомкнул веки и произнес:

– Мне нужно поговорить с вами, сэр. Обсудить некоторые вопросы.

– Пожалуйста, позвольте сразу вас заверить, что я по-прежнему на вашей стороне. Собственно, мне даже не терпится открыть сегодня всей публике, насколько несправедливому обращению подвергались годами вы и ваши коллеги. Я решительно намерен указать на многочисленные случаи непонимания…

Я остановился, заметив, что Густав пытается что-то сказать.

– Я ни минуты не сомневался, сэр, – немного помолчав, произнес он, – что вы сдержите слово. Очень признателен вам за намерение выступить в нашу защиту. Но я хотел поговорить о другом. – Он снова сделал паузу: безмолвная борьба под одеялом повторилась.

– В самом деле, – сказал я, – мне кажется, разумнее было бы вам сию же минуту отправиться в больницу…

– Нет-нет. Прошу вас. Если я поеду в больницу, может быть, уже будет поздно. Видите ли, сейчас самое время поговорить с ней. С Софи, я имею в виду. Мне действительно нужно с ней поговорить. Я знаю, вы сегодня очень заняты, но дело в том, что, кроме вас, никто не знает. О том, как мы относимся друг к другу и что между собой решили. Я знаю, сэр, что прошу слишком многого, но не согласитесь ли вы пойти и объясниться с ней? Кроме вас, это сделать некому.

– Простите, – отозвался я, искренне недоумевая, – о каком объяснении идет речь?

– Объяснить ей, сэр. Почему наше соглашение… почему его теперь нужно разорвать. Убедить ее будет нелегко, после всех этих лет. Но вы могли бы попытаться втолковать ей, что час настал. Я понимаю, что прошу слишком многого, но у вас еще есть немного времени перед выходом на сцену. И, как я сказал, вы единственный, кто знает…

Он умолк, и по его телу пробежала новая волна боли. Я чувствовал, как под одеялом напряглись все его мышцы, но на этот раз он не отрывал от меня взгляда и не закрыл глаза, даже когда все тело тряслось. Когда он расслабился, я произнес:

– Верно, у меня до выступления еще есть немного времени. Очень хорошо. Я отправлюсь и посмотрю, что можно сделать. Попытаюсь ее убедить. Во всяком случае, я привезу ее сюда как можно скорее. Но давайте надеяться, что вы вот-вот придете в себя и настоящее положение окажется отнюдь на таким критическим, как вы опасаетесь…

– Сэр, пожалуйста, буду вам очень благодарен, если вы приведете ее прямо сейчас. А я тем временем буду держаться изо всех сил…

– Да-да, я сию минуту отправляюсь. Пожалуйста, потерпите, я буду спешить.

Я поднялся и направился к выходу. Но у самой двери меня остановила одна мысль, и я вернулся к лежащей на полу фигуре.

– Борис, – произнес я, снова присаживаясь на корточки. – Как насчет Бориса? Его тоже привезти?

Густав поднял на меня глаза, глубоко вздохнул и опустил веки. Подождав несколько секунд и не получив ответа, я сказал:

– Возможно, лучше ему не видеть вас в таком… таком состоянии.

Мне почудился едва заметный кивок, хотя Густав молчал и не открывал глаз.

– В конце концов, – продолжил я, – у него сложился определенный ваш образ. Возможно, вы хотите, чтобы он таким вас и запомнил.

В этот раз кивок был более заметным.

– Я просто подумал, что обязан вас спросить, – сказал я, снова поднимаясь. – Очень хорошо. Приведу Софи. Я ненадолго.

Я снова добрался до двери и уже поворачивал ручку, но тут внезапно раздался крик Густава:

– Мистер Райдер!

Голос прозвучал не только удивительно громко – в нем была странная напряженность, и даже с трудом верилось, что он принадлежит Густаву. Но когда я вновь обратил взгляд к старому носильщику, он снова лежал с закрытыми глазами и казался совершенно неподвижным. Несколько испуганный, я поспешил к нему. Но тут Густав открыл глаза и посмотрел на меня.

– Бориса приведите тоже, – проговорил он спокойно. – Он уже не маленький. Пусть увидит. Ему нужно познавать жизнь. Взглянуть ей в лицо.

Глаза его снова закрылись и черты напряглись, и я подумал, что его настиг новый приступ боли. Но оказалось, это не таю тревожно всмотревшись, я увидел, что старик плачет. Несколько мгновений я наблюдал, не зная, что предпринять. Наконец я мягко тронул его за плечо.

– Постараюсь не задержаться, – прошептал я. Когда я вышел из уборной, другие носильщики, толпившиеся у двери, обратили ко мне тревожные взоры. Я проторил себе дорогу решительными словами:

– Пожалуйста, присматривайте за ним, господа. Я должен выполнить важное поручение, поэтому, простите, ненадолго удалюсь.

Кто-то хотел меня расспросить, но я поторопился уйти.

Я намеревался найти Хоффмана и настоять, чтобы он отвез меня на квартиру Софи. Но, стремительно следуя по коридору, я сообразил, что понятия не имею, где искать управляющего. Более того, сам коридор выглядел сейчас не так, как раньше, когда я шел вместе с бородатым носильщиком. Тележки с продовольствием по-прежнему попадались, но еще чаще встречались люди, в которых я заподозрил участников гастролирующего оркестра. По обе стороны виднелись артистические уборные, в нараспашку открытых дверях группами по двое-трое стояли музыканты, болтали и смеялись, иногда окликали друг друга через коридор. За одной дверью, закрытой, слышались звуки музыкального инструмента, но в целом настроение оркестрантов показалось мне удивительно легкомысленным. Я собирался остановиться и спросить кого-нибудь, где найти Хоффмана, как вдруг, через полуоткрытую дверь одной из уборных, увидел его самого. Я шагнул туда и открыл дверь пошире.

Хоффман стоял перед высоким, в полный рост, зеркалом и внимательно себя изучал. Он был в парадном костюме, а лицо его покрывал такой толстый слой косметики, что крупинки пудры осыпались на плечи и лацканы пиджака. Не отрывая глаз от зеркала, он шептал что-то себе под нос. Затем он повел себя несколько странно. Внезапно наклонившись вперед, он с напряжением выбросил вперед локоть и стукнул себя кулаком по лбу – раз, другой, третий. При этом он не переставал рассматривать себя в зеркале и бормотать. Потом он выпрямился и стал смотреть на себя уже молча. Мне пришло в голову, что он собирается повторить предыдущую выходку, поэтому я поспешно кашлянул и произнес:

– Мистер Хоффман!

Он вздрогнул и уставился на меня.

– Я вас побеспокоил, – продолжил я. – Прошу прощения.

Хоффман растерянно огляделся, но потом, казалось, взял себя в руки.

– Мистер Райдер, – произнес он с улыбкой. – Как вы себя чувствуете? Надеюсь, вас все устраивает?

– Мистер Хоффман, возникла одна крайне срочная надобность. Мне сейчас требуется машина, чтобы как можно скорее добраться до места назначения. Нельзя ли устроить это немедленно?

– Машина, мистер Райдер? Сейчас?

– Дело не терпит отлагательства. Разумеется, я намерен быстро вернуться, чтобы иметь запас времени Для выполнения всех своих обязательств.

– Да-да, конечно, – Хоффман выглядел слегка озабоченно. – Организовать машину ничего не стоит. Разумеется, мистер Райдер, в обычных обстоятельствах я обеспечил бы вас и водителем или сам с удовольствием сел бы за баранку. Но, к несчастью, весь персонал сейчас по горло загружен работой. Что до меня самого, то, помимо множества хлопот, мне предстоит отрепетировать несколько скромных строк – ха-ха! Вы ведь знаете, я тоже произнесу этим вечером речь. Совсем незамысловатую, в отличие от вашей собственной и от выступления нашего мистера Бродского, который, кстати, немного запаздывает, но я все же должен подготовиться как можно лучше. Да-да, мистер Бродский в самом деле немного задерживается, но беспокоиться не о чем. Собственно, я в этой уборной шлифовал свою речь. Отличная уборная, очень удобная. Я совершенно уверен: он появится с минуты на минуту. Как вам известно, мистер Райдер, я был свидетелем… э-э… выздоровления мистера Бродского, и наблюдать это было весьма отрадно. Какая целеустремленность, какое достоинство! Поэтому сегодня, в этот решающий вечер, у меня нет и тени сомнения. Да-да, ни тени! Конечно, рецидив на данном этапе просто немыслим. Это стало бы несчастьем для всего города! И, само собой, для меня. Не осудите меня за суетность, если я скажу, что для меня самого срыв на этом этапе, в главнейший из вечеров, означал бы полный крах. Ожидая триумфа, я встретил бы свой конец. Унизительный конец! Я не смог бы больше смотреть в лицо никому из горожан. Мне пришлось бы спрятаться. Ха! Но с какой стати я сочиняю такой невероятный сценарий? Я ни минуты не сомневаюсь в мистере Бродском. Он придет.

– Да, я тоже в нем уверен, мистер Хоффман. Не сомневаюсь, весь сегодняшний вечер пройдет с огромным успехом…

– Да-да, знаю! – крикнул он нетерпеливо. – Мне не нужно, чтобы меня успокаивали! Я не завел бы этот разговор вообще, потому что до начала еще более чем достаточно времени, я бы не завел этот разговор, если бы… если бы не более ранние события.

– События?

– Ну да. Ах, вы ничего о них не слышали. Откуда вы могли слышать? Ничего особенно серьезного, сэр. Сегодня вечером вышло так, что в результате, несколько часов назад я оставил мистера Бродского наедине с небольшим стаканчиком виски. Нет-нет, сэр! Вижу, о чем вы подумали. Нет-нет! Он спросил совета у меня. После некоторого размышления я пошел на уступки, поскольку счел, что в данных особых обстоятельствах маленький стаканчик не повредит. Я решил, что так будет лучше, сэр. Возможно, я был не прав – посмотрим. Сам я так не думаю. Разумеется, если я совершил промах, весь вечер – ха! – будет катастрофой с начала и до конца! До последнего дня мне придется прятаться. Дело в том, сэр, что дела очень запутались и я был вынужден принять решение. В любом случае, развязка такова: я оставил мистера Бродского у него дома наедине со стаканчиком виски. Я уверен, что он ограничится этой порцией. Теперь меня беспокоит только одна мысль: нужно было, наверное, что-то сделать с этим буфетом. Но, опять же, я убежден, что был более чем осторожен. В конце концов, мистер Бродский достиг таких успехов, что заслуживает полного, абсолютного доверия. – Говоря, он теребил свой галстук-бабочку, а теперь отвернулся к зеркалу, чтобы его поправить.

– Мистер Хоффман, – проговорил я, – что именно произошло? Если что-то случилось с мистером Бродским или вмешались еще какие-нибудь события, меняющие общую картину, я, разумеется, должен сразу об этом узнать. Уверен, вы со мной согласитесь, мистер Хоффман.

Управляющий слегка хохотнул:

– Мистер Райдер, вы меня поняли совершенно превратно. У вас нет ни малейших причин волноваться. Посмотрите на меня: разве я волнуюсь? Нет. Моя репутация целиком и полностью зависит от этого вечера, но все же я спокоен и уверен в себе. Повторяю, сэр, вам тревожиться не о чем.

– Мистер Хоффман, что вы имели в виду, когда упомянули буфет?

– Буфет? Да просто буфет, который я обнаружил сегодня в доме мистера Бродского. Вы, быть может, знаете, он уже много лет живет в старом деревенском доме чуть в стороне от Северного шоссе. Я, конечно, много раз бывал там прежде, но среди некоторого беспорядка (у мистера Бродского, безусловно, свои представления о домашнем обустройстве) у меня не было возможности хорошенько оглядеться. То есть я только сегодня вечером обнаружил, что у него все же сохранился запас спиртного. Он клялся, что совершенно об этом забыл. Это выплыло только сегодня, когда я сказал, что в данных особых обстоятельствах (расстройство в связи с мисс Коллинз и прочее), поскольку они в самом деле из ряда вон выходящие, я с ним согласен: необходимо восстановить равновесие и с этой целью употребить один, всего один стаканчик виски, пусть это даже немного рискованно. В конце концов, сэр, история с мисс Коллинз совершенно выбила человека из колеи. И только когда я предложил принести из автомобиля фляжку, мистеру Бродскому вспомнилось, что один из буфетов не совсем опустошен. И мы пошли в… кухню, так, я думаю, следует называть это помещение. Мистер Бродский в последние месяцы занимался ремонтом и очень продвинулся. Он работал над этим постоянно, и теперь осадки внутрь почти не проникают, хотя окон как таковых пока что нет. Так или иначе, но он открыл буфет, лежавший практически на боку, и там оказалось около дюжины старых бутылок со спиртным. В основном с виски. Мистер Бродский был удивлен не меньше моего. Должен сказать, меня тут же посетила мысль, что я обязан предпринять какие-то действия. Забрать бутылки с собой или, может быть, вылить на пол содержимое. Но, сами понимаете, сэр, это выглядело бы как оскорбление. При том, как мужественно и решительно вел себя мистер Бродский. А ведь его самолюбие уже понесло сегодня урон из-за мисс Коллинз…

– Простите меня, мистер Хоффман, но что вы имеете в виду, когда упоминаете о мисс Коллинз?

– А, мисс Коллинз! Это другая история. Из-за нее меня и занесло в жилище мистера Бродского. Видите ли, мистер Райдер, мне выпало сегодня вечером быть гонцом, несущим в высшей степени недобрые вести. Такой обязанности никто не позавидует. Собственно, в последнее время я все больше беспокоился, даже перед их встречей в зоопарке. То есть меня тревожила мисс Коллинз. Кто бы мог подумать, что их отношения так быстро пойдут по нарастающей, и это после стольких лет? Да-да, я тревожился. Мисс Коллинз – очень милая дама, и я питаю к ней величайшее уважение. Мне невыносимо было бы наблюдать, как ее жизнь снова покатится под уклон. Видите ли, мистер Райдер, мисс Коллинз – бесконечно мудрая женщина, это вам подтвердит весь город, но в то же время – и будь вы жителем нашего города, вы бы со мной согласились – она очень беззащитна. Мы все ее безмерно почитаем, многие находят ее советы неоценимыми, но одновременно – как бы удачней выразиться? – мы всегда относились к ней покровительственно. Когда мистер Бродский в последние месяцы несколько… пришел в себя, возникло много разных соображений, прежде ускользавших от моего внимания, и я, как уже было сказано, обеспокоился. Так что можете себе представить, сэр, мои чувства, когда я отвозил вас в город после фортепьянных занятий и вы, ни о чем не подозревая, упомянули, что мисс Коллинз согласилась на рандеву с мистером Бродским и что как раз в эти минуты он ждет ее на кладбище святого Петра… Бог мой, такое стремительное развитие событий! Наш мистер Бродский, определенно, имел в себе что-то от Валентино! Мистер Райдер, я понял, что не могу сидеть сложа руки. Нельзя допускать, чтобы мисс Коллинз вновь погрузилась в пучину бедствий, тем более я был бы этому отчасти виновником, пусть косвенным. И вот, после того как вы весьма любезно позволили мне высадить вас на улице, я воспользовался этим, чтобы посетить мисс Коллинз в ее квартире. Она, конечно, была удивлена, увидев меня. Ее поразило, что я явился сам, да еще в такой вечер. Иными словами, само мое прибытие означало чрезвычайно многое. Она немедленно меня впустила, и я попросил прощения за то, что, по недостатку времени, не могу проявить той осторожности и такта, которые счел бы необходимыми, говоря о столь деликатном предмете. Она, конечно, превосходно меня поняла. «Я знаю, мистер Хоффман, – сказала она, – что этим вечером у вас нет ни минуты свободной». Мы сели в приемной, и я сразу приступил к делу. Я сказал, что слышал об их предстоящем свидании. Мисс Коллинз при этом, как школьница, опустила глаза. Потом она очень робко проговорила: «Да, мистер Хоффман. Вы застали меня за приготовлениями. Уже больше часа я примеряю наряды. Так и эдак укладываю волосы. Ну не смешно ли, в моем-то возрасте? Да, мистер Хоффман, это совершенно верно. Он был здесь утром, и он меня уговорил. Я согласилась с ним встретиться». Примерно так она выразилась, причем очень невнятно – это было совсем непохоже на ее обычную изящную речь. И я продолжил. Конечно, я выражался мягко. Тактично указал ей на возможные ловушки. «Все бы хорошо, мисс Коллинз». Это я повторял. Нажимая, я был настолько осторожен, насколько позволял недостаток времени. Конечно, при иных обстоятельствах, располагай мы досугом для обмена любезностями и для экскурсов в сторону от темы, я, осмелюсь сказать, лучше справился бы со своей задачей. А может быть, и нет. В любом случае правда бы ее ранила. Так или иначе, я юлил сколько мог, а потом наконец без утайки выложил правду: «Мисс Коллинз, вы разбередите старые раны. Они причинят боль, невыносимую муку. Это вас раздавит, мисс Коллинз. Достаточно будет нескольких недель, а то и дней. Как вы могли забыть? Утратить бдительность? Прежние унижение и боль обрушатся на вас с удвоенной силой. И это после того, как вы ценой таких усилий наладили свою новую жизнь!» Услышав эти слова, – а они нелегко мне дались, сэр, – мисс Коллинз, как я заметил, внутренне дрогнула, хотя и пыталась сохранить внешнюю невозмутимость. Я видел, что к ней вернулась память и воскресла прошлая боль. Поверьте, сэр, мне было нелегко продолжать, но я считал это своим долгом. Потом наконец она проговорила абсолютно спокойно: «Но, мистер Хоффман, я обещала. Я дала слово встретиться с ним сегодня вечером. Ему это необходимо. Он всегда нуждался во мне перед ответственными вечерами вроде этого». На что я возразил: «Мисс Коллинз, конечно, он будет разочарован. Но я самолично все ему объясню. В любом случае, он и сам в глубине Души понимает, так же как и вы, что из этого свидания ничего хорошего не выйдет. Что прошлое лучше не ворошить». И она, как во сне, выглянула в окно и сказала: «Но он будет там. Он будет ждать». На что я отозвался: «Я сам туда поеду, мисс Коллинз. Да, я сегодня занят выше головы, но это дело считаю таким важным, что никому, кроме себя, его не доверю. Собственно, я теперь же отправлюсь на кладбище и объясню мистеру Бродскому ситуацию. Расслабьтесь, мисс Коллинз, и не сомневайтесь: я сделаю все возможное, чтобы его успокоить. Я посоветую ему сосредоточиться на предстоящем выступлении, с которым ничто не может сравниться по важности». И я произнес еще несколько фраз в том же духе. Нужно сказать, она в какой-то миг казалась совершенно убитой, но, будучи женщиной очень разумной, отчасти сознавала мою правоту. И она очень мило коснулась моей руки и произнесла: «Поезжайте к нему. Прямо сейчас. Сделайте все, что сможете». Я поднялся, но тут вспомнил, что осталась еще одна неприятная обязанность. «Мисс Коллинз, – сказал я, – по поводу предстоящего вечера. Мне кажется, что при сложившихся обстоятельствах вам лучше будет остаться дома». Она кивнула, и я заметил, что она вот-вот заплачет. «В конце концов, – продолжил я, – следует щадить его чувства. При данных обстоятельствах ваше присутствие в зале может сейчас, на перепутье, оказать на мистера Бродского негативное влияние». Она снова кивнула, показывая, что все поняла. Я попросил прощения и удалился. А потом я отложил в сторону другие важные дела, – такие, как поставка бекона и хлеба, – ради первостепенной цели: помочь мистеру Бродскому благополучно одолеть неожиданное осложнение. И я поехал на кладбище. Когда я туда прибыл, уже стемнело, и мне пришлось немного поблуждать между могилами, прежде чем я обнаружил мистера Бродского, с удрученным видом сидящего на надгробии. Завидев меня, он поднял усталый взгляд и произнес: «Вы пришли сообщить. Знаю. Я знал, что этому не бывать». Как вы понимаете, это упростило мою задачу, но все же, сэр, ни в коем случае не сделало ее легкой. Быть вестником дурных новостей. Я торжественно кивнул, подтверждая: да, он прав, она не придет. Она все обдумала и изменила свое решение. И еще она не собирается сегодня на концерт. Я не видел смысла пускаться в подробности. Лицо у него вытянулось, и я на несколько мгновений отвел глаза, сделав вид, что рассматриваю соседнее надгробие. «Ах, старина Кальц!» – и обратил свои слова к деревьям, поскольку знал, что мистер Бродский потихоньку плачет. «Ах, старина Кальц. Сколько же лет прошло с его похорон? Кажется, это было вчера, а вот ведь четырнадцать лет уже минуло. Как одинок он был в последние годы жизни». Я болтал что-то еще, давая мистеру Бродскому возможность поплакать. Когда я почувствовал, что он унял слезы, я обернулся к нему и предложил вернуться вместе в концертный зал, чтобы приступить к приготовлениям. Но он сказал: нет, еще рано. Слишком долго слоняясь по залу, он перегорит. Я подумал, что он прав, и предложил отвезти его домой. Он согласился, мы покинули кладбище и сели в машину. И все время, пока мы были в пути, пока следовали по Северному шоссе, он смотрел молча в окно и на глаза его временами накатывались слезы. И тут я понял, что дела еще не устаканились. Той уверенности, которую я чувствовал несколько часов назад, уже не было. Но все же, мистер Райдер, я оставался тогда – и остаюсь сейчас – достаточно уверенным. Затем мы достигли дома мистера Бродского. Он основательно обновил свое жилище, во многих помещениях теперь по-настоящему уютно. Мы вошли в большую комнату – и я стал оглядываться в поисках места, где мы могли бы побеседовать о том о сем. Я предложил прислать специалистов – пусть посмотрят, что можно сделать с плесенью на стенах. Он, казалось, не слышал и продолжал сидеть в кресле с отсутствующим видом. Затем сказал, что хочет выпить. Самую малость. Я ответил, что это невозможно. Он очень хладнокровно уверил меня, что хочет выпить не в том, прежнем смысле. Ничего подобного. С прежними выпивками навсегда покончено. Но только что он пережил ужаснейшее разочарование. Сердце у него разрывается. Так он и сказал. Его сердце разрывается, но он знает, сколь многое сегодня от него зависит. Он знает, что должен оправдать ожидания. Ему требовалась выпивка не в прежнем смысле. Не мог же я ошибиться? Я смотрел на него и убеждался, что он говорит правду. Передо мной сидел грустный, разочарованный, но ответственный человек. Редко кто изучил себя так, как он, и самообладание его не покинуло. И, по его словам, в этих кризисных обстоятельствах ему требовалась капля спиртного. Оно поможет ему пережить удар. Даст устойчивость, необходимую для предстоящего вечера. Мистер Райдер, прежде я не однажды слышал, как он просит выпить, но на сей раз это было совсем по-другому. Я видел. Я заглянул ему глубоко в глаза и сказал: «Мистер Бродский, могу я вам доверять? У меня есть в машине фляжка с виски. Если я дам вам стаканчик, могу я рассчитывать, что вы на нем остановитесь? Один маленький стаканчик – и больше ни капли?» На что он ответил, глядя мне прямо в лицо: «Это не то, что прежде. Клянусь». И вот я пошел к машине, было очень темно, и деревья отчаянно шумели на ветру, я достал из машины фляжку и вернулся в дом, но кресло было пусто. Я пошел дальше и обнаружил мистера Бродского в кухне. На самом деле это сарай, соединенный с основным домом, но мистер Бродский ловко приспосабливал его под кухню. Вот тут-то я и увидел, как он открывает буфет, лежащий на боку. «Совсем забыл о буфете, – сказал он, когда заметил меня. – А там хранится виски. И не одна бутылка, а много». Он вынул одну, открыл и налил немного в стакан. Затем, глядя мне в глаза, опорожнил бутылку на пол. У него в кухне пол по большей части земляной, так что большой беды от этого не произошло. Ну вот, он вылил виски на пол, потом мы вернулись в большую комнату, он уселся в кресло и стал потягивать из стакана. Я наблюдал очень внимательно и видел, что пьет он не так, как обычно. Уже само то, что он может вот так потягивать… Я знал, что принял правильное решение. Я сказал, что буду возвращаться. Что уже слишком задержался. Нужно проследить насчет бекона и хлеба. Я встал, и оба мы знали без слов, какая мысль вертится у меня в голове. Мысль о буфете. И мистер Бродский посмотрел мне прямо в глаза и произнес: «Все не так, как прежде». Этого мне было достаточно. Если бы я остался дольше, это было бы оскорблением. Во всяком случае, как уже было сказано, я взглянул мистеру Бродскому в лицо и безоговорочно ему поверил. Я уехал совершенно спокойным. И лишь в самые последние минуты меня коснулась тень сомнения. Умом я понимаю, что просто волнуюсь перед важным событием. Он вскоре прибудет, я уверен. И весь концерт, убежден, пройдет с успехом, громадным успехом…

– Мистер Хоффман, – проговорил я в нетерпении, – если вы вполне довольны, оставив мистера Бродского со стаканом виски, это ваше дело. Я вовсе не уверен, что это мудрое решение, но вы знакомы с ситуацией гораздо лучше, чем я. Так или иначе, разрешите вам напомнить, что я сам нуждаюсь в настоящее время в вашей помощи. Как я уже объяснил, мне сию же минуту нужна машина. Просто позарез нужна, мистер Хоффман.

– А, ну да, машина. – Хоффман задумчиво огляделся. – Самое простое, если вы воспользуетесь моей. Она припаркована там, у пожарного выхода. – Он указал на дверь, расположенную немного дальше по коридору. – А где же ключи? Ага, вот они. Руль чуточку смещен влево. Я собирался обратиться к механику, но было не до того. Пожалуйста, распоряжайтесь машиной по своему усмотрению. Она мне до утра не понадобится.

30

Я вывел большой черный автомобиль Хоффмана с парковки на извилистую дорогу, с обеих сторон затененную елями. Очевидно, из парка обычно выезжали другим путем. Дорога была в рытвинах, без освещения и слишком узка, чтобы встречные машины могли разминуться на полной скорости. Я вел машину осторожно, все время вглядываясь во тьму, чтобы не пропустить какое-нибудь препятствие или крутой поворот. Затем дорога перестала петлять, и в свете фар я увидел, что заехал в лес. Я прибавил скорость и несколько минут продвигался в полной темноте. Далее за деревьями слева показались яркие огни, и, притормозив, я понял, что там находится фасад концертного зала, сияющий на фоне ночной темноты.

Дорога проходила в стороне, и я смотрел на здание под углом, но все же сумел разглядеть большую часть его выразительного фасада. По обеим сторонам центральной арки стояли ряды величественных каменных колонн, а высокие окна занимали всю высоту увенчанных выпуклой крышей стен. Мне стало любопытно, собирается ли уже публика, и я, заглушив мотор, опустил стекло, чтобы лучше видеть. Но даже приподнявшись на сиденье, я не мог различить за деревьями, что делается на лужайке перед зданием. Пока я рассматривал концертный зал, мне вдруг подумалось, что, быть может, мои родители вот-вот появятся. Внезапно мне живо припомнились слова Хоффмана о том, как перед восторженными взорами зрителей из темноты вынырнет запряженная лошадьми карета. В тот же момент, высунувшись из окна, я ясно вообразил, что слышу невдалеке грохот мимо проезжающей кареты. Я выключил двигатель, еще дальше высунул голову и снова прислушался. Затем я вышел из машины и некоторое время стоял во тьме, напряженно вслушиваясь.

Между деревьями гулял ветер. Вновь раздались тихие звуки, которые я уловил раньше: топот копыт, ритмичное позвякивание, громыхание деревянного экипажа. Затем эти звуки заглушил шелест листьев. Я еще немного послушал, но безуспешно. Пришлось снова вернуться в машину.

Стоя на дороге, я был совершенно спокоен – можно сказать, безмятежен – а когда двинулся с места, ощутил сильнейшее раздражение, смешанное со страхом и злостью. Мои родители приехали, а я, далеко не завершив приготовления, нахожусь здесь – более того, удаляюсь от концертного зала, чтобы заняться совершенно другими делами. Недоумевая, как такое могло произойти, я ехал по лесу; гнев во мне возрастал – и я решил наконец, что при первой возможности сверну свою миссию и как можно скорее вернусь назад. Но далее мне пришло в голову, что я понятия не имею, как добраться до квартиры Софи, и даже не уверен, правильно ли выбрал дорогу. Меня охватило чувство безнадежности, но я спешил дальше, а передо мной, освещенный фарами, расступался лес.

Внезапно я заметил две фигуры, махавшие мне руками. Они стояли прямо на дороге; когда я приблизился, они отступили в сторону, но не перестали отчаянно сигналить. Замедлив ход, я разглядел группу из пяти или шести человек, которые расположились лагерем на обочине вокруг переносной печки. Сперва я подумал, что это бродяги, но потом увидел склоняющихся к окошку машины женщину средних лет в нарядном платье и седовласого мужчину в костюме. Прочие (они сидели вокруг печки на, как мне показалось, перевернутых ящиках) тоже поднялись и стали приближаться к автомобилю. У всех в руках, как я заметил, были жестяные кружки.

Когда я опустил стекло, женщина, заглядывая в машину, произнесла:

– Какая удача, что вы нам подвернулись. Видите ли, мы заспорили и никак не можем прийти к согласию. Это всегда бывает так неприятно, правда? Когда нужно что-нибудь делать, никак невозможно договориться.

– Однако, – веско добавил седовласый господин в костюме, – в скором времени договориться все-таки придется.

Прежде чем они успели что-либо добавить, я разглядел мужчину, который подошел вслед за ними и тоже наклонился к окошку: это оказался Джеффри Сондерс, мой школьный приятель. Узнав меня, он протолкался вперед и постучал по дверце машины.

– А я все гадал, когда снова тебя увижу, – сказал он, – Честно говоря, уже начинал серчать. За то, что ты никак не заглянешь на чашку чая. И за твое высказывание и все такое. Впрочем, наверное, теперь не время в это углубляться. И все же ты малость перегнул палку, старина. Не обижайся. Выходи-ка лучше. – С этими словами он открыл дверцу и отступил в сторону. Я собирался запротестовать, но он продолжил: – Выпей кофе. А потом послушаешь, из-за чего у нас вышел спор.

– Говорю по-честному, Сондерс, у меня сейчас совершенно нет времени.

– Брось, старина, выходи. – В его голосе послышались едва заметные нотки раздражения. – Ты знаешь, с нашей недавней встречи я много о тебе думал. Вспоминал школьные годы и все такое. Сегодня утром, к примеру, проснулся с мыслью о том случае – ты, наверное, не помнишь – когда мы размечали для младших мальчиков дистанцию кросса. Мы тогда, кажется, заканчивали шестой класс. Ты, наверное, забыл, а я думал об этом утром, лежа в постели. Мы стояли напротив большого поля и ждали, и ты был страшно из-за чего-то расстроен. Выходи, старина. Я не могу так разговаривать. – Он по-прежнему держал дверцу и делал нетерпеливые жесты. – Ну вот, так уже лучше. – Когда я нехотя вышел из машины, он свободной рукой схватил меня за локоть (в другой была кружка). – Да, мне вспомнился тот случай. Октябрьское утро, туманное – как обычно бывает в Англии. Мы торчим у паба и ждем, пока из тумана, пыхтя, вынырнут эти третьеклашки, и ты, помню, все повторяешь: «Тебе-то что, тебе-то хорошо», несчастный на вид – дальше некуда. В конце концов я тебе говорю: «Знаешь, ты не одинок, старина. Не думай, что у тебя единственного на белом свете неприятности». И я начал рассказывать, как, когда мне было семь или восемь, мы с родителями и младшим братом поехали всей семьей отдохнуть. Мы отправились на один из приморских курортов – Борнмут или что-то вроде того. Может, это был остров Уайт. Погода стояла прекрасная и все такое, но, знаешь, поездка не задалась: что-то все время не ладилось. Так обычно получается с семейным отдыхом, но тогда мне было семь или восемь и я этого еще не знал. Так или иначе, но все шло наперекосяк, и однажды отец сорвался с катушек. То есть как гром среди ясного неба.

Мы рассматривали набережную, мать как раз на что-то нам указывала, а он, ни с того ни с сего, развернулся и ушел. Не закричал, не зашумел, а просто ушел. Мы не знали, что делать, поэтому двинулись за ним. Мать, маленький Кристофер, я – просто двинулись за ним. Мы не подходили вплотную – держались ярдах в тридцати, только чтобы не терять его из виду. А отец продолжал шагать впереди. По набережной, по тропе среди утесов, мимо прибрежных хижин и загорающих. Потом мы повернули к городу, прошли теннисные корты и торговые кварталы. Больше часа мы не останавливались. И потихоньку начали превращать это в игру. Мы говорили: «Смотри, он больше не злится. Он просто представляется!» Или: «Он неспроста так пыжится. Обрати внимание», и смеялись без конца. Присмотревшись, можно было подумать, что отец намеренно нас потешает. Я и Кристоферу сказал (он был совсем малыш), что отец, мол, дурачится, и он непрерывно заливался смехом, словно все это было игрой. Мать тоже смеялась и приговаривала: «Ну, мальчики, отец ваш дает!» – и вновь разражалась хохотом. Мы продолжали прогулку, и только я один из всех, мальчишка семи или восьми лет, понимал, что на самом деле отец не шутит. Что злость у него не прошла, а, наоборот, вскипала все больше, пока мы за ним следовали. Потому что ему, наверное, хотелось сесть на скамейку или войти в кафе, но из-за нас он не мог. Помнишь? Я рассказывал тебе об этом в тот день. В какой-то миг я взглянул на мать, желая, чтобы все это кончилось, и тут все понял. Я понял: она убедила, уговорила себя, что отец устроил это для забавы. А маленькому Кристоферу все время хотелось пуститься за папой вприпрыжку. Догнать его, понимаешь? И мне приходилось со смехом его удерживать, говоря: «Нет, нельзя. Не порти игру. По правилам мы должны держаться сзади». А мать, знаешь, подначивала: «Да ну! Подбеги и дерни его за рубашку. Посмотрим, сумеет ли он тебя поймать!» А я повторял, потому что был единственным, понимаешь – единственным, я должен был повторять: «Нет-нет, погоди. Не надо, не надо». Он был смешной, мой отец. У него была этакая чудная походка, если разглядывать со стороны. Слушай, старик, ну почему ты не сядешь? Ты явно не в себе – у тебя вид совершенно измотанный. Садись, рассудишь нас.

Джеффри Сондерс указывал на перевернутую коробку из-под апельсинов около переносной печки. Я действительно валился с ног и подумал, что, какие бы задачи передо мной ни стояли, я решу их куда успешней, если чуть передохну и глотну кофе. Когда я усаживался, колени у меня дрожали, и опустился я на ящик очень неуклюже. Компания, с сочувственными минами, обступила меня. Кто-то протягивал кружку с кофе, другой придерживал меня за спину со словами: «Расслабьтесь. Успокойтесь и отдыхайте».

– Спасибо, спасибо, – проговорил я, принял кофе и с жадностью его глотнул, хотя он обжигал горло.

Седовласый мужчина в костюме присел перед мной на корточки и, глядя мне в лицо, произнес очень мягко:

– Нам сейчас придется принять решение. И вы нам в этом поможете.

– Решение?

– Да. Относительно мистера Бродского.

– Ах, вот что! – Я отпил еще глоток. – Ясно. Понимаю: все свалится на меня.

– Я бы не рискнул это утверждать, – откликнулся седовласый господин.

Я снова взглянул на него. Вид у него был ободряющий, манеры мягкие и спокойные. Но в данный миг он явно был очень серьезен.

– Я не стал бы утверждать, что на вас свалится все. При данных условиях доля ответственности ложится на каждого из нас. Мое мнение, как я уже говорил, такое: надо отнимать.

– Отнимать?

Седой сурово кивнул. Я заметил у него на шее стетоскоп и понял, что он врач, хотя неизвестно какого профиля.

– А, понятно, – проговорил я. – Отнимать. Ну да.

Только тут я огляделся и с испугом заметил невдалеке от автомобиля большую груду металла. У меня в мозгу забрезжила мысль, что я каким-то образом, сам того не подозревая, устроил аварию. Поднявшись (в чем мне проворно помогло множество рук), я подошел туда и определил, что это остатки велосипеда, безнадежно покореженного. В этой груде металла я, к своему ужасу, увидел Бродского. Он навзничь лежал на земле, и его глаза спокойно следили за моим приближением.

– Мистер Бродский, – пробормотал я, уставившись на него.

– А, Райдер! – отозвался он голосом, как ни странно, почти не искаженным мукой.

Я обратился к седовласому господину, который последовал за мной, со словами:

– Уверен, что я здесь ни при чем. Не помню никакой аварии. Я просто вел машину…

Седовласый, понимающе кивнув, дал мне знак успокоиться. Затем, отведя меня немного в сторону, прошептал:

– Почти несомненно, он задумал самоубийство. Он очень пьян. Вдрызг.

– А, вот что.

– Не сомневаюсь, он пытался убить себя. Но все, чего он добился, – застрял в обломках. Правая нога практически не пострадала. Только проколота. Левая тоже проколота. Она-то меня и беспокоит. Она в не очень хорошем состоянии.

– Боже, – выдохнул я и через плечо вновь взглянул на Бродского. Он, казалось, заметил это и бросил во тьму:

– Райдер. Привет.

– Перед вашим прибытием мы совещались, – продолжал седовласый господин. – Мое мнение – ее нужно ампутировать. Так мы спасем ему жизнь. Мы это обсудили, и большинство согласилось со мной. Однако те две дамы против. Они за то, чтобы дождаться машины «скорой помощи». Но я чувствую, что это слишком серьезный риск. Таково мое мнение как профессионала.

– Да, я вас понимаю.

– Я считаю, левую ногу нужно без промедления ампутировать. Я хирург, но, к сожалению, при мне нет соответствующего оборудования. Нет обезболивающих, ничего нет. Даже аспирина. Видите ли, я был не на службе, просто прогуливался и дышал воздухом. Как и прочие здесь присутствующие. У меня завалялся в кармане стетоскоп, вот и все. Но теперь прибыли вы, и это многое меняет. У вас в машине есть аптечка?

– В машине? Видите ли, я не знаю. Это не моя машина.

– Стало быть, взятая напрокат?

– Не совсем. Я ее одолжил. У знакомого.

– Понятно. – Он мрачно уставился в землю, размышляя.

Через его плечо я видел, что другие не сводят с нас тревожных глаз. Хирург проговорил:

– Не заглянете ли в багажник? Там может найтись что-нибудь полезное. Какой-нибудь острый инструмент, чтобы я смог сделать операцию.

Подумав, я сказал:

– Охотно пойду и посмотрю. Но прежде, наверное, мне следует поговорить с мистером Бродским. Видите ли, я до некоторой степени знаком с ним и просто обязан это сделать, прежде чем… прежде чем отчаянный шаг будет предпринят.

– Очень хорошо, – отозвался хирург. – Но профессиональные знания, а равно и профессиональное чутье мне подсказывают, что мы и так потеряли слишком много времени. Так что, пожалуйста, поторопитесь.

Я вернулся к Бродскому и посмотрел ему в лицо.

– Мистер Бродский, – начал я, но он тут же меня перебил:

– Райдер, помогите мне. Я должен до нее добраться.

– До мисс Коллинз? Думаю, сейчас нам нужно заботиться о другом.

– Нет, нет. Я должен с нею поговорить. Я это понимаю. Понимаю очень ясно. Мой ум сейчас прояснился. С тех пор, как это случилось. Не знаю, я был на велосипеде, и что-то ударило меня, что-то движущееся – автомобиль, наверное, кто знает? Я, скорее всего, был пьян – этого я не помню, но то, что произошло дальше, вспоминаю. Теперь я понял, все понял. Это он. Он желал, все время желал провала. Он во всем виноват.

– Кто? Хоффман?

– Он скверный человек. Скверный. Раньше я не сознавал, но теперь догадался. С тех пор, как меня поддел этот автомобиль или грузовик, я все понял. Он приехал ко мне сегодня вечером, полный сочувствия. Я ждал на кладбище. Ждал долго. Сердце колотилось. Я ждал все эти годы. Вы не знаете, Райдер? Я долго ждал. Даже когда был пьян, не переставал ждать. На следующей неделе, говорил я себе. На следующей неделе брошу пить и пойду к ней. Я попрошу ее встретиться со мной на кладбище святого Петра. Год за годом я говорил себе это. И вот наконец я был на кладбище и ожидал. На надгробии Пера Густавссона, где сиживал иногда с Бруно. Я ждал. Четверть часа, полчаса, наконец час. Потом приходит он. И хватает меня за плечо. Она передумала, говорит он. Она не придет. Она не собирается даже в концертный зал. Он любезен как обычно. Я его слушаю. Выпейте виски. Оно вас успокоит. Случай особый. Но мне нельзя пить виски, говорю я. Как я могу? Вы что, с ума сошли? Да нет же, выпейте, говорит он. Самую малость. Оно вас подкрепит. Я думал, он желает добра. Теперь я понимаю. С самого начала он не рассчитывал, что эта затея удастся. Он был убежден, что я не справлюсь. Не справлюсь, потому что я… я кусок дерьма. Так он думал. Теперь я трезв. Я выпил достаточно, чтобы сдохла лошадь, но после столкновения я снова трезв. Я вижу все насквозь. Это он. Он скверный, хуже меня. Не допущу, чтобы он торжествовал. Я сумею. Помогите мне, Райдер. Не допущу. Сейчас я отправляюсь в концертный зал. Я всем покажу. Музыка готова, она вся здесь, у меня в голове. Я всем покажу. Но нужно, чтобы она пришла. Я должен с нею поговорить. Помогите мне, Райдер. Отвезите меня к ней. Она должна прийти, должна сидеть в концертном зале. Тогда она вспомнит. Он скверный человек, но теперь я это понял. Помогите мне, Райдер.

– Мистер Бродский, – прервал я его. – Здесь присутствует хирург. Он собирается сделать вам операцию. Это может быть немного болезненно.

– Помогите мне, Райдер. Только помогите до нее добраться. Это ваш автомобиль? Ваш? Отвезите меня. Отвезите меня к ней. Она в этой самой квартире. Которую я терпеть не могу. Ненавижу, ей-богу, ненавижу. Всегда старался не заходить. Отвезите меня к ней, Райдер. Прямо сейчас.

– Мистер Бродский, вам, кажется, невдомек, в каком положении вы находитесь. Нужно торопиться. Я обещал хирургу поискать в багажнике. Вернусь через минуту.

– Она боится. Но еще не поздно. Мы можем завести зверушку. Но Бог с ней, со зверушкой. Пусть просто придет в концертный зал. Это все, о чем я прошу. Прийти в концертный зал. Все, о чем я прошу.

Я оставил Бродского и пошел к машине. Открыв багажник, я обнаружил, что Хоффман набил его вперемешку всяким хламом. Там лежали сломанный стул, пара резиновых сапог, несколько пластмассовых коробок. Я нашел фонарик и при его свете разглядел в углу миниатюрную ножовку. Она была замаслена, но, проведя по зубцам, я убедился, что они достаточно остры. Я закрыл багажник и направился к остальным, которые стояли, беседуя, вокруг печки. Приблизившись, я слышал, как хирург произнес:

– Акушерство стало скучнейшей областью. Не то что в те времена, когда я учился.

– Простите, – вмешался я. – Я нашел вот это.

– Ага, – воскликнул хирург, оборачиваясь. – Спасибо. А с мистером Бродским вы поговорили? Отлично.

Внезапно я вознегодовал, что меня втянули в это дело, и, оглядев лица собравшихся, произнес немного раздраженно:

– Неужели в этом городе ничего не предусмотрено на случай подобных происшествий? Вы говорили, что вызвали «скорую помощь»?

– Вызвали, около часа назад, – отозвался Джеффри Сондерс. – Из вон той кабины. К несчастью, машин сейчас не хватает по причине большого события в концертном зале.

Я посмотрел туда, куда он указывал, и обнаружил, что в самом деле немного в стороне от дороги, на самой границе лесной тьмы, стоит телефонная будка. При ее виде мне вдруг вспомнилось неотложное дело, мне порученное, и я подумал, что, позвонив Софи, я не только смогу ее предупредить, но и получу указания, как к ней добраться.

– Простите, – пробормотал я, шагнув в ту сторону. – Мне необходимо сейчас же позвонить по очень важному делу.

Я добрался до опушки и вошел в кабину. Роясь в карманах в поисках монеток, я видел через стекло, как хирург, тактично пряча за спиной ножовку, приближается к распростертому на земле Бродскому. Джеффри Сондерс и остальные беспокойно жались друг к другу, опустив глаза в кружки или себе под ноги. Хирург повернулся и что-то им сказал, и двое мужчин – Джеффри Сондерс и молодой человек в коричневой кожаной куртке – с неохотой подошли к нему. Несколько секунд троица стояла неподвижно, мрачно созерцая Бродского.

Я отвернулся и набрал номер. Раздались гудки, потом послышался сонный, слегка встревоженный голос Софи. Я глубоко втянул в себя воздух.

– Послушай, – сказал я, – ты, кажется, не понимаешь, что я сейчас просто разрываюсь на части. Думаешь, мне легко? Времени осталось всего ничего, а я еще не начал осматривать концертный зал. Вместо этого я занят чужими поручениями. Думаешь, мне легко сегодня? Понимаешь, что для меня значит этот вечер? Мои родители приезжают на концерт. Это свершилось! Наконец они приедут! Может быть, сию минуту они уже там! И смотри, что происходит. Была у меня возможность подготовиться? Дудки, вместо этого я получаю одно поручение за другим, прежде всего эти дурацкие вопросы и ответы. Веришь ли, в зал притащили электронное табло! Чего они от меня ждут? Они ничем не смущаются, эти люди. Чего они хотят от меня, в самый важный вечер в моей жизни? Но люди всюду одинаковы. Их запросам нет предела. Не удивлюсь, если они сегодня меня освищут. Им не понравятся мои ответы, и они заулюлюкают, и что тогда со мной будет? До инструмента просто дело не дойдет. Или мои родители повернутся и уйдут, как только поднимется гвалт…

– Послушай, успокойся. Все будет хорошо. Никто тебя не освищет. Ты всегда говоришь, что публика тебя освищет, но до сих пор никто, ни один человек за все эти годы ни разу не свистнул.

– Ты, видно, не понимаешь, о чем я говорю? Этот вечер не чета другим. Мои родители приезжают. Если сегодня публика меня освищет, это будет… это будет…

– Да не освищут они тебя, – вновь прервала меня Софи. – Ты говоришь так каждый раз. Звонишь с разных концов земли и повторяешь то же самое. Перед каждым концертом. Они меня освищут, они меня раскусят. И что бывает? Через несколько часов ты звонишь снова, успокоенный и довольный собой. Я спрашиваю, как прошло выступление, а ты вроде бы немного удивляешься, зачем я вообще задаю этот вопрос. «О, прекрасно», – отвечаешь ты. Всегда говоришь что-то в этом духе, а потом переводишь разговор на другие темы, словно концерт не стоит и упоминания…

– Погоди минуту. О чем это ты? О каких телефонных звонках? Ты хоть понимаешь, чего они мне стоят? Иной раз у меня дел выше головы, но я все же выкраиваю в расписании несколько минут, чтобы только узнать, в порядке ли ты. И чуть ли не каждый раз ты опрокидываешь на меня целый ушат своих проблем. Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что я тебе жалуюсь…

– Какая разница, речь не о том. Я стараюсь доказать, что сегодняшний вечер пройдет как нельзя лучше…

– Тебе легко говорить. Ты как все они. Воображаешь, будто это ничего не стоит. Думаешь, мне нужно только явиться в зал, а все остальное происходит само собой… – Внезапно мне вспомнился Густав, лежащий на матрасе в пустой артистической уборной, и я мигом смолк.

– В чем дело? – спросила Софи.

Несколько мгновений я собирался с мыслями, потом произнес:

– Вот что. Я должен тебе кое-что сказать. Плохие новости. Мне очень жаль.

Софи на другом конце провода молчала.

– О твоем отце, – продолжал я. – Ему нездоровится. Он в концертном зале. Тебе нужно немедленно туда ехать.

Я снова сделал паузу, но Софи не произнесла ни звука.

– Он держится молодцом, – добавил я. – Но тебе нельзя медлить. Бориса тоже возьми. Собственно, потому я и звоню. У меня машина. Я еду за вами.

Молчание в трубке, казалось, никогда не кончится. Затем Софи отозвалась:

– Прости за вчерашний вечер. Я имею в виду галерею Карвинского. – Она помедлила, и я думал, что снова наступит затяжная пауза. Но в трубке вновь послышался ее голос: – Убожество. Я говорю о себе. Только не разубеждай меня. Я произвела жалкое впечатление. Не знаю, в чем дело, в подобных обстоятельствах я не умею себя вести. Приходится это признать. Я не могла бы сопровождать тебя из города в город и выполнять светские обязанности. Мне это недоступно. Прости.

– Какое это имеет значение? – сказал я мягко. – Я уже забыл, что там было вчера в галерее. Не все ли равно, какое впечатление ты произвела на подобную публику? Это ужасные люди, все без исключения. А ты там была самой красивой из женщин.

– Не может быть, – внезапно засмеялась она. – Я сейчас как ободранная ворона.

– Но ты прелестно старишься.

– Фу на тебя! – вновь хохотнула она. – Как ты смеешь так говорить?

– Прости. – Я тоже засмеялся. – Я хотел сказать: ты вовсе не изменилась. По тебе ничего не заметно.

– По мне ничего не заметно?!

– Не знаю… – Я сконфуженно хмыкнул. – Может, ты выглядела осунувшейся и страшной. Я уже не помню.

Софи снова рассмеялась и замолкла. Когда она заговорила, голос ее звучал серьезно:

– Но это было убожество. Куда мне с такими данными путешествовать с тобой по свету!

– Послушай, я обещаю, что сокращу свои разъезды. С сегодняшнего дня, если все пройдет удачно. Кто знает, может, и получится.

– А я прошу прощения, что до сих пор ничего не подыскала. Обещаю: в ближайшее время я что-нибудь для нас найду. Очень удобное и уютное.

Я не сразу нашелся, что ответить, и несколько мгновений мы оба молчали. Потом послышался ее голос:

– Тебя в самом деле не оттолкнуло то, как я вчера держалась? И как я всегда держусь?

– Ничуть. Мне абсолютно все равно, как ты ведешь себя на публичных сборищах вроде этого. Делай все, что тебе вздумается. Какое это имеет значение? Ты одна стоишь больше, чем целая комната таких, как они.

Софи не отозвалась. Помедлив, я продолжил:

– Это отчасти и моя вина. Я говорю о доме. Нечестно было с моей стороны полностью свалить поиски на тебя. Теперь, быть может, если вечер пройдет удачно, мы возьмемся за дело совсем иначе. Начнем искать вместе.

Молчание в трубке продолжалось, и я на секунду подумал, что Софи ушла. Но она произнесла далеким, отрешенным голосом:

– Мы непременно в скором времени что-нибудь найдем, правда?

– Да, конечно. Мы будем искать вместе. Борис тоже. Найдем обязательно.

– Ты скоро приедешь, верно? Чтобы отвезти нас к папе?

– Да, да. Буду торопиться изо всех сил. Так что готовьтесь, вы оба.

– Да, хорошо. – Ее голос по-прежнему звучал тихо и вяло. – Я разбужу Бориса. Да, хорошо.

Когда я выходил из телефонной будки, мне почудились на небе явственные признаки рассвета. Бродского окружала толпа, и, подойдя поближе, я разглядел хирурга, который стоял на коленях и орудовал ножовкой. Бродский, казалось, относился к этой процедуре вполне спокойно, но когда я достиг машины, издал Душераздирающий крик, эхом пронесшийся между деревьев.

– Мне нужно уезжать, – сказал я, не обращаясь ни к кому в отдельности, да меня, наверное, никто и не слушал. Но когда я закрыл дверцу и завел двигатель, все лица с испугом обратились ко мне. Прежде чем я успел поднять стекло, к автомобилю сломя голову подбежал Джеффри Сондерс.

– Послушай, – зло проговорил он. – Послушай. Тебе нельзя сейчас уезжать. Когда мистера Бродского освободят, придется отвезти его куда-нибудь. Нам нужна будет твоя машина, неужели не понимаешь? Это даже ребенку ясно.

– Вот что, Сондерс, – отозвался я твердо. – Я ценю твою участливость. Я сделал все, что мог, хотя рад бы сделать больше. Теперь мне пора обратиться к своим собственным заботам.

– Похоже на тебя, старик, – бросил Сондерс. – Очень похоже.

– Слушай, ты не имеешь ни малейшего… В самом деле, Сондерс, ни малейшего… На мне навешено столько, что ты даже представить себе не можешь. Я живу совсем не так, как ты!

Последнюю фразу я проревел так оглушительно, что даже хирург оторвался от своей работы и посмотрел на меня. Бродский наверняка тоже забыл о боли и поднял глаза. Я почувствовал себя уверенней и произнес более миролюбивым тоном:

– Прости, но у меня срочное дело. К тому времени, когда вы справитесь и мистера Бродского можно будет перевозить, «скорая помощь», уверен, уже прибудет. В любом случае, мне жаль, но я не могу задерживаться ни на минуту.

С этими словами я поднял стекло и снова пустился в путь.

31

Некоторое время дорога шла через лес. Но наконец он начал редеть, и я увидел, что вдали едва заметно разгорается заря. Деревья совсем исчезли – и я очутился на пустынных городских улицах.

Мне пришлось затормозить на перекрестке у светофора. Ожидая в тишине (поблизости не было других автомобилей), я огляделся и стал смутно узнавать этот район. С облегчением определил, что нахожусь уже поблизости от дома Софи; в самом деле, улица, которая передо мной лежала, должна была привести меня прямо туда. Мне вспомнилось также, что квартира располагается над парикмахерской, и когда зажегся зеленый свет, я миновал перекресток и покатил по тихой улице, внимательно оглядывая дома. Когда вдали, на краю тротуара, замаячили две фигуры, я нажал на акселератор.

Софи и Борис были одеты в легкие куртки и, как мне показалось, поеживались от утренней прохлады. Они подбежали к машине, и Софи, наклонившись, сердито крикнула:

– Мы уже заждались! Отчего ты так долго? Прежде чем я успел ответить, Борис тронул Софи за руку и сказал:

– Все в порядке. Мы успеем. Все в порядке.

Я посмотрел на мальчика. Он держал большой портфель, похожий на чемоданчик врача, что придавало ему комично-важный вид. Тем не менее держался он на удивление уверенно и, кажется, сумел успокоить и свою мать. Я ожидал, что Софи сядет рядом со мной, но она с Борисом предпочла заднее сиденье.

– Прости, – произнес я, делая поворот, – я еще не очень хорошо ориентируюсь.

– Кто с ним теперь? – спросила Софи; в ее голосе вновь звучало напряжение. – Кто-нибудь за ним присматривает?

– Он со своими коллегами. Они все собрались. До единого.

– Видишь? – мягко прозвучал сзади голос Бориса. – я говорил. Так что успокойся. Все будет в порядке.

Софи тяжело вздохнула, но, казалось, Борису и на сей раз удалось ее успокоить.

– Они делают все, что нужно, – добавил он. – Так что не волнуйся. Они ведь делают все, что нужно?

Вопрос был, очевидно, обращен ко мне. Я был несколько задет тем, какую роль Борис себе присвоил, не нравилось мне также, что они вдвоем уселись сзади, словно я был шофером, поэтому я решил не отвечать.

Следующие несколько минут мы ехали молча. Мы достигли того же перекрестка, и я сосредоточился на том, чтобы припомнить, как вернуться на лесную дорогу. Мы еще двигались по пустынным городским улицам, когда Софи произнесла (ее голос был еле различим при шуме двигателя):

– Это предупреждение.

Я не понял, ко мне ли она обращается, и собирался обернуться, но она продолжила так же тихо:

– Борис, ты слушаешь меня? Мы должны осознать это предупреждение. Твой дедушка стареет. Ему нужно беречь себя. Нечего прикидываться, будто он такой, как прежде. Нужно поберечься.

Борис что-то ответил, но его слов я не разобрал.

– Я об этом уже думала, – продолжала Софи. – Тебе я ничего не говорила, потому что знаю, как… как ты привязан к дедушке. Но сама я об этом уже давно задумываюсь. Были и другие признаки. А теперь, когда это произошло, мы не можем больше прятать голову в песок. Он стареет и должен беречь себя. Я не говорила тебе, но у меня в голове вертятся планы, и уже не первый день. Я собираюсь поговорить с мистером Хоффманом. Подробно обсудить будущее дедушки. Я собрала все сведения. Поговорила с мистером Зедельмайером из отеля «Империал», а также с мистером Вайсбергом из «Амбассадора». С тобой я не делилась, но видела, что дедушка уже не таков, как раньше. Поэтому я искала выход. Обычная история: человек, который, вроде твоего дедушки, много лет служил в гостиницах, на известном этапе получает работу несколько иного характера. Не с такой большой нагрузкой. В отеле «Империал» есть служащий много старше твоего деда, его можно видеть в вестибюле, неподалеку от входа. Он был шеф-поваром, а когда стал слишком стар для этой должности, для него придумали другую. Он носит роскошную униформу и сидит в углу вестибюля за большим столом красного дерева с чернильным прибором. Мистер Зедельмайер говорит, что он очень полезен и оправдывает свое жалованье до последнего гроша. Гости, в особенности постоянные, были бы недовольны, если б, войдя в отель, не обнаружили старика на привычном месте. Он придает отелю изысканность: думаю, мне нужно будет поговорить об этом с мистером Хоффманом. Дедушка мог бы заняться чем-нибудь в этом роде. Конечно, платить ему станут меньше, но он сохранит свою комнатку, которую так любит, и будет получать питание. Может быть, ему поставят стол, как в «Империале». Но, может быть, дедушка предпочтет стоять где-нибудь в вестибюле, одетый в специальную униформу. Я не говорю, что это нужно организовать немедленно. Однако затягивать тоже не следует. Он уже немолод, и его болезнь – это предостережение. От фактов не спрячешься. Притворяться бессмысленно.

Софи сделала паузу. К тому времени я успел достигнуть опушки леса. Небо окрасилось в пурпур.

– Не волнуйся, – повторил Борис. – С дедушкой все будет в порядке.

Я услышал, как Софи глубоко вздохнула. Потом она произнесла:

– У него будет больше свободного времени. Ему уже не придется так много работать, и вы сможете чаще бродить вечерами по Старому Городу. Или где-нибудь еще. Но ему потребуется хорошее пальто. Поэтому я сейчас захватила его с собой. Настало время отдать дедушке это пальто. Я долго его хранила.

Послышалось шуршание, и, взглянув в зеркало, я обнаружил рядом с Софи мягкий коричневый пакет с пальто. Тут мне пришлось обратиться к ней, чтобы справиться о дороге, и она, казалось, впервые заметила меня с тех пор, как мы выехали. Она склонилась вперед и проговорила мне в ухо:

– Я ждала чего-то в этом роде. Непременно поговорю вскоре с мистером Хоффманом.

Я пробормотал несколько одобрительных слов и прибавил фарам яркости, поскольку мы въезжали под сень леса.

– Другие, – проговорила Софи. – Им хоть бы хны, ни до чего нет дела. Я никогда так не могла.

Несколько минут она молчала, но я ощущал затылком ее дыхание и вдруг понял, что жду прикосновения ее пальцев к своей щеке. Софи произнесла:

– Помню. После маминой смерти. Как было одиноко.

Я снова взглянул на нее через зеркало. Она все так же наклонялась ко мне, но глаза ее были устремлены вперед, на лес.

– Не тревожься, – мягко проговорила она, и снова послышалось шуршание пальто. – Я позабочусь, чтобы нам было хорошо. Нам троим. Я об этом позабочусь.

Я остановил машину на небольшой парковке где-то на задах концертного зала. Над дверью напротив нас все еще горел ночной фонарь, и, хотя это была не та дверь, через которую я недавно вышел, я поспешил туда. Оглянувшись, я увидел, что Борис помогает матери выйти из машины. Когда они входили в помещение, он покровительственно придерживал ее за спину. Докторский чемоданчик, который мальчик нес в другой руке, неловко стукался о его ноги.

Дверь привела нас в длинный изогнутый коридор, и почти сразу нам пришлось прижаться к стене, чтобы пропустить тележку с продовольствием, которую толкали двое мужчин. По сравнению с прошлым разом температура в помещении поднялась на несколько градусов, стояла духота. Заметив поблизости двух музыкантов в концертной одежде, которые дружески болтали в дверном проходе, я с облегчением понял, что Густав находится где-то неподалеку.

Пока мы следовали по коридору, нам попадалось все больше оркестрантов. Многие из них уже переоделись, но все еще, казалось, были весьма легкомысленно настроены. Они громче прежнего смеялись и перекрикивались, а далее мы едва не столкнулись с человеком, который выходил из уборной, держа виолончель так, словно это была гитара. Кто-то сказал:

– О, вы ведь мистер Райдер? Помните, мы виделись раньше?

Четверо или пятеро мужчин, проходивших по коридору, замедлили шаг и уставились на нас. Все они были нарядно одеты и, как я в ту же секунду определил, пьяны. Человек, который со мной заговорил, держал букет из роз и, приближаясь, небрежно им размахивал.

– Недавно в кинотеатре, – продолжал он. – Мистер Педерсен нас познакомил. Как ваши дела, сэр? Друзья говорят, что я тогда осрамился и должен просить у вас прощения.

– А, да, – отозвался я, узнав собеседника. – А вы как поживаете? Рад снова вас видеть. К сожалению, я сейчас очень спешу…

– Надеюсь, я не был слишком груб, – не унимался пьяный. Он приблизился ко мне вплотную, так что наши лица едва не соприкасались. – Я никогда себе этого не позволяю.

У его спутников вырвались смешки.

– Нет, вы вовсе не были грубы. Но сейчас вы должны меня извинить…

– Мы искали маэстро, – продолжал пьяный. – Не нет, не вас, сэр. Нашего собственного маэстро. Видит мы приготовили ему цветы. В знак нашего глубочайшего уважения. Не знаете ли, сэр, где его можно найти?

– К сожалению, понятия не имею. Но… боюсь в этом здании вы его пока что не найдете.

– Нет? Он еще не прибыл? – Пьяный обратился к своим спутникам. – Нашего маэстро еще нет. Что бы это значило? – И снова ко мне: – Мы принесли ему цветы. – Он опять встряхнул букет, и несколько лепестков осыпалось на пол. – В знак привязанности и уважения от городского совета. И просьбы о прощении. Конечно. Мы так долго его не понимали. – Его спутники вновь сдавленно захихикали. – А его еще нет. Нашего любимого маэстро. Ну что ж, в таком случае побудем еще немного с музыкантами. Или вернемся в бар? Как мы поступим, друзья мои?

Я видел, что Софи и Борис проявляют все большие признаки нетерпения.

– Простите, – пробормотал я и двинулся дальше Позади нас послышались новые сдавленные смешки, но я решил не оборачиваться.

Наконец суета вокруг стихла – и мы увидели впереди тупик и толпу носильщиков перед дверью последней уборной. Софи ускорила шаги, но, не дойдя до двери, остановилась. Носильщики при виде нас проворно расступились, и один из них – жилистый мужчина с усами, которого я помнил по Венгерскому кафе – выступил вперед. Он держался неуверенно и вначале обратил свои слова только ко мне:

– Он держится молодцом, сэр. Держится молодцом. – Затем носильщик повернулся к Софи и, уставив глаза в пол, пробормотал: – Он держится молодцом, мисс Софи.

Софи вначале не отозвалась; ее глаза глядели мимо носильщиков, в сторону приоткрытой двери. Затем она сказала внезапно, как бы желая оправдать свое присутствие:

– Я кое-что ему принесла. Вот, – она вынула пакет. – Я принесла ему вот это.

Один из носильщиков, сунув голову в комнату, что-то произнес, и двое, находившихся внутри, появились на пороге. Софи не двинулась с места, и некоторое время никто не понимал, что дальше говорить или делать. Тогда вперед выступил Борис, подняв на вытянутой руке свой черный портфель.

– Пожалуйста, господа, – произнес он. – Сдвиньтесь в сторону, прошу вас. Вон туда, пожалуйста.

Он махнул носильщикам, чтобы они отошли. Двое на пороге, обменявшись улыбками, не двинулись с места, и Борис еще раз нетерпеливо махнул рукой:

– Господа, в ту сторону, пожалуйста! Освободив достаточно места перед уборной, Борис оглянулся на мать. Софи приблизилась еще на несколько шагов, а потом вновь остановилась. Ее глаза были прикованы к двери (носильщики держали ее приоткрытой) – и в них читался страх. Опять все растерялись, и Борис первым прервал молчание.

– Мама, подожди здесь, пожалуйста, – сказал он, повернулся и исчез за дверью.

Софи явно испытала облегчение. Она прошла еще несколько шагов и как бы невзначай удостоверилась, можно ли что-нибудь разглядеть через щель. Обнаружив, что Борис оставил дверь плотно закрытой, она выпрямилась и стала ждать, как ждут в очереди на автобус. Пакет был переброшен через ее сложенные руки.

Борис появился через несколько минут, по-прежнему с докторским чемоданчиком, и тщательно затворил за собой дверь.

– Дедушка говорит, он очень рад, что мы пришли, – спокойно проговорил Борис, глядя на мать. – Очень рад.

Он продолжал глядеть матери в лицо, и меня впервые поразило то, как он это делал. Затем мне пришло в голову, что он, прежде чем вернуться к Густаву, ожидает поручения от матери. В самом деле, Софи, подумав, сказала:

– Скажи, я ему кое-что принесла. Подарок. Я отдам его через минуту. Мне… мне нужно его приготовить.

Когда Борис скрылся за дверью, Софи повесила пальто себе на руку и стала расправлять складки на мягкой коричневой упаковке. Видимо, по причине полной бессмысленности ее действий, я подумал о том, что меня ждет множество других обязанностей. Мне вспомнилось, например, что я еще не осмотрел зал, и с каждой минутой возможностей для этого остается все меньше.

– Я на минутку, – сказал я Софи. – Нужно кое о чем позаботиться.

Она продолжала возиться с пакетом и не откликнулась. Я собирался повторить свои слова громче, но затем решил, что не стоит привлекать к себе внимание, и потихоньку пустился на поиски Хоффмана.

32

Пройдя немного по коридору, я заметил впереди какую-то суматоху. Примерно дюжина мужчин, крича и жестикулируя, наскакивали друг на друга, и мне сперва подумалось, что в атмосфере растущего напряжения разразилась ссора среди кухонного персонала. Но потом я увидел, что толпа медленно продвигается ко мне и что состав ее очень пестрый. Некоторые из собравшихся были одеты в вечерние костюмы, другие – явившиеся, вероятно, прямо с улицы – в анораки, плащи и джинсы. К ним присоединился и кое-кто из оркестрантов.

Один из мужчин, кричавший громче остальных, показался мне знакомым. Пытаясь вспомнить, кто он, я услышал его крик:

– Мистер Бродский, я настаиваю!

Я узнал седого хирурга, которого встретил в лесу, и понял, что в центре толпы, с упрямой решительностью, движется Бродский. Вид его был ужасен. Кожа на лице и шее побелела и увяла.

– Но он говорит, что он в порядке! Почему вы не даете ему решать самому? – крикнул хирургу мужчина средних лет, одетый в смокинг. Его немедленно поддержало множество голосов, следом послышался хор протеста.

Тем временем Бродский, не обращая внимания на переполох, продолжал медленно продвигаться вперед. Вначале мне казалось, что его несет толпа, но когда он приблизился, я выяснил, что он идет самостоятельно, опираясь на костыль. Последний привлек мое внимание, и, всмотревшись пристальней, я установил, что это гладильная доска, которую Бродский держал под мышкой.

Пока я изучал это зрелище, крикуны, по-видимому, начали меня узнавать и один за другим почтительно замолкали, так что по мере приближения толпы шум стихал. Хирург, однако, не успокаивался:

– Мистер Бродский! Ваш организм претерпел тяжелейший шок. Я вынужден настаивать, чтобы вы сели и дали себе отдых!

Бродский смотрел в пол, концентрируясь на каждом шаге, и некоторое время не замечал меня. Наконец, уловив в поведении окружающих перемену, он поднял глаза.

– А, Райдер! – воскликнул он. – Вот и вы.

– Мистер Бродский! Как вы себя чувствуете?

– Прекрасно, – невозмутимо отозвался он.

Толпа немного расступилась, и оставшееся до меня расстояние Бродский преодолел уже легче. Когда я похвалил его за то, как быстро он научился передвигаться с помощью костыля, он взглянул на гладильную доску так, будто только что о ней вспомнил.

– Она валялась в кузове фургона у человека, который меня сюда привез, – пояснил он. – Вещь довольно удобная. Прочная, ходить можно. Правда, есть одно затруднение. Иногда она раскрывается. Вот так.

Он потряс доску, и она, конечно, стала раскладываться. Чтобы ее остановить, понадобился лишь легкий рывок, однако даже такая помеха, если она возникает периодически, явно должна была вызывать немалое раздражение.

– Нужна веревка, – с грустью произнес Бродский. – Что-то вроде этого. Но времени уже не остается.

Я взглянул вниз, куда он указывал, и не мог не ужаснуться при виде левой штанины, завязанной узлом ниже бедра.

– Мистер Бродский, – сказал я, заставив себя поднять глаза, – вы не можете сейчас хорошо себя чувствовать. Хватит ли у вас сил, чтобы сегодня дирижировать оркестром?

– Хватит, хватит. Я чувствую себя прекрасно. Я буду дирижировать и… и выступление пройдет блестяще. Так, как я все время думал. И она увидит это собственными глазами и услышит собственными ушами. Все эти годы я был не таким уж дураком. Я лелеял это в душе и ждал. Сегодня она увидит, каков я, Райдер. Это будет великолепно.

– Вы говорите о мисс Коллинз? Но разве она придет?

– Придет, придет. Не сомневайтесь. Он сделал все, чтобы этому помешать, он ее напугал, но она придет. Теперь я разгадал его игру. Райдер, я добрался до ее квартиры, я долго шел, и это было тяжело, но под конец встретил этого человека, этого доброго человека, – Бродский оглядел толпу и махнул кому-то рукой, – который проезжал мимо в фургоне. Мы отправились к ней домой, я постучал в дверь, стучал и стучал не переставая. Кто-то из соседей подумал, что началась прежняя история. Вы ведь знаете, я проделывал это раньше, устраивал ночами грохот, и соседи вызывали полицию. Но я сказал: да нет же, дурень, я вовсе не пьян. Я попал в аварию и теперь трезв и все понял. Я прокричал это соседу, толстому старикашке. Я все понял, понял, чем он занимался все это время, кричал я соседу в верхнем окне. И тогда она подошла к двери, она приблизилась и слышала, как я говорил с соседом, и видела меня через окно, и не знала, что делать, и я бросил соседа и стал обращаться к ней. Она слушала, но дверь вначале не открывала, и тогда я сказал: смотри, я попал в аварию, и она отворила двери. Где этот портной? Куда он делся? Он должен был приготовить мне пиджак. – Бродский стал озираться, и голос из задних рядов толпы произнес:

– Он скоро будет, мистер Бродский. Да вот, он уже и здесь.

Появился маленький человечек с портняжным метром и стал обмерять Бродского.

– Ну что там? Что? – нетерпеливо бормотал Бродский. Затем сказал мне: – У меня нет костюма. У них был один готовый, его должны были привезти мне домой – так они сказали. Кто знает? Я попал в аварию, и где теперь костюм, неизвестно. Сейчас они подбирают другой. Костюм и рубашку – мне требуется сегодня все самое лучшее. Пусть она видит, о чем я думал все эти годы.

– Мистер Бродский, – настаивал я, – вы говорили о мисс Коллинз. Как я понял, вы все же уговорили ее присутствовать на концерте?

– О да, она будет. Она обещала. Не станет же она во второй раз нарушать свое обещание. Она не пришла на кладбище. Я ждал, ждал упорно, но она не пришла. Однако не по своей вине. Это он, управляющий, он ее запутал. Но я сказал ей, что теперь поздно бояться. Всю жизнь мы тряслись от страха, а теперь должны быть храбрыми. Вначале она не слушала. Все спрашивала: что ты натворил? Она была не такая, какой вы привыкли ее видеть, она чуть не плакала, закрывала лицо руками и чуть не плакала, даром что соседи могли услышать. В этот глухой час ночи она твердила: Лео, Лео, – так она меня теперь называет – Лео, что ты сделал со своей ногой? На ней кровь. И я говорю: ничего, не важно. Была авария, но мимо проходил доктор, так что не обращай внимания, говорю я ей, главное – другое: ты должна сегодня прийти на концерт. Не слушай этого негодяя из отеля, этого… этого мальчишку на побегушках. Теперь уже скоро. Сегодня она узнает, о чем я думал все это время. Все эти годы я вовсе не был тем дураком, каким она меня считала. А она повторяла, что не сможет прийти: во-первых, не готова, а во-вторых, снова откроются старые раны. А я говорю: не слушай этого прислужника, этого швейцаришку, поздно его слушать. А она указала на мою ногу и спрашивает: что случилось, у тебя идет кровь, а я прикрикнул: наплюй. Наплюй на это, сказал я. Не видишь разве, мне очень нужно, чтобы ты пришла! Ты должна прийти! Ты должна прийти и убедиться сама! И тогда я увидел, что она оценила серьезность моих слов. Я узнал по ее глазам: в голове у нее что-то сдвинулось и ожило, страх ушел. И я понял, что наконец победил, а тот туалетный работник остался с носом. И я сказал ей, успокоившись: «Так ты придешь?» Она тихо кивнула, и я знал, что могу ей верить. Ни следа сомнения, Райдер. Она кивнула – и я поверил, повернулся и пошел восвояси. И вот я здесь, – тот парень, добрая душа, – ну где же он? – подвез меня в фургоне. Но если б не он, я дошел бы и сам, я уже ничего.

– Но, мистер Бродский, – спросил я, – вы уверены, что сможете выступить? После такой ужасной аварии…

Я не знал, что, затронув эту тему, вызову новую волну споров. Вперед пробился хирург и, для убедительности колотя себя по ладони кулаком, возвысил свой голос над остальными:

– Мистер Бродский, я настаиваю! Вы должны отдохнуть хотя бы несколько минут!

– Отстаньте, я в порядке, в полном порядке! – огрызнулся Бродский и двинулся вперед. Затем обернулся ко мне (я оставался на месте) и громко сказал: – Если увидите этого лизоблюда, Райдер, скажите, что я здесь. Он этого не ждал, ему и в голову не приходит, что я не дерьмо собачье. Скажите, что я прибыл. Посмотрим, как ему это понравится.

С этими словами он пошел по коридору, преследуемый шумной толпой.

Я продолжал идти в противоположном направлении, высматривая Хоффмана. Оркестрантов в коридоре поубавилось, и двери уборных почти все были закрыты. Я уже подумывал повернуть обратно и заглянуть в открытые уборные, но завидел впереди спину Хоффмана.

Он шел медленно, опустив голову. Хотя издали я его не слышал, было ясно, что он репетирует свою речь. Когда я приблизился, он внезапно склонился вперед. Я думал, что он падает, но это был повтор тех странных телодвижений, которые он заучивал перед зеркалом в уборной Бродского. Низко склонившись, он вскинул руку, согнув ее в локте, и начал бить себя кулаком по лбу. Я подошел поближе и кашлянул. Хоффман, вздрогнув, выпрямился и обернулся ко мне:

– А, мистер Райдер. Пожалуйста, не волнуйтесь. Мистер Бродский, без сомнения, будет с минуты на минуту.

– В самом деле, мистер Хоффман. Собственно, если речь, которую вы сейчас репетируете, содержит извинения перед публикой за то, что мистер Бродский не появился, я рад сообщить: она не понадобится. Мистер Бродский находится здесь. – Я указал на другой конец коридора. – Только что прибыл.

На несколько секунд Хоффман, удивленный, прирос к месту. Потом он взял себя в руки и произнес:

– Ах, Господи! Какое облегчение. Но я, конечно, ни на минуту… ни на минуту не терял веры. – Он усмехнулся и взглянул в один конец коридора, потом в другой, словно надеясь увидеть Бродского. Потом опять усмехнулся и сказал:

– Ну что ж, пойду его поищу.

– Прежде чем вы это сделаете, мистер Хоффман, я буду вам очень признателен, если вы скажете, что слышно о моих родителях. Наверное, они уже благополучно прибыли и заняли свои места? А ваша затея с лошадьми и каретой? Верно, это шум упряжки я слышал чуть раньше, когда проезжал перед фасадом? Надеюсь, эффект был таков, как вы задумали?

– Ваши родители? – Хоффман вновь выглядел смущенным. Потом он положил руку мне на плечо и сказал: – Ах да. Ваши родители. Дайте подумать.

– Мистер Хоффман, я поверил вам и вашим коллегам, что вы позаботитесь о моих родителях. Оба они не отличаются хорошим здоровьем.

– Разумеется, разумеется. Нет нужды волноваться. Просто среди множества дел, притом что мистер Бродский немного задерживался, хотя, как вы говорите, он уже появился… Ха-ха… – Он умолк и вновь кинул взгляд в конец коридора. Я холодно спросил:

– Мистер Хоффман, где находятся в данную минуту мои родители? Имеете вы об этом хоть какое-нибудь представление?

– А! В данный конкретный момент, надо признаться честно, я сам не… Но заверяю вас, они находятся в самых надежных руках. Конечно, я предпочел бы держать все вопросы под личным контролем, но вы не можете не понимать… Ха-ха… Мисс Штратман. Она должна знать точное местонахождение ваших родителей. Ей поручено строжайше надзирать за всем, что с ними связано. Они будут встречены с должным вниманием – иначе и быть не может. Более того, я особо просил мисс Штратман оградить их от утомительных проявлений гостеприимства, которыми неизбежно будет сопровождаться каждый их шаг…

– Мистер Хоффман, как я понял, вам неизвестно, где они пребывают сейчас. Как найти мисс Штратман?

– О, она где-то поблизости, я уверен. Мистер Райдер, давайте поищем мистера Бродского и выясним, что он делает. А по пути, не сомневаюсь, мы набредем где-нибудь на мисс Штратман. Она может оказаться Даже в конторе. Так или иначе, сэр, – в его голосе появились командные нотки, – стоя на месте, мы ни к чему не придем.

Вместе мы двинулись по коридору. По пути Хоффман, казалось, полностью вернул себе присутствие духа. Наконец он с улыбкой произнес:

– Теперь, можно не сомневаться, дело пойдет на лад. Вы, сэр, просто излучаете уверенность в себе. А теперь и затруднение с мистером Бродским улажено. Все пойдет в точности как запланировано. Нас ждет блестящий вечер.

Он замедлил шаг и, как я заметил, устремил взгляд вперед. Посмотрев туда же, я обнаружил Штефана, который с озабоченной миной стоял посреди коридора. Молодой человек заметил нас и быстро приблизился.

– Добрый вечер, мистер Райдер, – произнес он. Потом, понизив голос, обратился к Хоффману: – Отец, не могли бы мы переговорить?

– Мы очень заняты, Штефан. Только что прибыл мистер Бродский.

– Да, я слышал. Но, видишь ли, отец, речь идет о маме.

– Ах, о маме?

– Она все еще в фойе, а мне через четверть часа выходить на сцену. Я ее только что видел, она бродила по фойе, я сказал, что мне скоро выступать, а она ответила: «Знаешь, дорогой, мне нужно кое-что уладить. Может быть, не к началу, но к концу выступления я успею, однако сперва я должна кое-что уладить». Так она сказала, но вид у нее был не то чтобы очень озабоченный. Ей-богу, пора уже вам с матерью в зал. Осталось меньше пятнадцати минут.

– Да-да, я буду вовремя. И твоя мать, что бы она ни делала, конечно же, скоро освободится. К чему эти волнения? Возвращайся к себе в уборную и готовься.

– Но что понадобилось матери в фойе? Она просто стоит там и болтает со всяким встречным. Скоро она там останется одна. Публика уже рассаживается.

– Она, наверное, разминает ноги: ведь придется целый вечер сидеть. Вот что, Штефан, успокойся. Ты должен будешь задать тон всему концерту. Мы на тебя рассчитываем.

Молодой человек задумался над словами Хоффмана, потом, казалось, вспомнил обо мне.

– Вы были так добры, мистер Райдер, – произнес он с улыбкой. – Ваши похвалы для меня бесценны.

– Похвалы? – Хоффман поглядел на меня удивленно.

– Да, – подтвердил Штефан. – Мистер Райдер не пожалел ни времени, ни добрых слов. Он слушал мою игру и удостоил меня такой лестной оценки, какой я не слышал много лет.

С недоверчивой улыбкой Хоффман переводил взгляд со Штефана на меня и обратно. Потом он обратился ко мне:

– Вы уделили время Штефану? Слушали его игру?

– Да. Я пытался раньше сказать вам об этом, мистер Хоффман. У вашего сына немалое дарование, и, как бы ни сложился сегодняшний вечер, уверен, его игра произведет сенсацию.

– Вы в самом деле так думаете? Но остается фактом, сэр, что Штефан, он, он… – Хоффман выглядел смущенным; издав мимолетный смешок, он похлопал сына по спине. – Ну что ж, Штефан, ты, кажется, готовишь нам сюрприз.

– Надеюсь, папа. Но мать до сих пор в фойе. Может быть, она ждет тебя. Я имею в виду, что без кавалера женщина чувствует себя на концерте неловко. Не исключено, что дело именно в этом. Как только ты явишься в зал и займешь свое место, она к тебе присоединится. Через считанные минуты мне начинать.

– Хорошо, Штефан, я об этом позабочусь. Не беспокойся. Возвращайся к себе в уборную и готовься. У нас с мистером Райдером есть еще небольшое дело.

Штефан от этих слов не повеселел, но мы покинули его и двинулись дальше.

– Должен предупредить вас, мистер Хоффман, – сказал я чуть погодя. – Вы, наверное, обнаружите, что мистер Бродский занял несколько враждебную позицию по отношению… собственно, по отношению к вам.

– Ко мне? – На лице Хоффмана выразилось изумление.

– Я хочу сказать, только что при мне он выражал определенное недовольство. Видимо, у него есть к вам претензии. Я думал, что не имею права это от вас скрывать.

Хоффман пробормотал что-то себе под нос. Следуя по дуге коридора, мы наконец увидели впереди дверь, которая вела, очевидно, в уборную Бродского; перед нею скопилась небольшая толпа. Управляющий замедлил шаг, затем остановился:

– Мистер Райдер, у меня не идут из головы слова Штефана. И я склоняюсь к тому, что мне действительно необходимо пойти и присмотреть за женой. Убедиться, что она в порядке. В конце концов, в такой вечер недолго и разволноваться, вы ведь понимаете.

– Конечно.

– Тогда вы меня извините. Не знаю, сэр, могу ли я просить вас пойти и проверить, как там мистер Бродский. А самому мне в самом деле, – он взглянул на часы, – пора в зал. Штефан абсолютно прав.

Хоффман рассмеялся и поспешил по коридору в обратном направлении.

Я подождал, пока он скрылся из виду, и пошел к зевакам, собравшимся у двери. Некоторых, казалось, привлекло сюда обыкновенное любопытство, другие вели тихий, но ожесточенный спор. Седовласый хирург вертелся у самой двери, убеждая в чем-то одного из оркестрантов и время от времени жестом отчаяния указывая в глубь комнаты. Дверь, к моему удивлению, была открыта нараспашку. Когда я приблизился, оттуда показалась голова коротышки портного, который крикнул: «Мистеру Бродскому нужны ножницы. Большие ножницы!» Один из зевак сорвался с места, и портной скрылся. Я протолкался через толпу и заглянул в комнату.

Бродский сидел спиной к двери и изучал свое отражение в зеркале. На нем был смокинг, плечами которого занимался портной, дергая их и теребя. Бродский надел и нарядную рубашку, но не успел еще завязать галстук-бабочку.

– А, Райдер, – сказал он, увидев меня в зеркале, – входите, входите. Знаете, я уже давно ничего подобного не надевал.

Он говорил куда спокойнее, чем в предыдущий раз, и я вспомнил, с каким повелительным видом он обращался на кладбище к участникам похорон.

– Ну вот, мистер Бродский, – сказал портной, выпрямляясь, и несколько мгновений оба изучали смокинг в зеркале. Потом Бродский покачал головой:

– Нет-нет. Уберите немного. Здесь и здесь. Слишком свободно.

– Сию минуту, мистер Бродский. – Портной поспешно принял смокинг и, на ходу отвесив мне поклон, скрылся за дверью.

Бродский продолжал разглядывать свое отражение, задумчиво теребя высокий воротничок рубашки. Затем он взял расческу и слегка поправил свои волосы, смазанные, как я заметил, бриллиантином.

– Как вы сейчас себя чувствуете? – спросил я, подходя ближе.

– Хорошо, – отозвался он и продолжил поправлять прическу. – Я чувствую себя хорошо.

– А нога? Вы уверены, что сможете выступать после такого тяжелого повреждения?

– Да Бог с ней, с ногой. – Бродский отложил расческу и стал изучать результаты своих усилий. – Ничего с ней не было такого уж страшного. Я в полном порядке.

Когда Бродский произносил это, я увидел в зеркале, как хирург, не отходивший все это время от двери, не смог больше сдерживать себя и вступил в комнату. Но прежде чем он успел что-нибудь сказать, Бродский, не оборачиваясь, свирепо бросил:

– Я в полном порядке! Рана не болит!

Хирург удалился за порог, но и оттуда продолжал сверлить сердитым взглядом спину Бродского.

– Но как же, мистер Бродский, – заговорил я спокойно, – вы лишились конечности. Это дело нешуточное.

– Я лишился конечности, верно. – Бродский опять занялся своей прической. – Но это произошло давно, мистер Райдер. Много лет назад, я был, можно сказать, еще ребенком. Это случилось так давно, что я уже с трудом вспоминаю. Дурак доктор не разобрался. Я действительно застрял в велосипеде, но в ловушку попала не живая нога, а протез. Этому дурню даже в голову не пришло. А называет себя хирургом! Мне кажется, Райдер, что я всю свою жизнь прожил без ноги. Сколько же лет прошло? В моем возрасте начинаешь уже забывать. И даже примиряешься с ней. С раной. Она становится твоим старым другом. Конечно, время от времени она дает о себе знать, но я за долгие годы с ней свыкся. Это произошло еще в детстве. Должно быть, несчастный случай на железной дороге. Где-то на Украине. Возможно, в снегах. Кто знает? Сейчас это не имеет значения. Я словно бы всю жизнь таким был. На одной ноге. Это не так плохо. Перестаешь замечать. Дурень доктор. Отпилил деревянную ногу. Да, потекла кровь, она и сейчас течет, и мне нужны ножницы, Райдер. Я за ними послал. Нет-нет, не для раны. Для штанины, ножницы нужны для штанины. Как я могу дирижировать с пустой болтающейся штаниной? Этот идиот доктор, интерн из больницы, отхватил кусок деревянной ноги, так что же мне теперь делать? Ничего другого не остается. Придется… – Он сделал движение, словно отрезал ножницами материю брюк чуть выше колена. – Приходится что-то сделать. Чтобы выглядело поэлегантней. Этот дурень не только погубил мою деревянную ногу, он еще разбередил культю. Рана уже многие годы так не кровоточила. Что за кретин, а еще корчит такую серьезную мину. Воображает себя важной птицей. Отпилив мою деревянную ногу. Отхватил кусок. Не удивительно, что пошла кровь. Все в крови. Однако ногу я потерял много лет назад. Давным-давно – вот как я это ощущаю сейчас. У меня была вся жизнь, чтобы привыкнуть. И тут этот кретин с пилой, и кровь пошла заново. – Он посмотрел вниз и затер ботинком пятно на полу. – Я послал за ножницами. Я должен как можно лучше выглядеть. Я не тщеславный человек. Это не из тщеславия. Но в такой вечер приличный вид просто необходим. На меня будет смотреть она, смотреть и думать о всех тех годах, которые остались позади. А оркестр – он очень даже неплох. Вот, дайте я вам покажу. – Склонившись, он взял дирижерскую палочку и поднял ее к свету. – Отличная палочка. Тут особое ощущение, вы-то знаете. Вы не скажете, что от палочки ничего не зависит. Для меня всегда важен кончик. Он должен быть вот такой. – Он уставился на палочку. – Времени прошло много, но я не боюсь. Я им всем покажу. И к черту компромиссы. Я отдам всего себя. Ваши слова, мистер Райдер. Макс Заттлер. Но этот тип – что за идиот! Каков кретин! В больнице к дверям приставлен!

Последние реплики Бродский с некоторым облегчением прокричал в зеркало, и я увидел, как хирург, удивленно глядевший с порога, ретировался за дверь.

Окончательно прогнав хирурга, Бродский впервые выказал признаки утомления. Он прикрыл глаза и, тяжело дыша, боком откинулся на кресло. Через мгновение, однако, в комнату влетел неизвестный и услужливо протянул Бродскому ножницы.

– Ага, наконец! – С этими словами Бродский взял ножницы. Когда посторонний удалился, Бродский поместил их на полку перед зеркалом и стал приподниматься. Он оперся на спинку стула, потом потянулся к гладильной доске, которая была прислонена к стене рядом с подзеркальником. Я шагнул вперед, чтобы ему помочь, но он с поразительной ловкостью управился сам и сунул доску себе под мышку.

– Видите, – произнес он, печально созерцая пустую штанину. – Нужно что-то делать.

– Хотите, я позову портного?

– Нет-нет. Он не сообразит, что к чему. Я сам сделаю.

Бродский продолжал разглядывать штанину. Наблюдая за ним, я вспомнил, что меня ждет куча неотложных дел. Помимо прочего, необходимо было вернуться к Софи и Борису и справиться о состоянии Густава. Могло оказаться даже, что я нужен позарез, поскольку со мной хотят обсудить какое-то важное решение. Я кашлянул и сказал:

– Если не возражаете, мистер Бродский, мне пора. Бродский не отрывал взгляда от своих брюк.

– Вечер будет великолепен, Райдер, – произнес он невозмутимо. – Она увидит. Наконец-то она узнает все.

33

Обстановка на подступах к уборной Густава за время моего отсутствия почти не переменилась. Носильщики немного отошли от двери и теперь, тихонько переговариваясь, кучковались по другую сторону коридора. Софи, однако, стояла в той же позе, накинув на сложенные руки пакет и не сводя глаз с приоткрытой двери. Заметив меня, один из носильщиков подошел и произнес вполголоса:

– Он по-прежнему неплохо держится, сэр. Но Йозеф отправился за врачом. Мы решили, что медлить нельзя.

Я кивнул, потом скосил глаза на Софи и спросил спокойно:

– Она там не была?

– Пока нет. Но, уверен, с минуты на минуту зайдет. Несколько секунд мы оба ее разглядывали.

– А Борис? – спросил я.

– Заходил несколько раз, сэр.

– Несколько раз?

– Да. Он и сейчас там.

Я снова кивнул и подошел к Софи. Она не знала, что я вернулся, и, когда я осторожно тронул ее за плечо, вздрогнула. Потом усмехнулась и сказала:

– Он там. Папа. – Да.

Она слегка склонилась набок, чтобы лучше видеть через приоткрытую дверь.

– Ты собираешься отдать ему пальто? – спросил я. Софи опустила глаза на пакет и проговорила:

– Ну да. Да, да. Я как раз думала… – Она умолкла и снова вытянула шею. Потом крикнула: – Борис? Борис! Выйди на минутку.

Через несколько мгновений Борис вышел и тщательно закрыл за собой дверь. Вид у него был очень собранный.

– Ну? – спросила Софи.

Борис бросил взгляд на меня. Потом повернулся к матери и сказал:

– Дедушка говорит, что ему жаль. Он велел мне сказать: ему жаль.

– И это все? Больше он ничего не говорил?

На лице мальчика мелькнуло выражение неуверенности. Затем он произнес успокаивающим тоном:

– Я вернусь к нему. Он скажет что-нибудь еще.

– Но пока что он не говорил ничего? Кроме того, что ему жаль?

– Не беспокойся. Я вернусь к нему.

– Погоди минутку. – Софи стала разворачивать пальто. – Отнеси это дедушке. Дай ему. Посмотри, подходит ли оно ему. Скажи, мелкие недостатки я в любую минуту смогу поправить.

Она уронила на пол разорванную упаковку и протянула мальчику темно-коричневое пальто. Тот степенно взял его и удалился в комнату. Вероятно, из-за своей слишком громоздкой ноши мальчик оставил дверь полуоткрытой, и вскоре в коридор проникли приглушенные голоса. Софи не сошла с места, но я заметил, что она напряглась, пытаясь разобрать слова. Носильщики по-прежнему держались на почтительном расстоянии, но тоже беспокойно поглядывали на дверь.

Прошло несколько минут, и Борис появился вновь:

– Дедушка говорит: спасибо, – сказал он Софи. – Он сейчас очень доволен. Он говорит, что очень доволен.

– Больше он ничего не сказал?

– Он сказал, что доволен. До сих пор ему не было удобно, а теперь есть пальто, и он говорит, оно пришлось очень кстати. – Борис оглянулся, потом снова обернулся к матери. – Он говорит, что очень доволен пальто.

– Больше он ничего не сказал? Ничего о том… о том, пришлось ли оно впору? И нравится ли ему цвет?

Не отрывая глаз от Софи, я не видел в точности, что в следующий миг сделал Борис. Мне казалось, что ничего особенного, – просто тот немного помедлил, раздумывая, что ответить. Но Софи внезапно закричала:

– Почему ты это делаешь? Мальчик воззрился на нее в изумлении.

– Почему ты это делаешь? Ты знаешь, о чем я. Вот это! Это! – Она сгребла Бориса за плечо и начала бешено трясти. – В точности как дед! – произнесла она, оборачиваясь ко мне. – Он его копирует! – Она повернулась к носильщикам, которые встревоженно наблюдали за этой сценой. – Его дед! Вот чей это жест. Вы видели, как он дернул плечом? Так самоуверенно и самодовольно. Видите? В точности как его дед! – Она свирепо смотрела на Бориса и продолжала его трясти. – Считаешь себя гигантом, да? Считаешь?

Борис высвободился и отшатнулся.

– Видел? – спросила меня Софи. – Как он это делает. В точности как его дед.

Борис отступил еще на несколько шагов. Затем, наклонившись, подобрал с пола черный докторский чемоданчик, который принес с собой, и выставил его перед грудью в качестве заслона. Я думал, что он заплачет, но ему удалось в последний момент сдержаться.

– Не волнуйся… – начал он и остановился. Он поднял чемоданчик повыше. – Не волнуйся. Я… Я… – Отчаявшись, он замолк и огляделся. Чуть сзади располагалась соседняя комната – и мальчик быстро рванулся туда и захлопнул за собой дверь.

– Ты что, сошла с ума? – спросил я Софи. – Ему и без того худо.

Мгновение Софи молчала. Потом со вздохом направилась к двери, за которой исчез Борис. Постучав, она вошла.

Я слышал голос Бориса, но слов разобрать не мог, хотя Софи оставила дверь открытой.

– Извини, – проговорила Софи в ответ. – Я не хотела.

Борис снова произнес что-то неразборчивое.

– Нет-нет, все в порядке, – мягко продолжала Софи. – Ты вел себя замечательно. – После паузы она добавила: – А теперь я должна пойти и поговорить с твоим дедушкой. Я должна.

Опять послышался голос Бориса.

– Да, все в порядке, – произнесла Софи. – Я попрошу его войти и подождать с тобою вместе.

Мальчик начал какую-то длинную тираду.

– Нет, он не станет, – прервала его Софи через некоторое время. – Он тебя не обидит. Обещаю. Не будет. Я попрошу его войти. А мне нужно прямо сейчас пойти и поговорить с дедушкой. Прежде чем приедет врач.

Софи вышла и закрыла за собой дверь. Приблизившись ко мне, она произнесла совершенно спокойно:

– Пожалуйста, побудь с ним. Он расстроен. А мне нужно к папе. – Прежде чем я успел пошевелиться, она тронула меня за руку и добавила: – Поговори с ним поласковей. Как прежде. Он в этом нуждается.

– Прости, я не понимаю, о чем ты. Если он рас строен, то это потому, что ты…

– Пожалуйста. Возможно, я и виновата, но не будем сейчас об этом. Пожалуйста, пойди туда и посиди с ним.

– Конечно, я с ним посижу, – холодно отозвался я. – Почему бы и нет? Ступай лучше к отцу. Он, наверное, все слышал.

Переступив порог комнаты, где нашел себе убежище Борис, я был удивлен тем, что она не похожа на остальные уборные, которые я видел из коридора. Собственно, она больше напоминала классную комнату с аккуратными рядами парт и стульев и большой классной доской в торце. Просторное помещение было скудно освещено, повсюду лежали черные тени. Борис сидел за задней партой; когда я вошел, он бросил на меня беглый взгляд. Я промолчал и принялся изучать комнату.

Доска была густо исписана каракулями, и я мимоходом подумал, не Борис ли это сделал. Я продолжал обходить пустой класс, оглядывая карты и таблицы, пришпиленные на стену. Мальчик тяжело вздохнул. Я посмотрел на него и обнаружил, что он поместил черный портфельчик себе на колени и пытается что-то оттуда извлечь. Наконец он достал большую книгу и положил ее перед собой на парту.

Я отвернулся и продолжил обход комнаты. Когда я вновь взглянул на мальчика, он с восторженным видом перелистывал книгу, и я понял, что это все то же руководство домашнего мастера.

Немного раздраженный, я отвернулся и стал рассматривать плакат, предупреждающий об опасностях при пользовании растворителями. Сзади послышался голос Бориса:

– Мне в самом деле нравится эта книга. В ней показано все.

Он хотел прикинуться, что говорит сам с собой, но поскольку я был в дальнем конце комнаты, ему пришлось ненатурально повысить голос. Я решил не отвечать и продолжал расхаживать между партами.

Через некоторое время Борис опять тяжело вздохнул:

– Мать иной раз так распереживается…

И на этот раз я не почувствовал, что его слова обращены именно ко мне, поэтому не отозвался. Кроме того, когда я наконец к нему обернулся, он притворился, что поглощен книгой. Я переместился в другой конец комнаты и обнаружил на стене большой лист, озаглавленный «Потеряно». Там имелось множество записей разными почерками; отдельные колонки были отведены для даты, названия предмета и имени владельца. Я почему-то заинтересовался этим списком и несколько минут его изучал. Первые записи, вероятно, были сделаны всерьез и касались потерянной ручки, шахматной фигуры, бумажника. Но приблизительно с середины листа шли шуточные записи. Кто-то разыскивал «три миллиона долларов США». Другое сообщение принадлежало «Чингисхану», который потерял «азиатский континент».

– Мне действительно нравится эта книга, – повторил Борис. – В ней показано все.

Внезапно мое терпение лопнуло, я быстро подошел к мальчику и стукнул рукой по столу:

– Послушай, с чего ты прилип к этой книге? Что тебе наговорила твоя мать? Небось, что это замечательный подарок. Так вот, ничего подобного. Она сказала: отличный подарок? Сказала, я долго его выбирал? Да ты посмотри! Посмотри! – Я попытался вытянуть книгу из его рук, но он прикрыл ее и не отпускал. – Это бесполезный старый учебник, который кто-то собирался выбросить на помойку. Думаешь, по такому руководству можно чему-нибудь выучиться?

Я все еще пытался отобрать книгу, но Борис, навалившись всем телом, ее оборонял. Его молчание раздражало меня. Я снова дернул книгу в намерении отнять ее раз и навсегда.

– Послушай, от этого подарка толку ноль. Без палочки. В книгу ничего не вложено: ни мысли, ни любви. Сплошное старье, какую страницу ни открой. А ты вообразил, что это подарок из подарков! Отдай ее мне, отдай!

Вероятно испугавшись, что учебник порвется, Борис внезапно отпустил руки, и учебник оказался у меня – я держал книгу за переплет. Борис по-прежнему не произносил ни звука, и я почувствовал себя круглым дураком. Я взглянул на книгу, которая болталась у меня в руке, и зашвырнул ее в дальний конец комнаты. Она ударилась о парту и свалилась куда-то в тень. Я сразу успокоился и глубоко втянул в себя воздух. Обернувшись к Борису, я увидел, что он сидит в напряженной позе и смотрит в угол, где приземлился учебник. Потом он вскочил и бросился за ним. На полпути его остановил голос Софи, требовательно звавший из коридора:

– Борис, поди сюда на минуту. Всего на минуточку.

Борис заколебался, бросил еще один взгляд в дальний угол комнаты и вышел.

– Борис, – услышал я голос Софи, – пойди спроси дедушку, как он чувствует себя сейчас. И узнай, как ему подошло пальто – не нужны ли переделки. Может, нужна лишняя пуговица? Чтобы подол не хлопал по ногам, когда дедушка будет подолгу стоять на мосту. Пойди и спроси его, но не задерживайся и не веди длинных разговоров. Просто спроси и сразу на выход. Когда я вернулся в коридор, мальчик уже успел исчезнуть за дверью, и я застал знакомую сцену: Софи стояла в напряженной позе и смотрела на дверь; носильщики с озабоченными лицами толпились слегка поодаль. Добавилось только несчастное выражение в глазах Софи, не замеченное мною ранее, и я внеза но ощутил прилив нежности. Я подошел к Софи и нял ее за плечи.

– Трудное время для нас всех, – мягко заметил я. Очень трудное.

Я попытался притянуть ее поближе, но она стр нула мою руку и продолжала разглядывать дверь. Удивленный ее сопротивлением, я сказал раздраженно:

– Послушай, в такое время нам всем нужно поддерживать друг друга.

Софи не отвечала. На пороге комнаты появился Борис.

– Дедушка говорит, что как раз о таком пальто и мечтал и что особенно рад получить его в подарок от мамы.

Софи сердито фыркнула:

– Не нужно ли его подогнать? Почему дедушка не сказал? С минуты на минуту явится врач.

– Он сказал… сказал, пальто ему нравится. Очень нравится.

– Спроси его о нижних пуговицах. Если он собирается часами стоять под ветром на мосту, нужна будет надежная застежка.

Секунду Борис размышлял над ее словами, потом кивнул и направился обратно в уборную.

– Послушай, – сказал я Софи, – ты, кажется, не представляешь, как мне сейчас трудно. Ты понимаешь, что до выступления почти не остается времени? Мне придется отвечать на сложные вопросы о будущем города. Будет работать электронное табло. Понимаешь, что это значит? Тебе хорошо думать о пуговицах и всем таком. А представляешь, как трудно сейчас мне? Софи обратила ко мне рассеянный взор и, казалось, готовилась ответить, но в этот миг появился Борис. На этот раз он очень серьезно глядел в лицо матери, однако ничего не произносил.

– Ну, что он сказал? – спросила Софи.

– Он говорит, пальто ему очень нравится. Говорит, оно напоминает то пальтишко, которое носила в детстве его мать. По цвету похоже. Говорит, на том пальто была картинка с медведем. На пальто, которое носила его мать.

– Подгонять мне пальто или нет? Почему он не ответит прямо? Доктор вот-вот явится!

– Ты, похоже, не понимаешь, – прервал ее я. – Многие люди от меня зависят. Будет электронное табло и все такое. Я должен после каждого ответа выходить к рампе. Это громадная ответственность. Тебе, кажется, невдомек…

Я замолк, услышав голос Густава. Борис тут же повернулся и пошел обратно в уборную. Мы с Софи стояли и ждали, как нам показалось, очень долго. Наконец появился Борис, миновал, не глядя, нас обоих и направился к грузчикам.

– Господа, пожалуйста. – Он сделал приглашающий жест. – Дедушка приглашает вас войти. Он хочет, чтобы вы все сейчас были с ним рядом.

Борис пошел вперед, носильщики, слегка поколебавшись, взволнованно последовали за ним. Проходя мимо нас, некоторые неловко пробормотали два-три сочувственных слова, обращаясь к Софи.

Когда удалился последний носильщик, я заглянул в комнату, но не увидел Густава, скрытого за спинами носильщиков, которые толпились у самой двери. Одновременно заговорили три или четыре голоса. Я намеревался подойти ближе, но Софи внезапно опередила меня и пересекла порог. В комнате началась суета, голоса смолкли.

Я шагнул к дверному проему. Грузчики расступились, чтобы пропустить Софи, и я теперь ясно видел Густава, лежавшего на матрасе. Коричневое пальто было наброшено ему на грудь, поверх уже знакомого мне серого одеяла. Подушки у Густава не было, и, судя по всему, не хватало сил поднять голову, но он смотрел на дочь и на его лице играла нежная улыбка.

Софи остановилась в двух-трех шагах от него. Я видел только ее затылок, но догадывался, что она глядит вниз на отца.

Несколько мгновений прошло в молчании, потом Софи произнесла:

– Помнишь день, когда ты пришел в школу? С моими принадлежностями для плавания? Я оставила их дома и все утро расстраивалась и не знала, что делать, и вот ты являешься с моей голубой спортивной сумкой, той, что на ремне, прямо в классную комнату. Помнишь, папа?

– В этом пальто мне будет тепло, – отозвался Густав. – Как раз то, что мне нужно.

– У тебя было всего полчаса, и всю дорогу от отеля ты бежал. Ты появился в классной комнате с моей голубой сумкой.

– Я всегда очень гордился тобой.

– В то утро я ужасно растерялась. Не знала, что делать.

– Пальто замечательное. Посмотри на воротник. Здесь всюду натуральная кожа.

– Простите, – послышалось у меня под ухом, я обернулся и увидел молодого человека в очках и с докторским чемоданчиком, пробиравшегося в комнату. За ним по пятам следовал еще один носильщик, которого я запомнил с Венгерского кафе. Эти двое вошли, молодой врач поспешно опустился на колени рядом с Густавом и приступил к осмотру.

Софи молча глядела на доктора. Затем, словно осознав, что внимание отца теперь занято другим, отступила на несколько шагов. Борис подошел к ней, и мгновение они стояли рядом, едва не соприкасаясь, но Софи, казалось, не замечала мальчика и не сводила глаз с согнутой спины врача.

В этот миг мне вспомнилось, что нужно еще о многом позаботиться до выступления, и, поскольку прибыл доктор, я решил воспользоваться случаем и незаметно ускользнуть. Я проворно выбрался в коридор и собирался уже пуститься на поиски Хоффмана, но услышал сзади шорох и почувствовал на предплечье чью-то грубую хватку.

– Куда это ты? – злобно шепнула Софи.

– Прости, ты не понимаешь. У меня сейчас масса дел. Будет электронное табло и все такое. На мне большая ответственность. – Произнося это, я все время пытался высвободить свою руку.

– Но Борис. Ты ему нужен здесь. Ты нужен нам обоим.

– Послушай, до тебя, похоже, никак не дойдет! Мои родители – ты что, не понимаешь? Мои родители вот-вот приедут! У меня еще тысяча забот! Ты ничего, просто ничего не соображаешь! – Я наконец вырвался. – Послушай, я скоро вернусь, – примирительно бросил я через плечо и поспешил прочь. – Вернусь, как только смогу.

34

Быстро шагая по коридору, я заметил несколько фигур, выстроившихся вдоль стены. Я присмотрелся: все они были одеты в кухонные комбинезоны и, кажется, ждали своей очереди, чтобы забраться в черный стенной шкаф. Заинтересовавшись, я замедлил ход и наконец повернулся и направился к ним.

Стенной шкаф был высокий и узкий, точно чулан для швабр, и располагался не на уровне пола, а приблизительно на полметра выше. К нему вела коротенькая лестница. Судя по тому, как вели себя стоящие в очереди, я подумал, что там находится либо писсуар, либо фонтанчик для питья. Однако когда я подошел поближе, обнаружилось, что человек, находившийся в ту минуту на самом верху, приняв согнутую позу и выпятив зад, роется в содержимом шкафа. Остальные тем временем жестикулировали и издавали возгласы нетерпения. Когда верхний начал осторожно пятиться, кто-то из очереди ахнул и указал на меня. Все обернулись, и через мгновение очередь рассеялась, освобождая мне дорогу. Верхний мигом скатился по лестнице и поклонился мне, приглашающим жестом указывая на шкаф.

– Спасибо, – сказал я, – но, кажется, тут очередь.

Раздался хор протестующих голосов, и несколько рук буквально втолкнули меня на лестничку.

Узкая дверца шкафа захлопнулась: мне пришлось потянуть ее на себя – и я едва удержался на тесной площадке. Открыв дверцу, я, к своему удивлению, обнаружил, что смотрю с огромной высоты в зрительный зал. Задняя стенка шкафа отсутствовала, и, если набраться храбрости, можно было бы, высунувшись и вытянув руку, коснуться потолка зрительного зала.

При всей внушительности открывшегося зрелища, придумать такое опасное устройство мог только полный идиот. Шкаф, если его можно было так назвать, имел наклон вперед, и беспечному зрителю ничего не стоило, неловко ступив, оказаться на самом краю. Между тем от падения предохраняла только тонкая веревка, натянутая на уровне талии. Я не знал, чему служил этот шкаф, – разве что использовался при развеске флагов и тому подобного.

Осторожно передвигая ступни, я забрался в шкаф, затем крепко ухватился за раму и поглядел вниз, на сцену.

Примерно три четверти мест было занято, однако лампы еще горели, зрители болтали и обменивались приветствиями. Некоторые махали знакомым, сидевшим в отдалении, другие толпились в проходах, беседуя и смеясь. Через две главные двери непрерывно втекал народ. В оркестровой яме сверкали отраженным светом пюпитры, в то время как на самой сцене (занавес был поднят) одиноко ожидал большой рояль с поднятой крышкой. Рассматривая сверху инструмент, на котором мне в скором времени предстояло дать важнейший в своей жизни концерт, и думая о до сих пор не осуществленном осмотре зала, я вспомнил пословицу «Близок локоть, да не укусишь» и снова стал досадовать на то, что не смог правильно организовать время, проведенное в этом городе.

Пока я озирался, из-за кулис на сцену вышел Штефан Хоффман. Его выступление не было объявлено, и свет в зале нисколько не убавили. Более того, в манерах Штефана полностью отсутствовала торжественность. Он с озабоченным видом быстро проследовал к роялю, не глядя на зрителей. Не приходилось удивляться, что мало кто из присутствующих его заметил: в большинстве зрители продолжали беседовать и раскланиваться со знакомыми. Конечно, бурное вступление «Стеклянных страстей» заставило аудиторию насторожить слух, но и тут большинство, судя по всему, быстро заключило, что молодой человек пробует рояль или систему усиления звука. После первых тактов внимание Штефана, казалось, куда-то переключилось; его игра утратила всякий напор, словно вилку внезапно выдернули из розетки. Он следовал глазами за кем-то из зрителей и в конце концов совсем отвернулся от клавиатуры и в таком положении продолжал играть. Я разглядел, что он провожает глазами две фигуры, покидающие зал. Вытянув шею, я успел заметить Хоффмана и его жену, которые в следующий миг скрылись из моего поля зрения.

Штефан прекратил игру и, повернувшись на стуле, уставился в спины родителей. Это окончательно убедило публику в том, что он не более чем пробует звук. В самом деле, несколько секунд он глядел в противоположный конец зала, словно ожидая сигнала от техников. Когда он встал и удалился со сцены, никто не обратил на это внимания.

Лишь за кулисами он позволил себе в полной мере ощутить обиду, распиравшую его грудь. С другой стороны, спеша вниз по деревянным ступенькам и минуя несколько задних дверей, он едва вспоминал о своем уходе со сцены после нескольких сыгранных тактов – настолько нереальным казалось ему происшедшее.

В коридоре сновали рабочие сцены и обслуживающий персонал. Штефан устремился в вестибюль, где надеялся найти родителей, но через несколько шагов отец попался ему навстречу, один и с озабоченным лицом. Управляющий не замечал Штефана, пока едва на него не наткнулся. Тогда он остановился и обратил на сына удивленный взгляд:

– Что? Ты не играешь?

– Отец, почему вы с матерью ушли? И где она сейчас? Ей стало плохо?

– Мать? – Хоффман тяжело вздохнул. – Твоя мать сочла, что ей самое время покинуть зал. Конечно, я ее проводил и… Вот что, Штефан, я буду откровенен. Позволь тебе открыться. Я склонялся к ее мнению. Не возражал. Ты так смотришь на меня, Штефан. Да, знаю, я тебя подвел. Я обещал предоставить тебе такую возможность – дать выступить перед всем городом, перед всеми нашими друзьями и сослуживцами. Да-да, я обещал. Как это произошло: то ли ты попросил, то ли застал меня в минуту рассеянности? Неважно. Главное, я согласился, пообещал, а потом не решился взять свои слова обратно – это моя вина. Но тебе, Штефан, следует понять, каково нам, твоим родителям. Как тяжко нам поневоле наблюдать…

– Я поговорю с матерью, – проговорил Штефан и пошел прочь. На секунду Хоффман застыл пораженный, а потом с самоуверенной усмешкой довольно грубо схватил сына за руку:

– Этого нельзя делать, Штефан. То есть, видишь ли, мать пошла в дамскую комнату. Ха-ха. В любом случае, лучше оставить ее в покое – дай ей, так сказать, пересидеть это дело в сторонке. Но что же ты натворил, Штефан? Ты должен был сейчас играть. А впрочем, может, это и к лучшему. Несколько щекотливых вопросов, но тем все и ограничится.

– Папа, я вернусь и сыграю. Прошу, вернись на место. И уговори маму.

– Штефан, Штефан. – Хоффман покачал головой и положил руку сыну на плечо. – Ты должен знать, что мы оба тебя очень ценим. Мы бесконечно тобой гордимся. Но то, что ты вбил себе в голову… Я говорю о музыке. Мы с матерью никак не решались тебе сказать. Конечно, нам не хотелось лишать тебя иллюзий. Но это. Все это, – Хоффман махнул рукой в сторону зала, – было ужасной ошибкой. Не нужно было допускать, чтобы дело зашло так далеко. Видишь ли, Штефан, обстоятельства таковы. Твоя игра очень недурна. По-своему даже совершенна. Мы всегда наслаждались, слушая ее дома. Но музыка, серьезная музыка, того уровня, что требуется сегодня вечером… это, видишь ли, совсем другая статья. Нет, нет, не перебивай. Я пытаюсь донести до тебя то, что должен был внушить уже давно. Видишь ли, это городской концертный зал. Это не гостиная, где тебя слушают расположенные к тебе друзья и родственники. Настоящая концертная публика привыкла к стандартам, профессиональным стандартам. Как же тебе объяснить?

– Отец, – прервал его Штефан, – ты не понимаешь. Я много работал. Пусть эта пьеса выбрана недавно, но я работал очень много, и если ты придешь, то убедишься…

– Штефан, Штефан… – Хоффман снова покачал головой. – Если бы дело было только в труде! Если бы… Не все рождаются с дарованием. Если нам чего-то не дано, остается только смириться. Ужасно, что приходится говорить тебе это именно сейчас, после того как я так далеко тебя завел. Надеюсь, ты простишь нас, свою мать и меня, за то, что мы долгое время не находили в себе сил. Но мы видели, какое удовольствие доставляет тебе музыка, и не решались. Знаю, это нас не извиняет. Мне сейчас очень больно за тебя, просто сердце кровью обливается. Надеюсь, ты сможешь нас простить. Это была ужасная ошибка, что мы позволили тебе зайти так далеко. Побудили предстать на сцене перед всем городом. Мы с матерью слишком тебя любим, чтобы стать свидетелями. Для нас это слишком – наблюдать, как наше любимое чадо делается посмешищем. Ну вот, я и высказался, выложил карты на стол. Это жестоко, но наконец я высказался. Я думал, что смогу это вынести. Высижу среди этих самодовольных хихикающих рож. Но когда момент настал, твоей матери изменила решимость, и мне тоже. В чем дело? Почему ты меня не слушаешь? Разве тебе непонятно, как болит у меня душа? Нелегко говорить начистоту даже с собственным сыном…

– Отец, пожалуйста, прошу тебя. Просто приди и послушай хоть несколько минут, прежде чем судить. Пожалуйста, пожалуйста, уговори мать. Вы оба убедитесь, я уверен…

– Штефан, тебе пора вернуться на сцену. Твое имя напечатано в программке. Ты уже появлялся перед публикой. Ты должен приложить все силы. Пусть видят по крайней мере, что ты делаешь все от тебя зависящее. Это мой тебе совет. Наплюй на них и на их смешки. Даже когда они начнут хохотать в открытую, словно на сцене исполняется не глубокая серьезная музыка, а разыгрывается балаганное представление, даже и тогда помни: мать с отцом гордятся, что ты способен через это пройти. Да, Штефан, отправляйся на сцену и пройди через это испытание. Но нас ты должен простить: мы слишком любим тебя, чтобы быть свидетелями. По правде, Штефан, я думаю, это разбило бы твоей матери сердце. А теперь тебе пора идти. Давай иди, сынок.

Приложив ладонь ко лбу, Хоффман крутанулся, словно бы мучимый головной болью, и отступил на несколько шагов. Затем он резко выпрямился и оглянулся на сына.

– Штефан, – произнес он твердо. – Тебе пора на сцену.

Секунду-другую Штефан не спускал глаз с отца, потом, поняв, что убеждать его бесполезно, повернулся и зашагал прочь.

Когда Штефан пробирался обратно через ряд дверей за сценой, его стало осаждать множество мыслей и чувств. Разумеется, он был разочарован тем, что ему не удалось убедить родителей вернуться в зал. К тому же в глубине его души зародился мучительный страх, которого он не испытывал уже несколько лет: опасение, что сказанное отцом верно и он поддался чудовищному заблуждению. Но стоило ему достигнуть кулис, как уверенность вернулась, а вместе с нею пришла агрессивная решимость самому выяснить свои возможности.

Вернувшись на сцену, Штефан обнаружил, что лампы слегка притушены. Впрочем, в зале было еще довольно светло и публика еще далеко не вся расселась. В различных концах зала то и дело возникала волна: зрители поднимались, чтобы пропустить запоздавшего на его место. Когда молодой человек сел за фортепьяно, шум стих лишь отчасти; продолжался он и во время паузы, которая понадобилась Штефану, чтобы справиться с волнением. Затем его руки опустились на клавиатуру, как и в прошлый раз, резким, точным движением, пробуждая весь диапазон чувств от потрясения до безудержного восторга, что и требуется в начале «Стеклянных страстей».

На середине короткого пролога публика стала вести себя заметно спокойней. К концу первой части аудитория окончательно смолкла. Беседовавшие в проходах не успели сесть, но застыли как зачарованные, устремив глаза на сцену. Сидящие целиком обратились в слух. У одного из входов образовалась небольшая толпа: там скапливалась опоздавшая публика. Когда Штефан начал вторую часть, техники полностью выключили свет в зале – и я уже почти не видел, как ведет себя публика. Однако можно было не сомневаться, что зал постепенно впадает в оцепенение. Частично это была реакция на неожиданность: кто знал, что юноша из их города способен достичь тех высот исполнительского мастерства, какие они сегодня наблюдали? Нельзя было не обратить внимания и на другую, еще более важную характеристику игры Штефана – ее необычную страстную напряженность. У меня возникло впечатление, что многие из присутствующих истолковали такое удивительное начало вечера как некое предвестие. Если такова прелюдия, каким же будет продолжение? Что, если этот вечер все же окажется поворотным в жизни города? Казалось, этот вопрос был написан на множестве растерянных лиц, за которыми я следил с высоты.

Штефан завершил игру задумчивым, слегка ироничным прочтением заключительной части. Секунду или две царила тишина, потом зал взорвался восхищенными аплодисментами; Штефан вскочил и выслушал их стоя. Если к его очевидной радости присоединялась тем большая досада от того, что родители не стали очевидцами его триумфа, то, во всяком случае, он постарался сохранить ее в тайне. Под несмолкающие хлопки он несколько раз поклонился; затем, наверное, вспомнил, что его выступление составляет лишь самую скромную часть программы, и быстро удалился за кулисы.

Аплодисменты продолжали греметь, затем постепенно сменились возбужденным шепотом. Не успела публика вволю обменяться впечатлениями, как из-за кулис показался седовласый господин с суровым лицом. Пока он медленно и важно приближался к кафедре в передней части сцены, я узнал его: он был распорядителем на банкете в честь Бродского в первый вечер после моего прибытия.

Аудитория быстро смолкла, но суровый господин еще около минуты молчал и с некоторым отвращением оглядывал собравшихся. Потом он устало вздохнул и произнес:

– Хотя я и желал бы, чтобы вы все получили от этого вечера удовольствие, однако не лишним будет напомнить: здесь не кабаре. Слишком важные вопросы могут решиться сегодня. Не ошибитесь. Эти вопросы касаются нашего будущего, судьбы и облика нашего сообщества.

Хмурый господин еще долго и педантично повторял в других выражениях уже сказанное, временами замолкая и сердито оглядывая зал. Мне сделалось скучно, и, вспомнив о выстроившейся у меня за спиной очереди, я решил уступить место у стенного шкафа следующему любопытному. Однако, уже начав отступать, я услышал, что хмурый перешел к другой теме, а именно – к представлению очередного участника программы.

Объявленный, как я понял, являлся не только «краеугольным камнем городской библиотечной системы», но обладал также способностью «уловить изгиб росинки на кончике осеннего листа». Суроволицый послал публике напоследок еще один презрительный взгляд, потом пробормотал имя и торжественно удалился. Аудитория дружно зааплодировала – судя по всему, суроволицему, а не тому, кого он представил. В самом деле, последний показался не сразу и удостоился лишь нерешительного приветствия.

Это был аккуратный низкорослый человечек с лысиной во всю голову и усами. У него в руках была папка, которую он водрузил на кафедру. Не удостоив аудиторию ни единым взглядом, он извлек из папки несколько листков и стал их изучать и перекладывать. Публика начала проявлять нетерпение. Мною снова завладело любопытство, – и, решив, что очередь вполне может еще немного подождать, я осторожно вернулся к краю стенного шкафа.

Лысый наконец заговорил, но придвинулся слишком близко к микрофону, так что его голос загудел и завибрировал:

– Я хотел бы сегодня представить подборку работ, относящихся ко всем трем периодам моей творческой биографии. Многие из стихотворений вам знакомы, поскольку я читал их в кафе «Адель», однако, думаю, вы не откажетесь послушать их снова в этот особый вечер. Предупреждаю, в конце вас ждет небольшой сюрприз. И, смею надеяться, он будет довольно приятным.

Лысый снова углубился в бумаги, а толпа начала потихоньку перешептываться. Наконец он сделал выбор и громко кашлянул в микрофон, после чего восстановилась тишина.

Стихотворения были в основном рифмованные и сравнительно короткие. Они повествовали о рыбах в городском саду, о метелях, о разбитых окнах, запомнившихся с детства, и были все без исключения прочитаны странным высоким речитативом. На несколько минут меня отвлекли размышления, а потом я заметил, что в той части зала, которая находилась непосредственно подо мной, зазвучали голоса.

Сперва говорящие соблюдали рамки приличий, но, как мне показалось, с каждой секундой смелели. Когда же лысый принялся декламировать поэму о котах, которые на протяжении долгих лет сменяли друг друга в доме его матери, шепоток вырос в полноценную оркестровую партию, сопровождавшую солиста. Преодолев робость, я переместился к самому краю шкафа, ухватился обеими руками за деревянную раму и взглянул вниз.

Шумели, действительно, сидевшие непосредственно подо мной, но число говоривших я явно переоценил. Семь-восемь человек, судя по всему, махнули рукой на поэта и занялись приятной болтовней, причем некоторые развернулись спиной к подмосткам. Я хотел разглядеть эту группу получше, но тут заметил мисс Коллинз, которая сидела на несколько рядов дальше.

На мисс Коллинз было то же элегантное вечернее платье черного цвета, что и в первый вечер на банкете, и плечи так же закрывала шаль. Слегка наклонив голову и касаясь указательным пальцем подбородка, она благодушно созерцала лысого поэта. Некоторое время я не сводил с нее глаз, но не обнаружил в ее облике ничего, кроме абсолютного, безмятежного спокойствия.

Я перевел взгляд на шумную компанию подо мной: в руках у них оказались игральные карты. Только тут я различил, что в целом ядро группы составляют пьяные, которых я встретил в первый вечер в кино и совсем недавно в коридоре.

Игроки вели себя все более развязно, дошло даже до радостных выкриков и взрывов смеха. Остальная публика бросала на игроков неодобрительные взгляды, но в конце концов все больше народу, по их примеру, принималось за беседы, хотя и не такие громкие.

Лысый, казалось, не замечал этого и прочувствованным тоном читал стихотворение за стихотворением. Минут через двадцать он сделал паузу и, сложив вместе несколько листков, произнес:

– А теперь мы переходим к моему второму периоду. Некоторым из вас уже известно, какой ключевой эпизод послужил ему началом. Это открытие, после которого стало невозможным использовать прежние творческие инструменты, заключалось в том, что моя жена мне изменила.

Словно под бременем печальных воспоминаний, он повесил голову. И в эту минуту один из шумной компании выкрикнул:

– Так он, значит, пользовался не теми инструментами!

Его приятели загоготали, и один из них прокричал:

– Плохой ремесленник всегда винит инструмент.

– Его жена, не иначе, тоже, – добавил первый голос.

Этот диалог, явно рассчитанный на максимальное число слушателей, вызвал в зале оживленное хихиканье. Какую часть из сказанного уловил лысый, определить было трудно, но он смолк и, не глядя на шумную компанию, снова стал рыться в бумагах. Быть может, он собирался дать еще какие-то пояснения по поводу смены периодов, но теперь оставил эту мысль и вернулся к чтению.

Второй период лысого не обнаружил никаких существенных отличий от первого, и нетерпение слушателей стало нарастать. Дошло до того, что через несколько минут на выкрик одного из пьяниц (я не разобрал его слов) большая часть зала откликнулась громким смехом. Лысый, казалось, только сейчас осознал, что теряет контроль над аудиторией; на полуслове он поднял глаза и стоял так, ошеломленный, мигая под светом ламп. Самым очевидным решением в подобном случае было бы уйти со сцены. Другой, позволяющий сохранить достоинство, вариант заключался в том, чтобы прочесть на прощание еще три-четыре стиха. Лысый, однако, поступил совершенно иначе. Он начал читать в панически быстром темпе, рассчитывая как можно скорее завершить программу. Результатом была не только невнятность декламации, но и торжество супостатов, убедившихся в том, что дичь затравлена. Раздавались все новые выкрики, исходившие не только от пьяной компании, но и с других сторон; в разных концах зала публика откликалась смехом.

Наконец лысый сделал попытку вернуть себе контроль над слушателями. Он отложил свою папку и, не говоря ни слова, умоляюще оглядел толпу. Слушатели, многие из которых покатывались со смеху, примолкли – руководимые, видимо, не только угрызениями совести, но и любопытством. Когда лысый вновь заговорил, его голос обрел властную силу:

– Я обещал вам небольшой сюрприз. Вот он, если угодно. Это новое стихотворение. Оно закончено всего неделю назад. Я сочинил его специально для сегодняшнего торжественного вечера. Оно называется просто: «Бродский Завоеватель». Если позволите.

Человечек снова зашелестел листками, но аудитория на этот раз оставалась безмолвной. Потом он склонился вперед и начал читать. После первых нескольких строк он на мгновение поднял глаза и, казалось, был удивлен, обнаружив, что публика ведет себя спокойно. Со все возрастающей уверенностью он продолжал декламировать и вскоре даже принялся напыщенными жестами подчеркивать ключевые фразы.

Я ожидал, что стих будет живописать, в общих чертах, самого Бродского, но вскоре стало ясно, что он посвящен исключительно сражениям Бродского с алкоголем. В начальных строфах проводилась параллель между Бродским и различными мифологическими героями. Бродский изображался то метающим копья с вершины холма в войско захватчика, то сражающимся с морским змеем, то прикованным к скале. Публика продолжала слушать с почтительным, чуть ли не благоговейным вниманием. Я взглянул на мисс Коллинз, но не заметил в ее поведении особых перемен. Она, как и прежде, сидела, подперев сбоку подбородок указательным пальцем, и созерцала поэта с неподдельным, но несколько отрешенным интересом.

Через несколько минут поэма перешла в другое русло. Мифические сравнения были отброшены – и в центре внимания оказались эпизоды из недавнего прошлого, вошедшие, как я понял, в местные предания. Большая часть намеков, разумеется, от меня ускользнула, но я догадался, что делается попытка переоценить и облагородить роль Бродского во всех этих эпизодах. Что касается литературных достоинств, эта часть на голову превосходила предыдущую, однако, перейдя к конкретным, знакомым деталям, поэт утратил недавно обретенную власть над публикой. Ссылка на «драму у павильона на остановке» дала толчок новым смешкам, которые умножились при упоминании о том, как «изнемогшая в непосильных битвах» плоть Бродского «сдала позиции за телефонной будкой». Когда же лысый заговорил о «блестящем акте доблести на школьном пикнике», весь зал разразился хохотом.

Мне стало ясно, что с этой минуты лысый обречен. Последние строфы, славившие заново обретенную трезвость Бродского, буквально тонули, строка за строкой, в раскатах хохота. Переведя взгляд на мисс Коллинз, я увидел, что она по-прежнему держится невозмутимо, только ее палец быстро постукивает по подбородку. Лысый человечек, чей голос почти полностью заглушали смех и выкрики, наконец закончил декламацию, с негодующим видом собрал свои листки и гордо спустился с кафедры. Часть слушателей, почувствовав, видимо, что дело зашло чересчур далеко, щедро наградила его аплодисментами.

Следующие несколько минут на сцене было пусто – и публика вскоре вновь начала переговариваться в полный голос. Изучая лица, я с интересом отметил, что, хотя многие из присутствующих обмениваются веселыми взглядами, другие (а их было немало) злятся и обращают к кому-то жесты недовольства. Затем на сцене, в свете прожектора, появился Хоффман.

Управляющий, явно разъяренный, без лишних церемоний поспешил взобраться на кафедру.

– Дамы и господа, прошу вас! – вскричал он, хотя толпа уже начала успокаиваться. – Пожалуйста! Прошу вспомнить, как важен сегодняшний вечер! Выражаясь словами мистера фон Винтерштейна, мы явились не в кабаре!

Суровость этого упрека не всем пришлась по вкусу, компания подо мной откликнулась ироническим «ух». Но Хоффман продолжал:

– Особенно поразило и огорчило меня то, что многие из вас тупо цепляются за устаревшие представления о мистере Бродском. Не говоря уже о прочих достоинствах поэмы мистера Циглера, не подлежит спорам ее основная мысль, что мистер Бродский победил демонов, терзавших его прежде. И тем из вас, у кого эта мысль, красноречиво изложенная мистером Циглером, вызвала смех, вскоре – буквально через несколько мгновений! – станет стыдно. Да, стыдно! Не меньше чем минуту назад мне было стыдно за весь наш город!

Произнося это, он притопнул ногой, и на удивление большая часть зала лицемерно зааплодировала. Хоффман испытал заметное облегчение, но он явно не был готов к такому приему и несколько раз неловко поклонился. Не дождавшись окончания аплодисментов, он громко произнес в микрофон:

– Мистеру Бродскому подобает не что иное, как роль колосса нашего общества! Духовного и культурного источника, питающего молодежь. Светоча для тех, кто, будучи старше годами, тем не менее чувствует себя потерянными и забытыми в эти темные годы нашей городской истории. Мистер Бродский именно такая фигура! Вот, посмотрите на меня! За сказанные слова я ручаюсь своей репутацией, своим добрым именем! Но к чему эти речи? В самом скором времени вы сами во всем убедитесь. Видит Бог, не такое вступление я собирался произнести; мне очень жаль. Но довольно медлить. Позвольте мне пригласить на сцену наших глубокоуважаемых гостей – оркестр Штутгартского фонда Нагеля. А дирижировать им сегодня будет житель нашего города – мистер Лео Бродский!

Уход Хоффмана за кулисы сопровождался продолжительными аплодисментами. Еще несколько минут ничего не происходило, затем вспыхнуло освещение в оркестровой яме и появились музыканты. После новой овации воцарилась напряженная тишина; оркестранты рассаживались, настраивали инструменты, поправляли пюпитры. Даже буйная компания, сидевшая внизу, прониклась, видимо, серьезностью происходящего; они спрятали карты и пристально наблюдали.

Оркестр расселся, и луч прожектора упал на сцену у кулис. Еще через минуту за сценой послышался топот. Звук нарастал, и наконец в пятно света вступил Бродский. Он помедлил, вероятно давая зрителям возможность оценить его внешний вид.

Без сомнения, многие из присутствующих с трудом его узнали. В вечернем костюме и ослепительно белой концертной рубашке, с тщательно уложенными волосами, он представлял собой впечатляющую фигуру. Правда, нельзя было отрицать, что замызганная гладильная доска, которую он по-прежнему использовал в качестве костыля, несколько портила эффект. Сверх того, когда Бродский двинулся к дирижерскому подиуму (гладильная доска при каждом шаге громко хлопала), я заметил, как он обошелся со своей пустой штаниной. Ему не хотелось, чтобы она болталась, – и это было вполне понятно. Но вместо того, чтобы завязать ее узлом, он обрезал ее на дюйм или два ниже колена, сделав грубую подрубку. Я понимал, что в данных условиях об элегантности нечего и думать, однако, на мой вкус, шов был чересчур заметен и привлекал излишнее внимание к травме.

Но пока Бродский передвигался по сцене, я подумал, что был не прав. Я ожидал, что толпа, обнаружив, в каком состоянии находится Бродский, испуганно вздохнет, но этого не произошло. Насколько я мог судить, публика вообще не обратила внимание на отсутствие ноги и, настороженно притихнув, ждала, когда Бродский взойдет на подиум.

То ли от усталости, то ли от напряжения, но передвигался он с гладильной доской не так ловко, как прежде в коридоре. Он сильно шатался, и мне подумалось, что с такой походкой публика, не замечавшая его увечья, может счесть Бродского пьяным. В нескольких ярдах от подиума он остановился и раздраженно посмотрел на доску – она, как я заметил, снова начала раскрываться. Он потряс доску и вновь двинулся вперед. Ему удалось пройти несколько шагов, и тут в доске что-то сломалось. Как только он налег на нее всей тяжестью, она начала раскрываться, и Бродский вместе с доской оказался на полу.

Реакция на это происшествие была странной. Вместо того чтобы испуганно вскрикнуть, аудитория первые несколько секунд неодобрительно молчала. Затем по залу пробежал шепоток, коллективное «гм!», словно, несмотря на настораживающие признаки, публика воздерживалась от окончательного суждения. То же отсутствие спешки и даже некоторую брезгливость продемонстрировали и трое рабочих сцены, высланные Бродскому на помощь. Так или иначе, но Бродский, поглощенный сражением с доской, сердито крикнул, чтобы они убирались. Рабочие остановились на полпути и, прикованные к месту болезненным любопытством, продолжали наблюдать за Бродским.

Тот несколько мгновений продолжал корчиться на полу. Он то делал попытки подняться, то старался высвободить край одежды, застрявший в механизме гладильной доски. В какой-то момент он разразился проклятиями, которые, видимо, адресовались доске, но усилители донесли их до публики. Я снова перевел глаза на мисс Коллинз: она, не вставая с сиденья, наклонилась вперед. Видя, что Бродский остается на полу, она снова откинулась на спинку кресла и поднесла палец к подбородку.

Наконец у Бродского дело сдвинулось с мертвой точки. Он сумел выпрямить доску в сложенном положении и подтянуться, затем гордо выпрямился на одной ноге; доску он держал обеими руками, расставив локти, словно бы собирался на нее взгромоздиться. Бродский грозно сверкнул глазами в сторону трех рабочих, а когда те попятились за кулисы, обратил взгляд на аудиторию.

– Знаю, знаю, – произнес он, и, хотя говорил негромко, микрофоны вдоль рампы подхватили его голос, – знаю, о чем вы думаете. Ну что ж, вы ошиблись.

Бродский опустил глаза и снова сосредоточился на неловком положении, в котором находился. Он еще немного выпрямился и провел ладонью по рабочей поверхности доски, словно впервые сообразив, для чего она предназначена. Наконец перевел взгляд на публику и произнес:

– Гоните прочь все подобные мысли. Это, – он вытянул подбородок, указывая на пол, – это просто несчастный случай, и ничего более.

По залу снова пробежал шепот, и затем воцарилась тишина. Минуту-другую Бродский недвижно стоял, согнувшись над гладильной доской, и изучал глазами дирижерский подиум. Я понял, что он оценивает расстояние. В самом деле через мгновение он пустился в поход. Он целиком поднимал раму доски и со стуком опускал ее на пол, затем подтягивал свою единственную ногу. Публика вначале растерялась, но, видя, как Бродский упорно продвигается вперед, некоторые заключили, что наблюдают своеобразный цирковой номер, и начали хлопать в ладоши. Этот пример был быстро подхвачен всей прочей публикой, так что остаток пути Бродский проделал под громкие аплодисменты.

Добравшись до подиума, Бродский выпустил из рук доску и, ухватившись за его полукруглую оградку, осторожно выпрямился. Опираясь на перила, он нашел устойчивое положение и затем взял дирижерскую палочку.

Аплодисменты, сопровождавшие номер с гладильной доской, стихли, и в зале снова воцарилась атмосфера напряженного ожидания. Музыканты также поглядывали на Бродского нервозно. Тот, однако, получив оркестр после многих лет в свою власть, явно этим упивался и некоторое время продолжал улыбаться и смотреть по сторонам. Наконец он взмахнул дирижерской палочкой. Музыканты приготовились, но Бродский вновь передумал и, опустив палочку, обернулся к публике. С добродушной улыбкой он произнес:

– Все вы думаете, что я мерзкий пьяница. Сейчас увидим, вся ли это правда.

Ближайший микрофон располагался несколько в стороне, и это замечание слышала, вероятно, только часть аудитории. Так или иначе, в следующее мгновение Бродский опять взмахнул дирижерской палочкой – и оркестр грянул резкие начальные ноты «Вертикальностей» Маллери.

Такое начало не показалась мне столь уж чужеродным, однако публика, очевидно, ждала иного. Многие подскочили, а на пятом-шестом такте затянувшегося диссонанса на некоторых лицах появился испуг. Даже кое-кто из музыкантов настороженно переводил взгляд с дирижера на партитуру и обратно. Однако Бродский продолжал наращивать напряженность, сохраняя в то же время подчеркнуто медленный темп. На двенадцатом такте звучание взорвалось и, вибрируя, стихло. Публика испустила легкий вздох, но тут же музыка снова пошла по нарастающей.

Время от времени Бродский опирался на свободную ладонь, но к этому моменту, глубже погрузившись в себя, обрел, казалось, способность сохранять равновесие почти без всякой дополнительной поддержки. Он раскачивался и как ни в чем не бывало размахивал обеими руками. Пока звучали начальные пассажи первой части, я заметил, что некоторые из оркестрантов бросают в публику виноватые взгляды, говорящие: «Знаете, это он нам так велел!» Но с каждой минутой замысел Бродского все больше втягивал музыкантов в свою орбиту. Первыми позволили себя увлечь скрипки, а затем и прочие инструменты, забывая обо всем на свете, целиком растворялись в игре. Погружаясь в меланхолию второй части, оркестр, казалось, окончательно признал власть дирижера. Публика также перестала ерзать и словно окаменела.

Бродский воспользовался свободной формой второй части, чтобы все больше углубляться в неизведанные области, и даже я сам, наслушавшийся самых различных интерпретаций Маллери, не мог не поддаться чарам. Бродский своенравно игнорировал внешнюю структуру музыки – такие поверхностные украшения, как тональность или мелодия, указанные композитором, – концентрируя внимание на скрывающихся под этой скорлупой причудливых формах жизни. Во всем этом было нечто нездоровое, род эксгибиционизма: Бродский как будто и сам был поражен тем, что ему открывалось, но не мог противиться позыву следовать дальше. Исполнение раздражало, но одновременно и захватывало.

Я снова стал изучать сидевшую внизу толпу. Бродскому, без сомнения, удалось овладеть эмоциями этих провинциалов, и мне подумалось, что мое выступление с ответами на вопросы пройдет легче, чем я предполагал. Уж если Бродский, с его спектаклем, ухитрился расположить к себе публику, то что за важность, удачными или не очень будут мои ответы? Моя задача сведется к тому, чтобы повторить какие-то уже признанные истины, и тогда, даже недостаточно зная проблему, я смогу с честью выйти из положения, отделавшись дипломатическими фразами, а при случае и шутками. С другой стороны, если Бродский приведет публику в смятение и нерешительность, то, вне зависимости от моего статуса и опытности, мне предстоит нелегкое испытание. Обстановка в зале все еще казалась неопределенной, и я, вспомнив тревожное неистовство третьей части, задал себе вопрос, что случится, когда Бродский до нее доберется.

В тот же миг мне впервые пришло в голову поискать среди публики своих родителей. Почти одновременно в моем мозгу мелькнула мысль, что если я не обнаружил их прежде, когда многократно рассматривал зал, то вряд ли найду и теперь. Тем не менее я не без риска высунулся из шкафа и стал обшаривать глазами помещение. Некоторые уголки я, несмотря на все усилия, разглядеть не смог и подумал, что рано или поздно все равно придется спуститься. Даже если не удастся разыскать родителей, я, на худой конец, возьмусь за Хоффмана или за мисс Штратман и наведу у них справки. В любом случае, нельзя было дольше злоупотреблять любезностью тех, кто пригласил меня на этот наблюдательный пост, поэтому я осторожно повернулся и стал выбираться из стенного шкафа.

Вернувшись на лесенку, я увидел, что очередь внизу сделалась гораздо длиннее. Ожидающих было не меньше двух десятков, и мне даже стало неловко, что я так их задержал. Все в очереди болтали без умолку, но при виде меня примолкли. Бормоча невнятные извинения, я спустился вниз и поспешил по коридору, в то время как первый из очередников нетерпеливо устремился к шкафу.

В коридоре народу значительно поубавилось, главным образом за счет персонала, занятого доставкой продовольствия. Через каждые несколько ярдов попадались неподвижно стоявшие тележки с грузом; иногда на них опирались служащие в рабочей одежде, которые курили или потягивали напитки из пластмассовых кружек. Когда я остановился и спросил одного из них, как побыстрее добраться до зрительного зала, он просто указал на дверь за моей спиной. Поблагодарив служащего, я открыл дверь и вышел на площадку скупо освещенной лестницы.

Я спустился не меньше чем на пять пролетов. Толкнув тяжелую вращающуюся дверь, я очутился в похожем на пещеру помещении где-то за сценой. В тусклом свете виднелись прислоненные к стене прямоугольные щиты с живописной декорацией: замок, лунное небо, лес. Вверху, над головой, переплетались стальные кабели. Здесь была ясно слышна игра оркестра, и я пошел на звук, стараясь не споткнуться по пути о многочисленные коробки. Наконец, преодолев несколько деревянных ступенек, я понял, что нахожусь за кулисами. Я собирался повернуть назад в надежде выбраться в зал где-то у первых рядов партера, однако что-то в музыке (она звучала достаточно громко) заставило меня насторожиться и помедлить.

Минуту-другую я прислушивался, потом сделал шаг вперед и выглянул из-за краешка тяжелой драпировки – конечно, соблюдая предельную осторожность, поскольку ни в коем случае не желал показаться слушателям и спровоцировать аплодисменты, но мои опасения оказались излишними: с этого места Бродский и оркестр были видны мне под острым углом, и я, похоже, находился вне поля зрения публики.

Пока я блуждал по зданию, многое переменилось. Бродский, вероятно, зашел слишком далеко: в звучании инструментов появились признаки неуверенности, что обычно свидетельствует о разладе между дирижером и музыкантами. На лицах музыкантов (я созерцал их с близкого расстояния) проступали сомнения, недовольство, даже протест. Когда мои глаза приспособились к свету рампы, я взглянул через сцену на публику. Мне видны были только первые ряды, но я заметил, что слушатели обмениваются встревоженными взглядами, беспокойно покашливают и трясут головами. Одна женщина встала, чтобы уйти. Бродский, однако, дирижировал все так же вдохновенно, намереваясь, судя по всему, продолжать исполнение. Я видел, как двое виолончелистов обменялись взглядами и кивками. Этот явственный признак бунта, несомненно, был замечен Бродским. Его манера дирижирования сделалась неистовой, и музыка приобрела опасный крен в сторону извращенности.

До этой минуты я плохо видел лицо Бродского, поскольку смотрел сбоку и сзади, но когда тот стал активней вращать туловищем, мне удалось несколько раз бросить взгляд на его черты. Только тут меня осенило, что на поведение Бродского влияет некий посторонний фактор. Я пристальней изучил, как он изгибается и съеживается, подчиняясь какому-то внутреннему ритму, и мне стало ясно, что Бродский испытывает, причем уже некоторое время, сильную боль. Осознав это, я понял, что все признаки подтверждают мое предположение. Бродский едва-едва держался, и его лицо искажала гримаса не столько вдохновения, сколько муки.

Нужно было что-то предпринять, и я поспешно начал взвешивать ситуацию. Бродскому предстояло исполнить еще полторы – причем весьма ответственные – части пьесы, а затем сложнейший финал. Благоприятное впечатление, произведенное им раньше, быстро сошло на нет. В любую минуту публика могла вновь взволноваться. Чем больше я задумывался, тем яснее становилось, что исполнение нужно прервать; я спрашивал себя, не следует ли мне выйти на сцену и осуществить это самому. Действительно, из всех присутствующих только я один мог бы вмешаться в происходящее, не вызвав в публике большого переполоха.

Еще несколько минут я, однако, не трогался с места, раздумывая о том, как на практике обставить свое появление. Выйти на сцену и замахать руками, чтобы музыканты отложили инструменты? Такой поступок не только граничил бы с наглостью, но и указывал бы на недовольство игрой – впечатление было бы ужасным. Много лучше было бы, возможно, дождаться анданте и прокрасться осторожно и незаметно, посылая любезные улыбки Бродскому и оркестрантам; согласовать свои действия с музыкой, чтобы казалось, будто мой выход предусмотрен заранее. Без сомнения, зал взорвется овациями, после чего я мог бы поаплодировать сперва Бродскому, потом музыкантам оркестра. Оставалось надеяться, что у Бродского хватит сообразительности постепенно «погасить» музыку и раскланяться. Если я буду на сцене, едва ли толпе придет в голову обидеть Бродского. Под моим влиянием (я стану аплодировать и улыбаться, словно бы уверенный в неоспоримых достоинствах исполнения) слушатели могут вспомнить об удачном начале и вернуть дирижеру свои симпатии. Бродский, отвесив пристойное число поклонов, повернется, чтобы уйти, и я любезно помогу ему спуститься с подиума: может быть, сложу гладильную доску и дам ему, чтобы он снова использовал ее в качестве костыля. Потом я провожу его за кулисы, часто оглядываясь на зал, чтобы побудить слушателей не жалеть ладоней. Если мой расчет окажется правильным, я сумею спасти положение.

Однако через мгновение случилось то, чего, наверное, следовало ожидать заранее. Бродский описал дирижерской палочкой широкую дугу и почти одновременно другой рукой рубанул воздух. При этом он потерял равновесие. Он слегка подпрыгнул, а потом рухнул на край сцены, увлекая за собой перила, гладильную доску, ноты и пюпитр.

Я ожидал, что все бросятся ему на помощь, но ошеломленный вздох, последовавший за падением, сменился растерянной тишиной. Бродский лежал ничком и не двигался, и по залу вновь пробежал гул. Наконец один из скрипачей отложил инструмент и двинулся к Бродскому. За ним тут же последовали другие рабочие сцены, но, когда они окружили распростертого дирижера, в их движениях чувствовалась какая-то неуверенность, словно они намеревались сурово осудить разыгравшуюся сцену.

До сих пор я колебался, не зная, к чему приведет мое появление, но теперь пришел в себя и поспешил на сцену, чтобы присоединиться к помощникам Бродского. Когда я приблизился, скрипач вскрикнул и, опустившись на колени, озабоченно склонился над Бродским. Затем он поднял глаза на нас и испуганно прошептал:

– Боже, у него ампутирована нога! Удивительно, как он держался до сих пор!

Раздались возгласы изумления, собравшиеся вокруг Бродского (человек десять-двенадцать) обменялись взглядами. Неизвестно почему, все вдруг решили, что новость об отсутствующей ноге не должна дойти до публики, и теснее сгрудились вокруг Бродского, дабы спрятать его от публики. Те, кто стоял к нему ближе, потихоньку совещались, решая, уносить его со сцены или нет. Затем кто-то дал знак, и занавес начал закрываться. Но тут же обнаружилось, что Бродский лежит как раз на пути занавеса; протянулось несколько рук – и Бродского оттащили от края сцены, прежде чем занавес закрылся.

От встряски Бродский начал приходить в себя, и когда скрипач перевернул его на спину, он поднял веки и внимательно оглядел склонившиеся над ним лица. Затем проговорил голосом, более всего похожим на сонный:

– Где она? Почему она меня не поднимает? Присутствующие обменялись взглядами. Потом кто-то прошептал:

– Мисс Коллинз. Он говорит, наверное, о мисс Коллинз.

Фраза еще не была окончена, как послышалось робкое покашливание: мы обернулись и увидели мисс Коллинз, которая стояла рядом с занавесом. Она по-прежнему казалась совершенно спокойной, и ее взгляд выражал вежливую озабоченность. Волнение выдавали только руки, которые она сложила на груди чуть выше, чем сделала бы в обычном состоянии.

– Где она? – повторил Бродский сонным голосом Затем вдруг начал тихонько напевать.

Скрипач взглянул на нас:

– Он пьян? От него определенно попахивает спиртным.

Бродский замолк, потом повторил, с закрытыми глазами:

– Где она? Почему она не пришла?

На этот раз мисс Коллинз отозвалась, негромко, но отчетливо:

– Я здесь, Лео.

В ее голосе чудились нотки нежности, но, когда мужчины расступились, освобождая ей проход, она не сдвинулась с места. Тем не менее при виде лежащей на земле фигуры на ее лице выразилась озабоченность. Бродский, не открывая глаз, снова замурлыкал себе под нос.

Затем он поднял веки и внимательно огляделся. Сперва его взгляд – возможно, в поисках публики – упал на задвинутый занавес, потом вернулся к лицам наблюдателей. В конце концов Бродский посмотрел на мисс Коллинз.

– Давай обнимемся, – проговорил он. – Покажем им всем.

– Занавес… – Он немного приподнялся и выкрикнул: – Готовьтесь открыть занавес! – Потом тихо обратился к мисс Коллинз: – Иди, подними меня. Обнимемся. А потом пусть откроют занавес. Чтобы все видели. – Бродский медленно опустился на пол и вытянулся. – Иди, – пробормотал он.

Мисс Коллинз, казалось, собиралась заговорить, но потом передумала. Она взглянула на занавес, и в ее глазах мелькнул страх.

– Пусть видят, – продолжал Бродский. – Пусть видят, что мы опять вместе. Что мы любили друг друга всю жизнь. Покажем им. Когда занавес раскроется, пусть увидят.

Мисс Коллинз продолжала смотреть на Бродского, потом наконец двинулась к нему. Окружающие тактично отошли, некоторые даже отвернулись. Немного не дойдя, она остановилась и произнесла слегка дрожавшим голосом:

– Если хочешь, мы можем взяться за руки.

– Нет, нет. Это финиш. Давай обнимемся как следует. Пусть видят.

Секунду мисс Коллинз колебалась, потом подошла и опустилась на колени рядом с Бродским. Я видел, что ее глаза наполнились слезами.

– Любимая, – нежно произнес Бродский. – Обними меня снова. Моя рана сейчас так болит.

Внезапно мисс Коллинз отдернула руку, тянувшуюся к Бродскому, и встала. Она холодно посмотрела на Бродского и поспешно удалилась к занавесу.

Бродский, казалось, не заметил ее отступления. Он смотрел в потолок, раскрыв объятия, словно ожидал, что мисс Коллинз спустится сверху.

– Где ты? – повторил он. – Пусть видят. Когда откроется занавес. Пусть видят, что мы наконец вместе. Где ты?

– Я не пойду, Лео. Куда бы ты сейчас ни направлялся, ступай без меня.

Бродский, кажется, заметил, что тон ее изменился: продолжая созерцать потолок, он уронил руки по швам.

– Твоя рана, – спокойно произнесла мисс Коллинз. – Вечно эта рана. – Ее лицо искривилось и сделалось безобразным. – Как я тебя ненавижу! До чего я ненавижу тебя за свою даром растраченную жизнь! Я никогда тебя не прощу, никогда! Его рана, его ничтожная царапина! Именно она и есть твоя настоящая любовь, Лео, это ее ты любишь всю жизнь! Я знаю, как это будет, даже если мы попытаемся, даже если мы попробуем все восстановить. И музыка тоже, и с ней ничего не изменится. Даже если бы они приняли тебя сегодня, даже если бы ты обрел в этом городе славу, ты бы все разрушил, все испортил, как всегда. И все из-за твоей раны. И я, и музыка для тебя не более чем любовницы, у которых ты ищешь утешения. А потом возвращаешься к своей единственной настоящей любви. К этой ране! И знаешь, что злит меня больше всего? Лео, ты меня слушаешь? Что в ней нет ничего особенного, в этой твоей ране. В одном только этом городе найдется множество людей с куда более тяжелыми увечьями. И однако они держатся все до одного, с таким мужеством, какое тебе и не снилось. Они приспособились к жизни. Приобрели полезные профессии. А ты, Лео, посмотри на себя. Вечно занят тем, что лелеешь свою рану. Ты слушаешь? Слушай, я хочу, чтобы ты не пропустил ни слова! Эта рана – все, что у тебя осталось. Прежде я пыталась дать тебе все, но ты не захотел – и второго случая у тебя не будет. Как же ты испоганил мне жизнь! Как я тебя ненавижу! Слышишь, Лео? Посмотри на себя! Что с тобой будет дальше? Что ж, я скажу тебе. Место, куда ты идешь, ужасно. Оно мрачно и одиноко, и мне с тобой не по пути. Ступай один! Сам по себе, вместе со своей дурацкой раной.

Бродский медленно замахал рукой. Когда мисс Коллинз замолкла, он сказал:

– Я могу стать… Я могу снова стать дирижером. Сегодняшняя музыка, до того как я упал… Она была недурна. Ты слышала? Я могу опять сделаться дирижером…

– Лео, ты меня слушаешь? Тебе никогда не быть настоящим дирижером. Ты им и прежде не был. Ты никогда не сможешь служить местным горожанам, даже если они на то согласятся. Потому что ты их ни в грош не ставишь. Такова правда. Вся твоя музыка – о твоей дурацкой ране, на большее, более глубокое ты не способен, ничего нужного людям ты не создашь. Сама я делаю что могу, пусть это и малость. Я стараюсь изо всех сил помочь тем, кто несчастен. А ты, посмотри на себя. Кроме твоей раны, тебя ничто никогда не заботило. Вот почему ты не стал подлинным музыкантом. И никогда им не станешь. Лео, ты меня слушаешь? Я хочу, чтобы ты слышал. Ты шарлатан, не более того. Трусливый, безответственный обманщик…

Внезапно через занавес прорвался плотный краснолицый мужчина.

– Ваша гладильная доска, мистер Бродский! – бодро объявил он, держа доску перед собой. Уловив в атмосфере напряженность, он сник и отступил назад.

Мисс Коллинз оглядела вновь пришедшего, потом бросила последний взгляд на Бродского и выбежала через просвет в занавесе.

Лицо Бродского по-прежнему было обращено к потолку, но глаза были закрыты. Протолкавшись вперед, я опустился на колени и приник ухом к его груди, чтобы уловить сердцебиение.

– Наши матросы, – пробормотал он. – Наши матросы. Наши пьяные матросы. Где они сейчас? Где вы? Где вы?

– Это я. Райдер. Мистер Бродский, мы должны как можно скорее оказать вам помощь.

– Райдер. – Он открыл глаза и взглянул на меня. – Райдер. Может быть, это правда. То, что она сказала.

– Не волнуйтесь, мистер Бродский. Ваша музыка была великолепна. В особенности две первые части…

– Нет-нет, Райдер. Я не о том. Не в музыке теперь Дело. Я имел в виду другие ее слова. Об одиноком пути. В какое-то мрачное, уединенное место. Может быть, это правда. – Он внезапно оторвал голову от пола и посмотрел прямо мне в глаза. Я не хочу туда, Райдер, – шепнул он. – Я туда не хочу.

– Мистер Бродский, я попробую ее вернуть. Как я уже сказал, исполнение первых двух частей было в высшей степени новаторским. Уверен, она ко мне прислушается. Простите, пожалуйста, я на минутку.

Высвободив свой рукав из его пальцев, я поспешил к просвету в занавесе.

35

Изменившийся вид зала поразил меня. Освещение было включено, и остающейся публики явно не хватало для продолжения концерта. Две трети слушателей ушли, прочие разговаривали в проходах. На сцене я, однако, не задержался, потому что заметил мисс Коллинз, которая шла по центральному проходу к дверям. Спустившись со сцены, я поспешно пробрался через толпу и когда приблизился к мисс Коллинз на расстояние оклика, она уже была у выхода.

– Мисс Коллинз! Одну секунду, пожалуйста!

Мисс Коллинз обернулась и, обнаружив меня, ответила суровым взглядом. Растерявшись, я споткнулся на полпути посреди прохода. Внезапно я ощутил, что решимость меня покидает, и в замешательстве почему-то устремил взгляд себе на ноги, а когда наконец поднял голову, то увидел, что мисс Коллинз исчезла.

Я постоял еще немного, раздумывая, не глупо ли было дать ей так просто уйти. Но постепенно мое внимание привлекли разговоры, которые велись вокруг. В особенности меня заинтересовала группа, стоявшая справа: шесть или семь довольно пожилых людей. Я слышал, как один из них сказал:

– Если верить миссис Шустер, все это время он ни дня не был трезвым. И от нас хотят, чтобы мы уважали такого человека, при всем его таланте? Какой пример он подает нашим детям? Нет-нет, вся эта история зашла чересчур далеко.

– Я почти уверена, – произнесла женщина, – что на обеде у герцогини он был пьян. Им пришлось очень постараться, чтобы его прикрыть.

– Простите, – вмешался я, – но вы же ничего толком не знаете. Поверьте, вас плохо информировали.

Я ни минуты не сомневался, что одно мое присутствие заставит их замолкнуть. Но они только вежливо смерили меня взглядами, словно бы я попросил разрешения присоединиться к их компании, и возобновили беседу.

– Никто не собирается снова расточать хвалы Кристоффу, – продолжал первый. – Но нынешнее исполнение… Как вы сказали, это на грани безвкусия.

– С безнравственностью, вот с чем оно граничит. С безнравственностью.

– Простите, – снова вмешался я, на сей раз с большей настойчивостью. – Мне довелось весьма внимательно прослушать все, что мистеру Бродскому удалось исполнить до падения, и я сужу об этом совершенно иначе, чем вы. На мой взгляд, в его интерпретации есть задор и свежесть – и она, ей-богу, весьма близка к глубинной сути пьесы.

Я подкрепил свои слова ледяным взглядом. Компания вежливо повернула головы в мою сторону; некоторые учтиво усмехнулись, словно я произнес остроту. Тот же мужчина заговорил опять:

– Никто не защищает Кристоффа. Мы все его уже раскусили. Но после такого исполнения, как сегодняшнее, поневоле начинаешь кое-что заново переоценивать.

– Вероятно, – вмешался еще один мужчина, – Бродский считает, что Макс Заттлер прав. Да. Собственно, он весь день это твердил. Конечно, говорил он в пьяном угаре, но в ином состоянии он и не бывает, так что, можно сказать, это его истинное убеждение. Макс Заттлер. Этим объясняется многое из того, что мы только что слышали.

– У Кристоффа, по крайней мере, присутствовала какая-то упорядоченность. Система, которую можно себе уяснить.

– Господа, – взревел я, – вы внушаете мне отвращение!

Они не удостоили меня даже взгляда, и я, возмущенный, двинулся дальше.

Пробираясь по проходу обратно, я слышал со всех сторон разговоры о происходившем. Многие просто не могли не поделиться впечатлениями, как это бывает после несчастного случая или пожара. В передней части зала мне попались две плакавшие женщины, третья утешала их, говоря: «Все в порядке, все уже кончилось. Все уже позади». Воздух здесь был насыщен ароматом кофе; многие держали чашки с блюдцами и прихлебывали, словно стараясь успокоиться.

Тут мне пришло в голову, что пора вернуться в верхний этаж и взглянуть, как там Густав. Растолкав толпу, я покинул зал через запасной выход.

Я очутился в тихом и опустевшем коридоре. Этот коридор, как и верхний, изгибался по дуге, однако он явно был предназначен для публики. Повсюду были постелены ковры, лампы источали приглушенный теплый свет. По стенам были развешаны картины в позолоченных рамах. Я не ожидал, что в коридоре будет так пусто, и мгновение помедлил, не зная, куда направиться. Едва я тронулся с места, сзади меня окликнули: – Мистер Райдер!

Обернувшись, я увидел Хоффмана, который махал мне из дальнего конца коридора. Он еще раз выкрикнул мое имя, но, по непонятной причине, не сошел с места, так что в конце концов я вынужден был вернуться.

– Мистер Хоффман, – произнес я, приблизившись, – Какая незадача – то, что случилось.

– Беда. Просто катастрофа.

– Незадача, это верно. Но, мистер Хоффман, не стоит так уж расстраиваться. Вы сделали все от вас зависящее, чтобы вечер прошел удачно. И, если мне позволено заметить, впереди еще мое выступление. Уверяю вас, что приложу все силы, дабы вернуть события в нужное русло. Собственно, сэр, я хотел выяснить, не стоит ли нам отказаться от вопросов и ответов в той форме, в какой они были задуманы. Я бы предложил просто произнести речь на злобу дня, с учетом происшедшего. Я мог бы, например, сказать о том, что нам следует сохранить в памяти то выдающееся выступление мистера Бродского, прерванное, к несчастью, его нездоровьем, и что впредь мы должны быть верны духу этого выступления – несколько слов в этом роде. Конечно, я буду краток. Я мог бы также посвятить свое собственное выступление мистеру Бродскому или его памяти – смотря в каком состоянии он будет находиться…

– Мистер Райдер, – мрачно произнес Хоффман, и я понял, что он меня не слушал. Он был чем-то озабочен и ждал только удобного случая, чтобы меня прервать. – Мистер Райдер, я хотел бы кое-что с вами обсудить. Дело пустяковое.

– Да, мистер Хоффман, о чем вы?

– Это пустяк, по крайней мере для вас. Для меня же и моей жены это дело немаловажное. – Внезапно его лицо исказилось яростью, и он отвел руку назад.

Я подумал, что он сейчас меня ударит, но оказалось, он просто указывает в конец коридора. В приглушенном свете я увидел силуэт женщины, стоявшей к нам спиной, в нише. Ниша была отделана зеркалами, и женщина, наклонясь, почти касалась головой стекла. Пока я рассматривал женщину, Хоффман, подумав, видимо, что я не понял его жеста, махнул рукой еще раз. Потом он произнес:

– Я имею в виду, сэр, альбомы моей жены.

– Альбомы вашей жены. А, ну да. Да, она была так любезна… Но, мистер Хоффман, сейчас едва ли подходящее время…

– Мистер Райдер, вы ведь не забыли, что обещали их просмотреть. И мы договорились – ради вашего удобства, сэр, дабы мне не побеспокоить вас не вовремя… Мы договорились – помните, сэр? – относительно условного знака. Который вы подадите мне, сэр, когда будете готовы просмотреть альбомы. Помните, сэр?

– Конечно, мистер Хоффман. И я в самом деле собирался…

– Я очень пристально наблюдал за вами, мистер Райдер. Стоило мне увидеть, как вы проходили по отелю, прогуливались в вестибюле, пили кофе, я думал про себя: «Ага, кажется, момент удобный. Возможно, сейчас самое время». И я ждал знака, я не спускал с вас глаз, но чего же я дождался? Ровно ничего! А теперь визит ваш близится к концу, еще несколько часов – и вы сядете в самолет, чтобы лететь на следующий концерт, в Хельсинки! Временами, сэр, мне думалось, что я пропустил условный знак, отвернулся на секунду, уловил только окончание вашего жеста и неверно его истолковал. Если дело обстоит именно так – и вы неоднократно сигналили, я же, по тупоумию, этого не понял, то, разумеется, я готов пасть вам в ноги и униженно извиниться, я на все готов. Но мне сдается, сэр, что такового знака вы не подавали. Другими словами, сэр, вы проявили… проявили… – Он бросил взгляд на женщину в нише и понизил голос, – вы проявили к моей жене неуважение. Смотрите, вот они!

Тут только я заметил два больших тома, которые были у него в руках. Он поднес их к самому моему носу.

– Вот, сэр. Плоды преданного внимания моей жены к вашей поразительной артистической карьере. Как она вами восхищается. Убедитесь сами. Взгляните на эти страницы! – Он попытался открыть один из альбомов, удерживая под мышкой второй. – Взгляните, сэр. Даже самые крохотные вырезки из самых захудалых журналов. Мимолетные упоминания. Видите, сэр, как преданно она за вами следила. Вот здесь, сэр! И здесь, и здесь! А вы никак не найдете времени даже взглянуть на эти альбомы! Что я теперь ей скажу? – Он снова указал на женскую фигуру в коридоре.

– Мне жаль, – начал я. – Ужасно жаль. Но, видите, я здесь совсем запутался в обязательствах. Я в самом деле собирался непременно… – Тут мне в голову пришла мысль, что в обстановке все нарастающего хаоса необходимо по меньшей мере сохранять трезвую голову. Я помолчал, а потом произнес с оттенком властности: – Мистер Хоффман, быть может, ваша жена лучше воспримет мои искренние извинения, если услышит их из моих собственных уст. Я уже имел удовольствие встретиться с ней сегодня вечером. Возможно, если вы сейчас подведете меня к ней, нам удастся легко уладить наше недоразумение. Затем, разумеется, мне придется отправиться на сцену, сказать несколько слов о мистере Бродском и вслед за этим исполнить пьесу. Иначе зрители – а главное, мои родители – могут потерять терпение.

Вид у Хоффмана сделался несколько растерянный. Потом, пытаясь вновь распалиться гневом, Хоффман проговорил:

– Взгляните на эти страницы, сэр! Взгляните на них! – Однако пламя уже потухло, и в глазах управляющего читалась робость. – Тогда пойдемте, – произнес он тихим голосом, выдававшим его поражение. – Пойдемте.

Однако Хоффман не сразу двинулся вперед, и мне показалось, что он прокручивает в мозгу какие-то воспоминания. Затем он решительно отправился к своей жене; я пошел следом, отставая на несколько шагов.

Когда мы приблизились, миссис Хоффман обернулась. Я остановился чуть поодаль, но она через голову мужа обратилась ко мне:

– Очень рада снова видеть вас, мистер Райдер. К сожалению, вечер проходит немного не так, как нам бы того хотелось.

– Увы, – отозвался я, – в самом деле. – Потом, сделав шаг вперед, я добавил: – К тому же, мадам, занятый хлопотами, я, похоже, пренебрег обязанностями, особо мне интересными и приятными.

Я ожидал, что она откликнется на мой намек, но она просто глядела с интересом и ждала, что я скажу дальше. Тогда Хоффман кашлянул и произнес:

– Дорогая. Я… я знал о твоем желании.

Со смиренной улыбкой он поднял руки, в каждой из которых было по альбому.

Миссис Хоффман уставилась на него в ужасе.

– Отдай мне альбомы, – резко потребовала она. – Ты не имел права! Отдай их мне.

– Дорогая… – Хоффман хихикнул и уставил глаза в пол.

Миссис Хоффман по-прежнему стояла с протянутой рукой, на ее лице была написана ярость. Управляющий подал ей один альбом, потом другой. Жена быстро взглянула на альбомы, дабы убедиться, что это они и есть, затем, судя по всему, ею овладело смущение.

– Дорогая, – пробормотал Хоффман. – Я думал, не будет никакого вреда оттого, что… – Он снова умолк на полуслове и хихикнул.

Миссис Хоффман смерила его холодным взглядом. Потом она обернулась ко мне и сказала:

– Мне очень неловко, мистер Райдер, что мой муж счел возможным побеспокоить вас по такому банальному поводу. Доброго вам вечера.

Она сунула альбомы под мышку и стала удаляться. Не успела она, однако, пройти и нескольких шагов, как Хоффман внезапно вскричал:

– Банальному? Нет, нет! Ничего подобного! И альбом о Косминском ничуть не банален. И альбом о Штефане Халльере. При чем тут банальность? Подумать только – банальные!

Его жена остановилась, но не обернулась. Она стояла неподвижно в тускло освещенном коридоре, а мы с Хоффманом смотрели ей в спину. Затем Хоффман приблизился к ней на несколько шагов:

– Вечер. Он провалился. К чему делать вид, что это не так? Почему ты до сих пор меня терпишь? Год за годом, провал за провалом. После Молодежного фестиваля твое терпение, конечно, было на исходе. Но нет, ты сносила мое общество и дальше. Потом Выставочная неделя. Ты и тут со мной не порвала. Дала возможность реабилитировать себя. Ну да, знаю, я умолял. Канючил дать мне еще шанс. И у тебя не хватило решимости отказать. Короче, этим шансом был сегодняшний вечер. И как я его использовал? Вечер провален. Наш сын, наш единственный отпрыск выставил себя посмешищем перед сливками городского общества. Это моя вина, знаю. Я его подтолкнул. Даже в последний момент еще не поздно было его остановить, но я не нашел в себе сил. Я позволил ему пройти через это. Поверь, дорогая, я не хотел. С самого начала я успокаивал себя: завтра я ему скажу, у меня будет больше времени, и мы все обсудим. И я откладывал и откладывал. Да, признаю, я был слаб. Даже сегодня я твердил себе: еще несколько минут, и я ему скажу, но нет, нет, я так и не смог, и он вышел на сцену. Да, наш Штефан перед всем честным народом играл на рояле! Смех – да и только! И это бы еще ладно! Весь город, до единого человека, знает, кто организовал сегодняшний вечер. И всем известно, кто взял на себя ответственность за выздоровление мистера Бродского. Ну ладно, ладно, не отрицаю, я потерпел неудачу, не смог с ним справиться. Он пьян, мне с самого начала следовало знать, что это пустая затея. Пока мы тут разговариваем, концерт летит в тартарары. Даже мистер Райдер, даже он нас не спасет. Он только еще больше все запутает. Я вызвал сюда лучшего в мире пианиста – и зачем? Принять участие в этом позорище? И как только мне вообще было позволено касаться своими неуклюжими руками таких божественных предметов, как музыка, искусство, культура? Ты, происходя из одаренной талантами семьи, ты могла выйти замуж за кого угодно. Как же ты ошиблась! Это трагедия. Но для тебя ничто не потеряно. Ты по-прежнему красива. К чему медлить? Какие еще тебе нужны доказательства? Оставь меня. Оставь. Найди достойную пару. Какого-нибудь Косминского, Халльера, Райдера, Леонхардта. Как тебя вообще угораздило допустить такой промах? Оставь меня, прошу, оставь. Неужели ты не видишь, как тяжело мне быть твоим тюремщиком? Хуже того – кандалами у тебя на ногах! Оставь меня, оставь. – Внезапно Хоффман перегнулся в талии и, поднеся ко лбу кулак, повторил движения, которые я уже наблюдал прежде. – Любовь моя, любимая, оставь меня. Мое положение стало невыносимым. После сегодняшнего вечера пришел конец всем моим потугам. Об этом узнает весь город, вплоть до младенцев. С этого вечера каждый, наблюдая мои хлопоты, будет знать, что у меня за душой ничего нет. Ни таланта, ни восприимчивости, ни такта. Оставь меня, оставь. Я не человек, а вол, вол, вол!

Хоффман повторил свой жест: странно выставив локоть, несколько раз стукнул себя по лбу. Затем пал на колени и разразился рыданиями.

– Провал, – пробормотал он сквозь всхлипы. – Провал во всем.

Миссис Хоффман стояла теперь лицом к мужу и внимательно его рассматривала. Ее, казалось, совсем не удивил этот взрыв чувств. В глазах миссис Хоффман засияла нежность, граничившая с тоской. Колеблясь, она сделала шаг, потом другой к склоненной фигуре Хоффмана. Рука миссис Хоффман потянулась к макушке мужа, словно с намерением ласково ее коснуться. Потом она застыла в воздухе и через секунду-другую отдернулась. Еще через мгновение миссис Хоффман повернулась на каблуках и исчезла в глубине коридора.

Хоффман продолжал всхлипывать; жеста своей жены он, по всей вероятности, не заметил. Некоторое время я наблюдал за ним в нерешительности. Внезапно я вспомнил, что мне пора бы уже направиться на сцену. И меня взволновала мысль о том, что я до сих пор не смог ни обнаружить своих родителей, ни что-либо о них услышать. Если раньше я склонялся к тому, чтобы пожалеть Хоффмана, то теперь мои чувства враз переменились, и я, подойдя, прокричал ему в самое ухо:

– Мистер Хоффман, для вас, возможно, сегодняшний вечер и стал провалом. Но я не хочу провалиться вместе с вами. Я намерен выйти на сцену и исполнить пьесу. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы хоть в какой-то мере восстановить порядок. Но главное, мистер Хоффман, в первую голову я желаю знать: что с моими родителями?

Хоффман поднял глаза и, казалось, слегка удивился, не обнаружив поблизости своей жены. Глядя на меня не без раздражения, он встал с колен.

– Чего же вы хотите, сэр? – вяло спросил он.

– Видеть моих родителей, мистер Хоффман. Где они? Вы уверяли, что о них позаботятся. Но я осматривал зал, и их там нет. Сейчас я собираюсь на сцену и хочу, чтобы моих родителей удобно устроили. Так что, сэр, я жду ответа. Где они?

– Ваши родители, сэр. – Хоффман глубоко вздохнул и устало провел рукой по волосам. – Спросите мисс Штратман. Ей поручено позаботиться о них. Я осуществляю общее руководство. А поскольку, как видите, я потерпел в этом отношении полную неудачу, то едва ли вы можете ожидать от меня ответа на ваш вопрос…

– Да, да, да, – проговорил я с возрастающим нетерпением. – Так где мисс Штратман?

Хоффман со вздохом указал через мое плечо. Обернувшись, я увидел дверь.

– Она там? – строго спросил я.

Хоффман кивнул, затем, пошатываясь, устремился в зеркальную нишу, где прежде стояла его жена, и принялся рассматривать свое отражение.

Я решительно постучал в дверь. Ответа не последовало, и я бросил обвиняющий взгляд на Хоффмана. Он стоял, склонившись над полочкой в нише. Я уже собирался вновь излить на него свою злость, но тут услышал «войдите», раздавшееся за дверью. Я в последний раз взглянул на согнутую фигуру Хоффмана, а потом открыл дверь.

36

Я оказался в большом современном офисе, подобного которому пока не видел в этом здании. Это была пристройка, сооруженная в основном из стекла. Лампы в комнате были потушены – и я увидел, что рассвет наконец занялся. Первые солнечные лучи неяркими пятнами скользили по шатким грудам бумаг, картотечным ящикам, справочникам и папкам, которые валялись на столах. Всего в офисе имелось три стола, однако в настоящий момент занят был один, за которым сидела мисс Штратман.

Судя по ее виду, она занималась делом, что показалось мне странным, поскольку свет был выключен, а бледного света извне для чтения или письма было явно недостаточно. Я предположил, что выключатель повернули как раз перед моим приходом, с целью полюбоваться солнцем, встающим за дальними деревьями. В самом деле, когда я вошел, мисс Штратман сидела за столом, держа в руке телефонную трубку и устремив пустой взгляд через огромное стекло.

– Доброе утро, мистер Райдер, – промолвила она, поворачиваясь ко мне. – Пожалуйста, подождите одну секунду. – Потом она сказала в трубку: – Да, минут через пять. Сосиски тоже. Их вот-вот начнут жарить. И фрукты. Они уже должны быть готовы.

– Мисс Штратман, – произнес я, приближаясь к столу, – есть вещи более срочные, чем поджаривание сосисок.

Она бегло взглянула на меня и повторила:

– Одну секунду, мистер Райдер. – Она вернулась к телефонному разговору и начала что-то записывать.

– Мисс Штратман! – Я ужесточил тон. – Должен просить вас оторваться от телефона и выслушать меня.

– Придется прерваться, – сказала мисс Штратман своему собеседнику. – Тут один человек срочно требует внимания. Я перезвоню вам через минуту. – Она положила трубку и уставилась на меня. – Да, мистер Райдер?

– Мисс Штратман, – начал я, – при первой нашей встрече вы уверяли, что будете информировать меня относительно всех обстоятельств, связанных с моим здесь пребыванием. Что от вас я получу советы по поводу расписания и различных своих обязательств. Я поверил, что на вас можно положиться. Мне грустно это говорить, но вы плохо оправдываете мои ожидания.

– Мистер Райдер, я понятия не имею, чем вызвано ваше заявление. Имеются ли у вас конкретные причины для недовольства?

– Их более чем достаточно, мисс Штратман. Я не получил важной информации, когда нуждался в ней. В последнюю минуту в мое расписание вносились изменения, а я об этом не знал. В критических обстоятельствах я не получал ни помощи, ни поддержки. В результате я не смог должным образом подготовиться к выступлению. Несмотря на это, я намерен вскорости отправиться на сцену и сделать хоть что-то, дабы сегодняшний вечер не обернулся для всех вас ужасающим провалом. Но прежде я должен задать вам один простой вопрос. Где мои родители? Уже прошло немало времени с тех пор, как они прибыли в запряженной лошадьми карете. Но, осматривая зал, я их не обнаружил. Их нет ни в ложах, ни в первых рядах, ни на местах для важных персон. И я спрашиваю снова, мисс Штратман: где они? Почему вы, в нарушение своих обязательств, о них не позаботились?

Мисс Штратман внимательно изучила в утреннем свете мое лицо и вздохнула:

– Мистер Райдер, я уже некоторое время собиралась поговорить с вами об этом. Нам всем было очень приятно, когда вы, несколько месяцев назад, поставили нас в известность о том, что ваши родители намерены посетить наш город. Мы все были искренне рады. Но должна напомнить, мистер Райдер, что об их планах мы узнали от вас и только от вас. И вот в последние три дня, а в особенности сегодня, я делала все от меня зависящее, чтобы узнать об их местопребывании. Я много раз обзванивала аэропорт, железнодорожную станцию, автобусные компании, все гостиницы нашего города – и ни следа их не обнаружила. Никто о них не слышал, никто их не видел. А теперь, мистер Райдер, я должна спросить вас. Вы уверены, что они приедут?

Пока она говорила, меня стало одолевать беспокойство, и внезапно моя уверенность дала трещину. Чтобы скрыть неловкость, я отвернулся и стал смотреть на рассветное небо.

– Видите ли, – выдавил я из себя. – Я нисколько не сомневался, что они приедут.

– Вы не сомневались. – Мисс Штратман, чью профессиональную гордость я, очевидно, серьезно задел, устремила на меня обличающий взгляд. – Понимаете ли вы, мистер Райдер, какие хлопоты предприняли все мы, ожидая приезда ваших родителей? Медицинское обслуживание, размещение, лошади, карета? Группа местных дам много недель трудилась, составляя программу развлечений для ваших родителей. Говорите, вы не сомневались, что они приедут?

– Разумеется, – сказал я со смешком, – если бы я сомневался, мне никогда не пришло бы в голову ввергать людей в такие хлопоты. Дело в том, – я вновь невольно усмехнулся, – дело в том, что я был уверен: на этот раз они непременно приедут. А почему мне было в это не поверить? В конце концов, я сейчас нахожусь на вершине своих возможностей. Сколько еще времени я буду продолжать эту странническую жизнь? Разумеется, я сожалею, если причинил кому-то лишние неудобства, но такого просто не может быть. Мои родители где-то в городе. Кроме того, я их слышал. Когда я остановил машину в лесу, я слышал, как приближается их карета, слышал стук копыт и экипажа. Они должны быть здесь, это вполне возможно…

Я рухнул в ближайшее кресло и понял, что рыдаю навзрыд. Я вдруг уяснил, насколько шаткими были предположения, что сюда приедут мои родители, и не понимал, откуда взялась уверенность, побудившая меня так настойчиво требовать объяснений сначала от Хоффмана, а потом от мисс Штратман. Я продолжал рыдать, пока не обнаружил, что мисс Штратман стоит рядом.

– Мистер Райдер, мистер Райдер, – повторяла она мягко. Когда же я унял слезы, она добродушно произнесла: – Мистер Райдер, быть может, вам никто пока об этом не говорил. Однажды, несколько лет тому назад, ваши родители были в нашем городе.

Я перестал всхлипывать и поднял глаза на нее. Мисс Штратман улыбнулась, медленно отошла к окну и снова залюбовалась рассветом.

– Они, вероятно, приезжали вместе отдохнуть, – говорила мисс Штратман, по-прежнему глядя вдаль. – Они прибыли на поезде и прожили здесь два или три дня, осматривая город. Как я сказала, это происходило уже довольно давно, и вы не были тогда такой знаменитостью, как сейчас. И тем не менее народ был о вас наслышан, и кто-то, – наверное из персонала отеля, где они остановились, – спросил, не находятся ли они с вами в родстве. Ну, вы понимаете – из-за совпадения фамилий и потому, что они англичане. Так и выплыло наружу, что эта симпатичная пожилая чета – ваши родители. Такого шума, какой поднялся бы сейчас, не было, но им в самом деле оказали очень теплый прием. И через годы, когда ваша слава возросла, горожане припомнили ваших родителей, их тогдашний приезд. у меня самой мало что сохранилось в памяти, я ведь была еще ребенком. Но мне вспоминаются разговоры, которые тогда вел народ.

Я недоверчиво смотрел ей в спину.

– Мисс Штратман, вы это рассказываете, только чтобы меня утешить?

– Нет-нет, это правда. Любой подтвердит. Повторяю, я была ребенком, но найдется множество людей, способных рассказать вам все подробности. Кроме того, сохранилось немало документов.

– Они выглядели счастливыми? Смеялись, наслаждались отдыхом?

– Уверена, что да, мистер Райдер. По рассказам, им здесь очень понравилось. Собственно, их и запомнили как очень приятную пару. Добрых, преданных друг другу супругов.

– Но… но я спрашиваю, мисс Штратман, хорошо ли о них заботились? Вот о чем я вас спрашиваю…

– Конечно, как нельзя лучше. И им очень нравилось. Они здесь прекрасно провели время.

– Откуда вы знаете? Вы сами сказали, что были тогда ребенком.

– Я рассказываю о том, что запомнилось всем горожанам.

– Если то, о чем вы говорите, правда, почему никто раньше об этом при мне не упоминал?

Мисс Штратман немного поколебалась и снова стала рассматривать деревья и солнечный восход.

– Не знаю, – произнесла она тихо, покачивая головой. – Не могу объяснить. Но вы правы. Об этом идет не так много разговоров, как можно было бы ожидать. Однако ошибки быть не может, поверьте. Я помню с детства ясно.

Снаружи донеслись голоса птиц, начавших свое хоровое пение. Мисс Штратман продолжала рассматривать дальние деревья, и в ее голове, наверное, теснились другие детские воспоминания. Некоторое время я следил за ней, потом произнес:

– Вы говорите, их здесь хорошо встретили.

– Да. – Голос мисс Штратман снизился почти до шепота, глаза по-прежнему смотрели вдаль. – Уверена, их встретили как нельзя лучше. Была, кажется, весна, а весной здесь так красиво. Вы ведь видели Старый Город – он очарователен. И горожане – обычные горожане, попадавшиеся по пути, – показывали им достопримечательности. Интересные здания, Музей ремесел, мосты. А если они останавливались выпить кофе и перекусить и не знали, что заказать, – возможно, из-за плохого знания языка – официанты и официантки охотно им помогали. Да, им наверняка было здесь очень хорошо.

– Но вы говорили, что они прибыли поездом. А кто помог им с багажом?

– О, вокзальные носильщики, конечно же, сразу бросились им на помощь. Занесли багаж в такси, а дальше о нем позаботился водитель. Ваших родителей отвезли в отель – и дело с концом. Уверена, им не пришлось даже вспоминать о багаже.

– А отель? Что это был за отель?

– Очень удобный отель, мистер Райдер. Один из лучших в те дни. Не сомневаюсь, что им понравилось. Они наслаждались каждой минутой.

– Надеюсь, этот отель расположен не слишком близко к магистрали. Мать всегда терпеть не могла шум уличного движения.

– В те дни, разумеется, с уличным движением не было таких проблем, как сегодня. Помню, когда я была маленькой, мы с подружками прыгали через скакалку или играли в мяч прямо на улице. Сегодня такое и представить себе невозможно! А мы играли, иногда часами. Но вернемся к вашему вопросу, мистер Райдер. – Мисс Штратман с задумчивой улыбкой обернулась ко мне. – Отель ваших родителей располагался далеко в стороне от оживленных улиц. Это было идиллическое место. Сейчас его уже нет, но, если желаете, я покажу вам фотографию. Хотите посмотреть? Отель, где останавливались ваши родители? – Очень хочу, мисс Штратман. Она снова улыбнулась и направилась обратно к своему столу. Я думал, что она собирается открыть ящик, но в последний момент она свернула и приблизилась к задней стене. Потянула за шнурок и стала разворачивать на стене, как мне показалось, карту. Вскоре я разглядел, что это не карта, а гигантская цветная фотография. Мисс Штратман продолжала тянуть, пока нижний край фотографии не опустился до самого пола, вслед за чем раздался щелчок вставшего на место колесика. Вернувшись к своему рабочему столу, мисс Штраттман включила настольную лампу и направила поток света на фотографию.

Несколько секунд мы оба молча изучали изображение. Отель выглядел как уменьшенный вариант сказочного замка, какие строили в прошлом веке безумные короли. Он стоял на самом краю глубокой долины, поросшей папоротником и весенними цветами. Фотография была сделана солнечным днем с противоположного края долины, и получившаяся уютная композиция так и просилась на открытку или календарь.

– Вероятно, ваши родители остановились вот в этой комнате, – послышался голос мисс Штратман. Она извлекла откуда-то указку и ткнула ею в окошко одной из башенок. – Отсюда открывался чудесный вид, как вы считаете? – Да, в самом деле.

Мисс Штратман опустила указку, но я продолжал разглядывать окошко, стараясь представить себе видневшийся за ним пейзаж. Это зрелище должно было понравиться прежде всего моей матери. Даже если у нее был неудачный день и ей пришлось все время провести в постели, этот вид, наверное, ее утешил. Она наблюдала, как пробегает вдоль долины ветерок, колыша папоротник и листву искривленных деревьев, которые карабкались по дальнему склону. Из окна виднелся обширный кусок неба, и это тоже должно было прийтись ей по вкусу. Затем я заметил на переднем плане фотографии, поперек правого нижнего угла, отрезок горной дороги, с которой, вероятно, и был сделан снимок. Можно было почти не сомневаться: эта дорога была видна из комнаты моей матери, и она могла наблюдать издалека, что там происходило. Проезжали случайные автомобили, фургоны с бакалейными товарами, иногда, возможно, и конные повозки; изредка появлялся трактор фермера, группа детей на прогулке. Эти картины должны были поднять ей настроение.

Я глядел на башенное окно, и из моих глаз снова потекли слезы. Они были не бурные, как в прошлый раз, но постепенно скапливались и стекали по щекам. Мисс Штратман их заметила, но на этот раз не сочла нужным останавливать. Она ласково мне улыбнулась и перевела взгляд на фотографию.

Внезапно раздался стук в дверь, заставивший меня вздрогнуть. Мисс Штратман тоже вздрогнула. Потом, со словами «Простите, мистер Райдер», направилась к двери.

Я повернулся на стуле. В комнату вошел человек в белой униформе, катя за собой тележку с закуской. Он оставил тележку на пороге так, чтобы она подпирала дверь, и поглядел в окно на рассвет.

– День будет прекрасный, – сказал он, улыбаясь нам обоим по очереди. – Вот ваш завтрак, мисс. Прикажете поставить его сюда, на стол?

– Завтрак? – Мисс Штратман выглядела смущенной. – Я ждала его не раньше чем через полчаса.

– Мистер фон Винтерштейн распорядился развозить завтрак сейчас, мисс. По мне, так он прав. Людям пора уже подкрепиться.

Мисс Штратман по-прежнему выглядела смущенной; она неуверенно взглянула на меня. Затем спросила:

– Ну как там… все в порядке?

– Сейчас все прекрасно, мисс. Конечно, когда мистер Бродский лишился чувств, поднялась легкая паника, но теперь публика успокоилась и получает удовольствие. Видите ли, мистер фон Винтерштейн только что произнес в вестибюле превосходную речь о блестящих традициях нашего города и обо всем, чем горожанам следует гордиться. Он перечислил наши достижения за многие годы и указал, что мы свободны от ужасных язв, поразивших другие города. Именно в этом мы и нуждались, мисс. Жаль, что вы не слышали. Нам стало спокойней за себя и за свой город, и теперь все в прекрасном настроении. Взгляните, кое-кто из публики сейчас там. – Он указал в окно. В самом деле, снаружи, в предрассветном сумраке, неспешно бродили по траве несколько зрителей, осторожно держа в руках тарелки и разыскивая, где бы сесть.

– Простите, – сказал я, вставая. – Мне нужно на сцену. Еще немного – и я опоздаю. Я вам очень благодарен, мисс Штратман. За вашу любезность, за все. Но сейчас прошу меня извинить.

Не дожидаясь ответа, я обогнул тележку и вышел в коридор.

37

В полумглу коридора уже успел просочиться слабый утренний свет. Я взглянул на зеркальную нишу, где оставил Хоффмана, но тот исчез. Мимо картин в золоченых рамах я поспешил к зрительному залу. По пути мне встретился еще один официант с тележкой, наклонившийся, чтобы постучать в дверь, но в остальном коридор был пуст.

Я продолжал быстро шагать, высматривая запасной выход, приведший меня сюда. Меня подстегивало нетерпеливое желание поскорее приступить к своим обязанностям. Какие разочарования ни постигли меня только что, я не снимал с себя ответственности перед публикой, которая много месяцев ожидала возможности увидеть, как я появляюсь на сцене и сажусь за рояль. Иными словами, мой долг заключался в том, чтобы выступить в этот вечер по меньшей мере не хуже обычного. Не справиться с данной задачей (я вдруг остро это почувствовал) означало распахнуть некие незнакомые врата и ввергнуться в темное, неизвестное пространство.

Вскоре я перестал узнавать дорогу. Коридор здесь был оклеен темно-синими обоями, вместо картин висели подписанные фотографии, и я понял, что пропустил нужную дверь. Однако на глаза мне попались другие, более солидные двери с надписью «Сцена», и я решил свернуть туда.

Какое-то время я блуждал во мраке, потом обнаружил, что опять нахожусь среди кулис. Я видел рояль в центре пустой сцены, скупо освещенной одной-двумя верхними лампами. Я установил также, что занавес по-прежнему закрыт, и безбоязненно ступил на сцену.

Я бросил взгляд на то место, где недавно лежал Бродский, но там не осталось и малейших следов. Я посмотрел на рояль, не зная, что предпринять дальше. Если сесть на табурет и просто начать играть, то, может быть, техники догадаются раздвинуть занавес и добавить свет прожекторов. Однако, не зная обстановки, я не исключал, что техники могли покинуть свои посты и некому будет даже раскрыть занавес. Более того, когда в последний раз я наблюдал публику, зрители были на ногах и вовсю болтали. Я решил, что лучше всего будет выйти за занавес и сделать объявление: таким образом я дам и слушателям, и техникам возможность приготовиться. Я быстро отрепетировал в уме несколько строк, без дальнейших проволочек шагнул к просвету в занавесе и раздвинул тяжелые драпировки.

Я был готов обнаружить в зале беспорядок, но открывшееся зрелище меня ошеломило. Из зала испарилась не только вся публика: даже кресел не было и в помине. Мне в голову пришла мысль, что зал снабжен техническими приспособлениями, которые позволяют, потянув за рычаг, убрать сиденья в подполье и таким образом превратить помещение в танцевальную площадку или что-нибудь подобное, но я припомнил, что здание старое и едва ли обладает таким устройством. Оставалось только предположить, что кресла передвижные и их вынесли из зала в целях пожарной безопасности. Так или иначе, передо мной простиралось обширное пустое пространство, погруженное в темноту. Ни одна лампа не горела, но взамен тут и там были удалены большие четырехугольные секции потолка и в образовавшиеся проемы проникали бледные лучи дневного света.

Пронизывая взглядом сумрак, я, как мне показалось, различил в самом конце зала несколько фигур. Они как будто совещались, собравшись кучкой, – быть может, это завершали уборку рабочие сцены; когда один из них отделился от группы, я услышал эхо шагов.

Я стоял на краю сцены и гадал, что делать дальше. Похоже было, что я, сам того не подозревая, чересчур задержался в офисе мисс Штратман (может быть, на целый час), и публика, отчаявшись меня увидеть, разошлась. Однако, если сделать объявление, публику можно было бы за несколько минут вернуть в зал – и даже отсутствие кресел не помешало бы мне продемонстрировать вполне удовлетворительное исполнение. Нужно было выяснить, куда удалились слушатели, и я понял, что прежде всего необходимо найти Хоффмана или его возможного заместителя и обсудить с ним дальнейшие действия.

Я спустился со сцены и отправился в конец зала. Не дойдя до середины, я потерял во мраке направление и повернул немного в сторону, к ближайшему столбу света. В тот же миг передо мной возникла человеческая фигура.

– О, извините, – произнес неизвестный. – Прошу прощения.

Я узнал голос Штефана и отозвался:

– Привет. Хотя бы вы по крайней мере все еще здесь.

– А, мистер Райдер. Простите, я вас не заметил. – Штефан говорил усталым, удрученным тоном.

– Вы могли бы держаться и повеселее – причин для этого более чем достаточно, – сказал я ему. – Играли вы превосходно. Публика была в восторге.

– Да. Да, думаю, прием был неплохой.

– Что ж, поздравляю. Такая награда за упорный труд должна быть приятна.

– Да, наверное.

Мы пошли бок о бок через темноту. Дневной свет с потолка не помогал, а, скорее, наоборот, мешал ориентироваться, однако Штефан двигался уверенно.

– Знаете, мистер Райдер, – сказал он, помедлив, – я очень вам благодарен. Вы меня замечательно ободряли. Но, честно говоря, сегодня я не блеснул. Во всяком случае, по своим собственным стандартам. Конечно, слушатели горячо аплодировали, но это потому, что они не ожидали ничего особенного. Но по-настоящему я сам знаю: мне еще много придется работать. Родители правы.

– Ваши родители? Боже милостивый, да не стоит на них оглядываться.

– Нет-нет, мистер Райдер, вы не понимаете. Видите ли, у них самые высокие стандарты. Сегодняшние слушатели были очень добры, но они не особенно разбираются. Они обнаруживают, что местный молодой человек достиг определенного уровня, и приходят в восторг. Но мне бы хотелось, чтобы меня оценивали высшей меркой. И я знаю, родители хотят того же. Мистер Райдер, я принял решение. Я уезжаю. Мне нужно расти, учиться у кого-нибудь вроде Любеткина или Перуцци. Я понял, что здесь, в этом городе, никогда не достигну желаемого уровня. Смотрите, какой овацией они встретили вполне ординарное исполнение «Стеклянных страстей». Это открыло мне глаза. Прежде я не понимал, но теперь думаю, что меня можно назвать большой рыбой в маленьком пруду. Необходимо ненадолго уехать. Выяснить, на что я действительно способен.

Мы продолжали идти, наши шаги гулко отдавались в зале. Я произнес:

– Возможно, это мудрое решение. Собственно, я уверен, что вы правы. Большой город, амбициозные планы – все это пойдет вам на пользу. Нужно только серьезно подойти к выбору наставника. Если хотите, я об этом подумаю и посмотрю, нельзя ли что-нибудь устроить.

– Мистер Райдер, если вы это сделаете, я буду вам благодарен по гроб жизни. Да, мне нужно узнать, на что я способен. В один прекрасный день я вернусь и покажу им, что такое настоящее исполнение «Стеклянных страстей». – Штефан усмехнулся, но совсем невесело.

– Вы талантливый молодой человек. У вас все впереди. Вам, в самом деле, надо бы держаться веселее.

– Наверное. Я немного растерялся. До сегодняшнего дня я не представлял себе, какой гигантский подъем мне нужно одолеть. Вы посмеетесь, но, признаюсь, я было решил сегодня, что у меня все на мази. Вот что значит жить в таком городке, как этот. Мыслишь мелкими масштабами. Да, мне казалось, я уже все превзошел! Видите, каким я был чудаком. Родители совершенно правы. Мне еще многому нужно учиться.

– Ваши родители? Послушайте, мой совет – пока забыть о них вовсе. Если мне дозволено так выразиться, я просто не понимаю, как они могут…

– Ага, пришли. Сюда. – Мы остановились перед каким-то проемом, и Штефан стал раздергивать занавески, которые закрывали проход. – Нам сюда.

– Простите, а что там?

– Оранжерея. Да вы, может быть, о ней не слышали? Она очень знаменита. Ее построили на сто лет позднее самого зала, но теперь она почти не уступает ему в известности. Именно сюда все удалились для завтрака.

Мы очутились в коридоре, по одну сторону которого тянулся длинный ряд окон. Через ближайшие из них я видел голубое утреннее небо.

– Кстати, – проговорил я, когда мы продолжили путь. – Я хотел узнать о мистере Бродском. Об его состоянии. Он… он скончался?

– Мистер Бродский? Нет, с ним все будет в порядке, я уверен. Его куда-то унесли. Собственно, я слышал, что его взяли в клинику святого Николая.

– В клинику святого Николая?

– Место, где принимают неимущих. Только что в оранжерее народ судачил об этом, говорили, с его болезнью туда самая дорога. Честно сказать, меня это несколько вывело из себя. Признаюсь вам по секрету, мистер Райдер, это и подтолкнуло меня к решению. Я имею в виду свой отъезд. Я считаю, что сегодняшнее выступление мистера Бродского далеко превосходит все, что я за долгое время слышал в этом зале. За все свои сознательные годы. Но вы видели, что случилось. Они не хотели настоящего искусства, оно их испугало. Оно далеко превосходит их запросы. Когда он свалился, они почувствовали облегчение. Теперь им стало ясно, что они хотят другого искусства. Без крайностей.

– Не столь уж отличающегося от мистера Кристоффа.

Штефан задумался.

– Почти что. Чуточку отличающегося. Новое имя по крайней мере. Они уже знают, что мистер Кристофф не совсем то, что нужно. Они хотят чего-то получше. Но… не такого.

Я видел теперь через окна обширное пространство лужайки и солнце, восходящее над далеким рядом деревьев.

– Как вы думаете, что будет с мистером Бродским? – спросил я.

– С мистером Бродским? Он вернется к той роли, которую играл здесь всегда. Закончит свои дни в положении городского пьяницы, наверно. Много выше ему подняться не позволят, после сегодняшнего. Как я сказал, его отправили в больницу святого Николая. Я вырос здесь, мистер Райдер, и по-прежнему многое люблю в этом городе. Но сейчас мне не терпится уехать.

– Может, мне попытаться сказать что-нибудь толпе в оранжерее? Несколько слов в защиту мистера Бродского. Открыть им глаза.

Несколько шагов Штефан прошел молча, обдумывая мое предложение, потом покачал головой:

– Не стоит, мистер Райдер.

– Но я должен сказать, что происходящее нравится мне не больше, чем вам. Кто знает? Моя речь…

– Не думаю, мистер Райдер. Они сейчас не послушают даже вас. После этого выступления. Мистер Бродский воскресил в памяти все, чего они боятся. Кроме того, в оранжерее нет микрофона, нет даже возвышения, откуда вы могли бы сказать речь. Вам не перекричать весь этот шум. Помещение большое, ненамного меньше самого концертного зала. От угла до угла приблизительно… да, если строго придерживаться диагонали, отодвинув со своего пути столики с гостями, то даже и в этом случае меньше пятидесяти метров не насчитаешь. Так что пространство не маленькое. На вашем месте, мистер Райдер, я бы расслабился и взялся за завтрак. В конце концов, вам нужно помнить о Хельсинки.

Оранжерея в самом деле представляла собой громадное помещение, залитое в этот час утренним солнцем. Повсюду шла оживленная болтовня; часть гостей сидели за столиками, другие стояли, собравшись в небольшие группы. Одни пили кофе и фруктовый сок, другие поглощали еду из тарелок или мисок. Пробираясь через толпу, я уловил по очереди запахи свежих булочек, рыбных котлет, бекона. Вокруг сновали официанты с тарелками и кофейниками. Повсюду слышались восторженные приветствия. Меня поразила атмосфера единения, которая, кажется, здесь царила. А ведь эти люди постоянно виделись друг с другом. Ясно было, что недавние впечатления заставили их совершенно по-новому взглянуть на самих себя и свое сообщество, и в результате – какова бы ни была причина – всех охватило ощущение праздника.

Я убедился в том, что Штефан был прав. Не было ни малейшего смысла обращаться с речью к этой толпе, а тем более просить их вернуться в зал, чтобы выслушать мою игру. Почувствовав внезапно усталость и острый голод, я решил сесть и тоже позавтракать. Однако, оглядевшись, я не обнаружил ни одного свободного места. Более того, со мной рядом не было и Штефана: он втянулся в разговор с группой гостей за столиком, мимо которого мы только что прошли. Я наблюдал, как его осыпали теплыми приветствиями, и смутно ожидал, что он представит меня своим собеседникам. Но он, казалось, забыл обо всем, углубившись в беседу, и вскоре сделался так же весел, как окружающие.

Я решил его оставить и побрел дальше через толпу. Я надеялся, что рано или поздно меня заметит какой-нибудь официант и тут же принесет тарелку с едой и чашку кофе, а может быть, и укажет свободное место. Но хотя не однажды мне попадались спешившие навстречу официанты, каждый раз они пробегали мимо, и я вынужден был наблюдать, как они обслуживают кого-то другого.

Спустя некоторое время я обнаружил, что стою вблизи главных дверей оранжереи. Кто-то распахнул их во всю ширь, и многие гости устремлялись на лужайку. Переступив порог, я сделал несколько шагов и поразился тому, насколько холоден воздух. Но здесь тоже располагались группами гости, стоя пили кофе или закусывали. Некоторые подставляли лица солнечным лучам, другие прогуливались, чтобы размять ноги. Какая-то компания даже устроилась прямо на сырой траве, окружив себя тарелками и кофейниками, словно на пикнике.

Невдалеке я высмотрел стоящую в траве тележку с провизией, над которой хлопотливо склонялся официант. Чувствуя растущий аппетит, я направился к тележке и собирался тронуть официанта за плечо, но тот обернулся и ринулся куда-то в сторону, нагруженный тремя тарелками – на них я разглядел яичницу-болтунью, сосиски, грибы, помидоры. Я проводил его глазами и решил, не удаляясь от тележки, дождаться его возвращения.

В ожидании официанта я огляделся и понял, что зря ставил под сомнение свою способность справиться с многочисленными обязательствами, которые возлагали на меня жители этого города. Как обычно, моего опыта и чутья вполне хватило, чтобы благополучно выйти из положения. Разумеется, этот вечер несколько меня разочаровал, но после недолгого размышления я сделал вывод, что подобные чувства здесь неуместны. В конце концов, если горожане сумели установить в своей общине определенное равновесие сами, без помощи постороннего человека, то тем лучше.

Прошло несколько минут, официант не возвращался, а тем временем мое обоняние постоянно дразнили ароматы из горячих бидонов, стоявших на тележке, поэтому я решил, что не будет большой беды, если я обслужу себя сам. Я уже взял тарелку и наклонился к нижней полочке, чтобы достать столовые приборы, но тут заметил нескольких человек, стоявших у меня за спиной. Обернувшись, я увидел, что это носильщики.

Насколько я мог прикинуть, группа включала в себя всех носильщиков (дюжину или около того), которые находились ранее у ложа захворавшего Густава. Когда я обернулся, некоторые из них опустили взгляд, другие же продолжали пристально меня рассматривать.

– Боже, – произнес я, стараясь скрыть свое намерение самому снабдить себя завтраком, – Боже, что случилось? Конечно, я собирался подняться наверх и проведать Густава. Я предполагал, что сейчас он уже в больнице. То есть что он в надежных руках. Я твердо намеревался подняться наверх, как только… – Разглядев их горестные лица, я примолк.

Бородатый носильщик выступил вперед и неловко кашлянул.

– Он скончался полчаса назад, сэр. Его уже давно время от времени прихватывало, но он держался молодцом, поэтому мы были совершенно не готовы. Никак не готовы.

– Мне очень жаль. – Я почувствовал, что эта новость в самом деле очень меня опечалила. – Ужасно жаль. Большое спасибо вам всем, что пришли меня известить. Вы знаете, я познакомился с Густавом всего лишь несколько дней назад, но он был ко мне очень добр, помогал с багажом и все такое.

Я видел, что коллеги бородатого ему подмигивают. Бородатый глубоко втянул в себя воздух.

– Конечно, мистер Райдер, – начал он, – мы вас искали, так как были уверены, что вы хотели бы узнать эту новость как можно скорее. Но, кроме того, – он внезапно потупил взгляд, – кроме того, видите ли, сэр, Густав, перед тем как испустить дух, все повторял один и тот же вопрос. Он хотел знать, произнесли вы уже свою речь или еще нет. Я говорю о нескольких словах в нашу защиту. До самой последней минуты он не переставал этим интересоваться.

Теперь все носильщики опустили глаза долу и молча ожидали моего ответа.

– А, – протянул я. – Значит, вы не знаете, что произошло в концертном зале?

– Мы только-только оставили Густава, сэр, – отозвался бородатый носильщик. – Его унесли буквально несколько минут назад. Вы должны нас извинить, мистер Райдер. Нам очень неловко, что мы не явились послушать вашу речь, в особенности если вы были так любезны, что вспомнили о надежде, которую некоторым образом нам подали…

– Послушайте, – осторожно прервал я его, – многое пошло не так, как планировалось. Удивительно, что вы не слышали, но, как вы сказали, при данных обстоятельствах… – Я помедлил, набрал в грудь воздуха и продолжил более твердым голосом: – Мне очень жаль, но дело в том, что многое из запланированного, а не только моя краткая речь в вашу защиту, не состоялось.

– Так вы говорите, сэр… – Бородатый умолк и разочарованно опустил голову. Прочие носильщики, созерцавшие меня в упор, один за другим уставили взгляд в землю. Затем кто-то в заднем ряду воскликнул тоном, граничащим со злостью:

– Густав все время спрашивал. До самого конца. «Есть уже новости от мистера Райдера?» Все об этом спрашивали.

Несколько коллег быстро его утихомирили. Последовало долгое молчание. Наконец бородатый произнес, все также рассматривая траву:

– Неважно. Мы все равно будем стараться. Мы будем стараться даже больше, чем прежде. Мы будем верны Густаву. Он всегда вдохновлял наши усилия, и теперь, когда его нет, все будет по-прежнему. Впереди трудная борьба, так всегда было и, мы знаем, дальше проще не станет. Но мы не отступимся от своих правил ни на йоту. Мы будем помнить Густава и не сдадим позиций. Конечно, ваша речь, сэр, если бы вам удалось ее произнести, была бы… послужила бы нам поддержкой, в этом нет сомнения. Но, разумеется, если в настоящий момент вы считаете нецелесообразным…

– Послушайте, – произнес я, начиная терять терпение, – скоро вы узнаете, что произошло. В самом деле, меня очень удивляет, что вы не постарались навести справки о деле, настолько важном для вашего сообщества. К тому же вы, кажется, не имеете ни малейшего представления о том, какую жизнь мне приходится вести. О громадной ответственности, лежащей на моих плечах. Даже сейчас, разговаривая с вами, я должен думать о своем следующем выступлении в Хельсинки. Если ваши ожидания не оправдались, мне очень жаль. Но вы, ей-богу, не имеете права так меня донимать…

Слова замерли у меня на устах. Справа поодаль виднелась тропа, которая вела из концертного зала в окружающий его лес. Уже некоторое время я наблюдал людской поток, который вытекал из здания и исчезал за деревьями – видимо, на пути домой, поскольку до начала дня оставался час-другой. Сейчас я заметил в этом потоке Софи и Бориса, которые бесцельно брели по тропе. Мальчик поддерживал мать, однако других признаков, которые бы выдали случайному наблюдателю их горе, не было заметно. Я пытался разглядеть их лица, но Софи с Борисом были слишком далеко и через несколько секунд скрылись в лесу.

– Простите, – проговорил я мягче, обращаясь к носильщикам, – но я должен идти.

– Мы не отступимся от своих правил, – спокойно проговорил бородатый носильщик, по-прежнему не поднимая глаз. – Однажды мы победим. Вот увидите.

– Простите меня.

Как раз когда я двинулся с места, к тележке, расталкивая пожилых людей, подбежал официант. Вспомнив о тарелке, которую держал за спиной, я сунул ее ему в руки.

– Еда сегодня была возмутительная, – произнес я холодно, прежде чем поспешить прочь.

38

Тропа перерезала лес совершенно прямой линией, так что мне ясно были видны высокие железные ворота в дальнем конце. Софи с Борисом успели преодолеть на удивление большой отрезок пути, и я, торопясь изо всех сил, за несколько минут едва ли намного сократил расстояние между нами. Кроме того, мне все время мешала группа молодых людей, шедших впереди: когда я пытался их обогнать, они ускоряли шаги или расходились в стороны, перегораживая мне дорогу. В конце концов, когда Софи и Борис были уже в двух шагах от улицы, я бросился бежать через толпу, больше не заботясь о том, что молодые люди обо мне подумают.

Затем я перешел на размеренный быстрый шаг, но Софи и Борис достигли выхода прежде, чем я сумел их окликнуть. К тому времени, как я сам добрался до ворот, дыхание у меня сбилось, и я был вынужден остановиться.

Я оказался на одном из бульваров почти в самом центре города. Утреннее солнце заливало противоположный тротуар. Магазины еще не открылись, но на улице было довольно много людей, спешивших на работу. Слева я заметил очередь из пассажиров, садившихся в трамвай, и в конце ее – Софи и Бориса. Я снова припустил рысью, однако расстояние до трамвая, наверно, было больше, чем мне казалось, так что когда я приблизился, вся очередь уже погрузилась в вагон и водитель готовился тронуться с места. Бешено замахав руками, я задержал его и вскочил на площадку.

Когда я протиснулся в центральный проход, трамвай дернулся и покатил. Я слишком запыхался и по пути отметил только, что вагон полон лишь наполовину. Только рухнув на одно из задних сидений, я понял, что прошел мимо Софи и Бориса. Все еще с трудом переводя дыхание, я склонился набок и обернулся, чтобы осмотреть салон.

В вагоне четко выделялись две половины, разделенные в середине площадкой у двери. В передней части сиденья располагались двумя длинными рядами, один напротив другого, и я разглядел там Софи и Бориса, сидевших на солнечной стороне, недалеко от кабины водителя. Мне мешали пассажиры, которые стояли на площадке, держась за ременные петли, поэтому я дальше высунулся в проход. При этом мужчина, сидевший напротив меня (в нашей части салона сиденья были расположены парами, одно по ходу, другое против хода), хлопнул себя по бедру и сказал: – Судя по всему, в перспективе у нас еще один солнечный день.

На незнакомце была аккуратная, хотя и скромная куртка на молнии, и я заподозрил в нем квалифицированного рабочего – возможно, электрика. Я мимохоз дом ему улыбнулся, а он в ответ начал рассказывать что-то о здании, в котором он с сотоварищами работал уже несколько дней. Я слушал вполуха, временами улыбался и одобрительно мычал. У двери скапливалось все больше народу, заслоняя Софи и Бориса.

Когда трамвай остановился и пассажиры вышли, я смог осмотреться без помех. Борис, на вид такой же хладнокровный, как обычно, держал Софи за плечо и подозрительно посматривал на попутчиков, словно они представляли угрозу для его матери. Лицо Софи по-прежнему было от меня скрыто. Я разглядел, правда, что каждые несколько секунд она раздраженно отмахивалась – вероятно, от какого-то надоедливого насекомого.

Я собирался снова поменять позу, но обнаружил, что электрик, непонятно каким образом, перевел разговор на своих родителей. Обоим уже пошел девятый десяток, говорил он мне, и хотя он старается навещать их каждый день, делать зто все трудней и трудней из-за работы. Внезапно мне в голову пришла мысль, и я его перебил:

– Простите, но раз уж речь зашла о родителях… мои, кажется, побывали здесь несколько лет назад. Как туристы, знаете ли. Так случилось, что дама, которая мне об этом рассказала, была тогда ребенком и плохо помнит те дни. Так что я все думал, пока у нас шел разговор о родителях… Не хочу показаться невежливым, но вам, полагаю, уже давно за пятьдесят, и я подумал, что вы, быть может, сохранили воспоминания об этом визите.

– Почему бы и нет? – отозвался электрик. – Но нужно, чтобы вы о своих родителях чуть-чуть рассказали.

– Что ж, моя мать – женщина довольно высокая. Темные волосы до плеч. Нос, можно сказать, птичий. Из-за этого у нее всегда несколько суровый вид, порой даже вопреки ее настроению.

Электрик на секунду задумался, глядя в окно на улицу.

– Да, – произнес он, кивая. – Да, пожалуй, такая дама мне вспоминается. Пробыла здесь несколько дней. Осматривала достопримечательности и все такое.

– Ага. Значит, вы помните?

– Да, очень приятная на вид дама. Это было, наверное, лет тринадцать или четырнадцать назад. А может, и еще раньше.

– Это вполне согласуется с тем, что сказала мисс Штратман, – с жаром поддакнул я. – Да-да, речь идет о моей матери. Как вы думаете, она хорошо провела здесь время?

Электрик погрузился в размышления, потом проговорил:

– Как мне помнится, вроде бы да, ей нравилось. То есть, – добавил он, заметив мое беспокойство, – то есть могу поручиться, что да. – Он наклонился вперед и ободряюще похлопал меня по колену. – Ей-богу, она получила удовольствие. Сами подумайте, как же иначе?

– Да, наверное. – Я отвернулся к окну. Солнечный поток перемещался по салону трамвая. – Наверное, дело в том… – Я глубоко вздохнул. – Досадно, что я об этом не знал. Никто не подумал поставить меня в известность. А как мой отец? Ему здесь понравилось?

– Ваш отец. Хмм. – Электрик сложил руки на груди и слегка нахмурился.

– Он был в то время очень худой, – сказал я. – Волосы с проседью. У него был любимый пиджак. Твидовый, бледно-зеленый, с кожаными заплатками на локтях.

Электрик все еще раздумывал, но потом покачал головой:

– Простите. Не буду врать – не помню.

– Но такого не может быть. Мисс Штратман уверила меня, что они приезжали вместе.

– Не сомневаюсь, что она права. Просто лично я вашего отца не запомнил. Мать – да. Однако отца… – Он снова замотал головой.

– Но это просто смешно! Что моей матери делать здесь одной?

– Я не говорю, что его с ней не было. Просто я его не запомнил. Послушайте, не надо так расстраиваться. Знай я, что вы так расстроитесь, лучше смолчал бы. Память у меня ни к черту. Все так говорят. Только вчера я обедал у моего шурина и забыл у него ящик с инструментом. Потратил целых сорок минут, чтобы за ним вернуться. Ящик с инструментом! – Он хохотнул. – Видите, память никуда. В ответственных делах вроде этого на меня надежды мало. Уверен, ваш отец был здесь вместе с матерью. В особенности, если так говорят другие. Уж на кого полагаться, так это не на меня.

Но я уже отвернулся и снова стал смотреть на Бориса, который наконец дал волю своим чувствам. Мать обнимала мальчика, и я видел, как его плечи дергались от рыданий. Внезапно мне подумалось, что сейчас самое важное – пойти к нему; я быстро извинился перед электриком, поднялся и стал пробираться по вагону.

Я почти уже их достиг, когда трамвай резко повернул и мне пришлось схватиться за ближайшую стойку, чтобы не упасть. Подняв глаза, я понял, что Софи и Борис не подозревают о моем приближении, хотя я был от них в двух шагах. Они по-прежнему сидели в обнимку, с закрытыми глазами. Пятна солнечного света блуждали по их рукам и плечам. Наблюдая эту глубоко интимную сцену, я чувствовал, что даже мне не следует в нее вторгаться. Я продолжал смотреть и, как ни горевала эта пара, начал испытывать к ней странную зависть. Я еще больше подался вперед, так что почти физически ощущал их объятие. Наконец Софи открыла глаза. Она устремила на меня ничего не выражавший взгляд, в то время как мальчик все так же всхлипывал у нее на груди.

– Мне очень жаль, – наконец вымолвил я. – Ужасно жаль. Я только сейчас узнал о твоем отце. Конечно, когда я услышал, то тут же бросился за вами…

Что-то в ее лице заставило меня замолкнуть. Несколько секунд Софи мерила меня холодным взглядом, потом устало произнесла:

– Оставь нас. Ты всегда наблюдал со стороны за нашей любовью. А теперь? Теперь ты со стороны наблюдаешь и за нашим горем. Оставь нас. Поди прочь.

Борис оторвался от нее и повернулся ко мне. Потом он сказал матери:

– Нет-нет. Мы должны держаться вместе. Софи покачала головой:

– Нет, бесполезно. Оставь его, Борис. Пусть себе странствует по свету, демонстрирует мастерство и мудрость. Он без этого не может. Оставим его, пусть себе живет по-своему.

Борис в замешательстве бросил взгляд на меня, потом на мать. Он собирался что-то сказать, но тут Софи встала с места:

– Пойдем, Борис. Нам выходить. Давай, Борис, пошли.

В самом деле, трамвай стал тормозить, другие пассажиры тоже вскочили с сидений. Мимо меня прошло несколько человек, потом протиснулись Софи с Борисом. Держась за стойку, я следил, как Борис удалялся к двери. На полпути он обернулся, и я услышал его голос:

– Но нам нужно быть вместе. Непременно. Софи, опередившая его, устремила на меня странно-отчужденный взгляд и выговорила:

– Он никогда не станет одним из нас. Пойми, Борис. Он никогда не будет любить тебя настоящей отцовской любовью.

Мимо меня проходили пассажиры. Я помахал рукой.

– Борис! – крикнул я.

Мальчик, затертый толпой, еще раз посмотрел на меня.

– Борис! Помнишь ту поездку на автобусе? Поездку к искусственному озеру? Помнишь, Борис, как было здорово? Как добры к нам были все попутчики. Дарили всякую всячину, пели. Помнишь, Борис?

Пассажиры начали выходить. Борис бросил на меня последний взгляд и скрылся. Мимо меня продолжал продвигаться народ, трамвай снова тронулся.

Немного погодя я вернулся назад, к своему месту. Когда я снова сел перед электриком, тот весело мне улыбнулся. Потом я обнаружил, что он склонился и похлопывает меня по плечу. Тут я понял, что плачу.

– Послушайте, – говорил он, – когда случится неприятность, обычно кажется – все, конец света. Но потом глядишь – ан нет, дела совсем не так плохи. Не раскисайте. – Некоторое время он продолжал изрекать подобные пустые фразы, а я не переставая рыдал. Потом он произнес: – Вот что, а почему бы вам не позавтракать? Все подкрепляются, а вы что же? Вам бы сразу стало лучше. Давайте. Сходите за съестным.

Я поднял глаза и увидел на коленях у электрика тарелку с недоеденным круассаном и кусочком масла. Колени электрика были усыпаны крошками.

– А, – произнес я, распрямляясь и чувствуя себя бодрее. – Где вы это достали?

Электрик указал через мое плечо. Обернувшись, я увидел толпу, окружавшую что-то вроде буфета в заднем конце трамвая. Я также обратил внимание, что задняя половина салона забита пассажирами, и все едят и пьют. Многие не довольствовались таким скромным завтраком, какой был у электрика; я видел у них в руках большие тарелки с яйцами, беконом, помидорами, сосисками.

– Давайте, – повторил электрик. – Сходите за завтраком. А потом мы обсудим ваши неприятности. Или, если хотите, забудем об этом и поговорим о чем-нибудь другом, повеселее. О футболе, кино. О чем хотите. Но сперва вам нужен завтрак. А то вид у вас совсем изголодавшийся.

– Вы совершенно правы, – отозвался я. – Теперь вспоминаю: я уже очень давно не ел. Но пожалуйста, ответьте на вопрос: куда идет этот трамвай? Мне нужно в отель – паковать вещи. Видите ли, этим утром у меня самолет в Хельсинки. Мне срочно нужно попасть в отель.

– Этот трамвай привезет вас практически куда угодно. Мы называем его «утренний кольцевой». Есть еще и вечерний кольцевой. Дважды в день трамвай описывает полное кольцо. Да, им вы доедете куда угодно. То же и вечером, вот только настроение у пассажиров бывает уже совсем другое. Да, это замечательный трамвай.

– Отлично. Тогда, простите, я воспользуюсь вашим предложением и схожу за завтраком. Собственно, вы совершенно правы. От одной мысли о завтраке сразу сделалось веселее.

– Так держать! – заметил электрик и в знак приветствия поднял свой круассан.

Я встал и направился в конец вагона. Навстречу мне плыли по воздуху самые разнообразные ароматы. Несколько человек наполняли свои тарелки; за их спинами, у заднего окна трамвая, я разглядел большой буфет, представлявший собой полукруглое сооружение. Выбор блюд был практически неограничен: яичница-болтунья и глазунья, различные виды холодного мяса и сосисок, жареный картофель и помидоры, грибы. Я видел большое блюдо с сельдью и другими закусками из рыбы, две огромные корзины с круассанами и разнообразными булочками, стеклянную вазу со свежими фруктами, бесчисленные кувшины с кофе и соками. Народ вокруг буфета проявлял признаки нетерпения, и все же атмосфера царила удивительно дружеская: все помогали соседям и обменивались шутками.

Я взял тарелку, поднял глаза, увидел в заднем стекле удаляющиеся городские улицы и еще больше повеселел. В конце концов, все обернулось не так уж плохо. Какие бы разочарования ни ждали меня в этом городе, в почестях недостатка не было – как во всех других местах, где я бывал с концертами. И вот я здесь, визит подошел к концу, и передо мной находится потрясающий буфет со всеми блюдами, какие мне когда-либо хотелось съесть на завтрак. Особенно соблазнительно выглядели круассаны. Судя по тому, как самозабвенно уминали их пассажиры в разных концах салона, можно было заключить, что они поданы с пылу, с жару и бесподобно хороши. Да и среди остальных блюд не было ни одного, которое бы не возбуждало аппетит.

Я начал накладывать себе на тарелку всего понемногу. Я уже рисовал себе, как вернусь на свое сиденье, заведу приятный разговор с электриком, в промежутках между глотками любуясь утренними улицами. Электрик был для меня сейчас во многих отношениях самым подходящим собеседником. Он был человеком несомненно добродушным и в то же время старался вести себя ненавязчиво. Я видел, как он ест свой круассан и никуда, очевидно, не торопится. Он выглядел так, словно расположился тут надолго. Поскольку трамвай путешествует по кольцу, мой собеседник, если разговор завяжется приятный, может и проехать со мной лишний круг. Буфет тоже, несомненно, останется пока на месте, так что время от времени мы будем прерывать общение, чтобы пополнить запас еды. Я даже представил себе, как мы настойчиво друг друга угощаем. «Давайте! Еще сосиску! Ну, где ваша тарелка? Я вам еще положу». Мы будем сидеть рядом, закусывать и обмениваться мнениями о футболе и о чем нам только вздумается, а восходящее солнце станет все ярче освещать улицы и нашу сторону вагона. И только когда мы насытимся и едой, и разговорами, электрик глянет на свои часы и покажет знаком, что трамвай вновь приближается к моей остановке, и я не очень охотно поднимусь и стряхну с брюк крошки. Мы обменяемся рукопожатием, пожелаем друг другу доброго дня (электрик скажет, что ему тоже скоро выходить), и я присоединюсь к толпе веселых пассажиров, приготовившихся к выходу. Трамвай остановится, я, пожалуй, в последний раз махну электрику рукой и выйду со спокойной душой, потому что мысль о Хельсинки не будет вызывать во мне ничего, кроме гордости и уверенности.

Я почти до краев наполнил чашку кофе. Затем, осторожно держа ее в одной руке, а другой сжимая основательно нагруженную тарелку, начал пробираться обратно к своему месту.

Примечания

1

Популярная ролевая настольная игра.

Content

Кадзуо Исигуро
Безутешные

I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

II

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

III

21

22

23

24

25

26

27

IV

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

Примечания