Годман Дэвид

Жизнь с Раманой Махарши

Дэвид Годман

Жизнь с Раманой Махарши Воспоминания Аннамалая Свами

Предисловие

Бхагаван Шри Рамана Махарши широко признан одним из величайших индийских духовных учителей современности. В 1896 году еще будучи шестнадцатилетним юношей, он пришел к реализации Я во время драматичного переживания смерти, длившегося около двадцати минут. Поскольку до того момента ему не приходилось иметь дело с духовным поиском и с соответствующей практикой, то поначалу это переживание его озадачило. Первые несколько недель после реализации он попеременно думал, что либо в него вселился некий дух, либо сразило странное, но весьма приятное заболевание. Он никому не сказал о своем опыте и попытался продолжить жить как обычный южноиндийский школьник. В последующие дни это ему почти удавалось, но где-то спустя шесть недель мирская рутина школьной и семейной жизни настолько опостылела ему, что он решил покинуть дом и найти место, где смог бы спокойно пребывать в переживании Я без неуместного вмешательства и помех.

Он решил отправиться к Аруначале, знаменитой священной горе, расположенной в ста двадцати милях к юго-западу от Мадраса. Выбор был далеко не случаен: в ранние годы он всегда чувствовал благоговение при упоминании имени Аруначалы. По сути, прежде чем его неверное представление было развеяно родственником, он думал, что Аруначала – это некий небесный мир, а не находящееся на земле место паломничества, куда можно добраться на общественном транспорте. В более поздние годы он говорил людям, что Аруначала – его Гуру, и иногда утверждал, что именно сила Аруначалы привела его к реализации, а позднее – вызвала притяжение к своей физической форме.

Юный Рамана Махарши приложил немалые усилия, чтобы никто из его семьи не узнал, куда он отправился. Он тайно покинул дом и три дня спустя, проделав полный приключений путь, добрался до Аруначалы. Оставшиеся пятьдесят четыре года своей жизни он провел на священной горе либо у ее подножия, не желая покидать ее даже на день.

В первый же день по прибытии он выбросил все свои деньги и пожитки, кроме набедренной повязки, обрил голову в знак духовного отречения от мира и нашел спокойное место на территории главного храма Аруначалы, где мог сидеть, никем не тревожимый. Последующие четыре или пять лет почти все свое время он проводил, сидя с закрытыми глазами в различных храмах и у алтарей, полностью погруженный во всепоглощающее осознавание Я. Время от времени ему приносили еду сочувствующие посетители или паломники, позднее – постоянный служитель, однако, за исключением недолгого периода, когда он покинул свое место и отправился просить подаяние, он не выказывал никакого интереса к своему телесному состоянию или же к событиям во внешнем мире, происходящим вокруг него.

В 1901 году он перебрался в пещеру Вирупакша, расположенную в трехстах футах вверх по горе за главным храмом, и оставался там большую часть последующих четырнадцати лет. Со временем он начал проявлять некоторый интерес к посетителям, которые приходили увидеть его, однако разговаривал редко. Он по-прежнему предпочитал проводить большую часть дня, сидя в молчании или бродя по склонам Аруначалы. К нему стали привлекаться преданные, еще когда он неподвижно сидел в храме. К тому времени как он перебрался в пещеру Вирупакша, у него уже была небольшая группа последователей, которая время от времени пополнялась захожими паломниками.

В санскрите есть слово «тапас», которое означает интенсивную духовную практику, сопровождаемую физическим самоотречением или даже умерщвлением плоти, благодаря чему духовная нечистота постепенно сгорает. Некоторые люди тянулись к нему, поскольку чувствовали, что человек, выполняющий столь интенсивный тапас (в первые годы в храме он часто сидел без движения дни напролет), должен обладать огромной духовной силой. Другие стремились к нему, потому что явственно ощущали излучение любви и радости, исходящее от его физической формы.

В последние годы своей жизни Рамана Махарши недвусмысленно давал понять, что в молодости, находясь у Аруначалы, он не практиковал ни одну из форм тапаса или медитации. Если его когда-либо спрашивали об этом, он отвечал, что Я-реализация случилась с ним во время переживания смерти в родительском доме в 1896 г. и что последующие годы, проведенные в безмолвном, неподвижном сидении, были всего лишь ответом на внутреннюю потребность оставаться полностью погруженным в переживание Я.

В последние годы в пещере Вирупакша он начал разговаривать с посетителями и отвечать на их духовные вопросы. Он никогда не хранил молчание полностью, но в самом начале пребывания на Аруначале говорил редко и был немногословен. Его учение возникло из его собственного внутреннего переживания Я, а не под влиянием адвайта-веданты, древней и заслужившей авторитет школы индийской философской мысли, которая утверждает, что Я (Атман), или Брахман, – единственная существующая реальность и что все феномены есть неделимые проявления, или видимости, внутри нее. Окончательная цель жизни, согласно Бхагавану и другим учителям адвайты, – выйти за пределы иллюзии того, что ты – отдельная личность, функционирующая посредством тела и ума в мире отделенных, взаимодействующих между собой объектов. Достигнув этого, ты осознаешь, чем на самом деле являешься: Я, которое есть имманентное бесформенное сознание.

В 1890 г. семье Раманы Махарши удалось выяснить, где он находился, однако он отказался возвращаться в родительский дом. В 1914 г. его мать решила отправиться к сыну на Аруначалу и провести оставшиеся ей годы рядом с ним. В1915 г. с группой преданных, живших в пещере Вирупакша, она перебралась выше по склону, в Скандашрам – маленький ашрам, который был построен специально для него одним из первых преданных.

До этого преданные, жившие с Раманой Махарши, ходили в соседний город за подаянием. В индуистской религиозной традиции люди, отрекшиеся от мира, называемые садху или санньясинами, зачастую поддерживают свое существование таким образом. Нищенствующие монахи всегда были частью индуистской традиции, и на тех, кто просит подаяния из религиозных соображений, нет клейма осуждения. Когда Бхагаван (в дальнейшем я буду называть его в основном этим именем, поскольку так звали его практически все преданные) переехал в Скандашрам, его мать начала регулярно готовить еду для всех его обитателей. Вскоре она стала пылкой преданной своего сына и достигла такого быстрого духовного прогресса, что милостью и силой Бхагавана сумела реализовать Я в момент своей смерти в 1922 году.

Ее тело было похоронено в долине, примыкающей к южным склонам Аруначалы. Несколькими месяцами спустя Бхагаван, побужденный тем, что позднее он назвал «божественной волей», покинул Скандашрам и отправился жить рядом с небольшой гробницей, возведенной над ее телом. В последующие годы вокруг этого места вырос большой ашрам. Приезжие со всей Индии, а позднее и из-за границы, приходили сюда к Бхагавану, чтобы получить совет, благословение или просто насладиться его излучающим покой сиянием. К моменту своей смерти в 1950 г. в возрасте семидесяти лет он стал чем-то вроде национального символа – физическим воплощением всех самых прекрасных сторон индуистской традиции, уходящей в глубину тысячелетий.

Его слава и притягательная сила не объясняются сотворенными им чудесами. Он не выставлял напоказ особые способности и с насмешкой относился к тем, кто делал это. Не повлияло существенным образом на его славу и его учение. Да, он восхвалял достоинства мало известной на ту пору духовной практики, однако большинству аспектов его учения учили поколения Гуру и до него. То, что покоряло умы и сердца приходящих к нему людей, – это ощущение святости, которое немедленно возникало в его присутствии. Он вел простую аскетическую жизнь; он относился с одинаковым уважением и вниманием ко всем преданным, которые приходили к нему за помощью; и, возможно, самое главное: без усилий он излучал энергию, которая у всех находящихся рядом с ним вызывала ощущение покоя и благоденствия. В присутствии Бхагавана осознание себя отдельной личностью часто уступало место полному осознанию имманентного Я.

Бхагаван не пытался генерировать эту энергию, как и не пытался он приложить сознательное усилие, чтобы изменить окружающих его людей. Передача силы была спонтанной, безусильной и непрерывной. Если в результате нее случались трансформации, то происходило это благодаря состоянию ума воспринимающего, а не каким-либо решениям, желаниям или действиям Бхагавана.

Бхагаван прекрасно знал об этих излучениях и часто говорил, что передача энергии – самая важная и непосредственно воздействующая составляющая его учения. Устное и письменное учение, которое он давал, как и различные техники медитаций, им рекомендованные, предназначались, по его словам, лишь для тех, кто не был способен сонастроиться с потоком милости, который он непрерывно эманировал.

Множество людей писало о жизни Бхагавана, о его учении и том опыте, которые различные преданные переживали в его присутствии. Прошло более сорока лет с момента смерти Бхагавана, и можно извинить того, кто предполагает, что фактически все значимые истории о Бхагаване в той или иной форме уже напечатаны. Так склонен был считать и я до 1987 г., пока не отправился брать интервью у одного из старейших преданных Бхагавана по имени Аннамалай Свами. Вскоре я вынужден был пересмотреть свою точку зрения. В течение нескольких недель он рассказал мне так много интересных, не публиковавшихся ранее историй о Бхагаване и преданных, живших рядом с ним, что я решил записать их в форме рассказа от первого лица и опубликовать. Аннамалай Свами дал мне свое разрешение и впоследствии прочитал мой рассказ, чтобы убедиться, что все его истории переданы верно. Я снабдил этот рассказ собственными комментариями. Большинство из них объясняет непонятные места в тексте, некоторые же дают фоновый план или дополняют его схожими историями, которые не были известны Аннамалаю Свами.

Я хочу поблагодарить Шри С. Сундарама, выступившего в роли моего переводчика, Кумара Свами за перевод на английский язык дневника Аннамалая Свами, Сатью за расшифровку всех бесед, которые идут в заключительной главе, Шри Раманашрамам за разрешение использовать фотоматериалы из его архива, Н. Сутару за любезную помощь при редактировании, а также Джагрути и несколько других членов Сатсанга Бхавана в Лакнау за набор и подготовку окончательной редакции.

Дэвид Годман Лакнау, Индия, март 1994 г.

Приход к Бхагавану

Я родился в 1906 году в Тонданкуричи, деревушке примерно в двести домов. Мой отец, человек многих талантов, был в деревне уважаемой личностью. Будучи фермером, астрологом, художником и строителем, он помимо того знал толк в изготовлении статуй и сооружении гопурам (городских башен). Вскоре после моего рождения отец встретился с другим астрологом, чтобы обсудить мой гороскоп. Оба они пришли к выводу, что я с большой долей вероятности мог стать санньясином (индуистским монахом, отказавшимся от всех связей с семьей и миром). Мой отец, недовольный этим предсказанием, решил предотвратить подобное развитие событий, лишив меня должного образования. Он посчитал, что если я никогда не научусь толком читать и писать, то никогда не прочту священные писания и никогда не обнаружу интерес к Богу. Из-за веры моего отца в это предсказание я получил лишь самое поверхностное образование в местной деревенской школе. Едва я успел освоить алфавит, как меня забрали из школы и отправили помогать отцу в его работе на полях.

Отец, подозревающий, что я могу попытаться вернуться в школу без его ведома или согласия, старался принять все меры, чтобы я оставался практически неграмотным, говоря моей матери: «Если он снова пойдет в школу, не давай ему есть».

Вскоре после того как меня забрали из школы, я, проходя через соседнюю деревню под названием Вепур, услышал, как заезжий ученый человек дает наставления.

Он говорил жителям деревни: «Быть образованным полезно. Даже если вам придется просить милостыню, чтобы прокормить себя во время обучения, вам стоит учиться как можно больше. Только с помощью образования можем мы познать тайны мироздания».

Вернувшись домой, я подошел к отцу и пожаловался: «Сегодня в Вепуре я слушал ученого, который говорил о ценности образования. Ты не разрешаешь мне ходить в школу. Почему?»

Отец уклонился от вызова, сказав: «Ох, мы всего лишь фермеры. Нам достаточно уметь писать свое имя, чтобы ставить подпись».

Поскольку меня не удовлетворили ни позиция отца, ни его ответ, я решил попробовать учиться самостоятельно. Я завладел двумя книгами – одной, содержащей рассказы о царе Викрамадитье, другой – со стихами Паттинатара [1] – и попытался сам научиться читать. По любопытному совпадению одни из первых стихотворных строф Паттинатара, которые я сумел разобрать, пророчески подытожили тот духовный путь, которому я стремился следовать большую часть своей жизни:

Тот, кто отказывается от дома,

в кроры [2] раз превосходит того,

кто, ведя жизнь домовладельца,

выполняет множество пуний и дхарм [3] .

Тот, кто отказывается от ума,

в кроры раз превосходит того,

кто отказывается от дома.

Тот, кто вышел за пределы ума

и всякой двойственности, —

как выразить мне величие этого человека?

Хотя я никогда не встречался с утверждением, подобным этому, я всегда обладал природной склонностью к духовной жизни. Никто никогда не говорил со мной о религиозных вопросах, но каким-то образом я всегда знал, что существует высшая сила, называемая «Богом», и что цель жизни – достичь этого Бога. Инстинктивно, без внушения со стороны, я чувствовал: все, что я видел, было некоторым образом иллюзорно и нереально. Эти мысли вместе с идеей о том, что в этом мире мне не следует привязываться к чему бы то ни было, были частью моего сознания даже в самые ранние годы моего отрочества.

Мне вспоминается один случай, который произошел, когда мне было всего шесть лет. Я гулял с матерью недалеко от деревни, когда мимо нас прошел садху в оранжевом облачении. Я спросил мать: «Когда я стану таким же санньясином?» и, не дожидаясь ответа, отправился по дороге вслед за садху.

Пока шел, я слышал, как моя мать с раздражением говорила местной женщине: «Посмотри, какой негодный мальчишка! Даже в таком малом возрасте он пытается стать садху [4] ».

Мой отец, к несчастью, не разделял моих религиозных наклонностей. Он тщательно выполнял пуджу [5] ежедневно по полчаса, но его побуждения были исключительно материальными.

Однажды, все еще будучи маленьким мальчиком, я спросил его: «Для чего ты выполняешь эту пуджу каждый день?» Он ответил: «Я хочу иметь богатство, иметь землю, я хочу иметь золото и много денег».

Я сказал: «Все эти вещи тленны. Зачем ты молишься об этих преходящих вещах?» Отец был удивлен, что в столь юном возрасте я обладаю пониманием таких материй. «Откуда ты знаешь, что эти вещи тленны?» – спросил он. «Я знаю, поэтому и говорю тебе», – ответил я. Знание было внутри меня, но я не мог выразить его или как-то рационально объяснить.

Когда отец обнаружил мой интерес к духовным вопросам, то попытался мне помешать. Он создал множество помех на моем пути и лишь через много лет наконец сдался и признал, что стать садху было моим предназначением.

Пока я был еще достаточно мал, деревенские жители считали меня своего рода маскотом (талисманом удачи). Когда кто-нибудь принимался строить новый дом, меня просили заложить первый камень. Меня просили вырвать первый сорняк, когда в полях начиналось прореживание посевов, а на свадьбах – коснуться статуи Ганапати в начале церемонии. Самой приятной обязанностью, однако, было поедание сладостей. Когда по случаю каких-либо торжеств жители деревни готовили сладости, меня приглашали отведать их. Я не знаю, когда односельчане начали верить в то, что я приношу им удачу, и как они пришли к такому заключению, но эта традиция продолжалась до тех пор, пока мне не исполнилось тринадцать лет.

...

Некоторые люди, похоже, наделены даром исключительной удачи, до такой степени, что все, что они делают, обречено на процветание и успех. В Тамил Наду таких людей часто называют «Золотой Рукой». Они очень востребованы как инаугураторы фестивалей и социальных мероприятий, поскольку считается, что любое начинание с их легкой руки будет успешным.

Рамана Махарши тоже носил прозвище «Золотая Рука». В юности он часто играл с друзьями в футбол, и вскоре было замечено, что та команда, на чьей стороне он играл, неизменно выигрывала. Аннамалай Свами, по всей видимости, обнаружил схожий дар удачи, раз его считали деревенским маскотом.

Мне никогда не было свойственно стадное чувство. Вместо того чтобы проводить время с другими жителями деревни, я искал безлюдные места, где мог сидеть и практиковать внутреннюю тишину. Моим любимым местом был храм Винаяки в лесу рядом с деревней. Я часто уходил туда и молился божеству. В те дни я был настолько несведущ в религиозных обрядах, что не знал даже, как правильно простираться ниц перед мурти ; я научился этому, лишь повторяя движения за маленькой девочкой, которая пришла в храм и выполнила замысловатую аштангу намаскарам [6] перед храмовой статуей.

Ближе с религиозными обрядами я познакомился во время посещения Вриддхачалама, шиваистского паломнического центра по соседству с моей деревней. Я понаблюдал за тем, как некоторые брахманы выполняют ануштаны [7] , и попросил их посвятить меня в эти практики. Они отказались, объяснив это тем, что шудрам (членам низшей касты) запрещено практиковать эти обряды.

Вскоре после этого я увидел, как шиваиты (почитатели Шивы), не принадлежащие к касте брахманов, выполняют те же ритуалы. По всей видимости, они научились выполнению ритуалов по книге, содержавшей их детальное описание. Я научился ануштанам у этой группы и, вернувшись в свою деревню, регулярно выполнял их. Мой отец, несмотря на его достаточно циничное отношение к религии, несколько ранее посвятил меня в Сурью Намаскарам – широко известный ритуал, при котором нужно повторять некоторое

количество мантр и затем делать простирания перед восходящим солнцем. Новые ритуалы я добавил к этому, уже преподанному мне моим отцом.

Я усвоил еще одну практику: каждый месяц, в день экадаси (одиннадцатый день после каждого полнолуния и новолуния), я пытался медитировать всю ночь без сна. Вскоре я обнаружил, что, пытаясь медитировать в положении сидя, я засыпаю. Я попробовал медитацию в движении, но даже это не сработало – я засыпал на ходу. После небольших экспериментов я обнаружил, что могу побороть сон, принимая ванну в местной реке и втирая песок в бедра, чтобы вызвать боль. Я также жевал кусочек табака, потому что мне сказали, что это помогает удерживать ум в раджогуне.

...

Согласно индуистской философии, все творение обладает тремя чередующимися свойствами, называемыми гунами: саттва (гармония), раджас (активность) и тамас (инертность). Эти три свойства также поочередно возникают в уме. Жевание табака стимулирует раджас и поддерживаетум в состоянии бодрствования и активности.

В юности я очень любил выставлять напоказ свою набожность, чтобы продемонстрировать приверженность религиозной жизни. Я носил белую дхоти [8] , покрывал голову наподобие Рамалинги Свами [9] и толстым слоем наносил вибхути (священный пепел) на лоб и тело. В то время я был преданным поклонником Рамалинги Свами: в деревне я видел его фотографию, которая впечатлила меня настолько, что я посетил Вадалур, место его самадхи (место, где его тело исчезло в синем свете).

Будучи совсем юным подростком, я достал копию десятой главы книги под названием «Джива Брахма Аикья Веданта Рахасья». Я обучился техникам пранаямы [10] по этой книге и начал практиковать их в лесном храме. Чтение этой книги вызвало во мне сильное желание более основательно изучить святые писания. В обычной ситуации для такого мальчика, как я, это представляло бы крайнюю сложность, но удивительное стечение обстоятельств вскоре позволило мне осуществить желаемое. У карнама (правительственного счетовода) нашей деревни было много книг религиозного содержания, которые он унаследовал от своего отца. У него не было времени на их чтение, так как он был карнамом в трех различных деревнях. Он вел столь занятую жизнь, что часто даже не имел возможности вернуться домой переночевать. Его жена, глубоко верующая женщина из Тируварура, разрешила мне приходить в их дом и читать те книги. Каждый день она готовила еду, приносила ее к статуе Ганапати, которая стояла в их доме, а затем отдавала еду мне. Сама она ела только после того, как я съедал это подношение. В конце концов я поселился в доме карнама, питаясь подношениями, которые готовила жена карнама. Поскольку родители мои относились неодобрительно к моему религиозному рвению, я совсем перестал бывать в родительском доме. Во время этого отчуждения, длившегося три года, я ни разу не навестил их.

Изучая книги, я усвоил привычку читать их вслух. Выбор книг был большим, однако моими любимыми стали «Кайвалья Наванитам», книги о Рамакришне Парамахамсе, «Теварам» Аппара и Джнянасамбандхара, «Тирувачакам» и «Бхакта Виджая».

...

«Кайвалья Наванитам» – тамильская работа по философии адвайты; Рамакришна Парамахамса был бенгальским святым XIX в.; Аппар и Джнянасамбандхар были тамильскими святыми, жившими в VI в., чьи гимны во славу Шивы называются «Теварам»; «Бхакта Виджая» представляет собой собрание историй о знаменитых святых Маратхи.

Мое чтение вскоре привлекло внимание некоторых духовно настроенных жителей деревни. В течение нескольких недель около десятка человек начали регулярно приходить в дом, чтобы послушать мое чтение. Каждый вечер, где-то с шести до десяти, я читал отрывки из этих книг. После каждого чтения мы обсуждали значение и значимость этих текстов.

Некоторые жители деревни пошли к моему отцу и сказали, что я изучаю писания и толкую их другим людям. Мой отец был удивлен, услышав об этом, так как полагал, что я так и остался неграмотным. Решив лично расследовать эти обстоятельства, он пришел и тайно подслушал одно из наших вечерних занятий.

После этого он, судя по всему, сказал: «Я больше не могу заставлять его повиноваться мне. Так что я просто предоставляю его Богу».

Жена карнама присутствовала на большинстве наших собраний. Она обнаружила сильный интерес к работам, которые мы читали вслух, стала вегетарианкой и утратила интерес к мирским делам. К сожалению, она потеряла интерес даже к своему супругу.

Однажды вечером он отвел меня в сторону и довольно сердито сказал: «Из-за твоего общения с моей женой она уподобилась свами. У нее вообще нет никаких желаний. Я больше не хочу, чтобы ты оставался в моем доме. Поищи другое жилье».

Другие верующие услышали слова карнама. Один из них сказал мне: «У нас нет необходимости проводить наши чтения именно здесь. Для этой цели мы легко найдем другое место».

Поначалу для наших встреч мы думали построить простую хижину из листьев кокосовой пальмы, но под конец вечера решили, что построим основательный матх.

...

Матхи – индуистские сооружения, которые основываются с конкретной целью вроде почитания памяти святого, пения духовных песен, медитации и т. д. Самые большие, в которых, как правило, постоянно живет группа садху, подобны монастырям или ашрамам.

Каждый из нас вложил свои средства в это предприятие, и в скором времени появился Шиварам Бхаджан Матх. Я переехал в матх, как только он был закончен, и продолжил там свою садхану [11] , проводя баджаны [12] и читая вслух учения различных святых.

Когда матх был закончен, я построил таннир пандал [13] на главной дороге, проходившей через нашу деревню. С помощью нескольких приверженцев я собрал достаточное количество средств, чтобы каждый день готовить канджи (рисовый отвар) для садху и путешественников, держащих путь через деревню.

Вскоре после того как я обосновался в матхе, мои родители решили предпринять последнюю попытку отлучить меня от духовной жизни. Поскольку тогда мне было около семнадцати лет, они подумали: «Если мы не предпримем мер, то скоро он наверняка станет санньясином. Если мы найдем для него девушку, на которой он сможет жениться, то он станет обычным семьянином и выбросит из головы всю эту духовную деятельность. Возможно, тогда он станет таким, как все».

Даже не удосужившись поинтересоваться моим мнением на этот счет, они нашли девушку, договорились обо всем с ее семьей, а затем закупили все продовольствие, необходимое для свадебной церемонии. Я узнал обо всей этой активности от одной преданно верующей женщины, приходившей в Бхаджан Матх. Как только я узнал о происходящем, я сказал родителям, чтобы они прекратили все приготовления к свадьбе, поскольку у меня не было ни малейшего намерения жениться на ком-либо.

Этот недвусмысленный отказ повиноваться родительской воле в столь важном деле вызвал в деревне глобальный переполох. Многие жители решили, что я сошел с ума, отчасти потому, что отказываюсь жениться, и отчасти потому, что я упорно стремлюсь проводить все свое время, размышляя о Боге и распевая баджаны. Многие из этих людей (родителей моих среди них не было) посовещались и решили излечить меня от безумия насильственным путем. Они забрали меня из Бхаджан Матха, отвели к ближайшему озеру, сделали глубокий порез на моей макушке и принялись втирать в него лимонный сок. По всей видимости, это должно было служить лекарством от безумия. Затем они решили вылить мне на голову ведро холодной воды. Думаю, они вылили не менее пятидесяти ведер. Пока они меня так купали, я хранил молчание и практиковал пранаяму, чтобы отвлечь свой ум от холода. Я знал, что сопротивляться бесполезно. Когда жители деревни увидели, что я никак не реагирую на «лечение», это еще сильнее убедило их в том, что я сумасшедший. В конце концов, когда процедура «лечения» закончилась, они отвели меня в один из деревенских домов. Там они приготовили самбар (острый суп) из горькой тыквы и заставили меня его есть, потому как считали, что горькая тыква – это еще одно средство от безумия. Около ста человек пришли посмотреть на все это.

Пока я ел, один из них сказал мне: «Ты хороший мальчик, рожден в хорошей семье, но ты сошел с ума».

К этому моменту терпение мое было исчерпано. «Я не сошел с ума, – ответил я весьма раздраженно. – Пожалуйста, оставьте меня в покое. Скажи всем этим людям, чтобы они прекратили толпиться вокруг меня или дали мне комнату, где я могу остаться один».

Я не ждал никакой реакции, разве что возможного продолжения курса «лечения», но, к моему немалому удивлению, они пошли навстречу моей просьбе и разрешили мне удалиться в одну из комнат дома. Прежде чем дать им шанс передумать, я запер дверь на засов и лег на пол, чтобы перевести дух и прийти в себя после всех испытаний.

Немного погодя я встал и попытался медитировать. В какой-то момент я услышал, как за дверью глава деревни обсуждает мой медицинский случай.

«Позвольте мне взять с этого мальчика обещание жениться и вести нормальную жизнь. Благодаря этим процедурам его безумие, должно быть, уже отступило».

Он постучал в дверь, я впустил его.

Стоя напротив меня, он произнес очень твердо: «Пожалуйста, пообещай мне, поскольку ты уже не безумен, что женишься, как все мы, и будешь вести обычную жизнь главы семьи». Я ответил: «Вместо этого я обещаю тебе, что стану санньясином».

При этом я сделал хлопок руками, чтобы показать ему, насколько серьезны мои намерения, и чтобы скрепить печатью свое обещание. Он вышел, не сказав ни слова.

Я услышал, как, оказавшись снаружи, он воскликнул: «А-йо! А-йо! [14] Когда я попросил его пообещать мне одно, он пообещал прямо противоположное!»

Моя семья не придала никакого значения моему обещанию. От навещавшей меня женщины я узнал, что отец мой по-прежнему строит тайные планы по приготовлению к свадьбе. Поэтому я решил, что пришло время и мне составить несколько тайных планов. Прежде всего я написал записку девушке, которую мне прочили в жены: «Мое намерение – стать санньясином. Я не хочу связывать себя жизнью домовладельца. Потому не думай, что ты выйдешь за меня замуж. Это только сделает тебя несчастной».

Я попросил одного из людей отнести записку к ней домой и отправился в Чидамбарам [15] .

Там я решил принять санньясу, но сделал это безо всяких формальностей. Не желая просить кого-либо об инициации, я выполнил все сам.

...

Санньяса – четвертая и заключительная стадия жизни для ортодоксального индуиста. На этой стадии отказываются от всех связей с семьей и миром ради того, чтобы посвятить все свое время поиску единения с Богом, или просветления. Строго говоря, не следует становиться санньясином до тех пор, пока не получено достаточного количества знаний от своего гуру или главы одного из многочисленных орденов санньясинов. Тем не менее этими правилами нередко пренебрегают.

Я провел омовение в реке, обрил голову, повесил на шею ожерелье из семян рудракши и облачился в короткое дхоти и полотенце. Я вернулся в деревню в этом новом наряде и объявил всем, что теперь я санньясин. Мой преображенный вид наконец убедил мою семью в том, что я настроен серьезно и не намерен жениться. Скрепя сердце они отказались от всех своих планов женитьбы, поскольку знали, что люди, становящиеся санньясинами, хранят обет безбрачия до конца своих дней.

Я возобновил свою повседневную практику и принялся строить планы по кумбхабхишекаму (ритуалу освящения) матха. Я пригласил несколько групп исполнителей баджан из близлежащих деревень и даже убедил своих родителей пожертвовать имеющиеся у них съестные запасы, купленные для моей свадьбы. Пожертвованная ими еда позволила мне накормить около четырехсот человек. Другие верующие, внесшие вклад в строительство Бхаджан Матха, приготовили для всех пришедших пахту, раги (вид проса) и рисовую похлебку. В день кумбхабхишекама приглашенные певцы баджан прошествовали через нашу деревню, исполняя их на каждой улице. Когда же ритуал кумбхабхишекама наконец-то начался, я провел собственную церемонию в уединении. Я выполнил паду пуджу («почитание стоп») в отношении родителей и по всей форме попросил их разрешения стать садху.

...

Пада пуджа – это церемония, в которой проводится ритуальное поклонение стопам другого человека. Обычно паду пуджу совершают по отношению к гуру или свами в качестве жеста великого уважения. Но она также может быть проведена в отношении родителей или старших членов семьи, что происходит гораздо реже.

Я также попросил родителей благословить меня, чтобы моя духовная деятельность оказалась успешной. Оба они дали мне свое разрешение и благословили меня. Никто из них никогда более не пытался отговорить меня от следования духовному пути.

Несколько недель спустя я прознал, что Шанкарачарья из Канчипурама, совершавший одно из своих путешествий, планировал посетить мимоходом нашу деревню; тот самый Шанкарачарья, который направил Пола Брайтона к Бхагавану.

...

Рамана Махарши стал широко известен за пределами Индии в 1930-х, после того как Пол Брайтон, британский журналист, написал книгу-бестселлер об индийских святых и гуру, озаглавленную «Поиски в загадочной Индии». Брайтон приехал к Махарши по совету Шанкарачарьи из Канчипурама в 1930 году. Этот Шанкарачарья скончался в 1994 году в возрасте девяноста девяти лет, когда я готовил итоговый вариант этой книги.

...

Шанкарачарья Бхагаватпада, популяризатор адвайты, живший в IX в., основал пять матхов для распространения своего учения и поддержания ортодоксального индуизма. Один из них находится в южноиндийском городе Канчипураме. В каждом из этих матхов существует непрерывная линия учителей, которую можно проследить до первого Шанкарачарьи. Глава каждого из этих матхов принимает имя «Шанкарачарья», когда начинается период его управления. Тот, кого встретил Аннамалай Свами, широко известен как один из святых современной Индии.

Когда я услышал эту новость, то решил попытаться сделать так, чтобы Шанкарачарья ненадолго остановился в нашей деревне, чтобы я мог получить его даршан [16] .

Зная, что в этой процессии будет принимать участие большое количество людей и животных, я решил, что лучшим способом действий будет предлагать всем им пищу и воду. Если я буду делать это, то каждому придется останавливаться на несколько мгновений, чтобы принять мои подношения.

В назначенный день я приготовил большое количество пахты и канджи для брахманов, которые должны были сопровождать его. Я также запасся зеленью, чтобы кормить лошадей и слонов. Когда процессия приблизилась к деревне, я носился туда-сюда вдоль шеренги, раздавая листья зелени. Шанкарачарью несли в паланкине, но я не мог его разглядеть, потому как занавеси были опущены. Когда я предложил канджи людям, несшим его, они решили остановиться и съесть мое подношение. Это заставило Шанкарачарью приоткрыть занавеси, чтобы посмотреть, в чем причина заминки. Я немедленно простерся перед ним.

Он молча смотрел на меня в течение нескольких секунд и затем сказал: «Через одну милю я остановлюсь на отдых. Ты можешь прийти и навестить меня в том месте».

Где-то в миле от нашей деревни находился городок под названием Вепур. Я узнал от одного из его сопровождающих, что там организована бхикша (подаяние еды) и что Шанкарачарья остановится в Вепуре в муниципальной гостинице.

В нашей деревне жил субинспектор полиции, человек весьма набожный. Когда мы узнали, что Шанкарачарья остановился поблизости, оба мы отправились в Вепур повидаться с ним. Большое количество народу толпилось вокруг него, когда мы пришли, но мне, тем не менее, удалось пробраться настолько близко, чтобы коснуться его ног.

Сопровождающие его брахманы были недовольны, говоря: «Heбрахманы не должны прикасаться к нему», но Шанкарачарья заставил их замолчать, сказав: «Он брахмачари и садху, так что ничего страшного».

...

Брахмачари – ученик, давший обет безбрачия, посвятивший себя духовному обучению. Брахмачарья – одна из четырех традиционных индуистских ступеней жизни Сназываемых «ашрамами»). Когда обучение завершено, ученик, как правило, переходит на вторую ступень жизни – женатого главы семейства. Некоторые серьезные духовные искатели минуют эту стадию и всю свою жизнь остаются хранящими обет безбрачия садху.

Одна из основных обязанностей Шанкарачарьи заключается в поддержании и укреплении традиционных принципов ортодоксального индуизма. В 1920-х гг. это влекло за собой строгое соблюдение кастовых правил, диктующих, что физический контакт между брахманами и низшими кастами и париями ведет к духовному загрязнению. В восприятии многих людей садху и санньясины выходят за пределы кастовой иерархии, так что подобное загрязнение им не грозит.

В наши дни правила межкастового взаимодействия вышли из широкого употребления, хотя некоторые приверженные традиции брахманы по-прежнему практикуют их.

Поскольку Шанкарачарья, как казалось, благоволил мне, я попросил его инициировать меня и дать мне упадешу (духовное наставление). Он дал мне мантру «Шивая Нама» для повторения и также велел написать ее один лакх (сто тысяч) раз. Успешно завершив свою миссию, я вернулся в деревню и принялся следовать его наставлению. Я купил несколько тетрадей и заполнил их мантрой. После этого я выполнил джапу (непрерывное повторение) мантры и, кроме того, начал медитировать на нее.

Как-то, в 1928 году, когда мне был двадцать один год, через нашу деревню проходил странствующий садху. Он дал мне копию «Упадеши Ундияра», содержащую фотографию Шри Раманы Махарши. Как только я увидел эту фотографию, то почувствовал, что это мой Гуру. Одновременно у меня возникло сильнейшее желание отправиться к нему.

...

«Упадеша Ундияр» – это состоящая из тридцати стихов философская поэма, написанная Раманой Махарши на тамильском. Впервые она была опубликована в 1927 году, где-то за год до того, как ее увидел Аннамалай Свами. «Упадеша Сарам» – санскритский перевод Шри Раманы той же работы. Некоторые английские переводы, появившиеся под названием «Упадеша Сарам» – по сути переводы «Упадеши Ундияра», оригинальной тамильской работы.

Той же ночью мне приснился сон, в котором я увидел Раману Махарши, идущего от подножия склонов Аруначалы к старому холлу. На его пороге он омыл ноги водой, которую носил с собой в специальном сосуде. Я приблизился к нему, простерся к его ногам и почти лишился чувств, поскольку потрясение мое от полученного даршана оказалось слишком сильным. Пока я лежал на земле с открытым ртом, Бхагаван лил в него воду из своего сосуда. Помню, пока лилась вода, я все повторял: «Махадева, Махадева» (одно из имен Шивы). Прежде чем развернуться и выйти из холла, Бхагаван пристально посмотрел на меня несколько секунд.

...

«Холлом», или «старым холлом», называют строение, в котором Шри Рамана жил иучил между 1928 и 1940 гг. Бхагаван – санскритское слово, означающее «Господь». Большинство последователей обращались к Шри Рамане «Бхагаван». Они именовали его так и тогда, когда говорили о нем в третьем лице.

Проснувшись на следующее утро, я решил, что должен немедленно отправиться к Бхагавану и получить его даршан. Сообщив родителям о том, что планирую покинуть деревню, я пошел в Баджан Матх, чтобы попрощаться со всеми. Некоторые начали плакать, поскольку подозревали, что я не вернусь. Я попросил у них разрешения покинуть их и, получив его, в тот же вечер ушел из деревни. Я больше никогда не возвращался назад. Некоторые верующие, понимая, что у меня нет никаких средств для жизни, собрали немного денег и отдали их мне в качестве прощального подарка.

Я решил проделать двадцать пять миль до соседнего города под названием Уллундерпеттай, так как слышал, что оттуда шел поезд в Тируваннамалай – город, в котором жил Рамана Махарши. Однако прежде чем я начал путешествие, через деревню проехала колонна повозок, запряженных волами, направляющаяся в Уллундерпеттай. Верующие селяне договорились с одним из возниц о том, что он захватит меня с собой. Поездка длилась всю ночь, но я был слишком возбужден, чтобы спать. Всю ночь я провел, сидя в повозке, думая о Бхагаване.

В Уллундерпеттае я разделил еду с возницами, прежде чем сесть в поезд на Тируваннамалай. Поначалу я хотел отправиться прямо туда, но когда один из пассажиров поведал о том, что Шанкарачарья остановился неподалеку от одного из городов, через которые шел поезд, я решил сначала повидаться с ним и получить его благословение. Я сошел в Тирукойлуре (в пятнадцати милях к югу от Тируваннамалая) и добрался до Пудупа-лаяма, деревни, в которой остановился Шанкарачарья. Я нашел его, выполнил перед ним намаскарам и сказал, что получил его даршан в Вепуре.

...

Намаскарам – это либо простирание, либо жест почтения, при котором ладони рук складывают вместе таким образом, что большие пальцы касаются грудной кости. На протяжении всей книги это понятие будет употребляться в первом значении.

Шанкарачарья внимательно смотрел на меня несколько секунд. Затем с улыбкой узнавания сказал: «Да, я помню тебя». «Я на пути к Рамане Бхагавану, – сказал я ему. – Пожалуйста, дай мне свое благословение».

Шанкарачарья, казалось, был очень доволен слышать эту новость. «Очень хорошо!» – воскликнул он. Он повернулся к одному из своих сопровождающих и велел ему дать мне еды. После того как я закончил есть, Шанкарачарья насыпал на тарелку немного вибхути и прикрыл сверху ладонями, чтобы освятить его. Затем он поместил на тарелку половину кокоса и одиннадцать серебряных монет и вручил ее мне. Я взял деньги, вибхути и кокос и вернул ему тарелку. Чувствуя, что теперь я получил благословение, которого искал, я простерся перед ним, покинул деревню и продолжил свой путь в Тируваннамалай.

Когда я прибыл в Тируваннамалай, мне сказали, что там находится другой великий святой по имени Шешадри Свами и что очень благоприятно получить его даршан, прежде чем отправиться дальше, в Шри Раманашрамам – ашрам, где жил Рамана Махарши.

...

Шешадри Свами, подобно Рамане Махарши, приехал к Аруначале в юности и оставался там до конца своей жизни. Бродя по городу Тируваннамалай, он обычно вел себя столь эксцентрично, что многие считали его сумасшедшим. Однако он восстановил свою репутацию в глазах окружающих, обнаружив удивительное количество сверхъестественных способностей, которыми он охотно щеголял. Хотя некоторые из его способностей использовались традиционным путем вроде проведения чудесных исцелений, сам он был более склонен демонстрировать их причудливым и непредсказуемым образом. Например, порой в качестве благословения он крушил торговые лавки на тируваннамалайском базаре. Хозяева лавок приветствовали его разрушительное поведение, ибо по опыту знали, что ущерб будет многократно возмещен в последующие недели либо посредством огромного роста доходов, либо возвращением давно забытых долгов.

...

Когда в 1896 году Рамана Махарши приехал в Тируваннамалай, Шешадри Свами одним из первых признал его величие. Он стремился защитить Бхагавана от лишних волнений и порой называл его своим младшим братом. Бхагаван питал к Шашадри Свами огромное уважение. После того как Аннамалай Свами рассказал Бхагавану о своей встрече с Шешадри Свами (которой посвящено несколько абзацев в воспоминаниях Аннамалая Свами), Бхагаван заметил: «В этом городе нет ни одного места, где бы не побывал Шешадри Свами, но он никогда не попадал в ловушку к майе (иллюзии)».

...

Шешадри Свами скончался в 1929 году, спустя несколько месяцев после прибытия в Тируваннамалай Аннамалая Свами. Его самадхи, до сих пор привлекающее толпы людей, находится в четырехста метрах от Шри Раманашрамама.

В своих воспоминаниях об их встрече Аннамалай Свами упоминает о том, что они встретились в мандапаме. Мандапам – индуистское архитектурное сооружение, как правило, зал, обрамленный каменными колоннами. У мандапама всегда есть крыша, но, как правило, отсутствуют стены.

Шешадри Свами не обитал в определенном месте, но мне вскоре удалось обнаружить его в мандапаме, который находился рядом с главным храмом. Найти его было легко, поскольку перед мандапамом толпилось около сорока-пятидесяти человек, ожидающих его выхода. По всей видимости, он заперся изнутри. Когда я заглянул в одно из окон, то увидел, что он без остановки ходит кругами вокруг одной из внутренних колонн. Проделав это около десяти минут, он вышел, сел на камень и скрестил ноги. Я принес ладду [17] , которую намеревался поднести ему, но замешкался, не зная, что с ней делать. Шешадри Свами, должно быть, почувствовал мою нерешительность, поскольку взглянул на меня и жестом велел положить ладду на землю перед ним.

Было очевидно, что Шешадри Свами некоторое время жевал орех бетеля [18] .

Смесь красного сока и слюны капала у него изо рта, стекая по бороде и падая на землю. Шешадри Свами поднял мою ладду, смочил ее смесью слюны и бетеля, повисшей у него на бороде, и швырнул ее на близлежащую дорогу. Когда она развалилась на части, толпа бросилась собирать их в качестве прасада. Мне тоже удалось подобрать и съесть кусочек.

...

Все, что преподносится божеству или святому человеку, становится прасадом, когда возвращается к дарителю или раздается людям. Еда – наиболее распространенная форма прасада.

Группа местных людей была рассержена на Шешадри Свами. Он утихомирил их, швырнув в их сторону несколько камней. Эти камни, вместо того чтобы пролететь по обычной траектории, подскочили и протанцевали над их головами, подобно бабочкам. Люди, в которых он бросил камни, испугались и бросились прочь. Им явно не хотелось связываться с человеком, обладавшим сверхъестественными силами такого уровня.

Когда я вернулся и снова встал рядом с Шешадри Свами, он начал кричать на меня весьма оскорбительным образом: «Этот дурак приехал в Тируваннамалай! Тупица! Зачем он здесь?»

В таком духе он продолжал некоторое время, давая понять, что я лишь потратил свое время, приехав в Тируваннамалай. Я подумал, что совершил какой-то ужасный грех, раз великий святой оскорбляет меня таким образом. Я расплакался, поскольку решил, что меня прокляли.

В какой-то момент человек по имени Маникка Свами, помощник Шешадри Свами, подошел ко мне и утешил со словами: «Твой приезд в Тируваннамалай будет успешным. Ты получишь все, ради чего приехал сюда. Такова манера Шешадри Свами давать благословение. Оскорбляя людей, на самом деле он благословляет их».

Маникка Свами затем отвел меня в отель, которым владел приверженец Шешадри Свами.

Он сказал хозяину: «Шешадри Свами только что дал свое благословение этому человеку. Пожалуйста, накорми его бесплатно».

Я не был особенно голоден, но уступил просьбе хозяина и поел. Когда я съел достаточно для того, чтобы угодить ему, то встал и прошагал оставшееся расстояние к Шри Раманашрамаму.

Я добрался туда где-то в час дня. Когда я подошел к холлу, часть сна, который приснился мне в деревне, вновь повторилась в реальности. Я увидел, как Бхагаван спустился вниз по холму, пересек ашрам и задержался у входа в холл, омывая ноги водой из своего камандалу (сосуда с водой). Затем он вошел внутрь. Я окропил голову небольшим количеством этой воды, сделал несколько глотков и тоже вошел внутрь, чтобы встретиться с ним. Бхагаван сидел на своем диване, в то время как его служитель по имени Мадхава Свами вытирал ему ноги куском ткани. Несколько минут спустя Мадхава Свами ушел, оставив меня в холле наедине с Бхагаваном. Я купил для него небольшую упаковку изюма и сахарных конфет. Положив их на столик, стоявший рядом с софой Бхагавана, я простерся перед ним. Когда я встал, то увидел, что Бхагаван пробует мое подношение. Глядя, как он глотает, я подумал, что мое подношение отправилось прямо в желудок Шивы.

Я сел, а Бхагаван в течение десяти-пятнадцати минут пристально смотрел на меня, не говоря ни слова. Меня охватило огромное чувство физического облегчения и расслабления, пока Бхагаван смотрел на меня. Я почувствовал, как чудесная прохлада наполнила мое тело. Словно я погрузился в прохладный водоем после пребывания на жарком солнце.

Я попросил разрешения остаться, что было охотно позволено. Мне предоставили маленькую хижину, и первую неделю я жил в ней в качестве гостя ашрама. В течение тех первых дней я либо собирал цветы для пудж, проводимых в ашраме, либо просто сидел в холле рядом с Бхагаваном.

Дни шли, а я все сильнее и сильнее убеждался в том, что Бхагаванмой Гуру. Ощущая настойчивую потребность осесть в ашраме, я спросил Чиннасвами, младшего брата Бхагавана, могу ли я работать в ашраме. Чиннасвами одобрил мою просьбу и сказал, что я могу служить помощником Бхагавана. В то время Мадхава Свами один выполнял эту работу.

Чиннасвами сказал мне: «Мадхава Свами – единственный служитель в данный момент. Всякий раз, когда он будет покидать холл или удаляться на отдых, тебе следует оставаться с Бхагаваном и заботиться обо всех его нуждах».

Где-то спустя десять дней после моего приезда я спросил Бхагавана: «Как избежать страдания?». Это был мой первый духовный вопрос, заданный ему.

Бхагаван ответил: «Знай и всегда держись Я. Не придавай значения телу и уму. Отождествлять себя с ними и есть страдание. Погрузись глубоко в Сердце, источник бытия и покоя, и упрочься в нем».

Затем я спросил его, как мне достичь реализации Я, и он дал мне похожий ответ: «Если ты прекратишь отождествлять себя со своим телом и будешь медитировать на Я, которым ты уже являешься, ты сможешь достичь Я-реализации».

Пока я размышлял над этими высказываниями, Бхагаван удивил меня, сказав: «Я ждал тебя. Все думал, когда же ты придешь».

Будучи новичком, я все еще слишком робел перед ним, чтобы поддержать разговор и спросить, откуда он знал или как долго он ждал. Тем не менее я пришел в восторг, услышав такие слова, поскольку они подтверждали то, что остаться с ним было моим предназначением.

Несколько дней спустя я задал другой вопрос: «Ученые придумали и изобрели самолет, который может перемещаться по небу на огромной скорости. Почему бы тебе не создать и не дать нам духовный самолет, в котором мы смогли бы быстро и легко пересечь море самсары?»

...

Самсара – кажущийся бесконечным цикл рождения и смерти через различные инкарнации. Ее также можно толковать какмирскую иллюзию или вовлеченность в мирские дела.

«Путь самоисследования, – ответил Бхагаван, – и есть тот самый самолет, который тебе нужен. Он прямой, быстрый и доступный. Ты уже движешься очень быстро навстречу реализации. Это только твоему уму кажется, что движения нет. В былые времена, когда люди впервые начали ездить на поездах, некоторые из них думали, что деревья и окрестности движутся, а сам поезд стоит на месте. С тобой та же история. Твой ум заставляет тебя верить, что ты не движешься навстречу Я-реализации».

...

С философской точки зрения учение Бхагавана относится к индийской школе мысли, известной как адвайта-веданта. (Сам он, однако, говорил, что его учение возникло в результате его собственного переживания, а не всего того, что он слышал или читал). Бхагаван, как и другие учителя адвайты, учит, что Я (Атман), или Брахман, – единственная существующая реальность и что все феномены – это неделимые проявления, или видимости, внутри нее. Окончательная цель жизни, согласно Бхагавану и другим учителям адвайты, – выйти за пределы иллюзии того, что ты – отдельная личность, функционирующая посредством тела и ума в мире отделенных, взаимодействующих между собой объектов. Однажды достигнув этого, ты осознаешь, чем на самом деле являешься: имманентным бесформенным сознанием. Этого окончательного состояния осознавания, известного как Я-реализация, можно достичь, с точки зрения Бхагавана, практикуя технику, называемую им самоисследованием.

...

Стоит дать несколько более детальное объяснение этой техники, поскольку она неоднократно упоминается в повествовании Аннамалая Свами. Нижеследующее объяснение суммирует практику и теорию, стоящую за ней. Оно взято из книги «Не ум – я есть Я», с. 14–15. Основное положение Шри Раманы заключалось в том, что индивидуальное «я» – не более чем мысль, или идея. Он говорил, что эта мысль, которую он называл «я»-мыслью, возникает в месте, называемом Сердечным центром, которое, по его определению, находится с правой стороны грудной клетки человеческого тела. Оттуда «я»-мысль поднимается к мозгу и отождествляет себя с телом: «Я – это тело». Затем она создает иллюзию того, что существует ум, или индивидуальное «я», которое обитает в теле и контролирует все мысли и действия. В итоге «я»-мысль отождествляет себя со всеми мыслями и ощущениями, возникающими в теле. К примеру, «я» («я»-мысль) делаю это, «я» думаю это, «я» чувствую себя счастливым и т. д. Таким образом, идея о том, что ты – отдельная личность, создается и поддерживается «я»-мыслью и ее привычкой постоянно привязывать себя ко всем возникающим мыслям. Шри Рамана утверждал, что можно остановить этот процесс, лишив «я»-мысль всех мыслей и ощущений, с которыми она, как правило, отождествляет себя. Шри Рамана учил, что эта «я»-мысль по сути нереальная сущность и что только кажется, будто она существует, когда она отождествляет себя с другими мыслями. Он говорил, что если суметь разорвать связь между «я»-мыслью и мыслями, с которыми она себя отождествляет, то сама «я»-мысль утихнет и в конце концов исчезнет. Шри Рамана считал, что это возможно, если держаться «я»-мысли, внутреннего ощущения «я», или «я есть», и исключить все прочие мысли. В качестве вспомогательного средства для удержания внимания на внутреннем ощущении «я» он рекомендовал постоянно задавать себе вопрос «Кто я?» или «Откуда появилось это „я“?». Он говорил, что если научиться удерживать внимание на внутреннем ощущении «я» и исключить все остальные мысли, то «я»-мысль начнет погружаться в Сердечный центр.

Согласно Шри Рамане, это то, что ученик может выполнить самостоятельно. Когда он освобождает свой ум от всех мыслей, за исключением «я»-мысли, сила Я втягивает «я»-мысль обратно в Сердечный центр и в конце концов разрушает ее, так что она никогда больше не возникает. Это момент Я-реализации. Когда она происходит, ум и индивидуальное «я» (оба они приравнивались Шри Раманой к «я»-мысли) уничтожаются навсегда. И тогда остается только Атман, или Я. Следующий практический совет был записан самим Бхагаваном в 1920-е годы. Взятый из «Будь тем, кто ты есть», он содержит в себе суть учения. Всем вновь прибывшим рекомендовалось прочитать эссе (озаглавленное «Кто я?»), из которого взят этот отрывок. Оно было выпущено отдельной брошюрой, и Бхагаван убедил управляющего ашрамом продавать ее задешево на многих языках, чтобы все новички имели доступное и заслуживающее доверия краткое изложение его практического учения.

...

Ум утихнет только путем исследования «Кто я?». Мысль «Кто я?», уничтожая все прочие мысли, в итоге сама будет уничтожена, подобно палке, используемой для поддержания погребального костра. Когда возникают другие мысли, следует, не пытаясь завершить их, спросить себя: «У кого они возникли?» Насколько важно, какое количество мыслей возникло? Если в момент появления какой-либо мысли внимательно исследовать вопрос «У кого она возникла?», то ответом будет «У меня». Если затем спросить себя: «Кто я?», ум вернется к своему источнику, и мысль, которая появилась, так же исчезнет. Если постоянно практиковать это, сила, позволяющая уму пребывать в своем источнике, будет возрастать.

В последующие годы у меня было множество других духовных разговоров с Бхагаваном, но основной его посыл никогда не менялся. Он всегда заключался в следующем: «Проводи самоисследование, прекрати отождествлять себя с телом и попытайся осознать Я, которое есть твоя истинная природа».

До этих ранних разговоров я потратил много часов на тщательное проведение пудж и ануштан. Когда я спросил Бхагавана, стоит ли мне продолжать выполнять их, он ответил: «Тебе больше не нужно выполнять ни одну из этих пудж. Если ты будешь практиковать самоисследование, одного этого будет достаточно».

Мои обязанности помощника были весьма простыми, и вскоре я уже полностью освоил их. Когда приверженцы приносили подношения, я возвращал им некоторую их часть в качестве прасада. Я также должен был следить за тем, чтобы мужчины сидели с одной стороны холла, а женщины – с другой. Когда Бхагаван выходил, один из помощников шел с ним, а другой оставался, чтобы убраться в холле. Мы должны были держать в чистоте ткани, покрывавшие его софу, стирать его одежду; ранним утром мы грели воду для его ванны; и, если он уходил на прогулку в течение дня, один из нас всегда сопровождал его.

...

Одежда Бхагавана состояла из каупины и дхоти. Чаще всего он носил только каупину – полосу ткани, закрывавшую гениталии и центральную часть ягодиц. Ее поддерживала другая полоса ткани, завязывавшаяся вокруг талии. Иногда, если было холодно, он оборачивался в дхоти. Дхоти – отрезы ткани, которые обычно носят как юбку. Бхагаван предпочитал носить свою таким образом, чтобы она закрывала тело от подмышек до бедер. Прибыв в 1896 году в Тируваннамалай, Бхагаван выкинул все свои пожитки, включая одежду. Обычную одежду он никогда больше не носил.

Бхагаван обычно совершал короткие прогулки три раза в день. Иногда он шел в Палакотту, место, примыкавшее к Шри Раманашрамаму, где жили некоторые из его последователей, иногда отправлялся к нижним склонам Аруначалы.

Он прекратил ходить на гири прадакшину в 1926 году, но продолжал время от времени совершать длительные прогулки.

...

Хождение по часовой стрелке вокруг человека или объекта в качестве акта почитания или богослужения называется «прадакшина». Гири означает «холм» или «гора». В данном контексте гири прадакшина означает хождение вокруг горы Аруначала. Вокруг основания горы идет тропа длиной восемь миль. Тысячи последователей регулярно пользуются этим маршрутом для выполнения гири прадакшины.

Помню, как дважды ходил с ним на озеро Самудрам, расположенное в миле к юго-западу от ашрама. Один раз мы отправились туда во время разлива, в другой раз – когда открылась соседняя водонасосная станция. Однажды я сопровождал его в лес рядом с Катту Шива Ашрамом, где-то в двух милях от ашрама. В тот день с нами пошел Ганапати Муни, потому как Бхагаван хотел показать ему необычное дерево, росшее там. Специально ради этой прогулки мы незаметно выскользнули из ашрама, пока все дремали после обеда. Если бы нас заметили, все присутствующие в ашраме попытались бы последовать за нами. Бхагаван всегда наслаждался своими прогулками. Он говорил, что если не будет гулять по холмам хотя бы раз в день, то его ноги одеревенеют и начнут болеть.

Бхагаван спал всего по четыре-пять часов в сутки. Это означало длительную многочасовую работу для его помощников, поскольку один из нас всегда должен был выполнять свои обязанности, пока он бодрствовал. Он никогда не спал после обеда в отличие от большинства своих последователей. Бхагаван часто использовал это спокойное время дня, чтобы накормить живших в ашраме животных или обойти его, осматривая все ведущиеся строительные работы.

Бхагаван, как правило, ложился спать около го вечера, но обычно в час ночи вставал в туалет. Вернувшись, он часто сидел полчаса или около часа, прежде чем снова уйти спать. Затем, где-то в три-четыре утра, он просыпался и шел на кухню резать овощи.

Его ночные походы в туалет превратились в нечто вроде ритуала как для самого Бхагавана, так и для его помощников. Когда он просыпался, помощник должен был принести камандалу Бхагавана, наполнить ее горячей водой и подать ему. Вода разогревалась на кумутти (угольной жаровне), которая всегда стояла рядом с кроватью Бхагавана. Помощник затем должен был подать Бхагавану его трость и фонарь, открыть ему дверь и последовать за ним в ночь. Бхагаван обычно шел к месту, где сейчас находится самадхи Муруганара (могила и гробница), поскольку в те времена у нас не было пристойных туалетов. Когда он возвращался, помощник должен был вытереть ноги Бхагавана куском ткани.

Бхагаван никогда не будил своих помощников. Это было их обязанностью – проснуться и собраться к часу ночи. Однажды я не сумел проснуться, потому что мне приснился сон, в котором я пробудился в час ночи и исполнил все описанные выше обязанности. В конце сна я вернулся в постель, довольный, что выполнил свою работу. Я проснулся позднее, услышав, как Бхагаван один вернулся в холл. Я извинился за то, что проспал, и сказал Бхагавану, что мне снилось, будто я выполнил всю работу для него и снова отправился спать.

Бхагаван посмеялся и сказал: «Работа, которую ты проделал для Свами во сне, предназначена только для меня».

Когда я впервые появился в ашраме, в округе все еще водились леопарды. Они редко приходили в ашрам, однако ночью часто посещали место, куда Бхагаван уходил справлять нужду. Помню, как-то раз во время одного из его ночных выходов ему повстречался этот зверь. Бхагаван абсолютно не испугался, просто посмотрел на леопарда и сказал: «Пода\ (Уходи!)». И леопард просто ушел.

Вскоре после своего прихода я получил от Бхагавана новое имя. Моим настоящим именем было Селлаперумал. Однажды Бхагаван между делом заметил, что я напоминаю ему человека по имени Аннамалай Свами, который был его помощником в Скандашраме. Он начал использовать это имя в качестве прозвища для меня. Когда его приверженцы услышали это, все они последовали его примеру, и за пару дней мое новое имя прочно закрепилось за мной.

...

Бхагаван жил в Скандашраме, на восточных склонах Аруначалы, с 1916 по 1922 гг. Аннамалай Свами скончался там во время вспышки чумы в 1922 году.

Спустя две недели после того как я стал помощником, сборщик налогов из Веллора пришел на даршан к Бхагавану. Его звали Ранганатан, и он принес большую тарелку сладостей в качестве подношения для Бхагавана. Бхагаван попросил меня раздать сладости всем в ашраме, включая тех, кого не было в холле. Раздавая сладости людям снаружи холла, я пришел туда, где никто не мог меня увидеть, и втайне поглотил двойную порцию того, что предлагал каждому. Когда раздача закончилась, я вернулся в холл и поставил тарелку под кровать Бхагавана.

Бхагаван посмотрел на меня и сказал: «Ты съел в два раза больше, чем каждый?»

Я был поражен, поскольку был уверен, что никто не мог видеть меня за этим занятием. «Я сделал это, когда никто не смотрел. Откуда Бхагаван знает?»

Бхагаван не ответил. Этот случай заставил меня понять, что спрятать что-либо от Бхагавана невозможно.

С тех пор я стал непроизвольно думать, что Бхагаван всегда знает, чем я занимаюсь. Это новое знание сделало меня более бдительным и более внимательным к своей работе, поскольку мне не хотелось вновь совершить подобную оплошность.

В работу помощника также входила защита Бхагавана от эксцентричных и пребывающих в заблуждениях последователей. Я очень ясно помню один такой случай. Юноша лет двадцати появился в холле в одной набедренной повязке. Объявив всем, что тоже является джняни, он подошел и сел на софу рядом с Бхагаваном. Бхагаван ничего не сказал на это, но вскоре после того поднялся и вышел из холла. Пока его не было, я воспользовался возможностью выгнать самозванца. Все мы, находящиеся в холле, были раздражены его высокомерием и самонадеянностью, и должен признаться, что обошелся с ним достаточно грубо, выставляя его за дверь. Я также запретил ему снова возвращаться в холл. Когда покой в конце концов был восстановлен, Бхагаван вернулся в холл и занял свое обычное место на софе.

Я был неимоверно счастлив, что нашел такого Гуру, как Бхагаван. Как только я увидел его, то почувствовал, что смотрю на Самого Бога. Тем не менее поначалу я был не в особом восторге от ашрама и последователей, собравшихся вокруг него. Управляющие были крайне автократичны, большинство же последователей, казалось, не питало большого интереса к духовной жизни. Насколько я мог судить, их прежде всего интересовали сплетни. Это первое впечатление сильно мешало мне.

Про себя я думал: «Бхагаван очень велик. Но если я буду жить в компании этих людей, то могу утратить преданность, которая у меня уже есть».

Я пришел к выводу, что в духовном плане мне не пойдет на пользу общение с людьми, не обладавшими, как казалось, большой преданностью. Теперь я знаю,

что это была очень высокомерная позиция, но таковыми были мои подлинные чувства в то время. Эти чувства мешали мне столь сильно, что три или четыре ночи подряд я не мог спать. В итоге я решил, что продолжу считать Бхагавана своим Гуру, но поселюсь в другом месте.

Помню, я думал: «Пойду и буду медитировать на Я где-нибудь в другом месте. Не отвлекаясь на общение с людьми, я уйду в незнакомое место и буду медитировать о Боге. Я буду ходить и просить бикшу [19] и вести уединенную жизнь».

Где-то три недели спустя после моего первого прихода в ашрам я ушел, чтобы начать новую жизнь. Я никому не сказал о своем решении, даже Бхагавану. Я ушел в час ночи, в полнолуние, и начал двигаться в сторону города. Я пересек город, прошел мимо Исанья Матха (монашеское учреждение в северо-восточной части Тируваннамалая) и направился в Полур. У меня не было определенной цели, я просто хотел уйти из ашрама. Я шел всю ночь и достиг Полура (в двадцати милях к северу от Тируваннамалая), как только рассвело. Ходьба вызвала у меня сильный голод, поэтому я решил пойти на бикшу в городе. Особой удачей это не увенчалось. Я обил пороги почти пятисот различных домов, но никто не дал мне никакой еды. Один человек сказал мне, что мне следует вернуться в Тируваннамалай, а другой, сервировавший еду, когда я приблизился к нему, прокричал, чтобы я убирался. В конце концов я сдался и пошел на окраину города. Я нашел водоем в поле и провел около получаса, стоя по горло в воде, надеясь, что благодаря прохладе воды голодные боли стихнут. Этого не случилось. Тогда я отправился к самадхи Виттхобы и сидел там какое-то время.

...

Виттхоба был эксцентричным святым, наподобие Шешадри Свами, жившим в Полуре в первую декаду столетия. Он умер за несколько лет до того, как туда пришел Аннамалай Свами.

Мне наконец удалось перекусить, когда пожилая женщина пришла делать пуджу. Она посмотрела на меня и сказала: «Похоже, ты очень голоден. Твои глаза начинают вваливаться. У меня самой немного еды, но я могу поделиться с тобой похлебкой из раги (проса)».

Говоря это, она дала мне выпить полторы чашки похлебки. Похлебка не сильно помогла мне от голодной боли, но я, тем не менее, был очень рад ей.

Долгий путь и отсутствие еды сильно утомили меня. Усевшись там, я начал подвергать сомнению мудрость решения уйти от Бхагавана. Было ясно, что все обернулось не так, как я ожидал. Это указывало на то, что, возможно, мое решение не было правильным. Я придумал способ, который, как я сказал себе, позволит проверить, было ли мое решение верным или нет. Я взял горсть цветов, положил их на самадхи Виттхобы и начал считать их, убирая по два. Я заранее решил, что если количество цветов окажется нечетным, то я вернусь к Бхагавану. Если количество окажется четным, то я продолжу следовать своему изначальному плану. Когда результат показал, что я должен вернуться к Бхагавану, я немедленно последовал этому решению и отправился в сторону Тируваннамалая.

Как только я принял как данность тот факт, что моей прарабдхой (судьбой) было остаться с Бхагаваном, удача стала улыбаться мне. Когда я вошел в город, хозяин отеля пригласил меня к себе и дал мне бесплатную еду и денег. Он даже сделал простирание передо мной. Я решил поехать в Тируваннамалай поездом, поскольку хотел вернуться к Бхагавану как можно скорее, но прежде чем я успел добраться до станции, другие люди пригласили меня в свой дом и предложили еды. Я поел немного и там, но затем попросил извинить меня, поскольку совсем недавно уже съел большую порцию. Я решил попробовать проехать без билета, неверно полагая, что денег, которые мне дали, не хватит для поездки. Удача продолжала благоволить мне и в поезде. На полпути кТируваннамалаю появился контролер, проверяющий билеты. Похоже, я остался для него невидим, поскольку оказался единственным человеком в вагоне, которого не попросили предъявить билет.

Похожая вещь случилась и в конце путешествия. Когда я замешкался перед контролером на платформе станции, он сказал: «Ты уже показал свой билет. Иди же! Ты задерживаешь других!» Таким образом, милостью Бхагавана, в обоих случаях я не был пойман.

Оставшееся расстояние до ашрама я прошагал пешком. По приходу я сразу отправился к Бхагавану, простерся перед ним и рассказал обо всем, что случилось. Бхагаван затем подтвердил, что моим предназначением было остаться в Раманашрамаме.

Глядя на меня, он сказал: «У тебя есть здесь работа, которую тебе нужно выполнить. Если ты попытаешься уйти, не сделав предназначенную тебе работу, куда ты пойдешь?»

Сказав так, Бхагаван пристально смотрел на меня около пятнадцати минут. Пока он смотрел на меня, я слышал внутри себя повторяющуюся фразу. Она звучала настолько громко и отчетливо, словно кто-то вмонтировал мне в голову радиоприемник. Раньше я нигде не сталкивался с этой фразой. Лишь позже я узнал, что это был один из стихов из «Улладу Нарпаду Анубандхама» [20] . В стихе говорилось:

Предельное состояние, которое восхваляется

и которое достигается здесь, в этой жизни,

путем ясного самовопрошания,

возникающего в Сердце,

когда достигается соединение с садху [21] ,

недостижимо посредством

слушания проповедников,

посредством обучения и заучивания смысла писаний,

посредством добродетельных поступков

или любыми иными средствами.

Значение было предельно ясным: пребывание рядом с Бхагаваном будет более ценным для меня, чем выполнение садхан в одиночестве в каком-либо другом месте.

По прошествии пятнадцати минут я выполнил намаскарам перед Бхагаваном и сказал: «Я сделаю любую работу, какую ты велишь мне сделать, но, пожалуйста, дай и мне мокшу (освобождение). Я не хочу становиться рабом майи (иллюзии)».

Бхагаван не ответил, но меня не смутило его молчание. Каким-то образом сама эта просьба успокоила мой ум. Бхагаван затем сказал, чтобы я пошел и съел что-нибудь. Я ответил, что не голоден, так как ел совсем недавно, и добавил: «Я не хочу еды. Все, что я хочу, – это мокшу, свободу от страдания». На этот раз Бхагаван взглянул на меня, кивнул и сказал: «Да, да».

...

Этот стих из «Улладу Нарпаду Анубандхама» о величии соединения с реализовавшими Я существами – один из пяти стихов на эту тему, которые Бхагаван включил в поэму. Он нашел оригинальные стихи на санскрите на листе бумаги, которую кто-то использовал для заворачивания сладостей. Ему настолько понравились те идеи, которые они выражали, что он сам перевел их на тамильский и поместил в начало «Улладу Нарпаду Анубандхама». Остальные четыре стиха звучат так:

На сатсанге связь с объектами мира

будет устранена.

Когда эта мирская связь исчезнет, привязанности,

или тенденции, ума будут уничтожены.

Те, кто освободился от ментальной привязанности,

исчезают в том, что недвижимо.

Таким образом они достигают дживан мукти [22] .

Дорожите их обществом.

Когда ты оказываешься в духовной связи с садху,

какая польза от всех религиозных ритуалов?

Когда дует непревзойденно свежий южный бриз,

какая польза от веера?

Жара будет уничтожена прохладной луной,

нужда – божественным деревом,

исполняющим желания, и грех– Гангой.

Но знай, что все это, начиная с жары,

будет устранено одним лишь даршаном [23]

несравненного садху.

Места для священных омовений,

наполненные водой,

и образы божеств из камня и земли

не могут сравниться с теми великими душами.

Ах, какое чудо!

Места для омовений и божества

даруют чистоту ума

спустя бесчисленное количество дней,

тогда как та же чистота даруется людям

в тот самый момент,

как садху останавливают на них свой взгляд.

...

Несколько лет спустя после этого случая Аннамалай Свами спросил Бхагавана об одном из этих стихов:

«Мы знаем, где находится луна и где находится Ганга, но где это исполняющее желания дерево?»

«Если я скажу тебе, где оно, – отвечал Бхагаван, – сможешь ли ты его оставить?»

Я был озадачен этим странным ответом, но не упорствовал в расспросах. Несколькими минутами позже я открыл экземпляр «Йога Васиштхи», лежавший рядом с Бхагаваном. На первой же странице, по которой я пробежал взглядом, я обнаружил стих, в котором говорилось: «Джняни есть исполняющее желания дерево». Я немедленно понял странный ответ Бхагавана на мой вопрос. Прежде чем у меня появился шанс сказать об этом Бхагавану, он посмотрел на меня и улыбнулся. Казалось, он знал, что я нашел правильный ответ. Я сказал Бхагавану о стихе, но он ничего не ответил. Он просто продолжал мне улыбаться.

Строительные работы

Моя работа в качестве помощника продолжалась около месяца. В конце этого периода Бхагаван решил, что мне больше подойдет наблюдение за строительными работами на территории ашрама. Первый намек на то, что Бхагаван имеет на меня подобные планы, был сделан, когда я занимался своими обычными обязанностями в холле.

Бхагаван внезапно повернулся ко мне и сказал: «Один человек строит стену рядом с баком для воды. Пойди и посмотри, что он делает».

Это указание показалось мне довольно неопределенным, но я исполнил его, как мог. Я понаблюдал за каменщиком в течение нескольких минут, а затем спросил его, что он делает.

Он ответил: «Рамасвами Пиллай велел мне построить здесь стену, вот я ее и строю».

Я вернулся в холл, передал Бхагавану то, что сказал каменщик, и дал ему краткий отчет о том, как продвигаются работы.

Несколько минут спустя Бхагаван снова посмотрел на меня и повторил свои изначальные указания: «Иди и посмотри, что он делает». Несколько озадаченный, я вышел и снова спросил каменщика, что он делает. Каменщик ответил: «Я уже сказал тебе – строю стену».

Поскольку я не обнаружил никаких огрехов в стене или в том, как он ее строит, то не мог понять, почему Бхагаван так настаивает на том, чтобы я провел осмотр его работы. Я вернулся к Бхагавану и дал ему очередной отчет об успехах. Через несколько минут Бхагаван повторил свое указание в третий раз: «Пойди и посмотри, что он делает».

Каменщик, понятное дело, был несколько раздражен, когда я вновь возник перед ним и в третий раз поинтересовался, чем он занимается. «Ты сошел с ума? – спросил он. – Я ведь уже сказал тебе, что строю стену. Ты разве сам не видишь, что я делаю?»

Я бы не удивился, если бы узнал, что он действительно принял меня за сумасшедшего, поскольку любому было бы очевидно, что он строит стену и делает это вполне умело. Моим повторяющимся вопросам и впрямь не было никакого оправдания. Я чувствовал себя обязанным задать их только потому, что Бхагаван явно хотел знать, что происходит. Я вернулся в холл в третий раз и передал Бхагавану слова каменщика.

Помолчав несколько минут, Бхагаван повернулся ко мне и сказал: «Отныне кто-нибудь другой пусть выполняет твою работу в холле. Иди и присматривай за каменщиком. Убедись, что он делает свое дело, как надо».

Моей первой реакцией на это новое назначение было: «Почему Бхагаван не дал мне это указание с самого начала? Почему он заставил меня ходить туда-сюда три раза, прежде чем сказать мне о своих подлинных намерениях?»

Позднее я понял, что Бхагаван тренировал меня, чтобы я усвоил его собственный метод руководства. Хотя иногда он давал мне детальные инструкции, в большинстве случаев, которые он мне поручал, он лишь самыми краткими намеками давал понять, что требуется сделать. И тогда мне нужно было решить, каковы истинные намерения Бхагавана, и соответственно этому выполнить работу.

Это самое первое задание заняло совсем короткое время. Когда оно было завершено, Бхагаван велел мне следить за строительством большой стены в северной части ашрама.

В течение первых нескольких лет существования Шри Раманашрамама река, которая теперь течет за стеной, протекала через центр ашрама. Бхагаван попросил меня возвести стену, чтобы перекрыть потоку путь через ашрам и таким образом защитить нас от разлива воды, которая стекала с холма во время сезона дождей. К тому моменту уже была возведена небольшая земляная плотина, защищавшая северную часть ашрама, но Бхагаван, видимо, считал, что этого недостаточно, чтобы сдержать крупное наводнение. Делая общий набросок работ, Бхагаван поведал мне об одной из проблем, с которыми ашрам сталкивался в прошлом.

«В наш первый год здесь, – сказал Бхагаван, – всякий раз после сильного дождя возникал стремительный поток воды до пять-шесть футов глубиной и протекал по каналу, который пересекает ашрам по центру».

...

Если описывать местонахождение этого канала относительно строений, которые теперь существуют на территории ашрама, то можно сказать, что, пройдя мимо западной части столовой, он поворачивал на восток и шел по задней стороне того, что теперь является холлом самадхи Бхагавана. Он покидал ашрам недалеко от моста, находящегося рядом со святилищем Дакшинамурти.

Бхагаван сказал мне, что хочет построить огромную стену из земли и камней длиной около 100 ярдов, которая будет постоянно отклонять поток и заставлять его стекать в Агни Тиртхам – большой искусственный резервуар в трехстах ярдах к востоку от ашрама.

Мне сказали, что правильный термин, обозначающий подобное строение, – «берегоукрепление». Сам Бхагаван употреблял слово ракшанай, что означает «защита». Он повторил мне несколько раз, что это берегоукрепление будет защищать ашрам от всех будущих наводнений.

Указания, данные мне самим Бхагаваном, заключались в том, что из камня нужно было построить две параллельные стены, слегка наклоненные друг к другу.

Стены должны были достигать шести футов в высоту, расстояние между их верхними частями – восьми футов.

«Когда будешь строить стены, – посоветовал Бхагаван, – заполни пространство между ними грязью. Если смешать землю с водой и спресовать ее, она будет очень прочной». Пока я выполнял данные указания, несколько групп последователей пришли посмотреть на это. Из-за размера и толщины стены некоторые из них начали шутить, что я строю железнодорожную насыпь. Другие шутливо интересовались, стену я строю или дамбу. Все они считали, что я понапрасну трачу деньги (в те дни у ашрама их было совсем мало), возводя такую мощную стену. Я оставался невозмутим, слыша их комментарии, критику и шутки, поскольку знал, что просто следую указаниям Бхагавана.

Однажды, когда я работал над этой стеной, мунсиф (сборщик налогов) Тируваннамалая пришел посмотреть на меня. Через несколько минут он заметил: «Почему ты строишь такую большую стену? Какой дурак дал тебе этот план?» Мне было неприятно слышать, что Бхагавана оскорбляют таким образом, поэтому я ответил ему очень сердито: «Ступай в офис Чиннасвами и выпей кофе. Не приходи сюда и не вмешивайся в мою работу. Если ты снова придешь и заявишь что-то подобное, я побью тебя сандалями».

Так я говорил, потому что прочитал где-то утверждение Рамакришны Парамахамсы: «Если кто-то оскорбляет твоего Гуру, тебе следует ударить его».

Мунсиф отправился к Чиннасвами и пожаловался, что я угрожаю ему. Чиннасвами привел ко мне мунсифа и потребовал объяснить, почему я говорил с ним таким образом. Я сказал: «Этот человек пришел ко мне и спросил: „Какой дурак дал тебе этот план?" Я следую плану Бхагавана. Кто он такой, чтобы оскорблять моего Гуру?»

Похоже, Чиннасвами удовлетворило мое объяснение, потому что он увел мунсифа и больше не вспоминал об этом. Я могу объяснить свое странное поведение тем, что в те дни был весьма вспыльчив и жаждал защитить честь Бхагавана и его доброе имя.

Когда работа была почти закончена, я добавил два ряда каменных ступеней, один с западного конца, а другой – посередине, так что Бхагаван и его последователи могли легко преодолеть стену на пути к Аруначале.

Решение Бхагавана и его предусмотрительность в конце концов оправдали себя. Во время сезона дождей, пришедшего после окончания строительства стены, река за ашрамом вышла из берегов. Образовавшийся поток воды поднялся и достиг трех четвертей стены. К счастью, стена была достаточно прочной, чтобы выдержать напор и отвести всю воду от ашрама.

После того как стена была закончена, Рамасвами Пиллай засыпал старое речное русло. В те дни он проводил много работ, выравнивая землю ашрама и строя террасы. Когда Бхагаван только переехал в Раманашрамам в 1922 году, в земле было полно рытвин, в основном потому, что местные жители брали оттуда землю и, превращая ее в грязь, использовали для своих домов. В течение нескольких лет Рамасвами Пиллай засыпал все те рытвины и выровнял землю. Он был полон такого энтузиазма, что работал даже по ночам.

Высота стены давно уже не шесть футов. Вскоре после того как она была закончена, земля с обеих ее сторон была поднята и выровнена. В наши дни лишь около пяти футов первоначальной стены высятся над землей. В качестве завершающего штриха к этой истории следует упомянуть, что некоторые из последователей планировали построить дополнительную стену поверх берегоукрепления. От этой идеи пришлось отказаться, потому как денег у нас на это не было

После того как работы по стене были завершены, Бхагаван попросил меня присмотреть за строительством склада, который теперь находится напротив кухонной двери. Прежде чем я расскажу как возникло это и многие другие строения в ашраме, будет полезно объяснить, как выглядел ашрам в те дни.

Когда я только приехал в 1928 году, Бхагаван жил в старом холле. Его строительство было едва завершено. До того Бхагаван в течение пяти или шести лет обитал в маленькой комнате, являвшейся частью здания, где находилась самадхи Матери.

...

Шри Раманашрамам возник вокруг самадхи матери Раманы Махарши. После того как она достигла реализации Я в момент своей смерти в 1922 году, ее тело было похоронено у подножия южной части Аруначалы. Из Скандашрама Бхагаван переехал к самадхи, возведенному над могилой несколькими месяцами спустя.

Чиннасвами взял на себя управление ашрамом где-то в конце 1928 года. Впервые он приехал жить с Бхагаваном в тот период, когда Бхагаван находился в Скандашраме. Там он стал санньясином и принял имя Ниранджанананда Свами. Поскольку он был младшим братом Бхагавана, большинство людей называли его Чиннасвами, что означает «маленький свами» или «более молодой свами».

Есть еще одна интересная история, связанная с ранними днями старого холла. Поначалу там не было софы. Бхагаван просто сидел на деревянной скамье в углу комнаты. Позднее человек по имени Рангасвами Гоундер принес софу и попросил Бхагавана сидеть на ней. Когда Бхагаван отказался, Рангасвами Гоундер расплакался. Три дня подряд он плакал в холле, моля Бхагавана принять его подарок. В конце концов ночью третьего дня Бхагаван встал со своей скамьи и отправился спать на софу. С того самого дня он проводил большую часть времени, сидя или спя на этой софе.

Есть еще одна история, не слишком известная, о здании, построенном вокруг самадхи Матери. Изначально лингам был закрыт небольшим шалашом, сделанным из листьев кокоса.

...

Лингам – вертикальный цилиндрический камень со скругленным верхним концом. Это символ непроявленного Шивы, и ему поклоняются во всех шиваистских храмах. Лингамы часто устанавливают в самадхи шиваитов-святых.

Где-то в середине 1920-х годов группа изготовителей кирпичей попыталась испечь некоторое количество кирпичей рядом с ашрамом. Не сумев пропечь кирпичи должным образом, они бросили их. Бхагаван, не желая расточать что-либо, хоть отдаленно полезное, решил, что кирпичи могут пригодиться для возведения стены вокруг самадхи Матери. Через несколько дней, посреди ночи, Бхагаван и все остальные последователи, обитавшие в ашраме, выстроились в цепь между печью для обжига кирпичей и самадхи. Передавая друг другу кирпичи по цепочке, они смогли за ночь переправить их все в ашрам. На следующий день вокруг самадхи была построена стена. Бхагаван сам выполнил всю работу по строительству внутренней части стены, в то время как профессиональный каменщик строил внешнюю часть. Новое строение было закончено, когда поверх стен была установлена тростниковая крыша.

Между этим строением и старым холлом, в котором теперь находится холл с самадхи Бхагавана, находилось длинное кирпичное сооружение, вмещавшее первоначальную столовую и кухню. Бхагаван любил принимать утреннюю ванну в углу этого здания до тех пор, пока для него не была построена отдельная ванная комната.

Эти три строения – самадхи Матери, старая столовая и старый холл – были единственными значительными сооружениями, возведенными до 1928 года – года моего прибытия сюда. Кроме них стояло несколько хижин из листьев кокосовой пальмы, использовавшихся в качестве жилья для последователей, постоянно проживающих в ашраме, и несколько бамбуковых сараев.

Таково было состояние ашрама на тот момент, когда Бхагаван попросил меня провести строительство склада. Рангасвами Гоундер – человек, подаривший софу, – внес пожертвования для ашрама и попросил использовать их для постройки коровника. Он также пообещал пожертвовать несколько коров, когда коровник будет готов. Чиннасвами решил, что склад ашраму нужнее. Не откладывая, он принялся сооружать здание в виде коровника, чтобы только угодить Рангасвами Гоундеру, но как только оно было закончено, он превратил его в склад. Превращение было лишь частичным. Даже сегодня на внутренних стенах висят металлические кольца, к которым должны были привязываться коровы. По понятным причинам Рангасвами Гоундер был раздражен из-за изменения плана. Он пришел и принялся оскорблять Чиннасвами в недвусмысленных выражениях, обвиняя его в растрате денег, но Чиннасвами спокойно выслушал все это, не говоря ни слова.

Склад стал моей первой крупной строительной работой. Я взялся за нее с некоторой опаской, поскольку до того у меня не было опыта строительства зданий. Мой отец был выдающимся строителем, но он так и не передал мне ни одного из своих умений. Бхагаван, зная, что я нервничаю из-за отсутствия опыта, помог мне справиться с работой. Рабочие подозревали, что я не имею никакого базового представления о строительных делах, но были достаточно дипломатичны, чтобы не говорить об этом. Тем не менее, как только я усвоил некоторые азы от Бхагавана, то набрался достаточной смелости, чтобы начертить для рабочих несколько простых планов. Должно быть, они не были лишены некоторого достоинства, поскольку, когда я принялся объяснять их рабочим, они стали относиться ко мне более благосклонно.

Пока шли работы, каменщики и помогавшие строительству женщины сплетничали о мирских делах. Старший каменщик явно поощрял их поведение, перекидываясь с ними довольно грубыми шутками. До сих пор я жил весьма защищенной жизнью, и потому их поведение меня изрядно поразило.

В конце концов я пошел к Бхагавану и сказал: «Я вынужден находиться рядом с каменщиками и работницами для того, чтобы контролировать их, но они постоянно говорят о мирских делах самым вульгарным образом. Их разговоры несколько смущают мой ум».

Бхагаван кивнул, но ничего не ответил. Немного позднее я с радостью обнаружил, что главный каменщик был заменен человеком по имени Куппусвами, который был несравненно лучше своего предшественника. Он прочитал и изучил «Кайвалья Наванитам» и «Рибху Гиту» [24] , кроме того, он посещал занятия ведантой в Исанья Матхе. Мы легко нашли общий язык.

Бхагаван, казалось, обладал природной склонностью к строительным работам, что более чем компенсировало у него недостаток опыта. Он всегда знал, как принять нужное решение в нужное время. Так, например, внутри склада находилось три очень больших арочных свода. Каменщик, первоначально строивший их, проделал плохую работу, и на стенах в верхней части каждого свода появились трещины. Бхагаван дал мне детальные инструкции относительно того, как зацементировать эти трещины и как вставить «замковые» камни в верхнюю часть каждого свода, чтобы укрепить их. Понятия не имею, откуда он знал о таких вещах. Я уверен, что ему никогда до этого не приходилось строить каменный арочный свод. Те «замковые» камни до сих пор видны, поскольку выступают на полтора дюйма с каждой стороны стены.

Именно во время строительства склада у меня произошел первый конфликт с Чиннасвами. У него были собственные представления о строительстве, и он упорно настаивал на том, чтобы я следовал им. Я вынужден был отказаться, поскольку уже получил противоположные указания Бхагавана. Я так и не сумел заставить его понять, что указаниям Бхагавана всегда должно отдаваться предпочтение. Из-за этого у нас происходило множество ссор, потому как я ни разу не согласился выполнить его инструкции. Моя непреклонность приводила Чиннасвами в страшный гнев, ибо он полагал, что я намеренно попираю его авторитет. Мне было безразлично его неблагоприятное мнение обо мне. Я оставался верным себе, поскольку знал, что идти против воли Бхагавана было бы ошибкой. Тогда я еще не знал, что нам предстояло ссориться подобным образом практически из-за каждого сооружения, которое я строил.

Порой, пока я только делал первые шаги на этом поприще, я впадал в отчаяние. Приходилось преодолевать множество непростых проблем. Кроме того, стоял разгар лета, тени не было, и жара часто бывала нестерпимой. Несколько раз меня посещала мысль: «Почему Бхагаван создает для меня все эти неприятности, заставляя работать вот так, под прямыми лучами летнего солнца?»

Однажды, когда подобные мысли пробегали у меня в голове, Бхагаван подошел посмотреть, насколько я продвинулся в работе. Заметив мое настроение, он сказал: «Я подумал, что если поручу тебе эту работу, ты будешь готов выполнить ее с охотой. Я решил, что ты способен справиться с ней. Но если ты с ней не справляешься или считаешь ее слишком сложной, то просто оставь ее». Бхагаван дал мне возможность признать поражение, но я отказался его принять. За несколько минут до появления Бхагавана мои мысли были мятежны. Теперь же, услышав слова Бхагавана, я был полон желания продолжать.

Когда склад был закончен, Бхагаван попросил меня сделать над входом барельеф с изображением Аруначалы. Он хотел, чтобы для этого использовалась известковая штукатурка. Он уже научил меня, как правильно готовить известковый раствор, но я понятия не имел, каким образом лепить из него трехмерное изображение.

«Я не знаю, с чего начать создание подобной фигуры, – сказал я Бхагавану. – Что мне нужно делать?» Бхагаван взял лист бумаги и нарисовал на нем Аруначалу. Помимо главной вершины на фоне неба были изображены контуры трех более низких пиков. Закончив рисунок, он сказал мне, что основной пик олицетворяет Шиву, в то время как три дополнительных представляют собой Амбалу, Винаяку и Субраманью. Бхагаван дал мне этот рисунок и сказал сделать соответствующее изображение из известняка.

...

Амбала – другое имя Парвати, супруги Шивы; Винаяка (также известный как Ганапати) и Субраманья – сыновья Шивы. Гора Аруначала традиционно считается проявлением Шивы.

«Но, Бхагаван, – сказал я, – я понятия не имею, как лепить из известняка подобные формы. Как мне это сделать?» На этот раз Бхагаван отказался давать подсказки.

«Это Аннамалай [25] , – сказал он. – Ты тоже Аннамалай. Ты должен знать, как это делается, без моей помощи».

Я смирился с поручением и просидел немало времени, пытаясь выполнить его. У меня были серьзные сомнения насчет моей способности справиться с ним надлежащим образом, но поскольку Бхагаван поручил мне сделать это, я не мог отказаться от работы. Я соорудил несколько строительных лесов так, чтобы иметь возможность сидеть напротив стены. Я просидел там три дня, возясь с известняком в потугах изобразить что-то, напоминающее Аруначалу. Все мои попытки оказались неудачными.

К сожалению, моей решимости добиться успеха не хватало, чтобы компенсировать отсутствие навыка и опыта. В середине третьего дня Бхагаван, видя отсутствие какого-либо прогресса, вскарабкался по лестнице и сел рядом со мной. Он объяснил, как следует выполнять работу, демонстрируя правильную технику на нескольких кусках известняка. Послушав Бхагавана и понаблюдав за его работой несколько минут, я вдруг понял, как правильно выполнить всю работу. Когда Бхагаван убедился, что я овладел техникой, он предоставил мне самому закончить начатое. Я завершил все работы до окончания того же третьего дня. На следующий день, следуя указаниям Бхагавана, я выполнил другой, идентичный барельеф над внутренней частью входной двери. Обе эти фигуры все еще там. Мне сказали, что на сегодняшний день они окрашены в синий цвет, что выделяет их на фоне соседних беленых стен.

Я был удивлен тому, насколько легко овладел всеми навыками, необходимыми для ведения строительных работ. Многие из живших в ашраме последователей также были удивлены, что мне удалось так скоро научиться этому. Тенамма Патти, одна из кухарок ашрама, как-то спросила об этом Бхагавана.

«Аннамалай Свами питает огромную преданность к Бхагавану, – сказала она. – Это легко понять. Но он также сделался экспертом в строительных делах, вероятнее всего, безо всякого обучения и тренировки. Как такое возможно?» Ответ Бхагавана удивил ее: «В прошлой жизни он был инженером».

Судя по различным намекам и завуалированным комментариям Бхагавана, было ясно, что он знал о прошлых жизнях по меньшей мере некоторых из своих последователей. Как правило, он держал свое знание при себе. Столь открытое утверждение с его стороны было весьма необычным – утверждение, четко указывающее на то, чем его последователь занимался в предыдущей жизни.

Моим следующим большим заданием было наблюдение за сооружением коровника. Чиннасвами договорился с местным каменщиком о строительстве маленького коровника, который бы стоил не более пятисот рупий. Чиннасвами полагал, что маленького коровника будет достаточно, поскольку на тот момент Лакшми была в ашраме единственной коровой. Бхагаван хотел, чтобы коровник был большего размера, но по каким-то причинам решил не сообщать об этом Чиннасвами.

Однажды, около десяти утра, прежде чем начать строительные работы, Чиннасвами организовал небольшую мухуртам (церемонию открытия) рядом с местом своего маленького коровника. После того как все ушли, Бхагаван отвел меня в сторону и велел изменить план.

«Через несколько лет здесь будет много коров, – сказал он. – Даже если мы построим большой коровник, здесь будет так много коров, что некоторых из них придется держать снаружи. Мы должны построить более просторный коровник, и ты, а не этот каменщик, должен вести наблюдение за строительством».

Он отвел меня на угол ашрама, туда, где теперь стоит коровник, и показал, где его строить, начертив на земле несколько линий. Мы не измеряли длину линий, но Бхагаван сказал мне, что хочет, чтобы все четыре стены были длиной сорок восемь футов.

Когда он убедился, что я понял, что надо делать, он сделал странную оговорку: «Если Чиннасвами придет и будет спорить с тобой по поводу этого плана, не говори ему, что это я попросил тебя сделать так. Притворись, что ты делаешь это по собственному почину».

Я никогда не спрашивал Бхагавана, почему он хотел, чтобы его роль в этом предприятии оставалась секретом. До сих пор это остается для меня полной тайной.

Я немедленно поручил нескольким рабочим копать рвы для фундамента. Чиннасвами вернулся в офис, так что мы могли начать работу по новому плану без его ведома. Где-то в час дня, когда работа была в самом разгаре, он решил прийти и посмотреть, каких успехов мы достигли.

Его первой реакцией был немой шок, но когда до него дошел смысл того, что я делаю, он повернулся ко мне и спросил довольно саркастичным тоном: «О, ты изменил план. Теперь это очень большой план. И кто же дал тебе полномочия творить все это?»

Я ответил, что делаю это по собственному усмотрению. Чиннасвами приказал мне вернуться к изначальному плану, но я отказался. Я сказал ему, что нам нужен более вместительный коровник и что я намерен продолжить следовать собственному плану. Чиннасвами по понятным причинам страшно рассердился, когда я отказался подчиняться ему. «Почему ты изменил план, не посоветовавшись со мной? – спросил он. – Я сарвадхикари (главный управляющий) этого ашрама».

Видя мое нежелание отступать, он начал кричать на меня и оскорблять, но ни одно из его слов или угроз не могли убедить меня последовать его указаниям. В заключение он пробормотал несколько слов скорее от разочарования, нежели в гневе: «Я стремлюсь совершенствовать ашрам. Как мне заниматься этим, если ты не подчиняешься моим указаниям? Становись тогда сарвадхикари. А я пойду в другое место».

Когда Чиннасвами в конце концов понял, что я не изменю своего решения, он пошел и сел на камень за воротами ашрама. Он был совершенно озадачен этой ситуацией. Раньше в его практике не случалось такого, чтобы кто-то из рабочих не повиновался ему столь вопиющим образом. Некоторые последователи рассказали мне, что он провел у ворот длительное время, поглощенный гневом. Я продолжил вести наблюдение за работами, поэтому мой рассказ о том, что случилось дальше, основан на свидетельстве других последователей, ставших очевидцами этого.

Чиннасвами просидел около ворот несколько часов, говоря обо мне нелестно каждому, кто был готов слушать. «Я уйду из ашрама, – то и дело жаловался он, – потому что этот человек идет против всех моих начинаний. Пусть в таком случае он заботится об ашраме. А я пойду и буду жить в Ченгаме [26] или в какое-нибудь другое место».

Три последователя – Т.К. Сундареша Айер, Рамакришна Свами и Мунагала Венкатарамиах – подошли к Чиннасвами узнать, что же разозлило его так сильно. Чиннасвами сказал им: «Я покидаю ашрам, потому что Аннамалай Свами идет против всех моих планов. Дайте мне уйти в другое место. Я вернусь, только если Аннамалай Свами будет выставлен из ашрама».

Эти трое последователей пошли к Бхагавану и сказали ему: «Чиннасвами очень зол. Он хочет уйти из ашрама. Он говорит, что вернется, только если Аннамалай Свами будет выставлен из ашрама».

Обычно Бхагаван никогда не вмешивался, если Чиннасвами увольнял рабочих или просил последователей покинуть ашрам, но на этот раз он вступился за меня, сказав: «Если Аннамалай Свами уйдет, я тоже уйду».

Чиннасвами взял назад свою угрозу покинуть ашрам и смирился с тем фактом, что я останусь в нем, но он продолжал выступать против «моего» плана по строительству коровника. В тот же вечер Чиннасвами собрал в холле всех живших в ашраме последователей и развернул дискуссию о сравнительных достоинствах его плана и моего. Бхагаван не принял участия в дискуссии. Он просто сидел и слушал. Все выступавшие последователи отдавали предпочтение маленькому коровнику. Я был единственным человеком, ратовавшим за большой, но я хранил молчание на протяжении всего обсуждения. Когда все высказались, Чиннасвами завершил дискуссию. «Теперь давайте проголосуем, – сказал он. – Что лучше: следовать моему плану или плану Аннамалая Свами?» Все отдали голоса за план Чиннасвами, думаю, прежде всего потому, что боялись его. Я вообще не голосовал.

Бхагаван заметил мое неучастие в голосовании и поинтересовался: «А каково твое мнение?» Я ответил ему: «Я думаю, что нам следует построить очень большой коровник на том фундаменте, который я начал строить сегодня утром».

Бхагаван не сделал ни одного намека, чтобы дать понять, на чьей он стороне. Когда один из последователей во время дебатов предположил, что я, возможно, выполняю план по секретному указанию Бхагавана, Бхагаван ни подтвердил, ни опровергнул эту идею. Он оставался беспристрастным до самого конца.

После того как я высказал свое мнение по поводу данного вопроса, Бхагаван заметил: «Похоже, что теперь присутствующие здесь разделились на две группы. Посмотрим, какой из двух планов будет в итоге воплощен в жизнь». Это были его заключительные слова на сей счет. Сказав их, он встал и вышел из холла.

Хотя исход дебатов остался неопределен, Бхагаван дал мне немного пространства для маневрирования. Не позволив Чиннасвами выгнать меня и отказавшись одобрить его план, мне кажется, он молча дал добро на строительство большого коровника. Исходя из этого предположения, я продолжил рыть рвы для фундамента. Чиннасвами не пытался остановить меня, но посылал в мой адрес поток недовольства, в основном касающегося стоимости проекта.

Это была очень необычная ситуация для Чиннасвами. Он привык пользоваться абсолютной властью, поэтому вмешательство Бхагавана в защиту моих интересов стало чем-то невероятным. Значение этой необычной реакции не ускользнуло от Чиннасвами. Он пришел к выводу вполне обоснованному, что, должно быть, между Бхагаваном и мной существует какая-то тайная договоренность, касающаяся плана строительства коровника. Это было единственное объяснение, проливавшее свет на два необычных события: мое неподчинение и заступничество за меня Бхагавана.

У Чиннасвами не было возможности подтвердить свою догадку. Он слишком боялся задать Бхагавану вопрос напрямую, поскольку Бхагаван обычно прогонял его резким окриком «Пода!» (уходи!), если тот начинал жаловаться, находясь в холле. Не мог он получить подтверждения и от меня. Я следовал словам Бхагавана и всем, кто спрашивал меня, упорно отвечал, что план – всецело моя идея.

Вечером третьего дня я пошел к Чиннасвами, чтобы получить оплату для рабочих. Обычно я давал ему список, где была прописана сумма, полагавшаяся каждому рабочему. В тот вечер, прежде чем я успел протянуть ему список, он пришел в ярость и начал кричать: «У нас нет денег! Мы не можем заплатить сегодня рабочим, потому что ты изменил план! Каким образом нам оплатить здание такого размера?» Затем, даже не удосужившись взглянуть на список, он швырнул в меня мешок с монетами, часть которых предназначалась для зарплаты рабочим. Он вложил в этот жест большую ярость и едва сдерживаемый гнев. К счастью для меня, он не попал в цель. Мешок пролетел в нескольких дюймах от моей головы.

Это было последней каплей. Я сразу пошел к Бхагавану и сказал ему, что Чиннасвами кинул в меня мешком с монетами. Бхагаван выслушал мое сообщение и какое-то время молчал. Хотя я следовал его инструкциям, он не одобрял, когда кто-нибудь из последователей приходил к нему с жалобами. В конце концов он заговорил. Он дал мне длинный список вещей, включая продукты, в которых, по его словам, он не нуждался. Не говоря прямо, он намекнул, что если бы деньги не были потрачены на все эти ненужные предметы, у ашрама было бы достаточное количество средств, чтобы построить коровник. Несколькими минутами позднее Мадхава Свами попытался нанести на ноги Бхагавана джамбак (болеутоляющий бальзам). Бхагаван сердито сказал: «Мне не нужны вещи вроде джамбака. Все это ненужные траты. Я не хочу и не нуждаюсь в подобных вещах». Вскоре после этого Бхагаван отказался от ореха бетеля по тем же причинам.

Последователи, которые в это время присутствовали в холле, стали свидетелями всей этой беседы. Когда им стало ясно, что у ашрама нет достаточного количества денег, чтобы заплатить рабочим, занятым в тот день, все, находящиеся в холле, сделали пожертвования, чтобы восполнить нехватку. Собранной суммы оказалось достаточно, чтобы заплатить в тот день рабочим и нанять их на два последующих дня.

В тот день, когда деньги должны были закончиться, средства для постройки коровника Бхагавана нашлись в результате самых удивительных обстоятельств. За несколько недель до того издатель The Sunday Times, мадрасской газеты, пришел к Бхагавану на даршан. Он был достаточно впечатлен, чтобы написать и опубликовать длинную хвалебную статью о Бхагаване. Статья привлекла внимание принца Северной Индии. Принц тоже оказался под впечатлением от Бхагавана, но в тот момент он ничего не сделал в этой связи. Несколькими неделями позже этот принц решил поохотиться на тигров, но, когда поднял ружье, чтобы выстрелить, его парализовала внезапная и неожиданная волна страха. В нем присутствовало полное осознание того, что, если он не выстрелит, тигр набросится на него и убьет, но даже тогда его парализованные мышцы были не способны ни на какое действие.

Внезапно он вспомнил статью о Бхагаване и начал бормотать молитву к нему: «Если я выйду невредимым из этой охоты, я не только пошлю тебе 1000 рупий [27] , я также вышлю тебе голову и шкуру этого тигра».

Паралич оставил его сразу после того, как он произнес эту молитву, и он убил тигра первым же выстрелом.

Принц сдержал свое обещание. Спустя два дня после всех тех ссор из-за коровника появился почтальон с 1000 рупиями. По странному капризу судьбы он вручил деньги мне, а не Чиннасвами. Я отнес их Бхагавану, который самым обычным тоном заметил: «Да, я ожидал этого почтового перевода. Отнеси их в офис Чиннасвами».

Когда я вручил деньги Чиннасвами, он немедленно позабыл о нашем конфликте и широко улыбнулся. Обещанная шкура тигра прибыла спустя неделю. Бхагаван посидел на ней пару минут, пока местный фотограф сделал несколько снимков.

Позднее Чиннасвами сказал мне: «Смелость твоя объясняется тем, что Бхагаван велел тебе следовать этому плану. Бхагаван не сообщает мне в данный момент о своих замыслах, и ты тоже, похоже, не хочешь рассказать мне о них. Это единственная трудность в моих отношениях с тобой. Мелкие ссоры и стычки неизбежны в таких обстоятельствах. Я лишь стараюсь выполнять свою работу, поэтому, пожалуйста, не сердись на меня».

Я использовал деньги для покупки цемента, дерева и железа для коровника. Через четыре дня, когда все деньги были потрачены, Чиннасвами снова начал выражать недовольство по поводу увеличения расходов на строительство. Гостившие последователи, которые услышали наш разговор, захотели знать, в чем причина нашего спора. Я сказал им, что Чиннасвами критикует меня из-за намерения построить большой коровник, в то время как денег на его оплату нет.

Последователь, приехавший из Мадраса, чтобы увидеть Бхагавана, сказал: «Что еще вам нужно? Может быть, я могу помочь».

Я сказал ему, что в самом срочном порядке нам нужно четыре-пять тонн тикового дерева. Я знал, что это дерево будет стоить немалых денег, но последователь не был обескуражен.

«Нет проблем, – сказал он. – Я запросто могу прислать вам это количество из Мадраса».

Чиннасвами пришел в восторг, услышав это, поскольку знал, что это дерево будет основной составляющей итогового счета. Он сказал последователю, что дерево требуется срочно, и попросил его немедленно отправиться в Мадрас, чтобы принять все необходимые меры. Ощущение срочности Чиннасвами, похоже, передалось последователю. Он пошел в холл, получил даршан Бхагавана, а затем вернулся в Мадрас, чтобы заняться нашими делами.

Тиковое дерево прибыло несколько дней спустя в железнодорожном вагоне. Его сопровождал неожиданный счет на три тысячи рупий. Когда последователь предложил прислать дерево, мы все, естественно, подумали, что таким образом он решил сделать подношение ашраму. Чиннасвами чуть не взорвался от ярости, когда увидел счет, поскольку требуемая сумма намного превышала все имеющиеся у нас на тот момент средства. К счастью, некоторые из состоятельных последователей прознали о нашем затруднительном положении. Они собрали деньги и оплатили счет. Не случись тиковому дереву вместе со счетом прибыть в ашрам, им бы так и не пришло в голову пожертвовать деньги.

Наши средства были весьма случайными, когда мы принимались за сооружение крупных зданий в ашраме.

К счастью, поскольку они создавались по приказу Бхагавана, мы никогда не испытывали серьезных финансовых затруднений. Пока шли работы, поступало достаточное количество пожертвований, покрывавших все расходы. Если строительные работы не велись, пожертвования не поступали. Все те годы, пока я вел надзор за строительством по планам Бхагавана, не было дня, чтобы нехватка денег помешала нам продолжить работу. Чиннасвами в конце концов понял, что если проект благословлен Бхагаваном, нет надобности беспокоиться из-за денег.

Когда строительство коровника приближалось к завершению, он подошел ко мне и сказал: «Это здание будет успешно закончено благодаря плану Бхагавана. Только благодаря его милости мы сумели профинансировать его. Теперь я верю тебе».

Бхагаван часто приходил к коровнику, чтобы дать указания и посмотреть на наши успехи. Он приходил туда даже по ночам.

Однажды, когда мы вместе следили за ходом работ, Бхагаван сказал мне: «Если ты построишь этот коровник для Лакшми, мы получим все необходимые пунъи (заслуги, накопленные путем совершения добродетельных поступков) для строительства книжного магазина, столовой и самадхи Матери. Все это случится в свое время. Этот район в конце концов превратится в город».

Сама Лакшми часто приходила посмотреть, как идут дела со строительством ее нового дома. Если Бхагаван был рядом, он часто поглаживал ее по голове, приговаривая: «Тебе нужно подождать еще пару дней. Работа еще не закончена».

В те дни Лакшми могла бродить, где ей вздумается. Иногда кто-нибудь отводил ее пастись близ озера Самудрам, однако основную часть времени она проводила в ашраме.

На последней стадии строительства Бхагаван подошел ко мне и сказал, что было бы хорошо установить каменную ступу и пест, чтобы можно было готовить кашицу из семени хлопчатника для коров. Он даже показал мне, где ее установить. Когда я упомянул Чиннасвами, что планирую поставить этот камень для помола, он достаточно нетерпеливо начал настаивать на том, чтобы я изменил место и поместил его в другой угол коровника. Как только он ушел, я, проигнорировав его распоряжение, поставил камень в то место, которое мне указал Бхагаван. Бхагаван избавил меня от еще одной бесполезной ссоры, появившись в следующий раз возле коровника вслед за Чиннасвами.

Прежде чем Чиннасвами успел выразить недовольство, Бхагаван подошел и произнес: «Спроси Чиннасвами, чей план лучше – его план или твой?»

Бхагаван не сказал, что идея принадлежала ему, но Чиннасвами верно истолковал, что это колкое замечание означало, что сам Бхагаван поручил мне эту работу. Чиннасвами понял намек и согласился, что следует использовать мою идею.

Бхагаван знал, что Чиннасвами причиняет мне много беспокойств, но он не поощрял жалоб с моей стороны. Помимо инцидента с мешком монет я жаловался ему на поведение Чиннасвами только лишь дважды. В обоих случаях Бхагаван выговаривал мне за то, что я приходил к нему с жалобами. В одном из случаев Чиннасвами велел мне бросить несколько камней в собаку, чтобы прогнать ее из ашрама.

Я не желал наказывать ни в чем не повинное животное, поэтому пошел к Бхагавану и сказал ему: «Чиннасвами хочет, чтобы я кидал камни в эту невинную собаку». Бхагаван удивил меня тем, что вступился за брата: «Если ты приготовишь еду и будешь держать ее в доме, и тут появится собака, разве ты не имеешь права прогнать ее прежде, чем она украдет твою еду?»

Бхагаван всегда был очень добр к животным. Если бы он увидел, что кто-то из последователей кидается камнями в безобидную собаку, он, скорее всего, отчитал бы его. Он дал мне такой ответ только для того, чтобы показать, что не одобряет, когда последователи обращаются к нему с жалобами.

Если последователи все-таки приходили к нему с такой целью, он, как правило, критиковал их за это. Это не означает, что он оправдывал действия тех, кто стал причиной для жалобы. Это просто означает, что он не одобрял последователей, осуждавших других людей.

Не помню, в чем заключалась моя третья и последняя жалоба, но реакция Бхагавана в тот раз ясно показала его отношение к жалобам и жалобщикам. Он начал словами: «В практических делах неизбежно возникновение разногласий. Не позволяй им тревожить тебя». Затем он спросил: «Зачем ты пришел в этот ашрам?». «Я прочитал, – сказал я, – в комментарии к„Бхагавад-гите“, что, если ум чист, он становится Я. Я хочу сохранить свой ум чистым, чтобы суметь реализовать Я. Я пришел сюда только ради этой цели». «Разве видение изъянов у других не питает ум?» – спросил Бхагаван.

Я согласился с его критикой и сказал ему, что в будущем постараюсь не видеть изъянов других людей. В качестве завершающего акта раскаяния я простерся перед ним и сказал: «С этого самого момента я больше никогда ни на кого не пожалуюсь».

Я сдержал свое слово: в течение всех последующих лет я ни разу не пришел к Бхагавану с жалобой на какого-либо последователя.

Хотя Бхагаван в целом не любил выслушивать жалобы, я вспоминаю один случай, когда он выказал удивительную степень терпения по отношению к жалующемуся визитеру. Это случилось несколько лет спустя, когда мы вместе с Бхагаваном направлялись к черному входу в ашрам. Обед только что завершился, и мы собрались прогуляться к Палакотту. Бродячий садху, недавно прибывший, приблизился к Бхагавану, чтобы выразить свое недовольство по поводу ашрама: «Твои шишьи (ученики) совсем как Гуру. Я пришел в твой ашрам и попросил еды, но никто ничего не дал мне. Свами Вивекананда много говорил об анна дане [28] и хвалил ее. Он много говорил о веданте и сиддханте, но он также подчеркивал важность анна даны».

Слушая все эти жалобы, направленные на Бхагавана и на ашрам, я приходил во все больший и больший гнев. В какой-то момент я прервал его и сказал: «Зачем ты тревожишь этим Бхагавана? Уходи!»

Бхагаван заставил меня замолчать сердитым взглядом и позволил садху продолжать высказывать свое недовольство. Садху, поняв, что его не прервут и не прогонят, добрых полчаса читал Бхагавану нотацию, касающуюся недостатков ашрама и людей, в нем работающих. Когда он наконец закончил, исчерпав все свои жалобы, Бхагаван очень спокойно и вежливо спросил его, есть ли ему что сказать еще. Садху не ответил.

Тогда Бхагаван произнес: «Я не получаю здесь еду даром. Каждый день я режу овощи, присматриваю за коровами, я даю даршан своим последователям и отвечаю на всех их сомнения и вопросы. Вот почему меня здесь кормят». Тут Бхагаван, похоже, несколько смягчился. Он повернулся ко мне и сказал: «Что делать? Отведи его на кухню и покорми». Садху съел свою трапезу, покинул ашрам и никогда больше не возвращался.

Стиль управления Чиннасвами оттолкнул от себя многих последователей, но Бхагаван из принципа почти всегда поддерживал его, если тот вступал с ними в спор. Мне вспоминается один случай, наглядно демонстрирующий это. Как-то к Бхагавану на даршан пришла женщина. Поскольку она, будучи очень застенчивой, отказалась есть в компании мужчин, то поела одна в отдельной хижине рядом со столовой. Вместо того чтобы послать к ней одну из последовательниц вроде Сампурнаммал, чтобы та принесла ей поесть, Чиннасвами решил сам отнести и сервировать еду.

Когда Бхагаван узнал об этом, он прилюдно упрекнул его: «Почему ты не послал одну из женщин, чтобы обслужить ее? Почему ты отнес еду? Она очень застенчива. Она не привыкла общаться с незнакомыми мужчинами».

Несколько последователей, ставших свидетелями этой сцены, подумали: «Если Бхагаван так относится к Чиннасвами, то почему мы должны относиться к нему с большим уважением?»

В течение последующих дней эти последователи начали вести себя по отношению к Чиннасвами довольно скверно. Бхагаван, ничего не говоря, наблюдал за этим несколько дней. Когда он увидел, что недовольные последователи и не думают менять свое отношение, раз он не вмешивается, он восстановил статус-кво, сказав им: «Вы думаете, что Чиннасвами – это киллуккирай (небольшое растение, которое легко можно выковырять из земли одним ногтем и выкинуть)? Чиннасвами здесь – сарвадхикари. Вам следует уважать его статус и выполнять его указания».

Когда работа по строительству коровника была наконец завершена, Чиннасвами написал Рангасвами Гоундеру – человеку, пожертвовавшему деньги на коровник, который был превращен в склад: «Мы закончили строить большой коровник. Ты можешь приехать и сам убедиться в этом. Пожалуйста, не сердись на нас больше». Рангасвами Гоундер принял приглашение и остался очень доволен, увидев, какой коровник мы построили. Он сдержал свое изначальное обещание и подарил ашраму несколько коров. Когда ему показывали коровник, он заметил: «Когда я увидел, что Чиннасвами вложил мое предыдущее пожертвование в склад, а не в коровник, я, понятное дело, был сильно рассержен на него. Я подумал, что он бросил на ветер все мои деньги. Теперь, когда этот новый коровник, гораздо более вместительный, чем тот, который планировал я, построен, я очень доволен и удовлетворен. В конце концов все сложилось удачно».

Чиннасвами был тоже очень доволен. На завершающих стадиях работ ашрам получил такое количество пожертвований на коровник, что, когда строительство наконец завершилось, денег оставалось более чем достаточно. Это привело Чиннасвами в необычайно жизнерадостное настроение.

«В будущем всякий раз, когда будешь выполнять работы для ашрама, – сказал он мне, – трать на их завершение столько денег, сколько требуется. Бхагаван обеспечит нас всем, что необходимо».

Поскольку теперь у ашрама были свободные средства, Чиннасвами, получив разрешение Бхагавана, решил начать строительство нескольких других проектов. Он пришел ко мне и сказал: «Я отправляюсь на несколько недель в Бирму, чтобы купить достаточное количество тикового дерева для строительства здесь большой столовой и кухни. Пока меня не будет, тебе нужно приступить к строительству ванной комнаты для Бхагавана, офиса и книжного магазина. Я уверен, что ты сделаешь хорошую работу, поскольку знаю по предыдущему опыту, что ты будешь действовать в соответствии с замыслами Бхагавана». Махараджа из Майсура уже пожертвовал деньги на строительство ванной для Бхагавана, поэтому я мог приступить к работам незамедлительно.

Работы по всем этим новым проектам протекали очень гладко, и я смог завершить их все безо всяких неприятных инцидентов. Следует сказать, ради последователей, приезжающих в ашрам, что здание, где теперь находится офис ашрама и книжный магазин, было построено после смерти Бхагавана. Старый офис и книжный магазин, которые использовались до конца его дней, находились в зданиях, которые теперь примыкают к северо-восточному углу самадхи-холла Бхагавана. Теперь их используют для хранения и рассылки публикаций ашрама. Ванная Бхагавана – это маленькая комната в северной части старого офиса. Маленькая дверь, ведущая в нее, выходит на гору.

Пока Чиннасвами был в Бирме, мне было поручено выплатить причитающуюся плату рабочим. Хотя я выучился читать, чтобы изучать писания, я не озаботился тем, чтобы научиться основам арифметики. По этой причине я не мог отслеживать все расходы. Я часто делал ошибки, когда составлял счета. Через пару дней я понял, что не гожусь для этой работы.

Я пошел и сказал Бхагавану: «Давать указания каменщикам и другим рабочим не составляет для меня большого труда. Но ведение этих счетов и правильное распределение заработной платы слишком сложно. Не думаю, что справлюсь с этой работой, поскольку делаю множество ошибок. Когда мы стеснены в деньгах, я слишком переживаю, что могу допустить ошибку».

Бхагаван не ответил, но последователь по имени Рагхавендра Рао, который в тот момент сидел в холле, подошел и вызвался вести счета вместо меня. Этот Рагхавендра Рао был инженером на пенсии, проводившим большую часть свободного времени, читая и изучая «Бхагавад-гиту». Кроме ведения счетов он также предложил мне помощь в надзоре за строительными работами. Будучи инженером, он, несомненно, понимал в строительстве зданий намного больше моего, но никогда не оспаривал мои решения. Он был рад работать в качестве моего помощника, потому что знал, что я просто выполняю указания, данные мне Бхагаваном.

Если Бхагаван поручал строителям какие-либо работы, он всегда ждал, что они будут выполнены на совесть.

Он не терпел халатной работы. Если жители ашрама не справлялись с работой должным образом, он либо отстранял их от работы, либо требовал, чтобы работа была переделана. Порой, когда Бхагаван был не удовлетворен тем, как была проделана та или иная работа, он сам брался за дело и выполнял ее.

Хотя его требования к качеству работ, выполняемых рабочими ашрама, были весьма жесткими, он не любил вмешиваться в работу тех, кого нанимали со стороны. Если случалось, что нанятые рабочие из-за низкой квалификации совершали ошибки, он обычно просил кого-нибудь из проживающих в ашраме последователей устранить повреждение или выполнить работу заново. За несколько лет моего пребывания в ашраме мне было поручено несколько таких заданий.

В одном из случаев понадобились щипцы, чтобы выбирать ими уголь из кумутти (жаровни) Бхагавана. Кузнец, нанятый для этой работы, выковал славную пару щипцов, однако поверхность металлической рукояти получилась очень грубой и неровной. Бхагаван принял щипцы безо всякого недовольства, но, когда кузнец ушел, он обратился ко мне и попросил закончить работу, отшлифовав поверхность рукояти с помощью наждачной бумаги и напильника.

В следующий раз, когда кузнец появился в ашраме, Бхагаван вручил ему заново отшлифованные щипцы и сказал: «Посмотри, сможешь ли ты сказать, что этот инструмент сделан тобой».

Кузнец с улыбкой принял эту косвенную критику и похвалил нас за то, насколько хорошо мы довели до ума его изделие.

Иногда угольки в жаровне взрывались и, разлетаясь, падали на пол. Бхагаван, который никогда не упускал возможности преподать нам духовный урок, однажды использовал это естественное явление, чтобы объяснить взаимоотношения ума с Я: «Это то, как ум возникает из Я, подобно искре, вылетающей из огня. Точно так же в этом кусочке угля не останется жара, если держать его отдельно от огня; схожим образом ум сам по себе не обладает силой или энергией, хотя воображает себе, что отделен от Я». Затем, подняв уголек щипцами, он положил его обратно в огонь, говоря: «Это джива (индивидуальное „я") – Его нужно заставить снова вернуться в Шиву, в Я».

Мне нужно было внести очередные исправления после того, как нанятые рабочие проделали очень халатную работу при постройке стены вокруг колодца для ашрама. Работа была проведена в такой спешке и столь плохо, что некоторые камни торчали из стены, в то время как другие вваливались. Рабочие даже не удосужились зацементировать пространство между камнями. Когда Бхагаван увидел стену, он сказал мне выровнять поверхность и заделать все зазоры. Я не мог сделать стену полностью гладкой, однако сделал все, что мог, заделав небольшими камнями и цементом крупные дыры и залив цементом все более мелкие отверстия и трещины. Когда каменщики, проделавшие столь плохую работу, вновь пришли в ашрам, Бхагаван применил ту же самую тактику, что и в случае с кузнецом.

Не критикуя их прямо, он показал им стену и сказал: «Посмотрите, как хорошо Аннамалай Свами починил стену, которую вы построили».

Много лет спустя Бхагаван попросил меня внести очень похожие исправления в Храме Матери. Во время одного из осмотров Бхагаван заметил зазоры там и сям между каменными плитами вокруг гарбхагрихи (внутренней усыпальницы). Некоторые из этих дыр были шириной в дюйм. Он также указал на насколько брешей между некоторыми камнями в стене и попросил меня заделать их. Эта работа, которой я занимался где-то в сороковых годах, была одной из последних каменно-строительных работ, которые я выполнил для ашрама.

Поначалу, когда я только приступил к курированию строительных работ в ашраме, я все думал: «Эта работа скоро будет окончена. Когда она завершится, я смогу вернуться в холл и сидеть с Бхагаваном».

Бхагаван никогда не говорил мне: «С этого момента ты должен заниматься строительством дни напролет». Я просто полагал, что временами, когда работы не будет, я смогу возвращаться в холл и сидеть с Бхагаваном. Бхагаван сам развеял мои иллюзии. Как только я заканчивал одну работу, он неизменно находил мне другую. Все те годы, что я работал для него, практически не было дня, чтобы у меня появилась возможность сидеть рядом с ним во время рабочих часов.

Я не слишком остро ощущал эту потерю, поскольку ее компенсировало несколько небольших привилегий. Рано утром, до того, как начинались строительные работы, мы с Мадхавой Свами помогали Бхагавану принимать ванну. До этого мы вместе делали ему массаж спины и ног с применением масла. Вечером, между восемью и полдесятого, мне также было позволено массировать Бхагавану ноги с помощью масла. Пока я массировал ему ноги, я либо беседовал с ним на духовные темы, либо обсуждал строительные замыслы. По вечерам, после окончания массажа с маслом, Бхагаван разрешал мне на несколько минут класть голову ему на ноги.

Прежде чем продолжить повествование, стоит объяснить, почему фактически все мужчины в Шри Раманашрамаме звались «Свами». Строго говоря, титул «Свами» следует использовать в отношении только тех, кто со всеми формальностями был посвящен в один из традиционных орденов санньясы. Никто из ашрамных «Свами» не имел формального посвящения. Многие из них обрели сей статус просто потому, что таким образом к ним начал обращаться Бхагаван. Он всегда говорил с людьми в очень уважительной манере. Когда он хотел позвать кого-нибудь из садху ашрама, он часто называл его имя и добавлял «Свами» в знак уважения. Он делал это так часто, что ашрамные садху в конце концов сделали слово «Садху» частью своих имен. Обычно, когда кто-то становится санньясином, ему дают новое имя, перед которым идет титул «Свами». Многие садху ашрама не стали менять свои настоящие имена и просто добавляли к ним слово «Свами».

Многим преданным хотелось, чтобы Бхагаван по всем правилам дал им инициацию в санньясу, но, насколько мне известно, он ни разу не уступил их просьбам. Некоторые настойчивые преданные иногда приносили в холл кашаям [29] и просили Бхагавана вручить им его или просто коснуться в качестве акта благословения, но даже эта незначительная просьба не получала одобрения Бхагавана.

Садху Натанананда, составитель «Упадеши Манджари» [30] , был одним из преданных, который добивался того, чтобы Бхагаван вручил ему кашаям. Бхагаван отказался, говоря: «Я не имею обыкновения вручать кому-то кашаям». Тогда Натанананда положил кашаям на стул, стоявший перед софой Бхагавана и использовавшийся для подношений преданных. Бхагаван отказался дотрагиваться до ткани, и через несколько минут Натанананда забрал его обратно.

Садху Натанананда отправился дальше и стал санньясином, но вскоре подобный образ жизни стал вызывать у него недовольство. Через несколько месяцев он вернулся в ашрам, выкинул оранжевые одеяния и вновь начал носить свои обычные одежды.

Каждый вечер я должен был давать Бхагавану отчет о ходе строительных работ. Я рассказывал ему, что завершено и что еще требуется сделать. Порой Бхагаван давал мне указания для следующего дня. Иной раз я обсуждал с ним собственные замыслы и получал его одобрение. Таким образом, я оказался в завидном положении человека, имевшего возможность ежевечерних, весьма продолжительных и глубоких бесед с Бхагаваном. Остальные преданные, которые боялись говорить с Бхагаваном, поскольку пребывали в благоговейном страхе перед его величием и грандиозностью, использовали меня в качестве посредника. Зная, что я свободно разговариваю с Бхагаваном каждый день, они посвящали меня в свои проблемы и просили обратиться к Бхагавану за их решением.

Имелась и другая маленькая привилегия, которую я крайне ценил. Как обед, так и ужин подавались в два захода. Бхагаван всегда ел в первом потоке, я же – обычно во втором. Как правило, Бхагаван уже заканчивал трапезу, когда я входил в столовую. Если он все еще ел, когда я появлялся, то я садился напротив него и выжидал. Мое терпение часто вознаграждалось. В большинстве случаев Бхагаван отодвигал в мою сторону свой лист, служивший тарелкой, тем самым давая понять, что я могу использовать его для своей порции. Женщины, раздававшие еду, понимали намек, клали лист передо мной и выкладывали еду на него.

...

Небольшое количество еды, остававшейся на тарелке, считалось прасадом Гуру. Из-за этого нередко возникала жесткая конкуренция за то, кто получит тарелку Бхагавана.

Мое огромное желание съедать недоеденную Бхагаваном пищу довело меня однажды до приступа жестокой тошноты. Случилось это из-за того, что я был вдохновлен историей о йоги по имени Гуру Намашивая, который жил на Аруначале несколькими столетиями ранее. Как-то Гуру этого йоги стошнило, после чего он

попросил последнего убрать за ним. Он сказал своему ученику: «Положи это туда, где мы не можем ходить, где это не может коснуться наших ног».

Гуру Намашивая съел рвотную массу, расценивая ее исключительно как прасад своего Гуру. Гуру был очень доволен и похвалил его за преданность.

Я вспомнил эту историю, когда однажды у Бхагавана сильно разболелись зубы. Чтобы облегчить боль, Бхагаван на несколько минут положил между зубами кусочек табака, который затем выплюнул. Я решил – по глупости – доказать свою преданность, уподобившись Гуру Намашивае. Я убедил себя, что табак этот – прасад Бхагавана, быстро сунул его между зубами и проглотил. Практически сразу после этого у меня начались резкие боли в желудке и ужасная тошнота. Несколько раз я был близок к рвоте, но сумел сдержать ее, поглощая большое количество воды.

...

Многие химические вещества, содержащиеся в табаке, чрезвычайно ядовиты. Во время курения большинство этих веществ либо сгорает, либо отфильтровывается эпителием легких. Если табак съесть, все яды попадут в тело.

Всякий раз, когда я вел наблюдение за строительными работами, Бхагаван часто повторял мне: «Ты работаешь в поте лица на самой жаре. Можешь есть все, что захочешь».

Женщины, раздававшие еду, зная о заботе Бхагавана обо мне, всегда подавали мне большое количество йогурта и ги (очищенного масла), нейтрализующих жару. Было у меня и собственное средство. Однажды летом, когда жара стала практически невыносимой, я обнаружил, что если добавлять в еду свежерубленый лук, то это помогает сохранять в теле прохладу. Как-то за одно лето я поглотил такое количество сырого лука, что многие начали называть меня «Луковым Свами».

В ранние дни ашрама, до того как туда стало стекаться большое число людей, можно было часто беседовать с Бхагаваном в столовой, пока он ел. Как-то я сидел рядом с Бхагаваном, завтракающим иддли.

...

Иддли – небольшая лепешка, приготовленная на пару из сквашенного рисового теста и черного гороха. Иддли были наиболее популярной едой, подававшейся на завтрак в ашраме.

Я задал Бхагавану какой-то духовный вопрос, но прежде чем он успел закончить свой ответ, Чиннасвами прервал нас, сказав: «Почему ты задаешь вопросы, когда Бхагаван ест? Задавай свои вопросы в более подходящее время».

Прежде чем продолжить ответ, Бхагаван обратился к Чиннасвами: «Джняна важнее, чем иддли. Этот момент никогда больше не вернется. Если мы прервем разговор сейчас, подходящей возможности может больше не представиться».

Количество людей, жаждущих есть с листа Бхагавана, было столь велико, что в конце концов была установлена система очередности. Ранее, когда мы пользовались старой столовой, системы формальностей еще не существовало. Поскольку я намеренно приходил в столовую и садился рядом с Бхагаваном, когда он заканчивал трапезу, то чаще всего лист доставался мне. Иногда кто-нибудь из преданных сетовал мне на мою монополию: «Ты получаешь лист Бхагавана почти каждый день. Ты зарабатываешь огромное количество пуний. У тебя так много благоприятных возможностей получить лист Бхагавана! Пожалуйста, дай и мне поесть с его листа хотя бы денек».

Когда кто-нибудь жаловался подобным образом, я отдавал лист ему. Когда новая столовая была закончена, мне удалось получить лист всего лишь несколько раз. В более поздние годы Бхагаван прекратил отдавать свою тарелку. Когда он узнал, что люди бродят вокруг него под конец каждой его трапезы, просто ожидая его листа, он положил конец этой практике, объявив, что впредь никто больше не получит разрешения есть с него.

Были и другие формы прасада, доступного в столовой. В конце каждого приема пищи Бхагаван мыл руки в маленькой посудине, которую держал рядом со своим листом. Я выпивал эту воду практически каждый день. Кроме того, я также пил воду, которую пил Бхагаван. Женщины, обслуживающие в столовой, всегда ставили чашку с горячей водой рядом с его тарелкой. Обычно он выпивал половину, оставляя другую половину в чашке. Я всегда выпивал оставшуюся воду. В последующие годы, когда я уже жил в Палакотту и сам готовил себе еду, время от времени мне доводилось пить ту воду. Мудальяр Патти, одна из женщин, ежедневно приносивших Бхагавану еду, иногда забирала ее из столовой и приносила мне, поскольку знала, как сильно я ценил эту воду.

Бхагаван заставлял меня работать в поте лица, но в то же время он всегда был очень добр и внимателен по отношению ко мне. Один инцидент, произошедший в столовой, наглядно демонстрирует это. Я провел целое утро, руководя каменщиками, строившими лестницу рядом с амбулаторией. Если бы я не присутствовал там, то, скорее всего, они либо не положили бы достаточного количества цементирующего средства под камни, либо выложили бы сами камни не в том месте. Работа заняла так много времении, что я опоздал на обед. Когда я добрался до столовой, то обнаружил, что еда, оставленная для меня на тарелке, остыла и на ней обосновалось несколько ос. Одна из служительниц принялась распекать меня за опоздание: «Может быть, ты и работаешь, – сказала она, – но мы-то тоже работаем. Ты не должен приходить, когда тебе вздумается, ты должен приходить вовремя».

Бхагаван, который в это время чистил зубы рядом со столовой, услышал эти слова. Он громко выкрикнул: «Аннамалай Свами не шатается без дела. Если бы он пришел раньше, работа, за которой он следит, не была бы сделана, как надо. Если вам нужен отдых, вы можете пойти и отдохнуть. Я сам обслужу Аннамалая Свами».

Это вмешательство так впечатлило женщин, что они убрали мою остывшую еду и дали мне новую тарелку со свежей и горячей.

Я припоминаю два других случая, которые также иллюстрируют ту заботу, которую Бхагаван проявлял по отношению ко мне. Первый произошел после того, как я поранился, уронив увесистый кусок гранита на большой палец ноги. Я решил провести целый день, лежа у себя в комнате, поскольку боль в ноге не позволяла ходить. Многие в ашраме знали о моей травме, но никто не подумал принести мне еды или лекарств. Во время обеда Бхагаван заметил мое отсутствие и несколько раз спросил обо мне. Когда он узнал, что, всеми оставленный, я чахну в комнате без еды и медицинского ухода, то сильно рассердился на присутствующих.

«Вы выжимаете такое количество работы из этого человека, – сказал Бхагаван. – Вы все твердите о том, как будет прекрасно, когда завершится строительство всех этих новых зданий. Но теперь, когда он болен, никто не удосужился проявить о нем заботу». По видимости, Бхагаван продолжал в таком духе довольно долго. В результате после обеда ко мне явилась неожиданная делегация сильно пристыженных преданных, принесших еду и лекарства. Они извинились за свое прежнее невнимание и поведали мне о реакции Бхагавана.

Второй случай произошел вскоре после празднования джаянти.

...

«Джаянти» означает «победа». На протяжении всей этой книги понятие «джаянти» будет относиться к тому дню, когда празднуется день рождения Бхагавана.

Ашрам получил большое подношение в виде овощей. Было ясно, что, если не сохранить их должным образом, они сгниют до того, как их можно будет употребить в пищу. Бхагаван решил, что лучше всего будет порезать овощи и высушить их на солнце. Это позволило бы хранить их несколько недель. Поскольку то была большая работа, Бхагаван попросил Чиннасвами призвать на помощь всех преданных. Я оставил свои строительные дела и отправился вместе с другими.

Когда Бхагаван увидел, что я явился для выполнения этой работы, он сказал: «Это правило не для тебя. Оно только для других. Ты и так работаешь целый день не покладая рук».

Отнюдь не всегда, когда я заболевал или получал травму, Бхагаван поощрял мой отдых. Однажды у меня страшно разболелась ступня; было такое ощущение, словно ее то и дело пронзают железным шипом. Внешне ничего не указывало на причину боли, поэтому я ничего не мог с ней поделать. В тот день Бхагаван поручил мне множество работ. Хромая, я передвигался по ашраму, стараясь сделать как можно больше, но до одной из них руки у меня так и не дошли, поскольку мне не хватило времени. Когда я завершил все работы, кроме одной, то отправился к Бхагавану и сказал ему, что у меня ужасно болит ступня. Бхагаван не обратил внимание на мои слова и спросил, закончил ли я то задание, которое я как раз не выполнил. Я сказал ему, что не сумел сделать его из-за боли в ноге.

Бхагаван ответил: «Иди и выполни это последнее задание, и боль пройдет. Боль исчезнет в процессе работы». Как обычно, предсказание Бхагавана оказалось верным.

Не могу сказать, что столь напряженная работа всегда доставляла мне удовольствие. Было бы хорошо время от времени иметь выходной. Однажды я попытался устроить себе небольшой перерыв, но последствия его были столь плачевны, что я никогда больше не повторял попытки. Это случилось, когда я чувствовал сильную усталость, проработав длительное время без перерыва. Я пошел и спросил Бхагавана, не могу ли я на некоторое время оторваться от своих обязанностей и отправиться на гири прадакшину (обход вокруг горы). Бхагаван знал, что от меня зависело большое количество работ, поэтому поначалу отказывался дать свое согласие. Собственно, он не говорил «нет», он просто хранил молчание. Мне следовало бы принять его молчание в качестве ответа, однако мне хватило глупости упорствовать в своей просьбе.

В конце концов Бхагаван дал мне утвердительный ответ: «Ты часто говоришь, что хочешь иметь немного свободного времени, чтобы заняться медитацией. Сходи на гири прадакшину и помедитируй во время прогулки».

Я обошел холм, однако мой ум был слишком беспокоен, чтобы медитировать. Я чувствовал себя виноватым из-за того, что оставил без присмотра свою работу, несмотря на то что Бхагаван, пусть и неохотно, дал мне на то свое согласие. Мое чувство вины усилилось невероятно, когда я вернулся в ашрам. Меня встретила большая группа последователей, желавших знать, где я был. Они рассказали, что, как только я покинул ашрам, Бхагаван поднялся с софы и принялся вести работы, которыми я решил пренебречь. Ведя наблюдение за работами, он провел на солнце все те часы, пока меня не было. Никому не удалось убедить его вернуться внутрь. Те последователи, которые пришли к нему на даршан, были вынуждены выполнять намаскарам в грязи и извести, в которой он стоял. Чиннасвами и прочие последователи, понятное дело, сердились на меня за то, что я доставил Бхагавану столько беспокойства. Сам Бхагаван ничего не сказал, но я без труда понял его молчаливый урок: выполнение работы, порученной Бхагаваном, важнее свободного времени, посвященного медитации и гири прадакшине.

Бхагаван был более уступчив, когда в ашраме не происходило ничего, что требовало наблюдения. Во время одного из таких периодов затишья я решил подняться на вершину горы. Я испросил разрешения Бхагавана отправиться туда и, получив его, попросил его рассказать мне о кратчайшем пути к вершине. Бхагаван отвел меня на задворки ашрама и указал на холмистый отрог, тянущийся от вершины фактически до задней части ашрама.

Показывая на отрог, Бхагаван сказал: «У этого отрога три пика. Ты заметишь их, когда начнешь подниматься. Держи все три в поле зрения и всегда двигайся по направлению к ним. Когда заберешься на третий пик, то увидишь, что продолжать движение к вершине невозможно. Уйди немного в сторону и затем поднимайся к ней напрямую».

Рамасвами Пиллай слушал эти указания. Когда Бхагаван закончил, он заметил: «Четыре пика подобны пикам кармы, йоги, бхакти и джняны. Необходимо преодолеть каждый по очереди».

Я последовал указаниям Бхагавана и с легкостью добрался до вершины. Поскольку я несколько опасался, что по дороге проголодаюсь и утрачу всю свою энергию, то прихватил с собой мешок с иддли, арахисом, далом, бананами, кокосом и водой. Я перекусывал с регулярными интервалами и ни разу не ощутил ни голода, ни потери энергии.

По возвращении я гордо сообщил Бхагавану: «Я не испытал никакого голода за целый день».

Бхагаван рассмеялся и, подшучивая надо мной, сказал: «Как ты мог проголодаться? Ты же ел целый день».

Сам Бхагаван прекратил ходить на вершину где-то в середине двадцатых годов. Он любил гулять по горе, но знал, что если начнет подниматься к вершине, все в ашраме попытаются последовать за ним.

В 1938 году один последователь из Салема по имени Раджагопала Айер спросил Бхагавана о различных тропинках, ведущих к вершине холма. Бхагаван описал лучшие маршруты и затем заметил: «Если восходить медленно, ни у кого не возникнет никаких трудностей». Субраманиам Айер, услышавший то, что сказал Бхагаван, попытался привлечь Бхагавана в ряды восходящих, говоря: «Если Бхагаван будет сопровождать нас, ни у кого не возникнет никаких проблем». Бхагаван шутливо ответил: «Если я пойду, ко мне присоединится весь ашрам. Даже строения отправятся с нами!»

Одна женщина, слушавшая наш разговор, спросила Бхагавана: «Бхагаван все еще способен взбираться по этому холму?». Бхагаван засмеялся и ответил: «Я все еще способен взбираться по этому холму, как и по любому другому!»

...

Высота Аруначалы достигает примерно две тысячи шестьсот футов. Во время этого эпизода Бхагавану было около пятидесяти восьми лет. В более молодые годы он часто проделывал путь от Скандашрама, расположенного на склоне горы на высоте шестьсот футов, до вершины и обратно где-то за час. Обычному, здоровому взрослому человеку, как правило, требовалось как минимум вдвое больше времени, чтобы пройти то же самое расстояние. Способности Бхагавана к восхождению тем более удивительны, если вспомнить, что он никогда не носил ни туфлей, ни сандалей.

В ранние времена, когда Бхагаван жил в пещере Вирупакша, он часто восходил на вершину один, оставался там какое-то время, а затем возвращался в пещеру. Он рассказал мне, как однажды, когда он в одиночестве направился к вершине, вслед за ним тайно пошел преданный по имени Кутраллам Свами. Через десять минут после того как Бхагаван достиг вершины, Кутраллам Свами возник перед ним с глиняным горшком, наполненным водой. Он проследовал за Бхагаваном на вершину, неся на спине этот горшок, дабы Бхагаван не страдал от жажды после своего длительного восхождения.

Кутраллам Свами, который был также известен как Шивая или Мауни Свами, в конце концов ушел от Бхагавана и по праву стал известной духовной фигурой. Он возглавил несколько матхов, обрел множество последователей и имел даже большую машину, что в те дни было огромной редкостью. Некоторые считали его достаточно высокомерным человеком, но Бхагаван однажды сказал мне о нем очень тепло: «Он хороший преданный, но не показывает свою преданность внешне. Вся его преданность – внутри. Он прячет ее так хорошо, что большинство людей считает его плохим преданным. Такая преданность нравится мне больше всего».

Еда в ашраме

Когда Бхагаван просыпался – обычно между тремя и четырьмя часами утра, – он шел на кухню, чтобы начать резать овощи, предназначенные для утренней готовки. Другие кухонные работники, спавшие дольше, присоединялись к нему несколько позднее. Прежде чем начать работу, Бхагаван обычно мелко нарезал кусок имбиря, присыпал солью и затем проглатывал его. Это было его домашним средством от хронических проблем с пищеварением.

Бхагаван, как казалось, был очень демократичным шеф-поваром: он всегда начинал день, расспрашивая кухонных работников о том, что бы им хотелось приготовить на обед. Каждого спрашивали о его идеях и плане действий, различные альтернативы обсуждались до тех пор, пока не достигалось определенное единодушие. Овощи тогда нарезались в соответствии с согласованным планом, но когда готовка начиналась, Бхагаван, не советуясь ни с кем, часто менял рецепт.

Когда приготовление еды было практически закончено, Бхагаван часто говорил, вполне невинно: «Мы планировали приготовить одно, но, похоже, получилось совсем другое».

Те из нас, кто работал с ним бок о бок, чувствовали, что эти ранние утренние обсуждения велись просто для того, чтобы пробудить в нас интерес к работе. Эти изменения никогда не встречали сопротивления. Мы все признавали абсолютный авторитет Бхагавана и всегда рады были следовать всем внесенным им изменениям или советам.

Поскольку Бхагаван зачастую приходил на кухню первым, его обязанностью было развести огонь. Человек по имени Ранга Рао, который тоже вставал рано, иногда пытался взять на себя работу Бхагавана, но ему редко это удавалось. Другие старались избавить его от толчения с тем же результатом. Когда резка овощей заканчивалась, Бхагаван оборачивал голову полотенцем и принимался толочь чатни в одной из каменных ступок. Он вкладывал в толчение всю свою силу и энергию, оставляя это занятие, только если какой-нибудь из сильных и умелых преданных вызывался продолжить работу. Когда чатни было готово, он мыл руки и шел на утреннюю параяну.

Сидя в холле, Бхагаван отслеживал работы на кухне. Сампурнаммал или кто-нибудь из поваров приносили ему на пробу самбар или овощи, как только они были готовы. Попробовав, Бхагаван либо одобрял их, либо давал новые указания вроде: «Добавь побольше соли». Если повара когда-либо забывали приносить еду на пробу, то в середине утра Бхагаван покидал холл, шел на кухню и лично следил за тем, правильно ли готовится еда.

Обычно все с готовностью следовали указаниям Бхагавана, но было и несколько случаев, когда ему приходилось использовать свой авторитет. В частности, мне вспоминается эпизод, когда он учил поварих, как правильно готовить авьял. Авьял – острое овощное блюдо, содержащее большое количество различных овощей, кокос и йогурт. Бхагаван в большинстве случаев настаивал на том, чтобы чили и прочие специи были сперва растерты в пасту, прежде чем добавить их в кипящие на медленном огне овощи. Поскольку это было весьма трудоемким и поглощающим большое количество времени занятием, поварихи однажды решили добавить в еду порошковые специи, а не приготовленную вручную пасту. Каким-то образом Бхагаван узнал об этом. В следующий раз, когда готовили авьял, Бхагаван сам отправился на кухню и принялся толочь специи. Случилось так, что я вошел туда, когда он был за работой.

Заметив, что он один занимается этим, а все женщины стоят вокруг него и наблюдают, я сказал: «На кухне много работников. Почему Бхагаван один выполняет эту работу?» Бхагаван объяснил, что происходит: «Я сказал им приготовить пасту из специй, но они не прислушались к моим указаниям. Поэтому, чтобы быть уверенным в том, что она приготовлена как надо, я делаю эту работу сам. Мне нетрудно. Это хорошее упражнение для рук и плечей». Я обратился к женщинам и отчитал их: «Здесь так много народу, а вы позволяете, чтобы Бхагаван выполнял всю эту тяжелую работу. Что вы тут праздно толпитесь?»

Бхагаван ничего не сказал; он просто продолжил толочь специи. Женщины расценили его молчание как-знак того, что он желает передать работу кому-нибудь еще.

На мое замечание они принялись наперебой говорить: «Позволь мне сделать это», «Я сделаю», «Позволь мне продолжить». Бхагаван рассмеялся и сказал: «Только теперь вы просите. Почему вы не попросили раньше?» Он закончил работу, не позволив никому забрать у него мельничный камень. Затем, добавив пасту в авьял и помешав его ложкой, он лично вымыл оба камня. Это стало хорошим уроком для всех: порошковые специи никогда больше не добавлялись в авьял.

Мне вспоминается другой случай, когда Бхагаван преподал нам урок, самолично выполнив работу. Рядом с кухней находилась комната, которую редко убирали. Она была пыльной и грязной, а пол устилали пожухлые банановые листья и овощные очистки. Многие проходили через эту комнату, но никто ни разу не взял на себя труд убраться в ней, пока Бхагаван сам не взял метлу и полностью не вычистил всю комнату.

Пока Бхагаван занимался этой работой, несколько последователей пытались остановить его, говоря: «Пожалуйста, Бхагаван, дай, я сделаю это. Я уберусь в комнате». Бхагаван отказался отдавать метлу кому-либо. Всем предлагавшим помощь он давал один и тот же ответ: «Только сейчас ваши глаза увидели это. Что же, раньше вы не замечали беспорядка?» Бхагаван собрал весь мусор на большой лист бумаги, вынес его наружу и выбросил. С того дня эта комната убиралась регулярно.

Рассказывая о том, как Бхагаван принимался за строительную деятельность в ашраме, я упомянул тот факт, что иногда он начинал строительство, когда ашрам не располагал достаточными средствами для его завершения. Однажды я наблюдал, как он прибегнул к той же стратегии на кухне. Как-то утром, когда в ашраме практически не осталось никакой еды, я увидел, как он взял то небольшое количество, что у нас еще было, и принялся готовить. Его веры было достаточно, чтобы начать приготовление еды в ожидании того, что Бог пошлет больше еды прежде, чем готовка будет закончена. Было около полшестого утра, когда Бхагаван принялся очищать горсть дробленого риса. Он вымыл его в посудине, удалил все камешки и затем поставил его вариться на кумутти (угольной жаровне). Эта деятельность меня весьма озадачила. «Этого риса, – подумал я, – даже мне будет мало. Каким образом все эти люди собираются есть?»

Когда рис закипел, появился один из преданных с двумя литрами молока. Когда рис был сварен, Бхагаван поставил на кумутти большой сосуд и начал варить рис вместе с молоком. Несколькими минутами позднее другой преданный пришел с подношением изюма и сластей. Бхагаван вымыл изюм и положил его в посудину. Где-то в пол седьмого, когда готовка была практически завершена, прибыла группа преданных из Кумбаконама. Они принесли с собой большой горшок с иддли, вадаи, чатни и особыми горными бананами, а также несколько чашек, сделанных из банановых листьев. Эти чашки из банановых листьев ( тоннай ) были как раз тем, что нам было нужно, чтобы сервировать паясам Бхагавана собственного приготовления.

...

Несмотря на то что паясам, сладкая липкая каша, обычно готовится из крупы, молока, сахара и иногда фруктов, ингредиенты Бхагавана были весьма нетрадиционными.

Примерно в семь утра, после того как Бхагаван принял ванну, все мы расселись и принялись за наш роскошный завтрак.

Многие писали о том, как сильно не любил Бхагаван расточать что-то полезное. Эта привычка зачастую проявлялась на кухне. Однажды, во время приготовления обеда, несколько горчичных зерен упало на пол. Повара не обратили на это внимания, но Бхагаван поднял их, одно за другим и положил в небольшую посудину.

Сама Айер, один из брахманов, работавших на кухне, заметил: «Бхагаван подобрал несколько горчичных зерен и спас их. Бхагаван также очень экономно расходует деньги. Для кого Бхагаван копит все это?» «Все эти вещи созданы Богом, – отвечал Бхагаван. – Нам не следует относиться небрежно даже к самым незначительным вещам. Если кому-то они могут пригодиться, то лучше сохранять их».

Бхагаван зачастую не обращал внимания на многие наши недостатки, но редко молчал, если замечал, что кто-то из преданных ведет себя расточительно. В июне 1939 года, когда Бхагаван возвращался с одной из своих прогулок по холму, я увидел, как он подошел к сыну Т. К. Сундареши Айера и строго отчитал его. «Твой отец говорит мне, что ты покупаешь множество бесполезных вещей, – сказал Бхагаван. – Не трать больше того, что ты зарабатываешь. Ты должен быть бережливым. Огонь, долги, чувственные объекты и яд – одна малая часть любого из этого способна уничтожить нас».

Однажды подобным образом Бхагаван отчитал и меня, когда я вел строительство новой столовой. Он вручил мне ржавый, изогнутый гвоздь длиной в полтора дюйма и попросил почистить его, выпрямить и использовать в столовой. «Но, Бхагаван, – запротестовал я, – мы только что получили несколько килограммов совершенно новых гвоздей. Нам не нужен какой-то старый гвоздь». Бхагаван не согласился. Сказав мне, что все, что может быть полезным, должно быть использовано, он повторил свои указания по поводу подновления гвоздя.

Настойчивый призыв Бхагавана к бережливости и его отвращение к расточительству привели его к изготовлению многих инструментов и орудий труда из подручных материалов. Когда он жил в Скандашраме, то однажды взял большой гранитный камень размером около двух с половиной квадратных футов и провел много дней за шлифованием его поверхности, натирая ее песком с водой. В итоге поверхность камня стала такой гладкой и отполированной, что в ее отражении можно было увидеть свое лицо. Этот камень использовался для охлаждения сваренного риса. В конце 1930-х годов четверо или пятеро преданных пришли в Скандашрам, чтобы забрать этот камень, ибо знали, что он был обработан Бхагаваном. Они отнесли его к подножию холма и установили на новой кухне. Следуя примеру Бхагавана, несколько последователей отшлифовали другие камни размером около десяти квадратных футов и использовали их для тех же целей.

Хотя Бхагаван охотно проводил несколько часов в день, следя за тем, чтобы еда в ашраме готовилась должным образом, он не любил возиться с трапезами, состоящими из множества блюд. Ему вполне хватало риса, самбара и какого-нибудь овощного блюда. Одна женщина из Кералы, имевшая обыкновение готовить много блюд для каждого приема пищи, пришла как-то на даршан и настояла на том, чтобы приготовить еду на всех. Потратив много времени и усилий, она успешно приготовила и сервировала тридцать два отдельных блюда. Бхагаван позволил ей положить на его банановый лист часть каждого из блюд, но когда раздача закончилась, смешал все подношения в единообразный ком.

Объясняя ей свои действия, он сказал: «Тебе пришлось потратить большое количество энергии, готовя все эти кушанья. Один только поиск ингредиентов, должно быть, занял немало времени. Одного овоща, способного очистить желудок и предотвратить запор, достаточно. Зачем готовить все это? Есть и другая проблема: если приготовить тридцать два блюда, ум всегда будет думать: «Что мне съесть сначала – это или то?» Так во время еды ум также делается рассеянным. Когда есть только одно блюдо, проблема исчезает. Мы просто съедаем его. Кроме того, подобная трапеза подает плохой пример людям, которым нечего есть. Нуждающиеся услышат о том, что мы готовим роскошные обеды, и подумают: «Мы очень голодны, а эти люди, которым полагается быть простыми садху, едят в таком количестве». Мысли, подобные этим, вызовут ненужную зависть».

Позднее он добавил: «Если бы Бхагавану пришлось сначала съесть одно блюдо, то при раздаче еды женщина подумала бы: „О, Бхагавану оно очень понравилось". И она положила бы мне добавки. Потому-то я и смешал все в один ком».

В ранние годы, проведенные Бхагаваном на холме, большую часть еды ему приносили преданные женщины, вроде Мудалиар Патти и Эчаммал. Они готовили у себя дома, а затем приносили ее либо к пещере Вирупакша, либо в Скандашрам. Когда ашрам начал готовить собственную еду, обе женщины продолжили ежедневно приносить свою. Мудалиар Патти обычно готовила на четырех человек, Эчаммал – на двух. Обе они приносили подношение к обеду и лично подавали его Бхагавану и преданным. Когда женщины состарились, а технические возможности на кухне расширились, Бхагаван попытался отговорить их от ношения еды, но ни та, ни другая не пожелали отказываться от заработанной путем больших усилий привилегии каждый день лично подавать Бхагавану еду.

...

Несмотря на то что Бхагаван несколько раз просил Эчаммал не приносить больше еду, он не был сторонником официального запрета. Когда однажды Чиннасвами запретил ей приносить еду в интересах здоровья Бхагавана, тот отказался идти в столовую, когда прозвонил колокол, знаменующий начало обеда. Он ничего не объяснил преданным, но последние вскоре заподозрили, что он протестует против изгнания Эчаммал. Эчаммал к тому времени отправилась обратно в город, поэтому вслед за ней была послана делегация преданных, чтобы вернуть ее. Поначалу она не желала возвращаться, будучи очень рассерженной на руководство ашрама, но когда ей сказали, что Бхагаван, скорее всего, уморит себя голодом, если она не появится лично, она согласилась вернуться и спасти ситуацию. Когда она позвала Бхагавана в столовую, он поднялся и отправился на обед. До этого никому в течение часа не удалось убедить его выйти из старого холла. После этого случая право Эчаммал подавать еду никогда более не оспаривалось.

Всякий раз, когда Бхагаван видел, как приближается Мудалиар Патти, его лицо расплывалось в улыбке. Часто после того, как она уже подала ему еду, он просил добавки. Порой он даже звал ее обратно, когда она уже закончила обслуживание, и угощался тем, что оставалось в ее корзине. Это было очень непривычно: Бхагаван часто осуждал служителей за то, что они клали ему на тарелку слишком большие порции, и, если Мудалиар Патти не было, редко просил добавки. Все мы чувствовали, что это любовь и преданность Мудалиар Патти вызывали столь добрый отклик Бхагавана.

Поскольку я не был брахманом, мне не разрешалось готовить. Пару раз, что я помогал на кухне, ограничивались резкой овощей. Однако был случай, когда Бхагаван нарушил правила и позволил мне принять участие в приготовлении пищи. Это было утром после празднования джаянти. Все повара спали, совершенно изможденные после кормления тысяч людей накануне. Бхагаван отвел меня, Мадхаву Свами и Рамакришну Свами на кухню, чтобы приготовить уппму, поскольку было понятно, что повара вряд ли проснутся вовремя, чтобы приготовить завтрак. Под руководством Бхагавана мы нарезали овощи, измельчили кокос и приготовили большой котел с равой уппмой.

...

Уппма – густая пшеничная каша, в которую добавляют некоторое количество жареных овощей и специи. Раву, основной ее ингредиент, получают, мелко дробя пшеничные зерна.

Когда она была готова, Бхагаван дал мне попробовать ее. Сначала я отказывался, поскольку в то утро не успел почистить зубы. Бхагаван забрал меня на кухню прямо из моей комнаты. Бхагавану было все равно, в каком состоянии находится мой рот. «На, просто возьми, – сказал он. – Мы можем почистить зубы потом». Некоторое время спустя он добавил: «Не говори никому, что все это приготовили мы. Брахманы не будут есть, если узнают, что ты готовил для них».

Это хороший пример отношения Бхагавана к ортодоксальности брахманов. Он шел на множество уступок, чтобы не задевать их чувства, прежде всего позволяя, чтобы только брахманы готовили для ашрама, но он не был настолько строг, чтобы время от времени не обходить правила ради благого дела. Его отношением руководило желание избежать жалоб и вражды, а не стремление в точности следовать кастовой дхарме.

Был другой случай, не связанный с кухней, который также демонстрирует, насколько он не любил оскорблять чувства ашрамных брахманов. Как-то, когда мы с Бхагаваном шли в сторону коровника, мы заметили несколько женщин, промывающих рис рядом с одной из гостевых комнат. Одна из женщин незадолго до того сплюнула сок бетеля на дорожку, по которой мы шли. Необутой ступней Бхагаван растер и присыпал пятно небольшим количеством земли.

Не желая, чтобы ступня Бхагавана соприкасалась со слюной, я попытался остановить его словами: «Зачем Бхагаван делает это? Я сделаю это». Бхагаван отклонил мое предложение. «Какая разница между „тобой" и „мной"? – спросил он. – Многие брахманы ходят этим путем на патхасалу. Если им случится увидеть на дороге слюну, они сильно расстроятся. Я присыпал ее землей лишь затем, чтобы не покоробить их чувства».

Ранее я уже говорил, что некоторые рабочие ашрама, которые боялись напрямую говорить с Бхагаваном, время от времени использовали меня в качестве посредника. Сантаммал, старшая кухарка, однажды попросила меня замолвить за нее слово перед Бхагаваном.

...

До конца 1920-х годов Чиннасвами был старшим поваром ашрама. После того как он принял на себя руководство ашрамом, большую часть готовки выполняла группа вдов брахманов: Сантаммал, Сампурнаммал, Тенамма Патти, Локаммал и Суббалакшми Аммал.

Многочасовая работа на кухне сильно ослабила ее. «Ты всегда разговариваешь с Бхагаваном, – заметила она. – Пожалуйста, скажи ему, что мое тело сильно болит из-за всей той работы, которую я выполняю. Пожалуйста, спроси его, что мне делать».

Когда я передал ее слова Бхагавану, он не выказал большого сочувствия. «Она работает ради своего эго.

Ее чувства таковы: „Я делаю всю эту работу Я несу ответственность за все, что происходит на кухне". Она стремится показать людям, что вся работа лежит на ней, и таким образом пытается заслужить себе доброе имя. Она жалуется, чтобы люди осознали, как напряженно она трудится. Скажи ей, чтобы она работала поменьше. Скажи, чтобы она просто руководила работой других женщин. На кухне достаточно народу, чтобы выполнять всю тяжелую работу. Ей не обязательно рисоваться таким образом. Если она последует моим указаниям, все боли исчезнут». Затем, прежде чем я успел донести до нее эти слова, Бхагаван сам прошел на кухню и сказал ей: «С этого момента просто присматривай за другими женщинами. Пусть они выполняют всю тяжелую работу».

В то время на кухне работал человек по имени Натеша Айер. Он был очень смиренным человеком, лишенным практически собственной воли. Работавшие на кухне женщины пользовались этим, заставляя его трудиться в поте лица. Какую бы работу они ни поручали ему, он охотно, без малейшей жалобы, выполнял ее, несмотря на частую большую усталость. Когда женщины обнаружили, насколько он безропотен и уступчив, то свалили на него всю тяжелую работу.

Через некоторое время, когда его здоровье стало сдавать, он пришел ко мне и сказал: «Эти женщины выжимают меня до капли. Пожалуйста, скажи об этом Бхагавану. Скажи ему, что я испытываю сильную боль в теле из-за выполнения всей этой работы. Ты же часто говоришь с ним, значит, тебе несложно упомянуть об этом».

На этот раз Бхагаван ничего не ответил. Я не знаю, почему он открыто не вмешался в данную ситуацию, облегчив Натеше Айеру его работу или поговорив с ним об этом, но то было обычным делом для Бхагавана: столь по-разному вести себя в двух весьма похожих случаях. Бхагаван скорее откликался на состояние ума преданных, чем на те обстоятельства, в которых они оказывались. Если строить догадки в данном случае, то я бы сказал, что, поскольку Бхагаван ставил смирение выше всех прочих добродетелей, он, должно быть, подумал, что Натеше Айеру пойдет на пользу продолжать отвечать смирением на грубое обращение со стороны кухарок.

В дни джаянти (дни, когда праздновался день рождения Бхагавана) одновременно накормить тысячи посетителей было невозможно. Раздача еды в столовой организовывалась в несколько заходов, и Бхагаван всегда ел с первой группой. Когда первая раздача заканчивалась, то прежде чем вернуться в старый холл, Бхагаван уходил на небольшую прогулку на гору. Где-то с полудня и до половины третьего Бхагаван оставался один внутри холла. В это время двери холла запирались, чтобы посетители не толпились вокруг него. Такова была традиция ашрама: кормить всех посетителей в день джаянти, так что неизменно приходилось иметь дело с многолюдными неуправляемыми толпами. Многие посетители приходили только ради бесплатной еды. После того как они были накормлены и толпы рассеивались, Бхагаван снова начинал давать даршан. Из-за большого количества народа, желающего увидеть его, он не мог давать даршан со своего обычного места в углу старого холла. Вместо этого служители ставили софу прямо в дверном проеме. Посетители и преданные подходили к дверям, получали даршан и уходили.

Однажды в день джаянти, прямо перед обедом, Бхагаван услышал, как Чиннасвами дает громкие указания: «Никаких парадеси ( санньясинов ) в первой группе!»

Бхагаван, проходящий мимо столовой, развернулся и пошел в старый холл. Очевидным образом он считал себя парадеси, так что запрет распространялся и на него. Это повлекло за собой большую проблему, поскольку то было давно устоявшейся традицией: никто не должен был есть, пока Бхагаван не начнет свою трапезу. Чиннасвами пришел в холл, извинился за то, что отдал такое дискриминирующее указание, и попросил Бхагавана вернуться и отобедать с первой группой. Несколько других преданных тоже пришли и присоединились к просьбам. Бхагаван ответил, что не будет есть до тех пор, пока всем парадеси не разрешат есть вместе с ним. Чиннасвами с готовностью согласился на это условие, ведь вся программа раздачи еды тысячам людей не могла начаться до тех пор, пока Бхагаван не займет свое место в столовой.

Когда в дни джаянти Бхагаван давал даршан, он, как правило, прекращал все повседневные разговоры со своими служителями и преданными, поскольку не хотел, чтобы у множества новых посетителей сложилось впечатление, что они могут говорить с ним. Большую часть дня он сидел, как статуя, на своей софе, с открытыми глазами, но не фокусируя взгляд на чем-то конкретном. Он был столь недвижим, что его живот и грудь, которые должны были бы мягко подниматься и опускаться в процессе дыхания, не обнаруживали признаков движения. Многие преданные, включая меня, чувствовали, что в дни джаянти он сильнее обычного излучал силу и милость. Все мы очень остро ощущали эту силу, когда Бхагаван в полной неподвижности сидел в этих подобных самадхи состояниях.

Животные ашрама

Однажды несколько преданных принесли маленькую олениху и оставили ее в ашраме. Поначалу Бхагаван был против этого. «Зачем нам олениха в ашраме? Кто будет заботиться о ней?» – спрашивал он.

Только когда Мадхава Свами, служитель Бхагавана, вызвался присматривать за ней, тот разрешил оставить ее. Олениха, которую назвали Валли, росла питомцем ашрама. Бхагаван регулярно кормил ее рисом, далом и орехами кешью – смесью, которая ей крайне нравилась. Некоторые преданные при случае также подкармливали ее воздушным рисом и далом. Валли не проявляла интереса к воздушному рису. Она выбирала только дал, кусочек за кусочком, оставляя прочее нетронутым.

Валли часто приходила в холл и клала лоб на ступни Бхагавана. Порой, когда она делала это, Бхагаван играл с ней, надавливая ногами ей на голову. В ответ она игриво бодала ноги Бхагавана. В других случаях, когда Валли пританцовывала на задних ногах, Бхагаван становился рядом с ней и подражал ей, делая танцевальные движения ногами и помахивая руками.

Однажды Валли отправилась щипать траву с козами. Когда они достигли Исанья Матха, отойдя примерно на две мили, кто-то напал на Валли и так сильно поранил ей ногу, что она не смогла вернуться в ашрам. Она пролежала там без помощи более суток. Когда в ту ночь Валли не вернулась в ашрам, Бхагаван послал меня и Рангасвами на ее поиски. Кто-то дал нам неверную информацию о том, что олениху видели на одной из мусульманских улиц города. Мы отправились туда, опасаясь, что она окончила свои дни в суповом котле, но никто из местных не припомнил, чтобы видел ее.

Валли обнаружила на следующий день группа преданных, проходившая мимо Исанья Матха. Они перевязали ей ногу и принесли обратно в ашрам. Местный ветеринар, который также был преданным, осмотрел ее и объявил, что нога сломана. Он перевязал Валли и дал нам несколько указаний по поводу того, как следует ухаживать за ней. Мы положили ее в углу старой столовой, но она так и не оправилась от ранения. Где-то спустя месяц Бхагаван, чувствуя, что она при смерти, подошел к корзине, в которой она лежала. Было совсем рано, около четырех утра. Он сел рядом с ней, положив одну руку ей на голову, а другую – на Сердечный центр.

Изредка Бхагаван проделывал это с преданными, находящимися на смертном одре. Его целью было заставить ум вернуться обратно в Сердце и умереть там. Если применение этой техники было успешным, то удачливый преданный достигал Я-реализации. Первоначально он попробовал проделать это с Паланисвами, одним из своих служителей, но это не увенчалось успехом. Годы спустя он привел к Я-реализации свою мать и корову Лакшми, прикасаясь к ним таким образом, когда они умирали.

Бхагаван держал руки в этом положении около часа. В какой-то момент Валли помочилась на него, но он не обратил на это внимания. Он оставался рядом с ней, касаясь ее головы и Сердечного центра, пока наконец в пять утра она не скончалась. Я не думаю, что Бхагавану удалось добиться Я-реализации в ее случае, поскольку он никогда не говорил об этом. Если бы он достиг успеха, то, я уверен, сказал бы нам об этом.

...

Не так давно я наткнулся на еще один пример подобного прикосновения Бхагавана к преданному. Насколько мне известно, этот эпизод никогда не был записан полностью.

В 1939 году человек по имени Сатъя Нараяна Рао умирал в одной из комнат ашрама. По всей видимости, его мучили сильные боли. Один из преданных принес это известие в холл. Бхагаван, казалось, сначала не проявил к этому интереса. «Что я могу сделать? – спросил он. – Я врач?» Тем не менее через несколько минут он поднялся и вместе с Кришнасвами пошел в комнату, где находился умирающий. Сатья Нараяна Рао лежал на кровати в небольшой комнатушке рядом со складом. Бхагаван сел возле него и положил одну руку ему на голову, а другую – на Сердечный центр. Прежде Сатья Нараяна Рао корчился в приступах боли и ворочался в постели, пытаясь облегчить боль, но через несколько секунд после того, как Бхагаван дотронулся до него, он успокоился, закрыл глаза и остался лежать недвижно. Где-то спустя полчаса Бхагаван сказал: «Мы закончили. Мы можем пойти и поесть». Бхагаван отложил обед, поскольку хотел закончить свою работу с Сатьей Нараяной Рао. Пока Бхагаван ел, пришел один преданный, чтобы сообщить, что Сатья Нараяна Рао умер. Однако прежде чем умереть, он открыл глаза, улыбнулся и протянул руку, чтобы дотронуться до двух своих сестер. Когда Бхагаван услышал это, то воскликнул: «А! Вор снова вернулся. Я решил, что его ум полностью исчез. Его васаны (привычки и тенденции ума) снова проявились. Его привязанность к сестрам заставила его протянуть руку и коснуться их».

...

В случае Паланисвами Бхагаван сказал, что «я»-мысль выскользнула через глаза в момент смерти и приняла новое рождение. Можно предположить, что что-то подобное произошло и в этом случае.

...

Эту историю мне рассказал Кришнасвами, который стал свидетелем этих событий. Я также обнаружил, что подробные детали нашли подтверждение в неопубликованной рукописи Нарасимха Рао, брата Сатьи Нараяны Рао.

Позднее в то утро Бхагаван попросил меня соорудить небольшое самадхи рядом с задними воротами ашрама. «Нам надо построить самадхи для Валли в самом ашраме, – сказал он. – Нам не нужны каменщики, мы вдвоем сами управимся с этим».

Я выполнил каменную кладку. Бхагаван просто помогал мне, подавая кирпичи. Когда основная часть самадхи была закончена, Бхагаван попросил меня установить лингам и провести пуджу. Я выполнил оба задания, пока Бхагаван стоял рядом. Все это заняло несколько часов. Пока строилось самадхи и проводились похоронные обряды, Бхагаван не возвращался в холл. Все преданные, приходившие на даршан, должны были отправляться туда, где он работал.

Рядом с самадхи Валли находятся еще два небольших самадхи: собаки Джеки и безымянной вороны. О вороне мало что можно рассказать. Мадхава Свами нашел ее однажды лежащей без сознания на земле напротив холла. Он отдал ее Бхагавану, который погладил ее по голове и мягко помассировал некоторое время. Когда она достигла самадхи в руках Бхагавана, он велел построить вторую гробницу рядом с гробницей Валли.

...

Слово «самадхи» часто используется в качестве эвфемизма «смерти». У этого слова есть два других распространенных значения: i) усыпальница и г) трансовое состояние, в котором происходит непосредственное переживание Я.

...

Помимо усыпальниц для животных в Шри Раманашрамаме Бхагаван построил два самадхи для животных, когда все еще жил на холме. Первое предназначалось для павлина, обитавшего в Скандашраме, второе – для попугая. Эчаммал, поднимаясь по холму, увидела, как на этого попугая напала ворона. Она принесла его, израненного, Бхагавану, который в то время жил в Скандашраме. Бхагаван ухаживал за ним в течение пяти дней, пока тот не умер. Хороня его на холме, он заметил: «На этом месте будет построено здание».

Предсказание сбылось: здание возникло вскоре после появления самадхи. Пещера рядом со зданием в конце концов стала известна как «Кили Гуха» – «пещера попугая». Насколько мне известно, история самадхи попугая не была опубликована ранее. Я обнаружил эту версию в неопубликованном рассказе о жизни Эчаммал, написанном Кришной Бхикшу.

Пес Джеки, который в итоге был похоронен рядом с оленихой и вороной, был принесен в ашрам еще щенком. Он никогда не сходился с другими собаками и не любил играть. Вместо этого он жил жизнью садху. Он часто сидел напротив Бхагавана на куске оранжевой ткани, подаренном одним из преданных, и внимательно смотрел ему в глаза. Поскольку Бхагаван испытывал к нему большую любовь и поскольку пес вел себя столь образцовым образом, за ним всегда отменно ухаживали. Особенно хорошо о нем заботился Рамасвами Пиллай. Каждый день он мыл Джеки водой с мылом и удалял насекомых, присосавшихся к его телу. Всякий раз, когда раздавался прасад, Джеки не притрагивался к еде, пока Бхагаван не приступал к своей порции. В такие моменты он пристально смотрел Бхагавну в лицо. Как только Бхагаван клал кусочек в рот, Джеки приступал к своей доле.

Помню один случай, связанный с Джеки, который произошел, когда Бхагаван сидел у колодца в окружении преданных. Джеки сидел вместе с ними, внимательно глядя на Бхагавана, когда через заднюю дверь ашрама вошла бродячая собака. Джеки, отвлеченный незнакомцем, начал лаять. Бхагаван мягко пожурил его, сказав: «Просто закрой глаза. Просто закрой глаза. Просто закрой глаза. Просто закрой глаза. Если ты сделаешь так, ты не сможешь видеть эту собаку». Джеки послушался немедленно, но некоторые из нас продолжали смотреть на бродячую собаку. Когда я увидел, что происходит, то засмеялся и заметил: «Это хороший урок. Не только для Джеки, но и для всех нас».

Джеки прожил в ашраме много лет, но я не могу вспомнить, каким образом его в конце концов не стало. Должно быть, это случилось в 1930-е годы, когда я руководил строительными работами, поскольку помню, как по просьбе Бхагавана сооружал маленькую самадхи над его телом.

Нижеследующую историю о смерти Джеки я обнаружил в неопубликованном рассказе Нарасимхи Рао:

...

«В прежние дни, когда мы приходили в ашрам (в начале 1930-х годов), там жил пес по имени Джеки. Он был очень болен тогда, но не выказывал признаков страдания и все мужественно терпел. Бхагаван распорядился, чтобы для него принесли мягкую кровать, и с большой любовью заботился о нем, следя за всеми его потребностями. Спустя несколько дней он еще сильнее ослабел и стал испускать зловонный запах. Это никак не сказалось на отношении к нему Бхагавана. Он брал его на руки и, прижимая к себе, с любовью ласкал. В конце концов тот умер у него на руках. Он был похоронен на территории ашрама. Над его могилкой был возведен памятник».

Другое самадхи в этом ряду принадлежит корове Лакшми. Ее история была рассказана во многих книгах, поэтому мне вряд ли стоит снова повторять ее здесь. Вместо этого я упомяну один случай, связанный с ней, который, как мне кажется, не был описан ранее.

Каждый раз, когда Лакшми приходила на даршан, она шла очень быстро, не обращая внимания ни на кого, кто оказывался у нее на пути. Преданным оставалось решать, посторониться или оказаться под ее копытами. Когда она достигала софы Бхагавана, она часто останавливалась перед ним и клала голову ему на ноги. Если она подходила чуть ближе, он мягко трепал ее по голове и шее. Часто они были так близко друг от друга, что слюна Лакшми капала на тело Бхагавана. Если в ашраме готовилось что-то особенное, Бхагаван кормил Лакшми прямо в холле. Я видел, как он клал для нее иддли, паясам и вадай на банановый лист так, как если бы она была человеком. Иногда он относил еду прямо в коровник и угощал ее там.

Как-то раз, когда в ашраме осталось совсем мало травы, Бхагаван заметил, что Лакшми не получила достаточное количество еды. В тот день, когда он отправился в столовую, он отказался притронуться к поданному кушанью. Вместо этого он попросил служителей отдать его Лакшми. Когда новость об этом странном поступке достигла коровника, его работники поняли, что он косвенно протестует против дурного обращения с Лакшми. С базара принесли фуража, что позволило и Бхагавану, и Лакшми вернуться к их обычному рациону.

Много рассказывалось о том, что у Лакшми часто рождались телята в день рождения Бхагавана. Однажды я видел одного из этих телят, белоснежного цвета, сидящего в холле напротив Бхагавана. Из-за его цвета и позы он выглядел совершенно как Нанди [31] . Сам Бхагаван в этот момент сидел на тигровой шкуре, олениха Валли сидела поблизости, перед софой горела кумутти, и рядом лежала серебряная кобра, которая использовалась в качестве держателя для благовоний. Благодаря наличию всех мифических атрибутов Шивы все это выглядело как сцена с горы Кайлас [32] .

Это напоминает мне еще об одном случае, совсем не связанном с животными, который произошел в холле. Преданный принес альбом с религиозными изображениями, все из которых были нарисованы замечательным художником Рави Вармой. Бхагаван показывал их нам, одно за другим, в холле. Когда он добрался до изображения с Господом Шивой, медитирующим с закрытыми глазами, я сказал, что оно очень хорошее.

Единственным ответом Бхагавана было: «Шива! Если сидеть вот так с закрытыми глазами, кто же будет присматривать за всеми делами, творящимися в мире?»

Многие преданные верили, что Лакшми была реинкарнацией Кирайпатти – женщины, которая подавала Бхагавану еду, когда он жил на холме. В данном случае Бхагаван, похоже, несколько более охотно признавал то, что одна из его преданных реинкарнировала в теле животного.

Я присутствовал в холле, когда кто-то однажды спросил Бхагавана: «Как получилось, что Мадхава Свами вернулся в теле белого павлина?» Мадхава Свами в течение многих лет был служителем Бхагавана. Он начал прислуживать Бхагавану в конце двадцатых годов и продолжал до начала сороковых. Ростом, размером и комплекцией он очень походил на меня. Он также был телепатом: если когда-либо Бхагаван что-то хотел, Мадхава Свами ловил его мысль и приносил желаемый объект. Хотя он постоянно находился рядом с Бхагаваном, ум его изрядно блуждал. Ему было сложно медитировать, и он негодовал из-за того, что проводил все свое время в холле, прислуживая Бхагавану. Когда он только появился в ашраме, то решил, что сможет проводить все время, сидя в медитации. Вместо этого, подобно мне, в течение недели после приезда он обнаружил себя на службе у Бхагавана, занимавшей все его время.

Мадхаве Свами никогда не нравилась его работа, и он всегда завидовал тем преданным, которые могли свободно медитировать целыми днями. После того как и я с позволения Бхагавана выехал из ашрама, чтобы полностью посвятить себя медитации, Мадхава Свами пришел ко мне с жалобами на свою участь.

«Я был с Бхагаваном еще до тебя, – сказал он. – Бхагаван дал тебе свободу, а мне по-прежнему приходится работать. Бхагаван все еще не дал мне своей милости, так что я должен продолжать работать».

Большинство преданных удивились бы, если бы услышали подобные его речи. В качестве служителя он обладал привилегией находиться рядом с Бхагаваном в течение всего дня. Бхагаван часто беседовал с ним на духовные темы, и он был одним из немногих людей, которым позволялось дотрагиваться до Бхагавана и массировать его тело. Мадхава Свами не получал от всего этого никакого удовольствия.

Однажды он сказал мне: «Те преданные, которые приходят в холл Бхагавана, думают, что это рай. Но для меня холл Бхагавана – все равно что ад».

Мадхава Свами открыто выказывал глубокое отвращение к женщинам, особенно красивым. Когда они приходили на даршан, он громко говорил: «Зачем такие женщины приходят к Бхагавану?» Когда он бросал подобные реплики, Бхагаван делал ему замечание, говоря: «Зачем смотреть на них как на женщин? Просто смотри на свое Я».

Ближе к концу своего пребывания в ашраме он начал презирать всех посетителей, как мужчин, так и женщин.

Однажды он сказал Бхагавану: «Если быть садху означает, что нужно жить в пещере и постоянно заниматься медитацией, зачем все эти толпы приходят на встречу с Бхагаваном?» Он считал, что все они должны сидеть по домам и медитировать. Бхагаван ответил ему: «Почему ты смотришь на этих людей как на „других" и проводишь различие? Занимайся своими обязанностями служителя и смотри на свое собственное Я. Смотри на других как на формы Бога или же смотри на всех других как на формы Я».

В ранние годы с Бхагаваном он был очень спокойным и непритязательным. Только в конце 1930-х годов ум его начал приносить ему неприятности. В конце концов он настолько потерял равновесие, что начал сходить с ума. Я помню, как однажды, когда он увидел, как работающие в саду люди копают яму для компоста, то решил, что кто-то в ашраме задумал убить его и закопать в этой яме. Когда ему сказали, что это всего лишь компостная яма, он закричал: «Нет! Нет! Эти люди роют яму, чтобы похоронить меня!»

Мадхава Свами в итоге оставил работу служителя и покинул ашрам. Изредка он заходил в ашрам, однако большую часть времени проводил в паломничестве, надеясь обрести хоть какой-то покой ума. Он так и не обрел его. Годы шли, а его беспокойство и психическая нестабильность возрастали. В середине 1940-х годов до ашрама дошла весть, что Мадхава Свами находится в Кумбаконаме и нуждается в помощи. Бхагаван послал Кунджу Свами посмотреть, что можно для него сделать. Кунджу Свами был повержен в шок, когда увидел, насколько сильно ухудшилось его психическое и физическое состояние.

Кунджу Свами передал обращенные к нему слова Бхагавана: «Ты служил Бхагавану много лет. Ты постоянно находился в его присутствии. Зачем ты пришел сюда? Почему ты не возвращаешься в ашрам?» Мадхава Свами слишком боялся вернуться и увидеть Бхагавана. Ему казалось, что его душевные проблемы усилятся в присутствии Бхагавана. Он сказал Кунджу Свами: «Великолепие и милость Бхагавана неописуемы. Но моя карма слишком тяжела для меня. Что я могу сделать? Я терплю свою карму только милостью Бхагавана. Она чрезмерно сильна. Я вынужден вот так страдать».

Несколько месяцев спустя он покончил с собой, съев несколько ядовитых семян. Кунджу Свами, действуя согласно распоряжениям Бхагавана, отправился в Кумбаконам и провел все погребальные приготовления. К счастью для Мадхавы Свами, это не стало концом истории. Его преданность Бхагавану позволила ему родиться заново в качестве павлина Бхагавана.

Было несколько косвенных знаков, убедивших многих в том, что Мадхава Свами действительно переродился в виде павлина. Всякий раз, появляясь в холле, павлин считал себя обязанным проинспектировать все книги на книжных полках. Присматривание за библиотекой входило в ежедневные обязанности Мадхавы Свами. Он также восстанавливал и заново переплетал поврежденные книги. Когда павлин приходил на свой инспекционный обход, он часто поклевывал книги, переплетенные Мадхавой Свами, остальные же не трогал. Еще одно косвенное доказательство выражалось в том, что Мадхава Свами был чем-то вроде женоненавистника, в такой степени, что нередко отпускал грубые комментарии, когда в холл входили женщины. Павлин сохранил эту особенность, отказываясь иметь какое-либо дело с павами, обитавшими в ашраме. В качестве доказательства я могу добавить и собственную маленькую историю. Когда Мадхава Свами приходил ко мне в дом, он всегда сидел на бетонной скамье рядом с дверью. Позднее белый павлин также навещал меня время от времени. Всякий раз, когда он приходил, то сидел на месте Мадхавы Свами на скамье.

Если попытаться извлечь мораль из всей этой истории, то, думаю, ее можно обнаружить в небольшом инциденте, который я наблюдал в ашраме. Бхагаван попытался – безуспешно – заставить павлина сидеть в гнезде, которое по его указанию было специально изготовлено в ашраме. Когда павлин отказался проявить послушание, Бхагаван заметил: «Ты практически всегда игнорировал мои слова».

Когда в ашрам приносили новое животное, Бхагаван обычно отказывался принять его, пока кто-нибудь из преданных не вызывался присмотреть за ним. Поначалу Бхагаван не желал принимать даже Лакшми и белого павлина. Некоторые животные, которым не удалось найти ничьего расположения, возвращались дарителям. Помню, как в эту категорию попал тигренок. Его принес Бхагавану один преданный из Северной Индии. Хоть он был и маленьким, но уже достаточно свирепым. За исключением Бхагавана, все, кто пытался подойти поближе, вызывали у него ярость. Бхагаван посадил его к себе на колени и сфотографировался, однако никто более не мог справиться с ним. Через неделю, когда стало ясно, что тигренок не успокоится, Бхагаван велел хозяину забрать его обратно.

Помимо питомцев и коров в ашраме также жило несколько диких животных, пришедших на даршан к Бхагавану. Истории о диких обезьянах хорошо известны, но был один случай с воробьями, который, как мне кажется, не был никем записан.

Однажды прилетели два воробья и уселись сверху на двойных дверях, которые тогда находились с южной стороны холла. Каждый воробей сидел на своей двери и внимательно смотрел на Бхагавана в течение целого дня. Ни тот, ни другой не обнаружили никакого страха, когда посещавшие ашрам преданные входили и выходили через дверной проем. Обычно двери на ночь закрывались, но, когда воробьи не захотели улетать даже после того, как стемнело, Бхагаван велел помощникам оставить двери открытыми. Воробьи просидели там всю ночь и покинули их лишь рано утром. После того как они улетели, Бхагаван сказал нам, что это два сиддха пуруши (совершенных существа) явились в форме воробьев, чтобы получить его даршан.

...

В Тируваннамалае есть предание, согласно которому существует определенное число совершенных существ, называемых сиддхами, которые обитают на Аруначале в невидимых телах. Есть сообщения и о других случаях, когда Бхагаван говорил, что одно или более этих существ принимали форму животных и затем приходили к нему чтобы получить его даршан.

В округе жили и другие, менее экзальтированные воробьи. Один из них как-то то и дело пытался свить гнездо над софой Бхагавана. Ему никак не удавалось продвинуться в этом, поскольку Мадхава Свами всякий раз разрушал гнездо длинной палкой. После нескольких неудачных попыток воробей подлетел к верхней части входной двери, посмотрел на Бхагавана и несколько раз что-то прочирикал ему. Для людей в холле это звучало как обычный птичий щебет, но Бхагаван понял, что птица жалуется. Бхагаван обратился к Мадхаве Свами и спросил: «Кто разрушил ее гнездо? Она жалуется мне на это». «Я, – ответил Мадхава Свами. – Если она совьет гнездо на любой другой балке, то проблем не будет. Но всегда будут неприятности, если она соорудит гнездо прямо над софой. На голову Бхагавана всегда будет падать трава».

Бхагаван согласился и распорядился, чтобы к балкам в другом конце холла гвоздями прибили две деревянные доски. Каким-то образом удалось убедить воробья свить гнездо на этих новых досках. Благодаря отсутствию дальнейших беспокойств птица отложила яйца и вырастила там семью. В качестве постскриптума к истории стоит добавить, что один из воробьиных птенцов однажды выпал из гнезда. Бхагаван дал ему немного молока, а затем попросил одного из преданных положить его обратно. Воробей прожил там несколько месяцев. Когда все его дети «встали на крыло», в один прекрасный день он улетел и больше не возвращался.

Бхагаван всегда проявлял беспокойство, если рядом с ним какое-нибудь животное оказывалось раненым или испытывало трудности. Однажды ранним утром я гулял с Бхагаваном по холму, когда перед нами на землю упал голубь. На него совершила нападение более крупная птица и нанесла сильное ранение в голову. Бхагаван попросил меня поднять его и принести с собой в ашрам. Когда мы вернулись в холл, Бхагаван положил его себе на колени и стал массировать рану с помощью касторового масла. Время от времени он тихонько дул на рану. Птица не сопротивлялась, будучи то ли в состоянии шока, то ли без сознания. После лечения Бхагавана голубь быстрым и почти чудесным образом выздоровел. На следующий день мы отнесли его обратно на холм и там выпустили. Он улетел, не выказав какого-либо признака серьезной травмы, которую пережил совсем недавно.

Бхагаван часто кормил животных ашрама где-то через час после обеда – в то время, когда большинство преданных спало. Белок кормили в самом холле, поскольку большинство из них жило там, других же животных кормили снаружи. Обезьяны, весьма агрессивные, всегда получали еду снаружи. Бхагаван не хотел, чтобы у них вошло в привычку приходить за едой в холл, потому как знал, что их присутствие мешает многим преданным.

Каждый день в холле где-то в час дня Бхагаван кормил белок. Десять – пятнадцать белок, живших внутри и вокруг холла, всегда показывались в это время и ждали угощения. Они приходили и в другое время дня, особенно если слышали, как Бхагаван открывает жестяную банку с орехами, которую он держал рядом с софой. Белки никогда не выказывали страха или тревоги, находясь с Бхагаваном. И хотя они были дикими животными, они с радостью носились по его ногам, рукам и голове, пока ждали, что их покормят. Это бесстрашие однажды привело к несчастному случаю: одна белка, забежавшая внутрь одной из подушек Бхагавана, то ли задохнулась, то ли была раздавлена, когда Бхагаван ненамеренно отклонился на нее. К счастью, подобные случаи были редки.

Сострадание Бхагавана к животным не распространялось на всех представителей царства насекомых, казалось, он охотно разрешал убивать насекомых, если они начинали досаждать. Как-то утром, к примеру, незадолго до обеда, Бхагаван заметил, что большое число черных муравьев проникло в холл через дренажное отверстие.

...

В Индии каменные или цементные полы регулярно моются водой. В таких комнатах в месте пересечения одной из стен и пола всегда имеется дренажное отверстие, где-то с дюйм в диаметре. Многие полы слегка наклонены таким образом, чтобы вода свободно стекала по направлению к этому отверстию.

Обратившись ко мне, Бхагаван сказал: «Выясни, откуда пришли эти муравьи. Если там есть гнездо, заблокируй выход, чтобы они не могли проникать в холл. Тебе нужно сделать это как можно быстрее, потому что все преданные вернутся сюда в три».

Я отодвинул каменную плиту, в которой находилось дренажное отверстие. Когда я вытащил камень из стены (несколько его дюймов входили в нее), то увидел большую колонию черных муравьев, живших в дыре за ним. Муравьи отреагировали на факт своего обнаружение тем, что ринулись в холл. Некоторые из них даже принялись карабкаться по софе Бхагавана. Их было так много на полу вокруг моих ног, что я не мог сделать шагу, не раздавив кого-нибудь из них. Бхагаван заметил, что я остаюсь неподвижно стоять, боясь ненароком убить кого-нибудь из них.

«Почему ты просто стоишь и смотришь на них? – спросил Бхагаван. – Тебе нужно закрыть отверстие до того, как вернутся преданные. Скажи мне, что тебе нужно, чтобы должным образом закончить работу. Что тебе нужно – грязь, вода, кирпичи – скажи мне, и я все принесу тебе».

Поскольку я слишком переживал, что раздавлю кого-нибудь из муравьев, чтобы ответить Бхагавану, он повторил свое предложение: «Скажи мне, что тебе нужно, и я пойду и принесу это тебе. Принести битые кирпичи и немного цемента?»

На этот раз мне удалось объяснить свое бездействие. «Здесь повсюду муравьи, Бхагаван. Я не могу пошевелиться или что-то сделать, не убив кого-нибудь из них».

Бхагаван не принял мое оправдание. «Что есть грех? – спросил он. – Ты ли делаешь это? Ты делаешь то, что пойдет на благо всем. Если ты откажешься от идеи „я делаю это", то у тебя не будет никаких проблем. Это не ты решил что-то сделать. Ты делаешь это только потому, что я прошу тебя об этом».

Бхагаван почувствовал, что я по-прежнему не желаю наступать на муравьев, и попробовал другой подход.

«В „Бхагавад Гите" Кришна просит Арджуну убить его врагов. Когда Арджуна колеблется, Кришна объясняет, что Он уже решил, что эти люди должны умереть. Арджуна – просто инструмент, исполняющий божественную волю. Схожим образом, посколькуя поручаю тебе выполнить эту работу, ни один папам [33] не вернется к тебе». Когда Бхагаван дал мне свои заверения, я заполнил отверстие кирпичами и цементом. Многие муравьи погибли в процессе этого.

Позже я узнал, что Бхагаван, как правило, не поощрял убийства насекомых преданными, если только те не причиняли или не могли причинить телесное повреждение или страдание людям или животным. Тем не менее, если они доставляли неприятности, у него не было угрызений совести из-за их убийства. Как-то я увидел, как Бхагаван удалил унни (кровососущих насекомых) с одной из собак ашрама и убил их, швырнув в горящие угли своей кумутти.

Преданный, наблюдавший за этим, спросил: «Разве это не грех – вот так убивать насекомых?»

Рамасвами Пиллай, который нередко удалял насекомых, присосавшихся к собакам, и убивал их таким же образом, оправдал эти действия, рассказав историю о Рамакришне Парамахамсе.

«Однажды, – сказал он, – один из преданных Рамакришны Парамахамсы был озадачен, не является ли грехом убийство клопов. Он отправился к Шри Рамакришне, чтобы спросить об этом. Когда он пришел, то обнаружил, что Шри Рамакришна убивает клопов в своей постели. Таким образом, на вопрос преданного был дан ответ путем наглядной демонстрации».

Сам Бхагаван не ответил на вопрос, но, когда Рамасвами Пиллай закончил историю, он кивнул и сказал: «Да».

В другой раз, когда один из посетителей стал утверждать, что не следует убивать насекомых ни одного вида, Бхагаван ответил: «Когда ты готовишь и режешь овощи, ты не можешь избежать убийства нескольких насекомых. Если ты будешь считать, что убийство червей – это грех, то не сможешь питаться овощами».

Когда Бхагаван видел, что люди намеренно убивают безобидных насекомых, он так или иначе обычно выказывал свое неодобрение. К примеру, однажды маленький сын брахмана пришел в холл и начал развлечения ради ловить и убивать мух. Он делал хлопки руками и давил мух ладонями.

Бхагаван сказал ему: «Не бей вот так мух. Это грех». Мальчик невозмутимо ответил, считая это убедительным контраргументом: «Ты убил тигра длиной шесть футов и сидишь теперь на его шкуре. Разве же это тоже не грех?» Бхагаван рассмеялся и оставил тему.

...

Другие люди время от времени спрашивали Бхагавана, почему он принял решение сидеть на тигровой шкуре.

Многим из них казалось, что он потворствует убийству тигров тем, что сидит на их шкурах. Бхагаван обычно отвечал, что шкуры были принесены в ашрам в качестве непрошеного подарка и что он не просил, чтобы ради него был убит какой-нибудь тигр.

...

Бхагаван резко выступал против убийства всех более развитых жизненных форм. В ашраме он запретил умерщвлять даже змей и скорпионов. Общим правилом было примерно следующее: насекомых следует убивать, если они причиняют боль или потенциально опасны, но все более высокие формы жизни, включая опасных и ядовитых животных, неприкосновенны.

Комары были вечной проблемой большинства преданных. Бхагаван никогда не критиковал преданных, когда те прихлопывали кусающих их комаров. В 1940-х годах он даже разрешил распылить в коровнике пестициды, чтобы укусы насекомых не беспокоили коров. Тем не менее, когда его спрашивали о моральных аспектах убийства комаров, он обычно отвечал, что не следует отождествлять себя с телом, которое подвергается укусам.

Один преданный, спросивший его об этом, получил следующий ответ: «Если бы тебе довелось обратиться с жалобой на комаров в суд, комары выиграли бы дело. Их дхарма (правила, согласно которым они должны жить) – кусать и причинять боль. Они учат тебя, что ты – не тело. Ты протестуешь против их укусов, поскольку отождествляешь себя с телом».

Жизнь в ашраме

Взыскания со служителей и рабочих

Служители Бхагавана всегда отбирались и принимались на работу Чиннасвами. Насколько мне известно, Бхагаван никогда никого не просил стать его служителем, как никогда не пытался избавиться от кого-нибудь из служителей, приставленных к нему. Люди обычно сами вызывались выполнять эту работу, однако их предложения отклонялись. В традицию ашрама вошло то, что всеми помощниками Бхагавана должны были быть молодые неженатые мужчины.

Однажды, когда одна женщина, бывшая квалифицированной медсестрой из Северной Индии, вызвалась быть служительницей, Бхагаван ответил: «Спроси людей в холле». Кришнасвами, старший служитель, и некоторые другие люди в холле стали возражать: «Нет! Нет! Мы не можем допустить, чтобы Бхагавану прислуживали женщины. Это неприлично». Бхагаван обратился к женщине и сказал: «Все эти люди думают таким образом. Что я могу поделать?»

Бхагаван был строгим начальником, всегда настойчиво требующим, чтобы все работы в ашраме выполнялись правильно и точно. В результате служители, которые трудились под его надсмотром, часто оказывались объектом критических замечаний Бхагавана. Бхагаван редко сердился на кого бы то ни было, но если это случалось, причиной тому обычно была оплошность кого-нибудь из служителей.

В самом начале пребывания Кришнасвами в ашраме Бхагаван однажды сильно рассердился на него, поскольку тот отказался выгонять обезьян из холла. Местные обезьяны, зная, что многие люди приходят в холл с подношениями фруктов, усаживались поблизости и пытались утащить фрукты у доверчивых посетителей.

Бхагаван не поощрял кормление обезьян рядом с холлом, поскольку не хотел, чтобы ожидание еды вошло у них в привычку. Хотя Бхагаван порой смеялся, когда обезьянам удавалось украсть банан или манго, он сердился на служителей, если обезьяны совершали успешный набег внутрь холла. Бхагаван часто выговаривал Кришнасвами за то, что тот не гоняет обезьян и разрешает им приходить в холл.

В конце концов Бхагаван сказал ему: «Похоже, ты не готов прислушиваться к каким-либо моим словам. Ты делаешь свою работу хорошо только тогда, когда Чиннасвами приходит и начинает кричать на тебя».

Позже Бхагаван рассказал об этом Чиннасвами, который немедленно прочитал Кришнасвами внушительную лекцию о необходимости выполнять свои обязанности должным образом. После этого Кришнасвами превратился в ревностного преследователя обезьян. Он держал в холле рогатку и гонял обезьян по малейшему поводу.

Был и другой служитель по имени Рангасвами, который также прошел через стадию неучтивости. Поработав какое-то время в холле, он перестал уделять внимание своим обязанностям и вместо этого занялся медитацией. Он не обращал внимание даже на обезьян. Когда посетители клали фрукты рядом с Бхагаваном в качестве подношения, обезьяны запросто и без опаски могли стащить их, поскольку Рангасвами – человек, обязанный охранять фрукты, – сидел на полу с закрытыми глазами.

Бхагаван терпел его поведение несколько дней, но в конце концов упрекнул его, сказав: «Если ты хочешь медитировать, иди в другое место. Если ты хочешь жить здесь, то должен служить, как и все остальные. Медитация содержится в твоем служении Гуру». Рангасвами осознал свою ошибку и вновь вернулся к выполнению своих обязанностей.

В другой раз Бхагаван пришел в сильный гнев, когда тот соврал ему. Как-то, включая радио в холле, Рангасвами повернул одну из ручек так, что радио перестало работать. Вместо того чтобы признаться Бхагавану в том, что это его рук дело, он сказал: «Похоже, кто-то сломал радио».

В тот же день, позднее, Рангасвами по секрету рассказал мне, что это он сломал радио и соврал Бхагавану об этом. Я был убежден, что следует сказать правду Бхагавану, поэтому отправился в холл и передал ему слова Рангасвами. Бхагаван гневно воскликнул: «Он врет даже мне! Мне не стоит даже смотреть на него!» Бхагаван выполнил свою угрозу, игнорируя несчастного Рангасвами весь остаток дня.

Иногда Бхагаван так же сердился, если его служители вели себя крайне нерадиво. Вайкунта Вас, один из более поздних служителей, привел Бхагавана в гнев, когда случайно обжег ему ногу. Было около девяти вечера, и Вайкунта Вас чувствовал некоторую сонливость в результате слишком большого количества еды, съеденной на ужин. В рассеянности он приложил бутылку с горячей водой к ногам Бхагавана, не удосужившись проверить ее температуру. Вода в бутылке была слишком горячей. Бхагаван поморщился от боли, рассердился на него и велел ему покинуть холл. Вайкунта Вас был настолько огорчен своей ошибкой, что немедленно покинул ашрам и вернулся в свою деревню неподалеку от Пондичерри.

Строгость Бхагавана и его настойчивое требование абсолютного послушания распространялись только на тех, кто работал в ашраме постоянно. Если ошибки совершали посетители, он редко осаживал кого-либо. Один врач из Мадраса, которого звали Шриниваса Рао, однажды получил позволение помассировать ступни и ноги Бхагавана. Обычно только служителям разрешалось выполнять эту работу, но в особых случаях некоторым из давних преданных также разрешалось делать это.

Бхагаван сказал этому врачу: «Массируй от колен вниз к лодыжкам, а не наоборот», однако врач проигнорировал его указания. Считая, что его медицинские знания превосходят знания Бхагавана, он настоял на массаже в обратном направлении. Бхагаван не выразил недовольства, но через несколько минут сказал врачу: «Достаточно!» После того как врач покинул холл, Бхагаван заметил: «Потому, что он врач, он не желает прислушиваться к моему совету. Его слова и метод массажа не верны».

Бхагаван позволил этому человеку продолжить массаж, поскольку тот был посторонним. Если бы кто-нибудь из его служителей попробовал вести себя подобным образом, противясь его желаниям, то был бы награжден немедленным нагоняем от Бхагавана.

Порой Бхагаван сердился и на работников ашрама, если они намеренно не подчинялись ему. В офисе работал один человек по имени Мауни Шриниваса Рао, который навлек на себя гнев Бхагавана, попытавшись оставить без внимания его указания. Одной из обязанностей Мауни Шриниваса Рао было написание черновиков ответов на все духовные вопросы, поступавшие в ашрам по почте. Эти черновики отдавались на просмотр Бхагавану, который тщательно проверял их и вносил все необходимые исправления. Как-то раз Мауни Шриниваса Рао не захотел смириться с тем фактом, что правки Бхагавана окончательны. Он исправил внесенные Бхагаваном изменения и отослал письмо обратно в холл. Бхагаван просмотрел письмо повторно, вычеркивая все исправления, добавленные Мауни Шри-нивасой Рао. Когда письмо вернулось обратно в офис, Мауни Шриниваса Рао снова исправил некоторые из исправлений Бхагавана. Он принес новый черновик в холл и попытался настоять на том, чтобы Бхагаван прочитал его, но Бхагаван не удостоил его даже взглядом. Вместо этого он швырнул письмо в Мауни Шриниваса Рао и очень сердито сказал: «Делай все, что хочешь!»

Иногда Бхагаван показывал свое неудовольствие более тонко. Однажды вечером, после ужина, в столовой произошла крупная ссора, в результате которой Субраманиам Свами ударил по лицу Кришнасвами. Кришнасвами немедленно отправился жаловаться к Бхагавану, однако Бхагаван не выказал большого интереса к произошедшему.

Кто-то оплатил большое бхикшу на следующий день, что означало большое количество работы для всех на кухне. Обычно Бхагаван приходил на кухню в з утра, чтобы помочь Субраманиаму резать овощи, но в то утро он остался в холле, вынудив Субраманиама выполнить в одиночку всю работу. Первые два часа Субраманиам недоумевал, почему Бхагаван опаздывает, но в итоге понял, что тот наказал его за атаку на Кришнасвами. Бхагаван подтвердил эту догадку, целый день отказываясь разговаривать с ним или даже смотреть на него.

Рамакришна Свами

Рамакришна Свами, один из работников ашрама, время от времени делал покупки для ашрама в городе. Его поездки в город были столь регулярны, что он умудрился завести роман с женщиной, жившей на одной из улиц каменщиков. Эта женщина тоже работала в ашраме, поэтому он мог видеться с ней и днем. Поскольку утаить подобную вещь было невозможно, члены семьи этой женщины вскоре прознали про то, что происходит. Они сказали Рамакришне Свами, что побьют его, если он не заплатит им тысячу рупий. Угроза не была исполнена, однако репутация Рамакришны Свами пострадала столь сильно, что он покинул город и отправился жить в Кумбаконам. Через несколько месяцев, когда, как он думал, гнев семьи женщины поутих, он тайно вернулся в Тируваннамалай. Поскольку он все еще опасался семьи этой женщины, то, подойдя к окраине города, отправился на гири прадакшину против часовой стрелки, чтобы не идти через город. Он все еще был слишком смущен, чтобы сразу появиться в ашраме. Вместо этого он остановился в хижине Кунджу Свами в Палакотту.

...

Пилигримы, совершающие гири прадакшину, всегда идут по часовой стрелке вокруг холма. Часть восьмимильного пути проходит через Тируваннамалай. Проделав шесть миль вокруг холма против часовой стрелки, Рамакришна Свами избежал двухмильную часть дороги, идущую через город.

Он оставался там несколько дней, безуспешно пытаясь собраться с мужеством, чтобы предстать перед Бхагаваном. В конце концов Бхагаван сам пришел в хижину и попросил Рамакришну Свами вернуться вместе с ним в ашрам. Там, ко всеобщему большому удивлению, вместо того чтобы отчитать его, он попросил его поработать некоторое время в холле в качестве служителя.

Некоторые преданные, считавшие, что Рамакришна Свами создал ашраму плохую репутацию, осудили это назначение. Хотя они были слишком вежливы, чтобы открыто выразить свои эмоции, Бхагаван чувствовал их неодобрение. Чтобы смягчить их настрой, Бхагаван объяснил свои действия.

«Раньше, когда он здесь работал, он проводил много времени по делам вне ашрама. Он ни разу не пришел на параяну и ни разу не прослушал учение в холле. Его ум всегда обращен вовне, поскольку он никогда не занимался медитацией. Если мы оставим его на какое-то время в холле, его ум будет совершенствоваться».

Бхагаван помолчал, прежде чем добавить в конце: «Его случай привлек к себе столько внимания. А то, что делали и продолжают делать другие люди, не получило такой огласки».

Визит Ганди

Как-то в 1930-х годах Махатма Ганди приехал в Тиру-ваннамалай с политическим выступлением. Поскольку местом проведения мероприятия организаторы выбрали участок земли где-то в 400 ярдах от ашрама, многие в ашраме надеялись, что Махатма также нанесет визит Бхагавану. Когда настал день выступления, я вместе с другими преданными ждал у ворот ашрама в надежде хоть мельком увидеть Ганди, когда он будет проезжать мимо. Когда он наконец проехал мимо нас, разглядеть его было очень легко, поскольку к месту собрания его везли в открытой машине. Раджагопалачари, ведущий конгрессмен, организовавший тур выступлений по Южной Индии, сидел в машине рядом с Ганди. Поскольку машина двигалась очень медленно, я побежал рядом с ней, приветствуя Ганди сложенными над головой ладонями. К моему удивлению и удовольствию, Ганди ответил на мое приветствие тем же жестом. Машина остановилась на несколько мгновений рядом с воротами ашрама, однако снова начала двигаться, когда Раджагопалачари сделал знак водителю продолжать движение, минуя ашрам.

...

Позднее Раджагопалачари стал главным министром округа Мадраса-региона, включающего в себя большую часть Южной Индии. После получения независимости он стал первым индийцем, занявшим пост генерал-гу-бернатора.

Один из постоянных жителей ашрама, Т. К. Сундареша Айер, отправился на выступление и подарил Ганди две книги: «Акшараманамалай» и «Рамана Саннидхи Мурай». Вручая книги, он процитировал строку из «Акшараманамалая»: «О Аруначала! Жемчужина осознавания, сияющая во всех существах, низших и высших, уничтожь убожество в моем сердце». Ганди продал книги с аукциона и отдал вырученную сумму в благотворительный фонд хариджан (неприкасаемых).

...

«Акшараманамалай» – длинная поэма Бхагавана, восхваляющая Аруначалу. «Рамана Саннидхи Мурай», написанная Муруганаром, – собрание стихов, восхваляющих Бхагавана.

Когда выступление закончилось, я отправился в холл и рассказал Бхагавану о том, как Ганди приветствовал меня на дороге. Я также упомянул, что Раджагопалачари велел водителю ехать прямо к месту выступления, таким образом лишив Ганди шанса нанести краткий визит ашраму. На это Бхагаван отозвался очень интересным образом: «Ганди хотелось прийти сюда, но Раджагопалачари беспокоился о последствиях. Поскольку знает, что Ганди – продвинутая душа, и боится, что тот уйдет здесь в самадхи и забудет обо всей политике. Поэтому он и велел водителю продолжить движение».

Несколько дней спустя, когда Ганди был в Мадрасе, Кришнасвами отправился к нему на встречу и даже сумел побеседовать с ним. Когда он представился Ганди в качестве представителя Шри Раманашрамама, Ганди заметил: «Мне бы очень хотелось прийти и увидеться с Бхагаваном, но я не знаю, когда для этого придет время».

Потерявшиеся стихи

Как-то я спросил Бхагавана: «Какие самые важные строки в „Кайвалье Наванитам“?» Я дал свой экземпляр книги Бхагавану, который немедленно выбрал двенадцатый и тринадцатый стихи из первой главы:

«Взгляни сюда, сын мой! Тот, кто забыл свою истинную природу, попеременно рождается и умирает, без конца вращаясь в неостанавливающемся колесе времени, подобно перышку, подхваченному ураганом, до тех пор пока не реализует истинную природу Я. Если он начнет видеть индивидуальное „я“ и его основание, Я, то станет основанием, которое есть Брахман, и избегнет нового рождения. Если ты познаешь себя, тебя не постигнет ни одна беда. Ты спросил, и я ответил тебе».

Прочитав их вслух, Бхагаван заметил: «Все остальные стихи в Кайвалье – это просто уточнение и комментарий к этим двум стихам».

...

В английском переводе этой работы, опубликованном Шри Раманашрамамом, нумерация стихов изменена. Эти стихи из главы первой в том издании обозначены номерами девятнадцать и двадцать.

Бхагаван, должно быть, говорил что-то подобное другим людям. Мунагала Венкатарамиах, издатель и переводчик публикации Раманашрамама, дал сноску под этими строфами, которая звучит так: «На этом учение завершено».

В другой раз, когда я попросил Бхагавана подобрать мне материал для чтения, он дал мне список из шести книг: «Кайвалья Наванитам», «Рибху Гита», «Аштавакра Гита», «Эллам Ондре», «Сварупа Сарам» и «Йога Васиштха».

Он особенно выделил «Эллам Ондре», сказав мне: «Если хочешь мокшу, пиши, читай и практикуй указания из „Эллам Ондре“».

...

«Рибху Гита» – санскритский текст, который появляется в работе под названием «Шива Рахасья». Книга, которая читалась и изучалась в Шри Раманашрамаме, была ее тамильским переводом. «Аштавакра Гита» – ведантический текст, приписываемый мудрецу Аштавакре, составленный примерно в то же время, что и поздние Упанишады. «Сварупа Сарам» содержит учения Сварупананды – тамильского Гуру, жившего в XVII в. «Эллам Ондре» – малоизвестный тамильский текст по адвайте, написанный в XIX в., схожий по стилю с «Рибху Гитой». «Кайвалья Наванитам» – тамильская работа по адвайте, «Йога Васиштха» – санскритская работа, в которой мудрец Васиштха передает свои учения по адвайте Господу Раме.

В феврале 1938 года я убедил Бхагавана написать небольшую поэму об адвайте. Мой запрос возник в результате нижеследующей беседы, проведенной Бхагаваном в холле.

«Адвайту (недвойственность) не следует практиковать в рамках обычной деятельности. Будет достаточно, если ум прекратит проводить различия. Удерживая внутри себя возы различающих мыслей, не стоит притворяться, будто все есть одно.

На Западе люди практикуют смешанные браки и едят наравне со всеми. Если делать только это, какая в том польза? Только войны и поля сражений стали результатом этого. Кто достиг счастья благодаря всей этой деятельности?

Этот мир – грандиозный театр. Каждый человек должен действовать согласно роли, ему предписанной. Такова природа Вселенной – проводить различия, однако внутри каждого человека не должно быть ощущения различия».

Меня так взволновала эта короткая речь, что я попросил Бхагавана резюмировать эти идеи в письменной форме в виде поэмы на тамильском. Бхагаван согласился, взял санскритские стихи из «Таттвопадеши» (стих 87), выражающие те же идеи, и перевел их на тамильский в форме венба.

...

«Таттвопадеша» – философская работа, приписываемая Ади-Шанкарачарье. Венба – тамильская стихотворная форма, состоящая из трех четырехстопных строк и одной трехстопной строки.

Когда он закончил перевод, мне также удалось убедить его записать первую чистовую копию мне в дневник. Стих, приведенный ниже, был в итоге напечатан как стих номер тридцать девять из «Улладу Нарпаду Анубандхам».

...

О сын,

всегда испытывай в Сердце недвойственностъ,

но не всегда выражай это в действии.

Недвойственность применима ко всем трем мирам [34] ,

но знай, что она неприменима по отношению к Гуру

Стих двадцать девятый из той же работы был также написан по моему запросу. Однажды я спросил Бхагавана: «Если кто-то достигает джняны, каковы признаки того, что он пришел к духовной цели?» Бхагаван ответил написанием следующего стиха:

Знай, что сила разума и сияние

будут самопроизвольно возрастать в тех,

кто познал реальность, подобно тому,

как с приходом весны на этой земле

на деревьях появляется свежая листва [35] .

Несколько лет спустя я шел на встречу с Бхагаваном, когда Мауни Шриниваса Рао окликнул меня и сказал: «Только что из типографии поступило несколько экземпляров „Бхагавад Гита Сарам“».

Чиннасвами дал мне одну лишнюю копию, которую я отнес в холл и показал ее Бхагавану. Листая брошюру, Бхагаван заметил, что последний стих оказался по недосмотру упущен. Он вписал стих в нужном месте, прежде чем вернуть мне книжечку. Когда я сидел в холле, читая стихи, женщина по имени Венамма, сестра Эчаммали, увидела, что Бхагаван вписал пропущенные строки в мою копию. Тогда она обзавелась собственным экземпляром, подошла к Бхагавану и попросила, чтобы он вписал отсутствующий стих и в ее книжечку.

Бхагаван изобразил суровость и сделал вид, что сердится на меня. «Я сидел недвижимо, подобно Шиве, – сказал он. – Зачем ты принес мне эту книгу и заставил писать в ней? Это твоя вина. Если я напишу для этой женщины, все остальные женщины в холле заставят меня написать и для них. Все это произошло, потому что ты вынудил меня написать этот стих».

Версия Бхагавана о том, как я вынудил его написать в моей книжечке, столь сильно расходилась с фактами, что я понял, что он притворяется разгневанным лишь для того, чтобы ему не пришлось вписывать стихи в остальные сотни неисправленных экземпляров. Эта вспышка гнева принесла желанный результат, поскольку никто больше из преданных, находящихся в холле, не осмелился подойти к нему со своими копиями.

Аруначала

Бхагаван иногда называл Аруначалу «горой-лекарством». Он говорил: «Для всех недугов тела и ума гири прадакшина – полезное лекарство».

Чтобы заставить людей испробовать это лекарство, он часто прописывал ежедневную прадакшину тем садху, кто проводил большую часть времени, сидя в медитации. Он говорил им, что хождение на прадакшину раз в день – это хороший способ удерживать ум в саттва гуне (состоянии покоя и гармонии).

Бхагаван как-то дал толкование величию Аруначалы, сравнив ее со знаменитой горой в «Рамаяне». «Когда Рама, Лакшмана и их армия вступила на Шри-Ланку, – сказал он, – Индраджит, сын Раваны, выпустил в них мощнейшую стрелу. Даже Рамана и Лакшмана потеряли из-за нее сознание. Вся армия, за исключением

Ханумана, лишилась чувств. Хануман отправился обратно в Индию и вернулся с целой горой, на которой росла целебная трава сандживини. Когда воздух, который коснулся этой травы, коснулся Рамы, Лакшманы и их армии, все они были пробуждены и исцелены». Бхагаван завершал эту историю, говоря: «Гора Аруначала могущественнее той горы».

Время от времени, когда преданные спрашивали Бхагавана о величии горы, он сидел, храня молчание. Эта демонстрация мауны (безмолвия) была его ответом на вопрос. Порой же он был не против дать объяснение. В марте 1938 года в ответ на вопрос посетителя он привел краткое изложение некоторых духовных историй об Аруначале.

«О величии этого холма говорили разные люди множеством различных способов. В Пуранах [36] говорится, что внутренняя часть Аруначалы имеет форму пещеры. Также говорится, что многие сиддхи [37] и аскеты живут в ней. Гуру Намашивая воспевал величие этого холма. В одном из своих стихов он говорит, что эта гора призывает к себе тех, кто интенсивно практикует джнянатапас. Когда Амбала, супруга Шивы, выполняла тапас на Аннамалае (одно из тамильских названий Аруначалы), буйвологоловый демон Махишасура пришел к ней и завел беседу. „Почему бы тебе не выйти за меня замуж? – спросил он. – Много ли счастья ты обрела, выполняя тапас?"

Когда Амбала отказала ему, он пришел в ярость. Амбала немедленно превратилась в Дургу, внушающую ужас форму Амбалы, одним только желанием того, чтобы превращение произошло. Эта трансформация напугала Махишасуру настолько, что, прежде чем вступить в бой, он решил вернуться домой и собрать армию. Амбала, зная его намерения, передала ему через Суруга Муни „ Хитопадешу“».

...

«Хитопадеша» – небольшой трактат, содержащий наставления для Махишасуры. Это слово означает «добрый совет».

Поскольку «Хитопадеша» была доступна только на санскрите, я попросил Бхагавана записать ее на тамили. Бхагаван милостиво сделал частичный перевод, написав следующие стихи:

Это священное место [38] вечно будет

обителью добродетельных людей и преданных.

Здесь подлые люди,

желающие причинить вред другим, исчезают,

сраженные множеством болезней,

а злые в мгновение ока бесследно

утрачивают свою силу

Потому не вызывай неистовый огонь

гнева Господа Аруначалы,

чьей формой является огненный холм.

Бхагаван завершил свой урок нам словами: «Кто на самом деле способен говорить о величии Аруначалы?»

...

В течение ряда лет Бхагаван перевел в совокупности семь стихов из «Шри Ару начала Махатмиам» («Величие Аруначалы»), санскритской работы, которая является основным письменным источником историй об Аруначале. Все семь стихов напечатаны вместе в «Пяти гимнах кАруначале», с. 18–19.

Несколькими месяцами спустя Бхагаван снова завел речь о величии Аруначалы: «Этот холм не из тех, что возникают в определенное время и что будут разрушены позднее. Это сваямбу (спонтанно проявленный) лингам. Слово „лингам“ можно разделить на „линг“, что означает „единство “ и „гам“-„то, что формирует". У этого слова есть множество других значений, таких, как„Бог“, „Атман“, „форма “ и „Шива “ .

...

Сваямбу лингамы возникают спонтанно как Божественный акт. Они не создаются и не являются следствием человеческой деятельности или природной геологической активности.

Этот холм на самом деле находится не на земле. Все небесные тела связаны с ним. Имя его, который есть источник возникновения и обратного погружения, – лингам».

Бхагаван прокомментировал также некоторые другие пуранические истории: «Истории в пуранах говорят, что Бог собирает и хранит пыль с ног своих преданных в ящике. Затем, завернув пыль в шелк, он, как рассказывают, проводит в ее честь пуджу. Он делает это, чтобы показать, что является преданным своих преданных. Он говорит: „Я восхваляю того, кто восхваляет меня в этом мире“».

Лакшмана Шарма

В конце 1920-х годов Бхагаван поинтересовался у Лакшманы Шармы, одного из своих образованных преданных, изучал ли тот «Улладу Нарпаду». Лакшмана Шарма ответил: «Нет, Бхагаван, тамили слишком сложен для меня».

...

«Улладу Нарпаду» – поэма из 42 стихов, написанная Бхагаваном на тамили, объясняющая природу реальности и средства ее нахождения.

Хотя сам Лакшмана Шарма был тамильцем, он не был знаком со всеми грамматическими правилами тамильской литературы. Различия между ними столь разительны, что даже образованный тамилец, не изучавший правила классического письменного тамили, испытывает трудности понимания литературных текстов.

Поскольку Бхагаван решил, что Лакшмане Шарме необходимо ознакомиться с этой работой, он вызвался истолковать ее, строка за строкой. Ежедневно в течение последовавших за тем недель Лакшмана Шарма имел редкую привилегию частного урока с Бхагаваном. Он вел записи, пока Бхагаван объяснял значение каждого стиха, и позднее использовал сообщенную Бхагаваном информацию для написания тамильских комментариев к этой работе.

...

Чтобы убедиться, что он правильно понял смысл, Лакшмана Шарма переводил каждый стих на санскрит. Бхагаван проверял эти переводы столь тщательно, что нередко заставлял Лакшману Шарму переписывать их по пять-шесть раз. Эти стихи на санскрите и их английский перевод позднее были опубликованы под названием «Откровение». Оригинальный тамильский комментарий Лакшманы Шармы можно по-прежнему найти в печати, однако он никогда не был переведен на английский.

Этот комментарий был сначала напечатан по частям в газете «Джана Миттиран», выходившей раз в неделю. Когда соответствующие выпуски газеты поступали в ашрам, Бхагаван вырезал комментарий и хранил его рядом с софой.

Лакшмана Шарма хотел, чтобы ашрам издал комментарий в виде книги, но Чиннасвами отказался, поскольку между ним и Лакшманой Шармой существовало немало давних трений по другим вопросам. В итоге Лакшмане Шарме пришлось издать книгу самостоятельно.

Бхагаван практически никогда не вмешивался в ежедневные дела офиса, но когда он узнал, что Чиннасвами отказался печатать книгу, то сделал исключение. Он подошел к комнате Чиннасвами и, стоя там, смотрел на него через окно в течение пятнадцати минут.

Чиннасвами не заметил его, поскольку был погружен в проверку счетов. В конце концов кто-то из преданных пришел и сказал ему, что Бхагаван уже долгое время стоит у него под окном.

Когда Чиннасвами наконец встал поприветствовать Бхагавана, тот сказал: «Все говорят, что комментарий к „Улладу Нарпаду “ Лакшманы Шармы – самый лучший. Никто не изучил „Улладу Нарпаду “ так, как изучил ее Шарма. Почему бы тебе не напечатать его книгу?»

Чиннасвами понял «намек». Он согласился издать книгу в качестве публикации ашрама, как только в свет выйдет личное издание Лакшманы Шармы. По ходу дела он скупил все непроданные экземпляры книги Лакшманы Шармы, приклеил имя Шри Раманашрамама поверх имени и адреса первоначального издателя и стал продавать книгу в книжном магазине ашрама.

Мелкие кражи

В начале 1930-х годов в ашраме было так мало людей, что старый холл часто пустовал. Однажды, когда Бхагаван ушел принимать ванну, в старый холл, в котором на тот момент никого не было, зашел вор и украл очки Бхагавана. Эти очки с золотой оправой были подарены ему преданным.

Когда кража была обнаружена, Бхагаван критически заметил своим служителям: «Они были украдены, потому что вы оставили дверь открытой».

С того момента до тех пор, пока в середине 1930-х годов не потянулись толпы народу, старый холл всегда закрывался, если Бхагаван выходил.

Хотя сам Бхагаван не был привязан к материальной собственности (он часто повторял, что единственная его собственность – его трость и сосуд для воды), он постоянно предостерегал нас от воров. В особенности он советовал нам запирать наши комнаты всегда, когда нас там не было. Он подавал пример, лично запирая главные ворота ашрама в девять вечера. В те дни главные ворота находились рядом с большим деревом илуппай, а не возле дороги. В 1930-х годах у обитавших в ашраме преданных на некоторое время вошло в привычку по вечерам сидеть у ворот ашрама. В девять вечера Бхагаван приходил и закрывал ворота, даже если видел, что все мы по-прежнему сидим за ними. Поначалу я удивлялся, почему Бхагаван ведет себя таким образом. Позднее я понял, что он мягко напоминал нам, что ворота следует закрывать на ночь.

Несмотря на то что Бхагаван призывал нас не давать ворам обворовывать нас, обычно он бывал очень терпим, если внутри ашрама задерживали вора. Я вспоминаю два эпизода, когда Бхагаван позволил ворам уйти безнаказанно. Первый случай произошел, когда наш сторож задержал человека, ловившего ночью большой сетью рыбу в Пали Тиртхаме. В те дни подобная деятельность была под запретом. Виновный оказался человеком по имени Чинна – владельцем акра земли неподалеку от коровника ашрама.

Когда сторож привел Чинну к Бхагавану и сказал, что хочет отвести его в полицейский участок, поскольку поймал его за ловлей рыбы в водоеме, Бхагаван сказал: «Отпусти его, это всего лишь наш Чинна».

Другая кража произошла средь бела дня. Преданный по имени Сомасундарам Свами поймал человека, собиравшего манго с одного из наших деревьев. Между ними произошла короткая стычка, закончившаяся тем, что Сомасундарам Свами притащил вора к Бхагавану. Когда Бхагавану рассказали о воровстве, он велел Сомасундараму Свами отпустить мужчину на свободу.

На следующий день в холл прибыла большая посылка со спелыми манго. На одно из них кто-то наклеил бирку, которая гласила «Рамана Бхагаван». Сопровождала посылку записка, содержавшая просьбу к Бхагавану съесть то манго, на котором была наклеена бирка. Остальные манго предназначались для преданных в ашраме. Когда Бхагаван увидел манго, бирку и записку, он обратился к Сомасундараму Свами и сказал: «Вчера ты боролся за то, что полагал нашими манго. Однако, смотри-ка, на самом деле наши манго росли совсем в другом месте. Взгляни! На них даже напечатаны наши имена».

Раманатха Брахмачари

Раманатха Брахмачари впервые пришел к Бхагавану в те дни, когда Бхагаван жил в пещере Вирупакша. У него была весьма своеобразная внешность, ибо он был очень маленького роста, носил очки с толстыми стеклами и всегда покрывал тело большим количеством вибхути. В дни пребывания в Вирупакше он ходил на бхикшу в город. Он приносил в пещеру Вирупакша ту еду, которую ему удавлось собрать в качестве подаяния, сервировал ее для Бхагавана, а затем доедал то, что оставалось.

Однажды, когда он нес еду Бхагавану, то встретил на холме своего отца. Тот сидел возле храма Гухай Намашивая, находившегося на полдороге между городом и пещерой Вирупакша. Его отец сказал, что очень голоден, и попросил дать ему часть той еды, которую его сын получил в виде подаяния.

Раманатха Брахмачари, который счел неправильным и непочтительным предлагать еду кому угодно, даже собственному отцу, прежде чем Бхагаван получит свою часть, сказал отцу: «Пойдем со мной к Бхагавану. Мы сможем разделить еду там».

Его отец, не питавший никакого интереса к Бхагавану, отказался пойти с ним. Он попросил сына оставить ему немного еды прежде, чем тот уйдет, но Раманатха Брахмачари ответил отказом.

Бхагаван наблюдал за всем этим из пещеры Вирупакша. Когда Раманатха Брахмачари наконец добрался туда, Бхагаван сказал ему: «Я не притронусь к твоей еде, пока ты сначала не накормишь своего отца».

Раманатха Брахмачари отправился обратно к храму Гухай Намашивая, но вместо того чтобы последовать указаниям Бхагавана, он снова попросил отца пойти с ним и разделить трапезу с Бхагаваном в пещере Вирупакша. Когда отец повторно отказался идти, Раманатха Брахмачари вернулся в пещеру Вирупакша, так и не дав ему поесть.

Бхагаван снова сказал ему, на этот раз более твердо: «Я поем, только если сначала поест твой отец. Иди и накорми его». На этот раз Раманатха послушался приказания, накормил отца и вернулся в пещеру Вирупакша с оставшейся едой. Я упоминаю эту историю, поскольку она показывает, насколько велика была его преданность Бхагавану и как мало его заботили все остальные, включая собственного отца.

Раманатха Брахмачари подавал Бхагавану еду с такой любовью и преданностью, что Бхагаван чувствовал себя взятым в плен этой любовью. Именно поэтому он как-то сказал: «Я опасаюсь только двух преданных: Раманатху Брахмачари и Мудалиар Патти». Это был не физический страх, это было скорее чувство беспомощности. Когда преданный испытывает сильную, пылкую любовь к своему Гуру, Гуру вынужден выполнять все, о чем только ни попросит преданный. Бхагаван испытывал беспокойство всякий раз, когда появлялся Раманатха Брахмачари, поскольку знал, что будет не в состоянии отказать ему в какой-либо просьбе. Раманатха Брахмачари однажды выразил ту же мысль, сказав: «Когда достигаешь экстатической любви, то обретаешь веревку, которой можно связать Бога».

Через несколько лет после того как ашрам переехал к подножию холма, между Чиннасвами и Раманатхой

Брахмачари произошло нечто вроде ссоры. Я не знаю всех ее обстоятельств, однако конечным результатом ее стало то, что Раманатхе Брахмачари было запрещено есть и спать в ашраме. Городской адвокат по имени Нилаканта Шастри пришел ему на помощь, вызвавшись кормить его.

Он сказал Раманатхе Брахмачари: «Не волнуйся о еде. С этого момента можешь приходить в мой дом каждый день. У меня есть фотографии Бхагавана и Винаяки. Если ты будешь выполнять ежедневную пуджу перед обеими фотографиями, я буду кормить тебя в своем доме вторым завтраком и обедом. Ты также сможешь уносить с собой в контейнере из-под завтрака все, что останется от обеда, чтобы съесть на ужин».

После своего изгнания из ашрама Раманатха Брахмачари построил себе крохотную хижину в Палакотту. Его привлекали некоторые идеи Ганди еще тогда, когда Бхагаван все еще жил на холме. Помимо прядения хлопка – обязанности всех последователей Ганди в те дни – его сильно увлекала идея служения. Когда он перебрался в Палакотту, то выполнял севу (служение), убираясь в хижинах всех садху, живших там, и совершая для них все покупки. Прежде чем отправиться в город, он спрашивал каждого в Палакотту, что ему нужно. Неизменно он возвращался, неся все, о чем его просили. Из-за всей этой деятельности Кунджу Свами прозвал его «Палакотту Сарвадхикари» (Верховный Правитель Палакотту).

Раманатха Брахмачари был готов сделать для садху в Палакотту все, что угодно. Некоторые пользовались этим, поручая ему пустые или неприятные задания, но он никогда не жаловался. Своим выполнением всех поручений со смирением и радостью и служением Бхагавану с величайшей любовью и преданностью он являл собой выдающийся пример того, каким должен быть хороший преданный.

Различные садханы

Однажды мне рассказали историю о жителях некой деревни, которые пришли к Бхагавану за духовным советом. Они спросили его, каков самый прямой путь к освобождению. Бхагаван, как обычно, сказал им, что самоисследование – самая эффективная духовная техника. Один из учеников Ганапати Муни, присутствовавший в тот момент в холле, отправился к нему и рассказал об этом.

Ганапати Муни, судя по всему, сказал: «Каким образом люди, подобные этим, могут понять и практиковать самоисследование? Если бы они пришли ко мне за советом, я бы дал им намаджапу [39] ».

Когда Бхагаван узнал об этом высказывании, он сказал присутствующим в холле: «Когда люди спрашивают меня о медитации, я всегда даю им самый лучший совет. Это значит, что я говорю им заниматься самоисследованием. Если я скажу им использовать другие методы, то обману их, дав менее ценный совет. Пусть он дает людям джапу, если хочет. Я буду продолжать советовать самое лучшее, говоря людям заниматься самоисследованием».

Хотя Бхагаван доказывал истинность этого утверждения, советуя большинству своих посетителей идти по пути самоисследования, было несколько случаев, когда он предписывал им другие техники. Одному преданному из касты хариджан он дал однажды для повторения мантру, в других же случаях велел посетителям повторять некоторые или все свои поэмы об Аруначале.

Когда группа односельчан, получив «Аруначала Стути Панчакам» (пять поэм Бхагавана об Аруначале) для повторения, покинула холл, один преданный спросил: «Как могут такие необразованные люди понять литературный тамильский язык в этих поэмах?» «Им не нужно понимать смысл, – отвечал Бхагаван, – они получат пользу от одного простого повторения стихов».

Мне вспоминается другой подобный случай. Всякий раз, когда внучка Эчаммал приходила повидаться с Бхагаваном, он просил ее почитать вслух «Упадеша Ундияр» [40] . Если она делала ошибки, Бхагаван поправлял ее. Поскольку она казалась достаточно мирской девушкой, я как-то спросил Бхагавана: «Не похоже, чтобы эта девушка испытывала какую-то потребность в джняне. Почему ты просишь ее повторять „Упадеша Ундияр“ каждый раз, когда она приходит?» Бхагаван объяснил: «В будущем, если на нее обрушатся неприятности, воспоминание об этих стихах поможет ей».

Эта девушка уже стала пожилой женщиной. Когда я увидел ее несколько месяцев назад – а мы не виделись много лет, – то напомнил ей об этих уроках, которые давал ей Бхагаван.

Она ответила мне: «Эти стихи оставались у меня в памяти всю жизнь, но только недавно милостью Бхагавана я начала понимать их значение».

Самоисправление

Бхагаван учил, что следует преобразовывать самого себя, а не выискивать недостатки в других. На практике это означает, что нужно найти источник собственного ума, вместо того чтобы жаловаться на ум и действия других людей. Я помню типичный ответ, который Бхагаван давал по этому поводу.

Один преданный, будучи достаточно близок с Бхагаваном, спросил его: «Некоторые преданные, которые живут с Бхагаваном, ведут себя очень странно. Они, похоже, делают многое из того, чего Бхагаван не одобряет.

Почему Бхагаван не пытается исправить их?» Бхагаван ответил: «Исправление самого себя есть исправление всего мира. Солнце просто яркое. Оно никого не исправляет. Потому, что оно сияет, весь мир наполнен светом. Преображение себя – это способ дать свет всему миру».

Однажды, когда я сидел в холле, кто-то начал жаловаться Бхагавану на одного из преданных, сидящих там же: «Он здесь не медитирует, он просто спит». «Откуда ты знаешь? – резко возразил Бхагаван. – Только потому, что сам ты прервал медитацию, чтобы посмотреть на него. Сначала взгляни на себя и не беспокойся о привычках других людей».

Иногда Бхагаван говорил: «Некоторые люди, приходящие сюда, имеют две цели: они хотят, чтобы Бхагаван был совершенен, и еще они хотят, чтобы ашрам был совершенен. Чтобы добиться этого, они всячески жалуются и дают советы. Они не приходят сюда, чтобы исправиться самим, они приходят сюда лишь для того, чтобы исправлять других. Такое ощущение, что эти люди не помнят, зачем они пришли к Бхагавану в первую очередь. Выполнив один намаскарам перед нами, они думают, что теперь ашрам – это их царство. Такие люди считают, что мы должны вести себя, как их рабы, делая лишь то, что, как они полагают, мы должны делать».

Аруначала Мудалиар

В Тируваннамалае есть улица под названием Аварангатту, на которой на стыке столетий жила шиваистская группа певцов баджан. Глава этой группы, Аруначала Мудалиар навещал Бхагавана в пещере Вирупакша. После многолетнего перерыва в какой-то момент в 1930-е годы он снова пришел повидаться с Бхагаваном. Он выполнил намаскарам и затем в течение некоторого времени внимательно смотрел на Бхагавана.

В конце концов он сказал: «Бхагаван, когда ты жил на холме, ты сиял подобно солнцу, но теперь это великолепие ушло. Теперь, когда приехал твой брат, появились все эти коровы, вся эта мебель. Это испортило тебя». Бхагаван с готовностью согласился с ним, кивнув, и добавил: «Да, да».

Аруначала Мудалиар был очень доволен, когда Бхагаван подтвердил, что утратил всю свою силу. Он снова проделал намаскарам и затем отправился беседовать с Чиннасвами. После того как он вышел из холла, я спросил Бхагавана: «Почему ты согласился с этим человеком, когда он сказал, что что-то испортило тебя?» Бхагаван засмеялся и ответил: «Потому что это правда. Мое „я“ испорчено навсегда».

Я был весьма поражен, когда Бхагаван согласился с этим человеком, но когда я услышал его объяснение, то почувствовал внезапный прилив радости, поскольку оно напомнило мне стих Маниккавачагара [41] : «Мое „я“ было испорчено, мое тело было испорчено, джива моя была испорчена, испорчен был мой ум».

«Я» Бхагавана было испорчено задолго до того, как он пришел в пещеру Вирупакша. Он говорил так только потому, что тот человек был не в состоянии понять, что джняни не может больше попасть в ловушку самсары.

...

Похожий случай произошел, когда Бхагаван все еще жил на холме. Аруначала Мудалиар на протяжении длительного времени излагал философию, совершенно чуждую философии Бхагавана. В течение всей речи Бхагаван часто кивал головой, чтобы Аруначале Мудалиару казалось, что он согласен с ним.

После того как Аруначала Мудалиар ушел, его сын спросил Бхагавана: «Почему ты притворялся, что согласен с ним? Ты же знаешь, что то, что он говорил, неверно».

Бхагаван ответил ему: «Потому что истину невозможно выразить точными словами, нет смысла подвергать сомнению мнение одного человека об истине с помощью набора других слов. Я знаю, что ты не согласен с его идеями, но тебе не нужно спорить с ним. Он старше тебя. Тебе не причинит вреда, если ты будешь уступать ему и соглашаться с тем, что он говорит, всякий раз, когда он снова заведет подобные речи».

Где-то в 1908 году Бхагаван сократил объемную тамильскую работу под названием «Вичара Сагарам» («Океан Исследования») до нескольких страниц. Он назвал свой сокращенный вариант «Вичара Сагара Сара Санграхам». Аруначала Мудалиар спросил Бхагавана, может ли он напечатать эту работу под собственным именем. Бхагавана так мало волновало авторство, что он дал свое разрешение. Когда в 1909 году книга была напечатана, она стала второй работой Бхагавана, появившейся в печати. Первой, изданной в 1908 году, был его перевод «Вивекачудамани». Бхагаван признался, что является автором «Вичара Сагара Сара Санграхама», много лет спустя, когда Мунагала Венкатарамиах готовил первый английский перевод этой работы (см. «Горный путь», 1984, с.93). После того как авторство Бхагавана было установлено, название работы было изменено на «Вичара Мани Малай».

Несовершенный мир

Бхагаван как-то рассказал мне мифологическую историю о ссоре между Субраманьей и Брахмой.

Субраманья однажды взглянул на мир, который создал Брахма, и увидел, что всех людей в нем обуревают эмоции вроде зависти, гнева и жадности. Он присмотрелся еще и увидел, что эти люди почти всегда несчастны и часто дерутся и спорят друг с другом. Он сказал

Брахме, что его творение имеет большой изъян. «Тебе следовало сотворить Вселенную, наполненную совершенством, а не несовершенством, – молвил он. – Зачем ты населил мир такими плохими людьми?»

Когда Брахма отказался признать, что допустил какие-то ошибки, оба бога принялись горячо спорить, что закончилось только тогда, когда Субраманья одолел Брахму, поместил его в заточение и уничтожил все его творение. Чтобы продемонстрировать правоту своих доводов, Субраманья решил сотворить новый мир, который был бы совершенен во всех смыслах. Он начал собственный акт творения, однако вскоре обнаружил, что в этот мир невозможно привнести какую-либо жизнь или движение. Даже солнце и луна, созданные им, отказывались двигаться по небу. Поскольку единственными обитателями этого мира были джняни, то повсюду царила абсолютная недвижимость.

Через некоторое время пришел Шива и поинтересовался: «Зачем ты запер Брахму?» Субраманья ответил: «Он принес много вреда. Он всегда создавал людей, которые ссорились и приносили неприятности. Взгляни на мое творение! Одни ништхи! (люди, упрочившиеся в Я)». Шива понаблюдал некоторое время за этим миром, прежде чем заметить: «В этом мире нет движения; нет солнца, нет луны. Ты создал мир шуньи (пустоты)».

Субраманья посмотрел на свое творение еще раз и вынужден был признать, что Шива прав. Он освободил Брахму и разрешил ему сотворить новый несовершенный мир.

Бхагаван говорил, что совершенного мира не может быть никогда, поскольку мир – это всегда творение несовершенного ума. Совершенный объект не может быть создан столь несовершенным инструментом.

Он также повторял: «Пока существует ум, существует хорошее и плохое; но для джняни, у которых вообще нет ума, нет ни хорошего, ни плохого и нет мира».

Стоит вспомнить и другую забавную историю о творении. Джнянасамбандхар, шиваитский святой IV века, путешествуя по Южной Индии, оказался в одном храме, в котором никогда раньше не был. Прежде чем он вошел в него, ему приснился сон, в котором Господь Шива явился ему и сказал: «Тебе даруют жемчужный паланкин». В тот же день Шива явился во сне одному из попечителей храма и сказал: «В твоей кладовой есть жемчужный паланкин. Отдай его в пользование Джнянасамбандхару». Попечитель отправился в кладовую, нашел паланкин и отдал его святому. Паланкин не был частью храмовой собственности. Загадочным образом он появился там в тот день, когда Шива явился во сне попечителю.

Бхагаван рассказал нам эту историю, когда мы сидели в холле. По завершении рассказа я спросил Бхагавана: «Каким образом паланкин возник в кладовой из ниоткуда?»

Бхагаван ответил: «Бог обладает силой сотворения целой Вселенной в мгновение ока – разве трудно таковому создать маленький паланкин?»

Самадхи и параяна

Порой Бхагаван входил в трансовое состояние самадхи, слушая тамильские параяны (ежедневное проговаривание нараспев духовных писаний, которое происходило в его присутствии). Мне рассказывали, что это случалось весьма часто в Скандашраме и в начале 1920-х годов в Шри Раманашрамаме, однако к моменту моего появления в ашраме подобные случаи были достаточно редки.

Когда я впервые стал свидетелем этого, управляющим ашрама все еще был Дандапани Свами. Бхагаван вошел в самадхи во время вечерней параяны и не выходил из него, даже когда прозвенел колокол, возвещавший ужин. Пытаясь разбудить его, Дандапани Свами неоднократно трубил в раковину у уха Бхагавана, в то время как другой преданный принялся трясти Бхагавана за ноги. Ни то, ни другое не принесло результата. Бхагаван в конце концов спустя пять минут вернулся в обычное сознание без их помощи.

Поскольку я был заинтригован этими состояниями, то однажды спросил Бхагавана: «Что такое самадхи?».

Бхагаван ответил, показав мне 25-й стих в сорок третьей главе «Рибху Гиты», где Нидага объясняет своему Гуру, Рибху, каким образом он достиг самадхи:

«Я» извечно является Брахманом,

а Брахман воистину есть «Я».

Это убеждение,

ставшее устойчивым переживанием,

известно как непоколебимое состояние самадхи.

Самадхи суть пребывание

в свободной от мыслей нирвикалъпе [42] ,

свобода от всех видимостей двойственности.

Господин мой, через эти два вида самадхи

я достиг блаженства дживанмукты [43]

и стал незапятнанным Высшим.

...

Бхагаван однажды дал определение истинной природы нирвикальпа самадхи следующим образом: «Просто отсутствие восприятия внешних различий (викальп) – это не подлинная устойчивая нирвикальпа. Знайте, что только невозникновение различий в мертвом уме есть истинная нирвикальпа». Гуру Вачака Коваи, стих 893, цитируется в «Будь тем, кто ты есть», с. 161 английского издания.

Бывало, Бхагаван уходил в самадхи и в других случаях. Как-то я сплетал гирлянды в храме Матери, когда

Бхагаван вошел и сел рядом. Обменявшись со мной несколькими фразами, Бхагаван с открытыми глазами погрузился в глубокое состояние самадхи и оставался неподвижным в течение примерно получаса. Он стал настолько похож на статую, что даже дыхание его замерло. Он не обнаруживал ни мигания или дрожания глаз, ни следа дыхания – я поднес руку к его лицу, чтобы убедиться в этом: ни одного движения во всем теле. Когда он вернулся в обычное состояние, то рассмеялся и продолжил вести себя так, будто ничего не случилось.

Хотя глубокое самадхи вроде этого случалось редко, Бхагаван, казалось, впадал в некоторое подобие легкого транса всякий раз, когда звучало распевное проговаривание параяны. Он сидел, подобно статуе, с застывшим взглядом, и часто после этого признавался, что не может вспомнить большую часть услышанного.

Мне вспоминается один забавный эпизод, произошедший однажды ранним утром, перед самым началом распевания параян. В течение нескольких недель Бхагаван ел мало по вечерам. В результате к четырем часам следующего утра он начинал испытывать некоторый голод. Для его утоления Бхагаван жарил арахис на своей кумутти и ел его. После обжарки он, как правило, угощал им Кришнасвами, своего служителя, и любого, кому в этот момент случилось быть в холле.

В то утро Бхагаван достал свой арахис и сказал Кришнасвами: «Прежде чем они начнут Веда-параяну, давай-ка выполним арахис -параяну».

...

Ежедневное распевание на санскрите Веды-параяны началось где-то в 1935 году До этого исполняемая два раза в день параяна состояла только из тамильских стихов.

Помимо обычной параяны мы также пропевали многое из «Рибху Гиты». Бхагаван настолько высоко ценил эту книгу, что велел некоторым из нас регулярно читать ее как часть нашей садханы. Он даже сказал, что постоянное чтение этой книги приводит к самадхи. Я был одним из преданных, кому было велено регулярно читать эту книгу. Регулярная параяна исполнялась в одно и то же время утром и вечером, однако чтения «Рибху Гиты» были произвольными. Иногда мы читали отрывки из нее в три часа дня, а иногда – в восемь вечера.

Когда заканчивалась регулярная параяна, Бхагаван и собравшиеся преданные часто продолжали сидеть в тишине около получаса. Однажды, в период моего наблюдения за строительными работами, я вошел в холл во время этого молчания и простерся перед Бхагаваном. Бхагаван, который до того сидел с закрытыми глазами, немедленно открыл их и начал говорить о строительных делах.

Когда наше обсуждение закончилось, один из преданных заметил Бхагавану: «Ты сидел в тишине с закрытыми глазами, но когда появился Аннамалай Свами, ты немедленно открыл их и начал говорить о строительных работах». Бхагаван ответил на косвенный вопрос, сказав: «Ум Аннамалая Свами был полон строительных забот. Все вы сидите здесь в молчании и покое. Я тоже сидел в молчании. Аннамалай Свами носит в своей голове все ашрамное строительство. Когда он вошел в холл, все эти строительные мысли вызвали меня на беседу».

Намаскарамы [44]

Время от времени Бхагаван приходил в раздражение, если преданные простирались перед ним сверх меры либо рассеянно, без преданности. Я могу привести этому несколько примеров. Однажды я плел гирлянды для пуджи Матери, когда в храм вошел Бхагаван и сел в падмасану (позу лотоса).

Пока я делал простирание перед ним, он критически заметил: «Если ты будешь так делать, все остальные почувствуют себя обязанными следовать этому примеру. Зачем вы все выполняете передо мной намаскарам ? Я не думаю, что являюсь чем-то большим, чем вы. Мы все – одно». Остальные оставили без внимания эти намеки и продолжили выполнять простирания. Все преданные, сидевшие на полу, немедленно вставали в знак уважения, когда Бхагаван входил в холл. Этот механический жест почтения порой раздражал его.

В один из таких случаев он сказал стоящему преданному: «Зачем ты так встаешь? Почему ты не остаешься сидеть на полу? Кто я – тигр или змея, что ты вскакиваешь всякий раз при моем появлении?»

В другой раз, когда Бхагаван совершал прогулку вдоль подножия холма, ашрамный рабочий увидел его, бросил свою работу и простерся на земле во весь рост. Бхагаван сказал ему: «Если ты будешь выполнять как следует свои обязанности, это уже будет прекрасным намаскарамом. Если бы каждый выполнял свои обязанности, назначенные ему ( свадхарму ), не отклоняясь от них, то мог бы легко достичь Я».

Однажды Бхагаван изложил теорию, стоящую за намаскарамом, и объяснил, почему ему не нравится, что люди всякий раз простираются перед ним:

«Изначально практика намаскарама была введена великими людьми в качестве вспомогательного средства для посвящения ума и тела Богу. Эта изначальная цель теперь полностью утрачена. В наши дни люди думают: „Если мы проделаем один намаскарам перед Свами, то сможем расположить его к себе и заставить его делать все, что мы хотим“. Это большая ошибка, потому что Свами невозможно обмануть. Только те эгоистичные люди, кто делает намаскарам из лживых побуждений, и будут обмануты. Мне не нравится смотреть на то, как люди приходят и выполняют передо мной намаскарам. Зачем нужен намаскарам ? Удерживать свой ум на правильном духовном пути – уже одно это есть величайший намаскарам».

Бхагаван, похоже, не имел ничего против намаскарама, который мы выполняли с любовью; он был против него только в тех случаях, когда считал, что мы простираемся скорее по привычке, чем из преданности.

Мне вспоминается один эпизод, который очень наглядно демонстрирует это. Однажды после обеда я гулял с Бхагаваном в Палакотту. Бхагаван отошел в кусты, чтобы испражниться, поскольку в ту пору в ашраме не было пристойных туалетов. Пока я ждал его возвращения, то заметил большую военную транспортную колонну, движущуюся в Бангалор. Один солдат, который, должно быть, был преданным, остановил свой автомобиль, вышел и помчался к ашраму. Он явно очень торопился, поскольку не имел права отстать от колонны. Позже преданные, находившиеся в ашраме, рассказали мне, что он вбежал в ашрам и немедленно поинтересовался, где Бхагаван. Когда ему сказали, что Бхагаван ушел в Палакотту, он помчался дальше и нагнал меня через несколько минут. Когда он принялся кричать: «Где Бхагаван? Где Бхагаван?», Бхагаван поднялся и вышел из-за кустов.

Была середина дня самого жаркого времени года. Песок и камни были обжигающе горячи, однако, несмотря на это, солдат исполнил на земле перед Бхагаваном полное простирание. Через несколько секунд он обратился к Бхагавану: «Моя карма очень тяжела. Я не могу оставаться здесь более нескольких секунд. Пожалуйста, благослови меня». Бхагаван ласково посмотрел на него и «благословил» его с милостивой улыбкой. Через несколько секунд солдат поднялся и помчался обратно к ждущей его машине.

Когда мы возвращались в ашрам, Бхагаван похвалил действия солдата: «Несмотря на очень сложную карму, в нем было сильнейшее побуждение увидеться со мной. Одни только его действия показывают, что он уже достиг высокого уровня преданного служения».

Когда Бхагаван уходил на прогулку в Палакотту или на гору, согласно существующему правилу, только его служитель мог сопровождать его. Этот служитель получал указания не подпускать других людей близко к Бхагавану и не давать им задавать ему вопросы. Время от времени некоторые преданные, испытывающие проблемы, которые им не хотелось озвучивать прилюдно в холле, догоняли его и обсуждали их, пока он шел, однако этой привилегией обладали лишь близкие преданные. Остальных людей не подпускали. Если бы я строго следовал правилам, то не подпустил бы солдата к Бхагавану, но поскольку он явно очень торопился, я не сделал попытки помешать ему получить короткий даршан.

Я вспоминаю и другой случай, когда Бхагаван выразил одобрение в адрес преданного, упавшего к его ногам. Бхагаван сидел на софе снаружи холла, в то время как множество преданных подходило к нему, совершало простирание и уходило. В ашрам пришел христианский священник, но он не приблизился к Бхагавану и не попытался сделать простирание. Он просто стоял на расстоянии и смотрел на Бхагавана с явным любопытством около сорока пяти минут. В конечном счете, совершенно как падающее дерево, он опустился на пол, совершил полное простирание и затем ушел. Очевидно, что с ним случилось некое переживание, убедившее его в величии Бхагавана, но мы так никогда и не узнали, в чем оно заключалось, поскольку он удалился, не сказав ни слова.

После того как он ушел, Бхагаван улыбнулся и заметил: «Он не мог больше сдерживать себя, чтобы не выполнить намаскарам».

Один преданный как-то подошел к Бхагавану и спросил, может ли он сделать простирание перед ним и коснуться его ног. Бхагаван ответил: «Подлинные ноги Бхагавана существуют только в сердце преданного. Непрерывно держаться за эти ноги есть истинное счастье. Ты будешь разочарован, если будешь держаться за мои физические ноги, потому что однажды это физическое тело исчезнет. Величайшая молитва – это поклонение ногам Гуру, которые находятся внутри тебя».

Управляющие и претендующие на управление

Когда я впервые пришел к Бхагавану, управляющим ашрама был Дандапани Свами, тесть Муруганара. Это был рослый, сильный человек, любивший тратить деньги и вкусно есть. В годы своего управления он щедрой рукой тратил ашрамные средства, фактически настолько щедрой, что мы часто оказывались в долгах. В те дни ашрам был очень беден. Деньги водились редко, а пожертвования преданных зачастую шли на уплату долгов. К счастью, потребности наши были скромны; нам редко приходилось покупать что-либо, кроме еды. Если еды, пожертвованной преданными, на всех нас не хватало, мы докупали ее у одного преданного – владельца городского магазина. Магазин этот, называвшийся «Полуран», поскольку хозяин его был родом из Полура, находился рядом с храмом, в двух шагах от улицы Тирувудал. Хозяин снабжал нас в неограниченный кредит, поскольку знал, что рано или поздно появится какой-нибудь заезжий преданный при деньгах и оплатит все наши долги.

Это скудное существование усугублялось расточительной манерой Дандапани Свами. Если приходил преданный и жертвовал некоторое количество денег, Дандапани Свами полностью тратил их на дорогостоящие товары вроде вадая, паясама и бадам-халвы (сладости из миндаля). Тогда два дня подряд мы пировали, как цари. На третий же день кому-нибудь из нас приходилось идти в «Полуран», чтобы закупить в кредит еды на последующие дни. Дандапани Свами, не скупясь, тратил деньги даже тогда, когда их было мало или не было вовсе. Как-то раз он нанял одного из своих родственников на должность повара на пятнадцать рупий в месяц. У ашрама не было денег, чтобы платить ему, и еду, которую он готовил, приходилось покупать в кредит. Бхагаван не одобрял эти ненужные расходы.

Помню, как однажды он сказал Дандапани Свами: «Зачем ты вот так тратишь деньги? Ты мог бы приготовить похлебки или другой дешевой еды, ограничив наши расходы, чтобы этих пожертвований хватило надолго. Ты тратишь деньги на ненужные дорогие товары, а на следующий день жалуешься, что денег нет».

Дандапани Свами пытался оплатить счета, собирая деньги от имени Бхагавана или ашрама. Бхагаван был резко против этого. Он не возражал, когда преданные добровольно жертвовали деньги, но часто приходил в гнев, если узнавал, что должностные лица ашрама просят их от его имени. Несколько раз Бхагаван говорил об этом с Дандапани Свами, однако ситуация достигла апогея, когда нам нанес визит раджа из Раманатапурама.

Когда раджа прибыл, Бхагаван был на кухне, занимаясь обработкой зелени. Ему сказали, что прибыл раджа, но он оставил это без внимания. Он просто продолжал мыть зелень, очень медленно и очень тщательно. В конце концов, когда работа была закончена, он пришел в холл и сел на софу. Раджа выполнил перед ним намаскарам, провел с ним около часа, задав несколько вопросов, и затем уехал.

Когда раджа покидал ашрам, Дандапани Свами сопровождал его до святилища Дакшинамурти. Шагая рядом, Дандапани Свами заметил радже: «Как видите, у Бхагавана нет добротных строений. У нас слишком мало денег для этого. Иногда нам даже не хватает на еду». Не попросив денег напрямую, он ясно дал понять, что пожертвование было бы очень кстати.

Кто-то из преданных услышал эти слова и рассказал о них Бхагавану. Когда, проводив раджу, Дандапани Свами вернулся, Бхагаван строго отчитал его. «Ты нанес вред радже, – сказал он. – У него есть дворец, много денег и все удовольствия, которые эти деньги могут принести, но он разочарован, потому что начал понимать, что деньги не способны купить ему счастья. Он пришел ко мне, облаченный в одну лишь набедренную повязку, и спросил: „Я несчастный человек – есть ли способ достичь счастья?" Он пришел сюда, чтобы обрести счастье, но ты разбил его надежды своим попрошайничеством и жалобами. Теперь этот человек будет думать: „Бедность не ответ. Счастье могут дать только деньги и все те вещи, которые они могут купить". Ты погубил этого человека, говоря с ним таким образом. Кто бы ни пришел сюда впредь, не смей больше говорить им, что Свами нуждается в деньгах. Никогда больше не проси денег».

Дандапани Свами был источником проблем еще и потому, что обладал агрессивным и склочным нравом. За несколько лет до того как я пришел в Шри Раманашрамам, он набросился с кулаками на Чиннасвами во время бхикши, проводимой в честь Бхагавана в Палакотту. Неприятности начались с того, что Чиннасвами принялся распекать одного из преданных за дурное поведение. Бхагаван заметил это и осек его.

Глядя на это, Дандапани Свами гневно закричал на Чиннасвами: «Зачем ты идешь наперекор желаниям Бхагавана?» Чиннасвами что-то ответил, и между ними вспыхнула громкая перебранка. Дандапани Свами пришел в такую ярость, что схватил Чиннасвами за горло и начал толкать его к резервуару с водой. Бхагаван в молчании наблюдал за всем этим, но когда стало казаться, что Дандапани Свами и впрямь швырнет Чиннасвами в воду, он вмешался, ударив Дандапани Свами тростью по спине. Драка немедленно прекратилась.

Тогда Бхагаван обратился к ним обоим и сказал: «Мне неинтересно, кто победит в вашей схватке. Это не мое дело. Но оба вы носите оранжевые одежды санньясинов. Если один из вас убьет другого, то санньясины повсеместно обретут дурную славу. Поэтому прекратите».

...

Я нашел три опубликованных описания этого инцидента: у Садху Натананды («Рамана Даршанам», гл. 45), у М. В. Кришнана («Горный путь», 1979, с.225) и у Ра. Ганапати («Калки Дипавали Малар», 1986, с. 109–110). Ни одно из описаний не сходится с другими во всех деталях. Тем не менее все они сходятся в том, что между Чиннасвами и Дандапани Свами произошла драка и что Бхагаван остановил ее, ударив последнего. Аннамалай Свами не был непосредственным свидетелем этого инцидента, он лишь слышал эту историю из вторых рук. Услышанная им версия очень близко соответствует той, которая была опубликована Садху Натанандой.

Все те годы, что Дандапани Свами был управляющим, Бхагаван и Чиннасвами пытались заставить его изменить свое поведение, однако особого успеха не добились. Когда оказалось, что увещевания бесполезны, Чиннасвами начал кампанию против него, убеждая живущих в ашраме и посещающих его преданных, что тот плохо руководит ашрамом и растрачивает его денежные средства. В конце концов он заручился достаточной поддержкой, чтобы выдворить Дандапани Свами.

Управляющие ашрамом не назначались Бхагаваном, их выбирали преданные. Если управляющий утрачивал расположение большинства преданных, то оказывался в незащитимой позиции. Именно это произошло в случае Дандапани Свами. Результатом кампании Чиннасвами стало то, что делегация недовольных преданных пришла из города и сказала Дандапани Свами, что больше не желает видеть его в качестве управляющего. Объявив, что больше не потерпят его расточительства, они велели ему уйти в тот же день. Ему было сказано, что если он когда-либо захочет вернуться, то ему будет позволено остаться не более чем на три дня зараз. Чтобы спасти свою позицию, Дандапани Свами обратился за поддержкой к Бхагавану, но Бхагаван отказался вмешиваться.

Он сказал Дандапани Свами: «Раньше ты главенствовал над всеми, пользуясь своей властью. Теперь они главенствуют над тобой. Что мне сказать? Мое дело – лишь наблюдать за всем происходящим».

Поняв, что Бхагаван не спасет его, Дандапани Свами смирился с требованиями преданных и покинул ашрам.

Осуществив переворот, преданные из ашрама и из города собрались и решили, что новым управляющим должен стать Чиннасвами. Бхагаван не принимал участия в этих прениях. Он просто одобрил выбор преданных, когда ему сказали о нем. Чиннасвами был в восторге от этого решения, поскольку много лет хотел получить эту должность.

Выбор этот понравился не каждому. Ганапати Муни, например, сам метил на эту должность, однако не сумел заручиться достаточной поддержкой своих притязаний. Недостаток поддержки не смутил его. Спустя несколько месяцев после того как Чиннасвами вступил в должность, он решил пойти в обход преданных и спросить самого Бхагавана, может ли он взять на себя управление ашрамом.

Когда в сопровождении нескольких своих последователей он шел к ашраму, Шешадри Свами узнал его, прочитал его мысли и расхохотался. «Хо! Хо! – закричал он. – Ты собираешься сделаться управляющим Раманашрамама, не так ли?»

...

Шешадри Свами был эксцентричным святым, чья встреча с Аннамалаем Свами была описана в первой главе. В двадцатых годах люди, которые хотели, чтобы Бхагаван исполнил их заветное желание, нередко сначала отправлялись к Шешадри Свами, чтобы получить намек на то, насколько велика вероятность его исполнения. Шешадри Свами читал их мысли и реагировал недоброжелательно, если чувствовал, что Бхагаван не пойдет навстречу желанию.

Это негативное замечание, произнесенное Шешадри Свами с такой иронией, отпугнуло бы большинство людей, однако Ганапати Муни продолжил выполнять поставленную задачу. Он отправился в старый холл и принялся убеждать Бхагавана, что Чиннасвами не справляется с управлением ашрамом должным образом.

Когда он начал говорить Бхагавану, что сам хотел бы управлять ашрамом, Бхагаван прервал его со словами: «Ты пришел сюда за этим? Чиннасвами уже занимается этой работой. Он выполнял тапас на протяжении многих лет, чтобы получить ее. Зачем ты вмешиваешься?»

Поняв, что Бхагаван не поддержит его притязания, Ганапати Муни вернулся в город и никогда больше не возвращался к этому вопросу.

Бхагаван не вмешивался, когда Дандапани Свами и Чиннасвами ссорились из-за вопросов управления, но было очевидно, что он был против участия Ганапати Муни в делах ашрама. Вскоре после этого случая я услышал, как Бхагаван говорит с Чиннасвами о Ганапати Муни и его последователях.

«Пича, – сказал он, – будь начеку с этими людьми. Если ты позволишь им получить хоть какую-то власть здесь, то вскоре они завладеют ею настолько, что тебе придется спрашивать их разрешения, чтобы вильнуть хвостом!»

...

«Пича» – семейное прозвище, данное Чиннасвами в детстве. Странный, казалось бы, ответ Бхагавана на самом деле является переводом тамильской пословицы.

Пока шли все эти раздоры из-за управления, между Чиннасвами и Ганапати Муни было много трений. Оба они отличались упрямством и часто сталкивались лбами по различным аспектам ашрамной политики. Они ссорились даже из-за бессмысленных, незначительных вопросов. Я очень хорошо помню один довольно ребяческий диспут, произошедший на публике. Ганапати Муни заявил, что является лучшим учеником Бхагавана. Это заявление вызвало раздражение у Чиннасвами, поскольку ему всегда нравилось думать, что именно он самый выдающийся преданный. Не желая соглашаться с претензией Ганапати Муни, Чиннасвами сказал ему, что является более достойным преданным. Когда Ганапати Муни не согласился с этим, между ними разгорелась ссора.

В итоге они отправились к Бхагавану с просьбой рассудить их. Поначалу Бхагаван воздерживался от каких-либо суждений, но когда, по прошествии нескольких дней публичных пререканий в холле, стало ясно, что спор не утихнет, он решил вмешаться. В то время я был служителем Бхагавана, поэтому имел хорошую возможность наблюдать за развертыванием спора и реакцией на него Бхагавана. Сначала Бхагаван сказал несколько одобрительных слов в адрес Чиннасвами, а затем сделал несколько комплиментов Ганапати Муни, однако отказался разрешить спор в пользу одного из них. Затем он мягко напомнил им обоим о необходимости смирения на духовном пути: «Сколько бы усилий ни прилагал человек, то, которое есть реальность, будет всегда. Никто, как бы ни был он велик, не может дать другому ни мокшу (освобождение), ни бандху (связанность).

Человеку свойственно думать, что ему нужно обрести славу среди людей всего мира и быть восхваляемым ими. Но когда присутствует такая мысль, невозможно достичь подлинного величия или счастья. Богу неинтересны те, кто претендует на величие. Тот, кто не удовлетворяет Бога, – низкий человек, а не великий. Того, кто посвящает свой ум и тело Богу всецело, Бог сделает знаменитым и восхваляемым людьми по всему свету».

Бхагаван затем подкрепил свои слова, процитировав стихи из « Вайрагъя Сатакам»:

О ум, ты думаешь, как заставить людей в мире

считать тебя великим.

Только извечно существующий Бог есть тот,

кто ниспосылает связанность и освобждение.

Что толку от того,

что другие знают о твоем величии?

О ум, выполни редкий тапас отдавания себя

священным золотым стопам Бога.

Тогда Бог сделает тебя столь великим,

что мир узнает о твоем величии

и восхвалит тебя. Знай это.

В тот же день позднее, когда вдвоем с Бхагаваном мы гуляли по холму, я заговорил с ним об этом инциденте: «Когда ты поочередно хвалил Ганапати Муни и Чиннасвами, из твоих высказываний я не мог понять, на чьей стороне ты на самом деле». Бхагаван рассмеялся и сказал: «Чиннасвами думает: „Я великий человек", и Ганапати Муни думает: „Я великий человек". Правда в том, что ни один из них не является великим».

Вернувшись в холл, Бхагаван дал мне тамильскую работу под названием «Шивабхога Сарам» и указал на девяносто шестой стих: «О тех, кто игнорирует мысль „я велик", – Веды говорят, что они велики. Те, кто говорит „я велик", – ничтожные люди. Скажи, кто, как не они, подвержен страданиям этого мира?»

...

Аннамалай Свами сделал запись об этом споре в своем дневнике в 1938 году. Сам инцидент произошел в 1928– м. Когда Мунагала Венкатарамиах позаимствовал его дневник в поисках нового материала для рукописи, которая в конечном итоге была опубликована под названием «Беседы с Шри Раманой Махарши», он подверг эту историю существенному сокращению и купюрам. То, что осталось после его цензуры, было напечатано под названием «Беседа № 544». В этом коротком рассказе Ганапати Муни и Чиннасвами фигурируют как «двое бхактов».

В то время в ашраме жил один преданный, который – по меньшей мере для меня – олицетворял собой учение Бхагавана о смирении и самоотверженной преданности. Его звали Виран; его наняли в ашрам, чтобы он носил воду.

В ранние годы ашрам испытывал постоянную нехватку воды. Поскольку ашрамный колодец не давал достаточного ее количества, чтобы удовлетворить все наши потребности, нам приходилось доставлять воду извне. Ежедневно около четырех вечера все обитатели ашрама, за исключением Бхагавана, отправлялись с ведрами к резервуару в Палакотту, чтобы набрать воды. Каждый из нас был обязан приносить в ашрам около десяти ведер в день. Это был достаточно изматывающий труд, поскольку главные здания ашрама располагались примерно в ста пятидесяти ярдах от резервуара. Летом, когда уровень воды в резервуаре в Палакотту был слишком низким, питьевую воду нам привозили на повозке из резервуара Буманда, расположенного рядом с городской мечетью. Вся эта вода хранилась в большом сосуде в ашраме.

Поскольку эти меры, тем не менее, не обеспечивали нас водой, достаточной для всех наших потребностей, мы наняли человека по имени Виран, чтобы он носил воду из резервура в Палакотту с утра до вечера. Помимо ношения воды он выполнял различные подсобные работы, которые требовались внутри и вокруг ашрама. Несмотря на то что основной его деятельностью была работа в ашраме, он охотно помогал в повседневных делах всем прочим живущим в нем преданным. Если кто-нибудь звал его что-то сделать, он немедленно приходил. Ни одна работа не была для него слишком черной. Он соглашался работать даже глубокой ночью, если его просили об этом. Он был очень смиренным человеком, чьей, казалось, главной целью в жизни было делать добро другим людям. Если кто-нибудь обращался к нему неуважительно как к выходцу из низкой касты, Бхагаван немедленно выказывал свое неодобрение: «Почему ты назвал его так? – спрашивал он. – Если ты хочешь, чтобы он выполнил какую-то работу, обращайся к нему с любовью и теплотой».

Бхагаван часто проявлял большую любовь к этому человеку, поскольку знал, что тот очень смирен, и знал, что он выполняет все свои обязанности с любовью и преданностью.

Не одного Бхагавана впечатлила его работа. Богатый преданный, понаблюдав, как трудится Виран, решил помочь ему, оплатив обучение его сына. Этот преданный устроил мальчика в хорошую школу в Мадрасе и оплатил все расходы. Жители ашрама также помогали ему, отдавая с кухни оставшуюся еду, которую он относил домой семье. Смирение Вирана было блестящим примером учения Бхагавана в действии.

Множество раз Бхагаван говорил мне: «Бери в пример тех, кто „ниже" тебя. Ты должен стать очень уничиженным. На самом деле ты должен стать ничем. Только тот человек, кто является никем, может пребывать в Я».

Бхагаван часто беседовал с нами о необходимости смирения. В другой раз он сказал мне: «Никто не должен стоять ниже нас. Тот, кто научился быть низшим, станет выше всех».

Помимо Чиннасвами, Ганапати Муни и Дандапани Свами был человек по имени Перумал Свами, который хотел сделаться управляющим ашрама.

...

Сага о Перумале Свами одна из наиболее удивительных и наименее известных глав в истории Шри Раманашрамама. Это длинная и временами гнусная история о вожделении одним человеком власти и мести. Одновременно это полезный пример того, как власть, которую время от времени эманирует джняни, стимулирует человеческие эго, вместо того чтобы утихомиривать их. Когда я расспрашивал Аннамалая Свами об этой истории, то по ходу заметил, что до сих пор подробного рассказа о деятельности Перумала Свами в печати не появлялось. Аннамалай Свами со смехом ответил: «Пытаться рассказать историю о Бхагаване, не упоминая Перумала Свами, – все равно что пытаться пересказать „Рамаяну“ без упоминания Раваны (главного злодея эпоса)».

Собрав всю информацию об этой истории, я пришел к тому же выводу и решил напечатать обстоятельный рассказ.

...

Возможно, здесь наиболее подходящее место и для одной из моих собственных историй. После того как я закончил первоначальный вариант этой книги, мне приснился сон, в котором я увидел себя сидящим перед Бхагаваном в старом холле и держащим на коленях папку с рукописью этой книги. «Что это?» – спросил Бхагаван, указывая на папку. «Я написал книгу об Аннамалае Свами, – отвечал я. – Некоторые ее части могут показаться спорными, вот я и думаю, что с этим делать». «Покажи мне», – сказал Бхагаван. Я протянул ему папку. Бхагаван надел очки для чтения и принялся листать рукопись, по нескольку секунд задерживая внимательный взгляд на каждой странице. Он начал проверку с серьезным и сосредоточенным выражением лица, но после нескольких перелистанных страниц я заметил, что он начал улыбаться. В конце концов он рассмеялся, посмотрел на меня и сказал: «Очень хорошо. Опубликуй так, как есть».

Перумал Свами впервые появился в ашраме в 1914 году когда Бхагаван все еще жил в пещере Вирупакша. Поначалу он служил помощником у Бхагавана, однако несколько лет спустя сделался управляющим ашрама. Когда Бхагаван спустился к подножию холма, чтобы жить в Шри Раманашрамаме, Перумал Свами покинул его и отправился жить в Мула Мандапам в храме Аруначалешвара. Время от времени он все еще приходил повидаться с Бхагаваном, но с 1922 года больше не принимал участия в управлении ашрамом. После его ухода трое других управляющих – Гопал Рао, Васудева Шастри и Дандапами Свами – сменили друг друга, пока управляющим и сарвадхикари в конце концов не сделался Чиннасвами.

...

В годы, предшествующие тому, как Чиннасвами полностью взял в свои руки управление ашрамом, некоторые его ведомства функционировали практически автономно. Когда Чиннасвами взял всю их деятельность под свой контроль, он стал называть себя «сарвадхикари», что означает «управитель всего». Он присвоил себе этот титул, чтобы дать всем понять, что он единолично отвечает за управление всеми видами деятельности ашрама.

С 1922 года в течение нескольких лет у ашрама не было постоянного управляющего. Все дела ашрама велись группой садху, проживавших в Мула Мандапаме в городе. Они собирали денежные средства и еду для ашрама и передавали их преданным, жившим в Шри Раманашрамаме. Они также издавали работы Бхагавана и продавали их в книжном магазине при Рамания Вани, который находился там же, в Мула Мандапаме.

Гопал Рао был самым деятельным в этой группе. Практически в одиночку он собрал средства, которые пошли на сооружение старого холла. Эта группа, в которую входили Перумал Свами, Ишвара Свами и некоторые другие, называла себя «Брахмачари Ашрам».

Когда я впервые пришел в ашрам в 1928 году, группа эта все еще заведовала его финансами. Я узнал об этом, когда заезжий преданный вручил мне двести рупий в качестве пожертвования ашраму.

Я попытался передать их Чиннасвами, но он отказался принять их, говоря: «У меня нет полномочий принимать пожертвования. Ты должен относить их в город Васудеве Свами».

...

Большинство обитателей Шри Раманашрамама подозревали, что некоторые члены Брахмачари Ашрама не передавали ашраму все полученные ими пожертвования. Вместо этого они использовали их для поддержания собственного существования. Став управляющим, Чиннасвами положил этому конец, наказав всем преданным передавать свои пожертвования напрямую Шри Раманашрамаму, минуя эту группу. Он также забрал все книги из книжного магазина при Раманья Вани и открыл свой собственный книжный магазин в ашраме. Сделав так, он лишил Брахмачари Ашрам одного из основных источников дохода. У Чиннасвами было много недоброжелателей, но стоит отдать ему должное за введение сильного централизованного управления, которое гарантировало, что все пожертвования пойдут на строительные проекты ашрама.

...

Рукопись, составленная Полем Брайтоном, впоследствии изданная Шри Раманашрамамом под названием «Сознательное бессмертие», содержит несколько упоминаний о Перумале Свами и проблемах управления того периода. К сожалению, все они были вырезаны до публикации при редактировании. В последующих комментариях я буду ссылаться на эту рукопись как «Рукопись Брайтона». На с. 114 этого документа Брайтон пишет о том, как сам Бхагаван был недоволен теми, кто отвечал за управление ашрамом до Дандапани Свами. «Махарши сказал Дандапани Свами, который жаловался на меркантильное поведение управляющего ашрамом (одного из своих предшественников, не Чиннасвами), что зачастую случается так, что ашрам начинает терять из виду свою первоначальную цель – собрать людей, желающих удалиться от мира ради духовного развития. Нередко ашрам становится более озабочен частностями материальной организации и менее – духовной целью, отклоняясь таким образом от своего духовного пути. Но так или иначе, сказал Махарши, материальные услуги, работа, физический и офисный труд в ашраме на самом деле предназначены для более низких умов, тогда как те, кто находится на более высоком уровне, могут заниматься медитацией в стороне от ашрама наедине с собой. Махарши даже признался, что не разговаривает с большинством людей в ашраме потому, что в самой глубине своего сердца они заинтересованы не столько в духовной Я-реализации, сколько в работе и вовлеченности в материальную организацию ашрама, поэтому, решил он для себя, нет смысла говорить с ними о более высоких вещах».

Когда я впервые пришел в ашрам в 1928 году, Перумал Свами все еще продолжал настаивать на том, что является подлинным управляющим ашрама. Он считал, что трое преданных, выполнявших эту работу после него, неподобающим образом узурпировали эту должность. Он был полон гнева и горечи, поскольку им владела странная убежденность в том, что только он один имеет право руководить ашрамом. Он по-прежнему вел себя вежливо и учтиво, когда приходил повидаться с Бхагаваном, однако было нетрудно заметить, что он скрывает свои подлинные чувства. Весь этот гнев выплеснулся наружу когда управляющим был назначен Чиннасвами.

Перумал Свами не всегда был таким. В ранние годы в Скандашраме он проявлял большую преданность к Бхагавану. Однажды, когда Бхагаван был ослаблен приступом дизентерии, Перумал Свами оставался при нем день и ночь. Как-то раз во время этого периода, когда у Бхагавана была сильная диарея, Перумал Свами подхватил экскременты собственными руками и избавился от них снаружи, поскольку знал, что встать и выйти стоило бы Бхагавану огромного напряжения. Его преданность проявлялась и другим образом. Когда он стал управляющим Скандашрама, то собрал большое количество денег, чтобы иметь возможность с размахом отпраздновать джаянти Бхагавана. Ежегодно в день джаянти он оплачивал большую процессию, которая двигалась по улицам Тируваннамалая, неся впереди изображение Бхагавана. Он также собрал достаточное количество денег, чтобы выплавить статую Бхагавана из пяти различных металлов. Статуя эта достигала трех футов в высоту. В течение многих лет, уже не будучи управляющим Скандашрама, он продолжал праздновать день рождения Бхагавана с ежегодной процессией через город.

Прибытие в Скандашрам Чиннасвами, похоже, обозначило поворотный момент в его жизни. Будучи новичком, Чиннасвами обязан был спросить Перумала Свами, может ли он остаться в ашраме. Когда Перумал Свами обратился с этим вопросом к Бхагавану, Бхагаван шутливо ответил: «Этот человек станет твоим врагом. Если хочешь остаться невредим, прогони его». Перумал Свами не послушался совета и позволил тому остаться.

Вскоре слова Бхагавана обнаружили свою правоту. Когда Чиннасвами обосновался в ашраме, он начал выказывать интерес к его управлению, что часто вело его к таким действиям, которые не вызывали одобрения у Перумала Свами. Проблемы управления Перумала Свами осложнялись активностью Дандапани Свами, который также пытался повлиять на управление ашрамом. В этом конфликте интересов Перумал Свами пришел к выводу, совершенно ошибочному, что Бхагаван отдает предпочтение Чиннасвами, потому как тот является его братом. Чувствуя, что его авторитет и положение подрываются, Перумал Свами в ответ стал вести себя еще более диктаторски. Он принялся настойчиво утверждать, что является единственным управляющим и что все должно делаться согласно его воле. Такая позиция лишь спровоцировала дальнейшие конфликты.

...

В разговоре, который состоялся у меня с Рамасвами Пиллаем (одним из обитателей Скандашрама в тот период, когда в нем жил Бхагаван), он заметил, что кастовость была основным фактором местной политики. Перумал Свами наряду с некоторыми другими преданными, не являвшимися брахманами, думал, что брахманы пытаются завладеть руководством. Перумал Свами сопротивлялся их попыткам взять на себя дополнительные обязанности, полагая, что все это – стремление подорвать его авторитет.

Как-то раз я спросил Бхагавана, почему Перумал Свами стал врагом ашрама, будучи изначально столь добродетельным преданным. Бхагаван ответил: «Он служил без смирения, он всегда служил с эгоистичным чувством. Им всегда владело ощущение: „Я должен быть единственным управляющим этого ашрама"».

Тут Бхагаван рассказал мне историю о Джае и Виджае. Вишну назначил их привратниками в Вайкунте (одном из небесных миров). Оба они были очень преданы Вишну, но одновременно гордились своим положением. Это сделало их очень эгоистичными. Они обладали большой властью, потому что каждый, кто желал войти в Вайкунту, обязан был сначала получить их разрешение. Однажды четверо риши (мудрецов) – Санандана, Санаткумара, Санака и Санатсуджата – пришли к Вайкунте, чтобы встретиться с Господом Вишну. Без видимой причины Джая и Виджая очень рассердились на них и отказались их впускать. Разгневанные этим отказом, риши решили наложить проклятие на Джаю и Виджаю. Они объявили, что оба этих стража получат три последовательных рождения в качестве врагов Господа Вишну, прежде чем им будет позволено вернуться в Вайкунту. Когда проклятие вступило в силу, Джая и Виджая переродились в виде ракшасов (демонов) в период инкарнации Нарасимхи, Рамы и Кришны.

Бхагаван закончил историю, сказав: «Поскольку они служили с сильным чувством эго, им пришлось принять рождение в качестве врагов Вишну. Перумал Свами тоже служил в Скандашраме с сильным чувством эго. Когда его эго взяло над ним верх, он сделался врагом ашрама».

Эгоизм Перумала Свами и его враждебность по отношению к Бхагавану стали особенно заметны в последние годы его пребывания в Скандашраме. Бхагаван поведал мне об одном инциденте, наглядно иллюстрирующем это. В тот момент я помогал Бхагавану принимать ванну. Заметив, что один из его больших пальцев слегка искривлен, я спросил его, как это случилось.

«Это произошло, когда я жил в Скандашраме, – сказал Бхагаван. – В то время мать была больна, и я ухаживал за ней. Я подумал, что было бы хорошо приподнять ей немного голову, поэтому попросил Перумала Свами принести мне короткий деревянный брусок, чтобы использовать его в качестве опоры для головы. Перумал Свами был в мрачном настроении из-за какого-то своего спора. Вместо того чтобы подать брусок, он бросил его мне. Брусок ударил по пальцу и выбил его. С тех пор он искривлен. Я тогда ничего не сказал Перумалу Свами.

Я просто подложил брусок матери под голову и продолжил выхаживать ее».

В те последние месяцы в Скандашраме Перумал Свами отказался от своей роли служителя и фактически принялся давать указания Бхагавану.

Мне поведали об одном случае, когда Перумал Свами сказал Бхагавану: «Это мой ашрам, ты должен делать то, что я говорю». Бхагаван ответил: «Если это твой ашрам, то можешь оставить его себе. Я уйду и буду жить в другом месте».

Это случилось незадолго до того, как Бхагаван покинул Скандашрам и отправился жить в Раманашрамам. Бхагаван никогда не говорил, что эти ссоры стали причиной его ухода, однако они, возможно, стали дополнительным фактором в его решении уйти.

...

В «Рукописи Брайтона» на с. 124 рассказывается о том, как Перумал Свами однажды сказал Бхагавану: «Это (Скандашрам) мое здание, моя собственность. Я построил его». Бхагаван ответил ему: «Ты полон „я“. Мы совершенно противоположны друг другу, поэтому я уйду от тебя». Затем, согласно Брайтону, «Махарши неожиданно оставил ашрам на Перумала Свами… спустился к подножию холма и остался жить в хижине рядом с самадхи своей матери, пока не был построен теперешний холл».

Позднее, если преданные спрашивали Бхагавана, почему он ушел из Скандашрама, он либо говорил, что особой причины не было, либо что такова была «божественная воля», которая побудила его сменить место. Несколько книг о Бхагаване сообщают, что он перебрался к самадхи своей матери у подножия холма, чтобы преданным было легче добираться к нему. И хотя для многих преданных в преклонном возрасте карабкаться несколько сотен футов вверх по горе, чтобы повидаться с ним в Скандашраме, было и впрямь большим напряжением, я не сталкивался ни с одним опубликованным утверждением Бхагавана в поддержку этой теории.

Когда Бхагаван пришел жить в Шри Раманашрамаме, то поначалу Перумал Свами обходился с ним очень хорошо. Приходя, он выполнял намаскарам, молча сидел рядом некоторое время, а затем возвращался в город. Как-то раз я видел, как он принес Бхагавану немного кофе в медном сосуде. Бхагаван сделал глоток и вернул оставшееся в качестве прасада. Тем не менее, когда Чиннасвами был назначен управляющим, былой гнев Перумала Свами разгорелся с новой силой, выразившись в злобной кампании против Бхагавана и руководства ашрама.

Он начал с того, что стал забирать себе предназначавшуюся ашраму корреспонденцию из Главного почтового отделения в городе. Уверив почтмейстера, что по-прежнему является управляющим ашрама, он получил возможность перехватывать корреспонденцию ашрама и присваивать себе большую часть его пожертвований. Чтобы прикрыть свое воровство, он использовал резиновую печать с именем Шри Раманашрамама. Украв деньги, он посылал преданным письма с благодарностью за их пожертвования, проставляя эту печать во всех письмах для придания им официального вида.

Когда вести об этом достигли ашрама, Бхагаван ввел в действие документ, разрешавший одному только Чиннасвами забирать письма, адресованные Рамане Махарши или Шри Раманашрамаму. В качестве дополнительной предосторожности Чиннасвами также написал всем преданным Бхагавана, сообщив им, что все пожертвования ашраму отныне следует высылать на его (Чиннасвами) имя.

До всех этих событий на всей корреспонденции Чиннасвами ставил печать с пометкой «Ажагаммал Пурам».

...

Ажагаммалъю звали мать Бхагавана, Пурам означает «место». До этого инцидента Чиннасвами хотел назвать ашрам в честь матери, а не Бхагавана.

Когда Перумал Свами начал ставить штамп «Шри Раманашрамам» на своей корреспонденции, Чиннасвами отказался от печати «Ажагаммал Пурам» и тоже начал использовать штамп с пометкой «Шри Раманашрамам». Сделал он это для того, чтобы устранить все сомнения в том, где находится подлинный Шри Раманашрамам.

Когда много лет спустя Бхагавана спросили об этом, он ответил: «Любое место, в котором я нахожусь, является Шри Раманашрамамом».

После того как история с почтовым отделением была улажена, Перумал Свами нанял брахмана из рода Айенгаров, чтобы тот отправился из города в ашрам и оскорбил Бхагавана. Прежде чем отвести его туда, Перумал Свами напоил его арраком и тодди (алкогольными напитками домашнего приготовления), чтобы тот лучше исполнил свою роль. Вместе они пришли в ашрам и остановились в южных дверях старого холла. Айенгар принялся выкрикивать оскорбления в адрес Бхагавана, в то время как Перумал Свами стоял рядом с ним и молча улыбался. Меня в холле не было, когда они появились, я находился в храме, занимаясь изготовлением гирлянд с Рангасвами. Когда к нам подошел Рамакришна Свами и сказал, что какой-то пьяный оскорбляет Бхагавана, я пришел в ярость.

Вспомнив фразу Рамакришны Парамахамсы: «Если кто-нибудь оскорбляет твоего Гуру, ты должен вышвырнуть его из ашрама, иначе будешь опозорен», я решил действовать согласно совету. После того как я убедил Рангасвами в том, что наша обязанность – избавить Бхагавана от этих неприятностей, мы оба бросились в холл.

Хотя Перумал Свами был лишь молчаливым свидетелем всей сцены, по насмешливому выражению на его лице было понятно, что он – ее идейный вдохновитель. Все еще полный гнева, я подошел к нему и потряс кулаком возле его носа.

«Если я ударю тебя по этой стороне лица, – сказал я ему, указывая на левую часть его лица, – то ударю так сильно, что эта часть твоего лица (указывая на правую) тоже опухнет!»

В те дни я обладал большим крепким телом, так что запросто мог привести в действие свою угрозу. Когда Перумал Свами увидел, что я настроен серьезно, то велел брахману Айенгару остановиться. Не сказав более ни слова, оба они покинули ашрам.

Чиннасвами и некоторые другие брахманы похвалили нас за нашу храбрость. Все они сказали, что очень рады обнаружить, что в ашраме все еще есть два бесстрашных человека, готовых защитить Бхагавана от подобного рода нападок. В прежние времена они полагались на силу Дандапани Свами, заступавшегося за них. Определить отношение Бхагавана было сложнее. Пока продолжались эти выпады, он сидел на софе, скрестив ноги и закрыв глаза. Тело его слегка дрожало, он казался мне похожим на человека, пытающегося контролировать свой гнев. Он ни разу не говорил со мной об этом инциденте, но, похоже, одобрил мою роль в нем. В последующие дни он был необыкновенно добр ко мне. Я счел это знаком молчаливого одобрения моего вмешательства.

...

Из «Рукописи Брайтона» (с. 114): «Однажды, когда Махарши лично подвергся яростным оскорблениям со стороны подосланного Перумалом Свами эмиссара, он молча выслушал все эти горячие речи. В конце он сказал: „Однажды я встану и уйду навсегда“». Аннамалай Свами не помнит, чтобы Бхагаван произносил тогда такую фразу.

Где-то в этот период Перумал Свами попытался разделаться с его знаменитой статуей. Он хранил ее в Павалакундру– одном из храмов, в котором Бхагаван жил до того, как перебрался к холму. Перумал Свами показал статую кузнецу и попросил его соорудить небольшую повозку для нее. Когда кузнец поинтересовался, для чего нужна эта повозка, Перумал Свами сказал ему, что велит провезти статую по улицам Тируваннамалая, в то время как сам он будет без перерыва плевать на нее. Когда эти действия соберут достаточно большую толпу, он на глазах у всех разобьет статую вдребезги. Кузнец, будучи преданным Бхагавана, отказался иметь какое-либо отношение к этому плану. Я не знаю, что в конце концов случилось со статуей. Мне лишь известно, что никто в Тируваннамалае не пожелал изготовить для него такую повозку.

Вскоре после инцидента с Айенгаром мы узнали, что Перумал Свами планирует построить хижину рядом с деревом илуппай, растущим в ашраме прямо возле центрального входа. Возможно, он полагал, что сможет более эффективно осуществлять свою кампанию, если будет обитать в самом ашраме. Поскольку он знал, что Чиннасвами никогда не даст своего разрешения на постройку, он решил возвести хижину тайно посреди ночи. Один преданный в городе прознал о его замысле и заранее предупредил нас.

В Тируваннамалае жил субинспектор полиции, который был преданным Бхагавана. Т. К. Сундареша Айер отправился к нему, чтобы посоветоваться, что нам следует делать в связи с этой последней угрозой. Субинспектор сказал, что если бы мы возвели временную изгородь с небольшим входом впереди и таким образом оградили ашрам, то он приставил бы ко входу двух полицейских, чтобы помешать Перумалу Свами проникнуть на его территорию ночью. У ашрама было очень мало средств, однако мы последовали совету субинспектора и возвели вокруг всей территории ашрама ограду из бамбуковых шестов и веревок. До этого момента земля ашрама никогда не огораживалась. Перумал Свами, по всей видимости, ничего не знал ни об изгороди, ни о полицейских охранниках. Несколько ночей спустя он заявился с повозкой, запряженной волами и груженной бамбуковыми шестами и кокосовыми листьями, с очевидным намерением построить хижину. Дежурящие у ворот полицейские развернули его, сказав, что им дано указание помешать его проникновению на территорию.

Когда его попытка перебраться в ашрам провалилась, Перумал Свами начал судебный процесс против Бхагавана и Чиннасвами. Мне неизвестны все подробности, поскольку Чиннасвами никогда не обсуждал дела ашрама с преданными, но я знаю, что Перумал Свами требовал признать, что он подлинный управляющий ашрама.

...

В заявлении суду Перумал Свами подкрепил свои доводы весьма витиеватой логикой. Прежде всего он объявил, что, раз Бхагаван санньясин, он не имеет законного права владеть землей или недвижимостью. А раз так, доказывал Перумал Свами, у Бхагавана нет прав на собственность, известную как Шри Раманашрамам. Поскольку Бхагаван не может владеть недвижимостью в ашраме, продолжал свои доводы Перумал Свами, у него нет полномочий на назначение Чиннасвами управляющим. Опровергнув таким образом претензию Чиннасвами, он продолжил отстаивать свою позицию, заявив, что раз он являлся неоспоримым управляющим в Скан-дашраме, то должен оставаться управляющим ашрама, потому как ни Бхагаван, ни кто-либо еще не имеет законных правомочий на его смещение или замену. Судебный иск Перумала Свамиудобным для себя образом игнорировал два важных момента:

1) Бхагаван никогда на заявлял, что является санньясином. Поскольку он никогда не принимал формального посвящения ни в один из орденов санньясинов, то по-прежнему имел право на владение и распоряжение земельной собственностью.

2) Перумал Свами добровольно отказался от позиции управляющего ашрамом в 1922 году. С того дня (судебное разбирательство было затеяно в 1933-м) он не проживал в ашраме и не принимал участия в его управлении.

Несмотря на то что претензии Перумала Свами были явно ложными, Бхагавану было велено явиться в суд, чтобы ответить на обвинение. Британский дипломат по имени Грант Дафф, будучи преданным Бхагавана, убедил британские власти в том, что Бхагаван ни в чем не повинен и его не следует заставлять появляться в суде. Вместо этого он договорился с судом, чтобы слушание показаний Бхагавана происходило прямо в ашраме.

Когда представители закона прибыли, всем нам было позволено присутствовать при разбирательстве. Ответы Бхагавана были столь интересны, что я посчитал важным записать некоторые из них в свой дневник:

Обвинитель : Свами, как ваше имя?

Бхагаван : Люди зовут меня множеством разных имен. Какое из них следует считать «моим»? (смех)

Адвокат : В настоящее время люди называют вас Рамана Махарши. Верно ли это?

Бхагаван : Да.

Адвокат : Согласно индуистским шастрам, существует четыре ашрамы: брахмачаръя, грихастха, ванапрастха и санньяса. К какой ашраме принадлежите вы?

Бхагаван : Я принадлежу к ативарнашраме. Она запредельна всем ашрамам.

...

** Традиционный индуизм признает четыре стадии жизни, которые называются ашрамами: стадию брахмачарья, находясь на которой, человек ведет безбрачную жизнь и изучает религиозные труды; стадию грихастха, на которой он вступает в брак и ведет жизнь домовладельца; ванапрастху, на которой человек уходит от мира и посвящает свое время медитации; санньясу – стадию, на которой человек отрешается от всех связей со своей семьей и миром. Жизнь в каждой ашраме регулируют традиционные правила и установки.

...

«Ати-варнашрама» означает «за пределами всех каст и ашрам». Поскольку она не является одной из традиционных ашрам, обвинитель спросил Бхагавана, упомянута ли такая стадия в писаниях. Аннамалай Свами не стал записывать этот вопрос, однако он фигурирует в записях суда. Бхагаван ответил цитатой из «Сута Самхиты», подраздела «Сканда Пураны», как лежащей в основе этой ашрамы (см. «Беседы с Шри Раманой Махарши», № 291).

...

«Сута Самхита» высокопочитаемый текст: Ади-Шанкара (IX в.), как считается, прочел его восемнадцать раз, прежде чем приступить к работе над своими знаменитыми комментариями. В части «Сута Самхиты», известной как «Мукти Канда», в стихах 14–30 главы пятой дается описание и определение состояния ативарнашрамы. Стихи 29 и 30 резюмируют позицию Бхагавана: «При реализации своего Я ограничения, налагаемые варнашрама дхармой (кастовыми обязанностями и обязательствами), сами собой отпадают. Такой человек преодолевает преграду ашрам и варн (каст) и пребывает в своем Я. Таким образом, человек, вышедший за пределы всех ашрам и варн и пребывающий в своем Я, объявляется всеми знатоками Вед ативарнашрами».

Адвокат : Если это правда, то существуют ли какие-либо правила для этой ашрамы ?

Бхагаван : Ати-варнашрама не имеет правил.

Адвокат : Испытываете ли вы какие-либо желания в этом мире?

Бхагаван : Ни к чему в мире нет ненависти.

...

Часть этого ответа, похоже, пропущена. В версии судебного стенографа Бхагаван отвечает: «У меня нет желания приобретать собственность, но собственность приходит, и я принимаю ее. Я признаю, что обладание собственностью – дело мирское, но во мне нет ненависти к делам мира» (Расшифровка стенограммы О. С., 30/36, Окружной мунсиф (судья), Тируваннамалай, 15 ноября 1936 г.).

Адвокат : Каждый день множество людей приходит повидаться с вами. Зачем они приходят?

Бхагаван : У каждого человека на то своя причина. Я не заставляю их приходить, уходить или оставаться.

Адвокат : У вас есть враги?

Бхагаван : Для меня не существует ни врагов, ни друзей.

Адвокат : Кто ваш Гуру?

Бхагаван : Для меня не существует ни Гуру, ни учеников.

Адвокат : Можно ли достичь чего-либо без Гуру?

Бхагаван : Поистине, нельзя.

Адвокат : Тогда кто ваш Гуру?

Бхагаван : Само Я мой Гуру.

Адвокат : Распоряжаетесь ли вы деньгами?

Бхагаван : Нет.

Адвокат : Люди говорят, что вы инкарнация Господа Субраманьи [45] .

Бхагаван : Он и все боги – это только Я. (смех)

Адвокат : Перумал Свами написал в своем дневнике, что вы аватар (инкарнация) Господа Субраманьи (обвинитель затем показал Бхагавану стихи из дневника Перумала Свами). В этих стихах говорится, что вы – Субраманья. Это ваш почерк?

Бхагаван : Почерк мой, но идея принадлежит Перумалу Свами.

...

Бхагаван написал эти стихи, когда жил в пещере Вирупакша. В то время у некоторых преданных вошло в привычку писать стихи во славу Бхагавана. Перумал Свами пожаловался Бхагавану, что чувствует себя оставленным за бортом, поскольку не умеет сочинять стихи подобного рода. Бхагаван помог ему, сочинив этот стих, воспевающий его как Субраманью, и записав его в дневник Перумала Свами. В конце стиха он написал имя Перумала Свами, таким образом давая понять, что Перумал Свами при желании может претендовать на авторство. Похоже, идея Бхагавана заключалась в том, что, если какой-либо ученый преданный появится и напишет стихи, славящие Бхагавана, Перумал Свами может повторять эти стихи и считать их своими. В стихах говорится: «Шестиликий Господь, который явился на землю, рожденный Матерью Ажагу и Сундарамом в Тиручужи, чтобы уничтожить пороки своих преданных, говоря „не бойтесь“, обладающий двенадцатью руками, чтобы ниспосылать свое собственное состояние путем разрушения кармы тех, кто ищет прибежища у его ног, который, подчинив себе пять чувств, едет верхом на павлине возвышенного ума-лотоса и который играет в игру метания Копья, которое суть взгляд джняны, – он воистину Господь, блаженно пребывающий в качестве Арунамалай-Раманы».

Перевод позаимствован из «Горного пути» (1984, с.94). Шестиликий Господь – это Субраманья; Ажагу и Сундарам – родители Бхагавана; Тиручужи – место рождения Бхагавана; двенадцать рук, копье и павлин – иконографические атрибуты Субраманьи.

...

Многие преданные Бхагавана верили, что Бхагаван был инкарнацией Субраманьи. Хотя Бхагаван вроде бы и сам утверждает это в стихах, следует помнить, что он писал их с позиции Перумала Свами, а не своей собственной. Перумал Свами был одним из тех людей, кто верил, что Бхагаван действительно божественная инкарнация. Бхагаван указывает на это, когда говорит: «Почерк мой, но идея принадлежит Перумалу Свами». Сам Бхагаван никогда не делал подобных заявлений. Обвинитель, задававший вопросы, по всей видимости, надеялся дискредитировать Бхагавана, вынудив его признать, что он называет себя инкарнацией индуистского бога.

Обвинитель : Вы сказали, что принадлежите к ати-варнашраме. Знакомы ли вы еще с кем-нибудь в этом состоянии?

Бхагаван : Нет.

Обвинитель : Были ли таковые в прошлом?

Бхагаван : Шука, Джадабхарата [46] и некоторые другие.

Обвинитель : Почему различные люди говорят столь разное о вашем ашраме ?

Бхагаван : Потому что ум каждого человека воспринимает его по-разному.

Обвинитель : Испытываете ли вы особую любовь к вашему брату?

Бхагаван : Я люблю его так же, как люблю всех людей.

Обвинитель : Кто получает пожертвования, поступающие в ашрам?

Бхагаван : Все они поступают на мое имя, но не один я использую их. Они распределяются между всеми людьми здесь.

Обвинитель : Если Перумал Свами захочет снова поселиться в ашраме, вы позволите ему остаться?

Бхагаван : Если он обещает вести себя, как все остальные преданные, то ему будет позволено остаться.

Обвинитель : Если люди хотят остаться в ашраме, кого они должны спросить об этом?

Бхагаван : Это не моя работа. Они должны связаться с сарвадхикари.

Обвинитель : Являлся ли Перумал Свами управляющим Скандашрама?

Бхагаван : Он управлял, когда я жил в Скандашраме, но даже там его поведение не было безупречным. Он растратил большое количество денег.

...

Транскрипт ответов Бхагавана был сделан во время этой беседы проживающим в ашраме преданным. Этот манускрипт, написанный от руки на семнадцати листах печатной бумаги, хранится в архиве офиса Шри Раманашрамама. Версия в дневнике Аннамалая Свами очень схожа с этим манускриптом, хотя она намного короче и порядок вопросов в ней несколько изменен. Другие неполные записи допроса можно найти в «Беседах с Шри Раманой Махарши» (№ 281–291) и «Рукописи Брайтона». Изложение в дневнике Аннамалая Свами заканчивается ответом «Потому что ум каждого человека воспринимает его по-разному». Некоторые последующие вопросы и ответы, которые он вспомнил во время моего интервью с ним, однако не записал в период судебного слушания, не фигурируют ни в одной из других записей. Возможно, он слышал эти высказывания от Бхагавана в другое время.

Было множество других вопросов, в основном о делах управления. Обвинитель, задававший вопросы, был излишне невежлив и сварлив. В течение нескольких недель его сын сошел с ума и стал бродить по улицам Тируваннамалая с человеческими фекалиями в руках. Затем и сам обвинитель сошел с ума. Вскоре после этого и он, и его сын скончались. Многие преданные считали, что это случилось потому, что он был столь непочтителен к Бхагавану.

Перумал Свами проиграл дело, однако продолжил свою кампанию против ашрама, издав небольшую книжку под названием «Рамана Махаршийин Ниджа Сварупам» [47] . В ней Бхагаван обвинялся в сексуальном использовании преданных ему женщин и приводился длинный список всех его личностных недостатков. Чиннасвами хотел возбудить судебное дело против Перумала Свами, но Бхагаван отговорил его от этого.

...

Когда Бхагаван прочитал ту часть книги, в которой описывались его личностные недостатки, он посмеялся и сказал: «Почему он не пришел ко мне, прежде чем написать все это? Я бы мог поведать ему о множестве прочих своих недостатках, о таких вещах, о которых знаю я один». В конце книги, достаточно короткой, было примечание, сделанное Перумалом Свами, которое гласило: «Я бы мог рассказать немало других историй о дурном нраве Бхагавана, но, к сожалению, у меня нет денег, чтобы все их издать». Когда Бхагаван прочитал это, он снова рассмеялся и заметил: «Почему он не пришел к нам, если ограничен в средствах? Мы бы сделали ему пожертвование».

Перумал Свами надеялся, что судебное дело вызовет интерес к его книге. Когда ашрам отказался как-либо реагировать, он попытался сам возбудить дело, притворившись оскорбленным преданным. Бхагаван попросил Девараджа Мудальяра, юриста, преданного Бхагавана, вести это дело от имени ашрама. Мудальяру удалось прекратить дело прежде, чем началось судебное разбирательство. Краткое описание этого эпизода можно найти на с. 12 в его мемуарах «Мои воспоминания».

Как-то раз, когда я помогал Бхагавану принимать ванну, я упомянул об этой книге. Бхагаван заметил: «Пусть эту книгу продают у ворот ашрма». Бхагаван сказал это полушутя-полусерьезно. Дальше он объяснил: «Если обычные люди прочтут эту книжку, они поверят ей, и это отпугнет их от ашрама. Истинные же преданные, которые не поверят всей этой чепухе, продолжат приходить».

Бхагаван не любил, когда его посещали толпы народу. Он считал, что если его репутация и доброе имя будут испорчены, число посетителей сократится.

...

Из «Рукописи Брайтона», с.113: «Как-то раз один ученик был взволнован тем, что кто-то в городе пренебрежительно отзывался о Бхагаване. Махарши сказал: «Я позволяю ему делать это. Пусть говорит пуще прежнего. Пусть другие следуют его примеру. Пусть только оставят меня в покое. Если кому-то нравится верить всем этим клеветническим словам, то я сочту это за большую услугу для себя, потому что, если он [Перумал Свами] убедит людей в том, что я фальшивый Свами, они больше не будут приходить ко мне, и тогда я смогу вести спокойную жизнь. Я хочу, чтобы меня оставили в покое, поэтому приветствую этот клеветнический памфлет. Терпения, больше терпения – терпимости, больше терпимости».

Способность Перумала Свами к причинению вреда, похоже, была неистощима. Через несколько месяцев передышки он придумал новый способ причинить беспокойство ашраму. В то время здания ашрама находились на участке земли, которая принадлежала организации под названием «Баваджи Матх». Глава этого матха жил в Тируваннамалае. Он дал разрешение ашраму использовать землю, поскольку был очень высокого мнения о Бхагаване. Однажды, придя на даршан, он сказал, что очень счастлив, что махатма живет на его земле. Ашрам как-то пытался выкупить у него землю, но успехом это не увенчалось, поскольку в документе, устанавливающем право собственности, имелся пункт, запрещавший Баваджи Матху продавать ее.

Когда Перумал Свами проиграл свое первое дело против ашрама, ему каким-то образом удалось убедить главу матха начать другое дело против Бхагавана. Матхадхипати (глава матха ) обратился с петицией в суд, прося его предписать Бхагавану покинуть его землю. Я не знаю, как Перумал Свами убедил его начать это дело. Зная о том глубоком уважении, которое матхадхипати питал к Бхагавану до того, могу только предположить, что тем или иным образом он был подкуплен. В отличие от предыдущего это дело не доставило слишком много хлопот. После того как на переговоры с матхадхипати была послана делегация, все дело завершилось полюбовным соглашением. В рамках соглашения Шри Раманашрамам приобрел часть земли в Тируваннамалае, которая имела точно такие же размеры, что и участок, на котором располагались ашрамные строения. Эта, только что купленная земля была отдана Баваджи Матху в обмен на участок земли, который использовался ашрамом.

Это была последняя серьезная попытка Перумала Свами причинить беспокойство ашраму. Вскоре после этого здоровье его ухудшилось настолько, что он провел последние двадцать лет своей жизни прикованным к кровати. Годы шли, а его болезнь развивалась, он начал понимать, как дурно вел себя. В один из своих последних визитов в ашрам (он приехал в лошадиной повозке, поскольку был слишком болен, чтобы идти пешком) он пришел в холл и обратился к Бхагавану.

«Бхагаван, – сказал он, – я отправлюсь в ад, потому что сделал так много плохого. Прошу тебя, прости меня и не забывай обо мне». Бхагаван ответил: «Даже если ты забудешь обо мне, я тебя не забуду». «Но я буду в аду!» – воскликнул Перумал Свами. Посмотрев на него некоторое время, Бхагаван произнес: «Я присутствую и там».

В последние земные дни Перумала Свами покинули все друзья; купившись на обман, он лишился всех денег. В тот период он некоторое время жил в доме человека по имени Мудальяр. Этот человек занял у Перумала

Свами все его деньги, а затем отказался их отдавать. Когда Мудальяр понял, что Перумал Свами не может больше давать ему денег, он попытался выставить его из дома. Он кликнул лошадиную повозку, посадил в нее Перумала Свами и велел вознице отвезти его в Шри Раманашрамам.

«Я отсылаю тебя в Шри Раманашрамам, – сказал он. – Многие люди питаются там бесплатно. Ты много лет служил им, так что они непременно позаботятся о тебе».

Сказав это, он велел вознице высадить его сразу после въезда в ворота и как можно скорее уехать.

Власти ашрама отказались принять присланный Мудальяром груз. Они наняли другую повозку и отправили его обратно, прямиком в дом Мудальяра. Мудальяр, не желавший его возвращения, отказался впускать его. Вместо этого он нанял еще одну повозку и велел вознице снова сдать Перумала Свами для проживания в ашрам. Ашрам снова отказался принять его и в очередной раз отправил его обратно в дом Мудальяра. Мудальяр в итоге признал поражение и позволил Перумалу Свами остаться.

В конце концов, одинокий и брошенный, Перумал Свами умер в 1950 году на каменной скамье где-то в городе. В то время очень немногие испытывали к нему сочувствие. Практически все пришли к выводу, что все его беды навалились на него в результате кампаний, которые он вел против Бхагавана.

Строительные работы II

На протяжении всех лет с 1930 по 1938 год я был более или менее полностью задействован в строительных работах. Самой большой работой, за которую я взялся за этот период, было строительство новой столовой и кухни. Ежедневно около тридцати-сорока каменщиков работали над постройкой здания площадью около двадцати пяти квадратных ярдов. К счастью, Бхагаван проявлял живой интерес к этому строительству, руководя мной на всех стадиях работы. По вечерам, когда я приходил к нему с ежедневным отчетом, он говорил мне, какие работы нужно сделать на следующий день. Если предстояло сделать что-то сложное, он объяснял, как с этим справиться.

Первое, что мне нужно было сделать, – это разрушить собственное жилище. На месте новой кухни стояло около десяти хижин из кокосовых листьев, включая и мою собственную. Все их нужно было разобрать и заново собрать в другом месте. Примерно в то же время напротив склада был построен домик с черепичной крышей. Я перебрался в этот домик и прожил в нем много лет.

Как-то раз, когда строительство столовой было в полном разгаре, случилась сильная гроза, которая помешала мне получить указания Бхагавана. В то время я имел обыкновение беседовать с Бхагаваном о строительных делах, когда после ужина он выходил из столовой. В ту ночь из-за дождя он сразу отправился в холл, не поговорив со мной. Другой шанс для разговора в тот вечер так и не представился, потому как в те дни Бхагаван не любил обсуждать свои планы прилюдно. На следующее утро, еще до начала работ, я пошел к Бхагавану и спросил его: «Какой план на сегодня?» Бхагаван ответил: «Свами – внутри тебя. Иди и работай».

Это слегка шокировало меня, поскольку я уже привык полагаться на советы Бхагавана. На самом деле Бхагаван сделал мне своего рода комплимент. Его отказ помогать мне указывал на то, что теперь он уверен, что я приобрел достаточно знаний, чтобы самостоятельно вести строительство. Прежде чем отправиться на строительный участок и дать свои указания, я произнес про себя молитву Бхагавану, прося его руководить моей работой. Где-то в девять утра Бхагаван пришел из холла посмотреть, чем я занимаюсь. Проинспектировав работу, он улыбнулся и произнес единственное слово «Беиш!», что означает «Очень хорошо!», вручив мне таким образом «строительный диплом».

Со строительством столовой связано два небольших инцидента, о которых стоит рассказать. Первый – хороший пример того, насколько Бхагаван не любил, когда преданные проявляли к нему повышенное внимание. Я стоял на солнцепеке, руководя разгрузкой извести. У меня был зонтик, защищавший меня от солнца, и темные очки для защиты от известняковой пыли. Когда Бхагаван подошел посмотреть, что я делаю, я снял сандалии и опустил зонтик в знак уважения. Бхагаван немедленно отчитал меня: «Почему ты ведешь себя так, когда видишь меня? К чему такое особое внимание ко мне? Эти вещи призваны защитить тебя от солнца и пыли. В следующий раз я приду проведать тебя только в том случае, если ты пообещаешь держать зонт над головой, а сандалии оставить на ногах».

Второй случай более любопытен. Я вел работы по строительству столовой, когда осознал, что мое эго становится очень сильным. Я ощутил, как во мне растет ненужное чувство гордости и успеха: «Я в ответе за все это! Я один руковожу этой огромной работой!»

Пока я сокрушался по поводу этих настойчивых мыслей, Бхагаван пришел проведать меня. Прежде чем он успел приблизиться ко мне, я увидел, как черное, подобное тени, облако покидает мое тело. Как только оно исчезло, я почувствовал, что с ним ушли мои эгоистичные мысли. Я рассказал Бхагавану об этом странном происшествии.

Он подтвердил, что произошло что-то необычное, процитировав известную тамильскую пословицу: «Злые духи бегут, завидев священника».

До сооружения столовой Бхагаван всегда намеренно давал мне указания по строительным работам, когда никто более не слышал. Поскольку никто никогда не видел, как Бхагаван говорит со мной о строительных делах, некоторые преданные решили, что я провожу в жизнь собственные замыслы, а не замыслы Бхагавана. Длительное время я был крайне непопулярен среди этих людей, поскольку все они думали, что я растрачиваю деньги ашрама, сооружая чрезмерно большие здания. У меня не было никакой возможности опровергнуть их обвинения, потому что в первые несколько лет моего руководства строительством Бхагаван ни разу открыто не признал, что все замыслы принадлежат ему.

По какой-то причине Бхагаван хотел, чтобы его роль в строительной программе оставалась в секрете. Несколько раз он говорил мне: «Не рассказывай никому, что я велел тебе сделать это, просто выполняй работу. Кроме того, не говори людям, что ты собираешься делать в будущем. Если люди узнают о твоих дальнейших планах, они придут со своими собственными идеями и попытаются убедить тебя следовать им. Если случится что-то подобное, ты наверняка окажешься в замешательстве».

Бхагаван даже посоветовал мне, как избежать необходимости отвечать на вопросы. «Если к тебе подойдут инженеры и спросят, как ты собираешься осуществлять все эти работы, скажи им: „Я сейчас очень занят. У меня нет времени объяснять". И затем ступай прочь и займись каким-нибудь делом. Многих интересует это строительство. Все они были бы рады поделиться с тобой своими соображениями. Если ты начнешь слушать их, это только усложнит твою работу».

Установка на полную секретность изменилась вскоре после прихода в ашрам майора Чадвика. Чадвик часто приходил посмотреть, как я работаю, и когда в полдень мы с Бхагаваном совершали инспекционный обход, он нередко сопровождал нас. Обычно во время этого обхода Бхагаван давал мне инструкции, поскольку в это время суток мы могли побыть одни на строительной площадке. Бхагаван продолжил говорить со мной о своих замыслах, когда Чадвик стал сопровождать нас на нашей полуденной прогулке. Когда позднее Чадвик услышал, что многие в ашраме считают, что я действую по собственному усмотрению, он счел необходимым сообщить всем, что лично наблюдал, как Бхагаван дает мне указания. Когда «секрет» сделался всеобщим достоянием, Бхагаван перестал делать вид, что не имеет отношения к строительству, и начал открыто давать мне инструкции прямо в холле.

До этих перемен я испытал множество трудностей с персоналом офиса и некоторыми рабочими ашрама. Те, кто полагал, что я впустую трачу деньги на собственные грандиозные проекты, отказывались помогать, когда мне требовалась их помощь. Например, в саду ашрама с утра до вечера трудились шесть-восемь человек, но всякий раз, когда я просил их помочь, руководящий ими отказывался их отпускать. Собственно говоря, в какой-то момент мое положение в ашраме было столь низким, что никто не желал содействовать мне. Мне приходилось полагаться исключительно на нанятых рабочих.

Однажды в этот период, когда я вместе с Бхагаваном ел иддли, он сказал мне: «Я хочу, чтобы сегодня утром, до прихода каменщиков, ты перетащил несколько больших камней».

Когда Бхагаван пояснил, какие именно камни, я сразу же понял, что это работа не для одного человека. «Как мне справиться с этим? – спросил я Бхагавана. – Одному человеку это не по силам. Служащие в офисе не позволят никому из рабочих ашрама помочь мне». «В таком случае, – сказал Бхагаван, – я сам пойду и помогу тебе».

Когда служащие офиса узнали, что Бхагаван вызвался выполнить тяжелую ручную работу, потому как никто больше не обнаружил такого желания, то немедленно послали человека по имени Муни Свами помочь мне. Поскольку вскоре стало известно, что сам Бхагаван хотел, чтобы работа была сделана и сделана быстро, другой человек по имени Данупиллай также пришел мне на помощь. Втроем мы, с небольшой помощью Рагхавендры Рао, сумели закончить работу до прихода каменщиков.

Я столкнулся со схожим отсутствием поддержки и со стороны кухонного персонала. У самого меня проблем с едой не возникало, поскольку Бхагаван и Чиннасвами сказали работникам кухни, что я могу брать там все, что захочу. Тем не менее им было велено не давать еды никому из нанятых мною рабочих. Рабочим, задействованным на других работах в ашраме, разрешалось есть в столовой.

Как-то раз один из моих рабочих пришел ко мне и сказал, что ничего не ел с утра. Он надеялся, что ашрам накормит его завтраком. Именно этот человек должен был в тот день выполнить очень важную работу. Без ее выполнения никто из других рабочих не мог приступить к своим заданиям. Чтобы не обидеть этого человека, я отправился на кухню и сказал находящимся там женщинам: «Я опять проголодался. Пожалуйста, дайте мне еще немного иддли».

Одна из женщин ответила: «Да ты ведь только что поел. Почему ты просишь еще?» В этот момент я услышал, как Бхагаван громко рассмеялся. Он работал в той части кухни, которую я не мог видеть. Я почувствовал, что не смогу снова солгать, когда Бхагаван слушает меня, поэтому сказал женщине: «Ты ведь дашь мне их только в том случае, если я скажу тебе, что сам собираюсь съесть их. На самом деле они нужны для одного из моих рабочих». Тогда Бхагаван появился с широкой улыбкой на лице и велел ей дать мне иддли, о которых я попросил.

Все мы считали Бхагавана абсолютно честным и правдивым человеком, поэтому для меня стало большой неожиданностью, когда я услышал от него о том, что он солгал трижды с того дня, как покинул дом и отправился к Аруначале. Первый раз, сказал он, это случилось в доме Мутхукришны Бхагаватара, по пути к Аруначале. В том месте он сказал, что потерял все деньги и вещи, что не было правдой.

...

В доме Мутхукришны Бхагаватара он отдал в залог свои серьги, чтобы получить деньги для продолжения путешествия в Тируваннамалай. Он не потерял вещи-у него просто не было достаточно денег, чтобы завершить путешествие.

Вторая ложь была сказана в день, когда его мать остановилась с ним в Павалакундру.

...

Павалакундру – храм, расположенный на небольшом обнажении скальной породы, где-то в 300 ярдах от главного храма Аруначалешвара. Бхагаван жил там некоторое время в 1890 году. Эта история, должно быть, произошла во время одного из его более поздних визитов, поскольку его мать переехала к нему лишь в 1915-м г. Похоже, С. С. Коэн («Гуру Рамана», с. 13–14) описал этот инцидент, однако перенес место действия в Скандашрам. Когда я упомянул об этом Аннамалаю Свами, он сказал мне, что уверен: Бхагаван рассказывал ему, что дело было в Павалакундру.

Как-то раз, когда Бхагаван сидел в храме будто бы в состоянии самадхи, его мать решила отправиться в город, чтобы навестить Эчаммал. Прежде чем уйти, она решила запереть Бхагавана внутри храма, чтобы никто не мог помешать или навредить ему. На самом деле Бхагаван не был в самадхи, он просто сидел с закрытыми глазами. Как только мать ушла, он просунул руку в дыру в двери, убрал засов и вышел. Оказавшись таким образом на свободе, он снова запер дверь на засов. Когда мать вернулась, она была поражена, увидев его сидящим снаружи возле запертой двери. Бхагаван видел, что она решила, что он обрел особую сиддхи (силу), позволившую ему пройти сквозь плотную материю. Шутки ради он подтвердил ее подозрения. Когда она спросила: «Как ты выбрался наружу?», он посмотрел очень серьезно и ответил: «Через акашу (пространство или эфир)».

Третья ложь была сказана в Скандашраме. Однажды, когда у матери Бхагавана была сильная ушная боль, Бхагаван попросил ее наклонить голову так, чтобы он смог осмотреть внутреннюю поверхность уха. Увидеть он ничего не смог, однако, рассматривая ухо, Бхагаван сделал вид, будто обнаружил в нем осу. По ходу дела он давал матери короткий отчет о своих действиях: «Там внутри ползает оса. Она выходит. Сейчас она стоит прямо у выхода. Теперь она улетела!»

Мать была так уверена, что эта воображаемая оса стала причиной ее боли, что когда Бхагаван сказал: «Теперь она улетела!», боль полностью исчезла.

Для работ над столовой я нанял как мужчин, так и женщин. Некоторые женщины были весьма привлекательны, и, должен признаться, время от времени меня мучили сексуальные желания. Я говорил с Бхагаваном об этой проблеме практически с самого начала моей деятельности в ашраме.

Я сказал ему: «Я не хочу мокшу (освобождение).

Я просто хочу, чтобы влечение к женщинам не проникало в мой ум». В тот раз Бхагаван рассмеялся и сказал: «Все махатмы (великие души) стремятся только к этому».

Его ответ убедил меня в том, что не один я страдаю от этой проблемы, однако он не дал мне ключ к тому, как мне справиться с ней. Я сформировал теорию, что если мне не придется целый день наблюдать за тем, как работают женщины, то мне будет намного легче избежать сексуальных мыслей. В те дни мы платили мужчинам-рабочим четыре анны в день, а женщинам-работницам – три анны [48] . Мне пришло в голову, что если я заменю всех женщин-работниц мужчинами-рабочими по стоимости в несколько анн, то смогу купить себе немного покоя ума. Поэтому я сказал женщинам, что в дальнейшем работы для них больше не будет.

Тем же вечером Бхагаван, как обычно, стал спрашивать, какие работы я планирую на следующий день.

Я сказал ему: «Несущие стены уже закончены. Завтра я намереваюсь положить большое количество песка внутри здания, чтобы поднять его основание до уровня пола в столовой». Тогда Бхагаван спросил: «Сколько мужчин и сколько женщин ты нанял?» Я ответил Бхагавану, что не нанял женщин вовсе, и объяснил причину. Объяснения мои совершенно не убедили Бхагавана. Он считал бессмысленным наказывать так женщин просто потому, что я не способен контролировать свой ум.

«Почему ты сказал, что работницы больше не требуются? – спросил он. – Найми женщин на работу. Найми женщин на работу. Найми женщин на работу».

Еще раньше я заметил, что, когда Бхагаван хотел подчеркнуть важность какой-то определенной идеи или фразы, он повторял ее три раза. Я последовал его указаниям и заново нанял всех женщин.

Мне вспоминается другой случай, когда мои сексуальные помыслы чуть было не взяли надо мной верх. Дело было в середине лета в час дня. Я сидел напротив входа на склад, когда увидел очень красивую женщину, идущую на даршан к Бхагавану. Несколько минут спустя она вышла из холла и отправилась в сторону холма. Я был так очарован ею, что подумал, уж не богиня ли это в человеческом обличье. Я почувствовал, как сильное сексуальное желание поднимается внутри меня. В этот момент внезапно появился Бхагаван и увидел, в каком состоянии находится мой ум. Он позвал меня на улицу, попросив встать под солнцем на большой камень возле склада. Поскольку на мне не было сандалий, расскаленный камень причинил моим стопам огромную боль. Бхагаван не обратил абсолютно никакого внимания на мое дискомфортное положение. Несколько минут он спокойно говорил о различных строительных вопросах. Боль в моих горящих стопах сделалась практически невыносимой, но я не смел пошевелиться, потому как Бхагаван попросил меня встать именно на этот камень. Через некоторое время я поймал себя на том, что боль, которую я испытывал, полностью вытеснила мое желание к этой женщине. Как только эта мысль пришла мне на ум, Бхагаван внезапно закончил наш разговор и ушел. Я с радостью встал горящими ступнями в тень. Такое обхождение Бхагавана оказалось идеальным лекарством. Когда боль утихла, я обнаружил, что не испытываю более никакого интереса к этой женщине.

Одна из характерных черт Бхагавана заключалась в том, что часто в одних и тех же ситуациях он реагировал по-разному. В 1938 году, когда меня снова стали мучить сексуальные желания, реакция его была совершенно иной. Три дня подряд ум мой был полон сексуальных мыслей, полон настолько, что я начал думать: «Как я смогу когда-либо достичь спасения, если подобные мысли приходят беспрерывно?»

Я был так растревожен этими мыслями, что на всем протяжении этих трех дней не мог толком ни есть, ни спать. В конце концов я решил, что Бхагаван – единственный человек, который может мне помочь. В тот же вечер я последовал за Бхагаваном, когда он отправился на прогулку, и объяснил ему свою проблему.

«С тех пор как это желание к женщинам пришло ко мне несколько дней назад, я не спал и не принимал никакой пищи три последних дня. Поскольку эти мысли возникают довольно часто, что же, в конечном счете, случится со мной?»

Бхагаван, помолчав несколько минут, ответил: «Зачем ты всегда думаешь, что такая-то и такая порочная мысль пришла на ум в прошлом? Если вместо этого ты будешь медитировать „Кому пришла на ум эта мысль?" она улетучится сама по себе. Ты не ум и не тело, ты есть Я. Медитируй на это, и все твои желания покинут тебя».

Множество раз, пока шли строительные работы, Бхагаван приходил, садился на камень и наблюдал за тем, что мы делаем. Порой он даже присоединялся к работе. Он часто повторял: «Когда я нахожусь на воздухе, я более здоров. Эта софа длиной в шесть футов, на которой вы заставляете меня сидеть, все равно что тюрьма для меня».

Бхагаван часто проводил множество часов в нашей компании. Когда его охватывал дух руководства, он возвращался в холл, только если ему говорили, что новые преданные пришли получить его даршан. В таких случаях Мадхава Свами, который присматривал за холлом в отсутствие Бхагавана, приходил и сообщал нам, что прибыли новые люди. Помню, как-то раз Бхагаван заметил Мадхаву Свами, приближающегося к нам. Было очевидно, что он шел, чтобы сообщить о новоприбывших. Бхагаван повернулся ко мне и сказал: «Сейчас будет новый ордер на мой арест. Мне придется вернуться обратно в тюрьму».

Бхагаван всегда приветствовал возможность присоединиться к работе. Я могу привести один хороший пример этому из раннего периода моего пребывания в ашраме. В те дни у ашрама не было надежного места для хранения мешков с рисом. Им требовалось водонепроницаемое возвышение на случай, если земля станет влажной. Бхагаван попросил меня построить такое возвышение из кирпичей и цемента в маленькой хижине, которая когда-то стояла на месте старого офиса. Когда я закончил работу, то принялся выравнивать поверхность с помощью старого кирпича, чтобы сделать ее абсолютно плоской. Бхагаван подобрал другой кирпич и присоединился к моей работе. Держа его двумя руками, он очень энергично принялся скрести.

Я попытался было остановить его со словами: «Зачем Бхагаван занимается этой работой? Я легко могу соскрести все это сам». «Я делаю это, потому что мне нужно размяться, – отвечал Бхагаван. – Если я буду работать, тело мое станет более здоровым. В данный момент я не испытываю аппетита. Если я буду заниматься какой-то работой, то захочу есть. Моя проблема с газами, возможно, тоже исчезнет, если у меня будет достаточное количество физической нагрузки».

Я больше не пытался отговаривать его, поскольку было ясно, что работа доставляет ему чрезвычайное удовольствие.

Поскольку мы, как правило, не допускали, чтобы Бхагаван занимался тяжелой повседневной работой в ашраме, он поддерживал здоровый образ жизни, часто гуляя по холму. В сороковые годы он даже сочетал их с ежедневной программой укрепляющих упражнений для улучшения пищеварения. Он поднимал руки над головой и наклонялся вперед на прямых ногах, стараясь коснуться пальцев ног. Он проделывал это около тридцати раз каждое утро. Обычно он выполнял это упражнение там, где его не могли видеть другие люди, однако пару раз его замечали женщины, бродящие по холму в поисках дров для разведения огня.

Одна из них, понаблюдав за тем, как Бхагаван повторяет наклоны вперед, заметила: «Бхагаван съел слишком много еды в ашраме. Он пытается вызвать рвоту».

Другая женщина с более плодовитым воображением не согласилась с этим: «Нет, это специальные упражнения. Бхагаван собирает на холме камни и превращает их в золото. Он использует это золото, чтобы оплатить строительство Храма Матери. А как еще ему оплатить его? Человек, которого ты видишь рядом с ним (служитель Бхагавана), выполняет роль часового. Он следит за тем, чтобы никто не помешал Бхагавану, пока тот делает золото. А еще он не дает другим людям украсть его и помогает относить его обратно в ашрам».

Возрастающее процветание ашрама в сороковые годы широко обсуждалось местными жителями. Многие из них, не имеющие никакого представления о том, как на самом деле финансировался ашрам, пришли к выводу, что руководство ашрама подделывает деньги, чтобы профинансировать его развитие. Я слышал, как многие из тех, кто не являлся преданным, развивали эту теорию. Однажды, когда я стоял возле офиса ашрама, то увидел, что один из местных деревенских жителей наблюдает за тем, как Мауни Шриниваса Рао что-то печатает. Деревенский житель, который никогда до этого не видел печатной машинки, решил, что это, должно быть, тот самый аппарат, производящий все фальшивые купюры. Рядом с офисом находилось помещение для хранения багажа, куда преданные могли сдать свои сумки, прежде чем отправиться на даршан. Поскольку у входа в это помещение всегда находился сторож, охраняющий пожитки преданных, многие жители окрестных деревень пришли к заключению, что это, должно быть, та самая комната, где изготовляются и хранятся деньги.

Бхагаван совершал частые прогулки отчасти для улучшения пищеварения, отчасти для того, чтобы снять одеревенелость в коленях. Еще в свои первые годы в ашраме я заметил, что Бхагаван страдает от ревматического опухания и болей в коленях. С течением лет проблема эта все больше и больше давала знать о себе. На этот счет у Бхагавана была любимая шутка, которую он не раз повторял. Он говорил: «Хануман поймал Раму за ноги, а его отец поймал за ноги меня».

В индуистской мифологии отец Ханумана – Ваю, бог ветра. Хануман, царь обезьян, – один из самых выдающихся преданных Рамы. На тамили мы всегда говорим, что в ноге находится ваю, если нога начинает опухать.

Служители Бхагавана регулярно массировали ему колени, втирая масло, однако особого облегчения это не приносило. Боль была столь жестокой, что его служителям приходилось подкладывать ему под колени подушку, поскольку сидеть с вытянутыми ногами было ему слишком больно. Если посмотреть на известную фотографию, которая сейчас стоит на софе в старом холле, можно увидеть, как использовались эти подушки, поддерживающие его согнутые ноги. Бхагаван разрешал своим служителям делать ему массаж, однако сам он больше верил в упражнения как средство для облегчения боли. Он говорил: «Если я не буду гулять каждый день, ноги будут болеть».

Как-то раз, когда я с помощью масла массировал ноги Бхагавана, вошла пожилая женщина и спросила меня, в чем проблема. Я сказал ей: «Я массирую Бхагавану ноги, потому что они болят».

Женщина подняла на смех мое объяснение. «Бхагаван не чувствует никакой боли, – сказала она. – Ты только очищаешь себя от грехов, делая это».

Когда Бхагаван пытался помочь нам в наших повседневных работах, то сталкивался с большим сопротивлением со стороны живших в ашраме преданных.

Многим из нас казалось, что мы не проявим должного уважения, если позволим ему заниматься ручным трудом. Как-то раз, например, в первые годы моего пребывания в ашраме, преданные провели неофициальное собрание, чтобы распределить между собой все работы, которые нужно было выполнить в тот день. Кто-то вызвался готовиться, кто-то – заняться уборкой и т. д.

В конце собрания Бхагаван, который не получил никакого задания, объявил: «Есть еще одна работа, про которую вы забыли. Никому не была поручена стирка. Если все вы дадите мне свои вещи, я отнесу их к Яма Тиртхаму и все их постираю». Никто не хотел, чтобы Бхагаван занялся этим. Мы поручили стирку кому-то другому и оставили его без работы.

...

Яма Тиртхам – резервуар примерно в миле от ашрама. В индийском английском «резервуар» означает созданное человеческими руками сооружение размером больше колодца, предназначенное для хранения дождевой воды. В Яма Тиртхаме вода есть целый год, в то время как резервуары рядом с ашрамом в летние месяцы часто пересыхают. Поэтому можно сделать вывод, что этот эпизод имел место летом. Зимой белье стиралось бы где-нибудь поблизости.

Иногда, правда, Бхагавану успешно удавалось затеять и самому выполнить работу. Однажды он решил построить кирпичную полку в алькове старой кухни. Он намеревался хранить там сосуды с соленьями (пикули). Бхагаван собственноручно вырыл землю с помощью шестифутового кадаппарая (лома). Шантамал, одна из кухарок, приготовила из нее строительную грязь. Бхагаван предпочел сделать всю работу сам, а не поручать ее мне, поскольку небрахманы на кухню не допускались. Я работал в столовой, примыкавшей к кухне, однако не мог видеть, что делает Бхагаван, потому что очень религиозная жена одного брахмана закрывала с помощью сари вход на кухню. Очевидно, она думала, что раз я не брахман, то не должен даже видеть, что происходит на кухне. Когда Бхагаван оторвал взгляд от своей кирпичной кладки и увидел, что она делает, то сказал: «Зачем ты держишь так сари? Это же всего лишь наш Аннамалай Свами».

В этот момент вдруг появился Чиннасвами. Он улыбнулся мне и сказал: «Бхагаван присвоил тебе новый титул, „Ишта Брахман" (любимый брахман)».

В качестве пояснения следует сказать, что, хотя Бхагаван сохранял нормы кастовой ортодоксии в деле приготовления пищи, прежде всего ради своих преданных-брахманов, которые в противном случае отказались бы есть в ашраме, он не одобрял некоторые крайние формы ее проявления.

Был и другой вид упражнений, которым увлекался Бхагаван: изготовление тростей. Он занимался этим тогда, когда ничему более не требовалось его время или внимание. Однажды я наблюдал, как он очень энергично изготовил несколько штук. Чиннасвами купил небольшую связку дров, и Бхагаван попросил своего служителя отобрать четыре или пять прямых палок. Сначала небольшим ножом он очистил внешнюю поверхность палок, затем отшлифовал их кусочками стекла. Завершающая шлифовка была выполнена с помощью листвы. Опилки покрыли все тело Бхагавана. Некоторые из них остались на том месте, где упали. Другие были унесены ручейками пота, стекавшими у него по всему телу.

Я попытался было обмахивать его, но Бхагаван остановил меня со словами: «Я работаю, чтобы пропотеть. Если позволить поту течь беспрепятственно, тело будет здоровым. Если ты будешь вот так махать, весь пот исчезнет».

Поскольку в те дни электрических вентиляторов не было, все вентилирование приходилось проделывать вручную. Обычно, когда люди принимались обмахивать его, Бхагаван просил их прекратить. Однако некоторые преданные, вроде Мудальяр Патти, настойчиво продолжали обмахивание. Однажды в середине лета, когда тело Бхагавана блестело от пота, я увидел, как Бхагаван выхватил веер из рук Мудальяр Патти, поскольку она пыталась незаметно обмахнуть его. За несколько минут до этого он уже сказал ей: «Махать не надо».

Когда он забрал у нее веер, то сделал свое обычное замечание: «Свободный выход пота полезен для тела. Зачем ты пытаешься остановить его, обмахивая меня?»

До моего появления, когда деятельности в ашраме было немного, Бхагаван проводил большую часть своего времени, сидя в холле. Он регулярно работал на кухне и уходил гулять по холму, однако большую часть дня вел довольно-таки сидячий образ жизни. Все это изменилось, как только начались строительные работы. Он часто выходил посмотреть, чем мы занимаемся, засыпал нас советами и указаниями и время от времени сам присоединялся к работе. Некоторые люди полагают, что ашрам сам собою разросся вокруг Бхагавана, безо всякого вмешательства с его стороны. Эти люди быстро изменили бы свое мнение, если бы увидели, как в тридцатых годах работал Бхагаван. Именно Бхагаван – и только он один – решал, когда строить здания, где их строить, какого размера им быть, какие материалы использовать и кому вести строительные работы.

Бхагаван говорил: «Меня не занимает вся эта деятельность здесь. Я просто наблюдаю за всем происходящим».

С позиции Я, должно быть, так и есть. Но с относительной точки зрения могу сказать, что ни один камень в ашраме не был сдвинут без его ведома и согласия. Как я уже говорил раньше, единственная область, с которой он не желал иметь дело, были финансы. Он начинал строительные проекты, когда денег для их осуществления в наличии не было, беспечно пропуская мимо ушей все прогнозы Чиннасвами о близком финансовом провале. Он никогда ни у кого не просил и запрещал Чиннасвами просить подаяние от имени ашрама; однако же каким-то образом поступающих пожертвований хватало, чтобы завершить строительство каждого здания.

Чиннасвами, считавший, что в конечном счете несет ответственность за денежные отношения ашрама, как правило, сильно переживал, когда Бхагаван брался за проекты, у которых не было должного финансового фундамента.

В таких случаях я часто слышал, как Бхагаван говорит: «Я здесь, ему не стоит переживать».

Всякий раз, когда Бхагаван произносил это, я передавал его слова Чиннасвами. Слова эти на некоторое время поднимали ему настроение, однако эта вновь обретенная уверенность обычно рассеивалась всякий раз, когда приходил очередной крупный счет.

Бхагаван надеялся, что преданные будут также равнодушны к финансам ашрама. Хотя он разрешал преданным жертвовать ашраму деньги, если им того хотелось, он не желал, чтобы дарители принимали участие в финансовых делах ашрама. Один раз, например, когда Бхагаван был очень болен, Морис Фридман отдал юоо рупий Чиннасвами и попросил его купить на них фрукты для Бхагавана. По тем временам это была очень большая сумма денег. Чиннасвами, зная, что Бхагаван не станет есть фрукты, если они не будут поделены поровну между всеми, решил, что это будет пустой тратой денег, если каждый день покупать всем в ашраме фрукты. Через несколько месяцев Фридман пришел и спросил Чиннасвами, были ли его деньги потрачены так, как он просил. Чиннасвами рассердился на него и сказал, что расходы ашрама – не его ума дело. В этом случае Бхагаван поддержал Чиннасвами.

Когда Фридман пришел в холл, чтобы пожаловаться, что его пожертвование не было потрачено должным образом, Бхагаван сказал довольно гневно: «Когда отдаешь что-либо, то должен считать вопрос закрытым. Как смеешь ты использовать этот дар для содействия своему эго?» Для Бхагавана действия сами по себе не были ни плохими, ни хорошими; его всегда больше интересовали мотивы и состояния ума, побудившие к ним.

В течение того периода, когда я занимался ашрамным строительством, несколько заезжих инженеров, также являющихся преданными, решили предложить свои услуги, изготовив чертежи различных строений, строительство которых вот-вот должно было начаться. Чиннасвами хотел, чтобы я осуществил эти замыслы, что было невозможно, потому как для каждого здания, строительством которого я, по его желанию, должен был заняться, существовали различные и противоречащие друг другу проекты. Когда наши попытки найти приемлемый компромисс закончились лишь еще большей путаницей и отсрочкой строительства, я посоветовал представить все проекты Бхагавану, чтобы он принял окончательное решение. Я отнес все чертежи в старый холл, но Бхагаван даже не стал разворачивать их.

Отложив их в сторону, он заметил: «Еще до того как мы пришли сюда, все эти здания уже были спроектированны высшей силой. В каждый назначенный момент все вещи случатся согласно этому замыслу. Так зачем нам беспокоиться из-за всех этих рукописных планов?»

Именно сам Бхагаван выполнил все чертежи ашрамных строений. Каждый день до начала работ он говорил мне, что нужно сделать. Порой, если указания были слишком сложными, он набрасывал несколько линий на листе бумаги, чтобы пояснить или проиллюстрировать то, о чем он говорил. Эти маленькие чертежи были единственными планами, которыми мы когда-либо пользовались. За исключением Храма Матери, который был построен в соответствии с планом главного стхапати (храмового архитектора), и склада, первоначальный проект которого был выполнен местным строительным подрядчиком, все прочие здания были построены по собственным неформальным проектам Бхагавана.

Когда Бхагаван давал мне проект, он всегда говорил, что это всего лишь предложение. Он никогда не позволял себе приказывать мне. Обычно он говорил: «Этот проект только что пришел мне в голову. Если хочешь, можешь выполнить его. Если нет – забудь о нем».

Разумеется, всякий раз, когда Бхагаван говорил так, я воспринимал это как непосредственное указание. Я ни разу не отказался от работы и никогда не предлагал внести какие-либо изменения в планы Бхагавана.

Когда столовая и кухня были почти закончены, Чиннасвами пришел ко мне с собственным секретным планом. Он хотел, чтобы на крыше столовой я построил комнату для Бхагавана. Он также хотел, чтобы в этой комнате я установил лифт, который бы соединял ее с нижним этажом столовой. Он желал устроить все это для того, чтобы преданным требовалось его разрешение на получение даршана Бхагавана. Только тем, кто получит его разрешение, было бы позволено войти в лифт.

Чиннасвами попросил меня рассказать об этом плане Бхагавану. Обрисовав мне в общих чертах детали, он сказал: «Ты бываешь у Бхагавана каждый день, помогая ему принимать ванну. Бхагаван всегда говорит с тобой напрямую о своих строительных замыслах. Пойди и обсуди этот вопрос с Бхагаваном и посмотри, сможешь ли ты получить его согласие на этот план. Если тебе удастся получить его одобрение, я присвою тебе высокий титул „Сэр Аннамалай Свами". Может быть, я даже присвою тебе более высокий титул».

Вся эта идея была крайне нелепой, и я знал, что Бхагаван никогда не одобрит ее. За много лет до этого, когда хозяин пещеры Вирупакша попытался взять под свой контроль доступ к нему Бхагаван в ответ покинул пещеру. Я знал, что он никогда не согласится ни на один план, который станет препятствием между ним и преданными. Тем не менее, думал я, не будет вреда, если рассказать ему о задумке Чиннасвами. Я решил, что ясно дам понять, что идея эта не моя.

Когда позднее в тот день я подходил к двери ванной комнаты с намерением рассказать Бхагавану об этом плане, он крикнул мне: «Остановись! Не заходи внутрь! Не приходи сегодня!»

Я был потрясен. Все те годы, когда я помогал Бхагавану принимать ванну, не было случая, чтобы меня не впустили. Я решил, что это необычное приказание служит признаком того, что он знает, зачем я шел к нему. Более того, я чувствовал, что этот отказ видеть меня означает, что он настолько против этого плана, что даже не пожелал обсуждать его со мной. Я отправился обратно к Чиннасвами, объяснил, что произошло, и сказал ему, что не хочу больше иметь ничего общего с этим проектом, потому что теперь я уверен: Бхагаван совершенно против него. Я добавил: «Если хочешь одобрения Бхагавана, то сам попроси его».

Чиннасвами признал поражение. Поскольку он слишком боялся Бхагавана, чтобы напрямую обратиться к нему с таким вызывающим проектом, то про весь план было забыто.

Мои отношения с Чиннасвами улучшились со времени наших ранних ссор из-за склада и коровника. По-прежнему время от времени он пытался давать мне указания по поводу строительства, но поскольку он знал, что я работаю непосредственно на Бхагавана, то никогда особенно не жаловался, когда я отказывался выполнять их. Им всегда владела странная идея о том, что каким-то образом я могу одновременно выполнять совершенно противоречащие друг другу указания – его и Бхагавана. Он, бывало, говорил мне: «Хотя ты и повинуешься Бхагавану, ты должен также повиноваться и мне».

Чиннасвами всегда стремился взять под свой полный контроль все, что происходило в ашраме. Факт того, что по сути у него не было никакого контроля над строительными проектами или надо мной, раздражал его чрезвычайно. Это, я думаю, было основной причиной всех разногласий между нами.

Хотя внешне и сохраняя видимость вражды, с течением лет Чиннасвами начал выказывать глубокое уважение к моей работе и доброжелательный интерес к моему общему благосостоянию. Он нередко справлялся о моем здоровье и часто напоминал мне, чтобы я ел как следует. Он даже распорядился, чтобы для меня разогревали воду, чтобы я мог принять горячую ванну в конце каждого дня. Он говорил мне: «Если ты заболеешь, кто будет вести работы? Ты должен хорошенько есть и стараться отдыхать как следует».

Отчасти его кампания по поддержанию моего здоровья выразилась в том, что он наказал женщинам, работавшим на кухне, приносить мне с регулярными интервалами пахту, пока я работал.

Бхагаван решил, что крыша столовой должна быть выполнена в стиле, называемом «мадрасская терраса»; это означает плоскую крышу с рядами кирпичной и известковой кладки, поддерживаемую деревянными балками. В день, когда мы начали класть кирпичи, я задействовал около тридцати каменщиков. По каким-то причинам ни один из них, казалось, не был сильно заинтересован в хорошем результате.

Когда я в первый раз заметил, насколько плохо они выполняют работу, то сказал им: «Нас всех скоро не станет, но эти здания простоят еще долгие годы после того, как мы умрем. Поэтому нам нужно постараться сделать их как можно более прочными».

Я сказал всем каменщикам: «Вы должны положить необходимое количество цемента между кирпичами. Если вы этого не сделаете, кирпичи не будут прочно держаться на своем месте». Каменщики и так знали это, но многие из них, включая главного каменщика, пренебрегли моими указаниями.

В конце концов я принялся кричать на главного каменщика: «Ты здесь главный! Если ты не будешь делать работу как надо, как можно рассчитывать на то, что твои рабочие будут делать ее правильно?». Мои крики никак не сказались на качестве работ. К десяти утра я успел так накричаться, что совершенно охрип.

Я отправился к Бхагавану и просипел: «Я больше не могу эффективно руководить этими людьми. От громких криков я потерял голос. Но если не кричать на рабочих, то они и не подумают работать как следует». Бхагаван отнесся с вниманием к моей проблеме. «Пойди и отдохни, – сказал он. – Я сам присмотрю за работой». Бхагаван вышел из холла, позвал Чиннасвами и человека по имени Субраманиам и поднялся на крышу, чтобы руководить работами. Субраманиам, обладавший очень громким голосом, взял на себя обязанность «главного по крикам», пока Бхагаван и Чиннасвами следили за тем, чтобы рабочие старательно делали свое дело. С тремя людьми, следящими за кладкой кирпича, ведение строительства пошло куда более эффективно. Качество работы улучшилось, и вскоре строительство было завершено.

В те дни я часто страдал от боли в горле, поскольку мне приходилось много кричать на рабочих. Сампур-наммал, одна из кухарок, время от времени варила напиток из рисовой воды, ги и пальмового сахара и приносила мне его в высоком стакане. Она повторяла, что он полезен при боли в горле. Я пил эту микстуру каждый день, так как обнаружил, что, как и говорила Сампур-наммал, она весьма эффективно смягчает боли в горле.

Она подавала мне этот напиток с такой любовью и преданностью, что однажды я спросил: «Это Бхагаван попросил тебя варить для меня напиток?» Она ответила с легким презрением: «Для кого ты работаешь? Разве Бхагавану непременно нужно просить меня сделать что-то подобное?»

Мне часто приходилось сердиться на рабочих, чтобы добиться выполнения работы. Практически с самого начала своей деятельности я обнаружил, что если не покричать как следует, то количество и качество работы ухудшится. Однажды я зашел слишком далеко и даже ударил одного из рабочих, потому что он намеренно не подчинился мне. Это случилось в тот день, когда я вел строительство столовой. Ранее тем же утром, до прихода рабочих, Бхагаван попросил меня поручить каменотесу вытесать камень длиной полтора фута. Размеры должны были быть точными, потому что камень предназначался для определенного места в стене столовой. Поскольку Бхагаван дал мне очень точные указания по поводу этого камня, я велел каменотесу быть очень осторожным, когда он будет резать его. Я дал ему детальные указания, как обрезать камень таким образом, чтобы он не раскололся. Пока я вел другие строительные работы, каменотес, проигнорировав все мои указания, расколол камень, пытаясь разрезать его иначе. Когда, вернувшись, я увидел, что он сделал, то так рассердился, что ударил его по спине.

Это произошло примерно в девять утра. Весь оставшийся день я чувствовал себя очень виноватым из-за того, что вышел из себя таким образом. Вечером, давая ежедневный отчет, я покаялся Бхагавану и извинился за свое действие.

Бхагаван спросил меня: «Когда пришел этот гнев, и когда ты его ударил?» Я ответил, что инцидент произошел около девяти утра. «Гнев, пришедший в девять утра, уже ушел, – сказал Бхагаван. – Зачем ты все еще думаешь о том, что рассердился и ударил кого-то? Зачем ты все еще носишь эти мысли в своем уме? Вместо того чтобы чувствовать себя виноватым из-за того, что сделал, спроси себя: „К кому пришел весь этотгнев?“. Найди истинную природу того человека, который рассердился сегодня утром. Тот гнев был необходим для действия. Теперь все это позади, тебе больше не нужно думать об этом. Так отбрось воспоминание о гневе и переходи к следующей работе».

За годы моего пребывания в Раманашрамаме Бхагаван сам дважды ударил меня по спине, но в обоих случаях это было скорее шуткой, нежели гневом.

Первый удар я получил, когда мы стояли напротив старого холла, обсуждая постройку новых ступеней. Это была небольшая по объему работа, требующая около трех пади [49] цемента. Когда Бхагаван спросил: «Сколько ступеней нам нужно?», я решил, что он спрашивает меня о количестве цемента, потому что по-тамильски ступени тоже называются «пади». Я сказал ему, что трех пади цемента будет достаточно, чтобы выполнить работу. Бхагаван спросил о числе ступеней три раза, и три раза я отвечал ему, сколько цемента потребуется. В конце концов Бхагаван нашел выход из тупика, хлопнув меня по спине и сказав: «Я говорю о ступенях, а ты говоришь о цементе». Я немедленно понял свою ошибку, и мы оба от души посмеялись над этим.

Другой свой удар я получил несколькими годами позже. Повара ашрама приготовили блюдо из камбу – разновидности проса. Во время трапезы в столовой Бхагаван спросил Шантаммал, одну из кухарок ашрама: «Где Аннамалай Свами?» Шантаммал отправилась искать меня и обнаружила прямо на входе в столовую. Она сказала мне, что приготовлено камбу и что Бхагаван, по-видимому, пригласил меня отведать его, справившись обо мне. Я вошел в столовую и принялся за еду поставленную передо мной. Поскольку я опоздал на трапезу то все еще ел, когда все поднялись, чтобы разойтись. Пока они уходили один за другим, Бхагаван стоял рядом со мной и наблюдал, как я доедаю свою порцию.

Пока я ел, он указал тростью на мою тарелку и спросил: «Ты знаешь, из чего это приготовлено?» Когдая сказал, что это камбу, Бхагаван, похоже, слегка удивился. Он думал, что основной ингредиент сделался неузнаваемым. «Как ты узнал, что это приготовлено из камбу?» – спросил он. Я сообщил ему, что Шантаммал сказала мне об этом, когда звала меня есть. Бхагаван рассмеялся и шутливо стукнул меня по спине тростью, приговаривая: «Это тоже камбу» [50] .

Одной из заключительных работ по постройке столовой было размещение названия здания в верху восточной стены. Буквы нужно было изготовить из цемента, выложив их на участке длиной в два с половиной фута и высотой в девять дюймов. Бхагаван собственноручно написал тамильское слово пакасалай, что означает «столовая», большими буквами на листе бумаги. Он хотел показать мне, как вылепить буквы и расположить так, чтобы задействовать все доступное пространство.

Когда он старательно выводил буквы этого названия, то сказал мне: «Сегодня я ощутил, что не могу сидеть смирно. Я почувствовал, что мне нужно сделать какую-нибудь работу. Поэтому я делаю для тебя этот чертеж. Если ты думаешь, что сможешь изготовить эти буквы из цемента в соответствии с формой, размером и пропорциями, которые я здесь изобразил, то приступай. В противном случае пусть это сделает кто-нибудь другой».

Человек по имени Шриниваса Рао, наблюдавший за всем этим, подошел к Бхагавану и сказал: «Он всего лишь деревенский парень. Он даже писать толком не умеет. Я выполню эту работу вместо него». Бхагаван не позволил ему сделать это. «Не вмешивайся в его работу – сказал он. – Иди и займись своими делами».

Поскольку таким образом Бхагаван ясно дал понять, что хочет, чтобы именно я проделал эту работу, я выполнил ее в полную меру своих способностей. Вверху я поместил дату, 1938, а под ней – слово пакасалай на тамильском. Следуя другому совету Бхагавана, под ним я написал название «Шри Раманашрамам» в стиле деванагари.

...

Деванагари – стиль написания, используемый в хинди и санскрите. Нижеследующая история повествует о строительстве ведической школы в ашраме. В этих институтах, известных как Патхасалы, обучают знанию Вед мальчиков-брахманов.

Пока шли работы по сооружению столовой, я также вел строительство Патхасалы. Изначальная идея этого здания принадлежала Раджу Шастри, местному брахману, преданному Ганапати Муни. Он приезжал в ашрам в течение нескольких лет, чтобы читать Веды перед самадхи Матери. Поскольку он был большим сторонником ведической традиции, то посоветовал Чиннасвами построить в ашраме Веда Патхасалу. Когда Чиннасвами и Бхагаван дали добро на проект, я был назначен вести строительство.

Поскольку это было намного более легкое задание, чем столовая, мне удалось выполнить его безо всяких затруднений. Единственный любопытный инцидент, который мне вспоминается, произошел вскоре после окончания строительства. Безо всякой цели я забрался на плоскую крышу и обнаружил Бхагавана, катающегося по ней туда-сюда. Он никак не объяснил свое странное поведение, а я таки не осмелился спросить его, что он делал. По моему предположению он каким-то образом наделял здание силой.

Если это звучит несколько фантастично, то следует сказать, что как-то раз я уже наблюдал, как он наделяет силой и освящает одно из строений ашрама. Когда Бхагаван пришел на церемонию открытия офиса, то сел на место Чиннасвами и неожиданно просидел там около пятнадцати минут. Сидя там, он погрузился в Я тем же образом, как он это часто делал во время параяны [51] . Все те из нас, кто присутствовал при этом, ощущали силу его безмолвия. Многие из нас пришли к выводу, что он сделал это для того, чтобы уполномочить сарвадхикари и офис в целом действовать от его имени и во имя его управлять ашрамом. Конечно, все это только предположение. Сам Бхагаван не дал никаких объяснений своего поведения в тот день.

Когда все работы по столовой были завершены, состоялась большая церемония открытия. Присутствовали все, включая Бхагавана. Во время церемонии Чиннасвами достал большую цветочную гирлянду и попытался надеть ее на шею Рагхавендре Рао, инженеру на пенсии, помогавшему мне. Тот отказался принять ее, говоря: «Я лишь помощник. Аннамалай Свами отвечал за это. Он работал в поте лица, чтобы закончить строительство. Отдай гирлянду ему». Чиннасвами не пожелал публично признать мою роль, хотя с глазу на глаз сказал мне, что я проделал хорошую работу. Через несколько мгновений замешательства он поместил гирлянду на фотографию Бхагавана и сел.

Однажды в тот период, не могу вспомнить, когда именно, Бхагаван попросил меня построить ступени к Пали Тиртхаму со стороны, прилегающей к ашраму, чтобы преданные могли запросто спускаться к воде. Он отвел меня к резервуару, показал, где хотел бы видеть ступени, и указал, насколько широкими они должны быть.

Пали Тиртхам – крупный резервуар величиной около пятидесяти квадратных ярдов, который граничит с ашрамом с западной стороны. Его питают потоки горных вод. В наполненном состоянии глубина воды в нем достигает пятнадцати футов.

В то время ступеней не было вовсе. Преданным, желавшим добраться до воды, приходилось пробираться через ряд валунов, залегавших с восточной стороны резервуара. Первым делом мне надо было убрать эти валуны. В тот день нанимать рабочих было уже слишком поздно, поэтому я начал работу самостоятельно. Я попытался сдвинуть несколько камней, но они оказались слишком тяжелыми для меня. После нескольких неудачных попыток я отправился к Рамасвами Пиллаю и спросил, не может ли он отпустить со мной несколько своих работников. В те дни он присматривал за садом ашрама вместе с семью или восемью другими людьми. Рамасвами Пиллай не выказал интереса к моей проблеме. Он сказал, что не может отказаться ни от одного из своих работников, потому как все они задействованы на важных работах. Я пошел обратно к Бхагавану, сказал ему, что не могу в одиночку сдвинуть камни, и добавил, что Рамасвами Пиллай отказался дать мне кого-либо из своих людей.

Бхагаван выслушал мои проблемы и затем, довольно неожиданно, сказал: «Раз ты не можешь никого найти, чтобы сделать работу, я пойду и сам помогу тебе». Бхагаван отправился к резервуару и указал на большой торчащий из земли камень. «Мы можем начать с него», – сказал он. Когда мы изо всех сил пытались поднять его, полотенце Бхагавана соскользнуло с его плеч и упало в грязь. Вскоре стало понятно, что этот камень слишком велик для нас. Нам удалось приподнять его на несколько дюймов с одной стороны, но сдвинуть его со склона мы не могли. Бхагаван велел мне отпустить камень, говоря, что он слишком тяжел для нас, чтобы двигать.

Когда камень упал на землю, то намертво вдавил в грязь полотенце Бхагавана. Тогда Бхагаван, к моему удивлению, оставил и работу, и полотенце и вернулся в холл.

Решив, что Чиннасвами – единственный оставшийся человек, который может мне помочь, я подошел к нему и сказал: «Знаешь, где полотенце Бхагавана? Оно в грязи под камнем в Пали Тиртхаме».

Я отвел его к резервуару, показал полотенце и в двух словах описал все случившееся в тот день. Чиннасвами был потрясен, услышав, что Бхагаван был вынужден трудиться как кули (чернорабочий) потому, что я больше никого не сумел найти в ашраме себе в помощь. Он пошел к Рамасвами Пиллаю и попросил его отправить всех своих садовых работников к резервуару. Рамасвами Пиллай поначалу отказался: «Они работают в саду. С какой стати я должен посылать всех их ворочать камни в резервуаре? Кто будет ухаживать за садом, если все они будут работать там?»

Чиннасвами не стал его слушать и отправил всех его работников к резервуару помогать мне. Оглядываясь назад, я думаю, что небольшая попытка Бхагавана помочь мне была лишь тактическим ходом, дабы привлечь к моей работе больше людей. Он велел мне отпустить тот первый камень, прекрасно зная, что полотенце останется под ним. Он также знал по предыдущему опыту, как Чиннасвами отреагирует на такие новости.

Часто случайные работы, которые поручал мне Бхагаван, оказывались для меня сложными. Дважды или трижды я вынужден был говорить ему, что физически не способен справиться с определенным заданием в одиночку. В каждом случае Бхагаван предлагал мне свою помощь. Другим преданным не нравилось смотреть, как Бхагаван занимается физическим трудом, поэтому они убедили Чиннасвами выделить мне постоянного работника, чтобы тот помогал мне во всех мелких работах, которые требовалось сделать. Все это случилось позднее. Пока же я строил ступени в Пали Тиртхаме, мне по-прежнему приходилось выполнять все мелкие работы самостоятельно.

Рамасвами Пиллай был очень раздражен вмешательством Чиннасвами. Он думал про себя: «Бхагаван и Чиннасвами – на стороне Аннамалая Свами. Мне здесь больше нечего делать. Я вернусь в свою деревню и буду жить там». Он покинул ашрам, но вскоре пожалел о своем решении. Не прошло и месяца, как он прислал Чиннасвами завуалированное послание: «Я пытался продавать иглы на улицах кузнецов. Когда все делают иглы, кто захочет их купить?»

Он не сказал прямо, что хочет вернуться, но все мы высказали догадку, что это и было причиной записки. Чиннасвами показал записку Бхагавану и спросил, что ему делать. Бхагаван велел ему не отвечать. Месяц спустя, когда Рамасвами Пиллай вернулся по собственной воле, Чиннасвами с радостью вернул ему его прежнюю должность.

Бхагаван поручил мне строительство двух лестниц: одной – в центре восточного берега с широкими ступенями, а другой – рядом с ашрамными зданиями, с более узкими ступенями. После многих дней работы мне удалось закончить все широкие ступени и все узкие, кроме четырех или пяти. Это было в конце дня в середине лета. Внезапно я почувствовал огромное желание завершить работу в тот же день. Поскольку я знал, что не справлюсь с ней в одиночку, то предложил рабочим дополнительную плату за то, чтобы они остались и помогли мне. Все они согласились остаться до тех пор, пока работа не будет сделана. Бхагаван, казалось, одобрил мой план. Он попросил Кришнасвами, служителя в холле, приспособить электрическое освещение так, чтобы мы могли видеть, что делаем: «Аннамалай Свами неожиданно обнаружил жгучую решимость закончить работу к вечеру. Пойди, помоги ему: повесь несколько лампочек».

Работа шла вполне гладко, и нам удалось закончить последнюю ступень около одиннадцати вечера. Где-то спустя час прошел обильный летний ливень, столь сильный что менее чем за час наполнил резервуар до краев. До грозы резервуар был почти пуст. Теперь же поток позади ашрама в течение всего нескольких минут с нулевой отметки достиг пяти футов в ширину и двух футов в глубину. Уровень воды в резервуаре не опускался в течение нескольких недель. Если бы в тот вечер мы не остались, чтобы закончить ступени, завершение работы было бы отложено на неопределенный срок. Не Бхагаван ли вселил в меня эту решимость работать допоздна? Не могу сказать, но я бы не удивился, если бы это оказалось правдой.

Мне было не привыкать работать по ночам. Когда дело касалось Бхагавана, я был на службе круглые сутки. Часто мне приходилось покидать постель посреди ночи, чтобы проконтролировать разгрузку больших гранитных камней, которые я заказывал в Ади-аннамалае. Двигать эти камни, некоторые из которых достигали десяти-двенадцати футов в длину, было трудом изматывающим. Возницы не желали выполнять эту работу на дневной жаре. Вместо этого они появлялись между полуночью и двумя часами ночи. Когда поставки прибывали, Бхагаван приходил ко мне в комнату и будил меня. Я всегда держал в комнате фонарь-«молния» на случай неожиданной поставки камней в течение ночи.

Бхагаван обычно приходил и говорил: «Возьми свою „молнию" и покажи этим людям, куда сложить камни. Дай им еще лом, чтобы им легко было двигать камни».

Заказ этих камней был одной из приятных работ для меня. Деревня Ади-аннамалай расположена на дороге гири прадакшина в трех с половиной милях от ашрама. Всякий раз, когда нам требовались новые камни, я покидал ашрам около шести часов утра и шел в деревню. Я брал с собой маленький пакет с иддли, бананами и рисом, поскольку на улаживание всех дел часто уходило несколько часов. Перед уходом я всегда отправлялся к Бхагавану, чтобы сказать, что планирую уйти. Думаю, что Бхагаван сам с удовольствием проделал бы эту работу. Несколько раз он говорил мне: «Если бы мне тоже давали такую еду, я бы с радостью выполнил эту работу».

Путь до деревни занимал около полутора часов. После этого большая часть утра уходила на то, чтобы сообщить детали заказа всем каменотесам. Когда работа была сделана, я шел в храм Адианнамалай, поскольку там имелась хорошая питьевая вода, и съедал свой обед. Где-то в час дня я возвращался в ашрам, завершив гири прадакшину. Несмотря на мой плотный график, Бхагаван как-то раз настойчиво потребовал, чтобы я выучил наизусть десять стихов из «Шивананда Лахари», которые он сам выбрал.

В другой раз он сказал мне: «Если ты хочешь мокшу, перепиши эту книгу («Эллам Ондре») в свою записную книжку. Затем изучи ее и живи в соответствии с ее наставлениями». Я ответил Бхагавану: «Ты даешь мне много работы. У меня нет времени для переписывания. Если кто-нибудь другой перепишет ее, то я с удовольствием прочитаю ее и изучу».

...

«Эллам Ондре» («Все Есть Одно») – тамильский адвайтический текст XIX в. Единственный известный английский перевод, который мне удалось обнаружить, был издан частным образом в 1950 году в Коломбо, Шри-Ланка, в честь семидесятиоднолетия Бхагавана.

Бхагаван отказался принять мою отговорку. «Ты находишь время, чтобы написать меккеду (ежедневный список, где указывалось, сколько денег Чиннасвами должен заплатить каждому рабочему). Ты пытаешься получить мокшу, заплатив за нее цену? Я попросил, чтобы ты сам переписал книгу, потому что, если ты сделаешь это, то таким образом она отпечатается у тебя в уме. Если ты перепишешь ее единственный раз, он будет равноценен десяти прочтениям. Пиши понемногу каждый день. Спешки нет. Даже если тебе потребуется месяц, ты должен сделать это сам».

С того самого дня я стал каждый день выделять немного времени на переписывание. Бхагаван сам помог мне, написав название каждой главы в мой блокнот на странице с оглавлением. Он также завершил переписывание, собственноручно вписав заключительную строку. Когда копия была готова, он пролистал блокнот и исправил все мои ошибки. Хотя я и умел читать достаточно хорошо, но так и не удосужился научиться как следует писать.

В другой раз, сообщая мне планы строительства, он выписал стих из «Тируккурала» и дал мне: «Состояние единства, в котором ты упрочен в Я, больше огромной горы». Я до сих пор храню этот стих. Теперь он вклеен под фотографию Бхагавана в моей комнате»

Бхагаван часто говорил мне, что я должен осознавать Я во время работы. Он то и дело повторял: «Не забывай свою истинную природу. Нет необходимости садиться и медитировать. Ты должен медитировать все время, даже когда работаешь».

В самом начале, когда я впервые пришел к Бхагавану, я попросил у него мантру. В ответ он велел мне без перерыва повторять «Шива, Шива». Позднее Бхагаван посоветовал мне удерживать внимание в Сердце во время работы. Я читал, что Бхагаван говорил о месте, называемом Сердечным центром, которое, по его словам, находится в правой части груди. Я решил, что Бхагаван хочет, чтобы я сконцентрировался на этом конкретном центре. Однако, когда я начал практиковать таким образом, Бхагаван остановил меня и поправил. «Этот правосторонний Сердечный центр – не истинное Сердце, – сказал он. – Истинное Сердце не локализовано где-то.

Оно повсюду». «Прекрати медитировать на Сердечный центр, – продолжал он. – Найди источник. Это и есть истинное Сердце. Подобно тому как электричество поступает в дома людей не из личных счетчиков, а из единого источника, так и весь мир имеет один источник, который есть Я, или Сердце. Ищи и исследуй этот источник безграничной энергии. Если бы центр Я действительно располагался в теле, Я умерло бы со смертью тела».

Из этих высказываний я понял, что, подобно тому как невозможно познать природу и источник электричества, глядя на счетчик в собственном доме, схожим образом невозможно достичь непосредственного переживания потока Я, концентрируясь на Сердечном центре. Я прекратил концентрироваться на этом центре и попытался следовать совету Бхагавана.

Чтобы удержать внимание на Я во время работы, с разрешения Бхагавана я воспользовался традиционными методами «нети-нети» (не это, не это) и аффирмацией: «Я не тело и не ум; я есть Я; я есть все».

Говоря о делах духовных, я должен упомянуть, что однажды получил у Бхагавана что-то вроде хаста дикши (инициации прикосновением рукой), хотя сам Бхагаван, без сомнения, не согласился бы с тем, что это было его намерение.

Это произошло в старой столовой. Там находился водопроводный кран, являвшийся основным источником воды в ашраме. Преданные наполняли из него свои ведра, а некоторые из них даже мылись поблизости. Поскольку постоянная струя воды превратила землю вокруг крана в грязь, Бхагаван попросил меня соорудить вокруг него платформу из кирпичей и цемента. Пока я занимался этой работой, Бхагаван сидел рядом на стуле. В какой-то момент я поднялся и случайно ударился головой о кран. Практически сразу появился большой синяк. Бхагаван попросил Мадхаву Свами принести для меня джамбак (болеутоляющий бальзам). Когда его принесли, Бхагаван намазал им мою голову и затем обеими руками массировал ушибленное место около пятнадцати минут. Я тем временем продолжал делать свою работу. Я думал: «Бхагаван всегда говорит, что я не тело. Зачем мне поднимать шумиху вокруг такой ерунды?»

Затем мне в голову пришла другая мысль: «Случилась неприятность, но эта неприятность стала благословением. Только благодаря этому несчастному случаю мне посчастливилось ощутить обе руки Бхагавана на своей голове. Хотя я и не осознал этого сначала – сейчас Бхагаван дает мне свое благословение путем хаста дикши».

Бхагаван всегда отказывался давать хаста дикшу в любой официальной форме, несмотря на то, что несколько человек умоляли его об этом. Чадвик был одним из тех людей, которые желали получить такую инициацию. Где-то в 1930-х годах он попытался завлечь Бхагавана в свою комнату, чтобы получить возможность попросить его о хаста дикше. В то время, где-то в час дня ежедневно, Бхагаван прогуливался до Палакотту по тропе, бежавшей мимо баньянов, деревьев которые сейчас видны за аптекой. Чадвик попросил Рангасвами, который в те времена был служителем Бхагавана, привести его обратно в ашрам мимо его жилища. Он заранее проложил специальную тропу, чтобы Бхагаван мог запросто достичь его хижины на обратном пути в ашрам. Бхагаван, должно быть, знал, что происходит, потому как в тот день, когда Рангасвами попытался направить его по другому маршруту, он отказался возвращаться даже по своему обычному пути. Вместо этого он отправился длинным окольным путем и в конце концов вернулся по тропе на холме. Чадвик понял намек и отказался от своего плана.

Я встретил майора Чадвика в тот день, когда он впервые приехал в Шри Раманашрамам. Собственно говоря, я был первым ашрамитом, повстречавшимся ему, когда он вошел в ворота в 1935 году. Я стоял под большим деревом илуппай, которое до сих пор стоит рядом с главным входом. Чадвик подошел ко мне, решив, что, должно быть, я и есть Рамана Махарши, и простерся у моих ног.

Я попытался сказать ему: «Я не Рамана Махарши. Рамана Махарши внутри. Если вы хотите получить его даршан, я покажу вам, где он». Все это было выражено с помощью жестов и слов, поскольку ни я, ни он не понимали языка друг друга. Чтобы прояснить ситуацию, я отвел его в холл, чтобы показать, кто истинный Бхагаван. Когда знакомство состоялось, Чадвик и Бхагаван проговорили несколько часов по-английски. Это было весьма необычно. Бхагаван редко говорил на английском подолгу, хоть и владел им достаточно бегло.

Вскоре стало ясно, что Чадвик планирует длительное пребывание в ашраме. Это повлекло за собой небольшую проблему, поскольку мы не располагали подходящим для него жильем. Потому как я занимал одну из самых больших хижин в ашраме, Чиннасвами в конце концов решил, что мне следует уступить ее Чадвику. Для меня это не было проблемой, посколькуя запросто мог перебраться в одну из ашрамных хижин из листьев кокосовой пальмы. Чадвику подобную хижину не предложили, поскольку все мы решили, что она слишком примитивна для того, чтобы в ней жил иностранец. Когда Чадвика привели в мою хижину, я все еще паковал свои вещи. Когда он узнал, что меня выселяют для того, чтобы предоставить ему жилье, он отказался от хижины.

«Мне очень нравится этот человек, – сказал он. – Не надо выселять его из-за меня. Если вы вынудите его уйти, я тоже уйду и поищу другое жилье. Это большая хижина. Мы можем жить в ней вместе».

Все мы были несколько удивлены тому, что этот изысканный иностранец пожелал делить хижину с совершенно незнакомым человеком, особенно зная, что при желании может жить в ней один. Тем не менее, поскольку возражений его предложение не вызвало, Чадвик поселился в моей хижине и прожил в ней около полутора лет.

...

В «Воспоминаниях садху» – собственном рассказе Чадвика о годах, проведенных с Бхагаваном, – он написал, что делил хижину лишь в течение трех месяцев. Когда я упомянул об этом Аннамалаю Свами, он сказал, что Чадвик, возможно, запамятовал даты. Аннамалай Свами говорит, что помнит, что делил с ним хижину намного больше года.

Хотя поначалу мы мало что могли сказать друг другу– позднее я выучил несколько английских слов, а Чадвик – немного тамильских, – вскоре мы стали близкими друзьями. Мы часто прогуливались вместе вокруг холма, как правило, предпочитая лесную тропу внешней дороге. Пока мы шагали, я потчевал его историями из «Йога Васиштхи» и «Кайвалья Наванитам».

Конечно, я мог выразить не более самых размытых очертаний, поскольку знал лишь около пятидесяти английских слов. Чадвик был не против слушать все эти причудливые повествования на косолапом английском, поскольку они давали ему возможность позднее беседовать с Бхагаваном.

Каждый раз, когда мы возвращались с прогулки, он говорил Бхагавану: «Аннамалай Свами пытался рассказать мне историю из „Йога Васиштхи", но мне удалось понять лишь немногое». Бхагаван тогда спрашивал меня, какой эпизод я рассказывал. Я сообщал Бхагавану название истории, и он полностью излагал ее Чадвику по-английски.

Как-то во время очередной нашей прадакшины ремешок на одной из сандалий Чадвика порвался. Для него это было полной катастрофой, так как он был не способен идти по лесной тропе без обуви. Он сел и принялся громко восклицать: «Аруначала! Аруначала!» Через несколько секунд мы услышали ответный возглас: «Ом Аруначала!» Воскликнувший – местный пастух – появился из-за скалы и поинтересовался, почему мы кричали. Я объяснил, что у Чадвика только что порвались сандалии, и показал ему порванный ремешок. Пастух пришел нам на помощь, починив его с помощью двух скрепок, которые вытащил из собственных сандалий. Через несколько минут он покинул нас, сказав, что ему нужно присматривать за козами. Когда мы вернулись в ашрам, Чадвик рассказал об этом происшествии Бхагавану, закончив словами: «Я воззвал к Аруначале, и Аруначала пришел мне на помощь». Бхагаван согласился с ним: «Да, Сам Аруначала пришел тебе на помощь».

Все то время, пока мы жили вместе, Чадвик упорно выказывал мне смущающее почтение. Как-то раз он даже простерся передо мной ниц и велел своему слуге сфотографировать эту сцену. Он также сделал множество фотографий со мной, ведущим строительные работы. Не знаю, что в конце концов стало с этими фотографиями, потому что Чиннасвами вынудил Чадвика отдать их все ему.

...

Я просмотрел все архивы с фотографиями в Шри Раманашрамаме, думая, что смогу проиллюстрировать эту книгу некоторыми из них. К сожалению, похоже, что ни одна из них не сохранилась.

Через полтора года Чадвик решил, что хочет жить в отдельной хижине. Чиннасвами дал ему разрешение на строительство в пределах ашрама – редкая привилегия в те дни. Было очевидно, что Бхагаван одобрил эту идею, поскольку помогал мне вести строительство новой хижины. Кроме того, он присутствовал на грихаправесаме (церемонии открытия), руководя ею с большого деревянного стула, который Чадвик предусмотрительно для него поставил.

Вскоре после того как хижина была закончена, Чадвик решил отправиться на месяц в Японию. По-видимому, ему хотелось уехать туда на долгие годы. Пока его не было, Бхагаван попросил меня построить водосточный желоб вокруг крыши дома Чадвика, потому что заметил, что дождевая вода стекает между стеной фасада и тростниковой крышей веранды. Он объяснил мне, как выполнить работу, и позднее пришел проинспектировать ее, чтобы убедиться, что она сделана, как надо. Малайскому слуге Чадвика было дано разрешение вернуться в Кералу на тот месяц, пока Чадвик в Японии. Когда Чадвик написал нам, известив о дне своего возвращения, Бхагаван распорядился, чтобы офис сообщил об этом слуге, дабы тот принял необходимые меры для того, чтобы вернуться к сроку. Я упоминаю об этих мелких, незначительных эпизодах только потому, что они иллюстрируют заботу и внимание Бхагавана, которые он всегда проявлял в отношении своих истинных преданных.

После того как Чадвик провел в ашраме несколько месяцев, преданный по имени Шешайер пожаловался Бхагавану на то, что Чадвик по почте получает посылки с мясом. Обвинение это было абсурдным, но, поскольку управление ашрамом не допускало употребление мяса на его территории, Бхагаван послал за мной и спросил, правда ли это. Поскольку я делил комнату с Чадвиком и видел его каждый день, то смог заверить Бхагавана, что обвинение совершенно беспочвенно. Бхагаван закрыл тему, процитировав стих Аппара:

Бывает человек настолько дурен,

что ест коровью плоть,

но если он становится преданным Господа Шивы,

в волосах Которого Ганга,

хоть он и совершает столь злое деяние,

он мой Бог, и я должен простираться перед ним.

...

Прежде чем продолжить повествование Аннамалая Свами, мне бы хотелось рассказать о том, как я собрал и свел воедино материал для этой книги. Я интервьюировал Аннамалая Свами в течение шести недель в 1987 году. Несмотря на то что он обнаружил замечательную память на незначительные подробности того, что происходило 50–60 лет назад, он не помнил, в каком порядке эти истории имели место или в какой день происходили определенные события. Для того что-бы установить приемлемую и достоверную хронологию, я сопоставил его истории с опубликованными рассказами других преданных и изучил старые бухгалтерские книги Раманашрамама, чтобы выяснить, когда именно велись те или иные строительные работы. Также я изучил все старые фотографии в ашраме, чтобы узнать, в какой последовательности велось строительство. По возможности я пытался найти подтверждение этим историям, беседуя с преданными, такими, как Рамасвами Пиллай и Кунджу Свами, которые жили и работали в ашраме в 1920-1930-х годах. В результате этого исследования могу сказать, что, хотя истории воспроизведены по воспоминаниям Аннамалая Свами или по записям, сделанным в его дневнике, общая структура книги и порядок, в котором рассказаны истории, полностью принадлежат мне. В качестве итоговой проверки Аннамалай Свами дважды лично прочел рукопись и, внеся несколько небольших исправлений, подтвердил, что его истории пересказаны со всей точностью.

Пару раз мне удалось убедить Аннамалая Свами, что даты, полученные мной во время исследования, заслуживают большего доверия, чем его собственные воспоминания. Например, пока я не доказал ему, что Шешадри Свами (человек, которого он повстречал на пути к Раманашрамаму) умер в январе 1929 года, он был уверен, что пришел к Бхагавану в 1930-м. И все же по ряду историй, связанных со строительством Храма Матери, мы так и не пришли к согласию. Аннамалай Свамиушел из ашрама (обстоятельства этого будут описаны ниже в этой главе) в 1938 году и отправился жить в Палакотту, чтобы в большей мере посвятить себя медитации. Все найденные мною свидетельства указывают на то, что работы по строительству Храма Матери начались в 1939 году. Церемония открытия работ состоялась в сентябре того года, и мемориальную табличку в память об этой церемонии до сих пор можно найти на внешней стороне южной стены храма. Тем не менее, хотя я и показал все связанные с этим записи Аннамалаю Свами, он продолжает считать, что работы по строительству храма, которыми он занимался, проводились до того, как он покинул ашрам в середине 1938 года. Из уважения к его желаниям я, таким образом, включил его истории о храме в эту главу. Лично мне кажется, что они происходили в начале и середине сороковых годов – в тот период, когда Аннамалай Свами вновь вел строительные работы в ашраме.

Моим последним большим делом, порученным мне ашрамом, было ведение нескольких работ при строительстве гарбхагриха [52] в Храме Матери. Главный стхапати (храмовый архитектор) нес общую ответственность. Я лишь следил за некоторыми из работ и определял размер их ежедневной оплаты. Чиннасвами в течение многих лет мечтал возвести большой храм над останками своей матери. Бхагаван одобрил идею храма, однако строительство откладывалось до тех пор, пока не было закончено большинство прочих крупных сооружений в ашраме. Где-то в конце 1930-х годов Чиннасвами попросил меня выяснить, каково подлинное мнение Бхагавана о храме. «Бхагаван всегда прямо сообщает тебе о своих замыслах, – сказал он. – Пожалуйста, спроси его, как нам быть с Храмом Матери. Должен ли он быть простым или внушительных размеров?» Я передал эти слова Бхагавану. Его ответ был: «Если он будет построен хорошо и больших размеров, я буду доволен».

Чиннасвами, который многие годы пребывал в неясности относительно намерений Бхагавана, был вне себя от радости, услышав эту новость. Он немедленно принялся за подготовку к строительству.

Поскольку это не было обычной каменной кладкой, потребовалось задействовать эксперта со стороны. Весь проект был доверен эксперту в храмовой архитектуре и инженерии. Он привел с собой множество квалифицированных каменщиков с большим опытом храмового строительства. Поскольку все рабочие получали ежедневную оплату, меня попросили руководить некоторыми из них, чтобы быть уверенными, что деньги ашрама окупятся качеством. Хотя я ничего не знал о храмовом строительстве, у меня было достаточно опыта в руководстве рабочими, чтобы понять, что каменщики намеренно работают очень медленно. Поскольку они считались квалифицированными рабочими, то ежедневно получали очень высокую оплату, делая очень мало. Мне казалось, что они нарочно растягивали работу одного дня на три. Я сказал им, что они обманывают ашрам, и попытался убедить их работать более честно, но они и не подумали изменить свой подход.

Один из них сказал мне: «Все вы здесь едите и спите бесплатно. Почему ты дергаешь нас из-за работы? Ты ничего не потеряешь, если мы будем работать медленно». После нескольких неудачных попыток заставить их работать, я сообщил об этом Бхагавану: «Храмовые рабочие работают очень медленно. Вечером Чиннасвами выплачивает им все, что я вношу в список зарплат. Мне не нравится выбрасывать деньги ашрама на нечестных рабочих, но у меня нет полномочий на их увольнение. Каждый день я пишу в меккеду, что они должны получать оплату за полный рабочий день. Но им требуется три дня, чтобы выполнить работу одного. Когда я пишу, что им нужно заплатить за работу, которую они не сделали, разве не является это таким же обманом ашрама с моей стороны?»

«Не переживай из-за этого, – ответил Бхагаван. – Если они таким образом обманывают и вытягивают у ашрама деньги, которые не заработали, эти деньги не останутся у них. В конце концов они обнаружат, что их единственная собственность – это их молотки и зубила. Зарплата, которую они получили нечестным путем, пропадет даром. Они не могут обмануть Бхагавана, они могут обмануть только самих себя. Они не могут использовать Бхагавана в своих интересах». Он помолчал немного, прежде чем добавить: «Они эксплуатируют ашрам и вытягивают из него деньги. Эти деньги не останутся у них. Нам не стоит волноваться о финансовой стороне работы, потому что Бог даст нам все необходимые деньги».

Как обычно, вера Бхагавана получила подтверждение. Храм сильно осложнил финансовое положение ашрама, но нам всегда удавалось продолжать работу. Порой ашраму приходилось полагаться на приношения, полученные в течение дня, чтобы к вечеру выплатить заработную плату. В начале дня мы, бывало, нанимали рабочих, даже если знали, что у нас нет денег, чтобы им заплатить. В течение дня тем или иным путем поступали приношения, и к вечеру их всегда хватало, чтобы выплатить рабочим заработанные деньги.

В конце концов я решил, что моя совесть более не позволит мне руководить храмовыми рабочими.

«Я не хочу больше заниматься этой работой, – сказал я Чиннасвами. – Каждый раз, когда я составляю зарплатную ведомость, мне кажется, что я обманываю ашрам».

Чиннасвами принял мою отставку и попросил главного стхапати взять на себя всю работу. Я вернулся к ведению других строительных работ ашрама, которые все еще шли.

Хорошо известно, что Бхагаван никогда не принимал деньги, но однажды во время строительства Храма Матери я увидел, как он держал их в руках на протяжении нескольких минут. Один из стхапати, работавший очень хорошо, был уволен просто потому, что главный стхапати проникся к нему сильной личной неприязнью.

Этот человек пришел к Бхагавану, вложил все свое выходное пособие в его руки и сказал ему: «Я работал очень преданно, но этот человек попросил меня уйти. Пожалуйста, пусть Бхагаван благословит меня». Бхагаван молча благословил его, глядя на него около десяти минут. После этого он вернул ему деньги.

Когда стены гарбхагрихи достигли потолка, Бхагаван попросил меня написать название храма на стене фасада. Если смотреть на вход в гарбхагриху, можно увидеть двух слонов, вытесанных из камня. Под их ногами вырезан каменный свиток. Полное название храма, Матрубхутесваралайам (Храм Бога в Форме Матери), вырезано в этом каменном свитке. Бхагаван написал мне это название буквами санскрита. Он хотел, чтобы я сделал трафарет, а затем краской нанес буквы на свиток. Позднее один из стхапати должен был высечь название, выдолбив часть с нанесенными мною буквами.

Сидя в холле в присутствии Бхагавана, я старательно вырезал название. Все мое внимание было направлено на эту работу, поскольку я знал, что не могу допустить ни малейшей ошибки. Все то время, пока я работал, Бхагаван наблюдал за мной. Где-то в три часа дня он встал и направился к двери. Все в холле, кроме меня, встали. Я был в процессе вырезания буквы и боялся испортить ее, убрав ножницы с бумаги. Я услышал, как кто-то позади меня пробормотал: «Бхагаван встал, а у этого человека нет никакого уважения. Он по-прежнему сидит на полу. Он даже не прекратил работу».

Бхагаван, должно быть, тоже услышал этого человека, поскольку, похоже, передумал выходить. Вместо этого он подошел и сел на пол рядом со мной. Он положил руку мне на плечо и стал внимательно смотреть, как я заканчиваю вырезание буквы. Затем, вопреки ожиданию, даже не думая выходить на улицу, он поднялся и снова сел на свою софу. После этого никто больше не жаловался на мое неуважение.

Когда вырезание было закончено, я краской нанес буквы на свиток в ногах у слонов. Пока я работал, главный стхапати попытался меня остановить. Он не слишком жаловал меня, поскольку я уже успел поговорить с ним о лени его рабочих. Он крикнул мне: «Остановись! Я единственный человек, который знает, как правильно писать буквы таким образом! Как тебе справиться с такими вещами?»

Бхагаван снова пришел мне на помощь. Он стоял рядом, глядя на то, как я пишу буквы. Он утихомирил стхапати, сказав: «Он делает это не по собственному почину. Я сам велел ему сделать это». Стхапати, зная, что не может указывать Бхагавану, позволил мне закончить работу.

Когда строительство близилось к завершению, опытному скульптору было поручено выплавить для храма статую Йогамбики из пяти различных металлов. Проделать это нужно было методом «потерянного воска». При этой технике статую сначала изготовляют из воска, а затем полностью покрывают глиной, оставляя лишь маленькое отверстие. Когда глина засыхает, ее пропекают, чтобы сделать твердой. Из-за высокой температуры весь воск вытекает через маленькое отверстие, оставляя форму из обожженной глины, куда заливается расплавленный металл.

Заливка расплавленного металла должна происходить в благоприятное время. Астрологи, к которым обратились за советом, выбрали определенный день и сказали, что литье должно быть выполнено между восемью и половиной двенадцатого вечера. Форма была изготовлена заранее, поскольку для ее производства благоприятного времени не требовалось.

В назначенный день в восемь вечера скульптор разжег огонь между аптекой ашрама и баньянами. Он трудился в поте лица в течение нескольких часов, но так и не сумел расплавить металлы в тигле. Я не эксперт в этих делах, но даже я видел, что огонь был очень, очень горяч. Скульптору то и дело приходилось пропитывать одежду холодной водой, чтобы нейтрализовать жару, и все это время он держался на расстоянии от огня, орудуя очень длинными щипцами.

Бхагаван ушел спать в свое обычное время, но когда наступила половина двенадцатого и расплавленного металла так и не было, я почувствовал себя вправе разбудить его. Я отправился в холл, объяснил ему ситуацию и спросил, что нам делать. Бхагаван ничего не ответил. Вместо этого он поднялся и отправился сам посмотреть, как идет работа. Он сел на стул в десяти футах от тигля и стал внимательно смотреть на огонь. В течение одной или двух минут, без дальнейших усилий со стороны скульптора, все металлы начали плавиться.

Бхагаван понаблюдал, как жидкость вливается в форму через отверстие в ее основании. Когда он убедился, что работа проделана должным образом, он вернулся в холл и снова лег спать. На следующий день, когда скульптор сломал форму и осмотрел статую, он очень гордо объявил, что статуя безупречна.

Где-то 1930-х годах, когда я уже завершил множество строительных работ в ашраме, неожиданный визит мне нанес отец. Я отвел его в холл, чтобы представить Бхагавану. По дороге туда я сказал ему: «Поскольку ты дал мне жизнь, я веду тебя к Бхагавану. Пожалуйста, получи у него любое благословение, какое тебе нужно».

Мой отец был явно доволен, что я стал горячим преданным Бхагавана. «Когда ты был мал, – сказал он, – я не хотел, чтобы ты становился садху. Но теперь я счастлив, что родил такого сына. Подобно отцу Маркандеи, я счастлив, что произвел на свет такого тапасина [53] .

...

** До рождения Маркандеи его отец выполнял тапас на протяжении многих лет, чтобы у него родился сын. Однажды ему явился Шива и задал следующий вопрос: «Желаешь ли ты иметь добродетельного сына, который проживет лишь до шестнадцати лет, или же ты хочешь тупоумного, злонамеренного сына, который доживет до преклонного возраста?» Отец Маркандеи выбрал благочестивого сына, который не проживет долго.

Когда я привел его к Бхагавану, Бхагаван стал рассказывать ему обо всей моей работе в ашраме: «Все эти большие здания были построены твоим сыном!» Я немедленно опроверг это заявление. «Нет! Нет! – сказал я Бхагавану. – Все они были построены твоей милостью. Все это – часть твоей лилы (божественной игры). Как бы я сумел сделать хоть что-либо из этого сам?»

Тогда мой отец неожиданно заявил: «Куда бы ты ни пришел, это место будет процветать. Я видел это в твоем гороскопе. Там было любопытное соединение, которое указывало на то, что храмы и строения будут появляться везде, где бы ты ни жил. Именно поэтому я пытался удержать тебя дома. Я хотел, чтобы эти строения появились в нашей деревне. Я знал, что если ты станешь санньясином, то уйдешь жить в другое место. Я пытался помешать тебе стать санньясином, не пуская тебя в школу. Мысль моя была такой: „Если он никогда не научится читать, то никогда не прочтет писания и никогда не обнаружит интерес к Богу". План мой провалился, потому что твоей судьбой было прийти сюда. Я ни о чем не сожалею. Я счастлив, что все случилось, как оно случилось».

Мой отец остался где-то на месяц, и в течение этого периода мы ходили на гири прадакшину практически ежедневно. По окончании его пребывания я проводил его до станции. Пока мы ждали поезда, он начал плакать. Сквозь слезы он спросил, увидит ли он меня еще раз в этом рождении. У меня было сильное внутреннее ощущение, что ответом является «нет».

Однако, чтобы утешить его, я сказал: «Я не думаю, что нам суждено снова встретиться в этом рождении. Но, возможно, ты примешь новое рождение и придешь ко мне. В том рождении, возможно, мы оба будем любить друг друга. Бог может все это устроить».

Мои предчувствия оказались верными. Я никогда больше не видел своего отца.

Некоторое время спустя моя мать тоже приехала и осталась на месяц. Я познакомил ее с Бхагаваном и также почти ежедневно ходил с ней на гири прадакшину. Через месяц она объявила, что хочет остаться в ашраме и ухаживать за мной подобно тому, как мать Бхагавана ухаживала за ним в Скандашраме. Поскольку у меня было сильное ощущение, что это не ее судьба, я попросил ее пойти к Бхагавану и поговорить с ним об этом. Бхагаван не дал ей разрешение остаться. На самом деле он даже не стал обсуждать с ней этот вопрос.

Когда она спросила его, уехать ей или остаться, Бхагаван сказал: «По! По! По! По! («Уезжай! Уезжай! Уезжай! Уезжай!») и взмахом руки велел уйти.

Несколько лет спустя я получил письмо, в котором сообщалось, что мой отец скончался. Показав его Бхагавану, я сказал: «Пожалуйста, благослови его, ведь он дал мне рождение. Без этого рождения как бы я оказался рядом с тобой?» Бхагаван кивнул и сказал: «Да». Когда умерла моя мать, я попросил его о том же и получил такой же ответ.

Мои дни работника ашрама подходили к концу, хотя в то время я еще не осознавал этого. Оглядываясь назад, я припоминаю только один эпизод, указывающий на то, что Бхагаван знал, что мое время в ашраме подошло к концу.

Я копал что-то с помощью лома, когда Бхагаван подошел и спросил меня: «Ты сам решил сделать эту работу или Чиннасвами попросил тебя об этом?» Я ответил, что Чиннасвами попросил меня сделать ее. Бхагаван был недоволен: «Значит, он дал тебе работу. Значит, он дал тебе работу. Почему он дает тебе подобную работу?»

Несколько позднее Йоги Рамайах заметил Бхагавану: «Аннамалай Свами работает в поте лица. Его тело очень ослабло. Тебе нужно дать ему отдохнуть». Бхагаван согласился с ним: «Да, нам нужно дать ему отдых. Нам нужно дать ему свободу».

Через несколько дней я отправился к Бхагавану в ванную комнату, чтобы помочь ему принять утреннюю ванну. Вместе с Мадхавой Свами я, как обычно, натер его маслом и сделал массаж. Когда процедура была закончена, Мадхава Свами задал вопрос: «Бхагаван, люди, которые принимают ганджа лехиям (аюрведический препарат, основной ингредиент которого конопля), переживают что-то вроде ананды (блаженства). Какова природа ананды ? Это та же ананда, о которой говорят писания?»

«Поедание ганджи – очень плохая привычка», – ответил Бхагаван. Затем, громко рассмеявшись, он подошел ко мне, обнял меня и воскликнул: «Ананда! Ананда! Вот как ведут себя люди, принимающие ганджуя!» Это не было быстрым объятием. Мадхава Свами позже сказал мне, что Бхагаван крепко обнимал меня почти две минуты. Через несколько первых секунд я полностью утратил осознавание тела и мира. Сначала было ощущение счастья и блаженства, но вскоре оно уступило место состоянию, в котором не было чувств и переживаний. Я не потерял сознание, я просто прекратил воспринимать все, что происходило вокруг меня. Я оставался в этом состоянии около пятнадцати минут. Когда я пришел в свое обычное мирское сознание, то стоял в ванной комнате один. Мадхава Свами и Бхагаван давно ушли на завтрак. Я не видел, как они открыли дверь и вышли, как и не слышал звона колокола к завтраку.

Это переживание полностью изменило мою жизнь. Как только я вновь обрел привычное сознание, я знал, что моя трудовая жизнь в Шри Раманашрамаме подошла к концу. Я знал, что с этого момента буду жить за пределами ашрама и проводить большую часть времени в медитации. Существовало правило, согласно которому только те, кто работал в ашраме, могли жить в нем все время. Желающие проводить время в медитации должны были жить в другом месте. Таким образом, я знал, что мне придется покинуть ашрам и самому заботиться о себе, однако мысль лишиться привычной еды и жилья никогда не тревожила меня.

Я явился в столовую с опозданием, чтобы съесть свой последний завтрак. Как только я закончил есть, то отправился на холм в поисках Бхагавана. Я нашел его сидящим на большом камне.

«Я принял решение покинуть ашрам, – сказал я. – Я хочу уйти в Палакотту, чтобы жить в одиночестве и медитировать».

...

Палакотту – земельный участок, примыкающий к ашраму с западной стороны. Несколько преданных Бхагавана, которые не хотели постоянно находиться в ашраме, жили и медитировали там.

«Ах! Очень хорошо! Очень хорошо! Очень хорошо!»-воскликнул Бхагаван. Решение получило его явное одобрение. Могло ли быть иначе, если сам Бхагаван дал мне переживание, ускорившее это решение?

Получив разрешение Бхагавана, я сложил свои пожитки и запер хижину. Я также запер все другие места, за которые отвечал.

Отнеся связку ключей Чиннасвами, я сказал ему: «Я решил уйти и жить в Палакотту. Будь добр, возьми и храни эти ключи».

Чиннасвами, понятное дело, был очень удивлен. «Почему ты уходишь? – спросил он. – Ты построил все эти здания. Ты так много сделал здесь. Как ты можешь уйти после того, как проделал всю эту работу? Где ты будешь спать? Как ты будешь питаться? У тебя будет множество трудностей, потому что ты не сможешь поддерживать свое существование. Не уходи, останься здесь».

Я сказал ему, что не изменю своего решения. Я также попытался вручить ему ключи, но он отказался принять их. Мне не хотелось вступать с ним в новый спор, поэтому я просто отдал ключи Субраманиаму, который тоже был в офисе, и ушел.

Это стало резкой переменой в моей жизни. Через несколько часов после переживания я шагал в Палакотту, прекрасно зная, что оставляю позади всю свою прошлую трудовую жизнь.

Палакотту

Когда я попросил у Бхагавана разрешения перебраться в Палакотту, я понятия не имел, где буду жить и как буду поддерживать свое существование, находясь там. Это мелочи, думал я, которые разрешатся сами собой должным образом. Поскольку Бхагаван явственно одобрил мое решение, я был уверен, что он будет продолжать заботиться обо мне. Моя вера в него вскоре была вознаграждена. Когда я шел в сторону Палакотту, то повстречал Мунагала Венкатарамиаха, составителя «Бесед с Шри Раманой Махарши».

«Я только что ушел из ашрама, – сказал я ему. – Я направляюсь в Палакотту поискать место, где можно остановиться. Отныне я решил проводить все свое время в медитации». Мунгала Венкатарамиах был удивлен, услышав эту новость, но в то же время очень обрадован, поскольку хотел, чтобы кто-нибудь присмотрел за его хижиной. «Сегодня с утра, – сказал он, – я получил телеграмму из Бомбея, в которой говорилось, что мне нужно немедленно приехать. Сейчас я направляюсь на станцию. Возьми ключи от моей хижины и живи там, пока я не вернусь. Тебе не нужно ничего покупать. В хижине уже есть все, что тебе может понадобиться. Вероятно, я вернусь где-то через месяц». Отдав мне ключи, он поспешил на станцию. У него даже не было времени показать мне жилище.

Мне потребовалось лишь несколько минут, чтобы перенести в хижину свой нехитрый скарб. По-прежнему нужно было решать проблему с едой – у меня не было ни денег, ни каких-либо перспектив на их получение, – но мой ум отказывался обращать внимание на эту проблему. В своем эйфорическом состоянии я просто понадеялся, что Бхагаван позаботится обо всем. И снова моя вера оказалась вознаграждена. Спустя несколько часов появился слуга майора Чадвика с кухонной плитой, несколькими кастрюлями и достаточным количеством съестного, чтобы приготовить для меня обед. Он объяснил свое присутствие тем, что Чадвик велел ему отправиться ко мне и приготовить для меня обед. Я не был чрезмерно удивлен тому, что Чадвик решил помочь мне. Мы были с ним друзьями на протяжении нескольких лет. Удивили меня, однако, обстоятельства, связанные с этим предложением. Ранее в то утро Чадвик сидел возле Бхагавана в старом холле, пытаясь медитировать. Это не увенчалось особым успехом, ибо каждый раз, когда он закрывал глаза, в его уме возникал образ моего лица. После нескольких безуспешных попыток отделаться от него он прекратил медитативные усилия и покинул холл. По дороге к своему жилищу – обо всем этом он рассказал мне в тот же день позднее – он с беспокойством думал о своей неспособности медитировать. Он пришел к выводу, что иметь близких друзей среди других преданных не идет на пользу, поскольку такие взаимоотношения тревожат ум.

Когда он подошел к хижине, его слуга сказал ему: «Аннамалай Свами сегодня утром покинул ашрам и ушел жить в Палакотту».

Чадвик был удивлен не менее других, услышав эту новость, однако его удивление вскоре уступило место чувству облегчения. Он понял, что мои навязчивые образы, которые виделись ему за несколько минут до этого, не были, как он решил сначала, нежелательной помехой в медитации. Наоборот, они были призывом Бхагавана оказать мне какую-либо помощь.

Он позвал слугу и дал ему указания: «Аннамалай Свами – хороший преданный, прослуживший Бхагавану много лет. Некоторым образом я чувствую себя обязанным позаботиться о нем. Отнеси ему в хижину еды и приготовь поесть. Сейчас десять утра. Когда колокол ашрама зазвонит на обед в 11:30, я хочу, чтобы Аннамалай Свами сел и хорошенько поел. Я не хочу, чтобы он испытывал какие-либо неудобства только потому, что ушел из ашрама».

Чадвик и сам пришел позднее, чтобы посмотреть, как идут мои дела. «На протяжении нескольких лет я наблюдал, как ты выполняешь строительные замыслы Бхагавана, – сказал он. – Теперь, когда ашрам более не поддерживает тебя, я буду заботиться обо всех твоих нуждах. Я прослежу за тем, чтобы тебе не пришлось скитаться в поисках еды».

Чтобы подкрепить свои слова, он немедленно снабдил меня печью, кухонной утварью и едой на много дней вперед. В последовавшие за этим недели он проделывал ревизию моих съестных припасов всякий раз, когда навещал меня. Он никогда не спрашивал, нужно ли мне что-нибудь, но всегда проверял это сам. Если он считал, что у меня заканчивается определенный вид съестных припасов, то велел слуге купить новые припасы и отнести их мне.

Это было очень удобно, потому как Бхагаван сам наказал мне вскоре после того, как я перебрался в Палакотту: «Ни у кого ничего не проси. Ты должен жить тем, что Бог решит послать тебе, если только это саттвическая пища. Держись в стороне от тех вещей, которые происходят вокруг тебя. Оставайся в своей хижине как можно дольше и не трать время на посещение других людей».

Бхагаван как-то рассказал мне странную историю о группе преданных-домовладельцев, живших в стародавние времена. Эти люди жили со своими семьями в городе, однако практически не соприкасались с ними. Каждое утро они готовили и ели, шли в ближайший лес и проводили большую часть дня отдыхая под деревьями. На закате они возвращались в свои дома в городе. От заката до рассвета они пели бхаджаны (духовные песнопения) и выполняли прочие духовные практики. Поскольку у них было достаточно денег, чтобы жить, не работая, они могли повторять этот цикл ежедневно. Эти домовладельцы никогда не общались с мирянами. Вместо этого они жили в полном отрешении, проводя все свое время в мыслях о Боге и молитвах.

Бхагаван никогда не поощрял крайние формы поведения, но когда он рассказывал мне об этих людях, было очевидно, что он одобряет их стиль жизни. Думаю, что он пытался дать мне понять, что общество мирян – препятствие к садхане. Когда в 1938 году я перебрался в Палакотту, то попытался следовать его совету, живя в отрешении и уединении.

Я оставался в хижине Мунагалы около двух месяцев. Когда он вернулся из Бомбея, в нескольких ярдах от нее я нашел другую пустовавшую хижину, которую незадолго до того покинул Тамбирам, сын Мудальяр Патти. Он был очень рад отдать мне это жилье, поскольку я немного помогал ему во время его строительства. «Все вещи, которые могут потребоваться садху,  – внутри, – сказал он. – Возьми ключ и пользуйся хижиной, пока меня нет».

Он не стал требовать хижину обратно, когда вернулся несколькими месяцами спустя. «Я предложил тебе это жилье, – сказал он. – Зачем мне теперь отнимать его? Здесь достаточно хижин. Я пойду жить в другое место».

В те дни я достаточно дружелюбно относился к Вайкунте Васу, человеку, который стал одним из служителей Бхагавана в 1940-е годы. В то время он жил в Пондичерри, однако часто приезжал навестить меня с большой группой преданных. Когда бы он ни приезжал, все они ночевали в моей хижине. В один из их визитов пошел довольно сильный дождь. Внутри было недостаточно места для приготовления пищи, поскольку народу было слишком много, а дождь не позволил готовить снаружи.

В конце концов Вайкунте Васу пришлось послать кого-то из этих людей в город купить для нас еды. Пока их не было, он сказал мне: «Это место очень тесное. Мы доставляем тебе много хлопот, когда приезжаем сюда. Если ты построишь какой-нибудь навес или веранду, мы все сможем останавливаться там в свои будущие приезды, не беспокоя тебя. Не волнуйся о затратах, мы все оплатим».

Все преданные пожертвовали кто сколько мог. Я тоже внес пятьдесят рупий, поскольку счел это хорошей идеей. Я известил человека по имени Арумугам, каменщика, изрядно помогавшего мне в мои трудовые дни, что мне требуется его помощь в постройке хижины. Он немедленно пришел. Пока мы с Арумугамом осматривали место, решая, что нужно сделать, Бхагаван увидел нас и подошел посмотреть, чем мы занимаемся. До этого он неспешно шел вдоль канала, который протекает позади Палакотту. Заметив нас, он резко изменил направление и подошел к нам.

«Ты планируешь построить дом для Свами?» – спросил Бхагаван Арумугама. Это не было частью нашего плана, но Арумугам неожиданно для самого себя сказал: «Да, я его построю». «Какие материалы ты думаешь использовать, – спросил Бхагаван, – глину или кирпичи? Крыша будет черепичная или плоская?» «Я думаю, что сделаю стены кирпичными, – сказал Арумугам, – и поверх них положу плоскую крышу».

Я был очень удивлен слышать это. До прихода Бхагавана самое грандиозное, что мы обсуждали, был навес из листьев кокосовой пальмы. Теперь же, перед лицом Бхагавана, Арумугам давал обещание себе (и, возможно, мне) построить дорогостоящий дом. Бхагаван, похоже, одобрил замысел. «Давайте продумаем пошагово, как это будет происходить», – сказал он. Позже, закончив свои дела с нами, он удалился. Я спросил Арумугама, зачем он дал все эти требующие затрат обещания, если знал, что я планировал построить всего лишь маленькую хижину. «Я не знаю, – ответил Арумугам. – Слова сами собой пришли ко мне, когда Бхагаван задал мне вопрос. Но теперь я дал свое слово Бхагавану и должен сдержать его. Бхагаван заставил меня произнести эти слова, значит, должно быть, Бхагаван хочет, чтобы этот дом был построен. Не волнуйся о деньгах. Даже если мне придется продать свой собственный дом, чтобы оплатить твой, я сделаю это».

Строительным планам Бхагавана вскоре был дан благоприятный старт. Спустя день после того как Арумугам дал свое обещание, я получил неожиданное пожертвование в сто рупий. На эти деньги Арумугам закупил четыре тысячи кирпичей и сложил их на видном месте напротив хижины Кунджу Свами в качестве знака Бхагавану, что он серьезно намерен выполнить свое обещание.

Арумугаму не пришлось продавать свой дом. Как и в случае всех остальных строительных проектов Бхагавана, деньги просто появлялись всякий раз, когда были нужны. Первоначальное пожертвование от Вайкунты Васа и его друзей из Пондичерри позволило нам приступить к работе немедленно. Мы начали с того, что выкопали рвы под фундамент около шести футов глубиной. Это была трудоемкая работа, потому что в земле было много камней. Чтобы закончить рвы, нам пришлось выкопать около двухсот гранитных камней.

Когда в одну из своих ежедневных прогулок в Палакотту Бхагаван увидел эти камни, он рассмеялся и заметил: «Вы нашли зарытые сокровища». Мне они не показались особо ценными; они выглядели, как обычные куски горной породы.

Бхагаван продолжал: «Даже если бы ты нашел зарытое сокровище, что бы ты сделал с ним? Тебе бы пришлось продать это сокровище, чтобы купить камней для фундамента. А теперь посмотри, что произошло здесь: Бог не только снабдил тебя бесплатными камнями, он еще и доставил их».

Бхагаван относился к моему дому, словно это было здание ашрама. Каждый день он приходил посмотреть на строительство, давал советы и часто расспрашивал нас о дальнейших планах. Когда Арумугам заметил, какой большой интерес проявляет Бхагаван, он стал проникаться все большим и большим энтузиазмом по отношению к работе. Поскольку он чувствовал, что это Бхагаван сподвиг его начать работу, то все это время был убежден, что выполняет замыслы Бхагавана, а не свои собственные.

У нас закончились деньги, когда стены достигли верхней части окон. Поскольку не было ни денег, ни работы, я решил разобрать строительные леса. Я понятия не имел, когда мы опять сможем продолжить строительство. Должно быть, Бхагаван увидел меня за этим занятием, когда совершал одну из своих прогулок в Палакотту. Когда позднее я пришел в холл, Бхагаван немедленно спросил меня, почему я разобрал леса. Я ответил ему, что у нас больше нет денег.

Бхагаван обратился к Кришнасвами, своему служителю, и сказал довольно многозначительно: «У Аннамалая Свами нет денег. Он говорит, что у него нет денег». Как только я услышал, что Бхагаван говорит таким странным образом (Кришнасвами тоже слышал мои слова), я понял, что наша денежная проблема так или иначе разрешится. Когда Бхагаван проявлял особый интерес к проблеме преданного, как это было в данном случае, некая божественная сила автоматически давала решение. Сам Бхагаван ничего не делал. Он никогда не заявлял, что собирается решить проблему, как и никогда не принимал на себя ответственность за удивительные события или совпадения, которые приводили проблемы преданных к удовлетворительному разрешению. Он просто знал по многолетнему опыту, что, если преданный пришел к нему со своей проблемой, эта проблема, как правило, будет решена через какое-либо непостижимое и спонтанное проявление Я.

На следующий день я получил пожертвование в 200 рупий от Рамасвами Мудальяра, преданного, который был со мной на достаточно дружеской ноге, когда я работал в ашраме. Он жил в Ачарапаккаме – деревне между Мадрасом и Тируваннамалаем. Когда он прознал, что я строю для себя дом, то послал деньги и затем позднее пришел сам, чтобы помочь мне с работой. Вайкунта Вас также навестил меня и вызвался помочь. Поскольку работа была уже наполовину сделана, нам троим удалось закончить ее менее чем за месяц.

Мы были готовы начать работу над крышей, когда Бхагаван пришел и предложил решение: «Хорошо бы вам в качестве перекладин использовать балки из паль-мировой пальмы. Это то дерево, которое было использовано в нашем доме в Тиручужи [54] ». Мы поняли намек. Несколько дней спустя Рамасвами Мудальяр отправился в близлежащую деревню и закупил пальмировое дерево.

Я сообщил Бхагавану, что последовал его совету и купил несколько пальмировых деревьев. Тогда он начал расспрашивать меня о размерах балок. «Какова будет ширина нижней части балки?» – спросил он. Я не помню точно, что я ответил ему, но когда мой ответ прозвучал, он сказал: «бейш!», что значит «очень хорошо!».

«А как насчет толщины?» – поинтересовался Бхагаван. Я сказал ему, что планирую сделать их пять дюймов толщиной. Бхагаван посмотрел на меня несколько обеспокоенно. «Будут ли они достаточно прочными?» – спросил он. Когда я заверил его, что будут, он улыбнулся и сказал: «Тогда что еще тебе нужно?» Я воспроизвел этот разговор, просто чтобы показать ту заботу, какую Бхагаван проявлял на всех стадиях строительства.

Несколько недель спустя он спросил, не забыл ли я установить камень для помола. Когда я ответил «да», он сказал: «Что еще тебе нужно? Что еще тебе нужно? Что еще тебе нужно?» Я истолковал эти слова как благословение моему дому. Дом был закончен без дальнейших проблем. Я не горел желанием устраивать большую церемонию новоселья. Я просто пошел в холл и сказал Бхагавану: «Сегодня я планирую вступить в свой дом в первый раз. Пожалуйста, благослови меня».

Бхагаван, конечно, никогда открыто не благословлял людей. На этот раз он просто кивнул головой, что означало, что я могу следовать своему плану. Вместо формального грихаправесама (церемонии открытия) я устроил неформальную бхикшу (пир) для обезьян в Палакотту. Я вылил два литра понгала (приготовленные вместе рис и дал) на камни возле резервуара, позволив обезьянам подойти и полакомиться, и затем отправился в свой новый дом. Это было моей последней сменой адреса. Я прожил в этом доме более пятидесяти лет вплоть до сегодняшнего дня.

Бхагаван явно хотел, чтобы я жил именно в этом месте, а не в каком-либо другом. Когда я все еще жил в хижине Тамбирама, задолго до того как был задуман новый дом, Арумугам вызвался купить для меня два акра земли возле дороги прадакшины, где-то в километре от Шри Раманашрамама. Арумугам не только пообещал купить землю, но также построить на ней дом для меня. Я сказал Бхагавану об этом предложении, когда он прогуливался через Палакотту. Было очевидно, что Бхагаван не одобрил это. Он склонил голову набок, ничего не ответив, и резко пошел прочь от меня.

Был другой случай, также до строительства моей хижины, когда я попытался поселиться в другом месте. Чувствуя сильную потребность медитировать в пещере на горе, я нашел такую пещеру и сделал ее пригодной для жилья. Ночевал я по-прежнему в хижине. Я просто приходил в пещеру в течение дня. Я просыпался в четыре утра, готовил еду на день и относил ее в пещеру. Я проделывал это около недели. Особым успехом это не увенчалось, поскольку посетители часто прерывали мои медитации. Одна группа из мужчин и женщин приходила по три раза в день; они усаживались возле пещеры и принимались разговаривать очень вульгарным образом. Они даже пытались выпрашивать у меня еду. Им было не понять, что мне хочется остаться в одиночестве, чтобы медитировать. Я искал уединения для своего тапаса, эти же люди пытались развлечься, мешая мне. В конце концов я отправился к Бхагавану и рассказал ему о случившемся. Описав всевозможные помехи, которые я претерпел, я объяснил, как мне довелось оказаться в этой ситуации.

«Мной владеет сильное желание жить в таком месте, куда никто не будет приходить. Другое мое желание – получать еду без усилия. Также мне хочется медитировать с постоянно закрытыми глазами, вообще не видя внешнего мира. Эти желания часто посещают меня. Хороши они или дурны?» «Если у тебя есть желания, подобные этим, – сказал Бхагаван, – тебе придется принять еще одно рождение, чтобы удовлетворить их. Какая тебе разница, где жить? Всегда держи свой ум в Я. Не существует уединенного места, кроме Я. Где бы ни был ум, в этом месте всегда толпа. Необязательно закрывать глаза, когда медитируешь. Достаточно просто закрыть глаза ума. Вне тебя не существует мира, которого не было бы в твоем уме. Тот, кто ведет праведную жизнь, никогда не будет строить такие планы. Почему? Потому что Бог уже решил, что с нами случится, еще до того, как послал нас в этот мир».

Мне стоило предвидеть этот ответ, поскольку он содержался в одном из стихов в «Шивананда Лахари» [55] , которые он попросил меня заучить за много лет до этого:

Можно практиковать аскезу в пещере,

или в доме, или на свежем воздухе,

или в лесу, или на вершине горы, или стоя в воде,

или на открытом пространстве,

но какой в этом смысл?

О Шамбху [56] ! Истинная йога – это состояние,

в котором ум постоянно пребывает у Твоих ног.

Тот, кто постиг это состояние, – подлинный йоги.

Только он достигает блаженства.

В течение 1930-х годов я часто видел в ашраме Поля Брайтона, автора «Путешествия в тайную Индию». Мы познакомились ближе, когда я переехал в Палакотту, по большей части благодаря недоразумению, о котором я расскажу позже. Книга Брайтона, первое западное издание, повествующее о Бхагаване, привела в ашрам множество новых преданных. В 1939 году, когда я жил в Палакотту, Чиннасвами попытался не пустить его в ашрам. Он сказал ему: «Тебе больше не следует приходить на даршан к Бхагавану. Тебе не следует писать о Бхагаване впредь и не следует больше задавать Бхагавану вопросы».

Чиннасвами досадовал на него, поскольку тот не спросил разрешения написать о Бхагаване, как и не дал ашраму ничего из выручки за книгу. Брайтон воззвал к Бхагавану: «Я пишу о тебе на благо мира. Правильно ли изгонять меня таким образом?» Бхагаван, как обычно в таких случаях, поддержал Чиннасвами. «Если ты спросишь Чиннасвами, – сказал он, – он тоже скажет: „Я совершаю благо для мира". Ты говоришь, что делаешь благое дело для мира. Что мне сказать?» Затем Бхагаван замолчал и не пожелал больше комментировать этот вопрос. Чиннасвами, ободренный нежеланием Бхагавана вмешиваться, сказал Брайтону: «Я велел тебе уйти. Если ты не уйдешь, я вызову полицию».

...

Аннамалай Свами был очевидцем этих разговоров. Другое интересное свидетельство изгнания Брайтона можно найти в неизданной версии «Бесед с Шри Раманой Махарши». Шесть нижеследующих записей о последнем визите Поля Брайтона были вырезаны до публикации:

1 Беседа 638, возможно, датирующаяся 2.3.39: «Шри Бхагаван сказал кому-то в холле: «Один американский университет присвоил степень доктора философии мистеру Брайтону. Поэтому теперь он доктор Брайтон. Он скоро приедет сюда».

2 Датировано 7-3-39– «Доктор философских наук Пол Брайтон рано утром прибыл поездом в Тируваннамалай. Он пришел в ашрам около 8.30 утра. Он выглядит хорошо, но говорит, что чувствует себя не настолько хорошо, как выглядит. На территории ашрама царила непривычная тишина. Почему? Между тем, как он был принят на этот раз, и тем, как он был принят в свой предыдущий визит, была большая разница. Тогда его боготворили; теперь с ним никто не осмеливается заговорить. Все тогда соперничали за то, чтобы услужить ему; но теперь ни у кого нет времени на то, чтобы подойти к нему. Он же не хуже, чем раньше. Он покинул холл около 9.45 утра».

3 Датировано 11.3.39: «Доктор Брайтон купил две изящные трости и одну красивую авторучку в качестве подарков Шри Бхагавану от других. Все они были приняты с благодарностью».

4 Беседа 649 заканчивается словами Бхагавана: «…Я не отделено от Брахмана». Мунгала Венкатарамиах тогда написал: «Этот интересный разговор закончился внезапно, поскольку в этот момент беседы между сарвадхикари и доктором Полом Брайтоном возникла размолвка».

5 Датировано 19-3-39: «Доктор Брайтон уехал вчера совершенно неожиданно».

6 Датировано 21.3.39: «Доктор Брайтон написал мистеру В. Г. Шастри, что отныне не будет никому рассказывать или писать об ашраме или Шри Махарши и что ему будет достаточно видеть Шри Махарши в своем сердце. Шри Бхагаван сказал, что доктор Брайтон должен был покинуть это место согласно игре высшей силы. Он не мог оставаться здесь ни одним мгновением дольше, чем было дозволено этой силой; как и не сможет он не вернуться сюда, вновь движимый этой силой. Брайтон ни разу не приезжал в ашрам до конца жизни Бхагавана.

Брайтон ушел и отправился жить в город у преданного по имени Ганапати Шастри. Этот Шастри сказал Брайтону, что меня тоже прогнали из ашрама, что было неверно. Брайтон, в порыве жалости к тому, кто, как он посчитал, оказался такой же жертвой каприза Чиннасвами, купил мне дхоти и большой мешок риса.

Отдавая их мне, он сказал: «Я крайне огорчен, что ты ушел из ашрама. Я хочу снабдить тебя всем, что тебе может потребоваться. Просто пришли мне записку, если тебе что-то нужно». Я объяснил, что покинул ашрам добровольно, но это никак не умалило его готовности помочь.

Ганапати Шастри был также изгнан из ашрама, потому что Чиннасвами прознал, что он помогает Брайтону. Ганапати Шастри, подобно Брайтону до него, пришел к Бхагавану и пожаловался на это решение. «Чиннасвами велел мне не приходить в ашрам, – сказал он. – Бхагаван просто сидит, подобно каменной статуе Винаяки. Я служил ашраму долгое время. Я также пожертвовал ашраму три альмира (шкафа), полные книг. Не спросит ли Бхагаван у Чиннасвами, почему тот запрещает мне приходить в ашрам?» На этот раз Бхагаван даже не удостоил его ответом.

Запреты Чиннасвами редко оставались неизменными. Извинения и обещания впредь уступать желаниям Чиннасвами обычно было достаточно, чтобы вновь быть допущенным в ашрам. Чиннасвами использовал изгнание или угрозы изгнания, чтобы держать в узде рабочих ашрама и преданных. Бхагаван, как правило, поддерживал его, поскольку не одобрял, когда преданные вступали в спор с руководством ашрама. Обычным ответом Бхагавана любому, кто хотел пожаловаться на Чиннасвами или руководство ашрама в целом, было: «Занимайся тем, зачем ты пришел сюда».

У многих преданных были все основания для жалоб на обращение с ними Чиннасвами, но Бхагаван никогда не поощрял их, когда они выражали свое недовольство.

...

Когда служитель Аннамалая Свами переводил эту историю нескольким говорящим по-тамильски посетителям, Аннамалай Свами прервал чтение, чтобы заметить следующее: «Не следует думать, что Чиннасвами был плохим человеком. Он просто выполнял свои обязанности. Бхагаван не мог самуправлять ашрамом, потому что у него не было ни склонности, ни желания к этой деятельности. Ему нужен был кто-то другой, кто бы принял на себя управление. Чиннасвами был идеальным человеком для этого, поскольку был предан, надежен и работящ. Бхагаван передал свою власть Чиннасвами, и эта власть позволила ему вести все дела ашрама. Он делал работу Бхагавана милостью Бхагавана. Время от времени ему приходилось вести себя диктаторски и жестко, поскольку множество людей пыталось вмешаться в управление ашрамом. Были даже такие, кто пытался направлять действия самого Бхагавана и говорить ему, что делать. Хотя это может прозвучать странно, Бхагаван и Чиннасвами были во многом подобны двум сторонам одной монеты. Бхагаван был Шивой, недвижимым, безмолвным центром ашрама, в то время как Чиннасвами был шакти, силой, которая исходит от Шивы и организует всю деятельность вокруг него».

Ни в одной из бесед, которые я имел с ним, я ни разу не почувствовал какую-либо недоброжелательность со стороны Аннамалая Свами к Чиннасвами или кому-либо еще. Он всегда рассказывал свои истории безо всякой затаенной злобы. Если и проскальзывали какие-либо эмоции, то это было скорее сдержанной веселостью, когда он вспоминал беспокойные события своей юности. Несколько раз он говорил мне: «Я расскажу тебе все свои истории, только не используй их, чтобы начать кампанию против кого-либо. Напиши их как можно ближе к фактам. Нехорошо думать о ком-то плохо. Просто придерживайся фактов».

Мысленно я следовал этой линии на протяжении всей подготовки этой книги. Прочитав заключительную версию, Аннамалай Свами сообщил мне, что ему понравилось и то, как я пересказал его истории, и тот стиль, которым мне удалось так успешно воссоздать атмосферу Шри Раманашрамама в 1920-е, 30-е и 40-е гг.

Через несколько месяцев в Палакотту я заметил, что мой ум начал становиться все тише и тише. В период моей трудовой деятельности мой ум был постоянно занят мыслями о строительных делах. Даже по окончании рабочего дня ум продолжал свою непрерывную активность. Планы, проблемы и теоретические решения проблем еще долго заполняли его после того, как фактическая работа была закончена. Мне было очень трудно медитировать при таких обстоятельствах.

Бхагаван сказал мне: «Ты не тело, ты не ум. Ты – чистое Сознание, Я. Ты всепроникающий. Осознавай это все время, даже когда работаешь».

Я изо всех сил пытался практиковать эту упадешу, когда работал, однако не могу сказать, что достиг большого успеха.

Когда я перебрался в Палакотту, то практиковать учения Бхагавана оказалось намного легче. Мой ум сделался намного спокойнее и даже тело стало меняться. Пока я работал в Раманашрамаме, в моем теле всегда было много жара. Из-за работы с известью тело пылало, а я усугублял проблему тем, что проводил на солнце большую часть каждого дня. Через несколько месяцев медитаций в Палакотту мой ум стал относительно спокоен и тих, а тело охватила чудесная прохлада. Со временем, через много лет практики, оба этих состояния стали неизменными.

Бхагаван часто навещал меня во время своих ежедневных прогулок в Палакотту. Однажды он зашел, когда я готовил себе еду, и поинтересовался, что именно я готовлю. Когда я сказал ему: «Только рис и самбар», он остался очень доволен. «Очень хорошо! – воскликнул он. – Простая жизнь – самое лучшее».

...

Самбар – острый соус, который подается с большинством южноиндийских блюд. Блюдо, состоящее из одного риса и самбара, многие жители Южной Индии сочли бы крайне скудным. Обычно добавляется хотя бы одно овощное блюдо наряду с пахтой, расамом (жидкой острой приправой) и острыми пикули.

В другой из своих визитов он посоветовал мне приготовить чатни из зеленых листьев, называемых тирувакши. Еще раньше он несколько раз говорил мне, что цветы и листья этого растения очень полезны для тела. В один из его последующих визитов я угостил его этим чатни, прежде всего, чтобы показать, что следую его совету и готовлю чатни регулярно. Он попробовал немного, однако отклонил мою попытку предложить ему еще. «Это для твоей пользы, а не для моей, – сказал он. -

У меня достаточно еды в ашраме. Этот совет предназначен только для тебя».

Три раза мне удалось покормить Бхагавана в моем новом доме, дважды рисом и один раз чатни.

Один из садху, живший в Палакотту, увидел, что Бхагаван ест у меня дома, и шутливо заметил: «Еды, которую Бхагаван съел в ашраме, оказалось недостаточно. Поэтому он пришел к Аннамалаю Свами за мандапаппади».

...

Аруначалешвару, верховное божество в главном храме в Тируваннамалае, время от времени проносят по маршруту гири прадакшины. С регулярными интервалами процессия останавливается, чтобы преданные могли предложить Богу пищу Эти съестные подношения известны как мандапаппади.

Иногда я также предлагал Бхагавану дикие фрукты, росшие в Палакотту. Однажды я дал ему яблок с дерева, в другой раз – несколько плодов эландая, росших возле моего дома. Где-то через неделю после того как я угостил ими Бхагавана, я отправился в холл, чтобы получить даршан. После того как я простерся перед Бхагаваном, он сказал мне, что ашрам только что получил посылку из Северной Индии с очень сладкими плодами эландая.

Бхагаван угостил меня одним и шутливо заметил: «На прошлой неделе ты дал мне кислый эландай. Сегодня я даю тебе взамен сладкий». Бхагаван собственноручно дал мне этот прасад, пока ел. Это было очень необычно: когда он сидел в холле, прасад всегда раздавали его служители, а не он сам.

Хотя, за исключением особых случаев, мне больше не разрешалось есть в ашраме, Бхагаван продолжал время от времени давать мне еду из столовой. Однажды около восьми часов вечера я шел через задние ворота ашрама, когда увидел Бхагавана и Субраманиама, стоящих возле аптеки. Бхагаван попросил Субраманиама принести для меня немного еды.

«Когда Аннамалай Свами был здесь, – сказал он, – он любил авьял [57] . Сегодня авьяла приготовили много, гораздо больше, чем нам нужно. Пойди на кухню и принеси немного на тарелке. Мы угостим его прямо здесь».

Субраманиам принес авьял, и Бхагаван сам поставил его передо мной. Пока я ел, Бхагаван стоял рядом, освещая мою трапезу светом своего фонаря. Я пытался остановить его, говоря: «Лунного света вполне достаточно», но он не обращал внимания. Он освещал фонарем мою тарелку до тех пор, пока с нее не исчез последний кусочек.

На четвертый год моей жизни в Палакотту Бхагаван посоветовал мне ужесточить режим питания. «Каждый день, – сказал он, – тебе следует съедать только один кокос, горсть арахиса, одно манго и маленький кусок джаггери (коричневого сахара). Если свежих манго не будет в наличии, можешь есть сушеные». Бхагаван сказал мне, что эта диета очистит тело и поможет укрепить ум в Я. Еще он предупредил меня: «Поначалу у тебя будет диарея, но ты не волнуйся, эта проблема через несколько дней исчезнет».

Тогда же он сказал мне, что мне нужно сохранять мауну (молчание) и проводить как можно больше времени в медитации. Наставление хранить молчание было очень необычным: Бхагаван, как правило, отговаривал людей от обета молчания, говоря: «Важнее контролировать свой ум, чем свой язык. Какой толк в молчании, если не можешь удержать ум в покое?»

В течение нескольких недель следования такому режиму я похудел настолько, что стали выступать кости. Люди спрашивали меня: «Ты не ешь? Ты голоден? Тебе нужны деньги?» Чтобы избежать подобных комментариев, я полностью прикрывал тело одеждой и выходил повидаться с Бхагаваном только ночью. Тело мое стало таким худым, что у меня даже не было сил поднять ведро воды. Чтобы скрыть свое состояние, в течение дня я запирался в доме. Было слишком сложно избегать людей. Как только преданные узнали, что я храню мауну, они оставили меня в покое.

Большую часть своего времени я проводил в медитации на «я есть Я; я есть все». Во время медитации я часто ощущал, как некая энергия поднимается к моей голове. Не знаю, была ли это кундалини или какая-то другая энергия. Чем бы она ни была, она появлялась сама. Я никогда не пытался вызвать ее, как и не пытался как-либо ее контролировать. Эта медитация в сочетании с диетой и мауной дала еще один интересный побочный результат: мой лоб сделался очень сияющим, и, по всей видимости, все мое лицо стало лучиться светом. Несколько человек это заметили и сказали об этом.

Так я прожил около года. Затем однажды, внезапно и неожиданно, Бхагаван обратился ко мне в холле со словами: «Тебе больше не нужно следовать этим ограничениям в еде. Ты можешь есть обычную пищу и снова начать разговаривать».

Я не знаю, почему он выбрал меня для этой особой садханы, как и не знаю, почему позднее отменил свои указания. Все это было очень странно. Я не помню другого подобного случая, чтобы Бхагаван велел преданному вести такую жизнь.

В свои первые годы в Палакотту я регулярно навещал Бхагавана в холле. Обычно я приходил один раз утром и один раз вечером. В 1942 году, через несколько лет такой жизни, Бхагаван призвал меня прервать уединение.

Он пришел ко мне и сказал: «Тебя теперь редко можно увидеть. Следуй за мной».

Когда мы входили в ашрам через задние ворота, Бхагаван сказал: «Планируется строительство маленькой больницы. Тебе надо построить здесь больницу побольше».

...

Сам Бхагаван называл это здание «вайдьасала» – словом, которое обычно переводится как «больница». Это несколько неправильное употребление термина, поскольку здание состоит всего лишь из трех довольно маленьких комнат. Хотя именно в этой «больнице» Бхагавану были сделаны операции по удалению раковой опухоли, обычно она функционирует как медпункт и аптека для амбулаторных больных.

Он указал на то место, где теперь стоит больница, и показал жестом, где должен быть вход. Я упоминал ранее, что Бхагаван время от времени давал мне лишь лаконичные намеки вместо точных планов. Это было классическим примером тому. Кроме указанного места, единственной его исходной инструкцией был достаточно неопределенный взмах руки.

Прежде чем уйти Бхагаван дал хорошо знакомый наказ: «Не говори никому, что я дал тебе эти указания. Начинай работу и делай вид, что ты действуешь по собственной инициативе».

Когда я услышал эти слова, то понял, что мой тихий, спокойный образ жизни вскоре разобьется вдребезги в новой большой битве с Чиннасвами.

На том месте, которое указал мне Бхагаван, росли два джекфрутовых дерева и одно манговое. Первым делом я должен был срубить их. Пока я изучал местность, продумывая план фундамента, человек, который время от времени выполнял для меня случайные работы в Палакотту, пришел посмотреть, чем я занимаюсь. Зная его как заслуживающего доверия рабочего, я немедленно попросил его помочь мне срубить эти деревья. Нам удалось приступить к работе без чужого вмешательства или вопросов, поскольку все в ашраме спали после обеда. Только после того как деревья уже были срублены, пришел Чиннасвами, чтобы посмотреть, что происходит.

В ответ на его предсказуемые вопросы о том, что я делаю, я сказал как можно более простодушно: «Я узнал, что ты собираешься построить маленькую больницу. Я подумал, что нужна больница побольше, вот и пришел построить ее для тебя».

Чиннасвами не пришло в голову, что я никогда не принялся бы за такое строительство, если бы Бхагаван лично не попросил меня об этом. Чиннасвами закричал на меня: «Ты больше не рабочий ашрама! Ты покинул ашрам и ушел в Палакотту! Зачем ты вернулся и причиняешь нам беспокойство? Какое право ты имеешь срубать наши деревья? Чертежи больницы уже сделаны одним человеком из города. Зачем ты вмешиваешься?» Чтобы подкрепить свои доводы, он послал Рамасвами Пиллая в город, чтобы тот привел человека, сделавшего чертежи.

Крики Чиннасвами и шум срубаемых деревьев собрали толпу из двадцати-тридцати человек. Многие из них хотели узнать, зачем я рублю деревья. Если бы Чиннасвами приступил к работе, следуя своему замыслу, они бы остались нетронутыми.

Я объяснил еще раз: «Я собираюсь построить здесь большую больницу. Эти деревья нужно было срубить, чтобы освободить для нее место».

Я попытался произнести это как можно более правдоподобно, однако все могли заметить, что в моих доводах была большая брешь: если никто не дал мне разрешение срубить эти деревья, никакого права на это у меня не было.

Когда Чиннасвами в конце концов пришел к выводу, что я действую по собственному почину и собираюсь продолжать в том же духе, то заорал на меня: «Как ты смеешь не подчиняться мне? Какие у тебя здесь полномочия? Ты знаешь, кто я?»

Я отвечал как можно более спокойно: «Ты не знаешь, кто ты, а я не знаю, кто я. Поэтому мы так воюем».

Толпа наблюдателей была на стороне Чиннасвами, по большей части потому, что я не мог дать какого-либо внятного объяснения своему поведению. Несколько человек присоединились к ссоре, выступив на стороне Чиннасвами.

«Почему ты ведешь себя так? Возвращайся в Палакотту! Зачем ты вернулся в ашрам? Зачем ты срубаешь наши деревья?»

Вся эта история начала превращаться в массовую склоку. Я отошел и встал на углу, притворяясь, что смирился с поражением. К этому моменту Бхагаван решил, что ему пора появиться. Я заметил, что он наблюдает за нами в окно холла. Он, конечно же, знал о ссоре, происходившей не более чем в тридцати ярдах от его окна, но предпочел не вмешиваться до тех пор, пока она почти не закончилась.

Бхагаван подошел ко мне, приблизил свою голову к моей и прошептал: «Что говорят эти люди?» Я прошептал в ответ: «Они говорят: „Какое право ты имел прийти сюда и зачем ты рубишь эти деревья?"» Бхагаван вздохнул и сказал: «Аванга иштам. Аванга иштам. Аванга иштам («Да будет так, как они хотят», повторенное три раза). Можешь возвращаться в Палакотту».

Вскоре после того как я ушел, новый преданный, привлеченный шумом, попросил кого-то из толпы объяснить ему, что происходит.

Человек, к которому он обратился, ответил: «Человек по имени Аннамалай Свами, который раньше работал здесь, задумал построить большую больницу. Мы не можем позволить себе большую больницу, потому что у нас недостаточно денег. Мы отослали его обратно, отчасти потому, что у него нет здесь никаких полномочий на строительство, а отчасти потому, что у нас нет денег, чтобы претворить в жизнь его план».

«Если вы хотите большую больницу – отвечал новый преданный, – я могу дать вам все необходимые деньги. Пусть финансовая сторона вас не беспокоит. Если вы хотите построить большую больницу, следуя плану этого Аннамалая Свами, я все оплачу».

Для ашрама это стало неожиданным везением. Старый план был забыт, и Чиннасвами лично попросил меня вести строительство по новому плану. Пути и методы Бхагавана воистину неисповедимы.

Я не стал переезжать обратно в ашрам. Пока шла работа, я питался там, однако каждый вечер возвращался в Палакотту. Поначалу я продолжал готовить для себя собственную еду, но Бхагаван вскоре положил этому конец. «Зачем ты готовишь пищу в Палакотту, если работаешь здесь для нас? Питайся здесь все время. Так тебе будет удобнее».

Бхагаван проявлял особый интерес к больнице, возможно, даже более сильный, чем ко всем прочим зданиям. Он приходил даже тогда, когда присматривать было не за чем, и внимательно осматривал все, что уже было сделано. Когда работы было мало или не было совсем и не было ничего интересного для осмотра, он все равно приходил на площадку и подолгу сидел там. В таких случаях он часто смотрел на меня и давал мне тот же вид даршана, который он часто давал преданным в холле, включавший прямую передачу милости через глаза.

Здание было закончено без каких-либо значительных инцидентов. Как и в случае столовой, заключительной работой было размещение над входом его названия. Бхагаван снова написал буквы на бумаге и попросил меня скопировать их на стену. Я возвел леса и уселся выполнять эту работу. Пока я сидел и работал, пришел Чиннасвами и принялся трясти стойку лесов.

«Любой обычный каменщик может выполнить это задание, – сказал он. – В гест-хаузе Морви идут строительные работы. Пойди и займись наблюдением за ними».

...

Гест-хауз Морей – здание, которое тогда строилось через дорогу от основной территории ашрама. Теперь его используют для размещения приезжих преданных.

Я отказался уходить, поскольку Бхагаван велел мне выполнить именно эту работу.

«Это подождет, – сказал я. – Моя судьба ашрамного рабочего и судьба больницы связаны воедино. Когда я закончу эту работу, я вернусь в Палакотту и останусь там».

Бхагаван наблюдал за всем этим с расстояния, не вмешиваясь и ничего не говоря. Мое предсказание оказалось правдой: написание слова «Вайдьясала» над входом в больницу стало моей последней строительной работой в ашраме.

...

В предыдущей главе я говорил, что считаю, что Аннамалай Свами вел строительство Храма Матери в 1940-х годах. Я думаю, что работа над храмом была завершена в этот период, еще до строительства больницы. Возведение больницы началось в 1942 году, но мне не удалось выяснить наверняка, когда она была закончена. Арочный проем со словом «Вайдьясала» на нем, возможно, был добавлен Аннамалаем Свами спустя долгое время после того, как основные работы были завершены. На фотографии с церемонией открытия, которая теперь висит в столовой ашрама, арки нет.

В течение всего того времени, пока я работал над больницей, мне приходилось мириться с плохо скрываемой враждебностью Чиннасвами. Иногда он даже и не пытался ее скрыть.

Как-то по дороге в холл я проходил мимо него, когда он сказал очень громко другим людям, стоящим рядом с ним: «Если кто-нибудь хочет пунью (духовную заслугу), то ему следует быть таким, как Аннамалай Свами. Бхагаван дает ему много работы. Благодаря этому он очень близок с Бхагаваном. Чадвик заботится обо всех его физических потребностях, так какое ему теперь дело до людей вроде нас?»

Это была все та же старая история: он был раздражен, потому что не имел надо мной контроля. Для меня ашрам в то время был гнетущей средой, в которой приходилось работать. Я был очень счастлив вырваться обратно в Палакотту, когда работа над больницей была позади.

Несколько месяцев спустя после того как работа над больницей была закончена, Бхагаван подтвердил, что мое время ашрамного рабочего подошло к концу.

Я сидел в холле во время вечернего даршана, когда Бхагаван обратился ко мне и сказал: «Ты независимый человек. Ты независимый человек. Ты независимый человек. Твои кармы (действия) закончены. Отныне никто, будь он царь, дэва, асур или человек, не будет помыкать тобой или говорить тебе, что делать».

...

В индуистской мифологии существует два духовных царства: одно, населяемое дэвами – добрыми духами, а другое – асурами, очень жестокими и агрессивными. Обитатели этих миров часто воюют друг с другом.

Меня охватило чувство огромной силы и покоя, когда Бхагаван произнес эти слова. Я также почувствовал безмерное облегчение, узнав, что больше мне не придется возвращаться в ашрам для работы.

В середине 1940-х годов, когда ходить Бхагавану стало сложнее, мы с Арумугамом выровняли и очистили тропу, по которой Бхагаван обычно совершал свои дневные прогулки. Тропа шла через ашрам в Палакотту, а затем обратно в ашрам по нижним склонам холма. Чтобы сделать поверхность гладкой, мы покрыли тропу глиной, положив поверх нее мягкий песок. Кроме того, мы установили высокий камень в том месте, где в склоне находился пролом, чтобы Бхагаван мог держаться за него, поднимаясь по холму. Тропу требовалось время от времени приводить в порядок, поскольку стада коз, бродящие по нижним склонам, часто сбрасывали на нее колючие ветки. Как-то раз, идя по этой тропе, я заметил несколько новых колючек. Я отломил ветку ближайшего дерева и подмел ею тропу. В тот же вечер, когда я пришел в ашрам на даршан, Бхагаван спросил меня: «Кто очистил тропу?» Я ответил, что это я решил очистить ее, потому что заметил на ней колючие ветки во время прогулки. Тогда Бхагаван довольно резко спросил меня: «Зачем ты вспоминаешь это действие, которое сделал?»

Я сразу же понял, что Бхагаван пытается сказать мне, что мне не нужно думать: «Я сослужил службу Бхагавану». Я не осознавал, что зацепился за эту мысль, но Бхагаван, должно быть, увидел ее в моем уме.

«Ты можешь видеть мой ум. Я не осознавал, что думаю: „Я сделал это“. Я просто очистил тропу, потому что не хотел, чтобы Бхагаван наступил на колючку». Бхагаван ответил так: «Если ты не будешь оглядываться назад на те действия, которые выполнил, то извлечешь из этого большую пользу».

Похоже, Бхагаван все еще намекал на то, что я сознательно вспоминаю свое действие, поэтому я снова сказал ему: «Бхагаван знает, что я не думал осознанно: „Я сделал эту работу"».

Затем я процитировал стих Таюманувара: «О Господь, Ты знаешь мой ум, Ты знаешь мои действия. Если, несмотря на это, Ты прогонишь меня прочь, я окажусь в большой беде». Бхагаван улыбнулся моей цитате и не стал продолжать эту тему.

Бхагаван предостерегал меня несколько раз от опасности привязывания себя к идее «я-есть-деятель». Как-то раз он рассказал мне историю о царе Валлалане, шиваитском царе Тируваннамалая, чья преданность Шиве превозносится в тамильской работе «Аруначала Пуранам». Этот царь отвечал за строительство одной из самых больших гопурам (башен) в главном храме Тируваннамалая. После того как он достроил эту гопураму, им овладело стойкое сознание: «Я построил эту великолепную гопураму». В дни важных празднеств Аруначалешвару, храмовое божество, выносят из храма и торжественно шествуют с ним через весь город. Согласно местной легенде, в одно из таких десятидневных празднеств Аруначалешвара отказался следовать по проходу под новой гопурамой царя Валлалана, потому что царь слишком гордился своим достижением. Девять последующих дней Аруначалешвара выбирал разные пути из храма. На десятый и последний день царь понял свою ошибку и стал более смиренным. Он не выдержал и расплакался перед богом, умоляя его воспользоваться этой гопурамой всего лишь на один день. Аруначалешвара увидел, что гордыня царя утихла, и удовлетворил его просьбу.

В начале 1940-х годов я заметил, что Бхагавану становилось все более и более тяжело взбираться по ступеням у подножия тропы, ведущей в Скандашрам. Поскольку он часто ходил этим путем, когда отправлялся гулять по холму, я решил, что хорошо бы сделать металлические поручни, чтобы он мог опираться на них, поднимаясь и спускаясь. Я упомянул о своем плане Бхагавану, добавив, что хочу взять на себя все расходы и сделать всю работу самостоятельно.

Бхагаван отклонил мое предложение. «В этом нет необходимости, – сказал он. И затем добавил: – Если у тебя есть лишние деньги, потрать их на дополнительное строительство в Палакотту».

В 1940-х годах ухудшающееся здоровье Бхагавана тревожило всех, кроме самого Бхагавана. Если люди проявляли озабоченность его плохим здоровьем, он мягко критиковал их за ошибочное отождествление его с телом. Я наблюдал интересный пример такого отношения, когда у Бхагавана были серьезные неприятности с пищеварительной системой. Он очень ослаб, поскольку мог принимать только небольшое количество пищи. Легко было заметить, как он ослаб, поскольку его походка сделалась спотыкающейся и шаткой. Когда Бхагаван вошел в Палакотту, человек по имени Джагадиша Шастри, который был преданным и большим знатоком Вед, подошел к нему и сказал, что очень переживает, видя Бхагавана в таком немощном состоянии.

Бхагаван слушал некоторое время эти сочувственные речи, а затем ответил: «Шанкарачарья из Канчипурама дал тебе титул Веданта Ратна Бхусханам (алмазное украшение веданты). Как можешь ты, со всем своим ведантическим знанием, по-прежнему считать Бхагавана этим телом? Разве это тело – Бхагаван?»

Спустя шесть лет моего пребывания в Палакотту Чиннасвами стал сильно давить на Чадвика, пытаясь убедить его прекратить помогать мне. К тому времени Чадвик перестал посылать мне еду. Он просто каждый месяц давал мне пятьдесят рупий. Это было равносильно прежней договоренности, поскольку для всех моих нужд их было более, чем достаточно. Чиннасвами не обратился к Чадвику напрямую, в качестве посредника он использовал человека по имени Нараяна Айер. Этому Нараяне Айеру было поручено передать Чадвику следующие слова:

«Ты должен прекратить поддерживать Аннамалая Свами. Это подает плохой пример другим преданным. Если все те преданные, которые работают сейчас в ашраме, прицепятся к какому-нибудь богатому преданному и уйдут, в ашраме не останется никого, чтобы служить Бхагавану или заботиться об ашраме».

Поначалу Чадвик проигнорировал это указание и продолжил помогать мне. Но после того как Чиннасвами несколько раз направил ему подобные послания, он понял, что должен дать какой-то ответ. Он оказался в несколько затруднительном положении: он хотел продолжать помогать мне, но в то же время не хотел раздражать Чиннасвами. По собственному немалому опыту жизни в ашраме он знал, что Чиннасвами часто изгонял преданных, шедших наперекор его желаниям. Поскольку Бхагаван никогда не возражал Чиннасвами в этих делах, Чадвик знал, что рискует вылететь из ашрама, если продолжит помогать мне. Он решил, вполне справедливо, что Бхагаван – единственный, кто может дать ему верный совет в этом деле. Когда они вместе шли по холму, Чадвик изложил ему ситуацию.

«Я помогал Аннамалаю Свами на протяжении многих лет. Теперь Чиннасвами часто присылает мне сообщения, в которых говорится, чтобы я прекратил помогать ему. Как мне быть: продолжить помогать или прекратить?» Бхагаван ответил: «Кто ты такой, чтобы помогать Аннамалаю Свами?»

Чадвик не желал прекращать поддерживать меня даже после того, как Бхагаван намекнул ему на то, что это следует сделать. Он продолжал оказывать помощь еще несколько недель, пока наконец не понял, что его основная обязанность – следовать указаниям Бхагавана.

Для меня, естественно, это было очень тревожным временем. Поскольку Чадвик рассказал мне о распоряжениях Чиннасвами, я знал, что помощь мне может прекратиться в любой момент. Если бы у меня было больше веры в Бхагавана, я бы знал, что Бхагаван никогда не оставит меня. И действительно, моим страхам положил конец странный инцидент, случившийся на холме. Я шел по нижним склонам Аруначалы в ночь полнолуния, пытаясь представить себе, что будет, если Чадвик перестанет помогать мне.

Вдруг из-за камня раздался громкий голос: «Дитя, не волнуйся! Дитя, не волнуйся! Дитя, не волнуйся!» Я тщательно осмотрел местность, но не обнаружил никого в пределах звуковой досягаемости. В итоге мне пришлось сделать вывод, что сам Бхагаван говорил со мной. Хотя это был не его голос, трехкратно повторенная фраза была типично его.

В какой-то момент того периода, пока я не получил это заверение от Бхагавана, я решил разрядить напряженность ситуации для Чадвика, начав просить подаяние. Я думал: «Вместо того чтобы зависеть от кого-то еще, я пойду на бхикшу (просить подаяние) в город».

Поскольку это внесло бы в мою жизнь значительные изменения, я знал, что сначала должен получить разрешение Бхагавана. Еще раньше он запретил мне просить подаяние, но, думал я, теперь он, возможно, даст мне свое разрешение ради того, чтобы уберечь Чадвика от дальнейших затруднений. Как-то вечером, сидя в холле, я объяснил ситуацию Бхагавану и попросил его разрешения отправиться на бхикшу. Бхагаван молчал около пятнадцати минут. В конце концов я поднялся, чтобы уйти. Я знал, что длительное молчание Бхагавана указывает на то, что он не даст разрешение. Неожиданно Бхагаван велел мне снова сесть.

«Ты так долго сидел, – сказал он. – Почему ты теперь стоишь?»

Я снова сел. Через несколько минут Арумугам, человек, помогавший мне строить дом и расчищать тропу Бхагавана, вошел в холл. Я заметил, что за дверью он оставил большой мешок с рисом.

Когда я спросил его: «Для чего этот рис?», он ответил: «Я купил его для тебя. Я почувствовал внезапную потребность дать тебе что-нибудь».

Своевременное появление Арумугама было ответом Бхагавана на мой вопрос: я не должен ничего ни у кого просить. Я должен полагаться на то, что преданные дают мне по своей воле.

Чиннасвами был очень недоволен, когда узнал, что Арумугам также помогает мне. Он сказал ему, что если тот продолжит снабжать меня продуктами, ему будет запрещено появляться в ашраме. Это была очень серьезная угроза, потому что, помимо того что Арумугам был преданным, практически все свои жизненные средства он зарабатывал, занимаясь строительными работами в ашраме. Арумугам был несколько озадачен этим требованием.

«Что я сделал не так? – спросил он Бхагавана. – Я всего лишь помогал Аннамалаю Свами. Разве справедливо выставлять меня из ашрама лишь из-за помощи такому же преданному?»

Как я уже раньше говорил, Бхагаван никогда не вмешивался, когда Чиннасвами увольнял рабочих или распоряжался, чтобы преданные покинули ашрам. Он сказал Арумугаму: «Тебе следует обсудить это с Чиннасвами. Это не мое дело – вмешиваться в эти вопросы». Арумугам, подобно Чадвику до него, неохотно подчинился распоряжению Чиннасвами.

Волнения о деньгах и угрозы изгнания – все это была часть лилы Бхагавана (божественной игры). Он может посылать преданным испытания и злоключения, но никогда не отказывается от тех, кто верит в него. Все это я понял очень отчетливо, когда Чадвик в конце концов с большой неохотой прекратил помогать мне. На следующий же день я получил три рупии при обстоятельствах, которые можно называть лишь «чудесными». Один из преданных Бхагавана, человек по имени Адивирагхаван Пиллай, жил в деревне под названием Телур, которая находится близ Вандаваси [58] . Несколько дней подряд он ощущал сильную потребность выслать некоторое количество денег одному из садху Шри Раманашрамама. Это было довольно неопределенное желание, поскольку у него не было на уме конкретного человека. Затем как-то ночью ему приснился сон, в котором он увидел слова «Аннамалай Свами, Палакотту», написанные на листе бумаги. Поэтому на следующий день он послал эти три рупии мне. Он не стал посылать их напрямую, а выслал их на имя Джаярама Мудальяра, человека, который также жил в этой деревне. Я написал письмо с благодарностью этому Мудальяру, в котором упомянул, что деньги пришли в тот день, когда исчез единственный источник моего дохода.

Около трех недель спустя группа преданных пришла из этой деревни и объявила, что желает позаботиться обо всех моих потребностях. В течение многих последующих лет они снабжали меня достаточным количеством денег, чтобы я мог поддерживать свое существование. Разве же это не прекрасный пример милости Бхагавана? Когда я впервые пришел к Бхагавану, Шри Раманашрамам заботился обо всех моих нуждах. В мой первый день в Палакотту Чадвик принял эстафету и заботился обо мне более шести лет. В тот день, когда Чадвик прекратил свою помощь, Бхагаван послал этих селян, чтобы они заботились обо мне. Бхагаван велел мне никогда ничего не просить. Поскольку он никогда не позволил бы мне умереть с голоду, он, должно быть, знал, что судьбой мне назначено получать материальную поддержку на протяжении всей моей жизни.

Моя жизнь с Бхагаваном научила меня ценить веру, послушание и самоотдавание. Когда я подчинялся словам Бхагавана или полностью верил в то, что он позаботится обо всех моих духовных и физических потребностях, все шло хорошо. Когда же я пытался самостоятельно лепить свою судьбу (вроде тех моментов, когда я отправился жить в пещеру и когда убежал в Полур), все шло наперекосяк. Жизненные уроки научили меня, таким образом, ценности и необходимости полного самоотдавания. Если ты полностью отдаешь себя Бхагавану; если ты живешь согласно его словам, не обращая внимание на все прочее; если у тебя достаточно веры в Бхагавана, чтобы перестать строить планы на будущее; если ты можешь прогнать все сомнения и волнения, веря во всемогущество Бхагавана, – тогда и только тогда Бхагаван повернет и сформирует для тебя обстоятельства, преобразив их так, чтобы твои духовные и физические потребности всегда были удовлетворены.

Еще раньше я упоминал, что ходил повидаться с Бхагаваном каждый вечер. Обычно я навещал его между 9 и ю вечера, слушал его учение и, как мог, проникался его наполненным милостью молчанием. В течение этого времени у меня было одно маленькое преимущество: Бхагаван часто просил меня вынуть колючки из своих стоп. Он давал мне это задание потому, что чувствовал, что я справлюсь с этим лучше обычных служителей. В стопы Бхагавана часто впивались колючки, поскольку он никогда не носил сандалии. Пока я удалял колючки, Бхагаван часто озабоченно спрашивал меня: «Тебе хватает зрения, чтобы увидеть все колючки? Ты видишь то, что делаешь?»

Однажды он спросил меня: «Ты вытаскиваешь новые колючки или старые?» На этот вопрос было трудно ответить. Бхагаван нередко ходил с колючками по нескольку дней и даже недель, не подозревая о них.

Эти вечерние посещения были для меня особым временем. Каждый раз, когда я приходил к нему, Бхагаван всегда говорил со мной с большой любовью и вниманием. К сожалению, как я вскоре обнаружил, этот период моей жизни близился к завершению.

Несколько дней спустя, когда я вошел в холл, Бхагаван закрыл голову и лицо дхоти и отказался смотреть на меня. Это было очень странно. Как правило, он приветствовал меня несколькими дружелюбными словами всякий раз, когда я входил в холл. Он повел себя точно так же два последующих вечера.

На третий день я спросил его: «Почему Бхагаван закрывает лицо, подобно мусульманской женщине, каждый раз, когда я вхожу в холл? Означает ли это, что мне не следует больше приходить?». Бхагаван ответил достаточно таинственно: «Я просто веду себя, подобно Шиве. Зачем ты говоришь со мной?»

Первая фраза ответа Бхагавана – дословный перевод фразы, более привычный смысл которой таков: «Я сижу здесь, просто занимаясь своим делом». Я истолковал это как указание на то, что Бхагаван больше не хочет, чтобы я приходил к нему. Я вышел из холла и встал под деревом. Через некоторое время Бхагаван позвал меня обратно в холл. Я заметил, что в этот момент там больше никого не было.

«Кто ты – атеист, не верящий в Бога?» – спросил Бхагаван. Я был в слишком большом недоумении, чтобы отвечать. «Тот, у кого нет веры в Бога, – продолжал Бхагаван, – будет совершать множество грехов и бедствовать. Но ты – зрелый преданный. Когда ум достигает зрелости, и в этом зрелом состоянии ты думаешь, что отделен от Бога, ты впадешь в то же состояние, что и атеист, у которого нет веры в Бога. Ты – зрелый садхака (духовный ищущий). Тебе больше не требуется приходить сюда. Оставайся в Палакотту и занимайся медитациями там. Старайся уничтожить представление о том, что ты отличен от Бога».

Я покинул ашрам и никогда больше не возвращался обратно. Хотя мой домик находится всего в двухстах ярдах от ворот ашрама, я ни разу не навещал ашрам с того памятного дня в сороковых годах.

Где-то через двадцать дней, проходя через Палакотту, Бхагаван подошел ко мне, улыбнулся и сказал: «Я пришел получить твой даршан». Я был потрясен, услышав такие слова от Бхагавана, хотя и знал, что он шутит. Когда я попросил у него объяснения, он сказал: «Ты послушался моих слов. Ты живешь просто и смиренно, как я и учил. Разве это не прекрасно?»

Хотя Бхагаван попросил меня больше не приходить в ашрам, я по-прежнему думал, что волен говорить с ним, когда он бывает в Палакотту. Бхагаван вывел меня из этого заблуждения вскоре после того, когда я пошел повидаться с ним, пока он гулял по холму. Он повернулся ко мне и сказал: «Ты счастливее меня. То, что ты должен был дать, ты дал. То, что я должен был дать, я дал. Зачем ты все еще приходишь ко мне?»

Это были его последние слова, обращенные ко мне. Я подчинился его указаниям и никогда больше не подходил к нему. Я по-прежнему получал даршан Бхагавана, когда он приходил в Палакотту во время своей ежедневной прогулки, но мы никогда больше не говорили друг с другом. Если мы случайно встречались, он проходил мимо меня, делая вид, что не заметил меня.

Бхагаван однажды сказал мне: «Не цепляйся за форму Гуру, ибо она исчезнет; не держись за его ноги, ибо его служители остановят тебя. Истинный Бхагаван пребывает у тебя в Сердце как твое собственное Я. Это то, кем я на самом деле являюсь».

Разорвав личностную связь между нами, Бхагаван пытался заставить меня осознать, кем он является на самом деле. Бхагаван часто говорил мне, что мне не следует присваивать Я имя и форму или считать его некой личностью.

Однажды, когда мы осматривали статую богини, которую украсили для празднования Наваратри [59] в ашраме, он предостерег меня: «Не верь в реальность этой статуи. Не верь, что Господь имеет какую-либо форму. Я всепроникающе. Не думай, что оно ограничено формой тела, даже если это тело божества».

Бхагаван дал мне свою милость и затем разорвал личностные отношения между нами. Узы любви и преданности не были разорваны; они просто были перенесены в ум и в Сердце.

Когда Бхагаван тяжело заболел в конце 1940-х годов, мною владело большое искушение навестить его.

Я ни разу не поддался ему поскольку знал, что Бхагаван велел мне избегать его присутствия. Один преданный даже спросил об этом Бхагавана. «Аннамалай Свами служил Бхагавану длительное время, – сказал он, – но он не приходит проведать Бхагавана сейчас, когда Бхагаван серьезно болен».

Бхагаван, заметив определенную убежденность в своей правоте у спрашивающего, сказал: «Он тот, кто не приносит неприятности». Затем он добавил: «Вы все здесь, а ваши умы – в другом месте. Он находится в другом месте, но ум его – здесь».

Рангасвами, служитель Бхагавана, рассказал мне об этом в тот же день позднее. Было приятно слышать, что Бхагаван полностью осознает то, что я постоянно думаю и волнуюсь о нем.

В последний год жизни Бхагавана я страдал от непрекращающихся сильных болей в желудке. Некоторые врачи, приходившие лечить Бхагавана, лечили и меня, но ни один из них не сумел облегчить боль. Я не мог ничего есть, кроме жидкой каши, и даже ее – лишь маленькими порциями. Если я пытался съесть большое количество каши или какую-либо другую еду, боль в желудке становилась невыносимой. В последние дни жизни Бхагавана боль значительно усилилась.

Она сделалась столь жестокой, что, помню, я думал: «Позволь мне покинуть это тело прежде, чем Бхагаван покинет свое. Я больше не могу терпеть эту боль».

В конце концов я решил помолиться Бхагавану – не о хорошем здоровье, а о смерти. В то время на плоскую крышу в моем доме вели несколько ступеней. Я очень медленно и мучительно взобрался по ним и посмотрел в сторону Бхагавана. «Пожалуйста, Бхагаван, – молился я, – позволь мне достичь самадхи прежде, чем ты достигнешь самадхи (позволь мне умереть прежде, чем умрешь ты)». В тот момент я увидел в небе удивительный, восхитительный свет – свет, знаменовавший то, что Бхагаван умер. Многие люди видели этот свет, и большинство из них говорило, что он напоминал метеорит. Мне он явился в иной форме: в центре неба я увидел столб прекрасного света высотой примерно в двадцать футов и в полтора фута шириной. Он оставался проявленным на протяжении двух минут, медленно спускаясь по направлению к ашраму. Несколькими минутами позднее пришел один садху и сказал мне, что Бхагаван скончался. Именно в этот момент, когда он сообщил мне эту новость, боль в желудке ушла и никогда больше не возвращалась.

Бхагаван был похоронен в тот же день. Свами Сатьянанда, один из моих соседей в Палакотту, помогал при погребении. Я видел, как в тот вечер он вернулся в Палакотту примерно в половине девятого, с ног до головы покрытый вибхути (священным пеплом). Естественно, я спросил его, как он оказался в таком виде. «Я положил тело Бхагавана в углубление самадхи, – сказал он. – Поскольку преданные насыпали туда много вибхути, я волей-неволей оказался покрыт им. Не дашь мне воды, чтобы вымыться?»

Прежде чем дать ему воды, я крепко обнял его в попытке покрыть свое тело его вибхути. Поскольку он коснулся тела Бхагавана, я отнесся к этому, как к его последнему прасаду.

В тот вечер я получил две другие формы прасада. Девушка, которая когда-то работала на меня, отлила некоторое количество воды, которой омывали тело Бхагавана, и принесла ее мне. Я выпил ее с великим наслаждением. Другая женщина, у которой была репутация слегка безумной, принесла мне одну из цветочных гирлянд, которая украшала мертвое тело Бхагавана. Так много людей желало возложить на него гирлянду (то, чего он никогда не разрешал, пока был жив), что каждую гирлянду приходилось убирать, чтобы освободить место для следующей. Я оторвал несколько цветков от этой гирлянды и съел их. Вода и цветки были моим последним контактом с телом Бхагавана. Все последующие годы я пытался оставаться в контакте с истинным Бхагаваном – Бхагаваном, который вечно пребывает в Сердце.

...

Храм над самадхи Матери и новый холл Бхагавана были закончены в 1949 году. После смерти в апреле 1950 года Бхагаван был похоронен между старым холлом и Храмом Матери. Большой холл был возведен над его самадхи в 1960 году. Многие садху, упомянутые в этой книге, жили в Палакотту в хижинах или домах вокруг резервуара: Аннамалай Свами, Тамбирам, Раманатха Брахмачари, Йоги Рамайах и Кришнасвами, Свами Сатьянанда, Мунагала Венкатарамиах, Кунджу Свами, Пол Брайтон,

С. С. Кохен.

конец

Словарь терминов

аватара – Бог, воплощенный в физической форме; в особенности, одна из девяти форм, в которой Вишну воплотился на земле.

авьял – южноиндийское блюдо из овощей, кокоса и йогурта.

адвайта – буквально «не два». Школа веданты, которая утверждает, что существует только Брахман и что индивидуальные «я» – лишь иллюзорные проявления внутри Него.

аджняна – неведение, в особенности неведение относительно природы Я.

аджняни – тот, кто находится в неведении относительно своей истинной природы; тот, кто непросветлен.

Акшараманамалай – «Брачная гирлянда букв»; поэма, состоящая из 108 стихов, обращенная к Аруначале, написанная Раманой Махарши около 1913 г.

Алвары – группа вайшнавских святых, живших в Южной Индии более 1000 лет назад.

ананда – блаженство; один из основополагающих аспектов, или качеств, Я.

Аннамалай – тамильское название Аруначалы. Оно означает «недостижимая, или недосягаемая, гора».

ануштаны – обряды и ритуалы, традиционно исполняемые брахманами. Некоторые из них – духовные, некоторые связаны с личной гигиеной.

асаны – йогические позиции или позы.

Брахман – в индуизме безличная абсолютная реальность.

бхаджана – религиозное песнопение.

бхакта – преданный, тот, кто посвящает себя служению.

бхакти – преданность; состояние служения.

бхикша – пища, полученная в виде подаяния; предложение такой пищи; просить подаяние в виде пищи.

вадай – хрустящая, зажаренная острая закуска из муки дала, специй и овощей.

вайрагья – отрешенность.

васаны – отпечатки чего-либо, остающиеся неосознанными в уме; осознание в настоящем прошлых отпечатков; знание, полученное из памяти; скрытые тенденции ума, формируемые прошлыми действиями, мыслями и желаниями.

Веданта – см. Веды.

Веды – четыре духовных писания, датируемые от 2000 г. до н. э. до 500 г. до н. э., основной авторитетный источник для большинства индуистов. Упанишады составляют заключительную часть каждой Веды. Веданта – философия, выведенная из текстов Упанишад.

вибхути – священный пепел, который наносят на лоб и иногда на другие части тела.

гарбхагриха – внутренняя часть храма, где устанавливается образ божества.

гири прадакшина – «гири» означает «гора»; гири прадакшина см. прадакшина.

грихастха – домовладелец.

гуна – буквально «качество»; многие индуистские направления придерживаются взгляда, что природа состоит из трех качеств, никогда не пребывающих в покое, называемых саттва (гармония или ясность), раджас (активность) и тамас (инертность или апатия), из которых одно всегда преобладает. Совместное взаимодействие гун объясняет качество всех изменений как в физических, так и в психических проявлениях. В раджогуне преобладает раджас, в тамогуне – тамас.

даршан – «взгляд»; лицезреть или быть лицезримым святым человеком или храмовым божеством.

джапа – «проговаривание»; обычно подразумевается повторение имени Бога.

джаянти – «победа»; день, в который празднуется день рождения Бхагавана.

джива – индивидуальное «я».

дживанмукта – тот, кто достиг освобождения еще при жизни.

дживанмукти – освобождение еще при жизни в теле.

джняна – знание; состояние, в котором есть полученное путем переживания знание того, что реально и неопровержимо.

джняни – реализованное существо; знающий реальность.

дхал – блюдо из чечевицы; приготовленные семена бобовых.

дхарма – вечный принцип правильного действия; моральная обязанность; божественный закон; религиозная традиция.

дхоти – длинная полоса ткани, которую мужчины носят в виде юбки.

дхьяна – медитация.

иддли – маленькие круглые лепешки из риса и черного гороха. Иддли всегда подавались на завтрак в Шри Раманашрамаме.

Ишвара – верховный персонифицированный Бог в индуизме.

камандалу – сосуд для воды; традиционно их изготовляют из скорлупы кокосовых орехов.

канджи – жидкая каша; обычно имеется в виду рисовая каша.

карма – действие; закон воздающего действия, которое возвращает каждому деятелю в этой или в будущей жизни последствия совершенных им добрых или злых действий. Путь кармы (карма марго) нацелен на достижение просветления через добродетельные действия.

крор – десять миллионов.

кумутти – угольная жаровня.

кундалини – скрытая психическая энергия, которая при активации с помощью йогических практик поднимается по спинному каналу ( сушумна ), активируя и наполняя энергией центры, называемые чакрами.

лингам – вертикальный каменный столб со скругленным концом; символ непроявленного Шивы; ему поклоняются во внутреннем святилище всех шиваитских храмов.

мантра – слово или фраза, которую ученик получает от своего Гуру; повторение мантры (мантра-джапа)  – одна из самых распространенных форм садханы.

матх – индуистское учреждение или центр, возведенный с определенной целью, вроде почитания памяти святого, распевания бхаджан, слушания учений и т. д.

майя – буквально «фантом», «иллюзия»; в веданте – ошибочное принятие эфемерного мира за реальность.

махатма – «великая душа»; кроме того, титул, как, например, «Махатма Ганди».

меккеду – ведомость, в которую Аннамалай Свами записывал, сколько денег нужно выплатить каждому рабочему. Никто из тех, с кем я говорил, кроме Аннамалая Свами, никогда не слышал этого слова, хотя он настаивает на том, что оно было достаточно употребимо в период его трудовой деятельности. Возможно, это искаженное слово «маккеду-маккал» (люди) плюс «еду» (лист) – список имен, который изначально писали на пальмовых листьях.

мокша – освобождение, просветление.

мукта – тот, кто достиг освобождения или просветления.

мукти – состояние освобождения или просветления.

Наваратри – буквально «девять ночей»; десятидневный фестиваль, обычно проходящий в октябре, во время которого последовательно почитаются различные аспекты женского божества.

намаскарам – простирание на земле в качестве дани уважения или почитания.

нирвикальпа – «без различий»; обычно указывает на вид самадхи, в котором происходит полное переживание Я, но нет осознавания тела или мира.

ништха – дословно «сбалансированный» или «в состоянии равновесия». Этот термин обычно указывает на состояние постоянной упроченности в Я.

нунгу – плод пальмы пальмирской, несколько похожий на кокосовый орех фиолетовово цвета. Он состоит из трех чечевицеобразных плодов, заключенных внутри волокон под скорлупой.

падмасана – позиция полного лотоса; позиция со скрещенными ногами, при которой пятки лежат на бедрах.

пандал – временный навес; в Южной Индии их обычно изготовляют из бамбука и сплетенных листьев кокосовой пальмы.

папам – грехи; кармические последствия безнравственных действий.

параяна – проговаривание нараспев духовных писаний.

патхасала – школа, обучающая знанию Вед (и их правильному проговариванию) мальчиков-брахманов.

понгал – блюдо из риса, чечевицы и нескольких видов специй.

прадакшина – обход вокруг объекта, человека или алтаря в качестве акта почитания или поклонения. В данной книге имеется в виду хождение вокруг Аруначалы.

прана – жизненная энергия, поддерживающая деятельность тела и ума. Она связана с дыханием.

пранаяма – дыхательные упражнения, предназначенные для воздействия на прану или ее контролирования. В йогической философии считается, что ум и дыхание связаны: контролирование одного ведет таким образом к контролированию другого.

прарабдха – та часть кармы, которая должна быть отработана в настоящей жизни. Поскольку закон кармы подразумевает детерминизм человеческих действий, прарабдха часто переводится как «судьба».

прасад – все, приносимое гуру или божеству, становится прасадом, когда возвращается к преданному. Пища – наиболее распространенная форма прасада.

пуджа – церемониальное поклонение индуистскому божеству.

пунья – заслуги, накопленные в результате благих действий.

раджас – см. гуны.

раджогуна – см. гуны.

расам – острый суп, основные ингредиенты которого перец и тамаринд.

риши – «провидец»; ведический термин, обозначающий того, кто проникает в суть истин священных писаний. Одним из титулов Бхагавана был «Махариши», что значит «великий провидец».

Садгуру – полностью просветленный Гуру, обладающий силой укреплять учеников в своем состоянии.

садхана – «естественный»; сахаджа самадхи – состояние перманентной реализации, при котором ум безвозвратно уничтожается.

самадхи – подобное трансу состояние, в котором происходит переживание Я, реальности. Бхагаван проводил различие между нирвикалъпа самадхи, которое является временным переживанием Я, когда тело и мир отсутствуют, и сахаджа самадхи (сахаджа означает «естественный») – состоянием постоянной реализации, в котором возможно нормальное функционирование в мире. Это слово также означает усыпальницу или могилу святого.

самбар – острый южноиндийский соус. Употребляемый с рисом, он является основным компонентом всех южноиндийских блюд.

самсара – круг земного существования; цикл рождения и смерти; мирская иллюзия.

самскара – психическая привычка или предрасположенность; скрытый отпечаток в уме, в особенности обусловленный тенденциями прошлых жизней.

санчита карма – «кладовая кармы»; накопленная карма предыдущих рождений, небольшая часть которой переживается как прарабдха карма в настоящей жизни.

санньяса – завершающая ступень индуистской жизни, на которой происходит отказ от мирских забот и семейной жизни в пользу странствующей жизни в качестве нищенствующего монаха.

санньясин – тот, кто принял обет санньясы; монах, отрекшийся от мира с тем, чтобы целиком и полностью следовать к цели просветления.

сарвадхикари – «управитель всего»; титул, присвоенный Чиннасвами, братом Бхагавана, когда он взял на себя руководство Шри Раманашрамамом.

сат – бытие, реальность, истина.

сатсанг – «соединение с сат»; может принимать форму общения с реализованным существом либо быть внутренним соединением с собственным Я.

саттва – см. гуны.

саттва гуна – см. гуны.

сиддхи – «достижение» или «завершение»; обычно имеется в виду приобретение сверхъестественных сил, таких, как телепатия или ясновидение.

стхапати – храмовый архитектор или скульптор.

тамас – см. гуны.

тамогуна – см. гуны.

тапас – обычно означает медитацию, связанную с практикой самоотречения или умертвления плоти. Считается, что лишения, являющиеся неотъемлемой частью тапаса, ускоряют духовный прогресс. «Тапас» происходит от санскритского слова, корень которого означает «жар». Выполнять тапас – значит сжигать собственную нечистоту путем интенсивной духовной практики, тиртхам – священный водоем, обычно в форме квадратного пруда со ступенями, ведущими к воде.

упадеша – духовные учения, в особенности те, которые Гуру передает ученику, хатха – направление йоги, придающее большое значение овладению специфическими йогическими позами, шакти – энергия, сила; динамический аспект Я, вызывающий появление проявленности, шанти – покой; один из основополагающих аспектов, или качеств, Я.

шастры – писания; точнее, канонические сочинения в индуизме.

Издательство «Ганга»

Наш сайт:

www.ganga.ru

Электронный адрес: ganga@ganga.ru

Оптовые и розни чные продажи:

Каширский пр-д, д. 27
(м. Варшавская)
Выход из метро по указателям к пригородным поездам, из стеклянных дверей налево, затем направо вниз по переходу до конца тоннеля. На выходе из перехода, если стоять лицом к дороге, идти направо в сторону здания с числом 1975 на кирпичной кладке, пройти вдоль всего здания, в конце здания – проходная. Охране сказать, что направляетесь в издательство «Ганга».

тел./факс: (499) 613-9418 E-mail отдела продаж: real@ganga.ru

Мы издаем то, что читаем сами!

В СЕРИИ «НЕ-2» издательство «Ганга» выпустило в свет следующие книги:

Дуглас Хардинг «Маленькая книга жизни и смерти»

Дуглас Хардинг, Ричард Ланг «Откройся источнику»

Дуглас Хардинг «Жизнь без головы. Дзэн или переоткрытие Очевидного»

Дуглас Хардинг «Быть и не быть: вот в чем ответ»

Нисаргадатта Махарадж «Я есть то»

Ричард Ланг «Кто ты на самом деле»

Карл Ренц «Просветление и другие заблуждения»

Карл Ренц «Просто глоток кофе»

Карл Ренц «Дао дэ неглиже»

Рам Цзы «К черту ум!»

Рам Цзы «Приятие того, что есть»

Рам Цзы «Просветление – не то, что ты думаешь»

Рам Цзы «Нет пути для духовно продвинутых»

Тони Парсонс «всё суть ничто суть всё…»

Дэвид Керс «Совершенное сияние недвижимости»

Вэй У Вэй «Неискушенно мудрые, или говорила сова кролику…»

Рамеш Балсекар «Сознание пишет»

Рамеш Балсекар «Указатели от Нисаргадатты Махараджа»

Рамеш Балсекар «Покой и гармония в повседневной жизни»

Дэвид Годмен «Ничто никогда не случалось». Том I и 2

Стивен Волински «Я есть то, что я есть»

У. Г. Кришнамурти «Ошибка просветления»

У. Г. Кришнамурти «Ум – это миф»

У. Г. Кришнамурти «Выхода нет»

Д. Амбершел «Жить из основы бытия»

«Свет Аруначалы». Беседы с Раманой Махарши и Аннамалаем Свами
Дэвид Годман «Жизнь с Раманой Махарши. Воспоминания Аннамалая Свами»
Подробно о серии смотрите на сайте www.ne-2.ru

Примечания

1

Тамильский поэт и святой, живший в XIX в.

2

Десятки миллионов.

3

Добродетельные поступки, согласные предначертанию.

4

В буквальном смысле «садху» означает «благородный человек». Этот термин чаще используется для описания того, кто полностью следует индуистскому духовному пути, особенно если ради этого он оставил свой дом. Санньясинов, официально отказавшихся от всех связей с миром для того, чтобы посвятить себя духовному поиску, часто называют садху.

5

Церемониальное поклонение индуистскому божеству.

6

Это полное простирание, во время которого земли касаются восьмью различными частями тела.

7

Ануштаны включают в себя широкий спектр обрядовых практик, которые обычно исполняются только брахманами. Некоторые из них религиозные, остальные же связаны лишь с личной гигиеной.

8

Отрез ткани, который повязывают на бедрах наподобие юбки.

9

Тамильский святой XIX в.

10

Йогические дыхательные упражнения.

11

Духовная практика.

12

Религиозные песнопения.

13

Место, где путешественникам и нуждающимся предлагается бесплатная еда и питье.

14

Южноиндийское восклицание, выражающее удивление или шок.

15

Знаменитый религиозный центр на юге Индии.

16

Даршан означает «ви́дение». В религиозном контексте «получить даршан» означает лицезреть храмовое божество или святого человека либо же быть лицезримым им.

17

Большая шарообразная сладость.

18

Бетель – твердый темно-красный орех. Считается, что его сок помогает пищеварению. Его часто едят вместе с вспрыснутыми лаймом зелеными листьями. В такой комбинации он называется «паном».

19

Подаяние еды.

20

Одна из философских поэм Бхагавана о природе реальности.

21

Хотя слово «садху» обычно относится к тому, кто полностью отдал себя духовному поиску, в данном контексте оно обозначает того, кто реализовал Я.

22

Освобождения, продолжая жить в теле.

23

Лицезрение.

24

Тамильские тексты по философии адвайты. Готовятся к изданию в изд-ве «Ганга».

25

Аннамалай – одно из тамильских имен Аруначалы. Оно означает «недостижимая».

26

Город, находящийся в пятнадцати милях от ашрама.

27

Рупия – денежная единица Индии. Нынешний курс обмена равен примерно сорока рупиям за один доллар США. Покупательная способность рупии была, конечно же, намного выше во времена этой истории. В те дни чернорабочий получал около четверти рупии в день – достаточно для того, чтобы удовлетворить все основные жизненные потребности.

28

Пожертвование еды путешественникам и пилигримам.

29

Оранжевые облачения, которые носят санньясины.

30

«Духовные наставления» в англ. переводе.

31

Вахана, или ездовое животное Шивы.

32

Гора в Гималаях, где, как считается, обитает Шива.

33

Кармические последствия безнравственных действий.

34

Брахмы, Вишну и Шивы.

35

Это тамильский перевод стиха (книга 5, глава 76, шлока 2о) из «Йога-Васиштхи».

36

Писаниях, в основном описывающих мифологическую картину.

37

Достигшие совершенства йогины.

38

Аруначала.

39

Повторение имени Бога.

40

Философская работа Бхагавана из тридцати стихов на тамильском языке.

41

Тамильский святой, живший в IX в.

42

Отсутствии различий.

43

Освобождения при жизни.

44

Простирания.

45

Второй сын Шивы и Парвати, особо почитаемый на юге Индии.

46

Мудрецы Древней Индии.

47

Дословно «Настоящая природа Раманы Махарши».

48

Анна – в прошлом 1/16 рупии.

49

Пади – мера, равная примерно 2 литрам.

50

Камбу на тамильском языке также означает «трость».

51

Проговаривание священных писаний.

52

Внутреннего святилища.

53

Выполняющий тапас.

54

Город, где Бхагаван родился и жил примерно до двенадцати лет.

55

Стих двенадцатый.

56

Шива.

57

Карри, приготовленное из йогурта, кокоса и овощей.

58

Тридцать миль к северо-востоку от Тируваннамалая.

59

Десятидневный фестиваль, обычно проходящий в октябре и посвященный женским ипостасям Бога.

Content

Годман Дэвид Жизнь с Раманой Махарши

Дэвид Годман Жизнь с Раманой Махарши Воспоминания Аннамалая Свами

Предисловие

Приход к Бхагавану

Строительные работы

Еда в ашраме

Животные ашрама

Жизнь в ашраме

Взыскания со служителей и рабочих

Рамакришна Свами

Визит Ганди

Потерявшиеся стихи

Аруначала

Лакшмана Шарма

Мелкие кражи

Раманатха Брахмачари

Различные садханы

Самоисправление

Аруначала Мудалиар

Несовершенный мир

Самадхи и параяна

Намаскарамы

Управляющие и претендующие на управление

Строительные работы II

Палакотту

Словарь терминов

Издательство «Ганга»