Андрей Белянин

Тайный сыск царя Гороха

Тайный сыск царя Гороха

– Встать, суд идет!

В душном помещении находится всего несколько человек: подсудимый с конвоирами, двое свидетелей, молодой участковый, адвокат, прокурор плюс два практиканта из Саратовского юридического университета. Дело будничное и скучное.

«Гражданин Д., находясь в нетрезвом состоянии, влез по пожарной лестнице в окно квартиры гражданки М., каковая в это время ушла в магазин за хлебом. Д. взял из квартиры деньги в размере 48 рублей и ценные вещи, как то: магнитофон „Маяк“ 1967 г. выпуска, телефонный аппарат, четыре фужера хрустальных, вазу для цветов деревянную, с росписью под Хохлому, завязал все это в скатерть и пытался совершить кражу. Но, сбегая по лестнице, поскользнулся, упал и сломал ногу. Вышедшие на шум соседи вызвали наряд милиции, которая и доставила похитителя в отделение, где ему была оказана необходимая медицинская помощь. От признания себя виновным гражданин Д. отказывается, ссылаясь на то, что был пьян.

Материалы по делу предоставлены участковым Серпуховского отделения милиции г. Москва.

Доклад составлен младшим лейтенантом Ивашовым Н.И.».

Суд выносит приговор, осуждая виновного по статье № 158 «Кража со взломом» к лишению свободы сроком на четыре года с отбыванием наказания в колонии обычного режима. Подсудимый вскакивает с места и кричит: – Не виноватый я! Бес попутал…

– Ку-ка-ре-ку!

Опять тот же сон… Что за напасть? Третий раз за последнюю неделю. Никак не могу толком выспаться… Это было мое первое дело. Особо я себя ничем тогда не проявил, запомнилось лишь потому, что первое и… последнее – в том мире. А солнце уже пробилось сквозь ставни терема и теплым лучом щекотало ресницы. Не хочу вставать…

– Ку-ка-ре-ку!

Уф… убью я этого петуха. Сегодня же скажу Яге, чтобы она из него суп сварила. Никакого сострадания к работникам милиции – будит, зараза, в пять утра!

– Никитушка-а…

Ну вот, легка на помине!… Сейчас скажет, чтоб я, касатик, вставал, что завтрак на столе, что бумаги царевы еще с вечера не разобраны, и пошло-поехало… В гроб она меня вгонит своей заботой.

– Никитушка… Вставай, касатик, завтрак уже на столе. Самовар кипит, блинки горячие, а я сметанку из погреба достала. А то ведь сам знаешь, бумаги-то царевы со вчерашнего не разобраны лежат. Нехорошо… А то ить как осерчает царь батюшка, он у нас на расправу крут, ведь не сносить тебе головы, сокол ты наш ясный.

– Ох, бабуля… – Я сладко потянулся под пестрым лоскутным одеялом. – Что ж ты меня с утра пораньше, да все запугиваешь? У нашего Гороха на все царство-государство только один младший лейтенант милиции. Не будет меня, кто здесь еще работать станет?

– И не говори, голубчик, окромя тебя-то уж точно некому, – любезно поддержала меня Баба Яга, но линию свою гнула твердо: – А ты все равно вставай. Чай, не забыл, что Гришка с Никишкой с вечера в порубе сидят, твоего разбирательства дожидаются.

Вот так… Не мытьем, так катаньем, но бабка своего добьется. Да я и спорю-то больше для проформы. Ясное дело, что поспать больше все равно не удастся. Ладно, пойду съем чего там наготовили и – за дела. Никишка с Гришкой – это два лопуха из соседней Подберезовки. Вчера упились медом ярыжки – и давай прохожих задирать. Народец здесь не трусливый, повязали охламонов да к нам в холодную. Ну, ночку они в порубе провели, протрезвели, образумились. Выпускать их надо к лешему, Митяй обоим по затылку даст и на свободу с чистой совестью. Я встал, распахнул окно, сделал несколько коротких гимнастических упражнений. Хорошо!… Умылся в лохани, снял с гвоздя чистое полотенце, вышитое крестиком, вытерся, натянул форму и спустился вниз. Моя домохозяйка хлопотала у широкого стола. На белой скатерти был приготовлен настоящий пир – здоровенная гора блинов, две миски – с медом и сметаной, клюква моченая в туеске, парное молоко в крынке и непременный самовар.

– Ну, бабуся, ты у меня просто прелесть! – Я чмокнул старушку в щеку и бухнулся на скамью. – Сейчас поем, а потом быстро за дела. Митяй еще не подошел?

– Как не подошел, касатик? Он еще до петухов на завалинке сидел, все тебя дожидался.

– Буду… скоро буду… – прочавкал я.

Яга присела на табуреточку у печки, не сводя с меня умиленного взгляда. Должен признать, что царь проявил редкую проницательность, поселив меня на квартиру именно к Бабе Яге. Старуха давно скучала одна, замужем не была сроду, ни детей, ни плетей – вот и изливала на мою скромную особу весь запас нерастраченной материнской нежности. К тому же в деле сыска была просто бесценным информатором. Откуда что знала – ума не приложу…

– Никитушка… Я вот все спросить хочу, а почему ты кажное утро к столу при всем параде выходишь, а?

– Не при всем… китель и фуражка остались в сенях. А форма нужна для солидности. Ты ж знаешь царских гонцов – ни свет ни заря все ломятся со своими депешами. Не могу же я их в рубахе да подштанниках встречать? Уважать перестанут.

Я врал. Просто милицейская форма – это то немногое, что еще связывало меня с моим миром. Уже почти два месяца, как я заброшен в сказочную страну, неизвестно какое царство-государство, и несу привычную службу по охране закона и порядка. Живу в столице, большом по здешним меркам городе, под названием Лукошкино. Правит им царь Горох. Крепкий неглупый мужик с густой бородой и прогрессивным взглядом на жизнь. Когда он узнал, кто я и чем занимаюсь, то сразу же предложил создать столичное управление милиции, а меня назначил туда воеводой. Правда, воеводствовать мне особенно не над кем. Вон разве что Митяй… Этого парня мне дали в нагрузку, попросили пристроить к делу. Сам он из деревенских, двадцати трех лет от роду, росту в два метра да в плечах полтора, силища немереная, храбрости хоть отбавляй, единственное, чего нет – так это ума. Во всем прочем – отличный исполнитель и слушается меня, как родную маму.

– Никитушка, – прервала мои воспоминания бабка, быстрым шагом семеня к окну, – а ты ить прав был, вон они, настырники, едут! Видать, у царя опять случилось чего. Ох-ох-ох, дела наши грешные… И поесть-то спокойно не дадут.

– Ладно… – Я отодвинул миску с медом. – Бабуль, сделай мне по-быстрому стаканчик чаю, а там уж так и быть, пусть войдут.

Из-за окна раздался нестройный шум голосов:

– А ну пропусти, сиволапый! У нас царево дело.

– Обождет, – невозмутимо отвечал бас верного Митяя, – батюшка воевода милиции еще завтракать изволют.

– Так ты, деревенщина, нам еще указывать будешь? Батогов захотел?!

Разговор оборвался после двух глухих ударов. Я привстал на скамье – обычно с таким звуком падает тело.

– Спаси и сохрани… – засуетилась Яга, вновь подбегая к окошку, – уж не убил ли он их, горемычных? Нет… Вон к колодцу тащит, у сруба положил, щас водой обольет. Глянь-кось, Никитушка, зашевелились!

– Пойду я. Спасибо за хлеб-соль, хозяюшка. Как ни верти, а придется за дело браться. Да, а что у нас на обед?

– Пироги с визигой.

– М-м… замечательно! Прибереги, если буду задерживаться. Мне сегодня жалованье получать.

– Ты уж деньги-то, милок, суй за пазуху подальше, украдут, не ровен час…

– У лейтенанта милиции? Не смеши, старушка! – Быстро захватив в сенях китель и фуражку, я вышел на крыльцо.

– Здравствуйте, батюшка.

– Здорово, Митяй. Кого это ты там поливаешь?

– Да вон холопы царские. Твою милость видеть хотели. Уж я уговаривал, объяснял, мол, воевода кушать изволит, а они, неслухи, ни в какую! Вынь да положь, а не то, говорят, терем разнесем! Ну, уж я так и эдак, и по-хорошему, и с поклонами…

– Брехло ты, Митька, – удовлетворенно крякнул я. – Ладно, поплескай еще, пусть скажут, зачем пожаловали.

Мой напарник от щедрой души вылил по полному ведру воды на каждого. Нарядные гонцы походили теперь на свиней, блаженствующих в луже.

– А… ап… смилуйся, батюшка! Отзови ты, Христа ради, своего ирода. Мы ж по делу…

– Вежливость – превыше всего! – наставительно отметил я. – Вон на воротах расписание висит: прием граждан с 9.00. А сейчас не более половины седьмого. Чего ради волну гнать?

– Так ведь спешное дело, государево, – приподнялся один, а другой так и сидел, раскрыв рот и проверяя пальцем сохранность каждого зуба. – Царь наш просит тебя немедля во дворец идти, у них в казне большая покража обнаружилась. Мало три сотни золотых червонцев как корова языком слизнула!

– Ну, уж корова-то здесь точно ни при чем, – буркнул я.

Третья кража за две недели. Предыдущие были не так заметны, и царь не давал им огласки, думая, что сам засунул куда-нибудь свои ключи и перстень с хризопразом. Значит, допекло-таки его величество…

– Эй, Митяй! Запрягай кобылу, опергруппа, на выезд!

Царский терем был огромен – четыре этажа! В городе, где основная масса изб вообще едва видна от земли, это впечатляло. Дождя, слава богу, давно не было, дорога сухая, и мы добрались сравнительно быстро. Можно было бы и еще быстрее, если верхами, но в здешних краях престиж превыше всего. Как человека, облеченного властью, по вызову батюшки-царя меня всегда доставляли на телеге со специальным подобием кресла. Это мы с Митяем к табуретке спинку приколотили, укутали соломой, прикрыли ковром – получилось не хуже трона. Крестьяне и ремесленники при виде меня, гордо восседавшего на телеге с таким диковинным сиденьем, снимали шапки, кланялись и крестились. У ворот, путаясь под ногами у невозмутимой стражи, суетился думный дьяк Филимон. Обычно он и отсчитывал мне десять червонцев в месяц, по три раза проверяя и норовя подсунуть старые, затертые. Дьяк был худ, высок, имел бегающие глазки, козлиную бородку и сварливый нрав.

– Где ж тебя черти-то стоко времени носят?! – накинулся он, даже не дожидаясь, пока я слезу.

– А где ваше «Здравствуйте, товарищ участковый»?

– Ну, здравствуй, здравствуй, сыскной воевода. Государь уж истомился весь, кричит, ногами топает, а тебя нет как нет!

– Вы не одни, вызовов полно, людей на все дела не хватает… – привычно забубнил я, но Филимона на мякине не проведешь.

– Хитер ты больно, лейтенант. Гляди, доведешь батюшку – повисишь денек на дыбе, поумнеешь!

При случае обязательно дам ему в глаз, но сейчас не время и не место. Мы поднялись по ступенькам наверх. Царь ждал меня в главном зале на третьем этаже. Когда мы вошли, он мерил комнату шагами от окна до окна.

– Заходи, Никита Иванович… Жду тебя. А ты пошел вон.

– Но батюшка… а как же… кто ж слова твои мудрые записывать будет? Не ровен час, какое слово и утеряется.

– Пошел вон! – рявкнул государь, замахиваясь на дьяка скипетром, но тот успел выкатиться за дверь.

Да, настроение у его величества не очень. Горох в таком состоянии действительно крутоват и скор на расправу.

– Ограбили меня, – глухо пожаловался он.

– Слышал. Давайте по порядку. – Я присел на скамью и раскрыл планшетку. – Какие ценности пропали?

– А ты не знаешь?!

– Слушайте, кто из нас двоих следователь – вы или я?! – Еще в школе милиции нам вдалбливали в головы – все под запись, все как положено, отчетность и еще раз отчетность. – Спрашиваю второй раз, что пропало?

– Перстень с хризопразом золотой, персидской работы. Сундучок дубовый, уголки да крышка железом резным обиты, в нем монет сотни на три, а то и больше… – пустился перечислять царь.

– Минуточку, гражданин! Помнится, на прошлой неделе у вас якобы пропали ключи?

– Ключи-то нашлись, под кроватью у меня валялись, а вот прочего нет.

– Все ясно. Кого подозреваете?

– Да всех! – разгорячился государь. – Ежели ты эту пропажу не найдешь, я тут всю челядь на кол пересажаю! А тебе велю голову отрубить, чтоб впредь не врал, будто воров ловить учен был.

– Ну, вы не очень-то… Милицейское управление лучше бы на ноги поставили, а то орете тут! Кто мне под начало тридцать стрельцов обещал? Кто божился ночное конное патрулирование финансировать? А матерьяльная база? Две кобылы да телега! Из всей сыскной бригады – один Митяй. Ну не разорваться же нам обоим!

– Ладно… не серчай, – отошел Горох, но тут же стукнул кулаком по подоконнику: – А воров все ж таки найди!

– Найду, найду… куда они денутся. Где сундук-то стоял?

– Ясно где – в подвалах, где и прочая казна хранится.

– Мне надо осмотреть место преступления. – Захлопнув планшетку, я поднялся и кивнул царю: – Прошу следовать за мной.

Мы спустились в подвалы. Вход охраняла стража из четырех сменных стрельцов, однозначно утверждавших, что никто из посторонних к государевой казне близко не подходил. Знакомая картинка… Никто ничего не видел, не слышал и вообще не знает, о чем речь. Пока царь доставал ключи, я внимательно осмотрел здоровенные замки. Никаких следов взлома, если и открывали, то не самодельной отмычкой, а родными ключами. Петли, скобы, кованые гвозди – все настолько надежно, что хоть взрывай, одной фомкой никак не взять. Царь наконец отпер дверь, и мы вошли внутрь. Двое шагнувших следом стрельцов зажгли свечи в высоких подсвечниках. Сравнительно небольшое помещение оказалось чуть ли не под потолок заставлено сундуками, коробами да бочками.

– Тут весь запас – золотой, серебряный и медный. Каменья самоцветные в другом месте держу. Вещи из злата-серебра – тоже.

– А-а, тут, значит, у нас только монеты?

– Только они, – подтвердил государь.

– Это правильно. Личные сбережения нельзя держать в одном месте. Вот еще, кто имеет постоянный допуск к золоту?

– Я, боярин Мышкин, казначей Тюря да дьяк Филимон. Ах, вот оно что, – внезапно догадался Горох. – Вот, значит, о ком ты речь-то вел?… Кого подозреваю, говоришь? Зело умен ты, воевода участковый. Сей же час всех троих на дыбу!

– Э-э-э… Ничего подобного я не говорил! – завопил я, потому как с него станется. С какой скоростью царские палачи выбивают «добровольное признание», не снилось ни одному журналисту, пишущему о беспределе во внутренних органах. – Совсем наоборот. Если сейчас мы арестуем пару невинных, вор успокоится и заляжет на дно. А я хочу, чтобы он от неизвестности занервничал, запаниковал, начал совершать ошибки и выдал себя с поличным.

– Мудрено… На дыбе-то оно побыстрей да понадежней.

– Слушайте, у вас тут есть хоть какое-то понятие о презумпции невиновности?

– Будь по-твоему! – решился государь. – Вот тебе сроку – ровно неделя. Сыщи вора! Награжу шубой с плеча и на конную милицию отсыплю. Ну а не сыщешь, так и не взыщи: твоя спина – мой кнут.

Я молча пожал плечами. А что делать? В данной ситуации спорить не приходится… Царь на то и царь, что в любом случае прав.

– Пусть вечером ко мне в управление зайдут все трое. Повестки передать или сами явятся?

– Явятся, куда ж им деться, – многозначительно пообещал царь Горох. – А не пойдут, приведут поневоле!

Домой ехали не торопясь, в размышлении…

– Чегой-то не пойму я, батюшка, ежели, как ты сказал, замки-то не тронуты, у дверей стрельцы с оружием – как же цельный сундук с деньгами уплыл? Нет… Тут дело нечистое, без колдовства не обошлось!

– Наличие элементов колдовства еще доказать надо. Наша с тобой задача – следовать фактам. Факты – штука серьезная, бескомпромиссная, и с ними не поспоришь. А колдовство… Знал бы ты, какие суммы исчезали в наших финансовых пирамидах без всякой магии… Будем действовать по правилам. Надо выяснить, кто конкретно отвечал за подбор охраны, пусть он проверит своих людей. Завтра же еще раз обследовать весь подвал. Там этих сундуков выше крыши! Может быть, еще чего-нибудь пропало, просто в глаза не бросается. Да, сейчас отвезешь меня домой, а сам дуй на базар, бабка длинный список составила – где чего купить. А вечером пойдешь в кабак…

– Благодарствую, воевода-батюшка! – радостно осклабился парень, но я его несколько приспустил с голубых небес на грешную землю:

– Ты смотри у меня! Пей, да знай меру… Если опять на бровях придешь – в поруб посажу, он себя как медвытрезвитель лихо оправдывает. Помни – не просто идешь, а по заданию.

– Вот те крест, не подведу! А тока ежели в кабаке не пить, то какого же рожна мне там делать?

– Ну а ты походи, поприсматривайся, поприслушивайся. Надо выяснить, что об царской краже в народе известно. Что люди болтают. Если вор неопытный – он деньгами сорить начнет, сообщники тоже этим отличаются, может, кто чего спьяну и сболтнет…

– Понял, батюшка. Все как есть исполню, не извольте сомневаться. А ну, пошла! Пошла, залетная!… Эгей!

Рыжая кобыла пустилась тряской рысью. Митька явно обрадовался заданию. Филерской школы у парня никакой, но учиться надо. Пока еще здесь удастся наладить агентурную сеть… Работаем с чем приходится.

Моя хозяйка ждала у окошка. Увидев нас, всплеснула руками и скрылась в дому. Держу пари, побежала доставать пироги из печки. Я выдал Митьке один золотой червонец (да разве нормальный человек забудет получить у думного дьяка свой кровный оклад?), еще раз наказал, чего купить, и отправил на базар. Бабка покормит его по возвращении. Именно Яга настояла на том, чтобы мы ели раздельно: я в горнице, он в сенях, где и спал. Зазорно-де воеводе сыскному со своими же холопьями за одним столом сидеть. Уважать не станут. Я махнул рукой – за те два месяца, что здесь живу, знаю – старуха плохого не посоветует!

– Ну, заходи, мила-ай… Снимай ботинки свои чудные, запылились небось. Я вон шлепки тебе новые связала. Обед на столе, банька греется…

– Ладно, ладно, и так все расскажу. Времени в обрез, к вечеру царь в управление подозреваемых пришлет. С чем пироги-то?

– А с визигой, как поутру и договаривались. Ты уж садись, касатик, да ешь, вон бледный какой…

Я ополоснул руки и сел за стол. Ну, да тут и кроме пирогов всего полно. Бабка кормит меня как на убой. Люди поговаривали, будто она в столице лишь последние лет десять живет, а до этого в лесу разбойничала. Не знаю… Все возможно. Возраст я у нее не спрашивал, женщина все-таки. Внешне вполне соответствует своему имени – горбата, нос крючком, зубы острые, желтые, на ногу прихрамывает, один глаз голубой, другой фиолетовый. В сенях ступа с помелом, по терему черный кот разгуливает… Да нормально все! Здесь все такие. В лесах лешие, в болотах кикиморы, в речках русалки, а люди живут себе… Я ведь тоже не забиваю этим голову, много думать вредно. У меня моя работа, стабильная зарплата, все льготы, какие захочу, отчего же не жить? Телевизора не хватает…

– Да, тяжелая твоя служба, – сочувственно вздохнула Яга, когда я по ходу разборки с пирогами в общих чертах разъяснил суть дела. – Чем могу – помогу, но ты уж от меня многого не жди – годы не те…

– Бабуля, ты у меня в любом возрасте просто прелесть! Вот Митяй из кабака вернется, мы это жулье быстро переловим. Руки за спину, наручники, телогреечку с номером – и, как водится, по этапу…

– Уморишь ты меня, касатик, – расхихикалась бабка. – Да ты ешь, ешь, а меня слушать и с пирогом во рту можно. Я, слышь-ко, че тебе предлагаю… Как будешь энтих троих на допрос вызывать, ты меня-то из горницы не гони. Я вон в уголке незаметно посижу, носки вязать стану, а сама слушать да примечать. Как кто врать-то начнет, я это враз угляжу! У меня на мужиковскую брехню глаз наметанный…

Я только головой покачал. Да пусть сидит, жалко, что ли? Дело, по первому взгляду, не представлялось слишком сложным. Не много народу могло войти в царское денежное хранилище. Сбежать из города с деньгами практически невозможно: прежде чем послать за мной, Горох повелел закрыть ворота. Украсть и закопать? Не вижу смысла.

Мне почему-то казалось, что вор обязательно проявит себя. А пока я намеревался вести следствие, как нас обучали в школе милиции. То есть начать с вызова и опроса лиц, имеющих доступ к ограбленному объекту.

В назначенное время у наших ворот появились все. Если бы только те, кого я ждал…

Ох, елки зеленые! Дьяка Филимона сопровождало трое стрельцов с бердышами на изготовку. Казначей Тюря рыдал в обнимку с женой и вопящими детьми. Боярин Мышкин так вообще умудрился приволочь за собой все подворье, жену, ребятишек, престарелых родителей, близкую и дальнюю родню, холопов, бабок, нянек – всех, от последнего служки до первого пастуха. Вой стоял – хоть уши затыкай! За всю мою практику ничего подобного не было. Они же все трое как на казнь собрались. Небось и рубахи чистые надели, и в церковь сходили, и завещание огласили, и милостыню нищим раздали… А на воротах наших уже сидел повсеместно известный юродивый Гришенька, в драной рубахе и с полупудовым крестом на шее, восторженно болтая босыми ногами:

– Вот и суд ваш, кровопийцы! Ужо покажет вам участковый… Никитка-то, он на правеж ох как скор! На сажень в землю видит, за версту вора чует. Довольно вам бога гневить, пора и ответ держать!

Толпа откликалась на его митинговые лозунги новыми взрывами стонов и рыданий.

– Гришенька! Смилуйся, помолись перед Господом за нас, грешных, – голосили бабы.

Я начал несколько нервничать. Баба Яга поняла мое состояние с полувзгляда и, быстро убрав со стола, кряхтя, направилась к двери.

– Всех сразу звать али по старшинству?

– Давай по старшинству, – подумав, кивнул я. Пусть этот противный дьяк помучается в ожидании…

Не знаю, что им там сказала Яга, но крики за окнами стихли так резко, словно всем рты позатыкало. Минуту спустя бабка впустила в горниц дородного бородатого мужчину в дорогих одеждах и высокой бобровой шапке.

– Садитесь, гражданин.

Боярин остался стоять у входа, сверля меня суровым взглядом. Старуха незаметно отплыла в сторону и устроилась в уголке за печью с вязаньем. Я положил на стол планшетку, достал авторучку и приступил к планомерному допросу.

– Гражданин Мышкин?

– Бояре мы, – прогудел мужчина.

– Пройдите и сядьте! – повысил голос я. – Пока мы с вами просто беседуем. Не устраивает – можем продолжить в пыточной у Гороха. Я слышал, тамошние палачи – мастера своего дела.

Мышкин вздохнул, хлюпнул носом, подошел и осторожно сел на скамью напротив.

– Продолжим следствие. Ваше имя, отчество, год рождения?

– Афанасий, сын Федоров. Когда родился – не ведаю, про то у попа в книге записано, а нам знать без надобности.

– Ладно, уточним у отца Кондрата, – пометил я. – Что думаете о краже в царской казне?

– А чего ж тут думать? Мы к тому непричастны. Казна, она большая, ежели кто чего слегка и прихватил, так ведь на то и колодец, чтобы пить.

– Ну, если понемногу, то, может быть, и действительно не так заметно. Но в этом случае подобные действия трактуются как «планомерное расхищение государственной собственности». Мы же имеем дело с конкретной кражей. Три сундука с золотом…

– Чего ж это – три?! – аж подпрыгнул Мышкин. – Откуда три-то взялось? Один сундучок всего и был! Неча напраслину на людей возводить…

– А вы откуда знаете, что украден именно один и что именно сундучок, а не ларец, не мешок, не бочонок? – ласково полюбопытствовал я.

– Так ведь… это… все вон знают! Ты любого в городе спроси – он те сразу скажет. Земля-то, она слухом полнится.

– Допустим… Ну, а вот лично вы чем занимались весь вчерашний день?

– Дык… как же… упомнишь тут… – насупился боярин, запуская обе руки в бороду, словно ловя там кого-то. – Спал да ел, по хозяйству холопам дела распределял, во дворец после обеда захаживал, в баньку под вечер, ну и ужин с осетринкой, поросенок с кашей, пироги с ягодой, меду немного…

– Достаточно. А в подвалы, где казна хранится, заходили?

– Нет! Как можно! Не был я там!

– А почему, собственно, нет? Царь Горох утверждал, что вы относитесь к лицам, имеющим допуск в хранилище.

– Бываю там, верно, но редко бываю… Моя служба – стрельцов у входа ставить. Чтоб глядели в оба! А внутрь я не захожу. Что я там, денег не видел?

– Ясно. Значит, вы отвечаете за охрану объекта. Что ж… должен вас огорчить. Раз уж произошла кража, то, найдем мы вора или нет, в любом случае выговор за халатность вам обеспечен.

– Избавь от гнева царского, батюшка сыскной воевода! – неожиданно рухнул на колени перепуганный боярин. – Вовек твоей услуги не забуду. Неповинен, неповинен я! Не губи душу, отпусти на покаяние!

– Встаньте! Сейчас же встаньте, Афанасий Федорович! – вскочил я. – Люди войти могут, а вы тут на коленях ползаете. Что за манеры? Вы в милиции, а не в храме. Встаньте!

– Не губи… В доме семеро по лавкам, жена восьмым брюхатая! – продолжал изливаться Мышкин, не обращая никакого внимания на мои попытки его поднять.

Баба Яга бросила вязанье и поковыляла на помощь.

Боярин надрывался вовсю:

– И здоровье не то уже… Почитай, что ни день, то сердце ломит! Сынков-то два всего, остальные дочки. Им расти, а мне приданое готовить. А как засадит государь в острог, кто их, сиротиночек, замуж-то возьмет?! Не губи, воевода! Христом Богом молю!…

Как мы его в дверь вытолкали – ума не приложу… Японский городовой! Если тут каждый будет устраивать подобную истерику, никаких нервов не хватит. А потом говорят, милиция не сострадает гражданам… Ну, вот посострадайте такому – он из вас веревки вить начнет, а воровать не перестанет. Я выглянул в окно. Боярин Мышкин, рыча, понараздавал оплеух дожидавшимся слугам, с трудом взгромоздился на коня и с довольной рожей отправился домой. Толпа родственников, славя Бога и распевая песни, двинулась следом.

– Ну, что скажет наш детектор лжи?

– Врун он, батюшка, – твердо объявила Яга. – Да и трус в придачу. Ты бы проверил еще разок, чего он там наплел.

– Это я и сам мог сообразить. Есть в его болтовне пара несостыковочек… Я-то, признаться, думал, что ты, старая, мне сразу на вора укажешь.

– Так я тебе и указую – вор он! – подтвердила бабка. – Хоть мою голову на плаху клади, а таскал он золотишко из казны. Вот только он ли сундук уволок – о том не ведаю…

– Значит, будем проверять остальных. Казначей у нас за что отвечает?

– Как? А деньги принять, посчитать, разделить, кому в долг, кому на дело, какие налоги где, кто принес, сколько – все казне прибыток.

– Понял. Говоря проще – бухгалтер-экономист, – пометил я. – Ну, с распределением бюджета мы сейчас возиться не будем, это уже финансовой инспекции ближе. Мы его потрясем на предмет банальной кражи. Да, а дьяк-то наш, он что в хранилище делает?

– Пишет, – пояснила Яга, чуть удивляясь моей бестолковости. – Как же можно без дьяка-то? Боярин ли, казначей, а то и сам государь в казну зайти захочет, так дьяк с бумагой да чернилами тут и есть. Записать чего, оприходовать, опись составить, посчитать, жалованье царевым слугам выдавать, да мало ли… Вот Филимон там и трется.

– Уловил. Ну что ж, подруга дней моих суровых, давай следующего.

– Уже бегу, касатик. Сей же час поставлю перед очи твои ясные.

Хорошая у меня бабка, правда?

Тюря оказался человеком скрытным, размытым. На первый взгляд даже не разберешь, сколько ему лет. Кафтан простой, из хорошего сукна, но не новый. Сам лыс, бороденка куцая. Руки мне его не понравились – беспокойные… Пальцы, как белесые черви, так и возятся, ни на минуту не прекращая движения. Когда он вошел и без приглашения сел напротив меня, я нарочито пристально стал рассматривать его лицо, но так и не смог поймать прямого взгляда мутных серых глаз.

– Имя, фамилия, отчество?

– Тюря… и батюшка мой Тюрей был, и дед, стало быть… Казначей я здешний, не помните? А я вот вас, Никита Иванович, не впервой вижу. Вы, видимо, при дворе-то гость нечастый.

– Допустим.

– Ну, вот я и гляжу, чем же мне лицо ваше знакомо… Вы, случаем, деньги в казну на сохранение под проценты не сдавали?

– Очень интересно… – От неожиданности я даже перестал записывать. Этот тип откровенно пытался всучить мне взятку!

– Вот ведь что я говорил! – обрадовался мой собеседник, обтирая лысину засаленным рукавом. – Только вы тогда спешили очень и роспись в книге оставить запамятовали. Ну, да дело молодое, с кем не бывает… Сколь денег-то в том кошельке было?

– Не помню, – поднапрягся я, едва удерживаясь от жгучего желания кликнуть стрельцов. – Но уверен, что сдавал я не кошелек, а сундучок.

– Точно! Именно так, батюшка… Полнехонький сундучок серебра.

– Золота!

– Смилуйся, отец родной, – аж покраснел от моей наглости взяточник.

– И за три года шестьдесят процентов прибыли!

– Да побойся Бога, сыскной воевода! – подпрыгнув, взвыл казначей. – У нас в Лукошкине отродясь таких процентов не было. И служишь ты у царя не три года, а без малого два месяца. Откуль я тебе такие деньжищи-то возьму?!

– А ну сесть! И не орать на представителя власти! – рявкнул я, хлопая ладонью по столу. Тюря вздрогнул и заткнулся.

– Все! Хватит провокационной болтовни. Отвечайте на поставленные вопросы коротко и по существу. Когда и от кого вы узнали о краже в хранилище?

– Дык… как не узнать?! Еще ночью стрельцы с постели подняли. Ну, я как есть, в исподнем да босой, – бегом в царский терем, спустился в подвалы, а дверь-то и открыта. Уж я этих охранничков и по шеям, и в рыло, а они одно – знать ничего не знаем! Я заглянул, осмотрел, где что, глядь-поглядь, а сундучка дубового с тремястами червонцами-то и не видать. Как сквозь сырую землю провалился, проклятущий…

– Ваши действия?

– Какие действия?! А… что делал-то? Ну, знамое дело, перво-наперво двери закрыл и стражам наказал смотреть в оба! Потом уж к батюшке царю пошел с повинной. А его ведь спозаранку и не разбудишь, разгневаться может государь… Пошлет спросонья на плаху, а уж потом, к обеду, одумается. Вот он когда встал, умылся, так я пред его ясные очи и доложился. И то рисковал, надо бы опосля чаю…

– Понял, записал. Кого подозреваете?

– Ты помяни мое слово, участковый, – без нечистой силы не обошлось! – заговорщицким шепотом поведал казначей.

– И что вы этим хотите сказать?

– Закрыл бы ты это дело… Гиблое оно. Раз уж тут нечистым духом пахнет, то человеку вовек не распутаться. Только людей зазря потревожишь да голову буйную под топор сунешь. А ежели на бесов свалить, то государь в обиде не будет, сам понимаешь…

– Понимаю, даже слишком хорошо понимаю… На сегодня вы свободны, гражданин.

– Могу идти?

– Можете. Но на будущее попрошу запомнить – я мзду не беру, мне за державу обидно, – очень кстати ввернул я крылатую фразу из популярного кинофильма.

Тюря встал, поклонился и рванул к выходу так резво, что едва не вписался в косяк.

– Дверь левее…

– Спасибо, батюшка воевода!

– И этот вор, – четко определила бабка, когда казначей вышел вон.

– Это любому дураку ясно. А вот что он в конце насчет колдовства плел? В этом есть какое-нибудь рациональное зерно?

– Ох, Никитушка, говорил бы ты со мной по-русски, я ведь старая уже, иноземных слов не разумею. А вот коли колдовства касаемо, так, думаю, было оно! Нешто без колдовства четверым стрельцам глаза отведешь, чугунные двери откроешь да сундук с золотом вынесешь?

– Эх, бабуля… В мировой практике преступности и не такое бывало. Но будь по-твоему, рассмотрим все версии. Если принять за исходную рассказ казначея, то следует предположить, что кто-то, прикрываясь волшебством…

– Шапкой-невидимкой, заячьей травой, зельем колдовским, кольцом-поворотнем… – пустилась перечислять Яга.

– …прошел мимо стрельцов, отворил двери, взял сундук с деньгами и был таков. Когда охрана пришла в себя и обнаружила кражу, то двое побежали за казначеем, а двое остались на посту, так?

– Вестимо, так… а чего ж тут не так, батюшка?

– Я осматривал замки. Они были открыты ключами. Не фомкой, не отмычками, не другим инструментом, а именно ключами. Царь Горох носит их при себе. Но вот они на два дня пропали. Вчера нашлись под кроватью. Значит, за это время преступник не только сделал себе дубликаты, но и основательно проверил их в деле. Кто же он? Боярин Мышкин отвечает за охрану, поэтому в самом хранилище ему делать нечего. Он может зайти туда либо с царем, либо с казначеем. А вот казначей по мере надобности одалживает ключи у государя и, следовательно, имеет возможность пошарить в казне в одиночку.

– Ну так вот он, поди, и вор! – поддержала моя хозяйка.

Старушки все считают себя очень умными, потому так скоропалительны в решениях.

– Хорошо бы, но… Если он имел возможность брать ключи почти в любое время, то зачем бы крал их на два дня? Ведь чтобы сделать дубликат, достаточно отпечатать ключ в воске. По оттиску любой кузнец изготовит вам такой же за полчаса.

– И то верно…

– Вот именно, – призадумался я. – А тут еще этот перстень с хризопразом не идет из головы. Камень-то не самый дорогой. Зачем вор стащил перстень?

– Да кто ж их, жуликов, разберет?! Может, глянулся кому, может, ничего поценнее не было, а может, и попросту руки чесались. Вот и спер что ближе лежало.

– Медики утверждают, что есть такая болезнь – клептомания, когда человек чувствует неодолимую тягу к воровству. Многие уголовники даже косят под это дело, но судебно-медицинская экспертиза щелкает их как орешки. Однако мне кажется, что в нашем конкретном случае мы должны искать нормального, психически здорового вора. Так, значит, кто у нас там остался? Дьяк Филимон. Ну-ка, ну-ка, ну-ка…

– Ты что ж это творишь, охальник? Ты кого же это к себе в отделение тащишь?! – надрывался думный дьяк, размахивая перед моим носом длинным узловатым пальцем. – Я ить не посмотрю, что ты при исполнении… Я-то царю всю правду доложу про твое самоуправство! Ты вон воров беги лови. Нет такого закону, чтоб всех честных людей через весь город силком за шиворот волочь. Нет у тебя таких прав, участковый… Накося выкуси!

– Ну надо же, – искренне удивился я, как только скандалист окончательно выдохся, – шумит, как мелкий спекулянт при взятии с поличным. Может, еще будем требовать один телефонный звонок адвокату?

– А чего? И будем! – все еще возмущался дьяк, не понявший ни слова, но уловивший суть.

– Сядьте, гражданин. Пока вас никто ни в чем не обвиняет. Вызвали как возможного свидетеля по делу об ограблении государевой казны. Да сядете вы, наконец?!

– Насижусь еще… твоими молитвами… в остроге либо в порубе!

– Невиновных не сажают.

– Это ты кому другому расскажи…

– Что? – приподнялся я. – Может, ты хочешь сказать, что царь наш батюшка без вины народец лихой по острогам гноит? Может, тебе политика государственная не нравится? Может, для тебя и царь плохой, а?

– А… у… умн… – начал было думный дьяк, но потерял мысль и сдался: – Царь – хороший!

– Ну, вот то-то же! А теперь успокойтесь и отвечайте на вопросы. Имя, фамилия, отчество?

– Зовут меня Филя. Филимон то есть. Отца Митрофаном Груздем звали, прозвище такое. Коренные мы, не из приблудных. Сколь родню свою помню, все в столице жили.

– Назвался Груздем – полезай в Лукошко, – скаламбурил я и продолжил записи. – Что можете рассказать по данному делу?

– Ничего я тебе не скажу, поскольку басурманин ты и есть!

– А вы знаете, что бывает за отказ сотрудничать с органами?

– Ну какого рожна тебе от меня надо?! – снова завелся дьяк. – Не ведаю я, кто те деньги из казны стащил. Не ведаю!

– А ключи из подвалов кто у царя уволок?

– Не ведаю. Только нашли их вчерась, под кроватью у государя-батюшки.

– Ошибочка вышла – не на то место ключи бросили. Царь Горох с ключами спать не ложится, он их на гвоздике вешает у двери. С чего бы им под кроватью найтись?

– Не ведаю.

– Хорошо, а перстень где?

– Вот ведь прилип, как банный лист к заднему месту! Уж сколь твержу тебе, недалекому, – не ве-да-ю-ю!

– Ладно, гражданин Груздев Филимон Митрофанович… – Я угрожающе привстал и, уперевшись обеими руками в стол, тихо, но твердо пояснил: – К завтрашнему утру приготовишь список лиц, в течение последней недели посещавших хранилище, записи разговоров, там записанных, и сумм, там полученных. А сегодня дашь подписку о невыезде. Из города ни ногой!

– А ежели… к бабушке в деревню? – робко заикнулся думный дьяк.

– Только попробуй… Я тебе такую кузькину мать покажу! Ты у меня до старости на нарах баланду хлебать будешь!!! Пошел вон!

– Могу, значит, идтить?

– Конечно, можете, гражданин, – немного остыл я. – Но если вас вызовут еще раз, то постарайтесь впредь быть более лояльным к представителям органов охраны правопорядка.

– Вот те крест, батюшка участковый…

Но когда этот кадр выкатился за ворота, то на всю улицу раздался его дребезжащий голос:

– Тоже мне, важная птица! Да я ему прямо в лицо все сказал… Так правду-матку и резал! Участковый… Знаем мы таких липовых участковых! Ужо найдется и на тебя управа. Дай срок.

– Никитушка-а… замаялся поди, милок? – неслышно подкатилась баба Яга. – Давай я самоварчик поставлю. Сейчас чайку с шиповничком да мятой выпьешь, и полегчает.

Я молча кивнул. За год работы в отделении подобные допросы не были большой редкостью, но должен признать, выматывает это страшно. Ну а здесь вдвойне. Я же один – и за дежурного, и за следователя, и за оперуполномоченного. Что ни случись – все сюда бегут. Первое время больше по глупостям разным тревожили. Курица у кого пропала, валенок потерялся, муж из кабака пьяным пришел – все ко мне. Думали, я вроде знахаря, гляжу на воду и сразу вижу, где что лежит. Сто раз объяснял; когда дошло, пореже беспокоить стали. К особо пьющим мужикам пришлось на дом ходить с профилактическими беседами. Первое время помогало, а потом опять за свое. В принципе работа как работа. Ничем не лучше и не хуже моей службы в Москве. Жалованье пока платится регулярно, причем только за то, что я вообще здесь сижу. А так каждое дело оплачивается отдельно. Что-то вроде частного детектива. Несколько мелких краж так раскрыли, двух мошенников на базаре разоблачили, ну и еще что-то не слишком крупное… Дело хлопотное, зато конкуренции никакой, один я на все Лукошкино. Да и на все царство-государство один. Султан Тьмутараканский, как через послов своих узнал, что наш Горох себе отделение милиции завел, тоже такое задумал. Но не вышло у них ничего. Специалистов нет и взять негде, а те стражнички, кого на эту должность посадили, только взятки брать и могли. Так что погорели на корню.

А я и сам тут человек случайный. Оно ведь как все началось… Нас в какую-то деревеньку под Переделкино отвезли на плановые учения. Фикция, конечно, но начальству виднее. Так дернул же меня черт в одну избушку заглянуть! Что-то там мелькало у входа… То ли свинья полосатая, то ли собака с пятачком, то ли вообще коза, но тогда хвост у нее слишком длинный и вроде как с кисточкой. Я капитану говорю, дескать, не могу терпеть, «мокрое дело», сбегаю за избушку и назад. Получил добро, а сам схитрил, в дверь зашел. Внутри обычный разгром, паутина, грязь, мусор, наверняка бомжи не раз ночевали. Вот только крышка погреба скрипнула… Ну интересно же!

Полез, дурак… Погреб как погреб. Стены сырые, не видать никого. А в этот момент какая-то зараза крышку и захлопнула! Темно! Страшно! Да и злость в придачу… Это кто ж у нас в стране с младшим лейтенантом милиции такие шутки шутит? Поорал, постучал, слышу, идет кто-то… Открывается крышка, и на меня смотрит Яга. Ну, я тогда с ней еще знаком не был. Выхожу, извините, гражданочка, спасибо за помощь и все такое, глядь, а изба-то не та! Все чистенькое, вылизанное, везде дорожки полосатые лежат, кот здоровенный мурлычет. Я к окошку – мать честная! А там город, как на картинках в учебнике по истории. Меня аж пошатнуло… Спасибо бабке – чаем отпоила, выслушала, в психушку не сдала, а взяла меня под ручку и отвела прямиком к царю.

– Никитушка, что ж ты задумался, сокол ясный? Что ж ты буйну голову повесил? Вон и самовар поспел, давай-ка поужинаем, поговорим, может, я тебе чего и присоветую.

– Спасибо, бабушка Яга. Там у нас Митяй-то еще не приходил?

– Нет, касатик. Да ведь ты ж его вроде сам куда по делам отправил?

– Отправил я его на базар за покупками, а потом велел идти в кабак, смешаться с народом и послушать… Может, что путное и принесет.

– Принесет он, как же… – хмыкнула бабка. – Его бы из кабака кто принес. Ну, с базара-то он заезжал, вон две корзины в сенях товаром да съестным битком набиты. Видать, заскочил, пока мы допрос вели. А сам-то раньше ночи и не покажется. Уж ежели Митька до кабака дорвался – на своих ногах его не жди!

– Он слово давал.

– И десять даст. У каждого мужика своя слабость есть: кто на деньги падкий, кто на баб, а ему лишь бы до чарки дотянуться, а там хоть трава не расти.

– Леший с ним, – поморщился я, – придет, разберусь. Что у нас там на ужин?

После чая мы с Ягой уселись друг напротив друга и по обоюдному согласию решили, что дьяк Филимон тоже вор.

– А кто ж сейчас не вор? Уж коли они все трое при казне обретались, то у всех рыльце в пушку. В пыточную их надо, заплечных дел мастера быстро выбьют, кто сундук-то стащил.

– Это верно… Побоями из человека любые признания выдавить можно. Но я не понимаю, зачем?

– Как зачем? Чтоб деньги возвернуть!

– Я не об этом. Зачем их вообще красть?

– Никитушка, – прищурилась Баба Яга, – а ты у меня не заболел часом? Как это – зачем красть? Ты что ж, не знаешь, зачем воры крадут?!

– Знаю, но я о другом. Положим, что боярин Мышкин, заведуя охраной, может иной раз заскочить в хранилище и тайком от дьяка или казначея сунуть в карман горсть монет. Казначей вполне может запутать всю систему налогообложения, выписать жалованье на фиктивных лиц, подчистить бухгалтерию, добавить лишний нолик, округлить, утрясти – и тоже иметь свой стабильный доход. Дьяк, возясь со всеми бумагами, вполне способен «потерять» ведомость, не сообщить об увольнении со службы, задержать общее жалованье стрельцов на недельку-другую, дав на это время деньги ростовщику, элементарно обсчитать – и будет хорошо жить на проценты. А вполне возможно, что эти трое попросту объединились и крутят свою мафию, покрывая друг друга.

– Ох ты ж, страсти-то какие… – всплеснула руками бабка. – Да ведь их, разбойников бессовестных, всех надо сей же час в острог посадить!

– Увы… все мои логические выкладки – пока только теории. У нас нет фактов, значит, нет доказательств. Для того чтобы выдвинуть обвинения, нужна более детальная проверка всего дела. Тут и ОБХСС работы на три месяца, а царь дал всего неделю. Проблема не в том, что они воры, а в том, что никому из них не выгодно было брать сундук.

– Как так?

– Эх, бабуля… работа милиции в том и заключена, чтобы понять психологию преступника, – снисходительно пояснил я. – Вот мы, например, сейчас доказали: у каждого из трех подозреваемых есть своя кормушка. Но, украв сундук, любой из них сразу перекрывает все! Дело передают нашему управлению, начинаются допросы, слежки, репрессии, усиленная охрана – кому это выгодно? Нашим «тихим» воришкам? Нет… они за годы безупречной службы небось уже по три таких сундучка наворовать успели.

– Ну и умен же ты, батюшка, – восхищенно покачала головой Яга. – Прямо как по книжке читаешь. Да только, прости меня, старую, так мне и невдомек, зачем же они сундук-то сперли? Раз уж через него всю их… эту… мафию?… вскрыть могут, так ведь им же первое дело, чтоб все было тихо и гладко… А тут казначей бежит к царю, царь гонит дьяка за тобой, ты боярина к ответу волочешь… Где ж выгода?

– Значит, не все так просто, как кажется на первый взгляд… И потом этот перстень…

– Дался он тебе, касатик! Ему и цена-то в базарный день три золотые монеты. Похищено-то в сто раз больше!

– Вот именно… Именно это меня и беспоко…

– Эй! Кто дома есть? Принимай вашего парня! – раздался пьяный голос, сопровождаемый стуком в ворота.

Я вышел на улицу, охающая бабка увязалась следом. Двое изрядно поддатых мужиков держали под мышки моего «шпиона». Митька же был, попросту говоря, ни-ка-кой! С огромным трудом мы затащили его в сени и бросили там прямо на полу, как тряпичную куклу. Один лишь раз он на мгновение открыл глаза, вперился в меня насквозь пьяным взглядом, узнал и счастливым голосом оповестил:

– Ба-а-тюшка вы-е-в-да! Все узна-л… Тс-с-с!

После чего вновь рухнул затылком об пол, безмятежнейше захрапев. Придется отложить его доклад до завтрашнего утра. Пьяные дружки моего напарника попытались было выторговать себе еще на кружечку в благодарность за доставку, но бабка одной улыбкой выпроводила их за дверь. Я, признаться, к ее оскалу тоже до сих пор не привык, но хоть уже не шарахаюсь… Баба Яга не красавица, это общеизвестно, но ее зубы способны бросить в дрожь самого отважного стоматолога. Острые, кривые, желтые, особенно один клык, выползающий из-под нижней губы слева. В общем, пропойцы слиняли, быстро трезвея и лихорадочно крестясь.

Это дело о похищенном сундуке было первым серьезным расследованием, порученным мне Горохом. От него зависела не только моя личная судьба, но и перспектива становления органов правопорядка по всей стране. До меня все функции милиции выполнялись специальными отрядами стрельцов. Они следили за порядком на базарах и улицах, пресекали драки и хулиганства, ловили воров и наказывали виновных. Но ни одного серьезного специалиста непосредственно в области раскрытия преступлений в Лукошкине не было. Убийц искали годами, в случае кражи уповали на помощь знахарей и колдунов, а мошенников, карманников или обычных дебоширов попросту стыдили. Естественно, положительного результата добивались крайне редко. Вы, наверно удивитесь, почему я все только о работе да о работе? Клишированный образ туповатого милиционера, вечно затянутого в форму и не имеющего в голове ничего, кроме пунктов устава… На самом деле я еще в детстве бредил приключениями гениальных детективов: Шерлока Холмса, отца Брауна, Эркюля Пуаро и прочих. Поэтому мой приход на работу в органы не был случайным. Я окончил школу милиции, поступил на заочное в Саратовский юридический и надеялся, совмещая практику и учебу, со временем стать серьезным следователем. Но все вышло так, как вышло…

Где-то далеко, в том мире, у меня остались родители, родственники, друзья, любимая девушка. Если я не буду сознательно и беспощадно загружать себя работой, то, наверно, сойду с ума от тоски и безысходности. Я не могу вернуться назад. Двадцать раз лазил в этот дурацкий подвал, но, вылезая, вновь и вновь оказывался в том же тереме у Яги. Я спрашивал, но она ничего не знает о перемещениях во времени и не может вернуть меня назад. Выхода нет… Надо как-то жить. Меня приняли, поселили, поставили на хорошее жалованье, в общем, отнеслись как к человеку. Я тоже постараюсь сделать для них все, что могу.

– Никитушка! – отвлекла меня Баба Яга, встревоженно поводя длинным носом. – Али я слаба на запахи стала? Али насморк вконец одолел проклятый? Ты не чуешь, будто бы горелым пахнет?

– Ну да, – принюхался я, – есть что-то такое. Может, в печке каша подгорает?

– Так ведь нет там ничего… Да и тянет не оттуда, а с улицы, через окно. Дым-то сухой, древесный. Ты уж глянь, касатик, не пожар ли у кого?

Я неторопливо встал и выглянул в окно.

– Ну как?

– Пожар, – осевшим голосом подтвердил я. – Это мы горим…

Во двор Яга, на что уж старая, а вылетела вперед меня. Полыхала конюшня: огонь захватил весь левый угол и быстро полз по соломенной крыше. Я бросился к дверям, отодвинул засов и начал выводить перепуганных лошадей. Бабка переливчатыми воплями сзывала на помощь соседей. Они откликнулись так быстро и дружно, как никогда бы в моем мире. Но здесь, кроме иных нравов и отношений, действовали еще и чисто практические принципы взаимовыручки. Если огонь успеет перекинуться на соседние дома, то запросто выгорит весь квартал. Когда я вылетел из конюшни, вися на недоуздке нашей рябой кобылы, народ уже вовсю носился с ведрами и баграми. Баба Яга раздавала четкие указания, командуя людьми с завидным боевым опытом. А потом кто-то закричал:

– Люди добрые! Да вот же он… Хватай злодея!

Я развернулся. У задней стены нашего терема скрючилась черная фигура, высекающая искры из кресала. Я оказался ближе всех, и когда обнаруженный поджигатель собрался бежать, то сделать это он мог только через мой труп. В каковое состояние он и попытался меня привести…

– Гражданин, вы задержаны за попытку… – больше я ничего не успел сказать, в руках преступника мелькнул узкий засапожный нож.

После долгих лет изнурительных тренировок в спортзале тело автоматически отреагировало гораздо быстрее, чем я сам осознал, что происходит. Его рука попала в мой захват, и через мгновение негодяй уже летел в одну сторону, а его нож в другую. Подоспевший народ кучей бросился на злодея, ногами вымещая на нем всю ярость потенциальных погорельцев. Когда мне удалось отбить у мужиков жертву, было уже поздно…

Час спустя над подгоревшей конюшней вился слабенький дымок. Люди разошлись по домам. Мы с бабкой сидели на крылечке оба усталые, злые, перепачканные сажей и в самом паршивом расположении духа.

– А ведь это из-за тебя, милый друг, нам на двор красного петуха пустили!

– Из-за меня… Кого-то я крупно напугал сегодня. Интересно только, кто из троих мог на такое решиться?

– А мне без разницы! – вспыхнула сердитая домохозяйка. – Завтра же пойду к царю жаловаться. Следствие следствием, но ежели мне по каждому делу будут терем палить, так пущай себе новый дом для отделения ищет. Его, видишь ли, грабят, а мне крышу жгут?! Не пойдет, воевода-батюшка! Ты уж или отыщи супостатов, или съезжай с моего двора в царские хоромы. Пущай лучше его поджигают!

– Ладно… если что-то подобное вдруг повторится, конечно, пункт отделения милиции придется перенести.

– Никита! Чтоб завтра же заарестовал всех троих!

– Да зачем же всех? Надо найти настоящего виновника, – попытался объяснить я. – Если бы мужички с дури своей исполнителя не потоптали, так мы бы сейчас уже знали имя заказчика.

– Если бы да кабы да во рту росли грибы, так и это б был не рот, был бы целый огород! – раздраженно передразнила бабка. – А ну показывай, где он, труп-то?

– Вон, к воротам отнесли. Я за стрельцами послал, пусть заберут в холодную, а утром разберемся на свежую голову.

– До утра еще глаза вытаращишь! – обрезала Яга. – Пойдем посмотрим.

Мы подошли к изувеченному телу поджигателя. Я перевернул его на спину и поднес свечу.

– Ух ты ж! Басурман!

– Татарин? – уточнил я, осматривая безжизненное смуглое лицо, плоский нос, узкие щелочки закрытых глаз и… подпиленные под углом зубы!

– Все они басурмане. А этот не татарин, а шамахан. Шамаханцы завсегда были разбойниками каких свет не видывал. Они и мясо человечье едят! Ну, участковый, уж ежели кто денег не пожалел, чтоб шамахана нанять, то, стало быть, здорово мы их прищучили…

– Похоже на то…

Какая-то неосознанная мысль билась у меня в голове. Вроде бы тяну за ниточку, но боюсь порвать. Мы вызвали на допрос троих физических лиц, имеющих допуск к казне. Последний ушел перед самым ужином. Я убедил себя, что кража как таковая наносила ущерб всем троим и никто из них не имел ни малейшей выгоды от кражи сундучка. Но уже через четыре-пять часов наш терем пытаются поджечь! Я точно знаю, что среди иностранных подворий и торговых рядов в Лукошкине шамаханцы мне не встречались. Если это действительно бандит по найму, то откуда же его взяли за столь короткий срок? Оставалось предположить, что в самой столице у кого-то тайно скрывался разбойник-шамахан, и его выпустили на дело при первой же надобности.

Но… воровать из казны тихо и понемногу или иметь под рукой собственного уголовника – есть разница? Куда-то не туда меня уводит это простецкое дело об исчезнувшем сундучке…

– Дьяк живет один. Изба у него небольшая. Если б кто у него и прятался, так соседи бы все одно знали, – вслух рассуждала Баба Яга, параллельно подтверждая теорию моих умозаключений. – У казначея дом большой, там и не одного супостата спрятать можно, а только Тюря привык всего деньгами добиваться. Вот и тебе взятку сулил… Зачем ему кровавого злодея при себе держать?

– Боярин Мышкин, – в один голос определили мы.

Наиболее реальная кандидатура, должен признать. Двор у него на сорок душ. Хозяйский терем, дворовые постройки, сараи, овины, конюшни, бани, избы для прислуги, да мало ли еще чего… Там хоть штаб террористической организации размести, никто не узнает. Забор высокий, собаки злые, охранники суровые, и все с дубьем.

– Завтра иду к царю.

– Да уж сегодня, – поправила Яга.

– Значит, сегодня. Пусть выдает ордер на обыск в тереме боярина. Пора переходить к более решительным мерам.

– Меня возьми.

– Зачем?

– Ты, касатик, молод еще. А я своим носом по уголкам да подвалам поразнюхаю – поищу следы колдовской силы. У меня на это глаз наметанный…

– Опять вы за свое? – улыбнулся я. – Сдается мне, все будет не так сказочно, уголовщина – она уголовщина и есть. А вам везде черти мерещатся…

– Чего ж им мерещиться? – в свою очередь хмыкнула Баба Яга и палкой сдвинула с головы трупа драный колпак.

На макушке мертвеца чернели два острых рога! На меня резко напала икота.

– А ты, батюшка, думал, шамаханцы-то – они кто?

– Да… наворошил ты дел… – покачал головой царь Горох, когда наутро я явился к нему с докладом. – Мышкины – они род боярский, древний, особливо худых дел за ними не водилось. Ну а мелких-то грехов у каждого полон короб за плечами. Ладно, дам тебе мою царскую бумагу на обыск. Ищи! Ежели что найдешь – наперед мне доложи, а сам суд не верши. Мягок ты больно… Ты уж лови воров государевых, а судить да рядить я их сам буду.

– Мне нужен допуск к отчетам финансирования, прихода и выплат всех средств, идущих через казначея Тюрю, – напомнил я.

– И на это добро даю. Всех проверяй, да поторапливайся. Раз уж враг таинственный на поджог решился, шамахана нанял, с ножом к тебе подпустил, значит, в нужной стороне ищешь, участковый.

– Бумаги дьяка Филимона тоже требуют основательного анализа.

– Филькина грамота?! И он туда же? А, ладно… – махнул рукой царь, – давай и его до кучи. Проверять так проверять! Чеши всех подряд, авось какую блоху и уцепишь. То, что по мелочи воруют, я и сам знаю. Все воруют… Быть при казне да не украсть?! Но ведь не сундучками, не по триста монет зараз! Возьми десятника со стрельцами и в путь. Бумагу с печатью Парамон даст. У твоего управления милиции велю сегодня же охрану поставить, чтоб разные басурмане препятствия следствию не чинили. Да и ты сам почто безоружный ходишь?

– Милиционер есть представитель законности и правопорядка. Его и без оружия уважать должны.

– Ох, смотри, Никита Иваныч… Народец у нас разный. Нацепил бы хоть сабельку от греха подальше.

– Я подумаю, государь. Разрешите идти?

– С Богом, – кивнул Горох, и я отправился вниз, в канцелярию, к главному писарю дьяку Парамону.

Он быстренько оформил все нужные документы и понесся к царю заверять их печатями и подписью. Я в это время вышел во двор к ожидающей меня Яге. Что можно было сказать насчет моего оружия? Саблей я сроду не махал, фехтованию в школе милиции не обучают. Табельное оружие, типа пистолета ТТ или Дегтярева, нам в тот памятный день не выдавали. У меня не было с собой даже пары наручников и резиновой дубинки, только типовая планшетка на ремешке.

Таскать за собой, на манер стрельцов, тяжеленную доморощенную гаубицу с фитильным затвором и заряжающуюся по пятнадцать минут с дула… Увольте! Я уж лучше похожу так… Разгуливать по Лукошкину с бердышом на плече или рогатиной под мышкой тоже представлялось весьма проблематичным. Потом придумаю что-нибудь…

– Как там царь-то? Не шибко гневался?

– Нет, бабуля. Насчет мелких краж в казне он проявляет прямо-таки философское снисхождение. «Мы все воруем понемногу чего-нибудь и где-нибудь», – несколько перефразируя классика, пояснил я. – Разрешение на обыск выписал, так что теперь дело за малым…

– Батюшка сыскной воевода! – подбежал ко мне перепуганный стрелец. – Царь-государь тебя в покои срочно требует!

– Да что случилось-то?

Мы прибыли к тюринскому особняку через полчаса. Вой стоял на всю улицу! Когда мы входили во двор, бабы голосили так, что на месте покойника лично я предпочел бы воскреснуть. Барабанные перепонки буквально не выдерживали. А тут еще толстая тетка с насурьмленными бровями и распухшим от слез носом бросилась на меня с кулаками:

– Это все из-за тебя, ирод ты участковый! Осрамил, опозорил мужа моего перед всем народом. Вот он, кровиночка, сраму-то и не снес… Накинул петелечку на бревнышко, сунул в нее бедную головушку да и отдал Богу душеньку-у-у-у! За что? За что так честных людей изводишь, басурман?! Что он тебе сделал, аспиду?! Детишек сиротами оставил, меня вдовой безутешной обратил, дом без хозяина бросил, службу важную, государеву, – без верного слуги на разор обрек… Ох, отольются тебе наши слезыньки, сыскной воевода!

– Уймись, дура! – неожиданно грозно рявкнула Яга. – На Никиту Иваныча самого вчерась ночью убивца с ножом напускали, а мой терем огнем жгли. Участковый у нас человек справедливый да совестливый. Ежели нет на твоем мужике никакой вины, так он царю и доложит. А уж государь наш добрый сироток в беде не оставит… Дети за отца не ответчики. А сейчас не голоси, не мешай следствию!

Вдова поперхнулась и безропотно позволила дворовым девкам увести себя в терем. Я дал стрельцам приказ деликатно и без оскорблений осмотреть в доме все.

– Ищите небольшой дубовый сундучок, обитый по углам и на крышке железными узорами. Заодно перетряхните женские украшения – нужен перстень золотой с хризопразом, большой, на мужской палец, камень зеленовато-желтый, овальной формы, придерживается коваными дубовыми листочками. Обо всех обнаруженных тайниках, подвалах или кладах докладывать немедленно. Я буду в конюшне.

Десятник кивнул и отрядил людей на поиски. Мы с Ягой и двумя дворовыми мужиками отправились к месту трагедии. Труп из петли, естественно, был вынут сразу, как только конюх поутру раскрыл двери. Тело казначея Тюри лежало в доме на столе, но сейчас меня волновало только место самоубийства.

– Вот туточки на балке он и висел…

Тюря выбрал для разрешения споров с жизнью одну из потолочных балок прямо перед входом. С нее свисали вожжи, на которых удавился казначей. Конец вожжей был обрезан, по-видимому во время снятия тела. Я подошел, подпрыгнул, с трудом задев пальцами обрезки вожжей.

– Мужики, а кто обнаружил тело?

– Конюх, батюшка воевода, – поклонились оба.

– Это я знаю. Где он сейчас? Быстро доставить его ко мне.

Когда они ушли, Яга, уважительно цокая языком, указала взглядом на балку:

– А ить ты прав, Никитушка… Казначей-то наш тебе и до плеча не доставал, как же он на такую высоту петлю себе ладил?

– Это как раз вполне объяснимо. – Задумчиво поправив фуражку, я поделился с бабулькой своими соображениями: – Вот лестница в углу, на ней полуподсохшие отпечатки навоза. Если ее приставить к балке, то легко и вожжи затянуть.

– А что ж тогда не так, касатик?

– А это мы сейчас выясним у конюха. Вот его ведут…

– Здравия желаем, батюшка сыскной воевода, – поклонился худющий старик с нечесаной бородой. – Федор я, из бывших стрельцов, а ныне конюх здешний.

Я раскрыл планшетку и приготовился к записи…

– Теперь самое главное. Значит, вы открыли двери?…

– Да, петухи уже пропели. Я на зорьке лошадок водицей пою, так и пошел к конюшне. Дверь открыл, глядь… Висит, сердечный!

– Так, а что, конюшня на ночь не запирается?

– Нет, батюшка. Вот только засов малый, но ить он отворен был!

– Еще бы нет! Получается, что гражданин Тюря пришел сюда ночью, отворил засов, приставил лестницу, наладил петлю, убрал лестницу на место и…

– Повесился, – скорбно перекрестился дед Федор.

– Он высоко висел? – как бы между прочим уточнил я.

– Высоко! – кивнул конюх. – Я-то только ноги и достал. Пришлось бежать, Гришку да Пашку звать, они парни молодые. Один другому на плечи влез, ножиком по ремню полоснули, так и сняли.

– А во что хозяин был обут?

– Да ни во что, босой он был.

– «Босой» – так и запишем. Спасибо, все свободны. Хотя нет… Еще один вопросик. Вот лошади вас, они в стойлах все привязаны?

– Все, батюшка. Я свою службу знаю. Как вечером заведу, выскребу, вычищу, хвост да гриву расчешу, так в стойло и ставлю. А уздой каждую за гвоздик цепляю. Мало ли какая ночью из стойла выйти решит? Других перебаламутит. Так что уж все привязанные, не сомневайтесь.

Захлопнув планшетку, я поманил Ягу. В дом покойного мы вошли в глубоком молчании.

Каждый думал о своем, но ни для меня, ни для нее уже не являлся загадкой факт скоропалительного самоубийства казначея. Мы столкнулись с грязным и подлым убийством.

– Надо осмотреть тело.

– Надо, Никитушка, надо… Зачем же его убили-то?

– Чтобы мы прекратили следствие. Я почти уверен, что сундучок с деньгами найдут где-нибудь здесь.

– Ох и темное это дело, – вздохнула бабка.

– Да уж, светлей не становится… Хотя круг подозреваемых сузился на одного человека.

Нас сопроводили в небольшую комнатку, где на широком столе лежало накрытое простыней тело «самоубийцы». Я по долгу службы не раз сталкивался с мертвецами, но все равно не могу привыкнуть к виду насильственной смерти. Меня сразу мутит и начинает кружиться голова, хотя я и могу взять себя в руки, не обращая на это внимания.

Баба Яга без малейшего смущения откинула ткань и принялась внимательно изучать усопшего.

– Удушили его сначала шнурком, а уж потом в петлю сунули, – профессиональным тоном судмедэксперта выдала она. – Как тело провисло, то след от шнурка ремнем перекрыло, да не везде. Но это ж какую силищу надо иметь, чтоб такого крепкого мужика мертвым на высоту тащить да в петлю совать?

– Посмотрите еще и ноги, – попросил я.

– Ноги? Чистые они: ни синяков, ни грязи.

– Так я и думал… Ну вот и все. Больше нам здесь делать нечего. Надо забирать стрельцов и возвращаться к царю.

Мы вышли во двор. Так и есть! У ног десятника стоял симпатичный дубовый сундучок, из-за которого и поднялся весь шум-гам.

– Ребята в подвале нашли, в уголке стоял.

– Был чем-то прикрыт или стоял на виду? – уточнил я.

– Да вроде на виду… – пожали плечами стрельцы. – Мы как в подвал спустились, так сразу и увидали.

– Угу… ясненько. А насчет перстня как?

– Перстня нет. Уж не обессудь, участковый. Все перетрясли – золотого кольца с зеленым камушком ни у кого не было. Наверно, получше спрятали… Ты уж прикажи вдовицу в пыточную сдать, так она живо про перстенек царский запоет! – дружески предложил десятник.

– Это лишнее, – сухо обрезал я. – Извинитесь перед женщиной за причиненные неудобства и шагом марш за мной к царю.

– Слушаемся, воевода-батюшка!

Всю дорогу в голову лезли самые разные мысли. Версии преступления складывались одна страшнее другой. Факты противоречили друг другу. Убийство казначея не имело никакого логического объяснения. По крайней мере, я его не находил. Равно как и смысла похищения сундучка. Держу пари: сейчас придем в царские палаты, откроем крышку, пересчитаем, и все деньги окажутся на месте. Положим, что в деле действительно замешаны все трое: Мышкин, Тюря и дьяк Филимон. Один из них умыкнул сундук, не поставив в известность остальных. Казначей поднял шум, хотя вполне мог спереть его самолично. Организованное расследование показало, что могут полететь головы. Не в фигуральном смысле, а в прямом. Тогда боярин, сам или по совету дьяка, пускается на поджог управления, а нанятый шамахан бросается на меня с ножом. Узнав о провале, они (или он) решают пожертвовать сообщником и перевести все стрелки на него. Пришли ночью, вызвали условным сигналом. Раз Тюря выбежал на крыльцо босой, значит, шел ненадолго и к знакомому человеку. Потом его задушили, подвесили в конюшне и поставили сундучок на видное место в подвале. Что опять-таки подтверждает версию: по ночному дому шел человек, отлично знающий расположение комнат. Вроде бы все логично… Непонятна только совершенно бессмысленная кража царского перстня. Может, все это блажь? И в действительности никто не брал ключи для изготовления таких же? Перстень валяется где-нибудь в щели у порога. Сундук Тюря сам унес и этой ночью намеревался пустить в дом сообщников для дележки. Или же он пал жертвой обычного шантажа. Кто-то приближенный к государю поймал его на разворовывании казны и пригрозил доносом, если тот не откупится. Разрабатывать новые версии можно было до бесконечности…

Мой доклад поверг царя в глубокое недоумение.

– Не пойму, чего ж ты еще на пустом месте тесто месишь? Ведь сундучок найден?

– Да, государь.

– Деньги считают, вроде на месте все. Казначей наш, видать, как понял, что по нему топор плачет, так с перепугу в петлю и полез.

– Я берусь доказать, что смерть гражданина Тюри была инсценирована. Это убийство!

– Как так? – оторопел Горох. Он вообще мужик головастый, но на веру ничего не принимает, ему только факты давай.

– Дело в том, что при обследовании трупа на шее обнаружены две черных полосы от ремня. Одна узкая, а другая широкая, перекрывающая первую почти по всей длине. Разница заметна лишь на концах. Узкий ремень оставил след вниз, как если бы два человека душили сзади. Широкий ремень, наоборот, оставил следы, вытянутые вверх, так как его оттягивало тело.

– Хм… да мало ли какие синяки на шее могли быть? Может, гайтан с крестом так неловко зацепился…

– Возможно. Однако в конюшне, где якобы повесился казначей, балка с привязанными вожжами находится слишком высоко.

– Мог встать на что-нибудь, – тут же нашелся государь.

– Верно, там есть лестница. Тот, кто ей пользовался, ненароком испачкал ноги в навозе, на ступеньках остались характерные следы. А вот ноги повешенного чистенькие, без всяких навозных пятен.

– Так… может, его жена успела обмыть?

– Хорошо, вернемся к лестнице. Чтобы повеситься, Тюря должен был на чем-то стоять. Ни табурета, ни чурбачка в конюшне не обнаружилось. Та же лестница, если бы он воспользовался ею, не стояла бы аккуратно в углу.

– А вот… ежели… – на минуту задумался царь, которому, похоже, очень понравилась наша своеобразная «игра», – он ведь мог на коня сесть, пятками его толкнуть и повиснуть за милую душу!

– Мог бы, – согласился я, – но тогда указанная лошадь должна была бы послушно вернуться в свое стойло и привязаться уздечкой на крючок.

– Убедил! Твоя взяла. Вижу, что и впрямь по сыскному делу ты разумеешь. Думаешь, что сундучок-то подкинули?

– Думаю, да. Уж слишком легко мы его нашли, словно специально для нас и поставили. Меня больше беспокоит то, чего не нашли…

– Чего именно?

– Следов пребывания на подворье Тюри шамаханского поджигателя. Значит, заказчик не он…

Уже на выходе из царского терема я столкнулся нос к носу с дьяком Филимоном.

– Здравствуйте, батюшка Никита Иванович! Как здоровьице? – любезно раскланялся он.

– А вот здоровье-то мое не очень: то лапы ломит, то хвост отваливается, – неуклюже пошутил я, вспомнив детский мультик.

Лицо дьяка потемнело, он фамильярно взял меня за лацкан кителя и совершенно чужим голосом прошипел:

– Языком поменьше болтай! Не ровен час – всех погубишь… – После чего, увидев приближающихся стрельцов, вновь перешел на ласковый елей: – Ну так дай вам Бог силушки да терпения на такой-то тяжелой службе! До свиданьица, батюшка сыскной воевода…

Я сошел по ступенькам во двор совершенно ошарашенный его поведением. Ни такая вежливость, ни такая грубость для думного дьяка Филимона были совершенно не характерны. Конечно, я его мало знаю, но все-таки…

Домой добрались только к обеду. Баба Яга, к моему глубочайшему удивлению, начала бодренько суетиться у печки, а у меня, здорового и молодого, от беготни буквально ноги отваливались. Появился проспавшийся после вчерашнего Митька. Вид протрезвевшего «сексота» был жалок. Начал он, как всегда, с показухи, есть за ним такой грешок. Что ни делает – все как будто Гамлета в последнем акте изображает. Рожа помятая, качается, от самого разит, будто его целиком в спирте вымачивали, а туда же…

– Не гневись, батюшка сыскной воевода! – Митяй рухнул на колени и начал молча бить поклоны, гулко стукая лбом об пол.

– Кончай комедию ломать, трагик! Почему напился как свинья?!

– Христом Богом прошу, прости, батюшка! Прости меня, дурака немытого, неразумного! Деревенщину-засельщину! Сироту горемычную, необразованную!

– Митька! Ты у меня от ответа не увиливай, рабоче-крестьянское происхождение тебя не спасет.

– Не виновный я, но мне ответ держать! Не мог я не пити, ибо зело подозрительно сие…

– Ты такую фразочку сам смастрячил или подсказал кто? – даже удивился я. По сути парень прав, не пить он не мог. Но мог же не напиваться! – Ладно, вставай с колен, докладывай.

– А доложу я вам, батюшка участковый, страшное дело! – разом отставив в сторону жалостливый тон, поднялась эта орясина. – Как вы и велели, пошел я в кабак. Сел в уголке, взял себе кружечку да ярыжку предупредил, чтоб все выпитое на ваш счет записывал…

– Идиот, – тихо выдохнул я. Одним махом сорвал всю маскировку. Ну что ему можно доверить после этого?

– А сам сижу себе, да слушаю, да примечаю, да на ус мотаю. Вот дело к ночи, и заваливаются в кабак стрельцы. Не простые, а те, что у самой казны службу охранную несут. Ну, как же их упустить? Я ненароком поближе подсел, а чтоб, значит, подозрений не вызвать, мужиков к себе за стол поманил. Дескать, день у меня был тороватый, гуляю! Вино рекой течет, а ить мне ж еще и слушать надобно… Я наливаю всем…

– Дмитрий, не отвлекайся! Говори короче, что интересного сказали стрельцы?

– Так я, батюшка, об этом и толкую! А заговорили они о покраже в казне, и один промеж них возьми да и ляпни, будто бы в тот вечер сам боярин Мышкин приходил их караул проверять. Поглядел, покричал для порядка и сказал, что у всех пуговицы мелом не чищены. Срам-де для царевых слуг на таком высоком посту. Да чтоб сей же час все за мелом побежали, в порядок себя привели, а он уж тут постоит, их, нерадивых, дожидаючись. Стрельцы – люди подневольные, дунули – рысью, вернулись – галопом. Боярин журит, что, дескать, долго ждет, эвон – вспотел даже. А кафтан-то у него через руку перекинутый! Вот я и смекаю…

– Погоди. Чем дело пахнет, и так ясно. Больше стрельцы ничего не говорили?

– Нет. Зашикали друг на друга, вспомнили, как боярин предупредил, что, мол, ежели царю об их пуговицах известно станет, так он всех на дальние границы пошлет, на заставе печенегов да тьмутараканцев отстреливать. Ясное дело, кому под стрелы басурманские лезть охота? В столице служба не пыльная…

– Ну что ж… – Я привстал. Конечно, парень серьезно провинился, но раздобытые им сведения были попросту бесценны. – От лица командования первого отделения милиции города Лукошкино объявляю тебе благодарность!

Митькины глаза наполнились слезами умиления.

– Батюшка сыскной воевода… Да я… дык… ежели… приказать изволите… живота не пожалею для отечества…

– Будет вам! – несердито прикрикнула бабка, доставая скатерть. – Ты, милок, берись-ка за топор да молоток. Слыхал небось, что ночью-то деялось? Вот и иди конюшню чинить. Участковому пообедать надобно. Иди, иди, понадобишься – позовут!

Накрыв на стол, Баба Яга присела напротив, налила себе немного щей и завела со мной неспешную беседу:

– Когда супостата брать-то будешь?

– Как только пойму, зачем ему перстень.

– Дался он тебе! Все ж и без того ясно.

– Наоборот. После показания стрельцов все темней не придумаешь. Боярин, конечно, вор, но ведь не дурак уж до такой-то степени! Если его стрельцы по кабакам такое болтают, то он должен думать, что они на допросе выдадут. Ведь заложат с потрохами!

– Да ты ешь! Не обращай внимания на меня, старую. А все ж таки непонятно…

– И мне непонятно, – прочавкал я. – Если бы их уловка насчет самоубийства прошла, все были бы уверены, что злоумышленник – это казначей. Ему бы приписали и поджог, и шамахана, и все, что душе угодно. А вот согласно показаниям покойного… – я не поленился и достал планшетку, – когда стрельцы подняли тревогу и он прибежал по вызову – дверь была открыта! Неужели гражданин Мышкин, провернув такую операцию с пуговицами, позабыл элементарно запереть дверь подвала?! Абсурд!

– Да мало ли чего в деле-то не бывает? – поправила меня Яга. – Вдруг и впрямь забыл, а казначей-то прознал от стрельцов, кто ночью приходил, да и стал от воеводы свою долю требовать. Тот его и прихлопнул!

– Вполне состоятельная версия, – вынужденно признал я.

Бабка лихо соображает, дедуктивный метод ловит на лету. Если так и дальше пойдет, то придется ее в штат зачислять. Однозначно.

– К Мышкиным пойдем под вечер. Обыск в доме вряд ли что даст, а вот потолковать по душам, пожалуй, следует.

– Никитушка…

– А?

– Меня-то возьми.

– Ну а как без вас? – улыбнулся я. – Конечно, возьму. Вон из нас какая следственно-оперативная пара сработалась, любо-дорого!

Счастливая старуха полезла на полку за медом к чаю. В этот момент в дверь постучали. Яга сунулась в сени…

– Кто там? Если Митька, то пусть подождет. За вчерашнюю работу я намерен представить его к денежной премии. Если крышу у конюшни починит…

Хозяйка вернулась в сопровождении щеголеватого мужичка с бегающими глазами.

– Агафий я. Целовальник али ярыжник, как батюшке участковому удобней будет.

– А, кабатчик, значит? – догадался я. – Ну, заходите, с чем пожаловали?

– Дык, – смутился он, доставая смятую бумажку, – за деньгами, стало быть. Должок за вами, господин сыскной воевода. Парень-то ваш вчерась пил и друзей угощал…

– Помню. Он предупреждал. Ладно, оплатим, давайте счет.

Увидев его каракули, я на минуту потерял дар речи. Выстроившийся столбик цифр венчала подведенная сумма в… пять золотых червонцев! Но… у меня… у меня же зарплата в десять! Это же… Сколько ж он выпил, пьянь зеленая?! Ну, он у меня… да я ему…

– Ми-и-ить-ка-а-а!!!

Итак, после ужина мы с Бабой Ягой, без всякого стрелецкого эскорта, тихо, пешочком, пошли к терему боярина Мышкина. Митяй получил от меня бурную нахлобучку и в наказание отправился бдить за передвижениями думного дьяка Филимона. Зачем? Этого я и сам не мог толком объяснить. Ну, с одной стороны, наш растратчик будет при деле, а с другой… вдруг действительно что-то полезное вызнает?

Мышкинское подворье было не так далеко от нашего, в получасе ходьбы. Царский терем имел четыре этажа, казначейский два, боярский три. Здесь все, что выше одноэтажной избы, гордо именовалось «терем»! Наш с Ягой был достаточно скромный, в общей сложности на пять комнат. Терем боярина впечатлял шириной, обилием пристроек и качеством ажурной резьбы по дереву. Честно скажу, мастера у них самого высшего класса. Надо – без единого гвоздя, на одном рыбьем клею, такой дом соберут – двести лет простоит без капремонта!

Двор боярина Мышкина был обнесен толстенным частоколом, а за дубовыми воротами надрывались цепные псы. Мы постучали. Ноль внимания! Пришлось повторить, но уже ногой. Тот же результат. И лишь на третий раз из-за ворот раздался суровый голос:

– Пошли вон, а не то собак спущу!

– Пожалуйста, передайте гражданину Мышкину Афанасию Федоровичу, что пришел участковый и хочет с ним побеседовать.

– Не велено никого пущать!

– А если через десять минут он мне не откроет, то через полчаса стрельцы разнесут ворота «единорогами» и доставят боярина в пыточную, где царские палачи будут задавать ему такие же вопросы, что и я, но получать ответ другими методами.

Судя по топоту сапог, бдительный страж бросился за разъяснениями к хозяину. Через пару минут нас впустили. Шестеро здоровенных волкодавов рванулись было к нам, но Яга что-то буркнула, щелкнула зубом, и собаки, прижав уши, поскуливая, отползли прочь. Сопровождавший сторож посмотрел на нас едва ли не с суеверным страхом. Это хорошо, милицию должны уважать…

Боярин встретил нас в горнице, за торопливо накрытым столом:

– А, Никита Иванович пожаловал! Проходи, проходи, сыскной воевода, дорогим гостем будешь. И тебе, Баба Яга, завсегда рады… Милости прошу откушать, чем Бог послал!

Мы сели. Видимо, Бог уважал дом Мышкиных и потому слал не переставая. Слуги с новыми блюдами так и бегали взад-вперед.

– Я ведь к вам, Афанасий Федорович, так сказать, с неофициальным визитом. Побеседовать не торопясь, в домашней обстановке.

– О чем же? – неискренне удивился боярин.

– Да все о том же, о краже во дворце.

– Так ведь обговорили же все, батюшка. Мне стрельцы докладывали, что найдена пропажа-то. Вот ведь дело какое… казначей наш Тюря преставился. Захлестнул, говорят, в конюшне петельку, да и совершил великий грех! Удавился, стало быть… А сундучок-то украденный у него в доме возьми и найдись. Вот оно ведь как обернулось…

Я его не перебивал. Мужику настолько явно хотелось выговориться, оправдать себя, очернить казначея и побыстрее избавиться от меня, что даже забавно было посмотреть. Яга услужливо пододвинула мне поднос с пирогами, а сама неторопливо клевала по одной свежую чернику. Мышкин ничего не ел, но активно наполнял свою кружку пенистым медом. Когда его треп начал мне надоедать, я задал один простенький вопрос:

– Пуговицы начищают мелом?

Боярин поперхнулся. Хмельной напиток пошел не в то горло, он закашлялся, покраснел и неловко свалил кувшин. Скатерть испорчена бесповоротно…

С трудом отдышавшись, хозяин долго молчал, уставясь носом в стену. Потом глубоко вздохнул и, словно решившись на что-то, подтвердил:

– Мелом.

– Я хочу переговорить с подчиненными вам стрельцами.

– Не выйдет, участковый, – с затаенной злостью откликнулся боярин. – Стрельцы охранные только мне поручены. Надо что спросить – скажи мне. Я сам спрошу и тебе отвечу. А ты к моим стрельцам лезть не смей!

– Это почему же? – сощурился я.

– Ох, смотри, с огнем играешь, Никита Иванович! На нас, боярах, вся власть на Руси держится. Не след тебе дальше носа землю рыть…

– Огорчили вы меня, гражданин Мышкин. То в ногах валяетесь, прощения просите, а то угрожаете неизвестно в честь чего. Я ведь к вам по-человечески пришел, зачем на меня давить?

– Вот ты как запел… – встал боярин.

Будучи у себя дома, он вдруг стал хамовато-смелым. Мне доводилось встречать такие типы среди мелкой шушеры «бизнесменов с криминальным опенком»… Что ни владелец пары киосков на рынке, то вот такой же крутой мафиози. Все зависит от того, насколько он пьян и уверен в собственной безнаказанности.

– Так вот я сейчас кликну своих дворовых холопов да прикажу тебя на конюшне плетьми запороть! Ну а ночью мои молодцы тебя через стену сбросят, а то, что останется, волки сожрут. Был сыскной воевода, да весь вышел… Другим наука!

– И как же вы Бога не боитесь? – задумчиво поинтересовался я, в то время как боярин, видимо, истолковывал мое спокойствие как знак смиренного покорства его самодурной воле.

– Бога я не побоюсь! Уж не сомневайся, панихиду по тебе, ироду, сам закажу, а во спасение своей души свечу пудовую поставлю. Два денька попощусь, помолюсь, Господь-то, он милостив… Когда-никогда простит! А люди честные за твою смерть только спасибо скажут да в ножки поклонятся… Эй, Парашка! – В двери сунула нос конопатая девчушка. – А ну, кликни-ка сюда моих молодцов! Да пусть поторопятся, батюшка сыскной воевода заждался, поди…

Я вопросительно глянул на Ягу, она едва заметно кивнула, потом повернулась к брызжущему слюной хозяину:

– Как со зверя шерсть и шерстинок шесть поднимались ввысь, у дерев вились. Где кора, где листва, а где береста – разомкни уста и сомкни уста!

По-моему, слова я воспроизвожу достаточно точно, вот тональность, музыкальную гамму, мне, конечно, не ухватить. Если действительно есть люди, которым медведь на ухо наступил, то на моих ушах он, видимо, отплясывал.

Удивительно то, что бабка, произнеся такой незамысловатый стишок, быстро шлепнула боярина Мышкина по губам и он заткнулся. То есть смотрел на нас круглыми от изумления глазами, хватал воздух ртом, изображая карася на сковородке, но ничего не говорил. Язык у него отнялся, что ли?

В горницу с шумом и грохотом вломились четверо здоровых лбов, сжимая в руках заостренные колья. Они столпились у дверей, ожидая хозяйских указаний, которых, как вы понимаете, не последовало. Парни наверняка были заранее предупреждены о возможном повороте событий, но уж никак не в эту сторону. Хозяин дома, перебравший меду, после пары неудачных попыток встать, снова плюхнулся на ту же скамью. Его глаза наполнились слезами, он широко открывал рот, тыкал туда пальцем и беспомощно разводил руками.

– Рыбьей костью подавился боярин, – охотно пояснила его жестикуляцию Баба Яга, – так что вы, добры молодцы, берите его под белы рученьки да несите в опочивальню, а хозяюшка пускай не ленится да за лекарем поспешает. Рыбья кость, она ведь ох как опасна… Не ровен час, и задохнется батюшка Афанасий Федорович.

Холопы послушно кивнули, дружно побросали дреколье и взялись за хозяина. Тот даже мычать не мог, а лишь смотрел на нас умоляющим взглядом.

– Ничего, ничего. Не извиняйтесь, гражданин Мышкин, с кем не бывает? – вежливо добил я. – Вы уж подлечитесь, а там и поговорим. Но на этот раз уже у меня, долг платежом красен! И спасибо большое за разрешение побеседовать с вашими подчиненными. Я доложу царю о таком беззаветном содействии органам…

На выходе из ворот мы встретились с дьяком Филимоном. На сей раз он от нас буквально шарахнулся. На его прыщавой физиономии отразился такой ужас, словно он столкнулся с чертом! Так быстро от меня еще никто не улепетывал. Среди уличной толпы только засаленный колпак мелькал да тощая косица из-под него болталась из стороны в сторону.

– Ну и дела, – проворчал я, снимая фуражку. – А интересно, чего это дьяку понадобилось вечером в боярском тереме? Сплошные загадки… Странный он какой-то сегодня, вы не находите?

– Нахожу, милай, как не находить… – Яга подцепила меня под руку, и сейчас я более всего напоминал великовозрастного внука, выводящего родную бабушку совершать вечерний моцион.

– Мы с ним столкнулись у царя, так сначала он рассыпался в невероятной лести, а потом нагрубил как трамвайный хам. По-моему, он не в себе…

– Да он ли это?

– Не понял… – улыбнулся я.

– Что-то очень мне подозрительно, как он от нас сбежал. Зачем?

– Меня напугался. Он ведь явно спешил к Мышкину. Возможно, не хотел, чтоб мы поняли, что между ними существует связь.

– Нет, милок, ты нашего дьяка плохо знаешь, – фыркнула бабка, задумчиво морща лоб. – Он бы тебе наплел семь верст до небес, да все лесом. Либо царь послал, либо надобность служебная, либо стрельцы нетрезвы, либо еще чего, а токмо не побежал бы… Тут штука посерьезнее.

– Ладно, гадать не будем. Пойдем домой, к ночи Митяй заявится, доложит, зачем дьяк бегал, куда и как.

– Будь по-твоему, Никитушка… А только странно мне все же, чего ж таки он убег? Я ить и взглянуть на него толком не успела…

Мне бы следовало обратить внимание на ее слова. Быть может, наше следствие закончилось бы тогда гораздо быстрее и с меньшими жертвами. Увы… я не гениальный сыщик, а обычный лейтенант милиции. Младший лейтенант, если быть абсолютно точным. Это было мое первое дело в Лукошкине, и я не мог предугадать всего. Просто не был подготовлен к такому развитию событий. Маскировку и камуфляж в сфере преступной деятельности мы еще проходили, но вот колдовство…

Мой штатный соглядатай заявился поздно ночью, когда мы уже напились чаю и коротали с Ягой время, дежурно перекидываясь в картишки. Выигрывала обычно старуха, хотя я, по опыту службы, частенько ловил ее на шельмовстве. Митяй встал передо мной навытяжку и доложил, что все отведенное ему время для шпионажа он честно простоял прямо напротив дьяковой избы, беззаботно лузгая семечки. А на случай, ежели его признают, одолжил у знакомого нищего костыль, поджал ногу и шапку надвинул на самый нос. Перевоплотился, блин! Я попытался представить себе двухметрового калеку, в хорошей одежке, новеньких сапогах, с дурацким костылем под мышкой, в глубоко надвинутой шапке и с горой шелухи под ногами… Так как дежурил он часов восемь, то уж семечек нагрыз будь здоров. Да еще, по его же признанию, когда поджатая нога затекала, он ее выпрямлял и подгибал другую! Господи, ну откуда же такой дуб на мою голову?! Безнадежен… Для работы тайным агентом столичного управления милиции – совершенно безнадежен! Однако, по его словам, дьяк пришел домой к обеду и вплоть до самой ночи никуда не выходил.

– Стоп! Вот тут ты гонишь… Как это никуда не выходил, если мы с Ягой столкнулись с ним лоб в лоб у дома боярина Мышкина около 20.00?

– Не могу знать, батюшка участковый, а только вот те крест – не выходил он из избы!

– Врешь ведь опять, мерзавец. Ты наверняка бегал куда-нибудь по «мокрому делу», или семечки покупал, или на девушек проходящих засматривался, а он в это время…

– За что напраслину возводишь, батюшка?! – обиженно взвыл парень. – Я ить там не лопнул едва, с ноги на ногу мялся, едва штаны не обмочил, а пост не бросил! Семечек у меня сперначала довольно было, вон и щас еще есть. А девицы, они по вечеру вдоль улиц не шастают, дома сидят. Да не выходил он никуда! Свеча у него в избе горела, и в окошке голову с косицею разглядеть можно было…

– Митяй! – строго приподнялся я, но Баба Яга удержала меня за рукав:

– Погодь, касатик… Непростое это дело, не врет он. Вранье-то, оно в человеке сразу видно. Ровно как туман черный, липкий с языка слетает. Не врет Митька, сторожил он дьяка исправно.

– Но ведь мы с вами оба видели Филимона Груздева у боярского терема?

– Видели, Никитушка, видели… Против энтого разве попрешь?

– Вот именно! Факты – вещь упрямая. Не мог же дьяк Филимон быть одновременно в двух местах? Не раздвоился же он…

– В самое яблочко бьешь, голубь наш сизокрылый! – восторженно хлопнула в ладони бабка. – Так и есть! Я-то все думала, чего ж он тогда так резво убег, нешто твоих погон испужался? Меня он боялся, меня! Я-то, поди, смогла бы признать – настоящий-то дьяк али кто в образе его.

– Что еще за глупости? – неуверенно возмутился я. – Вы хотите сказать…

– А я тебе с самого начала говорила – без колдовства здесь не обошлось!

– Да заарестовать их всех подряд, и делу конец! – подал совещательный голос Митяй.

Как деревенский парень, он всякого волшебства боялся, будто собака палку. Я – иное дело… Я просто вырос в другой среде и переполнен здоровым скептицизмом по отношению к тому, с чем не сталкивался лично. Хотя… может быть, то, как бабка Мышкина приструнила, и есть колдовство?

Почему-то я вспомнил об этом только сейчас, а ведь хотел спросить сразу…

– Бабуль, а вот там, в боярских хоромах, вы Мышкину что-то про деревья или про шерсть сказали и он замолчал – это что, гипноз?

– Гип… кто?! – удивилась Яга. – Чтой-то за слово мудреное? Давай уж по-нашему, по-простому… Околдовала я его, Никитушка, замкнула уста. Грубиян он и охальник. До самого утра слова вымолвить не сможет, а там уж, как заговорит, впредь думать будет.

– Значит, это колдовство… Не уверен, что подобные методы воздействия могут поощряться законом.

– Дык я на людях-то и не колдую почти… А только честь твою милицейскую поддержать надо было. Рази ж это дело – допустить, чтобы холопы боярские твою милость на конюшне плетьми охаживали?!

– Он просто запугивал… – неуверенно начал я, но Баба Яга с таким пониманием взглянула мне в глаза, что я замолчал. Все верно. Если бы не она, неизвестно, чем кончился бы мой «дружеский визит» к зарвавшемуся самодуру.

– Ладно, поздно уже… Всем отдыхать. Завтра продолжаем слежку за дьяком и выписываем ордер на арест гражданина Мышкина за попытку нападения на представителей управления по охране правопорядка и по подозрению в краже сундучка из царской казны. Все. Подъем на рассвете. В 9.00 я намерен быть у Гороха.

К царю я отправился один. Яга осталась дома лепить пельмени. Митяй, как я приказал, выдвинулся на прежний пост, к филимоновскому дому. По дороге ничего особенно интересного не случилось. Дьяка я засечь успел, он вынырнул из царских палат буквально за минуту до того, как меня пригласила туда стража. Опять ни здрасте, ни до свидания… Прошмыгнул мимо меня, надутый, как прокурор. Да и фиг бы с ним, но, когда я вошел к царю, Горох держал в руках лист бумаги, мрачный донельзя.

– Донос на тебя, сыскной воевода! – буркнул он вместо приветствия.

– Не может быть, – притворно удивился я. – Здрасте, ваше величество. Да за что ж это на скромного работника милиции ни с того ни с сего пошли кляузы, жалобы и анонимки? Не верьте вы им, я хороший…

– Шутом бы тебе быть, а не сыском заведовать! – подковырнул царь.

– Ну отчего же… Хотите, на спор угадаю, кто донос написал? Дьяк Филимон!

– Догада… Ну, догада и есть! На, прочти, что тут про твою особу понаписано. – Горох ткнул мне в грудь лист бумаги и, заложив руки за спину, стал неспешно прогуливаться вокруг трона. – Да ты вслух читай, не бубни!

– «…над честными людьми чинит произвол и беззаконие. Стрельцов понуждает невинных через весь город в отделение волочить. А коли кто слово супротив скажет – бьют нещадно…» Что, весь этот бред вслух читать или можно выборочно?

– А как хошь, давай хоть бы и выборочно, да только не торопясь и с выражением, так чтоб аж слезу вышибало!

– Угу… так, значит… вот: «…руки скрутив, в харю мне плевал и ругался не христиански. Дыбой грозился прилюдно, батогами, острогом и каторгой. По гроб жизни, дескать, с нар не слезу!» М-м-м… так, еще здесь: «…а сам пьян был без меры и потому зол зело. И сожительница его…» Кто?! Кого он сожительницей назвал? «…Баба Яга, старуха, как есть зловредная, по его же наущению обещалась порчу навести и трижды собакой гавкнула». Во дает… он же сам себе приговор подписывает, Яга его за такие оскорбления в мухомор превратит. Ага!… Вот и самое интересное, на закуску: «…особу твою царскую материл столь грязно, что и повторить боязно! А по сему прошу нижайше доклад мой к сведенью принять, злодея Никитку укоротить, все бесчинные обвинения от меня, неповинного, отвести и…» Суду все ясно. Судя по столбику цифр внизу он еще пытается слупить с меня штрафы за моральный ущерб, судебные издержки, потерянное время и нанесенное ему, как сотруднику аппарата власти, оскорбления. О, так это еще не все?! «…Опосля чего в колодки его заковать, в поруб засадить и по суду твоему царскому, справедливому казни предать, а тело сжечь да пепел по ветру развеять. Уж этим, надежа-государь, я и сам займусь, чтоб даже памяти его…»

– Как тебе? – съехидничал царь. – Застращал ты в одночасье все мое государство страшнее всех лютых врагов. Честным людям продыхнуть не даешь! Прям Змей Горыныч какой-то…

– Ваше величество, подарите на память! Коллекционная вещь, на стену повешу… – взмолился я.

– Отдай! Пущай здесь полежит, мне тоже иногда хочется перед сном страшную сказку послушать. А ты доложи, как дело идет.

Я рассказал о нечищеных пуговицах, о визите в боярский терем, об инциденте, там произошедшем, об установленной слежке за дьяком и необходимом ордере на арест Мышкина. Горох слушал не перебивая.

– Таким образом мы окончательно выясним степень причастности данных лиц к совершенному преступлению. Когда у меня на руках будут все доказательства, мы возьмем банду.

– Одного я не пойму, – задумчиво сдвинул корону набок царь Горох, – зачем? Ясно же без слов, что воруют, да и бог бы с ним. Мы все воруем понемногу чего-нибудь и где-нибудь… С чего же на рожон лезть? Зачем они сразу столь много денег хапнули? Ведь ясно же, что большой пропажи быстрее хватятся…

– А меня все так же тревожит украденный перстень. Почему он нигде не всплыл?

– Я тут с Митрофаном Древним переговорил. Видел небось? Седой такой боярин, лет за сто ему, он ведь еще деда моего помнит… Спросил о перстне с хризопразом. Откуда, мол, кто купил или подарил, кому да в честь чего. Оказалось, что перстенек тот еще маме моей покойнице в приданом даден был. Вроде сила в нем колдовская есть, а какая – не помнит…

– Давайте уточним, ваше величество, – заинтересовался я, – что, за все время царствования вашей матушки как волшебный предмет перстень не использовался? Он на вашей памяти вообще функционировал хоть раз?

– Нет… О чем тебе и толкую. Ты с Ягой о том поболтай, она бабка опытная, может, своими путями чего и прознает.

– Царь-батюшка! – В дверях показалась смущенная стража. – Тут из думного приказа дьяк новую бумагу передал. Срочный донос от боярина Мышкина.

Мы с царем понимающе переглянулись.

– Велю подать сюда!

– Я первый читаю!

– Нет, я!

– Пойдем на компромисс – читаю я, но вслух.

– С выражением?

– Естественно, как Смоктуновский! – уверил я, и царь согласился.

Опуская все необходимые в этих случаях титулы, мы быстренько переключились на главное: «…холопов моих верных избил почем зря, а злостная Баба Яга собак цепных ворожейным словом заколдовала, отчего они поныне скулят, а лаять или кусать кого – не хотят!»

– А старушка-то все еще в силе, – искренне удивился царь, – мне говорили, что она в молодости знатная колдовка была. В лесу дремучем избушку на курьих ножках имела, в ступе по небу летала, помелом подгоняя. С самим Кощеем Бессмертным дружбу водила, а уж всякие упыри, лешие да русалки – те у нее в подчинении как шелковые ходили. Сколько царевичей-королевичей извела… и помыслить страшно!

– Да будет вам на мою хозяйку наговаривать…

– Так ведь и я думаю, что брехня! Фактов нету. Свидетелей тоже. Одни сплетни… Ну, не тяни, дальше читай!

– Читаю: «Участковый же совсем стыд потерял и на честных бояр поклеп возводит совершенно без уважения. Подозрителен без меры, к чинам, да имени родовому, да заслугам перед Отечеством должного почтения не имеет. А еще доложу, царь-батюшка, что требовал сыскной воевода откуп от меня, убогого! Полтерема, четверку борзых коней, дворовую девку Парашку, а сверх того – пятьсот монет да персидскую мухобойку, тобой, государь, пожалованную…»

– Тьфу ты, прости Господи! – рассердился Горох. – А мухобойка-то тебе на кой ляд сдалась?!

– Митяя от варенья отгонять! – пояснил я.

– Так сразу бы оглоблю просил али пушку настенную… Чего мелочиться? Дальше читай.

– Дальше… ага, тут он уже лично о себе пишет: «…и служил тебе, государь, верой и правдою столько лет, живота своего не жалея. Ночей не спал, недопивал, недоедал, все силы положил, казну твою от злодеев охраняючи. Смилуйся, царь-батюшка! Доколе аспид энтот в милицейском платье над слугами твоими верными изгаляться будет? Доколе произвол и унижение терпеть, попреки да обиды сносить, брань да побои принимать, страдая безвинно? А надо тебе того Никитку участкового наказать примерно! Вот уж как он на дыбе повисит, а опосля в кандалы, да железом каленым…» Дальше можно не читать… Все одно и то же. Меня уже мутит от богатства садистской фантазии ваших подчиненных.

– И то верно, – согласился Горох. – Возьмешь моих стрельцов, перероешь терем Мышкина и дьяка потрясешь. Да не рассусоливай с ними! Бумагу в приказе возьмешь, я подпишу.

– А как же доносы?

– Пущай полежат до срока. Вдруг и пригодятся, не ровен час. А теперь пошли со мной…

– Куда, ваше величество?

– Чай пить, – объявил царь Горох, дружески обнимая меня за плечи.

Мы с ним хорошо посидели. Несмотря на разницу в возрасте (мне – двадцать два, ему – тридцать три), мы отлично понимали друг друга. Царь был вдов, его жена, царица Ульяна, умерла три года назад, не оставив ему детей. Бояре, духовенство да и весь простой народ активно уговаривали государя жениться. Предлагались на выбор дородные красавицы из местных, самых благородных кровей, две княжны из сопредельной Тьмутаракани, польская королевна из соседнего Крякова и, по-моему, даже какая-то знойная негритянка из семьи многодетного вождя далекой Эфиопии. Однако Горох не горел желанием вновь охомутать себя законным браком. Его вполне устраивало тисканье дворовых девок в темных углах терема. Надо признать, мужчина он был симпатичный и жалоб на «последствия» никогда не получал, щедро отсыпая каждой подружке на столь богатое приданое, что их охотно забирали замуж царевы слуги. Но, так или иначе, царь отдавал себе отчет в том, что когда-нибудь вопрос о престолонаследии встанет ребром. Внебрачных детишек на государевом подворье носилось штук пятьдесят, а настоящего царевича все-таки не было.

– Да женюсь я, женюсь… Куда денусь? – рассуждал Горох, прихлебывая липовый чай с земляничным вареньем. – Вот хоть на Златке Збышковской из Крякова али на эфиопке энтой… как ее… Тамтамба Мумумба? Перекрестим в Татьяну Мумушкину, наденем сарафан, вот только как косу заплетать? Глядел я на ее портрет – на башке одни кудряшки! Чистая овца. Но ликом черна и прекрасна… В баню буду водить почаще, отмоется поди, побелеет, а?

– Это вряд ли, – вздохнул я. – У негров такая пигментация кожи. Тут уж ничего не попишешь, это на всю жизнь. Хотя… Вот ваши дети, например, могут рождаться либо черными, либо… не очень черными.

– Хм… утешил. А сам-то ты, Никита Иванович, чего холостым ходишь? Али до сих пор не приглядел себе ни одну зазнобушку?

– У меня была невеста… там, в моем мире. Хорошая девушка, педагогический институт заканчивала. Наташа…

– Знатного ли рода?

– Ну, это у нас не играло такой уж важной роли. Хотя она по материнской линии происходила аж от князей Долгоруких, основателей Москвы.

– Так чего ж ты тянул?! – возмутился царь. – Жениться надо было на княжне, а все ученье свое она бы и дома продолжила. Не след девице шибко образованной быть, не для того она в жизни предназначена. Ну да не горюй! Дело прошлое, чего было, того не воротишь… Она уж, поди, давно за другим.

– Утешили, – в свою очередь хмыкнул я. А в самом деле, не могу сказать, чтобы я сходил с ума от разлуки, и был благодарен за это именно ей, моей далекой Наташе. Когда-то давно она, начитавшись Дейла Карнеги, вбивала в мою неуравновешенную голову искусство перестать беспокоиться и начать жить. Если не можешь сию минуту изменить ситуацию, не спеши, выдохни, займись другим делом, а к данной проблеме вернешься потом. Если же и потом ничего не изменилось, значит, такова твоя судьба и не стоит с ней бодаться – рога поломаешь. Живи тем, что есть. Помни о том, что было. Верь в то, что будет. Но не позволяй ни прошлому, ни будущему портить твою жизнь.

– Ну, что Бог ни делает, то к лучшему! – очень к месту подытожил мои умозаключения царь Горох. – Чую я – вместе мы свадьбы закатим, пока недосуг – дел полно. Мне еще послов иноземных принять надо, да и ты сюда не за чаями шел. Стрельцов-то поболее возьми, не хочу, чтоб боярин вдругорядь в искушение впал да со всеми своими холопьями вас вдоль улицы дрекольем попер. Вы – царевы люди! Государева служба! Милиция! Не хухры-мухры… В общем, действуй давай, сыскной воевода.

Я решил, что полусотни стрельцов мне будет более чем достаточно. Для пущей важности им было приказано идти за мной с песней, и улочки вздрагивали от залихватского:

Соловей, соловей, пта-шеч-ка!

Эх, да канареечка жалобно поет!

Очень красивое и впечатляющее зрелище. Пятьдесят рослых бородатых молодцов в красных праздничных кафтанах, с начищенными бердышами на плечо, барабанщиками и знаменосцем. Следом неслась счастливая стайка мальчишек, а пока мы добрались до боярского двора, за нами уже увязалась изрядная толпа ротозеев. Несмотря на обеденное время, столько народу полезло поглазеть на наш военный парад, что тесовый забор Мышкина буквально прогибался под напирающими представителями любопытствующих горожан. Время от времени кто-нибудь громко спрашивал:

– Люди добрые, а чаво случилось?

– Бояр Мышкиных под арест берут! – на всю улицу так же орал неизвестно какой умник.

– Да за что ж их так, сердешных?

– Как за что? Знамо дело, за государеву измену!

– Точно! Мышкины, они завсегда с басурманами снюханы были!

– Не приведи Господь…

– Да вот те крест!

– За воровство их берут! Стало быть, все из царева терема понатаскали: злата, серебра, сундуков с каменьями самоцветными – несметные тыщи! Ложки серебряные, и те уперли. Вот как государю наутро кашу-то подали да деревянную ложку в белы рученьки дали – тут-то и осерчал батюшка…

– Иноверцы они! Креста христианского не признают, в церкви к иконам задом становятся, перед храмом шапку не ломают, ручку попу не целуют…

– Вот-вот! Колдовская их порода и есть! Намедни все боярыню видели, когда она пестрой свиньей обернулась да вдоль по улице бежала, а в зубах у ей ворованный куренок был…

– Брехня! Откуль ты знаешь, что то боярыня была?

– Дык… А у ней серьга в ухе посверкивала, и ругалась сквозь зубы мастерски и все задом вертела… туда-сюда, туда-сюда! Вылитая боярыня и есть…

– Граждане! – Мне пришлось до надрыва горла повысить голос. – Попрошу разойтись по домам и не мешать работе органов правопорядка.

– Да ты не сумлевайся, сыскной воевода, мешать не будем! – восторженно завопили из толпы. – Ты токмо скажи, когда терем поджигать, а уж мы пособим. Поможем твоим органам. И пепла не оставим от государевых ослушников!

Я страдальчески вздохнул, жестом попросив стрельцов отогнать энтузиастов подальше, а сам деликатно постучал в ворота.

– Кто там? – задал неостроумный вопрос тот же мужик, что встречал нас с Ягой.

– Милиция.

– Не велено… – заскулил бедолага, но ворота отпер. А куда бы он делся, если мы тут с таким ОМОНом?

– Где боярин? – неторопливо спросил я, направляясь в терем.

– Ох, батюшка… горе-то какое! Пропал кормилец наш…

Боярыня выла не переставая. Семь бабок, нянек или как их еще там наперебой успокаивали несчастную, поскуливая так старательно, что порой заглушали даже саму хозяйку. Кто стоял на коленях перед образами, кто читал вслух Святое Писание, кто подсовывал чарку с медом, кто размахивал дымящимся букетом высушенных трав… Все были при деле. Естественно, объяснить мне, что же произошло, не мог никто. Пришлось присесть в уголочке у окна, перехватить у пробегающей девки с подносом ковш кваса и ждать, пока обстановка нормализуется. К сожалению, боярыня взялась за истерику всерьез и надолго. Когда стрелка моих часов отсчитала пятнадцать минут, я высунулся в окно, делая знак стрельцам. Спустя мгновение мои молодцы так быстро вытолкали из помещения всех сочувствующих, что бабки даже не успели осознать, как это произошло. Мы с боярыней остались один на один. Поняв, что изображать безутешную вдову больше не перед кем, хозяйка быстренько вытерла слезы и повернулась ко мне:

– Что делать-то будем, батюшка сыскной воевода? Ведь и вправду пропал мой мужик…

– Разберемся, – пообещал я. – Давайте-ка по порядку. Ваше имя-отчество?

– Меланья Карповна, урожденная Дурнова, по замужеству Мышкина. Трое детей. Муж служит государю в высокой должности.

– Странно, ваш муж уверял, будто детей у вас семь и восьмым вы беременная.

– У него, может, и семь, – вспыхнула боярыня, – откуда я знаю, кто где бегает, а только я троих родила… В законном браке! А насчет того, чем беременная, про то не ему судить.

– Так. Записал. Чем занимаетесь?

– Да чем же замужняя женщина заниматься может? За что ж вы обо мне такого мнения? – густо покраснела боярыня, на вид ей едва ли было за тридцать. – С детишками вожусь, по хозяйству опять же, потом шью, вышиваю и… все. А ежели кто из девок протрепался, будто бы я со стрельцами молодыми занимаюсь чем там ни есть, – так то брехня! Я их, мерзавок, завтра же велю всех перепороть.

– Минуточку, будьте добры всего лишь объяснить, что вы делали вчера и сегодня до того самого момента, как пропал ваш муж.

– Вчера? – Боярыня подперла ладошкой румяную щечку и впала в глубокую задумчивость.

Ее голубые глаза подернулись романтической дымкой, по-видимому, воспоминания доставляли томное удовольствие… В ожидании ее рассказа я высунул нос в окно и дал приказ стрельцам перетрясти все, что можно, в поисках исчезнувшего перстня и пропавшего боярина. Хотелось все закончить хотя бы к ужину. Обед, естественно, пропал безвозвратно, Яга меня не дождется, а царский чай с баранками и вареньем – все-таки не еда.

– Вчера весь денек я по хозяйству руководила. Девки перины взбивали, так я им и указывала. Потом чай пила, Богу молилась, а как стемнело, мы с Афанасием Федоровичем в постель возлегли. Ну… там… ничего не было. Уснул батюшка наш, повернулся ко мне спиной своей белой и захрапел, скотина…

– Хорошо, значит, ночью он был при вас. Что вы делали утром?

– Встала, умылась, оделась, завтраку откушала, икорки белужьей, осетринки немного, щец тарелочку, пирожки с брусникой, визигой, капустой, да курник не слишком крупный… Потом грузди соленые, кисель клюквенный, ватрушки с творогом и…

– И? – невольно заинтересовался я.

– Анисовой рюмочку, – шепотом выдала она, старательно краснея.

Терпеть не могу допрашивать женщин, они почти всегда врут, но никогда не поймешь, где, в какой момент и с какой целью. Вот ведь прекрасно понимает, о чем я спрашиваю, а несет все подряд, любую чушь, лишь бы не отвечать на поставленный вопрос. Каким местом женщины чуют, что мужчина не причинит им вреда? Другой бы давно отдал приказ, и боярыню за волосы отволокли бы в пыточную камеру, и через полчаса я бы знал самую засекреченную информацию. Но ведь понимает, подлая баба, что я этого не сделаю…

– С вашим питанием мне все ясно, теперь давайте об исчезновении мужа.

– Чего ж тут давать-то? – вновь засмущалась Меланья Карповна.

У меня начало складываться нездоровое впечатление, будто во всех моих словах она видит какой-то особый, извращенный смысл.

– Муж мой еще до завтрака к дьяку думному побег. Бумагу писать собирался. О чем, мне неведомо, но дело вроде бы спешное, государево. Как я из-за стола-то встала, тут и стрельцы охранные прибежали, дескать, царь велел боярину пред очи его ясные явиться. Ну я возьми да и скажи, что батюшка Афанасий Федорович еще часа четыре назад в терем царев отправился.

– Так. А они?

– Они говорят, нет, мол, в государевых покоях боярина Мышкина. Я их к дьяку в дом послала, да девку Парашку с ними. Парашка как прибежала, так ревмя и ревет! Не был кормилец мой у дьяка-то… Я уж всех слуг по Лукошкину на поиск отправила, сама сижу смирнехонько, слезы лью, а вестей никаких. Ни в тереме царском, ни в кабаках, ни у друзей, ни на базаре, ни в церкви Божьей – нет моего мужика! Тут вот и вы пожаловали… Ой-й-й… да что ж мне делать-то теперь, горемычной? И не жена, и не вдова… Да на кого ж ты меня покинул, сокол ясный, лебедь белый, голубок сизокрылы-ы-ый…

Боярыня страстно рухнула мне на грудь, крепко прижав меня к себе дебелыми ручками. Я пару раз дернулся – бесполезно… Китель начинал намокать от горючих слез, а боярыня, хлюпая носом, все крепче и крепче прижимала меня к себе, явно требуя активного утешения. Если не удастся вырваться, то эта богатырка утешится мной сама, не дожидаясь моего пассивного согласия.

– Меланья Карповна! Прекратите сейчас же! Сюда же войти могут…

– Да кто ж посмеет?!

– Как кто? Полон дом народу!

– А вот скажи, каково теперь бабе без мужика?

– Шаги в коридоре! Пустите меня! Я при исполнении!

– Пусть только сунутся – на конюшню и в батога!

– Все равно не могу…

– Да я тебе денег заплачу! – твердо молвила боярыня, пытаясь повалить меня на скамью.

Слава тебе, Господи! В дверь действительно постучали.

– Батюшка сыскной воевода! – просунулась в комнату конопатая физиономия стрельца. – Там в подвальчике место нашли… непонятное. А не изволите ли взглянуть опытным глазом?

– Иду! – Я вырвался, встал, поправил галстук, подхватил планшетку и едва не расцеловал парня «за спасение».

Гражданка Мышкина отсутствующим взглядом смотрела в окно, ее полная грудь высоко вздымалась, а рука тихо гладила скамью в том месте, где я только что лежал. Стрельцы вывели меня во двор, к овину, там в самом углу был обнаружен скрытый в полу люк. Стрельцы отгребли в сторону солому, зажгли свечи, и я, в сопровождении двух дюжих парней, спустился по лестнице вниз. Довольно большое помещение почти на треть было завалено оружием, но форма мечей, копий и сабель здорово отличалась от уже виденных мною. Все в изгибах, сталь вороненая, зловещего черного цвета, с так называемыми «зубами».

– Шамаханское, – загомонили стрельцы.

– Да тут его целый арсенал… Молодцы! Всех представлю к награде, бочку вина за счет казны, – громко похвалил я, по ходу дела продолжая осмотр.

В углу, на дубовом чурбачке, стоял каменный идол – очень грубая скульптура из серого гранита, изображающая лысого монгола с щелками вместо глаз, отвисшим брюшком и страшными оскаленными клыками. Рот божества был перемазан засохшей кровью. Японский городовой! Только идолопоклонников мне еще не хватало… Оргии, кровавые жертвоприношения, черные ритуалы, буйнопомешанные пляски, пьянство, разврат, разгул – и все на моем участке! Меня вновь переполнила здоровая ненависть милиционера к нарушителям правопорядка. В противоположном углу зияла солидная дыра. Я послал стрельцов поглядеть, как далеко ведет этот ход. Они вернулись минут через тридцать, доложив, что обнаружили в конце лопату и две кирки. Учитывая близость дома боярина к крепостной стене, я был почти уверен, что подземный ход рылся с целью тайного входа или выхода из города. Так… против гражданина Мышкина скопились слишком серьезные улики. Дело о краже сундучка грозило обернуться куда более серьезными последствиями. Что бы там ни наворотил боярин, его надо срочно найти, арестовать и допросить. Я вышел из овина, оставив внутри четверых стрельцов и еще троих снаружи у дверей. Десятерым было приказано квартировать в тереме на случай появления хозяина, остальные отправились к царю. Лично я уже изрядно вымотался, время обеда – святое время, а тут, того и гляди, еще без ужина останешься. Всю дорогу к Яге меня неотступно преследовали навязчивые вопросы. Почему исчез боярин? Почувствовал опасность ареста? Испугался сообщников? Зачем он устроил у себя на подворье склад оружия, тайное капище, подземный ход за городскую стену? Все это здорово напоминало заговор с оттенком международного терроризма и серьезно меняло мое мнение о Мышкине. Первоначально я считал его просто трусоватым хамом, способным злоупотребить своим служебным положением, но чтоб он пошел на крупное дело… Надо поподробнее расспросить Ягу насчет этих шамаханов. Что-то здесь нечисто… Боярин Мышкин никак не тянет на главу серьезной группировки. Дьяк? Тоже замешан в этом деле по уши, но крутым авторитетом не выглядит. Казначей мертв. Других подозреваемых у нас нет. Значит, все по-прежнему крутится в этой тройке.

Баба Яга встретила меня оханьем и аханьем по поводу нарушения моего режима питания. Сил спорить просто не было…

– Никитушка, сейчас же мой руки да за стол! Пока не откушаешь – никаких разговоров. Даже слушать не буду, не спорь со старухой!

– Слушаюсь! – козырнул я. – Одна просьбочка, бабуля, пока я ем, расскажи-ка мне все, что тебе известно про магический камень хризопраз и конкретно о шамаханах.

Яга быстренько заставила скатерть, села напротив, глядя на меня самым сострадательным взглядом. Несмотря ни на что, свой рассказ бабка начала, лишь когда я основательно наелся.

– Сперначала давай о шамаханском царстве поговорим. Городище ихний, Сарай называется, от нашего государства не слишком далеко, верст за сто. Орды их по всем степям кочуют, грабят, убивают, разбойничают… Внешне они дюже на печенегов или хазаров похожи, только еще злее и хитрее. Нападают на деревни, когда мужики в поле. Стариков режут, девиц да жен молодых с детьми – в полон угоняют. А что не могут с собой увезти, то жгут без жалости. На наше Лукошкино давно зубы точат. Приступом взять не смогут, стены высоки, стрельцы не из трусливых, да и жители, случись что, в стороне не останутся.

Неторопливо прихлебывая липовый чай, я вкратце обрисовал все, что мы обнаружили в мышкинском овине. Бабка здорово помрачнела:

– Дык… ведь это ж заговор, Никитушка! Нужно срочно царю доложить.

– Стрельцы с докладом уже там. Жена боярина, некая Меланья Карповна, утверждает, что ее муж рано утром ушел с деловым визитом к дьяку Филимону. Но ни у дьяка, ни у царя, ни на базаре, ни в церкви его не было. Вышел из дома и… все, исчез.

– Темное дельце. Ну, а ты что?

– Объявил его в розыск. Стрельцы весь город перелопатят, им даже примет не надо, боярина и так любая собака знает. Меня больше интересует другое. Сегодня за чаем Горох выдал мне забавную историю о перстне с хризопразом. Эта вещица была в составе приданого его матери. Перстень якобы должен обладать некой магической силой. В чем конкретно она выражается, царь не знает, но мы оба склонны предполагать, что именно из-за этого его и украли.

– Сама я о том перстеньке ничего не ведаю, но поспрошаю. На вечерней заре выйдем во двор, поговорим с кем надо, глядишь, чего и вызнаем. А сам-то, милок, как думаешь дальше быть?

– Дождусь Митяя и ближе к ночи устрою обыск дома дьяка. Возможно, найду недостающие улики, без этого мозаика никак не хочет складываться. Я подозревал, и вполне логично, что все трое запускали лапы в государственные средства. Вероятно, боярин, чувствуя себя наиболее значимой фигурой, неожиданно решил хапнуть побольше. Его жена тратит немало денег на свои наряды, да еще и щедро награждает бравых молодцов за небольшие, но приятные услуги. Казначей Тюря быстро понимает, что к чему, и начинает шантажировать гражданина Мышкина. В результате развития следствия боярин теряет голову и, связавшись с шамаханами, натравливает одного для поджога нашего терема. Другие, выбрав время, убили казначея и подбросили ему сундучок, находящийся в розыске. Сам Мышкин советуется с Филимоном и пишет на меня донос. Поняв, что это не сработало, он ударяется в бега. Шамаханы как-то проникают в город и готовят подземный ход за стену на задворках боярского подворья.

– Я разобью энту твою версию за пять минут на куски-осколочки, плюну и в пыль разотру! – гордо подбоченилась Баба Яга.

Мне осталось только сокрушенно пожать плечами. Если бы свою теорию разбивал я сам, то наверняка справился бы еще быстрее…

Под вечер заявился Митяй с докладом. Дьяк Филимон вышел из дому на рассвете, до обеда крутился на государевом дворе, и Митька бдил за ним через щели в заборе. Когда отряд стрельцов под моим командованием отправился на арест к Мышкиным, дьяк выждал полчаса, вышел из ворот и вплоть до самого вечера шнырял по городу.

– Ох и умотал же меня, аспид! Носится туда-сюда, словно собака бешеная. А я за ним, аки репей у ейной псины на хвосте – уж как прилип, так не отлипну! Завсегда готов к героической службе на благо Отечества…

– Давай по порядку, куда заходил дьяк?

– Да как же я, батюшка воевода, буду по порядку, коли он, ирод долгополый, так беспорядочно бегал! – взвыл мой измотанный соглядатай. – На базаре он был, по всем прилавкам лазил, все щупал, по купеческим подворьям шастал, везде нос совал, а кои места и мелом крестиком метил.

– Что именно? – заинтересовался я.

– Конюшни, кузницы, склады оружейные да скобяные, амбары хлебные, колодези, казармы стрелецкие, подвалы пороховые… – пустился перечислять Митяй, загибая толстые пальцы.

С математикой у него туго, но этими же пальчиками парень кованые шпигари в узел завязывает… Однако филерская работа пошла у него лучше, чем пассивная слежка за домом.

– Молодец! Хвалю за выполнение задания. Бабулечка-красотулечка, будь добра, поставь ковшик меду герою.

– Ведерко бы… – скромненько потупился наш хитрец.

– Неча парня опосля работы спаивать, – привычно заворчала бабка, но корчагу с медом таки дала.

Пока Митька разливал содержимое на два ковшика (себе – побольше, мне – поменьше), я продолжил расспросы:

– Дьяка до дома сопроводил?

– А как же, Никита Иванович, аж до самых ворот, и даже калиточку ему распахнул.

– Что?!

– Дык, говорю, как до дома-то его мы дошли, он уж совсем избегался, дышал тяжело, а мне что, жалко? Дай, думаю, подмогну государевому человеку. Ну, так калиточку и распахнул…

– Так ты… ты всю маскировку… – не сразу допетрил я. – Ты хочешь мне сказать, что он видел, как ты за ним следил?

– Сперначала-то нет, – охотно пояснил «филер», приканчивая третий ковш, – а вот уж когда он метки мелом ставить начал, тут я не удержался, подошел поближе, чтоб лучше видеть. Так за плечом и стоял… Потом рядом, а там за разговорами уж вместе те крестики и ставили. Вдвоем веселее…

– Никитушка! – Баба Яга укоризненно перехватила мою руку за секунду до того, как я отвесил Митьке подзатыльник. – Не калечь дурачка, он у нас и так на голову ушибленный. Старался, как мог…

– Надеюсь, хоть языком-то не трепал? – все еще едва сдерживаясь, зарычал я.

– Дык… этого… ничего…

– Что ничего?!

– Ничего такого я ему не сказал, – задумчиво ответил наш герой, опуская на стол четвертый ковш без малейших признаков алкогольного опьянения. – Он спросил, чего это я тут хожу? Я ответил, что гуляю я тут. Он покивал, по плечу меня похлопал, халвы ореховой мне купил…

– Чего сделал? – в свою очередь распахнула рот бабка. – Да чтоб дьяк Филимон по своей воле, на свои деньги, хоть кому горсть семечек купил?! По всему Лукошкину должны кобели передохнуть!

– Так вот и мне ж он таким странным показался! – буркнул Митька. – Халвой кормит, рюмку водки уговаривал откушать, все о тебе, воевода-батюшка расспрашивал.

– О чем именно?

– Ох, гражданин участковый, даже и выговорить смущаюсь…

– Говори! – хором рявкнули мы с Ягой.

– Стыдоба… – покраснел парень. – Как же я такое при порядочных людях говорить буду?

– Митька, не тяни…

– Ох и срамотища-то… Да чтоб у меня язык отсох подобную погань в присутствии начальства сызнова повторять!

Я на пару с бабкой вцепился в ковш, который Митяй уже в пятый раз наполнял хмельным медом.

– Или ты сейчас же скажешь, чем интересовался дьяк, или мы из тебя…

– А ежели скажу, драться не будете?

– Не будем.

– А меду нальете?

– Нальем.

– Эх, гори оно все синим пламенем! – раздухарился мой помощник. – Пропадай моя буйна голова, а только скажу я тебе, Никита Иванович, всю правду-истину. На том и крест святой целовать готов, и на иконе побожиться.

– Не держи, меня, батюшка, щас я его козлом оберну безрогим! – взвилась Баба Яга, но Митяй хладнокровно продолжил:

– А спрашивал меня дьяк Филимон о том, что, мол, нет ли у участкового нашего хвоста сзади? Небольшого, но крученого, на манер поросячьего. Я ж ему едва косу не оборвал за грубость! Но вспомнил, что я таперича милиционер, представитель власти, мне без ордера драться никак нельзя. Зубом скрипнул, да и запомнил… Даст бог, ужо взыщу должок с длиннополого.

– Да он ить пьян!

– Ни в одном глазу! – запротестовал парень, пытаясь налить себе в шестой раз, но я быстро развернул его к дверям, поблагодарив за службу и направив на законный отдых.

Мне требовалось поговорить с Ягой наедине. Мы вновь присели за стол, как только Митьке в сени был отправлен его ужин. Яга уселась напротив, подперев подбородок руками:

– Ох, чую, что ты мне не все рассказал…

– Да я и сам не знал толком… Столкнулся у царя с Филимоном, он спросил, как здоровье. Ну, я и ляпнул, шутки ради: «То лапы ломит, то хвост отваливается». Но дьяк неожиданно встревожился, запаниковал и сказал, что я всех погубить могу. Я лично ничего не понял. А вот теперь этот вопрос о хвосте всплыл снова… Почему?

– Дьяка нонче же брать надо, – после недолгих размышлений объявила бабка с самым мрачным видом. – Ох, Никитушка, да неужто заговор против царя такие корни пустил? Могем и не успеть…

– Ночью возьмем, я со стрельцами договорился, но при чем тут заговор?

– У шамаханов, батюшка, есть сильно могучие колдуны. Они, как в народе говорят, будто личины других людей на себя надевать могут. И ни за что их не отличишь, кроме как по хвосту.

– Елки зеленые! – поразился я. – Да что у вас тут такое творится? По всей столице террористы шастают рогатые, с поросячьими хвостами, способные принять образ дьяка Филимона, боярина Мышкина, лично меня и даже самого царя Гороха!

– Истинно так, Никитушка. Помнишь, когда я говорила, что дьяк-то наш не в себе?

– Помню, помню… у меня самого были какие-то смутные сомнения. Митяй докладывал, будто подозреваемый два дня находился либо во дворце, либо дома, либо разгуливал по городу, но ни разу… Вот оно! Он ничего не говорил о церкви… Дьяк не может два дня подряд даже не заходить в церковь!

– Значит, он – шамахан и есть! – резво поднялась Баба Яга. – А для шамахана в церковь шагнуть – чистая смерть. Будем брать! Когда стрельцы придут?

– Где-то через полчасика.

– Тогда неча время терять, пойдем во двор, я колдовать буду…

Я уже давно перестал удивляться таким вещам. Если Яга говорит, что будет колдовать, значит, так оно и есть. В этом времени, как я понял, всякого волшебства, магии и чародейства – полным-полно. Просто необходимо признать это как данность и продолжать делать свое дело. Хотя, конечно, такому нас в школе милиции не обучали. С помощью колдовства можно совершить убийство, да вообще какое угодно преступление, и не оставить ни одной улики. Можно зачаровать свидетелей, бесследно избавиться от трупа, испариться из тюрьмы, навести морок на стражу и тому подобное. Все это, конечно, изрядно затрудняет работу органов правопорядка, но… Закон – всегда закон! И он или есть, или его нет. Третьего не дано. По крайней мере, я уже не сумею жить иначе. Милиционер – это на всю жизнь. Какая разница, где – в каком мире, обществе, среде? К сожалению, преступность есть везде, и, значит, кто-то должен с ней бороться. Так почему не я?

Меня усадили на чурбачке для колки дров на заднем дворе. Моя хозяйка стояла на пустыре, близ забора и, притоптывая, размахивала руками:

– Ой вы, звери лесные, степные… Из бору дремучего, из поля широкого… Большие да малые, злые да беззлобные, лихие да робкие, встаньте предо мной, как лист перед травой!

Возможно, я опять не очень точно цитирую, но стенографировать было некогда. Все началось так неожиданно, что даже на полноценное удивление времени не хватало.

Неизвестно откуда весь пустырь заполнился зверьем. Зайцы, медведи, волки, лисы, лоси, кабаны, барсуки, белки, собаки, кошки, коровы, кони и всякая мелочь пузатая в два ряда вдоль забора. Прямо московский зоопарк. И самое главное – все слушали бабку так, словно буквально понимали человеческую речь. В это было бы трудно поверить, если бы я не видел все собственными глазами.

– Что вы знаете о царском перстне с хризопразом?

Когда Яга это спросила, звери начали совещаться. Голову даю на отсечение, они переговаривались, шептались, шушукались… Под конец вперед шагнул рослый седой лис, избранный делегатом, и, поклонившись до земли, на чистом русском ответил:

– Нет, бабушка, мы ничего не знаем.

Старушка махнула рукой, и через пару минут звери разбежались так же резво, как и появились, а Яга вновь взялась за свое:

– Ой вы, птицы поднебесные, перелетные, домашние да водоплавающие, ночные, дневные, из гнезд, из дупел, поднимайтеся, с веток, полей, речек, озер да болот срывайтеся. Кто крылом, кто бегом, а кто вприпрыжечку, станьте предо мной, как лист перед травой!

Воздух засвистел от шума крыльев, поднялся ветер, и вскоре весь пустырь, включая забор, был заполнен тучами разнообразнейших птиц от воробья до вороны, от зяблика до совы, от кряквы до лебедя, от щегла до орла и от цыпленка до индюка. Все топорщили перья и подняли страшный галдеж, пока Баба Яга не утихомирила их тем же вопросом:

– Кто из вас что-нибудь слышал о царском перстне с хризопразом?

Ненадолго птички заткнулись. Шаг вперед сделал долговязый журавль, он распахнул клюв, откашлялся и с поклоном извинился:

– Прости, бабушка, но о перстне царевом мы ничего знать не знаем, ведать не ведаем.

Когда птицы покинули нас, весь забор оказался так изгажен пометом, что больно смотреть. Поскольку Митяй еще и помогал по хозяйству, то у него здорово прибавится работы. На третий раз Баба Яга вызывала всех насекомых, земноводных и пресмыкающихся. Откуда ни возьмись налетели пчелы, комары, мухи, шмели и бабочки. Притопали лягушки, раки и черепахи, приползли змеи, прибежали ящерицы. Теперь пустырь напоминал серпентарий. Все вели себя очень прилично, и общую тишину нарушал лишь музыкальный звон комаров.

– Что вы знаете о перстне с хризопразом царя Гороха?

– Ничего! – спустя какое-то время проквакала самая большая жаба.

– Плохо дело… – сплюнула Яга. – Никто ничего не знает. Минуточку, а вы точно все здесь?

Прошла перекличка. Оказалось, что одной, особо умной гадюки, еще нет. Опоздавшая приползла буквально в ту же минуту. Услышав, из-за чего весь сыр-бор, она встала на хвост и гордо прошипела:

– Я знаю!

По мановению руки бабки все остальные резво разбежались.

– Говори.

– Перс-с-тень с хрис-с-зопразом очень древний. Еще моя матуш-ш-шка говорила, будто бы ее матуш-ш-шка рас-с-с-сказывала о том, что от с-своей матуш-ш-ш-ки с-с-слышала… хрис-с-зоп-раз в нем не прос-с-стой, а волш-ш-шебный! Ежели перс-с-стень на мизинец надеть, то любое кол-довс-с-ство нас-сквозь видно. Ни личина, ни морок, ни чары злодея не с-с-спасут. Хрис-зопраз с-с-своему хозяину чудес-с-с-сное зрение дарует.

– Ну, спасибо тебе, змея-красавица! – благодарно кивнула Яга, и гадюка плавно исчезла в щели забора. – Все слышал, Никитушка?

– Если бы не присутствовал лично, то ни за что бы не поверил в такое! Животные говорят по-человечески…

– Так ведь то братья наши меньшие.

– Это я помню еще со школы. Значит, перстень мог бы помочь нам узнавать шамаханов, какую бы личину они ни приняли. Именно из-за этого он и был украден. Вся затея с похищением сундучка, полного золотых монет, должна была лишь отвлечь от главного. Как вы думаете, бабуля, в столице сейчас много шамаханских шпионов?

– Дык как узнаешь?… Ох ты ж, шумят у ворот! Небось, стрельцы пришли… Пойдешь дьяка брать?

– Пойду. Митьку с собой возьму, на свежем воздухе быстрей протрезвеет.

– Поспешай, сыскной воевода, а я к царю пойду. Ночь-полночь, да дело слишком спешное, государственной важности!

– Предупредите Гороха, чтоб был начеку, но общую мобилизацию проводить рановато. Я не хочу, чтобы преступники засуетились и легли на дно. Нам надо всех захватить врасплох, а для этого необходимо найти перстень с хризопразом и проверить всех граждан столицы. В первую очередь просветить все царское окружение, войска, купцов. Обязательно приезжих, особенно дипломатический корпус, среди них вечно оказываются шпионы. Если что срочное – я у дьяка.

Баба Яга по-военному вытянулась, отсалютовала мне помелом и пошла надело. Я, в свою очередь, кликнул «вечно готового к героической службе Отечеству»:

– Митька, захвати с собой оглоблю – будем брать гражданина дьяка думного приказа Филимона Груздева.

Надежный отряд в два десятка стрельцов уже ждал нас за воротами. Лица у всех серьезные, фитили зажженные, бердыши заточенные. Парни знали – идут не на увеселительную прогулку. Если в боярском овине обнаружен военный склад и молельня шамаханов, то кто даст гарантию, что в следующий раз мы не наткнемся на штаб врага, диверсантов, террористов или даже вступившие в город боевые части противника. Трусость в те времена была редкостью, похоже, больше всех волновался я сам. Митяй маршировал рядом, легко помахивая здоровенным двухметровым колом, как дирижерской палочкой:

– Эх, до чего ж люблю я свою работу! Вот уж служба так служба!… Следствие вести, улики собирать, следить, преступников ловить, в тюрьму сажать – ох и весело! Батюшка участковый, а дьяка-то сразу в темечко бить али в ухо?

– Ты что, обалдел?!

– А, понял, виноват, исправлюсь! Стало быть, не дубиной, а кулаком?

Я посмотрел на него так выразительно, что мой напарник стушевался, сбил шаг и, скромненько потупив очи, тихо спросил:

– Ну хоть один щелчок-то ему в лоб можно?

– Рукоприкладство строго запрещено работниками органов, заруби себе на носу! – ласково пояснил я. – Бить подозреваемого неэтично, но ты вправе применить силу в трех случаях: если опасность угрожает тебе лично, или лично мне, или рядовым честным гражданам. Только не превышай меру необходимой самообороны. Помни, преступник – тоже человек, и его надо доставить в отделение живым.

– Не извольте беспокоиться, батюшка участковый, все исполню в точности как велено! Пусть он, злодей, хоть зуб вам покажет, я его враз таким живым в отделение доставлю… Он пожалеет, что не с медведем дрался. Я из него столько колобков поназамешиваю…

Пришлось махнуть на него рукой, придем на место – уж там и разберемся. Если надо арестовать одного дьяка, то для этого и нас двоих много. А если там шамаханы, то пусть парень потрудится от души. С такими мыслями мы незаметно дотопали до жилья предполагаемого преступника. Из-за соседних заборов и домов тихо вышли около десяти стрельцов, отряженных на тайную слежку за дьяком.

– Часа три, как вошел, – доложил мне старший. – Бежал, ровно его сам черт за пятки хватал. Как двери запер, так наружу уже и не выходил, свет в окошке по сию пору горит. Боле никого подозрительного не видали, ни из дома, ни в дом. Что прикажешь, сыскной воевода?

– Окружить дом. Я, мой помощник и еще пять молодцов производят задержание. Остальные осуществляют работу группы прикрытия. При первом же признаке появления шамаханов или иных противников – действовать по обстановке. Все по уставу, один предупредительный выстрел вверх, после чего, в случае неподчинения приказу, – прицельный огонь на поражение.

– Смилуйся, батюшка… – опешили стрельцы. – Да ежели мы в воздух палить будем, так, пока наше ружье перезарядишь, все враги разбегутся!

– Не лишено логики, – вынужденно признал я. – Тогда просто кричите: «Стой! Стрелять буду!»

– А как встанет, так и стрелять?

– Все, юмористы! Шутки в сторону. Всем разойтись по местам и выполнять задание. Митька, выбери пятерых – и за мной!

Все взялись за дело так, будто репетировали два года. К тому времени, как мы постучали в дверь, весь дом был надежно оцеплен двойным кольцом суровых стрельцов, наставивших стволы. Если выстрелят все разом, то наверняка превратят домик в решето, покрошив нас вместе с шамаханами. Поправив фуражку, я деликатно постучал:

– Гражданин Груздев! Откройте, пожалуйста, – милиция.

В ответ гробовое молчание. Мы переглянулись.

– Гражданин Груздев! Я требую, чтобы вы открыли дверь. У нас есть ордер на обыск и арест.

Тот же результат.

– Предупреждаю, что в случае неподчинения законным властям мы будем вынуждены ломать дверь.

Поскольку изнутри по-прежнему не донеслось ни звука, я постучал еще раз, больше для очистки совести, и кивнул Митяю. Он навалился плечом, крякнул, нажал, раздался треск досок. Мой напарник рухнул внутрь поверх выдавленной двери. Мы ворвались следом, пройдя прямо по его спине. В доме было четыре комнаты, дьяка Филимона не оказалось ни в одной…

– Нет его… – недоуменно развел руками Митяй. – Мы со стрельцами ужо и в печку заглянули, и под лавки, и в сенях, и на чердаке глядели, – как сквозь землю провалился!

– Подозрительно… Ты ведь говорил, что дьяк пришел домой и никуда не выходил?

– Так точно, батюшка. Вот стрельцы тоже докладывают – не выходил он. Да и свечи в доме горят, угли в печи еще не прогорели, вон баранка на столе еще не доедена… Ох ты ж ирод проклятущий!

– В каком смысле? – не понял я.

– Так ведь сегодня постный день! Мясо потреблять нельзя, а он, изменник, ребрышками жареными балуется.

Один из стрельцов подошел поближе, понюхал миску с мясом и скривил рот:

– Дозволь слово молвить, сыскной воевода. Не баранина это, а собачатина, прости Господи… Мы вон в сенях шкуру свежесодранную заприметили. Небось здоровенный кобель был.

– Ну и дела творятся у вас в Лукошкине… – Я снял фуражку и вытер выступивший пот.

Бабка права, дьяк здорово околдован. Собак есть? Или же мы имеем дело не с дьяком, а принявшим его личину шамаханом. Судя по тому, что я о них слышал – эти урки и не на такое способны.

– Проверить все помещение еще раз. Все необычное тащить ко мне, а самое главное – найти перстень с хризопразом. Вопросы есть? Выполняйте!

Стрельцы ринулись на поиски, переворачивая все вверх дном, но то, что нужно, обнаружил именно Митька. Причем, как всегда, случайно.

– Таракан? Ах ты, погань басурманская! – И он так крепко припечатал насекомое ногой, что одна из досок пола хрустнула. – Виноват, батюшка… Щас гляну, небось не поломал…

Откинув вязаную дорожку, мой напарник внимательно оглядел треснувшую половицу и недоуменно буркнул:

– Да тут петли железные… Никита Иванович, уж соизвольте посмотреть, как я здесь расстарался!

Яркая полосатая дорожка, обычно украшавшая полы домов зажиточных граждан, одним концом была крепко прибита к деревянной крышке подпола. Взяв свечи, мы вшестером поочередно спустились вниз, оставив одного стрельца на охране люка. Подвальное помещение являло собой точную копию боярского. Тот же склад оружия с преобладанием тяжелых топоров и зубастых сабель, та же молельня с каменным уродцем на алтаре, тот же подземный ход… Оставив еще одного стрельца, мы двинулись в черную пасть тоннеля. Его смело можно было так называть, ход был высок и настолько широк, что мы могли свободно идти по двое. Видимо, этим путем намеревались провести целую армию. Мы довольно долго шли, пока один из стрельцов не обнаружил новое ответвление в стене, словно в большом тоннеле решили пустить еще и узкоколейку. Двоих ребят я отправил на исследование этого хода, а остальные пошли за нами. Мы топали еще не меньше часа, пока впереди не забрезжил слабый свет луны. Выход из подземного хода оказался надежно замаскирован густыми кустами орешника. Осторожно раздвинув ветки, я шагнул наружу:

– Митька, где это мы?

– За городской стеной, в лесу на Гадючьей горке, – поосмотревшись, определил он. – Эвон куда нас занесло… Место нехорошее, проклятое место. Грибы не растут, ягоды тоже, звери да птицы его избегают, орехи есть, да и те горькие. Кому ж энто взбрело сюда ход рыть?

– Дубина, ход прорыт не ради того, чтоб из города тайно попасть в лес. Кто-то очень хочет помочь шамаханам беспрепятственно попасть из леса в столицу. Всем соблюдать предельную осторожность! Эй, молодцы, останетесь на охране здесь. Митька, за мной! Посмотрим, что тут у нас поблизости…

– Есть, воевода, – кивнули стрельцы, обнажая сабли. – Ежели беда какая, только шумни – враз прибежим на выручку.

– Не извольте беспокоиться, батюшка участковый, – вмешался Митяй. – Случись что, я не подведу! Никого на помощь звать не придется, разве что злодеев за ноги в тюрьму растаскивать… А уж я им, ворогам, своим прутиком таких кренделей навешаю!

– Не горячись. Пойдешь со мной на разведку и веди себя как мышка. Ввязываться в драку нам сейчас ни к чему. Если очень хочешь подвиги посовершать – иди в царево войско, а наша работа тонкого обращения требует.

Он тут же покаялся, присмирел и двинулся вслед за мной так мягко, что даже сучок под ногой не хрустнул. Я наверняка производил больше шума, а громадный Митяй, к моему удивлению, шел тихо, как тень, ориентируясь в ночном лесу с легкостью опытного краснокожего. Долго идти не пришлось, между деревьев мелькнул свет. На большой поляне горел высокий костер, вокруг сидели люди. Я сразу обратил внимание на их странную одежду. Сомнения быть не могло – перед нами расположились самые настоящие шамаханы!

Шамаханы были очень похожи друг на друга, так, словно их где-то штамповали по определенному стандарту. Рост ниже среднего, глаза узкими щелочками, жидкие черные усы и бороденки, одежда из скрипящей кожи, на плечах шкуры, на головах высокие лисьи шапки. Оранжевые блики огня отражались на многочисленном оружии. Их было человек двадцать, один, с седой бородой и непонятными амулетами на шее, держал речь. Кто он – колдун, вождь, старейшина – я не знал, говорил шамахан тоже не по-русски, но почему-то общий смысл до меня доходил:

– Базарлы э Афанас-бай сапсем туп! Такая громадны дурды во всем Сарае нигде ек. Упутляи якши? Не распутлян, как спроспицу? В пасть кляп заталды? А тогда внимай моя, храбурай батыры, чтоб всем все Орда под себя загребаллы! Русскый ханум – ай, ай, ай, слаще щербет или сахара. Русская декханин – могучая ык медведяй. Весь день и темень – паши, паши, паши… Якши раб! Русская мечеть золотай полным-полна! Все моя! Все – загребаллы, ограбаллы, увороваллы… Жигай, резай! Шамахан – батыр всем Лукошинску карачун! Мы ж не балды…

Слушатели шумно кивали, поддакивали, периодически стукаясь медными чашами.

– Кумыс! – потянув носом, шепотом доложил мой напарник. – Вот нехристи, и самогонку-то нормальную гнать не могут, а туда же… Супротив милиции поперли!

– Да тише ты… – зашипел я, прикрывая ему рот.

Слава богу, шамаханы ничего не услышали, они продолжали обсуждать планы вторжения в столицу. Если я правильно их понял, то в самое ближайшее время, не сегодня-завтра, орды вооруженных до зубов диких степняков ринутся в город. В мой город! За недолгое пребывание в Лукошкине я настолько к нему привык, что незаметно для себя совершенно перестал горевать о своем собственном мире. Строго говоря, я и раньше-то не особо впадал в тоску, но чтобы принимать проблемы местных жителей так близко к сердцу… Хотя… о чем это я? Да, черт вас всех подери! Лукошкино – мой город, и я ни одной банде не позволю в нем хозяйничать.

– Митька, отходим тихо, все, что нужно, мы уже выяснили. Ты знаешь шамаханский?

– Ни единого словечка, – вздохнул он. – Не обучены мы языкам иноземным. Вот подкову согнуть, кочергу в узел завязать, ворота, опять же, лбом переломать – тут мы завсегда… от души, стало быть! А науки нам никогда не давались…

Мы попятились назад, стараясь не поднимать шума, но почти сразу же с разворота натолкнулись на рослого шамахана. Я от неожиданности едва не вскрикнул, но мой верный напарник просто опустил пудовый кулак на высокую лисью шапку, одним махом превратив ее в плоскую панамку. Шамахан рухнул, как корабельная сосна, без единого писка.

– Забирай с собой. Если они хватятся часового, то пусть лучше думают, что он сбежал, а то очухается да расскажет о нашем визите. Заодно и допросим негодяя.

– Как скажете, Никита Иванович! – Митяй играючи перекинул бессознательное тело через плечо и двинул вперед так же легко и бесшумно, как и раньше.

У входа в подземелье мы чисто случайно не попали под клинки перенервничавших стрельцов. Парни настолько нас заждались в этой напряженной темноте, что, видя везде шамаханов, приготовились подороже продать свою жизнь и рубить все, что шевелится. Я дал приказ об организованном отступлении. Двигаясь по тоннелю в кромешной тьме, мы в конце концов добрались до того места, где оставили двоих стрельцов. При свете почти стаявших огарков свечей я понял, что ребята тоже кого-то добыли. Времени на расспросы не было, выберемся – доложат на месте. Возвращение в груздевский подвал показалось мне самой долгожданной дорогой домой.

– Все прикрыть, как и было, – устало приказал я. – Тайную охрану не снимать. Остальные – свободны. Фитили загасить. Государю я сам все расскажу. Шамаханы сегодня не нападут, но бдительность удвоить. Вы двое! Что было обнаружено в боковом ходу?

– Не что, а кто, батюшка сыскной воевода. Глянь-кось, какую важную птицу изловили!

Пред мои грозные очи был выставлен связанный по рукам и ногам боярин Мышкин! Вот уж кого действительно не ожидал увидеть… Впрочем, вязать несчастного особой нужды не было. Афанасий Федорович оказался пьян вдрабадан и спал стоя.

– Митька, понесешь обоих. Справишься?

– А то нет?! Да я заради нашего управления внутренних органов хоть еще четверых на загривок взвалю!

– Ну и отлично! Тащи их к Яге, до утра запри в погребе. Вернусь от царя – потолкуем. Эй, молодцы! Благодарю за службу!

– Рады стараться, батюшка участковый! – хором грянули стрельцы, вытягиваясь во фрунт.

– На сегодня все свободны. Кроме тех, кто следит за домом, естественно.

Как мы добрались до нашего терема, уж и не помню. До рассвета оставалось не более четырех часов, я надеялся если не выспаться, то хоть вздремнуть. Баба Яга ожидала нас у ворот, что-то бормоча, сопроводила меня в горницу, усадила за стол и, помахивая царевым письмом, отошла за самоваром. Больше ничего не помню. Наверно, я просто уснул.

Петух, опять этот проклятый петух…. Сколько можно будить меня в пять утра уже осточертевшим кукареканьем?! Ну почему Яга до сих пор не сварила из него суп? Я ведь и лег-то часа три назад. Если сейчас снизу раздастся заботливый голос…

– Никитушка! Вставай, сокол наш ясный. Завтрак уже на столе.

Ни за что не буду вставать.

– Никитушка, царь отчета ждет. Ты же знаешь нашего Гороха – как что не так, он ведь всех на кол пересажает. Уж ты, касатик, вставай-пробуждайся, пора…

Делать нечего, пришлось продрать глаза. Когда я спустился вниз, на столе уже дымилась большая миска свежеиспеченных оладий. Тут же стояла сметана, два-три сорта варенья, сотовый мед и большой запотевший кувшин козьего молока. Бабка, как всегда, намеревалась накормить целую роту. Если это дело когда-нибудь закончится и я возьму отпуск, она раскормит меня до генеральских объемов.

– Садись, Никитушка, кушай да меня, старую, слушай. Значится, как ты на дьяков-то арест пошел, я твоего приказа не ослушалась, да по ночи к царю-батюшке и отправилась. Слава богу, государь еще почивать не изволил. В карты с думными боярами резался. Ну, а уж как обо мне доложили, так он разом всех козырей забросил да к себе пред ясные очи поставить меня и повелел. Я ить, милок, не из трусливых буду, а вот перед Горохом робею… Царь все ж таки! Ну, да делать нечего, не моргать пришла, надо государю всю правду высказать. Доложила я ему по всей форме. Как кого расспрашивали, как Митяй наш за дьяковым домом цельный день слежку вел, как хвостом за ним по всему городу мотался да кресты непонятные по важным местам метил…

– Отмечал стратегически важные объекты на предмет ведения боевых действий на территории Лукошкина! – наставительно поправил я.

– Вот, вот о том я ему и доложила, – закивала бабка, продолжая рассказ. – Про перстень уворованный с хризопразом, что мы выяснили, все ему как есть выложила. Батюшка государь лишь головой качал да бороду теребил. Сказал, чтоб ты, участковый, следствие никак прерывать не смел. Сказал, что воевод всех тайно под ружье поставит, дабы в нужный час войны храбрые под рукой были. Тебе лично бумагу выписал из сплошных полномочий да саблю велел передать нарядную. А то ты у нас ходишь один и без оружия… Хоть для приличия носи, все ж царев подарок.

– Дайте-ка письмо взглянуть.

– Куды?! Жирными-то пальцами? Ладно уж, сиди ешь, я тебе сама зачитаю. – Яга сломала сургучную печать, развернула свиток и с выражением прочла самое короткое постановление на моей памяти: – «Пущай делает то, что надо. И будь то, что будет. Царь Горох».

– Коротко, выразительно и, главное, оправдывает любые действия – от карманной кражи до международного шпионажа, – задумчиво улыбнулся я.

Желудок был полон, оставалось налить молока и в свою очередь рассказать Бабе Яге, что произошло в доме Филимона Груздева. Но сначала пришлось попросить бумагу, перо и чернила; исподволь болтая с Ягой, я старательно составлял отчет для царя. Идти к нему с личным докладом не было ни времени, ни особой необходимости. Бабка только охала да ахала.

– Где же ты, Никита Иванович, шамаханскому разговору обучался?

– Нигде… – пожал плечами я. – Как-то само собой вышло. Они говорят, а мне все ясно. Отдельных слов не переведу, хоть убейте, а общий смысл вполне понятен.

– Я-то, старая, шамаханскую речь давно знаю, да и то кое-где путаюсь. А ты, вишь, раз послушал и все уразумел… – Баба Яга завистливо прищелкнула языком. – Все ж таки великое дело в молодости образование грамотное получить! Митьку бы надоумил, а то ведь так неучем и помрет.

– Кстати, о нашем драгоценном Митьке, он уже выспался?

– Он же деревенский. Как поздно не ляжет, а все одно на ногах до петухов. У поруба сидит, на пленных смотрит, я и поесть ему туда отнесла. Что там ни говори, а парень свой хлеб честно отрабатывает.

– Не спорю… Хотя если он еще хоть раз во время выполнения ответственного задания напьется на такую сумму – посажу на пятнадцать суток! Метлу в руки – и марш столицу подметать. Но речь не об этом… Пусть найдет кого-нибудь из стрельцов и быстро переправит письмо царю Гороху.

– Чего ж ради людей зазря гонять? – хмыкнула баба Яга. – Давай сюда бумагу-то. А ну, киса, киса, киса!

Из соседней комнаты, вальяжно потягиваясь, вышел здоровенный черный кот толщиной в чемодан и ростом с королевского пуделя.

– Дай-кось за ушком почешу, красавец ты мой! Вот и работка для тебя отыскалась. Уж ты не откажи, послужи бабуленьке, отнеси это письмо в терем царский да государю прямо в белы рученьки и передай. Все ли понял, красавец ты мой писаный? Ну тогда беги-поспешай, царь-батюшка уж давно нашего милицейского отчета дожидается…

…Я еще подумал, что какие-то два месяца назад я бы в такое не поверил, даже увидев собственными глазами.

Поруб представлял собой что-то вроде блиндажа времен Великой Отечественной. Над землей возвышалась лишь крыша, все прочее под землей. Стены и пол из хороших дубовых бревен, холод внутри – страшный… Для чего Яга использовала его раньше, никому не известно. Но уж не закатки на зиму хранить, это точно. Пьяного боярина Митяй установил у стенки ногами вверх, в полной уверенности, что так быстрее трезвеют. Пленного шамахана постигла та же участь, просто из вредности. Мы спустились в поруб вслед за Митькой, который тащил деревянное ведро с ледяной водой. Не подумайте, чтобы умыться…

– Для начала поставь шамахана на ноги. Он явно не спит. Боярина разбудим попозже и допросим в домашних условиях, все же наш человек, лукошенский…

Мой напарник легко приподнял пленника за ноги, стряхнул с него пушистую шапку и, не говоря дурного слова, опустил головой в ведро. Через несколько секунд раздалось негодующее бульканье.

– Вытащи его, пожалуйста. Ну что, уголовничек, говорить будешь?

– Моя твоя не понимай! – отфыркиваясь, начал шамахан, но я не был настроен на шутки в такую рань:

– Митька, макай его, пока не начнет понимать. Он еще не знает, куда попал… Думает, что отделение милиции – это дискуссионный клуб за столом с чаем и пампушками. В ведро его!

– Слушаюсь, батюшка участковый. С превеликим удовольствием…

– Не нада-а-а… – завопил упрямец. – Я был честно захвачен в бою, с оружием в руках. Требую к себе как к военнопленному уважительного отношения, нормальных условий содержания, справедливого суда и гуманного приговора. Я всего лишь солдат, а не кадровый офицер. Я выполнял приказ!

– Как чисто по-русски разговаривает… – поразилась Яга. – Нешто и впрямь простой солдат? Далеко же у вас образование шагнуло… Каковы же тогда у них воеводы?

– Ты темнишь, парень, – поддержал я. – Статус военнопленного на тебя не распространяется, ты захвачен в мирное время. Насколько мне известно, боевые действия с Шамаханской Ордой в настоящее время не ведутся. Пока мы склонны считать вашу вылазку банальным террористическим актом, соответственно чему будет и обращение… Митька, макай его в ведро!

– Не-е-ет… Не надо! Я сам все скажу, только поставьте меня на ноги и выведите отсюда. Здесь же холод немилосердный! А он еще и в воду ледяную сует… Мы же южные, у меня менингит будет!

– Совсем другое дело. Здесь и вправду прохладно. Давайте выйдем и побеседуем на свежем воздухе. Бери его в охапку, тащи наверх, да смотри не ушиби ненароком.

– Как скажете, батюшка сыскной воевода!

Митяй понес шамахана, держа его на вытянутых руках с нежностью кормящей матери. Мы уселись на крылечке, пленника усадили на перевернутое поленце, и допрос пошел по второму кругу.

– Итак, с какой целью ваш диверсионный отряд околачивается в непосредственной близости нашей столицы?

– Не могу знать, командование не посвящает нас в план действий. Мы узнаем о цели провокации за пару минут до ее выполнения.

– Врет? – кивнул я бабке.

– Знамо, врет! – подтвердила Яга. – Ведром с водой здесь уже никак не обойтись. Надоть везти его на царев двор да сдать в пыточную.

– Нет! – завизжал шамахан.

– Нам бы тоже не хотелось. Если ты попадешь в их руки, то вряд ли выберешься живым. Ну, а в случае добровольного содействия органам милиции есть шанс попасть под графу о защите свидетелей. Так как насчет предложения посотрудничать?

– Балуете вы его, воевода-батюшка, – нахмурился Митька. – Вот я ему ноги-то узлом поназакручиваю, он быстренько все понарасскажет! Что было и чего не было…

– Спрашивайте, – решился пленник. – Только руки развяжите.

– Хорошо, – кивнул я. – Но для начала поведай нам о точных сроках нападения на Лукошкино, количестве диверсионных групп, точном числе боевиков в каждой, основной цели террористических актов, штабах, местах дислокации, связи, командовании, а также имена и явки ваших людей в столице.

– Скажу… все скажу, – пообещал шамахан, с кривой улыбкой потирая следы от веревок на запястьях. – Вижу, что от твоего проницательного взгляда, сыскной воевода, ничто не укроется.

– Даже то, что ты знаешь мою должность.

– Верно. Мы многое узнали про твою милицию. Наш осведомитель хорошо поработал. Очень жаль, что недооценили… Не управление нужно было поджигать, а шило тебе в бок запустить! Ну да уж слушай на прощанье… Когда мы в Лукошкино твое войдем – то одним темным богам ведомо. Отрядов наших в лесу без счета, и воинов в них видимо-невидимо. Цель у нас всегда одна – все разграбить, людей в неволю угнать, город до земли стереть. Штабов у нас нет, а как на совет собраться надо, так мы уже где стоим, там и речь держим, карты чертим, планы мыслим. Потому и лагеря постоянного не имеем, каждую ночь на новом месте. А что же касается имен и явок наших тайных, так я тебе, участковый, одно скажу…

Тут мерзавец быстро вскочил па ноги, резво стянул с себя штаны и, невероятным образом изогнувшись, откусил собственный хвост! Митька отважно закрыл меня собой, Яга только охнуть успела, а шамахан закатил глаза и бездыханным рухнул наземь.

– Японские шпионы-нинзя, откусив себе язык, умирали от болевого шока и обильного кровотечения, – отчаянно пытаясь изобразить хладнокровие опытного оперативника, пробормотал я.

– Но… зачем?

– Понимаешь, друг мой, он ведь так и не сказал нам ничего особенно важного. А уж царские умельцы из него под пытками все бы вытянули. Вот он и предпочел умереть, но не попасться им в лапы. Несомненно, это был не просто рядовой солдат. Бабуля, что ж вы меня не предупреждали о таком оригинальном методе шамахановского ухода от дачи свидетельских показаний по делу?

– Дык… – развела руками Яга. – Кто ж мог подумать, что он, бесстыдник, будет себе поросячий хвост отгрызать? Я, конечно, о таком слышала, но чтобы поверить… Думала, врут сказки.

Потеря ценного свидетеля заставила меня пойти на самые крайние меры предосторожности. Боярин Мышкин был разбужен, доставлен в дом, но прежде, чем приступить к допросу, я задал Яге пару вопросов:

– Это действительно Мышкин или шамахан в его обличье?

– Подумать надо, Никитушка… Тут ведь сразу не скажешь, приглядеться следует. Ты уж кляп-то ему изо рта вытащи, пущай скажет чего… Да руки не развязывай!

– Естественно… Митька, усади боярина на лавочку, кляп долой, руки, ноги не распутывать. Ну, что, поговорим по душам, Афанасий Федорович?

– Отпусти меня, холоп! Сей же час – отпусти… На каторгу сошлю! На дыбу отправлю! Запррю-ю-ю…

– Очень похоже на настоящего, – закивала Баба Яга. – Я вот что удумала, ведь ежели он шамахан перевоплощенный, так от хвоста своего неприличного он все равно избавиться не властен.

– Ясненько, – быстро уразумел я. – Следовательно, если мы снимем с него штаны и посмотрим…

– Вы че?! – в голос завопил бывший начальник охранных стрельцов. – Че надумали, а?! Меня, потомка древнего рода, сниманием штанов позорить будете?!

Митька, довольно осклабясь, уселся на табуреточку, положил боярина на колено и начал свое черное дело… Мышкин визжал не переставая!

– Ты уж совсем-то его не заголяй… Хвост небось и от крестца видно.

– Ну, тады нет его… Да не верещи ты, кабан подозрительный!

– Достаточно, – смягчился я, – надевай на него штаны. Итак, в результате следственного эксперимента мы доказали подлинность гражданина Мышкина Афанасия Федоровича. Ни у кого нет сомнения, что он – это он? Замечательно. Веревки можно снять.

Разобиженный боярин тут же попытался броситься на меня, рыча от обиды, но был мгновенно схвачен бдительным Митяем.

– Не рекомендую впредь оказывать давление на работников милиции. Вы сейчас не в том положении, чтобы пытаться угрожать. Ваше дело слишком серьезно… и, если не прекратите грубить, мой напарник вновь возьмется за кляп, да и до поруба отсюда недалеко. Сегодня я не слишком склонен к добросердечной беседе с главным подозреваемым.

– Убью! Изувечу!! На кол посажу-у-у!

– Молчать! – рявкнул я грозно, вздымаясь над столом. – Гражданин Мышкин, вы обвиняетесь в государственной измене, пособничестве международным террористам и краже золота из царской казны. Я бы добавил участие в инсценированном самоубийстве, но… но не могу в связи с недостаточностью улик.

– Чего? – недовольно буркнул боярин, однако смирился и сел, зыркая на нас злобным взглядом.

– Чего, чего, – передразнила Яга. – Будешь отвечать на наши вопросы или я тебя своими руками превращу в большой мешок с навозом!

– Буду, буду… волки позорные. Только рассказывать нам особенно нечего. Ни в чем таком мы не повинные…

– Митька! Давай сюда мою планшетку. Так… значит, Мышкин Афанасий Федорович, столбовой дворянин, боярин охранной службы царской казны, женат, имеет детей, причем все дочери. Проходил по делу кражи сундучка с червонцами и золотого перстня с хризопразом. Первоначально привлекался как свидетель. Что можете рассказать о попытке поджога частного терема гражданки Бабы Яги, на чьей площади размещено местное отделение милиции?

– Ничего не знаю… Не было меня там.

– А где были?

– Дома, у жены спроси. Она те все скажет…

– Показания законной супруги не могут считаться беспристрастными. Кто еще может это подтвердить?

– Ух и злыдень ты, сыскной воевода… – скрипнул зубами Мышкин. – Прямо-таки с головой под чужое одеяло лезешь, стыд бы поимел!

– Я жду ответа. Нет? Так и запишем – других свидетелей следствию представить не смог…

– Да смог! Я все бы смог, расталдык твою туды набекрень верхушкой леса! Ванька рыжий, пастух наш, подтвердить может. Я как в спальню вошел, разделся и лег, так он сию же минуту из-под одеяла с другой стороны и сиганул! Да как есть без штанов, да в окно, да с третьего этажа. А уж как мы с молодцами его подобрали да под белы рученьки, да в батога! На конюшне отпотчевали… Навек запомнил, где я в ту ночь был!

– Хорошо. Пометим, вызвать на очную ставку пастуха Ивана… как фамилия?

– Откуль мне знать? Пастух и есть пастух, рыжий…

– Разберемся. Вашего доноса на меня царю Гороху я касаться не буду. Расскажите-ка лучше, с чего это вы в бега ударились и почему на вашем подворье обнаружен склад оружия, шамаханская молельня и неоконченный подземный ход за крепостную стену?

Глаза боярина круглели, выпучивались, он начал судорожно хватать ртом воздух и, неожиданно схватившись за сердце, рухнул с лавки, задрав ноги вверх.

– Никитушка, – укоризненно сощурилась Яга. – Ты уж полегче как-нибудь… Второго свидетеля теряем…

Нам пришлось обливать его водой. Когда несчастный немного очухался, Яга почти силой влила в него изрядную стопку крепкой клюквенной настойки. Мышкин закашлялся, постучал себя кулаком в грудь и, смахнув выступившие слезы, тихо, но твердо заговорил:

– Не след на меня всех собак вешать… Уж в чем виноват, сам покаюсь, много грехов за плечами, а только чтобы город шамаханцам поганым сдавать – такого не было. Ежели словами горячими бросался, так за то и прощения попрошу, не в себе был, пьян да сердит… Коли можешь, так и прости меня заради Христа. А только теперича всю правду слушай, как на духу. Пишешь? Ну пиши, пиши, я говорить буду. Сундучок с золотом из казны мной ворован был. В первый раз помногу крал, дверь запереть не успел. Что скажу? Моя вина, мне и ответ держать… Грешен и слаб человек перед искусами мирскими… Оно и раньше – таскал помаленьку, да в карман. С царем ли зайдешь – цап тихонько денежку в рукав. С казначеем, с дьяком ли – там червонец, тут два. Совесть имел, без меры не лез, свыше чина не требовал.

– Зачем вам это вообще, Афанасий Федорович? Ведь рано или поздно поймали бы, какой стыд в вашем возрасте…

– То-то и беда, что возраст… Ты мою жену видел? Молода, красива, да глупа и до всего жадная. То платьев ей подавай, то жемчугов, то шелку китайского, то парчи индийской – денежки, они так и летят! Я человек в годах, солидный, степенный, а бабе еще и ласка мужская нужна… Дворовых кобелей хоть кочергой отгоняй! Вот я от греха подальше и отвлекал ее внимание подарками разными…

– Я те отвару травного дам… – неожиданно сжалилась Яга, утирая глаза уголком платочка. – Недельку пей по ложке перед едой – так в ентом деле всех молодых за пояс позатыкаешь. Как отсидишь свое – приходи, не пожалеешь…

– Продолжайте, гражданин. Как вы взяли сундучок, следствию в общих чертах ясно. Но согласно вашим же показаниям для удовлетворения растущих запросов вашей требовательной супруги вполне хватало и некрупных хищений. Почему вы взяли сундук? Даже дураку понятно, что его хватятся…

– Бес попутал.

– Кто?!

– Кто, кто… Говорю же, думный дьяк Филимон, – нахмурился Мышкин, сосредоточенно разглядывая стопку из-под настойки. – Уж и не знаю, как он проведал, что я к казенным деньгам прикладываюсь… А только письмо я от него получил, тайное! Ежели, пишет, не заберу сундучок с деньгами крупными да в указанное место не суну – все как есть царю завтра же и расскажет. Это он с виду такой тихонький, а на деле вона как обернулося… Что ж я мог?

– В этих случаях надо было обратиться в ближайшее отделение милиции. Мы бы устроили засаду, зафиксировали факт шантажа, задержали негодяя с поличным и…

– И Горох башку бы мне срубил с дьяком на пару!

– Ну… Возможно, конечно, но вряд ли. Пока мне удается убеждать его в соблюдении хоть какого-то подобия законности. Нет, разумеется, определенное наказание вы бы понесли, ибо есть за что. Просто до высшей меры не дотянули… Милиция предоставила бы смягчающие вину доказательства, чистосердечное признание, раскаяние, явку с повинной и активное содействие следствию, – мягко объяснил я.

Бывают такие преступники, которых в конце концов просто жалеешь из-за их непроходимой глупости и невозможности еще в школе получить хотя бы зачатки правовых знаний.

– Где перечень с хризопразом?!

– Не ведаю… Перстня царева не брал, не моя вина.

– Кто подделал ключи?

– Кузнец Василий, по моему приказу. Я их в воске оттиснул, да, вишь, узор больно хитрый, пришлось на пару дней с собой забрать. Потом и подбросил сам же…

– Почему сбежали из дома?

– Да не сбегал я. Намедни дьяк заходил, сказал, чтоб у него был, разговор, дескать, есть. Я и пошел.

– О чем говорили?

– Да ни о чем… Не успел войти, как он мне ковшик медку холодного сует. Я, пока шел, взопрел маленько, выпил, сел, и… все! Как меня накрыло, ничего не помню! Пришел в себя уже связанный в порубе, а холоп твой милицейский тряс меня немилосердно. Вот и все…

– Не все. – Я достал из планшетки лист с описанием всего найденного на боярском дворе. – В вашем овине обнаружен тайный люк, под ним комната. В ней большой склад оружия и статуя шамаханского божества – не знаю, как он там точно называется. Из комнаты идет тоннель по направлению к крепостной стене, лопата и кирка брошены на объекте строительства.

– Не ведаю! Вот те крест, сыскной воевода, ни сном ни духом о том не ведаю! – широко перекрестился Мышкин, и Баба Яга кивком подтвердила, что боярин не врет. – Это… это все опять дьяк! Он же, аспид, попросил в овине шестерых богомольцев приютить. Монахи, дескать, из дальних церквей к нам на праздники в честь своих Петра и Павла прибыли. Мне что, сарая божьим людям жалко? Кто ж знал, чем они там заниматься будут…

– Митька! Почему никто из дворовых Мышкиных ничего не говорил о монахах?

– А я знаю? Вы ж меня сами за дьяком бдить отправили, запамятовали, батюшка?

– Не серчай на людей, Никитушка, – сказала бабка, вмешиваясь, как всегда, вовремя и по делу. – Монах, он ведь ровно и не человек, он по-своему живет, мирское его не касаемо. Вот и слуги боярские думали, ты злодеев ловишь, а про богомольцев у них и мыслей-то не было.

– Ладно, понял… я был не прав. Надо учитывать религиозную специфику местных взаимоотношений. Теперь уж чего горячку пороть… Эти «монахи» наверняка сбежали. Значит, мы имели в Лукошкине минимум шесть переодетых шамаханов, а их может оказаться куда больше. Гражданин Мышкин, пока, до выяснения всех обстоятельств дела и проверки ваших показаний, вынужден вас задержать. В царскую темницу не пойдете, можете еще понадобиться здесь. Митяй, отведи подозреваемого в поруб.

– Эх, жизнь моя, копейка медная… – пробормотал боярин, послушно вставая со скамьи. – Сколь дадут-то?

– Суд решит.

– Ну, тогда храни нас Господь… Бабушка, а ты про отвар свой молодильный не забудешь?

Вот так, запутанно, с неожиданными вывертами, и велось все это дело. Пока я не мог похвастаться ничем особенным. Правда, Горох был мной страшно доволен, но, следуя собственным принципам законности и защиты правопорядка, едва не перевешал всех лиц, замешанных в заговоре. Боярина мне удалось отстоять, дьяка искали по всему городу. Согласно докладу стрельцов он вышел из своего дома на заре, но в царском доме так и не появился, а затерялся в базарной толпе. Наверно, почуял за собой слежку и, как опытный шпион, залег на дно. С досады государь лично повелел засыпать подземный ход. Всю столицу перевели на военное положение, а мобильные отряды конных казачков беспрестанно прочесывали близлежащие леса. Жители сел и деревень были предупреждены о возможной опасности, но аж до самых границ государства никаких армий противника обнаружено не было! Ни больших, ни малых… Конечно, два-три десятка шамаханов запросто могли разбежаться по округе, прячась по одному. Рано или поздно их найдут, так как менять личины умеют далеко не все, а лишь специально обученные колдуны. Да, пленник успел сказать нам немногое, но, сам того не ведая, выдал очень важную информацию. Если они пользуются такой терминологией, как «солдат», «провокация» и «кадровый офицер», то наверняка их военная машина гораздо более совершенна, чем нам кажется. Я бы смело предположил наличие хорошо подготовленной военной разведки. Отсюда следует логичный вывод – с ними будет очень непросто справиться.

Как обнаружить шамахана, принявшего личину честного гражданина? Баба Яга утверждает, что они не могут избавиться от предательского хвоста. А от рогов могут? Надо уточнить… С другой стороны, не можем же мы обязать все население столицы снимать штаны и задирать юбки при проведении милицейских рейдов! Да меня разорвут за одно такое предположение. Теперь-то понятно, почему был украден перстень, позволяющий видеть шамахана под любой личиной. Если у покойного Тюри его не обнаружилось, а задержанный Мышкин его не крал, то круг подозреваемых сужается до предела. Необходимо срочно отыскать дьяка Филимона! А-а… пустая трата времени. Шамахан давно сменил личину дьяка на более безопасную и преспокойно разгуливает по городу вместе с «липовыми» богомольцами. Если Яга не придумает, как их отличать, – мы здорово сядем в лужу. Мне не оставалось ничего иного, как доверить судьбу следствия длинноносой бабке с темным прошлым… Пока она мудрила у себя в комнатке, я направился к царю. Митька увязался следом, и я не видел причины оставлять его дома. По дороге он развлекал меня деревенскими сплетнями из своей родной Подберезовики:

– …В ту пору у соседей гулянка была на дворе, но Ромка как Жульку-то увидел, так и обомлел весь! Влюбился, значит, по уши с первого взгляда. Оно бы и ничего, так ведь девка-то в его тоже сразу втюрилась. Народ вокруг пляшет да поет, а они стоят столбом, рук не разнимая, и только в глаза друг другу смотрят. Однако же где гулянка, там и пьянка. У Жульки брат был родной, Васькой звали, а по прозвищу Кот. Вот и стал он задирать Ромкиного дружка, слово за слово, отошли в сторонку, начали кулаками махать. Дружок-то на землю бух, да прямиком башкой об камушек. Ромка как увидел, не стерпел, ну и дал этому Ваське Коту промеж глаз. Да, видать, силу он не рассчитал – так на месте и убил! Опосля такого о какой женитьбе речь?! Там же два села поднялись – Сморчково и Курякино, чуть за дреколья не берутся, мы с Подберезовки все бегали смотреть, чья возьмет. Ужо Ромка не выдержал, побежал к Жулькиным родителям виниться, по дороге принял хмельного для храбрости, да на солнышке и уморился. Прилег поперек дороги, спит себе потихонечку. А Жулька от папки-мамки сбежала, и к милому, а там хоть трава не расти! Глядь, он, любезный, лежит себе в лежку, ручки-ножки раскинул, не храпит только… Ну а девка, ясное дело, дура! Волос длинный, ум короткий, решила, что помер сердечный друг, и на своем же поясе удавилась на ближайшей березе. Висит, сиротинушка, а ветер ее раскачивает, отчего ветка и поскрипывает. От того скрипу у Ромки-то сон весь, как есть, пропал! Продрал он глазоньки, а как увидел…

– Все! – не выдержал я. – Кончай лепить горбатого. Вруливает мне классическую драму Шекспира, как бытовую деревенскую историю о несчастной любви. Хватит врать, поимей совесть.

– За что напраслиной обижаешь, воевода-батюшка?! – аж покраснел разом огорчившийся Митяй. – У нас это все было, под Лукошкином, а твого Шекспиру мы и слыхом не слыхивали. Он и сам, видать, жулье отпетое… Такое печальное повествование у наших спер!

– Это Шекспир-то?!

– А то кто ж? Деревенских все норовят облапошить.

Мы бы спорили вплоть до царского терема, но откуда-то из переулочков кожевенного ряда выбежала зареванная девчушка и рухнула мне в ноги, старательно обнимая сапоги. От неожиданности я едва не отпрыгнул, а потом крайне деликатно попытался оторвать ее от себя, чтобы выяснить, в чем, собственно дело.

– Помоги! Помоги, сыскной воевода! Батюшку моего на пустыре за сараями грабят.

– Девочка…

– Помоги-и-и-и!…

– Митька! Отдери ее от сапога, я шагу ступить не могу! Вот так… Все, все, милая, не надо плакать – дядя милиционер уже спешит к твоему папе. Куда идти-то, покажешь?

Мелкая рева серьезно кивнула и вновь бросилась в бега. Мы – за ней. Миновали избы, сараи, овины, заборы, петляя какими-то закоулками, пока действительно не выбежали на поросший бурьяном пятачок, размером не больше боксерского ринга. Там никого не было… Должен честно признать, что в то время я несколько ослабил бдительность. В такие детские засады попадают лишь зеленые новички. Когда за нашими спинами раздались осторожные шаги, я окончательно понял, чем это пахнет.

Со всех сторон нас окружали высоченные заборы и бревенчатые стены. Единственный выход в переулочек закупоривали шестеро нищих в драных лохмотьях с костылями и посохами. Девочка бодро протолкнулась за их спины, фыркнула, показала нам язык, после чего преспокойненько смылась.

– Вот мы и встретились, участковый, – злорадно процедил сквозь зубы самый высокий.

Он приподнял свой костыль, на что-то нажал, раздался щелчок, дубовое древко удлинилось узким клинком, аж на две моих ладони. Остальные шестеро, как по команде, двинулись на нас, медленно обходя с флангов. Заблестели ножи, кастеты, завязанные в узел цепи. Я еще подумал, как прав был царь Горох, посылая мне в подарок боевую саблю. Которую я, конечно же, тут же повесил на гвоздик в спальне…

– Батюшка, Никита Иванович…

– А? Что? Извини, задумался…

– Ничего, не извольте беспокоиться, я тока спросить хотел, как же мы их в поруб посадим? Не поместятся ведь…

Я посмотрел на него как на идиота, но Митьку, похоже, и вправду волновал лишь этот вопрос.

– В поруб-то шестерых сразу не запихаешь, разве в два этажа укладывать. Может, половину в пыточный приказ отвести?

Нищие замерли за пару шагов от нас, напряженно вслушиваясь в безмятежную болтовню моего напарника. Как я уже упоминал, Митька был двухметрового роста с косой саженью в плечах, и хотя не отличался такой рельефной проработкой мышц, как легендарный Шварценеггер, но запросто мог бы замесить его на пирожки.

– Эй, деревенщина! Вали отсюда, чтобы духу твоего здесь не было, нам нужен только участковый, – неуверенно предложил высокий.

– Ну да… Я уйду, а вы тут песни петь начнете! Не позволю управление милиции без головы оставить. Посторонись, батюшка сыскной воевода, у меня руки чешутся! – С этими словами Митяй небрежным движением оторвал от забора толстенькую неструганую доску, и началось…

Нет, я не вмешивался. Отошел в уголок и наблюдал, как он их гоняет. Посмотреть было на что. Доска свистела пропеллером, издавая чмокающий звук при каждом попадании. Митька только приговаривал:

– Я вам покажу, убогие, как милицию не уважать!

Нищие попались не из трусливых и действовали с хваткой опытных головорезов, но исход битвы был предрешен. Самым последним упал тот высокий тип, что на меня наезжал. Он уже пытался удрать, когда неумолимая доска с треском переломилась о его голову. Мы осмотрели тела. Все шестеро оказались живы, хотя и с различными степенями увечья. Что ж… если впредь захотят вновь изображать калек, то теперь у них это получится гораздо реалистичнее.

– Вяжи их, напарник! – попросил я разгоряченного Митяя. – От лица царя Гороха и себя лично объявляю тебе очередную благодарность! Обязательно сообщу о твоем поступке государю и представлю к награждению медалью «За отвагу».

– Рад стараться, воевода-батюшка! – восторженно рявкнул он, скручивая бессознательным жертвам руки за спиной их же поясами.

– Где ты научился так драться? – полюбопытствовал я. – Мне только в кино доводилось видеть, как один побеждает шестерых.

– Дык… что ж тут особенного! – засмущался парень. – Дубьем махать мы привычные. Можно сказать, с детства этому делу обучены. У нас ведь как… деревенька маленькая, до столицы далеко, до лесу близко. Летом ишо ничего, а вот как зима, так совсем туго. Прижмет из избы выйти по нужде, ну и сразу с собой два кола и берешь. Один в снег воткнешь да за него держишься, а другим – волков отгоняешь. Они с голоду прямо так и шастают. Да и мороз крепок – не будешь двигаться – все свое добро как есть отморозишь! Вот я колом махать и выучился…

Да уж, наплел так наплел. Прямо какой-то научный фантаст…. Кто его разберет, где тут правда, а где лапша на уши? Гадать бесполезно, оставалось лишь поправить фуражку на голове и сохранять серьезное выражение лица.

– А теперь давай бегом за стрельцами. Я посторожу здесь. Ты ориентируешься в этих поворотах?

– Ори-еы… чего?

– Я имею в виду, ты сможешь найти дорогу назад? Мы столько плутали в этих грязных закоулках…

– Не извольте беспокоиться, Никита Иванович. Дорогу мы завсегда отыщем, и стрельцов на подмогу я вам мигом доставлю, одна нога здесь, другая уже там.

Молодца словно ветром сдуло. Я еще раз внимательно осмотрел валявшееся оружие нападавших. На ножах и кастетах оказались уже знакомые мне характерные зазубрины. Снимать с кого-нибудь штаны для более точного экспертного заключения как-то не хотелось… Я и без того был уверен, что это те самые шамаханы с мышкинского подворья.

– А вот и мы, батюшка участковый! Бежали борзо, как псы охотничьи. Вон цельный десяток стрельцов с базару привел, все при оружии и приказов ожидать изволют с готовностью! Весь город так и бурлит, все ищут шамаханов беззаконных. По деревням разъезды царские шастают, на стенах охрана удвоена, бояре дружины со своих дворов под копье ставят, горожане ополчение собирают. Не пожалеем живота за Отечество!

– Болтун… Хватит орать. Эй, ребята, берите всех шестерых и кидайте в пыточную. Кому надо, окажите первую помощь, тут у некоторых явно кости переломаны.

– Слушаемся, сыскной воевода! А кто енти калеки перехожие?

– Те самые шамаханы, которых вы ищете.

Я показал зазубренное оружие. Стрельцы удивленно закивали, поплевали на ладошки и похватали пленников в охапку. Диверсанты были не в том состоянии, чтобы оказать хоть какое-то сопротивление. Из тупика мы вышли все вместе: стрельцам – в пыточный приказ, нам – к царю Гороху, в общем, по дороге.

– Никита Иванович, а чего нам от государя-то надобно?

– Обсудить меры взаимодействия милиции и внутренних войск по отражению шамаханского нашествия.

– Ой, чей-то я не понял! Рази дело наше еще не закончено? Город во всеоружии, подземные ходы позасыпаны, шестерых «богомольцев» мы своими руками похватали, золото царю вернули, боярина нашли, дьяк Филимон тоже, поди, не скроется – его вина для всех яснее ясного. Мы свою службу справили, дальше государев суд пущай дело принимает.

– Не торопись, Митька, не торопись… Все это, конечно, очень хорошо. Базы, склады, ходы мы накрыли, мелкую сошку тоже взяли, а вот до корней так и не добрались. Уж не думаешь ли ты, что думный дьякон Филимон стоит во главе всей этой мафии? Он скандалист и зануда, доносчик и педант, ханжа и лицемер, но… заговорщик? Да чтоб он сумел хоть спланировать что-нибудь посерьезнее дешевой анонимки!

– Дак и я о том же толкую! – горячо поддержал Митяй. – Не дьяк то, а шамахан поганый в его личине.

– Согласен, но ведь и это доказательств требует. Повторяю, весь сыр-бор с шантажом боярина Мышкина и кражей злополучного сундучка был затеян лишь с одной целью – отвлечь внимание от исчезновения золотого перстня с хризопразом. Об этом я и хочу поговорить с царем. Либо мы объединим усилия и возьмем главарей банды, либо заговоры будут расти как грибы, пока одна из диверсий не увенчается успехом. Так что не спеши трубить победу…

– Понял, воевода-батюшка, – задумчиво признал он. – Наша служба и опасна, и трудна…

– Точно. Эй, это я тебе говорил?

– Никак нет, сам придумал… А что не так?

– Да нет… все нормально, просто… воспоминания.

У ворот в царский терем действительно расхаживала удвоенная охрана. Стрельцов, волокущих пленников, встречали приветственными криками. Мне было сказано, что государь ждет еще с вечера, все предупреждены, препятствий чинить не будут, пропуск выписывать тоже не надо. Горох встретил меня в тронном зале, с самым довольным видом прогуливаясь от окна к окну. Парчовое царское одеяние он сменил на парадно-выходной мундир стрельцов, на лавке в углу были разложены боевые доспехи. С хорошим бронежилетом, конечно, не сравнишь, но отделка очень богатая, повсюду золото, серебро, драгоценные камни. Кованый шлем украшен тонкой резьбой и разноцветной эмалью, а уж чего стоила сабля… Думаю, в моем мире на нее можно было бы обменять небольшой самолет. Любой музей отдал бы не менее половины своих фондов за право выставить такую игрушку. Про частных коллекционеров и говорить нечего…

– Любуешься?

– Да, – честно признал я. – Не знаю, чего она стоит в бою, но как произведение искусства…

– А с государем поздороваться не хочешь?! – неожиданно громко рявкнул Горох. Я смутился. – Ладно, ладно, не красней, аки девица невинная. В военное время можешь иногда субординацию нарушать, но в иные дни… Не гневи Бога, участковый, забудешь, к кому пришел, – на кол посажу!

– Извините, ваше величество, – покаялся я. – Сколько событий, весь день на ногах. Сплошные нервы…

– Плюнули и забыли! – милостиво кивнул отходчивый государь. – Война на носу… Ох и люблю же я энто дело! Почитай, уже годка два никто к нам носу не сует. Скукотища страшная.

– Цивилизованные люди борются за мир во всем мире, а вы?

– Я тоже за мир. За него и бьюсь с врагами погаными. Буквально что ни день, то и бьюсь! Нешто ты думаешь, все энти поганцы иноземные нас в покое оставят?

– Вообще-то не думаю… – вынужденно согласился я. – Сколько помню историю Древней Руси, мы всегда с кем-то воевали. То с татарами, то с литовцами, то с немцами, то с поляками, а уж всяких там печенегов или половцев – как вшей надоедливых били, с завидной регулярностью…

– Точно. А ты у нас, оказывается, еще и истории обучен? – порадовался за меня царь. – Люблю поговорить с образованным человеком… Давай садись, я прикажу, чтобы нам сюда медку подали по ковшичку, пряников на закуску… Так ты мне обстоятельно все доложишь, уговорил?

– Конечно, уговаривать вы умеете. Но предупреждаю – я на службе, мне пить нельзя!

– Даже когда тебе сам царь наливает? – ужаснулся Горох. – Слышь, Никитка, а ты вообще меня уважаешь?

– Ни-икит… Никит-т-тушка, спой еще раз про этих… Ну, где: «А ишо на наших женщин позарился! Стра-а-ашных, аж жуть…»

– Запросто, – охотно согласился я, усердно пытаясь поймать падающие с колен гусли.

Хреновая замена гитаре, должен вам заметить, господа… С другой стороны, попытки сбацать Высоцкого на балалайке вообще ни к чему не привели. То ли расстроенная она, то ли струн маловато, то ли трех «блатных» аккордов недостаточно… Извиняемся! Консерваториев не кончали!

А когда мужик иль воин

Попадал в дремучий лес,

Кто с тоски, кто с перепою,

А кто сдуру в чащу лез.

По причине попадали,

Без причины ли -

Только всех их и видали,

Словно сгинули…

– Стра-а-ашна, аж жуть! – с пьяной радостью подхватил царь Горох.

Эх, пропадай моя телега – шестисотый «мерседес»! Хмельной резкий мед оказался такой коварной штукой. Языки у нас почти не заплетались, в голове приятно шумело, а вот встать на ноги и запросто пройтись по досочке – не мог ни один. Государь скинул кафтан и сапоги, восседал на скамье на босу ногу. Корона так залихватски сдвинулась набекрень, что держалась на одном ухе. Я тоже снял фуражку, китель и здорово ослабил галстук. Нам обоим было хорошо. Доклад о делах я успел сделать раньше, кажется… Нет, нет, точно рассказал!

– Голова ты у меня, с-сыскной воевода… Такой завыгор… тьфу! Заговор раскрыл! Награжу я тебя! Боярской шапкой пожалую, именье дам и… эту… женю я тебя, вот!

– Не надо! – твердо ответил я.

– Пчму? У тебя шапка боярская… высокая, бобровая, теплая – есть?

– Нет!

– А именье? Недвижимость хоть какая есть?

– Нет, и не надо! – уперся я.

Горох надулся, расстроился. Пару минут он обжигал меня самыми грозными взглядами, потом хлюпнул носом, собственноручно наполнил наши ковши и пододвинул мне:

– Свинья ты неблагодарная! Вот ты кто… Хоть бы уважение проявил государю. Царь ведь я! И не мухомор тебе в рыло тыкаю… забочусь ведь, как отец родной!

– Ну… не надо… я ощ-щень ценю ваше расположение…

– Врешь! Не ценишь!

– Да ценю же, ценю…

– Опять врешь! А ценишь – так женись!

– Зачем мне это! – несколько разгорячился я, но его благоволения меня достали. – Что за постоянная идея фикс?! Каждый наш задушевный разговор заканчивается угрозой свадьбы! Да, насмотрелся я на ваших боярских дочерей. У всех рост – с хорошую каланчу, в плечах, как «зеленые береты», бедром зашибить может, грудь колесом, едва сарафан не лопается, а глаза добрые, добрые, как у коровы… и мозгов в той же пропорции.

– Ну, так и… какого рожна тебе еще от бабы и надоть?

– Вам этого не объяснишь…

– Да уж ты объясни, снизойди к нам, убогим! – опять ударился в пьяную обиду государь, а что я мог ему объяснить? Что еще не забыл ту, из другого мира? Что невольно ищу девушку, хоть чуть-чуть напоминающую мне Наташу? Нет… по совести говоря, активными поисками я пока не занимался. Но это… это моя личная жизнь!

– Ладно, твое величество, будь по-вашему. Только объясните мне, Христа ради, зачем вам непременно нужно меня женить?

– Положено мне, и не мной придумано! – наставительно поднял палец царь. – Ишо выпьешь? Нет?… Ну, как хошь. Тады я тоже не буду. Че я, алкаш какой, в одиночку выпивать?

– Не отв-ле-кайтесь от темы, – напомнил я.

Мы с ним хорошо сидели, если не пытаться вставать, то даже очень хорошо. В словах спотыкались редко и не настолько, чтобы исказить основную мысль. Так что… в смысле, все нормально, да?

– Так вот че я тебе сказать-то хотел… Цари, они… мы?… Мы ж не для себя живем – для блага государства! Я за землю эту, за столицу, да за любое сельцо малое – живота своего не пожалею! Веришь?

– Верю.

– Правиль-н-но. О ком царь в первую очередь думать должон? О людях! Только о них и пекусь денно и нощно… У царя сердце большое, ума палата, рука твердая. А только как одному державой управлять? Без слуг верных никак нельзя…

– Понял, допетрил, усек. – Мне показалось, я правильно уловил, куда он клонит. – В соответствии со средневековыми традициями вы даруете мне землю, титул и супругу, чтобы навсегда привязать меня к Лукошкину с материальной и семейной точки зрения.

– Голова! – удовлетворенно крякнул царь Горох. – Вот ведь, я ж говорил – голова… Ничего ему рассусоливать не надо, сам дойдет. Размешает, полной ложкой зачерпнет, да и в рот! Пойми. Мне же перед прочими боярами неудобно… должность у тебя эвон кака высока! А своего ничего нет: ни дома, ни детей, ни плетей… Непорядок это. Любая птица за свое гнездо насмерть стоять будет. А тем, кто от добра да женитьбы бежит, – веры нет! Попомни мои слова.

Через насколько минут нас прервали. Вошедшие стрельцы доложили о поимке дьяка Филимона. Горох сурово пресек все мои попытки забрать подозреваемого под юрисдикцию милиции, заявив, что сам спустится в пыточную и лично допросит патлатого предателя. Я побрыкался для вида. Но быстро уступил. Упрямство царя по-человечески было, в общем-то, вполне понятным и объяснимым. Наговорившись со мной, под влиянием хмельного меда, его величество тоже вообразил себя Шерлоком Холмсом, решив хоть немножко поиграть в крутого детектива. Мешать ему в этом невинном развлечении наверняка было бы небезопасно. Поэтому мне пришлось удовольствоваться милостивым соизволением забрать дьяка попозднее вечером. С тем я и отправился восвояси. Митька встретил меня на внутреннем дворе:

– Никита Иванович, а вы новость новую слышали? Дьяка-то, Филимона, на базаре ярыжки сцапали.

– Да ну? – притворно удивился я.

– Христом Богом клянусь, что не вру! При мне его стрельцы в пыточную поволокли, а он все вопил, сердечный: «Не я энто! Не я! Оговорили меня! Вот ужо узнает государь про вас, аспидов!»

– Государь узнает… Он как раз в пыточную направлялся, решил опытного следователя поизображать. Небось еще и протокол писать будет, – пренебрежительно фыркнул я, но, запнувшись за какой-то невзрачный бугорок, едва не растянулся в полный рост. – Слушай-ка, а нельзя ли здесь раздобыть какую-нибудь тележку? Что-то меня качает.

– Ох ты ж, пресвятые угодники! – разом обеспокоился верный Митька. – Да вы не заболели, часом? Жару нет? В озноб не бросает? Стой-ка тут, воевода-батюшка, а я уж мигом…

Пока он бегал туда-сюда, мне вспомнились слова Гороха. Во многом он был прав. Самое главное, пожалуй, то, что я и в правду не имею никаких гарантий возвращения домой в Москву. Здесь есть жилье. Привычная работа, возможность карьеры, друзья… Рано или поздно действительно придется обзаводиться своим домом. Ладно. Это пусть. Боярский титул мне близко не нужен – не хочу сидеть вроде депутатов в царской палате и давать мудрые советы, тихо прея под высокой бобровой шапкой. И жену я себе буду выбирать сам. Если вообще когда-нибудь выберу… Но сам!

– Вот она, воевода батюшка! – радостно заорал в самое ухо мой заботливый напарник.

– Кто?! О… черт тебя возьми, Митька, я же так оглохнуть могу…

– Телег на конюшне сейчас нет. Все в разъездах. Карету государеву не дают, а вот лошадку смирненькую раздобыл. Вы уж извольте в седельце садиться да ни о чем не беспокоиться. Я ее под узду возьму, так не спеша до дому и доедем…

Я позволил ему помочь усадить меня в седло. Ноги были как ватные, спать хотелось страшно. Мерная поступь немолодой кобылы тихо убаюкивала. Наверно, Митька тихо-мирно довез меня до Яги, не знаю… я спал. Сон был короткий, обрывочный и дурацкий. Вроде бы сижу я у нашего майора на дне рождения, стол, выпивка, веселье наиполнейшее, его жена тост произносит, а тут раскрывается дверь и входит в комнату еще один наш майор со своей женой. В смысле, тот же самый, наш! Двойники! Мы все за столом, естественно, ахнули… А они, спокойненько так, проходят за стол, садятся напротив, лицо в лицо, опрокидывают по рюмашке и вроде все путем… Все уже почему-то считают совершенно нормальным, что наш начальник с женой на пару раздвоился – придумали же! Все пьют-гуляют…

Из сновидения меня вывел ласковый, но неумолимый бас напарника:

– Не пущу! Не пущу я вас, бабуля, и не упрашивайте…

– Да я тебя, ирода долговязого, упрашивать-то не больно буду! Вот сей же час превращу в гуся красноносого да наутро подам Никите Ивановичу в печеном виде с яблоками.

– Все одно – не пущу! Пусть я за верность свою да преданность в печь на закуску засунут буду, зато никто не скажет, что Митька из Подберезовки свой боевой пост оставил, батюшку сыскного воеводу разбудить позволил и Отечество перед потомками осрамил!

– Пусти, болтун несносный… Неча ему спать-ночевать, когда Родина в опасности! А ну, не дури, Митяй, не дури – пусти меня пред очи его ясные участковые…

– Да какие ж они ясные, коль воевода вдвоем с самим царем полбочонка меда хмельного за беседой сердечной уговорили? Не могу я его будить! Это… как его бишь… человеколюбие не позволяет. Я бы и рад уступить старой женщине, ан – оно не позволяет!

– Последний раз прошу по-хорошему…

– А мне теперь все одно пропадать, колдуй хоть в гуся, хоть в порося, тока Никите Ивановичу скажи, что стоял, мол, Митька на посту, аки скала незыблемая, аки… аф?! Тяф, тяф, тяф!

Тут уж я, естественно, вскочил на ноги. Когда, накинув на голые плечи китель и пытаясь нахлобучить фуражку на распухшую голову, я распахнул дверь… у порога сидел крохотный щенок с яркими синими глазами. Обычная беспородная дворняга. Над ним возвышалась раскрасневшаяся от споров Баба Яга.

– Случилось чего?

– Случилось, касатик, еще как случилось, – запричитала бабка, схватив меня за руку и волоча вниз. – Что ж ты мне, милый, сразу по обнаружении энтого каменного шамаханского бога показать не изволил?

– И в голову не пришло, а это важно?

– Еще как, голубь мой участковый! Ведь ежели знать, что за бог, чем кормят, как ухаживают, много ли жертв ему дают, так ить можно ему саму поднебесную пуповиночку и перерезать. Враз, как ты говоришь, самый глубокий корень навсегда выкопать.

– Ну и как, интересно? – все еще мучаясь похмельем, буркнул я.

– Да ведь стрельцы-то утром показали божка шамаханского, и я, не будь дура, враз его опознала.

– Кто? Какой-нибудь местный уголовный авторитет?

– Прямо в яблочко бьешь, сокол ясный! Тебе скажу, но пока только тебе. Это – Кощей Бессмертный.

– Так… все… у меня от ваших сказок уже крыша едет. Митька-а-а! Подай воды напиться!

Щенок взглянул на меня самыми преданными глазами, завилял хвостом и осторожно гавкнул на Ягу. Мне на секунду показалось, что я узнаю этот взгляд. Баба Яга возмущенно пожала плечами:

– Ладно уж, расколдую охальника…

Если вы думаете, что после этого инцидента Митяй хоть на сколько-нибудь присмирел, то вы глубоко ошибаетесь. Наоборот, он вбил себе в голову, будто я всегда буду заступаться и своевременно спасать его от праведного гнева нашей хозяйки. Парень расхаживал гоголем! Правда, по сеням, в горницу Яга его не пустила. Сказала, что, если только переступит порог – сразу обернется ежиком. Митька храбрился, но порог не переступал, ограничившись громким распеванием венчальных и свадебных песен. Старушка налила мне рюмочку не знаю чего, настоянного на травах, мгновенно снявшего похмельный синдром. Хотя я лично охотно бы выпил большую чашку хорошего кофе! Но увы… В те далекие времена его еще не завозили иноземные купцы…

– Пожалуйста, расскажите об этом вашем Кощее поподробнее. То, что он опасный рецидивист, имеет хорошо укрепленную «малину», держит у себя воровской «общак» и почему-то прозывается Бессмертным, мне известно с детства из мультиков. Так что попрошу только факты. Сейчас меня всего больше интересуют возможные связи между ним и шамаханским заговором.

– Будь по-твоему, Никитушка, слушай. Каш или Кощей имя свое получил от родителей, они его еще ребеночком вместо молока кровью человеческой поили. И вырос он оттого невероятно силен, худ и злобен. Цепных псов зубами рвал, подковы в узел пальчиками одной руки завязывал, а уж с виду как страшен – ровно скелет живой, желтой кожею обтянут, только глаза и светятся!

– Так… «глаза светятся», каким светом?

– Синим, – кивнула бабка, подглядывая в мой рабочий блокнот.

– Записал. Да, особые приметы у него впечатляют, вряд ли можно с кем-нибудь спутать.

– Точно, Никитушка, ни с кем его, антихриста, не перепутаешь. А бессмертен он, потому как его погибель далеко запрятана…

– Это вы насчет иглы, которая в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в сундуке, сундук на дубе, дуб на острове посреди моря-окияна и змеем трехголовым охраняется?

– Батюшки! А ты-то как про все это прознал? Нешто опять дедукция?

– Дедуктивный метод основан на восстановлении фактов прошлого по уликам и признакам обнаруженного в настоящий момент. Ну, а насчет смерти на кончике иглы у нас любой ребенок знает. Правда, в моем времени это выражение больше относится к наркоманам. Не будем отвлекаться. Итак, где живет искомый преступник?

– За тридевять земель.

– Не ближний свет… – согласился я.

Ох уж мне эти географические понятия! Никто толком ничего не знает, пользуются безнадежно устаревшей ориентацией типа «в тридевятом царстве», «птица не долетит, волк не дорыщет, конь не доскачет», «семь пар железных сапог стопчешь, семь посохов железных сотрешь, семь хлебов железных сгложешь» – чушь несусветная! Хоть бы направления по солнышку давали, а то ведь в большинстве случаев и этого нет. Когда уж совсем туман – «на тебе, добрый молодец, клубочек, куда он покатится, туда и ты иди». У Яги таких штук шесть в корзине пылится. В первое время она все пыталась всучить мне один, чтобы я до царского терема (через три квартала!) дошел и не заблудился. Позорище… Я его за воротами поймал, в карман сунул и прекрасно нашел все сам.

– Чем занимается по основному роду деятельности и в свободное время?

– Ох ты ж… Да ведь злодей он, известное дело, тем и занимается. То войной на кого ни есть идет, то соседей добрых стравливает, землю губит, воду травит, людей заколдовывает, девиц невинных крадет да в погребах тесных держит, зло творит везде, где может, змеев лютых растит…

– Так и запишем. «Крупный международный террорист, обладающий большим опытом в диверсионно-подрывной деятельности, с комплексами сексуального маньяка, каннибалическими наклонностями и прогрессирующей шизофренией на почве человеконенавистничества…»

– Истинно, такой и есть, – серьезно подтвердила Баба Яга. – А для шамаханов или какой другой разной погани – он бог и царь. Я так думаю, что вправду старые люди говорили, будто род шамаханский от Кощея идет. Вроде спутался он в молодости с ведьмами-чертовками, а от тех греховных связей дети народились мелкие да злобные. На головенках рога, позади хвостик махонький поросячьего вида, и обличия разные принимать могут. А уж похотливы – без меры. Вот и плодятся целыми ордами.

– Ну, это вопрос уже генетический. Вы думаете, шамаханы осуществляют какую-то ментальную связь на уровне подсознания со своим древним прародителем?

– Сокол мой ясный, да не говори ж ты такими мудреными словами! Стара я иноземным языкам обучаться, мне бы по-русски, по-простому да по доступному разумению старушечьему… Я так думаю, что ежели кто за всем энтим делом в головах и стоит – так только Кощей Бессмертный. Он шамаханов направляет, его идолы в молельнях их стоят, и через них он слугам своим верным приказы раздает. Ежели хотим мы заговор злодейский обезвредить, надо нам планы его зловредные прознать, а сделать это можно, только побывав в царстве Кощеевом.

– Каким образом? В такое горячее время покидать управление надолго опасно, а путь за тридевять земель – дорога не близкая.

– В ступе полетим, за день обернемся, – прикинула бабуля, что-то подсчитывая на пальцах. – В столице Митьку оставим, пущай до нашего возвращения всей милицией заправляет. Он хоть и дурак порой, но парень верный, службу знает и честь блюдет. Планшетку ему свою отдай для солидности, народ еще боле уважать будет. О деле нашем пока даже царю не болтай. Тайно пойдем, чтоб ни одна живая душа о том не ведала. Но записочку Гороху отправь, дескать, ложимся в засаду, к ужину не ждите, доклад представим к завтрему. Перебьются без нас один денек.

– Скорее всего, да… – подумав, согласился я. – Вражеские склады мы накрыли, подкопы вновь засыпают, стрельцы во всеоружии, народ бдителен, оставшихся шамаханов раскроют и выловят быстро. Вроде бы здесь ситуация под контролем. Может быть, действительно стоит рискнуть и слетать на разведку в тыл противника, хотя бы для ознакомления?

Пока я писал объяснительное письмо государю, Яга вкручивала Митьке мозги насчет его обязанностей до нашего возвращения:

– Людей зазря не хватай!

– Да знаю я.

– К девкам не лезь, нечего их ощупывать «на предмет ношения холодного оружия», а то еще начнешь наркотики в сарафанах искать… Жаловались на тебя уже.

– Да не буду, не буду… Пошутил разок-другой, а они сразу ябедничать…

– Купцов не трожь, не все они воруют, хотя в деле торговом без этого тоже нельзя.

– Да? Мне орехов кулек не досыпают, а я, значит, молчи?!

– Но и в поруб всех подряд тащить нечего! Взял манеру: чуть что – руки за спину и в отделение. К цыганам не приставай, пущай себе гадают, а коней воровать они не посмеют – стрельцы из города не выпустят. На Обжорном ряду все подряд не пробуй, а то ишь какой народный контролер выискался! Тетка Матрена намедни жаловалась, будто ты у ней в кадку с квашеной капустой обе руки так и запускал, якобы письма переметные шамаханские искал… И где? В капусте? На кой ляд ты вообще туда поперся?

– Дык… Ну а как же иначе? Коли у тетки энтой все на лице написано, один раз взглянешь, так и тянет документ потребовать! А капуста у ней все равно квелая…

Пока они там препирались, я снял со стены тяжелую саблю, царский подарок, и повесил на плечо. В прошлый раз вон не взял, так, если бы не Митькина силища да умение колом от волков отмахиваться, запросто получил бы штырь под ребро. Правда, фехтовать я ею не умею, но ведь, может, и не придется.

В ступе, конечно, не летал сроду. Она была выдолблена из цельного дуба, достаточно вместительна для двоих, украшена резьбой и для пущей надежности скреплена железными обручами. Полет производился поздно ночью, чтобы не привлекать чрезмерного внимания соседей. Митька с помощью двух лестниц установил эту дубовую дуру прямо на трубу нашего терема, нам пришлось карабкаться туда же. Я садился первым, влез почти по пояс, возможно, все-таки не вывалюсь. За моей спиной пристроилась Баба Яга с помелом. Стало заметно теснее.

– Счастливого пути, воевода-батюшка! Я тут пригляжу за правопорядком, вы уж не сомневайтеся. Все как есть справлю в лучшем виде.

– Надеюсь… – закашлялся я, поскольку Яга, замахав помелом, сбила с трубы пыль и пепел. – Мы ненадолго, так что особенно не напрягайся, к завтрашнему вечеру уже будем дома.

– Летим, – буркнула Яга, и мы стали плавно подниматься в воздух. Митька до последнего прыгал внизу, размахивая шапкой, и вопил:

– Оправдаю! Не подведу! Отслужу на благо всего Отечества!

Ступа легко несла нас вперед, движимая неизвестной мне нечистой силой. Старушка вела ее на небольшой высоте, мы едва не касались днищем верхушек леса, ориентируясь по звездам. Скорость ступа давала совершенно для меня непонятную. Вроде бы не больше десяти километров в час, но пейзаж внизу менялся настолько разительно, что это казалось нереальным. Возможно, я просто не мог толком приглядеться в темноте, вот и мерещилось неизвестно что… Через пару часов такого полета Яга па бреющем стала усаживать ступу на высокую песчаную гору, торчавшую в дремучем лесу, как тонзура доминиканского монаха. Местечко довольно неуютное, неухоженное какое-то, повсюду запах серы и паленой шерсти.

– Кощей небось опять кошек варит. Вонь-то какая, а?

– Да, жаль, что у вас тут противогазы еще не изобрели… Что делает?!! – не сразу уловил я.

– Кошек, говорю, в котле варит. Черных, – доходчиво попыталась объяснить Яга. – Зелье готовит шамаханское, знать, и вправду он – в энтом деле голова.

– Но зачем?

– Тут, видишь ли, Никитушка, вопрос сложный, колдовской. Кошка, она животная древняя, тайная, большой магией наделенная. Волшебства в ней поболе, чем в любом другом звере. Вот Кощей по всему свету кошек черной масти ловит да в котле чугунном, на семи огнях, из них страшной силы зелье готовит. На доброе дело оно бесполезное, для обычного человека так и вовсе сущий яд, а вот для шамаханов безбожных – это ровно нектар райский. Они идолу Кощееву молятся, о помощи да защите его просят, а опосля мессы энтой гадостью и причащаются. Оттого многие из них в силу входят и личину людскую на себя принимают.

– Вроде как в церквах по ложке кагора дают?

– Да, вроде того. Я сама энтот кисель из кошек отродясь не пробовала, но есть у меня пара знакомых леших, что хлебнули случайно, не разглядев, так, говорят, едва глаза от боли не лопнули! Зато через часок так хорошо стало… Легко-легко, над головой небо с облаками, и лети ты, куда душа пожелает!

– Наркотик, – с ходу определил я.

– Дурман, – по-своему переиначила бабка.

Мы оттащили ступу в сторону и замаскировали песком в ближайшей ложбине. Интересно, что же надо добавлять в котел, чтобы из безобидных кошек получился сильнейший галлюциногенный препарат, способный, ко всему прочему, воздействовать на зрительное восприятие окружающих, заставляя их принимать кажущуюся личину за настоящее лицо? Или же сам препарат действительно позволяет менять структуру тела, трансформируя костную основу, мышечную ткань, волосы, ногти и чего там еще есть? Надо будет обсудить по возвращении в кругу специалистов – для проведения следственной экспертизы это очень важный вопрос.

– Ну, Никитушка, уж тут ты стой столбом, а я колдовать буду. – Баба Яга засучила рукава и начала быстро-быстро бормотать слова, показавшиеся мне полной ахинеей: – Мать-Сыра Земля, золотой песок, глина красная, расступитеся! Двери тайные, окаянные, глазу скрытые, отворитеся! Золотой песок – не осыпался, глина красная – удержалася, Мать-Сыра Земля черным ходом вниз указала путь по ступенечкам…

К некоторому моему удивлению, песок действительно зашевелился. Я говорю «к некоторому», потому что всерьез удивляться происходящему было уже невозможно. После всего, на что мне довелось понаглядеться за последние дни, начиная с шамаханских рогов и заканчивая полетами в ступе с помелом… Не думаю, чтоб подобные впечатления выпадали еще хоть одному московскому милиционеру.

Через минуту в земле открылась здоровенная темная дыра, при лунном свете едва угадывались круто ведущие в темноту ступени.

– Пора, сыскной воевода. Не заробеешь?

– Не первый раз к уголовникам в логово лезу! – почему-то соврал я.

Бабка понимающе кивнула и первая шагнула вниз:

– Держись следом, Никитушка. Да сабельку-то не вынимай, не с руки она тебе, не ровен час, еще поцарапаешься…

Спуск вниз, в глубь горы представлял собой яркий зрелищный вариант польского «Луна-парка». Знаете, там еще есть такая пещера ужасов. Едешь по ней в колясочке, а со стен разные тряпичные ужастики на тебя пялятся… Так вот, мы проходили нечто подобное, с той лишь разницей, что существа, скалившие на нас зубы, несомненно были настоящие. Я неоднократно порывался выхватить саблю и съездить царским подарком хоть кому-нибудь в пятак. Под ногами шипели странные змеи, толстые, как докторская колбаса, с зубами на манер кривых гвоздей и горящими красными глазами. Они яростно посвистывали, но почему-то не спешили нас ужалить. Яга еще раз предупредила меня, чтоб я держался вслед за ней, ни на кого не обращал внимания и ни в коем случае не оборачивался. Якобы если обернусь, то окаменею. Чушь, конечно, но я почему-то ей верил.

Периодически прямо в стене открывались ниши, из них высовывались гробы с ожившими мертвецами. Скелеты, и чисто выбеленные, и в рваных останках плоти, тянулись к нам дрожащими костяшками плюсн. Старые ведьмы, хохоча беззубыми ртами, вставали поперек дороги, но, поняв нашу непреклонность, удирали, мгновенно превращаясь в пестрых драных собак, или больших крыс, или ночных сов. Буквально из-под земли вырастали громадные гориллоподобные мужики с безумным взглядом и окровавленными руками, обычно они размахивали топорами, но коснуться нас тоже не смели.

– Морок, – на ходу объяснила Яга, – питается лишь твоим страхом. Пока ты в него веришь, он и живет. Чем сильнее страх человеческий, тем больше мощи в руках морока. Трусливого он или топором зарубит, или змеей ужалит, или шавкой какой живьем сожрет…

– И только-то. – Я слегка пожал плечами. – Все эти кошмарики слеплены на уровне фантазии темного деревенского жителя пятнадцатого века. Видели бы вы, какие триллеры снимает сейчас мировой кинематограф… Годзиллы, Кинг-Конги, восставшие из ада, Чужие, экологические монстры, а наш российский Чикатило чего стоит…

– Ох, да замолчи же ты, неслух! – раздраженно рявкнула бабка. – Разве не знаешь, что от твоих слов энти злодеи и здесь появиться могут? Вон, гляди, кто там из-за угла лапу тянет? Уж дюже здоровенная ладошка-то…

– И волосатая… Кинг-Конг!

– Кто?

– Кинг-Конг. Огромная горилла, уцелевшая в неизведанных дебрях Африки.

– Чего ж ей, непоседе, на Лысой горе у Кощея Бессмертного понадобилось? – неуверенно спросила Яга, шустро обходя растопыренные пальцы.

Я не удержался и дотронулся до одного. Ладонь мгновенно сжалась, едва не поймав меня в кулак. Такое впечатление, словно там, наверху сидит гигантская обезьяна, просунув лапу в норку, и ловит мышей. Мыши – это мы с Ягой. Следующим на пути оказался лысеющий мужчина в хорошем костюме, интеллигентного вида, со скальпелем в руках. Он по-доброму улыбался, но бросился наутек, как только разглядел мою форму. Что ж, настоящий Чикатило тоже довольно долго успешно скрывался от милиции.

– Нам еще далеко?

– Не торопись, касатик. Сегодняшней ночью Кощея дома нет, иначе бы мы сюда и носу не сунули.

– А зачем тогда мы вообще сюда пришли?

– Посмотреть, что да как…

– Ничего не понимаю, – остановился я. – Давайте объяснимся. Экзотическая экскурсия в жилище популярного колдуна мне не нужна. Не время сейчас, в Лукошкине дел полно. Я был уверен, что мы идем его арестовывать!

– Да бог с тобою, Никитушка! – замахала руками Баба Яга. – Что ж ты такое говоришь-то? Ну, сам подумай, рази ж кто может самого Кощея Бессмертного заарестовать у него во дворце?

– Дыра тут сырая, и лестница сто лет не подметалась, а вы говорите – дворец…

– Дворец-то впереди будет, а о чем не ведаешь, не болтай. Нам бы внутрь попасть, да бумаги его посмотреть, в зеркало волшебное поглядеться, пакостей мелких, незаметных настроить, улик супротив шамаханов поискать, да и до дому живыми добраться… На такой риск один раз идут, вдругорядь Кощей-то поосторожней будет, ловушек разных понаставит, чтоб любого незваного гостя, как муху в сеть паучью, изловить.

За нашими препирательствами дорога неожиданно кончилась. Впереди высились странной формы чугунные ворота, а за ними чернел и сам дворец. На воротах остановлюсь поподробнее, они представляли собой хаотическое переплетение гибких шипастых лиан, которые, казалось, пребывали в постоянном движении. Ни перелезть, ни обойти тяжелую ограду было невозможно – шипы как бы сами тянулись в вашу сторону и матовый блеск металла не оставлял и малейшего сомнения в том, что будет, если они все же дотянутся… Вот о дворце ничего особенного сказать не могу. Нечто среднее между средневековым рыцарским замком и индусским храмом из фильма про Индиану Джонса. Ну, не разбираюсь я в архитектуре… Весь дворец был сложен из черного, грубо обработанного камня, и никакой охраны, таможни, контрольно-пропускного пункта мы не увидели.

Яга недолго колдовала над воротами, пока они пытались уязвить ее шипами. Створки открылись, лианы замерли, и мы не торопясь вошли внутрь. Двери самого дворца распахнулись еще легче, они даже не были заперты.

– Вот мы и пришли, батюшка сыскной воевода. Здесь корень всех бед. Что-то мы тут должны сотворить, чтоб все планы шамаханские напрочь спутать. Об одном прошу – без меня ничего руками не трогай. Ты в нашем государстве человек новый, многого не знаешь. Ежели что захочешь сделать, наперед меня спроси.

– Слушаюсь! – Я с улыбкой щелкнул каблуками.

– Это я тебя слушаюсь, – усмехнулась в ответ Яга. – Ты ж у нас гражданин начальник…

Изнутри дворец Кощея Бессмертного поражал непередаваемым сочетанием роскоши и аскетизма. Вкус у хозяина отсутствовал напрочь! Мы вошли в прихожую (или как там это у них во дворцах называется?), ступив на золотой паркет. Золотой в полном значении этого слова. Желтые металлические бруски, плотно подогнанные друг к другу, устилали весь пол, и, словно в насмешку такому богатству, по углам пылился мусор, а с закопченного потолка свисала паутина. Запах «шамаханского зелья» буквально резал ноздри. Осторожно переходя из комнаты в комнату, из кухни в спальню, из оружейной в библиотеку, я понял, что у меня складывается очень нехорошее предчувствие в плане будущих отношений с гражданином Бессмертным. И кажется, эти отношения будут долгими… Судя по детским сказкам, Кощей являлся классическим преступником, обладал как колдовской, так и огромной физической мощью, периодически посылал куда-нибудь войска, крал Василис Прекрасных и достаточно регулярно убивался. В смысле бывал убит, в основном разными Иванами-царевичами. Причем каждый из них тщательно избавлялся от трупа: его сжигали, развевали по ветру, выбрасывали в море в засмоленной бочке, скидывали на дно глубокой пропасти, закапывали в землю, предварительно вбив в грудь осиновый кол. Результат нулевой! В каждой новой сказке Кощей Бессмертный воскресал, даже не помня, что когда-то был лишен жизни несколькими богатырями.

– На его счету ох как много замученных душ… Он ведь, злодей, кровь ровно воду льет, кровь пьет, кровью ноги моет. Вишь, какой дворец себе отгрохал? Полы золотые, стены серебряные, каменья повсюду драгоценные…

– Минуточку, а разве серебро не убивает нечистую силу? Я где-то читал, что серебряной пули даже дьявол боится.

– Обычную нечисть завсегда убьешь, не токмо серебром, а и сталью булатной. Да только Кощей не так прост. У него ведь сердца нет, и смерть его далеко прячется, сам знаешь… Чтоб с Кощеем воевать – меч-кладенец надобен да конь богатырский, а их сыскать не просто.

– Ладно, это пометим в план следующего квартала. Ну, так чем мы будем здесь заниматься? Давайте решим побыстрее, а то у меня от этой кошачьей вони уже голова разболелась.

– Зельем я сама займусь, – решила бабка, когда мы, толкнув очередную дверь, увидели очаг и огромный котел, стоящий над ним на треножнике.

В кипящей воде плавали черные бесформенные комки шерсти, кем они были раньше – угадать уже было невозможно. Приходилось верить Яге на слово, лично я и так едва не терял сознание от запаха и омерзения.

– Иди-ка ты, участковый, в комнатку его тайную. Видишь, там, в конце коридора. Поищи улики какие ни есть. Тебе ведь не впервой обыск-то проводить?

– Конечно, просто обычно в таких случаях вызывают понятых, берут с собой целую опергруппу, предъявляют ордер на обыск и проводят его в присутствии подозреваемого.

– Шутишь, что ли? – чуть не обиделась Яга. – Да будь твой подозреваемый здесь, от нас, как от тех кошек, только клок шерсти бы и остался!

– Шучу, конечно. Я пошел. Значит, вон та приоткрытая дверь в конце коридора налево?

После чего каждый занялся своим делом. Старушка моя творила какую-то мудреную диверсию с «любимым» напитком шамаханов. Надеюсь, у нее есть в этом опыт и она не доведет химическую реакцию до критической точки. Черт его знает, что туда понамешано, еще шарахнет ядерным взрывом!

Моя задача была куда проще. Я распахнул дверь и вошел в так называемый рабочий кабинет. Свинарник там оказался ужасающий! Каменный стол, более похожий на саркофаг, весь завален бумагами, свитками, старыми книгами, чертежами, рисунками. Стены испещрены непонятными надписями и символами. По углам стояли чучела неизвестных мне животных, в основном зубастых, хвостатых и рогатых. На дорогом ковре валялись осколки посуды, щепки, сухие листья, птичьи перья. Небольшая лавка в углу заставлена коллекцией царских корон, я насчитал восемь штук, все разные. А еще там был крупный желтый череп с фосфорическим огнем в глазницах. Даже на свету это производило впечатление, представляю, какой эффект получался в темноте. Кстати!… Мы находились глубоко под землей, внутри горы, а светло везде было как днем. Обязательно спрошу у Яги, как такое возможно. Вы скажете, что в сказках возможно все… Но я-то не в сказке! Я делаю свое дело в мире, где обитают самые невероятные существа, и никто из них не считает свою жизнь плодом народной фантазии. Здесь нет знакомой линии сюжета, добро не всегда побеждает зло, неизвестны конец и мораль, так что совсем не факт, что я выберусь отсюда и буду жить-поживать да добра наживать…

По ходу размышлений мои руки быстро перебирали бумаги на столе. Кое-какие я сразу отложил в сторону. Это довольно подробный план Лукошкина, с описанием высоты и толщины городских стен, количеством постоянного гарнизона, боеспособных жителей, купеческих лавок, кузниц, складов провианта, колодцев и прочего. Потом мне попались очень интересные характеристики на небезызвестных лиц:

«Думный дьяк Филимон Груздев. Скандален да глуп. Чванлив и честолюбив без меры. Вино тайком потребляет. Девок непотребных по ночам в дом водит. На службе старателен, усидчив да угодлив. Характером завистлив, груб, трусоват. В казну государеву давно обе руки запустил».

«Боярин стрелецкой охраны Афанасий Федоров сын Мышкин. Жаден да глуп. Из-за молодой жены на любое дело пойдет. В быту грозен, людишек дворовых сечет почем зря. Любит, чтобы его боялись… В вине невоздержан, в гневе голову теряет, но перед силой завсегда склоняется. В казну государеву тайком лазит, с разумением…»

«Казначей Тюря, как есть по отцу и деду. Скрытен да умен. В должность высокую своей головой пробился, из простых холопов царских. Письму и счету зело разумеет, языкам иноземным обучен. Жаден, все, что есть, под себя гребет. Однако же до сих пор ни в одном воровстве уличен не был. Характером скрытен, хитер, умеет заставить человека плясать под свою дудку. Более всего любит власть да деньги. Казной государственной пользуется как собственной…»

Тут было над чем поразмыслить. Факт участия Кощея Бессмертного в шамаханском заговоре против Лукошкина можно считать доказанным. Наверняка в городе были подкуплены люди, которые доставляли нужную информацию заезжим купцам. Те, в свою очередь, передавали ее заинтересованным лицам. Потом в столицу проник шамаханский шпион с соответственной личиной и, шантажируя дьяка, заставил его нажать на боярина, подделать ключи, совершить отвлекающую кражу, а самому в это время успешно провести акцию по исчезновению царского перстня. Да, а где же он? Тут, случайно, нет? Увы, пока мои поиски волшебного перстенька с хризопразом не увенчались успехом. Так вот… совершив две кражи и окончательно запугав боярина Мышкина, шамаханский шпион проводит в город своих соплеменников под личиной богомольцев. Те открывают два базовых лагеря, подпольных в прямом значении этого слова. Тайно поставляется оружие, роются подземные ходы за стену, на границе наверняка неспокойно, а какой-нибудь мобильный отряд быстрого реагирования только и ждет приказа выдвинуться к Лукошкину, пройти под стеной, устроить резню в городе и ждать до подхода основных сил. Воюя на два фронта, Горох может и не удержать позиций. К тому же если учесть панику горожан, захваченных ночью изнутри неумолимым врагом, способным принимать любое обличье… Столица почти наверняка была бы обречена.

Закончив с бумагами, я переключился на книги. В большинстве своем старые рукописные фолианты не содержали ничего интересного, возможно, потому, что были написаны на непонятных языках. Меня учили английскому, я мог бы узнать арабскую вязь или китайские иероглифы, но корявые значки, символы, крючки, точки, полоски и крестики не походили ни на одну известную мне письменность. Я открывал и откладывал их поочередно, все равно толку нет, пока в какой-то полуразвалившейся книге не мелькнули знакомые буквы. На картинке рядом был нарисован зайчик, я невольно прочел вслух: «Серый пух отлетит в небо синее, серый волк убежит в поле чистое, серый дым да туман книзу стелются – а и быть мне, так серым заюшкой, молодым, удалым, оборотистым!»

Я на мгновение потерял сознание. Пришел в себя оттого, что упавшая из моих рук книга больно стукнула меня по лапе. По… чему? Господи боже!!! Я попытался осмотреть себя косящими глазами… Заяц! Натуральный серый заяц, да еще стоящий на задних лапах и недоуменно ощупывающий себя передними. Я попробовал закричать, но вместо человеческой речи раздался невнятный писк. Я – сам собой – превращен в зайца! Я лихорадочно набросился на валяющуюся книгу, наконец мне удалось открыть нужную страницу и отыскать контрзаклинание. Проблема в том, что произнести его вслух я не мог. Мой заячий язык категорически отказывался воспроизводить человеческую речь.

В отчаянии я дал с десяток сумасшедших кругов по кабинету, сбивая все подряд, прежде чем сообразил, в какую сторону нужно бежать. И тут тихое чучело, мертво стоявшее у входа, вдруг ожило, распахнув крокодилоподобную пасть, усеянную мелкими зубами. Я увернулся даже не помню как. Страшные челюсти захлопнулись с раздраженно-скрежещущим звуком. Моя задняя лапа взлетела вверх и врезала пяткой в подбородок чудища. Пусть я заяц, но инстинкты у меня остались человечьи, и наш тренер из школы милиции мог бы мной гордиться. Чучело рухнуло навзничь! Я дунул в освободившийся проход, прижав уши и задрав хвостик.

Баба Яга уже заканчивала свою подрывную деятельность, когда я с самым скорбным видом вошел в дверь. Старая колдунья оглядела меня с чисто гастрономическим интересом и решила:

– А вот и ужин для нас с участковым. Испеку по-быстренькому да Никитушку кликну, на обратном пути в ступе и покушаем.

Этого мне еще не хватало! Бешено жестикулируя, я попытался объяснить, что не могу говорить. У Яги округлились глаза. Тогда я встал на задние лапы, сделал вид, что надеваю фуражку, и помаршировал туда-сюда строевым шагом, на ходу отдавая честь, потом остановился, приняв стойку «смирно» и щелкнув воображаемыми каблучками. Старуха едва не присела:

– Ник… Никитушка, да ты ли это, сокол ясный?!

Я счастливо закивал, делая ушами знак «Виктория!». Молодец у меня бабуля, поняла все-таки…

– Я ж тебе говорила, не трогай чего не надо! Ну да ладно, пойдем уж, косой, покажешь, куды ты влез…

В Кощеевом кабинете я сразу указал нужную книгу. Баба Яга быстро прочла содержание страницы, уяснила главное, речитативом произнесла заклинание и наотмашь ударила меня в лоб. Поднимаясь с пола, я повалил чучела всех уродцев, хотел было расставить, но Яга не позволила:

– Пора нам отсюда, загостились… А убирать не надо, тут сам черт ногу сломит, пусть уж так остается. Кощей все равно узнает, какие гости к нему пожаловали…

– Я хочу взять эти документы.

– Бери, тут бумаг много, авось сразу и не хватится.

Обратный путь мы прошли с удвоенной скоростью, даром, что в гору, но поднялись наверх гораздо быстрей, чем спускались вниз. Разные чудища, пугавшие нас в начале похода, теперь расстарались вовсю. Шум, вопли, рев, рык, грохот, клацанье зубов, корябанье когтей, непрекращающиеся угрозы, от которых кровь стыла в жилах. Хорошо, что мне по роду деятельности и не такое приходилось выслушивать… Уголовнички, когда попадают к нам в отделение, обычно сыплют угрозами, как Дед Мороз подарками. И никогда их не выполняют… Естественно, отсидит человек в тюрьме лет восемь – десять, выйдет на свободу, глотнет вольного воздуха – только ему и дел, что через столько времени мстить далекому лейтенанту милиции, когда-то задержавшему его на ограблении… Это я, чтобы отвлечься, ударился в воспоминания. Хорошо все-таки быть человеком… Нельзя в этом мире терять бдительность ни на минуту. Расслабился – превратился в зайца. А если бы рядом не оказалось моей дорогой, любимой, единственной и неповторимой Бабы Яги? Так бы и бегал по Кощееву дворцу, пока не съели… Вот так у нас один сержант-стажер выкручивал лопнувшую лампочку, а ток не отключил… Его так дербалызнуло, что месяц в больнице откачивали.

– Стой! Стой, Никитушка! Забыла!

– Что?

– В зеркало волшебное посмотреть забыла, дура старая… – запричитала Яга.

– Ну… давайте вернемся по-быстрому и посмотрим, – наивно предложил я.

– Нет, поздно. Чуешь, как земля дрожит? Это Кощей Бессмертный в свой дворец возвращается.

– А где оно стоит, ваше зеркало? Давайте я один сбегаю, у меня быстрее получится…

Баба Яга остановилась, вперив в меня подозрительно-пристальный взгляд. С минуту она молчала, потом заговорила быстро и по существу:

– Побежишь вниз, от ворот налево, по широкому коридору в большой зал попадешь. Там у стены громадное зеркало стоит в три человеческих роста. Все полы в том зале шкурами звериными устланы, ежели зеркало и упадет, так не разобьется. Как к нему подойдешь, стукни по стеклу лапкой три раза… Оно тебе сей же час наше Лукошкино покажет со всеми окрестностями. А ты все смотри да примечай, может, что для дела полезное и углядишь. Не могет того быть, чтоб шамаханские отряды тайно к городу подходов не ладили…

– Все ясно. Я бегом туда и обратно. Коридор налево, зал с зеркалом, полы меховые, постучать три раза, а п-почему лапкой? – не сразу понял я, но было поздно.

Яга закончила чего-то шептать и быстро дотронулась до моего лба крючковатым пальцем. Опять та же мгновенная потеря сознания. Все дальнейшее уже знакомо… Я опять заяц! Сдвинув брови и пытаясь засучить рукава, я грозно двинулся на Ягу. Она присела и легонько потрепала меня за ухо:

– Ну что ж, давай, участковый. С человечьими ногами тебе ни в жисть не успеть, а заячьим бегом, глядишь, и обернешься. Я на выходе ждать буду. Как воротишься, прыгай сразу в ступу, по дороге все расскажешь. Удачи тебе, Никитушка… и… прости меня, старую…

Я кротко вздохнул и опрометью бросился вниз по ступенькам. Заячьи ноги несли меня с невероятной скоростью, маневренно обходя все препятствия или попросту перепрыгивая через них. Вся придорожная публика взялась вновь скалить зубы, но не все даже успевали осознать, что за серый комок пролетел мимо их ловящих рук. Не прошло и пяти минут, как я стоял перед чугунными воротами с шевелящимися шипами. На мгновенье между лианами открылась щель, и я сиганул туда, распластавшись в длинном прыжке. Приземлившись, сделал кувырок и, не оборачиваясь, бросился дальше. Ворота за стеной негодующе заскрипели, а я уже бежал по широкому коридору, заглядывая во все комнаты по левую сторону, пока не наткнулся на меховые полы. Огромный, по заячьим меркам, зал действительно был устлан мягкими звериными шкурами на локоть в высоту. Скользя и проваливаясь, я двинулся вперед. Зеркало оказалось матовым, ничего не отражающим стеклом, в литой позолоченной оправе. Пока я, путаясь в шкурах, доковылял до него, в комнате неожиданно повеяло холодом. Движимый выработанным инстинктом опасности, я лег, прижав уши и замаскировавшись среди мехов. Каким-то шестым, звериным чувством понял, что в зале кто-то есть. Осторожно скосив глаза, я ахнул… На пороге высилась стройная фигура мужчины в черном. Или, вернее, сверхтощего старика в шелковой мантии с остроконечной золотой короной на лысом черепе. Лица практически не было. Глубоко сидящие глаза полыхали красноватым огнем, щеки впали, губы были настолько тонкими, что едва прикрывали неровные зубы, нос ввалился, как у сифилитика, голая шея казалась сплошным позвоночником, а пальцы рук, сжимающих золотой посох, – просто костяшками, обтянутыми желтой кожей. Спрашивать, кто это, не было необходимости. К волшебному зеркалу величаво шествовал сам Кощей Бессмертный. Я прикрыл глаза и постарался казаться плоским.

– Зеркало мое волшебное, мудрое да всезнающее, покажи ты мне град Лукошкино, как мои дела там свершаются? – Его голос был неожиданно грозным для такого скудного телосложения.

Поверхность стекла заколебалась, пошла волнами и разводами, а потом озарилась радостной панорамой просыпающейся столицы. Я приоткрыл один глазок, подсматривая за происходящим. Итак, общее положение меня устраивало: на стенах бдили внимательные часовые, по улицам расхаживали стрелецкие дозоры, видно было, что весь город полностью готов к обороне. Кощей недовольно щелкнул пальцами, показался царский терем. Горох еще спал, но его дружина была уже на ногах, готовая ко всему. Повара раздавали миски с горячей кашей, но чувствовалось, что бородатые воины при первом же сигнале трубы прыгнут в седла и бросятся на врага. Еще один резкий щелчок пальцев, вроде как переключение каналов на телевизоре. Я увидел город с высоты птичьего полета, площадь обзора перемещалась влево за леса, пока не остановилась на южной караванной дороге. Обычно по ней шли восточные купцы, поставлявшие в Лукошкино ткани, посуду, золотые украшения, дорогих арабских лошадей… Зеркало приблизило изображаемые объекты, и вид очередного каравана пробудил во мне неожиданные подозрения. Вроде бы все как всегда, я уже насмотрелся этих смуглолицых купцов, прибывающих на центральную рыночную площадь каждые две недели. Но этих что-то отличало от обычных торговцев… Может быть, слишком большая охрана, может быть, непривычно огромные ящики, покачивающиеся на верблюжьих горбах, – в каждом легко могло поместиться человек пять. Нет, наших здоровенных стрельцов и трое бы не влезло, но низкорослые шамаханы отличались щуплым сложением, возможно в своего прародителя. Еще мое внимание привлекли кони. Как правило, в столицу пригоняли табуны чистокровок или красивых метисов с примесью благородной крови. Но уж никак не пеструю орду невысоких лохматых коняшек, более похожих на дикий табун лошадей Пржевальского. На какую ярмарку их гонят, кто их купит? Разве какой-нибудь мясоперерабатывающий завод на краковскую колбасу… Так в Лукошкине таких заводов нет, а конину на рынке не берут, говядины да баранины довольно. Кощей, глядя на караван, довольно потирал сухонькие ручки, треск костяшек отвлекал меня от экрана. Впечатление действительно было такое, словно я озорным мальчишкой «зайцем» влез в кинотеатр и смотрю фильм из-за портьеры.

– А теперь покажи мне врага докучливого, милиционера местного, участкового лукошкинского, сыскного воеводу Никиту Иванова! – потребовал Кощей Бессмертный, вновь обращаясь к зеркалу.

Я мысленно выругался, попытавшись как можно тише заползти под лисью шкуру. Меж тем зеркало, как ему и положено, отразило комнату, меховой пол, черную фигуру хозяина и все остальное.

– Это… что ж за шутки такие?

Никаких шуток. Зеркало показывало именно то, что он просил. Просто младший лейтенант милиции Ивашов Н.И., то есть я, в настоящее время играл в прятки под лисьей шкуркой.

– Ага! – дошло до сообразительного Кощея. – Так он здесь, под шкурами прячется? Да уж так небось и есть!

Злодей пробежался из угла в угол, раскидывая меха там, где, как ему казалось, мог скрываться человек. Никого не найдя, он повел тем, что оставалось от носа:

– Не чую духа человечьего!

Еще бы, такими дырками разве хоть что-нибудь почуешь?

– Звериный дух весь запах перебивает! – вновь показал свою прозорливость отпетый рецидивист. – Ну да я тебя, комара надоедливого, по-другому сыщу… А вот, звери лесные, степные, дикие, большие, малые, пушистые, восстаньте живьем в шкурах своих да бегите по домам, чтоб через минуту и духу вашего здесь не было. А уж мы кое с кем потолкуем…

Вот тут-то наш закоренелый преступник и дал промашечку! Заклинание сработало – будь здоров! Меньше чем за минуту вся комната наполнилась визжащей массой зверей – медведей, волков, лисиц, оленей, лосей, зайцев, рысей, бобров, енотов, белок… Если помните, шкуры лежали в три-четыре слоя, а что же стало, когда они вновь превратились в живых зверей! Да мы все едва вытолкнулись в дверь! Кощея смело как вафельный стаканчик, по его распростертому телу перепуганная масса животных ломанулась на свободу. Мне удалось прыгнуть на спину здоровенной медведицы и без всяких проблем выбраться к воротам. Пока все зверье с ревом, рыком и скулежом носилось по дворцу, я тем же прыжком пробрался к лестнице, а там давай Бог ноги.

Баба Яга ждала меня в ступе с помелом на изготовку. Я сиганул прямо к ней в руки.

– Успел-таки? Ох и бедовый ты мужик, сыскной воевода!

Я гордо пошевелил длинными ушами…

Назад в Лукошкино летели с шумом и песнями. Яга размахивала помелом, выдавая на весь лес такие неприличные частушки, что я наверняка краснел. В свою очередь мне пришлось с чувством исполнить: «Первым делом, первым делом самолеты! Ну, а девушки? А девушки – потом!» Получалось, что со всем делом мы управились даже раньше, чем рассчитывали. В наших руках были неопровержимые улики причастности всех троих подозреваемых к делу об украденном перстне, а значит, и к планам шамаханского вторжения в столицу. Причины для радостного настроения у нас были. Во-первых, двое из подозреваемых задержаны и находятся под стражей. Жаль, что не успели хорошенько потрясти казначея Тюрю, ну да он уже на небесах и там мы к нему не прицарапаемся. Хотя как знать… возможно, за тяжкие грехи его уже жарят черти на сковороде. Во-вторых, подземные ходы перекрыты, весь город под ружьем и попасть в него весьма проблематично. В-третьих, мы с Ягой будем в Лукошкине гораздо раньше любого каравана и быстро подготовим таможню к встрече этих подозрительных купцов. В-четвертых, бабка сказала, что понасыпала в кошачий отвар такое количество разнообразных ингредиентов… Хорошо, если причастившийся шамахан отделается простым несварением желудка. Яга вбухала в чан все запасы лягушачьей желчи, змеиного яда, крови летучих мышей, помета черного петуха, слюны двухголовых ящериц, выжимки из паучьих мозгов, тараканьи яйца… Возможно, я что-то упустил, не принимайте мои слова как готовый рецепт или руководство к действию. Она засунула в зелье все, что сумела выгрести из сусеков Кощея, и была собой очень довольна.

К Лукошкину мы прилетели уже около пяти часов вечера. Сели в лесу, спрятали ступу в кустах рябины, а к воротам отправились пешочком. Баба Яга гордо семенила рядом, повиснув на моем локте. Спешащие в город крестьяне приветствовали нас уважительными поклонами. Один мужичок даже предложил свою телегу, мы подумали и согласились. Я подсадил бабку, запрыгнул сам, а словоохотливый возница во все горло разбалтывал нам последние новости:

– Про шамаханов-то, люди бают, и не слышно близко. Зазря батюшка государь стоко народу воинского в город нагнал. Шпиены-то все переловлены, к ногтю поставлены, вроде бы и ратиться не с кем.

– А что, за последние сутки больше никого не задержали?

– Никого… тока из тюрьмы царевой бежал один, не нашли его.

– Кто ж бежал? – без особого энтузиазма поинтересовался я.

– Да дьяк какой-то.

– Дьяк?! Дьяк Филимон Груздев из думного приказа бежал?

– Во-во… он и сбег, – важно подтвердил возница. – Я ить тут на стрелецкое подворье овес лошадкам привожу. Утром был – тихо, в полдень – шум да дело, сейчас вот в третий раз еду, так небось уже нашли…

– Как же он сбежал?

– А кто ж его ведает? О том у сообщника евойного допросить нужно.

– Какого еще сообщника?

– Да того самого… Митьки с милицейского двора. Слышали, чай? Дебошир, бабник да пьяница, отродясь ничего хорошего не делал. Видать, прельстили его деньги шамаханские, вот и дал он сбежать врагу скрытному.

– Что за бред?! – переглянулись мы с Ягой.

– Да вот вам истинный крест! Я-то сам, правда, не видал, но шурин мой, Васька Храпов, слыхали, нет? Так он в стрельцах службу несет, он и рассказывал, будто перед обедом пришел к пыточной парень этот, Митька, да требовал, чтоб дьяка ему тотчас представили. Дескать, на то указ есть царский. Охрана бы и не поверила, а только у забора сам участковый стоял и ручкой помахивал… Они сдуру-то и отдали. Те двое дьяка увели… Царь в обед пожелал допрос учинить, а заключенного-то и нет! Он стрельцов в управление – Митька ни сном ни духом, божится, стервец, что знать ничего не знает! Ну, его в охапку, да к царю, а участкового энтого по сию пору ищут. Небось ужо отыщут, аспида…

– А как ты думаешь, добрый человек, кого ты на телеге везешь? – недобро сощурилась Баба Яга.

– Ясно кого… – ухмыльнулся возница. – Бабку старую, калику перехожую, да купца иноземного, толмача, как видно… Уж больно гладко по-нашему разговаривает.

– Ах ты мужик-лапотник! Деревенщина-засельщина! – в полный голос рявкнула бабка. – Да как ты только посмел в лицо «тыкать» воеводе сыскному, самому участковому, начальнику местного отделения милиции города Лукошкино, батюшке Никите свет Ивановичу?! Как ты посмел про его светлость слухи поганые непроверенные распускать?! А я вот кликну стрельцов, да на дыбу тебя, да язык твой брехливый клещами повыдерну!

Мужичок ошеломленно переводил округлевшие глаза с меня на Ягу и вновь с Яги на меня. Когда до него дошло, что все сказанное имеет под собой реальную почву воплощения, несчастный бросился с телеги наземь и, стуча лбом об обочину, испуганно завопил:

– Каюсь, каюсь, матушка! Прости меня, грешного, неразумного!… Сдуру да сгоряча слово неосторожное молвил. Смилуйся, воевода-батюшка! Не вели казнить, вели миловать! Шестеро детишек по лавкам, уж пожалей сироточек! По гроб жизни зарекусь о нашей милиции дурно говорить!

– Ох, смотри у меня… Вдругорядь не попадайся! А мы, Никитушка, пешком пойдем, уж больно меня на этой телеге растрясло. Ворота – вот они, а дале путь короткий. Ты ведь, чай, прямиком к Гороху? Разобраться бы надо…

До самого царского терема мы шли, не разговаривая друг с другом. Каждый думал о своем. Не знаю, о чем Яга, а я – о своем неугомонном напарнике, которого и на один день без присмотра оставить нельзя – обязательно куда-нибудь влипнет! На кой шиш ему понадобилось вытаскивать из тюрьмы дьяка? Ведь сказано же было – царь самолично допросит, а уж потом и мы зададим кое-какие уточняющие вопросы. Мы! Это значит, я, Баба Яга и уж в самую последнюю очередь – он. Так ведь нет – полез-таки поперед батьки в пекло. Еще же отпирается, балбес. Спутать его не могли, такую орясину ни с кем в Лукошкине не спутаешь. Ну, положим, мой образ далеко за воротами мог и померещиться, но что именно Митяй забрал с собой дьяка, в это я вполне могу поверить. Ох и получит он у меня по мозгам!

– Чего решил-то, Никитушка? Уж больно вид у тебя грозен.

– Так… Ничего особенного. Надо вытаскивать этого сыщика-любителя экстра-класса из царской тюрьмы. Они там ребята на расправу скоры, но я парня за так не брошу. Мой он, в моем отделении служит, а милиция своих не выдает!

– Оно и верно… так вот и надо… так-то оно правильней будет… – строго согласилась Яга.

Таким образом, к страже, охранявшей вход в царские покои, мы подошли с самыми мрачными рожами. Стрельцы встретили нас аналогичными выражениями лиц.

– Где царь?

– На заседании боярской думы. Погоди здесь, сыскной воевода, мы доложим.

Ждать пришлось недолго, стрелец вошел в резные высокие двери, а уже через минуту вылетел оттуда красный как рак. Поправив съехавшую на затылок шапку, он откашлялся и, склонившись ко мне, шепотом попросил:

– Ты уж, батюшка, скажи, что мы тебя, дескать, не пущали! В большом гневе государь… Наорать на меня изволил! Кричит, чтоб духу твоего здесь не было, а потом передумал и повелел сей же час твоей светлости перед его грозные очи предстать… Повинись, участковый, шея гнется, да не ломается. А повинную голову и меч не сечет…

– На месте разберемся, – буркнул я, распахивая дверь.

Яга шмыгнула следом прежде, чем стрельцы сообразили, что царь требовал одного меня.

Тронный зал был полон народа. В центре у стены на высоком резном троне восседал его величество царь Горох. Вдоль стен на покрытых коврами скамьях чинно расположились бояре. Все как на подбор суровые, степенные, с бородами до пояса (в крайнем случае – по грудь), высокие бобровые шапки под потолок, полированные посохи в руках и… неприязненные взгляды в нашу сторону. Представляю, как нелепо я выглядел среди этого векового порядка, старинного уклада, традиционного взгляда на быт, власть и государственную значимость происходящего… Форма запыленная, брюки неглаженые, фуражка набекрень, на плече болтается дурацкая сабля! В придачу небритый и невыспавшийся, глаза красней, чем у кролика…

– Пожаловал, гусь лапчатый! – с ходу заорал на меня государь, от возбуждения он аж подпрыгивал на троне. – Натворил делов, да и в кусты?! Я тебе покажу кузькину мать! Тоже мне – сыскной воевода…

Ей-богу, он так орал, что я даже слова не успевал вставить. Бояре одобрительно кивали, злорадно сдвигая в мою сторону брови. Баба Яга притаилась в уголочке и пока не вмешивалась.

– Вишь какую волю взял! Ужо я-то тебе покажу, ослушник, кто тут главный! И не смей даже рта раскрывать – не видишь, в каком я гневе?! А ведь я, когда гневаюсь, собой не владею – раз-два, и на плаху. На дыбу, на виселицу, на кол! На каторге сгною! С живого шкуру спущу и ремней из нее велю нарезать! Молчать! Не возражать! Не потерплю в своем дому такого самоуправства! А теперь – вон! Все – вон! Всех с глаз долой, живо!!!

Бояре, испуганно повскакав с мест, как куры с насеста, наперегонки бросились к дверям. Там, естественно образовалась пробка. Государь топал ногами, плевался и орал, что сию же минуту самолично всех обезглавит. Встревоженная стража древками топориков подталкивала бояр в спину, пока зал не оказался пуст. Тогда я тоже развернулся и молча пошел на выход.

– А ты-то куда? – раздался спокойный, насмешливый голос сзади.

Царь-батюшка развалился на троне, задрав ноги на подлокотник и удобно скрестив руки на животе.

– Ты не серчай на меня, Никита Иванович… Должен я был при всех на тебя накричать. Уж прости, ежели чем всерьез обидел… Жалобы на тебя опять. Видишь ли, боярина Мышкина в порубе держишь, вот прочие и взроптали. Как, мол, посмел сыскной воевода на боярина столбового голос завысить? Да ведь вся власть царева на боярах тока и держится! Такую бучу подняли, хоть святых выноси… Ну, вот и пришлось мне тебя принародно постращать. Политика – дело грязное, сам понимаешь…

– Ладно, плюнули и забыли…

Мы с царем пожали друг другу руки. Потом Горох хлопнул в ладоши, сунувшим нос слугам было приказано быстренько накрыть стол на двоих.

– На троих, – перерешил Горох, заметив схоронившуюся в уголке Бабу Ягу. – Уж пожалуй и ты за стол, бабушка. Знаю от участкового нашего, что во многих делах ты ему советчица верная. Садись с нами, ешь, пей, да, может, слово мудрое скажешь или нас, торопливых, с умом поправишь…

Все-таки он – настоящий Царь. С большой буквы! Знает, где нужен кнут, а где пряник. Яга просто растаяла от подобного обращения. Я неожиданно понял, как страшно проголодался. Горох не спешил, давая мне возможность насытиться, и сам неторопливо рассказывал обо всем сделанном для обороны города от шамаханов. Должен признать, постарались все на славу…

– Одним словом – готовые мы. Ждем… Пусть только нос к Лукошкину сунут – так встретим – по гроб жизни зарекутся на русские города пасть разевать! Пушки вычищены, ядрышки подготовлены, порох сухохонький бочонками в погребах стоит. Смола в чанах разогретая, вскипятить – дело минутное. Огонь греческий тож подготовили. Конная дружина жеребцов под седлами держит, в одеже спит, тока кликни – враз верхами явятся. Гонцам повелел заставы пограничные предупредить, ежели орду шамаханскую увидят – в бой не вязаться, в стороны отступить, к городу супостата допуская, а ух когда они под стенами-то завязнут – тут с тылу и вдарить! Разобьем мы их, Никита Иванович. Не в первый раз… разобьем.

– Не сомневаюсь, – наконец откликнулся я. – В борьбе с внешним агрессором вам и карты в руки. Давайте по моим делам разберемся. Пока мы с Бабой Ягой летали на выполнение особо опасного задания, вы тут умудрились потерять ценного свидетеля, да еще и арестовать моего полномочного заместителя!

– Парень твой в тюрьме сидит, цепями для острастки прикованный. Песни орет на весь подвал. Грозится, что, вот вернется батюшка сыскной воевода, он ужо всем задаст!

– Расскажите толком, как все произошло. Я не верю, что Митька в чем-нибудь виноват…

– А кто говорил, что виноват? – недоуменно повел плечами царь. – Дураком надо быть, чтоб поверить, будто служивый твой супротив государственной власти заговоры строил… Мозгов у него на энто дело не хватит. Не, тут без шамаханских штучек не обошлось…

– Мы задержали шестерых. Они хоть еще в тюрьме?

– Эти – да! Куды ж им деваться?! А вот дьяка упустили… Видать, знатный шамахан был в его личине, раз ему столь хитроумный побег устроили. Я думаю, Митяй твой спокойненько дома сидел, а они в это время его образом и попользовались…

– Стоп! – осенило меня. – Так что, никто не додумался проверить его алиби?

– Чего? – в один голос заинтересовались Горох с Ягой.

– Алиби! Кто-нибудь может подтвердить, что на время совершения побега мой напарник находился в отделении?

– Нет, – покачал головой государь. – Это он говорит, что в тереме сидел, хотя никто его там не видел. Но я ему верю. А вот тетка одна с базара жаловалась, будто бы он на то самое время у ней всю капусту в бочонке переворошил. Врет небось… Так что нет у него твоего алиби.

– О боже мой! Ну как же нет, когда это как раз алиби и есть! – в сердцах вскричал я. – Митька врет, он не был дома. Он опять донимал тетку Матрену, торговку кислой капустой в овощном ряду, хотя Яга ему это и запрещала, утверждая, что наш Митяй ее до глубины души разобидел борьбой за качество продуктовых изделий. Она тем самым подтверждает факт того, что он там был, обеспечивая ему таким образом неопровержимое алиби.

Бабка уяснила быстрее, царь соображал дольше. Поняв наконец, где собака зарыта, оба глянули на меня с нескрываемым восхищением.

– Ну, ты и мудр, сыскной воевода…

– А то как же… – в тон ответил я. – Нам, работникам милиции, иначе и нельзя. Чуть промашку дал – за всех всю вину свалят… Но меня волнует другое. Когда ваши стрельцы изловили Филимона Груздева, вы нам его не выдали, сказали, что будете допрашивать самолично. И что же интересного вы у него узнали?

– Да так… – замялся государь. Чувствовалось, что сыщика из него не получилось. – Он и не сказал-то ничего толком, пьян был без меры. Уж мы его и рассолом, и по щекам, и водою ледяною из ушата – все как об стену горох! Отродясь не видывал, чтоб хоть кто-нибудь так напивался. Окромя смеха гадкого, ничего из него не выжал!

– Выходит, к приходу моего напарника он протрезвел?

– Ни в одном глазу! Стража говорит, что так на плечо парню твоему и взвалили. Сам-то дьяк и на ногах не держался, и лыка не вязал.

– Дозволь и мне слово молвить, царь-батюшка, – тихонько встряла Баба Яга. – А дьяка-то проверяли на предмет личности?

– Не понял… – честно признал Горох.

– Ну, ежели то не дьяк вовсе, а шамахан под его личиной?

– Да как же мы проверим? Перстня-то хризопразового нет, а иных способов мы не ведаем.

– Ох ты ж… – всплеснула руками бабка. – Да нешто мы в докладе не сказывали? Перевоплощенного шамахана завсегда узнать можно, какую бы он личину ни нацепил. Снимаешь с него, прости меня, грешную, штаны и смотришь… Ежели позади маленький хвостик есть – значит, вот он тебе, шамахан! Ну, а ежели нет, то, извиняйте, люди добрые, ошибочка вышла.

– Только-то и делов? – обрадовался царь. – Да я сей же час прикажу стрельцам со всего Лукошкина штаны снять! Парни здоровые да хваткие, к вечеру всех шамаханов повыловим…

– Ни в коем случае, – экстренно вмешался я. – Во-первых, в городе начнется бунт. Если мужики еще такое издевательство стерпят, то как они одобрят посягательство на своих жен? Ведь шамахан запросто может принять и личину женщины. Здесь вспыхнет братоубийственная война. И во-вторых, подобные меры проверки, как правило, не дают стопроцентного результата. Ну, проверили стрельцы сто человек, а шамаханы, видя это, мгновенно приняли личины проверенных, и все пошло по второму кругу…

– Да… тут ты опять прав, – задумчиво согласились мои собеседники. Какое-то время мы помолчали.

– Что ж присоветуешь, сыскной воевода?

Я начал неторопливо излагать свой план действий:

– Продолжать все необходимые мероприятия по обороне города. Со стороны южной дороги к нам движется очень подозрительный караван. У меня есть все основания считать, что это диверсионный отряд шамаханов, замаскированных под зарубежных бизнесменов, в смысле купцов… Их необходимо встретить, разместить так, чтоб были на виду, и не спускать глаз. Отрядить группу стрельцов на поиски сбежавшего дьяка. Если это был шамахан, значит, не найдут никого. Но пока есть хоть один шанс, что дьяк был подлинный, его надо обязательно отыскать. Мы с Ягой забираем Митьку и продолжаем поиски по своим каналам. Есть пара версий, которые следует отработать… Думаю, уже завтра все будет известно до конца. Возможно, придется пойти на неординарные меры, однако убежден, что они себя оправдают.

– Добро, – кивнул царь Горох, – крутись сам как можешь, но знай: до тех пор, пока истинного злодея передо мной не поставишь, буду на тебя гнев изливать! Положено мне так, царь я… Между нами делай все как должно, но при народе мне на глаза не лезь. Время надобно… Не могу же я на такого ослушника да за один день остыть! Но ежели помощь какая нужна – только дай знать!

Мы встали, церемонно пожали руки, Яга поклонилась, и царь Горох собственной персоной распахнул нам двери пинком ноги.

– Вон с глаз моих! И чтоб даже духу вашего здесь не было… – неслось вслед, пока мы спускались вниз по лестнице.

Встречные-поперечные избегали встречаться с нами взглядом, боясь, как бы и им не досталось. Оставив Ягу во дворе, я быстренько сбегал к тюремным подвалам и растолкал задремавшего сторожа:

– Подъем, отец! Спешный приказ от царя-батюшки! А ну давай, выпускай моего сотрудника…

– Что? Где? Кого? – засуетился старый вояка. – Да ить не сплю я, не сплю! Чего ж в ухо орать?

– Дед, не тяни, время не ждет.

– Ба, да это ж ты, сыскной воевода! Помню, помню, государь наш, царь Горох, предупреждал, что ты зайдешь. А чего так долго не был, где тебя черти носили?

– Дедушка, у меня дел полно, как-нибудь потом расскажу. Мне бы…

– Молодой ты еще да горячий! Эх, не сносить тебе головы…

– При чем тут моя голова? Я хочу, чтобы мне освободили…

– Чем без дела-то бегать, лучше б парня своего забрал, – наставительно отметил сторож. – Поет-то он, стервец, хорошо… Душу трогает! А только не след в тяжелую годину по тюрьмам отсиживаться… Взял бы ты его, а?

– Хорошо, – кротко выдохнул я. – Давайте возьму…

– Ну вот и умница! А то ведь не ладно будет, своих-то в тюрьме бросать. Бегаешь, бегаешь как угорелый, вон о друге-то и забыл… Что б, ежели я тебя не остановил? Так бы и сидел он, заброшенный…

– Дед! – взорвался я. – Ты мне кончай тут пропаганду устраивать! Я пришел не за твоими нравоучениями. А ну, живо мне сюда эту орясину с выдающимися вокальными данными!

Старик сторож насупился, обиделся и, шаркая стоптанными сапогами, ушел вниз, в подвал. Спустя добрых минут десять он появился обратно, толкая перед собой связанного по рукам Митьку. Слава богу, у него хватило ума не оказывать сопротивления при аресте, и стражники тоже его не обидели. Обычно у пленников царских тюрем хорошо если костей переломанных нет, а уж синяков на физиономии – от всей стрелецкой души. Что делать, везде свои перегибы…

– Батюшка сыскной воевода… вот те крест!

– В управлении поговорим, – отрезал я, глядя на его безуспешные попытки связанными за спиной руками сотворить крестное знамение.

Митяй кивнул и пошел за мной, как послушная собачонка. На выходе я попросил стрельцов развязать парня. С узлами возиться никто, конечно, не захотел. Попросту рубанули саблей, и вся недолга… От царева терема до нашего дома шли пешком. Мы с Ягой молчали, а Митька, чувствуя недоброе, оправдывался как мог, перемежая горькую правду с несусветным враньем:

– Все как есть исполнял согласно вашим указаниям. Планшеточку на грудь повесил под рубаху и, ровно ладанку нательную, берег! Вот, извольте получить, воевода-батюшка… А за порядком в городе я следил! Как же иначе можно, иначе никак нельзя… Сил не жалел, все ноги себе истоптал, горло сорвал, народ к законопослушанию склоняючи. У нас ведь что за люди? Сами знаете… Работу разъяснительную с населением проводил, детишек в играх определял, чтоб на проезжую часть – ни-ни! Ни одного дорожно-транспортного происшествия за весь день – во как старался. Купцам помогал, где поставить, где объяснить, где товар с гарантией проверить. Воришкам мелким карманным пальцем грозил, а чтоб кулаком кого обидеть, ну в рыло или в глаз, так – ни боже мой! Вежливость проявлял и понимание. Поведение соблюдал милицейского работника достойное. Ни одной жалобы! Все как есть мною по уши довольны, а кое-кто и благодарность просил вынести… Это я не для хвастовства какого, а так, обстановку докладываю, реальную. Чтоб, значит, вы в курсе были… А, Никита Иванович?

– Ну? – буркнул я.

– Ну… что ж молчите-то? Али мне не верите? Ой, да Бога побойтесь, батюшка! Я ж за вас, живота не жалеючи, бьюсь весь день с правонарушителями, не ем, не пью, в тюрьме сижу почем зря. Стыдно не доверять собственным сотрудникам…

– Ты зачем к Матрене в капусту сызнова влез? – между делом поинтересовалась Яга.

– Началось… – философски вздохнул Митька.

Что у нас было, дальше помню весьма смутно, очень хотелось спать. А так как основные операции по обработке новых версий я наметил на вечер, то вздремнуть часок-другой было просто необходимо. Однако та толпа народа, что ожидала нас у ворот управления, напрочь перебила мне весь сон. Количество ревущих баб вдвое больше, чем в тот памятный день, когда мы впервые вызвали на допрос дьяка, боярина и казначея. Спрашивать, зачем они пришли, было бессмысленно. На Митьку смотрели как на врага народа, мне же едва не падали в ноги с мольбой о помиловании. Со всех сторон только и слышалось:

– Аспид проклятый! Пожалей сирот, воевода-батюшка! Змий трехголовый, ты пошто моего мужика в поруб упрятал? Ужо сделай божескую милость, гражданин начальник, ить прям со свадьбы жениха в кутузку упекли… Почем зря старика моего повязали, ирод! Ирод ты и есть! Не дай пропасть вдове горемычной, сыскной воевода, все глазоньки выплакала… Да не пьяный он был, не пьяный! Так, слегка принявши… Верни сына матери, господин участковый, не позволь сгинуть в тюрьме моей кровиночке! Антихрист! Как посмел отца Афиногена вместях с отъявленными уголовниками под замком держать?! Вот уж накажет тебя Господь, аки филистимлян… Навуходоносор несчастный!

Если бы не мы с Ягой, бабы растерзали бы недоумка на лоскутки. Громко пообещав сегодня же со всем разобраться и наказать виновных за перегибы, я пробился к воротам. Баба Яга увела Митяя в дом, от греха подальше. Мне же пришлось идти к порубу, овину, сараю и конюшне, так как заключенные были везде! Вели себя очень вежливо… Я открывал замки и отпирал засовы, все выходили по одному, без толчеи, недоверчиво щурясь на солнышко и заискивающе улыбаясь. Понятно, что ничего уголовно наказуемого никто из них не совершил, но, видимо, каждый чувствовал за собой какие-то мелкие грешки, а за время «заключения» раздул их до умопомрачающих размеров. За что их хватал Митька, уже не важно, главное, что все чувствовали себя в чем-то виноватыми и были готовы понести самое суровое наказание. Воспользовавшись этим, я просто выстроил всех в одну шеренгу, встал на чурбачок и с самым грозным видом рявкнул:

– Ну, мужики!… Смотрите у меня! На первый раз всех прощаю. Но не дай бог кто попадет в кутузку вторично… даже не знаю, что я с вами сделаю!

– Благодарствую, батюшка сыскной воевода! – хором грянули «уголовнички», кланяясь мне в пояс. – Ужо не подведем! Дай бог здоровьичка тебе и твоей милиции!…

Я распахнул ворота. Счастливое воссоединение истосковавшихся сердец вызывало сентиментальную слезу. Я еще подумал, что, пожалуй, и вправду в семейной жизни что-то есть… Даже завидно немного было глядеть, как заботливо бабы разбирают своих мужиков. Кое в чем Горох был прав… вот закончу это дело, обязательно женюсь. В смысле, начну понемножку приглядываться к местным девушкам. Не такие уж они и дуры, наверно. Маркеса, конечно, не знают, Чеховым не увлекались, Рильке не цитируют, но во всем остальном, возможно, и не совсем безнадежны. С другой стороны посмотреть, а чего это я так привередничаю? Откуда у простого лейтенанта милиции, да еще младшего, такие капризы? Здесь жена должна уметь щи варить, полы мыть, рубашки вышивать крестиком, а знать отличие Чайковского от Чуковского ей без надобности. Ну и что с того? Нет, надо все же о будущем подумать… Я давно привык мыслить реальными аспектами бытия. Назад дороги нет. Или я научусь жить в гармонии с этим миром, или должен уйти из него. Уходить некуда, разве только на небеса. Следовательно, придется учиться жить, а значит, обзаводиться женой, детьми, домом и всем, что к этому прилагается. Временное жилье у меня есть, если попрошу, царь обяжет плотников за две недели поставить мне отдельный особняк. Работа тоже есть, переквалификация не потребовалась, платят хорошо и регулярно. Честно заработанной платы вполне хватит на содержание семьи. Уф, еще одной головной болью меньше – решился, и с плеч долой!

– Митька!

– Тута, воевода-батюшка! Чего изволите, Никита Иванович?

– Я все тебе прощаю… – тихо и торжественно начал я. – Задержанные тобой лица на первый раз отделались внушением. Если захочешь кого-то арестовать вторично, предварительно получи у меня разрешение.

– Дык… они ж… сами! Рази ж я кого без причины под замок засуну? Я им, дуракам, и так и эдак – не понимают! Не ценят человеческого обращения… На улице мусорят, при бабах сквернословят, в кабаках пьют без меры, а уровень преступности так вверх и прет!

– Умница! Все хорошо понял. Вот из-за таких, как ты, нас и называют «менты поганые». А теперь бери в руки метлу и приводи в порядок территорию. Заодно заглянешь в поруб к боярину Мышкину, проверишь, как он там. Давай, трудись…

– И все?!

Парень не поверил своим ушам. Он наверняка ожидал самой страшной порки за свою суперактивную деятельность, но в этот день я слишком устал… Яга уже махала мне из окошка, а осчастливленный наказанием напарничек бодро помахивал метлой, распевая во все горло:

– А полюбил Андрияшка Парашку!…

– На-кася, выпей, Никитушка! Да пей, пей, не вороти нос, знаю, что даю.

– Горькое… – поморщился я, ставя берестяной туесок на стол.

Жидкость, всученная бабкой, представляла спиртовой настой неизвестных мне трав. Приятное тепло растеклось по жилам, голова сама собой склонилась на грудь, глаза незаметно закрылись, а тихий, заботливый голос казался звучащим из такого далека…

– Приляг, приляг, касатик. Совсем ты у нас забегался… Вот часок поспишь, да как встанешь, как за дело-то возьмешься – в один миг со всем управишься! А теперича отдохни немного…

Я спал крепко, без снов. Отсыпался за долгую, полную приключений ночь диверсионной деятельности в логовище Кощея Бессмертного на Лысой горе. За дикое напряжение моей психики, едва выдержавшей перевоплощение человеческого тела в серого зайку. За весь несправедливый разнос у царя Гороха и необходимость участвовать в чьих-то политических играх. За нервотрепку, связанную с повальным арестом едва ли не четверти мирного гражданского населения вверенного мне города Лукошкино. За мою глобальную усталость, измотанное тело, взвинченные нервы, сердечные перегрузки…

– А-а-а-а!!!

От такого вопля пробудился бы и мертвый. Баба Яга, стоя у печи, тоже шарахнулась, едва не расколотив горшок с горячими щами, который она тащила ухватом. Орал наш «труженик метлы».

– А-а-а-а! Пойма-а-а-ал! Сюда-а! Пойма-а-ал, Никита Иванови-и-ич! Гляньте-ка, кого я за овином излови-и-ил…

Я окончательно проснулся, встал, подошел к окну и… ахнул! Митька обеими руками держал за шиворот извивающегося дьяка! Филимон Груздев, собственной персоной, верещал что-то невразумительное, сучил ногами и всячески вырывался. Хотя дураку ясно, вырваться из медвежьих лап моего напарника попросту невозможно. Скорее та же Яга профессионально займется балетом, чем Митька выпустит из рук разыскиваемого преступника.

– Тащи его в дом! – приказал я.

– Пусти меня, аспид… – продолжал бултыхаться дьяк. – Не сметь меня хватать, я особа духовного звания! Пусти, кобель здоровенный, сам пойду! С гордо поднятой головой, смиренно, аки мученики христианские…

Хм… судя по трепу – настоящий дьяк. Всамделишный, не поддельный, не какая-нибудь шамаханская иллюзия. Каким же образом он к нам попал? Меж тем задержанного доставили в горницу И усадили на стул. Митяй грозно встал за его спиной, дабы сразу пресечь все возможные попытки к бегству.

– Где был взят бежавший из царской тюрьмы гражданин Груздев?

– За овином, батюшка участковый. Я как порядок во дворе наводил, старался, значит, сил не жалеючи, так и слышу, будто что трещит… Думал, почудилось, перекрестился, а оно со всей мочи как – х-р-р-р! Ну словно кто полотно разодрал… Все, стало быть, ясно – враг нечистый!

– Рясой за щепку зацепился, рванулся и упал… – раздраженно пробурчал дьяк. – Вон дыра теперь какая…

– А вы помолчите пока. Понадобится – я сам спрошу. Продолжай, Дмитрий…

– Так вот и оно ж… Я метлу-то наперевес, иду на звук, захожу за овин, а там – он! Как увидел меня – зарычал, завыл дурным голосом, зубы редкие оскалил да как бросится…

– Что ж ты врешь, ни стыда у тебя, ни совести!

– Гражданин Груздев! – Мне пришлось хлопнуть ладонью по столу и возвысить голос. – Сядьте и прекратите выкрики в сторону работников милиции.

– Да ведь врет он, врет же, врет…

– Тока где ж ему со мной справиться? – скромно выгнул грудь довольный Митька. – Я ж его, долгополого, раз-два – и в стальной захват по вашей системе дзюдо! Вот он, беглый каторжник… У-у-у, а меня из-за него едва под суд не отдали! Шею бы ему намылить, да не могу – милицейская честь не позволяет…

– Ах, так? Вообще ничего не буду говорить!

– Гражданин Груздев, вы задержаны по подозрению в соучастии в краже перстня с хризопразом, сундучка с червонцами, в шантаже боярина Мышкина, неоднократных покушениях на жизнь работников управления по охране правопорядка, вступлении в преступный сговор с шамаханскими террористами, предоставлении им базового места жительства, побеге из тюрьмы и сопротивлении при повторном аресте. Достаточно?

– Легавые вы, легавые и есть… – задумчиво признал дьяк.

– Значит, будете говорить, – понимающе кивнул я. – Митька, дуй к царю, доложи о поимке опасного преступника, да не слишком преувеличивай свои личные заслуги в деле задержания. Передай царю, что через два часа Филимон Груздев поступит в его полное распоряжение.

– Слушаюсь, Никита Иванович! А… только как же я вас одного с энтим отъявленным уголовником оставлю? Не ровен час, бросится да и укусит…

– Ничего, Баба Яга заступится. Выполняй приказание – чтоб через пару минут был обратно!

Парня словно ветром снесло. Бабка жалостливо посмотрела на дьяка:

– Есть-то небось хочешь?

– Муки голода претерпеваю смиренно, ибо сказано в Писании…

– Покормите арестованного, – разрешил я, вставая из-за стола.

Яга быстро сообразила миску щей, краюху хлеба, большой пирог с капустой и кружку кваса на третье.

Дьяк Филимон уписывал за обе щеки, благодарно похрюкивая. Я чувствовал, что моя прежняя версия, о его главенстве в этом деле, дает первую трещину. Этот человек слишком неуверен в себе, труслив, скандален, чтобы составить столь долговременный и тщательно разработанный план. Не все так просто…

– Гражданин Груздев, если вы поели, то напоминаю: за вами придут уже через час. Если вы откажетесь сотрудничать со мной, то царские палачи будут учить вас откровенности на дыбе. Итак?

– Ни в чем ни повинен! – твердо стоял на своем дьяк Филимон.

Ну, и черт бы с ним, я и так знал, что он действительно ни в чем не виноват, но ведь мог бы, гад, и помочь следствию! Пришлось брать его за уши, спасая упрямца как минимум от тюрьмы. Максимум – от разнообразных вариантов публичной казни, практикуемых в Лукошкине с высочайшего монаршего соизволения.

– Спрашиваю еще раз, вы знали о фактах злоупотребления служебным положением боярина Мышкина Афанасия Федоровича, отвечающего за надлежащую охрану казны?

– А то нет! Да ведь это любому дураку с первого взгляда ясно. Я давно хотел батюшке государю на него, вора бессовестного, донос писать. Он ведь каков гусь лапчатый – все себе так и прет… Однако все как-то недосуг, а тут еще ты со своей милицией…

– Значит, признаете, что шантажировали его? Если да, то с какой целью?

– Чего я с ним делал? Чтой-то слово какое богомерзкое…

– Вы требовали от него денег?

– Нет!

– Повторяю вопрос: не получали ли вы денег от гражданина Мышкина Афанасия Федоровича?

– Получал, – неожиданно признался дьяк. – Как же не получать, ежели дают. Он ведь какой человек? Широкой души, доброты, намерений, жалости, щедрости и сострадания… Помогал он мне в дни бедствия, спасая от голода и холода. То денежку ссудит, то две, гривной мог пожаловать, а то и рубль серебряный жертвовал не скупясь – дело-то божеское. Я и брал, отчего не брать, когда дают?

– Странно, а сам Афанасий Федорович имеет на эту «благотворительность» другие взгляды. По-видимому, вам придется устроить очную ставку, но пока еще несколько вопросов. Как в вашем доме прописались шамаханы?

– Не ведаю! Знать ничего о них не знаю, ибо нехристи они волосатые. Избави меня Господи от одного их названия, да чтоб и духу энтих поганых язычников не было на нашей святой земле, чтоб…

– Не увиливайте от ответа!

– Слышь, ты, сыскной воевода, ежели у меня в дому кто и шастал, так я о том не знал. Вот те крест святой – не знал! Я ить тружусь, аки пчелка небесная, – с утренней зарей на работу в думный приказ, весь день в хлопотах, на вечерней заре уж еле ноги волоку. Домой являюсь затемно, перекушу чем Бог послал, помолюсь Николе Угоднику, да в постелю жесткую так не раздеваясь и падаю. А что мне за труды сии адские? Хоть бы слово доброе кто молвил…

– Итак, – подытожил я, – с ваших слов можно предположить, что в ваше отсутствие в вашем доме в вашей личине мог свободно разгуливать ваш двойник из шамаханов.

– Можно, – важно согласился дьяк. Несмотря на постоянную ругань, упреки и угрозы в адрес милицейского управления, ему ужасно льстило, что вот он – в центре внимания, его расспрашивают, его мнением интересуются, он, возможно, даже жертва жестоких политических махинаций… Незаконно репрессированный, так сказать борец за веру. Кое в чем он темнил… Деньги с боярином они наверняка просто делили по договоренности. Предположить, что дьяк и шамахан успешно подменяли друг друга, так ни разу и не столкнувшись, тоже было весьма проблематично.

– А не было ли у вас в последнее время каких-нибудь странных снов, провалов в памяти, необычайных происшествий?

– Жизнь моя в последние годы печальна сверх всякой меры, – тут же поддержал благостную тему умасленный дьяк. – Тружусь на благо Отечества со страшной силой, аки лев рыкающий бросаюсь на дела служебные, ночи и дня не разделяючи… Встанешь, бывало, а не помнишь, чего вчера было. На службу прихожу, так младшие писцы все удивляются: «Чего ж вы, Филимон Митрофанович, о прошлых делах хлопочете, все уже давно решено усильями вашими безмерными!» А я так и не помню, что когда подписывал… Голова кругом вдет, одна мысль движет – полезным быть государю-батюшке.

– Ясно… Продолжайте, пожалуйста, – ободряюще предложил я, быстро переглянувшись с Ягой.

Бабка незаметно подмигнула, похоже, мы одновременно подумали об одном. Шамаханы, обхаживая дьяка в соответствии с украденной мной характеристикой, видимо, что-то ему подмешивали… Какой-то сильнодействующий наркотик, провоцирующий долгий сон и провалы в памяти. Бедняга мог спать весь день, а в это время шамахан в образе думного дьяка Филимона Груздева обделывал свои делишки. Только так разрозненные кусочки мозаики вставали на свои места. Только так шамаханы могли шантажировать боярина, устроить поддельных богомольцев на подворье Мышкиных, рыть подземный ход прямо из дьяковского подвала, ходить вместо него на службу, получая доступ к самым секретным документам, имея, таким образом, возможность осуществления заговора на самом высоком уровне. Цель? Организация мятежа, быстрая атака мобильными отрядами, дезориентация ополчения, военные смуты и беспорядки, а в результате – свободное взятие агонизирующего города. Если все это действительно спланировано в рабочем кабинете Кощея Бессмертного, то мы имеем дело с новым преступным гением. Так разработать сложнейшую операцию, с привлечением кадровых специалистов шпионажа, магией перевоплощения, учетом подмены должностных лиц, предвидением событий… Я начинал проникаться глубоким уважением к противнику. Нет, при первом же случае посажу как миленького! Он делает свое дело, я – свое, просто всегда приятно бороться не с заурядным воришкой, а с опытным представителем уголовного мира. Дьяк все нудел о своей недооцененной роли в жизни всего прогрессивного человечества. Пришлось вернуть его к действительности.

– Напомните мне, пожалуйста, как и за что вас задержали стрельцы.

– Как? Среди бела дня навалились на базаре ярыжки кабацкие и давай руки крутить. Уж я кричал, возмущался, грозил даже – ни в какую! Их ярыжное дело нехитрое, за столом сидеть, речи крамольные слушать да болтунам подливать… Дальше стрельцы указанных в оборот берут. Ну, а меня-то за что сцапали?!

– Записал. Вас задержали ярыжки, а дозорные стрельцы, приняв с рук на руки, отвели в царскую тюрьму?

– Истинно так… А по дороге оскорбляли всячески, в загривок напинали и слова обидные говорили, дескать, я – супостат переодетый! Ну, тут я опять же в крик – неправда, дескать! Не я это был, не меня видели, не мной грех совершен… Не слушали. Так в погреба каменные и запихали. Ну, да лично царь-батюшка с ними еще разберется…

– Царь Горох говорил, что спускался в подвалы, для того чтобы лично учинить допрос, но не смог. Вы были настолько пьяны… Он не сумел добиться от вас ни одного членораздельного предложения!

– Ну… тут такое дело… – замялся дьяк, – я и сам-то ничего не знаю… Ведь тверез был аки стеклышко! Капли хмельного в рот не брал. А как тока надежа государь двери-то распахнул, меня ровно как туманом накрыло… Все вижу, все понимаю, все рассказать хочу – ан нет! Язык не ворочается, руки не служат, ноги не держат, в голове такая бесовская музыка – хоть святых выноси… Вот и ушел спаситель мой несолоно хлебавши.

– Странно… Мы еще вернемся к этому вопросу, а зачем же вы бежали из тюрьмы?

– Я бежал?! Да сразу назавтра заявился парень ваш милицейский, ни слова не говоря – хлоп меня в лоб! Я человек хрупкий, работой измученный, питанием не избалованный, мне много ли надо? Как брякнулся, так ничего и не помню. В себя пришел у вас на дворе, за овином. Вона, посмотри, шишка какая! А Митька твой, христопродавец, тотчас хватает за шиворот да орет, что поймал. Ну, думаю, опять бить будет…

Царские стрельцы заявились через полчаса. Мы передали им задержанного гражданина Груздева, пояснив, что он уже дал необходимые показания как ценный свидетель и нуждается в усиленной охране.

– Ужо сохраним, – пообещал мне старший, – не сомневайся, сыскной воевода, вдругорядь не сбежит. В самое глубокое подземелье засадим, цепями прикуем да стражи бдительной в три раза против прежнего поставим.

– Именно это я и хотел услышать… Да, а не захватите ли заодно боярина Мышкина? Мы все собирались сдать в тюрьму и его, но как-то все руки не доходят.

– С превеликой охотой, участковый, ежели мы вместо одного ослушника двоих притащим, начальство в огорчении не будет. Эй, ребята, берем всех!

– Митька, проводи стрельцов к порубу.

Дальше пошло веселее… Едва увидев дьяка, конвоируемого царской стражей, боярин Афанасий Федорович сдуру решил, что истинный преступник найден, а он, невинная овечка, полностью оправдан. Ошалев, таким образом, от радости, Мышкин бодро бросился вперед и, ухватив под длинную бороденку Филимона Митрофановича, начал трепать ее немилосердно:

– Попался, вражий сын! Да меня из-за тебя, кобеля пестрого, в холодном порубе гноили, обвинениям бесчестным предавали, перед людьми позорили, пытками истязали бесчеловечно! Сей же час перед государем всю правду расскажешь, или я тебе, пескарю сушеному, все волосья-то повыдергиваю!…

Дьяк взвыл дурным голосом. Стрельцы настолько удивились боярской прыти, что даже отступили. Подозреваемый Мышкин вовсю тузил подозреваемого Груздева, а тот, не имея боевого опыта рукопашных схваток, старался плюнуть ему в лицо, прилюдно обзывая боярина боровом и недопеском. Драка была недолгой, но результативной. Митька растаскивал хулиганов, как двух сцепившихся мартовских котов. У долговязого служащего думного приказа был подбит глаз и не хватало полбороды. Дородный начальник охраны оказался весь исплеван, а рукав рубахи висел на одной ниточке, почти оторванный зубами мстительного дьяка. Стрельцы, качая головами, разделились надвое и, связав драчунам руки, повели обоих к царю. Я велел Митяю отложить уборку двора, поздновато уже, вечер на носу.

– Никитушка, ты бы рассказал мне, старой, что удумал. По лицу твоему вижу – на опасное дело в ночь собрался. Уж не погнушайся моим мудрым разумением, поделись бедой, глядишь, и советом помогу…

– Да вот мучает меня один вопрос: если не боярин и не дьяк помогли шамаханам проникнуть в город, то кто? Кто стоит в самом начале этой заварухи?

– Дык известное дело кто, – не сразу уловила бабка. – Кощей же Бессмертный и есть. Он мог в Лукошкино под чужой личиной заглядывать, шпионов своих здесь оставить, заговоры состроить…

– Все так… Но меня не покидает ощущение, что во всей этой грязи прячется кто-то еще. Там, во дворце Кощея, я обнаружил интересные документы: подробнейший план города и исчерпывающие характеристики на трех небезызвестных вам лиц. Один умер (сам или с чьей-то помощью, пока несущественно), двое отправились в тюрьму, а перстень с хризопразом так и не найден.

– Дался тебе этот перстень…

– Он был главной уликой против пребывающих в Лукошкине шамаханов, поэтому его украли в первую очередь. Но если камень действительно как-то проявляет себя в присутствии темных сил, то его мог стащить только обычный человек. Шамахан бы себя выдал. Значит, был некто неизвестный, который вхож в высшие помещения царских палат, имеет доступ лично к государю и готовность за солидную компенсацию предать собственный город.

– Ох и правда твоя, Никитушка… Ты бумаги-то эти, где наши герои описаны, царю не отдал?

– Нет, он и так про них все знает.

– Тогда дай мне почитать, а ты уж продолжай свой рассказ, дюже он интересный…

– Детективный жанр вообще очень популярен, – улыбнулся я, доставая из внутреннего кармана кителя сложенные вчетверо листки. – Ничего нового, но посмотреть стоит. Если исходить из этого текста, то наиболее подходящей кандидатурой был бы покойный казначей Тюря, но о мертвых либо хорошо, либо ничего. Мы предполагали главенствующее участие боярина Мышкина. Факты налицо: наглая кража сундучка, шамаханская молельня с подземным ходом, склад оружия и, как финал, пойман в тоннеле в пьяном виде.

– Так ведь стрельцы навродь его в боковом ответвлении нашли? – азартно ударилась в полемику Баба Яга.

– Ну, свернул с бодуна не за тот поворот, и все… Совершенно спокойно можно убедить любого прокурора, что если бы не ошибка в движении по тоннелю, то гражданин Мышкин успешно выбрался бы за городскую черту, а там только его и видели! Однако показания боярина кажутся мне вполне искренними. Он может быть обвинен как пассивный участник, жертва умелого шантажа и собственной глупости.

– Так чего ж думать-то? Боярин ясно сказал, кто его в эту втянул – дьяк же и есть!

– До его задержания я тоже так думал. Но вы ведь слышали, что он рассказал в результате допроса. Нашего простодушного Филимона посадили на наркотики, используя как дешевую пешку. Уверен, что если мы произведем повторный обыск в его доме, то наверняка обнаружим посуду с остатками галлюциногенных препаратов.

– Тады зачем же они его из тюрьмы-то крали?

– Причины две. С одной стороны, окончательно убедить царя в его полной виновности, ибо люди с чистой совестью не идут на побег. С другой стороны, в наше отсутствие подготовить Митьку, бросив тень на всю милицию, и, зная горячий характер царя, можно надеяться на то, что он просто повесит моего напарника. Но все это на деле означало лишь одно – дьяк им уже не нужен! На него намеревались повесить все грехи, а потому спокойно забросили к нам за овин.

– Никитушка… – всерьез задумалась Яга, – а ить и вправду, кто ж за всем этим стоит? У нас ведь и подозреваемых-то больше нет.

– Есть! – Я ткнул пальцем в отложенные характеристики.

– Господь с тобой, сыскной воевода! – отодвинулась бабка, глядя на меня как на душевнобольного. – Ты чего несешь-то? Он же помер…

– Вот это я и хочу проверить. Давайте-ка сообразим самовар, а ночью мы с Митяем пойдем на дело.

– Куда?

– На старое кладбище…

…Мы вышли в полночь. При Лукошкине имелось два кладбища: старое и новое. Старое считалось престижным. Тюрю должны были хоронить именно там. Кладбище находилось за городской стеной, слева от столбовой дороги, ближе к лесу. Яга, после неудачных попыток меня отговорить, достала полотняный мешочек, положила в него золы, зашептала наговор, предупредила:

– На Митьку особо не надейся. Это он с живыми людьми храбрый, а покойников с косами небось больше смерти боится. Деревня, что и взять, они все поголовно суеверные… Вот, на мешочек заговоренный – как увидишь, что на тебя упырь идет да зубы скалит, так и дай ему оберегом промеж глаз! Сила в нем великая, ни одна нечисть кладбищенская ее не возьмет. Да помни, с первыми петухами домой ворочайтесь. Отдохнешь хоть немного, а там и караван шамаханский встречать надо… Ну да ладно, иди, сыскной воевода. Ох, а не на верную ли смертушку я тебя провожаю, сокол ты наш ясный?…

– Бабуля, мне только слез на дорогу не хватает.

– Не буду, не буду, Никитушка… А ты все ж таки береги себя. Молод ты, горяч, в самое пекло головой лезешь. И кто только придумал работу вашу милицейскую?…

– Это даже мне порой очень хотелось выяснить. Кто же он, тот трезвый умник, что сидит в теплом кабинете и пишет положение о патрульно-постовой службе. Причем именно для тех ребят, что мокнут под дождем, продуваются всеми ветрами, зарабатывая себе радикулит или остеохондроз. Те, кто пишет уставы, не думают о рядовых милиционерах. Эй, Митька, ты лопаты взял?

– Как не взять, взял целых три!

– Три-то зачем, нас же двое?

– Ну, не ровен час, одна сломается или прохожий какой заблудится, к делу припряжем, пусть оказывает посильное содействие органам.

Я только махнул рукой, бесполезно, горбатого могила исправит. Баба Яга понимающе вздохнула:

– Ладно уж, не серчай на него… А ты смотри, охальник, головой отвечаешь за Никиту Ивановича! Старое кладбище, оно ведь ох какое опасное… В старые времена там всех подряд хоронили, крещеных и язычников, злодеев да добрых молодцов, ведьмачек лесных и монашек невинных, пахарей, купцов да воинов. Не все души в мире жить могут, кое-кто так неупокоенный и бродит…

– Бабьи сказки! – нарочито уверенным тоном заявил мой напарник. – Мы с парнями по малолетству цельную ночь на кладбище проводили, храбрость свою девкам показывали – и ничего! Никто нам носы не пооткусывал.

– Тогда вперед. – Я сунул в планшетку царский приказ о самых высоких полномочиях, делаю, в общем, что хочу, и все это правильно. Очень полезная бумага…

Когда мы пришли к городским воротам и уговаривали стражу пустить нас ночью на кладбище, – она очень помогла. Ворота ради нас отпирать, естественно, не стали. Стрельцы вывели нас на стену и спустили вниз веревочную лестницу. Митька лез первым, я вторым, лопаты нам передали следом, на веревочке. В фиалковом небе светила полная луна, сияющими гроздьями горели звезды. Белокаменный город среди столетних лесов казался голубоватой декорацией кукольного театра. Меня вновь охватило чувство нереальности происходящего. Где я? В сказке? Да, в какой-то мере, несомненно, да. Все русские народные сказки получают здесь свое материальное воплощение. Но ведь люди, населяющие Лукошкино, – живые! Это вам не сказочные персонажи, не выдуманные образы, они – настоящие. Ссорятся, мирятся, работают, воюют, ходят в церковь и поют по кабакам, растят детей, строят избы – в общем, живут, как жили их предки, и передают свой опыт потомкам. Может быть, их мир совсем не сказка? Может быть, это я у них выдуманный герой бояновой былины? Как я и они находим пути общения, понимания необходимости друг в друге? Так в молчаливых размышлениях я брел по столбовой дороге, тупо глядя на маячащую впереди Митькину спину. До кладбища оказалось неблизко, мы протопали не меньше километра. Оно занимало широченную поляну в окружении высоких сосен. Ограды, конечно, не было, памятников еще тоже, повсюду виднелись кресты, могильные плиты, а то и просто холмики без всяких опознавательных знаков. Должен признать, что какой-то заупокойной жутью от этого места действительно веяло. Я не слишком суеверный человек, и триллеры с участием оживших мертвецов на меня особого впечатления не производили. Но все-таки именно здесь в душу прокрадывалась непонятная неутоленная тоска… Появись сейчас медленно плывущие среди могил призраки в белых саванах, со свечками в руках – я бы, возможно, испугался, но не удивился… Вот здесь, в это время и в этом месте, все было бы настолько естественно, что не вызвало бы даже изумленного вскидывания бровей. Вот-вот откроется могила и под лунный свет выйдет прекрасная девушка с черной веревкой на шее… Или старый ростовщик, высохший до самого скелета, но еще пытающийся перебирать пальцами несуществующие монеты. Призрак знаменитого купца, потерявшего все деньги на неудачной сделке, разбойника, зарывшего свой клад у заветного дуба, монаха, тайком предававшегося греху чревоугодия, витязя, умершего от ран после дальнего похода… Однако, несмотря на мои кладбищенские фантазии, никто не появился нас пугать.

– Где тут свежие могилы?

– Да вон, направо плита стоит совсем новехонькая, может, там его и положили…

– Мить, а почему у тебя голос такой тонкий стал?

– Как тонкий? Какой такой тонкий? С чего это тонкий вдруг? И не тонкий совсем…

– Ладно, бери лопату и не бойся.

– Да кто боится, кто боится?! Вот, пожалуйста, вам лопата, мне лопата…

– А мне? – раздался тонкий голос за нашими спинами.

Должен признать, что подпрыгнули мы оба. И обернулись тоже оба, с завидной скоростью. Только я в защитную стойку японского каратэ, а мой спутник прямо на колени, истово крестясь и приговаривая:

– Чур меня! Чур меня! Спаси и сохрани, Господи, меня грешного…

Потом мне стало стыдно, волноваться, в общем, было не с чего. Позади нас мирно улыбался седой как лунь дедушка, в простой рубахе, подпоясанной веревочкой, залатанных штанах, на ногах лапти. На призрака не похож, не прозрачный, на мертвеца вроде бы тоже, трупным запахом не тянет, выражение лица самое добродушное.

– Здравия желаем, дедушка.

– Здравствуй и ты, сыскной воевода.

– Ого, – искренне удивился я, – а откуда же вы меня знаете?

– Так ить кто ж тебя, участкового, не знает, – пожал плечами старик. – Ты уж погонами своими милицейскими на все Лукошкино прославлен, а земля, она слухом полнится. По делу пришел али от безделья маешься?

– По делу, дедуль, по делу. Я так понял, вы тут вроде смотрителя… Не подскажете, где тут могила покойного казначея Тюри?

– Отчего не показать, могилка рядом, только недоброе это место. Время за полночь, да и луна на небе полнехонька. Ты ведь сюда не зазря с лопатами заявился, копать небось вздумал? Зря это, зря… Чего ищешь – все одно не найдешь, а коли других разбудишь – беды не миновать!

– Послушайся старого человека, воевода-батюшка! – неожиданно зачастил молчавший до этого Митяй. – Старые люди, они – мудрые. Плохого не посоветуют. Бежим отсюда, пока ноги держат, а? Не ровен час, и вправду какой упырь из-под земли выползет…

– Прекратить панику! – построже рявкнул я, поднимая его за шиворот. – А ну быстро лопату в руки и марш выполнять приказ. У меня есть серьезные основания полагать, что в гробу вместе с покойным похоронен и царский перстень с хризопразом. Более надежного укрытия придумать невозможно. Показывай могилу, дедушка. Будем рыть! Всю ответственность за эксгумацию трупа беру на себя.

Старичок не стал спорить, а быстренько проводил нас к еще одной свежей могиле, над которой возвышался мореный деревянный крест. Никаких поясняющих надписей не оказалось, но я почему-то был уверен, что мы попали правильно.

– Здесь?

– Здесь, – кивнул старичок, – не сомневайся, а только позволь еще раз слово молвить – зазря ты это затеял.

– Очень может быть… – тихо согласился я и, перехватив лопату поудобнее, с размаху вонзил ее в невысокий холмик.

– Господи, спаси! Божья Матерь – не покинь! Иван Воин – заступись! Никола Угодник – не дай пропасть! – продолжал бормотать мой напарник, бледный как полотно, но честно работающий лопатой.

Дедок тоже постоял, постоял, а потом, поплевав на ладошки, вступил в дело третьим, так что уже минут через пятнадцать показалась крашеная крышка гроба. Только благодаря невероятной силе Митьки, удвоенной желанием завершить все побыстрее, мы извлекли гроб из ямы. По земле вроде как пробежала дрожь, потянуло холодом, и где-то далеко страшно закричала ночная птица. Луна приобрела желтоватый оттенок скалящегося черепа. Сосны встревоженно зашумели ветвями, казалось, все вокруг возмутилось нашим неуважением к праху умершего…

– Так что, будем открывать?

– Естественно, ради чего тогда мы его выкапывали? Дедуль, отойди в сторонку, мы крышку подцепим. Навались!

Под двухсторонним напором крышка подалась, и я уложил ее сбоку. Дальнейшие события развивались очень динамично. Как я седым не стал, ума не приложу… Митяй, тот до утра заикался, потом его Яга отварами травными отпоила. Ну, а началось все с того, что труп казначея Тюри лежал в гробу лицом вниз!

– Ничего не понимаю, у вас что, в Лукошкине всех так оригинально хоронят?

– Грех так шутить, Никита Иванович… Крещеный человек в гробу не переворачивается, смирненько лежит. А этот носом вниз, ровно упырь какой…

– Давай его перевернем. Помогай, помогай, не укусит. Надо все как следует проверить.

Вдвоем мы неуклюже уложили труп на спину. Дед-смотритель расположился неподалеку, присев на кочку у сосны.

– Дедушка-а! – снова заволновался Митька. – А вот то, что он в гробу задом кверху перевернулся, так он, случаем, не упырь? Я в деревне слыхал, будто так упыри в могиле, не как люди, лежат. Может быть, нам ему кол осиновый в сердце вбить, пока не поздно? Для этой… как ее… запамятовал… о! Профилактики.

– Нет, сынок, это не упырь. Упырей, что кровью да мясом человеческим питаются, ты и не видел еще. Не боись, ночь, она длинная… – успокоил старичок.

Ничего не скажешь, своеобразное чувство юмора… Мог бы и не издеваться над парнем, у бедняги и без того зуб на зуб не попадал. Я-то сам в районном морге разных трупов насмотрелся, нас туда на практику водили от школы милиции. Нервы в этом плане покрепче… В общем, обыскивать мертвеца пришлось мне, этот двухметровый чистоплюй едва в обморок не падал. Результат нулевой. Вопреки ожиданиям, царского перстня с хризопразом на покойнике не было.

– Еще одна красивая версия лопнула. Жаль… Ну что ж, Митяй, давай крышку, будем закапывать его обратно.

Счастливый помощник мгновенно взялся за дело, мы установили крышку на место, аккуратно вогнали в прежние дыры гвозди и уже были готовы опустить гроб в яму, как в нем явственно что-то зашевелилось…

Ну и, естественно, все пошло по новой. Митька опять бухнулся на колени от великого перепуга, страстно молясь всем известным святым. Старик вновь покачал головой, бормоча что-то насчет «недоброго» дела, времени и места. А мне оставалось лишь подавить свой страх невероятным усилием воли, выпрямить подогнувшиеся колени и вопреки всему вновь взяться за лопату.

– Не… м… над… м… – размахивая руками, пытался протестовать мой напарник, но язык явно отказывался ему повиноваться.

– Надо, Митя, надо. Встань сбоку и держи лопату наготове, если он, в смысле труп, выскочит – бей поперек хребта! Силы у тебя хватит, а с переломанным позвоночником еще никто не бегал. Вставай, не бойся, я с тобой… Готов?

– Щас… в… гот… в воево-о-да-б-а-тюш… – парень начинал заикаться, но дело свое делал.

Эх, предупреждала же Яга, что деревенские все такие суеверные! Лопату в руках держит, как боевой топор, а сам бледный, и губы трясутся… Ничего, справится, в трудную минуту на него все-таки можно положиться. Очень на это надеюсь… Боже! Крышка вторично слетела с гроба. Мы одновременно замахнулись лопатами. Ничего… из гроба никто не встал. Просто тело покойного опять перевернулось вниз лицом. Облокотившись локтем на гроб, я пустился в логические размышления.

– Значит, по неизвестным нам причинам труп не хочет лежать спокойно. Почему?

– Э… э… э… шм… у… и… и… и… – попытался что-то промычать Митька, но я заткнул ему пасть, чтоб не отвлекал своим идиотским заиканием от правильного сопоставления фактов.

– Насколько мне известно, казначей Тюря был христианином, то есть крещеным. Уж насколько хорошим, судить не мне, для этого на небесах иные инстанции. Но всех крещеных хоронят лицом вверх. Отчего же он упорно переворачивается?

– Ш… шм…х… эт… т…

– Не перебивай! Слушай, а ведь я где-то недавно слышал, будто в гробу только нечисть переворачивается. Это не ты говорил? Ну, не важно… Значит, мы можем предположить два варианта: либо Тюря был представителем какой-нибудь нечисти (что весьма спорно), либо…

– Да, ша… а… м… х… н, эн… то, ш… шам… х… н!

– Митька, пожалуйста, помолчи! Решение где-то на поверхности, я его нутром чую. Либо это вовсе не казначей, а шамахан под его личиной. Вот оно! Это и есть дедуктивный метод…

Митяй страдальчески всплеснул руками и покорно кивнул, ожидая новых распоряжений.

– Сними с него штаны, проверим. Яга говорила, что при любом перевоплощении у шамахана не исчезает поросячий хвостик.

Вдвоем мы поднапряглись и стянули-таки тяжелые узорчатые штаны, бесстыже заголив труп. Хвост был налицо! Я утомленно выдохнул и попросил Митяя вновь закрыть гроб. Уф… ну и дельце провернули, врагу не пожелаешь. Однако результат превзошел все ожидания. Значит, казначей Тюря на самом деле жив! Он инсценировал свою смерть, разыграв сложнейшую партию, как по нотам. Он знал, что я буду это расследовать, и сумел изобразить самоубийство, признанное впоследствии убийством с возложением вины за все на совершенно неповинных людей, пешек, которыми он манипулировал. Значит, именно Тюря стакнулся с шамаханами, в полном соответствии с имеющейся на него характеристикой, и принял на себя роль основного резидента. Он попытался после первого же допроса спалить наш терем, он подготовил шамахана для периодической замены дьяка, он избежал продолжения расследования, «отойдя в мир иной», он руководил всеми действиями разветвленной вражеской сети в городе, до сих пор успешно скрываясь от правосудия. Ладно, хитромордый вы наш, завтра поговорим…

– Закапываем обратно!

Мы с Митькой было взялись за лопаты, но в этот момент сидящий у сосны дедок вскочил на ноги и заорал в полный голос:

– Берегись, сыскной воевода!

Обернулся я вовремя. Достаточно вовремя для того, чтобы успеть с размаху вогнать черенок лопаты меж чьих-то оскаленных зубов. Дальше была драка… Грязная уличная драка, без правил, без предубеждения, просто на выживание – кто кого! На нас напали мертвецы, каких успешно показывают в американских фильмах ужасов. Бледные с пустыми горящими глазами, в отрепьях сгнившей ткани и плоти… но совершенно невероятной силы и упорства. Я был атакован сразу тремя, Митька, поскользнувшись, рухнул в тюринскую могилу, а сверху на него тут же сполз гроб с телом липового казначея. Еще четверо ловко вылезали из-под осыпающихся холмиков, протягивая костлявые руки в нашу сторону. Я дрался с отчаянной безысходностью, не считая врагов, не ощущая усталости, не имея возможности даже позвать на помощь. Мертвецы падали, лишь когда лезвие лопаты отрубало им голову, на потерю иных конечностей безжизненные тела не реагировали. Двоих я завалил, третий почти оторвал мне рукав кителя, четвертый схватил за грудки, смрадно дохнув на меня трупным запахом и… с воем свалился наземь, тут же рассыпавшись в пригоршню серого пепла. Остальные на мгновенье замерли. Этого мне хватило, чтобы понять, что, собственно, произошло… Ладанка Бабы Яги! Та самая, которую она собственноручно повесила мне на шею. Маленький полотняный мешочек на кожаном шнурке, наполненный заговоренной золой или чем там не знаю еще, заставил ожившего мертвеца окончательно и бесповоротно обратиться в прах. Я отшвырнул лопату, сорвал через голову ладанку и перехватил ее за шнурок на манер ремня с пряжкой.

– А ну подходи!…

Первый повернувшийся ко мне гад, получив мешочком в лоб, отлетел в сторону уже облачком пепла. Дико заорав, я сам бросился на врага, бешено размахивая новым «оружием». Дальше – больше! Мертвецы сыпанули кто куда, я гонялся за ними между крестов, памятных камней и могильных плит, щедро раздавая удары направо-налево. Полчаса спустя все кладбище было усыпано серым пеплом… Я грохнулся рядом со вскрытой нами могилой в совершенном изнеможении. Едва отдышался, ноги и руки казались свинцовыми, пальцы намертво сжали бабкину ладанку, перед глазами плавали разноцветные круги, поэтому знакомый голос из могилы показался таким далеким…

– Б-б-батю… шка Н-ни-ки-ит-т-т… Ив… но… в…

– Вылезай, – прохрипел я.

– А он-н-ни… уш… л… ли?

– Ага, отправились по домам. Вылезай, тебе говорят…

Из-под гроба показалось бледное, как поганка, лицо моего напарника. Я подал ему руку. Митька на карачках вылез ко мне и с мольбой заглянул в глаза. Я молча кивнул… Все нормально, парень, без обид. Ты тоже меня выручал…

– Геройский ты мужик, участковый! – высунулся из-за ствола сосны знакомый дед. – Я уж думал – разорвут они вас на клочки и по ветру пустят… А ты, вона как, не заробел! В твоей милиции все такие?

– Все, дедушка, все… Спасибо за предупреждение. Я едва обернуться успел. Как вы только согласились на такую работу? Если эти твари разгуливают здесь, как по собственной квартире…

– А мне-то чего бояться? – хитро улыбнулся старичок. – Вы бы, ребятушки, домой шли, вона небушко-то светлеет. Пока до города доберетесь – первые петухи запоют. Да и мне пора. Нам ведь тоже долго среди живых нельзя…

У меня язык присох к гортани. Митька закатил глаза и попытался изобразить аристократический обморок, но не сумел. Деревенщина – что возьмешь?

– Перстня царского здесь не ищи, в городе он, у шамаханов. Теперь все от твоего разумения зависит. На чины не гляди, за правду стой, в нужную минуту не оплошай. Удачи тебе, сыскной воевода…

Дед становился все прозрачнее и прозрачнее, тая на глазах, на прощанье помахал рукой и совсем исчез.

До Лукошкина мы добрались очень быстро. Бегом! Только лопаты забыли на старом кладбище, но вернуться и забрать нас уже не заставила бы никакая сила…

Баба Яга дала Митяю две рюмки настойки, и парень уснул. Я ограничился отваром валерианового корня, спать лягу позже, надо было выговориться. Яга слушала внимательно, не перебивая…

– Да, чего только нет на белом свете… Много разного про старое кладбище говорят, но, чтоб такие страсти там разгуливали, я и слыхом не слыхивала. Видать, ты в рубашке родился…

– Просто повезло. Без вашей ладанки пропал бы. Теперь о главном. В гробу похоронен не сам Тюря, а задушенный шамахан в его подобии.

– Значит, он все-таки жив?!

– Не просто жив, а руководит всей преступной организацией. Он умело верховодит шамаханской группировкой, он планирует операции, подставляет уже не нужных ему лиц. Как тонко он обвинил в собственной «смерти» боярина Мышкина! А отданный нам на расправу дьяк Филимон? Ведь если бы не проверенная практика работы следственного отдела, то оба были бы давно казнены! Царь долго размышлять не любит, а «виновные» представлены таким количеством «неопровержимых» улик, что у самого привередливого судьи не осталось бы никаких сомнений.

– Что же теперь делать-то будем? – задумчиво поинтересовалась бабка.

– Брать его надо. Я думаю, что если Кощей Бессмертный действительно намеревался завладеть Лукошкином, то он приехал сюда под любым видом (купец, посол, крестьянин, богомолец), выявил троих, наиболее отвечающих его плану. Выделил среди них одного, убедил, подкупил, дал в распоряжение террористическую группу шамаханов и, четко поставив цель, добивался захвата города руками казначея Тюри. Если мы сумеем его найти, задержать и обезвредить, заговор провалится. Кощей просто не успеет перестроиться. Орда шамаханов уже в пути, караван передового отряда будет в столице к обеду, остановить операцию невозможно. Теперь мы способны справиться со всеми проявлениями агрессора, но оставлять в тылу такую хитрую лису, как Тюря, было бы непростительной глупостью.

– Все так, Никитушка, а только где ж ты его брать собираешься?

– У него дома.

– Чего? – Баба Яга аж рот открыла от удивления. – Да нешто он такой дурак, чтобы у себя же дома прятаться?

– Наряды стрельцов периодически обходят весь город, в народе о смерти казначея знают, стоило бы ему появиться хоть где-нибудь, поднялся бы такой шум… Шутка ли, покойник воскрес! Шамаханские базы у боярина и дьяка мы накрыли. Тюря должен откуда-то руководить своими людьми. Лучшего места, чем собственный дом, он и придумать не мог. Кто пойдет туда его искать, если совсем недавно его вынесли оттуда ногами вперед? Я убежден, если мы со стрельцами нападем врасплох, то обязательно обнаружим в тереме тайное убежище, где и скрывается злоумышленник.

– Я с тобой пойду, – твердо решила Яга. – Сама стрельцов предупрежу, а ты поспи пока, наберись сил. На опасное дело идем, все силы понадобятся. Вот выпей-ка, уснешь сразу же, а через три часа встанешь бодрый да свежий. Отдохни, Никитушка, послушай меня… А я пока тебе китель твой пострадавший залатаю. Не след участковому милиционеру с оторванным рукавом задержание производить…

Я не стал спорить и через несколько минут спал сном праведника. Время летело незаметно… Проснулся я сам, как по будильнику. Зашитый китель лежал рядом на лавке, бабка так умело справилась с неразрешимой для меня задачей, что даже швов не было видно. Сама чинила или наколдовала чего, не берусь судить. Я выглянул в сени. Митяй спал, свернувшись калачиком, его лицо было по-детски наивным и простодушным, он улыбался во сне. Не хочу его будить. На арест Тюри мы с Ягой отправимся сами. За дверью послышались голоса, я вздохнул и вышел на крыльцо. Баба Яга принимала под свое командование полусотню стрельцов. Все правильно, больше нам и не надо. Пришлось вернуться за кителем, пора…

– Здравия желаем, сыскной воевода! – поклонился старший стрелец. – По приказу государеву мы в подчинении твоем полном. Что делать велишь?

– Выдвигаемся строем к дому покойного казначея Тюри. Все прочие указания – по прибытии на место…

Отряд безоговорочно развернулся и потопал вдоль по улице. Мы с Ягой пристроились чуть сбоку, бабка, на что уж старая и хромая, а не отставала ни на шаг. Шли молча. Я понимал, что, возможно, веду людей на смерть… Если Тюря действительно скрывается у себя в тереме, то выкурить его оттуда будет не проще, чем выволочь медведя из берлоги. Ему есть что терять, он себе на шею столько статей понавесил, что еще и «сопротивление при аресте» уже ничего не изменит. Вышка ему и без того обеспечена. Я не кровожаден по натуре, даже совсем наоборот, но то, что сделал этот человек, наполнило меня такой яростью… Он – вор! Ладно, воровал бы понемногу, набивал бы свой карман, заботился о семье – это еще как-то можно понять. Но возглавить заговор с целью уничтожения целого города?! Я читал, я знаю, что делали дикие кочевые племена с мирным населением… Сколько крови, боли, слез намеревался продать этот алчный мерзавец беззаконным шамаханам – убивающим, насилующим, грабящим, поедающим человеческое мясо – тварям! Если суд приговорит его к расстрелу, я тоже попрошу себе ружье.

На воротах тюринского терема нас встретил большущий замок. Лично меня такой удар просто сразил, но более опытные стрельцы барабанили в ворота до тех пор, пока во двор не вышел заспанный конюх, тот самый, что обнаружил тело «хозяина» висящим в петле. Старик яростно чесался, словно весь был покусан клопами или месяц не ходил в баню.

– Чего надо-то? Нету никого…

– Милиция, – пояснил я, отодвигая стрельцов в сторону. – Мне необходимо поговорить с женой вашего хозяина.

– Так ведь нет их, – удивился конюх, – еще вчерась поутру съехали. Хозяйка детишек собрала, дворню всякую, девок, бабок, нянек да холопов. Все добро в узлы навязала, четыре воза загрузили, ну и двинули на север, в деревеньку родительскую.

– С чего бы это так внезапно?

– Да вот и я о том же подумывал… – охотно пустился излагать свою точку зрения заскучавший работник лошадиного хозяйства. – Однако вдовица наша в голос кричит, что, дескать, без мужа ей жизнь в столице не мила. Мы-то меж собой поначалу думали, успокоится хозяюшка, в себя придет, чего ради с насиженного места в глухомань деревенскую рваться? Опять же дом-то какой, а? Рази ж этакое богатство по доброй воле оставишь? Ан она свое гнет! Будто бы ей сам муж-покойник по ночам является… Весь в белом, лицо такое смиренное, и мысли разные мудрые ей вещает. Что, дескать, обязательно надобно со всем скарбом к родителям ейным, подале отсюда ехать. Токмо когда она с ребятишками себе в деревне-то дом купит да за упокой его три ночи в тамошней церкви отстоит, тогда душа казначейская покой на небесах обрести сможет! Вон оно как… Мы-то поначалу думали – бабские бредни, но, однако ж, девки дворовые тоже этот призрак видели. Поутру от испуга не поседели едва…

– Калиточку отворите, пожалуйста, – вежливо попросил я.

– Ох, совсем из головы вон, – бросился извиняться конюх. – Ты уж прости, сыскной воевода, заговорился я. Вот, проходи, пожалуйста. Так о чем это мы? А, ну вот, значит, я себе и думаю… – Взять его! Связать, кляп в рот, и пусть отдохнет в тенечке. Всем прочим – оцепить здание.

– Все исполнено, как велено, – доложил старший.

Я вместе с Ягой обошел весь дом, со всех сторон окруженный стрельцами. Все в порядке, стоят плотно, мышь не проскочит.

– Ну что, Никитушка, в дом-то пойдем? Пора ить брать его, супостата.

– Ничего не выйдет, – попытался объяснить я, причем больше самому себе. – После рассказа конюха наши первоначальные планы немного меняются. Уверен, что при обычном осмотре мы его не найдем. Уж если даже домашние, знающие этот дом как свои пять пальцев, не додумались, что призраку тоже надо где-то жить… Стрельцы – надежные ребята, но в деле розыска опыта у них – кот наплакал. Надо ждать, пока он сам вылезет…

– Да с чего ж ему лезть-то? У него, поди, в комнатке тайной и еды, и питья, и припасу всякого загодя заготовлено. Может, ему терем поджечь?

– Стыдитесь, бабушка!

– Чего мне стыдиться-то? – возмущенно уперла руки в бока Баба Яга. – Как он нам шамахана подослал мой терем поджечь – так пожалуйста? Ему, значит, – можно, а мне – нельзя?! Где справедливость?

– Но мы – работники милиции…

– Нет, ты мне скажи, где справедливость?

– Батюшка сыскной воевода! – вовремя прервал наш диспут подбежавший стрелец из царевой гвардии. – Государь за вами послал… Спешное дело! Караван с южной дороги показался. Царь просит не мешкая прибыть.

– Так скоро? – поразился я. – Чтоб ему пусто было, этому каравану!

Еще одна накладка… По моим планам, ему следовало прибыть после обеда, ближе к вечеру, чтоб мы успели разобраться с Тюрей. Теперь все придется менять, импровизируя на ходу.

– Бабушка Яга, поручаю вам арест преступника. Берите под свое командование весь отряд и постарайтесь в точности выполнять мои указания. Тюря наверняка знает время прибытия шамаханского каравана. Обязан знать! Он должен их встретить, уточнить детали операции у главных «купцов», передать последние данные по обороне города и скоординировать совместные действия. Он попытается выйти. Задерживайте всех, кто появится, арестовывайте хоть мертвеца, хоть призрака, хоть скелет говорящий. Тюря не должен уйти!

– Все сделаю, Никитушка, – серьезно ответила Яга. – Ты беги, за меня не беспокойся. Мы тут с молодцами в грязь лицом не ударим. Ежели надо, все на месте поляжем, а предателя не упустим.

Ближние стрельцы серьезно кивнули. Судя по суровым рожам, будут палить во все, что движется. Я развернулся и в сопровождении царского слуги поспешил на базарную площадь к купеческим подворьям. Караван должен будет пройти туда расположиться на ночь. Насколько я понимаю психологию захватчиков и террористов – они не рискнут напасть при дневном свете. В караване при всем желании не больше двух-трех сотен человек – горожане потопчут их даже без вмешательства стрельцов. Народ в Лукошкине решительный, всякого насмотрелся, внезапной атакой их не напугаешь, голыми руками не возьмешь. Шамаханы это знают и будут очень осторожны…

Царь Горох в боевом облачении ждал меня на одном из подворий. Мы поднялись на второй этаж, откуда было удобнее руководить операцией. Постоялые дворы для иноземных купцов строились стена к стене, образуя огромную подкову, выход из которой закупоривался тяжелыми воротами. В случае смут, мятежей или иных беспорядков купцы просто «замыкались» в своем кругу и могли держать оборону хоть целый год. Времена были такие, каждый обязан был сам о себе позаботиться.

– Здесь пришлые останавливаются, – пояснял мне государь. – Те, кто давно с нами торгует, уже свои собственные подворья по Лукошкину расставили. А персов, что позавчера сюда приехали, мы с утречка взашей выселили, пущай денек на базаре в палатках помаются. Потом извинюсь, подарков отсыплю, льгот торговых добавлю за беспокойство.

– Значит, сейчас подворье пустое?

– Ха… если бы. В каждом доме по сотне стрельцов сидит. Фитили зажженные, сабли заточенные, бердыши к бою налаженные. Как только во двор войдут, мы разом ворота на замок да как вдарим!

– Слишком много смертей… – поморщился я.

– Да ты в своем ли уме, участковый? – мгновенно нахмурился Горох. – Ты о ком жалеешь, за кого заступаешься? Да ты знаешь, какие они разоры творят? После шамаханских набегов земля по локоть кровью пропитана! Люди загубленные, ровно цветы смятые, на пепелище валяются… Да я всю дружину костьми положу, но шамаханам спуску не дам!

– Об этом и речь… После того как мы замкнем кольцо, они поймут, что попали в безвыходное положение. Возможно, их удастся склонить к переговорам.

– Не ведаешь ты, о чем просишь… Еще раз повторяю тебе, неслуху, это ж – шамаханы! Их бить надо, а не разговоры разговаривать. Вот как ударим врасплох, как пальнем из всех пищалей сразу да в сабельном бою покажем ворогу, кто чего стоит…

– В караване верблюды и лошади, – упрямо продолжал втолковывать я. – Пули могут перебить беззащитных животных, а шамаханы, поняв, что попали в засаду, будут биться как бешеные. Я хочу сохранить наших ребят. На подходе основные силы Орды, нам понадобятся все войска.

– С чего ты взял? Какая, к лешему, Орда? Мне не докладывали…

– Значит, в самое ближайшее время доложат. Я уверен, задача так называемого каравана состоит в том, чтобы сегодняшней ночью овладеть складами, пороховыми погребами, всеми жизненно важными объектами и удерживать их вплоть до подхода главной армии. Сколько времени надо конному войску, чтоб скакать от границы до города?

– День да ночь, – неуверенно буркнул государь.

– Значит, завтра они будут у наших стен. Мы не имеем права терять людей. Каждый человек на счету.

– Ладно, Никита Иванович, будет меня запугивать. Что ты предлагаешь?

– Надежа государь, вести спешные! – прервали нас. – Не вели казнить, вели слово молвить. Караван в город входит, пущать?

– А то нет? Пусть войдут, а как во дворе разместятся, так и ворота на запор!

– Еще грозная весть, царь-батюшка. У границы западной Орда Шамаханская показалась. Все конные, без обозов, скачут быстро, кабы не к завтрему у нас были…

– Слушай… – обернулся ко мне Горох. – Я вот одного не пойму, как ты смеешь со мной спорить?

– Но ведь я оказался прав…

– И об этом отдельно поговорим… Как ты осмеливаешься быть прав?! Ведь я – царь!

Согласно полученным указаниям, пограничные отряды не ввязывались в бой, а разошлись по флангам, беспрепятственно пропуская врага. Шамаханская Орда широким потоком хлынула в открытые «ворота», бодрым маршем спеша к столице. Гонец принес эти сведения с заставы царю, так что пока мы опережали врага на один ход, точно зная, как он поступит. В то же время шамаханский караван, примитивно загримированный под болгарских торговцев, вступил на купеческое подворье. Люди и животные заполнили широкое пространство пустынного двора; окружающие его дома, склады, террасы встретили гостей гробовым молчанием. Когда последний верблюд вошел внутрь, ворота захлопнулись. Царь Горох начал медленно поднимать руку, я понял, что сейчас произойдет. Мне не пришло в голову ничего более умного, как быстро выйти во двор, прогулочным шагом направляясь к пятерым наиболее важным «купцам»:

– Здравия желаю. Младший лейтенант милиции Ивашов. Ваши документы попрошу…

– А… охранные грамоты? – догадался один и полез за пазуху. – Вот они: разрешение на торговлю, вот уплата пошлинная, вот список товаров, все честь по чести…

– Оружие, деньги, наркотики?

– Все есть, все привезли, не извольте сомневаться! – радостно включился в разговор другой.

Да… «купцов» они подобрали отменных – торгаши, каких свет не видывал! Ребятушки, кого вы хотите обмануть…

– Почему так много охраны?

– Где много? Кого много? Да тут их раз-два и обчелся! – уже в четыре голоса хором загомонили «купцы». – Дороги опасные, разбойники кругом, лихих людей мало ли?… Да и вообще, охраны немного, просто шустрые, двигаются быстро, вот и двоятся перед глазами!

– Еще скажите – троятся… – фыркнул я. – Попрошу всех немедленно сдать оружие.

– Это еще зачем? – переглянулись «купцы». Краем глаза мне было видно, как напряглись остальные, мгновенно хватаясь руками за рукоятки сабель и кинжалов.

– Повальное разоружение всех приезжих. Отдельный указ царя. Оружие вернут к вашему отъезду, после удачной, надеюсь, торговли.

– Но… так не принято… – в вежливых голосах гостей зазвучали угрожающие нотки. – Любой человек вправе носить с собой средства самозащиты.

– Зачем? В Лукошкине вы в полной безопасности.

– Мы требуем назвать истинную причину!

– Хорошо, – согласился я. – Буду очень признателен, если вы сумеете выслушать меня достойно, без выкриков и эксцессов. Служба в милиции обязывает чутко относиться к каждому человеку в отдельности. Поверьте, я не желаю вам зла. Но порой предотвратить преступление гораздо выгоднее, чем дать ему свершиться и уж потом наказывать виновных. Мне бы хотелось прийти с вами к разумному соглашению.

– Оружие мы не отдадим, – взвизгнул один, самый молодой.

– Торговое подворье битком набито стрельцами. – Я снял фуражку и повертел ее в руках. – Если вы не подчинитесь приказу, начнется пальба. Половина ваших людей ляжет после первого же залпа. Перестроиться для обороны вы не успеете. Лошади и верблюды, испугавшись выстрелов, начнут сумасшедшую беготню и потопчут остальных. Не приведи Господь, в ваших мешках окажется порох… От одной шальной пули взлетит весь караван. Я никого не хочу запугивать. Я лишь надеюсь, что вы подумаете…

– Но… ведь ты, младший лейтенант, можешь и не дожить до первого выстрела, – угрюмо заключил другой, поглаживая клинок.

– Очень может быть… – грустно согласился я. – Как только моя фуражка коснется земли, стрельцы откроют огонь. Через минуту здесь будет кровавый ад! Вы убьете меня сразу или попросите пару минут на голосование?

Пятеро командиров отошли в сторону посовещаться. Словно в подтверждение моим словам, из каждой щели торгового подворья высунулись граненые стволы стрелецких пищалей. Враг понял, что проиграл. Старший из купцов вернулся ко мне:

– С кем мы можем обсудить условия сдачи?

Я повернулся к тем окнам, за которыми прятался царь, и помахал рукой. Через минуту появились двое опытных бояр. Они быстро взяли переговоры в свои руки. Я вытер платочком выступивший пот… Можно было возвращаться. Где-то не очень далеко послышалась пальба. Боже мой, неужели у казначейского терема? Быстро пройдя стрелецкие заслоны, я рванулся к Бабе Яге. Прохожие так уважительно уступали дорогу, словно я бежал с включенной милицейской сиреной. На базарной площади, среди толкотни, скорость упала, но и тут вслед неслось:

– Смотри, смотри, дочка, вон участковый несется! Как шибко бежит, а?… Небось ловит кого…

– Ату его, сыскной воевода, поддай!

– Ох и не повезет кому-то, когда поймает… Вон у милиции рожа какая красная…

С базара я действительно вырвался здорово взмокший. Нашему народу палец в рот не клади, при первом же случае так обласкают, от всей души, со всей заботой – хоть глаз не подымай…

Над тюринским двором медленно рассеивалось облачко порохового дыма, у ворот толкался народ, бурно обсуждающий происходящее за забором. Меня пропустили безропотно, хотя некоторые навязчиво ломились следом, слезно упрашивая меня разрешить им «пособить правоохранительному органу»… Когда они успели слов-то таких нахвататься – ума не приложу. Протиснувшись в калиточку, я бегло осмотрел поле боя. На поросшем травкой дворе валялось четыре трупа, все еще сжимающих в руках зубастые шамаханские ятаганы. Один стрелец сидел у забора, ему перевязывали руку, других пострадавших вроде не было.

– Тюря в доме, – подковыляла ко мне Яга. – Я сама его морду постную в окошке-то углядела.

– А это кто?

– Шамаханы все, я уже проверила. Без личин, как есть в своем же обличье из дверей выскочили. Стрельцы-то залпом пальнули, да один вон успел ножик бросить, зацепил плечо пареньку. Я пошептала, остановила кровь. Нож вроде не отравлен, до свадьбы заживет. Что теперь-то делать?

– А вот теперь… Эй, молодцы! А ну, сабли наголо! Тюрю взять живым, всех прочих – кроши в капусту. За мной!

У царских стрельцов был боевой опыт, да и злость взяла за раненого товарища. Они действовали ловко и слаженно, строго распределив обязанности. Двое дюжих бородачей с разбегу ударились в дубовую дверь плечом, попросту сорвав ее с петель и выломав засов с гвоздями. Они отработанно рухнули на пол, а в дверной проем залпом выстрелил десяток снайперов. Пока не рассеялся дым, четверо закаленных рубак нырнули внутрь. Зазвенели клинки. Меня деликатно попросили не путаться под ногами. Стрельцы, выхватив сабли, по двое скрывались в большом казначейском тереме, там шла ожесточенная рукопашная.

– Погоди, участковый… – вцепилась в мой рукав Баба Яга, когда я вторично намылился в бой. – Там и без тебя управятся. Вот лучше скажи, ты сам рази не оставил бы себе лишний выход на случай беды?

– Понял, – сразу догадался я.

Конюшня! Там был обнаружен «самоубийца», туда легко прорыть ход из дома, оттуда можно прыгнуть в седло и верхом вырваться со двора. Как глупо, что после нахождения шамаханских тайных баз у боярина и дьяка я не додумался проверить подсобные помещения казначея. Надо все доводить до конца… Учили же! До конюшни я добежал первым, на свою голову… Двери мгновенно захлопнулись за моей спиной. Сзади, поигрывая ножом, стоял плечистый шамахан. В углу под ворохом сена чернел открытый люк, из него вылез еще один басурман, а следом показался и незабвенный казначей Тюря.

– Докопался-таки, ищейка участковая… Ну, вот он я. Арестовывать будешь или как?

– Арестовать всегда успеется, вам отсюда все равно не уйти. Сейчас стрельцы добьют ваших сообщников в тереме и подойдут сюда. Самое разумное будет сдаться. Суд зачтет в вашу пользу добровольную явку с повинной…

– Ох и добр же ты, сыскной воевода… – с угрожающей лаской в голосе протянул казначей. – Одного я не пойму, как же ты на меня-то вышел? Ведь все вроде бы как по маслу шло. Ни с того ни с сего стрельцы во двор бегут, терем окружают. Четырех шамаханов пустил, думал, возьмете – уберетесь, так нет. В дом ломиться стали. Я со старшими через лаз ухожу, а ты уж тут как тут, в конюшне дожидаешься… Может, скажешь перед смертью, где ж я ошибочку допустил?

– Пожадничали вы, гражданин Тюря. Если б не прельстились Кощеевым золотом, то, возможно, по сию пору жили тихо и мирно, неспешно приворовывая из казны монетку за монеткой. Рано или поздно я бы, конечно, вас взял, но… Воровство – это не государственная измена.

– Замолчи! – взревел мнимый покойный, хватаясь за длинный нож. – Пусть моей голове на колу торчать, да только ты, собака легавая, этого не увидишь!

Шамахан, стоящий за моей спиной у двери, вдруг охнул и мешком повалился наземь. Тюря изменился в лице. Я тоже не сразу понял, что произошло… В тяжелой двери дымились две сквозных дыры, словно кто-то прожег их на уровне глаз.

– Будь ты проклята, старая ведьма! – заскулил Тюря, первым догадавшись, что это было.

Почти в ту же минуту из подземного хода показался усатый стрелец, его сабля была испачкана кровью.

– Не робей, воевода, щас пособим…

Шамахан пошел на него, завывая по-волчьи. Зазвенела сталь, оба противника оказались искушенными фехтовальщиками. Я сдвинул брови и шагнул вперед:

– Гражданин Тюря, вы арестованы, немедленно сдайте оружие и…

Казначей, нагнув голову, как баран бросился вперед, держа шамаханский нож обеими руками. Я принял его в болевой захват, но толчок был так силен, что мы, сцепившись, покатились по разбросанной соломе. Тюря тяжело сопел и старался ткнуть меня ножом, а я упорно выкручивал ему руку. На деле он оказался не столь рыхлым, как казался внешне. От отчаяния в нем появилась сила. У меня тоже не было ни малейшего желания сесть на «бандитское перо», и в конце концов мне удалось его скинуть.

Шамахан, скрючившись, сучил ногами в углу, видимо, у него был распорот живот. Усатый стрелец, выронив саблю, зажимал кровоточащую рану в боку.

Дверь упала внутрь конюшни, словно сорванная взрывом. Мы с Тюрей обернулись… На пороге стояла Баба Яга, страшная, как ночной кошмар! Ее глаза горели красным огнем, и мне сразу стало ясно, что именно прожгло такие дыры в двери. Бабка только глянула на перепуганного Тюрю, как он упал на колени и начал необъяснимым образом съеживаться. Вот оно, настоящее колдовство… Я потихоньку начал к нему привыкать, хотя, конечно, совершенно привыкнуть к этому невозможно. Меньше чем за минуту бывший казначей оказался превращен в крупный мухомор с красной шапкой в белых шариках. Огни в глазах Яги слегка померкли, она резво подошла к одинокому грибу, подняв над ним ногу в новеньком лапте…

– Нет!

Я сгреб старушку в охапку, пытаясь оттащить ее в сторону. Бабка вырывалась как бесноватая. Откуда только силы взялись?

– Пусти! Пусти, Никитка, не доводи до греха… Дай мне самой эту дрянь растоптать!

– Нельзя! Это самосуд… Мы не можем так просто уничтожить главного организатора всех этих преступлений.

– Он мне терем хотел поджечь, к тебе дважды убивцев подсылал, шамаханов в столицу напустил, заговор против царя строил… Ежели я сейчас его, гада, с землей не перемешаю, так сама от злобы задохнусь!

– Я все понимаю… Но нельзя! Когда милиция начинает сама изображать из себя правосудие, решать, кого карать, кого миловать, начинается беспредел! Я видел это в своем мире. Мы должны передать его в суд.

– Пусти, что ты за человек такой вредный? Вот ведь выгоню тебя со всем твоим отделением, куда пойдешь?

– Никуда, – улыбнулся я. – Кому же я такой еще нужен?

– И то верно… – вздохнула Яга, поправляя сбившийся платочек. – Сунь в карман поганку эту злодейскую. Пора ему пред ясные царские очи предстать.

Мы направили царю доклад сразу же, но аудиенцию у Гороха нам почему-то назначили лишь наутро. В принципе он по такому важному делу мог бы принять и не откладывая. Тем более что завтра ожидался подход Шамаханской Орды и времени на нормальный процесс было немного. Но один из бояр любезно пояснил, что государь повелел поутру всем явиться в тронный зал для показательного суда над изменниками Отечества. Я так понял, что боярин и дьяк пойдут как соучастники. Горох скор на расправу, надо бы как-то смягчить его горячий нрав, Ягу попросить, что ли…

В тереме казначея оказалось шестеро шамаханов, еще двое, как я рассказывал, нашли свою смерть в конюшне. Погиб один стрелец, двое были серьезно ранены. Парень с порезанным плечом отделался малой кровью. Вернувшись домой, я аккуратно положил мухомор на полку. Бабка обещалась поутру вновь вернуть ему человеческий облик. До этих пор пусть пребудет в грибообразном состоянии, и нам спокойнее, и ему безопаснее. Баба Яга накрыла роскошный ужин. В этот раз она сама пригласила Митьку за стол. Он страшно обрадовался, засмущался, сбегал куда-то, явившись через пару минут в мятой, но чистой праздничной рубахе. Парень даже руки лишний раз вымыл, чтобы сделать мне приятное. Яга пошарила на полке, достала глиняную бутылочку и налила всем по маленькой.

– Ну что, герои, выпьем…

– За первое дело первого милицейского отделения города Лукошкино, успешно завершенное нашей оперативно-следственной группой! – предложил я, присутствующие кивнули и чокнулись.

Напиток напоминал густой ликер на основе малины, разных трав и еще чего-то необычайно душистого. Ну, крепость тоже была приличная…

– А что, батюшка Никита Иванович, стало быть, завтра суд?

– Да, Митя, завтра суд. Мы должны представить царю преступников, ограбивших его казну.

– Но ить… Дьяк-то не особо виноват. Да и боярин, ежели разобраться, больше по дурости своей в такое дело влез. Государь их наказать, конечно, должен, а только есть и повиноватее…

– Не всякую вину на плаху кладут, – подтвердила Яга, а я пожал плечами:

– По нашим законам только казначей мог бы схлопотать высшую меру, да и то вряд ли. Скорее всего, дали бы лет пятнадцать в колонии строгого режима. Дьяк наверняка отделался бы строгим внушением и парой лет условно. Степень вины Мышкина несколько выше, но едва ли тянет на пятилетнее заключение. Вышел бы досрочно за примерное поведение.

– Хм… Государь обычно не столь милостив к ослушникам. Уж поверь, Никитушка, не одна буйная голова завтра с плеч покатится…

– А куда денут караван пленных шамаханов? – попытался я поменять тему, рассуждения о завтрашнем суде наводили меня на грустные мысли.

– Знамое дело, на каторгу пойдут, – ответила Яга. – Болота сушить, пни корчевать, огневища жечь, землю под пахоту готовить, да мало ли… Знатных начальников на выкуп обменяют, от них все равно в работе толку нет. Горох, он ведь только в бою гневлив, а с пленными, опосля боя, отходчив.

– Ну хорошо, хоть массовые расстрелы у вас не практикуются. Как вы полагаете, завтра будет война?

– С Ордой, что ли? Не-е… Шамаханцы, они лишь наскоком храбры. Налетят к городу с шумом, лязгом, воем, начнут крики кричать, стрелы горящие метать, а толку? Ворота у нас надежные, из мореного дуба сбитые, железными полосами окованные. Стены толстые, высокие, так что басурмане побузят часок-другой, да в степь свою обратно и повернут. А уж лошадей будут гнать – куда быстрей, чем сюда мчались!

– Я тоже думаю, что нет. Орда должна дождаться сигнала диверсионного отряда и под его прикрытием войти в город подземными ходами. А ничего этого не будет. Столица готова к обороне, ходы засыпаны, террористы задержаны, заговорщики с утра предстанут перед судом. Горох говорил, что пограничные отряды пропустят врага и ударят ему в спину, а царская гвардия сделает вылазку из ворот. Общими усилиями они погонят Орду с таким треском!…

– А все благодаря нам! – с тихой гордостью в голосе заключил Митька. – Если бы не милиция, быть Лукошкину под шамаханцами. Царь бы нам награду какую ни есть выдать должен. Батюшке участковому, к примеру, коня белого пожаловать. Бабушке Яге – корову дойную али курей заморских, а можно и павлина с перьями, я у них во дворе такого видел. Красивы-ы-ый! Вот ежели б с нашими хохлатками его да скрестить…

– Сам-то ты чего от царя хочешь? – улыбнулся я.

– Мне-то? Ничего мне не надо… Не за чины да награды старался, кровь свою проливал, жизни не жалел, смерти не боялся…

– Не вертись, балабол! А ить и вправду, скажи-ка нам с воеводой, чего б тебе хотелось?

– За-ради Отечества, при мысли о сиротах да старцах беззащитных, греховными почитаю и помыслы о наградах…

– Митька!

– Медаль хочу… – стыдливо вздохнул он, опуская глаза долу. – На шею повесить да в деревню к мамане, хоть на денек. Один я у нее, кровинушка… Пусть бы порадовалась, а то все бабы соседские непутевым дразнили. Заявился бы с медалью – все б так и ахнули! Вот вам и Митька непутевый! Мне самому не надо, мамани ради…

– Никитушка, – неожиданно дрогнувшим голосом зашептала Яга, – ты уж там попроси… Скажи, ежели царь ему энту медаль не даст, я сама ее сделаю да парнишке нашему на грудь-то и повешу. Нет такого закону, чтоб матерям огорчения доставлять! Пущай у них в деревне хоть один герой с медалью объявится. Уж ты похлопочи, посодействуй… Ну их, энтих павлинов, только медаль пущай даст.

Я молча кивнул. Какие они у меня славные… Что бы я без них делал?

– Ну что, еще по маленькой во славу российской милиции и… спать.

Когда бабка успевала стирать и гладить мою форму – неразрешимая загадка! Каждый вечер ложась спать, я складывал ее на скамью, каждое утро, просыпаясь, находил ее там же чистую и отутюженную. Наверно, все дело опять же в колдовстве. Видел я их утюги. Такие тяжелые, громадные, неуклюжие… На ногу раз уронишь – калека на всю жизнь. Хрупкой старушке в преклонном возрасте с таким вовек не справиться, значит, колдовство. Спустившись вниз, я застал Ягу, хлопотавшую у печки, не знаю, что уж там кипело в горшочках, но аромат был изумительный!

– Никитушка, давай скоренько за стол, надоть у царя пораньше быть. Пора нашу службу до самого конца справить. Ужо как суд решит, тогда и мы отдохнем. Я на все отделение такой пир закачу…

– Угу… а все отделение – мы трое. Ладно уж, после вынесения приговора преступникам посидим в узком кругу, как свои люди. Митька-то готов?

– Как всегда. Я ж говорю, он деревенский, до петухов вставать с детства приученный. Ну, вот и кашка по-лукошински с грибами да брусникой поспела. Бери ложку-то…

Завтракали быстро. От чая я отказался, сказывалось нервное перенапряжение последних дней. Потом выпью… все потом. Баба Яга аккуратно взяла с полочки мухомор, завернула его в платочек и положила в корзинку. Митяй дожидался нас во дворе, он был необычайно серьезен и собран. К царскому терему шли молча. Что-то недоговоренное давило на всех нас. Какое-то смутное, непонятное беспокойство тревожило изнутри, бередило, как заноза, перекатывалось холодным комком в животе и не давало дышать спокойно… Уже у самых ворот бабка обернулась и осторожно потянула меня за рукав:

– Пойдем отсюда, Никитушка… Не то здесь затевается, неправый суд вершиться будет. Кровь близкую чую, человеческую… Не по сердцу мне это.

– Поздно, уже пришли. – По правде говоря, мне тоже не хотелось идти на показательный фарс, но и отступать было некуда. – Младший лейтенант милиции Ивашов. Доложите царю.

– Предупрежденные уже, – расступились стражи. – Ждет вас государь, все проходите.

Мы поднялись в главный тронный зал. У входа под охраной стояли два «крупных уголовника» – боярин и дьяк. Увидев меня, они смущенно отвели взгляды, видимо, каждый все-таки чувствовал свою вину и отдавал себе отчет, что если бы вовремя во всем признался, то мог бы рассчитывать на серьезное снисхождение. Выражаясь их же языком – с повинной головы и волос не падает. Я подбадривающе улыбнулся…

Двери в залу распахнулись, и высунувшийся стрелец из царской гвардии громко оповестил:

– Государь приказывает сыскному воеводе войти и ответ держать.

Тут уж мы все трое недоуменно переглянулись. Но делать нечего, вошли. На этот раз кроме напыщенных бояр, восседающих на лавках, у трона Гороха стояло двое телохранителей. Лично я видел подобных гигантов впервые… Такими лапами лес валить без топора можно, гвозди лбом забивать, камни ногами в щебенку дробить. Сам государь явно пребывал в самом суровом расположении духа. Это ощущалось всеми и невидимым прессом давило души.

– А ну подойди, сыскной воевода! Доложи-ка всем нам, как ты следствие милицейское проводил, как покражу из казны разыскивал, на кого вину за все дело возложить, кому ответ держать… Смело говори, ничего не бойся.

Лично мне все это показалось сущей ахинеей. Царь говорил каким-то «не своим» языком. Однако все смотрели на нас, на представителей первого отделения, поэтому я сделал шаг вперед, раскрыл планшетку и начал речь:

– Краже в государственной казне предшествовал заговор.

– Не может того быть! Брехня! Клевета! Хула! – послышалось со всех сторон.

Царь поднял руку, и в зале вновь воцарилась тишина. Я продолжил:

– Все нити преступления ведут к небезызвестному Кощею Бессмертному. Он давно планировал захват Лукошкина. В конце концов ему удалось завербовать себе постоянного резидента, который, в свою очередь, шантажом и обманом заставил работать на себя дьяка Филимона Груздева и боярина Афанасия Мышкина.

– Опять ложь! Не мог боярин знатного рода так себя уронить! Врешь, участковый!!! – вновь возмутилось наэлектрилизованное общество.

Горох поманил стрельцов, и в залу ввели заключенных.

– Вина их тяжела и доказана! Нынче же казнить обоих. А ты, сыскной воевода, поведай нам о том, кто их на кражу направил?

– Дело в заговоре, а не в краже. Кража сундучка…

– Не перечь государю! – неожиданно взревел Горох, вскакивая с трона.

Все аж пригнулись. Я пожал плечами и попросил у Яги мухомор. Она положила гриб на ковер перед троном, зыркнула по сторонам, плюнула на пол… Грянул гром! Перед нами сидел казначей Тюря, протирая заспанные глаза. Бояре ахнули.

– Так он же помер! Преставился… Да не он это, поди, похож только. Опять милиция свои шутки шутит…

– Гражданин Тюря, вы обвиняетесь…

Я не успел договорить, казначей посмотрел на царя и злорадно улыбнулся. Он встал, сделал пару шагов к трону, внимательно разглядывая Гороха, а потом повернулся ко мне:

– Вот ты и проиграл, участковый. Да знаешь ли, против чьей воли идешь? Да ведаешь ли, кто перед…

– Казнить! – взвыл царь.

Дальше все произошло настолько быстро, что мы буквально обомлели. Один из молодцов, стоящих у трона, резво шагнул к казначею, схватил его за шею, сжал страшными пальцами, и, только когда раздался тихий хруст ломающихся костей, до меня дошло, что происходит. На безымянном пальце Гороха сияло золотое кольцо с зеленоватым смеющимся камнем. Вот он – перстень с хризопразом! Все сразу стало ясно…

– Митька! Хватай царя! Мышкин и Груздев, задержите телохранителей! Баба Яга, помогите им!

На мгновение из зала исчезли все звуки. Наступила абсолютная тишина… Первым шумом был звонкий подзатыльник, отвешенный раскрывшему рот Митяю.

– А ну, неслух, выполняй приказ сыскного воеводы! – рявкнула Яга, потирая ушибленную руку.

Дальше началось столпотворение! Наш парень прыгнул на Гороха, тот швырнул в него державой, не попал и, шипя, отбивался скипетром. Бояре дружно рухнули в обморок. Царские бугаи ринулись на выручку государю, но обезумевший дьяк подкатился под ноги одному, а бывший начальник охраны повис на шее у другого. Пока шла неравная возня, бабка громко выкрикивала заклинания. На шум драки прибежали стрельцы. Куча-мала покатилась по полу. Я потерял фуражку, сбил кого-то, пытавшегося меня удержать, и рванулся за трон. Там, завернутый в парчовое покрывало, неподвижно сидел связанный человек. Я потянул ткань… Царь Горох, собственной персоной, с кляпом во рту, со скрученными руками и ногами, повалился на пол.

– Все в порядке? – Я похлопал его по щекам. Горох ответил мне бешеным взглядом. Я вытащил кляп и взялся за веревки. Кто-то из очнувшихся бояр сдуру замахнулся на меня посохом, но царь ловко пнул его ногой в пах, боярин повалился, а мы вырвались в зал. Горох вспрыгнул на трон, заорав, как пароходная сирена:

– Эгей, молодцы! Вяжи самозванцев! Я с вами, дети мои!…

С этими словами государь попытался «щучкой» прыгнуть с трона в гущу боя, но я удержал его ценой еще одной шишки на мою бедную голову. В зал ворвался целый отряд стрельцов с саблями наголо. Царь опомнился и начал, размахивая руками, руководить сражением. Мужики побросали оружие и, закатав рукава, пошли в рукопашную. Через пять минут победа была за нами!

Я окинул «поле битвы» беглым взглядом. На полу гора копошащихся тел, в основном стрельцы вперемешку с боярами, откуда-то снизу торчит обрывок рясы дьяка Филимона. В уголке Баба Яга, все еще что-то бормочущая, в позе кошки, увидевшей собаку. Царь Горох стоит слева от меня, в измятой рубахе, в атласных штанах и шерстяных носках, с синяком на скуле.

– Митька!

А в ответ тишина, он вчера не вернулся из боя… Тьфу! О чем это я?

– Митька!

– …десь… атюшка… ыскной… оевода! – едва слышно донеслось из-под кучи-малы.

Мы с Горохом переглянулись и на пару взялись за дело. Где-то на середине был извлечен боярин Мышкин, намертво вцепившийся зубами в ногу расколдованного шамахана. Зубы пришлось разжимать ножом, а его жертву еще долго извлекали из-под полузадохнувшихся тел. Дьяк Филимон обнаружился еще ниже, он так крепко держал своего врага, также принявшего истинный облик, что их объятья скорее походили на интимно-супружеские. Сходство усиливалось длинной рясой дьяка и вызывающе торчащей сивой косицей. Предпоследним достали помятого и потоптанного Митяя. Как он вообще выжил под такой тяжестью? Но когда его подняли, то оказалось, что наш сотрудник припечатал своим пузом фальшивого царя. Благодаря заклинанию Яги все три шамахана лишились личин. Того, кто изображал нам Гороха, настолько расплющило, что его еле-еле откачали. Я вернул валяющуюся корону ее законному владельцу. Он мрачно принял от меня запылившийся символ верховной власти, собственноручно выправил погнутые зубцы и гордо водрузил головной убор набекрень.

– Ну, участковый… – Горох попытался что-то сказать, передумал, крепко, по-братски обнял меня и заскрипел зубами: – Шамаханов – на кол! Всех бояр – вон! Завтра разберусь… Подать мне доспех и оружие, не ровен час, Орда под стены пожалует.

Мы тоже вышли вместе со всеми. Митька отпросился в ополчение, «пострадать за Отечество»… Я махнул рукой – иди куда хочешь, но, если тебя убьют, на глаза мне не попадайся! Яга уцепила меня под локоток, и мы чинно отправились домой. Улицы Лукошкина были пустынны, как говорится: «Все ушли на фронт!» Мне уже ничего не хотелось… На кителе ни одной пуговицы, я их по полу собирал, нашел всего две. На фуражке кто-то сидел, теперь этот блин только на путало одевать. На лбу шишка, то ли сам ударился, то ли стукнул кто… Еще локоть беспокоит, сгибать больно, придем, сниму рубашку, посмотрю.

До терема добрались быстро. Пока я раздевался, бабка за какие-то минуты растопила баню и отправила меня туда, сунув в руки чистое полотенце. Господи, какое блаженство… Баня – единственное спасение для усталого милиционера, только что свалившего с натруженных плеч тяжеленное дело. Я настолько разомлел в парной, что вышел к столу спустя не менее трех часов. В предбаннике меня дожидалась пара сменного белья, высокие красные сапоги, шелковая рубаха, штаны и богатый кафтан. Все правильно, после драки мои вещи нуждались в стирке, штопке и глажке одновременно. А… все равно надо что-то надевать. Будем надеяться, до завтра помощь милиции никому не понадобится. Ну, смущаюсь я пока в таком наряде на людях показываться. Иван-царевич какой-то… с планшеткой через плечо!

А на столе стояли – пельмени… Бабка их так замечательно делает. Хотя… если бы сюда еще жареной картошки с кетчупом и сосисками, кофе с пенкой и настоящий российский шоколад… Как же я по всему этому соскучился! Может, попросить Ягу и она наколдует? Ага, картошку или кофе из Америки, которую, поди, еще и не открыли. Как изготавливают шоколад, тоже вряд ли объяснимо на пальцах. Ладно, все… здесь тоже хорошо кормят. Мы уже пили чай, когда заявился сияющий Митька:

– Погнали мы их, Никита Иванович! Всех как есть государь наш обратно и попер. Победа полнехонькая!

– Ты-то сам навоевался? – улыбнулся я.

– Не… – честно признал он. – Повоевать-то никому и не удалось. Шамаханцы как волной накатили, так и стали перед воротами, ровно ждут чего. А тут пушки со стен рявкать начали… Басурмане с коней падают, а от города не уходят, опять ждут. Потом большой отряд в тот лесок поскакал, ну, куда дьяковский ход вел, а остальные сдуру все под огнем стоят. Пушкари-то уж пристрелялись, так ядрышко к ядрышку и кладут. Откуда ж ворогам знать, что мы те ходы давно позасыпали? К тому времечку, пока ихний отряд в оборотку вернулся, от головной орды едва ли не четверть намертво выбита! Повернули они коней, и давай бог ноги… А вслед ворота распахнулись, да царская конница в погоню сабельками замахала. Шамаханцы-то как наших увидели – еще сильней припустили! До самой границы будут гнать супостатов. А ить там еще полки пограничные в засадах дожидаются… Надолго мы ворога от нашей земли отвадим!

– Вот и ладушки… – кивнула Баба Яга. – Садись, герой, дозволяю тебе с нами чаю откушать. Хорошо рассказывал, честно, а я уж грешным делом подумывала, будто опять про свои подвиги врать будешь.

– Вечно вы так, бабушка… Да рази ж я когда врал?!

– Митька-а…

Под нашими насмешливыми взглядами он заерзал на скамье и вынужденно признал:

– Ну, иногда… дык… для пользы дела же!

Яга пододвинула ему ватрушку.

Тихая идиллия нашего чаепития была прервана стуком в дверь. Вернувшийся Митяй осипшим голосом доложил:

– Сам! Царь!

Баба Яга поняла меня с полувзгляда:

– Беги в свою опочивальню, Никитушка, вся форма твоя там ужо дожидается.

Каким-то чудом я успел сгонять наверх, переодеться, слететь вниз и встретить государя, как раз когда он проходил в двери. Царя сопровождало четверо бояр в боевых кольчугах, следом топтались стрельцы из личной гвардии.

– Здравия желаю!

– И ты здравствуй, сыскной воевода. Вот, сам зашел, по-простому, по-соседски… Чаем-то угостишь?

– Присаживайтесь, ваше величество.

Я было пригласил к столу и сопровождающих, но они ответили мне такими высокомерными взглядами… Вам же хуже! Горох расселся на лавке, приняв от Яги большую кружку с ароматным облепиховым чаем.

– Все понимаю, все знаю, как на меня набросились мои же стрельцы, повязали, тряпку в рот засунули, да один в меня же и превратился – все принимаю. Так и было. Шамаханцы, они на самый рискованный шаг решились, лишь бы по-своему все повернуть. К ним у меня претензий нет, они враги. К своим дуракам – тоже, они царя на троне видели и служили ему верно. А вот как же ты догадался, что не я перед тобой?

– Человека выдает не только его внешность, но и жесты, характерные словечки, манера двигаться, смеяться, даже просто молчать. Шамахан изо всех сил старался изобразить присутствующим настоящего царя так, как он это понимал. Но его представление о вас и вы – это две разновеликие величины. С такими актерскими данными парень не прошел бы даже в любительский театр.

– Но остальные-то поверили?

– Они привыкли к перепадам вашего настроения. И потом, этот врожденный комплекс – кто на троне, тот и царь! Я смотрю проще… Ну, а самое главное, перстень с хризопразом. Я был уверен, что он у Тюри. Значит, перед арестом казначей успел передать опасную вещицу кому-то из шамаханов. Главное, чтобы она не попала в руки человеку, а тут сам «царь» носит на пальце «украденный» у него же перстень, который все ищут, и молчит! Все прочее на уровне интуиции…

– Ладно у тебя получилось, – подтвердил Горох, протягивая руку за плюшками. – Выходит, не соврал ты мне – и вправду обучен воров ловить. Врага мы прогнали. Покражу нашли. Виноватого тоже, да вот только он за свое предательство уже и без нас получил. Зачем же они убили его?

– На всякий случай, он мог ненароком выдать сообщника. Тюря по одному перстню сразу понял, что «царь» поддельный, и его убрали.

– С остальными-то чего делать посоветуешь?

– С кем? – переспросил я.

Творилось что-то невероятное… Да чтобы Горох стал спрашивать мое мнение по вопросу казнить-миловать?! Такое нельзя упускать…

– Дьяка стоит припугнуть и хорошенько загрузить работой, чтоб впредь не лез куда не просят. Боярина Мышкина отправить в ближайшую деревню на пару-тройку лет; если поумнеет, то впоследствии пристроить к какому-нибудь не очень сложному делу. Они оба оступились, но полны раскаяния и героически дрались за вашу милость во вчерашней попытке дворцового переворота.

– Будь по-твоему, – кивнул государь. – А для себя-то чего просишь?

– Ничего.

– Не скромничай, сыскной воевода, бери, пока даю. Чего хочешь?

– Медаль для Митьки, – вспомнилась мне просьба Яги. – За отвагу или заслуги перед Отечеством.

– Зачем такому богатырю еще и медаль? Ну да ладно, будь по-твоему. Завтра же дам приказ – выковать. Для себя проси.

– Не надо. Ничего не надо, я же у вас на жалованье. Это частные дела оплачиваются отдельным порядком. Лучше потом, когда будет побольше свободного времени, вы побеседуете со мной насчет планов развития материальной базы милицейского отделения в городе Лукошкине.

– Хорошо. Смотри же, я спрашивал… – Царь Горох поднялся, сунул в карман недоеденную плюшку и, попрощавшись, вышел вон…

– Так дадут медаль али нет?

– Дадут, – успокоил я. – Дело закончено. Остается лишь подробно описать все, что было, подшить мои записи из планшетки и сдать все в архив.

Через пару часов в дверь вновь постучали. Извиняясь за столь поздний визит, молодой дьяк думного приказа, в сопровождении двух стрельцов, доставил мне свеженький приказ от царя. Читал я вслух, так как написанное касалось всех. Опуская положенные титулы и пышные предисловия, сразу перехожу к главному:

– «…на подворье нашем новый терем поставить, дабы отделение милицейское завсегда под рукой было».

– Уходишь, стало быть? – мгновенно поникла Баба Яга. – Ну, знамое дело, приказ… Иди, иди, не держу. Опять же без тебя так спокойно было… Небось оно и к лучшему. Буду грибы солить, вареньем запасаться, саму себя в «дурачках» оставлять. Ох и жизнь начнется! Только о себе думать буду… Пока не повешусь от скуки…

– Да бросьте вы! Куда я отсюда поеду? Кто меня при дворе такими пельменями кормить будет? Управление останется здесь – и мне проще, и казне экономия. Эй, Митька, дальше про тебя: «…молодцу Дмитрию Лобову медаль выдать из чистого золота с надписью „За особые заслуги“. Опосля чего жалуем ему денег пять рублев и от работы в отделении освобождаем. Пущай к себе на деревню возвращается, пост старосты по чину берет да с жителями тамошними по закону управляется».

– Поздравляю, деревенский староста!

– За что обижаете, батюшка воевода? – напрягся Митяй, в глазах здоровенного парня стояли слезы. – Почто гоните? Где вина моя? Чем неугоден стал?!

– Опомнись, балда, кто тебя гонит? Царь медаль тебе даст и должность самостоятельную. Это же прямое повышение, карьерист ты недогадливый! Радоваться надо, представляешь, как матушку осчастливишь?

– Не хочу я… его медали. И в деревню не хочу… и старостой не буду! Я милиционером стать хочу! В отделении работать, преступников ловить, народ от лихих людей защищать. Не гони меня, батюшка… Христом Богом тебя прошу – оставь на службе!

Вы не поверите, мы еле-еле его успокоили… Несчастного Митяя трясло, его била нервная дрожь, он едва ли не ревел от незаслуженной «обиды». Кончилось тем, что я дал самое честное слово, поклявшись никогда не отпускать его с работы в отделении. В общем, пропуская несущественные детали, скажу – Яге была пожалована корова, две тонкорунных овцы и право изъятия любых пищевых продуктов с царевой кухни. Мне предлагался в награду «…добрый жеребец с государевой конюшни, шуба с царского плеча и кольчуга богатая венецианской работы…» Спасибо, очень приятно…

Утром меня разбудил петух. Убью! Если Баба Яга не сварит из него суп, я просто возьму тяжелую царскую саблю и буду гонять этого гада по всему двору, пока не зарублю. Никакого уважения к работникам милиции…

– Никитушка! Вставай, сокол ты наш ясный…

Ни за что! Я завернулся в одеяло с головой, не буду вылезать, у меня законный выходной.

– Вставай, вставай, голубь… Не забыл, чай, царь тебя сегодня ждет. Боярышень пригласил, пировать в честь победы будут, а тебе смотрины ненароком устроят. Посидишь, поглядишь, послушаешь, да и выберешь себе душеньку по сердцу…

Вот уж тут я встал! Елки-палки, он все-таки это устроил… Ну, надежа государь, удружил, ничего не скажешь! Вовек твоей доброты не забуду, с меня причитается…

– Батюшка воевода!

– Митька! Ты как посмел? – тут же напустилась Яга на моего напарника.

Он мгновенно нырнул обратно за дверь и уже оттуда продолжил:

– Там купцы у ворот! Покорнейше просят принять, покража у них страшная…

– Зови! – обрадовался я.

Никаких смотрин, никакой женитьбы, служба! Служба, господа! Все нормально, все хорошо, все при деле…

– Никитушка!

– Что?

– Ты уж как будешь купцов-то слушать, меня из горницы не гони. Я-то сразу угляжу, который из них врет.

– Как же можно? – Я дружески приобнял бабку за костлявые плечи. – Мы теперь одна команда. Оперативный отдел. Работаем вместе, согласно штатному расписанию. Митька, дуй к Гороху, скажи, что у меня новое дело, пусть к обеду не ждет. Потом рысью назад. Бабуля, зовите пострадавших!

Если бы я знал, чем это дело закончится, – ни за что бы за него не взялся.

Заговор черной мессы

Все началось с того, что в то утро меня опять разбудил петух. В нем вся проблема… Именно из-за этой скотины с гребешком и перьями я регулярно катастрофически не высыпаюсь! Естественно, утро испорчено и настроение на весь день – хуже некуда! Если Яга не внемлет моим стонам и молитвам, я сам его задушу. Или застрелю из стрелецкой пищали (правда, для этого мерзавца надо привязать перед самым дулом, иначе я из этой базуки ни в жисть не попаду). Может, Митьку попросить, он на него медвежий капкан поставит? Нет, нет, нет… О чем это я? Да наш Митяй первым же в этот капкан и угодит. Пусть уж лучше он его так ловит. Представив себе двухметрового парня с квадратными плечами, гоняющего кур по двору Бабы Яги, я невольно улыбнулся.

Прошу прощения, что не представился сразу. Ивашов Никита Иванович, младший лейтенант милиции, холост, в политических партиях не состоял, родился и вырос в городе Москве. В настоящее время являюсь главой первого лукошкинского отделения милиции. Лукошкино – это столица нашего царства. Правит здесь царь Горох, очень неглупый мужчина, будет время – расскажу о нем подробнее. Отделение наше расположено в двухэтажном тереме Бабы Яги, где я одновременно и квартирую. Эта милая старушка с горбатым носом и кривыми зубами входит в штат оперативно-следственной бригады, в плане сбора информации – совершенно незаменимый работник. Да еще и приколдовывает иногда. Я раньше сам в это не верил, пока лично не убедился. Ничего, привык… Еще у нас служит Митяй, тот самый герой с фигурой Терминатора, только ростом повыше, а мозгов… вровень, что у одного, что у другого. Он сам деревенский, образования никакого, вот и носится на подхвате. Однако все трое мы составляем неплохую рабочую бригаду, заставляя считаться с нами весь криминальный мир родного Лукошкина. Хотя, честно говоря, уголовников здесь маловато. Народец местный к профилактике преступлений относится очень серьезно, как поймают карманника на базаре, так всем миром отметелят, что бедолаге только у нас в отделении и спасение. Еще стрельцы, конечно, очень помогают. Царь выделил специальную сотню для патрулирования города. Ходят по трое, а старший, бородач Еремеев, каждое утро докладывает лично мне криминалистическую обстановку. Как видите, работа наша, милицейская, в любом времени в любом государстве всегда востребованная. А этот сволочной петух… На самом-то деле проблема, конечно, не в петухе, а в том, что я просто хотел отдохнуть. Правда, из этого все равно ничего бы не вышло, но факт самого хотения…

Итак, сначала петух, потом Баба Яга доделывает его «черное дело», ласково уговаривая меня встать и спуститься к завтраку. Потом оказывается, что к обеду меня ждет царь-государь, а за столом будет присутствовать полсотни девиц-красавиц сплошь боярского рода и, как одна, на выданье. У Гороха своеобразное мнение о том, как и чем надо награждать за верную службу. Наградить, конечно, стоило… Прямо скажу, мы тогда провернули неслабое дельце с шамаханским заговором. Но награждать женитьбой?! Это уж какое-то чрезмерное древнерусское самодурство. Нет, я вовсе не противник брака, не убежденный холостяк или чего хуже… нет! Только жену я хочу выбрать себе сам. И вовсе не обязательно боярышню. По-моему, женская красота, ум и порядочность от сословий не зависят…

Так вот, в пиковый момент в терем залетает Митяй и на всю горницу орет, дескать, купцы пришли, дело у них. Я даже чуть не всплакнул от счастья – служба превыше всего! Значит, на смотрины к Гороху не идем, тирьям-пам-пам!

– Так что, воевода-батюшка, звать? – раздался из сеней Митькин бас.

– Зови, я же сказал.

Баба Яга сидела в уголочке у печи, проворные спицы так и мелькали в умелых пальцах. Старушка обещала связать мне шерстяные носки на зиму, ну а заодно заменяла в отделении так называемый «детектор лжи». Минутой позже представительная делегация вошла в горницу. Гости перекрестились на образа и поклонились сначала бабке, потом мне.

– По делу мы, Никита Иваныч.

Я указал на скамью. Все трое сели. Двоих я знал. Самый высокий и дородный, с окладистой рыжей бородой, был потомственный купец Аксенов Федор Борисович. Три собственные лавки, харчевня и постоялый двор; его дела, возможно, и попахивали «черным налом», но пока не шли в явный конфликт с законом. Вторым был его партнер по торговле персидскими тканями Кирокосьянц Арон Давидович. Выходец из далекой Армении, он уже лет десять безвылазно жил в Лукошкине. Перевез семью, открыл свой гостиный двор, склад, а в случае шамаханских налетов даже отправлял двоих сыновей в царское ополчение. Третьего я никогда не видел раньше, но мог догадываться… Черная шляпа с полями, длинная черная одежда, завитые пейсы на висках и острохарактерный нос.

– Я вас слушаю, граждане купцы.

– Ну, говорить, видать, мне придется, как старшому, – весомо решил Федор Борисович. – Так вот оно и получается – воруют у нас!

– У нас везде воруют – страна такая, – криво улыбнулся я. – Поподробнее давайте: что пропало, когда и где?

– А… это вот уж пусть товарищ мой доложит, весь учет через его руки идет.

– Ну что я тэбэ скажу, участковый? – даже привстал Кирокосьянц. – Клянусь мамой, сколько живу – такого нэ видэл! Вэришь, нэт?!

– Верю. Конкретней, пожалуйста.

– Вай, зачэм торопишь? Такоэ дэло бэз суэты разбираться надо. Все черноэ воруют.

– Как это все черное? – не понял я.

Баба Яга в уголке тоже сделала удивленные глаза.

– Сам нэ знаю, – пожал плечами армянин. – Ткани пэрсидскиэ вэзем, в лавках храним, всэ на мэстэ, черных – нэт! Бархат черный испанский – нэт, кожа черная африканская – тожэ нэт.

– Господи, вы что ж там, негров свежуете, что ли? – вырвалось у меня.

– Зачэм нэгров? Пантэра, лэв черный, змэи разныэ… Все на своем мэстэ лэжит, черный – нэт.

– Бред какой-то. Ладно, записал. Гражданин, вы что-то имеете добавить?

– Таки имею… Представиться позволите? Шмулинсон Абрам Моисеевич. Прибыл на днях в ваш трогательно милый город, имею честные намерения открыть меняльную контору с услугами опытного портного-гробовщика. Ви улавливаете суть? Вот ви человек молодой, благослови Господь, решаете жениться или, не приведи Боже, помереть…

– Ближе к делу, – напомнил я.

– Ах, дело. Всегда дела, бедный еврей вечно должен работать, потому как дома больная жена и шестеро ребятишек, а всем хочется кушать. Горе в том, шо я вложил весь свой капитал в черную материю, которая, как ви уже поняли, мне нужна до зарезу. Нет, я могу оббить гроб и веселым ситчиком в цветочек. По мне, так пусть покойник радуется, но поймут ли это родственники безвременно усопшего?

– Все ясно. Как я понял, вы, гражданин Аксенов, требуемый материал завезли?

– На том и стоим. Раз есть покупатель, мы ему товар завсегда лицом предоставим.

– А вы, гражданин Кирокосьянц, получили материю на склад и взяли деньги с Абрама Моисеевича?

– Ну, взял, пачэму нэ взять? Мы дэла честно вэдем. Он дэньги вечером принес, утром на склад пошли – там нэт ничего!

– И дело-то не в деньгах, – снова вмешался старший купец, – деньги мы хоть сейчас вернем. А только непорядок это! Вора сыскать надобно всенепременно.

– Сыщем. – Я захлопнул планшетку. – На первый взгляд ничего особенного. Можете идти, граждане, мы займемся вашими кражами.

Все трое встали, поклонились и вышли. Баба Яга пересела ко мне за стол, задумчиво зевнула и грустно доложила:

– Все честь по чести, Никитушка. Преступника посредь них нет.

– Вы хотите сказать, вора?

– Ну, воруют-то все трое, в ихнем деле без воровства никак нельзя, в торговле воровать сызмальства учат, а не то прогоришь. Я тебе о чем толкую-то: все они правду говорят, и ни один об жулье энтом странном ничего не утаил.

– Я думаю, нужна хорошая ревизия на армянский склад. Наверняка там много чего неучтенного или «пропащего», а черной ткани хватились лишь из-за того, что за ней пришел покупатель, к тому же оплативший все услуги вперед.

– А зачем? – хмыкнула Яга.

– Хороший вопрос, – согласился я. – Действительно, зачем? Мог прийти утром, товар – деньги. Не вполне понятно…

– Что делать-то думаешь, Никитушка?

– Начну с базара. Надо обойти все лавки и поинтересоваться, но ненавязчиво, не пропадала ли где еще черная мануфактура.

– А еще кожу энту, негритянскую, не забудь.

– Африканскую. Не забуду. Эй, Митька, давай сюда, есть срочная работа. Значит, так…

Один из серьезных минусов нашего парня – это творческий склад ума. То есть ума как такового у него почти и нет, а та скромная масса, что есть, навеки отравлена вирусом созидания. Он любит творить! Дайте этой орясине любое задание – он его выполнит… Но так выполнит, что вы потом за голову схватитесь. После его походов на базар в качестве «народного контроля» за обвесом, недомером, нетоварным видом и т.д. отделение захлестнула волна жалоб от разобиженных торговцев. Проверяет степень пропеченности хлеба – сожрет полкаравая, уточняет наличие спирта в медовухе – вылакает весь жбан, если не отберут. А уж его извечная борьба за качество кислой капусты…

– В общем, слушай, – сурово начал я, – задание твое будет трудным, секретным и опасным.

– Батюшка сыскной воевода, да я… вы ж меня знаете… Живота не пожалею!

– Знаю, слишком хорошо знаю. Поэтому и настаиваю на четком и оперативном выполнении приказа. Никакой самодеятельности!

– Обижаешь, батюшка…

– Выдвигаешься в район базара. Ходишь по рядам, но ничего не трогаешь. Понял? Узнаю, что опять у старушек семечки клянчил, якобы «на нужды отделения», – накажу! А задача твоя – всех обойти, по всем лавкам побегать и выяснить где, когда, по какой цене можно приобрести следующие товары: первое – ткань черная (шелк, ситец, бархат); второе – кожа черная (сафьян, хром, кирза).

– Осознал, – серьезно кивнул он. – А ежели я…

– Нет, покупать ничего не надо, спросишь и уходи. Бумагу, карандаш и сумку получишь у Яги, непосредственно перед выходом на задание.

– Уловил. Вот только…

– Нет, образцов не воруй, мне их сюда тащить незачем. Еще вопросы?

– Дык… ясно, не лыком шиты. Значитца, коли я…

– Митька, только попробуй! Подозрительным продавцам руки за спину не крутить и в отделение ко мне через весь город не волочь… Во всем прочем – действуй по обстановке. Главное, не привлекай особенного внимания.

Митяй тяжело вздохнул, развел руками, попытался козырнуть, притоптывая лаптями, и повернулся к Яге. Та достала большую холщовую сумку, сунула в нее лист бумаги и новенький карандаш, после чего от щедрой женской души бросила туда же два яблока и повесила парню на шею.

– Ты уж смотри там. Задание у тебя больно серьезное, не подведи нас с участковым.

– Не робей, бабуля, справимся! Но ежели что… уж ты мамане моей на деревню-то сообщи. Так, мол, и так… смертью храбрых… на боевом посту… Можно, я напоследок бублик с собою возьму? Все не так страшно пропадать во цвете лет…

– Бери, бери, родимый, – всхлипнула бабка, но уже через секунду поняла, что, собственно, происходит. – Ах ты, вымогатель паршивый! Телок беспардонный! А ну, марш на работу и чтоб духу твоего здесь не было!

Митяй вовремя шмыгнул за дверь, и Яга поставила ухват на место.

– Совсем заболтал старую… А что, Никитушка, мы-то с тобой чем займемся?

– Рутиной, – вздохнул я, выглядывая в окно. – Вон Еремеев пожаловал, надо доклад принять. Сделайте нам чайку, пожалуйста.

Старший стрелец, Фома Еремеев, был немного моложе меня, но для солидности холил короткую бороду, а в начальники выбился благодаря личной храбрости и уму. Парнишка был поповского рода, но не пошел по родительским стопам, а сделал ставку на армейскую карьеру. По службе мы сдружились, и я всегда угощал его чаем.

– Что нового в городе?

– Жизнь течет, – философски ответствовал стрелец.

– А не было ли за последнее время каких-то подозрительных лиц?

– Народу много шастает, на то мы и столица. Тока если ребята начнут всех подозрительных хватать – у нас тюрем недостанет.

– Логично… – признал я.

– Али случилось чего? – Фома отодвинул чашку.

– И да, и нет… Купцы пожаловались, будто у них черная ткань пропала, вот я и спросил. Так, на всякий случай…

– Да уж… ежели бы конь пропал, золото какое, а то тряпки. Обыскивать всех, что ли?

– Нет, конечно. Просто, если где всплывет рулон-другой, дай мне знать. Договорились?

– По рукам, участковый!

Вот с такими людьми и работать приятно. Однако на самом деле больше заняться было абсолютно нечем. При отсутствии какой-либо информации строить версии на пустом месте просто глупо. Похоже, Ягу съедала та же скука, мы на пару уселись за стол, и только тогда бабка дала выход своим сомнениям:

– Думала я, думала и вот что тебе, сокол ясный, скажу: ничего я не поняла! Зачем вору надо было ткань красть? Добро бы одну штуку, а то ведь все подчистую со склада умели. Чего с ней делать? Продать? А кому столько тряпок да кожи надо? Да ведь еще все сплошь черное…

– Это меня и смущает, – признался я. Абсолютная бессмысленность кражи. – Черный цвет у вас не в моде. Вот гробовщик захотел купить, так заказывать пришлось, в лавках не было. Почему вор не взял цветные ткани? Там, наверно, были и ярче, и дороже. Какой смысл в похищении именно черных?

– Вот и я о том же… И знаешь, беспокоит меня это, Никитушка. Прав ты был, надо завтра же на склад армянский идти, там ответ искать. Не нравится мне это дело. Помяни мое слово, добром оно не кончится.

– Ладно… На первый взгляд – ничего особенного, не будем нагнетать обстановку. Однако Митька задерживается… В Лукошкине не больше тридцати мануфактурных лавок, супермаркетов и универсамов в помине нет, где ж его черти носят?

Как бы в ответ на мой вопрос в ворота забарабанили. Яга пошла разбираться, а я бессмысленно мерил комнату шагами – черный цвет никак не хотел меня отпускать. Казалось, что я упустил что-то безумно важное, и, если бы только понять, почему именно черный, все стало бы легко и просто.

– Никитушка, тут к тебе…

В горницу вошли четверо купцов, судя по костюмам и лицам – все выходцы из Средней Азии. Самое трогательное, что трое держали в горизонтальном положении свернутый персидский ковер, с одной стороны которого почему-то торчали лапти сорок пятого размера.

– Да хранит Аллах тебя и твое управление, уважаемый участковый, – вежливо поклонились все, но говорил один, маленький, худой, в полосатом жилете и тюбетейке. – Мы люди не местные, приезжие, всех законов не знаем, но уважать очень стараемся. Вот шпиона поймали – тебе принесли. Благодарить не надо, подарков не надо – мы милицию очень любим.

Трое азиатов раскатали ковер, из которого вывалился… Митька! Собственно, кого еще я ждал?

– Шпион?

– Совсем шпион, гражданин начальник. Вокруг моего каравана целый час ходил, тюки смотрел. Я за ним Абдуллу послал, Абдулла говорит – шпион: везде ходит, все смотрит, по-человечески не понимает, на бумажку пишет. Сам посмотри!

Я взял измятый лист, обильно исчерканный Митькиными каракулями, чертыхнулся про себя, а купец воодушевленно продолжил:

– Как одет! Разве честный гражданин так ходит? Шпион и есть! Мы его вежливо, как человека, спрашиваем: ты шпион? Молчит. А борода фальшивая! Вот, тебе принесли, начальник. Всего его забирай, нам даром не надо…

– Большое спасибо! – решился я, вставая из-за стола и пожимая всем четверым руки.

Улыбаясь и лопоча, купцы удалились. Настало время разборок…

– Бабуля, там у нас стрельцы не проходили? Надо сдать задержанного в тюрьму.

– Чего? – не понял Митька, сидящий на полу и завязывающий лапоть.

– Как скажешь, Никитушка, – подмигнула мне Яга. – Ах ты ж, напасти какие… Шпионы расползлись, как тараканы поганые! Всенепременно надо в тюрьму, там ужо с него спросят…

– Да вы что?! Баба Яга! Никита Иванович! Вы что ж, не признали? Это ж я – Митька!

– Кто? – сощурился я. – Вы, гражданин, здесь горбатого не лепите, у нас с военными разведчиками разговор короткий – за уши и к стенке!

– А еще честным именем сотрудника милиции прикрывается, – возмущенно поддержала Яга, – Митька, говорит, я! Да ты нашего Митеньку в глаза-то видел? Он парень молодой, ни усов, ни бороды не носит, ликом светел и одет по-русски. А теперь на себя посмотри, нехристь басурманская!

Бедолага встал и торопливо ощупал себя со всех сторон. Потом до него дошло… Он сорвал с головы пестрый тюрбан, почему-то украшенный турьими рогами, сбросил с плеч большой мешок из-под муки с прорезями для рук и головы, снял непонятный платок, обернувший его бедра, как клетчатая шотландская юбка, стер подолом рубахи слой дегтя с лица и окончательно отлепил полуоторванную бороду из лисьего меха.

– Вот он я!

Под нашими тяжелыми взглядами Митька неуверенно потоптался и пустился в торопливые объяснения, не дожидаясь законных вопросов:

– А че я? Че сразу я? Вы ж сами сказали – «не привлекая внимания». Так мою рожу каждая собака в Лукошкине знает. Козе понятно, что, раз человек из милиции интересуется, значит, дело уголовное. Рази ж тут кто правду скажет? Ну вот, переоделся. Сам от купцов заезжих слышал, будто страны есть, где люди черны, аки бесы! Ну, я и… дегтем лицо и руки… слегка того… Костюмец подобрал, опять же, чтоб не узнали. Да ежли б энти узкоглазые меня палкой по затылку не шарахнули, я б их сам всех в один ковер запихал и узлом завязал на память!

– Митька, – еле выдохнул я, почти умирая от хохота, – а рога бычьи какого лешего к тюрбану присобачил? Негры, они, конечно, черные, как бесы, но безрогие, честное слово…

– Правда? – искренне огорчился он. – А я уж думал еще и хвост сзади привесить… Не рискнул, мальчишки б засмеяли.

– Ладно, – отдышались мы с Ягой. – Судя по всему, внимания к операции ты не привлек. Теперь покажи, Христа ради, чего ты тут накалякал?

– Где? Дык… писал я тут. Не видно разве? Даже обидно как-то… Вот ведь нормальными буквами, разборчиво: «ничавонетутиисшоулафкахтоженету».

– Бабуля, это кто ж его, молодца, так грамоте обучил?

– Знамо кто – Филимон, дьяк думского приказу. После дела царского они, почитай, неделю безвылазно в его домишке сидели. Ты ж сам приказал, чтоб он премудрость эту книжную, как там… форсировал! Вот он и подошел со всем старанием…

– Ясненько… Ну что ж, шпион африканский из дружественной Нигерии, марш в баню! Как отмоешься, иди спать, устный доклад отложим на завтра.

К себе наверх я поднимался с тяжелым сердцем. Можно ругать Митьку за все грехи, но одно ясно без проверок: если он ничего не нашел, то в городских лавках черного материала нет! Толкнув дверь, я шагнул в свою комнату, и… кто-то сзади набросил мне что-то на голову и стал душить. Нападающий явно превосходил меня силой и весом, так что перебросить его через себя мне не удалось. Уже тускнеющим сознанием я сообразил прекратить бессмысленную борьбу с зажавшими мое горло лапами и, опустив левую руку, резко ударил противника в пах. Я попал туда, куда надо… Нападавший охнул и ослабил захват. Я вывернулся, кое-как сорвал с головы кусок мокрого шелка и, едва не падая, повис на двери. В слабом лунном свете была видна массивная мужская фигура, скрючившаяся в углу. Внезапно человек поднялся, блеснула узкая полоска стали, но он напрасно решил, что все будет так просто. Оттолкнувшись левой ногой от порога, я повис на руках, и, используя силу движения двери, ударил врага пяткой в грудь. Мужчину снесло к окну, через которое он и вылетел с торжественным звоном!

– Никитушка! Что с тобой, касатик?! – Ко мне бежала перепуганная бабка с ухватом наперевес.

– Все… нормально… – слова давались с трудом, видимо, негодяй все-таки сильно пережал мне горло.

Яга все поняла без слов, быстро осмотрела спальню, ткнула ухватом под кровать и высунулась в окно.

– Убег… – с сожалением доложила она. – Что ж это такое деется? Из-за каких-то тряпок на самого участкового злоумышленничать надумали… Не дело это. С утра потребую, чтоб наряд стрелецкий цельные сутки, в две смены, терем наш от злодеев охранял!

– Терем им не нужен. Им нужен я… почему?

– Нет уж, милок! – строго заявила Яга. – В прошлый раз, чтоб до тебя добраться, шамаханы дом мой жгли, красного петуха пускали. А в энтот раз чего удумают? Ну как порохом взорвут?!

– Уф… прямо какие-то арабские террористы… Что это?

– Где?

– Да вот. – Я поднял с пола кусок черной материи. – Шелк. Он набросил мне это на голову. Между прочим, цвет тот самый, как в ориентировках по поиску похищенного товара.

– Ну и что с того?

– Не знаю. Пока не знаю. А Митька где?

– В бане, где ему быть, – пожала плечами разгоряченная старушка. – Дак… и вправду, чей-то долго его нет… Не случилось чего?

Мы поспешили вниз. Баня находилась во дворе, рядом с порубом. Судя по луже воды и следам сапог, здесь тоже не обошлось без покушения. Боже ты мой, если они ему хоть что-то сделали! Я рванул дверь баньки. Показалось густейшее облако пара, и грозный Митькин голос визгливо проорал:

– Не подходи! Живым не дамся!

В то же мгновение на нас с Ягой выплеснулся целый жбан кипятка! Как мы умудрились отпрыгнуть в стороны – ума не приложу. Мне, человеку молодому и тренированному, это далось с трудом, что уж говорить о бабкином прыжке с кувырком-переворотом…

– Митька, дубина! Не дури! Это я, слышишь.

– Ба… воевода-батюшка? – недоверчиво спросил он, и из облака пара вышел красный, как вареный рак, наш вымытый сослуживец. Он прикрывался деревянной бадейкой и выглядел несколько напуганным.

– Что случилось?

– Так и я о том же спросить хотел. Случилось чего?

– Давай первый рассказывай.

– Че ж тут скажешь? Моюсь, согласно вашим начальственным указаниям. Вроде кто-то в дверь – шасть! Я смотрю – мужик, весь в черном, глаза злые, а в руке ножик. Так, думаю, не колбасу он сюда резать пришел. А зачем? Ну, спрашивать не стал, просто дал ему, вон, шайкой по зубам – он за двери и выпал. Я – к котлу с кипятком, полную бадью зачерпнул, жду… тут дверь опять открывается. Ну и все… я как… а это вы… Предупреждать же надо!

– Вот мы и бежали, чтоб тебя, дурака предупредить, – заворчала Баба Яга, она уже дважды поднималась из горячей лужи и дважды поскальзывалась вновь. На третьей попытке она плюхнулась и разразилась полновесной бранью, так и сидя в грязи: – Что ж ты, охальник, на пожилых людей кипятком-то плещешь? Мало тебя не пырнули, мало Никиту Иваныча не придушили – так то хоть враги! А на меня что ж, свои же сотрудники покушения устраивают?!

Мы кинулись спасать рассерженную старушку. Митька, отбросив шайку, шагнул шире, чем я, и легко поднял Бабу Ягу. Но, узрев перед собой голого мужчину, моя домохозяйка аж побурела и возопила как резаная:

– Пусти, бесстыдник!!! Хоть бы срам ладошками прикрыл!… Да я из тебя!…

Договорить бабке не удалось, Митька послушно разжал руки, и Яга вновь грохнулась в лужу! Грязь так и брызнула взрывом во все стороны. Теперь уже мы все трое были «чистыми», как чушки.

– Ирод… – тихо и со значением произнесла бабка.

Я деликатно поставил ее на ноги. Митяй не нашел ничего умнее, как поклониться нам до земли и, сверкая голыми ягодицами, упрыгать назад в баньку.

– Иди и ты с ним, касатик. Чистое белье я принесу. С тер… как это? террористами твоими завтра разберемся, есть у меня одна задумка. Утро вечера мудренее…

До завтрака Яга хранила таинственное молчание. После чая она села напротив меня и сама начала серьезный разговор:

– Вот что, Никита Иванович, ты у нас начальник, тебе и решать. А только я, старая, одно предложение имею. Хочу на операцию пойти.

– Что-нибудь серьезное? – встревожился я. – В вашем возрасте ложиться на стол к хирургу – дело рискованное. Кто оперировать-то будет?

– Оперировать? – не сразу уловила бабка. – Ну, я ж говорю, ты начальник, ты и оперируй!

– Я?!

Похоже, мы действительно не понимали друг друга. Выдержав долгую паузу и сложив в уме два и два, я понял… Поэтому постарался сделать серьезное лицо:

– Итак, каков же план вашей операции?

– Хочу я тех варнаков найти, что на вас с Митькой вчера злоумышленничали.

– Мысль дельная. А как? Кота по следу пустим?

– Нет. Вот смотри, я стеклушки под окном подобрала. Видишь, вот на этом и этом кровь запеклась. Видать, порезался, вражина… А вот и зуб коренной! У самой баньки, в грязи валялся. Напарник-то твой хвастал, будто бадейкой злодею по мордам угодил? Так и есть, вот она, улика-то, зуб выбитый. По ним и найдем.

– М-м… весьма проблематично… В Лукошкине народу завались, если стрельцы начнут хватать всех беззубых или с порезом на пальце, то у нас поруба не хватит. Да и как идентифицировать группу крови на стекле с группой крови подозреваемого? Здесь нужна профессиональная медицинская экспертиза.

– Запутал ты меня… – поморщилась Яга. – Замудрил совсем словами, своими учеными. Об экспертизе (прости ее, Господи) вашей я отродясь не слыхивала, а вот на крови человечьей завсегда поворожить можно. Прикрой-ка дверь да Митьке скажи, чтоб не пускал никого, – я колдовать буду.

На самом деле в этом нет ничего особенно интересного, Яга колдует по старинке. Технических приспособлений – минимум, химикатов никаких, но разных ингредиентов, типа сушеных ящериц, лягушачьей икры, куриного помета и прочей дурно пахнущей прелести, – в избытке. Все по баночкам, по горшочкам, по коробочкам, на специальных полочках, чтоб с кулинарными специями не перепутать. А то еще всыплешь ненароком в суп вместо перца толченые мышиные мозги…

– Кровь, кровь! Руда, руда! На три стороны свет, на четвертую ночь. Из сырой земли точит, точит вода – одолеть ее никому невмочь. Как на крестный ход не звонит звонарь, не разбить ветрам – камень Алатырь… Во степи гора, а на ней алтарь, как на алтаре том лежит Псалтирь. От ее страниц свет по времени, а сама от старости зелена… О хозяине, роду-племени, говори, руда-то, что велено!

За точность текста я ручаюсь, а вот что конкретно и в каком количестве Баба Яга сыпала в это время в глиняную миску, чем заливала, сколько раз плюнула… уже не запомнил. Главное, что после стиха она сунула в это месиво осколок стекла с размазанной капелькой крови, и над мисочкой заиграло розоватое сияние.

– Отвечай мне, кровь человеческая, – чьего ты роду-племени.

– Охранники мы, – тонким голоском пискнула склянка. – Служим у немецкого посла с самого своего рождения, поэтому роду-племени не ведаем.

– А кто твой хозяин, как имя его?

– Посла немецкого? – уточнила кровь.

– Ты мне из себя дуру-то не строй! – прикрикнула Яга. – На фига мне твой посол сдался?! Ты прямо говори – из чьего тела будешь?

– Так и говорю прямо – охранник Ганс Гогенцоллерн.

– Кто?! – обомлел я, не в силах сдержать удивления. – Это не тот Гогенцоллерн, что является высококняжеским родом Германии? Автомобильный магнат, подмявший под себя половину промышленности, блестящий аристократ, еще со времен саги о Нибелунгах, и постоянный претендент на императорский престол?…

– Нет, – хорошенько подумав, решила кровь, – я бы знала. Видимо, однофамилец.

– А зачем же твой хозяин нашего участкового душить удумал?

– Понятия не имею. Я за него не в ответе. Еще вопросы будут?

– Еще че спросить? – просемафорила Яга.

– Какой она группы? – брякнул я первое, что пришло в голову.

В криминалистике очень важно знать правильный состав крови подозреваемого…

– Какой ты группы? – певуче повторила бабка.

– Да вы че?… – ошарашенно пропищала капля. – Ну и вопросики, однако… Я что ж, по-вашему, сама себе медицинский анализ делала?!

– Тогда… претензий не имеем, – переглянулись мы.

– Честь имею откланяться. – Розовое сияние исчезло.

– Записать-то успел?

– Естественно… – Я на минуту оторвался от планшетки: – Зуб тоже будем допрашивать?

– А то…

Баба Яга взяла другую миску и повторила ту же процедуру, на этот раз заменяя слова «кровь» и «руда» на «кость» и «зуб». При минимальных исправлениях ритмика стиха не изменилась и определенная напевность была сохранена. Как видите, я тоже стал немного разбираться в колдовстве…

С выбитым зубом провели схожую беседу, он отвечал так же охотно, хотя почему-то шепелявил:

– Хожаин мой охранником шлужил у пошла немецкого, а шовут его Шора Шуков.

– Жора Жуков? – Я опять не поверил своим ушам. – Бабуль, а он не издевается над нами?!

– Не посмеет… – отмахнулась Яга. – А что такого, имя как имя…

– Да как сказать… Слушай, а у вашего посла, что вся охрана состоит из таких знаменитостей?

– Не жнаю… Мажепу помню, Бурбонов двое, Романов ешть, Ротшильд, ну и Ху Ши Мин вроде – вам то жачем?

– А вот это не твово ума дело! – обрезала бабка. – Тут мы вопросы задаем. Пиши, Никитушка, все фамилии ихние пиши, потом разберемся.

– Э-э… мужик! – заволновался зуб. – Ты там не укаживай… А то шкажут, будто я опять вшех жаложил…

– Так, значит, были прецеденты? – сощурился я.

– Ничего не жнаю! Я жа хожаина не ответчик…

Когда с допросом было покончено, мы попытались суммировать полученные сведения.

– Итак, удалось выяснить, что двое охранников из штата германского посла (а именно Ганс Гогенцоллерн и Георгий Жуков) совершили акт разбойного нападения на сотрудников уголовного отдела центрального отделения милиции города Лукошкино. Вопросы… Зачем они это сделали? Знал ли об их действиях посол и какова его роль в этом деле? Можно ли из-за куска черного шелка, брошенного преступником, вывести версию о наличии некой связи данного покушения с делом о краже черной ткани?

– Че тут думать-то? Действовать надо! – решительно хлопнула кулачком по столу Баба Яга. – Берем стрельцов и айда в немецком посольстве шерудить. Пусть узнает немчура проклятая, как на нашу милицию рот разевать!

– Не выйдет… – призадумался я. – Посол – лицо неприкосновенное, и двор посольский обладает дипломатической неприкосновенностью. Без ордера на территорию суверенного государства вторгаться не будем, отсюда и до международного конфликта недалеко… Митьку с записочкой к царю отправлю, пусть там оформят все документы, мы после обеда заедем, заберем. А уж вечерком, во всеоружии, вежливо заглянем к нашим немецким друзьям.

– Уж больно мудрено, – поморщилась Яга, вставая из-за стола и натягивая душегрейку. – По мне – так пошли бы прямичком и спросили без всяких там… Ну да ладно, ты молодой, тебе видней. Сейчас-то куда идем?

– Все по плану. – Я тоже встал, накинул китель и взялся за фуражку. – А по плану у нас визит на мануфактурный склад гражданина Кирокосьянца А.Д. Ну так что, пошли?

Митька с запиской дунул к Гороху. Его при царском тереме все знали и на аудиенции к царю в прихожих не томили. Я встретил у ворот стрелецкого старшину Еремеева, рассказал о ночном происшествии, наказав поставить у терема охрану и прислать трех стрельцов за нами на армянское подворье. Мы с Ягой неторопливо отправились пешком. В Лукошкине нас узнавали и приветствовали снятием шапок, для простого люда мой мундир был вполне начальственным, хотя и не таким богатым, как, например, у тех же стрельцов.

– Никитушка, а что мы, собственно, у Арона искать-то будем? Ежели недостачу, так он ее, поди, в книгах учетных надежно схоронил. Ежели ткань черную, недосмотренную, так ему всех приказчиков в шею гнать надо. Ежели еще какую преступную деятельность, то… чего нам, делать нечего?

– Мы идем знакомиться, – подумав, решил я. – Это официальная версия. На самом деле меня напрягает не сам факт кражи, а непонятная система исчезновения товара. Вы понимаете, они ведь не первый день замужем, знают, как торговать, как лавку запирать, как собак с цепи спускать и сторожа на ночь ставить. Причем у армян талант к торговле просто врожденный. Я не понимаю, как у них могли украсть!

– Ежели жулики наши, местные, то и у армян украдут! – убежденно парировала Яга. – Русский человек во всем, что удали касаемо, верх возьмет. Ты б лучше подумал, с чего это на тебя убивца подослали?

– Вопрос, конечно, интересный… А самое главное, ответить на него нечем. Мы же еще ничего не узнали, не разведали, не выяснили… и нате вам!

– Никитушка, а может, тебя того… ну, захотели на тот свет отправить только потому, что ты, голубь сизокрылый, вообще за это дело взялся?

Этим она меня срезала. Милиционеров убивают… иногда. Как и полицейских или любых других представителей внутренней власти. К такому печальному финалу нас загодя подготавливало начальство, да и мы сами отлично знали, на что шли. Однако покушаться на участкового еще до того, как он хоть что-то узнал, – это уже беспредел! Дайте бедному милиционеру хотя бы понять, за что именно!

Армянское подворье почти ничем не отличалось от большинства стоящих в Лукошкине зданий, разве что ворота украшала какая-то национальная резьба. Нас встретили вежливо, сразу позвали хозяина, пригласили в дом. Арон Давидович буквально лучился от счастья, называя нас самыми дорогими и самыми любимыми гостями! На мой взгляд – перебор в эмоциях налицо. Как правило, это верный признак нечистой совести…

– А тэперь – за стол! Вэсь дом ужэ сидит, всэ вино налили, вас ждут. Идем, дорогиэ!

– Нет. Мы к вам строго по делу…

Пока мы препирались с хозяином, бабка быстро шмыгнула в горницу, вернулась и шепотом доложила на ухо:

– Никитушка, там и впрямь вся дворня сидит, стол от закусок ломится, вина полны кувшины. Если на минуточку сядем, аккурат к концу недели и уйдем…

– Гражданин Кирокосьянц, проводите, пожалуйста, нас на склад.

– Какой склад? Какая служба? Слушай, такиэ гости…

– На склад, где пропала черная ткань, проводите.

– Ой, куда спэшить? Что он, убэжит, да?! У мэня эсть такоэ вино…

– На склад нас проводи, чурка бестолковая! – отодвинув меня, грозно рявкнула Баба Яга. – А сам марш за свой стол и пей там, пока не окосеешь! Никитушка, вклепай ему пятнадцать суток за противодействие работникам милиции.

Гостеприимный армянин мгновенно развернулся и, как сомнамбула, отправился во двор. Мы – за ним. Открыв два висячих замка на большом сарае, он вновь развернулся и, также не говоря ни слова, ушел в дом.

– Это, как я понимаю, склад?

– Он и есть.

Все помещение было доверху набито товаром: ткани, шерсть, тюки с ватой, отдельно – связки кож и меха. Пока Яга находилась внутри, я внимательнейшим образом осмотрел помещение снаружи – никаких следов подкопа, взлома, тайного лаза – ничего. Как я понял, и у Яги негусто.

– Вот тут она лежала, ниточки черные к стене прилипли. А насчет способа, так я тебе так скажу, не крали ее, а сколданули!

– Как это? – не поверил я.

– А просто сидел кто ни есть у себя дома, книгу волшебную взял, заклинание прочел, и весь товар из лавок у его носа в сей же час и очутился. Сколданул он его, значит. Так что улик нет.

– Хорошенькое дело… Это что же, каждый, кому взбредет, такое может?

– Не каждый. На то книга нужна, не простая, а черная. И читать ее надо умеючи, а то и одного слова не произнесешь – замертво свалишься. Не простой человек тут орудовал, а колдун могучий! Нелегко будет с ним справиться…

– Ну, если колдун… Тогда понятно, почему исчезла именно черная ткань, – вслух поразмыслил я. – У него с головой не все в порядке, может, в детстве ушибся, может, в юности мухоморов переел… Ничего не мог умнее придумать, как в столичном городе у купцов со склада тряпки таскать. Черные! На носовые платки, что ли?

– Не смешно, – сухо откликнулась Яга. – Пошли отсюда, слышь, уже поют.

Из терема действительно доносились чистые звуки слаженного многоголосья. Пели, по-моему, «Аршин малалан», но не буду утверждать наверняка. Поманив к себе какого-то горбоносого паренька, мы объявили об уходе, попросили извиниться перед хозяином и не забыть запереть склад. Мальчик кивал не переставая…

Митьку со стрельцами мы встретили на улице. Наши первоначальные планы несколько изменились – царь разрешения на обыск посольства не дал, а потребовал, чтобы я сей же час предстал пред его светлые очи. На самом-то деле Горох вполне доверяет мне, как профессионалу, но иногда, со скуки, пытается изобразить из себя опытного оперативника на пенсии и «координирует мои действия». Это смешно и трогательно, хотя в его присутствии я стараюсь не хихикать – царь все-таки…

На входе в государевы палаты нас встретил думный дьяк Филимон Груздев. Его простили, восстановив в должности, и теперь он относился к милиции с необыкновенным почтением. По крайней мере при царе…

– Ба, Никита Иваныч пожаловали! Ну, здравствуй, здравствуй, свет ты наш участковый! И вам поклон, бабушка! И тебе привет, Митенька, что ж ты, стервец, второй день уроки прогуливаешь?!

– Заняты мы, Филя, – ответила за всех Баба Яга. – Проводи-ка нас к царю, да не болтай без дела.

– Конечно, конечно… Как можно? Да рази ж мы без понятия? Соображаем, что вам секретность тайную соблюдать надо… А что за дело-то?

– Секретное, – еще раз повторил дьяковы слова старательный Митька, зажимая священнослужителя пузом в угол. – Никита Иванович, вы идите, а мы уж тут… алфавит хором поразучиваем.

– Куды? Без меня? – метался дьяк, безуспешно пытаясь выпрыгнуть. – А я? Да как же… Нельзя ж… без докладу!

У тронного зала нас с Ягой встретили царские стрельцы. Вся стража сразу заулыбалась – помнила наш совместный бой за государевым троном.

– Проходи, сыскной воевода, ждут тебя.

– Давай, касатик, уж ты там разберись. Да помягче, поспокойней с Горохом-то, не ровен час, осерчает – уволит тебя под горячую руку. Я уж тут, у окошечка подожду…

– Здравия желаю!

– Здрав и ты будь, участковый. Ну-кось, садись да обскажи мне обстоятельно, чего вы там с благородным купечеством удумали?

Горох старше меня на несколько лет, горяч, но отходчив, храбр, по-своему справедлив и для своего шестнадцатого века человек очень прогрессивных взглядов.

– Дело пока не особенно интересное… – задумчиво начал я. – Двое известных торговцев, граждане Аксенов и Кирокосьянц, подрядились доставить определенное количество черного материала по предоплате некоему Шмулинсону. Купцы они известные, оба не один год в бизнесе, партнерством проверены и друг друга ни в чем упрекнуть не могут. Однако если вечером были переведены деньги, то утром оплаченного товара на складе не оказалось. Он таинственным образом исчез…

– Дак… это тот Шмель… Шмуль… он, в общем, сам его и покрал! – воодушевленно хлопнул себя по колену государь.

– Хорошая версия, но, боюсь, притянутая за уши. Зачем Шмулинсону красть собственный товар, если он за него уже заплатил?

– Так в чем и весь хитрый план… Он, вишь, и материю себе забрал, и деньги назад с купцов честных слупить хочет. Да точно тебе говорю – Шмулинсон и спер! Все они, Шмулинсоны, такие…

– О господи боже, что-то вас сегодня переклинило на антисемитизме. Разрабатываете новую концепцию «русской идеи»?

– А ты в мою политику не лезь!

– А вы в мою милицию лезете?

– А на то я и царь! Мне на роду написано всеми делами в государстве интересоваться, тем паче – уголовными. Ну, ладно… че там дальше-то было?

– Было покушение на меня и моего сотрудника, но мы с Митькой отбились. Обоим злоумышленникам удалось бежать. По следам крови и найденному зубу Бабе Яге удалось идентифицировать личности преступников.

– Кто посмел?! – грозно взревел Горох.

– По нашим сведениям, это некие Ганс Гогенцоллерн и Георгий Жуков, оба работают в штате охранников немецкого посла.

– Ешкин кот, – недобро процедил царь, сурово сдвинув брови. Мгновением позже он резво вскочил на ноги и громко топнул: – Стража!

– Здесь, ваше царское величество! – разом влетели стрельцы.

– Немецкий посол еще тут?

– Так точно, во дворе, в карету садится… – пояснил один. – Видать, домой к обеду поспешают.

– Вертать взад! – рявкнул Горох. – Сейчас он у меня здесь… откушает!

Посла со всем надлежащим уважением внесли уже через пару минут, хотя он грязно ругался и отбрыкивался.

– Доннер веттер! Дас ист дойчер дипломат! Руссиш швайн! Думкопф!

– А-а… кто к нам пожаловал! – игриво улыбнулся Горох, сходя с трона и гостеприимно распахивая руки. – Кнут Гамсунович Шпицрутенберг, собственной персоной! Входи, входи, дорогой посол немецкий… со стрелецких-то ручонок спрыгни, чай не дитя малое, чтоб с тобой цацкались!

– Ваше царское величество… – Посол мгновенно изобразил изящный европейский поклон.

Господин Шпицрутенберг оказался долговязым и сухопарым немцем, скупой точностью движений напоминающим циркуль, в лиловых штанах, в камзоле с несчетным количеством пуговиц, чулках, башмаках, как у Гулливера, и длинном парике, болтающемся, словно уши спаниеля. По-русски говорил необычайно чисто, без малейшего акцента:

– Чем я могу служить русскому государю?

– Да так, мелочь сущая…. Скажи-ка, мил человек, охрана твоя, что при слободе немецкой, не слишком велика ли?

– Я имею столько стражей, сколько достойно иметь представителю великой державы, – высокомерно вытянулся посол. – Лично мне, для обеспечения собственной безопасности, не нужен ни один. Я вполне обхожусь собственной шпагой.

– Да неужели? Так сколько, ты говоришь, при тебе солдат?

– Всего сто человек, считая конюхов, егерей, лакеев, поваров, портных, кюре, кузнеца и брадобрея. Я сам очень скромен в притязаниях, но положение обязывает…

– Кнут Гамсунович, видать, никак ты меня понять не хочешь… – сокрушенно проворчал Горох. – Уж который раз спрашиваю, охранников у тебя сколько?

– Десять, – сухо выдавил посол. – Если ваше величество сочтет их число чрезмерным, я охотно повешу шпагу на стену и полностью доверю собственную охрану вашим стрельцам.

– Ну, спасибочки за совет… Может, и вправду усадить тебя, от греха подальше, в палаты каменные, стрельцов приставить да охранять посменно, чтоб носу никуда не высунул!

– Что это значит?! – взвизгнул немец.

– А ты мне тут голос не завышай! – грозно поднимаясь на цыпочки, прорычал Горох. – Я ведь не посмотрю на твою европейскую дипломатию – самолично по шеям надаю и с лестницы спущу!

– Мой государь Фридрих…

– А вот твоему Фридриху дулю с маком! Не нравится?! Другого посла пришлет. Не хочет?! Чихал я на его эмбарго, обойдусь и без немецких сосисок!

– Но… такой разрыв дипломатических отношений… это же оскорбление на международном уровне! Европа не допустит…

– Что-о-о?! – Государь в праведном и совершенно неуправляемом гневе подпрыгнул, поймал полномочного представителя за пряди парика и притянул нос к носу. – Так ты, немчура австрийская, мне войной грозишь? Мало мы вам прошлый раз под Ревелем навтыкали?! Еще захотел? Так я тут сейчас и начну…

– Ваше царское величество! – не выдержав, вмешался я. – Ну нельзя же так, в самом деле… отпустите посла, мне с ним живым поговорить надо.

– Не лезь, участковый!… – сопел царь. – Зашибу…

– Посажу на пятнадцать суток за хулиганство и сопротивление работникам милиции! – твердо пообещал я, встревая между драчунами и распихивая их в стороны.

Оба активно упирались. Посол молча тянул к себе парик, а Горох ни в какую не хотел его отпускать. Победило русское самодурство. Государь удовлетворенно откатился, завладев отвоеванным париком, а немец оскорбленно дернул коротко стриженной макушкой.

– Так… все довольны? Как петухи, ей-богу… Наигрались, и хватит! Гражданин Шпицрутенберг, у меня к вам пара вопросов…

– Я не буду отвечать, пока…

– Фигу! Фигу тебе с маслом! – Ваше величество… – Я требовательно протянул руку.

– Не отдам! – надулся Горох.

– Нехорошо…

– Все равно. Не отдам!

– Стыдно… И принесите извинения Кнуту Гамсуновичу за необоснованные обвинения.

Некоторое время царь и посол еще прожигали друг друга обиженными взглядами, потом парик перекочевал к немцу и противники молча пожали друг другу руки.

– Итак, если инцидент исчерпан…

– С кем имею честь? – перебил дипломат.

– Ивашов, Никита Иванович, начальник лукошкинского отделения милиции, – представился я. – С вашего позволения, хотел бы выяснить, не входят ли в штат охранников некие Ганс Гогенцоллерн и Жора Жуков?

– Да, эти храбрые парни служат у меня.

– Вам известно, где они провели прошлую ночь?

– Я не в курсе… – Он недоуменно пожал плечами. – Обычно мой дом охраняется четырьмя стражниками, на ночь заступают другие четверо. Признаться, я не помню, в какую смену дежурили эти двое, а чем вызвано…

– Да, вишь, твои «храбрые парни» вчерашней ночью на участкового моего напасть посмели! – вновь воодушевился Горох. – А ты, Кнут Гамсунович, и знать ничего не знаешь… Это что же получается? Дипломатия спит беспробудно, а за ее спиной ее же защитнички дела уголовные вершат… на мою милицию лапку задирают?! Не позволю!

– Но… я… прошу поверить… слово честного немца, если они виноваты… я сегодня же разберусь с мерзавцами! – воспрянул посол. – Господин милиционер, я буду просить вас немедленно отправиться со мной в слободу и лично, в моем присутствии допросить обоих! Если будет хоть тень сомнения в их невиновности, я тут же передам предателей в руки правосудия.

– Ну вот, другое дело… – ласково заключил царь. – Вот теперь – ты мне друг! Давай обнимемся и все забудем. Хоть ты и немец, а все-таки порядочный человек…

В само посольство мы выбрались уже к вечеру. Горох, по широте души легко переходивший от шумного гнева к щедрой любви, приказал накрывать столы и праздновать победу дипломатии. После третьей посол окончательно размяк, все простил и пил с царем на брудершафт, клянясь в вечной дружбе. Русский и немец – братья навек! Я ухитрился избежать возлияния, для службы нужна трезвая голова. Вышел к Яге, пояснил обстановку, потом договорился насчет стрелецкого эскорта. Если уж эти двое решились напасть на представителей милицейского управления, то уголовники они матерые. На всякий случай стоило оцепить всю немецкую слободу, а это не менее двух кварталов. Одной еремеевской сотней не обойтись…

Митька с присмиревшим дьяком сидели во дворе, у конюшни, старательно горланя в два голоса:

Аз есть Арбуз, Арап, Армяк.

А Буки – Бредни, Бор, Бардак.

Есть Веди Вор, Весло, Варнак.

Глаголь – есть Гвоздь, Гумно, Гусак.

Добро – Дубина, Двор, Дурак…

Таким нехитрым способом дьяк Филимон учил своих подопечных азбуке. Оригинальный стихотворный текст принадлежал ему же, правда, на мой взгляд там было слишком много ругательств, но ни учителя, ни ученика это ни капли не смущало, и Митяй с воодушевлением продолжал:

Мыслете – Мымра, Море, Мир.

Покой есть Плут, Полено, Пир.

– Сожалею, что вынужден прервать ваши интеллектуальные занятия, но нам пора.

– Дак… мы ж не все буквы еще повторили, – заспорил было дьяк, но я проявил твердость:

– Завтра. Сегодня Дмитрий нужен мне как свидетель, необходимо провести очную ставку и опознать преступника. Завтра обещаю отпустить его на полдня для восполнения пробелов в чистописании. Напомните ему, что слова в тексте надо разделять, а каждое новое предложение начинать с заглавной буквы. Пошли, напарник…

Немецкий посол вышел от царя приплясывая, но своим ходом. Видимо, он уже не первый год осуществлял дипломатическую миссию в Лукошкине и был тренирован в таких делах. Для иностранца держался просто молодцом… Великолепный форейтор подал карету к самому крыльцу, мы четверо заняли места, я с послом, Митька с Ягой. Всю дорогу хранили вежливое молчание. Кнут Гамсунович нюхал какую-то соль, чтобы выветрить алкоголь из головы, а я размышлял о том, намного ли мы продвинулись в следствии. Выходило, что ни на шаг. Только больше запутались. Вылезли колдуны, нуждающиеся в черных тканях, охранники немецкого посла, хлебосольные армяне, и ни малейшей зацепки по самому существу дела. Похищенного-то как не было, так и нет. Надо бы не забыть завтра вызвать в отделение этого новоявленного гробовщика-менялу. Побеседовать о причинах непонятной доверчивости. Еврей дает армянину деньги и верит на слово в то, что русский товар уже привез, но взять можно только завтра! Подозрительно, да? Интуиция говорила мне, что стоит поглубже копнуть в этом направлении.

Немецкая слобода поразила прежде всего чистотой и аккуратностью. Судя по всему, дворы и дома ежедневно просто мыли с мылом! Стерильность прямо-таки умопомрачающая… Идя по чистеньким гаревым дорожкам, Яга только завистливо цокала языком, а Митька фыркал, бормоча под нос что-то квасно-патриотическое. Нас встретили вежливо-корректные лакеи, сопроводили в дом. Десяток стрельцов последовал с нами, десяток остался во дворе, больше сотни, как и договаривались, оцепили слободу. Кнут Гамсунович дал конкретные указания, поэтому никто не нервничал, все проходило без суеты и паники, в атмосфере законопослушания и полного подчинения начальству. Усадив всех нас в своем кабинете, немецкий посол велел подать кофе и немедленно пригласить к нему требуемых лиц. Яга с Митькой от угощения отказались, а я с таким восторгом выпил чашечку, прилагая всю силу воли, чтобы не попросить еще. Кофе! Господи, ну как же я не догадался поинтересоваться у иностранных посольств. Их ведь в Лукошкине не меньше пяти. Купцы иноземные кофейные зерна, конечно, не завозили, а вот в немецкой слободе – пожалуйста, есть! По моей просьбе, для чистоты эксперимента, все десять телохранителей были вызваны, построены в ряд, и Митька придирчиво осмотрел каждого, медленно гуляя туда-сюда. Потом неожиданно развернулся и, схватив за грудки рослого крепыша с бесцветными глазами, громко потребовал:

– Так, быстро, без размышления, повтори – слон сосал соску!

– Нихт ферштейн, – не разжимая зубов, напряженно прошипел немец.

– Ах, не ферштеешь, – обрадовался Митяй. – Он это, Никита Иванович, он! А ну, покажи зубы! Зубы покажи, кому говорят… О, вот! Нет у него зуба, что я говорил! Братва, вяжи злодея!

Посол сурово кивнул, и стрельцы взяли парня под стражу. Мне было намного сложней, я ведь не видел своего врага в лицо. Было слишком темно, а по силуэту много не скажешь, но у одного охранника половина лица красовалась в свежих порезах, как у Шарапова.

– Ганс Гогенцоллерн?! – утвердительно спросил я.

Немецкий посол подумал и снова кивнул.

– Остальные свободны. Благодарю всех и приношу извинения за то, что оторвал от дела.

Прочие восемь молча кивнули, и по-военному развернувшись, вышли, не задавая вопросов.

– Они оба ваши, – подтвердил Кнут Гамсунович. – Надеюсь, вы упомянете его величеству о моем полном содействии властям?

– Всенепременно.

Я обернулся к двум равнодушно ожидающим охранникам:

– Ну что, граждане… вы задержаны по подозрению в нападении на работников милиции. Если у вас имеется алиби, какие-нибудь смягчающие обстоятельства, вопросы или протесты, то лучше заявить об этом сейчас, чем через пару часов в пыточной башне.

– Нихт ферштейн. – На лицах подозреваемых не дрогнул ни один мускул.

– В отделение обоих. Вот ключи от поруба, на данный момент он пустует. Сунете вниз, поставите охрану, дождетесь меня, мне еще надо кое-что уточнить.

Стрельцы понятливо кивнули и увели преступников, Яга с Митькой вышли во двор, а я намеренно задержался у посла.

– Кнут Гамсунович, давно хочу спросить… Вот вы – немец, сколько я слышал о Германии – порядок у вас в стране есть. А мы в России, что у меня, что здесь, живем в каком-то непреходящем бардаке. То ли с властителями не везет, то ли природа у нас такая… И ведь народ-то талантлив без меры, душой богат, руки золотые, потенциал огромный, а вот… никак.

– Да, да, мой друг… У вас удивительный народ, совершенно замечательный народ…

– И я о том же… Но вот ведь смотрю, даже по вашей немецкой слободе – все чистенько, вылизано, мужчины и женщины ходят выглаженные, вежливые. Детишки во дворе в белых воротничках и фартучках играют. Мусора нет, шелухи от семечек не видать, пьяные под заборами не валяются… Одним словом – культура. У нас этого нет, а у вас – есть. Почему? Что нам с Россией делать надо, чтобы страну из хамства вытащить?

– Пороть, – ласково и убежденно пояснил немец. – Пороть ежедневно. За провинность и в качестве назидания. Только так!

– Чего? – не понял я. – Как это – пороть?

– Как мы порем. Вот у нас в слободе утро начинается с порки. В шесть утра общий подъем, хоровое пение гимна Германии, а потом специальная зондеркоманда ходит по домам и проверяет, где мусор, где шум, где недозволенные речи, где просто пели с недостаточным почтением…. Виновных там же на месте и порют. С утра десять шпицрутенов. За невымытые окна – двадцать, за грязь па улице – двадцать пять, за неопрятный вид – десять, за более серьезные проступки – до ста, за детские шалости – не больше пяти – мы же не звери…

Я вышел от него с больной головой и вздыбленными волосами. Слов не было… Фашист! Фашист натуральный! Да пусть нам по гроб жизни не быть в Европейском союзе, чем входить в него на шпицрутенах и детских слезах…

– Никитушка, ты че смурной такой?

– С немцем поговорил… о том, как нам благоустроить Россию.

– Да ты что?! Рази ж можно? Они ж, стервецы, отродясь ничего путного не посоветуют!

– Я бы не сказал… В моем мире немцы очень много сделали для приютившей их страны – Крузенштерн, Белинсгаузен, Клодт, Штильмарк, Блюхер…

– Как, как, Никита Иванович? Блю… кто?

– Иди ты, Митька! На два шага вперед! Не к Филимону тебя в обучение сдавать надо было, а в немецкую слободу. За неделю бы человеком сделали.

– Не серчай на него, Никитушка, он по глупости, не по злобе… – вновь вмешалась бабка. – А только пока ты с послом о политике беседовал, я тут у обермейстера насчет субчиков наших уточнила. Не было их на дежурстве в ночь! Якобы у себя в казарме спали. Им, вишь, и в голову не приходит, чтоб кто-то самовольно из казармы ночью ушел. Че с них взять, немцы…

Уже темнело. Фонарей на лукошкинских улицах не предусматривалось, но пару раз попадавшиеся на пути стрелецкие дозоры радушно предупреждали, что в городе все спокойно. За поворотом темнел двухэтажный силуэт нашего терема. Вот и родное отделение, почти добрались… Митька первым ступил на деревянный мостик над неглубокой канавой на углу.

– Ой, батюшка воевода… глянь-кось, огонечек бежит! – удивленно выкрикнул он, указывая пальцами вниз.

Я слишком поздно понял, что это может значить… Грохнул такой взрыв! Земля и пламя взлетели в воздух, дымом заволокло все вокруг, нас с Ягой снесло к какому-то забору. Я так врезался спиной, что наверняка выломал пару досок. Рядом вверх тормашками приземлилась Яга, на фоне догорающих огрызков мостка четко вырисовывался ее впечатляющий нос, почему-то утыканный мелкими щепками.

– Поленом неструганым зацепило… – проследив мой взгляд, простонала бабка.

Я полез ей на помощь и едва не рухнул от дикой боли в колене – брюки были разорваны и над коленной чашечкой темнел багровый кровоподтек. Зазвонил пожарный колокол, со стороны отделения бежали стрельцы с факелами, повылезали встревоженные соседи. Нас подняли, осмотрели, затушили огонь… Еремеев приказал своим ребятам порыскать по темным углам, но злоумышленников не нашли. Бабу Ягу так на руках и понесли в терем, я хромал следом, опираясь на стрелецкий бердыш. Черт побери! Вот это уже действительно круто! Заминировать мостик на нашем пути, вовремя поджечь бикфордов шнур, да так, что едва Митька…

– Митька! Где Митька?! Еремеев, задержи своих, нам надо его найти…

– Не кричи, участковый, – глухо ответил старший стрелец, обнимая меня за плечи. – Нет там никого… Мы уж сами все обыскали. Знали, что вас трое было…

– Как это нет?! – уперся я, а сердце сковало скользким холодом. – Он же… первым шел. Вон, говорит, огонек бежит. Я хотел… не успел я… Так грянуло, что земля дыбом! Но Митька… Боже мой, как же это?

Ближайшие парни поснимали шапки. Мы стояли, окруженные толпой народа, чья-то баба заголосила первая, ее рев подхватили остальные, мужики хмурили брови, но кое-где уже раздавались гневные выкрики о «государевых злодеях». Люди поняли: в городе творится что-то противоестественное. Ну, грабеж, разбой, поджог, даже убийство, были делом редким, но все же привычным. А вот взрыв… Это уже акт террора! Это не метод уничтожения отдельно взятой личности, а попытка запугать всех. Лукошкинцев всегда отличала здоровая способность сплачиваться перед лицом общей беды, и народ заволновался, требуя раскрыть дело и примерно наказать преступников. Возмущенные крики становились все громче:

– Че случилось, православные?

– Да Митьку беспутного из милиции убило!

– Как убило?

– На куски разорвало, даже лоскуточков не осталось…

– Ой, бабоньки-и-и!

– Ягу в терем унесли, видать, помрет к ночи.

– А участковый-то где?

– Да здесь стоит, весь пораненный. Ох, не жилец он теперь на свете, не жилец…

– Это кто ж такое злодейство удумал?

– Знамо кто – враги государевы! Сыскной воевода, вишь, многим злодеям хвосты-то прижал, вот они ему и наметили…

– Ой, бабоньки-и-и!…

Импровизированный митинг грозил перерасти в несанкционированный самосуд. Не дожидаясь, пока какой-нибудь горлопан самолично укажет толпе подходящего «преступника», я с помощью стрельцов кое-как вскарабкался на покосившийся забор и обратился к людям:

– Граждане! Послушайте меня, вашего участкового… То, что сейчас произошло, не останется безнаказанным! У меня… погиб друг. Мой напарник, человек, беззаветно преданный службе в милиции… Дмитрий. Не сомневайтесь, я найду виновных. Я никому не позволю…

– Ой, бабоньки-и-и!…

– Да уймите же наконец эту дуру! Террористы, устроившие сегодняшний взрыв, будут найдены и обезврежены. Когда мне понадобится ваша помощь, а она понадобится обязательно, я сам приду и попрошу. А сейчас – расходитесь по домам. Не надо ничего предпринимать, оставьте это дело профессионалам, мы… – Мне было очень трудно говорить. Мы – уже не звучало. Баба Яга приходит в себя в тереме, Митька… Эх, Митя, Митя…

– Летит! – совершенно сумасшедшим голосом заорал кто-то, и с ночных небес в шарахнувшуюся толпу упал непонятный предмет.

При ближайшем рассмотрении все признали в нем обычный лапоть. Минутой позже рядом грохнулся второй.

– Ой, бабонь… оп! – Похоже, тетке действительно заткнули рот.

Все подняли глаза вверх. На самом коньке нашего терема, невероятно изогнувшись, висела долговязая мужская фигура. Судя по ритмичному качанию, она намертво зацепилась штанами.

– М… м… Дм… Митька?! – прозрев, заорал я.

– …а …атюшка …икита …ваныч! – протяжно раздалось сверху.

– Ты живой?!

– …ока …а! …нимите …еня …риста …ади! …ро падаю!

– Граждане! – воспрянул я. – Вот и пришло ваше время помочь родной милиции. А ну, у кого дома самая большая и крепкая скатерть – тащи сюда!

Через пять минут воодушевленные горожане стояли у нашего терема, растянув за края целых шесть больших, расшитых петухами, льняных скатертей с бахромой.

– Митяй! Все готово, падай!

– …оюсь! …друг …е …оймаете? – Высота гасила его крики, да и орать носом вниз, ногами вверх не очень удобно.

Я повернулся к Еремееву:

– Фома, можешь пальнуть из своей пищали?

– Сбить его, что ли? – не понял он. – Дак… на таком расстоянии не промахнусь.

– Не дури! В него стрелять не надо. Просто пальни для острастки… Митька! Слушай меня! Сейчас стрельцы дадут залп и пулями прострелят тебе… ты чем зацепился-то?

– …танами! …олько …не …треляйте …ристом …огом …олю!!! – перепуганно заверещали сверху.

– По штанам! Прямой наводкой! Целься! Пли!!! – командирским голосом опытного артиллериста рявкнул я.

Раздался слаженный залп… в воздух. В ту же минуту с крыши нашего терема, вопя, слетел младший сотрудник лукошкинского отделения милиции. Митька угодил на чью-то растянутую скатерть, два раза подпрыгнул и был подхвачен заботливыми стрельцами. Народ ломанулся потрогать воскресшего героя. На сегодняшнюю ночь Митька, несомненно, занимал ведущее место в графе популярности. Я облегченно вздохнул и позволил Еремееву увести меня в дом. Нога болела страшно, и голова кружилась. Надо позаботиться и о себе. Делом займемся завтра…

Сквозь приоткрытое окно опять доносилось треклятое «ку-ка-ре-ку». Не открывая глаз, я нашарил на стуле у кровати свои штаны, торопливо ощупал карманы с тайной надеждой обнаружить в одном табельный пистолет. Он не доживет до того дня, когда вылупившиеся цыплята скажут ему: «Здравствуй, папа!» Увы, чуда не произошло… Горластая скотина проорала побудку еще раз, спрыгнула с тына и величественно прошествовала во двор. Я со стоном сел и опустил ноги в теплые тапочки. Моя форма, как положено, висела на стуле. Брюки целехоньки, выстираны и отутюжены, к таким «бытовым» чудесам я давно привык. Сама Яга этого не делает, у нее какой-то договор с домовым насчет подобной работенки. А вот то, что на ноге не было и следа вчерашнего ушиба, – несомненная заслуга моей домохозяйки. Видимо, когда я отключился, она, невзирая на собственные страдания, занялась моей «раной». А может, не сама, может, кота ко мне направила, он у нее на все руки мастер. Или на все лапы? Или не на все, а на две передние? Тьфу! Что за чушь лезет в голову? Я встал, наклонил рукомойник, поплескал в лицо водичкой – вроде полегчало. Все, пора за дела.

Одевшись, я толкнул дверь – заперто. Не понял юмора… Толкнул посильнее – за дверью что-то мягко бухнуло об пол. Потом моим глазам предстал заспанный стрелец, видимо, во сне он подпирал дверь спиною.

– А-а-м-м… Доброго утречка, батюшка сыскной воевода!

– Ты что здесь делаешь?

– Вас от лиходеев сторожу, как Фома Силыч приказывали.

– Еремеев, что ли? – раздраженно буркнул я. – А почему спишь на посту?!

– Виноват, ваше благородие! Ненароком… и не заметил как, но всю ноченьку, аки филин, бдил!

– Ладно, свободен. Возвращайся к начальству и доложи, что все нормально. Да, встретишь Еремеева, передай ему, чтоб он порядки свои в отделении не устраивал. Я не младенец, нечего ко мне нянек приставлять.

Парень поклонился, забрал стоящий у лестницы бердыш и убежал. Я медленно спустился вниз. Голова гудит… На Фому неизвестно зачем собак спустил, он же как лучше хотел… Все наперекосяк! Яги в горнице не было. Стол пустой. Выглянув в сени, я убедился, что и Митька куда-то слинял с утра пораньше. Все против меня! Полез в печку, хотел достать углей, разогреть самовар, но зацепился штаниной за ухват. Сначала упал он, больно стукнув меня по пальцам руки, а потом заслонка, которую я, естественно, выронил. Грохоту! Я тихо взвыл и в полном отчаянии опустился па скамью.

– Никитушка! Сокол ты наш ясный, да что ж это с тобой деется? – Баба Яга неслышными шагами просеменила из своей половины и обняла меня, утешая, как ребенка. Я уткнулся носом в ее цветастую душегрейку, и мне стало так легко, так тепло, как бывает только в раннем детстве на руках у бабушки.

– Здорово, бабуленька! – донеслось из сеней. – А я вот с утра на рынок сбегал, яблочков спелых Никите Иванычу принес.

– Да не ори ты, неслух! Али не видишь, до чего враги нашего воеводу-батюшку довели? Измотался совсем человек, на себя не похож, а ты и рад спозаранку горло драть?!

– Прощения просим. – Митька на цыпочках подошел к нам, в скорбной позе стал рядом.

– Никита Иваныч, уж вы не переживайте, не берите близко к сердцу… Одолеем мы их, супостатов! Вы мне только пальцем ткните, который обидел, а уж я из него всю борзоту-то на раз повышибаю!

– В самом деле, занялся бы ты этим, Митенька. Участковый наш – человек хрупкий, умственной работой перегруженный, где ему за всем уследить. Я так думаю, пусть уж он нонче дома отсидится, а ты сам милицейскую службу справь. Проверь, где, чего, за порядком присмотри, чтоб знал народ: мы на посту. А там вечерком и доложишься.

– Рад стараться, – не веря такому счастью, тихо проскулил мой напарник. – Да я, да за такое служебное доверие…

– Стоп! Сбавь обороты, герой. – Я собрался и вырвался из добрых бабкиных рук. – Не хороните меня раньше времени. Да и в санаторий для инвалидов записываться рановато. Давайте-ка завтракать, ну и по ходу посоветуемся о наших делах.

Митька разочарованно сник. В его жалобном взоре еще отсвечивала вожделенная кокарда. Яга, наоборот, охая, бросилась к печке доставать горшок с гречневой кашей, топленое молоко и пироги с грибами. Я только сейчас обратил внимание, что длинный нос нашей старушки был забинтован тряпочкой и украшался маленьким бантиком сбоку. Видимо, ее «ранения» были не в пример серьезней моих. Несмотря на возможный комизм ситуации, смеха это не вызывало, даже наоборот, здоровое раздражение и желание всерьез разобраться с негодяями, так издевающимися над заслуженной пенсионеркой. Митьку с пирогом и миской каши отправили в сени. Сколько я ни боролся с этой старорежимной дискриминацией, Яга была неумолима. Конечно, основной темой разговора за столом являлся вчерашний взрыв.

– Ты как хошь, участковый, а только это немцы твои нас подорвали! Нет им моего доверия, не было и нет! Вот погоди, не спорь… Посол энтот, Кнут Плеткович…

– Гамсунович, – поправил я.

– А мне, знаешь ли, без разницы, – взвилась бабка, – что ж он, немчура поганая, мне нос портить будет, а я молчи?! Да я ему… он у меня… я ж до самого царя дойду, чтоб засвидетельствовать…

– Это все эмоции, к тому же абсолютно не подтвержденные реальными фактами. С чего вы вообще взяли, что Шпицрутенберг имеет к этому отношение?

– Так ты сам посуди. Чьи охраннички на твою светлость покушались? Его! Кто нас пойлом горьким с запахом дурманным поил? Он! Кто тебя в кабинете задержал, пока его подручные покушение готовили? Опять он! А кому все это было выгодно? Ему же, басурманину!

– Глупости! – Я твердо отмел все возможные инсинуации. – Посол слишком дорожит своим местом и безропотно сдал двух телохранителей при малейшем намеке на его личное участие в нападении на работников милиции. Угощал он нас кофе. Между прочим, очень хорошего качества. Если не нравится, не пейте. И в кабинете он меня не задерживал, это моя бредовая идея посоветоваться с иностранцем насчет прогрессивных реформ в стране. Он за это время никуда не отлучался, никому никаких приказов не отдавал, мы все время были с глазу на глаз.

– А кто ж тогда знал, что мы из слободы домой пойдем?

– А куда мы могли пойти, на ночь глядя? В ресторан или библиотеку?!

Баба Яга некоторое время сосредоточенно молчала, выстраивая в уме новую версию обвинения, но, ничего не придумав, сдалась:

– Ничего не могу с собой поделать… А только чую: не русские это люди под нами мостик разнесли. Наш злодей, он ведь как… Ножик под ребро запустить, кистенем из-за угла ошарашить, удавку на шею набросить, а то и попросту оглоблей вдоль хребта ломануть – всегда пожалуйста. Но чтобы такое…

– А если шамаханы? – предположил я.

– Навряд ли… Уж они-то так сильно по загривку схлопотали, что теперь нескоро к нам нос сунут. Чтобы взрыв устроить, здесь ведь и точность, расчет, и знания нужны. Немецкий склад ума – вот как это обзывается. Без них, нехристей, тут не обошлось…

– Хорошо, не будем сбрасывать посла со счетов, оставим как рабочую версию. Тогда дело о пропаже черной ткани придется задвинуть в дальний ящик. Есть более неотложные задачи: наша безопасность, например.

– Царя оповестить надобно.

– Надо, но не хочется… Вы ведь его знаете, начнет кулаками махать, всех немцев в тюрьму, посла на каторгу, охранников на дыбу, там покаются… Я тут бьюсь-бьюсь над установлением в городе хоть какой-то законности, и все коту под хвост? В условиях диктатуры милиция работать не может. Мы просто выродимся в очередной фискально-карательный орган.

– Ох, Никитушка, – вздохнула Яга, – не лез бы ты в политику, себе дороже. Служил бы помаленьку, и все.

– Не могу, душа болит…

Мы помолчали. По большому счету она права, каждому надо заниматься своим делом, а нести прогресс в Древнюю сказочную Русь совершенно бесперспективно, да и небезопасно…

– Значит, на сегодня план действий таков… Митька!

– Ям… чавк… ам… нь?! – выжидательно донеслось из сеней.

– Давай завтракай поскорее, поработаешь курьером. Я составлю докладную для царя, передашь лично в руки. Потом сгоняешь в торговый квартал, найдешь погребальную контору Шмулинсона и пригласишь его ко мне в отделение, повестку я выпишу. Именно пригласишь! Вежливо, с поклонами, а узнаю, что опять угрожал за неявку «смертью безвременной и геенной огненной», – накажу.

– Умн, – наконец прожевал наш старательный товарищ и обиженно буркнул: – Да рази ж я совсем без понятия? Я ж по злобе и мухи не обижу…

– Угу, а кто плотника Лепехина в короб с опилками по самую шею засунул?

– А… у… а вы как узнали?

– На то я и участковый. Доложили уже. – Поморщившись, я достал из планшетки лист бумаги: – Вот его заявление, полностью признает себя виновным в том, что в пьяном виде обозначал цвет милицейского мундира как мышиный. За таковую дерзость и был опущен в опилки со стружками младшим сотрудником отделения. Вину свою осознал, прощения смиренно просит, и чтоб Христа ради, голову ему за эту провинность не рубили. Твоя работа?

– Моя, – гордо выпятился Митяй, – а пущай теперь милицию уважает.

– Подведешь ты своими угрозами всех нас под монастырь… Ладно, задание понял?

– Как не понять… Исполню в точности, не извольте сомневаться. Разрешите выполнять?

– Погоди, сейчас докладную напишу.

Когда Митька умчался по делам, мы с Ягой тоже начали собираться. Во-первых, стоило осмотреть место вчерашнего теракта, возможно, колдовские способности бабки и укажут истинный след. Во-вторых, вернуться и допросить охранников посла. Они наверняка только косят под незнание языка, но при правильном допросе непременно расколются. И в-третьих, вечером провести разъяснительную беседу с гражданином Шмулинсоном Абрамом Моисеевичем. В смысле, чтобы он разъяснил мне кое-какие непонятные моменты. Вроде бы все…

Еремеев догадался поставить на охрану места преступления двух стрельцов. Они спроваживали любопытных и шугали соседских ребятишек, чтоб не затоптали следы. Беглый осмотр подтвердил мои худшие подозрения – никаких улик. Подобрав пару обгорелых щепок, я не обнаружил характерного запаха пороха. Что же тогда так рвануло? Динамит, бертолетова соль, пироксилин, нитроглицериновая смесь, пластиковая или водородная бомба? Баба Яга шныряла по канаве едва ли не на четвереньках, подбирая совершенно непонятные для меня камушки, листики, угольки… Когда она вылезла из-под единственного уцелевшего бревна, даже белая повязка на ее носу была перемазана сажей.

– Пошли в дом, участковый, там переговорим…

После умывания задумчивая бабка опустилась на скамью, наморщила лоб и долгое время молча о чем-то размышляла, передвигая по столу собранный в канаве мусор. Я приготовил бумагу и карандаш, а потом сидел тише мыши, ожидая, пока она настроится…

– Значит, вот как все оно было… Злодеи нам всем верную смерть приготовили. Уж как они прознали, когда мы через мосток пойдем, – про то мне не ведомо… А только сунули под него котел чугунный мало не в три ведра! Под котел тот разрыв-травы положили – целый пук! Бегун-травой на десять шагов дорожку выстелили и в начале Степкин огонек поставили. Ну, а что потом было – про то ты не хуже моего ведаешь…

– Минуточку, – запротестовал я, – может, вам действительно все понятно, но я из всей этой ботаники ничего так и не уяснил. По-вашему выходит, что нас пытались подорвать какими-то лютиками-ромашками?!

– Ты думай, че говоришь-то! – Яга даже покраснела от незаслуженной обиды. – Не знаешь, так уж молчи.

– Нет, молчать я не буду, а вот вы объясните мне все популярно. Так, чтобы и я сам понял, и к делу подшил серьезный документ, а не обгорелый гербарий.

– Пожалуйста… – поджала губки бабка. – Чему вас только в милиции учили? Слушай, значит… Про разрыв-траву у нас даже дети малые знают. Растет она в лесу, от иной травы сразу не отличная, листы крестиком, цветочки красненькие, а вот только брось ее в воду – все травинки по течению плывут, она одна – против! Тут ее в руки бери да храни до поры. Потому как ежели разрыв-траву на замок, на засов али еще на что железное положить – она тот предмет на куски порвет!

– А… котел вроде был чугунный, – напомнил я.

– И чугун порвет, от него даже куски еще мельче посыплются. Оттого трава эта ворами разными пуще золота ценится… Добыть ее нелегко, а польза великая.

– Так, про воров я записал. А каким образом это биологическое оружие активизируется?

– Чего?!

– Виноват… Ну, в смысле, как добиваются того, чтобы она сработала? Кидают травку на замок и прячутся куда подальше, чтоб взрывом не зацепило?

– На то бегун-трава на дне канавы и положена была… Помнишь, Митька тебе еще на огонек указал? Так вот это цветок был махонький, Степкой-огоньком кличут. Он сам на одном месте не цветет, все по другим травам шастает, словно искорка огненная перебегает. А ежели им в человеческий след ткнуть, то цветок того человека завсегда сам отыщет. Вот враги наши чего и удумали… Котел под мостом уложили, разрыв-травы под него бросили да на Степкин огонек и заговорили.

– А где они Митькин след взяли?

– Эвон где… да он своими лаптями такие следы у забора наоставлял – любо-дорого поглядеть. Злодеям только и дела, что на след этот как бы ненароком цветок уронить, да подобрать, да на бегун-траву выложить. Как наш парень на мосток ступил, так Степкин огонек к нему и ринулся…

– Добежал до разрыв-травы, она сдетонировала, взорвала чугунный котел, который, в свою очередь, и разнес конкретный мостик, – аккуратно дописал я. Абсолютная белиберда! Но пока нет научного объяснения, будем держаться этого. – Вот только мне не вполне понятно, почему террористы ориентировались именно на Митькин след?

– Про то не ведаю, – развела руками Баба Яга. – Могла бы приврать, да не хочется. Вот разве мыслишка у меня одна была, как ее… гипотеза! Что, ежели соглядатай наш, по лавкам гуляя да про тряпки расспрашивая, ненароком углядел чего не следовало?

– Очень может быть, но что именно?

– У него и спроси.

– Как? Подойти и поинтересоваться, не видал ли он, часом, чего-то такого, о чем мне сказать подзабыл, а нас из-за этого «чего-то» едва не подорвали? Ну, он враз такого навспоминает – мы за неделю не разгребем.

– Тоже верно, – согласилась Яга. – А теперь давай время не тянуть, потому как…

В дверь постучали.

– Ты ждешь кого, Никитушка?

– Нет, а вы?

– И я нет.

– Войдите! – хором попросили мы.

В горницу торжественно вступила целая армянская делегация. Две старые толстухи с черными усами, еще молодая женщина с зареванным лицом, двое стройных юношей призывного возраста, худущий дед с трясущейся головой, трое ребятишек мал мала меньше и четверо взрослых мужчин, скорее всего слуг.

– Вы по какому вопросу, граждане? – недоуменно повернулся я.

Вместо ответа они дружно бухнулись на колени и стали бить лбами о пол. Терем зашатался… Я не преувеличиваю – на столе, подпрыгивая, звенела посуда!

– Прекратить немедленно! – взвыл я, пока Яга успешно перехватывала спрыгивающий самовар.

На минуту стало тихо, но только на минуту. Едва я перевел дыхание, как вся толпа так же дружно ударилась в слезы. Рыдали все – от мала до велика. Искренне, старательно, от души…

Мне пришлось орать снова и даже топать ногами, пока они наконец не замолчали, жалобно глядя на меня печальными, укоризненными взглядами.

– Что случилось? – очень тихо спросил я. – Отвечайте по существу, одним голосом. Если кто еще раз заплачет – злой дядя-милиционер посадит того в тюрьму. Все поняли?

– Да, гражданин началник… – горько вздохнула молодая женщина. – Милости твоэй пришла просить для мужа своэго Кирокосьянца Арон-джана.

– Какой милости? Но… я же его не арестовывал, никаких обвинений не предъявлял, о чем вы просите?!

– О прощэнии, началник… Ради дэтэй, ради матэри эго и тети с дядэй, ради мэня, безутэшной, – прости эго, дорогой участковый! Вэли своэй уважаэмой бабушкэ с нэго заклятьэ снять.

– Опять не понял… Какое заклятье? – Я беспомощно повернулся к Бабе Яге.

Она смущенно завозилась и поманила меня пальцем:

– Никитушка, видать, слова-то те, что я ему в запале сказала, – к месту пришлись… А что, хозяюшка, муженек-то твой совсем пьяный лежит?

– Совсем… – скорбно закивала жена Кирокосьянца. – Как за стол сэл, как все выпил, так и упал – нэ поднимаэтся. Совсэм пьяный…

– А глазоньки у него не окосели?

– Окосэли, совсэм окосэли. Пьяный лэжит, никого нэ узнает, а глаза совсэм косыэ…

– Ладно, помогу горю вашему. На вот, пузыречек возьми, на тряпочку капни да мужу под нос и сунь. Небось протрезвеет… А как очухается, скажи, чтобы впредь милиции в работе помогал, а не застольями отвлекал от дел серьезных.

– Нэпрэмэнно! – Женщина подхватила пузырек, чмокнула бабку в щеку, и, не сказав ни «спасибо», ни «до свидания», со всей родней бросилась из терема вон.

– Ну и дела, – проворчал я. – Вы, бабушка, когда граждан заколдовываете, хоть в известность меня ставьте, а то стою дурак дураком. С чего это вы решили на нем отыграться? Нам подозреваемых беречь надо…

– Ну, уж прости старую, не нарочно я…

– И как у вас это получается? Сказала слово – раз, и все! В моем времени экстрасенсы какие-то пассы руками делают, рожи корчат, установки дают… Некоторые потом книги о колдовстве пишут, секретами ремесла делятся и успешно приторговывают разными крестами, звездами, браслетами… Бизнес поставили на широкую ногу.

– Ну-ка, ну-ка, расскажи, – мгновенно привстала Яга, в ее глазах загорелись желтые искорки материальной заинтересованности.

Добрые полчаса мы потратили на обсуждение коммерческих принципов действия всяких лонго, чумаков, джунн и прочих баб нюр. Потомственные колдуны, опытные ясновидящие, могущественные маги, всезнающие гадалки. Таро, исправители кармы, жрецы вуду и настоящие чукотские шаманы – все разъясняли недипломированной старухе, как убедить среднестатистического человека добровольно расстаться с деньгами, да еще и чувствовать себя после этого счастливым, здоровым и богатым. Ну, хотя бы какое-то время…

Заявился Митька. Никого с собой не притащил, никто за ним не гнался, так что задание, видимо, исполнил как надо. Царь докладную прочел, ответную записку писать не стал, а на словах передал, что дает мне полную свободу действий. Но когда начну атаковать немецкую слободу пушками, то без него не начинать, ему тоже интересно… Шмулинсон божился именем святого Моисея быть к пяти часам как штык. Глупых вопросов не задавал, в панику не вдавался, сказал, что лишь возьмет пару чистого белья, теплые носки и мацу в дорогу.

Митяй уверял, что никого не запугивал…

– Хорошо, возьми двух стрельцов у ворот, открой поруб, там охранники посольские еще с ночи сидят. Забирайте обоих и ведите сюда, будем проводить перекрестный допрос по всем правилам.

Через пару минут к нам ворвался бледный стрелец:

– Батюшка сыскной воевода! Беда! Спустились мы в поруб, а заключенные-то совсем окоченели…

– Да, там у нас калориферы не топят… – не сразу врубился я.

– А что с трупами делать?

– С какими трупами?!

– Дак я ж говорю, холодные они совсем. Померли!

Переглянувшись с Ягой, я схватил фуражку и следом за стрельцом бросился к порубу. Митька ждал меня внутри. Поруб представлял собой большую землянку с бревенчатой крышей, десять ступеней вниз, ходить можно только пригнувшись. Раньше Яга держала здесь припасы на зиму, а со времени открытия отделения мы использовали его как «камеру предварительного заключения». Тусклый огонек свечи позволял разглядеть две скорчившиеся на земляном полу фигуры. Неужели действительно замерзли насмерть? Раньше такого никогда не было… Холодно здесь, да, но не настолько же!

– Что делать будем, Никита Иванович?

– Вытаскивай их во двор по одному. Сами справимся?

Митяй снисходительно пожал плечами. Силы ему Бог отпустил, ровно владимирскому тяжеловозу. Когда два мертвеца были уложены у забора, Баба Яга придирчиво осмотрела обоих. Впрочем, на этот раз и у меня не было ни малейшего сомнения относительно причин скоропостижной смерти… Застывшие гримасы боли, изломанные судорогой тела, почерневшие языки и подсохшая пена в уголках рта явно указывали на преднамеренное отравление. Черт подери, я почувствовал себя обманутым и обворованным! Два преступника, двое подозреваемых, два свидетеля одновременно – уже никому ничего не расскажут. Кто-то просто убрал их с шахматной доски, как проигранные фигуры. Эти пешки слишком много знали. Может, не слишком, но достаточно для того, чтобы тот, кто стоял за их спинами, предпочел не рисковать…

– Никитушка, стрельцы говорят, что обыскивали обоих, оружия при них не было, а вот шарик малый, крошку ядовитую, вполне пронести могли. В ухе, например…

– К порубу никто не приближался?

– Знамо, нет, стрельцы ведь теперь все тут охраняют, заметили бы. Вон тот, помоложе, у самых дверей стоял, глаз не смыкая.

– Эй, молодец! Подойди-ка сюда. Напомни мне, с того времени, как заключенных отправили в поруб, к нему никто не подходил?

– Никто, воевода-батюшка.

– Ни животное, ни человек, ни насекомое? Поднапряги память, точно никто?

– Нет…

– А петух?

– Не… ну, может, муха туда-сюда летала, а так никого.

– Изнутри доносился какой-нибудь шум? Голоса, песни, плач, крики, возня?

– Да… нет… вроде. – Парень почесал в затылке. – Ну, ясное дело, живые люди, шебуршали слегка. Только по лестнице никто не ходил, в дверь не стучали, пристойно себя вели. Трубки курили…

– Курили?! – не сразу поверил я. За все время своей работы в Лукошкине не встречал ни одного курящего человека. Табак в Россию был завезен царем Петром, а здесь его появление и не планировалось.

– Так ведь многие немцы трубки курят, – даже удивился стрелец. – Зелье дурманное, бесовское, и запах от него дюже зловонный, а им в удовольствие. Вот отсюда, из щели дымок черный тянулся. Я и решил – курят, супостаты…

– Странно… Я был внизу и совершенно не почувствовал запаха табака. Митяй, обыщи их обоих еще раз.

– Ничего нет, Никита Иванович!

– А что, когда в первый раз обыскивал, что-нибудь было?

– Нет, – покачал головой второй стрелец. – Я сам их перещупал – ни в карманах, ни за пазухой, ни в сапогах, крошка хлебная – и та не завалялась.

– Так чего же ты мне тут дедуктивный метод разыгрываешь? – напустился я на стрельца помоложе. – Курили они… Ни трубки, ни огнива, ни табака, а он логические размышления строит, Честертон ходячий!

Парень страшно смутился и покраснел, меня отвлекла Яга, уж очень мрачным стало ее лицо.

– Никитушка, плохо дело! Надо этим жмурикам до заката осиновый кол в грудь вбить и либо сжечь, либо в землю зарыть да могилку солью присыпать, чтоб, не ровен час, не встали.

– Неужели настолько паршиво? – обреченно спросил я.

Старушка только многозначительно хмыкнула. Все ясно: остальная информация не для случайных свидетелей. Но… поступить с мертвецами согласно бабкиному предложению совершенно не представлялось возможным. Они – граждане другого государства. Если мы еще вправе судить их по нашим законам, то где и как им устроить похороны – частное дело немецкого посла. Тут и так-то не знаешь, каким образом выпутываться… Взяли двоих телохранителей под честное слово, вечером посадили в КПЗ, утром они оба окочурились. Что подумает посол о наших методах ведения допроса? С другой стороны, Баба Яга – очень серьезный специалист в своей области. Если уж она говорит, что надо сжечь или похоронить с колом в груди, то именно так и надлежит сделать, не иначе! Бабка – профессионал, лично я с ней спорить не буду, мне уже приходилось от воскресших мертвецов ладанкой отмахиваться.

– Значит, так, ребята, – обратился я к ожидающим стрельцам, – грузите оба тела на телегу и везите в немецкую слободу. Передадите с рук на руки. Начальником с вами пойдет младший сотрудник. Митя, обязательно дождись посла, перескажи ему все, что Яга советовала сделать с усопшими, и попроси к вечеру заглянуть в отделение, мне с ним еще раз побеседовать надо.

– Все понял, Никита Иванович, исполню справно, не извольте сомневаться… Один вопросик можно?

– По существу?

– А то!

– Валяй.

– Вот вы у стрельца про всех, кто к порубу подходил, спрашивали… Петуха нашего особо упомянули. Неужто подозрения у вас против него имеются?

– Нет, – буркнул я, краснея. – Просто… был случай подвести его под статью. Совсем, понимаешь, спать не дает…

Митька сделал умное лицо и умчался на конюшню готовить телегу. Мы с бабкой присели на завалинке, требовалось поговорить. Для начала я высказал свои скромные соображения:

– Дело становится интригующим, появились первые трупы. Совершенно непонятно с чего… Визиты на армянский склад и в немецкое посольство ясности не добавили. Такое, чтобы подозреваемый умер у меня в КПЗ в первый же вечер по задержанию, – на моей памяти впервые. Как-то напрягает черный дым, замеченный бдительным часовым. Потом еще эти мухи… Поруб все-таки не медом намазан, да и уборная у нас в другом конце двора, с чего же им явиться?

– Все так, Никитушка, – мудро качала головой Баба Яга, – во всем ты в самое яблочко метишь. Хотя сама я в этом деле ничего понять не могу, но чую – хлопот мы с ним огребем не хуже, чем с шамаханами.

– У меня похожее предчувствие. Так что если я правильно угадал, то версию самоубийства мы решительно отметаем. Что-то или кто-то сумел проникнуть в поруб, заставить охранников принять яд и исчезнуть до нашего появления.

– Все так и было… – призадумалась Яга. – Вот только кто это – ума не приложу. В поруб он мушкой малой проник, на то большое умение надобно. А из поруба – дымом черным вылетел, так то вообще колдовство великое. Не с мелкой сошкой дело имеем.

– Может, опять Кощей за старое взялся?

– Может, и взялся, а только Кощей на тебя взрыв строить не стал бы. Не его это рук злодейство, не русское оно вообще, не было у нас такого…

– Почему же не было? На первый взгляд никакого импортного колдовства не заметно. Гномы по Лукошкину не шастают, эльфы не летают, гоблины с топорами не бегают, даже у взрывного устройства самое что ни на есть русское название – «разрыв-трава». Где вы тут иностранщину заметили?

– Чую… – развела руками Баба Яга.

Что тут скажешь? Еще незабвенный Шерлок Холмс советовал не пренебрегать таинственной силой женской интуиции.

Шмулинсон заявился сразу после обеда, на два часа раньше, чем его ждали. В руках посох, за спиной холщовый мешок, из кармана выглядывает потрепанная Каббала – словом, человек готов в дорогу.

– Проходите и присаживайтесь.

– И ви всегда так любезны после борща со сметаной, скажите на милость? Нет, нет, я пройду и сяду, такой грех жаловаться на вашу воспитанность. Когда ближайший этап?

– Чего? – не понял я.

– Ой, ну не делайте удивленное лицо! У моей Сары всегда бывает такое же, когда я спрашиваю, где деньги? Она идет на базар, имея в кармане рубль, по теперешним временам это – финансы! Но масло не мажется, маца пахнет дегтем, а кукурузной каши так мало, что дети кушают ее в две ложки! «Где деньги, Сара?» – спрашиваю я. Так вот она делает такое же лицо…

– Гражданин Шмулинсон, я вас пригласил не шутки шутить.

– Я жутко извиняюсь, гражданин начальник! – всплеснул руками язвительный гробовщик. – Таки позвольте полюбопытствовать, шо вы хотели услышать напоследок от бедного еврея?

– Просто хотел поговорить…

– Ну так разговаривайте.

– Абрам Моисеевич! – привстал я. – Что вы мне здесь комедию разыгрываете?! Вы не в Одессе и «Золотого Остапа» не получите, а вот за нежелание сотрудничать с милицией…

– Шо?! – прищурился Шмулинсон, сдвигая шляпу на затылок и оттопыривая пальцем ухо. – Я не ослышался? Речь шла о сотрудничестве? Скажите мне, шо я не оглох. Ви предлагаете мне сотрудничать с вами? Но, боже мой, я категорически согласен! Шо я буду делать? Дайте же мне потрогать наш трудовой договор, а вопросы оплаты обсудим позднее…

– Все… – сдался я. – Ответьте мне на один вопрос, и вы свободны.

– Всего один?! Ну, это даже как-то обидно… Ваш младший сотрудник, придя в мой огромный дом, громко оповестил, шо меня ждет жуткий допрос со всеми пристрастиями. Шо по моим пейсам в любом случае Магадан плачет, но чистосердечное признание скостит лет десять, так шо к семидесяти я буду на свободе. Сара сказала: «Абрам, сдавайся немедля! В семьдесят пять я еще не буду сморщенной старухой. Возьми теплые носки и отправляйся, а не то впаяют два срока». Она пожарила мне куру в дорогу…

– Где Митька? – Я повернулся к Яге едва ли не с нервным тиком.

– Дак со слободы немецкой не вернулся еще… – начала было моя хозяйка, но ее прервали.

В двери без стука вломился молодой стрелец, тот, что дежурил у входа, и, задыхаясь, доложил:

– Батюшка… сыскной воевода! Немцы!

– Что орешь, как белорусский партизан?! Еще скажи – танки, мотоциклисты и отборная дивизия СС. Если из немецкой слободы, то пропусти.

– Да вся слобода сюда идет! Всем миром маршируют с камнями и палками. Хотят все отделение дотла спалить!

– Что за бред?! Где Митька?

– Ворота бревном подпирает.

– А… посол немецкий где?

– К царю побег на твою милость жаловаться. Он, вишь, за ворота, а к сотруднику твоему пастор местный пристал – скажи да скажи, зачем приходил? Ну, он и… объяснил. Дескать, охранников ваших замели, а теперича упырями вернули, делайте с ними что хотите. А если кто возмущение проявлять будет, так и… в общем, по закону. Священник бледный стал, как поганка. В кирху ихнюю забежал, начал своих скликать. Мы-то развернулись да в обрат пошли, а смотрим, за нами вся немецкая слобода идет, с песней!

Буквально в ту же минуту раздался грохот булыжников, брошенных в наши ворота. Я торопливо натягивал китель, Яга взялась за ухват, а гражданин Шмулинсон, выглянув в окошко, присел в уголке, надвинув шляпу на нос:

– Ша, меня тут не было. Живым я больше пригожусь родной милиции…

Мы выскочили на крыльцо. За нашим забором организованно бесновалась толпа. Был слышен лающий голос священника, вдохновенно орущего на чистом немецком что-то о превосходстве арийской расы. Хотя я в школе учил английский, но общий смысл его призывов был понятен без перевода. От напирающих людей забор буквально прогибался. Двое стрельцов, дежуривших при отделении, выпрягли кобылу и прижали телегой трясущиеся ворота. Со всех сторон раздавались удивленные крики народа:

– Немчура нашу милицию атакует!

Все, я полез на телегу – если их не остановить сейчас, то горячие лукошкинцы полезут нас защищать и все кончится грандиозной братоусобицей! Мое появление над воротами вызвало шквал оскорблений…

– Думкопф! Убийца! Руссише швайн! Палач! Отомстим за гибель Ганса и Жоры!

– Граждане немцы! – заорал я во всю мощь, рискуя сорвать голос и надеясь быть услышанным. – Вы находитесь во власти жестоких заблуждений! Ваши действия ведут к нарушению законности и порядка! Предлагаю немедленно разойтись по домам! На все вопросы я пунктуально отвечу перед вашим представителем – гражданином Кнутом Шпицрутенбергом.

– Найн! Нет! Здесь и сейчас! – дружно взревели крепкие немецкие парни, а из всех переулков, засучивая рукава, уже спешил на выручку наш народ, и столкновение казалось неизбежным.

– Хорошо! Я готов к откровенному разговору, но прекратите кричать все сразу. Пусть говорит один.

Посовещавшись, немцы выдвинули вперед маленького незаметного человечка в коричневых одеждах католического пастора. Он говорил по-русски очень неплохо, хотя и с явными проблемами в склонениях и падежах:

– Мы требовать ответа за смерть двух честных солдат из охраны нашего посла!

– Все ясно, сам факт их гибели я как начальник отделения не отрицаю. Граждане Жуков и Гогенцоллерн были арестованы по подозрению в нападении на работников милиции. Их доставили сюда и посадили в камеру предварительного заключения…

– Они ни в чем не виноваты! – перебил священник, и толпа поддержала его согласным гулом. – Все обвинения были ложными. Мы знать этих людей как честных немцев.

– А им и не выдвигалось никакого обвинения. Я же сказал – задержаны по подозрению. Степень виновности определяет суд, а мы лишь подготавливаем материалы дела. Но сегодня утром, спустившись за ними для предварительною допроса, было обнаружено, что оба задержанных мертвы. Причины смерти выясняются.

– Вы убили их! Они отравлены! Кто, как не вы, могли дать яд?!

– А зачем? – Я перешел в наступление, упрямый немецкий пастор нравился мне все меньше и меньше. – С какой целью милиции было травить граждан чужого государства, даже не допросив их ни разу? Какой смысл арестовывать, прятать в поруб, давать яд, а утром следующего дня возвращать обратно?

– Это есть демагогия! Факт налицо – наши честные немцы мертвы!

– Вы забодали меня вашей «честностью»! – в свою очередь взорвался я. – Между прочим, у нас на руках были серьезные улики для предъявления обоим очень весомых обвинений. Но кто-то не хотел, чтобы они заговорили… И уж, будьте уверены, я выясню, кто этот «кто-то», и он получит свое на всю катушку!

Священник хлопал глазами, забыв закрыть рот, но не находил, что сказать. Жители немецкой слободы тоже подуспокоились и, будучи по натуре людьми законопослушными, перестали давить на наш забор. По центральной улице бодро двигалась стрелецкая сотня Еремеева, а со стороны царского дворца, громыхая, неслась карета посла.

– Еще раз убедительно прошу всех разойтись! Обещаю, что проведу самое тщательное расследование причин гибели ваших соотечественников. В интересах следствия определенную информацию я не имею права открывать, но она обязательно выведет нас на настоящих преступников.

– Мы не верить русскому полицаю! Мы требовать казни всех служащих отделения! Особенно тот длинный парень, что хотят надругаться над телами наших погибших товарищей!

– Если наш сотрудник допустил серьезные служебные нарушения – он будет наказан по всей строгости устава.

– Нет! Мы требовать казни всех! – продолжал бесноваться пастор, но прочие немцы уже смущенно молчали.

По-моему, до них стало доходить, в какую опасную игру их втягивают яростные вопли духовного пастора. Кнут Гамсунович вылез, из кареты, резко бросил пару коротких фраз на немецком, и вся толпа, послушно построившись в колонну по четыре, строевым шагом отправилась восвояси. Злобный пастор семенил в самом хвосте, что-то бормоча себе под нос.

– Я должен просить у вас извинения, герр Ивашов, – поклонился посол. – То, что произошло, досадная ошибка, невероятное помутнение рассудка, это просто невероятно для немецкого народа. Мы чтим законы, уважаем порядок и никогда бы не подняли бунта против государственной власти. Надеюсь, мы найдем способ забыть обо всем этом за штофом хорошего шнапса и порцией настоящих немецких сосисок с горохом.

– Конечно. – Я помахал ему рукой. – Обещаю держать вас в курсе хода следствия.

– Благодарю, позвольте откланяться.

– Куда-то спешите?

– Пороть! – даже удивился моей непонятливости посол.

Стало быть, сегодняшний вечер в немецкой слободе пройдет под знаком массовой экзекуции. Ну что ж, похоже, и мне не грех перенять кое-что из социального строя соседних держав.

– Митька-а! А ну вылезай, мерзавец…

Суровый товарищеский суд был устроен поздним вечером, как только я наконец избавился от словообильного гражданина Шмулинсона. Он просто завалил меня уговорами использовать его как «секретного сотрудника», фискала, шпиона, соглядатая, тайного агента и разведчика. Причем зарплату требовал не намного меньшую, чем у меня самого. Когда он стал непрозрачно намекать на вакантную должность моего заместителя и разработчика плана оперативных действий, Яга, не выдержав, вытолкала наглеца за дверь. Очень вовремя: еще немного – и либо я дал бы ему пятнадцать суток за саботаж, либо мне самому пришлось бы давать объяснения по факту причинения телесных повреждений потенциальному свидетелю…

После того как Яга заставила меня выпить успокаивающего чаю с медом, мы поставили перед наши грозные очи задумчивого Митяя.

– Бабуля, у меня на него уже просто слов не хватает. Диверсант какой-то… За последние дни он успешно провалил три задания. Показал всему городу, что мы интересуемся черной тканью, перепугал семейство Шмулинсонов, спровоцировал на мятеж целую слободу! Что ты им понарассказывал?

– Да… ничего такого… – замялся он. – Все как велено… Послу сказал, что охранники его от перепугу ночью дуба дали, а он не понял, обиделся. К царю жаловаться побежал.

– С царем мне еще завтра объясняться предстоит. Какого лешего ты этому пастору наговорил? Он же всю толпу сюда подогнал, они могли отделение по бревнышку разнести.

– А я че? Я ему ничего и не сказал…

– Врешь! – поднажал я.

– Нехорошо получается, Митенька, – поддержала Баба Яга.

Парень покраснел:

– Ну… сказал я. Правду сказал! Что смертью они померли неестественной и хоронить их надо умеючи. Кол в грудь или вообще сжечь да пепел по ветру… А он все слушал так вежливо, кивал все… Уж когда мы за ворота выехали, весь сыр-бор и поднялся. Я-то здесь при чем?

– Все. Кончилось мое терпение. Увольнять его надо, и дело с концом.

– Ты начальник, тебе видней, – неожиданно легко согласилась бабка.

Митька переводил круглые глаза с Яги на меня, словно не верил собственным ушам:

– Как… это? За что же… как же так? Батюшка сыскной воевода… Бабуленька Ягуленька… смилуйтесь!

– С завтрашнего утра собираешь вещички, получаешь зарплату, и к себе в деревню, – окончательно решил я. – Или мы тебя вовремя уволим, или ты, в конце концов, все отделение под суд подведешь. Все, разговор закончен. Всем спокойной ночи…

Возможно, я обошелся с парнем слишком круто, но и денек выдался – сами знаете… Я же не железный, у меня тоже нервы есть.

Ночь была теплая, надо взять у Яги более легкое одеяло. Звезды и месяц светили так ярко, что уснуть не было никакой возможности. Все тело требовало отдыха, но голова принципиально оставалась холодной и ясной. Я перевернулся на спину и, закинув руки за голову, лирично уставился в окно. Вот она – Вечность… Проливается серебристым светом из черного муара ночи, играет россыпью разноцветных брызг на Млечном Пути. А местные жители называют его Лебединой дорогой, тоже красиво… Падающих звезд этим летом много, только успевай желания загадывать. Вы не поверите, я ни разу не загадал вернуться назад, в свое время. Именно здесь, в Лукошкине, пришло прозрение – как все-таки прекрасна жизнь! Жизнь нормальная, человеческая, в борьбе с врагами, в мирном быте, в праздниках и буднях, во всей ее красе и естественности. Люди проще, значимей, ближе к земле и Богу. Никаких тебе парламентов, импичментов, политики в общественном транспорте, американских куриных окорочков, телевизионной рекламы… Интересно, вот ведь живут же лукошкинские боярыни в критические дни без прокладок с крылышками? Все, все… замолкаю, человеку моего времени только дай шанс с утра плюнуть в рекламу – он до вечера не остановится!

Прав Горох, жениться мне надо. Конечно, не каждая жена сможет долго выносить тяжести и лишения нашей службы. Но, с другой стороны, здесь всех венчают в церкви и батюшка сразу готовит невесту к полному послушанию, терпению и «страху перед мужем, аки страху перед Богом»! Для жены работника милиции – в самый раз… Я вспомнил двух рослых фрейлин из немецкой слободы. Девушки были статные, крепкие, с отменными фигурами питерских кариатид. Может, намекнуть послу, зайти, познакомиться? Если они там не все помешаны на чистоте арийской крови, то вполне можно и поухаживать… На пляски народные пригласить, в трактирчике за чашечкой свежего сбитня посидеть, по лавкам и ярмаркам прогуляться, в скомороший балаган на вечернее представление зайти – ну, все как у людей, одним словом. Кажется, с этими мыслями меня сморил сон. Мне снилась далекая заснеженная Москва, Тверской бульвар, где недавно установили новый памятник Есенину. Мы с Наташей часто сидели там на скамеечке, просто кормили голубей, после моего дежурства…

Я буквально подскочил, казалось, сердце сжала чья-то холодная, безжалостная рука. Дыхание было хриплым, как после долгого бега, на лбу выступил горячий пот… Все тихо. Вроде бы ничего не происходило, весь терем был погружен в мирный сон, но что-то не давало мне покоя. Какой-то липкий привязчивый страх ледяной струйкой скользил по нервам. Я достаточно быстро учусь – пора доверять своим предчувствиям. В распахнутое окно дышал холодный ветер, небо голубело, значит, до рассвета не слишком далеко. Упираясь ладонями в подоконник, я посмотрел во двор и… вздрогнул. У самого забора валялась стрелецкая шапка. Тем, кто не знаком с уставом царской службы, этого не понять. Шапка была более чем формой одежды – она являлась как бы символом принадлежности к своему полку, знаком, по которому определяли своих. Каждая стрелецкая сотня имела свой цвет верха, свой род ткани, свой мех опушки и даже свою манеру ношения – набекрень, на затылок, на самые брови, ровно… Потерять шапку для стрельца – верх позора! Если она бесхозно валяется у ворот, значит… Я начал лихорадочно одеваться, потом взял подсвечник, запалил от лампадки все три свечи и осторожно спустился вниз. На первый взгляд все было тихо. Я прошел к комнатке Яги – из-за дверей доносился ровный присвистывающий храп, здесь все в порядке. А вот из сеней шел неясный шум. Отодвинув засов, я на какое-то время просто окаменел – двое уже знакомых нам охранников – Гогенцоллерн и Жуков – в четыре руки успешно душили нашего Митяя! В обычном случае он бы и шестерых таких борцов заломал, но сейчас… Митька не спасует перед любым живым врагом, а вот мертвецов боится пуще смерти. Глаза упырей горели синим огнем, их сила явно удваивалась, мой напарник, лежа на полу, дрыгал ногами, хрипел и кое-как отпихивался, скуля от страха…

– Руки вверх! Все арестованы! – не своим голосом тонко возопил я, отставляя подсвечник и хватаясь за деревянное ведерко в углу.

Гогенцоллерн оставил Митьку и молча повернулся ко мне. Я так огрел его ведром по башке, что только щепки брызнули во все стороны! Упырь отлетел в угол…

– Ага, не нравится! Я кому сказал, что все арестованы?! Приказываю сейчас же отпустить младшего сотрудника или…

Перебивая мою тираду, второй охранник отставил удушение и тоже повернулся ко мне. В ту же минуту из угла поднялся первый, и они оба пошли на меня, вытянув вперед когтистые руки. Я тактически отступил в комнату, здесь больше простора для маневра. Из своей комнатки выглянула Яга:

– Чей-то ты тут, Никитушка, делаешь? Ох ты ж, страсти Господни! Ожили-таки, кровопийцы проклятущие…

Первого нападающего я поймал на бросок с упором ноги в живот, он перелетел через всю комнату и сбил башкой полку с горшками. От такого грохота должно было проснуться полквартала! Второй едва не оторвал мне рукав, но я, упав на колено, провел прием дзюдо и, уложив противника, попытался заломить ему руку за спину. Бесполезно! Во-первых, он не чувствовал боли, во-вторых, сила мертвяка настолько превосходила мою, что он легко освободился. Я отпрыгнул к Бабе Яге, старушка как раз начинала начитывать заклинание. Двое упырей приближались с неотвратимостью бормашины в руках врача-садиста. Я успел нагнуться и рвануть на себя пеструю дорожку, на которой они стояли. Оба охранничка рухнули навзничь, но такой же «бряк» раздался за моей спиной. Оказывается, на другом конце дорожки стояла бабка… Упырь поймал меня за ногу, я врезал ему каблуком и вырвался, однако второй успел облапить меня за пояс. Это был конец… Его руки так страшно сжали мои ребра, что я взвыл! И сразу со двора донесся счастливый крик петуха, приветствующего новое утро. Упырь вздрогнул и, разжав объятья, тупой колодой грянул на пол. Второй так и не успел встать. Отдышавшись, я с горечью подумал, что мне придется объявить петуху благодарность от лица всего отделения…

– Никитушка…

– Да. Весь во внимании.

– Тебя не поцарапали, часом? – Баба Яга, охая, на четвереньках, добралась ко мне и помогла сесть, привалив спиной к печке.

Ребра болели так, что каждый вздох обжигал легкие. Точно сломал, фашист недобитый…

– Крови не видать, хорошо это, – утвердительно кивнула бабка после поверхностного осмотра. – Вот ежели б он укусил тебя до крови, то от его слюны тебя самого бы в упыря перевернуло. Они тем и опасны: как кого куснет – все, новый кровосос объявился! Только такое очень уж редко бывает.

– Почему? – невольно заинтересовался я.

– Да ведь упырь как присосется, так и не отпустит, пока всю кровушку не выпьет. Тогда уже человек трупом становится, хорони его безбоязненно, аки мученика.

– А… ну, тогда все в порядке, меня они не покусали и не поцарапали. Ребра помяли… Боже мой! Там Митька полузадушенный лежит!

Охая и ахая, держась за стены, мы кое-как доковыляли до сеней. Картина ужасная! Везде разгром, солома раскидана, лавка перевернута, от ведерка, как вы помните, одни щепки, на затоптанной овчине валяется наш отчаянный герой и… спит! Тихо так спит, доверчиво свернувшись калачиком. Сопит, бормочет что-то во сне, а от его дыхания на полу травинки высохшие перекатываются.

– Пойду-ка я лекарство тебе приготовлю, – тихо решила Яга, – а ты посмотри, что да как во дворе, и стрельцов кликни, пущай мертвяков этих из моего терема выносят.

Я, все еще кривясь от боли, обошел спящего, осторожно прикрыв за собой дверь. Первого стрельца я обнаружил у самого порога – он лежал с распоротым горлом, но на земле не было ни капли крови – упыри высосали всю. Второй, молодой парень, рассуждавший о вреде курения, был найден под забором. Его так крепко приложили затылком о дубовые доски, что бедолага до сих пор валялся в беспамятстве. Хлопаньем по щекам мне удалось привести стрельца в чувство.

– Ничего не помню… – слабо простонал он. – Из-за крыльца прыгнул кто-то, я и оборониться не успел…

– Встать можешь? Давай помогу.

– Голова кружится…

– Это бывает, сегодня всем досталось, пойдем в терем.

При виде тела своего товарища парень вздрогнул.

– Не смотри. Упыри его порвали.

Когда мы прошли в сени, Баба Яга укутывала лоскутным одеялом спящего Митьку.

– Плохо его дело. Вон, глянь, какие царапины на шее – заболеть может. А этот что?

– Похоже, сотрясение мозга вследствие тяжелого удара. Я уложу его в горнице, посмотрите потом, как помочь…

Где-то через час пришли сменные стрельцы, был вызван Еремеев, поднята на ноги вся сотня. Трупы охранников вновь отправили в немецкую слободу для разбора и опознания, раненого товарища забрали с собой, убитого повезли родным. Дело принимало кровавый оборот…

Митяя перенесли в мою комнату, он метался во сне, что-то снова шептал, но не просыпался и не приходил в сознание. Длинные следы упыриных когтей на его шее почернели и распухли, Яга прикладывала к ним мокрую тряпочку. Мне она сунула голубоватую мазь в горшочке, я, морщась, натер оба бока, боль отпустила. Вот Митьке, похоже, повезло меньше, ему становилось все хуже…

– Если до вечера не выходим парня, готовь гроб, участковый, – мрачно предупредила Яга.

– Мы можем что-нибудь сделать?

– Я и делаю, что могу!

– Ну… лекарства какие-то, уколы обеззараживающие, операция или переливание крови? Может быть, кровь нужна?

– Одно лекарство ему помочь может – вода живая. А у меня, как на грех, кончилась. Вот что, Никитушка, собирайся-ка ты в дорогу дальнюю, на речку Смородину поедешь. Там под мостом гиблый омут есть, надо тебе тамошних русалок выкликнуть – они помогут.

– Понял, отправляюсь. Сколько надо воды – пузырек, флягу, канистру? – Я накинул китель и взял фуражку.

– И трех капель довольно, но лучше все-таки флягу возьми, – наставляла бабка. – Кобылу нашу седлай, в телеге там не проехать. Как из городских ворот поскачешь, сразу налево бери до распутья, там направо по дороге до леса, за лесом пруд увидишь и мельницу заброшенную, вот от них по тропиночке на восход и погоняй. Как речку увидишь, так при ней и мост старый, рубленый. Русалки, они – девки капризные, ну да уж убеди их добром поделиться… Да смотри, до заката назад возвращайся, а не то плохо будет – сгубим парня во цвете лет.

Я молча кивнул и бодро направился на конюшню. Ребра еще болели, что, впрочем, не мешало мне успешно оседлать лошадку и с помощью чурбачка взгромоздиться ей на спину. Ездить верхом мне здесь уже приходилось, так что есть надежда, не упаду.

– Поспешай, Никитушка! – прокричала вслед Баба Яга, стрельцы распахнули ворота, а я изо всех сил толкнул кобылу пятками.

Она послушно припустила тряской рысью. Всю дорогу я ехал на «автопилоте», сказалась бессонная ночь и утренние потрясения. Такого массированного давления на милицию я здесь еще не видел. Ну, жаловались на нас, кляузы писали, угрожали неоднократно, терем поджигали, но чтоб… Ни с того ни с сего, в первый же день следствия, покушение на жизнь прямо в помещении отделения?! Террористический акт – взрыв моста, на следующие сутки?! А потом еще и явление мертвецов-зомби, жестокое убийство одного стрельца, травмирование другого и мой младший сотрудник, бьющийся в горячечном бреду, – это не слишком?

– Дядя, дай сироте копеечку!

Неожиданно кобыла чуть не встала на дыбы, с трудом удержавшись в седле, я углядел стоящего в придорожной пыли мальчика лет пяти. Светловолосый, голубоглазый, мордашка грязная, одежонка драная, ноги босы, через плечо – холщовая сумка – классический побирушка. Вообще-то в Лукошкине это редкость.

– Эй, малый, так под копыта коня лезть опасно. Какая-то мелочь у меня есть, вот, держи…

– Ой, сколько! Спаси тебя Бог, добрый дяденька!

– А по дорогам больше не бегай. Все-таки проезжая часть – не место для детских игр. Иди-ка прямо в Лукошкино, найди отделение милиции, там спросишь Еремеева. Это старшина стрелецкой сотни, ответственный за порядок в городе. Ему скажешь, что тебя участковый послал, младший лейтенант Ивашов. Запомнишь?

– Запомню, дяденька участковый младший лейтенант Ивашов, – послушно повторил мальчик.

– Так вот, он отведет тебя в детский приют при церкви Кирилла и Мефодия. Там есть школа, столовая, кормят хорошо (я проверял). Поживешь, поучишься годик-другой, а там, глядишь, и в подмастерья к кому-нибудь поступишь. Грамотные люди везде нужны.

– Спасибо, дяденька! – не переставал кланяться мальчик, а потом прямо в лоб спросил: – А чего это ты ко мне такой добренький?

– Работа наша, милицейская, такая, – буркнул я и тронул поводья.

Вскоре из-за деревьев показалось полуразрушенное строение, это наверняка была старая мельница. От нее мне следовало свернуть и ехать по солнышку, но едва я поворотил, как из-за кустов мне навстречу шагнул тот же самый мальчик.

– Ну и скорость у тебя, паренек! – искренне восхитился я. – Тебе бы в спортшколу по легкой атлетике, все медали на юниорских соревнованиях собирал бы. Что еще случилось?

– Дай милостыньку, дяденька участковый! – Он вновь затянул ту же песню. – Мамка хворая, батька хворый, дома хлеба нет, малые братишки да сестренки по лавкам сидят, кушать просят, а сами от голода плачут…

Голос мальчика, такой жалобный и проникновенный, мог бы растопить и камень, не то что чувствительное сердце милиционера. Я пошарил по карманам, извлекая последний серебряный рубль, оставшийся от зарплаты, в Лукошкине на эти деньги можно было пировать три дня.

– Держи, передай родителям. А насчет школы все-таки подумай. С грамотой и такими ногами, как у тебя, можно бы к самому царю скороходом устроиться. Ему вечно курьеров не хватает…

– Спасибочки, дяденька. – Мальчик мигом исчез в кустах.

Я поехал дальше. В третий раз он поджидал меня на холме, когда впереди уже змеились тяжелые воды речки Смородины.

– Ну ты даешь, братишка… – только присвистнул я. – Так бегать… Прямо Маленький Мук какой-то… Волшебных лаптей у тебя, случайно, нет?

– Дяденька, подай на хлеб сиротинке нищему, безродному, вся семья по полатям с голоду пухнет. Бабка с дедом еле дышат, тетка с дядькой уже и есть не просят, только слезы точат, а про двоюродных братьев и говорить-то страшно…

– Все, малыш! Рад бы помочь, да нечем.

– Что, больше совсем ничего нет? – недоверчиво сощурился он.

– Ничего – ни меди, ни серебра, – вздохнул я.

– А золота?

– Слушай, ты… малолетний вымогатель! – вдруг дошло до меня. – Ты что ж это тут дорожный рэкет устроил, всех проезжих трясешь? Что было – я тебе отдал, назад отнимать не буду, но имей же совесть…

– Не сердись, дяденька участковый, – тут же лучезарно заулыбался он. – Хочешь деньги свои вернуть? Так мне не жалко, бери!

С этими словами неблагодарный дошколенок как-то необычно размахнулся и ловко отправил полную горсть монет прямо в речку, только «плюх» раздался. У меня, наверно, челюсть отвисла. Не от его наглости – от таланта. До реки – добрых метров сто! У ребенка феноменальные спортивные данные!

– Дяденька!

– А? Что? Что тебе, мальчик?

– Рот закрой, ворона залетит, – серьезно посоветовал он, а потом попросил:

– Фуражку дай померить.

– Великовата она тебе будет.

– Ну дай, а?

– Вот что, малец, она у меня форменная, заколдованная, – попытался сочинить я. – Кто ее наденет – сразу в милиционера превращается, а служба наша тяжелая и неблагодарная.

– Ну дай! Дай, пожалуйста! Не обижай сироту. Я только померяю, – жалобно заныл малыш, размазывая по щекам мгновенно брызнувшие слезы.

Я со вздохом снял фуражку и протянул ему. Счастливое дитя утонуло в ней с ушами, по самый нос.

– Вот спасибо тебе, дяденька участковый! Вовек твоей доброты не забуду…

Когда я опомнился – его уже не было. И моей фуражки тоже, естественно…

Добрых пять минут я орал негодному мальчишке, чтоб он сию же минуту вернулся, иначе я серьезно поговорю с его родителями и порки ему не миновать. Абсолютно бесполезное сотрясение воздуха… Давно не чувствовал себя в такой бессильной ярости. Хоть плачь, хоть смейся, я ведь даже имени паршивца мелкого спросить не удосужился! Над головой издевалось солнце, впереди хихикала яркими бликами река, и даже ромашки, казалось, прятали смущенные улыбки, стесняясь в открытую хохотать над одураченным милиционером…

Я остановил кобылу у моста и, намотав поводья на перила, спустился вниз, к самой воде. Она была неестественно синего цвета, ближе к середине – вообще чистый ультрамарин, за что, видимо, и получила такое название – Смородина. Как именно следует вызывать русалок, я понятия не мел. Надо было бы вовремя поинтересоваться у Яги, да теперь поздно… Однако делать-то все равно что-то надо, у меня в Лукошкине парень пропадает.

– Гражданки русалки-и-и! Покажитесь, пожалуйста-а-а!…

Господи, что я несу?! Более идиотской формулировки вызывания кого-либо и придумать трудно. Вторая мысль, пришедшая мне в голову, была не более умной, но тем не менее сработала. Я попросту набрал камешков и начал кидать их в реку. Буквально через пару минут на поверхность вынырнули две хорошенькие головки, одна – с зелеными волосами, другая – с синими. Физиономии у обеих крайне недовольные, та, что с зелеными, еще почесывала шишку на макушке, куда ее стукнул мой камешек.

– Эй, добрый молодец, ты чего это тут озорничаешь?

– Виноват, гражданочки. – Я попытался козырнуть, но вовремя вспомнил, что лишен головного убора. – Разрешите представиться: начальник милицейского отделения города Лукошкино, младший лейтенант Ивашов Никита Иванович.

– Смотри, какой представительный, – хихикнула та, что с синими. – Мундир с пуговками, покрой иноземный, все так блестит, аж глазам больно. Ты, сокол, лучше бы сказал, зачем камнями кидался?

– Так я это и пытаюсь объяснить, – торопливо зачастил я. – Баба Яга меня послала к вам за живой водой. Младший сотрудник наш в бреду мечется, его упыри поцарапали, так что вы уж постарайтесь, пожалуйста.

Русалки переглянулись и довольно откровенно зевнули, им это было неинтересно…

– Но… там же человек умирает!

Они развернулись и неторопливо заскользили вниз по течению.

– Эй! Эй, вы куда, гражданочки! А знаете, чем карается отказ содействовать работникам милиции?

Они этого не знали, и им это было до лампочки. В отчаянии я заорал в полный голос:

– Да стойте же вы, спекулянтки мокрохвостые! Я заплачу!

Вот тут они мигом остановились, переглянулись и повернули обратно.

– Что ты там говорил об оплате, Никита Ивашов?

– Что готов заплатить за ваше снадобье. Между прочим, стыдно делать бизнес на безнадежно больных людях, но… об этом в другой раз. Вот емкость, наполните ее, пожалуйста, живой водой, скажите, сколько я вам должен, и не забудьте выписать чек – мне перед Ягой отчитываться надо.

– Зачем? – не поняли они.

– А откуда мне знать, что вы туда налили?! – резонно ответил я. – Старушка у нас в этом деле образованная, она проверит, если что не так – вот чек, и разбираться будем уже в другом месте.

Синеволосая подмигнула зеленокудрой, и та, подхватив мою флягу, скрылась под водой. Пока она отсутствовала, ее подруженька чересчур пристально меня разглядывала. В ее глазах сверкала такая неприкрытая откровенность, какая может быть только у истинных «детей природы». Ее морально-этические нормы явно отличались от моих, а рамки приличия в ее понятии вообще вряд ли имели место.

– Начальник милиции, а ты женат?

– Нет.

– А почему так? Не нашел суженую по сердцу?

– Времени не хватает, – буркнул я. – Служба, все время служба. И днем, и ночью, и в будни, и в праздники, так что как-то недосуг…

– И мне не до кобелей, – томно вздохнула она.

Я не сразу угадал скрытую игру слов, а когда понял, покраснел. Она надо мной издевалась.

– А почему ты назвал нас мокрохвостыми? – вновь полюбопытствовала русалка. Я пожал плечами… – Ты, наверно, думаешь, что у нас такие рыбьи хвосты, как у карасей?

– А что, нет? – опять смутился я.

Синеволосая заливисто рассмеялась, словно горсть хрустальных шариков рассыпали по мраморному полу:

– Конечно же нет. Мы точно такие, как и все земные девушки, просто больше времени проводим в реке. Разве ты на земле не устаешь от этого солнца, пыли, вечно потной одежды, людского столпотворения? А здесь тихо, легко, прохладно… Рыбьи хвосты придумали досужие бабы, чтобы отпугивать от нас своих мужчин. Ничего такого нет, посмотри…

– Эй, эй, гражданочка, что это вы делаете, – слабо запротестовал я, беспорядочно отступая, потом споткнулся, бухнулся задом на песок, да так и остался сидеть, не в силах отвести взгляда от дивного создания, что выходило ко мне из реки.

Нет, она была одета, но как… Тонкая, почти прозрачная, длинная рубашка без рукавов скорее обнажала, чем скрывала стройную девичью фигурку. Мокрая ткань облегала такие формы, каким могла бы позавидовать суперпопулярная манекенщица. Девочка была рождена для экрана и подиума, а белая кожа и синие волосы только добавляли ей своеобразного шарма. Когда вода стала ей по колено, она игриво повернулась и, подхватив волну мокрых волос, шутливо покачала бедрами.

– Вот видишь, никакого рыбьего хвоста!

– Ам… ну-у? вс… м… о-о-о!…

– Что, что? – обернувшись, переспросила она. Ответить я не успел – из реки вынырнула вторая русалка и с деланным возмущением напустилась на подружку:

– Вот вы тут, значит, чем занимаетесь?! Я за живой водой плыву, туда и обратно в пять минут уложилась, а они здесь знакомство крутят… Даже меня не подождали, бесстыдники!

– Да мы ничем еще и не занимаемся, – улыбнулась синеволосая. – Никита захотел посмотреть, есть ли у меня хвост. Представляешь, чего ему там, в Лукошкине, нагородили?…

– Еще бы! Ну что ж, добрый молодец, вот твоя фляга, полнехонька. Где платить будешь?

Зеленоволосая тоже медленно вышла из реки. По сравнению с первой она была чуть ниже ростом и пухленькой, капли воды стекали с ее одеяния, как жемчужные нити… Две сразу – это перебор! Я не знал, куда прятать глаза. А обе русалки, ни малейшим образом не смущаясь, встали передо мной едва ли по щиколотку в воде и прямо потребовали:

– Плати!

– Что? Ах, да. Конечно, сейчас, минуточку. Вот только… – Я лихорадочно обыскивал карманы и только тут вспомнил, что отдал все свои деньги тому шустрому мальчугану, который в результате выбросил их в реку и бессовестно спер у меня милицейскую фуражку.

– Что ты там ищешь, милиционер? – немного удивились подружки.

Я, игриво улыбаясь, делал вид, что вот-вот вытащу из какого-нибудь внутреннего кармана завалявшийся золотой. Бесполезно. Ни золотого червонца, ни серебряного рубля, ни даже медной копеечки у меня не было. Малолетний спортсмен вытряс все подчистую.

– Никита, ты что, деньги потерял? – догадалась синеволосая.

– Ага, – жалобно признался я. – Может, как-нибудь в долг, а? Я вам расписку оставлю, честное слово.

– Слушай, он что, с нами деньгами рассчитываться собирался? – нахмурила бровушки зеленокудрая пышка. – Парень, ты тут давай не мудри, обещался платить – выполняй.

– Так я и говорю, что денег… – начал было я и осекся. Кажется, до меня дошло, какую именно оплату она имеет в виду.

– Что ж ты побледнел, миленький? – ласково заговорила вторая, протягивая ко мне белые руки. – Иди сюда, не бойся… Нас никто не увидит. Мы будем любить тебя так, что ты сам никогда больше не захочешь вернуться на эту сухую землю.

– Не переживай за друга, – поддержала зеленоволосая, – мы доставим ему живую воду, обещаем. А ты останься с нами хоть на денек. Тебе понравится! Иди к нам, ты ведь обещал плату…

Я невольно сделал пару шагов навстречу. Русалки нежно взяли меня за руки и поманили за собой. Я не находил слов, чтобы объяснить этим прекрасным созданиям, что у меня нет времени, что мне пора, что Митька болен, а в столице остались неразрешенные дела… Они глядели такими умоляющими глазами, называли меня самыми ласковыми именами, уговаривали остаться всего лишь на день, на часок, на пару минут… И лишь когда вода захлестнула меня выше колена, я опомнился. Попытался шагнуть назад. Ласковые руки русалок сжали мои запястья, словно медвежьи капканы. На секунду я почувствовал липкий страх…

– А ну отпустите дяденьку милиционера! – грубо потребовал тонкий мальчишеский голосок. Позади меня, на берегу, стоял тот самый пятилетний бегун в нахлобученной на нос форменной фуражке. – Я кому сказал?

– Вечно ты лезешь не в свое дело, Ванечка! – укоризненно затараторила зеленоволосая. – Младший лейтенант сам, добровольно с нами идет. Мы ему живую воду добыли, для больного сотрудника, а он за это заплатить обещался. Все честь по чести, без обмана, зачем же ты вмешиваешься?

– И не стыдно вам, а? – Мальчик по-детски погрозил пальчиком. – Пользуетесь тем, что он в наших краях человек новый и ничего о привычках ваших знать не знает. Охмурили мужика?

– Да ничего подобного! – хором возмутились обе русалки. – Никто его даже не держит, он сам!

– Ну, уж мне-то не надо голову морочить. Не первый год на свете живу… А ты, участковый, чего стоишь как неживой, хватит купаться, давай вылезай…

Я вырвался-таки из прохладных русалочьих рук, пошел и встал рядом с белобрысым спасителем, жалко хлюпая мокрыми ботинками.

– Ничего, пока до города доскачешь, небось высохнешь… – Он улыбнулся и протянул мне фуражку. – Не сердись, Никита Иванович, добрая у тебя душа, но доверчив ты, словно дитя малое, неразумное. Разве ж с русалками можно в воду идти? Защекочут и утопят! Не от характера злобного, а натура у них такая. Вон та, зеленоволосая, Дина, ее мать еще в младенчестве в реку бросила, от «греха внебрачного» избавлялась. А подружка ее, Уна, сама камень на шею повесила. Из-за любви несчастной в омут головой бросилась. Сам посуди, за что им людей любить?

– Понимаю, – тихо кивнул я. – Ну, а ты-то кто такой будешь? На вид ребенок, а рассуждаешь так, будто меня лет на двадцать старше.

– Больше! Много больше, участковый, – еще шире улыбнулся он. – Внешность-то, она ох как обманчива бывает… Ванюша-полевичок мое имя. В поле да на дороге живу и пропитаюсь. Хороший человек пройдет – награжу, плохой поедет – накажу.

– Это… что-то вроде лешего или домового, только в поле? – предположил я.

– Догадливы-ый… Время-то не тяни, глянь, полдень уже. Садись на кобылку свою да в город поспешай. Флягу не забудь!

– Спасибо! – Я надел фуражку, козырнул непонятному малышу и повернулся к реке, обе русалки смотрели на меня самыми печальными глазами.

– Вы уж извините, гражданочки, что так получилось… Честное милицейское, как с делами управлюсь, обязательно вернусь и за воду заплачу. Нет, тонуть я не намерен, но, может, подарок по душе каждой раздобыть сумею.

– Мне – бусы! – воскликнула Уна.

– А мне – серьги! – тут же поддержала зеленокудрая Дина.

– Заметано… – серьезно кивнул я. – А ты… Вы, Иван-полевик, примите мою благодарность за своевременную помощь.

– Ладно уж… езжай. – Малыш привстал на цыпочках и помахал мне рукой. – Бабе Яге привет передавай, мы с ней старые знакомые.

На обратном пути я гнал лошадь, как мог. Полная кожаная фляга болталась на ремне через плечо и била меня по спине. Бабка просила доставить лекарство до заката, и, хотя до города мне добираться таким темпом едва ли больше часа, я пустил в галоп. Да мало ли чего еще подобного на пути встречается. А не показался бы этому многолетнему крохе «добрым дядей», так уже бы пускал пузыри на дне речки Смородины? Нет! Надо срочно попасть домой, в родное Лукошкино, а если куда еще и ездить, то заранее выспрашивать у Яги все возможные сюрпризы.

Стрелецкий конный дозор встретил меня уже за разрушенной мельницей.

– Эгей, по твою душу посланы, батюшка сыскной воевода!

– Что-то серьезное?! – Я привстал на стременах, резко осаживая разгоряченную лошадь.

– Хозяйка твоя нас за тобой погнала. Беда в отделении! Парень-то ваш совсем сбесился! – начал старшой.

– Митька?!

– А кто ж? Баба Яга говорит, все в бреду метался, да вот, как на беду, в отделение армяне Кирокосьянцы всей семьей пожаловали. Вина принесли, яблок, персиков разных, ковер большущий в подарок. Все за «науку» кланялись…

– Короче! – взмолился я.

– Чего?! А… ну, так Митька ваш как вдруг на четвереньки встал, да как начал всех по-собачьи облаивать! Кто в смех, кто в визг, а он ведь не шутки шутить – он кусаться начал. Армяшки из отделения как горох посыпались! Крику на всю улицу, а сотрудник твой – ну их по двору гонять! Рычит, у самого глаза красные, на землю пена падает, а зубами кусок штанов чьих-то так и треплет…

– Уволю! – сквозь зубы поклялся я, снова пускаясь вскачь. – Совсем мне мундир милицейский дискредитировал.

По Лукошкину мы неслись целым боевым отрядом. Из-под конских копыт с возмущенным кудахтаньем уворачивались куры, махали вслед счастливые ребятишки, испуганно крестились бабы, и уважительно снимали шапки мужики – милиция едет!

У ворот отделения нас встречала целая толпа народа. Стрелецкая сотня Еремеева успешно отпихивала чересчур нахальных, но самые любопытные облепили близстоящие деревья и заборы, пытаясь хоть как-то углядеть, что творится у нас во дворе.

– Православные, гляньте-ка, сам участковый приехал!

– Ну, все… Теперь-то он тута порядок наведет! Сейчас уж полетят с плеч буйны головы, пойдут плясать кнуты с нагайками, посидят молодцы по острогам сибирским… Никитка, он на расправу крут! – восторженно вопил какой-то мелкий старикашка, грозя кулачком неизвестно кому.

Народ поддержал его уважительным сопением. Пока я спешивался и проталкивался к воротам, разнообразные крики со всех сторон делались все громче:

– А че случилось, че случилось? Случилось че?!

– Да Митька с милицейского двора совсем с ума спятил!

– Так его ж намедни бомбой разорвало?!

– Ни хрена! Взорвешь его, как же… Живой, подлец! Ничего-то ему не делается…

– А че случилось? Случилось-то че, православные? Скажите Христа ради, не то помру!

– Так я и говорю – Митька этот безбожный милицейской властью прикрывался, а сам все армянское подворье так живьем и загрыз!

В толпе раздались нестройные вздохи – бабы решили попадать в обморок…

– Таки всех?!

– Всех! И жен, и стариков, и детей малых не помиловал… А все почему? Потому, что милиция эта – служба адова! Не от Бога она идет, а от самого дьявола!

– Еремеев, будь другом, поймай мне этого голосистого умника и сунь в поруб. Мы с ним вечером разъяснительную беседу проведем, – на ходу попросил я и шмыгнул в калитку.

Зрелище, увиденное мной, заставило бы присесть любого, менее закаленного оперативного работника. С одной стороны, у меня волосы дыбом встали, с другой – вздохнуть не мог от хохота… Прямо по двору с гиканьем носилась Баба Яга, восседающая на Митькиной спине. Она цепко держала его за воротник и хлестала полотенцем по заднице. Митяй скакал на четвереньках с приличной скоростью, поднимая тучи пыли и резво взбрыкивая ногами.

– Никитушка-а-а… поберегись! – Бабка осадила скакуна прямо перед моим носом. – Воду живую принес?

– Угу… – едва держась на ногах, кивнул я.

– Так давай скорей, пока я его, неезженого, держу!

Я откупорил флягу и сунул в раскрытый Митькин рот. Он запрокинул голову и в минуту выхлестал все. Потом скосил на меня безумные глаза, чихнул и рухнул на живот, распластавшись, как тещин блин. Баба Яга вовремя успела соскочить и, сделав пару неуверенных шагов, тоже ухнулась было наземь, но я ее подхватил.

– Неси меня в дом, участковый… – слабо простонала она. – Совсем замотал, супостат, будто не я на нем, а он на мне ездил.

– А… с ним как?

– С ним? Ниче с ним теперь не сделается… Как проспится – сам прибежит. Ох, спина, спина, спина… Замучил радикулит проклятый!…

Гороху я отправил докладную записку, на то, чтобы сегодня еще идти во дворец, сил уже не было. Забегал нарочный от немецкого посла, тот жутко извинялся за ночное происшествие. По совету шибко умного пастора трупы отравленных охранников были оставлены на ночь в открытых гробах в костеле. Утром их, естественно, не обнаружили. Когда стрельцы приволокли обоих, то выпиравшие клыки и острые когти у мертвецов волшебным образом исчезли. Но посол вроде бы мне во всем верит и обязуется сегодня же вечером обоих надлежащим образом похоронить. Правда, каким именно, деликатно умалчивает… Если они еще раз восстанут, я этого посла первого им на съедение суну. Итак, в деле уже три трупа. Что же такое творится? Складывается нехорошее впечатление, будто бы кто-то задался целью уничтожить все наше отделение. Но кому и чем мы так, насолили? Ума не приложу…

Вечером я поделился своими сомнениями с Ягой. Митьку перенесли в сени, и он спал совершенно нормальным, здоровым сном. Мы с бабкой сели друг напротив друга, ведя неспешную беседу.

– Ты уж прости, что я тебе про русалок-то не рассказала. Все время забываю, что ты у нас не местный. Наши-то все знают, оттого и на речку Смородину особенных ходоков нет. А за привет от Ванечки-полевика спасибо! Добрый он, понапрасну никого не обидит…

– Да, мальчишка забавный… – Я крутил в пальцах деревянную ложечку, наблюдая, как медленно перемещается в ней густая капля меда.

– Не томи, участковый, говори прямо, что душу мучает?

– Сомнения у меня, бабушка… Серьезные сомнения в правильности всего дела. Куда-то не туда мы движемся…

– А мы и не движемся вовсе, – хмыкнула Яга. – Все на одном месте толчемся. Как только взялись, так все шиворот-навыворот и пошло. Немцы невесть откуда влезли, упыри понабежали, взрывы, убийства, нападения в собственном доме… Такое творится – голова кругом!

– И, как вы заметили, все концентрируется на одном Митьке.

– Это… как же? – не поняла Яга.

– А вот посмотрите… Мы отправили его на базар, поспрашивать насчет черной ткани. Он вернулся, доложил, что ничего не обнаружил, и в тот же вечер на нас напали. Следом очередное покушение – взрыв, ориентированный, между прочим, именно на Митькин след. Вчерашней ночью упыри не полезли ко мне или к вам. Они убрали стрельцов и дружно взялись за нашего горе-сотрудника. Сегодня я сам слышал подстрекательские выкрики из толпы, что, дескать, милиция – это от дьявола, а Митька – его слуга.

– Поймали болтуна-то?

– Нет, затерялся в толпе, – сумрачно вздохнул я. – Так вот, теперь я убежден, что все события между собой очень тесно связаны и ключом ко всему все-таки является наш герой. Видимо, вы были правы, он увидел что-то очень важное, но сам не осознал и не понял. А тот, кто об этом знает, не хочет ждать, пока он вспомнит… Его снова попытаются убрать.

– Ладно, завтра с утречка с ним потолкуем. Ты сегодня-то чего еще делать будешь?

– Видимо, да. Послал стрельцов за Шмулинсоном. Он ведь, хитрец, ушел вчера, так и не объяснив мне, почему рассчитался за ткань до получения товара.

– А… ну, вон, видать, его и ведут. – Бабка, приподнявшись, выглянула в окно. – Свеж как огурчик, без вещей, идет в милицию как к себе домой.

– Да что вы говорите?… Ну, тогда зовите его пред наши грозные очи.

Шмулинсон шагнул в горницу, фамильярно подмигивая и улыбаясь самой покровительственной улыбкой:

– Ви не поверите, как я рад вашему лицезрению! Я таки чую, шо наше деловое сотрудничество уже почти дает сочные плоды. – Он без приглашения уселся за стол, по-хозяйски раздвинув локти, и, хитро сощурясь, спросил: – Сегодня мы решаем вопрос оплаты, угадал?

– Нет, – сухо ответил я, доставая бумагу и ручку.

– Шо за странное слово «нет»? Я категорически не уловил его значения. А… понял! Таки ви хотите знать, чем я располагаю, прежде чем предложить мне свои условия? Это разумно. Мы с вами – деловые люди…

– Гражданин Шмулинсон Абрам Моисеевич, сорока трех лет от роду, женат, имеет троих детей…

– Ви забыли тещу!

– …работает гробовщиком и портным одновременно, оказывает мелкие услуги как ростовщик, приводов в милицию не имел, за правонарушения не привлекался, проходит в деле о краже черной ткани как свидетель и пострадавший. Все так?

– В самое сердце! Именно так и не иначе, – растроганно подтвердил Шмулинсон, – только ви забыли про тещу. Она тоже сидит на моей шее и, представьте себе, много ест…

– Абрам Моисеевич, – устало оборвал я, – скажите, почему вы заплатили деньги до того, как получили товар?

– А шо? – сразу насторожился он. – Где-то тут скрыт крупный криминал?

– Во всем Лукошкине даже дети знают классическую формулу здоровой торговли: товар – деньги. У вас почему-то наоборот. Отдаете деньги, судя по указанной сумме, немалые, и спокойненько ждете целый день, чтобы только завтра пойти на склад за получением ткани. Вас ничего не напрягает?

– А шо такого? Нет, шо такого, ви мне скажите! Я таки весь жутко пострадавший, а ви мне шьете дело! Нет, так у нас ничего не получится… Вам придется искать себе другого заместителя. Рад был видеть, преисполнен печали, буду вспоминать с щемящей болью в груди… Спешу откланяться.

– А ну сесть! – Я хлопнул ладонью по столу так, что самовар подпрыгнул, а перепуганный гробовщик вцепился руками в шляпу.

Нервотрепки последних дней давали о себе знать… Яга укоризненно свела брови, но ее глаза смеялись.

– Итак, мне очень хотелось бы знать, какие именно причины побудили вас на столь «странный» поступок?

– А шо? Чуть шо, сразу… Я шо, нарушил? Ви, гражданин начальник, или выдвигайте напротив меня ваши обвинения, или я склонен жаловаться государю! – постепенно успокаивая сам себя, завернул Шмулинсон.

– Значит, не хотите отвечать? Хорошо, я сам вам расскажу.

– Ви? Мне? Ой, ну жутко интересно…

– Вы заплатили Кирокосьянцу и Аксенову деньги вперед, так как были почти на сто процентов уверены, что на складе ткани не окажется. Думаю, вам известно имя человека, который также искал черную ткань и был готов ее у вас перекупить. Наверняка он сначала обращался напрямую к поставщикам, но купцы отказали. Они дорожат своим именем и не станут нарушать данное слово из-за лишней горсти серебра. А вот вы смекнули, как на этом можно сделать деньги… Этот некто знал, когда ткань поступит на склад, и вы это знали. Поэтому сунули всю сумму в руки недоумевающего армянина, спокойненько прождали целые сутки, а наутро осторожно уточнили, нельзя ли забрать купленное? Как вы и ожидали, черной ткани на складе не оказалось! Оставалось лишь поднять шум, обвинить купцов в прикарманивании «последних денег бедного еврея» и получить в качестве откупного солидный куш, что вы и намеревались сделать.

– Ну, не… шо ви такое сочиняете? Да я ни в одном глазу… как можно?! Такие достойные люди, а я против них…

– Вот именно. Лукошкинские купцы славятся непререкаемой честностью в своем бизнесе. Малейший скандал мог бы бросить тень на их репутацию… Еще полгода назад они бы безоговорочно вернули вам деньги и щедро добавили от себя, лишь бы не допустить такого позора. Вы ошиблись лишь в одном: времена изменились. Теперь в столице работает милицейское отделение. И слава Богу, купеческие головы додумались сюда обратиться… Вам ведь этого очень не хотелось?

По смуглым щекам горбоносого афериста текли неискренние слезы, он аккуратно промокнул их мятым носовым платком, отступая на заранее подготовленные позиции:

– Ну… и шо? Где ж тут… состав преступления?

– Мошенничество, милый друг, – охотно пояснил я, – да еще в особо крупных размерах. Когда до купцов дойдет, как именно вы их подставили, они обойдутся без черной ткани, от всей души украсив ВАШ гроб хоть китайской парчой.

– Сколько мне светит? – мгновенно прекращая слезоразлив, по-деловому уточнил Шмулинсон.

– Все зависит от моей доброты, но мне нужна информация.

– Понял на раз, начальник. Пишите. За два дня до привоза ткани ко мне подходил некий пастор Швабс из немецкой слободы. Ему срочно нужны были три штуки черного шелка и четыре штуки бархата на нужды костела. Я охотно согласился, можно сказать, подал руку помощи, но… мы не сошлись в цене. Прошу заметить в протоколе, шо он обозвал меня «грязным барыгой». За шо? Если я покупаю по одной цене, а продаю по другой – так это мой кусок хлеба, зачем ругаться?

– Дальше, – потребовал я.

– Ну, он сказал, шо тогда я ее вообще не увижу. Очень неприятный человек, ни с того ни с сего такие угрозы… Поговорив дома с Сарой, я принял мудрое соломоново решение – заплатить вперед. Либо все тихо и я таки получаю товар, либо его нет и я… опять не в обиде! Слушайте, ви так молоды, у вас все впереди, а у меня больная жена, голодные дети, теща с язвой и шумы в сердце. Я сказал чистую правду, клянусь Моисеем! Теперь я могу поспешить откланяться?

Когда гробовщик вышел, я тут же приказал двум стрельцам, дежурившим в сенях, идти за ним следом, но на расстоянии, чтоб не заметил. Дело к ночи, а гибель ценного свидетеля меня абсолютно не устраивает. Парни кивнули и обязались бдить за «долгоносым» вплоть до самого его дома. Вообще стрельцов в тот вечер у нас было пруд пруди. Еремеев расквартировал на бабкином дворе едва ли не половину своей сотни. Все были суровы, собранны и полны решимости отомстить за гибель боевого товарища.

– Никитушка, ты бы шел спать, касатик… – начала Баба Яга, когда мы напились чаю.

Я выпил не меньше трех чашек, успокаивая душу после «содержательного» допроса свидетеля.

– Сейчас пойду, стрельцов дождусь только. Не век же они будут его провожать.

– Да уж, больше часа прошло… Вскорости должны быть. А как ты угадал про того злодея, что тканями интересовался?

– Про пастора? Это элементарная логика. Первые сомнения мне подбросил царь Горох, он начал шуметь, будто евреи вечно норовят с наших купцов три шкуры содрать. Глупости, конечно… По мне, так все хороши, но сама идея того, что Шмулинсон знал или подозревал о краже, в голову запала.

– Одно непонятно, зачем же пастору немецкому черную ткань красть? У них ведь, как я помню, во всем одеянии церковном черного цвета нет. Сам в белом платье по улицам разгуливает, служки его в коричневых рясах. При чем же тут черное-то?

– «Ищите причину – найдете преступника», как говорил нам полковник Шмулько.

– Че ж тут искать? – удивилась Яга. – Преступник – пастор этот, как его… Швабс. Заарестовывать его – и дело с концом!

– Хорошо бы… а за что?

– За… за… вот ведь, змей, и ухватить-то его не за что!

– К сожалению… Что мы можем ему предъявить? Что некий Шмулинсон бездоказательно утверждает, будто бы он, гражданин Швабс, пытался перекупить у него черную ткань, а когда не вышло, в сердцах пообещал, что тогда она никому не достанется? Банальнейшее брюзжание из-за несостоявшейся сделки. Состава преступления – никакого, признаков правонарушения – тоже. Не говоря уж о том, что немец вообще сделает круглые глаза и скажет, что он этого еврея впервые в жизни видит! Нет… Направление мы получили правильное, но, чтобы добиться результата, нам еще пахать и пахать…

– Охохо-о-нюшки, грехи наши тяжкие… – сочувственно вздохнула Яга, убирая со стола.

В дверь постучали, явились стрельцы, следившие за Шмулинсоном.

– Все мирно, батюшка сыскной воевода. До самого дома проводили гробовщика энтого.

– В дороге ничего особенного не приметили?

– Нет… ну, вот разве… – Говорящий замолчал, неуверенно глянул на напарника, потом все же решился и продолжил: – Показалось мне, будто на Гончарном переулке из-за забора человек выглядывал. Вроде вылезть собрался, да нас услыхал… Я туда сбегал – никого. Иваныч говорит, показалось…

– Так… Это все? – уточнил я.

– Вроде все, – кивнули оба.

– Ясно. А что, молодцы, когда шли обратно, не было ли у вас ощущения, что за вами следят?

– Как в воду глядишь, участковый! – перекрестились стрельцы. – Только назад повернули, а чуем, ровно в спину кто дышит. Всю дорогу со страху оборачивались… Ну, да Бог миловал…

– Что ж, спасибо за службу. Вы свободны, доложите Еремееву о выполнении задания, и пусть располагает вами по собственному усмотрению. Бабуль, так я, видимо, пойду? Время и впрямь позднее, а этот петух завтра опять ни свет ни заря…

– Тревога-а! – истошным мужским воплем грянуло за окном. – Тревога, ребята, вражье!

Я бросился к дверям первый, оба стрельца – за мной, Яга кинулась к окошку. Во дворе горели факелы, толпились вооруженные люди, несколько человек в середине что-то яростно рубили бердышами…

– А ну, пропустите! Да разойдись же! Пропусти, кому говорю!

Когда я протолкался в центр, от «врагов» осталась лишь куча мелко нарубленных костей, плоти и тряпок, крови не было… На этот раз я узнал бы их и без дактилоскопического анализа. Ганс Гогенцоллерн и Георгий Жуков, бывшие охранники, неудавшиеся террористы, упыри, сегодня вечером похороненные на кладбище иноземцев. По крайней мере, нам так было обещано… Сейчас бессмысленно гадать, как они выбрались из могил. Наверно, осиновых колов все-таки не вбили. О результате Яга предупреждала…

– Никто не пострадал?

– Нет, батюшка участковый, – откликнулись стрельцы. – Мы на стреме были, во всеоружии. Только эти злодеи через забор прыгнули, как мы их всем миром – в топоры!

– Вообще-то поступили правильно, но только в данном конкретном случае, – напомнил я. – Это упыри, избавились от них, и ладно. А представьте, если бы живые люди? В плен надо брать, а не за бердыши хвататься. Впредь глядите повнимательней… Ну а за службу – всем спасибо.

– Рады стараться, батюшка сыскной воевода! – тихо грянули герои. – А что… это вот те самые, что Игната Дубова порвали и Петрушку Котова башкой к бревнам приложили?

– Да, те самые. В немецкую слободу этот мусор больше не повезем. Возьмите дров из поленницы и сожгите все это к чертовой матери.

– Слушаемся, – облегченно вздохнули стрельцы. – Стало быть, за своих мы все ж таки отомстили, сделали богоугодное дело… Ну, вот так-то, будут знать! Тащи дрова! У кого огонь? Гореть им на том свете, как на этом…

Я вернулся в дом. Рассказал Яге, как и что, да она и сама все в окошко видела.

– Ох, Никитушка, двоих злодеев завалили, а как бы дальше-то худо не было… Мы, вишь, все веточки рубим, а сам ствол – целехонек. Не нравится мне это…

– Мне тоже, а что поделать? Пока у нас на руках лишь разрозненные подозрения. Помните рассказ стрельцов? Я убежден, что они действительно видели упырей, охотящихся за Шмулинсоном. Когда убедились, что тот надежно заперся в доме, они пошли следом за стрельцами к отделению. Видимо, хотели попробовать счастья еще раз…

– Так ты все считаешь, что им наш Митька нужен?

– По рабочей версии – да. Вот он завтра проснется, я первым делом спрошу, не слыхал ли он о других покупателях черной ткани. Почти уверен, что он вспомнит тихого немецкого пастора. Но только вспомнит сам, без нашего давления, как нечто настолько несущественное, о чем в донесении и упоминать не стоило.

– Совсем ты запутал меня, старую… Да разве ж охранники посольские пастору подчиняются? У них, чай, свое начальство есть. Попробовал бы наш поп Кондрат командовать, да вон хоть тем же Еремеевым. Где сел бы, там и слез!

– Вообще-то – да… Мне это тоже не дает покоя. Но других гипотез пока нет. Может быть, они ему служили как духовному отцу? А может, он их загипнотизировал как-то?

– Чушь мелешь, участковый! – досадливо отмахнулась Яга. – Уж в этом-то я б их сразу раскусила… Нет, они по иным причинам и после смерти его воле послушны. Иное колдовство здесь кроется, сильное да страшное…

– Ладно вам перед сном кошмары нагнетать, – зевая, попросил я. – Давайте-ка спать пойдем. По комнаткам, на бочок, и баиньки. День завтра тяжелый…

– А когда он у тебя в последний раз легкий был, Никитушка? – улыбнулась бабка. – Иди, иди, соколик, а насчет снов не беспокойся, уж я о том озабочусь…

Митька выздоровел! Это было первой новостью, порадовавшей меня в то утро. Или нет, вернее, второй, первой было отсутствие петуха. Меня разбудил заботливый стрелец, присланный Еремеевым, а не эта скандальная птица. До определенного момента я не мог поверить в свалившееся на голову счастье… Неужели петух повесился?! На деле все оказалось гораздо прозаичнее, я так умотался за день, что утром просто проспал петушиный крик. Значит, по-настоящему радостным остается все-таки одно событие – выздоровление нашего младшего сотрудника. Причина, по которой Баба Яга скрепя сердце позволила меня разбудить, – срочный вызов к царю! Горох в очередной раз «страшно гневался на неуважительного участкового». В большинстве случаев это делалось в уступку некоторым влиятельным боярам, до сих пор не простившим мне «посягательства» на их древние права. Просто в деле о шамаханском заговоре оказался изрядно замешан один очень родовитый гражданин, столбовой боярин Мышкин, и мне, естественно, пришлось его допрашивать, держать в порубе… Словом, обращаться без церемоний, как с обычным подозреваемым. Для прочих это было началом конца света! Горох хотя и всемерно меня поддерживал, но иногда «кидал кость» боярской думе, устраивая шумные разносы всему управлению в моем лице. Что делать, политика везде одинакова…

– Никитушка, к царю-то пойдешь, меня не забудь, – застенчиво напомнила бабка, пододвигая ко мне миску с варениками. Я только кивал, болтать с набитым ртом трудновато, а готовила Яга отменно. – У меня, слышь, тоже своя версия имеется. Да ты кушай, кушай, родной, не отвлекайся… Митю мы опосля чая вызовем, да и расспросим с предосторожностями. Сейчас он во дворе молодым стрельцам о своих подвигах бахвалится. Врет, будто бы с ним даже двое упырей справиться не смогли… О чем это я? А, насчет версии… Вот я что удумала, надо тебе к лесному дедушке сходить, посоветоваться. Я-то сама уж не один годок в городе живу, нюх притупился, силы уже не те, а леший, он с землей-матушкой навечно корнями связан… Если в нашем деле какое чужедейное волшебство есть, он тебе на него сразу же укажет! А мне сдается – есть оно. Шамаханцы-то что! Тьфу – и нет их Орды! Они же язычники поганые, без Кощеева зелья ничего из себя не представляют… А тут мы дело имеем с врагом серьезным. Сдается мне, за пастором этим такие силы стоят, что и Кощей с ними за ручку поздороваться не погнушается. Вот от царя вернемся – я тебя в лес свожу…

– М… н… в лес!… – отрицательно замотал головой объевшийся я. – Давайте лучше вас туда командируем, у меня от общения с русалками еще мурашки по коже бегают. А леший, я так полагаю, еще более крупный авторитет? Нет уж, мы как-нибудь по старинке, методом дедукции…

– Да ты не волнуйся, милый, я те все, что надо, обстоятельно расскажу. Если вечером поедешь, то к утру уже назад обернешься.

– А вы-то почему не хотите сходить?

– Нельзя мне… – снова засмущалась бабка, да так, что щеки у нее стали красными. – Дело тут такое… слишком уж личное. Сватался он ко мне неоднократно. Я все отказывала, молодой была, глупой… Долго мы с ним не виделись, и теперь уж что старое ворошить? Только опасение имею, приду в лес – ну, как он вновь приставать начнет?

– Да… но… – при мысли о том, кем надо быть, чтобы плениться «прелестями» Бабы Яги, – мне едва не стало дурно. – Так… ведь он, наверно, старый уже?

– Старый, – подтвердила Яга. – Я-то еще в девчонках бегала, а он уже не молод был. Теперь-то, видать, совсем стар, но рисковать не буду. Знаю я вас, мужиков, седина в голову – бес в ребро!

В конце концов она меня уговорила, пообещав с текущими делами отделения управляться самолично. Да и за ночь что особенного может произойти? Если бы днем – дело другое, а ночью… Бандиты тоже люди, им тоже спать надо. К царю мы пошли все трое плюс еще четверо стрельцов в качестве охраны. День как день… Народ занимался своими делами, никто не паниковал, об упырях горожане не знали, и я почувствовал некоторую зависть к этим безмятежным людям. Если верить Яге, то в Лукошкине свило гнездо какое-то страшное колдовство, и хотя его цели пока не ясны, но намерения наверняка преступны. Что можно такого взять с города? Зачем кому-то устраивать здесь тайную резиденцию чужеродных темных сил? Во-первых, нам и своих хватает. Во-вторых, я не уверен, что местный «криминал» потерпит конкуренцию. И все ради чего?! Обложить Лукошкино данью? Требовать от жителей человеческих жертв? Поменять власть? Установить свой порядок и свою религию? Чушь какая-то… Это от нехватки настоящей рабочей информации всякая дрянь лезет в голову. И все-таки где-то в глубине подсознания билась мысль о том, что здесь есть рациональное зерно, надо только его разглядеть. Все непременно встанет на свои места, как только мне станет понятной причина кражи черной ткани… Цвет! Черный цвет… Видимо, все дело в нем. Дальше мои умозаключения натыкались на железобетонную стену отсутствия фактов. Гадать можно долго, но следствие держится только на голых фактах. Увы, именно их категорически не хватает…

У царского терема нас встречала представительная делегация бояр, немецкий посол и двое его приближенных, включая пастора Швабса. Теперь, когда он был у нас под подозрением, я постарался рассмотреть его попристальнее. Увы, в этом человеке не было ничего, за что мог бы зацепиться взгляд. Среднего роста, среднего телосложения, неопределенного возраста (где-то после тридцати, но до семидесяти), блеклые глаза на тусклом и настолько обыкновенном лице, что память отказывалась его фиксировать. Ни одной особой приметы! Когда-то я читал, что люди именно с такой внешностью становились кадровыми разведчиками и профессиональными шпионами. Он не был похож ни на кого, но при этом на всех одновременно…

Филимон шумно пригласил всех в зал боярской думы. Пока поднялись, пока расселись, пока объявили о приходе царя… Горох прошествовал через весь зал, как флагман на белых парусах, с ходу бухнулся на подушки трона и оборвал начавшего дежурное перечисление титулов дьяка:

– Цыц! Дел невпроворот, на охоту собираюсь, время на праздную болтовню тратить не соизволяю. Значит, так, посол немецкий в третий раз жалобу пишет на участкового нашего, воеводу сыскного Ивашова Никитку.

– Наказать милиционера! В кандалы его! Дожили, иностранцы в нос тычут, попрекают… – дружным хором отозвались боярские ряды.

Горох недобро сощурился и продолжил:

– Однако ж, первую и вторую жалобщину посол при мне разорвал с извинениями серьезными.

– Так и мы о том, наградить бы молодца! – с тем же пылом поддержала дума. – Службу справно несет, своих не забижает, иностранцы, и те, опомнившись, поклон ему бьют. Опять же для престижу российского зело полезно!

– Вот только третью жалобу он сам мне в руки утречком и вручил. По его словам выходит, что украл у него сыскной воевода ночью два трупа из костела, да и надругался над прахом. На куски посек, в огне спалил, а пепел по ветру развеял.

– Казнить участкового!!! Христопродавец! Совсем страх Божий потерял! – через секундное замешательство раздалось со всех сторон. – Нешто мы язычники какие, чтоб к покойным уважения не иметь? Казни, государь, отступника!

Царь вскинул бровь, и в зале мгновенно повисла тишина.

– Ну что, посол немецкий, тебе слово. Говори все как есть, что на душе накипело… Уж мы выслушаем и без промедления будем суд вершить, скорый, но справедливый.

– Государь, – немец с достоинством шагнул вперед и поклонился так, что «уши» завитого парика коснулись напольного ковра, – и вы, благородные господа бояре, я прошу у всех вас прощения за то, что оторвал от важных государственных дел. Только что, во дворе, мы переговорили с Никитой Ивановичем, я получил исчерпывающие ответы и ни одной претензии в адрес лукошкинской милиции не выдвигаю. Надеюсь, что и младший лейтенант Ивашов извинит мне некоторую горячность ложных выводов. Благодарю за внимание…

На этот раз тупое молчание висело гораздо дольше.

– Че делать-то? – жалобно раздался наконец чей-то одинокий голос. – Опять награждать, что ли?

– А может, в кандалы? На всякий случай… А, государь? – участливо поддержал второй.

Царь демонстративно молчал. Бояре осторожно начали обсуждение, мало-помалу увлеклись и вскоре кое-где уже переходили на «ты», хватали друг друга за бороды, грозно размахивая резными посохами. Что ни говори, а времена не так резко меняются… Дума, например, как была, так и осталась прежней. Мы втроем неспешно считали мух… Митька ковырял лаптем узор на ковре, Яга что-то пересчитывала на ладони (вроде камушки, а вроде и чьи-то зубы), я отрешенно пялился на двух стилизованных русалок, вырезанных на подлокотниках трона. Волосы одной казались зеленоватыми, кудри другой отливали глубокой синевой…

– Быть по сему! – неожиданно громко рявкнул Горох, перекрывая общий бардак. Бояре, ворча, расселись по местам. – Иди сюда, сыскной воевода… За службу верную, по поддержанию имени российского перед державами иноземными, жалую тебе мою царскую благодарность да кошель с червонцами сверху.

– Спасибо, большое спасибо. – Я взял золото.

– Стой, куда пошел? Я ж еще не закончил, – удивился царь. – А за халатность и попустительство да над гостями чужедальними насмехательства глупые велю тебя наказать десятью плетьми прямо посередь двора. Или ты деньгами откупишься?

Я посмотрел на него задумчиво и вернул кошелек. В зале раздалось довольное урчание. Бояре выглядели, словно коты, объевшиеся сметаны. Горох исхитрился угодить всем, даже послу:

– А ты, друг Кнут Гамсунович, больше нас пустыми жалобами не тревожь. Ишь, взял манеру шутки шутить… Утром пишешь – вечером рвешь. На третий-то раз уже не смешно, ей-богу.

Когда царь объявил очередное заседание закрытым и все начали расходиться, Горох незаметно сделал мне знак, щелкнув пальцами. Я шепнул Бабе Яге, что задержусь, чтоб ждали с Митькой во дворе. Она понятливо кивнула и, цапнув парня под локоток, ушла со всеми. Охрана царской особы также удалилась, став караулом у дверей.

– Ты что же такое творишь?! – обрушился на меня Горох, едва мы остались одни. – Голова твоя еловая, милицейская, ты хоть что-нибудь в международной обстановке понимаешь? Ты на фига мне отношения с немцами обостряешь до крайности?

– Но…

– Молчать! Не перечь государю, ибо в гневе я за себя не отвечаю! Три дня – три жалобы, это как? Ты что ж, генерал, решил, что ежели я на посла при тебе всех собак спустил, то так во веки веков будет?

– Не совсем, но вы…

– Не возражать! – окончательно взвинтился царь. – Я те повозражаю! – Он спрыгнул с трона и с размаху ткнул мне кулаком в лицо, целя в нос.

Горох, конечно, драчун не из последних, но и нас в школе милиции не только дорожным правилам учили. Я профессионально заломил ему руку за спину, не особо задумываясь о последствиях, Горох крякнул от боли:

– Пусти, злодей…

– Драться не будете?

– Ладно… Прощу тебя на сегодня. Да пусти же, кому говорят!

После чего мы сели рядком, и я обстоятельно рассказал государю весь парад последних событий. Он ахал, вскрикивал, перебивал, уточнял детали, а в самом конце и вовсе завопил в голос:

– Где посол?! Да я ему сейчас все рога поотшибаю, козлу недоверчивому!

– Не надо! – Я успел оттащить его величество от двери. – Это уж точно лишнее… Не волнуйтесь, мы накроем всю банду, но раньше времени хватать всех подозреваемых – глупо.

– Так и по хвостам бить – проку мало! – опомнился царь, вновь напуская на себя вид бывалого милицейского полковника. – Значит, так, твои действия, участковый… Во-первых, обо всем тотчас докладывать мне! Во-вторых, сам в змеиное гнездо не лезь, где я другого такого опера найду? В-третьих, будешь ихнего пахана вязать – меня позови, я с тобой инкогнито, в стрелецком платье сам на задержание пойду.

– Вам должность не позволяет, – засомневался я, – да и бояре наверняка такой хай поднимут… Не царское это дело.

– Царское! Очень даже царское! – надулся государь. – Ты думаешь, если я на троне сижу, так мне в жизни больше ничего не интересно? Я, чай, не бревно в короне, а человек действенный, мыслящий. А ты со мной все споришь, как с деспотом каким… Вот женю тебя, дурака, будешь знать!

– Не надо, – поспешно капитулировал я. – Лучше уж я вас с собой на облаву возьму.

– Ну, то-то… А насчет лесного дедушки, так послушайся моего совета – сказки это все, ничего ты так не узнаешь.

– Хм… я раньше думал, что и русалки – сказки, и Кощей – ненастоящий, и упыри – плод воображения. А вдруг он все-таки есть? Яга-то в этом уверена.

– Так я и не говорю, что нет его, – пустился в объяснения царь Горох. – Как же лесу и без лешего стоять? Я имел в виду, что информацию свою ты там не добудешь. Потому как представить тебе нечего, улики ни одной нет. Леший, может, и впрямь в любой вещице колдовскую силу угадает, но только ведь нет у нас на руках ничего. Всякий мусор после взрыва? Или зуб выбитый? Так он же человеком утерян был, а не упырем, нечистью охранники уже после смерти стали… Да и тела ты самолично сжечь повелел. С чем пред светлые лешевы очи предстанешь?

Тут он меня подцепил… Все, что было в деле, – это неуверенные подозрения в причастности немецкого пастора к грабежу и убийству. Доказательств – ни одного! Все улики косвенные, свидетелей вообще нет… Да любой начинающий адвокат при таком раскладе отмажет самого отпетого преступника в пять минут!

– То-то и оно, что крыть тебе нечем, – глубокомысленно заключил Горох. – Тяжела служба милицейская, все понимаю, а помочь не могу. Хочешь, кошелек верну? Только по-тихому, пока никто не видит…

– Да ладно… не надо. Бояре правы, никакой награды я пока не выслужил.

– Это правильно. – Государь сунул было руку за пазуху, как бы в поисках кошелька и, удовлетворенно нащупав его, оставил на том же месте. – Чем до вечера заниматься-то будешь?

– В немецкую слободу пойду, хочу там попристальней оглядеться.

– Дело говоришь. А я, пожалуй, уж ни на какую охоту не поеду. Медведей да зайцев в зиму бьют, глухарей да уток – по осени, а за мелким сором мне соколов гонять неохота.

– Тогда честь имею. – Я развернулся на выход.

– Эй, погоди! – задержал меня царь. – Ну-ка… покажи еще разок, как это ты так лихо руку крутить навострился…

После третьей попытки Горох уяснил механизм приема и, наскоро попрощавшись со мной, убежал тренироваться на стрельцах. Я отправился восвояси… Во дворе ожидала моя команда.

С той же стрелецкой охраной мы направились в сторону немецкой слободы. Митька, как ни в чем не бывало, вертелся вокруг нас с Ягой, донимая меня вопросами:

– А что царь-то сказал?

– Ничего особенного, уточнил отдельные моменты по ходу следствия.

– И все? Эхма… я-то думал, что он вам кошелек с червонцами обратно вернет.

– Нет, я отказался.

– Чего?! – едва не взвыл Митька, выпучив глаза.

– Отказался, отказался, – спокойно подтвердил я, – материальное поощрение мы пока еще не заработали, но…

– А что «но»? – с надеждой протянул герой.

– Но у меня осталась устная царская благодарность!

Митька решил, что я над ним издеваюсь, изобразил глубокую обиду и было ускорил шаг, но Баба Яга задержала его за рукав и елейным голоском начала тонкий психологический допрос:

– А что, Митенька, как нонешние купцы с покупателями себя ведут, не грубят ли?

– Грубят! – мгновенно «включился» в игру наш младший сотрудник. – Еще как грубят, и обзываются неприлично, и обвешивают безбожно. А с капустой квашеной вообще что удумали?! Сверху в бочонок сухую да кислую валят, а сочную да ядреную внизу держат! Тетка Матрена эта не иначе как враг идейный, потому что с капустой такое творит – не дай бог…

– Ох, ох, и не говори, милый, – участливо подпела бабка. – А я-то, старая, хотела ткани бархатной на кацавейку прикупить, да боюсь одна идти – еще недомерят…

– Недомерят! – категорично подтвердил Митька. – Лавочники, они ж, паразиты, вконец стыд и совесть потеряли. Недомер, недовес, товар лежалый… Вот тетка Матрена, например, уж на что честное лицо делать научилась, а сама в капусту так и норовит вместо брусники калину подсыпать!

– Ай-ай-ай… Да как таких людей только земля носит? И ты говоришь, в тряпичном ряду тоже безобразие творится? Надо беспременно Никите Иванычу доложить, а то ведь, поди, уже покупатели вовсю жалуются?

– Жалуются! Сам слышал! Вот на днях буквально при мне скандал был… Мужик какой-то черную ткань у купца Кондрашкина требовал, а тот не завез. Сует ему под нос синюю да коричневую, а черной-то и нет! Я было ближе протолкался, чтоб поддержать да возмущение солидарное выказать, только глядь – а и нет никого. Один купец за прилавком озирается… Увидел меня – креститься начал, я ить тогда с рогами был. Ну да, меня с цели не собьешь, развернулся я, да напрямую к тетке Матрене. Что ж ты, говорю, ведьма старая, делаешь? Разве это вкус? Разве у капусты квашеной, да с брусничкою, такой вкус быть должен?

– Разберусь я с ней, как бог свят разберусь! – от души пообещала Яга. – Вот ведь времена, прибудешь в лавку – ни товара, ни обслуживания. Я бы на месте мужика того прямо в отделение так и пошла. Надо бы его найти и свидетельские показания к делу пристроить. Он из себя-то каков?

На этот раз Митька на удивление долго молчал, чесал в затылке, морщил лоб, искренне пытаясь вспомнить.

– Нет, не могу сказать, бабуля… Обычный такой. Как все. Только вот… не наш он.

Баба Яга бросила на меня выразительный взгляд. Я слегка кивнул, что ж – многое становилось понятым.

В отделении нас ждали. Стрельцы из еремеевской сотни доложили о некоторых мелких проступках, паре семейных скандалов, поимке одного конокрада и одной попытке церковного самосуда. Последнее меня заинтересовало, тем более что с остальным стрельцы разобрались собственными силами.

– Богомаза одного знаменитого от отца Кондрата с братией едва отбить успели.

– Странно… Отец Кондрат всегда производил впечатление человека солидного, уравновешенного, он даже голоса никогда не повысит. При мне, по крайней мере…

– Ну, вообще-то, – замялся стрелец, – батюшка наш порой… себе позволяет. Редко, конечно, по большим церковным праздникам. Как он говорит: «Питие – не грех, в меру, в потребное время, во славу Божию!»

– Это уже интересней, – воодушевился я, цитата мне понравилась, – и что же учудил наш преподобный, находясь в состоянии алкогольного опьянения?

– Богомаза приезжего начал доской иконной по башке бить. Два дьякона вмешались было, а как увидели, чего этот иконописец там намалевал, так и сами рукава позасучивали… Он кое-как вырвался, да в бега! Отец Кондратий с дьяками – за ним, кадилами над головой крутят, матерят его всячески, мы, когда увидали, еле отбить успели…

– Где задержанные?

– А… это… можно разве? Духовных-то особ в отделение особо не потащишь, проклянут еще…

– Перед законом все равны, – наставительно отметил я. – Пока еще церковь никто не отделял от государства, это будет сделано гораздо позднее, в двадцатом веке. Ладно, а пострадавший куда делся?

– А вот его мы в поруб запихали, – облегченно вздохнул стрелец. – Ему там сейчас самое безопасное место, еды мы оставили, пущай переночует парень, а?

– Ну… вообще-то это у нас камера предварительного заключения, а не гостиница. Но, с другой стороны, темнеет уже, гнать человека на ночь глядя – тоже не дело. Ладно, утром сам с ним поговорю.

Я прошел в терем, Яга уже вовсю хлопотала у печи, а Митька скромненько сел в сенях. Видимо, не хотел слишком уж часто мозолить нам глаза – вдруг я вспомню, что собирался его уволить? От плотного ужина я принципиально отказался, больно надо с набитым желудком в седле трястись… Яга поворчала для порядка, но уступила и, усевшись напротив, начала неторопливый инструктаж:

– К лешему пойдешь пешим, он коней не жалует. Оружия с собой тоже никакого не бери, смыслу нет – саблей его не изрубить, пулей не застрелить, а пушку ты, что ж, на своем гробу потащишь? Неча хозяина зря гневить, так иди… В провожатые тебе клубочек дам, куда он покатится, туда и ты ступай. От меня привет передавай, да особо не расписывай – решит еще, что я ему намеки делаю. Мне ж потом хоть в лес не заходи, любая кикимора пальцем тыкать будет…

– Бабуль, не отвлекайтесь, что я ему сказать должен?

– Вот обо всем, что у нас тут творится-то, и скажи! Пущай он по своим каналам проследит, а нет ли тут умыслу злодейского, инородного?

– У нас улики ни одной! – вовремя вспомнил я. – Предъявить ему для экспертизы абсолютно нечего.

– Он же леший, а не дьяк судейский! – укоризненно качнула носом Яга. – Это вон Гороху да боярам будешь улики в нос совать, а в лесу они без надобности. Он тебе и так, на слово, поверит. Давай-ка, собирайся, Никитушка, время не ждет!

Собираться мне особенно нечего, взял планшетку с материалами по делу, надел фуражку перед зеркалом, сунул яблоко в карман на дорогу, вот и все сборы. Бабка достала из корзинки с вязаньем самый обыкновенный клубок серых шерстяных ниток, еще раз пообещав присматривать за городом в мое отсутствие.

– Клубочек-то раньше времени на землю не бросай. Выйдешь за ворота, иди направо, к сосновому бору, как до кладбища дойдешь, обогни его по тропиночке, а уж там напрямую в лес-то и иди. Как три сосны высокие в три обхвата толщиной увидишь – так клубок бросай, а сам за ниточку держи, он тебя выведет.

Уже во дворе мы еще немного поспорили с Еремеевым, который мою ночную прогулку прямо обозвал дурацкой затеей. Но в конце концов смирился, настояв в свою очередь на том, что до леса меня проводят шестеро его парней. Пришлось согласиться… Да я и спорил больше для вида, ближе к ночи меня мимо кладбища пройти – под пулеметом не заставишь! Было дело, нагулялся…

По дороге мы коротали время неспешной беседой. Степенные стрельцы, знающие, почем фунт лиха, больше помалкивали, сурово улыбаясь в усы, а вот молодой парнишка, лет семнадцати, все лез с вопросами. Видно, его впервые взяли на задание, и он радовался как ребенок, постоянно дергая меня за рукав с каким-то очередным «интересом».

– А вот интересуюсь я, служба-то она, милицейская, насколь премудра? Как вот можно выучиться, чтоб воров ловить?

– Это непросто, – важно отвечал я. – По большому счету, проблема даже не в поимке вора, а в умении доказать его вину.

– Как так? Да ежели я, например, на ярмарке какого ни есть жулика за руку поймал да в собственном кармане – рази ж еще чего-то и доказывать надо?

– Ну, положим, такие случаи чрезвычайно редки. Вор-карманник работает на уровне фокусника с музыкальными пальцами. Причем обычно в паре, украденный кошелек тут же передается товарищу, и тот спешит скрыться.

– Но ить первого вора-то я держу! – не сдавался паренек.

– Держишь, а что толку? Ну, приведешь к нам в отделение, обыщут его – кошелька нет, он Христом Богом клянется, что в глаза его не видел, а в карман твой попал по чистейшей случайности – прижали в толпе – и все тут… За что судить? Так что основная задача милиции – пресекать саму попытку воровства, проводить работу с населением, ну и ловить, конечно, но так, чтобы уж наверняка!

– А вот я еще, дяденька Никита Иванович, интерес имею…

– Думай, что говоришь! – С добродушной суровостью старший товарищ отвесил молодцу подзатыльник. – Какой он тебе дядя? Он – сыскной воевода, или гражданин участковый. Хватит языком-то молоть, пришли вроде…

Мы действительно незаметно дотопали до лесной опушки. Стрельцы отсалютовали мне бердышами, сняв шапки, отдали земной поклон и перекрестили на прощание:

– Отчаянная ты голова, сыскной воевода… Храни тебя Господь, участковый! А меня в милицию возьмете?

По-моему, за последний выкрик паренек схлопотал еще одну дружескую затрещину. Было уже почти темно, однако три сосны я нашел довольно быстро. Во-первых, луна светила вовсю, во-вторых, три огромных дерева, растущих как бы из одного корня, спутать с другими было просто невозможно. Толщиной, высотой и массивностью они выделялись на общем фоне, как великаны среди лилипутов. Достав из кармана бабкин клубок, я крепко намотал толстую нитку па палец и бросил клубок наземь. Он покатился. Это меня уже не удивляло, привыкаешь ко всякому… Баба Яга сказала, что покатится, вот он и катится, а я бегу за ним в сырую чащу леса по непонятной тропинке, то и дело перешагивая пеньки и пригибаясь под ветки. Немного похоже на погоню за преступником с помощью служебно-розыскной собаки. Клубок несся резвой рысью, подпрыгивая на кочках, то замирая, словно бы принюхиваясь к следу, то натягивая «поводок», будто обнаружив наконец искомого злодея.

– Вперед, Джульбарс! – неожиданно для самого себя выкрикнул я. Тьма сгущалась, в лесу мелькали неясные огоньки, слышались странные шорохи и пугающие крики ночных птиц. Наверно, поэтому очень хотелось, чтобы рядом было хоть одно живое существо, близкое и родное человеку. – Ищи след! Ищи… Ну, давай же, лохматый, мы должны его взять. Если только найдем, обещаю тебе первую медаль на международной собачьей выставке!

Словно понимая, о чем идет речь, клубок, едва не повизгивая, возбужденно тянул меня вперед. Выскочив на широкую, залитую лунным светом поляну, он сделал охотничью стойку, неподвижно замерев посередине. Я внимательно огляделся – вроде бы никого…

– Ишь ты, резвый какой, – добродушно произнес хрипловатый голос за моей спиной.

Я неторопливо, с достоинством, обернулся. Никого!

– Че уставился-то? – Тот же голос раздался слева.

Резко повернув голову, я успел заметить еле уловимое движение еловых лап, но никакого постороннего лица не было.

– Пришел и вертится чего-то… – подковырнули уже справа.

Голос был, но говорящий оставался вне поля зрения. Морочит, догадался я, читал же в детстве, как леший заставлял охотников блуждать кругами, аукает, зовет, а в результате бросает где-нибудь в болоте с комарами. Нет уж, здесь такой номер не пройдет.

– Гражданин леший! Попрошу прекратить неуместные шутки и предъявить документы!

Секунда гробового молчания… А потом лес разразился хохотом. Смеялось все – деревья, травы, пни, невидимые мне птицы и звери, мелкая мошкара, звезды на верхушках сосен и даже палая хвоя под ногами… Все смеялось, хрюкало, хихикало, фыркало, хохотало, визжало, ухало, ахало – общее веселье было столь заразительным, что я и сам заулыбался.

– Наш человек! – отдышавшись, шумно провозгласил тот же голос, и на поляну шагнул старый дед.

На вид я бы дал ему лет семьдесят, но если Яга помнила его, еще будучи девочкой… Волосы длинные, на прямой пробор, схваченные ремешком, борода седая аж до пояса, одет в рубаху полотняную до колен, штанишки какие-то, ноги босые, пальцы корявые, как еловые сучки, и глаза непонятного цвета. Ростом старик был почти с меня, но вдвое шире в плечах, а легкость шага имел просто поразительную для такого возраста. Он обошел меня кругом, налюбовался со всех сторон, присел напротив на пенек и довольно безапелляционно потребовал:

– Подарок давай!

Наверно, у меня как-то изменилось лицо, потому что дедок сурово сдвинул брови и разочарованно пробурчал:

– Ну вот… он еще и без подарка приперся!

– Кх-м… меня к вам… послали, так сказать… – откашлявшись, начал я.

– Послали, говоришь?! И правильно сделали! Я вот тебя тоже пошлю… раз ты без подарочка…

– Подождите… вот! У меня яблоко есть… Пожалуйста!

– Чего?! Тьфу! Это что ж, теперь каждый Иван-царевич будет мне в нос дрянь недозрелую совать? – заворчал старик, но яблоко все-таки взял, в два приема сгрыз и снова сплюнул – кислятина!

– Другого сорта нет… – Я развел руками, леший не производил благоприятного впечатления. Больше всего он был похож на престарелого хиппи, капризного, художественно замурзанного, с претензией на значимость и глубокую философию.

– Все равно кислятина! Но уж ладно, по подарку и отношение будет… Говори, Иван-царевич, что тебе в моем лесу надобно?

– Ну… начнем с того, что я не Иван-царевич.

– Тогда Иван-дурак! – убежденно заключил леший.

Я мысленно досчитал до десяти и постарался объяснить как можно спокойнее:

– Я из милиции. Начальник Лукошкинского отделения охраны правопорядка, младший лейтенант Ивашов Никита Иванович.

– Ах, вон ты что за птица… Да чтоб ты знал, я с вашей судейской братией отродясь дела не имел и не буду! Понаехали законнички на нашу голову…

– Я расследую дело о краже и убийстве…

– А я говорю – вон отсюда, вертухай!

– Поверьте, мне бы искренне не хотелось напоминать вам, пожилому, уважаемому человеку об ответственности за отказ сотрудничать с органами милиции. Всякий порядочный гражданин должен стоять на страже законов общества и…

– Ты откуль такой настырный взялся? – неожиданно заинтересовался дед, перебивая меня.

– От Бабы Яги! – Я решил пойти с козырей.

– От кого?!

– От нее, – подтвердил я. – Она моя домохозяйка, сдает мне комнату на втором этаже. Заодно и помогает в особо сложных расследованиях. О шамаханском заговоре слышали? Ну вот, а дело было шумное… Можно сказать – преступление века! Без ее знаний и советов мы бы ни за что не раскрыли опаснейшую банду, перевоплощающуюся в высоких должностных лиц и планировавшую полный захват Лукошкина!

– Да… врешь небось? – сощурился леший.

– Слово работника милиции!

– Ну, ежели не врешь… Тогда садись, Никита Иванович, так уж и быть, из-за старой дружбы выслушаю тебя. Раз сама Яга прислала… Эй! – вдруг опомнился старик, – а ты ей, случаем, не полюбовник?!

– Да вы в своем уме?! – даже не сразу нашелся с ответом я.

Дед вперил в меня пристальный взгляд, прикинул и согласился:

– Нет, конечно… куда тебе, теленку мокроносому? Яга-то сейчас небось баба в самом соку, молокососами интересоваться не станет. Эх, а чего ж она сама сюда не пришла? Мы бы с ней… гораздо быстрей договорились.

– Поэтому и не пришла, – сухо ответил я. – Вы уж извините за прямоту, но время позднее, а мне еще домой добираться. Баба Яга просила рассказать вам о некоторых особенностях одного темного дела, над которым мы в данный момент и бьемся.

– А уж какова она молоденькая была… – совершенно не слушая меня, пустился в воспоминания дедок. – По тропиночке шла – что пава! И спереди, и сзади – глаз не налюбуется, а руки так и тянутся, шаловливые…

– Гражданин леший! Не знаю, как вас по имени-отчеству, но дело серьезное… Вы же обещали меня выслушать!

– Ну, ты упрямый какой… Ладно уж, давай говори, что у тебя там, только быстро – у меня гость сегодня, водяной подойти должен в картишки перекинуться… О, да вот и он!

Из-за сосен, пришлепывая, вышла бесформенная фигура. Если бы меня не предупредили, что это и есть водяной, – я бы счел его просто огромным комом мокрых водорослей. Одутловатое лицо, явно зеленого цвета, большие печальные глаза и лягушачий рот до ушей. Он отвесил поясной поклон лесному хозяину и вопросительно глянул на меня:

– Так вот ты какой, участковый инспектор из Лукошкина… Знаем, знаем, мне девчата про тебя все рассказали.

– Уна и Дина? – догадался я.

– Они самые. Что, сосед, он и у тебя время отнимает?

– Да вот, – пожал плечами леший, – принесла нелегкая, говорит – Яга послала.

– И к нам, на речку Смородину, тоже она удружила… – грустно поддержал водяной. – Такая свойская бабка была, а теперь вот, как в милицию устроилась, так и шлет кого ни попадя…

– Точно, точно… Ну, давай, участковый, не томи! Уж коли я обещался, так выслушаю.

– Правильно, – кивнул водяной. – Мы – люди порядочные, мне отойти или не секрет?

– Не секрет, – решил я. – Буду предельно краток, дело выглядит так…

Опуская детали и диалоги, мне удалось уложиться минут в десять. Оба слушали не перебивая. Когда я закончил, леший многозначительно перемигнулся с водяным и повернулся ко мне:

– Очень занятная история. Спасибо тебе, Никита Иванович, потешил душу. Ну, прощай… Берись за клубок, он тебя аккурат к городу выведет.

– Как это? И… это все? А…

– А я ж говорил – законникам не помогаю! – обрезал хипповый дед, доставая из-за пазухи засаленные карты.

Водяной быстренько расставил вокруг гнилушки, и широкий пень мгновенно преобразился в карточный стол.

– Иди, иди своей дорогой, добрый человек. Не видишь разве, мы заняты…

Во мне поднялась волна здорового раздражения этими нахальными пенсионерами. Ведь оба явно что-то знали, подозревали или поняли из моего рассказа, но намеренно и демонстративно отказывались помочь. Если бы не бабкина просьба – ей-богу, я бы развернулся и ушел! Но Яга так надеялась на то, что леший что-нибудь подскажет… Собрав в кулак всю силу воли и затолкав куда поглубже собственную гордость, я вновь повернулся к старичкам и глянул на расклад.

– Во что играем?

– Уф… ты еще здесь? Иди домой, милиция, азартные игры запрещены только монахам да детям малым, – отмахнулся леший.

– Значит, в «дурачка», – снисходительно хмыкнул я. – Ну-ну, старье, конечно, и ума особого не требует. Вся культурная Европа давно перешла на покер.

– Чей-то такое? – навострили ушки оба.

– Серьезная интеллектуальная игра, обычно на деньги. Профессионалы делают на этом в казино целое состояние за один вечер. А в Монте-Карло проводятся международные турниры по покеру. Ни один уважающий себя джентльмен не упустит возможность сыграть партию в покер. А в «дурака»… только бабы в деревнях и режутся. Ладно, удачи вам, ухожу…

– Эй, эй, участковый! – всполошились леший с водяным, как только я сделал пару шагов с поляны. – Погоди немного… Ты вот – человек молодой, да много повидавший. Не подскажешь ли нам, темным, как в эту премудрость твою карточную играют?

– Ну… почему нет? Времени у меня, конечно, немного, но только из уважения… А вам-то зачем?

– Надо, – уклончиво потупились оба, и в их глазах мелькнул азартный огонек легкой наживы. Ну что ж, дедули, вы сами этого хотели…

– Начнем с азов!

К полуночи, а может и чуть позднее, старички настолько вошли в игру, что я уже мог «катать» их по полной программе. Не подумайте ничего плохого, просто работа в милиции учит всякому, а уж умение разбираться в азартных играх, как в одном из самых солидных видов мошенничества, вдалбливалось с первого курса. Наш капитан был буквально помешан на картах и, не обладай он генетической честностью, наверняка бы занял достойное место в когорте известных шулеров. Как же я сейчас был благодарен ему за все уроки в школе милиции, когда мы часами просиживали в классе, конспектируя в тетради масти, значения, расклады, методику раздачи, правильное тасование и те неуловимые маленькие хитрости, что дают игроку о-о-очень большие преимущества…

– Две десятки, шестерка и туз! Гони фуражку, участковый!

– А я говорю – у меня флэш!

– Не спешите… Итак, кто подтверждает ставку?

– Поддерживаю…

– Играю вдвое плюс бонус.

– Да на тебе, на тебе, на! Ненасытная твоя водяная утроба.

– Сожалею, граждане… Да, полный флэш-рояль. И китель тоже, спасибо…

– Ты что, смерти моей хочешь? Нет у меня больше золотых рыбок! И на фига они тебе в лесу?

– Сбрасываю.

– А бонус? У меня бонус сыграл!

– Куда ты смотришь, участковый? Он же карты водой кропит! Да чтоб я с ним после этого…

– Проигрывать надо достойно, – заключил я, когда небо на верхушках сосен стало заметно светлеть.

Оба старичка сидели мрачные, как черти на паперти, и все пытались понять, как это я все время проигрывал, а потом буквально на последней игре сорвал весь банк?! Я не только вернул себе китель, фуражку, кокарду, галстук с заколкой, записную книжку, планшетку и авторучку, но и получил сверх того карманный аквариум с тремя позолоченными мальками, полную горсть речного жемчуга, красивую ракушку, два берестяных туеска с негранеными самоцветами, рукописную книгу по бытовому колдовству, серебряное колечко и почти новые лапти тридцать пятого размера. Леший предлагал мешок свежих шишек, а водяной – партию лягушек, из них шесть – с икрой!

– Не могу, – мирно, но твердо объяснил я. – Служба не ждет. Большое спасибо за увлекательную игру. В следующий раз вам повезет больше. Мне пора.

– Никита Иваныч, – леший вцепился в мой рукав, скорчив самое жалобное лицо, – ну не уходи ты… Ради всего святого – дай отыграться!

– Рад бы, да не могу – дела. Всего хорошего…

– Смилуйся, добрый человек! Прояви сострадание – меня же лешачиха домой не пустит! Я ить… ить… ить ее книжку продул и колечко тоже. Лапти-то, тьфу! не жалко, каменьев тоже наберу…

– И мне теперь хоть в болото не заходи! – хлюпая носом, поддержал водяной. – Русалки засмеют… Жемчуг я новый добуду, но рыбки!… Они ж мне как родные… Я их и по именам, и в лицо, и ласково по-всякому… Дай отыграться, аспид милицейский!

– Ну, будет, будет вам… – Мне с трудом удавалось подавить смех. – Что ж мы в милиции, звери какие? У нас тоже сердце есть, мы пожилых людей всегда уважаем. Но сами видите, рассвет скоро, а у меня в Лукошкине дело нераскрытое висит. Вот уж закончу, вернусь…

– Когда? – с надеждой воспрянули дружки.

– Да скоро… может, уже на следующей неделе, хотя… к концу месяца все-таки будет реальней.

– Без ножа режешь, – скорбно решили леший и водяной, потом переглянулись и внесли контрпредложение: – А ежели мы тебе совет дадим, который Баба Яга просила, вернешь проигрыш?

– Вполне возможно, – как бы нехотя согласился я. – Но информация должна быть очень ценной.

– Ладно, – решился леший, – твоя взяла. Только чур, никому не говорить, что я законнику помогаю.

– Помощь – это когда добровольно, – подтвердил я, – а вы просто оказываете мне некую услугу, в обмен на возврат проигранного имущества.

– Во-во… именно так. Значит, слушай… Многое мне неведомо, а только по лесам нашим слух ходит, будто бы вознамерилась нечисть иноземная и в наших краях себе пристанище искать. Уж больно у них там в Европе доблестные рыцари лютуют, вроде всех драконов подчистую извели, эльфов выжили, тролли под землю подались, а ведьмовскому племени и вовсе на людях показываться боязно… Инквизиция! Уловил?

– Не совсем, – признал я.

– А это значит, что простой народ, доселе с нечистью местной в тихом согласии живший, пасторами своими подстрекаемый, в большую амбицию ударился. Не хочет верить в брауни, пикси молока не оставляет, от «маленького народца» подковами да крестом отгораживается. Оно, может, и не так плохо, времена разные бывают. Глядишь, и прошло бы… Но люди более злопамятны и начатого дела не бросают. Видать, уж слишком понравилось священникам тамошним на ведьм охотиться. Решили они, что пора и на Руси свои порядки заводить… Нечисть всякую, ну, нас то есть, поганой метлой выгнать. А как? И удумали они штуку страшную – словом Божьим ужасно могучего демона из самого ада заклясть! Чтоб, значит, он нас отсель повыкидывал…

– Нет, этого им никто не позволит! – категорически заявил я. – У нас суверенное государство, и со всеми своими проблемами мы разберемся сами. Ну а какое конкретно отношение все эти далеко идущие планы имеют к нынешним лукошкинским событиям?

– Ты че, глухой?! – даже обиделся леший. – Я тут че перед тобой полчаса дурочку ломаю…

– Не горячись… – успокоил друга водяной. – Он хочет сказать, что для вызывания иноземного демона необходим священник, храм и месса. Судя по вашим же протоколам, подозрительный пастор в немецкой слободе имеется, а значит, имеет смысл поискать и храм. Между прочим, он должен быть черным. По крайней мере, изнутри…

– Черная ткань, – прозрел я.

– Отчего нет? А для мессы им понадобится еще и человеческое жертвоприношение.

– Теперь дошло, участковый? – снисходительно буркнул леший. – Отдавай добро, мы свое слово сдержали.

– Да, пожалуйста. Хотя… мне кажется, что могли бы и так помочь. Все-таки беда надвигается общая. И вам, возможно, небезразлична судьба будущего России?

– Конечно… – серьезно кивнули сказочные пенсионеры. – Только если мы б тебе так сразу бы все и рассказали – интересу бы не было. А нам… скучно тут. Вот и решили пошутить по-стариковски…

– В каком смысле? – опять уточнил я.

– Эх, молодежь… – лукаво взглянул водяной. – Ты что ж, участковый, и в самом деле думаешь, что мы твой покер только сегодня в глаза увидели?!

– Ладно уж, пусть идет… – добродушно усмехнулся леший.

А я чувствовал себя так, что хоть сквозь землю от стыда провалиться.

– Не красней ты, словно девица. Мы ведь, почитай, за картами полжизни провели, все игры наперечет знаем… Хороший ты человек, Никита Иванович, только доверчивый слишком, но старых людей уважил, спасибо тебе… А Яге привет передавай, пущай заходит на огонек, клубочек-то не забудь.

– Сп… спаси… бо за содействие… – с трудом прокашлялся я.

– Ну, беги, беги… Вон рассвело совсем. Удачи тебе, участковый!

Держа клубок за длинную нитку, я брел по пробуждающемуся лесу по колено в росе и клялся сам себе самыми страшными клятвами, что никто никогда не узнает о моей игре в карты с лешим и водяным! Порой мне даже чудился тихий стариковский смех за спиной, но оборачиваться не хотелось. Вот таким образом меня давно не ставили на место…

Несмотря на несусветную рань, у городских ворот меня дожидались шестеро стрельцов. С пищалями наперевес, видимо, заботливый Еремеев расстарался.

– Привет, молодцы! Вы что же, всю ночь здесь куковали?

Они молча кивнули. Обвинять мужиков в невежливости не хотелось, сам отлично знаю, как портят настроение долгие дежурства в мирное время. Я прошел вперед, стрельцы маршировали следом. В иное время я бы обратил на это внимание… Итак, есть версия о попытке духовного подрыва существующего строя. С одной стороны, все варианты уничтожения нечистой силы вроде бы должно приветствовать. (Хотя я не представляю себе, как мог бы сдать в тюрьму ту же Бабу Ягу или подружек русалок, Ваню-полевика, лешего и водяного. Вот Кощея – посадил бы с превеликим удовольствием!) Но главное не в этом, а в том, что мы к себе в Лукошкино никаких «спасителей человечества» не звали, и спасать нас от одной нечисти, вызывая для этого другую, – не решение проблемы. Это ведь – что в лоб, что по лбу! А если копнуть поглубже, то и вовсе…

– Ложись! Ложись, Никита Иванович!!! – Чей-то сумасшедший крик вернул меня в действительность.

Чуть удивленно обернувшись назад, к сопровождающим стрельцам, я вдруг увидел нацеленные в мою сторону стволы. Дымились фитили, лица целящихся были искажены ненавистью, и то, что я успел вовремя подогнуть ноги, было просто чудом…

– Хайль дойчланд! Капут руссиш швайн-полицай!

Грянул залп! Буквально в тот же миг – второй. Следом раздалось яростное «Ребята, вяжи сукиных детей!», и чьи-то сильные руки помогли мне встать. Из шестерых стрельцов, сопровождавших меня от ворот, четверо лежали на земле, изрешеченные пулями. Двоим уцелевшим крутили руки веревками такие же стрельцы. В пороховом дыму я с трудом отыскал Фому, в надежде получить хоть какие-то объяснения. Старший стрелец протянул мне мою фуражку – рядом с кокардой зияла солидная дыра от пули, палец проходил свободно.

– Еще немного ниже, и не было бы у нас сыскного воеводы…

– А что случилось? – наконец смог спросить я.

– Никита Иванович, ты у нас с утречка туго соображать стал. Разуй глаза-то, али сам не видишь?

– Что за фамильярный тон, сотник Еремеев?! Субординацию забыли?

– Да вот уж забыл! – неожиданно сорвавшись в крик, разошелся старший стрелец. – Ты что ж с людьми моими делаешь, умник милицейский?! Одного похоронили, другой по сей день в бинтах ходит, нонешней ночью сам, своими руками шестерым ребятам глаза закрыл! Я тут никому не позволю стрельцов гробить! Кровь людская – не водица!… И ты, участковый, мне в этом деле не указ!

– Прекрати орать! – Я сгреб бледного от ярости парня и встряхнул изо всех сил. – Что тут произошло?!

– Пусти, воевода… Не доводи до греха!…

Вместо ответа я как следует дал ему в грудь. Присутствующие стрельцы так и замерли… Их мрачные взгляды не обещали мне ничего хорошего, но нападать на главу милицейского управления они тоже не решались. Положение спасла неизвестная девица, идущая в такую рань от колодца с полными ведрами на коромысле. Одно ведро я успел подхватить и окатил поднявшегося стрельца ледяной водой с ног до головы. Еремеев только крякнул… С минуту мы стояли молча, огонек опасного русского безумства в его глазах медленно таял.

– Прости, Никита Иваныч… Совсем голову потерял… Мало не восемь человек за последние дни из строя вывели! Я ж как не в себе весь…

– Ты можешь членораздельно доложить, что же все-таки случилось?

– Могу… – кивнул он, потом повернулся к стрельцам: – Пленных – в поруб, трупы с собой в отделение, на опознание. Охранять так, чтобы муха не пролетела! Еще раз прости, сыскной воевода… Дозор у меня по ночи пропал. Не явились к означенному часу. Пошли на поиски, мало ли чего… Нашли только под утро, под мостком, всех… холодных уже. Ран на теле не видно, от чего умерли – не разберешь. Одежду с них поснимали, одно исподнее да кресты.

– Что за чертовщина?… – помрачнел я.

– Ну, мы всю сотню срочным порядком под ружье, бабка твоя потребовала, чтоб сию минуту к воротам бежали – у нее предчувствие. Глядим, ты идешь… Вроде весь задумчивый, а того не видишь, что за спиной у тебя творится. Я в голос ору! Тут они и махнули залпом. Ну, мы тоже… Дальше сам знаешь.

– Кто они?

– А ты не понял? Немцы! В платья стрелецкие переоделись, а рожи бритые куда спрячешь? Хорошо, успели вовремя – не то, быть бы тебе на кладбище, в могилке маленькой с крестом деревянным да фуражкой милицейскою.

– Спасибо…

– Не за что, – буркнул стрелец, но протянутую руку пожал. – Слышь, сыскной воевода, с четверыми мы посчитались, но неужто допустишь, чтоб эта сволота германская и дальше наших била?! Надо сей же день жечь слободу!

– Нет.

– Как… нет?

– Я сказал – нет! Не спеши, как друга прошу… Не все в этом деле так просто. Если можешь, поверь, я найду виновных и заставлю их ответить за погибших парней по всей строгости закона!

Еремеев сплюнул и ускорил шаг. Я надеялся, что он меня понял. Боже мой, каким же дураком надо быть, чтобы принять переодетых немцев за дозорных стрельцов… Их ведь даже внешне не спутаешь. Мне ведь бросилось в глаза их дружное марширование, в войске царя Гороха эта наука еще даже не замышлялась. Жители немецкой слободы чисто брили лица, а стрельцы носили усы и бороды, русские любят поболтать, а эти не сказали ни слова за всю дорогу. Я должен был почувствовать неладное…

Баба Яга ждала меня в тереме не в лучшем расположении духа.

– Живой?

– Так получилось…

– Бедовая твоя голова, участковый… Есть хочешь?

– Нет. Вы слышали, что произошло?

– Про стрельцов-то убитых? Слышала… – Бабка села рядышком, сумрачно скрестив руки на груди. – Плохо наше дело… По всем статьям плохо!

– Да… – вынужденно признал я. – Такое впечатление, будто бы все наши планы заранее известны противнику. Он всегда успевает ударить первым. Я чувствую себя связанным по рукам и ногам. Ночью убито шесть человек, и убийцы почти наверняка – те немцы, что в меня стреляли. Убежден, на поверку они все окажутся личными охранниками посла… Если Еремеев сумеет удержать стрельцов, если Горох не полезет засучивать рукава, если город ничего не узнает раньше времени – у немецкой слободы есть шанс на справедливый суд. В противном случае ее просто спалят со всем мирным населением…

– Про первых охранников-упырей не забывай. Если их приплюсовать да стрельца умершего, так в деле нашем уже девять трупов обретается!

– Есть подозреваемые…

– И ни одной улики.

– Есть вполне сложившаяся версия…

– И ни одного вещественного доказательства.

Какое-то время мы с Ягой тупо смотрели в разные стороны. Перенасыщение эмоциями вылилось в равнодушную апатию ко всему происшедшему.

– Тут у нас за ночь-то ничего особенного не было…

– Ага, кроме шести убитых.

– …но вот записочку стрельцам для тебя передали. Уж за полночь Шмулинсон нос из дому высунул, дозор проходящий остановил и упросил вручить. Чего ему до утра не терпелось?

– Давайте, что там у нас… «Имею информацию и нужду в вознаграждении. Ваш Абраша». Вот наглец… Как вам это нравится?

– Никак… Может, выпороть его разок?

– О-о-у… Тут такой хай поднимут – до Израиля слышно будет! Нас же потом Тель-Авив по самую крышу нотами протеста завалит. После обеда пусть Митька его приведет.

– Ты решил по утречку царя навестить?

– Да надо бы. Час-другой передремлю, и в путь, но сначала хочу рассказать о моем разговоре с лешим. Кстати, там еще и водяной оказался…

К обеду я встал, наскоро перекусил, отправил Митьку на базар (продуктов прикупить, настроение народа выяснить и Шмулинсона на обратном пути захватить), а сам направился к царю. Дело принимало слишком серьезный оборот, и не было гарантии справиться с ним только силами работников милиции. Я намеревался требовать у Гороха более широких полномочий с привлечением основных сил стрелецкой гвардии. Хотя против кого конкретно мы будем воевать – до сих пор оставалось непонятным. В прошлый раз это были шамаханы, но их уже знали, к ним привыкли, кто появится теперь – я даже боялся предполагать. Судя по многозначительным намекам лешего и водяного, работа нам всем предстоит каторжная…

Стрелецкий эскорт, следующий за мной, уже начинал изрядно раздражать. Первоначально их было всего двое, но чем дальше, тем ценнее становилась моя голова в глазах сотника Еремеева, и теперь охрана усилилась до шести человек. Лукошкинский народ уважительно ломал шапки, но за моей спиной не ограничивал себя в разнообразии догадок:

– Гля, гля… сыскной воевода со стрельцами пошел! Видать, на дело… Без дела таким отрядом разве пойдут?

– Ткача Шпильку заарестовывают!

– А за что?

– А он вчерась по пьяни отца Кондрата кобелем брюхатым обозвал!

– Брешешь! Рази ж бывают брюхатые кобели?

– А ты отца Кондрата видел? Ну вот и молчи…

– Эй, сердешные, а зачем на одного ткача-то столько народу?

– Дак он же, супостат, наверняка сопротивление милиции окажет! Я его, аспида, знаю – так и норовит иголкой ширнуть…

– Ох ты ж, страсти какие… Ну, храни Господь нашего участкового…

– Бедовая голова! Поди, в шрамах весь.

– Да уж, человек храбрости отчаянной… Митька с милицейского подворья трепался, будто бы Никита Иванович в боях с преступностью весь как есть израненный! А ему все нипочем – глянь, лицо бледное, гордое…

В общем, наслушался, пока дошли. Горох только что откушал и пожелал видеть меня сию же минуту, пока чай не остыл. Для спокойствия седобородых бояр это звучало как «А подать каналью пред мои грозные очи!», но на самом деле охранные стрельцы улыбались в усы, сурово сопровождая меня в царские покои. Горох отослал всех, самолично налил мне большую чашку ароматного чая и булькнул две ложки сахару:

– Заморский, купцы аглицкие два мешка презентовали. Это вот «Граф Грей» с бергамотом… Вроде зверь такой здоровенный, а?

– Нет, – улыбнулся я, – бергамот – это растение, а зверь такой есть – бегемот или гиппопотам.

– Образование… – без зависти, но с легкой грустью отметил царь. – Я вот вроде немалому обучен, а в животных не силен. Как там правильно наука эта называется?

– Если про животных, то зоология, а про растения – уже ботаника. А все вместе – биология.

– Вот, вот… и купец аглицкий тоже мне все о ценности биологического состава толковал. Хорош чай-то?

– Очень. А что, у купцов опытный переводчик?

– Зачем он мне? – пожал плечами Горох. – Языкам-то мы, слава богу, с малолетства обучены.

– Как это? – не поверил я.

– Ну, аглицкому, франкскому да италийскому всех царевичей учат. Государства эти сильные, богатые, язык знать надобно. А прочие…

– Что?!

– Я говорю – прочие, – невозмутимо продолжал царь, – они специального обучения не требуют, их как-то само собой знаешь. Немецкий, польский, финский, шведский, татарский, персидский… Все соседи наши, ихней речью поневоле говорить будешь.

– Да вы полиглот!

– Пылеглот?! Ну ты… это… говори, да не заговаривайся! – побурел от обиды государь.

– Полиглот – это уважительное звание человека, говорящего на нескольких языках, – поспешил объясниться я.

Горох понимающе кивнул. Лично для меня это был очередной «щелчок по носу», чтоб не зазнавался. Я-то в глубине души считал себя в плане образования на две головы выше любого лукошкинского ученого и… нате вам! Царь Горох свободно владеет несколькими языками, даже не задумываясь о том, какое это достижение. Царский рейтинг резко вырос в моих глазах…

– Ладно, хватит чаевничать, – решил Горох после третьей чашки. – Ты ведь не за плюшками сюда прибежал, докладывай.

Я предельно коротко описал свою встречу с лешим и водяным и, как можно деликатнее, о шести убитых стрельцах и перестрелке у главных ворот. Не помогло… Знал ведь, что может случиться, но и промолчать не мог. Горох вспылил так резко, что опрокинул стол. Медный самовар гулко бухнулся на пол, посуда разлетелась во все стороны, роскошный ковер оказался залит медом и вареньем.

– Стража! Всех в ружье! Чтоб гвардия конная сию же минуту у крыльца стояла. А ты молчи, сыскной воевода!

– А я еще ничего и не сказал.

– Вот и молчи!

– Ну и пожалуйста, – отвернулся я.

– Нет уж, ты скажи! – мгновенно завелся царь, пока стрельцы носились туда-сюда, выполняя монаршие указания. – Ты мне сейчас скажи, что я тут законы нарушаю, презумпции невиновности всякие… Мне немчура будет в столице моих же людей душить, а я их дипломатической неприкосновенностью потчевать, да?!

– Ну, гвардию-то зачем? Арестовать надо всего одного человека. Посол наверняка окажет всестороннее содействие, немцы чтут порядок.

– Вот я им для порядку и… – Горох сунул мне под нос внушительный кулак. – А ты, милиция, если еще хоть слово вякнешь супротив моего самодурства – со службы разжалую! Сам буду воров ловить… Куда как интереснее, а ты за меня будешь перед боярами с умным видом сидеть…

– Ладно, – не стал спорить я, – но перед тем, как меня переведут на новую должность, позвольте съездить с вами на дело. В качестве стороннего наблюдателя, в последний раз…

– В последний, говоришь? – на секунду задумался государь. – А, поехали, черт с тобой! Только смотри, под горячую руку не лезь и в методы мои не вмешивайся!

– Упаси бог…

Я и в самом деле близко не собирался вмешиваться в его действия. Во-первых, это со всех сторон глупо. Он – царь, творит что хочет, ограничений – практически никаких. Отделение курирует самолично, если ему так уж взбрело покомандовать – пусть развлекается. Во-вторых, мне действительно интересно посмотреть, как будет реагировать пастор Швабс, поняв, что его действия возбудили подозрения не только у скромного лейтенанта милиции, но и у самого государя. Пока Горох спешно облачался в боевые доспехи, я спустился вниз, попросил конюха предоставить мне лошадь и вместе с гвардейцами дождался выхода начальства. Затрубили трубы, забили барабаны, и мы, кавалькадой в пятьдесят всадников, бодрой рысью тронулись в сторону немецкой слободы. Я держался рядом с Горохом, с левой руки, так ему было удобнее разговаривать.

– Арестуем всех! Ну, не всю слободу, конечно, а всех, что у посла в охране. Руки крутить я уже навострился… Сейчас мы всех преступников в два счета переловим!

Немцы встретили наш отряд недоуменно-вежливо, ворота раскрыли, не дожидаясь просьб или требований, но Кнут Гамсунович навстречу почему-то не вышел…

– Перекрыть все выходы и входы! В оба глядеть за смутьянами! При попытке сопротивления – руки за спину и в тюрьму! – раскомандовался царь Горох, не слезая с белого, празднично наряженного жеребца. – Где посол? Подать его сюда!

Все немцы, находившиеся в данный момент в слободе, побросали работу и выбежали поглазеть на неожиданное вторжение. Мужчины и женщины, старики и дети, в аккуратно отглаженных костюмчиках, без тени страха и без слова упрека, позволили конным гвардейцам взять себя в кольцо и лишь доверчиво смотрели на царя, что-то тихо шепча по-немецки. Никто и не думал сопротивляться… Всадники смущенно ерзали в седлах и старались ободряюще улыбаться, а Горох все продолжал бушевать, хотя уже и не столь уверенно:

– А ну, который тут пастор Швабс? Выходи ответ держать за дела свои злодейские… И посла, посла мне наконец найдите!

– Великий государь, – на хорошем русском ответил один пожилой бюргер, делая шаг вперед, – я исполняю обязанности бургомистра в нашей небольшой колонии. Господин посол должен был быть у вас во дворце, он уехал еще ранним утром.

– Не было у нас вашего Шпицрутенберга. Если б явился, мне б враз доложили. Хватит врать, тут он небось… Пусть лучше сам выйдет, пока мои ребята здесь все закоулки не обыскали.

– Как будет угодно вашему величеству, – послушно поклонился немец.

По его лицу было ясно, что он не лгал. Видимо, посол со свитой и вправду куда-то уехал утром. В слободу они не возвращались, в царские палаты не заезжали, тогда где они? Горох тоже мужик неглупый, оставив на потом вопрос поиска посла, он переключился на пастора.

– Увы, преподобный отец Швабс очень болен, – покачал головой бургомистр. – Он второй день лежит не вставая. Если вашему величеству угодно, я провожу вас к нему.

Царь кивнул одному из стрельцов, что-то приказал сквозь зубы, и тот, спешившись, отправился с немцем. Буквально через пять минут они вернулись. Парень также шепотом доложился на ухо государю. Горох помрачнел…

– Может быть, мы можем предложить вашему величеству обед? – неуверенно молвил бюргер.

Он явно не понимал, зачем царь во главе отборного стрелецкого отряда неожиданно ворвался в слободу. Прочие немцы тоже прикрывали робкими улыбками полное непонимание происходящего. Похоже, все планы царя рушились, как шалашики в грозу. Он то краснел, то бледнел, но решительно не находил, к чему придраться.

– Пошлите двух молодцов проверить личные покои посла, – тихо посоветовал я.

Горох быстро закивал. Пока бургомистр водил стрельцов по высокому каменному дому, где размещалась резиденция немецкого дипломата, я сполз с коня и деликатно поинтересовался, где здесь церковь.

– Кирха? – вежливо переспросив, мне указали на небольшое пузатое здание в самом дальнем конце слободы.

Я прошелся к нему пешком. Двери не были закрыты, но внутри – ни души. Похоже, что церковь находилась в состоянии капитального ремонта или реставрации. Ни икон, ни скульптур, ни росписей па стенах – вообще ничего, что бы указывало на ритуальное помещение. Есть только алтарь из грубых гранитных плит черно-красного оттенка, и тот без креста. Хотя и никаких намеков на присутствие иного бога тоже не было. Я обошел все здание, изнутри оно повторяло форму пятиугольника, снаружи вписывалось в обыкновенный квадрат. Это как-то закрепилось в моем подсознании… Беглый обыск ничего не дал, похищенной ткани я не обнаружил, признаков планируемой черной мессы тоже нигде не замечалось. На всякий случай я вернулся к царю и уточнил:

– Что там с пастором?

– И впрямь больной, – напряженно подтвердил Горох, – стрелец говорит, так жаром и пышет. В кровати лежит, слова непонятные бормочет, бредит…

– Государь, беда!!! – донеслось из посольского дома.

Переглянувшись, мы поспешили внутрь, причем бургомистр, несколько немцев и особо любопытные стрельцы увязались следом. Поднявшись по лестнице на второй этаж, мы ахнули, ошарашенные увиденным. Рабочий кабинет немецкого посла был перевернут вверх дном! Шкафы взломаны, стол лежит на боку, бумаги и грамоты разбросаны по всему полу, ковер скомкан, личные вещи валяются где попало…

– Ну, что ты на это скажешь, сыскной воевода?

– Скажу, что крови нет, следов борьбы не видно. Наверняка весь этот тарарам был произведен, как только гражданин Шпицрутенберг выехал со двора. Здесь явно что-то искали. Потайной шкафчик, тайник в полу, сейф в стене, но не нашли.

– Почему ты так уверен?

– Исходя из милицейского опыта, злоумышленники в большинстве случаев уничтожают следы преступления. Если бы они нашли то, что хотели, то либо убрали бы за собой, либо устроили пожар. Так избавляются от улик, метод старый, но проверенный.

– Ничего не понимаю… – Царь задумчиво почесал бороду. – Так ведь посол вернется, все увидит, и уж такой шум поднимется… Знаю я его, всех тут перепорет, а виновного найдет.

– Значит, они рассчитывают, что он… не вернется, – неожиданно для себя прозрел я.

– Плохо дело. Вот что, Никита Иваныч, бери подчиненную тебе сотню и объявляй посла в розыск. Здесь нам больше делать нечего. Больного священника я с собой не потащу, люди засмеют. Но стражу у его постели поставлю! Как только оклемается – да сразу ко мне на допрос. Присутствовать будешь?

– Нет.

– Вот и молодец. Я сам хотел об этом попросить, а пыр… т… пыртокол я тебе после покажу.

Из немецкой слободы мы уезжали несолоно хлебавши, с извинениями за беспокойство. В плане продвинутости следствия – абсолютный нуль. Человек, которого я планировал арестовать, мечется в горячечном бреду, тащить его в отделение в таком состоянии – и бессмысленно, и преступно. Посол никакой разумной информации наверняка не даст, ему самому сейчас требуется помощь. Вот тут-то я вспомнил, что забыл задать парочку существенных вопросов. Я догнал того стрельца, что ходил к пастору:

– Слушай, молодец, а ты не расслышал, как именно бредил этот немецкий поп? Какие слова он говорил?

– Дык… он же по-немецки больше, – пожал широкими плечами стрелец. – Ниче толком и не разобрать. Хотя… погодь, участковый, вот – вспомнил! Про мух он что-то бормотал!…

На полпути я козырнул Гороху и направил коня в отделение, потом Митька вернет. Всю дорогу эти «мухи» не давали мне покоя, что-то скреблось на самом дне памяти, но что именно? Я не забыл, как стрельцы, сторожившие поруб с отравленными телохранителями, тоже отмечали навязчивое присутствие мух. Но почему? При чем они здесь? Мух, комаров, мошек и прочей насекомой братии в Лукошкине хватало с избытком. Если всерьез загружать себя энтомологическими проблемами – свихнешься и кончишь тараканами в голове.

Баба Яга ждала меня на крыльце вместе с Еремеевым. Это хорошо, не придется искать его по городу.

– Случилось чего, сыскной воевода?

– Да. Собирай своих ребят и срочно прочеши все закоулки – из немецкой слободы посол пропал.

– Вот те раз! Неужто похитили?

– Очень похоже, – кивнул я, – поскольку его телохранителей в слободе не оказалось, можно предположить, что он с ними и исчез. Добровольно или его увезли силой, обманом – мне неизвестно. Куда и зачем – тоже…

– Все понял, Никита Иванович. – Старший стрелец взялся за шапку и шагнул с крыльца на двор. – Сей же час всю сотню подниму под ружье, к вечеру твоего немца где-нибудь да отыщем!

– Что, Никитушка, закрутилось колесо, не остановишь? – Баба Яга подцепила меня под ручку и ввела в дом.

В горнице уже ждал накрытый стол, бабка у меня в этом плане очень обязательная: война войной, а обед – по расписанию. На самом деле есть ни капли не хотелось, а вот выговориться требовалось. Яга слушала, как всегда, внимательно.

– Все сходится, Никитушка… Чуяла я в этом деле чужедальний прицел, заморскую руку, так оно на то и вышло. Подмога нам нужна, сами не управимся.

– Царь дает войска.

– Толку от них… Вон посол немецкий пропал, что они, нашли его? И не найдут.

– Мне непонятно, зачем вообще его было похищать?

– А ты, соколик, так уверен, что его похитили? А ну как он сам почуял запах паленого, да и сбежал? – сощурилась Яга.

Это уже была проверенная система: я строил версию, бабка ее разбивала. В результате мы обычно приходили к единственно правильному решению.

– Если он хотел бы сбежать, то почему в его кабинете все поставлено с ног на голову? Там явно производили неквалифицированный обыск.

– Так, может, он сам все и порушил, чтоб от себя подозрения отвести, а нас на ложный след направить.

– Тогда бы он подбросил нам «следы кровопролитной борьбы», – парировал я. – А мог бы и чей-нибудь труп подложить, потом поджечь все, и мы бы обнаружили лишь обгорелые останки «немецкого посла», а он сам спокойненько удрал бы в нейтральную страну по фальшивому загранпаспорту. Нет, к обыску в собственном доме он явно непричастен… Будем надеяться на еремеевских ребят, у них с этими «телохранителями» свои счеты.

– Дался тебе этот немец! О главном думать надо: о том, какую нечисть иноземную нам в Лукошкино всучить вздумали.

– Я говорил с лешим и водяным, они не знают. Предполагают, что это кто-то очень сильный, – но кто именно…

– Да уж эти два старых пня поперед дела и не почешутся! Им зад от сиденья оторвать – так давиться легче. Оба уж плесенью покрылись, а кроме карт ничего путного на уме. Они нам не подмога… Пока их самих напрямую этот демон иноземный в мухоморы носом не ткнет – нипочем вмешиваться не станут!

– Тогда о какой помощи речь? – поинтересовался я.

Яга надолго замолчала.

– Ладно, утро вечера мудренее. Скоро Митька с базара придет. Ты его всерьез увольнять надумал?

– Нет, пожалуй, дам последний шанс и назначу испытательный срок.

– Оно и правильно. Дурак он, конечно, и растяпа, но ведь наш человек. Попривыкли мы к нему, прогоним – самим же скучно станет. Ну, а пока давай-ка поешь…

– Да не хочу я.

– Никитушка-а-а… ну зачем обижаешь меня, старую? Ну если я тебе слово грубое молвила, так прости, не со зла, от возрасту. Покушай хоть чего, не мучай бабушку… А потом уж и делами займемся. Не забыл, чай, кто у нас в порубе сидит?

– Два пленных немца из свиты Шпицрутенберга и скрывающийся от православного гнева богомаз Савва Новичков! Вот его-то, я думаю, давно пора выпустить.

– Правильно, а к злодеям этим я четверых стрельцов подсадила в охрану. Ежели еще и их кто отравить вздумает, так стража не позволит.

– Тогда попросите кого-нибудь, чтобы парня вывели из поруба, пусть перекусит и отправляется домой.

– Нечего тут всяких приваживать, – ворчливо откликнулась Яга, – не хватало еще арестантов из КПЗ прикармливать. Пусть спасибо скажет, что мы его от тумаков избавили.

Новичков оказался высоким сухопарым мужчиной лет на пять старше меня. Волосы рассыпчатые, русые, лицо простое, одет в оригинальное тряпье, но чисто и аккуратно. Я уверен, что богомаз шил на себя сам, и должен признать, кутюрье из него получался неплохой.

– Вы свободны, гражданин. Впредь постарайтесь избегать конфликтов с церковной властью. За что они вас все-таки?

– Иконы я пишу… в новой манере… – скромно помялся художник.

– Странно… Неужели манера настолько новая, что за нее уже бьют? – удивился я.

– А вот не изволите ли глянуть, батюшка сыскной воевода… – Он сунул руку за пазуху и извлек обернутый тряпочкой сверток.

Из него на стол высыпались плоские расписные дощечки размером в тетрадный лист. Да… парень явно поспешил родиться. Тут был такой авангард! Куда там бледному Пикассо в голубовато-розовом периоде… Нет, лично мне очень даже нравилось, но и отца Кондрата я теперь тоже хорошо понимал. Иконописными канонами здесь и не пахло. Богоматерь и младенец из геометрических фигур, у коня Святого Георгия – пять ног, ангел с огненным мечом – многорук, как каракурт, и такого же цвета. Вон моющийся ангелочек в тазике – очень симпатичный получился, я бы даже себе попросил, но неудобно…

– А в установленных традициях творить не пробовали?

– Отчего же, и в установленных могу, – вздохнул горе-автор, – только скучно же, так все умеют.

Вечная трагедия непонятых гениев. Мы пожали друг другу руки и распрощались. Спустя недолгое время заявился Митька, не один…

– Здравия желаю, батюшка сыскной воевода!

– Митя, ты кого сюда притащил?!

– Как это кого? – даже опешил он. – Кого приказывали.

Я тихо заскрипел зубами, прикрыв глаза и до боли в суставах сжимая кулаки. Во дворе нашего отделения с хоругвями и иконами толпился весь святейший синод… У всех были лица первых христианских мучеников. Но самое худшее, что вокруг священнослужителей вальяжно расхаживал горбоносый Шмулинсон со стрелецкой пищалью на плече. Баба Яга подошла к окошку, ахнула и тоже схватилась за сердце:

– Митенька… Да как же ты мог?! Кто ж тебя, дурака подберезового, надоумил всех наших священников заарестовать?

– Да Шмулинсон же и подсказал, добрый человек! – радостно выдохнул наш младший сотрудник. – Я к нему пришел, как велено, за информацией. Пищаль для солидности взял, шапку на стрелецкий манер сдвинул, а он мне вежливо так, по-людски, говорит: «Дмитрий, ви человек умный, в милиции служите, ну скажите ради бога, кому могла понадобиться моя черная ткань, за которую, прошу заметить, уплачены скорбные еврейские деньги? Не говорите! Я сам вам отвечу – тем, кому она нужна! А кому она нужна? Тем, кто ее носит! А кто в Лукошкине носит черные одежды?» Вот тут-то меня и озарило…

Мы с Ягой страдальчески переглянулись. Счастливый Митька, ни на что не обращая внимания, красочно расписывал, как он самолично остановил едва ли не целый крестный ход и очень вежливо, без угроз, как положено – граждане, пройдемте… У меня просто не хватало слов. Если милиционеров за глаза называют козлами, то повелось это еще со времен царя Гороха, и виноват в этом мой старательный подчиненный, дубина!

– Бабушка, вы не могли бы как-нибудь заманить в дом вон того картавого «стража порядка»?

– Попробую, Никитушка, но со священниками уж ты будешь разбираться сам.

– Естественно… – кисло выдавил я. Бабуля вышла на крыльцо и тихо свистнула.

Шмулинсон навострил уши. Яга поманила его пальцем и тихо намекнула:

– Аванс ждет.

Абрам Моисеевич мгновенно приставил тяжелую пищаль к забору и рысью бросился в дом:

– Никита Иванович, мое почтение. Штой-то ви сегодня кажетесь мне небрежно бледным… Не заболели, часом? Я всегда говорил – берегите нервы, от них все болезни! Ви же так окончательно посадите здоровье в борьбе с преступностью…

Я встал из-за стола, подошел к печке, взял ухват и передал его Яге.

– Держите обоих на мушке. Попробуют бежать – поступайте по законам военного времени.

– А… я ж… я же – свой! – взвыл было Митька, но под неподкупным взглядом Бабы Яги стушевался и притих. – Я же… свой я… милицейский… как лучше хотел…

– Молчи уж теперь, отступник! Подвел-таки все отделение под монастырь…

Я еще раз поправил фуражку и с самым сокрушенным видом шагнул на крыльцо. Псалмы и молитвы мгновенно прекратились, лица присутствующих обернулись ко мне. Кто со страхом, кто с надеждой, а кто и покаянно ожидал последнего решения.

– Граждане, – прокашлялся я, – а кто тут, собственно, главный?

– Епископ Никон в отъезде, стало быть, я за него буду, – густым басом прогудел отец Кондрат.

– Помню, помню, встречались. Это что же вы, батюшка, уже второй раз в отделение залетаете?

– Грешен…

– Вот именно, – приободрился я. – Взрослый человек, жену имеете непьющую, дочь-красавица вымахала, а вы? Уличные драки устраиваете, свободных художников без суда и следствия бьете… Нарушаете, гражданин!

– Ох… грехи наши тяжкие, – честно повесил голову отец Кондрат и повернулся к остальным: – Братия! Зело виновен перед всеми. Это ж из-за меня, недостойного, вас всех в отделение замели. Простите, Христа ради, окаянного… Мой грех, мне и ответ держать.

– Пусть Господь тебя простит, как мы прощаем, – дружно откликнулись дьячки, монахи, попы и служки.

У меня едва слезы не навернулись от такой трогательной картины, но следовало довести дело до конца.

– И вам, граждане, должно быть стыдно! Почему вы не удержали вашего товарища от опрометчивого поступка?

– Истинно! – крикнул кто-то. – Вяжи и нас, участковый!

– Почему никто не приложил никаких усилий по борьбе с самими зачатками правонарушения у отца Кондрата? Почему никто не подошел, не поговорил с ним по-братски, по-церковному?

– Правильно, правильно, – поддержали другие голоса. – Погрязли мы в делах суетных и забыли о ближнем. Велика вина наша, и нет нам прощения. Все на каторгу пойдем, веди, участковый!

– Ну… каторга – это, пожалуй, слишком, – постарался успокоить я разгоряченные самобичеванием головы. – Один судья над нами, имя ему – Господь Бог. А я лишь осуществляю некоторые функции профилактики. Так что, граждане, даете мне честное поповское, что с отцом Кондратом больше такого не повторится?

– Век будем Бога молить за твою милицию! – просветлел народ.

Я тоже вздохнул посвободнее, хорошо, когда вот так удается выкрутиться. Сицилианская защита…

– А что, святые отцы, вы откуда, собственно, шли таким составом?

– Да церковь новую строят на Воловьих горках, камень краеугольный освящали.

– О! Напомнили. Раз уж вы все здесь, не откажите в маленькой услуге, освятите отделение. Давно собирался, да все как-то в суете, в беготне… Как закончите – все свободны, претензий к вам больше не имею, дело на отца Кондрата заводить не буду. По рукам?

В общем, расстались мы друзьями. Обряд освящения проводил сам отец Кондрат, степенный и торжественный. Он нараспев читал молитвы, помахивая дымящимся кадилом и разбрызгивая святую воду специальной метелочкой. Сводный хор дьяконов столичных церквей старался вовсю, наш забор буквально облепили любопытные соседи, набежавшие послушать духовное пение. В целом все было очень красиво и впечатляюще, меня даже благословили напоследок. Я поблагодарил всех от лица лукошкинской милиции и лично попрощался с каждым за руку. По-моему, все ушли довольные и никаких обид на необоснованный арест никто не затаил. На самом-то деле нам крупно повезло, что в эту облаву не залетел дьяк Филимон думского приказа. Уж он бы не преминул устроить такой скандальчик… Мы бы долго потом отмывали «честь мундира». С такими мыслями я вернулся в дом и бухнулся на скамью перед нашими пинкертонами.

– Ну, все… сейчас я буду зверствовать.

– Это не я! – в один голос заявили оба. Посмотрели друг на друга и тут же добавили: – Это он!

– Значит, так… Митьку – в поруб. Пусть заменит стрельцов, они наверняка совсем замерзли. А с вами, гражданин Шмулинсон, мы поговорим отдельно…

– А шо не так, гражданин начальник?! – мгновенно затараторил Шмулинсон, не давая мне рта раскрыть. – Ежели ваш шибко умный друг не глядя сплошь понаоскорблял духовенство, при чем здесь я? Но на всякий случай я таки жутко извиняюсь! Ви мне не верите? Тогда спросите ваших священников, я хоть кого-нибудь тронул? Я хоть одного застрелил для острастки? Ну, может, погрозил пищалью, но, во-первых, не со зла, а во-вторых, я целился в воздух! За шо ж ви на меня так пристально смотрите?!

Я демонстративно молчал, чуть склонив голову, и разглядывал ростовщика-гробовщика-портного самым рассеянным взглядом.

– Ви получали мою тайную записку? О, я вижу, ви получали. Ну, и ваше мнение? Шо, ви таки не находите, шо сказать? То есть абсолютно? Мне даже странно… Я не жалею времени и грошей, моя жена буквально считает себя вдовой – так редко она меня видит, дети уже не спрашивают «где наш папа?», они глотают слезы и взрослеют на глазах. Я набит сведениями, как рыба-фиш зеленым горошком, а ви ничего не хотите у меня спросить?! Это же антисемитизм!

– Никитушка, – глухо раздался за моей спиной бабкин голос, – а не вышел бы ты на пару минут во двор? Не худо бы поруб посмотреть, подследственных проведать… Стрельцам вон по кулебяке снеси. Для них большая честь будет, если сам воевода-батюшка собственноручно попотчует. Выйди, а?

Я взял фуражку, еще раз молча оглядел Шмулинсона и, сочувственно похлопав его по плечу, покинул горницу. Дверь я прижал стоящим в сенях поленом. Почти в ту же минуту в нее яростно забарабанили, и визгливый голос прямолинейно сообщил:

– Не имеете права! Выпустите меня, гражданин участковый! Я не останусь наедине с этой сумасшедшей старухой… Она меня съест.

– Приятного аппетита, бабушка! – громко ответил я.

Вопли несчастного были слышны даже во дворе, но очень недолгое время. Стрельцы, несущие охрану у ворот отделения, доложили, что новостей от Еремеева пока не поступало. Я прошел к порубу, торжественно вручил сидящим на бревнышке бородачам по выданной кулебяке и от лица всего отделения поблагодарил за верную службу. Парни аж покраснели от удовольствия…

В порубе было прохладно. Митька, скрючившись, сидел на табуреточке в углу, а у противоположной стены в полулежачем состоянии находились две связанные фигуры.

– Здравия желаю, батюшка сыскной воевода!

– Здорово, виделись… Как тут дела?

– Спокойненько, муха не пролетывала. Мимо меня…

– Это хорошо, мух особенно бей. Как заключенные?

– Ведут себя тихо. Что-то лопочут по-своему, не разбери-поймешь, а более ничем характера не проявляют.

– Попытка к бегству?

– Да куда ж им, сердешным? Стрельцы-то от всей души постарались – на каждом столько узлов, сколько на жабе бородавок.

– Угрозы, подкуп, шантаж?

– Глазами страшно зыркают, – подумав, решил Митяй. – Денег не предлагали… а у них есть?

– Не знаю, спроси…

– Зачем? – подозрительно отодвинулся он. – Мы в милиции на жалованье состоим, нам лишнего не надо… Уж мы и в лапотках походим, а честь свою мундирную от взяток охраним!

– Правильно. А теперь послушай меня. Дежурство сдашь через полчаса, заглянешь к Яге, она с тобой по-свойски потолковать хотела. И запомни раз и навсегда – никогда не слушайся добрых советов Шмулинсона! Поверь, Митя, ты нам слишком дорог…

– Как это? – застенчиво переспросил двухметровый герой.

– В смысле, обходишься очень дорого. Я из-за твоих выкрутасов скоро совсем седой стану, да и бабка не железная. Пожалей нас, а?

Митька горько вздохнул и побожился, что впредь…

Проведя таким образом серьезную профилактическую беседу с личным составом, я преспокойненько вернулся в дом. Абрама Моисеевича в горнице не было. На мой многозначительный взгляд Баба Яга недовольно заворчала у печи:

– Да не съела я его, не съела. Что ж вы меня, совсем за ведьму держите? Трудится он… У мужиков все беды от безделья. Как только заняться нечем, так дурь из башки и прет! Заняла я его общественно полезным трудом на благо отделения…

– Каким?

– По специальности, – пояснила бабка и, открыв мне дверь в свою комнатку, продемонстрировала такую картину… исправительная колония в миниатюре!

На небольшом угловом столе лежали плисовые Митькины штаны, а бледный Шмулинсон, держа иглу двумя руками, старательно латал в них дырки. Рост несчастного «тайного агента» был уменьшен до размеров некрупной мышки. За ходом работ пристально наблюдал здоровенный бабкин кот, плотоядно щуривший зеленые глаза.

– Супруге его я весточку отправлю, дескать, муж на заработках в отделении батрачит. И даже уплачу по совести, как за художественную штопку, – невозмутимо развернулась Яга.

Я вышел следом, дверь шмулинсоновской темницы захлопнулась. Яга взялась ставить самовар, вроде бы все были при деле, можно без суеты выпить чашечку.

– Ты уж не серчай, Никитушка, что я тут посвоевольничала. Достал он меня, злодей, аж до печенок.

– Все в порядке. Надеюсь, обойдемся без международного скандала…

– Да и пусть поскандалят немного, брань на вороту не виснет, а от нас не убудет. Давай-ка вот ватрушечку…

– Спасибо. Ум-м… вкусно…

– Беда-а-а-а!!! – В горницу с безумными глазами вломились те скучающие герои, которых я угощал кулебякой. (Как я от неожиданности ватрушкой не подавился – ума не приложу!)

– Вставай, сыскной воевода, в порубе беда!

Да-а, зрелище было не из приятных… Когда я подбежал к порубу, оттуда пулей вылетел бледный как смерть Митька. Глаза – круглые, зубы стучат, волосы на голове – дыбом, а руки – по локоть в крови. Объяснить он толком ничего не мог, у бедняги губы прыгали. Я бросился по ступенькам вниз. Оба пленных находились в предобморочном состоянии, на полу у их ног валялся расплющенный в лепешку труп. Явно мужчина, больше ничего сказать невозможно, меня самого от одного взгляда едва не стошнило. Ноги подогнулись, и я неуклюже сполз по стене на последнюю ступеньку. Господи…

Следом, крестясь, спустились двое стрельцов. Мне удалось более-менее ровным голосом приказать им убрать тело. Кое-как, держась за стену, я выполз наверх. Баба Яга чем-то отпаивала Митьку. У забора меня все-таки вытошнило…

Яга силой усадила меня за стол и налила две рюмки с травными настойками, одну горькую, другую сладкую. Я послушно выпил обе. Вроде бы полегчало.

– Как он?

– Митяй-то? В сенях на лавке сидит, дрожит мелкой дрожью и говорить не может. Напуган он, Никитушка, сильно напуган…

– Что же там произошло? Откуда взялся труп? Там же все забрызгано кровью, впечатление такое, словно человека кузнечным прессом размазало…

– Уж и не знаю, что сказать… – развела руками бабка. – Давай-ка ты, соколик, мне помогать будешь. Надо парня нашего в чувство приводить, иначе ничего мы по этому делу не узнаем.

Я молча кивнул. Лично у меня не было даже самой малюсенькой зацепки насчет всего происходящего. Сначала Яга велела привести «пациента» и дала ему в руки кусок коричневого пчелиного воска. Потом я принес полное ведро холодной воды из колодца и поставил в печь большую сковороду на длинной ручке. Митьку посадили перед ведром, а Баба Яга, взяв из его безвольных пальцев уже размягченный воск, бросила его на сковородку.

Огонь и вода, холод и пар…

Все по слову моему обернитеся -

Как из сердца – страх,

Как из кожи – жар

От живой души отступитеся…

Злой переполох вылью без следа,

Из сырой земли просыпаю соль,

Ярый воск горяч, холодна вода,

Разгоните мрак, отпустите боль…

Наверно, были еще и другие куплеты, из-за треска расплавившегося воска я больше не расслышал. Митяй окончательно впал в транс, зачарованный бабкиными напевами.

– Лей! – крикнула Яга, и я махом булькнул содержимое сковороды в ведро с водой. Вверх взлетело дурманное облачко пара.

– Ну-ка, Митенька, посмотри да скажи нам, это ли тебя напугало?

– Да… – прокашлявшись, заговорил он. Древнерусская шоковая терапия одержала зримую победу – к нашему сотруднику вернулись ум и сознание. – Она это… насекомая окаянная…

Яга демонстративно ткнула крючковатым пальцем в ведро. Я осторожно заглянул – расплавленный воск застыл в ледяной воде причудливой лепешкой, по очертаниям своим более всего напоминавшей… муху!

– Теперь нам все ясно, – авторитетно-экспертным тоном заявила бабка. – Кое-кто хотел у нас и этих пленников на тот свет отправить. Для того и мухой обернулся, чтоб мимо стражи стрелецкой проскочить. Да кто ж знал, что в порубе дурачок наш сидеть будет? Он небось муху-то углядел да со скуки и прихлопнул!

– Не со скуки, а по приказу начальственному, – хмуро буркнул Митька. – Никита Ивыныч сами сказать изволили: «Чтоб ни одна муха не пролетела!» Я и исполнял со всем служебным рвением…

– Ага, ладошки-то у него как лопаты совковые. Один раз хлопнул – все, лекарей зазря не тревожь, ищи гроб необычной формы. Вот так, Никитушка, оно все и было. Парень наш как труп увидел да руки свои к глазам поднес, сразу в крик ударился, стрельцов перебаламутил. Осталось узнать, кто ж это был…

– Один из охранников немецкого посла, исчезнувший вместе со своим господином, – задумчиво ответил я. – Там мало чего осталось для опознания, сплошное месиво. Только ноги как-то уцелели, а на них немецкие ботинки с пряжками. Фасон характерный, с сапожками сафьяновыми или лаптями никак не спутаешь. Что-то я подзабыл, а какой штат телохранителей был у нашего Шпицрутенберга? Восемь или десять человек? Двое были отравлены, четверо застрелены на месте преступления, один убит в порубе, двое живых под охраной – итого уже девять. Либо у посла остался всего один страж, либо мы не всех знаем.

– Сам-то он куда делся?

– Пропал. Вроде бы еще утром уехал во дворец, но там не появлялся, в слободу назад не поворачивал, но, может быть, ребята Еремеева уже что-нибудь выяснили. Мне кажется, за его исчезновением скрывается что-то важное…

– Думаешь, не пастор воду мутит? – прозорливо сощурилась Яга.

– Не знаю. Но готов предположить некоторую синхронность их действий. Или они работают в паре, умело прикрывая друг друга, или существует кто-то третий, успешно манипулирующий ими обоими. Вот этого третьего мы и не знаем…

– Батюшка сыскной воевода, – подал голос молчавший доселе Митька, – а вот за то, что я этого немца… муху эту… ну, прихлопнул… мне за это ничего не будет?

– Ничего, – решил я, – спишем как необходимую самооборону. Если бы он успел превратиться в человека, то для исполнения преступного замысла все равно должен был бы избавиться от тебя, как от свидетеля. На том и будем стоять в суде…

– Дык… я ж не об этом… а вот награда какая ни есть за это дело положена?

– Митя, не наглей! – построжел я. – У тебя уже одна медаль есть, достаточно.

– Так ведь я ж… подвиг, можно сказать, совершил! Мало ли, такого злодея обезвредил… пленных спас, целых двух, да еще граждан сопредельного государства.

– Митенька, – с угрожающей лаской в голосе поднялась Баба Яга, – сходи, касатик, ко мне в комнатку, погляди не торопясь, чем там разные спорщики занимаются. Подумай на досуге. Как надумаешь, приходи…

Он пожал аршинными плечами, свысока посмотрел на Бабу Ягу, и, чуть рисуясь, отправился по указанному маршруту. Появившийся через пару минут Митька был уже совершенно другим человеком. Тихий, скромный, исполнительный, подчеркнуто вежливый и полный совершенно бескорыстного желания услужить всем сотрудникам отделения. Как все-таки умеет моя хозяйка находить нужные струнки в суровых мужских характерах… Она – врожденный педагог для исправительных колоний!

Мои теплые размышления прервал яростный стук в ворота. Стрельцы впустили на территорию отделения целый отряд конной гвардии царя Гороха. Начальствующий над ними боярин внимательно оглядел весь двор и грозно потребовал:

– А ну, говори, сыскной воевода, где у тебя святые отцы в заключении томятся? Думал, государь не узнает? Ан нет тебе! Ему уже доложили, как жиды с пищалями да пушками всех священников православных к тебе в милицию на допрос прикладами позагоняли. Ну, кайся, сыскной воевода… Спрашиваю в последний раз, где мученики?!

Моих сил хватило только на кривую улыбку…

К вечеру я немного отошел. Баба Яга спровадила бородатого поборника «униженного жидами» христианства. Митька, побегав по городу, нашел Фому Еремеева и выяснил, что никаких следов немецкого посла по-прежнему не обнаружено, но поиски продолжаются. Пленные телохранители хоть и дрожали от пережитых волнений, но давать какие-либо показания отказывались категорически, ссылаясь на полное незнание языка. Пришлось скрепя сердце отконвоировать обоих в пыточную башню царского двора. Там и переводчиков больше, и сведения добудут без лишней суеты. Может, это кому и покажется нецивилизованным, но события давно вышли за рамки общечеловеческих ценностей.

Началась война… самая настоящая, с жертвами, планами боевых действий, линиями обороны, окопными перестрелками, неожиданными атаками, диверсионной деятельностью и кровью. В обычном мире борьба с преступностью не переходит границ взаимоприемлемого компромисса. Милиция докладывает о планомерном «ужесточении методов», а преступники исправно легализуют свой бизнес и аккуратно платят налоги на содержание той же милиции. Все принимает взаимопроникающие формы, создавая определенную гармонию отношений. Здесь этому еще не научились, не тот уровень социального развития. Криминал пошел на уничтожение правопорядка! Что же нам остается? Только принимать адекватные меры – на войне как на войне. Поэтому, «бросая» двух явных преступников в «кровавые лапы» царских палачей, особых угрызений совести я не испытывал.

Как только небо стало мягко темнеть, мы с бабкой уселись за дежурное чаепитие. Хотя, скорее всего, это напоминало служебный отчет в неслужебной обстановке, корректировку планов действий и разработку будущих операций.

– Что делать думаешь, участковый?

– Ума не приложу. Вы же видите – стоит мне что-нибудь запланировать, как все тут же идет наперекосяк. То пастор не вовремя заболел, то посол решил похититься… Церковь их, строящуюся, я осмотрел – голые стены, ничего особенно подозрительного.

– Стены голые? – недоверчиво сощурилась Яга. – Вот уж странно так странно… Да ведь в храмах католических и мозаики, и витражи из стекол разноцветных, и полы разными плитами выложены, и колонны, и карнизы, и скульптуры всякие… Что, совсем ничего нет?

– Абсолютно, – кивнул я.

Честно говоря, никогда не имел особенного представления о том, как должны строиться культовые сооружения. Если вдуматься, то старушка совершенно права – в помещение без окон витражные стекла не вставишь, каменный пол повторно декоративными плитками не выстилают (или выстилают?), если строители этого не сделали сразу, то, значит, так и планировалось.

– Выходит, мы нашли место проведения черной мессы?

– Нашли. В нужный день они все стены черными полотнищами позанавесят, на пол черную кожу бросят, алтарь черным бархатом покроют – вот место и готово. Надо бы там охрану выставить…

– Рискованно… – призадумался я. – Двух-трех стрельцов могут попросту убить, а мы и так несем потери.

– Так оставь больше.

– Тогда они просто «залягут на дно» и, подобрав другое место, тайно проведут мессу там, а мы будем охранять пустое помещение. Я не хотел бы их спугнуть…

– Ладно, – решилась Яга, – охрану я свою посажу. У моего Василия в немецкой слободе две крали есть, попрошу, чтоб по-свойски договорился. Из бюджета отделения оплатишь сметаной.

– Не понял?

– Ваське, я говорю! Коту моему… – доходчиво объяснила бабка.

– А-а-а… – допетрил я. – Он, в смысле кот, договорится с… кошками? И они ему сообщат, когда начнется месса? А он подаст докладную мне, в общем, за ведро сметаны?

– И крынки будет предостаточно. Нечего его баловать…

Перебивая наш разговор, из сеней раздался приглушенный спор, кто-то рвался меня видеть, а Митька не пускал. Мы невольно прислушались…

– Пошел прочь, носатый! Сказано тебе, не пойдет участковый на ночь глядя. (Вместо ответа какая-то хриплая ругань, хлопанье крыльев и крики, напоминающие карканье.) Уйди! Уйди, по-хорошему прошу, а не то как дам, вон, помелом поперек клюва! Утром прилетай со своим сообщением…

– Митька! Ты с кем это там воюешь? Пропусти человека.

– Да ежели б человека, рази б я не пустил? – жалобно прогудел Митькин бас, дверь распахнулась, и в горницу, поклонившись, вошел большой черный ворон! Здоровенная птица с блестящими перьями, умными круглыми глазами и опасным клювом сантиметров в десять.

Ворон величаво прошагал ко мне, склонил голову в коротком поклоне и на чистом русском доложил:

– Кощей Бессмертный хочет тебя видеть.

– Да неужели? Я бы тоже охотно на него полюбовался, желательно в тюремной камере…

– Не шути, гражданин начальник. Дело серьезное, иначе не послал бы.

– Что за дело? – перемигнулись мы с бабкой.

– До конца сам не ведаю. А только просил передать хозяин мой, что в Лукошкине сила иноземная поселилась и она ему все карты путает. Он тебе поможет, ты – ему. А уж как все кончится, так вы тогда между собой до конца биться будете.

– То есть нам предлагается временное перемирие и заключение союзнических обязательств с целью вытеснения западных интервентов?

– Да, – подтвердил ворон, – собирайся, я провожу.

– Поздно уже… – Я мельком глянул в окно.

– Кощей ждать не привык.

– Перебьется, – сурово заявила Яга. – Раз уж он сам в союзники к милиции набивается, то должон и наше мнение уважать. На ночь глядя никуда не полетим. Вот утро наступит, там и посмотрим…

Ворон сделал неуловимое движение, сходное с пожиманием плеч. Я встал из-за стола:

– Итак, до завтра. Митя, проводи гражданина…

Час спустя явился Еремеев, никаких следов немецкого посла по-прежнему обнаружено не было. На мой взгляд, это уже становилось подозрительным… Лукошкино, конечно, поменьше Москвы, но все равно достаточно крупный город. Народ здесь неглупый, в общественной жизни принимает самое активное участие, так неужели никто ничего не знает о большой карете, запряженной четверкой лошадей, выехавшей поутру из немецкой слободы в сторону царского дворца и бесследно пропавшей? Да тут еще с первыми петухами начинают бегать рассыльные мальчишки из лавок, меняется стрелецкая стража, а мелкие торговцы-лоточники спешат на базар занимать рублевые места. Просто не может такого быть, чтобы немцы ухитрились совсем уж никому не попасться на глаза. Старшина стрельцов только разводил руками, и обещал усилить ночные патрули.

Нашего Митьку Яга заставила выпить две ложки какого-то успокаивающего и отправила спать. Мне она тоже посоветовала не задерживаться:

– Ложись-ка и ты почивать, завтра день трудный. К самому Кощею на переговоры полетишь, не хухры-мухры…

– Полетим, – уточнил я, – во множественном числе.

– Это ты меня, что ль, имеешь в виду?

– Естественно, не Шмулинсона же…

– Так не надейся даже – я не полечу, – категорически отказалась бабка. – У меня назавтра дел полно, стирка-глажка всякая, опять же за курями присмотреть надо.

– Бабуля… вы темните.

– Ничего я не темню! Ясно тебе говорю, человеческим языком – нет и нет! Я у нас в отделении по штатной единице кто? Эксперт-криминалист! Чья кровь, откуда нитка, что за трава – это, пожалуйста, спрашивай. А вот чтоб добровольно к Кощею в зубы нос совать – фигушки!

– Но… как это… – беспомощно забормотал я, но Ягу уже понесло:

– А не нравится – увольняй меня к лешему! Да, именно к нему… Лучше уж я под старость лет с этим прощелыгой под венец пойду, чем на Лысую гору ни свет ни заря к злодею нашему поковыляю. Не дождетесь!

– Вы… боитесь?!

– Дошло наконец! Боюсь! И не стыдно мне, ну ни капельки! Тебя он, видишь ли, в гости приглашает, на собеседование, еще чаем поить удумает. А меня? На мою персону охранных грамот не выписывали. Или ты позабыл, участковый, какой я ему в прошлый раз «порядок» в бумагах навела? Кощей – мужик злопамятный… И не скажет, а действием припомнит. Нет уж, я и так на одну ногу хромая.

– Ай-ай-ай… пожилая женщина, а туда же… Впадаете в панику, как выпускница Гнесинки при виде пьяного лифтера. Ну кто там на вас косо посмотрит? Вы же не частное лицо, а представитель милицейского отделения, – укоризненно начал я. – И потом, вдруг мне на месте посоветоваться надо будет, детали обсудить… это ж без вашего участия – дохлый номер! Вы там уже бывали, все ходы-выходы знаете, да и я один вашей ступой попросту управлять не сумею.

– Тоже… боишься? – понимающе хихикнула Яга.

– Ну… есть немного, – скромно признал я. – Приглашение приглашением, а ну как меня опять в зайца превратят?

– Да что ж делать теперь… Если опять вдвоем полетим, на кого отделение оставим?

– Только не Митька!

– Вот и я о том же… У стрельцов своей службы хватит, царя до уголовных дел допускать – упаси Господь, выходит, что кроме меня – некому. Вот что, Никитушка, отправляйся-ка ты завтра сам, а в качестве товарища сотрудника нашего младшего возьми. Он хоть умом недалек, да кулаками крепок. В случае чего, глядишь, и отмашетесь…

Я почесал в затылке, прикинул так и эдак, в принципе она была абсолютно права. Если я на кого и могу положиться в свое отсутствие, так только на Бабу Ягу. Дорога туда-сюда, как помнится, занимала около суток, ну там еще часа два-три на достижение взаимовыгодных компромиссов. Это даже хорошо, что Кощей честно предупреждает о прежней, беспощадной борьбе после окончания общего дела. На постоянную дружбу с закоренелыми бандитами я бы ни за что не согласился. Митька, кстати, и впрямь может оказаться очень полезным. В заданиях, требующих чисто физической подготовки, он всегда показывал себя наилучшим образом. Будем надеяться, что драка нам вряд ли светит, но иметь такую «боевую башню» в тылу приятно, хотя бы из тщеславия. У Кощея наверняка нет настолько здорового телохранителя…

– Не буду спорить. Видимо, так и придется поступить. Берите всю операцию под свой контроль, а мы вдвоем выясним, какие предложения у нашего матерого уголовника.

– Ну вот… – ласково улыбнулась бабка, – говорила я тебе – спать иди, завтра рано подниму. Мне тут кое-чего тебе в дорогу подсобирать надо, но до рассвета и я пару часов вздремну. Спокойной ночи, сыскной воевода…

Меня разбудил петух… Если вспомнить, во сколько я лег и сколько мне досталось, он бы должен заткнуться из одного человеколюбия. Я с трудом оторвал голову от подушки, со скрипом приоткрыл один глаз и… ахнул! Этот мерзавец стоял на пороге моей комнаты и улыбался! Не, может быть, клювом улыбнуться очень трудно другим птицам, а этот буквально смеялся мне в лицо. Он горделиво шагнул вперед, чуть покачивая мясистым гребешком, потом потянулся, захлопал крыльями и разразился таким «Ку-ка-ре-ку-у-у»! Меня аж подбросило на кровати. Петух склонил голову, любовно уставился на меня и, явно дожидаясь похвалы за свой бессовестный поступок, нагло спросил: «Ко?»

– Ко! – самым сладким голосом ответил я и, скинув одеяло, осторожно потянулся к висящей на стене царской сабле. Благородное оружие солнечным лучом выскользнуло из ножен.

– Ко… ко… ку… – протестующе забормотал петух, неуверенно пятясь к выходу.

– Убью! – Я отважно бросился вперед, из-под широкого лезвия сабли брызнули щепки, а ненавистная птица исхитрилась увернуться.

Полный праведного гнева, я выдернул клинок из половицы и, как был, в одних трусах, кинулся за удирающим мерзавцем. Он с диким криком пустился вниз по лестнице, необыкновенно ловко избегая моих свищущих ударов. Я тоже что-то орал, загоревшись азартом бешеной погони, скользя босыми пятками и едва дыша от совершенно неземного счастья. Сейчас я его поймаю и убью! И в суп! Беспременно в суп! Только так и не иначе… На последней ступеньке подлая домашняя скотина так бесстыже изменила курс на сорок пять градусов, что я не удержал равновесие и рухнул во весь рост. На шум и крики прибежала перепуганная бабка. Мерзопакостный петух совершил длинный прыжок, бестолково размахивая крыльями, но умудрился тем не менее попасть Яге прямо в заботливые руки. Там он уютненько устроился и опять поганенько так улыбнулся…

– Ты что это удумал, Никита Иваныч? – строго спросила Яга.

Я нехотя спрятал саблю за спину:

– А чего он… спать не дает? Может, мы сегодня цыпленка табака изготовим? Мне понадобятся специи, два больших утюга и…

– Не городи чушь, участковый! Нельзя тебе этого петуха есть, вам с ним еще на дело идти.

– С ним? – еле выдавил я.

– С ним! – твердо объявила бабка. – В царство Кощеево без петуха соваться никак нельзя. Недаром голоса его вся нечисть, как святой воды, боится. Он и товарищем послужит, и время подскажет, и кого надо в нужное место даже жареным клюнет.

– Минуточку, – вовремя вспомнил я, – а как же Митька? Мы ведь вчера вроде как договаривались…

– Так это Митька и есть.

– Что?!

– Митька, говорю, это и есть, – обезоруживающе улыбнулась Баба Яга. – В петуха я его оборотила. Всю ночь думала и порешила, что так лучше будет. В людском обличье Митя – парень солидный, а вот мертвецов все одно боится. Испугается не вовремя, и все… хорони обоих, весь терем в траур, а над отделением целый день дьяк Филимон поминальные молитвы будет отплясывать. А вот ежели с того же перепугу по-петушиному закричит – тогда уж всему Кощееву царству тошно станет! Выгодное дело, участковый.

Я обессилено плюхнулся на ступеньку. Честно говоря, хотелось плакать. Не жизнь, а черт-те что и сбоку бантик. Лететь на серьезнейшее дело под защитой пестрого паразита с гребешком и шпорами?! Что я, буду на переговорах изображать карикатурное подобие Джона Сильвера с попугаем? Боже мой, кадровый лейтенант милиции с петухом на плече… Провалиться со стыда! Однако на мой жалобный взгляд Баба Яга так сурово сдвинула брови, что спорить стало совершенно бессмысленно. Во всех вопросах, касающихся колдовства, ее авторитет штатного эксперта был непререкаем.

– Он хоть говорить сможет?

– Ох ты ж… да неужто я ему речь человеческую оставить забыла? – всплеснула руками Яга.

Она скороговоркой буркнула пару фраз и наотмашь ударила петуха по лбу. Он на мгновенье окосел, потом поднялся с пола и праведно возопил:

– Никита Иваныч, да что ж она, старая, еще и дерется?! Мало того, что безвинного сироту птицей беспородной оборотили да саблей невесть за что не зарубили, так еще и в морду кулаками без дела тычут! За какие грехи-провинности тяжкие?

– Дайте ему пшена и водички с валерьянкой за мой счет, – горько вздохнул я. – Делать нечего, пойду одеваться.

– Давай, давай, а то уж и самовар на подходе. Опять же посыльный Кощеев с утра на заборе дожидается…

Весь завтрак Баба Яга самым обстоятельным образом объясняла мне, как управлять ступой и помелом. Принцип движения этого старомодного летательного аппарата я так и не понял, но основные приемы регулировки скорости, высоты, направления и правильных поворотов вполне усвоил. Очень похоже на управление дельтапланом (сам я на нем не летал, только по телевизору видел). Для поднятия вверх надо было совершать помелом загребающие движения вокруг задней части ступы. Где у нее зад, где перед – без разницы, как сел, так и будет. По достижении средней высоты («чуть выше леса стоячего») следовало взять помело под мышку и таким образом держать курс. Для снижения применялись те же загребательные взмахи, но уже с передней части. В общем, не слишком сложное устройство. Вот на каком топливе летает, как у нее с тормозами, не откажет ли внезапно на большой высоте… это все вопросы без ответа, я пробовал выяснить, но Яге, похоже, такие материи в голову не приходили.

– Ступа как ступа, Фома ты недоверчивый… очень даже исправная. Ну, ни пуха ни пера, участковый! Возвращайтесь побыстрее.

Черный ворон взмыл ввысь, указывая дорогу. Я сунул недовольного Митьку на дно ступы, чтоб не мешался под руками, и взялся за помело. Стрельцы перекрестились, сняв шапки. Ладно, не отпевайте раньше времени.

Мы плавно поднимались…

Полет проходил ровно, без приключений. Ворон молча летел впереди, и мы двигались за ним, как на веревочке. К управлению помелом я приноровился очень быстро, воздушных ям на такой высоте не было, перелетные птицы нас тоже не беспокоили. Митька вылез-таки на край ступы, глянул вниз, присвистнул и, балансируя крыльями, спустился на прежнее место.

– Че-то мутит меня, воевода-батюшка. Может, передохнем где на поляночке? Я перья почищу, зернышек поклюю, может, и букашкой какой порадуюсь…

– Нет.

– Никита Иваныч, да за что ж вы все сердитесь на меня, горемычного? – взвыл петух. – Я, что ли, по доброй воле в этих перьях пыльных ходить подрядился? Нет, чтоб пожалеть бедолагу…

– Нечего из себя униженного и оскорбленного строить, – нервно огрызнулся я, – превратили тебя в петуха, значит, так для общего милицейского дела надо! Будь любезен выполнять…

– Ну вот он я, выполнил… Сижу тут на дне, клювом в стенку, гребешок этот дурацкий вечно над глазом нависает, только обзор портит… А с саблей острой зачем на меня бросались?

– А на фига тебе меня будить понадобилось? Разорался во всю глотку! Не мог, в конце концов, просто подойти, деликатно похлопать по плечу – дескать, вставать пора. (На секунду я сам представил себе такую картинку и аж вздрогнул: ранним утром, когда едва разлепляешь глаза, рядом с тобой стоит горделивый петух, фамильярно хлопает тебя крылом по спине и громогласно заявляет: «Подъем, участковый!» Это ж на всю жизнь заикой останешься…) Извини, я не знал, что это ты.

– Да как вы могли меня с нашим дворовым петухом спутать? У него и грудь уже, и шпоры короче, и хромает он, а хвост у него красный, а у меня – вон, зеленый. Гораздо красивее…

– Хватит, расхвастался, павлин несчастный! Тебя хоть Яга ввела в курс дела, куда летим и зачем?

– Никак нет, воевода-батюшка. Я как утречком-то проснулся, крылышки расправил, шейку к солнышку потянул, так и… едва на спину не хлопнулся. Пресвятая Матерь Божья, что ж это со мной сотворилось?! Оглядел себя – весь в перьях, ровно пташка перелетная, но покрупнее в теле буду. Подбежал к ведерку, глянул в воду – как есть петух! А тут и бабуленька наша входит, чтоб ей в гробу не кашлялось…

– Понятно. Нас обоих поставили перед фактом. Тогда слушай внимательно. Мы едем (в смысле, летим) на одну очень важную оперативную встречу. От исхода сегодняшних переговоров зависит судьба завтрашнего дня. Поэтому постарайся вести себя достойно работника милиции, червячков в цветочных горшках не выискивай, без дела клюв не разевай и, главное, не путайся у меня под ногами. Вопросы есть?

– Один, маленький, – подумав, сообщил Митька, – кто нас там ждет?

– Кощей Бессмертный.

– А-а-а-а!!!

– Один из крупнейших уголовных авторитетов в ваших краях, – невозмутимо продолжал я, совершенно игнорируя отчаянные попытки петуха изобразить невменяемую истерику. – Он намерен переговорить с нами по поводу объединения усилий в борьбе с засилием иностранной магии на территории, вверенной лукошкинскому отделению. Похоже, эта проблема живо затронула всех. Ты что-то там хотел кукарекнуть или мне показалось?

– Ники-ки-ки…

– Не понимаю, крякай отчетливее.

– Я ж не утка какая… – на мгновение обиделся Митяй, потом вспомнил о своей трагедии и снова затрясся: – Ники-ки-ки-та Иван-н-ныч… не хочу… не могу… не буду… и не уговаривайте! Остановите ступу – я сойду.

– Да ради бога. – Я меланхолично шевельнул плечом и переложил помело перпендикулярно заданному курсу.

Ступа так резко затормозила, что мне едва удалось поймать слетевшую фуражку. Митька взлетел вверх, вцепился когтистыми лапами в деревянный бортик и, поудобнее угнездившись, глянул на меня глазами, полными упрека:

– Батюшка сыскной воевода, вы что ж, опять породу мою с кем-то путаете? Отсель вся земля одной тарелкой расписной кажется. На такой высоте только орлы летают, а я – петух, птица нежная, домашняя, если упаду, так и перышка целого не останется. Уж сделайте такую христианскую милость – опуститесь на поляночку…

– Нет проблем, Митя, – честно ответил я, – раз ты решил предать меня, Ягу, все наше милицейское дело – беги. Я даже не буду настаивать на том, что ты давал присягу и в данном случае тебя бы должны «покарать суровые руки твоих же товарищей». Просто мы улетели от города километров на сто семьдесят, внизу сплошные леса, полные гостеприимных лисичек. Как ты считаешь, у одинокого петуха много шансов добраться до дома?

После минутного раздумья петух принялся активно биться лбом об борт ступы.

– Предположим лучшее – тебе повезло. Ты не разбился в лепешку, а удачно влетел носом в муравейник. Лиса, волк, куница, барсук, хорек или кто-то еще выпустили-таки из грязных лап героического домашнего кукарекальника. В лукошкинские ворота гордо вбежал полуощипанный петух и принялся, плача, целовать родную землю. Что дальше? Дальше что, Митя? С гребешком и в перьях кому ты, на фиг, нужен? Только в суп… Расколдовать тебя может лишь Яга, но станет ли она это делать? Чем бы ни завершилась моя дипломатическая миссия у Кощея, мне почему-то кажется, что наша бабушка вряд ли будет особо церемонна с предателями…

– Да не предаю я вас, не предаю! – взвыл пристыженный Митька. – А только жить очень хочется.

– Всем хочется. И мне, и Яге, и Кощею, и Шмулинсону – всем… И немцы эти, и нечисть их заезжая – тоже жить хотят. Работа у нас такая, в милиции не все делаешь как хочешь, больше – как должен. Так что прекрати мне тут изображать трогательную барышню-курсистку и берись за дело. Посмотри, похоже, ворон заметил нашу остановку и спешит узнать, в чем дело. Ну, ты как – со мной или пешкодралом до Лукошкина?

Митька снова спрыгнул вниз и, нахохлившись, молча просидел там всю дорогу. Ближе к обеду мы были на месте.

Лысая гора ничем особенным не выделялась. Кроме своей полнейшей лысости, естественно. Так, не слишком высокий песчаный холм в дремучем лесу. Стволы вековых сосен стоят так плотно, что пробиться сквозь их сомкнутый строй нет никакой возможности. Попасть на Лысую гору можно только сверху. Я дважды заходил на посадку, пока не приземлился на очень удачном пятачке, прямо на макушке. Выпрыгнул наружу и по щиколотку увяз в белесом песке, а черный ворон, сделав круг, уселся на борт ступы.

– Вот мы и прибыли, участковый. Ну да дело не ждет, давай-ка побыстрее к Кощею заявимся, хозяин у нас больно строг и очень точность ценит…

– Растудыть его в качель, какой пунктуальный… – хмуро раздалось со дна ступы. Бедный ворон едва не поседел от ужаса:

– Это… кто это?! Ты кого ж… да как ты посмел, ищейка милицейская?! В Кощеево царство петуха тащить? Совсем мозгов нет?

– Ты мне повыражайся тут! – рявкнул петух, взлетая на борт. Митька вздыбил перья, сдвинул гребешок на правый глаз и, грозно раздувая грудь, спросил:

– Ну, кто тут на нас с участковым?

Черный проводник только распахнул клюв, глядя квадратными глазами.

– Эта благородная домашняя птица – на самом деле младший сотрудник нашего отделения. В приглашении не оговаривался состав нашей делегации. Если Кощея что-либо не устраивает, значит, переговоры не состоятся. Можешь слетать, доложить, минут десять мы подождем…

Ворон потерянно кивнул, неуклюже, боком спрыгнул наземь и резво засеменил в сторону. Шагах в двадцати от нас он трижды отрывисто каркнул, и в песчаном холме открылась потайная дверь…

– Митя, ты чего там бормочешь?

– Молитву творю Николаю Угоднику.

– А-а… дело хорошее. О чем просишь-то?

– О том, чтобы Кощей разобиделся и нас не принял… Да не отвлекайте же меня, Никита Иваныч!

– Не буду, не буду, извини… Молитва – это святое, продолжай.

Через пару минут из дверного проема, кувыркаясь, вылетел комок черных перьев. Нашего потрепанного сопровождающего я узнал далеко не сразу. Ворон едва не влип в ближайшую сосну и уже оттуда сипло прокричал:

– Идите… ждет… в большом раздражении… мама!

– Мама в раздражении? – не понял Митька, но ворон только всхлипнул и заскользил по стволу вниз головой.

– Ладно, пошли, раз зовут. Не отставай только. – Я поправил фуражку и отважно шагнул в проем, петух следовал за мной нога в ногу.

Буквально через первые же десять ступенек из стены высунулось уродливое привидение, с воем протягивающее к нам прозрачные руки. Я хорошо помнил таких еще с прошлого визита, они сильны лишь твоим страхом, если не обращать внимания – сами развеются. Но Митька-то этого не знал! Мгновение спустя он взлетел мне на плечо и в несусветном испуге так заорал «Кукареку!», что стены задрожали. Мощное эхо подхватило петушиный крик, донеся его в усиленном виде до самых стен подземного дворца. Что началось… Малахольные привидения дохли тут же, на наших глазах. Те, кто покрепче да попривычнее, с воем уползали в неведомые норы. Узорная ограда внизу из живых челюстей чугуна скуксилась и пожухла, кое-где покрывшись сетью мелких трещин. Ступеньки под нашими ногами несколько закачались…

– Прекрати орать, балбес! – прикрикнул я. – Нашел время и место… Не хватало еще, чтоб нас тут же и засыпало!

– Дык… я… м… н… а как же? – сипел Митька, пытаясь выдернуть клюв из моей ладони.

– Слушай, парень, Яга меня предупреждала, что петушиного крика вся нечисть боится. Для того тебя из человека бесполезного такой нужной птицей и сделали. Но ради всего святого – не ори ты по каждому поводу! Будет серьезная опасность – всегда пожалуйста… Дери глотку от всей души, я же тебе еще и спасибо скажу. Но, пока не просят, молчи, как… как… как селедка под шубой!

– Слушаюсь, батюшка сыскной воевода!

Таким образом мы дошли до дворца без малейших проблем. Острые шипы на воротах нацелились было в нашу сторону, но Митька отважно набрал полную грудь воздуха, и… металлические убийцы безропотно отступили, не дожидаясь петушиного крика. Вплоть до самого тронного зала нам поперек дороги становились разномастные уроды, плотоядно обнажавшие страшные зубы, но, видя у моего колена гордого деревенского петуха, тут же меняли угрожающие оскалы на гостеприимные улыбки. Кощей Бессмертный, одетый в подобающее случаю облачение (царственные доспехи из вороненой стали европейского фасона), поглядывал на нас сквозь прорези забрала. Его глаза отсвечивали неестественно синим. Рядом стояло штук шесть длинноволосых чудищ, более всего напоминавших толстых, небритых геологов с отродясь не стриженными ногтями.

– Ха-ха-ха! – театрально рассмеялся хозяин дома. – Вот он, враг докучливый, Никитка из уголовного розыска… сам пожаловал! За отвагу твою беспримерную одарю тебя смертью страшной, но милостивой. Эй, вурдалаки мои верные…

– Митя, – ровным голосом попросил я, – кукарекни дяде.

– Не надо! – Кощей мгновенно поднял руки вверх, потом вспомнил, кто он есть, и сделал вид, что просто потягивается. – Да шучу я, щучу… не видно разве? Че сразу кукарекать-то? До петуха сам додумался али подсказал кто?

– Баба Яга посоветовала, она у нас в отделении экспертом-психоаналитиком подрабатывает.

– Вот чертовка старая, – сплюнул Кощей, – неймется же бабе! Давно ли в глухом лесу, в избушке на курьих ножках, проживала, царевичами-королевичами да Иванами-дураками питалась. А как готовила, как готовила… Пальчики оближешь!

– Вы тут на нашу бабушку не наговаривайте, – неожиданно подал голос мой петух, – она у нас хорошая!

– Ох ты ж… Это кто у меня тут разговаривает? А ну, дай погляжу… я-то думал, птица неразумная, а тут человек заколдованный. Хочешь расколдую?

– Не хочу, – допетрил Митяй, прячась за мою ногу. – Мы люди подневольные, нам без приказу начальства никак нельзя.

– А ты хитер… – начал было Кощей, но я решил вмешаться:

– Может быть, все-таки перейдем к делу? У меня не так много свободного времени.

– Ладно, участковый… пока на твоей стороне счастье, но смотри – на узкой дорожке нам двоим не разминуться.

– Это угроза?

– Понимай как знаешь… Ну, пойдем, о делах поговорим в моем кабинете, без лишних свидетелей.

Я пожал плечами. Кощей встал с трона и, скрежеща на ходу, как несмазанный трансформер, жестом пригласил нас следовать за собой.

– Садись, сыскной воевода, петух пускай за дверью подождет. Когда пахан с начальником разговоры перетирают, петухам да вертухаям рядом не стоять!

– Боюсь, вы нас не поняли, – чуть улыбнулся я, – Митя – младший сотрудник нашего отделения, а петухом он является временно, только сообразно криминальной обстановке. В иных случаях он – обычный человек, работник милиции с нормальной, здоровой ориентацией. Так что попрошу все намеки на слово «петух» в тюремном жаргоне впредь не употреблять. Они оскорбительны и абсолютно беспочвенны.

– О чем это вы, Никита Иваныч? – простодушно шепнул Митька.

– Потом объясню…

– Я вас понял, – медленно протянул Кощей, разочарованно приподнимая забрало. – Не знал, что тут может быть столько пыли из-за чести мундира. Не возражаете, если закурю?

– Ради бога.

Он поморщился, словно я сказал нечто непристойное, достал длинную голландскую трубку, набил черным табаком, зажег от собственного горящего пальца и пустил вверх густые клубы вонючего зеленоватого дыма.

– Значит, о деле… А ты не дурак, участковый.

– Спасибо, вы тоже не так просты, как хотелось бы.

– Почто напраслину возводишь? Злодеи мы и есть, как на роду написано, а только скрывать нам нечего…

– Мы болтаем не более получаса, – сощурился я, – а вы за это время уже успели сменить минимум три разговорных манеры. То ведете себя как матерый уголовник с сорокалетним стажем, то как беспощадный, но недалекий отрицательный герой русских сказок, то как интеллигентствующий гангстер в романах Марио Пьюзо… Если все это лишь с целью подобрать ко мне ключик, то мы бесполезно тратим время. Я приму вас любого. Мне совершенно наплевать, кого вы изображаете, пока мы поддерживаем условия взаимовыгодного партнерства. Вы ведь за этим меня приглашали?

Какое-то время он молчал, сосредоточенно глядя в угол и нервно посасывая янтарный мундштук.

– Хорошо, Никита Иванович, давай без околичностей. Дело вот в чем… Я все Лукошкинское государство в своей зоне влияния числю. Злодеев крупнее и сильнее меня – для вас нет. Мелкого жулья везде полно, но и от их трудов копеечных я свою долю во всем иметь буду. Соперники мне ни к чему. Да и тебе, если вдуматься, тоже… Пока я один есть, со мной и бороться проще. Другое дело, что одолеть меня тебе жил не хватит. Но – вот он я, враг всей твоей милиции, и в лицо тебе это говорю. Ты меня знаешь, я – тебя, мы с тобой наравне. Зачем же нам еще эти иноземцы?

– Расскажите поподробнее, кто именно?

– А ты не знаешь?!

– Мне известно лишь, что некие силы, обосновавшиеся в немецкой слободе, в ближайшем времени готовят некое магическое вторжение. Черная месса, пустующий храм, упыри, непонятные мухи… Речь идет о вызывании в наш, русский мир какого-то европейского демона?

– Да не какого-то, а великого Вельзевула – Повелителя мух! – в сердцах вскричал Кощей, решетчатое забрало с лязгом рухнуло к подбородку. – Это же по силе и мощи младший брат самого Сатаны! Да он из наших леших да водяных узлы морские вязать станет. Они ему, по правде сказать, тоже не спустят. И начнется…

– А что, собственно, в этом такого? – улыбнулся я. – По-моему, простые люди от этой войны только выиграют. Помните, у Высоцкого: «…билась нечисть груди в груди и друг друга извела. Прекратилися навек безобразия, ходит в лес человек безбоязненно. Не страшно ничуть…»

– Зелен ты в наших делах, участковый, – глухо прозвучало из-за забрала. – А все потому, что не отсюда ты… чужой, сердцем не прикипел, традиций не уважаешь. Вельзевул сюда не один пожалует, он ведь весь свой бесовской легион приведет. Битва будет страшная, земля родить перестанет, в лесах деревья сохнуть начнут, реки вживую загниют, трава не вырастет, чем тогда люди твои жить станут? Ты тут шутки шутишь, стишки читаешь, а вот подумал бы, что будет, ежели не изведет нечисть друг друга! Ежели вдруг да победит иноземец проклятый? Весь мир русский накроет злая тень чужеродного демона. А изгонять его лишь католики да лютеране горазды, у православных и опыта такого нет. Поразмысли-ка, какие меж людишек брожения начнутся…

Он был абсолютно прав. Крыть нечем. Последствия такой войны для Лукошкинского государства сравнимы только с ядерной катастрофой. Я уж не говорю о глобальном нарушении экологического баланса. Как же мне все это не нравится…

– Ваши предложения?

– Давай мировую, Никита Иванович. Пока общего врага не одолеем – друг другу не вредить ни словом ни делом. Я сам в эту свару лезть не могу, мне за мои грехи в Лукошкино и нос сунуть невозможно. Отец Кондрат так проклянет – неделю отплевываться буду. Твое это ведомство – тебе и бой принимать. Я же со своей стороны обещаюсь ни одного беса исподтишка к границам русским на дух не подпускать. Пусть Вельзевул хоть горло сорвет вызываючи, у меня через кордон и вша на собаке не проскочит.

– По рукам. Я готов от лица лукошкинской милиции принять условия мирного партнерства на время ведения общих боевых действий. Что должен сделать я?

– Останови мессу, участковый! Не дай немцу вызвать проклятого Повелителя мух. Сумеешь – честь тебе и хвала, а уж коли нет… Так тут мы с тобой навек и попрощаемся.

– В храме дежурит наш человек… тьфу! В смысле – наш кот. Стрельцы готовы захватить всех, кто придет на обряд вызывания. Всех подозрительных арестовывают, мы получаем информацию с перебоями, но применять методы инквизиции…

– Что ж ты сразу не сказал? – резво встал царь Кощей. – В этом простеньком деле я тебе от души помогу. Вот здесь, в мешочке, порошок особый – безвкусный, безвредный, а кто его хотя бы понюхает, тотчас только правду говорить и будет. Для твоей милиции – вещь первостатейно важная.

– Хм… большое спасибо. Думаю, и вправду пригодится. Не возражаете, если я перед применением проконсультируюсь у специалистов? Мало ли чего…

– Не доверяешь ты мне, Никита Иваныч…

– Есть немного, – согласился я.

– Ладно, показывай. Яге, что ли, понесешь? Неси, она бабка умная, сразу добро даст.

– Значит, договорились. Если других вопросов нет, я бы предпочел откланяться. Сегодня действительно такой напряженный день…

– Эх, – Кощей вновь широко улыбнулся, приподнимая забрало на лоб, – придется отпустить. А ведь как все удачно складывалось – сам пришел, сел, вот так взять бы, да и скушать! Ну, была не была, я слово дал, я и взял. Не могу, не удержусь, сыскной воевода…

– Ку! – угрожающе начал Митька, вызывающе делая шаг вперед. – Ка!

– Все, все, все… пошутил! А я пошутил, пошутил, люли-люли, тра-та-та, вышла кошка за кота! Уйми ты сотрудника своего окаянного, не ровен час, весь дворец мне развалит!

– Так вы бы не провоцировали. С милицией, знаете ли, шутки плохи, – наставительно отметил я.

Встал, надел фуражку, козырнул на прощанье и развернулся к выходу. Верный петух бодро маршировал рядом. Царь Кощей скрипел зубами, но задерживать нас не решался. В общем, до нашей ступы мы добрались без малейших проблем.

– Домой?

– Домой, Митя.

Мы плавно взмыли вверх и направились в сторону Лукошкина. В услугах черного ворона необходимости больше не было, я старался как можно лучше запомнить дорогу и теперь уверенно вел ступу по отмеченным ориентирам: одиноким горам, излучинам рек, степным проплешинам, болотам и особенно высоким деревьям. Петух, вольготно развалившись на дне ступы, самодовольно обмахивался крылом и приставал ко мне с расспросами:

– Что-то не совсем я его понял, воевода-батюшка. Какая же ему, злодею беспросветному, выгода нашей милиции помогать?

– Он сокращает число возможных конкурентов. Видишь ли, все преступники, как правило, делят «сферы влияния». Это облегчает процесс контроля над коммерческими структурами и создает у населения иллюзию устойчивой, стабильной власти. Многие даже обращаются к преступникам за помощью, наивно полагая, что раз они так уверенно ведут жизнь вне закона, то никакие законы над ними не властны, а значит, они – сильнее. Иногда бандиты действительно оказывают определенную услугу, за соответствующую плату разумеется. Но в большинстве случаев все заканчивается весьма плачевно для заказчика, его ставят на «счетчик» и шантажируют до полного разорения.

– Хм… это, похоже, как если бы для изгнания мелкого беса призывали более крупного, – рассудительно кивнул Митяй. – Божьим именем надо пользоваться, сиречь законоисполнительными органами, верно? А только раз мы все это знаем, зачем же нам Кощея-то от забот избавлять?

– Вся проблема в том, что на этот раз беда у нас общая. Я не могу допустить развязывания магической войны местной и приезжей нечисти на территории моего участка. Вот разберемся с этим Повелителем мух, тогда и займемся вплотную самим Кощеем.

– А пока, стало быть, мы союзники?

– В общем, да… Хотя мне очень не понравилось, как он с нами прощался. Я бы даже не удивился какой-нибудь тихой подлости нам вслед.

Митька заворочался, выбрался наверх и взял на себя обзор тыла.

– Вроде тихо, Никита Иванович, погони нет.

– Это уже приятно… Смотри там в оба.

– Слушаюсь, воевода-батюшка!

Я установил помело на высокий холм с кривой сосной, чернеющей на горизонте, и погрузился в серьезные размышления. После разговора с Кощеем Бессмертным почти все встало на свои места. Дело выглядело вполне логичным, резные плитки преступной мозаики встали на свои места. Единственное, что оставалось непонятным, так это исчезновение немецкого посла.

Итак, если следовать по порядку, то рассказ выходил таким… В связи с гиперактивностью европейской инквизиции (а возможно, и в противовес ей) некие темные силы решили переселиться в более спокойные русские земли. Руководит проектом эмиграции один из верховных демонов ада, гражданин Вельзевул, по прозвищу Повелитель мух. Он управляет маленьким немецким пастором, который убежден, что именно ему выпала честь избавить темный русский парод от засилья чертей, водяных, домовых и леших. Для этой цели он должен выбрать храм, оформить его в соответствующих традициях и провести обряд черной мессы. Вызванный таким образом Вельзевул активно возьмется за уничтожение лукошкинской нечисти. Немецкий священник почувствует себя героем дня и будет наивно ждать исхода битвы, в полной уверенности, что, как только Повелитель мух победит, он легко упрячет его обратно в ад. Ну а благодарные северные варвары вознесут ему бурную хвалу, признают Папой и всем миром резво перебросятся в католичество. Вот только мнение самого Вельзевула почему-то не берется в расчет…

Значит, первоначально пастор Швабс тихо скупал у местных купцов черную ткань и кожу. Когда, по вине Шмулинсона, он упустил крупную партию товара, репоголовый немец стал молиться своему демону, и тот украл ткань. Никаких следов взлома мы обнаружить не смогли, их и не было. Почувствовав серьезную угрозу в лице сотрудников нашей милиции, пастор как-то сумел привлечь на свою сторону разношерстную охрану посла, так что те незаметно стали подчиняться именно ему, а не своему прямому начальству. Справедливо видя в нас главных противников своих «высоких промыслов», гражданин Швабс встал на стезю неприкрытой преступности. Не понимая, кто толкает его на противозаконные поступки, он планирует одно покушение за другим. В своей «праведной» слепоте он и не заметил, как стал послушным орудием чужой воли…

Что же теперь? Если честно, то я и близко не представлял, как можно силами одного милицейского отделения остановить зарвавшегося демона с целым легионом бесов. Видимо, придется обращаться за консультацией к отцу Кондрату, у него должен быть опыт в таких делах.

Загнать Вельзевула в ад я точно не сумею, экзорсизму и прочим тонкостям в школе милиции не обучают. Единственное, что мы реально могли бы сделать, так это не дать состояться черной мессе. Пусть они еще помучаются, выискивая подходящее место.

Но вот почему был похищен посол? Это стало у меня уже какой-то навязчивой идеей. В его исчезновении не было логического смысла. Если сам захотел сбежать, то мог бы совершенно беспроблемно отъехать «по срочному вызову», официально, не поднимая по этому поводу ни малейшего шума. Если пастор Швабс намеревался от него избавиться, то мог бы просто приказать убить. Теперь же стрельцы вторые сутки прочесывают город. Кому выгодна такая суматоха? По моему скромному разумению, подобные вещи надо устраивать, привлекая как можно меньше общественного внимания, а здесь все наоборот…

– Никита Иваныч, ку-ка-ре-ку-у-у!!!

– Что? – не сразу повернулся я.

– Дык… погоня!

Что и следовало ожидать… Я ведь чувствовал, так легко мы не уйдем. Кощей Бессмертный является порочным негодяем по самой своей натуре и просто не способен честно соблюдать условия партнерского договора. Он обязан был сделать какую-нибудь гадость. За нами бесшумно летели шесть огромных птиц. Размах крыльев впечатлял, они уверенно догоняли ступу, хотя я и пробовал увеличить скорость, как учила Баба Яга. Митька напряженно откашливался, прочищая горло, похоже, он надеялся разогнать врага неотразимым кукареканьем. Погоня приближалась, сначала я думал, что это орлы, но при более близком рассмотрении птицы оказались совами. Правда, очень большими и с неестественно красным сиянием пустых глазниц.

– Ку-ка-ре-ку!!! – грозно заорал мой младший сотрудник, вкладывая в крик всю душу. Ничего не произошло.

– Может, надо подождать, пока подлетят поближе?

– Митя, еще минута, и они тебе с налету гребешок на затылок развернут! Кукарекай, пока не поздно.

– Ку-ка… ой! Они не падают! Матерь Пресвятая Богородица, спаси и помилуй меня, грешного… – И храбрый петух мигом скрылся на дне ступы.

Я стиснул зубы, приготовившись к худшему. Мысли были холодными, короткими и деловыми. Главное – не дать напасть на себя всем одновременно, навалятся со всех сторон и заклюют. По счастью, совы летели не сомкнутым штурмовым строем…

Первую я сшиб размашистым ударом помела, одновременно опуская ступу в глубокий штопор. Слабостью вестибулярного аппарата мне страдать не доводилось, и оглушенная сова мешком рухнула вниз. Я вел неравное сражение по всем писаным и неписаным законам воздушного боя. Нападающие превосходили меня числом и маневренностью, ступа напоминала тяжелый танк, атакуемый вертлявыми мотоциклистами. С плеча сорвали погон, ремешок фуражки пришлось закусить зубами, но зато почти каждый мой удар находил цель и ряды врага уменьшились вдвое. Еще одна сова, не успев избежать нашего очередного финта, намертво завязла когтями и клювом в мореном дереве ступы. Представляете их силу и остроту? А двое оставшихся благодушно прекратили атаки и, развернувшись, плавно ушли за горизонт. Отдышавшись, я направил помело в сторону родного Лукошкина.

Пару минут спустя со дна ступы раздалось подозрительное бульканье. На свет божий показалась болтающаяся Митькина голова. Могут ли куры бледнеть? Не знаю, но этот петух был именно бледный, с прозеленью, иначе не скажешь…

– По-могите… ик! Плохо мне…

– Что, укачало?

– А-а-а… – Петух безвольно свесил головку за борт, по-моему, его стошнило. – По-помираю…

– Не волнуйся, это пройдет, – уверенно утешил я. – От «морской болезни» еще никто не умирал, а для работника милиции она просто неприлична.

– Пр-стите за… за все… не поминайте лихом… ик!

– Ты бы потренировался, что ли… На качелях-каруселях почаще бывать надо, еще разные там стариковские кресла-качалки очень помогают.

– Вот и-ик! Смерть моя… пришла…

– А знаешь, в моем мире ученые придумали массу лекарств от укачивания. Таблетки разные, говорят, еще крепкий табак помогает, лимон… Только его без сахара сосать надо.

– Да что ж… ик! У вас ни капли жалости ко мне нету?! – взвыл наконец раздосадованный Митька. – Я тут страдаю безвинно, с жизнью навек прощаюсь, а вы все о каких-то фруктах… Что за жизнь, все кому не лень сироту обижают…

– Не прибедняйся, у кого мама в деревне?

– Так ведь только мамонька родная и есть, – жалостливо всхлипнул петух, обхватив голову крыльями и пуская слезу, которая побежала вдоль клюва и повисла на кончике блестящим хрусталиком. – А батюшки родного давно нет на свете белом… спит в земле сырой, кормилец наш… один я у мамки остался, ни сестренки, ни братишки…

– Да, не повезло, – задумчиво признал я. – Один у мамы сын, и тот – милиционер…

– Вы к чему это, Никита Иванович?

– Так… глупая шутка из моего времени. Ну, вроде бы все… Ты оклемался?

– Не берет меня смерть, – грустно кивнул Митька. – Видать, грешен я, придется еще на земле помучиться.

– Ничего, вон, посмотри… Видишь там, на горизонте белую полосу с позолотой? Это лукошкинские колокольни, скоро будем дома.

– Вот и ладушки. А пока не прилетели, позвольте вопросик один полюбопытствовать? Спасибочки… Вот когда вы с Кощеем за переговоры сели, он как-то странно обмолвился, дескать, вертухаям да петухам рядом с вами не стоять… Это что ж он имел в виду? Чем ему, злодею, петухи-то не угодили?

– А-м… как бы… Вот этого, Митя, тебе бы лучше не знать, – почему-то смутился я.

– Ну, Никита Иваныч, ну пожалуйста! Ну растолкуйте, Христа ради, мне, необразованному, эту премудрость милицейскую. Не ровен час, по службе понадобится. Кто спросит, а я не знаю… Срамота! Уж сделайте такую милость, расскажите…

Я глубоко вздохнул, прикрыл глаза и как можно доходчивее, самыми простыми русскими словами, буквально на пальцах, объяснил младшему товарищу, кого на «зоне» называют «петухами», за что, чем они там занимаются. К концу рассказа Митька окосел! Он впал в полный столбняк, гребешок на голове встал дыбом, нижняя половинка клюва отвисла аж до груди, а круглые глаза увеличились до размеров царского пятака. Бедный петух молчал почти полчаса, с ужасом переваривая нанесенные ему оскорбления. Только когда мы уже сворачивали на наш двор, он неожиданно встряхнулся и страстно бросился ко мне:

– Воевода-батюшка, поворачиваем назад!

– Зачем?

– Поворачиваем! Я ему, гаду… Я ему за такие слова прямо в глаз… кукарекну!!!

На дворе отделения было подозрительно тихо. Нас встретили два стрельца под руководством Еремеева. По одному виду ясно, что в городе очередная трагедия. И, судя по их убитым мордам, трагедия глобальная…

– Не тяни, Фома, говори прямо, кого убили.

– Никого… – пряча глаза, пробурчал он.

– Час от часу не легче. – Я спрыгнул со ступы, шлепком отправив Митьку погулять с курами. – Что же тут такого страшного случилось?

– Да уж… случилось. Ягу твою мы… того… арестовали.

– Что?! – У меня, наверное, ноги подогнулись. – Кого вы арестовали?

– Да бабку же твою… – огорченно развел руками старший стрелец. – Тут такое было… В обед выбегает она из дому, орет невесть что на всю улицу и ложкой деревянной размахивает, ровно ударить кого хочет… Ну, думаем, все, ополоумела старуха! Глядим, так и есть – бьет ложкой своей по кустам да заборам, на месте крутится, ногами топает и ругается… хоть уши затыкай! А потом как развернется, подпрыгнет да как побежит… И куда бы ты думал? На соседнюю улицу, прямиком в мужскую баню!

– Ох… – Я схватился за сердце.

– Мы – за ней! – все более воодушевлялся своим рассказом Еремеев. – А из бани уже мужики голые выпрыгивать стали, шум, крик, суматоха! Внутри Баба Яга, вся в мыле на полу ползает, вроде как кого ложкой своей лупит… Ну, пока мы на нее кафтан стрелецкий накинули, пока в охапку сгребли, пока народ успокоили… Так в порубе и сидит…

– Боже мой, ни на минуту оставить нельзя, – тихо простонал я.

– Уж ты не серчай, сыскной воевода… зла мы ей не хотели, обращались со всевозможной вежливостью. А только сами к порубу не пойдем… Ежели она и в самом деле свихнулась, так и превратит не глядя в зверушку какую…

Я молча отодвинул его в сторону и пошел за бабкой. Дверь в поруб была заложена здоровенным поленом. Отшвырнув его в сторону, я шагнул вниз.

– Это ты, Никитушка? – глухо раздалось из самого темного угла.

– Я, бабушка Яга. Зря вы тут сели, сыро ведь и холодно. Помните, как вы на прошлой неделе на радикулит жаловались? Пойдемте наверх, стрельцов я отослал на всякий случай…

– Правильно, от греха подальше, – кивнула Яга, цепляя меня под локоток. – Ниче, ниче, Никитушка, не волнуйся за меня, я тут в порубе уже поостыла маленько… А ведь хотела их, охальников, всех в зайцев превратить, подчистую! Всю сотню еремеевскую! Впредь была бы наука, как мешать работнику милиции во время выполнения ответственного задания.

– Давайте-ка пойдем в терем, там за столом и расскажете.

Накрывал я сам, Митька было сунулся в сени, но Яга пихнула его лаптем:

– Не приставай, потом расколдую. Сходи вон курам своими подвигами похвастайся. Они слушать любят…

Разогреть самовар, расставить чашки да положить на скатерть блюдо со сдобой – дело нехитрое…

Стрельцы благоразумно не показывались в секторе оконного обзора. Бабка отошла примерно к третьей чашке, начав страстный монолог в стиле гангстерского боевика:

– Все тихо было. Проблем дорожно-транспортных – никаких, драк да действий хулиганских – не замечено, с жалобами народ не являлся, ворье всякое стыд и меру знало, отчего ж не работать при такой-то жизни? Тут бы и я, старуха болезная, одна за всем порядком уследила. А вот недосмотрела только… Кота-то своего верного, Васеньку моего благородного, я ведь на подворье немецкое отправила! По приказу твоему с кошками ихними о слежке за мессой этой проклятущей договариваться. Сама в уголочке сижу, над носками тружусь. Вдруг – глядь, из дверей на подоконник ровно крыса какая пестрая бросилась. Да в окно, да в лопухи, да через весь двор – к воротам… Куры бедные так врассыпную и кинулись!

– Шмулинсон, – догадался я.

– Он самый, злодей! – хлопнула ватрушкой по столу разгорячившаяся бабка. – Стал, подлец, у забора, нашел щелочку да кулаком мне погрозил. Ну, я встала, схватила что под руку попалось, да и за ним. А ить, он, пакостник мелкий, не дурак будет… все по кустам да репейникам лазил! Ему, по причине малорослости, так сподручнее, а мне-то, в мои годы, куда по колючкам подол трепать? Разозлилась я!

– Все ясно, прячась за растениями, он дунул по центральной улице и решил, что в бане уж точно от вас спрячется.

– И спрятался бы! Нешто у меня совсем мозгов нет, в мужскую баню лезть?! Чего я там не видала… А только у дверей обернулся же, паскудник, да на всю улицу обхамил меня антисемиткой. Тут уж я и не сдержалась…

– Так и не поймали, – посочувствовал я, подливая ей чаю.

– Нет, убег, – вздохнула Яга. – Шайкой я в него швырнула, да промазала! Но кипятком крутым обварила его здорово…

– Сейчас он, видимо, уже дома. Можно было бы послать стрельцов, но при таком росте этот сионский гробовщик свободно спрячется под мышкой у жены. Ладно, захочет, чтоб превратили обратно, – сам прибежит.

– Никитушка, а ты ему штраф за обзывание выпишешь? Рази ж можно так пожилую женщину при честном народе грязью поливать?!

– Вообще-то это не очень страшное слово, – улыбнулся я. – Антисемитами называют тех, кто не любит евреев. Вот вы их любите?

– Откель же мне знать? – приподняла бровь бабка. – Ко мне в избушку ихние королевичи отродясь не захаживали. Люблю ли? Так ведь это как приготовить, попробовать надо…

В свою очередь рассказав о визите к Кощею, я отдал ей порошок для экспертизы и сел за докладную царю. Особенно хвастать было нечем, но, с другой стороны, когда знаешь, с кем именно борешься, – это уже полдела. К Гороху я сегодня идти не намеревался, пусть Яга вернет Митьку в облик человечий, он мой отчет и доставит. Хуже всего была полная неизвестность в сроках и датах. Прощенный Еремеев был допущен бабкой пред мои очи и сообщил, что в поисках посла просвета нет, ровно сквозь землю провалился. Из всего подозрительного мог отметить лишь визит злосчастного иконописца Саввы Новичкова в немецкую слободу.

– Зачем ходил, не уточняли?

– Как же, сразу на выходе и сгребли молодца… Спросили честью, че, мол, делал? Говорит, будто пастор немецкий в себя пришел да работу ему посулил.

– Какую работу? По специальности?

– Нет, по ремеслу, – пояснил старшина, – иконописную. Вроде храм какой-то расписать надобно.

– Очень хорошо. – Я сделал пометку в блокноте. – Узнайте, где остановился этот господин оформитель, и ведите постоянные наблюдения. Напомните мне, в каком храме служит отец Кондрат, нам надо побеседовать.

– В соборе Святого Ивана Воина, – уверенно ответил Еремеев. – Мы с ребятами тоже в ту сторону идем, проводим.

В общем, раздав всем соответствующие указания, я выдвинулся в район северных ворот. Храм Ивана Воина мне очень нравился, он был какой-то особенно ухоженный внешне и невероятно уютный внутри. Как вы уже поняли, религиозным человеком я не являюсь. Впрочем, и атеистом тоже. В смысле, истиной веры в душе нет, но, живя здесь и постоянно сталкиваясь с проявлениями нечистой силы, было бы глупо отрицать наличие и светлой. Так что Бог есть, в этом я убежден. Вот как связать такую убежденность с редкими визитами в церковь, внутренним неприятием религиозных ритуалов и всем прочим, что делает из человека настоящего христианина… А… на эту тему надо серьезно говорить со священниками, но отца Кондрата я хотел видеть совсем по другому поводу. Он оказался не занят, несколько подозрительно пригласил меня войти внутрь. Мы уселись в каком-то теплом помещении за алтарем. Дурманно пахло ладаном и воском, я решил не отвлекаться и сразу перешел к главному:

– Мне нужна консультация профессионала, вы не подскажете, кто такой Вельзевул?

– Повелитель мух? – скривился батюшка, едва сдерживаясь, чтоб не плюнуть от омерзения. – Один из верховных демонов ада, бес очень известный, силы немереной и честолюбив до крайностей. Те, кто вызывает его, редко остаются живы, ибо свиреп он и коварен зело. К почитателям своим в образине мухи огромной является. Только тебе-то все это к чему, сыскной воевода?

– Есть серьезные основания предполагать, что некие граждане намерены совершить у нас в Лукошкине обряд его вызывания. Якобы с благими целями – для уничтожения местной нечистой силы. Лично у меня, да и не у меня одного, вызывает опасения сам факт возможности управления таким существом. Это вообще возможно?

– Нет, сын мой. Разве уж человек тот совсем святым отшельником будет, да и то – веры его хватит лишь Вельзевула назад в ад вернуть. А чтоб хозяином ему быть… такое никому не по силам. Демона только с цепи спусти, он ужо себя покажет…

– Скажите, а вот если такое все же случится, смогут ваши священники, объединившись, какими-то специальными молитвами исправить положение?

– Не ведаю, – честно покивал бородой отец Кондрат, – хотелось бы верить, но ведь все в руках Божьих. Ежели придется – всех под священные хоругви подниму, а уж сумеем ли, нет ли… Тут не обессудь, участковый, мы своих сил не знаем.

– Но я могу рассчитывать на вашу помощь?

– Знамо дело, милиции родной завсегда помочь готовы. Хоть сегодня прикажу по всем церквам охранные службы служить…

– Спасибо, почему бы и нет? – Я встал, поблагодарил за содержательную беседу и двинулся к выходу: – Итак, если что-то серьезное, мы тут же ставим вас в известность.

– Не сомневайся, сыскной воевода, супротив Вельзевула беззаконного мы все, как один, восстанем! Да только скажи, какой христопродавец здесь его вызывать удумал?!

– Сожалею… эти сведения пока остаются секретными в интересах следствия.

Отцу Кондрату это не понравилось. Но я не мог поступить иначе, только не хватало, чтоб он оповестил весь город о планах «немецких католиков» и возбужденная православным гневом толпа начисто смела всю слободу. Нет уж, я читал, на что способны религиозные фанатики… Уже на улице, где меня ожидал постоянный эскорт из двух рослых стрельцов, подошли еще двое. Оказывается, появились первые сведения об исчезнувшем после. Вроде бы сразу за городом, у реки, что-то обнаружили. Я отправил одного стрельца на поиски Еремеева, а сам с остальными пошел на указанное место. Получасом позже мы были на месте. Река здесь делала крутой поворот, берег был низким, обрывистым и заросшим старыми ивами. Действительно, у их корней, уходящих в воду, виднелись какие-то обрывки ткани. Стрельцы, поддерживая друг друга, умудрились вытащить эту улику – оторванный рукав от посольского камзола! Кто-то пытался упрятать концы в воду…

– Берегись, сыскной воевода! – неожиданно заорал ближайший стрелец, толкая меня в плечо.

Раздался выстрел! Пуля свистнула у самого уха…

Из-за прибрежных кустов вышло четверо негодяев в немецком платье. Все были вооружены короткими ножами, а у самого последнего дымился ствол пищали. Никто не задавал никаких вопросов, четверо на четверо, силы почти равны. Почти, потому что я не был вооружен, но из ворот уже бежал сотник Еремеев с товарищами. Нужно было продержаться не больше пяти минут…

Как там сцепились остальные – не знаю, лично я буквально был сбит с ног мощным броском своего противника и вместе с ним рухнул с берега в воду, подняв тучу брызг.

Он был гораздо сильнее и тяжелее… Подводным течением нас быстро несло в сторону, борьба в воде вообще очень проблематична: ни размахнуться толком, ни ударить. Противник попросту ломал мне ребра, обхватив поперек обеими руками. Я безрезультатно пытался сдавить ему горло, но воздуха не хватало, одежда тянула на дно. В полном безумии я как-то ухитрился выскользнуть из смертельных объятий, однако немец, тоже почти задохнувшийся, мертвой хваткой вцепился в мой китель. Легкие разрывало! Последнее, что я запомнил, – это синие и зеленые полосы перед глазами. Мне они что-то напомнили…

«…Оставайся с нами… Ты устал, ты так невероятно устал… Мир жесток, его невозможно исправить, как бы ты ни старался, зло никогда его не покинет. Там пыльно и жарко, там пот и кровь орошают землю, любой шаг превращается в борьбу за право жить… Останься с нами, отдохни от вечного бега за своей неустроенной судьбой. Отдохни от друзей и врагов, от шума и дел, от службы и суеты. Позволь нам снять с твоих плеч усталость, ни о чем не думай, не беспокойся, не страдай. Мы уложим тебя на мягкие водоросли, мы окружим тебя лаской и прохладой, наши руки навсегда утешат тебя, наши поцелуи…»

– Эй, участковый! – Кто-то сильно ударил меня чем-то мокрым в лоб. – А ну, вставай! Разлегся тут…

Я с трудом разлепил глаза. Речка, отмель, лежу на старой, выбеленной коряге, невдалеке мостик, тот самый, у которого я знакомился с русалками. Излучина речки Смородины, вот, значит, куда меня вынесло… А кто же тут?

– Да здесь я, здесь! Озирается еще… Слева, под корягой, на солнце в такую жару лезть неохота.

Я глянул вниз: действительно, из-под коряги на меня смотрели мутно-зеленые глаза, лягушачий рот кривился в знакомой улыбке, а с усов и белой бороды стекали мелкие капельки.

– В-водяной, если не ошибаюсь?

– Не ошибаешься, участковый, он самый и есть, – подмигнула голова. – Что ж это ты, друг любезный, делаешь? Тебя в Лукошкино зачем поставили? Порядок охранять! А ты тут чем занимаешься? Моих русалочек невинных соблазняешь…

– Простите великодушно, я… – Мне удалось прийти в себя и после второй попытки сесть. – Я совсем ничего… почти ничего не помню. Там… была драка на берегу, мы упали в воду. Наверно, я утонул?

– Конечно, утонул, – бодро подтвердил водяной, подавая мне фуражку. – Девоньки тебя уж почти готовенького на бережок вынесли, а там и я подоспел. Думаешь, мне очень надо речку милицией загрязнять?

– Вы… о чем это?

– О том, что у меня и без тебя мусора хватает… Шел бы ты домой, участковый, да делом занялся. Даром мы с лешим тебя уму-разуму учили? Не ровен час, немцы эти мессу свою проведут… Вот и кончится наша спокойная жизнь.

– Да, конечно… – попытался встать я, но соскользнул, по пояс рухнув в воду. – Ой, извините, пожалуйста!

– Извиняю, – великодушно кивнул водяной, оттирая с лица брызги. – Беги давай, там тебя уж обыскались небось…

– Спасибо. И… я хотел бы поблагодарить Уну и Дину, вы передайте им…

– Передам! Мотай отсюда, я тебе говорю! Вот ведь напасть, как заведешь молоденьких русалок, так все подряд и липнут…

Я выбрался на берег, вылил воду из ботинок и широким шагом направился по тропинке в город. Уже на холме, обернувшись, я заметил две девичьи головки – русалки стояли по горло в воде в тени старой ивы и прощально махали мне вслед. Надо будет обязательно вернуться, принести бутыль водки старому хрычу, конфет и пряников девчатам, ну и бусы какие-нибудь в подарок. Так сказать, за спасение утопающего…

Стрелецкий разъезд перехватил меня уже у мельницы. Мужики были страшно рады видеть мое благородие насквозь мокрым, но живым. У Фомы хватило мозгов отправить еще два таких наряда вниз по реке, в надежде выловить мое тело. Оказывается, мы угодили в специально подготовленную ловушку. Немецкие телохранители ждали именно меня, кроме посольского рукава в реке больше ничего не оказалось, так что поиски Кнута Гамсуновича по-прежнему продолжаются. Двое стрельцов получили пулевые ранения. Тот охранник, что боролся со мной, был найден утонувшим, еще один был убит в общей схватке, двое уцелевших доставлены в отделение. Яга, выслушав доклад о моей гибели, едва не бросилась на стрельцов с кулаками. Потом опомнилась, быстро поворожила на воде и сказала, что я жив, чтоб сей же час шли искать и чтоб без сыскного воеводы не возвращались. Ну, здесь все складывалось хорошо…

Митька, уже успевший вернуться от царя, ждал нас еще в воротах. Все соседи были тут как тут…

– Живой! Живого ведут!

– Славен Господь на небесах, и чудны его деяния…

– Участкового из речки за шнурки выловили! Говорят, враги на него покушались…

– Ох ты ж, да кому ж он так неугоден, защитник наш?!

– Да мало ли ворья беззаконного по земле ходит… А Никита Иваныч никому спуску не дает! Ни купцам, ни боярам, а намедни и вовсе всех священников заарестовал! За что, за что… Значит, было за что!

– Ой, гляньте-ка, да ведь он мокрый весь…

– Знамо дело, дура… его ж из реки выловили, а не с бельевой веревки сняли.

– Совсем замаялся, сердешный наш… А, доброго здоровьичка, Никита Иванович! Не, не… мой больше не пьет! Спасибо за про… фи… фили… сифили…

– Да не лезь ты к коням под ноги, бедная скотина от твоей рожи аж шарахнулась! Вон у сыскного воеводы фуражечка на ухо съехала… Может, подмогнуть чем, батюшка?

Когда ворота захлопнулись, я облегченно вздохнул. Народ здесь простой, душевный и общительный, как увидят – здороваться лезут, разговоры заводят, мнениями обмениваются. Я, к сожалению, пока так и не выучился свободно разговаривать с людьми. Нужно иметь быстрый ум и хорошо подвешенный язык, а то тебе из толпы такого наговорят – всю жизнь с красными ушами ходить будешь…

Яга моему возвращению не удивилась, глянула мельком и вновь повернулась к столу, на котором были расставлены разные мисочки и пузырьки.

Я понимающе кивнул, прошел к себе в комнату и переоделся в домашнее. Форму еще нужно было приводить в порядок, хотя она на мне, конечно, слегка подсохла, но мятая была до невозможности и на погоны налипли листики водорослей. Пусть повисит, а бабка освободится и быстренько сделает все, что надо.

– Есть будешь?

– Нет, спасибо… Как идет экспертиза?

– Уж и не знаю, что сказать… Либо я стара стала и подвоха Кощеева не вижу, либо он, злодей, и впрямь стоящую вещь подсунул. Надо бы по уму испытать на ком…

– Я могу попробовать.

– Тебе нельзя, да и мне тоже. Если мы с тобой на любой вопрос только правду резать будем, то как же секретность в следствии соблюсти?

– А Митька?

– Ему тем более… Он и без порошка все что хошь разболтает, лишь бы слушали. Нужен человек пришлый, к отделению отношения не имеющий.

– А как это хоть готовится? – полюбопытствовал я.

– Да проще пареной репы. Одну ложку на цельный самовар, что в горячем виде, что в холодном. Как выпьешь, с полчаса погоди, пока действовать начнет. А уж потом, как приспеет, – хоть рот зажимай, все равно все самое сокровенное растреплешь.

– Никита Иваныч, гости к вам, – раздался из сеней Митькин голос. – Прикажете пропустить?

– Да, – громко ответил я.

В горницу, сумрачно озираясь, вошел думный дьяк Филимон, известный скандалист и прощелыга. Начал он, как всегда, без предисловий, с прямолинейного хамства:

– Где тебя черти носят, сыскной воевода?! Я те что, малец босоногий, по всему Лукошкину за светлостью твоей участковой пятки мозолить? У меня ноги не казенные!

Я было приподнялся, но Филимон не дал мне и рта раскрыть:

– Что ж ты, участковый, порядку не знаешь? Всю бухгалтерию мне нарушаешь… Ты когда должен жалованье свое получать? Третьего дня! Али совесть не позволяет брать деньги незаработанные? Так у меня из-за совести твоей баланс посейчас не сведен!

– А не откушаешь ли чайку с дороги? – неожиданно вмешалась Баба Яга, с подозрительным гостеприимством выставляя на стол большой поднос с ватрушками. Всю свою «химлабораторию» она незаметно сдвинула в угол. – Вот у меня и печево свежее, и самовар только вскипел, и вареньица разного достану…

– Благодарствуем, конечно… да только временем особым не располагаем. Из-за таких вот… Не приходют вовремя, а я за ними бегай!

– Вот и присядь на минуточку, отдышись, я те быстренько чашечку спроворю…

– Побольше! – сурово попросил дьяк, позволяя усадить себя на лавку. – И сахарку, уж не поскупитесь…

Я деликатно помалкивал, догадываясь, что затеяла Яга.

– Что нового на дворе царском слышно?

– Да как вам сказать, бабуленька… Государь наш в гневе, на милицию вашу серчает. Дескать, посла немецкого не уберегли, а у него теперь международная обстановка разваливается. Опять же квартирант ваш жалованье свое забрать ленится… Ну и молодежь пошла… Я, бывало, в его годы каждому грошику медному радовался, за каждой копеечкой бегал, каждому пятачку в пояс кланялся, работы не стыдился… Вы бы уж присмотрели тут, а то ведь, не ровен час, турнет государь вашего участкового за такую свинскую непочтительность.

– Присмотрю, присмотрю, а как же… – в тон пропела Яга. – Вы чай-то выпили?

– Да… – шумно выдохнул дьяк и потянулся к ватрушке, но бабка резко шлепнула его ложкой по пальцам. – Ау! Больно же…

– Раз чай выпил, давай выметайся отсель!

– Чего?!!

– Того! Хватит тут грубиянничать, иди себе подобру-поздорову.

От такой невероятной смены настроения бедный дьяк едва не сполз на пол. Когда же он наконец вылез из-за стола и, поджав губы, широким шагом двинулся на выход, Яга быстро остановила его, рявкнув вслед:

– Куда пошел?! А деньги?

– В приказе получит, в следующем месяце, – попытался свредничать Филимон, но моя хозяйка сдвинула брови и выпустила из ноздрей оранжевую струйку пара.

Дьяк побледнел, сунул руку за пазуху и быстренько выложил на стол новенькие червонцы.

– Еще раз задумаешь на милицию гавкать – попомни, мы тоже кусаться умеем.

На прощанье Баба Яга изобразила широкую улыбку, продемонстрировав бюрократу кривые желтые клыки.

Из терема Филимон вылетел, думаю, он вплоть до самого дома бежал не оглядываясь.

– Зря вы с ним так…

– Заслужил, – огрызнулась Яга.

– Да я не об этом. Вы ведь ему порошок подмешали, время не вышло, как мы узнаем, что через полчаса он будет говорить только правду?

– Ну… увлеклась! Довел он меня упреками своими. Давай на ком другом еще попробуем.

– Так у нас же немецкие охранники в порубе! – вовремя вспомнил я, но Яга охладила мой пыл:

– Нет их там, в царскую тюрьму я их отправила. Допросила сперва, конечно, да только не знают они, где посол. Не врут, вправду не знают. Их дело было – тебя погубить, так им пастор слободской приказал. Я ж насквозь вижу, когда кто врет. Че их в порубе держать, может, он для дела понадобится…

В дверь снова забарабанили. Митька, дежуривший в сенях, доложил, что заявились стрельцы. Привели с собой незадачливого иконописца. Он под вечер направился на немецкое подворье, но парни решили перед этим завести его к нам, в том смысле, не угодно ли мне чего спросить? Я подумал и решил, что поговорить стоит. Яга поставила на стол чистую чашку, а вот использовать порошок не стала. Богомаз был человеком простодушным и вряд ли бы стал скрытничать.

Новичков задержанию не удивился и даже обрадовался случайной возможности заскочить в отделение. Вины он за собой не чувствовал, а к нам тянулся, видимо, из-за того, что мы первые, кто не костерил его самородное творчество.

– Как дела? Где устроились?

– У конюхов в торговых рядах, я лошадей люблю, – скромно отвечал художник, присаживаясь к столу. – Краски есть еще, рисую помаленечку.

– Появились заказы или так, для себя? – осторожно начал я.

Новичков не заметил подвоха и тут же пустился в доверчивый рассказ:

– Да вот недавно церковь немецкую мне под роспись предложили. Пастор ихний, Швабс, так и сказал – вот, мол, все стены твои – твори как хочешь, мы заплатим.

– Заплатили?

– Аванс дали, грех жаловаться. А на роспись только сегодня иду.

– Почему же так поздно? Дело-то к ночи. Я всегда считал, что профессиональным художникам необходимо естественное освещение.

– Оно бы конечно, – загорелся иконописец-авангардист, – но заказчик требует срочной работы, он хочет, чтоб церковь была закончена уже завтра.

Мы с Ягой тревожно переглянулись.

– Но… но это ведь нереально! Один человек не в состоянии расписать за столько времени целый храм.

– Успею… Вы меня не знаете, я как до красок дорвусь, так не ем, не пью, не сплю – кисти в руках так и бегают! Опять же мне там не живопись разводить, а в два цвета да в моей манере…

– Минуточку! – почему-то вздрогнул я. – Как это в два цвета? В какие же?

– В черный да красный, – пожал плечами Савва и взял еще плюшку.

– Но… не совсем понимаю… Конечно, я человек далекий от искусства, а в религиозных темах вообще ничего не смыслю, но неужели логично расписать храм изображениями святых, используя лишь два цвета? Ну, там белый или желтый – я бы как-то поверил, но черный и красный…

– Так им святых и не надо.

– Как это так? – не выдержала Яга, обычно бабуля предоставляет право задавать вопросы мне, а сама строго бдит за правдивостью ответчика.

– Мне сказано было ад изобразить, демонов да бесов разных. Чем страшнее, тем лучше, – на мгновение задумавшись, пояснил художник; видимо, его моральная сторона темы нисколько не волновала, человек творил только ради чистого искусства.

– А мух вас не просили изобразить?

– Просили… А как вы…

– Служба такая – про всех все знать, – криво улыбнулся я. – Значит, вы говорите, что к завтрашней ночи все должно быть готово?

– Да.

– И платят хорошо?

– Десять червонцев обещано, два вперед дали.

– Угу… А позвольте полюбопытствовать, вы прямо на стенах писать будете или…

– Прямо на стенах не успею, – признался богомаз. – Это ж леса надо устанавливать, лазить по ним вверх-вниз, несподручно одному. Ткани должны были доставить черной, на полу расстелю, а уж после на стены разверну. Это и с лестницей сделать можно…

– Как же вы будете рисовать черным по черному?

– Что ж тут мудреного? Свет – красным проложу, а тени… краска-то черная только на первый взгляд одинакова, а ведь сколько оттенков у нее: сажа смоляная, кость жженая, виноградная, персиковая, гутанкарская, шахназарская, звенигородская… Это ж как технически интересно! Черным на черном, да черную душу демонизма во всем ужасе показать… Вот увидит отец Кондрат, сразу поймет мое искусство и еще небось и на работу к себе пригласит.

– Очень может быть, – сдержанно кивнул я.

Все складывалось более-менее ясно, хотя совершенно непонятно, что же, в конце концов, делать. Черная месса недалека, возможно, ее проведут уже завтрашней ночью. К сожалению, четкого плана действий мы не выработали до сих пор…

Новичков, закончив с чаем, попрощался и ушел, я попросил стрельцов проводить его до немецкой слободы.

– Ну, что скажешь, сыскной воевода?

– Если честно, то сказать нечего.

– Будем всех арестовывать?

– Можно, но это не выход. Раз уж в деле замешаны такие темные силы, то взамен одного пастора они легко соблазнят десяток других. Необходимо не просто остановить черную мессу, а сделать так, чтобы впредь никакому Повелителю мух не взбрело в рогатую голову лезть к нам в Россию.

– Правильно мыслишь, Никитушка. Только как сделать-то? – развела руками Яга.

– Вот и у меня те же проблемы…

– Стало быть, думать будем…

Но долго думать нам не дали – едва не снеся дверь, в горницу вломились четверо стрельцов, да еще Митька держал в охапке двоих, пытаясь изобразить служебное рвение:

– Никита Иваныч, я их не пускал! Нельзя, говорю, без доклада. Их благородие с бабулей думу думают! А они, окаянные, так и прут…

– Беда, сыскной воевода! – шагнул вперед один из стрельцов.

– Царя убили? – вскинулся я.

– Хуже! Дьяк Филимон с ума сошел…

На этот раз мы отправились всем отделением. Стрельцы в минуту запрягли нашу кобылу, Митька прыгнул за вожжи, в общем, до дьякова дома добрались быстро. А уж народу там было… жители трех близлежащих улиц, половина гончарного квартала, бабы, сельские мужики, приехавшие на базар, дети с сахарными петушками на палочках, заезжие торговцы, свободные от службы стрельцы, куча работного люду, побросавшего все дела, дабы послушать «политические откровения» Филимона Груздева. Сам дьяк влез на крышу домика и оттуда, держась за трубу, орал дурным голосом:

– А еще купцу Манишкину бумагу нечестную подписал, будто у него холстина батистовая для производства портновского дюже подходящая. Врал я! За взятку в полмешка муки да фунт сала кабаньего все воровство злодею дозволил. Грешен я! Каюсь перед всеми! Судите меня, православные!

– Ну что ж, сыворотка правды успешно действует. Как вы полагаете, долго продержится этот эффект?

– Часа два, а то и три, – задумчиво решила Баба Яга, а из толпы уже подбрасывали провокационные вопросики:

– Эй, длинногривый! А вот ты нам про бояр расскажи, правда ли, что они в царском тереме только водку жрут да девок щупают, а об судьбе Отечества никто не радеет…

– Правда! – вдохновенно вопил Филимон, осеняя себя размашистым крестом. – Вот давеча сам видел, как боярин Ржевский бабку Марфу с кухни в углу прижал. Та тока пищит, а он, распутник, сзади ее облапил и ручищами все по груди, по груди, так и возит… Словно ищет че, а че – непонятно…

– Митя, рот закрой, спустись с небес и слушай мой приказ. Учителя своего в другом месте дослушаешь…

– А? Что? Вы мне, воевода-батюшка?

– Тебе, дубина стоеросовая! – рявкнул я. – У нас в отделении пропажа – свидетель сбежал. Кучерявенький такой, с длинным носом, зовут Шмулинсон Абрам Моисеевич, ты его знаешь. Наша бабушка, в порядке программы охраны свидетелей, несколько уменьшила его рост, чтоб спрятать понадежнее, а этот несознательный элемент взял и сбежал. Так вот, пока его куры не склевали, найди и верни. В поруб можешь не сажать, сунь за пазуху, пусть там загорает.

– Понял, Никита Иванович, а где же мне его по городу в сумерках искать?

– Думаю, в районе Шмулинсонова двора. Раз у него там жена и дети, значит, туда он и побежит. Порасспрашивай соседей, дело нехитрое, может, кто чего и видел.

– Соседи, они врать горазды, – шмыгнул носом Митяй.

– Ну не угощать же всех подряд Кощеевым порошком. Во-первых, мало его, а во-вторых, как людей уговоришь? Ладно, шутки в сторону… Двигай давай, сориентируешься на месте. Кру-у-у-гом!

– Слушаюсь! – по-солдатски вытянулся он, сделал поворот и ушел, бормоча себе под нос: – Во-первых… во-вторых… щас сориентируюсь…

– Что делать-то, участковый? – протолкались ко мне стрельцы. – Он там уж всех бояр да князей осрамил, того и гляди, за государя возьмется.

– А царь-то наш совсем дела государственные забросил… – мгновенно донеслось с крыши. – Об женитьбе и думать не хочет, не дает народу на матушку царицу полюбоваться! Намедни я ему портретец донны Изабеллы Флорентийской как бы невзначай под нос сунул… так он меня за руку ухватил, да как нажмет, как согнет, как завернет – я ж света божьего не взвидел!

– Вяжите его, – тихо приказал я. – Двое на крышу, шестеро ловят внизу, остальным оцепить двор и деликатно попросить граждан расходиться по домам.

– А кто его, батюшку нашего, этому костоломству-то зверскому обучил?! Участковый, Никита Иванович, сыскной воевода! Мало ему воров ловить, так он еще и царя нашего в свою милицию заманивает! Уж не хочет государь в боярскую думу, хочет в опергруппу!…

На этом последнем истерическом вопле души дьяка сдернули за лапоть с крыши. Внизу ловко поймали, сунули кляп и, опутав веревками, бросили в нашу телегу. Народ немного поворчал, но большинство логично считало, что Филимон попросту сбрендил. «Вот посидит в порубе, на холодочке, ему и полегчает…» – говорили они. В общем, правильно. Если расчеты Яги верны, то завтра же бедный дьяк будет рвать на себе остатки волос, но… слово не воробей, вылетит – не поймаешь. Наговорил, конечно, от всего сердца. Ладно, осталось только применять это средство по уму, без суеты и расточительства, а так – вещь очень полезная.

Уже по дороге домой в мою голову забрела некая идея, нужно было срочно посоветоваться с Ягой, но сначала я поманил к себе стрельцов.

– Ребята, не напомните, у нас в Лукошкине есть какие-нибудь специалисты по настенной росписи? Ну, оформители храмов?

– Богомазы, что ли? Знамо, есть, цельная артель. На Иконной улице расположена.

– Тогда доставьте-ка ко мне их начальника. Извинитесь за поздний визит, но приведите.

– Как скажете, сыскной воевода! – Двое молодцов ушли влево по переулочку.

Яга повернулась ко мне и тихо протянула:

– Ну и хитер же ты, Никитушка…

– Но ведь вполне может сработать? – предположил я.

– Не знаю, не знаю… Это ж еще успеть надо, да Новичкова твоего предупредить, да чтоб немцы раньше времени ничего не заподозрили… А во всем прочем – план хоть куда! Вот Вельзевул-то обрадуется…

– Я еще уточню утром у отца Кондрата. Сейчас главное, чтобы артельщики не проболтались.

– Сделают дело – и в поруб их всех! – безапелляционно заявила бабка. – Ужо потом… отпустим с извинениями.

Я невольно вздохнул и призадумался, с каких же времен берут свое начало проблемы «превышения полномочий»?…

Спать легли рано, все намотались за день. Митяй пришел почти вслед за нами. Шмулинсона он не нашел, соседи его на смех подняли и по куширям лазить заставили. Дескать, только что туда измельчавшие евреи толпой бросились… Короче, похихикали над младшим сотрудником. Он им от моего имени пригрозил, за что был еще раз обсмеян задиристыми бабами.

Стрельцы привели щупленького старца с кроткими глазами и благообразной бородой. Вкратце объяснив ему, в чем дело, я получил степенное согласие и услышал такую сумму, выставленную в оплату, что едва не свалился с лавки. Выручила Яга, она сразу согласилась, оговорив, что полный расчет только по окончании работы, а до этого – скромный аванс в пять золотых червонцев. Ударили по рукам. Пусть пашут, потом с ними царь разберется… Барыги какие-то, а не свободные художники. Три шкуры с милиции драть…

Ночь прошла спокойно. Утро – тоже. Петух ко мне в комнату не входил, в голос орал за окном. Я еще с вечера принес старую тапку, подкрался к подоконнику и запустил в гада. Попал?! Надо же, попал! Петух брюквой рухнул в лопухи, только перья взлетели, выбрался оттуда, глянул на меня злобно и дернул жаловаться курицам.

Вниз к завтраку я спустился сам, не дожидаясь зова Яги. Старушка уже хлопотала у стола, готовя мне вареники со сметаной, оладьи с молоком и брусничный чай с клюквенными пирожками. Если бы ее поставили завстоловой какого-нибудь захудалого санатория, то уже через год там не было бы свободных мест. Бабка готовит так, что пальчики оближешь! Сильно подозреваю, что знаменитая поваренная книга Молоховец на самом деле была написана Бабой Ягой и издана под псевдонимом.

– Никитушка…

– А?

– Да ты ешь, ешь… – Бабка уселась за стол и подперла подбородок сухонькими кулачками. – Ты кушай давай, а я тебе о делах докладывать буду.

– Есть новости? – полюбопытствовал я.

– Митя спозаранок в засаду бегал, Шмулинсона ловил. Вроде бы заприметил, как в евонном доме кто-то возится. Ближе подкрасться не мог, собачонка у них дюже злая. Разгавкалась на всю улицу, но Митька наш уверен, будто семейство еврейское вещи в узлы вяжет.

– Значит, Абрам Моисеевич уже дома. Что, выписать ордер на арест?

– Да ну его… не до них сейчас, поважнее дела есть. Нам ведь по совести Шмулинсон-то совсем не нужен. Это уж так, для порядка, чтоб знали, как из отделения сбегать. Бог с ним… Сегодня утром Вася мой вернулся.

– Кот? М-м… это хорошо. И какие известия?

– Вчера вечером к пастору шестеро монахов из-за границы пожаловало. Телохранители посольские не появлялись нигде, но кошки местные уверяют, что там они, в слободе, по подвалам прячутся. А вот самого посла нет как нет! И знаешь, Никитушка, версия твоя о похищении, видать, неверная. Карета посольская так за конюшней и стоит, никуда она со двора не выезжала.

– Тьфу, черт! Мы с Горохом там обыск устраивали… Как же не обратили внимания? Я же сам видел карету, но… наверно, думал, что они уже вернулись.

– А они и не выезжали вовсе. Это нам немцы с перепугу наболтали, чтоб от себя подозрения отвести. Так что ежели посол где и пропал, так только в собственной слободе.

– Значит, плохо искали, – пригорюнился я. – Сейчас, конечно, уже поздно. От трупа десять раз могли избавиться. А что же тогда искали в кабинете у посла?

– О том не ведаю, – пожала плечами Яга. – У меня все ж таки кот, а не криминалист. Что мог – выспросил, больше с него не возьмешь.

– Нет, нет, и на том спасибо. Вычтете из моего жалованья премию на покупку сметаны, наградить медалью не могу, их только служебно-розыскные собаки носят.

– Правильно, к чему ему медаль? Еще Митька заревнует. Он вон свою к мамке в деревню отправил, теперь перед девками хвастать нечем. А Васеньке моему, касатику, сметанка для здоровья полезнее. Ты сам-то что сейчас делать намерен?

– Схожу к отцу Кондрату, утрясу детали, пусть держит своих наготове. Оттуда к царю, доложу сложившуюся обстановку, пусть даст приказ войскам оцепить слободу. Ну, а потом уж на Иконную улицу, надо взять бригаду оформителей и каким-то образом переместить их вместе с материалами в новую церковь.

– Ох! Старая я дура! – Яга хлопнула себя ладонью по лбу. – Совсем о главном запамятовала… Мессу черную сегодняшней ночью служить будут!

– Я знаю.

– Как? А… мне ж тока-тока Вася сказал…

– Бабуля, но раз Новичкову велели закончить работу к этой ночи, то и так понятно, что тянуть они не будут. Милиция на хвосте, каждый час на учете. Все свершится именно сегодня, тут и сомнений нет…

– Ладно, Никитушка, ты уж свои дела решай, а я своими займусь. Придумаем небось, как мастеров твоих в слободской храм посредь бела дня тайком доставить… Митьке-то чем заняться?

– Пусть продолжает наблюдения за Шмулинсонами. Это самое безобидное, что мы можем ему предложить, напортачить здесь трудно.

Разговор с отцом Кондратом был короткий и деловой. Батюшка сообщил, что нашел в городских храмах соответствующую литературу и вместе с церковным хором будет молиться всю ночь у ворот немецкой слободы. Случись Вельзевулу таки вырваться на свободу, они постараются Божьим именем загнать его обратно. Здесь проблем не было. Мы пожали руки и договорились о взаимовыгодном сотрудничестве. Вот с Горохом пришлось несколько туже…

– Меня с собой возьмешь!

– Ваше величество…

– Пастора ихнего я самолично арестую! Руки за спину – и в кутузку…

– Да там ровным счетом ничего интересного, – пытался договориться я, но царь был непреклонен.

– Щас как дам… скипетром по лбу за вранье… Вы, значит, там будете засаду устраивать, демона иноземного ловить, монахов заморских брать, а я тут сиди?!

– Но там опасно!

– Так ты, шавка участковая, меня трусом обзываешь?!

Тяжелая держава, как баскетбольный мяч, полетела мне в голову. Я ухитрился ее поймать и продолжал бессмысленные уговоры:

– Что дума боярская скажет? На меня тут и так все зубы точат… а если узнают, что я вашу светлость смертельному риску подвергаю?! Да они мне все отделение разнесут!

– Я тебе новое построю. Хочешь, как у меня, в четыре этажа?

– Нормальный царь должен на престоле сидеть, дела государственные решать, а не с опергруппой по углам шарить… Вот возьмем мы их тепленькими, приведем сюда на ваш царский суд – тут и потрудитесь на благо Отечества.

– Ты мне про Отечество не пой! Ишь, соловей легавый выискался… Всякий царь, ежели он к себе хоть каплю уважения имеет, поперед прочих должен любому злу в лицо глянуть! Особливо когда зло это всему царству-государству угрозу несет весомую. Хватит со мной спорить, участковый, уволю ведь… Вот те крест, уволю!

Мы оба выдохлись. В дверь постучали встревоженные охранники и, убедившись, что кровопролитие не состоялось, шепотом поинтересовались, не подать ли чего откушать? Мы переглянулись с царем и решили выпить мировую, но только чай – вечером серьезное дело. В таких случаях слуги не утруждают себя длительным соблюдением этикета, а накрывают на стол с налету в две минуты. Чай разливал государь:

– Тебе с медом или с вареньем?

– С вареньем. Спасибо, я сам положу.

– Во сколько начинать думаешь?

– После обеда надо загнать в католическую церковь весь отряд художников. До ночи они должны расписать ее, как пасхальное яичко. После десяти, к моменту выхода ночной стражи, ваши молодцы должны незаметно оцепить всю слободу по периметру. Ружей и пушек не брать, только сабли. Думаю, до прямого сражения дело не дойдет, в основном все жители слободы – честные, законопослушные немцы и к черной мессе никакого отношения не имеют. Но вот пастор, шестеро монахов и, возможно, трое-четверо охранников представляют серьезную опасность, нельзя дать им сбежать. Мы с Ягой, Митькой и Еремеевым попытаемся укрыться внутри, в самом храме. Если все пройдет по плану, то демон не вырвется. Если будут накладки, то у ворот слободы, на всякий пожарный, разместится сводная бригада священников под командованием отца Кондрата. Они готовят молитвы и псалмы, так что Вельзевула мы в любом случае скрутим.

– Мудреный план, но верный, – поддержал государь. – А как иконописцев обратно выводить будешь?

– Яга обещала позаботиться.

– Ну, тут и я подмогну. Сделаем второй визит с обыском. Пущай пастор поволнуется… Пока я шорох наводить буду, твои богомазы и проскользнут.

– Годится, – кивнул я.

– Но на засаду в храме меня с собой возьмешь. И не перечь! Я по-простому оденусь, никто и не признает. Не спорь, сыскной воевода, я тоже отродясь живого демона не видел. Не одному тебе интересно…

Дальше все шло как по маслу. Горох кликнул верховую бригаду и вместе со мной отправился в немецкую слободу. Баба Яга с командой художников уже ждала в установленном месте. Пока царь со стрельцами шумел внутри, изображая активный обыск, моя хозяйка что-то пробурчала, помахала руками, и в надежных бревнах дубового забора образовалась мерцающая дыра.

– Быстро внутрь! – приказала бабка. – Церковь ихняя задним крылом как раз сюда приходится. А ну, смелей, тараканы безусые, один шаг – и вы на месте.

Понукаемые иконописцы, груженные красками, кистями и лестницами, лезли в дыру. Старший замыкал колонну, и Яга напомнила ему, строго подняв палец:

– Как в десять часов пушка бумкнет, чтоб все здесь же были, я вас обратно выпущу. Кто не успеет – сгинет смертью безвременной! Качество работы я уж потом сама погляжу, но ежели что не так, ноги у святых кривые али глаза косят…

– Побойся Бога, бабушка! – возмутился мастер. – Мы ж – люди крещеные, нешто не понимаем…

– Ну, то-то же… Новичкову приказ передашь, как я велела. Скажешь, от участкового. Он спорить не будет. Ну, в добрый час!

Вскоре на том же месте так же незыблемо стояли надежные тесаные бревна.

– Куда теперь, Никитушка?

– В отделение, – взглянув на часы, решил я. – Времени только половина первого, раньше десяти нам здесь делать нечего. Митька-то где?

– Все Шмулинсона ловит. У него уж какой-то пунктик по этому поводу. Ох, да вот и он, легок на помине. Только, что ж это, Никитушка, его стрельцы под белы ручки ведут?!

– Сейчас выясним. – Мы суровым шагом направились навстречу шестерым стрельцам, ведущим под прицелом нашего младшего сотрудника.

– Здравия желаем, сыскной воевода!

– Здорово, молодцы. Что у вас тут за конфликт, опять к милиции придираетесь?

– Никак нет! – гаркнули стрельцы. – А только заприметили мы парня твоего, когда он в колодезь какой-то порошок горстями сыпал. Божится, что не яд…

На углу улиц Плешивой и Волконской шло натуральное сражение. Жители окрестных домов яростно выговаривали друг другу что накипело. Мужья лепили женам пресвятую истину, бабы в свою очередь откровенно докладывали благоверным тако-о-о-е… Ну, честное слово, в личной жизни любой семьи есть моменты, о которых стоит умолчать по причине сохранения нормальных отношений. Старики и старухи, друзья и соседи, даже дети малые и те периодически оглашали улицу какой-нибудь страшной тайной… Кое-где вовсю дрались, в других местах каялись и плакали, почти все просили прощения, причем у всех. На фоне происходящего разгула правды-матушки горькие исповеди дьяка Филимона казались цветочками. Ягодки – вот где!

– Митька-а-а!

– Да я всего горсточку! – жалобно выл он, валяясь у меня в ногах. – Случай-то какой… Шмулинсониха за водой собралась, то ли баню топить, то ли белье стирать, а только раза три с ведрами бегала. Я уж как просек, так рысью в отделение, порошка Кощеева взял да у колодца и жду. Думаю, сейчас опять придет, воды наберет, а я сзади в ведерко и сыпану! Пусть потом попробует скрыть, в какой щелке муж прячется… а ее нет и нет. Вдруг сзади как хлопнут по плечу! У меня аж сердце захолонуло… Обернулся – стрельцы! Че в колодезь сыпешь? Ниче не сыплю! Ну, глядь… а в руке-то… уже и впрямь ничего…

– Я с тобой дома разберусь.

– Не надо…

– Поздно. Довел ты меня. Так, ребята, – я обернулся к стрельцам, – народ здесь сам успокоится, особо буйных волоките в отделение, а вообще… ну пусть люди выскажутся.

И началось… Пока мы с Ягой пробились сквозь толпу, чего только не наслушались:

– Смилуйся, батюшка сыскной воевода, уж прикажи, Христа ради, дурака моего в тюрьму посадить! Сколько крови мне выпил… А вчерась слова бранные про власть говорил и песни орал сплошь разбойничьи. Посади, а? Не то мой полюбовник совсем ко мне бегать перестанет, мужнина голоса дюже пугается…

– Грешен, грешен я, гражданин участковый! Вяжите меня, в суд волоките, да первым этапом – на каторгу… Маму свою я ограбил! Мамку родную! Она себе червонец на Рождество скопила, а я унес да пропил… Вяжи меня, участковый!

– Так вот кто деньги мои спер… Отойди, сыскной воевода, я сама энтому паршивцу задницу надеру! Ах ты аспид бессовестный, пьянь подзаборная! Вот тебе, вот тебе, вот!…

– Простите меня, бабы! Простите, люди добрые! Прости, милиция родная! Много зла я в жизни сделала, а ноне нет моего терпения молчать. Все скажу! Про всех своих полюбовников поведаю… и про Замохина-портного, и про Кольку-мясника, и про Банина-купца, и про… Ой, бейте меня, бабы-ы-ы!

– А у меня батяня вчерась хвастал, будто они с тети Маниным мужем на двоих ведерную бутыль самогону выпили и яблоками ворованными закусывали. А яблоки те из боярского двора Шмыгаловых. А шмыгаловский сын к нашей Верке-распутнице нечестно бегает…

– Ужо ты прости меня, старую… я ить сокрыла, что сынок наш осьмнадцатый – не твой будет… Не твой, Па-шень-ка! Ан и не твой… от Сеньки Рыжего али от Борьки Кривого, но не твой, грешная я! А может, и твой? Не помню…

– Суди меня, участковый! Своей рукой суди! Казнью лютой, смертью безвременной, пытками страшными… А только не один я был! Погодь, щас всех поименно перечислю…

Это было что-то умозатмевающее. Когда Яга наконец буквально выдернула меня из толпы «кающихся грешников», я был уже не в себе.

Митька брел следом, размазывая слезы по щекам и тихо поскуливая, что он-то хотел как лучше…

Дома Яга заставила меня сходить в баню, надеть чистое белье и найти под кроватью царскую саблю. Вплоть до самого вечера мы молчали или обходились односложными репликами. Ожидание томило… Самым слабым местом в нашем плане являлись художники. Что, если они не успеют закончить роспись? Что, если авангардист Новичков не захочет выполнять мои приказы, переданные к тому же через третьих лиц. Что, если пастору взбредет войти в храм до наступления ночи и он поймает всех с поличным? Правда, царь обещал задержать его обыском, отвлекая вплоть до последней возможности, но нельзя исключать и случайностей. В таких операциях всегда срабатывает «закон подлости». К девяти часам подтянулся Еремеев с ребятами. Я наказал ему выбрать пятерых, самых опытных и отчаянных. В целом наш отряд насчитывал шестерых стрельцов, трех работников милиции и одного государственного деятеля. Десять человек для группы захвата вполне достаточно. Саблю я повесил через плечо, Митька вооружился коротким поленом, стрельцы оставили при себе только холодное оружие. После короткого совещания и уточнения плана военных действий мы пошли на дело.

В Лукошкине рано ложились спать, поэтому и вставали с петухами. Случайных прохожих было мало. В Курином переулке за заборчиком уже вовсю молился сводный отряд отца Кондрата. Мы козырнули им на ходу и двинулись дальше. Примерно без пятнадцати десять царь со своей кавалерией покинул немецкую слободу и ворота захлопнулись. Почти сразу же со всех улиц тихо побежали затаившиеся стрельцы, они вплотную прижимались к слободскому тыну, окружая немецкое подворье со всех сторон. Операция «Дихлофос» началась…

Баба Яга дождалась выстрела из пушки, прозвучавшего ровно в десять, и вновь повторила свое заклинание. Из образовавшегося прохода быстренько выскользнули перепачканные краской богомазы.

– Все ли сделано, работнички?

– Все как уговорено, батюшка. Все стены расписали в лучших традициях, а поверх на гвоздики малые полотна малювальника вашего бездарного развесили.

– Гражданин Новичков не протестовал? – уточнил я.

– Да спит он! – хмыкнул старший иконописец. – Как мы пришли – уже дрых, но работу выполнил. На полу громадные полотнища ткани черной красным да черным изукрасил. Сущий демонизм… Мы аж плевались! Так до сих пор и спит…

– Ну что ж, объявляю благодарность за ударный труд. Расчет завтра утром в отделении, как договаривались. Спокойной ночи.

– Благодарствуем, сыскной воевода.

Сзади подоспел запыхавшийся царь. Судя по всему, он удрал от собственного конвоя и те будут до утра носиться по Горохову двору, разыскивая государя. А может, и не будут, решат, что он опять с какой-нибудь молодкой под телегой прячется…

Наша группа на цыпочках вошла в немецкий храм. Я шепотом отправил Еремеева выставить стрельцов у всех стен. В церкви горели оплывшие свечи. Стены до самого потолка были завешаны громадными росписями на черном шелке. Автор тихо сопел в уголочке. Новичков показал себя во всей красе. Черно-красные фигуры обнаженных демонов кривились в авангардно-кубических изломах и производили невероятно гнетущее впечатление. Хотелось закрыть глаза и не глядя бежать из этого черного ада. Если уж такая мысль появилась у меня, человека, закаленного атеизмом, то что же творилось в душах моих спутников…

– Завтра же сожгу мазилу проклятого! – сквозь зубы побожился Горох. – Надо же, чего нарисовал. У меня аж колени трясутся…

– Не надо! – так же тихо попросил я. – У парня большой талант. Может, он даже гений. Лучше возьмите его в придворные живописцы…

– Чтоб он и меня так приукрасил?!

– А что? Авангард – искусство будущего. Опять же, если такой портрет показывать вашим надоедливым невестам… Вы же вовек не женитесь!

– Да? – призадумался царь. – Ну, тут, конечно, прямая выгода…

Мы четверо прятались в самом дальнем углу, за колонами. Еремеевские ребята заняли позиции в нишах стен, так, чтобы иметь возможность дотянуться до черных шнурков, удерживающих новичковские работы на гвоздях.

– Долго ли еще, воевода-батюшка? Я на двор хочу…

– Зачем? На дворе нам ловить нечего, они все сюда придут.

– Да я не в этом смысле! Я… ну, на двор надо мне…

– Терпи! – обрезала Яга. – Ох, Митька, ежели только ты мне юбку намочишь, я тебя на веки вечные петухом бесхвостым оставлю…

– Гляди, участковый! – восторженно влез государь. – Идут!

Двери в храм скрипуче распахнулись, и на пороге показалась делегация монахов в одинаковых черных капюшонах, скрывающих лица, с горящими факелами в руках. Трое посольских охранников, обнаженных по пояс, внесли небольшую статую рогатого, козлоподобного существа с когтистыми ногами и с женской грудью. Маленький пастор довольно оглядел нарисованных монстров, бросил презрительный взгляд на спящего художника и дал знак закрыть двери. После чего монахи достали длинные, причудливо изогнутые ножи и ловко прорезали в черном бархате, покрывающем пол, прямые линии.

– Пентаграмма! – угадал я.

– Звезда масонская, – подтвердила Баба Яга.

– Пагуба бесовская! – добавил царь.

– А мне не видно… – прогудел Митька.

Шестеро монахов спрятали ножи и, по-прежнему держа в руках факелы, встали в круг, каждый на вершине одного из лучей. Пастор раскрыл толстый фолиант, поставил его на треногу и, став спиной к алтарю, начал нудно читать какой-то латинский текст. Повинуясь его указаниям, охранники извлекли спрятанное большое деревянное распятие и, уложив его на алтаре, начали на нем прыгать. Хруст ломаемого дерева слегка перебивал непонятные латинские слова.

– Что творят, что творят, антихристы! Да не держи ты меня, участковый, я им сейчас…

– Батюшка государь, – скромно вмешалась Яга, – уж ты не серчай, а только я тя щас в лапоть превращу али в лютик какой…

– Царя?! – ахнул Горох.

– А не мешай милиции…

Между тем охранники спрыгнули с алтаря и, войдя в центр пентаграммы, опустились на колени. Трое монахов, передав факелы близстоящим товарищам, вновь взялись за ножи и прежде, чем мы поняли, что происходит, вспороли глотки несчастным. Черный бархат залило кровью…

– Митенька, не пущай, не пущай его!

– Куда, участковый?! Их не спасешь, а себя погубишь!

– Бабуля, рот чем-нибудь заткните Никите Ивановичу, а уж мы с государем его удержим…

Видимо, у меня что-то перемкнуло в голове. Спокойно смотреть на ритуальное убийство в школе милиции не обучают. Самообладание вернулось не сразу…

– Ладно, пустите… все…

Пастор продолжал заунывное чтение, но его голос постепенно становился все громче и увереннее. В нотах проскальзывала истеричность и безумная радость настоящего религиозного фанатика. Мне показалось, что над распростертыми телами заклубился черный густеющий дым. Он все плотнел и плотнел, уже под самым потолком сбиваясь в грязный силуэт, обретающий мощь и объем.

– Насекомая… – на выдохе констатировал Митька.

Под потолком храма возилась, приводя себя в порядок, уродливая черная муха величиной с хорошую лошадь. Мы замерли, завороженные увиденным. Пастор Швабс воздел к ней руки и в полный голос завопил по-русски:

– О великий и прекрасный Вельзевул! Повинуйся слову моему, выйди из глубин ада на порочную землю Руси. Порази могуществом силы своей всю нечисть духа славянского. Покарай храмы их, грехи и заблуждения и дай нам, единственным хранителям истиной веры…

В этот момент в дверях церкви раздался взрыв! От дубовых досок не осталось даже петель… Из клубов желтоватого порохового дыма шагнула долговязая фигура немецкого посла:

– Все кончено… и будьте вы прокляты! – В его руке тускло блеснул ствол длинного пистолета.

Грохот выстрела слился с предсмертным визгом священника. Но он же и помог нам скинуть с плеч непонятное оцепенение.

– Еремеев, давай! – взревел я.

В тот же миг черные полотна рухнули на пол, а стены буквально озарили весь храм невероятно прекрасными фресками! Черная муха, яростно жужжа, заметалась под потолком, не зная, куда деться от суровых взглядов Иисуса Христа, Божьих архангелов и православных святых, изображенных на стенах с соблюдением всех канонов. Иконописцы не подвели! Даже мне теперь стало ясно, что та несусветная сумма, запрошенная ими за свой труд, – ничто в сравнении с тем ударом, который получил Повелитель мух. Стрельцы, во главе с царем, бросились на заезжих монахов, закипела рукопашная. Вельзевул неожиданно рухнул вниз и, сбив Кнута Гамсуновича, стал протискиваться наружу.

– Митька, бей! – заорал я, устремляясь в погоню.

Наш младший сотрудник в порыве служебной отваги рванул вперед и так врезал мухе в зад, что та пробкой вылетела во двор. Следом выбежали мы с Ягой. Черный демон ада, треща крыльями, с яростным жужжанием пытался взлететь, но… из-за забора слышались грозные церковные песни.

Однако взбешенный Вельзевул сумел оторваться от земли, и тут… произошло чудо! Иного названия этому событию я не нахожу. С золоченого креста храма Ивана Воина сорвалось золотое копье, которое, беззвучно взрезав мглу ночи, насквозь пронзило брюхо гигантской мухи! От нечеловеческого рева вскочил на ноги весь квартал… Люди выбегали в одном исподнем, по небу метались перепуганные облака, запах горелой плоти резал ноздри, но… все было позади. Повелитель мух грохнулся наземь и исчез, как бы провалившись сквозь землю.

– Все, что ль, Никитушка? – тяжело дыша, подбежала ко мне Баба Яга.

Я виновато пожал плечами. Действительно, все. Столько нервов, столько приготовлений, а вся война непосредственно с демоном заняла каких-то десять минут. Несерьезно…

Стрельцы успокаивали встревоженных немцев и отправляли спать набежавших лукошкинцев. Отец Кондрат заявился мокрый от волнений, долго плевался на то место, где сдохла муха, и ушел домой, лишь заручившись моим обещанием отстоять благодарственный молебен в храме Ивана Воина. Ему не пришлось меня уговаривать, я бы и сам предложил нечто подобное, но батюшке, видимо, хотелось несколько унять праведное волнение. Из его переулочка взлетевший Вельзевул был очень хорошо виден…

Фома Еремеев подошел с перевязанной головой. Четверых взяли в плен, двое убиты, трое стрельцов ранены. Мы пожали друг другу руки, говорить не о чем, все завтра…

Царь Горох прибежал довольный по уши. Он тащил за руку «воскресшего» немецкого посла.

– Уважаемый гражданин участковый, я очень перед вами виноват. Мне следовало бы внимательнее прислушиваться к советам опытного оперативника. Когда я наконец понял, в какое положение попал и какие люди меня окружают, было поздно. Мне едва удалось спрятаться в амбаре у наших пекарей и не высовывать носу, так как меня искали все. А если бы нашли, то это могло кончиться только «несчастным случаем»…

– Понимаю, хотя… если бы вы попытались войти с нами в контакт, можно было бы избежать многих проблем. Теперь это уже не важно. Я только хотел спросить, почему они устроили обыск в вашем кабинете?

– Я писал докладную в Германскую Епархию по поводу планов черной мессы и злонамеренного поведения пастора Швабса. В тот день он сам открыл мне свои намерения и предложил присоединиться к ритуалу. В противном случае мне угрожала смерть. Я обещал подумать, написал письмо и попытался тайно покинуть территорию слободы, но увы… Однако этой ночью я вспомнил, что такое дворянская честь и долг перед страной, принявшей нас. Пистолеты были у меня с собой, порох я украл ночью. Мне казалось, что, убив пастора, я сумею остановить черную мессу…

– Вы вели себя мужественно. Спасибо. Жаль, что нельзя будет увидеть Швабса на скамье подсудимых, но, в сущности… он бы получил тот же приговор.

– Только так! – поддержал меня государь. – Видишь, сколько тут интересного было, а ты меня брать не хотел! Вредный ты мужик, Никита Иванович, неуважительный… Вот не дам тебе мою царскую награду, будешь знать!

Из храма вышел заспанный богомаз Савва Новичков. По-моему, он так и не проснулся до конца. В его глазах застыло простодушное недоумение – он уснул среди авангардных демонов, а проснулся под укоризненными взглядами христианских святых. Ладно, ладно, потом объясню… Лично мне уже ничего не хотелось. Ни наград, ни почестей, ни разговоров. Накатилась какая-то невозможная усталость… Яга спорила с Митькой, царь командовал стрельцами, посол по-немецки успокаивал своих, а я сел в уголок у ворот, привалился спиной к теплому бревнышку и тихо уснул. Господи, должны же и милиционеры хоть иногда спать…

Утро. Тишина. Я поплотнее укутываюсь в лоскутное одеяло, стараясь укрыться с головой. Бесполезно… Нахальное солнце уже нащупало своими лучами мой нос и теребит ресницы. Почему не слышно петуха? Либо день начинается с чудес, либо этот маньяк, схлопотав от меня тапочкой, больше не рискует орать под окном в четыре утра. Снизу доносится какой-то манящий запах… Я невольно приподнимаюсь, отрывая голову от подушки, – куриный бульон! Вот что это такое! Неужели… неужели где-то услышали мои молитвы и Баба Яга все-таки сварила суп из голосистого мерзавца? В полном воодушевлении я вскочил с кровати, плеснул в лицо ледяной водой из рукомойника и, наскоро одевшись, бросился по ступенькам вниз. Так и есть! Баба Яга, празднично наряженная, доставала ухватом из печи дымящийся горшок.

– Никитушка? Сам встал, сокол наш ясный, а я уж собралась идти будить…

– Что у нас на сегодня? – кровожадно подмигнул я.

– Да вот, супчику с потрошками тебе приготовила. А то чтой-то заморился ты совсем, силы тебе поддержать надо… Куриная лапшичка тут наипервейшее лекарство!

– Куриная? – Я чмокнул се в щеку. – То-то с утра нашего петуха слышно не было… Спасибо, бабуля!

– Ох, да кушай на здоровье… – Старушка аж покраснела от моей сыновней ласки. – А петуха-то я того…

– И правильно! Давно пора…

– Соседке отдала на денек. Она уж как просила, говорит, ее-то пустозвон совсем кур не обихаживает, у тех и цыплят-то нет… Никитушка, что с тобой? Обжегся, сердешный?

Я меланхолично вытирал подбородок… Только спокойствие. Итак, негодяй жив. Он еще не раз будет портить мне кровь. А в супе плавает какая-нибудь безвинно умерщвленная курица…

– Батюшка сыскной воевода, поймал! – От Митькиного рева мы с Ягой едва не подпрыгнули. – Вот он, арестант беглый! – воодушевленно вопил счастливый Митяй. – Я его, злодея, на спиртное приманил! Думаю, раз ты мужик, так все одно вылезешь… Спозаранок разлил водочку у него на подоконничке, а бутылку недопитую там же оставил. Сам в лопухах спрятался и жду… Глядь, есть! Висит на форточке, басурман, и носом водит. Потом бутылку заприметил, огляделся так воровато да и спрыгнул вниз. Я уж напрягся, а он в горлышко лезет… Тока-тока влез, тут я его и накрыл! Во! Получите! Тепленький.

Мы с бабкой уставились на большую полуторалитровую бутыль. Там, по пояс в мутной самогонке, сидел вдрызг пьяный Шмулинсон с самым философским выражением на лице.

– А вскоре еще и богомазы придут, – сухо отметила Яга, – за зарплатой.

Нет… утро явно начинается как-то не так…

– Митя, предупреждай всех, что у нас сегодня выходной. Все вопросы и претензии завтра, в письменном виде, через царскую канцелярию.

– Правильно, – поддержала бабка, – и поесть-то не дадут участковому. Гони их всех, Митенька…

– Рад стараться!

В общем, спокойная жизнь длилась едва ли не две недели. Последующее за тем дело всколыхнуло не только Лукошкино. Кто нам так удружил, как вы думаете? Кощей! Уж я не знаю, как он там охранял границу от легиона вельзевуловских бесов (Повелитель мух появился один, без войска), но, как только перемирие закончилось, злодей взял реванш. А началось все, как всегда, буднично. Во-первых, меня разбудил петух…

Летучий корабль

…Петушиный крик раздался как-то осторожно и приглушенно. Я уже полчаса сидел у подоконника в трусах и майке, держа под рукой два вязаных тапочка на манер австралийских бумерангов. И он, гад, знал, что я сижу в засаде… Поэтому на тын взлететь опасался, а из-за тына кукареканье не получалось таким уж душевно-забористым. Наконец он вытянул шею – ненавистная башка со свисающим набок гребешком показалась в поле моего зрения.

– Ку-ка-а-уп! – Тапок просвистел в миллиметре от распахнутого клюва.

Пернатый злодей вновь нырнул в укрытие, явно готовя повторную диверсию. Выбора нет – или я его выдрессирую, или он меня своими побудками доведет до членовредительства. За забором раздалось неуверенное кудахтанье и какая-то возня. Я выпрямился в полный рост, размахнулся от плеча и… Когда из-за тына поднялся доверчиво улыбающийся Митька с петухом в руках – метко брошенный тапок угодил ему прямо в лоб! Наглый петух мгновенно вырвался на свободу и, вспорхнув на забор, обложил своим кукареканьем нас обоих как хотел…

Утро началось несахарно…

– Никитушка, ты, что ли, встал уже, сокол ясный?

Это Яга, моя домохозяйка, одновременно и кухарка, и прачка, и уборщица, и штатный специалист, – эксперт по части криминалистики. Бабуля – бесценна, она старейший и уважаемый сотрудник нашего отделения, мы на нее Богу молимся. Снизу из-за забора вновь высунулся Митька, приветственно помахивая мне двумя подобранными тапками. Дмитрий Лобов, двухаршинный улыбчивый паренек, приставленный к отделению из соображений воспитательного плана. У себя в Подберезовке он оказался абсолютно неприспособлен к размеренному крестьянскому труду по причине немереной силы, недалекого ума и неиссякаемого творческого энтузиазма. Лично я его раз десять увольнял… Яга заступалась, лоботряса брали обратно с очередным испытательным сроком, в конце концов он у нас так и прижился. Ну а я, младший лейтенант московской милиции Никита Ивашов, как вы понимаете, осуществляю в родном Лукошкине функции начальника отделения. Почему родном? Знаете, я здесь уже полгода и первое время только и думал, как вернуться обратно в свой мир. Не то чтобы здесь так уж плохо… Милицейская служба востребована во все времена, даже при царе Горохе, тем более что царь у нас деятельный и работать при нем интересно. Но домой все же тянуло страшно. Потом одно дело, второе, третье, кражи мелкие, профилактические операции, общественно-разъяснительная деятельность, как-то отвлекся… А уж когда ухнуло памятное дело о перстне с хризопразом – тогда и стало ясно, где моя настоящая родина. Не в далекой, затерянной в будущем коммерческой Москве конца двадцатого столетия, а в небольшом городке Лукошкино, в древней полусказочной Руси, где простому народу без защиты родной милиции ну никак…

– Доброе утро, бабушка! – К завтраку я обычно спускался вниз в горницу при полном параде, только что без фуражки и кителя. В праздничных кафтанах того времени я и чувствовал себя неуютно и выглядел как Иван – кулацкий сын.

– Доброе утро, Никитушка, – приветливо улыбнулась Яга. Выпирающие желтые клыки делали ее оскал особенно запоминающимся. – А я уж сама наверх идти хотела, тебя будить. Давай-ка к столу, пока кашка гречневая на молоке да меде остыть не успела.

– Уже сел, а вы что ж?

– Да я-то старуха, я запахами из печи сыта бываю… А ты садись – кушай, моего слова слушай. Буду говорить речи важные, неказенные, небумажные. Только ты ешь-наедайся, а моего совета не чурайся…

– Бабуля, да вы ж тут прямо стихами и чешете! – искренне удивился я. – У нас что, сегодня утренник народного фольклора?

– Не сбивай, Никита! О серьезном деле с тобой говорю, потому и слова такие. Не всякому зверю берлога – кому и нора, не всякой птице болото – кому и гора. Так и не всякому молодцу – холостяцтво к лицу.

– Ум… н… упс! – Я едва не поперхнулся горячей кашей. – Бабуля, предупреждать же надо!

– А поделом тебе, ешь да не оговаривайся! – невозмутимо продолжала Яга, уставясь на меня самым строгим взглядом. – Сказано ведь, ровно голубю – без голубицы, добру коню – без кобылицы, так и храброму молодцу без души-девицы не житье – срам один!

– Между прочим, в законодательстве некоторых стран подобные провокационные разговоры могут классифицироваться как давление на сотрудника правоохранительных органов.

– Никитушка, милый, да не давлю я на тебя, не давлю! А только люди говорят всякое… Дескать, что-то, видать, не так у нашего участкового – в церковь не ходит, на красных девок не заглядывается, с дружками не бражничает, по праздникам забавами молодецкими не тешится.

– Знаю я их забавы – кулачные бои стенка на стенку да за сапогами на столб лазить! Бабуль, ну вы представляете, чтоб работник милиции ради забавы молодецкой по воскресеньям народу носы квасил?! И в церковь я хожу! Два раза ходил уже… Беседовал с отцом Кондратом по поводу пьянок в его церковном хоре. А насчет бражничанья… так нас Горох на той неделе, помните, как накачал? Я ж верхом на Митьке до отделения добирался, благо, он как поддаст – милицейскую сирену очень уж старательно изображает. Чем я им еще не угодил?

– Про девок красных забыл…

– Это сестры Малаховы с соседней улицы? Эти – красные, слов нет! Каждый вечер фланируют строем под окнами отделения, семечки плюют на метр против ветра, а у самих лица такие кра-а-асные…

– Так то румянец девичий, от смущения, – доходчиво пояснила Яга, но я был непреклонен:

– Бабуля, давайте прекратим прения и дружно перейдем к чаю. Вопросом повального поиска Василис Прекрасных торжественно обещаю заняться после Нового года!

– Дак ить осень на носу, самое бы время свадебку… – тихо повздыхала моя домохозяйка, но взялась за самовар. К концу третьей чашки в дверь деликатно бухнули пудовым кулаком.

– Батюшка сыскной воевода, гонцы к вам царевы с делом спешным! – деловым тоном профессионального секретаря проорал из сеней верный Митька.

– Зови. – Важно кивнув Бабе Яге, я встал с лавки поприветствовать двух стрельцов и молоденького дьяка из думского приказа. Парнишке едва ли исполнилось восемнадцать, но он изо всех сил старался выглядеть посолиднее.

– Поклон тебе, сыскной воевода!

– И вам здрасьте. Что там у государя за проблемы?

– Дело у царя к тебе спешное да неотложное…

– Ага, у нас все дела спешные… – Идти куда-либо сразу после плотного завтрака представлялось сущим самоистязанием. – Государь небось опять очередной милашке золотые серьги подарил, а какой – не помнит, просит отыскать, да?

Стрельцы ухмыльнулись в усы, а юный дьяк так покраснел, что я, сжалившись, выдвинул более пристойную версию:

– Любимого коня цыгане свистнули? Бояре в думе из-за бюджета передрались? Ключница пропала, к подвалам не подойдешь, а у государя меда сорокаградусного для излечения не хватило? Тоже нет?! Господи, да что же там у вас?… Неужели дьяк Филимон свои мемуары за границей большим тиражом выпустил, гад?!

– Не… не это… – сбивчиво залепетал несчастный. – Царь-батюшка наш прибыть во дворец просит немедля. Дело у него тайное, военное… И спешное-е-е…

– А милиция-то здесь при чем?

– Никитушка, – тихо вмешалась Яга, – уж ты не мучай мальчонку, сделай милость – сходи. Ты ж Гороха знаешь: сей же час не придешь – он посыльных под кнут отправит. В отделении на утро вроде и дел-то нет, а ежели что, я уж тут присмотрю. Сходи, уважь старуху, не пожалей сапог. А хошь, я Митьке крикну, чтоб кобылу запрягал?

Я пожал плечами: в конце концов, почему бы и нет? К царю идти в любом случае придется. После разгрома Черной Мессы Горох оценил мои дипломатические способности и теперь частенько советовался по разным вопросам государственной политики. Не знаю уж, чего у него там «спешного-военного», но прокатиться в телеге по ветерку в принципе не так уж проблемно.

– Ладно, ребята. Возвращайтесь к начальству с чувством выполненного долга. Я буду следом, минут через пятнадцать. Оркестр к подъезду можете не подавать.

Кто бы знал, к каким серьезным последствиям приведет меня это дело… А начиналось все, как видите, буднично…

Конец августа. Еще очень тепло, и воздух напоен ароматами Яблочного Спаса. Крестьяне свозят в столицу урожай, уродились богатые хлеба, жизнь кажется щедрой и сытной, а думать о росте преступности нет ни малейшего желания. Хотя и надо бы… По некоторым сведениям, в Лукошкине сейчас участились случаи мошенничества и тайного грабежа. Ходят слухи о карточных притонах, и неоднократно в отделение захаживали смущенные мужики с просьбой вернуть пропавшие деньги. Пили, дескать, грешным делом, да не вспомнят, где и с кем. В себя приходили на каком-нибудь пустыре, в бурьяне, естественно, без гроша. А некоторые так вообще в одних подштанниках… Ругаешь их, дураков, но и воров тоже ловить надо. Не нравится мне эта мафия шоу-бизнеса местного разлива, пора браться за них всерьез…

Митька, сидя на передке, что-то бубнил себе под нос. То ли ругался, то ли азбуку по-филимоновски повторял, что, впрочем, почти одно и то же… Сам был с утра необыкновенно задумчив и молчалив, наверняка разрабатывал в голове план очередной облавы на тетку Матрену. У каждого из нас есть свой пунктик. У Митьки это вечная борьба за качество и количество кислой капусты. Он ее ведрами может есть, без перерыва, с таким номером впору в цирке выступать, куда слабонервных не пускают. А насчет частушечных намеков Бабы Яги… я же всерьез и не спорю. Жениться человеку, разумеется, надо, и у меня даже были определенные подвижки по этому поводу. Ну, приглянулась слегка одна фройляйн с немецкого подворья. Я там поинтересовался деликатно у посла – фигу, девица еще с пятилетнего возраста помолвлена с сыном кайзеровского портного. Что-либо менять поздно, у них, у католиков, с этим делом строго, да и сама девушка, оказывается, по-русски – ни бельмеса. Почти как я в немецком… Вот такие дела. Ладно, женитьба – не волк, поймаешь – не укусит. В Лукошкине тоже красавицы одна к одной. Ну, хоть вон вроде той смуглой девчоночки у кожевенной лавки. Я невольно повернул голову и засмотрелся… Девушка действительно выгодно отличалась от статных городских барышень. Явно деревенская, и по костюму видно, и держится не очень уверенно. Коса черная как смоль, а кожа загорелая, словно после солярия. Глаза большущие, то ли карие, то ли темно-синие, отсюда не видать. Ростом выше среднего и сложена так, что далее под мешковатым сарафаном фигурка чувствуется… Словно бы заметив мой взгляд, девушка обернулась, зыркнула на меня своими выразительными глазищами и скрылась в лавке. Ну вот… сами видите, невест полно, не пропаду я здесь, не переживайте.

На аудиенцию к Гороху я пошел один. Митька рвался вслед, ему тоже любопытно, но пришлось остаться при телеге внизу. Дьяк Филимон словно ждал меня в засаде, набросившись с приветствием еще с первого этажа:

– А и доброго здоровьичка, Никита Иванович! И вам, и бабуленьке Яге, и Митеньке вашему, и всей честной милиции! Давненько к нам не захаживали… Я и беспокоиться начал, уж не заболел ли, часом, наш сыскной воевода? Даже свечку хотел в храме поставить…

– За упокой?

– Во здравие! Зачем же так страшно шутишь, участковый… – широко разулыбался скандальный дьяк. Когда у него во все лицо такая похабная ухмылочка – жди беды! Не мое наблюдение – народная примета. – А я вот грамотку подготовил тебе, уж рассмотри по прибытии.

– Очередной донос? – В последнее время дьяк всерьез вообразил себя единственным борцом за справедливость и закладывал всех подряд.

– Донос и есть! А как же без доносу? Ты ведь, участковый, не взыщи, но не семи пядей во лбу! Глаз на затылке не имеешь, руки всего две, штат махонький и без еремеевской сотни вообще – тьфу! – не стоишь ничего. Где ж тебе за всеми злоумышленниками уследить?! Вот на то мы и предназначены – бдить да докладывать! Ты рожу-то не криви, загляни в грамотку, там много чего интересного понаписано…

– Побьют ведь вас как-нибудь, Филимон Митрофанович…

– А и побьют, дак за правду и живота не жалко! – патетично объявил дьяк, ожидая похвалы, но мы уже пришли. Стрелецкий караул пропустил меня в царские палаты, а гражданину Груздеву дали от ворот поворот. Доброхотный фискал-энтузиаст попытался что-то напутственно добавить вслед, но не решился. Сволочной человечишка, цены б ему не было в тридцать седьмом…

Горох ждал меня в маленькой комнатке за тронным залом. Обычно этот кабинет предназначался для его переменных пассий, но сейчас на низеньком узорчатом столике лежали… чертежи! Ей-богу, настоящие, добротные чертежи, не слишком соответствующие ГОСТу, но тем не менее вполне рабочие.

– Заходи, Никита Иванович. Рад видеть тебя живым-здоровым.

– И вам мое почтение, надежа-государь. Чем это вы тут развлекаетесь? Решили со скуки научно-техническую революцию устроить?

– Вот я те устрою! – шутливо буркнул Горох и ткнул пальцами в пересечение черных линий. – Ты ведь, участковый, у нас мужик образованный, вот глянь своим оперативным оком – дельная вещь али нет?

Я с некоторым снисхождением пустился перебирать желтоватые листы бумаги и… ахнул! Это были чертежи летательного аппарата! Наверное, удивление было так ясно написано на моем лице, что царь довольно расхохотался:

– Что, укузьмили сиза селезня за мягкое гузнышко?! Ты уж, Никита Иванович, совсем нас за людей темных держишь. Ан вон какую штуковину мои мистера впятером удумали – летучий корабль! Чтоб, значит, по поднебесью аки птаха божия парить! Смотри сюда, вот корпус ладейный, вот крылья, парус опять же, оперение хвостовое, чтоб рулить сподручней было…

– Не полетит, – справившись с собой, авторитетно заявил я.

– Да почему же не полетит?

– По законам гравитации. Тут мотор мощный нужен, дизельное топливо, специальные приборы, совершенно другая конструкция и еще…

– Цыц! Я – царь, дай и мне слово вставить. Теперича вот сюда полюбуйся.

Государь достал из-под стола миниатюрную модель того же самого летающего фрегата и, показав мне, нажал на какой-то шпенек. Махонькие крылышки вздрогнули, затрепетали, рулевое перо выгнулось дугой, крылья замелькали с невероятной скоростью, и вдруг крохотное суденышко поднялось в воздух, сделало плавный круг над нашими головами и село точно на то же место, откуда только что взлетело! Если бы я не видел этого собственными глазами, то… Горох победно усмехнулся в усы, достал из шкафчика глиняную бутылочку и два стаканчика.

– Отметим такое дело?

– За рождение первой лукошкинской авиалинии! – прокашлялся я, крыть было нечем.

Сколько ни пытаюсь привыкнуть к чудесам, все равно есть вещи за порогом моего прагматического разумения. Мы проболтали не меньше часа, царю хотелось знать все о воздушном флоте, и я охотно рассказывал, что помнил о дельтапланах, планерах, дирижаблях, «кукурузниках», пассажирских лайнерах, истребителях и бомбардировщиках. Горох слушал очень внимательно, хотя, по его же признанию, намеревался использовать проект скорее в торговых, чем в военных целях. Однако не учитывать данный фактор было бы глупо – на летающем корабле вполне можно разместить десяток стрелков, дюжину отчаянных рубак, бочонки с зажигательной смесью и даже пушки. На прощание я посоветовал сунуть чертежи под хороший замок и к мастерам приставить охрану.

– Правильно, – кивнул государь, – другого совета от тебя и не ждал. Беру это дело под свою личную опеку. Все бумаги в сундук, сундук на замок и в место тайное, а ключ я вон на шее рядом с крестом православным ношу.

На том и расстались… Представьте себе мое удивление, когда через два дня Горох собственной персоной, весь в поту и в мыле, ввалился к нам в отделение. Чертежи летучего корабля – похитили! Царь скор на расправу и в этом деле почему-то быстро вывел виноватого – меня…

– Никитка, ограбили меня! Из самого терема царского, из ларца потаенного, из места скрытного чертежи секретные ровно дым по ветру развеялись! – бушевал государь, топая ногами. В сенях толпились ближние бояре, у печки тихо прижупилась Баба Яга, храбрый Митяй залег под лавку, казалось, от грозового монаршего гнева попрятались даже тараканы. – Да что ж ты тут сидишь, дурилка милицейская?! Али не царь-государь перед тобой голос повышать изволит? За что я тебе, казны растратчику, жалованье плачу?!

– За поиск и поимку, но никак не за отсутствие краж вообще. Кражи, как таковые, были и будут, но если бы прислушивались к моим советам, то всерьез могли бы снизить их количество. И вообще, прекратите орать, гражданин! – Я привстал из-за стола и шагнул к обомлевшему Гороху. – Митя, подай государю табуреточку, бабушка, будьте добры, чего-нибудь успокоительного, и Еремеева ко мне.

Пока наш младший сотрудник на пару с главным экспертом приводили в чувство пришибленного царя, я высунулся в окно, предупредив начальника стрелецкой сотни о срочном перекрытии всех выходов из города. Фома Еремеев – мужик деятельный, не первый день на милицейской службе и лишних вопросов не задает. Если похитители еще не покинули Лукошкино, то через полчаса отсюда и мышь не выбежит.

– А теперь поговорим спокойно: что украли, где, кто обнаружил, кто имел доступ к ключам, кого подозреваете? Говорите не торопясь, я записываю.

– Твоя взяла, участковый… – Горох хряпнул особую настойку валерианы на меду и снизил тон. – Ну как ты себя ведешь? Ведь ровным счетом никакого уважения к сословию… Обращаешься, словно я тут горожанин обыкновенный, а я ить – царь! Как найдешь чертежи, запузырю тебя на каторгу.

– Вот спасибо, – поморщился я. – Служба есть служба, так что давайте без личных обид. Повторяю вопрос: что пропало?

– Чертежи…

– Конкретнее: какие, сколько, формат бумаги, примерный объем и вес?

– Летучего корабля, десять листов, квадраты по полу сажени, в рулон свернуты, один человек легко унесет.

– Ну вот… совсем другое дело, – похвалил я. – Продолжим. Где они лежали?

– Да в сундучке же, а место говорить не буду, придешь ко мне в терем – там покажу.

– Кто обнаружил кражу?

– Я и обнаружил. Ткнулся сегодня поутру, а в сундучке-то и пусто.

– Знакомая ситуация… Вроде как в деле о перстне с хризопразом. Может, опять шамаханы шалят?

– Навряд ли… Перстень, вот он, при себе ношу, покуда оборотней проклятых не указывал.

– Ладно, перейдем к более важному… Кого подозреваете?

– Дык… никого… вроде, – призадумался царь. – Народу в тереме случайного нет, чужаки по палатам не шастают, послов да гостей тоже вроде не было…

– Давайте поставим вопрос иначе: кому это выгодно?

Вот тут Горох крепко почесал в затылке… Как я уже упоминал, человек он прогрессивный и далеко не глупый, сложить два и два сумеет без посторонней помощи и по пустякам паниковать не станет.

– Знаешь, Никита Иванович, а ведь сразу, с маху не ответишь тебе… Ну, прикидываю и так и эдак – да не выгодно никому! Корабль-то этот – штука мудрая, техническая, не всякому злодею по разумению будет. Шамаханцы, те более всего на чародейство черное надеются. Немцы, наоборот, наш ум своему равным не считают, для них наша техника – ровно забавка детская… Кто ж еще?

– Японцы… – раздумчиво предположил я. – Они со всего мира передовые технологии тащут. Радиоэлектроника, компьютерная техника, роботроника у них на уровне самых высоких стандартов.

– Японцы, говоришь? – насупился Горох. – Слышать слышал, а вот видеть не доводилось, нет их у нас в Лукошкине.

– Жаль…

– А точно они чертежи свистнули?

– Нет, нет… это я так, к слову. Ну что же, гражданин, ваше заявление принято, с сегодняшнего дня начинаем работать по этому делу.

– А я?

– А вы, как говорится, идите домой да спать ложитесь – утро вечера мудренее. – Я пожал царю руку, недвусмысленно указывая на дверь.

– Эй-эй, участковый… так не пойдет! – заволновался государь. – Ты это… того… ты меня от дела не отстраняй, я тоже в раскрытии поучаствовать желаю!

– Но, гражданин…

– Велю голову отрубить! – клятвенно пообещал Горох, глядя на меня самым умоляющим взглядом.

– Ладно, давайте как всегда. Рутинную работу мы берем на себя, а как понадобится брать преступника – я вас вызову.

– Вот спасибо, Никита Иванович! Вот уж уважил царя-батюшку! Вовек твоей доброты не забуду… – Уже в дверях Горох обернулся и напомнил: – Чтоб к вечеру был у меня с докладом о ходе дела!

– Всенепременно.

Когда царский эскорт с помпой укатил по улице, я отошел от окна и попросил у Яги чаю. Бабуля молча поставила самовар и не дыша присела за стол напротив. Я раскрыл блокнот, тупо разглядывая давние записи…

– Организованной преступности у нас в Лукошкине нет. Список наиболее известных воров примерно установлен. Если исключить карманников и конокрадов, то на подобное дело могли решиться человек десять. Бабушка, вы не слушаете!

– Че? Ой, не кричи так, Никитушка, – встряхнулась Баба Яга, – у меня аж сердце чуть не выскочило.

– Я говорю, что вы меня не слушаете. Вы же все время были здесь, почему молчите? Какое ваше мнение по поводу этой кражи?

– Ох, мила-а-ай… – Моя домохозяйка схватилась руками за голову, вытаращив глаза и покачиваясь из стороны в сторону. – Вгонишь ты меня в гроб на сто лет раньше времени… Кто ж тебя, аспида, учил так с царем разговаривать?! Ты ж на самого государя в голос орешь да кулаком по столу барабанишь… Совсем ума нет, что ли?

– Да будет вам… – даже смутился я. – Мы и не скандалили особенно… так, по делу.

– Дите! Чистое дите, не понимает, с кем говорит… А вот осерчает государь да как загонит все наше отделение к черту на кулички с глаз своих ясных, тогда попомнишь слова мои, грубиян ты невежественный! Да рази ж так надо посетителей принимать? Сюда люди идут с бедой, с горем, судьбой али лихими людьми обиженные, мы им помочь обязаны, а тут сам царь…

– Царь – тоже гражданин, – слабо огрызнулся я.

– Вот и то, что гражданин, а ты ему грубости в нос тычешь. Нехорошо, Никитушка… Ты ить при исполнении.

В общем, пришлось извиняться перед своим же сотрудником. После примиряющего чая было принято решение: в отделении не торчать, а до обеда прогуляться в царский терем. Стоило обследовать место преступления на предмет применения магии. Здесь это было делом самым обыкновенным… Баба Яга – незаменимый спец в таких исследованиях, на ее авторитет можно полагаться полностью. Двое еремеевских стрельцов оставались на охране у ворот, Митьки почему-то не было видно. Странно… Обычно он, при всей своей деятельности, без приказа – со двора ни ногой. Пожав плечами, мы с Ягой отправились к Гороху пешочком. Уже на соседней улице было отмечено массовое скопление народу. Лукошкинцы – люди социально активные, им хлеба не надо – зрелища подавай, а на Малой Базарной, похоже, именно такое зрелище и шло. Видимо, мы с Ягой подумали об одном и том же, поэтому молча, не сговариваясь, направились в ту же сторону. Уже на подходе было видно, какая пестрая толпа народу там собралась. Слышались смех, визг и громкие крики:

– Гляди, православные, как милиция честным людям руки за ноги крутит!

– Какие ж они люди, когда они – цыгане?! И не милиция энто, а Митька беспутный!

– Ой, ромалы-ы! Ой, убил! Совсем убил! Всю руку изломал, да где ж на свете белом справедливость?!

– А ты не суйся, не суйся… Митя наш – человек православный! Раз убивает, значит, есть за что. Ему небось сам участковый разрешил!

– Да, ох и крут порой наш сыскной воевода… По прошлом месяце-то едва ли не все армянское подворье извел! Так же вот Митьку свово, аки пса лютого, науськал… Те, кто выжил, по сей день от укусов чешутся!

– Ай, ромалы-ы! Совсем до смерти убил! Всю убил! Одна за всех муки принимаю! Одна, чавела, насквозь убитая лежу-у-у!

Когда мы пробрались в середину, бедного Митьки уже не было видно. Не знаю уж, чего он там натворил, но здоровенного парня со всех сторон так облепили беспрестанно вопящие цыганки, что он казался ярко наряженной новогодней елкой. Крикливые юбки резко контрастировали с коричневыми от крика лицами. Ругались одновременно все, причудливо мешая русский мат с диковинными проклятиями на неизвестных языках. Я протолкался к четверым дежурным стрельцам и приказал без разбирательств доставить всех в отделение. Молодцы надвинули шапки и взялись за непростое дело. А я обратился к народу:

– Граждане! Концерт окончен. Попрошу расходиться по домам. Не сомневайтесь, милиция во всем разберется и виновные будут наказаны! Желающих досмотреть представление до конца жду вечером у ворот отделения. Спасибо за внимание, на сегодня – все!

Как оказалось впоследствии, обещать такое нашему народу чревато… Ну, по крайней мере, неблагоразумно…

В царском тереме нас приняли настороженно. Видно, в запале Горох, как всегда, пообещал снести головы всем подряд. На самом деле он больше грозится, но все ему почему-то верят… Вот и сейчас: охранные стрельцы страшно хмурили брови, пытаясь выглядеть еще суровее, бледные бояре испуганно крестили окладистые бороды, суматошные дьяки носились взад-вперед с приказами, а прислуга и прочая челядь вообще старательно пряталась по углам. Весь терем жил в предвкушении извержения вулкана, и мы шли по лестнице наверх, сопровождаемые самыми сочувственными взглядами. У дверей в государевы покои нас встретил столбовой боярин Кашкин, я хорошо его знал, в деле о перстне с хризопразом он руководил разоружением шамаханского каравана.

– Здрав буди, сыскной воевода!

– И вам мое почтение… Что у дверей толчетесь, ждете кого?

– Тебя и жду. Одного только… – Боярин многозначительно поглядел на Бабу Ягу, та поджала губки и по-утиному засеменила к дальнему окошку. – Пусть уж там подождет, не след ее седую голову под топор ставить. А ты иди, государь о тебе ужо два раза спрашивал. Гневается…

– А… Ну тогда я пошел.

– Погодь… дай хоть обниму тебя на прощание, хороший ты был человек, Никита Иванович! – Седобородый Кашкин смахнул выступившую слезу, по-отечески троекратно облобызав меня в обе щеки.

Царские стрельцы у входа сняли шапки и молча перекрестились. Да, обстановочка тут и впрямь как на минном поле… Я снял фуражку, пригладил вихры и, отважно распахнув двери, шагнул внутрь. Это было похоже на отчаянный шаг дрессировщика в клетку изголодавшегося льва…

На небольшой кушеточке царь-государь в штанах и рубахе навыпуск вовсю обнимался с неизвестной мне особой женского пола. Завидев меня в форме и при исполнении, молодуха взвизгнула и, вырвавшись, с хохотом скрылась в смежном помещении. Судя по всему, там находилась спальня…

– Вежливые люди стучат, прежде чем войти, – попытался пристыдить меня красный от смущения Горох. Я возвел глаза к узорному потолку и философски присвистнул. – Ладно, проходи, садись, коли пришел. Могу рюмочку налить, вон полпряника на закуску осталось… Не хочешь?

– Нет.

– Ну и леший с тобой! Ему сам царь предлагает, а он рыло воротит. Доклад давай.

– Не торопите следствие, – наставительно поправил я. – Докладывать буду по мере продвижения дела, а у нас в нем пока сплошные дыры. Еремеева я предупредил, его молодцы прочесывают весь город и никого не выпускают за ворота. Но, скорее всего, вор залег на дно…

– Утоп, что ли, сердешный?

– Нет, это такое фигуральное выражение. Значит, хорошо спрятался и никак себя не проявляет. Так что нам придется проверить все известные «малины» и «хазы». Возможно, кто-нибудь из криминальной среды даст наводку. Такое преступление без соучастников бы не обошлось, а следовательно, информация где-нибудь да проявится.

– Дельно, – кивнул Горох.

– Но это лишь в том случае, если чертежи действительно куда-то запропали.

– Как это? Да ты на что ж это намекаешь-то, змий трехголовый?!

– На змия и намекаю! – я откровенно кивнул в сторону объемистого шкафчика, где Горох хранил свои «лечебные» настойки. – Чтобы начинать расследование уголовного дела, следователь должен лично убедиться в самом факте совершения преступления. А если вы тайное место перепутали? А если в сундук положить забыли? А если эти чертежи у вас вообще третий день под кроватью пылятся?

– Стража-а! – царь разобиженно взревел. – Сию же минуту казнить злодея за надсмехательство над государем!

Встревоженные стрельцы сунулись было в двери, но Горох вовремя передумал:

– Вон, охальники! Щас я ему, Фоме неверующему, нос-то утру, а уж потом и на плаху. Вон! Кому сказал?! Сам попозже позову… Никита?

– Да…

– Ну, че ты меня во гнев вгоняешь? Я же самодержец, мне по должности самодурствовать полагается. А ты искушаешь меня почем зря… Грех тебе!

– Виноват, исправлюсь. – Я встал со скамьи и потянулся. – Давайте не будем тратить времени, покажите-ка мне ваш сейф.

– Чего?!

– Сундук, – терпеливо поправился я.

Горох кивнул, отвел меня в красный угол, где под иконой Георгия Победоносца ярко горела праздничная лампадка, и попал босой пяткой на выступающий из половицы гвоздь. В полу беззвучно открылся люк, под моим наблюдением царь извлек оттуда средних размеров серебряный сундучок византийской работы и, нашарив под рубашкой ключ, в два поворота открыл замок. Внутри хранились секретные документы, договоры, грамоты, дипломатическая переписка и еще какие-то бумаги… Искомых чертежей на первый взгляд не было. В качестве демонстрации надежа-государь вывалил все содержимое на пол:

– Вот, сам гляди! Хоть все бумажки перерой, а таки нужных там нет.

– Проверим, – для порядку наклонился я, хотя профессиональное чутье подсказывало, что чертежей там действительно нет. Однако первым же документом, попавшимся мне на глаза, оказался… секретный план внутреннего устройства лукошкинских оборонительных башен! Договор с поляками о сдерживании германских амбиций, договор с немцами о строительстве крепостей против турок, договор с турками о неприменении вольнонаемных казачьих войск и, наконец, договор с теми же казаками о строгом ограничении аппетитов Речи Посполитой в приднепровских ничейных территориях. Как вы понимаете, это далеко не все. Не вдаваясь в дебри политики и личных писем, я тем не менее сделал важную пометочку в блокноте.

В этот момент в соседней комнате скрипнула кровать, Горох поймал мой вопросительный взгляд и нехотя буркнул:

– Ксюха это… девка дворовая, дочка дворника нашего. То ли третья, то ли пятая, он и сам не упомнит. Помогает тут в тереме, где со стола прибрать, где пол помыть, где мусор вынести…

– Ну и?

– Чего?

– Продолжайте, продолжайте, вы же прекрасно понимаете, что я имею в виду!

– Я понимаю? Ничего я не понимаю! – снова раскраснелся государь. – Ты, участковый, во все щели нос не суй, не ровен час, каблуком отдавят… Иди вон воров ловить, а моя личная жизнь тебе без надобности!

– Совершенно верно, – серьезно согласился я, – мои дела уголовные, так что полицию нравов изображать не буду. Но вот девица эта, Ксения…

– Ой, да будто я у ней всю фамилию выпытывал!

– Ладно, сам уточню у дворника… Так вот, она никогда не спрашивала вас о чертежах летучего корабля?

– Тьфу! Да типун тебе на язык, сыскной воевода! – Горох отобрал у меня сундук и начал лихорадочно запихивать туда высыпанные бумаги. – Ну нечто у меня совсем головы нет – бабе секретные документы под одеялом раскладывать! Ты все ж таки думай, что говоришь…

Уложив сундучок на место и возвратив полам первозданную целостность, государь суховато попрощался со мной, проводив до двери:

– Прощевай, сыскной воевода. Доклады жду каждый день, не исполнишь дела – сам понимаешь… Не наказать не смогу. Хоть и прежние заслуги помню, а тока я – царь, мне иначе нельзя! Либо чертежи на стол, либо валить тебе лес на каторге, выбирай…

– Мы постараемся… – ровно пообещал я.

Горох встал перед дверью, прислушался и поманил меня пальцем:

– Сейчас я орать начну, ногами топать, а как знак дам, так ты отсель без оглядки беги. Мне еще до вечера надо… ну, погневаться… чтоб не беспокоили.

Я кивнул, в принципе все возможное он мне показал, пара версий на уме есть, попробуем их разрабатывать. Вот только на предмет магии мы не…

– Убью! Запорю!! Обезглавлю!!! Где тут сабля моя острая? Где копье долгомерное? Своими руками на куски изрублю и курам выброшу! И не моли меня о пощаде… Все! Все, участковый, пришла твоя смерть безвременна-а-я!!!

Я напружинил ноги и приготовился к низкому старту, Горох уже поднял руку вверх, и тут…

– Никитушка! Держись, милай, иду-у-у! – Двери вынесло вместе с бедными стрельцами. Грозная, как цунами, Баба Яга бодро шагнула в царские покои мне на выручку! Прыгнув вперед, я закрыл спиной обомлевшего государя… Глаза Яги отсвечивали красным.

– Бабуля, бабуля, все в порядке! Никаких проблем, мы мирно побеседовали.

– Да неужто? – недоверчиво сощурилась моя хозяйка. – Ты не врешь ли мне, Никита? Я ить сама, своими ушами слышала, как тебя здесь смерти лютой предают…

– Э… шутка! – выдавил царь Горох, осторожно высовываясь из-за моей спины. – Чтой-то вы, бабушка, сегодня шуток не понимаете?

Переглянувшись, мы все облегченно выдохнули.

– Раз уж такое дело, давайте поставим дверь на место и все-таки просканируем сундучок на предмет использования магии. Возражений нет? Прошу эксперта пройти вот в этот угол… приступайте.

Домой было решено прогуляться пешочком. Горох предлагал карету и эскорт, но мы отказались. Кое-какие вопросы следовало обсудить на свежем воздухе, без лишних свидетелей, поэтому пошли мы не напрямик, а обходной дорожкой, вдоль речушки со странным названием Пучай. Я выкладывал свое мнение первым.

– Факт исчезновения чертежей приходится признать. Не уверен, что там имела место именно кража, царь все-таки мог их куда-нибудь засунуть и забыть, но пока давайте разработаем версию предполагаемой кражи. Итак, основной вопрос во всех подобных случаях: зачем?

– Да мало ли… – вздохнула Яга. – Может, какому жулью в небе полетать захотелось?

– Обычный вор найдет, что взять из царского терема и кроме чертежей. Не доросли у вас тут еще, чтобы ценную техническую информацию воровать. Тогда встает вопрос о возможном заказчике…

– Так ведь, Никитушка, царь же говорил вроде, что не выгодно энто никому.

– Это по его мнению – невыгодно, а кое-кто считает иначе. И кое-кому эти чертежи нужны просто до зарезу. Я мельком поглядел, что лежит в гороховском тайнике, там та-а-кие секретные документы… Да разведки всех соседних держав заплатили бы сумасшедшие деньги за возможность их перефотографировать! Но ничего из этого не пропало… Вора, если он, конечно, есть, интересовали исключительно чертежи летучего корабля. А что показала экспертиза?

– Обнюхала я все, что могла… – по-простому объяснила бабка. – Колдовства черного не было. Видать, так, по-простому взяли. Замочек без всяких заклинаний, ключом открыли, но кража все ж таки была! Запах от сундучка шел… женский.

– А, ну это не доказательство. Там, как в доме свиданий, все этими ароматами пропахло.

– Не то, Никитушка, – досадливо поморщилась Яга. – Уж чем там царь-государь занимается – его забота, и не нам о том судить. Но запах был… чужой какой-то, не наш, не лукошкинский.

– Хм… отрабатывать версии о всех девицах Гороха будет очень непросто, – призадумался я.

– Так всех и не надо, нам тока бы за последние две неделечки порасспросить.

– Хорошо, бросим на это дело Митьку, его девки любят, он у них за семечками все и разведает.

– А мы с тобой чем руки займем?

– А мы попробуем выяснить, какие из иностранных посольств в стенах столицы ведут сейчас самую активную деятельность и не связаны ли они каким-то образом с представителями местного криминального мира…

– Думаешь средь послов заморских заказчика тайного отыскать?

– По крайней мере, стоит попробовать. Что мы теряем?

Баба Яга согласно кивнула. Терять нам пока действительно нечего. Это в прошлый раз нам даже опомниться не дали, устраивая одно покушение за другим. А сейчас мы мирно гуляли вдоль реки, наслаждаясь последними теплыми денечками. Дело о краже чертежей начиналось как-то лениво и буднично, казалось, что и само расследование соответственно будет спокойным и неторопливым, без особенных эксцессов… Ну все почти так и было, почти…

Крики, песни, смех и музыку мы услышали задолго до того, как свернули к отделению. У наших ворот толпилась куча народу, многие висели на заборе, и все шумно обсуждали все, что происходило внутри. А там, судя по всему, стоял дым коромыслом!

– Че вытворяют, че вытворяют-то, а?! Вот гульба так гульба-а… Отродясь такой срамоты не видели!

– Бабоньки, а моего там не видать? Как ушел с утра за поллитрой в честь крещения, так до сих пор и нет кровопийцы…

– Ох и лихо цыгане пляшут! Бедовый народ! А бабы ихние как юбками трясут, ажно все поджилочки ходуном ходют… А вон, вон одна плечи заголяет!

– Постыдился бы, дедуля! В твои-то годы на заборе сидеть…

– Бабоньки, а моего-то там точно нет?! Он ить, супостат, как примет, так по цыганкам и шарит. Говорит, песни про любовь у них дюже жалостливые… Ну, он придет, я ему сама спою!

– Глянь, православные, как стрельцы пошли… От ить головушки забубенные, и споют, и спляшут, и службу милицейскую справить не постесняются!

– А в центре-то кто?! В бабьем сарафане, сам с каланчу, частушки орет да лаптями грязными во все стороны шарит? Видать, деревенский… городские такую похабщину не поют… Ох и складно выводит, стервец, аж сердце радуется!

Пока мы с Бабой Ягой деликатно проталкивались к воротам, меня догнал сумрачный Еремеев. Видимо, слухи о несанкционированной дискотеке на территории милицейского отделения распространились по городу быстро.

– А куда ж это сыскной воевода спешит?

– Ругаться, видать, что без него начали! Наш Никита Иванович – человек строгий, но справедливый. Вот глянь, щас все песни кончатся, одни крики пойдут, как он все отделение зараз пороть начнет!

– Бабоньки, так там моего-то не показалось? И не надо! Уж коли батюшка участковый всех самолично пороть станет, пусть и моего не обойдет. Все ему, борову ненасытному, наука! Вдругорядь будет и законную жену на гулянки брать…

Тут народ примолк, потому что мы вошли в калиточку. Нас ждали… Пьяный в никакую Митька, обряженный в девичий сарафан и кокошник набекрень, поклонившись до земли, сунул мне под нос тарелку с рюмкой водки и полуобкусанным соленым огурцом. Коварные цыганки поддержали спевшимся многоголосьем:

– Выпьем за Никиту! Никиту дорогого! Свет еще не видел хорошего такого-о! Пей до дна, пей до дна, пей до дна!!!

– Еремеев, – сквозь зубы процедил я, – цыган со двора в шею! Сотрудника Лобова – в вытрезвитель… тьфу!… в смысле в поруб, пока не протрезвеет! Со стрельцами своими сам разберешься…

– Слушаюсь, Никита Иваныч, – глухо буркнул он, махнув рукой своему конвою. Экзекуция была короткой, но действенной. Ругающиеся цыганки вылетали за ворота как пестрые взъерошенные курицы. Между прочим, одну, особо шуструю, Яга поймала уже у нас на кухне. Нахалка пыталась присвоить бабкину шаль… Напрасно, с моей домохозяйкой такие шутки не проходят. Бабуля увеличила ей нос втрое, чтоб не совала куда не надо! Четверо стрельцов, дежуривших при нашем отделении, получили по загривку от командира сотни и были на неделю лишены хлебного довольствия. Народ с забора слезал неохотно, однако, расходясь, повторял, что «сыскной воевода свое слово держит». Черт меня побери, если я и в самом деле обещал им «продолжение концерта вечером», то в этом плане, конечно, не обманул. Из показаний тех служак, что были потрезвее, раскрылась общая картина бессовестного преступления. Оказывается, стрельцы вместе с Митькой доставили с базара аж восемь цыганок. Как уж эти танцовщицы из «Ромэна» ухитрились протащить с собой спиртное – ума не приложу! Наверняка прятали в десятках своих юбок. Я давно подозревал, что у нас на рынках кто-то приторговывает крепчайшим самогоном, а теперь видел его в действии. Короче, после первых же глотков наши сотрудники сдали свои позиции, и пьяный разгул захлестнул все отделение. Держать цыганок здесь смысла не было – шуму не оберешься, а все вещественные доказательства выпиты. Осталось выяснить у Митьки, с чего он вообще к ним прицепился, но это уж когда проспится… Алкогольная зависимость – самая сильная его слабость (если так можно выразиться), но мы с ней боремся.

– Никитушка, иди к столу, – ласково позвала Яга. – Садись-ка да ешь. Вот пироги да расстегайчики, сметанка да грибочки жареные.

– Спасибо.

– Ты чтой-то задумчив весь? Али из-за шороху этого опечалился? Да брось, милай, и в голову не бери! Уж такой они народ, цыгане… Даже святого напоят и сплясать заставят! Тут им равных не сыскать…

– Нет, нет, все нормально, – улыбнулся я, налегая на пирог с капустой и яйцами. Мне почему-то вспомнилась та смуглая девушка с большими глазами. Еще показалось, будто я видел ее у наших ворот. Но говорить об этом Яге почему-то не хотелось. Бабуля меня очень любит, еще бросится искать незнакомку с тем, чтобы срочно засылать сватов. А я же не влюблен, так… просто девушка симпатичная…

Вечер выдался спокойный. Ну, не считая того, что какой-то забитый мужичонка бодал головой наши ворота, умоляя пустить его переночевать в поруб. Видимо, тот самый, которого активно разыскивала жена. Стрельцы его выперли без всяких скидок на мужскую солидарность. Здесь все-таки отделение милиции, а не приют для преследуемых мужей, сами разберутся… Разговор с нашим младшим сотрудником безоговорочно откладывался до утра, раньше он попросту не проспится. С другой стороны, дело не терпит, Горох дал самые сжатые сроки, и стоило хотя бы попробовать успеть. Я приказал стрельцам до ужина привести в отделение того самого царского дворника, с дочерью которого сейчас государь решает самые личные вопросы. Стрельцы кивнули и пошли. Баба Яга что-то раскладывала на картах, а я со скуки достал из планшетки грамотку, врученную мне дьяком Филимоном Груздевым. Как уже упоминалось, этот церковный чин думского приказа в последнее время крепко заболел «борьбой за правду-матушку». Отчасти в этом была и наша вина… В свое время мы с Ягой ради эксперимента подсыпали ему «вакцину истины» от Кощея Бессмертного, порошок оказался действенным, и счастливый дьяк с крыши собственного дома лепил народу всю правду в глаза! Много он тогда рассказал и про царя, и про ближайшее боярское окружение, и про… короче, всем досталось. Стрельцы упекли несчастного под замок, на следующий день выпустили. Гражданин Груздев до конца недели ходил тише воды, ниже травы, ожидая справедливого наказания за длинный язык… Потом понял, что казнить его пока не собираются, проникся бурным самомнением и теперь твердо стоял в самых первых рядах борцов за нравственность и социальную справедливость.

«Повариха государева мясо свиное из кухни крадет бесчестно! Себе под юбку цельные окорока прячет, а стража и в ус не дует, думает – баба в теле… Конюх Агафон вчерась под вечер нетверез был. Не так, чтоб в стельку, но с кобылой целоваться лез. Слова ей говорил ласковые и ленты в гриву вплетал, а кобыла – государева, не след ей от всяких посторонних такие нескромные подарки принимать. А племянник хана Ямгурчея, что проездом у нас, цельную кружку чернил ореховых задарма выпил. И не отравился же, стервец… Мне-то не жалко, а только вещь казенная, канцелярская. Это что ж будет, ежели все чернила начнут лакать да промокашками закусывать? Стрельцы Федот Балабанов с Васькой Рыковым на щелчки в карты дулись бессовестно! Оно бы и ничего, да у Федота после игры шишкарь синий во весь лоб, а он при царе у дверей служит, значит, государю прямая обида и посрамление… Девка дворовая, нескладная Ксюха, дочь дворникова, из Гороховых палат так и не вылазит, стерва бесстыжая! Срамотит царя нашего перед державами. Мало того, что сама лазит, так намедни еще и подругу с собой прихватила… Ведь загубят здоровье государя-батюшки, мыслимое ли дело – двух девок на одного мужика бросать?!» Ну и так далее, в том же духе. У нас в отделении подобных доносов скопилось уже штук двенадцать. Если всем давать ход, по стране тюрем не хватит. Надо что-то придумать с этим делом, иначе он нас так и будет кляузами заваливать. Я скомкал листок и через всю кухню отправил в угол. Там у печки обычно спал бабкин кот, иногда ему нравится вспоминать детство и гонять по полу шуршащий комок бумаги…

– Никитушка, глянь в окно, вроде пришел кто?

– Стрельцы вернулись, – приподнявшись, оповестил я, – тащат за воротник какого-то забулдыгу интеллигентного вида. Судя по всему, это и есть наш искомый работник метлы.

– Ну, тогда ты сядь, так посолиднее будет. А подозреваемого я сама к тебе приглашу.

– Бабуль, он пока не подозреваемый, а так… возможный свидетель или хотя бы информатор. Не пугайте человека раньше времени…

Все зря, Яга уже выскочила в сени, на кого-то наорала, кого-то позвала, и царский дворник с поясным поклоном вошел в горницу. Был он низкоросл, на вид лет пятидесяти, одет скромно, но чисто, а лысой головой и клинообразной бородкой с усами так напоминал вождя мирового пролетариата, что я невольно привстал…

– Добрый вечер, господин участковый. Вызывали?

– И вам добрый вечер, вызывал, присаживайтесь. – Я указал на большую лавку по другую сторону стола. – А-а… простите, у вас в родственниках Ульянова-Ленина случайно не было?

– Никак нет, – чуть удивился он. – Сухаревы мы, зовут Николаем, по батюшке Степанович. Вы, видимо, меня с кем-то спутали?

– Да, извините… В прошлом крупном деле у нас поименно были сплошные знаменитости. Но я отвлекся… Николай Степанович, давайте поговорим о вашей дочери.

– О Ксении?

– Как вы догадались?

– Ну, это несложно, – несколько виновато улыбнулся дворник. – После того интереса, который к ней проявляет наш государь, все вокруг только и говорят о Ксюше. Что вам угодно услышать?

– Все, но сжато.

– Ксения – моя четвертая дочь, после ее рождения наша матушка, царство ей небесное, заболела и покинула нас. Троих старшеньких я сумел выдать замуж, две с семьями живут в Лукошкине, одна переехала в село Куличное. Особенным воспитанием Ксюши я, признаться, не утруждался… Во-первых, работа занимает массу времени, а во-вторых, она, честно говоря, несколько… туповата. Замедленное умственное развитие, так сказать…

– Ага, следовательно, царь приблизил ее ко двору никак не за уровень интеллекта? – уточнил я.

– Увы, кому что дано… Девочка пошла сложением в мать, у покойницы была античная фигура, а это в большинстве случаев с лихвой компенсирует все прочие недостатки. Возможно, вы осуждаете меня как отца… я так спокойно обо всем говорю… Но, зная нашего государя, я, по крайней мере, могу быть уверен, что ее ожидает безбедное существование…

– Да вы философ! – присвистнул я, дворник мне явно нравился. – Сколько живу в Лукошкине и не подозревал, что встречу такого образованного человека. Где вы учились? Ведь не в церковно-приходской…

– Нет, в свое время закончил университет в Сорбонне. Имею звание бакалавра. Правда, без отличия, потому что прибыл вольнослушателем из дикой снежной России. Нас там почему-то недолюбливают. – Николай Степанович потеребил бородку, в его глазах на мгновение блеснули образы далекой Франции. – Потом вернулся, женился, ну и как-то незаметно оброс бытом: дом, дети, постоянная борьба за кусок хлеба… Так скатился до дворника, в каковом положении и пребываю по сей день.

– М-м-да – типичная судьба всех питерских интеллигентов… Мы вернемся к этому позднее, – пообещал я, поймав укоризненный взгляд Яги. – Скажите, а насколько высоки понятия нравственных ценностей вашей дочери?

– Вы смеетесь? – не понял он.

– Нет, нет… и меньше всего хочу вас обидеть! Но мне надо знать, способна ли она, например, на кражу?

– Гражданин участковый, – гордо выпрямился образованный дворник, – моя дочь никогда не возьмет чужого! Слышите, никогда! Да, ее можно назвать любвеобильной, слабохарактерной дурочкой, но у Ксюши добрая душа и чистое сердце. Она скорее отдаст свое…

– Спасибо. Это все, что я хотел выяснить. – Я встал из-за стола и, прощаясь, протянул ладонь: – Очень рад был знакомству, буду посвободнее – охотно забегу поболтать на отвлеченные темы.

– Всегда счастлив видеть. – Рукопожатие Николая Степановича было коротким и крепким, мы расстались в самых дружеских отношениях.

Баба Яга, встав со своей скамеечки в углу, подошла к окошку и долго смотрела ему вслед.

– И почему так? Умный мужик, начитанный, знающий, а вон двор метет! А какой ни есть дурак, пень пнем, в кафтане боярском – в думе сидит, законы пишет… Где справедливость, Никитушка?!

– Не знаю… Какие-то вещи неизменны во все времена. Забивать себе голову не хочу, да и вам не советую. Все равно не в нашей компетенции, нам надо дело раскручивать… А версия о причастности девицы Ксении Сухаревой, похоже, так и осталась безосновательной?

– Так и есть, – кивнула бабка. – Не врал папенька ее, не умеет он врать. Всю правду говорил, а значит, и впрямь девка к воровству непричастная. Ну что, Никитушка, отправляйся-ка ты спать! Утро вечера мудренее…

Я рассеянно кивнул. Вроде бы все шло как надо, но почему-то казалось, что некая существенная деталь плавно ускользнула от моего внимания…

Утро началось с петуха… Я промахнулся. Больше говорить на эту тему не желаю, мне стыдно… После завтрака помятый Митька был извлечен из поруба и представлен товарищескому суду. Вообще-то судим мы его достаточно часто, парень кается, так что робкая надежда на выздоровление есть.

– Докладывай.

– Батюшка сыскной воевода… – Митька привычно бухнулся на колени. Я уже не возражал, в конце концов, он всегда так делает. – В чем виноват, в том и ответ держать буду. А уж вы с бабулей судите меня честно, ибо ежели опозорил я честь милицейскую, то нет мне прощения ни на земли, ни на небеси…

– Короче, пожалуйста, – попросил я.

– Короче? – призадумался он, а потом выдал: – Ну, тады моей вины тут нет, во всем действовал согласно вашим начальственным указаниям.

Мы с Ягой от такой наглости едва с лавки не свалились. А злостный нарушитель, пользуясь нашим молчанием, затараторил со страшной скоростью:

– Вот вы, Никита Иванович, все учили нестандартно подходить к решению сложной задачи, искать разные пути, используя неожиданные методы для раскрытия преступлений… Я и решил! Ну, в смысле, как цыган на улице увидел, так и решил… Вот, мол, он – нестандартный метод! Цыганки-то гадать да судьбу предсказывать знатные мастерицы… Что, ежели у них про цареву кражу-то и расспросить? Небось карты вора покажут! Догнал, спросил… Они сразу согласились. Позолоти ручку, говорят, и делу конец, враз все отыщется! Я ж при исполнении, слова милицейского нарушить не могу, позолотил… Ох они мне и рассказали! Такого понарассказывали, Никита Иванович, прям хоть писцов зови, до того складно да интересно будет! И про жизнь мою, и про работу, и про дом казенный, даму трефовую, короля червонного – все как есть правда! Но я ухо востро держал, все копейки спустил, пятак заветный отдал, а про кражу чертежную все ж таки повыспросил. Значит, лежат чертежи краденые у отца Кондрата за овином, под лопухом большим, как есть закопанные, вот!

– Под лопухом? – с нажимом переспросил я.

– Под ним, батюшка участковый! – уверенно подтвердил Митя, просто лучась от осознания значимости собственной правоты.

– Угу… а почему произошла безобразная сцена на базаре?

– На базаре-то? Ой, да кто ж их, баб глупых, разберет… Дуры они необразованные, вот и весь ответ! Бабуленька Ягуленька, не смотрите так, это я не про вас! Я же как все выслушал, попросил их вежливенько в отделение проследовать, дабы все их предсказания ясные в протокол занести и к делу подшить, а они наутек. Ну дуры, да?! Я одну поймал за руку, держу, прочих деликатно так зазываю… Они и налетели… всем табором!

– А скажи-ка нам, касатик, по чьей же вине тут вчерась все отделение в пьянку-гулянку ударилось? – строго напомнила Яга.

– И тут мы безвинны! – уверенно парировал Митька. – Пока стрельцы цыганок энтих в ворота загоняли, у одной бутылочка зеленая откуль ни возьмись вывалилась… Вас никого нет, значит, я – старшой! Пришлось взять расследование в свои руки. Обыскали всех, бутылок десять нашли… точней не упомню. Дай, думаю, проверю, какое зелье бесовское туда налито? Ведь, не ровен час, потравят народ. Попробовал. Все… далее знать ничего не знаю. Судите…

Он получил два часа хозяйственно-исправительных работ по дому. Трудотерапия на него действует, а все внушения как об стенку горох… Вскоре пришел и начальник стрелецкой сотни Фома Еремеев. Особых новостей не было, с утра царь приказал открыть городские ворота, но таможня работает так усердно, что вынести чертежи нет никакой возможности. А еще в городе появился маньяк.

– Настоящий маньяк? – не сразу поверил я.

– Да вроде тех, кто на голову прискорбием отличается, – кивнул Фома. – Вторую ночь дозоры на улицах убиенных кошек находят. Рубит им злодей головы да с собой уносит… тельца так в крови и валяются. Дело как бы и не уголовное, а все ж таки… странное.

– Еще бы! Нет, бабушка, вы слышали – у нас в Лукошкине появился собственный маньяк, убивающий кошек! Ох и диковин мир психических заболеваний и чудны проявления их!

– Фома Силыч, – задумчиво нахмурилась Яга, – а кошки те, они какой шерсти будут, не черной ли?

– Так ить… да пес их знает! Вот ужо расспрошу ребят да скажу вам точно. Неужто и на такое дело милицию привлекать надо? Поймаем мы проказника этого…

Нарочный стрелец от царя прискакал еще до того, как Еремеев закончил с чаем.

– Собирайся, сыскной воевода, государь тебя пред очи свои ясные требует!

– Случилось что? К чему такая спешка? – ровно поинтересовался я.

Гонец глянул по сторонам, расхрабрился и сразу все выболтал:

– Бояре дюже шум подняли! Вся дума так и гудит, за покражу царскую да за авторитет русский беспокойство проявляют. Тебя, сыскной воевода, за халатность казни предать советуют…

– Это мелочи, но раз Горох ждет, поеду… – зевнул я. – Больше ничего?

– Ничего, гражданин участковый, вот только разве… дворник наш вчерашней ночью преставился.

– Что-о?!

– Да помер, сердешный, упокой Господь его душу, – сочувственно подтвердил стрелец. – А ведь хороший человек был, языки разные знал, о Риме да Париже душевно так рассказывал… Ан призвал его Всевышний, за одну только ноченьку… Ксюха плачет! Ну и царь, понятно, еще больше на всех гневается… Ты уж поспешай, сыскной воевода.

– Митька! Седлай кобылу, мне к Гороху, по делу, срочно! – заорал я, высовываясь в окно.

Яга озабоченно покачала головой и подала китель:

– Никитушка, я покуда тебя здесь подожду. Как приедешь, обскажи последовательно, чего там приключилось…

Пегая кобыла под седлом ждала меня у крыльца рядом с вороным жеребцом царского гонца. Стрельцы отворили ворота, и мы пустились в галоп. Боярские проблемы меня не волновали ни капельки, политика везде одинакова: как минимум – грязь, как максимум – кровь… Ничего они мне не сделают, не захочет Горох единственного специалиста по уголовному розыску терять. Наорет при всех, а наедине будет руку жать и пряники для примирения подсовывать… Но что могло случиться с дворником?! Он же ушел от нас вчера живым-здоровехоньким… Конечно, за ночь могло произойти все, что угодно: от инфаркта до несчастного случая. Но интуиция подсказывала не спешить с выводами…

До царского терема доскакали быстро. Я бросил поводья подбежавшим слугам, козырнул охране у ворот и решительно направился к центральному входу. Дьяк Филимон, прошмыгнувший мимо, не поздоровался, а, наоборот, попытался задеть локтем. Видимо, мое положение при дворе опять сильно пошатнулось. Невелика беда, у всех честных служащих вечные проблемы с начальством… Вот стрельцы хоть и при царе, а ребята порядочные, не отворачиваются и смотрят с пониманием. У входа в думу меня попросили обождать, государь разбирал разные дела. Вопрос о краже чертежей был оставлен напоследок как наиболее важный. Минут пять – десять пришлось потомиться у закрытых дверей, потом они распахнулись, и зычный голос объявил:

– Сыскной воевода Никита-ста Иванов, сын Ивашов!

Я поправил фуражку и шагнул вперед. Вообще-то в помещении головной убор обычно снимается, но в думе все бояре сидели в здоровенных медвежьих шапках, так что приходилось соответствовать традиции… Меня встретили гробовым молчанием и неприязненными взглядами. Горох, сидящий на троне в глубине зала, тоже был не в настроении. Я тихо выругался про себя и приготовился к очередному разносу…

Государь поманил меня скипетром поближе и, сурово сдвинув брови, начал:

– Дума боярская знать желает, что во вверенном тебе милицейском отделении сделано, дабы покражу тайную отыскать?

– Хороша тайна… – буркнул я, обводя взглядом думское помещение. – Значит, все уже в курсе?

– Все, – важно подтвердил Горох. – О таких вещах важных, государственного значения, бояре в первую очередь оповещены должны быть, ибо на их плечах власть царская держится.

– Надеюсь, помалкивать они тоже умеют? – не подумав брякнул я. Вроде бы негромко, но все расслышали и взревели в голос так, что хоть уши затыкай:

– Да как он смеет, пес, сомнения выражать?!

– Боярское слово, аки стена каменная, – незыблемо, нерушимо и вечно!

– Казни, государь, сей же час пересмешника, ибо нам такое бесчестье не снести!

…Вот примерно в таком ключе все дружно повысказывались. Хорошо еще шапками не закидали и посохами резными бить не начали. А может, просто не успели, Горох пристукнул скипетром по подлокотнику, разом прекращая гвалт:

– Неразумны и торопливы слова твои, участковый. Впредь думай, что говоришь! А теперь отвечай по делу тайному, секретному. Ну и чтоб зря языком-то не молоть, говори все как… про козлика белого!

– Слушаюсь, – понятливо кивнул я и, достав из планшетки блокнот, пустился перечислять: – Итак, после обследования места преступления можно с уверенностью сказать: белый козлик не пропал и не потерялся, а был украден. Причем украден прямо из сундучка, где, собственно, и пасся. Серый волк уволок козленка, воспользовавшись не отмычкой, а ключом. Где он его раздобыл, если единственный экземпляр висит на шее у пастуха? Вопрос без ответа… Никаких подозреваемых на роль серого волка следствию пока выдвинуть не удалось. Версия о принадлежности к делу некой прекрасной пастушки не выдержала проверки фактами. За пределы Лукошкина белого козленка не вывозили, за этим тщательно следит таможня и стрельцы Еремеева.

– А кому это надо? Кто таких козлов вообще ищет? – громко поинтересовались слева.

– Конкретных заказчиков кражи козлика пока не отмечено. Определенные подвижки есть, но в интересах следствия пока не раскрываются.

– Дык… надо ли тады его искать?! Мастера-то не пропали, чай?

– Мастера не пропали? – переспросил я у Гороха, тот отрицательно покачал головой. – Граждане, мастера на месте, но они тоже люди, могут заболеть, забыть что-нибудь важное… А белый козлик – штука тонкая, одна деталь не так шестеренкой ляжет – все, хорони всего козла вместе с экипажем… Так что искать его надо, нельзя допустить, чтобы подобное домашнее животное попало в чужие руки.

– Да не пугаешь ли ты нас, участковый? Неужто мы без какого-то там козленка всем врагам спину показывать будем?! Не бывать тому!

– Это эмоции… Научно-технический прогресс можно замедлить, но нельзя остановить. Я лично не хочу, чтобы через полгодика, по весне, на Лукошкино свалилась мобильная эскадра белых козликов с боевым десантом на борту. Так шарахнут бомбами из-под козьего хвоста – мало не покажется!

– Тогда чего ж ты, лентяй, не ищешь?!

– Ищу! – возмутился я. – Прошло только два неполных дня! У меня все-таки милицейское отделение, а не цирк с фокусниками, я похищенных козликов из цилиндра не достаю… Как найду – сообщу!

– Не груби! – напомнил Горох. – Что скажете, бояре?

Высказывались долго. Общая суть сводилась к одному: «Гони ты его, государь, не будет добра от милиции, а покражу твою мы и сами уж как-нибудь отыщем! Зря, что ль, отцы и деды наши предкам твоим верой и правдой столько лет служили?! Ужо не оплошаем! Мудреное ли дело воров ловить? Боярство справится…»

– Быть по сему! – неожиданно для меня решил государь. – Ты, Никита Иванович, свое дело дальше продолжай, препятствий тебе чинить не буду. А вы, бояре мои верные, свое следствие ведите. Кто вперед мне козлика белого возвернет, тому и награда будет. Ну а ослушнику нерадивому – царский кнут!

На этом я покинул помещение боярской думы. Они там еще бушевали, совещались, решая, кому что поручить да кто где ищет, но меня это уже не касалось. Я спешил во двор, выспросив по дороге, где находится дворницкая. Оказалось, что прямо за теремом, небольшая пристройка. Сухаревы жили именно там. У дверей сидели на лавочке две старушки богомольного вида.

– Здравия желаю, гражданочки. Тело еще не выносили?

– Священника ждут, батюшка… – щербато улыбнулась одна, – да только ты туда не ходи, недоброе это дело на мертвеца смотреть.

– Дурной смертью он помер, батюшка, – в ответ на мой недоуменный взгляд подхватила другая. – Честных людей-то Господь к себе не так прибирает. Отравился он!

– Али повесился!

– Да ведь как есть потравленный лежит!

– И рожа-то синя-я-я, как у висельника!

– Так отравился или повесился? – строго переспросил я.

– Ну… дык… все ж едино, не своей смертью он помер, не Божьей волей преставился! – единодушно решили бабки, мгновенно прекращая спор.

Я поблагодарил и, пригнувшись, вошел в низенькие двери. Комната была крохотная, из всей мебели – стол, топчан да печка, даже лавок нет. На столе, по грудь прикрытый чистой мешковиной, лежал покойный, больше в помещении не было никого. Та-ак… на печи, судя по всему, обычно спала дочь, исключая те ночи, когда была занята у царя на уборке. Сам дворник наверняка спал на том же топчане у стола. В углу, под иконами, оказалась небольшая полочка, забитая потертыми книгами: Гомер, Публий, Петроний и кто-то еще из классиков. На подоконнике – герань и маленькая статуэтка Венеры Милосской. При поверхностном осмотре больше ничего не бросалось в глаза. За печкой обнаружился сундук с зимними вещами, чувствовалось, что Сухаревы живут небогато, но все чистое, заштопанное, аккуратно сложенное. К телу я подходил с непонятным чувством то ли скорби, то ли обиды… Бывает так: в кои веки встретишь приличного человека, пообщаешься и – нате вам… скоропостижная кончина. Николай Степанович лежал на столе уже вымытый и обряженный. Лицо у него было белое, осунувшееся, но очень благообразное. Тяжело вздохнув, я сдернул мешковину полностью и бегло осмотрел покойного. Никаких ран, порезов, синяков и следов удушья, но… какой-то неуловимый запах вился над усопшим. Я старательно принюхался, пытаясь припомнить, как это делала Баба Яга. Что-то из пряностей или специй, но с каким-то горелым оттенком… Больше ничего сказать не могу, за дверями раздались голоса, и я торопливо накрыл тело дворника грубой тканью. В комнату вошла рослая девушка в черном платке и простом сарафане, глаза заплаканы, нос от слез покраснел и распух.

– Вы Ксения? Примите мои соболезнования… – Она промолчала, сев на топчан и уставясь недоуменно-тупым взглядом на тело отца. Я тактично прокашлялся и попробовал еще раз: – Девушка, я из милиции, младший лейтенант Ивашов. Скажите, пожалуйста, от чего умер ваш батюшка?

Опять молчание, видимо, мои вопросы до нее не доходили. В принципе, я мог бы и отвалить, действительно сейчас не лучшее время, но…

– Может быть, я могу чем-то помочь?

– Гроб привезли… – тихо протянула девушка, не меняя ни позы, ни направления взгляда.

Я не стал дожидаться, пока она обратит на меня внимание, и вышел вон. Прошелся к думскому приказу, изловил дьячка помоложе и отправил бегом в отделение. Пока тело не похоронили, мне требовалась помощь квалифицированного эксперта…

Ягу привез Митька. Выложив по-быстрому свои сомнения, я направил бабулю к безутешной гражданке Сухаревой с двойной целью: а) успокоить несчастную до степени вразумительных ответов дяде милиционеру, б) обследовать тело усопшего на предмет применения магии. Мы же с Дмитрием в ожидании протирали штаны на лавочке у забора. Сердобольные старушки попытались было оставить свой пост у входа в дворницкую и сунуться внутрь, но Яга их так отшила, что обе вылетели, крестясь и отплевываясь через левое плечо. Свежеструганый гроб так и стоял у дверей, небо хмурилось, все наводило на грустные мысли о бренности бытия. Наш младший сотрудник аккуратно лузгал семечки, складируя шелуху себе в карман, а я сознательно обрывал любые попытки проанализировать в уме сложившуюся ситуацию. Слишком мало фактов… Домысливать их самому – чревато, наверняка заведет не в ту степь. Из царского терема шумно вышли обычно чинные бояре, покрикивая на своих холопов, все рассаживались в телеги и брички, отправляясь по домам. Как они намерены вести следствие? Конкуренты, мать их…

Баба Яга появилась где-то через полчасика. Вышла усталая и замученная. Всю дорогу домой, до отделения, молчала, что-то прикидывая на пальцах. В таких случаях я ее не торопил. Бабуля наша свое дело знает, ей сначала нужно самой себе в голове стройную систему уложить, а уж потом она поделится информацией.

– Батюшка сыскной воевода, а мне-то че делать теперь? – спросил Дмитрий.

– Ну… даже не знаю, как сказать поделикатнее, – призадумался я, задержавшись в сенях. – Шел бы ты, Митя… к девкам!

– Куда?! – едва не взвыл он. В глазах счастливого парня вспыхнули огоньки нереализованных гормонов.

– Понимаешь, надо пройтись по дворовым девкам царя Гороха и осторожненько выяснить, не общался ли кто из них с представителями зарубежных держав.

– У-у… – тут же скис Митька, – ежели повыспрашивать только… а государь-то не осерчает?

– Если по службе, конечно, нет. А если ты руки распускать начнешь – сам знаешь, у него расправа короткая.

– Понял, воевода-батюшка, а только мне в этом разе денег на служебные расходы надо…

– Какие еще расходы?

– Да вы ж наших девок лукошкинских не знаете! Кому семечек, кому орешков, а к какой без петушка на палочке и подступиться не моги! Задарма нипочем говорить не станут!

– Так ты их обаяй!

– Ага, а мне потом царь-государь за мое обаяние… три шкуры спустит! Пожалели бы сироту, Никита Иваныч, на такое дело без гроша отправляете…

Я безропотно достал из кармана мелочь и высыпал ему на лопатообразную ладонь что-то около рубля медью и серебром. Довольный вымогатель поклонился мне до земли и ретиво дунул назад, к царскому терему. Я же прошел в горницу к Яге, ожидая ее рассказа.

– Темное это дело, Никитушка… – Насупившаяся бабка без надобности вертела в руках деревянную ложку. – Прав ты был, не своею смертью дворник-то помер. Отравили его… И яд дюже сильный был, здоровому мужику и пары крошек хватило…

– Цианид! – осенило меня. – Нас учили, у него такой характерный миндальный запах.

– Он и есть. По-простецкому «синюшной потравой» кличут… Редкий яд, заморский, его в Лукошкине днем с огнем не сыщешь.

Значит, дворника все-таки убрали. Отравление цианидом вызывает мгновенную остановку сердца, для местных знахарей смерть вполне «естественная». Ну, прихватило слева у человека, раз… и помер. Дело житейское, упокой, Господи, раба твоего… и т.д. Но в нашем раскладе – все хуже некуда. Если человека убивают, то сразу встают два основных вопроса: кто и за что?

– Как вы полагаете, кто его отравил?

– Ох, Никитушка, грех мне, – поежилась Яга, – а только думаю: это из его домашних кто-то. Яд дворнику в чашке с чаем дали. Чашку ту опосля и вымыть-то не удосужились, обтерли да на свое место вернули. Ну дак я по запаху-то все одно нашла…

– Неужели Ксения?!

– Сама себе не верю… Мыслимое ли дело, чтоб кровная дочь отца родимого зельем злым травила, жизни лишала?!

– Но вы пробовали с ней говорить?

– Сам пробуй, а у меня нервы не казенные, – вновь насупилась бабка. – Прав был батюшка ее покойный: до коровы небось и то быстрее доходит, чем до дуры этой стоеросовой! Я к ней и так, и эдак – она все одно: «Тятенька взаправду помер?» – и все что в лоб, что по лбу! Слушай, ну о чем с ней Горох разговаривает?

– Да уж вряд ли о классической литературе или последних открытиях в области кибернетики… – криво улыбнулся я. – А что у нас по этому делу на предмет магии?

– Была она…

– В каком смысле?

– Вот вроде бы есть… чую… а распознать не могу! – еще больше нахмурилась Яга. – Крутится там что-то такое в воздухе, какое-то чародейство черное, но суть его уловить не получается… Я уж, грешным делом, когда покойника-то осматривала, проверила на предмет поросячьего хвостика… А ты нос-то не морщь! Али забыл, как нас шамаханы по три раза на день вокруг пальца водили?!

– Ну и? – скептически сощурился я.

– Ну и нет его… хвоста. Покойник подлинный, ядом травленный, чем тебе не результат экспертизы?

– Хотелось бы большего… Ладно, давайте устроим обеденный перерыв, а потом опять за дела.

Баба Яга согласно кивнула и бодро взялась за самовар. Я внимательно сверился с записями у себя в блокноте, попытавшись еще раз представить, кому же мог помешать дворник. Наша беседа с Николаем Степановичем носила скорее добрососедский характер, и вряд ли он сболтнул что-то очень важное, чего я даже не заметил… Зачем его надо было убивать? Неужели только за то, что он был вызван в милицию? В том, что эта смерть крепко связана с похищением царских чертежей, я не сомневался ни капли. Видимо, дворника убрали без повода, а так, на всякий случай. Единственным мостиком от дворницкой к царским покоям могла быть только его дочь, Ксения Сухарева. Однако она сама, по словам очевидцев, особым умом не блещет. Вот разве что кто-то стоит за ней? Тогда дворника могли убрать просто потому, что он знал окружение дочери… Я пометил себе: первым делом выяснить круг знакомых и друзей Ксении Сухаревой.

Когда все было готово и стол накрыт, заявился Еремеев. Яге он вроде бы нравился, хотя один раз ему пришлось арестовывать бабку и держать ее в порубе. Меж тем зла она не затаила и к обеду начальника стрелецкой сотни приглашала регулярно. После первого и второго, уже за чаем, Фома доложил последние новости:

– Вы тут, бабушка, насчет кошек зарубленных интерес имели… Так вот, не черные они. Ребята сказали: всяких мастей насмотрелися, а черных вроде и нет.

– Это хорошо или плохо? – уточнил я у Яги.

– Не знаю, не ведаю… – призадумалась она. – Только не по сердцу мне это, чую, не будет нам добра от маньяка энтого…

– Не волнуйтесь, бабушка, – важно кивнул Еремеев, – стрельцы мои дурня злодейского быстро изловят, уж тут вы с ним о кошках и побеседуете…

– А что там по поиску чертежей? – напомнил я.

– Ничего, сыскной воевода… Видать, воры знают, что мы на таможне ищем, вот и не лезут на рожон.

– Да, напомнил кстати, а кто из матерых «воров в законе» сейчас обретается у нас в Лукошкине?

– Смилуйся, Никита Иванович, да никого! Рази ежели б я его знал, так тут чаи распивал бы?! За воротник хватал бы преступника да к царю на правеж!

– Жаль… я бы хотел побеседовать с наиболее крупными «авторитетами». Есть пара вопросов и нужда в оперативной информации.

– Ну так… ежели такое дело… – Фома почесал в затылке и предложил: – А ты в трактир дальний сходи, на Кобылинском тракте. От города две версты в сторону Подберезовки, там к лесу, у развилки, он и стоит. Слава про него идет самая дурная, а вот с обыском заявиться все как-то руки не доходят… Может, вместе и проведаем?

После обеда Яга отправилась на базар, Еремеев вызвался проводить, они так и ушли вдвоем, увлеченно беседуя насчет таинственного маньяка. Я же этим делом решил пока не заниматься. На Руси кошек всегда любили, в большинстве известных мне стран тоже, так что, скорее всего, мы имеем дело не с маньяком, а просто с душевнобольным. Мне сразу были ясны намеки Яги насчет кошачьей масти – из черных кошек Кощей Бессмертный варит зелье наркотического воздействия для своих шамаханов. Однако, как помню, варит он их целиком, а не только головы. Да и самому Кощею в Лукошкино ход воспрещен, этот мафиози дико боится отца Кондрата. Не скажу, чтобы уж такой прогрессивный святой был, привлекали мы его и за пьянство, и за драку, но нечисть его попугивается, это точно. Я побродил туда-сюда по горнице, в одиночестве сгрыз пару яблок и вновь вернулся к вопросу о похищенных чертежах. Увы, ничего дельного на ум не шло… Все были при деле, один я не находил себе применения. Заняться было абсолютно нечем, хотя душа требовала работы. В конце концов я принял решение, не дожидаясь Митькиного прихода, собственнолично отправиться на царский двор и еще раз побеседовать с Ксенией Сухаревой. Пусть это невежливо, нетактично и вообще нехорошо, но…

– Батюшка сыскной воевода! – В комнату сунулся один из стрельцов, дежуривший у входа в отделение. – Девица тут пришла, вроде пропажа у нее, очень принять просит.

– Зови. Хоть какая-то работа.

Стрелец кивнул, через пару минут в горницу вошла черноволосая девушка в лапотках и новеньком сарафане. Я невольно охнул – та самая, что стояла у кожевенной лавки. Такие огромные выразительные глаза, увидев один раз, уже не забудешь…

– П… проходите, чем могу помочь?

– Колечко у меня пропало, мамино… – Ее голос был необыкновенно мягкий, грудной и какой-то обволакивающий. Хотелось просто слушать его тембр, далее не задумываясь над тем, что она говорит.

– Поподробнее, пожалуйста. – Я суетливо полез в планшетку за блокнотом, потом вытащил карандаш, уронил, опять достал из-под стола. – Вы… не обращайте внимания, присаживайтесь, говорите, я слушаю.

– Что говорить-то? – лучисто улыбнулась она, а мне почему-то захотелось, чтобы мои сотрудники подольше не возвращались.

– Давайте с самого начала. Как вас зовут?

– Олена.

– А меня Никита… в смысле, Ивашов Никита Иванович, начальник лукошкинского городского отделения милиции.

– Да уж наслышаны, – еще раз улыбнулась девушка, осторожно присев на краешек лавки. – Я сама-то из дальней деревни буду, а здесь у тетушки на воспитании нахожусь. Родители мои по весне померли, так тетя меня к себе и забрала. Я им с дядюшкой по хозяйству помогаю: в лавке убираюсь, с детишками ихними сижу, к работе домашней сызмальства приученная. А от матушки на память колечко было малое, красного золота с розовым камушком. Иногда только надевала в церковь сходить или на гулянья какие… Вот сегодня утром в храме свечи за упокой душ родительских ставила, обратно через базар возвращалась… прихожу в лавку, глядь – а на руке нет кольца…

– Ну, ну… не надо слез, гражданочка… – Ее глаза предательски заблестели, а я не знаю, как себя вести с плачущими женщинами. – Не волнуйтесь, мы обязательно найдем вора и вернем вам вашу собственность. На базаре, говорите? Я давно собирался навести там порядок. Вспомните, пожалуйста, у этого колечка были какие-то особые приметы?

– Нет вроде… ободок золотой, обычный, а вот камушек ровно в серединке цветка пятилепесткового лежит.

– Это уже примета. Так, записал… Значит, сегодня я направляюсь со стрельцами проверить некоторые особо криминальные места вроде Кобылинского тракта. Если что-нибудь найдем, где мне вас искать?

– Кожевенная лавка у Колокольной площади, недалеко здесь, – охотно пояснила она, вставая и поправляя сарафан. – Только дядя у меня очень уж строгий, вы в ворота не стучите, там рядышком встаньте – я сама выбегу.

– Еще удобнее, – сразу согласился я, перспектива встреч под присмотром бдительных родственников меня не грела ни грамма. Девушка по имени Олена попрощалась и, улыбнувшись, ушла. Я прыгнул к окну, ревниво глядя, как дежурные стрельцы откровенно пялятся ей вслед, а потом с долгим вздохом растянулся на лавке. Царское дело подождет! На сегодня у милиции есть более важные проблемы… Мы как раз договорились с Фомой насчет визита в криминальный вертеп, прикрывающийся вывеской безобидного трактира и полный отпетого уголовного элемента, так почему бы не выяснить и насчет кольца? Если оно было похищено именно на базаре, а не где-нибудь в другом месте, то на «малине» должны об этом знать. М-м… девочка, кстати, очень приятная. Причем во всех отношениях… И на лицо, и на фигурку, и, судя по разговору, не дура набитая. Опять же повод есть познакомиться поближе… Надо срочно приложить все усилия к поиску этого маминого кольца! Не думаю, что оно доставит больше хлопот, чем царский перстень с хризопразом…

Баба Яга подошла минут через пятнадцать…

– Никитушка, чегой-то стрельцы у ворот мечтательные, ровно коты, сметаны объевшиеся? Охти… да ты и сам не в себе! Что тут такое приключилось?

– А? Где? Да ничего ровным счетом…

– Кто здесь был, Никитушка? Вроде девица какая… – Наш эксперт-криминалист так откровенно втянула ноздрями воздух, принюхиваясь к чему-то совершенно неуловимому, что мне стало неудобно…

– Был клиент. В смысле, потерпевший…

– Потерпевшая! – непреклонно давила Яга. – Девица! И не морочь мне, старой, голову!

– Господи, да никто вам ничего не морочит… – Надувшись, я сел на скамью и подробно разъяснил: – Приходила девушка, по делу, просила отыскать украденное кольцо. Мелкая золотая безделушка, с розовым камушком, наследство от покойной мамы. Я принял к сведению. Будем работать в «малине» – поинтересуюсь по ходу… Вот и все.

– Ох, сокол ты мой ясный… – Баба Яга присела рядышком, душевно обняв меня за плечи. – Ну наконец-то и ты средь девок лукошкинских хоть одну вниманием отметил. По делу, говоришь? Что ж, спервоначала, да для знакомства, и это сгодится. Девки, они героев любят. Отыщем мы ее колечко, не сумлевайся, уж я сама прослежу… Как хоть зовут зазнобушку?

– Она не…

– Хорошо, потерпевшую?

– Олена, – тихо признался я.

– Оленушка, стало быть… – Полуприкрыв глаза, Яга вдохновенно ударилась в воспоминания: – Много их в свое время бегало по лесам да по долам за Иванами всякими. И ведь без разбору бегало – что за царевичами, что за дураками… Всякие попадались, только я их по доброте душевной да сродственности женской не ела никогда. Ни дур, ни умниц, ни красавиц… А ведь кое-кого стоило бы! Вот, на памяти моей, была одна… вроде девчушечка совсем, мачеха ее за огнем прислала. Я огня дала, жалко, что ль… Так эта мерзавка мелкая мне кота со двора сманила, ворота маслом облила, всю пряжу поперезапутала да еще и гребень волшебный с полотенцем стырила! Вот тебе и молодежь! Так что Оленушки, они тоже… разные бывают…

Митю привели под вечер… Именно привели. Шестеро стрельцов из царской охраны, с пищалями на изготовку и зажженными фитилями. Старшой сдал мне его с рук на руки во дворе отделения и честно предупредил:

– Ты уж, сыскной воевода, посматривай… Не след энтому петуху в чужом курятнике хвост распускать. Государь сегодня занят дюже, но ежели завтра милашки его прежние порасскажут, чего и где им твой парень обеими руками понаобещал… У баб язык длинный, а расправа у царя короткая. Уж ты не взыщи, а нам вмешаться пришлось…

– Вообще-то наш сотрудник выполнял мое личное, секретное распоряжение, работая по данным уголовного розыска, – пояснил я, поддерживая честь мундира.

– Все одно, не одобрит государь, чтоб твой олух ко всем девкам дворовым под сарафан лез, да еще по твоему секретному распоряжению.

– Ко всем?! – не сразу уловил я, беспомощно ища взглядом Митьку, но он вовремя скрылся в комнатке у бабки.

– Как есть ко всем! – клятвенно заверил стрелец. – Даже нас поначалу зависть взяла… Ну, пощупал бы, и ладно, дело молодое, шаловливое… Но он же, охальник, по одной на сеновал в конюшню волочил, а зачем?! Тоже небось по данным уголовного розыска?…

Кончилось тем, что я принес извинения от лица всего отделения милиции. Потом пошел ловить Митьку. Он успел доложить Яге о выполненном задании, широким жестом отказаться от ужина и уже почти удрал спать, но я перехватил его в сенях. Долго мы с ним беседовать не собирались, но конкретные данные по делу хотелось получить сегодня же. Еремеев должен зайти после девяти вечера, я и Митьку планировал с собой взять, если, конечно, он не расскажет чего-то такого, что придется прятать его в порубе от законного царского гнева.

– Сначала доклад. Почему тебя привели стрельцы, расскажешь позже.

– Как прикажете, батюшка сыскной воевода… Ну, значит, сначала-то я на базар побег, гостинцев для девиц царских прикупить. И вот что я вам, дорогие сотрудники, доложу… Давненько мы там с ревизией не были! Орехи недокаленые, семечки сплошь пережаренные, петушки на палочке до того малы, что честному человеку и пары раз не лизнуть, а уж что тетка Матрена с капустой делае-е-ет…

– Ближе к делу, – вежливо напомнил я. Митька обиделся, засопел, но сумел-таки овладеть собой, переходя к самому главному:

– На подворье царском девок да молодух разных много шастает. Я там у парней поспрошал, которые красавицы к царю поближе будут. Оказалось, что и окромя Ксюши дворниковой таковых прелестниц ажно пять штук обретается. Есть даже две, каковые уж второй год подле спальни государевой трутся. Я так думаю, сие есть разврат и блудодейство! Так что пора их брать за энто дело…

– И думать забудь, – вставила свое слово Баба Яга, – вот женится царь наш батюшка, все вертихвостки, ровно вши, отпадут! А нам и без них хлопот хватает, дальше давай…

– Дальше-то? А… вот живут они меж собой дружно, волосья по бабьему делу дерут редко. И что касаемо связей с заморскими посольствами, так замечены не были.

– Негусто… – поморщился я. Версия о причастности иностранных гостей тоже пока успешно проваливалась. – Слушай, ведь гражданка Сухарева на данный момент фаворитка у Гороха, как к этому относятся ее подруги?

– Дык… никак, – пожал плечами Митяй. – Они-то все и не подруги ей вовсе. Марьяна – дьякова дочь, Танюха рыжая – стрелецкая, Варька – поварская, Танька черная – вообще внебрачная, боярская, а уж Любка – та государева сокольничего будет. Им с дворниковой дочкой общаться – срам один, да и… дурочка она…

– Совсем плохо, Никитушка, – в тон моим печальным мыслям вздохнула Яга, – завязли мы в этом деле, куда ни кинь, а подозреваемых нет.

– Ладно, можешь идти… – я было отпустил Митьку, но спохватился: – Эй, эй! Минуточку, ну-ка поясни теперь, за что к тебе стрельцы привязались?

– А-а… от скуки небось, воевода-батюшка! – недоуменно развел руками он, делая такие честные глаза, ну как у великомучеников на иконах. – Им-то, видать, при дворе совсем заняться нечем… Кричали, будто бы я девок энтих, уголовно подозрительных, силком на сеновал за конюшней волок. Брехня! Неправда бесстыжая! Рази ж я кого силой поволоку? Они сами с радостью шли…

– А вот срубит тебе Горох башку твою дремучую за таковую радость – будешь знать! – погрозила пальчиком моя домохозяйка. – Предупреждали ведь… За каким лешим ты на сеновал с девками поперся?!

– Да поговорить же! Вот те крест, бабуленька, только разговору ради! На подворье-то люди кругом, стрельцы, слуги, гости разные, народу – не протолкнись! Где ж мне было еще втайне, да с глазу на глаз подробный допрос вести?

– Все последствия твоих допросов будут ясны уже завтра, а сейчас отдыхай – ночью идем на задание.

Митька просиял, забыл про сон и резко захотел отужинать. Со двора доносились голоса сменной стрелецкой стражи – видимо, Еремеев уже пришел. Надо поторапливаться…

– Ох, Никитушка, да надо ли тебе на ночь-то глядя по притонам разбойничьим шарить? Нешто Фома там один шороху не наведет? Или вон возьмите всю сотню разом да и накройте гнездо злодейское!

– Не получится, – вздохнул я, между делом пытаясь решить, брать с собой царскую саблю или не брать. – У них вполне законный бизнес, налоги в казну отчисляют регулярно, законопослушный имидж поддерживают, их и ухватить-то не за что. Нельзя прикрывать коммерческое заведение на основании одних только слухов и подозрений. Вот сегодня наши стрельцы прочешут весь трактир, если что-то серьезное найдут – тогда да! Если же нет, я очень вежливо побеседую с хозяином, попытаюсь склонить к работе внештатным информатором.

– А ежели он, супостат, откажется?

– Замучаю финансовыми проверками… – В некоторых случаях мы позволяли себе расширять милицейские права до полномочий налоговой инспекции и полиции нравов.

Баба Яга подумала и согласилась:

– Митьку с собой возьми, чую я, этой ноченькой он тебе понадобится.

– Возьму, непременно, только вы меня не ждите, ложитесь слать. Раньше полуночи мы все равно не освободимся…

Выезжали верхами. Фома Еремеев взял с собой шестерых проверенных бородачей да плюс еще мы двое – отряд получился вполне солидный. Саблю я, кстати, так и не захватил… Скакали легкой рысью, больше молча. Я пытался выстроить в уме логическую схему преступления, но все разваливалось на пустом месте. В деле кражи чертежей мы не сдвинулись ни на шаг, в деле убийства Николая Сухарева – тоже. Вообще-то именно такие, простенькие на первый взгляд дела и оказываются обычно самыми неразрешимыми. Никаких особых событий, никаких свидетелей, никаких подозреваемых, никаких улик, ни-че-го… Тихая, будничная рутина, засасывающая не хуже болота. Единственный положительный момент – это знакомство с Оленой. Очень приятная девушка, практически без изъянов… и кольцо тоже, кстати, потеряла. Потеряла или украли – сейчас без разницы… Главное, что доблестный младший лейтенант уже готов очертя голову броситься в самый бандитский притон, перевернуть там все вверх дном и вернуть племяннице владельца кожевенной лавки золотое колечко ее мамы! Вот такой я герой… В лепешку расшибусь ради интересов следствия! И надо же было Гороху так не вовремя влезть со своими похищенными чертежами?!

Трактир или, правильнее, постоялый двор действительно находился не очень далеко. Он стоял у развилки дорог, в одну сторону шел большой Кобылинский тракт, по нему купцы ездили в европейские страны. Другая дорога, поменьше, вела к Подберезовке, от нее – к Сморчкову, а там за лесом – к небольшому городку Емцу-на-Яузе. Довольно обширный двор был обнесен высоким тыном из добротных бревен, внутри – конюшня, два сарая, овин; само здание трактира представляло высокий двухэтажный терем. Светились узкие окна, слышались музыка и песни, а духмяный запах сивухи мы почувствовали еще за полверсты. Ворота открыл разбитной малый, кривой на один глаз. Показал, куда привязать лошадей, и с поклонами повел нашу группу внутрь. Митьку я оставил у коновязи. Во-первых, кони при нем сохранней будут, а во-вторых, ему в трактире на дух появляться нельзя – напьется же, гад! Пусть постоит на ночном холодке, ему полезно… Но, видимо, кто-то из сердобольных стрельцов, пожалев парня, сунул ему тайком фляжку. Кто именно, так и не признались, хотя на следующий день я спрашивал! Для того, чтобы вынести нарушителю… благодарность.

– Добрый вечер, граждане. Кто здесь хозяин?

Наше появление было встречено самыми неодобрительными взглядами. Ресторанный зал, если так можно выразиться, занимал половину нижнего этажа. Три длинных стола с широкими лавками, нечто вроде барной стойки тут же за перегородкой и кухня с отчаянно чадящей печью. За столиками пьянствовала пестрая публика, человек двенадцать, может, больше. На вид – явные бомжи, разбойники и душегубы. Двое терзали залапанные балалайки, один без устали орал похабные частушки, заткнувшись только под моим пристальным взглядом. Девок заметно не было, во всем остальном – типичный притон, примерно как у нас в Москве, естественно, с поправкой на эпоху…

– Я, я – хозяин! – Из-за стойки неслышно выплыл скользкий мужик с необъятным пузом, редкой бородкой и масляными волосами, аккуратно расчесанными на пробор. Улыбка во всю ширь, а голубенькие глазки так и лучатся плохо скрываемой ненавистью. – Никак сам батюшка сыскной воевода пожаловать изволили?! Прошу, прошу всех к столу, сейчас мы живенько все…

– Не надо, я по делу. Ваша фамилия, имя, отчество?

– А… Погановы мы, Селивестр Петрович. Только что ж…

– Не волнуйтесь, гражданин Поганов, – хладнокровно пояснил я, – проводится обычный милицейский рейд. У вас ведь тут ничего противозаконного не происходит? Тогда не потейте заранее, стрельцы осмотрят помещение, а мы с вами пока побеседуем.

– Ка… как прикажете, батюшка.

– Фома, проверьте всех здесь присутствующих, обыщите двор и все подсобки. Если что подозрительное, сразу докладывайте мне. Граждане, прошу всех сохранять спокойствие и не мешать работникам отделения! Ведь никто не хочет, чтобы у Селивестр Петровича были неприятности с законом?

Стрельцы споро взялись за дело, а мы с хозяином уселись в дальнем уголке. Трактирщик явно нервничал, и я не торопился облегчить ему жизнь, у негодяя, несомненно, рыльце в пушку…

– Давно занимаетесь гостиничным бизнесом?

– А? Чего?! Не понял я…

– Я говорю, давно содержите постоялый двор?

– Давненько, ужо годков двадцать содержу, – облегченно зачастил хозяин. – Дело-то нехитрое, но ить и небогатое. Все в казну государеву уходит, сам-то едва концы с концами свожу. Цены на все – эвон какие, а гостей да постояльцев – почитай и нет! Кручусь, с хлеба на квас перебиваючись…

– Знакомая песня, – подтвердил я. – А что у вас тут за контингент?

– За… кто?

– Что за люди, я спрашиваю?

– Ох, да разный народец… Бывает, купцы заглянут али служилый люд, крестьяне с соседних сел бывают, цыгане, богомольцы, кого только ни принесет нелегкая…

– Ну а что касаемо уголовного элемента? Воры, разбойники, бандиты, убийцы…

– Да избави Господь! – не постеснялся дважды перекреститься гражданин Поганов. – Али уж на нас креста нет?! Мы лихих людишек стороной обходим, забором отгораживаемся, ни в каких таких связях не замечены…

– Селивестр Петрович, я ведь тут при исполнении, мне особо уши лапшой завешивать не стоит. Давайте поищем пути к разумному компромиссу, мне от вас понадобится…

– А вот это мы завсегда! – по-своему истолковывая мои слова, перебил трактирщик, извлекая из-за пазухи объемистый кошель.

– Уберите деньги, – ровно приказал я. – Увижу еще раз – получите срок за попытку подкупа должностного лица при исполнении им служебных обязанностей.

– Ви… вино… виноват, батюшка… не так расслышал…

– Мне от вас понадобится некоторая информация.

– Да уж не хочешь ли ты, ищейка милицейская, чтоб я у тебя на свою братву стукачом барабанил?! – мгновенно ощерился трактирщик, побагровев лицом.

Это тоже своеобразная роль, он наверняка продаст и маму родную, но хочет, чтобы поуговаривали…

К столу неторопливо прошествовал Еремеев, бухнулся на скамью рядом, беспристрастно доложив:

– В конюшне два жеребца, чернилами перекрашенные. У гостей сегодняшних восемь ножей засапожных взяли, четыре кастета да два кистеня, а у одного так и пистоль самопальный. В овине подвал нашли, в нем рухлядишки всякой – на десятерых одеть достанет. А уж водка здешняя никак не царевых винокурен, тут же на кухоньке самопально гонят да по-воровски продают. Наверху четыре комнаты пустые, постояльцев нет, но в одной с полов кровь замывали. Как ни верти, Никита Иванович, а местечко-то ох какое интересное…

– Ну что, гражданин Поганов, будем говорить? – Я оторвался от блокнота, аккуратно записав все, что выдал начальник стрелецкой сотни.

– Будем, – прошипел прижатый к стенке хозяин.

– Вот и отлично, а теперь скажите, вы слышали о недавней краже в царском тереме?

– Может, и слышал, да мало ли люди спьяну болтать будут.

– Поподробнее, пожалуйста.

– Ладно, участковый… Скажу, что ведаю, только спрос с меня малый, сам не был – не видал, за что купил – за то и продаю. Так вот, сидели у меня вчерась двое ночных работников из тех, что при солнышке спят, а при луне вольного хлеба ищут… И шел промеж них спор о воре диковинном! Ну, будто бы появился в столице знатный вор, такой смелости да ловкости, что на ходу подметки режет. И нет ему ни в чем равных! Так будто бы похвалялся тот вор самого царя обокрасть-обобрать до ниточки… Веришь – нет, а все злато-серебро из казны государевой повытаскать!

– Не самая лучшая сказка… – печально вздохнул я. – Если вы действительно в курсе дела, то знаете, что из царских апартаментов было похищено нечто иное.

– Да знаю… – небрежно почесал у себя в бороде хозяин трактира, – бумажонки какие-то пустяковые унесли. Только в нашем государстве их не купишь – не продашь, какая ж в том корысть?! А только крал их тот самый заезжий вор!

– Гастролер, значит… Откуда такая уверенность?

– Дак… работнички те же с ним вместе работали, на стреме стояли. Свою долю честно получили да здесь у меня и тратили…

– Кто они? Имена, фамилии, адреса… – Я вновь взялся за блокнот.

– Не серчай, сыскной воевода, – широко улыбнулся Селивестр Петрович, разводя руками, – что знал – сказал, а чего не знаю – уж не взыщи…

– Угу, – переглянулись мы с Еремеевым. – Фома, опечатывайте помещение, всех посетителей под замок, а гражданина Поганова в отделение до выяснения обстоятельств.

– Юрка Боров да Борька Свин, брательники они… – сквозь зубы процедил трактирщик, – живут в Лукошкине, на Колокольной площади.

– Большое спасибо.

– И тебе тем же подавиться, аспид милицейский…

Я удержал руку Еремеева, хотя дать мерзавцу по морде, несомненно, стоило. Однако полученные сведения с лихвой перекрывали мой моральный ущерб. А так как время явно пошло за полночь, стоило собираться домой.

– Селивестр Петрович, хочу поблагодарить вас за содействие органам и от души предупредить: следующая ревизия будет у вас в конце этого месяца. Если за оставшиеся пять-шесть дней вы не исправите обнаруженные нами недостатки – я попросту прикрою заведение. А теперь, пожалуйста, по кружечке кваса всем стрельцам, за мой счет, разумеется, и мы едем…

Хозяин, видимо, хотел достойно ответить, но, встретившись взглядом с начальником стрелецкой сотни, передумал:

– Настасья! Квасу для… дорогих гостей!

Из кухни, покачивая бедрами, выплыла грудастая рыжеватая красотка из разряда «ночных фей» привокзального уровня. Она несла жестяной поднос с колоннадой глиняных кружек, следом появился и запотевший деревянный жбан с квасом. Деваха ловко черпала его половничком, разливая по кружкам. Я даже как-то не сразу осознал, почему так пристально вглядываюсь в ловкие движения ее рук… На мизинце левой играло маленькое золотое кольцо с розовым камушком посередине!

Я автоматически отставил кружку, далее не успев отхлебнуть. Знойная Настасья проследила мой взгляд, удовлетворенно улыбнулась, повела полными плечами и, опустив ресницы, отправилась назад на кухню.

– Кто эта женщина?

– Настька-то? – ухмыльнулся хозяин. – Работает тут у меня, на все руки мастерица. Где прибраться, где сготовить, а где и постель гостям постелить… А ты что ж, и ее допрашивать будешь? Так я возражений чинить не стану… Твое дело милицейское, иди да спрашивай!

По его скабрезной улыбочке было ясно, о чем и как мне надо «допрашивать» эту гражданочку. Подлецы подобного рода всех меряют на свой аршин. Я спокойно встал и направился в кухню, вслед за золотым колечком.

Настасья, убедившись, что я «на крючке», прошествовала через все помещение мимо печи, чана с грязной посудой и корзин с продуктами к высокой лестнице на второй этаж. Пришлось еще и подниматься…

– Гражданочка!

Уже в коридоре у каких-то дверей она соизволила удивленно обернуться.

– Поклон вам, сыскной воевода!… А мне-то и невдомек, кто там позади топает… Надо чего?

– Надо, – кивнул я и показал пальцем: – Колечко красивое у вас, позволите взглянуть поближе?

– Смотрите, не жалко… За погляд денег не возьму. – Она с самым царственным видом сунула свою руку буквально мне под нос.

Тонкий ободок, пятилепестковая ромашка с розовым самоцветом посередине, все сходилось.

– Нравится?

– Очень симпатичная вещичка… Откуда оно у вас?

– Селивестр Петрович нынче вечером и подарили, а что?

– Это кольцо проходит у нас по ориентировке как украденное. Причем украдено именно сегодня утром, ближе к вечеру пострадавшая уже обратилась в отделение. Я вынужден попросить вас спуститься со мной вниз и произвести с вашим хозяином очную ставку.

– Ой, нет! – Девица сразу сдала все позиции и едва не рухнула на колени. – Нет, дяденька участковый, не води меня к нему! Он злой, он страшный… у него тут такие дела творятся – кровь в жилах стынет! Не выдавайте меня-я! Не пойду-у-у… боюсь!

– Вам нечего бояться, вы под охраной милиции, – попытался успокоить я, но Настасья уже вовсю заливалась слезами:

– Не пойду-у! Не хочу-у! Не буду-у! Он меня убьет… сей же час, как увидит, так и убьет!

Я совершенно не умею себя вести с плачущими женщинами – у меня буквально руки опускаются! Добрых десять минут пришлось потратить на уговоры, успокаивания, утешения и обещания всевозможных гарантий. Когда у меня уже просто слов не было, истерика неожиданно прекратилась, несчастная вытерла нос рукавом и деловито предложила:

– Пойдемте со мной, сыскной воевода. Тут комнатка тайная рядом… Я там вам все покажу да про преступления здешние все как есть понарассказываю!

Мы вошли в уютную, со вкусом обставленную спаленку, освещаемую лишь большой лампадой под иконами в углу. Настасья почти силком усадила меня на свежезаправленную кровать, отошла к дверям, убедилась, что в коридоре никого нет, и заговорщицки приложила палец к губам:

– Не ведаете вы, гражданин участковый, куда попали… Это ж самое разбойничье гнездо! Много гостей в наш трактир заходит, да немногие на своих ногах до дому возвращаются… Место это страшное, нехорошее! Сколь людей разных здесь Богу душу отдали, только болото здешнее и знает… Зря вы сюда приехали, зря все разнюхиваете, все одно, кроме смерти, ничего не сыщете… Будь ты проклят, собака милицейская!

Что она сделала, я не заметил, наверняка дернула какой-то рычаг или наступила на секретную педаль… Кровать резко обернулась вокруг скрытой оси, и я камнем рухнул в темноту! Мой вскрик заглушил демонический хохот подлой бабы…

Нет, на этом все не кончилось. Писал бы я эти строки, если бы не остался жив… Фортуна, везение, госпожа удача, счастливый случай, всегда спасающий пьяных и милиционеров, – называйте как угодно. Я зацепился за какой-то шкворень в стене ремнем портупеи. Лихорадочно нащупывая в полной темноте хоть какие-то выступы, сумел удержаться. Не видно было ни зги! Внизу мне явно делать нечего, поэтому, кое-как уняв отчаянно бьющееся сердце, я попытался вскарабкаться наверх. Грубые неструганые доски, из которых и состоял сам «колодец», имели массу щелей, с помощью которых очень опытный скалолаз мог бы рискнуть совершить восхождение. Я альпинистом не был… Но у меня и выбора не было тоже! Либо вниз, где наверняка острые колья, либо наверх, в темную неизвестность. Хотя почему неизвестность? Там должна быть кровать. Я карабкался до тех пор, пока не стукнулся головой о днище кровати. Упираясь изо всех сил, почувствовал, как она поддается и медленно поворачивается на хорошо смазанных петлях. Как выбрался – не помню… Повалившись на пол, долго не мог отдышаться. Фуражку где-то потерял… А-а, нет, вот она, родимая, у стенки валяется. Ну все, мирные переговоры кончились! Пора накрывать эту лавочку… Прав был Еремеев, здешних преступников не перевоспитывать надо, а брать в кандалы – и на царский суд! Горох особо церемониться не будет… и правильно. Теперь я на своей шкуре испытал судьбу тех бедолаг, что пропали без вести, остановившись на ночлег в каких-нибудь двух верстах от столицы! У меня хватит доказательств упечь всю банду на пожизненную каторгу, один «колодец смерти» чего стоит… Однако где же остальные? Надо поднимать еремеевских стрельцов и вязать хозяина, пока не сбежал… Я встал на ноги, отряхнулся и пошел на выход. Дверь была не заперта, спустился вниз так же, по лестнице, и через кухню… Мать честная! Все наши стрельцы в одном исподнем валялись прислоненные к стеночке, а их одежду и оружие уже увязывали в узлы под торопливым руководством Селивестра Петровича. Увидев меня, Настасья взвыла дурным голосом! Все обернулись…

– Живо-о-ой… ишь ты! – недоуменно протянул трактирщик. – Как же ты выбрался, участковый? До тебя из «колодца» нашего еще никто живым не выползал… Ну да ладно, окажу тебе, сыскной воевода, честь особую – своими рученьками сердце твое ретивое выну! А ну, взять его…

Двое бандитов, засучив рукава, пошли на меня, и я лишний раз пожалел об отсутствии табельного оружия. Потом времени на сожаления не осталось… Первого детину я попросту пнул сапогом в пах, жестко, но действенно. Второму вывернул запястье и с размаху приложил ребром ладони в основание затылка. Вот так, господа уголовнички! Милицию голыми руками не возьмешь…

– А ну, все дружно! – взревел озлобившийся главарь. – Режь его, рви его, зубами грызи падлу участковую!

С ножами и кастетами на меня пошли все. В общей сложности человек двенадцать, и, будь я хоть с черным поясом по каратэ, – они бы меня замочили. Но в этот момент дверь в трактир распахнулась, и на пороге возник Стивен Сигал местного разлива из недалекой Подберезовки! Митька был в меру навеселе, то есть еще держался на ногах, но говорил уже с заметным спотыканием даже на коротких дистанциях:

– Ба… тьюш… ка сыскной вое… в… да. Чей-то тут?! Опять, что ль… рыкитиры всяк-кие родную м-милицию забижают?! У-у-у… злыдни н-невежественные! Р-руки пр… чь от Ник-киты Иваныча!

– Перо под ребро пьяни стоеросовой, – коротко приказал Селивестр Петрович…

И началось. Я, честно говоря, в этом зверстве особо не участвовал, сообразил не лезть под горячую руку. Видели в китайских боевиках стиль «пьяный кулак»? Ну вот это было нечто подобное, но с русским размахом от всей широты души! Митька вообще только мертвецов боится, а уж «выпимши» ему и сам черт не брат! Когда все было кончено – в трактирном зале не было ни одного целого стола, от лавок остались только щепки, от посуды – черепки, даже печь на кухне и та пострадала… На мои плечи легла нелегкая задача связать бессознательно валяющихся преступников и оказать им хоть какую-нибудь медицинскую помощь. Митька приволок два ведра колодезной воды – одно вылил себе на голову, из другого окатил весь ряд храпящих стрельцов. Еремееву с ребятами повезло – в квас было подмешано лишь быстродействующее снотворное, а могли бы яду сыпануть… Возвращаться в Лукошкино уже не имело смысла, поэтому я дал приказ выставить часовых и расквартироваться на ночлег здесь. Мы проверили конюшню, покрепче заперли ворота, забаррикадировали входную дверь и буквально повалились спать. Слишком много эмоциональных потрясений за один вечерок… «Спокойной ночи».

Утро не обрадовало пробуждением. Меня тряс за плечо встревоженный Еремеев:

– Вставай, сыскной воевода, беда!

– Что случилось?!

Я поднялся на ноги. В разгромленном помещении стояло трое стрельцов и Митька. На полу у стены лежало чье-то тело. Подойдя ближе, я узнал хозяина трактира. Одного взгляда на несчастного было достаточно, чтобы понять – Селивестр Петрович умер не своей смертью…

– Мы-то, как на заре встали, тебя решили не будить, – тихо заговорил Фома. – Работничков этих ребята на двор потащили, телегу из сарая выкатили, думали всех в город везти. А хозяин возьми да и попроси водички испить, жалобно так… Ну, твой сотрудник ему ближайшую кружку-то и поднес. Тот только разок глотнуть успел, вздрогнул весь и головушку свесил! Мы к нему, а он уж не дышит…

Митька с серым лицом смотрел на меня умоляющими глазами. Что же здесь, черт возьми, произошло?! Откуда в полностью разоренном зале взялась целехонькая кружка с водой? Я осторожно поднял ее с пола и принюхался… Так и есть! Знакомый запах горького миндаля…

– Тело к нам в отделение. Остальных – в тюрьму. Кружку я беру с собой, это вещественное доказательство. Да, а где девица, такая смазливая… Настасья?

– В уборную пошла, упросила, – ответил кто-то из стрельцов.

– Ее тоже к нам в отделение, с ней будет особый разговор, не забыть бы кольцо забрать… А здесь оставьте двоих как охрану, к обеду пришлем сюда полную бригаду с дьяком для описи и обыска.

Место оказалось значительно опаснее, чем представлялось на первый взгляд… Собираться начали минут через пятнадцать. Пришлось задержаться, потому что эта стерва умудрилась удрать! Как? Это и мне интересно… Уборная стояла в дальнем углу двора, у забора, за ним – тропинка в лес, отправляться в погоню бессмысленно… Ничего, объявим в общелукошкинский розыск, и преступницу найдут быстро. Пора домой, Яга небось и так с ума сходит… Пока то да се, короче, в обратную дорогу отправились где-то часов в девять, коней не торопили. Гордый Митька шумно расписывал стрельцам, как он вчера, по ночи, жизни за милицию не пожалел! Причем количество врагов, качество их вооружения увеличивались каждые десять минут. Все были чудовищно свирепы и силы немереной, особенно зверскими выражениями лиц отличались гражданин Поганов и гражданка Настасья, кстати, последней почти удалось удушить нашего скромного героя девичьей косой… Стрельцы как будто бы верили. Лично у меня не было ни малейшего желания уличать кого-либо во лжи. Вполне хватало грустных размышлений по текущему делу… Что же я теперь скажу Олене? Ведь украденное кольцо ее матери было почти у меня в руках! Я абсолютно уверен, что хозяин трактира скупал краденое и презентовал колечко своей служанке. Хотя она наверняка была и сожительницей и соучастницей – недаром так ловко управлялась с кроватью… Придется начинать поиски заново. Внезапно я поймал себя на мысли о том, что совершенно не думаю об исчезнувших чертежах. Если рассказ трактирщика хоть в какой-то мере содержал зерно истины, то следует все силы бросить на поиски этого таинственного вора, похвалявшегося ограбить самого царя. Единственная зацепка – его подельники, некий Боров и некий Свин, придется браться за них в первую очередь. И наконец, самый важный вопрос – внезапная смерть хозяина трактира. Получается, будто кто-то, дождавшись, пока все уснут, принес из кухни уцелевшую кружечку, налил воды и всыпал туда цианид. Значит, бедный злодей Селивестр Петрович знал гораздо больше, чем успел рассказать. Он мог выдать того, кто причастен к смерти дворника Сухарева, а следовательно, имеет прямое отношение к краже планов летучего корабля. Одна проблема – всех разбойников, побитых Митькой, я связывал собственноручно, готов поклясться: больше на постоялом дворе никого не было…

Первое, что поразило меня при въезде в город, была непривычная тишина. На улицах не толпился народ, ставни домов закрыты, базар словно вымер, одинокие стрелецкие наряды да случайные прохожие казались выходцами из другой сказки. За ночь моего отсутствия город сменил лицо, и оно мне совершенно не нравилось… Чем ближе мы подъезжали к отделению, тем чаще встречались конные группы царских стрельцов, рыскающих в проулочках. Из-за ставен и заборов робко высовывались испуганные лица лукошкинцев, люди истово крестились при виде нашей кавалькады и поспешно прятались вновь. Вслед нам летел набирающий мощь шепот:

– Слава тебе господи, участковый вернулся…

Ворота в отделение нам распахивали еремеевские стрельцы, почти вся сотня в полной боевой готовности расположилась на дворе. У забора стояли бдительные часовые, у всех парней были зажжены фитили, и выражения лиц говорили о готовности в любую минуту отражать от стен милиции неизвестного врага. Баба Яга расхаживала меж стрельцов, выдавая каждому сухой паек в виде большого куска пирога с капустой и пары головок чищеного лука.

– Иди в терем, Никитушка, там поговорим. А вы, молодцы, бдительность не теряйте, не ровен час, бояре и раньше двенадцати за дело возьмутся…

Даже не пытаясь хоть что-нибудь понять, я послушно направился в горницу, Митька увязался следом. На этот раз Яга не стала его гнать, а, наоборот, потребовала, чтобы мы все сели в кружок, поближе друг к другу.

– Наперед скажи мне главное, Никитушка, чертежи царевы не отыскал ли?

– Нет, – честно признался я, – но есть несколько вполне рабочих версий…

– А с этим ужо погодить придется! – жестко оборвала меня Баба Яга. Судя по всему, положение действительно было крайне серьезное. – Пришла нам всем одна беда, откуда и ждать не ждали… Помнишь, царь-то боярам дозволил свое следствие вести, нашему рука об руку? Ну так вот, бояре-то и дорвались… В сыскном деле, слышь, ни один не волокет, так вот чего они и удумали – Пашку Псурова звать!

Мне это имя ровно ничего не говорило, но Митька отреагировал иначе, вытаращив глаза и хватаясь за голову:

– Бабулечка, как же можно такое, ить он – дурак!

Ну-у… если уж наш Дмитрий называет кого-то дураком, то это очень серьезно… Яга кивком подтвердила мои опасения и настроилась подоходчивее объяснить:

– Пашка-то сам кто – пьянь, голь кабацкая! Да только верный он холоп бояр Бодровых, а они себя в большой силе числят… Но ежели Бог кому силу да положение дает, так в чем другом завсегда ущемляет. Вот и у Бодрова-старшего своего ума отродясь не было, то жениным, то соседским побирался… И вишь, как-то стукнуло ему в башку, будто пьяница придурковатый – на самом деле святой! Юродивый! И советы его слушать надо, аки слово Господнее… Так вот теперь всем расследованием боярским Пашка Псуров и руководит!

– Ну и пусть руководит, а нам-то что? – не сразу осознал я.

– А то, Никитушка, что он себе в помощнички дьяка Филимона взял, и они на пару за одну ноченьку весь город в подозреваемые поставили!

Вот тут и у меня не сразу нашлись слова… Круто! Действительно круто… О таких прецедентах мировая криминалистика еще не слышала. Были случаи, хватали кого попало из подозрительных, но чтобы весь город…

– Нынче на заре, едва петухи пропели, как по всему Лукошкину стрельцы царские разъезжать стали да в окна орать: кто сей же час чертежей государевых не возвернет, того в темницу с пытками, на правеж!

– Не понял… – сбился я. – Это в смысле, кто вернет – тот молодец, а кто нет – того на дыбу?

– Именно так! – грохнула кулачком по столу бабка. – Может, они чего другое в виду имели, а только народ их по-своему понял. Как было сказано, так будет сделано! От всех улиц, кварталов да артелей избранные люди в отделение пришли. Помощи и защиты просют. А дьяк Филимон теперь по городу разъезжает да стращает всех, дескать, теперь я – милиция, мой суд да дело!

– И эту беззаконную бредятину Горох называет «параллельным боярским расследованием»?! Митька, лошадей еще не расседлали? Я еду к царю!

– И я с тобой, касатик. – Яга побежала в свою комнатку за душегрейкой. – Только нам поспешать надо: Пашка да Филимон народу срок до полудни дали…

Я мало спал, очень устал за прошлую ночь и, поверьте, заниматься еще и боярскими диверсиями ни малейшего желания не было. Пусть творят, что хотят, у них есть на это высочайшее монаршее соизволение. С другой стороны, иначе как провокацией такие действия никак не назовешь… Они явно нарывались на конфликт, боярской думе было выгодно любое столкновение с представителями ненавистной милиции, и они специально отдали параллельное расследование заведомым придуркам, точно зная, что я буду вынужден выступить против! Какая-то мышиная возня, и все так не вовремя…

Внешне наш выезд очень напоминал хорошо организованный крестьянский бунт. Стоило выехать за ворота, как на всю улицу раздался душераздирающий, радостный вопль:

– Свершилось, православные! Сыскной воевода за правду-матку супротив самого царя идет!

Мы с Ягой медленно переглянулись, но возразить, попросту не успели – за полусотней еремеевских стрельцов стал живенько выстраиваться народ. Как я уже упоминал, люди в Лукошкине отличаются завидной политической активностью. Вплоть до самого царского двора толпа увеличивалась прямо-таки в геометрической прогрессии, а выкрики уличных «пророков» становились все более воинственными и противоречивыми:

– Поберегись, злодеи басурманские! Сам участковый с бабкой Экспертизою к царю на почестен пир едут! Ох и много народу сегодня хмельными полягут… А и не поднять с того хмелю смертного ни мужичка, ни бабы… Эхма, судьба наша расейская!

– Не робей, братва! За друганов идем разбор чинить! Небось не ведает государь ни ухом ни рылом, какой беспредел от его имени по стране прет!

– Г'аждане, надо изб'ать делегатов! Опыт замо'ских ст'ан учит нас, что узу'паторы доб'овольно не отдадут нажитого на'одным го'бом… По'а п'извать их к ответу! Ми'ные пе'егово'ы ни к чему не п'иведут… Мы пойдем д'угим путем!

– Долой! Всех долой! И царя, и бояр, и попов, и… участкового тоже долой! Бога – долой, всю власть долой! Сами своей головой жить будем… Все общее, все народное, все наше!

Разъезды царских стрельцов не то что нам не мешали, а, наоборот, облегченно вздохнув, строились в колонны и дружно маршировали рядом. Как люди военные, они предпочитали не лозунги, а песни:

Что ни баба – королева,

Тока глянешь за фасад –

Раскудрить твою налево,

На крутой милашкин зад!

Таким образом, наше шествие здорово походило то ли на восстание, то ли на гулянье, но в обоих случаях – всенародное… На Гороховом подворье нас встретили наглухо запертые ворота и грозные жерла пушек.

– Фома, – я поманил к себе Еремеева, – принимай командование. Окружить весь двор по периметру тройной цепью стрельцов. Будете сдерживать нездоровый энтузиазм трудового народа. Провокаторов и подстрекателей не лови, завязнешь в уличных беспорядках. Лучше примечай, кто проявлял тараканью активность, потом вызовем в отделение, побеседуем…

– Исполню, как велено, – сурово пообещал он. – А ты что, неужто так в одиночку на царя и пойдешь?

– Не на царя, а к царю, – наставительно поправил я. – Мы быстренько переговорим, и никаких проблем не будет.

– Бедовый ты человек, Никита Иванович… Поверь, зимой к медведю легче войти, чем к Гороху во гневе!

– А куда деваться, долг велит, служба требует… Ты, главное, проследи, чтоб народные массы не ринулись вслед за мной рушить «весь мир насилья», ничем хорошим это не кончится.

Потом были долгие споры с двумя лихими воеводами, чьи стрельцы охраняли ворота. Один считал нужным поставить меня «пред очи государевы», другой уперся – «ни в жисть не пущать»! Кончилось тем, что Баба Яга сотворила в заборе калиточку, сквозь которую мы и попали на царский двор. Вооруженные до зубов бояре набросились на нас мятущейся толпой, и если бы не многоопытный Кашкин – историю лукошкинского отделения можно бы и закончить… Нас отконвоировали в государевы палаты с таким «почетом», что и сам Кощей бы обзавидовался. Со всех сторон стволы, клинки, топоры, копья, безумные глаза и оскаленные в злорадных улыбках зубы. Втолкнули в небольшой зал для дипломатических бесед и оставили одних. Правда, ненадолго. Прежде чем мы сумели запаниковать, с той стороны дверей раздался раздраженный голос:

– Я вам кто – царь али дите неразумное?! Подите прочь! Я на милицию в одиночестве гневаться изволю…

Горох вошел довольный, улыбающийся. Самолично прикрыл двери и без предисловий пожал мне руку:

– Спасибо, что заглянул, Никита Иванович. Совсем у меня бояре из ума выжили… Весь терем гудит! Черт же меня дернул в прошлый раз дать им полномочия…

– Да уж, перестарались! Там за забором едва ли не половина города бухтит… социалистическую революцию устраивают!

– Видел, видел… – виновато поморщился Горох, – моя вина, недоглядел, не проверил. Народ у нас незлой, сердце у людей отходчивое… Сегодня пошумят – завтра покаются. Ну кто ж знал, что бояре Пашку Псурова призовут?!

– Вы меня познакомьте потом с этим индивидуумом, я хоть буду знать, кто здесь является пародией на закон и справедливость. А сейчас, сделайте одолжение, попросите граждан разойтись! У меня и без их гулянок отделение делами перегружено…

– Ну уж нет, участковый! Сначала ты мне о чертежах расскажи… Где был, что видел, куда следствие продвинулось?

– Какое следствие?! – взвыл я. – У вас же там бунт на носу!

– Чушь не мели! – строго прикрикнул царь. – Я-то, чай, свой народ получше тебя знаю… Пущай покричат, кулаками помашут, пар выпустят – невелика беда. Люди в мятежах свою значимость глубже понимают, друг за друга крепче стоят, а в результате и власть твердую вдвойне уважают. Дай народу побеситься, не вредничай…

– Ну-у, если вы с такой позиции…

– А ты, добрый молодец, вон тот шкафчик в уголке распахни! – Горох переключил внимание на нашего Митяя. – Во-во! Штоф зелененький бери, ага, тот, что побольше. И стопочки четыре к нему. Да там еще внизу пряники, изюм и вроде халва оставалась. Накрывай для нас с участковым да Бабе Яге наполнить не забудь, опосля чего и себя не обидь! Дозволяю…

Я окончательно перестаю его понимать. Взаимоотношения народонаселения и государственной власти в Лукошкине навсегда останутся для меня тайной за семью печатями. Вино у царя было хорошее… После второй я обстоятельно обсказал все произошедшее, начиная от убийства дворника и кончая разгромом бандитского трактира на Кобылинском тракте. Яга и Митька внесли свои поправки и пояснения. Митяй, в частности, покаялся за «допрос» девиц, приближенных к государю, а бабка зачем-то предложила заняться Ксюхой всерьез. В смысле сделать умницей-разумницей…

– Вижу, дело вы ведете верно, в направлении нужном. Как и обещал – препятствий в исполнении чинить не буду, а даже где и посодействую, – с самым генеральским видом закрутил усы царь Горох. – Вот тока обещай мне, Никита Иваныч, что ты моих бояр носом в лужу ткнешь! Пущай на своей шкуре узнают, каков хлеб милицейский… Я их бранить не могу, слово нарушу, но ты – другое дело! Найди покражу, дай мне повод кой-кому при всех в бороду плюнуть… образно.

– По рукам, – согласился я, – но сейчас вы выйдете к народу. Времени – без десяти двенадцать, в двенадцать истечение срока. Отмените приказ двух идиотов!

– Отменить не могу, – буркнул надежа-государь, но, глядя на наши вытянувшиеся лица, смилостивился: – Могу подправить…

Ровно в двенадцать, вместе с боем колоколов, на ворота собственного двора взобрался сам царь. Горох обвел взглядом притихшую толпу и громогласно объявил:

– Слово царское нерушимо! А только слуги мои верные с усталости великой да в рвении похвальном все сроки поперепутали. Не сегодня пополудни ослушников брать будут, а через три дня! Все ли слышали, православные?! Через три дня! А до той поры гоните Фильку да Пашку взашей! Такова моя царская воля… Я вам – отец, вы мне – дети!

От восторженного рева убежденных монархистов голуби взлетели с теплых крыш. Я никогда не видел, чтобы одному человеку за такую короткую речь устраивали столь длительную овацию.

– Митя, поворачивай в отделение, у нас дела…

Граждане расходились от царского терема с песнями и плясками. Народ с истинно русским фатализмом праздновал трехдневную отсрочку, а там на «авось»… Либо участковый воров изловит, либо Пашку Псурова кондрашка хватит, либо государь, храни его Господь, еще поблажку даст! Лично для меня все это значило только одно – Горох очень обеспокоен пропажей чертежей, и я должен максимально ускорить их поиски. Каким образом? Никто не знает… а я сам тем более!

Уже когда мы сели за стол, когда закончили с обедом, я наконец смог толком рассказать Бабе Яге все, что удалось выяснить за ночной рейд. Старуха слушала очень внимательно, ни разу не перебив.

– Так, значит, гнездо злодейское мы прикрыли?

– Да, Еремеев должен был отправить туда большой наряд, собрать все краденое и опечатать здание. Задержанных уголовников уже отправили в тюрьму, для следствия их информация интересов не представляет.

– Что ж… Поганов этот по заслугам получил, глянула я мельком… Да ты и сам знаешь, ядом травленный, как и Николай Сухарев. А ить мы уже не свидетеля, подозреваемого теряем! Надо бы девку ту беглую отыскать… По всему видно, не простой пешкою она в игре участвует.

– Стрельцы хорошо ее запомнили, если она появится в городе, то возьмут быстро. Но я не уверен, что она имеет отношение к краже чертежей…

– А про воров тех, Борова да Свина, думаешь, имеют?

– Вечером пошлю Митьку незаметно прощупать почву. Вполне может оказаться, что такие граждане не только не проживают в районе Колокольной площади, но и вообще не существуют в природе.

– Значит, у нас опять застой? – пригорюнилась Яга. – Версий нет, подозреваемых нет, браться не за кого… Так ведь, Никитушка? Колечко Оленушки твоей нам свою помощь оказало, ясно теперича, кто в городе скупкой добра ворованного промышлял. Притон разбойничий на корню ликвидировали, дорога купеческая чище станет, тоже дело хорошее. Только так вот мы все и будем разные преступления по ходу следствия разбирать, а к самой-то загадочке и не приблизимся…

– Когда похороны дворника?

– Да завтра вроде… пойти думаешь?

– Не знаю, как получится… – прикинул я. – Просто пришла пора побеседовать с дочерью покойного. Мы ведь так и не выяснили круг ее знакомых.

– Дык… Митька же говорил, будто бы ему доложили, что нет их. Не водятся люди с тем, кто с головой не дружит.

– Не совсем… Он ведь опросил исключительно бывших девиц Гороха, вполне возможно, что у гражданки Сухаревой есть связи на стороне. Позовите-ка сюда нашего молодца…

Дмитрий прибыл по первому слову. Пулей вылетел из сеней, встав передо мной как лист перед травой, всем видом демонстрируя готовность порадеть на благо отечества.

– Слушай внимательно, герой, – строго начал я, с ним особо ласково нельзя – портится вмиг. – Во-первых, от лица отделения и от себя лично объявляю тебе благодарность!

– Рад стараться, батюшка сыскной воевода! – счастливо прогорланил он.

– Во-вторых, если еще раз увижу, что посмел напиться на работе, – уволю! Ты меня знаешь, два раза повторять не буду, уяснил?

– Виноват, батюшка сыскной воевода… Вот те крест – исправлюсь, а вину тяжелую честной службой искуплю!

– Отлично, теперь как раз о службе, – удовлетворенно кивнул я. – Пойдешь на Колокольную площадь, покрутись там осторожненько, поинтересуйся у мальчишек, не проживают ли в близлежащих домах граждане Юрка Боров и Борька Свин. Понял?

– Понял, как не понять… – сразу воодушевился наш младший сотрудник, демонстративно закатывая рукава. – Как изволите их получить: по повестке привести или так, за ногу приволочь?!

– Митя, только выяснить! Без угроз и мордобоя…

– А соседями ихними не поинтересоваться ли?

– Нет. Нам нужны исключительно адреса…

– А ежели злодеи сопротивление окажут?

– Какое сопротивление?! – не выдержав, сорвался я. – Тебе надо всего лишь выяснить – есть ли они вообще, и все! Все! Никого не хватать, ничего не ломать, ни на какие провокации не поддаваться… Пришел, спросил, ушел – все! Если они тебя только заметят…

– Не заметят, батюшка участковый, – явно что-то замышляя, протянул предприимчивый Митька, – не извольте даже беспокоиться, все справлю как велено!

– Ты уж постарайся, касатик… – ласково добавила Баба Яга. – Я вон тебе булку изюмную в дорогу дам, тока ты больше рожу-то дегтем не мажь и негров африканских из себя не строй – куры засмеют.

– Не буду… Рази ж я с одного раза не понимаю? Мне ить дважды на одни грабли наступать несолидно…

– От то-то ж! Ну иди, иди, родной, трудись по ходу следствия…

Надо сказать, он очень вовремя успел уйти. Просто как будто задницей чувствовал… И получаса не прошло, как охранные стрельцы доложили о визите гражданки Пышкаловой Варвары Дмитриевны. Мы с Ягой недоуменно посмотрели друг на друга – такую никто в отделение не вызывал.

– Здравствуйте, батюшка сыскной воевода. – Варвара Дмитриевна оказалась бойкой девицей лет двадцати шести, с деловой хваткой, в несколько пестроватом наряде.

– Здравствуйте, проходите, садитесь. Чем можем помочь?

– Да… ничем вроде. Я-то так, зашла по дороге. Дом посмотреть, хозяйство, со свекровью да деверем познакомиться…

Баба Яга уронила на пол подарочную чашку из белой с голубым «Гжели». У меня как минимум отвисла челюсть. А безапелляционная девица спокойно продолжала, обводя горницу придирчивым взглядом:

– Что ж, Митенька Лобов вам еще и не рассказал всего? От ведь горе мое забывчивое… Приходил вчерась, подарки дарил, замуж звал, про житье-бытье выспрашивал… Хвастал, будто вы, Никита Иванович, ему прямо брат родной, младшенький… А хозяйка ваша хоть на вид-то строга, да в деле послушлива, вот только рук молодых женских не хватает. Без присмотра любой двор мхом зарастет, ну а я тут с порядком помогу, прослежу да присоветую.

– А… мы… что? Как же… это называется… – попытался вклиниться я.

– Ничего, ты говори, участковый, в общем житье любой голос важен. Вот Митенька придет, мы тут всем миром и обмозгуем, а пока не лезь! В семье-то, чай, после старшего брата жена его законная главной будет. Ты-ко вон встань лучше да терем мне покажи, двор опять же, где скотинка какая, ну и все прочее…

– А царь? – все-таки исхитрился я.

– Горох-то? – зевнула поварская дочь Варвара Дмитриевна. – А ему что? Он к моему замужеству протестов иметь не будет. Думаю, и деньжат на коровку отсыплет, государь у нас на венчальные дела добрый…

– Никитушка, пригнись, – замогильным тоном посоветовала Яга.

Я мельком глянул в ее потемневшие глаза и не стал спорить. Когда было можно вылезти из-под стола – нахалки уже не оказалось. Вместо нее на деревянной лавке лежала здоровая оранжевая тыква. Задавать наводящие вопросы как-то не хотелось…

– Может, испечь на ужин с кашей? – подумав, предложила моя домохозяйка, но я отрицательно покачал головой. К вечеру бабка отойдет и наверняка расколдует дуру. Пока лучше откатить ее куда-нибудь в угол, а вот с Митькой разговор будет серьезный…

– Никита Иванович, тут к вам еще девица домогается. Прямиком с вещами пришла, вон узлы с телеги снимает…

Короче, где-то к половине девятого вечера у нас в углу под лавкой лежало пять зрелых тыкв. Круглые и вытянутые, оранжевые и сероватые, гладкие и разновеликие, тем не менее они объединялись одним общим стремлением экстренно выскочить замуж за нашего младшего сотрудника и переехать жить в милицейское отделение. С болтливым и многообещающим балбесом разговор будет позже, никуда он не денется… Но самое удивительное то, что все девицы клялись, будто бы получили разрешение на свадьбу от самого государя. Либо Горох чего-то недослышал, либо у него специфическое чувство юмора… Яга склонялась ко второму, но, так или иначе, вечер был скомкан, поработать над кражей чертежей не удалось. Митя пришел поздно… и не один. Доложил, что искомых личностей не обнаружено, а на обратном пути он изловил мелкого вора – поймал с поличным за руку в собственном кармане. Я слишком устал, чтобы вникать в такие мелочи. Каюсь, это была моя вина… Даже не взглянув на задержанного, – его охраняли стрельцы у ворот, – я дал приказ сунуть жулика до утра в поруб. Там разберемся, а наутро-о-о…

Нет, честно говоря, где-то до двенадцати дня у нас особых проблем не было. Не считая петуха, естественно… Я здорово набегался и потому перед сном не припас чего-нибудь потяжелее тапок, дабы забекренить гаду гребешок на другую сторону. Ну и он тоже расстарался. Дикий вопль «ку-ка-реку!!!» был такой мощности и силы, что меня буквально сбросило с кровати и накрыло подушкой. Вот как его называть после этого? Вниз спустился в прескверном настроении, хотя Баба Яга успешно приободрила меня пирожками с головизной и настоящими немецкими сосисками (господин Кнут Гамсунович баловал по случаю). После завтрака прошла дежурная разборка с нашим деятельным недоумком. В принципе все подобные расспросы с пояснениями достаточно однообразны по сути: мы ругаемся – он кается, после спектакля каждый расходится по своим делам…

– Митя, давай покороче, без ползанья на коленях и стука лбом об пол, что ты наобещал царским девицам?

– Да… ничего такого вроде… Вот разве вашу личную благодарность за содействие следствию?!

– О, этого сколько угодно! Ты мне объясни, с какого времени я стал твоим младшим братом, отделение милиции – твоим собственным особняком с хозяйством, а наша Баба Яга – свекровью в ожидании?

– Чего-чего? – вытаращился он, а я демонстративно открыл блокнот.

– Значит, так, перечисляю… Гражданка Пышкалова Варвара Дмитриевна, младшая дочь повара с царской кухни, прибыла для осмотра в дом к будущему мужу. Гражданка Хлобыстова Марьяна Тихоновна, дочь дьяка из посольского приказа, конкретно заявилась с вещами для полного переезда в терем жениха. Далее по списку, если ничего не перепутал, гражданки: Татьяна Сумкина, Любовь Залетайло, Татьяна Битова – цель та же, претензии те же, намеренья идентичные. Все пятеро клянутся христом-богом в том, что ты дал им самые надежные гарантии. Все пятеро согласны выйти за тебя замуж, удовлетворен?

– Нехорошо, Митенька… – скорбно добавила Яга, давясь улыбкой. – Неужто ты у нас басурман какой, чтоб цельный гарем себе заводить?

– Никита Иванович… – совершенно растерянно обернулся наш герой. – Бабуленька Ягуленька, хоть режьте, хоть вешайте, а не виноватый я! Не обещал я им жениться, ни одной не обещал! Землю есть буду, а не обещал!

– Митька! – сурово рявкнул я, видя, как он нацеливается на горшок с геранью, чтобы продемонстрировать верность слову. – Ты мне тут дурака не валяй, хочешь землю есть – иди на улицу, пусть народ думает, что мы тебя не кормим… С девицами своими будешь разбираться лично, но имей в виду – Горох им всем уже дал разрешение на законный брак. Если все пятеро подадут ему жалобу на твой коварный отказ… Я тебя не запугиваю, я тебе сочувствую. Бабушка, посодействуйте…

– Да как же… – беспомощно залепетал Митька, едва сдерживая слезы. – Я ж на благо отделения трудился… За что ж меня, молодого, да под венец?! Это ж… так ведь на всю жизнь, мама родная! Я ить… намекнул только… самую чуточку, для поддержания разговору… За что жените, батюшка сыскной воевода?! За что счастья лишаете?!

– Пойдем, голубь ты наш сизокрылый, кот блудливый, бычок шкодливый, – ласково позвала Яга, указуя на пять тыкв, терпеливо ожидающих в углу. – Ну-кась, перекати-ка их ко мне в комнатку, да и сам туда иди. Смотри, веди себя смирненько! Будешь двери ломать али в окна лезть – как есть в лапоть превращу! Иди, иди, впредь дураку наука будет…

Он шел, как идут на эшафот, под тяжестью неопровержимых улик, навстречу верной смерти, с гордой головой и хлюпающим носом! Баба Яга проследила поштучный перенос овощей, закрыла за всеми дверь и, шепча под нос, произнесла заклинание. Комната тут же огласилась приглушенными воплями, звуками ударов, женским визгом и площадной руганью…

– Не слишком сурово мы с ним?

– Ничего, Никитушка, пущай от души семейной жизни нахлебается… Вдругорядь будет знать, как девиц обманывать! Вот ужо они ему там…

– Батюшка сыскной воевода! – перебивая нас, два охранных стрельца сунулись в горницу. – Враги к вам, по делу!

– Ка-какие враги?! – аж поперхнулся я, врагов мне только тут не хватало…

– Вестимо какие, противумилицейские! Дьяк Филимон с охраною, – стрельцы многозначительно подмигнули. Я кивнул. Бабуля заняла прежнее место у печки.

Через минуту в помещение развязно ввалился самый скандальный дьяк думского приказа, Груздев Филимон Митрофанович, в сопровождении четырех громил в доспехах.

– А-а… вот ты где прячешься-скрываешься, лентяй участковый?! Ну что, кончилось твое времечко – мое настало! Вот ужо и посчитаемся за правду-матушку, за грехи твои тяжкие, за обманы бесстыдные… За все про все ответ держать будешь! И встать, мошенник, когда с тобой сам я говорить изволю!!!

Я дал ему выкричаться и повернулся к хозяйке. Баба Яга, не поднимая глаз, что-то буркнула неразборчивое, но действенное – дьякова охрана застыла массивными манекенами. Наглец беспомощно оглянулся, но, видимо, короткая власть все же успела ударить ему в голову, остановиться он не сумел:

– Вались на колени, плут, и кайся при всех в своих злодеяниях! Я-то тебе все припомню – и как били меня, и голодом морили, и в порубе держали, и пыткам подвергали не по-христиански… Мне сам царь-государь на твою управу права дал! Что брови-то хмуришь, запугать думаешь?! Так не боюсь я тебя, поскольку моя власть, моя и сила!

– Чем обязан вашему визиту в отделение, гражданин Груздев? – невозмутимо поинтересовался я.

Моя домохозяйка молча позванивала спицами, мелькавшими в старушечьих руках с угрожающей быстротой. Дьяк как бы ненароком пихнул острым локтем своих остолбеневших амбалов, убедился, что не функционируют, и несколько сбавил тон:

– Ты, участковый, мне здесь дурочку-то из себя не строй! Небось на дыбе царской и не таких говорунов ретивых обламывали…

– Я спросил, зачем вы пришли. Если не хотите отвечать, вам покажут, где здесь выход…

– А ты мне не грози! Не грози! Да я тут сам всем покажу… аж страшно станет! Меня теперича никому не запугать, ибо храбр и стоек, аки Давид, супротив Голиафа беззаконного дерзающий…

Я поманил в окошко еремеевских стрельцов, дьяк пошел на попятную:

– Сведения имею, твою милицию в тяжком ослушании обвиняющие. Не след тебе, сыскной воевода, вдогон цареву слову препоны чинить!

– Коротко, ясно и по существу дела, – жестко приказал я.

– Вот и скажу! Думал на испуг взять, да не на таковского напал… Сказали мне люди верные, ярыжки кабацкие, будто твой змий стоеросовый самого Павла Псурова в отделение уволок! А ить ему бояре следствие царское вести доверили, меня, скромного, в смотрители бдительные определили, ибо грамоте я учен и все подлости твои милицейские назубок знаю… Ну, что зенки-то вылупил?! Отдавай, злодей, Пашу Псурова!

Я медленно повернул голову в сторону Яги. Она, на минуту отложив вязание, ответила мне столь же недоумевающим взглядом. Потом мы оба глянули на дверь бабкиной комнатки, где почему-то смолкли все звуки.

– Наш сотрудник Дмитрий Лобов вчера вечером, возвращаясь с оперативного задания, задержал некоего карманника…

– Ага, вот она, ложь твоя безбожная! – радостно возопил Филимон, подпрыгивая на месте. – Все слышали?! Не сумел ты шила в мешке утаить, признался!

– …пойманного с поличным на месте преступления, – неторопливо продолжал я. – Задержанный находится в порубе в данный момент. Обвинение по статье ему пока не выдвинуто. Если вы утверждаете, что он…

– Да он же это и есть! Павлик, Павлуша, Павлушечка… Самого боярина Бодрова любимый советчик и холоп! Как же ты посмел такого человека достойного, боярским доверием обличенного, в порубе гноить?!

– …и есть разыскиваемый вами гражданин Псуров, то я вынужден лично доложить об этом государю. Горох обычно недолго церемонится с мелкими ворами… Попытка ограбления сотрудника милиции тянет где-то года на три с конфискацией. Итак, вы продолжаете настаивать, что задержанный карманник и представитель боярского следствия – одно лицо?

– А и… нет, – в критические минуты дьяк соображал быстро. – Чую подвох великий… Не могет того быть, чтоб сам Псуров по карманам лазил! Уж не подставил ли ты его, сыскной воевода? С тебя-то станется…

– Наш младший сотрудник сейчас… на выезде, – подумав, соврал я. Яга удовлетворенно кивнула. – Задержанного гражданина мы будем допрашивать после обеда, при обязательной очной ставке. Я бы посоветовал вам не спешить с обвинениями в наш адрес и не оповещать весь город, что советник боярина Бодрова пойман на краже с поличным. Зайдите ближе к вечеру, если это все-таки он, я отпущу его до окончания следствия под подписку о невыезде.

Филимон потоптался, позыркал на нас грозными взглядами, потом плюнул на пол и, ничего не сказав, выбежал вон. Баба Яга очень медленно встала со своей скамеечки, сходила за тряпкой, вытерла пол и с чувством обратилась к его неподвижным охранникам:

– До сей поры от дьяка вашего ничего, окромя хамства и сквернословия, не слыхала… Ну, да пусть по его и сбудется! Теперь ужо филимоновское варево каждый полной ложкой зачерпнет… Да и вам тут делать нечего, пошли вон!

В ту же минуту таинственная сила отпустила мужиков. От неожиданности они попадали на пол, грохоча доспехами, но быстро сориентировались и прямо на карачках бросились к двери. Думаю, вторично этих молодцов в отделение и калачом не заманишь…

– Что скажешь, Никитушка?

– Ничего не скажу, голова кругом… Не следствие у нас, а сумасшедший дом! Мало одного Митьки было, не ценили… так этот брачный аферист нам пять жен в отделение заманил! Об исчезнувших чертежах оповестили весь город. Преступник должен быть безнадежно туп, чтобы не спрятаться. В деле два трупа – оба отравлены одним и тем же ядом, в обоих случаях виноватых нет! Одна подозреваемая рыдает на похоронах отца, другая исчезла в неизвестном направлении прямо из уборной… По ночному Лукошкину шастает маньяк-одиночка, страдающий аллергией на кошек. У него в избе, как у английского аристократа, вся стена над камином увешана злобными головами убиенных мурзиков. Да еще и параллельное расследование на мою голову! Выискались тут Шерлок Холмс из кабака, специализирующийся на карманных кражах у деревенских лопухов, и доктор Ватсон церковно-приходского образования, скандалист, дебошир и фискал по призванию. Как можно работать в таких условиях?!

– А говорил – ничего не скажу… – одобрительно подковырнула Яга. – Не горюй, сокол ясный, есть-таки у меня, старой, одна мыслишка завалящая… Хорошо бы следствие боярское по ложному следу пустить, да так, чтоб и настоящие воры с перепугу великого ошибки понаделали, а к нам бы в руки и попались.

– Угу, вашими устами да пепси-колу пить. Нет, мешать параллельному расследованию я не буду принципиально, они и сами на свою задницу приключений отыщут, – горько усмехнулся я, потом вспомнил про Митьку и ненадолго даже посочувствовал парню – уж не съели ли его под шумок?

– Выпущу, выпущу… я ить не крокодилка какая, сострадание к дуракам имею.

Мы заботливо подошли к двери и заглянули в бабушкину комнату… Беспардонный Митяй в полный рост вытянулся на узкой старушечьей кровати, а все пятеро невест активно ублажали его величество. Одна бережно расчесывала кудри, другая подравнивала пилкой ногти, третья ласково обмахивала платочком, четвертая бдительно отгоняла мух, а пятая кормила паразита засахаренными орешками! Баба Яга только присвистнула от такого плейбоистого сюжета, я же впал в состояние, очень приближенное к банальной зависти… Из отделения девицы вылетели, как школьницы-выпускницы, с визгом, хохотом, подхватив подол сарафанов и разбегаясь в разные стороны.

– Бабуль, обеспечьте ему фронт работ где-нибудь до ужина, я хочу сходить по делам на Колокольную площадь. Надо бы уточнить, что он там понавыяснял…

– Ну-ну… – понятливо разулыбалась Яга. – Ежели вдруг где случайно потерпевшую свою встретишь, так передай, мол, пусть не волнуется, колечко ее мы все одно отыщем. А нет, так я ей на свадьбу свое подарю!

– Нет… я же… в смысле, я иду по другому делу…

– Так я и говорю: «ежели случайно…»

А… какое к чертям «случайно»?! Кого я обманываю? От моей многоопытной домохозяйки навряд ли что укроется, если уж даже стрельцы у ворот залихватски подмигивали вслед. Особой проницательности не надо, чтобы правильно идентифицировать вспыхнувшее в моей груди чувство. Проще всего, наверное, было бы сказать – это любовь! Все симптомы налицо, включая нездоровый блеск в глазах и летящую легкость походки, но… Лично для меня бросаться такими словами и понятиями как-то нехарактерно… Да, девушка мне понравилась; да, я хотел бы вновь увидеться с ней; да, это ко многому располагает, но давайте не будем торопить события. Пока она в первую очередь жертва дерзкой кражи. Вот найду похищенное, верну владелице, тогда поговорим об ином…

Дорога пешком до Колокольной площади не заняла много времени. Кожевенная лавка почему-то оказалась закрытой. В будний день это выглядело подозрительно, городские торговцы закрывались только по большим церковным праздникам, и то не всегда. Я потоптался у запертых дверей, попробовал постучать в закрытые ставни – результаты по нулям, никто не отзывался. Бегать по соседям, выспрашивая, где тут ходит девушка Оленушка, было как-то несолидно. Лукошкинцам только намекни, что милиция кого-то ищет, – приведут связанную, с кляпом во рту и следами побоев на лице. На фиг надо такое хорошее начало для сердечных отношений! К тому же я все равно не помню ее фамилию… может быть, она ее вообще не называла? В грустно-лиричных размышлениях я перешел на противоположную улицу к базару. Да… мой первый любовный роман складывался явно не очень… Базар жил своей жизнью, народ торговал и торговался, торгуясь – покупал, а расторговавшись – спешил в кабак обмыть удачный день. В столичном рынке прочно занимали свои места горбоносые «хачики», как и в моем мире, успешно сбывающие персики, апельсины, урюк и виноград. На азиатских рядах предлагали шерсть, ковры, кожу; в торговых палатках европейских государств вообще можно было приобрести все подряд. У немцев – стекло и часовые механизмы, у французов – духи и коньяки, у поляков и китайцев – мелочь всякую, от тапочек до самогонных аппаратов. Мне нравилось гулять по базару, я закрывал глаза и чувствовал себя в своем времени. Это было несложно… Базар гудел, бурлил, накатывал, словно прибой, опьяняя богатством красок, звуков и запахов. Своих слов не хватало, хотелось цитировать великого Гоголя, возвышенно воспевшего щедрую красоту Сорочинской ярмарки. Боже, каких типажей могло бы отыскать здесь пытливое око настоящего писателя!

– Участковый, купи веник для бани! Березовый, зеленый, молодым духом ядреный! Разок попаришься – пятьдесят годочков с плеч сбросишь!

(«Ага… мне-то еще и тридцати нет. Пятьдесят сброшу, кем же я из бани выйду, эмбрионом, что ль?! Спасибо, не надо…»)

– Сыскной воевода, отведай медку пенного! Задарма угощаю! Тока позволь дощечку расписать, что-де в моем заведении вся милиция напиваться изволит…

(«Сейчас развернусь и вклепаю этому щедрому добродею пятнадцать суток за оскорбление! Им только поблажку дай, весь город рекламными плакатами оклеют: там милиция напивается, тут – нажирается, а здесь… тьфу! В следующий раз обязательно вклепаю…»)

– Гражданин начальник, а вот купи женские трусы! Прямо из города Парижу, согласно последней моде, для баб благородного происхождения… С кружавчиками!

– Это что за намеки?! – не выдержав, вспыхнул я. – Вконец оборзели вы там, в своем Париже… Мне по форме одежды не полагается!

– Нет-нет… как можно?! – счастливо разулыбался продавец. – Рази ж мы без понятия? Не себе, жене своей купи!

– Нет у меня своей жены.

– А… ну, тады чужой!

От такого совета я покраснел до ушей, а народ грохнул в рокочущем гоготе! Ничего не попишешь – базар. Пока я оборачивался, чтобы достойно и нелицеприятно высказать этому хохмачу все, что я о нем думаю, в меня с разбегу влетела какая-то девушка с корзинкой яблок. От неожиданного столкновения мы оба бухнулись на мостовую. Но прежде чем я успел извиниться, стаскивая с головы корзину, как девица мгновенно дернула наутек. Чисто автоматически мое подсознание отметило рыжеватую косу на широкой спине да знакомый узор на вышитой кофте.

– Настасья!

Пока я вставал, она обернулась и так ловко запустила мне яблоком в лоб, что я опрокинулся снова.

– Гражданка Настасья, стойте! Вы задержаны за…

Ну, естественно, беглянка ни на мгновение не собиралась задерживаться и выслушивать меня до конца. А погоня на базаре – это, я вам скажу, развлечение не для слабонервных. Тем паче, что, уловив общую суть, горячие головы из не особо занятых лукошкинцев охотно кинулись «содействовать органам». Вопли добровольцев были слышны на весь базар:

– Братва! Хватай ее за хвост, лису крашеную!

– Держись, Никита Иванович, не умирай! Тока не умирай, гони от себя смертушку! Хоть до угла дотяни, там храм православный, и отпоют, и обиходят. Там можно, там ничего…

Капуста футбольными мячами катилась под ноги. Куры взлетали вверх, теряя перья и обливая всех негодующим кудахтаньем. Соломинки золотым дождем мельтешили в воздухе, застилая обзор, но азарт погони не стихал…

– Православные, споймал! Вот она, стерва злодейская, убивица преступная, курва малосольная… И ерепениться не смей, а не то в глаз бесстыжий так и получишь! Я ить не посмотрю… Как не она?!

– Хватай всех подряд, крути руки за спину! Ейной же косой в узел вяжи, сарафаном рот затыкай, да берегись, чтоб лаптем, лихоманка, не пнула! Ужо потом, в отделении, разберут, а извиняться мы завсегда могем… Чай не медведи какие бесчувственные…

Битая обливная керамика хрустела под ногами. Кто-то падал, поскользнувшись на пролитом меде, кого-то второпях обсыпали мукой, кто-то придавленный тюком сена плакал от невозможности продолжать эту грозную русскую забаву…

– Люди добрые, и за что ж такая напасть?! За что лупите, мужики? Шестеро на одну… За что ноженьку, правую, неповинную, пополам искрошили? И куда тока милиция смотри-и-и-ит…

В общем, пришлось плюнуть на погоню и наводить порядок. Четверым захваченным гражданкам приносить официальные извинения, еще одной оплачивать порванный сарафан и обкусанный кокошник (сама виновата, оказала сопротивление). Двум буянам пригрозил порубом, если не охладят сыскное рвение, остальные успокоились так. Народ-то в целом добрый и отходчивый, пошумят, отогреют душу да и разойдутся. А вот Настасье вновь удалось уйти, это плохо. Хотя… если она настолько глупа, что нахально фланирует по базару в центре города, значит, стрельцы ее возьмут. Надо быстренько найти кого-нибудь из еремеевской сотни.

– Никита Иванович, какими судьбами?

Господи, ну еще бы я не узнал этот ласковый, грудной голос…

– Здравствуйте, Олена. Как вижу, вы по-прежнему не опасаетесь разгуливать по базару?

– А чего опасаться-то? Воровать у меня больше нечего, одно маменькино колечко и было…

– Да, да… Я как раз имею некоторую информацию по этому поводу. Вы не заняты? Может быть, прогуляемся немного, побеседуем? – Я галантно согнул руку кренделем, но она ее не приняла. В те времена хождение под руку обозначало как минимум супружеские отношения, и естественно, что воспитанная девушка просто не могла себе такого позволить. Мы неторопливо шли с базара в сторону той же Колокольной площади, я подробно рассказывал о бандитском притоне Поганова, о подозреваемой Настасье, о дьяке Филимоне, о царе, о Митьке, из-за которого мы вечно влипаем в неприятности, о запертом в порубе карманнике Псурове, о чем-то еще… Она поразительно умела слушать! Это талант, не просто вежливость или хорошие манеры. Совершенно незаметно, легко и радостно, я выболтал малознакомому человеку практически все, что знал…

– Таким образом, ей удалось сбежать. Надеюсь, стрельцы приложат все усилия, но тем не менее какое-то время все равно пройдет… А как отнеслись к краже ваши родственники?

– Дядя и тетя? Я ничего им не сказала, – беззаботно отмахнулась Олена. – Заругают, а тетушка еще и прибьет!

– Неужели такие суровые? – притворно посетовал я. – Вот буквально с час назад проходил по вашей улице, но дядюшкина лавка оказалась закрыта, а спросить вроде бы не у кого…

– Новый товар завезли, вот дядюшка с приказчиками и возится. А как ваше дело по розыску царских чертежей?

– Ого, да вы в курсе всей оперативной работы! – искренне восхитился я. – Не обидитесь, если поинтересуюсь?

– Откуда про чертежи знаю? – сразу догадалась Олена, залихватским кивком перебросив толстую косу со спины на грудь. – Так ведь дьяк и пьяница этот, Псуров, на весь город об царской краже предупреждения орали.

– Понятненько… ну что ж, ищем мы их. Пока не слишком успешно, к сожалению, но… впереди еще два с половиной дня, успеем.

– Какой вы храбрый, Никита Иванович…

– А вы… красивая! – жутко расхрабрился я. Ей определенно нравятся мои погоны, зачем же теряться?

Олена счастливо рассмеялась и, остановившись у старой березы, приобняла ствол, многозначительно заглядывая мне в глаза. Прямо какая-то пасторально-русская картинка Константина Васильева…

– Вы бы рассказали мне еще раз про Настасью эту. Сдается мне, знаю я ее…

– Конечно, давайте уточним. Рост – примерно на голову выше вас… волосы длинные, заплетены в косу рыжевато-русого цвета, глаза небольшие, скорее серые, брови густо насурьмлены, губы пухлые, на подбородке родинка, сложение крепкое, бюст не менее шестого размера, руки небольшие, работой не изуродованы, но ногти обломаны… Вроде все?

– Похожа… – подумав, кивнула Олена. – Вот только насчет бюста шестого размера я не поняла…

– Ну… это… объем этих… – смутился я, невольно пытаясь руками показать – чего.

Она сообразила, прыснула со смеху и еще раз подтвердила:

– Тогда точно, Настька, мельникова дочь. У ее отца маленькая мельница, у запруды на речке Смородине. Заезжали на прошлой неделе за ремнями, да с дядей моим в цене не сошлись. Ругались долго, вот я и запомнила…

– Тогда позвольте заранее выразить благодарность от лица всего отделения, – обрадовался я, ибо это уже была серьезная ниточка. – Как только мы ее возьмем, обещаю торжественно вернуть вам украденное колечко.

Вот тут нас безапелляционно прервали. Из-за поворота выбежали двое стрельцов и бросились навстречу:

– Сыскной воевода, дело до тебя срочное!

– Так я пойду? – Девушка лучезарно улыбнулась, слегка коснувшись пальцами моего рукава. – У вас вон дел полно. Ну да не забывайте меня, сироту… Будете в наших краях, заглядывайте, я к вам завсегда выбегу.

– Всенепременно буду! Мне очень жаль, что мы вот так, скомканно… Служба, черт бы ее побрал! До свиданья, Олена.

– До свиданьица, Никита Иванович…

– Ты уж извиняй, батюшка участковый, ежели помешали чем, – смущенно пожали плечами стрельцы. – Бабуля твоя нас послала: дело, вишь, к вечеру, а в порубе у тебя птица важная сидит.

– Ну и что?

– Дык дьяк Филимон со своими уже с полчаса у ворот трется. Руга-а-ется… ажно мух с морды воротит!

– Забодал он меня… – честно признался я, но идти все-таки было надо, тут Яга права. Царь дал не много времени, все ухаживания придется отложить на потом. Шли быстро, широким шагом.

– А вот, батюшка участковый, а позволю спросить-то, это кто ж девка такая красная, что вы сейчас допрашивали?

– Во-первых, не девка! Во-вторых, не допрашивал!

– Ну, виноват, баба молодая…

– Да не баба!

– А тады кто? – призадумался любопытный стрелец.

У меня не было особенного желания вступать в филологические дебаты, просто такие определения, как «девка» и «баба», в отношении моей новой избранницы казались безбожно вульгарными.

– Потерпевшая, гражданка Олена, племянница владельца кожевенной лавки на углу Колокольной. У нее украдено кольцо на базаре, обратилась к нам, ищем…

– Это у Прохорова, что ль? – как бы говоря сам с собою, вступил другой стрелец. – Так у них вроде никаких племянниц отродясь не было…

– Теперь есть. Приехала в позапрошлом месяце. Еще вопросы будут?

По тону, каким я это спросил, страже было ясно – лимит вопросов исчерпан. Парни все поняли с лету и больше не приставали.

У ворот отделения и впрямь маршировал дьяк Филимон. Его козлиная бородка вызывающе торчала под прямым углом, нос дергался, а глазки-буравчики подозрительно сверлили всех, кто попадал в поле зрения.

– Пришли присутствовать на опознании?

– Аспид, злодей, филистимлянин необрезанный! – без предисловий отбрил дьяк.

В другой момент он бы точно словил за такие слова, но сейчас мне хотелось побыстрее разделаться с этим делом.

– Нехорошо ругаетесь, гражданин. Пройдите в отделение, а вы, молодцы, приведите задержанного из поруба.

Наскоро перебросившись парой фраз с Бабой Ягой, я занял свое законное место за обеденным столом, разложив бумагу и приготовив карандаш. Бабуля чинно присела в уголок, на этот раз даже не особо маскируясь безобидным вязанием. Дьяк вошел эдаким павлином, выгнув тощую грудь зубчатым колесом, подметая пол подолом обтрепанной рясы.

– Присаживайтесь.

– Бабник, висельник, биндюжник! Чтоб тебя пополам разорвало да наперекосяк склеило! – вежливо поблагодарил представитель альтернативного расследования, послушно опустившись на лавку.

Я скрипнул зубами, повернувшись в сторону Яги, та тихо хихикнула. Дьяк мгновенно вскочил, отвесил ей поясной поклон, дрожащим голосом заявив:

– Чтоб у тебя припухло сбоку, хрычовка старая! Да как только земля под такой курой недощипанной черным прахом не рассыпается, фараонка египетская?!

Моя домохозяйка удовлетворенно крякнула и, не вводя меня в курс дела, зычно потребовала:

– Эй, стрельцы-молодцы! Привели ли вора карманного?

– Так точно! – в двери сунулся Митька. – Тут он уж, я его спереди тяну, стрельцы в спину толкают. Так он пятками упирается, рычит по-звериному, шипит по-змеиному и страшен аки смертный грех!

– Митя, без театральщины, – напомнил я. – Заводи задержанного.

Наш младший сотрудник кивнул, развернулся и поставил в центр комнаты невысокого тощего мужичка с редкой бороденкой и суетливыми руками. Одет неряшливо, дорогие сапоги все в грязи, на голове войлочный колпак, а глаза мечут трусливые молнии. Но оригинальнее всего, что это был… негр! Или арап… в общем, цвет, лица черно-коричневый.

– Ваша фамилия, имя, отчество?

– Псуров Павел Акакиевич, – тонким голосом ответствовал мужичок на чистейшем русском.

«Видимо, мулат», – отметил я про себя, в жизни всякое бывает…

– Филимон Митрофанович, вы признаете в этом человеке боярского следователя Павла Псурова?

– В энтой харе черномазой?! Да чтоб ему пусто было, холодно и с утра не хлебамши! – твердо отрезал дьяк. – Суют под нос, сволочи, нехристей лакированных!

Я вновь повернулся к Яге, обычно она первая затыкает рот грубиянам, но бабка только улыбалась, прикрывая клыки платочком.

– Значит, не признаете… Так-так, не признают вас за Псурова, гражданин. Не тем именем прикрываетесь… Дмитрий, расскажи-ка всем нам, что произошло вчерашним вечером между тобой и задержанным?

– Ох и дело было, батюшка сыскной воевода! – Митька ошалел от обилия зрителей, разыграв перед нами целый моноспектакль. На этот раз я ему не мешал… – Иду это я по улице после служебного задания. Усталый весь, будто на мне поле вспахали, а мысли тока о благе отечества… Меркую себе на досуге, как город наш от лиходеев избавить, а тока тут и слышу – шур, шур, шур! Вроде слева… Оглянулся – никого! Опять иду, ан снова – шур, шур, шур! Навродь справа… Глядь, и там никого! Ох ты, думаю, неспроста это… Не иначе маньяк тот кошачий меня с тигрой бенгальской перепутал. Да не на того, злопыхатель кровавый, нарвался! Я ж не мурзик какой, а милицейский работник! Прислонился я к заборчику плечиком, вроде сон меня морит, а сам так в засаде и бдю… Чую, рука вражеская, подлая, ко мне в карман штанинный лезет, че-то щупает. А че щупать-то, коли я без гроша? От тут-то я клешню его преступную как ухвачу, как заверну, да как выверну! Да в забор задом, а в лужу передом! Помакал его эдак душевно, со вкусом, так в отделение за портки и поволок. Впредь учен будет, не щупай у милиции чего не надо!

Я зааплодировал первым, Яга и дьяк поддержали. Митька, изображавший нам всю трагедию в лицах, раскланялся на четыре стороны. Его сценическое искусство не оценил только задержанный. Он снял шапчонку, обнажив плешь и розовые уши, хлопнул ею об пол, размашисто перекрестился и завопил:

– Не виноватый я! Ложь это все и подстава милицейская! Не лез я к нему в карман, и щупать там было нечего…

– А вы откуда знаете, что нечего? – сощурился я. – Сотрудник отделения Лобов поймал вас за руку в своем собственном кармане. Как такое могло произойти?

– Следил я за ним… – вынужденно выдавил мужичок, – думал, он меня к чертежам похищенным выведет. Ну, или уж на худой конец секрет какой следственный выболтает… А как подойдешь? О нем слава дурная ходит, а у меня здоровье холерическое, я свою головушку боярам в подмогу берегу. Вдруг да вдарит супостат по неприкосновенному?! Смотрю, а он за забор держится, тока доски хрустят. Думаю, вот оно! Подойду, спрошу, не заболел ли часом? Слово за слово, в кабак, за бутылочку, а там пошло-поехало… Кто ж знал, что он, ирод бессердечный, меня без вопросов в дегтярной луже мордой возить станет?!

– Сразу насчет кабака говорить надо было… – с сожалением протянул Митька, но, встретившись со мной взглядом, осекся. Я же изо всех сил старался сохранять серьезное выражение лица, хотя смех неудержимо рвался наружу. Баба Яга уже втихую похохатывала в своем уголке, а пораженный дьяк встал с лавки и, выудив откуда-то грязнейший платок, начал заботливо оттирать лицо своего незадачливого напарника:

– Павлушечка, скотинушка, ты ли это?! Дай харю твою поганую от дегтя да сажи пообколупаю. Стой, не колготись, поганочка мерзопакостная… Вымя коровье, хвост кобылячий, мурло собачье!

От таких ласковых приветствий боярский советчик окончательно потерял жизненные ориентиры, даже не пытаясь сопротивляться. Я молча махнул рукой, пусть оба катятся отсюда к чертовой матери. Крепкая ругань счастливого Филимона еще долго разносилась по улице, но нам предаваться развлечениям было преступно. Время жмет… Мы отправили Митьку на царский двор за Ксенией Сухаревой, а сами присели за самовар, по ходу уточняя детали.

– С дьяком – ваша работа?

– Моя, Никитушка, грешна… Заколдовала я его – теперича что ни скажет, все в грубость ругательскую повернется. Пущай-ка эдаким языком с боярской думой да самим царем говорить попробует…

– Да уж, на такое шоу я бы продавал билеты! Бабуля, пожалуйста, не расколдовывайте его до конца следствия, Горох нам этого не простит.

– Как скажешь, Никитушка. – Яга перестала хихикать и очень серьезно потребовала от меня полного отчета по делу.

Я рассказал о погоне на базаре, о вторично сбежавшей бандитской подружке, потом о случайной встрече с Оленой. Вроде бы рассказ достаточно содержательный, но абсолютно бессмысленный в практическом плане. Единственное достижение – это сведения о возможном местонахождении Настасьи.

– Ох и не знаю, что тебе сказать, сокол ясный… Все бы хорошо, а тока не в той стороне мы огород лопатим. Ну, возьмут стрельцы преступницу эту, колечко твоей любезной вернем, а толку что?! Дело-то наше главное на месте топчется… У тебя хоть какая версия есть?

– Нет… – грустно признал я, – с версиями полнейший туман. Ни единой зацепки… Или же они где-то есть, но я их не вижу. Может, хоть гражданка Сухарева что-нибудь подбросит?

– Дура она… – сочувственно вздохнула бабка, – и ничего полезного наверняка не скажет.

– А что делать? Других предложений нет, работаем с тем, что имеем…

Вот примерно на том и порешили. Я, кстати, хотел в эту же ночь пойти на речку Смородину брать дочь мельника Настасью, но Яга отсоветовала. Ловить беглянку в полной темноте, на ее же территории – это мне всю еремеевскую сотню поднимать надо. Город на всю ночь без охраны, а преступницы может дома и не быть. Лучше отправить ребят поутру на разведку, а при наличии агентурных данных брать уже наверняка. Но в принципе главное не в этом, бабка права – я прежде всего обязан довести до конца царское следствие. Благо наш младший сотрудник заявился достаточно быстро… с большим полосатым мешком за плечами. По тому, как мешок взвизгнул, когда его шлепнули об пол, я с ужасом понял, кого он притащил… Баба Яга, охая и причитая, бросилась развязывать узлы, а честный Митяй споро пояснял мне побудительные мотивы:

– Батюшка Никита Иваныч, ну совсем нет у девки этой ни стыда ни совести! Я ей по-человечески, со всей деликатностью объясняю – марш в отделение, следственно-подозреваемая, а она ни в какую! Рыдает себе в уголочке, печаль дочернюю изображает… Старушки эти, одуванчики божьи, меня взад толкать начали, не дают толком службу справить! Пришлось их…

– Что-о? – похолодел я.

– Не-не… не извольте беспокоиться, – тут же поправился он, – я ж ни в жизнь слабых не обижу! Старушонок тех, поминальщиц, и пальцем не тронул, но…

– Что «но»?! Договаривай, кровопийца!

– За что такими словами обижаете?! Не тронул я их, а только… как это… обезвредил. Усадил на крышу обеих, к трубе поближе, им там теплее и видать далеко…

– А-а-а!

– …а Ксению я уж более уговаривать не мог, на старушечьи причитания народ сбегаться начал. Пришлось ее в перину сунуть, на плечо, да бегом к вашей милости…

На какое-то время у меня отнялся язык. Первый вопрос, который наконец вырвался, был не совсем по делу:

– В перине должны быть перья. Где они?

– Там, на царевом дворе, остались, – огорченно признал Митька. – Я ж говорю, народ набежал, вот я им перья в нос и выпустил. Весело стало, как на Рождество… Пока все отплевывались, я с мешком-то и убрался.

Баба Яга наконец высвободила из заточения бедную жертву милицейского произвола. Я приказал вредителю убраться с глаз моих навеки и бросился с извинениями к гражданке Сухаревой:

– Прошу прощения. Все потери мы вам непременно компенсируем. Надеюсь, вы лично не пострадали?

– Не очень… – Дочь покойного дворника позволила усадить себя за стол, и Яга мгновенно утешила ее большой ватрушкой.

Я перемигнулся с бабулей и, прокашлявшись, попробовал начать допрос. Ей-богу, я был настроен к ней очень дружелюбно, но уже через десять минут самого безобидного разговора Ксения своей душевной простотой довела меня почти до исступления.

– Скажите, пожалуйста, кого из лиц женского пола вы могли бы назвать своими близкими знакомыми?

– Чего? – Царская фаворитка почему-то нагнулась и начала пристально рассматривать пол в горнице. – Где ж тут знакомые лица… нету их.

– Нету… – кротко согласился я. – А подруги у вас есть?

– У нас?! У кого это у нас, у всех, что ль?

– Стоп, закроем тему. Давайте еще проще, перейдем на «ты». Ксюша, у тебя подруги есть?

– Кто, подруги-то?

– Да, да, подруги! Девки, девицы, девушки, девчонки, понимаешь? Друзей, мальчиков всяких, точно нет, иначе Горох бы с ними разобрался. А вот подруги есть?

– Мальчики, говоришь? – неспешно призадумалась гражданка Сухарева, а у меня затряслись руки. – Не… мальчиков нет, они царя Гороха боятся.

– А… подруги есть?!

– И мужиков тоже нет, никто за мной ухаживать не хочет. Только государь наш батюшка не брезгует, чаями поит, пряники дает, любит…

– Спасибо, я в курсе. Вернемся к подругам…

– Подруг нет у него! – твердо объявила прекрасная дебилка. – Точно говорю – нет! Были б у него окромя меня подруги, я бы знала… Нет, меня одну он любит!

– 3-з-замечательно! – улыбнулся я, хотя мне хотелось просто ее придушить. – А вот у тебя самой-то подружки есть?

– Ах, у меня?

– Ну да!

– Значит, это у меня-то? Так сразу бы и сказали… что ж ходите вокруг да около. Совсем своими вопросами запутали… Какой вы веселый человек, Никита Иваныч!

Я свел глаза на переносице и рухнул лбом в блокнот. Баба Яга молча затаилась в углу с самым сочувственным выражением лица.

– Ксения, Ксюша, Ксюшенька, а есть ли у тебя подруженька?! – Боже, что я нес, сейчас вспомнить стыдно…

– Ой, да вы прямо как песню поете! – воодушевленно приподнялась она. – А ну-ка еще разок, дак я вам тут и спляшу!

Через полчаса я сдался. Шестеро стрельцов проводили подозреваемую обратно на царский двор. Единственным результатом всего допроса оказалась сакраментальная девичья фраза: «…а я и не помню». Яга отпоила меня валерьянкой и отправила спать.

Утро началось с радости. На этот раз я его подловил! Еще с вечера, поднимаясь к себе в спальню, мне удалось тайком унести в фуражке пять крепеньких желтых яблок. Укладываясь спать, я предусмотрительно разложил их на подоконнике. Словно пять боевых противопехотных гранат, они мирно лежали до зари, терпеливо ожидая своего часа. Когда в предрассветном мареве раздалось злорадное «ку-ка-ре-ку-у-у!!!», я пружинисто вскочил с кровати и распахнул окно. Не ожидавший такой прыти пернатый будильник удивленно воззрился на меня круглыми глазами. Я не прицеливаясь отправил в кукарекавшую мишень все пять штук, примерно с той же скоростью, с какой отплевывается шариками тренажер для теннисистов. Два раза попал! Сначала прямо в лоб, под гребешок, а когда он упал, то в полете еще и прямо в хвост! Четыре пера красиво закружились в воздухе… Я сделал локтем и коленом классический американский «йес!», после чего удовлетворенно приступил к зарядке. Петух, почти никакой, валялся под забором, и куры перепуганно обмахивали его крылышками.

– Никитушка-а! Встал ужо, голубь сизокрылый? Давай-ка рученьки ополосни, личико белое умой да за стол к вареничкам и садись. Давай-ка вот двигай сметанку поближе…

– Бабуля, завтрак должен быть легким. А при таком рационе нашу опергруппу скоро смело можно будет называть «Следствие ведут Колобки». Причем главный Колобок, естественно, я! Вы-то сами почему не едите?

– Дак я пока готовила, того-другого по крошке попробовала, вот и сыта, – охотно разулыбалась Баба Яга, глядя на мой аппетит. – Ты уж кушай, милок, не отвлекайся, а я тебе пока про дела наши ночные рассказывать буду.

– Угу… случилось что-то интересное? – прожевав вареник, поинтересовался я.

– Да уж кой-чего приключилось. – Бабка выдержала театральную паузу и выдала: – Маньяка кошачьего стрельцы взяли!

– Вау!… ум… ням… ням… святое дело! Митьке на расправу отдадим или пусть царь сам порет?

– Стрельцы злодея еще до первых петухов взяли. Тебя решили не будить, вот в поруб его и сунули. Ужо поутру доложились мне… Может, как покушаешь, так и поглядим на кошкодава проклятущего?! Я ить из-за него Васеньку свово милово третий день гулять не пущаю. Вконец измаяла кота…

Мы порешили для начала разобраться с маньяком, потом я и плюс десяток стрельцов едем с проверкой на мельницу, оттуда по результатам: либо в отделение, либо на царский двор. За ночь у меня восстановились силы, восполнились неисчерпаемые запасы терпения, и, казалось, я свободно могу рискнуть еще на одну попытку собеседования с недалекой красавицей Ксенией Сухаревой. «Не помню» не означает «нет», возможно, за эту ночь она неторопливо подумала и вспомнила. А с чего это я вообще так вцепился в тему несуществующей подруги? Скорее всего, от недостатка иных версий, как утопающий, хватающийся за соломинку. Ведь Митька докладывал, что подруг у Сухаревой нет. Она сама при личном допросе тоже никого не смогла назвать. Бывшие царские пассии явно воротили от нее нос, что же оставалось? Если предположить, что Горох относительно честен в своих пристрастиях и не ведет двух амурных романов одновременно, то… минуточку! Кто же мне говорил о двух девицах, сразу посещавших царя! «Ведь загубят здоровье царя-батюшки…» – кто же это писал? Мысли прыгали в голове, как пинг-понговые шарики… Письмо… донос… Ксюха с подругой… дьяк… кот!

– Кот! Это кот! Где он?!

– Окстись, Никитушка! Ты что ж так орешь, милай? – пораженно вытаращилась Яга. – Я вон из-за тебя ложку в варенье утопила…

– Это кот, бабушка! Понимаете… ну, в смысле… где он?

– Кто?!

– Да кот же!

– Какой кот?!

– Ваш кот! Черный! Василий который… – бегая по горнице и заглядывая во все углы, пытался объяснить я.

– Ты что ж, на моего кота с подозрениями наезжаешь? – угрожающе приподнялась бабка. – Ой, смотри, Никитушка… Как ни дорого мне наше дело милицейское, а Васеньку своего я в обиду не дам! И не смотри на меня таким умоляющим взглядом…

Я мысленно досчитал до десяти, потом еще раз, но в обратном порядке. Дыхание выровнялось, охотничий ажиотаж остыл, теперь можно было говорить спокойно.

– Ни в каких преступлениях я вашего кота не обвиняю, заявляю это совершенно официально. Просто два-три дня назад, как раз после кражи царских чертежей, дьяк Филимон всучил мне очередной донос. Так вот, если я правильно помню, то в нем говорилось о некой подруге гражданки Сухаревой, с которой та якобы ходит в спальню государя. Но в тот момент я не придал этому факту никакого значения и выбросил бумажку. С ней начал играть ваш кот, почему я его и ищу. Ведь теперь, в свете полного отсутствия улик, – это единственная ниточка…

Баба Яга подумала, кивнула и молча пустилась на поиски кота. Разыскиваемого мурлыку общими усилиями обнаружили аж в подвале, где он бессовестно дрых в обнимку с пустеющей крынкой сметаны. Яга хладнокровно отодвинула меня в сторону и сухонькими ручками приподняла тяжеленного негодяя за грудки.

– Васенька, сукин ты кот, глаза твои бесстыжие… Я ли тебя не кормлю, не лелею? Ты что ж, паскудник, по погребам шастаешь, у своих же, у милицейских, сметану воруешь?! Я ить тебя, кровиночку, с младых когтей вырастила-вынянчила… Ночей не спала, куска недоедала, все тока бы Васеньке моему яхонтовому хорошо было… Кочергой пришибу, жулика паршивого-о-о!!!

Кот сонно лупал зелеными глазами и не сопротивляясь гнусаво орал на одной ноте.

– Э-э… бабушка, – попытался вмешаться я, – мне понятно ваше праведное возмущение. Как домохозяйка вы абсолютно правы, но пусть он сначала скажет, где та бумага с доносом…

– Не лезь под горячую руку, участковый! – не оборачиваясь рявкнула Яга. – А ты, херувим усатый, сейчас у меня за все сполна получишь… Давно ухватом поперек спины не огребал?! Колись, изменник, скока продуктов ты сметелил, а на мышей безвинных свалил? Ну?!

Кот опустил лапки, прощально подмигнул мне, душераздирающе взвыл напоследок и обвис, имитируя сердечный приступ.

– Да уж ты из меня дуру-то на старости лет не строй! Чай не кошка глупая, влюбленная… А то я всех твоих фокусов не навидалась, как облупленного знаю, стервеца! Никитушка, подай веник, вон у дверей стоит, и выдь-ка отседа… Ну, живенько! Не след тебе на такое любоваться…

Когда Яга так просит, с ней лучше не связываться. В общество по защите прав животных позвоню на следующей неделе. Прикрыв дверь, я отошел в сторонку, засек время на часах и стал ждать. Звуки, доносившиеся с места экзекуции, слух не радовали. Ровно через пять минут вышел потрепанный кот. Он шел в полный рост, на задних лапах, по-арестантски опустив голову и заведя лапки за спину. Хорошенько порыскав за печкой, Василий молча вручил мне скомканный лист бумаги и, не поднимая глаз, вернулся к Яге. Суровая хозяйка появилась уже минут через десять, несколько вспотевшая, но готовая к делам следствия.

– Вот… – я разгладил листок ладонью, – докладная записка Филимона Груздева, цитирую: «Девка дворовая, нескладная Ксюха, дочь дворникова, из Гороховых палат так и не вылазит, стерва бесстыжая! Срамотит царя нашего перед державами. Мало того, что сама лазит, так намедни еще и подругу с собой прихватила… Ведь загубят здоровье государя-батюшки, мыслимое ли дело – двух девок на одного мужика бросать?!»

– Так, так, так… а ить это уже что-то! Ить это уже факт, Никитушка! Значится, все ж таки была такая подруга, которую Ксюшка-дура в царскую опочивальню запустила. Видать, пока Горох с одной миловался, другая-то ручки воровские в бумаги секретные и запустила…

– Наверняка! Но почему государь ничего не сказал мне об акте группового секса?

– Чего-чего? – переспросила Яга. – Вот не люблю, когда ты словами нерусскими сыпать начинаешь… Об чем речь, вроде улавливаю, ну так ты по-простому и скажи…

– Был ли царь в постели с двумя девушками сразу, как об этом утверждает дьяк? – краснея, призадумался я. – Если был, то почему не сказал сразу – мы бы не тратили столько времени на поиски подозреваемых… А если не был, то каким же образом этой «подруге» удалось у всех на виду найти тайник, отпереть сундук и вытащить именно чертежи летучего корабля? Как бы ни был занят Горох, но такое бы он заметил…

– Да уж о том его самолично допросить надо бы, – согласилась Баба Яга. – Давай-ка мы с тобой планы наши слегка поменяем. Маньяк кошачий пущай пока в порубе посидит, померзнет – поумнеет. Ты, как и собирался, на мельницу поезжай, надо Настасью-преступницу живьем брать. Уж больно похожей смертушкой и дворник и хозяин ее помереть сподобились. А я к себе на чай Гороха позову, он нам сейчас как бы и не царь, а ценный свидетель. Пущай Митька дьяка Филимона изловит, я их с государем на очной ставке и притру. Поглядим, который врет.

В общем-то все выглядело достаточно логично. Кому еще я мог бы доверить отделение? Бабуля у нас серьезный эксперт, не напортачит. А мне и самому не терпелось изловить опасную рецидивистку, исполняя свои милицейский долг перед скромной русской девушкой Оленой…

Со двора мы выехали верхами, я и десять стрельцов еремеевской сотни. Уже за воротами семерых просто отпустил… Нет, честное слово, даже как-то неудобно – идем брать одну-разъединственную девушку таким количеством здоровенных мужиков при полном вооружении. Позорище на все Лукошкино! Ну их, и троих стрельцов по уши хватит… Базар мы объехали за два квартала, добрые пожелания народных радетелей мне уже до смерти приелись, хотелось погулять без освистывания. Однако одна встреча все же произошла, зато приятная. У городских ворот, близ таможенно-пропускного пункта, я вновь встретил свою черноглазую любовь.

– Доброго денечка, Никита Иванович!

– И вам здравия желаю, Олена… Как вас по отчеству?

– Ой, да не надо… – рассмеялась она. – Какое же у девицы отчество, уж так Оленкой и зовите! Что-то вы при параде весь, собрались куда?

– Угадали… – Я склонился в седле, сделав знак стрельцам откатиться подальше. – Едем на Смородину, поискать нашу общую знакомую и задать ей пару вопросиков по поводу маленького золотенького кольца.

– Ох, да разве вам четверым с этой лисой справиться?! – лукаво рассмеялась она, а у меня мгновенно стало так легко и весело на душе. – Для такого дела надо бы Дмитрия вашего брать и Бабу Ягу тоже. Только всей милицией небось и повяжете!

– И так повяжем… А у наших сотрудников свои задания. Будем проводить очную ставку между царем, дьяком и некой особой, затесавшейся в это дело. Думаю, нам удастся выявить истинную виновницу кражи чертежей.

– Да Господь с вами, Никита Иванович, разве ж Настасья и на такое пошла?! Вот не поверю!

– Посмотрим… Может, это и не она.

– Тогда удачи вам, сыскной воевода! Возвращайтесь поскорее. – Олена отошла в сторонку и, взобравшись на брошенное бревно, помахала мне платочком. Я откозырял и пустился догонять ребят. Дальше в наших делах начались маловразумительные проблемы. Во-первых, уже когда мы выехали непосредственно к реке, неожиданно оказалось, что никакой мельницы стрельцы здесь знать не знают. То есть старая, разрушенная – три пенька, полколеса и четыре спицы – имеется. А вот нормальной, функционирующей, вроде бы и нет. Я сквозь зубы выругал сам себя за излишнюю доверчивость и неуточнение правильного адреса. Хотя, с другой стороны, Олене вообще могли наврать и про мельницу, и про речку, она же не местная… Однако для очистки совести я приказал разделиться и проверить берег в обе стороны приблизительно на пару верст. В случае нахождения искомого объекта один остается сторожить, а другой скачет за остальными. Двое стрельцов уехали вверх по течению, направо, а я с оставшимся пареньком – вниз, налево. Он пустил своего коня чуть вперед, изо всех сил стараясь отличиться, и уже минут через десять басовито проорал:

– Есть мельница! Вона, извольте поглядеть, сыскной воевода.

Там, где Смородина делала мягкий поворот, у небольшой искусственной запруды действительно стояло крепенькое деревянное сооружение с огромным вращающимся колесом и грубыми мостками.

– Тока странная она… – подозрительно сощурился стрелец.

– В каком смысле?

– От города далеко, до сел тоже неблизко, и дороги торной к ней нет, одна тропиночка малая… Зачем в таком негодящем месте мельницу ставить? Не след вам тут одному быть…

– Ладно, разберемся. – Я похлопал парня по плечу: – Давай галопом дуй за остальными, а я пока осторожненько погляжу, что да как… Обещаю, до подхода основных сил в серьезные передряги не лезть. Гони, зови наших!

– Слушаюсь, сыскной воевода!

Оставшись один, я привязал свою пегую кобылу у ближайшей коряги и, пригибаясь к кустам, пошел осматривать таинственную мельницу. Лично мне это не представлялось особенно опасным. Осторожно проскользнув мимо небольшой запруды, я внимательно исследовал малую тропиночку, ведущую к дверям. Следов колес не было. Как не было и случайно выпавших зернышек, следов от просыпавшейся муки также не обнаружилось. Все это наводило на печальные размышления о театральной бутафории. Поскольку терять мне было уже нечего (и так понятно, куда влип), я смело выпрямился и широко зашагал к самой мельнице. Дверь отворилась прежде, чем я успел в нее постучать. На пороге в замызганных штанах и большом фартуке с нагрудником стоял… черт. Если я и удивился, то в лучшем случае отразил это долгим тягостным вздохом.

– Чего надо, участковый?

– Некую гражданку Настасью, фамилии не знаю, проходящую по нескольким делам и вроде бы проживающую по этому адресу.

– Будет врать-то, – мрачно ухмыльнулся черт. Если бы не пятачок и бородка, он был бы здорово похож на растолстевшего Пушкина. – Нет тут никого, и ты сам это знаешь. Но попал куда надо, давно тебя всем болотом дожидаемся…

Я обернулся – прямо на моих глазах запруда исчезла, превратившись в грязную, зловонную трясину с ржавыми камышами и пузырящейся тиной.

– Стрельцов своих не жди, они это место долго искать будут.

– Ну что ж, сами виноваты, – как можно равнодушнее бросил я, – придется производить арест в одиночку.

– Чего? – Черт оттопырил кривым ногтем волосатое ухо. – Я чего-то не расслышал?! Тебе сейчас предстоит в болоте жижу хлебать, а ты перед смертью кого-то арестовывать собрался…

– Служба такая, – охотно улыбнулся я, только сейчас обратив внимание на бицепсы его рук. Толщиной в мое бедро, честное слово!

– И кого же?

– Вас.

– Меня?!! – едва не захохотал черт. – Ой, а за что?

– За укрывательство преступников, за несанкционированное строительство в неположенном месте, за неуплату налогов и госпошлин, за угрозы работникам милиции при исполнении, за…

– Ша! – Похоже, рогатому вдруг стало несмешно. – Кончай ваньку валять, участковый… Или не видишь, кто перед тобой?! Я же – черт!

– Ну и что?

– Как что… так это… нечистая сила же! Ты ведь, дубина неотесанная, от одного моего вида должен в пыли валяться, ибо…

– Плюс еще и оскорбления в адрес органов, – перебил я.

– …ибо в Писании сказано, что мы, черти, так страшны, что глаз человеческий этого вынести не может.

– Могу, – пожал плечами я, – не скажу, что был сражен вашей красотой, но в принципе мне встречались и более мордатые уголовники.

– Да мы же одним движением мизинца можем землю перевернуть, по тому же Писанию! – взвыл обиженный псевдомельник.

Слов не было, пришлось развести руками. В школе милиции нам преподавали и такой предмет, как психология преступника. Этот тип явно привык брать на «ура», со мной такие штучки давно не проходят. Я же не первый день в Лукошкине, насмотрелся всякого. Понадобится арестовать – я и черта арестую… Смущенный моей непоколебимой уверенностью в себе, нечистый заглянул мне за спину, навскидку смерил взглядом, зримых угроз не нашел, но поинтересовался:

– А чего ж, ты такой храбрый? Может, у тебя меч-кладенец где запрятанный, или шапка-невидимка есть, или святой воды полны карманы?

– Здесь я задаю вопросы! – мне взбрело в голову повысить тон. – Где подозреваемая Настасья?!

– Да нет ее… Сказано же тебе – нет и не было никогда… Ой! Чего это я?! – опомнился черт. – Ты мне зубы-то не заговаривай – давай силой мериться будем! Я тебя одолею – в болоте утоплю, ну а ты меня победишь…

– Получу полную информацию о заказчике засады на мельнице. По рукам?

– По рукам! – кивнул рогатый атлет и так сжал мою ладонь, что я едва не завопил благим матом. – Как силой мериться будем?

– Надо подумать… вообще-то есть несколько традиционных предложений, из художественной литературы. В розовом детстве мама читала мне много сказок…

Соображать приходилось быстро. У этого парня не самые чугунные мозги, а силища покруче Митькиной. Беда в том, что обычно в русских сказках черти гораздо более туповаты…

– Слушайте, а вот у вас тут поблизости зайцы есть?

– Есть, а тебе зачем?

– Ну… это… он мне, в смысле заяц… этот…

– В смысле кто?

– Родственник, – наконец сформулировал я. – Можно сказать, брат мой меньший. Так вот, если вы его наперегонки обгоните, тогда…

– Слушай, участковый, – мгновенно насупился черт. – Ты что ж меня за дурака последнего почитаешь?! Наперегонки с зайцами я больше бегать не буду! И кобыл тягать тоже! Был тут уже умник один, Балда, чтоб ему… А мне и годочков-то всего ничего, хоть бы совесть поимел! Наизгалялся, хам, как хотел, над ребенком, еще и денег под это дело огреб немерено…

– Помню, помню, действительно очень печальная история, – скорбно согласился я. – Может, посвистим, кто громче?

– Было… Потребуешь, чтоб я глаза завязал, и поленом по загривку! Не пойдет…

– А если устав патрульно-постовой службы, по шесть вопросов, на засыпку?

– Издеваешься, участковый?! – Нечистый аккуратно снял фартучек и поиграл волосатыми мышцами. – Просто бороться будем.

Возразить я не успел, как не успел внести и новых, более цивилизованных методов решения спора без силовой демонстрации грубой мышечной массы. Черт бросился с разбегу, рассчитывая просто припечатать меня пузом к земле и задавить весом. Поэтому я легко принял его на бросок с упором ноги в живот, и рогатый спортсмен ласточкой полетел в сторону родного болота. Пропахав пятачком полметра целины, черт встал, отчихался и уже гораздо осторожнее пошел на второй раунд. Короче, мы провели ровно шесть схваток. В четырех победил я, две ему удалось свести вничью. Отдыхали на крылечке мельницы, черт приволок откуда-то две глиняные кружки холодного имбирного пива. Стрельцы так и не появлялись, поэтому беседовали мы не спеша.

– Где ж так ловко подножки ставить научился?

– В школе милиции. Это японская борьба, дзюдо называется. Пиво сам варил? – После боя мне уже не имело смысла обращаться к противнику на «вы». Черт кивнул, мы еще отхлебнули. – Мне нужна информация по некоторым вопросам.

– Как пиво варить? Спрашивай…

– Кто меня заказал?

– Да уж есть тут один… или одна, – широко усмехнулся черт. – А только говорить я тебе об этом не буду.

– Но я победил!

– И что с того?! Где ты слышал, чтоб порядочный нечистый хоть раз слово сдержал? Можно подумать, мне тут трудно наврать тебе с три короба… Правду говорю, и на том спасибо, а на вопросы твои отвечать – жирно будет!

– Ну, ты и гад… – вздохнул я.

– Служба такая… – подковырнул он. – Силой мы помериться успели, тут твоя победа сказалась, но вот разумом ты не взял – так и не взыщи. Нас, чертей, еще никто в хитромудрости не обходил…

– Понял… – на минуточку задумался я и быстро прикинул, что можно вывести из сложившейся ситуации. – У тебя еще одна кружка есть, пустая?

Нечистый недоуменно пожал плечами, но кружку вынес. Порывшись в карманах, я извлек заблудившийся где-то орех и удобно устроился на крылечке.

– А вот кручу-верчу, денег выиграть хочу! Смотри, у кого глаза есть, все честно, все без обмана… Три кружки, один орешек! Отсюда – туда, оттуда – сюда, через поворот навыворот, а здесь три круга с оборотами! Все на виду, ничего не прячу, мама с детства приучила – врать нехорошо! Где орех?

– Ну тут.

Под указанной кружкой, естественно, оказалось пусто. Черт вытаращил глаза и потребовал переиграть. С третьего раза я ненавязчиво повторил вопрос о заказчике.

– Ох и настырный ты, участковый… Ответ-то на виду лежит – возьми да посмотри. Самый знатный злодей в твое Лукошкино наведался. Днем под землей хоронится, ночью делами занимается. Имя не скажу, он меня вмиг вычислит, а только встречались вы уже на узких тропочках… Тут, слева!

– Опять мимо… – сочувственно протянул я. – Вот он, орешек, посередине. Продолжим?

– Еще один раз, и все!

– Как скажешь, я не заставляю… Кто украл царские чертежи?

– Девка унесла. Как зовут, не знаю, но врагу твоему не первый год верно служит. Чародейству разному обучена, личины, как платья, меняет, готовит хорошо. Коварству женскому вообще предела нет… А вот, справа!

– Не угадал… Зачем же моим личным врагам красть чертежи у непричастного государя? Хотят повесить на меня нераскрытое дело?

– Слева!

– Ты не ответил.

– А ты о себе слишком-то не воображай! Не такая большая птица, между прочим… Есть куда чертежи ваши пристроить, чтоб в нужный момент они где надо хорошенько сыграли. Уж больно не хочется кое-кому второй раз от лакомого куска отступаться… Да открывай же, не томи, участковый!

Это был максимум полезной информации, какую он мог мне дать. Я понимаю, нечистого и за такое откровение по головке не погладят… Однако, несмотря на эзопов язык всего дознания, сообщенные факты проливали некоторый свет на данное дело. Чтобы понять, куда следует двигаться дальше, мне требовалась серьезная консультация у Бабы Яги. Поэтому мы поискушали судьбу еще раз пять, и я начал собираться. Черт, хмурясь и поскуливая, уговаривал выдать ему секрет неуловимого ореха. Господи, поработал бы он хоть недельку в московской милиции – еще и не такого бы насмотрелся… Впрочем, пришлось пообещать: зайду через месяц, как буду посвободнее. Обнадеженный черт вытер руки о фартук и снял морок. Мельница сразу исчезла, тропинка тоже, сам нечистый пропал, а о реальности всего произошедшего напоминало только небольшое вонючее болотце…

– Никита Иванович! Батюшка сыскной воевода-а-а! – раздалось издалека.

Я обернулся и помахал рукой приближающимся стрельцам. Все трое были живы-здоровы и вели под уздцы мою лошадь. Не вдаваясь в особые объяснения, я с пенечка прыгнул в седло, приказав выдвигаться к городу. Коней пустили в галоп. Милицейская интуиция говорила, что дело, кажется, сдвинулось с мертвой точки. В Лукошкино ворвались на полном скаку, с гиканьем и свистом, таможня только успела посторониться. Я словно летел на крыльях, спеша поделиться с Ягой последними известиями, но базар все-таки объехал, не поленился. У ворот отделения нас встретили конные стрельцы царского эскорта, от еремеевских они отличались парчовыми кафтанами и чернобурой лисой в опушке шапок. Значит, Горох уже здесь… Отлично, вот все сразу и выясним. Бросив поводья нашим ребятам, я красиво спрыгнул вниз и спросил у стрельцов при входе:

– Митька вернулся?

– Никак нет, сыскной воевода. По приказу твоему дьяка для очной ставки ловит.

– Как появятся – обоих в терем! Больше ко мне никого не пускать, у нас с царем важный разговор будет.

– Слушаемся!

Я вошел внутрь. Горох, одетый по-простому, в парадное стрелецкое платье, сидел за чаем. Баба Яга расположилась напротив, сокрушенно покачивая головой и промокая слезки уголком платка. Его величество был печален и, судя по всему, рассказывал бабке что-то страшно грустное или сентиментальное. Честно говоря, ее у нас разжалобить – пара пустяков.

– Заходи, заходи, Никитушка, что ж на пороге стоять… Чай, измаялся весь? Давай-ка к столу! Сейчас вы с государем у меня и откушаете.

Мы с царем обменялись рукопожатиями. Насчет обеда ни он, ни я протеста не выражали – Яга в этом плане ужасно старомодна, пока не накормит – и расспрашивать не будет, и самому рассказать не даст. К тому же от чугунка с говядиной и грибами под сметаной шел такой умопомрачительный запах…

– Митька так и не появлялся?

– Да нету его, носится как угорелый, на Филимона охотится. Так ты не отвлекайся, сокол ясный, говори, как же ты с самим чертом-то совладал?! Это ить не шамахан с рожками…

– Согласен, фигура более колоритная, хотя и традиционна до заезженности. В разных культурах мира образ черта трактуется очень неоднозначно. Опереться на опыт предшественников я не мог, поэтому пришлось импровизировать.

– Драться, что ли? – прозорливо угадал государь.

– Почти, – кивнул я. – Физически противник мог бы сплясать камаринскую с коровой на плечах, но, к счастью, среднестатистический русский черт не имеет ни малейшего понятия о дзюдо.

– Стало быть, побил… – довершила Яга. – Хорошее это дело, для правопорядка полезное. А дальше что?

– Ну, он попытался уклониться от дачи показаний, но я призвал его к ответственности. В результате мы еще раз подтвердили факт участия в краже неизвестной девицы и обнаружили крупного уголовного «авторитета», стоящего за этим делом. Кража чертежей была тщательно спланирована и разыграна как по нотам. Однако если по поводу заказчика мы вынуждены просто гадать, то по вопросу исполнителя нам готовы помочь сразу два свидетеля – дьяк Филимон и… вы, царь-батюшка!

– Да брось ты, Никита Иванович, – густо покраснел государь. – Уже спросила меня бабка твоя… был, не был… С одной али с двумя? Ну нешто я так на султана турецкого похож, что мне в постели одной бабы мало?! Ксюша была. С тем не спорю, вину свою признаю… Хотя какая на мне вина, ежели я царь?!

– Развратные действия по отношению к подчиненной, соблазнение рабочего персонала плюс склонение к сожительству особы, не отвечающей за свои действия по причине замедленного умственного развития, – популярно объяснил я.

– Блуд это… – веско добавила Яга, – разврат и прелюбодейство!

– А я – царь! – смущенно надулся Горох. Мы посмотрели на него такими осуждающими взглядами, что государь не выдержал. – Одна она была, одна! Вот те крест, участковый, что ни одну девицу Ксюша ко мне в покои не ввела! Нешто я бы такое дело не заметил? И тайник я при ней никогда не открывал, в сундук не лез, бумаги не показывал… непричастная она!

– Проверим… Что-то долго Митяя нет, а? Вот посмотрите пока один интересный документ. Это донос вашего думского работника, дьяка Груздева Филимона Митрофановича.

Царь бегло прочитал смятый-перемятый листок, прикрыл глаза, скрипнул зубами и тихо пообещал:

– На кол посажу доброжелателя! Будет знать, как ко мне под одеяло нос совать…

– Ну, это чрезмерно крутые меры… Надеюсь, вскорости его все-таки доставят и мы все выясним здесь же на месте.

В дверь постучали. Вошедшая охрана доложила мне, что в городе наметилось некоторое волнение. Якобы наш Митя, так и не найдя дьяка, обратился за посильной помощью к трудовому народу. Это, конечно, был очередной перебор, но у Гороха и без нас дел полно, держать его долго нельзя, а так «ценного свидетеля» стопроцентно найдут.

– Может быть, пока ждем, допросим кошачьего маньяка? – предложил я. – Возражений нет?

– Нет, – с ходу обрадовался государь. У него есть маленькая слабость: любит изображать опытного опера. – Зови давай! А тока что ж это за маньяк такой?

– Злыдень помешанный! – привстала Баба Яга. – Ночами по городу шастал да котам безвинным башки напрочь рубал! Стрельцы еремеевские его взяли… А то, мало ли, как кошек перебьет да за людей возьмется?

– Ух ты, хмырь какой… Сей же час поставить пред очи мои ясные! Не то гневаться изволю…

– Ребята! – крикнул я в окно. – Ведите задержанного из поруба.

Через пару минут нам доставили обмотанного толстой веревкой низкорослого типа в желтых кожаных штанах, такой же грубой рубахе, с длинными, до пояса, патлами и багрово-красным лицом с жиденькой бородкой и усами. Волосы скорее имели мутно-пегий цвет, ближе к левому уху торчали два пера, и для полного эффекта маньяку не хватало только боевой раскраски. Во рту аборигена торчал кляп.

– Это кто ж такой? – на всякий случай перекрестилась Баба Яга, отодвигаясь вместе с табуреткой.

– Очередной небритый Чингачгук! – Я обернулся к царю: – Вот уж чего не ожидал в вашем тихом Лукошкине… И много их тут таких по прериям бегает?

– Не язви, участковый… Сам такое чудо впервые вижу. Как ты его назвал?

– По внешности и костюму – натуральный индеец времен колонизации Америки. Не берусь определить наверняка, но, по-моему, он из гуронов. Или апачи… или сиу какой-нибудь… Я же тоже не этнографический справочник. Эй, парни! Кто его брал?

– Я! – Из двух стрельцов, стоявших позади задержанного, выдвинулся широкоплечий бородач слева. – Тока не один был, со мной Семен Мастырин и Федька Череда дозором шли. Глядим, вроде кто под забором ползет… Мы, значится, в засаду – и ждем. А энтот вот полз, полз да и затих… Лежит. Потом вроде посапывать начал. Ну, думаем, пьянь обычная, из кабака до дому на бровях бредет. И тут мимо, вдоль заборчика-то, кот идет. Величаво так, хвост задрал, ни на кого не смотрит… А этот гад вдруг как вскочит! Как за голову схватится! Да как заорет: «Не топай, Барсик, не топа-ай!» – и за топор… Ну а мы, как лезвие блеснувшее углядели, сразу коту злосчастному на выручку и бросились. Ужо повязали втроем! А топорик-то вот он, сберегли-подобрали, небось вещественное доказательство…

На стол перед нами лег обычный плотницкий инструмент, с широким обухом и коротким топорищем.

– Не томагавк, – отметил я в блокноте, – типичный русский топор. Из таких отставные военнослужащие обычно кашу варят. Ну что ж, спасибо за службу, орлы!

– Рады стараться, батюшка сыскной воевода! – гаркнули оба.

– А теперь вытащите молчаливому вождю кляп. Я хочу знать, как давно он ступил на тропу войны. Ваше величество, сколько помню, вы ведь у нас специалист в языках. Сможете перевести с индейского?

– Попробуем, – важно кивнул Горох, но как только пленник получил возможность говорить, он рухнул на колени и завопил на чистом русском:

– Смилуйся, царь-батюшка! Поклеп это и клевета! Не виновные мы, а все милиция зазря произвол чинит! Казнить их надо, всех до седьмого колена…

– Цыц! – рявкнул царь, хлопая ладонью по столу. Звякнула посуда, и все в горнице как-то неосознанно пригнулись. – Ты, мухомор в перьях, мне еще советы давать будешь! Я ить не участковый, на дыбу отправлю и вопросов задавать не стану… А ну колись, фраер, откуда ты такой в моей столице объявился?

– Как откуда?… – не поднимаясь с колен, залепетал несчастный. – Дак… свой же я! Русский! Лукошкинский!

– Бредит али врет?

– Не врет… – посерьезнела бабка, вглядываясь в задержанного попристальнее. – Сдается мне, и вправду наш он. Дюже похож на кого-то, а вот на кого… ума не приложу!

– Да свой я, свой! Али не признали, государь-батюшка?! Холоп я ваш верный, Паша Псуров!

– Чего-о-о?! – Наверное, у нас троих отвисли челюсти. Нет, у пятерых – стрельцов тоже стоило включить в список.

А «кошачий маньяк», пользуясь моментом, всхлипывая, изложил свою страшную историю:

– Как из отделения-то вырваться удалось, так и пошел я, сиротинушка, в баньку. От поруба милицейского отмыться, от позору и стыда всякого. С горя бутылочку полуведерную прихватил, да еще со товарищи с собой… добавили. Ну, знамо дело, выпили, и начали они меня мыть. Особливо морду мою… Ить этот хам с отделения, Митька который, так особу мне дегтем изваксил, что хоть на люди не выходи! Вся рожа ровно ворота у порченой невесты… Ну, они меня и водой, и мылом, и пемзой поперек хари чистили – отмыли-таки. Не черное лицо стало – красное… С таким тоже особо не разгуляешься, думал, к утру отойдет. А уж как одевалися, так и вышло, что Фимка-рыбарь в моей одежке ушел, а мне, стало быть, робу свою, кожаную, оставил. Что делать, идти-то надо… Тут еще и голова замерзать стала, волосья-то повылезли, а шапка со всей одежкой ушла. Вот я мочалы мокрые себе на маковку и напялил… Из бани по ночи одному топать страшновато будет. Углядел я топорик в дверях да и взял от лихих людей на защиту. А что забором вдоль курятника полз, так то клевета! Не стоко я выпил, чтоб ползти… просто… ежели за забор держишься, то уж николи с пути не собьешься. И не спал я вовсе! Не спал! Так… прилег, призадумался… Вдруг как молотом по башке – бум, бум, бум! Ну, ровно слон по улице бежит! Самогон, видать, неслабый оказался… Встаю, а передо мною – кот! Да какой… Не кот – тигра цейлонская! Когти точит, зубами сверкает, спину выгнул, усищи вздыбил – как есть съест! Я тока-тока топориком от него оборониться, тут сразу бросаются, вяжут, в рыло без дела стучат… Вона фонарем каким одарили! Ужо заступись, царь-батюшка. Ну, хоть на каторгу их, аспидов милицейских, а?

…К тому времени, когда мы трое наконец отхохотались, стрельцы взашей вытолкали Пашу Псурова за ворота отделения. Горох удовлетворенно откушал еще пирожка с брусникой, выпил чаю и стал собираться. Ждать Митьку действительно не имело смысла. Договорились, что если к вечеру все-таки возьмем дьяка, то мы с Ягой сами привезем его в царский терем и устроим допрос там, на месте. Помахав отъезжающему Гороху платочком, бабка вернулась ко мне в горницу и сама начала разговор:

– Что, Никитушка, небось о том злодее крупном уголовном призадумался?

– Ага… вообще-то особенных версий по этому поводу у нас нет. Из местных влиятельных шишек мы по роду службы вряд ли кого зацепили всерьез.

– Как же… – хмыкнула Яга, – да ты вон хоть Мышкина вспомни. Он по твоей милости уже сколько в деревне дальней на отшибе кукует? А ведь каким крупным чином был…

– Ну, во-первых, не по моей, а по царской милости. Горох, между прочим, намеревался отрубить ему голову, а я настоял на исправительной ссылке. Во-вторых, сам Мышкин такого сложного дела никак не потянет. Он, конечно, дурак и кровопийца, но на кражу государева имущества второй раз не пойдет даже под угрозой пулемета.

– А ежели дружки его из боярской думы? Ты ведь не одному Бодрову поперек дорожки встал.

– Возможно. – Я сам налил себе чаю и потянулся за вареньем. – На всех не угодишь. Остается одно «но»: черт говорил, что с данным «авторитетом» мы уже сталкивались. Бодров в этот образ не вписывается.

– Ну, тады… что ж… – Яга тоже придвинула к себе чашку, – тады, может, опять немцы мутят?

– Я думал об участии иностранных разведок, промышленный шпионаж был выгодным делом во все времена. Но пастор Швабс мертв, о Вельзевуле ни слуху ни духу… Честно говоря, я бы подозревал Кощея, если бы он сам не говорил о невозможности появления в Лукошкине. Вроде бы молитвы отца Кондрата не позволяют ему сюда и нос сунуть.

– Так и есть, батюшка наш хоть кой в чем и грешен, но к нечисти очень строг. Кощей его и вправду боится… А только тогда кто ж?

– Вопрос без ответа, на уровне гипотез и предположений, – заключил я.

Мы неторопливо налили по второй. Здешний чай, смесь липового цвета с индийским байховым, очень недурен, а при наличии огромного выбора варений и сластей – просто великолепен.

– Никитушка…

– А?

– Да я вот все спросить хотела… Только ты не серчай, ежели что не так… Ты вот там, в мире своем, ведь жил и жил себе. Вещей у вас чудесных много было, культура всякая, сам рассказывал… Тебе опосля этого у нас не скучно ли?

– Честно говоря, мне об этом думать-то особенно некогда… – медленно протянул я. Бабка, как всегда, была права, хотя от подобных воспоминаний у меня портилось настроение. – У нас там все иначе. Жизнь, конечно, гораздо насыщеннее. Есть много прогрессивных моментов, которые я бы привнес в Лукошкино, если бы обладал нужными знаниями. До телевизора тут не скоро дорастут, в радиотехнике я несилен, но чего-нибудь электрического, признаться, очень хотелось бы… А в остальном, в плане работы, любви, быта, – проблем нет. Что здесь в милиции работать, что у нас, абсолютно идентично… Нет, если вести речь о скуке, – скучать мне не дают.

– Все одно… – вздохнула Яга, – коли уж другой, светлой жизни повидал, так с нами, дураками темными, завсегда тяжко будет.

– Какие же вы темные, бабуль?! Вы у меня – ого-го! Нормальные вы… хорошие русские люди…

– Никита Иванович! – проорали во дворе. – Извольте выйтить, кажись, народ дьяка побитого несет… с песнями!

– Дубины стоеросовые, – сдержанно прорычал я и пошел разбираться.

Яга только ухмыльнулась, собирая чашки со стола. Ей хорошо спрашивать: «Не скучно ли?» – а вот поскучаешь тут с ними, как же… Я влез на лесенку у ворот и приподнялся на цыпочки, вглядываясь в даль. Из-за Базарной площади вдоль по широкой улице пылила огромная толпа народа. Впереди маршировал гордый Митька, высоко задирая ноги в лаптях, как фельдфебель на параде. Плененного дьяка несли следом, на вытянутых руках, высоко подняв над головами. Рот ему не заткнули, видимо, специально, чтоб мог от души пообщаться с простыми людьми. Они тоже в долгу не оставались, таким образом, гармония общественных взаимоотношений соблюдалась свято – всем было весело!

– Тащи, тащи, братва, уголовничка отпетого! Под духовным званием скрывался, деспот длинногривый! А дайте мне его, злодея, хоть пальцем пнуть! Всем миром ловили, небось за границу утечь хотел – дескать, там евнухи много зарабатывают… Шалишь! От народу не уйдешь, и за тридевять земель поймаем, чтоб в родную милицию сдать!

– Ироды египетские! Чуркобесы некрещеные! Не смей вдоль по мне руками лапать… Архистраты Вааловы беспардонные! – надрывно вопил гражданин Груздев, и толпа вежливо замирала, чтоб его выслушать.

– Ужо покажут тебе в отделении, как у нас в Лукошкине свои порядки наводить! Ужо всыплет тебе Никита Иванович промеж ягодиц, да сзаду, спереду! Ужо нахлебаисси сполна всех кар небесных, какими народ потчевал…

– Христопродавцы бесхвостые! Пилаты понтийнутые! Нероны неартистические! Тьфу на вас! И не мельтешите, а то не попаду…

– Батюшка сыскной воевода! – едва ли не хором проревела толпа. – Здрав будь и ты, и твоя милиция! А мы вот подарочек малый принесли, сердце твое порадовать. Долг свой гражданский свято помним и содействие оказать завсегда готовы!

…К слову сказать, фальши и патетики в этом порыве не было ни на грош. В первых рядах воодушевленно стояли уже знакомые мужики, которых Митька в служебном рвении пару раз незаконно арестовывал. А поскольку «на свободу – с чистой совестью» выпускал именно я, то люди добро помнили и платили той же монетой. Поэтому, так и не спускаясь с ворот, как с трибуны, пришлось толкнуть короткую содержательную речь:

– Граждане лукошкинцы! От лица всего отделения я искренне благодарю вас за проявленную социальную активность. Нет, бить дьяка не надо! Филимон Груздев разыскивался нами как ценный свидетель, а не как подозреваемый. Если кто его все-таки немножко стукнул (не по злобе, а по ходу дела), то рекомендую принести извинения пострадавшему. Со своей стороны заявляю, что всем принимавшим участие в ловле дьяка будет выражено еще и отдельное приветствие со стороны нашего дорогого государя. Сдайте, пожалуйста, задержанного стрельцам и расходитесь. Когда мне вновь понадобится ваша помощь, я непременно скажу. До свиданья, граждане!

– И вам до свиданьица! Как сказал, аж до души проняло… Храни тебя Господь, участковый! Добрый у нас Никита Иванович, к безобразникам строг, а к простым людям – с пониманием. – Расходясь, мужички степенно качали головами, оттирая скупые слезы умиления. Я, признаться, еще не совсем привык к таким естественным проявлениям человеческих эмоций и тоже сглотнул комок, предательски подкативший к горлу. Сейчас я был готов отдать жизнь за этих людей… Ну ладно, сантименты отложим на потом. Гражданин Груздев послушно висел в могучих стрелецких руках, а довольный Митька крутился рядом со мной, что-то сумбурно докладывая о выполнении безмерно опасного задания. Все, пора браться за дела…

– В горницу его, на допрос. Митя, подготовь телегу, после заполнения протокола нам с Ягой понадобится навестить царя…

Как видите, мы гнали изо всех сил, завтрашний день был последним. Значит, послезавтра на рассвете я должен явиться в царский терем с чертежами под мышкой и ворами в наручниках. Конечно, в самом крайнем случае можно вновь подбить народ к бунту и выторговать для следствия еще одну трехдневную отсрочку, но, по большому счету, это все-таки будет уже нечестно. Дело, казавшееся совершенно будничным, успешно пробуксовывало по всем параметрам, а ведь если присмотреться, мы же абсолютно не отдыхаем. День расписан по часам: встречи, вызовы, допросы, погони, аресты на дому – кто скажет, что милиция бездействует?! Вот только царских чертежей по-прежнему нет, как не было… И кому, черт побери, мог понадобиться этот летучий корабль?

– Никитушка! Ты призадумался, что ль?

– А? Я… это… отвлекся на минуточку.

– Так дьяка Фильку допрашивать будем или как?

– Будем, всенепременно! Ибо, – глубокомысленно завернул я, – когда царь посадит его на кол, он уже ничего не скажет. Садитесь, гражданин.

– Курва ты неблагообразная! Вахлак неотесанный! Пошто альтернативное следствие на корню мотыгой гасишь?! – охотно включился дьяк, всем видом давая понять, что ответит на любые вопросы.

– Бабуль, вы слышали, какие он слова знает? Нахватался всего подряд у нас в отделении… И ругается так витиевато, прям хоть записывай! Вы не могли бы на время вернуть его лексику в обычный разговорный режим, а то мне протокол предъявлять неудобно будет – одни неприличные выражения.

– Не могу, Никитушка, – виновато вздохнула Яга, – я ить того… в горячке да запарке до конца следствия его колдонула. Покуда все покраденное к царю на стол не положим, Филя наш так и будет на весь белый свет пасть разевать. Уж не серчай на меня, старую…

– Ладно, попробуем как-нибудь выкрутиться. – Честно говоря, как именно, я представлял весьма смутно. Однако, отметив в блокноте первый пункт, я повернулся к дьяку: – Три или четыре дня назад вы передали мне из рук в руки очередной донос относительно мелких нарушений бытового и житейского плана на царском подворье, помните?

– Да, вертопрах бухарский, помню! Всю правду-матушку тебе в глазоньки твои оловянные так и изрезал… Да тока тебе энто, аки пню подосиновому – что в лоб, что по лбу!

– Отлично, значит, помните, – обрадовался я, переглянувшись с Ягой. Дьяк вполне мог отвечать на поставленные вопросы, надо только заставить себя не реагировать на оскорбления и правильно фильтровать его ответы. – Вот это ваш донос, узнаете?

– Узнаю, мошенник при исполнении!

– Тогда позволю зачитать одну строчку, слушайте внимательно, это важно… Итак, речь идет о теперешней возлюбленной царя, дочери покойного дворника, Ксении Сухаревой. Ну, там… ее отношений с государем мы касаться не будем, а вот один момент: «Мало того, что сама лазит, так намедни еще и подругу с собой прихватила…» Это как?

– Что «как»?! Да разврат это, аки в Содоме и Гоморре! Что ж тебе, чучелу репоголовому, еще и объяснять надо?!

– Батюшка сыскной воевода! – не выдержали стрельцы, охраняющие допрашиваемого. – Нет силушки такие слова об вашей милости слушать… Позвольте, Христа ради, ему кажный раз по шеям давать, как тока ругнется?!

– Спасибо, ценю, но пока не надо… – смущенно закашлялся я. В конце концов, в поведении дьяка виновата исключительно Яга. Без нее он бы костерил нас гораздо меньше… процентов на десять. – Вы лично видели эту подругу?

– А то! Рази ж я вам, злыдням лесным, написал бы, коли сам не видел…

– Тогда попробуйте поднапрячь память и предельно четко сформулировать, как она выглядела. Если вы поможете создать подробный словесный портрет, я обещаю, что двух девиц в спальне Гороха больше никогда не будет.

– И скажу! Чего ж не сказать? За правду колкую, за истину святую в венце великомученика предстать честью почту превысшею… Спрашивай, грязь смердячая!

Я глубоко вздохнул и медленно сосчитал до десяти – помогло. Оказалось, что мое терпение отнюдь не безгранично и филимоновские реплики все равно делают свое черное дело. Еще пара таких оскорблений – и я от всей души дам стрельцам возможность реализовать свой благородный порыв.

– Рост, возраст, цвет волос, лицо, фигура, одежда, особые приметы?

– Росточком, стерва, с меня будет. Возрастом, мерзавка, наверняка помоложе, – закатив глаза и наморщив лоб, пустился вспоминать дьяк. Я старательно фиксировал все под запись. – Коса у поганки черная, длинная, аж до энтого места… Лицо гладкое, нос ровный, губы розовые, глаза вроде тоже черные, но до того смазливые, что так и тянет плюнуть! Одета была в сарафан простенький, а так к телу льнул бесстыже – ну, ровно нагишом, срамота безбожная, ходит… Примет особых нет, но тока кто раз энту мымру уродливую увидит – вовек не забудет!

– Так, так, так… записал. И последний момент – где и при каких обстоятельствах вы видели описываемую вами особу?

– Где видел-то? У дверей царских и видел, как они обе, фифы расфуфыренные, все задами вертели, хиханьками да хаханьками маялись. Ужо потом Ксюшка первая в дверь гадюкой проскользнула, а за ней и чернявая ввинтилась. Совсем царь наш мозги потерял, двух девок зараз лапает! Ведь загнется на хрен, бугай непроизводи…

Договорить он не успел. Двое стрельцов не сговариваясь опустили тяжелые кулаки на макушку скандалиста. Гражданин Груздев без звука опрокинулся навзничь, задрав тощие ноги в грязных лаптях.

– Прощенья просим, батюшка участковый… А только не можно нам такие оскорбления в лицо самого царя сносить! Отвели душеньку, а теперь уж хоть на плаху…

– Вынесите на улицу, побрызгайте водичкой, как придет в себя, отпустите на все четыре стороны, – ровно посоветовал я. – Но помните, впредь любые рукоприкладства в отделении будут караться немилосердно!

– Слушаемся! – радостно гаркнули оба, подхватывая дьяка под мышки.

– Минуточку… Я передумал, Филимона Митрофановича сдайте на руки Митьке, у него большой опыт по части обливания. А вы оба пойдете с запиской к царю. Я сам хотел, но, видимо, не стоит. Ничего, что время позднее, надеюсь, он не спит. Вручите лично! Это краткое содержание сегодняшнего допроса. Пусть прочтет и повспоминает потщательнее. Да, и предупредите гражданку Сухареву, что завтра утром я ее навещу, пусть будет дома. Вопросы есть?

– Никак нет!

– Тогда с Богом, молодцы!

– Ну, так что ж теперь, Никитушка? – подсела ко мне Баба Яга, когда все вышли. – Теперь уже точно знаем мы – была девица, никем, окромя дьяка Фильки, не замеченная, что вполне могла чертежи царские унесть. Как она это провернула, ей видней, а вот как нам такую хитрющую бестию изловить, а?

– Меня смущает только цвет волос…

– Чьих волос?

– В этом-то и весь вопрос. Мы строили версию ограбления на участии неизвестной девицы. По всем параметрам подходила только одна – беглянка Настасья с постоялого двора Поганова. Но у нее коса рыжая, а дьяк утверждает, что «подруга» Ксении была брюнеткой.

– Тьфу, мелочь какая! – лихо шмыгнула носом бабка. – Да ить рази девке проблема косу-то перекрасить?! Да я сама за полчаса тебя хоть блондином, хоть брунетом, хоть рыжим с перепелесым заделаю…

– У Настасьи были светлые глаза, какого-то серовато-голубого оттенка.

– И энто легко поправимо: соком травным в глаза покапай, так и черней ночи станут. Надо тока травы нужные знать.

– Ладно, пока не хочу с вами спорить… – Я нервно обернулся: – А что это за крики у нас на дворе?

Крики – это даже мягко сказано. С задней части нашего двора, там, где колодец и конюшня, неслись длинные истерические вопли человека, которому без наркоза выкорчевывают зубы. Выскочив на порог, я с ходу наорал на еремеевских стрельцов. Те замялись:

– Дык ить вы же сами ему приказывали… вот он и это…

– Кому приказывал?! Что?! Где?! – Плюнув, я бросился туда, откуда еще доносились слабеющие взвизги. Стрельцы припустили следом.

– Не извольте гневаться, батюшка сыскной воевода! Нам же приказ ваш слово в слово передали… Дмитрию дьяка задержанного вручить, чтоб водой обливал. А Лыков с Потаповым к государю грамотку вашу понесли. Ну, мы как есть все исполнили…

– Митька-а-а!

На заднем дворе, облокотясь на колодезный сруб, стоял этот старатель и напряженно вглядывался внутрь. В его кулаке был зажат обрывок мокрой веревки… Я застонал. – Никита Иванович, я ж как лучше хотел. Думаю, что ж зря землю мочить – и лужа будет, и Филимон Митрофанович домой весь в грязи пойдет. Вот и сунул его в бадеечку… Он не спорил, не в сознании был. Два раза макнул, чую, хорошо… Кричи-и-и-т! В себя пришел, значит… Я его вежливо так наверх тяну, а веревка-то возьми да и оборвись.

– Где дьяк?! – обомлел я.

– Тама он… – Митяй честно ткнул пальцем в темную пасть колодца, – самого не видать, но вроде притих… Тока пузыри пущает, и то иногда…

– У-у-у-я-я-а-а-й-е-мое!!! – взвыл я, лихорадочно стаскивая с себя китель. – Веревку мне, живо!

Стрельцы доставили ее мигом, пока я возился с сапогами. Зажав свободный конец зубами, я с головой бухнул в ледяную воду. Митьку проклинал на чем свет стоит… Единственный плюс – то, что почти сразу же сел на шею утопающего гражданина Груздева. Вроде он еще как-то булькал. Я обвязал тощее тело веревкой под мышки, затянул два узла и громко приказал тащить. В шесть рук дьяка вздернули наверх, как пескаря из зеленой речушки. Меня вынимали вторым заходом. Естественно, обоих сразу в баню. Распарив все кости, мне с трудом удалось избавиться от чувства лютого, звериного холода. Уходить не хотелось, будь моя воля, я там бы и уснул. Но Яга силком загнала меня в терем, заставила выпить граненый стакан крепчайшей настойки на кедровых орешках и только после этого отправила наверх в постель. Подобной процедуре был подвергнут и несчастный дьяк. Правда, уложили его в сенях на лавке, но бабка дала грубияну такую дозу снотворного, что он рухнул, так и не успев высказаться до конца. Ничего, завтра вспомнит, добавит…

Ночь выдалась совершенно сумасшедшая! Во-первых, меня (да и практически всех, кроме дьяка) трижды будил петух. С чего?! Ему же положено кукарекать на рассвете, а этот пернатый гад, притворяющийся домашней птицей, вопил ни с того ни с сего в ночь-полночь без всякого логического объяснения. Один раз можно было бы понять и простить, но три! По-моему, в отделении не осталось никого, кто бы не возжелал его смерти. Во-вторых, ночной дозор объявил, что видали в городе привидение. Все в белом, мычит зловеще и все по куширям прячется. Я не поверил. Но под самое утро, на смене стражи, привидение изловили околачивающимся у нашего забора. Я его спросонья и не разглядел, так, мутное белесое пятно квадратной формы… Вроде ребята сунули эту плесень в поруб, до выяснения. В-третьих, в предрассветном мареве ко мне под окошко приперся черт! Ему, видите ли, надо спешно посмотреть, как я орех под кружками прячу. Нет, он и сам почти все понял, но дополнительная консультация не повредит… Представьте теперь, с какой головой я спускался утром на завтрак! Если бы не бабка с ее волшебными настойками… Глотать я еще кое-как мог, но заговорил гораздо позднее… Яга не торопила:

– Вот бульончику еще. Уж ты покушай, покушай, не побрезгуй. Ох, силы небесные, да рази ж можно в три дня на одного человека столько всякого валить… Никаких нервов не хватит! Кушай, Никитушка, вот кашки еще, не огорчай старуху…

– Спаси… апчхи!… бо… Я же столько не съем!

– Али невкусно? – поразилась бабка.

– Наоборот… апчхи! Слишком вкусно, я оторваться не могу, а… а… апчхи! А в результате лопну!

– Будь здоров! Чтой-то не нравится мне, как ты чихаешь… Вот сейчас еще одну настоечку выпьешь, авось чих к обеду и пройдет.

– Да ниче… апчхи!… го такого страшного… – вяло отмахнулся я, а потом все-таки полез за носовым платком. – Просто перекупался вчера, вода в колодце неподогретая, ну и ночь са… а-апчхи!… сами знаете, не выспался толком…

– Чих – не болезнь! Будь здоров, – философски, со знанием дела отметила Яга, смешивая две жидкости в серебряной рюмочке. – А все одно – штука пренеприятная… Посему лечить ее надо вовремя и по науке. Чихающий милиционер тока сострадания достоин, а уважение к его погонам с кажным чихом колеблется. На-кась!

Я выпил без брыканий. У бабульки все травные настойки на спирту, но захмелеть с них не удавалось еще никому. Видимо, все-таки лекарство. Покончив с завтраком, я вспомнил о вчерашнем допросе и поинтересовался, где дьяк.

– Да выперла я его, – хмыкнула Яга, – храпел на все сени, аж Митенька заворочался. Думала, разбудит мальчонку… Ан нет! Митя сам ему такими трелями через нос ответствовал, что от храпака их совместного едва ли дверь с петель не сорвалась… Так что, как зорька занялась, я не поленилась, сама дьяка за химок приподняла да во двор и вытолкала. Нам он пока без надобности…

– Это правильно, – важно согласился я. – Бабуль, а где те стрельцы, что царю мое письмо относили?

– Отдыхают небось… Их смена вчерась закончилась. Послание Гороху они вручили, Ксюшку Сухареву предупредить успели, обязалась с утра тебя ждать. Вроде все путем, как и…

В горницу без стука влетел красный Митяй, рухнул перед нами на колени:

– Беда, батюшка участковый! Стрельцы царские за тобой пожаловали.

– А орать-то за… а-апчхи!… зачем орать-то?! Впустить их, естественно.

– Дак ить вас же, безвинного, арестовывать идут!!! – взвыл наш младший сотрудник, ударяясь об пол с такой патетикой, словно в сердце ему вонзилась вражья стрела.

В двери тихо вошли четверо стрельцов из личной охраны государя. Говорили медленно, глядя в пол, словно сами не рады возложенной на них миссии:

– Собирайся, сыскной воевода. Царь тебя сей же час требует…

– Не пущу!!! – не дожидаясь моего ответа, Митька бодро вскочил, распахнув навстречу стрельцам медвежьи объятия. – Бегите, Никита Иванович! Я их задержу…

– Прекра… а-апчхи! Господи, ну когда это все кончится?!

– К обеду, – напомнила бабка, а у дверей уже каталась куча мала.

– Не пущу! Живота за милицию не пожалею! Бегите, батюшка сыскной воевода… Не поминайте лихо-о-ом!!!

– Ну что ты с ним, дураком, делать будешь? – Баба Яга неторопливо надела кацавейку и поправила платочек. – Пойдем уж, Никитушка, все одно, к царю вчерась собиралися. Чую, серьезная беда у него приключилася.

– А эти борцы вольного стиля? Так и оста… а-апчхи!

– Будь здоров, сокол ты наш… Да пущай побарахтаются, их дело молодое, кровь кипит, сила выхода требует. Как набузятся, сами и помирятся…

На выходе я попросил наших, еремеевских ребят приглядеть за драчунами, если начнут бить посуду. За воротами нас ожидал конный эскорт еще из четверых молодцов царской гвардии. Лица у всех были печальные. Именно печальные, а не мрачные или суровые.

– Что случилось? – тихо спросил я.

– Ксюша Сухарева померла…

Стрельцы ехали шагом, молча, двое впереди нас, двое позади. Я тоже молчал, смерть красивой дурочки, наивной любовницы царя, почему-то очень подкосила меня. Ксения, несомненно, была грешна по всем параметрам, а своей душевной простотой, доходящей до банальной тупости, могла свести с ума любого. Она не помнила прошлого, ей ничего не светило в будущем, она никому не могла послужить примером для подражания. Глупенькая смазливая девчонка, начисто лишенная тщеславия и расчета. Над ней смеялись в лицо, ее презирали, с ней не стремились заводить дружбу, твердо зная, что с нее ничего нельзя поиметь. Она не искала корысти, не пыталась влиять на «первое лицо в государстве», живя одним днем для дорогого ей человека. Горох жалел ее… Любил не любил, но жалел – это точно и никому не давал в обиду. А самое ужасное, что я почти наверняка знал причину ее смерти и не мог отделаться от чувства вины. Я должен был, обязан был предположить такое развитие действий! Должен, но не… не предугадал, не проследил, не успел.

– Никитушка… не казни себя, – откуда-то издалека пробился мягкий голос Яги. Бабка шла рядом под ручку со мной, но я обернулся так, словно увидел ее впервые. – Нет в том нашей вины, мы следствие вели честно. Тот злодей, что чертежи корабля энтого проклятущего взял, из шкуры вон лезет, следы заметая. Видать, шибко боялся он, что вспомнит Ксюша подругу ту, чернявую. Вспомнит и узнает. Ведь и отец ее, покойный дворник Николай Степанович, за то же знание жизнью поплатился. И разбойник с постоялого двора – тоже знал. Мне покуда неясно, как им всем яду дать умудрилися, но то, что цепочка эта из одних звеньев состоит, – уж можешь мне поверить…

– Вы думаете, Ксению отравили?

– А ты как думаешь? Стрельцы ведь не сказали – утопилась, застрелена али повесилась. Сказали, померла… Зуб даю, что яд это!

– Будем разбираться на месте…

Из окон домов со всех прилегающих улиц на нас изумленно пялился народ. Прохожие останавливались, люди недоуменно вертели головами, напряженно переговариваясь, и обрывки фраз иногда долетали в нашу сторону:

– Гляди, гляди – участкового под арест ведут! Да прямо вместях с Бабою Ягою…

– Пожалей их добрый Боженька… Ох ты, горе какое! Он ить молоденький совсем, неженатенький…

– Наше дело сторона… Раз ведут, значит, сам виноватый.

– Это участковый-то?!

– А что участковый… Он небось такой же человек… Проворовался, поди, али документы милицейские за границу басурманинам продавал. Мне его рожа завсегда подозрительна была…

– Пусти, дядя! Пусти, я энтому козлу за Никиту Ивановича рыло набок переверну…

– Гриня, не смей! Убьешь же мужика… Дай-кась я сам ему врежу!

– Что зря кулаками махать? Дело делать надо, православные…

– И то верно, Матрена, собирай баб!

Лукошкинцы – народ активный, я об этом часто говорил. Вообще должен признать, что именно в данном деле процент участия обычных, рядовых граждан оказался необычайно высок. Иногда казалось даже, что это не мы ведем следствие, а сам народ по своей бушующей и мудрой воле направляет нас в ту или иную сторону. И, забегая вперед, скажу, что разрешили всю проблему и поставили в этом расследовании жирную точку именно они, простые жители столичного города Лукошкино.

Ну а пока… пока мы с Ягой входили на царское подворье. Предгрозовое состояние ощущалось повсюду. Даже сам воздух над государевым теремом был насыщен электричеством до предела. Слуги передвигались на цыпочках, стража замерла в манекенной неподвижности, бояре боялись шмыгнуть носом. Впечатление такое, словно от любого незначительного жеста или слова с небес обрушатся гром и молния, дабы вусмерть испепелить неосторожного. Я тихо отправил бабку в дворницкую. При всех гороховских закидонах он вряд ли бы потребовал перенести тело любовницы в свои покои. У царских ворот поскуливающей сворой толпились приближенные бояре. В мою сторону они даже не смотрели, я для них вечный чирей на пояснице. Двое самых храбрых испытывали судьбу, лепеча что-то верноподданническое у замочной скважины:

– Надежа-государь, уж не прогневайся, яви свое личико ясное рабам твоим безутешным…

Я с трудом удержался от раздраженного чихания. Видимо, у царя терпения было меньше – в дверь изнутри так пнули сапогом, что обоих жалобщиков припечатало к противоположной стене. Пока их отклеивали от растительного орнамента, внутрь решительно шагнул дородный, но низкорослый боярин Бодров. Тот точно начал с ахинеи, да еще так громко…

– Не след государю русскому из-за девки дворовой слезы лить! Добро б еще была роду знатного, боярского, как вон моя Лариса… – После чего послышался глухой звук удара, и правдолюбец вылетел через дверь головой вперед на средней высоте. Метровая боярская шапка была надета на него по самые плечи.

– Кого еще черти несут?! – с истерической издевкой проорал Горох, встав на пороге.

– Меня.

– Участковый…

– Так точно, младший лейтенант Ивашов Никита Иванович. Пустите, пожалуйста, поговорить надо…

Царь долго соображал, что бы такое язвительно-обидное бросить мне в лицо. Не придумал, мотнул головой и молча пропустил меня вперед. Бояре возмущенно ахнули, но государь демонстративно захлопнул двери у них перед носом.

– Выпьешь?

– Выпью. – Мне действительно хотелось выпить, не меньше чем ему.

Горох взял с подоконника ополовиненный штоф, зубами вытащил пробку и нервно разлил в две стопки. Пили не чокаясь…

– Когда это случилось?

– Утром… а может, и ночью. Бабки всполошились, что у нее ставни не заперты, все ведь закрывают по ночам. Дверь была не заперта, вошли, глянули – она на лавке, коса по полу… – Ему было трудно говорить. Что бы мы ни думали о случайных связях начальника и подчиненной – мы все равно никогда не знаем всего. Дворовая девка и царь… Видимо, даже сам Горох не подозревал, как много места она занимает в его душе.

– Тело никто не трогал?

– Вроде нет…

– Я отправил туда Ягу. Она проведет необходимую экспертизу, поищет возможные улики. Вы успели вчера посмотреть протокол допроса дьяка?

– Успел… – Горох добавил еще по стопочке и кивнул мне: – Ты говори, Никита Иванович, мне забыться надо, отвлечься, не то сорвусь… Что-то там по поводу черноволосой девицы?

– Да, но вполне возможно, что это парик или волосы были перекрашены. По словам дьяка, она приходила вместе с Ксенией в ночь перед кражей чертежей.

– Помню… Ночь эту помню хорошо, а вот с девкой суета какая-то получается. Не было у меня никого. Вот сам посмотри… Вход сюда один, здесь окно, лавка, столик малый да шкафчик с закусками – где спрячешься? Я-то сам в спальне был, вот за этой дверью, Ксюша вошла одна. Ежели кто с ней и был, так за дверями остался.

– Значит, фактически один на один с потайным сундучком?

– Да говорю же, отколь ему, вору, было знать, где что прячется?! Тут ить угадать надо, куда ступить, как обернуться, опять же ключи у меня на шее были.

Я подошел к двери в спаленку, на них не оказалось ни замка, ни крючочка.

– Вы спали с Сухаревой?

– Нет… в бирюльки играли, – буркнул царь.

– Я не в этом смысле. Она осталась у вас ночевать? Вы уснули вместе?

– Ну да вроде… а что?

– Если гражданка Сухарева по простоте своей провела вплоть до ваших покоев свою «подругу», оставила ее «погодить» на лавочке, а сама вошла к вам в спальню – естественно, что вы вторую девушку не видели. А вот она вполне могла заглянуть к вам, убедиться, что все тихо, снять ключи, совершить кражу и перед уходом повесить их вам обратно на шею.

– А… а… а из терема как же? – попытался возразить пораженный государь.

– Просто, – ответил я. – Стрельцы никогда не станут задерживать девицу, выходящую из ваших покоев. Они даже отвернутся, чтоб не глядеть куда не надо. В ваши амурные дела рискнул сунуть нос лишь дьяк Филимон Груздев, прочие стыдливо молчали.

– Да-а… – Горох обхватил голову руками и вновь потянулся к выпивке, но в дверь постучали.

– Баба Яга с экспертизою! – доложили царские стрельцы. – Очень уж принять просют…

Яга вошла бочком, царя она боялась и уважала, хотя «ради интересов следствия» всегда проявляла при нем несгибаемую твердость. Горох важно кивнул, широким жестом указал старушке на скамью рядом с собой и полез за третьей стопкой. На дне штофа еще что-то плескалось…

– Нет. На сегодня алкоголя достаточно, я при исполнении.

– Ладно, тебе не наливаю. Мы с бабушкой на двоих выпьем, да?

– И ей нельзя. Давайте сначала выясним, что у нас там по делу.

– Сначала выпьем!

– Нет, – твердо уперлись мы с бабкой.

– За покойницу?! – мгновенно набычился государь, сведя брови над переносицей под совершенно невероятным углом. Мы выдержали тяжелый психологический поединок, и в конце концов под нашими праведными взглядами Горох опустил глаза и сдался.

– Докладывайте, – попросил я Ягу.

– Докладаю, – приступила бабка. – Гражданка Сухарева Ксения Николаевна не своей смертью померла. Убили ее. Отравили начисто, тем же ядом и тем же макаром. В кружке с чаем развели, да ей и подсунули. На столе халва осталась, пряники, пирог, кусками порезанный, – не одна она за полночь чаевничала. На мизинчике левом ноготок сломан, токо уголок остренький торчит. Думаю, ужо когда падала, убивец ее поддержал, чтоб шуму не было, а она об его одежу али еще чего ноготь и обломила.

– Возможно, оставив царапину или ссадину? – уточнил я. Бабка согласно кивнула.

– Да вот волос еще, рыжий, длинный… Больше ничего полезного сказать не могу. Все обсмотрела, обыскала, обнюхала – прямого чародейства нет. Но было оно… что-то такое махонькое в воздухе носится, а угадать не могу…

– Тот, кто взял чертежи, попытался залечь на дно. Однако из боязни, что мы его все равно достанем, он начал планомерно уничтожать свидетелей. Это может означать только одно – следствие движется в правильном направлении. К сожалению, я не великий Шерлок Холмс и не почтенный отец Браун. Наши милицейские методы зачастую рутинны и не всегда завершаются театрально эффектным финалом. Мы будем следовать путем логики и фактов, а факты таковы…

– Никита Иванович, – дрогнувшим голосом перебил государь, – хрен бы с ними, с чертежами! В конце концов, мои умельцы новых намастрячат, но убийцу Ксюши найди! Живьем поставь пред очи мои мутные…

– От чего ж мутные-то, батюшка?! – перекрестилась Яга.

– От горя и алкоголю, – значимо ответствовал царь.

– Так вот, факты таковы, что сейчас у нас сохранился только один свидетель – думный дьяк Филимон Груздев. И его жизнь находится в большой опасности… Однако если мы попробуем использовать его как живца, то наверняка выйдем на истинного виновника!

– Или исполнителя, – поправила меня бабка. – Главный злодей-то, поди, дома сидит, паутину плетет… Но ничего, мы как веточки все обрубим, так и за корень возьмемся. Небось выдернем… А ты, государь, крепись… За отцом Кондратом пошли, он хоть до развратников и суров, но отпевание лучше всех в столице разумеет. Как поет… как поет, даже у меня, грешницы, сердце замирает…

– Нет его, к послам константинопольским в монастырь соседний отправился, иконы редкие для храмов принять. Раньше послезавтра его и не жди, – вздохнул Горох.

– Ну, тогда отца Евграфа из Иоанна Предтечи, тот тоже поп не из последних…

– Спасибо на добром слове. За поддержку, за участие опять же, – царь поочередно обнял нас обоих. – Идите сами, провожать не буду. Вслед ругаться тоже не стану, настроение не то… Расстарайся, Никита Иванович, чай, не забыл – завтра поутру срок!

– Так точно, примем к сведению, – козырнул я и невольно обернулся к дверям. Оттуда давно доносился невнятный шум, постепенно усиливаясь и прорываясь подозрительно истерическими взвизгами. Переглянувшись, мы все отправились посмотреть. В тереме творилось что-то невообразимое… Стрельцы спешно раздували фитили, со двора слышалось ржание встревоженных лошадей, туда-сюда носились взъерошенные слуги, бояре прятались по углам, со всех сторон летели ругань, плач, проклятия и причитания. Первым, кто хоть что-то смог объяснить, оказался памятный своим отношением к милиции добрый боярин Кашкин:

– Бунт, государь! Народ поднялся…

Последние два слова прозвучали у него особенно высоко и торжественно. Господи ты Боже! Ко всем моим проблемам вот только еще уличных беспорядков не хватало… Найду зачинщиков – сам расстреляю, без суда и следствия! Нет, ну какого черта, в самом деле? Куда нам тут бунт? У меня дело нераскрытое…

– Корону мне! Доспехи! Коня! Всю гвардию под седло! Я им покажу… бунтовать!!! – взъерепенился Горох. Успокаивать его сейчас – дело гиблое. Нам надо бы тихо ускользнуть и огородами добраться до отделения. Хорошо бы еще и дьяка поймать по дороге, сразу бы и засаду устроили… – Погоди, сыскной воевода, не убегай! – вовремя перехватил меня царь. – К воротам со мной пойдешь! Мятежники небось тоже в твоем ведомстве…

Я криво улыбнулся. Что делать, придется идти. Яга, вцепившись в локоть, семенила следом, напряженно бормоча:

– Чегой-то не пойму я, старая, отчего бунт?! Вроде все так тихохонько было, жили себе смирно, без проблем, утром хоть бы повозмущался кто… и на тебе! За какие грехи тяжкие? Вроде податей немного, войны нет, голоду – в помине, веру никто не обижает, что ж метаться-то? Что-то не так… Не по уму выходит…

– А раньше такие бунты были? – спросил я, припоминая, в свою очередь, исторические описания разинщины и пугачевщины.

– При мне не было. Вот вроде при дедушке Гороха нашего был один, из-за соли. Купцы на нее дюже цену взвинтили… Ну, лихой народец подсобил, а там и пол-Лукошкина огнем сгорело…

– Мрачноватая перспективка, – согласился я.

Мы вышли на балкон третьего этажа, вглядываясь в бунтующую за воротами толпу. Мореный дуб царского забора успешно сдерживал ее напор, да и меж зубцов начали высовываться граненые стрелецкие пищали. Однако народное восстание, видимо, захватило умы слишком большой части населения. Всюду виднелись зажженные факелы, люди потрясали вилами и топорами, а меж бушующих толп горожан то тут, то там виднелись кафтаны наших еремеевских стрельцов. Это уже более чем серьезно! Да чтоб Фома Еремеев в нарушение присяги примкнул к явному бунту… Подобное просто не укладывалось у меня в голове.

– Пушки тащи, пушки! Заряжай быстрее… – доносилось со двора.

– Бабуля, побудьте здесь, я – вниз, к Гороху!

– Куда, Никитушка, затопчут ведь в запале! – запричитала Яга, но я уже несся вниз.

Если не успею, прольется кровь. Что бы и как бы ни было, кто прав, кто виноват, но если сейчас я не встану между народом и царем, то потом не прощу себе никогда! Если будет это «никогда»…

– Прибежал? – Горох встретил меня уже при полном параде, готовясь сесть на боевого коня.

– Постойте! Вы узнали, из-за чего бунт?

– Сейчас узнаем… Как выедем, как из пушек пальнем, как…

– Прекратить немедленно! – заорал я в полный голос так, что даже царь опешил. – Вы что, с ума сошли?! Воевать не с кем, так на своих же, русских людей бросаетесь?! Самодур!

– Э… участковый, ты это…

– Молчать! Самодур, тиран и деспот!

– Но, но… я ить могу и…

– Молчать, я сказал! И марш к воротам! Сначала поговорите с народом, выясните, что случилось, чего хотят, а уже потом принимайте меры. Вы царь или мясник в короне?!

– Царь! – не на шутку обидевшись, взревел Горох. – А ну, молодцы, взять этого умника да связать покрепче, чтоб думал впредь, о чем языком молоть. И к воротам его, за мной…

Меня связали быстро, я не сопротивлялся. В душе билась последняя, робкая, неосознанная надежда на то, что, может быть, все еще можно исправить. Горох смело полез по лесенке и встал на собственных воротах, метра на три возвышаясь над рокочущей толпой. При виде царя народ на мгновение примолк, а потом раздался такой дружный рев, что ворота задрожали:

– Верни участкового, государь!!!

Ей-богу, Горох обалдел… Хотелось бы сказать крепче, но на службе я не выражаюсь. Пришлось опустить очи долу и скромно промолчать. Двое-трое бояр в наспех застегнутых доспехах бросились к царю, вполголоса уговаривая его предать меня немедленной смерти как главного смутьяна и зачинщика. Стрельцы опустили приклады на землю, недоуменно поглядывая друг на друга. Если бы Горох был в сознании, то при его неуравновешенном характере мне бы запросто снесли башку и выкинули за ворота. Мол, просили – получите! Правда, через пять минут он бы волосы на себе рвал и попутно пообезглавил всех советчиков, но мне от этого на небесах было бы уже ни тепло, ни холодно… В этот критический момент мою молодую жизнь спасло одно – царь впал в ступор. В смысле застыл с распахнутым ртом и немигающими глазами. Бояре покричали и отползли. Мстить мне без прямого разрешения государя они не могли, да и царские стрельцы вряд ли бы позволили. А народ, раззадоренный молчанием властей, приободрился и ударился в требования:

– Отдавай участкового, надежа-государь! Всем миром поляжем, а не дадим заступника нашего извести!

– Православные! Это же все бояре воду мутят… По их навету повели сиротинушку нашего босого, да в кандалах, да под саблями острыми, в темницу темную! Это все Пашка Псуров придумал, чтоб ему в аду со сковороды не слазить! А царь-то хороший… тока доверчивый…

– Вернуть сыскного воеводу, и неча тут тень на плетень наводить! Все Лукошкино видело, как волокли его силком по городу и плетьми хлестали нещадно, а он, страстотерпец, только в платочек чихал… от боли немыслимой!

– Выходи на площадь, царь! Народ тебя к ответу требует! Хоть и строг был Никита Иванович, а законы блюл! И мы блюдем! А коли кто из твоих бояр недоблюдет, так уж не прогневайся… мы поучим!

Выкрики продолжали расти. В целом они были достаточно однообразны – вернуть меня, восстановить работу отделения, ну и все такое… Проявлялись, правда, периодически мудрецы, требовавшие заодно перетопить всех бояр в речке Смородине, выкатить из царских подвалов бочки вина и, спалив государев терем, отметить это дело общенародной дискотекой. Дураков везде хватает, всерьез их, слава богу, не воспринимал никто. Неизвестно, сколько времени этот балаган мог бы продолжаться, пока какой-то шкет не запустил в ворота гнилой сливой, а попал Гороху в корону. Толпа моментально смолкла, поняв, что перешагнула все границы. Горох автоматически поправил головной убор, икнул и очнулся:

– Люди добрые! – Он обратился к народу, и голос государя был проникновенно величав. – Чем же я вам так не угодил? Чем обидел так, что вы меня за зверя лютого держите? Разве кого казнил безвинно? Разве землю нашу от ворогов не защищал, живота своего не жалеючи? За что ж позорите так, люди русские?

Народ примолк… Случайное оружие неуверенно и виновато прятали, факелы загасили, все начали снимать шапки. Горох не ломал комедию, он был предельно искренен, и это было ясно каждому…

– Кто сказать посмел, что я сыскного воеводу без дела обижаю?! Да мы с Никитой Ивановичем рук не покладая заботимся о вас денно и нощно. Он для вас закон и защита. Какой отец лишит защиты детей своих неразумных? Вы – дети мои… Вот он, участковый ваш, жив-здоров!

С меня мигом сняли веревки и споро водрузили рядом с государем.

– Ну что, головы мятежные? До чего дошли – до угроз помазаннику Божьему!!! Скажи им, Никита Иванович, друг сердешный…

– Нехорошо, граждане, – прокашлялся я. – Царь приглашает меня к себе по важному делу, а вы нас глупыми подозрениями отвлекаете. Я очень ценю вашу заботу и благодарен за теплые слова в адрес нашей милиции, но царя-батюшку вы обидели зря. Обидели очень серьезно, при всех, обвинив в абсолютно немыслимых преступлениях. Стыдно, граждане… Я бы на вашем месте поспешил извиниться!

Дальше было шоу… Весь лукошкинский люд начал бухаться на колени, креститься и просить за Христа ради прощения. Те же горячие головы, что вопили о свободе, вине и силе народного гнева, теперь громче всех орали:

– Прости, государь, дураков неразумных! Правь нами и далее, аки отец родной! Не мыслим жизни без царя, не хотим власть иную… Хошь, руби нам всем головы, а тока не оставляй без своего светлого правления!

Горох утирал слезы умиления. Царские стрельцы через забор братались с народом, прилюдно прося друг у друга прощения. Слезы радости насыщали воздух… Я сполз с ворот, не дожидаясь сентиментальной развязки событий. Наскоро простил тех, кто меня связывал, – они очень просили… Яга, спустившись наконец с высот царского терема, цепко взяла меня под руку и повела домой. Уходили через калиточку на заднем дворе. Улицы были пустынны. К тому моменту, когда осчастливленный царским великодушием народ с песнями пустился восвояси, мы уже дотопали до родного отделения.

– В баню! – строго приказала Баба Яга. – Выйдешь – поговорим. А пока с себя всю энту суету да беготню не смоешь – и на глаза мне показываться не смей.

В баньке я застал Митьку и тех четверых стрельцов, что за мной приезжали. Ребятки, видимо, ничего не знали о происходящем: подрались, помирились, напарились и сели в предбанничке, расслабляясь ядреным изюмовым квасом. Мне тоже налили. Я посоветовал стрельцам возвращаться к начальству, а то как бы в рамках «бунта» их не сочли пропавшими без вести. Митяй набился мылить мне спину, и мы немного поговорили о дальнейших планах расследования.

– Значится, будем ловить Настасью-воровку… Это дело нужное и вполне понятное. А тока хорошо же она скрывается, ежели мы до сей поры ее нигде обнаружить не сумели… Может, какая наводочка полезная образовалась?

– Митя-я… спину мне протрешь! Разошелся с мочалкой, не такой уж я грязный, кстати…

– Ой, так я вас сейчас водичкою тепленькой… вот! Хорошо ли?

– Хорошо-о… – блаженно вытянулся я. – Так вот, наводка пока одна, искать надо не только рыжеволосую девицу с серыми глазами, но еще и…

– А вот веничком свеженьким, березовым!

От первых же размашистых ударов у меня так перехватило дыхание, что я даже заорать не мог. Этот Геркулес хлестал мою бедную спину до тех пор, пока от веника не остались одни веточки… Потом еще и облил едва ли не крутым кипятком!

– А-а-а-а-а-а!!!

– А вот и ладненько… – удовлетворенно бурчал себе под нос наш садист-самоучка. – Вот оно и хорошо-то как… Коли так кричите, значит, все хвори из груди повыбегли! Доброго здоровьица вам, Никита Иванович, ужо небось не чихаете!

Я слабо замычал в ответ. Счастливый Митяй легко перекинул меня через плечо, вынес в предбанник, вытер полотенцами, одел и… выпустил на волю. Я шел к Яге та-а-акой вымытый, что, казалось, не касаюсь ногами грешной земли. Митька топотал следом…

После обеда я послал стрельцов на поиски дьяка. Фома Еремеев лично руководил всем заданием, необходимо было изловить гражданина Груздева тихо и незаметно, а вот в отделение вести его с шумом и помпою, так, чтоб весь город знал. Это очень важно. Митька отправился на базар, дабы выяснить у местных торговцев, кто, где и когда за последнюю пару недель покупал черный парик или фальшивую косу. Нам с Бабой Ягой предстояло самое трудное – спланировать всю операцию по захвату и обезвреживанию преступника…

– Никитушка, а на то привидение, что в порубе у нас сидит, ты совсем поглядеть не хочешь?

– Нет, ни капли не интересно. Я и так знаю, кто это.

– Да кто ж?

– Павел Псуров, – равнодушно бросил я. – Он так часто путается под ногами у стрельцов, отираясь у отделения, что почти наверняка именно его изловили и в этот раз. Можно подумать, парням хватать больше некого… Нравится ему у нас, что ли?

– Так ить… как же… – недопоняла бабка, – он же не привидение небось?

– Естественно. Сколько мне помнится, привидения – существа эфирные, им еще никто руки за спину не крутил и в милицейское отделение не доставлял. Так что этот бесплотный дух вполне осязаем. Негром мы его брали, краснокожим тоже, почему бы теперь стрельцам не замести его под видом заснеженного эскимоса?

– Все одно не верю! Давай вытащим да посмотрим.

– Времени нет, ну его! Если настоящее привидение, то его никаким порубом не удержишь, а если все-таки Псуров, так пусть посидит, пока мы с дьяком возимся…

– Ох, Никитушка, а не мешаем ли мы этим альтернативному расследованию? – хитро сощурилась Яга.

Я только хмыкнул в ответ. Время для игр в демократию прошло, сейчас надо просто делать свою работу. Подчеркиваю, свою! Мы свою знаем, остальным – просьба не мельтешить…

– Никита Иванович! Дозвольте слово молвить… – В горницу шагнули двое стрельцов нашего отделения. – Мы это вчерась на ночь глядя грамотку царю носили…

– Ну? – повернулись мы с бабкой.

– Ну и к Сухаревой этой, к покойнице, тоже заходили, предупредить, чтоб дома была…

– И что?

– Дак и… ничего вроде… – неуверенно переглянулись оба, перепихиваясь локтями. – Утречком на службу вышли, вас нет, говорят, к царю повели… Потому как Сухарева-то это… померла. Мы и… сказать не успели…

– Чего не успели?

– Да теперь-то чего уж… поздно теперь-то. Тока когда мы в дверь ейную стучали, не одна она в доме была.

– А с кем? – сразу напрягся я.

– Да с подругой, видать… Мы-то внутрь не заходили, с порога слово ваше передали. А дверь незакрытая была, и девка чернявая за столом сидела.

– Как она выглядела? Ну же, ребятушки, ведь вы видели убийцу!

– Лица-то мы не видали… – понурились стрельцы, – спиною она сидела, в окошко глядючи. Вот коса черная, и на фигуру справная девка… Ежели б мы тока знали! А то ить ищем-то рыжую…

– Ладно, свободны… – Я вновь опустился на лавку. – Смысла нет, теперь уже действительно поздно. Но кто же может так запросто ходить на царский двор, красть, убивать людей и оставаться незамеченным?…

– Не ведаю, сокол ты наш, не ведаю… Разве уж в этом деле без колдовства крупного не обошлось. Это ж надо задумать такое было, девку подходящую найти, чародейными силами ее оградить и нигде не попасться! Ох, кабы не одному Кощею такое-то по плечу…

– Да, кстати, – вспомнил я, – мы напрасно сбрасываем его со счетов. Помните, царь сказал, что отца Кондрата в Лукошкине нет? Значит, Кощей вполне может появиться.

– Не может! На дневном свете в православном городе все одно долго не протянет.

– А ночью?

– Ночью… может, – теперь уже призадумалась Баба Яга. – А ведь и верно, ночью – может! Не везде – от храмов да церквей подалее, но… Вот кто настоящий маньяк и есть! Из черных кошек он зелье шамаханское варит, а прочих по ночам забавы ради бьет! Головами кошачьими пропитается…

– Чем?!

– Мозгом, – пояснила Яга. Я даже не попытался это представить – стошнит. – Стало быть, рискнул-таки Кощей самолично в столицу заявиться! К отделению, знамо дело, близко не подходил, я б его, ирода, сразу учуяла. Небось в гостях у сообщника своего тайного хоронится. Днем спит да козни строит, а ноченькой темной на прогулки свою светлость выводит.

– Очень опрометчивое решение… – поддакнул я, – в одном городе нам двоим тесно. И уйти придется ему! Если бы только как-то выяснить, у кого он снимает квартиру?

– А ежели всех… обыскать, повально?

– Долго, хлопотно и не даст стопроцентного результата. Остается надеяться, что он клюнет на нашу приманку с дьяком…

– Клюнет! Уж он такого не оставит… последний свидетель, как же его живого отпустить? А тока как же ты его, Никитушка, под арест брать будешь?

– Я убежден, что сам Кощей на серийные убийства не разменивается. Он наверняка пришлет своего напарника или напарницу… Если возьмем их, то захват Кощея в его тайном убежище днем будет только вопросом времени.

– Опасное это дело…

– У нас все дела опасные.

– И то верно, – согласилась Баба Яга.

Мы помолчали, философски обдумывая проблемы бытия.

– Слышь, Никитушка, а зачем ему чертежи-то царские сдались?

– Летучий корабль – штука стратегического значения. Если построить целую эскадру, то можно любой город забросать сверху бомбами. А может быть, и наоборот, он похитил их только из-за того, что боится, как бы наши летчики не сровняли с землей его Лысую гору.

– Тогда чего здесь торчит? Ему ж с чертежами без оглядки бежать надо!

– Ну, так ведь на воротах таможня лютует, ибо царский указ еще никто не отменял. И потом, у него появилась реальная возможность разделаться с ненавистным ему отделением милиции руками местных жителей. Чей только гнев на нас не пытались спровоцировать за это время – и царский, и боярский, и разбойничий, и даже народный!

– Все так, Никитушка, все так… – покивала Яга. – Ой, глянь-кась, кажись, дьяка ведут?

Действительно, по нашей улице строевым шагом двигался десяток еремеевских стрельцов, с почетом волокущих надсадно вопящего Филимона. Не ругаться бедный дьяк не мог, заклинание действовало исправно, но мат был очень сдержанным. Видимо, гражданину Груздеву никак не хотелось, чтобы в отделение его доставили добровольцы из народных дружинников. Просто потому, что стрельцы без приказа по шеям дают редко, а вот рядовые лукошкинцы…

– Давайте его сюда, сразу объясним ситуацию и попросим помочь, – предложил я.

Соратник Пашки Псурова не был даже связан, а потому держался гордо и вызывающе. У меня на этот раз не оказалось ни малейшего желания выслушивать грубости, я прямо предупредил дьяка, чтоб рта не раскрывал, и начал:

– Гражданин Груздев Филимон Митрофанович, мы искренне просим у вас прощения за необоснованное задержание. Никаких претензий на данный момент милиция к вам не предъявляет. Даже наоборот, мы хотим предложить вам некоторое сотрудничество. Дело в том, что благодаря вашему доносу вы оказались единственным свидетелем, видевшим в лицо разыскиваемую нами особу. Все прочие, кто имел несчастье ее лицезреть, – мертвы… Скорее всего, мы столкнулись с поступательным и планомерным уничтожением свидетелей. Поэтому в целях вашей же безопасности мы были вынуждены так скоропалительно взять вас прямо посреди улицы и привезти сюда. В нашем порубе вам будет уютно и спокойно. Там, правда, есть одно симпатичное привидение, но оно наверняка возражать не станет… Посидите, отдохните, пообщайтесь… Максимум через пару дней мы вас выпустим. Нет, нет, благодарить нас не надо! Я еще не все сказал… Должен честно предупредить, что серийный убийца, естественно, сделает попытку к вам проникнуть. Обычно он использует цианистый калий, но, возможно, ради вас, в порядке исключения, попробует применить нож, удавку или кирпич… Не волнуйтесь! Мы будем рядом и примем все меры к его задержанию. Вы ведь всегда хотели попробовать себя в амплуа великомученика? Вот ваш шанс! Спасибо, не надо слов, я все читаю в ваших выразительных глазах. Уведите гражданина… Ну что, бабуля, охота началась?!

Через несколько минут появился запыхавшийся Митька. Судя по исцарапанному лицу – на него напала свора неуправляемых леопардов, а по заплеванной спине – что в этом святом деле поучаствовали и дрессированные верблюды. В обеих руках он с трудом удерживал огромную охапку… девичьих кос! Не дожидаясь шумных проявлений справедливого интереса с моей стороны, он бухнул все это на пол, терпеливо объясняя:

– Все исполнил, как велено! За последние две неделечки кос фальшивых никто не покупал. Хотя в продаже они есть и по осени даже спросом большим пользуются. Понятное дело, свадьбы… Любой невесте покраше перед женихом вырядиться хочется. Ужо на пути обратном чую, все какие-то подозрительные девки попадаться стали… Зыркают так и косами сзади зазывно машут! От, думаю, не иначе как на меня, милицейского сотрудника, покушение злобное мыслят. А кто против милиции злоумышлять может? Тока Настасья-разбойница! Да ведь как ее узнать? И тут меня, неразумного, словно обухом по башке озарило! Вы ведь сказать изволили, будто коса у ней фальшивая… Ну что ж, проверка – дело нехитрое и для девиц невинных сплошь безобидное. Ошибусь, так и извиниться не побрезгую. Хвать самую подозрительную за косу! Ан коса-то и отвалилась, фальшивка полная… Тока рыжих волос под ней не оказалося. И что вы думаете – как есть извинился! Честь милицейскую не уронил! За другую подозрительную взялся…

Я схватился за голову. Баба Яга побыстрее вытолкала Митьку от греха подальше. Исправить его не под силу даже могиле! Это мой крест… Делать нечего, пришлось идти на базар. Двое стрельцов тащили с собой фальшивые косы, щедро раздавая их всем разобиженным. За этим неблагодарным занятием меня и застала смешливая Олена… Видимо, она шла от дядиной лавки на базар, в руках у нее была пустая корзинка.

– День добрый, Никита Иванович. Опять по службе бегаете? Ой, да вы тут косами торгуете…

– Здравствуйте, Олена, – почему-то смутился я – эта девушка обладает удивительной способностью вгонять меня в краску. – Никакой торговли нет, мы их просто так раздаем всем пострадавшим.

– Так?! – не поняла она. – В подарок, что ли? Это как же, интересно, надо пострадать, чтоб тебе сердобольная милиция фальшивую косу в утешение подарила… да еще с бантиком?!

– Это Митя…

– Где?

– Ну, в смысле все это из-за Митьки нашего. Он по заданию искал на базаре фальшивые косы, чтобы выяснить, не пользовалась ли та самая Настасья черным париком, и случайно оборвал несколько… Видимо, плохо привязывали.

– Случайно? Оборвал? Такую кучу?! Ну, это точно плохо привязывали, другой причины нет… Вот мою, настоящую, попробуй оторви! Разве вместе с головой…

– Нет, – постарался припомнить я, – скальпов он вроде не приносил.

– А что же, на мельнице у родителей Настьки не оказалось?

– Знаете, Олена, там вообще нет никакой мельницы. Меня просто заманили в засаду, подсунув вам заведомо ложные сведения. Вы кому-нибудь говорили о своем визите в отделение?

– Может быть… – Она так мило наморщила носик, что я расплылся в невольной улыбке. – Может, и говорила подружкам. А может, нас вместе видели, мы ведь не в первый раз встречаемся.

– Надеюсь, и не в последний… – Мне таки удалось многозначительно козырнуть. – Прошу простить, но служба зовет.

– Служба-а… – вздохнув, протянула Олена. – Видела, видела, как стрельцы ваши дьяка какого-то прямо на улице в охапку ухватили. Все на одного, он и пикнуть не посмел… За что ж вот так людей ни с того ни с сего хватают, а?

– В интересах следствия.

– А человеку позор на всю жизнь…

– Дьяк очень важен, – постарался объяснить я. Мне и самому не нравился такой произвол, но иного выбора не было. Что за черт?! С чего это я вообще оправдываюсь? Хочу казаться лучше, чем есть. – Филимон Груздев – единственный свидетель по делу о краже и последующих убийствах. Может быть, его и задержали с нарушением уголовно-правовых норм, но зато у нас в отделении он в безопасности.

– Неужели… убить могут?!

– Могут, Олена. Так же, как убили других…

– Я… помолюсь за вас, Никита Иванович, – тихо пообещала она и не оборачиваясь заспешила по улице.

Все понимающие стрельцы подошли, когда она скрылась из виду.

– Дело сделано, батюшка сыскной воевода. Недовольных вроде больше нет… Вот две косы даже лишними остались, куда девать-то?

– Повесьте на забор, может, кому и понадобятся. Возвращаемся назад, скоро ужин.

…День действительно приближался к шестому часу, наступал мягкий, прохладный вечер. Митька с Еремеевым болтали у поруба, Баба Яга что-то стряпала у печки, и я мог позволить себе расслабиться. Ужинать не хотелось совершенно, сквозь распахнутое окно светило удивительно ласковое предзакатное солнышко. Золотистое сияние заливало близлежащие домики и деревья, издалека доносился малиновый перезвон колоколов, и казалось, что весь мир погружен в счастливое, томное безделье. Не было преступности, не было крови, не было зла и насилия, все растворилось в дремотном солнечном благодушии… Я почти был готов уснуть от ощущения всеобщего погружения в эпицентр среднерусской нирваны. Яга на минутку оторвалась от печи, прислушиваясь к чему-то неуловимому для меня. Потом спокойно отложила в сторону ухват, вытерла руки о передник и, вздохнув, повернулась ко мне:

– Пора, Никитушка, беда идет…

– Какая беда?

– Про то не ведаю… А только пока ты со стрельцами на базаре косы раздавал, я песочком заговоренным вокруг всего отделения землю пообсыпала, а сверх того и водой святою побрызгала. Как только сила вражья, нечистая, к воротам нашим приблизиться попробует, так песок на земле дрожать начнет. От дрожи той капли воды проснутся и остаточки в рюмочке волнами пойдут.

– Буря в стакане?

– Сам погляди… – У самовара действительно стояла небольшая граненая рюмка зеленого стекла, в ней мягко колыхалась вода. – Идет беда, не остановишь! Беги во двор, Никитушка! Поруб стереги, чую, враг неведомый по дьякову душу яд проверенный приготовил… Спасай распоследнего свидетеля!

…Я оказался во дворе еще быстрее, чем Яга закончила свою тираду. У поруба в постоянной охране стояло двое стрельцов, плюс Фома Еремеев, плюс Митька, плюс я. Защищаться мы могли, но вот от кого или от чего? Пока оставалось неизвестным, а значит, и неизвестно, как конкретно от этого неизвестного оборониться… Сплошной каламбур, но почему-то не смешно. Ничего, в нужный момент бабка наверняка подскажет, а пока…

– Молодцы, слушай мою команду – ружья в стороны, сабли наголо! Фома, держи со своими вход в поруб. Никто не должен проникнуть внутрь! Ни человек, ни мышка, ни мушка… Помнишь, заваруху с мухами? Рубите все, что движется! Митяй – хватай вон то бревно и отмахивайся не глядя, на тебе весь тыл. Я буду рядом на общем руководстве!

Парни послушались безропотно, двигаясь так, словно мы отрабатывали учебный план обороны поруба в военно-полевых условиях, на высокоскоростном режиме. Стрельцы у ворот честно несли свою службу, еще с десяток стояли на охране забора, опоясывающего весь двор, четверо стерегли сам терем. Больше я не мог задействовать, опасаясь привлечь слишком пристальное внимание противника. У неведомого врага должно складываться впечатление, что нас немного, собраны случайно и серьезного сопротивления оказать не способны… В окошке показалось встревоженное лицо Бабы Яги:

– Никитушка! Вода в рюмке через край плещет! Кабы не здесь уже ворог-то…

Ответить я не успел – чей-то невидимый кулак так ловко врезал мне в подбородок, что я едва удержался на ногах!

Еремеев рухнул ничком, выронив саблю и схватившись обеими руками за причинное место. Тот, кто на нас напал, несомненно, умел драться и не стеснялся использовать самые грязные приемы. Стрельцы у поруба привычно стали спина к спине, широко крестя воздух сияющими клинками. Потом один упал, сбитый резким ударом под колено, второй замахал саблей еще яростней, защищая и себя, и боевого товарища.

– Никитушка, поберегись, невидимка это! – Из терема спешила Яга с подмогой.

В ту же минуту стрелец вскрикнул, схватившись за глаза, – ему бросили в лицо горсть песку, а потом в два-три пинка по болевым точкам уложили поверх первого.

– Митя, ко мне! – Я подхватил кривую еремеевскую саблю и нырнул под защиту грозного напарника. Бревно в Митькиных руках со свистом описывало широченные круги. – Держи поруб! Я – мигом! – Мне ударила в голову неожиданная идея. Только бы он сумел продержаться хотя бы минуту…

Я спринтерски рванул к нашему колодцу, в два рывка набрал полную бадью ледяной воды и с той же скоростью бросился назад. Митька с честью выполнил свой служебный долг – к тому времени, как я вернулся, он прижимал спиной узкую дверь поруба, а его голова моталась вправо-влево под градом хлестких ударов. Кто-то невидимый методично превращал его лицо в боксерскую грушу.

– По-бе-ре-ги-и-ись!!! – завопил я, предупреждая наших, и с размаху выплеснул двухведерную бадью высоко вверх. Не меньше тридцати литров воды рухнуло вниз, проливным дождем накрыв и Митьку, и павших стрельцов, и поруб, и… нашего противника. Нет, заклятие не исчезло, невидимка не стал видимым, но на мокрой земле мгновенно отпечатались четкие узкие следы.

– Взять ее! – махнула сухонькой ручкой Баба Яга.

Четверо стрельцов отважно бросились вперед, я бы на их месте, наверное, испугался. Но парни свободно определяли местонахождение противника по следам, и невидимке пришлось несладко. Пока они ловили друг друга, мне взбрело вторично сгонять за водой. На этот раз я ухитрился облить непосредственно супротивника… Или супротивницу? На мгновение мне показалось, что вода обрисовала изящную девичью фигурку. Видимо, это как-то отметили и остальные, дружно зарычав: – Хватай чертовку! Не спускай!

Невидимка бросилась наутек. Я и стрельцы кинулись в погоню, ясные следы мокрых женских сапожков были видны невооруженным глазом. Беглянка с разбега взяла ворота, но мы не отставали. Вечерние улицы были достаточно пустынны, но в сумерках она могла легко оторваться. На наше счастье, две-три уличные собачонки охотно включились в общую забаву и с лаем ударились в преследование невидимой преступницы. На углу Колокольной площади она свернула в какую-то низенькую калитку, на поверку оказавшуюся удивительно крепкой.

– Граждане, откройте! У вас в доме находится опасная преступница…

– Никита Иванович? – раздался чуть удивленный голос из-за ворот. – Случилось чего?

– Олена?! Олена, откройте скорее!

– Сейчас… ой, на помощь! Пустите… на помощь! На по… – девичий крик прервался так, словно ей зажимали рот.

Я кивнул парням, под тяжелыми ударами дверца сорвалась с петель – мы по одному протиснулись во двор. Открывшаяся картинка выглядела совершенно ужасающей: в наступающей темноте на фоне широких чанов для замачивания кожи яростно боролись две фигуры. В одной я сразу же узнал мою Оленушку, другая была выше и поплотней, но прежде чем мы успели ввязаться в схватку, обе фигуры рухнули в чан, подняв тучу брызг! Когда я подскочил к краю, холодные руки Олены взметнулись вверх, вцепившись в мои плечи. Поднатужившись, мне удалось вытащить насквозь мокрую девушку из чана с соляным раствором. Пока она всхлипывала на моей груди, стрельцы выловили вторую. Ей не повезло… Рыжеволосая разбойница Настасья, в разодранном сарафане, прижимала обе руки к животу. Меж скрюченных пальцев торчала граненая рукоять кинжала, остекленевшие глаза смотрели на пробуждающиеся звезды, а рот ощерился в последнем проклятии… Олена не могла говорить и, едва успокоившись, бросилась в дом. Мы тоже не жаждали встреч с разбуженными хозяевами, двое бородачей уложили труп на стрелецкий кафтан и понесли со двора. Свидетели не требовались, мы и без того все видели своими глазами. Роспись Олены для протокола возьму на днях. У девчонки явный психологический шок – нападение неизвестной, отчаянная борьба, падение в чан и непреднамеренное убийство в целях самозащиты. Кстати, возможно, и убийства не было, Настасья сама могла напороться на собственный нож…

Когда я сел за стол в родном отделении, уже опустилась ночь. Из наших серьезно не пострадал никто, все участники сражения у поруба отделались синяками и ссадинами разных степеней тяжести. Бабка переквалифицировалась в целительницу, успешно снабжая всех мазями, примочками и повязками. Митька пострадал больше всех, но тем не менее расхаживал по двору гоголем, демонстрируя заплывший глаз и качающийся зуб. Еремеев, о-о-очень медленно двигая ногами, обошел все посты, проверил боеготовность, лишний раз предупредив о том, что ничего еще не кончилось и вполне можно ждать повторной атаки. Дьяк, судя по всему, был в полном порядке, когда меняли стражу у поруба, из-за дверей доносились приглушенные песнопения, обильно пересыпанные сквернословием. Труп Настасьи был завернут в мешковину и оставлен в сарае. Я лично осмотрел тело, проверил одежду и вытащил роковой кинжал. Скорее, он напоминал кованый трехгранный штырь. Идеально подходит для метания, пытки, а при наличии силы и сноровки способен пробить даже пластинчатые доспехи. Когда Яга освободилась от дел и присела рядом, я как раз вертел в руках этот образчик злого кузнецкого мастерства.

– Что скажете, бабуля?

– Ох и не знаю, голубь… Вот самовар дойдет, так я тебя чайком с настойкою валериановой угощу. Окромя этого, нам небось до полуночи делать нечего…

– А полночью что?

– А полночью оденусь я, старая, в платье чистое, возьму в руки клюку испытанную да и пойду за ворота свою судьбу встречать. От нее – хоть кланяйся, хоть молись, хоть прячься, хоть беги, – а никуда не денешься…

– Что-то не нравится мне ваш пораженческий настрой… – Я придвинулся поближе и обнял бабку за плечи. – Наверное, вы просто устали сегодня. Господи, да мы втроем и не такие дела проворачивали! Сражение за поруб выиграно, преступница мертва, ее наниматель вынужден скрываться…

– Не скажи, батюшка… – остановила меня Яга. – Вспомни-ка лучше, когда Настасью брали, не было ли при ней колпака али шапчонки какой?

– Не-ет… Вы намекаете на шапку-невидимку? Я тоже подумывал об этом, но ничего подобного обнаружено не было.

– И колец не было?

– Кольцо тоже может делать человека невидимым? Вообще-то на предмет кольца я осматривал тело особенно тщательно, искал украденное у Олены. Увы, ничего не оказалось. Хоть в принципе она могла потерять кольцо или шапку во время драки на дворе кожевенной лавки. Ведь когда мы ворвались, то видели обеих девушек совершенно отчетливо. А раз преступница была зрима, то…

– Плохо, Никитушка, – вздохнула Яга, суетливо разбирая вязание, – шапка-невидимка али кольцо чародейное – улика серьезная, не след нам такие вещи терять.

– Завтра с утра отправлю стрельцов на поиски, только и всего!

– Да будет ли для нас завтра?

– Бабуля, что случилось?! – не на шутку встревожился я. Сколько было опасных, казалось бы, безвыходных ситуаций, но такой печальной мне не доводилось ее видеть никогда.

– Вон вода заговоренная в рюмочке дрожмя дрожит. Все веточки мы обрубили, но корень злодейский целехонек остался. Чую, идет на нас беда пострашней той, что ждали… Кабы этой ноченькой не сам Кощей в отделение заявился!

Я не изображал самоуверенный хохот. Не собирался ставить под ружье всю еремеевскую сотню и слать к царю за помощью. Не стал биться лбом об пол, умоляя Всевышнего сию же минуту доставить на территорию отделения вояжирующего отца Кондрата. Я слишком хорошо представлял себе всю опасность возможного визита Кощея Бессмертного. Кощей был признанным злодеем с мировым именем. Эдаким главой преступного чародейского синдиката, многие годы пытающегося распространить свое влияние на всю крещеную Русь. Должен признать, многое ему удавалось… Почти ежегодные набеги шамаханских племен (через Кощея они получали наркотики, деньги, магическую силу); планирование, а зачастую и личное участие в самых крупных преступлениях века (похищение благородных девиц, отравление рек, налаживание постоянного сбыта золота за рубеж); собственноручное исполнение нескольких грязных убийств, как правило, совершаемых с изощренной жестокостью (обычно жертвами оказывались молодые наследники трона, видные бизнесмены и политики, что вызывало чрезвычайные смуты в государстве). Сюда можно было бы добавить активизирующееся с каждым годом многоженство, едва ли не африканский каннибализм и все большую изобретательность в придумывании новых злодейств. Кощей – это большой гений преступного мира! Если мне когда-нибудь удастся его посадить, я безропотно сдам дела и выйду на пенсию. Почему посадить? Согласен, это слишком мягкий приговор, но, с другой стороны, его столько раз приговаривали к смертной казни… Абсолютно бесполезное занятие. Недаром у него преступная кличка – Бессмертный… Физически нам его не остановить, он в одиночку вырезал целые армии. Пристыдить морально… это если кому перед смертью делать нечего. По идее, отделение можно закрывать…

Ожидание хуже всего. Я поднялся наверх, снял с ковра царскую саблю, попробовал помахать. В принципе получается, конечно… Опыта нет, не позаботился научиться, хотя свободное время иногда все-таки было. Ладно, возьму – Гороху будет приятно, что я геройски погиб с его подарком в руках. Когда спустился вниз, Баба Яга, вся нарядная, как на картинке, молча сидела на лавочке. Лицо у нее было тихое, благообразное, озаренное каким-то неземным светом.

– Как вы?

– Скоро уже… водица в рюмочке плещется, а как винтом кверху взовьется, так Кощей и у ворот станет.

– Я с вами пойду.

– Нет… – печально покачала головой бабка, ее крючковатый нос предательски покраснел, а в глазах блеснула влага, – не ходи, добром прошу. Ты молод еще, что толку, если вдвоем сгинем… Тебе дело царское до конца доводить надо, милицию на ноги ставить, порядок в Лукошкине наводить. Чтоб не было такого больше никогда… чтоб уголовники всякие сюда запросто шастать не смели, чтоб люди вольно дышать могли!

– Я с вами.

– Никитушка, послушай меня, я ить плохого не посоветую…

– Все. Разговоры на эту тему приказываю прекратить. Как начальник лукошкинского отделения милиции, я обязан первым встречать любую опасность, грозящую нашему городу. Будете спорить – пойду один, а вас здесь оставлю!

– Да ты в уме ли, участковый?! – мгновенно вскинулась Яга, печаль исчезла неизвестно куда, брови сурово сдвинулись, и под ними заметались молнии. – Это кого же ты оставлять вздумал? Да ты без меня супротив Кощея Бессмертного и единой минуточки не продержишься!

– Правильно, – подковырнул я, – а вдвоем мы сила, верно?

– Ох и хитер ты, батюшка, – улыбнулась бабка, – и за что я тебя такого люблю?

Вода в зеленой рюмке ровненько поплескивала от края к краю, часы с кукушкой отсчитали двенадцать ночи. Откуда ни возьмись раздался истерический петушиный крик, прославляющий новое утро. Я удивленно глянул на Ягу:

– Что это?

– Петух…

– Я слышу, что петух… Но разве петухи обычно орут в двенадцать ночи?

– Обычные не орут, – согласилась она, – а наш орет в любое время. Ходит, как по башке пришибленный. И так мозги куриные, а теперь ночь и день путать стал. Только в суп и дорога…

– Вот здорово! – обрадовался было я и приуныл – нет ни малейшей гарантии, что Яге этот суп придется сварить, а мне удастся отведать. Тем паче припомнив, кто, собственно, виноват в безумии петуха…

– Никита Иванович, – из сеней в горницу шагнул заботливый Митька, – вы бы окошечко прикрыли, погода портится, аж жуть… Сам видал, как вот такенная туча страшная полнеба закрыла! Все звездочки погасли, тока луна кое-как поблескивает. И вете-е-ер!

– Пора? – Я вопросительно глянул на Ягу, она на рюмку – вода начинала крутиться, словно кто-то невидимый размешивал ложкой чай.

– Пора. Митенька, нам с участковым по делу важному, неотложному выйти надо. Ты уж, соколик, спать не ложись, присмотри за отделением. Случись, поутру не вернемся, к царю иди, он тебя сиротою не оставит.

– Никита Иванович? Бабуля? Чегой-то вы странные какие речи при мне заводите… Ровно прощаться вздумали?!

– Ничего. – Я похлопал парня по плечу, а потом, не удержавшись, обнял по-братски. – Ты живи долго, Митя. Еремеева держись, службу не бросай, все, чему я тебя учил, – помни. Не волнуйся за нас, все будет хорошо… Бог даст – свидимся. Наверняка есть какой-нибудь рай и для милиционеров…

– Не пойму я вас… – Наш младший сотрудник оторопело хлопал ресницами, медленно опустившись на скамью. – А куда вы? Вот бы и я с вами… Что ж мне здесь-то штаны протирать?!

– Нельзя тебе с нами, Митенька… – ласково ответила Баба Яга, бережно приглаживая ему вихры. – Уж ты тут побудь. Прав сыскной воевода – молод ты… О лихом не думай, вот тебе от терема ключи, кота кормить не забывай. Сердце у тебя доброе, душа светлая, а там, глядишь, при добрых людях и разумом обзаведешься.

– Да я…

– Нет, Митя! Приказываю остаться в отделении, за жизнь дьяка Груздева головой отвечаешь. А мы… мы тоже… долго не задержимся…

– За нами не ходи, худо будет, – заключила бабка, и мы шагнули в сени, оставив молодца одного-одинешенького и, как пишут в сказках, «свесившего буйну голову ниже широких плеч». Звука разбитого стекла ни я, ни Яга уже не услышали: зеленая рюмка, не выдержав зарождающегося торнадо, покончила самоубийством, бросившись со стола на сосновый пол…

Мы вышли к воротам, несколько удивленные стрельцы сдвинули засов с калитки.

– Куда собрались на ночь глядя? – К нам ковылял сумрачный начальник стрелецкой сотни Фома Еремеев. – Того гляди дождь хлынет! Нешто дело такое уж неотложное?

– Увы, ждать нас не будут, лучше поторопиться… – Мне не хотелось ничего ему объяснять, Фома мужик правильный: поймет, в чем суть проблемы, полезет на выручку. К чему лишние жертвы? – Я там оставил Митьку за главного в отделении, если к утру не вернусь – ты присмотри за ним.

– А вы-то куда?

– Нам надо. Не трави душу вопросами, идем в интересах следствия. Постарайся, чтоб твои ребята до рассвета просидели у нас за забором.

– Темнишь ты, сыскной воевода… – недоверчиво поморщился Еремеев. – Дай-ка я тебе в дорогу десять молодцов кликну!

– Нет. И Митьке сказал, и тебе настрого приказываю – за территорию отделения не выходить! Может быть совершена вторичная попытка отбить у нас ценного свидетеля… Ждать! Утром разрешаю действовать по обстановке. А сейчас – пропусти!

Фома раздраженно повернулся на каблуках и махнул рукой. Он иногда позволяет себе некоторые вольности, но дело знает и приказы исполняет в точности. Едва мы с Ягой вышли за ворота, как ветер утих, тучи сдвинулись, и лунный свет озарил высокую черную фигуру на противоположном конце пустынной улицы…

Это было похоже на классическую сцену из американских вестернов. Кощей шел медленно, скользящими шагами, засунув руки в карманы то ли плаща, то ли балахона, столь длинного, что полы поднимали пыль. Воротник высоко поднят, голландская шляпа с пряжкой и широкими полями придавала ему окончательное сходство с Клинтом Иствудом. Я страшно пожалел, что у меня под рукой нет шестизарядного американского кольта. Не то чтобы он в какой-то мере мог нам помочь, просто соответствовал обстановке как последний штрих. Я широко расставил ноги, на манер бесстрашного шерифа, поборника законности, прикрывая плечом Бабу Ягу, словно самую прекрасную из всех мексиканок Техаса. С улицы почему-то исчезли все звуки: смолкло стрекотание сверчков, шум ветра, поскрипывание заборов, лепет августовской листвы и перешептывание звезд. Кощей остановился шагах в десяти и начал первым:

– Что, сыскной воевода, вот мы и встретились на узкой тропиночке!

– Да уж не разойтись… – подтвердил я. – Только эта улица с односторонним движением, и уйти придется вам.

– Больно храбр ты, участковый… А может, от страха разум потерял? Или рассердить меня хочешь, чтоб легкой смертью умереть?

– Вопросы здесь задаю я! Что вам понадобилось в моем городе?!

– Что такое? – Кощей сдвинул шляпу на затылок, оттопырив хрящеватые уши, похожие на крылья летучей мышки. – Чей город? Твой?! А я-то думал, ты у нас человек не местный…

– Лукошкино – мой город! – твердо заявил я. – А потому допрошу предъявить документы, гражданин!

Злодей скрипуче расхохотался… Баба Яга за моей спиной долго прочищала горло, пока смогла наконец пропищать:

– Да что ж ты делаешь, простофилюшка?! Он ить из тебя сейчас окрошку натяпает! Целиком сглотнет, да тока погоны и выплюнет! А ты на рожон прешь, ровно дитя малое… Ну-кась, пусти вперед бабушку! Мне терять нечего, я с ним по-свойски потолкую…

– Ух ты… – Кощей резко оборвал смех и втянул плоскими ноздрями воздух. – Это кто ж тут еще обретается? Выходи, не прячься… Яга! Тебя ли вижу, родственница?

– Родственница?! – ахнул я.

– Дальняя! – огрызнулась Яга. – Слыхал небось, что семью не выбирают… Я это, Кощеюшка, я! Не думала, не чаяла тебя в наших краях встретить…

– Да ведь и ты, помнится, в мои хоромы без приглашения ходишь… Значит, правду говорили, будто ты из дела вышла, со старым завязала и в печь на лопате только пироги с капустой сажаешь?!

– К старому возврата нет! – решительно кивнула бабка, с чисто уголовной лихостью щелкнув по зубу ногтем и проведя невидимую черту у себя под подбородком. – Мне супротив тебя, ровно кошке супротив медведя, а только Никитушку я в обиду не допущу!

– Скажите, какие мы благородные стали… – на секунду смешался бессмертный уголовник. – А участковый твой знает ли, сколько народу ты по молодости извела? Скольких царевичей-королевичей, Василис да Марьюшек, Ванечек да Лутонюшек загубила?! «Свежего мясца поем, на белых косточках покатаюся-поваляюся…»

– Немедленно прекратить! – вмешался я, заступаясь за Ягу. – Либо вы сию минуту принесете извинения работнику нашего отделения, либо пятнадцатью сутками не отделаетесь!

– Чего, чего, чего еще?! – отступил Кощей, но опомнился быстро. – И в самом деле, зачем пустые разговоры… Готовьтесь к смерти! Оба!

Мы переглянулись, в руках негодяя ниоткуда появился трехметровый меч, изогнутый причудливыми волнами. Нечто похожее я видел среди шамаханского вооружения, хотя и не таких устрашающих размеров. Кощей с удивительной легкостью взмахнул клинком пару раз – сияния черной стали даже не было видно, только неуловимый свист от разрезаемого ночного воздуха.

– За сабельку-то не хватайся, не смеши людей… – предупредила бабка, и я виновато убрал ладонь с рукояти.

Кощей заметил это и гнусно ухмыльнулся:

– Смотрю я на вас и не пойму, как такие черви бесполезные самому мне поперек дороги стать посмели? Знали ведь, на что шли…

Мы молча кивнули. Слишком хорошо знали…

– За честность вашу, за храбрость да за глупость жалую вас честью великою – сами промеж себя решите, кто первым смерть лютую примет… Да не тяните долго!

– Что делать, бабушка?

– А я знаю, касатик?! Одно скажу, на чародейство мое рот не разевай, я при нем, аспиде лысом, ни одного заклинания и произнесть-то не смогу…

– Все, время вышло! – громогласно объявил злодей. – Мой меч – ваши головы с плеч! Как казниться будем? Сперва участковый, потом Яга? Или наоборот – Яга, участковый…

– А я? – басовито раздалось за нашими спинами.

– А при чем здесь ты?! – раздраженно буркнул Кощей, даже не осознав, что к кому-то обращается.

– А я что ж, опять без работы остануся? Без начальства любимого да без друзей милых… нет уж! Коли пошел такой расклад, так и я с Никитой Ивановичем да с Бабулею Ягулей кровью своей за порядок в отечестве отстрадаю!

– Митька! – возмущенно ахнули мы, а наш молодец патетично выступил вперед, закрывая широкой грудью и меня и Ягу.

– Ах, вон это кто! – опознал героя гражданин Бессмертный, демонстрируя хорошую память. – Узнаю молодца по ухваткам, хотя и обличье у тебя иное было… Давненько не виделись, петух милицейский!

– Щас как дам в ухо! – грозно насупился Митяй. – И за прошлые оскорбительства добавлю! Будете знать, как обзываться… Мне Никита Иванович весь жаргон ваш уголовный растолковал-поведал… Козел!

Теперь уже настала очередь нашего врага изумленно распахнуть варежку. Мы сдержанно похихикали, но служебная дисциплина – превыше всего. Пришлось погрозить пальцем своевольнику:

– Я же приказывал не покидать отделения!

– Виноват! А тока вы здесь живота не жалеете, болтая с преступным элементом, а меня обидели почем зря… Вам, значит, можно? Бабе Яге, значит, тоже? А я, значит, деревенщина необразованная, мне Родину любить не дозволяется?! Нехорошо поступаете, не по совести это…

– Ты от ответа не увиливай! – поддержала меня Яга. – Как посмел сюда заявиться, коли все отделение без охраны осталось?

– А Еремеев на что?! – даже удивился наш простодушный бугай. – Я ж ему записочку на заборе начертал, не волновался чтоб. Как углядел с крыши, чем вы тут занимаетесь, так начертал сразу и побег. Мне тоже интересно небось…

– Блин! А на крыше-то тебе что понадобилось?!

– За вами бдил, блин!

– Ну и ладно, – прорезался наконец несмазанный голос Кощея Бессмертного, – раз уж вы, милицейские, так друг за дружку по жизни стоите, не буду вас и в смерти разлучать. Всех одним ударом пообезглавливаю!

– Минуточку! А я вот чурбачок со двора тащил… Дозвольте попробовать, Никита Иванович?

– Валяй, – разрешил я.

Митька нырнул куда-то в темноту, вернулся с полутораметровым чурбаком, едва ли не метр в диаметре, и, крякнув, запустил его в Кощея. Тот даже не попытался уклониться… Несколько взмахов волшебного меча, и на землю упали аккуратно нарубленные дровишки. Хоть сейчас складывай в поленницу и запасай на зиму.

– Не вышло, – извинился Митя, обтирая руки об рубаху, – сильно могучий злодей попался… А вот у нас в деревне я бы любого так свалил, кого хошь спросите!

Кощей Бессмертный еще раз исполнил партию демонического хохота и поудобнее перехватил меч. В ту же минуту ворота нашего отделения распахнулись и полтора десятка стрельцов под командованием Фомы Еремеева бросились в психическую атаку. Грозные, длинноствольные пищали нацелились в тощую балахонистую фигуру.

Прежде чем я успел вмешаться, Фома громко выкрикнул:

– Огонь, молодцы!

Грянул залп! Круглые свинцовые пули прошили Кощея насквозь! Он внимательно осмотрел дыры в новом одеянии и заскрипел зубами. Впрочем, падать мертвым не стал, да, судя по всему, и не собирался…

– Еремеев!

– Я!

– Именно! Какого черта еще и ты здесь делаешь?!

– Тебя с друзьями от беды защищаю.

– От какой беды?! Я же всем приказывал – за ворота не выходить, охранять отделение и ценного свидетеля!

– Ну, знаешь, мы тоже не безголовые! – обиженно огрызнулся Фома. – Отделение покуда никуда не сбежит, а у поруба я самолично замки проверил, наделено все. Что же до приказа твоего касаемо, так парень ваш другой приказ на заборе накарякал: «Наших бьють! А кто не пойдеть, тот – …» Дальше слово дюже неприличное. Что ж мы, нехристи какие, своих в обиду давать?!

– Какое еще слово?

Фома, стесняясь, прошептал мне на ухо, я покраснел. Особо ругаться на ребят было некогда, да и вряд ли имело смысл. Понимаете, эти люди просто не осознают реальную опасность и не знают, против чего идут. Им это не важно! В другое время я был бы горд такими друзьями…

– Ну, все, участковый, довел ты меня! – Глаза Кощея загорелись зеленым огнем. – Вот теперь-то уж настала смерть безвременная и тебе, и Яге-предательнице, и наглецу твоему стоеросовому, и стрельцам царским – всем! За один мах хоть пятьдесят голов срублю, с тел все мясо состругаю, а от отделения и головешек тлеющих не оставлю… Прощайтесь!

– Батюшка сыскной воевода, а вот у меня еще одна идея образовалась, очень полезная. Дозвольте еще раз попробовать?

– Да ради бога, Митя…

Пока Кощей примеривался да замахивался, наш сотрудник бодро прыгнул вперед и начал вприсядку расхаживать по улице. Он качал головой, бил себя руками по бокам, как крыльями, и, выпятив грудь, громко повторял на разные лады:

– Ку! Ку-ка! Ку-ка-ре! Ку-ка-ре-ку-у-у!!!

Мы все, включая обалдевших стрельцов, недоуменно следили за старательными попытками артистичного Митьки изобразить петуха. Кощей тоже отвлекся, с интересом наблюдая за развитием представления. Всласть накукарекавшись, Митяй сплюнул и огорченно доложил:

– Не действует! А вот у него на дому очень даже фу… нк… цио-о-нир-ровало! Почему так?

– Потому, что там ты был настоящим петухом! – расхохотался злыдень, убивающий кошек. – На твои потуги и смотреть-то не стоило, тоже мне, умник нашелся… Эх, прощевай, милиция лукошкинская! Моя воля – ваша погибель…

Черный меч на мгновение закрыл луну, но в эту секунду на спящий город громом небесным обрушился… настоящий петушиный крик:

– Ку-ка-ре-ку!!!

В первый раз Кощей не поверил. Схватился за то место, где у нормальных людей сердце, упал на одно колено, но не поверил…

– Опять участковый штучки свои милицейские крутит… Не может такого быть, чтоб живой петух по ночам пел!

Все согласно закивали, но на наших воротах неожиданно нарисовалась рослая домашняя птица с распущенным хвостом и лихим гребешком. Лично я узнал этого мерзавца с первого взгляда… Кощей Бессмертный поднялся на ноги, отряхнул балахон, и черный меч вновь взметнулся в воздух. Стрельцы, чисто по привычке, схватились за сабли. Кто перед ними стоит, они давно поняли, победить не надеялись, но тем не менее воинская выучка не позволяла им принять смерть без сопротивления. Митька так тот вообще полез в карман, выгреб горсть семечек и щедро предложил всем. Я лично взял…

– Ну все, конец лукошкинской милиции! Никого не пощажу, камня на камне не оставлю, а город беззащитный кораблями летучими забомблю, себе одни развалины оставлю! Ни человека, ни зверя, ни птицы в живых не будет…

Мы ему не ответили. Чего спорить, раз оппонент еще не понял, что проиграл… А вот наш петух молчать не стал.

– Ку… – угрожающе начал он.

– Эй, эй, эй!… Вы чего?! Сейчас же ночь! – всполошился Кощей, но пернатый гад районного масштаба не отступал:

– Ку-ка…

– А-а-а… Чтоб вас всех, ментов поганых! – взвыл злодей, сунув меч под мышку и пускаясь наутек.

– Ку-ка-ре-ку!!! – победно неслось вслед. Петух орал изо всех сил, хлопая крыльями и вдохновенно подпрыгивая на воротах. Откуда ни возьмись застрекотали притаившиеся сверчки, где-то залаяла собака, стукнули чьи-то ставни, ночь вновь наполнилась звуками.

– Ура? – скромно предложил Митька.

– Ура-а-а… – тихим хором прошептали мы. Будить никого не хотелось, хотя я уже был немало удивлен тем, что на ружейный залп по Кощею не сбежался проснувшийся народ. Наверняка магия…

– Пойдем в дом, Никитушка. – Баба Яга подцепила меня под локоток и повернулась к остальным: – И вас всех в терем прошу: в честь победы великой да избавления чудесного по стопочке откушать.

– За милицию родную из ваших рук с почтением примем… – чинно поклонились стрельцы.

Мы повернули стопы в сторону отделения, я пропустил всех вперед и задержал Ягу:

– Бабуля, поговорить надо…

– Да не волнуйся, сокол, Кощей Бессмертный теперь уже небось в убежище своем тайном хоронится. До следующей ноченьки и носу высунуть не посмеет. А я-то завтра с утречка поворожу как следует, глядишь, по следам злодея и отыщем.

– Это замечательно… – замялся я, – только… дело совсем в другом.

– Ты про Настасью рыжую, что ли? Так, я думаю, шапка-невидимка у нее была. Наверняка Кощей одарил, больше некому. А в шапке-невидимке много дел наворотить можно. И чертежи покрасть, и яду подсыпать, и драку у поруба учинить. Жаль тока, вы с молодцами шапку ту подобрать не сумели…

– Я не это имел в виду… я извиниться хотел!

– Передо мной?! – удивилась Яга. – Да за что ж, касатик? В том, что сегодняшней ноченькой приключилось, твоей вины нет, и моей тоже. Конечно, ты у нас начальник, а значит, за все про все – поперед всякого первым ответчиком будешь. Да только разве ж мог ты знать, что в расследовании нашем мы самому Кощею вживую хвост прижмем? Не вини себя, Никитушка, служба у нас такая…

– Господи, да я же совсем не об этом! Я хотел извиниться перед петухом! Это я, я виноват в том, что он сошел с ума и орет когда ни попадя. Он исправно будил меня каждый день в четыре часа утра… Ну кому это понравится?! Вот я и дал ему… яблоком по башке! Очевидно, произошло некоторое помутнение рассудка вследствие сотрясения его куриных мозгов. А сегодня он нас всех спас… Мне неудобно. Я готов принести официальные извинения…

– Ох, беда мне с тобой, участковый, – улыбнулась Баба Яга. – Птицу домашнюю обидел – плохо, от смерти верной все отделение избавил – хорошо… Видать, и вправду люди говорят, что Бог ни делает – все к лучшему. Пойдем-ка в дом…

– А… его, петуха, как-нибудь вылечить можно?

– Попробую. Он ить теперь у нас на особом счету, как от органов безвинно пострадавший…

Мы посидели недолго, но душевно. Песни петь я не разрешил, выпить – выпили… Где-то около четырех утра я ушел к себе наверх, чтобы поспать хотя бы пару часов. Утром, пораньше, надо отправить докладную царю. Мне была необходима его санкция на арест и взятие под стражу. К тому же Горох требовал, чтоб я непременно допустил его к участию в задержании. Хотя в связи со смертью Ксении Сухаревой царские планы вполне могли и измениться, но предложить или хотя бы поставить в известность я был все-таки обязан. Сон свалил меня прежде, чем мысли о завтрашнем дне сформировались в полноценный план действий. Снилось что-то тревожно-сумбурное: я боролся с какими-то косоглазыми монстрами, отстреливаясь из табельного ТТ, догонял какую-то девушку на мотоцикле, а когда догнал, она превратилась в царя Гороха. В общем, сон бессмысленный и дурацкий. Обычно Яга их щелкает как семечки, но этот даже пересказывать не хотелось. Встал сам, ровненько в шесть утра, как по будильнику. Сделал зарядку, умылся, спустился вниз. Сумрачная Баба Яга молча поставила передо мной хлеб и молоко. Судя по всему, она просто не ложилась, такого, чтоб бабка не приготовила мне завтрака, – не бывало…

– Сегодня я его возьму.

Яга продолжала молчать, сосредоточенно уставясь в окно. Пришлось встать, подойти к старушке сзади, обнять за плечи и клятвенно пообещать:

– Я возьму его, сегодня же. Кощей Бессмертный больше никогда не явится в отделение и не будет размахивать здесь мечом. Дело почти закончено, у меня осталась пара-тройка невыясненных моментов, но в целом все уже встает на свои места. Через час я получу последние доказательства, если они подтверждают мою версию, то операцию по аресту главного преступника можно назначать на шесть часов вечера. Мне понадобятся войска и, возможно, помощь горожан, поэтому время приближено к вечеру. Стрельцы будут посвободнее, и лукошкинцы закончат дневные дела. Повторяю еще раз – я возьму его! Возьму и засажу пожизненно, в самый дальний острог, в зону самого строгого режима. Но для этого мне понадобится ваш совет и участие…

Яга рассеянно кивнула. Я усадил ее за стол, поставил самовар, достал чашки и изложил суть дела:

– Сейчас мы с Еремеевым и Митькой отправимся в кожевенную лавку к Олене. Я убежден, что во дворе мы отыщем и черный парик, и шапку-невидимку. Потом пригласим всех стрельцов охранной сотни на осмотр тела, наверняка ее опознают, указав, в каком районе города она предположительно могла скрываться. Дальнейшее – дело техники. Кощей Бессмертный прячется там же, где скрывалась Настасья. Мы оцепим дом, эвакуируем соседей и проведем арест… Вам с медом или с вареньем?

– Безо всего, да покрепче… – тихо промолвила бабка. Выпив большую чашку, она посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом: – Спасибо, Никита Иванович. Что-то совсем подкосила меня эта ноченька. Как вспомню Кощея, глазищи его страшные, меч острый, смертушку близкую – так ноги и подкашиваются. От страха великого весь разум растеряла… Уж ты прости меня, дуру старую!

– Да бросьте вы… еще чаю?

– Нет, довольно, себе налей. Слушала я тебя внимательно, все ты верно говоришь, а только, чтоб вышло все, и ты меня послушай… Шапка-невидимка по форме любой быть может – хоть колпаком, хоть треухом, хоть ермолкою. По виду – вещь самая обыкновенная. Проверить ее легко – на голову надень да сзаду наперед и поверни. Ежели стрельцы тебя не увидели, значит, она и есть. Снимай так же, с поворотом…

– А если сразу – нельзя?

– Можно, но голова закружится. Митьку с письмом к царю пошли, до лавки с Фомой погуляете. У зазнобушки не задерживайся, время дорого. Да пущай Еремеев своим приказ даст – всем до единого в отделение прибыть. Уж труп-то я им и сама покажу, а там пущай ищут. Мне бы только улицу знать, дале я Кощея носом учую, как бы злодей ни прятался. Ну, беги, соколик, через часок ворочайся – ужо я тебе хоть завтрак спроворю…

Докладная государю получилась длинной. Я сообщал о поимке рыжеволосой убийцы, о тайном проникновении в город Кощея Бессмертного, о его прямом признании в организации кражи чертежей и о планах наших дальнейших действий. Так как преступление было фактически раскрыто, я просил поставить в известность боярскую думу и обещал взять Гороха на задержание. Митька принял сложенный вчетверо лист бумаги с моим подробным отчетом. До царского терема он добегал быстро, пускали его без очереди, а в таких простеньких заданиях напутать что-либо было невозможно. Еремеев отрядил шестерых стрельцов с приказом собрать в отделение всю охранную сотню. В течение часа, несомненно, соберутся все. На мое предложение прогуляться до кожевенной лавки он согласился с радостью. По дороге я разъяснил ему, что именно мы намереваемся найти. Фома выразил некоторые сомнения:

– Дело-то вечером было, в сумерки. Ежели, как ты говоришь, девки друг друга за косы тягали, так, значит, Настасья эта шапку свою невидимую во дворе потеряла. А сейчас уже часов восемь будет. Нешто хозяева за всю ночь да за все утро на двор носу не высунули да шапку брошенную не присмотрели? Ведь Олена твоя напервой все сродственникам обсказать должна бы…

– Логично, – кивнул я, – но тем не менее нанести визит стоит в любом случае. Если шапку уже подобрали – тем более! Не зная лично владельца лавки, не хочу заранее думать о человеке плохо, но шапка-невидимка – слишком сильное искушение для любого рядового гражданина. А уж какие возможности она предоставляет коммерсанту… Нет, такие общественно-опасные вещи надо строго изымать у населения и держать под замком, в специально оборудованных хранилищах.

– Это правильно, – подтвердил Еремеев, – а ты про сапоги-скороходы слыхал? В сочетании с шапкой-невидимкой – штука совершенно нестерпимая! Вот ежели вор, к примеру…

Так за разговорами мы неторопливо вышли на Колокольную площадь, свернули налево к знакомому мне дому. На дверях лавки по-прежнему висел пудовый замок, и ставни были закрыты.

– Товар принимают, – выдал я первое, что пришло мне в голову.

Сотник, пожав плечами, стукнул кулаком в ворота. Потом мы стучали попеременно минут пять, пока из соседнего дома не высунулся дедок – божий одуванчик. Добродушно шамкая беззубым ртом, он внес необходимые пояснения:

– Штучите, штучите! Хожаев нету, а девка дома шидит. Небось и не вштавала ишшо… Штучите!

Пришлось барабанить снова, пока наконец Олена, через калиточку, осторожно не поинтересовалась: кто там? Я официально представился, пояснив, что пришел с начальником стрелецкой стражи для осмотра места вчерашних трагических событий.

– Так ведь… дяди-то нет.

– Я в курсе, ваш сосед предупредил. Но, честное слово, нам в любом случае надо все проверить. Вы уж извините, служебная необходимость…

– Ладно, – решилась она – сейчас открою. Причешусь только, а то неудобно.

Вскоре калитка отворилась, и нас пропустили внутрь.

– Дядюшка с тетушкой да детишки ихние на зорьке в деревню уехали, дела у них там семейные. Меня дома оставили, за хозяйством следить. Ваши засов вчера выбили, я починила. Только… родственникам ничего не рассказывала. Не могу, страшно…

– Понимаю, – сочувственно улыбнулся я, – конечно, это шоковое состояние, но вас ведь никто не обвиняет. Я сам и еще двое свидетелей готовы подтвердить, что это была самооборона. Когда вернутся ваши опекуны?

– Денька через три.

– Отлично, набирайтесь храбрости и постарайтесь им все честно рассказать, а докладную царю Гороху я уже отправил.

– Добрый вы и заботливый… – Глаза Олены смотрели на меня так нежно, что я ощущал себя едва ли не полубогом.

– Кхм… – многозначительно прорезался за моей спиной еремеевский бас. – Так что, сыскной воевода, двор осматривать будем или нет?

– Да, разумеется, естественно, конечно, сию же минуту! Вы не против?

– Нет, – ответила она. – В дом тоже зайдете?

– В следующий раз, если пригласите. На сегодня, по плану, только двор. Мы ненадолго…

…Двор владельца кожевенной лавки не многим отличался от остальных дворов местных жителей. Большой сарай, видимо для хранения товара, был заперт на три замка. Но в принципе нам там и смотреть-то нечего, не за тем пришли. Чаны для замачивания кож стояли на том же месте, вот их мы осмотрели особо тщательно. Потом еще была целая гора стружек и опилок, маленькая конюшня на одно место, без лошади; старая телега, открытая мастерская, ну, еще что-то там по мелочи. Но даже при самом старательном осмотре ничего похожего на шапку-невидимку мы не обнаружили. По словам Олены, она также не видела что-либо подобное:

– Когда меня сзади ухватил кто-то да железом острым в бок уперся, я испугалась сначала. Потом споткнулась и упала, а тот, кто меня держал, так через ногу мою и рухнул. Гляжу, Настька! Глаза злые, в руках ножик. Я – бежать, она за мной. У чана догнала, тут и вы подоспели… Никакой шапки на ней не видала. Вот разве… ежели дядюшка, с утра отъезжаючи, ее нашел да с собой забрал? Он у нас домовитый, все, что на дороге лежит, – все себе тащит.

– Увы, вполне может быть… – вынужденно признали мы. Это мало радовало, но тем не менее давало хоть какую-то робкую надежду все-таки вернуть шапку-невидимку. А здесь ловить больше было нечего.

…В отделение возвращались несолоно хлебавши. Баба Яга заканчивала инструктаж последней группы. Кроме тех молодцов, что были с нами на обыске постоялого двора Селивестра Поганова, тело покойницы опознали еще шестеро стрельцов. Их мнения о месте жительства Настасьи сильно разнились, но все единогласно утверждали, что неоднократно видели ее в районе базара и Колокольной площади. Отпустив Фому, я принял Митькин доклад. Горох благодарит нас за службу, будет счастлив принять участие в аресте Кощея и, как руководитель всей операции, предлагает свой собственный план задержания преступника. Ему на днях подарили новую дамасскую саблю, против которой ни один злодей не выдюжит, так как она вся целиком заговоренная. В мою задачу, следовательно, входило выманить Кощея на площадь, согнать туда целый стадион народу и дать возможность царю-батюшке прилюдно снести башку отпетому уголовнику в честном поединке. Только так и не иначе он сумеет унять сердечную боль по бедной Ксюшеньке… Иногда Горох меня смешил, иногда раздражал своей душевной простотой. Сегодня именно второе… Подошли двое стрельцов предупредить, что скандальный дьяк матерно требует выпустить его из поруба «по малой нужде», в противном случае угрожая затопить нам весь следственный изолятор. Я махнул рукой, пускай выпускают на фиг! Обоих! Этому вчерашнему «привидению» добавить пинка под зад и гнать со двора. Филимон Груздев уже ни для кого не представлял интереса, Настасья мертва, других исполнителей у Кощея, судя по всему, не было. Стрельцы вежливо позволили дьяку добежать до нашей уборной, а потом невежливо вытолкали за ворота. «Привидением», как я и предполагал, оказался все тот же Павел Псуров. Надо было спорить с Ягой на рубль, она не верила… На этот раз представитель альтернативного следствия был наряжен в два мешка из-под муки, поминутно чихал и уверял всех, что он – предрассветный туман! Дескать, специально обрядился утренним маревом и шел по следу банды разбойников, волокущих охапки царских чертежей. А еремеевские стрельцы, стало быть, оторвали его от важнейшего задания, зверски избили и посадили в тюрьму, на что он будет жаловаться надеже-государю не переставая! Если вы найдете в Лукошкине безнадежно тупого дебила с такой развитой фантазией, что примет обсыпанного мукой пьяницу за клубы серого тумана, – я собственноручно подарю вам звездочку с погона… Охранники разделяли мое мнение, и Псурову по сравнению с дьяком досталось втрое. Уже за территорией отделения они отряхнулись и в обнимку пошли на царский двор плакаться боярской думе на мое самоуправство. Я вернулся в дом, сел за стол, погрустил о несовершенстве мира и даже как-то не сразу понял, что, собственно, меня напрягает. Вроде бы в горнице ничего не изменилось: большая русская печь, полки с посудой, самовар, вязаные дорожки на полу, все, как всегда… Пришлось присматриваться дважды, прежде чем я уловил, чего тут не хватает, – стол был пустой! В том смысле, что меня не ожидал обещанный завтрак, а, как вы помните, подобные провалы в памяти для Бабы Яги отнюдь не характерны. Я не успел еще толком вникнуть в причины подобного нонсенса, как дверь бабкиной комнаты распахнулась и Яга скользнула в горницу. Вид у нашего эксперта по криминалистике был суровый и неприступный. Без всяких предисловий и объяснений старушка бухнула передо мной на стол две вещи: золотое кольцо с пятилепестковым цветком и лыковый лапоть, примерно тридцать седьмого размера. Я попробовал сделать задумчивое лицо, глубокомысленно кашлянул… особого дара прозрения мне это не добавило. Ну, предположим, это колечко Олены, только где Яга его взяла? При чем тут лапоть (вроде с левой ноги), тоже не очень ясно. Понятно одно, завтрак мне не подали потому, что я его не заслужил! И видимо, у бабки есть на то очень серьезные причины…

– Ладно, сдаюсь… Что все это значит?

– А значит энто, соколик ты мой, что все наше расследование опять коту под хвост! Либо я на старости слаба глазами стала и нюх милицейский теряю, либо ты всю работу отделения не в ту степь направляешь. Ей-богу, Никитушка, как села я да как все факты с уликами сопоставила, так и призадумалась невольно: а ты не вредитель ли у нас?!

От подобного «предположения» у меня просто пропал дар речи. Баба Яга с минуту сверлила меня специфическим, прокурорским взглядом, словно щепетильно высвечивая самые заповедные уголки моей темной души.

– Не серчай, участковый. Чистое у тебя сердце, да к горю людскому ответчивое… Вот кое-кто добротой-то твоей и попользовался. Что глядишь как неродной? Я тебе правду говорю…

– Бабуля! – взмолился я, вытирая носовым платком пот со лба. – Хватит загадок, давайте выкладывайте все как есть!

– Как есть? А вот этого-то я и не знаю, не ведаю… – язвительно развела руками Яга. – Давай-ка лучше в такую игру поиграем: я тебе загадки коварные загадывать буду, а ты на них ответ держать. Сумеешь меня победить – твоя взяла! Сей же час ухожу из опергруппы на пенсию, буду вам, молодым, кашу варить да со стола прибирать. В следственные дела и носу не суну! А вопрос мой будет такой: ты драку-то с невидимкою у поруба хорошо ли помнишь?

– Естественно! Как-никак сам принимал деятельное участие…

– Помнишь, значит? Ну, так проверим: когда ты водицей на землю плеснул, в грязи следы малые, девичьи отпечатались. А вот какие?

– Это в смысле обуви? Носок острый, каблук узкий, предположительно – небольшой сапожок…

– Стало быть, преступница в сапожках была! Так вот тебе, сыскной воевода, первая загадка: когда же Настька разбойная в лапти переобуться успела?!

Я тупо взял лапоть в руки… Боже мой, когда стрельцы перенесли тело в наш сарай, ведь я лично проводил первый осмотр. На трупе был старый сарафан, рубаха, какая-то накидка сверху и… лапти! Действительно, лапти! Неужели этот нож, торчащий из живота, настолько завладел моим вниманием, что я перестал видеть очевидное?

– Никитушка, ты ведь телу уголовницы поперед меня осмотр вел. Как думаешь, где я энто колечко нашла?

– На пальцах обеих рук его не было, – неуверенно заявил я.

– Верно, на груди ейной оно сокрыто было, на веревочке висело. Ты, поди, под одежкой-то у ней не лазил?

– Что ж я, извращенец, что ли?!

– Ты – милиционер! Следствие ведешь, – наставительно поправила бабка, – и на грудях преступницы убиенной не за ради баловства шаришь! Вот тебе моя вторая загадочка: почему Настасья колечко краденое, полюбовником даренное, не на пальце носила?

– Понятия не имею… – честно признался я. – Носила она его! Когда мы столкнулись с ней в трактире Поганова, это кольцо и привлекло мое внимание. Оно было у нее на безымянном пальце. По-моему, левой руки…

– Большое оно ей, – объяснила Яга. – На какой палец ни надень, все одно свалится. В ту ночь Настасья кулака небось не разжимала, чтоб колечко не упустить. А зачем надевала-то, коли большое?

– Из уважения к Селивестру Петровичу, это все-таки его подарок…

– Плохо же ты девок разбойных знаешь, участковый… Не мужики ими правят, а они мужиками своими. И абы что в подарочек не примут. Колечко хоть и золотенькое, а ведь сделано проще простенького. Уж будь вещь хорошая, богатая да вот по размеру мала али велика, так в сундук ее спрячут, но носить… Носить нипочем не станут! Ради форсу разбойного и в лохмотьях походить можно, да только колечки, перстенечки, серьги с ожерельями как влитые сидеть должны, удальство подчеркивать!

– Тогда в чем же смысл?

– Да ить ты сам тока что сказал – внимание твое оно привлекало! Кольцо-то ради единого твоего внимания надето и было. Стрельцы на него и не глянули б… Знали враги тайные, куда ты поедешь, на что посмотришь да кому поверишь. Извести тебя хотели, Никитушка…

– Но кто?

– Знамо кто, Кощей Бессмертный. А вот чьими ручками…

Я отвернулся носом к стене. Только один человек знал о нашем намерении посетить Кобылинский тракт. Только один человек мог подсунуть мне слезливую историю пропавшего маминого колечка. Отправить меня под бандитские ножи, заманить на несуществующую мельницу, спровоцировать на противоправные действия неосторожных граждан… Сердце перехватило щемящей болью.

– Вы думаете, она… наводчица?

– Поднимай выше, Никита Иванович, – сурово ответила Яга, вытаскивая из кармана платочек и вынимая из него рыжий волос. – Вот те и третья моя загадка: откуль у бедной Ксюши-дурочки к одежке рыжий волос пристал? Ить стрельцы в тот вечер чернявую девицу в Сухаревском домике видели…

– Волос был подложен, чтобы пустить нас по ложному следу, лишний раз уверив в причастности рыжеволосой Настасьи.

– Точнехонько! Вот теперь вижу сыскного воеводу перед собой, а не теленка мокроносого.

– Минуточку, теперь я попробую поступательно изложить всю картину этой сложной цепи преступлений… Итак, все началось с того, что Кощей Бессмертный каким-то образом узнал о ценных чертежах летучего корабля и разработал подробнейший план их похищения. Сам он явиться в город не мог и запустил в дело свою помощницу. Ей без труда удалось втереться в доверие к фаворитке царя гражданке Ксении Сухаревой и вместе с ней проникнуть в личные покои Гороха. Для серьезного специалиста все эти «меры предосторожности» были просто смешны, она легко (возможно, с помощью магии) нашла тайник, сняв ключи с шеи спящего царя, открыла замок, взяла все, что хотела, замкнула ларец, вернула ключ на место. Потом безбоязненно покинула царский терем, так как никто не станет задерживать или обыскивать девицу, выходящую из государевых спален. То, что Горох спохватился насчет чертежей уже утром, – просто чудо! Город был взят «под замок», и преступнице не удалось бежать. Думаю, тогда она и вызвала своего хозяина, прослышав в народе об отъезде отца Кондрата. Далее, они совместно снимают помещение в центре и…

– И… дальше-то что? – затормошила меня Яга, а я всерьез призадумался.

– Бабуля, здесь дубль пусто! Я не нахожу ни одной причины, по которой Кощей Бессмертный был бы вынужден задержаться в Лукошкине.

– Дак ведь ты сам говорил, будто из-за таможни на воротах да чтоб отделение наше милицейское под корень извести…

– Все это эмоции, – вяло отмахнулся я, – по большому счету подобные мелочи такого крутого уголовника не удержат. Должно быть что-то еще… Что-то очень важное, чего мы пока не знаем, но без разрешения этой загадки нам дело не раскрыть.

– Уж и не знаю, что тебе присоветовать, касатик…

– Да особо советовать нечего. Но если мы на время опустим эту тему, то дальнейшее развитие событий было таково… Пока Кощей тайно пробирался в столицу, его сообщница сделала все, чтобы убрать меня с дороги. Был разыгран целый спектакль с похищенным кольцом, и банда Поганова наверняка бы расправилась с нами, если бы не роковая случайность – Митька! Заметьте, все началось, как только мы потянули первую ниточку, ведущую к Ксении Сухаревой. Преступница убирает случайного свидетеля – дворника Николая Степановича, отца покойной. Поняв, что затея с постоялым двором на грани провала, она так же легко избавляется и от Селивестра Петровича. Убежден, что без посторонней помощи и Настасья не смогла бы от нас убежать. Дальше – все как по маслу… Мы движемся к цели – противник принимает контрмеры. В дело идут любые средства – клевета, отравления, засады, народные волнения и даже стопроцентная надежда на вспыльчивый характер царя. Ей-богу, Горох мог запросто казнить меня и за смерть любовницы, и при последнем бунте. На каком этапе в игру вступил Кощей, я точно сказать затрудняюсь…

– Чего ж тут мудреного? Логически мыслить надо… – насмешливо подковырнула бабка. – Как на улицах наших маньяк кошачий объявился, так, считай, Кощеюшка с того дня и здесь.

– Спасибо, – даже покраснел я, решение действительно было чересчур простым. – Наша беда в том, что мы вечно плетемся в хвосте у преступников. Нам никак не удается их опередить…

– Ну уж тут мне тебя и утешить нечем… Кто задним умом крепок, тому в милиции делать нечего! Сам думай давай!

Думать я не мог. Мои мысли все равно были заняты образом смешливой черноглазой Олены, моей несложившейся любви…

– Никитушка?

– Да?

– Я вот что подумала, – Баба Яга опять напустила на себя торжественно-строгий вид, – ведь ежели враги наши так смерти твоей желали, а у сподвижницы Кощеевой и шапка-невидимка была, и нож мудреный, и яды сильные – что ж она тебе-то ничего не подсыпала?

– Не знаю… В принципе, если судить по тому, как ловко она отравила троих… могла бы запросто.

– Так, может, мы сгоряча на девушку всех собак вешаем? У нее небось хоть что-то светлое в душе да осталось… – И Яга начала собирать завтрак.

Я только тяжело вздохнул. Наш разговор прервал Митька, ворвавшийся в горницу, как ураган Борнео.

– Батюшка сыскной воевода, беда!

– Я слушаю.

– Дык… че-то спокойны вы? Я ж говорю – беда!

– Митя, поменьше патетики, – попросил я. – И позу смени, в такой только святые отцы проповеди читают. Ножки ровно, пятки вместе, носки врозь, руки по швам! Вот так, теперь докладывай…

– Беда, Никита Иванович! – Он выполнил мои указания, но театрально страждущий тон не сменил. – Накатилось на нас горе великое! И на вас, и на нас, и на весь наш народ разнесчастный… Вот уж беда пришла, всем бедам беда! Сподобил Господь дожить до такого позору… И как я теперь тока людям добрым в глаза-то смотреть буду?! Ой, беда, беда, беда… Забубенная моя лихая головушка! И за какие грехи-провинности такие беды на честную милицию с небес сыплются? Такая беда, уж такая… ровно и не беда обнаковенная, а сущая кара Божья! Вот такая вот беда, Никита Иванович…

– Бабуля, – сдался я – он меня быстро утомляет, – дайте, пожалуйста, лист бумаги и ручку из планшетки – я его просто уволю. За паникерство и саботаж…

– Докладываю по сути дела, – мгновенно исправился Митька, – вызывают вас в царский терем, ответ держать.

– За что ответ?

– А за то, что дьяк Филимон да пьянчужка Пашка Псуров полчаса назад надеже-государю чертежи украденные на подносике, Хохломой писанном, принесли! Теперича Горох вас к себе требует…

Баба Яга аж ватрушку на пол уронила. Понятно, для нее такой расклад равнозначен полному крушению последних надежд. У меня была иная точка зрения… Я не мог сделать вид, будто данное известие такое уж приятное, но и впадать в трагедию не имело особого резона. Да, несомненно, если все сказанное нашим сотрудником – правда, то это действительно серьезный удар по моему престижу. Ну и в моем лице соответственно удар по всей лукошкинской милиции. Таких пинков мы давненько не получали…

– Как это произошло?

– Не ведаю, батюшка сыскной воевода, а тока весь город об этом толкует как о чуде невиданном! Недаром мудрые люди говорят, что дуракам везет…

– Прав он, Никитушка, – поддержала Баба Яга, – какая уж нам теперича разница, как энта жар-птица двум смутьянам в руки немытые запорхнула… Для нас с тобой одна работа осталась – замок на отделение вешать.

– Это почему же? – встревожился Митька.

– Да как иначе-то, башка твоя еловая… Царь ить самолично полномочия следствию боярскому, альтернативному при всех отписал. А раз они всю покражу возвернули, то ихняя власть и ихняя сила! Бояре на Гороха всей толпой так насядут, он и не рад будет, а прикроет всю службу сыскную, милицейскую. Э-эх, что говорить… Сперначала дело это наперекосяк шло, вот так и под конец всем нам боком вышло!

– Ой, мама дорогая-я… Да нешто и вправду все отделение закроют?! А, Никита Иванович?

Я молчал. Яга, резко встав, с нарочитым грохотом начала убирать со стола. Наш парень присел в уголок у печки и, братски обнявшись с бабкиным котом, ударился в тихую-тихую панику. Через пару минут в горницу заглянул Еремеев.

– Пойдем, сыскной воевода, государь зовет.

– Да, помню, Митя докладывал, – очнулся я. – Идем, нам надо кое о чем договориться на вечер.

– О чертежах найденных слышал уже?

– Слышал, а ты не в курсе, как они к ним попали?

– Нет, – Фома почесал в затылке, – а только какая ж теперь разница?

– Разница очень серьезная… Подумайте хорошенько, могли ли Груздев с Псуровым отобрать чертежи у самого Кощея?!

Над моими словами призадумались все, даже Митька. Потом все трое отрицательно покачали головами…

– Вот именно! Я уж не знаю, какую удобоваримую версию они преподнесли царю, но твердо убежден в одном – чертежи Кощей отдал добровольно. Подкинул на дорогу, подложил в карман, подбросил в окошко, как угодно…

– Дак… зачем же? – первой сориентировалась бабка.

– Зачем? Хороший вопрос… Думаю, что это значит только одно – преступникам они больше не нужны!

Вряд ли мои товарищи по службе сразу поняли, что это означает. А в моей памяти мгновенно всплыл утренний визит на двор кожевенной лавки, высоченный сарай и гора стружек у забора… Кощей не уходил потому, что строил корабль! Скорее всего, отец Кондрат, уезжая, благословил город. Может, прочел какие-то охраняющие молитвы у ворот или что еще… Гадать можно долго, я не силен в специфике церковных премудростей. Однако вот что важно – проникнув в столицу, Кощей Бессмертный уже не мог ее покинуть. Неведомая сила божественного слова замкнула цепь и опоясала городские стены непробиваемой преградой. Но злодей не был бы злодеем, если бы не сообразил рискнуть, попытавшись построить летучий корабль здесь же, на месте, и вот тогда уйти небом. Воспарив над Лукошкином, он легко удерет под облаками в любую сторону, и никто не сумеет его удержать. Если чертежи ему больше не нужны, то именно в преступном мозгу Кощея могла зародиться идея, как избавиться от такой важной улики да еще и бросить тень на «беспомощных» работников ненавистной милиции.

– Никитушка, – до Бабы Яги все всегда доходило в первую очередь. А может, бабка просто умела читать мысли… – Когда ж это будет?

– Сегодняшней ночью, днем он не посмеет, – пояснил я. – Пора нанести превентивный удар. Фома, возьми ребят, пусть ненавязчиво патрулируют все улочки и закоулки, прилегающие к кожевенной лавке. Если увидишь… Олену… В общем, ничего не говори, ни в какие разговоры не пускайся. Это важная и предельно секретная операция. К Гороху я схожу сам…

– Ну уж нет! – Яга решительно взялась за головной платок, поправила узел и непререкаемо заявила: – На царский двор идем вместе. Я тебя, голубя безвинного, одного на растерзание боярскому самодурству ни в жисть не отдам… и не надейся!

– Ладно, уговорили, – улыбнулся я, но тут подал жалобный бас забытый у печи Митька:

– А я? Мне-то чем заняться велите? Нешто мне доверия меньше, чем вон стрельцу распоследнему… Их на дело берут, а я тут кирпичи спиной греть буду? Обижаете сироту недокормленного-о-о…

– Все! Без слез! – Я хлопнул ладонью по столу и постарался говорить как молено мягче: – Извини, погорячился… Значит, так, Митя… для тебя у меня самое важное, самое сложное и самое опасное задание.

– Ага… – счастливо разинул рот наш деревенский валенок, Еремеев с бабкой отвернулись, чтобы скрыть улыбку.

Я продолжал:

– Тебе предстоит тайно сбегать в храм Иоанна Воина, выяснить, когда вернется отец Кондрат, найти меня и доложить. Все понял?

– Все, батюшка Никита Иванович! – клятвенно подтвердил он. – В храм сбегать, про отца Кондрата спросить, вам подробно обсказать.

– Молодец, исполняй.

– А только вот… че ж тут опасного-то?

Я шумно вздохнул и объяснил еще раз для особо догадливых:

– Если Кощей или его подручная поймут, что мы ищем отца Кондрата, то сразу смекнут что к чему. Они ударятся в бега, а мы будем вновь разводить руками. К тому же гонцов в этом случае обычно просто уничтожают…

– Так… вот оно как, значит… Это меня, стало быть, и изничтожить могут?!

– Не изничтожить, а уничтожить, Митя… – поправил я. – Во всем остальном ты прав. Это очень горькая правда, но я надеюсь, ты нас не подведешь…

– Не извольте беспокоиться, Никита Иванович, и вы, бабуля, и ты, Фома Силыч… – Митька торжественно поклонился нам до земли. – Не подведу, оправдаю, все, как велено, справлю. Не поминайте лихом, ежели что… Письмецо матушке на деревню, так, мол, и так…

– Митька! – в голос рявкнули мы – болтуна как ветром сдуло.

Еремеев отправил своих стрельцов на задание, а сам проводил нас до царского терема. Народ на улицах посматривал в нашу сторону сочувственно, но помалкивал. Никого особенно не радовало, что украденные чертежи нашли боярские любимчики, но в конце-то концов – дело сделано и главное, что репрессий больше не будет. Нам, как работникам милиции, ничего не угрожает. Ну, пожурит государь… Так не казнит ведь! Примерно с такими мыслями и мы сами входили на государев двор…

Нас ждали. Фома пожал мне руку и двинул к своим на задание, а мы с Ягой были торжественно сопровождены царскими стрельцами на заседание боярской думы. Какое-то время помурыжили у дверей, пока оттуда не доложили, что государь требует… Представляю себе, какое сейчас настроение у самого Гороха… На этот раз уж точно ему не будет слишком сложно «изображать» царственный гнев. Ну, что ж, мы сами виноваты…

– Сыскной воевода Никита Ивашов с Бабою Ягою по приказу государеву прибыли! – громко доложили стражи, распахивая перед нами двери.

Первое впечатление не было многообещающе радужным… Нас здесь никогда не встречали фанфарами, но сегодня весь тронный зал прямо-таки светился злорадными ухмылками. Счастливое боярство едва удерживалось, чтоб не пуститься в пляс в ожидании последующего унижения работников милицейских органов. Мы шли к царю по красной дорожке, шли с поднятыми головами, сквозь накатывающие волны неприязни и даже не оборачивались на ехидное шипение со всех сторон:

– Вот и тебе, участковый, крендель сахарный не в то горло полез… Будешь наперед знать, на кого зубы скалить!

– Ужо покажет царь-батюшка ослушнику, милицейскому! Да в железа его, да на дыбу, да под кнут, а там в рассол крутой, да в острог дальний…

– Отольются тебе, сыскной воевода, все слезки праведные боярские! Долгонько ты нас перед государем посрамлял, позором крыл, клеветой-наветами обливал бессовестно…

Я не скажу, что так настроены были все. В рядах вечно ссорящейся думы находилось несколько прогрессивных, неглупых граждан, думающих не только о собственной значимости и мошне. Они сочувственно опускали глаза, но я был им благодарен и за такую поддержку. Горох сидел на троне сурово и важно. По лицу видно, что весь этот фарс не доставляет ему ни малейшего удовольствия и он хочет покончить со всем поскорее. Надеюсь, мой доклад о Кощее царь все-таки успел прочесть…

– Здравствуйте, ваше величество.

– Здравствуй, сыскной воевода.

– Вызывали?

– Да уж, вызывал… – царь говорил ровно и неторопливо. – Что ж такое творится в отделении твоем? У нас покража великая, а милиция и мышей не ловит?! Вон слуги мои верные за тебя твою работу выполнять вынуждены. А ну подать сюда дьяка Фильку думского приказа и Пашку Псурова, бояр Бодровых холопа послушливого!

Стрельцы практически в ту же минуту за шиворот доставили обоих. Тощий дьяк возбужденно вздергивал бородкой и буквально парил над полом в ритме севастопольского вальса. Пьяненький Псуров семенил следом в драном парчовом кафтанишке с чужого плеча и был так перевязан бинтами, что походил на египетскую мумию. Причем добрая половина бинтов оказалась наспех намотана поверх того же кафтана… Бояре перестали шушукаться и, самодовольно выпятив брюшки, повернулись к дьяку. Ну, тот соответственно и начал:

– Здрав буди, царь ты наш, кровопиец-батюшка! И вам поклон, честные бояре, чтоб вы опухли чохом, мироеды проклятущие!

…В зале минут на пять повисла гробовая тишина. Горох, услышав такое ласковое определение в свой адрес, просто обомлел на троне. Стоящие у дверей стрельцы закусили губы, чтоб не заржать, а боярская дума, не находя слов, уставилась на Филимона Митрофановича как на психически больного…

– Надежа-государь, смилостивись, не охреневай раньше времени! – жалостливо пустился в объяснения бедный дьяк. – Порчу великую навели на меня враги злобные, неведомые… И не хочу, а как гляну на тебя, кобеля блудливого, так слова срамные сами с языка и сыплются! Нет в том моей вины, дурачинушка…

– Точно, точно, – поддерживая напарника, встрял забинтованный Псуров, – он не тока на вашу милость, но и на меня, на друга сердешного, матом лить не брезгует! А уж про бояр твоих верных такое несет… не дай бог послушать!

Горох с лязгом захлопнул рот, царские брови гневно выгнулись над переносицей, а глаза стали наливаться кровью. Мы с бабкой незаметно переглянулись, но вмешиваться не стали, пока…

– Ужо дозволь мне, царь-батюшка, всю правду повысказать. Филенька мне пособит, где надо, но говорить тока я буду. И как следствие вели, какие беды-напасти терпели, как милиция энта нам все палки в колеса пихала и сколько мы от них унижений да побоев безвинно приняли, за твою государеву честь страдаючи…

Горох через силу кивнул. Бояре тоже поддержали своего ставленника согласованным качанием бород. Псуров приосанился и начал:

– Всю работу черную, следственную, тока мы с Филенькой и несли. Милиция подлая и пальцем об палец не ударила! Одно умели – нас безвинных на улице хватать да в поруб холодный прилюдно волочить. А посему позвольте мне сначала-то про все их злодейства правду высказать, а ужо как их в кандалах в пыточную сведут, тут мы и о покраже все поведаем…

– Давай! Так и надо! Говори, Паша, не бойся! Давно пора прищучить смутьянов неуважительных! – дружно отозвалась боярская дума.

– Цыц! – твердо ответствовал царь, и все заткнулись. – Про то, как тебя в милиции держали, мне слушать без интересу. Сам, своими глазами на рожу твою красную насмотрелся… Каковы в отделении перегибы, потом подробно обпишешь, а сейчас расскажи, как вы чертежи раздобыть сумели?

Псуров запнулся, подтолкнул дьяка, и тот продолжил:

– А вот вышли мы нонче, сиротинушки разобиженные, из ворот милицейских, Богом проклятых, на свободу с чистой совестью. Все о твоих, растяпа, чертежах и думали… Куда ж ты их, башка непутевая, засунул? Ведь все ноги истоптали, ищучи… Вот Пашенька и говорит: а не пошел бы царь наш батюшка в…

– Нет! – Холоп Бодровых быстро запечатал рот правдолюбивому гражданину Груздеву. – Не так все было… Не извольте гневаться, надежа-государь, сию минуточку по порядку и обскажу. Как вышли, значит, мы, так и видим – из-за терема милицейского змий трехголовый ползет!

Бояре ахнули от ужаса… Горох страдальчески прикрыл глаза и сдвинул корону на нос.

– А на спине у него сам участковый сидит, злодей оборотистый, Никита Ивашов! Улыбается-я… Да тут нас увидел, мрачнее тучи стал и змия своего наутек разворачивает. Мы глянь-поглянь, а под мышкой-то у сыскного воеводы чертежики твои царские в рулончике обретаются! Тут и поняли мы, кто был вор неведомый… Кто в доверие к тебе без мыла втерся, кражу бесстыжую совершил да к врагам тайным за границу убечь собрался… Знамо дело, не стерпели мы, православные!

– Не стерпели! – воодушевленно взвыв, подпрыгнул дьяк. – И впредь терпеть не будем! А Никитку злостного – в батога! Утопить его, живьем сжечь, колесовать, обезглавить, в молоке сварить, конями разорвать, медведями заломать… Слышь ты, бадья в короне?!

– А уж тут мы за отечество и порадели! – перехватил инициативу активист Паша, ароматно дыша на всех алкогольными парами. – Филенька храбро вперед кинулся, аки сокол в чертежи царские вцепился да и отобрал! Но милиция своих на выручку позвала – бабку вот энту, колдовскую, да сотрудника своего, убийцу бессердечного. Вот тут-то и понял я, что велика Россия, а отступать некуда… Закатал я рукавчики, перекрестился и пошел в кулачки! Один, супротив всех… Ибо не в силе Бог, а в правде! Ох и увечили они меня, ох и били, ох и мучили… Ни единой косточки целой не осталось, все тело ранами кровавыми покрыто, все зубья шатаются, вся спинушка болит… Но успел-таки дружок мой верный, дьяк Филенька, чертежи уворованные пред очи твои царские возвернуть!

Зала взорвалась бурными, продолжительными аплодисментами. Даже мы с Ягой, поддавшись общему порыву, слегка похлопали в ладошки… Не реагировал только царь Горох. Бедолага так и сидел, прикрыв глаза, в сдвинутой короне, явно дурея от всего происходящего. Что ж, ему можно было только посочувствовать… Мы, в конце концов, разойдемся по домам, а ему с этими дураками еще жить да жить. Когда шумные восхищения деяниями двух прохиндеев немного стихли, государь, не поднимая глаз, тихо спросил у меня:

– Говорить будешь?

– Нет.

Это было еще одно заявление с эффектом разорвавшейся бомбы. Горох за сегодня уже наверняка утомился удивляться, но тем не менее честно вытаращился в мою сторону. Баба Яга охнула и успешно провисла на моей руке, не касаясь лаптями пола. Зато на многих влиятельных бояр это «нет» произвело самое благоприятное впечатление. Не хочу огульно говорить про всех, но нашлись скудоумы типа Бодрова, счастливо заголосившие:

– Вот и сказать-то ему нечего! Знает кот, чье мяско съел! Он же признался, признался же, государь… Не смеет отпираться перед гневом твоим праведным! Чего тянем, бояре?! Не след царю-батюшке такими мелочами головушку перегружать – сами возьмем охальника за бока! Бей милицию!!!

Не волнуйтесь, по большому счету никто не рискнул даже привстать. Пошумели, поорали, помахали посохами, потрясли бородами и уставились на государя. Естественно: как тут ни сотрясай воздух, а решать все равно Гороху…

– Никита Иванович, не время сейчас шутки шутить да в обиды ударяться. Доклад я твой прочел внимательно, теперича еще раз обскажи все собранию боярскому. Окромя того, знать хочу, как чертежи мои к этим шутам гороховым угодили… А ну, цыц! – царь топнул ногой на зарождающийся ропот думского возмущения. – Доселе я вас всех слушал, а теперь одного сыскного воеводу слушать изволю! Кто его перебьет, пусть мне под руку не попадается! Говори, участковый…

– Итак, граждане бояре, – торжественно начал я, – постараюсь быть предельно краток. Кража чертежей летучего корабля (или, как его называли на прошлом заседании, «козлика») была спланирована и организована Кощеем Бессмертным, а проведена его тайной сообщницей. Предположительно это красивая черноволосая девушка по имени Олена, выдающая себя за племянницу владельца кожевенной лавки в районе Колокольной площади. Путем исследования улик и сопоставления фактов мы сумели предельно точно воспроизвести картину преступления. Когда злоумышленники поняли, что мы у них на хвосте, они начали физическое уничтожение всех лиц, способных их опознать. Говоря «их», я имею в виду исключительно девушку, но убежден, что все планы убийств утверждались именно Кощеем, прибывшим в Лукошкино лично. Так погибли граждане Поганов С.П., Сухарев Н.С. и его дочь Сухарева К.Н. Покушение на гражданина Груздева Ф.М. удалось предотвратить путем запирания его в камере предварительного заключения. К вышеперечисленным жертвам впоследствии добавилась и одна из прямых участниц бандитской группировки, некая Настасья… Фамилию, к сожалению, выяснить не удалось. На данный момент следствию доподлинно известно, где скрываются оба преступника. Сегодня вечером планируется их задержание и передача под суд. Некоторые детали предстоящего ареста в интересах следствия предпочитаю пока не раскрывать.

– Что скажете, бояре? – после минутного размышления спросил Горох.

Первым поднялся степенный и чванливый Бодров, автор-изобретатель «альтернативного следствия»:

– Царь наш батюшка, не верю я ни единому слову милицейскому! Во-первых, никакого Кощея нет и быть не может, ибо это сказки бабьи. Во-вторых, холоп мой с дьяком дело свое сделали – покражу твою возвернули, а значит, им и награда. Так что пущай сыскной воевода здесь нам головы не морочит, а прямо признается, что проиграл и ни на что не годен!

– Вернуть добро уворованное – это только половина дела, – резонно возразил государь. – Пока Пашка с Филькой воров мне не представили, а наплели семь верст до небес, и все лесом! Ну да у нас тут старушка знающая есть, она насквозь любую неправду видит. А попрошу-ка я им экспертизу сделать…

– Как можно?! Мыслимое ли дело, живым людям – экспертизу?! Да мы им на слово верим! А Яга – она ж насквозь милицейская… Нельзя бабке безродной боярских доверенных лиц судить!!!

Царь поднял руку, и все заткнулись.

– Прости их за слова скорые, неразумные, бабушка Яга. Начинай.

– Как прикажешь, батюшка… – решительно взялась за дело бабка. – Но наперед правду скажу: я это дьяка заколдовала. Сквернословил без меры, вот наказание и схлопотал: пока следствие закончено не будет, говорить ему только словами бранными! Так что нечего вам, честные бояре, на нас напраслину возводить – раз ругается грубиян, значит, не закончено дело. Возвратить чертежи мало, надо виновников истинных найти и наказать примерно. А как чертежики царские к дьяку с дружком в руки попали, они и сами расскажут… Ну-ка, Пашенька, посмотри на меня!

Трусоватый Псуров развернулся было к дверям, навострив лыжи, но стража только положила руки на сабли, и он сдался.

– Как с березы белой желтый лист сыплется, как из тучи сизой частый дождь капает, так бы и с языка лживого вся неправда-кривда-матушка шелухой по землице развеялась! Во чужих краях семь холмов стоит, на семи холмах ветры маются, семь хмельных ветров, неподкупленных… Завлекут-занесут в небо чистое, засмеют-зашвырнут в море синее… Ты же, молодец, все как есть скажи, не кичись ни званьем, ни силою. Только помни-знай, что при первой лжи налетят ветра, не помилуют!

Бледный выразитель боярских интересов оказался зажат меж двух огней. Сказать правду значило осрамить Бодрова, солгать – возможно, расстаться с жизнью. Хотя почему «возможно»? Наверняка! Сколько знаю Бабу Ягу – слова у нее никогда не расходятся с делом. По-моему, это правильно понимали все присутствующие, и никто не спешил успокоить Псурова словами: «Не бойся, мы с тобой!» Дураков нет…

– Смилуйся, надежа-государь! Грешен я, червь смердячий… Обмануть хотел твою светлость – на участкового навет бросить, а себе милостей царских огрести! Бес попутал, хозяева заставили-и! Не вели казнить, государь…

– Говори, – сдержанно выдохнул Горох. Буйные бояре повесили носы.

– Девка там была, – зачастил Пашка Псуров, брызгая слюной от усердья, – чернявая да шустрая. Как нас с Филенькой из отделения-то выпустили, мы к нему домой и направились, по маленькой принять для здоровья и за ради утешения. А на площади Колокольной слышим – зовет сзади ктой-то. Обернулись – девка молодая, черноглазая да смазливая. Вы, говорит, слуги царские? А я, говорит, с базара шла да под мосточком бумаги непонятные углядела. Возьмите, говорит, мне без надобности… Ну, мы-то как рассмотрели, чего она нам под нос сует, – так едва от радости не удушилися! Чертежики государевы! В целости да сохранности, вплоть до единого листика! Мы потом уж хотели девице той, худородной, пряников понаобещать, сластей всяких – ан ее и след простыл… А про змия трехголового это уж по дороге придумать измыслили, чтоб с наилучшей стороны геройство свое представить. Вот как дело-то было… Не вели казнить, государь!!!

Горох вопросительно глянул на Ягу, та согласно кивнула. На этот раз мошенник говорил чистую правду. Дума молчала, только недалекий Бодров из чисто ослиного упрямства бурчал что-то о чертежах, которые найдены, а уж как – не главное, главное, что не милиция их нашла, и т.п. Остальные его не поддерживали, крыть было нечем.

– Все свободны ныне. Суд завтра чинить буду, когда сыскной воевода мне воров да убийц перед троном поставит. До той поры – вон! Я с участковым один на один говорить буду.

Возможно, Горох несколько перебирал в грубости, не стоило так обходиться с людьми… Он, конечно, царь, но ведь и человек тоже. Хотя именно сейчас, именно здесь его самоуправство было проявлением самых человеческих чувств. Довели… Видимо, бояре это тоже понимали и, вставая, кланялись, уходя молча, без обид. Баба Яга вышла вслед за всеми, но я знал, что она будет меня ждать. Горох подошел к длинной скамье, тяжело сел и указал на место рядом:

– Присаживайся, Никита Иванович. Лихо ты умыл бояр моих, шибко умных… За то спасибо тебе скажу великое. А теперь давай делись тем, что при всех сокрыл… Ксюша моя и вправду в краже замешанная?

– Нет, – твердо ответил я, – ее обманули, воспользовавшись излишней доверчивостью. Преступница набилась к ней в подружки, дворник об этом знал, потому и поплатился первым. Сама Ксения Сухарева была кристально честным человеком и по наивности считала остальных такими же. Она искренне пыталась помочь следствию, но ей и в голову не могло прийти заподозрить свою единственную, тайную подругу…

– Добро… – Царь помолчал, потом вздохнул и вновь повернулся ко мне: – Как злодея брать думаешь? Ведь ежели там взаправду Кощей Бессмертный сидит, то нам супротив него великую силу поднимать надобно.

– А как же ваша новая сабля и честный поединок?

– Одумался…

– Слава тебе Господи! Теперь насчет Кощея… Баба Яга говорит, что днем он гораздо слабее. К тому же находится в православном городе, и если бы не отъезд отца Кондрата, то вообще не рискнул бы сюда сунуться. План таков: мне понадобятся опытные охотники, умеющие пользоваться веревкой и крючьями.

– Это еще зачем?

– Не хотелось пугать вас раньше времени, но… Как вы полагаете, почему они отдали чертежи Псурову и дьяку?

– Не может быть… – почти сразу же догадался Горох.

– К сожалению, может… А это значит, что в нашу задачу входит еще и вероятное задержание летучего корабля!

Возвращаться в отделение уже не имело смысла, через три часа должна была состояться «операция по обезвреживанию». Царь отправился собирать добровольцев, в плане подбора кадров мы ему полностью доверяли. Нам с Ягой накрыли обед в маленькой горнице, при государевой кухне тоже готовили не хуже, чем в ресторане, но с бабкиными пельменями не сравнишь. От хмельного мы категорически отказались, затребовав самовар. Я давно убедился, что самые лучшие планы рождаются в голове после пары чашек ароматного облепихового чая.

– Не печалься, Никитушка…

– С чего это вы взяли?

– Да уж вижу… Сокол ты мой, да у тебя ж на лице все написано! Я ить предупреждала: Оленушки – они разные бывают…

– Да, да… все верно, – виновато улыбнувшись, согласился я. – Просто обидно… Я ведь не мальчик уже, кое-какой опыт в этом деле имею, а лопухнулся как младенец…

– Ну, милай, на то Всевышний женщину и создал, чтоб мужику в раю не скучно было. Эх, знал бы ты, сколько я по молодости голов задурила… Вот веришь – мужички вокруг так плашмя и падали, хоть собирай да в поленницу складывай. Бывало, и глаз подымать не стану, тока ресницей взморгну – ан, первый парень на деревне уже за мной на четвереньках бежит, язык изо рта свесив! Разве только что не лает, повизгивает тока…

– Хм, ну если сравнивать, то на этом фоне я, конечно, держался молодцом.

– Вот то-то… Давай-ка обскажи лучше план, по какому Кощея взять думаешь.

– Какие у нас могут быть планы, если совершенно неизвестно, что он способен нам противопоставить? – в свою очередь спросил я. Бабка тоже невразумительно пошевелила плечами. – Будем исходить из доподлинно известного и попытаемся с максимальным эффектом использовать наши возможности. Итак, кожевенная лавка находится в центре города, в густонаселенном районе, что сразу же исключает любые крупномасштабные действия. Никакой кавалерии, никаких пушек, никакой стрельбы и шумного сабельного штурма. Мы просто не успеем тихо эвакуировать людей, а значит, могут пострадать невинные граждане. Я предлагаю разместить царских специалистов, одетых под рядовых лукошкинцев, на всех близлежащих крышах. Из всего вооружения парням потребуются лишь крючья и крепкие веревки. Внутрь пойдем мы с Еремеевым, нас там знают, так что, возможно, вечерний визит не вызовет особых подозрений. Мне надо любой ценой захватить Олену и вывести ее за ворота. Фоме соответственно выяснить, где приблизительно может прятаться Кощей, после чего впустить во двор десяток стрельцов и самых голосистых баб. Первые подожгут опилки и стружки, а сами встанут рядом, держа в руках по ведру с водой. Бабы начнут орать: «Пожар!» В результате Кощей Бессмертный непременно вылезет и будет пытаться бежать.

– Ой ли? – недоверчиво сморщила нос бабка. – С чего ему бежать-то? Выйдет, порубит мечом заколдованным всех твоих скоморохов да в обратку и спрячется. Он же бессмертный, ему, поди, и огонь не страшен.

– Нет, нет, непременно должно сработать – я читал нечто подобное из Шерлока Холмса. Кощей побежит спасать летучий корабль, спеша вывести его из зоны пожара. На стрельцов и женщин отвлекаться не станет, нет времени. А как только корабль взлетит, тут наши охотнички зацепят его крючьями и намертво пришвартуют к заборам.

– А потом?

– Что потом? Ну-у… мы его арестуем.

– Угу, тока перед арестом злодей тебе столько молодцов посечет, хоть пол-Лукошкина в траур одевай! И это еще Кощей не в полной силе будет…

– Тогда я не знаю… – Действительно, ничего подходящего на ум не приходило.

– Эх ты, голова бедовая, милицейская… Ладно уж, присоветую тебе, как с силой Кощеевой справиться. Чую, отольется мне энто в старости, ну да поживем – увидим…

– В какой старости, бабуля?

– А ты не язви! – разулыбалась Яга. – Ежели б Кощеюшка не так слаб был, я бы первая в лес подалась.

– Партизанить?

– Никитка, не язви!

– Больше не буду, честное слово. Давайте ваши предложения.

– Предложу я тебе дело дельное. На одних веревках ты корабль летучий нипочем не удержишь. Да и Кощей-то небось не дурак, что ему стоит канаты твои мечом пообрубить? Надо нам корабль энтот таким грузом загрузить, чтоб он и взлететь не мог.

– Мешками с песком? В принципе можно попробовать… Предложим стрельцам бросить по мешочку, так постепенно закидаем до бортов.

– Ты опять издеваешься, что ли?! – даже обиделась Яга. – Думай, чего несешь-то! Как тебе стрельцы из-за заборов будут на корабль мешки тяжеленные навскидку метать?! У нас на всю операцию человек десять-двадцать отряжено, коли все попадут – рази ж двадцать мешков корабль посадят? А ежели промахнется кто… Дак Кощей потом тем же мешком тебе с небес по маковке и навесит, с превеликим удовольствием…

– А если порох?

– Весь город спалим, как сверху шарахнет! Я уж твоей затеи с опилками да стружками горящими опасаюсь, а ты мне порох в ноздрю суешь… Дома-то вокруг сплошь деревянные!

– Понимаю, но ведь не грибами маринованными мы в него кидаться будем? – взмолился я.

Бабка наконец сжалилась и снизошла до объяснений:

– Соль…

– Что «соль»?

– Я те говорю, солью корабль летучий загрузить надобно. Соль – вещь древняя, чародейная, все, что ни есть в земле, на соли держится. Без соли и щи не щи, соль звери лижут, солью Господь кровь человеческую напитал… От того сила в ней великая! Кощей соли чистой, ровно солнца ясного, боится. Жжет она его аж до костей. На соляной склад идти надо, там ее немолотой полно. Набрать кусков поболее да и вдарить дружно – сядет кораблик! И Кощей в нем смирным будет, как овечка стыдливая…

– Несколько притянуто за уши, на мой взгляд, но… что мы теряем? Давайте попробуем соль.

– И стрельцам еремеевским накажи, тем, что в подмоге стоять будут, – пущай пищали свои тоже солью зарядят…

– Ага, и целят ниже поясницы!

– Да прекратишь ли ты язвить, участковый?! – деланно возмутилась Баба Яга, а потом расхохоталась вместе со мной. Страшно не было ни капельки! После столкновения с гражданином Бессмертным у ворот нашего отделения меня уже мало что могло напугать…

Вскоре заявился сияющий царь, опасность предстоящего задержания радовала его возможностью совершить святую месть во имя усопшей рабы Божьей Ксении. Несмотря на христианское воспитание, наш государь ни в какой мере не сдерживал себя заповедью «Не убий!», искренне считая, что к царям на небесах счет особый и его проступки будут разбираться по иной, специальной шкале. Самое поразительное для меня заключалось в том, что все (даже церковники!) эту трактовку Святого Писания воспринимали безоговорочно. Нет, таким уж закоренелым сатрапом вроде Ивана Грозного наш Горох не был, но публичные казни в его правление были, чего греха таить, на большую площадь перед царским теремом временами выкатывали дубовую плаху, ставили помост и… Зачем я вообще все это говорю? Если честно, то судьба преступницы Олены не выходила у меня из головы. Ее вина казалась очевидной, и даже самый мягкосердечный прокурор не нашел бы основания для послабления приговора. На счету этой девушки четыре трупа! Трое отравлены цианидом, одна заколота кинжалом. Побои, полученные мной и моими сотрудниками, тут уже не котируются. На «вышку» потянула бы и одна кража сверхсекретных чертежей, а смерть подружки царя… Горох собственноручно задушит меня, если я только заикнусь о «пожизненном заключении». И ведь самое смешное, что я практически готов это сделать…

Еремеев ждал меня на Колокольной площади, скучающий Митька топтался рядом. В храме он был, все, что мог, выяснил, кому-то, естественно, поугрожал тюремным заключением, но важную информацию выбил – отец Кондрат возвращается. По идее, вообще мог прибыть сегодняшним утром, но, видимо, что-то задержало в дороге. Жаль, его помощь могла бы оказаться неоценимой… В прошлом деле с Черной Мессой этот отважный поп, собрав целый хор местных батюшек, умолил святого Иоанна Воина вступиться за Лукошкино, и тот поразил своим копьем самого Вельзевула. Сейчас небольшое, компактное чудо тоже было бы очень кстати…

– Пора, сыскной воевода.

– Пора, Фома… – Я взглянул на наручные часы. – Давай уточним детали. Где Баба Яга?

– На соляном складе, по ее приказу три подводы солью битой доверху грузят. Будет здесь в аккурат к нашему выходу. Просила напомнить про подружку твою… Дескать, девка неглупая, так что долгих разговоров с ней не веди – раскусит враз!

– За это можете быть спокойны. Где у нас царь?

– Да вон на той крыше сидит, видишь – из-за печной трубы нога в сафьяновом сапоге выглядывает? Он себе самую длинную веревку взял, хочет первым на летучий корабль крюк забросить. Охотнички его, из ловчего отряда, по двое разместились, в шести местах прячутся.

– Правильно, при одновременной атаке мы его возьмем. Главное, чтобы канаты удержали корабль на то время, пока его будут закидывать кусками соли. А где твои?

– Десяток вон в том переулочке, с ведрами наперевес ждет. Еще дюжина с пищалями заряженными на соседней улице скрывается.

– Заряжали солью?

– Только солью, крупной, дробленою. Не сомневайся, участковый, старались, как могли…

– Из лавки точно никто не выходил?

– Ни души.

– Тогда… с Богом! – Я решительно шагнул к воротам, но Еремеев удержал меня за рукав:

– Погодь, Никита Иванович, спросить хочу… Девица твоя, Олена, значит… Точно ли к этому делу причастная? С ней-то как быть?

– Как со всеми… – твердо решил я. – Желательно взять живой, но, как ты понимаешь, ей терять нечего, и ножом она пользоваться умеет.

Фома кивнул, он редко задает много вопросов. По установленному сигналу все наши собрались, приготовившись к активным действиям.

А ничего не подозревающий народ сновал по улицам, толпился на площади. Бегали коробейники, торгуя вразнос всякой мелочевкой, степенно прохаживались торговцы сдобой, обвешанные целыми гирляндами бубликов, кренделей и баранок. Носились неугомонные мальчишки, грудастая цыганка что-то втолковывала молодице с ребенком на руках. Жизнь шла своим чередом. Если бы хоть на секунду можно было предположить, что какая-то мелочь сорвется, продуманный план рухнет и ополоумевший Кощей, размахивая мечом, вырвется за ворота… От таких мыслей становилось холодно спине, и я ускорил шаг. Долго стучать в ставни на этот раз не пришлось, приветливый голос Олены ответил мне почти сразу:

– Никита Иванович? Бегу, бегу, уже открываю.

– Здравия желаю. Простите, что вновь вынуждены побеспокоить, но необходимо подписать кое-какие бумаги. Это относительно несчастного случая с Настасьей…

Калитка у ворот скрипуче отворилась, пропуская нас внутрь. На первый взгляд никаких изменений во дворе кожевенной лавки не было, разве что куча опилок стала вроде бы вдвое больше. Плохо, десяти ведер с водой может не хватить, а устраивать серьезный пожар никак не входило в наши намерения.

– Олена, вы не против, если я пройду в горницу? Все-таки возиться с бумагами удобнее на столе, чем на колене.

– А… я… это… – запнулась она, и мне пришлось, приобняв ее за плечи, почти силой развернуть к дому. – Сотник Еремеев, ждите меня во дворе! Мы с Оленушкой долго не задержимся.

Фома незаметно подмигнул, принимая нарочито равнодушный вид. Мы шагнули на крыльцо и вошли в зажиточный просторный дом. Кожевенная торговля наверняка давала возможность хозяину жить в сытости и достатке. Мебель была добротной, сундуки большими, печь в изразцах, а посуда на столе расписная. Вот только бардак повсюду такой, словно уборку здесь делали в позапрошлом году. Прежде чем опуститься на лавку, мне пришлось шугануть с нее наглых раскормленных тараканов.

– Я же… предупредить хотела, у нас тут…

– Что вы, не стоит! Извиняться должен я, обычно мы предупреждаем граждан о визите участкового заблаговременно или вызываем к нам в отделение. Да вы присядьте, Олена…

– Я постою. Что ж за дело у вас ко мне, Никита Иванович? – Девушка прижимала спиной дверь, и в черных, бархатных глазах уже не было теплоты. Видимо, Яга права, артист из меня никудышный…

– Олена, я хочу услышать правду.

– Какую правду? Про… Настьку Мельникову?

– И про нее тоже, – решился я, отступать было некуда, она знала, зачем я пришел. Но, боже мой, как же мне хотелось, чтобы все это оказалось неправдой… – Следствие располагает неопровержимыми уликами вашего участия в целом ряде преступлений, совершенных на территории города Лукошкино.

– Продолжайте, продолжайте, мне интересно…

– Мы знаем, что вы украли царские чертежи с планами строительства летучего корабля. Знаем, кто заказал это преступление, и знаем, как были ликвидированы все свидетели, видевшие вас в лицо. По счастливому стечению обстоятельств уцелел только дьяк Филимон Груздев. Убрать его вовремя вы не успели и были вынуждены инсценировать нам «драку» с разбойницей Настасьей. На деле она просто открыла вам калитку на условный стук и пыталась помочь скрыться. За это вы хладнокровно закололи ее и вместе упали в чан для замачивания кож. Предыдущие смерти проводились с применением цианистого калия. Скажите, вам что, так нравится убивать?

– Убивать – сладко… – тихо ответила Олена, и от этого ласкового голоса меня невольно бросило в дрожь. – Настырный ты человек, сыскной воевода, коли след берешь – так не теряешь. Сам таким уродился или служба заставила?

– Давайте отложим вопросы, не имеющие отношения к делу, – вежливо попросил я. – Вам придется пройти со мной в отделение, вот ордер на обыск и арест. В доме останется Еремеев, а поисками вашего нанимателя мы займемся завтра.

– Ох ты, страсти какие… И не стыдно будет вам, здоровым мужикам, девицу беззащитную через весь город волочь?

– Собирайтесь.

Я сознательно не назвал имени Кощея Бессмертного, соврав, что «искать его будем завтра»… Мне было нужно тихо, без криков и истерик, убраться со двора. Надеюсь, Фома нашел возможное убежище Кощея, потому что после нашего появления на улице во двор бросятся бабы и стрельцы с ведрами в обеих руках. Эх, не помню, кто из великих полководцев жаловался на мелкие, несущественные детали, легко ломающие самые продуманные планы всех великих сражений… Это очень утешает, когда у тебя самого все вокруг идет наперекосяк. Ну, во-первых, ожидающий во дворе Еремеев явно ничего не нашел. Выражение лица растерянно-виноватое, лежбище Кощея не обнаружено, и на операцию с фальсифицированным пожаром можно времени не тратить.

– Где корабль?

– В сарае стоит, я в щелку углядел. Темновато там, но угадать можно. Хорошие мастера делали, не хуже наших, лукошкинских.

– Ладно, посмотрим. Выводи гражданочку за ворота, а мне кликни Митьку, если пришел. Пока держимся прежнего плана, мы с ним поищем потщательнее…

– Что ж искать-то? – неожиданно подала голос Олена. – Все, что надобно, здесь, во дворе. А если задержаться хотите, так я помогу. Надолго задержитесь…

Словно по мановению волшебной палочки куча стружек и опилок зашевелилась, выпуская на свет Божий двух квадратных молодцов с одинаковыми угрюмыми лицами.

– Ну-ка, Юрка Боров да Борька Свин, покажите гостям незваным мастерство свое плотницкое!

В громадных лапах близнецов сверкнули широкие топоры…

Положение несколько осложнилось. Я говорю «несколько», а насколько конкретно, я понял, лишь когда вышеозначенная Олена выкинула еще один номер. Когда мы выходили из дома, мне даже не пришло в голову связать ей руки. Девушка проиграла, но тем не менее вела себя так достойно, что вызывала невольное уважение, и лезть с веревкой было как-то… неудобно. Ну, это выглядело бы излишней предосторожностью, перестраховкой и даже трусостью с моей стороны. Мне так казалось… Одна из основных заповедей милиционера – никогда не смешивать личное и служебное. Я позволил чувствам взять верх над разумом, и вот…

– Не дергайся, участковый! Только рот раскрой, и ты на небесах… – Олена страстно прижалась ко мне. Это было неожиданно и приятно, если бы не узкий нож, скользнувший из ее рукава к моему горлу.

Еремеев сплюнул и выхватил саблю.

– Брось оружие, стрелец! – потребовала преступница. – Распорю горло милицейское, ни один портной не зашьет…

– Валяй, – ровненько предложил Фома, у меня едва фуражка над маковкой не воспарила. – Ты его убьешь – я тебе башку снесу, а начальство меня за службу верную освободившимся постом пожалует…

– Не доживешь ты до повышения, – помедлив, заявила Олена. – Борька с Юркой в тот же миг тебя топориками настругают! Пусть сыскной воевода умрет, пусть я сгину, но и тебе не жить!

– Ух ты! – возмущенно раздалось откуда-то сверху, и, сползая пузом по воротам на двор кожевенной лавки, заявился новый персонаж. – Это во что ж вы тут играете, Никита Иванович? Вроде хоровод какой чудной… Девица за вас, Фома за девицу, кабаны энти… инде… энде… эден… тичные за Фому. Стало быть, мне прямая очередь за кабанами… А ну, подвиньтесь взад, свиные рыла! Щас пятачки начищать буду…

Все замерли, неуверенно переглядываясь. Отчаянная решительность на лице Олены сменялась робкой растерянностью. Чувствовалось, что девчонка пошла ва-банк, но умирать не хотела совершенно. Митька, засучив рукава, пристроился поближе к упомянутым Свину и Борову, а я автоматически отметил про себя, что Поганов не соврал, и такие типы в банде действительно были. Но неужели именно они и построили для Кощея летучий корабль? Внешность у молодцов скорее уголовная, чем интеллигентная, хотя мало ли в среде уголовников истинных художников, творцов своего дела…

Как мне показалось, мы простояли минут десять. Активность никто не проявлял, ожидание затягивалось. В ту роковую минуту, когда я окончательно решил рискнуть и попытаться перехватить нож, калитка распахнулась и во двор цепочкой влетели десять еремеевских стрельцов с полными ведрами воды в напряженных руках. Следом посыпались бабы… Видя, что ничего не горит, а мы молчим, стрельцы в недоумении выстроились полукругом, ожидая начальственных указаний. Логического разрешения сложившейся ситуации просто не существовало. А тут еще в напряженном воздухе неожиданно громко прожужжала перелетная муха, не придумав ничего умнее, как усесться на мой нос. Я дернулся, зажмурил глаза и…

– А-а-а-пч-ч-хи-и-и!!!

Нож Олены неуверенно кольнул меня в шею. Но для обрадовавшихся стрельцов командирский чих послужил прямым приказом! А приказы, как известно, не обсуждают… Молодцы дружно окатили всех нас двадцатью ведрами ледяной колодезной воды!

– Пожа-а-а-ар!!! – вдохновенно подхватили бабы.

Я, отфыркиваясь, перехватил руку завизжавшей девушки и хлестким ударом вышиб нож.

– За мной, молодцы! – пароходной сиреной взвыл мокрый, как курица, Еремеев. Стрельцы, размахивая пустыми ведрами, кинулись в атаку. Бабы соответственно усилили вой. Через пять минут из кучи малы, по уши в грязи, вылез я и выдернул за ногу Митьку. Олена, гибкой змеей выскользнув из стрелецких рук, кинулась к сараю. Мы бросились следом, но уже у самых дверей она вдруг пропала. Просто исчезла, как будто ее стерли с листа бумаги.

– Шапка-невидимка?! – переглянулись мы с напарником, но рассуждать было некогда – неведомая сила словно взорвала изнутри крышу сарая, и в образовавшемся проеме показались высокие борта древнерусской ладьи с крыльями. Может, я путаю тип судна, мне он показался более похожим на укороченный драккар викингов, без мачты и парусов, зато с крылышками. Новенький, оранжево-золотистый, свежеструганый, без узоров и канители, но таких красивых пропорций… Летучий корабль казался очень небольшим, на пять-шесть человек, но он полностью оправдывал свое название, величественно поднимаясь в воздух. От такого торжественного зрелища у меня даже перехватило дыхание… Сосновые крылья махали так, что пыль поднималась столбом. На корме показалась высоченная тощая фигура в голландском купеческом костюме. Злорадную улыбочку Кощея я бы узнал из тысячи…

– Прощай, сыскной воевода! Ничего у тебя не вышло, и рад бы укусить, да зубки слабеньки… Руками придерживай, не ровен час – выпадут!

Летучий корабль находился уже метрах в трех над моей головой, когда торжествующий смех Кощея Бессмертного оборвался – беззвучно взлетели ввысь длинные черные веревки, и стальные крюки намертво вцепились в деревянные борта корабля. Попали почти все! Летучий корабль вздрогнул и замер, крылья недоуменно дернулись. Намертво пришвартованный к лукошкинским заборам, он возмущенно задрал нос, но деваться было некуда. Наш главный преступник что-то забормотал, и от его заклинаний в перелетное судно словно вселились новые силы. Канаты лопались, трещали доски, двое или трое охотников повисли под днищем, стараясь своим весом не дать врагу улететь. В одном из таких отчаянных героев я в шоке узнал Гороха! И похоже, не я один…

– Гляньте-ка, православные! Ить это ж царь… – Горожане, задрав головы, уставились на невиданное диво, пытающееся взмыть под облака.

– Митька, где Яга?!

– Должна сию минуту быть, Никита Иванович!

Только бы она успела… Уйдет, уйдет же, подлец! Порвались еще две веревки, у чьей-то крыши сломался конек, летучий корабль здорово кренило на один борт, но он медленно отвоевывал у нас сантиметр за сантиметром.

– Митька, поймай царя! – Я плюнул на все и, нахлобучив мокрую фуражку на уши, полез на ворота. В это время Кощей на корме прекратил возню с заклинаниями и взялся за меч. Взмах – и один из храбрецов рухнул вниз с обрезанным канатом в руках.

– Огонь!!! – не своим голосом завопил я. Стрельцы, прятавшиеся на крышах, дали по преступнику дружный залп! Вой, который испустил Кощей Бессмертный, нельзя было сравнить ни с чем… Ей-богу, такому воплю сам Тарзан бы обзавидовался! Крупнокалиберная соль в стволах стрелецких пищалей сделала свое дело. Злодей начал бегать от носа к корме со страшной скоростью, почесываясь, как сумасшедший. К сожалению, на подъемную силу летучего фрегата это не повлияло… Даже наоборот – все, кроме царя, выпустили веревки и, рискуя свернуть шеи, спрыгнули вниз. Митька со своим подвигом влез, как всегда, не вовремя… Отчаянно изогнувшись, он совершил абсолютно невозможный прыжок с крыши соседского дома, поймав ноги государя мертвой хваткой. Горох разматерил всю улицу, но такого «довеска» не выдержал, вынужденно разжимая руки. Они оба рухнули в чей-то двор, а летучий корабль, обрадовавшись полученной свободе, резво взмыл ввысь.

– Эхма… ушел-таки… – тихо раздалось в толпе.

– Да, не удержали… Видать, мало каши стрельцам царским дают.

– Молчал бы уж! Рази такую махину диковинную десятком молодцов удержишь? Всем миром браться надо было… Что ж ты не попросил, участковый? Мы бы подсобили… – На этот раз в народе зазвучали голоса, полные незаслуженной обиды. Я глянул вниз, с ворот, на честные лица простых лукошкинцев, и мне действительно стало как-то… стыдно. Они правы, Кощею не удалось бы уйти, если б я обратился за помощью к людям. На Колокольную площадь на полном скаку ворвались три телеги, доверху груженные прозрачными кусками соли. Спрыгнув с передней, ко мне быстрыми шагами засеменила Яга. Бабкина хромота почти не замечалась – хороший признак…

– Собирай народ, Никитушка, проси подсобить.

– В чем? – Я опустил глаза. – Все кончено, он ушел… Мы не сумели…

– Да ты вверх-то глянь, умник! Нашел время слезы лить… Поднимай народ, Кощей возвращается!

Казалось, кто-то прокручивает назад ленту кинопленки. Летучий корабль, собственной персоной, сделав эффектный круг в поднебесье, приветливо помахивая крылышками, пошел вниз. Как, зачем, почему? Не было времени даже задуматься… Лично я сдуру решил, что это Кощей возвращается мстить нашим снайперам за соленое угощение. Кстати, надеюсь, они догадались перезарядить пищали? Но, как бы то ни было, корабль плавно и неуклонно снижался на двор кожевенной лавки к развалинам того же сарая, откуда и взлетал.

– Граждане лукошкинцы! Вот он, ваш час! От всей души прошу всех желающих оказать нам посильную помощь в задержании особо опасного преступника!

– Мы желаем! Все пойдем! От радость-то… Говори, что делать надобно, сыскной воевода!

Я постучал себя кулаком в грудь, китель хоть выжимай, глянул наверх и продолжил:

– Сейчас эта летающая лодка опустится пониже, и мы должны постараться до краев загрузить ее солью. Вон три телеги, кидайте как получится, пока под тяжестью груза они не совершат вынужденную посадку. Стрельцы поддержат вас прицельным огнем. Но на корабль никому не лезть! Преступника будем брать измором…

Кощей на корме бесновался, как мог. По-моему, он уже исчерпал весь запас и ругательств и заклинаний. Народ ретиво расхватал солидные куски колотой соли размером с кирпич и бросился в атаку. Первым залпом вверх взвилось не менее полутораста килограммов соли! Гражданина Бессмертного просто завалило… Пока он выбирался наружу, воодушевленные мужички понарасхватали почти всю первую телегу. В Кощеевых руках замелькали зеленоватые молнии, видимо, он все-таки рассчитывал хоть кого-нибудь покарать. Но еремеевцы дали жару изо всех стволов! Я никогда не слышал, чтобы человек так вопил… С другой стороны, Кощей Бессмертный все же и не совсем человек. А летучий корабль, слегка коснувшись земли, вновь взмыл в небо. Мы, как дураки, остались внизу…

– Не печалься, Никитушка, помощничков-то не распускай, – поспешила утешить Баба Яга. – Чую я, злодей наш опять сюда же вернется… Чей-то у него в управлении заклинило. Не туда пошло, что ли…

– Туда… – ошарашенно выдавил я – прозрение было слишком неожиданным. – Именно туда, бабуля! Где были мои мозги?! Царь же показывал мне действующую модель – маленький кораблик, летающий по комнате. Круг под потолком – и на то же место! Понимаете?

– Нет, но чую – вернется!

– Естественно, вернется! Ведь он сделан по тем же чертежам, что и уменьшенный образец. Значит, будет так же садиться и взлетать, садиться и взлетать, только с большей амплитудой разбега… Граждане, благодарю за помощь и моральную поддержку! Через пару минут он еще раз приземлится, так что не откажите посодействовать в разгрузке и второй телеги!

– О чем речь?! Пособим милиции! Как скажешь, участковый! Дяденька, а можно и я кину?

…Мужчины и женщины, старики и дети наперегонки ломанулись разгружать вторую телегу. Забава становилась всенародной! Когда летучий корабль, сделав положенный разворот, лег на прежний курс – мы ждали его во всеоружии…

– Без приказа – не кидать! – прикрикнул я на самых ретивых.

Привлеченные грохотом и пальбой горожане прибывали со всех сторон, и Колокольная площадь была запружена почти до отказа. Забор у кожевенной лавки попросту рухнул, не выдержав напора толпы. Народ уточнял, где плохие, и требовал свой кусок соли, мстительно покачивая его в мозолистых руках. Кощей Бессмертный сверху уже не ругался, а только выл. В бесплодных попытках подчинить корабль своей воле он попытался грызть борта, лупить мечом по корме, топтать палубу ногами, но толку было – ни на грош! Поняв, что положение безвыходное, злодей начал лихорадочно швыряться в нас булыжниками соли. Ему это давалось ценой нечеловеческой боли, но и в толпе кому-то раскровянило башку.

– Внимание! Приготовиться! Дружно, залпом, огонь!!!

В воздух взвился целый вихрь смертоносной соли. Пока летучий корабль опускался, пока взлетал вновь, лукошкинцы добротно загрузили его почти вровень с бортами. Кощея Бессмертного завалило по самую шляпу, из соляной горы торчала лишь обуглившаяся рука, сжимающая черный меч.

– А ить получается, Никитушка! Глянь, как тяжело вверх ползет… Ровно в туесок девичий вместо ягод подков насовали.

– Точно, – согласился я, – когда он вновь пойдет на посадку, мы загрузим его окончательно. Арест Кощея будет произведен, не смотря ни на что! Так-то, бабуля…

– Охти ж мне… – неожиданно вспомнила Яга, – а царь-то у нас где?!

– Царь? Какой царь? Ах, царь… да вон в тот двор упал, вместе с Митькой.

– Не смешно, участковый, – насупилась бабка. – У Мити головушка дубовая, ежели об землю треснется – яма глубокая будет… А народу царь нужен! И не на голову ушибленный… Пошли-ка стрельцов за государем!

Мне было не до того, но затруднительное положение разрешилось само собой. Из ворот того дома, в чей двор рухнули наши герои, показался весь облепленный соломой мокрый Митька. На шее у него болтался хомут, а в руках извивался большой, замотанный в рогожу сверток. Народ расступился перед ним в почтительном молчании, как перед инвалидом многих войн…

– Митя, где царь?

– Царь? Какой царь? Ах, царь…

– Митька-а-а!!! – возопили мы с Ягой в один голос.

Наш младший сотрудник, наморщив лоб, делал вид, будто старается что-то вспомнить…

– Ох и крепко маковкой стукнулся… – наконец доложил он. – Ногами крышу пробил, а там головой вниз, да по бревну, да в поилку, да об пол, соломкой присыпанный… Вот тока соломка подстеленная и спасла. Спасибо добрым людям, что внизу конюшню поставили. Вот ежели бы кузня была… Да об наковальню лбом, больно же небось?!

– Митя, где Горох?! Говори быстрее, несчастный, корабль уже опускается!

– Горох? – Похоже, он вновь отключился. – Не было там гороху. Овес был, ячмень в мешке вроде, а горохом кто ж лошадей кормит? Все сеном больше…

– Бабуль, покомандуйте гражданами, пока я его задушу! – вежливо попросил я, но Митькина мысль, блуждая по логическим цепочкам умозаключений, все-таки нашла правильное решение:

– А-а… так вы о государе нашем беспокоитесь?! Не извольте волноваться, Никита Иванович, уберег я царя-батюшку… Шеи своей не пожалел, куда помазанник Божий мне всем задом с размаху и хряпнулся!

– Граждане, приготовиться! Всю соль разобрали? Вот и отлично, третьей телеги должно хватить за глаза… Итак, кидаем строго по моей команде! Митя, прости, что перебил, продолжай, пожалуйста.

– Покалечился надежа-государь… – печально объявил Митяй, по-прежнему не выпуская из рук сверток. – Я-то, как на четвереньки вскочил, вижу, мается он в стороночке и стонет так тихохонько… Вроде маму мою зовет, а зачем? Ну, я его споймал, бедного, чую, царь-то наш как есть весь переломанный! Сложил я его поаккуратистей, уж как сумел… не лекарь, не знахарь, академиев в Сорбонне не заканчивал! В рогожку увязал, думаю, бабушка Яга покумекает да и соберет государя-батюшку еще получите прежнего. Вот он, для вас берег…

Яга, до сего момента стоявшая столбом, икнула и кинулась разматывать сверток. Я сбил фуражку на затылок, взмахнул рукой, и народ дал по Кощею очередной залп! Летучий корабль, из последних сил махая крыльями, тяжело грохнулся оземь, сделал несколько грузных попыток оторваться, но не смог… Гора хрустально-сероватой соли высилась в нем так, что борта трещали. Радостные лукошкинцы, словно малые дети, прыгали вокруг, упоенные победой над самым непобедимым злодеем их эпохи! Господи, неужели мы действительно это сделали? Баба Яга подвела ко мне освобожденного Гороха. Царь прихрамывал, тяжело опираясь на плечо бабки, но вид имел грозный и деловой.

– Еремеев! Ко мне! – Я спрыгнул с дрожащих ворот, где, собственно, и руководил всем сражением, хлопнул по плечу подоспевшего Фому и обернулся к государю: – Ну что, пойдемте производить арест?

Кощея извлекли не сразу. Сначала царь собственноручно отключил какой-то неизвестный мне шпенек, и крылья летучего корабля замерли в неподвижности. То, что стрельцы извлекли из-под тяжелых пластов соли, не имело ни малейшего сходства с тем Кощеем, которого я знал. Просто какой-то обугленный скелет в драных лохмотьях, не подающий ни малейшего признака жизни. По совету многоопытной Бабы Яги его с ног до головы заковали цепями и в осиновом гробу отправили в царские темницы. До справедливого решения суда тело должно было находиться там. Хотя, как я понимаю, гражданин Бессмертный вполне мог и симулировать… Но вроде бы завтра отец Кондрат точно должен прибыть в Лукошкино, а при нем Кощей не посмеет даже пикнуть. Мы втроем не спеша направились в родное отделение, Горох увязался было следом, но его вовремя перехватили бдительные бояре. В захвате летучего корабля они демонстративно не участвовали, а вот по окончании всего шума соизволили прибыть, дабы напомнить государю о невозможности ронять царское величие пешей прогулкой с простолюдинами. Фома и его охранная сотня остались на месте преступления, там требовалось навести серьезный порядок и организовать ночную охрану «стратегического объекта». Летучий корабль, несколько потрепанный и поцарапанный, все еще был готов к эксплуатации. Улететь на нем, конечно, невозможно, но желающих просто покататься оказалось не так уж мало. Вроде бы взрослых мужиков приходилось отгонять как шкодливых мальчишек…

Баба Яга отправилась в терем, накрывать на стол, а нас прогнала в баню. Это правильно, в их времена все серьезные дела начинаются и заканчиваются баней. Не самая плохая традиция, скажу вам, а учитывая наше промокшее состояние… Митька опять заботливо взялся за веник, но лично у меня вторично обречь себя на порку не было ни малейшего желания. Парились недолго, я хотел о многом поговорить с Ягой. К нашему возвращению из бани бабка расстаралась, как могла. Особых разносолов, конечно, не было, но для голодного милиционера и подогретые щи с остатками курника казались настоящим пиром. Настойку Яга достала новую, лимонно-медовую, желтовато-янтарного цвета. Выпили молча, ели – тоже, разговорились позднее…

– А вот скажите, Никита Иванович, что ж царь теперь с Кощеем делать будет, коли он бессмертный?

– Ну не казнить, это точно… – важно подтвердил я. – Скорее всего, по зрелом размышлении, отправит куда-нибудь на окраину, в самый дальний острог. Там посадят в одиночную камеру, закуют в кандалы понадежнее, и… достаточно долгое время он не будет нас беспокоить.

– Чей-то недопонял я…

– А че ж тут непонятного, – пояснила Баба Яга, – рази ж какая тюрьма Кощея удержит? Ежели не сам цепи порвет, так найдет дурака-царевича, тот его пожалеет, водицы испить даст, а уж там и… Нет, милок, отродясь такого не бывало, чтоб сам Кощей Бессмертный из застенков каменных да кандалов железных сбежать не смог!

– Ну и шут с ним! – храбро заключил Митька. – Пущай себе бежит, а мы опять поймаем – и в кутузку!

– Это правильно. Работа у нас такая, интересная: они бегут, мы ловим. Ты бы вот лучше рассказал, почему Борова и Свина проворонил? Говорил, нет их. А они вон какие шкафы, в неподходящее время выискались…

– Да спрашивал же я, спрашивал! – виновато поник парень. – Соседи смеялись только… Дескать, у них что ни боров – то Борька. Имя-то самое свинячье. А боровов Юрок и нет ни одного, хотя свинья с поросятами почитай что у каждого во дворе имеется… Но ить взяли же их?

– Взяли, но это не твоя заслуга. Задержание двух уголовников, плотников экстракласса, произвели еремеевские ребята. Кстати, Фома вскользь упомянул, что оба вопят о своей невиновности. Они якобы творческие люди, члены какого-то союза, были приглашены на секретную миссию и, на кого работают, абсолютно не подозревали…

– Врут! – твердо припечатала Яга, хлопнув ладонью по скатерти. Стол дрогнул, бабка смутилась и разлила всем по второй.

– Врут, естественно. Только смертная казнь им за это все равно не светит. Убийств на них нет, особо тяжких преступлений тоже, пусть потрудятся годок-другой в исправительной колонии строгого режима. Может, сумеют организовать на каторге кружок по выпиливанию лобзиком…

– Никита Иванович, а вот я насчет девицы преступной, Олена которая… – вновь загорелся Митька, за что Яга быстро отвесила ему воспитательный подзатыльник.

Я немного помолчал, но в принципе парень был прав…

– Видимо, ей удалось бежать. Я отвлекся на летучий корабль, от стрельцов информации насчет ее поимки не поступало. Сам ведь видел, как она буквально растворилась в воздухе…

– Шапка-невидимка! – напомнила бабуля. Мне оставалось только признать свое поражение:

– Попробуем завтра допросить Кощея, он должен дать исчерпывающую картину тех печальных событий. Но если ничего не изменится, то… Олена по-прежнему остается главной подозреваемой во всех четырех убийствах. Она знала, что мы будем в трактире Поганова, она передала свое кольцо сообщнице Настасье и вполне могла заявиться на встречу утром. Видя, что все пошло не по установленному сценарию, она отравила Селивестра Петровича. Бегство Настасьи тоже могло быть делом ее рук… Ей так же ничего не стоило отравить дворника, который мог дать нам информацию о единственной подружке своей дочери. Она легко подсыпала яд и самой Ксении Сухаревой, хладнокровно убив ее за чаем и подготовив для нас фальшивую улику. Наверняка именно она дралась с нами у поруба, а потом заколола бывшую подельницу…

– И мы такую злодейку преступную на свободе оставили?! – пораженно вытаращился наш младший сотрудник.

Я только развел руками:

– Будем искать. Пока она в шапке-невидимке, ей ничего не стоит уйти. Тем более что таможня теперь откроет все ворота. Но мне почему-то кажется, что мы с ней еще встретимся…

– Да уж не кажется! – изменившимся голосом вскрикнула Яга. – Чую запах чужой, девичий прямо за дверями нашими… Митенька, возьмись-ка за ухват, вот тока драки мне в доме напоследок не хватало!

…Дверь в горницу осторожно приоткрылась и в образовавшемся проеме показалась настороженная морда бабкиного кота. Мы облегченно выдохнули… Кот Василий бочком втиснулся в помещение и, поклонившись мне, сунул что-то в сморщенные руки Бабы Яги.

– Батюшки светы! Да тут записка тебе, Никитушка! То-то я чую – запах девичий…

– Что там? – изо всех сил стараясь казаться равнодушным, бросил я.

– Да так… – подмигнула бабка, – ничего особенного. Выдь-ка за ворота, там тебя одна знакомая для разговору дожидается.

Я, схватив в охапку фуражку и китель, прыгнул к дверям. Митьку, попытавшегося шмыгнуть следом, перехватила бдительная Яга.

– Дык… как же так, бабуля?! А вдруг это убивица многоопытная, Олена-уголовница?

– Она и есть.

– Она?! И вы меня тут задерживаете?! Да ведь Никита Иванович один там и без оружия оборону держит. А пособить-то против злодейки и некому… пустите-е-е!

– Сиди, неслух! – Баба Яга силой усадила огромного Митьку на лавку и заткнула ему рот пряником. – А то я дура совсем, не знаю, когда участкового нашего одного отпустить можно? Не лезь в энто дело, сами разберутся! Не тронет она его, да и он ее в тюрьму за косу не потащит. Но о том – молчок! Не то опять петухом оберну, тока кому кукарекни…

Митька надулся и обиженно зачавкал медовым пряником.

…Олена стояла у забора, немного в стороне от наших ворот. Я сразу увидел ее, но подошел с трудом, ноги резко стали ватными, а в руках появилась непонятная слабость. Мы довольно долго молчали, не зная, с чего начать. Потом она мягко взяла меня под руку, и мы неторопливо направились вдоль по улице. Такая тихая, ночная прогулка милиционера и преступницы…

– Зачем вы пришли?

– Хотела все рассказать. Я понимаю, как глупо это выглядит… Там, в лавке, вы обвинили меня в смерти Ксении. Так вот, я ее не убивала.

– Вас видели стрельцы, – словно бы оправдываясь, сказал я.

Она покачала головой:

– Ксюша была необыкновенным человеком. Поверьте, на мне много грехов, но… Я втерлась к ней в доверие, убедила взять меня с собой к царю и выкрала чертежи. Все придумал Кощей, он как-то увидел их в своем волшебном зеркале. Потом… Наверное, что было дальше, вы знаете не хуже меня?

– Рассказывайте.

– Город «закрыли», я не успела сбежать. Пришлось звать сюда Кощея, он приехал. Тайное убежище во дворе кожевенной лавки было приготовлено заранее. Кощей не хотел возвращаться просто так, он рвался отомстить вам за какие-то прошлые обиды…

– За что вы убили дворника?

– Я не убивала его, – устало, но твердо заявила Олена, крепче сжимая мою руку. – Я была у них в доме, когда он вернулся из отделения. Николай Степанович был очень умным человеком. Он сразу же понял, кто мог быть причастен к краже, но донести на меня… Этого он не смог бы никогда! Тем более что его дочь Ксения была бы признана сообщницей, а у нее мало заступников при дворе. Утром я узнала, что он…

– Принял яд, – медленно протянул я. – Ушел из жизни подобно почитаемому им Сократу. Почему он не поверил мне?! Господи Боже, хоть когда-нибудь вразуми интеллигентов!

– Кощею это понравилось. Когда я… заманила вас кольцом, мы передали его Настасье с разбойничьего двора Поганова. На рассвете я должна была проверить, как все прошло, и на всякий случай захватить с собой такого же яду. Вам не судьба была умереть… Увидев у ворот стрельцов, я надела шапку-невидимку и прошла внутрь. Эта кружка с ядом предназначалась вам… Тот здоровенный парень, Митя, едва ли не вырвал ее у меня. Смерть Поганова была случайной, он давно служил Кощею и был ценным холопом…

– Но кто же тогда убил Ксению?

– Кощей. Когда я ушла, она была жива. Наверное, он почувствовал, что Ксюша стала для меня чем-то большим… Он отравил ее, а потом смеялся мне в лицо. Сказал, что оставил для вас рыжий волос и что Настасью пора сдавать. Дьяка тоже надо было убирать, но весь спектакль затевался с одной только целью…

– Повесить все преступления исключительно на нее? Дальнейшее почти понятно, если вам тяжело говорить, то не надо…

– Чего уж там… – Она грустно улыбнулась, и в ее черных глазах на миг блеснула такая безысходная тоска, что у меня едва не остановилось сердце! – На совести Настасьи много загубленных душ. Она вертела Погановым, как хотела, и ей нравилось убивать… Я очень легко всадила в нее нож. Кощей не поверил, что мне не удалось добраться до дьяка, и ночью пошел на вас сам. Как вы спаслись – ума не приложу… От него еще не уходила ни одна жертва!

– Нам повезло, – лаконично объяснил я, – попался сумасшедший петух. На некоторых преступников кукареканье действует отрезвляюще… Олена, я все понимаю, но тем не менее кража и убийство все равно имели место. По долгу службы я был бы обязан вас арестовать. Конечно, то, что вы пришли сами, можно попробовать оформить как явку с повинной, и тогда…

– Нет, участковый! Разве я бы просто так пошла? Умирать не хочу, а иного мне царь не отпустит…

– Ну почему же? Горох не настолько жесток, как трактуют учебники по истории. А к молодым, оступившимся девушкам тем более лоялен. Я думаю, что мы могли бы…

– Ничего мы с тобой не могли бы, Никита Иванович. – Олена выпустила мою руку и чуть не плача остановилась. – Да посмотри же ты на меня, дитя недогадливое! Я же не человек… я…

Она стянула с головы красную ленту и, раздвинув густые волосы, показала мне маленькие рожки. Можно подумать, меня это убило на месте… Да я даже не удивился!

– Ну и что? Я видел такие у шамаханов. Вы из их орды? И хвостик маленький есть…

– Есть! И не маленький! – сердито притопнула Олена, видимо, страшно довольная тем, что я не упал в обморок. – Не шамаханка я, а бесовка! С малолетства у родителей украденная и Кощею в холопки проданная. И быть мне в обличье бесовском, покуда…

– Не появится добрый молодец и не поцелует? – Я решительно сделал шаг вперед, обнимая ее за плечи.

– Быстрый какой… да если бы! – Она тихо вздохнула и прильнула ко мне на грудь. – Покуда срок мой не выйдет, а границ его я и сама не ведаю.

– Можно у Яги спросить, вдруг она знает?

– Вот и спроси… А меня не держи пока. Поверь, сыскной воевода, я и сама к тебе прибегу, как только сумею. – Теплые девичьи губы на мгновение коснулись моей щеки. – Ты только дождись меня… А на прощанье подарочек возьми, Бабе Яге покажи, в твоем деле милицейском, очень полезная вещь будет.

– Олена-а-а!

Она выскользнула, что-то сунув мне в руки, и скрылась в темном проулке. Мне безумно хотелось ее догнать и… Нет! Не арестовать, а сказать ей… Как все запутано! Что я буду завтра докладывать Гороху? Как теперь прикажете закрывать следствие? Придется пойти на явный подлог и подтасовку фактов… Бабка меня поймет, Митьке и знать незачем, а с царем мы как-нибудь договоримся. В конце концов, чертежи у него, летучий корабль тоже, а истинный виновник смерти Ксении Сухаревой найден, задержан и ждет скорого суда.

…Уже в отделении я отдал Яге маленькую круглую шапчонку образца узбекской тюбетейки.

– Шапка-невидимка! – обомлела наш эксперт. – Да как же ты, голубь, таковую редкость раздобыть умудрился? Али краля твоя сама отдать сподобилась…

– Она не краля.

– Ага, помню – потерпевшая!

– Ладно, смейтесь надо мной, издевайтесь, как хотите, мне уже все равно…

Я бухнулся на скамью, положил руки на стол, поудобнее улегся сверху и задремал. Дрема плавно и незаметно перешла в тихий, глубокий сон…

– Никитушка, ты бы слазил в погреб за сметанкою. Митька к девкам царским объясняться побег, а у меня чтой-то поясница с утра так и ломит… – жалостливо попросила бабка.

Я сидел за столом, и сладкий запах свеженапеченных блинов призывно щекотал ноздри. Яга права, какие русские блины без сметаны?

– О чем разговор, бабуль? Уже иду!

Я быстренько откинул в сторону половичок, поднял тяжелую крышку погреба и спустился по ступенечкам вниз. Сметана стояла в коричневой кринке, на полке слева, ее я нашел сразу. А повернувшись, увидал ухмыляющуюся морду кота Василия, передними лапами опускающего крышку…

– Ах ты, гад! – с чувством выругался я и полез по лесенке в полной темноте. Не рассчитав скорости, гулко ударился головой. Крышка подвала легко подалась, и сквозь хлынувший водопадом свет мне навстречу протянулась мужская рука… с командирскими часами на запястье.

– Вылезай, Ивашов! Пошли быстрее, а то без тебя все ученья кончатся.

Я ошарашенно поднялся наверх и ахнул. Неизвестно какой замызганный домик, два улыбающихся сержанта, мои товарищи по прошлой службе в Москве… Где же я?! В разбитом оконце виднелась шоссейная дорога с пробегающими автобусами, на горизонте белели айсберги многоэтажек, моросил мелкий подмосковный дождь…

– Да ты что, Ивашов, не в себе?!

– Не в себе… А где же Яга, где Митька, где мое Лукошкино? Как я сюда попал? За что?! Я не хочу! Я… я… ма-ма-а-а!

– Никита! Никитушка! Да что же с тобой, сокол ты наш ясный?! – Баба Яга встревоженно трясла меня за воротник. Я открыл глаза, вцепился в нее обеими руками, обнял, прижал к себе изо всех сил и срывающимся голосом прошептал:

– Сон… просто страшный сон… Приснится же такое!

– Да что же тебе, касатик, приснилося? – искренне поинтересовалась бабка, не избалованная такими знаками сыновней привязанности с моей стороны.

– Ку-ка-ре-ку-у-у-у!!! – с яростным, душевным надрывом проорал петух во дворе, начисто перекрывая мой ответ. Мы подозрительно переглянулись… Неподходящее для кукареканья время – час ночи!

– Неужели опять Кощей?

– Навряд ли, он ить в цепях, в темнице, царского суда дожидается…

– Тогда с чего петух орет?

– Не ведаю… Я ж излечила его, бедного, он теперича тока вовремя голосить должон.

– А… не извольте беспокоиться, – с удовлетворенным прихрапыванием донеслось из сеней. – Я это в честь победы великой, над Кощеем, значитца, решил это… петушка нашего геройского побаловать. Угостить от души! Насыпал ячменю отборного в мисочку да зеленым вином залил, не поскупился… Пущай птица порадуется, шутка ли – самого Кощея одолели! Так вы уж… а-а-хр-р! на петушка-то не серчайте, это он с похмелья поет!

– Бабуля, – страдальчески взвыл я, – пустите меня, я его все равно уволю!

– Ну не надо! Не сердись на мальчоночку, – пустилась уговаривать Яга. – Мы-то вот сядем-ка лучше да чайку попьем. А хоть время и позднее, ты мне про сон свой страшный все порасскажешь. Я ить в снах ох как разбираюсь…

– Ладно… сейчас чай, а Митьку уволю завтра, – угрюмо решил я.

Хотя на завтра, если честно, оказалось столько дел… И послезавтра тоже, а там дальше – больше! Беготня, суета, у трясение всех бумаг, отчетов и докладов. В сущности, ничего особенно интересного, рядовая рутина. Следствие мы закрыли. Гражданин Кощей Бессмертный получил пожизненное заключение в самом дальнем сибирском остроге. Летучий корабль подкрасили и теперь используют для катания публики на ярмарках и по воскресеньям. Мастера трудятся над созданием новой, более усовершенствованной модели, но Горох уже охладел к этой идее. Дьяка вновь взяли на работу в думский приказ, дней пять он говорил со всеми необычайно вежливо, но вроде вчера опять сорвался… Псурова боярин Бодров еще более приблизил к себе как безвинно пострадавшего великомученика от милицейского произвола. В награду за удачно проведенную операцию государь выдал нам премию. Большая часть денег ушла на откуп Митьки от женитьбы. Я беседовал с Ягой насчет Олены, но это слишком уж личное… В остальном все было хорошо. Тихо, скромно, просто, но со вкусом. Вы не поверите, мы жили без проблем вплоть до самой зимы! А с первым снегом нам выпало такое-е-е дело… Но это, сами понимаете, уже совсем отдельная история…

Веселые детективы фантаста Андрея Белянина

Рассей пустую думу. Бомарше

Говаривал мне: «Слушай, брат Сальери,

Как мысли черные к тебе придут,

Откупори шампанского бутылку

Иль перечти „Женитьбу Фигаро“».

А.С. Пушкин

Пушкинский Бомарше, цитируемый Сальери в разговоре с Моцартом, конечно же был прав. Прав как истинный сын своего века, века «отрицанья и сомненья». Веселость, легкость литературного произведения считалась в XVIII веке одним из главных его достоинств. «Поучая, забавлять» – такую задачу ставили перед писателем теоретики классицизма.

Пишите языком доходчивым и внятным,

Умея сочетать полезное с приятным, –

призывал собратьев по перу Никола Буало. «Имеет право на существование любой литературный жанр, кроме скучного», – утверждал Мольер. Так было…

Со временем литература разучилась просто улыбаться. В особенности это относится к российской словесности. Даже в благословенном остроумном XVIII столетии наши ведущие поэты, драматурги и прозаики не улыбались, а насмехались, критиковали, жгли огнем «пламенной сатиры». Уже в следующем, XIX веке «серьезность» стала одним из основных требований, предъявлявшихся критикой и обществом к литературе. И редкие смельчаки, пытавшиеся писать смешно, вынуждены были маскироваться. У Гоголя – не просто смех, а «смех сквозь слезы». Примерно то же (конечно, со многими оговорками) мы видим и у Салтыкова-Щедрина.

XX век – век революций и двух мировых войн – тоже не очень-то давал расслабляться. Аверченко, Ильф и Петров, Булгаков, Войнович, Стругацкие (имеются в виду «Понедельник…» и «Сказка о Тройке»), многие другие, коих уже и не упомнишь. Разве они улыбались? Так ли смешны Максудов, Чонкин и даже сам неподражаемый Остап Бендер? Все та же «муза пламенной сатиры» вдохновляла авторов на создание их бессмертных творений. А как хотелось порой именно расслабиться, отвлечься за бутылкой «Советского шампанского» и книгой нашего собственного Весельчака от грустных раздумий о судьбах Отечества, о хлебе насущном, очередях и дефиците…

Но вернемся к мысли Мольера о скучных и веселых жанрах. Детектив уже по определению – нескучный жанр. Однако можно ли считать веселой книгу, где описываются кражи, убийства, розыск и задержание преступника? Бывает и такое. Например, польская романистка Иоанна Хмелевская создала едва ли не классические образцы так называемого «иронического детектива». Или Картер Браун с его сериалом о детективе в юбке Мевис Зейдлиц – «зеленоглазой блондинистой дурище». Да чего далеко ходить. Взяв в руки любой из детективов современной российской писательницы Татьяны Поляковой, вы будете хохотать уже на второй или третьей странице. Кстати, не заставляет ли задуматься тот факт, что почти все иронические детективы повествуют именно о женщинах-сыщиках (вот вспомнилась и шеф детективного агентства Берта Кул из романов Гарднера). Это симптоматично – все же детектив серьезный жанр. Следствие, как правило, в нем ведет мужчина. Сыщик-женщина (за исключением разве что мисс Марпл) уже с самого начала воспринимается как насмешка над благородной и достаточно тяжелой профессией. Не случайно до недавнего времени в школах милиции девушки-курсанты были редкостью.

А если задачу усложнить еще больше? Попробуем отыскать не просто веселый детектив, а веселый фантастический детектив. Ну, в зарубежной литературе это, естественно, Роберт Асприн. В российской же аналогов почти нет. Есть веселая фантастика, но не детективная. Есть и фантастические детективы. Однако они слабо подпадают под определение «веселый». Здесь мы вновь возвращаемся к той же проблеме, о которой говорилось выше: смешна ли книга, описывающая убийства и насилие.

Думается, после нашего длинного вступления у читателя уже не должно возникнуть сомнений, что книга, которую он держит в руках, в некотором роде явление редкостное для современной российской фантастики. Редкостное уже хотя бы потому, что главным героем веселых фантастических детективов астраханца Андрея Белянина (его «Летучий корабль» – третья часть цикла, начатого романами «Тайный сыск царя Гороха» и «Заговор Черной Мессы») является не крутой сыщик-супермен, балансирующий на грани закона и беззакония, не хитроумная зеленоглазая блондинка, владеющая приемами карате и восточной магией, а обычный парень, участковый милиционер. Этакий гибрид дяди Степы и Анискина.

Говоря о творчестве Андрея Белянина, известный критик В. Гопман справедливо отмечал, что книги писателя – «своеобразный пастиш» (этим термином принято называть художественное произведение, представляющее собой монтаж из различных произведений одного или нескольких авторов). Данное определение отчасти верно и в отношении цикла о «тайном сыске царя Гороха». Особенно применительно к первой книге. При знакомстве с нею сначала вспомнилась старая шутка о том, как ученые, заложив в компьютер специальную программу, получили универсальный русский анекдот. Показалось, что А. Белянин попытался под одной обложкой объединить все модные нынче литературные жанры: детектив, боевик, «славянское» фэнтези, мистику и шуточный (балаганный) роман. Мы предположили даже, что автор хотел написать пародийный роман, обыгрывающий штампы названных выше жанров. Однако при подготовке данного послесловия пришлось перечитать «Тайный сыск…», чтобы сопоставить его с «Летучим кораблем». И все три романа выстроились в особый ряд, где каждый новый компонент сложнее предыдущего.

Литературные реминисценции вообще являются одним из самых распространенных приемов в современной российской фантастике. Некоторые писатели используют в своих текстах скрытые, но всеми узнаваемые цитаты из произведений друзей и «неприятелей» по цеху. Это своеобразная игра. Элемент то ли богемной тусовки, то ли литературной борьбы. Примеры находим в романах Л. Вершинина, А. Валентинова, С. Лукьяненко и Ю. Буркина и др. Иные же авторы уснащают книги реминисценциями для того, чтобы поставить свои сочинения в общелитературный контекст. Такая традиция идет еще от «Слова о полку Игореве», в зачине которого поэт упоминает своего предшественника и наставника Бояна. В подобном ключе работает Г.Л. Олди. Творчество Андрея Белянина ближе именно ко второму роду сочинений. Расставив в начале «Тайного сыска» литературные маячки-ориентиры, показывающие, на что именно может рассчитывать читатель, взявший в руки его книгу, писатель в дальнейшем уже не возвращается к этому. И если в ранних его вещах (трилогии о Мече Без Имени, «Джеке Сумасшедшем короле») реминисценции служили чем-то вроде тягача для толкания сюжета, то в «Рыжем рыцаре» и «Летучем корабле» Белянин уже прекрасно обходится без чужих «технических средств», полагаясь в основном на свои собственные силы.

Почти во всех книгах А. Белянина используется один и тот же сюжетный ход: перемещение героя во времени и пространстве и приключения его в новой реальности. Что ж, мировая литература изобрела не так много сюжетов, чтобы они не повторялись. Если писателю нравится работать именно в данном направлении и книги его не напоминают одна другую – бога ради. Белянину, на наш взгляд, пока удалось избежать самоповторения. Он еще не попал в тот замкнутый круг, из которого писателю бывает так трудно, почти невозможно выбраться. Хотя опасность такого рода существует, и о ней следует помнить. Пока же его книги, в частности веселая детективно-фантастическая трилогия из времен царя Гороха, – это очень приятные и увлекательные тексты, написанные добротным языком, с живыми, запоминающимися образами, главным из которых является конечно же «сыскной воевода» Никита Иванович Ивашов.

Уже сами обстоятельства появления Никиты Ивановича в царстве славного Гороха (в котором отчего-то угадывается Иван Васильевич, хоть и Грозный, но более напоминающий того, что «меняет профессию») вызывает ассоциации с целой вереницей хорошо известных читателю романов: «Амберскими хрониками» Желязны, «Создателем вселенной» Фармера, «Не время для драконов» Перумова и Лукьяненко, «Мессия очищает диск» Олди, «Лабиринтом» Макса Фрая. Однако, в отличие от большинства своих предшественников, герой Белянина не устраивает революций и переворотов, не становится императором и не ведет затяжных войн, а довольствуется скромной должностью участкового и суровыми буднями службы, которая «и опасна, и трудна». Цитата из песни, звучавшей в милицейском сериале «Следствие ведут ЗНАТОКИ», не случайна. Потому что в новообразованном царем Горохом отделении милиции служит почти такая же троица: сам Ивашов, эксперт-криминалист Баба Яга (которая Кибрит за пояс заткнет) и Дмитрий Лобов – «герой с фигурой Терминатора, только ростом повыше, а мозгов… вровень, что у одного, что у другого». И вот эта троица в меру своих сил и возможностей сражается со всякой нечистью, пытающейся погубить землю Русскую. То это «лица восточной национальности» – шамаханы, наводнившие столицу двойниками первых чиновников государства, то заезжие немцы-проповедники, желающие отдать Русь во власть Вельзевула, то Кощей Бессмертный, похитивший чертежи летучего корабля. Прямо скажем, дела не совсем традиционные для правоохранительных органов. О таких ситуациях только в современных супербоевиках прочитаешь. «Страшно, аж жуть!» – как писал В.С. Высоцкий.

Похвальна попытка А. Белянина создать образ положительного героя, о котором так долго мечтала наша литература. Никита Ивашов – истинно русский герой. Это и рыцарь без страха и упрека, и поэтически настроенная натура. Не случайно к нему как к своему тянутся многочисленные персонажи отечественного фольклора: русалки, полевик, водяной, леший. И даже девушка, в которую влюбился Никита («Летучий корабль»), оказывается «бесовкой» с рожками и хвостиком. Сам Кощей Бессмертный (местный криминальный авторитет) относится к сыскному воеводе с уважением, хотя и пытается при каждом удобном случае его извести. Да и простой народ видит в Никите Ивановиче своего заступника. Вспомним сцену народного бунта из «Летучего корабля», когда лукошкинцы требуют от царя Гороха освободить «батюшку участкового». На наш взгляд, романист верно уловил настроения, витающие в обществе. Народу, читателю просто надоело постоянное очернительство работников правоохранительных органов, валом идущее со страниц газет и журналов. Может создаться впечатление, что у нас вообще никто не борется с преступностью, а милиция занята внутриведомственными разборками. Потому и воспринят на ура телесериал «Менты», и умиляются зрители от ретроспективного показа «ЗНАТОКов», требуя снять их продолжение, что истосковались люди по подлинным защитникам их прав. Вспомним, насколько культовым был образ дяди Степы, насколько уважаемой была милицейская форма. Заметим, что на Международном фестивале фантастики «Звездный мост-2000», проходившем в Харькове, А. Белянин был удостоен премии Университета внутренних дел МВД Украины «за создание положительного имиджа сотрудника милиции в романе „Тайный сыск царя Гороха“».

Симпатичны и двое других ЗНАТОКов. Хорош увалень Митька – любитель кислой капусты и охотник до знатной потасовки. Это типично русский характер и в то же время дружеский шарж на некоторых сотрудников милиции младшего звена. Административное рвение и какая-то по-детски наивная, умиляющая любовь к сыщицкому труду нередко доводят Лобова до неприятных ситуаций: то его в петуха превратят, то сразу пять невест явятся в райотдел осматривать будущее место жительства. Умудренная годами и опытом, присмиревшая и проникшаяся религиозным духом (напомним ее манипуляции со святой водой, которую ей по «черноте» ее натуры вроде бы держать в доме не положено), Баба Яга сглаживает шероховатости, проистекающие от буйства крови молодых сослуживцев, выступая в качестве миротворца и няньки. Парадоксально то, что этот персонаж больше всех печется о чистоте милицейского мундира. «Да рази ж так надо посетителей принимать? – усовещивает Баба Яга Никиту, нагрубившего царю. – Сюда люди идут с бедой, с горем, судьбой али лихими людьми обиженные, мы им помочь обязаны». Колоритны и второстепенные персонажи: Кощей Бессмертный, царь Горох (тут бы провести ряд параллелей, намекнуть на определенные аллюзии, но, надеемся, внимательный читатель и сам сличит портрет с оригиналом), дьяк Филимон Груздев, «альтернативный» сыщик-бедолага Паша Псуров.

Несмотря на сказочный антураж, в детективной трилогии фантаста ощущается связь с современностью. «Знаете, – говорит главный герой в „Летучем корабле“, – я здесь уже полгода, и первое время только и думал, как вернуться обратно в свой мир. Не то чтобы здесь так уж плохо… Милицейская служба востребована во все времена, даже при царе Горохе, тем более что царь у нас деятельный и работать при нем интересно. Но домой все же тянуло страшно. Потом одно дело, второе, третье, кражи мелкие, профилактические операции, общественно-разъяснительная деятельность, как-то отвлекся… А уж когда ухнуло памятное „Дело о перстне с хризопразом“, – тогда и стало ясно, где моя настоящая родина. Не в далекой, затерянной в будущем, коммерческой Москве конца двадцатого столетия, а в небольшом городке Лукошкино, в древней полусказочной Руси, где простому народу без защиты родной милиции – ну никак». На первый взгляд прямая оппозиция Руси сказочной и России современной. Однако присмотревшись повнимательнее, вы увидите, что противопоставления нет. Никита Ивашов сталкивается с теми же проблемами, что и в своем собственном мире: военные действия с восточными соседями; борьба с распространением нетрадиционных, зачастую опасных для людей, религиозных учений; промышленный шпионаж; вмешательство непрофессионалов в работу правоохранительных органов. «Любимого коня цыгане свистнули? Бояре в думе из-за бюджета передрались? Ключница пропала, к подвалам не подойдешь, а у государя меда сорокаградусного для излечения не хватило? Тоже нет?! Господи, да что же там у вас… Неужели дьяк Филимон свои мемуары за границей большим тиражом выпустил, гад?!» Понимаем всю несопоставимость этих литературных явлений, но романы Белянина отчего-то напомнили популярный цикл «высоких» детективов Б. Акунина об Эрасте Фандорине. Там автор прячется в XIX веке, здесь – в фольклорно-сказочном пространстве. Однако результат остается тем же.

При всей внешней простоте текстов Белянина, их веселости, они буквально насыщены символикой. Чего стоит одно лишь только царство размером с деревню или небольшой городок. А ведь именно на таких провинциальных Лукошкиных стоит Русь-матушка. Ими она кормится, там сохранился истинно русский дух. Воссоздать неподражаемую атмосферу места, где все всех и обо всем знают, мог только писатель, сам родившийся и живущий в таком вот Лукошкине (да не обидятся на меня обитатели славного города Астрахани). А петух – символ пробуждения и спасения? Всем сотрудникам Лукошкинского райотдела он надоел до смерти, все (кроме Бабы Яги) его мечтают пришибить. Охота на петуха, проходящая через все три романа цикла, комична. Но как раз петух и спасает неоднократно героя от Кощея Бессмертного. В последнем романе появляется и символ летучего корабля, совершающего бессмысленные круговые полеты. Этакая игрушка, на которую ушло столько труда и интеллектуальной энергии нашего народа и из-за которой полегло столько людей (кстати, эти настоящие трупы, а не временно выведенные из строя противники приближают «Летучий корабль» уже к «серьезному» детективу и отчасти снижают комизм романа).

Судя по всему, в скором будущем нас ожидает продолжение приключений героя. Что ж, даст бог, одолеем супостата и на этот раз. По нашему мнению, книги Белянина просто обречены на успех и долгую жизнь. Потому что людям нравятся добрые и веселые сказки с хорошим концом. Хоть взрослые это и старательно скрывают.

И.В. Черный, доктор филологических наук, профессор

Отстрел невест

…Зима в Лукошкине. Митька, в белом тулупчике и валенках, с деревянной лопатой наперевес стоит на защите наших ворот. Стрельцы Еремеева выстроились полукругом за моей спиной, все молчат, лица напряженные, глаза горят, и только белые клубы пара оседают дрожащими капельками на русых бородах. Я медленно, с расстановкой касаюсь проверенной клюкой нечищеного кругляка из березового полена…

– Готов?

– Как есть готов, батюшка сыскной воевода! – подтвердил Митя, пошире расставляя ноги. Я картинно размахнулся и ударил с разворота.

– Угол! Угол держи! – сорвался кто-то из стрельцов. Поздно… Берёзовая шайба, серой снежинкой свистнув в воздухе, угодила нашему младшему сотруднику прямо в лоб. Тот только чихнул, а бедный кругляш, от столкновения с ещё более твёрдой поверхностью, разлетелся на две половинки.

– Никитушка! – На пороге нашего терема показалась Яга, плотно укутанная в серый пушистый платок. – Ну скока можно на морозе палками махать?! Не ровён час, простудишься, сердешный…

– Всё нормально, бабуль! – нетерпеливо отмахнулся я. – Уже иду, всё равно Митька четвёртую шайбу поломал…

– И его в дом гони. Пущай делом каким займётся, а то нашёл себе забаву – ворота боронить! Вона какая шишка на лбу-то растёт…

– Дык… я ж тренируюсь! – даже обиделся верный Митяй, и свободные от дежурства стрельцы поддержали его согласным киванием. – Не за себя боль и муки принимаю, а токмо победы командной ради…

– Это он вчера у дьяка Филимона подхватил, – пояснил я, вскидывая клюшку на плечо. – Эй, молодцы! Поработайте тут без меня по парам. Общая тренировка – после обеда, и чтоб Еремеев был!

– Слушаемся, Никита Иванович!

Я пошёл в терем. Теперь могу отдышаться и, если хотите, рассказать обо всём поподробнее. Пока Яга суетится с самоваром, у нас есть минут пять, но не больше… Бабка у меня в этом смысле строгая – пока не накормит, никаких разговоров. Начну сначала… Я – Никита Иванович Ивашов, 19… года рождения, бывший москвич, бывший младший лейтенант милиции. Бывший потому, что уже почти год живу в непонятно каком сказочно-параллельном мире времён царя Гороха. А ещё раз «бывший» потому, что за последнее дело, о летучем корабле, государь представил меня к повышению, и я, с его царственной воли, добавил себе на погоны ещё одну звёздочку. Не буду врать, что у меня всё так сразу распрекрасно получалось… Если бы не практическая хватка Бабы Яги, в чей терем меня и выбросило при перемещении, я бы точно сошёл с ума. Не знаю, как другие (не слишком любил фантастические романы), но лично меня, например, пришлось отпаивать от шока травяными настоями, а потом ещё и работой грузить по самую маковку, чтоб о доме не скучал. Какой работой? Нашей, милицейской, естественно. Многоэтажки возводить я не обучен, электроутюг смастерить тоже не сумею, но хорошая московская школа криминалистики заинтересовала Гороха. Тот и открыл специальным указом у нас в Лукошкине первое милицейское отделение. А я его начальник, гражданин участковый, или, по-местному, «батюшка сыскной воевода». Разместились мы всё в том же тереме Яги, он просторный, а бабке свой век одной доживать скучно. Вот она-то у нас и есть наилучший эксперт-криминалист по всем чародейным вопросам. А тот здоровяк, что на воротах стоял, это Дмитрий Лобов. Он при отделении… ну на все руки! И вышибала, и филёр, и связной, и дворник, и охранник, а уж в смысле ареста государевых преступников – один всего столичного ОМОНа стоит. Делу сыска предан безоглядно! И быть бы ему со временем генералом, если бы не один маленький недостаток – когда мозги раздавали, Митя в очереди последним стоял… Учим мы его, учим, как об стену горох! Я его даже увольнять пару раз пытался, рука не поднялась… Всё-таки наш человек, милицейский.

После трёх особенно громких расследований государь наконец дозрел – и сотня стрелецкая под командованием Фомы Еремеева теперь «сыскной» именуется. У всех ребят шевроны на рукавах появились, почти как у меня, с трёхцветным флагом. Конюшню расширили, теперь при отделении уже целых шесть лошадей, а значит, есть маленький конный отряд быстрого реагирования. Жалованье платится вовремя, плюс пайковые, да и тулупчики белые новенькие мне на всё отделение из казны под расписку выдали. Сволочной бабкин петух, который в тёплое время года будил меня в четыре утра, заперт в курятнике. Отбывает зимний срок, орать орёт, но уже не так слышно.

В целом, надо признать, пока жаловаться грех. Тем паче что преступность с холодами резко падает, и в основном почти половину декабря мы предавались вынужденному безделью. Что и подвигнуло меня на «новые подвиги». Как говорится, не было печали… Я придумал… хоккей! Стрельцы приняли идею на ура, и за какую-то пару недель мы подсадили на это дело весь город.

– Никитушка, откуль ты тока взял забаву энту басурманскую? – беззлобно ворчала бабка, пока я наворачивал щи со снетками. С ответом можно было подождать: во-первых, Яге он не очень и требовался, а во-вторых, щи очень уж вкусные… – Вчерась слышала, будто бы кузнецы супротив кожевенников играли, да не выиграли. На два раза больше им по воротам насовали. Но уж апосля, за площадью, молотобойцы своё и возвернули! Да клювами твоими мудрёными так кожевенную улицу отходили, что стрельцов пришлось звать!

– Ере…меев ток…ла…тыфал! – старательно чавкая, подтвердил я.

– Да ты, молодец, ешь, не отвлекайся. Вона и каша ещё дожидается…

– Н…не могу. Спасибо, бабуль, но не могу. По расписанию через полчаса тренировка, как же я с набитым пузом Митьку гонять буду?

– Пожалел бы мальчонку… – укоризненно покачала головой Яга, но спорить не стала, взялась за самовар. – Нешто можно ему вечно на воротах стоять? Измёрзнет весь, да и, того гляди, шайбой твоей опять по лбу огребёт.

– Пробовал я его на поле выпускать… Это всё равно что ядром пушечным в магазин богемского стекла запустить – от него стрельцы во все стороны как кегли посыпались! Троим потом примочки класть пришлось… Нет, пусть голкипером работает, и он никого не убьёт, и ворот за его спиной почти не видно.

– Всё одно не разберу, – видимо, бабке тоже было нечем заняться, обычно она по два раза не переспрашивает, – чего ж за-ради десяток здоровых мужиков по льду голенному топотнёй бегают да клювами гнутыми по чурбачонку безвинному бьют? Добро бы друг дружку по горбу гвоздили, тогда хоть ясно, чья взяла… Где ж тут удаль молодецкая, где ж лихость да силушку народу показать?

– Бабуля! – медленно и строго напомнил я. – Вы прекращайте мне в команде подрывные разговоры вести. Думаете, я не знаю, кто Митьке подсказал, что в воротах не шайбу ловить надо, а нападающих противника лопатой отгонять?!

– Да не я это, Никитушка! – чересчур праведно замахала руками Яга.

Другой бы поверил, но я ведь её не первый день знаю…

– Не вы, значит… а у шорника Егорова теперь двух зубов нет! Это как?

– А неча ему, невеже, в наши ворота с клюкой переть! – запальчиво вскинулась бабка, но под моим осуждающим взглядом осеклась. Молча сунула мне чашку с чаем и, пододвинув мёд, села в уголочке, обиженно теребя уголок головного платка. В дверь постучали.

– Войдите.

– Здоровы будьте, хозяева! – Из сеней, отряхивая с шапки снег, в горницу вошёл сотник Еремеев. Человек дельный и проверенный, всего по жизни добивавшийся сам, за что и был уважаем всем отделением.

– Садись к столу, Фома Силыч.

– Благодарствуем, а только некогда. Собирайся, Никита Иванович, царь тебя ко двору требует.

– Боже мой, неужели хоть там что-то произошло? – едва ли не подпрыгнув, поднялся я. Бабка тоже с надеждой вытянула шею.

– Нет, тихо всё… – добродушно хмыкнул сотник. – Поговорить ему с тобой надобно. Ты ведь о смотринах царских наслышан, чай? Да и посольство запорожское не сегодня-завтра ко двору пожалует…

– Ну а я-то при чём? Я ему не брачный консультант и не дипломатический корпус…

Ехать сразу расхотелось. Однако хитрый Фома заговорщицки подмигнул и весомо добавил:

– А также хочет государь с тобой об одном дельце покалякать. Вроде бы кубок у него с червонцами лишний… Понял ли?

– Бабуль! – взмолился я, сразу всё поняв. – Проведите тренировку за меня, а? Мне к царю по делу, срочно!

– Охти ж мне с тобой, Никитушка… – нарочито медленно поднялась старая ворчунья. – И спина-то болит, и колено припухло, и глазоньки уже не те, а мороз-то всё леденит без разбору! Ну да беги уж… Управлюсь как-нибудь с твоими архаровцами…

– Спасибо! – Я мигом накинул тулуп, сунул ноги в валенки и на ходу чмокнул бабку в щёку.

– Никитушка!

– А? – уже в сенях обернулся я.

– Ты уж там… не очень-то спеши. Как следует подмогни государю! Дай и мне на старости молодых парней по двору погонять. Э-эх, где мои семнадцать лет?!

Последняя фраза – не из Высоцкого, так в Лукошкине каждая вторая пенсионерка приговаривает. Мы с Фомой ехали в санях, полозья скрипели по снегу, возница прикрикивал на кобылу, и, чтобы говорить, приходилось слегка повышать голос.

– Клюшки всем достал?

– С двойным запасом плотники настругали. Да ещё шайб берёзовых немерено. А сколь команд в финал выйдут?

– Максимум три! Мы пока фавориты, следом по очкам – «Святые отцы», а уж за ними боярская дума.

– Вот уж не ждали, не чаяли… Да как же их, толстопузых, на такое дело развезло?

– У них в команде сейчас ни одного думца и нет, набрали легионеров из кузнецкого ряда, двое из царских стрельцов и вроде рыбак один. У него, кстати, удар хороший…

– А можно так ли? Замест своей рожи другую подставлять?!

– В принципе правилами не возбраняется…

Вот так, без лишнего шума и ажиотажа, проходил первый в Лукошкине хоккейный чемпионат на кубок царя Гороха! Государю моя затея понравилась, он и сам после первого просмотра требовал себе клюшку, но бояре не позволили. Должен признать, что на этот раз они были абсолютно правы – в царский терем съезжались невесты! Да-да, наш Горох наконец-то решил жениться. Довели мужика, говорят, всем государством три года упрашивали… Оно и правильно, царю нельзя слишком долго жить гражданскими браками. То есть если иногда и понемногу, но не с каждой и не… А может, он из-за своего последнего романа так решил. Это отдельная история и печальная… Я, кстати, тоже женюсь. Нет, не сейчас, когда-нибудь, но обязательно. У меня даже девушка на примете есть, Олёна! Просто её нет здесь сейчас… В общем, я-то погожу пока, но потом как-нибудь мы к этой теме вернёмся, обещаю…

До царского терема докатили быстро. Зима, дороги обледенели, если лошадь хорошо подкована, сани просто стрелой летят. А у Гороховых ворот творилось натуральное дорожно-транспортное происшествие в международных масштабах… Невесты прибывали косяком! И все с эскортом, парадным поездом, с прислугой, охраной, полевой кухней и прочими причиндалами. Чью-то карету на полозьях развернуло боком, проход перегородило намертво, кони храпят, возницы щёлкают кнутами, бардак полнейший! Народ лукошкинский хохочет, разумеется. Видишь ли, их хлебом не корми – дай послушать, как царские невесты на иностранных языках друг дружку ругают нецензурными выражениями. Наш приезд вызвал здоровое волнение, видимо, горожане дружно решили, что я сюда явился исключительно арестовывать.

– Вяжи сквернавок, народ, пока Никита Иванович не осерчал! Будут знать, как при детях малых «состенуто кон в модэрато!» говорить! Ох, грехи наши тяжкие… Ну, ей «зи ферфлюхтер хунд!» и ответили!

– Ой, нешто так и сказали?!

– Да, а та рыжая ей вслед ещё «шалавус грециус смоковнис!» добавила!

– А, ну тогда ясное дело – под арест… Подсобить ли, батюшка сыскной воевода?

– Чего спрашиваешь?! Энтих мымр заморских вона сколько, а Никита Иваныч один, носом простуженный, чё ж ему переутруждаться-то… Навались, народ!

…Я только фуражку по самые уши натянул. Ну их! Пусть Еремеев сам тут разбирается, меня у Гороха ждут. Летом этих деятелей и кочергой не раскочегаришь, а зимой, на морозе, только повод дай потолкаться… Пока сотник зычным голосом наводил порядок, я кое-как, бочком протиснулся под польским обозом и, перепрыгнув через длинные полозья финских санок, успешно выбрался во двор.

Царские стрельцы, спешащие растаскивать «пробку», на ходу махали мне шапками. Ребята почти все знакомые, я тоже козырял, не сбавляя шага. Им играть на днях с Гостиным двором, там три купеческих каравана выставили объединённую команду. Гости проиграют почти наверняка, у них там всё на чистом энтузиазме, а стрельцы – команда сыгранная, дисциплинированная. К тому же гвардия самого государя… Когда они нам в первый раз проиграли, Горох в запале отправил хоккеистов на конюшню и в батога. Еле успел отбить бедолаг, пояснил царю, что в противном случае чемпионата не будет – с ним играть откажутся. Государь подумал, кивнул, заменил батога на отеческий подзатыльник каждому и махом назначил себя их же главным тренером!

Я уже поднимался на второй этаж по лестнице, когда меня перехватил думский дьяк Филимон. Он выглядел измотанным и побитым, почему и вёл себя достаточно вежливо.

– Здрав буди, сыскной воевода. А не одолжишь ли от щедрот своих времени толику, ибо вопрос жизненно важный имею.

– Здравствуйте, гражданин Груздев. Времени нет, царь ждёт, так что выкладывайте быстро.

– Заявление в милицию твою имею, – быстро заявил дьяк.

– Фискальный донос?

– А хоть бы и фискальный, ты нос-то не вороти! Чай, мои доносики в прошлый раз за тебя всю работу сделали… Али забыл про девку чернявую, бесстыдную? – завёлся было Филимон Митрофанович, но вовремя осёкся. – Прошение нижайшее имею через городское отделение на отца Кондрата надавить примерно. Не могу я более в команде ихней быть, не могу-у!

– Вы мне в ухо не кричите, пожалуйста. И за портупею меня хватать не надо, – чуть отодвинулся я. – Ничего не понимаю, вы ведь лучший левый защитник, на вас весь синод молится!

И это истинная правда… Хоккеист из него, как из скрипача – тореро. Но! Как только дьяк, в длинной рясе, телогрейке, косо сидящем треухе, с клюкой в руках появляется на левом фланге – все команды попросту забывают про игру… Они с рёвом ловят гражданина Груздева, а тот ловко улепётывает от них под свист и улюлюканье всей толпы! Ей-богу, «Святые отцы» нам в этот промежуток две шайбы закатали, пока я хоть как-то сумел организовать ребят…

– Моченьки моей более нет, участковый… – Жалобно сморщив лицо, Филимон Митрофанович изо всех сил пытался выжать большую горючую слезу. – Кажный вечер рёбрышки болят, ноги сами уж и не ходют, на голове одни шишки, ить лёд-то не перина, а уж бьют меня… Ведь, по совести говоря, совершенно бесчестно бьют-то! Почём зря ведь! И больно так, главное…

– Ну… в игре всякое бывает, – вынужденно прокашлялся я. – Но судья следит, и на последнем матче два плотника получили по две минуты. Шмулинсон старается…

– Ах, Шмулинсон! – раненым изюбром взревел аж подпрыгнувший дьяк. – Да судья твой купленный с потрохами три раза и проданный, и снова перекупленный! Меня с ног бьют, а он не видит! Меня по льду на спине катят, а он отворачивается! Меня в ворота с шайбой в зубах затолкали, а он гол засчитывает! Иудей он и есть! И как тока еврею обрезанному православный хоккей судить дозволили?!

– Абрам Моисеевич – единственное незаинтересованное лицо, – попытался объяснить я, поспешно ретируясь задом к царским дверям. – Израильская команда в чемпионате не участвует, а судит он относительно честно…

– Относительно?! Да меня, грешного, от такого отношения кажный раз домой на руках относят, в безопасность относительную… Аспид иерихонский!

Спасительные руки царских стрельцов подхватили меня сзади под мышки и мигом утянули в кабинет государя. Горох с мрачным лицом маршировал из угла в угол. Это не факт плохого настроения, скорее признак крайней озабоченности и неуверенности в себе.

– Вызывали?

– Приглашал, – важно поправил Горох, но тут же споткнулся о складку на ковре, едва не растянувшись на полу. – Тьфу, зараза! Ну сил моих нет… Ей-богу, сейчас кого-нибудь обезглавлю!

– Да ладно вам… – Я похлопал царя по спине, помог поправить корону на голове и едва ли не силком усадил на широкую узорчатую скамью. – Это вы из-за невест?

– А чтоб им всем! – кивнул государь. – Угораздило сболтнуть не вовремя, так бояре верные уже к вечеру гонцов во все страны отправили. Теперь едут вон… Из Франции, из Германии, из Швеции, из Италии, из Африки…

– Что?

– Вот те крест, Никита Иванович, припёрлась-таки эта Тамтамба Мумумба! – в сердцах притопнул Горох. – А наших, русских, тех вообще не считано… Едва ли не от каждого города по красе-девице послано. Рождество на носу, а у них смотрины… Ведь весь праздник мне испоганят!

– Ну, это, так сказать, проблема дипломатическая. Милицию-то зачем вызывали?

– Ох и зануда ты, сыскной воевода… Да, может, мне тут поговорить по душам не с кем? Может, мне тут… Выпить хочешь?

– Не могу, на службе, – твёрдо отказался я.

– Ну и шут с тобой, а я в одиночку тоже не буду. Хотя и надо бы с устатку безмерного… – тяжело вздохнул государь. – Так, может, вечерком заглянешь, а?

– Вечерком – пожалуйста, но напиваться не буду. Сегодня до заката кузнецы с ткачами на площади играют, придёте?

– Куда мне… Посольство запорожское вот-вот прибыть должно, договора пограничные обновлять надо. Бояре мне из терема и носу высунуть не дадут…

– Понимаю. А вот насчёт…

– Да не забыл я. – Горох мотнул головой в сторону небольшого настенного шкафчика. – Вон дверку-то открой да кубок чемпионский с собой забирай. В конце недели сам вручишь, мне уж недосуг будет…

Я подошёл к шкафчику и распахнул его…

– Нравится? – не оборачиваясь, продолжал царь. – Червонное золото, с чеканкой да эмалями, венецианской работы будет. А червончики я к нему самолично подбирал, новенькие, полновесные, один к одному! Ну чего молчишь-то, участковый?! Али от радости и речи благодарственные растерял?

На полке было пусто. Горох встал, заглянул мне через плечо и ахнул…

– Стража-а-а-а! Все сюда! Перекрыть ходы-выходы! Хватать каждого подозрительного! Обыскивать всех подряд! Если через десять минут украденный кубок с червонцами не будет найден, я тут всем…

– Ты чего орёшь, участковый? – душевно подёргал меня за рукав царь.

Я обернулся, тяжело дыша от бурных страстей и кипящих эмоций.

– Как это… чего ору?! Но ведь кубок… его же нет!

– Всё спокойно, молодцы. – Горох улыбчиво отмахнулся от ворвавшихся в кабинет стрельцов. Парни недоверчиво огляделись, извинились и вышли вон. – Ну-ка сядь, Никита Иванович…

– Погодите, но ведь…

– Сядь, я тебе говорю! И не паникёрствуй тут! А то ишь нашёл время глотку драть… Люди же кругом! Одних иностранцев полон двор, а ты шумишь не по делу…

– Так у вас же кубок украли?! – несколько овладев собой, шёпотом просветил я. Теперь уже государь почти силой усадил меня на скамью и, как ребёнку малому, всучил печатный пряник, достав его из того же шкафчика.

– Да я разве с тобой спорю? Вот вчера только сам, своими руками его сюда ставил… Может, девки горничные куда передвинули? А может, и холопы стараньями усердными подалее от глаз завидущих припрятали, а мне доложить забыли? Да и сам я мог куда ни есть сунуть, голова-то кругом идёт… Так выпьем, что ли?

Я отрицательно покачал головой. Царь философски хмыкнул и предложил:

– Ну, будь по-твоему, украли его! Ты у нас пока не при деле гуляешь, вот и бери себе заботу на загривок – ищи вора. Но только чтоб тихо всё! Меня перед иностранными державами не позорь. Не след на весь мир трубить, что царя русского в его же тереме без спросу ограблениям подвергают, уразумел?

Пару минут я просто молчал, красный как рак. Давненько меня так не стыдили… Царь был абсолютно прав. Везде, во всём, до мелочей, а я… Нет, меня по большому счёту тоже можно понять – чемпионат же! Мне через неделю торжественно вручать победителям первых городских соревнований традиционный кубок, а он тю-тю! Свистнули, украли, стащили, спёрли, увели, приделали ноги, замотали, прикарманили, присвоили, угнали, оприходовали, стибрили, национализировали, скоммуниздили, прихватизировали… короче, нет его! И самое главное, что милицейская интуиция во весь голос возопила – это именно кража! Так получается, что, по сути, ограблен не только царь, но и… я?! В дверь постучали, кто-то из бояр спешил доложить о прибытии ко двору запорожских послов.

– Всё, пора мне, Никита Иванович, – хлопнул себя руками по коленям царь Горох, – следствие веди по собственному усмотрению, мне доклад каждый вечер представлять будешь. И чтоб ни одна живая душа на моём подворье о кубке похищенном знать не знала! Не ровён час, бояре опять альтернативное расследование затеют…

– Договорились. – Я встал, козырнул и направился к дверям. – Вы только… извините меня за глупую вспышку. Ребячество какое-то, сам от себя не ожидал…

– Прощаю, – важно кивнул государь. – Ну, трудись. Бог тебе в помощь, участковый.

Во двор я вылетел пулей. Успешно проталкиваясь сквозь разношёрстную толпу, меж чьих-то послов, кучеров, охранников, я так торопился, что даже едва не сбил высокорослую австрийскую принцессу. Влетел лбом прямо в её впечатляющее декольте и наверняка бы упал, если б не был подхвачен старым знакомцем Кнутом Гамсуновичем. Посол немецкого государя Фридриха заботливо придержал меня под локоток:

– Рад вас видеть, господин участковый! Надеюсь, дела лукошкинской милиции в полном порядке?

– Да, спасибо.

– Тогда позвольте представить вас фройляйн Лидии Адольфине Карпоффгаузен, – церемонно поклонился немец. – Битте, фройляйн, это есть начальник здешней полиции, герр Ивашов!

Австриячка вытянулась во фрукт, по-гусарски щёлкнув каблуками, и сунула мне руку под нос с такой отработанной грацией, что я едва избежал повторного удара.

– А… очень приятно. – Мне удалось изобразить на лице дружбу двух сверхдержав и аккуратно пожать требующие поцелуя пальчики.

– Ви… есть… скрёмний рюсский… рейхсканцлер, я? – скосив глаза в карманный словарик, уточнила царская невеста.

– Я? – не понял я (простите за тавтологию).

– Я, я… – хихикнул Кнут Гамсунович. – Герр Ивашов – лицо, приближённое к государю, и его влияние при царском дворе ни у кого не вызывает сомнений.

Практикующаяся в языке гостья на этот раз долго сверялась с книжкой и, наконец проникнувшись, повернулась ко мне:

– Будьем… дрюжить!

Это было сказано со значимостью двухстороннего вердикта.

– Ауф видерзейн, фройляйн. По-моему, вас ожидает Алекс Борр. Спешите, не стоит обострять отношения.

– Яволь! – Австриячка по-военному развернулась на каблуках и споро отбыла. Я кое-как выдохнул…

– Позволите проводить вас, господин участковый?

– Буду рад компании, господин посол. (Шпицрутенберг, несмотря на вполне оправданную фамилию, был очень неплохим немцем и дипломатом со стажем. В памятном деле о Чёрной Мессе он проявил себя с лучшей стороны. Ну, может быть, чрезмерно педантичным и ничего не принимающим на веру типом, но умеющим признавать ошибки и активно добиваться их исправления. У нас сложились вполне товарищеские отношения, в особенности после того как сборная Немецкой слободы дважды едва не вырвалась в финал.

– Если бы наш вратарь не сломал себе ногу… Поверьте, Никита Иванович, «Святые отцы» ни за что бы не обошли нас на третьем круге!

– Да, приличную замену вашему повару на льду сразу не сыщешь… Как он?

– Лекарь сказал – не меньше двух недель постельного режима, – печально хлюпнул красным от мороза носом сухопарый немец. – А ваши стрельцы по-прежнему фавориты?

– Мм… шансы у ребят значительные…

– Я слышал, царь намеревался учредить свой Кубок в награду.

– Откуда слышали? – как можно безразличней уточнил я.

– Кажется, кто-то из боярской думы громко рассуждал на тему непозволительных трат из государственной казны. А что, это важно для следствия?

– Нет. Ни капли… Совершенно не важно! Для какого еще следствия? – невпопад заметался я.

Опытный работник дипломатической миссии ровно пожал плечами и вежливо переключился на другое:

– Неужели вон те крикливо одетые люди и есть знаменитые запорожцы? В просвещённой Европе такую моду сочли бы вульгарной…

– Казаки… – неопределённо протянул я. – По мнению историографов, их костюм складывался из вещей, добытых в набегах. Штаны – от турок, пиджаки – от венгров, шапки с цветным верхом – от поляков.

– Дикий народ… Но, говорят, необузданность нрава сочетается у них с истовой религиозность! А ярость в бою – со щедростью души?

Я молча кивнул. Лично мне запорожская кавалькада очень даже нравилась. Их было человек тридцать, все на хороших лошадях, при полном параде, длинноусые, с кривыми саблями и картинно изогнутыми трубками. Впереди ехал совсем молоденький парень с бунчуком, а за ним дородный горбоносый казачина, одетый богаче всех. Его пшеничные усы спускались ниже подбородка, папаха с лиловым хвостом подпрыгивала на бритой макушке, а голубые глаза искрились чисто детским интересом. На секунду его цепкий взгляд задержался на моей фуражке, он что-то бросил на украинском, и вся делегация залилась рокочущим гоготом.

– Майн готт, неужели этот варвар позволяет себе насмешки над милицией?! – удивлённо вскинул брови Кнут Гамсунович. Я сплюнул под ноги и отправился в отделение, у меня были срочные дела…

– Ахти ж нам, Никитушка, да что ж ты такое говоришь-то! – причитала Яга, бегая по горнице из угла в угол. Мы с чёрным котом Василием сидели на скамейке, поджав ноги, попадаться под горячую руку никому не улыбалось. – Это ж какое беззаконие бесстыжее наяву деется?! Это ж не Гороха, не тебя, сокола участкового, это ж лиходеи весь город одним махом осиротили! Ох, не видать вредителям хоккейным суда правого, царского… Ить я ж за такое дело сама рукавчики позасучиваю да с клюкой наперевес пойду… И не стой на пути у бабушки-и!

Сунувшийся было в двери Митька, правильно оценив ситуацию, мгновенно дал задний ход, оставив после себя лишь облачко морозного пару.

– От ужо поверь мне, старой, это всё конкуренты твои устроили… Финалисты, чтоб им! Загодя кубок чемпионатский с червонцами царскими оприходили, чтоб команда наша милицейская при победе с носом осталася! А ну-кося напомни же, Никитушка, кто у нас в энтом деле персона заинтересованная?

– «Святые отцы», – тихо, по-подлому, предал я.

– Отец Кондрат, стало быть… – мстительно сощурилась бабка. – Пиши ему повестку, Никитушка! Сей же час пиши, а я сама и отнесу… И попрошу вежливо… и сопроводю, ежели что…

– Сопровожу, – машинально поправил я.

– Повестку пиши, Никитка, кому говорят?!

Мы переглянулись с котом. Василий неуверенно перекрестился правой передней лапой и, зажмурив глаза, дунул через всю горницу, по лестнице наверх, старательно сбив по пути ухват, пару горшков, табурет и плетёную корзину с вязаньем. Яга ахнула, обомлела и… осела на скамью, держась за сердце. Я приободрился – гроза прошла стороной, можно продолжать нормальную работу отделения. Как лицу начальственному мне разрешалось думать вслух.

– Итак, что мы, в сущности, имеем? В позитиве практически ничего, а вот в негативе сразу два взаимоисключающих фактора – кражу и невозможность её официального расследования. Царский терем битком набит невестами, послами и шпионами (в принципе все три понятия взаимозаменяемы), следовательно, проводить розыск в привычной для милиции методе мы не имеем возможности. Бояре сожрут нас с сапогами, если мы только сунемся со своими расспросами в эту предпраздничную бучу. Даже сам Горох предпочёл бы даровать чемпионату новый кубок, а не подвергать огласке кражу прежнего. По сути, его требования вполне логичны, ибо иностранцы прибывают уже третий день и исключать их из числа подозреваемых просто глупо. Однако на кону опять-таки пресловутая честь милицейского мундира! Вопрос в том, как перепрыгнуть через голову и отыскать похищенный кубок за… кажется, неполные шесть дней, так? Ну, плюс-минус ещё два, если удастся потянуть с чемпионатом… Причём не поднимая ни малейшего шума ни в царском тереме, ни среди горожан. Дело на первый взгляд неброское… А вот теперь мне бы хотелось услышать точку зрения нашего эксперта-криминалиста. Вам слово, бабуля!

– Чей-то… не в себе я, Никитушка… – осторожно протянула Яга. Бабке явно было стыдно за содеянное, хотя пострадать толком никто не успел. – Ты бы валерьяночки мне в чаёк накапал, а?

– Может, покрепче чего?

– Не, я при исполнении, – вскинула нос моя домохозяйка.

Где стоит глиняная баночка с валерианой, мне было известно, только вчера едва оттащил от неё упирающегося и пьяного в дюндель Василия. Кот давно прикладывался тайком, и хорошо, что я её всё-таки перепрятал. Плеснув валерианы в душистый липовый чай, Яга сделала два долгих глотка и, полуприкрыв глаза, откинулась спиной к тёплой печке.

– Извинений от меня не жди, участковый… Сама понимаю – не в себе была, а только правота моя в энтом деле налицо! Шум да гам поднимать не будем, возьмёмся за расследование с тщанием превеликим… Версию же мою насчёт конкурентов со всех сторон просмотреть бы стоило пообстоятельнее!

– Хм… рациональное зерно здесь есть, – не стал спорить я, – однако для полного освещения картины не хотели бы вы прогуляться к месту преступления?

– А и сьезжу-ка я, старая… – почти сразу же согласилась бабка. – До матча не обернусь, поди… Ну дак вроде игра нонче не особо интересная будет?

– Команды ниже среднего. (Это правда: кузнецы с ткачами отличаются скорее силой рук, а вот на льду стоят с чисто коровьей грацией.) Вы там посмотрите у Гороха, без лишних свидетелей, как, где, почему… Не думаю, что в краже замешана магия, но проверить всё-таки не мешает… Митька-а!

– Слушаюсь, воевода-батюшка! – тут же донеслось из сеней.

Я подождал, он, видимо, тоже…

– Митя, – чуть строже, с нажимом повторил я.

– Дак тут я весь! – охотно подтвердил наш младший сотрудник. – Как есть готов к исполнению на благо родного отделения и святого Отечества!

Я недоумённо взглянул на Бабу Ягу. Старуха засмущалась и сама открыла двери:

– Митенька, да ты не бойся, касатик, не трону я тебя… Вот ведь дура неразумная, вконец запугала мальчонку! Ну, иди, иди сюда, не заставляй участкового в третий раз голос повышать.

Паренёк вошёл по частям, то есть сначала появилась голова, торопливо оглядев окрестности и подмигнув мне в знак радости видеть живым. Потом плечи и руки, ноги вошли последними. Собрав себя в одно молодцеватое целое, Дмитрий Лобов залихватски козырнул и выкатил грудь, ожидая начальственных указаний.

– К пустой голове руку не прикладывают, – дежурно напомнил я. – Отвезёшь бабулю к царю, она должна проверить… В общем, проконсультировать государя по некоторым личным вопросам. Дождёшься её во дворе и тем же порядком доставишь обратно. Да, в сани сена побольше положи. И ковёр какой-нибудь…

– Уразумел. Не извольте беспокоиться, доставим как по маслицу, с ветерком!

– Митя, с каким ветерком? Зима на улице. Мороз в двадцать градусов!

– Виноват! – тут же покаялся он, подумал и уточнил: – А пока Бабушка Яга беседы с разговорами вести будет, мне-то чем там заняться?

– Да ничем… – пожал плечами я. – Походи туда-сюда, погрейся, невест царских посмотри, себя покажи. Ты же не на службе, а так… мелкое порученьице.

Боже, если бы я тогда знал, КАК он его выполнит!… Пока Яга собиралась, укутываясь так, что на полюс без собачьей упряжки, доблестный Митя сорганизовал стрельцов на запряжение кобылы в сани. Я всё планировал установить на дугу мигалку или хоть сирену на худой конец, но всё руки не доходили… Зато местные умельцы вывели на оглоблях большими буквами «МИЛИЦИЯ», щедро оформив текст жгучей хохломской росписью. Горело так, что за десять шагов глазам больно! Бабуля помахала на прощание, Митяй подобрал вожжи, свистнул, гикнул, и кобылка пошла бодрой рысцой.

Я вернулся в терем, налил себе чаю. Двое молодцов отправились на поиски Еремеева, а пока его нет, можно было не торопясь рассмотреть сложившуюся ситуацию. В принципе это дело разворачивалось не особенно ярко, поначалу я даже думал, что всё само утрясётся, но… Короче, Фома заявился примерно через полчасика, а основные проблемы начались почти сразу же после его прихода. По крайней мере в то же время, но не у нас, а в царском тереме…

– Фома, сядь! Сядь, Христа ради! Фома, ты же не ребёнок, не вынуждай меня на крайние меры…

– Да кто посмел, мать их с первачом да калачом, всей ярмаркой да под трёхрядку! Какая ж стервозина облепиховая, чтоб ей каналом по сусалам, с размаху да без промаху! Я ить всю сотню под ружьё подниму, не помилую, у меня тут всякой поверх хлебала так вразнос напотчуется, что к вечеру пять кубков с червонцами доставлены будут! Эй, ребятушки…

Я затыкал его силой. Другого выхода не было, история неумолимо двигалась по спирали, а если бы я ещё и Митьке рассказал… Помнится, Груздев с Псуровым весь город в подозреваемые записывали, так наш бугай и всё Лукошкино «заарестовать» не постесняется. Еремеев успокоился минут через десять, к возвращению Яги мы уже обсудили все основные моменты и договорились относительно планов совместных действий.

– Предупреди только самых опытных и неболтливых. Если в городе узнают о краже чемпионского кубка – на следствии можно ставить крест! Даже наша бабуля потребовала тут же взяться за финалистов. Так у нас здесь все команды передерутся на фиг… Благо клюшек у людей настругано – будь здоров! Так что имей в виду: всё расследование проводить в рамках жесточайшей секретности.

Фома понимающе покивал, что-то прикинул, глядя в потолок, и, пожав мне руку, отправился по делам службы. Я вышел было его проводить, и тут… Ей-богу, мы оба просто остолбенели на пороге – прямо через распахнутые стрельцами ворота с уханьем и скрипом влетели расписные милицейские сани, из которых к крылечку практически вывалилась пьяная в дрезину Яга! Такого я не видал ни-ког-да! Судя по отвисшей бороде Еремеева – он тоже… Мрачная, по причине полнейшей трезвости, морда Митьки только усиливала контраст. В ответ на мой изумлённый взгляд он хлопнул шапкой об колено и с горькой обидой объяснил:

– Царь-государь потчевать изволили! Шампанью франкскую на двоих распили. Самодержец сказал, кисло-де, а бабуля наша вдруг да и распробовала!

– А тебе почему не наливали? – с убийственной глупостью ляпнул я.

– Дык ить и я о том же! – едва не заревел наш умник. – Не уважают при дворе царском оперативных работников младшего звена… Я на морозе почитай не меньше часа вживую мёрз, девицам заморским да люду приезжему задарма советы добрые раздавал – и что?! Принесли двое бояр эксперта нашего, прямиком в руки швырнули, а сами бежать! Вот хоть бы рюмочку водки с таких трудов великих, так нет… И не пьянства же ради, а токмо для профилактики простудно-лёгочных заболеваний!

– М…митька, – опомнился я, подхватывая наконец бабку, – ты мне тут зубы не заговаривай. Ставь кобылу на место и марш в дом греться. А мы с Фомой… Да помоги же!

Еремеев захлопнул рот и вовремя подхватил бабку слева. Вдвоём мы подняли на треть уже лежащую в сугробе Ягу.

– Ми…ни…ки…ки…туш… – любовно проблеяла она, старательно пытаясь одарить меня материнским поцелуем. – Дык… уж не тряси… м-ня, старую… Ить тока… чу-чу-чутощку и… и п…пригубила, но! В интересах следствия… Т-с-с-с!!!

– О нет! – сжал я зубы: повторялась Митькина версия, но в авторском исполнении нашей заслуженной домохозяйки. Мы занесли старушку в дом, сняли с неё валенки и шубейку, в остальном просто сгрузив её на большой топчан в бабкиной комнате. Фома накрыл сопящую труженицу тяжёлым лоскутным одеялом, а я осторожно прикрыл дверь. Судя по стойкому аромату настоящих французских вин, Яга будет спать долго… Еремеев тихохонько выперся из горницы, оставляя меня один на один со всеми проблемами. Что же, интересно, такого сверхважного сумела выяснить наша бабуля из того, чего не смог заметить я?… Может быть, опять замешана магия? В их мире такие волшебные штучки – самое обычное дело. Привыкнуть к этому невозможно, мириться с этим трудно, бороться бесмысленно, но как-то сосуществовать необходимо. Мельком глянув на часы, я отметил, что до начала хокейного матча остаётся не более десяти минут. В принципе моё присутствие на площади уже не требовалось: народ давно вызубрил правила, а из Шмулинсона действительно вышел толковый судбя. Вроде бы можно и не ходить, но хотелось развеяться.

– Митька!

– Туточки, Никита Иванович! – мгновенно отозвались из сеней. – Где, какую службу опасную справить требуется?

– Никакой службы, – отрезал я, когда парень высунул голову в ожидании начальственных указаний. – Наоборот, за то, что справился с заданием, решено отметить тебя внеочередным поощрением. Хочешь со мной на хоккей?

Ответить он не успел. Только расплылся в счастливой детской улыбке от уха до уха, едва не пуская слюну, как со двора истерично донеслось:

– Казаки! Ка-за-ки-и-и!

Я непонимающе изогнул правую бровь.

– Ворота запирай! Заряжай пищали! Где Еремеев?! Навались, молодцы! Участкового, участкового зови!

В сени ворвался бледный стрелец с саблей наголо, безуспешно пытающийся совладать с языком:

– А… уж ты… ты… та-а-м…

– Кто это, Митя?

– Федька Заикин! На прошлой неделе из царского гарнизона в наше подразделение переведён.

– Та…ам ка…ка…за… ка…заки!

– И что, он всегда так?

– Не-а, тока ежели волнуется страшно. Ну, спросонья ещё или темноты боится, а так… ничего.

– Ка…ка…заки, гов…гов…корю же, т…т…там!

– И это «ничего»?!

– Ну разве когда ещё сказать чего хочет… – явно заступаясь за бедолагу, успокоил Митяй. Я махнул на них рукой и пошёл разбираться. По двору перепуганными курами бегали храбрые еремеевские стрельцы. Дымились фитили у пищалей, матово сверкали клинки и бердыши, кто-то торопливо крестился, и большинство, кажется, уже было настроено на героическую кончину. При виде меня молодцы воспрянули, но на улицу не пустили:

– Охолонись, сыскной воевода, нельзя туда!

– Почему?

– Казаки там… – с благоговейным ужасом выдохнули стрельцы. – Уж ты не ходи, отец родной, за отделение все костьми поляжем, а не пропустим!

– Минуточку, я что-то…

– Не ходи, участковый! Забор надёжный, ворота тесовые, глядишь, до подхода Фомы Силыча и отмашемся…

Нет, ну маразм полнейший! Можно подумать, у нас в Лукошкине гражданская война перед Новым годом загромыхала…

Тем не менее, пока я потопал до калитки, верный Митя резво взлетел на заскрипевший забор и, рухнув с него, завопил в голос:

– Не ходите, Никита Иванович! Там и взаправду страсть великая!

Обозвав сквозь зубы всех подряд паникёрами, я поправил фуражку и полез на ворота. Мать че-сная-а… Вся площадь перед отделением была заполнена всадниками. Площадь, кстати, махонькая, но человек двадцать конных на ней умещалось без проблем. Запорожцы налетели при полном вооружении – топорщились пики, сверкали изогнутые сабли, лошади били копытами… Сменный десяток стрельцов, выставив над воротами дула пищалей, готовился к недолгой, но славной обороне. Ситуация более чем напрягала… Слишком уж воинственными выглядели казаки и не менее решительно настроенными стрельцы.

– Гэй, москали! А ну подать сюды вашего пана, бо его сам батька Чорный трэбуе! – выделился молоденький хохол в ярко-красном жупане, переломанном синим кушаком.

Прочие поддержали его гиканьем и пистолетной пальбой в воздух. Я чуть ли не матом рявкнул на своих, так как стрельцы с перепугу едва не ответили прицельным залпом.

– Гражданин запорожец! – В памяти мгновенно всплыл образ маленькой неуютной иномарки с мотором в багажнике. – Я начальник лукошкинского отделения милиции. Сейчас же прекратите дебош и толком объясните, что вам нужно. В противном случае…

– Хлопцы, та ж вин нам грозыть?! – аж вытаращил глаза паренёк, хватаясь за саблю. – Ой, у мене ж серденько у пятки впало-о…

– Не рубай его, пан есаул! – расхохотались казаки. – Вин же москаль, вин дурный, чоловичьих слов нэ розумие…

Я почувствовал, как в мою ладонь тычется что-то жёсткое и холодное – бледный Митяй совал мне царскую саблю.

– А ну брысь отсюда!

– Не гоните за-ради Христа! Я вон и оглобельку для себя захватил… Ужо попомнят пепелище наше милицейское!

– Что ты несёшь, Митя?!

– А ну вилазь, пан участковый! – продолжал надрываться молодой есаул. – Не то зараз ворота знесём та вас, панове, нагайками до атамана погоним!

Я так и не понял, шутит этот парень или говорит всерьёз. Просто не успел понять, потому что с двух прилегающих улочек показались возбуждённые толпы народа. К нашему отделению шествовал весь кузнецкий квартал и ткацкая слобода. Ругань и крики висели в морозном воздухе не замерзая. Уперевшись рогом в самонадеянных запорожцев, лукошкинцы на минутку замерли…

– Православные, милицию бьют! Ну поможите кто чем может…

Кажется, это прокричал Митька. Всё… уволю… поздно…

Согласитесь, на тот момент у меня были очень веские основания для его увольнения из штата. Я часто его увольнял… То есть это случалось и раньше… В горячке, в спешке, по делу, просто так, может быть, даже несправедливо… Но! За сегодняшний поступок его стоило просто расстрелять. Только так, и непременно без суда и следствия! Понимаю, что слышать такое из уст участкового несколько странно, но другие мысли тогда мою голову не занимали.

Двадцать с чем-то казачков развернули лошадей, отработанно занимая круговую оборону. С двух сторон их теснили насупившиеся лукошкинцы с тяжёлыми клюшками в руках, а путь к отступлению перекрывал забор нашего отделения. Где пропадал Еремеев – ума не приложу! Я сам ни за что не сумел бы навести порядок, это только в сказочках драчуны разбегаются от одного осуждающего взгляда дяденьки милиционера… Но, чёрт побери, что же там могло довести горожан до такой точки кипения? Ведь если вдуматься, то соперники и одного тайма сыграть не успели…

– Дозвольте мне, Никита Иванович? – Я не сразу сообразил, какая сила снимает меня с ворот и вежливо сажает в сугроб. – Уж я-то обстановку криминальную за версту чую… Не след нам тут смертоубийство допускать, так ведь? Ну дак я сейчас с ними со всеми душевненько побеседую… Они у меня враз к консенсусу придут! Прибегут аж!

Ничего не могу сказать в своё оправдание – я молча сидел, как загипнотизированный кролик, глядя на Митьку, занимающего моё место. Быть может, даже на мгновение загордился его могучей фигурой в форменном милицейском тулупчике нараспашку…

– Граждане-господа-товарищи, чтоб вас! Пока царь Горох горькую пьёт от женитьбы неминуемой… Пока Бабуленька Ягуленька сны французские про красные мельницы откушивает… Пока Никита Иванович в сугробе сидит, судьбой нелёгкой поперёк фуражки пришибленный… Я – вам отец родной!

На минуточку действительно все заткнулись. Митька, толкающий речь в отделении, у нас уже в загривке сидит, а вот с моноспектаклями на большую, всенародную аудиторию он выходит редко…

– О казаках запорожских отдельный разговор будет. Они люди из степи приезжие, законов не знают, умываются через раз, культурному поведению отродясь не обучены… А остальные присутствующие почему нарушают?! Улицу перегородили, дубъё приволокли, нешто бить кого собрались? Не-хорошо-о…

Народ потупился. Люди в Лукошкине отходчивые, даже казаки, прислушиваясь, сунули сабли в ножны. Я облегчённо выдохнул, как оказалось, рано…

– Нехорошо, без санкции-то… А вот с санкцией – самое милое дело! Щас я вам её быстренько спроворю, и покажем гостям запорожским, как со своим уставом по чужим монастырям шастать! Никита Иванович, так я нашим дозволяю, да? Санкция получе…

– А-а-а-а! – взвыл я, прыгая вертикально метра на полтора вверх. Не вру, ей-богу! Вцепившись обеими руками в воротник Митькиного тулупа, я сделал попытку подтянуться и насмерть загрызть провокатора, но не успел… Наш младший сотрудник потерял равновесие и вместе со мной рухнул в тот же злополучный сугроб. По счастью, я сверху… Будь внизу – там бы и задохнулся. Несколько минут промедления спасли всех: откуда-то набежали наконец еремеевские стрельцы, и сам Фома Силыч лично отгородил ретивых лукошкинцев от буйных казаков. Каковые, кстати, тоже поняли, что нахрапом здесь не возьмёшь, но старались по мере возможности «сохранить лицо». Когда я выбрался-таки за ворота, никто уже никому не угрожал. С кузнецами и ткачами разобрались быстро. Оказывается, матч меж двумя командами вообще не состоялся по причине необоснованной неявки главного судьи, гражданина Шмулинсона. Абрам Моисеевич загадочным образом исчез. Ни дома, ни в лавке его не было, и наиболее горячие головы тут же обвинили в этом своих соперников. За разъяснениями пошли в отделение – в вопросах хоккея я для горожан последняя инстанция… Пообещал разобраться, люди постепенно разошлись по домам.

За это время к казакам подъехал всадник на длинногривой рыжей кобыле. Я сразу узнал того самого человека, что был во главе запорожской делегации. Пан атаман Чорный выслушал молоденького есаула, при всех отвесил ему подзатыльник и быстренько отправил всю ораву обратно на Гостиный двор. Сам спрыгнул с седла, передал поводья кому-то из стрельцов и вразвалочку направился ко мне:

– Здоровеньки булы, пане-добродию участковий. Погуторить треба, та тилькы нэ при всих…

– Прошу в терем, – вежливо козырнул я, старательно игнорируя его насмешливый взгляд. Ой, ну можно подумать, я сам не знаю, как сейчас выгляжу… Весь в снегу, в фуражке набекрень, с планшеткой на спине, с носом красным от мороза!

Казак расправил усы и пошёл в дом. Я повернулся к Еремееву:

– Фома, будь другом, отправь десяток ребят на розыск Шмулинсона, второго такого судьи нам не найти.

– Дык разрешите посодействовать? У меня ж в деле ловли Абрама Моисеича передовой опыт есть, – радостно раздалось у меня за спиной. Я оборачивался медленно… Митя поднял руки вверх, проследил за моим взглядом, нашёл деревянную лопату у забора и опрометью бросился убирать снег с площади. Ближайшие два часа ему лучше не попадаться мне на глаза. А ведь тогда я ещё ничего не знал о его «добрых советах» царским невестам…

Пока пан атаман чинно крестился на иконы, меня в сенях двое стрельцов бодренько обтерхали вениками. Бабка, судя по всему, беспробудно спала, её место в углу занял верный кот Василий. Уходить он явно не собирался, наверняка намереваясь доложить Яге все результаты наблюдения. Дай ему волю, он бы и платок на голову нацепил, и спицы в лапы взял, лишь бы не прогнали… Да ради бога, пусть хоть стенографирует, мне-то что?!

– Присаживайтесь, я весь внимание.

– Гарная хатка… – неторопливо начал запорожец, усаживаясь на скамью. – Одын жывэшь чи как?

– Квартирую.

– Ага… – отвлечённо покивал он. Создавалось впечатление, что мысли атамана витают где-то далеко, в отделение он зашёл, как случайный турист в музей противопожарной безопасности, и дела ему до меня ровным счётом никакого…

– Тут люди кажут, будто бы хозяйка твоя, не во гнев будь сказано, приходится слегка сродни чёрту?

– Гоголь, кузнец Вакула, «Ночь перед Рождеством»! – после секундного размышления угадал я. Казак непонимающе покосился, но смолчал, мало ли… Где-то в глубине души моя неспокойная совесть напомнила, что уж этого-то он точно не мог читать…

– Давайте знакомиться. Ивашов Никита Иванович, начальник местного отделения милиции… С кем имею честь беседовать?

– Левко Степанович Чорный. Полковник славного запорожского вииська, прыихав до вашего государя с грамотой та дорогим подарком от нашего ясновельможного пана гетьмана Бандурки.

Мы обменялись торжественным рукопожатием. Я предложил поставить самовар, пан атаман скорчил брезгливую физиономию и выудил откуда-то из-за пазухи круглую кожаную флягу. Я пошарил по полкам, достал хлеб, миску с солёными грибами и одну гранёную стопку:

– На службе не пью.

– Добре, – не стал уговаривать Чорный, без стеснения налил себе, опрокинул и на мгновение прикрыл глаза, задержав дыхание. – Ох и гарную горилку з перцем гонят у нас на батьковщине… Грузди-то сам собирав?

– Стрельцов посылал, в полном составе, – подчёркнуто вежливо просветил я. – Итак, с чем пришли, гражданин полковник?

Вместо ответа он опять запустил руку за пазуху, в необъятные глубины своего парадного одеяния, выложив на стол небольшой, обитый красным бархатом ящик:

– Ось, бае, пане-добродию участковий, цэ и е наш подарунок царю-государю от батьки гетьмана!

Я придвинул ящик к себе. По размеру в нём должен бы поместиться пионерский горн. Атаман молчал, уставясь задумчивым взглядом куда-то сквозь меня. Я осторожно откинул крышку…

Внутри ничего не было.

– Ну и?

– От и я кажу – ничего нема…

– А что было?

– Булава гетманская, – чересчур равнодушно ответствовал Левко Степанович, неторопливо наливая себе по второму разу. – Уся из червонного золота, с каменьями самоцветными, од турецкого султана у прошлому роди з бою взятая.

– И где же она?

– Так от о том я тебе спросить и хочу! На Запорожье – була, в походе – була, в курене царском – теж була, а тилькы короб открыл – нема её! Який-то дьяк в дверях ховався, я его за шкирку да об стену – он и сболтнув, шо-де у вас, у москалей, ты на любого вора – наиперший ловец. Не сбрехнул, а?

– М-м, ну… вообще-то действительно, кражи – это по нашей части, – вынужденно согласился я. Чёрт побери! У меня тут кубок пропал, финал на носу, как же не вовремя всё…

Честно говоря, особо полезной информации я от запорожского полковника не получил. Не то чтобы ему было что скрывать, просто зацепки ни одной… Возможно, там и вообще кражи не было – перепутали, переложили, перепрятали, да всё, что угодно! Обстоятельства исчезновения этой самой булавы тоже, знаете ли, весьма подозрительные. Она вроде бы бесследно растворилась в том самом красном ящичке. Казаков поселили в отдельном крыле, сундук атамана находился под постоянным наблюдением. Посторонние люди к запорожцам вроде бы не заходили, участие своих полковник отметал начисто! Как видите… Да, собственно, здесь и видеть-то пока нечего. Разве что и это дело мы обязаны провести в атмосфере строжайшей секретности, ибо гетман Бандурка имеет свои цели от дипломатической миссии Черного. С одной стороны, факт подарка запорожских казаков нашему государю свидетельствует о лишнем подтверждении надёжной охраны границ и создании боеспособной буферной зоны, принимающей на себя периодические удары беспокойных южных соседей. С другой позиции, если наш Горох эту булаву с благодарностью примет, то полковник получит для Запорожья весьма солидную политическую и материальную поддержку. Речь идёт о взаимовыгодном долгосрочном проекте: гуманитарной помощи, поставке оружия и формировании новых казачьих станиц по всем рубежам. Если булава не найдётся, пан атаман пустит себе пулю в висок, вернуться с пустыми руками к гетману он уже не сможет… Чорный сказал об этом легко и буднично, так, словно смерть не была для него трагедией. Опозоренное имя, невыполненный долг – повод для насмешек, несмываемое пятно на безукоризненной репутации воина и дипломата… К стыду моему, мне казалось непрактичным воспринимать такие вещи всерьёз, но у казаков свои законы чести.

…Вот так или почти так я рассуждал вслух (как оказалось, ещё и в полный голос), неторопливо прикидывая сложившуюся ситуацию за чашкой чая. Левко Степанович ушёл с полчаса назад, и Фома выделил двух ребят ему в провожатые. Никаких известий о пропавшем Шмулинсоне пока не поступало. Разве что кроме доклада о незыблемом спокойствии его супруги. Видимо, уж она знала, куда делся Абрам Моисеевич, но помогать следствию отказывалась категорически… Митька дрых в сенях, он вообще укладывался спать часов в восемь вечера, но уж и вставал – с петухами! Кот Василий важно сидел напротив меня и слушал, не мигая. Я так и эдак пытался склонить его к откровенному разговору, но этот двуличный хитрец нагло притворялся обычным домашним животным. Хотя с Ягой болтает за милую душу! Правда, не знаю как… То ли он ей человеческим языком все дела объясняет, то ли бабка его мурлыканье на свой лад расшифровывать навострилась.

Первая депеша для «герр Лобофф» поступила в отделение где-то ближе к половине одиннадцатого.

Как утверждали еремеевские стрельцы у ворот, подбежал человек, одет не по-нашему, сунул бумажку в руки, и бежать. Я с невнятным удивлением вскрыл небольшой конверт из плотной бумаги, вытащив лист с одним коротким заявлением: «Уважаемый герр Лобофф! Ваше предложение принято. Алекс Борр». Что, зачем, с чего, почему, на кой ляд и с какого бодуна – непонятно… Будить Митьку не стал, отложил разборки до утра.

Наутро стрельцы положили мне на стол шесть таких конвертиков! Что особенно умиляло – текст везде был примерно одинаков: кто-то там, по зрелом размышлении, принимал условия работы нашего младшего сотрудника и гарантировал соответствующую оплату. Я не взялся за него сразу только потому, что из своей спаленки, кряхтя и держась обеими руками за голову, кое-как выползла зелёная бабка. Да, да, не спорьте – зелёная, это именно то! Я бы даже сказал, бледно-зелёная с хорошим салатовым отливом…

– Никитушка-а… дай-кось сяду хоть. Ты… тока вопросами меня не мучай, ладушки?

– Не буду, – сочувственно пообещал я. – Особенных проблем пока всё равно нет… Может, чайку покрепче?

– Рассолу, – твёрдо определила Яга, – туда ещё валерьяночки плесни, пустырничку, ну и спирту муравьиного на меду пол-ложки сунь… Перцу красного, пороха щепоть, соли каменной, угольку тёртого… Да, ой! Головушка моя болезно-разнесчастная… Кардамону и анису не забудь, а ложкой не деревянной мешай, серебряно-ой!

– Бабуля, я все понимаю, но вы уж помедленнее как-то… Я же не юный химик, такого тут понаворочаю – полтерема снесёт!

– Не смеши старуху… и так помираю. – Выражение лица у нашей домохозяйки было такое страдальческое, что рыцарь Печального Образа удушился бы от зависти. Нет, кроме шуток, бабка у нас одна, мы её любим, а значит, бережём…

Я безропотно поднял полную кружку снадобья и, аккуратно размешав ложечкой, поставил перед Ягой. Она дрожащими руками попыталась приподнять «лекарство», не сумела, вытянула губы, но вовремя принюхалась:

– Никитушка-а… а дрожжи-то клал?

– Дрожжи? По-моему, вы не говорили…

– Говорила, – капризно всхлипнула бабка.

Я честно метнулся к печке, нашёл в каком-то замызганном горшке сухой дрожжевой порошок и от всего сердца сыпанул в бабулину кружку… Грохнул взрыв! Меня выбросило в сени, прямо на Митьку. (Я потому так спокойно рассказываю, что дверь была не заперта и, по-хорошему, мне страшно повезло: отделался лишь синяками.) Куда снесло Бабу Ягу – разглядеть не успел. На грохот, дрызг, гром, дрязг и прочие вынужденные спецэффекты сбежались стрельцы. Бабку нашли приклеенную к печке… Ей-богу, не вру! Когда мы её отлепили, на печи остался чёткий силуэт сорванной побелки. Однако первые слова нашей эксперт-криминалистки окончательно выбили меня из седла или, правильнее, добили! С трудом сфокусировав зрение и приведя глаза к единому знаменателю, Яга с чувством сказала:

– А ить радикулит-то прошёл!

По-моему, там все повалились от хохота, включая кота Василия… Как оказалось, я перелил анису, муравьиный спирт не успел до конца размешаться, а дрожжей надо было всего щепоточку. Больше меня к лабораторной работе не подпускали, ну и правильно…

Пока я набивал рот вчерашними творожниками со сметаной, Яга пунктуально докладывала о произведённом у царя расследовании:

– Колдовства нет. Кубок государев взят руками чистыми, никакими воровскими искусами не прикрашенными. Вошёл человек в кабинет царский, по докладу ли, по делу спешному али и вовсе случайно, глядь – на полочке кубок золотой стоит, поверх краёв червонцами насыпанный… Он его тут и покрал!

– Стоп, двери охраняются стрельцами, – едва прожёвывая, напомнил я, – случайный посетитель туда уж никак не забредёт. Да и потом, Горох хвастал, что кубок немаленький… Сантиметров пятьдесят в высоту, объёмом литра на полтора, добавьте эмаль и художественную работу, плюс тридцать пять червонцев царской чеканки – общий вес весьма приличный.

– Дык ясно как день – в кармане не унесёшь, за голенище не сунешь, вот разве за пазухой… – раздумчиво предположила Яга. – А только нет там колдовства, намёку даже нет. Уж ты поверь, Никитушка, у меня на такие дела нюх намётанный…

– Свои взяли?

– Вот про то не ведаю… Запаху там сейчас всякого хватает. Весь терем, от ворот до маковок, иноземным духом пропах. Есть вроде и приличный народ, а есть и такие, что я сама и на порог бы не пустила! Того гляди, стырят чего, прости господи…

– Мда, я-то, честно говоря, надеялся, что вы раздобыли какую-то особенно ценную информацию.

– Раздобыла, милок, как не раздобыть, – хитро прищурилась бабка и поманила пальцем: – Проведала я через допрос перекрёстный царя, стрельцов охранных да двух девок горничных, кто в комнатку государеву вчерась до покражи хаживал!

– О! Вот это уже совсем другое дело, – повеселел я, дотягиваясь до лежащей на скамье планшетки, – диктуйте, бабушка, конспектирую…

– Ну так, чтоб не перепутать тока… ага… значится, знакомец наш, дьяк Филимон Груздев!

– Тьфу, зараза… ни одно дело у нас без него не обходится. Ладно, проходит как свидетель… Кто ещё?

– А… не помню.

Первоначально я решил, что она шутит.

– Ну, энтот был… как его… Опять же посол… чей-то, бояре были, вот тока которые… А, вспомнила! Девки говорили, ктой-то шустрый там тёрся всё время. Тока кто… не знают они, мельком видели, вот…

Я молча захлопнул блокнот и сунул карандаш в планшетку. Бабка, насупясь, поджала губки… Время шло.

– Никитушка?

– Угу.

– Вот те крест, не буду больше с царём шампанею ихнюю распивать! Сперва приятно вроде, а наутро голова боли-и-т… И склероз вроде как обостряется…

– Да уж, дальше некуда.

– Но Филимона-то я точно помню!

– И на том спасибо…

Яга уже была готова обидеться, но ей на выручку вовремя впёрся Митька из сеней:

– А простите великодушно, Никита Иванович, вот стрельцы бают, будто мне письма какие по ночи пришли?

– Заходи, родной, заходи… – почти ласково пригласил я, делая самое доброе выражение лица. На что наш наивный дурачок и клюнул…

Когда, сопоставив Митькину исповедь с текстом писем, до меня дошло, в какую геенну огненную он втравил всё отделение… нет, я не удивился. Я всегда ждал чего-нибудь особо выдающегося в этом роде. Пьяным он приползал, на крыше штанами висел, в петушином облике отрабатывал, с бандитами врукопашную дрался, целую улицу едва ли не до бунта сывороткой правды доводил, отставных любовниц царских переманивал, боже… чего он только не вытворял! Но самое ужасное, что в данном конкретном случае наше «ходячее несчастье» упорно пребывало в стопроцентной убеждённости правильности и даже необходимости собственного деяния! Я на него не наговариваю, судите сами…

– Митя, что значит «Ваши условия приняты, оплату гарантируем»?

– А вы откуль знаете? Неудобственно как-то письма-то чужие читать… Вдруг мне что личное али про любовь понаписано было?

– Там не про любовь, гражданин Лобов.

– Ой… а чей-то вы так неласково глядите? И бабуля тоже…

– Да вы садитесь, гражданин, разговор будет долгим. – Я указал карандашиком на свободную скамью.

Митяй поднапрягся, закатил глаза, мысленно перебрал в уме все свои грехи за прошедшую неделю. Ничего такого, что могло вызвать столь официальный тон, припомнить не смог, а потому испугался ещё больше:

– Ну вот он я… сижу себе. Ругаться небось будете…

– Ругаться?! Поздно, Митя, это мы уже проходили. Лучше расскажи, честно глядя в глаза, каким образом ты добровольно предложил услуги промышленного и политического шпионажа представителям семи заинтересованных государств.

– Христопродавец… – еле слышно выдавила бабка.

До Митьки доходило медленнее. Он только в затылке почесал, чуть смутившись выпученных глаз Яги, и недоумённо обратился ко мне:

– Не знаю, не ведаю, о каком таком-сяком шпионаже вы речь вести изволите, Никита Иванович? А только дело было так… Раз уж настал такой час и нет мне боле веры… Коли свои же товарищи в харю мою без содрогания глядеть не могут, скажу… Всё как есть скажу! Пусть не видать мне больше света белого, не топтать траву зелёную, не целовать девок красных, не…

– Бабушка, вызовите, пожалуйста, наряд стрельцов с пищалями – я его собственноручно у ворот расстреляю.

– Да чё я сделал-то?! – взвыл наконец Митенька, видя, что на нас его спектакль не действует. – Бабулю нашу до терема царского без аварий доставил, не опрокинул нигде! Под ручку до самых палат сопроводил, а уж в том, что она с государем напиться в стельку изволили, – в том моей вины нет! А ежели она по пьяному делу сболтнула чего…

– Зови стрельцов, Никитушка, – тихо попросила Яга, – тока расстрелом я сама командовать буду.

– Ну… был грех, – повесил голову наш младший сотрудник, – а только ничё особенного я энтим послам и не обещал вовсе… Вы ведь как приказывали? Бабулю дожидаючись, царских невест посмотреть, себя показать! Я и… показал во всей красе… Один чужеземец опариченный возьми да и ткни пальцем: дескать, что за шеврон на рукаве ношу? Я ему вежливенько так: мол, милиция лукошкинская – самого царя Гороха тайный сыск… Так он в энто слово прям как цепной пёс зубами вцепился! Вынь да и положь, почему тайный?! Ну я, как мог, обсказал о делах наших, о службе нелёгкой, о расследованиях дел преступных… На рассказ мой и другие иноземцы набежали, видно, складно у меня выходило… Собрались, слушают, вопросы разные задают, исключительно по существу! Тут первый вдруг и спроси: а правда ли, что государь с нами по всем вопросам советоваться ездит? Я говорю: а как же?! Мол, участковый наш, Никита Иванович, ему в энтих делах самый заглавный советчик и есть! Ну а он мне: дескать, хочешь гульден за информацию? Не-а, говорю… на фига он мне?! В кабак не пойдешь, семечек не купишь, кому у нас тут его гульден паршивый нужен? Вот ежели б пятак дали… Да я даже слушать не стал, пошёл на невест полюбоваться, тока ни одной и не видал… А уж вскоре бояре эксперта нашего пятками вперёд в сани загрузили. Информацию какую ни есть я запродать не успел. Да и не было её у меня… Вы вон тока подзатыльники давать горазды, а как информации чуток… А чё не так-то?! Отделению не в убыток, а мне лишний пятачок – только маменьку в деревне платочком новым порадовать! Один ведь я у неё, кровиночка…

Мы с Ягой долго молча и тупо смотрели друг на друга. Попытка вербовки сотрудника милиции вроде бы налицо, но брать на себя ещё и это дело – не было ни сил, ни желания. Митьку можно запереть и никуда из отделения не выпускать, но люди нужны, а он какой-никакой опыт имеет. На шее висят две свеженькие кражи, обе в режиме строжайшей секретности, значит, придётся дробить силы…

– Дык я пойду, что ли, Никита Иванович?

– Иди, Митя.

– А насчёт расстрела как?

– Не сегодня… давай потом, а?

– Ага, понял… Тогда, может, мне дровец наколоть, вроде заканчивались, да и баньку истопить к вечеру?

– Угу, действуй, согласно штатному расписанию, – меланхолично приказал я. – Только со двора никуда не ходи.

– Почему же?

– В полено превращу, – так же задумчиво сообщила Яга.

Митька скосил на неё глаза, подумал и решил не рисковать.

– Тогда понятненько, ежели в полено, чего ж тут не разобрать… Разрешите исполнять?

– Пшёл вон… – в один голос благословили мы.

Яга завозилась с самоваром, я без суеты подготовил список всех послов и дипломатов, приславших свои конвертики с согласием нашему телёнку. Боже, ума не приложу, какую конкретно информацию он собирался им вруливать за пять копеек?! Шпион мирового сообщества! Джеймс Бонд, made in Podberiozovka!

– Не серчай на дурачка, Никитушка. Глядишь, всё энто дело к нам и хорошей стороной обернётся. Ить, сам знаешь, нет худа без добра.

– Поясните, пожалуйста… – устало попросил я, садясь за накрытый стол. Долго пребывать в заторможенном состоянии не позволяла служба, чуток расслабился, пожалел сам себя – и за работу! Бабка в этом плане – кремень-старушка! Уж сколько ей лет, не спрашивал, а любому из наших молодцов фору даст. Я поближе придвинул блюдо с ватрушками… Яга, поправляя выбившуюся кудель, села напротив.

– Я вот что удумала, милок… Раз уж иноземцы энти так секретами нашими интересуются, так не они ли к государевым покражам руку приложили?

– А смысл? – философски прочавкал я. – К чему французам, полякам или австрийцам хоккейный кубок Лукошкина?…

– Так заради смуты народной! – лихо парировала Яга. – Опять же золотой он и с червонцами царскими немалых денег потянет. Им же, европейцам энтим, тока дай чего у русского народу спереть!

– Мм… вообще-то да… Правда, в моё время больше ориентировались на нефть, газ и алюминий.

– Вот видишь, – торжествующе плеснула заварку мимо чашки моя домохозяйка. – Щас вытру…

– Тогда кто же взял гетманскую булаву?

– Какую булаву?

Я хлопнул себя ладонью по лбу – опять ничего не успел ей рассказать… Повесть о казацких наездах, отмене игры, исчезновении Шмулинсона и разговоре с полковником Черным заняла минут двадцать. Бабка любила подробности и требовала пересказа в лицах, я старался, как мог, чай давно остыл, а до прихода Еремеева стоило определиться с направлением хода расследований.

– Ох, чую я, сокол ты наш участковый, разными тропочками мы с тобой пойдём… Раз уж сразу два сверхсекретных дела на нашу милицию навалилось, стало быть, по одному и брать надо… А иначе к срокам никак не поспеть!

– Дробить силы отделения? – уныло заключил я; ведь самое обидное, что так и придётся поступить. Хотя времени на особое рассусоливание нам всё равно не дали: из сеней высунулся достопамятный стрелец Фёдор Заикин:

– До… до… доз… воль… те?

– Дозволяю, докладывай.

– Ты… та… та… мма, де…

– Тамаде?! – не понял я.

– Де… дело сп… пешн… н… ное, – вывернулся он, стараясь ещё и жестикулировать, – ца… а…

– Дело спешное, царское?! – угадали мы с Ягой. Стрелец счастливо закивал. – Зови!

А вот звать-то никого не пришлось, нарочный от государя передал, что Горох сей же час требует немедленного появления на его подворье всей опергруппы лукошкинской милиции. По словам того же посыльного, якобы для внеочередного одарения пряниками… Ох и достали же они меня своей душевной простотой!

– Надо ехать, Никитушка, – торопливо засобиралась бабка.

– И Митьку тоже брать?

– А как же! Ить сказано же, всей опергруппой, значит, всех троих царь-батюшка лицезреть изволит. Поспешай, касатик, не ровён час, разгневается государь, да и пошлёт всех нас…

– Куда? – привычно буркнул я, честно говоря, и самому уже хотелось кого-нибудь послать.

– На плаху! – Другие места, доступные моему вульгарному воображению, Бабе Яге на ум не приходили.

Впрочем, собрался я быстро. Митяя оторвали от общественно полезных работ, и все трое уселись в присланные за нами розвальни.

Нарочный стрелец скакал верхом чуть впереди, помахивая плетью и покрикивая на зазевавшихся пешеходов. Денёк был просто сказочный! Мороз и солнце, как справедливо отметил Александр Сергеевич Пушкин. Ни за что не вспомню это замечательное стихотворение целиком, но общий смысл, кажется, в том, что погодка прелесть и по такому случаю не грех опрокинуть кружечку в хорошей компании. Или я что-то путаю и это из другого стихотворения? Пожалуй, действительно стоит ближе к вечеру убедить бабку открыть бутылочку какой-нибудь медовой настойки. Исключительно с лечебными целями! Что-то уж очень я нервничаю из-за этого проклятого кубка… Нельзя так, надо мыслить абстрактно, отвлечённо, позитивно и близко к сердцу ничьих проблем не принимать. Чёрт, но в данный-то момент проблемы мои собственные!

Царь встретил нас троих в памятных палатах, которые я про себя окрестил Овальным кабинетом. Горох внешне совершенно не похож на Билла Клинтона, но своих очередных пассий предпочитал принимать именно здесь. Маленькое окошечко с геранью, две резные лавочки, стены в цветочном орнаменте, шкафчик с вином и сладостями, а в дальнем углу – дверь, ведущая непосредственно в спаленку.

– Ох ты ж, какие знатные гости пожаловали! Сам Никита Иванович – лихой сыскной воевода, да Бабушка Яга – эксперт зело сведущий, а тут ещё и богатырь наш хоробрый Дмитрий Лобов зашел, не поленился. Вся моя разлюбезная опергруппа при полном составе!

– Здравствуйте, – привычно козырнул я, бабка и Митяй почтительно поклонились в пояс. Они перед царём робеют… Видимо, исключительно по привычке, так-то им обоим с государем не один раз лаптем щи хлебать приходилось. Оп! Периодически ловлю себя на том, как перенимаю у местных кителей их жаргон и манеру речи. Что поделаешь, среда общения… Ещё пара лет, и я буду разговаривать с преступниками в классическом стиле русских народных сказок из собрания Афанасьева.

– Да вы уж присядьте, не чинитесь! Ежели не так что, не обессудьте, чем богаты… Вот у меня тут мадера испанская оставалась, прянички тульские, улицами да медведями выпеченные… От и ёжик один нашёлся! Кому ёжика пряничного, сахарного, медового, незачерствелого?! А не хотите мадеры, так я прикажу ещё какого винца…

Мы трое обменялись непонимающими взглядами: явление такого суетливо-заботливо-хлебосольного Гороха было событием паранормальным. Это понял даже Митька, осторожненько подавший голос:

– Случилось чего, надёжа государь?

– С четой-то вдруг?! – визгливо хихикнул царь, едва не роняя на пол гору липких печатных пряников.

– Ведёте себя так, словно на охоте берёзу лбом свалили, – корректно пояснил я и, взяв государя за плечи, препроводил его на скамью. Мои сотруднички резво подвинулись, освобождая место.

Горох переводил беспомощный взгляд с меня на бабку, на Митьку, опять на меня, потом его губы задрожали, руки опустились, и злосчастные пряники дробно раскатились по полу.

– Хана мне…

– Чувствуется, но шутки в сторону. Если вы пригласили сюда всю опергруппу, следовательно, дело невероятно серьёзное. Возьмите себя в руки и как можно подробнее расскажите, что же всё-таки произошло.

– Злата Збышковская из Крякова преставилась.

Теперь уж охнули все мы: я, Яга и Митька. Государь покосился на нас, траурно кивнул и перекрестился.

– Как… это произошло?

– Не ведаю… но я… не я это…

– Не понял? – От удивления у меня едва не пропал голос. – Что значит не ведаете?! И что значит не вы?!!

– Никитушка, окстись! Не мог же царь-батюшка сам на свою невесту до смотрин руку поднять, – вступилась бабуля и осеклась. – Хотя… кто ж вас, мужиков, разберёт? Ты ить, батенька, у нас во гневе горяч, может, и в самом деле того… а там уж и…

У царя отвисла челюсть, а Митя, пользуясь общим замешательством, тут же угостил всех очередной печальной историей из цикла деревенских страшилок.

– Как щас помню, у соседа нашего дочка была молоденькая, Монькой звали. Уж на что любила сказки слушать – страсть… А за деревенькой нашей цыганский табор кажным летом останавливался. Так, знамо дело, где цыгане, там и песни, и пляски, и сказок волшебственных полны кибитки! Вот Монька одного цыгана всем сердцем и заслушалася… А он-то, старый пень, на вид страшней самого чёрта – больной, хромой, да ещё и чёрен, аки мавр африканский! Но уж до того складно истории чудесные про свои несчастья складывал, что любо-дорого послушать… Вот и пошла промеж ними разлюбезная любовь – не скроешь, не спрячешь, в сундук не сунешь, а и на люди выйти тоже боязно, как есть куры засмеют… Мы уж, деревенские, собирались под энто дело пойтить цыганам морды набекрень воротить, да тут и без нас трагедия нарисовалась… Был в ихнем таборе поганый конокрадишко, Яшка Свищ! Так вот и он положил глаз свой чёрный на нашу Монюшку… Упёр он у ей платочек розовый, да и…

– Старого цыгана звали Отелло?

– Не-а… Отька его звали, а прозвище Черномазый! – охотно откликнулся Митяй, в его глазах я был самым внимательным слушателем, раз задавал вопросы.

– Дальше можешь не продолжать, как я понимаю, данное криминальное повествование тоже было безбожно уворовано у вас злокозненным плагиатором Шекспиром?

– Ну пусть доскажет, Никитушка, – жалобно попросила Яга, – уж больно за сердце берёт история энта печальственная… Интересно же!

– Ничего интересного, Отелло из ревности задушил Дездемону, потом покончил самоубийством, а подлого Яго, кажется, казнили. Если вопросов больше нет, давайте отвлечёмся и вернёмся-таки к нашим прямым обязанностям, – сурово предложил я. – Как понимаю, у нас тут в тереме свеженький труп?

– Какой труп? – поднял испуганно глаза Горох.

– Как это какой?! Польской принцессы, гражданки Златы Збышковской из Крякова, – напомнил я.

Государь встал, почесал в затылке и, грозно уперев руки в бока, возвысил голос:

– Ты это чего несёшь, участковый?! Ты тут говори, да не заговаривайся! С какого рожна тебе в башку стукнуло, будто померла она?!!

– Да вы же сами сказали! Только что! – На мгновение мне показалось, что у царя провалы в памяти или же он от горя чуточку спятил. Судя по лицам Яги и Митьки, они вполне разделяли моё мнение.

– Ах вот ты о чём… – облегчённо улыбнулся Горох. – Дак не померла она, я ж тебе русским языком говорю – преставилась! Понял, нет?

Скорее всего, я ничего не понял. Пришлось требовать дополнительных объяснений, снисходя до умственного уровня работников милиции…

Митьку оставили на лавочке сторожить вход; там, конечно, стрельцы охраняют, но… бережёного бог бережёт. Мы с Бабой Ягой, плечом к плечу, стояли в той самой маленькой спаленке государя, где на широкой кровати лежала бледная как смерть уроженка свободолюбивой Польши. Одного взгляда на девушку было достаточно для того, чтобы понять – на этом свете она более не жилец. Но и не труп, как ни парадоксально… Перед нами лежала изящная блондинка в европейском платье с глубоким декольте и открытыми плечами. Лицо белое, с синеватыми веками…

– Дыхание слабёхонькое, рученьки холодные, реснички чуть дрожат, – неторопливо констатировала Яга, бочком перемещаясь от изголовья к ногам, – коленоньки судорогой не сведённые, пятки мягонькие, мизинцы гнутся…

– Гнутся?! – с самым глубокомысленным видом переспросил я, методично ведя запись.

– Гнутся, – весомо подтвердила бабка, укоризненно оборачиваясь к маячившему в дверях Гороху. Тот страшно покраснел, истово перекрестился и, неизвестно от чего отказываясь, отрицательно помотал головой.

– Ваше резюме, бабушка?

– Где?! – охнула Яга, краснея не хуже Гороха и быстренько проверяя, не расстегнулась ли какая пуговка.

– Э-э… ваше мнение о случившемся как специалиста? – изысканно выкрутился я.

– Ах вон ты о чём… – Бабуля бодро вскинула крючковатый нос и, победно глянув на царя, продолжила: – Все признаки смерти у принцессы данной имеются, а тока самой смертушки и нет пока. Лежит гражданка Збышковская из Крякова, ровно колода бесполезная, нездешним ядом травленная. И лежать ей так, покуда…

– Не так быстро, я записываю. Поконкретнее, что за яд, какие признаки и последствия?

– Ну что ж я тебе, соколик, сказать-то могу… – несколько поднасупилась Яга, но, со скрипом поковыряв у себя в ухе, всё же пришла к однозначному решению: – Яд – иноземный! Из трав да порошков каменных составленный, вкуса не имеет, а запахом… ровно яблоко зелёное будет. А уж как духмяно пахнет…

Опустив взгляд в блокнот, я краем глаза отметил что-то желто-зелёное, валяющееся у дальней ножки кровати. Жестом прервав нашего эксперта, опустился на колени, пошарил и достал совершенно свеженький огрызок. То есть не очень запылившуюся четвертинку недоеденного яблока!

– Оно?

– Дай-кось погляжу… Оно самое! – удовлетворённо причмокнула Яга. – Видать, не сразу за сердце берёт, вона скока Златка энта понаобкусывать-то успела. Берём с собой аки улику важную! Может, пригодится ещё…

– Разумеется, а теперь вы, царь-батюшка…

– Чего это я?! – Горох продолжал топтаться у двери, подпирая спиной косяк. – Не я это…

– Хорошо, проверим. Но у меня несколько другой вопрос – как именно здесь оказалась пострадавшая?

– Ну как? Как все! Поговорить зашла, мы и присели, вон кровати на краешек… Че-то про политику мою европейскую ей интересно было, а я и…

– Угу, так и запишем, – спокойно согласился я, а Горох вдруг ни с того ни с сего ударился в совершенно неуправляемую истерику:

– Ах вот ты как?! Вот как, значит… Я-то думал, ты мне друг, а ты… Запишет он?! Да пиши! Всё пиши, не жалко… Можно подумать, я тут дитё малое?! Сама она пришла! И на кровать сама полезла! И с поцелуйчиками тоже набивалась бесстыже… я её вот настолько даже пальчиком не тронул! И платье у нее само сползло, само, само-о…

– Так и успокойтесь, пожалуйста.

– Да, вот так я тебе и успокоился! Писака какой тут нашёлся… Я царь али не царь?! Я… мужчина, в конце концов, али кто?! И ведь нет чтоб помочь, поддержать… Пишет он!!!

Пришлось звать на помощь бабку и с её помощью кое-как приводить государя в норму. После долгих объяснений, взаимных извинений и прощений удалось выяснить следующее. Златка Збышковская действительно проникла в гороховский кабинет с одной ей известной целью (хотя царь утверждал, что уж ему-то эта цель тоже хорошо известна!). В результате достаточно фривольного разговора осчастливленный непрозрачными намеками Горох помчался предупреждать стрельцов: запирать двери, но задержался, выпихивая дьяка с очередным докладом. Этот памятливый блюститель нравственности опять лез, куда не просят, чем довёл государя до определённой степени белого каления. А когда наш любвеобильный самодержец наконец вернулся, то застал несчастную уже в нетранспортабельном состоянии… Как он припоминал, вроде бы поначалу у неё действительно было в пальчиках то ли яблоко, то ли репка. После короткого шока и безуспешных попыток искусственного дыхания Горох благоразумно взял себя в руки и, спокойненько выйдя к стрельцам, срочно затребовал к себе опергруппу. А до нашего приезда сидел как на иголках, с великого перепугу даже не высовывая носу из кабинета. Что и говорить, все косвенные улики были против него… Не думаю, чтобы Европейское содружество долго искало виноватого, но мы успели вовремя.

– Значит, никто пока ничего не знает?

– Ни одна живая душа, – клятвенно заверил государь. – А ежели дьяк Филька о чём проболтается, так я его прямо сей же час велю на кол посадить!

– Так он же пока ничего не понял…

– Так нешто мне ждать, пока поймёт?! Сразу на кол – ради профилактики!

– Вы бы кроме этого слова выучили ещё и правильное понимание законности, правопорядка и презумпции невиновности! – поугрожал я, хотя Горох уже забыл о вездесущем дьяке, переключась сугубо на собственные проблемы. – Ладно, предлагаю тело польской принцессы пока никуда не переносить, ничего не трогать и лишнего шуму не поднимать. Кстати, она одна приехала?

– С ней двое шляхтичей, – припомнил царь, – то ли охрана, то ли братья двоюродные, то ли вообще конюх с лакеем… Они ж там, в своём Крякове, большой свиты себе позволить не могут. Страна обильная, да жители ленивы и кроме рокошей да сливянки других утех не имеют. Но уж гонору… на три воза поперед кобылы поставят!

– Отлично, заприте этих бравых парней в ближайшем трактире, и надолго. Теперь вы, бабуля… Есть ли в вашем аптекарском ассортименте что-либо, способное вернуть пострадавшую к активной общественной жизни?

– Ну-у… тут ить и не скажешь сразу… – наморщив лоб, призадумалась Яга. – Нашатырь в нос совать – проку нет, солью нюхательной тоже не подымешь небось… Что и присоветовать, не ведаю. Вот рази… есть способ один, дюже древний, но девицы от него прямиком из гроба встают!

– Что за способ?! – с надеждой взвыл государь.

Я только улыбнулся, подняв взгляд к потолку. В конце концов, все мы в детстве читали сказки…

Мне почему-то показалось, что мы покончим с этим быстро… Видимо, сработал здоровый инстинкт самосохранения, оберегающий организм от перегрузок, – у нас и так два дела, брать третье – просто рук не хватит! Увы, все сегодняшние проблемы были ещё цветочками, а ягодки традиционно ожидали нас в обозримой дали. Нет, всё можно пережить, со всем справиться, когда тебя окружают верные друзья и союзники, а этот… с позволения сказать, младший сотрудник устроил такой рёв – хоть святых выноси!

– Не буду я её целовать! Не буду-у-у…

– Митя, успокойся. Ничего страшного не происходит…

– Не могу, не хочу, не буду! Лучше сразу покарайте суровой рукой моих же товарищей, а токмо целовать гражданку покойную я категорически отказываюсь и на этом стоять стану, аки Иов супротив…

– Бабушка, у кого он успел таких длинных фраз нахвататься?! Да прекрати же вырываться, дубина несознательная! Можно подумать, мы от тебя тут чёрт-те чего требуем…

– Боюсь я!!! – Митька вопил уже в полный голос, но предупреждённые стрельцы добросовестно отгоняли от царского кабинета всех желающих посочувствовать. – Слыханное ли дело, парня молодого, неженатого, заставлять девку мёртвую в губы целовать?!

– И что ж ты, неслух, книжек-то не читаешь? – попыталась вклиниться бабка. – Во всех сказках сказано – наипервейшее энто средство от яблок травленых – принцессу в губки отчмокать! Да жалко тебе, что ли?! Принцесса всё ж таки…

– Вот пусть её принцы да королевичи и чмокают, а я мальчонка простой, деревенский, работой умственной не загруженный, в происхождении аристократическом не замеченный… Не буду целовать! И без меня охотнички найдутся…

– Ах ты, клещ подосиновый… – тихо закипая, встрял Горох. – Я, царь, целовал, не побрезговал… А твоя харя простонародная мне и посодействовать отказывается? На кол посажу! Нет, на столб верстовой, чтоб заметней было! И на том же столбе велю тебя взад сюда возвернуть, покуда принцессу не поцелуешь!

– Митя, ну неудобно же, в самом деле, – поспешил вмешаться я, так как у государя действительно не застрянет. – Три взрослых человека тебя уговаривают, а? У царя не получилось, у меня тоже, может, твой поцелуй решит судьбу всего следствия! Я даже не приказываю, я – прошу. Плюнь, поцелуй и отвяжись!

– Бог вам судья… – скорбно заметил Митяй и, повесив голову, склонился над телом Златки Збышковской из польского Крякова.

Короткий чмок… и все облегчённо выдохнули.

Господи, сколько нервов мы на него убили, Ты видел, Ты не осудишь… Только вот практический результат, как и прежде, – на нуле! Несмотря на то что к упругим губкам принцессы приложились мы трое, злобные чары так и не были развеяны. Во всяком случае, традиционного хеппи-энда не произошло. Баба Яга в целях чистоты эксперимента потребовала было, чтобы мы все прошлись по второму разу, но лично я встал в позицию. Нет, ну в самом деле, я тут лейтенант милиции или кролик подопытный? Царь тоже упёрся рогом и, неизвестно перед кем оправдываясь, бурчал себе под нос, что ему эта Златка никогда и не нравилась особенно, что у него других невест полно, Европа ему вообще не указ и что-то ещё в том же текстовом режиме… Пришлось махнуть рукой, скорбные размышления вконец обленившегося милиционера всегда печальны. После шумного дела о летучем корабле любой отдых казался недостаточным. Я искренне надеялся, подобно бурому медведю, взять отпуск на всю зиму, занять народ хоккеем и со спокойной душой ничего не делать вплоть до самой весны. Не дали… мало того, вместо одного преступления удружили сразу три. Ну, положим, дело о царском кубке я никому не отдам, труп – не труп прекрасной полячки возьмёт на себя Баба Яга, а уж с казаками, видимо, придётся возиться нашему Митьке. Да, да, да… сам понимаю, а что делать?! Людей нет. У Еремеева свои задачи, Горох занят по маковку (оно и к лучшему!), не дьяка же Фильку к содействию приглашать… Я самодовольно улыбнулся, вспоминая, как мы «умыли» альтернативное следствие.

– Ты чему это радуешься, участковый?! Я, чай, тебя не за тем в терем звал, чтоб ты мне здесь улыбки разлюбезные строил! Я, между прочим, всё ещё царь и не посмотрю тут…

– Вы, между прочим, главный подозреваемый, – терпеливо напомнил я, и государь сразу прихлопнул варежку. – Довольно лирики, постараемся рассмотреть сложившуюся проблему в режиме отвлеченного взгляда со стороны. Что мы имеем? Женское тело, находящееся в заторможенном состоянии, с ослабленными признаками жизни и всеми симптомами пищевого отравления. Попытки оказания экстренной медицинской помощи желаемого результата не дали… Митя! Прекрати и отойди от девушки! Простите, отвлёкся… Но отрицательный результат – это уже что-то. Предлагаю выслушать мнение нашего эксперта.

– Экспертиза показала, что средство моё верное! – уверенно начала бабка. – Доподлинно известно и всеми сказками подтверждаемо, что, ежели девицу, яблоком ядовитым травленную, добрый молодец, да без дрожи в коленях, прямо в уста сахарные поцелует, – та сей же час и встанет! Обычно ещё и краше, чем была… Чистоты эксперименту ради, а также для случая пожарного мы аж троих мужиков через энто дело пропустили. Митенька! Ну сказано же тебе было, оставь девушку в покое… Брысь! Во грех меня вводит, неслух… Так вот, ежели лекарствие моё своей цели достигнуть не умеет, то либо молодцы не те, либо девушка – не девица…

– Это как же понимать?! – снова очнулся Горох, поняв, что и ему демократично предоставили слово. – Нешто я тут не молодец?! Нешто у Никиты Ивановича по мужской справе проблемы болтаются?! Нешто Митька ваш… Митька! Да отойдёшь ли ты наконец от гроба?! Тьфу ты, прости господи, что ж я говорю-то такое…

Переглянувшись, мы без суеты провели слагаемые, прибавили двух смазливых кузенов-шляхтичей, прикинули время на дорогу из Польши в Россию и сделали соответствующие выводы. После чего грянули уже хором:

– Митька-а-а!!!

– Ась? – наконец отозвался он, оттопыривая правое ухо. Под гнётом трёх осуждающих взглядов наш младший сотрудник засмущался, обтёр вспотевшие ладони об рубаху и прекратил-таки навязчивое расцеловывание бессознательной гражданки из Крякова. – Не… не просыпается никак. Я уж во рвении служебном и в губки, и в щёчку, и в ушко, и в шейку, и во плечико белое, и… ну, насколько платье ейное позволяло, так не фурычит, зараза! Вона, даже ни разу не всхлипнула сладостраственно… Не порядок энто, не по-добрососедски. А вот ежели я, к примеру…

– Нет, Митя, – твёрдо объявил я, делая нажим на первое слово. – Ни в какие другие места польскую гражданку целовать больше не надо! В свете сложившейся обстановки у меня будет для тебя другое задание.

– Опасное небось? – недоверчиво шмыгнул он.

– Крайне! – значимо подтвердил я. На этот раз мне приходилось говорить парню чистую правду – для него действительно было другое задание.

…В отделение вернулись без приключений. Может быть, не считая того, что на углу Базарной и Литейной нас обкидали снежками какие-то мелкие шкеты. Митяй рвался из саней мстить на месте, и я почти было его отпустил, но Яга нас вовремя пристыдила. Ей, конечно, упрекать легко, она снежком по затылку не схлопотала, но в принципе бабка была права на все сто. Если ко всем нашим делам ещё и тинейджеров по улицам гонять, нас народ на смех поднимет. Итак, раскинем ситуацию на троих…

– Шмулинсон не пробегал? – прямо из саней крикнул я.

Стрельцы, распахивая ворота, печально покачали головами. Плохо дело… Вчерашний матч сорван; если к вечеру Абрам Моисеевич не отыщется, придётся судить игру самому, а я занят.

– Никитушка, пойдём-ка в терем, – позвала Яга, устало поднимаясь на крыльцо. – Есть у меня пара версий насчёт принцессы польской, посовещаться бы надо…

– И у меня есть! Ажно цельных четыре! – обрадовался Митька, загибая пальцы. – Конкурентное мордобитие, политичное смертоубийство, коммерсантовская разборка и любвеобильная ревность, во!

– А ты, Митенька, шёл бы баньку топить, – тепло посоветовала бабка. – Участковому нашему не грех бы парком ядрёным взбодриться. А там уж и за стол, ить время-то к обеду. Да, баньку угольком топи, пламя жарче будет и подольше хватит…

– Как скажете, бабуленька! Сей же час всё исполню, а для себя с устатку великого попрошу лишь плюшечку малую али ватрушечку творожную, пирожок мясной либо блинков пару, а нет, так и баранкой маковой удовлетвориться попробую. Ить не бог весть чего прошу-то, не слона печёного, а так, мелочь несурьёзную, на один зуб положить да другим и…

Яга выгнула бровь и так цыкнула своим знаменитым кривым клыком слева, что наш болтун пулей унёсся к угольному ларю. Грустные, пораженческие мысли давно покинули мою милицейскую голову, и я был полон решимости разом взяться за все проблемы. Пока бабка чего-то там шныряла по полкам, мы с котом Василием разбирали почту сегодняшнего дня. Да, да, в последние месяцы народ лукошкинский активно ударился в эпистолярный жанр. Видимо, всё дело в холодах… Люди реже выходят из дома, а темнеет рано, вот в качестве развлечения и приходится писать в отделение всякие доносы и доклады (поверьте, я к этому никого не обязывал, честное слово… Даже не намекал!). В большинстве случаев описывалась полная ерунда: мелкие семейные дрязги и взаимные оскорбления. Хотя среди графоманского хлама попадались и совершенно замечательные перлы: «Посидели душевнейше, а как встал я наутречко, всё болит… Вышел на двор с опухшей головой наперевес…» Или вот ещё: «А уж как бил-то… И ухватом, и поленом, и вожжами, за оглоблей побег, а всё будто бы сплю, не чую…» От вдовы мне одно понравилось, я даже Яге зачитывал: «…он спьяну на меня и полез! Долго карабкался, два раза сползал, видать, ссильничать хотел… Ну мне рази жалко?! Взяла сдуру да и приобняла его в чуйствах… Грех на мне, видать, пережала мужика… Вона она, что любовь с людями делает!»

Как правило, все просят принять срочные меры: избавить, засадить, уберечь, подмогнуть, посодействовать да плюс посочувствовать. Серьёзной информации – на нуле, хотя в этот раз среди прочих грамоток отыскался и уже знакомый конвертик от австрийского подданного Алекса Борра. Упорный малый, пока остальные ждут Митькиного ответа, этот лихач набавляет обороты и предлагает два пряника (просто нет слов, от щедрости руки трясутся!) за секретные сведения об африканской принцессе – Тамтамбе Мумумбе. Не понял… с чего это Австрия заинтересовалась Нигерией? Или в этом деле у посла-шпиона-дипломата свои интересы? Ладно, отложим на потом…

– Никитушка, милок, не занят ли? – Моя домохозяйка деликатно присела напротив. – А ты, Васенька, брысь отседова, ибо чую носом, как от тебя, безобразника, сметанкой ворованной попахивает.

Кот гордо вскинул голову и молча ушёл с видом самого оскорблённого достоинства. Впрочем, уходил он быстро и на доказательствах «беспочвенного» обвинения отнюдь не настаивал…

– Сдаётся мне, касатик, что ты всю нашу бригаду розыскную на три отдельных расследования поделить задумал?

– Продолжайте, бабушка… – важно кивнул я.

– Так вот, имей в виду, к запорожцам твоим хохлатым мне и на дух соваться нельзя, – честно предупредила Яга. – Они, вишь, хоть, с одной стороны, все как есть охальники, до баб охочие, а с другой-то, уж больно всякую нечисть не жалуют… У меня, однако, молодость буйная была, гуляла порой так, что дурная слава поперед меня за семь вёрст бежала. А у казаков энтих с ведьмами один разговор – камень на шею, да в реку! Куды ж мне сейчас в прорубь, с моим-то радикулитом…

– Понимаю, учту при распределении. Как вы смотрите насчёт кратковременного переселения в царский терем?

– Дык… как же не посмотреть? – задумчиво прикинула бабка. В принципе я уже знал ответ, но ведь всегда приятно предоставить женщине возможность «самостоятельного выбора». – Поживу там денёк-другой, пока ты кубком хоккейным подзаняться изволишь. Митьке энто дело никак доверять нельзя, уж больно славно он народец горячий к беспорядку подбивать навострился. Ведь вроде и слова-то правильные говорит, стервец, а всё как набекрень через назад выходит!

– Будем надеяться, у запорожцев он дров наломать не успеет. Полковник Чорный показался мне весьма серьёзным человеком, нашему олуху будет полезно пообтесаться в обществе профессионального офицера. Ну а будут сложности…

– Будут, – без сомнений подтвердила Яга.

– …тогда мы и поможем, – заключил я. – Каждый вечер – общий сбор в отделении, подготовка полного отчёта о проделанной работе, совместные консультации, а главное, исчерпывающий обмен информацией!

– Как скажешь, сокол-участковый… – Яга, видимо, хотела добавить что-то ещё, но в горницу влетел бледный Митька с ведром, полным угля, и квадратными глазами. Раньше я такого за ним не замечал, но у парня редкие актёрские данные (по крайней мере, своеобразные).

– А-а… Никита Иванович, я… кажись, убил… того.

– Не хватайтесь за сердце, бабушка, обычно он так шутит, – даже не вставая из-за стола, холодно поморщился я. – Митя, упрости глазки, поставь ведро, прекрати шмыгать и оч-чень неторопливо расскажи нам, кого это ты «того»?!

– Чёрта! – разом выдохнул он.

Признаю, что в одном коротеньком слове он умудрился уместить такую гамму чувств, что это отняло у парня последние силы. Наш младший сотрудник так и сполз по стене на пол, прижимая к груди деревенское ведёрко до соснового хруста.

– Вылейте на него что-нибудь, бабуль, а?

– Никитушка, уважь меня, старую, взгляни своим глазом начальственным, кому на этот раз от души не повезло?

Пришлось идти, но недалеко. Яга только-только накинула на плечи тулупчик и сунула ноги в валенки, как из сеней донеслось:

– Куды труп складировать?

Двое стрельцов внесли под мышки почерневшее тело. Яга торжественно перекрестилась и указала на широкую скамью, покрытую рогожей. Уложив неизвестного, парни сняли шапки, отметив минуту молчания, и глянули на меня в ожидании дальнейших указаний. Я шагнул к «трупу»… Передо мной аккуратно вытянулся одетый во всё черное, с перепачканным угольной пылью лицом гражданин Шмулинсон А.М. Наш небезызвестный ростовщик, гробовщик, портной, доброхотный осведомитель и хоккейный судья по совместительству. Длинные печальные ресницы траурно вздрагивали, хрящеватый остронациональный нос причудливо изогнулся набок, впалая грудь дышала хрипло и с перерывами…

– Чем он его?

– Видать, вторым ведром… – почесали в затылке стрельцы. – Парень ваш уж две ходки к ларю угольному сделал, а как на третий раз пошёл – слышим: крик да гром! Глядь, а он обратно несётся, словно его сам нечистый за штаны ухватил… Мы пошли осмотреть, видим – лежит, вокруг щепки, дужка от ведра рядышком, погнутая… Думаем, надо бы к вам доставить.

– Угу… правильно, – подтвердил я. – Спасибо за службу, все свободны. Митя… иди сюда.

Наказывать я его не стал – бессмысленно… Прямиком отправил дотапливать баню, бабка, что-то бормоча себе под нос, принесла две пары свежего белья и полотенца.

– Иди уж, приводи в чувство безвинно ушибленного. Небось в баньке отогреется, сам скажет, какого рожна за нашим сараем прятался.

– Смотрите на это философски, – подмигнул я. – Судьба благосклонна к одиноким милиционерам, одно дело мы можем смело выбросить из головы – главный судья лукошкинского чемпионата найден!

– Углём перепачканный, до окоченения замёрзший да плюс ещё ведром по башке схлопотамши… – неизвестно кому отчиталась Яга и, вызвав стрельцов, приказала унести Шмулинсона в баню. Я бодренько побежал следом…

А надо признать, парок был выше всяких похвал! Уголёк давал жару, голый Митька с нездоровым мясницким «хэканьем» размахивал берёзовым веником, а мы с Абрамом Моисеевичем вели задушевнейшую беседу, прогреваясь на полке.

– Ай, ну ви не подумайте, шо я лишён даже малой дозы элементарной благодарности… Когда ви предложили мне быть судьёй, рази я так уж настаивал на непременных процентах с каждой игры?! Клянусь Саваофом, бедному еврею вполне хватало того скромного шкалика, шо подносила мне команда победителей!

– Ну если уж быть абсолютно откровенными, то вас ещё потчевали ужином в ближайшем трактире, где каждый раз по совершенно случайному стечению обстоятельств оказывались ваша жена и дети…

– Ба, да шо ви говорите?!

– Минуточку, сейчас припомню… Я же сам был свидетелем… А, вот: «Абрам, иди домой! Дети два дня ничего не ели, а ты тратишь здоровье на этот глупый хоккей… Я уеду к тёте, ты же отдал им свою последнюю рубашку и судишь как никогда честно! Но у нашего Мони уже видны рёбра, а маленький Сёма перестал расти… Иди домой, Абрам, пусть мальчики порадуются на сытого папу!»

– И шо? Где она ошиблась, гражданин участковый?!

– Мм… не знаю, но после этого сердобольные спортсмены угощали уже всю вашу семью, да ещё накупали вам гору продуктов домой. Нет, я вас не осуждаю, просто хочу понять, почему вы сбежали с такой хлебной должности?

Шмулинсон перевернулся с живота на спину, стыдливо прикрыв причинное место сизой мочалкой. Поля его традиционной чёрной шляпы набрякли и обвисли, но снимать её он отказывался категорически…

– Мама, мама, где ты? Почему ты меня оставила? Вот ви ведь всё ещё молодой человек, а каким проницательным взглядом подсмотрели у внутри всю суть моих страданий?! Поверьте, я умею быть благодарным… Когда ви, не дай вам бог, помрёте и безутешные друзья придут ко мне заказывать гроб – напомните, шо я обещал вам скидку! Не отказывайтесь! Живите сто лет, шоб я состарился раньше, но не отказывайтесь! Пусть им всем будет дико завидно…

– Спасибо, очень надеюсь, что не скоро воспользуюсь… Так что там за проблемы с судейством?

– Проблемы?! Проблем нет! – воодушевлённо улыбнулся Абрам Моисеевич, скривив такую мину, словно обнаружил в супе мышку с кирпичом на шее. – Да, я сбежал, шобы не судить матч ткачей и кузнецов, а кто на моём месте поступил бы иначе?! Ви представляете, обе команды прислали ко мне своих парламентёров и безоглядно предупредили, шо в случае проигрыша утопят меня в проруби! А я глубоко верил, шо в хоккей играют культурные люди… Они сказали, шо утопить меня после поражения – это их как-то утешит, а кормить в случае победы – нецелесообразно экономически! И кто после этого еврей, я вас спрашиваю?!

Честно говоря, нечто подобное я и предполагал. Сам факт подкупа судейства в спортивном мире отнюдь не был новшеством, и Шмулинсона, конечно, стоило взять под защиту. Гораздо больше меня заинтересовал тот факт, что со вчерашнего дня ростовщик прятался у нас во дворе, скрываясь в ларе с углем, а ведь ворота отделения вроде бы охраняются сменными стрельцами. Абрам Моисеевич снисходительно пояснил, «шо за спасение собственного здоровья он куда угодно пролезет, не то шо между двух заспанных стрельцов, вдоль забора, притворяясь ветошью»… Я кивнул и отметил для себя сразу после бани вызвать капитанов ткачей и кузнецов для профилактического разговора. Митька дважды подкатывался с предложением пообогреть нас веничком, но я не разрешал. Опыт выбивания грязи посредством гибких берёзовых прутьев с листиками удавался нашему молодцу как никому – не многие после этого могли выйти из парной своими ногами.

– А, гражданин участковый, ви не напомните, где я могу получить денежную компенсацию за причинённые неудобства? – вывел меня из задумчивости стыдливый голос нашего судьи. Видя моё недоумение, он подробно разложил всё по полочкам: – Я сидел на холодном угле, замёрз до неприличных ассоциаций и отморозил буквально всё! А ви думали, с чего я закрываюсь мочалкой? Не оставляйте мою Сару без единственного утешения! Шоб вам так никогда не сидеть на холодном, хотя откуда в ваши годы иметь представление о простате…

– Что ж, в этом смысле мы постараемся вам помочь, – поднимаясь, согласился я. – Митя! Мне пора, а ты выбери веник побольше и займись Абрамом Моисеевичем. Он действительно может подорвать здоровье, а назавтра нам необходим бодрый и свежий судья! Справишься?

– Рад стараться, Никита Иванович!

– И шо это ви имеете в виду, господа милиционеры?

Дверь в предбанник закрывалась плотно, и я почти не слышал, чего он еще кричал. А в банном деле нашему Митьке равных нет, это вне сомнений. Хотя, конечно… у парня тяжёлая рука, и в следующий раз Шмулинсон будет «морозиться» осмотрительнее…

– Что ж он с ним делает-то, прости господи?! – шёпотом спрашивали стрельцы, пока я, весь в чистом, в тулупчике на плечах взбегал на крыльцо терема.

– Парит!

Со стороны баньки доносились длинные, вдохновенные вопли с красивым чередованием октав и разнообразием полутонов.

– Свят, свят, свят… – улыбаясь в усы, крестились бородачи. А за накрытым столом меня уже дожидались незваные, но приятные гости: запорожский полковник Левко Степанович Чорный и немецкий посол Кнут Гамсунович Шпицрутенберг.

– Моё почтение, герр Ивашов.

– Здоровеньки булы, пане-добродию участковий! А шо цэ там у тебя за визги на дворе? Мабуть, свинью недорезанную кипятком шпарят?…

– Да так… – чуть замялся я. – Просто наш младший сотрудник помогает гражданину Шмулинсону на предмет восстановления его интимной трудоспособности.

– Зер гут!

– Дуже гарно!

С нехорошими антисемитскими улыбками ариец и хохол по очереди пожали мне руку.

Я ещё подумал, что они как-то не так меня поняли… Но сегодня только эти люди могли оказать мне необходимую помощь, поэтому пришлось честно раскрывать карты. Оба слушателя не перебили ни разу; Левко Степанович лишь крутил вислые усы, а Кнут Гамсунович, с разрешения Яги, дымил длинной трубочкой…

– Таким образом, у меня к вам две просьбы. – Я напрямую обратился к полковнику Чорному. – Первое. Работник отделения, Дмитрий Лобов, должен внедриться в запорожскую делегацию и взять всё расследование на себя. Очень прошу поддержать парня, оказывая ему всяческое содействие.

– Добре… – помолчав минутку, решил пан атаман.

– А вас, гражданин посол, я попрошу внимательно ознакомиться вот с этими странными письмами, а также, по возможности, дать мне исчерпывающую характеристику вашего австрийского соседа, некого Алекса Борра.

– Яволь… – так же неторопливо согласился Кнут Гамсунович, пуская дым голубоватыми дрожащими колечками. – Но не уверен, что могу вас хоть чем-то порадовать. Кажется, есть такая русская поговорка: «Не тронь, пока не пахнет…» Дас ист?!

Я так понял, что формулировка «непрофессионал» для дипломата, занимающегося шантажом, подкупом, интригами, воровством, клеветой и подлогом, – очень мягкая и почти ничего не говорит об истинном характере этого милейшего человека. Готов допустить, что Кнут Гамсунович несколько сгустил краски, живописуя конкурента, но, с другой стороны, господина Шпицрутенберга мы давно знаем и верить ему можно. Правда, разумных объяснений причин столь пристального интереса хитрого австрийца к работе нашего отделения пока не нашлось. Сошлись на том, что стоит проявить разумную осторожность и особо «военных секретов» Митьке не доверять.

Кстати, я его тут же и сдал… Ну, в смысле, вызвал к себе, поставил перед ним боевую задачу и передал с рук на руки полковнику Чорному. Митя даже всплакнуть попытался, якобы мы от него избавиться хотим и гоним сироту на тихий Дон, на буйный Терек, злых чеченцев его безвинной кровью потчевать… Успокоился, только когда я ему сделал чёткое внушение относительно важности возложенной задачи и возможности проведения самостоятельного расследования. Наш лопух выгнул грудь до треска в рёбрах, а пан атаман ещё и пообещал подарить молодцу настоящую казацкую люльку. Вообще-то зря он так… Последствия, естественно, легли на наши с Ягой головы, а пока гости разошлись.

Шмулинсона под охраной вернули жене. Фома согласился сам навестить ретивых капитанов из ткацкого и кузнецкого кварталов, но это на вечер. А сейчас время было послеобеденное, и мне с бабулей следовало обсудить завтрашний день…

– А хорошо, Никитушка, что хоть не убили никого пока…

– Меня это тоже греет, хотя в целом сценарий не особо радует. – Я меланхолично общипывал край уполовиненной ватрушки. Есть не хотелось, но Яга так готовит, что всё равно не удержишься.

– Как это?

– Что?

– Ну, ты вот говоришь, будто не радует он тебя.

– Кто?!

– Да сценарий твой, прости, господи, слова мои грешные! – мелко перекрестилась бабка.

– Ах вот вы о чём… – Я мужественно, суровым волевым усилием отодвинул тарелку с ватрушкой подальше. Подумав, ещё и сам отодвинулся вместе с табуреткой, на всякий случай. – Сейчас объясню. Мне не нравится, что у нас одновременно горят сразу три уголовных дела. Две явные кражи плюс одна неудавшаяся попытка убийства. Проблема в том, что подозреваемых на этот раз так много, что мы рискуем просто завязнуть в арестах, приводах, обысках, допросах и отчётах аж до самого лета!

– Не пойму я тебя, сокола… – Яга села в уголок, взявшись за корзинку с вязаньем. – Как же энто подозреваемых много? Где ж они все?!

– Объясняю подробнее. Начнём с кражи царского кубка. Кому она была выгодна? Любой команде, не вошедшей в финал, а значит, практически всем хоккеистам, за исключением наших стрельцов. Так?

– Истинно, – важно согласилась бабка. Я продолжил:

– Теперь о краже гетманской булавы. Подозревать самих запорожцев не хочется, но надо. Для настоящего казака всё, что лежит без присмотра, – военная добыча! Это у себя, на Сечи, они к воровству суровы, а у нас тырят без зазрения совести. Москальское – значит ничьё! Но даже если все они чисты как дети, то Гостиный двор, где их разместили, в криминальном плане – сплошные слёзы! Я давно уговаривал Гороха проводить там планомерные чистки, а он всё о дипломатическом иммунитете печётся…

– Не был ведь он таким, Никитушка, – поддакнула Яга. – Совсем недавно ведь, тока намекни государю, сам милицейский произвол чинить побежит! Да как начнёт!… Тока пух и перья во все стороны! Пообтесался, поди, культуры европейской нахватался, вот и развёл всякое жульё иноземное нашему отделению на шею…

– Это из-за женитьбы, – с пониманием отметил я. – Когда в тереме такое количество зарубежных гостей, волей-неволей приходится сдерживать диктаторские порывы, но речь не об этом… Берём третью позицию – польскую принцессу, отравленную яблоком. Это кому было выгодно?

– Да кому хошь… Вон хоть в любую из оставшихся невест пальцем ткни – сразу в подозреваемую и попадёшь! – резюмировала бабка. Всё верно, в этих случаях она ловит на лету, значит, мыслит параллельно.

– Всё так, я бы ещё добавил послов, дипломатов, курьеров, охранников, прислугу, кучеров и просто сочувствующих. Причём сочувствующие в основном из нашего боярства…

– Да-а, дела… А ить нашим-то небось совсем поперёк горла, ежели государь-то на иноземке женится. Боярский гонор такого позору не снесёт!

– Почему я и говорю – слишком много подозреваемых…

– А ежели их… всех сразу и… – Яга демонстративно пристукнула по недовязанному носку сухоньким кулачком и в ответ на мой унылый взгляд вынужденно покаялась: – Ладно, это я так, сама понимаю, что такого дела одними арестами никак не исправишь. Поворожила бы я тебе, дык ведь и улики ни одной нет, как назло… Ну прям хоть лучше б убили кого!

– Мыслите позитивно!

– Ох, слыхала уже… а только с убийствами у нас завсегда лучше получалось!

– И что?! Самим кого-нибудь пристукнуть?

Как видите, разговор был ленивый, пустопорожний и ни о чём. Со второго этажа по щербатым ступенькам сонно стёк кот Василий. Пристроился рядышком со мной, привалившись спиной к табурету, тупо лупая зелёными глазами. Я опустил руку почесать его за ухом. Кот сначала не понял и разомлел, потом вовремя спохватился, что колдовским котам такие фамильярности не к лицу, и царственно отстранился. Повспоминал о чём-то, слегка стукнул себя лапой по лбу и выудил из-под мышки смятое письмо. Или, правильнее сказать, скрученную грамотку от… дьяка Филимона Груздева! Он у нас в Лукошкине наиглавнейший борец за справедливость, отсюда и дня не пройдёт без нового доноса. Однако на этот раз я держал в руках очередную жалобу.

– Бабуля, хотите послушать, что нам гражданин Груздев слёзно советует? Пардон, просит! А еще вернее – умоляет…

– Обычно грозит, – тихо вздохнула бабка, – геенной огненной, судом страшным али просто дыбой да острогами сибирскими. Ну дак читай, что ль…

– «Бью челом тебе, сыскной воевода! Уж прости меня, грешного, ежели когда чем тебя ругал… Хоть слова энти неприличные твоя же бабка мне на язык и наложила. А тока не могу я боле молчать и вопиять, аки глас умирающего в пустыне, буду, не услышишь покуда! Нет моченьки моей в хоккей твой богопротивный играть… Бьют же меня! Слышь, ты, участковый?! Тебе по должности людей охранять положено, а меня при всём честном народе гнутыми палками поперёк хребта охаживают, так что только хрящики пищат! Отец Кондрат как белены объелся, ни о чём, окромя победы энтой окаянной, и слушать не хочет. Ночей не спит, всё попадье своей про кубок чемпионский вещает, измаялась баба… А обо мне, сироте, ни у кого и горя нет?! Смилуйся, Никита Иванович! Всё тебе прощу, зла помнить не стану, помолюсь даже, а ежели что, дык и информацией какой ни есть завсегда поделиться готов! А знаю я ох как много… Вона боярин Крынкин, к примеру, давеча девку сенную, царскую, тайком комом снежным за шиворот опозорил. Визгу-то было! Чем не дело уголовное?! Али еще вон…»

Я отложил письмо, встал и, победно глянув на Ягу, сунул коту в лапы кусок ватрушки. Яга, опустив глаза, взяла со стола миску с вожделенной сметаной и честно поставила на пол перед героем дня.

– Итак, «Святые отцы»?!

– Пиши повестку, Никитушка…

В конце концов это была первая, робкая ниточка. На самом деле я не очень-то верил в то, что беседа с отцом Кондратом принесёт хоть какие-то плоды. Этот небезызвестный святой отец двухметрового роста, весом под сто пятьдесят кило уже дважды бывал у нас в гостях. Увлекающаяся, страстная натура, нечисть его боялась как огня. Таким людям суждены великие дела, и со временем отец Кондрат непременно станет патриархом всея Руси… если, конечно, в самый неподходящий момент не залетит на пятнадцать суток. Однако вызывать местное духовенство в отделение казалось всё же не совсем правильным с точки зрения этики и уважения чувств верующих, поэтому я предпочёл прогуляться сам. Погодка солнечная, морозец лёгкий, почему бы и не пройтись по снежку до храма Ивана Воина? Яга в принципе не возражала…

Я козырнул ребятам у ворот и вышел на улицу. Охранные стрельцы стояли навытяжку, и только рядовой Заикин полез было с пожеланиями «д-доб-рого пу-ути!», но его быстренько затёрли боевые товарищи. На секундочку мне показалось, будто парней так и распирает от невысказанной тайны, но это, наверное, не важно… Какие уж там тайны у наших же стрельцов?

Идти было не очень далеко, два квартала до базара, там – налево, а за поворотом до златоглавого храма уже рукой подать. Мне там нравилось. В отличие от новгородских или киевских соборов даже самая махонькая церковка в Лукошкине была расписана как пасхальное яичко! Храм заступника всех служивых людей, святого мученика Ивана Воина, радовал глаз стройностью архитектуры и яркостью внешней росписи. Над его крышей трудился небезызвестный богомаз-авангардист Савва Новичков. В своё время мы удачно пристроили его маляром, и парень, конечно, расстарался. Полюбоваться на новую крышу в стиле русского кубизма приезжали со всех концов страны и даже из сопредельных государств. А картинку с купающимся ангелочком он мне всё-таки подарил…

Вот так, с тёплыми воспоминаниями и чистыми помыслами, я шёл себе в гости к отцу Кондрату. Встречные граждане, продавцы и зазывалы на базаре как-то очень уж заботливо косились в мою сторону, а я… Честное слово, первоначально я не сразу уловил, что, собственно, происходит.

– Э-э… доброго здоровьичка, батюшка сыскной воевода! Дай бог вам всех злодеев собственноручно заломать, а уж мы не без понятия… Молчим-с!

Молодой парень, явно из конюхов, многозначительно подмигнул, приложил палец к губам и сделал нарочито равнодушную физиономию. Я автоматически козырнул. Похоже, это послужило сигналом для остальных:

– Ничё, ничё, Никита Иванович! Оно ужо, ужо… друг сердешный! Мы-то, чай, не энтим шиты-деланы, ага… Тс-с-с!!!

– Знамо дело, мужики, в таком разрезе без секретности полной – всё одно што лопатой блох бить! Тс-с-с!!!

– Дык, гражданин участковый, мы-то покумекали тута… Таперича хто шо без твовова слову тока брякни – могила… Тс-с-с!!!

– Мама, мама, мама!… А можно я дяденьке-милиционеру тоже скажу, что ничего не скажу про то, что сказать нельзя, потому что ежели скажешь, то… Тс-с-с!!!

С базара я буквально вылетел… Нет, если бы бежал, так они бы следом увязались «подмогнуть органам». Для нашего народа, если милиция бежит, значит – кого-то ловит! В сущности, всё логично, обычно так и есть, но не в сегодняшнем случае. Создавалось нехорошее подозрение, словно весь город знает о какой-то тайне, а мне не говорит. И самое худшее, что все они наверняка считают, что уж я-то точно в курсе… Последней каплей был знаменитый юродивый Гришенька, сидящий в сугробе, а потому одетый по-зимнему: в ту же знаменательную драную рубаху, косой платочек на голове, удвоенные вериги и… новёхонькие шерстяные носки с узорчиками.

– Не оставь милостью своей, Господь-батюшка, помоги милиции! Ох и трудна жизнь у Никиты-сыскаря… За весь честной люд костьми ложится, кровушкой кашляет, головушкой мается, а тайны следственные пуще глаза хранит! Все ли слышали, православные? Всё ли поняли? Все ли помните?! Тс-с-с…

Я молча купил ему пирог с визигой и сунул прямо в руки, юродивый счастливо отвлёкся. Вот так вот, и этот туда же… А кстати, закалка у парня – любой индийский йог обзавидуется! Весь год босиком, в одной рубахе, и хоть бы хны, даже насморка не бывает. Видимо, это и есть сила веры…

С такими мыслями я вошёл в ухоженный дворик храма Ивана Воина. Всю базарную суету из головы выбросил, поймал первую же встречную бабульку в чёрном, уточнив, у себя ли отец Кондрат. Оказалось, что да. Как, куда пройти, мне тоже было известно.

Отдыхающий священнослужитель сидел у себя в каптёрочке, разговляясь чаем с бубликами.

– День добрый!

– Изыди, сатана!

Не пугайтесь, это такое дежурное приветствие. Всё-таки он дважды у нас сидел…

– А я к вам по делу, Кондрат Львович. Побеседовать, так сказать, в непринуждённой обстановке…

– Арестовывать будешь, Геерон сладкоречивый, али как?!

– Али как… – решил согласиться я. – Сегодня у нас профилактический день.

– Чаю? А может, покрепче чего? – густым басом осведомился святой отец. – Так имей в виду, не дам! Ибо во храме Божием кагор стаканами пить не дозволяю!

– Хорошо, тогда чай.

По мановению мизинчика настоятеля две шустрые старушки с зашуганно-благообразными личиками быстренько поставили передо мной глиняную кружку с отбитой ручкой и пару сушек на блюдечке. Ложку мёда в чай я положил сам, внаглую, невзирая на гневный писк пенсионерок. Пили молча, стараясь не смотреть глаза в глаза, поэтому один раз даже едва не взяли одновременно одинокий бублик со стола. Бабки гневно перекрестились, а мы величественно уступили друг другу. Короче, несчастный бублик так и остался несъеденным…

– Ну и как православная жизнь в храме в целом? – издалека, с подтекстом начал я.

– Господь милостив, – не менее дипломатично ответствовал отец Кондрат. – Люди в церковь за утешением да за советом добрым ходят. О душе бессмертной пекутся, не то что некоторые тут…

– Именно!

– Чего именно?!

– Именно о душе бессмертной я и хотел с вами поговорить, – определился я, подбрасывая в общем-то вполне безобидные вопросики. – А не напомните ли мне как неспециалисту: воровство точно относится к семи смертным грехам? Или для священников есть отдельная статья?

Отец Кондрат уронил чашку… Глиняные осколки вперемешку с остатками чая так и брызнули во все стороны! Старухи кинулись за тряпками, если бы их взгляды обладали испепеляющей силой – я был бы сожжен уже раз двенадцать. Святой отец неторопливо встал, обтёр пальцы о рясу, откинул назад гриву спутанных волос и, повернувшись ко мне, вытянул руки вперёд:

– Моя вина и мой грех! Вяжи, участковый…

В отделение выбрался уже затемно. Прикупил связку бубликов по дороге, пару раз скатился с горки с ребятами, иногда это куда лучше способствует пониманию «чести мундира», чем любые просветительско-запугивающие акции. Да и для самих детей имидж дяди-милиционера меняется бесповоротно. У базара встретил двух наших стрельцов – ребята возвращались с обхода и проводили меня почти до порога.

Яга в тот вечер была необыкновенно суетлива, постоянно что-то шумно роняла и вообще встретила меня несколько отсутствующе. Чувствовалось, что мысли нашего эксперта-криминалиста витают где-то далеко с явным намерением свить временное гнездо в царском тереме. Кот Василий с самым сосредоточенным выражением на усатой морде складировал в плетёный короб бабкины вещи.

– Когда отправляетесь?

– Да небось ужо завтречка на зореньке и поеду, – неуверенно протянула Яга. – Вот всё думаю, а постелю мне с собой заворачивать али всё ж таки какой простынкою государь обеспечит?

– Вы же на задании, значит, все вопросы бытового устройства Горох решит на месте. Не сомневайтесь, всё необходимое вам предоставят, с чего нервничать?

– Ох, Никитушка-а… – Моя хозяйка неловко бухнулась на скамью и вздохнула так тяжело, что у меня едва не навернулись слёзы. – Боюсь я… чай, не к соседке иду, ночку за разговорами бабьими коротать, а к самому царю-государю! А ну как скажу чего не так? Али невесту какую ни есть провороню?

– Ваша задача – спасение польской принцессы от пищевого отравления, а также предотвращение повторных или идентичных актов по отношению к прочим гражданкам соискательницам, в самом крайнем случае допустима попытка самостоятельного обнаружения и ареста злоумышленника… – едва не выдохся я, но, взяв себя в руки, продолжил перечисление: – А уж никак не взваливание на себя обязанностей телохранительницы или тайной советчицы. Иными словами, навязывание любых функций вне ваших прерогатив имеет чреватый оттенок и юридически будет обосновано как некомпетентное вмешательство.

– А по-русски? – жалобно всхлипнула Яга.

– Не лезьте не в своё дело, – резюмировал я. Бабуля сразу разулыбалась и даже немножко похихикала в кулачок. Кот философски хмыкнул, пакуя юбки, а мы приступили к вечернему чаепитию. Как я уже, кажется, говорил, в этом мире все вопросы решаются за самоваром, а все дела заканчиваются в бане. – Прошу к столу!

Разговор был долгим…

– Дык что ж ты его не заарестовал?!

– Это не он.

– Как не он, Никитушка?! Да кому ж, окромя отца Кондрата, и быть-то в энтом деле по маковку замешанным? Хватать его надо было, злодея долгорясого, пока он тебе самолично признания делал!

– Отец Кондрат не признавался в непосредственном участии в краже чемпионского кубка.

– Всё одно он энто! – продолжала горячиться бабка. – Все факты логические супротив него говорят, вот сам посмотри. Кубок царский хотел! В терем государев вхож! Тебе сам себя сдать пытался! И самое главное, что ведь брали мы его уже…

– Тоже мне нашли уголовника со стажем… Кубок все хотели и хотят, в царские палаты сейчас каждый второй ходит, а мне отец Кондрат признался всего лишь в своём самом страшном грехе – азарте.

– Ну и вот! – аж подскочила Яга. По её мнению, тут и крылась первопричина всех бед и ответ на все вопросы.

– Увы, уголовно ненаказуемо… – разочаровал я. – Именно как азартный человек Кондрат Львович голову положит, лишь бы завоевать кубок, но красть его не станет. Не станет, потому что в этом случае его никому не покажешь, не похвалишься, не погордишься! А ему хочется, чтоб его с почётом пронесли на руках через весь город как победителя, с чемпионской лентой через плечо и с кубком в руках…

– Тоже верно, – беспокойно завозилась Яга, краснея, как пятиклассница. – От ить сколько себя за винище это шампанейское ни корю, а никак не вспомню, кого же ещё девки у дверей царёвых видели! Вот ровно напрочь отшибло всю память…

– Да ладно вам!

– Нет, вот те крест, Никитушка, на работе боле не пью!

– Хорошо, проконтролируем.

– Вот, вот… оно и правильно, – строго подтвердила узница совести. – Потому как ряды наши милицейские особенно чисты быть обязаны, ибо…

– Бабуля, да что с вами сегодня?! – даже обеспокоился я. Яга – старушка сентиментальная, но подобные самобичевания для неё редкость. Однако на этот раз она и отвечать не стала, отвернулась, буркнув нечто неразборчивое, и я понял, что эта тема пока закрыта.

Вскоре заявился Фома Еремеев. Он провёл задушевное собеседование с нашими рэкетирами-хоккеистами и сведения принёс неутешительные. По его словам, оба капитана впали в глухую обиду, покаявшись перед нашим сотником как на духу.

Мужички клялись и божились, что на самом-то деле всё было абсолютно не так. Дескать, ещё за день до игры их поочерёдно посетил Абрам Моисеевич с сугубо деловым визитом. О цели разговора долго догадываться не приходилось: каждому было предложено добровольно внести в фонд семьи Шмулинсон некое денежное пожертвование. В этом случае давалась пятидесятипроцентная гарантия победы в хоккейном матче. В случае проигрыша (ну мало ли чего не бывает) деньги возвращались безоговорочно! Афера проста, как мычание. При любом исходе игры прохиндеистый судья получал свой навар, не прикладывая к этому практически никаких усилий. И, что самое смешное, судил действительно честно! Шмулинсона сгубила роковая случайность: жена капитана ткачей приходилась троюродной сестрой золовке капитана кузнецов. Мужья поделились с жёнами, жёны друг с другом, И… постепенно все прозрели. Когда бодрый гробовщик увидел в окно смешанную делегацию, спешащую к нему за разъяснениями, он не стал дожидаться финала трагикомедии и сбежал. Как вы помните, под наше милицейское покровительство…

– Завтра же утром всех троих ко мне в отделение, – отсмеявшись, приказал я. Еремеев только хмыкнул:

– Уже сделано, Никита Иванович, а твои-то дела как?

Пришлось ещё раз повторить историю моего «профилактического» визита к настоятелю храма Ивана Воина.

– А чего ж он тебе руки под арест совал?

– Он второй день тайно наблюдает за нашими тренировками, думает, я вам какие-то секреты открываю. Вот эти секреты он и намеревался «украсть».

– Ну так не украл же пока?

– Это потому, что их и в помине нет. Но ты понимаешь, человек ведь искренне кается в своей слабости, но сам ничего с собой поделать не может. Вот отец Кондрат и упрашивал меня посадить его на недельку к нам в поруб на хлеб и воду для профилактики и «смирения духа ради»! Пришлось объяснять, что мы тут такие оригинальные епитимьи не накладываем. Обиделся…

– Надо же… – покачал головой Фома. – А бабуля ваша куда переезжать собирается?

– В терем к Гороху на пару дней как консультант-психолог, – не моргнув глазом соврал я.

– Угу… а Митяй куда удрал?

Ответить я не успел. В дверь постучали, и из сеней вывалился молодой, не слишком трезвый запорожец. Двое наших стрельцов поддерживали его под белы рученьки, а хлопец, приплясывая, честно пытался доложить:

– Па… пан есаул Дм… ит…ро Лыбенко просив казали, що… що не прийдет!

– И что же его так задержало? – ровно спросил я.

– А… це – горилка-а-а!!!

– Сгубили мальчонку, – похоронным голосом обобщила Яга, когда наши стрельцы пошли провожать гостя суверенной Украины на Гостиный двор. Фома увязался следом, проконтролировать, что и как (ну, в смысле, если наших начнут так же активно угощать, парни могут и не выдержать…). Вот чего-чего, а этого я от Чорного не ожидал. И в голову не могло прийти, что они начнут расследование с огульной пьянки. Хотя, возможно, это и не полковник начал…

– Ну, насколько я знаю нашего Митьку, нужную информацию он и в пьяном виде вытянет. Может, он сам их на это дело спровоцировал?

– Да хоть бы и сам! Знаем мы энтих казаков… Задурят парнишке голову – не токмо следствие, а и сотрудника ценного потеряем. Не-е, Никитушка, надо тебе завтра с утречка вертать взад сиротинушку нашего…

Я недоумённо поморщился: что-то мудрит бабуленька. Обычно Митяй от неё только подзатыльники взахлёб огребал, а тут нате вам – беспокоится…

– И не смотри на меня так, участковый! – то краснея, то бледнея, продолжала буйствовать Яга. – Рази ж я Митю нашего не берегла, не голубила? Али когда он тут голодным ходил, незаштопанным да недостиранным?!

– Я так понимаю, что превращения в щенка, в петуха и постоянные угрозы вкупе с трудовыми повинностями в счёт уже не идут?!

– Дык это ж от любви и заботы материнской! А так я ж за него, за кровиночку нашу милицейскую…

– Не темните.

– Кто – я?! По-хорошему говорю тебе, участковый, забери назад работничка нашего!

– Ага, вот это уже чуть ближе…

– Ну, хоть ближе, хоть дальше, а хоть и зад с передом местами поменяй, но слово моё верное! Справедливое потому как… – окончательно надулась Яга, в пылу спора раскрывая карты. – На дворе снегу намело, в сарае скотина некормленая, труба печная забилась, лёд в колодце кажный день долбать надо, дров нарубить, на базар за покупками сбегать, баньку истопить, да мало ли…

– Да уж, не мало… – безоговорочно согласился я.

– Мне вона к царю идтить, тебе – следствие производить, кто за хозяйством-то следить будет?! Стрельцы еремеевские тока на охрану хороши, а от дел домашних давно руки отвыкшие. Ох, грех на мне, старой, не ценила Митеньку нашего золотого, брильянтового-о-о…

– Ладно, давайте без слёз и завываний, как-нибудь сами справимся. Но скажите честно, у вас ведь есть какая-то личная причина не доверять запорожцам, да?

Сначала Яга отвернулась, потом, подумав, покосилась на меня и, сентиментально шмыгнув носом, признала:

– Есть, Никитушка… От взгляда твоего следственного, проницательного, ничего, видать, не скроешь. Была у меня одна история с есаулом молоденьким, что, на свою беду, задремал под сосной да сны разные про семейство своё разглядывал… Ужо как-нибудь да расскажу, дюже слезливое повествование…

– А почему не сейчас?

– А потому как сейчас чует моё сердце беду неминучую…

– Батюшка сыскной воевода! – раздалось из сеней. – Тут гонцы царские, спешные, пожаловали. Говорят-де, у государя канарейка любимая яблочком мочёным подавилася!

– Профессиональная интуиция, – небрежно бросила Яга в ответ на мой обалделый взгляд и бодро засеменила на выход.

Я основательно потряс головой: итак, вторая невеста приняла горизонтальное положение. Бабка права: пора браться за это дело всерьёз; если мы начнём терять их такими темпами, Горох вместо женитьбы получит глобальную войну с объединённой Европой! Боже, там же ещё одна милашка из Африки… На секунду перед моим мысленным взором мелькнули боевые слоны, гепарды на поводках и чёрные воины в леопардовых шкурах, с копьями и ожерельями из человеческих зубов на заснеженных улочках мирного Лукошкина. Где мой тулупчик?!

– Я с вами! Василий, планшетку не видел?

Кот указал лапой на вешалку, деловито сунул мне фуражку, проводил до дверей и даже вроде бы тайком перекрестил на дорогу.

А за воротами нас ждали роскошные царские сани, запряжённые тройкой белоснежных рысаков. Стрелец Заикин попытался перехватить меня за рукав уже в момент посадки и, как всегда, донести что-то страшно серьёзное:

– А вот Фом-м-м…

– Фоме Силычу передай, что я у Гороха, вернусь поздно.

– Ага, а во-во-ро-о…

– Ворота запирайте, я постучу.

– Угу, и н-не-е-е…

– Забодал он меня, бабуля! – не выдержав, взорвался я. – Чего ему еще от меня надо?!

– «Не извольте беспокоиться», – ровно перевела Яга, и осчастливленный стрелец закивал ей с самой благодарной улыбкой. – Займусь я тобой, добрый молодец, ты тока напомни по возвращении. Ну да садись же, участковый, поехали! Как-никак сам царь ждёт…

– С очередной канарейкой в опочивальне?…

– Стыдись, Никитушка!

В принципе шутить на эту тему уже было и не смешно. Яга задумчиво уткнулась носом в тёплый платок, закрылась в скорлупе собственных воспоминаний, а хрустальные снежинки быстро делали её похожей на престарелую Снегурочку. Ладно, может, вспомнит что-нибудь полезное…

В голове, надо признать, пусто, как… не знаю где. Такой классический чёрный вакуум без единого дуновения ветерка, робкой искорки прозрения или хоть какого-то намёка на то, что раньше здесь проживали мысли… Почему-то всплыл образ нашего пришибленного петуха. Как вы помните, бедняга на зиму был посажен под арест в тёплый курятник. Ему там тихо, уютно, сухо, сытно, и обожающих курочек-несушек под боком – только хвост распускать успевай! Орёт, конечно, по-прежнему, но из-за стен курятника его толком и не слыхать, так что сплю спокойно. А как всё-таки приятно, когда по утрам ни одна пернатая зараза тебя не будит…

Потом вспомнилась Олёна. В деле о краже чертежей летучего корабля она сыграла роковую и даже в чём-то противоречивую роль. Я почему-то верил в то, что хорошего и светлого в её душе всё равно больше… Можете назвать это глупостью или сентиментальной влюблённостью молодого милиционера, мне без разницы. Яга потом даже как-то гадала мне на картах, и действительно выпала будто бы нам встреча с сердечным разговором и большой прибылью в казённом доме.

О краже царского кубка заставил себя думать почти силой. Всё равно ничего путного на ум не приходило. С точки зрения рабочей логики, надо бы выделить два направления расследования: целенаправленной кражи и спонтанного похищения.

Почему мы так сразу зациклились на идее умыкания чемпионского кубка представителями хоккейных команд? Ну да, для них это бесценный приз, но не будем забывать о том, что золотой кубок с чеканкой и самоцветами, доверху наполненный червонцами, и сам по себе очень лакомый кусочек. Причём для любого! Даже самые честные и порядочные люди, сталкиваясь с подобным искушением, частенько теряют голову, безрассудно совершая первое в своей жизни преступление. Как правило, оно и последнее, ибо ловят таких умников почти сразу же. А в царском тереме сейчас столько разного люду, что после отъезда гостей горничные и дворовые девки ещё долго будут докладывать о недостаче серебряных ложечек и филигранных подстаканников.

Кто-то мягко толкнул меня в бок…

– Никитушка, ты не уснул ли? Приехали.

– А? Что? Нет конечно! Ну так где тут наш любитель заграничных птичек…

Первоначальное впечатление – аховое! Входим в кабинет, озираемся по сторонам – никого. Возвращаемся к стрельцам у дверей честно проконсультироваться, может, мы чего не поняли…

– Где царь?

– Дык… у себя же!

– В смысле, там?

– А как же!

– Ну… вообще-то там никого нет.

– Не может быть…

– Честное милицейское!

– Да там же он! Никуда и не выходил, вот те крест, участковый!

Пожали плечами, вернулись обратно. В кабинете никого, в спаленке… почти никого (в смысле, царя точно нет, а очередная претендентка на русский престол лежит как миленькая!). На скамье скинутое парчовое платье, сама девица из себя рыженькая, внешне – вылитая Милен Фермер, вся в невообразимых брабантских кружевах, больше похожая на десерт из взбитых сливок. Общее впечатление портила только чуть впалая грудь и желтоватые пятки. Кроме неё на кровати никого, маленькое окошечко намертво забрано решёткой. Нам с бабкой стало уже совсем не смешно…

– Эй, кремлёвские гвардейцы, я не понял вашего изощрённого юмора, где царь?

Мнения стрельцов разделились, во всей красе отразившись на встревоженно-верноподданнических лицах. Двое явно решили, что у меня ум зашёл за разум или я просто издеваюсь. Двух других, наоборот, посетила светлая мысль о том, что они чего-то недоморгали ни за понюх табаку! Потом эти четверо так выразительно переглянулись, что я сразу понял – сейчас они засучат рукава и жизнь положат, только бы убедить вторую половину караула в своей исключительной правоте. Но, прежде чем все мы (включая и меня) успели открыть рты, из-за дверей высунулся озабоченный нос Бабы Яги:

– Подь-ка сюда, Никитушка, отыскался царь!

У меня аж ком в горле встал, когда я увидел… Царь Горох, самодержец и помазанник Божий, скрючившись в три погибели, лежал под кроватью и смотрел на нас добрыми, печальными глазами. Требовалось проявить такт и сострадание: ещё чуть-чуть – и разревётся человек…

– Бабуля, мы прикрыли дверь? Спасибо, а вы, гражданин, всё же вылезайте, простудитесь на холодном полу…

Горох сдержанно всхлипнул, прижал обтянутые длинной рубахой колени к груди и отрицательно замотал бородой. Мы с Ягой продолжали уговоры:

– Негоже государю русскому пыль под кроватями нюхать. Цари, они ить перед самим Господом в своих делах ответ держат! Невмочно им в трудный для родины час по опочивальням прятаться, по юбкам бабьим шарить… Чего ж ты там, батюшка, высидеть вознамерился? Вылезай! Добром тебе говорю – вылазь, похабник! А не то у меня… сам знаешь!

– Бабушка! Прекратите немедленно, вы его так вконец запугаете… Не слушайте её, ваше величество. Ползите сюда, вы находитесь под охраной милиции. Не волнуйтесь, я за вас заступлюсь!

Государь, недоверчиво пошмыгивая, бочком-бочком попытался выдворяться наружу. Классическая тактика «доброго и злого полицейского» по-прежнему себя оправдывала. Мы только перемигнулись, подхватывая Гороха под белы рученьки и осторожно усаживая на ту же скамью (платье бабка аккуратно свалила в угол). Видя, в каком состоянии царь, я без разрешения достал из стенного шкафчика зелёный штоф, от души набулькал полный стакан водки, а уж выпил Горох молча и тупо, как родниковую воду.

– Полегчало?

Он не реагировал. Повторить ещё стакан «лечебного эликсира» я не решился, опасаясь передозировки. Видимо, следовало применить несколько иную тактику: Яга встала позади государя, положив сухонькие ручки ему на плечи, а я попытался говорить как можно сдержанней и мягче…

– Хорошо, мы ни о чём не будем вас расспрашивать. В конце концов это ведь не допрос?! Нет? Мы ведь просто пришли к вам в гости, по вашему же приглашению, побеседовать за чайком, в приватной обстановке, о всяком разном – и только! Давайте вот как поступим: я вам буду говорить о том, что здесь, по моему мнению, произошло, а вы кивать. Договорились? Нет, если я ошибусь, то кивать, естественно, не надо. Вот и хорошо, продолжим…

Царь вообще-то молчал. Но молчание – знак согласия, и потом он, кажется, как-то по-особенному дёргал левой бровью. Короче, мы предпочли трактовать это как знак готовности к сотрудничеству…

– Итак, к вам на огонёк совершенно случайно забрела незнакомая рыженькая иностранка. Судя по панталонам с кружевами – европейская принцесса, африканки и японки одеваются несколько иначе. Вы разговорились, приятно пообщались, предупредили стрельцов, чтоб не беспокоили, и невзначай коснулись темы моды. Она вам показала, какое именно бельё популярно сейчас в лучших домах Парижа, а вы ей – как удобны свободные русские штаны и сапоги, так?

Бабка, неслышно шагнув в сторону, извлекла всю нижнюю часть царского гардероба откуда-то из-за спинки кровати. Горох зябко пошевелил голыми ногами, но ничего не опротестовывал…

– А когда вы отвернулись, гражданочка, так же совершенно случайно, надкусила какой-нибудь экзотический фрукт вроде мичуринского яблока. После чего и откинулась тут же на кровати, оставив вас в печали по безвременно ушедшей собеседнице. С горя вы крикнули стрельцам, чтобы они позвали сюда всё отделение, а сами решили нас разыграть. Спрятаться под кровать, и пусть милиция поищет. Вот будет смеху, правда?

Я протянул руку и вытащил из-под рыжих кудрей надкушенное зелёное яблоко. Горох вздрогнул, уронив голову в ладони…

– Будем говорить или как?

– Будем, – глухо буркнул государь, не поднимая головы, – но ежели ты, участковый, от энтой беды меня не отмажешь, то вот тебе моё царское слово: мой меч – твоя голова с плеч!

– Ба-а-а, Никитушка, да он тебе же ещё и грозит?! – искренне завелась Яга. Наш эксперт-криминалист, похоже, чересчур переувлеклась, и я пристыдил её самым укоризненным взглядом.

– Итак, я ничего особенно не напутал?

– Даже не знаю. – Допрашиваемый самодержец вскинул соболиные брови, безапелляционно отобрав у меня штоф и стакан. – Тебе не наливаю, ты на службе! Значит, слушай сюда. Я её в свои покои не звал, она сама пришла…

– А то! Чей-то, я гляжу, батюшка, царевны иноземные к тебе в штаны так и прыгают, а ты, агнец невинный, тока краснеешь, аки девица стыдливая…

– Вот те крест, бабушка, сама она пришла! Я по делам государственным в комнатку заглянул, отдышаться дабы, ан слышу, шорох какой… Дверцу-то приоткрыл, а там – мать честная! Лежит на кровати моей мамзель французская, дочь Карла ихнего, и вся из себя уже… в одном исподнем… с круживчинами!

– Чуть подробнее, пожалуйста, я записываю.

– Пиши да меру разумей! – наставительно отметил государь, заглядывая мне в планшетку. – Так вот, я, памятуя случай прошлый, сразу к стрельцам побежал разнос учинять – дескать, кого они тут напустили?! А только те бугаи бородатые лишь ухмылочки в усах прячут. Я назад, говорю ей по-французски: мол, не пошла бы ты, Жозефина Кардонна… подальше куда! Так эта стерва лягушачья ажно захихикать изволила и яблочко так игриво надкусывает, потягиваясь… Я и обомлел!

– А она?

– А то сам не видишь?! Как потянулась, так уж и не выпрямилась. Стрельцам крикнул, чтоб за тобой звали, а сам тело ейное охранять остался…

– Что скажете, бабуля? – недоверчиво хмыкнул я.

– Да врёт он, Никитушка! – не примериваясь, припечатала бабка. – Пущай лучше скажет, в какой такой момент с него штаны с сапогами спрыгнули да за спинку кровати убежали? Со стыда, что ль, али как? Ой, а покраснел-то, покраснел-то, покраснел…

Положа руку на сердце, признаю – Горох не очень-то уж и соврал. То есть соврал, конечно, но самую капельку… Штаны он, естественно, снял сам и сразу, только потом ему в башку стукнуло предупредить стрельцов, чтоб никого не пускали, а дьяка Фильку вообще гнали в шею, как только покажется хотя бы в конце коридора. А вот когда возбуждённо запрыгал обратно, тут и увидел сцену с яблоком. Предотвратить не успел, увы… В остальном всё рассказывал честно. Мы с Бабой Ягой дали государю возможность одеться по-человечески, а сами, встав у окна, быстренько договорились о стратегии расследования.

– Я попрошу вас прямо сейчас остаться здесь, будете работать под прикрытием. Необходимо втереться в круг невест (кстати, сколько их осталось?) и деликатнейше выяснить, у которой из них имеются в наличии необходимые ядохимикаты. Не грех также поинтересоваться, кто имеет непосредственный доступ к яблокам. Так, а яблоки местные? Точно с царской кухни?! Ну, это несколько усложняет поиск – их ведь наверняка может каждый набрать… Ничего из ряда вон выходящего не предпринимайте, главное, чтобы вас не раскрыли. Связь держим через кота, я ведь могу на него положиться?

– Зима, холодно Васеньке лапки морозить, – на мгновение озаботилась Яга, – но заради дела милицейского уж потерпит, небось не простудится. Тока ты, сокол, у него кажный вечер нос щупай – не горячий ли?!

– Замётано, – серьёзно кивнул я, плохо представляя себе эту сцену. Бабкин кот мне себя и за ухом почесать не дозволял, у него, видите ли, достоинство… а тут нос щупать? Да я за ним два часа по всему терему гоняться буду…

– Эй, Никита Иванович, а мне-то что делать?

– Вам? Да в общем-то вы, что могли, уже сделали…

– Я серьёзно спрашиваю! – надулся царь. – У нас уже в хоромах соседских одна невестушка лежит, так, может, и вторую туда же?

– И третью, и пятую, пока всех не перетаскаем! Завязывайте вы с этим делом, и чтоб я больше девиц у вас в кабинете не находил. Кстати, а вы её целовать не пробовали?

– Чмокнул разок, на всякий случай, – припомнил Горох, – но не пробудилася. Может, я не ейный принц, а может, тоже… с девичеством не всё гладко. Франция – она завсегда в этом плане уж больно легкомысленна была…

– Не факт.

– Согласен, а всё ж таки… Может, ты её тоже поцелуешь? А, участковый?!

Я оглянулся на бабку, Яга равнодушно покривила губки, по-моему, она уже знала результат. Подошёл, поцеловал по-быстрому, продублировал – девушка как лежала бревном, так и лежит. Даже на другой бок не повернулась… Надо срочно искать другое лекарство, это уже во второй раз не срабатывает.

– Попрошу принять все меры к тому, чтобы на исчезновении гражданки Жозефины Карловны… Бурбон?! Прямо как марка коньячного завода… Ну, бог с ней, пусть будет Бурбон. Главное, чтобы внимание на её исчезновении не заострялось. Дайте знать прессе и дипломатам, что обе девушки поселены отдельно как наиболее подходящие кандидатки на престол. Наврете, в конце концов, как-нибудь поправдоподобнее! Нам надо выиграть время. Вопросы есть?

– Как с кубком-то дела? – спросил подуспокоившийся царь.

Я почесал в затылке:

– Пока никак! Там ещё новое дело нависло, я не помню, о краже запорожской булавы мы вам не докладывали?

Оказалось, что нет. Ещё с полчаса разбирали и эту ситуацию. Горох вновь полез давать советы, хотя ему вроде бы следовало ограничиться собственными проблемами. В иное время, как я понял, государь вполне удовлетворился бы честным словом полковника в том, что булава была. Но именно сейчас, в свете последних событий, он просто из принципа не может позволить какому-то наглому жулику разгуливать по Лукошкину с гетманской булавой под мышкой. Тем паче с царской! Даже не видя оной, Горох счёл украденную драгоценность своей кровной собственностью, упёршись как баран: вернуть, и точка! Вернём, вернём, куда мы денемся… Распоряжение на тщательный обыск всех выезжающих за пределы города я дал Еремееву самолично, и государь не обиделся. Наоборот, предоставил полную свободу действий и право игнорирования указов всех чиновников при полной конфиденциальности ведения дела. То есть по ходу расследования я могу, например, наплевать на мнение таможенных служб, но так, чтоб они этого не заметили… Соломоново разрешение всех вопросов! Сани на обратную дорогу мне предоставили. С Бабой Ягой мы сурово, по-милицейски, попрощались у ворот, она направилась «внедряться в среду», а я поехал в отделение. Добрался без приключений. К ночи разыгралась метель, но в царских санях с медвежьей полостью было тепло и уютно. У ворот встречали дежурные стрельцы. Еремеев просил передать, что зайдёт утром. Запорожца они доставили без осложнений, а вот переговорить с Митькой не удалось: новоявленный есаул дрых в обнимку с казацким седлом (явно подарок полковника Черного). Бабкин кот Василий делал вид, что спит, свернувшись калачиком (вру, здоровенным таким калачищем!) у печки. Кто-то из ребят позаботился поставить для меня самовар, за печной заслонкой стоял ещё тёплый горшок с гурьевской кашей.

Сидеть за столом вот так, в одиночку, было горько и непривычно. На меня накатила жуткая тоска… Митька – у запорожцев, пусть он дурак и ходячее бедствие, но без него скучно. Парень-то он небезнадёжный, в сыскной работе помаленьку обтирается, юмор понимает и песен знает много. Если бы не его извечная борьба за качество кислой капусты, слабость к женскому полу и зелёному змию… С другой стороны, все те же качества у того же Джеймса Бонда мы, например, только приветствуем.

В общем, Яга права, Дмитрия Лобова нам терять никак не стоит. О самой бабке тоже ничего плохого не скажу. Даже больше: если бы не она, полусказочный, полумультипликационный персонаж, вся работа отделения могла пойти совсем иной колеёй. На моей памяти никто и никогда ещё так не заботился о чести милицейского мундира, как наша Баба Яга! А уж как она готовит… Нет, без бабки в доме совсем плохо. Как же она там одна, в громадном царском тереме, пытается незаметно втереться в ряды царских невест?… Боже, что я несу?! Не в том возрасте наша бабуля, чтоб в невесты втираться. Притворится нянькой какой-нибудь… Хотя, если бы у меня в детском саду была нянечка с таким носом и такими зубами, я б до сих пор заикался! Ладно, оставим все проблемы на завтра. Лейтенант Ивашов, из-за стола встать, кругом, наверх по лестнице марш! И спать, спать, спать…

А утречко было то ещё… Хотя нет. Сначала был сон, длинный и дурацкий. Ерунда всякая снилась из голливудских боевиков, что-то вроде Шварценнеггера в Митькином тулупе, почему-то взасос целующего дьяка Филимона Груздева. Причём последний не сопротивлялся, а, наоборот, кокетливо вертел засаленной косичкой. Потом собаки уличные драные, троллейбус двенадцатого маршрута прямо в бывшем дворе бояр Мышкиных, ещё тому подобная чепуха… Да, петух опять снился. Бледный какой-то, нахохлившийся… Как же, оказывается, не хватает зимой пения этого пернатого гада!

– Батюшка сыскной воевода-а… Никита Иванови-и-ич, вставайте! – с грубоватой мужской заботой меня взболтали за плечи. Открываю глаза – передо мной виновато улыбающаяся морда одного из наших стрельцов. – Вставайте, Никита Иванович, утро давно.

– А-а-а… что там, проблемы заели?

– Никак нет, а только вы ведь судью хоккейного привести под утро приказывали.

– Ну, приказыва-а-л… – зевнул я. – Привели уже?

– Сам идёт, – торжественно выпрямился стрелец. – Крестным ходом!

– Чем, чем, чем?! – не понял я.

– Крестным ходом! – размашисто перекрестился молодец. – С песнопениями и хоругвями полчаса как с Колокольной площади шествуют. Скоро небось и до нас дойдут. Прости, Господи, грешных…

Нет, на это зрелище стоило посмотреть. Наспех одевшись, даже не застегнув тулуп, я стоял в дубовых воротах отделения с отвисшей челюстью и остекленевшим взглядом. Молебны и причитания были слышны квартала за два. По свежему морозцу, под золочёными лучами декабрьского солнышка неторопливо и величественно шествовала длинная колонна лукошкинцев. Пестрели яркие платки баб, мелькали чёрные рясы монахов, отблёскивали бердыши стрельцов, и пар от могучего хорового пения мужиков висел над их головами, как посеребрённое облако. А впереди всей процессии… Пресвятая Богородица, огради Покровом своим от лицезрения! Впереди, согнутый в три погибели, путаясь ногами в полах длинного одеяния, тяжело дыша, шёл Шмулинсон Абрам Моисеевич и волок на спине… здоровенный деревянный крест! Длинные пейсы покачивались в такт усталому шагу, аккуратно подстриженная бородка скорбно смотрела вниз, а опущенный взгляд поражал кротостью и смирением… Чуть позади, в крайнем смущении, шествовали двое стрельцов лукошкинского отделения. Ни Еремеева, ни Яги, ни Митьки, ни-ко-го! Один я, как всегда…

– Запереть ворота и никого не впускать!

– Как это? – опешили стрельцы. – Дык там же наши, Васильев да Попов…

– Ничего с ними не случится, пусть домой идут.

– Но Шмулинсона ведь вы позвать приказывали?

– Я?! Ничего я не приказывал! Я уже передумал, пусть тоже домой отправляется.

– А народ-то куда? – праведно возмутились мужики. – Сейчас не пустить, дак нам ворота вместе с забором снесут.

– Не надо народ! – окончательно теряя голову, взвыл я. – Мне вот тут сейчас только народу вашего не хватает! Пусть все, все расходятся по домам! Чего они у меня в отделении забыли?

В ворота гулко ударила верхушка Шмулинсонова креста. Тишина повисла, как после грома небесного… Я мысленно попрощался с Олёной, попросил орошения у Яги и пожелал счастья в личной жизни Мите, после чего толкнул калитку и шагнул наружу. Зрелище впечатляло… Не радовало, но торжественность момента соблюли все, уж как могли, кого как угораздило… Абрам Моисеевич, видимо, окончательно выдохся переть эту двухметровую крестовину и теперь попросту сбросил её у ворот, сев сверху и вытирая пот рукавом чёрного балахона. Все прочие, за исключением еремеевских стрельцов, бухнулись на колени, истово крестясь, но, слава богу, молча! Это дало мне буквально пару минут форы на один простенький вопрос по сути дела:

– Гражданин Шмулинсон, вы что это тут за балаган устроили?

– Шо?! И это ви мне? – поражённо вытаращился он, уточняюще тыча себя пальцем в грудь. – А я так понял, шо это ваши храбрые ребята зашли за мной, шоб препроводить на личное собеседование. Таки, значит, это не ви их посылали?

– Посылал. Но, простите, я посылал их за вами, а не за крестным ходом в Курской губернии!

– Где?

– Абрам Моисеевич, не стройте из себя идиота! Что за еврейская привычка отвечать вопросом на вопрос?

– Да шо ви говорите?! – всплеснул руками Шмулинсон. – Шо, значит, я тут не могу проявлять национальных черт характера своего бедного народа? Ви тоже антисемит? Скажите правду, ви тоже антисемит?! Ну хорошо, не отвечайте, я вижу ваше красноречивое лицо. Объясню в двух словах, это будет недлинно… Я сижу в мастерской и стругаю этот крест по заказу купца Мирошкина, чей папа сильно болеет насморком. С какого боку я виноват в том, шо господин купец так предусмотрителен далеко заранее? А в дом приходят ваши стройные молодцы и вежливо говорят… ой! Можно я не буду повторять их вежливых слов, здесь женщины и дети. Конечно же я пошёл (кто не пойдёт, когда его так зовёт родная милиция?!), но я честно спросил, могу ли я закончить заказ? Они так же вежливо пояснили, шо я буду заканчивать этот крест под замком в порубе. Почему нет? Скромному гробовщику без разницы где работать на будущую вдову и голодных ребятишек. Но вот помочь мне донести крест до деления они не захотели… Я их не виню, не подумайте! Такие молодые, крепкие парни, у них ещё всё впереди: и гастрит, и подагра, и остеохондроз, и камни в почках, и прострелы в пояснице… Шо ви на меня так смотрите? Я никого с собой не звал!

Он ещё что-то там объяснял, но это уже не имело решающего значения. Народ потихоньку поднимался с колен, суровел лицами, потирал руки и, кажется, на полном серьёзе вознамеревался…

– Где крест ставить будем, батюшка участковый?

– В каком смысле? – опешил я.

– Да ты тока место укажи, а уж мы мученика в лучшем виде… Мужики, гвозди и молоток есть у кого? А то что ж – шли, шли, он – нёс, нёс… – загудела толпа. – Ить неудобно же перед человеком… Да мы снимем потом, ежели органы не дозволяют.

Хоккейный судья носом почуял неладное и пулей дунул за наши ворота. Кажется, он не понял шутки…

– Граждане, театрализованное представление на сегодня закончено. Попрошу не создавать толчею и отправляться по домам. Продолжение сериала библейских историй будем смотреть по весне, когда потеплеет.

– Так что, распинать не будут? – огорчённо кто-то.

– Не сегодня! – отрезал я.

– А когда?

Отвечать огорченному придурку не хотелось, я ему жестом показал, но он меня понял. Мужики с бабами расходились легко и шумно, беззлобно обсуждая так административно оборвавшееся зрелище. А вот трое каких-то упёртых монахов остались очень недовольны…

– Не по-людски поступаешь, сыскной воевода! Ибо насмешка сие над промыслом Господним – привести с крестом, да не распять! Не по-православному как-то…

– А я иудей! – визгливо раздалось из-за ворот. Монахи плюнули и развернулись восвояси.

– Мы с друзьями были-жили, наши крыши не дружили… – задумчиво пробормотал я какую-то ерунду не ко времени и не к месту, а потом тоже развернулся и отправился в терем. Надо браться за дела… О, и позавтракать в конце концов!

Со Шмулинсоном разобрались быстро, принесли друг другу взаимные извинения, договорились о повторном матче кузнецов и ткачей. Да он нормальный в принципе мужик! Что бы там ни говорили, а вот вы попробуйте найти еврея, с которым нельзя было бы договориться… Но, кстати, двух стрельцов в охранники он у меня всё-таки выторговал. Потом послание от полковника Чорного принесли, на украинском, к сожалению… Примерно половину удалось расшифровать, вторая часть текста для, меня тёмный лес: «працувать», «перукарня», «соплятник», «пивдень» или ещё того круче: «я знурився глибоко, но вони дюже наяркави…» Английскому меня в школе худо-бедно учили, а перевод с украинского придётся заказывать у Гороха, он у нас полиглот. Ну а исходя из того, что разобрал… Короче, Митьке присвоили там какое-то внеочередное казачье звание. Он неплохо устроился в коллективе, выпил стопку водки с лезвия шашки, закусил крымским луком и копчёным салом, после чего ещё и проехал верхом десять шагов. Ха, если они рассчитывали, что после одной-единственной стопочки наш младший сотрудник с кобылы сверзится, то пролетели со свистом. Значит, вчерашнюю неявку Митяя надо расценивать как акт обмывки новой должности. Это простительно, думаю, через час-полтора он уже заявится в отделение с отчётом. А ещё успел налить чашку чая и съесть пару бутербродов, когда стрельцы доложили о визите немецкого посла с неизвестной гражданкой.

– Рад вас видеть, Кнут Гамсунович! Проходите, присаживайтесь.

– Доброе утро, господин участковый, – улыбчиво поклонился немец, стряхивая снег с длинной лисьей шубы. – Но я не один, позвольте представить – фройляйн Лидия Адольфина Карпоффгаузен!

– Гутен морген, – мелодично пророкотала закутанная аж до носа австрийская претендентка.

– Гутен таг, – к месту вспомнил я. – А ведь мы уже знакомы, так что попрошу всех к столу. Самовар ещё горячий, варенье Василий принесёт.

Бабкин кот, доселе мирно дремавший у печи, открыл один мутный глаз, обозрел гостей и, отвернувшись, захрапел с таким демонстративным пылом, что мне стало кристально ясно – варенья, гад, не даст! Грудью встанет на защиту продовольственных запасов, но иностранных проглотов даром кормить не позволит.

– Благодарю за приглашение, но мы не смеем отрывать вас от службы. – Посол тактично «не заметил» наглости Васьки и, усадив спутницу на скамью, быстро пояснил суть дела: – Моя протеже случайно оказалась свидетельницей нелицеприятной сцены. Не далее как вчерашним утром она застала господина Алекса Борра, угрожающего африканской фрау М… М…

– Мумумбе? – подсказал я.

– Я, я, их бин! Именно ей! Но, может быть, вы хотите лично допросить фройляйн Карпоффгаузен?

– Не допросить, а попросить, – вежливо поправил я, оборачиваясь к девушке.

Австриячка размотала тёплый платок, закрывавший пол-лица, и одарила меня навязчивой, чуть лошадиной улыбкой:

– Майн фатерлянд учить помогать герр полицайн! Я есть – свидетелка?… Свидаловка?! Витте, энтшульдиген зи, я готова свидетелить против них обеих!

– Фройляйн Лидия Адольфина продолжает совершенствоваться в изучении русского языка, – ободряюще улыбнулся посол.

Я понимающе кивнул:

– Гражданка Карпоффгаузен, будьте добры, попробуйте, не торопясь и не опуская подробностей, воспроизвести всё, что вам удалось услышать.

– О, яволь! – с готовностью привстала австро-подданная. – Мне совсем мало слышать, но хорошо! Зер гут слышать всё мало. Он кричать, что знает про Мумумба! Что она есть… фэй!

– Кто?! – не поверил я.

– Фея, колдунья, ведьма, – легко расшифровал посол.

– Я, я! Фэдьма! Что она колдовать вуду на всех фройляйн и быть царитца сама!

– Вуду… – пометил я в блокнотике. – Если не ошибаюсь, это какая-то африканская религия?

– Скорее, разновидность магии. Мне доводилось о ней читать в бытность студентом университета в Саксонии. И я скажу вам, герр Ивашов, что это очень опасная штука…

– Зомби, жертвоприношения, каннибализм и тряпочные куколки, – как можно равнодушнее бросил я. Приятно было видеть на невозмутимом лице Кнута Гамсуновича искреннее удивление. Но я ведь тоже в своё время немало ужастиков по видео насмотрелся!

– Мне… есть дурно! – неожиданно напомнила о своём присутствии рослая фройляйн. Видимо, она сочла, что приличной девушке от таких разговоров непременно должно поплохеть.

– Не сметь!

– Яволь! – Лидия Адольфина вскочила, как оловянный солдатик.

– Прошу вас, продолжайте, – уже более мягким тоном предложил я. Посол смотрел на меня с ещё более неприкрытым уважением. С женщинами надо уметь разговаривать, в школе милиции и не такому учат. – Эта африканка ему что-нибудь ответила?

– Найн! Она не есть уметь говорить.

– Немая, что ли?

– Она уметь говорить на свой варварский язык. Коричневый дикарка! – презрительно фыркнула чистокровная арийка. – Она вся грозить герр Борр и даже бить его по ладонь!

– Нанесение дипломату телесных повреждений – очень серьёзное преступление. А почему именно по рукам? Он что, куда-то не туда их протягивал?

– Нихт ферштейн… – стушевалась фройляйн. Шпицрутенберг быстро произнёс несколько фраз по-немецки, и Лидия Адольфина старательно покраснела. – Герр Борр есть воспитанний человек, мужчина. Он не сметь распускать налево пальцы, она бить его по другому.

– По чему же? – всерьёз заинтересовался я.

– Она не говорить! Но по-другому, как… как… наказать, вот!

– Хм… в любом случае спасибо. И вам, Кнут Гамсунович, тоже. Вы чаще меня бываете в царском тереме, так что не сочтите за труд сообщать о подобных инцидентах.

– Разумеется. Помощь правоохранительным органам – долг любого честного гражданина, – церемонно поклонился посол, собираясь на выход.

Я сам проводил их до дверей, запоздало припомнив:

– А при каких обстоятельствах произошла эта некрасивая сцена?

Оказалось, что фройляйн Карпоффгаузен шла утром по своим дамским делам и на лестнице второго этажа столкнулась с Алексом Борром. Он торопливо удирал наверх, ругаясь на темнокожую девушку, преследовавшую его и размахивающую бамбуковой палкой. Дипломату удалось оторваться, а разгорячённая «дикарка», угрожающе оскалив клыки, ушла к себе. Ошарашенная австриячка поделилась своими впечатлениями с другом её отца, господином Шпицрутенбергом, и он убедил её пойти в отделение.

– В Европе такого просто не могло бы произойти, но мы находимся в России. Подумайте только, герр Ивашов, двенадцать девиц благородного происхождения едут на санях зимой только для того, чтобы русский царь выбрал себе невесту! У нас всё наоборот. Принцы и королевичи съезжаются просить руки прекрасной принцессы… Ваши мужчины пользуются большим успехом. Я не удивлюсь, если за руку и сердце царя Гороха невесты пойдут на всё!

…И не говорите, Кнут Гамсунович, как же вы оказались правы…

Когда они ушли, я безуспешно попытался пристыдить бабкиного кота за негостеприимство. Потом сел за стол и начал чертить схему. Три больших кружочка – это три преступления, с которыми мы имеем дело, стрелки указывают на квадратики – это улики или на треугольнички – это рабочие версии. Если верить схеме, положение наше получалось как-то не очень… В деле кражи чемпионского кубка – ни улик, ни версий (разве что на участии отца Кондрата пришлось поставить крест, вычеркнув его из списка подозреваемых). О похищении гетманской булавы вообще сказать нечего – чистый ноль во всех смыслах. Если Митька не доставит хоть какую-нибудь информацию, я застрелюсь.

Наилучшее положение с царскими невестами: их словно кто-то не торопясь «отстреливает» на выбор. И даже заметна определённая закономерность – в «яблочко» попадают только те девицы, которые планируют затащить Гороха в постель. Это в принципе несложно – он и сам туда побежит, только помани… Значит, есть кто-то, осведомлённый об их интимных планах. Может, протрепались где, может, прямо хвастались указаниями своих папочек – сплетни расходятся быстро, среда-то женская…

Вот здесь, кстати, и подозреваемая есть, дочь многодетного вождя из Нигерии, Тамтамба Мумумба. Версию о применении вуду необходимо проверить самым серьёзным образом. Я здесь не первый день, чтобы не верить в колдовство. Причём в любое… Также стоит выяснить относительно странной неприязни фройляйн Лидии к своему соотечественнику Алексу Борру. Они ведь прибыли вместе, он её официальный сопровождающий, а девушка вечно жалуется на него германскому послу. Невнятно всё это…

Придётся до обеда сбегать к Яге в царский терем и проконсультироваться. Отложенный хоккейный матч перенесли на четыре часа дня, надо быть обязательно. Тот, кто украл кубок, наверняка явится позлорадствовать – глядишь, где-нибудь и проколется… Гарантии, конечно, нет, но чем чёрт не шутит?

В дверь постучали. С облачком морозного пара вошёл румяный Еремеев. Глаза стрелецкого сотника хитро блестели, а расплывающаяся улыбка до ушей выдавала его с потрохами.

– О, да ты, смотрю, прямо с утра в праздничном настроении?

– Тверёз как стёклышко! Я ж на службе.

– А чего тогда довольный такой? Ты в зеркало глянь, на твоей сияющей физиономии блины жарить можно.

– Да ну?! Ничего такого вроде… – начал было Фома, но не выдержал и сорвался: – Там, на Базарной площади, такое творится – любо-дорого посмотреть! Бабы Митьку твоего бьют!

– ?!!

– Бьют, всем базаром бьют! – аж захлёбывался от переполняющего его счастья сотник Еремеев. – Он, вишь, как в казаки подался, дык власть большущую в руках почуял. Видать, решил, что раз на нём жупан да шапка с синим верхом, то теперь всё можно! Задурил головы двоим запорожцам помоложе, да и на базар. Зачем, как ты думаешь?!

– Тётка Матрёна… – охнул я, едва ли не хватаясь за сердце. Если у Митьки на белом свете и есть классовый враг, так это исключительно гражданка Матрёна Тарасова, торгующая кислой капустой собственного оригинального посола.

– Ты знал! – по-детски надулся Фома. – Ничем тебя, Никита Иванович, не удивишь, обидно даже…

– Продолжай, – попросил я, снимая с вешалки тулуп, – мы остановились на том, что этот жук навозный устроил очередную ревизию по качеству пищевых продуктов…

– Какую ревизию?! Налетел верхами да прямо с седла граблю свою немытую в бочонок с капустой кислою и запустил! Хозяйка ейная так в обморок и брыкнулась… Народ ничего не понял, думали – казак степной, необразованный. А твой молодец возьми да и заяви, что-де «вот так с кажной вредительницей будет, коя сотрудникам милицейским в капусту калину заместо бруснички сыпать начнёт…» Тут-то его и признали!

– Ну? – уже застёгивая портупею, поторопил я.

– Что ну? Бабы и поднялись! А представляешь, участковый, что бывает, когда бабы поднимаются?!

– Догадываюсь, поехали.

Хотя, честно говоря, никуда ехать так и не пришлось. Я надеялся появиться на Базарной площади до того, как из нашего медведя деревенского снеговика с морковкой в носу слепят, но не успел. Не успел, это в смысле – на выходе из ворот мы увидели пёструю толпу возбуждённых женщин, бодро двигающихся в сторону отделения. Первые ряды шагали широко, песенно скандируя на ходу, а задние явно что-то везли в санках. Нет, в принципе мы с Еремеевым сразу поняли, что (правильнее, кого!), но виду не подали и отступили без паники и суеты.

– Так, молодцы! Ворота никому не открывать! Фома Силыч пропустит представителей женской делегации через калиточку, пусть выберут трёх депутаток, не больше. От остальных держать круговую оборону!

– Слушаемся, батюшка сыскной воевода! – Воодушевлённые стрельцы бросились во все стороны исполнять приказ, занимая боевые посты.

– Ну что же, Вася… – бормотал я, быстренько скидывая тулуп и стаскивая с ног валенки. – Когда мы тут в последний раз принимали представительниц малого бизнеса, торговок и спекулянток? Эх, Ягу бы сюда… Может, сбегаешь по-быстренькому, а?! С меня – сметана!

Кот посмотрел в мою сторону так, словно с такой овцы, как я, и шерсти клок слупить проблематично. А, ладно, я и так знал, что не пойдёт… Только-только успел сесть за стол, напустив на себя самый серьёзный вид, изображая просто жуткую загруженность работой. В двери вошли трое. Тётку Матрёну я знал в лицо, ещё двое баб помоложе были мне незнакомы…

– Ты, что ль, участковый будешь?

– Я. Ивашов Никита Иванович. Проходите, присаживайтесь.

– Некогда нам тут особо рассиживаться! – с ходу начала гражданка Тарасова. – Мы тут не ради разговоров пришли, а тока до каких же пор Митька Лобов твой, непутёвый, у нас кровь пить будет?!

– Да что вы говорите? – неискренно посокрушался я.

– А то! – уже хором завелись женщины. – Совсем от него, аспида, проходу нет! У Селивановны вечно семечки жареные гребёт, у Авдотьи яблоко мочёное почём зря стащил. Врал, дескать, на экспертизу! А у Марфы Матвеевны кто на позапрошлом месяце два яичка печёных с лотка унёс – якобы они в розыске?! Где ж это видано, чтоб яйца да в розыске были! Так уж ты, участковый, уйми своего сотрудника, а не то и до беды недалеко… Слыхал небось, чего он сегодня на базаре с капустой Матрёниной сотворил? Ведь цельный бочонок ногтями нечищеными перепортил! Теперича капустой той тока тараканов травить…

– Да, да! Конечно, конечно! Разумеется, разумеется! – терпеливо кивал я. Стыдоба, а куда денешься…

– И чего это мы с ним, молодым да неопытным, зря горло дерём? Где тут сама Бабка Яга?!

– На спецзадании.

– А… понятно. Как же… ты, что ж, один здесь хозяйствуешь? – стушевались бабы.

– Один, – жалобно вздохнул я.

– А кормит-то тебя кто, касатик?

– Бабушка оставляла горшочек каши, позавчера, – тихо пояснил я, виновато пожимая плечами. – Но вы не волнуйтесь, я хлеб с чаем ел на завтрак. Вы уж извините за Митьку…

– Да кто ж тебя повинит-то, голубь?! – сострадательно всплеснула полными руками тётка Матрёна. – Где ж тебе, брошенному, за всем уследить? Полы неметёные, печь остылая, чугунки нечищеные, обед неготовленый, кот голодный… А ну, бабоньки!

Я их не заставлял, они сами… У нас хороший народ, если видят, что кто-то нуждается в помощи, – помогут обязательно. Пострадавшая Тарасова ещё и стрельцов к уборке припрягла: воды натаскать, дров нарубить, на базар за покупками сбегать.

В санках за воротами действительно вповалку лежали наш Митяй и двое запорожцев. Все трое умотаны, как бабочки в коконах, мешковиной, платками и бельевыми верёвками. Казаков я отпустил, благо их лошадок привели следом. Митьку развязал сам, без предисловий дал подзатыльник и потащил с собой. Мне, как помнится, нужно было заглянуть в царский терем к Яге, и всю полезную информацию наш ретивый опер выкладывал уже на ходу. Почти без театральщины, должен признать. Но выходили, между прочим, через забор на заднем дворе, ибо женщины у ворот, выпустив запорожцев, по-прежнему требовали Митькиной крови…

– Вот так судьба нелёгкая-милицейская и бросила меня без оглядки в седло жёсткое-казацкое, да на службу ратную-законную со товарищами верными сподвигнула…

– Митя, что ты учудил на базаре, можешь сейчас не рассказывать, я в курсе. Как тебе помогли внедриться в среду, полковник Чорный написал. Давай по делу…

– Стало быть, тётку Матрёну мне без выговора спишут?

– С выговором, – спохватился я, – но после завершения задания.

– Справедливый вы человек, Никита Иванович! Не много таких на Святой Руси осталося… Ноне кажный норовит у ближнего хоть верёвочку от лаптя уволочь, а вы со мной, сиротой, по-людски да по-отечески… Большое вам сердце дадено!

– Митя, я просил по делу.

– А вы Бабе Яге не скажете? – на всякий случай перекрестился он, воровато оглядываясь по сторонам. – Чей-то не доверяю я ей в последнее время. Казаки вона, говорят, что у них, в Запорожье, ведьм разом топят, пока в силу не вошли!

– Ты чего несёшь, Митя?

– А чего? Вы ж сами видели, как она за энту тётку Матрёну заступается. А ведь та точно ведьма, ибо с капустой такое творит – ангелы плачут, закусывая!

– Митя-я-я!

– Дык подозрительно же! – Парень сделал последнюю попытку доораться до моего зашоренного сознания, махнул рукой и перешёл к сути: – С булавой накраденной – дело как есть тёмное. Всё место преступления я самолично проверил, на карачках облазил и всё, что мог, обнюхать не поленился. Живут казаки в Гостиных палатах, это от царёва терема налево, в том же дворе, где невест государевых поселили. У запорожцев, понятно, хоромы-то поскромнее будут, но они вроде за роскошью и не гонятся. Спят на полу вповалку, седло под голову, кожух на плечи. Едят просто – кулеш да сало, хлеб да лук. Вот пьют знатно! И горилка ихняя с нашей водкой ни в одно сравнение не идёт, до того забориста! Я так думаю, надо бы пару фляг в отделение приволочь, на экспертизу… ну и рецепту ради.

– И думать забудь! Дальше что?

– Дальше-то… – Он поправил съехавшую на нос казацкую шапку, немного подумал и продолжил: – Булава гетманская в ларце деревянном лежала, а тот в тороках. Пока вещи разгружали, могли, случаем, и вынуть да в сторонку отложить. А Гостиный двор – место шумное, многолюдное, – глядишь, какой прохожий в ларец-то и заглянул… Хлопцы бают, что вещь дорогая: вся из чистого золота и камушками красненькими искусно украшена. Минутное дело подхватить да за пазуху сунуть! Она ить хоть и тяжёленькая, да размеру небольшого, едва ли с локоть будет.

– Как насчёт версии возможного участия самих запорожцев?

– Не-е-ет… – поморщив нос, обронил Митька. – Быть того не могёт. Хорошие ребята…

– Ты-то с чего так уверен?

– Так я ж с ними пил!

О, это железная русская логика! Если наш младший сотрудник хоть раз с кем-то где-то по поводу или без повода пил – собутыльник автоматически зачислялся в разряд «хороших людей». Причём навеки! В доказательство обратного можно лоб себе расшибить, но Митьку не переубедишь.

– Судите сами, Никита Иванович… Остап Наливайко – за горилку последние штаны снимет, но с себя. Гриня Нахапнюк – эти штаны за копейку сторгует и под расстрелом не отдаст! Олекса Енот – мал да удал, коней диких объезжает и в барабан лихо бьёт. Дрон Шмалько, писарь ихний, дак тот вообще человек учёности немереной. Владко Свержа – саблей лучше всех машет, а горькую и не пьёт почти. Есть, правда, два баламута, чёрный с рыжим… Но тока они чужого нипочём не возьмут – для них престиж запорожский дороже денег! Да и прочие…

– Ладно, верю. Всех можешь не перечислять, но хоть какие-то зацепки по делу у тебя есть?

– Есть… – как-то сразу потупился Митяй, резко став очень серьёзным. – От ларца духами заморскими пахло.

– Митя, это не солидно!

– Дык рази ж я без понятия?! А тока вот, кажись, если б всех гостей приезжих обнюхать позволили – я б того вора в один миг вычислил! Что ж вы замолчали сразу так, Никита Иванович?

– А?! Прости, задумался… – нервно обернулся я. – В чём-то ты прав, служебно-розыскная собака нам по штату положена. Может, действительно начать создание отдела с твоей кандидатуры? Попрошу Ягу, и через пару минут ты будешь бежать впереди по следу, виляя хвостиком…

– Не доверяете, значит? – надул губы Митенька, для парня двухметрового роста у него это получалось очень жалостливо.

– Слушай, ну ты себя на моё место поставь! Как я могу просить государя выдать ордер на право обнюхивания всех иностранцев, гостей города, их прислуги и местных работников Гостиного двора?! Мне ж потом на улице показываться нельзя будет – дети засмеют!

– Да кто посмеет?! Я ж их всех в бараний рог…

– Ага, а кого сегодня бабы бельевыми верёвками повязали?

– Так то ж бабы…

Вот так, не торопясь, мы потопали до царского терема. Ворота запирались лишь в дни редких народных волнений, а сейчас у здоровенного забора мальчишки играли в снежки, а группа малолеток с визгом устанавливала у обочины снежную бабу. Туда-сюда чинно прогуливались беззаботные молодки, время от времени мелькали тикающие лихачи в расписных санях, запряжённых разгорячёнными лошадьми в цветастых попонах. Тут же торговали леденцовыми барашками и петушками на палочках, горячим сбитнем, пирогами с визигой, и в целом ведь весело было… Я имею в виду, что никто ничего такого особенно запретного не нарушал, поэтому дикий визг (просто какой-то ультразвук на пике неожиданности!) заставил меня отшатнуться от царских ворот, едва не посадив в сугроб. Прямо мимо нас и ошарашенных стрельцов кубарем пролетело что-то пёстрое и лохматое, а вслед за ним (с повторением того же визга, но на более низкой ноте) в воздухе мелькнула тёмная полоса. Бе-е-е-мс!!! Между мной и Митькой, на уровне плеча, дрожало чёрное эбеновое копьё с широким листообразным наконечником. Мы медленно и красиво сползли спинами по забору… Однако, прежде чем народ на улице понял, в чём суть суматохи, из царского терема выпрыгнула скупо одетая (или, скорее, щедро раздетая!) африканская принцесса Тамтамба Мумумба. Потрясая вторым боевым копьём, она бросилась вслед за пёстрым «субъектом», в котором я с ужасом признал удирающую Ягу!

Знаете, за свою яркую и очень насыщенную милицейскую жизнь я насмотрелся всякого. В целом, чтобы прямо в лоб смутить меня или поставить в неловкое положение, это давно уже никому не удавалось. Я уж не говорю про запугать, заставить, прижать к стенке… Просто то зрелище, что сегодня предстало взорам горожан, было способно разом перечеркнуть всё долго заслуживаемое уважение к работникам лукошкинского отделения. Эксперт-криминалист – лицо значимое и облечённое ответственностью, буквально честь и гордость местной милиции – едва ли не на четвереньках улепётывала от дико вопящей негритянки в экзотическом неглиже! Да чтоб наша Баба Яга показывала врагу спину?! Она ж одним моментом кого хочешь в табуретку превратит! Увы… факты упорно лезли в глаза, и не замечать очевидное было бы служебной халатностью.

– Уйдёт ведь… – неизвестно о ком протянул Митька.

– От нас не уйдёт, – тоже не совсем понятно за кого решил я и бросился в погоню. Хотя правильнее это было бы назвать коротким рывком, ибо далеко я не убежал, поскользнувшись почти сразу и рухнув навзничь.

– Живы ли, Никита Иванович?! – с причитаниями вцепился в меня новоиспечённый есаул. – Тока не убивайтесь насмерть, я ж без ока начальственного как есть пропаду! И завещание, опять же…

– Какое… завещание, чёрт побери? – морщась от боли в щиколотке, прошипел я. – Встать помоги!

– Дык ясно какое… Кому после вашей гибели скоропостижнейшей на льду холодном всем отделением руководить придётся? Яге нельзя по дряхлости лет, Еремеев со своей сотней тока на подхвате хорош, а сам дедуктивного мышления не разумеет. Так вот я и думаю, а может…

– Нет!

– Почему?! Вы ж и не дослушали даже…

– Потому что я живой, Митя! И помирать в ближайшее время не собираюсь, – рыкнул я и притянул его за воротник: – В погоню!

– Пленных не берём?! – с надеждой уточнил наш младший сотрудник, одним махом водружая меня себе на плечи. Ей-богу, я так не ездил лет с пяти. Пришлось в экстренном порядке вспомнить детство, а то лукошкинский народ уже начинал включаться в общую потеху совершенно бесконтрольно. А это, как вы знаете, чревато…

– Митя, наддай!

…Как мы ска-ка-ли-и-и… Только ветер в ушах, снег в лицо, морозный воздух, обжигающий лёгкие, да Митька скользит на поворотах, высоко вскидывая ноги, как дрессированный лось. Впереди – бабка, охая и взвизгивая, словно школьница, летит вниз с горки! За ней – не замечающая холода негритянская принцесса в бусах, перьях и леопардовых шкурах размахивает копьём, завывая так, что у лихачей лошади шарахаются! Следом – мы, молча, резво, сосредоточенно, до победного конца. А за нами-и…

– Кого ловим, православные?!

– Да кто ж разберёт… То ли Ягу милицейскую, то ли девку черномазую, а то ли сам участковый на дружке своём из города утекает!

Ага, включились-таки… Закон джунглей – если кто-то убегает, значит, его надо догонять. В догонялки ударились все, кто не был занят хоть сколько-нибудь важным делом. Те, кто был занят, рванули на две минуты позднее. Рёв за спиной нарастал с каждым мгновением…

– Ой, бабы, что творится, что деется… Старушку божию, на ладан дышащую, при всём народе с горки кубарем спустили-и! Подол задрали, лапти порвали, платочек измяли, седины опозорили-и! И куды тока милиция смотрит?!

– Да она ж сама и есть – милиция!

– Ой, бабы-ы! Что ж эта фурия милицейская с девонькой чернявой прилюдно делает?! По городу продувает, по снегу холодит, по сугробам вприпрыжку сигать заставляе-е-т! Ить отморозит девка всё хозяйство, а ей небось ещё и рожать по осе-ни-и-и!… Вона как участковый за ней с тылу отирается… ой неспроста-а-а!

Молодая и горячая Мумумба наверняка догнала бы нашу Ягу в два счёта, происходи всё это где-нибудь в Экваториальной Африке. Но бегать за беззащитными старушками по жарким пескам саванны совсем не то, что охотиться на ушлую бабку в заснеженных переулочках зимнего Лукошкина. Царская невеста два или три раза с размаху летела носом вниз, пропихивая сугробы головой, сбила четыре снеговика и едва не упустила преследуемую, укатившись по льду куда-то за угол. Мы с Митькой поднажали…

– Ба, глянь, мужики, какая фифа разодетая! Так я и говорю – разодетая, без одёжи, значитца… Стыдобища кругом, хоть глаз не раскрывай! А тока сейчас не посмотришь – ить так дураком необразованным и помрёшь, негры не познамши…

– Кум, а нешто у негриев энтих всё как у крещёных баб обстоит? Да я гляжу, гляжу, сравниваю, а тока вдруг всё энто видимость одна обманчивая? Взору радость, а делу трагедия! Уж больно чёрная она, небось перемажешься весь…

– А ты участкового спроси! Туточки бабы завистливо орали, будто бы он за ей вприпрыжку разлакомился. Вона даже парня своего без седла взнуздал! Небось в баню чернявку загонят… Будут мыть!

– А то… ага… как же!

Мы взяли обеих у двухметрового забора кашкинского подворья. Именно там распалённая погоней принцесса прижала наконец Ягу к стенке. Бабка в руки не далась и совершенно немыслимым прыжком взвилась по дубовым доскам вверх, усевшись на заборе, как загнанная кошка. Тамтамба только-только издала победный клич африканских охотников на бегемотов, как я с Митькиных плеч в длинном перелёте приземлился ей на спину! Благо рухнули в снег, никто ничего себе не сломал. Подоспевший Митька навалился следом, и буквально через минуту мы получили умотанную в тулуп, связанную кушаком, лающуюся претендентку на престол. Хотя в данный момент для нас она была уже чисто криминальным элементом, покусившимся на жизнь и достоинство работника милиции. Набежавшая толпа лукошкинцев с интересом ждала продолжения…

– Дык, батюшка сыскной воевода, мыть будете али так, в смысле с пылу с жару нечищеную потребите? – высунулся кто-то чрезмерно любопытный.

Я попросил Митю объяснить гражданину всю глубину его безнравственных и двусмысленных вопросов. Наш младший сотрудник закатал рукава, и болтун исчез за бабьими спинами. Получалось, что мы второй раз лишаем народ законного развлечения. Ладно, на хоккее оторвутся…

– Никитушка-а… – жалобно позвали сверху.

Я хлопнул себя по лбу, о Яге-то совсем позабыли! Незаменимый эксперт-криминалист безуспешно елозила по верхушке забора, где и сидеть неудобно, и спрыгнуть страшно.

– Не бойтесь, бабушка, я ловлю!

– Прости меня, Господи, дуру старую… – с чувством перекрестилась Яга и, закрыв глаза, ничком рухнула вниз.

Я легко подхватил сухонькую старушку и под аплодисменты толпы мягко поставил на ноги.

– Без комментариев! – громогласно заявила бабка, правильно ввинтив нужную фразу. – Всё расскажу-поведаю, тока у себя в доме. А сейчас веди меня в баню, участковый, и девицу энту агрессивную туда же тащи. Не хочу, чтоб у нас заглавная виновница раньше времени замёрзла, ей ещё на суде царском ответ держать!

Угу, похоже, бабулино расследование прошло более чем удачно…

– Рассказывайте.

– Щас… хоть отдышаться-то после обеда дай. – Яга полусонно откинулась на лавке, пристроив под поясницу Митькин тулуп. – Тока больше меня пельменями покупными не корми, уж больно от них живот пучит.

– Стрельцы на базаре брали, в принципе мы все их ели.

– А меня всё одно не корми! Не для того я дело царское, важности государевой, единолично за один день раскрыла, чтоб пузо пельменями распирать. Слушай лучше…

Я молча взялся за блокнот. Честно говоря, подобный «превосходительно-снисходительный» тон для бабули обычно нехарактерен. Складывалось нехорошее подозрение о неком головокружении от успехов, но с окончательными выводами лучше пока подождать.

– Как затесалася я в терем царский, ты и сам видал. Вечерком вошла серой утицей, а поутру вышла пава павою! Сапожки сафьяновые, юбки крепдешинные, душегрейка парчовая, мехом заячьим отороченная, на головах платок посадский, бельишко исподнее и то шёлковое, аж страсть! А всё государь-кормилец обеспечил, чтоб ему сто лет прожить не икаючи. Сделал из меня боярыню столбовую да пред невестами за самую наиглавнейшую блюстительницу представил! Те хоть и понту с форсом полны панталоны будут, а меня зауважали. А то и оно, кто ж царю перечить посмеет… Никитка, а ты кота хорошо кормил ли?!

– Не сомневайтесь, – на миг оторвался я, – за ваше кратковременное отсутствие он успешно набрал два килограмма.

– Ой смотри-и… – привередливо сощурилась бабка, поковыряла жёлтым ногтем в зубах и вернулась к главной теме: – Так вот, сперначалу порешила я всех невест строем поставить да кажной ревизию полнейшую учинить. Крикнула, зубом цыкнула, костяной ногой в половицу топнула – все как есть девки красные передо мной стоят! Глазками хлопают, плечиками жмут, губки яхонтовые кривят капризственно, а возражать не смеют. Я тут и смотрю – вроде нет одной. По списку выходит двенадцать их. Двое – в горенке тайной без сознательности лежат, девятеро тут, аки цветики, головками качают, а десятой-то и нет! Да, участковый, где ж Митенька наш?

– Был, ушёл, – коротко доложился я. – Отчёт предоставил, расследование продолжает. О результатах доложит к вечеру, после матча.

– Ой смотри-и… – Яга удовлетворённо вытянула ноги и с видимым удовольствием сняла с парчовой душегрейки незаметную глазу сориночку. – А девкой энтой, на перекличку не явившейся, принцесса африканская оказалась. Тамтамба Мумумба. Она из краёв далёких, пустынь безводных, песков бескрайних на верблюде одногорбом сюда приехала. Один слуга при ней и был, да его стрельцы сердобольные третий день самогоном греют, не простыл чтобы… Ну да я ж бабка не гордая, лыком не шитая, по старинке сделанная – я и сама к ней пошла. Девки комнатку подсказали, изнутри запертую, а тока отворить её нетрудно было, слово тайное разумеючи. Вхожу-у… гляжу-у… а там…

– Вуду, – понимающе кивнул я, – что-то вроде маленьких куколок на всех невест. Иголки, петушиная кровь, зола, змеиная кожа, перья и кости?

– Да ты никак, сыскной воевода, мне за плечо глядел?! – попыталась обидеться наша домохозяйка, но удивление в её глазах было столь безграничным, что я с трудом удержал улыбку. – Всё так оно и было… уж не знаю не ведаю, отколь тебе такие подробности известными стали. Ну я, значитца, и скумекала сразу, кто во всех бедах виноватое будет. Лицо сделала такое строгое, как у тебя на задержании, и говорю, мол: «Гражданка-негритянка, вы как есть арестованы за содействие тёмным силам и по подозрению на двух девиц в покусительстве!» Правильно ли, а? Тока ничё она мне в ответ не сказала – взревела по-звериному, зашипела по-змеиному, крякотнула не по-нашему, да как хвать копьё! Я-то, старая, и ахнуть не успела, а у нее уж в кажной руке по смертоубийству, и…

– Вы побежали?

– А ты бы не побежал?!

– Я не к этому. – В принципе мне всё было ясно. Полчаса назад мы передали отпаренную, но всё ещё ругающуюся принцессу Мумумбу с рук на руки царским стрельцам. Они должны были доставить её к государю с соответствующими разъяснениями. Ну не в порубе же её держать, всё-таки иностранка. Завтра с утра сходим к Гороху, надо будет произвести тщательный обыск в жилище «охотницы за черепами», возможно, именно там мы и найдём противоядие.

– Ты тока о награде моей потолковать не забудь.

– Да что с вами сегодня, бабуля? – даже напрягся я.

– Кому бабуля, а кому и самая наиглавнейшая невестова смотрительница! – подбоченилась бабка. – Раз уж я вот такенное дело хитромудрое, как кудель, распутать сумела, так нешто мне теперь всю жизнь в отделении на одном окладе куковать?! Фигу!

– О-о-у… Да тут дело серьёзное. Вы ещё не надумали заняться частным сыском?

– Самой, что ль, расследования вершить? – сразу догадалась Яга, с самым серьёзным видом почёсывая бородавку на подбородке. – Подумывала, а как же… Нешто можно силами одной милиции разные проблемы свойства деликатного разрешать? Может, и взаправду частным сыском на кацавейку новую подзаработать…

Я молча покачал головой, сунул блокнот с записями в карман форменного пиджака. Сейчас говорить не о чем, но, быть может, бабка к вечеру придёт в себя. Думать о затяжном характере «звёздной болезни» как-то и не хотелось уже… Мало мне было «оказачившегося» Митяя, так ещё и родная бабка туда же!

– А что ж ты не спрашиваешь, почему я тады от стервы энтой, в перьях бесстыжих, принародно теку давала?

– Почему? – послушно спросил я.

– Да потому, голова твоя еловая, что не могла я невесту царскую посередь гостей иностранных арестом позорить! – победно припечатала вконец зарвавшаяся «мисс Марпл» лукошкинского райотдела. – Надо мне было её со двора выманить да тебе же и возможность дать злодейке при всех руки завернуть. Теперь ей немалый срок светит… А за что?! Не за невест, яблоком травленных, ибо скандал международственный будет, но уже за покушение на ответственного работника милиции – на меня то бишь! Чуешь значимую разницу, участковый?

– Да, вижу, вы всё досконально предусмотрели…

– Вот то-то и оно! А тебе впредь наука – выше старших нос не задирать. Да я б её вон… хошь в валенок, хошь в тряпку половую одним мизинчиком превратила! Захотела если бы…

Похоже, за один вечер дурман славы, ударившей в старухину голову, не развеется. Нормально общаться с ней можно будет только утром. Я вышел в сени, набросив на плечи тулупчик, уже во дворе замотал шею шарфом, застегнулся на все пуговицы, поправил фуражку и, козырнув охранным стрельцам, вышел за ворота. Где-то через полчаса должен был состояться отложенный матч между командами ткацкого и кузнечного кварталов. Может быть, посмотрю на хоккей, так отдышусь немного. К тому же там вполне может оказаться похититель чемпионского кубка. Я со всей дури пнул носком сапога ближайший сугробчик – снег взлетел алмазной пылью, запорошив меня аж до козырька. Обидно! Просто дико обидно и стыдно страшно… Значит, австриец Алекс Борр был прав, обвиняя негритянскую принцессу во всех грехах и собирая о ней информацию как о колдунье вуду. Вот так самые простые и несложные версии на поверку оказываются единственно правильными, а мы всё усложняем себе жизнь. Частное сыскное агентство Яга, естественно, не откроет, это она так сказала, чтобы меня позлить… Но ей-богу, если и Митька найдёт украденную булаву раньше, чем я хоккейный кубок, то хоть стреляйся! Что же было сделано не так? Надо сесть и разобраться не торопясь, а сейчас главное ни о чём не думать. Хоккей, хоккей и ещё раз хоккей, всё!

…Играли на стандартного размера площадке, огороженной деревянным бортиком и залитой льдом. Форма одежды – свободная, каждая команда отличается только незначительными деталями одежды – единым цветом шапок, шарфов, кушаков или рукавиц. Вот сейчас все кузнецы, например, имели ярко-красные пояса, а все ткачи – одинаковые жёлтые вязаные варежки. По льду носились в лаптях или валенках (коньки – удовольствие дорогое, да и не все умеют на них стоять). Правда, без коньков народ держался на льду ещё хуже, постоянно поскальзываясь и падая, но, с другой стороны, это веселило зрителей, придавая игре остроту и пикантность. Вот клюшки были уже типовые, тут пришлось раскошелиться на плотников. Те давали хоккеистам большую скидку, ведь после каждой игры минимум десять клюшек уже ремонту не подлежало, проще было купить новые. Судил всё тот же бессменный Абрам Моисеевич, после исчерпывающего разрешения всех инцидентов его постоянно сопровождали двое наших стрельцов. А вот лучшим комментатором был… Вы не поверите, знаменитый юродивый Гришенька! Он не пропускал ни одного матча, сидя верхом на ближайшем заборе, упоённо болтая босыми ногами и звеня веригами. Вопил так, что полгорода слушало его рассуждения, не выходя из дома. Может быть, он и переувлекался разными религиозными словечками, но комментировал всё равно лихо, народ внимал Гришеньке с видимым удовольствием.

– Ай и защити, мать царица небесная, ворота ткацкие от ударов кузнецких! Ну, куда? Куда ж ты прёшь, гад, супротив Богоматери, а?! Беги, беги, беги-и-и… Давай, родненький, бей! А-а-а-а! Руки твои – крюки, ноги – грабли, мозги – труха сосновая… Ты пошто мажешь?! Пошто Богородицу ромашкой обижаешь?! И сызнова кузнецы в атаку строем пошли-и… Ох и грозно клюками над головой машу-ут… Ой и прольётся сейчас кровушка христианская, ибо не токмо о Боге, а и о шайбе все забыли-и… Ах, пошла же стенка на стенку, гой еси, забава русская, хоккейная! А судью-то, видать, в центре поля бьют… О, о, о! От он и выкрутился… Редкий талант Абраму Моисеевичу Господом дарован, воистину – редкий! А ткачи-то времени не теряют, костьми ложатся, шайбу в кузнецкие ворота тычут. Вот пошли ужо… вот и вышли… вот и вдарить сподобились… Нет, нет, не-е-ет!!! Да кто ж к вратарю кузнецкому так близко подходит, а?! Прими, Господи, душу раба твово, азм семь грешный помолюсь за убивца его… или не надо? Хвала Пантелеймону-целителю, живёхонький ткач! Унесли, калеку… А вот и кузнецы вдогон пошли к воротам супротивным ломить… Ох и заиграли клюки кленовые по головам осиновым… Шибче, православные, шибче! И не введи нас во искушение, но спаси души наша, яко… Го-о-о-л!!!

…Кузнецы открыли счёт примерно на шестой минуте. Сначала я просто «болел» вместе со всеми, потом вспомнил, зачем, собственно, шёл, и начал неторопливо присматриваться к народу. Должен сказать, что большинство присутствующих были мне в той или иной мере знакомы. Люди, приходящие на стадион, традиционно делятся примерно на три неравнозначные категории. Первая, но не самая большая, истинные болельщики! Это те, кто поименно знает всех игроков во всех командах, не пропускает ни одного матча и готов голову положить за победу родного Лукошкина на каких-нибудь Олимпийских играх в Барселоне. Вторые, а их большинство, задиры, бузотёры и пьяницы. Для этих молодцов хоккей – просто способ выпустить пар, помахать кулаками и наораться вдосталь. Как правило, мы с Еремеевым принимаем самые решительные меры для пресечения возможных беспорядков, но мелкие мордобои всё равно периодически происходят. И третья группа – случайные зрители. Те, кто пришли сюда в первый раз, окрылённые романтикой и рассказами соседей, воочию убедиться в том, что русский хоккей – лучшее зимнее времяпровождение. Во всех трёх группах встречаются самые разные слои населения: от столбовых дворян до уличных попрошаек. Женщины и дети тоже, кстати, не редкость. Вот среди всей этой пёстрой сутолоки я неспешно проталкивался по круговому маршруту, внимательно вглядываясь в знакомые лица. Меня узнавали, приветствовали, желали здоровья, просили Господа хранить милицию… Всё, как всегда. Обойдя хоккейное поле по периметру, я наконец сосредоточил своё внимание на мрачной сгорбившейся фигуре дьяка Филимона Груздева. Стоял он поодаль, у обледенелой горки, и, приподнимаясь на цыпочках, ястребино вглядывался в ход игры. Рукавицами дьяк похлопывал себя по замерзающим бокам, а губы его кривились в явно мстительно злорадствующем режиме.

– Радуетесь проигрышу ребят из ткацкого квартала?

– Ась?! – едва не подпрыгнул он, мелко крестясь от меня, как от беса. – Тьфу на тебя, ирод участковый! Ажно сердце захолонуло… Вот скажу Государю, что ты слугам его верным прямо со спины да в ухо глотку дерёшь!

– Пятнадцать суток… – задумчиво предложил я.

– Чёрт с тобой… – признал отпетый скандалист. – Чего тебе от меня, горемычного, надо?

– Да так… просто поинтересоваться вашим мнением насчёт сегодняшнего матча.

– Шутишь?

– Ничего подобного, а что, похоже?

– Да кто ж его разберёт, чего от вас, милицейских, ждать… – ершисто передёрнул плечами дьяк. – Добра от тебя отродясь не видел, а дикостей всяких столько полной ложкой нахлебался, что новым злодейством и не удивишь вроде… Ну да Богу с небеси всё видно! А тебе так скажу – проиграют ткачи, четыре супротив двух. В финал им вовек не выйти, а кузнецы, глядишь, и на четвёртое место взойдут, уж больно у них защита хороша. Хотя супротив «Святых отцов» – руки коротки, да и с Немецкой слободой выше ничьей не прыгали…

– Ого, да вы эксперт!

– Станешь тут… Ты, что ль, отца Кондрата за меня просил?

– Я. Дал ему прочитать ваше письмо и попросил содействия.

– Он и… посодействовал… – Хорьковое лицо гражданина Груздева на мгновение стало таким злым, что я невольно отшатнулся – укусит ещё…

– Епитимью на меня наложил, жестокосердный наш! Играть повелел, доколе кубок чемпионский, червонцами насыпанный, к стопам владыки своей рукою не поставлю! Ибо – видение ему таковое было свыше! Ангелы, мать их, во снах преподобного посещали-и…

– Знаете, а пойду-ка я… – Мне почему-то сразу расхотелось продолжать разговор. Брызжущий слюной и эпитетами дьяк становился слишком одиозной фигурой. Продолжай я задавать наводящие вопросы, народ плюнул бы на хоккей, полностью сконцентрировав внимание на нас! Быть в одной поп-группе с таким антисоциальным элементом – увольте…

– Делами служебными занялся бы лучше! Вона в тереме царском слухи нехорошие расползаются. Бают, будто бы ведьмина дочь посреди невест государевых затесалася! Или вон запорожцы час от часу всё подозрительней на людей дышат. Меня за день трижды хватали и обыску подвергали облыжно, ровно ищут чего. Ты вона их возьми, прищучь! А то нашёл бесовское веселье – народ хоккеем искушать… Гореть тебе за енто в аду, участковый!

И хотя «дьяк Филька» на нашем служебном жаргоне давно звучит как «геморрой во плоти», ко многим его словам стоило прислушаться повнимательнее. В любом случае до возвращения в отделение у меня было о чём подумать…

В тереме меня ожидала грамота от царя. Нет, не Почётная, их в то время и в помине не было. Обычный, скрученный в рулон лист желтоватой бумаги с подробным отчётом о допросе афроподданной Тамтамбы Мумумбы. Грамоту мне с поклоном вручил раздувшийся от важности кот Василий. В свете последних событий он даже как-то отдалился от своей непосредственной хозяйки и всё чаще демонстрировал верноподданнические чувства ко мне как к главе отделения. Яга на радостях улеглась спать пораньше, я тоже не собирался особенно засиживаться. Мне, между прочим, даже чаю не оставили… Самовар холодный!

Обычно все речи государя фиксировались двумя, а то и тремя думными или приказными дьяками. На этот раз я с некоторым удивлением узнал руку Гороха. Хм, ну и что же он мне там пишет…

– «Худо дело, Никита Иванович, – безвинна девка-то! Она по-русски ещё ни слова не разумеет, ну да я самолично допрос вёл. Пробовал и так и эдак, оказалось, что аглицкая речь ей знакома немного, Христом-богом клянётся, что не она это! На бабку твою по дури да сгоряча бросилась, в чём вины не отрицает. Комнатку её вместе с двумя боярами смотрел, штуковин подозрительных много. Особливо куклы детячьи, уж больно на принцесс заезжих… Вроде и стыдно как-то за забавы пустячные девицу приезжую напраслину возводить. Ты дело-то не бросай, однако факт я затейливый обнаружил – алиби, значит. Польку да француженку чем травили? Яблочком наливным! А почему ж тогда не ананасом али бананом, к примеру?! Откель им в Африке про яблоки знать? Да и характер у ней африканский – мёд со скипидаром! В пылу горяча, но сердцем отходчива. Уж ежли не по нраву кто, так копьём запыряет, а фруктом травить доблести мало… Поутру жду, приходи, вдвоём и покумекаем. Бабу Ягу с собой не зови. Она хоть и бабка заслуженная, но уж слишком… спасу от неё нет! Ну да утро вечера мудренее…

Царь-государь и самодержец, твой Горох».

Вот такой образец эпистолярно-художественного жанра.

Честное слово, поначалу я не знал, смеяться или плакать. Нет, смеяться хотелось всё-таки чуточку больше… Вы не поверите, как было приятно узнать, что Яга ошибалась. Я почти на сто процентов был уверен, что царь прав, и Тамтамба Мумумба не будет привлечена по делу об отравлении двух претенденток. О, каких сил мне стоило удержаться и не разбудить нашего хвалёного эксперта-криминалиста буквально в ту же минуту. Просто для того, чтобы посмотреть на её вытянувшееся лицо… Мой злорадный порыв погасил кот Василий. Неслышно подкравшись сзади, он внимательно пробежал глазами царскую грамоту и, щекотнув усами моё ухо, муркнув, тихо удалился. Вернулся через минуту, держа в лапах поднос с куском мясного пирога и кружку тёплого молока с мёдом. Всё это дожидалось в печи, чтобы не остыть. Значит, несмотря ни на что, Яга приготовила для меня ужин, а сама просто рухнула спать, в её возрасте такие нервные стрессы с кроссами чрезмерно утомительны. Кот уселся напротив, подперев щёку и вопросительно вскинув брови.

– Будешь? – Я разломил пирог пополам, Васька отрицательно помотал головой. От молока он тоже отказался, но это его проблема. Зато слушать умел бабкин любимец как никто. – Сложно всё… Рассуждать о том, что самые простые преступления и есть самые неразрешимые, – банально. Однако знаешь, вот ощущения трагедии всё равно почему-то нет. О хоккейном кубке я речь не веду, это вопрос принципиальный, и я убеждён – злоумышленник не сумел вывезти его из Лукошкина. Всё говорит, о том, что это спонтанная кража. Его взяли случайно, под горячую руку или просто ошалев от самой возможности – безнаказанно взять государеву награду общегородского чемпионата. Кубок всплывёт в самое ближайшее время…

Кот задумчиво кивнул. Нет, он далеко не дурак и психолог отменный, хотя образование, как говорится, высшее запечное…

– О гетманской булаве ничего определённого пока сказать не могу. Честное слово, я ведь этим делом ещё и не занимался толком. Митька там чего-то нащупывает, энергии у него хоть отбавляй, но с завтрашнего утра обязательно возьму всё под личный контроль. На мой взгляд, речь может идти всего о двух версиях – обычное преступление и политическая провокация. Второе кажется более интересным, учитывая, сколько иностранцев крутится сейчас на царском дворе. Что здесь, что в моём времени – работа дипломата всегда была на грани подкупа, шпионажа, лжи и вечной фальсификации фактов. Может быть, стоит ещё раз побеседовать с полковником Чорным и так ненавязчиво выяснить, кому играет на руку ослабление позиций запорожского войска в России?

На этот раз кот Василий дважды почесал в затылке, прежде чем утвердительно мурлыкнуть. Я столь же глубокомысленно хмыкнул, допил остывшее молоко и отодвинул кружку. Мой собеседник неопределённо махнул лапой, давая понять, что я могу отправляться на боковую, а со стола он уберёт сам.

– Таким образом, настоящая серьёзная проблема у нас пока только с царскими невестами. Если Горох прав, если бабкина версия трещит по всем швам, – то единственное, что мы имеем, так это очередной пролёт! Может быть, негритянская кудесница и в самом деле намеревалась посредством куколок вуду отправить на тот свет ненавистных соперниц, но девочка круто просчиталась! Увы… мы в России, а здесь о культе вуду никто и в газетах не читал, и в страшных снах не видел, и в деревенских сплетнях не трепался. Для того чтобы африканское колдовство сработало – жертва должна о нём знать! И то гарантийного талона на три года никто не даст, нет у нас таких специалистов. Знаешь, что меня обнадёживает в этом деле? То, что девушки до сих пор не умерли. Пребывают в анабиозе, но живы ведь! Просто мы неоперативно сработали… Яга поспешно впала в необоснованные подозрения, вцепилась в первую же попавшуюся жертву и с лёгким сердцем объявила о победном закрытии расследования. Надо эту ситуацию как-то обыграть… Потоньше, поделикатнее, чтобы… ну, ты меня понимаешь?

В общем, лёг я уже ближе к полуночи. Вопреки сложившейся традиции (памятуя наши прошлые дела), ночь прошла спокойно. Никто не прибежал в отделение с неотложными трагедиями, не будил, не писал заявлений и не рвался внести свою лепту в сохранение разлюбезного правопорядка. Даже особенно запоминающихся снов как-то не было. Вроде бы только лёг, едва коснувшись головой подушки, и всё… наутро разбудил дежурный стрелец. Вставать не хотелось, но и ругать парня тоже как-то было не с руки. Сам ведь предупреждал, если до восьми утра к завтраку не спущусь – будить нещадно! Жду не дождусь весны, когда курятник наконец-то откроют и мой любимый пернатый гад снова будет поднимать меня в четыре часа противным, до судорог, кукареканьем. А я буду метко кидать в него через окно тапочки, огрызки от яблок, абрикосовые косточки и прочие «снаряды». Как только появится свободное время, то и рогатку не грех было бы смастерить. Представляете, сидит он, на заборе, перышки чистит, а тут я… спелой вишенкой да прямо по гребешку, по гребешку, по гребешку! Виноват, отвлёкся… До весны ещё надо дожить, и потом, резиновый жгут на лукошкинском базаре днём с огнём не сыщешь, так что рогатка отпадает.

…Вниз, в горницу, я спустился бодрым шагом человека, владеющего информацией. Принаряженная Яга праздно сидела у окошечка, выводя на замороженном стекле замысловатые фигуры. В мою сторону и не глянула, задрав нос к потолку.

– Доброе утро. Спасибо за ужин.

– Не за что, – нехотя бросила бабка. – От государя не был ли кто? А то ить я приглашения ждать не буду и передумать могу…

– Был, вчера, – тепло улыбнулся я. – Вот, доставил грамоту от Гороха. Там и про вас написано.

– Да ну? Чего ж пишет?… Хотя нет, дай-кось я сама, вслух почитаю.

Баба Яга небрежно достала откуда-то из-под рукава допотопные очки на серой верёвочке и важно водрузила их на переносицу. Я ещё раз улыбнулся и подал грамоту. Сам же поспешил выйти в сени, перекинуться парой фраз с нашими стрельцами. Меньше чем через минуту раздался грохот упавшего самовара и звон разбиваемой посуды. Похоже, прочла. Ха, эксперт-криминалист…

Первые полчаса была война! То есть гром, молнии, осколки глиняной посуды во все стороны; кот, прикрывши уши, сныкавшийся под печь, мелкие клочки от царёвой грамоты на полу и… мат-перемат тако-о-о-й… Стрельцы во дворе аж шапки на уши понатягивали. В тереме бушевало пенсионное торнадо на костяной ноге! Не хочу преувеличивать масштаб разрушений, но бабка, что называется, отвела душу.

Когда Яга отдышалась – было поздно что-либо. Лично я на её месте даже и не заводился с уборкой – проще купить новый дом. Мне, вы понимаете, крупно повезло (хотя случайного везения у милиционеров не бывает!), в том смысле, что из сеней я попросту не возвращался в горницу. Прижал дверь плечом и держал. Не один, конечно, мне двое бледных стрельцов помогали. Привалились спинами и крестились как угорелые, пока с обратной стороны в ту же дверь летели крынки со сметаной, горшочки с вареньем, сковородки и даже один раз очень тяжелая табуретка. Мы выстояли…

Я шагнул внутрь – элегантный, стройный, подтянутый, готовый к поддержке и сотрудничеству.

– Никитушка…

– Весь внимание.

– Никитушка, вот погляди мне в глаза и честно скажи: правда ли, что царь наш ополоумел?

– С чего бы?

– Никитушка, дак ведь пишет же, аспид, будто бы девка энта африканская как есть ни в чём не повинная?!

– Это его личное мнение.

– Никитушка, но ить я же права-то, я! Чё он из меня дуру лепит, нешто я безмозглая совсем…

– Ничего подобного там не было.

– Никитушка. – Судя по всему, Ягу окончательно заклинило, и бабка, бессвязно шлёпая губами, на пальцах пыталась мне объяснить, что Горох – дурак и простофиля, а она одна это дело распутала и никакому венценосному адвокату не позволит отмазать от суда злостную уголовницу. Я «выслушал» эту жестикуляцию с самым неприступным выражением на лице. Яга начала по второму разу, но в дверь постучали, и из сеней шагнул присыпанный снежной пылью Митька.

– Здоровеньки булы, шановни громадяне! – с широкой улыбкой в тридцать два зуба объяснил он. Сделал шаг вперёд, поскользнулся валенком на сметане и грохнулся во весь рост!

– Хана самовару. Теперь уже полнейшая хана… – меланхолично отметил я. Бабка пошла буреть на глазах, а бедный Митяй с удивлением смотрел на вогнутый оттиск своего благородного чела в измятом тульском самоваре. Наша домохозяйка уже набрала в грудь воздуху, раскрыла рот, подняла над головой сжатые кулачки и… выпустила пар, осекшись под моим насмешливым взглядом.

– Вставай, Митя. Поднимешься наверх, сдашь отчёт в моей комнате. А вы бы прилегли, бабушка… Не стоит так близко всё принимать к сердцу. Я отправлюсь к Гороху где-нибудь через полчасика. Побеседую, посмотрю, насчёт дальнейшего – определимся по обстановке.

«Есаул Лыбенко» без разговоров попятился к лестнице, я – за ним, неторопливо и важно, а Яга так и осталась стоять посреди всей разрухи, опустив руки и повесив нос. В моей комнате, наверху, особой мебели не было: сундук, кровать, табурет – всё. Да в углу подаренная икона из храма Ивана Воина, память о Чёрной Мессе. Я уселся на табурет, Митька предпочёл стоять. Казачью шапку с синим верхом он вновь водрузил на голову, явно тесный жупан подпоясал верёвочкой, широченные шаровары заправлены в русские валенки, но через плечо болтается кривая турецкая сабля. Внешне – вольное сочетание Тараса Бульбы и Иванушки-дурачка, причём второго процентов на десять больше. Разговор, кстати, тоже не получился… Второй день не узнаю своих же сотрудников!

– Докладывай, что нового удалось выяснить по делу и какие предположения появились по ходу расследования.

– Не розумию…

– Не… прости, что?!

– Не розумию вашу москальску мову, пан участковий, – старательно коверкая язык, выдал он. Я, поморщившись, сжал ладонями виски…

– Митя.

– Шо треба?

– У тебя проблемы с произношением, какой-то грузинско-одесский акцент получается.

– Да неужто? – по-детски огорчился он, но тут же спохватился: – От и хлопцы гуторят, шо у мене усе, як у гарного казака, тильки балакаю не по-запорожски! Но це ж не моя ридна мова, трохи пидучиться бы…

– Это правильно. Для углубленного изучения иностранного языка нет ничего лучше постоянной разговорной практики в естественной среде. Ношение отдельных деталей национального костюма конкретно выбранного этноса тоже помогает проникнуться народной культурой. Тут ты молодец, но что у нас по делу?

– Не можно казати.

– Митя, у меня со вчерашнего дня нервы на пределе…

– Николи не можно казати, бо вы – мент кацапский, а це дило – наше, казацкое, запорожское! – медленно и проникновенно начал наш (или уже не наш?!) младший сотрудник. – Невмочно, шоб москали до нас спрос имели. Чи мы сами не при головах будемо?

– Митя, ты что несёшь?!

– А шо? Тильки б нам не противились булаву гетманьску шукать. Вы вже, не во гнев буди сказано, трохи недалекий… Вона, жидов до хаты привечаете, з католиками немецкими магарыч пьёте – не по-казацки то! За скильки грошей они вас купилы? Ну, не чего… Ось ближний погром буде, мы и…

У меня потемнело в глазах. За какие-то два дня хороший русский парень стал махровым национал-фашистом бандеровского толка. Говорить было не о чем, я встал и закатал рукава. Митяй набычился и потянулся к сабле:

– Не шуткуй, панове, посеку!

Нет, я в любом случае спустил бы его с лестницы. И сабля бы не помогла, ибо правда на моей стороне, а это главное! Но снизу вновь раздался грохот, вопли, визг и дробная беготня с перемежающимися проклятиями под глухие звуки ударов. Поэтому я просто обошёл неуправляемого «есаула», ринувшись по ступенькам вниз. Картина, как и все предыдущие, впечатляла динамизмом трагикомедии. Баба Яга с ухватом наперевес гоняет по разгромленной горнице чёрного кота Василия. Тот, успешно уворачиваясь, с некоторой ленцой орёт дурным голосом. К окнам прилипли любопытные стрельцы. Общий бардак и не думает прекращаться, отделение превращено чёрт знает во что! Завидев меня, кот совершает головокружительный прыжок в стиле китайских акробатов и, прячась за моей спиной, нагло показывает бабке язык…

– Никитушка-а… Отойди! – чуть не плача подскакивает Яга. – Дай мне энту заразу усатую самолично по башке пришибить!

– За что? – ровным голосом полюбопытствовал я.

– Дык… а как же?! – едва не задохнулась от возмущения запыхавшаяся бабка. – Ить он же… как это… прав таких не имеет, чтоб… Да кто он супротив меня?! Я тут в своём доме не позволю… Ишь!

По лестнице, нарочито тяжело бухая валенками, спустился сумрачный Митька, саблю он по-прежнему держал за рукоять. Я посмотрел на него, на Ягу и неожиданно легко понял, что никаким особенным имуществом не обладаю. То есть тратить время на сбор вещей и подготовку документов к выселению не придётся.

– Все свободны. Я ухожу. Живите, как хотите…

Взял фуражку, планшетку, накинул тулуп. Не буду врать, будто бы меня кто-то задерживал, уговаривая остаться. Хотя и идти тоже было некуда…

Стрельцы у ворот провожали недоумевающими взглядами. Двое конных запорожцев за забором держали третью лошадь в поводу и на моё появление отреагировали лишь презрительным плевком сквозь зубы. Я шёл, как обиженный ребёнок, не разбирая дороги, проваливаясь в снег: тулуп нараспашку, щёки горят, и… больно-о… Как же мне было горько и больно… Что случилось, что произошло, что вообще такое вышло, если дружная, спаянная опергруппа развалилась в течение каких-то трёх дней?! Причём без особых причин, влияния извне, даже без намёка на логическое объяснение ситуации! Может быть, нас просто сглазили, всех разом? Баба Яга – мудрейшая старушка, опытный оперативный работник, добрейшей души человек… Впадает в дикое самомнение, крушит всё подряд и губит, возможно, совершенно неповинную девушку только для поддержания собственного авторитета! Дмитрий Лобов, Митяй, Митька, Митенька – широкая натура, безоговорочная преданность делу; напарник, не раз, в полном смысле этого слова, спасавший мне жизнь… Угрожает мне же и в считанные часы становится двуличным подонком с национально-шизофренической идеей, готовым громить за неподходящую кривизну носа и неумение выговаривать букву «р»! Что же я сделал не так?… Где упустил, недосмотрел, проглядел какие-то первые, явные симптомы разложения молодой лукошкинской милиции?!

– Смотри, Серафимовна, участковый-то какой смурной идёт… Ровно в воду опущенный. Заболел, поди, али дела служебные измучили, а может, с печенью что?

– Дык от любви завсегда люди сохнут. Вот и я, бывалоча…

– Да тьфу на тебя, Серафимовна! Мужики, подьте-ка сюда. Может, сыскному воеводе подмогнуть чем надо?

– Дык от любви завсегда одни болезности. Вот и кум, бывалоча…

– Уймись, Серафимовна! А и вправду, люди добрые, чтой-то не в себе наш Никита Иванович. На ровном месте спотыкается, дальше носа не видит, и в глазах рассуждение такое печальственное образовалось…

– Дык от любви завсегда желудок расстраивается. Вот и мы, бывалоча…

Кто-то мягко подхватил меня под руки. Совершенно незнакомые люди с виноватыми русскими глазами повели меня куда-то в тепло. Там шумел народ, пели девки, плясали цыгане, самокуренное вино текло рекой, и зеленоватый туман обволакивал сознание. Ухарски звенела балалайка, в углу на спор боролись с медведем, шлёпали засаленные карты, и выигранные медные монетки, подпрыгивая, разбегались по столу. Я что-то пил, чем-то закусывал, о чём-то взахлёб рассказывал и, может быть, даже плакал… Не помню. Мне было так восхитительно всё равно… Может быть, именно это и есть знаменитая российская психотерапия – взять издёрганного милиционера и вусмерть утопить ему стресс! Честное слово, никого лучше, порядочней, тактичней, благородней и разумнее этих… Ванюшек, Танюшек, Егоршей, Федотов, Марьянок и Настёнок – я никогда не встречал! Какие люди… как их много… куда они делись?

– Вставай, Никита Иванович, пойдём. – Прямо передо мной повисло заботливое лицо Еремеева. Почему-то вверх ногами. Забавно, правда? Сам сотник Еремеев, и почему-то вверх ногами!

– Ха, ха… – кисло выдавил я. Язык практически не ворочался во рту, и общее ощущение было настолько гадостным, что меня едва не стошнило. Фома протянул жёсткие руки, одним круговым движением перевернув весь мир вверх тормашками. У меня резко закружилась голова, всё поплыло перед глазами, а сознание далеко не сразу пришло к согласию с реальностью. Если бы мне ещё хоть кто-нибудь объяснил, где я, собственно, нахожусь, я был бы ему очень благодарен… В голове шумело, методично, но негромко.

– Ну ты и набрался, участковый…

– Кто, я?! – По-моему, меня пытались обидеть.

– Нет, я! – почему-то рявкнул Еремеев. Вообще-то он редко грубит, но сегодня это особенно оскорбительно.

Я попытался встать и поставить его на место, образно выражаясь…

– Куда, пьянь подзаборная?! Парни, уносите его. – Двое охранных стрельцов взяли меня в охапку и подняли с лавки… О-ой, что-то мне совсем погано…

– Пусти… никуда я не пойду!

– Ага, а то мы спрашивать будем, – неласково пояснил сотник. Я ещё больше обиделся, но ответить не успел…

– Это кто же тут батюшку сыскного воеводу супротив его воли за грудки хватает?! – грозно разнеслось на весь кабак.

Не сомневайтесь, в конце концов я всё равно допетрил, что нахожусь именно в кабаке, чему предшествовал ряд нетрезвых логических умозаключений. Самым главным и неоспоримым являлся тот непререкаемый факт, что кругом – пьяные. И я пьяный, и Фома пьяный, и стрельцы наши охранные тоже пьяные – все пьяные! Иначе с чего бы это образцовый сотник Еремеев прилюдно затеял драку с тем самым здоровенным конюхом, что за меня заступился?

– Бей стрельцов, спасай милицию! – Это кто-то из-за соседнего столика заорал. Меня выпустили, и я послушно брякнулся себе в уголок, где и сидел чин-чинарём, пока кабак подвергался разгромлению.

– Не дадим супостатам над Никитой Иванычем надругаться! – надсадно вопила какая-то тётка, а я всё пытался понять, что же это она имела в виду?! Женская логика для меня во все времена – вещь необъяснимая… Впрочем, мужички тоже не отставали. Пока куча-мала из Еремеева с ребятами и кабацкой торебени каталась по полу, прозвучал новый занозистый лозунг:

– Навались, православные! Сёдни участковому рюмку водки выпить не дозволяют, а завтра бабу соломенную в постелю подсунут!

Я попытался это образно представить. Нет, даже не акт, просто саму бабу из соломы. Ж-ж-уткое зрелище, импотенция на всю жизнь… А почему меня вообще это задело?! Значит, интересует. Как говорил старик Фрейд – пора жениться! Сейчас пойду и… женюсь, встану только…

– Ох и хрень-набекрень, до чего ж хорошо-то! – едва ли не со слезами, в голосе выдал последний стоящий на ногах счастливец и рухнул навзничь.

Я огляделся. Все лежат. Весь кабак разбит так, словно покорение Сибири Ермаком репетировалось именно здесь, а уж набравшись опыта, перешло на бескрайние уральские просторы. Кто тут Ермак, кто злой татарин – гадать бессмысленно… Народ лежит друг на друге вповалку, и, кажется, до меня уже никому нет дела. Ладно, я не в претензии, всё понимаю, сам уйду… Хотя зачем же было приглашать, если провожать никто не вышел? Что значит «им не до того»?! Я проявил воистину рыцарское великодушие, простил всех и, не отрываясь от стены, без спотыканий добрался к выходу. Благо дверь ещё висела на одной петле, искать не пришлось. Морозный воздух после продымлённого перегаром помещения показался буквально живительным бальзамом. Следом за мной кубарем выкатился глава стрелецкой сотни. Доблестный Фома напоминал теперь курицу, побывавшую в лапах у лисы. Я первый подал ему руку помощи и помог встать на ноги, хотя меня самого так витиевато-приятно покачивало. Со стороны Земляного вала бежали еремеевские стрельцы, Фома что-то им прокричал, указуя на кабак. Мне было неинтересно, но он быстро догнал меня и, прихрамывая, пошёл рядом. Какое-то время молчал, изредка прикладывая снег к разбитому носу. Потом заговорил – медленно, извиняющимся тоном:

– Ты уж не серчай, Никита Иванович… Зря я, дурак, на тебя при людях голос повысил. Не должно такого быть, чтоб начальника милиции лукошкинской его же стрельцы подчинённые за химок от бутылки волокли…

Я наставительно поднял палец вверх и с умным видом кивнул. Правда, к чему он всё это, пока не понял.

– В отделении раздрай! Ты ушёл, парни знать ничего не знают, а тут нарочный от государя! Вот и вспылил по глупости… Царь тебя видеть хочет. Радость у него великая, вроде как с невестой определиться изволил. Сходил бы, а? Уважь самодержца, что тебе стоит…

Я остановился, поморгал, пристально глядя на золочёные купола Никольского собора, потом поправил фуражку и важно выгнул бровь.

– Пойду. Но ты проводишь! А то… качает как-то…

– С превеликой радостью! – облегчённо выдохнув, подпрыгнул Еремеев. А потом ещё и перекрестился два раза…

До царского терема шли пешком – так меня уговорили. Впоследствии я был очень благодарен сотнику за эту часовую прогулку. Он постоянно прикладывал снег к лицу, а я хоть протрезвел на морозце. Чёрт побери, как вообще могло такое случиться, чтобы начальника отделения милиции затащили в самый непотребный кабак пьянствовать?! Нет, я не ангел, могу и выпить в хорошей компании… Но ведь не с потенциальными клиентами нашего поруба! Если вспомнить (а воспоминания цветисто-размытые), то едва ли не каждого второго можно было брать и тащить в кутузку. Даже нужно было! Там разберёмся за что, за что – всегда есть… И стыдно за такие мысли, и гадко, но вычеркнуть всё из памяти никак не возможно… Похоже, я слишком зациклился на значимости собственной особы, надо делом заниматься. Делом, тогда на отвлечённые философствования просто времени не останется.

– Фома, давай без обид. Извинения отложим на потом, а сейчас надо поговорить о работе.

– Слушаю, Никита Иванович, – рассудительно кивнул сотник.

– Я хочу, чтобы ты с молодцами провёл тщательную ревизию во всех кабаках, трактирах, барах и ресторанах, где после матча отдыхают участники чемпионата. Мне нужно быть в курсе их разговоров, споров, выяснений отношений, проблем с судейством – короче, всего, что может хотя бы намёком продвинуть нас в поисках кубка. Горожане о краже ничего не знают, а вот… Ты чего это?

– Чего это я?!

– Ты покраснел.

– Да брось, участковый…

– Сотник Еремеев!

– Ой, ну…

– Смотри мне в глаза! В глаза, кому говорю… – Я впился взглядом в его смущённую рожу и разом всё понял. – Разболтали-и!

– Да я ж… своих предупредил только… – опустив голову, забормотал Фома. – Ну, может, там кто… под большим секретом жене… али ещё кому, а так – ни-ни!

– Ни-ни, говоришь?!

– Вот те крест, Никита Иванович!

– Ладно, ставлю вопрос иначе: сколько человек городе ещё не знают о краже царского кубка? – взвился я.

Еремеев задумался, пошевелил губами, что-то подсчитал для себя и безнадёжно махнул рукой. Всё ясно… До самых царских ворот шли молча. На прощание я обернулся и дал новые указания:

– В свете сложившейся обстановки нам придётся откорректировать план действий. Разрешаю под мою ответственность привлекать к расследованию самые широкие слои населения. Но! Сразу предупреждаю: государь не хочет международного резонанса. Слухи о том, что кубок похищен прямо из гороховского терема, пресекать незамедлительно! Официальная версия – украден во время транспортировки, и точка! Можешь пообещать от лица отделения благодарность и материальное поощрение. Размеры суммы не оговаривай, у нас не частная лавочка, мы на бюджете. Помощь помощью, но помни: найти этот кубок самостоятельно – для нас дело чести!

– Всё понял, исполню, как велено. – Фома с чувством пожал мне руку и, чуть прихрамывая, двинулся в сторону отделения. Я же не торопясь, поприветствовав охрану, шагнул на царский двор.

На лестнице меня поджидал вездесущий дьяк Филимон. Я пытался его обойти – не вышло… Добровольный сексот и безнадёжный борец за одному ему понятную справедливость вцепился в мой рукав, всей силой щуплого «теловычитания» втискивая меня в угол.

– Секретная информация? – шёпотом спросил я.

– Фу-у-у… – принюхавшись, сморщился дьяк. – Да ты никак пьян в стельку, Каин форменный?!

– Во-первых, не пьян. Во-вторых, не форменный, а в форме. В-третьих, не Каин, а гражданин участковый, – пустился перечислять я, внаглую дыша на Филимона перегаром.

Груздев закашлялся и, сменив обвиняющий тон на заговорщицкий, пустился с места в карьер:

– Тока на тебя, ирода, и уповаю… Поговори с государем нашим! Ведь не ровён час такую глупость учинит, что мы перед державами иноземными весь век в скоморохах ходить будем. Заступись за Русь православную, не пожалей живота милицейского, а на небесах зачтётся. Я ж самолично за тебя, грубияна, на коленях Христа-бога молить буду!

– Ага, из всех ваших молитв за мою особу только заупокойная хорошо получалась. В смысле, естественно шла, от души… Все прочие – сквозь зубы. Давайте без патетики, что нужно?

– С государем поговорить!

– О чём?

– О женитьбе его скоропалительной… – опять пустился в причитания дьяк. – Ведь сам ни за грош пропадёт и нас, грешных, погубит. Потянуло, вишь, петушка да на паву заграничную. Поговори с царём, он тебя слушает! Бояре и подступиться не смеют, отец Кондрат грамоту срочную архимандриту шлёт, срамотища – хоть глаз не подымай!

– Тьфу ты, господи, да что такого-то?! – не разобравшись, возмутился я. – Сколько помню курс российской истории, наши князья, цари и даже императоры во все времена предпочитали брать жён из-за границы. Это выгодно и с политической, и… и… ну, со всех сторон, короче. Военный альянс с соседями позволит…

– С какими соседями?! – едва ли не в голос возопил Филимон Митрофанович, но осёкся и вновь перешёл на драматический полушёпот: – Соседи-то у нас под боком сидят, а вот до Африки энтой, как до Луны, тока лесом! Гости заграничные вот-вот бунт объявят, оскорбительно для них чернокожую царицу на троне русском видеть. Войной пойдут!

– А вот это уже неприкрытый расизм, – вяло отметил я. Хотя на самом деле гороховский выбор даже меня шарахнул по голове – не зря, выходит, он её без свидетелей допрашивал. И выгораживал потом тоже не зря… Лихо гражданочка Тамтамба Мумумба окрутила нашего царя-батюшку! Он, конечно, натура романтическая, но не до такой же степени…

– Сделай божескую милость! Не за себя прошу – всё государство на корню пропадает… Христом-господом клянусь впредь твою милицию не материть прилюдно! Свечи кажный день ставить буду… не выдай, родимый!

– Стоп, это уже перебор. – Дьяк полез с объятиями, слезами и поцелуями, а меня сегодня уже дважды тошнило. – Я поговорю с царём. Для этого и пришёл, но заранее обещать ничего не буду. А теперь пропустите, пожалуйста.

Груздев отвалил от меня с чувством выполненного гражданского долга – отечество можно считать спасённым! Я немедленно поднялся в гороховские покои и попросил доложить. Меня ждали.

– Заходи, Никита Иванович, друг сердешный! А ну, подать сюда водки для нас с участковым!! Садись да слушай, ибо радость у меня великая – женюсь!!!

Я молча присел на скамеечку. Ну, весь внимание…

Он говорил и говорил, не прерываясь и захлебываясь от возбуждения. Глаза горят, усы топорщатся, борода дрожит, уши красные, и порет такую чушь… аж стыдно за него. Мужика прямо-таки перемкнуло на экзотике. Русские девки, татарки, половчанки, полячки, болгарки и даже немки у него были, а вот негритянки – нет! Видите ли, теперь ему без чернокожей красавицы в постели и жизнь не мила… А сколько фактов привёл, объяснений разных, логикой торжествующей так и припечатывал каждую фразу. Я с ним не спорил. Мне по большому счёту вообще всё равно, кто рядом с ним на троне сидеть будет. Хотя, честно говоря, как-то не очень представлял агрессивную африканочку в кокошнике и длинном сарафане под берёзкой с лукошком в руках…

– Значит, такая большая любовь?

– Кудыть те любовь… Страсть! – Не в силах сдерживать чувства, Горох бегал взад-вперёд по кабинету. Чувства и в самом деле выглядели чрезмерно обуревающими. – Страстью любовной горю весь! Томлюсь по ней, аки лев пустынный по колодезю с водой родниковой алкает!

– Мм… насчёт льва это вы завернули… Нет, мне даже не наливайте! Я на службе.

– Какая служба?! Царь, то есть я, женится! Ты что, обидеть меня хочешь?

– Дело не в…

– А вот возьму да и не обижусь! День у меня сегодня такой – радость великая, всем подряд хочу счастье сделать! – продолжал щебетать воодушевлённый самодержец, и я окончательно принял позицию дьяка. – Тюрьмы открою, налоги отменю, всем всё прощу – пущай страна гуляет! Чай, ить не каждый день царь-государь жениться изволит! Как думаешь, Никита Иванович, может, и границы открыть? Пущай Ваньки с Маньками Европу посмотрят, а Европа на них полюбуется… Вот радость по миру пойдёт!

– По миру пойдём мы с вами, – глубокомысленно откликнулся я.

Поведение Гороха было настолько ненормальное, что у меня зародились сомнения в целостности его рассудка. Нечто похожее я наблюдал в финале дела о перстне с хризопразом, когда отчаявшийся шамахан, приняв царское обличье, изо всех сил изображал нам государя. Вот и сейчас передо мной суетился уже не Горох. Не такой Горох, каким я его знал, а нечто неприятное, зомбированное, что ли… В голове у меня предупреждающе щёлкнуло.

– Давно это у вас?

– Любовь-то?! Давно-о… с утра ещё! – охотно подключился кормилец и поилец. – Вечерком вчерашним, как стрельцы ненаглядную мою на допрос привели, я ей свободу полную объявил и от всяческих подозрений избавил. Невиновная она, участковый! Алиби у ней: что такое яблоко, и близко не представляет. А в комнатке её ядов да зелья колдовского найдено не было. Куколки одни…

– Куколки, значит… А утром, как вы говорите, в вашем сердце зажглась нежданная любовь?

– Эх, хорошо сказал, друг душевный! – Горох сердечно обнял меня за плечи и потряс в горячем проявлении истинной мужской дружбы. – Умный ты человек, участковый, и душа у тебя не только из параграфов служебных писана… Веришь – нет, на заре, часов в шесть, словно сила какая меня на постели подкинула! Чую… любовь в сердце так и ломится! Перед глазами образ её светлый… Тьфу, чёрный!… Тьфу, чудесный – стоит, не колышется! И в груди защемило сладко-сладко, как в детстве у маменьки на руках… Умереть готов, тока бы Тамтамбу мою разлюбезную видеть! Вона как с любовью-то бывает, а, Никита Иванович?

– Да, бывает… – как можно равнодушнее ответил я и встал, направляясь к дверям. – Пора мне. Дел полно, от службы, как ни верти, всё равно никуда не денешься.

– Куда?! Ну не уходи ты, бога ради! Мы ж ещё и не выпили…

– Я же объясняю – служебный долг зовет. Да и, кстати, если я вас правильно понял, дело гражданки Мумумбы можно закрывать?

– Закрывай! – чуть надувшись, дозволил государь. – Моё слово твёрдо – неповинна она!

– Вот и замечательно, – улыбнулся я. – Вы не проводите меня в её комнатку, надо составить протокол, описать все вещи и принести официальные извинения. Всё-таки наши сотрудники беспочвенно обвинили иностранноподданную, а это непорядок.

– Непорядок… да ладно, я на радостях и Ягу твою простил! Ещё и на свадьбу приглашу, придёт, чай?

– Непременно, но протокол составить всё-таки надо. Идём?

Горох «проглотил» всё это не разжёвывая и, забегая вперед, ринулся в комнатку будущей русской царицы. Я тайно дал знак двум стрельцам следовать за нами. Не то чтобы я особенно боялся этой Мумумбы, но, памятуя, насколько ловко она управляется с копьём для охоты на носорогов… Уж троих-то сразу не убьёт. Нет, если проблемы и возникнут, то не с ней, а с дорогим нашим надёжей-государем. Он в своей слепой «любви» запросто поможет преступнице скрыться, а то и сам полезет оказывать сопротивление. На третьем этаже вышли к длинному коридору с одинаковыми комнатками. Низкий вход, дубовые двери, никаких внешних отличий, царь отсчитал четыре справа и, сделав влюблённую физиономию, постучал:

– Мумумбушка! Солнышко мое незакатное, соловушка черноглазая, звездочка белозубая, открывай…

– Кто белозубая? Звездочка?! – не удержавшись, переспросил я. Сегодня их величество буквально сыпало новыми поэтическими откровениями. Самому представить зубастую звезду aфриканского континента мне не позволила скудость служебного воображения…

– Заинька моя, это ж я – твой серенький волчок! – продолжал надрываться царь. Стрельцы пристыженно опустили глаза, надвинув шапки пониже на лоб. Из-за двери не раздавалось ни звука.

– Может, её дома нет?

– Да где ж ей быть, рыбке моей чернобровой?

– Ну мало ли… – деликатно намекнул я, – пошла в дамскую комнатку припудрить носик.

– Что сделать?!

– Припудр… хм, вы правы, разве что угольной пылью. Стучите!

Государь бился ещё минуты три, пока кто-то из соседей по этажу не сжалился.

– Нет её там, в баню пошла. Говорит, тепло там, как дома… – доложила миленькая боярышня и, покраснев, скрылась у себя в номере.

– Спасибо за содействие! – крикнул я, потом повернулся к царю и сделал сокрушённое лицо: – Ждать нет времени… Может быть, заглянем по-быстренькому, присядем, оформим подписи и не будем беспокоить свежевымытую новобрачную лишней бюрократией?

– Да удобно ли? – засомневался Горох.

– Ну мы же не грабить пришли и не обыски устраивать. У вас есть запасные ключи? Давайте, давайте, чего зря тянуть…

Царь доверчиво пожал плечами. Вот и отлично, отпирайте.

…В лицо дохнуло пряными запахами африканских саванн. Я прикрыл глаза и, втянув ноздрями дурманные ароматы, попытался навскидку определить, чем же всё-таки пахнет. Вообще-то это работа для Бабы Яги – она непревзойдённый эксперт в таких вопросах. Я сам ни одного отдельного запаха так вычислить и не смог. Хотя по первому впечатлению здесь явно пахло кровью, петушиным помётом, затхлым потом зебры, слоновьей кожей, бананами и львами. Может, я не всё перечислил, прошу прощения…

– Мать честная… – отвлёк меня кто-то из стрельцов.

Маленькое помещение, по архитектуре скорее напоминавшее келью или малогабаритную кухню, сплошь было заставлено яркими образчиками африканского быта. Пятнистая шкура на полу, кувшин с ломаным орнаментом, бусы, перья, цветные ткани, сваленные в углу, два или три божка из чёрного дерева, четыре разнокалиберных копья, длинный лук, стрелы без колчана, странной формы нож (с четырьмя отточенными клювами!) и целый ворох кустарно вылепленных восковых куколок на подоконничке. Восхищённый государь с большим восторгом перебегал от одного предмета к другому. Стрельцы, правильно оценив ситуацию, обратились напрямую ко мне:

– Нешто не язычество сие?

– Эти деревянные уродцы на самом деле могущественные боги, – нехотя пояснил я. – Им надо приносить жертвы перед охотой, вроде бы так… В плане язычества или идолопоклонничества скажу одно: вы абсолютно правы! Но обсуждать религиозные заблуждения своей будущей царицы я бы на вашем месте не спешил.

– А что такое?! А кто тут против? – попытался мимоходом влезть Горох.

– Все – за! Не волнуйтесь, пожалуйста. Я так понял, что вон те фигурки и есть детская забава вашей избранницы?

– Её искусство! – с гордостью отметил царь. – Ты только глянь, Никита Иванович, до чего же похоже лепит. Большой талант девке даден!

– Угу, оригинальный стиль, ручная работа, – не стал спорить я. – А этот плечистый бородач за кувшином, видимо, вы?

– Где? – ахнул государь.

Я наклонился и поднял с пола маленькую фигурку из жёлтого воска. Скорее всего, её и не пытались особо надёжно спрятать, просто убрали с глаз долой.

– И впрямь я… от ить чудо какое! Ну не прелесть ли эта Тамтамбушка?!

– Очень может быть… – сухо бросил я, делая знак стрельцам. – Парни, подержите государя на весу и без членовредительства.

Стрельцы ринулись вперёд, как коршуны на курёнка. Горох – мужчина не слабый, но эти богатыри возились с ним меньше полуминуты. От удивления царь не то что забыл посопротивляться, рта раскрыть не успел.

– Итак, посмотрим, что у нас внутри? – Я легко разломил мягкую восковую статуэтку. Ага, так и есть – внутри лежали слипшиеся волоски, обрезок ногтя и… жёлтая горошинка! Я вытряхнул всё на пол, а две половинки фигурки сунул в карман как вещественное доказательство.

– Ой… худо мне… – За моей спиной царь Горох мешком обвис на стрелецких руках. Пришлось подойти поближе, пощупать пульс, похлопать по щекам и, только убедившись, что самодержец бесповоротно жив, скомандовать ребятам:

– Тащите его в опочивальню. Будет просить рюмку водки – дайте. Я подойду минут через десять, как только закончу осмотр.

По совести говоря, мне просто нужно было немного побыть одному, успокоить подразвинтившиеся нервы. Конечно, там, в кабаке, меня солидно «подлечили», но алкоголь лишь притупляет остроту назревшей проблемы. Да и то временно… Прошло всего несколько часов, а я вновь прокручиваю события вчерашнего и сегодняшнего дня. Нет, что бы ни было, но пускать на самотёк всё это дело нельзя. Надо немедленно посадить Ягу и Митяя за стол переговоров и окончательно определиться – работают они в моей команде или нет. Если да, то я готов принести извинения за возможную грубость и резкость. Если нет, то скатертью дорожка! Отделение меняет адрес, переезжая на царский двор, и мы с Еремеевым продолжаем нелёгкую милицейскую службу. Так-то вот…

– Батюшка сыскной воевода!

– Слушаю, – обернулся я.

В дверях комнатки госпожи Мумумбы стоял молоденький стрелец, один из тех, что уводили царя.

– Да я тока доложить хотел, чтоб вы беспокоиться не изволили. Государь на перинке мягкой отдыхают, наливку с изюмом кушают. Вас зовут настоятельно…

– Иду, уже иду. – Я выбрал какую-то оранжевую тряпку поскромнее и расстелил на полу. – Давай-ка, молодец, соберём сюда всех этих куколок. Думаю, такие игрушки лучше всего будут смотреться в отдельном музее МВД Лукошкина.

– А гдей-то такое? – простодушно захлопал глазами парнишка.

– В будущем, – глубокомысленно закрутил я, стягивая в узел всё, что казалось мне чрезмерно подозрительным. Дверь на замок запирать не стал – всё равно принцесса сразу найдёт следы визита незваных гостей. Ну и ладно, если что не устраивает – сама придёт ко мне за разъяснениями. Когда проходили по коридору, почти все комнатки были открыты и на нас, не скрываясь, пялились любопытные девичьи глазки. Многие ведь за всю свою жизнь так ни разу ещё и не видели живого русского милиционера. А воспитанная фройляйн Карпоффгаузен не замедлила выйти навстречу и сделать книксен. Я чуть кивнул, козыряя на ходу, она разулыбалась, и по коридорчику пролетел еле уловимый вздох женской зависти. Понятное дело, что я для них никогда не буду столь же популярным, как царь Горох. Но даже как экзотика, даже на один раз, всё равно такое внимание было лестным и приятным…

У входа в государеву опочивальню стоял боярин Кашкин с сыновьями и дьяком Филькой. Завидев меня, гражданин Груздев кинулся с расспросами: что да как? От него я просто отмахнулся, а вот боярину сказал пару слов на ухо. Кашкин – человек опытный, ко мне всегда относившийся с пониманием, – выслушал молча, так же молча кивнул и молча пожал мне руку. Потом поклонился, давая пройти к царю.

– Что ж ты молчишь, растудрить твою в милицию?! Всё ли ладно вышло? То ли сделал, что я тебе указывал? Сказал ли государю, кто за него душой более всех радел? Да будешь ты отвечать, идол бестолковый?! – надрывался дьяк, пока кто-то не дал ему подзатыльник. У Филимона Митрофановича сразу появился новый объект для претензий, и мне удалось проскользнуть.

Царь вальяжно развалился на широкой кровати под балдахином. Ноги в тёплых носках закинул на подушку, под боком миска с чёрным изюмом, а на полу подносик с пузатеньким штофом и чарками.

Глаза у государя были уже слегка соловенькие, но… разумные. Если на деле имело место хоть какое-то воздействие в стиле вуду, то теперь от него не осталось и следа. Передо мной возлежал самый настоящий, прежний царь Горох.

– Пить будешь?

– Буду.

– А кто у нас на службе?

– Да ну вас к чёрту!

– Подставляй, – добродушно ухмыльнулся государь и собственноручно набулькал мне тёплой вишнёвой наливки. – Твоё здоровье, участковый!

Я засиделся у царя до вечера. Пока рассказал, что да как в отделении, пока сетовал на Ягу и Митьку, пока объяснял причины тупикового состояния следствия. Он очень внимательно меня слушал, даже опытного опера из себя не строил. Когда надо, Горох проявляет поистине редкий дар социолога-психоаналитика. Как он умеет слуша-а-ть…

– С советами приставать не стану, учёного учить – только портить. Помочь – помогу, но тайно. Про то, что в тереме царском покража случилась, повторяю, иноземцам знать не надобно.

– Мм… вообще-то весь город в курсе, – виновато заметил я, тут же пояснив, на какие вынужденные меры пришлось пойти ради направления народной энергии в нужное русло.

– Город? Ну бог с ним, с городом, – нехотя отмахнулся государь. – Лукошкинцы – свойские люди, глядишь, и не выдадут. Ты вон поощрение матерьяльное пообещал, так я в долю войду. Но доля моя царская! Отделение милицейское хоть сегодня на мой двор переводи. Крымскую башню займёшь, там пусто сейчас. Провиант, одёжку, снаряд всякий, по делу полагающийся, бери без спросу. Я тут своих предупрежу, препятствий чинить не станут. Изо всех дел для меня только одно важное – девиц зачарованных в чувство привести. Этим и заниматься прошу наипервейше! Не приказываю, а прошу… Ибо только мне за них ответ держать. Хоть всю милицию под топор отправь, а от спроса не избавишься и невест не воскресишь… Понял ли?

– Так точно, ваше величество. Будем копать дальше.

– Ну а коли так, чего ж ты ещё тут сидишь? Иди давай, служи. – Горох приобнял меня за плечи, похлопал по спине и пояснил: – Мы небось уже часа три болтаем. Оно приятно – с умным человеком поговорить, но ить у меня и без твоей особы государственных забот хватает.

– Иду. – Я забрал с подоконника фуражку и повернулся к дверям: – Простите, можно ещё один вопросик? Вы жениться не передумали?

– Вот она где у меня, женитьба эта! – Царь выразительно подпёр ладонью кадык. – А куда денешься?! Женюсь я, будь оно неладно…

– На Тамтамбе Мумумбе?

– Иди, иди, участковый! – сердечно посоветовал царь.

– Да или нет? – продолжал домогаться я. – И почему?

– Нет! – жёстко отрубил Горох. – Не в моём вкусе. Удовлетворён?

– Больше вопросов не имею. – Я козырнул на прощание и вышел вон. Получается, что он просто ничего не помнит, не осознаёт, что всего несколько часов назад поставил на уши весь терем… Да что там терем, весь город, страну, заграницу! Значит, я прав, и воздействие вуду на него всё-таки было. Древняя африканская магия не смогла одолеть заурядного участкового милиционера. Всех восковых кукол, включая и поломанную фигурку царя, увязанных в пёстрый свёрток, я нёс под мышкой. Охрану ещё раз предупредил, чтоб африканку ни в коем случае не обижали, а если будет буйствовать, во всём ссылаться на меня. Ещё немного поболтал с боярами помоложе о перспективах сборной думской команды по хоккею. Всклокоченный дьяк Филимон дважды пробегал мимо, то ли ругаясь, то ли угрожая сквозь сжатые зубы. Больше знакомых лиц видно не было, но вообще-то кое-кого на царском дворе мне бы разыскать стоило. Алекс Борр! Он уже не раз мелькал у нас по ходу следствия, и мне было очень интересно побеседовать с ним по поводу пары занятных совпадений. Надеюсь, никто не будет особенно настаивать на дипломатической неприкосновенности? Однако в собственных апартаментах господина австрийского посла не оказалось.

Немногословный лакей кое-как на пальцах объяснил мне, что его хозяин с утра ушёл на базар и до сих пор не вернулся. Нет, искать его не надо. Волноваться за него тоже не стоит – герр Борр очень храбрый человек и всегда носит с собой заряженные пистолеты. Последнее обстоятельство я постарался запомнить хорошенько, хотя, забегая вперёд, скажу, что мне оно не пригодилось…

А за воротами царского двора на дороге меня ждала одинокая старушечья фигурка в старомодном ветхом шушуне… Шучу, в добротном тулупчике, тёплых юбках, валенках и пуховом платке на голове. Я никогда не был таким занудой, каким мог иногда казаться. Яга стояла, переминаясь с ноги на ногу, в сдвинутых бровях читалась решимость, а в поджатых губах – неуверенность…

– Спасибо, что пришли. Мне требуется помощь и совет специалиста.

Бабка недоверчиво вытаращилась на меня, не зная, как себя вести… Я тоже не находил нужных слов, а вот ненужных, как всегда, оказалось в избытке:

– Мне пришлось произвести несанкционированный обыск в комнате гражданки Мумумбы. Разумеется, в присутствии царя и двух свидетелей… Были обнаружены странные восковые куколки, очень схожие с претендентками на престол.

– Никитушка, – тихо прервала меня бабка, – стрельцы болтают, будто бы ты из отделения уходить собрался?

– Не совсем…

– Это на время, что ль?

– Это… непринципиальный вопрос, – окончательно запутался я. Говорить правду почему-то совершенно не хотелось, как, впрочем, и врать. Враньё Яга сразу видит… даже не чувствует, а именно видит, для неё оно материально. – Сейчас гораздо более важно разобраться в том, что произошло в гороховском тереме на самом деле. Кто и для чего «убирает» невест? Версия борьбы за царское ложе меня лично не устраивает. Всё слишком просто, слишком понятно и слишком предсказуемо.

– А я-то пирогов напекла… – дрогнувшим голоском вновь затянула бабка. – Думаю, ты, поди, голодный придёшь, усталый… С морозцу-то и откушаешь!

– Какие пироги?! Тут люди гибнут…

– Рыбные, – совсем уж тихо произнесла Яга, – из осетринки с капустною тушёной, да с лучком, да с яичком… Может, пойдёшь, а? Горячие покуда…

Баба Яга теребила пальцами уголки платка и, не поднимая глаз, продолжала что-то бурчать себе под нос, пока я наконец не понял… Она просила прощения! Вернее, она таким образом извинялась за всё, что натворила, признавала свою вину и хваталась за любой повод её загладить. А я-то тут перед ней дурью маюсь… Можно подумать, я меньше её мириться хочу?!

– Рыбные, говорите? Ну, тогда отказать не могу, идём.

Бабулька, зардевшись как мак, подцепила меня под локоток. На душе стало легко и прозрачно. Все обиды сгорели в один миг.

– Это что ж, коли не рыбные пироги, так и не пошёл бы? – стыдливо хихикала Яга. – Уж я-то на тебя смотрю, участковый, больно весело ты сегодня разрумянился. Вона как винищем подпольным от тебя ароматизирует… Аж у самой ноги заплетаются!

– Да бросьте вы… Принял одну рюмочку у государя. Так за хорошее дело, из царёвых рук и для борьбы с простудными заболеваниями. Это уставом не возбраняется…

– А ктой-то сегодня поутру кабак на Перевозкой улице разгромил? – уже едва ли не во весь щербатый рот хохотала счастливая Яга, и прохожие шарахались от её оскала. – Вона мало не трёх, четырёх стрельцов еремеевских девки в отделение на санках привезли. Вроде они твою милость от бадьи с водкой оторвать пыталися. Грозен же ты во пьяном духе-то! Ить во всём кабаке скамеечки целой не оставил, мужички зубы веничком сметали, кому какой рядили…

– Поклёп! Вот честное милицейское…

Нам не дали договорить. И пообедать толком тоже не дали, хотя время давно шло к ужину, но суть не в этом. Мы от царских ворот отошли хорошо если метров на сто, как сзади раздался топот и крики. К нам, задыхаясь и поскальзываясь на бегу, спешил почтенный боярин Кашкин:

– Остановись, сыскной воевода… Поворачивай назад!

– Что-то случилось?

– Канарейка… у царя, любимая, случилось вот…

– Опять?! – дружно ахнули мы с Ягой. – Которая?

– Ой, и не спрашивай, участковый… – схватился за голову столбовой боярин. – Не поверишь ведь… африканская!

Бездыханное тело, накрытое простыночкой, навытяжку покоилось на длинной скамье в предбаннике. Половинку зелёного яблока нашли там же. В отличие от предыдущих жертв принцесса Тамтамба успела съесть большую часть. Видимо, организм африканской девушки, выросшей в первобытных условиях саванн и джунглей, оказался куда менее восприимчив к яду. Думаю, всё дело в здоровом образе жизни и в том, что яд, несомненно, европейского производства.

– С чего ж ты так решил, Никитушка? – шёпотом полюбопытствовала Яга. То ли она мысли читает, то ли я незаметно для самого себя начал рассуждать вслух.

– Хм, ну… это элементарно вообще-то… – прокашлявшись, начал я. – Американок и австралиек среди приехавших невест нет. Все, кроме потерпевшей, относятся к различным европейским. Отсюда вывод…

– Не бесспорный… – сощурилась бабка.

– Пожалуй, да… Яд мог быть доставлен из любой страны мира, а опробован и применён именно здесь.

Мы находились в царской бане. Именно сюда, по утверждению свидетелей, направилась темнокожая красавица после обеда. То, что она пропадала в бане больше четырёх часов, в принципе никого не насторожило. Мало ли чем там могла заняться незамужняя девушка, кроме самого мытья: попить чаю в предбанничке, постирушку устроить, маникюр с педикюром навести, вздремнуть на лавочке, к примеру… В те времена это считалось практически нормой. Да что говорить, вспомните-ка, сколько времени до сих пор в современном мире проводят в саунах расслабляющиеся мужики? Тревогу подняла престарелая тётка-банщица, когда в очередной раз принесла негритянке поспевший самовар. Она же и уложила валяющуюся на полу девицу на длинную лавку, и прикрыла простынёй, после чего побежала докладывать охране. Я попросил Ягу побеседовать с ней отдельно, а также передать мою милицейскую благодарность за оперативную смекалку и разумные действия. Другая бы ещё панику подняла…

Осмотр места происшествия ничего особенного для следствия не прибавил. Всё, как всегда: яблоко плюс тело. Констатация смерти невозможна по тем же самым причинам. Жертва ни жива, ни мертва, а пребывает в неком подобии летаргического сна. Действенных способов лечения современная наука (в лице эксперта-криминалиста Бабы Яги) пока не знает. После двух неудачных опытов с оживляющими поцелуями экспериментировать уже как-то не хотелось. Хотя, положа руку на сердце, должен признать – даже «мёртвая» африканочка выглядела чертовски соблазнительно. Словно уснула на лавочке, едва прикрытая тонкой простынёй, и недаром подоспевший царь в первую очередь испустил вздох мужского восхищения. Это уж мгновением позже он осознал глубину произошедшей трагедии…

– Чей-то с ним? – осторожно пихнула меня локотком бабка, кивая в сторону рухнувшего царя.

– Обычное дело – симуляция обморока, – хладнокровно констатировал я, пытаясь поднять Гороха с пола. Не вышло, тяжёлый он, килограммов под девяносто. Пришлось звать дежурившего за дверьми Кашкина. Вдвоём мы кое-как усадили кренящегося набок государя и побрызгали холодненькой водичкой в лицо.

– Ох ты ж горе-то како-о-е-е…

– Вы это о чём, ваше величество?

Очнувшийся царь скорчил кислую мину, отвернулся, полностью переключившись на Ягу. Нашёл сентиментальную слушательницу…

– Ох, и за что ж мне, горемычному, такие испытания?! За что наказуемы, Господи? По воле твоей муки душевные принимаю, а телесных жду, аки избавления… Несу крест помазанника Божьего без ропота и гордыни, откель же такие напасти несоизмеримые на главу мою валятся?! Ить не заради сладости телесной, а токмо народной благодати алкающи, к венцу законному поспешаю… За что ж третью зазнобу яблоками травить дозволяешь, Господи?!

– Вам это ничего не напоминает? – нетерпеливо влез я.

– Окстись, Никитушка, государь страдать изволит, а тут ты со сравнениями…

– Бабуль, да ведь он нам тут Митьку вживую пародирует.

– Помолчал бы, барсук несострадательный! – обиженно рявкнул государь. – Горе моё велико и безмерно, понял? А как послы иноземные обо всём проведают, так ещё и бунт мне учинят. Ноты во все страны разошлют, прямо не выходя из терема. Ну, нешто нет у меня причины для стенаний?

– Есть, конечно… – Я сел рядом с ним на лавочку и, достав планшетку, указал карандашиком на тело пострадавшей: – Это уже третья по счёту. Что можете сказать в своё оправдание?

Горох призадумался. Возмущённый моим диктатом Кашкин делал тайные знаки: дескать, не царское это дело – отчёт давать! Пущай участковый свои вопросы каверзные да загадки мудрёные другим задаёт. Царь, он на то и царь, чтоб всем – цыц! Отметьте, и это самый прогрессивный боярин. Что уж там говорить об остальных…

– Никитушка. – Баба, Яга тихонько потеребила меня за рукав. – Раз уж девка энта африканская тут пластом лежит, значит, я и вправду маху дала! Выходит, безвинная она, как ни ткнись… И следствие – насмарку, и я на седых кудрях дура дурой выхожу! Неласково как-то…

– А ить и верно! – разом очнулся самодержец, хлопая себя по колену. – Ведь эксперт твой, Бабушка Яга (не то чтоб я был на неё в претензии, боже упаси!), говорила ведь, что дело закрытое! Преступницу обозначила, задержание произвела, как так получилося, что новая жертва в тереме?!

– Верно, батюшка, милицейский недогляд, – сурово подтвердил боярин Кашкин.

– Стыдно, граждане… стыдно и непорядочно валить все грехи на одну ошибку следствия.

– Чего уж там, виноватая я… – поникла бабка.

– А я ещё раз повторяю, что роковая оплошность нашего сотрудника не является решающим фактором в продолжении серии «убийств». В конце концов именно Баба Яга указала на Тамтамбу Мумумбу как на специалиста в магии вуду. И не далее как сегодня мы все имели возможность в этом убедиться. Так что кое-кто из здесь присутствующих холост только благодаря оперативной работе милиции!

Я выдохся. Бабка утирала благодарственные слезинки. Горох с Кашкиным тоже пристыженно смолкли, хотя на самом-то деле были во многом правы. Не дожидаясь, пока до них это дойдёт, я взял Ягу под ручку и поспешил откланяться.

– Ваше величество, я попрошу немедленно выяснить, каким образом отравленное яблоко могло попасть к потерпевшей. По вашим словам, она их в глаза не видела. Значит, кто-то принёс, передал и объяснил, как его следует есть… Терем полон народу, во дворе и всех пристроях постоянно толкутся люди. Не может быть, чтобы никто ничего не видел. Справитесь?

– Распоряжусь, – согласно кивнул государь.

– Ну а мы направляемся в отделение. Огрызок яблока беру с собой, на экспертизу. О результатах доложу к завтрашнему утру. С телом сами разберётесь?

– Не впервой, – весомо подтвердил боярин, чем заработал от Гороха мрачный взгляд.

Вот вроде бы и всё, надо спешить, у меня появились новые идеи…

– Не пойдёт, – безапелляционно заявила Яга, когда я объяснил ей суть дела.

– Но ведь с зубом и кровью получилось. Почему же у яблока нельзя спросить, кто его принёс?

– Дак ведь зуб с каплей кровяною у живых людей взяты были. А яблоко твоё мертво давно! Вона скольким ядом его напоили, рази ж кто выдержит…

– Значит, никак нельзя? – поник я.

– Почему никак? Можно, конечно… Ежели ты чародейством чёрным не побрезгуешь, душу свою бесам навек заложишь – так и у мёртвой плоти сумеешь все секреты выведать. Тока я на такие дела тебе не товарищ!

Мы, неспешно беседуя, возвращались от царского двора к отделению. Темнело рано, на перекрёстках города горели сторожевые костры, греющиеся рядом стрельцы еремеевской сотни приветливо махали нам вслед. Ночного нападения никто не опасался, при таком морозе ни один нормальный грабитель из дома носу не высунет. Мы бы в принципе вполне могли воспользоваться царской тройкой, но Яга настояла на прогулке пешком – хоть и холодно, но можно говорить без лишних свидетелей. Когда бабка успела стать настолько подозрительной? Ума не приложу. Видимо, день житья в царском тереме ей еще долго будет аукаться… Вот так в разговорах и шли, простудиться и заболеть я не боялся (дома ждёт банька и горячий ужин!), а вопросы решались действительно серьёзные…

– Хорошо, что фигурку царскую разломал, да не выкинул. Я ить, когда куколки те смотрела, Гороха промеж них углядеть не удосужилась. А прочим большой веры не дала – мало ли кто какой забавой свою душеньку тешит? Ан вишь, как оно обернулось-то… Ведь ежели б ты, сокол, не успел – стоять государю под венцом с негрой африканскою!

– А по-моему, она вполне симпатичная.

– Колдунья она! Эх, мужики, одни титьки на… – философично вздохнула бабка, а я перевёл разговор на другое.

– Вы сумеете их разрядить?

– Кого? – двусмысленно подмигнула Яга.

– Ой, ну не титьки, пардон! Речь, естественно, о восковых куколках, их надо обезвредить. Вдруг они заведены на какое-то определённое время и сработают даже в отсутствие создателя?

– Обезврежу… Надо все фигурки с молитвой да благословением посередине преломить, то, что внутрь понапихано, – вытащить да в землю закопать, а сам воск перетопить и свечей церковных из него понаделать. Тут уж любое чародейство на корню сгорит и запаху не оставит…

– Как считаете, Мумумба намеревалась убить всех невест посредством колдовства вуду?

– Да где уж ей… В кажной земле, Никитушка, своя сила волшебная, своя магия, своё колдовство имеется. Я вон в Африке энтой али в Эфиопии, к примеру, и слова-то чародейского произнесть не сумею. Но и вона жрец египетский али маг халдейский у нас под Лукошкином своей ложи поставить не смогёт. Разная земля и силы разные! Не всякое колдовство в любом краю прижиться умеет…

– Но фокус с «отравленным яблоком» вполне себя оправдывает?

– Потому и оправдывает, что наше оно, – развела руками Яга. – А готовит его иноземный гость, на совесть нечистый, вот и не совсем так всё получается. Иначе б мы с тобой, милок, давно всех невест одним поцелуем царским на ноги поставили…

– Ваша версия? – предложил я.

– Да что ж далеко ходить, не так много энтих невест осталось… День-два ждём, та, что последняя окажется, – небось злодейка и есть!

Может быть, это прозвучало несколько цинично, но по большому счету бабка права. Сразу вспомнился популярный фильм с Кристофером Ламбертом «Горец» – «в конце концов остаётся один…». Ладно, шутки шутками, а дело делать надо. Никто не позволит нам дожидаться, пока всех невест складируют в царских покоях. Иначе к тому времени, как мы отыщем виновных, царь уже будет вести войну на два… три… четыре или пять фронтов! Должен признать, что только сейчас эта мысль показалась мне незаслуженно лишённой пристального внимания.

Мы все рассматривали разнообразные варианты того или иного брака царя с максимальными выгодами или минимальными потерями для блага государства. А если Горох вообще не женится, тогда что? Невесты разъедутся по домам, обиженные послы объявят Лукошкину всеобъемлющее эмбарго, и мы в глубокой луже. Плохо… Однако куда хуже, если невесты вернуться домой не сумеют. То есть будут лежать между жизнью и смертью, сложенные в штабеля, а их родственники пойдут на праведный вооружённый конфликт. Такое нам не приходило в голову? Если во всей этой белиберде есть хоть какое-то рациональное зерно, Горох на пороге крупной дипломатической авантюры. Хотя правильнее было бы сказать – подставы! Обычно такими щекотливыми делами занимаются специалисты внешних ведомств, но у нас в Лукошкине их нет, и значит, всё ложится на наши милицейские погоны.

Вопрос прежний: кому это выгодно? Подозреваемых нет, за исключением Алекса Борра. И то лишь потому, что он чем-то не угодил Кнуту Гамсуновичу да пару раз мелькал в наших сводках. Ничего серьёзного мы ему инкриминировать не можем. Хотелось бы, но увы…

Отделение встречало нас дружным рёвом соединившихся фронтов. Парни бросали шапки вверх, отмечая наше примирение. Как оказалось впоследствии, за мной из бабкиного двора безропотно ушли бы все, но начинать службу на новом месте, да ещё под презрительными ухмылочками царских стрельцов, как-то не улыбалось… В горнице меня ждал праздничный стол. Подтянутый и церемонный кот с рушником через лапу принял у нас с Ягой тулупы и, кланяясь, пригласил отужинать. Весь дом вылизан так, словно вчерашнее утреннее побоище происходило где-то в другом месте. Я вымыл руки и сел за стол. Ага, посуда-то вся новенькая! Значит, всё-таки было, и было всерьёз… Как только подали пироги, в дверь деликатно постучали.

– А-а, попрошу откушать с нами, Фома Силыч! – Бабка, оторвавшись от печи, поприветствовала вошедшего Еремеева. Сотник чинно поблагодарил, от горячего отказался, но рюмочку водки (в честь конца насыщенного рабочего дня) принял с видимым удовольствием:

– Какие известия от царя?

– Да всё то же… Женитьбы не будет, государь вовремя передумал, а его темнокожая избранница решила прилечь на денёк-другой.

– Понятно, – задумчиво крутанул ус Еремеев. – Про наши новости слыхал уже?

– Нет, наверное… – Я кинул взгляд на Ягу, – та тоже ничего не знала. – Говори, мы не в курсе.

– Так ведь Митька твой, запорожский, вот только что из отделения ушёл. Нешто не застал вас? – удивился Фома. Мы отрицательно покачали головами. – В общем, приглашал он всех завтра на заре к Шмулинсонову дому – погром смотреть.

– Че… че… чево?!

– Погром! Вроде как он с казаками подозреваемому Шмулинсону погром учинять будет, – популярно пустился расписывать начальник охранной сотни. – Дело, говорит, самое православное. Он уж весь город оббегал, просил быть. Надо пойтить, а? На Запорожье вона казаки так кажное светлое воскресенье развлекаются…

– Завтра пятница, – осевшим голосом поправил я.

– Это что ж, не будет погрома, значит?

– Будет! Но не Шмулинсону… Бабуля! Это всё из-за вас… Я ведь хотел его уволить?! Хотел, да?! Где он тут…

– Не шебуршись, Никитушка, – самым медовым тоном, успокаивая меня, как ребёнка, протянула Яга. – Утро вечера мудреней будет… Завтра на зореньке и возьмём его, тёпленького. Заодно и погром посмотрим. А то что ж, до таких лет дожила, а ни одного погрома самолично не видела? Нехорошо так-то.

Полночи я провалялся, представляя, какое гневное и нелицеприятное письмо я отправлю с утра этому полковнику Черному… Нет, что он там вообще себе навоображал, если его же подчинённые за пару дней так задурили голову сотруднику милиции! Правда, сотруднику младшего звена… и голова у него, честно говоря, такая, что задурить её ещё больше – постараться надо… Но тем не менее это не оправдание! Много чего у меня в Лукошкине было, но погром… Нет, ну курам на смех! На весь город всего одна (подчёркиваю!) еврейская семья, живут тихо-мирно, как все люди, и нате вам – погром! Наш Митяй с заезжими казаками торжественно едут громить Шмулинсона. Да на того чихни хорошенько – он падает! Ладно, погромщики-умники, завтра встретимся… Как уснул, не помню, а подняли рано.

– Никитушка-а! – Ласковый бабкин голос пробился ко мне, хотя спал я, укрывшись с головой. – Вставай, касатик, завтрак на столе.

– Ммр-р… хрр… – невнятно ответил я, за окном едва розовеет, под одеялом тепло, и ни малейшего желания куда-то мотылять спозаранок.

– Ну вставай, вставай ужо, участковый, – ещё ласковее уговаривала Яга. – А то, не ровён час, весь погром проспишь…

– Бабушка, – мгновенно вскинулся я, всё вспомнив и осознав. – Ну скажите на милость, вот за что он так с нами? Он же знает, мерзавец, что у меня дел и без его погрома хоть удавись. Подождать не мог, да?

– Кто ж его, олуха царя небесного, разберёт… – примирительно улыбнулась Яга. – Видать, совсем невтерпёж, а может, и неспроста он энто дело затеял. У Митеньки нашего голова шибко варит, за всем и не уследишь. Гляди в оба, он ещё себя в работе секретной как пить дать проявит!

– Вы издеваетесь?

– Шучу, касатик, а это у нас покуда дело неподсудное. Однако и ты вставай давай, личико своё белое умой да при параде полном вниз спускайся – я тебя, добра молодца, завтраком потчевать буду.

Минут десять я затратил на всё про всё, за что и получил полную миску рассыпчатой гречневой каши с топлёным маслом и курятиной. Яга, как обычно, почти ничего не ела. Диета у неё идеальная, продуктов потребляет минимум, стройная, словно берёзка, а шустрая-а-а… Бабкиной энергии, в её годы, на десяток молодых с запасом хватит. Честное слово, я устаю в два раза быстрее…

– Никитушка, а ить весёлая зима у нас в этот раз вытанцовывается. Обычно-то как – от первого снежку и до весенней травки на санях с горки ездят, баб снеговых катают, ну разве ещё снежками друг дружке морды мылят. Нет, праздники зимние, само-собой, шумно да весело проходят. А тока нет того подъёму душевного, как опосля хоккея твоего! Хоть и не люблю я его, прости господи, а душу греет… Или же вон дела наши милицейские, как ни верти, а всё время коротают. Митенька, опять же, скучать не даёт…

– Это точно, без этого массовика-затейника Лукошкино бы просто зачахло, – встал я. – Не захваливайте его раньше времени, бабуля, ещё неизвестно, понравится ли вам погром?

– И то верно, соколик, – честно признала Яга. – Ну дык пошли, что ль, посмотрим…

Мы и пошли. Погодка на улице – загляденье! Морозец лёгкий, снег под каблуком хрустит, как богемское стекло во время обыска, солнышко в небе к облакам ластится, а народ вокруг такой счастливый, такой улыбчивый… со всех концов, словно на октябрьскую демонстрацию, стекается. Нас приветствовали, спрашивали, как здоровье, приглашали посмотреть на погром, радовались, что нам всем по дороге. У дома Абрама Моисеевича уже собралась целая толпа. Виновник торжества ещё не явился, а сам Шмулинсон, похоже, не был ни напуган, ни расстроен. Он чинно беседовал с горожанами, приветливо кивал подходившим, а с капитанами хоккейных команд города даже обменивался традиционным спортивным рукопожатием.

– О, и ви тоже пришли смотреть на свежий погром? Я таки рад в вас видеть милицию, которая меня бережёт! Встаньте вот здесь, у крыльца, отсюда будет лучше видно.

– Не волнуйтесь, Абрам Моисеевич, – сурово козырнул я. – Еремеев с молодцами уже прибыл, мы никому не позволим тронуть вас хотя бы пальцем!

– Та ви шо?! Ви шо? – вытаращилась на меня поражённая жертва антисемитизма. – Люди собрались, лучшие места занимали ещё с вечера, а ви хотите всё отменить?!

– Минуточку, может, я чего-то недопонимаю…

– Мой дорогой Никита Иванович, ви человек молодой, и душа у вас открытая. Вислушайте меня, старого, больного еврея, вам это будет полезно на будущее… Ви думате, у меня это первый погром? Ха! Да я встречал свой первый погром ещё в пять лет! Мне было очень весело, но мама просила: «Абраша, плачь! Абраша, плачь, тебе говорят! Это традиция! Видишь, люди стараются, а ты портишь им праздник…» С тех пор я пережил шесть погромов, это будет седьмой. Моя Сара всю ночь репетировала с детьми жалостливые крики. Если не дать им выступить, они похоронят в себе актёров! Дайте мне слово, шо ви не будете их разочаровывать.

– Буду! – неожиданно обозлился я. – Вы мне тут демагогию не разводите! Погром – это нарушение общественного порядка, и я, как представитель власти, никому…

– Никитушка, глянькося, Митька наш с казаками пожаловал!

Я обернулся, костлявый палец Яги обличающе указывал на пёструю группу празднично одетых всадников. Их было немного – всего пятеро, включая нашего остолопа. Запорожцы неуверенно мялись в сёдлах, словно не зная, чего от них ждут. Народ, плотными рядами заполонивший всю улицу, разинув рты, следил за каждым их движением.

Погромов до этого у нас не было, так что никто не знал, с чего начинать… Митька, узревший за спиной ростовщика меня и Ягу, явно перепугался, затравленно озираясь, начал по шапкам пересчитывать еремеевских стрельцов. Насчитал около двух десятков и приуныл окончательно. В этот момент к запорожцам на гнедой кобыле неспешно подъехал атаман Чорный. Свысока оглядев пожимающих плечами подчинённых, он хмыкнул, закрутил усы, бросил поводья одному из казаков и грузно сполз с седла:

– Здоровеньки булы, пане сыскной воевода! А шо цэ туточки твориться?

– А это погром! – с широкой улыбкой и сдвинутыми бровями объявил я. – Ваши парни решили устроить антиобщественную акцию на территории вверенного мне участка. Вы не слышали?

– Чув, потому и прыйшов, – кисло поморщился полковник. – Гей! Мордашка, Нахапнюк, Шмелько, Безрук, а ну, шо вы тут за гвалт зробыть выришилы?!

– Та ничего, пане отаманэ! – слаженным хором откликнулись все четверо. – То он баламут кацапський нас поутру нагнав. Казав, нибы тут погром экий-то буде…

– А вы?

– А мы шо… Пишлы подывытысь!

– От дурни… – раздражённо сплюнул Чорный и, подмигнув мне, возвысил голос на нашего младшего сотрудника: – Цэ що ж ты, бисов сын, моих хлопцев на разбой толкаешь, а?!

– Кто, я?! – Под заинтересованными взглядами лукошкинцев Митька вертелся в седле, как рак на штопоре. – Пане полковнику, дак я… це ж воны… воны сами казаны, шо… Все ж беды от жидов, вот я и…

– Та, тю на него! – возмущённо открестились запорожцы. – Зовсим шуток не розумие…

– Ладно, на сегодня все свободны! – громко оповестил я, но, увидев скорбное лицо Шмулинсона, не смог выдержать его умоляющего взгляда. – Митя! Слазь с коня. Давай быстренький погром – и по домам, у меня дел полно.

Вконец убитый Митяй под сдержанные смешки толпы поплёлся к Шмулинсонову крыльцу. Счастливый отец семейства бросился ему навстречу, пал на колени и начал осторожно рвать на груди самую старую, самую грязную и самую ненужную из рубах. – Бей жидов, спасай Россию… – тоскливо протянул Митька, не поднимая глаз и краснея, как бакен.

– Берите всё! Штаны, галстук, корыто, лекала, муку для мацы, и шоб ви жили, как я жил! – упоённо вопил Абрам Моисеевич. – Тока не трогайте жену и детей, у них слабое здоровье и горькая наследственность. Сара, выпускай! – Из дома вылетела простоволосая, в нижней рубашке, жена Шмулинсона, гордо выпихивая вперёд рвущихся ребятишек. Те заверещали так, что у меня разом оглохло правое ухо…

– Дяденьки, не бейте папу! О, и за шо нам такое горе! О, и как мы будем дальше жить?! О, и почему небеса так суровы к бедным еврейским мальчикам?!!

Чета Шмулинсонов откровенно гордилась своими детьми. Лукошкинцы вытирали слёзы и кое-где аплодировали. Похоже, сегодняшний погром удался на славу…

– Вам слово.

Полковник Чорный, отодвинув в сторонку чашку с липовым чаем, задумчиво потеребил кончик носа и начал:

– Ну, пане сыскной воевода, мабуть, не те слова ты от мене слухать хотив, а тилькы шо ж теперича… Колы зараз правду не казаты, то и дружбу зря шукаты! Не оправдав твой парубок нужды наши, не сыскав злыдня вороватого. Тилькы хлопцив зазря взбаламутыли…

– А что вы скажете, бабушка?

Яга, осуществлявшая сегодня общие функции хозяйки саммита, поставила на стол свежую ватрушку, важно уселась на лавочку, по-девичьи подперев пальчиком подбородок.

– Левко Степаныч, оно конечно, свою линию гнут, да тока не всякая правда – истина. Уж шибко поспешливо он всё на товарища нашего взвалить удумал. Хотя, по совести ежели, то апосля вчерашнего мне энтот товарищ и не товарищ больше!

– Кто ещё хочет высказаться? – для порядка уточнил я.

Собственно, это вопрос риторический, нас в горнице сидело четверо, так что спрашивать больше некого. Ну, кроме Митьки разумеется, но ему я дам слово в последнюю очередь. Пока он смирненько притулился на табуреточке в углу и в разговоры старших по званию не встревал.

– Хорошо, видимо, настала моя очередь. Я не буду касаться нравственно-правовых и политических последствий погрома как такового. То, что сегодня произошло у Абрама Моисеевича, иначе как театрализованным фарсом и не назовёшь. За такой «погром» участникам «Оскары» раздавать надо, а сценарий – хоть сейчас на Каннский фестиваль отправляй. Там жюри сплошь из евреев, сразу первую премию получит. Но – к делу! Я хочу знать, откуда вообще в мозгу этого… с позволения сказать, доброго молодца зародилась сама идея такого увеселительного мероприятия?

Я, наверное, на немножко вернусь назад и вкратце расскажу о том, чем всё закончилось у Шмулинсона. Дети отыграли свою партию, Митька изо всех сил пытался скрыться, но супруги уверенно гоняли его по улице, падая в ноги и умоляя «ещё чуточку погромить». Лукошкинцы хохотали над ними, как малые дети. К концу представления всех участников забросали аплодисментами и пряниками. Еврейское семейство было тут же приглашено в кабак, откуда, я думаю, они ни за что не ушли до самого вечера.

Мне с Ягой ничего не оставалось, как отправиться восвояси. Полковника Черного я пригласил на собеседование. Есаула «Дмитро Лыбенко» никто никуда не приглашал, он вполне мог уйти с казаками, но увязался следом за нами. Охранные стрельцы поначалу его и на порог отделения пускать не хотели, потом уж бабка смилостивилась. Даже к столу его позвала, правда, у парня хватило ума отказаться…

– От мы зараз его и запытаемо.

– Вот вы и спрашивайте, – кланяясь, предложила Яга.

– А чему ж я? – удивился запорожский гость. Пришлось объяснять очевидное:

– Всё дело в том, что за пару-тройку дней наш младший сотрудник настолько «оказачился» – слов нет, есть ругательства и афоризмы! Приведу лишь несколько конкретных примеров… Внешний вид! Обратили внимание? Да, мне тоже смешно, но не я учил его так одеваться.

Чорный подпихнул локтем бабкиного кота, фамильярно потыкал его пальцем в пузо и лишь под моим суровым надломом бровей вернулся к обсуждаемой теме. Васька сидел до того обалдевший от подобного обращения, что я едва не попросил бабку дать ему валокордина.

– Если бы всё ограничилось чисто внешним подражанием, я бы не поднимал этого вопроса. Но благодаря вашему…

– Та тю! Ну граеться хлопчик в казака, так шо ж поганого?!

– А отказ в предоставлении сведений о проделанной работе на основании того, что начальник отделения – кацап? А угроза холодным оружием непосредственному начальству? А организация и проведение антиобщественной акции?!

– Мундир милицейский опозорил! – добавила Яга.

– Честь казачью осрамил… – теперь уже допетрил и атаман.

– Из наших рядов он сам ушёл, в органах никого насильно не держат.

– Такой дурноты и мне на Запорожье не треба!

– Тема исчерпана. Дмитрий, можешь быть свободен.

– Як велиты вас розуметь? – тихо спросил он, не сводя умоляющего взгляда с Бабы Яги. Та вздохнула и отвернулась.

– Ответишь на один вопрос и можешь отправляться на все четыре стороны. В отделении ты больше не работаешь, Левку Степанычу тоже вряд ли нужен, так что куда идти – решай сам.

Он встал, тупо хлопая глазами, нервно поклонился нам всем и, водрузив на голову мятую-перемятую шапку, развернулся на выход.

– Минуточку, – окликнул я, – так откуда ты всё-таки взял идею погрома?

– В кабаке сидели… – еле слышно начал Митька, обращаясь больше к коту, нежели к нам. – Болтали с хлопцами, за жизнь разговаривали. Потом об играх, забавах разных, вот кто-то возьми и скажи…

– Брешешь! Не могли мои козарлюги… – хлопнул ладонью по столу атаман. Митя вздрогнул, но продолжил:

– Это не они… это со стороны кто-то… из-за спины у меня сказал, что, дескать, евреев громить надо, они всегда во всём виноваты. Я и спросил у ребят: как это? А они про погром и рассказали…

– Хорошо, но кто этот человек, стоявший за твоей спиной? Неужели ты даже краем глаза его не заметил?

– Не-а… тока не местный он, – уже у самого порога обернулся наш бывший младший сотрудник. – Не лукошкинский, не запорожский… говорит гладко, да язык всё одно нечисто коверкает. И… запах от него!

– Какой запах? – ухватился я.

– Приятственный… ровно у ларца гетманского.

Бабка ахнула, пан полковник в удивлении склонил голову набок, как волнистый попугайчик. Я удовлетворённо откинулся на лавке и потянулся за планшеткой. Согнув спину и ссутулив плечи, Митяй вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Никитушка, – после непродолжительного молчания выдохнула моя домохозяйка, – чегой-то строго ты с ним… Парня нашего мы не первый день знаем, чего ж выше терема плетень городить?

– Так ото ж и коно, – сдержанно подхватил атаман Чорный. – Як же ж теперь хлопцу житы – ни богу свинка ни черту кочерга!

– Угу, ты ещё что-нибудь от себя добавь… – Поспешив прикрыть рот бабкиному коту, я снизошел до объяснений: – Вы оба правы! Но, поверьте моему опыту, сколько я знаю этого суперактивного недоросля – сейчас он голову положит, лишь бы доказать нам, что хоть чего-то стоит! И мешать ему в этом не надо… Пусть сам, в одиночку, заслужит право вернуться. Сумеет найти ниточку к настоящему преступнику – честь и хвала, орден на грудь, прямая дорога назад, в родное отделение! Не сумеет ни одной зацепки отыскать – значит, к маменьке в деревню, расчёт получит на днях, при разумной экономии где-то на год хватит.

– Ох, и откель же ему улики энти отыскать-то? – жалостливо запричитала Яга, но я её успокоил:

– Одну, и немаловажную, он уже нашёл. Помните, Митя как-то обмолвился мне, что якобы у ларца, где хранилась украденная булава, витал какой-то странный запах. Духи, лосьон, одеколон – он в таких тонкостях не разбирается. Среди запорожцев подобного запаха ему уловить не удалось, поэтому он и защищал их так рьяно. Опять же, тот, кто бросил за его спиной фразу о погромах, говорил как-то необычно… Речь наверняка идёт об иностранном акценте! Если мы примем всё это за рабочую версию, то Дмитрий выяснил, что к похищению булавы причастен иностранец.

– Тю! Та там их, немцив скаженних, полон двор! Усих хватать – рук немае…

– Зачем же всех, – коварно улыбнулся я. – Нас интересует человек, хорошо говорящий по-русски, знающий в лицо сотрудников милиции, пахнущий ярко выраженной парфюмерией и крайне заинтересованный в провале вашей посольской миссии. Таких, я думаю, немного…

– Добре, добре… – удовлетворённо признал полковник, а потом, понизив голос, как можно безразличнее спросил: – А шо ото там парубки твои клюками чурбак на гумне молотят? Игра якая чи шо?!

– Хоккей! – тоном заправского фаната бросила бабка.

– Та расскажи хоч, як в нэ играты, га? А то ж казачки мои без дила зовсим окислы.

Полчаса спустя нам было торжественно объявлено о создании первой хоккейной команды «незалежной» Украины. С чем мы её (в смысле, Украину) и поздравили…

Я отправил с Чорным сотника Еремеева. Фома – неплохой специалист, покажет запорожцам основные правила игры, а заодно подскажет, где, чего и почём подкупить из снаряжения. Мне и самому хотелось выйти, поразмяться, но стрельцы доложили, что у ворот дожидаются срочные посетители. Я-то, честно говоря, давно забыл, что отделение милиции – не частная лавочка и трудимся мы не только на благо государя, но ещё работаем и с простыми гражданами. Как раз трое таких вот предельно простых и заявились сегодня со своими бедами. Я бы их даже не слушал – Яга настояла…

– За советом к тебе, сыскной воевода, научи уму-разуму! – Трое разновозрастных мужиков склонились в глубоком поклоне. Вернее, двое. Третий, самый молодой, стоял, как пост ГАИ, неспешно ковыряя в носу.

– Представьтесь, пожалуйста, и обстоятельно расскажите, в чём проблема? – Я почему-то подумал, что их наверняка цыгане «кинули» – классические «лохи» деревенские. Митяй на этом фоне – интеллигент…

– Братья мы, – степенно представился самый старший. – Батюшка наш о прошлой неделе помер. Схоронили мы его, значитца…

– Соболезную.

– Чего? – вскинулся средний. – Чегой-то делает нам?!

– Сочувствие выражает, – важно пояснил старший и продолжил речь: – А просил нас родитель наш, да будет ему земля пухом, на могиле его три ноченьки переночевали.

– Зачем? – не понял я.

– Того нам неведомо, но волю батюшки уважить надо.

– Ну так и уважьте! Вторая неделя пошла…

– Да как же можно?! – вскричали двое братьев одновременно, младшенький столь вдохновенно продолжал своё нехитрое занятие, что весь прочий мир был для него просто несущественен. – Зима ведь на дворе! Мыслимое ли дело – три ночи на кладбище в мороз сидеть?! Вразуми, сыскной воевода!

– Бабуля, – недоумённо развернулся я, – чего им от меня надо? Вам не кажется, что это дело вообще не в нашей компетенции… Пусть у священника какого-нибудь проконсультируются, как не исполнять волю умершего. Мы-то здесь при чём? Даже если предположить, что усопший хотел таким оригинальным образом избавиться от сыновей (позаморозив всех на фиг!), – уголовного дела возбуждать не на чем.

– А всё ж таки батюшку уважить требуется! – стояли на своём братья.

Мне уже ударило в голову розовым туманом, и я был предельно близок к тому, чтобы просто нагрубить, но… не успел. Яга неслышно подплыла сзади, положила руку мне на плечо и командирским тоном отшила просителей:

– Вот что, добры молодцы! Вы, стало быть, хотите и водку пить и трезвыми быть?! К отцу-батюшке на кладбище три ночи подряд ходить – холодно, страшно, да и надо ли?… А воли родительской ослушаться тоже не смеете! Ладно уж, вразумлю вас, недалёких… Идите себе по домам, да братца меньшенького не забижайте там! К родителю вашему на поклон Никита Иванович своей персоной собственной заявится. Довольны ли?

Все трое, включая и оторвавшегося от «самокопания» меньшого, удовлетворённо закивали. На мои протестующие выкрики не обратил внимания даже кот. Двое старших братьев торопливо откланялись, третьего развернули и погнали вперёд подзатыльниками. Он шёл, не огрызаясь, весь поглощённый всё тем же делом…

– Никитушка…

– Бабуля, да вы кого из меня делаете?! Мы здесь для охраны правопорядка поставлены, а не сценарии к детским утренникам озвучивать!

– Никитушка, мне-то позволь хоть…

– Не позволю! Кто начальник отделения? Я – начальник! У нас что, подчинённых мало? Да я хоть всю еремеевскую сотню могу поочерёдно, аж до весны, на кладбище отправлять! С ночёвкой, разумеется…

– Никитушка, ну дай старухе слово мудрое вставить…

– Ой, да знаю я всё, что вы скажете! Я тоже ребёнком был, тоже сказки читал. Переночуй на кладбище три ночи – выйдет зомби из могилы и даст тебе коня, меч-кладенец или, ещё того круче, красную девицу, чтоб ей…

– По шеям он тебе даст! – не выдержав, сорвалась Яга. – Вот ведь упёртый какой, не дослушает, а уж гонору! Сказки он в детстве читал… Мало читал, значит! Знаю я братьев энтих и отца ихнего, Сидорова Фрола Степаныча, преотлично знала. Шутник большо-ой был… Курьером царским при батюшке государя нынешнего подрабатывал, за дядин только денёк грамотки царские в любое государство иноземное доставить мог. Тайна у него была…

– Сивка-бурка? – все еще ворчливо буркнул я.

– Очень может быть… – присела в уголок бабка, привычно взявшись за вязание. – Я об том точно не ведаю, но стрельцам дело такое деликатное доверять нельзя. Ты уж, соколик, сам сходи.

– Бабушка, три ночи на морозе!

– Не кричи ж ты так жалостливо… У тебя, чай, голова на плечах, а не чугунок в фуражке. Побеседуй со стариком по-свойски, может, не будет он тебя три ночи-то мурыжить. Скажи, что интересы следствия требуют, а Сивка-бурка нам на конюшне милицейской ого-го как пригодилась бы…

– Ну и как вы себе это представляете? – всё ещё надеясь отвертеться, тянул я, хотя исход спора был предрешён. – Ваш Фрол Степанович лежит себе и ждёт появления кровных детишек. Встаёт ночью из гроба, сыночков нет, зато припёрся замёрзший в зюзю милиционер и канючит у него лошадь! Бабушка, ну что он должен обо мне подумать?!

– Да тебе-то что? Пущай себе думает, что хочет…

– Что я его кровиночек в поруб посадил, а сам припёрся забрать наследство?! И, кстати, даже если всё пройдёт гладко, то кобылу всё равно придётся вернуть. Номинально она принадлежит ближайшим родственникам покойного.

– Фигу им! – нахмурилась Яга. – Лентяи они и батюшку своего не уважают.

– По сюжету вроде бы да, – согласился я, – но, как помнится, самый младший, Иван-дурак, должен выполнить волю отца, получить Сивку-бурку и жениться на царевне.

– Такое тока в сказках и бывает, – отмахнулась бабка, лишая меня последней надежды. – Ты ж видал его – дурак, так это мягко сказано… Иди сам, Никитушка, поверь мне, старой, иди! Ужо насчёт наследования я с ними сама дела улажу. Откупимся небось…

Вот, собственно, на этом весь спор и кончился. Времени до обеда было ещё вполне достаточно, я вызвал дежурных стрельцов, дал определённые указания по работе. В частности, попросил никого ко мне больше не пускать. Отделение работает в авральном режиме, и всякие мелкие проблемы типа пропавшей курицы или украденной варежки в данный момент абсолютно не к месту.

Часика в три будет очередной матч между хоккейными командами думцев и «Святых отцов». Сам не пойду, но Ягу смотреть отправлю. Силы почти равны, так что игра может оказаться очень интересной. К тому же бабка так или иначе трётся в среде зрителей, и, возможно, ей повезёт куда больше. В отличие от меня, кстати… Правда, она хоккей не очень любит. Но, выслушав меня, Яга неожиданно охотно согласилась:

– А и впрямь схожу-ка я, разомну косточки. В мои-то годы особливых радостей в жизни и нет уже, дак хоть забавой твоей несуразной со стороны полюбоваться…

– Имейте в виду: похититель кубка почти наверняка ходит на все хоккейные матчи. Я даже готов предположить, что он фанат игры.

– Не боись, участковый, – многоопытно ухмыльнулась наша эксперт-криминалист. – Уж я-то злодея не прогляжу! Как у кого глазки воровские заблестят сверх меры, али кто кричать в исступлении начнёт да шапкой о снег бить, фанатизм энтот прилюдно показывать, так мы его и… цапцарап!

На мгновение у меня пропало желание её отпускать. Если пользоваться такой методой выделения подозреваемых из общей массы зрителей, то поруб не выдержит – он на такое количество не рассчитан.

– Значит, так, бабуля, объясняю ещё раз – болельщиков хватать не надо…

К четырём бабка ушла. Еремеев должен был привести новоявленных украинских хоккеистов туда же, посмотреть игру лучших команд с комментариями. Хотя на деле лучшими пока являлись наши стрельцы, но это не принципиально… До возвращения Яги у меня было часа два на спокойные, логические размышления. За всё время ведения этих трёх одновременно запутанных дел я понял главное – мы разрубим гордиев узел только все вместе, одним утроенным усилием! Я, Митя и Баба Яга – три человека, три характера, три милицейских души… Объединимся – победим! Банально, но верно. А пока стоило неторопливо разложить на столе все записи по ходу ведения расследований и сопоставить немногочисленные улики. Казалось, что решение где-то рядом, все ниточки уже нащупаны, нужно только понять общую концепцию и арестовать негодяя. Или нескольких негодяев? В чём я почему-то крупно сомневаюсь: есть нечто неуловимое, схожее во всех трёх преступлениях…

Попробуем раскидать всё по полочкам. Итак, кража царского кубка, плюс похищение присланной царю булавы, плюс поступательное «отравление» царских невест. Ключевое слово «царь». Что, если мы только предположим наличие некой силы, поставившей своей целью дискредитацию Гороха вплоть до втягивания его в крупный военный конфликт? Смысл? Проведём анализ событий. Первое и главное, несомненно, невесты. Тот факт, что с ними происходят однообразно несчастные случаи, может иметь только две трактовки. Либо кто-то хочет видеть на русском троне вполне определённую претендентку, либо ни одной претендентки вовсе.

Кнут Гамсунович как-то в разговоре отмечал несуразность сложившейся обстановки с точки зрения Европы. Обычно женихи едут к невесте, а та, в свою очередь, уже выбирает согласно политическим пристрастиям и собственному вкусу. В данном случае невесты слетелись со всех концов, дабы понравиться нашему Гороху и протолкнуть экономические интересы своей родины. Но даже если в цивилизованной Европе отказ нескольким принцам мог обострить международную обстановку, что же говорить об отказе невестам. Причём, возможно, всем? Яга недавно вспоминала о древней языческой богине Весте, которая являлась символом мудрости и рассудительности. Выходит, если Веста – мудрость, то «невеста»… Ой-ёй-ёй! Страшно подумать, какими словами отверженная красавица представит Россию у себя дома. Кому это выгодно? Вопрос без ответа.

Идём дальше… Гетманская булава и продление договора о военном сотрудничестве Запорожской Сечи с приграничными окраинами государства. Зная вспыльчивость и в чём-то прямо-таки детскую обидчивость Гороха, можно с уверенностью заявить – без булавы он завернёт казацкую делегацию обратно! Если бы он о ней не знал, если бы они вообще приехали просто так, без всяких подарков, – он бы понял и принял. Но привезли сувенир от гетмана и уверяют, что его похитили посреди столицы, более того, посреди царского двора, обидится и не поверит! А значит, участие запорожцев в возможных военных действиях представляется уже весьма сомнительным. Без пороха, без снаряжения, без провианта… Они бы и с пикой да саблей на врага пошли, но ведь Горох запросто откажется от военной помощи людей, которые его «не уважают». Просто из гордости и самодержавного форсу!

Остаётся кража хоккейного кубка… Вот здесь я в тупике. По всем прикидкам, брал его свой, лукошкинский человек. Но если смотреть шире, то эффект от кражи точно так же работает на руку заграницы. Во-первых, это может вызвать недовольство отдельной части граждан, а при разумной пиаровской технологии и спровоцировать побоища между командами! Во-вторых, наверняка отвлечет внимание милиции от главного (см. «отстрел» невест) и уж по крайней мере заставит дробить силы. В-третьих, бросает подозрение на всех иностранцев, приехавших ко двору, что тоже никак не улучшит международной обстановки. Получается замкнутый круг – так или иначе, но Горох будет втянут в войну. Закономерную, справедливую и, главное, вполне понятную даже рядовым лукошкинцам. Государь на девице иноземной не женился – обида… А иноземцы у нас кубок золотой, с червонцами, спёрли – ещё обиднее! Выводы напрашиваются самые печальные… Зато более-менее ясно, что нужно делать.

– Батюшка сыскной воевода! – раздалось со двора. – Наши с хоккея возвращаются.

Я поманил стрельцов через окно и дал двум вошедшим молодцам чёткие указания:

– Мне нужно видеть немецкого посла, попросите Кнута Гамсуновича быть у меня как можно скорее.

Парни поклонились и кинулись выполнять. Через пять минут в горницу вошла раскрасневшаяся с морозу Яга, поддерживаемая под локоток Еремеевым. Бабка приплясывала, размахивала руками и скандировала в полный голос:

– Братва, не зевай! По воротам надавай!

– На матче того… немножечко. Переувлеклась как бы… – виновато объяснил сотник, покручивая пальцем у виска.

– Кто крут и кто смел, тому место в НХЛ! – продолжала надрываться Яга.

– Н-да, лихо её разобрало, – сочувственно поморщился я. – Ну, всё равно заводи, сажай вон туда, на лавочку. Кто выиграл?

– «Святые отцы» – молодцам мо-лод-цы!

– Понятно, а с каким счётом?

– Три-два, – ответил Фома, усаживая бабку. Задачка не из простых, а если учитывать, что Яга под горячую руку и колдануть прямо в лоб может, то прямо «русский экстрим». – А ты тут чем занимаешься?

– Построением дедуктивных умозаключений, – таинственно подмигнул я. Потом аккуратно собрал бумаги со стола и пересел поближе к нашему вздрагивающему эксперту-криминалисту. Кот Василий устроился с другого бока от Яги, поглаживая её лапой и что-то успокаивающе мурлыча на ухо. Бабка вроде бы присмирела…

– Как запорожцы?

– Ребята хваткие, по два раза не переспрашивают. Ещё завтречка к ним на тренировку схожу, и можно на игру ставить.

– Полковник наверняка ворота обороняет?

– Да ну… – уважительно хмыкнул сотник. – У Левка Степаныча о другом голова болит – ну день, ну два, а ить к царю на приём идти надо. Как он государю нашему в глаза смотреть будет, ежели подарок гетманский не уберёг.

– Подумаешь, украли… рядовое событие.

– Так-то оно так, а только на Запорожье иначе всё. У них ведь там милиции нет, а о воровстве и помыслить стыдятся. Говорят, будто бы ежели кто на Сечи хоть хвостик свиной украдёт – того в мешок вяжут да палку покрепче рядышком кладут. Кто мимо ни пройдёт, всяк по мешку той дубиной и отметится! Может, и нам бы так?

– Взгляд, конечно, очень варварский, но верный… – кстати процитировал я строчку не помню какого автора. – Не сработает, у нас традиции другие. В Сечь женщин не допускают, а здесь первая же сердобольная дура выпустит негодяя из мешка, да ещё и наорёт на тех, кто поднимет палку. Народ сострадательный…

– И то верно, – признал Фома, – так какие указания по расследованию будут?

– Пока никаких. Вот побеседуем с господином Шпицрутенбергом, тогда и посмотрим.

Я бегло изложил Еремееву свою новую концепцию одновременного разрешения всех трёх дел. Он слушал внимательно, перебивал в меру и в конце концов признал мою полную правоту. Яга в разговор не встревала, сидела тихонечко, только время от времени нервно дёргая бородавкой на подбородке, словно её покусывали короткие разряды электрического тока.

Отправленные за послом стрельцы ввалились в дверь без стука:

– Беда, сыскной воевода! Убили ведь немца твоего…

Не убили. Господин посол был тяжело ранен в процессе дуэли. Дрались на трёхгранных шпагах пехотного образца, свидетелей хватало. Он получил действительно серьёзную колотую рану в грудь, но лезвие не задело лёгкие, и Яга однозначно диагностировала – будет жить. Мы застали Кнута Гамсуновича в Немецкой слободе, перебинтованного, бледного, но не сломленного духом. Рядом с постелью отважного немца крутился лекарь и две зарёванные горничные.

– Я всё равно его убью! – Это первая фраза, которой приветствовал нашу делегацию гражданин Шпицрутенберг.

Пока бабуля осматривала раненого и перебрасывалась с немецким врачом сугубо специфическими терминами, я оккупировал бесхозный табурет и открыл планшетку:

– Судя по всему, говорить вы пока ещё можете. Я не буду касаться этических и правовых норм дуэли как уголовно наказуемого деяния… Я всего лишь спрошу вас: КАКОГО ЛЕШЕГО?!

– Герр Ивашов, – торжественно приподнявшись на локте, начал старый дипломат. – Я глубоко уважаю вашу нелёгкую работу и скорее пущу себе пулю в лоб, чем огорчу достойного сотрудника милиции. Мне нечем оправдать своё поведение, но и слов раскаяния вы от меня не услышите. Как потомственный дворянин, я приму любое наказание и, зная вас как человека чести, попрошу милости моим поверенным. Я давно составил завещание и теперь могу…

– Стоп! Прошу прощения, но не так быстро… – вежливо отодвинулся я. На самом деле никаких законов, карающих за дуэль, в гороховском уложении не было. Следовательно, вряд ли имело смысл запугивать хорошего человека. Я перевернул страничку и обернулся к Яге: – Яда нет? Какие-нибудь необычайные моменты типа чародейно-заколдованного клинка, заговоров на оружие или направленное применение магии имеют место?

– Ядов нет вроде… А вот насчёт чародейства злостного так сразу и не скажу. Есть что-то эфемерное, витает над раной, но откуль взялось и чем пахнет, не разберу. Я вона тут платочек обкровавленный отыскала, коли посол не против будет, так на экспертизу заберу.

– Мой долг законопослушного гражданина во всемерной помощи органам охраны правопорядка!

– Кнут Гамсунович, я же всплакну сейчас… Вот если бы мои соотечественники хоть вполовину были бы так же сознательны, как вы… Но давайте вернёмся к событиям не столь отдалённым: почему вы затеяли драку с австрийским послом?

– Вам уже доложили, доннер веттер… – скрипнул зубами Шпицрутенберг, причём так страшно, что горничные враз перестали размазывать слёзы по щекам и попятились к выходу.

– Элементарная дедукция, – криво улыбнулся я. – Из всех иностранцев, собранных нынче при дворе государя, вы нелестно отзывались только об одном. А завести дуэль на шпагах с кем-нибудь из русских просто невозможно. У нас всё проще – дали друг другу в морду и разошлись, а то и пошли в обнимку мириться в кабак. Следовательно, остаётся один Алекс Борр. Итак, чем же он вас допёк?

– Ист айн тойфель… – с чувством пробормотал раненый и на пару минут впал в глубокую задумчивость. Дальнейший рассказ был сбивчивым и сумбурным, а с точки зрения нормального человека, ещё и совершенно нелогичным. С его слов выходило, будто бы сегодня после обеда наглый австриец при всех жестоко посмеялся над несравненной фройляйн Лидией Адольфиной Карпоффгаузен, обозвав её «жабой». Что само по себе уже нонсенс, ибо он её сопровождающий! Та уже почти собралась дать обидчику в ухо, но передумала, решив, что принцессе более приличествует обратиться за помощью к благородному рыцарю. Им и оказался многострадальный посол государя Фридриха. Он попытался пристыдить насмешника и даже угрожал ему милицией, а в результате… Короче, его, опытного дипломата и крючкотвора, самым элементарным образом втянули в заварушку и поставили в такие условия, что вызов на дуэль был неизбежен. Выбор оружия, по правилам поединка, принадлежал Алексу Борру, и после пятиминутного звона клинков его шпага нашла-таки сухопарую грудь честного немца.

– Я потерял над собой контроль, – сетовал Кнут Гамсунович. – Подобное поведение приличествует горячим юнцам, но не рассудительному мужчине моих лет. Прошу извинения за несдержанность, но…

– Что-то ещё?

– Одна просьба: если я вернусь живым с сибирской каторги, можно я его всё-таки убью?

– Можно, – не задумываясь, пообещал я и, пожелав раненому послу скорейшего выздоровления, церемонно откланялся. Пусть пока отдыхает и набирается сил, а вот с его спортивным соперником нам надо будет срочно встретиться. До этого он не давал мне повода для ареста. Честно говоря, и сейчас повод был достаточно зыбкий, но как же хотелось хоть чуточку превысить полномочия…

– Будем брать злодея?

– Надо бы… да только нам нечего ему предъявить. Дуэли не попадают под статью об умышленном убийстве. Тем более если при поединке присутствовало достаточное количество свидетелей. Мы же просто создадим ему ореол мученика, а потом будем вынуждены выпустить под нажимом общественного мнения.

– В шпаге евойной секрет ищи, – помолчав, заявила Яга. – Чую я, есть там какая-то хитрость волшебственная.

– Проверим…

До царского двора добрались быстро. Времени было часов восемь, темно, но царские стрельцы чинить препятствия милиции не станут в любое время суток. Стрелецкие наряды, охранявшие ворота, встретили нас укоризненными взглядами:

– Припозднился ты, сыскной воевода. Ужо иноземцы на пороге государевом друг дружке кровь пущают, а тебя все нет и нет…

– Сами воспрепятствовать не могли? – резонно поддели мы.

– Воспрепятствуешь тут… Дуэль ведь! Штука, говорят, на благородстве замешенная… Двое дерутся, третий не мешай!

– Ладно, проехали, Горох дома?

– Утешает… – многозначительно ухмыльнулись стрельцы, тыча бердышами в освещённые окна терема.

– Идём, Никитушка, пока беды не случилося, – потянула меня бабка. К её интуиции стоило прислушаться, поэтому мы дружно ускорили шаг. Но далеко не ушли – на первом этаже нас остановила долговязая, умотанная бинтами и тряпками (а значит, о-очень живописная) фигура дьяка Филимона. Судя по его горящим глазам (в оформлении багровых фонарей), победа далась «Святым отцам» нелёгкой ценой.

– Смилуйся, аспид! – надрывая душу жалостливо-бабьим стенанием, начал гражданин Груздев. – Избави волей милицейской мя, грешного, от хоккея твово безбожного! Ибо бьют меня на льду нещадно! Гоняют, аки Господь торгующих из храма, пинками в зад да зуботычинами в перед! Нет мочи моей терпеть сии муки адовы… Бюллетеню давай, змий в погонах!!!

– Отец Кондрат очень высоко отзывался о вашем стиле игры, – попытался прорваться я. – После чемпионата вам наверняка дадут титул «лучшего защитника года» – публика вас любит!

Думского дьяка едва не хватил удар, он взвыл дурным голосом и недвусмысленно оскалил редкие зубы, но Яга решительно заслонила меня грудью:

– Гони его в шею, Никитушка! Будет тут ещё рот разевать… Мало на матче хоккейном норов зловредный показывал? Тока-тока на лёд шагнул, да и обматерил всех, деток малых не устыдившися! Думцы покуда его догнали, две шайбы по воротам пропустили. Семён, боярский сын, ажно плакал в уголке – три раза парень своей клюкой его огрести старался, так не дал же, гад, не порадовал мальчонку! А кто всю площадку перед воротами «Святых отцов» так заплевал, что думцы туда и заходить брезговали?! «Братва, не робей, Филимона клюшкой бей!» Нет тебе моего милицейского сострадания, жлоб! Ещё раз такое на игре устроишь, я тя сама в чурку берёзовую превращу да шайб настругаю!

– Ах, вона вы как… Вам заради хоккею и человека божьего не жалко?! Кубок бы царский искали лучше! Ить украли его, совсем украли! Из-под носу милицейского свистнули!

Теперь уже я оттаскивал бабку за воротник от зачуханной жертвы большого хоккея. Но что меня поразило в самое сердце, когда мы добежали до царских палат, – Горох отказался меня принять! Я не поверил сначала… Стрельцы виновато подтвердили. Яга пожала плечами, что-то нехотя буркнула, и у парней ноги приросли к полу. Мы толкнули дверь и решительно шагнули внутрь…

– Так вот, значит, чем мы здесь занимаемся…

– Па-па-асьянс, рас-с-кладываем… – запинаясь не хуже стрельца Заикина, объяснил Горох, пытаясь снять с колен окаменевшую от нашего бестактного визита фройляйн Лидию. Он вообще-то мужик нехилый, но попробуйте отцепить от себя перепуганную девицу, которую хватил столбняк.

– Можете не стряхивать, – понимающе отмахнулся я, – пусть сидит, но нам надо задать вашей… собеседнице пару вопросов.

– Пусть стряхнёт, Никитушка, – шёпотом попросила Яга, – ить глядеть стыдобственно!

– Да бросьте вы, обычное дело, и потом, как мы можем им указывать? Он – царь, она – иностранка. Пусть сидит, мне так даже больше нравится…

– Тады хоть юбку пущай одёрнет, – всё ещё краснея, продолжала уговаривать Яга, – вона ногу усю видно! Как ты вопросы милицейские задавать станешь, ежели она тебе ногой все глаза отведёт?!

– Так уж и все… Бабуля, это ханжество, где вы видите ногу? Один башмачок и носок вязаный до щиколотки…

– Никитка, не спорь! Стыдобственно энто!

– Ага, а когда я на Лялину улицу ходил местных путан разгонять, не стыдобственно было?

– Да что ж ты сравнил хрен с морковкой… Там девки стоят бедовые, гулящие, для бога пропащие! Во рту кольцо держат, сквозь зубки золотом мигнут – мужички блудливые тут как тут, вот они с них своё и возьмут, – распевной скороговоркой зачастила бабка. – А апосля твоей проверки мало не три девицы кольцами поперхнулись… Ко мне за слабительным ходили, на тебя жалились…

– Кхм!… – неожиданно громко прокашлялся кто-то.

Мы с Ягой опомнились, государь для солидности покашлял ещё, выразительным подмигиванием упрашивая меня о помощи. Надо признать, я сразу сообразил, что ему нужно, и мы удвоенными усилиями сняли австроподданную гражданку с царских колен, усадили на лавочку, прислонив спиной к стене.

– А теперь знать изволю, какого такого рожна вы ко мне в покои личные по ночи впереться посмели? – Горох старался изо всех сил, но голос был настолько неуверенный и дрожащий, что вызывал скорее сострадательную улыбку. Хотя хихикать над ним в лицо я бы не стал просто из соображений мужской солидарности. Ну и субординация, разумеется…

– Дело в следующем: не далее как сегодняшним вечером фройляйн Лидия Адольфина Карпоффгаузен послужила причиной дуэли между немецким послом Шпицрутенбергом и австрийским дипломатом Алексом Борром. Кнуту Гамсуновичу не повезло, в настоящий момент он находится на постельном режиме. Долго допрашивать раненого мы не стали, поэтому хотели бы получить всю необходимую информацию из уст непосредственной свидетельницы. Вы не против?

– А на фига мне это? – напряжённо уточнил государь. – Мало ли кто кому в горячке синяков наставит…

– Эти сведения могут вывести нас на заказчика «сдохших канареек», – от души просветил я.

Горох подумал, разгадал мой намёк и царственно кивнул:

– Если девица сия не против, дозволяю – спрашивай!

Описать общий цвет лица принцессы Лидии я не берусь. Слово «красный» слишком банально, а других, более подходящих оттенков я навскидку не назову. В целом, скорее всего, она напоминала сейчас пожарную машину в кружевах и кринолинах. Глаза как фары, грудь двумя колёсами от «Камаза», а из-за шиворота тонкие струйки желтоватого пара поднимаются. От волнения, видимо… Впрочем, меня она узнала и приветствовала дружелюбным кивком «сквозь зубы».

– Извините, что заставляю вас вернуться к неприятным воспоминаниям, но из-за чего вспыхнула ссора?

– Он есть обозвать меня! При всех оскорблять этим словом…

– Этим?! – вытаращились я, Яга и даже Горох.

– Этим, этим! – шумно дыша, подтвердила девушка. – Он говорить на меня – «жаба»!

– Не пойму чей-то… – опешила бабка. – Никитушка, она ить вроде тока что говорила, что он её не жабой, а…

– Делайте скидку на незнание языка! – пристыдил я. – Значит, обозвал вас жабой. Это нехорошо! Мы его обязательно за это накажем… А почему он так вас назвал?

– Не есть знать… – недоумённо развела руками австриячка. – Может, я есть быть на неё похожа, нет?!

– Нет вроде… – внимательно пригляделся царь, и я поддержал его утвердительным киванием.

– Спасибо. Значит, вот так, ни за что ни про что и обозвал? Неужели не побоялся, что кто-нибудь вступится за вашу честь?

– О, я, я! Он так и сказать, что никто не заступить через мою честь! Найн? Наступить на мой честь?!

– А господин немецкий посол? – вкрадчиво спросил я.

– Мой милий, добрий дядюшка… – жалостливо всхлипнула фройляйн Карпоффгаузен, почему-то делая ударение на «ю». – Герр Борр кричать, что «этот старей лис не посмеет ему ничего сказать»! Он кричать «трюс!» и вновь называть меня, оскорблять…

– Вот, опять! – дёрнулась бабка, и мы с Горохом шикнули на неё уже одновременно. В принципе мне всё было ясно. Шпицрутенберга сознательно спровоцировали, поставив его в такие условия, когда отказаться от дуэли он просто не мог. Нет, пережить свой позор он бы ухитрился, но честь дамы… Надо признать, посла завалили совершенно профессионально. Зачем? Хороший вопрос, мне тоже интересно…

– Что ж, благодарю за содействие органам. Ещё раз извините за наше несанкционированное вторжение, – козырнул я.

Бабка было пошла следом, но на пороге неожиданно обернулась, быстренько шагнула к царю и что-то прошептала ему на ухо. Государь вздрогнул, схватился руками за то место, которое прикрывают футболисты во время штрафного удара, и резко побледнел.

Удовлетворённая Яга догнала меня и вежливо прикрыла за собой дверь:

– Ну не могла я, Никитушка, не удержалася… Слово ему сказала тайное. Ежели до свадьбы с девицей энтой оскоромится, как есть – всё отпадёт!

– Что отпадёт?! – ахнул я.

– Желание! – весомо подняла пальчик бабка. – А ты что подумал?

– Так, мелочи…

Попутно мы задержались извиниться перед стрельцами, приняли их заверения в том, что они «не в обиде», и только после этого наш эксперт отклеила их ноги от пола. Парни рассыпались в благодарностях… Дьяк Филимон нам больше не попадался, хотя у меня были к нему некоторые вопросы. Пока ждали обещанные государем сани, Яга напряжённо поинтересовалась:

– А что ж, смутьяна энтого, иноземного, арестовывать не будем?

– Будем, – рассеянно ответил я, – когда будет за что. В данный момент ничего сверхуголовного мы ему предъявить не можем.

– Как так?! Митеньку подкупал, Мумумбе африканской грозил, посла немецкого изранил, невесту царскую из Австрии «жабой» крыл и словом неприличным…

– Неподсудно, – вынужденно разъяснил я. – Всего вышеперечисленного не хватит даже для выдворения его из страны как дипломатического работника. Любой начинающий адвокат отмажет мерзавца в две минуты. У нас нет улик, свидетельские показания разрозненны, а сами свидетели – пристрастны, но главное – полное отсутствие состава преступления. Поверьте, мне самому хочется его арестовать, но не за что.

– А коли не за что, чего ж так хочется? – отступая, подковырнула Яга.

У меня не было однозначного ответа. Слишком много ниточек тянется в его сторону, но все они на уровне домыслов, предположений, бездоказательных умозаключений и тому подобной чепухи. Бабка права, в самом деле, почему мне так хочется его арестовать?

Я очень устал за этот день. Мне хотелось только одного – добраться до кровати, рухнуть и чтобы часов до десяти никто не будил. Зима… Благословенное время, когда мой вечный противник, гад, сволочь, скотина домашняя, пернатая, сидит под замком в курятнике. Летом он своими побудками доводил меня до белого каления, сейчас легче: вот поднимусь, разденусь и спать…

Я зажёг свечу на столе, устало улыбнулся иконе Ивана Воина в углу, кое-как стянул с натруженных плеч китель и… едва не заорал от ужаса – в моей постели спал медведь! Или кто-то очень на него похожий… Большой, до головы укутанный одеялом, и только валенки сорок пятого размера вызывающе лежат у спинки кровати. Первым автоматическим побуждением было броситься к противоположной стене и вооружиться подаренной царём саблей. Уже чувствуя в руках успокаивающую тяжесть оружия, я смог рассуждать более хладнокровно. Поэтому никаких вопросов никому задавать не стал, а просто рявкнул изо всех сил:

– Какого чёрта ты делаешь в моей кровати?!

Митька дёрнулся, проснулся и вместе с одеялом съехал на пол. Он был всё так же псевдоказацки одет, и только форменный тулупчик аккуратно лежал под подоконником.

– Ба… батюшка сыскной воевода-а?…

– Нет, это крокодил Гена! – возвысив голос, нахмурился я. – Ты откуда здесь взялся, Дюймовочка?

– Никита Иванович! – Митя, всё ещё путаясь в одеяле, кое-как стал на колени и, беспрерывно крестясь, начал: – Христом-богом прошу – верните меня назад, в отделение! Чей-то на меня умопомрачение бесовское нахлынуло – невесть кем себя вообразил! До седьмых небес вознёсся, а уж как пал низко да вдарился больно…

– Мы не в театре, есаул Лыбенко, – на всякий случай напомнил я, хотя видеть этого обормота рад был несказанно.

– Ваша воля, казнить или миловать, – покорно согласился он. – Хотите, на плаху отправьте, на каторгу забайкальскую, на галеры турецкие! А только знайте: не с пустыми руками Митька беспутный, лапоть деревенский, к вам в горницу пробирался… Не красным словцом, а делом знатным, не прощения, а искупления заради, не…

– Митя, я устал и спать хочу.

– Не время милиции спать! – голосом, объявляющим начало Третьей мировой, оповестил наш трагик. – Ибо не дремлют враги отечественные, и далеко их руки в России загреблись…

– Это ты тоже у дьяка Филимона выучил?

– Никак нет, сам дозрел. Но красивственно ведь? – Видя по моему кислому лицу, что не проняло, Митька тактично захлопнул пасть и на четвереньках припустил к окошку. Я даже, грешным делом, подумал, что он окончательно сбрендил… Но нет, парень развернул сложенный тулуп и торжественно представил мне царский кубок, набитый червонцами! У меня похолодела спина… Сзади скрипнула дверь, это Баба Яга (наверняка подглядывавшая в щёлку) церемонно вошла в мои покои:

– Так вот он какой, кубок чемпионский… Молодец, Митенька!

– Ба…бабуля, я не понял…

– Никитушка, да за кого ж ты меня держишь? – лучезарно ухмыльнулась Яга. – Нешто ко мне в терем может кто ни есть войти, а я и знать не буду?! Это он стрельцов охранных, замёрзших, вокруг пальца обведёт, через забор сиганув. Но меня, старую, горелой кашей не накормишь – я ить его по запаху вычислила! Сразу как в дом вошла, да…

– Почему не доложили? – буркнул я.

– Да надо ли было… Вона как вы тут тепло побеседовали – и пропажа царская отыскалась, и до нас блудный сын возвернулся. Пойдёмте-ка за стол, сотруднички, самовар ужо поспел небось…

– Один вопрос, – остановил я, – откуда кубок, Митя?

– От злодея иноземного, – шмыгнув носом, бывший есаул постарался горделиво расправить плечи, – мною же дедуктивно и нюхательно распознанного, от Алекса Борра!

– Восстановлен на рабочем месте в прежней должности, – не обращая внимания на меня, поздравила бабка, по-матерински целуя дубину стоеросовую в обе щеки.

– Бабуля-я! Он ведь нам всю следственную работу под асфальт закатал! Вы что, сговорились оба?!

– Ночь же, чего орёшь? Люди спят, – укоризненно покачала головой Яга, и я окончательно решил, что они надо мной издеваются. Тем не менее как-то позволил увести себя вниз, усадить за стол и даже «изволил откушать чашечку чая». Митька внаглую ел за троих, не забывая, впрочем, поминутно креститься и благодарить «Христа-бога за милость». Бабка сияла не хуже тульского самовара, то и дело вскакивая с лавки, дабы лишний раз погладить нас по затылкам. Какая всепрощенческая толстовская идиллия, тьфу…

Насчёт нашего перебежчика у меня было своё, особое мнение, если бы не Яга – я бы его на дух к отделению не подпустил! Не из вредности и не по злобе, просто из воспитательных соображений. Ведь, по сути дела, ничем он нам не помог, а значит, себя не проявил. Ха, прошу прощения, – проявил! Да ещё как проявил – с выдумкой, с размахом, с интеллектом своим детсадовским. Для бабки главное, что он кубок царский вернул. Дело закроем, галочку поставим, о находке объявим, весь город в аплодисментах, а государь ещё и награду даст! В действительности всё хуже некуда…

С Алексом Борром наш обиженный судьбой индивид столкнулся на базаре и разом принял стойку охотничьего терьера. Он ведь не раз говорил, будто бы запомнил запах мужской заграничной парфюмерии у ларца с булавой и в кабаке. Ещё утверждал даже, что «запашок дюже знакомый будет», а тут нате вам, ароматизирующий преступник! Как Митяй удержался от того, чтобы не «заарестовать злодея» на месте, – он и сам толком объяснить не мог. Обычно после его арестов и задержаний мы не только извинения приносим, но ещё и больничный отдельным гражданам оплачиваем. Короче, взяв себя в руки до хруста в суставах, наш шпик-одиночка устроил филёрскую слежку, каковая и привела его к царскому подворью. За ворота он проник беспрепятственно, благо тамошняя охрана ещё ничего не знала о его увольнении. Проследил за подозреваемым до самых его дверей и впал в длительную засаду, терпеливо изображая истопника, принёсшего дрова. Боже, сколько дров ему пришлось перетаскать…

Когда ругающиеся бояре и иноземные гости уже просто спотыкались о поленья, Алекс Борр наконец покинул свою комнатку, отправившись по делам. Вот тут начинается самое интересное – отстранённый работник милиции начинает совершать противозаконные действия одно за другим! Для начала он выдавливает плечиком дверь, потом проникает внутрь, тем самым посягая на чужую территорию, после чего производит несанкционированный обыск, совершает банальную кражу и бежит с места преступления. Кубок, видите ли, спокойненько стоял себе на столе посередине комнаты, и наш ягнёнок едва не взвыл от бурной радости – нашёл! Чем это выльется мне и Гороху, гадать не приходилось… Хуже другое, если Алекс Борр действительно виновен, то такого коварного преступника у нас ещё не было. Одним движением так развернуть шахматную партию, что мы оказались в глубокой луже, – это особый криминальный талант!

Плохо… Всё плохо, но, судя по всему, завтрашний день будет ещё хуже. Вот только это чуточку и утешает…

– Не томи душу, сокол ты мой ясный. Ну скажи-поведай, чего ж ты с утра такой озабоченный?

– Ба… бабуля, о чём это вы?! – чуть не поперхнулся я. Яга заботливо похлопала меня по спине и положила на тарелку ещё два пирожка поподжаристее.

– Вижу ведь, печаль-тоска, грусть-кручина тебя, молодца, так поедом и ест! Нешто из-за Митеньки нашего так опечалился? Дак не будем пока царю про кубок найденный говорить, а там, глядишь, и утрясётся всё…

– Не утрясётся…

– Да почему ж? Али ты не рад, что мальчонка наш кубок твой хоккейный отыскал?!

– Он не имел права его забирать! – не выдержал я. – Нашёл вора – молодец, выследил – герой, пришёл в отделение, доложил – медаль и почётную грамоту на руки! Это же элементарная сыскная этика. В тот же вечер мы могли совершенно законно задержать негодяя, а что теперь? Как мы докажем, что зарубежный дипломат – вор?!

– Так Митенька же кубок краденый у него нашёл!

– А кто это видел?! Я уж не говорю о том, сколько преступлений ради этого он совершил…

– Ох, чегой-то невдомёк мне… – завозилась Яга, от её былой уверенности не осталось и следа. – Мудришь ты, участковый. Я вон к Гороху пойду да всё ему и обскажу, он-то с вором долго церемониться не будет – на дыбе все признанья выпытает!

– На дыбе, говорите? – Я отодвинул тарелку и устало поглядел в окошко. Митяй разгребал лопатой снег во дворе. – Что ж, можно и так. Но царский терем полон иностранных гостей, и если беззаконно бросить палачу хоть кого-нибудь (а речь об известном дипломате!), то международный скандал Гороху обеспечен. И это при условии трёх невест в коме… Вы представляете себе, что поднимется?

На этот раз бабка примолкла. Соображала она всегда лихо, поэтому, сложив все факты и сопоставив подозрительные совпадения, пришла к тем же выводам, что и я:

– Дак ведь он, злыдень, Митеньку нашего вокруг пальца обвёл! Подставил, зараза, ровно дитё малое объегорив. Вот почему кубок на видном месте стоял…

– Он им сознательно пожертвовал, точно рассчитав, что в этом случае мы ничего не докажем. Если бы у нашего обалдуя было чуть больше мозгов… Но, увы, приходится иметь дело с тем, что есть.

– Ты уж из отделения-то его не гони, старался парень…

– Куда… – вздохнул я. – Пусть остаётся, он своё дело сделал, а нам надо как-то выкручиваться из сложившейся ситуации.

– Не впервой… – ободряюще улыбнулась бабка.

– А то! – поддержал я.

Митька за окном прервал общественно полезный труд и побежал открывать ворота. Видимо, кто-то пожаловал. Неужели Алекс Борр заявил насчет взлома? Нет, вряд ли… Он будет молчать до первого нашего шага. А интересно, как всё-таки у него оказался кубок? Мы-то считали, что его украл кто-то из местных… О, это идея! Надо попросить Ягу поколдовать над наградой чемпионата. Отпечатков пальцев, может быть, и не получим, но через чьи руки он прошёл – выяснить можно! А ещё у меня появилась одна очень хорошая идея… Не очень оригинальная, но хорошая и, главное, – быстродействующая. Результат будем иметь уже к ночи.

– Бо-бо…ярин Ка-ка-шкин, п…по-ожаловали! – торжественно доложил наш неутомимый камердинер. Честное слово, Еремеев просто издевается надо мной, поставив этого молодца с дефектом речи докладывать о приходе посетителей.

Вошёл сумрачный боярин («заикалистую» версию своей фамилии он предпочёл проигнорировать).

– Здрав буди, сыскной воевода!

– И вам того же. – Я честно попытался отвесить поясной поклон. – Проходите, присаживайтесь. Чаю не предлагаю, знаю, что вы по пустякам отделение беспокоить не будете.

– Вестимо. – Кашкин важно кивнул и чинно опустился на скамью. Высоченную медвежью шапку он, разумеется, не снял, парадно-выходная шуба тоже осталась на плечах владельца, а вот взгляд… какой-то чрезмерно спокойный, что ли? Знаете, как у утопленника. – Рюмкой водки не угостишь ли, хозяюшка?

Яга с полуоборота рванулась к заветному шкафчику, распахнула дверцы, запоздало поинтересовавшись:

– Анисовую али пшеничную с тмином?

– Без разницы.

Я покосился на бабку, произвёл в уме нехитрые вычисления, сделал логические выводы и спросил напрямую:

– Очередная любимая канарейка копыта откинула?

– Истинно, – спокойно ответил боярин, смачно опрокидывая рюмку куда-то между усами и бородой. На мгновение его лицо стало по-детски счастливым.

– Смею предположить, что это австрийская принцесса Лидия Адольфина Карпоффгаузен.

– Она самая.

– Ну что ж, нам к этому не привыкать. Главное – не волноваться и не впадать в панику. В конце концов, Горох знает…

– Ещё налей! – дрогнувшим голосом попросил царский советник. Кажется, всё не совсем так, как мы привыкли…

– В тереме бунт? Иностранцы узнали обо всём и грозят интервенцией? Первые три невесты перестали дышать? Господи, неужели государь объявил, что женится на дьяке Филимоне?! Просто так, всем назло…

Боярин Кашкин едва не поперхнулся от такого предположения, но рюмку удержал, выпил и даже чуточку улыбнулся. Значит, не всё так страшно…

– Бабуль, вы бы хоть закусывать давали, что ли… Может, человек голодный с улицы, там у нас ведь оставались пирожки с завтрака? А историю фройляйн Лидии можно послушать и за столом, вряд ли она кардинально отличается от остальных.

– Яблочком травленную нашли, – немногословно подтвердил важный гость.

– И что на этот раз говорит наш любвеобильный государь?

– Ещё рюмочку…

– Так и сказал? – не понял я.

Яга молча сунула боярину штоф и укоризненно приложила пальчик к губам. Я покосился на неё с некоторым недоумением, а потом словно прозрел…

– Где царь?

– Нет его…

– Что значит «нет»?!

– Пропал надёжа-государь, – повесил голову Кашкин, хлопнул прямо из горлышка и чуть заплетающимся языком пустился резать правду-матку. – Давеча вечером, как ушли вы, он всё по терему бродил, вроде думу думал… Утречком встал как человек да попросил принцесску энту, австрийскую, для собеседования к нему представить. Меня из горницы не погнал, видать, и впрямь тока поговорить хотел. Стрельцы возвернулись бледные, говорят… ну, дверь отпертая, а девица на полу в беспамятстве… как всегда! Я тока на кормильца нашего глянул, да и сам туда – посмотреть, приказать, прочее все, чтоб чин по чину! Унесли её быстренько, в ковёр завёрнутую, туда, в подвалы тёмные, где прежние невесты судьбы своей дожидаются. Слова твои помнил… Всё оглядев, яблочко нашёл, красное, с одного боку покусанное. Побег к государю доложить – ан нет его! Туда, сюда, всех спросил – нету! Вроде как вышел во двор, но за ворота не выходил, охрана бы знала. Ну, выждал я час, другой, мало ли… А тока время к обеду ведь – нет царя! У него ж и встречи, и дума, и смотрины, и дел невпроворот, да Гороха нашего ровно ложкой сгребли… Ужо и не знаю, как сказать да что сделать, а тока помогай, участковый, – царь пропал!

Мне почему-то стало смешно… Бедняга Кашкин горячился, шумел, возмущался, то грозя кулаком, то впадая в слёзы, – на меня это не действовало. Он прихлёбывал водку, как компот, он отказался от предложенных Ягой огурчиков, у него действительно было горе. Я смеялся… Опустив голову на руки, прикрывая ладонями лицо, я безудержно хохотал над несоизмеримо диким трагикомизмом ситуации! Да-а, лучшего наш Горох не мог и придумать… Вот так легко, танцующе, безоглядно взять и сбежать в самый серьёзный момент, когда от него столько зависит. Я честно пытался его понять, влезть в его шкуру и поставить себя на его место.

Отрицательное отношение государя к самому факту женитьбы было известно в Лукошкине каждому уличному мальчишке. Тем не менее под нажимом боярской думы Горох решает-таки воплотить в жизнь народные чаяния и осчастливить столицу матушкой царицей. Вроде бы даже в рифму, но суть не в этом… Он приглашает на смотрины всех достойных претенденток и честно присматривается к каждой в домашней, неофициальной обстановке. Как только ему хоть чуточку начинает нравиться какая-либо девушка – с ней сразу же происходит несчастье…

Причём какое! Не смерть, заметьте, а именно несчастье – невеста лежит ни жива ни мертва, отравленная сложно составленным ядом при помощи банального яблока. И так повторяется раз за разом… Поднять тревогу невозможно – иностранцы сбегут, да ещё и ославят по всему миру! Им ведь не докажешь, что исчезновение царских невест не есть дело рук самого царя. Они воспитаны на сказках о Синей Бороде и просто так никому не поверят. Милиция бьётся как рыба об лёд, но толку нет… Наоборот, как бы в насмешку возникают другие следственные дела, и все усилия раздробленной опергруппы не приносят практически никаких результатов. Видимо, последняя жертва окончательно заставила Гороха потерять голову. Царь не пропал, он сбежал. Что это значит для нас – догадаться нетрудно…

– Поисками Гороха я займусь лично. Панику не поднимать, всех любопытных оповестить о «срочном отъезде надёжи-государя». Куда-нибудь не очень далеко, в Спасский монастырь, за благословением, например. Или икону чудотворную, избавительницу, лишний раз поцеловать – хуже не будет.

– Всё, как сказано, содею! – с великолепной смесью в дым пьяных глаз и кристально чистого словопроизношения выдал боярин Кашкин. – Ещё не присоветуешь ли чего?

– Держитесь естественно, как будто бы ничего не произошло, – многоопытно предложил я. – Убеждён, что государь в самое ближайшее время даст о себе знать. Ведь из города он не сбежит, а долго укрывать у себя беглого царя никто не решится – подсудное дело…

Седобородый боярин встал, шагнул ко мне, широко обнял, одарил троекратным отеческим лобызанием и… фривольно подмигнув Яге, вышел вон. Бабка аж блюдце на пол уронила от такого обращения…

– Митька-а! – Я постучал по оконному стеклу. – Еремеева ко мне, срочно!

С первого раза он не понял, пришлось повторить на пальцах, дошло, убежал искать.

– Бабуль, а вы что обо всём этом думаете?

– Охтиж… Чего ж тут думать-то, известное дело – охальник он и есть! Седина в бороду – бес в ребро.

– Минуточку…

– Я говорю, Кашкины – они завсегда такие были! Подмигивает, вишь… Ровно я ему девка мокрогубая, несмышлёная… тьфу, зараза!

– Бабушка!

– Как считаешь, на пятнадцать суток потянет? – с надеждой приподнялась Яга.

Я гулко хлопнул себя ладонью по лбу – дал бог сотрудничков! Однако других нет, и эти, надо признать, самые лучшие…

– Насчёт исчезновения царя что вы думаете?

– Ах вон ты о чём… – Бабка покраснела, словно её поймали за подсматриванием в мужской бане. – Дык правду ты молвил, Никитушка, никуда не денется государь. Это он, видать, с отчаяния да с перепугу великого лыжи навострил… Возвернётся, поди! Гороха нашего сызмальства большая ответственность отличала.

– Вот и замечательно, тогда у нас на очереди… – В горницу шагнул стрелецкий сотник, стряхивая с шапки снег. – Заходи, Фома! Садиться не предлагаю, время не ждёт. Поздравь нас – царский кубок найден!

– Да неужто?! – восторженно ахнул Еремеев и тоже распахнул объятия, но я вовремя его остановил:

– Спасибо! Я знал, что ты, как и любой честный лукошкинец, будешь рад до небес. Теперь о задании… Я хочу, чтобы ты под большим секретом сообщил об этом приятном известии всей своей сотне. Не стесняйся, говори громко, так, чтобы ребята не подумали, будто в отделении от них скрывают информацию.

– Да нешто мы не люди русские, нешто не понимаем… – смущённо потоптался с ноги на ногу геройский сотник. – Всех оповещу, а уж парни у меня – могила! Дело секретное, что ж раньше времени языком трепать?!

– Вот именно, – я обличающе ткнул ему пальцем в грудь, – и не забудь предупредить, что отныне кубок хранится у меня в комнатке, на втором этаже, под подушкой слева! Ну, это на случай, если кому взбредёт уточнить… Вдруг попадутся недоверчивые?

Еремеев лишний раз подтвердил полную лояльность своих ребят, поимённо поручился за каждого и с места в карьер ринулся «радовать секретной тайною».

– А ить хитёр же ты, сыскной воевода! – завистливо прищёлкнула языком бабка. – До вечера почитай всё Лукошкино будет знать, что кубок чемпионский в отделении обретается, да где лежит, да как найти. Хочешь соучастника местного изловить? Думаешь, он, упырь неспортивный, вдругорядь за кубком побежит?

– Несомненно. Я по-прежнему убеждён, что его брал фанат хоккея! А значит, вор вернётся на место преступления… В смысле, вернётся за кубком.

– Ну дак этой ноченькой и жди… А мне-то, старой, что делать прикажешь?

– Не прикажу, а попрошу, – вежливо поправил я. – Бабушка, как вы полагаете, мы можем посредством колдовства выяснить, через чьи руки прошёл царский приз?

– Ох, ох, охонюшки мне… – призадумалась Яга. – Уж больно дело непростое. Двух-трёх владельцев последних, может, ещё и укажу, а глубже… не обессудь! На нём ить и твои руки, и Митькины лапищи, и Алекса Борра, ну как больше и не разгляжу ничего…

– Давайте попробуем?

– И то, за старанье, поди, не бьют, – философски заключила бабка-экспертиза. Судя по её загоревшимся глазам, результат будет, несмотря ни на что.

– Вот и отлично! – обрадовался я. – Через пару минут можем начинать. Мне только надо дать задание Митяю…

Видимо, есть какая-то особая порода горбатых, которых даже могила не исправит. Так вот, Митя из их серии… Заявить ему, что царь пропал, я не мог. С его прямолинейной старательностью он всё Лукошкино на уши поставит, в каждом сугробе будет Гороха разыскивать, в каждую собачью конуру заглядывать и арестовывать, соответственно, всех подряд. Поэтому обычную задачу для него всегда надо чуточку усложнять…

– Митя, тут у нас в городе опасный сумасшедший появился. Мнит себя царём Горохом, привлекает нездоровое внимание населения. При задержании может оказать сопротивление. Справишься?

– За честь почту во имя правопорядку местного голову сложить!

– Я так и предполагал…

– Вы ж меня знаете, Никита Иванович! – расправив плечи и сделав самое похоронное лицо, начал он. – Задания по задержанию безумцев опасных – дело для меня самое сердцу любимое! А уж ежели кто мордой своей безрогой вздумает личину государя нашего поганить… Убью на месте лбом об валенок!

– Митя, это лишнее, – строго напомнил я. – Сумасшедший гражданскому суду не подлежит. Нам его только поймать надо, а уж Яга вылечит в принудительном порядке. Так что иди, найди, в тулуп осторожненько заверни и бабуле нашей сдай с рук на руки.

– Не извольте беспокоиться, исполню, как велено! А так вопросик один, любопытствую…

– По существу или отвлечённо?

– Отвлечённо.

– Нет.

– Тады по существу.

– Валяй, но коротко.

– Вот, к примеру, ежели собака бешеная за ногу тяпнет, ведь, говорят, от неё тоже сбеситься недолго. А коли сумасшедший этот кусаться зачнёт, ить больно небось будет?

– Пожалуй… – задумчиво признал я. – Поэтому и дело названо особо опасным.

– Ага! – воскликнул он, но я уже знал, что это значит.

– Не волнуйся, маменьке на деревню передадут.

– И вот…

– Тебя похоронят с почестями, оркестром и барабанами, а гроб закажем у Шмулинсона.

– Но я…

– С чёрным бархатом, цветочками и росписью под хохлому.

– Но если…

– Тебе ампутируют укушенную ногу и отправят в санаторий инвалидов МВД за государственный счет!

Митька гулко захлопнул рот, что-то ещё поразмышлял, изображая напряжённую работу головного мозга, и бодро развернулся на выход.

– Кстати, шаровары казацкие сними. И шапку махновскую тоже. Оденься по форме, ты ведь всё-таки при исполнении. И… удачи тебе.

– Не подведу, батюшка сыскной воевода! – счастливо гаркнул он, стукнулся лбом о притолоку и вышел вон, свалив что-то громоздкое в сенях. Пусть побегает, ему полезно проветриться. Особенных бед не натворит, а если отыщет где-нибудь сбежавшего государя, то доставит в отделение как сумасшедшего. Это и проще, и с точки зрения политики тактически верно. Яга в наш разговор не вмешивалась даже вздохом, готовила какую-то особенно вонючую смесь в котелке. Магия, как всем известно, штука взрывоопасная, и любая неточность рецептуры может запросто оставить от терема лунный кратер. Я пробовал, я знаю…

– Ушёл ли малой-то?

– Отправился на задание.

– А ты что ж, так в царский терем и не наведаешься?

– Незачем. На австрийскую принцессу мне глядеть уже просто скучно, всё, что нужно по уходу за телом, приближённые бояре и без меня знают. Надкушенное яблоко Кашкин оставил нам в качестве улики. Кстати, оно не зелёное, как обычно, а красное.

– Видать, семириновка кончилась… – знающим тоном поведала бабка. – Ну, раз ты свободен, касатик, так давай к столу – кубок чемпионский допрашивать будем!

Но всё началось не сразу. Сначала я предупредил стрельцов, чтобы к нам никого не пускали, потом наглухо закрыли ставни, потом помог Яге установить на столе самый большой чугунок с тем самым неаппетитным варевом, и только после этого настало время чародейства. Это немножечко похоже на фольклорный театр с запевками, пританцовыванием и малопонятным ритуалом, но почти всегда интересно. Кубок, по-прежнему полный червонцев, а потому тяжёлы-ы-ий, поставили прямо в булькающую бурду. Яга аккуратненько вытерла руки полотенчиком, прикрыла заслонкой пламя в печи и ещё раз внимательно принюхалась к наступившей темноте.

– Мрачновато однако же… Но огонь зажигать не будем, нам иное требуется. Васенька, посвети!

Кот прыгнул на подоконник и широко распахнул выкатившиеся глаза. Словно кто-то резко включил два зелёных прожектора направленного ночного видения. Зрелище впечатляющее во всех отношениях… Бабка довольно хмыкнула, дважды плюнула через левое плечо и затянула приторным речитативом:

Ой да гуси-селезни

Шли через горы –

Ко святой горе, ко сырой норе!

Ой да гуси-селезни

Лили слёзы слёзные…

Злато во горе искали, червонного просили,

Во сырой норе, что без солнышка-а!

Кот начал подмурлыкивать, отстукивая мягкой лапой ритм. Вроде золото они где-то там нашли, но оно сказало, что не их, что хозяина своего помнит и что в руки не даётся… По-моему, как-то так. Не совсем внятно, тем не менее на уровне народных песен срабатывало. Я не знаток колдовства, но наблюдать за бабкиной работой люблю – это познавательно и слегка щекочет нервы. Над кубком заклубился зеленоватый дымок, Василий поковырял когтем в правом ухе, словно что-то подкручивая, и свет его глаз стал ещё ярче.

– Вот теперича не зевай, Никитушка, – шёпотом просигналила эксперт-криминалист нашей бригады. – Планшеточку раскрывай да всё, что видишь, на карандаш бери.

Может быть, мне показалось, но… вроде бы дымок над кубком начал приобретать вполне узнаваемые очертания безумно знакомого лица.

– Не может быть, ведь это… я!

– Знамо дело, – тем же шёпотом, но с оттенком научной язвительности ответила Яга. – Для кубка ты – его последний хозяин и есть. Дальше смотри, да не кричи так, образы спугнёшь…

Моё лицо висело в бледно-изумрудном облачке меньше минуты, потом появилась широкая Митькина рожа. Чуточку бледнее, но вполне узнаваемая. Потом одутловатая физиономия, как-то очень неприятно подёргивающая верхней губой. Судя по парику с буклями – иностранец, Алекс Борр, я полагаю… Он выглядел очень размытым, а вот четвёртое всплывшее лицо мы поначалу даже не узнали. Колдовской дымок почти исчез, видение держалось от силы секунд десять. Я успел отметить лишь вытянутый нос, козлиную бородку и вечно чем-то недовольные глаза. Бегающие такие, но очень честные, правдивые даже…

– Дьяк Филимон Груздев!

– А ить тока его рожу я и запомнила по рассказам девок с царёва двора, – победно встала Яга, упираясь обеими руками в бока. – Значитца, не старая ещё, из ума не выжила и в службу милицейскую ох как гожусь! Верно ли, участковый?

Я откинулся на лавке, устало зажмурился от фосфоресцирующего света кошачьих глаз и медленно кивнул. Куда уж вернее…

После обеда вернулся Митька. Свежий, отдохнувший, непобитый. Пришёл своими ногами, без толпы возмущённых сограждан и даже никого не арестовав. Парень мгновенно вырос в моих глазах почти на недосягаемую высоту.

– Что, неужели совсем ничего?

– Я старался, батюшка сыскной воевода… – виновато развёл своими граблями на два метра наш младший опер. – На Базарной площади своими руками мужичонку подозрительного изловил, уж больно на царя Гороха смахивал. Однако же отпустить пришлось с извинениями, не опасным преступником тот оказался, а пекарем с соседней улицы.

– Значит, правильно отпустил, – заметил я. – Ну а вообще в городе какие новости?

– Не очень так чтоб…

– А поконкретнее?

– Дак вы ж опять ругаться будете.

– Не буду, говори.

– Да будете, будете, знаю я вас… Ещё и в харю небось двинете али вон табуретом по лбу…

– Мить, – даже как-то опешил я. – Ты за кого вообще меня держишь?! Можно подумать, я тут в отделении каждый час руки распускаю!

– Не-е, грех жаловаться!… – Он явно пошёл на Попятную, по принципу «ну, если вам так хочется это услышать…». – Такое начальство, как вы, поискать ещё надо! Я ж на вас молюсь каждый вечер. Образ ваш светлый перед собой представляю, на колени становлюсь и…

– Никитушка! – с укоризной покачала головой Яга, когда я потянулся за веником. – И ты, Митенька, комедию нам не ломай. Отвечай прямо – чего непотребного на улице услыхал?

– А вы меня в полено потом?

– Стыдись, дубинушка, – тоже не сразу нашлась бабка. – Нешто ж я тут так злобствую, что от меня свои же сотрудники шарахаются?!

– Ни-ни, как можно… – На Митькином сарказме впору было замешивать пирожки. – Вы же у нас тут всем заместо матушки любимой. Кормите, поите, указываете, жизни, дураков, учите! Вам перечить – совсем ума не иметь… Мне вон и щенком, и петухом оприходоваться доводилось, за что я вам по гроб благодарственен буду!

Знаете, и ведь слова-то всё правильные. Претензии могут быть к тону, интонационным вариациям, а так – глаза честные, морда дышит простодушием, стоит прямо, не горбясь! Надо бы… сделать ему промеж рогов что-нибудь эдакое, да ведь не за что вроде! Судя по мечущимся под бровями искоркам, те же чувства обуревали и Бабу Ягу. Положение спас Еремеев, он постучал в дверь и завалился с докладом.

– Садись, Фома Силыч, у нас тут очередные фокусы с разоблачением. Тебе тоже может быть интересно.

– Благодарствую, – важно ответил сотник, опускаясь на скамью, а Митька, лишний раз убедившись в полном внимании аудитории, начал издалека:

– Как я шёл-пошёл, добрый молодец синеглазенький! По морозцу шёл на задание, жутко важное, милицейское… По дороге всё воры-жулики, конокрады сплошь да карманнички. В ноги падают, богу молятся, все в тюрьму хотят исправлятися! Так мне до них дела нетути! Я иду-ищу приключеньица, на головушку, на бедовую…

– Ай люли, ай люли! – дружно поддержали мы. – Спасибо, достаточно. Что-нибудь действительно необычное было?

– Было, но ведь вы небось…

– Митя, не искушай судьбу.

– Особливо подозрительного встречать не довелось, а вот тока на Базарной площади Шмулинсон со мной нос к носу спотыкнулся. Сам раскрасневшийся такой, нос синий, а под мышкой корзина здоровущая и в ней бутыль самогона бледного да окорок свиной, во-от такенный! Увидел меня, так и заюлил… Дескать, гость к нему приехал знатный, приехал раввин харьковский! А у самого-то глазки так и бегают, так и бегают… Как удрал, я и не заметил даже. Вот вы меня давеча погромом попрекали, а тока зачем же сюда раввин пожаловал?! Не иначе в Лукошкине синагогу строить, веру иудейскую поднимать! Может, мы отцу Кондрату доложим, пока не поздно, а? Ить святое дело-то…

– Ты сам этого раввина видел? – не дав договорить, перебил я.

– Не-е… не успел, – сокрушенно признался наш парень. – Думал, после матча посмотрю. Сегодня вроде запорожцы в первый раз играют?

– В первый, – подтвердил Фома. – Супротив кузнецов наших, но я бы им и думцев отдал – будет кого со льда соскребать.

– Это если бы там сами бояре играли, – сдержанно напомнил я. – Ну что ж, Митя, рад тебя поздравить! С заданием ты справился блестяще, в качестве поощрения можешь пойти поболеть за своих дружков. Жовто-блакитный флаг попросишь у полковника Черного.

– Непонятно даже… – Почему-то он насупился. – А сумасшедшего опасного теперича ловить не надо, что ли?

– Пока не надо, мы им завтра займёмся. А сегодня отдохни. По моим скромным просьбам проблем не было? – Я развернулся к Еремееву.

– Никак нет вроде… Молодцов своих предупредил, но уж так строго, так строго, чтоб ни-ни!

– Это правильно… Значит, мы можем рассчитывать на удвоенную скорость распространения информации. Отлично! Бабуля, а не поставить ли нам самовар?

Еремеев вежливо отказался, на Митьку цыкнула зубом бабка… Короче, через пять минут мы сидели с ней одни за столом, пили чай с мёдом и вели пространную беседу о превратностях человеческих судеб.

– Как же ты, сокол, угадал, что Горох у Шмулинсона прятаться будет?

– Благодаря зоркости нашего Митяя. Бабуля, если у вовремя обрезанного еврея в гостях настоящий раввин, то он на базаре свиной окорок покупать не будет. Им это по вере запрещено, следовательно… Я думаю, что всё-таки там наш царь

Более неподходящего места для сокрытия русского государя трудно себе вообразить…

– И то верно… – признала Яга. – Про Фому не растолковывай, я сама догадалась. А вот вора ночного, знать, мне одной брать придётся… Ты ить на кладбище идёшь али забыл?

– Забыл, – честно признал я. – Мне вообще-то и не хочется, был я там уже разок, если помните. Но пойду, конечно, вы только объясните толком, что и как…

– Бояться тебе, касатик, нечего… По зиме, под шубой снежной, да в земле мёрзлой, покойники смирно лежат, наружу редко какой выйдет, уж разве совсем насморку не боится. Оденься потеплее, носки из собачьей шерсти, валенки побольше да вместо фуражки своей треух бараний возьми. Как заветный час придёт – из могилы голос раздастся. Потом сыра земля раскроется, вот старик Сидоров и выйдет. Тут уж ты не теряйся – речь веди почтительно, про поклоны не забывай, за сыновей его прощенья проси, да про Сивку-бурку всё как следует вызнай.

– А если речь не о лошади?

– Ну, ты всё одно у нас самый умный, сообразишь небось, как дело повернуть, чтоб отделению выгоды не потерять.

– Ладно, – обреченно прикинул я. – А вот ладанку против упырей вы мне всё-таки одолжите.

– Экий ты невера, участковый… – наморщила нос бабка. – Да сделаю я тебе ладанку, сделаю. Смотри тока, дедушку Сидорова ей не пришиби, рука у тебя тяжёлая…

Десятерых стрельцов мы отправили на слежку за Алексом Борром. Причём я лично объяснил, что слежка должна быть явной до нарочитости – пусть знает, гад, что мы не спускаем с него глаз! Нервничающий преступник – бальзам на сердце милиционеру… Получалось, что до вечера я совершенно свободен. «Капкан» на дьяка «поставлен», царь найден (но пусть отдохнёт немного), запорожцы при деле, булава… Вот по делу о краже булавы пока никаких серьёзных подвижек нет. Можно доверять Митькиному нюху и предположить, что булаву украл всё тот же австриец, но на основании эфемерности улик к суду его не привлечёшь. Косвенно мы обложили негодяя со всех сторон, и, будь он российским подданным, Горох, не задумываясь, призвал бы палача! Проблема в дипломатическом иммунитете и, самое главное, в большом количестве иностранцев при царском дворе. Нет, бунтовать никто не будет, но славу разнесут такую – в Европу носу не высунешь. Нет, надо найти способ взять Борра с поличным, до этого он для нас неприкасаем…

Ближе к вечеру пришёл воодушевлённый Митька. Запорожцы всухую обыграли кузнецкую сборную. Я, честно говоря, удивился: если хохлы начнут двигаться такими темпами, то мы наверняка встретимся в финале и ещё неизвестно, кто возьмёт кубок. Почти сразу же за Митькой постучался полковник Чорный.

– Здоровеньки булы, шановни панове-добродии громадяне! Ось заявився до вас з горилкой, бо гарний повод е!… – с порога начал пан атаман, демонстративно встряхивая трёхлитровый штоф немировской водки. Через плечо у него висела здоровенная связка бубликов с маком. – Та ще и з своею закуссю. Ох и гарни ж бублыкы у вас на Московщине выпикают!

– Ой, да проходите же к столу, Левко Степаныч, – всплеснув руками, захлопотала Яга. – Наслышана о молодцах ваших, на всю улицу девки галдели, как казаки кузнецкий ряд на льду обставили.

– Так воно и було! Запорожский казак при любом деле – перший буде! За то и выпьемо…

Я пожал плечами, почему бы и нет? Через два часа мне идти мёрзнуть на всю ночь, так что не вредно слегка принять для сугрева. На стол накрыли быстро. Полковник взахлёб рассказывал о перипетиях игры, и, судя по его горящим глазам, с этого дня у украинского хоккея большое будущее. Слово за слово, тост за тостом, разговор плавно перешёл на политику.

– Ото я и чуяв, шо булаву гетьманску поганые католики-австрияки зпёрли! Им же ж хлеба не трэба, тильки шоб люди русские друг до дружки веры не имели… Ось побачишь, пане участковий, як коны взвоют, коли мы с хлопцами за нагайки возьмёмся!

– На каком основании?

– Не розумию?… Ты ж сам казав, що во всём австриякский посол виновен?!

– Мы говорили о разных вещах, – попытался объяснить я. – С вашей точки зрения – достаточно доказательства вины, а с нашей – это лишь повод для передачи дела в суд. Только суд вправе определить степень виновности того или иного человека и меру наказания.

– Ну так шо ж ты ждёшь? За химок злодия та и до суду!

– Обязательно, – пообещал я. – Вот буквально завтра же этим и займусь, а сейчас… Что с вами?!

Полковник, только что отправивший в рот здоровенный солёный груздь, неожиданно поперхнулся, закашлялся и перегнулся через стол.

– Охти ж, Никитушка, помогай давай! – вскочила бабка. – Видать, не в то горло пошёл грибочек, не подавился бы!

Я подхватил атамана за плечи и пару раз гулко хлопнул ладонью по спине. Злосчастный груздь вроде бы выскочил, но дело явно было хуже некуда. Лицо Левка Степановича побагровело, он силился что-то сказать, и Яга, скумекав причину, мигом притащила крынку топлёного молока. Полковник зажмурил глаза и протестующе замычал.

– Наипервейшее лекарство! – авторитетно заявила целительница, махом вливая в рот казака едва ли не половину.

Чорный побледнел, замахал руками, но поздно – от лечащей Яги ещё никому не удавалось вырваться. На шум борьбы прибежал Митька из сеней.

Толком не сообразив, что происходит, почему-то начал крутить гостю руки за спину. Когда молоко кончилось, атаман откинулся на спину, два раза икнул и обмяк…

– А чей-то здесь было, Никита Иванович?

– Всё нормально, Мить, – запоздало попытался я внести никому не нужную ясность. – Человек поперхнулся солёным грибом, и бабуля дала ему молока. Сейчас всё пройдёт.

– Не пройдёт, – задумчиво остановился наш младший сотрудник. Что-то в его безнадёжном тоне мне очень не понравилось…

– В каком смысле?

– Пан атаман желудком мается, хлопцы рассказывали. Потому и горилку пьёт, что для него молоко – чистый яд!

– Батюшки-светы… – обомлела Яга. Митя сочувственно похлопал её по плечу и продолжил:

– Видать, отравили вы его. С такой-то кринки и здоровый мужик загнётся, а уж болезненному – прямоезжая дорога во землицу сырую. Гляньте, ить не дышит, поди?

– Митя, не пугай бабушку!

– Да рази ж я осмелюсь? Отравила и отравила, стало быть, интересы милицейские того требовали. Труп я поутру в лес отнесу, под ёлкой закопаю. А только вдруг заметит кто? Надо бы обдумать, как от бабулечки нашей все подозрения на нет отвести…

Теперь уже сама Яга схватилась за сердце и попыталась прилечь рядом с полковником Чорным.

Я обеими руками заткнул рот нашему доброхоту и, крикнув на помощь Ваську, бросился приводить людей в чувство. Наша домохозяйка встала первой, как только кот сунул ей нюхательную соль под нос. С паном атаманом провозились дольше: во-первых, он тяжелый, а во-вторых, похоже, ему действительно нельзя было молока. Бедолагу дважды стошнило, и сердобольные стрельцы унесли страдающего запорожца в баню. Туда же отправился Митька и оставшаяся часть горилки, литра два… Наш увалень божился, что через пару часов полковник будет как новенький. А мне, хочешь не хочешь, пора было собираться на «ночное дежурство». В пятый раз повторюсь, идти не хотелось…

– Ты, главное, это, построже с ним там… – напутствовала бабка. – Ладанку в рукавицу клади, сподручнее доставать будет, да без дела ей не размахивай. Не ровён час, кого из соседушек заденешь…

– Какой дурак туда ночью попрётся? Кроме меня, естественно.

– Ой, да уж какой-никакой, а мало ли… – Яга всегда считала, что если основательно запугать меня дома, то на кладбище мне уже ничего не будет страшно. – Зимой-то спят все, редкий упырь за кровью свежей наверх полезет. А только ты всё одно не задерживайся там. Я-то на всякий случай стрельцов еремеевских загодя предупредила, чтоб тебя за воротами дожидалися.

– Это приятно… – глубокомысленно признал я, хотя чего такого особо приятного, объяснить, наверное, не смог бы.

– А придёшь с утречка, мы тебе баньку справим, я блинков гречишных испеку. Полковник твой, Чорный, глядишь, отойдёт. Митька его веничком быстро в здоровьице приведёт.

– Да уж, в этом смысле он маньяк-специалист…

– Не нравишься ты мне, участковый, – решительно заявила Яга. – Грустный ты, квёлый какой-то, даже отпускать боязно.

– Так не отпускайте! – воспрянул я.

– Не могу. Служба требует, долг зовёт, да и обещание людям дадено – слово милицейское, нерушимое!

Я мысленно плюнул и попёрся за тулупом…

Зимой ворота Лукошкина наглухо не запирались – смысла нет. Шамаханцы нападают только летом. Тевтонский орден сунулся раз, так только до Ревеля и дошёл. Мороз был такой – рыцари в доспехах за день всё наследство отморозили! Сами крестьяне чаще двух раз в неделю за товаром не ходили, всё необходимое город запасал с осени. Дальние обозы из Европы или Сибири приходили и того реже. Не любят купцы зимнюю торговлю, вроде бы и праздников много, да больше всё мелочь ярмарочная идёт. Ни зерно, ни скотину, ни лес продать невозможно, жизнь течёт тихо, словно ручей подо льдом. Поэтому охрана у ворот пропустила меня безо всяких требований и спецразрешения, просто полюбопытствовав, всё ли в порядке с головой. Это не юмор, это они так искренне заботятся. С их точки зрения, только ненормальный будет разгуливать ночью, да ещё зимней, да в придачу на кладбище…

Что ж, я был с ними полностью солидарен. Дорога недолгая, освещённость как днём, луна старается изо всех сил, и звёзд – хоть горстями рви. Морозец, конечно, градусов двадцать и к полуночи, пожалуй, ещё крепче будет. Однако воздух чистый, настроение бодрое, сна ни в одном глазу, в правом кармане фляга водки грамм триста, за пазухой кусок пирога с капустой – до утра не загнусь. Очень надеюсь, по крайней мере…

Кладбище, мирно спящее под покрывалом искристого снега, выглядело прямо как на картинке. Крестики с пушистыми шапками, могилки, словно сказочные серебряные терема, вокруг – ёлки разлапистые, все в алмазах… Душа отдыхает, скоро стихи писать начну.

Искомая могила нашлась далеко не сразу, это летом тут же видно, где земля свежая, а зимой, увы… В общем, что-то максимально похожее я отыскал, не вполне уверен, но выбора нет. Сидел примерно с полчаса – никого не было. Я пытался конструктивно выстроить схему поимки Алекса Борра, но замёрз. На холоде только пять минут мыслится позитивно, потом мёрзнешь… Спустя ещё какое-то время я полез в карман за флягой, поэтому хруста снега под чьими-то тяжёлыми шагами просто не услышал.

– Ага! – радостно раздалось за моей спиной. Будь сейчас лето, наверное, от неожиданности подскочил бы на месте… Зима, холодно, ограничился учащённым сердцебиением.

– Эге… – неуверенно выдохнули сзади, и глуховатый мужской голос однообразно вопросил: – Тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе, красная?

Я решил, что у кого-то там мозги не в порядке. Нахохлившегося милиционера даже в полной темноте трудно спутать с замёрзшей Настенькой. Но по крайней мере сразу догадался, с кем предстоит иметь дело…

– Тепло ли тебе девица, тепло ли…

– Я не девица!

– Уже нет?!

– Ну вообще-то и никогда ей не был. – Я покряхтел и развернулся, за моей спиной оторопело стоял классический Дед Мороз в умопомрачительном парчовом кафтане. Шапка, посох, рукавицы – всё ручной работы, в жемчугах и бисере. Ей-богу, у него даже валенки были все в тиснёных узорах.

– Здравствуйте. Я участковый из Лукошкина, лейтенант милиции Ивашов Никита Иванович.

– А девица где?

– Какая девица? Не знаю, может, на других могилах где-нибудь, но мне на глаза не попадалась. А что, обязательно должна быть?

– Так душ по пять каждую зиму мачехи из дому гонят, – рассеянно объяснил Дед и пристально оглядел меня со всех сторон. – Я тут воеводство своё дозором обхожу, речи с ними веду, кому подарочек дам, а кому и…

– Как же, как же, это был мой любимый фильм в детстве, – но, видя, что старик не в курсе, вернулся к прежней теме: – Дедушка, вы вот только о девушках изгнанных говорили, нельзя ли поподробнее? Это ведь серьёзное уголовное преступление, между прочим… Не напомните имена, фамилии, адреса потерпевших?

– Дело тихое, семейное, мне знать без надобности. А ты сам-то что тут делаешь?

– Так… сижу.

– Тепло ли тебе, молодец, тепло ли тебе, красный? – привычно начал Мороз, но довольно быстро опомнился. – Неловко как-то выходит… Ты уж не серчай, участковый. Дозволь старику с тобой посидеть, раз девицы нет. Так я вроде не при делах нонче.

– Да ради бога, присаживайтесь, – гостеприимно подвинулся я. – А вы не в курсе, случайно? Могила Сидорова, отца трёх детей, не эта?

– Она самая. Тебе что ж, умерший человек нужен?

– Обещал его деткам, что приду сюда ночью и исполню их сыновний долг, – ответил я.

Мороз хмыкнул в бороду и понимающе улыбнулся. Хороший дедок, общительный и не занудный, не то что некоторые пенсионеры.

– Слыхал я о тебе, Никита Иванович, от лешего да водяного. Мы с ними уж и не вспомню, сколько лет дружбу водим.

– Да, да… И мне доводилось встречаться. Забавные старички, в карты играть умеют, а водяной с русалками меня даже спас один раз. Я как-то с немецким агрессором в речке плескался, ну и…

– А я его вчерась только видел, но он почитай всю зимушку под корягой спит. Лёд, как стекло, чистый, речка аж до дна видна. Леший тоже берлоги не покидает, и поговорить не с кем.

– Вообще-то мне в любом случае здесь до утра сидеть, – логично решил я, прикидывая, пьёт водку Дед Мороз или не пьёт. Нет, наши, маскарадные, на каждой ёлке «хорошие» до немоты, но этот-то настоящий!

– А и вправду, посижу-ка я с тобой, – правильно истолковав мои сомнения, определился дед. – Говорят, ты человек умный и уважительный.

– Намёк понял! – Я с облегчением выудил из кармана флягу. – За знакомство или за здоровье?

Знаете, я уже давно ничему такому не удивляюсь. Мне нравится этот мир и люди эти нравятся, страна, и легенды её, и сказки. Я, наверное, очень русский не только по крови, но и по душе… А говорят, что немцы и французы называют Деда Мороза почтительно строго – «генерал мороз»! Якобы только он позволил нашим войскам победить в двух Отечественных войнах. Только для нас он всё равно дедушка, Мороз Иванович, Морозко…

Мы как-то сразу очень душевно засиделись. На часы я и не смотрел, водку мы пили медленно, маленькими глоточками (да что уж там, триста граммов на двоих взрослых мужчин?!), пирог тоже уговорили быстро. О чём говорили – не помню, но весело было, как на концерте Евдокимова. Дед Мороз, оказывается, знает столько смешных историй, и рассказчик он великолепный, с удивительно добрым чувством юмора.

– Я ведь и никого не морожу всерьёз, мне от тела обмороженного радости нет. Вот девок за нос щипать – это люблю, грешен, старый… Пьяного не обижу: либо протрезветь холодом помогу, либо отоспаться в снегу позволю. А влюблённым первым от меня и вовсе помощь одна – сколько ни целуйся, всё щёки горящие на мороз спишут, папки-мамки не заругают. А хочешь, ещё историю расскажу, как поп с попадьей на Рождество в лесу клад искали, а медведь теперь своим деткам театр кукольный показывает?

Я знал этот анекдот, но всё равно искренне расхохотался. Да так, что едва не опрокинулся навзничь.

– Ты чего, участковый? Я и не начинал ещё, а ты уж прыгаешь, словно земля под тобой ходуном ходит.

В какую-то секунду мне резко стало не смешно, снизу действительно ощущались явственные толчки.

– Мать-перемать… – Мы с Морозом навострили уши и затаили дыхание. – Встанешь тут! Расселись, как эти…

Я уже видел встающих из гробов покойников, и желание свято выполнить обещанный «сыновний долг» пропало напрочь. Не знаю, как подобное проходит в других странах, но у нас в России могила зимой без мата не открывается. Поэтому вылезший из-под снега старикан уже был раздражён до предела. Его можно понять, он был главной шишкой в семье, его отцовскому слову безоговорочно подчинялась вся родня, он самолично повелел всем трём сыновьям поочерёдно провести ночь у него на могиле, а тут такой облом… Мало того что мерзлая земля никак не хотела открываться, так ещё вместо сыночек-кровиночек незнакомый милиционер при исполнении?! Старичок низенький и худой, как кузнечик, одарил нас с Морозом зеленовато-подозрительным взглядом.

– Не люблю я покойников восставших… Хороший человек после смерти гулять не будет, а, участковый?

– Что вы так смотрите? Я тоже не люблю. По долгу службы приходится общаться, но чтобы любовь…

– Ты ли это, Степанушко, сын старшой? – неожиданно густым, классическим шаляпинским басом пропел умерший. Мы переглянулись.

– Это он на вас показывает.

– Побойся бога, участковый!

Попрепиравшись, Дед Мороз отрицательно покачал головой и развёл руками, давая понять, что не он.

– Ты ли это, Федорушко, сын середний? – В вопросах благообразного старца не было ни капли логики, но следование традициям чувствовалось.

Мороз вошёл во вкус и обличающе показал на меня пальцем, я протестующе замахал руками.

– Ты ли это, Иванушка, сынок любимый, младшенький? – Не получив и на этот раз утвердительного ответа, старичок решил поизображать злобного упыря и показать зубки: – Тогда какого супостата на мою могилу нелёгкая принесла?!

– Я из милиции. Начальник тутошнего отделения, лейтенант Ивашов. Прибыл, так сказать, по поручению ваших родственников.

– Ась? Да уж не посадил ли ты сынов моих в тюрьмы каменные, во подвалы глубокие, за семь замков да десять засовов со одиннадцатым?!

– Да уж не посадил! Не за что было, и работы полно, – огрызнулся я, но, припомнив советы Яги, постарался смягчить тон: – Они были сегодня утром в отделении и очень просили меня зайти к вам, выяснить, по какому поводу вы хотите их видеть.

– А чего они сами не пришли? – как-то сразу сник покойник. Дед Мороз тоже укоризненно глянул на меня, призывая быть посострадательнее.

– У них много срочных дел, и, согласитесь, ночевать на кладбище лучше летом. Я вам не родственник, даже не близкий знакомый, но если бы мне предложили пилить одному зимней ночью, в тридцатиградусный мороз чтить батюшку… Знаете, это как-то очень притупляет сыновние чувства.

– Стало быть, ни один не пришёл?

– Да холодно же, дядя, говорю вам!

– Стало быть, ты один явился… – задумчиво прикинул старичок и торжественно объявил: – Так пусть всё по воле Господа и сбудется! Если ты, мил человек, все три ноченьки на моей могилке скоротаешь, да не испугаешься – отдам тебе чудо чудное, диво дивное – Сивку-бурку, вещую каурку. Слово моё твёрдое!

– Э-э-э! Простите, но так не пойдёт. – Я поймал уже развернувшегося умника за плечи. – Какие три ночи? Вы думаете, что говорите?! Да я от одной этой все уши себе отморожу.

– Моё слово твёрдое! – задиристо вывернулся старик и с места, рыбкой, попытался прыгнуть к себе в могилку. Удар был всей плоскостью тела, глухой и гулкий. Тут присыпанная снежком могильная земля замёрзла камнем. Ошарашенный покойничек пытался скрести её ногтями и бить её коленками. Звук, словно железом по стеклу, а толку – ноль! Дед Мороз, одобряюще подмигнув, делал вид, что он тут совершенно ни при чём.

– Одну ночь! Моё слово твёрдое… – выбившись из сил, заверещал старик.

– Причём именно эту, – поднажал я. Может быть, от меня ожидали какого-то иного выполнения сыновнего долга, но увы… Не нравится – приходите исполнять сами. Дед Мороз в наши разборки не вмешивался, демонстративно держа руки за спиной и улыбаясь в усы. Отец трех сыновей, утомясь разгребанием «вечной мерзлоты», плюнул на всё и мрачно уселся на соседний бугорок. Минута молчания затянулась…

– Гражданин Сидоров, вы мне не до утра здесь сидеть собираетесь?

– Отчего же… Сижу ведь.

– Я понимаю, вам по большому счёту всё равно терять уже нечего, но мне-то есть!

– Слово моё твёрдое… – нахохлился старик.

– Это до меня дошло, убедили, верю. Но если вы действительно намерены сделать нашему отделению ценный подарок в лице популярной лошади (что я несу?!), то лучше поторопиться – через час я просто брошу всё и пойду домой греться.

– А мне-то что, иди! Пущай никому животинка не достанется, но без уважительности не отдам.

Я беспомощно обернулся к Морозу, тот добродушно покачал головой и вмешался в беседу:

– И какую же тебе, старинушка, уважительность сделать? Хочешь жемчуга скатного али алмазов гранёных на блюде хрустальном, на подносе серебряном?

– Неуважительно, мне в могиле без надобности.

– Хочешь одеяло атласное, перину пуховую, шубу соболью, тапки белые?

– Неуважительно, мне в могиле без надобности! – продолжал издеваться старик. Он, может, и хороший человек… был, просто, когда холодно, затянувшиеся переговоры никого не греют.

– А хочешь бабу белую, дебелую, с косой до пояса, очами голубыми, тихую да неперечливую?

– Неуваж… – Неуступчивый покойничек запнулся на ровном месте. – А покажь-ка её сей же час!

Дед Мороз величаво поднял руки к небесам, потом пристукнул посохом, и снег у его ног взвился сияющим вихрем. Снежинки лепились одна к другой, буквально через пару минут уже угадывались контуры женского тела, а вскоре перед нами стояла томная красавица… Старичок вскочил с чёрной могилы, обежал скульптуру кругом, потыкал пальцами и обличающе заявил:

– Так она же неживая?!

– Да ведь и ты неживой, – резонно ответил Мороз. – А как под землю её с собой возьмёшь, там она до самой весны от тебя не уйдёт и слова худого не скажет.

– Уважительно… – признал тороватый покойник. – Беру!

– Вот и ладно, а только наперёд уж не поскупись, отдай доброму молодцу участковому, что обещано.

– Слово моё твёрдое!

Деда Мороза после недолгих уговоров удалось пригласить в гости – с меня причиталось. Правда, когда конкретно зайдёт, не сказал. Но главное, что с его безвозмездной помощью дело было сделано! Ибо не прошло и часа, как я летел над кладбищем, над заснеженной дорогой, над стенами нашего Лукошкина на спине самого прекрасного сказочного коня, какого только можно вообразить, на Сивке-Бурке! Навстречу утренней заре, новому дню, новым свершениям, новым… головным болям. Иногда мне кажется, что отделение нельзя оставлять ни на минуту. Стоит только отлучиться по делу – нате вам! Первоначально я решил, что все умерли…

…В пять утра территория отделения представляла собой малохудожественное подобие картины «После побоища Игоря Святославича с половцами».

Ворота нараспашку, повсюду во дворе вперемешку разбросаны наши стрельцы и запорожские казаки. Лежат вповалку в интересных позах, такое впечатление, будто бы каждый получил чем-нибудь тяжёлым по голове. По крайней мере, следы побоев на морде каждого видны невооружённым глазом. Спрыгнув с седла, я взял благородного скакуна под уздцы и отвёл в конюшню. Беглого взгляда было достаточно, чтобы понять – на самом деле никаких трупов на снегу не валяется. Все, кто есть, спят самым беспросветным образом. Походил, попринюхивался – алкоголем не пахнет, посапывают добрые молодцы, аки младенцы безвинные. Не тратя времени на особо дедуктивные размышления, сделал один единственно верный вывод – бабкины штучки! Дверь в терем оказалась незапертой, в сенях безмятежно храпел Митька (что, кстати, ещё раз утвердило меня в подозрении на колдовство – обычно парень встаёт в четыре утра). Деловитая Яга уже бодренько суетилась у печки, на меня даже глаз не подняла:

– Доброго утречка, Никитушка! Заходи давай да к столу садись, вони уже и завтрак твой милицейский на сковороде шкварчит.

Я тоже поздоровался, вымыл руки, получил большую тарелку с яичницей и ветчиной, обильно посыпанной мелко нарезанным чесноком. Почему бабка именовала её «милицейской», доподлинно не знал никто. Подозреваю лишь, что после этого завтрака преступники от моего дыхания мёрли, как мухи…

– Лошадушку в окно видала, кобылка знатная… Видать, сумел ты старику Сидорову по душе прийтись.

– Я тут ни при чём. Встретил на кладбище вашего местного Деда Мороза, он там Настеньку разыскивал. Только благодаря его безвозмездной помощи мы обменяли Сивку-бурку на снеговую бабу, впечатляющую объёмами с фронта и тыла.

– Хитро… От ить каков похабник-то, и в могилу за собой девку тащит – и там, где спится, любая сгодится! – Яга присела напротив и, помаленьку отщипывая кусочки от пирога, впала в воспоминания: – А Мороза-то я давненько знаю… Добрый он, сердце большое имеет и сострадателен до людей хороших, да хоть бы и Настенек этих взять, что мачехи по зиме из дому гонят, другой бы…

– Бабуля, у вас это что, общегородская традиция? – перебил я. – Давайте вернёмся к ней попозже, а сейчас, пожалуйста, объясните, каким образом по всему двору разбросаны спящие стрельцы с казаками.

– Ах, энти… – равнодушно отмахнулась Яга. – Да тока ты ушёл, как нарочный от запорожцев явился, пана полковника искать. Митенька ему и объяснил всё толком.

– Митя? – не поверил я. – Поправьте меня, он хоть кому-то что-то объяснил толком?!

– Дык он сам же мне сказал потом… – заступилась моя домохозяйка. – А через полчасика на отделение запорожцы напали! Вот народ грубиянственный, орали, будто бы я ихнего атамана молоком отравленным извела! Ну вроде бы Митенька им так ответствовал. Клевещут на мальчонку…

– Угу… – без тени энтузиазма подтвердил я.

– Но, грех на душу не возьму, вели себя казаки тихо, ночь ведь, спят люди божьи… Из пистолей не палили, саблюками своими не звенели, через ворота перелезли да на наших стрельцов в кулачки пошли. Ну, Еремеев сопротивление оказал, и до того тесно во дворе стало, что я уж обеспокоилась… Ить побьют же друг дружку грешным делом. Митю в сени загнала да заклинание одно махонькое напитала…

– Для запорожцев?

– Для них, родимых…

– То есть стрельцов задело случайно?

– Да как же случайно, соколик?… Они ить кулачищами машут, по снегу один другого валяет, как я их разделить-то могла?! Вот всех целиком и накрыла! Но не случайственно, а со смыслом…

– Полковника надо было разбудить.

– Ага, как же! – посокрушалась Яга. – Митенька об его спину едва коромысло не сломал – спит, не чует. Но ты на него не серчай, намаялся, сердешный, с молочка моего топлёного… Уж как несло его, как несло…

– Суду всё ясно, виноватых нет. – Я медленно отодвинул от себя опустевшую тарелку. – А что, наш общий знакомый за кубком не приходил?

– Не ведаю, Никитушка… – честно призналась бабка и взялась за чай. – Я ить, пока с суматохой энтой разбиралася, из терему вон выбегла. А кубок Васенька мой стеречь вызвался, видать, там с ним в обнимку и спит…

– Мяу-а-у-ой-ё… – жалобно раздалось с лестницы, ведущей на второй этаж. Наша эксперт-криминалист едва не выронила чашку. Со ступеньки на ступеньку, еле передвигая лапы и волоча хвост, ковылял кот Васька. Глаза кучно сошлись на переносице, на лбу шишка величиной с кедровую, да плюс ещё и координация движений явно нарушена. Несчастный выглядел так, словно им играли в боулинг. Я бросился вперёд и успел картинно поймать кота на руки, словно киношную принцессу, падающую с балкона.

– Ва-а-се-е-нька-а-а… – едва дыша, поднялась из-за стола Яга. – Да что ж с тобой за горе содеялось, что за беда приключилась, что за несчастье обрушилось? Охти ж мне, старой… Ведь своими руками кровиночку пушистую на задание простенькое отправила, ан вон оно как всё обернулося-а-а!

– Не волнуйтесь, бабуля. – Я с трудом уложил тяжеленного домашнего друга на широкую лавку, бегло осмотрел на предмет ран и переломов, поискал пульс на передней лапе и более-менее уверенно заявил: – По-моему, будет жить!

– Васенька-то? Вася – будет, Вася мой ещё много кого переживёт-расстарается! Я ить его, друга сердешного, с малых когтей вскормила-вспоила, всю душеньку в него вложила, всю старость на него угробила… Как же ему, родненькому, опосля такого ещё да не жить?! А вот тот злодей, что кота моего при исполнении так по котелку шандарахнул, – на энтом свете не жилец!

– При исполнении… – не сразу сообразил я. – Но там же кубок!

На второй этаж я влетел со всей скоростью, на какую только были способны мои ноги. Дверь в комнату – настежь, на полу осколки от расписного ночного горшка. Сколько раз говорил Яге, чтоб эту стыдобу под кровать не ставила, – бабка была неисправима. Улыбалась, виновато хихикая про себя, клялась, что больше не будет, но каждую ночь я обнаруживал позорный горшок на том же месте.

Кубка не было. Судя по грязным следам на полу, ночной грабитель валенок не снимал, а нашего кота просто оглоушил горшком по голове. При более детальном осмотре я обнаружил три золотых червонца, раскатившихся по углам, штопаную рукавицу с левой руки и замызганный листок с очередным доносом. Большего количества улик оставить просто невозможно, ну разве что паспорт. Похоже, гражданин Груздев окончательно потерял голову…

Кот Василий лежал в бабкиной комнате на коврике, весь в бинтах, мордой в сметане, пьяный до самого свинского состояния. Тайком от Яги я пронёс ему пузырёк с валерьянкой за счёт отделения, и он, похоже, употребил сверх меры. Нет, не буянил, посуды не бил, блатных песен не орал, просто откинулся в уголке и дрых без задних ног. Мы с Бабой Ягой сидели за чаем, Митька доедал свою кашу в сенях, через полчасика заклятие сна должно спасть с казаков и стрельцов Еремеева.

– Бабуль…

– Не надо, Никитушка.

– Да я о Филимоне Груздеве, арестуем мы его сегодня же и предъявим…

– Сам придёт.

– Как это? – не поверил я.

– С повинной, – ровно ответила Яга, и было в её спокойствии что-то настолько фатальное, что я бы не поставил за дьяка и ломаного гроша.

– Вы… заколдовали кубок!

– Вот за это тебя всегда и ценила – ум да смекалка в сыскном деле завсегда первыми будут. Заколдовала я его, успела, покуда стрельцы с запорожцами отношения на кулаках выясняли. Тот лиходей, кто кубок шпионский без спросу хоть пальцем тронет, тем же пальцем к нему и прилипнет! Да так, что хоть дери, хоть ори, а только словом моим и отделишься…

– Хм, вообще-то я против применения колдовства на службе.

– А ежели в интересах следствия и в порядке самозащиты?

– Претензий нет. В связи со сложившейся обстановкой вы приняли единственно верное решение, – подумав, согласился я. – Будем будить полковника или пусть отоспится?

В горницу сунулась взлохмаченная Митькина голова.

– Прощенья просим, батюшка Никита Иванович, а только к вам лицо духовное заявилось.

– Какое лицо?

– Ой, дюже знакомое… Аудиенции просит.

– Аудиенция бывает у августейших особ, у нас, в милиции, просто приём граждан, – лишний раз напомнил я. – Зови!

Бабка неспешно встала, сходила куда-то, вернувшись с тяжёлым глиняным горшком в руках, очень похожим на тот, которым досталось коту. Угу, всё, конец дьяку… Филимон Митрофанович почувствовал это задницей, ибо вошёл с таким выражением лица, что христианские мученики в лукошкинских церквах казались в сравнении с ним просто симулянтами. Обе руки дьяк вытянул вперёд, на них лежал мешок, а под мешком…

– Заявление в милицию имею. С повинной пришёл.

– Мы в курсе. Заходите, гражданин Груздев, присаживайтесь.

– Казните тело моё, а душу к престолу небесному на покаяние отпустите… – Дьяк садиться не стал, предпочтя бухнуться на колени. Мешок упал, и из царского кубка посыпались червонцы. На левой руке алели свежие следы кошачьих когтей…

– У вас выпало что-то, подберите, пожалуйста.

– Да ты издеваешься ли надо мной, пень участковый?! – мгновенно вернулся к своему привычному хамству дьяк. – Как я те подберу, коли у меня крюки к этому кубку проклятущему навек прилипли… Ох, не от Бога вам этот хоккей, не от Господа-а!

– Надеюсь, что суд учтёт ваше искреннее содействие органам, – холодно заметил я, раскрывая планшетку.

– Не земного суда страшусь, но есть и Высший Суд, наперсники разврата… – продолжал ерепениться дьяк. Пришлось ставить его на место, в последнее время у меня это лихо получается.

– Вы хотите, чтоб мы вызвали сюда отца Кондрата и он первым узнал о вашем преступлении ради «Святых отцов»?

Груздева перекосило. Настоятель храма Ивана Воина славился буйным нравом и патологической честностью. Если бы он только узнал, что его левый защитник стырил чемпионский кубок, а ему не сказал?! Поверьте, впредь дьяк служил бы делу православной церкви где-нибудь на Аляске, не ближе…

– Давайте говорить буду я, а вы меня поправлять, если собьюсь? Вот и отлично, начнём понемногу. Итак, во-первых, честно скажу вам в лицо – я не склонен считать вас закоренелым преступником. Вы – жертва обстоятельств… Волей рока вам пришлось играть в этот хоккей, который вы ненавидите всеми фибрами души. Каждый раз вы выходите на лёд, мысленно подсчитывая грехи и прощаясь с жизнью. Синяки, шишки, ушибы… в вашем гороскопе ось травматизма проходит через ваш позвоночник, но увы… Отец Кондрат в неизмеримой гордыне и похвальном честолюбии намерен получить чемпионский кубок любой ценой. Я думаю, именно это и толкнуло вас на преступление…

Груздев опустил голову, его плечи судорожно вздрагивали, а засаленная косица печально колыхалась в такт плохо скрываемым рыданиям. Нам доводилось видеть всякого дьяка, и в большинстве случаев его образ не был выписан медовой акварелью, но – плачущий дьяк… По-моему, даже Яга поверила, хотя уж она-то знает его как облупленного.

– Кубок стоял в шкафчике у Гороха. Имея свободный доступ в помещение, вы наверняка могли его видеть, тем более что сам государь не делал из этого тайны. Не хочу уточнять, какой именно бес толкнул вас под руку, но уверен, без вмешательства нечистого здесь не обошлось. Кубок вы беспрепятственно вынесли за территорию царского подворья, поставили у себя дома и, любуясь на него долгими зимними вечерами, наверняка страшно мучились угрызениями совести…

Гражданин Груздев изрыдал весь носовой платок, я было потянулся подать ему полотенце, но, встретившись взглядом с Ягой, передумал. У ног дьяка медленно накапывала лужа. Любопытный Митенька сунулся разок в двери, обомлел и ринулся на улицу сообщать всем православным о великом чуде – раскаявшемся Филимоне Митрофановиче…

Не буду утомлять себя пересказом каждой фразы в отдельности, главное, что «на двадцатой минуте нашего „задушевного разговора“ прощелыга, доносчик и скандалист раскололся, добровольно давая самые ценные показания». В целом мы всё рассчитали правильно, процентное расхождение в деталях было настолько ничтожным, что не заслуживало даже упоминания. Оказывается, Алекс Борр видел, как дьяк выбежал из царского кабинета, пряча что-то за пазухой. Что именно, он догадался быстро, благо город так «хранил тайну» – слепой заметит, глухой услышит, а иной и носом за версту учует! Австрийский дипломат пытался подкупить Груздева, но дьяк ни в какую не желал расставаться с краденым, хотя и прекрасно осознавал опасность последствий хранения такой вещи. Но покупатель не отступал, он привык добиваться своего любыми средствами. Замок на дьяковой избе вряд ли был произведением высокого кузнечного ремесла. По возвращении с очередного хоккейного матча Филимон Груздев увидел, что его ограбили.

Десять минут спустя я попросил Ягу снять заклятие. Тяжелый царский кубок гулко бухнулся на пол…

– Бабуля, я пошёл за Горохом.

– Ох соколик… Ты уж точно ли решил, что нам в это дело надо такую прорву народу заплетать? А ну как проболтается кто?!

– Кто мог, тот давно проболтался. Я уверен, что австрийца мы сможем взять только коллективными усилиями, а для этой цели понадобится много участников. Не сомневайтесь, всё получится…

Яга повздыхала лишний раз, но особо спорить не стала. Закончив запись допроса Груздева, я пришёл к однозначному выводу – такой опытный преступник, как Алекс Борр, никогда не даст нам повода для ареста. А значит, «повод» мы должны создать и предоставить сами, причём такой, чтобы он никак не мог отказаться…

– Митьку отправьте за Еремеевым! – прокричал я, уже застёгивая тулуп в сенях. – Полковник, как проснётся, пусть не уходит, ждёт меня. Запорожцев своих отправит назад, а сам ждёт. Я только туда-сюда, десять минут, обернусь быстро… Да, дьяка не выпускайте!

– Да уж не премину… – приложив руку к сердцу, ответила бабка. Пострадавший кот Васька возлежал в её комнате, утопая в подушках, как падишах, и держал на голове медную сковородку. Вроде бы от этого шишка у него между ушей существенно уменьшилась.

Погодка поутру была самая расчудесная, в голове роились мысли и строились заговоры. Солнышко золотило купола церквей, снег хрустел особенно музыкально, и душа даже требовала некоторой поэзии… Однако первый же встречный горожанин поставил меня, мягко говоря, в неловкое положение.

– Доброго здоровьичка, сыскной воевода.

– Спасибо.

– С прибавленьицем вас!

– Спасибо… не понял? С каким ещё прибавленьицем?

– Да уж с каким ни есть, а всё ж приятно!

Я пожал плечами и покрутил пальцем у виска. Следующий доброхот был ещё менее конкретен:

– А и с радостью вас, Никита Иванович!

– Чего именно меня «с радостью»?

Мужик оценил юмор, сделал вид, что погрозил мне пальцем, и, хохоча, двинулся по своим делам. На углу две кустодиевские молодухи с коромыслами при виде моих погон почему-то прыснули со смеху, отвернулись и шушукались так старательно, что в курсе был весь квартал:

– Ну вот и нашему участковому счастье сквозь тучки лучиком поманило. Уж я-то как за него переживала, ночей не спала, пирогов не ела, схудала пуда на два!

– А батюшка-то как меня красную да сытую увидал, за ремень схватился. Думал, я к милицейскому удовлетворению отношение имею. Рази ж нельзя так просто чужой радости от души посострадать?

– Можно, Семёновна, я и сама от рюмочки не откажусь.

По-моему, они вообще говорили о своём и тем не менее обо мне тоже!

– Чего расшумелись, ровно сороки брехливые? – прикрикнул на сплетниц юркий дед в причудливо вывороченном кожушке. – Не сметь поперёк улицы про дела сердешные сыскного воеводы языками молоть! Не ровён час, удачу спугнёте…

– Дедушка, – не выдержав, развернулся я. – А о чём это, собственно, речь?

– Ни о чём, Никита Иванович, ни о чём, родненький! – Дедок бегло огляделся по сторонам и бросился ко мне с объятиями. – Спаситель ты наш, до гробовой доски за тебя Христа-бога молить буду! Ить как уважил, как уважил… Почитай всё Лукошкино счастьем людским накрыл!

– Вас точно накрыло, гражданин, – попытался вырваться я. А со всех сторон по обеим улицам бежал возбуждённый народ, хохоча и бросая вверх шапки:

– Хватай его, братцы! На руках понесём героя народного! Да, православные, кто языком горазд, кто задним умом крепок, а участковый наш завсегда при любви человеческой будет! Качай его, братцы!

Мысли были ясными, но короткими. На два метра вверх и резко вниз с замирающим сердцем, кто их там разберёт, а вдруг не поймают?! Какая зараза там… о-о-й… чего-то обо мне… у-у-х… наговорила? Какая муха во… о-о-й! – о-обще, их всех сегодня поку… у-ух!… сала? И главное, что за пошлые намёки? Мама-а-а!!!

– А ты куда шёл-то, сокол наш милицейский? – перекрывая восторженный рёв толпы, догадался проявить заботу дед.

– К Шму… ой! Спасибо, больше не кидайте меня, пожалуйста. Я, собственно, к Абраму Моисеевичу, по делу.

– Арестовывать? – радостно взвизгнул кто-то.

– Нет, по другому вопросу.

– Погром! – задушевно вскинулось уже несколько голосов.

– Ничего подобного! – строго откашлялся я. – С сугубо дружеским визитом.

– Всё ли поняли, дурни еловые?! – командирским тенором рявкнул дедок. – А ну, неси сей же миг Никиту Ивановича до двора Шмулинсонова. Уж, видно, пробил страшный час, сыскной воевода самолично на судью хоккейного грозой идёт. Кому жизнь дорога, под ногами не мешайся. Не то участковый вместе с головой шапку откусит!

– Э-э-э! Граждане, я… – Бесполезно орать, возмущаться, протестовать, доказывать иную точку зрения можно было бы сколько угодно, но зачем? Кому это надо? Мне?! Да пускай несут, ради бога! Хотелось бы только понять, с чем связан такой всплеск трудового энтузиазма? А пока впечатление такое, словно… упс! Словно весь город хранил страшную тайну, и, если горожане не могли поздравить меня в открытую, они изо всех сил делали это озоновым языком. Значит, всё движется по плану, все вокруг знают о возвращении чемпионского кубка. Вот откуда все разговоры о счастье, о сердечной радости и о прибавлении в доме. Всю дорогу толпа под свист, пляс и балалайки скандировала хоккейные речёвки самых любимых команд:

Мы за думу дорогую

Всех отделаем всухую.

Это думский лозунг. Не знаю, кто придумал, но двусмысленны-ы-й… Впрочем, народу нравилось и вслед уж вторило разухабистое:

За ридну нашу Украину

Насуваем шайб пид спину!

Похоже, запорожская команда с первой же игры завоевала симпатии многих фанатов. «Пид спину» – это куда же?! Хм… ну, не мне учить казачков тонкостям элитарной поэзии. Однако круче всех звучал боевой клич «Святых отцов»:

Перед матчем помолись

И всё будет… хо-ро-шо!!!

Поскольку в толпе были женщины и дети, ключевое слово стыдливо заменилось приемлемым эквивалентом. Это правильно, я уже дважды штрафовал команду отца Кондрата за нецензурные выражения по ходу игры.

…На этот раз Шмулинсон вышел к калиточке не просто так. В натруженных руках многогранного гробовщика судорожно подрагивал тяжёлый дрын…

– Ша, Никита Иванович, ви ещё молоды, а у меня уже нерви! За несколько последних дней милиция проявляет ко мне такое трогательное внимание, шо я начинаю впадать в подозрения – шо ви во мне нашли?! Арест, тюрьма, погром, може, до весны подышим друг на друга ровно?

– Абрам Моисеевич, прекратите сейчас же! – как-то подрастерялся я. – Что, участковый не имеет права просто так зайти в гости к хорошему человеку?

– Сара! – крикнул через плечо хозяин дома. – Ты слышала? Тогда помой уши и иди же сюда, господин участковый повторит для тебя специально. Он пришёл в гости! Он заглянул на огонёк, купив пряники детям и розу без шипов в твою новую вазу. Как, ты не веришь в сказки?! А я почти поверил…

– Гражданин Шмулинсон, мне необходимо срочно поговорить с находящимся у вас раввином.

– Дети! Держите меня хором, у меня подгибаются колени и резь в глазах… Шо я слышу? Вам нужен раввин?! Хвала Моисею и всем пророкам, наш добрый дядя участковый решил сделать себе обрезание! Готовьте Тору, ножи и горячую воду, такие праздники приходят в наш дом не чаще Всемирного потопа.

Я плюнул, отпихнул его дурацкую жердь в сторону и решительно направился к дверям.

– Чего ж мы молчим, православные? – глухо спросили из толпы.

– Нельзя, евреи – богоизбранный народ! – значимо ответил, похоже, всё тот же деловитый дедок.

– И за милицию родную не заступимся?!

– За неё, Царствие Небесное… – ещё раз выдал дед. Народ посовещался и решил по такому делу не искушать судьбу.

Шмулинсон, отбросив дрын, забежал вперёд, заискивающе распахивая передо мной дверь:

– Но ви ему скажите, шо я дрался, как лев! Шо ви прорвались с боем, а меня навеки растерзал ваш Митенька (дай бог ему всего, чего успеет). Ви меня понимаете? Как лев в бою, и с меня рыба-фиш в субботу!

Я одарил его долгим взглядом, молча шагнув внутрь. Попав в сени, взвизгнул и едва не выпрыгнул обратно – всё помещение было заставлено новенькими гробами самых траурных моделей. Кое-как сохранив милицейское достоинство, я прошёл в горницу. Большой стол, заваленный обрезками тканей, неновый манекен в углу, двое чернявых мальчишек на лавке и печальная женщина с библейскими глазами, напоёнными безысходной тоской по земле обетованной.

– Здравствуйте, граждане. Приношу свои извинения за вторжение, но мне срочно надо переговорить с вашим харьковским гостем.

Все трое молча повернулись в сторону маленькой комнатки слева, занавешивающая вход ткань словно колыхнулась.

– Выходите, ваше величество! – крикнул я. – Всё под контролем, дело почти раскрыто, но нам нужна ваша помощь.

– А… без меня никак? – глухо раздалось в ответ.

– В принципе справимся и своими силами, но под вашим чутким руководством операция по задержанию опасного преступника всегда обречена на успех!

Видимо, это его и добило – государь крайне падок на прямолинейную лесть. Горох царственно вышел из-за занавески, одетый в длинную просторную хламиду и в полосатом платке на непослушных русских кудрях. Если негра нарядить капитаном королевских мушкетёров, эффект будет примерно тот же. То есть еврей из Гороха никакой…

– Корону хоть с собой захватили?

– А как же! – Государь сбегал обратно и вернулся, заботливо обтирая головной убор рукавом.

– Давайте возвращаться, – тихо попросил я. – То, что произошло, мне известно, злоумышленник нами найден, доказательства будут такие, что ни один европейский суд не найдёт смягчающих обстоятельств. Мы возьмём его завтра же.

– А невесты?

– Всё будет хорошо, Яга гарантировала. Но по плану действительно требуется ваше участие. Пойдёмте, хватит прятаться.

– Да с чего ты взял, что я прячусь тут?! – грозно сдвинул брови государь. – Отдых у меня! Имею право!

– Так вы идёте?

– Я ж тебе говорю, бестолочь участковая, отдых у меня! Но прервусь… ненадолго. Только чтоб тебя вразумить да в деле том точку поставить. Веди!

– Вы оденьтесь потеплее, мороз на улице.

Пока Горох собирался, я вышел из дому, поднял стонущего в сугробе Шмулинсона (он изображал героическую смерть от Митькиных лаптей) и тоже пригласил к нам в отделение. Народ постепенно расходился, так что мы добрались до наших ворот менее чем за час и без приключений. Правда, тот неуёмный дед… ну, кто лез ко мне обниматься, так и остался у Шмулинсонова двора с пятью-шестью не особо далёкими парнишками. Они шумно обсуждали еврейскую тему, и один раз на углу улицы я даже чуточку задержался послушать их вопли:

– А нас они и за людей не считают, мы для них – гои…

– Бей, ребята!!!

– Нельзя, из ихних сам Иисус Христос вышел…

– Назад, парни!

– Хотя он ить тока по матушке еврей, а по отцовству нет…

– Круши, молодцы!

– Но у них, евреев, родство-то по матери и считают…

– Осади, братишки! Дед! Чтоб тебя… дык чё нам делать-то?!

– А вот угостите кружечкой…

По-моему, так всё кабаком и закончилось. В отделении тоже была тишина. Стрельцы занимались службой согласно штатному расписанию. Запорожцев не видно, наверняка проспались и пошли по своим делам. Митька помахал мне рукой из конюшни, он чистил Сивку-бурку. Не считая умения летать под облаками, прыгать через крепостные стены – лошадь вполне заурядная. Кобыла, кстати, хотя в большинстве сказок – конь… На крылечке нас встретил сотник Еремеев, закутанного в платок государя сразу не признал, за что и схлопотал оплеуху. Я ещё попенял Гороху, чтоб руки не распускал, хорошо, что его в таком виде детишки снежками не обкидали. Баба Яга ждала всех за столом, накрытым в лучших традициях русского застолья – щи, домашнее жаркое в горшочках, холодец, селёдка, капуста квашеная, сало, водка. Логично, все голодные, все с морозу. Полковник Чорный сидел у печи, что-то почитывая из бабкиной Псалтыри. Рядышком притулился кот Васька, уже без бинтов, но всё с той же сковородкой на голове. А в углу бессознательно лежал дьяк Филимон, судорожно подёргивая задними конечностями. На лбу несчастного зрела здоровенная шишка, а весь пол вокруг усыпан осколками глиняного горшка…

– Аз воздам! – значимо заявила Яга. – Зато теперича у меня к нему претензий нет, квиты мы. Прошу к столу, гости дорогие! А там ужо и о делах наших грешных побеседуем…

После долгих споров согласие дали все. Или, вернее, наоборот, сначала со мной все согласились, а после этого ударились в диспут. Каждому была поставлена определённая задача, и основная сложность заключалась в том, чтобы поступательно убедить «заговорщиков» делать только своё дело и не лезть помогать остальным. Для этого первое задание дали Филимону Груздеву, после чего сразу же вытолкали его за дверь. Потом Шмулинсон, потом пан атаман, потом Еремеев и последним – царь. Но полную картину операции знали только я и Яга. Митьку вообще решили не посвящать, всё равно по ходу влезет и всё испортит. На прощание Горох по-братски меня обнял, по-матерински перекрестил и напомнил:

– Густую кашу ты заварил, друг участковый, ажно и половником не провернёшь… Ежели хоть на шаг малый ошибёшься, весь век расхлёбывать будешь. Колом да плахой тебе грозить не стану, но уволить могу, а то и звезду с погон снять. Уразумел?

– Естественно, – кивнул я. – А вот вы скажите: почему именно к Абраму Моисеевичу прятаться побежали? Могли бы, раз так припекло, в отделении отсидеться…

– В отделении у тебя пущай уголовники сидят, – вспыхнул самодержец, поправляя платок на голове. – А где бы меня, умник, бояре в первую очередь искать стали? В милиции твоей! Вот и решил у евреев спрята… тьфу! Погостить. И погостил, а прятаться мне не от кого, я ж царь!

– Понятно, – улыбнулись мы с Ягой. – Тогда вперёд и действуйте согласно утверждённому плану.

Когда дверь за государем захлопнулась, я нетерпеливо обернулся к нашему эксперту-криминалисту:

– Успели?

– А то! – гордо вскинула бровь бабка. – Каждому в воротник иголку заговорённую всунула, и не заметил никто. Теперича мы с тобой через то ушко игольное все слова да беседы ихние слушать сможем.

– Идея радиомаячков давно не нова, но почему-то мы ею раньше не пользовались. Вы уверены, что сработает как надо?

– Дык сей же час и проверим, – охотно предложила Яга. – Как думаешь, дьяк до царёва двора дошёл уже?

– Вряд ли, но лучше подключиться заранее.

Моя домохозяйка неспешно достала самый большой клубок шерстяных ниток, воткнула в него самую большую иглу с таким ушком, что у меня туда палец пролезет, и привычно-монотонной скороговоркой забубнила:

Как слухом земля полнится,

Так ветром слово тянется,

У людей простых мысли сходятся.

Вот и нам бы знать да разведывать,

Слыхом слыхивать да прослушивать,

Всё в уме держать не теряючи…

Я люблю её слушать. Вообще-то такие вещи записывать надо как представляющие фольклорную ценность. Мне самому всё время как-то некогда, Яге вроде без надобности, а серьёзных исследователей народной культуры в Лукошкине вообще нет. И зря… Народ у нас певучий, как зальются радужным многоголосьем – сидишь у окна весь в слезах и сердце от сладкой боли просто места себе не находит. Или частушку на улице услышишь… Я раньше даже арестовывал за особо выразительные, потом перестал – хоть и матерные в большинстве, а всё равно – поэзия! А порой и на простую речь так заслушаешься, словно кто в мороз узоры кисточкой по стеклу рисует – вроде и тайны особой нет, но красиво, и вдохновение какое-то нездешнее, от бога…

– Никитушка? – Яга за шиворот выхватила меня из лирического настроения. – Ты всё пишешь ли?

– Что пишу?

Бабка скорчила мне самую укоризненную рожу и покрутила пальцем у виска. Так, всё понял, виноват, одну минуточку, соберусь…

– Не удержался, ибо слаба плоть человеческая! Грешен, вдругорядь украл кубок проклятущий… Нет сил моих соблазну этому дьявольскому противостоять! Научи, как быть? Ты, человек учёный, знаниями уваженный, умом не обиженный, – что присоветуешь? В милицию идтить, сдаваться, али евреям-ростовщикам кубок золотой сбагрить, либо царю тайком возвернуть… Вразуми, родимый!

– Да это же дьяк! – ахнул я, за что едва не получил подзатыльник. Яга сурово приложила палец к губам, призывая к молчанию. Я, каясь, повторил её жест…

– Царский кубок? – с едва уловимым акцентом ответил чей-то неприятный голос. Хоть убейте, не смогу выразительно объяснить, что мне не понравилось, но только нота диссонанса заметно резала слух. Может быть, дело в какой-то неуловимой брезгливости говорящего… – Что ж, я помогу вам. Идти в милицию не надо, ваш участковый грубый и ограниченный мужлан, он умеет только арестовывать. Возвратить украденное, конечно, можно, но кому? Русского короля второй день нет дома. Продать евреям? Хорошая мысль. В случае удачного торга вы получите… червонцев десять! В случае неудачи – всегда оправдаетесь перед любым европейским судом – все знают, что еврей-ростовщик никогда не заслуживает доверия.

– До гроба буду Господа молить за твою доброту! – проникновенно соврал дьяк. Кто не знает Филимона Митрофановича, поверит сразу, но мы-то на нём собаку съели. Хотя как-то странно звучит, да? – Тока с чего это всего десять червончиков?! Люди баяли, будто бы у Шмулинсона раввин гостит, аж из самого Харькову! Может, он и с полсотни отсыплет, кубок-то золотой да с каменьями.

– Раввин? – На этот раз молчание показалось более затянутым. – Евреи любят золото, может быть…

– Чего? Нешто ты, отец родной, ежи чего запродать хочешь? Так я мигом обернусь, тока…

– Может быть… – Голос перешёл на еле различимое бормотание, так что мы с бабкой оттопырили уши до последней возможности. – Это может сработать… Отдать им всё и обвинить… Никто же не будет всерьёз разбираться, тем более что… Значит, раввин?! Отлично, у людей такого ранга всегда есть деньги. Вы правы, мой друг, я тоже хотел бы кое-что продать. Нужда в свободных средствах, привычка к широкому образу жизни, но я привык всё делать сам. Мы пойдём вместе.

– Дык… как прикажешь, кормилец.

Мы с Ягой откинулись на лавке, вытирая пот со лба. Если бы дьяк хоть на мгновение потерял контроль и Алекс Борр уловил торжество в его голосе… вся операция пошла бы коту под хвост! Каким-то невероятным чудом гражданин Груздев овладел собой и достойно справился с поставленной задачей. Теперь только бы Шмулинсон с Горохом не подвели… На Абрама Моисеевича я как раз мог положиться, а вот царь – натура куда как более непредсказуемая…

– Чего ж он хочет, Никитушка?

– Последний штрих – обратить всё в очередной еврейско-масонский заговор, – внятно ответил я. – Он продаёт ростовщику казацкую булаву и кубок, а сам наверняка умывает руки. Ну, предварительно сообщив куда следует… Особых разбирательств действительно не было бы.

– А мы? – возмутилась бабка.

– Мы для него – ничто и звать нас никак! Мы всего лишь милиция, а он опытный дипломат, поднаторевший на липе и подтасовке. В одном им допущена серьёзная промашка – мы не просто милиция! За нами царь, еврей, полковник, запорожцы и стрельцы, а это уже совсем другой расклад… Переключайтесь на дом Шмулинсона!

Пока бабка перестраивала «средства индивидуального слежения», я сбегал на конюшню оторвать Митяя от расцеловывания Сивки-бурки. По-моему, он при виде этой красотки вообще ум потерял. Лошадь абсолютно белая, без единого серого пятнышка, вся из себя крепенькая такая, грива и хвост скорее каштановые, чем бурые, глаза лиловые, большущие, с ресницами по пять сантиметров. Митька у нас парень деревенский, для него лошадь – священное животное, как корова у индусов. А эта к тому же ещё и кокетничала с ним напропалую…

– Митька!

– Никита Иванович, – укоризненно обернулся он, обнимая новую подружку за шею. – Что ж вы без стука-то, невежливо будет…

– Можно подумать, у тебя здесь свидание назначено.

– Нет, ну… мы ж тут разговариваем вроде…

– Митя.

– А?

– Это лошадь, – на всякий случай напомнил я.

– Госпожа лошадушка! – поучительно ответствовал он, и кареглазая красавица одарила меня самым невинным взглядом. В другой ситуации я бы с ними обоими ещё как поспорил, но сегодня каждая минута на учёте.

– Значит, так, защитник прав животных, собирайся и дуй к Шмулинсонам. Там для тебя очередное спецзадание.

– А красу ненаглядную на кого ж оставить?

– Младший сотрудник Дмитрий Лобов! – рявкнул я, потому что уговаривать его – дело гиблое. – Встать смирно! Руки по швам! И слушать приказ непосредственного командования. Сию же минуту рысью выдвигайтесь к дому к Абрама Моисеевича и поступайте в личное распоряжение раввина из Харькова. Вопросы есть?

– Никак нет, батюшка сыскной воевода! – выгнув грудь, гаркнул он.

– Выполняйте!

– А… это, госпожа лошадушка как же?

– Я проконтролирую, – сквозь зубы пообещал я. Митя развернулся, стукнулся головой о косяк и рванул с места, на ходу застёгивая тулуп. Мне оставалось снисходительно улыбнуться, похлопывая лошадку по гриве. Сивка-бурка добродушнейше хмыкнула и…

Наверное, я сам виноват, не надо было так близко к ней подходить и гладить по холке тоже не надо. По крайней мере стоило бы проконсультироваться у Яги, так что на коварное животное я зла не держу. Даже наоборот, она наверняка хотела, как лучше… Короче, ни с того ни с сего, без малейшего повода с моей стороны Сивка-бурка повернула голову, и мою руку затянуло в её левое ухо! Честное слово! Я бы сам не поверил, если бы мне рассказали, но факт остаётся фактом – неведомая сила вроде мощнейшего пылесоса схватила меня и затащила в лошадиное ухо. Что там было и как, описать не могу, всё произошло темно и быстро. Меня почти в ту же секунду выбросило с правой стороны. После первого шока я бегло ощупал себя на предмет проверки целостности. Здесь наступил шок номер два – увидев, во что я теперь одет, мне захотелось плакать. Моя замечательная, разлюбимая милицейская форма исчезла неизвестно куда. Взамен меня щедро нарядило в праздничный кафтан самых павлиньих расцветок, бархатные штаны с люрексом, белые сапожки со скрипом и непрактичный пояс. А на голове высокая шапка с песцовой оторочкой. Иван-царевич, чтоб его! Разбираться с лошадью единолично я не рискнул и правильно сделал. Ну её, уж слишком заигрывающе она мне подмигивала… Встал на ноги и побежал жаловаться Яге. Она, как отхохоталась, обещала непременно помочь, но попозже, а сейчас, дескать, пора подслушивать героев следующего этапа нашей операции. Оказывается, Абрам Моисеевич идёт открывать ворота. Я послушно присел на лавочку и взялся за блокнот, изукрашенная бисерной вышивкой шапка тихо легла рядом…

– И шо угодно двум таким многозначительным людям от бедного иудея? – Спутать манеру речи нашего хоккейного судьи просто невозможно. Дьяк вклинился сразу, а вот Алекс Борр пока молчал. Может быть, почуял подвох?

Некоторое время прошло в ничего не значащей болтовне, дежурных упрёках по продаже Христа и сионских погромах, наконец перешли к делу:

– Таки ви зря сюда шли! Гробы почти не покупают, народу чихать на мои проблемы, никто не хочет умирать до весны. Деньги в рост берут тоже по весне, чтоб рассчитываться по урожаю. А где он, урожай? Все думают, шо долги еврею всегда можно погодить, и я забыл, когда ел настоящее коровье масло. Костюм-тройку никто не шьёт, были заказы от лавочников на жилетки, скока времени они могут нас кормить?! Нет, ви попали не туда…

– Дык что ж, христопродавец патлатый, так и не будешь золото покупать?! Кровопийца-а! Талмуд тебе в рыло!

– Ой, ну шо ви такое говорите? Пойдемте в дом, я ничего у вас не буду покупать, но почему бы мне не помочь вам с продажей?

– И какую же ты долю захочешь?

– Ви опять о деньгах и деньгах… Вировняйте дыхание, мы договоримся.

– Бабуля, они зашли в дом! – шёпотом напомнил я; наш эксперт-криминалист что-то мурлыкала себе под нос, увлеченно постукивая спицами. – Бабуль! Вам что, не интересно?

– Да не шипи ты, милой, они ж нас там всё одно не слышат, – нехотя откликнулась Яга. – Чего ж ради трёп всякий на уши вешать? И так понятно, справно наше дело ведут, хоть всех в штат зачисляй. А вот ужо когда государь наш вступит, сие любопытственно будет. Ты уж кликни тогда…

Дело меж тем развивалось, как планировали. Шмулинсон усадил гостей за стол, щедро предложив холодную мамалыгу и вчерашний чай. Потом долго описывал все беды еврейского народа и наконец попросил разрешения взглянуть на товар. Видимо, дьяк тут же поставил кубок. Абрам Моисеевич взял его, унес в соседнюю комнату, изобразил коммерческий спор с «харьковским раввином» и вынес какую-то сумму денег. Гражданин Груздев чуточку поскандалил, деланно повозмущался, но, естественно, взял. Австриец, все это время сидевший тише воды ниже травы, проявил себя, лишь когда дьяк, прощаясь, встал из-за стола.

– Господин ростовщик, вы не могли бы взглянуть ещё на одну вещь?

Судя по восхищенному вздоху Шмулинсона, золотая гетманская булава с каменьями действительно того стоила.

– Тридцать червонцев!

– Двести.

– Шо ви такое говорите?! Ви же режете меня без ножа на глазах у голодных детей и жены, которая давно забыла, шо такое новое платье! Пятьдесят, и это последняя цена!

– Двести. – Борр был непреклонен, наверняка он имел обширный опыт общения с ростовщиками и барыгами.

– Как такое возможно? Я не понесу много всякой ответственности, а вдруг она краденая?!

– А разве это хоть когда-нибудь интересовало ваш народ?

– О мой бедный, мои несчастный народ, измученный в рабстве Египта и утомленный сорока годами прогулок в пустыне. Сто! Сто, и ни червонца больше!

– Деньги, – неожиданно согласился дипломат. Раздался грохот тяжелых шагов вроде классической походки пушкинского командора. Потом долгая минута тишины. Вслед за ней ти-и-хий писк Филимона Груздева:

– Ить это ж… царь!

– Бабуля! Царь пришёл, вы просили разбудить! – громко напомнил я, но, прежде чем Яга оттопырила ухо, из иглы вырвался оглушительный Митькин рев.

– Не двигаться, это арест! Все арестованы! Все, я сказал!

Далее четыре глухих удара. Четыре звука упавших на пол тел. Дьяк, Шмулинсон, Алекс Борр, кто же четвёртый?

– Ну вот, теперь и перед Никитой Ивановичем будет чем в отделении похвалиться. А раввин-то этот как на Гороха нашего похож… У-у, морда!

Мы с бабулей вытаращились друг на друга…

– Васенька, котик ты мой яхонтовый, пройдись-пробегись, а? Там ить Еремеев со стрельцами контролировать должен.

Кот открыл один глаз, оглядел Ягу с таким видом, словно она предложила ему измену Родине, и вновь задремал, демонстративно поправляя сковородку на голове.

– Что ж делать, Никитушка, – обернулась наш эксперт, – придётся тебе самому поспешать. На Сивку-бурку садись, она тебя вмиг к Шмулинсонову двору доставит!

– А с правопреемниками юридические вопросы утрясены? – поднимаясь, напомнил я. Бабка злобно выпустила из ноздри струйку пара… – Хорошо, еду. Э… минуточку, но не в таком же виде?!

– Да чем же тебе платье царское не к лицу? По мне, так и влюбиться можно, молодец молодцом!

– Не спорю, – охотно согласился я, – но там требуется присутствие очень недоброго молодца, то есть лейтенанта милиции. Вы меня понимаете?

– Охти ж мне, старой, забот на седую голову… – заворчала Яга, скидывая пуховый платок. – Ну пошли что ли, помогу тебе форму милицейскую вернуть.

– Бабуля, имейте в виду, я к ней в ухо больше не полезу.

– Полезешь, соколик, куда ж денешься…

Угу, деваться действительно некуда. Пришлось зажмуриться, сунуть руку и лезть. В другое ухо, естественно (переодевание осуществляется только таким способом). Я чудесам давно не удивляюсь – экстренно выработанная привычка самосохранения целостности психики. Современному человеку с трезвым взглядом на жизнь очень трудно самореализоваться в мире чародейства и колдовства. Приходится либо игнорировать, либо воспринимать как данность и ставить себе на службу. Я предпочитаю второй вариант…

– Форма не мятая, пуговки блестят, сапожки дёгтем натёртые, – пристально оглядела меня бабка, помогая подняться с пола. – Вона с рукавичек соломинки отряхни, портупейку поправь, да и в путь! Спаси уж там, кого успеешь…

Я вывел Сивку-бурку во двор. Восхищённые стрельцы помогли управиться с седлом, поддержали стремя и раскрыли ворота.

– Поехали! – крикнул я, подобрав поводья и тронув лошадиные бока каблуками. Не знаю, что навоображала о себе эта скотина, но тонкую стервозность своего нрава она продемонстрировала сразу же. Во-первых, в ворота она не пошла, ей это неинтересно – она их перепрыгнула! Может быть, кому-то это покажется весело, но лично мне прыжки на три метра вверх и приземление вниз счастья никак не добавили. Я клацнул зубами, едва не прикусив язык, а вдохновлённая кобыла двинула в галоп. Нет, пусти её по городу, мы бы весь народ потоптали на фиг… Лошадь была умной, подобные мысли ей в голову не приходили, она перемещалась длинными балетными прыжками совсем не в ту сторону, куда мне было надо. Я плюнул на горделивость посадки, на прямую спину и прижатые локти, бросил поводья, обхватив Сивку-бурку за шею и молясь не потерять фуражку. Ага… именно фуражка сразу же и слетела где-то в районе Колокольной площади…

– Гляньте, православные, милиция в небесах скачет! – Снизу, задрав головы и придерживая шапки, на меня откровенно любовался народ. – Безмерной отваги человек наш Никита Иванович! Я б так сигать не рискнул, у меня голова одна, и мозги в ей имеются…

Вот так или примерно так меня приветствовали в разных концах города. Отвечать «здрасьте» я не успевал, а госпожа лошадушка резвилась вовсю, упоённо катая меня туда-сюда.

– Лю-ди-и! Какое чудо великое в облаках образовалось – не иначе сам Егорий Победоносец на белом коне рыщет, дракона ищет! Вот тока чего верещит так жалобно, непонятно…

Я не верещал! Я пытался объяснить этой длинногривой дуре, что мы уже два раза пролетели мимо дома Абрама Моисеевича. А нам именно туда и надо! Бесполезно… Может быть, она застоялась без дела, может быть, ей в конюшне скучно, может, просто обрадовалась возможности показать себя во всей красе… не знаю. Пока ясно одно – мы прыгаем…

– Ой, мамочки! Чё деется, чё деется… Мне участковый при всех фуражку именную на маковку бросил! Отметил, стало быть… Мамань, а чё бы это значило? Да ну? Ой, маменька, какое ж мне счастье великое привали-ло-о-о… на сороковом году!

Я закусил губу и, рискуя жизнью, поймал болтающийся повод. Сивка-бурка изумлённо покосилась на меня фиолетовым глазом. Казалось, её дико удивило моё желание взять свою судьбу в свои же руки. Вроде как ей я не доверяю… В результате пятиминутной борьбы эта кобыла обиделась и, не споря ни на что, поставила меня на место. В смысле, вернула во двор родного отделения. Баба Яга снисходительно поглядывала на меня в окошечко:

– Накаталось, дитя малое?

– Бабуль, вы бы ещё не издевались… – устало огрызнулся я, на негнущихся ногах прошествовав в горницу.

– За стол садись, участковый, обед готов. Да, вот фуражечка твоя, стрельцы едва отобрали… – добродушно отмахнулась Яга. – За операцию не переживай, мне уж доклад сделали, что Еремеев Митеньку нашего вовремя к порядку призвал. Не успел молодец наш никого до смерти убить. Надавал без разбору всем четверым по загривкам и повязал старательно. Сейчас они все в тереме царском перед государем совет держат. Горох на тебя сердит дюже, и шишка у него на башке такая, что аж корона набекрень. Ты поговорил бы с Митенькой, чтоб поаккуратней как-то…

– Непременно, – честно пообещал я.

– Врёшь ведь…

– Вру.

– Да рази ж я без понятия, Никитушка… Сама знаю, сколько раз ты с балбесом энтим стоеросовым собеседования рассудительные проводил. Всё знаю, касатик, а только, видать, крест у нас такой… Видать, грешили много, вот нам Митю во искупление и дали. Есть-то будешь, а?

– Буду, – кивнул я.

– Вот и ладненько, давай-ка рученьки белые умой да к столу откушать пожалуй.

– Только вы связь не отключайте, сейчас самое интересное начнётся…

Не началось. В том плане, что скука была зелёная. Слушать совершенно нечего. Алекс Борр, как изворотливый дипломат и прожжённый лжец, легко отмазался ото всех обвинений. О кубке он, естественно, знать ничего не знает, впервые его увидел прямо сегодня в руках господина дьяка и настоятельно требовал сдать драгоценную посудину законному владельцу. К Шмулинсону зашёл из чистого любопытства, булаву нашёл на улице в сугробе, продавать не собирался, хотел лишь оценить и покорнейше просит вернуть её кому следует. От вознаграждения отказывается, ибо хороший поступок уже само по себе благо, и, значит, там, на небесах… Ну и так далее, в том же ключе, таким же текстом. В иное время царские палачи быстро бы выбили из завравшегося негодяя чистосердечное признание, но сейчас обстановка складывалась не в пользу государя.

Неизвестно каким образом в среде иностранных гостей начали муссироваться слухи о тайных подвалах, русских оргиях и четырёх исчезнувших принцессах. Объяснения типа «отдыхают в царском санатории как наиболее приглянувшиеся…» больше никого не убеждали. Образно выражаясь, фитиль уже подожжён и вставлен куда надо, нам остаётся считать секунды до взрыва. Меж тем припёртый к стене Горох проявил свои лучшие качества человека и государственного деятеля, высказав напоследок примерно следующее:

– Разные люди в страну нашу приезжают, и мы гостям добрым завсегда рады. Благодарность наша да поклон низкий купцам иноземным, людям учёным, строителям знатным, умельцам редким. Они сердцем чисты, и польза от их деяний великая! Но есть и те, что в доме чужом, хлебосольном, чёрный след за собой оставляют… От персоны своей ты, гость австрийский, всю вину отмёл, да ловко так, что комар носу не подточит. А только коли веры между людьми нет, то лучше бы по-хорошему расстаться. Гнать тебя не гоню, но и держать не стану. Завтра же письмо государю твоему отпишу, пущай он об дружбе соседской подумает…

Насупившись, Яга уставилась в окно. На улице темнело, план операции рушился, настроение катастрофически падало. Я, признаться, надеялся, что пойманный с поличным при попытке продажи гетманской булавы Алекс Борр вряд ли так уж будет отпираться и сам во всём сознается. Угу… а в результате мне ещё придётся приносить извинения за некорректное поведение нашего младшего сотрудника. Царь его простил, дьяку – привычно, австриец – полон высокомерия, а вот Абрам Моисеевич наверняка выставит солидный счёт «в связи с временной потерей трудоспособности»…

– Что теперь делать думаешь, Никитушка?

– Пойду ва-банк!

– Куцы?! Ох, сокол, да надо ли так переживать-то… Ну, не сложилось, не сошлось, люди все свои – поймём, не осудим. Не бери греха на душу, не ходи!

– Бабушка, я имел в виду, что хочу нанести официальный визит подозреваемому, вынести ему новое обвинение и спровоцировать на попытку угроз работнику милиции, – терпеливо объяснил я.

– Да как же ты его, ужа скользкого, обвинять будешь? – засомневалась Яга. – Рази ж он тока от всех обвинений государевых утечь не сумел?…

– Есть одна зацепка – дуэль с господином Шпицрутенбергом. – Я встал, направляясь к вешалке. – Вы сами говорили, что имеете подозрение к его рапире, якобы там есть какой-то секрет. Потребую представить клинок и, если удастся найти что-то, дающее преимущество владельцу, то обвиню подонка в нарушении дуэльного кодекса.

– А ему и горя мало!

– Не скажите… Я пообещаю завтра же оповестить об этом всех иностранцев и восстановить против него общественное мнение.

– А ну как он и тебе железяку под ребро пустит?

– Очень надеюсь, что он попробует, – не очень уверенно ответил я. Яга покачала головой, но ничего более действенного тоже пока предложить не смогла. Поэтому только перекрестила меня на дорогу и напомнила:

– Долго не засиживайся там. Бумаги следствия до ума довести надо, чай, ведь дело закрывать можно. Хорошо ли, плохо ли, а кубок украденный нашли, червонцы дьяк принесёт, и булаву гетманскую запорожцам тоже в целости возвернули.

– Осталось доказать, что во всём этом виноват один конкретный человек, организовавший «отстрел невест» с целью крупного международного скандала.

– Одного не разберу, Никитушка, зачем же он австриячку ту, Лидию Адольфину, травил? Она ведь вроде как под его охраной была, он её сватать к Гороху привёз, за неё и ответ перед королём австрийским держать будет.

– Пока не знаю, – честно признал я. – Какие-то тайные причины, несомненно, есть, но какие именно? Вот, кстати, ещё один вопрос для протокола…

Направляясь в царский терем, я догадался взять охрану. Первоначально хотел позвать Митяя, но он пропадал на конюшне. Еремеев отбыл по служебным делам, из свободных от дежурства ребят по двору слонялся один Заикин. Особо привередничать не приходилось, надо брать что есть. О чём я впоследствии не пожалел, но об этом чуть позже…

– Заикин, пойдёте со мной.

– Ра-а-д ст-т-ы-а…раться! – разулыбался стрелец.

– Замечательно, – сдержанно похвалил я. – Нет, пищаль с собой брать не надо, бердыш тоже, ограничимся саблей. Мне нужно провести один короткий разговор с возможным обыском, будете присутствовать как свидетель.

– Ра-а-ад ст-т-ы-ара…

– Я понял, понял, спасибо. – Ничего, когда-нибудь и к нему привыкну. Парень-то он неплохой, старательный, а дефект речи… все мы не идеальны.

До царя добирались в санях, я всю дорогу молчал, а Заикин изо всех сил пытался рассказать мне очень смешной анекдот. Наверное, ему показалось, что у меня очень уж задумчивое выражение лица и стоит хоть чуточку поднять моё настроение. Я слышал тысячи анекдотов, есть люди, умеющие и не умеющие их рассказывать, но анекдот, рассказанный заикой, – это нечто! Суть я так и не понял, потому что довести до конца он не успел, и слава богу… Строжайшим образом запретив ему раскрывать рот, я доложил о цели визита государевым стрельцам и попросил двухминутную аудиенцию у Гороха. Тот принял нас сразу же:

– Арестовывать будем?

– Нет, пока нет. Но если у вас есть немного свободного времени, то не хотели бы вы поприсутствовать при маленьком обыске?

От радости государь высоко подпрыгнул, едва не уронив корону. Да-а… некоторым очень немного надо для счастья…

– Гражданин Алекс Борр…

– Чего надо, холоп? – медленно процедил невысокий, изящно сложенный мужчина лет тридцати пяти, одетый в свободный домашний халат и коротенький парик английского образца. Я смолчал, но наш стрелец, побагровев лицом, схватился за саблю:

– За-за-а-ру-у…

– Заикин Фёдор, – представил я, – а это – царь. Меня вы отлично знаете, так что особого смысла в церемониях не вижу.

– Чем обязан визиту русского государя? – по-прежнему игнорируя меня, поклонился этот мерзкий тип.

– С обыском мы, – важно пояснил Горох, одним величавым мановением впихивая хозяина комнаты внутрь. – И будь любезен, гость австрийский, отвечать на вопросы друга моего, сыскного воеводы. А не то заплечных дел мастера у тебя по-своему те же вопросы выспросят.

– Я обязан покориться вашему произволу?

– Какой произвол?! – искренне поразился царь. – Тебе, как человеку, свободу выбора дают – что хочешь, то и выбирай! Участковому здесь отвечать будешь али внизу на дыбе – воля твоя!

– Но… как посмотрит на это Европа?

– Далеко она, Европа-то… Но ты не горюй, ежели мы тут что важное найдём, то завтра всем послам, невестам да людям приезжим, иноземным, сообщим-покажем!

Пока Горох царственно-вежливо загонял негодяя в угол, я пытался попристальнее всмотреться в его лицо: очень тонкие губы, неприятно змеящиеся в разговоре острые глаза и… общее ощущение брезгливости. Это присутствовало даже тогда, при слежке через иглу, а сейчас становилось настолько явным, что хотелось плюнуть и уйти. О такого человека нельзя пачкать руки, их потом ничем не отмоешь…

– Ну что ж, Никита Иванович, спрашивай, чего хотел. – Государь возвысил голос, взывая к моим прямым обязанностям.

– Да, да, конечно… прошу прощения, – откашлялся я. – Гражданин посол, в каких отношениях вы были с госпожой Лидией Адольфиной Карпоффгаузен?

– Вам не кажется, что спрашивать подобное у мужчины неэтично? – снисходительно скривился дипломат.

– Я понимаю, Абрам Моисеевич тоже постоянно отвечает вопросом на вопрос. Это хорошая игра, развивает воображение и помогает уйти от ответственности, – улыбнулся я. – А теперь будьте добры отвечать на мои вопросы только «да» и «нет». Идёт?

– Не могу обещать, но если ваш мозг воспринимает только простейшие…

– Цыц! – рявкнул Горох так, что в комнате посла подпрыгнула кровать в углу. – Делай, что сказано, австрияк недоношенный, а не то я у тебя сам поспрашиваю! А ты, стрелец-молодец, сабельку назад сунь, не место здесь булатом махать!

– Но ить о-о-он… же хам…м…и-ит ее-е-дь… – едва не взвыл заикающийся еремеевец, однако ослушаться не посмел.

– Давайте ещё раз – «да» или «нет». Вы имели дуэль с герром Шпицрутенбергом Кнутом Гамсуновичем?

– Да.

– Вот видите, у вас получается, – похвалил я. – Продолжим. Причиной дуэли послужила госпожа Карпоффгаузен?

– Да.

– Вы дрались при секундантах?

– Нет.

– Но девушки, видевшие поединок, утверждают, что схватка была честной?

– Да. – Австриец наконец тоже позволил себе улыбочку, но, по-моему, у очковой змеи она симпатичнее.

– Дуэль велась холодным оружием?

– Да.

– Немецкий посол имел при себе тяжёлую шпагу, а вы дрались рапирой?

– Да.

– Отлично, я могу на неё взглянуть?

– Нет!

– Почему? – притворно удивился я. – Что такого неприличного в моей просьбе? В конце концов, это всего лишь рапира, а не фамильный самурайский меч.

– Я не могу… это невозможно… – Впервые на холёном лице иностранца проявилась слабая тень беспокойства. – В культурных странах Европы запрещено обнажать оружие перед лицом августейшей особы!

– Что ж мне, отвернуться, что ль?! – насмешливо фыркнул царь. – А ну, Заикин, подай-ка нам вон ту рапирку, в уголке прячущуюся.

Дипломат смотрел в пол, но жилы на его шее напряглись так, словно их натягивали лебёдкой.

– Странное оружие, – заметил я, кивая государю. – Сколько видел клинков, но такое… Вы обратили внимание, какая у неё длинная рукоять?

– И вправду, обе моих руки уложатся. С чего так, гость австрийский?

– Ваше величество, – опомнился прижатый к стенке злодей. – Моё оружие было куплено в Испании, и для местных мастеров подобная длина рукояти редкости не представляет. Они справедливо считают, что при длительной схватке рука может устать и ей понадобится помощь. К тому же из соображений баланса, устойчивости клинка и надёжности…

– А также как тайное преимущество в дуэли без секундантов, – тихо выдал я и нажал казавшуюся неприметной кнопочку под гардой. Лезвие мгновенно удлинилось на целую ладонь! При повторном нажатии рапира приняла прежние размеры. Наш эксперт-криминалист оказалась абсолютно права: банальный кнопочный нож преувеличенных размеров. Горох встал и взял коварное оружие из моих рук:

– Так вот, значит, как ты, дипломат учёный, с противником честным счёты сводишь… Вот почему Кнут Гамсунович с колотою раной лежит, а ты нам песни поёшь. Ну что ж… У нас на Руси дуэлей глупых нет, нам это дело без надобности. А вот Европа узнает пущай, как кое-кто с кодексом чести дуэльской да хитрой подлостью обман вершит! Завтра же всем гостям иноземным рапирку твою показать велю. Что ещё спросишь у него, участковый?

Я отрицательно покачал головой, на сегодня вполне достаточно. Теперь у дипломата шансов нет. Тайное преимущество в дуэли карается общественным презрением и позорной смертью от рук тех же секундантов. Он не может позволить, чтобы его обвинили по европейским законам. Выход один – устранить меня или… царя! Если мы хоть что-то, где-то и как-то спланировали правильно – этой ночью он выдаст себя с головой…

– Всё слышала, всё знаю, всё ведаю… – поклонилась мне Яга, когда я садился за стол в родном отделении. – Ты уж не серчай, Никитушка, а только я и тебе на воротник маячок наставить успела. Ты тока не вытыкай его пока, у тебя ночью дело опасное, риску полное, ежели что – кричи, я стрельцов на подмогу отправлю.

– Бабуля, дело как раз таки плёвое. – Я даже не стал искать эту иголку, шею не колет, и ладно. – Проблема лишь в том, чтобы как-то договориться с лошадью. Прыгает она великолепно, на пике высоты парит не хуже Пегаса, всё замечательно, но я не смогу ей объяснить, что мне нужен только царский двор. В прошлый раз эта скотина мотала меня по всему Лукошкину, я не имею права ставить сложную операцию в зависимость от её капризов.

– Не горюй, сыскной воевода, есть средство твому горю помочь. – Бабка сбегала в свою комнатку и торжественно вынесла мне тяжёлую ногайскую плеть!

– Только не это… Бабушка, вы саму кобылу в лицо видели?! Это же монстр-убийца! Один раз я её пришлёпну, и она меня где-нибудь на полюсе высадит. Причём в таком безлюдном месте, где и чукчи на собаках не встречаются!

– Слушай меня, сокол ясный, – твёрдым, но распевным голоском начала Яга. – Вот тебе, молодцу, нагайка заговорённая, самому Бове-королевичу в года давние отслужившая. Как почуешь, что не слышит тебя Сивка-бурка, так и бей её плетью промеж ушей!

– Спасибо за ценный совет, но вы не ответили… Я, значит, бью, а дальше что?

– Дальше – она под тобой, аки жена под мужем ходит!

– Не понял… – подозрительно сощурился я. – Вы на что это такое намекаете?

– Да тьфу на тебя, Никитушка, – покраснела бабка. – Вечно ты мои слова как-то не по-людски вывернешь. Послушлива она тебе станет, покорностью исполнится, ибо руку мужскую, твёрдую уважает. Ясно тебе?

– Я не могу бить животных.

– Чего?!

– Знаете, ещё поэт Сергей Есенин писал: «…и зверье, как братьев наших меньших, никогда не бил по голове»!

– Ну, я старуха малограмотная, поэтов не читавшая… Не хочешь – не бери, – пожала плечами Яга. – Да тока не серчай, ежели не ты на ней, а она на тебе ездить станет!

…Митька тоже страшно возмущался, его, видите ли, не устраивало, что такую драгоценную лошадь намерены гонять ночью, по морозу, в нуждах следствия и на большую высоту. С высотой он перебрал, кстати… Гороховский терем имел четыре этажа, невесты жили на втором, гости, послы и прочие сопровождающие – на третьем, не Эльбрус, допрыгнет. Нашему младшему сотруднику я разрешил пойти со мной. Сколько он валялся в ногах, выпрашивая «дозволить ему принять муки адовы заради отделения любимого и великой вины во искупление», – говорить не хочется. В принципе, если делать нечего, пусть лучше идёт, там на месте я найду ему применение. На операцию пошли к полуночи. Раньше смысла нет, австриец ничего не станет предпринимать, пока не убедится, что весь терем спит.

– Ну, бог вам в помощь, – перекрестила нас заботливая бабка. – Я сама-то спать не лягу, буду думу думать. Сдаётся мне, прознала я, как невест царских от сна мёртвого пробудить. Но экспертиза нужна… Иди, Никитушка, вернёшься, мы и потолкуем.

– И вам удачи, бабушка, – улыбнулся я, развернул давно зевающего Митяя и направился на конюшню.

Пока мой сотрудник седлал Сивку-бурку, мне удалось быстро и кратко пояснить ей суть дела:

– Милая лошадка, я убедительно прошу вас не артачиться и скрупулезно выполнять все мои указания. За это вас будут кормить, поить, холить и лелеять, а по воскресеньям – стакан пива в ячмень!

Кобыла опустила ресницы и заинтересованно преклонила ко мне ухо.

– Если же вы не намерены честно служить в самой образцовой части по охране правопорядка в городе Лукошкине, то… – я достал из-за голенища данную Ягой плеть, – буду вынужден применить крайние меры. После чего вы считаетесь уволенной и всю жизнь пашете на какого-нибудь крестьянина в самом прямом смысле этого слова. Вопросы есть?

Сивка-бурка подобралась, выгнула шею дугой и, обдав меня ржаным фырканьем, всем видом показала готовность умереть в борьбе с преступностью.

– Отлично. Митя, прыгай сзади, поехали…

До Горохова подворья добрались минут за десять, двойная тяжесть не заставила нашу красавицу даже вспотеть. Мы не торопясь объехали высокий забор по кругу, пока не встали напротив той части терема, где квартировали иноземцы. Народ давно спал, царские стрельцы, предупреждённые о ночной операции, к нам и носу не совали, а маленькое окошечко в комнате Алекса Борра светилось оранжевым огоньком.

– Ить не спится же злодею преступному, знать, совесть нечиста… Чегой-то он там творит-то, Никита Иванович?

– Вот это, Митя, мы и должны выяснить. Лезть под окно, на третий этаж, по обледенелым брёвнам зимой – я не каскадёр. Но если правильно применить высокоэнергичную прыгучесть одной моей знакомой лошади, то вполне можем и подсмотреть.

– Логично, – умудрённо ввернул он и отошёл в сторону, с видом знатока прикидывая траекторию прыжка без разбега. Я ещё раз напомнил капризнице о неотвратимых последствиях, демонстративно взял в правую руку тяжёлую нагайку, ненадёжнее уселся в седле и…

Сначала у меня было впечатление, будто она намерена вышибить мной это злосчастное окно. Мы отвернули в самый последний момент. Приземлился я через голову в сугроб. Пришлось сделать корректирующие уточнения, выковырять снег из ушей и попробовать ещё раз. Мы пролетели мимо окна со скоростью снаряда крейсера «Авроры». Я даже испугаться как следует не успел, возможно, единственно потому и не вылетел из седла. После очередной эмоциональной беседы, во время которой лошадка только зажмуривала глаза и пожимала плечами, я решился на третью попытку. Сивка-бурка взмыла вверх и красиво замерла в полуметре от окна секунд эдак на тридцать. Выше всяких похвал! Приземление, кстати, тоже на высшем уровне. Митяй плясал и подбрасывал шапку. Всё, что мне было нужно, я увидел. Арест будем производить завтра на рассвете. Всем спасибо, все свободны…

– Тук, тук, тук!

– Кто… там?! – раздражённо донеслось из-за двери. Я его понимаю, кому понравится, когда тебя будят в пять утра. Ну ничего, мне ради него пришлось встать ещё раньше, а легли все поздно…

– Откройте, милиция! – Как долго я ждал этого момента, и с каким удовольствием я произносил эти вроде бы такие обычные слова.

– Но… на каком основании? Как вы смеете…

– Ломай дверь, молодцы! – радостно приказал царь. – Раз уж он человеческих слов не понимает…

– Со всем нашим усердием! – воодушевлёнными голосами подтвердили Митя с Еремеевым и, несмотря на то что в замочной скважине начал проворачиваться ключ, дружно сделали чёрное дело. В смысле, дверь они снесли. Прямо внутрь. Накрыв того, кто, собственно, и собирался нам её отпереть. Не успел – его проблемы…

– Вытащите, отряхните и поставьте на ноги, – вежливо попросил я.

– Тока не поцарапайте, Христа ради! – напомнила Баба Яга. – Он нам живёхонький нужен, без синяков да переломов. Охти ж… какие вы неаккуратистые, ладно хоть без переломов… вроде.

Алекса Борра извлекли из-под рухнувшей двери и с крайней осторожностью посадили на неубранную постель. Блёклые глазки австрийца метали робкие молнии, но в ночной рубашке с кружевами редко кто умудряется выглядеть грозно.

– Как посол великого государства, я требую…

– Митя, зачти гражданину его права.

– Щас! – Наш младший сотрудник почему-то начал закатывать рукава, и я вовремя спохватился:

– Тьфу, зараза! Как в голливудском боевике каком-то, ёлки-палки… Мы в России, в Лукошкине, у нас здесь всё по-другому. Значит, так, гражданин Алекс Борр, вы обвиняетесь в изготовлении и хранении ядовитых веществ с последующим использованием их посредством отравляющих яблок.

Горох удовлетворённо крякнул и торжествующе указал пальцем на тарелку с зелёными и красными яблоками, стоящую в углу подоконника.

– Это… самое глупое, бессмысленное и нелепое обвинение из всего, что я когда-либо слышал! – взорвался пойманный дипломат. – Где свидетели?! Где доказательства?

– Я – свидетель. Не далее как сегодняшней ночью я проезжал под вашим окном на своей сивой кобыле и отчётливо видел, как вы смешивали порошки в миске и окунали туда яблоки.

– Это грязная ложь! Моё окно находится на третьем этаже, и никакая лошадь на свете не сможет…

– У милиции свои секреты, – широко улыбнулся я. – Наши лошади могут всё, впрочем, в качестве экспертизы вам будет предоставлена возможность в этом убедиться.

– Всё равно, – упёрся австриец. – Я тоже знаю законы: у вас больше нет свидетелей, а ваше показание против моего ничего не доказывает.

– Правильно, поэтому мы и явились сюда с понятыми, чтобы при массовом скоплении народа произвести независимый следственный эксперимент. Съешьте яблоко!

– Что?! Вас ист дас?!! – Наглый Алекс Борр разом прикинулся совершенно ничего не понимающим иностранцем. Мы развели руками…

– А хотите, я его стукну? – предложил царь, и в принципе никто не был против. Кроме меня и лихорадочно ёрзающего по кровати дипломата.

– Стукнутый он нам не поможет. – Я шагнул к окошку и взял яблоки. – Вот и отлично, ровно четыре штуки, всё-таки выбор. С какого предпочтёте начать?

– Вы не имеете права! Я буду жаловаться! Может, у меня от яблок изжога?!

– А-а, так вы их у себя в качестве икебаны держите? Хорошо, мы не будем заставлять вас съесть сразу все, просто понадкусите. Если с вами ничего не случится – значит, Бога нет и я, как работник милиции, не прав.

– Я не хочу… Вы меня не заставите… Европейский суд будет суров к вашему произволу… – вжавшись спиной в стену, заверещал австриец, белый, как портянка.

Доказательств виновности этого человека хватило бы для самого привередливого прокурора. Требовался лишь последний штрих для того, чтобы он дал показания. Митька выступил вперёд вне плана… Или, правильнее, по плану… но не для всех.

– Никита Иванович, и вы, Бабуленька Ягуленька, также Фома, друг испытанный, ну и… царь-батюшка тоже, виноват я перед вами был. И чую, вину мою великую большой кровью смывать надобно… Не поминайте лихом!

– Митя, что за бред?! – старательно возмутился я. – И положи яблоко на место.

– А тока чтоб знали вы, никого роднее отделения нет для Митьки деревенского, беспутного. Маменьке сообщите, что да как… Поклон ей земной! Ну и могилку мою навещайте по святым праздникам…

– Митька-а-а!!! – хором взревели мы. Он клацнул зубами, зелёное яблоко горошинкой исчезло в огромной пасти, и только смачный чавк громом небесным рухнул на нас, доказывая, что всё происходит всерьёз. Затаив дыхание, все вытянули шеи… Алекс Борр бросился носом в подушки, пытаясь зарыться в них безвозвратно. Наш младший сотрудник бесконечно долгую минуту простоял не шевелясь, потом вздрогнул, лицо его исказилось судорогой, и Дмитрий Лобов, подобно мачтовой сосне, грохнулся об пол.

– Эй… – неуверенно позвал я, – не придуривайся, эй!

Нет ответа. Чёрное безмолвие, и мой проверенный двухметровый друг лежит ничком без признаков жизни. Только слышно тяжёлое дыхание присутствующих и хруст стискиваемых кулаков.

– Гражданин Алекс Борр, я обвиняю вас в отравлении польской принцессы Златки Збышковской, француженки Жозефины Бурбон, афроподданной Тамтамбы Мумумбы и вашей соотечественницы Лидии Адольфины Карпоффгаузен. Они пали жертвами таких же яблок, каким сейчас вы погубили самого молодого нашего сотрудника Митю. Вот бумага и карандаш, пишите, как всё было. Уговаривать не буду, в противном случае я просто уйду. Взгляните в глаза остальным и потом не говорите, что вас не предупреждали.

…Мгновением позже высокомерный австрийский дипломат лихорадочно строчил чистосердечные показания. Я был его единственной гарантией…

Подписанные и запротоколированные бумаги легли в мою планшетку. Дело можно было считать закрытым. Яга с интересом перебирала снадобья и порошки из секретной шкатулки Алекса Борра, начальник стрелецкой сотни рассказывал на ухо государю какой-то анекдот. В двери попробовал сунуться слуга австрийца, всё это время спавший на первом этаже с дворней. Его не пустили – господин занят, завтрак откушает где-нибудь ближе к обеду, в районе Магадана.

– Ну что ж, спасибо за содействие. Надеюсь, суд учтёт это как акт добровольного участия в судьбах безвинных девушек.

– Я обладаю статусом дипломатической неприкосновенности, – нервно напомнил австриец, косясь на неподвижно лежащего Митяя. Я проследил за его взглядом и хлопнул себя по лбу:

– Ох, блин горелый! Забыл ведь совсем… Митя, вставай, ты отлично справился!

Митяй открыл один глаз, подмигнул обалдевшему дипломату и ещё раз очень реалистично подрыгал ногами, демонстрируя судороги.

– Митя-я, я сказал, хватит! Все уже всё поняли, тебя оценили, государь плакал, не надо ломать комедию дальше.

– Он… жив?! – кое-как прохрипел?… прошипел?… (Я даже не найду подходящего слова!) Алекс Борр, казалось, зарубежного гостя вот-вот хватит удар.

– Передаю мою горячую благодарность от лица всего отделения. – Я торжественно протянул Митяю ладонь, удостоив парня командирским рукопожатием. – Система Станиславского без твоих сценических опытов была бы неполной.

– Но он же… он съел! Я не…

– Совсем плохо с головой у мужика… – сочувственно прогудел наш сотрудник, подбоченясь так, чтобы его молодецкий профиль повыигрышнее смотрелся на фоне бьющего в окно солнышка. – Нешто батюшка участковый позволил бы мне яблоко травленое есть?! Вона мне их полон карман свеженьких насували. Покуда ты, аспид, от своих же плодов злодейских нос воротил, я с безвредным фруктом на публику и вышел. А как играл, как играл… Ни скоморохи наши, ни театры заморские такой игры не дадут. У них стимула такого, как поимка иуды преступного, нет! А у меня-то и был…

– Достаточно, – прервал я. – Хорошо, что вы успели дать чистосердечные признания, которые так облегчают душу. Не грустите, гражданин Борр, мы были вынуждены пойти на эту маленькую хитрость.

– А-а-а-а!!! – с совершенно сумасшедшим воплем Алекс Борр вскочил с кровати и, как был, в одном нижнем белье бросился наутёк. Не знаю, куда он, собственно, собирался бежать, но на минутку все опешили, и это дало негодяю метров сто форы. Он, как большая моль, кинулся вниз по лестнице, распугивая своим визгом высунувшихся невест и царскую челядь.

– Не уйдёт ли, Никитушка? – не отрываясь от дел, ровным голосом уточнила Яга. Я категорично помотал головой:

– На выходе из терема дежурят запорожцы. Полковник Чорный на коленях вымаливал разрешение участвовать в захвате дипломата. Да и потом, куда ему бежать без носков в такие морозы?

– И то верно, – задумчиво согласилась бабка, – так, может, выпить покуда по этому поводу…

Горох понял намёк правильно, сам куда-то слетал, вернувшись буквально через пару минут с запотевшей бутылкой под мышкой.

– Шампанское?! Это без меня, пока документы не подшиты, дело ещё не закрыто.

– Я тоже не буду, – печально выдохнул Митька, отворачиваясь от соблазна, – пущай уж без меня пьянка-гулянка идёт. Нам с участковым сперва-наперво обвиняемого сбёгшего изловить надо, пока он своим исподним всех собак в Лукошкине не пораспугал.

– И мне сейчас пить нельзя, – извинился сотник Еремеев. – Матч хоккейный сегодня, рука твёрдая нужна, глаз острый да голова холодная. Кубок ведь!

– Тогда и мне не наливай, – неожиданно объявил царь. – Там уж все иноземцы в трапезной собраны, буду речь держать, о делах дипломатии преступной ответствовать. Нехорошо, ежели перегаром на кого дохну…

– Это что ж, я одна, как дура, пьяная буду?! – сама себе под нос проворчала Яга, но бутылку государю не вернула. – С собой возьму, подружек соберу, в Светлое воскресенье сядем вечерком, пригубим помаленечку, песни попоём, а то и спляшем… Прав ты, Никитушка, пошли австрияка возвертать.

…На выходе с царского двора нас встретил полковник Чорный, под мышкой он держал сундучок с гетманской булавой.

– Доброго здоровьячка, пане участковий!

– И вам здравствуйте. Как прошла засада?

– Добре, зараз взялы его. Тилькы хлопци не разобрали сперва: чи девка в свитке белой, чи чоловик в шароварах бабьих… Ось воно на тий вулице и сгребли в охапку.

– А-а, спасибо, – поблагодарил я, – где они его держат?

– Держать? Та шо ж вин, гака цаца, шоб его на руках держали? Учат его хлопци уму-розуму, по-казацки…

– Что?! – В голове мгновенно всплыли еремеевские рассказы о наказании воров на Сечи. – Вы с ума сошли, это же самосуд!!!

– Та тю на тэбэ! – широко улыбнулся пан атаман и спокойненько отправился куда шёл, на приём к царю.

Мы вчетвером наперегонки ринулись вниз по указанной улочке, туда, где уже собралась толпа народа. Успели вовремя… Когда посмотрели и разобрались, то ещё и хохотали с полчаса. Мстительные запорожцы, поймав похитителя гетманского подарка, засадили его в большущий мешок и подвесили на чьи-то ворота. Потом объяснили ситуацию любопытствующим лукошкинцам, и… каждый желающий мог прилюдно запустить в мешок снежком!

Руководил «казнью» всё тот же юродивый Гришенька:

– Навались, православные! Учи злодея отпетого, как чужое красть, чтоб знал супостат иноземный, как у людей добрых забаву отнимать! Мало ли не весь город покражами осиротил, чемпионат хоккейный без награды оставил. Из-за него Богоматерь слезами горючими обливалася… Впредь наука будет, знай, с кем на Святой Руси связываешься!

Дети кидали чаще, бабы и девки реже, но с прибаутками. Австриец в мешке бултыхался, как карась, грязно ругаясь по-немецки. Взрослые мужики только смеялись, беззлобно подначивая друг друга. Один широкоплечий дед с седой бородищей подмигнул мне, скатал снежок и ловко запустил в «жертву» народного гнева. На мгновение мне показалось, что я уже где-то видел эти добродушно-насмешливые глаза…

– Дед Мороз? – Он усмехнулся и погрозил мне пальцем, исчезая в толпе.

«Новый год на носу… – отвлечённо подумал я. – Вот и ещё одно дело останется в прошлом. Невест мы расколдуем, дипломата выдворим, царя женим, чемпионат выиграем. А там и до весны недалеко, может быть, Олёна даст о себе знать. Хорошо бы к лету съездить куда-нибудь на море, позагорать, отдохнуть всей опергруппой. Нашатались ведь…»

– Подвинься-ко, Никитушка, дай и мне на старости лет преступлению мелкую совершить – снежком в безобразника пульнуть!

– Да ради бога, – охотно подвинулся я.

– Я буду жаловаться! Я – посол и дипломат! Я – неприкосновенное лицо! Вы не имеете права! Это нарушение всех международных конвенций! Я требую, чтобы меня судил суд моей страны! Я не допущу издевательств над моей личностью! В моём лице вы оскорбляете великую державу, всю Австрию, всю Европу! Я категорически отказываюсь её целова-а-а-а-а… чмок!

– Вот и умничка. – Яга ласково погладила по голове вырывающегося Алекса Борра. – Глянь-кось, царь-батюшка, открывает глазоньки девица красная. Так я и думала, не работает волшебство иноземное у нас в Лукошкине. По-своему себя ведёт, не как положено. Яблоком травленым кого хошь погубить можно, а вон вишь, девки-то лишь в сон впали. И проснулись не от суженого-ряженого, а от губ слюнявственных своего же убивца! Чудные дела колдовство порой вытворяет… Сколь годов живу, всё не налюбуюся, как правда кривду в конце дела бьёт!

– Там ещё три осталось, мы уж не будем всех ждать. – Я повернулся к Гороху и напомнил: – Игра сегодня финальная, мои стрельцы против запорожцев. Еремеев в центре, Митька на воротах, ну очень не хочется опаздывать…

– Иди, иди уж, – завистливо отмахнулся государь, – вручи от меня кубок чемпионский. Да тока смотри, чтоб не подвели твои молодцы, на них вся держава смотрит!

– Хоккей в России больше, чем футбол, – сам себе сострил я. – Будем стараться!

Вечером всё Лукошкино праздновало победу. Команды сыграли вничью, и мы одолели их только на серии финальных буллитов. Казаки били первыми, храбрый Митька взял шайбу зубами и тут же разгрыз её, рыча, как белый медведь. А решающий удар в ворота противника нанёс… Фёдор Заикин! Его унесли на руках ликующие фанаты – в городе появился первый спортивный кумир. Через два дня запорожская делегация возвращалась к себе в Сечь. Полковник Чорный, сентиментально смахивая слезу, зазывал в гости. Я бы с удовольствием, но поближе к лету.

Горох женился! Честное слово, у меня бы от таких потрясений на всю жизнь желание пропало, а он – нет, покумекал денёк-другой и сделал выбор. Теперь у нас новая царица – Лидия Адольфина Карпоффгаузен, или, что правильнее, после крещения и венчания – Лидия Карловна. Я был даже рад, она неплохая девчонка, а её показания против Алекса Борра дали возможность отправить его в Австрию в кандалах. Оказывается, злодей тайно домогался её всю дорогу, но принцесса была непреклонна, из-за чего и вышел весь сыр-бор. Кстати, должен признать, что отравленные яблоки он умудрялся подсовывать несчастным невестам просто артистически! Ни одна так и не смогла толком вспомнить, как ей в руки попал зловредный фрукт, ароматный настолько, что удержаться и не откусить просто не было сил… Зная нашего олуха, действительно австриец подбросил ему идею еврейского погрома. А на Тамтамбу Мумумбу он наезжал исключительно потому, что подозревал её в тайном колдовстве вуду и не мог допустить укрепления отношений России и Африки. Сивка-бурка по-прежнему стоит у нас на милицейской конюшне, разборки с наследничками чинила сама Яга. Теперь они ещё и поставляют нам сено для госпожи лошадушки.

Митяй трудится во дворе, носясь взад-вперёд с деревянной лопатой. В окно мне хорошо виден его энтузиазм, а он, не зная, что за ним наблюдают, вполголоса орёт неприличные деревенские частушки. Жизнь течёт своим чередом, словно ничего такого и не было. Когда-нибудь я подошью свои служебные заметки в одну папочку и буду перелистывать скучными осенними вечерами. Может быть, даже надеясь, что когда-нибудь наши приключения станут легендой российского сыска, но до этого ещё так далеко…

P.S. Батюшка сыскной воевода, горе! Горе великое, беда неминучая, несчастье горькое, уж как и сказать, не ведаю, а тока не велите казнить, велите слово молвить!

– Молви, Митя, встань с пола и молви.

– Кощей сбежал!

…Я едва не поперхнулся горячим чаем. Приехали…

Дело трезвых скоморохов

«Начальнику и сыскному воеводе Лукошкинского управления милиции Ивашову Никите Ивановичу

ЧЕЛОБИТНОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ

Отец родной! Отпусти душу на покаяние, за что буду по вас весь век бога молить. Истомилось сердечко, изболелось ретивое, а на уме одни картины детства голопятого: вона маменька бельё валиком колотит, вон ребяты соседские с горки на заду едут, а вона и сам я яйца разноцветные с Пасхи за пазуху сую, не пойман за ухо покудова… А только сами видите, сколь горе мое велико, борзо и лаяе! Явите отсель сострадание христианское, инше мне уж и жизнь молодая не мила. Засим остаюсь извечно ваш, покорный раб и младший сотрудник,

Дмитрий, Васильев сын, Лобов».

Я медленно перечитал желтоватую бумагу, искренне удивляясь про себя отсутствию грамматических ошибок. Наверняка переписывал раз пять или шесть. Сосредоточенный Митяй, стоя посреди горницы на коленях, продолжал методично бить поклоны, словно рассчитывая взять меня измором. Яги дома не было – выходит, придется разбираться самому, а не хочется…

– Ну и что всё это значит?

– Не погуби, отец родной!

– И не собираюсь… Митя, у тебя лоб не болит? Смотри, на столе уже чашки подпрыгивают.

– Нет мне прощения, ни людского, ни божеского, а только всё одно на своём стоять буду… – непреклонно ответил он, на минуточку отрываясь от основного занятия. Вообще-то полы в тереме дубовые, но башка у парня чугунная, вот ведь, ей-богу, половицы проломит…

– Прошение написать дьяк Филимон надоумил? Митя, не стучи, пожалуйста, уже щепки летят… Подпишу я тебе отпуск, и так подпишу, успокойся только! Вот разберёмся с конокрадами и… Митя, я же просил!

Нет, его тоже можно понять. Мы с этими ворюгами уже неделю «разбираемся». И дело-то плёвое, а вот… завязли мы в нём, как дети в пластилине! А в чём проблема? А в царе! Вернее, в матушке царице и её культурных преобразованиях… Нет, мне уже самому смешно, но давайте я начну сначала, по порядку, как положено.

Имя: Ивашов Никита Иванович. Должность: начальник первого милицейского управления г. Лукошкина, или, по-местному, сыскной воевода. Родился и вырос в Москве, сюда, в полусказочное царство-государство, попал случайно, вернуться не сумел, за год привык и уже никуда не дёргаюсь. Работаю по специальности, успешно сформировал хорошо слаженный коллектив и даже распутал несколько звучных дел.

Живём всей командой в тереме Бабы Яги, старушка та ещё… В плане хозяйства и экспертно-криминалистической деятельности – равных себе не имеет, ну а характер, как у всех пенсионерок, с загибами и перепадами.

Ещё Митька, вот этот самый, пальцами подковы гнёт, лбом гвозди заколачивает, применять голову для шевеления мозгами я ему обычно запрещаю. Фантазия у парня слишком буйная, такую без смирительной рубашки на люди выпускать не рекомендуется. А в остальном классический милицейский работник младшего звена.

Ещё при отделении есть стрелецкая сотня Фомы Еремеева, куда входит мобильная конная группа быстрого реагирования. Я хотел ещё специальный отряд, типа «Альфы», утвердить, но не успел – столицу захлестнули структурные преобразования.

Зайдём издалека. Горох – человек в целом хороший. Умный, толковый, деятельный, может быть, горячий иногда, взбалмошный (с кем не бывает?), но в общей массе нормальный русский самодержец! Этой зимой он у нас женился. Всем народом уговаривали, невесты ко двору едва ли не со всего света понабежали. Ну там то-сё, нам с ребятами удалось вскрыть один не слабый заговор австрийского дипломата, как-то всех спасти, и государь в результате успешно женился. Успешно – значит и по любви, и в масть с соображениями политического плана. Отныне в нашем городе появилась Лидия Адольфина Карпоффгаузен, принцесса австрийская. Тоже в общем-то вполне милая особа, однако… несколько поведённая на порядке. И заметили это не сразу…

Мы-то думали, что немецкая кровь не позволит ей в государственные дела лезть, сообразно впитанному с молоком матери принципу: «киндер, кюхе, кирхе» – всё. Дети, кухня, церковь как место общения – в идеале Гороху от неё больше ничего и не надо. Увы, Лидочка оказалась девочкой дисциплинированной, уважающей порядок, но требующей, чтоб и все прочие этот порядок уважали. Ничего такого очень уж невыполнимого… так… исподволь… понемногу, начиная с любимого отделения милиции.

Раньше мы как поймаем вора, разбойника или убийцу, так докладную напишем и с рук на руки в тюрьму. Там государевы служивые дело рассмотрят и вперёд – по всей строгости закона. Теперь нет… Теперь у них адвокаты завелись, юристы, суд присяжных планируют, а преступника гуманно выпускают под залог или подписку о невыезде. Всё как в цивилизованной Европе! Слов нет, мат один…

Вот вернёмся к тем же конокрадам. Двое их было, впёрлись ночью на территорию отделения, Сивку-бурку воровать, а Митька на сеновале спал. Дальше можно не рассказывать… При его любви к «госпоже лошадушке» попробуйте с трёх раз отгадать, что он с похитителями сделал. Формулировки типа «убил на месте!» пропустить как неоправданно гуманные… Наутро обоих сдали в пыточный приказ компактно уложенных в бочонок из-под кислой капусты. А в обед нас оповестили, что мерзавцев выпустили «за недостаточностью улик» и они уже катают жалобу на «милицейский произвол»! Как в таких условиях работать, я вас спрашиваю?! Митька с горя в отпуск проситься стал, на деревню к матушке, расшатанные нервы парным молоком лечить. А у меня в отделении раскрытых, но незакрытых дел – чёртова дюжина! Ну и как они вам, наши демократические преобразования?…

– Никитушка, а вот и я пожаловала! – В горницу, прихрамывая, шагнула Баба Яга – стыд, честь и совесть нашего отделения. – Всё за отчётами корпишь, милый? Небось и не поел ещё, меня дожидаючись? Митенька, пошёл бы ты телегу разгрузить, я на базаре всякого свеженького накупила.

– Бабушка, вы что же, не видите разве – занят я!

– Вижу, вижу, касатик, опять лбом пол долбишь… – жалостливо вздохнула Яга. – А тока всё одно – прервись да сходи! Не доводи до греха меня, старую…

– Угрозы сотруднику милиции, превышение должностных полномочий, использование товарища по службе не по прямому назначению, – привычно пробурчал «касатик», но пошёл, имея за плечами яркий опыт непродолжительных споров с нашей бабушкой.

Яга осторожно присела на скамью, обмахиваясь платочком, а кот Василий, приподняв одно веко, ленивым зевком доложил хозяйке, что дома всё в порядке. Правильно, в беспорядке только я…

– Развеяться бы тебе, Никитушка, – вполголоса, словно бы разговаривая сама с собой, задумчиво выдала бабка. – На вечёрки ты не ходишь, по праздникам не гуляешь, на свадьбах…

– На свадьбах – был!

– Дык по делу же… – гнула своё Яга, неспешно ставя самовар. – Это когда Танюшку Бакулину замуж выдавали, а жених мелкий попался да робкий, так его дружки, смеху ради, всех там так упоили, что поп невесту в купели крестильной едва не утопил, а жениха с тестем в обнимку повенчали…Отец Кондрат тогда самолично милицию вызвал. А только ты меня зазря вокруг кривой берёзы кругами не води, речь-то не о том шла. Хватит тебе бобылём сидеть!

– Бабушка-а…

– А то уж люди на базаре вслух удивление имеют. – Не обращая ровно никакого внимания на мои протесты, Яга сунула мне под нос блюдце с царскими пряниками и ласково потрепала по затылку. – Дескать, не занедужил ли участковый наш, что от роду женского шарахается, как грач от пугала? Да и не все ж девки у нас настока страшные!

– Бабушка, эта тема закрытая, – кое-как успел вставить я. – У меня есть одна кандидатура, вы о ней знаете, так что давайте не будем переливать из пустого в порожнее…

– Так ить весна ж на дворе! Май месяц на носу! Каждый пень беззубый ромашками процветает, а ты что ж?! Вот возьмусь я за тебя сама…

– В каком смысле?!

– Да тьфу на тебя, Никитка, вот в каком! – не выдержав, надулась моя домохозяйка.

Я пожал плечами и потянулся за вторым пряником. Все эти бессмысленные разборки имеют место лишь потому, что нам, по совести говоря, заняться нечем. Отоспавшаяся за зиму преступность ещё потягивалась, зевала, не доставляя милиции никаких особенных хлопот. Доклады, отчёты, заявления, прочая писанина нервировала, конечно, но всё же это работа сидячая. С мелкими правонарушениями отлично справлялись еремеевские ребята, в царёвом тереме установились мир и согласие, шамаханы по весне набегами не тревожат… Соответственно крупных проблем – ни одной.

Разве что Кощей бежал… Так это ещё в начале апреля было, и, по словам той же Яги, он к нам в Лукошкино носу не сунет, домой дёрнет мясо на костях наращивать. Если исключить служебную рутину, то просто божья благодать вокруг, хоть со службы увольняйся да мемуары пиши. Того гляди, дьяк Филимон пожалует объявить о закрытии отделения «за служебной ненадобностью»…

– В цирк бы сходил, что ль…

– Куда-куда? – невольно заинтересовался я.

Память услужливо нарисовала красивый дом на Цветном бульваре, лошадок у входа, яркие афиши, особенный, упоительный запах манежа и детский вкус знаменитого эскимо на палочке.

– Да в цирк же! – носом чуя слабину, подобралась Яга. – Балаган, по-нашему, там скоморохи пьяные пляшут с медведем, сцены всякие показывают, истории нравоучительные али смешливые с Петрушкой в бабьей рубахе. Вот и сходил бы. Потешился…

– В принципе почему и нет? – пожал плечами я. – В конце концов, глупо зацикливаться на одной службе, должны же у нас быть и какие-то культурно-массовые мероприятия.

– А то! И Митеньку с собой возьми, не побрезгуй! Ужо ему-то радости полны штаны будет…

Вот так незаметно, незатейливо и абсолютно непонятно зачем мы дружно влезли в одно из самых тёмных и запутанных дел моей милицейской карьеры.

* * *

Цирк был настоящий. Я имею в виду, что скомороший балаган обычно ограничивался разбитой телегой да кукольным театром за сатиновыми занавесками. А тут, на Колокольной площади, раскинулся высоченный шатёр из пёстрых тряпок, на входе бородатый тип неопрятного вида собирал с входящих по грошику, а внутри уже размещался лукошкинский люд. Арены как таковой не наблюдалось: площадка для выступления скорее квадратная, чем круглая, посередине небольшой помост, два разноуровневых каната и зачем-то привязанная в уголке коза. Крупная такая, но драная…

Два небритых клоуна, размалёванные хуже ирокезов, бесплатно раздавали малышам карамельные шарики. Митька заграбастал себе сразу три, но я отобрал и вернул детям. Мой младший сотрудник всерьёз обиделся и дулся до тех пор, пока я не купил ему петушка на палочке. Нам предоставили места в первом ряду, по соседству с зажиточным купечеством и свободными от службы царскими стрельцами. Бояр и приближённых к государю лиц не было – им такие мероприятия посещать высокомерие не позволяет. Со всех сторон доносился смех, приглушённые разговоры да балалаечное треньканье. За моей спиной двое молоденьких приказчиков чинно обсуждали предстоящее зрелище:

– А что будет-то?

– Так я тебе и сказал.

– Да небось я и без тебя знаю! Баб без одёжи покажут, медведя в красном платье, а ещё как цыган шило ест… И козу говорящую! Вона она у колышка-то за шею привязана, поди, чтоб не сболтнула чего…

Я слегка повернулся в их сторону, и молодцы разом притихли. Мой младший сотрудник не отрываясь смотрел на помост, чисто по-детски забыв про сахарного петушка на палочке. Вот ведь простая душа, как ему для счастья мало надо…

Шёпот за спиной осторожно возобновился:

– Слышь, а участковый-то что здесь рыщет?

– По делу, поди…

– Нешто заарестовывать кого?!

– А то! Баб твоих без одёжи, медведя за платье не по фасону, цыгана, чтоб не жрал что ни попадя, ну и козу, знамо дело, кто ж ей болтать-то позволит?!

На секунду захотелось обернуться и высказаться, но не успел, загремели медные трубы, и в центр площадки выкатился разбитной толстый мужчина с хорошо поставленным оперным басом:

– Э-э… счастлив приветствовать почтеннейшую публику! Я… э-э… месье Труссарди, антрепренёр и глава самой замечательной цирковой труппы, э-э… колесившей когда-либо по пыльным дорогам Европы! После Дрездена и Парижа, проездом в Вену и Стамбул, всего… э-э… одну неделю блистательный цирк Труссарди – перед вами!

Из распахнувшихся занавесей, под аплодисменты горожан, высыпала разношёрстная толпа балаганных артистов. Я насчитал трёх клоунов, одного неопрятного типа с замашками фокусника, четверых прыгучих акробатов, девушку, жонглирующую шарами, традиционного силача и цыгана с медведем. Вполне приличная труппа, должен признать, и представление они тоже выдали на уровне. Митька сидел как зачарованный, даже в ладоши не хлопал. Просто тихо млел от неописуемого восторга. Теперь наверняка и в деревню возвращаться не захочет, маменьку свою сам сюда перевезёт, цирк смотреть…

Ну а так – баб без одёжи не показывали, разве что девушка выступала в полупрозрачном персидском наряде и под вуалью, но всё что надо должным образом прикрыто. Коза, вопреки ожиданиям, оказалась неговорящая, в её задачу входило лишь бодать клоунов, но народ это страшно веселило. Силач был, конечно, впечатляющий: железный лом в узел завязывал и цепи рвал. Хотя, если, например, того же Митяя хорошенько дразнилками довести, так он не хуже чудеса покажет…

Фокусник мне совсем не понравился: пара дешёвейших трюков с голубями и кроликами, угадывание масти карт, чтение мыслей через подсознание, а на десерт – неизменный номер с исчезновением человека в ящике. Вызвали какую-то симпатичную девушку из зала, сунули в шкаф, три раза обернули, громом хлопнули, дверцы открыли – и нет её! Подсадная утка, все так делают… Вот акробаты умелые, я всегда завидовал парням, умеющим ходить на руках и с места кувыркаться через голову. В общем, нормально всё, хорошее представление, просто это я такой привереда…

По окончании программы вновь вышел их руководитель, торжественно попрощался, лишний раз напомнив, что цирк Труссарди задержится в Лукошкине ровно на одну неделю. Так что милости просим заходить ещё. Младшего сотрудника мне пришлось уводить силой, парень нипочём не хотел уходить, в надежде что ему ещё «чё-нить волшебственное покажут».

На выходе встретили двух наших стрельцов, их Яга послала, как оказалось, меня опять царь-государь требует. Ладно, загляну, не жалко… Митьку отправил обратно в отделение, пусть по хозяйству помогает. Заодно поучится метлу на носу держать, как настоящий циркач…

До гороховского подворья шёл спокойно, никто особенно не приставал, с заявлениями не лез, всех делов – только здороваться успевай. Первая неприятность – встреча с дьяком думского приказа Филимоном Груздевым, нагло преградившим мне дорогу в царский терем.

– Куда прёшь, милиция?! Али с утречка глаза не разумши? – Тощий дьяк старательно вытянул шею, словно надеясь, что я не сдержусь и дам ему по загривку. В принципе мне давно хотелось это сделать, но уж больно подозрительную готовность он проявлял…

– Что это с вами, гражданин? Опять пили на рабочем месте?

– Кто пил? Я пил?! Да ить это ж и есть полнейшее оскорбление! Матушка царица-а, слуге твоему оскорбле-ни-е-э!!! – И, подхватив рясу, бодрый скандалист опрометью бросился прочь.

Ничего не понимаю…

– Ребята, кто его со вчерашнего колокольней в лоб приложил?

Царские стрельцы только усмехнулись в усы, дескать, даже не спрашивай, сами удивляемся. Я покачал головой и неспешно потопал на второй этаж. Меня ждали. Вошёл без стука, едва не прищемив государя дверью. Горох, подпирая спиной косяк, суетливо наливал себе стопочку. Меланхолично стряхнув с парчовой рубахи капли, тихо выругал меня матом и, вновь наполнив рюмочку, опрокинул её одним махом, смачно занюхивая рукавом. После чего без предисловий попытался сунуть водку мне. Посмотрел жалостливо, я бы даже сказал, затравленно:

– Пей. За моё здоровье.

– На службе не положено…

– Знаю. Не как царь, как мужик мужика прошу – выпей!

– Пятьдесят грамм…

– Соображаем, края видим, не прольём! – Горох воровато огляделся, кивнул мне и даже достал из кармана половинку кренделя. Я быстро выпил, так же, как он, отказываясь от закуски. Крендель был явно несвежий, в каких-то серых крошках и прилипших ниточках… Ну его, и так прячемся, как два алкаша в парке культуры и отдыха.

– Вызывали?

– Нет. Ещё налить?

– С утра достаточно. Я так понимаю, у вас тут очередное ЧП. В чём на этот раз горе горькое?

– Всё хорошо…

– …прекрасная маркиза, – сурово закончил я. – Уж мне-то могли бы и не врать.

– Так я и не вру, вот в чём парадокс! – ввернул научное слово царь-батюшка. – Неоднозначно всё у меня, понимаешь?

– И без поллитры не разберёшься…

– Ой, вот морали-то по мою душу читать не надо, чай, не с малолетним правонарушителем разговариваешь! – поправив корону, напомнил государь. – Томно мне…

– Бояре заели? Международная политика хромает? С молодой женой проблемы?

– Да в порядке всё! Я ж тебе русским языком говорю: томление у меня в душе образовалось… Хочу чего-то, а вот чего хочу – не ведаю… Шамаханы б напали, что ль?! Или самому на кого войной пойти?

– Говорят, вязание очень успокаивает…

– Пробовал, вон пряжа перепутанная под лавкой валяется. Тоска у меня, Никита Иванович, а ить я в таком разрезе сам себя боюсь – ну как руки наложу?! Не от пожара сердечного али разочарования любовного – из интересу! В запредельное краешком глазу глянуть – и назад. Мысли всякие посещать начали…

– Вам бы к психологу надо, – посочувствовал я. Хотя, по совести говоря, какие психологи в их время? Любую хандру лечат водкой, не помогает – так дубиной! А уж откачивают потом всё той же водкой… Русская терапия!

– Может, вам в цирк сходить?

– И чего я там не видел?! У меня в собственном тереме каждый, почитай, день такой цирк… хоть всех святых выноси! О, главная циркачка идёт, слышишь?

Из-за дверей раздалась гулкая армейская поступь. Горох расправил плечи и спрятался за мою спину. Ну, правильно, если что – сразу под защиту родной милиции!

– О майн гот, кого я есть рада видеть! – Румяная австриячка от души расцеловала меня в обе щеки. При отсутствии посторонних Лидия Адольфина могла позволить себе некоторые вольности. Ей почему-то казалось, что я как-то причастен к устройству её счастливого брака. На мой предвзятый взгляд, ничего подобного не было… – Мой добрий дрюг-полицайн! Я ошень искайль фас по фашному делу. Мне приходить много… как это, битте… жалостей? Жалобностей?!

– Жалоб, – безошибочно угадал я и даже на девяносто процентов был уверен в том, кто их поставляет.

– Я, я! Именно, жалоб! Мой супруг, ваш король, ошень занят, я есть помогать ему слегка, мало-мало… Но закон должен бить!

– Быть, – поправил я.

– Бить! – подтвердила государыня. – Битте, взглянуть вот здесь.

Горох икнул, извинился по-немецки и попытался улизнуть, но его нежно перехватили:

– Майн либен, ты опять пиль до обеда? Но твоя красивий голова будет есть болеть! Как ты меня огорчать…

– Лидочка, уж прости, пожалуйста, но тут участковый пришёл, предложил по чуть-чуть за его здоровье. Как я мог отказать такому человеку? – беззастенчиво соврал царь. Австриячка глянула на меня с таким мягким укором, хоть сквозь землю провались…

– О та! Я понимайт, то есть ваш рюсский народний обычай – пить «за встречу», «за здоровье» и «за давно не виделись»! Зер гут, я буду привыкать…

Самодержец ласково чмокнул её в лоб и счастливо сбежал. Передо мной легла толстенная стопка доносов, жалоб и заявлений на милицейский произвол. Из более чем семидесяти бумаг две были написаны не дьяком Филимоном, остальные… И каждый лист приходилось разбирать со всей немецкой дотошностью и пунктуальностью! Утешало одно – я уйду, а вот Гороху с ней жить…

* * *

В отделение вернулся к вечеру. Подшил бумаги, часа два играл в «подкидного дурака» с Ягой и её котом. Угадайте, кто остался? Хорошо, хоть не на деньги играли – я бы вообще без копейки ушёл. За ужином вернул своё, бабка обиженных судьбой жалеет и кормит, пока не лопнешь. Если я за всё это время ещё не колобок, то это только от нервов…

Кстати, одна из причин вечных стрессов – петух! Наша ненависть с первого взгляда успешно переросла в окопную войну. За зиму он успел отъесться, продумать новую стратегическую линию и теперь будил меня, предварительно укрывшись за бруствером из близстоящих куриц. Эти влюблённые дуры самоотверженно прикрывают его от любых моих происков. Я начал всерьёз задумываться о найме киллера.

Митяй заявился от силы на полчаса раньше меня. Где шлялся, не сказал. Но никого не «заарестовал» и ни во что не влип, трудился на уборке конюшни до первых звёзд. Парень умнеет на глазах, кто бы поверил… В целом всё шло так тихо и ладно, что я бухнулся спать рано, а сны снились полноцветные с цирковым уклоном. Бабке пришлось трясти меня дважды, случай редкий, обычно я просыпаюсь… хр-р-р…

– Никитушка! Да проснись же, сокол ясный! Беда!

– Ам…пым, я м… чё т…там, сплю я…

– Вставай же, люди пришли…

– Подача заявлений в отделение с девяти утра до пяти вечера без перерыва на обед! – всё ещё на что-то надеясь, отпихивался я, пока Яга не рявкнула:

– Подъём, сыскной воевода, а не то водой студёной оболью! Пришла беда неминучая в ворота милицейские…

– Без меня никак?

– Никак! – подтвердила бабка, её вид со свечой в руке был суров и патетичен, как у американской статуи Свободы.

Я старательно зевнул и, скинув одеяло, потянулся за брюками. Домохозяйка стыдливо отвернулась…

– Ты ужо, как наготу прикроешь, вниз спускайся, ткачи Брусникины тебя там ждут, дочь у них пропала. Двенадцатая, средненькая…

Несколько секунд я молча переваривал последнее предложение. Двенадцатая и средненькая?! Ё-моё, да сколько ж их там вообще имеется? И все дочери?! Ну… тогда Брусникин-старший в этом нехитром деле любого кролика переплюнет. Замуж, наверное, попытается сдать оптом…

В горнице меня ожидала пожилая супружеская пара. Жена оказалась женщиной тихой, незаметной, а муж – рябой мужичок щуплого телосложения – умудрился во время разговора строить глазки даже Бабе Яге! И вправду шустрый дядька, из таких виагру варить надо…

– Итак, записываю: кто пропал, когда, где и при каких обстоятельствах?

– Дочь, стерва, по ночи домой не вернулась! Прибью ить…

– Что-то вы грубо так…

– Да уж небось как есть! – грозно вскинул бородёнку ткач. – Ославила отца на всю улицу – до милиции довела! Вы уж, батюшка сыскной воевода, явите милость – отыщите дуру, а я с ней по-свойски, ремнём потолкую! Прибью, как бог свят, прибью…

– Имя и особые приметы пропавшей, – мысленно махнув рукой на чужие внутрисемейные отношения, продолжил я.

Брусникин о чём-то перемигнулся с женой и обстоятельно ответил:

– Зовут Дуняша, возрасту девичьего, ростом пониже меня будет, волос русый, красной лентой коса заплетённая, над бровью родинка малая, ровно мушка. Одета в рубаху с вышивкой да сарафан простой, а ещё лапти неновые. Но прибить я её обязан просто…

– Когда пропала?

– С утра из дому сбежала с подругами гулять, так вот до сей поры и не возвернулася. А ить ночь уже! Раньше надо было прибить…

– Не огорчайтесь, какие ваши годы… У подруг спрашивали?

– Нет, не сподобились… – Многодетный отец задумчиво почесал маковку.—Дак она вроде раньше-то так не сбегала… Но ныне точно прибью, как возвернётся…

– Ладно, понял, записал. – Я обернулся к его жене. – Имеете что-нибудь добавить?

Она только отрицательно покачала головой. Глаза встревоженные, нервы на пределе, ещё чуть-чуть – и ударится в банальную истерику. Я оглянулся на Ягу, бабкино лицо было самым серьёзным…

– Хорошо, я сейчас же попрошу нашего младшего сотрудника оповестить патрули. А вы успокойтесь, идите домой, может быть, беглянка уже сама вернулась… Если что, я постараюсь обязательно заглянуть утром.

– Благодарствуем на уважении, Никита Иванович, – в пояс поклонился ткач и даже не пообещал прибить. Дочь, разумеется…

– Так будут искать-то? – впервые подала голос мать пропавшей девушки.

– Обязательно, – уверил я. – Бабуля, Митька всё ещё спит?

– Дык как всегда, – подтвердила Яга. – Он же деревенский, с солнышком ложится, с ним же и встаёт, а в промежуток его и оглоблей не разбудишь.

Тоже правда, традиционно он спал у нас в сенях, на топчане, то есть мимо никак не пройдёшь, но сном недобудимым. В русских сказках такой обычно называют богатырским, в чём я лишний раз и убедился…

– Митя, подъём, служба зовёт! – проорал я прямо ему в ухо и отпрыгнул в сторону. Ведь если вскочит спросонья, то насмерть зашибёт, прецеденты были…

Потом я его ещё четыре раза будил, кричал, тормошил, толкал, как мог, а рядом люди стоят – бдительная у нас милиция, правда? Чета Брусникиных, словно нарочно, застряла в сенях, откровенно любуясь моим позором. В отчаянии я схватил дрыхнущую каланчу за ногу, попробовал сдёрнуть одеяло, он буркнул нечто неразборчивое и перевернулся на другой бок. В тот же миг жена ткача громко вскрикнула, указуя на что-то пальцем. Я тоже не сразу понял и даже дважды протёр глаза… Из-под Митькиной подмышки высовывалась русая коса с заплетённой в неё мятой красной ленточкой!

Брусникину отрывали от безмятежно храпящего Митяя силами четырёх стрельцов, а потом ещё с час отпаивали настойками пустырника и валерианы. Её муж ругался на чём свет стоит, но шёпотом (Яга сквозь зубы пообещала посадить его на пятнадцать суток, ежели будет сквернословить в отделении). Вещественную улику в виде отрезанной косы у нашего сони изъяли, и при детальном осмотре родители девушки дружно признали её Дуняшиной. Мне не оставалось ничего, как отправить их под охраной домой и погрузиться в глубокие, нерадостные размышления…

– Чует моё сердце беду. – Бабка тихо присела рядом на лавочку. – Кабы чего дурного лиходеи с девчонкой не сделали. Ить, глянь-ка, коса под самый корень срезана…

– Ну и что с того?

– Да как что?! Куды ж ей, горемычной, теперь без косы – опозорили на всю округу! Ни замуж не возьмут, ни в работницы, а на улицу выйдешь – подруги задразнят… В прежние времена-то как потеряет девица косу, то одна дорога – в омут с головой!

– Чушь какая-то… – недоверчиво буркнул я. – Косу и поддельную купить можно, помните, сколько Митька в прошлый раз на базаре надёргал?

– Ты уж в вопросах чести девичьей меня слушай, а не Митеньку. Чай, я больше разбираюсь, сама девицей была…

– В каком веке?

– А тебе пошто? – резво отбрила Яга и вновь постилась запугивать меня бесчеловечными местными традициями. – Косу отрезать – дак то срамота похлеще, чем ворота дёгтем изгваздать. Новую-то, поди, годков десять отращивать надо, а до той поры тока и судьба, что слезами умываться, горем хлеб заедать, печалью-кручиной плечи кутать…

– Тогда один логичный вопрос: откуда данная коса оказалась в наличии у нашего сотрудника?

– Нашёл! – уверенно заявила бескомпромиссный эксперт, но под моим пристальным взглядом отвела глаза.

– Вот именно… Не помню, чтобы у нас в Лукошкине девичьи косы направо-налево вдоль улицы пачками валялись. Да и если бы действительно подобрал где, так о такой находке доложил бы непременно! Может быть, поэкспериментируете с уликой на досуге?

– Проверить на предмет колдовства да чародейства, что ль…

– Бабушка, а вы кто у нас по штатной должности? – начальственно прищурился я.

– Совместитель, – отмазалась бабка, но косу взяла. – Шут с тобой, Никитушка, иди с богом, да спать ложись. Утречком, как личико умоешь, будем чай пить, глядишь, за разговорами чего и прояснится. А мы покуда с Васенькой моим покумекаем…

На этот раз я не настаивал на личном присутствии во время экспертизы волос. Яга – специалист опытнейший. Порой такие вещи выдаёт, ни МВД, ни ФСБ, ни ЦРУ проклятое рядом не лежали! Присутствовать на её опытах и страшно и интересно, но сейчас спать хотелось больше. Не считайте меня бесчувственным, просто судьба пропавшей дочери Брусникиных все равно не разрешится до Митькиного допроса и результатов следственной экспертизы. А потому вполне можно баюшки-баю вплоть до самого утра. Петух… чёрт с ним, пусть разбудит пораньше! На этот раз прощу…

* * *

– Ку-ка-ре-ку-у-у!!!

– Спасибо, уже встал, – вежливо поблагодарил я, кивая мерзавцу в окно. Петух отработанным, на уровне генного автоматизма, движением спрятал гребешок за тыном.

– Ку-ка…?!

– Я же сказал «спасибо».

– Ку? – окончательно обалдел он, вытаращив на меня круглый, как бусина, глаз.

Я широко улыбнулся, поправил перед зеркалом галстук и вполне довольный собой спустился вниз, в горницу. Петух за окном надрывно вопил на одной ноте, до глубины души обиженный тем, что сегодня в него ничем не пульнули.

В горнице у русской печки каялся Митька. Не подумайте чего плохого – покаяние было непривычно тихим. Общая композиция, значит, примерно такая… Наш младший сотрудник, чинно сложив совковообразные ладошки на коленях, сидит на лавочке, уставясь пустым взглядом на русую девичью косу. А её, в свою очередь, держит в передней лапе кот Василий, немигающе вперившийся зелёными глазами в Митяя. Оба молчат, ни одного лишнего движения, лишь красный бантик методично покачивается перед носом кающегося… Под моей ногой случайно скрипит половица, сеанс испорчен. Кот косится на меня и резко хлопает в лапы.

– Нет, – словно проснувшись, дёргается наш герой, – всё одно ничего не помню. Спасибо тебе, добрая животная, зверь домашний, а тока молчат мои глубины подсознания…

– Кхм… – демонстративно напомнил о себе я, вопросительно изгибая бровь. Трюк простейший, на простейших и действует, как правило, безотказно.

– А-а, Никита Иванович, с добрым утречком! Бабуленька на базар отправилась, средь народу лукошкинского потолкаться, разговоров послушать, слухов в корзинку насобирать… А мне вас завтраком откормить велено. Вот, прошу за стол. Докуда блинчики не остыли, дожидаючись, Василий их миской прикрыл. Так вы и не чинитеся – в сметану макайте, да и в рот их, в рот их, в рот их всех!

Утро начиналось просто замечательно, – аппетит пропал разом… Василий вернул следственную улику на стол, сделал финт хвостом и исчез предрассветной тенью. Митька торопливо доставал чашки с блюдцами, судя по поведению, вины за собой не чувствовал, но выступить со слезами на людях не постесняется.

– Действительно ничего не помнишь? – просто так, для разговору, спросил я. И зря…

– На сей вопрос однозначного ответа как есть не существует. Ибо память человеческая суть терра инкогнитая и запоминанием занимается избирательно до причудливости. Как говорится…

– Митя, не умничай.

– А почему нельзя?

– Потому, что государыня сама вчера призналась, что ты у неё книжку по психоанализу выпросил, на немецком. Кто переводил-то?

– Кнут Гамсунович не отказали, – с неким вызовом вскинулся он. – Вчерась, почитай, всё время после цирка в Немецкой слободе провёл, и беседовали со мной на равных – зело я индивидуум яркий!

– С этим не поспоришь… Методику дачи показаний под гипнозом ты оттуда выудил?

– Никак нет, это ж фокусник давеча на арене показывал, али забыли? Вот я и решился подвергнуться, а ну как и впрямь припомню чего… А бабуля-то со мной ещё до петухов собеседование провела. Говорит, вроде чистый я…

– Это хорошо, если чистый. Попроси Еремеева ко мне.

Обычно глава стрелецкой сотни регулярно являлся к завтраку самолично, но сегодня где-то задерживался, а мне требовался совет. Я хотел получить максимально точные данные об исчезновении молоденьких девиц в нашем Лукошкине.

Лично я ни с чем таким здесь пока не сталкивался, но слухи были… Хотя бы насчёт всё тех же злосчастных Настенек, выгнанных на мороз бесчеловечными мачехами. Причём, как помнится, повезло-то одной, прочие возвращались домой с отмороженными носами. Однако всенародная вера в «авось» была воистину неистребима: парни отпускали на свободу пойманных щук, девицы пёрлись посередь зимы в лес, сестры прятали малышей от перелётных птиц и не давали пить из лужи от козьего копытца. Не жизнь, а сплошные суеверия…

– Никита Иванович, там стрельцы задержанного привели с пострадавшей! – из сеней доложил Митька.

– А Еремеев где?

– Не появлялся покуда! Дак что, запускать?

– Естественно, рабочий день начался, – лениво потянулся я и, быстренько достав планшетку, приготовился к записи. Хотя мой московский блокнот давно кончился, желтоватой гербовой бумагой государь пока отделение обеспечивал. Вот карандаш сточится, придётся учиться писать гусиным пером… или Филимона Груздева в милицию штатным сотрудником переманить. Каки-и-ие протоколы будут – пальчики оближешь!

Ладно, отложим чёрный юмор, кто у нас там на сегодня? Стрельцы ввели здоровенную тётку лет сорока пяти, в самом «ягодковом» возрасте, и молодого тщедушного, но хорошо одетого паренька, явно боярского рода, которого она для надёжности держала за шиворот. Судя по горящим глазам женщины, юноша понятно куда влип – по самое некуда…

– Лейтенант Ивашов, глава Лукошкинского РОВД, – дежурно представился я. – Проходите, присаживайтесь.

– Благодарствуем, батюшка, а только мы постоим-с, – густым голосом Монтсеррат Кабалье ответствовала тётка, демонстративно встряхивая жертву.

– Это, как я понимаю, задержанный?

– Он и есть, змей-искуситель!

– Ясненько. – Я кивком головы отпустил стрельцов и ещё раз предложил: – Вы присаживайтесь, пожалуйста, и расскажите всё подробненько.

– Благодарствуйте-с, постоим мы.

– Господи, зачем же стоять-с, садитесь.

– Мы постоим-с! – значимо, с нажимом повторила потерпевшая, сдвинув соболиные брови.

– Как хотите, – непонимающе пожал плечами я. – Так в чём, собственно, дело?

– Сухово-Копыткина Мария Сидоровна, можно просто Мария, – с поклоном представилась женщина. – Вдовствующие мы-с, из купеческого сословию будем, две лавки на Базарной да склады с рыбою, солью опять же приторговываем. Ни за чем таким не числились, добрую славу о себе бережём-с, а ежели кто худое слово скажет…

– Долго не проживёт, – под нос довершил я, а вдова купчиха, выдержав весомую паузу, неспешно продолжила:

– Вот и получается, что, раз уж такой расклад, пущай теперь-с, как честный человек, женится!

– На… э-э… в смысле, на ком?

– Как на ком-с?! – нервно сглотнула Мария Сидоровна, постучав себя кулаком в колыхающуюся грудь. – Дак на мне, на мне же!

– В смысле он, – я указал карандашиком на юношу, – должен жениться на вас, так? Вообще-то на первый взгляд возрастная разница, как у Киркорова с Пугачёвой, но… почему бы и нет?! Раз им можно, совет вам да любовь, как говорится. А милиция-то здесь при чём? В церковь идите.

– Смилуйся, батюшка участковый! – плаксиво скривив губки, всхлипнула вдова. – Как же не в милицию-то, ить дело совсем уголовное! Мало того что чуть не убили приличную вдову-с, дак теперича и жениться, изменщик, не хочет. Говорит, дескать, в другую целил… но попал-то в меня! Пущай и ответ даёт по всей строгости-с, законным браком!

– Минуточку, я никак не пойму, где проблема?

Купчиха резко повернулась ко мне, и я едва не рухнул со скамьи… Упс-с, теперь понятно ГДЕ… Пониже спины, в… в… внизу в общем, торчала тонкая оперённая стрела!

– И главное, колется же…

Я рухнул на стол, питаясь жевать скатерть, едва дыша от распирающего хохота! Да-а, начитался боярский сын сказок… Пустил стрелу в небеса, а на чей двор упадёт – там, значит, и суженая его. Что тут скажешь? Стреляет парень отменно (хотя в такую мишень и спьяну не промажешь!), а вот с везением… это у каждого индивидуально. И главное, уж попал так попал! И кто здесь, спрашивается, пострадавший?

– Я больше не буду. Пустите, тётенька…

– Молчи, сердцеед коварный!

Меня спасла Яга. Вовремя вернувшаяся с базара бабка, быстро смикитила, что к чему, и, правильно оценив ситуацию, под стрелецким конвоем отправила обоих к отцу Кондрату. Пусть уж он с этим разбирается, у нас в отделении и других забот предостаточно. Тем паче, что новости наша глава экспертного отдела принесла неутешительные…

* * *

– Уже полбазара шумит о том, что-де Митька милицейский дочку Брусникину со двора свёл. Правда, большинство говорит, раз свёл – стало быть, за дело! Якобы за просто так у нас не арестовывают…

– Нет, конечно, – поспешно согласился я, – ну, иногда… бывает… в крайне редких случаях, но потом мы всегда извиняемся!

Яга рассеянно кивнула и задумалась о чём-то своём. Вообще-то если честно, то обычно за всё отделение извиняюсь я один. Бабке гонор не позволяет, а Митяй только прошения просить горазд, и то в лучшем случае у меня, Яги или государя. Перед прочими так «извиняется», что люди на него и жаловаться боятся. Нет, мы перевоспитываем парня помаленечку, но количество «жалоб на превышение…» пока не убавилось…

– А что по самому факту исчезновения?

– Тоже радости мало: у подруг её нет, соседи не видали, из города вечор никто не выходил, а поутру в дом всё одно не заявилась. Мать плачет, отец горькую пьёт…

– Значит, действительно пропала?

– Значит, так оно и есть… – Баба Яга повернулась ко мне и строго напомнила: – Тока уж Митеньку зазря подозрениями не обижай. В преступлении энтом его вины никакой нет!

– А коса откуда?

– Подложили.

– Вот так, прямо в отделении?! У нас же весь двор под охраной!

– Про то не ведаю, касатик! Тут уж ты меня, старую, словил, как бобёр лису за хвост с весенней целью… – Бабка шумно хлопнула себя по коленям и встала. – А не пройтись ли мне да в экспертизе колдовской косу не опробовать? Авось где чего и проглянется…

– А я думал, вы её уже…

– Ну, знаешь! Мне ить тоже когда-никогда, а спать надо!

– Извините, ляпнул, не подумав, – честно повинился я. – Помощь нужна?

– Сама управлюсь, а вот ты бы сходил к Брусникиным-то, может, в доме ихнем какую ни есть зацепку и углядишь. Вона Фома в ворота заходит, с ним и прогуляйтеся.

– Договорились, заодно и к Гороху загляну, попрошу матушку царицу нашим сотрудникам научной литературой мозги не засорять. В вопросах прогресса и образования спешить не надо…

– Неужто Митеньку соблазнила? – ахнула Яга.

– Увы, – сурово подтвердил я. – Он теперь всё отделение психоанализом достанет, так что без крайней надобности постарайтесь не пересекаться.

– Свят, свят, свят…

– Вот именно!

С Еремеевым поздоровался уже во дворе. Молодой начальник стрелецкой сотни за этот год успел стать мне надёжным и многократно проверенным товарищем, которому я доверял практически безоглядно. Хотя отношения наши строились исключительно как служебные, то есть в кабаках вместе не сидели, по девкам на пару не бегали и в баню на Новый год не ходили. Определённая субординация, может быть, и добавляла некую толику холодности, но, с другой стороны, избавляла от фамильярности, в плане которой тот же Митька – просто бич божий!

– Доселе не было у нас такого, чтоб девиц красть да косы резать. Потому как проку в том ни на грош… – неторопливо рассуждал Фома. – За девичий позор одно наказание – родственники башку оторвут! Так что полюбовно оно выгоднее будет. А косу резать? Это уж совсем падшая девка быть должна, и то за баловство по головке не погладят…

– С твоих слов получается, что весь смысл преступления в попытке очернить работника милиции?

– Выходит, что так… Однако зачем, опять не пойму?! Митьку твоего и так, почитай, всё Лукошкино как облупленного знает. Дурак он, конечно, да сердцем отходчив и зла на душе не таит. Такой безвинную девицу зазря не обидит,…

– А если она сама ему косичку с бантиком на память оставила? – от нечего делать предположил я (версия глупая, но…). – Хотя тогда бы он помнил… Яга его полностью оправдала и сейчас проводит экспертизу на предмет дознания чужеродных запахов, отпечатков пальцев и прочего.

– И велика ли надежда?

– Шанс есть, но, честно говоря, очень зыбкий, мелкий и дохлы-ы-ый…

У ворот Брусникиных нас встретила небольшая группа соседей и вездесущий дьяк Филимон Груздев… в новом парике. Ей-богу, я сначала глазам своим не поверил! Макушку дьяка украшало косо сидящее сооружение из белёной пакли – классический парик английского судопроизводства. Засаленный колпак гордо венчал узкое чело, а на затылке вызывающе торчали уже две косички. Я мысленно помянул нехорошим словом активную государыню и не ошибся…

– Вот как спешит милиция простому человеку в подмогу и утешение! – громко начал опытный скандалист, обращаясь, собственно, ни к кому, но ко всем в целом. – Сколь велико горе материнское, глубока печаль отцовская, безмерна скорбь сестринская, необъятно отчаянье братское, а они и не торопятся, собаки сутулые!

– Гражданин Груздев, освободите проход от греха подальше, – вежливо козырнул я.

– Ан не будет по-твоему, злой сыскной воевода! – трусливо приосанился дьяк, стараясь держаться подальше от Еремеева. – Ибо волей матушки царицы, дай ей господь долгих лет и процветания, назначен я народу лукошкинскому наипервейшим ад… адв… адвукатом! Сие означает – от произвола милицейского заступник и оградитель!

Мы с Еремеевым обменялись взглядами, полными зубной боли. Лидия Адольфина Карпоффгаузен – женщина хорошая, старательная, но, как большинство австриек, честная и доверчивая. Неистребимый Филимон Митрофанович легко обнаружил её слабую струнку и теперь изо всех сил корчит из себя едва ли не доверенное лицо государыни.

– Фома, будь другом, пообщайся тут с местной адвокатурой, – вздохнув, попросил я. – Только по голове сильно не бей – парик помнёшь, он нас по судам затаскает. А я пока в дом пройду.

Сотник коротко кивнул, но уже в воротах меня встретил негостеприимным иканием пьяный отец семейства:

– Чаво надоть?

– Пришел поговорить о вашей дочери.

– С чавой-то?

– Гражданин Брусникин, что за тон?! – несколько сбился я. – Ночью вы с супругой явились в отделение с просьбой отыскать вашу пропавшую дочь. Мне нужно…

– Вот и ищи! Затем ты и милиция, а в дом не пущу!

– Но… почему?

– А вот так! Потому как на то моя хозяйская воля! Мы теперича права знаем, умны люди объяснили… – продолжал изгаляться мужик, и у меня непроизвольно сдвинулись брови. Дьяк демонически хохотал, издали показывая нам язык: дескать, обломись ты на этом месте, ирод в погонах!

Положение самое идиотское… На моей памяти никогда ещё не было случая, чтобы отец (в здравом уме!) чинил препятствия тем, кто (по его же заявлению!) ищет его же пропавшего ребёнка! Самоуверенную ухмылочку жутко хотелось смахнуть кулаком. Это как раз-таки было бы очень педагогично!

Я сосчитал в уме до десяти и медленно повернулся к Фоме:

– Сотник Еремеев, пожалуйста, отпустите дьяка, он мне понадобится как понятой. А вот гражданина Брусникина следует немедленно сопроводить в отделение. Ни свет ни заря, а он уже пьёт в рабочее время!

– Да ты не ополоумел ли, участковый?! – пытаясь встать на цыпочки, взревел ткач, бледнея и краснея попеременно.

– А за оскорбление при исполнении дать пятнадцать суток! – безжалостно добил я. – Будете трудиться на озеленении родного города, строительных объектах и чистке общественных канализационных систем. Филимон Митрофанович, прошу вас, не откажите поучаствовать!

Дьяк мгновенно надулся от важности и, первым отпихнув недалёкого главу семейства, шмыгнул мимо него во двор. Грозный Еремеев молча положил тяжёлую ладонь на плечо жертвы «милицейского произвола»…

В доме нас встретила целая орава счастливых ребятишек, двое нанятых работников и задёрганная, усталая хозяйка. Понятой Груздев, возбуждённо пританцовывая, рвался сию же минуту приступить к повальному обыску, но мне требовалось всего лишь поговорить:

– Значит, так никто ничего и не знает?

– Да уж с ночи, поди, всех соседей да подружек обегала. Совсем запропала девонька моя…

– Найдём, не переживайте.

– Да тока бы живая была, – тихо всхлипнула женщина. – Сотрудник-то ваш, бугай известный, про косу девичью молчит небось…

– Мы проверили, он ни в чём не виноват. Баба Яга на данный момент проводит ряд следственных экспертиз, может быть, появятся новые улики. – Опустив глаза, я попытался перевести разговор: – Скажите, а почему ваш муж так неадекватно себя ведёт – грубит, что-то из себя изображает, в дом меня не хотел пускать…

– Кто ж его разберёт, что у пьяного на уме… С утра деньги где-то раздобыл, зенки залил, вот и хорохорится. А может, и так угостили, ему вольно языком трепать. Да вон хоть конфеток детям принёс…

– Конфеток? – непонятно зачем переспросил я.

– Гороху цветного, сахарного. Говорил, будто циркачи-скоморохи на площади задарма горстями раздают.

Больше вопросов не было, зацепок и информации тоже, а бесцельно просиживать штаны рядом с матерью, потерявшей дочь, как-то, знаете ли, не очень…

Я надел фуражку, попрощался, потрепал самого маленького ребятёнка по голове и шагнул за порог. Дьяк Филимон за моей спиной шумно распинался насчёт того, что «ежели Митяй и виновен, то участковый его нипочём не отдаст, потому как в милиции ихней порука круговая, кровавая!». И ведь кто-то ему ещё верит…

* * *

От Брусникиных я направился прямиком в царский терем. Раз даже дьяк Филимон в курсе произошедшего, то уж государю-то тем более доложили. Значит, всё равно вызовет, так какой смысл ждать, если можно самому прогуляться?

Прохожих на улице было немного. Середина рабочего дня, у всех свои дела-заботы, а кто без дел, тот в цирке. Из знакомых лиц попался разве что авангардный иконописец Савва Новичков. Несмотря на кубистическую манеру живописи, парень как-то умудрялся зарабатывать себе на хлеб, пару раз мы давали ему кров и защиту, поэтому он первым приветливо помахал мне рукой. Помнится, дня три назад забегал к нам в отделение, измерял стену в горнице, прикидывая размеры картины для подарка Яге. Обещал нечто аллегорическое, но симпатичное, без шести рук и глаз на пузе. Яга, вообще, настаивала на религиозном сюжете с предельным реализмом. Ну, дело их, пусть пробует, бабка у нас творческих людей любит, правда, называет их почему-то «юродивыми»…

На государевом подворье чинно поздоровались с Кашкиным, как я уже упоминал, это самый прогрессивный боярин при дворе царя Гороха. Для прочих я постоянная заноза в заднице… Чёрт, главное, чтобы Новичков меня так именно и не изобразил!

– Рад приветствовать!

– И тебе поклон, сыскной воевода. К государю ли путь держишь? Так учти, во гневе он…

– А-а, опять царица бутылку спрятала?

– Хуже, скучно ему… А батюшка наш от скуки суров не в меру, да и в суде неразборчив. Ты уж поспешай, он к милиции завсегда неровно дышит. Глядишь, на тебя поорёт – да душой и развеется. А уж коли что, дак я тебе завсегда в острог калачей тёплых пришлю и кваском домашним побалую…

– Спасибо, – сдержанно поблагодарил я. – Попробуем обойтись без крайностей.

Старый боярин по-отечески обнял меня на прощание, перекрестил, как покойника, а потом долго смотрел вслед, смахивая скупую слезу. Иногда создаётся такое впечатление, будто бы царь наш – редкостный тиран и деспот, но это не так. Горох воплощает в себе классические черты искренне любимого народом государя: строг, но справедлив; буен, но отходчив; пьёт, но в меру, и главное, душу готов положить за возлюбленное Отечество. Таких на Руси любят, и даже я невольно попадал под влияние его самодержавной харизмы…

Царские стрельцы доложили, что меня примут в отдельных покоях. Для бояр попасть туда значило получить полнейший разнос. Но, как правило, только там мы с Горохом могли говорить без лишних свидетелей.

– Заходи, Никита Иванович! Пить будешь? Ох и наливка нынче хороша…

Надёжа-государь оказался не один, а с супругой. Причём, судя по ярко-розовым щёчкам Лидии Адольфины, оба уже слегка «тёпленькие». Хорошая у них семейная жизнь, завидую…

– Спасибо, я по делу.

– За дело и выпьем! Ну уважь, уважь, участковый… Али не видишь, сам царь с царицей тебя потчуют?!

Я вопросительно покосился на государыню.

– По щють-щють, – милостиво подтвердила она. – Дас ист зер гут шнапс-облепиховка!

В общем, пока я с ними не выпил, никакого разговору не было. Потом Горох очень серьёзно меня выслушал, незаметно поглаживая мечтательную жену по бедру. Судя по всему, в самое ближайшее время меня отсюда попросят…

– Всё понял, разобрал, простил и к сердцу принял. Воля моя такова: службу неси, как и доселе нес! За парнем твоим вины не держу, – видать, и впрямь злодеи на него поклёп возвели. Так вот и отыщи тех паскудников, что у нас в столице девкам на ходу косы режут! Отродясь ведь не бывало такого, а?

– Мм… практически, – несколько смутился я, вспомнив, сколько кос наобрывал тот же Митька во время дела о летучем корабле. – Но так, чтобы с исчезновением девушки, такого точно не было!

– А как будешь ихнюю «малину» брать, меня позови, – заранее предупредил Горох, красуясь перед супругой. – Давненько я никому с поличным рук за спину не вертел!

– О, майн либен! Ти есть перл харбор… хра-бур… нет, перл храбрости, так, да?! – страстно поддержала мужа бывшая австрийская принцесса и, целуя ему руку, покосилась на меня. – Я ходить под вас! Нет? С вас ходить?! А, ходить под руководством вас, герр полишйн!

– В смысле, на задержание? – не поверил я, беспомощно глянув на Гороха.

– Ну, не прелесть ли?! – восхищённо воскликнул он, крепко обнимая царицу Лидию. – И в огонь и в воду за мной готова. Делать нечего, сыскной воевода, придётся тебе нас обоих на следственный подвиг брать!

Короче, я ушёл от них злой и недовольный. Толку – ноль! Зато проблем теперь… И Кашкин этот ещё – скучает, дескать, государь! Да чтоб мне так хоть раз довелось поскучать… в обнимку с любимой женщиной! Ладно, простите, это всё от зависти. Пора жениться, пора, пора. Олёна, ау-у-у!

* * *

Возвращаясь в отделение, лишний раз прошёлся по Колокольной площади, мимо цирка. Народ стекался туда со всех сторон, длинная, галдящая очередь была видна ещё издали. Ну что ж, хорошее развлечение, людям – радость, дирекции – полные аншлаги, а значит, всё складывается к общему взаимоудовольствию. Рядышком важно прошествовали двое приказчиков, те самые, что во время прошлого представления сидели за нашими спинами.

– Чей-то я про козу не всё понял. Уж больно морда у ей осмысленная…

– Да и баб без одёжи показано не было! Небось уж сёдни-то не отвертятся…

Я сделал вид, что не замечаю их болтовни, и ускорил шаг. Парни понимающе приотстали:

– А участковый-то куда несётся, нешто опять кого под арест волочить? Вот ведь человек деятельности неумеренной…

– Дак недаром, видать, вчерася он на представлении так к козе присматривался. От нынче по рогам и повяжет! А представь, ежели б ему там баб без одёжи показали…

В прежние времена я бы, наверное, покраснел или обиделся. Сейчас уже ничего, привык, даже не оборачиваюсь. Лукошкинцы – народ общительный, широкой души и безграничного любопытства, уследить за каждым просто невозможно… Пусть себе болтают, это скорее проявление заботы, нежели желание похохмить над органами. Мне так кажется…

Всю дорогу до отделения думал о пропавшей девушке, и, признаться, мысли мои были не особенно весёлыми… С одной стороны, все твердят, что обрезанная коса – это решающая улика: раз отрезана – значит, всё, девушка наверняка мертва. С другой стороны, пока труп не обнаружен, всегда остаётся какая-то надежда…

Попробуем поискать более-менее логичную причину похищения. В конце концов, женщин крали во все времена, вопрос – с какой целью: женитьба, насилие, выкуп, шантаж? Пока мне почему-то представлялась самой конструктивной версия психа-одиночки. Почему? Не знаю, какая-то смутная ассоциация с «кошачьим маньяком», обезглавливающим безвинных мурок и барсиков.

Хотя вообще-то строить предположения на пустом месте бессмысленно, глупо и даже опасно…

– Митька не пробегал? – мимоходом полюбопытствовал я, козырнув нашим стрельцам.

– Был, да в Немецкую слободу утёк, – доложили мне, – вроде как тесто какое ему там наобещали.

– Рецепт, что ли?

Стрельцы виновато пожали плечами, дескать, кто ж его начитанного разберёт…

* * *

Задержанного гражданина Брусникина для профилактики и протрезвления сунули в поруб. Там и летом холодно, а уж в конце мая – хоть волков морозь… Через пару часов выпустим шёлкового… Сам Еремеев отсутствовал, посему я немного постоял на крылечке и шагнул в дом. В горнице – картина маслом!

Баба Яга, крупнейший авторитет в области знахарства и ведьмовства, сложив сухонькие ручки на коленях, сидит, выпрямив спинку, как школьница, а перед её крючковатым носом покачивает девичьей косой с бантиком сосредоточенный кот Василий. По-моему, Митькины эксперименты становятся чуточку заразны… Я посмотрел коту в глаза и покрутил пальцем у виска. Василий обиделся, фыркнул и ушёл мрачный, скрестив лапы на груди. Бабка чихнула, вздрогнула и, глянув на меня, ужасно засмущалась:

– Охти ж тебе, Никитушка! Стучать бы надобно, мало ли чем мы тута… занимаемся…

– С котом?! – сухо уточнил я. – Ну, ваше дело молодое…

– И то верно, – согласилась Яга, чем ввергла меня буквально в предобморочное состояние. – Дело молодое, необкатанное, а тока что ж мне, с перву разу новых методов экспертизных не опробовать? Чай, я не дура запечная, поперек прогрессу с ухватом не попру.

– И на том спасибо… Ну, так получилось? В смысле, докопались до глубин подсознания?

– Чуток не успели… – вздохнув, призналась наша домохозяйка и, не прерывая разговора, взялась накрывать стол. – Вот ужо и ноженьки потеплели, и рученьки покалывать стало, и веки отяжелели приятственно так, а в башке-то, слышь, ни единой мысли – одна Великая Пустота! Чую, чуть-чуть, да и нирвана меж ушей заплещется… Я-то, наивность старая, сперначала думала, что нирвана – энто вроде девки незамужней! Но она, оказывается, глубина разуму неподвластная… Эвон как! А тут ты явился не запылился! Нет, всё ж таки стучи в следующий раз.

– Честное оперуполномоченное! – побожился я. – Приношу глубочайшие извинения, но, если позволите, один вопрос, как прошли исследования непосредственно по текущему делу? Есть какой-нибудь результат?

– Есть, есть, Никитушка, как не быть… Да тока ты сядь покуда, вот вареничков ежевичных откушай да чайку с медком под ватрушечку. Небось весь день так не обедамши носился… Вот и давай не зевай, полны щёки набивай! А я тут буду пред тобой полный отчёт держать.

Тоже правильно, у бабки пунктик на эту тему – пока не поешь, нипочём рассказывать не будет. Так мы давно пришли к компромиссу: я – ем, она – докладывает. Довольны все, старинные обычаи вроде бы не нарушены, и экономия времени тоже весьма существенная.

– Значится, вот оно как было… Во первых делах, косу ейную не ножницами резали, а топором рубили! И не иначе как на плахе мясницкой. Ибо щепоть мелкая дубовая да кровь говяжья, уж такой специи… цифи…чн… в общем, едкий запах имеют – ни с чем не перепутаешь! Никита… Никита, сокол, ты что ж забледнел-то так, али дурно стало?

– Ба-буш-ка… – кое-как отдышавшись и не дав вареникам выпрыгнуть обратно в миску, просипел я. – Можно без столь детальной описательности?

– Охти ж мне, прости, касатик, – честно повинилась Яга и безыскусно продолжила в том же духе: – Так вот, опосля того как косу-то топором немытым отсекли, на ей много рук пальцами потными отметилось. Посередь волосков даже мел тёртый попадался… И рубили, видать, её не за просто так, а с им, злодеям, целью ведомой!

– Милицию подставить? – решив не искушать судьбу, я тиха отставил вареники в сторону.

Бабка уважительно подмигнула:

– В самое яблочко бьёшь, сыскной воевода! Одного не разберу, зачем кому-то отделение наше позорить? Нешто мы опять ненароком чью-то честь и достоинство меж двух пеньков защемили…

– Ну-у… недоброжелатели у нас есть, – не стал спорить я. – Хотя мне лично непонятно другое: если требовалось подбросить нам какую-то часть похищенной и зарубленной топором на мясницкой плахе девушки, то почему именно косу?! Почему не руку, не ногу, не палец с колечком, не… Бабуля… бабушка Яга! Что с вами?!

– Ти-пу-н… тебе на язык, участковый, – делая глотательные движения и зажимая руками рот, кое-как простонала моя домохозяйка. – Нешто можно старую женщину на ночь глядя такой ужастью пугать?! Я ить теперича до свету глаз не сомкну, девицу загубленную представляя!

– Хм, вам ли бояться покойников? Тем паче что тело потерпевшей пока не найдено и…

– Да кто ж тебе сказал, что помершая она?! Сам своим умом дошёл, али я какую информацию упустила? – взвилась Яга. – И неча на меня пальцем тыкать, я говорила, на чём да чем коса ейная рублена, а ты уж сюда и труп приплёл! Сперначала результаты экспертизы моей до конца выслушай, запротоколируй, да вот тогда и выводы строй. Схоронил девку раньше времени и меня под рвотную статью едва не подвёл…

– Так она жива?!!

– Сядь и не тряси меня, вона пылищи-то поднялось… Жива, уж как с косой расставалась, точно жива была. Волос мёртвого человека иной блеск имеет, а эту хоть щас на базар неси – лысые купят!

Не буду врать, что я, счастливый, начал ходить по горнице колесом, но от осознания того, что Дуня Брусникина, скорее всего, всё-таки жива, у меня словно камень с души свалился. Причём здоровенный такой, вроде железобетонной панели, хорошо хоть никого не ушиб… Бабка тоже не любитель с трупами возиться (о её буйной молодости и уголовном прошлом промолчим…), поэтому дальнейшее обсуждение предварительных планов расследования текло как по маслу, пока…

Нет, особо ужасного ничего не произошло, просто зашёл Митя. У нашего младшего сотрудника было настолько просвещённое лицо, что я вздрогнул. Как правило, это верный признак очередных неминуемых неприятностей, в которые он влез сам и намерен втянуть всё отделение.

– Ну и где ж оно, тесто немецкое? – Оказывается, Яга отлично знала, куда он направился. Я тоже вопросительно вскинул бровь.

Митяй торжественно выудил из-за пазухи три-четыре мятых листочка и гордо потряс ими над головой:

– Всё как есть раздобыл! Ох и мудрёная же штука-а…

– Чей-то не поняла я… Немцы-то, поди, один рецепт и дали, а с тестом пожадничали?!

– Неправда ваша! – горячо вступился за иноземцев Митька, на манер самца гориллы бухая себе кулаками в грудь. – Кнут Гамсунович – человек благороднейший и скупердяйства лишён, ровно крот подштанников. Вот, все тесты с однова взгляду перевёл! Со всеми вытекающими последствиями, и ныне нет мне секрету ни в душах людских, ни в характерах! В единый миг психотип любого просчитаю, и никакой лазейки преступности от меня не отыщется!

– Никитушка, что ж он врёт-то? Сам в слободу Немецкую за тестом ходил, а нам бумажки в нос тычет…

– Всё в порядке, – улыбнулся я, сдвигая посуду и освобождая место на столе. – Давай показывай, чему научился.

– А вот не изволите ли для началу домик изобразить, лес, дорогу да солнышко. Я вам такие чудеса поведаю – ахнете! И вас, бабушка, попрошу… Нет-нет, не увиливайте, уж вас особенно!

Как понимаете, вечер прошёл весело. А вот с наступлением ночи…

* * *

Собственно, я ещё даже не успел уснуть. Только-только разделся и лёг, как внизу раздался шум голосов, и мне стало кристально ясно, что вторая ночь тоже пошла насмарку. Пока вставал, одевался и спускался вниз, поправляя фуражку (милиционеру, как и царю, без головного убора на людях появляться нельзя!), всё постепенно стихло. Баба Яга, захлопывающая за кем-то дверь, подмигнула мне, приложив палец к губам:

– Тс-с! Ужо я Фому Еремеева с ними отправила, а про тебя, касатик, сказала, будить-де не велено! Не ровён час, осерчает батюшка участковый, так и расследования никакого не сообразуется…

– А кто был-то? – так же шёпотом поинтересовался я.

– Да купец Обмылкин с приказчиками, начал было мне тут нрав проявлять, тебя к ответу требовать… Да я ему быстро заворот дала, впредь в отделении глотку драть не будет!

– Заколдовали?!

– Самую чуточку… – несколько смутилась бабка. – Поменяла голос с мужского на бабий. Он и теперича орать горазд, да только то-о-ненько так, что самому стыдобственно…

– Бабушка! Вы же слово давали! Мы сколько разбирали с вами противозаконность и неэтичность применения колдовства против…

Яга молча сунула мне под нос толстенную девичью косу, соломенного цвета, в метр длиной, с атласной жёлтой лентой. Так… значит, проблемы пошли колесом по второму кругу. Я тихо опустился на скамью, достал из планшетки блокнот и приготовился записывать.

– Дочь купеческая по вечеру в хоромы отцовские не вернулась. Зовут Глафирой Потаповной, росту среднего, весу крупного, одета сословию соответственно. Заявление от батюшки ейного, горлопана, я самолично приняла. Ныне стрельцы его до дому провожают, по спине хлопают, успокоения ради. Почерк преступления всё тот же – девицы нет, коса вот она.

– Откуда коса? – уточнил я, доподлинно зная, что она ответит.

– Знамо дело, у Митеньки из-под подушки выдрала, – ровно кивнула бабка. – Он-то спит, аки младенец нетронутый, а я, старая, решилась своим умом следственную версию проверить – вот и нашла…

– Что ж, – задумчиво протянул я, – по крайней мере, теперь точно известно, что Митька ни при чём. Кто-то дважды подставил его, извращенно, но однообразно. Законный вопрос: кому он так помешал?

– Не о том думать надо, а как мальчишечку нашего от обвинений облыжных уберечь. Не ровён час, Брусникины с Обмылкиными у отделения столкнутся да бедами своими взаимно поделятся – шуму буде-э-эт…

– Согласен, – решился я, – завтра же утром собственной рукой подпишу этому обормоту приказ об увольнении в отпуск. Пусть отправляется к маменьке на деревню, а мы уж тут сами как-нибудь…

– И то верно, – согласилась Яга, – пущай девкам тамошним тесто немецкое на уши вешает, от греха подальше. А то ить когда он меня едва ли не при всём честном народе…

– Там был только я.

– Ни за что ни про что холерой обозвал…

– Холерическим психотипом.

– …Вот и поглядим, какими словами он теперича маменьку свою родную накроет. А Кнута Гамсуновича я впредь за переводы книжек таких оскорбительных и на порог не пущу!

В результате мы ещё на часик задержались у самовара. Я – безуспешно выгораживая психологию как науку. Бабка – убеждённая, что раз она без «энтого дела» жизнь прожила, так и неча под старость лет из неё дуру делать. А у Митьки, надо признать, в последнее время это лихо получается…

Остаток ночи прошёл спокойно. Обеспокоенный моей вчерашней выходкой, петух демонстративно устроился на заборе и орал, раскинув в стороны крылья, как революционный матрос на расстреле. Я проявил редкостную силу воли, приветливо помахал ему в окошко и, зевая, спустился вниз. Пернатый злодей впал в глубокую задумчивость, свесив набок гребешок и распахнув клювик…

После завтрака я приказал построить личный состав во дворе отделения. Еремеев насобирал около двух десятков стрельцов. Яга торжественно уселась на крылечке, и действие первое началось:

– За проявленное в ежедневной борьбе с бандитизмом мужество и отвагу, за успешное выполнение особо опасных заданий и непосредственное участие в задержании наиболее крупных преступников младший сотрудник Лобов Дмитрий Степанович премируется пятью рублями и кратковременным отпуском на родину!

– Ура-а-а! – завистливо грянули стрельцы. Я снял фуражку и кивнул:

– Вольно! Всем разойтись, продолжая службу согласно дневному расписанию. Митя, деньги и увольнительный лист получишь у кота Василия. Отправляться можешь хоть сейчас. Бабушка, дайте ему пару бутербродов в дорогу.

– Но… это… как же, Никита Иванович, – неуверенно хлопая ресницами, стушевался наш герой. – Какой такой отпуск, за что?!

– Как это какой? Тот самый! Ты мне заявление писал? Вот мы, посовещавшись, и решили твою просьбу удовлетворить.

– Дык… а это я писал?!

– Нет, Лев Толстой! – как можно строже рявкнул я, доставая из планшетки мятый лист бумаги с Митькиными каракулями. – Зачитываю: «Начальнику и сыскному воеводе… истомилось сердечко ретивое… картины детства голоштанного… явите отсель сострадание христианское… извечно ваш… Дмитрий Лобов». Просил – получи! Поздравляю, заслужил, маменьке привет и от лица отделения устная благодарность за хорошее воспитание сына.

– Но я… нельзя же… дело ведь важное, запутанное, а косу-то ейную всё одно у меня за пазухой обнаружили! Чё ж я, в сей тяжкий для Отчизны час в деревне сиднем сидеть буду?!

– Сотник Еремеев, возьмите четверых ребят и под ружьём сопроводите нашего товарища за ворота города, – вежливо, но твёрдо попросил я. – Бедняга от радости совсем ум потерял, собственного счастья не понимает.

– Бабуленька-а! Хоть вы-то вступитеся…

– Иди, Митенька, иди, – холодно вздохнула Яга. – А по дороге-то и помысли, каково это людей пожилых, заслуженных, «экстравертами» за глаза обзывать…

Парень дёрнулся туда-сюда, понял, что обложен со всех сторон, и, едва не плача, покорился судьбе. Ничего, в конце концов, выгонять его никто не собирается, вот отдохнёт недельку в деревне, вернётся со свежими силами, а мы за это время успеем разобраться с этими «косорезами»…

* * *

Одно время, после нападения на меня в моей же комнате, бабка ставила некую «сигнализацию» и точно знала, когда в тереме посторонний. Потом, к сожалению, защиту сняла, вроде бы из-за того, что по весне голуби на крышу садятся постоянно, а у Яги от этого в левом ухе звенит!

Правильно, кому нужна такая радость по двадцать раз на дню… А вот теперь неизвестные лица уже дважды проникали на территорию отделения, беспрепятственно проходили в сени и подсовывали бедному Митьке убийственные улики. Могли и вовсе прирезать, кстати…

Про стрелецкую охрану вообще молчу, им сегодня Еремеев выволочку устраивает. Но в любом случае злодеи как-то должны были проникнуть в дом. Неужели опять магия? А может быть, всё гораздо проще… Я мигом взлетел на крыльцо, залез на перила и внимательно осмотрел козырёк. Так и есть, на чистых досках виднелись чёткие отпечатки узких маленьких ног, ведущие на крышу!

– Ох, сраму-то мне, бесстыдство какое! – возмущённо всплеснула руками наша домохозяйка, узнав о следах преступников над собственным крыльцом. – Что себе позволяют, безобразники! Уж ты, Никитушка, энто так не оставляй, а то ить, не ровён час, и на голову с ногами немытыми сядут!

– Скажу Фоме, чтобы усилил караулы. А вы вторую косу допрашивать не собираетесь?

– Глафиры Обмылкиной-то? Дык смыслу нет. Судя по волосу, и она до сей поры в живом обличье обретается.

– А как-то выяснить, кто рубил, где, с какой целью? – продолжал допытываться я.

Бабка невыразительно пожала сухонькими плечами и занялась домашними хлопотами. Ладно, пойдём традиционным путём, будем методично разматывать каждую ниточку, возможно, хоть что-то проявится.

Я уселся поудобнее и, кликнув стрельцов, приказал доставить отоспавшегося (и поумневшего!) в порубе гражданина Брусникина. Яга, не глядя в мою сторону, оттопырила левое ухо, им она лучше слышит, хотя правое у нее не в пример симпатичнее…

– Вот он я… – тихо раздалось от дверей. Вчерашний пьянчужка стоял сгорбившись, опустив голову и тихий, словно лютик в чистом поле. Поруб успешно используется нами как вытрезвитель и камера предварительного заключения, а уж его воспитательное значение вызывает в Лукошкине глубочайшее уважение. По-моему, мужики даже царской пыточной боятся меньше. В любом случае два раза сюда попадать не стремятся…

– Слушаю вас, гражданин.

– Дык… что ж тут… виноват, ясное дело…

– Значит, осознали? – подчеркнул я. – Это хорошо. Впредь от сотрудничества с работниками правоохранительных органов уклоняться не станете?

– Упаси господь!

– И это приятно. А теперь скажите-ка, пожалуйста, с чего это вам, рабочему человеку, взбрело напиваться с утра?! Вроде ведь не праздники, не выходной… Нехорошо получается!

– Грешен… – вытирая нос рукавом, всхлипнул ткач. – Да ить я ж сам с утречка к вам в отделение бежал, об судьбе дочкиной беспокоился. А тут, как на грех, балаган этот на площади! Ну и… вот…

– Рассказывайте, рассказывайте, – как можно равнодушнее попросил я. Левое ухо Яги стало красным и мелко задрожало – верный признак живейшего интереса. А бабкину интуицию никогда нельзя сбрасывать со счетов…

* * *

Это было уже что-то… Нет, в деле резки кос и похищения девушек мы не продвинулись ни на шаг, но появилось хоть какое-то направление для дальнейших поисков. В общем, сумбурно и поминутно краснея, задержанный объяснил, что с пути его сбили проклятые скоморохи.

Дескать, перехватили прямо на улице, затащили в шатёр, силой влили в глотку пол-литра государевой водки и, насыпав на закуску горсть конфет в карман, выпроводили восвояси. Причём сами не пили ни капли! Идти в нетрезвом виде в отделение гражданин Брусникин не посмел, боясь меня огорчить. (Я от их душевной простоты скоро седеть начну раньше времени…)

Баба Яга тихо хихикала в кулачок, сказать, где этот тип врёт, мог бы и пятилетний ребёнок. На вопрос, с чего это заезжие циркачи впали в такую благотворительность, он внятно ответить не смог. Мне кажется, дядечка вполне мог орать о своём «горе» на всю улицу, а сердобольные акробаты, естественно, не отказали угостить разнесчастного родителя. Это, знаете ли, как-то более понятно. Там же, у цирка, он встретил достопамятного дьяка Филимона Груздева, в пять минут подвергся активной промывке мозгов и, преспокойненько отправившись с новым другом к себе домой, терпеливо дождался визита сотрудников милиции. Кстати, зайти к ним я сам обещал…

Разумеется, ничего такого криминального ни в чьих действиях нет, по-человечески всё вполне объяснимо. Но в целях профилактики я сделал ткачу ещё одно грозное внушение и отправил к жене и детям.

– Так… дуру-то мою искать будут? – уже с порога робко обернулся он.

– Ищем и продолжаем искать. Определённые подвижки есть. Следствие будет держать вас в курсе.

Когда мы остались одни, бабка очень серьёзно спросила:

– Чей-то ты там, сокол, про подвижки врал… Может, я опять упустила улику какую ни есть?

– Издеваетесь?

– Господь с тобой, да рази ж я посмею, – искренне открестилась Яга, что-то высматривая в окошке. – Ты глянь, навроде парнишечка наш в дорогу дальнюю собрался. Надо бы выйти попрощаться, чай, не на один день ценного сотрудника теряем…

Митяй, собранный и снаряжённый, как на край света, не преминул устроить отдельный спектакль из самого факта своего отъезда. Для начала он в обнимку попрощался с каждым из наших стрельцов, Еремеева вообще облобызал троекратно, а для нас с Бабой Ягой традиционно заготовил целые речи:

– Отец родной, Никита Иванович! Вот те крест – не забуду вашей любви да ласки! Ежели б у кого другого жил, ходил бы битым, а под вашей рукой нежною – тока холился да лелеялся… За науку личную, что на меня тратили, как вернусь, ноги вам мыть стану да ту воду пить заместо чаю духмяного! Вы ж мне сердце своё отдали, я вам душу открыл, и нет ныне в Митьке беспутном местов для вас сокрытных! Дозвольте ж облобызать щёчки ваши лишний раз на прощание…

– Без поцелуев! – едва овладев голосом, хрипло просипел я, красный, как кустодиевская купчиха.

Болтливый изверг не обиделся, трогательно пожал мне руки и переключился на Ягу:

– Бабуленька-красатуленька! А ить без присмотру вашего материнского я в городе большом в единый день от голоду обе ноги протянул бы. Без наставлений ваших напутственных, без поучений жизненных, без советов ежеутренних, по часу кряду передыху не знаючи, ох и скучно б было моё существованьице! И щенком был, и петухом оборотистым, и каких ещё бед с руки вашей на мою башку тока не сыпалось… Да рази ж забавы ради али нрава вашего психического?! Нет! Токмо в заботе об поумнении моём пёкшися! Дайте хоть обниму, а то кто ж на старости лет-то позарится?

Мы все инстинктивно пригнулись, понимая, что сейчас будет взрыв и в деревню к матушке поедут Митькины обгорелые сапоги. Но, видимо, Яга после таких слов впала в столбняк полнейший, и нахал ушёл безнаказанно. Стрельцы помахали ему шапками от ворот, а Еремеев тихохонько увёл бабку в терем, успокоиться…

Я хотел уточнить, не поставит ли она новую систему охраны, но передумал, в голову пришла гораздо более интересная идея. Негодяев ведь можно отвадить и другими способами, не обязательно прибегая к колдовству. Гвоздей, например, набить или стекла колотого насыпать… Шучу, простите, глупая шутка получилась. Мы сюда не членовредительством заниматься поставлены, а правомочным задержанием хулиганствующих граждан. Стекло и железки острые – это нетуманно, вполне достаточно натереть доски салом. Эх, полковника Чорного на меня нет, его бы обморок хватил от такого святотатства!

Я подозвал двух ближайших стрельцов и популярно объяснил план действий. Парни удивились, но, слазив на козырёк, спорить не стали, разве что предложили заменить сало более действенным смальцем. Иначе якобы мы с крыши замучаемся котов приблудных прогонять – они нам всё сало до досок слижут…

Потом меня вызвали за ворота: один из наших ребят доложил, что на Колокольной площади дьяк Филимон очередную проповедь устроил. Как всегда, на любимую тему: «Милиция – не от бога, православные, и нет при ней стыда!» Причина выступления – освобождение под залог до суда двух, тех самых, конокрадов, что пытались свести у нас Сивку-бурку. Помните, в каком виде их Митяй в пыточный приказ доставил? Бочонок пилить пришлось, иначе бы вообще не извлекли бедолаг гуттаперчевых…

Да, вовремя мы сотрудника нашего на деревню сплавили, он в юридических тонкостях плохо разбирается – набил бы жулью хари по второму разу и грехом бы не счёл! Надо попробовать ещё раз поговорить с государыней, всё-таки мы не в Европе, и демократия по Явлинскому к добру не приведёт…

Сходить, что ли, дьяка послушать, пока не побили? Его, разумеется, не меня же! Или к отцу Кондрату заглянуть, поинтересоваться, как там новобрачная вдовица со стрелой в ягодице? Я усмехнулся ярким воспоминаниям… Потом ещё постоял немного под тёплым весенним солнышком и решительно развернулся обратно, в терем. Буду сидеть и думать! А мысли в голове – ни одной… То есть те, которые есть, в деле о похищенных девушках никуда нас не продвигают. Может быть, ещё раз в цирк зайти, развеяться?

– Садись, Никитушка, попечалуемся вместе, – гостеприимно предложила Яга, подвинувшись на лавке. Бабка крепко обнимала недовольно попискивающего Василия и украдкой смахивала скорбные старческие слезинки.

– Эй, что это вы? Зачем? Ну, всё бывает, справимся как-нибудь, плакать-то к чему?

– Ми-теньку-у жалко-о…

– С чего вдруг?! – не сразу нашёлся я.—Да мы его час назад еле-еле выпроводили!

– Ить совсем молоденький… мальчонка-то, – раскачиваясь из стороны в сторону с ритмичностью китайского болванчика, запричитала Яга. – Ить один-одинёшенек пошёл, злобой людскою травленный, друзьями брошенный, в ссылку-изгнание супротив воли своей подставленный!

– Бабуля, но…

– А вот ежели его, сиротинушку, в пути обидит кто?!

– Э-э… ну… мн… мы, вообще, об одном и том же Митьке говорим?

– Дак это он тока с виду медведь причёсанный, лбом сваи забивает, ногтем поле пашет, оглоблей в носу ковыряет… Душа-то у него нежная, всяк прохожий плюнуть норовит!

– Не преувеличивайте, самоубийц у нас мало…

– Да что ж ты такой бессердечный, Никитка?!

Мокрый от бабкиных слёз кот вылупился на меня умоляющими глазами, отчаянно сигналя о тактической капитуляции, мол, «соглашайся со всем, а то она меня с горя окончательно придушит…». Я махнул рукой, абсолютно не имея желания ни с кем спорить, и вышел обратно во двор.

Несущие службу стрельцы доложили, что особенных происшествий нет, дьяк вроде бы с чего-то навернулся (а может, и получил-таки!), балаган крутит уже по два представления в день, народ о похищениях наслышан, но воли чувствам пока не даёт. В любом случае с этим делом надо как-то поспешить, если Яга пришла в себя, то пора совет держать. А может, в баньку? Баня здесь всегда на первом месте. Сходить, попариться, расслабиться кваском да чаем, а там уж…

В ворота постучали, и на двор отделения бочком шагнул наш добрый знакомец Савва Новичков. Под мышкой оригинальный иконописец держал нечто большое, плоское, укутанное в мешковину.

– Здравствуйте вам! Вот, картинку обещанную занёс.

– Очень приятно, – крепко пожав ему руку, улыбнулся я. – Заходите в терем, нашей домохозяйке как раз требуется добавить положительных эмоций.

– Непременно добавим, у меня тут, если позволите, одна вещица крупная, а к ней эскизы в четырёх изображениях будут. Пусть бабушка ваша сама цветовую гамму выберет.

– А картина, она… реалистичная? – на всякий случай уточнил я.

– Как бог свят! – даже перекрестился доброй души художник. – Не кубиками, не пятнышками, а по природе срисовано, без искажениев, с пониманием.

Между нами говоря, мне, наверное, стоило бы сначала посмотреть живописное полотно прямо во дворе. Но, во-первых, неудобно как-то… всё-таки подарок не мне, а Яге. Во-вторых, пакет был перевязанный, и томить хорошего человека на пороге невежливо, ещё бы и стрельцы набежали полюбопытствовать…

Мы прошли в горницу. Бабка, всё ещё с красными от чувств глазами, обрадовалась и потянулась за самоваром. Мрачный, как трезвый алкаш, кот сидел под скамьёй, с ненавистью вылизывая шерсть. Сострадательный Новичков тут же запустил руку в карман, одаривая домашнего любимца тремя-четырьмя конфетками. Василий презрительно скривился, но шарики взял, будет по полу гонять, когда никто не видит…

– Ну, разворачивай, давай уж покажи, чем решил старуху порадовать, – жалостливо попросила Баба Яга, в нетерпении ёрзая по скамейке.

Савва прислонил картину к стене и, распаковав, торжественно объявил:

– Вот, пожалте смотреть. Всё, как просили, с правдивостью и на богословскую тему: «Адам, искушаемый Евой!», с гаммою уж опосля определимся…

Я почувствовал, что краснею. Картина была… ну… предельно реалистичная, хотя правильнее было бы сказать, «чересчур»… Бабку откачивали в четыре руки…

* * *

– Нет, ну с моей, любительской точки зрения Адам как раз получился очень выразительным, очень… Сразу видно, что процесс искушения в полном разгаре! И то, что автор абсолютно отказался от изображения традиционных фиговых листочков, тоже правильно. Тут, знаете ли, тогда уж пальмовый лист надо… – раздумчиво излагал я сидящему на столе Новичкову. Яркий художник настолько опередил своё время, что в настоящий момент возразить не мог по причине резкого изменения своего физического вида. Поэтому лишь раздувал горло и утвердительно квакал…

– Всё одно, Никитушка, пущай даже мужик и хорош, но… Хотя, поверь старухе, не всё размерами решается, – прихлёбывая чай, просветила спокойная, как мамонт, бабка. – Вот прародительница Ева куда как более удалась! Что с переду, что с заду – есть где чему порадоваться… Да вон, кстати, Матрёна-торговка по молодости точно такая была – её завсегда наперёд перевешивало!

– Так, значит, картину всё-таки оставляем? Без обсуждения эскизов…

– Ну а как же! Чай, старался человек, супротив себя шёл, ни те кубиков, ни брызгов, ни ляпов, ни лишних ног. Тока не обессудь, а висеть она у меня в комнатке будет, – окончательно определилась Яга и, подумав, добавила: – Изображением к стенке!

– Тогда, может быть… – Я указал пальцем на большущую жабу, скромненько таращащуюся за сахарницей.

– Тока со стола его сними. И это… извинись уж потом за меня, сгоряча я…

Извиниться я не успел – расколдованный Новичков удрал от нас с непостижимой скоростью, взяв ворота с разбегу, даже не коснувшись лаптями. Любой олимпийский чемпион удавился бы от зависти! По крайней мере, наши стрельцы пробовали потом повторить – ни у кого не получилось.

Моя домохозяйка после двух стрессов и гремучей разрядки чувствовала себя помолодевшей и свежей. Мои предложения о поимке преступников на крыше восприняла с энтузиазмом, а вот действия с использованием смальца не одобрила. Вроде бы нет нужды зря доски портить, проще заклятие наложить. Правда, под это дело могут попасться и безвинные кошки, и глупые воробьи, а при особо ярком результате даже терем спалить можно запросто. Охранное колдовство – штука весьма деликатная, будь всё проще – бабка гребла бы деньги лопатой, «заколдовывая» купцам склады да лабазы. В общем, на сегодня договорились поэкспериментировать с моим «скользким» планом, но если злодеи не попадутся, то завтра отмывать крышу буду сам.

Под вечер припёрся какой-то невзрачный чин из приказных, доложил, что государю поступила жалоба от купца Обмылкина на «нерадение служебное и голоса искажение постыдное, хоть на двор не выходи!». Горох требует завтра быть с отчётом, значит, опять решил поизображать суровое начальство. Зайду, зайду, мне, может быть, и самому помощь понадобится, надо всерьёз определиться с этим «выпуском до суда». Если так пойдёт, в Лукошкино начнут съезжаться преступные элементы со всего мира, как в «зону наибольшего благоприятствования».

После чая Баба Яга наконец поделилась своими соображениями:

– Мыслишка тут одна мне покою не даёт, почему девицы-то пропали? А потому как шлялись невесть где, воли родительской супротив. Ну, положим, Дунька ткацкая от тумаков отеческих на улицу слиняла. Дочь купеческая, Глафирушка, видать, в тепле да вседозволенности капризность собственную проявить соизволила. Вот вам и результат – остались от дур косы одне!

– Хм, поучительно… И к чему вы клоните?

– Да к тому, что свидетелей-то нет. А ить ежели вдуматься, так всенепременно должны были быть! Ну, сам посуди, хоть город у нас и столичный, а всё ж таки не столь большой, чтоб двух девиц великовозрастных ровно бык на ходу занюхал. В одну ноздрю вошли, в другое место облачком вылетели… Нет, сокол участковый, вот хошь что со мной делай, а видели люди, как девки пропали! Видели, да тока внимания энтому факту придать не призадумались…

– Так не бывает, – не согласился я. – За всё время моей службы рядовые лукошкинцы показали себя народом понимающим, а в профилактике правонарушений – гражданами крайне сознательными. Уж кто-нибудь непременно бы сообщил!

– Ежели на улице лихие люди будут красавиц безвинных руками лапать да в мешок совать, народ сего злодейства никак не потерпит. Сами разберутся, милиции не дожидаючись. Тут я с тобой и спорить не стану… А вот коли не всё так откровенно было?

– Намекаете на то, что они «исчезли» по собственной воле?

– Всяко бывает, – развела руками Яга. – Бредни романтические могли в башку вдарить, книжек вредных могли начитаться (вона какие вещи Кнут Гамсунович переводит – один мат на языке!) али и вовсе тайком обвенчаться да сбежать! Чай, священники-то не выдадут…

– Так, – пометил я в блокнотике, – значит, завтра с утра поговорить на эту тему с отцом Кондратом. Он у нас человек обстоятельный, знать должен, а помочь – обязан. Какие ещё будут предложения?

– Ты у нас всему отделению голова, сам думай давай!

– Не знаю, у меня особенных версий нет. Разве что… – договорить не удалось, наш содержательный диалог был бесцеремонно прерван диким кошачьим воплем! Кто выше подпрыгнул, я или Яга, наверняка сказать не берусь, хотя готов уступить пальму первенства даме. Из-за печки, пошатываясь португальским боцманом, вышел опупевший кот Василий. Иного прилагательного я не нахожу! Глаза бабкиного любимчика пульсировали зелёным с красными искорками, язык свешивался набок, как у призового сенбернара, а хвост стоял колом.

– Батюшки светы, это что ж такое деется?! – сипло выдавила наша незаменимая эксперт-домохозяйка.

Василий сконцентрировал на ней взгляд, глупо хихикнул и пошёл по кругу в ритме ирландского степа. На мой, непрофессиональный, взгляд – явное помешательство налицо!

– Васенька, кровиночка моя, ягодка пушистая, да ты трезв ли? Никита?! Ох, Никитка-а…

– Бабушка, я ему не наливал!

Котик ещё раз взвыл столь гнусаво и противно, что у меня волосы дыбом встали. А чёрный псих, косо семеня, бросился мне на грудь, пытаясь сладострастно лизнуть в шею. Блин, мало Митьки, так теперь ещё и кот целоваться лезет! Может, от меня пахнет как-то не так…

– Вы что ж энто тут удумали, охальники?! – Баба Яга, категорически не желавшая разуть глаза, схватилась за веник. – Вот я вас ужо обоих! И ты, участковый, мне Васеньку не подставляй, у меня рука тяжёлая…

Чтобы хоть как-то прекратить массовый психоз, я, ничуть не стыдясь, позвал на помощь. Подоспевший Еремеев с двумя стрельцами включились в общее безобразие и кое-как навели порядок, запаковав кота в смирительную рубашку. Бабка поскандалила для вида, но успокоилась быстро, сама понимая, что переборщила.

Ну и вечерок выдался… Динамика событий прогрессирует безоглядно, шагу ступить не даёт – везде в приключения вляпываемся, по самую щиколотку. А тут ещё со двора раздались крики, грохнули выстрелы стрелецких пищалей – и я рванул из горницы на третьей скорости.

– Какого чёрта пальба, идиоты?!

– Дак по шпиону же, что с крыши свалился!

– Представлю к награде, молодцы! – дежурно похвалил я, хотя на деле, как оказалось, преступнику удалось бежать.

Каким образом злоумышленник оказался на крыше, караульные стрельцы объяснить не могли, но смалец сделал своё дело. Здоровенный сквернословящий незнакомец (якобы практически голый!) рухнул вниз, лбом о крыльцо (треснувшую ступеньку мне показали!). Но, несмотря на явную серьёзность ушиба, человек лихо вскочил на ноги и шутя повторил рекорд Новичкова, перепрыгнув через ворота. Кое-кто из наших ребят успел пальнуть вслед, и по крайней мере одна пуля точно нашла цель…

– В колено я ему угодил, батюшка сыскной воевода! На том и крест целовать готов, да тока он, антихрист, на руки стал и ногами кверху побег! Да резво так, мы и пищали перезарядить не успели…

На всякий случай я отрядил шестерых стрельцов в погоню: если рана свежая, можно попытаться проследить капли крови. Хотя в темноте и проблемно, но пусть хоть факелы возьмут. Сколько просил Ягу разрешить завести при отделении хорошую служебно-розыскную собаку, та упиралась руками и ногами. Дескать, пока её Васеньке драгоценному по двору гулять вольготно желается, никаких кобелей тут и близко не будет! А ведь можно было через того же Кнута Гамсуновича раздобыть в Немецкой слободе такую породистую овчарку. Эх, да что теперь…

Детально осмотрев место происшествия, мне удалось обнаружить еще одну косу. Или преступники не знали, что Митяй покинул город, или эта «кровавая» улика предназначалась уже мне. На сей раз коса была рыженькая, тощая и невзрачная, с серо-голубой застиранной ленточкой. Опять двадцать пять, как неприятно-то…

Вернувшись в дом, я застал бабку за откачиванием верного кота какими-то настойками. Толстомордый Василий валялся пузом кверху, как беременный тюлень, а Яга, неторопливо читая заклятия, вливала что-то из пузырёчка в воронку, вставленную ему меж зубов. Моей помощи вроде бы не требовалось, я молча положил новую косу на стол и отправился к себе наверх.

Если придут родственники пропавшей девушки, меня непременно разбудят. Если же нет, то… утро вечера мудренее, порассуждаем после завтрака. А пока спать, бай-бай, – добрые дяденьки милиционеры тоже нуждаются в отдыхе, и желательно полноценном. И вот на этот раз петух пусть только крякнет утром – убью…

* * *

Как и ожидалось, петух совершил непростительную глупость: ошалев от безнаказанности и оформив за меня акт моей же капитуляции, он взлетел аж на самый подоконник и наглейшим образом обеспечил полный подъём в четыре утра! Не говоря дурного слова, я встал, потянулся и совершенно безоружным шагнул к окну. Наверное, в последний момент по моей улыбке он почувствовал неладное и почти успел раскрыть клюв, но…

Одним молниеносным движением пальца я толкнул оконную раму, и петуха кубарем снесло за забор. Вверх взлетел пук перьев, а злобное кукареканье и птичий мат были слышны до самого обеда. Вот честно, положа руку на сердце, скажу – за участие в борьбе против Кощея я был готов простить ему всё. Но, согласитесь, этот камикадзе с гребешком набекрень ни в какую не хочет мира!

В горнице было непривычно пусто. Бабка исчезла неизвестно куда, кот Василий тоже где-то шляется, в сенях одиноко стоят старые Митькины лапти… На столе ни записки, ни пышущего самовара, ничего, кормить участкового завтраком – некому. На дворе застенчиво мялись караульные стрельцы, меня приветствовали чрезмерно радостно, что уже наводило на некоторое подозрение.

– А где наша домохозяйка?

– Это… бабушка Яга которая?

– Нет, другая, – чуточку удивился я. – Можно подумать, у нас их тут батальон, юбками свистя, с ухватами наперевес носятся… Естественно, Яга!

– Они уйти изволили, – опустив глазоньки, стыдливо признал один. – Вона у Брыкина пищаль стрелецкую забрали, да и пошли себе… неторопливо эдак, с осознанием.

– Как же вы ей табельное оружие дали?! – для профилактики повозмущался я. Попробовали бы они ей не дать!…

Парни это тоже понимали, но для порядка извинились:

– Она ж к нам вежливо, по-человечески, тихо эдак: «Дай-кось пищалю, внучок, мне по делу сходить надобно. Да не печалься, возверну в целости. А коли не дашь, родименький, то (далее ряд образных и ярко запоминающихся физиологических оборотов)… и ходить тебе в сём облике до старости!» Брыкин у нас самый впечатлительный, он враз и отдал.

– Ладно, доложите обо всём Еремееву. А куда направилась бабка?

– Вроде как священную месть вершить, – неуверенно переглянулись стрельцы.

– Я спрашиваю «куда?», а не «зачем?»! Что она пищаль не в качестве костыля использует – это и пеньку понятно. Яга когда в таком настроении, полгорода постреляет на фиг! Ну думать же надо хоть иногда!

– Дак мы… и это… тык… мык… – Из невнятного бормотания и малоэкспрессивной жестикуляции я должен был понять, что Яга – бабушка о-о-очень пожилая, а значит, технически необразованная и с таким сложным агрегатом, как фитильная пищаль, нипочём не управится! Ну а уж на самый край, так в стволе всего один заряд, так что много народу не побьёт, как ни верти… Утешили! Значит, один труп – это в порядке вещей? И на том спасибо, да?! Учинить полагающийся разнос я не успел – кто-то вовремя доложил, что-де «вона она шествует!».

Действительно, из-за поворота показалась прихрамывающая эксперт-криминалистка, ведущая под ружьём бледного, как холодильник, Новичкова. Решительную бабку сопровождали счастливые ребятишки, а бедный художник нёс на вытянутых руках очередную авангардную картину. Три богатыря на пёстром фоне, один щит, два копья и семь ног – в общем, увидев раз, уже не забудешь.

У самых ворот отделения бабка грозно цыкнула на детей и, убедившись, что все отбежали на приличное расстояние, твёрдо глянула мне в глаза:

– Сажай его в поруб, Никитушка, ибо злодей он и есть, а ещё искусством иконописным срам прикрывал. Всю ноченьку я думала и, метод дедуктивный освоив, начисто применить его по уму-разуму сподобилась. Опять же и Васенька на рассвете показания внятные дал…

– П-пройдёмте в дом, – чуть закашлявшись, предложил я. – И это… оружие сдайте, пожалуйста.

– Вот, стрелец-молодец, пищаля твоя верная. – Яга одной рукой (!), без малейшего усилия вручила тяжеленную бандуру подоспевшему бородачу. – Как взяла, так и возвернула, стрелять не пришлось – преступник при одном виде дула ейного лапки вверх засучил!

На мгновение встретившись взглядом с Новичковым, я понял, какое страшное зрелище являла сухонькая бабка, целившая в вас из допотопного ружья работы неумолимых тульских мастеров…

– Сопроводите арестованного, – громко попросил я дежурных стрельцов и тихонечко добавил: – И без грубостей там, сделайте вид, а сами…

– Не без понятиев, – сурово кивнули парни.

Проследив, что обречённого художника повели к порубу, Баба Яга соизволила наконец войти в терем. Я двинулся следом, лихорадочно размышляя, могло ли сумасшествие кота за одну ночь перекинуться на нашу домохозяйку? Ведь вроде бы крыша так быстро не съезжает, но, с другой стороны, у бабули с Василием едва ли не родственные связи. Я бы сказал, на самом ментальном уровне…

А если нет, то что же она тогда нарыла? Повод, заставивший её взять художника и привести в отделение под ружьём, должен быть достаточно весомым. Это значит, что завтрак мне никак не светит…

– Садись, участковый, да слушай меня, старую. – Бабка усадила меня на скамью и, видя, как я потянулся за планшеткой, строго прикрикнула: – Э нет, друг сердечный, писать ничего не позволю! Не серчай, Никитушка, а только так дело разворачивается, что ни одной буковки письменной нам оставлять нельзя.

– Масонский заговор? – посерьёзнел я.

– А уж это ты сам решишь, да тока глянь покуда, что сие?

На стол осторожно легли две цветные горошины из набора детских сладостей. Никаких ужасных ассоциаций это у меня не всколыхнуло.

– Конфетки типа карамели. Самые обычные, дешёвые…

– Обычные, да не совсем… – Яга наклонилась к моему уху и заговорщицким шёпотом пояснила:– Одну такую мой Васенька вчерась съел, не удержался. Что потом с ним было?

– Рехнулся… – неуверенно предположил я.

– Временно, – поправила бабка, походила по комнате и вновь встала напротив меня. – Тремя конфетками икономазец (прости господи!) Новичков кота моего ввечеру одарил. С барского плеча, широко, не побрезговал… Две я ещё до рассвета проверила – обычные, а вот в той, что Василий откушал, белый дурман был!

– Наркотик?! – не поверив собственным ушам, аж подскочил я.

Яга с драматической торжественностью медленно кивнула и приложила палец к губам.

– Потому и богомаза энтого мне пришлось силком вести, ни на миг пищалю не опускаючи, а ить тя-жё-ла-я-а она, подлюка…

– Мм… Вы полагаете, что Новичков как-то причастен к распространению наркотических веществ?

– Ну нешто я так на дуру похожа?! – возмущённо фыркнула опытная специалистка. – Уж честного человека от злодея завсегда как-нибудь отличу. Художник твой душою чист, а ежели с головой не всё в порядке, дык творческие люди завсегда юродивым сродни будут. Они умных советов не слушают, к ним и на небесах расчёт особый…

– Точно, точно, – вспомнив ужасающего размера клоуна с колесом в руках на Москве-реке, поспешил согласиться я. – Выходит, вы специально повели Новичкова под ружьём, чтобы у любого прохожего этот арест ассоциировался с его авангардными атрибутами в живописи.

Яга, высунув кончик языка, что-то быстренько сложила в голове, засунула туда пару новых слов и уверенно подтвердила:

– Творчество, направленное на самовыражение индивидуума, как уголовное деяние не классифицируется, но!… Пущай уж все обратное думают, а мы тем временем порасспрашиваем, где он энтого «добра» в карманы насобирал.

– А… я знаю. – Неожиданно в памяти всплыли похожие горошинки-конфетки в щедрых руках заезжих циркачей. Опять же если вспомнить, что «преступник», побывавший на нашей крыше, ушёл на руках… И мел на косе, а мелом мажут руки акробаты, чтобы…

Эхма! Да ещё ни одно дело не было раскрыто мною с такой лёгкостью! Ай да я! Ай да герой – сыскной воевода, участковый Никита Ивашов!

Захлебываясь от упоения собственной логикой и дедукцией, я подробнейшим образом изложил все догадки Бабе Яге и с самодовольной улыбкой ждал её аплодисментов. Их почему-то не прозвучало… Наоборот, в похолодевших глазах моей домохозяики мелькнуло явное разочарование и даже недоверие. Неужели я что-то упустил…

– Ты тока не забывай, касатик, ить мы теперича в правовом царстве-государстве живём, нет?!

Лучше бы она мне об этом не напоминала…

* * *

– Инкриминирую распространение наркотиков!

– А они тебе руками разведут, дескать, знать не знаем, конфетки покупали на Кудыкиной горе Кидалкинского уезда, седьмое царство от угла Хрен-поймёшь-по-матери, туда все претензии за качество!

– Найду акробата с огнестрельной раной ноги и посажу по статье!

– А он тебе в отместку: мол, «ружьё чистил, да не усмотрел, сам виноват, обид ни на кого не держу, впредь умнее буду…». И весь ихний цирк в полноценных свидетелях!

– Да, но косу-то наверняка он подбросил?!

– Какую косу? Откуль? В первый раз вижу! Ишь какие подставы милиция чинит, где ж тут наш дьяк Филимоша Груздев – наипервейший защитник, да матушка государыня – поспешливого суда противница? На помощь, милиция забижает!

– Всё, сдаюсь… – окончательно прижатый к стенке, хрипло выдавил я. – Могу прицепиться к жестокому обращению с животными. Была там одна коза…

– Ну, это, может, и прокатит, коли козу заставишь жалобу написать, – поразмыслив, согласилась Яга. – Да тока дело выйдет неподсудное, а за штраф малый они тебе еще и в ножки поклонятся, чтоб отвязался!

– Бабушка! – едва ли не взвыл я. – Но вы ведь сами видите, циркачи это! Кроме них – некому!

– Всё на свете бывает… – философски выгнув подщипанную бровь, кивнула моя домохозяйка. – А тока в теперешний день с такими уликами – в лесу белок смешить, но уж николи не преступников на скамью подсудимых за штаны усаживать. И то прибавь, они ж ещё и не наши, не местные, Один раз промашку дашь, дык скоморохи тебя на весь белый свет так ославят – папу, маму проклянёшь за то, что родили!

– Ладно, был неправ, погорячился…

– С кем не бывает…

– Действительно, – успокоился я. – Так что вы предлагаете?

– Ну, перво-наперво надоть мне самой в ихний цирк скомороший сходить, представлению посмотреть, выводов настроить, конфеток ихних на экспертизу поболее насобирать. А ты, сокол, не поленись, доложи обо всём государю. Да тока таинственность соблюди! Не ровён час, вспылит батюшка самодержец, а как в балагане улик не сыщет, так на отделении и отыграется…

– Бабушка, ну не надо из царя окончательного самодура делать! – не выдержав, заступился я. – Всё понятно, сегодня же отправлю стрельцов на розыск человека с огнестрельной раной в ноге. Устанавливаем за ним слежку, но под бездоказательный арест не берём. Еремеев пусть почаще прогуливается в районе циркового шатра, при первой же попытке бесплатных раздач карамельных шариков добудет горсть-другую для экспертизы. Да, по поводу последней отрезанной косы никто заявлений не подавал?

– Нет, касатик, и зело мне сие подозрительно!

– Вы выражаетесь, как дьяк Филимон.

– По-учёному, – важно поправила бабка. – А и насчёт третьей косы одна мыслишка есть: что, если девку пропащую никто и не спохватится? Может, она сирота какая?

– Какая ещё сирота…

– Бедная… – дрогнувшим голосом протянула Яга. – Родители померли небось… У злой тётки жила, куска сладкого не видела, ласки материнской не знала, горючими слезами умывалась, в холоде спала, горькой обидой давилась, тумаками обедала и… и… и пожалиться-то некому-у-у…

– Не надо плакать, бабушка, – посуровел я, хотя и у самого комок подкатил к горлу. – Давайте адрес. Что за тётка, где проживает, чем занимается? Живо разберёмся…

Какую-то долгую секунду мы вопросительно глядели друг другу в глаза, пока абсурдность ситуации не стала очевидной.

Откашлявшись и отбросив лишнюю сентиментальность, наша неполная опергруппа вновь вернулась к рабочему обсуждению, когда в горницу вошёл Фома Еремеев. Стрелецкий сотник поклонился хозяйке, кивнул мне и без предисловий начал:

– Мы тут покумекали с ребятами, ты уж как хочешь, участковый, а тока циркачи это!

– Продолжайте, – победно развернув плечи, попросил я.

– Ну а какой же ещё злодей на всё Лукошкино сыщется, чтоб, ловко на руках бегая, ушёл?! Опять же на крышу столь лихо лазил, что и заметить не успели. А ещё ворота наши с разбегу взял!

– Ну и?…

– Ну, парни говорят, дескать, менять их пора да повыше ставить – энти уже второй человек перепрыгивает, – неуверенно резюмировал Фома, подумал и предложил: – А циркачей мы хоть сегодня повяжем. Ежели всей сотней разом пальнём, так и… Тока как-то противозаконно получается, государыня заругает.

– Хорошо хоть сам понимаешь, – сухо подтвердил я. – Садись, у меня тоже серьезные подозрения относительно этих скоморохов. В общем, план действий следующий…

Минут десять мы втроём сидели, переговариваясь самым заговорщицким шёпотом, так что даже первые весенние мухи старались жужжать потише, безрезультатно пытаясь подслушать секретно-оперативную информацию…

* * *

К Гороху я пошёл один. Яга, подцепив под локоток Еремеева, разнаряженной павой направилась в цирк. Билеты стрельцы достанут, даже если в балагане полный аншлаг на неделю вперёд. Место для милиции всегда найдётся… само… как по волшебству!

По пути едва не нарвался на дьяка Филимона Груздева. Самодеятельный ставленник государыни спешно улепетывал от кого-то вдоль улицы. В другой раз непременно бы поучаствовал в задержании, но не сегодня. Если он навязчиво попроповедует ещё пару дней – сам прибежит искать защиты в неродном отделении, вот тогда-то… Нет, я не злопамятный, но долгопомнящий.

У царского терема был вынужденно задержан двумя толстыми боярами. Оскорблять меня прилюдно давно никто не рисковал, так эти бородатые «тормоза прогресса» просто мирно беседовали в калиточке, торжественно соприкасаясь пузьями. Просить пропустить бесполезно – «важность» боярской беседы не позволяла даже взглядом отвлечься на подпрыгивающего милиционера. Пришлось обойти терем и через забор кидать Гороху в окно камешки, чтобы сам вышел и отворил.

С третьей попытки получилось. В смысле, цветное стекло не разбил, но царь высунулся едва ли не по пояс, обругал меня для приличия и громогласно велел поставить пред очи грозные! Вылетевшие стрельцы исполнительно сшибли болтливых снобов в канаву и на руках занесли мою светлость в «овальный кабинет». Только там я понял, почему охранники так усердствовали, – Горох был пьян практически в никакую! Хотя, наверное, нет, говорил он более-менее, а вот координация движений хуже, чем у пропившегося Буратино.

– Ваше величество, я всё понимаю, ну до ТАКОЙ-то степени зачем?!

– Русс-сс-кий ч-ловек нн-пивается с горю глубокво, – неторопливо пустился объяснять на пальцах царь, пока я кое-как усаживал его на скамью. С которой он столь же упорно норовил сползти на пол! – Либо с р-дости великой… Себе нн-льёшь?

– Ну и какое у вас горе или радость?

– Нн-никакого… От с этого и пью… от оды-ны-образности бытия! Так ты нн-не будешь? А за мм-моё зд-ровье?!

– Вы из меня дежурного собутыльника не делайте, и так уже государыня косится. – Я плюнул на всё и сел рядом с царём, вытянув ноги. – Слушаю. Записываю. Кайтесь.

– Оххх-тно. – Он приобнял меня за плечи и, тоскливо отпихнув тапкой пустой штоф, просветил ситуацию: – В сей день алк-голем я усерден был по пр-чине ннн-в-стр-б-ванн-сти! Понял, нет? Я ж никому не нн-ужен… Эй! Кому тут нн-нужен царь?! Млчат… ннни-кому не нужен. Всё есть, всё х-рошо, всё мирно, всё благ-денствуе-эт! Дума б-ярская – думает, царица м-мл…ладая – царицинствует, народ – трудится, враги, и те, заразы, не в-враждуют… Я туда-сюда, пробовал – не нужен я им! Вот сижу им на тттт-роне, и ладно. А у меня… может… з-дница болит уже просто так на ттт-рне сидеть! П-нимаешь?

– Понимаю.

– Тогда ск-жи, вот ты мне друг, да? Друг, в-верю… Я тебе нужен? В-зьми меня к себе…

– Да ради бога, – не подумав, ляпнул я, отвлекаясь на стук каблучков за дверями.

Государь упоённо приподнялся и, поймав меня за уши, трижды насильно облобызал в обе щеки:

– Я зз-нал! Ты вот не пр-дашь друга… Эх, Никита, как тя там… по бат-юшке… Щас, сапог надену и к… ик!! И к тебе в от-дление, на оперативную долж-н-сть!

– О майн гот… – Лидия Адольфина решительно шагнула в комнату и встала над нами неумолимая, как европейская система правосудия. Горох тихо откатился в сторону, ещё раз икнул и, встретившись плавающим взглядом с любящей женой, молча указал на меня пальцем.

– Нам есть надо ошень серьёзно погофорить, герр полицайн!

Я скорбно встал и, опустив голову, покорно последовал за развернувшейся царицей. Пьяный самодержец виновато улыбался мне вслед…

* * *

В реальность дела о преступных циркачах рассудительная государыня не поверила. С её точки зрения, отсутствовал элемент материальной заинтересованности. Раздавать наркотики ради продажи билетов на представление? Глупо… Выгода не столь существенна, а выступление своё балаганные артисты отрабатывают честно. На канате не схалтуришь, да и не весь зал пришёл под кайфом.

В чём же смысл? При чём тут отрезанные косы? Хотя сам факт отрезания бывшую австрийскую принцессу испугал искренне, но какова конкретная цель похищения девиц? Обыск в цирке она однозначно не одобрила, потому что маэстро Труссарди – иностранец, а значит, могут иметь место международные кривотолки, ну и так далее в том же роде. Люди приличные, трезвые, заметных шалостей себе не позволяют. Короче, улик не хватает, всё слишком недоказуемо…

Примерно те же сомнения были высказаны и Бабой Ягой, так что моё уважение к царице Лидии только выросло. Тем паче что всерьёз в спаивании мужа она меня не упрекала. Просто попросила, по-человечески, в гости захаживать пореже, а как появится возможность, взять государя на ближайшую облаву, пусть развеется. Да, Гороху молиться надо на такую жену, не понимает мужик собственного счастья.,.

– Я просить фас не наклоняться?., не уклоняться?! а, не откланиваться надолго. Ми с мужем без фас весьма скучать… – Милостиво протянув мне ручку для поцелуя, государыня самолично проводила меня к выходу из своих палат.

А за дверями нас ждала… грозная боярская дума в полном составе. Сначала я даже не понял, с чего это они сюда припёрлись? Лица суровые, бороды вздыбленные, посохи дрожат от возбуждения, а на мясистых носах блестят капельки пота. Лидия Адольфина чуть удивлённо покосилась в мою сторону, я вскинул бровь, изображая полнейшее непонимание… Мы простояли так долгую минуту, а то и две. Все вопросы снял дьяк Филька, высунувшись из-под тяжёлого рукава боярина Бодрова:

– Что я вам говорил, а?! Вот он, подлец бесстыжий, срамотит матушку царицу в её же покоях! Обманом под крыло втёрся к лебёдушке белой, голубице сизокрылой, ласточке ясноглазой… И как теперича такой позор царю пережить?

– Гражданин Груздев, – постепенно дошло до меня, – у вас хоть капля мозгов ещё осталась? Думайте, что говорите!

– А ты меня не затыкай, аспид форменный! – под одобрительный гул боярских голосов взвился дьяк. – Вона, ныне на мне парик европейский, самой государыней дарованный, дабы я народу честь и заступничество нёс. Раз она, невинная, не уразумела, какого змея милицейского на грудях своих белых пригрела – так мы всем миром подскажем! Не дадим сыскному воеводе грязными сапожищами простыни царские марать!

Двое стрельцов, что стояли у дверей, прикрыли уши. Я покраснел хуже Наташи Ростовой, и даже простодушная австриячка правильно уловила откровенную сальность намёка.

– Кто посметь допустить его пред мой взор? – медленно поднимая подбородок, вопросила молодая царица.

Бояре чуточку стушевались, но не отступили. Суровый Бодров, сжав бороду в кулаке, неприязненно буркнул:

– Наше на то соизволение было, а милицию давно окоротить следует!

– Кто посметь допустить всех вас ходить в мой покой?

– Ну уж коли ты, матушка царица, простым участковым не брезгуешь, так боярству высокородному и подавно… – презрительно выпятив губу, заявил наглец и осёкся. В расширившихся очах Лидии плескалось холодное голубое пламя.

– Если би мой супруг не бил?… бил не?… не стал так занят, то не слючалось би такой гнюсний оскорблений! Но он говорить мне, как уметь вижить бедний, рюсский баба…

Государыня одной левой вырвала у ближайшего стрельца здоровенный бердыш, ткнула остриём в пол, нервно нажала каблучком и, отломав себе изрядный дрын, играючи покачала им из стороны в сторону. Кое-кто круто изменился в лице, от дьяка, например, не осталось даже запаха…

– А теперь ви будете убежать… бистро-бистро-бистро! Кто не есть успеть – того я обходить?., находить?… отходить!… по два раза!

Бояре обомлели… Вместо тихой, традиционно скромной, застенчивой и никуда не лезущей царёвой жены перед ними с плеча помахивала колом рослая иноземная фройляйн, в чьих жилах текла густая кровь истинных арийцев. Я спокойно отступил в уголок, искренне наслаждаясь происходящим и примериваясь, кого успею в первую очередь пнуть в зад, когда начнётся свалка. Второго такого удобного случая наверняка уже не будет…

Увы… громом среди ясного неба позади боярских спин раздались гулкие, торжественные аплодисменты. Взорам обернувшихся присутствующих предстал сам Горох в мятых штанах, рубахе навыпуск, в одной тапке и короне набекрень. Однако в его насмешливых глазах не было и тени присутствия алкоголя. Трезвый царь пугал вдвойне…

– Государь, – неуверенно начал пузатый Бодров, пятясь к стенке, – о твоей же чести печёмся. Негоже царице с участковым без твоей персоны дружбу водить! Мало ли какие у наследничка отклонения случиться могут…

Горох, не говоря дурного слова, шагнул к нему навстречу и буднично отвесил несильную пощёчину. Бояре ахнули… Самодержец нежно приобнял грозную супругу за талию и вместе с ней исчез в её покоях, аккуратно прикрыв дверь. Я, естественно, остался снаружи. Почему-то всем потребовалось очень немного времени, чтобы резко отыскать козла отпущения…

– Э-э… так, наверное, я пойду, да? В отделении дел невпроворот, а вы уж тут сами между собой, как говорится… Рад был конструктивно побеседовать, мне пора, до скорой встречи!

Последние слова я буквально проорал, едва ли не кубарем слетая с лестницы на первый этаж. Вся боярская дума с матом и воплями метнулась следом, кидаясь посохами. Каких только слов, эпитетов, проклятий и угроз я не удостоился! Как вообще не убили, кто бы знал…

Лично мне самому до сих пор плохо верится, что удрал без единой царапинки. С одной стороны, я, конечно, и зарядку по утрам делаю, и пешком много хожу, и спортивную форму поддерживаю. А с другой, догони меня эти бородатые бегемотики, так затоптали бы невзирая на погоны! Спасло то, что один запнулся в воротах, образовав пробку, и я ушёл гоголем, незаметно оглядываясь через плечо, но демонстративно не прибавляя шагу. Вот и ходи к царю в гости после этого…

В районе Базарной площади я приостановился у калашных рядов, купил себе бублик с маком и приблизительно проанализировал дальнейшие планы. Пропорционально, наверное, и хорошего и плохого поровну. Ордер на арест или хотя бы на обыск цирка Труссарди мне не дали, однако и запрета «копать в данном направлении» тоже не было.

Особо напряжённых дел у нас сейчас нет, следовательно, можно бросить все силы именно на это расследование. К сожалению, в моей прошлой, долукошкинской, практике не было ничего, что могло бы хоть как-то помочь в борьбе с наркомафией. А это точно наркомафия, больше некому! Раздавать первые партии «конфеток» бесплатно, подсадить народ, а потом резко оборвать халяву, заявив поднебесные цены – всё равно ведь будут покупать. Дальше – больше, никакие репрессии и наказания не помогут, в моём времени ни одного государства, сбросившего щупальца наркодельцов, я не припомню. Может, ещё раз попробовать объяснить всё царю, а он самолично весь цирк в ответственную позу поставит? Самое обидное, что по спокойном размышлении моя версия выходила настолько притянутой за уши, хоть лопайся со стыда…

Почему подброшены косы? Кто и зачем похитил уже трёх девушек? Будут ли продолжаться похищения? Можно ли на основе показаний кота Василия (которого в суд не представишь) выставлять обвинения заезжим скоморохам в нелегальном ввозе одной (!) горошинки (предположительно с наркотическим веществом…) и попытке устроительства разветвлённой торговой сети?!

Как только тщательно проговорил про себя последнее предложение, то понял, какой я дурак… Ну согласитесь, ведь чушь полнейшая! Мало того что недоказуемо, так еще и непонятно, кому и зачем это надо?! Шамаханы хотели захватить и разграбить город; пастор Швабе – уничтожить пережитки язычества и насадить католицизм, Кощей Бессмертный – получить высшую власть и подчинить Лукошкино; Алекс Борр – переспать с австрийской принцессой… По большому счёту всё предсказуемо и понятно. А что мы имеем сейчас? Интуиция подсказывала, что очень серьёзную проблему, подстроенную холодным и трезвым разумом. Кульбиты и скоморошьи пляски – лишь отвлекающая мишура, так, может, и наркотическая горошинка тоже?…

– Дяденька милиционер…

– А? – не сразу отреагировал я, оглядываясь по сторонам.

– Дяденька милиционер? – Оказывается, меня тормошила за рукав маленькая девочка лет семи-восьми.

– Привет, малышка. – Я опустился на корточки и сдвинул фуражку на затылок. – Что, потерялась на базаре?

– Не-а, вон тятенька мой стоит. – Она ткнула пальцем в сторону плечистого мастерового. – А вы и вправду сыскной воевода будете? Взаправдашний?

– Самый что ни на есть.

– Значит, всякую пропажу отыскать можете?

– Практически, – важно подтвердил я, готовясь в очередной раз услышать горькую детскую повесть о пропавшем котенке или старой кукле. Но девочка очень серьёзно посмотрела мне в глаза, потрогала пальчиком звёздочку на погоне и, тяжело вздохнув, сообщила:

– Нюша с Лялиной улицы пропала, подружка моя. И в доме её нет, и на улице…

– А ты у её родителей спрашивала?

– Сирота она.

На секунду в памяти всплыли жалостливые причитания Яги.

– Ну-ка, ну-ка, докладывай дяде милиционеру всё, как положено, и поподробнее. Я обязательно постараюсь отыскать твою подружку.

Девочка счастливо улыбнулась и взахлёб пустилась рассказывать всё-всё-всё!… Появилась первая ниточка…

* * *

В родное отделение я уже прямо-таки летел, окрылённый маленьким безусым ангелом, всегда спасающим честных милиционеров. Итак, действительно есть такая сирота, Аня Бурдина, шестилетняя девочка (вот почему третья коса была маленькой и тонкой!), живущая у дальней родственницы в Весёлом доме на Лялиной улице. Время её исчезновения совпадает с попыткой подброса «улики» на территорию терема Яги. Заявление никто не подавал и не подаст, вряд ли чужой ребёнок кому-то очень уж нужен. Если бы не преданная подружка по детским играм, так про неё бы вообще не вспомнили…

Я проталкивался сквозь шумливую толпу, спеша побыстрее поделиться полученной информацией и отдать должное бабкиной интуиции. На переходе с Базарной площади к Колокольной людские ряды стали плотнеть, пару раз я просто застревал, не имея возможности двинуться ни вперёд, ни назад. Прямо перед носом упорно маячили две знакомые фигуры, по-моему, это уже несколько навязчиво. Хотя самим приказчикам наверняка кажется, что это я их преследую…

– А чей-то там случилось, а?

– Всё те скажи… Уж случилось так случилось!

– Ой, да я так, для разговору спросил… И без того всем известно, что Яга милицейская, бабка экспертная, весь цирк заезжий на корню спалила! Медведи налысо обгорели, у акробатов канат сожгло (куска хлеба людёв лишили!), один тока фокусник и спасся – на козе ускакал!

Чего, чего, чего?! Я протянул руку для задержания и выяснения, но парней оттёрло вперёд. Откуда-то издалека действительно доносился лёгкий запашок гари. Поверить не могу, неужели она и вправду это сделала?! При всех бедах нам только принародно освидетельствованных разрушений на голову не хватало. Вежливо проталкиваясь между двух невежливых тёток, я изо всех сил старался не упустить нить разговора…

– Слышь, а вот участковый-то где? Почему не потушил вовремя?

– В кабаке небось празднует! У них ведь Митьку беспутного вроде из отделения турнули. Рады, поди, что господь избавил…

– А то! Теперича ещё бабку свою заарестует, да и сядет в её тереме единоличным барином!

– Ох, недаром коза из города удрала! А фокусник этот так к хвосту репьём и прицепился…

– Граждане, а ну-ка… Эй, я к вам обращаюсь! – сорвался я, но бесполезно, эта парочка была слишком увлечена своими разговорами, чтобы хоть кого-нибудь услышать со стороны. Людской поток потащил меня совсем в другую сторону, и призвать нахалов к административной ответственности уже не удалось. Но если встречу ещё раз… я им покажу такую козу цирковую с прибамбасами, на все пятнадцать суток! Как понимаете, со всей толчеёй и суматохой к скоморошьему шатру я вышел только спустя полчасика.

Ну и ничего такого уж непоправимого там не сгорело. Как оказалось, огонь спалил всего лишь пару занавесок, а ящик фокусника начал, но не успел… Мелочи, стоило шум поднимать?! Примерно так или почти так доложили ситуацию наши стрельцы из еремеевской сотни. По приказу командира они ненавязчиво патрулировали входы и выходы из цирка, а потому первыми попали на место происшествия.

Бабка, как я понял, ушла вместе с Фомой; народ эмоционально обсуждал пожар во время представления, а объясняться с господином директором, видимо, придётся мне. Хотя он почему-то не был к этому расположен. Я демонстративно стоял, выпятив грудь, перед степенными стрельцами и ждал, пока от первого лица отделения будут требовать компенсации. Надеюсь, всё будет происходить с истерическими криками, скандальным поведением и привлечет как можно больше внимания – это даст нам повод…

Из цирка никто не вышел. Я торчал уже минут двадцать, заметный, как Родина-мать, а никто и не собирался предъявлять какие-либо претензии… Это неприятно, подозрительно и даже как-то неэтично… Не жалуются – значит, им есть что скрывать! Я поправил фуражку, чуть подтянул галстук и решительно направился к входу во чрево циркового монстра.

– Сюда нельзя. – В проёме мгновенно возникла широкоплечая фигура негостеприимного атлета-силача с каменной ухмылкой в пол-лица.

Я тоже от всей души улыбнулся и козырнул:

– Лейтенант Ивашов, начальник Лукошкинского отделения милиции. У вас тут произошли некоторые неприятности, так вот…

– Ничего не знаем, а пускать не велено!

– Тогда доложите обо мне своему начальству.

– Сказано – не велено! – набычился он, и стрельцы возникли за моей спиной без всякого приказа. При виде шести решительных пищалей с крайне неулыбчивыми дулами, всплывших над моим плечом, атлет резко сменил тон;

– Проходите, проходите… чего ж гневаться-то сразу? Мы люди подневольные, нам сказали, мы и…

– Разрешите? – Я спокойно обогнул этого типа и нырнул во чрево циркового шатра.

Вынужден признать, внутри ничего особенно интересного не оказалось. На арене, в луже воды, валялись обгорелые тряпки, а в углу стоял высокий магический ящик, обклеенный звёздами, со здоровенной обуглившейся дырой в дверце. Хм… действительно, очень похоже на работу Яги, но совершенно непонятно, что же её до такого довело?! Впрочем, бабушка у нас рассусоливанием не отличается и в особо серьёзной причине не нуждается соответственно…

– Э-э… господин участковый?!

…Опаньки, откуда ни возьмись выкатился директор труппы, отвешивая мне полный достоинства поклон.

– Чем обязан… э-э… счастью лицезреть?

– А вот это вы мне расскажете. – Я выразительно показал взглядом на всё ещё дымящиеся следы разрушений. Иногда нападение куда эффективнее защиты.

Чёрные глаза хозяина цирка забегали по сторонам…

– Я думаю, если… э-э… господин участковый позволит, мы могли бы продолжить нашу беседу в другом… э-э… месте.

– Отчего же, все улики здесь и налицо.

Труссарди явственно вздрогнул, но тем не менее вежливым жестом попросил следовать за собой. Бояться было нечего, я знал, что он в курсе наличия шестерых стрельцов, ожидающих меня на улице. Ну а вдруг гражданин просто решил сделать чистосердечное признание? Мало ли что взбредёт в голову преступнику, не все они законченные злодеи… Почему же в таком случае я загодя назвал этого типа преступником, было неясно даже мне самому. Но вы бы видели его лицо, прямо-таки лоснящееся от всех пороков и страстей, – такой точно хоть в чём-нибудь да виноват!

Мы прошли мимо ящиков с реквизитом, пыльных занавесей, клетки с медведем, флегматичной козы куда-то дальше, в отгороженный досками закуток.

– У вас довольно скромный кабинет.

– Цирк никогда не приносит… э-э… слишком больших денег. Даже соревнования по борьбе не собирают прежних аншлагов, а в вашей стране…

– Слишком много своих силачей? – угадал я.

– Увы, – грустно улыбнулся господин Труссарди. – Но все же мы прекрасно понимаем необходимость… э-э… поддержки городских стражей порядка. Вы не откажете… вот… не сочтите взяткой… От всей души на… э-э… развитие русской милиции!

– Сожалею, но ничем, кроме взятки, счесть не могу. Мы находимся на полном довольствии у государя. К тому же наша сотрудница, как мне кажется, причинила вам некоторые неудобства?

В ответ директор изобразил столь явное недоумение, что я ему едва не поверил. Короче, не то чтобы какие-то претензии – наоборот, они тут готовы приплатить, лишь бы наша бабушка ходила на все представления! Такого успеха, как сегодня, цирк не знал со дня торжественного открытия в пригороде Мюнхена…

Поначалу всё было тихо и пристойно, до той роковой поры, пока на арену не вышел фокусник. До него Яга вела себя крайне доброжелательно, ни во что не вмешивалась, никуда не высовывалась, а клоунам даже сострадательно всхлипнула. Ну, тут я её понимаю, если кто с Митькой в одной команде работал, тому клоунские репризы смешными уже не кажутся. Неужели я начинаю скучать по этому разгильдяю? Прошу прощения, отвлёкся…

Итак, проблемы начались, когда появившийся иллюзионист торжественно объявил почтеннейшей публике, что сейчас будут показаны «настоящие чудеса»! Бабка заинтересованно сощурилась и подалась вперед. Еремеев первым почуял признаки надвигающейся бури, но увести Ягу не сумел, хотя пытался рискованно. На третьем фокусе нашу специалистку прорвало, – видимо, решающую роль сыграли бурные аплодисменты лукошкинцев, чего бабуля при своём гипертрофированном старческом тщеславии перенести никак не могла! Она встала и прилюдно, на весь зал громогласно обвинила мужика в жульничестве и очковтирательстве, а «девка цирковая из ящика небось в дырку полезла, и неча тут!». Дальше, как догадываетесь, мат-перемат, девушка-акробатка выпала из бокового люка, красная как мухомор, вследствие чего и возник маленький целенаправленный пожар. Произошедший, по словам господина Труссарди, исключительно по вине самих работников цирка.

В том смысле, что дурак фокусник ради поддержания дырявого авторитета шутливо погрозил Яге превратить её во что-то там… Бабка шуток не воспринимает и на любую угрозу в свой адрес реагирует с похвальной милицейской оперативностью. Цирковой маг, по счастью, увернулся, но огненный шар подпалил две занавески и оставил памятную дыру в реквизите. Публика визжала и хрюкала от восторга, такого они еще никогда не видели! Охотно верю, уж я-то насмотрелся…

– Я был готов подписать с ней контракт… э-э… на любых условиях, но она почему-то сбежала…

– Просто в отделении дел полно, и на ужин щи разогревать надо было, – невнятно предположил я. – Так, значит, не будете никаких обвинений выдвигать?

– Упаси бог! Пусть ваша славная старушка ходит сюда хоть каждый день… э-э… совершенно бесплатно, – уверил меня красноречивый директор.

Лучшие версии лопаются прямо на глазах, я сам уже не знаю, чему верить…

– Ну что ж… Цирк у вас хороший, на профессиональном уровне, артисты непьющие, где набирали? Наши скоморохи после каждого выступления пьяные в дугу…

– Э-э… просто мы иначе относимся к своему делу. Всяческое употребление алкоголя строжайше запрещено! Мои артисты обязаны понимать воспитательное значение своего ремесла и… э-э… не давать никому ни малейшего повода для упрёка… Особенно властям!

– Ладно, тогда последний вопрос: а вот эта рекламная акция, раздача карамельных горошинок, вам не очень дорого обходится?

– Э-э… нет, сушие гроши, – доверительно улыбнулся Труссарди. – Дети всех стран любят сладости и непременно… э-э… уговорят родителей привести их вновь. Одна конфетка – один билет, мы берём их оптом, и всё… э-э… окупается!

Больше ловить нечего. Пришлось на всякий случай принести традиционные извинения, пожелать творческих успехов и ненавязчиво откланяться. Две предложенные на прощание бесплатные контрамарки я, разумеется, взял. Плюс приглашение заходить в любой день и час, как к старому другу, без докладов и церемоний. Я поблагодарил, ещё раз предложенные деньги отверг, припугнул, не поверили, попрощался и двинулся восвояси. Пришить им «жестокое обращение с животными» тоже не удалось: улыбчивые коза и медведь выглядели до неприличия довольными жизнью.

Вечерело… Стрельцы, провожавшие меня до отделения, всю дорогу шли молча. Наверняка парням тоже очень хотелось хоть кого-нибудь «заарестовать», но однообразной рутины в нашей службе куда больше, чем благородных подвигов во имя спасения человечества. Даже этого хамоватого бугая, что прикрывал мне вход в шатёр, задерживать не позволяла совесть – мужик же извинился…

Уже у самых ворот отделения я приказал парням возвращаться и продолжать наблюдение, а сам почему-то задержался у забора. То ли тень там была какая-то подозрительная, то ли силуэт девичий знакомый, то ли ещё что, не помню… Последнее, что услышал, был глухой свист летящего предмета, а потом холодная верёвка намертво захлестнула мне горло, и две чёрные фигуры возникли словно из-под земли. Матово блеснули ножи… В тот момент, когда злодеев накрыла огромная тень, я потерял сознание. Всё, абзац, приехали…

– Никитушка, сокол ясный, ну будет тебе пугать меня, старую, – откуда-то издалека донёсся встревоженный голос Бабы Яги. Один глаз я с трудом разлепил сам, с другим мне помогли заботливые бабкины пальцы.

Судя по всему, лежу в своей комнатке, на кровати под одеялом, а чёрный кот Василий меняет у меня на лбу холодный компресс. Причём делает это крайне беспардонно, сдёрнув одно мокрое полотенце и пришлёпнув лапой другое.

– На меня… напали… да?

– А уж это тебе видней, Аника-воин, – с лёгким укором ответствовала бабка. – Стрельцы на воротах обернулися – тебя нет! Туда-сюда глядь, а вдоль забору нашего драка идёт! Вроде в сумерках уж и не видно, кто кого, а тока трое их было. Один синий, аки море, велик объёмами, поверх штанишки малые, заграничные, а плащ на нём красный, с сапогами такими же. Двое других помельче и одеты в чёрное, их и задержали молодцы еремеевские. Благо преступники уж и носом пошевелить не могли…

– Значит, на меня… напали? – Немного саднило виски, но в целом голова не разваливалась. Разве что горло побаливало, словно меня неудачно повесили…

Яга сунула мне деревянную ложку с чем-то пахучим и, убедившись, что я покорно проглотил лекарство, продолжила:

– Видать, тот молодец в исподнем красном ноне ночью тебе жизнь спас. Вот глянь-кось, что за штука такая?

– Боло, – уверенно опознал я, – верёвка… с двумя камнями или… деревянными шариками. С такими в Мексике охотятся, я в кино видел…

– Знать, и на тебя, сердешного, охота злая пошла. Ну да преступные силы у нас в порубе лежат, в себя приходют. А тому молодцу, что их одолел, свечку завтра поставлю, пущай ему на небесах радостно икнётся…

– Но… простите, не понял… он что, умер уже?!

– Стрельцы бают, что-де то дух полночный был, – протягивая мне вторую ложку, поморщилась бабка. – Ты спи, Никитушка, утро вечера мудренее. Да тока у нас в Лукошкине в красном исподнем богатыри не ходют, стыдятся. Значит, либо призрак, либо… псих какой…

Во второй ложке наверняка оказалось снотворное, потому что на меня резко снизошло томное успокоение и в груди мягко потеплело. Я словно провалился в необъятное ватное одеяло, рухнув сквозь кровать, пол, подвал, землю в неведомый потусторонний мир, полный пушистых зайчиков и добрых белочек. Все они очень хорошо ко мне относились, искренне пытаясь развеселить усталого милиционера хороводами и плясками вприсядку. Я наслаждался их обществом всю ночь, и даже петух наутро разбудил меня не сумасшедшим криком, а деликатным постукиванием клювом в окошко.

Сквозь неплотно смеженные веки я видел, как подскочивший Василий молча погрозил петуху пушистым кулаком. А надо сказать, лапка у нашего котика не уже, чем у хорошей бернской овчарки. Настырной «будильник» окончательно сделал квадратные глаза и сам бросился головой вниз в лопухи. Вверх взлетели пыль и перья! Довольный кот, видимо дежуривший около меня всю ночь, расправил усы и заговорщически подмигнул.

Притворяться дальше не имело смысла, я встал и потянулся за рубашкой. Хитрый Васька тут же занял нагретое место под одеялом, завернувшись так, что наружу торчало только одно чёрное ухо…

– Доброе утро! Лейтенант Никита Ивашов абсолютно здоров и готов к несению службы, – громко отрапортовал я, садясь за стол.

Яга вовсю накрывала завтрак, о вчерашнем погроме в цирке она не обмолвилась ни словом, поэтому начинать пришлось мне:

– Бабушка, кажется, я нашел бывшую обладательницу третьей косы!

– Ты кушай, милок, кушай, – одобрительно кивнула наша домохозяйка. – Ужо оладушков горячих поешь, так и расскажешь.

– Набитое пузо – лишняя обуза! – подковырнул я.

– Опер на диете, что редька в конфете!

– А-а-пс… – едва не подавился я. – Так нечестно, такой поговорки нет, это вы сами только что придумали!

– Ешь давай! – весело прикрикнула бабка. – Да помни: мужчина в теле – хорош в любом деле, и в поле и в постели! Стрельцы всю ноченьку спасителя твоего разыскивали, чтоб спасибо передать, да не обнаружился герой. Злодеев-обидчиков я самолично допросила, как в чувства пришли, с час назад ещё… Дурни заезжие, из-под села Семенякина, дескать, заплатили им, чтоб они участковому рёбра сосчитали – нет ли лишнего. А кто заплатил, не ведают… Вроде купец дородный, а голосом – чистая девка!

– Ммн, понятненько, – прожевав, призадумался я, – кажется, таких у нас не очень много. А если вдуматься хорошенько, то и вообще один. Бабуля, вот ведь говорили вам: не чародействуйте на работе! Гражданина Обмылкина по-человечески можно понять: что ж ему теперь, до старости писклявым ходить?!

– Расколдовать – расколдую, – сурово насупилась Яга, – а нападения на главу отделения всё одно не прощу! Еремеев обоих в тюрьму царскую сопроводил, а на обратном пути обещался самого заказчика привести, я тут с ним по-свойски побеседую. Задушевно-о… но без увечиев. Тем паче что вещица одна мне покою не даёт.

– Коса? Но, как я уже говорил, мне удалось выяснить, что она была…

– Да тьфу на неё! Ну узнал, какая девка пропала, дальше-то что?! Может, нынешней ночью аж две косы к нам на забор подвесят, ничего, справимся… А вот ежели ещё раз на сыскного воеводу удавку такую чудную забросят, что делать будем?

Хм… Я отодвинул блюдо с золотистыми оладьями и вынужденно согласился. Боло – слишком редкое и экзотическое орудие для спонтанного бандитского нападения двух сельских парней.

Чёрт, да если разобраться, это вообще не русская вещь! Откуда оно взялось?

– Вот и я о том же, – в тон моим мыслям продолжила Баба Яга. – Лиходеи говорят, будто бы кто им подсобил в нужный момент. Ты ить, почитай, совсем задушенный к ним под ноги свалился – знай пинай, коли лаптей не жалко! Ежели б не спаситель энтот, со странностями… Ты, кстати, никого на ту роль не угадываешь?

– Судя по описанию костюма… – задумчиво протянул я, ощущая, как страшная догадка ковыряется в сердце. – Вы говорите, высокий, сильный, весь в синем, плащ и сапоги красные…

– Исподнее тоже! – напомнила бабка.

– …исподнее тоже красное, и исчез так быстро, словно улетел, то… это Супермен!

– Кто, кто, кто, прости господи?!

– А мог бы быть и Бэтмен, – хватаясь руками за голову, признал я. – Это моя вина… Он же всё расспрашивал, книги, комиксы, кино, истории разные из моего времени… Вроде как-то мы этой темы касались, в рамках участия частных лиц в борьбе с преступностью. Ему ещё про Тарзана понравилось… Разве я мог предположить, что вот так все обернётся?

– Ой, горюшко ты наше луковое! – Яга тихонько приобняла меня, чмокнув в лоб. – Ну думать же надо, какие сказки мальчонке на ночь рассказывать?! У него ить натура творческая. Вот те и отправили на заслуженный отпуск…

– Надо спасать город!

– А может, пущай наиграется? Шучу, шучу, не бледней…

После завтрака наша эксперт-криминалистка наконец-то раскрыла мне свои тайные и далеко идущие планы. Оказывается, в ту ночь, когда траванулся её любимый котик, на Ягу снизошло божественное озарение. Хотя, на мой, нерелигиозный, взгляд, подсуропить интригу такого уровня мог только дьявол…

Выражаясь языком пошаговой стратегии, бабка прилюдно произвела демонстративный арест Новичкова, а посадив его под замок, направилась в цирк с конкретной целью – учинить там яркие, но в меру исправимые разрушения. Что ж она, в жизни своей фокусников да шарлатанов не навиделась? Ну вроде вспылила, погорячилась, всё такое, а теперь остыла, полна раскаяния и в качестве «политики примирения» отправляет к заезжим скоморохам «на общественно полезный труд» опального художника.

То есть Новичкову всё равно надо своё антисоциальное творчество где-то отрабатывать, вот пусть в балагане ящик со звёздами раскрасит да новых тряпок на занавес поярче намалюет. На самом деле речь шла о том, чтобы тайно запустить нашего человека в их закулисную жизнь. Определённый риск в таком подходе, конечно, был, но…

– Главное, ты уж Савву-то ни во что не посвящай. Слишком он человек доверчивый, к шпионству никаким боком не пригодный. Начнёт сдуру стараться, везде свой нос совать, так и заметут сердешного. Не вправе мы мировое искусство эдак обеднять! Я ему тихохонько иголочку заговорённую в воротник запихну: что игла услышит, про то и нам ведомо будет. Авось счастье хоть на сей раз к нам передом развернётся…

С бабкиной образностью у меня всегда щёки в красном, порой такое завернёт – уши горят, как переходящее знамя. Я, помнится, даже как-то записывать пытался, потом бросил это гиблое дело, всё равно за ней не успеть…

План выдвижения Новичкова в «рыцари плаща и кинжала» мне в целом понравился. Разумеется, посвящать его ни во что нельзя, а так Яга получила полный карт-бланш. Меня вновь отправили наверх в комнату, а ухмыляющиеся в усы еремеевцы привели отоспавшегося в порубе художника. Предупреждённые стрельцы сразу дали ему туда два тулупа и полштофа самогону с луковкой, так что замёрзнуть парню не пришлось.

Актёрские данные Яги, как всегда, оказались на высоте. По крайней мере, на колени она брякнулась так, что сам Митька волосы бы рвал от зависти на всех местах… Я, замерев у распахнутой двери, искренне наслаждался аудиоспектаклем, кусая губы, чтобы не хихикнуть в неподходящий момент…

– Уж ты прости меня, дуру старую, грешную, неразумную! Засадила я тебя, голубка безвинного, беспричинно, бессовестно! И нет мне за то ни прощения, ни искупления, ни земли пухом, ни царствия небесного!

Ну, Новичков, естественно, бросился поднимать лицедействующую бабку, успокаивать, уговаривать, извиняться, брать всю вину на себя – короче, вполне предсказуемая реакция всякого интеллигентного человека. Балаган пошёл по второму кругу:

– Да ить я не тока тебя в тот день разобидела… Мало не весь цирк на площади спалила, людей позапугивала, у козы вообще молоко могло пропасть. Две занавески крашеные сожгла напрочь и в ящике фокусничьем дыру провертела. А и кто ж им теперича такое дело замажет-зарисует?! Пойду утоплюсь в колодце, пока вода студёная!… В тёплой уже трагедь не та…

Разумеется, наивнейшей души Савва тут же кинулся обещать, что сей же час побежит в цирк и бесплатно размалюет там всё, что шевелится! Бабуле эта мысль так понравилась, что она силком втиснула ему рубль серебряный на закуп красок поядрёнее и, позволив усадить себя на лавку, довершила:

– За такое дело в монастырь уйду, власяницу надену, да и начну по ночам веригами греметь… Уж ты беги, добрый человек, а руки устанут – в зубах кисть за хвост держи! На меня не серчай, сама себе удивляюсь – то ли возрастное, то ли старческое, то ли чего жидкое в голову вдарило… На днях загляни, я тя при всех пирогами отпотчую, в твоей манере напеку (кривых, кособоких, авангардных!), да вкусненьки-и-их!

Когда дверь за честным художником закрылась, я, отмечая бабкину игру заслуженными аплодисментами, спустился вниз. Моя домохозяйка тихо сидела на скамье у окошечка, задумчиво глядя Новичкову вслед:

– Вот ить ровно ребёнка обманом на глиняной лошадке обскакала, стыдно даже… Отчего ж хорошие мужики так на слёзы бабьи доверчивы? Ить от смеху плачу, а он сердцем сострадает… Никитушка, а они, живописцы энти, много ли денег гребут?

– Вряд ли, – пожал плечами я, – по крайней мере, по Савве этого не скажешь. Он творец, а не барыга.

– И я о том же… Может, мне ещё какую картину у него прикупить? Пущай хоть бы и голые, тока самый срам от ладошками б прикрыли…

– Иголочку-то вставили?

– А то!

– И вот ещё, пока помню: вы с Еремеевым дармовых конфет для экспертизы насобирать обещали, успели?

Яга важно вытащила голубое блюдечко, полное разноцветных горошин. Я удовлетворённо кивнул и бегло передал свои впечатления от визита к директору заезжего балагана. На этот раз наша оперативница призадумалась, что-то сопоставляя, долго собиралась с ответом и наконец резюмировала:

– Врёт он. Вот хоть локоть свой на арене в том же цирке последним зубом укушу, а врёт! И про заботу, и про цирк, и про трезвость скоморошью…

Правда, где конкретно и почему, объяснить не успела, да у меня и не было возможности слушать – откуда ни возьмись к воротам отделения набежала целая очередь просителей. Народ размахивал заявлениями, шумно выражаясь, так что пришлось срочно запускать всех. Яга удалилась к себе в комнатку колдовать над иглой и конфетами, а я, усевшись за стол, раскрыл планшетку.

Вот так всегда – то полная тишь, то обвал проблем. А проблемы в то утро попёрли косяком, я только успевал записывать:

– Избави от лукавого, отец родной! Как пришёл в ночь, всех курей взбаламутил, яйца подавил, змеевик нашёл, да и узлом завязал – всё дело самогонное насмарку! Сам-то синий с перепою, а задница красная… Со стыда, что ль, покраснела?!

– Ить цепных псов до смертушки запугал, лают – заикаются! Меня голоштанного с супруги законной сдёрнул, в прелюбодействе обозвал некрасивочно и в ухо рявкнул намеренно… Я им и не слышу теперича… Сам, аки бес китайский, синь да красен! Что? Ась?! Щас я другим ухом развернуся…

– Н-ну, нет т-ких закон-ф, шоб у р-рабощего ч-ловека шестую бутыль от-н-мать. Отметьте, н-н-допитую! И водкой м-мне харю мыть – нн-н-зя! И в один м-шок вместях с дру-зями сувать тоже! И в ко-ло-дезью м-м-кать, шоб протрезвели! Так фигу йму, чёрту с-си-нему! М-мы с утра и это… наметили… н-пос-лушанием! Упились си-речь…

– Я – честная жена и сама решаю, когда и чем мужа воспитывать! Кто позволял от бабы мужика отнимать?! Может, я не каждый день его скалкой привечаю… Я, может, люблю его, дурака, местами… Особливо одно место… Да уж когда во сердцах, то и прибить могу по месту ентому же! А тока на то моё бабье право…

– Ой, он весь синий такой, как василёк… Ну там рост, плечи, живот кубиками и штанишки… Ой, как глазоньки прикрою – так и стоит передо мной весь, плащом развевается… Они, штанишки, значитца, красненькие будут, коротенькие и так облегающие всё там… Ага… да, буквально слюнки текут… Ой, а вы ведь его мне найдёте, правда?

И примерно в этом ключе восемнадцать (!) заявлений. Наш парень решил отыграться за весь год вынужденного воздержания – под моей рукой он себе таких фортелей не позволял. Нет, ну, разное было…только укладывалось как-то в общепринятые рамки разумного хулиганства и некоторого превышения полномочий.

А тут нате вам – вылез герой пошлых комиксов на лукошкинскую целину! Защитник, блин, добра, справедливости и американского образа жизни! Супермен мадэ ин такая Раша! Надо предупредить ребят, чтоб вернули домой недоумка, пусть с ним Баба Яга разбирается, она умеет…

Единственная печальная обязанность на сегодня – это объяснять пришедшей в самом конце маме Дуни Брусникиной, что её дочь всё ещё не найдена. То есть, конечно, мы ищем; уверены, что жива; разрабатываем все возможные версии, но… утешить пока нечем. Женщина только молча кивала, не поднимая глаз, и это было особенно тяжело.

Самолично проводив потерпевшую до дверей, я лишний раз пообещал, что буду держать в курсе, и кликнул Еремеева. Оказалось, его нет, сотник отправился с десятком молодцов навестить скоропалительного купца Обмылкина. Побеседовать, так сказать, на тему найма двух «ночных» работничков. Надеюсь, Фома учтёт, что купеческая дочь тоже пропала и отец, мягко говоря, на нервах… Я сам решил прогуляться на Лялину улицу, проверить полученную информацию относительно девочки-сиротки.

Весёлый дом давно числился у нас в «чёрном» списке. Банальный бордель в старорусских традициях, но, что поразительно, ни церковь, ни даже сам царь его закрыть не могут. Хотя, по бабкиным рассказам, поочерёдно пытались все. Та же Яга, кстати, узаконенную проституцию очень даже оправдывает. Один раз намекнула мне, что классическая фраза всяких там Иванов-царевичей: «Накорми, напои, в баньке выпари да СПАТЬ уложи!» имеет несколько другой контекст, не совсем тот, что целомудренно преподносят в сказках… Видимо, описание бурной бабкиной молодости требует трудов отдельного скандального романиста.

Заглянув к ней в комнатку, я увидел, что наша эксперт-криминалистка тихо дремлет на кушеточке, кряхтя и посапывая. Сосредоточенный Василий сидит на сундуке, склонив ухо к большой игле, воткнутой в клубок шерстяных ниток, и быстренько выводит пером на листе бумаги какие-то каракули. Что ж, пусть продолжает стенографировать, потом разберёмся…

Я прикрыл дверь и в одиночку отправился по служебным делам. Лучше бы я взял стрельцов…

– Спасите-помогите! Я кому говорю, спасите-помогите? Да что ж ты стал, аки языческий символ плодородия?! Тебе кричу-надрываюся, тебе судьбу свою вручаю!

– «Перед тобою слёзы лью, твоей защиты умоляю!…» – автоматически дополнил я, припоминая школьную программу.

Дьяк письмо Татьяны не читал, поэтому плюнул и заегозил снова:

– Да уж и слёзы лить готов, и в ножки кланяться уповаючи, а тока уберечь душу христианскую от битья несанкционированного – твоя наипервейшая милицейская задача!

Защитник закона и правопорядка, так и не вернувший государыне судейский парик, не отлипал от меня уже два квартала. Причина проста – на расстоянии десяти шагов за нами упорно следовали двое решительно нетрезвых мужиков и толстая тётка с массивными кулаками. Как и следовало ожидать, «облечённый монаршим доверием» дьяк быстро задрал нос, потеряв чувство меры, и, естественно, нарвался. При его брехливом языке и врождённо скандальном нраве найти приключения на тощий тыл проще, чем споткнуться.

– Дык ить слепому ёжику видно, что евонная жена с евонным же кумом шашни водит! Я уже, как мог, дураку правду-матку в глаза вылепил, соседям на радость. Дескать – приструни супружницу, олень сибирский! А он с кумом мировую выпил, у бабы своей совета «доброго» спросил, да всей семьёй за мной с матюками… Не молчи, сыскной воевода, ты честных граждан охранять должон, так заарестуй преступников!

– Не могу, – на ходу отмахнулся я, – презумпция невиновности. Пока они вас не бьют, состава преступления в их действиях не отмечается.

– А когда ж…

– Вот когда побьют, тогда и приходите… – Мы встали перед Весёлым домом, где мне пришлось с силой отцеплять скользкие пальцы крючкотвора Груздева от своей портупеи. – Сожалею, но ничем не могу помочь. У меня дела, честь имею…

– В Весёлом доме?! – оглядевшись, ахнул дьяк. – Нешто при всём честном народе зарплату милицейскую гулящим девкам под подол пустишь?

– Я здесь исключительно по служебной надобности.

– Тогда и я с тобой!

– Гражданин, у меня служебное расследование! Повторить по слогам?

– Не возьмёшь, дак я тут на всю улицу твоё отделение испозорю! – в отчаянии оглядываясь на преследователей, взвыл прожжённый шантажист. – Покуда мне бока мнут, пол-Лукошкина узнает, как беспутные шалашовки тело милицейское нахваливают. А матушка царица в плане нравственности ужо как строга-а… Эй, люди! Гляньте-ка, что деется! Нет чтоб жениться, так участковый плоти греховной ради…

– Чёрт с вами, идёмте.

Красный от ярости, я строго постучал в ворота.

Обычно к вечеру пять или шесть девушек неспешно прогуливались тут взад-вперёд, завлекая клиентов. Ешё парочка призывно помахивала из окна, но до обеда они отсыпались, поэтому стучать пришлось дважды. Небольшая калиточка без скрипа приоткрылась, и бдительный дед лет ста восьмидесяти сурово потребовал не буянить, а ежели кому невтерпёж, так он и милицию вызвать может!

Пришлось представиться по всей форме и напомнить погромче, кто именно в этом городе и является этой самой милицией. Дед ойкнул, заизвинялся и, пропустив нас во двор, резко пошкандыбал «докладать». Когда он скрылся в доме, из огромной будки лениво вылез медведеобразный волкодав и, смерив нас «ласковым» взглядом, кинулся пробовать на вкус. Мы с дьяком, не сговариваясь, по параболе взлетели на крыльцо и замерли, вжавшись спинами в дверь. Разобиженный нашим бегством пёс, крупно брызгая слюной, бесновался буквально в полуметре, дальше (спаси и сохрани!) не позволяла цепь. Вот тогда-то я в первый раз пожалел об отсутствии вооружённого эскорта…

– Добро пожаловать, сыскной воевода! – Дверь за нашими спинами предательски распахнулась, и мы рухнули в сени.

Я встал со сквернословящего дьяка, отряхнулся и вежливо козырнул встретившей нас женщине. Дородная красавица в стиле кустодиевских барышень, на вид лет тридцать пять – сорок, на лице явный перегруз косметики, одета богато, но как-то неопрятно, безвкусно. Или, правильнее сказать, с очень специфическим вкусом. Ну, тем самым, что заставляет мужчин потеть зимой от страсти, а честных жён бессильно ругаться в любое время года!

Марфа Дормидонтовна, как представилась хозяйка дома, цели моего визита скорее даже удивилась. Мы беседовали с ней в главной горнице, пока две зевающие девушки в уголке подвергались массированному охмурению со стороны воспарившего весенним козлом дьяка. Никогда не думал, что ему до ТАКОЙ степени не повезло в личной жизни…

– Ох, да ну яё, дявчонку глупую… Кака она нам родствянница – сядьмая вода на кисяле, три раза остывшая, щербатой ложкой пряшибленная! Снохи моей золовка от нявесть кого приблудила, а сама по прошлом годе и помярла. Дяржу сироту из жалости, но, коль Господь прибярёт, плакать не буду.

– Тем не менее вы всё-таки несёте ответственность за ребёнка до его совершеннолетия. Не хочу никого запугивать, но вряд ли царь, а тем более отец Кондрат будет столь лоялен к такому вопиющему нарушению божественных и человеческих законов.

– Где уж государю батюшке за всем-то услядить, – мягко поведя круглым плечиком, безмятежно потянулась хозяйка. – А отец Кондрат по молодости и сам сюда частенько хаживал. Нябось не обидит по старой дружбе…

Я невольно покосился на дьяка, но тот прошлые преступления церковного начальства пропустил мимо ушей, ярко расписывая девицам, как он дрался с Митькой за правду, а одолев, всенародно заставил оного выучиться грамоте. Слушательницы пустыми глазами смотрели сквозь хвастливого героя, тщетно напрягающего цыплячий бицепс в разных позах…

– Хорошо, давайте начистоту: в городе уже пропали две взрослые девушки, третья – ваша маленькая Нюша. Во всех трёх случаях жертвам были отрублены косы и заброшены на территорию отделения. Пока нет прямых улик к тому, чтобы считать их бывших владелиц погибшими. Но… время идёт и работает против нас. Я хочу знать: где была, чем занималась, куда собиралась пойти эта девочка в день исчезновения?!

– А ты поберяги сердце, Никита Иванович, на всех никакой сострадательности не хватит. Ежели кака дура по нядосмотру али скудоумию в коровью ляпёшку обеями ногами влезла – так то печаль ня моя. Коса не хвост, отрастёт нябось! Нюшка моя на што девулька шкодная, а и то знала – без разряшения старших из дому и нос в окно ня суй!

– Так вы знали, где ребёнок?

– Завсягда знала, а тока за так ня скажу, – спокойно ответила Марфа Дормидонтовна, строго погрозив пальцем девушкам, напоминая, чтоб дьяку без предоплаты руки распускать не давали. Мало ли – помнёт чего или поцарапает, а при их профессии каждая часть тела всегда должна иметь товарный вид. Девицы, всё так же зевая, беззлобно отвесили гражданину Груздеву по оплеухе. Минуты полторы дьяк пытался восстановить координацию движений и усесться на лавку обратно. Всё молча, язык, видимо, прикусил…

– Однако, гости дорогая, пора бы и честь знать. Уж ты не обяссудь, участковый, пришёл не ждан не зван, с пустыми руками, без гостинцу. Сам холостой, а девок ровно чумы избягаешь. Али взаправду говорят, будто бы по скудности жалованья с Бабой Ягой, не стыдясь, живёшь?

– У нас разные комнаты, вкусы, возраст, вес и представления о браке, – медленно, чтобы не зарычать, выдавил я.

– Ну-у, странности полюбовные и ня такия бывают… – понимающе протянула домохозяйка, окидывая меня профессионально-оценивающим взглядом. Не дожидаясь худшего, я встал, сухо попрощался и развернулся к дверям. Больше мне ничего здесь не расскажут, надо было с бабкой идти. Яга бы живо навела тут армейский порядок, временами мне кажется, что в ней умер великий прапорщик.

– Не спяши, сыскной воявода, за дружка-то твово кто платить будет?

Оборачиваться не хотелось, я начинал тихо паниковать.

– В каком смысле?

– А в таком! На лавке сядел? Девок мял? Приятственность получил явную – вона какую!

– Это его проблемы, и он не мой дружок! Так, увязался…

– Ага-а, на дармовщинку, знать, облязнулся, – неласково сгустила брови Марфа Дормидонтовна, и в горницу быстренько заглянули двое быкообразных мальчиков.

Дьяк безоговорочно признал, что «разговор да лапанье» тоже денег стоют, и внаглую указал на меня как на главного виновника:

– Помилосердствуй, матушка! Я ить лицо церковное, служебными долгами перегруженное, здоровья хлипкого и в скользком деле отродясь не состоящее. Рази б я сам сюды пришёл?! Всё он, змий лукавый, силком во грех толкнул, за химок волок, невинности лишить грозился!

Не то чтобы ему поверили, однако теперь на меня все уставились с укором. Мысленно сосчитав до десяти и сделав три глубоких вдоха, я достал из кармана честный рубль, положил его на лавку и твёрдо заявил:

– Остальное он отработает вам натурой. Рекомендую использовать как живую рекламу победы простатита над склерозом!

Дьяк окосел на месте и бесповоротно. Парни-вышибалы правильно оценили обстановку, с поклонами проводили меня до ворот, цыкнув на собаку и распахнув калиточку. Машинально отметив, что мстительное семейство всё ещё пребывает в засаде, я мысленно пожелал им удачи и бодро направился домой. В этот момент одно из окон распахнулось, и пронзительный визг гражданина Груздева наполнил всю улицу:

– Ножницы, ножницы уберите! Меня нельзя-а-а… А-а! У-у-уй-йо-о! О-о-оу? Оу?! Хм…

Впервые в жизни я чувствовал, что за моей спиной происходит настоящее преступление с членовредительством, и не имел ни малейшего желания его предотвращать. Солнце улыбалось, душа пела, вопли и писки позади постепенно стихли. Вот это я и называю торжеством справедливости…

* * *

Но самый приятный сюрприз встретил меня у родного отделения! На нашем заборе аршинными буквами классической кириллицы было выведено: «Митька – марш домой!» Вместо подписи – схематический рисунок черепа с костями. Не знаю, кто додумался, но выглядело классно. Весь текст дан киноварью с потёками, что психологически усиливало зрительный эффект. Я бы послушался… Наверняка ведь бабка придумала, даже если писала не она.

В тереме меня ждал накрытый стол, – судя по тому как бабка расстаралась, её изыскания прошли более успешно. Ну хоть кому-то из нас повезло… Мой грустный рассказ о практически бессмысленном походе занял всего минуты две.

– Тогда садись, Никитушка, кашку кушай, про результативную экспертизу слушай, – традиционным речитативом начала моя хозяйка, убедившись, что я помыл руки и взялся за ложку.

Каша была знаменитая, гурьевская! Баба Яга еще добавляла туда белые грибы под особым соусом, а рецептуру не показывала никому. Ребята как-то говорили, что государев повар одно время даже пытался подговорить их на кражу невымытой посуды, дабы выяснить бабкин секрет путём химического разложения остатков. Стрельцы на должностное преступление не пошли, и не из страха быть превращёнными в валенки, а исключительно по причине уважения к Яге…

– Значитца, дело наше летит вперёд, крылья растопырив, хвост по ветру, а на дороге не стой – сметёт, не заметив! Савва Новичков, человек творческий, горением художественным заражённый, уже вовсю холсты цирковые красками выплёскивает… Ну и ходит с любопытством, где что интересное для себя сыщет. Вася мой с места не ворохнётся, перо из лап не выпускает, так и строчит, ровно дятел безостановочный. Мусору зазря на бумагу не выносит, а все полезные свидетельства так и шпарит не глядючи! Вот тока щас на отдых кратковременный и прервался, пока Савва за новыми красками в лавку побег.

– С меня сметана, – прожевав, вставил я. Васька, свернувшийся калачиком рядом с Ягой, сонно приподнял одно ухо и даже вроде бы им кивнул, понял, значит…

– Полторы кринки, – поправила бабка, поглаживая любимца. – Так вот, все тридцать семь горошинок карамельных на предмет дурману проверены были – аж в трёх есть! Однако, думаю, Никитушка, что маловат процент будет. Это ж скока конфеток человеку съесть надобно, чтоб нужная попалась, да потом ещё деньги за энту дурь нести, коли раньше всё угощение бесплатственно было? Ить нашему мужику проще весь цирк по кирпичику разобрать, чем кровную копеечку на дурман выложить!

– Наркотическая зависимость бывает разной. Я помню из учебной программы, что определённые наркотики вызывают максимально быстрое привыкание. Вы ещё попробуйте выяснить сам состав дурмана, может быть, причина в нём?

– Уже выяснила – с той дрянью, что в горошинках была, за одну неделю так свыкнешься, хоть на стенку лезь! Да тока взрослому человеку и трёх мало будет, а вот дитю…

– Это плохо. Если такие конфетки намеренно «дарятся» детям, то мы получим бунт! Доведённые детскими слезами родители не позволят ни закрыть цирк, ни арестовать наркоторговцев, – призадумался я.

Яга сочувственно покивала, а потом не удержалась и хихикнула:

– Надпись-то на заборе видал небось?

– Зрелище заметное… Ваша работа?

– Моя! Уж расстаралась, как могла, горба не жалеючи, а тока Митенька наш, не будь дурак, с первым ветром прибежит, образумится, – охотно призналась гордая домохозяйка. – Да ты, сокол ясный, не болтай, вона курочка печёная, яблоком мочёным в пузе натыканная, во печи томится. А пироги ещё, а варенички, а ватрушка свежая, творогу сладкого…

– Я столько не съем!

– И пошто вот так обижаешь старую женщину… Али невкусно? Али со стряпни моей кого когда наизнанку воротило? Али где в другом месте угоститься успел?! Ох, Никитка, не доводи до греха… Съешь хоть кисельку!

От неминуемого обжорства меня спас подоспевший Фома Еремеев. Сотник очень вовремя явился с докладом, был насильственно водворён на моё место и закормлен без жалости, пока я наслаждался короткой передышкой.

Получается, что на данный момент наркотических конфеток раздарено относительно немного. И вроде бы от одной-двух штучек особой беды не будет, но ведь в первую очередь они достаются детям, а организм ребёнка в несколько раз восприимчивее. Здесь всё понятно, халявную раздачу следует немедленно прекратить, карамельки конфисковать, директора вызвать к нам и обстоятельно допросить на предмет выяснения адреса поставщика. Думаю, на это государь даст добро. Конечно, с доказательствами у нас туговато, но профилактику преступлений тоже ещё никто не отменял…

– Купца-то лихо постращал?

– Не извольте беспокоиться, бабушка, до самой бледности довёл! А уж как его парни расстреливать начали…

На секунду мне показалось, что я ослышался… Какой ещё расстрел?! Яга тоже явно заинтересовалась, почти без чувств опускаясь задом на безмятежно потягивающегося кота. Должен признать, что ни воплей, ни истерик, ни применения когтей в порядке самозащиты вышколенный Васька себе не позволил. Просто обмяк под бабкой, как персидский коврик, и свесил язык набок.

– Поучили мы его, чтоб впредь никому неповадно было, – важно вытерев усы рукавом, объяснил Еремеев. – Во двор вывели, к воротам привязали, перекрестили поочерёдно, да и дали залпу холостыми! Хозяин с перепугу такое натворил – дышать нельзя… Вся дворня – в хохот, оценили, значит, юмор милицейский!

– Ты… псих!

– За что ж своих обижаешь, Никита Иванович?

– Молчать! – уже совершенно не владея собой, взревел я. – Сотник Еремеев, с сегодняшнего дня вы уволены со службы в отделении!

– Никитушка… да ить он не со зла же… – осторожно вступилась Яга. – Как лучше хотел, вот и… Зря, конечно…

– Вот и я о том! – неуверенно возвысил голос Фома. – А то что ж, каждая морда купеческая будет на тебя убийц нанимать, а мы молчи?! Давить их надо, как клопов, – пусть милицию уважают!

– Шеврон – на стол!

– Ой да не горячись, участковый…

– Шеврон сыскного отделения – на стол, и свободен!

Мы встали друг напротив друга взъерошенными петухами, но сотник первым отвёл взгляд. Потом зубами оторвал с рукава крепко пришитую эмблему лукошкинской милиции, швырнул мне её под нос и, развернувшись, ушёл, хлопнув дверью.

Меня трясло ещё минут десять… Бабка сидела, как мышь, так и не вставая с кота. Последний демонстративно не подавал признаков жизни и лишь изредка укоризненно вздрагивал ухом в мою сторону. Происходящее до сих пор не укладывалось у меня в голове…

Еремеев служит в отделении не первый день, иногда вспыльчив, но исполнителен и своих стрельцов держит в железной узде, честно разделяя с ребятами все тяготы и лишения. Участвовал не в одном опасном деле, всегда был человеком, на которого я мог положиться безоглядно, и вдруг… Выкидывает фортели не просто административно наказуемые, а вообще не совместимые со званием работника милиции. И ведь с полным убеждением в собственной правоте!

– Никитушка…

– Да?

– Ты тока не серчай на меня, старую…

– Угу.

– Я те вот что сказать хочу, ежели Фома одумается да в отделение вернётся, ты уж сразу-то не…

– С кота слезьте.

– Чего?!

– Я говорю, с кота слезьте, может, он живой ещё…

– Охти ж мне! Васенька! Любимый, родной, хороший мой, эка тебя наплющило-то… А ты что ж, злыдень участковый, сразу сказать не мог?! Кровиночка моя, дитятко, ягодка сахарная…

Пока Яга, ругаясь и причитая, носилась с симулирующим паралич домашним любимцем, я сдвинул в сторону посуду на столе и сел за написание докладной государю. Помнится, Горох сам просил взять его на ближайшее задание, вот пусть и развеется. Кстати, матушка царица будет только рада: русские мужчины от ничегонеделания дуреют – пьют или лезут в женские дела. Пусть уж лучше с нами побегает, когда пойдём карамельные шарики конфисковывать…

Писать гусиным пером и орешковыми чернилами – забава для экстремалов, лично я всегда перемазывался и клякс ставил столько, что порою доклад походил на творческие изыски Пабло Пикассо. И хотя рука постепенно набивалась, но до совершенной каллиграфии мне было как на карачках до Парижу! Может, писаря нанять в отделение – нам секретарша по штату положена. Только посимпатичнее, хотя… бабка чисто из вредности не позволит.

В очередной раз отложив спотыкающееся орудие письма, я сунулся в карман за платком вытереть пальцы и… неожиданно обратил внимание на выпавший клочок бумаги. Аккуратно сложенная записка гласила: «А вот коли зайдёшь в гости вечером да удалью мужской не осрамишься, – подмогну информацией…» Почерк мелкий, убористый, подписи нет, подразумевается, что адресата я знаю и домом не ошибусь. Кто подбросил, когда, о чем будет идти речь и за какую плату?… Двух минут размышлений посредством дедуктивного метода мне оказалось достаточно.

– Бабушка, как вы полагаете, можно за подобное предложение попробовать пришить лёгкий шантаж и недвусмысленные намёки по поводу морального облика сотрудника милиции?

Яга на секунду оторвалась от ожившего и прибалдевшего в ласке кота, бегло пробежав глазами три строчки. Потом глянула на меня с неподдельным уважением и радостно ухмыльнулась:

– От и тебе удача полпудом сахарным на руки обломилась! Иди, иди, Никитушка, а уж на месте не плошай – с полпути не заворачивай, смеху волю не давай, шибко громко не ори и, главно дело, подольше так-то… там-то… ну а природа подскажет!

– Слушайте, – не сразу нашёлся я с ответом, – вы на что меня толкаете? Я, знаете ли, не…

– Да уж знаю, милок! А на что да куда тебя толкать, про то другие руки озаботятся… Но для солидности и мундиру непорочности – пойдёшь «получать информацию»! Расскажешь потом, а?

– Никуда я не пойду!

– Ан пойдёшь! – Моя домохозяйка грозно треснула кулачком по лавке. Васька тихо встал и удрал к себе от греха подальше… – Ишь, моду какую взял, меня на старости лет перед соседями срамотить?! Пришло тебе письмецо, так будь добр – иди и проверь! Мало ли чем где платить придётся, а тока на то мы и милиция, чтоб в городе нашем девки не пропадали.

– В каком смысле не пропадали, без дела, что ли?

– А во всех смыслах! Не забыл ещё, как матери Дунькиной дочь отыскать обещался? И обмылкинскую дуру найти надобно, о сиротке уж и не говорю…

– Но… это же совсем другое!

– Да что бы ни было – тебя долг зовёт, иди! Ништо, не укусят! А и укусят, так до того сладостно-о… Сам повторить попросишься! Эх, где мои семнадцать лет…

– На Большом Каретном, – хмуро буркнул я, хотя уже отлично понимал, что пойду. И не потому что… а потому, что… в общем, действительно надо!

* * *

Ближе к вечеру мы с Ягой проверили записи Василия. С моей критической точки зрения, кот писал как курица лапой! Причём курица неграмотная, хромая и пьяная… Я бы сам не понял ничего – мне переводили. На первый взгляд никаких особенных откровений мы на этом деле не выцепили. Новичков, натура увлекающаяся и любопытная, с детским восторгом бегал по всему цирку, и в принципе его ниоткуда так уж особенно не гнали.

Получалось, что заезжим скоморохам и вправду нечего скрывать? Потом бабка обратила внимание на слово «товар»… Кто-то в беседе с кем-то несколько раз уточнил, всё ли готово к приёму «товара», сколько «товара» прибудет с завтрашним обозом, можно ли доверить получение «товара» женщине? Мирные контрабандисты были во все времена, мы бы, наверное, просто пропустили эту информацию мимо ушей, но далее мелькнула фраза о том, что «оно будет в бочонке с клюковкой»! Я обратился к Яге за разъяснениями…

– Сама не ведаю, Никитушка, – честно наморщила лоб опытная криминалистка. – А тока клюкву у нас по осени собирают, да и кому ж она в Лукошкине целым бочонком нужна? Стока ягоды разом сожрать – так до самой смерти с кислой рожей ходить будешь… Поп отпевать откажется!

– Нет, если я правильно понял, то в балагане ждут некий «товар», спрятанный в бочонке и замаскированный сверху клюквой. Что нам мешает предупредить таможню на воротах и…

– Да говорю ж тебе, участковый, нет сейчас стока клюквы! А значит, и никакого бочонка с нею быть не может.

– Но… вы же мне сами цитировали по записи…

– Сдаётся мне, сокол ясный, – Баба Яга сощурилась и чуть приглушила тон, – что сказано энто языком секретным, для постороннего слуху непонятным. «Товар в бочонке с клюковкой» – чего угодно значить может! Вплоть до самого покушения на государя…

– Это ещё с чего?!

– Не знаю… Да мало ли…

– Вы фантастику писать не пробовали? А зря… – Я скептически покачал головой и, мельком глянув в окно, невольно замер.

– А вот ежели у меня предчувствие… Ежели «бочонок» – это терем наш, а «клюковки» в нём – стрельцы милицейские? Тогда и «товар» небось будешь ты, милый друг! И мыслят они завтра дело чёрное провернуть, «покуда товар в бочонке с клюквою»… Как тебе такой расклад? Ить есть же повод теперь хоть кого заарестовать, а?! Кто нам помешает…

– Царь.

– Да что царь? Тьфу на него, на царя, – решительно клацнула зубом бабка. – Пущай в палатах своих с молодой женой державу потомством обильным радует, а в дела сыскные зазря носу не суёт – не то какой злодей прищемит!

– Поздно…

– Что, уже прищемил?

– Я говорю, царь у ворот!

– Дык что ж ты молчал-то, ирод?!

Стрельцы спешно пропускали на территорию отделения небольшую кавалькаду из четырёх всадников. Яга кинулась к себе в комнатку наводить марафет. Те времена, когда она законопослушно приседала при одном имени Гороха, давно прошли. Столько дел вместе, неформальное общение, совместные застолья, сами понимаете… Зато теперь на государевы визиты бабка реагирует только одним образом: по-солдатски быстро переодевается во всё новое, подводит губки и бровушки, а потом смотрит на него в ожидании комплиментов. К чести царя, признаю, без похвалы он старушку не оставил ещё ни разу…

– Здравствуй, Никита Иванович, друг сердешный! Вот, зашёл не чинясь, по-людски, хочу к тебе на службу в отделение. Возьмёшь, что ль, али как?

– Минуточку, минуточку, – ещё не вполне соображая, о чём речь, я усадил высокого гостя на табурет. Трое молодых бояр остались во дворе, видимо, они не были в курсе истинной причины визита самодержца в наш терем. – Случилось что-то серьёзное?

– Нет вроде, Господь милостив.

– Вы… пили сегодня?

– Рюмочку за обедом, – не стал врать царь. – А почему ж нельзя, коли организм требует, с хорошей закускою, в присутствии законной супруги и с её благоволения… Сам-то в затылке почеши, участковый, кто меня в отделение зазывал? Ты! Кто божился жизнь мою от скуки избавить? Опять ты! Кто государыне царице советовал моё величество от дел государственных на уголовные переключать здоровья душевного ради? Так уж теперича хоть хвост узлом вяжи, а бери в штат нового сотрудника!

– Но… э-э… вы понимаете… есть определённые причины и не…

– Тока не ври, будто бы у тебя комплектование полное! Доподлинно знаю, что Митька твой в отпуске, а Фому Еремеева я самолично на улице встретил, уволенного… Горюет, кстати, но виду не кажет! За пьянку вышиб али превышение полномочий?

– Второе, – откашлялся я и, собравшись было с духом, почти начал перечислять все четыреста двадцать шесть пунктов, по которым мне совершенно невозможно держать монарха на действительной милицейской службе, но… Из горницы выпорхнула сияющая, как флотская рында, Яга и со скрипом поклонилась Гороху в пояс:

– Здравствуй, батюшка! Уж не обессудь, что слова твои слышала, больно они мне по сердцу пришлись. Садись ко столу, чаем с пирогами не побрезгуй, а мы тут и обсудим дружненько, к какому делу сыскному твоё величество пристроить…

– Сто лет ещё живи, бабушка, – разулыбался государь. – Да супруге моей секрет свой открой, как на века таку девичью резвость да блеск очей сохранить соразмерно?

Дальнейший бред можно смело опустить за ненадобностью. Слушать, как они поочерёдно возносят друг дружку до небес, было просто невыносимо… Это какое-то заболевание психическое, поехало – не остановишь, значит, заразное… Глядя на Ягу, я уже начал скатываться к состоянию отупевшей прострации и был спасён лишь тогда, когда самодержец вышел отпустить сопровождавших его лиц восвояси.

– Никитушка, ты уж при людях-то обо мне так плохо не думай… Вона, на лице прямым текстом сказано, какая бабка «дура». Нешто мне самой не ясно, что царь-милиционер – энто всем курям прямая смерть со смеху! Но ить такую фигуру да в деле не использовать – тоже грех! Послушай меня старую, не бери в голову, присмотрю я за ним…

– А-а, делайте что хотите!

– Вот и ладушки, чую, пригодится он нам… – значимо закончила моя домохозяйка, умудрено пощипывая волосатую родинку на подбородке. Нет, сегодня все хотят играть в популярных детективов, хотя сходство между Ягой и мисс Марпл примерно такое же, как между панком и ботаником… Может быть, отпуск надо было брать не Мите, а мне?

Дальше театр абсурда крепчал и ширился на глазах.

Короче, под мою диктовку Горох написал заявление о приёме на работу рядовым стрельцом с обязанностями курьера по доставке. Скажи я кому, что у меня сам царь на побегушках носится, – побили бы за клевету! А потом пошли бы посмотреть…

– Митька не появлялся? – между делом поинтересовался я у заглянувшего в горницу Василия. Кот отрицательно помотал головой и косым взглядом указал на тарелку с ветчиной. Я равнодушно отвернулся к окну, вроде бы не глядя, взял ломтик пожирнее, поднёс ко рту и, делая вид, что о чём-то задумался, незаметно опустил руку вниз. Васька столь же неторопливо подошёл ко мне, сел спиной, демонстрируя полную антипатию, и, осторожно заведя лапу назад, цапнул ветчину. После чего величественно уполз под стол, так и не замеченный бдительным оком Яги. Старушка в последнее время считает, что котика перекармливают, и строго высчитывает калории. Без меня домашний любимец исхудал бы, как спичка…

«Показания» Саввы на данный момент не фиксировались: художник отпросился в цирке на обед. Но на всякий случай надо бы напомнить коту о его обязанностях. Пока все были заняты делом, я достал блокнот из планшетки и схематично начал вырисовывать план наших достижений по скоморошьему делу.

С одной стороны, картинка складывалась в нашу пользу:

1) известны имена, адреса и социальное положение всех трёх пропавших девушек; 2) по результатам экспертизы есть неопровержимые улики о наличии наркотических веществ в карамельных горошинках; 3) успешно предотвращена попытка дискредитирования сотрудников милиции путем подброса третьей косы; 4) есть ряд подозреваемых, и в их штат внедрён «крот»-доброволец, уже давший кое-какую информацию.

Как видите, масса положительных моментов… Только куда конкретно их приложить?!

Пишем минусы:

1) все три девушки так и не найдены; живы ли, где находятся, с какой целью удерживаются – неизвестно; 2) нет никаких доказательств того, что циркачи знают о содержании наркотиков в конфетах и распространяют их целенаправленно; 3) сбежавший, а возможно и раненый, злоумышленник до сих пор так и не найден, несмотря на все усилия наших стрельцов; 4) «крот» и не подозревает о том, что мы его беззастенчиво используем, а вычлененная информация о «товаре в бочонке с клюковкой» по-прежнему не разгадана ни мной, ни нашим эксперт-криминалистом…

Результат – неутешительный, следствие топчется на одном месте, с чем и вынужден себя поздравить.

– Никитушка, сокол ясный, тебе идтить пора, – неслышно подкралась Яга, заглядывая мне через плечо. – Поди, Марфа Дормидонтовна заждалась уже… Домой не торопись, ежели рано утром придёшь, так меня не буди, двери в терем запирать не буду. А чтоб ты там от дел служебных дёру не дал, я тебе товарища верного подготовила. Ужо вдвоём-то небось в Весёлом доме не пропадёте…

За бабкиной спиной, прямо-таки лучась от усердия, стоял, умильно улыбаясь, довольный царь. Глаза Гороха горели желанием от всей души помочь родной милиции! О нет, только не это…

– Вы это нарочно? – зачем-то спросил я.

Яга тихонько хихикнула, мило краснея и опуская реснички…

* * *

– Да не робей ты, Никита Иванович, – на всю улицу широко разливался государь, ободряюще похлопывая меня по спине. Я молча втягивал голову в плечи, стараясь казаться как можно меньше и незаметнее… Ничего не получалось, на «нового» стрельца, столь фамильярно болтающего с сыскным воеводой, сразу же обратили внимание. – Я-то по молодости шалой на Лялину улицу частенько хаживал. Тайком от родителей, в платье простонародном, весь сплошное «инкогнито», и, главное, ведь не узнавал никто! Я имею в виду девок. Нет, говаривали частенько, бывало, что-де я их «любил по-царски!», а что я всамделешний царь – и не ведали…

Ага, так мы вам и поверили. Легенды о гороховских шашнях были первое, что я услышал, поселившись в тереме Бабы Яги. В курсе был весь город, от высокородных бояр до последних пьянчужек, и все делали вид, что ни-че-го не замечают…

– А ныне уж, поди, годков пять-шесть не ходил. Хозяйку Весёлого дома, Марфушеньку, такой ещё цацей помню… К ней тогда многие сватались, несмотря на «проказы», замуж звали. Чегой-то не сложилось у ней… А с меня, кстати, она никогда ни копеечки не брала! Добрая душа…

С него никто ни копеечки не брал. В бизнесе интимных услуг непроходимых дур нет, все прекрасно знали, с кем имеют дело. И оплату, разумеется, получали соответственную, с надбавкой за молчание. Не от царя, а через подставных лиц, с далёким прицелом на будущее – то есть теперь Горох ни за что не прикроет дом «тёплых воспоминаний» о своей жаркой юности…

– Ты тока не думай чего! Ежели какие приказы мне отдавать будешь, действуй смело, ибо ныне я тебе не государь, а стрелец подчинённый! Надо – так и накричи на меня, не обижусь… Небось насчёт правильной субординации понимание имею – ить я ж царь!

– Ваше величество, тогда не могли бы вы великодушно заткнуться? – вежливо попросил я. – Мы уже пришли, и переговоры хотелось бы вести без ваших комментариев.

– Слушаюсь, батюшка сыскной воевода! – старательно проорал государь, беря пищаль на караул.

Я мысленно пообещал Яге припомнить всё и постучал в ворота.

На этот раз нам открыли практически сразу, без малейших промедлений. Две разбитные девицы во дворе, сверкнув кольцами во рту, тихо улыбнулись, покосившись на нас, но не сказали ни слова. Я счёл это плохим признаком, вроде того что нас уже застолбили и ждут на растерзание. Причём ждут именно меня… Интересно, а если предложить поменяться, царя возьмут?

Первым шоком было отсутствие кобеля и присутствие на его месте незабвенного дьяка! Филимон Груздев, печальственно поскуливая, сидел на цепи, обняв руками костистые колени, на тощей шее блестел новенький ошейник, а вся ряса была столь причудливо изрезана, что скорее напоминала кружевное бельё итальянских модниц.

– Мм… а разве вас… не это… – Я невольно изобразил пальцами ножницеобразное движение.

Дьяк молча постучал себе по лбу и, перекрестясь, попытался прикрыть белеющую отовсюду наготу.

– Оригинальный фасон, – смущённо похвалил я, следуя за двумя мордоворотами в дом. Горох так вообще отвернулся, чтобы его не узнали. Стрелецкую пищаль ему пришлось оставить в сенях, но саблю он не сдал. Ничего, пусть наиграется в милиционера…

Внутри дрожал интимный полумрак, создаваемый зыбким светом заграничного канделябра на три горящих свечи. Стол с белоснежной скатертью заставлен лёгкими закусками и двумя бутылями – в одной вино, в другой самогонка. Сама Марфа Дормидонтовна чинно восседала на огромной кровати. Вроде бы утром этого сексодрома в горнице не было, значит, принесли специально. Видимо, были стопроцентно уверены, что я приду…

– Заходи, заходи, участковый! – ласково поприветствовали нас. – И ты, стрялец, присаживайся, ня след сыскному вояводе одному по тямноте возвращаться. Хорошо, что с охраной пришёл, да уж, поди, я-то тя не обижу…

Готов прозакладывать что угодно, эта женщина преотличнейше узнала царя, но тактично промолчала, не подавая виду.

– Я ещё раз взываю к вашему чувству долга. Вы говорили, будто бы знаете, куда отправилась девочка, следовательно, подозреваете, где она может находиться?

– Знать – знаю, да вот скажу ли… Но коли ты так за дявчонку бязродную дрожишь, так сам понямать должен, что ничаво на свете даром-то ня даётся.

– Марфуша, ты б не наглела так уж, а? – попытался вмешаться государь, но я одёрнул его за рукав, прямолинейно спрашивая:

– Сколько?

– Ня всё дяньгами мерится, – накручивая длинные бусы на пухлый пальчик, проворковала хозяйка, улыбаясь самым откровенным образом. – В ином разрезе ласка мужская, мялицейская, подороже будет.

– Так мы и тут готовы посодействовать! Посторонись-ка, Никита Иванович…

– Сядь, стрялец! – резко оборвала Гороха Марфа Дормидонтовна. – Ня в своё дело ня лезь, а вона лучше за двярями подожди, там тябя девки бяз тяпла ня оставят. А уж мы тут с сыскным вояводой полюбовно, по-свойски потолкуям…

Чья-то размытая тень метнулась из-за печки с изразцами, в мгновение ока затушив канделябр и погрузив всю комнату в темноту. Вслед раздался хлёсткий звук пощёчины! Дикий женский визг заполнил всё помещение…

Я так понял, что Марфу Дормидонтовну как минимум убивают! Попытался отступить к стене, но споткнулся и упал. Кстати, очень вовремя, прямо над моей головой в стену врезался тяжёлый табурет! Дальше началась банальнейшая драка вслепую…

– Держись, участковый! Эх, зашибу-у-у!… – грозно взревел гороховский бас, и кто-то, перевернув стол, успешно въехал мне сапогом в живот. Из сеней высунулись было охранники, но вмешиваться не рискнули, со стуком прикрыв дверь и даже не пожелав удачи.

Звенела разбиваемая посуда, смачно хрустела мебель, из соседних комнат солидарно со всё проклинающими клиентами голосили девушки. Я кого-то поймал за шиворот и, развернув, ткнул кулаком туда, где предполагалось лицо. Попал в лоб, здорово ушибив пальцы, а этот кто-то шумно брякнулся на пол! Единственный источник света, махонькая лампадка, неожиданно сорвавшись с места, завертелась огненным колесом и с размаху стукнула меня по уху! Не то чтобы очень уж больно, но маслом перепачкался весь… Безобразная, бессмысленная и грязная потасовка продолжалась минут десять, пока кто-то не высадил окно, со звоном исчезнув в ночи! Чуть позже расхрабрившийся персонал всё-таки вспомнил о служебном долге, сунувшись в двери со свечой. Хм, зрелищность разрушений на поле брани впечатляла и угнетала одновременно…

Марфу Дормидонтовну я обнаружил сидящей под кроватью. Содержательница борделя сжалась в изрядный комочек и тихо подвывала на одной ноте. Горох, шатаясь, держался за стену, и на его царственном лбу зрела объёмистая шишка! Общее состояние комнаты такое – словно здесь только что охотники на мамонтов пробежали (вместе с мамонтами, разумеется…). У меня две пуговицы оторваны, и от боли в боку дышать до сих пор тяжело. Естественно, главного виновника произведенного бедлама никто и заметить не успел, а уж догонять тем более не озаботился. Ну разумеется, им же не за это деньги платят…

– Спасибо за приглашение, – морщась и постанывая, выдавил я. – Мы тогда как-нибудь… в другой раз… заглянем. Побеседуем по-добрососедски, ага… Нет, провожать не надо! Сами доползём…

Да вообще-то, честно говоря, никто и не собирался. Поддерживая друг дружку, мы с государем выкатились во двор. К слову, дьяка Фильки там уже не было, наверняка исхитрился удрать под шумок, вместе с цепью. Нас вежливо выпроводили за ворота, непонятно за что побитых, не добывших ничего в плане полезной информации, зато получивших памятный урок относительно походов «налево»…

Если бы моё состояние и настроение можно было выразить в словах, то это были бы такие «выражения», что я был бы обязан сам себя оштрафовать за нарушение общественного порядка. Практический результат визита – даже не на нуле, а ещё и в минусе! Ох не хотел я туда идти… ведь как не хотел!

– Эхма, сыскной воевода! Ну удружил ты мне, ну развеселил, распотешил! – восторженно делился впечатлениями счастливый Горох, прихрамывая сзади. – Уж и забыл, когда кому самолично морду чистил, а на службе милицейской вон они какие перспективы… Нонче же боярам обскажу, пущай пожелтеют от завидок!

Я стиснул зубы и молчал. Лично меня полученные тумаки ни капли не радовали, тем более что, скорее всего, были получены мною именно от царя.

– Слышь, Никита Иванович, а вот тока не припомню, право, кто ж драку-то начал? Уж не ты ли сам свечи-то затушил, красотою зрелою прельстившись?! А на вид скромник такой… Говорил же тебе – женись, естество, поди, требует! А то ить так и будешь до старости по девкам беспутным бегать… Не, как мужик мужика, я тебя николи не осуждаю, даже наоборот, посодействовать готов, но…

– Это не я-а-а-а!!!

– Понял, – тихонько откликнулся государь, когда эхо стихло и на пустынной тёмной улице улеглась пыль. – С чего ж так орать-то, али обиделся?

Я резко развернулся, шагнул к нему, приподнял за грудки, намереваясь честно и нелицеприятно высказать всё, что думаю о его понятиях субординации, служебной этики и элементарном такте, но… не успел.

Впереди сумрачно и грозно, под тусклым светом ущербной луны, возникли четыре чёрных силуэта. Зачем они здесь, кого ждут или ищут, спрашивать не хотелось, хотя в иной ситуации я, возможно, и нашёл бы время на глупые вопросы.

Сейчас в голове чётко оформилась только одна мысль – за моей спиной царь! Не просто товарищ по службе, не рядовой гражданин, а человек, облечённый высшей властью, – государь, монарх, самодержец. То есть та самая главная особа, без которой не то что на нашей милиции, но и на всём сегодняшнем жизненном укладе можно ставить жирный крест!

– Вы хоть пищаль с собой взяли?

– Забыл… но точно помню, где в сенях её оставил!

– Уже прогресс…

Четверо негодяев бросились на нас с ленивой звериной грацией. Отступать было некуда…

– О, – вдруг вспомнил Горох, – а сабелька-то стрелецкая вот она!

Кривой клинок хищно сверкнул в лунном сиянии. Больше государь не успел ничего ни сказать, ни сделать… Один классический удар ногой в стиле жёсткого карате Окинавы, и сабля улетела за ближайшие ворота, красиво впившись в чей-то наличник. Дальнейшая драка могла бы лишь называться таковою, но на самом деле скорее напоминала библейское «избиение младенцев».

Царя завалили первым, я продержался около минуты. Те, кто нас бил, казались воистину неуязвимыми – они наносили удары из любого положения, кружась в воздухе, как осенние листья, выделывая немыслимые пируэты, ни на секунду не задерживаясь на одном месте. Уже лёжа разбитым носом в подзаборной пыли, я отрешённо подумал, что акробатов в цирке тоже было четверо и кувыркались они столь же успешно. А потом один шагнул к бессознательно сложенному в лопухи Гороху, на ходу доставая из кармана верёвку или тонкую цепь, и…

– Ай'м бэк, беби! – грозно раздалось с небес. В узком переулке картинно встала массивная мужская фигура в развевающемся плаще. Митька, явление третье, лица те же… А иначе как? Вторая драка за день, и без него – непорядок!

– Вовремя я сюда явился, дабы пресечь злодейство несусветное! А ну, поворотись ко мне, драчуны неместные, щас вы у меня по-иному прыгать станете – аки блохи беременные поперёк сковороды!

Где он мог видеть беременных блох на сковороде, мне уже по барабану. Бедняга просто не представлял, с кем связывается. Физическая сила – это, конечно, да, но такой техники рукопашного боя он и во сне не видел…

К моему глубочайшему изумлению, парень продержался минуты две, а то и три. Поднимался дважды, и они были вынуждены забивать его снова и снова… При любой богатырской мощи на теле человека остаётся с десяток особо уязвимых мест, не прикрываемых никакими мускулами. Вот по этим болевым точкам его и били, хотя одного нападающего он вроде бы слегка зацепил (лбом об землю…).

Потом, когда героическая Митькина туша окончательно грохнулась рядом с нами и я мысленно попрощался со всеми, кого знал, с дальнего конца улицы замелькали огни. Послышались крики, топот, и бешеный Еремеев, с перекошенным лицом размахивающий саблей, обрушился на врага!

Спору нет, один против трёх он бы тоже не выстоял, но десяток стрельцов, на ходу раздувая фитили, уже спешили на выручку. Троица злодеев подхватила оглушённого товарища и молча исчезла, прыгая через тесовые заборы, как через таблички «По газонам не ходить!».

– Живы? – Фома перешагнул через царя, наступил на живот Митьке и, поднатужась, поставил меня на ноги. – Ну, что ж ты, чином воевода, а ведёшь себя ровно дитё малое… Сколь твержу – по ночи, куда бы ни шёл, охрану брать надобно!

– Учту… на будущее… – с трудом прохрипел я. Мы мельком глянули в глаза друг другу, потом я первым протянул ему ладонь. Он стиснул её до хруста в пальцах, слова взаимных извинений были лишними…

– Сотник Еремеев, постройте людей… и доставьте потерпевших товарищей… в отделение.

– Сам-то идти сможешь?

– Только с тобой под руку…

Фома фыркнул, я тоже, но смех дикой болью отозвался в рёбрах, и он действительно потащил меня едва ли не в обнимку. Митю и Гороха с тем же почетом и пиететом волокли следом.

Как-то не задался сегодня вечерок, не находите? Что-то часто нас стали бить, причём непонятно кто, а значит, вдвойне обидно. Нет, если это все-таки скоморохи, я завтра весь цирк повально арестую, без всякой санкции, а уж государь поучаствует от души. Доказательств нет и не будет, но и терпеть такой беспредел мы больше не намерены! Вот сейчас доковыляю до Яги, и всё ей расскажу… Она ж их всех… Размажет! Заколдует! Превратит не знаю в кого… Бабка у нас на этот счёт – ух! Ох! Ай… больно-то как… сначала дойти надо…

* * *

– Никитушка, сокол ясный! Да что ж враги злостные с тобою содеяли?! Да где ж Господь на небесах, что супротив милиции такое допускает? Да чтоб у них руки отсохли, ноги отвалились, зубы выпали, волосья перхотью изошли! Убили, избили, угробили свет очей моих, участкового-о! – вовсю голосила бабка, пока нас заносили в баню и поштучно укладывали на лавках. Там мы довольно быстро пришли в себя. Не знаю, как и чем бы лечили в московских стационарных клиниках, но здесь, в Лукошкине, всё лечится баней!

Строгий Еремеев, распорядившись усилить охрану, самолично закатал рукава и взялся за веник. Четверо стрельцов поопытнее помогали ему в этом нелёгком деле. Сначала нас по три раза окатили ледяной водой, потом пропарили, потом окатили ещё раз, но уже холодным квасом, и опять в парную. И только после этого, красных и распаренных, переодетых в чистые рубахи-подштанники, с почётом сопроводили в дом!

Яга хлопотала у стола, невозмутимый Василий по-прежнему сидел как приклеенный в её горнице, конспектируя всё, что следует. На белоснежной скатерти никаких разносолов – водка, каша, чёрный хлеб и малиновое варенье.

– А я иду по ночи, без службы, ровно бобыль неприкаянный… Думаю, повеситься али напиться с горю? Как вдруг девка молодая меня за рукав тянет, дескать, в проулке участкового бьют! Благо наряд наш стрелецкий недалече шёл, я молодцам свистнул, да и на выручку… Пока поспел, вы уж лежите все…

– Ежели б меня с заду между ног в причинное место не саданули… Ежели б они пальцы свои немытые мне в глаза не совали… Ежели б трусы исподние, красные, заграничные, на голову не надели… Ежели б…

– Никита Иваныч, а вот ты как думаешь, они знали, что я царь?! Ить тогда ж дело не уголовное, а политическое вырисовывается. Может, за энтим из боярства кто стоит? Может, Бодров, боров брюхатый, за позор свой мне месть лелеет, бес-пре-це-дентную, во!

Я только молча кивал в ответ всем и каждому, не вдаваясь в обсуждение первопричин и подробностей. Всё произошедшее требовало обстоятельного осмысления и очень тонкого анализа. Где-то тут, вне всякого сомнения, крылась какая-то зацепка, связующая ниточка, и я никак не мог ухватить её за хвостик, хотя казалось, ещё чуть-чуть и… Вот дальше этого «и» ничего не было. Голова соображала из рук вон плохо, синяки и прочие побитости болели нещадно, а от водки перед глазами колыхался призрачный туман, в котором почему-то успешно плавали все, кроме меня.

Баба Яга ни во что не вмешивалась, ни с кем не спорила. Всех утешала, сочувствовала, нахваливала, ловко подливая во все стопки из пузатого зелёного штофа. Разговоры становились всё ярче, эмоциональнее, я тоже начал что-то нести: четыре здоровых мужика грохали кулаками по столу, слёзно просили друг у друга прощения, делились самым интимным и клялись в вечной дружбе. Как и кто уносил меня наверх – не знаю… Спал без задних ног, без снов и без малейшего зазрения совести.

Утром бедный петух едва не сорвал себе горло, пытаясь меня добудиться. Я на него просто не реагировал, то есть игнорировал втёмную как враждебный обществу элемент! Открыл глаза, только когда в дверь осторожненько постучала бабка:

– Вставай, голубок, пора! Да и надобность великая… Ну, может, и не великая, однако ж серьёзная – сама царица к нам в отделение пожаловала! По мужу печётся…

– Ну так… выдайте ей мужа, я-то тут при чём?

– А при том! – чуть возвысила голос Яга. – Неча головоньку забубённую под подушку прятать, сам вон выйди, да и скажи, ты у нас начальник!

– И что, без меня никак? – всё ещё зевая и зачем-то споря на пустом месте, упёрся я.

– Да ты ноченьку вчерашнюю помнишь ли?! Дак ведь государю нашему кормильцу-поильцу так под руководством твоим харю сусальную расписали, что с утра до вечера не налюбуешься! Как, что, где, почему – дело не при мне было, значит, сам ответ держи…

Быстренько накинув рубашку, я сунул ноги в тапки и подскочил к окну. Дежурные стрельцы как раз распахивали ворота – Лидия Адольфина прибыла во всей красе, при полном параде, с помпой и половиной боярской думы в придачу. Как же, у них царь пропал! В отделение ушёл и не вернулся, собирай слуг верных, матушка царица, едем на милицию бочку катить! Нет, доведут они меня до инфаркта…

Вниз слетел уже через полторы минуты, при полной форме (домовой в плане глажки и чистки не подводил ещё ни разу!), бодрый, спокойный, разве что неумывшийся и с нечищеными зубами. Горох спал в горнице, на лавке у печи, и, судя по умиротворённому храпу, подниматься ни в какую не собирался. Яга выбежала ко мне из своей комнатки, поправляя праздничный платочек на голове, и торжественно подняла со стола каравай хлеба с солонкой.

– Идут.

– Хорошо. А это… Митька где?

– На базар я его отправила, яиц к обеду прикупить. С его-то побитостями на фасаде кажный продавец скидку сделает, из сострадания…

На мгновение в голову стукнулась трезвая мысль провести логические параллели и самому посмотреться в зеркало – в каком хоть я виде? Скосив взгляд на бабкин самовар, я внутренне содрогнулся и понял, что пропал… Весь, целиком, со всеми потрохами: отделение закроют в связи с недопустимым моральным обликом участкового и его лицом, несовместимым с занимаемой должностью. Под правым глазом у меня горел такой фонарь! А цвет, а полутона, а переливы…

– Матушка светлая царица! – грозно проорали на крыльце. Воспитанные стрельцы распахнули двери, и величественная, как немецкая архитектура, государыня осчастливила нас своим визитом. Двое сопровождающих бояр мрачно сунулись следом…

– Гутен абенд! Добрий утро, хороший погодка, ништо, что я есть без приглашений напить чаю? – милостиво улыбнулась Лидия, старательно обнажая все зубы сразу и приподняв на уровень груди перевязанную шпагатом коробочку. – Здесь тут настоящий австрийский яблочний штрудель. Как это… прошу в вашу шалашу!

– Милости просим, – гостеприимно поклонилась Яга и, видимо, переборщила. В бабкиной пояснице что-то предательски хрупнуло…

Государыня ещё раз улыбнулась и обернулась ко мне, старательно стоявшему боком.

– Герр полицайн, я немного поутомить фас на тему, где есть мой венценосний сюпруг?

– Э-э… присаживайтесь, – широко предложил я, ответно улыбаясь одной половиной лица. – Ваш муж здесь, вон на лавочке отсыпается.

– Оу! Тогда ми зря так шалим? мушлим?! шумим! Я буду шепотать… – Она села на край скамьи, поставив штрудель в центр стола, и несколько недоуменно покосилась на всё ещё стоящую в поклоне бабку.

– Никитушка… – осипло выдавила Яга, – не позорь перед людями – упрись-ка мне коленом в спину, да и выпрями!…

– А… если она сломается?

– Да шиш бы с ней! Тогда хоть в угол какой меня переставь…

Лидия Адольфина с чисто нордическим спокойствием восприняла тот факт, что я, не извинившись, приподнял стоящую буквой «зю» домохозяйку и аккуратно перенёс её в дальний угол комнаты, прижав узким тылом к тёплой печке. Хорошо ещё большинство бояр, дружно выражая мне своё неуважение, предпочли остаться во дворе, а так хоть сквозь землю провались!

– Как прошёл вшерашний обхват?

– Э-э… захват?! Как по маслу, – беззастенчиво соврал я, потому что отступать всё равно было уже некуда.

– Ах, ви не есть слюшайно упасть?

– Нет! – во всей красе развернулся я. – Мои раны отнюдь не случайны! Мы с государем попали в бандитскую засаду и героически пострадали оба. Ваш муж дрался, как геральдический лев! Он колошматил их сотнями, валял кувырком по улице, разбойники летали от его кулаков, словно бумажные журавлики оригами! Если бы на нас не навалилась ещё одна тысяча (по-подлому, сзади, скопом!), мы бы в одну ночь очистили мир от преступности…

Двое бояр с вытянутыми лицами, слышавшие весь этот бред, молча рухнули навзничь. Лидия Адольфина приподнялась и, вперяя в меня взгляд валькирии, страстно попросила:

– Есщё! Я облайт… нет, обожайт рассказы о войнах!

Меня понесло… Прыгая по горнице, расколотив две чашки на столе и вооружась ухватом, я в лицах показывал ярчайшее батальное полотно, попирая славу Невского и Жукова, красочно расписывая наше сражение с превосходящими силами теневого шоу-бизнеса. В смысле с тонким намёком на цирк, пусть знает…

– Акробаты нам ка-а-ак дадут, а мы их как… Царь одного – через бедро, другого – в глаз, третьему – под коленную чашечку, пятому – бросок с захватом ноги зубами и болевым на копчик! А они сзади, и у каждого нож! А тут я с планшеткой в стиле Джеки Чана – у-у-уа-ую-уйя!!!

Государыня слушала, широко раскрыв глаза и распахнув ротик. Бояре в сенях толкались за первые места, шикая друг на друга в боязни пропустить хоть слово. Яга заткнула пальчиками уши и зажмурилась с такой гримасой, словно у неё заболели сразу всё давным-давно выпавшие зубы. В конце рассказа, когда враг позорно бежал, захватив с собой сотни убитых и покалеченных, а мы с царём рухнули, изнемогая от усталости, на руки подоспевших стрельцов, – мне аплодировал весь терем!

Бояре кричали «ура!» и обнимались, поздравляя всех с победой. Еремеевцы, слушавшие у открытого окна, воодушевлённо хлопали друг дружку по плечам и кидали вверх шапки. Матушка царица при всех, не стесняясь, бросилась мне на шею, одарив скупым австрийским поцелуем. Ничего не оставалось, как раскланяться и деликатно отказаться выходить на «бис»…

От шума и криков наконец-то пробудился помятый государь. Глянув на его разукрашенную причудливой гаммой синего, фиолетового, багрового и даже зелёного физиономию, царица Лидия побледнела и, всплеснув руками, взревела во всю мощь динамиков:

– Кто есть посметь так бить мой венценосний сюпруг?! Я сей же един секунд сама поотбиваю? понабиваю?! я поубиваю всех к… к… ет-ре-не-фене!

– Ути-пуси, моя ненаглядная, – растроганно промычал Горох, распахивая объятия.

– Тогда подпишите ордер на обыск балагана, – вовремя встрял я.

Государь, не глядя, чиркнул автограф гусиным пером на чистом листе бумаги. Всё нормально, прочее я аккуратненько допишу сам. И чем быстрее вы осчастливите меня своим уходом, тем меньше времени у циркачей останется на сокрытие улик. А улики есть! Ведь не только они нас били, мы тоже… одного… Митька по лбу ранил. В общем, один калека у них точно есть!

Из терема царственная чета выходила в обнимку, под приветственные здравицы и слёзы умиления. Хорошо всё то, что хорошо кончается…

– Никитушка-а…

– Иду, иду!

Я вспомнил о страдающей Яге и неуклюже бросился ей на помощь. То есть бросился-то я, наверное, очень даже ловко, а вот что делать и как помочь, увы, и близко не представлял. Попробовал деликатный массаж, бабка расхихикалась, покраснев до ушей:

– Охти ж мне, щекотно-то как… ох… ох…хи!… Не могу, пощади старую, отпусти душеньку на покаяние, а тока… ох…хи! по рёбрам инше не елозь, ох-хи-хонюшки!

– Я стараюсь.

– Ох и старанья у тебя… ох и… Э? Эй, Никитка, да ты что ж творишь, дитё неразумное?!

– Бабушка, я массажирую, не сбивайте меня.

– Ага, массажирует он… Жениться тебе надо, вот что!

Я плюнул и отошёл в сторону, демонстративно скрестив руки на груди. Яга отдышалась, подумала и, подмигнув, указала пальцем на полку:

– Во-о-н ту баночку возьми, две ложки отсыпь, с маслом льняным перетри, в трёх водах отпарь, с можжевеловой водкой вскипяти, щепоть перцу брось, соли каменной на глазок и…

– …стрихнина на вкус! – возмущённо продолжил я. – Нет, ну кто над кем издевается?! В прошлый раз по вашим рецептам мы едва весь терем к чертям не похоронили!

– Но ить ты ж рецептуру не дослушал… – тоже ударилась было в обиды моя домохозяйка, как в двери без стука вломился раскрасневшийся Митяй.

– Батюшка Никита Иванович! Да что ж это такое творится-деется?! Не успел я, добрый молодец, одёжу синюю да красную с себя стянуть, а ворьё недобитое уже по всему базару с ухмылочками наглющими разгуливает! Какой свин судейский энтих двоих на волю выпустил, чтоб они мне пред очи честные, оперативные документами об освобождении мельтешили? Покажите мне сего адвоката, я ж его своими руками в наковальне закопаю!

– Митя, сядь.

– А вот не сяду, ибо нет мне покою! – в отчаянье взвыл он, хлопая шапкой об пол. – Почему милиция воров ловит, а крысы судейские отпускают?! Почему вы как сыскной воевода тока руками разводите? Почему бабуленька, спец экспертизный, у печки ра… в непривычной позе стоит?

– Радикулитом скрючило, Митенька, – жалобно пискнула бабка.

– Дык поможем разом!

И, прежде чем я успел раскрыть рот, этот бугай – рекордсмен в тяжёлом весе – мигом подхватил Ягу, упёрся ей коленом в спину, одним рывком с хрустом выпрямляя окаменевшую от ужаса старушку. После чего вновь развернулся ко мне, бухнулся на скамью и, повесив буйну голову ниже полутораметровых плеч, тихо заплакал…

– Ну… ты это… зря, не надо… – Я, смущённо откашлявшись, потрепал его по плечу.

Наша домохозяйка стояла ни жива ни мертва, прямая, как берёзка на выданье.

– Всё утрясётся, главное, чтобы мы продолжали заниматься своим делом и не сдавались. Любые указания сверху – они не навсегда. Царица не дура, должна же она понять рано или поздно…

– Всё одно, – мрачно буркнул он, не поднимая глаз. – Не будут боле злодеи, что лошадушку нашу воровали, пречистую землю лукошкинскую лаптями грязными марать.

– Митя… ты с ума сошёл?! – ахнул я.

Он гордо вскинул зарёванное лицо и срывающимся голосом доложил:

– Можете уволить меня грешного, а не стерпел я! Как их на базаре увидел, так и вскипело ретивое… Схватил жульё за химок, бочонок ближайший капустный опростал да в ёмкость евонную опять-таки обоих и упёк! До ворот отделения пинками катил, сердце радовал! Теперича хоть казните, хоть расстреливайте, а отвёл душу…

Я честно досчитал до десяти, медленно сделал два дыхательных упражнения китайской гимнастики и только после этого позволил себе пулей кинуться во двор. Заботливый Еремеев поймал меня на ходу, успокоил и оттащил в сторону:

– Не смотри, Никита Иванович, он ить не со зла, а от обиды милицейской. Щас ребята топор да зубило приволокут, и освободим задержанных.

– ???

– А иначе никак… Парень твой их не иначе как ногами утрамбовывал, ни в какую не выковыриваются!

Я застонал и отвернулся в сторону. Минут через десять – пятнадцать все было кончено… Расклёпанный на досточки бочонок валялся посреди двора, а двум конокрадам стрельцы терпеливо пытались вернуть человекообразную форму. Дразнящий запах кислой капусты разливался в воздухе. Лихорадочно подбирая слова извинений за противоправные действия своего же сотрудника, я не сразу обратил внимание на то, что меня тянут за рукав…

– Батюшка сыскной воевода, а вот не изволите ли глянуть?

Молоденький стрелец протянул мне объёмный свёрток, упакованный в мягкую кожу и перетянутый верёвочкой.

– Мы с Петровым тока что обнаружили, ко днищу прилип. Может, и не важное что…

– Важное, – автоматически отметил я, снимая со свертка прилипшую ягодку мороженой клюквы…

* * *

– Митя, перед суровым лицом своих товарищей – говори правду и только правду, без всяких лирических отступлений, начиная с того момента, как тебя отправили в отпуск! Кстати, тобой же с пеной у рта вытребованный…

– Никитушка!

– Молчу, молчу, увлёкся. Итак?

– А и пошёл же я, сиротинушка, ой да крестьянский сын! Вдоль да улицы широкия, вдоль заборов высокия, под прицелами стрелецкими грозными! А не по волюшке своей, по желанию начальственному, приказу служебному, во краткосрочный отпуск, на деревню к маменьке! А и вот она судьба-кручина злодейская довела парни-шечку-у…

– Бабушка?!

– Да вижу, вижу, сокол, у самой от пения его жалостливого аж волосья под платочком на дыбки встают. Митенька, дитятко, уж ты давай по существу, по делу, а не то ить и я залютую-зазверствую! Не вводи старуху во искушение…

– Нет в вас горенья творческого, – разочарованно вздохнул наш артист и, отложив распевно-сказительный стиль, заговорил языком нормальным: – Ребята наши меня до ворот городских сопроводили, на дорогу столбовую вывели, всякого хорошего пожелали, а охрану предупредили – обратно не пущать! Я и побрёл с горя, ибо хоть отпуску и хотелось очень, да рази ж можно отделение родное в сей трудный час без усердия моего оставлять?! Иду себе, глядь-погладь, а навстречу карета золочёная катит, из окошечка Кнут Гамсунович (святой человек, хоть и немец!) улыбается. Дык я-то и не будь дурак…

Короче, он тормознул попутку, наплёл послу с три короба, под прикрытием дипломатической неприкосновенности пробрался обратно в город и до вечера обретался в той же слободе. Вёл умные беседы с господином Шпицрутенбергом, распевал деревенские частушки юным краснеющим фройляйн, а к вечеру созрел для дела.

В его понимании оставить Лукошкино на меня и Ягу – значит бросить беззащитное общество на растерзание неумолимой преступности. А так как официальные службы правопорядка сосредоточены в отделении, то он, добрый молодец, организует в своём лице – неофициальные… Из моих рассказов о Голливуде ему особенно запомнилась череда популярных супергероев, спасителей человечества. Для черепашек-ниндзя не было соратников, на Бэтмена не нашлось подходящей маски, а Пауков он и сам до смерти боялся. Получалось, что костюмчик Супермена – самое компромиссное и всех удовлетворяющее решение! Кстати, синее трико, красные сапоги, плащ и короткие атласные панталончики раздобыл всё тот же посол, о чём с ним непременно следует побеседовать…

– Вот целая пачка заявлений на твоё самоуправство. Если этому дать ход, ты загремишь у нас лет на десять!

– Да за что же?! Я ж как лучше хотел… они сами… Ох и нет в жизни места подвигу!

– Ладно, о подвигах потом и отдельно. Как я понимаю, ты был с утра откомандирован на базар за покупками. Там чисто случайно встретил двоих подследственных, отпущенных до суда, и учинил над ними…

– А как же не учинить-то было? – едва не заплакал он, сражённый в самое сердце. – Идут, все из себя такие павы… На меня покосоглазились и шу-шу-шу меж собой! Да с хихиканьецем, слуху оскорбительным… Я думаю, ах вы су…

– Стоп! Свои мысли держи при себе, я уже не один раз строжайше предупреждал – на службе матом не лаяться! Значит, ты взял ближайший бочонок капусты, вытряхнул её, а в освободившуюся ёмкость засунул безобразно верещавших конокрадов.

– Ага… тока они сразу не влезли, пришлось сверху сесть да поподпрыгивать.

– А где это было? Чей бочонок? Кто продавец? – дожал я.

Митяй нахмурил лоб, припоминая, но, видимо, этот факт занимал его в то время по самому минимуму. Конечно, если ловишь преступника, разве в пылу борьбы за справедливость смотришь, у кого отобрал столь необходимую тару…

– Девка какая-то стояла… или тётка? Точно, тётка!

– Митя, не надо…

– Да вот как бог свят – тётка! – воодушевлённо подпрыгнул он, злостно клевеща на ни в чём не повинного человека. – Я ж её сразу-то не признал, а вот тут-то, после вопроса вашего, как наяву вижу. Тётка Матрёна энто была! Тока замаскированная… Присела, чтоб росту убавить, пузо втянула для стройности, волосы в чернявые перекрасила и личину свою преступную сменила до неузнаваемости – а во всём прочем точно она!

Мы с Ягой обменялись понимающими взглядами. Тётка Матрёна, здоровущая шестидесятилетняя торговка соленьями, была для нашего молодца больше чем просто классовый враг. Скорее, наверное, некое олицетворение Вселенского Зла в общелукошкинском масштабе…

– Ну почему же мне опять никто не верит?! Ить вы, Никита Иванович, своими глазами там клюкву видели… А кто ж ещё капусту квашеную клюквой кислой портить станет?! Ну как не поймёт, несчастная, что не видать ей теперича царствия небесного! Не попустит святой Пётр-ключник над капусткою такового измывательства…

– Бабушка, – тихо обратился я. – А если клюква была положена именно как опознавательный знак?

– Чую, опять ты белке в глаз бьёшь, участковый… – похвалила наша эксперт-криминалистка, а мне почему-то сразу представилась мрачная мультяшная белочка с подбитым глазом. – Мало ли бочонков на «кислом» ряду стоит, а тут купил себе, да и унёс целиком. Ежели милиция и задержит, так ни на ком вины нет, ить просто закусь домой нёс? новинку клюквенную, а что у того бочонка на дне обретается, ведать не ведал…

– Вот именно! Мы товар на базаре не проверяем, кто с чем стоит – без разницы, поэтому… – Тут я поймал за шиворот мелькнувшую мысль и, развернув её лицом, неожиданно понял. – Нет! На самом деле у нас в отделении есть один человек, который обязательно обратил бы внимание на капусту с клюквой и потребовал бы объяснений! А то и вообще конфисковал бы весь товар как надругательство над национальным продуктом.

– И ктой-то? – искренне заинтересовался Митяй.

– Так вот почему злые люди ему косы девичьи за пазуху совали! – рявкнула Яга, хлопая по столу так, что мы подпрыгнули. – Значитца, не одним днём паутина преступная сплеталася, не одним умом продумана, а тока первую ниточку у нас же в городе искать надобно. Уж слишком многое про нашу милицию знает враг неведомый…

– Тогда предлагаю подбить итоги, позавтракать, собрать стрельцов и навестить господина Труссарди с ордером на обыск!

– Возражений нет, – единодушно согласились мои боевые товарищи.

Без завтрака бабка всё равно меня никуда бы не отпустила. Я направился к бадье мыть руки, Митька (по субординации обедающий в сенях) побежал за своей миской (тазик литров на шесть), а наша домохозяйка взялась было за ухват, но…

Непонятные звуки, доносившиеся из её комнатки, стали как-то очень навязчивы, словно кто-то бился лбом о стены и стонал о неразделённом. Я вопросительно посмотрел на Ягу, та недоумённо пожала плечиками. В её горнице мог находиться лишь чёрный кот Василий, получивший спецзадание – стенографировать информацию из иглы в воротнике Саввы Новичкова, находящегося в логове подозреваемых скоморохов. Длинный кошачий вопль, полный неизбывной тоски и нереализованных порывов, застал меня врасплох, и я утопил мыло.

– Свят, свят, свят, – встревоженно охая, бабка похромала разбираться, успела открыть дверь и… едва не была снесена взъерошенным торнадо с задранным хвостом! Кот, не оборачиваясь, дунул в сени…

– Мама-а-а-а… бяк! – Судя по грохоту, нашего младшего сотрудника просто смело и размазало по стенке.

Что могло довести добродушнейшее создание до такого состояния, никто поначалу не понял. Вроде бы подозрительных конфет ему больше не давали, в туалет ходил регулярно, сметану я самолично поставил поближе к бумаге и перу… Ясность внесла экспертизная старушка, глубокомысленно вчитавшись в последние строки:

– Охти ж ты, беда какая… Поди, вчерась дома перед сном Савва иголку нашу в вороте обнаружил. Кольнуло его, видать… А он по рассеянности внимания энтому не придал да иглу, чтоб в хозяйстве не пропала, в раму оконную воткнул.

– Ну и что, многие так делают, – не сразу уловил я.

– Дак весна же! У кошек до лета на кажной крыше да под кажным окном – свадьбы! Уж как поют, как стараются, любой перед кралею пушистою эндаким львом себя кажет! Страсти кипят, сердца из грудей рвутся, естество продолжения рода требует, а инше кота так и разорвёт от неиспользованности! Ой да прости меня старую, сама говорю, а самой и стыдобственно…

Ну если смотреть на вещи в таком разрезе… Тогда, конечно, понятно, с природой не поспоришь. А запертый в душном тереме Василий наверняка просто с ума сходил от зависти, слушая через иглу, чем занимаются его вольные собратья. Короче, кота простили все, даже Митька. Тем паче что он еще с ночи с побитой физою ходит – пять лишних царапин на носу общего вида уже не испортят…

Кстати, по совести говоря, надо бы поинтересоваться у Яги насчёт какой-нибудь косметики. Пудрой, что ли, свой собственный синяк присыпать? Сыскной воевода с подбитым глазом должного уважения как-то не вызывает… А тут ещё постучался встревоженный Еремеев, доложив, что на Колокольной площади у цирка дьяк Филимон опять народ мутит.

– Говорит, дескать, участковый повелел у народа забаву бесхитростную отобрать. Балаган закрыть, скоморохов заезжих взашей из города гнать, а кто не покорится – за химок и в тюрьму! Особенно вроде ты там на козу какую-то осерчал…

– Умнее он ничего не придумал? – безмятежно отмахнулся я.

– А ещё говорил, будто ты у детишек малых будешь конфетки дарёные отбирать!

Упс!… а вот это уже проблема… Я не донёс до рта ложку с кашей и только поэтому не подавился. Наш неизвестный противник сделал опережающий ход, поставив на гражданина Груздева, и, кажется, не ошибся…

* * *

Обыск не дал ничего. То есть абсолютно ни-че-го! Полный пшик, ноль, никаких результатов. Нет, конечно, если наш визит рассматривать как некое шоу, всенародное гульбище, то в этом плане нам удалось поднять настроение окружающим. Хотя вроде бы всё сделали правильно…

Во-первых, стрелецкий сотник был отправлен с коротеньким письмецом к отцу Кондрату. Крайне колоритный священник, я бы сказал, запоминающийся… Два метра в рост, полтора в ширину, под двести кило весом, голос – мощи шаляпинской, страстей необузданных, но если его кипучую энергию направить в нужное русло – то цены батюшке нет! В деле о Черной Мессе он проявил себя с лучшей стороны, а за царский кубок по хоккею тоже боролся с непостижимой для спортсмена честностью. Причем команда «Святых отцов» чисто случайно взяла третье место, проиграв запорожцам. Теперь будут тренироваться даже летом, дабы будущей зимой взять реванш!

Во-вторых, чтобы никого не провоцировать, нами было принято решение: никаких стрельцов, никаких повальных арестов, никакого давления на всенародно любимый балаган – просто участковый с другом и старенькой бабушкой зашёл в гости, по приглашению. Нас ведь приглашали, верно? Царскую бумагу с росписью я до поры сунул в нагрудный карман. Одна проблема – лицо… Фиолетовый синяк под глазом благодаря бабкиным усилиям значительно уменьшился…

Митька долго не мог уяснить, почему ему с собой оглоблю взять не разрешают. Ить он же не за ради баловства, а по мало ли какой нужде – деревце поддержать, мосток через лужу перекинуть, от комара али мухи оборониться… Пришлось просто рявкнуть построже – он и без оружия представляет собой разрушительную силу весьма внушительного калибра, не надо перебарщивать. При повторном требовании наш младший сотрудник выложил на стол всё, что в его руках могло сойти за оружие. Достал из лаптей две подковы, снял полукилограммовый медный крест на собачьей цепи, вынул из карманов два царских пятака для утяжеления кулаков и большой «альчик» из коровьего мосла с залитой свинцом дыркой…

– Ровно голый на опаснейшее дело иду, – стыдливо вздохнув, пожаловался он. – Хоть чем бы срам прикрыть…

– Не лей слёз горючих, я тя выручу, милок! – Сердобольная бабка пошарила за печкой, выудив из небытия большой окаменелый крендель, об который наверняка сломало зубы не одно поколение мышей и тараканов. – На-кось, примерься по руке.

Митя уважительно взвесил кондитерский раритет, постукал им о стену и, полностью удовлетворившись результатом, вопросительно глянул на меня. Я отмахнулся, делайте, что хотите…

По улице шли не спеша, прогулочным шагом, улыбаясь знакомым и вежливо кивая на приветствия. Уже на подходе к площади на фоне пёстрого циркового шатра была видна журавлиная фигура дьяка. К моему изумлению, Филимон Митрофанович красовался в совершенно новой рясе и, по-ленински зажав в кулаке многострадальный судейский парик, вопил во весь голос:

– Православные, грядёт час Сатанаилов! Чую, идёт к дому вашему безбожная опергруппа, и ведёт её слуга Антихристов – Никитка Ивашов! А уж как без мыла в душу лез, каким героем себя строил, ан нет – не растут крылья ангельские из спины милицейской… Истинно глаголю вам, жаждет он сладость конфетную у невинных дитяток отобрать! То ли его не угостили, то ли на взятку ребятня не скинулась… Ужели попустим над чадами своими отнимательство?! Ни царь-батюшка, ни святой синод, ни дума боярская такого и умыслить не могли – скомороший цирк закрыть… Коза ему, вишь ли, не угодила! Отказала, стало быть…

Митька пошёл в обход, в его задачу входил своевременный арест болтливого сквернавца. Мы с Ягой тихонечко проталкивались поближе к входу в шатёр. Народу было не то чтобы много, но всё равно тесно. Присутствию нашему никто и не удивлялся особенно, послушать дьяка всегда интересно, но такого случая, чтоб он своими лозунгами хоть раз поднял толпу на революцию, тоже вроде бы не припоминаю… Бабка продвинулась вперёд, а я задержался за спинами двух «старых знакомых», чтобы расставить наконец все точки над «i»:

– Чем занимаемся, граждане, почему не на работе?

Двое молодых приказчиков подпрыгнули так, словно их за задницу черепаха укусила.

– Я ж тебе говорил, что он за нами ходит! Чур меня, чур!

– Небось то я тебе долдонил! А ты всё ухмылялся эдак кокетливо, мол, нравится, дак пусть и ходит…

– Угу, правом голоса будете полноценно пользоваться в тюремной камере, – драматически сдвинул брови суровый я. – А теперь быстро и внятно объясните мне, почему вы вечно трётесь у цирка?

– Дык… ведь баб без одёжи до сих пор не показали покуда, а денежки уже в третий раз трачены, – с готовностью зачастил первый. – Медведь опять же плясал без задору, цыган шило есть прилюдно отказывается, а коза ничьих надежд не оправдала… На конфетках одно и утешение!

– И много вы их съели?

– Да самую малость, нешто за то арестовывать можно?! – заныл второй, бочком оттирая товарища в сторону. – Про баб-то он сдуру сболтнул, ужо третий день дожидается, а они всё никак… Ну да мы не в претензиях! А ежели вы насчёт козы виды имеете, так нам она завсегда подозрительной была. Она ить не тока на вас, она на всех, мерзавка, смотрит ласково и хвостиком тока туды-сюды, туды-сюды…

– Ребята, сейчас я закрою глаза, а когда открою – вы сделаете так, чтоб-я вас до-о-лго искал… и не нашёл.

– Чегой-то он от нас хочет-то?

– Знамо чего! С козой, вишь, не сбылось – вона какой фонарь по себе оставила. От он к нам теперича и щемится… Давай-ка бог ноги!

Когда я открыл глаза, чтобы сказать, что «наступил на грабли», обоих бездельников в обозримом пространстве уже не было. Однако надо поторопить Ягу, у завсегдатаев наблюдаются первые признаки наркотической ломки. Конечно, теперь таможня тщательно отслеживает весь товар, доставляемый в город, перерывая всё на предмет подозрительных порошков, трав и медикаментов. Неизвестный некто в Лукошкине так и не получил свой товар. А сверток из бочки бабка перед выходом проверила в две минуты – крепчайшая наркота! Причём производства нероссийского, сложный химический состав, при минимальных дозах дающий самый убойный результат.

Минуточку… только сейчас мне в голову пришла мысль о том, что наркотик-сырец не является готовым продуктом. Из него ведь ещё надо конфетных горошин понаделать, а это, в свою очередь, значит, что где-то планируют разместить подпольную лабораторию. Страшное производство будет организовано здесь же! Именно поэтому заезжие артисты кормят народ бесплатными дозами – цирк уедет, а разветвлённая сеть сбыта останется. Вот почему никто не видел этих скоморохов пьяными – торговля наркотиками требует трезвой головы!

Приподнявшись на цыпочки, я углядел, как наша Бабуля Ягуля, неспешно дохромав до входа, парой слов перекинулась всё с тем же могучим клоуном. Её он пропустил безоговорочно, видимо получив соответствующие указания от начальства. Митьки нигде видно не было, надеюсь, хоть на этот раз он не запорет нам всю операцию и выполнит задание…

В этот момент меня и заметил дьяк. Неуправляемый защитник народных вольностей даже подпрыгнул на хрустнувших досках и обличающе наставил на меня сухой палец, как револьверное дуло:

– Вот он, православные! Душитель свободы, сатрап при исполнении, царя-батюшки обманщик и государыни матушки клеветник с мордой битою! Всем ли ведомо, что из-за интриг евонных цирк скомороший закрыть собираются?! А он и прилюдно за взяткой откупной прийтить не постыдился…

Я кротко опустил глаза и молчал. Народ чуточку отжался в сторону, образовывая вокруг меня свободное пространство. Дьяк надрывался вовсю, исходя слюной в самых нелепых подозрениях и обвинениях! Думаю, все ждали, когда я его арестую или в крайнем случае оправдаюсь с убийственной логикой. Ни то, ни другое в мои планы не входило…

– Защитим свои права на места балаганные, конфеты бесплатные и защиту адвокатскую! Сами видите, не зазря сей парик мне доверием высшим даденный – каждый день бьюсь за вас, люди лукошкинские!

– Рот закрой, не ровён час, ворона залетит да там и сдохнет… – густым басом раздалось над площадью, и на мои погоны легли тяжёлые лапы отца Кондрата. Народ ахнул: не часто представители высокого духовенства столь явно берут под своё покровительство скромных сотрудников милиции. Хорошо ещё не стали спрашивать, откуда фонарь, и жалеть…

– Опять рогами бесовскими воду мутишь?!

– Аки… каки… инше смею рази, отче… – поглубже запихивая измученный парик себе в рот, не удержался-таки дьяк. Это уже клиника, он и с Господом Богом пререкаться будет…

– Как смеешь перечить мне, сморчок козлобородый! Мало того что на сыскного воеводу пасть смрадную раззявил бесчестно, так ещё и люд крещёный в геенну огненную скоморошьими плясками соблазняешь?!

– Ца… царь Соломон увеселения признавал… а участковый всё одно сволочь, сволочь, сволочь!

– ЦЫЦ!!!

От такого рёва, раздавшегося над самым ухом, у меня слетела фуражка, ближайшие бабульки присели, и вся толпа в едином порыве, перекрестясь, смиренно опустила головы перед грозным пастырем. Отец Кондрат был в состоянии, адекватном невменяемому бешенству, – за жизнь мятежного дьяка никто не дал бы и гроша…

– В Святом Писании сказано: «Бегите от игрищ их, ибо действо то – сатанинское! От костров прыганья да в личинах плясания, от бесстыдства и беспотребства срамотного!» В голос хохотать – беса тешить! Христианину более улыбка светлая приличествует, души смирение да радость тихая, боголепная…

– Н…не соглашусь, владыко… – петушиным фальцетом перебил дьяк, – потому как милиция всё одно ев…

– Прокляну, – сурово выдохнул отец Кондрат. – И да падёт на ослушника гнев божий!

Народ замер… Несколько секунд все, затаив дыхание, ожидали грома небесного. Дрожащий в коленях расстрига осторожно общупал себя обеими руками, щурясь, глянул на улыбающееся небушко, присвистнул и от души показал святому отцу кукиш!

– Ха! Вот он, справедливый суд Господень, провалиться мне на энтом месте…

Последние слова гражданина Груздева потонули в треске ломающихся досок, и весь помост рухнул, подняв тучу щепок и пыли! Отлично, Митя, на этот раз всё вовремя. Не арестовал, конечно, но помог исполнить карательные функции «суда божьего». Это даже лучше – и зрелищнее, и показательнее в воспитательном плане. Отец Кондрат обвёл величавым взором площадь и царственно перекрестился. Поражённые лукошкинцы дунули в разные стороны рассказывать о новом чуде…

– Спасибо за содействие.

– Аминь.

– Сочтёмся.

– Ко взаимной выгоде. – Значимо улыбнувшись, мы церемонно пожали друг другу руки…

* * *

Проходя мимо разрушенного помоста, я осторожно приподнял верхнюю доску и заботливо спросил:

– Митя, ты живой?

– Вроде бы… Поленом по лбу схлопотамши… а так рад стараться!

– Ну и ладушки! Филимона Митрофановича к нему домой отнеси, он сегодня перестарался. Рукоприкладствовать не смей, но, если придёт в себя, вежливо уточни, кто именно и в преддверии каких заслуг одарил его новенькой рясой?

– Слушаюсь, батюшка сыскной воевода, – гулко донеслось из-под руин.

– И без моего разрешения никого не арестовывай!

На этот раз он промолчал, дабы не давать неисполнимых обещаний. А ведь мог бы и соврать! Значит, всё-таки исправляется к лучшему…

Цирковой атлет-вышибала на входе мне препятствий чинить не стал, несмотря на отсутствие стрелецких пищалей. Я, козырнув, прошёл внутрь, почти сразу же столкнувшись с перемазанным краской богописцем.

– Да вот бегу киновари прикупить, летит, ровно вода.

– Понимаю, успешно трудитесь на новом поприще?

– Занавеси малевать – дело нехитрое, – простодушно улыбнулся он. – А вот ящик магический… Вчера красил, сегодня с утра бьюсь – словно утекает цвет! Уж и грунтовал его, и лаком мазал, и… Ой, а у вас с лицом-то что?

– Ерунда, в туалете на грабли наступил. Вы не подскажете, Баба Яга куда пошла? – вежливо перебил я.

– Так у главного она, условия контракта обсуждают, шумно-о…

Ясненько, кажется, наш эксперт-криминалист несколько переувлеклась, мы сюда не за этим собирались. На квадратной арене тренировались обнажённые по пояс акробаты. Никаких зримых следов вчерашней потасовки на парнях заметно не было, буквально ни одной царапинки! Спору нет, побили нас, но неужели даже тот, кого ушиб Митька, нисколечко не пострадал? В это трудно поверить… Выходит, это не они, но я что угодно даю на отсечение, те, кто на нас напали, были именно акробатами! И других в городе нет. Вроде бы… мне так кажется…

В кабинет директора цирка я пошёл не сразу, поплутал немного, поприсматривался. Ничего особенно подозрительного не заметил, на меня тоже старались не обращать внимания. Я даже заглянул на их кухню – отдельный закуток с большущей жаровней и корзинами припасов, где сумрачная тётка деловито чистила овощи, придраться абсолютно не к чему. Проходя мимо привязанной козы, невольно показал ей язык. Почему, зачем, за что, понятия не имею… Нахалка завиляла хвостиком и подмигнула мне с самыми игривыми намерениями. Боже, если она так же вела себя при людях – я влип, от сплетен не отмоешься…

– Ах, сам господин… э-э… участковый почтил нас своим присутствием! – нерадостно приподнялся мне навстречу директор цирка, когда я наконец соизволил дойти до его логова. Баба Яга сидела напротив, деликатно держа в ручках чашечку чая, и в глазах её ясно отсвечивали золотые червонцы. Иногда бабку просто клинит на этом деле…

– И вам здравствуйте! Вот решил заглянуть, побеседовать об уличных беспорядках у входа в ваше заведение.

– Помилуйте, если… э-э… какой-то псих влез на не принадлежащий ему помост и начал… э-э… нести чушь, разве в этом есть хоть капля нашей вины?

– Надеюсь, что нет. Именно поэтому я сразу зашёл к вам, а не стал поднимать в ружьё всю стрелецкую сотню. Вы меня понимаете?

– О, несомненно! И поверьте, моя… э-э… благодарность будет выражена во вполне конкретном и… э-э… достойном внимания эквиваленте! – Господин Труссарди извинился и убежал.

Я проводил его нежной улыбкой, после чего строго обернулся к Яге:

– Простите, вы случайно не забыли, зачем мы здесь?

– Грешна, Никитушка… – с честными глазами перекрестилась бабка. – Но ить ты бы тока слышал, какой он мне процент предлагает, искуситель смертный! А ить и делать-то ровно ничего не надо, сиди себе в партере да…

– Бесплатный сыр бывает только в мышеловке!

– Дак не навек же контракт кровью подписываю, а тока пока по Руси балаган разъезжает, – с мольбой уставилась на меня наша эксперт-криминалистка. – А в Стамбул, Мельбурн али в Париж я с ними не поеду, вот чем хошь клянусь! Не нужен мне берег турецкий…

– Бабушка!…

– За теремом Васька присмотрит, я-то в ступе, при попутном ветре, туда-сюда, эх, мила-а-й… Одних командировочных стока отсыпают – озолотимся!

«Киса, зачем вам столько денег?!» – мгновенно всплыло в памяти, я открыл рот для суровый отповеди, но в эту минуту вернулся хозяин заведения.

– Что ж, нам пора! Дела зовут, преступники не дремлют, обязательно забежим на днях, удачи в бизнесе, будет время – и вы к нам!

– Понятно, конечно, несомненно, спасибо, надеюсь, нет… – скороговоркой выпалил директор, подбрасывая на ладони увесистый кошелёк. – Как я и обещал… э-э… некая безналоговая сумма на развитие и… э-э… поощрение лиц, коих вы, господин участковый, сочтете… э-э… того достойными! И, кстати, на излечение от… э-э… последствий падения?

– Наступления на грабли. Но все равно, огромное спасибо. – Я искренне обнял говоруна и похлопал по спине. – Только попрошу отнести все деньги в царский терем и сдать под запись в финансовую часть. Целевой вклад на нужды отделения, там поймут…

– Но… э-э… может быть, просто?…

– Просто быть не может. Да, вашу милую собеседницу я забираю с собой. Контракт пришлите в отделение, мы обсудим… Честь имею!

Сколько сил мне понадобилось, чтобы уволочь оттуда упрямую где не надо бабку, – не поверите… Яга упиралась руками и ногами, цепляясь за всё, что можно, и безобразно шипя, как вздорная сиамская кошка. Задерживать нас, по счастью, никто и не пытался, но на улице мы всё же застали любопытную картину: лежит на мостовой силач-охранник, на нём сидит красный от вдохновения Митька и гвоздит несчастного по лбу неразбиваемым кренделем!

– Есть серьёзные причины? – на ходу поинтересовался я.

– А то! – не прерываясь, откликнулся он. – Злодей в мою сторону смотрел предерзко, а о милиции нелестное мнение в глазах евонных прям-таки и читалось!

– Аргументированно, – признал я, кивком головы приказывая следовать за собой.

Яга постепенно успокоилась и шла уже без ругани, что-то подсчитывая на пальцах. Наш младший сотрудник доложил о доставке занозистого дьяка по месту проживания, перекидывании через забор и компактной укладке на крылечке. Вопрос о новой рясе пока оставался открытым. По пути в отделение раз пять объясняли встречным сердобольным гражданам, где и как наступили на грабли. Если Яга к утру не уберёт синяк окончательно, я начну носить повязку в стиле пиратов Карибского моря. То там, то тут разносились слухи насчёт нового чуда, явленного мошью пресвятого отца Кондрата. Народ в Лукошкине чудеса любит, хотя и относится к ним без лишнего пиетета, но дня три-четыре базар будет жужжать. Это нормально, людям нужно общение…

Отделение (дом родной!) встретило двумя приятностями. Во-первых, гулящий Васька вернулся. С потрёпанным видом, свалявшейся шерстью, грязный до положения риз, но с пламенной любовной мутью в глазах. Рассказывать ничего не стал, стрельцы и не требовали, понимающе хмыкая в усы…

Приятность номер два – с такими же улыбочками мне торжественно вручили маленькую записку из Весёлого дома. Якобы принесла смазливая чернявая девица, просила передать, от кого, зачем – не сказала, больше смеялась, поблёскивая золотым кольцом, зажатым между зубов. В местной табели о рангах это соответствует примерно уровню пуганы двух-, трёхзвёздочного гостиничного заведения. В записке было аккуратно выведено всего одно слово: «цирк»…

Похоже, настала пора сесть и серьёзно поразмыслить… Митьку отправили обедать, от «покушать» он никогда не отказывался. Затея с иглой для слежки у нас провалилась, я попросил Еремеева отправить кого-нибудь за Новичковым и ненавязчиво поговорить по душам: вдруг ему что-то показалось подозрительным?

– Бабушка, у меня есть вопрос, – осторожно начал я, пока Яга возилась у печи. – Поправьте меня как специалист, но если в деле Чёрной Мессы мы могли «допросить» зуб и каплю крови, то почему не заставим «говорить» целую косу?

– По причине легкомыслия девичьего, – без обид пояснила эксперт нашего отделения. – Женскому волосу вопросы задавать – дело гиблое, как есть соврёт! А уж когда тех волос цельный пук, да кажный со своим норовом… И не проси, участковый, мне мои нервы дороже!

– Жаль, я думал… может, можно как-то… Ведь обыск в цирке нам ничего не дал.

– Отчего ж ничего не дал?! – Яга отставила ухват и принялась с хрустом загибать пальцы. – Хозяин балагана скоморошьего – вор и плут! В самом шатре волшебство чародейное в немалом объёме имеется. Как тока мы за них всерьёз взялись – покушения злодейские пошли-поехали!

– По-моему, всё это эмоции… Первая серьёзная зацепка только что передана мне из Весёлого дома, читайте.

– Ну вот! А я те что говорила? Уж ежели девчонка малая в цирк побежала да домой не возвратилась, в цирке её и искать следует. Уж коли она там пропала, так, поди…

– Здрасьте вам! Это каким же образом ребёнок мог пропасть во время представления, на глазах у кучи народа, да ещё так, чтобы никто ничего не заметил?!

– Или не понял… – ахнув, присела бабка. Я посмотрел ей в глаза и почувствовал себя полным идиотом. Господи, как же всё просто…

* * *

– Цель – подсадить город на наркотики, открыть сеть продаж и грести деньги лопатой. Метод – бесплатная раздача конфеток и подмешивание в безобидные карамельки маленьких стимулирующих доз. Прикрытие практически идеальное – скомороший балаган или передвижной цирк. Народ ходит на представления, дети получают допинг, отыграв своё, шатёр сворачивает манатки, оставив город на «голодном пайке» и на расправу первого же наркоторговца.

Теперь, устранение вредных элементов – то есть нас. Митька вечно лазит в капусту – его легко подставить, «сделав» маньяком-косорезом, одновременно бросив тень на всю милицию. Следом прямое покушение, с угрозой физической расправы, на меня и государя. Далее, попытка переманивания и подкупа самого ценного сотрудника (вас, бабушка!) с целью полной нейтрализации да ещё и увеличения кассовых сборов.

Исчезнувшие девушки, чьи косы были использованы для подлога, похищены абсолютно прилюдно не вызывающим подозрения фокусом с магическим ящиком. Даже мне не пришло в голову, почему же приглашённую из зала девицу не вернули. То есть как пропала, видели все, а эффектного возврата не было… Что я упустил?

– Куда подевался тот лиходей, коего стрельцы в ногу ранили? – напомнила Яга. Я пожал плечами, понятия не имею. – А тот, что в драке с Митькой на всю голову ушибленный был?

Тоже вопрос без ответа.

– И, самое главное, где ж личности преступные троих девок глупых держат?! В балагане-то их точно нет.

– Вы уверены? Может, сидят где-нибудь в закутке, в клетке под замком, с кляпом во рту?…

– Охти ж мне, страсти египетские… – вздрогнула бабка, наливая вторую чашку чая и пододвигая к себе блюдечко с мёдом. – Врать не буду, по балагану особо не шастала и пленниц не видала, но, глядишь, авангардист твой чего подсмотрел… Хоть какая надежда, потому как с уликами у нас опять же недобор получается.

Я вынужденно кивнул. В плане улик «недобор» – это ещё мягко сказано. Их у нас вообще нет, ни одной, Если бы как-то, задним числом, вернуть наркотики обратно в бочонок и установить слежку? Выяснить, кто за ними пришёл, куда понёс, а уж тогда взять всю лабораторию с поличным, потрясти их связи, которые наверняка вывели бы к цирку, тогда… Мечтать не вредно. Но выкручиваться придётся с тем, что есть.

– В крайнем случае можно попросить Гороха арестовать цирк под свою ответственность, отдельным царским указом. Потом загнать всю труппу в пыточную, а там поить самогоном до умопомрачения. Они ведь все трезвенники, правда? Вот пусть и…

– Никита, да ты сам-то в уме ли?

– Видимо, нет…

Настроение катастрофически падало, а тут ещё завалившийся в горницу Митька доложил, что Новичков пропал. То есть стрельцы не нашли его ни в цирке, ни дома. Если к вечеру не объявится, я «повешу» себе очередной камень на шею – утопиться со стыда…

– Ты, милок, участкового дурными вестями с маху по маковке-то не бей, – раздумчиво заступилась Яга. – Поди-ка скажи Фоме Силычу, чтоб богописца сей же час отыскал! Хоть где, хоть на Лысой горе, в третьем овине, у тёщи под подолом семечки лузгающего… А не найдёт, дак наш меч – его голова с плеч!

– Бабушка, вы в своём уме?

– Ох, прости, Никитушка, заигралась, старая…

Я тупо сжал ладонями виски и тихо поднялся к себе наверх. Скинул китель, бросил фуражку на подоконник, кое-как стянул сапоги и с наслаждением плюхнулся на кровать, вытянув ноги. Голова была пустая, как песни российской эстрады… Впервые за всю мою служебную деятельность подкатывало тошнотворное ощущение, приближенное к банальной безысходности. Будь у меня чуть более истерический склад характера, уже, наверное, вовсю бы ревел, уткнувшись носом в подушку. Что, кстати, с научной точки зрения куда полезнее, чем безмолвные сердечные страдания. Инфаркт у молодых парней моих лет вполне закономерное разрешение переизбытка стрессов на работе.

Нет, можно напиться, в принципе… Пойти к девочкам, в том же принципе, невозможно – мы потом весь город от шока откачивать будем. Мало мне не каждый третий жениться советует… Остаётся баня, квас и массаж, причём последний мастерски делает бабкин кот.

Дверь мягко скрипнула, я приоткрыл один глаз – Василий будет жить долго. Встав на задние лапы, домашний любимец потрогал мой лоб (не горячий ли?), укоризненно покачал головой и выудил из-за спины русую косу с красненькой лентой. Я вопросительно посмотрел на кота, он серьёзно кивнул – надо… Господи, ну какая теперь разница, хуже всё равно не будет. Валяй…

Я поудобнее улёгся на кровати, полуприкрыл глаза, отрешённым взглядом уставившись на мерно покачивающуюся косу. Глубины подсознания дремали… Погружения в нирвану не происходило, но все страхи и хлопоты как-то постепенно отошли в сторону. Взамен пришло тихое умиротворение, мягкий пофигизм принимал причудливо изогнутые формы, а внутренняя музыка наполнялась глубоким содержанием. Мелодию я бы воспроизвести не смог, но явно что-то не из тибетско-медитативного. Чёрный ящик космического пространства медленно раскладывал грани. Получался какой-то чудной геометрический цветок, в сердцевину которого затягивались люди, события и даже само время. Куда всё это потом попадало – неизвестно, но я воочию увидел всех трёх девиц, мелькнувших подолами в психоделической темноте, удивлённого Новичкова, а потом и матерящегося царя. Вот, кстати, на царе видения резко кончились – кто-то требовательно постучал мне мягкой лапой по лбу. Я открыл глаза – на меня с самыми заботливыми физиономиями смотрели Баба Яга, Митька и кот Василий.

– Всё нормально… кажется, вздремнул…

– Да, может, тебе и впрямь поспать, Никитушка? Я вон валерьяночки накапаю, выпей, да и на бочок.

При волшебном слове «валерьянка» кот принял охотничью стойку, едва ли не умоляюще вцепившись Яге в подол.

– Спасибо, наверное, нет. – Я решительно встал, сунул ноги в тапки без задников и взялся за планшетку. – Попрошу всех вниз. Положение очень сложное, практически критическое, посему предлагаю провести мозговой штурм.

– Эта… в смысле, чьи ж мозги штурмовать будем? – нервно поёжился Митя. Бабка тоже не выразила волны здорового энтузиазма…

– Это значит, что все мы сядем за стол и начнём с бешеной скоростью предлагать любые, самые абсурдные, способы максимально быстрого решения поставленной задачи. Мы должны заставить циркачей раскрыться! Просто обязаны, и подчёркиваю, абсолютно любыми средствами. Кому что взбредёт!

Метод был старый и проверенный. Для пущей эффективности в дом заманили Еремеева. Сначала народ стеснялся, но постепенно все вошли во вкус, и предложения (одно другого краше!) сыпались с пулемётной скоростью:

– Обязать скоморохов заезжих самим всю дурную карамель сожрать! А как их с энтого дела развезёт не по-доброму, стрельцов еремеевских чертями нарядить да по ночи и нагрянуть. Пущай с перепугу решат, что по их души грешные! Тока чтоб впереди всенепременно бабуленька наша, как есть без ничего, с крыльями шёлковыми за спиной, верхом на дьяке Филимоне! И всё под орган, орган немецкий, эдак вприсядочку…

– Бабушка, он ПРАВДА не хотел вас обидеть. Расколдуйте, пожалуйста…

– Торговцами заезжими можно перекинуться. Дескать, вот, ищем, кому бы дурь наркотную задешево, полмешка оптом, по любой цене, без навару, тока за свои… Тут мы их за руку и ухватим! А под это дело заодно уж персов да турок погонять не грех, чё-то в последний год развелось их, все базары чёрные…

– Фома, не надо о наболевшем.

– Я ить, сынки, всё думаю, ну отчего ж скоморохи те такие трезвые? Ить все другие-то опосля представления пьют как лошади! Может, эти болезные печенью, может, вера не позволяет, а может, и начальство плетьми секёт при одном запахе… А ежели это они не так, а с намереньем? Трезвый человек всё на уме держит. А ну как споить их к чёртовой бабушке, а?!

– Кстати, я же вам это час назад предлагал! Почему бы и нет, попробуем, только… Митю… ага, я просил…

Если отбросить в сторону незначительные повышения голоса друг на друга, одно превращение в веник и разбитую котом чашку (при попытке под шумок углубиться в кринку сметаны…), в целом штурм прошёл успешно. Отсортировав и проанализировав примерно сорок с чем-то предложений, мы остановились на двух. Первое – упоить весь цирк до поросячьего визга! Второе – после чего напугать вусмерть и взять показания! Тут же, на месте, сразу, не отходя от прилавка. Осталось только решить, каким именно способом сделать и то и другое, но это уже детали…

После ужина заявились двое стрельцов с печальным известием о том, что художник-авангардист так-таки нигде и не найден. Последнее место, где его видели, – скомороший балаган, вошёл утром и словно провалился. Остаётся предположить, что ночью Митьке за пазуху подбросят перемазанную краской кисточку. Смех смехом, а весёлого мало, это уж четвёртое бесследное исчезновение под куполом цирка. Видимо, Новичков всё-таки натолкнулся на что-то интересное, потому и был похищен.

Хорошо хоть трупов в этом деле пока не было… Но главное развлечение ждало меня ровненько в двенадцать ночи. Когда не только я, но и всё гороховское подворье было поднято по набату – царь пропал! Поначалу я не волновался (хотя вспомнить странный сон всё же стоило бы)…

* * *

Просто, если помните, один раз по зиме такое уже было. Когда дело об отстреле невест довело государя до ручки, он тихо смылся из терема и спрятался под еврейским флагом Шмулинсона.

Однако должен признать, что по тем временам серьёзные причины у него имелись. Интересно, какая муха его укусила сейчас…

– Никитушка, ты уж поспешай, – торопила меня Яга. – Чует моё сердце беду неминучую, ох недаром матушка царица за тобой нарочных послала! Кабы тока вовсе государя не потеряли… Да Митеньку на охрану возьми!

– Пробовал, парень непробудим ничем тяжёлым или мокрым. Я на него уже полведра вылил! Там ваш Васька теперь кораблики пускает…

– Ой и удружил, догада! А кто ж теперича лужи в сенях вытирать будет?! – взвилась было наша домохозяйка. – Ладно уж, беги, беги, спасай высший эшелон государственной власти.

– Без царя и солнце криво восходит, – в тон ответствовал я, сверяясь с записной книжкой. За последний месяц она буквально распухла от всяких перлов местного фольклора. Когда-нибудь ознакомлю и вас, но не сегодня, разумеется. Сегодня, как видите, я страшно занят…

Ночь была ясная, у ворот ждали Фома Еремеев и двое царских стрельцов верхами, плюс десяток наших. Мне подвели осёдланного жеребца с милицейской конюшни. Сивку-бурку мы без особой надобности не гоняли, на большие расстояния ей цены нет, но в масштабах города – животное просто сейсмоопасное… До государева подворья добрались быстро, небо горело звёздами, бодрил холодный ветерок, и в воротах не торчала надоедливая фигура дьяка Груздева, почему же и не зайти?! Внутри царила непривычная тишина, никто никуда не бегал, не суетился, не кричал – так, трое-четверо бояр шушукались по углам, да напряжённые лица охранников казались чуть более суровыми, чем всегда. В кабинете царя, где мы обычно беседовали, меня дожидалась взволнованная государыня.

– Он есть пропасть! – аккуратно заламывая белые руки, начала Лидия Адольфина, не забыв предварительно поприветствовать меня, извиниться за поздний вызов и справиться о здоровье сотрудников отделения едва ли не поимённо – немецкая вежливость!

– Когда пропал, в котором часу, при каких обстоятельствах?

– Час, три час, пять час назад… Ходить туда-сюда по всей комнат и много думаит своей светлой головой, – пустилась припоминать венценосная супруга. – Потом как кричит: «Эврика!» То есть латынь, в заводе… приводе… о переводе!… значить…

– …«Нашёл», – кивнул я. – А что именно он нашёл, не сказал?

– Найн, но целоваль меня пилко-пилко в щетку… нет, в щёчку! О да!

– Хм… и что потом?

– Одевать весь стрелецкий платье и уходить за дело.

– На дело?

– Я, я! На важний дело – спасать девица, но я не ревновать, – великодушно пожала плечиками государыня. – Их бин… милицейская слюжба… дас ист опасна и трудна и не видна, так?

– Угу, на первый взгляд практически… – В голову пришло только одно место, куда наш скучающий царь мог направить торопливые стопы. Решил поиграть в одинокого техасского рейнджера? Как всё-таки плохо, когда люди занимаются не своим делом…

– Мне пора писать заявлений о пропаже мужа, а?

– Не надо, поищем неофициально, у меня и так всю следственную работу от лишних бумаг лихорадит. Судя по всему, ваш муж мог направиться только в…

За дверями раздался нестройный гул шагов, дверь распахнулась, и на пороге возник так и не поумневший Бодров в окружении вечно озабоченной боярской думы. На этот раз он говорил быстро и конкретно, не давая себя перебить:

– Ведомо ли тебе, государыня, что царь наш по делам отлучился исключительным, а уж когда вернётся, да и вернётся ли?… Однако же в минуты таковые слуги верные тебя, матушка, без поддержки не оставят. Ты уж спать-почивать ложись, а мы, убогие, делишками государственными займёмся…

– Дас ист? – не сразу поняла Лидия Адольфина. – То есть… бунт?!

– Окстись, пресветлая царица! Мы ж тебе на царствие крест целовали, а ты всё на милицию безбожную смотришь, о нас худое думаешь… Отдохни от забот, государыня, а до той поры, пока царь-батюшка не пожалует, мы своим умишком управимся. Временно!

– Майн гот, – наконец-то въехала бедняжка. – То есть подмена… измена?… замена?! царской власти!

– Доннер веттер, – грустно подтвердил я. Бодров мгновенно отступил и, захлопывая двери, радостно проорал напоследок:

– Только не убивайся, матушка! Власть – дело не женское, а мы ко всякому правлению сызмальства приученные. Одного добра тебе хотим, уж посиди взаперти до рассвету, а там поглядим…

Бывшая австрийская принцесса гулко стукнулась грудью в дверь и замолотила в неё кулаками. Увы, видимо, с той стороны держали надёжно. Когда она обернулась, я впервые увидел в её голубых глазах бессильные слёзы…

Вообще-то милиционеры в политику не лезут, ну, не должны лезть по крайней мере. Но ведь и отказать в помощи несчастной иностранке, волей судьбы ставшей заложницей русского престола, тоже никак нельзя! Тем паче что мне здесь до утра куковать как-то абсолютно не улыбается.

– С ума тут сойдёшь с вами… Следствие горит, а им всё игрушки! – Я подошёл к закрытому окошечку, распахнул его и свесил голову вниз: – Еремеев! Фома! Да, да, я тебе кричу! Поднимай всю сотню в ружьё и двигай сюда, у меня проблемы.

Всё понимающий сотник махнул мне шапкой из-за забора и скрылся в ночи.

– Мой дрюг, ви будете их набивать… отбивать?… убивать, как ослушников?!

– Нет, просто арестую и подержу в порубе до особых распоряжений. – Я опустился на скамеечку и, зевая, попробовал объяснить свою позицию:– Сколько знаю наше боярство – самомнение у них аж брюхо перевешивает! Вот вас заперли, и довольны, теперь сядут рядком где-нибудь в трапезной, откупорят хмельной мед и будут всю ночь праздновать победу думы. Во всём тереме их сторонников, может быть, человек пять-шесть, да и те из подручных холопов. Разберёмся мы с ними…

– Посфольте одарить вас большой рюсский спасибо! – с чувством поклонилась матушка царица.

Я рассеянно кивнул, на самом деле меня гораздо больше интересовало, где царь, глубоко ли он влез, и успеем ли мы его вытащить… Благовоспитанная Лидочка в мои размышления не лезла, а, проявив разумную инициативу, активно пыталась докричаться до кого-то внизу. Надеюсь, у неё тоже получилось.

Мысли в голову лезли не то чтобы невесёлые, а скорее какие-то раздражительные. Например, какого лешего нашему драгоценному государю взбрело изображать из себя Джеймса Бонда и в одиночку переться в скомороший балаган вершить правосудие?! Более дурацкого поступка я за ним не припомню. Ну, посудите сами – ведь набегался вроде, по сусалам получил, хлебнул сполна жизни милицейской, к жене любимой живым вернулся… чего еще надо человеку? Вот найду, посажу в поруб на весь день, а потом проведу профилактически-воспитательную беседу и… И он нас закроет на фиг! Царь всё-таки. Не получится, жаль…

Снаружи в окошко кинули камушком. Угу, надеюсь, это мои. Я выглянул, козырнул Еремееву и показал пальцем в сторону парадных ворот. Почти в ту же минуту два десятка царских стрельцов приволокли крепкую скатерть и растянули её внизу, держа за углы:

– Не изволь беспокоиться, матушка царица! Небось поймаем в лучшем виде.

– Будете прыгать?

– Я.

– Вы, естественно.

– Я, я!

– Ах, вот в каком смысле…

– Ошень бояться висоты, – по-детски пожаловалась Лидия, – но долг всего свыше! Надо пригать, поднимать фойска, будить народ и брать думу в штурм!

– О нет, не надо, это лишнее. Ешё гражданской войны нам тут не хватало. Просто пойдёмте вместе и арестуем их всех чохом.

– Ви пригайт со мной?

– После вас, – деликатно поклонился я, пропуская даму вперёд.

Царский двор тихо наполнялся стрельцами. Организаторов антиправительственного путча не было видно даже намёком. Хоть бы продумали всё как следует, охрану из терема отослали, своих людей нагнали, захватили вокзал и телеграф… Нет, не умеют у нас ещё революции устраивать.

Государыню поймали, как китайскую вазу – нежно, бережно, с почётом и пиететом. Меня дважды подбросили на скатерти, якобы случайно.

Пьяные в дрезину путчисты сидели в главной трапезной и на появление суровых стрельцов под командованием матушки царицы реагировали неадекватно – руганью, иканием и нетрезвыми покаяниями типа «бес попутал».

– Кто здесь временные? Слазь, кончилось ваше время!

Эффектно блеснув основами школьной программы по литературе, я распорядился торжественно отвести в отделение Бодрова и ещё четверых особо приближённых типов. Государыня без колебаний подписала ордер. А с ней, оказывается, приятно работать в паре, учту на будущее…

* * *

Даже не упомню, когда в последний раз я испытывал такое удовлетворение. Упоённым собственной глупостью боярам даже в голову не пришло, что матушка царица окажется столь политически активной. Ей бы положено чинно, по-православному, удалиться в свои покои и вышивать крестиком, изредка проливая горькие слёзыньки в связи с отсутствием мужа. А уж избранные лица боярской думы скрепя сердце правили бы государством, как умели, не обременяя бедную женщину составлением указов, разбором судов, делёжкой земель и угодий, сбором налогов, тратами из казны и прочими безрадостными тяготами власть имущих.

В этом смысле поступок Бодрова со компанией был абсолютно оправдан. Не сомневайтесь, заявись Горох – ему бы тут же всё передали с рук на руки, не чиня ни малейших препятствий к воцарению на троне законного государя. Поэтому свой арест и сопровождение под стрелецкими пищалями в поруб милицейского отделения многие восприняли как кровную обиду. Они-то ведь хотели как лучше! За что ж так-то с родовитым боярством?! Сам бы я, наверное, всё-таки не рискнул, ограничившись внушением, но Лидия Адольфина показала себя куда более решительной… Чего только стоила одна её речь, выданная прямо с крыльца, перед верными стрельцами:

– Зольдатн унд официрен! Пока фаш царь, мой муж, ошень есть занят, я – фам мать и отец! Но больше-больше мать! Ви есть мои киндер… Кто сметь сказать, что я не есть фаш мать?! Виходить перёд сюда и строиться шнелле-шнелле, я сама их отшлёпать, по-матерински… нежно… чем-нибудь тяжелим!

Дураков не нашлось. Сотники первыми заорали «ура!», остальные подхватили, и счастливая государыня смахнула умильную австрийскую слезу.

– Фсех есть любить… Фсем по айн, нет, цвай рубель, и водки, в защёт… учёт… прощёт… казны! Я – фаш мать!

– Да здравствует добрая матушка царица! – восторженно рявкнули бородачи, и я понял, что бояр пора уводить от греха подальше. С неё станется ещё и поквитаться, а у меня в отделении хоть и тесновато, зато безопасно… Царице я пообещал завтра же вернуть любимого мужа. Видимо, просто устал, хотел спать и плохо соображал, иначе бы не стал нести столь явную чушь. Но уж как вышло, так вышло.

Домой добрёл в лучшем случае к четырём утра. Коварный петух только-только устроился на заборе, напротив моего окна, как увидел меня, входящего в ворота. Птица сдвинула гребешок набекрень, уперла крылья в бока и возмущённо разоралась, словно требуя объяснить, где я шлялся всю ночь. В свою комнату подниматься не стал, тихо улёгся прямо в горнице на лавке. Сапоги снял, кажется…

Спал нервно, чутко и недолго. Если не ошибаюсь, Яга подняла меня уже в восемь, ей судьба пропавшего государя казалась проблемой более важной, чем мой заслуженный сон. В результате за столом я клевал носом, но все события мятежной ночи изложил в самой подробной обстоятельности.

– Ну, коли такой расклад пошёл, дак что ж козырей беречь… Настала пора и нам зубы показывать, а то, не ровён час, скоморохи заезжие нас без отпору защекочут.

– Есть план?

– Плану нет, есть мыслишки старушечьи, немудрёные…

Угу, иногда бабуля играет в провинциальную скромность, но «тундрой» её никак не назовёшь. Послушаем, послушаем, итак…

– Приоденусь я, старая, поцветастее, да и пойду перед господином Труссарди красой форсить! А уж ты в энто времечко не теряйся – волшебный ящик ищи, на загривок кидай да в отделение родимое волоки. Чую я, через фокус безвредный люди пропадать начали. Да ты и сам помнить должен: сколь человек в него ни лазило, а ни один назад не показался.

– Помню, я и сам об этом говорил раньше… Но если вы считаете, что мне этот гроб в одиночку на плечах унести ничего не стоит, то глубоко ошибаетесь. Его на арену трое здоровяков вытаскивали.

– Ну так Митьку возьми, уж он небось сдюжит.

– Физически – да, но как вы себе это представляете? – зевнув, засомневался я. – Посреди бела дня мы трое заходим в цирк, а через пять минут двери распахиваются, и сыскной воевода с напарником на глазах у всего Лукошкина убегают с магическим шкафом в неизвестном направлении.

– Отчего ж в неизвестном-то?

– Действительно, в очень даже известном. Вообще-то везде подобные действия классифицируются как кража и сурово караются законами всех стран. Да нас свои же сознательные граждане повяжут!

– Народ мы отвлечём, на то при нас цельная сотня стрелецкая есть, – убеждённо отмахнулась бабка. – А вот чтоб сотрудника нашей милиции с преступными намереньями не подставлять, дадим ему вещицу верную, твоей зазнобой подаренную.

– Шапка-невидимка? А я уже совсем про неё забыл…

– Дак нужды-то не было. Но в сей час пущай послужит делу правому. Ужо небось ежели Митя в шапке невидимым станет, кто ж увидит, что он шкаф своровал?

– Взял на время, – деликатно поправил я.

– В научных целях, экспертизы ради, – для виду согласилась Яга.

Операцию назначили на два часа дня. Основная масса лукошкинцев ещё обедает, сегодняшнее представление вроде бы в три, так что времени на акт экспроприации реквизита предостаточно. Вызвали Еремеева, он, как всегда, дважды не переспрашивал, удивлённое лицо не делал, только поинтересовался, хватит ли одного ведра карамельного гороха. Мы переглянулись с главой экспертного отдела и решили, что должно хватить. В конце концов, мы ведь не кондитерскую лавку открывать собираемся, а только отвлечь любопытствующих. Фома кивнул и вышел во двор, дать соответствующие указания. Можно было отвлечься и отдохнуть.

После обеда позвали Митьку, с ним пришлось туже… В предложенной ему роли мгновенно углядел слабое звено и забился под стол, вереща самым свинским образом:

– Не пойду! Не могёт такого быть, чтоб товарищи милицейские меня, сироту безответную, на преступление толкали! Отродясь ничего не воровал (тока по мелочи разве…), а чтоб шкаф волшебный из шатра скоморошьего уносить – такого уговору не было! Нет энтого в моих прямых служебных обязанностях.

Знаете, мы даже не пытались его уговаривать и что-то там объяснять. Зачем? Все всё понимают, традиции есть традиции, поорёт, успокоится, сам впереди всех побежит.

– Зря, что ль, маменька учила – не воруй?! Зря ли отец Кондрат в проповедях грозил судом праведным да муками адскими?! Ить всё Лукошкино Митьку Лобова знает как борца непримиримого с жульём, живота не жалеющего. Вон пущай Никита Иванович прёт – он начальник, ему всё можно! Хоть красть, хоть убивать, хоть прелюбодейничать… Ой!

Это Яга, не удержавшись, ткнула-таки балбеса ухватом. Я сам стоял в тихом обалдении от того, на что он считает меня способным… Потом вытащил из печки кочергу и приступил к «воспитательным методам» вместе с бабкой, но с другой стороны.

– А-а-ай! И хоть бейте меня, жгите, мучьте, рвите на куски, да тока не уронит честь милицейскую сотрудник ваш младшенький… Тело моё схороните на перекрёстке двух дорог, у ворот лукошкинских, чтоб я и духом бесплотным пути в город ворью бесстыжему преграждал! А панихиду о Митьке, начальством затравленном, пущай кот Васька споёт, уж больно у него мурлыканье музыкальное… У вас же прощения прошу и сам всё прощаю, аки агнец безвинный, белокучерявенький! Когда на дело-то выходить, соучастники?

– Примерно через полчаса, – устало откладывая кочергу, выдохнул я.

– Дабы грабёж удачный был, в деле надобно слаженность иметь. – Вылезая из-под стола, этот симулянт и нервотрёп выразительно зыркнул по сторонам и потребовал уточнения деталей. – Бабуля внутрях скоморохам зубы заговаривает. Никита Иванович козе глаза отводит. Я, в шапке-невидимке, шкаф ихний на спину кладу да бежать. Тут чисто вроде… А ежели на улице что?

– Там Еремеев с ребятами заступятся.

– Стало быть, не дадут пропасть… Ну, тады несите шапку, что ль, мерить буду.

Вот это, кстати, была мысль правильная. Ещё минут двадцать мы командно обучали младшего товарища искусству правильно надевать и снимать потёртую тюбетеистую ермолку. Сразу нахлынули романтические воспоминания об Олене, летучем корабле, Кощее Бессмертном… Тогда всё хорошо кончилось, хотя трупов, конечно, хватало. Но я искренне надеялся, что судьба вновь сведёт меня с этой девушкой – не на узкой тропинке, а просто, по-человечески, когда настанет наш час…

– Ну что, пора?

– Пора, Никитушка, – из комнатки бодро вышла празднично разнаряженная бабка. – На непривычное дело идём, но ежели уж сама милиция без воровства закон и порядок навести не может, значит, и впрямь зло велико, и попустить ему нельзя николи…

– Вот и не попустим! – гордо поддержал Митяй. – А правда, что ночью в тереме царском заговор боярский был?

– Правда, – не стал скрывать я, – зачинщики сидят у нас в порубе.

– А царь-то куда смотрел?

– Царь… хороший вопрос… Вот сам у него и спроси. Если всё получится…

На секунду мне стало стыдно своего служебного равнодушия. Пропавший государь искренне считал меня своим другом, а я до сих пор ничего не сделал, чтобы найти его и вернуть домой живым-здоровым. Ведь, по сути, мы даже не можем наверняка утверждать, что он исчез именно в цирке. Доказательств – ни одного, только зыбкие умозаключения…

Но Митьке всего этого знать необязательно, у каждого из нас своя задача, и сконцентрироваться надо именно на ней, общую картину сложим после. Забегая вперёд, скажу, что у нас почти всё получилось. Ключевое слово «почти»…

* * *

Ну, для начала денёк выдался не очень… То есть с утра вроде бы солнышко, но ближе к обеду небо захмарилось, набежали жиденькие тучки, и понемногу начал накрапывать дождик. Тёплый, весенний, а всё равно приятного мало…

Из отделения вышли втроем, но по отдельности. Эксперт-криминалист, в новом платочке, цыгановатой юбке и с насурьмлёнными бровями, чуть прихрамывая, впереди всех, яркая, как транспарант. Слева и изрядно позади нарочито медленно шагающий Митька, заранее воровато оглядывающийся и подозрительный до крайности. Справа я, спокойный, как варёная курица, с абсолютно непроницаемым лицом и белыми дрожащими пальцами.

Где-то на задворках мозгов зреют нехорошие мысли о том, что вся афера выглядит дырявее решета и шита белыми нитками, большими стежками, да ещё и неаккуратно, как в детском саду. Кто нам позволит этот шкаф утащить? Как мы его по улице понесём? Зачем он нам в отделении? И, главное, какое я буду делать лицо, когда за ним придёт (а придёт обязательно!) справедливо возмущённая делегация заезжих скоморохов?!

Думать ведь надо! Но нет, мы идём мокрые, сосредоточенные, в перемазанной грязью обуви, воплощать в жизнь «немудрёные старушечьи мыслишки»… Благо хоть дождик разогнал случайных прохожих по домам, и не приходилось здороваться с каждым встречным-поперечным. Да чтоб я ещё раз доверился бабке…

На подходе к цирковому шатру мне окончательно поплохело, но отступать было некуда – не найдём царя, я рискую больше всех, от увольнения и до плахи! Это пока я «добрий дрюг полицайн», а как не верну любимого мужа, так сразу «держать отфет, сыскной воевода!».

У входа в абстрактной хаотичности изображали полное безразличие еремеевские стрельцы. Какой-никакой народец здесь всё-таки толкался, особенно много было детей. Взъерошенные, с горящими глазёнками, они сновали повсюду, напряжённо ожидая раздачи «бесплатных» карамелек. Значит, процесс пошёл… Я почувствовал прилив злости и желание действовать.

– Пойдём, Никитушка, – не оборачиваясь, позвала Яга. – Работаем дружно, согласно утверждённому плану. Митенька не заробеет?

– Никак нет, бабуля! – глухо прогудел он.

– А Фома Силыч здесь ли?

– Еремеев стоит справа, пакет с конфетами у него за пазухой, – присмотревшись, доложил я.

– Ну, тады ни пуха ни пера, мальчики…

– К чёрту! – тихо отозвались мы.

Бабка подхромала к охраннику и скрылась внутри скоморошьего балагана. Я должен был досчитать до двадцати. Время тянулось медленно…

– Никита Иванович, мочи моей больше нет – дозвольте первым идти!

– Не дозволю! Самостоятельно ничего менять не будем. Если на арене всё чисто, я тебя позову. Гуляй у входа.

Лично мне тоже пора. Силач-охранник посмотрел на меня без улыбки, но пропустил. Проход к арене оказался абсолютно свободным, никто не репетировал, – видимо, Яге действительно удалось как-то отвлечь всю труппу. Привязанная к колышку коза подняла на меня сонный взгляд, но ничего не сказала. Магический ящик фокусника стоял здесь же, в углу. Так, значит, пока всё складывается в нашу пользу. Я пулей метнулся назад и, высунувшись из-за плеча охранника, показал ожидающему Митьке два пальца. После чего тактично постучал атлету в спину:

– Прошу прощения, может быть, мне показалось, но не кажется ли вам…

Как и многие гориллоподобные типы, парень обернулся ко мне всем телом. Выслушать до конца, что же я имею в виду, ему не удалось – Митькин кулак по загривку укладывал бычка-трёхлетка, а уж человека… Переступив через едва не придавившее меня тело, бывший Супермен схватил в охапку указанный шкаф, без лишнего кряхтения взвалил его себе на спину и повернулся на выход.

– Шапку забыл!

– Прости господи меня грешного… За поясом она, уж не сочтите за труд, наденьте, а?!

Я кое-как напялил ермолку на Митькшу башку, и… мой напарник пропал! Добро бы со шкафом… Я уже говорил «почти», так вот, сам Митяй виден не был, но отличный магический шкаф, висящий в воздухе в метре от пола, никуда не делся!

– План номер два! Беги, Митя…

– Небось не остановят! Главное дело, не поскользнуться бы…

Из балагана он вылетел с хорошей реактивной скоростью, набирая обороты на ходу. Комья грязи и жёлтые брызги веером летели во все стороны… Казалось, шкаф фокусника выброшен вон некой волшебной силой и удаляется в неизвестность, петляя под дождём! Как я и говорил, кое-какой народец на площади всё-таки тусовался. В иное время за таким чудом резво пропустило бы в погоню пол-Лукошкина, но мы это предусмотрели.

– А вот кому гороху сладкого, циркового, как всегда, забесплатно! Подходи, налетай, пока так угощают! – дружно взревели еремеевские стрельцы, полными горстями предлагая заветное лакомство.

Конфеты, разумеется, были самыми обыкновенными, но слово «циркового» сыграло свою роль. Мгновенно позабыв о летающем ящике, детвора, да и кое-кто из взрослых накинулись на стрельцов, до отказа набивая карманы карамельными горошинками! Я молча вытер холодный пот со лба и присел на корточки, похлопав по щекам всё ещё лежавшего гиревика. Тот глухо замычал, отлично, надеюсь, скоро придёт в себя. Дальше здесь задерживаться не стоило. Выйдя из шатра, я попросил Еремеева дождаться Ягу и проводить её в отделение.

Дождь усиливался… Пока шёл к терему Яги, вымок окончательно, зато лично убедился, что широкие следы Митькиных лаптей размыло полностью. Разумеется, мы с ним лихо наследили в шатре, но это уже не столь важно, если поймают – улик против нас и так предостаточно! Погони вроде не было. В такую слякоть представление, скорее всего, отменят, – кто ж по дождю пойдёт грязь месить? Может быть, шкафа сразу и не хватятся…

Если кто чего наверняка и видел, то это только коза. Глаза у неё на тот момент были круглые и размером с царские пятаки! Ещё бы, любой сон проходит, когда у тебя под носом два милиционера шкаф воруют. Но она, как животное бессловесное, вряд ли сумеет дать нужные показания… И на том спасибо! Был бы на её месте кот Васька, он бы дал, да ещё и письменные…

Ворота отделения стояли раскрытые нараспашку. Вымокшие часовые честно дожидались меня, всем видом показывая, что «экспроприация мебели» прошла удачно. Шкаф замер посреди горницы. Грязный, как гоголевская свинья, Митька сидел рядом на полу. Судя по всему, парень поскользнулся, и не один раз, но задание выполнил. Шапка-невидимка валялась на столе рядом с самоваром, не потерял, совсем молодец…

– Отдышался?

– Ежели служебный долг потребует, я и с телегой гружёною на горбу всё Лукошкино обегаю, – чуть запинаясь, выдал он, принимая из Васькиных лап ковшик холодной воды.

Я подошёл к магическому ящику, осторожно ткнул пальцем крышку, ничего не произошло. Новичков здорово над ним поработал, ни малейших следов обгорелых дыр заметно не было. Наоборот, всё сверкало лаком, люстром, позолотой, разноцветными звёздочками, салютами и вроде даже какими-то немыслимыми рыбками, то ли кусающими, то ли целующими друг друга.

– И что ж теперича нам с энтой бандурой делать?

– Нам? Ничего. Вот Баба Яга придёт и проведет все необходимые исследования, а там экспертиза покажет.

– Дак я и сам видел, чего уж там…

– Что видел?! – сразу напрягся я. Митяй немного помялся и признался:

– Да… ничего в общем… Как упал на углу Базарной, шкафчик-то возьми да с плеч и соскочи! Хорошо не в грязь, меня-то вон как извазюкало, еле выплыл… А в ящик заглянул – пустой он, нет там никого.

– Ну… по идее и не должно быть, – пожал плечами я. – Что ж они все, так бы и сидели в этом шкафу друг у друга на голове?! Тем не менее Яга считает, что три девушки, художник и… ещё один человек пропали именно благодаря этому шкафчику.

– Так, может, там дыра какая или лаз тайный? Ну-ка, ну-ка…

– Митя, сядь! Я же сказал, до прихода специалиста никаких…

В том, что произошло дальше, трудно было винить и меня и его: всё произошло слишком быстро. Любопытство сгубило немало кошек, но котов ещё больше. Вальяжный Василий, разминая лапки, прыгнул на шкаф, обнюхивая его, толкнул дверцу и незаметно ввалился внутрь. Посмотрел на нас оттуда, пока не шугнули, и вдруг исчез во вспышке синего пламени. То есть был кот, блеснуло – и нет кота! Первоначально мы, естественно, не поверили… Посмотрели друг на друга, протёрли глаза, убедились, что не спим, и только потом заорали во весь голос! Потому что оба одновременно представили, что скажет по этому поводу Баба Яга…

* * *

– Никитушка, Митенька, да будет вам горло драть! Али случилось чего?

Так, бабка будет жить долго, легка на помине. Оборачиваясь, мы попытались улыбнуться как можно простодушнее…

– Ох, не томите, соколы, – нешто шкаф волшебный поломали?

Тут мы честно замотали головами, хотя лучше бы он был поломан. Бабка подозрительно сощурилась и пристально оглядела горницу:

– Дак что ж тогда? Полы грязью изгваздали? Печь белёную поцарапали? Щи вчерашние по углам разлили?

Сказать правду язык не поворачивался ни у меня, ни у него. Поймав тоскливый Митькин взгляд, я понял, что он со мной прощается, потому что пропажу любимого кота Яга не простит никогда и никому.

– Да тьфу на вас, молчуны зловредные… я вона Васеньку своего верного спрошу-повыспрошу, уж он небось не будет скрытничать. Вася! Василий! Вася-а… ау!

Голос нашей домохозяйки дрогнул, а расширившиеся глаза наполнились ужасом и пониманием. Мы с Митькой прижались друг к другу, сознавая, что именно сейчас и начнётся всё самое страшное. Ну… оно и началось…

Бабка выла не переставая! Тихо, надрывно, на одной ноте, но так, что душу наизнанку выворачивало. Разумеется, второго такого кота в природе просто не существует, этот был едва ли не коронованный принц всего кошачьего племени, красоты неописуемой, ума недюжинного, ласковости неумеренной, и если с ним что случится – она на себя сама руки наложит… Насчёт последнего (впрочем, как и всего вышеперечисленного) я крупно сомневался – Яга и суицид – суть вещи несовместные. Но то, что нам двоим она жизнь отравит, – это точно…

Все способы успокаивания, уговоров, упрашиваний и извинений были использованы, – ничего не помогало. Единственной возможностью хоть как-то загладить непростительную вину (не уследили, видишь ли!) оставалась клятва – сию же минуту пойти туда, не знаю куда, и вернуть Ваську на место. Ни у меня, ни у Митьки, а главное, у бабули ни малейших сомнений насчет того, что мы её, клятву, уже принесли, – не было. Впрочем, как и времени сесть и написать завещание…

Поэтому, взявшись за руки, мы с напарником дружно шагнули к волшебному ящику. Будь он проклят, кстати! Первый раз в жизни пошли на воровство, и на тебе – скоропостижное божье наказание. Ну почему настоящих преступников оно не настигает с такой похвальной скоростью?! Я первым взялся за лакированную дверцу…

– Стой… – жалобно окликнула Яга. – Куцы спешишь, не подумавши…

– Остаться подумать?

– Чё ж тут думать, Васеньку спасать надо! – гневно рявкнула наша эксперт-криминалистка, но тут же добавила: – А вот назад как ворочаться намерен? Может, ящик энтот тока в один конец отправляет?! Не знаешь… Ну тогда вот, тут где-то был у меня клубочек маленький путеводный. С ним не пропадёшь, тока за нитку крепче держись, не то унесёт…

Отвязаться от клубка не удалось. В некоторых случаях бабка невероятно консервативна: понятие топографических карт, компаса или два квартала налево, один направо, постучать условным стуком в третье окошко с краю, где на подоконнике утюг… Короче, это не в её стиле. Сивку-бурку с собой не возьмёшь, она в шкаф не полезет, шапку-невидимку у нас тоже отобрали. Яга загнала нас обоих в магический ящик, куда мы кое-как втиснулись, причём Митьке пришлось втянуть живот, а мне давить на него плечом, и всё равно дверца не закрывалась.

– Никитушка, ну-кось, ещё прижмись!

– Бабушка… я не могу больше… он же всё пространство заполнил, как вакуум!

– Грех вам жаловаться, Никита Иванович, я ить и руки поднял, и вдоль трёх стен размазался… а вам всё мало?! Дак не кушали бы стока…

Я не успел ему достойно ответить. Не сомневайтесь, сказать мне было что, и слова подходящие сами с языка рвались, хотя в обычном обиходе я подобных выражений себе не позволяю. Но, как вы, наверное, уже догадались, именно в этот момент в глаза нам ударил синий цвет и пол под ногами плавно растворился.

Провалились в темноту, вцепившись друг в друга для гарантии, что не потеряемся. Хотя на самом деле, наверное, Митька обхватил меня обеими ручищами и орал так, что у меня фуражка съёжилась. Может быть, и я, в свою очередь, вопил не тише, но Митькино брюхо глушило все звуки, а мне ещё надо было как-то умудряться дышать. Падение напоминало скоростной спуск в лифте, та же противная дряблость в ногах и тошнотворное ощущение в похолодевшем желудке. Не видно было ни зги, но время тянулось медленно, и на каком-то этапе я поймал себя на том, что ожидание затянулось. Вопли сверху тоже оборвались незаметно…

– Никита Иванович, чё-то долго мы летим-то, а?

– Главное, чтобы приземление было мягким, – машинально ответил я. – Мне кажется, там как-то должны были определиться с этой проблемой. Если бы всех просто плющило об асфальт, не было бы смысла затевать такую кутерьму с перемещением.

– А-а… ну, тады не страшно. Вот, помнится, позапрошлым летом я с телеги летел, дак так костью заднею хряпнулся – три дня откляченный ходил, сутулясь ракообразно. Как сейчас помню, ехали-то мы с Гришкой Датским (поддавал по-чёрному, прости господи покойного…), да спешили очень. Ему, вишь ли, сон почудился, будто бы батя евонный не своей смертью умер, а братом родным был за ухо ядовитым зубом укуснутый. Маманя-то Гришкина после похорон за деверя своего замуж и пошла, чего ж хозяйство терять?! А Гриша отмстить задумал, всё мучился, говорил…

– Быть иль не быть?

– А вы откуда знаете?!

– Да уж знаю… И вот ещё, ты прав, Шекспир – безбожный плагиатор!

Митька напряжённо засопел, пытаясь сообразить, всерьёз я это говорю или опять над сиротой измываюсь. В это время внизу блеснула узкая полоска тусклого света, и мы мягко плюхнулись на целую копну соломы. Даже спружинили два раза, я сверху! Что, кстати, правильно. Если бы наоборот…

– Тихо ты, сыскной воевода, кота задавишь!

В углу небольшой, но уютной темницы сидел царь Горох собственной персоной, меланхолично почёсывающий за ухом нашего Ваську. Кот млел и никаких попыток вернуться в дом к любимой бабушке не проявлял… Я встал на ноги, отряхнулся, огляделся – тюрьма как тюрьма, вполне классическая. Стены из нетёсаных брёвен, дверь дубовая, крохотное оконце забрано грубой решёткой, а за окном густой лес без малейшего просвета.

– А вас, между прочим, жена дожидается…

– Ну прости, прости дурака! – глядя в пол, глухо буркнул государь. – Не след мне было одному в балаган скомороший идти. Думал, припугну их гневом царским – они враз во всех бедах признаются да явку с повинной по всей форме представят. Дело закрыто, всей милиции честь и хвала, да и я развеюсь со скуки смертной. А они навалились гурьбой…

– Кто именно? – привычно уточнил я, хлопая себя по карманам. Чёрт, верная планшетка осталась на столе, карандаш и блокнот, скорее всего, в ней же, придётся просто запоминать.

– Да эти… ну… которые в цирке-то… я уж дрался, аки богатырь Илья Муромец. Где вперёд махну – улица, отмахнусь – переулочек! Кого за руки схвачу – тому руку вон, кого за ногу…

– Сколько их было?

– …тому ногу вон! А уж кого за голову поймаю, так и вовсе…

– Врёт он, Никита Иванович, – с пониманием вздохнул Митька. – Сей психотип виду холерического, нраву экстравертного, в ошибках не признаётся николи, но стыд имеет и краснеет неподходяще. Вы бы, царь-батюшка, хоть у милиции перед носом лапти из парчи не плели… А горбатого лепить мы и сами горазды.

Горох вскинулся и едва не обрушился на нас с кулаками. У него просто слов не было от ярости!

Но обошлось почему-то… Попрыгал, подышал тяжко, повращал глазками бегающими и… к стенке отвернулся, надутый словно жаб. Или нет? Не помню, как правильно называется жаба в мужском роде, но вот поверьте, царь в тот момент был похож именно на него!

Обоюдное молчание затягивалось, кот покосился на меня с явным неодобрением, и пришлось вновь брать командование в свои руки.

– Ладно, мир. Плюнули три раза через левое плечо и забыли. Митя, извинись перед государем.

Мой напарник послушно шагнул вперёд и молча отвесил низкий поклон «до земли». Горох обернулся и ответил ему чуть менее низким поклоном в пояс. Хорошо боярская дума этого не видела – зрелище царя, кланяющегося простому милиционеру, довело бы их всех до повального кондратия.

– А теперь скажите, вы тут трёх девушек не видели? Две относительно взросленькие, одна совсем ребёнок, лет шести-семи. Характерная примета: у всех отрезаны косы.

– Видать не видел, но слыхать – слышал! – Надёжа-государь кивнул в сторону правой стены. – Оттуда вроде плач тоненький доносился…

– Понятно. – Я подошёл к тяжёлой двери и нажал на неё коленом. – Крепкая! Но, похоже, запирается снаружи на простой засов. Митя, сможешь высадить?

– За ради дела лба не пожалею!

– Только не головой! Да знаю, знаю я, что она у тебя чугунная, и всё-таки… не надо… пригодится ещё.

Ну, провозился он с ней (с дверью!) не больше минуты. Кто бы ни строил этот бункер в лесу, наверняка не рассчитывал, что запор должен удерживать мамонта. На расшатанных косяках остались висеть лишь вырванные с гвоздями петли…

* * *

– Вась, выйди, пожалуйста, проверь, как и что… – запоздало приказал я исчезнувшему в образовавшемся проёме кошачьему хвосту. Оружия ни у кого из нас не было, в ящик не влезало, а у государя, разумеется, всё отобрали. Но, с другой стороны, нас уже трое – это какая-никакая, а опергруппа!

Митька резким кувырком выкатился по страдальчески всхлипнувшей двери и с криком «ки-й-я-а-а!» принял левостороннюю стойку. Мы с царём неторопливо вышли следом. Лес, поляна, никого… Кругом сосны столетние, бурелом дремучий, и хоть бы одна белочка с ветки улыбнулась.

– А Васька-то где?

Я пожал плечами, откуда-то справа раздавалось невнятное горловое урчание. Свернув за угол, мы обошли избу (дом, сарай, сруб, склад, тюрьму – назвать можно как угодно) и обнаружили с противоположной стороны такую же дверь. Прямо перед ней валялся обомлевший от неожиданности шамахан, а на его груди грозно восседал бабкин кот, вооружённый эффектного размера когтями, так сказать, оружием естественного происхождения.

– А охранник-то всего один, – засучивая рукава, вздохнул царь. – Видать, не боятся, что пленники дёру дадут.

– Естественно, куда здесь бежать – кругом лес. Митя, если не затруднит, сломай и эту дверь.

– Так и… – почему-то замялся он.

– Какие-то проблемы?

– Нет, но… это… может, просто засов отодвинуть?

– Хм, ну… отодвинь. – Теперь уже мне пришлось краснеть, потому что такое простое решение меня почему-то не осенило.

Шамахан покосился на нас злыми узкими глазками, но разумно не сделал даже робкой попытки дотянуться до лежащего рядом копья. Кот бдил за ним с целеустремлённой мордой отпетого самурая. Перешагнув через них, я осторожно сунул нос внутрь и… едва не был сбит с ног тремя визжащими девицами.

– Дяденька милиционе-э-эр!!! – На шее повисла самая маленькая, сирота Нюша.

Дородная купеческая дочка, рыдая, обхватила меня за талию, а скромная дочь ткача выла, обняв за колени. Как я вообще не упал под таким наплывом… Ну, слава тебе, господи, что хоть живы все! Сентиментальный Митька плакал на плече у сурового царя, я тоже был облит слезами сверху донизу. Расспрашивать несчастных о чём бы то ни было не представлялось ни малейшей возможности, наверняка девчонки и без того натерпелись страху.

Значит, через магический ящик можно попасть прямо в лес, в шамаханские руки и… просто сидеть в плену? Но зачем? Мы их уже сколько дней ищем, а они тут в домике прохлаждаются?! Не очень-то похоже на шамаханов… Те давно бы угнали девиц в рабство, продали, заставили работать или ещё что… В общем, нашли бы применение… Странно всё это, неправильно, нелогично.

– Мяу-у-у!

Я дёрнулся назад, успев заметить толстого Ваську, отлетающего в кусты. Видимо, и он отвлёкся на общую мелодраму, а пленный часовой свой шанс не упустил. Митька с Горохом бросились было в погоню, но мерзавец скрылся в буреломе, визжа, как ошпаренный ирокез.

– Уходить надо, Никита Иванович! Не ровён час, подмогу позовёт, супротив всей орды кулаками не отмашемся.

– Не спорю, идём. Только отцепите от меня этих… гражданочек, пожалуйста.

А вот отцелление произошло не так гладко. Уже никому не верящие девчонки ни в какую не хотели меня отпускать, а купчиха даже расцарапала Митяю щёку, чтоб «не мешал обниматься»… Кое-как мы, три здоровых мужика, справились с ситуацией и взяли власть в свои руки.

Лишний раз помянув добрым словом предусмотрительность нашей эксперт-криминалистки, я поставил впереди всех героического кота и вытащил из кармана красный клубок. Сначала аккуратно привязал его за ниточку к портупее, а уж потом спокойно бросил наземь. Сказочная техника не подвела – сделав один пробег вокруг сруба, путеводный колобок двинулся прямо в чащобу по едва заметной тропинке. Наша группа вытянулась в длинную колонну и, едва успевая уклоняться от колючих хвойных лап, рванулась домой. Это мы так думали… Как оказалось, у клубка было собственное мнение на этот счёт.

Должен признать, что дорогу он выбирал умело, ни в болото не завёл, ни в овраг, ни в глушь непролазную. Хотя понятие роста понимал исключительно по себе, где ему подпрыгнуть вольготно, там и нам, значит, пройти по силам. В результате раз шесть пришлось ползти меж пеньков и кочек, исцарапались и искололись все, потом вроде бы стало посвободнее.

Естественно, долго выдержать такой десантный марафон девушки не смогли. Маленькая Нюша сдалась первой, и я понёс её, усадив себе на закорки. Воодушевлённая «новой лошадкой», девочка упоённо хихикала и подбадривала меня босыми пятками. Ещё через какое-то время государь усадил к себе на спину дочку простого ткача. Купчиха сама полезла на моего напарника, не желая отставать от галопирующих подруг по несчастью.

Положим, нам с Митяем это вменялось в службу – мы ко всякому привычны, а вот Гороха я в тот момент круто зауважал. Ни малейшего чванства, никакого высокомерия, даже не подумаешь, что он царь и возить на себе простолюдинок попросту не обязан! Нет, в простом стрелецком платье, не гордясь и не чинясь, Горох упорно тащил на себе Дуню Брусникину до тех пор, пока сам не начал задыхаться и сбавлять ход.

Честно говоря, к этому времени у нас всех язык уже свешивался через плечо. Даже бегущий налегке Василий то и дело вытирал лапкой мордочку и загнанно дышал. Не уставал один клубок и скорость сбавлять тоже не желал, приходилось сдерживать бегуна силой. Благо нитка оказалась крепкой, и несколько раз клубок едва ли не висел в воздухе на натянутом «поводке», рыча, как рвущаяся вперёд служебно-розыскная овчарка!

Погони вроде бы не было. А если и была, так мы могли и не заметить, не до неё, знаете ли… Брели в сумерках, кроны деревьев смыкались над головой, пропуская минимум солнечного света, Предполагать, где мы, куда попали и когда выберемся к людям, не хотелось, чтобы не травмировать свою же психику. Если охранником был настоящий шамахан (а я их насмотрелся в свое время!), то, значит, нам очень далеко до Лукошкина. То есть теоретически можем пилить по лесу дня три, потом выбраться куда-нибудь к самым дальним деревушкам, а оттуда…

Поддавшись-таки пораженческим мыслям, я не сразу осознал, что неугомонный клубок остановился и больше не тянет меня вперёд. Однако… вокруг по-прежнему стоял густой лес. Куда мы пришли, спрашивается? Я едва не наступил на хвост коту, в мою спину врезался носом царь, его, в свою очередь, чуть не сбило Митькино пузо. Зрелище, представшее нашим взорам, выглядело как антикварная фантазия архитектора-психопата.

– Избушка на курьих ножках… Не смешно.

Перед нами действительно стояло кособокое сооружение из грубо обработанных бревен, с горбатой трубой, жёлтыми черепами над входом и настоящими куриными ногами (если бывают куры шести метров росту!) Всё замшелое, грязное, обросшее паутиной и пыльное, как мечта аллерголога. Но самое обидное, что клубок здесь-то и сдох, словно выполнил свою миссию, выведя нас к «дому»…

– Никита Иванович, а вот разуйте глаза сироте, это что ж, бабуля так шутку пошутила или и впрямь… Да не ёрзай ты по хребту, гангрена!… и впрямь клубком ошиблась с бодрого склерозу?

– Не сметь так говорить о своих же заслуженных сотрудниках! – Горох, не удержавшись, пнул Митьку сапогом в зад. Тот сдуру ответил тем же! Девицы на их спинах радостно взвизгнули, всерьёз изготовясь к конному бою.

Я спустил девочку наземь и решительно встал между драчунами:

– А ну, прекратить внутриведомственные разборки! Вижу, что устали, нервы на пределе, душа разрядки требует, но ни рук, ни ног не распускать! Митя, даже не надейся доплюнуть до государя, я всё вижу! А вы тоже хороши, взрослый человек, а ведёте себя, как… Что тебе, девочка? Не видишь, дядя-милиционер занят…

– Кричат! В лесу, слышите… – Малышка упорно теребила меня за рукав, пока я сам неожиданно не осознал, что это значит. Погоня! Шамаханы могут идти по следу, как дикие звери, и если мы куда-нибудь не спрячемся, то крупно влипнем. Решение было только одно!

– Всем в избушку, живо! Женщин, детей и инвалидов – первыми, – командовал я, подсаживая Нюшу наверх, крыльцо находилось примерно на уровне моей груди.

Дуню Брусникину тоже забросили без проблем, а вот с дородной дочерью купцов Обмылкиных пришлось повозиться. Толстая дура орала, визжала, брыкалась и вопила, словно её тут убивают, а мы её всего лишь раскачали и подкинули… Кстати, довольно удачно, если не считать чего-то, громыхнувшего внутри избы. Бабкин кот, несмотря на изрядный вес, полноту и одышку, легко взлетел вверх и шмыгнул за дверь, уверенно задрав хвост. Держу пари, он здесь не в первый раз…

Сначала на крыльцо вскарабкались Митька с царём, потом они за руку втянули меня. Бесполезный клубок оставаться в одиночестве не пожелал и нагло запрыгнул внутрь, стукнув Василия в лоб, кот полез мстить. Охотничий вой преследователей теперь слышался абсолютно отчётливо, по переливчатой разноголосице я бы насчитал до полусотни шамаханов, но легко мог и ошибиться. Прикрыв за собой хлипкую дверь, мы быстро взвесили шансы.

– Оружия нет, обороняться нечем. Надо было б хоть копьё шамаханское подобрать.

– Прав царь-батюшка, тута из всей справы воинской утюг да ухват, заслонка от печи, ну и кочерга ржавая, – пустился загибать пальцы наш младший сотрудник. – Вот разве чугунок большой вам на голову надеть взаместо шлема… А что? Нам ваша светлая головушка всего дороже, не ровён час, огребёте тяжёлым – дык кому нужна стукнутая милиция?!

Я мысленно поставил себе зарубочку в памяти – обязательно разобраться с болтуном по возвращении, но сейчас важнее другое, мозг с лихорадочной скоростью перебирал все возможные варианты, а погоня неумолимо приближалась. Спасённые девушки чинно уселись в рядок на длинной пыльной лавке и, безмятежно позёвывая, ждали, пока их спасут окончательно. Завидное присутствие духа выказал всё тот же Василий, набив морду клубку, он подёргал меня за штанину и начал резво размахивать лапками, активно пытаясь донести нечто из азбуки глухонемых. Я одним жестом заткнул рты соратникам и постарался максимально сосредоточиться:

– Я внимателен и настроен на приём. Так, первое слово… вокруг? Мир? Небо? Всё вокруг… это… дом? изба? Изба! Как это мягче, пушистее, ласковее? … избушка? Есть! Первое слово – избушка, второе? Вокруг, мир, небо… всё… опять избушка, что ли?

– Никита Иванович, вот они, злыдни! Набежали гуртом, на штурм брать будут… Борониться али по-мученически сгинуть?

– Митя, ну нельзя без глупых вопросов?! Борониться, естественно! Возьми утюг и гаси по голове каждого, кто полезет в дверь, царь с ухватом защищает окно, через трубу они не пройдут. И держать оборону, пока я что-нибудь не придумаю! Вася, извини, продолжай…

К чести присутствующих скажу, что все повиновались моему командирскому тону безоговорочно! Я же и близко не представлял, какое количество шамаханов на нас напало, чем они вооружены, сколько времени мы сможем продержаться…

– Избушка, избушка, встань? становись, смирно, нет? Встань?! Ага… так, куда? К окошку? за окошко? к лесу! Чем?! Не понял, Вася, это как-то очень уж… здесь женщины, Вася, ещё раз… пузом? нет… грудью? а, передом! Так бы сразу и сказал! А задом к кому? К этим?! К шамаханам, да? Цитирую дословно: избушка-избушка, стань к лесу передом, к шамаханам задом, так?

– Никита Иванович, не удержу, уж больно много… – в отчаянии простонал мой напарник, без устали опуская тяжеленный ржавый утюг на бритые головы в малахаях.

– Вася, не работает! Может, что-то не так?

Кот выразительно подбоченился и топнул правой лапой. Я постарался так же выпятить грудь и, повторив формулу, топнуть ногой. Изба заскрипела, и пол ушёл влево… Я грохнулся прямо на трёх девиц, сбив по дороге царя с ухватом. Митька едва не вылетел с крыльца, упустив утюг и вопя благим матом. Облепившие дом шамаханы посыпались в разные стороны, как детские кегли.

Кое-как встав на четвереньки, я вновь проорал тот же приказ, только наоборот: «К лесу задом, к шамаханам передом!» Дав обратный ход, изба успешно скинула последних зацепившихся. Кое-как держась за подоконник, я встал на спину Гороху и выглянул наружу – мать честная! Да нас тут атакует целый батальон, не меньше! С саблями, копьями, ножами и зубами, хорошо ещё без луков и стрел с «греческим огнём».

– Василий, а бежать она может?

Кот неопределённо пожал плечами, развёл лапами и кивнул, дескать, кто её знает, пробовать надо…

– Избушка-избушка, а ну к шамаханам задом, к Лукошкину передом – бегом, марш!

Изба на секунду застыла, переваривая непривычное предложение. Потом куриные ноги сделали первый широкий шаг… Шамаханы взвыли, как бешеные, видно, кому-то наступили на мозоль, кому-то отдавили пальцы, но изба шагнула второй раз, поприседала, словно разминаясь, и неожиданно резво бросилась вперёд. По-е-ха-ли-и-и…

Старая добротная избушка неслась вперёд куриными прыжками, неизвестным чутьём выискивая дорогу в чащобе. Сзади вопила разъярённая толпа шамаханов, в нас кидались всем, чем могли (копьями, топорами, ножами), но особого вреда это не приносило. Горох хохотал как сумасшедший, Митя, свесив голову в окошко, стонал, что его укачивает. Три похищенных красы в обнимку забились под печь и сидели там тише мышек. Приличествующее участковому спокойствие сохранял только я. Конечно, шамаханы по-прежнему гнали нас, словно питекантропы бурого мамонта, а с другой стороны, изба медленно, но верно уходила, постепенно оставляя погоню позади.

Морской болезнью я не страдаю, а операция прошла настолько успешно, что хоть празднуй всю неделю. Ну, судите сами. Все три девушки живы-здоровы и в надлежащем состоянии будут возвращены безутешным родителям – это раз! Царь нашёлся в здравом уме и трезвой памяти, спешит домой обнять любимую супругу – это два! И самое приятное, что если все дадут показания, то улик против цирка трезвых скоморохов наберётся более чем достаточно – это три! А-а, прошу прощения, нашей Бабе Яге будет торжественно возвращён домашний любимец, нас с Митькой простят, и наступит всеобщее, я бы даже сказал, вселенское счастье…

Час спустя лес заметно поредел, а шамаханские крики давно затихли вдали. Эйфория бурного успеха прошла, но радость от чувства выполненного долга всё еще грела сердце. Ещё через пару часов мы вырвались на степные просторы. Государь, вынув из окна моего уже зелёного сотрудника, внимательно вгляделся в горизонт и подтвердил:

– В верную сторону бежит. Вона слева колоколенка видна, то деревня наша Подберёзовка, от неё по столбовой дороге с эдакой-то скоростью до заката в отделении будем!

– О, так вам ещё служба милицейская не наскучила?

– Не серди меня, сыскной воевода, уж и забыл, когда весельем таким душу тешил! – Горох шутливо хлопнул меня по плечу и молча протянул ладонь. Мы крепко стиснули руки, и я с тоской подумал о том, что же надо будет такое сообразить, дабы вернуть этого героя на трон. Нет, мне в опергруппе всегда люди нужны, но пусть все-таки каждый занимается своим делом.

Пока добирались, попробовал ещё раз выстроить в голове всю схему преступления и направления наших адекватных действий. Вроде бы получалось гладко, за исключением пары-тройки моментов. Кто всё это придумал? Какова истинная роль господина Труссарди, фокусника и силача-охранника? Знают ли об их деятельности остальные артисты? Связан ли запрет на алкоголь с работой по производству наркотических конфеток? Куда делся раненый акробат? Куда исчезли четверо каратистов, напавших на нас по выходе из Весёлого дома? Ну и ещё кое-чего по мелочи…

На половину вопросов мы получим ответы, когда возьмём директора цирка. Какой-то свет прольют свидетельские показания. И тем не менее всё это не избавит нас от возможного ряда проблем, связанных с антиобщественными выступлениями в защиту «бесплатной» раздачи «безобидных» карамелек. Короче, может быть бунт, и кто-то очень хочет, чтобы его идейным вдохновителем стал настоящий борец за справедливость – дьяк Филимон Груздев! Всё вполне логично, более подходящего идиота на роль козла отпущения у нас в Лукошкине просто не сыскать…

Избушка, несмотря на древний возраст, успешно продолжала свой марафонский бег, хотя до заката мы, конечно, не успевали. Солнце неспешно укатилось за горизонт, на прощание залив оранжевым золотом тонущие в дымке окрестности. В сине-розовом небе уже серебрился месяц, кое-где проклюнулись первые малолетние звездочки, и я на мгновение почувствовал в душе некие волны поэтического вдохновения.

Если бы умел писать стихи, то обязательно сочинил бы нечто соответствующее романтической обстановке. Наступающая ночь, дремлющая природа, величественные небеса, избушка на курьих ножках бодро наворачивает километры, три девицы с короткими стрижками тихо посапывают в такт качающемуся полу, усталый царь борется с зевотой, Митька беззастенчиво спит в обнимку с бабкиным котом, стены родного Лукошкина всё ближе и ближе… Бдительные часовые наверняка нас заметили и сейчас откроют ворота. А далёкая девушка Олёна, появившаяся в моей жизни, словно яростная вспышка кометы, так и не нашла времени, чтобы…

Бу-бух!!! Взрыв грянул прямо по курсу, так что изба едва успела затормозить. От второго разрыва все проснулись окончательно и подняли вой, уже не со сна, а целенаправленно…

– Какого… мать… перемать… сыскной воевода?!

– А я знаю?! Ваши пушки палят!

– Кто посмел?! По государю?!! Всех на кол посажу! – бесновался царь, вперемешку со всеми катаясь по полу, в то время как изба уворачивалась от ядер с грацией перепуганной курицы. Пушкари работали высокопрофессионально, соблюдая очерёдность и не давая нам ни минуты на опомниться, отдышаться, прийти в себя и спросить: а с чего это, собственно?!

Нет, кое-какие мысли у меня были, конечно, но даже если я скажу, что среднерусская изба, перемещающаяся на куриных ногах и в лоб летящая на центральные ворота, может показаться достаточно агрессивной, – царь мне ведь не поверит. Паника усугублялась дурным воем ошалелого Васьки, который надсадно выл на такой пронзительной ноте, что уши резало ультразвуком напрочь! Положение спас отчаянный Митька: стянув рубаху, он выставил её на ухвате в окно, яростно сигналя о мирных намерениях. Пальба прекратилась…

– Свои! Свои мы! Милиция!

На стенах, видимо, посовещались, признали нашего молодца и решили пустить. Уже победа… Пытаясь кое-как вылезти из-под Нюши, Дуняши и Глафиры Поталовны, я мученически улыбнулся государю, а он не придумал ничего умнее, как лишний раз испортить мне настроение:

– Эвон как тебя девки-то облепили, сладко небось? А покраснел-то, покраснел… Не боись, Яге ни слова не скажу! Но тебе жениться бы пора, сыскной воевода.

– Спасибо! Достали полезным советом, и, главное, так вовремя… – сквозь зубы прорычал я. – Нет чтоб помочь!

– Это в каком смысле? – съязвил царь. – Я ить человек женатый, мне нельзя…

– Да просто снимите их всех!

– А ну, девки, слезть разом с участкового!

Девицы дружно захихикали и дали мне свободу. Избушка уверенным шагом направлялась по ночным улицам прямо к отделению милиции. Наверняка чем-то там чуяла, где обретается её прежняя домовладелица. Добрались без приключений, непривычно даже… Обыкновенно за моё самое короткое отсутствие в городе обязательно что-то происходит, а тут вроде нормально всё. Из пушек стреляли, изба на куриных ногах по улицам разгуливает, а народ спит, не чует… Могли бы и выбежать, встретить, поинтересоваться, типа, как здоровьечко?

Ворота открывали наши стрельцы, Еремеев, поочерёдно обнимая всех, ни о чём ужасном не докладывал. Не люблю я, когда всё вот так подозрительно спокойненько… А потом вышла Яга! Угадайте, что она сделала в первую очередь? Кинулась к избушке!!! Обниматься! С ней, в смысле, с избушкой, вроде мы её особенно и не волновали. Ладно, подождём…

Отпричитав, отрыдав и отшептав всякие ласковости, бабка удостоила нас беглым взглядом и начала пересчитывать по головам. Васька, я, Митька, Горох, дочь Брусникина, дочь Обмылкина, Нюша-сирота – все тут! Однако Яга, пожевав губами и позагибав пальцы, уставилась на меня непонимающим взглядом:

– А богомаз авангардный где?

Упс… вот тут-то мне и поплохело всерьёз. Савва пропал ещё раньше царя, в цирке его не было, дома тоже, если и он попал в магический ящик, то почему не нашёлся вместе со всеми?! Я никогда себе не прощу, если с парнем что-то случится. Тем более если вспомнить причины его исчезновения… Ведь в балаган-то он направился не по доброй воле, а в результате наших же, милицейских, интриг.

– Вот что, сокол ясный, давай-ка в баньку, а уж опосля за ужином и побеседуем. Авось прояснится дело тёмное…

– Надеюсь, – тяжело вздохнул я. – Знаете, а… вы нам клубок неправильный дали.

– Ну дак и что ж, прости бабушку! Бывает, и старая курица индюшачье яйцо снесёт, увлеклась, значит…

Домой я никого не отпустил, пусть ночуют в отделении, места хватит. Вот дадут с утра свидетельские показания, тогда пожалуйста, а сейчас рисковать нельзя – как я понимаю, ряд подозреваемых по-прежнему гуляет на воле. Кто может поручиться, что опасные акробаты не появятся вновь, дабы заставить девушек умолкнуть «навеки»… Пусть уж лучше Еремеев поставит всю сотню под ружьё и мы одну ночь поживём на осадном положении.

Митя до бани не дошёл: так умаялся, катаясь в аттракционе на курьих ножках, что рухнул в сенях, и будить его – только зря кочергу гнуть. Пошли на пару с царём. Государь здорово изменился за последние сутки. Мылись молча, старательно выбивая друг из друга вениками усталость и напряжение. Разговорились уже потом, отдыхая в предбаннике:

– На арест завтра с утра пойдёшь?

– Нет, ближе к обеду, мне ещё показания взять надо. Кстати, вам со мной делать нечего, у вас в собственном тереме бунт.

– Бояре, что ль?

– Они. – Я вкратце пересказал историю неудачного путча.

Горох сокрушённо покачал головой, отхлёбывая кваску:

– Знаю, дело привычное… И ведь не со зла же, самое обидное, а о государстве радеючи! Они так свой долг перед царём-самодержцем видят, аки псы верные. И что мне с этим дурачьём делать, ума не приложу… Может, выпороть всех?

– Вы у меня спрашиваете? Я тут с одним Митькой управиться не могу, никакого ремня не хватает… А бояре ваши в порубе сидят, умнеют.

– Давно сидят? А то слышал, холодно там у вас, не переумнели кабы…

– Всё законно, – чуть усмехнулся я, – путчисты взяты под стражу в соответствии с прямым указанием матушки царицы, осуществляющей в ваше отсутствие функции премьера.

– Ох и наплёл… – Царь встал, с хрустом расправляя плечи. – Ладно, пойдём глянем, как они… За авторитет милицейский не переживай, ныне при всех ругать не буду.

Одевшись во всё чистое, мы, словно два ангела в белом и непорочном, направились к порубу и попросили стрельцов отворить. Изнутри дохнуло зимней свежестью, сразу захотелось прокатиться на санках и покидаться снежками. Горох самолично сунулся внутрь, быстренько вылез обратно и поманил стрельцов:

– Спускайтесь-ка вниз, парни, и выносите по одном… Да не разбейте!

У меня подкосились колени. Полночи, день, ещё полночи, то есть практически полные сутки, пять бояр (из них трое солидного возраста) просидели в леденющем порубе, не имея возможности даже выйти в туалет! Да за такую служебную халатность меня следовало гнать из милиции взашей и отдавать под суд без разговоров. Не в каждом НКВД применяли пытки холодом, и даже царские заплечных дел мастера использовали кнут и дыбу, в крайнем случае калёное железо, а я…

На моих глазах стрельцы аккуратненько вытащили пять ледяных скульптур, разложив их на травке согласно возрасту и чину. Сегодня же сдам дела, попрошу у Еремеева пищаль и застрелюсь, как подобает мужчине. Ибо смерть этих людей по моему недосмотру ляжет несмываемым пятном в короткой и яркой летописи Лукошкинского отделения. В конце концов, незаменимых людей нет, а значит…

– Ничего, в баньке отойдут, – философски хмыкнул царь, нагибаясь и тенькая ногтем по синему бодровскому носу. – Поддайте парку покрепче, да водки им туда, пряников… Нет, пряников не надо, сухарей чёрных, пущай вину чуют. Ну-ка, взялись, молодцы!

Пока я стоял соляным столбом, не веря в очевидное, государь сорганизовал стрельцов на ленинский субботник.

Меня ни в чём не упрекал, ни о чём не расспрашивал и, кажется, казнить за истребление цвета боярской думы не собирался. Равно как и принимать мою благородно поданную отставку с последующим харакири. А вот когда мы после всех трудов праведных зашли наконец-то к бабке в терем, то на пороге нас встречал рыдающий сюрприз – в лице истосковавшейся царицы Лидии! Грозная государыня повисла на шее потерянного мужа, по-немецки бормоча что-то бессвязно ласковое.

– Ну, не надо… Да что ж ты… Мы ить цари, нам не положено, – неуклюже утешал её Горох, а я, прекрасно представляя себе развязку сцены, взял со стола два пирожка и под шумок поднялся к себе наверх. Надо успеть подумать и выспаться… Или наоборот, сначала выспаться, а с утра подумать? Ни того, ни другого толком не удалось, потому что в мою комнату без стука зашла Яга. В руках у неё была большая чашка липового чаю.

– На, милок! Чего ж всухомятку-то есть… Опять же о дне завтрашнем побеседовать следует, да и решение суровое принять. Покуда вы с Митенькой подвиги ратные вершили, я тут факты к фактам сопоставила. И странное дело выходит…

Мне очень хотелось спать, но Ягу мои зевания не разжалобили, а выслушав бабку до конца, я понял, что уже не усну. Тем паче что пьяные песни отогревшихся и разомлевших бояр доносились даже досюда…

* * *

– Ты сам посуди, сокол ясный, ить мы перед преступниками энтими – ровно на скатерти белой всей опергруппой стоим. Они нас видят, мы их – нет! Мы что ни придумаем, ан у них уж на то своя отмазка есть! Ну кабы кто им информацию сливает, злодеям… Давай по порядочку пойдём: чтоб в терем влезть да парнишке нашему косу за пазуху сунуть – надо ж и двор знать и где да что, как пролезть, как уйти, как от взглядов стрелецких схорониться. Вот чем хошь меня в лоб бей, а не первый раз они у нас в отделении! Когда тебя, сердечного, купецкие наймиты бить хотели, кто удавку иноземную бросил? Кто тебя спеленал, обездвижил? Следили, значит, время выбирали, били, так чтоб наверняка! А в те поры, как вы с царём от Весёлого дому шли, кто на вас драчунов руконогих навёл? Да и в самом дому вроде покушение было?! Вот видишь, было…

– Ну и какой следует вывод?

– А такой, что много знают про нас! – Яга мрачно сощурилась и прошептала: – Уж не предатель ли низкий в рядах милицейских затесался…

– Оборотень в погонах?

– Охти ж мне! – перекрестилась бабка. – Да нешто и вправду оборотень?

– Нет, это так, фигура речи… – поспешил успокоить я. – Ничего, вот завтра возьмём директора цирка за задницу, все вопросы сами и отпадут.

– Э-э… Никитушка… ить запамятовала я… убег он.

– Как?! Что же вы молчали?! Куда, когда, почему не задержали?

– Да кто ж подумать мог… – чуя себя виноватой, стушевалась наша знающая оперативница. – Ты ить ушёл…а…

– Я ушёл за ВАШИМ котом!

– …ну и это, Еремеев, поди, недосмотрел…

– В моё отсутствие вы – главная, а не Еремеев!

– …а я и говорю, мол, чей-то за ящиком волшебным никто не идёт. Стрельцы сбегали и… доложили…

– Погоню послали?! – уже прекрасно понимая бессмысленность поздних разборок, тяжело вздохнул я.

– А как же, милай! – обрадовалась бабка. – В сей же час всю бригаду нашу конную вдогон отправила.

– Нашли?

– Ага! Уж ты, участковый, из себя дурачка-то не строй! Ежели б нашли, так распиналась бы я тут перед тобою, безвинно виноватая?…

Я сокрушённо покачал головой и заткнулся, стоит продолжить в том же духе ещё минут пять, и она на меня всю ответственность повесит. Кто у нас начальник? Вот и расхлёбывайте, батюшка сыскной воевода…

– Остальные скоморохи на месте?

– Навроде да…

– Хорошо. Что-нибудь ещё есть позитивного?

– Я тебе щец с курятиной наварила, и пирожки грибные удались.

На этом мы примирились и, не ища крайнего, вернулись вниз в горницу. Царь с царицей давно отбыли. Девушки спали вповалку в комнатке Яги. Бабка быстренько накрыла на стол, и поздний ужин (ранний завтрак?) в три часа ночи показался мне необычайно вкусным. Моя хозяйка ещё что-то рассказывала, объясняла, выпытывала, я односложно отвечал, но мысли мои были далеко.

Шамаханы, лес, колдовство, наркотики как попытка подчинить себе город, подосланные убийцы, старательная дискредитация органов правопорядка, холодный и расчётливый ум того, кому всё это выгодно… И почему же я так долго не могу назвать имя заказчика? Потому что главное не это, главное – имя его резидента! Бабе Яге можно доверять: если она говорит, что Кощей наращивает мясо (а значит, не покидает своё логово на Лысой горе), то так оно и есть. В Лукошкине действует его доверенное лицо, снабжённое всем необходимым и осуществляющее постоянный контроль над исполнением чёрных замыслов хозяина.

В прошлый раз это была Олёна. Красавица и умница, бесовка с рожками и хвостом, отданная во власть преступного синдиката гражданина Бессмертного и обязанная беспрекословно служить ему до истечения какого-то гипотетического срока. Единственная девушка, заставившая меня окончательно забыть о возвращении в свой мир и люто возненавидеть все намёки на необходимость скорейшей женитьбы.

Причём лично я сам себя завидным женихом по сей день не считаю, но почему-то у лукошкинских дам по этому поводу другое мнение. И первый заводила у них – царь! Кого он мне только не подсовывал, от боярышень до простолюдинок, всё язвил да подначивал, даже смотрины пару раз устроить пытался. Бедные девушки… девушки?… девушки?! Записку из Весёлого дома принесла незнакомая девушка! Следы на крыше принадлежали ребёнку или девушке! Наркотики в капусте были изъяты у торгующей девушки! Еремеева о том, что меня бьют, предупредила случайная девушка!

Это целая агентурная сеть или одна талантливая актриса, меняющая образы и обличье?

– Никитушка, эк тебя перекосило-то… Обжёгся али язык прикусил?

– Светает уже… – невпопад ответил я. – Как Митька проснётся, пусть поднимется ко мне, надо письмецо государю отнести.

– У-у, да у тебя глазоньки горят, ровно собственными руками всю преступность за такое место ухватил, что и не выговоришь при детях… Ну-кось, умник, поделись мыслишками с бабушкой!

По мере моего повествования лицо Яги постепенно вытягивалось, а левое ухо заметно дрожало. Что, как я уже говорил, весьма примечательный признак…

* * *

Митька справился с заданием. Говорю об этом без лишней помпы, хотя должен признать, что далось ему это нелегко. В смысле, трудности были, но он их не усугубил, что знаменательно. Как понимаете, в полшестого утра поднять царя-батюшку из тёплой постели царицы-матушки с просьбой дать Никите Ивановичу поносить перстень с хризопразом – это нечто…

Стража его не пускала, бояре гнали взашей, при Митькиной исполнительности он бы запросто учинил драку с членовредительством и был бы доставлен в отделение весь в гипсе. Однако ныне наш умник скромненько побеседовал со всеми (даже с теми, кто его гнал…) и раздал каждому по бумажке с вопросами теста на самоанализ. Все увлеклись! Честное слово, я думал, у нас люди умнее… Горох был злой, но перстень дал и ушёл досыпать. Митя задержался немного, объясняя первым написавшим, кто из них кто, причём успел сбежать прежде, чем побили. Придётся специально для него вводить должность социального психолога со специализацией по уголовному праву.

Часов в семь утра я лично взял показания со всех трёх потерпевших и под охраной отправил старших девушек по домам. Маленькая Нюша пока осталась у нас, возвращать девочку в Весёлый дом не позволяла совесть… чему хорошему её там в результате научат? Пусть пока в горнице поиграет, кот Василий обещался присмотреть. За эти два дня я узнал его совсем с другой стороны – не расслабленно-ленивым, а отчаянно храбрым, дерзким «тигром» на тропе войны и поиска приключений! Яга права – второго такого кота нет на всём белом свете…

– Всё готово?

– Всё, Никита Иванович, – серьёзно кивнул Еремеев. – Мои ребята на Колокольной площади уж больше часа толкутся. Народец смотрит неласково, детишки слёзы льют, криком кричат…

– Требуют карамелек?

– Да уж считай тока за ними и пришли. А балаган скомороший закрыт, и наружу не выходит никто.

– Бабушка, что у нас насчёт противоядия? – уже на ходу застёгивая портупею, поинтересовался я. Наша домохозяйка неопределённо повела носом…

– Покуда не ведаю. Нонче ещё покумекаю, но одно сказать могу верно – в дурмане-то конфетном, слышь, шамаханского зелья следы! Потому оно и в привычку быструю входит, а значит, и отвычку в тех же краях искать придётся.

– Намекаете на очередной визит к Кощею?

– Да уж куда как намекаю…

– Ясненько. Что ж, надо – значит, надо! – Мы перемигнулись и пошли на задержание.

Вся опергруппа, за исключением государя, собралась силами на последний, решительный шаг. Митька уверенно сунул в карман боевой крендель; Яга зачем-то взяла старую гнутую клюку и, примериваясь, сделала пару фехтовальных выпадов; я подумал и отказался от царской сабли: в конце концов, главных виновников в цирке уже нет, а та, что есть, меня убивать не будет. Я уверен, действительно уверен…

В тот день погодка вьщалась на славу! Тучки развеялись, апрельское солнце разбросало пронзительные лучи, щекотавшие маленькие клейкие листочки берёзок и осин. Грязь на улицах казалась золотистой, лужи янтарными, лица горожан (в большинстве своём) светлыми и чистыми! А воздух таким сладким, что кружилась голова и хотелось петь…

В голове всё причудливо перемешалось. Что делать, как поступить, у кого просить совета – не знаю… Я не имею права попустить преступности, но не могу даже представить себе, как буду брать под арест любимую девушку! Сомнений в её участии не было, в виновности тоже, но ведь… весна! Всё цветёт, благоухает и распускается красками. Вокруг красота и упоение новой жизнью!

Сама природа противится насилию, а я обязан идти и доводить это дело до конца. Потому что… потому! При необходимости я готов написать в ряд двадцать пять причин, не позволяющих мне поступить иначе, но сердце не обманешь… Оно буквально выпрыгивало из груди с каждым шагом по мере моего приближения к Колокольной площади. Ноги становились ватными, в глазах предательски щипало, присутствие суровых боевых товарищей начинало болезненно раздражать, и лишь один, верный своей брюзгливости голос уверенно вернул мне прежние силы…

– От какова она истинная харя Никитки-сыскаря! Вот как отплатил он простому люду за доверчивость, за любовь да ласку! Меня изоскорблял прилюдно, в досках похоронил, бугаем своим небритым прижал, так что по сей день сесть не могу – занозы… А ныне и вовсе цирк закрыл! Ужо представлениев вам не будет…

Будет, будет! Вот сейчас мы к нему подойдём поближе и такое представление устроим, хоть билеты продавай – народные ожидания не обманем! Дьяк вещал откуда-то из толпы, видимо, как его ни бей, а в присутствии внимающей аудитории гражданин Груздев расправляет перышки и возрождается, как феникс из пепла! Может, он у нас энергетический вампир? Я теперь во всё что угодно верю…

Митя вежливо (и не очень…) прокладывал дорогу, Яга семенила следом, жалостливо гладя по голове каждого встречного ребёнка. Вот их горькие взгляды и вызывали настоящую боль… Взрослые карамелек не ели, а если кто и соблазнился, так не сразу запал, а детский организм куда восприимчивее к наркотику. Бабка права – мы обязаны ещё раздобыть лекарство…

– Митя, обойди слева и протолкайся непосредственно ко входу, туда, где сейчас дьяк. Фома, подгони своих, пусть ненавязчиво оттеснят народ от цирка. Мы с Бабой Ягой идём внутрь.

– Без охраны?! – ахнул разобиженный Митька. – А что ж я-то – как неродной за дверью останусь? Вы небось заарестовывать кого будете, руки за спину вертеть, груди милицейские под ножи преступные подставлять…

– У тебя… более важное задание, – едва не закашлялся я, выражение «груди милицейские» почему-то показалось несколько двусмысленным. Ну у Яги разве что, да и то… как-то не так… – В общем, не спорь! Встанешь напротив своего бывшего учителя и вступишь в дискуссию!

– Это поскандалиться, что ль?! – не поверил своему счастью наш младший сотрудник.

Я коротко улыбнулся и кивнул. Если кто и сумеет перекричать воодушевлённого дьяка, так это только скромный Митенька. Отец Кондрат может отлучить или предать анафеме, но перескандалить при всём честном народе – на это нужен другой талант… А у нас в милиции всяких талантов предостаточно, главное – их выявить и разумно применить.

В размышлениях я едва не сбил двух закадычных дружков, но вовремя сориентировался, поймав обоих за шиворот:

– Здравствуйте, граждане! Опять прогуливаем в рабочее время?

Приказчики дёрнулись, но вырваться не посмели.

– Дык чисто случайно мы тут! Он вона говорит, пойдём, дескать, цирк закрывается, так, может, на прощанье баб без одёжи и покажут?

– Врёт он! Ей-же-ей, врёт! Сам меня позвал на козу смотреть, мол, в прошлый раз все видали, как она с фокусником шушукалась! Вот мы и мыслили глянуть да вам доложить…

– Неужели? – деланно удивился я.

– Вот те крест, батюшка сыскной воевода! Я так думаю, энто она насчёт медведя договаривалась, ему ить платья бабьего так и не дали, а в юбке одной коротенькой зверю небось уж и на люди выходить зазорно – все дела наружу!

– Так вы не прогневайтесь, Никита Иванович, скажите им, чтоб народ зря не баламутили да представление начинали! А ежели коза вам какое сопротивление окажет, дак мы готовы… от всей души, как говорится… посочувствуем!

Баба Яга, утомлённая пустыми разговорами, толкнула меня в бок. Я махнул рукой Митьке и, поблагодарив болтунов за «полезную следствию информацию», двинулся дальше.

Филимон Груздев наконец-то отвлёкся от перечисления «милицейских вредительств» и с собачьей радостью переключился на меня:

– Ага… пришёл на злодейство рук своих взор кинуть! Видели уж, лежат любимцы народные в шатре своём, ровно мёртвые… И дух их сивушный витает над телами, аки серафим шестикрылый! Из-за интриг милицейских скоморохи трезвые будто с цепи сорвались… Мало не две бадьи трёхведёрных с вечеру закупили, каторгу сибирскую обманываючи! Эх, не видать детишкам боле дармового горошку сахарного…

Я ещё отметил про себя, что дьяку дали хорошо отредактированный текст, но тут плавно и красиво вступил Митька. Многого я от него ждал, но такого… Поверите ли, площадь в одно мгновение смолкла, заткнулись даже весенние воробьи. Наш умник достал из-за пазухи книжечку и, не повышая голоса, дословно сказал следующее:

– Интерфес у Филимона Митрофановича не в креативе!

Особо впечатлительные даже перекрестились, прочие вздрогнули…

– Стрессы производственные, нехватка позитивного стимула; эмоциональный и гормональный фон пассивный плюс комплексное стремление к суициду!

Тут уж и самые тупые поняли, что дьяк долго не протянет…

– Статистически имеем полный аналог безальтернативного инсульта! Неадекватное позиционирование проблематики субъекта, повышенная эмпатия в сочетании с низкой ориентированностью холерически нестабильного психотипа!

Вся площадь дружно, в едином порыве, опустилась на колени. Перепуганные дети не смели даже плакать, не говоря уж о том, чтобы попросить конфетку. Бабы скулили, не разжимая зубов, мужики истово осеняли лбы крестным знамением – город прощался с мятежным буревестником думского приказу! Сам дьяк замер с раскрытым ртом, боясь пошевелиться, и даже дышал через раз, выдыхая в одну ноздрю тонкой струйкой…

Я бы с удовольствием поглядел, чем это вообще кончится, но служба – превыше всего. Откинув полог, мы с бабкой углубились внутрь цирка… И почти сразу же вылетели обратно – запах сивухи в густом воздухе настолько резал вздох, что вновь соваться без респиратора я бы лично не рискнул. Покачал головой, отдышался, достал носовой платок и повязал его на манер американских ковбоев, прикрывая нижнюю часть лица. Яга удовлетворённо хмыкнула и с большей смекалкой всего лишь зажала длинный нос в кулак, дыша через рот. Вот в таком оригинальном виде мы и отправились на задержание…

* * *

Шли молча, широко перешагивая через храпящие тела мертвецки пьяных цирковых артистов. Дело трезвых скоморохов закончилось, ныне все они упились в дрезину, словно компенсируя длительное воздержание по непонятным для них же самих причинам. Я отметил четверых акробатов, двух клоунов, цыгана, храпящего в одной самогонной луже в обнимку со столь же пьянущим медведем, девушку-жонглёрку в пёстром трико, свернувшуюся калачиком на тумбе. Значит, вместе с директором сбежали силач и фокусник, надо будет запомнить. Пьяной казалась даже одинокая коза, скорбно глядевшая на нас из-за высокохудожественно раскрашенной новичковской занавески.

– Ну, уж ты тут… сам справишься, – деликатно откашлялась умудренная годами бабушка, подталкивая меня в спину. Голосок у Яги получился гнусавый до мультяшного, но я даже не улыбнулся – в моей бедной милицейской головушке творился полный бедлам. Наша эксперт-криминалистка ещё что-то добавила и незаметно растворилась в тишине.

Коза подняла на меня взгляд, мемекнула и отвернулась.

– Здравствуйте, Олёна, – сдёрнув платок, глухо выговорил я. У козы дрогнули ресницы… – Я много раз представлял себе нашу встречу, но чтобы вот так… Помните, в прошлом году вы убежали резко, сразу, ничего даже не объяснив толком. Не знаю, может быть, на тот момент это было единственно верное решение, но… В общем, я надеялся и… ждал, я хотел увидеть вас снова. Просто не думал, что вы будете выглядеть таким образом…

Коза сделала недоуменную козью морду и вскинула одно ухо. Я вздохнул, поднял правую руку, ненавязчиво демонстрируя царский перстень с хризопразом. Она не могла о нём не слышать…

– Позволяет видеть сквозь любые личины. Если хотите, могу описать, какое на вас платье и башмачки, а ещё в отличие от остальных вы абсолютно трезвая.

Олёна отступила на шаг назад, упёрлась копытцами, в пол и, неожиданно нагнув рога, совершила головокружительный кульбит. Перевоплощение заняло долю секунды – передо мной уже стояла стройная гибкая девушка в тёмно-зелёном сарафане, с чёрными волосами, заплетенными в длинную косу, и глубокими глазами. Она выплюнула прилипшую к губам соломинку, улыбнулась и, порывисто шагнув вперёд, прижалась к моей груди.

Я накрепко обхватил её за плечи, готовый ко всему на свете ради этой минуты и забывший почти всё, потому что теперь всё понял… Всё для меня – это Олёна, Лукошкино, отделение, Баба Яга и Митька, Еремеев и Горох, бояре и стрельцы, горожане и гости нашей столицы. Весь мир, меня окружающий, – мой, и я никому не позволю его разрушить! А ещё я женюсь. Честное слово, пусть все знают…

– Какой же ты у меня умный, сыскной воевода, – тихо и нежно вздохнула Олёна, опуская воронёные ресницы. – Всё вызнал, разгадал, планы разрушил, товар взял… И как только тебя не убили до сих пор?

– Пробовали неоднократно, – признал я.

– Видать, старались слабо, а может, и помогал кто в минуту трудную…

– Вы же и помогали.

– Я?! Да что ж ты лепечешь, дитё малое… я ведь Олёнка-преступница, али забыл? Кощею проданная, бесовкой сделанная, во всех грехах пачканная…

– Хватит наговаривать.

Под моими руками она стихла и потянулась, мурлыча, как котёнок. Её глаза были полны такого тепла и такой преданной любви, что я принципиально не обратил внимания на четыре мужских силуэта, возникшие в дальнем углу арены.

Боевики, разминая руки, направились к нам, и память услужливо подсказала, где мы встречались в прошлый раз. Ночь, переулок, забор, последние дома на Лялиной улице, короткая драка не в нашу пользу и вовремя подоспевшее спасение в лице стрельцов еремеевской сотни. Теперь я мог разглядеть их как следует: явные азиаты, лица китайской национальности, трое держатся уверенно и нагло, а четвёртый всё время ковыряет пальцем в ухе. Наверное, крепко его Митя головой об тропинку приложил…

– Стойте! – не оборачиваясь, приказала Олёна. – Участковый не опасен, уйдём без боя.

Ответом послужило презрительное молчание. Вспыхнувшая бесовка резко развернулась и скрестила на груди руки:

– Кто посмеет не подчиниться воле Кощеевой?! Он вам владыка и господин, а я – его слово и указ! Повинуйтесь, или пожалеете, ибо…

– Они вас не слушают, – тихо вздохнул я. – Боюсь, что на самом деле глава преступного синдиката гражданин Бессмертный на этот случай дал им чёткие указания. Не совсем те, на которые вы рассчитывали…

– Вот твари! – с чувством выругалась Олёна, прикрывая меня спиной, в её руке мгновенно сверкнул тонкий нож. – Я сказала, что никто не тронет участкового! Сначала вам придётся убить меня.

Четверо нападавших с готовностью кивнули. Всё молча, тихо, вежливо – либо русским языком не владеют, либо вообще такие воспитанные. До Митьки не доорёмся, стрельцов тоже звать поздно, да и неудобно просить о помощи в присутствии такой девушки.

Я поправил фуражку и сделал последнее предложение:

– Граждане бандиты! Приказываю вам выложить имеющееся у вас оружие и сдаться правоохранительным органам. Обещаю, что суд учтёт это как явку с повинной. В противном случае…

Тут они позволили себе короткие смешки. Значит, язык знают! Что ж, я и не ожидал восторженного содействия властям, как хотите, ребята, вам же хуже… Плечи Олёны напряглись, она действительно была готова защищать меня ценой собственной жизни, но никто не знал, какие козыри прячутся у милиции в рукаве. А там пряталась бабка…

– Ну-кось, Никитушка, отойди в стороночку. – Из-за угла крайне вовремя появилась наша эксперт-криминалистка и шагнула вперёд, засучивая рукава. – К вони сивушной я притерпелася, однако же пары алкогольные так в башку вдарили, что теперича и мне на старости лет подраться хочется!

Самодовольные забияки переглянулись и едва не рухнули на пол, заходясь от беззвучного смеха! Олёна рванулась, но я удержал её, уговаривая не мешать: и пенсионеркам иногда нужна разрядка.

– Они же её убьют!

– О, вы не видели нашу бабушку в деле. Я готов поставить всё своё жалованье против одного поцелуя, что им не управиться.

Четверо здоровых мужиков (включая и того, который постоянно ковырялся в ухе) встали рядком перед Ягой, поклонились и приняли боевые стойки. После чего каждый в пять-шесть секунд показал любимые удары и блоки, молотя воздух с нереальной для визуального восприятия скоростью. Сухонькая старушка, прихрамывая, встала против них, зачем-то почесала крупную бородавку на носу и словно бы нехотя повертела клюку в узловатых пальцах. Невозмутимые лица нападающих словно окаменели…

Потом один бросился вперёд, оглушив нас звериным воем. Я не заметил, чтобы моя домохозяйка как-то особенно двигалась. Нет, она вроде бы лишь приподняла клюку да провернулась на пятке, но злодей взлетел под самый потолок, перевернулся в воздухе и врезался головой прямо в медвежью клетку, намертво застряв меж прутьев. Двое следующих задир, растерянно выкрикнув боевые кличи, атаковали Ягу справа и слева, отчаянно размахивая руками и ногами. Несколько мгновений ничего нельзя было разобрать, но когда бабка, вздохнув, отступила в сторону – на арене остались лежать два азиатских ратоборца, причудливо сплетенные в один узел.

– Как… как же… это невозможно?! – еле слышно пискнула Олёна.

– Эх ты, девка неразумная. – Даже не запыхавшаяся бабушка чуть поправила сбившийся платочек. – Ежели б ты тока знала, сколь ко мне царевичей да королевичей в своё время езживало… А ить среди них всякие встречались. Бывало, накормишь-напоишь его, в баньке выпаришь, ан ему, охальнику, всё мало! Так и норовит с лапаньями где не надо отметиться. Вот и навострилась борониться чем бог пошлёт… Честь девичью блюла строго! А ты что ж застыл, молодец?

Четвёртый боевик, тот, что маялся ухом, неожиданно отвесил самый почтительный поклон и, так же пятясь задом, двинулся к выходу. Напоследок поклонился о-о-очень глубоко и, резко развернувшись, бросился бежать. Буквально тут же раздался глухой удар, и несчастный влетел обратно ещё быстрее, чем вылетел! Следом в проходе показалась массивная фигура нашего младшего сотрудника.

– Ужо будешь знать, злыдень немодный, как русскому человеку его же исподнее красное на башку надевать! Как вы тута, Никита Иванович?

– Спасибо, Мить, все живы, всё в порядке. Мы в отделение, а ты тут с ребятами повяжи этих четверых. В порубе на холодке придут в себя, тогда и побеседуем…

– Меня тоже арестовывать будешь?

– Ну зачем вы так,… Не арестовывать, а просить – пожалуйста, пойдёмте с нами. Посидим, попьём чайку, познакомимся поближе…

– Побеседуем о делах наших грешных, – с нажимом добавила бабка.

Девушка внимательно посмотрела на нас троих и… рассмеялась:

– Чудные вы, люди милицейские! Ладно уж, добром пойду, да только не долго беседе нашей длиться. Мне мой срок не вышел, значит, всех дорог – либо на плаху, либо вновь в услужение Кощеево.

– Разберёмся, – уверенно пообещал я. На плаху я её точно не допущу, а для весомого разговора с гражданином Бессмертным тоже аргументы найдутся. – Не надо бояться, вы под охраной лукошкинской милиции, а наша опергруппа ещё никого в обиду не давала…

* * *

– Ну что я тебе расскажу… Вы тут и без меня до всей правды своим умом дошли. Кощей очень злой на тебя, Никита, и на вас, бабушка, тоже, и даже на парня вашего. Думает, что если бы не милиция, так давно всё Лукошкино под его дудку плясало бы. Как он с острога сибирского бежал, я не ведаю. Мне житьё в Орде шамаханской поставлено было, и покуда жив Кощеюшка, без его воли – моей не видать. В Орду он живым скелетом пришёл, чёрен да страшен. С ним – охранников пятеро, чужеземным дракам обученные. А план тайный хозяин наш уж наперёд знал. Как во дворец свой на Лысой горе возвернулся, то книги листал, то в зеркало глядел, а потом и весточку с вороном друзьям тайным направил. Труссарди – злодей известный, за деньги и мать родную не помилует, вот ему-то и было поручено скомороший цирк собрать. Да в Лукошкино с тайной миссией наведаться, город исподтишка взять. Циркачей безработных найти нетрудно, да надо, чтоб они о деле чёрном ничего не проведали. Вот и наложили на бедолаг заклятие – спиртного не пить, покуда директор в цирке. Они и не пили, да только все мысли их были тем спиртным заняты! Потому подозрительного не замечали…

– Ага, стоило Труссарди выйти из города, как скоморохи ваши в такой загул ударились…

– В шариках конфетных зелье дурманное хранить Кощей самолично придумал. Велел щедро раздавать, народ бесплатно попотчевать, а детишек малых особенно. Говорил, дескать, и двух месяцев не пройдёт, как заставят детские слёзы стрельцов самих ворота растворить…

– Какова была ваша роль?

– За Труссарди да подручными его пригляд держать. Дела тайные разбойные вершить, тебе глаза отвести, на сотрудников твоих тень бросить. А как всё выгорит, так и вовсе навек убрать сыскного воеводу…

– Дьяка вы перекупили?

– Конечно, я, так уж больно службишка эта нехитрая. Рясу новую с поклоном принять попросила да за цирк иноземный заступиться. Мол, произвол милицейский очень уж прёт, а скоморохи все в трезвости сохраняются, им и обиду залить нечем. Дьяк-то и рад стараться!

Мы немного помолчали. Яга, не теряя нить беседы, ставила уж второй самовар. Митька с Еремеевым трудились на Колокольной площади – один веселил народ тестами, другой подспудно выяснял точное количество наркозависимых. Олёна говорила ровно, тихо, улыбалась мало, казалось, её что-то гнетёт. Кот Васька под столом тайно тёрся спиной о ее башмачок, стараясь, чтоб не заметила бабка.

– Первые две косы нам подбросили вы? На крыше были следы маленьких ног…

– Я, – не отпиралась она. – Лиходеи Кощеевы убивать горазды, нельзя было, чтоб они до парня вашего добрались. Сунули бы косу, нож в грудь воткнули и его же ладонью и прижали б. Вот и решил бы кто ни есть, что человек грех свершил да самоубийство за него и принял… Потом меня стали подозревать, и третью косу понёс уже один из них.

– Тот, которого ранили?

– Да, стрелять твои парни наловчились. Пришлось Кощею назад, в Орду, хроменького переправлять, а четверо на тебя в месть пошли.

– Почему девушек держали в плену?

– Так, на случай всякий… Вдруг бы ты Труссарди взял, на него обменять можно было б. А коли нет, девчат и убили бы потом…

– Ну-ка, голуба, – вмешалась наша самая опытная криминалистка, – а энто что?

– Верёвка летучая, – с одного взгляда опознала Олёна. – Я сама придумала, если надо кого-то связать без лишнего шума – вещь удобная.

– В Мексике и Латинской Америке это называется боло, – огорчённо поправил я. – Выходит, вы действительно бросили меня связанным под ноги тем бандитам.

– Выходит, да не так! Они на тебя сзади напасть хотели, в пылу драки и убить могли. А кто ж бессознательного да связанного резать будет? Не такие уж они злыдни, так, дураки деревенские… Попинали бы лаптями, да и ушли бы, но тут парень ваш Митька явился – в таком виде, что у меня до сих пор живот от смеха болит!

– Вы следили за мной?

– С первого дня, как сюда вернулась, – глядя мне прямо в глаза, призналась девушка. – Утром, днём, вечером – когда могла только, за тобой, ровно собачонка на привязи, бегала. А ты и не видел даже…

– В Весёлом доме тоже были вы? И Еремеева на подмогу позвали, и наркотики в капусте подсунули? Вы… нам помогали, почему?

– Ох умник! Ох догада! – страдальчески всплеснула руками бабка. – А ну отстань от девки с вопросами глупыми! Вишь, какой мужик пошёл, она ему сердце раскрывает, а он объяснений дотошных требует?! Отвяжись, Никитка, не доводи душевной простотой…

– Не понял… я что-то упустил?

– Ладно, пойду я. – Олёна опустила руку, незаметно погладив блаженствующего кота. – Спасибо за хлеб-соль! Во всём деле победа ваша, будет с чем государю ответ держать. А мне к Кощею на суд пора…

– Как к Кощею? На какой ещё суд? – неуверенно возмутился я, абсолютно не желая второй раз терять эту необыкновенную девушку. – Никуда вы не пойдёте! Мы применим систему защиты свидетелей, здесь он вас не достанет.

– Может, и нет, – грустно улыбнулась она. – А только готов ли ты за меня жизнью друга своего платить? Я не вернусь, так и его голова недолго на плечах удержится…

– Савва?! – не сразу вспомнил я, беспомощно оглядываясь на свою домохозяйку. – Господи, мы же вытащили из лесного бункера всех, но Новичкова там не было. Где он?

– У Кощея во дворце. Я вернусь – он здесь появится, а не вернусь до заката – поминальную свечку богописцу ставь…

– Всё равно так нельзя, должен быть какой-то приемлемый способ. Какие-то переговоры, компромиссы… – Боже, что я несу?! Какие могут быть переговоры с террористами, а Кощею даже Бен Ладен в подмётки не годится! – Олёна, как вы намерены вернуться?

– А вот колечко заветное с одной руки на другую перекину, так и окажусь, где велено.

Я было привстал, но сухонькие ладошки Яги неожиданно твёрдо легли на мои погоны. Надеюсь, у бабки есть свой резон…

– Хорошо, один ещё вопрос, последний: почему вы оборачивались козой?

– Любовь зла, – искренне рассмеялась бесовка, – а остальное сам додумаешь, ты ведь у нас не абы кто, а сыскной воевода!

– Спасибо, напомнили…

– А коли сызнова увидеть захочешь, так дорога в царство Кощеево милиции не заказана. Не бросай меня, Никитушка…

Последние слова прозвучали серебряным эхом. В горнице остались только мы с бабкой да несколько приобалдевший кот. Мгновением позже с потолка рухнула нескладная фигура авангардного живописца, гулко шмякнувшись на пол. Новичков застонал, потирая задницу, но, поняв, куда приземлился, сразу обрадовался:

– Вот счастье-то, уж и не чаял вновь в родное отделение угодить. А где был… не поверите! А как туда попал… историйка занятная! Но главное, таких сюжетов для картин понасмотрелся, вот, не изволите ли наброски глянуть?

* * *

– Ну что ж, сокол ясный, – пристально глядя мне в глаза, определилась бабка, – до вечеру нам надо гору дел переворошить, с людьми знающими посоветоваться, а там… утро вечера мудренее. Готовься к походу дальнему, выручать пойдём твою суженую!

Я рассеянно кивнул. Действительно, если вдуматься, дел было выше крыши. И кстати, это как-то так здорово закрутилось, что вплоть до самого вечера у меня не выдалось ни одной свободной минутки даже на чашку чая.

Во-первых, всё-таки выслушали Савву. Ничего особенно нового он нам не сообщил, в принципе всё произошло вполне предугадываемо. Он обратил внимание, что уже вторая кисть, забытая в ящике фокусника, исчезает бесследно, ну и сунулся внутрь сам. Вылетел в бревенчатый бункер, где был захвачен шамаханами и доставлен к Кощею. Тот имел с ним долгую беседу относительно памятных демонических росписей в храме Чёрной Мессы и зачем-то оставил при себе… Теперь-то я отлично понимал – зачем!

Во-вторых, навестили ткача Брусникина, неоднократно обещавшего «прибить» пропавшую дочь. После того как мы её вернули, папаша ударился в запой от радости. По-моему, ему был важен сам повод, впрочем, мать Дуняши нас слёзно благодарила, а дети уже вовсю играли в «погоню злых шамаханов за избушкой на курьих ножках»! На роль «избушки» выбиралась самая взбалмошная из соседских куриц, и мы поспешили уйти, не дожидаясь обвинений в подстрекательстве.

Разборки в семье Обмылкиных были круче. Получив дочь, дородный купец плакал, как ребёнок, и сулил богатства несметные. Яга в одно заклятие избавила его от «бабскости» голоса, а в благодарность этот аферист накатал на меня жалобу государю. Дескать, дочь милиция вернула опозоренной, без косы! Так что пущай участковый теперича сам недостачу покрывает – женится, стало быть. Хорошо у Гороха в этом смысле чувство юмора развитое, купцу он отправил целый мешок фальшивых кос в качестве компенсации, а мне отдал купеческую жалобу как сувенир. У нас в отделении таких здоровенная пачка хранится, ещё со времён дела о перстне с хризопразом. Тогда боярин Мышкин уж больно задушевные кляузы на меня писал…

А вот с возвращением девочки Нюши возникли проблемы. Во-первых, нам и самим не очень хотелось, чтобы она вновь шла на Лялину улицу; во-вторых, Марфа Дормидонтовна после нашего погрома и слышать о ней не желала; в-третьих, девчушка оказалась настолько шустренькой, что держать её при отделении милиции всё равно что курящую обезьянку на пороховом складе. Положение милостиво спасла государыня, принявшая ребёнка себе в «дефочки для тапки». То есть на полный пансион, с ежедневной обязанностью подавать царице тапочки по утрам, остальное время проводилось в играх и необременительном обучении при дворе. Мне не понравилось хитрое выражение лица хозяйки Весёлого дома, наверняка в будущем она предъявит Нюше счёт за «хлеб-соль да ласку»… Впрочем, тогда и займёмся этим вопросом, а сейчас…

Перед нами стояли две неразрешённые проблемы: в городе почти сто невольных наркоманов, вчера и сегодня они не получили свою дозу, и что они сделают завтра – сожгут цирк, поднимут бунт, перевешаются от тоски по карамельному гороху?! В городских лавках уже раскуплены все конфеты, новых ещё не завезли, подходящего лекарства нет, перспективы самые безрадостные… Вторая проблема – это Олёна. Я очень хочу её вернуть. Она меня об этом просила, но как именно это сделать – понятия не имею! И всё равно сделать что-то надо…

В отделение вернулся затемно. Усталый Митяй зевал на лавочке в сенях. Сосредоточенная бабка, накрыв стол, ждала меня к ужину. Поставив поближе блюдо с рыбным пирогом, Яга важно выудила из-за пазухи сложенный вчетверо лист бумаги, развернула его, сделала мне знак молчать и, чеканя каждое слово, прочла:

– «Ах ты гой еси, скотина безрогая, что ни гад Кощей да то подлец Бессмертный! Бьёт тебе челом хоробрый, сильно могучий богатырь Никита-ста Ивашов Иванов сын и зовёт тебя, злодея брюхатого, во чисто поле на почестей пир! А и попотчую я тебя копьецом долгомерным, угощу сабелькой вострой, окормлю булавой пудовою. Засим и крест целую, а тебя, супостата пыльного, честь по чести жду!» Вот таковое письмецо сей же час Кощеюшке и отправим, пущай занервничает…

– А почему брюхатый? – зачем-то уточнил я. – Он же тощий, как чупа-чупс.

– Да тебе ль не всё равно, – шумно отмахнулась бабка. – Для обидности! Кощей-то хоть и преступник отпетый, да на дразнилки разные чисто дитё обижается, разве не плачет тока… А нам, считай, все его обиды на руку!

– То есть мы посылаем ему формальный вызов на дуэль, – попытался сообразить я, – а поскольку гражданин Бессмертный сейчас не в лучшей спортивной форме, то олимпийская медаль – моя! Девушку забираем в качестве поощрительного приза… Да я его заломаю, как первокурсницу!

– Не юродствуй зазря. Кощеюшка и в худшие дни, на режиме постельном, одним ногтем тебя кубиками к супу настругает. Не силой его брать надобно, а хитростью…

Какой именно, моя коварная домохозяйка рассказать не успела. Двери в горницу распахнулись, и на пороге возник колышущийся от нервного истощения дьяк Филимон.

– Смилуйтесь, менты беспробудные! Дайте лекарствие от психотипа интравертного, не помер покуда… Сотворите таковую божескую милость! Не покиньте в бесконцептуальной депрессии…

* * *

Пока страждущим занимался кот Васька (помахивая перед дьяковым носом всё той же косой с бантиком!), мы быстренько отправили письмо. Ящик фокусника по-прежнему стоял в углу комнаты, Яга бросила туда наше послание, захлопнула дверцу, открыла проверить – ап! Чисто, нет письма, полетело по указанному адресу. Сами шамаханы, может быть, читать и не умеют, но хозяину и господину свежую почту доставят в кратчайшие сроки. Бабка что-то просчитала, прикинула скорость движения избушки, примерное местонахождение тайного узилища в лесу и уверенно заявила, что до Лысой горы оттуда рукой подать – Кощей получит бумагу в течение ближайшего часа! У меня, конечно, были некоторые сомнения по этому поводу, но затевать бессмысленные споры перед сном не очень-то хотелось. Отказавшись от чая, я предпочёл подняться к себе наверх и лечь пораньше. В смысле, насколько это возможно, времени было начало одиннадцатого. Учитывая, что в предыдущую ночь мне практически не удалось сомкнуть глаз, я рухнул на кровать и уснул мгновенно. Мне даже сон красивый приснился про то, как мы с Олёной сидим в предбаннике и чай пьём. Она – в белую простынку обёрнута, и волосы чёрные распущены, сидит себе, закинув ногу на ногу, и всё смеётся. А простыня от смеха на груди её так натягивается, что всё соблазнительно проступает… Я напротив сижу, и мне так жарко от этого, аж пот по спине катится. Ещё бы, я же в полной форме сижу в бане, да ещё с чаем, неудивительно, что взмок… Хотел спросить, не смущает ли её, что я вот так, при полном параде? А она поднимается мне навстречу, простыню чуть придерживает, и говорит нежно так: «Вставай, Никитушка!» Я бы и рад встать, да почему-то ноги не держат, неувязочка какая-то… А у Олёны голос уже с каким-то дребезжанием раздражённым, и за грудки меня держит грозно так:

– Вставай, участковый… Да встанешь ты али нет, герой еловый?! А ну, подъём, Никитка, а не то без тебя дело начнётся…

– К…ка-кое дело?! – хрипло выдохнул я, просыпаясь от немилосердной тряски. Открыл глаза и… тут же зажмурился от ужаса – надо мной склонилась суровая, как кондрашка, Баба Яга, вся в чёрном, со свечой в руке, а неподкупный взгляд так и пульсирует красным!

– Вставай, сыскной воевода, пора. Все соучастники внизу собрались, тебя одного дожидаются. Час великий пробил!

Я мельком покосился на решительную старушку, мысленно перекрестился и послушно вылез из-под одеяла. Оказывается, кто-то заботливо укрыл меня с головой, вот почему снился сон про баню: спал ведь в форме, спина до сих пор мокрая. Судя по Яге, она наверняка и не ложилась, сколько же позволили поспать мне? Вряд ли больше двух-трёх часов…

Внизу, в горнице, вообще творилось нечто невообразимое. Комната превращена в боевой штаб! Вся печь исчерчена углём, какие-то переходы, линии атак и отступлений, что-то похожее на карту крепости и схему оборонительных сооружений, явно нарисованные опытной рукой с учётом масштаба и правильных пропорций. На столе листы бумаги, батальон оловянных солдатиков, коробка с вызывающе торчащей куриной лапкой, цветные кубики и две чернильницы. В углу непривычно тихий Митька, весь в чёрном, бодрствующий, как бронепоезд на запасном пути. А над столом, неторопливо передвигая солдатиков, склонились две фигуры – естественно, тоже в чёрном и, разумеется, тоже в заговоре – царь с царицей! Неужели он действительно сдержал слово и потащил жену на задание?! Всё, это была последняя капля…

– Что здесь происходит?!

– Тс-с, не шуми. – Горох строго приложил палец к губам. – Тебе помогаем супротив Кощея войной идти. Заодно и любушку свою из полона вызволишь. Вот уж всему Лукошкину радость будет, шутка ли – участковый женится!

– Айн, цвай – полицайн! Разлюли мою малину пьяний пастор обфенчать, – в тон, притоптывая каблучком, продекламировала Лидия Адольфина. – Брак семейних уз – есть снова… сызнова? основа?! государственности!

Я беспомощно оглянулся на Митьку.

– А чего сразу я? – охотно откликнулся он. – Чуть что, сразу в мою сторону смотреть… Энто вон они говорят – женитесь! Мне-то что… меня вы и холостым распрекрасно устраиваете…

Я покачнулся, переведя пламенеющий взор на Ягу, увы, на неё это тоже не подействовало.

– Сядь-ка, сокол наш гневливый!… Уж так глазом зыркнул, у меня чуть сердце робкое в пятки не упало, а доставать его оттудова радикулит не позволяет… Ну-кося, присядь с нами да речей умных послушай, небось плохого не присоветуем.

– А почему все в чёрном, кто-то умер? Неужели дьяк…

– Ежели бы Филька Груздев сподобился, так я первая б в пляс пошла, а остальные вокруг гроба хороводы с песнями водили б, – поджала губки моя честная домохозяйка. – В сенях он, спит сном неправедным опосля Васенькиных опытов психотропственных. А в чёрном – потому как на тайное дело идём…

– И ежели сгинем, то молча, во тьме египетской, чёрного следа не оставивши… – романтично, с уклоном в мистику, поддержал царь. – Да тока взлетит из одежд чёрных душа чистая на крыльях белых, аки голубь, к небесам от смрада и грязи земной воспаряючи!

– О, майн либен… Ти есть – тихатфарь?… сти-хатфарь… нет, стихотфорец! Умереть фместе с участкофим, и сразу фсе так ф чёрном – дас ист фантастишь!

– Мы всей опергруппой отправляемся на опасное противоправное задание. Это я ещё как-то понимаю. Ну а царя в таком случае зачем позвали? Вы отдаёте себе отчёт, какую мы берём на себя ответственность, если с ним что-то случится?!

– А я тебе ноне не царь, – обиженно ответил Горох, – я тебе – друг! Кто меня от скуки бесполезной избавил, от пьянства уберёг, из тюрьмы шамаханской за шиворот вытащил? Кто?! Не вороти морду милицейскую, в глаза смотри товарищу по службе! Настал и мой черёд долги платить…

– Куда иголькой, туда и в нитку! – значимо поддержала мужа величавая матушка Лидочка. – Дас ист майнэ шульт… Я сама всем виновата, что он меня с собой побрал. Я не есть отпуза… о, обуза! Ви сами видаль – я уметь постоять за себя, как всякий скрёмний рюсский баба!

– Да уж возьмите вы их, Никита Иванович, – вновь подал голос Митька. – Под мою личную ответственность!

Я резко развернулся на каблуках и… Нет, я честно хотел сказать, что он и ответственность – два взаимоисключающих понятия. Что царь с царицей просто дурью маются и ведут себя как капризные дети. Что Баба Яга, может быть, и ценный эксперт-криминалист, с богатым уголовным прошлым, но годы не те, и один скрип костяной ноги может провалить всю операцию. Я хотел сказать ТАК, чтобы они поняли… а вместо этого долгую минуту рассматривал чертежи на печи, потом передвинул пару солдатиков на столе и тихо спросил:

– Бабушка, это ваших рук дело? Я имею в виду вот это ВСЁ!

– Моих, Никитушка, моих, уж не серчай на старуху… Покуда ты с усталости великой дрыхнуть обрушился, я Митеньку с порученьицем на царский двор отправила. Назад ужо они втроём пожаловали. А коли дело наше непростое будет, так и решать его не-стан-дар-т-ственно надо! Поэтому и одёжа чёрная, и ступа во дворе при всей готовности, и избушка ногой куриной землю роет – в поход просится, и ждать нельзя ни часу единого!

– Но пять минут подождать можно? Хотя бы примерно, в сжатой версии, расскажите, что вы там задумали?

Рассказывать кинулись все, хором, на четыре голоса, хорошо ещё бабкин кот не включился. Наиболее конкретно (и громко!) высказалась Яга:

– В царство Кощеево тайной миссией нагрянуть собираемся. Он уж небось письмецо получил, значит, на заре какой ни есть, а побежит во чисто поле с тобой ратиборничать. Сам Кощеюшка ныне навряд ли и вполовиночку прежней мощи вошёл, да нам того и не надобно – пущай себе ждёт, поджидает… Наше дело – в дом евонный проникнуть, по сусекам поскрести, зелья шамаханского, из кошек варёного, раздобыть хоть бутылочку!

– Надеетесь, что поможет против действия наркотика?

– Отчего ж надеюсь? Точно знаю! Чай, клин клином вышибают! И насчёт Олёнушки твоей мыслишки есть, время будет, поведаю… Ну дак что, сыскной воевода, летим али нет?!

На секунду все затаили дыхание, так, словно моё слово действительно имело решающее значение. Типа сейчас скажу «нет», и они пожмут плечами и спокойненько разойдутся по домам. Какой-то разновозрастной сельский клуб ниндзей-самоучек с мотором! И ведь против не попрёшь… Ну чёрт с вами, сходить с ума – так коллективно!

– Едем.

Все дружно выдохнули и, не пряча улыбок, бодро взялись за дело. Во дворе нас ждали еремеевские стрельцы, готовившие избу к очередному забегу. Обшарпанная ступа с помелом стояла здесь же, настраиваясь на ночной перелёт.

– Мы с тобой, Никитушка, верхом полетим, – бегло командовала Яга с видом отпетой террористки. – Государь с государыней да Митенька наш в избушке поедут. Ноги у ей отдохнувшие, а уж коли во всю прыть припустит, так и Змей Горыныч не догонит! Хотя… энтот может. Но не сразу! Изба-то на поворотах пошустрее будет…

– Какая у неё шустрость, я знаю, до сих пор всё тело в синяках. – При одной мысли о том, что на нас могут спустить Змея Горыныча, желание участвовать в этой афере пропало напрочь. Всё, что написано об этом пресмыкающемся гаде в сказках, – правда, а значит, держаться от него следует подальше. Но рассуждения мои никого не интересовали, группа захвата расселась согласно боевому расписанию. Яга задала избушке курс, свистнула, топнула и первой полезла в ступу.

Сотник Еремеев помахал шапкой и пообещал, что приглядит за всем. Я напомнил, чтоб в порубе долго никого не держал, пусть лучше люди в царской тюрьме греются. Стрельцы с факелами выстроились в два ряда вдоль улицы. Ступа начала плавно подниматься в воздух. Бабка неторопливо помахивала помелом, а я чувствовал, что в более абсурдную авантюру меня ещё никогда не втягивали. Но, кстати, не буду врать, что меня это не устраивало…

* * *

…Летели быстро и бесшумно. Где и как за нами внизу успевала избушка, не знаю, опознавательных огней ни мы, ни они не зажигали. Марш-бросок нашей воздушно-десантной группы проводился в режиме повышенной секретности, если Яга права и Кощей действительно купился на моё письмо, то у нас есть шанс. Внутри Кощеева дворца мне доводилось бывать уже дважды, расположение комнат более-менее знаю, проход внутрь бабка обеспечит, коридором с монстрами нас уже давно не напугать, где находится лаборатория, разберёмся, кажется, от центрального зала налево. Правда, слабо верится, что именно в этот момент шамаханское зелье будет стоять в котле… Ну не фабрика же там в самом деле?! Да и запах от варёных кошек у меня с первого раза до сих пор в горле стоит. Такое не забывается…

Баба Яга тоже лишних разговоров не заводила, управляясь с помелом молча и сосредоточенно. Обычно она любит поболтать и старческим слабоумием не страдает. Как помнится, перед вылетом бабка обещала поделиться какими-то своими умозаключениями, но молчит, значит, строит планы. Тонкие, сложные, продуманные и обычно выходящие мне боком. Хотя… раз жив ещё, чего ж на старушку зря наговаривать?

Так что в целом долетели быстро, солнце только-только встало над лесом, а бабка твёрдой рукой направила ступу на посадку. Приземлились тише воды ниже травы на едва заметную полянку метрах в пятидесяти от Лысой горы. Избушки на курьих ножках пока видно не было.

– Вылазь, Никитушка, ждать будем.

– Чего именно?

– Часу урочного, – важно объяснила моя домохозяйка. – На заре пойдёт Кощеюшка из дому со всеми слугами да шамаханами тебя воевать. А ближайшее чисто поле отсель верстах в трёх будет. Ежели резво возьмёмся, дак, глядишь, и обернёмся за час. А там уж давай бог ноги…

– Значит, первая задача – найти необходимое зелье, убедиться, что оно именно то, и, переправив его в Лукошкино…

– Детям – по одной ложке, мужикам да бабам – по две! Время недолгое животами помучатся, да уж потом и здоровёхоньки станут.

– Бабушка, а не потравим никого?

– Пошто специалисту своего же отдела экспертного не доверяешь?! – не обидевшись, отмахнулась Яга. – Ну ежели и помрёт один-другой, дак прочие-то точно излечутся! Не забивай мне голову глупостями, там видно будет…

– Ладно, не сердитесь, тогда, может быть, подползём к Кощею поближе, здесь из-за деревьев ничего не видно.

– Стара я по иголкам да сучкам ползать, но разведку произвести надобно, тут ты верно мыслишь. Давай-ка сам сползай, не погнушайся, а я тута наших подожду.

Я коротко кивнул, снял фуражку и, пригибаясь как можно ниже, едва ли не гусиным шагом направился к желтеющему меж сосен песчаному холму. Во всех сказках и географических справочниках это место почему-то носило гордое название – Лысая гора! На ней действительно ничего не росло, но для песчаной высоты в десять метров слово «гора» всё равно было чрезмерно претенциозным. Помнится, в прошлый раз мы ей прямо на макушку сели, но тогда охраны не было, а сейчас…

Дремлющий дозор из трёх молодых шамаханов я заметил сразу. Видимо, ребята честно не смыкали глаз всю ночь, а на рассвете расслабились. Народец они мелкий, но задиристый, на голове рога, чуть ниже спины – маленький поросячий хвост, а внешностью классические татаро-монголы из учебника истории за шестой класс. Внимательно оглядев окрестности, я отметил ещё два таких же поста, хотя на деле могло оказаться и больше, за деревьями плохо видно.

Но насчёт присутствия целой орды бабка явно преувеличила – хорошо если сотни две, и наверняка все пешие, на степных лошадках по лесу не набегаешься. Плохо, что мы оружие не взяли. Только у царя, по-моему, была сабля, у Митьки – одни кулаки, государыня тоже без пистолета, у меня даже планшетки нет, разве что ремнём драться… Следовательно, вывод один: ни при каких условиях не ввязываться в откровенную драку – побьют!

Постояв ещё немного, я мудро решил не дожидаться пробуждения шамаханских часовых, и дал задний ход. К моему возвращению весь наш диверсионный отряд оказался в сборе. Все, кроме меня, в чёрном, деловые жутко, лица, как у японских камикадзе, а по глазам и скупой жестикуляции – вылитые морские пехотинцы США в киношном варианте. Честно говоря, даже смешно немного…

– Что вызнал, Никитушка?

– Лысая гора охраняется шамаханскими дозорами, общее количество от трёх-четырёх и выше, и в каждом не менее трёх воинов. Признаков конной орды не обнаружено, прямой путь к центральному тоннелю наверняка перекрыт. Сам Кощей нигде не появлялся. А если он и пойдёт «во чисто поле», то это примерно во сколько?

– На заре, – неопределённо отмахнулась Яга. С её точки зрения, это понятие вполне определённое, а на часы да минуты и мелочиться не стоит.

– Как скажете, – спокойно кивнул я. – Но, будьте так добры, дайте каждому чёткие указания по порядку действия. Иначе кое-кого мы потом просто недосчитаемся, пока этот кое-кто будет шарить по всем углам в поиске завалящего бутерброда или ничейного бублика.

– Он не будет! – срывающимся голосом вступилась матушка царица. – Горошек ошень сыт! Я вся его кормить, и он не наведёт?…обведёт?! а, не подведёт!

– Как бог свят, Никита Иванович, – честно перекрестился государь. – Не подведу, а ежели что, стреляй меня как собаку!

– Хм… вообще-то, я имел в виду…

– Грех вам, батюшка сыскной воевода, – разом насупился Митька. – Я ить, ежели для дела надо, хоть два часа голодать готов, а чтоб о бубликах не думать – на то указу не было!

– На, касатик, возвращаю. – Баба Яга извлекла из-за пазухи тот самый – бронебойный крендель, протянув его моему напарнику. – Заткнись тока на время, покуда я буду задачу боевую перед каждым в полный рост ставить. Во-первых, как уйдёт Кощеюшка на великий бой, так и охрана за ним потянется. В тот миг мы в подземелье злодейское и нырнём! Будут нас страсти всякие пугать, а вы не бойтесь – морок тока страхами силён, уж Никитушка с Митенькой знают. Ворота живые с шипами острыми я на себя беру, а вы внутрях дворца Кощеева времени даром не тратьте – ищите котёл али кувшин с зельем шамаханским. В ем цель наша!

– А как его узнать, бабушка?

– Легко, который хуже всех пахнет, тот и хватайте!

– Э-э, минуточку, – вмешался я, – а ежели там какие-нибудь ядовитые химикаты? Один раз нюхнём, и нет царя в Лукошкине…

Ответить Яга не успела – хотя, судя по гримасе, собралась, и достойно! – раздался дребезжащий грохот, словно внутри горы разом накрылась колоннада медных тазиков. Мы дружно присели и захлопнули рты. Прозвучали гундосые шамаханские трубы, послышался визг и свист, видимо, хозяин Лысой горы всё-таки решил выйти на честный поединок с одним (не совсем честным) милиционером, ведь, по совести говоря, мы собирались его банально «кинуть», это уж потом весёлая судьба подкорректировала планы…

– А мне есть можно единым глазом повидать? – шёпотом спросила царица Лидия. – Одним, одним, правим, не левим…

– Почему ж не левым-то? – сурово вздохнула бабка. – Можно и левым, осторожно ежели. Да уж тогда пошли все смотреть!

Мы ломанулись вперёд, словно студенты с лекции. Благо, что никому из шамаханов и в голову не пришло оглядываться по сторонам на случай неожиданного появления оперативно-диверсионного отряда. В самом деле, какие же психически ненормальные типы дерзнут вторгнуться на территорию Кощеева синдиката с целью ограбления, пока никого нет дома?! А ведь мы себе такое уже позволяли… Нет, видимо, особенно крутые уголовники не умеют учиться на собственных ошибках!

– Которий есть Кошей?

– Во-о-он тот, рыбка моя! Тощий, аки скелетина, но сам в латах…

– Пальцем не надо так указывать, ваше величество, заметят!

– Бабушка, а правда, что у него подвалы златом-серебром полны? И чахнет он над ним здоровью во вред, так, может, мне бы…

– Тока тронь, чего не положено! Я ить на участкового не посмотрю, так помелом отделаю…

– Дык… на нужды отделения же!

– Митя, слушайся бабушку.

– Хотя погодь-ка, Никитушка… На нужды отделения, говоришь?

– Я тоже хотеть в свой штат такой узкоглязий степняк! Ошень экономичний, мобильний и функциональний модель…

– Это где ж он у тебя функционировать будет, золотце моё? Чей-то мысли нехорошие у меня в башке так и вибрируют…

– Ваше величество, ещё раз прошу, палец уберите! Нашли что врагу демонстрировать…

Мы говорили, беззлобно переругиваясь и ни капли не скрываясь, наверное, минут двадцать. Торжественный выезд гражданина Бессмертного сопровождался мрачной варварской помпой и отсвечивал больным самомнением. Главный злодей выехал из раскрывшегося тоннеля на костлявом чёрном жеребце, с цепями вместо поводьев и шипастыми копытами. Золотые доспехи образца ордена тамплиеров горели, как звезда по имени Солнце. У левого бедра Кощея висел уже знакомый двухметровый меч, в правой руке – полоскался неновый парчовый штандарт с изображением черепа в короне.

В густом лесу как по волшебству мгновенно образовалась просека шириной в шоссе. Следом за господином на более мелких лошадках проследовали четыре неизвестные фигуры в длинных плащах с капюшонами. У этих не было видно никакого оружия, но на мгновение мне показалось, что я успел заметить узкую девичью ладонь, вновь скрывшуюся в широченном рукаве. Олена?! Сердце предательски ёкнуло, но всадники уже прогарцевали мимо, а за ними беспорядочной толпой хлынули шамаханские воины. Конечно, не орда, все пешие, но разнообразно вооружённые и на первый взгляд всё-таки больше двух сотен.

Дождавшись, пока всю банду скроют тут же сомкнувшиеся деревья, мы лихо выскочили из укрытия и ринулись к Лысой горе. Открывать дорогу в песчанике бабка умела, мы с Митькой тоже здесь не впервой. Надеюсь, царь с царицей не подведут, тоннель – место зрелищное, все «комнаты страха» в заезжих луна-парках меркнут на корню. Лично я в своё время дрожал как лист, да и наш младший сотрудник, если бы не был предусмотрительно превращён в петуха, то…

– Ну вот, гости дорогие, – вежливо поклонилась Яга, широким жестом указывая на ведущие в глубь горы ступени, – кому честь воздадим, кого первым пустим, кто позору мокрого не боится?

Горох и Лидия одновременно подняли руки. Что ж, вас предупреждали…

* * *

Как я уже неоднократно упоминал, мы (трое) там уже были. То есть гипотетически выползающими из стен монстрами нас не запугать. Тем паче что традиционно лезут именно те чудовища, которых вы в состоянии представить. Нет, разумеется, какой-то стандартный, общеупотребляемый набор был, но вариации и новшества только поощрялись. Сначала вылезают всякие змеи, ожившие скелеты, полуистлевшие трупы, мелочь разная с когтями, зубами и рогами, ну и так далее по сценарию. Само собой, мы охотно уступили первенство государю с супругой, втайне злорадно ожидая истошного женского визга и отборных гороховских матюгов, но не тут-то было…

Из тоннеля раздался… смех! Сначала робкий, неуверенный, потом всё более набирающий обороты, а под конец вообще дружный неудержимый гогот! Мы мельком покосились друг на друга, одновременно почувствовав себя идиотами. Но смех казался таким заразительным, что Яга первая не удержалась, припустив по сырым ступеням вниз. Когда следом раздались сдержанные хихиканья пожилой эксперт-криминалистки, мы тоже не стали долго ждать, а в результате весь наш отряд, едва дыша, на подгибающихся ногах, долгое время не мог сдвинуться с места.

Оказывается, если морока не боишься и даже дразнишь – он так потешно обижается! Упыри и вурдалаки рыдали горючими слезами и бились лбами об стены, не в силах перенести наших издевательств. Царь-государь строил всем скелетам рожи, Лидия Адольфина показывала монстрам язык и вслух читала немецкие стишки-обзывалки. Митька подобранной где-то хворостиной гонял по ступеням плюющихся от раздражения змей. И даже обычно сдержанная Баба Яга, не удержавшись, наступила на хвост призрачному дьяволу, думая, что я не вижу. Ей-богу, мне и в голову не могло прийти, что в ужасном коридоре, полном самых отвратительных порождений человеческого разума, можно так весело провести время! Воистину смех помогает выпрямить спину…

Так что к воротам мы вышли в распрекраснейшем расположении духа. Знаменитые стальные лианы с шипами сантиметров в двадцать хищно нагнулись к нам, позванивая от нетерпения. Лично я бы на месте Кощея сделал выводы из нашего прошлого «визита» и поменял бы всю пропускную систему. А с этой Яга по-прежнему управилась в пять минут, стальные шипы обвисли, как мокрые селёдки, и мы быстренько протолкались внутрь.

Дворец главы преступного мира был традиционно мрачен, роскошен и абсолютно эклектичен по стилю. Вопиющее сочетание отпечатков грязных ног на золотых паркетных плитах, трёхсотлетней пыли на россыпи драгоценных камней, откормленные пауки, безудержно наглые крысы – и ничем не оправданная претензия на значимость шедевра классической архитектуры. Мой напарник чихал не переставая, царь с царицей шли разинув рты, а мы с бабкой уверенным шагом направились прямо в лабораторию. Специфического запаха вареных кошек не ощущалось, значит, придётся искать бутыль с нужным зельем где-то на полках.

– Митенька, ты уж тут инфекцию не разбрасывай, во-он в той комнатке подожди. Там зеркальце весёлое есть, что ни попросишь – оно покажет. А не будет слушаться, ты ему камушком пригрози, небось образумится…

Наш младший сотрудник счастливо хлюпнул носом и умчался играть.

Нас с Горохом бабка отправила в рабочий кабинет Кощея, проверить, нет ли каких полезных документов. Бывшая австрийская принцесса осталась с ней на подхвате: Лидочка – девица рослая и всякие бутыли со стеллажей доставала одной рукой, слегка поднимаясь на цыпочки. В сущности, всё правильно, что нам, троим здоровым мужикам, делать в этом «храме науки»? Ещё разбили бы ненароком что-нибудь взрывоопасное, пусть уж такими вещами женщины развлекаются.

Кабинет Бессмертного представлял собой не очень большую залу с каменным столом (или алтарём, или даже саркофагом!) в центре. Бардак едва ли не больший, чем во всём доме. Выражение «чёрт ногу сломит» сюда не подходило, как чрезмерно лестное. Ногу тут сломал бы и мамонт! Мы с царем пробирались сквозь завалы книг, чертежей, бумаг, чьих-то выбеленных костей, осколков посуды и даже мраморных намогильных плит.

– Ну нешто можно в таком свинстве жить?! При евонных-то деньгах мог бы хоть на уборщицу какую ни есть потратиться!

– Да, не Аль Капоне… – кое-как выдёргивая застрявший сапог, признал я. – Главное, добраться до стола, наиболее важную информацию он наверняка держит под рукой.

Наши дружные поиски увенчались успехом. Во-первых, был обнаружен типовой бланк-договор (подписанный кровью) с господином Труссарди (он же Генато Ретузо, он же Бриф энд Транк, он же – Клаус Стрингтенберг!) на предмет проведения диверсионно-подрывной деятельности в городе Лукошкино. Цель – распространение наркотиков, создание тайной торговой сети и полная дискредитация сотрудников ненавистного отделения милиции. Плюс квитанция об оплате, в пятьдесят раз превышающей мой годовой оклад! Если бандиты и в эти времена зашибали такие бешеные деньги, то как оставаться честным бедному участковому, который намерен ещё и жениться?! Горох понял меня без слов, сразу же пообещав прибавку к жалованью. Во-вторых, я выудил купчую на Олёну, сумма, полученная её небрезгливыми родственниками, была просто смехотворна… По таким расценкам за одну месячную зарплату даже Митька мог бы позволить себе целый гарем! Сунем в карман, потом пригодится.

Царь нашел что-то интересное, быстро прочёл про себя, беззвучно шевеля губами, и, хихикнув, поманил меня:

– «…а и круторогим, белорунным, лбом чугунным, горделивым, горбоносым мериносиной!» Это что ж за зверь – мериноси… Бэ?!

– Не-э-э-т! – Я всё равно не успел дотянуться и выбить у него из рук злополучную книжицу. Царь простодушно наступил на те же грабли, что в прошлый раз полновесно отметили мою голову. Ну как я мог забыть предупредить его, что здесь нельзя читать всё подряд?! Есть заговоры и заклинания, действующие сразу, без предупреждения и ограничений! Я автоматически потрепал по великолепной шерсти ничего не понимающего барана и поднял упавшую книжку.

– Бэ-э?! – Несчастный уставился на меня испуганными глазами.

– Естественно, ваше величество! Сами себя в барана превратили, теперь уж хоть бэ, хоть мэ… Идёмте скорее к Бабе Яге, она поможет.

– Бэ-э…

– По крайней мере, мне в прошлый раз помогла. Так, на какой странице вы тут лазили? Здесь или вот здесь? Читать-то как раз не надо, достаточно на картинку глянуть. Вот баран… два барана, разных. Наверное, этот толстый больше на вас похож: «круторогим, белорунным, лбом чугунным…» Мама!

Я больно ударился носом о собственное колено и, неуверенно постукивая копытцами, поднялся на ноги. Так, главное – не паниковать! Я гневно боднул рогами противную книжку и покосился на государя. Тот осел на кудрявую задницу, прямо-таки заходясь здоровым бараньим смехом. Очень весело… Ценю его детское чувство юмора, но надо спешить, Кощей долго в чистом поле торчать не будет, а когда вернётся, с удовольствием сделает из нас двоих отличный шашлык, а может, ещё и папаху. На память о царе и милиционере… Нужно бежать, бабушка поможет!

Накрепко сжав зубами книжку заклятий, я бодро потрусил вперёд, брезгливо отмечая, как отвисший курдюк мешает при ходьбе. Сзади, всё так же заливаясь счастливым блеяньем, семенил надёжа-государь. Нет, теперь он от нас точно не отвяжется… Зачем ему в думу, когда у оперативников столько развесёлых развлечений?!

– О, майн гот! Какие симпатичние баранки! – умильно всплеснула руками молодая царица.

Яга, сумрачно обернувшись со стремянки, скорбно бросила через плечо:

– Ты, что ль, Никитушка?

Я пристыженно кивнул.

– Ох, сокол ясный, ну и как же вас с государем до такого виду довело… Это ж воистину бараньи мозги иметь надобно!

Царь возмущённо зафыркал, топнул задней ногой и даже пригрозил рогами.

Понятливая Лидочка ахнула, изумлённо сев прямо на пол:

– Майн либен?! Герр мутер, как мне есть любить теперь баранка?

– Так есть али любить? – съязвила бабка.

– Любить! – Царица решительно обняла своего «барана» за шею.

– Могу научить, да небось участковый гневаться будет, – продолжая изгаляться, Яга слезла вниз, забрала у меня книгу, пошептала над ней, а потом безболезненно открыла и, что-то прочтя, поочерёдно ударила нас промеж рогов.

– Ох и весело-о, – с чувством пропел Горох, в свою очередь обнимая преданную супругу. – Никуда я теперича из опергруппы не уйду!

– Этого мы и боялись, – под нос буркнул я, поднимаясь с пола и отряхивая брюки. – Вот две очень важные бумаги по делу создания наркосети в Лукошкине и отдельная купчая на Олёну. А как ваши дела?

– Не нашли покуда, вона ещё две полки проверить осталось.

– Митька не появлялся?

– Нет вроде… И вправду, сходили бы вы, проведали мальчонку, не ровён час, влезет куда не следовало.

Мы с государем кивнули и отправились выполнять. Повезло нам с бабушкой, правда? Горох обеими руками разделял моё мнение, такого энтузиазма я ещё никогда ни у кого не видел. На секунду мне даже показалось, что я уже не смогу «попросить» его из отделения… Но нет, долой минутную слабость, у каждого должно быть своё место в жизни, свои дела и свои обязанности.

Царю – царское, боярам – барское, а нашей милиции – в пропорции и кондиции! Это не я, это Митя выдумал. Он ещё на деревне творческим складом ума заметно выделялся, а уж за всё время работы в отделении умных слов нахватался, читать выучился, афоризмы собственной рукой сочиняет, так что к маменьке на побывку поедет Ломоносовым! Если сейчас он не сидит перед волшебным зеркалом, стуча кулаком и требуя показать ему все тайны мироздания, – я не знаю Митьку…

– Ух ты! – первым вытаращился государь. – Это ж вона чем твой молодец-то занимается… Ты тока не кричи, участковый, а то моя жена набежит, не даст налюбоваться!

Наш умник сидел на полу тихо, как двухметровая мышка, во все глаза глядя на зеркало, демонстрирующее… Нет, не тайны мироздания, не глубины океана, не чужеземные края и не редчайшие экспонаты всех музеев мира. Митя «заказал» апрельские купания девушек на речке Смородине! Вода была ещё холодная, и в неё лезли только самые смелые, но с десяток молоденьких красоток, одетых в бусы и нательные крестики, визжа, гонялись друг за дружкой по мелководью! Зрелище было настолько эстетически непринуждённым, что я даже как-то невольно засмотрелся сам и не дал Митьке подзатыльник.

– Жениться бы тебе надо, Никита Иванович, – с мягким укором в голосе посоветовал царь.

Я покосился на него с недоумением:

– Это же всего лишь мягкая эротика…

– Ага, то-то я гляжу, как она в тебе твёрдость мужскую вырабатывает!

– Да ну вас знаете куда…

– Ха, ку-пил-ся-а! – тыкая меня в бок пальцем, захохотал государь. – Ладно, не серчай, в другой раз в шутках разборчивей стану. Забирай своего парня, небось Яга уже нашла зелье секретное. В город поспешать надобно!

Забирай… легко сказать. Он же полностью провалился в мир грёз и страну ароматов, так что на «Мить-Мить» не откликался. Пришлось попросту подцепить его под локотки и удвоенными усилиями уволочь прочь. Митяй сопротивлялся весом. Тело его было расслабленным, рот открытым, а во временно остекленевшем взгляде отражались купающиеся лукошкинские афродиты…

* * *

– Ну как? – спросили мы, появляясь в дверях лаборатории. В ответ прогремел взрыв, и горячая, противная, вонючая, пыльная ударная волна снесла нас к противоположной стене! По счастью, не убился никто… На Митькиных руках сидела довольная бабка, прижимая к груди объёмистую колбу с мутно-зеленой жидкостью.

– Вот оно и есть! По одной ложечке на дитё, взрослому – по две, и здоровеньки все! А вы чего расселись-то? Дело сделано, до дому бежать надобно!

Спорить никто не стал, мы бодренько вскочили на ноги, кое-как отряхнули сажу и строем двинулись к выходу. Прошли метров десять, прежде чем до меня достучалась очень тревожная мысль.

– Минуточку, но, кажется, нас было пятеро! Кого потеряли?

– Супругу мою разлюбезную, – побледнел Горох. – Лида, Лидочка, солнышко златовласое! Отзовись, ум готтэс виден!

– А я думала, тут она, – пожимая плечами, заворчала бабка. – От ить дотошность немецкая…Нашли, что искали, да и дёру бы, ан нет, ей надобно, чтоб всё по своим местам лежало! Вот, видать, и задела чего…

– Так это она взорвалась?!

– А я знаю?! Думала, может, хулюганит кто…

Лидия Адольфина, матушка царица, сама вышла нам навстречу мелкими шажками, держась за стеночку. Личико Лиды было чернее сажи, а некогда золотистые косы стояли дыбом на метр вверх, благо потолки в Кощеевом доме были высокими. В целом вид скорее потешный, но улыбаться почему-то не хотелось.

Наоборот, у нас, мужчин, просто руки опустились от жалости и сострадания. Бедняжка действительно хотела, как лучше, а если и уронила чего-то там случайно на пол, так уж никак не по причине косорукости… Она не виновата, что взорвалось, – нельзя так сурово карать человека за непредумышленные ошибки. Хотя, с другой стороны, впредь без разрешения ничего руками трогать не будет…

– Ну, чего уставились, дурни?! – раздражённо притопнула глава экспертного отдела. – Али никогда бабы пришибленной не видали? Раз своими ногами ходит и головушку самостоятельно держит – значит, оклемается вскорости! Волосья жиром уложим, а личину царственную пемзой в бане ототрём. Поспешаем отсель, ноги делать надо!

Горох подхватил жену под локоток и, шепча на ухо нечто ласковое по-немецки, кинулся догонять неумолимую бабку. Мы с Митяем замыкали арьергард. Бежали споро, дружно, сохраняя дистанцию и дыхание. Престарелая эксперт-террористка неслась впереди всех, забыв про хромоту и крепко держа перед собой заветную склянку обеими руками.

Стальные шипы ворот только-только начали просыпаться от бабкиного заклинания, поэтому реагировали вяло и бросались на нас с явной неохотой. Гороху прорвали штанину, да Митьку кольнули пару раз пониже спины. Наверняка смеху ради, уж больно крупная и соблазнительная мишень попалась… Больше не зацепило никого, коридорные монстры после недавнего унижения даже не рисковали вторично высунуть нос, и лишь невнятные жалобы тоскливо гасли под невысокими сводами тоннеля. Только один, очень храбрый (или очень забывчивый) полусгнивший труп решился показать нам свои зубы, но я презрительно плюнул ему на лысину, и придурок отстал…

На выходе в глаза нам ударило яркое солнышко, мы грянули «ура», но качественно отпраздновать победу не успели – по всему лесу трещали сучья, Кощей Бессмертный несолоно хлебавши возвращался в свой сумрачный дворец. Ну надо же как не вовремя, а ведь мы практически успели…

– Ваши предложения, бабушка?

– Избушку звать надобно, – совершенно спокойно отозвалась Яга. – Чай, царь-государь указания мои в точности исполнил? А не то уж больно обидно будет, когда всю опергруппу лукошкинскую за воровство да взлом квартирный при всей Орде стыдить начнут. А ить и побить ещё могут… заслуженно!

– Зачем напраслину наговариваете, – буркнул Горох, осторожно пытаясь как-то пригладить вызывающе стоящие косы супруги. – Всё исполнено, как велено, и солью крупнокалиберной заряжено!

Бабка снисходительно кивнула и, передав мне колбу, сунула два пальца в рот, так лихо свистнув, что все пригнулись. Даже треск и шум приближения Кощеева поезда на мгновение стих, словно бы прислушиваясь.

– Соловей-разбойник научил, – задрав нос до небес, похвасталась моя домохозяйка. – Я ить, по молодым летам, с кем тока дружбы-то не водила. Да и Соловей энтот уж на что щербатый да глазом косой, а в деле некотором… такой разбойник был! Говорили, будто бы убили его, но я так думаю, что брешут. Уж больно редкий талант свисту художественного ему отпущен был, небось с ним и за границу подался…

Избушка на курьих ножках, совершенно невероятным образом протискиваясь среди столетних сосен, выбралась к нам и стала по стойке «смирно». Баба Яга ласково потрепала её по крыльцу, и та музыкально заскрипела от удовольствия. Знаете, первое время я всякому удивлялся, а теперь привык, разве что хмыкну в особо выдающемся случае.

Царь, подпрыгнув, полез в избушку, я аккуратно передал ему туда шамаханское зелье. Митя начал деликатно примериваться, как бы получше закинуть внутрь и царицу, когда передние ряды деревьев волшебным образом распахнулись, являя нам гражданина Бессмертного во всей красе. Картинка во всех смыслах впечатляющая, хоть и несколько вычурная, но Кощей всегда страдал пристрастием к некой театральности…

Итак, впереди на чёрном Росинанте (более костлявого мерина припомнить не могу…) сам хозяин дома – красивы-ый, влюбиться можно! Доспехи наверняка пастой ГОИ драили недели две всей Ордой в три смены. Справа и слева по два всадника в плащах с капюшонами, грозные, как всадники Апокалипсиса. Следом – разношёрстная неотёсанная шамаханщина, смесь цыган и монгольской шушеры. Довольно много, кстати, на нас пятерых с избытком будет.

Однако в панику никто не ударился. Митька впихнул-таки в избушку всё ещё туго соображающую Лидочку, шагнул ко мне. Я встал в центре, Баба Яга справа. Втроём мы являли впечатляющее по самодеятельности зрелище. Кавалькада замерла шагах в пяти. Кощей дважды поднимал сияющее забрало, порываясь что-то сказать, но оно всё время падало.

– Никитушка, ты уж выскажи ему всё сам, а то ить мучается, злодей, неудобно…

– А что я ему скажу?

– Я знаю, я! Пустите, отец родной, я ему с прошлого году за «петуха» позорного не всё поперёк хари вылепил, а уж скока накипело…

– Не надо, Мить. – Мне пришлось повысить голос. – Бабушка права, как начальник Лукошкинского отделения милиции, я не имею права прятаться за ваши спины. Гражданин Бессмертный, Кощей (как его по отчеству? Ну, пусть пока будет Кирдыкбабаевич)… ваша песенка спета! Попытка подсадить наш город на иглу успешно провалилась. Часть виновных задержана, имена остальных нам известны и заявлены в розыск. Я не имею сил для вашего повторного ареста, но тем не менее требую – сию же минуту отпустить насильно удерживаемую вами бесовку Олёну! Митя, она фамилии не называла? Ну и ладно, просто Олёну!

– Ась?! Это что за комаришка в болоте пищит… – тоненьким, но исполненным презрения фальцетом откликнулся мой оппонент. – Никак слабоумный участковый ко мне в гости всей группой пожаловал? Я его, как витязя благородного, в чистом поле ищу, а он тута за спиной в чужом дому грабительствует…

– Бабушка, что у него с голосом? Опять ваша работа…

– Вот те крест, Никитушка, не моя вина, – честно отбоярилась Яга. – Видать, Кощеюшкаеще в силу не вошёл, вот и голос аки у евнуха персидского. Тут уж, пожалуй, и я с ним силой помериться не побоюся – даром, что ли, зарядку делала да психоанализом занималась…

– Какую зарядку, что вы выдумываете?!

– Эй, эй, сыскной воевода, – завертел головой крутой авторитет, а для меня лишь беглый уголовник. – Сам пришёл за смертью безвременной да ещё и слуг своих верных захватил. Да только что ж не честью на поле ратное явился, али смелости не хватило? Ну да не горюй, пугать тебя не стану, всё по-простому решим – мой меч, твоя голова с плеч!

Меч у него действительно был, висел на поясе, изогнутый волнами и до того длинный, что едва не волочился по земле. В сердце на мгновение прокрался предательский холодок. Шамаханы дружно завопили, потрясая саблями и копьями, а Кощей, нарочито отведя руку, медленно сомкнул пальцы на рукояти и… ничего. Сначала он и сам не поверил, но факт остаётся фактом – великолепный меч изумительно смотрелся у него на бедре, но длина клинка по отношению к длине руки никак не позволяла извлечь его из специального кольца на поясе. Митька первый дерзнул придушенно хихикнуть… Всадники в капюшонах, те, что были поближе, одновременно кинулись на выручку и после кратковременной заминки торжественно вручили господину его меч!

– Не единожды мог я мизинцем одним оборвать жизнь милицейскую, но, видать, судьба иначе нить плела. Чтоб сгинуло всё ваше семя крапивное на моей земле, а об головы ваши у Лысой горы кажный встречный ноги вытира-а-а-а… – Тонкий голосок гражданина Бессмертного задрожал, словно игла патефона на испорченной пластинке. Причина смехотворная – злодей не мог поднять меч! То есть удержать его двумя руками, уперев кончик клинка в землю, – пожалуйста, а вот поднять над головой… увы! На этот раз ухмыльнуться позволила себе и Баба Яга. Я тоже позлорадствовал, но слегка. В конце концов, кто же мог предполагать, что он действительно НАСТОЛЬКО ослабел?

Когда тело Кощея отправляли в острог, это вообще был недвижимый обезображенный скелет без малейших проблесков жизни. Чему удивляться, сколько мяса он мог бы успеть нарастить за какие-то два-три месяца… Оставалось только посочувствовать. Чего, кстати, делать не стоило, учитывая, какая банда стоит за его спиной.

– А не видать тебе, участковый, боя честного, богатырского, – отдышавшись, вновь начал Кощей, старательно спасая положение. – Велика честь тебе, собаке, моей рукою погубленным быть. Вот шамаханам, детям моим, на расправу отдам душу милицейскую! Ужо супротив Орды, да без оружия, недолго тебе небо коптить.

– Минутошку! – извиняющимся женским голоском прокричали из избушки. – Айн момент, ми всех настреляйт. Горошек уже почти зарядил пушку мной… со мной… то есть я ему ошень помогать! Можно, я сама буду телиться?… целиться?… нацелифаться?!

Я вопросительно посмотрел на Ягу; это какие же, интересно, указания она дала перед дальней дорогой царю-батюшке? Что-то в последнее время бабка берёт большую самостоятельность, при её экспрессивности добром всё это не кончится. Могла бы хоть посоветоваться для приличия, всё-таки я – начальник отделения…

– Что за шутки грязные милицейские?! А ну…

Договаривать Кощею расхотелось – из окошка избушки на курьих ножках показалось воронёное дуло крепостной пушки! Голодное жерло смотрело прямо в центр блистательной кирасы обалдевшего злодея…

* * *

Все прекрасно поняли, ЧТО это может значить. На таком рарстоянии всего одно ядро чугунное сделало бы из нашего врага некондиционную консервную банку. А в пушке, как я полагаю, была соль! Выстрел мог раздаться в любую секунду. Шамаханские визги стихли, как обрезанные. Агрессивно настроенная толпа присмирела, боясь дыхнуть, ибо в любой момент могла потерять и вождя, и господина, и папу! Если правильно помню, бабка как-то упоминала, что весь шамаханский род идёт от Кощея, без него они просто пропадут. Может быть, воспользоваться ситуацией и крикнуть «пли»?! Вместо этого я очень медленно поднял правую руку над головой и внятно попросил:

– Ваше величество, не стреляйте.

– Как скажешь, Никита Иванович, а только очень уж приятственно самого Кощея на мушке держать! – удовлетворённо откликнулся царь.

Я шагнул навстречу Бессмертному:

– Мы не бандиты и не убийцы и сюда пришли не на криминальные разборки, а по делу. Вы подсадили на наркотики ни в чём не повинных жителей Лукошкина, не пожалев даже детей. Поэтому мы реквизировали в вашей лаборатории противоядие и непременно доставим его в город. Именно реквизировали, а не украли!

– Да понял уже, не дурак… – кое-как проскрипел криминальный авторитет, предусмотрительно не шевелясь в седле. – Дальше-то чего требовать будешь?

– Спрашивает, чего требовать будем… А можно? – хлопая ресницами, обрадовался Митяй. – Так, батюшка сыскной воевода, есть у меня пара мыслишек на энту тему. Там ить злата-серебра и каменьев драгоценных немерено!…

– Митя…

– Тогда это… зеркало волшебственное! Я его сам проверял, тако-о-е бесцензурно показывает… В отделении отбоя от мужиков не будет, дело прибыльное!

– Митя, помолчи.

– А в край тогда хоть по коридору подземному с чудищами смешными напоследок пробежаться разок! Я там больно зверского упыря видел… Уж так хотелось ему пятачок на копчик натянуть, ну сделайте такую начальственную милость! В порядке поощрения за отпуск недогулянный…

Наконец Яга показала великорослому балбесу кулак, и я смог продолжить:

– Отпустите Олёну.

– Хм… да ить она ж преступница по всем статьям выходит, – помолчав, признал Кощей. – Зачем тебе? Али засудить думаешь, срок дать, а то и на плаху девку бросить…

– Я разберусь.

– Ах вон оно что… Стало быть, в самое сердце сразила бела утица сизого селезня! Ну коли так… препятствий в том чинить не стану. Сумеешь её получить – забирай! А не сумеешь – не обессудь…

– Пущай слово даст, Никитушка, – сквозь зубы процедила Яга.

– Зачем? Мы сами можем диктовать ему условия, он же под прицелом?!

– Ох, неслух… Ну пальнёшь, свалишь злодея, красу свою в охапку да бежать – так, что ли? А кто её от доли бесовской избавит, подумал?! Ему она в рабство запродана, он и свободу ей дать должен и рукой, и словом своим!

– Хорошо, но дайте мне честное слово! – развернувшись к Кощею, потребовал я. Честно говоря, в речах бабки было далеко не всё понятно, но ей стоило верить. В конце концов, она у нас специалистка и в подобных вещах, как-то: заклятие, порча, приворот, отворот… разбирается как никто.

– Слово моё верное, нерушимое!

– Бабушка, а он не врёт? – тихо спросил я.

– Знамо дело, врёт! На то он и злодей закоренелый, чтоб врать. Да тока раз слово дал, так сразу убивать не станет, в загадки да службы разные покуражится. Вот туг мы его на кривой козе и объедем…

– А без намёков нельзя? Меня этой козой уже полгорода попрекает…

Яга с хитрой ухмылочкой недоумённо развела руками, дескать, сам виноват, впредь не давай людям поводу. Ну, в сущности, чего нам терять, всё поставлено на карту, значит, надо идти до конца – форс дороже денег!

– Я принимаю ваши условия, гражданин Бессмертный. Будем вести себя как культурные люди из мира русских сказок. Вы – задаёте задания, я – их выполняю. Если правильно помню, мне положено исполнить три службы?

– Верно говоришь, – важно согласился Кощей. – И покуда дел обещанных не справишь – жить будешь во дворце моём. А коли уж где с чем не сладишь, так сам понимаешь…

– Ваш меч, моя голова с плеч, помню, проехали… – сплюнул я. – Готов переселиться на полное ваше обеспечение, но мои товарищи останутся со мной. Значит, с вас питание и три койко-места.

– Отчего же три? Неужто царь с царицею, что в избушке за пушкой спрятались, гостеприимством моим побрезгуют?!

– Увы, на сегодняшний момент у них другие задачи, – переглянувшись с бабулей, определился я. – А ну, избушка, к лесу задом, к Лукошкину передом, пошла, родимая, рысью – марш!!!

Мускулистые куриные ноги незамедлительно пришли в движение, мы расступились, внутри сдержанно ругался царь, которому не дали «всё досмотреть до конца и поучаствовать…». Уверенным шагом избушка двинулась прямо на Кощея, его скелетообразный жеребец взвыл совершенно нелошадиным голосом, в длинном прыжке уйдя в сторону. Четвёрка приближённых тоже догадалась удрать, а вот по пешим шамаханам домик Бабы Яги потоптался лихо! К тому моменту, когда они перестали орать и как-то сорганизовались на самооборону, избушки и след простыл. Как она находила правильную дорогу, я еще примерно догадывался – у зверей и птиц есть свой компас и врождённое чувство направления, – но каким образом она пробиралась сквозь плотные ряды деревьев в лесу… Это для меня тайна за семью печатями. Один раз я в ней ездил, но посмотреть – как, не догадался. Надо будет при случае повторить…

– А… э… та… кто посмел?!

– Не серчай, Кощеюшка, – обезоруживающе улыбнулась наша эксперт-криминалистка. – Да тока о них у нас уговору не было, вся опергруппа перед тобой стоит, а энти так… любители.

Злостный преступник, великолепно удержавшийся в седле, звучно поскрипел зубами, в бессмысленной ярости погрозив нам кулаком. Всё, милейший, теперь грози не грози, а колба с противоядием уже через несколько часов будет в Лукошкине. Государь созовёт на площадь народ, расскажет горькую правду и собственноручно излечит страждущих. С политической точки зрения мы делаем ему такой великолепный пиар, о котором можно только мечтать. Царь-батюшка с царицей-матушкой, рискуя жизнью, добыли для рядовых граждан шамаханское зелье, избавив любимый народ от тяги к пагубному дурману! Эх, если бы и в моём мире всё можно было сделать так же легко, как в сказке…

– Ох и цепки вы, псы милицейские, – с явным оттенком уважения протянул гражданин Бессмертный. – Да не рано ли праздник празднуете? Глядишь, и под мои гусли плясать придётся… Идите в дом мой, небось дорогу знаете?

– Только после вас, – вежливо поклонились мы.

Кощей величаво кивнул, он по-прежнему мелкотщеславен, и опытные дяди-участковые этим беззастенчиво пользуются.

Нас окружили четверо всадников в балахонах с капюшонами, под их эскортом (или конвоем?) мы торжественно спустились вниз, гулко топая по давно знакомым ступеням. Морок, обрадованный возвращением хозяина, тут же кинулся к нему с жалобами на наше недавнее поведение. Призрачные монстры скулили, плакали, рвали на себе последние лохмотья плоти и обличающе тыкали в нас пальцами. Он их, разумеется, выслушал, что-то там наобещал (типа показательной экзекуции в том же тоннеле), но задерживаться не стал. Уроды отвалили вполне удовлетворённые и, гаденько хихикая, показывали языки нам вслед.

Мы шли молча, с десятикилограммовым презрением ко всему, типа «на больных не обижаемся». Стальные ворота с поклоном пропустили Кощея, дёрнулись было в нашу сторону, но царапаться всё-таки не рискнули – поняли, что мы в гостях. Бессмертный, не оборачиваясь, махнул рукой направо – там раздвинулась стена, ага, так это, видимо, специальные апартаменты для приглашённых.

Я шёл чуть впереди, Яга держала под локоток напряжённого Митяя. Интересно, хозяин будет очень ругаться, обнаружив последствия взрыва в лаборатории? А-а, семь бед – один ответ… Каменная стена бесшумно закрылась за нашими спинами. Ну что сказать, внутри было вполне уютно. Классическая русская печь с изразцами, две широкие лавки, пустой стол. Бадейка с ковшиком в углу, туалета нет (плохо!).

Бабка, выразительно подняв палец вверх, потребовала от нас полного подчинения:

– Тут уж, молодцы, меня, старую, слушать будете. Покуда все покои не осмотрю – с места ворохнуться не смейте! В доме врага и хлеб горек, и постель жестка, и водица лихорадкой болотною припахивает…

– Никита Иванович, ну вот зачем она меня ещё боле запугивает?! Рази ж не видно, как из последних сил дрожь коленную приплясом маскирую…

– Митя, встань у стенки, успокойся и не отвлекай взрослых от разминирования.

– Куды?! – обернувшись, рявкнула Яга. Бледный, как кефир, наш младший сотрудник так и замер на полушаге с поднятой ногой.

Бабка что-то прошептала, развела руками, и прямо из полу мгновенно выскочили остро наточенные ножи, штук по пять на квадратный метр. Яга чуть приподняла подол – ей повезло, ещё сантиметр, и бабуля была бы хромая на обе ноги.

– А вот теперь, Митенька, доставай оружие своё тайное да ломай клювы железные. Но окромя того – ни единой пылиночки тронуть не смей!

Тайным оружием оказался знаменитый засохший крендель, в умелых руках он с одного удара обламывал кованые лезвия у самого пола. Не буду утомлять вас лишними подробностями, от которых кровь стыла в жилах: комната для дорогих гостей напоминала напичканный смертью дом японских ниндзя. Скамьи – сжигали всё, что на них ни бросишь. Печь – заглатывала каждого, кто поднимал заслонку. Вода в деревянной бадейке – оказалась жидким аналогом синильной кислоты. Ну и так далее, в том же духе, с той же убогой садистской фантазией и чёрным юмором патологоанатома. Если бы не боевой опыт Бабы Яги с её уголовным прошлым, Кощей получил бы наши разделанные трупы в ближайшие пятнадцать минут.

Бабка расстаралась на славу: когда в комнату без стука шагнули люди в капюшонах – их удивлению не было предела. Мы преспокойно расположились за взрывоопасным столом, небрежно перекидываясь в картишки. Козыри скопились у Митяя, но при удачном выходе Яги у меня были все шансы оставить его в дураках.

– Что-то срочное, граждане?

– Кощей вас… э-э… требует, – прокашлялся один из капюшонов безумно знакомым голосом.

* * *

Мы не стали уличать его сию же минуту, просто поставили на заметку, как же быстро сбежавшие негодяи сумели попасть в Кощеево царство. Иван-царевич, помнится, чёрт-те сколько сапогами пылил, пока добрался, а эти, похоже, ещё быстрее нас прибыли…

Теперь впереди нашей команды шла Баба Яга, вся в чёрном, строгая и неприступная. В поджатых губках холодное спокойствие мины замедленного действия. Следом я, в чуть помятой форме, ещё где-то рукав испачкал, а домовой, естественно, остался дома, в Лукошкинском отделении. Последним двигался Митька, доверчиво разинув рот и глазея по сторонам.

Не спорю, посмотреть было на что, нас вели отдельной галереей куда-то в левое крыло, и стены буквально пестрели картинами зарубежных мастеров. Манера письма, смелость кисти, многообразие сюжетов, казалось, воистину призваны служить великой цели – посрамлению рода людского! Пытки ада, терзания грешников, муки праведников, бессмысленное насилие, кровавые жертвоприношения – всё это могло напрочь изувечить психику любого нормального человека и заставить сойти с ума! Вернее, могло бы… Гражданину Бессмертному не хватило банального чувства меры. Три, пять, даже десять картин произвели бы неизгладимое впечатление, но сотни… Это уже напоминало пошлые чернушные комиксы и скорее вызывало здоровое раздражение, чем дрожь в поджилках.

Двое сопровождающих шли впереди, ещё двое по бокам. Неожиданно моей левой руки коснулись тонкие холодные пальцы. Я быстро сжал ладонь, и маленький клочок бумаги оказался у меня в кулаке. Ничем иным Олёна не могла дать знать, что находится рядом и… рискует едва ли не больше, чем мы. Прочту позже, а сейчас перед нами раскинулся огромный тронный зал, выдержанный в стиле европейского Средневековья. Держу пари, вот тут потрудился настоящий архитектор и дипломированный дизайнер по интерьеру, всё выглядело просто, стильно и профессионально, на очень хорошем уровне, как в высокобюджетном кино.

– Да-а… ничего не скажешь, и рад бы придраться, да грешно! – восхищённо выдохнул простодушный Митяй, разглядывая скульптуры в нишах, мозаичный пол и расписные плафоны высоко над головой.

– Не отвлекайся, напарник, мы здесь по делу.

Наша троица остановилась в самом центре пустого зала, однако почти сразу же его начали заполнять всякие неприятные типы, точные аналоги тех, что мы видели в тоннеле. Половину рож я бы арестовал не раздумывая, без предъявления обвинений, просто за явные криминальные наклонности на, с позволения сказать, лице!

– Ух ты какие-э… а энто тоже морок?

– Поднимай выше, Митенька, энто те, с кого тот морок лепился, – без улыбки объяснила бабка. – Так что прежде чем кому на хвост плюнуть – подумай три раза. И кренделем зазря не маши, решат, что прикармливаешь…

Кошмарных тварей становилось всё больше и больше, весьма вместительная зала заполнялась ими до упора. Мы чуть прошли вперёд и встали поближе к трону, всё равно Кощей будет сидеть там, значит, и разговаривать проще с близкого расстояния. Четверо сопровождающих незаметно растворились в толпе, я осторожно раскрыл ладонь и посмотрел на записку. Она была предельно короткой: «Не бойся…»

На душе сразу потеплело. Ладно, хорошо, не буду бояться. Да и кого, позвольте спросить? Этих пластилиновых чудиков?! Я с воскресшими мертвецами дрался, чёрта через бедро кидал, с Кощеем на узкой тропиночке противоборствовал, на Сивке-бурке ездил… Упс, наверное, последнее – это зря, лошадь у нас хорошая… хотя тоже знаете как страшно было!

Откуда-то издалека послышался грохот тяжёлых шагов, сопровождаемый лязгом и дребезжанием. Кто бы это мог быть, а?

– Ну, слуги мои верные, – начал Кощей, утвердившись на каменном троне. – Где мясо белое милицейское, ножами резанное, огнем жаренное, ядом горючим приправленное?

– Он что, нас в упор не видит? – не понял я.

– Ох, да тише ты, Никитушка, – шикнула Яга. – Традиция такая, положено спросить-выспросить. Щас им нагоняй даст, а там уж и за нас примется… Не отвлекайся!

Верные слуги в капюшонах скорбно вышли держать ответ и, дружно вздохнув, молча указали на нас как на единственных виновников того, что мы живы. Бессмертный сочувственно кивнул, словно бы и не ожидал от нас иной пакости. Ну простите-извините, расстроили гостеприимного хозяина, впредь постараемся быть попослушнее… Бред собачий! Хоть бы книжки какие-нибудь детективные почитал, знал бы, как положено вести себя настоящему главе уголовного мира.

– Значит, не захотел участковый лукошкинский лёгкую смерть принять, аки милость мою редкостную! Вижу, не своим умом, а хитростью старушечьей управился. Ну да ваши милицейские всегда друг за дружку прятались. Посмотрим, как на первой службишке выкручиваться станете. Ох и загадаю я вам, ох и потребую…

– Пожалуйста, короче и по существу, – не выдержав, сорвался я. Чёрт с ними, с традициями, если каждый раз такие предисловия слушать, так со скуки уснуть можно. – Давайте как-то помобильнее, у меня в городе отделение брошенное и незакрытых дел полно.

По залу пронёсся общий вздох негодования, – видимо, с прогрессивной тенденцией перебивать хозяина я несколько переборщил. Однако, вопреки ожиданиям, Кощей не обиделся, а даже взбодрился и, поелозив на троне, сразу определился с заданием:

– Вот и получи задание первое, герой докучливый. По добросердию, мне неведомому, дам тебе службу простенькую, женскую. Вишь, какой дом у меня большой, народу всякого много ходит, вот и принимайся за уборку влажную, да так, чтоб все полы ровно стёклышко блестели! А сроку тебе – до вечера!

– Тряпки, ведра, вода-то есть? – хмуро уточнил я.

– Есть, есть, – тоненько захихикал злодей. – Вот тебе платочек батистовый, им и мой! А вот напёрсточек из земель чужедальних, китайских, вода в нём не переводится! Уж потрудись на славу, а не то – сам знаешь… Голова одна, пенять не на кого, своей волей нос в мышеловку сунул!

Уродливые чудища разразились подобострастным хохотом, с повизгиванием и порыкиванием, но мигом смолкли, как только Митяй начал засучивать рукава. Наверное, неправильно поняли – он лишь демонстрировал готовность тут же взяться за дело. Гражданин Бессмертный со скрипом поднялся, поднял руку и сделал небрежное движение кистью, словно отталкивая что-то. Вся толпа монстров послушно бросилась наутёк. Сам хозяин и господин неторопливо ушёл в сопровождении чёрных капюшонов, Олёна не посмела даже оглянуться… Через пару минут мы остались совершенно одни.

– Ну, дык чего ждём-то? Вона на подлокотничке и платочек лежит, и напёрсточек, не прикажете ли начать… А то ить и до вечера не управимся.

– Митя…

– Но ежели возьмёмся дружненько, дак потихоньку, полегоньку, глядишь, и справим службу первую! А там – честным пиром да за свадебку! Ох и люблю же я энто дело…

– Угу, помним, помним, как по твою душеньку пять невест в отделение с вещами заявилися, – строго погрозила пальцем бабка. – Но ить в одном он прав, Никитушка, времечко ждать не станет. Колись давай!

– В смысле? – сделал я невинное лицо.

– Да уж меня-то не обманешь, небось сразу глаза твои хитрые насквозь вижу, – улыбнулась Яга. – Говори, чего удумал, как из напёрстка одним платочком эдакую залу вымыть, да чтоб блестело?

– Ладно, есть одна идея…

Мы перешли на шёпот, и наша опытная оперативница сразу одобрила мой план:

– Ить может и вправду выйти, тока кабы нас тем потоком не смыло, а в остальном ты прямо…

– Только не говорите, что я белку в глаз бью! Мне уже перед ней неудобно…

– А мне и не сказали ничего… За что ж недоверием обижаете?!

– Митя. – Я успокаивающе похлопал его по массивному плечу. – Без тебя и твоего участия вся наша затея обречена на провал. Одна надежда – ты!

Он зарделся, как девица. Но, прежде чем бабка приступила к делу, в дальнем углу залы приоткрылась тайная дверь, и гибкая фигурка в капюшоне бросилась ко мне в объятия…

– Олёна!

– Никита!

– Охти ж мне, какие страсти сердечные…

– Ох и не говорите, бабуленька! Я так думаю, что сам Шекспир бы обзавидовался да впредь у нас, деревенских, сказания слезливые не крал бы…

Девушка была всё в том же длинном балахоне бенедиктинского образца, капюшон откинула на спину, а глаза её горели таким теплом и нежностью, что я едва не растаял…

– Пришёл ведь, знать, и вправду сердцем по мне страдаешь… А только бежать вам надо нынче же! Не допустит Кощей, чтоб ты меня из-под его власти добром ли, службой ли к людям увёл. До ворот я вас сама выведу, а там уж…

– Не волнуйтесь, мы справимся.

– Я и не волнуюсь, уж ворота-то бабушка отпереть сумеет.

– Нет, вы не поняли, – терпеливо улыбнулся я. – Мы с заданием справимся.

– Он… шутит?! – Олёна настороженно покосилась на Ягу. Та только вздохнула и повела носом:

– На какие тока глупости любовь мужиков толкает… Уж скока лет живу, а удивляться не перестала. Так и ты, девка, по нему панихиду петь не спеши, не из таких капканов мы с участковым кувырком выпрыгивали. Вона подмогни лучше…

Я осторожно взял с трона крохотный напёрсток, украшенный синими эмалевыми драконами, и, перевернув, поставил его донышком кверху. Волшебная вещица в один момент наполнилась водой. Вроде действует, переходим к пункту номер один – увеличению…

Как по небушку облака плывут,

Как под облаком, то дожди идут.

А пройдут дожди, так под солнышком

Перевёрнут мир кверху донышком…

Где трава росла, где дубы росли,

Подрастай и ты от сырой земли… -

напевно, с оттенком нежной возвышающей грусти начала Баба Яга. Я только лишний раз посетовал, что до сих пор никак не удосуживался взяться за бумагу и записывать, записывать, записывать… Если бы не был милиционером, то наверняка бы стал собирать всякие сказки, прибаутки, песни. А этого богатства у нашего народа не считано не мерено, только подходи с открытой душой да чистым сердцем…

Маленький позолоченный напёрсточек стал медленно расти. Митька восхищённо захлопал в ладоши – он любит фокусы. Олёна, всё ещё ничего не понимая, неуверенно улыбалась, а я по-прежнему обнимал её за плечи. Яга продолжала распевное бормотание, и плавный рост напёрстка достиг уже величины ведра. Дальше – больше, вопрос лишь в том, чтобы вовремя остановиться, иначе у нас просто не хватит сил перевернуть эту махину.

– Вот спасибо, бабулечка, с ведром-то куда как сподручнее мыть будет! Ага, а с большим ведром ещё легче! Ну и с бочонком я управлюсь играючи! А вот… тока куда ж… как же мне энту бадью двигать-то, она ж с меня ростом, зараза… Ба-бу-шка-а-а!!!

Наша заслуженная пенсионерка остановилась перевести дух. Я поманил пальцем Митяя:

– Давай, друг! Теперь всё зависит от тебя. Переворачивай эту штуку.

– Да в уме ли вы, Никита Иванович?! – не поверил он. – Ить стока воды на пол выльется, мы и за неделю луж не навытираем! Кощей-то, поди, ругаться станет…

– О, ругаться не то слово… Митя, не сомневайся, я беру всю ответственность на себя. Давай вместе! Упёрлись, дружно-о… эх!

Но даже утроенными усилиями, плюс помощь Олёны, нам удалось перевернуть огромный напёрсток лишь с четвёртой попытки. Волна воды, хлынув на пол, мгновенно залила практически всё помещение. Я быстро чмокнул свою любимую в щёчку:

– А теперь бегите! Спрячьтесь где-нибудь повыше и не выходите до вечера – мы устроим великий потоп!

Бабка, успешно забравшись на трон, продолжила читать заклинание. Напёрсток рос, поток воды увеличивался. Кажется, именно так Геракл чистил Авгиевы конюшни? Не сомневайтесь, гражданин Бессмертный, – полы будут блестеть… Ещё как будут!

Через полчаса к нам можно было добраться только в шлюпке…

* * *

Мы втроём, как куры на насесте, сидели на спинке кощеевского трона. Вода из волшебного напёрстка продолжала прибывать. Вот уже больше часа крики, визги, вопли, проклятия и ужасные богохульства висели в воздухе, поднимая лёгкую рябь на хрустальной поверхности искусственного озера, в которое мы успешно превратили дворец. Громче и обиженней всех раздавался тоненький голосок Кощея, Правильно, раньше было надо нас убивать, а теперь-то чего орать… Обеспечить подземный дворец надувными резиновыми плотиками никто в своё время не озаботился. Канализационных стоков вообще не было, видимо, угрозу потопа строители не учитывали даже гипотетически. Оставалось ждать…

– Бабушка, а он сам должен сюда прийти?

– Да ты что, милок, рази ж злодей наш преступный захочет в доспехах железных ржавчиной покрываться? Он и сызмальства мыться не любил, в баньку силой не затащишь, а тут ещё и вода… бр-р-р… холодная…

– А я думал, он сам будет работу принимать.

– Небось кого другого вместо себя пришлёт, – пожала плечами бабка, подумала, посмотрела по сторонам и, перекрестясь, перелезла на шею Митьке – там повыше. – Да ты и сам глянь, Никитушка, вона какие волны побежали, поди, идёт в нашу сторону переговорщик с проверяльщиком!

С противоположного конца залы действительно показалась странная двухэтажная фигура, размахивающая белым флагом. Кое-как добравшись до нас, один человек в капюшоне, сидевший на плечах другого человека в капюшоне, ещё раз показал белую тряпочку и хрипло заорал:

– Что вы тут… э-э… себе позволяете?!

– Полы моем, – важно ответил Митька, и Яга на его плечах согласно кивнула.

– Но… э-э… вы с ума посходили, да?

– Как и было указано, вымываем весь дворец сверху донизу так, чтобы полы блестели, – вступился я. – Никаких посторонних средств, запрещённых условиями поставленной задачи, мы не использовали – только напёрсток и платок. Кстати, где он? А, у тебя, Митя, ну не сморкайся в него пока…

– Кощей вас за это всё поубивает! Он не станет… э-э… терпеть подобную наглость в собственном… э-э… доме!

– Ну, так пусть сам придёт и скажет, чем конкретно недоволен. А слушать его рабов нам неинтересно…

– Я не раб! – возмущённо взревел парламентёр.

– Раб, слуга, наёмник, лично мне, господин Труссарди, это без разницы… Нам дали задание, мы его выполняем до тех пор, пока не наступит вечер, а там гражданин Бессмертный сам приплывёт принимать нашу работу.

– До вечера мы тут все утонем!!! – совершенно теряя голову и откидывая уже ненужный капюшон, завопил бывший директор цирка.

Мы трое, без улыбки, развели руками. Дескать, что поделаешь, все так все…

– А, чёрт бы вас… э-э… побрал! Кощей велел передать, что работа принята.

– Претензий нет?

– Нет! Вы великолепно справились, только… э-э… прекратите этот водоразлив, идиоты!

На заклинание уменьшения напёрстка ушло втрое меньше времени.

Труссарди, пихая пятками своего же циркового атлета, подгрёб поближе и, едва дыша от ненависти, прошипел:

– Ваша вторая служба – до полуночи убрать… э-э… всю эту воду! Не справитесь, так… э-э…

– Греби-ка ты отсель, говорун двуличный, – сурово принахмурилась бабка. – А то, не ровён час, прилипнешь навек к своему товарищу, ить и в уборную толком не зайдёшь…

Господин директор побледнел, силач тоже, через минуту ими уже и не пахло.

Доставать маленький напёрсток со дна «озера» никому не хотелось, а по поводу разрешения второго задания мысли в голову не торопились. На этот раз золотую идею спасения выудила наша мудрая старушка. Вернее, идею стоило бы назвать оранжевой или даже багровой…

– Я ить тут, грешным делом, у Кощеюшки вещицу одну позаимствовала. Сама знаю, что нехорошо, да уж больно в хозяйстве пользительно. И печь топить, и радикулит греть, и самовар кипятить, и…

– Бабушка, что за многофункциональную лабораторную модель вы упёрли?

– Тока не ругайся, Никитушка!

– Да уж сделайте милость, Никита Иванович, а то она уж мне всю шею отсидела. Вроде лёгонькая, как стрекозка пожилая, но жёсткая… местами… где мягко должно быть!

– Цыц, охальник! – Яга мигом отвесила Митьке звонкого щелбана. – А вещица простая – уголёк негасимый. Когда злодей наш зелье секретное из кошек чёрных варит, сам дома не сидит, да вишь, огонь под котлом не тока не погаснет, а и не убавится ни на минуточку. Для того и угли негасимые имеются, я уж покуда по шкафчикам лазила, не удержалась… Отсюда и мыслишка есть…

– Хм, что сделано, то сделано, – подумав, согласился я. – В конце концов, даже незабвенный Шерлок Холмс время от времени совершал явно противоправные действия. А что за мыслишка?

– Да ежели уголёк энтот в размерах заувеличить, гореть повелеть, так он, поди, в единый час всю водицу из дворца выпарит!

– Бабушка-а. – На миг у меня перед глазами встали страшные картины варёных, как раки, монстров и нашей бесславной гибели в гигантском супе, всей опергруппой. – Вы хоть представляете, что здесь начнётся?! Да ведь мы в этой сауне и полчаса не выдержим, дойдём, как пельмени на пару!

– А чего? Банька бы не помешала, – робко вступился Митяй. – Глядишь, от парку ядрёного кое у кого косточки помягчеют, а то ить у меня шея не казённая…

Второй щелбан он получил с тем же непокорным видом. Но что-то в его словах заставило меня призадуматься, а потом и вовсе кардинально поменять мнение.

– Простите, вы, кажется, говорили, что гражданин Бессмертный с детства не любил мыться и в баню его не загонишь?

– Так, Никитушка, истинно.

– Ну, у нас в отделении иное отношение к личной гигиене. И Митя прав, именно сейчас было бы очень неплохо подогнать парку. Сколько мы выдержим?

– Да уж часа два преспокойственно, – переглянувшись, решили мои сотрудники.

– Отлично! Бабуля, включайте агрегат.

Яга с ухмылочкой достала откуда-то из-за пазухи иссиня-чёрный кусочек угля размером со спичечную коробку. Чуть раскрыла рот и неожиданно резко ударила угольком по своему знаменитому зубу! Вопреки моему невольному оханью, клык не сломался и не вылетел, а, наоборот, от посыпавшихся искр уголёк стал наливаться малиново-багровым сиянием. Наша эксперт-криминалистка быстренько покидала его с руки в руку, усиленно дуя на пальцы, и зашвырнула подальше в воду. Мы, вытянув шеи, ждали результата…

Над местом падения ещё не успели разойтись круги, как показались первые пузырики. Волшебство, конечно, но ведь для нас главное, чтобы работало! Бабка, чуть поёрзав на Митькиной шее (видимо, тоже отсидела всё, что могла), распростёрла руки, вновь повторяя увеличительное заклинание. Текст практически тот же, только, по-моему, было что-то ещё добавлено про земные недра, полезные ископаемые и роль угольной промышленности в развитии человеческой цивилизации. Когда уголёк изрядно подрос, едва не высовываясь из воды красным боком, я остановил Ягу:

– Достаточно, иначе будет даром греть воздух. Сколько времени ему понадобится на кипячение такого количества литров?

Бабка сделала страдальческое лицо и просто попросила нашего младшего сотрудника сунуть лапоть в воду. Митька осторожнейше, дабы не опрокинуть распорядительную пенсионерку, сполз на сиденье трона и ещё осторожнее проверил носком левой ноги температуру:

– Тёпленькая!

– Тогда ждём.

И ждали мы не меньше часа… Представляю, какой большой дворец был у гражданина Бессмертного. Понятно, что в точке нагрева температура достигала наивысшего пика, но пока забурлило, пока заклубился пар, пока крики нечисти возобновились с удвоенной силой…

– Чей-то жарко мне, вспотел весь! Сижу тут, как кура мочёная, уж и терпеть моченьки нет! Ну, Никита Иванович, ить всё одно ждём, дозвольте хоть в горячей водице искупаться?! Душа просит!

– А-а… пропади оно все пропадом – айда вместе!

Митяй легко ссадил бабку на подлокотник, и мы оба, под смущённое хихиканье отвернувшейся Яги, скинули одежду, с наслаждением бултыхнувшись в обжигающую ванну. Нет, свариться не сварились, но уж пропарились за все невзгоды сразу! Всё-таки баня – это наша национальная, русская система антидепрессанта и биостимулятора в одном флаконе. Из головы мигом выпарились все серьёзные мысли, тело казалось удивительно лёгким, на сердце не было ни боли, ни обид, ни разочарований. Мне стало совершенно не важно, победим ли мы Кощея, зато когда я вновь увижу Олёну, то предстану перед ней бодрым, вымытым и свежим! Если только, конечно, она не придёт вот прямо сейчас, сию минуту…

– Ой, прощенья просим… Может, мы не вовремя, батюшка сыскной воевода?! – Кокетливый девичий голосок застал нас врасплох…

* * *

Это всё из-за густого пара, иначе бы мы их, разумеется, сразу увидели. К нам бесшумно подплывал… гроб! Ей-богу, настоящий гроб, крепкий, лакированный, борта высокие, по бокам ручки в виде оскалившихся черепов. Хотя чего удивляться: что под рукой оказалось, на том и приплыли. Можно было в тазу или в сундуке, например, или даже в том же котле для варки кошек…

– Говорить буду я! Господин Ивашов, вынужден… э-э… сообщить вам неприятное известие – Кощей в гневе!

– Олёна, ой! Вы извините, что я так…Это Митька предложил, вот и… Бабушка, ну вы мне хоть головной убор киньте!

– Не отвлекайтесь, господин участковый, – рыдающим голосом взвыл бывший директор цирка. – Что вы тут опять… э-э… устроили?! Хозяин сказал, что казнит вас всех сию же минуту!

– За что? – нагло улыбнулся я, стоя по грудь в воде и надевая милицейскую фуражку. – Был приказ убрать воду…

– Но вы её кипятите?!!

– Мы её вы-па-ри-ва-ем! – по слогам объяснил я. Митька с Ягой согласно кивнули.

Труссарди покраснел так, словно его вот-вот хватит удар, Олёна, стоявшая с шестом сзади, не удержавшись, прыснула в кулачок. Я продолжал ломать комедию:

– Если вашего работодателя что-то не устраивает, так пусть приходит разбираться сам. Мы ведь об этом уже говорили?! Ну, так вот – сам придёт, сам выскажется, сам и казнит, если сможет… Короче, где он?

– Он покарает вас!

– Мы верим. Так всё-таки где Кощей?

– Сидит на столбе в комнате для… э-э… жертвоприношений, – нехотя признался тяжело дышащий курьер. – Он не может спуститься, потому что…

– Знаем. Заставлять его принимать ванну мы не будем, но хоть пропарится как следует. При его жизни в подвальных помещениях это крайне полезная форма профилактики множества заболеваний!

Труссарди взревел и выхватил длинный сицилийский нож.

– Убью, ищейка… э-э… милицейская!

– Ради бога. – Мы с Митькой призывно распахнули объятия. – Ныряйте к нам, поплаваем!

В общем, этот скользкий тип нырять, разумеется, отказался, вместо этого минут десять осыпал нас угрозами и проклятиями. Потом вовремя встретился взглядом с Ягой и резко захлопнул пасть.

– Как я понимаю из всего вышесказанного, вы пришли торжественно сообщить нам, что мы справились и со второй службой. Впереди переход на третий уровень?

– Вы прощены. Работа выполнена. Если вы… э-э… соблаговолите прекратить кипячение дворца, то… э-э… можете отправляться на заслуженный отдых. Завтра с утра вам… э-э… огласят третье условие!

– Что ж, отлично, – добродушно кивнул я. – Но спать в залитом помещении нам не хочется. Мы переночуем снаружи, на Лысой горе.

Труссарди что-то пробормотал насчёт возможного Кощеева недовольства, но особенно спорить не стал. Олёна, умело орудуя шестом, развернула гроб в обратном направлении. В какой-то момент обернулась и послала воздушный поцелуй. Только я этого не увидел, поскольку попросил Ягу отвернуться и вылезал из воды. Митька потом рассказывал, что со спины я Олене даже понравился, потому что она не засмущалась, а, наоборот, восхищённо округлила глаза…

Кстати, по зрелом размышлении оказалось, что одевался я зря. Всё равно ведь пришлось лезть в ту же воду и пилить через весь дворец к выходу. Неугасимый уголёк хозяйственная бабка успешно уменьшила и, заставив Митяя достать его, опять сунула за пазуху. Единственное утешение – брести в нагретой воде гораздо приятнее, чем в холодной. Яга дождалась, пока наш младший сотрудник оденется, и, вновь взгромоздясь ему на шею, проделала весь путь, не замочив лаптей.

Стальные ворота испуганно распластались, прижавшись к потолку, в тоннеле не было ни одного монстра, все мороки куда-то резко слиняли. Создавалось впечатление, что дворец вымер. Впечатление, конечно, обманчивое, но на тот момент нам тоже не хотелось лишних встреч и нервотрепки.

Когда выбрались на поверхность, в небе над Лысой горой одиноко горела ущербная луна. Шамаханов вроде бы не было видно. Наш костёр на вершине горы полыхал удивительно ярко и весело… Все радовались, веселились, и даже глуховатое бурчание Митькиного живота никому не портило настроения.

– Ох и умыли мы его нонче, – кажется, уже в третий раз, залихватски выгибая бровушку, подмигивала Яга. – Это ж надо – ровно кошка пуганая, на столбе жертвенном сидеть! Небось слёзно о помощи просить гордыня не позволяет, а сам Кощеюшка ни в холодную, ни в горячую воду и под расстрелом не полезет…

– Тогда как он завтра будет давать нам третье задание?

– Дык, уйдёт вода в землицу, не сразу, а тока всё одно уйдёт постепенно. Небось к утру призовёт злодей слуг преступных, велит подать коня к столбу, да на том коне и выедет. Али ещё чего придумает, на столбе-то, поди, больше заняться нечем, умственной деятельности окромя…

– Логично, – признал я, помешивая палкой угли костра, от формы всё ещё валил пар, но это ненадолго. – Мить, ты не спишь там?

– Никак нет, портки сушу. Спереди высохло вроде, а зад ещё парит.

– Тогда отодвинься от огня, уже горелым попахивает…

– Да что вы… сразу-то… сказать не могли, да?!

Пока он оббивал тлеющие штаны, я подмигнул Яге и перевёл тему:

– Мить, слушай, а вот почему ты в зеркале голых девушек заказывал?

– Тайны мироздания распознать хотел.

– Как это? – опешил я, и бабка внимательно оттопырила левое ухо.

– Первопричинность пребывания человека на земле, его связь с природой, символический выход из воды как из колыбели всего живого, отвлечённое единение с каждым объектом окружающего мира, естественность и простота помыслов индивидуума в соприкосновении с кратковременностью реальности… – пустился перечислять он, потом споткнулся, косо посмотрел на меня и подозрительно прищурился: – А вы чего подумали?!

Я открыл и закрыл рот. Надо же… выходит, мы и вправду судим о людях в меру своей испорченности. Бабка отвернулась и, судя по вздрагивающим плечикам, просто втихую хихикала над тем, как меня посадил в лужу мой же младший сотрудник. Обязательно поругаюсь с Кнутом Гамсуновичем по возвращении. Удружил посол немецкий! Был Митька как Митька, нормальный деревенский увалень с непропорциональными величинами силы и интеллекта, а теперь что? Я же скоро от этого психолога сам шарахаться начну…

– Есть хочется, – жалобно вздохнул он, с тоской оглядев верный крендель. – А без оружия тоже никак…

– Истинный философ довольствуется духовной пищей, – съязвил-таки я. Парень опять вздохнул, готовя опровержение, но…

– Тс-с! Помолчите оба, – шикнула насторожившаяся Яга. – Никак идёт кто? Шаги легкие, девичьи…

– Тогда это ко мне. – Я встал, отряхнул песок с брюк и развернулся навстречу появляющейся из темноты фигуре.

Олёна шла, нисколько не скрываясь, всё в том же балахоне с капюшоном, а в руках у неё тяжело покачивалось лукошко, прикрытое платочком.

– Позволите у огня погреться?

– Милости просим, – гостеприимно откликнулась наша эксперт-криминалистка и потянула носом. – Да ты ли не к бабушке за дальний лес собралась? Чую, в корзинке пироги да маслице, а то ить по дорогам ночью огромадные волки шастают. Маменька не заругает?

– Я сирота, – привычно улыбнулась девушка и, без церемоний сев к костру, начала вынимать содержимое лукошка. – Вот и пироги, и масло, и сала кусок, утка печёная, яблок пара, туесок с молоком, луковка, соль. Угощайтесь, не отравлено!

Мы ей верили, и уговаривать дважды не пришлось никого. Вроде бы всего было вдоволь, однако и нам за весь день маковой росинки не перепало, поэтому буквально через пять минут ужин скончался на глазах. Олёнушка только-только успела пожелать всем приятного аппетита и добавить, что сама-то сыта, отказавшись даже от яблока. В результате Митя схрупал их оба с хвостиками и семечками! Нам даже стало неудобно: теперь она подумает, что его в милиции голодом морят…

– Большое спасибо, – от лица всего отделения поблагодарил я. – А вам за это… ничего не будет?

– Да ведь знают все, – спокойно призналась она. – Кощей слугам своим приближённым семью смертями пригрозил, если вас на колени не поставят. Так я корзинку собрала и пошла первой. Они думают, что в еду яд подсыпан…

– Они – это кто?

– Директор цирковой, фокусник его же да силач их, пёс верный. Наверное, через часок придут проверять. А как увидят, что вы живёхонькие, так своими руками убить попробуют.

– Проще было бы позвать толпу шамаханов, – зачем-то посоветовал я.

– Ушла Орда, с обеда в степь направилась, им по весне табуны лошадок косматых пасти надо. А Кощей и в одиночку свой дом охранить может. Когда со столба слезет, конечно…

Мы болтали о чём-то ещё, смеялись, шутили, рассказывали забавные случаи из жизни – время летело незаметно! Наверное, поэтому мы и пропустили явление новых, неожиданных гостей… Их было двое, они шагнули в освещённый костром круг без предупреждения. Высокий, тощий фокусник, обманчиво безоружный и подчёркнуто уверенный в себе. А за его спиной тот самый здоровенный атлет, что охранял вход в скомороший балаган. Митька уже пару раз бил ему морду, поэтому сегодня силач в одной руке держал здоровенную дубину, а в другой – приличный кусок цепи. Толщина звеньев поражала – нечто среднее между якорной и если надо слона привязать.

– У вас проблемы, – хором заявили они.

Плохо, когда люди одновременно лишены и чувства юмора, и умения реально оценивать ситуацию. У нас проблемы?! Кто бы говорил…

* * *

– Осторожно, этот человек не просто фокусник, он владеет магией!

– Да что ж ты так орёшь, девонька! – аж дёрнулась бабка, приседая от неожиданности. – Я ить, чай, не совсем глухая ещё и ухом левым очень даже преотличнейше слышу. Так ты колдун, что ль, милок?

– С отличием окончил университет Чернокнижия в Вероне, стажировался в Мексике, получил признание в Чехии и Баварии, свободно владею семнадцатью языками, ныне практикую в русских землях на службе самого Кощея Бессмертного! – исчерпывающе доложил фокусник, гордо вскидывая узкий подбородок.

– То-то мне рожа твоя ещё в цирке не понравилась… Ну, дак по каким правилам будешь драться с бабушкой?

– Шары огненные вы метать умеете, а как насчёт чего-нибудь посложнее… – Колдун вытянул руки, и каждый его палец неожиданно оскалился головкой ядовитой змеи! Десять гадючьих жал, грозно шипя, развернулись в нашу сторону.

Противный холодок пробежал у меня между лопаток, я инстинктивно прикрыл собой девушку. Но опытная криминалистка просто сплюнула на песок:

– Морок! Да вона и сам глянь, змейка на левой руке свечкой горящей стала. Туши быстрее, выпускник веронский, не ровён час, обожжёшьси!

Бабка ещё не закончила фразу, а дипломированный колдун уже прыгал на одном месте, безуспешно пытаясь стряхнуть пламя с кончиков пальцев. Его товарищ, видимо, решил воспользоваться заминкой и взять реванш. Одним эффектным махом он захлестнул цепью Митькины плечи и резко дёрнул на себя! Олена ахнула… А зря, право слово… Приятно, конечно, что она за всех нас так переживает, но именно в этом вопросе у нас всё, как правило, под контролем. Мой сытый напарник стоял непоколебимо, словно бронзовый монумент, и драка могла иметь лишь один исход…

– Давайте отойдём на минуточку. Здесь мы будем только мешать.

Девушка несколько ошарашенно кивнула, и мы, пройдя метров пять, уселись прямо на песок, лишь изредка поворачиваясь – глянуть на баталии, разворачивающиеся за нашими спинами.

– Кощей меня всё равно не отдаст.

– Значит, я вас украду.

– А неужели милиции красть можно?

Я слегка покраснел.

Чародей осыпал бабку фонтаном колючих искр, падая наземь, они прожигали песчаник. В ответ наша специалистка нехотя обернулась кругом – и колдуна поставило на голову! Добрых минуты три он так и не мог принять нормальное положение. Широкий подол балахона сполз ему на грудь, открывая тощие волосатые ноги и красные, в обтяжку, рейтузы…

– Мы выполнили две службы, вы не в курсе, что с нас потребуют на третье?

– Отчего же, задание известное… К тебе выведут пять кобылиц, пять овечек да пять утиц – и каждый раз нужно будет быстро узнать, которая из них я.

– Плохо… Честно говоря, я абсолютно не разбираюсь в домашней скотине…

Олёна слегка покраснела.

Митяй, рыча, как диснеевский гризли, яростно отбивался от наседавшего циркача. Обрывки цепи попирались ногами драчунов, неистребимый крендель успешно выдерживал удары бандитской дубины…

– Может быть, вы подадите мне какой-нибудь знак?

– Может, и подам… если обзываться больше не будешь.

– Да бросьте вы?! Кто обзывался, когда, как? – Я всё равно почувствовал себя виноватым.

Фокусник с дипломом раскинул руки в стороны, и рукава чёрного балахона вдруг стали крыльями. Громадный чёрный ворон, раскрыв хищный клюв, вытаращился на маленькую старушку. Яга молниеносным движением выудила откуда-то из-под подола настоящую рогатку и по-ковбойски, с колена, выстрелила птице прямо в глаз! Интересно, где она раздобыла резинку? Тоже небось Кнут Гамсунович достал, из Европы…

– Итак, какая система опознавательных знаков, говорите, я запомню.

– Запоминай! Из всех кобыл только мне на заднее копыто мушка сядет. Из всех овечек только у меня к хвосту соломинка прилипнет. Из всех утиц у меня одной на груди перышко встопорщится.

– Угу… на копыте… на хвосте… на груди… На какой именно?

Она покосилась на меня с явным сомнением в моей сообразительности и с чувством стыда за то, что не может объяснить доходчивее.

Силач сломал дубину об Митьку, мой напарник этого не заметил и, кажется, выбил противнику сразу зубов пять. Крендель в его руках – вещь более страшная, чем ракетная установка. Как я уже говорил, исход битвы был предрешён заранее. Колдун только-только начал плести новое заклинание, как цирковой атлет, всем телом просвистев в воздухе, обрушился ему на голову. И без того ушибленную, если помните…

Упаковывать преступников в малогабаритную багажную кладь Митя умел как никто. Бабке осталось лишь чуточку увеличить в размере Оленино лукошко. Ну вот теперь-то уж все позабавились от души!

– Уже уходите? А я… как раз хотел спросить, какие у вас планы на завтрашний вечер?

– Ой, да я и не знаю даже… Не думала ещё, а что, есть какие-то предложения?

– Нет, но… я думал, просто походим погуляем…

– Никитка, прощайся давай, – прервала нашу идиллию запыхавшаяся бабка. – Вот на заре, как третью службу Кощеюшке справишь, так и болтай, скока время свободное позволит. А в сей час, уж не обессудь, мы тут по делу и при исполнении.

– И то правда, пойду я. – Олёна улыбнулась и быстро поцеловала меня в щёку. – Как солнце взойдёт, приходи к воротам, да что мною сказано было – помни…

– А со злодеями драчливыми чего делать прикажете? – подал голос Митяй.

Все посмотрели на меня. Правильно, кто тут начальник…

– Я так понимаю, тоннель открыт? Давайте просто толкнём корзину, пусть катится по склону вниз. Попадет в дыру, так пролетит ещё метров сто по ступенькам!

– Грозный человек сыскной воевода, но справедливый, – честно признали все.

Олёнушка с удовольствием приложила свои руки к общему делу, и безобразно верещащее лукошко кубарем полетело в тартарары. Что сказать… Они первые начали, а мы если что и превысили, так исключительно в педагогических целях!

* * *

Спали мало, зато спокойно. Даже часовых не выставляли – никто на нас ночью не злоумышлял. Я-то, ещё зевая, думал про себя: а какого чёрта устраивать эти смотрины на заре, в четыре часа утра?! Ведь рань несусветная: ни выспаться, ни умыться, ни позавтракать толком… Когда угли костра наконец погасли и за шиворот стал пробираться предрассветный холодок, сон пропал напрочь! Волшебный уголёк бабка зажилила, так что пришлось вставать и, стуча зубами, спускаться с горы вниз за хворостом. Митяй побежал следом, выворотил какой-то сухостой, кубометров в пять, и поволок разводить костёр. Пока бегали, пока грелись, незаметно вышло солнышко… Птицы в Кощеевом царстве не поют, цветы не распускаются, шмели не жужжат, но солнце запретить даже такой злодей не в силах!

Настроение поднялось как на дрожжах! Ну и пусть гражданин Бессмертный лелеет чёрные планы, пусть он наверняка обманет нас, пусть попробует, пусть… С наркотиками в Лукошкине у него ничего не вышло, я царя знаю – пока Горох всю емкость на город не израсходует, не успокоится. Особо протестующим прикажет вливать по две порции! Девушки спасены, честь милицейского мундира тоже, два успешно проведённых «теракта» против Кощея в его же собственном доме – тоже наша заслуга! Чем бы это всё ни кончилось, отступать некуда, мы будем давить на него до победы…

– Никита Иванович, а с ужину вчерашнего сухарика али луковки не завалялось нигде? А то ить худею на глазах, вона как пузо впало, и рёбра торчат напоказ…

– Понимаю, сочувствую, закончим дело, получишь увольнительную, и опять в отпуск. Будешь у маменьки на деревне объедаться. Вернёшься таким толстым, что мы тебя и не узнаем!…

– Эх, вашими бы устами да водку пить, – мечтательно вздохнул он, но вроде бы успокоился. – Спускаемся, что ль… Вона бабуля уже и глазик один продрала, со вторым помочь али как?

Яга, естественно, вскочила на ноги без посторонних усилий, с хрустом прогнулась в спине, подвигала обеими руками нижнюю челюсть и медленно выпрямила хромую ногу. Она у неё вовсе не «костяная», это скорее фигура речи. Просто перенесла какую-то серьёзную травму в зрелые годы, кость не так срослась, сустав потерял подвижность, вот в народе и говорили «костяная», то есть негнущаяся…

– Никитушка, а не секрет, о чём вы там с кралей своей чернявой шепталися? Вроде ведь не слова любовные, у меня на них слух особый…

– Олёна говорила о третьем задании. – Я бегло, в общих чертах, пересказал, что именно нам сегодня светит в плане службы. Бабка понимающе кивала, видимо, ей это было не в диковинку. Да и я читал нечто похожее в детстве. В самом узнавании ничего особенно сложного нет, главный вопрос – что потом? Ну, узнаю я её, укажу все три раза, а Кощей возьмёт упрётся рогом и не отдаст! Вот просто не отдаст, и всё, он злодей, с него взятки гладки, что тогда?! Драться, плакать, топать ногами, жаловаться в инстанции?

После недолгих споров было принято решение отправить Митьку в лес за ступой. Она тут рядышком, если в трёх соснах не заблудится, то приведёт. Мысль о том, что четыре человека туда всё равно не поместятся, посетила меня гораздо позднее. Я даже сделал ей выговор за опоздание, да что толку…

Вход в Кощеево царство был по-прежнему открыт – либо специально для нас, либо после вчерашнего потопа запереть забыли. Но самое приятное – на первой ступеньке сидела моя Олёна, тоже усталая и невыспавшаяся, но такая любимая…

– Здравствуйте, опергруппа лукошкинская! А я вас тут ещё с полуночи дожидаюся. Здесь и прикорнула, внутри-то мокро всё. Вроде вода не вся стекла, по колено доселе плещется.

– А Кощеюшка-то где? – по делу поинтересовалась наша самая старая (нет, заслуженная!) оперативница.

– Да вот, должен с минуты на минуту быть. Уж снизу-то стук да гром слышался, значит, доспехи новые надевает, заколдованные…

– Какие-какие? – улыбнулся я.

Она вздохнула и ответила без улыбки:

– Заколдованные. Если рукою железною ухватит кого, то уж не вырвешься, а его ударишь, так любой меч пополам расколется!

– Что-то типа доспехов космических роботов-трансформеров?

Яга выразительно подмигнула Олене: дескать, не обращай внимания, это у сыскного воеводы от великого ума. Я мысленно махнул, обижаться бессмысленно.

– Ты только, сыскной воевода, главного не забудь, всё исполни, как я сказала. Кощей переигрывать не станет, а моя жизнь тогда на весь век в его цепях окажется.

– Не волнуйтесь, всё помню. Кобыла – с мухой, овечка – с соломинкой, утка – с пером на груди, так?

– Так, так, так! – злорадно раздалось из тоннеля, и коварный господин Труссарди вынырнул наружу. Наверняка этот гад подслушивал, прячась в какой-нибудь нише, а сейчас он встал перед нами, держа в обеих руках по длинному дуэльному пистолету.

– Не двигаться, Никита Иванович и… э-э… ты, девочка, тоже! Ваша бодрая старушка не успеет промолвить и слово, как я… э-э… спущу курок.

– Что вам надо? – Я пытался тянуть время, хотя прекрасно знал его ответ.

– Мой наниматель щедро платит за… э-э… полезную информацию, – гнусно ухмыльнулся он. – Вы хотели сыграть с ним в нечестную игру? Ничего не выйдет… Слышите, он уже идёт!

– Ах ты сволочь закордонная, – не выдержала Яга, засучивая рукава. – Я те покажу, как пожилых людей на прицел брать! Я те…

Труссарди хладнокровно направил дуло ей в лоб, и бабка заткнулась на полуслове. Мы с Олёной замерли, едва дыша от злости, – он действительно успеет сделать по крайней мере один выстрел, а я не готов никем пожертвовать…

– Вы разумный человек, сыскной воевода, стойте и не двигайтесь, если хоть кто-то из этих… э-э… милых дам вам дорог. О, этот свист свидетельствует о приближении… э-э… ой!

Бум!!!

Какое там «ой»… Ступа Бабы Яги с раскрасневшимся от упоения Митькой нарезала круги вокруг Лысой горы! Никто не виноват, что бывший директор балагана оказался «случайно» у нее на пути. Международный преступник пропахал метра два носом в песке, разрядив туда же оба пистолета.

– Вяжи его, участковый! Да поспешай, и вправду Кощеюшка со свитой шествует! А ты ступу сажай! Сажай, кому говорю! Да не мельтеши помелом, осторожненько, мягонько… Охти ж мне, ирод, чуть ногу не отдавил! От я тебя этим же помелом щас…

Пока Яга разбиралась с незадачливым «пилотом», мы с Олёной успешно связали пришибленного Труссарди. В качестве кляпа я затолкал ему в рот какую-то бумажку и туго затянул Олениной лентой.

Гражданин Бессмертный явился во всей красе и блеске! Аура самоуверенности покрывала его с головой, он точно знал, ЧЕМ именно закончится третье испытание, и подготовился ко всему. Что ж, нам остаётся только импровизировать…

* * *

– Фу, фу, фу! Русским духом пахнет!

– А чего сразу я?! – неискренне возмутился Митька, ёжась под нашими упрекающими взглядами. – Энтому козлу безносому причудилось невесть что, а на меня поклёп! Да я, может, и не виноват вовсе, я, может, до дому терплю…

– Успокойся, Митя. Гражданин Бессмертный не имел в виду ничего плохого, это просто стандартная форма начала диалога. Ничего личного.

– А-а-а, ну пущай тады продолжает. Продолжайте, злодей-батюшка!

Кощей рассеянно кивнул, потом вспомнил, что всё-таки он здесь первая скрипка, и продолжил:

– Слуги мои верные, вот и настал последний день милиции лукошкинской! За вину одного со всех голову сниму. А ну, держи ответ, сыскной воевода!

В общем-то всё это, конечно, было чистой воды показухой. Кощей из тоннеля выехал всё на том же коне-«велосипеде», в сопровождении от силы десяти разнокалиберных уродцев. Остальные промочили ноги и маялись насморком. Правда, среди пришедших была четвёрка достаточно могучих на вид чудовищ, с чем приходилось считаться. Сам великий и ужасный на этот раз меч с собою не таскал, наверняка надеялся на волшебные доспехи.

– Участковы-ы-й!!!

– А? Что?! Прошу прощенья, задумался. Так за что мне там надо ответ держать?

– За всё! – тонко рявкнул Кощей, похоже, проблемы с голосом у него надолго. – Кто посмел людишек моих почём зря избить да в корзинку затолкать?!

– Положа руку на сердце, я в этом не участвовал!

– А вона в уголочке шпион мой тайный, слуга испытанный, с закрытыми глазами связанный лежит, тоже не ваша работа?

– Этот? – оглянулся я, слава богу, Труссарди ещё не пришел в себя. – Он напал на нас из-за угла, без предупреждения, размахивал заряженными пистолетами и вообще вёл себя странно. В его годы лучше лечиться нарзаном… Но он отдохнёт и сам вам всё расскажет, а пока – не приступим ли?

– Ну, берегись, сыскной воевода, я ведь все равно до правды докопаюсь!

Кощей ещё поугрожал для приличия, но в целом сразу было видно, что ему тоже хочется поиграть в угадайку. В конце концов, злодей впервые за столько лет получил в противники целое отделение милиции и не мог упустить такого шанса. Он медленно кивнул Олене, и та, шагнув на небольшую площадку перед входом, замерла, склонив голову.

– Вот тебе воля моя, Никита Иванович, три раза девка перед тобой личину сменит. Угадаешь – твоя она на веки вечные, и препятствий ей в том чинить не стану! Не угадаешь хоть раз – ходить ей в бесовках до самой смерти, а твоей голове на шесте торчать! А товарищу твоему в супе быть сваренному! А Яге-предательнице на дыбе висеть, хрустя косточками! А городу Лукошкину…

– Эй, эй, минуточку! Мы так не договаривались, – поспешно напомнил я. – Не надо смешивать прокисшее с протухшим. Вы, я, она – остальные не участвуют и не подсказывают. Можете начинать…

«Дрямбс!» – Хозяин дома хлопнул в дребезжащие железные перчатки. Олена плашмя упала наземь и пропала, а на её месте из ниоткуда возникли пять вороных кобылиц! Идентичных, словно их рисовали под копирку или печатали на ксероксе.

– Ну вот, умник милицейский, выбирай себе суженую…

Пока он старательно хихикал, взгляды всех присутствующих сошлись на мне, как на звезде экрана. Я внимательно оглядел всех лошадок и понял, что мухи на заднем копыте не видно ни у одной. Хм, непорядок… Надо подойти поближе и присмотреться. Очень надеюсь, что Олёнушка ничего не перепутала. Я зашёл к кобылам с тыла и, едва не опускаясь на четвереньки, тщательно осмотрел их задние ноги. Кощей и все присутствующие следили за мной с плохо скрываемым недоумением…

– Ага! Есть! Вот эта! – Я наконец-то заметил искомую муху и, выпрямившись, радостно хлопнул одну из кобыл по крупу. Как не словил копытом в ответ, до сих пор не понимаю… В ту же секунду лошади пропали, а передо мной стояла красная, как свекла, Олёнушка, нервно потирая ушибленное место!

– Угадал… Дуракам везёт, – тихо прошипел Бессмертный. – А вот как на второй раз управишься? Давай, девка!

Одно незаметное глазу движение, и у моих ног умильно задрали нежные мордашки пять клонированных овечек. Все были такими милыми, кудрявыми, ухоженными и трогательно беззащитными, что хотелось тут же сесть на вегетарианскую диету, а любые встречные шашлычные закрыть напрочь!

– Ищи, сыскной воевода, да помни – я с тебя глаз не спускаю! Ежели только замечу чего… сам знаешь!

Я пожал плечами и, не тратя времени, начал поочерёдно разворачивать каждую овечку к себе хвостом. Митька покраснел и начал что-то шептать на ухо бабке. Та раздражённо отмахнулась, велев ему «такие глупости про начальство при себе держать, эко навыдумывал!». Овца с прилипшей к хвостику соломинкой оказалась в очереди четвёртой. На всякий пожарный я проверил и пятую, а убедившись, что не она, точно указал пальцем:

– Вот эту хочу!

Овечки мигом исчезли, и воплотившаяся Олёна вопросительно покосилась на Кощея. Тот долго молчал, что-то порываясь сказать, но не находил слов…

– Да… и впрямь жениться тебе пора, участковый… – кое-как определился он. – Давай-ка в последний раз, против судьбы не попрёшь.

Дрямбс!!

Ну, с уточками вообще проблем не было, просто присел на корточки и обстоятельно осмотрел каждую. Выбрал одну, с топорщившимся перышком. Почти ткнул её пальцем в грудь, но вовремя опомнился и отдёрнул руку. Поднял утку, аккуратно держа её под бока:

– Эта!

Еле уловимое дуновение разреженного воздуха, и счастливая Олёна рухнула в мои объятия. Я едва не сел на песок, в облике уточки у неё был несколько иной вес…

– Угадал! И впрямь угадал… – призадумался Кощей. – Может, ты девку энту сердцем чуешь? А может, она тебе знак какой тайный подаёт…

– Прошу прощенья, но это уже не принципиальный вопрос. Все три задания мною выполнены, освобождённую девушку мы забираем с собой. Митя, марш в ступу!

– Дак чего, нешто всё уже? Коротковатенькое представленьице будет… А ежели её попросить вежливо, к примеру, в свинью какую перекинуться, а вы ещё раз угадаете?

– Митя, – почти прорычал я, – бегом в ступу! Бабушку в охапку, и линяйте, пока не началось…

– Никитушка, да как же мы тебя, сокола, одного на растерзание оставим? – упёрлась Яга. – Дружно жили, дак и помрём дружненько! Всё веселей, чем с боровом энтим в ступе бултыхаться. Её ить из-за него набок перевешивает…

Гражданин Бессмертный повернул голову в нашу сторону, и в прорезях шлема блеснуло оранжевое. Мои сотрудники мигом прекратили собачиться и, послушно взявшись за руки, прыгнули в ступу. Митька повалился на самое дно так, что над бортом торчала только его голова и лапти, а бабка уверенно встала ему на пузо.

– Господин… хозяин… я… э-э… сейчас… – Мерзавец Труссарди как-то разжевал бумажный, кляп, мужественно проглотил его и, яростно вертя шеей, стянул ленту. – Вас… э-э… обманули! Эта дрянь ему все рассказала! Он был предупреждён, он знал, точно знал!

– Опергруппа, на взлёт! Я приказываю! – Мне пришлось орать так, что горло едва выдержало. Помело в руках Яги дрогнуло, но сделало первое движение…

– Ни-ки-ту-ш-ка! Держись, мы за подмогою-у…

Толку с этой подмоги… Летите, ребята. Мы с вами славно поработали, как говорится, пора и честь знать. Чудовища Кощеевы наконец-то опомнились к зарычали… Олёна так прижалась ко мне, словно жутко хотела умереть вместе. Однако у меня были иные намерения…

– Не успеет к тебе подмога прийти, сыскной воевода, – медленно, взвешивая каждое слово, протянул мстительный злодей. – За обман дерзкий, за подставу милицейскую, за измену бесовскую – жалую вас смертью страшною! Но… из сострадания чисто мужского к возрасту твоему холостому разрешу один поцелуй. А потом казнить, казнить, казнить обоих!!!

Я осторожно коснулся кончиками пальцев подбородка девушки. Она подняла на меня ласковые чёрные глаза и без тени упрёка тихо прошептала:

– Вот и всё наше счастье, участковый… Хотела я к тебе сама прибежать, да не смогла. А ты за мной пошёл, так только зазря голову сложил… Почему не все сказки ладно заканчиваются?

– В смысле, жили они долго и счастливо и умерли в один день? Нам это не грозит, наша сказка только начинается, – улыбнулся я. – Есть одна идея, не факт, что сработает, но… Вы свистеть умеете?

– А то!

– Эй, хватит шептаться-то, – приподнявшись на стременах, напомнил Кощей. – Ну-ка, быстренько чмокнулись, и в пыточную! Да рыдайте погромче, я слёзы люблю…

– Детской исправительной колонии на вас не было в своё время, – удручённо вздохнул я и подмигнул Олене. Она, не задавая вопросов, резко и отрывисто свистнула.

– Сивка-бурка, вещая каурка, стань передо мной, как лист перед травой! – рявкнул я, топая ногой.

Тишина… Никто ничего не понял. Я, привстав на цыпочки, попытался повглядываться в даль – увы, весь обзор заслонял столетний лес. На слух тоже глухо, ожидаемой дроби копыт ни в какую не слышалось. Олёнушка молча погладила меня по плечу, мне тоже очень жаль…

– Ты чего это кричал, сыскной воевода? Али от страха ума лишился. Так и не горюй, боишься правильно, ибо смертушка твоя до-олгонькой будет…

Что ж… по крайней мере, я попытался. На секунду нас накрыла сиреневая тень, а потом в небе раздалось счастливое конское ржание! Хм, а я-то уже и не надеялся…

* * *

Наша госпожа лошадушка встала гордая, как Пегас, нос к носу с обалдевшим кощеевским конём. Если в нём ещё сохранилась хотя бы одна живая искорка, игнорировать такую красавицу он не сможет точно. Белоснежная, с ухоженной шерстью, великолепной гривой, с аккуратно заплетенным в разнообразные косички (Митькина работа!) роскошным хвостом, сногсшибательной фигурой и огромными глазами с поволокой – Сивка-бурка воистину была воплощением предела мечтаний любого мужчины! Не поймите меня неправильно, но даже я краснел, когда она кокетливо опускала ресницы…

– Это что ж за чудо такое?! – дрожащим от восхищения голоском протянул Кощей. – Вот и говори после этого, что врут сказки… Ну удружил, участковый! За то дарую тебе смерть быструю да лёгкую, а девку твою, глядишь, и вовсе помилую…

– Вообще-то данная лошадь приписана к хозчасти нашего отделения милиции и здесь находится исключительно по служебной надобности! – строго отрезал я, лихорадочно размышляя, как же на неё влезть. Коварная нахалка прилетела из конюшни в чём была, то есть без седла, стремян и поводьев… За что держаться, чем рулить и на чём сидеть, непонятно… Ладно, попробуем как есть.

Я крепко взялся за гриву над холкой и, резко забрасывая правую ногу вверх, не очень элегантно плюхнулся на широкую спину кобылы. Та и бровью не повела…

– Олёна, прыгайте сзади.

Должен признать, что у нее это получилось гораздо лучше, чем у меня. И это несмотря на то что она в балахоне, а я в брюках.

– Наверное, победа действительно была не совсем честной, но согласитесь, и вы играли не по правилам. Поэтому, даже если аннулировать третий тур, мы победили со счётом два-один! Девушка свободна и едет со мной в Лукошкино. А вам, гражданин Бессмертный, я бы искренне посоветовал не расслабляться и подать явку с повинной.

– Больно скор ты, Никита Иванович. – Злодей быстро наклонился в намерении железными пальцами схватить Сивку-бурку за ухо и… лучше бы он этого не делал. Я не разбираюсь в чудесах, я в них живу! Меня эта зверюга один раз так уже подловила…

Хозяин Лысой горы и глазом моргнуть не успел, как неведомая сила засосала его в лошадиное ухо и выкинула с другой стороны, богато приодев в модный костюм доброго молодца! Где остались доспехи, неизвестно. Вернуть их можно только повторным проходом через второе ухо, а Кощею сейчас было не до того…

Без раззолоченных лат он оказался все тем же длинноногим, тощим скелетом, обтянутым желтоватой, пергаментообразной кожей, со сла-а-бе-ньким намёком хоть на какие-то мышцы. Богатырский парчовый кафтан с широкими плисовыми штанами висел на нём, как на зайцевской манекенщице. Бархатная шапка с собольей опушкой сползла ниже ушей, а горящие глаза выдавали уже практически нескрываемый предстрессовый шок… Ешё чуть-чуть, и преступник начнёт биться в истерике!

– Ну, тогда… мы поехали? – как можно мягче, чтобы его не обидеть, уточнил я. Козырнул, не дожидаясь ответа, и пихнул кобылу пятками.

Растерянные уроды сделали вид, будто бы пытаются нас задержать, но Сивка-бурка, презрительно фыркнув, взяла с места в карьер. Убей бог, никогда не видел лошадь «вертикального взлёта»! Скоростной лифт, взмывающий под облака, ничто в сравнении с нашей красавицей. Перепуганная Оленушка так вцепилась в мои погоны, что только нитки затрещали. Приятно, когда в тебе видят надёжного защитника.

– Мм… а теперь домой, пожалуйста. Не так быстро-о-о-о…

В общем, у Лукошкина мы были примерно через полчаса. По пути мне с трудом удалось уговорить госпожу лошадушку умерить прыть, ехать ме-э-эдленно и не гнать по параболе – в сравнении с её галопом «американские горки» просто отдыхают, меня три раза чуть не стошнило…

Остановились у речки Смородины, умылись и напились воды. Сивка-бурка привольно паслась рядышком, а из-под коряги мне приветливо улыбнулась знакомая русалка. Олёна это заметила и чуть принасупилась. Неужели ревнует? Немного посидели на травке, всё равно Яге с Митькой лететь ещё долго… Разговор как-то не клеился. Я не знал толком, что ей предложить, а она думала о чём-то своём и отвечала односложно.

– Уф… вроде вырвались. Думаю, теперь гражданин Бессмертный не скоро соберётся за нами в погоню.

– Наверное, так…

– А почему таким невесёлым голосом? Отныне вы свободный человек, начнёте новую жизнь, всё плохое забудется. Не сразу, конечно, но вы сможете найти своё место в Лукошкине, люди у нас хорошие…

– Я знаю.

– В конце концов, на первое время остановитесь у нас в отделении. Я посоветуюсь с Ягой, какая-нибудь штатная должность непременно отыщется, У нас, по-моему, стенографистки нет… Вы писать умеете?

– Умею.

– Ну вот! – преувеличенно радостно воскликнул я, уже не зная, что сказать. Наверное, надо было схватить её за плечи, развернуть к себе, признаться в любви и просить руки и сердца… Надо бы… но я не мог. Я спас её, вырвал из Кощеевой кабалы и… Ну, в общем, любые предложения с моей стороны выглядели бы недостойным давлением, она была бы обязана согласиться… Понимаете, обязана! А я хотел иначе…

Откуда-то издалека послышался невнятный шум. Я взбежал на бугорок, глянул в сторону города и едва не сел… Из ворот столицы стройными рядами выходила царская конница, за ней пешие стрелецкие полки, следом пушки, за ними обозы, потом народное ополчение… И всё это под знамёнами, священными хоругвями, с рёвом труб и барабанным боем! Натуральный военный поход, по всем правилам и с соблюдением традиций. Интересно, что же такого тут успело произойти за моё отсутствие? Крымский хан напал, поляки вторглись, враги коллегиально на Родину покусились? Правильный ответ нашёлся почти сразу…

– Господи, это же они меня спасать идут!

– Не может быть… Против Кощея?!

– Запросто, – уверенно подтвердил я. – Вы нашего Гороха не знаете! Он когда во гневе, ему сам чёрт не брат. Не царь, а живая легенда нашего отделения…

Олёна скептически прищурилась:

– Помню я эту легенду в Весёлом доме, глаза горят, слюна капает: «Отойди, участковый, мы тут сами, да ещё с усами!»

– Было, – признал я, – но прошло. Весёлый дом – это центр светлых воспоминаний его юности. В остальном государь – кремень! Но пора его останавливать…

На этот раз Сивка-бурка вела себя самым похвальным образом: неспешной рысью, заботливо, в пять минут вынесла нас навстречу растягивающемуся по дороге войску. Наше явление встретили троекратным «ура!» и швырянием вверх головных уборов. Весть о том, что «сыскной воевода жив-здоров, да ещё с девицей-красой заявился», пронеслась, как свежее цунами. Военный настрой пропал мигом, уступив место предвкушению праздника. Они все почему-то сразу решили, что участковый женится…

Проблемы встали только с государем. Горох сердечно обнял меня, демонстративно не слыша скрипа зубов ближайших бояр, и, облобызав в обе щеки, повелел всем идти дальше «Кощея злопакостного воевать!». Мы спорили с ним до хрипоты не меньше получаса. Всё войско, давно поняв, что к чему, тихонько развернулось и потопало в город, а мы всё ещё орали друг на друга:

– Всенепременно воевать злодея! В каждом месте, всяким оружием и днём, и ночью, и с переду, и с заду…

– Это старый, больной, одинокий чело… нечеловек! Стыдно! На беспомощного бандита-пенсионера целое войско нагнали.

– А кто тебя с потрохами съесть хотел? В плену держал, муками и пытками грозился без передыху…

– Но я же здесь! Жив-здоров, чего пузыриться?!

– А то, что Ягу, бабку экспертную, бесценную, да Митеньку Лобова, героя отпетого, навек потеряли неотмщёнными, это тебе как, не поперёк?

– Да они в ступе улетели, ещё до нашего ухода! Если в пути топлива хватит, скоро будут в Лукошкине.

– Ну и тьфу на тебя, Никита Иванович! В одиночку пойду на Кощеево царство, а не вернусь, помолись за царя-мученика…

– И медаль посмертно от неблагодарного отделения! – вконец сорвался я, подумал и добавил: – Может, выпьем вечером?

– С ума сошёл? У меня же жена…

– И ей нальём!

– Ей? Она ж много не выпьет… – сделав брови домиком, прикинул царь. – Тогда лучше ты к нам. Опергруппу тоже захвати, отметим у меня в горнице, тихо, по-домашнему.

– Огурцы взять?

– Спрашиваешь!

За разговорами, незаметно доехали до ворот родной столицы. Олёна тихохонько сидела сзади меня, ни во что не вмешиваясь. Государь рассказал, как он вчера наводил шороху «шамаханским зельем». Всё излечивание происходило, как и многое на Руси, в добровольно-принудительном порядке. Однако за ночь никто не умер, сыпью не покрылся, двух или трёх граждан пронесло по-слабому, но в целом – полный успех предприятия.

Скомороший балаган по-прежнему стоит на Колокольной площади. Артисты вышли из запоя и дружно пообещали завтра же дать очередное представление, с той же бесплатной раздачей карамельного гороху. Но на этот раз вся карамель тщательно проверялась бдительными еремеевцами.

Дьяк Филимон Груздев волей матушки императрицы был сдан на перевоспитание в Немецкую слободу. Кто кого доведёт до ручки, русская безалаберность немецкую дотошность или наоборот, можно гадать часами. Вон на того же Митьку, например, Кнут Гамсунович влияет очень положительно, хотя Яга по-прежнему зовёт его Плетковичем… Я как-то не сразу осознал, что дело закрыто, и закрыто по всем правилам – ни один европейский суд не прицарапается. Государыня должна быть нами довольна, справедливость восстановлена, злодеи (в большинстве) наказаны, значит, действительно можно отдохнуть и расслабиться.

В отделение въехали в тот самый момент, когда сверху опускалась ступа Бабы Яги. На мгновение прильнув к моей груди, старушка пустила скупую слезу и, застыдясь, убежала в дом, готовить на стол, «ить голодные же все, а самовар не скипел!». Митя нудел всем и каждому, «скока мук пришлось снести полётом в форме буквы „зю“! А бабка тока притворяется махонькой да худенькой, однако ж за три часа так пузо оттоптала, что следы лаптей видны – гляньте, кто не верит?!». Это мало кому было интересно, и непонятый бедняга отправился изливать душу в конюшню к госпоже лошадушке.

В общем, всё нормально, всё как всегда. Настроение испортила Олёна. Как испортила? Сказала правду, она же в этом не виновата:

– Бежать-то я бежала, а только на закате Кощей силой законною меня к себе призовёт. Купчая бумага у него в тайном месте хранится, и добыть её мы не смогли. Недолгое наше с тобой счастье, участковый…

Я с улыбкой сунул руку в нагрудный карман, достал сложенные листы бумаги, развернул… Договор с господином Труссарди был налицо, квитанция об оплате его услуг тоже, а купчая на Олёну пропала бесследно. Господи боже, неужели придётся начинать всё сначала?!

– Ты тока не кручинься зазря, Никитушка, уж мы, чай, придумаем, как горю твоему помочь, – утешала чуть выпившая Яга, пока царь в своём кабинете старательно подливал всем облепиховку. – Ну хошь, я прямо тут на эту тему мозговым штурмом всё Лукошкино взбулгачу?!

– Мне, знаешь, тоже войско назад повернуть нехлопотно. Тока завтра с утречка клич кликнуть, что Кощей вдругорядь у сыскного воеводы невесту покрал! Тут уж даже бабы стеной пойдут…

– А впереди надо тётку Матрёну ставить, – поддерживая Гороха, мечтательно добавил Митька. – Она натура сильная, страсти неумеренной, уж ежели и погибнет, так непременно смертью храбрых! Опять же кто как не она такую долю заслужила, ить что над капустою творит… выговорить страшно!

Я тупо молчал, никого не слушая, уставясь в непочатый бокал максимально сконцентрированным взглядом. Бесконтактное передвижение предметов по столу пока не давалось, но, с другой стороны, здорово отвлекало от грустных мыслей. Я ведь сам, своими руками держал эту клятую купчую, я сунул её именно в этот карман (хотя перепроверил по два раза все!), я знаю, что она должна быть, но… её нет! Царица Лидия, ещё с час назад, увела с собой Олёну, переодеться и причесаться. Впрочем, даже в мятом-перемятом, бесформенном балахоне она казалась мне безумно красивой, а сейчас… Время идёт, вон он закат, пламенеет за окошком, и всё заканчивается как-то неправильно.

– А фот и есть ми! – торжественно пропела государыня, появляясь в дверях. – Прошу отлюбить и нажаловать майн фройляйн Хелёнушка!

Девушка, вошедшая вслед за ней, была мне незнакома. Немецкое платье с глубоким вырезом на груди, чёрные волосы уложены в высокую причёску, в ушах длинные серьги с голубыми камнями, в изящных ручках складной веер, и стук тонких каблучков музыкально разносился на весь терем. Мы разинули рты…

– Это… вы?

– Не знаю, наверное… Ты у нас сыскной воевода. Так я это или не я? – по-детски рассмеялась Олёна.

Никогда не думал, что она может быть НАСТОЛЬКО красивой. Сам царь покусывал губу от зависти, а уж впечатлительный Митяй вообще онемел на месте. Бабка взглянула на нас, бросилась к окошку и даже всплакнула – последний прощальный луч заката таял в неумолимых сумерках.

– Мне пора…

– Я верну вас… тебя.

– Ну вот, а то всё выкаешь, ровно тётке какой строгой. – Она прильнула к моему плечу. Мы стояли молча и тихо, все вокруг тоже чувствовали прощальную значимость момента.

– Как это произойдёт?

– Я просто исчезну, а когда открою глаза, окажусь у Кощея в темнице. Ты не грусти обо мне. Просто помни, что была такая бесовка, которая взяла и влюбилась в дяденьку милиционера. Как дурочка…

– Я тоже хорош, гражданин участковый, влип в любовь к преступному элементу! – Мои пальцы чуть коснулись её щеки, лба, пробежались по густым волосам, едва не коснувшись… стоп! Минуточку! Здесь должны были быть рога! Я точно помню, маленькие такие, но острые и крепкие рожки, и ещё (где-то там…) хвост. Она же бесовка, тогда почему…

– Олёна! Олёнушка, не сработало! Он не сможет тебя больше забрать – ты не его! Ты не бесовка, любимая! Я вспомнил, вспомнил, куда сунул твою купчую. Я всё-всё-всё вспомнил!

Подхватив её на руки, я закружился по горнице в сумасшедшей радости. Заражённые моим весельем, все очнулись и, хохоча, запрыгали вокруг. Олёна, заливаясь слезами, так и не могла поверить, уже пятый или десятый раз проверяя факт отсутствия неизменных рожек. Ох, я надеюсь, хвостик тоже пропал? Но спрашивать в данный момент было как-то неудобно… Лучше по-тихому, после свадьбы.

– Бабуля, кажется, на этот раз я непременно…

– Женись, Никитушка! – хором пожелали все.

Я покосился на Олёну, она кивнула.

– Я могу расценивать это как согласие?

– Только если возьмёшь меня в свою опергруппу…

Присутствующие дружно загоготали. Нет, нет, так нельзя! Мало мне царя в отделении, царицы, так ещё и… Всё – киндер, кюхе, кирхе! Они же верёвки из меня вьют, персонажи сказочные. А я люблю их всех…

– Ладно, уговорили…

P.S. Интересно, а что скажет Кощей, когда узнает, что ту самую купчую сжевал в виде кляпа его верный слуга, господин Труссарди? Увижу, спрошу при случае… Потому что с этим бессмертным уголовником мы ещё обязательно встретимся. Обещаю!

Content

Андрей Белянин
Тайный сыск царя Гороха

Тайный сыск царя Гороха

Заговор черной мессы

Летучий корабль

Веселые детективы фантаста Андрея Белянина

Отстрел невест

Дело трезвых скоморохов