Борисов Александр Анатольевич

Борисов Александр Анатольевич

Борисов Александр Анатольевич

Прыжок леопарда.

Книга первая.

Окончательный вариант

От автора

Излишне, думаю, напоминать, что все персонажи, живущие в этой книге, вымышлены. Их сходство с реально существующими людьми - дело случая. В первую очередь, это касается Вальки Ковшикова. Такого повара не было, нет и не надо.

Часть 1. Что мы есть? - рысичи!

Глава 1

Атомная подводная лодка медленно поднималась из глубины. Чуткие щупальца сонара осторожно процеживали поверхность, заполняя динамик привычными звуками: посвистами касаток, скрежетом мойвеных стай и приглушенным стуком далекого норвежского берега.

- Тихо? - почему-то шепотом осведомился командир.

- Тихо, - так же шепотом отозвался акустик.

- Стабилизация сто метров... поехали!

Из приоткрывшегося контейнера, к далекому солнышку, радостно рванулся пластиковый шарик, цвета бутылочного стекла, увлекая за собой тонкий стекловолоконный кабель.

Приснувшая на зябкой волне гагара, с шумом рванулась в сторону от невесть откуда появившегося странного предмета.

Через долю секунды сработала система самоуничтожения. Радиобуй лопнул гулким пузырем, а лишенный плавучести кабель бережно втянулся на глубину.

Очередной сеанс связи прошел удачно. Любой командир БЧ-4, "отбарабанивший" свое с траверза Нордкапа, где все радиоволны сходят с ума, испытывает законное чувство гордости. Надежная все-таки штука - "Акула-2ДП"!

Вслед за сигналом подтверждения, из радиоприемного устройства "Каштан", как карта из рукава шулера, с треском вылетела серая лента с прожженной посредине, черной неровной линией. Ее тот час же подхватил шифровальщик и скрылся в своей "конуре".

- И слова доброго не сказал, паскудник, - лениво обиделся "бычок", - ну, что ж! Примерно с таким настроением и мы подпишем этому грубияну акт на списание этилового спирта.

Никто из них пока не догадывался, что лодке приказано поменять курс, что окончание "автономки" откладывается на неопределенный срок.

Точно такая же серая лента "всплыла на поверхность" и в Главном штабе Северного флота. Ровно через двенадцать секунд, что гораздо быстрей норматива, информация легла на стол командующего в виде расшифрованной депеши.

Тот, не читая, пододвинул ее ближе к собеседнику и даже прихлопнул ладонью, как бы подчеркивая весомость последних слов:

- Я все понимаю, Виктор Игнатьевич! Да, ваша просьба равносильна приказу. Звонок из Москвы был. Не станем также принимать во внимание ряд объективных причин: износ механизмов, усталость людей и прочее, прочее, прочее. Это старые песни. Я вынужден их исполнять по долгу своей службы - мы люди военные и правильно понимаем значение слова надо. Но все-таки... скажите мне просто, как человек - человеку: не слишком ли это, как бы помягче сказать... несоизмеримо? Нейтрализация атомным подводным крейсером какого-то долбанного СРТ?! Неужели у вас в Конторе нет никаких других вариантов?

Высокий гость удовлетворенно кивнул и в очередной раз закурил без разрешения.

- Варианты, адмирал, удел математиков. А мы - практики с творческим складом ума. Скажу даже больше, открою вам небольшую тайну. Речь идет не о каком-то, как вы изволили, выразиться, "долбанном СРТ". Речь идет о вполне конкретном человеке. О человеке, который должен быть под нашим полным контролем прежде, чем сможет оказаться на берегу. И нет у меня на сегодняшний день задачи важней.

- Тоже мне, Штирлиц! - мысленно усмехнулся хозяин просторного кабинета, - с начала визита ни разу не удостоился назвать меня по имени-отчеству. Забыл, наверное. Интересно, как же он дальше будет выкручиваться?

А вслух произнес:

- Он так опасен?

- Опасен? - как эхо повторил человек в штатском, - несомненно, опасен. Плюс ко всему, он столь же непредсказуем. Информация, адмирал, не для широкой огласки. Я посвящаю вас в суть вопроса исключительно для того, чтобы вы тоже прониклись важностью предстоящей работы...

Виктор Игнатьевич помедлил, испытывающе посмотрел в глаза визави.

- Представьте себе человека, который знает принцип действия "летающей тарелки", три способа лечения рака... и вообще... много чего знает. Подозреваю, что все. Представили?

- Представил. Маленький рост, большие глаза, лысый череп, никогда не знавший растительности, телепат. Ну, что там еще? - "истина где-то рядом"!

- Вот уж нет, товарищ командующий! Это не инопланетянин. И даже не посланник из будущего. Уникум, о котором я говорю, рожден самой обычной, земной женщиной. Если верить анкетам и метрикам - от самого что ни на есть усредненного советского гражданина. Чуть ли ни алкоголика. Он пеласг, лукумон. Еще точнее - Последний Хранитель Сокровенного Звездного Знания - так он когда-то письменно сформулировал свою данность на этой Земле. Сам до конца не знаю смысла этих понятий. Что они означают: звание, титул, национальность? Но я в это верю. Если отбросить все сверхъестественное, наш подопечный смог бы достичь вершин в любой избранной сфере человеческой деятельности. Но! Но вынужден скрывать от окружающих свой нечеловеческий интеллект.

- Он нарушил Закон?

- Обошлось, слава Богу, без уголовщины. Но сам факт его бытия - это полное отрицание всех существующих в мире законов, в том числе - и физических. План утвержден, сбоев быть не должно. В противном случае, как ни цинично это звучит, я б предпочел, чтобы этот самый хранитель был похоронен на дне Норвежского моря. Пусть даже вместе с тем самым "долбанным СРТ" и его ни в чем не повинным, экипажем. Да, товарищ командующий! Есть у меня полномочия отдавать и такие приказы. Но что-то заставляет уйти от столь радикальных мер. Что-то, или кто-то...

Чокнулся, - подумал, вдруг, адмирал, - точно чокнулся! Меньше всего он был готов к разговору на столь скользкую тему и совершенно не представлял, как вести себя дальше.

- Можно вопрос? - произнес он после некоторых размышлений, - если не положено, можно не отвечать...

- Почему же? - улыбнулся человек в штатском. Он, видимо, хорошо представлял, что творится в смятенной душе адмирала. - Вам, - и еще раз подчеркнул, - вам постараюсь ответить.

- Вы сами... встречали его когда-нибудь, так сказать, лично?

- Мы не просто встречались. Мы долгое время сотрудничали. Наши дороги плотно пересеклись

на одном из торговых судов. Он был тогда практикантом. Подрабатывал матросом-уборщиком. А я... наша "фирма" предпочла морской способ доставки людей для выполнения одной деликатной работы за рубежом. Честно признаюсь, он нас тогда очень и очень выручил. А мне, лично, вылечил радикулит. Похоже, навсегда вылечил... тьфу, тьфу, тьфу!

Московский гость трижды постучал по столу костяшками пальцев и для чего-то добавил:

- Его, кстати, зовут Антон.

- Расскажите! - в глазах командующего наконец-то прорезался интерес.

Виктор Игнатьевич достал очередную сигарету, с удовольствием прикурил ее от фирменной зажигалки "Зиппо", откинулся на спинку мягкого кресла и взял в руки пепельницу, выполненную в виде диковинной рыбы, раскрывшей огромную зубастую пасть.

- Насколько я понимаю, адмирал, - начал он после некоторой паузы, необходимей для выполнения всех вышеуказанных манипуляций, - симптомы этой поганой болезни, вам хорошо известны. Так вот, приступ был одним из самых жестоких, случавшихся со мной за все прожитые годы. Я лежал пластом в корабельной каюте, как говорится, в полной апатии. Тело мое, даже в бессознательном состоянии, никак не могло избрать для себя положения, при котором боль не так ощутима. Его попросту не было. По малой нужде, стыдно признаться, "ходить" приходилось в раковину умывальника. И то, ценою долгих страданий. Умывальник, кстати, был в полуметре от койки.

Похожий на воробья судовой эскулап едва успевал пожимать плечами. Его "гремучие" мази, уколы риоперина, мешочки с горячей солью и прочее колдовство не только не действовали - мне, наоборот, становилось еще хуже. Старший группы уже поставил вопрос о моей эвакуации самолетом из ближайшего порта, чем сильно озадачил Москву.

По "судовой роли" - официально заверенным спискам экипажа - я числился мотористом-газоэлектросварщиком, и уборка моей каюты не входила в обязанности матроса-уборщика. Но, учитывая мое беспомощное состояние, Антон пришел сам. С пылесосом, ведром и тряпкой.

- Ваша каюта буквально кричит от боли, - заявил он с порога, - а я знаю одно очень старинное народное средство. Такое, что через час будете прыгать. Если хотите, можно попробовать.

Я вышел из коматозного состояния только лишь для того, чтобы взглянуть на эдакого нахала. С виду - обычный парень. Как у нас говорят, "без особых примет". С такими внешними данными без проблем допускают к экзаменам в разведшколу. Ну, может быть, лоб чуточку высоковат, да глаза слишком умны.

- Ну что ж, попытайся, - сказал я без всякой надежды в голосе, - глядишь, у тебя и получится...

- В чем, лично я, сомневаюсь! - закончил он за меня и весело рассмеялся.

Без особых усилий он поднял меня, как ребенка и бережно поставил на ноги в самом центре каюты, где, как он пояснил, "проходит силовой кабель электропитания грузовых механизмов". Потом опоясал куском медного провода, "в качестве заземления" и отступил к двери.

Я оказался напротив иллюминатора и не мог проследить за дальнейшими манипуляциями. Помню только, что хрюкнул от смеха, представив себе, как это делалось "в старину": крепостных мужиков с самодельной динамо-машиной, медные пояски... и вдруг!!!

Вообразите себе мое состояние: вдруг я почувствовал, как теплые сухие ладони, минуя мою черепную коробку, мягко обняли полушария мозга! Мне тогда показалось, что я начинаю сходить от боли с ума.

- Успокойтесь, - сказал он тихо и буднично, - ничего страшного не произошло. Сейчас я аккуратно обойду мозжечок и вплотную займусь вашими болячками. Для начала уберем соляные наросты с шейных позвонков. Вы слышите, как они осыпаются?

Я все отчетливо слышал. Слышал, как чуждые руки хозяйничают в недрах моего тела. Это даже покруче, чем стоять под ножом. Потрясение было столь велико, что боль отошла на второй план.

Это ж надо, - сказал я себе, - сопливый мальчишка, играючи проникает в тренированный мозг разведчика! А есть ли гарантия, что он не прочтет в нем столь же легко то, что тщательно скрыто даже от себя самого? В любом случае - это опасность!

Он был наивен, очень наивен. И еще не постиг главного: нельзя в этом мире жить и делать добро, не нажив по пути сотню-другую лютых врагов. Но ему было только лишь девятнадцать...

- Сейчас будет очень больно, - заранее предупредил мой "народный целитель", - я буду освобождать нерв, ущемленный между семнадцатым и восемнадцатым позвонками.

Боль вспыхнула в голове огненным шаром, но уже через миг лопнула, как радужный, мыльный пузырь.

- Вот и все, - констатировал он, не без гордости. - Эта операция называется "разрез". И я что-то не слышал, чтобы кто-либо после нее произносил вслух слово "радикулит".

- Спасибо тебе, парень! Как ты все это делаешь? - психологически контратаковал я.

Он заметно смутился, пробормотал под нос что-то нечленораздельное, типа "на вахту пора" и вышел вон, позабыв про ведро, тряпку и пылесос.

- Вот вкратце и все, - Виктор Игнатьевич ввинтил в пепельницу окурок, дотлевший до самого фильтра, глянул в глаза собеседника. - Впечатляет?

- Не то слово! Вот бы задействовать этого... экстрасенса еще на один сеанс!

- А что, товарищ командующий? - это мысль! В случае успеха протекцию гарантирую. А что для этого надо? Правильно: дисциплина. А именно - точность и полнее отсутствие всяческой отсебятины. Как говорил товарищ Андропов, "дурак - это еще не беда; беда - коль дурак с инициативой!"

"В чем - в чем, а в отсутствии инициативы тебе не откажешь!" - мысленно отпарировал адмирал. А "рыцарь плаща и кинжала" целым рядом направленных телодвижений показывал, что уже собирается уходить.

- Если вопросов нет, будем прощаться! - вслух подтвердил он свои намерения. - С головой окунаюсь в рутину, которую на языке рапортов принято называть "дополнительным обеспечением запасных вариантов". Вам также рекомендую все прочие дела оставить на потом. А на досуге, если на таковой останется время, вот! Ознакомьтесь!

На стол легла тонкая стопка соединенных скрепкой листов, которую с самого начала беседы старый разведчик так и не выпустил из рук. Как ружье, что в конце первого акта не может не выстрелить.

- Эти бумаги изъяты при тщательном обыске одной из московских квартир, - пояснил он уже на ходу, предвосхищая запоздалые вопросы командующего. - Там наш объект останавливался, приезжая в столицу. Это, разумеется, копии. И, к сожалению, только лишь то, что удалось восстановить нашим специалистам. Судя по содержанию, он сам еще до конца не постиг всех возможностей своего феномена. Но сколь далеко он шагнул сейчас, можно только догадываться.

- Дурдом какой-то! - думал адмирал, сопровождая посетителя до дверей. Перестройка, ускорение, гласность! Теперь вот, пеласги, хранители, экстрасенсы, ведьмаки, колдуны... рушится страна!

Он проводил неприятного гостя до порога приемной. Сдал, как положено, с рук на руки сопровождавшим того серым личностям. Облегченно козырнул на прощание. Попутно успел удивиться предрасположенности человека к мимикрии. Можно, оказывается, быть совершенно невидимым, если, даже, со всех сторон, ты окружен флотскими офицерами в парадной форме, выдержанной в черных и желтых тонах.

- Под паласом они сидели, что ли? - вслух удивился командующий, когда гости вышли на улицу.

Вернувшись в свой кабинет, он долго сидел за рабочим столом, обхватив руками седую голову.

- Черт бы побрал этих гэбэшников! - выпалил он в сердцах. - Это же надо! Беседовали не более часа, а устал, как будто вагон кирпичей разгрузил! И, главное, не поймешь, то ли Ваньку валяет, то ли, в самом деле, что-то серьезное...

Перевалив все, что связано с этими мутными делами на широкие плечи начальника особого отдела, дополнительно подтвердив его полномочия, командующий, наконец, остался один. Рука сама потянулась к рукописи, оставленной гостем на краешке рабочего стола. Через мгновение он скользил внимательным взглядом по волнам легкого, убегающего почерка.

Глава 2

Когда я появился на свет, дед посадил у реки в конце огорода веточку ивы. Посадил сразу после полуночи, при красном свете железнодорожного фонаря, "позыченного" для такого случая у знакомого путевого обходчика. Он знал, когда я приду в этот мир и ждал, боясь не дождаться. Двенадцать мучительных лет таскать в голове осколки снаряда, чуть не похоронившего его под Сталинградом - это очень и очень много. Даже для него, для Хранителя. А на Земле свирепствовал месяц белояр, розоватой пеной клубился абрикосовый цвет, шел 746З-й год от Сотворения Мира. Почти сразу же пошел дождь, то, чуть утихая, то, вновь переходя в ливень. Молнии вспыхивали так часто, что напоминали рвущееся из-за туч солнце. В их свете воздушные пузырьки солдатскими касками плавали в необъятных лужах, а речка грозилась выйти из берегов.

Когда под порывами ветра упала старая яблоня, дед надел дождевик и выкопал из-под оголившихся корней бочонок дубовой клепки. Унес в дом. Там изрядно хлебнул зеленой, дурманящей жидкости, выскочил на крыльцо и кричал, грозя кулаками сумасшедшему небу:

Живы еще чады Владыки Земного Мира,

Великого Властителя Велеса,

За Веру, за мощь за Его, радеющие,

Не позабывшие имя Его!

У ветра спросят:

Что вы есть? - рысичи!

Что ваша слава? - в кудрях шелом!

Что ваша воля? - радость в бою!

Что в вашем сердце? - имя Его!

Я родился в стране вулканов, где в ежесекундной вековой борьбе изнемогают все четыре стихии, терзая мою неокрепшую психику приступами необъяснимой болезни. Ни с того ни с сего, чаще всего пасмурным днем, в голове раздавался повышающийся до визга звон. Легкие переполнялись кислородом настолько, что невозможно становилось дышать. И я не дышал, а только вибрировал телом в такт этому звону. Откуда-то, из черной холодной бездны, нарастал огромный огненный шар. Накатывался, как возмездие, застилая собой горизонт, потом - подминая все сущее. Я сжимался в маленький, пораженный ужасом дрожащий комочек боли. Крик застревал в горле. Пот и слезы текли по лицу. И я припадал к тому, кто успевал подхватить меня на руки. Да так, что не оторвать...

Такие приступы случались все чаще и чаще. Врачи дружно разводили руками, выслушивая рассказы взрослых о внешних симптомах болезни. Меня же никто ни о чем не расспрашивал. Да я ничего и не сумел бы объяснить. Весь этот ужас существовал тогда где-то за гранью моего понимания. Потом нашелся гениальный эскулап, справедливо посчитавший, что никто ничего не потеряет, если он посоветует непонятному больному просто поменять климат. Вот тогда, наконец, родители и вняли неоднократным увещеваниям деда. Дети, мол, воспримут грехи и слабости наши, и "щадя их, держи в отдалении".

Это было незабываемое путешествие! Через всю страну я был препровожден в маленький южный городок и в определенные звездами сроки, ступил на порог дома, которому суждено было стать отчим.

Первое же лето буквально ошеломило жарой. Весь этот зеленый мир существовал под знаком всепроницающего солнца и света в моей душе. Приступы прекратились. Я бегал в трусах, босиком по мягкой прохладной пыли. Вот только сильно страдал от ожогов. Но вечером возвращался с дежурства дед и снимал боль. Кажется, я полюбил его еще до того, как впервые увидел. И он отвечал тем же, но обращался со мной, как с взрослым, как равным себе. А еще, потихоньку, исподволь, учил понимать суть.

- Тошка, - говаривал дед, когда мы сидели вдвоем в зарослях виноградника, и пили холодный компот, - а ну-ка представь, что ты - бабочка.

Я закрывал глаза и старательно прислушивался к внутренним ощущениям. Все мысли улетучивались. Оставались лишь плещущее через край, ни с чем несравнимое счастье полета и железная сила инстинкта, влекущая в этот полет.

Не представляю, как все это выглядело со стороны, но, возвращая меня в реальность, дед оставался доволен.

- Когда-то, - пускался он в поучительные размышления, - все люди, сызмальства, учились подражать животным, птицам, растениям...

- Зачем?

- Чтобы лучше их понимать. Чтобы легче было охотиться, различать лечебные травы...

- А людям? - перебивал я, - людям тоже подражали?

- Только воинам чужого, враждебного племени. Потому их и брали в полон, даже, если не было толмача, понимавшего новый язык. А как иначе составишь представление о целом народе: на что способны, в чем сила, слабость, как на сечу идут, не дрогнут ли? Если да, то в какой момент? Есть ли уязвимые места в тактике, индивидуальной подготовке?

- И мы всех их потом побеждали? - заряжался я воинской гордостью.

- Мы до сих пор не поняты, а значит, непобедимы! Потомки великого племени утратили Звездные Знания, но до сих пор славятся "непредсказуемой русской душой". Мы Иваны, не помнящие родства, зовущие "мамой" сиротскую корку хлеба. Нация с усеченным, тысячи раз переписанным прошлым. Но даже в таком, исковерканном виде, это прошлое подавляет. Заставляет бояться и ненавидеть. Наша Троица - пот, кровь, да неволя. Наши святцы - история войн на своей территории. Одни нас хотели покорить, чтобы понять, другие, - понять, чтобы покорить. Дальше всех пошли самураи: стали копировать у себя мелочи нашего быта. Отсюда у них внешний вид боевого искусства: стиль богомола, стиль обезьяны, стиль змеи... Вид, но не суть. Они не смогли оторваться от привычного, приземленного. А потому, до сих пор далеки от звезд.

- А мы близки?

- Мы близки. Скоро и ты научишься заряжаться энергией Космоса, овладеешь секретами времени, сможешь им управлять только силой своего разума.

- Скоро - это когда?

- Скоро - это осенью.

- У-у-у!

Кажется, я был способным учеником. Иногда, от нечего делать, я пристраивался "в кильватер" человеку, к которому испытывал интуитивную антипатию. Старательно копировал жесты походку, потом проникал в его внутренний мир: читал скучные, взрослые слова, срисовывал образы и картины, постепенно вживался в них. И вдруг, представлял, что спотыкаюсь и вот-вот упаду...

Когда "объект", матюгаясь, поднимался на ноги, восторгу моему не было предела.

Как-то за этим занятием меня и застукал дед. Тогда я впервые узнал, что такое "березовая каша". Очень неприятная штука. Даже, если заблокировать боль.

Впрочем, дед, или, как его еще называли, Степан Александрович, и сам был хорош. Он никогда не выписывал газет. А между тем, ежедневно появлявшийся в три часа пополудни хромой почтальон, исправно закладывал в наш деревянный почтовый ящик "Правду", "Гудок" и "Сельскую жизнь". То ли потому, что воевали на одном фронте, то ли опять виновато дедово "колдовство"?

Ознакомившись с прессой, он разносил ее ближним соседям, по принадлежности, привычно ругая почтовое ведомство, которое "вечно все путает". Я ему этим глаза не колол. Ведь взрослым не делают замечаний. Дед очень любил читать, но не мог позволить себе что-нибудь выписать. Он тащил нас с бабушкой на свою мизерную пенсию. А она почему-то не получала совсем ничего...

Осень! Я ждал ее пуще Нового Года! И вот, наступил этот день. Дед привел под уздцы лошадь, запряженную бричкой. Лошадь была рыжей и очень смирной, с белой звездой во лбу. Звали ее Лыской и мы друг другу очень понравились.

Бабушка Лена собрала нас, как на Северный Полюс. Столько пирожков напекла, что, кажется, за месяц не съесть! Сумка, да еще и целый мешок!

Выехали на рассвете, пока не так жарко. Дед держался за вожжи, а я клевал носом, потому, что первый раз в жизни проснулся за час до рассвета...

Когда под колесами громко захлопали настилы деревянного моста, солнце стояло уже высоко. Мост был длинный, с высокими перилами и заботливо отряженной пешеходной дорожкой. На другой стороне реки начинался хутор. За хутором приютился погост. К нему дед и правил.

Около старенькой деревянной часовни остановились. Дед сноровисто распряг Лыску и, стреножив, пустил пастись. Минуту-другую он постоял, выбирая нужное направление и решительно шагнул через беззубый заборчик. Я тащил тяжелую сумку с припасами и еле поспевал за ним, уверенно лавировавшим между бессистемно разбросанными частоколами оградок. Даже могильные кресты в изумлении разводили руками.

У расползшегося, придавленного временем холмика, дед присел на траву. Он долго смотрел в никуда, шевеля беззвучно губами. Когда я подоспел, он взял у меня тяжелую сумку, расстелил под крестом рушник и выложил на него первую попавшуюся закуску. Налил "мензурку" и опростал. А мне есть не хотелось. До сих пор, спустя много лет, и крошки не могу проглотить на кладбище. Наверное, еще не пора.

Вот и тогда я только глазел во все стороны. Здесь всюду кипела жизнь. Из полого железного креста припадали к земле дикие пчелы. Им тоже, наверное, нравились пирожки со сладким повидлом. На акации у часовни хрипло горланило воронье. Где-то на той стороне дурными голосами орали козы...

Дед "приложился" еще пару раз, и тихо запел какую-то грустную, тягучую песню, исполненную еле сдерживаемой внутренней мощи. А я опрокинулся на спину, пропускал сквозь себя слова и рисовал на глубоком голубом небе причудливые образы, навеваемые мелодией. Песня еще звучала, когда налетевший откуда-то ветер поднял, закружил над моими глазами успевшую нападать листву. Потом, как это обычно бывает на юге, изо всех небесных закутков высыпали тучи.

- Это не ты песнею своею дождь накликаешь? - спросил я, когда "акын" сделал короткую паузу, чтобы наполнить очередную "мензурку".

- Это он, - показал дед кивком головы, - говорит, что будет с нами, пока не вернемся домой. - И снова кивнул в сторону креста.

Я в недоумении огляделся:

- Ты не пугай. И так страшно. Он это кто?

- Мой дед. Ты представляешь? У меня когда-то тоже был дед.

- Разве он до сих пор не умер?

- Как не умер? - умер. Ста семнадцати лет от роду. В день, когда получил "похоронку" на меня. Что же его заставило больше поверить бумажке, чем сердцу?

- Значит, тебя... чуть ли не похоронили?

- Видишь дырку? - спросил дед, указывая на углубление над переносицей. Оно было затянуто шелушащейся красной кожей. - Так вот: там, внутри, три осколка. Доля миллиметра в сторону любому из них - и смерть. Понял? Там стреляло все: небо, земля, деревья... и даже вода.

- Ты мог бы замедлить время, чтобы уйти...

- Куда, глупыш? - дед ласково потрепал меня по стриженой голове. - Замедлить время - то же самое, что выдать себя. Посеять панику, вызвать ненужные слухи и, в конечном итоге, оказаться на допросе у "особистов". А там разговор короткий. В лучшем случае - лесоповал.

- Зачем же тогда ты лез в самое пекло?

- А как же? И ты бы полез. Мы - рысичи, значит - воины! Порядочность, честь, чувство долга - для каждого воина эти понятия святы! К тому же, у меня есть такая способность... восстанавливаться, насколько это возможно. И выживать. Даже после такого ранения. Весь персонал эвакогоспиталя считал, что оно смертельно...

Вечерами все сильней холодало. Постепенно горные кряжи заполнили горизонт. Дорога все круче стремилась наверх изнурительным тягуном. За два с половиной дня мы успели посетить еще пару могил. Ночевали в открытом поле, пропитались дымом костра. Вприкуску со свежим воздухом все казалось замечательно вкусным. Потому и домашняя снедь решительно улетучилась. Разве что дедов бочонок булькал еще достаточно басовито.

В сельмагах, встречавшихся на пути, мы теперь покупали хлеб. Все остальное - рыбу, зайцев и "заблудившихся" кур - добывал дед. На ночь он хитро запутывал озерные камыши с выходом в сторону мелководья. А утром мы вместе хватали руками жирных, неповоротливых карпов и небрежно выбрасывали на берег. Излишки улова я убирал в мешок из толстого джута. Дед перекладывал рыбу свежей крапивой, чтобы она подольше не "засыпала". С зайцами было похуже. Не бегают они по ночам. Только один попался в силок из капроновых нитей.

Итак, мы доехали, нисколько не похудев. Лыску поставили на подворье у бабушки Оли - дальней родственницы по трудноуловимой линии. Гости в горной глуши - нечаянная радость. Поэтому разговор затянулся. Невыносимо скучный разговор двух взрослых людей о погоде, о видах на урожай, повседневном житье-бытье...

Я выскользнул за открытую дверь. Огненная черепаха солнца устало клонилась к рваному горизонту. Где-то внизу шумела река. Шум этот кашлем отдавался в ущелье, небрежно раскроившем горный хребет. По левой, отвесной его стороне кое-где чудом повырастали огромнейшие деревья. Они, как за жизнь, цеплялись за щели и трещины щупальцами обнаженных корней. И так от подножия - до самой вершины. Чуть выше, под самыми облаками, парили орлы.

Правый берег реки казался почти пологим. Над ним поработали люди. Примерно по центру горы была вырублена рукотворная ниша. По этому "тоннелю в разрезе" деловито сновал паровоз "кукушка". Он тащил за собой несколько игрушечных вагончиков. Кавалькада, время от времени, скрывалась в брызгах, летящих через нее, водопадов.

Вскоре меня покликали "вечерять". Посидев за гостеприимным столом соответствующее правилам приличия время и отдав должное кулинарным изыскам хозяйки, мы стали собираться в дорогу. Оделись как можно теплей. Захватили с собой удочки и прочие ингредиенты, необходимые для ухи. Дед, между делом, раздобыл где-то в сарае алюминиевую фляжку солдатского образца. Наполнил ее жидкостью из бочонка.

Мягкая вечерняя прохлада, сопровождавшая нас до ущелья, огрызнулась откровенным холодом. Шпалы узкоколейки были проложены очень неровно. Быстрого, размеренного шага не получалось. У меня сбивалась "дыхалка". А идти по обочине дед не рискнул. Мало ли что? В горах не бывает сумерек, сразу же - ночь.

- Ты будешь приходить в эти места уже без меня, - сказал он, остановившись, чтобы я перевел дух. - Так что запоминай главные ориентиры. Даже если пойдешь по другой стороне, они пригодятся. Учись все, всегда, с первого раза запомнить.

- И тогда я стану последним Хранителем?

- Если станешь.

- А почему "последним"? Интересно, кому же последний сможет передать что-нибудь, если он самый распоследний последний?

Вопрос, по моим понятиям, получился довольно каверзным. Хоть я задал его просто так, чтоб немного потянуть время, и еще хоть чуток отдохнуть.

- Ты оставишь все, что мы сохранили, людям.

- Как оставлю? Возьму и отдам?

- Время покажет как. Но это будет не скоро, в канун Утра Сварога.

- А это когда?

- Давай посчитаем, - дед ненадолго задумался, - если отбросить сегодняшний день, то ровно через двести сорок семь лет по земному календарю. Это же надо!

Мне показалось, он сам удивился тому, что сказал.

- А утро? Когда же наступит утро? - в нетерпении выкрикнул я.

- Это, Антон, зависит только от двух человек - от меня и тебя. Если хочешь точнее, запомни: двадцатое декабря две тысячи двенадцатого года.

- Это сколько ж мне будет?

- Сколько б ни было - все твои.

- А если со мной вдруг что-то случится, знания не исчезнут? - осознав, что такое, возможно, я съежился и застыл в ожидании слова.

- Не говори глупостей! - дед ни с того ни с сего рассердился. - Не для того двенадцать поколений Хранителей несли свою ношу сквозь долгую ночь! Если б ты мог только представить, сколько людей на земле родилось, и сколько еще родится, только лишь для того, чтобы во время тебя поддержать!

Мой рот раскрылся от изумления:

- Люди рождаются ради меня? Что, ради меня одного?!

- Я не совсем правильно выразился, - теперь уже дед прислонился к скале, присел поудобней на корточки, закурил. - Видишь ли, Тошка, все в мире взаимосвязано. И люди приходят в него, чтобы исполнить свою данность на этой земле. По большому счету, вся наша планета и звезды вокруг нее - единое игровое пространство. Все в этом пространстве гораздо сложней, чем в объемных шахматах, в которые люди еще не умеют играть. Есть только две силы, способные осмысленно двигать фигуры на этом гигантском поле. Два разума, два интеллекта, схлестнувшиеся в напряженной борьбе. Они друг от друга по разные стороны, но в пространстве - они везде.

Я слушал, раскрыв рот, затаив дыхание.

- Это я образно выразился, - продолжал дед, - что они "по разные стороны". Всяко бывает. Они переплетаются, плавно перетекают друг в друга и, даже, представляют собой единое целое. Причем, не в каком-то одном месте, а во многих одновременно. Разные принципы у них, бесконечно великих. И совершенно непохожие способы ведения борьбы. Борьбы без сроков и правил, где каждый ход просчитан и точен потому, что необратим. Тот, что для нас выше - это Добро, или Явь. А тот, что царствует на Земле - Навь - Вселенское Зло. Только и это вовсе не значит, что один исповедует добро и только добро, а другой, соответственно - зло. Когда любое из действий просчитываются на миллионы ответных реакций, все средства борьбы хороши. Они моделируют ситуации, заставляющие людей совершать немыслимые поступки, очень тонко влияя на инстинкты и подсознание. Иной потом разводит руками, да чешет в затылке: "Сам не пойму, и как оно вышло?! Бес, понимаешь, попутал..."

В разверзшейся пасти ущелья каждый звук порождал эхо. Я сидел на коленях у деда, зарывшись лицом в пропахшую дымом, фуфайку и совсем ничего не боялся. Даже этой, не очень понятной сказки. А он продолжал:

- В чем же прелесть этой игры? В том, что каждый из тех, кто пришел в этот мир, был и будет всегда уверен: он свободен в своем выборе и сам совершает поступки. Каждый мнит себя главной фигурой. Чуть ли ни эпицентром, вокруг которого свершается то, что действительно достойно внимания.

- Неужели никто из них ни о чем не догадывается? - удивился я.

- Посуди сам, - дед старательно раскурил погасшую папироску, потом почему-то выплюнул и достал из пачки другую. - Посуди сам: одному из Великих, для каких-то далеких целей однажды понадобится, чтобы Колька Петряк, например, стал редактором на краевом радио.

- Нет, не получится! - отпарировал я, - Колька хочет стать космонавтом!

- А кто его будет спрашивать, коли другого такой вариант тоже устраивает? Влюбится Колька в Танюху из соседнего дома. И поедет с ней за компанию, поступать, например, в МГУ... что, невозможно такое?

Тут я понял, что крыть совершенно нечем. За Танькой из соседнего дома я тоже готов хоть сейчас на край света!

- Уж поверь мне, Антон, мечты очень редко сбываются. Если написано на роду, Колька редактором будет. Хоть ненадолго, но будет. А уже на дальнейшее есть у Великих свои варианты событий. После целого ряда "случайностей", "совпадений" и "неувязок", которые одновременно являются и звеньями каких-то других комбинаций, Колька получает образование, устроится на работу. Разве он может догадываться, что вся его прошлая жизнь, весь путь по карьерной лестнице - всего лишь прелюдия, а нужен он, по большому счету, ради одного какого-то часа?

Когда этот час придет, одинокая женщина, единственная из многих, вдруг почему-то вспомнит, что у одной из подружек скоро праздничный юбилей. К этому ее подведут другие цепи воздействий. Как же давно мы не виделись! - скажет она про себя. - Надо бы Светку поздравить, песню для нее заказать. Она тоже ни за что не поверит, что телефонный звонок в редакцию - это не ее прихоть.

Вот и все. Круг замкнулся. Дальше можно моделировать все что угодно: встреча, свадьба, совместное путешествие. Или другой вариант: просто телефонный звонок. Но что-то неуловимое в голосе этой женщины заставит нашего Кольку подумать о той, другой, которую он когда-то очень любил. Заставит вспомнить день встречи и песню, под которую они танцевали. И опять он будет уверен, что это его личные, никому не доступные воспоминания. Посчитает, что этот голос, мелкий дождь, аромат духов, мимолетно дохнувший из прошлого - следствие, а не причина.

Не нужно быть великим провидцем, чтобы угадать его действия. Он зайдет в дискотеку, попросит доставить к себе в кабинет пластинку с нужной мелодией, пару раз, для души, прослушает песню и включит ее в одну из ближайших программ. Да еще со словами: "своя рука, мол, владыка". А уже кто-то третий, услышав ее по радио, пойдет на работу другой дорогой и попадет под автобус...

Ситуация, которую я развернул - одна из тончайших паутинок величайшей сети причинно-следственных связей, многократно дублирующих друг друга. Ты хоть понял, насколько все это сложно?

Вот это я точно понял.

Дед тяжело поднялся на ноги и, болезненно морщась, принялся растирать раненую ногу. Пора было идти дальше.

- Так значит, не мы куда-то идем, а нас куда-то ведут? - выдавил я сквозь надутые губы.

- Никто никого никуда не ведет, - усмехнулся дед, - если не хочешь, можешь остаться тут.

Он обнял меня за плечи и слегка потрепал по щеке:

- Ты шибко, Антон, не расстраивайся. Все, что я рассказывал, нас с тобой не касается. Мы ведь тоже... в какой-то степени, игроки. Не гении, конечно, но кое-что еще можем. Пошли, что ли?

- А можно еще вопрос?

- Можно, если только один.

- Мы с тобой за добро или зло?

- Гм-м... видишь ли, - дед почему-то замялся, - пока что мы друг за друга.

- Это, дедушка, не ответ.

- Понимаешь, Антон, есть еще один, самый Великий, третий игрок. Но он сейчас, скажем так, отдыхает. Ведь еще не закончилась ночь...

- Ночь Сварога! Это Сварог?

- Сварог - это только лишь имя. Одно из имен.

- Но что, же тогда, что?! - я в нетерпении топнул ногой. - Что еще может быть, помимо добра и зла? Пока не ответишь, никуда не пойду!

- Правь!

- Правь? Что такое правь?

- Ну, ладно! Если коротко, Добро считает, что день - это хорошо, а ночь - плохо. Зло утверждает, что ничего кроме ночи, и не должно существовать. А Правь знает, что за ночью должен приходить день и если этот круг разрывается, то все в этом мире не так. Понял? Пошли, почемучка! Обещаю тебе, что больше никогда ты не будешь задавать таких глупых вопросов...

Перевернув последнюю страницу, адмирал поймал себя на мысли, что делает это с большим сожалением.

- Кто бы ты ни был, - прошептал он в неизвестность, - но я искренне желаю тебе удачи!

Глава 3

- Четвертый десяток на промысле, второй пароход добиваю, а такую "беду" вижу впервые, - пробурчал капитан.

Если Иван что-то сказал - значит, что-то случилось. Если сказал больше трех слов - значит, это уже не что-то. На мостике мы были вдвоем, и я счел невежливым промолчать:

- Какую беду?

Севрюков стоял опершись на массивный блок управления и мрачно взирал на промысловую палубу. Был он в очках с затемненными стеклами, пижаме и мягких тапочках. Я примостился рядышком, глянул и офигел: рыбный мешок, поднимаясь по слипу, сам по себе подпрыгивал. На морской выпуклый взгляд, улов был намного больше обычного.

- Наверно, акула, - выдвинул я гипотезу, - а может, и две...

- Слетай, посмотри, - попросил Иван. - Сельдяная акула вальяжна, покладиста. С какого бы хрена ей так подпрыгивать?

Я выскочил на крыло и лихо слетел по трапу. Над порталом нависла белая ночь. Осколки припайного льда стремились на юг, толкая друг дружку подтаявшими боками. Истошно орали глупыши, клуши и чайки. Матросы уже "подсушили" мешок, взяли его на удавку. Тралмейстер "раздергал" последний узел и рыба хлынула в ящик.

Ох, и знатная треска на Шпицбергене - крупная, мощная! "Камуфляж" на спине выцветший, бледный, как у дембеля за сто дней до приказа. А пузо - белее снега. Эк она пританцовывает! Я запрыгнул на железный приступок, приподнялся на цыпочках, сунул нос в "закрома" и чуть не столкнулся с огромной усатой рожей, огромной, как дембельский чемодан.

Грузовая лебедка громко сказала "Вау!" и вниз полетел тяжелый гачек со стропом:

- Чвяк!!!

- Атас, мужики! - крикнул Валера Сапа, управлявший той самой лебедкой и пулей слетел с "пьедестала".

- Ма-мо! - раздельно выдохнул кто-то.

- Вэ-э! - свирепо взревела рожа, выплевывая трещину. - Вэ-э-э!!!

Тяжелый железный ящик заходил ходуном, рыба в нем забурлила и на гребне "волны" всколыхнулось упругое тело. Это был матерый морской лев.

Обгоняя друг друга, мы хлынули в разные стороны.

- Вэ-э-э!!!

Ловко орудуя ластами, зверюга изящно прогнулся и спрыгнул на палубу. Настил отозвался долгим нутряным гулом.

- Пошел вон, педераст! - крикнул Валера Сапа, запуская в него старым алюминиевым противнем.

Незваный гость обиделся окончательно и буром попер на толпу. Несмотря на внешнюю неуклюжесть, была в нем заряженность на скандал, решимость разобраться со всеми по суровым законам Арктики: прав тот, кто больше по габаритам. А чтобы себя подбодрить, лев ругался, как пьяный матрос, которого сняли с бабы. Слава Богу, у него не хватило ума подняться на мостик и потребовать объяснений у Севрюкова.

- Оставьте его в покое! - сказал капитан по "громкой". - Перебесится - сам уплывет.

Иван заблуждался. В мире дикой природы редко встречаются лохи. Осознав себя хозяином территории, оккупант оборзел. Для начала он наведался в ящик, плотно позавтракал, а потом разлегся на палубе и уснул. Жрал он сравнительно мало. Но часто. А если и спал, то держал ухо востро. Попытки включить транспортерную ленту или просто выйти на палубу решительно пресекались. Фабрика встала.

- Иван Алексеевич! Дай же ж ты мне пистолет! Я его, гада, убью! - кровожадно вращая зрачками, рычал Сашка Прилуцкий, наш бессменный рыбмастер. - "Шишнадцать" часов рыба без обработки! Еще чуть-чуть - и хоть за борт смывай!

Нам всем почему-то казалось, что в сейфе у капитана обязательно хранится оружие, хоть каждый из нас не раз "нырял" туда за похмелкой.

Если судно не ставит трал, тому может быть только две причины: либо порвался в клочья - либо забился "под жвак". О своей "головной боли" Севрюков распространяться не стал - боялся насмешек, но тем самым, нагнал еще больше туману. Слухи о том, что Иван опять хорошо хапнул, переросли в уверенность. В наш квадрат хлынули конкуренты. И, как оказалось, не только они.

- "Четырнадцать сорок четвертый", я - "Флотинспекция-семь", трап с левого борта, приготовьтесь принять катер с комиссией на борту!

Больше всего на свете Иван не любил проверяющих всех мастей. В любом другом настроении, может быть, он и сдержался. Но сейчас допустил сразу три серьезных ошибки: во-первых - отозвался не сразу, во-вторых - не пытался скрыть своего раздражения, а в третьих... а в-третьих - так прямо и ляпнул, что "этого делать не стоит".

...Высокие гости ступили на борт в районе второго трюма. Им повезло. Представитель дикой природы эту местность не контролировал. Зверюга был здоровым прагматиком и держался поближе к жратве.

Тот, кто пытался учить сантехника, как правильно меняют прокладки, примерно догадывается, что было дальше. Старший инспектор крепко завелся. В каждом его движении сквозила неприкрытая жажда показать наглецам Кузькину мать.

- Так, это у нас кто? - толстый прокуренный палец ткнулся в живот Прилуцкого.

- Это у нас технолог, - честно признался Сашка.

- Очень приятно, инспектор Божко. Скажите-ка мне, товарищ технолог, что следует делать, если в улове случайно окажется такая, допустим, особь, как белокорый палтус?

Вопрос был с глубоким дном. Белокорый палтус - редкая рыба, занесенная в Красную книгу. Промышленный вылов ее категорически запрещен. Правила рыболовства сурово гласили: если поймал хотя бы хвоста - выбрасывай за борт. Дохлая особь, живая - без разницы - за борт и все! Но буквально в канун нашего рейса, в правила внесли изменения. Безвозвратно уснувшую рыбину можно было пускать в обработку.

В этом плане Прилуцкому повезло. Здесь же, в районе Шпицбергена, мы буквально два дня назад поймали один экземпляр - огромную камбалу пяти с половиной метров длиной и весом под четыреста килограмм. Поэтому Сашка был просто вынужден очень основательно просветиться. К телефону был вызван главный технолог промбазы и грамотно атакован вопросами. Как обрабатывать рыбу? Следует ли ее потрошить? Можно ли снять филе и морозить его порционно, по десять килограммов в брикете?

Отдел обработки был поставлен в тупик. Технолог взяла короткий тайм-аут, но клятвенно обещала "все как следует уточнить и к вечеру дать ответ в письменном виде". И действительно, подробные разъяснения поступили. Со ссылкой на ГОСТ, Сашке предписывалось заморозить рыбину целиком: с головой, в потрошеном виде.

Теперь в руках у Прилуцкого были одни тузы. Он все разложил по полочкам и даже позволил инспектору поближе ознакомиться с радиограммой.

- Насчет обработки вопросов нет, - усмехнулся Божко. - Но ты, старший технолог, не сделал самого главного. О каждом подобном случае нужно ставить в известность ближайшую инспекцию рыбнадзора. Саенко, запиши в протоколе: в правилах рыболовства товарищ ни в зуб ногой.

Молодой "подмастерье" раскрыл толстенную папку и что-то там черканул.

Сашка пытался вежливо возмутиться, но инспектор отрезал:

- Я же сказал: больше вопросов нет! Для меня предельно понятно, откуда растут ноги у этого бардака. Но чтобы быть объективными до конца, мы проверим еще и орудия лова. Пригласите сюда тралмейстера. Пусть проводит меня на корму.

Вовка Мышкин сразу вспотел. Пришел черед отдуваться ему. Прекрасный специалист, он всегда начинал заикаться при виде любого начальства и с огромным трудом облачал свои мысли в слова.

- Вы там это... осторожнее! Такое, понимаете дело...

- Мы ни в чьих наставлениях не нуждаемся, - оборвал его песню инспектор. - Будем делать то, что считаем нужным. Разумеется, в рамках своих полномочий. Кто мне покажет трал?

- Я покажу! - надо же, все-таки вырвалось...

Человек - животное стадное. Но всегда, в любом коллективе встречается морда, что лично тебе неприятна. Неприятна - и все. С первой встречи, с первого взгляда. Умом-то все понимаешь: и мужик ничего, работящий, толковый. И друзей у него не меньше, чем у тебя. А сердце - поди ж ты! - не принимает. Что особенно интересно - и к тебе такой человек тоже относится настороженно.

Откуда оно, это чувство? Из каких глубин генетической памяти? Голос крови как будто предупреждает: держи ухо востро! Это воин чужого, враждебного племени. Когда-то его предки шли с оружием в земли пращуров. Убивали детей и женщин, угоняли коней и скот...

В общем, этот Божко мне сразу же не понравился. И повел я его в наш "живой уголок" самым кружным путем: через фабрику, "пять углов" и матросскую раздевалку.

Инспектор сначала поднюхивал носом. Потом нос заложило. Он сердито сморкался и ронял сквозь желтые зубы: "Бардак! Бардачина!". Саенко - напротив: смотрел вокруг с искренним интересом. В душе он, наверное, был моряком, а в начальство подался по той лишь, простой причине, что делать ничего не умел.

По крутому узкому трапу мы поднялись на палубу и прошли мимо фальштрубы в сторону рыбодела.

- Вот он, трал! - указал я рукой и украдкой взглянул на мостик.

Севрюков, как всегда, находился в состоянии мрачного созерцания, но где-то на донышке глаз прорезался интерес. Рядом с ним ухмылялся Сашка Прилуцкий. А поодаль, на заднем плане, уныло повесил нос несчастный Володя Мышкин.

- Посмотрим, посмотрим!

Инспектор нагнулся и припустил вдоль мешка неровной собачьей рысью. Щуп мелькал в его правой руке, как челнок у швейной машинки. "Помогайло" Саенко столь же лихо записывал результаты замеров.

А лев в это время ужинал. Пользуясь отсутствием пистолета, он вел себя, как житель Москвы в магазине "Дары природы". Харчами перебирал: с головой зарывался в ящик и черпал от самого дна покрупнее, да посвежее.

То ли он не сразу расслышал голоса на своей территории? То ли просто оторопел от такой беспросветной наглости?

- Вэ-э! - сказал он довольно мирно и спрыгнул на палубу.

- Ве-е?! - сказало в штанах у инспектора.

- Вэ-э!!! - заревел лев, выдвигаясь вперед.

Куда подевались солидная величавость и едкий, менторский тон! Обгоняя друг друга, Божко и Саенко просквозили по трапу на мостик.

Я спрятался в фальштрубе и, сидя на грязных фуфайках, смеялся, как сумасшедший.

- Где капитан?! - доносилось с начальственной высоты. - Я не вижу здесь капитана! Здесь какой-то дачник в пижаме! Вы у меня положите рыболовный билет!

Ох, трудная это наука - ладить с таким начальством!

Высокие гости убыли восвояси. Катер скакал по короткой волне. Инспектор сидел на руле и махал кулаком в такт своей гневной речи. До нас доносились только обрывки фраз.

- Ва - шу - мать! - раздельно летело над морем! - Вы - у - ме - ня!

Больше никто ничего не расслышал. Наше судно всплеснуло винтами и пошло, набирая ход, курсом на чистый зюйд.

Представитель дикой природы сильно обеспокоился. Он, то носился по палубе, то снова нырял в ящик. Когда очертания скалистого берега сравнялись со срезом кормы, зверюга не выдержал и съехал по слипу в море с огромной трещиной в зубах. Вахтенный штурман еле успел застопорить ход, чтоб не порвать его лопастями. Сволочь он, конечно же, сволочь, но тварь бессловесная. Не то, что этот Божко!

Через час пришла телеграмма. Иван собрал экипаж, и коротко изложил ее содержание: Нам надлежало следовать в порт и ждать там дальнейших оргвыводов.

Себя Севрюков считал, чуть ли ни главным виновником всех наших бед. Он был человеком дела, говорить совсем не умел и не смог привести ни единого довода в свое оправдание. Пришлось оказать содействие.

Я начал свое выступление с мрачной трагической фразы:

- Нас оскорбили в нашем же доме!

Тот, кому доводилось писать "объяснительные", знает примерную схему, как грамотно "переводятся стрелки": в прологе я перечислил полный пакет проколов, допущенных флотинспекацией. И не просто так перечислил, а сослался на конкретные документы. В шлюпке, на которой они "пригребли", отсутствовал магнитный компас. Не был поднят и государственный флаг. Да и сами инспекторы почему-то забыли надеть спасательные жилеты. Тем самым грубейше нарушили такие-то исходящие, с такими-то подписными.

Иван ухмыльнулся:

- Что было, то было.

Затем я напомнил собранию, что здесь же в районе Шпицбергена нас трижды проверило норвежское военное судно. И что? Представители чуждой, враждебной цивилизации никаких нарушений не обнаружили. Хотели, но не смогли.

- Может, есть у кого-то причины сомневаться в их компетентности? - Я сделал долгую паузу. Все промолчали. Причин, как я понял, ни у кого не нашлось. - А вот компетентен ли инспектор Божко? Это, по меньшей мере, вызывает сомнение.

Ключевая, ударная фраза. И она прозвучала как раз к месту. По мере моего выступления правая бровь на лице капитана поднималась все выше. Теперь же застыла на месте, как будто ее заклинило. А я предоставил слово рыбмастеру.

- Шишнадцать лет рыбу морожу, - Сашка почесал переносицу, - а в такой переплет попадаю впервые. Что только в трале не попадалось: семга, омары, камчатский краб. Вся красная книга, считай, и перебывала. Вышвырнешь за борт или ну, это... (народ понимающе захихикал), если не видит никто. Но чтобы о каждом случае сообщать рыбнадзору? Когда же тогда работать? Нету такого в правилах. И никогда не было.

- Утверждение инспектора голословно! - Я бережно подхватил Сашкину мысль, поставил ребром и очистил от праздных хихонек. - Кроме личных амбиций Божко за ним ничего не стоит. Что будем делать, толпа?

- Сам-то что предлагаешь? - подал голос Володя Мышкин.

- Попробуем рассуждать вслух. Положение наше аховое. Судно снимается с промысла. Под вопросом выполнение плана. Отсюда до Мурманска четверо суток холостого пробега. А это прямые и косвенные убытки судовладельцу в лице государства. Раз так - будут искать виновных. Промолчим - найдут среди нас. Заклюют, заплюют, затопчут. Предлагаю выстрелить первыми.

- Как это, "выстрелить"?

- Обратиться с коллективным письмом в обком партии, ЦК профсоюзов. Поднимем побольше шума, привлечем прессу. Так, мол, и так, на наших плечах продовольственная программа СССР. Мы несем трудовую вахту "Пятилетку - в четыре года", на двести процентов перекрываем план. А тут какой-то Божко! Сам ни хрена не знает, а берется вершить суд и расправу. Это, братцы мои, не банальное самодурство. Это уже самая натуральная политическая диверсия! И мы, как достойные граждане великой страны... ну, и так далее и тому подобное. Ты как, Иван Алексеевич?

- Идите вы к черту! - капитан отмахнулся рукой и от нас и от мрачных мыслей. - Делайте, что хотите. Да смотрите, чтоб хуже не было!

Телеграмма получилась что надо. Я спихнул ее на Киевский радиоцентр. Так больше гарантий. Слишком уж высоко сидят адресаты. В Мурманске она бы дошла не дальше начальника смены.

Коллективизм в нашей стране всегда поощрялся весьма избирательно. В футболе или хоккее? На субботнике или воскреснике? Это, как говорится, всегда с дорогой душой! А вот все, что касается трудовых коллективов - с этим сложнее. Только в рамках починов, подрядов и праздничных демонстраций. Экипажи судов раз или два в году тщательно перетасовывались. Первый отдел тайно внедрял одного или двух внештатных сотрудников. Попросту говоря - стукачей. Зачем? - а чтобы люди подольше притирались друг к другу. Чтобы не было даже намека на междусобойчик, подобный тому, который устроили мы.

Имя зачинщика (я был в этом стопроцентно уверен) станет известно уже сегодня. Органы подавления, как и враги, не дремлют и тоже работают круглосуточно. Если б причиной конфликта был шкурный вопрос, мне бы крепко не поздоровилось. Оставалось надеяться на систему. Там, где звучит слово "идеология", здравый смысл вообще отдыхает.

Между нами и промыслом сразу выросла полоса отчуждения. Вчера еще с нами общались, ободряли, выражали сочувствие. Теперь сторонились, как прокаженных. Эфир был полон каких-то полунамеков, какой-то недоговоренности. По множеству косвенных признаков мы поняли: телеграмма дошла. Я чувствовал себя лейтенантом Шмидтом на палубе легендарного броненосца.

Глава 4

- Х-х-ого! Четырнадцать сорок четвертый! - изумился дежурный диспетчер, лишь только мы объявились на рейде. - Здорово, Иван Алексеевич! Становись, дорогой, на якорь и жди до утра. Разбираться решили на трезвую голову.

- Что там хоть слышно? - закинул удочку капитан.

- А ничего не слышно. Ох, намутил ты, Иван Алексеевич, ох, намутил! Да, чуть не забыл: на берег никому ни ногой. В отношении вас указания строгие.

Был ранний погожий вечер. Последние вскрики лета были особенно страстными. На улицах изнывали оголенные тетки. Душа жаждала праздника. Но близость желанного берега, самым паскуднейшим образом, оказалась в прямой пропорции с его недоступностью.

Ну, здравствуй, Мурманск! Обреченный на неизвестность, шлет поклон и снимает шляпу!

Пограничники и таможня как будто бы нас и ждали. Подошли, тут же взяли в работу. Очень быстро закончили все формальности. С людьми говорили подчеркнуто вежливо. В душе, как мне показалось, немного жалели. Не менее строгие указания были, по всей вероятности, у них, но страна уже рушилась.

Катер, в котором прибыли стражи советской границы, мы "забросали рыбой". А Иван Алексеевич... он не смог отказать тем, кто встал за него горой.

- Я никого не видел! - мрачно сказал капитан. - Но если к восьми утра кого-то не будет на судне, лишу КТУ.

- Айда со мной, - подмигнул Сашка Прилуцкий, - не пролетишь!

Остальное уже было делом техники. Через пару часов мы нализались, как бобики. До звона в ушах.

Начало я помню. В ресторан "Дары моря" мы проникли с черного хода. Директор еще была на работе. Мы вломились в ее кабинет. Сашка начал рассказывать про белокорого палтуса и нашел очень благодарного слушателя. Разговор затянулся. Вместе с Таисией Марковной мы перекочевали за служебный столик, который таинственным образом стал наполняться выпивкой и закуской. Вдобавок ко всему, в карманах у нас зашевелилась копейка. Потом мы, помнится, танцевали, с кем-то дрались и прятались от милиции в кабинете Таисии Марковны. Оттуда разъехались на такси. Сашка с директоршей, а я - с той самой смазливою официанткой, которая нас обслуживала.

Очнулся черт знает где, с чугунной башкой. На журнальном столике передо мной лежала велосипедная камера. Было без пятнадцати семь.

- Проснулся? - какая-то тетка положила передо мной портновские ножницы, суровые нитки и моток медицинского пластыря. - Здесь все, что ты просил. Кофе будешь?

Я тупо уставился на нее. Потом на эти предметы. И так несколько раз.

- Ты хотел налить сюда водки, - пояснила она.

Услышав знакомое слово, я встрепенулся:

- Где водка?

- Где же ей быть? - в холодильнике.

Это порадовало. Но пришлось выпить пару стаканов, прежде чем до меня дошло.

Когда подошло такси, я встретил его в боевой готовности. Упругий резиновый шланг был приторочен к поясу. Остальное, чтоб не болталось, пришлось прикрепить к ноге лейкопластырем.

Да, новый день начинался удачно. Мне удалось основательно прибодриться. Я был на взводе, на кураже и в самом прекрасном расположении духа прошел через первую проходную. Тетка-милиционерша простучала меня со спины, живота и боков. Потом ее руки захлопали ниже. Нащупав резиновый шланг, она покраснела, посмотрела на меня с уважением и кротко сказала:

- Ой! Извините...

Где-то на дне моей обнищавшей душонки шевельнулись остатки совести. Сокровенные Звездные Знания, в области их применения, деградировали вместе со мной.

У первого причала маялись наши - группа из пяти человек во главе с Сашкой Прилуцким. Как сказал бы Иван, будь он в дурном настроении, "все больные, хромые и хитрожопые".

Сашка окинул меня страдающим взглядом:

- А катер ушел.

- Как ушел?!

- Так время ж перевели. Следующий будет не раньше обеда.

- Тогда доставай стакан.

Пили в глубокой задумчивости.

- Да хрен бы с ней, с премией, - сплюнул Валера Сапа, подводя наши мысли к общему знаменателю. - Будет она, не будет - а Ивана мы, братцы, подставили.

- Это точно, - вздохнул Прилуцкий.

Ощущения безысходности у меня почему-то не было. Ну, не может везение так быстро закончиться. Нужно всего лишь что-то придумать. Какой-нибудь нестандартный ход. И тут я заметил на кирпичной стене у проходной служебный телефон-автомат.

- Как по нему позвонить? - спросил я у общества.

- Выход в город через "девятку", - пояснил кто-то.

- А ну-ка плесните для храбрости.

Я вживался в знакомый образ с каждым последующим шагом.

Дежурный диспетчер ответил сразу.

- Здравствуйте! - выкрикнул я и сразу же зачастил, по-соломбальски окая и глотая окончания слов. - Вас беспокоит Архангельское областное радио, редакция морских передач, редактор Владимир Лубенцов.

В трубке чуть слышно хрюкнуло. Кажется, проняло.

А я продолжал с еще большим напором:

- Нас интересует АИ-1444. Скажите пожалуйста, кто там сейчас капитан, как у них с планом и где находится судно?

- Вы что, хотели бы взять интервью? - последовал встречный вопрос. (Все почему-то так и считают, что любой журналист для того и рожден, чтобы сутками брать интервью.)

- Это было бы очень неплохо, - честно признался я.

- Так идите скорее на первый причал, - будто бы удивляясь моему недомыслию, снисходительно молвил диспетчер, - там стоит катер "Ласточка". Он вас доставит на рейд.

Вот те раз! - у меня засосало под ложечкой. Первый причал находился от нас метрах в пятнадцати. Стоящий там катер "Ласточка" был разъездным. Он возил капитана рыбного порта, другое начальство, а также почетных гостей. Мы только что пили водку на глазах у его экипажа.

- Погнали, толпа, - вымолвил я весьма неуверенно.

- Не дрейфь, - прошептал Сашка Прилуцкий, - рыбы у нас навалом: шесть таких катеров забросаем ящиками.

Мы были уже в зоне слышимости.

- Подходят шестеро человек, - доложил капитан "Ласточки" и щелкнул тангентой, как каблуками. Видимо, он решил, что люди, потребляющие с утра, несмотря на пьяный Указ, могут быть только большими начальниками.

- Вези их на 1444-й, - донеслось сквозь шумы, - и жди, сколько скажут.

Нас разместили в шикарном салоне, отделанном красным деревом. Через пару минут по трапу спустился матрос с подносом. Он поставил на стол шесть чашечек кофе и глубокое блюдо, полное бутербродов.

Катер чуть слышно подрагивал. За переборкой шелестела волна. Кое-кто из наших начал посапывать.

Как потом оказалось, после разговора со мной диспетчер не успокоился. Он вызвал на связь нашего капитана:

- Иван Алексеевич! В общем, такое дело, к тебе едет корреспондент!

Не ожидавший подвоха, Севрюков выпрыгнул из пижамы, облачился в парадный френч со значком КДП на груди и рявкнул по громкой:

- Вы что, охренели?! Корреспондент едет! А ну-ка убрать, выдраить, вычистить!!!

Из тех, кто остался тогда в строю и взялся за швабры, с перепою да недосыпу, нам многие потом попеняли...

Иван встречал почетных гостей как положено, у парадного трапа. Оглядев сверху вниз палубу "Ласточки", он выделил меня из толпы:

- Ты, что ль, корреспондент?

Я, молча, развел руками: не хотел, мол, но так получилось.

Не знаю, что он почувствовал, облегчение или досаду? Иван отвернулся и небрежно махнул рукой капитану шикарной посудины:

- Езжайте! Он пошутил. Это наш начальник радиостанции.

Я молча поднялся по трапу, вытер холодный пот и ужом проскользнул в каюту. Водки, хоть много ее никогда не бывает, оставалось еще порядком. Я закрыл полиэтиленовой крышкой почти полную литровую банку и хотел, было, спрятать ее подальше...

- Руки вверх!!! - грянуло за спиной.

Я вздрогнул и прижал водку к груди. По спине потекла струйка холодного пота. - За малым, не уронил!

- Гы-гы-гы! Что, испугался?

Это старпом. Славика Шелудько я знаю давно, но никак не могу привыкнуть к его солдатскому юмору. К спиртному он равнодушен, но жить без "приколов" не может.

-Тут к тебе КГБ приезжало. Верней, не к тебе, а по твою душу! - брякнул старпом и отступил на шаг, ожидая ответной реакции.

- Брешешь!

- Гадом буду! - Славик перекрестился, - век не жрать икры пинагора! Только вы с погранцами отвалили от борта - они и нарисовались! Три таких агромадных убивца! Тот, что постарше, как глянет в глаза! Я, грешным делом, чуть в штаны не наклал! Думал, что это по поводу нашего обращения...

- А почему ты решил, что именно КГБ?

- Так они честь по чести представились, предъявили удостоверения. Сначала тебя спрашивали, потом про тебя, потом попросили ключи...

- Какие ключи?

- Известно какие. От каюты твоей ключи, а еще от радиорубки, агрегатной, трансляционной. В общем, отдал им всю твою связку.

- Что хоть искали? - В потаенном уголочке души шевельнулось смутное подозрение.

Старший помощник пожал плечами:

- Может, чего и искали, да только ничего не нашли!

- Они сами тебе об этом сказали? - спросил я с наивозможным сарказмом.

Скрытый смысл Славик не уловил. Шутки свои и приколы он вырабатывал только на экспорт. Что же касается импорта, то здесь иногда возникали проблемы.

- Да нет, - пояснил он на полном серьезе, - я же присутствовал!

- О чем хоть они спрашивали?

- О чем они могут спрашивать? - усмехнулся старпом. - Кто такой, да откуда? Давно ли работаем вместе? Не замечал ли чего странного? Я, понятное дело, сказал, что все мы придурки, ты тоже не исключение, но, как говорится, - в пределах разумного. А еще поинтересовался, чем вызван визит представителей столь высокой инстанции и что их конкретно интересует.

- Ну, ты, Иваныч, даешь!

И тоном, и всем своим видом я выразил самое неподдельное восхищение.

- А то! - Шелудько подкрутил усы. Как и все моряки, он любил прихвастнуть. - Крыть кагэбэшникам нечем, они тут и карты на стол! Так, мол, и так, сигнальчик такой поступил, что в море, чуть ли ни круглые сутки, у вас по трансляции крутятся запрещенные песни. Ты что-нибудь понял? Соображаешь, в чей огород камешек?

Еще б я не соображал! На душе стало спокойнее. Поэтому я произнес без особого выражения:

- Вот суки! - и, подумав, спросил, - так чем это дело закончилось?

- А ничем! Я все им популярненько объяснил, что в море по радио не всегда поймаешь "Маяк" или, скажем, "Атлантику". У нас, для таких вот случаев, когда ничего не слышно, есть трансляционный магнитофон и единственная кассета к нему. На одной стороне Владимир Высоцкий, на другой - популярные песни советской эстрады. Эту кассету мы возим с собой лет уже семь или восемь. Не помню уже, кто ее притащил. А начальник радиостанции тут не при чем. Так ты представляешь? - эту кассету они изъяли! Нельзя, мол, транслировать песни Высоцкого, которые не записаны на пластинках фирмы "Мелодия".

Я еще раз сказал: "вот суки!" и пошел отсыпаться.

Глава 5

Слухи о том, что в Мурманск приехал корреспондент, не заглушишь ящиком мороженой рыбы! Дошел он таки и до высоких инстанций. Те, что хотели нас показательно выпороть, решили по мирному "разрулить ситуацию". Руководству АРКС было спущено резюме: "Слишком умные! Пусть в море идут, и работают!". Отход был назначен на раннее утро. А пока, с начальственных глаз долой, "Новоспасск" утащили к причалу плавмастерской "Двина".

На судне, как на хреновом барском дворе, всегда найдется работа: мелкий ремонт, бункеровка, погрузка картонной тары, транспортировка в ресторан "Дары моря" нашего белокорого палтуса.

Нас с Прилуцким это дело вроде бы не касалось - обоих призвали в кадры перед светлые очи непосредственного начальства. Но, как люди ответственные, мы не могли допустить, чтобы рыбу в кабак доставил кто-то другой.

События начинали раскручиваться по знакомой спирали: кабинет Таисии Марковны - волшебный служебный столик. Основательно выпив и закусив, я решил разорвать этот порочный круг и отправился в кадры, требовать отпуск.

- Антон, - взмолился групповой инженер, - три парохода на выбор и все на отходе! Выручи, сделай еще хоть маленький рейс, а потом отдыхай - будет тебе отпуск сразу за три года!

- Здрасьте! - опешил я, - зачем же тогда вы мне прислали замену?

- "Вы прислали"... да если бы я прислал! - взвился Попов. - Пошли они на хрен! Ходят тут всякие, давят авторитетом: этого убери, того замени, а людей я возьму, да из кармана достану! Так да или нет?

С Евгением Селиверстовичем я никогда не спорю. Он ко мне только с добром - я к нему тоже. Мужик он хороший, хоть и держит нас в "черном теле". Главное - горой за своих.

- Который из этих трех уходит последним? - спросил я из чисто практических соображений.

- Последним? - "Норильск". У него сегодня Регистр. Рейс - сорок пять суток, на донные породы, под соль.

Групповой инженер знает, что я за рублем не гонюсь, но все же счел нужным предупредить. Еще бы! Под соль - это пролет.

- Ладно, годится.

- Тогда я пишу направление... на сегодня?

- На завтра!

- Ну, хорошо, на завтра. Ты только к отходу не опоздай! И вообще... сколько можно тебе говорить: в таком виде сюда ни ногой?!

- В каком "таком виде"?! - вполне натурально "обиделся" я.

Селиверстович "брал на понт". Он был сам постоянно "вкинутым", ничего учуять не мог.

- Ладно, пошел вон! У тебя уже трезвого вид, как у пьяного! Дождетесь, возьмусь я за вас!

...К обеду я нализался, как бобик. Было дело, что там греха таить!

Некоторые из сознательных граждан задаются вечным вопросом: отчего моряки пьют? Скажу как эксперт: не от хорошей жизни. Восемь часов вахты, восемь часов подвахты и еще четыре часа, если рыбы невпроворот. Плюс ко всему, в море бывают моменты пострашней самого лютого шторма. Ни с того ни с сего, например, пароход обрастает льдом. Этот процесс довольно стремителен. Тонкий антенный канатик на глазах превращается в лохматый манильский трос. Если не принять срочные меры, судно обречено. Как айсберг, подтаявший снизу, оно теряет остойчивость. Следует "оверкиль" и общая смерть в ледяной воде. Вот почему - день ли, ночь на дворе - капитан объявляет аврал. И все, кто способен "держать оружие", машут кайлом, как стахановцы. Устал - не устал - вперед!!!

Вернешься в каюту после околки - мокрый, продрогший, убитый. "Сейчас бы сто грамм!" - думаешь, а сто грамм-то и нет! Вздохнешь, отогреешься чаем. Только что-то в голове все равно отложилось. И таких вот, "сейчас бы сто грамм" - несколько раз за рейс.

Когда возвращаешься в порт, в голове благие надежды. Ну, что моряку нужно для полного счастья? - купить на базаре стакан семечек, выпить бутылочку пива, да покушать пельменей. Ан, нет! У меня, например, никогда "срасталось". Чаще бывало так: "пивка для рывка, водочки для заводочки" - и понеслась!!! Поперло из подсознания то самое "сейчас бы сто грамм". Полгода не пил человек, много ли ему надо на грешную душу? Глядишь и "поплыл"! А таксисты, официанты, лихие бабенки, ушлые люди со стороны - все берут под опеку, все хотят напоить, опоить. Все знают, как лучше твоими деньгами распорядиться! Налетают, как чайки на рыбный мешок. "Штука" в кармане, две - растащат - ничего не останется! Очнешься в каком-нибудь кабаке, в незнакомой компании, выйдешь на шумный балкон, вытащишь из кармана пучок "трояков" - и швыряешь их вниз, как листовки:

- Здравствуйте добрые люди! Порадуйтесь за меня: я живым из рейса вернулся!

Не зря говорят: "В чем отличие моряка от ребенка? - хрен побольше, да умишка поменьше"!

В общем, пьяный в дымину, я вернулся на свой пароход: собирать вещи. "Новоспасск" стоял у плавмастерской "Двина", вторым корпусом к какому-то чумазому "рыбачку". Прикатил я туда на такси, в полной уверенности, что сейчас глубокая ночь. (Поди разберись, если солнце за горизонт не заходит?) Даже расплатился с таксистом по двойному, ночному тарифу. А раз такая оказия - с собой прихватил ящик пива и шесть "пузырей" водки.

Водку я рассовал по карманам, а пиво понес впереди себя. Но только ступив на трап, с тоской обнаружил, что совсем ничего под ногами не вижу - мешает ящик!

Сейчас грохнусь, - мелькнула мыслишка. Пока я ее думал - и точно грохнулся!

Ящик рассыпался, зазвенел. По железной палубе "рыбачка" потекло, запенилось пиво.

Надо же! Девять литров - коту под хвост! - чуть не заплакал я, догоняя две уцелевших бутылки. - Хорошо хоть водка не пострадала!

- Эй, угости пивком!

Вот сволочь! У человека горе, а он еще и подкалывает!

- Пошел на ...! - внятно сказал я прямо в чумазую морду, что вынырнула из трюма. И протрезвел.

К моему удивлению, кругом было людно. (Еще бы, разгар рабочего дня!) Начальство в погонах с широкими лычками брезгливо отряхивало форменные штаны, гоняя по пальцам пивную пену.

- Свинья! - мысленно произнес седовласый гигант с шевронами капитана-наставника.

Критику я проглотил, счел ее справедливой: и правда, свинья! Это же надо, восемнадцать бутылок! Хорошо хоть не водки!

Шагая на борт "Новоспасска", я выронил сразу две "беленьких" - выпали из карманов. Их подхватил на лету тот самый чумазый тип:

- Бутылочку не продашь? - спросил, возвращая пропажу.

- Ты что?! - возмутился я, - если кто-то узнает, что Антон на "Двине" водкой торгует - заплюют и правильно сделают! Рад бы помочь, да никак не могу. У нас на борту полна хата голодных ртов. И вы расстарайтесь, раз припекло. Зашлите кого-нибудь на "железку".

- Тут видишь какое дело, некого посылать. Регистр у нас.

- Регистр?! - (Так, так, так, что-то мне это напоминает!) - А как называется ваша посудина?

- С утра называлась "Норильск".

- Во! - меня осенило, - а ты кто такой?

- А я старший механик.

- "Дед", значит... ну, ладно, если не врешь, загляну.

Заглянул я к нему с литрушкой в кармане. Сразу предупредил:

- Не продаю, угощаю.

- Заметано.

Звали стармеха Леха Рожков. Жил он в стандартной каюте, но довольно зажиточно. В узкую щель между переборкой и рундуком умудрился втиснуть холодильник "Морозко", а на синий линолеум пола постелил, хоть и старенький, но настоящий ковер. Это говорило о том, что "дед" в экипаже - человек постоянный. А значит - свой, Архангельский, не вербованный, не лимитчик. Пил он тоже по-нашему: без закуски. Стакан хватанул и сказал:

- Зашаило.

- Ты у себя? - одновременно со стуком, в каюту протиснулся рыжий приземистый хлопец в рыбацком свитере.

Это мне не понравилось. Ни "здравствуйте", ни "приятного аппетита" (хоть я и не представляю, как аппетит может быть неприятным), а сразу:

- Ну, что там у нас с КИПами?

"Что нам у нас с КИПами", было мне совершенно по барабану. Пока Леха оправдывался, я позволил себе задуматься о насущных делах. Дел было много. Перенести вещи, как следует "затовариться" водкой и, пожалуй, самое главное - зацепить бабенку без комплексов, чтобы было над чем попотеть.

- Это наш капитан, - обращаясь ко мне, наконец, пояснил стармех.

- Какой такой капитан, - встрепенулся я, - случайно не Витька Брянский? (Именно эта фамилия фигурировала в моем направлении).

- Виктор Васильевич Брянский. А что? - насторожился рыжий.

- Так, ничего... садись, капитан, выпьем!

- Не пью, - он хотел сказать, не пью с алкашами, но передумал.

- Тогда мы с тобой не сработаемся!

У него округлились глаза:

- Ты вообще-то откуда, прохожий?

Нервы у него тоже ни к черту. Надо понимать, обижает.

- Я то?! - мой голос напрягся и зазвенел в предвкушении драки. - Я вообще-то начальник радиостанции, а также акустик и навигатор - все в едином лице. Хотел пойти на твой пароход. Думал, здесь работают люди.

- Направление покажи.

Я плюнул в ладонь и скрутил ему дулю:

- Может тебе и диплом предъявить, чтобы ты из талона решето сделал, дурак гребаный?

Витьку перекосило. Он решил ухватить "пьяного наглеца" за шиворот, выволочь, как щенка, с вверенной ему территории и вышвырнуть на причал. А хренушки! Когда я на взводе, мысли людей для меня - открытая книга. И это бесит еще сильней.

Не глядя, я поймал его за запястье и швырнул на диван. Швырнул через спину, по высокой, крутой траектории. Он удивленно хэкнул, но тут же вскочил, сжав кулаки.

Стармеха, как своего, я двинул локтем под дых. (Легонько, "любя", чтобы только не путался под ногами). Той же самой рукой зарядил Брянскому "в дыню". Хорошая драка у моряков - обязательный ритуал. Это продолжение пьянки, одна из ее составляющих. Но я ни разу не видел, чтобы кто-то на судне схватился за шкерочный нож.

- Наших бьют! - донеслось от матросской "четырехместки".

- Наших бьют! - отозвались с борта 1444-го.

Прорываясь к "пяти углам", я "мочил" и своих и чужих. Чья морда мелькнет в "перекрестье прицела" - тот и попал.

- А ну прекратить!!!

Белой холодной глыбой, над побоищем возвышался Иван Алексеевич Севрюков.

И все прекратили. Народ смущенно попятился: "чего это мы?"

- Морконя, опять нажрался? Ну-ка заприте его в каюте, водку конфисковать!

А что? - этот запрет!

- Я больше не ваш, Иван Алексеевич.

- Вот как? А чей?

- Направили на "Норильск".

- Кого присылают, Иван Алексеевич, кого присылают?! - причитал Брянский, утирая сопатку. - Нет, сейчас же иду в кадры!

- Охолонь!

Капитан Севрюков для Витьки авторитет. Для него океан - как собственный огород. Чтобы когда Севрюков вернулся в Мурманск без плана? - такого ни в жизнь не бывало! Витька знает, он сам начинал под крылом у Ивана: сначала матросом, потом - третьим штурманом. Есть у старого капитана целая куча только ему известных, укромных "нычек", где в самую лихую годину можно снимать неплохой урожай.

- Ты его, главное, в море вывези, - сказал он тихо и флегматично, без эмоций и ударений, как будто бы про себя, - там он нормальный. А спрячете водку, уберете одеколон из артелки - будете с рыбой.

- Вы что, Иван Алексеевич? - Витька был изумлен, - вы что, хотите сказать, что этот хмырило умеет ловить рыбу? И как, интересно, выглядит весь процесс?

- Хрен его знает как, - пожевал губами Иван, - но будете с рыбой...

Водку мою, понятное дело, конфисковали - Севрюкова никто не посмел бы ослушаться. Вот только проспаться мне так и не дали. Пришел новый радист и начал качать права: моя, мол, каюта - освобождай! Я обиделся, тут же собрал вещи, и перешел на "Норильск", поскольку напрочь забыл, что учинил там драку.

Ох, Брянский повеселился!

- Вон отсюда, ханыга! - орал он, как потерпевший, указуя перстом на трап. И все норовил пнуть меня ботинком под зад. Его изо всех сил удерживали Леха Рожков и высокий патлатый парень с повязкой вахтенного матроса.

- Ты чемодан на причале оставь, - улучшив момент, прошептал "дед", - я его потом к себе занесу.

Пришлось повернуться к Витьке спиной, пошаркать ногами по вымытой пивом палубе и сказать, чтобы он услышал:

- Пойду-ка отсюдова, а то еще люди подумают, что я тебя знаю!

Впереди были сутки свободы и шанс на реванш, а в кармане - сберкнижка. За три года без отпуска на нее что-то много "накапало".

Глава 6

"Двина" - это ад для советского рыбака, - место безденежья и черной ремонтной пахоты. Прешься к семи часам на морской вокзал: не выспавшийся, с похмелья, садишься на рейдовый катер и только-только успеваешь к восьми. Можно доехать автобусом, но это намного дольше - через Колу, вокруг залива. В автобусе не покуришь, не поблюешь. К тому же, от остановки придется спускаться вниз - целых полкилометра по крутой, разбитой дороге. Летом терпимо, а зимой в гололед? Есть, правда, еще один вариант: не успел ни туда, ни сюда - изловчись и поймай "мотор". Удобно, но очень накладно. В лучшем случае - четвертак; в худшем - таксист скажет: "Плати-ка, браток, за туда и обратно". А откуда такие бабки, если ты на ремонте? - оклады у нас смешные. Настоящие деньги водятся только в море, если, конечно, сумеешь их взять.

Но с другой стороны, когда ты вернулся с рейса, нет на земле места прекрасней, чем та же "Двина"! На плавмастерской отсутствуют проходные. Там нет ни ментов, ни начальства, а есть кореша и свобода. Нужно вывезти "левую" рыбу? - без проблем, подгоняй грузовую машину. Нужно затовариться водкой? - загружай сколько влезет в багажник. Не пускают в гостиницу с пьяной бабенкой? - тащи ее на "Двину". Здесь всегда можно рассчитывать на свободную койку и на помощь друзей.

К последнему катеру, уходящему в Мурманск, редко приходят местные жители. Зато собирается вся мастерская: рабочие, тетки из ведомственной столовой, экипажи ремонтных судов. В каютах остаются лишь те, кому некуда ехать и нечего пропивать, ну и естественно - вахта.

Стараясь ступать потверже, я плелся к причалу. Где-то на полпути меня обогнал тот самый патлатый парень. Был он в чистой цивильной одежде, причесан и тщательно выбрит. Наверное, сменщик приехал заранее.

- Не газуй! - крикнул я в широкую спину, - поплавишь подшипники!

Он чуть не споткнулся и сразу же сбавил ход. Узнав, улыбнулся:

- А, это ты! Старший механик просил передать, если увижу, чтобы за вещи не беспокоился. Он занес чемодан в радиорубку.

Тоже мне, повод для беспокойства - грязные носки да рубашки. Надо будет, в артелке еще наберем. Было, конечно, приятно, что дела мои сдвинулись с мертвой точки, но это такие мелочи!

- Завтра отход, - сказал я о самом главном, - водки поможешь купить?

- А что, много надо?

- Сколько упрем.

- Не вопрос.

...В сберкассе на улице Траловой я снял полторы тысячи. Здесь же поймал "частника".

- Поехали на "Больничку", - вдруг, предложил мой добровольный помощник. - Я там вырос и знаю всю местную шелупонь.

Предложение было дельным, так как сулило ряд перспектив.

- Рули, - сказал я ему и вырубился.

Меня разбудили у магазина. Туда мы проникли через служебный вход. Парень шел впереди, а я "прикрывал тылы". Перед дверью с табличкой "Главный бухгалтер" он еще раз спросил:

- Четыре ящика хватит?

- Возьми еще россыпью несколько штук. Выпьем с тобой за знакомство.

Обратно мы вышли богатыми, как арабские шейхи. Нас провожали грузчики в синих халатах и дородная рыжая тетка - та, что "жила" в кабинете с таким полезным названием.

- Счастливо тебе, Игорек! - щебетала она. - Пусть все у тебя будет нормально! Если что... если надумаешь возвращаться, мы всегда будем рады!

"Каждая хата своим горем напхата", - вспомнил я старинную поговорку. Люди сходятся и расходятся, как слова в походя брошенном предложении. И за каждым случайным взглядом - человеческая судьба. Только тот, кто сумеет понять это все изнутри, когда-то напишет историю нашего времени.

Грузчикам я "зарядил" по флакону, хоть они и отнекивались. А тетке, пока я спал, Игорь умудрился купить букетик цветов. Это хорошо. Это правильно. Когда на земле улыбаются люди, у ангелов в небесах меньше проблем.

Нормальный пацан этот Игорь, - думал я, садясь в погрузневшие "Жигули", - жаль, что вербованный!

- Ну, что, погнали ко мне?

- Конечно, погнали! Дело святое, как не отметить?

Частник попался с понятием. Он честно мотался по городу, честно ждал, сколько скажут и даже помог с выгрузкой. За все накладные расходы, включая моральный ущерб, он честно "слупил" четвертак.

Мой добровольный помощник жил в деревянном доме, на втором этаже. Обстановка в квартире типичная холостяцкая: все покрыто легким налетом пыли. Разместились на кухне, втроем: на последнем этапе к нам подключился сосед Игорька по лестничной клетке - молодой выпивоха и баламут. Он лучился подобострастием. Все рассказывал бородатые анекдоты, над которыми сам же заискивающе хихикал и тем самым мешал разговору двух взрослых людей. Я сделал ему небольшое внушение. Он все с полуслова понял, ослабил свое присутствие и тихо сидел в углу, набирая вес.

- Тебя ведь Игорем кличут? - уточнил я, когда все замолчали.

- А ты Антон, - уверенно констатировал он. - Я знаю, ребята болтали...

- Ну, со знакомством!

Что там болтали ребята, я уточнять не стал. Замечу без лишней скромности, что входил я тогда в пятерку самых узнаваемых лиц нашей конторы по линии разгильдяйства. Рассказы о моих похождениях обрастали авторским домыслом и в самых веселых красках расходились наряду с анекдотами.

- Это правда, что ты любого мента можешь загипнотизировать? - не унимался Игорь.

- Конечно, брехня! - поморщился я. - Не так дело было.

- А как? - в унисон встрепенулись мои собутыльники.

- Я ведь раньше работал в Архангельске, в пароходстве. Там вместо порта лесозаводы, на проходных вахтеры. Чаще всего - тетки в фуфайках. Ночь-полночь: никто у тебя документов не спросит, а тем более - не станет обыскивать. Хочешь - проезжай на такси, хочешь - иди пешком. В общем, привык. Думал и в Мурманске так. И вот, перед Новым Годом, я получил направление. Иду на первую проходную: как обычно, с парой "флаконов" в правой руке. Тут мент - проверяет удостоверение:

- Что несешь?

- Водку.

- Раз водку - поставь туда! - и пальцем в подсобку тычет.

Захожу, а там канцелярский стол на десять персон. Открываю, смотрю: все забито битком. Справа водка, слева - коньяк. Взял я оттуда четыре бутылочки "Белого аиста", рассовал по карманам пальто, а на свободное место водочку свою притулил - погромче, так, чтобы звякнуло. И опять к турникету.

- Поставил?

- Поставил.

- Тогда проходи.

Ребята на пароходе за головы похватались: "Как ты пронес?!". А я ничего не пойму, сам себе думаю: "Чего они так удивляются?"

Игорь трезво смотрел на вещи. Отсмеявшись, он все-таки решил уточнить:

- Я тоже ходил через первую проходную. Там всегда четыре мента, а перед Новым Годом наряды удваиваются. Остальные что, тоже ничего не заметили?

- Тут тонкий момент, - пояснил я самым убедительным тоном, - они даже мысли не допускали, что кто-то их посмеет ослушаться.

- Повезло тебе! - Игорь вдруг помрачнел. - А я вот, на проходной погорел.

- С рыбой попался?

- Хуже! Понимаешь, отход через сорок минут, объявлен сбор экипажа. Я и прикатил на такси, только-только от праздничного стола. Мент видит, что "клиент" с чемоданом и давай на бабки раскручивать:

- Сколько выпил? - честно скажи.

Ну, думаю, честно скажу - пропустит.

- Литр, - говорю, - на троих.

- Пойди, проветрись с полчасика. Потом пропущу.

Времечко поджимает, а денег, как назло, ни копья - жена подчистую выгребла. Послонялся, покурил под забором... смотрю по часам - пора. Я снова туда:

- Пропусти!

- Еще, - говорит, - погуляй.

Какие тут гульки - еще не хватало на отход опоздать! Плюнул я и на другую проходную поперся. А мент это дело просек, заранее туда позвонил: так, мол, Вася, и так, сейчас подойдет морячок с чемоданом, пол литра в нем точно сидит. Если денег не даст, можешь смело вызывать вытрезвитель. В общем, там меня уже ждали:

- Ну, что ж ты, парниша, тебя же, как человека, просили: пойди погуляй. Теперь не взыщи!

"Воронок" поджидал за углом. Вышли оттуда дородные хлопцы, взяли под белы рученьки - и на Фадеев Ручей! Утром, когда отпустили, звякнул в диспетчерскую, а пароход-то тю-тю!

Игорь скрипнул зубами, сжал кулаки, не выдержал, и заплакал.

- Представляешь? - воскресный день. Где искать правды, кому чего объяснять? Я и поперся домой, да лучше б, наверное, не приходил...

Я, молча, налил два стакана, а третий поставил в мойку: сосед по лестничной клетке мирно храпел в углу. Скучно ему было, не интересно. Ведь мы говорили о жизни, а он привык - исключительно о себе.

Водка не забирала - просто лилась, как вода. И всплывала со дна души грусть в ее чистом виде:

Ох, жизнь моя - не утеха!

Все жму по ней, как на ралли.

Фальшиво-холодным смехом

Меня тормознуть старались:

Куда тебе, в одиночку?

По малому, незаметно,

Сорвешься, дойдешь до точки

И сдохнешь, как все поэты.

Судимы ли те, кто судит?

Теперь - это злая память.

Плевать, что никто не будет

Мой финиш встречать цветами.

И пусть, ты уже не слышишь,

Но я говорю с усмешкой:

Из Пешкова Горький вышел,

Из горя не выйду пешкой!

- Не выйду! - Игорь стукнул кулаком по столу. - Землю грызть буду, но встану там, где упал! Представляешь? - они даже дверь на ключ не закрыли! Настолько были уверены, что я в море ушел. Захожу, а за этим вот, самым столом сидят голубки - в самом что ни на есть, нигляже, уставшие, только что из постели. Отмечают праздник любви. Пепельница моя блестит чистотой, в ней - гондон свежевыстиранный, с капельками воды. Экономные, суки! Даже водочку пили ту, что намедни я не допил. Из тех стопарей, что жена доставала только по праздникам. Как мне потом рассказали, они год уже хороводились. Я на вахту - а сменщик в постель! И - главное - все соседи молчок!

- Как это все?! - спящий проснулся. - Вспомни-ка, что ты сделал, когда я твою Маринку сучкой назвал? Ты мне три зуба выбил! Тебе расскажи - а ты бы поверил? Нет, ты бы поверил?

- Поверил, - неуверенно выдавил Игорь.

- Ха! Он бы поверил! А она бы разделась перед тобой до гола: "Посмотри, дорогой, как я хороша! Тебе не кажется, что люди нам просто завидуют? А когда ты уходишь в рейс - тот же Вовка ломится ночью в дверь... даже днем не дает прохода! Наверно считает, что я такая, как все". И что? Да ты бы за мной с ножом по всему району гонялся!

Ну и дела! - удивился я. - После литра на грудь, даже сосед становится человеком. А мыслит-то как широко и масштабно! Нет, пора подводить итоги:

- Встали, черти! Стаканы на уровне орденов! Не мы ль моряки, не наши ли жены - бляди?!

Пьянка втроем пошла веселей, но ненадолго - Вовка сломался, упал со стула и мы прислонили его к холодильнику.

- Слушай, - внезапно спросил Игорь, - ты эти стихи, что читал тут недавно, случайно не сам написал?

- Я разве читал? - значит, допился!

- Ну, ты даешь! Как его? - вспомнил: "Не выйду пешкой!" А я еще думал: чудак человек! На хрена ему это море?! Сидел бы за чистым столом, водил пером по бумаге, да денежки заколачивал! Что смеешься? Прочти еще раз.

Пришлось прочитать.

Игорь выпил. Понюхал кусочек хлеба.

- Ты знаешь? - сказал он, - в тему! Будто бы про меня. Только все складно и сжато, без ахов, и без соплей. Но многое приходится додумывать самому. Нет, понимаешь, целостности картины. А меня тогда, как будто заклинило. Что было, помню довольно смутно. Но только того хмырилу я до лестницы на кулаках протащил и пустил по наклонной. А жена - не будь дурой - к соседям. И давай в ментовку названивать: в квартире, мол, пьяный дебош. Те и рады стараться: приехала опергруппа, меня, как сусленка, сборкали, доставили в КПЗ. Дальше - показательный суд и пятнадцать суток. Когда вышел - в доме хоть шаром покати: ни жены, ни вещей. Из мебели - один унитаз. Остальное все чисто: вилки, ложки, тарелки, кружки - все забрала. Нет, вру: оставила эмалированный тазик - наверное, в машину не помещался. Только она донышко в трех местах гвоздями проковыряла, чтоб, упаси Господь, не воспользовался! Ну и еще в углу - старый матрац со следами ее месячных, двое моих трусов и три майки. Это все я потом на помойке спалил.

Из тралфлота меня поперли по модной сейчас, "пьяной" статье. А это - считай - "волчий билет". Куда только ноги ни бил: и к "трескоедам", и в "Севрыбпромразведку", и в "Севрыбхолодфлот", и в Беломорскую базу гослова. Картина везде одна:

- Специальность?

- Тралмейстер.

- Стаж работы по специальности?

- Три года в тралфлоте.

Покрутит кадровик носом:

- Знаете что? Приходите завтра, в это же время!

А сам садится на телефон:

- Слушай, Вася, тут человечек пришел - из твоих бывших. Ну-ка проверь, что там у него за кормой?

Тот книгу приказов посмотрит:

- Пьяница и дебошир. В свете последних веяний, гони его поганой метлой!

В общем, ходил, ходил... потом друзья надоумили:

- Ты лета дождись. Это последний шанс. Летом нехватка кадров и люди на вес золота.

Пристроили меня грузчиком в магазин. Конечно, не море, но жить можно. Мебелишку кое-какую купил, бельишко, посуду. Весь личный состав перетрахал! С утра прихожу:

- Зульфия, Гюльнара, Гюльчитай, чаю!!!

И те понеслись на цырлах...

- Что ж ты, едрен батон, - я вспомнил, вдруг, о делах, - пару штук Гюльчитай сюда не позвал? Где была твоя голова?!

- Действительно, где? - всполошился Игорь. - Сколько сейчас времени?

- Двенадцатый час.

- Двенадцатый час? Вовка, вставай!

- В чем дело? - не понял Вовка.

- Поехали по блядям!

Сосед по лестничной клетке решительно встрепенулся, как старый полковой конь при звуках походной трубы:

- По блядям? - это дело! А сколько сейчас времени?

- Время наше. Вставай, раззява, я уже вызываю такси.

Ребята работали дружно и слаженно, как опытный экипаж при отдаче невода. Похоже, что это дело у них на "Больничке", было поставлено на поток:

- Ты водочку не забыл?

- Не забыл.

- А стакан?

- И стакан на месте.

- "Мотор" под окном - погнали! Ты с нами, Антон, или здесь подождешь?

- Конечно же, с вами, куда мне от коллектива?

Шанс на общий успех, по моим подсчетам, был близок к нулю, но мои собутыльники так не считали:

- Шеф, к "десятке" на блядоход!

Я бы на месте таксиста, как минимум, растерялся. В сетке Мурманских координат этот загадочный пункт был для меня откровением. Но "шеф" - он на то и "шеф", чтобы знать о Мурманске все. Таксист привычно кивнул и дал по газам.

"Десяткой" оказалась столовая номер десять. Днями она кормила своих клиентов, а по вечерам - спаивала, так как работала в качестве ресторана. Справа входа таксист развернулся, сдал назад, "выбирая позицию" и выключил зажигание. Было похоже, что он не впервой принимает участие в, подобного рода, спецоперациях.

К шапочному разбору мы подъехали не одни. В режим ожидания также включились четыре УАЗа с мигалками, вставшие по периметру.

Вскоре захлопали двери, выбрасывая "на ловца" первую партию "спецконтингента". Конфликты, тлевшие внутри заведения, неистово полыхнули на свежем воздухе: "Ага, твою мать!!!" От громких, невнятных слов, перешли непосредственно к делу. Народ торопился получить удовольствие, сверх оплаченного по счету. Попадали первые сбитые с ног, испуганно взвизгнули бабы. На шум подоспел "второй эшелон" и тоже включился в работу. Из широких дверей "десятки", как с хоккейной скамьи оштрафованных, в самую гущу событий летели все новые участники драки. Редкие марьяжные пары, прижавшись к стене, осторожно обходили побоище.

Наконец, подключились менты. Ливонской "свиньей" они вклинились в действо с самого незащищенного фланга. Резиновые дубинки гуляли по спинам и головам строителей коммунизма, обращая их в бегство. Тех, кто остался лежать на земле, доводили до нужной кондиции, а потом загружали в отсеки.

УАЗы уехали с планом. Только тогда из дверей показались самые осторожные, за ними - самые пьяные.

Игорь заерзал на месте:

- Вовка, смотри внимательно!

- А что тут смотреть? - отозвался сосед по лестничной клетке, - пока ничего подходящего.

Мимо нас, как в немом кино, проплывали фигуры и лица. И все подвергались нещадной критике:

- Эта стара.

- Та кривобока.

- У блондинки лошадиная морда.

Таксист, как ответственный за успех, тоже делал дельные замечания:

- Эту я знаю.

- Здесь можно кое-чего намотать.

Ряды претенденток таяли на глазах.

Наконец, на крыльце появилась пьяная в хлам бабенка. Возле нее кружились пятеро мужиков, тоже в изрядном подпитии. Сил на драку у них уже не было. Они молча тащили подружку в разные стороны. Наверное, для того, чтобы было на что опереться при неровной ходьбе.

- Наша Маша, - скомандовал Игорь, - Вовка, вперед!

- Ах, ты сука! - мрачно сказал Вовка, подходя вплотную к "объекту". И вдруг, ни с того ни с сего, "залепил" ей пощечину. - Опять нажралась? Мать с отцом глаза проглядели, валерьянку стаканами пьют, а она все празднует? А ну-ка пошла домой!

Мужики "чухнули" в стороны.

"Наша Маша" была озадачена: что, мол, за строгий "сродственник" объявился в ее семье? Она неуверенно перебирала "копытами", а у самых дверей такси и вовсе принялась тормозить. Но Игорь был на подхвате. Он ловко зацепил ее за ноги и подруга влетела в салон, как покойник - ногами вперед. Увидев под носом стакан со спиртным, вовсе повеселела: праздник еще не закончился, все у нее впереди.

Что мы потом с ней делали? - помню довольно смутно. Но что-то, наверное, делали. Потому, что последствия были.

Глава 7

Утром Вовка ушел на работу. В тот самый водочный магазин, где Игорь когда-то "всех перетрахал". Там он работал грузчиком, но судя по ориентации, в число этих "всех" не входил. Мы еще раз "поправили голову" и еще раз "прошлись по кругу". А потом объявился вчерашний таксист: дескать, машина подана - пожалуйте на "Двину".

- Сколько?

- А вы, - говорит, - вчера за все заплатили.

Надо же? - а я и не помню.

Водки стало меньше на ящик. Пока мы ее загружали в багажник, дама "причипурилась", на бегу хватанула стакан и сказала, что едет с нами.

Вот это патриотизм! Ведь дать моряку - все равно, что помочь Родине!

В машине ее окончательно развезло. Так она и уснула: задница на сидении, а все остальное - в районе моих ботинок.

...Наплевав на "кирпич" и все остальные условности, шеф нас доставил к самому борту плавмастерской. Тут и возникли первые осложнения: королева изволила почивать. Просыпаться решительно не хотела, не смотря на пощечины и потоки холодной воды. Даже сидеть на причале могла только лежа. Плюс ко всему, она позабыла надеть трусы и тем самым, поставила нас в очень неловкое положение. Под короткой юбчонкой такое богатство скрыть мудрено. Было восемь часов утра. Народ поспешал на работу и всяк норовил что-нибудь посоветовать. Я отправил Игоря за подмогой. Сам же, остался сторожить нажитое.

И тут появился... даже не Витька, а самый, что ни на есть, Виктор Васильевич Брянский. Был он в парадном картузе с "крабом" английского образца и форменном "спижмаке" с золотыми шевронами.

- Товарищ начальник радиостанции, - сказал он подчеркнуто сухо. - Девайте это куда хотите, приведете на пароход - буду звонить в милицию.

Под словом "это" он имел в виду явно не водку.

Я принял пассаж Брянского за первый шаг к примирению. Витька хотел сказать: "Я признаю тебя членом своей команды, но ты еще окончательно не прощен".

Ну, падла, попомнишь!

- Что будем делать? - спросил Игорек, выступая из-за угла.

- Ты слышал?

- Конечно, слышал.

- Что делать, что делать, - я сплюнул от злости, - водку на пароход, а это... Это мы кому-нибудь отдадим. Где там стоит "Инта"?

- Не знаю, не видел.

- А мы?

- Слева второй причал, первым корпусом.

- Ладно, погнали...

"Нашу Машу" я взвалил на плечо. Несмотря на пышные формы, была она легенькой, как невеста. Вот только меня немного штормило. Как говорят англичане, "He is a little beat on the wind". Увидев, что мне тяжело, кто-то из токарей по-доброму посоветовал:

- Ты ее пока на верстачок положи. Верстачок-то свободен, Васька сегодня в отгуле.

- Ничего, своя ноша не тянет.

"Инту" я нашел в самом конце плавмастерской. Сдал подружку по описи, в хорошие руки. Мы, как-никак, тоже в ответе "за тех, кого приручили". В тот же вечер ее нарядили в штаны и фуфайку с красной повязкой, надели на голову шапку и поставили на вахту у трапа. Сам я, правда, того не видел, поскольку проспал почти целые сутки.

Витька помнил наказ Севрюкова. Не успел я подняться на борт, как подвергся первым репрессиям. У меня, по приказу Брянского, изъяли всю водку. И - главное - не подкопаешься: есть, де, "Устав службы на судах флота рыбной промышленности", есть Закон о борьбе с пьянством и алкоголизмом и, кроме всего прочего, СРТМ "Норильск" уже месяц как "зона трезвости". В присутствии капитана я нетвердой рукой подписал декларацию (денег нет, оружия нет, наркотиков нет, а водки и не было), а потом меня отвели в каюту и закрыли на ключ. Я пробовал выбить филенку, вылезть в иллюминатор, но ничего не вышло: "чтоб исключить возможность побега", боцман заранее "все укрепил".

Разбудила меня таможня: в каюту ввалился хмырь в униформе и начал пытать: нету ли у меня чего-нибудь "запрещенного к вывозу за границу".

Судно стояло на рейде. На часах - четыре утра. Я страдал от страшного "сушняка" и еле шевелил языком.

- Покажите карманы.

Я показал.

Больше всего на свете мне хотелось холодной воды. Но в графин помещается только два литра и он был пустым, как моя голова.

Таможенник обследовал спичечный коробок и опять попросил:

- Отойдите, пожалуйста, в сторону.

Есть на свете такая профессия - копаться в чужом белье. Мало иметь талант, этому делу нужно упорно учиться, перенимать опыт старших товарищей. Только тогда стажера допустят к свободному поиску. Тот, кто работал в моей каюте, был настоящим докой.

- А это у вас что такое? - спросил он спокойно и сухо.

Я не поверило глазам: под матрацем, в районе подушки лежала... бутылка водки!

- Мой ты родной! - я, кажется, прослезился, - Давай-ка ее поскорее сюда!

Никогда еще я не пил напитка вкусней и полезней! Я высадил пузырь "из горла", не глотая. Даже таможенник - уж на что мурманчанин - и тот удивился. Естественно, меня развезло. Я уткнулся носом в подушку. Не уснул -провалился в прошлое...

Этот город облокотился на берег Днепра как "Мыслитель" Родена на правую руку. Сделав широкий шаг на пути от деревни к городу, он как-то притух и с тех пор пребывал в сильнейшем недоумении: "Шо ж робыть?"

Назывался он с покушением на столичность - Новомосковск. И было в этом названии что-то от копченого сала.

Попал я туда по недоразумению. Прилетел самолетом в Днепропетровск, а в тамошней городской справке дородная тетка, ошалевшая от жары, слишком вольно истолковала содержимое адресной книги. Вот и верь после этого в безупречность статистики. Это по ее милости мне пришлось стоя трястись в дребезжащем пригородном автобусе, а потом, прикусив язык, долго искать местный аналог столичных "Черемушек". Так назывался пяток скомканных на пустыре пятиэтажек. Зрелище унылое и безнадежное.

Впрочем, все, как галушки сметаной, было щедро приправлено неповторимым украинским колоритом: розариями и палисадниками, крохотными заборчиками и ладненькими скамеечками. Что можно покрасить - было одето в самый веселый цвет и укрыто от летней жары зарослями дикого винограда. В другом состоянии духа я бы это обязательно оценил.

Друга Тараса на месте не оказалось. Пришлось ждать. Но только под вечер выяснилось: тот, кто пришел - сто лет мне не нужен. Обычный однофамилец, вернее - тройной тезка. Вот так. Трижды не повезло. Только зря потерял время.

Последний обратный автобус давно ушел без меня. И самые ближайшие мои перспективы начинались со слова "завтра".

Переночевать мне, естественно, тоже никто не предложил. Спасибо что не потравили собаками. И торчал я на пыльной скамейке как клизма, забытая в заднице. Нужно было искать гостиницу или что-нибудь в этом роде. Но ноги не шли.

Человеку, позавтракавшему за далеким Полярным Кругом, очень трудно представить что такое плюс тридцать в тени. Так что с одеждой я тоже не угадал. Зато через пот дошло, почему на лагерной фене цивильный пиджак называется "лепень".

Раздевшись по пояс, я в смятении закурил и начал осматриваться.

Прямо передо мной развалился "Универсам" - маленький небоскреб на высоком фундаменте. Он тоже прилег. Потому что ему, как и мне, надоело стоять. Интересно, есть ли там холодное пиво? И с чем здесь вообще "борются"? С пьянством или с Указом про пьянство?

Судя по лицам целеустремленных прохожих, "горилка" поблизости где-то была. Но ее продавали совсем в другой стороне. Оттуда как раз тяжело выгребал инвалид в облупившейся черной коляске, чем-то похожей на вечный двигатель.

Инвалид счастливо жмурился. Порой он откидывался на спинку сидения, роняя на грудь густую шапку волос. Притаренная в ногах бутылка играла на солнце ликующим бликом. Был он, как истый хохол, кареглаз и носат. На вид - лет восемнадцати-двадцати, если не меньше. Год-два долой, страдание старит... совсем ведь пацан!

Все это я "срисовал" чисто автоматически.

Коляска давно миновала скамейку где я пребывал в тоскливой нирване. Наверно, мой взгляд задержался на ней несколько лишних мгновений - парень вдруг изогнулся, дернул плечом как после удара булыжником в спину и бросил "в обратку" яростный режущий взгляд, откуда-то из-под мышки. Мол, не замай!

Только этот мощный заряд ушел "в молоко": наткнулся на равнодушие и сонное созерцание.

Инвалид секунду помедлил. Потом, наконец, что-то решил. Коляска развернулась на месте и подъехала вплотную ко мне.

- Курыть нэма? - спросил он ломающимся баском. На слове "нэма" дал петуха и закашлялся.

Я протянул ему порядком осиротевшую пачку.

- Ого, "Ватра"! А шо цэ за сигарэты такие? - Парень признал во мне пришлого и "размовлял" в понятной для "москаля" форме.

- Сигареты как сигареты. В Мурманске на каждом углу продают, - не слишком охотно пояснил я.

- Во! А я все гадаю, кого же ловчее спросить: Мурманск - то Север, чи Заполярье?

Хороший вопрос. Знать бы еще, в каком объеме на него отвечать.

- Ты что, в школу никогда не ходил?

- Когда-то ходыв, - паренек обозначил шутливый поклон. - А як обезножив, пенсию мне назначилы. А де же ты, дядечку, бачив, шоб пенсионеры в школу ходылы?

Я, молча, достал сигаретку. Покрутил, разминая табак. С деланным наслаждением, закурил. Отвяжись, мол. Видишь, не до тебя?

Но навязчивый собеседник никуда не спешил. Он нашел свободные уши и настроился на обстоятельный разговор. Ему было наплевать, слушают его или нет.

Да я и не слушал. У каждого в жизни хватает проблем. Решить бы свои. Но фрагментарно, время от времени, вникал в грустную сагу. А он от волнения все чаще переходил на "ридную мову":

- Батько, кажуть, первым выскочыв из машины тай в кювете сховався. А с ненькиной стороны двери заклинило. Я вот теперь гадаю: мож, то вона нас пыталась оборонить? Та я ничего и не чув. Спал на заднем сидении, тай годи. Проснувся от выбуха. Ненька вже не кричала. Ее наповал осколками посекло. А Ганка в пеленках пылает как факел! Тут люди...

Многих слов я не понимал. Но восполнял пробелы картинками из его памяти.

- Ганке шо, - в унисон звучали слова, - морду пожгло, руки, живот, да кое-чего пониже, по бабской части. А мине крепко машиною придавило. И ноги есть - а, поди ж ты, не ходють...

- Ты что, завидуешь ей? - мысленно спросил я. Жестоко спросил. Честно говоря, не хотел. Как-то само вырвалось.

Сначала он ничего не понял:

- Ты што, дядьку?! Типун тебе на язык!

Потом спохватился:

- Гля! Ты вроде молчишь... а кто же тогда спросыв?

- То совесть твоя спросила.

- Со-о-овесть? - на его переносице выступил пот, - та н-и-и...

Он испугался. Замкнулся и замолчал.

Вот так! Взял и обидел калеку. Человек тебе душу открыл, а ты в нее как мент в коммуналку. Даже не вытер сапог. Нехорошо как-то вышло, очень неловко. Сердце заныло неуютно, тревожно.

- Хорошая у тебя сестра? - Слова как протянутая рука. Как призыв к примирению.

- Ганка-то? - просияв, отозвался мальчишка и почему-то сплюнул, - очень хорошая, но до того, падла, вреднючая! Мурцует меня, почем зря: знает, что не поймаю, а если поймаю, то сдачи не дам. Добрый я. А она над моей добротой издевается. Давеча вот, собаку мою отравила. Ласковая была животина, умная. И жграла мало...

Вместе с остатками хмеля из парня выходили украинизмы:

- Я вот гроши тут себе на коляску копил. Где люди подали, где сам... по плотницкой части. А как накопил, все бабуле отдал. И наказал: "Ты лучше пальто Ганке купи. Грэць с ней, с новой коляской! Я и в старой пока похожу..." Так собака моя ей чем-то не угодила...

В шоколадного цвета глазах, как в лужах, плескались слезы. Он вытер их полой пиджака, высморкался сердито и пояснил:

- Мерзнет она без пальта. Там, где пожгло - там и мерзнет.

Было видно, что сестренку свою он любил. Любил, не смотря ни на что.

- Отец что, совсем вам не помогает? - спросил я на всякий случай, хоть и знал уже примерный ответ.

- Батьку ж тогда в тюрьму посадили. Мол, не помог, семью в опасности бросил. Там он и сгинул. Справку прислали. Написано "туберкулез". Только люди болтают - повесился...

Только теперь я увидел мальчишку. Всерьез. Целиком. Всем сердцем. По-настоящему.

...Побелевшие пальцы, сомкнувшиеся на вытертых рукоятках. Латаные штаны без морщин на коленях. Обида на донышках глаз... Господи! За что ж его так?!

Боль сама по себе способна убить, если она превысит допустимый порог. Наша кровь идентична по составу морской воде. И содержит в себе всю таблицу Дмитрия Ивановича Менделеева. Даже те хитрые элементы, которые еще не открыты. Вот почему человеческий мозг не всегда управляется разумом. Боль, как красная кнопка, включает автономную систему самозащиты. И эта система способна (практически мгновенно) синтезировать в нашей крови соединение любой сложности. Даже чистую, без примесей, воду. Организм всегда успевает себя защитить. Если сильно "прижмет" - немеет пораженный участок тела. А если и это не помогает, человек теряет сознание.

Здесь уникальный случай Веками проверенная система не сыграла сигнал "отбой". Ее "заклинило". Наверное, потому, что мальчишка спал. А когда проснулся, получил мощнейший эмоциональный шок. До сих пор в нижней части его позвоночника перекрыт канал энергетики, что ответственен за питание нижних конечностей. Скоро этот канал за ненадобностью отомрет и ноги начнут усыхать...

- Ганка, она ведь бывает хорошая, - рассуждал между тем инвалид, - когда в зеркало на морду свою не глядит. Давеча вот говорит: "Давай, Василь, я тебя москаляцькой едой угощу". Как его... что-то забувся... гренки, чи хренки? На кухню пийшла, дымищи в хату понапускала, уси пальцы пообожгла... я попробовав... а то жареный хлиб! Ой, не можу... жареный хлиб!

В конце каждой фразы его голос подпрыгивал до фальцета. Вытирая слезы, он взглядом своим приглашал посмеяться и меня. А потом опять начинал хохотать. Да так, что патлатая голова моталась из стороны в сторону, обнажая худую кадыкастую шею с беззащитно пульсирующей жилкой. Шею, на которой ни разу не побывало ни одного полновесного мешка картошки, притыренного с колхозного поля.

- Эх, кабы б мои ноги ходили! - сказал Василь, отсмеявшись. И задумался. Улетел на крыльях мечты.

- Ты бы сестренку свою по всей хате на кулаках протащил! - хмыкнул я, возвращая его на землю. А сам с интересом следил за его ответной реакцией.

- Та ни, дядьку, - ласково улыбнулся Василь, - что ж я, не понимаю? То ж вона не меня мурцуе, а свое треклятое прошлое. Ни! Я б тогда, дядьку, як кинь працював! Собрав бы гроши... такие гроши, чтоб Ганке зробылы пластычную операцию. Хай вона будэ як ненька-покойница - красива, та весела. А мож самому в фельдшера податься? Оно и дешевле выйдэ?

Ты посмотри: такой молодой, а уже хохол! Ну что ж, этот город не так уж плох, если в нем рождаются добрые люди. И я приехал сюда не зря.

Когда входишь в чужой организм с намерением что-либо в нем изменить, будь готов к жестокому сопротивлению. Даже если человек находится в коме, его система самозащиты будет решительно отвергать все, что приходит извне. Нужно обладать беспристрастностью робота и полностью отрешиться от чуждых эмоций. А свои - и подавно держать на замке. Иначе труба: или прихватишь чужое - или забудешь свое.

- Василь, - тихо сказал я и глянул в его глаза, а потом медленно, осторожно поднялся с надоевшей скамейки и стиснул в ладонях его виски, - скажи, ты действительно не чувствуешь ног?

Капельки пота выступили на его лбу, извилистыми ручьями потекли по лицу, искаженному гримасою ужаса. Зрачки закатились. Тело обмякло. Теперь мы с ним -

единое целое.

Для начала я подключил его к своей энергетической системе. Попробовал размять омертвевшие ноги. Они отзывались, но очень слабо. Заныли пересохшие вены - вот-вот порвутся, как будто они скручены из тонкой папиросной бумаги. Когда по ним хлестанет полноценный поток крови - мальчишка будет орать. Мотор-то у него сделан на семерых. Качает так, что брызги летят!

Так, смотрим дальше: гипертрофия левого предсердия. Это не страшно. Годочков до девяноста хозяин "мотора" точно протянет. Если, конечно, бросит пить и курить, если будет делать зарядку, побольше ходить, а еще лучше - бегать. Правда, ходить Василю придется учиться заново. Ему еще много чему нужно учиться....

Все, Васька, хана твоей пенсии! Осталось всего-то заблокировать боль да немного "подзарядить аккумуляторы".

Легкого импульса оказалось достаточно. Система сама пришла в норму. Ничего серьезного в мире не произошло. Все так же немилосердно свирепствовало солнце. Где-то недалеко полыхал реактор Чернобыля - "мирный атом в квартиры советских граждан!" Прошла всего-то доля мгновения. Карегрудый воробей не успел даже толком вываляться в пыли, а Васька прийти в себя.

Трясущимися пальцами я достал последнюю сигарету. Она мгновенно потемнела от пота.

- И мене закуры-ы-ть, - бабьим голосом вывел мальчишка, покачиваясь из стороны в сторону. Кажется, сейчас у него начнется истерика.

Я молча, показал ему дулю, порылся в кармане, достал и протянул четвертак:

- Не барин! Сходи да купи. И спроси там холодного пива.

Он недоверчиво ощупал свои колени. Потом посмотрел мне в глаза.

- Чай не безногий! - со злобой добавил я и презрительно сплюнул. А мысленно закричал, - ну, что ж ты сидишь? - иди!

И он, наконец, поверил. Решительно подтянулся на руках, неуклюже выполз из коляски и встал на ноги. Потом сделал первый неверный шаг, другой, третий... обернулся, шатаясь, вернулся назад. Глаза его ничего не видели - сплошные горькие слезы.

- Ой, дядьку, - сдавленно прошептал он, - ой, дядьку!

И сорвался на крик:

- Ой, дядьку-у-у!!! Ой, дядечку, дядечку! Как же... как я перелякався! Я думав... я думав ты меня хочешь вбыть!

Я подхватил Василя на руки, долго баюкал и успокаивал, как младенца. А он уткнулся в мое плечо мокрым носом, плакал, икал и всхлипывал, вздрагивая всем телом.

Глава 8

...Когда я очнулся, солнце светило во всю - такое же, как тогда: яркое бесшабашное. Во рту было сухо. Организм активно протестовал - требовал законные двести грамм. Простынь была мокрой от пота, каюта закрыта.

Вот бы наяву окунуться в тот благостный день из далекого счастливого прошлого, когда я не пил запоями! Добрести до "Универсама", зарядиться пивком. А там - чем черт не шутит! - уплотнить это дело бутылкой "Спотыкача". В общем, поправить голову и быстренько вернуться обратно.

Попутно я вспомнил, что дома у Игоря мне также снился Василь. И тогда я проснулся в тот же самый момент, когда бережно отодвинул мальчишку, молча, встал со скамейки и ушел в сторону слепящего солнца.

Вот уж далось оно мне, это солнце! Как говорил дед, попало вороне говно на зуб!

Телефон не работал.

- Э-э-э! - закричал я и стукнул ногой в переборку, - дайте воды, сволочи!

В семь тридцать утра открыли мою каюту. Судя по очертаниям берега, мы были в районе Североморска - крутились на девиации. Стеная и охая, я принялся ползать по палубе, раскидивать сети антенн. Занятие тупое и муторное, если делать его в одиночку. Особенно, в моем состоянии. Медный канатик цеплялся за все, что угодно и мне приходилось мотаться от бака к корме. Но на помощь пришел Игорек и к обеду мы с ним пошабашили.

- Ты как? - спросил я его.

- Почти отошел, а ты?

- А я подыхаю. Трясусь, как осиновый лист. Скоро на связь выходить, а чувствую - не смогу. Ты вчера на продукты не ездил?

- Ездили все матросы. Куда ж без меня?

- "Резьбовой коньячок" в артелку не получали? (Надежда умирает последней).

- Взяли шесть упаковок: три "Цветочного" и три "ДМШ". ("ДМШ" - одеколон "Для мужчин"). Только не радуйся: капитан приказал занести все это дело к нему в каюту. Когда, мол, экипаж протрезвеет, тогда и начнут выдавать на руки.

- Вот гад, кругом кислород перекрыл!

- Значит, тебя и без шила оставили?

- Без какого еще шила?

- Ну как же, вчера, перед самым отходом, заехал на рейдовом катере ваш групповой инженер, с каким-то хмырем. С собой привезли большую молочную флягу.

- В шахту не лазили? - быстро спросил я.

- Там они втроем и крутились: их двое и наш старший механик. Я еще, грешным делом, подумал: в систему спирт заливают. Ну, как обычно, после ремонта. Не знаю как здесь, а у нас в "Тралфлоте" такой негласный закон: по литру тому кто льет, литр капитану и литр радисту. А то что осталось - в шахту. Я знаю, сам в этом деле однажды участвовал.

- У нас по-другому: по литру всем... кроме меня.

Вот попал, так попал! - думал я, имея в виду "Норильск". - Всяк норовит уколоть побольнее. Ну, Селиверстович, удружил!

Игорь все прочитал по моим глазам:

- Есть у меня почти полный флакон "Шипра". Может быть, принести?

- Он еще спрашивает! Только смотри, чтоб никто не заметил, а лучше... я тебя здесь подожду.

- Ты что, на обед не идешь?

Меня чуть не вывернуло. Я сплюнул вдруг ставшую пресной слюну и, задыхаясь, выдавил:

- Не говори при мне это слово.

С флаконом в кармане жить стало немного легче. Ты, вроде, еще не выпил, но можешь в любой момент. Есть у тебя впереди хоть какая-то перспектива.

Четыре кусочка сахара я "стрельнул" в каюте у повара. У него же спросил:

- Слышь? А спирт тяжелей, или легче воды?

- Кажется, легче, а что?

- Да так, ничего...

Шансы были не велики. Но если вода тяжелее спирта, а нас еще не штивало, почему б не попробовать?

Переодевшись в робу, я взял пустой деревянный ящик от гиросферы и поставил в него литровую банку с крышкой. Туда же положил сахарок и пластмассовый кембрик. Кружку, "фунфырик" и ключ "на семнадцать" рассовал по карманам. Так, чтоб не звенело.

...В шахте было прохладно и тихо. Мерно всхлипывала лампочка эхолота. Я быстро "накрыл на стол". Все, что было в зеленом флаконе, выцедил в кружку. Одеколон - тот же спирт. И пить его нужно умеючи, лучше - не разбавляя. Сначала глубоких вдох, за вдохом десяток глотков, мелких и частых - и сразу же - долгий выдох. На следующем вдохе можно закусывать сахаром, или "занюхивать мануфактурой" - кто как привык.

Весь "золотой запас" я вылакал в два присеста. Потихонечку забрало. Кайф от пойла тяжелый и мутный. А куда бечь? - это все-таки лучше, чем совсем ничего. Первый раз за сегодняшний день, я закурил. Спасибо хотя бы на это!

Крышка люка была "расхожена" и открылась почти бесшумно. Внизу была длинная лестница, ведущая к днищу судна, а рядом - система приводов поворота и спуска сонара. Я прислушался. Судя по звуку, вибратор работал хреново, с заметными перебоями. Как сердце с хорошего бодуна.

Под широкой железной пробкой плескалась заветная влага. Я сделал четыре полноценных глотка и пустил ее самотеком. В банке запенилась мутная жидкость с хлопьями ржавчины. Но градус в ней был и, честно скажу, неплохой градус! Примерно такой, как у "Стрелецкой".

Толцыте, мужики и обрящете. И отверзется вам от щедрот.

...Брянский жил напротив меня: чуть вправо - и дальше, наискосок. Оттуда, как раз, выносили стармеха. Он был уже на бровях. В капитанской каюте стоял "гай-гуй". Отмечали отход, как положено в "зоне трезвости". Громко играла музыка. Алла Борисовна Пугачева пела про "седого погромщика". Было грустно. В душе росло смутное подозрение, что эти счастливые люди пьют за мое здоровье.

Я ввалился в радиорубку, включил передатчик и взял чистый бланк. На бумагу легли стандартные строчки служебной радиограммы: "Мурманск АРКС диспетчеру = Вышли Кольского. Следуем район промысла. Связь открыл".

Дальше шла подпись. И тут я с ужасом обнаружил, что, напрочь забыл фамилию капитана. Попробовал ему позвонить - трубку никто не брал. Сходил, постучался в дверь. Мне оттуда сказали:

- Свободен!

Это ж надо, допился! И фамилия, вроде, простая? Какой-то, вроде бы, лес, воспетый в народных песнях? Точно какой-то лес! Там еще водятся волки.

Ничтоже сумняшеся, я дописал на бланке: "КМ (Капитан) Тамбовский".

Так телеграммку и "запулил".

Покончив с делами, я заглянул на мостик.

- Ты как? - вежливо справился вахтенный штурман.

- На десять процентов уже человек.

- Отходи. Послезавтра будем на промысле.

Перо самописца уверенно жгло бумагу, отражая рельеф дна. Я коснулся запястьем "стола". Шибануло, но очень слабо. М-да, сигнальчик-то никакой! Даже лампочка еле "плямкает"... ничего, завтра починим.

В каюте я закрылся на ключ, достал заветную банку, пропустил содержимое через фильтр. После двойной очистки, жидкость облагородилась до светло-коньячного цвета.

Кто-то ломился в дверь, матерился голосом капитана, но я не открыл, а тоже сказал:

- Свободен!

Чего волноваться? Ведь боцман заранее все укрепил...

Я выжрал все до глотка, но уснуть долго не мог. Сначала в башку стучались стихи: пара матерных и небольшое цивильное. Потом меня обуяли мечты. Я представил, как сегодня же брошу пить. А потом "отбомблю" положенный срок на этой вот, сраной коробке. И будет мне заслуженный отпуск за три беспросветных года! И приеду я в город Архангельск: в новых джинсах и кожаном пиджаке. И в доме, что напротив тюрьмы, мне позволят увидеться с дочкой. И случится такое чудо, что ее от меня прятать не станут и никто не будет кричать, что мои появления раз в году ребенка травмируют. Что она после встречи со мной, ночами не спит. Что пора бы одуматься, все простить и вернуться в семью...

И сон мне приснился светлый-пресветлый: будто бы мы гуляем по набережной. На Анютке огромный розовый бант, а я для нее покупаю много-много конфет и игрушек...

...Новый день начался с конфуза. На шахте висел огромный амбарный замок. В кладовке под полубаком прилежно копался "дракон" - готовил к выдаче спецодежду. Увидев меня, сочувственно улыбнулся.

Это не он! Эх, знать бы, кто заложил!

Я поднял глаза на мостик. Расплющив нос о стекло, на меня смотрел капитан: поднимись, мол.

- Ну, Моркоша, уел! - сказал он с шутливым поклоном и сделал вид, что снимает шляпу. - Жаль, вчера ты мне не попался. Ведь я, грешным делом, хотел тебе морду набить!

- Это еще за что? - набычился я.

- За твою телеграмму.

- Какую еще телеграмму?

- Которую ты вчера диспетчеру отослал. Или не помнишь?

- Ну, было такое дело. А что в ней такого, в той телеграмме?

- Ты и правда не понимаешь?

Я, и правда, не понимал:

- Слушай, Виктор Васильевич, перестань говорить загадками.

- Ты подпись какую поставил? - уже с интересом спросил Витька.

- Будто не знаешь, "капитан Брянский".

- А здесь что написано?

Я глянул, и охренел: это же надо какой "прокол"! Тут, если "засек" контроль, просечкой в талоне вряд ли отделаешься.

- Это что ж получается? - я пытался собраться с мыслями, - телеграмма того, не дошла? Вроде как, аннулирована?

- Лучше бы не дошла! - Брянский тяжко вздохнул. - Диспетчер ее прочитал и успел уже всем растренькать. "Тамбовский" теперь, по твоей милости - это моя новая кличка.

- Может быть, пронесет?

- Куда там! - Витька вздохнул и махнул рукой. - Вчера "Снежногорск" вызвал на УКВ и ехидненько так: "Пригласите на мостик капитана Тамбовского!" Нет, это уже навсегда! Ты, кстати, куда собрался?

- В шахту, "Палтус" лечить.

- А что с ним?

- Пока не знаю. Буду смотреть усилитель. Скорее всего - оконечный каскад.

Брянский долго смотрел мне в глаза. Смотрел с явным сомнением. Наконец, произнес:

- Не знаю, не знаю... по мне - так нормально работал прибор. Когда выходили в район промысла, заряжали в него рулон японской бумаги. Ну, сам понимаешь, качество! Вся рыбка под нами - как на ладони. Никогда без плана не приходили. Есть у меня в сейфе еще два рулона, сейчас покажу...

Бумага и правда, была шелковистой и гладкой, с красивым орнаментом по лицевой стороне. Один экземпляр уже побывал в работе, в режиме "белая линия". То, что я там обнаружил, внушало доверие.

- Ну как? - произнес капитан с плохо скрываемой гордостью. - Тебе вот, такую бумагу ни в жизнь не достать!

Что верно, то верно! Даже спирта - и того не достать!

- Ай да бумага! Вот это бумага! Ах, какая бумага!!! - повторял я на все лады, пока Витьку не перекосило.

- Да ладно тебе! - отплюнулся он стандартной Архангельской фразой.

- Ключ от замка у кого?

- Какого еще замка? - не сразу врубился Витька.

- Большого навесного замка, которым закрыли шахту, - пояснил я как можно вежливей.

- Зачем он тебе?

- Я ж говорю: "Палтус" лечить. Откуда ты знаешь: может быть, мы уже по рыбе идем?

Аргумент не подействовал.

- А мне почему-то кажется, - с нажимом сказал Брянский, - что ты собираешься голову свою подлечить и опять, как обычно, нажраться! Хватит, пора отходить!

- Ты меня в море вывез? - спросил я с таким же нажимом.

- Вывез, - подтвердил Витька.

- Ну, вот. А здесь я нормальный! (Спасибо тебе, капитан Севрюков!) Как ты мыслишь: сколько воды помещается в емкость "Палтуса"?

- Литров, наверное, триста-четыреста, - навскидку прикинул Брянский.

- Шестьсот пятьдесят, - уточнил я, добавив чуть-чуть от себя, - и сколько же туда спирта залили?

- Слушай, я все понимаю, - заюлил капитан, - но знаешь... с замком как-то спокойнее.

- Ладно! - я cбросил последний козырь, - давай провожатого.

...Провожатым назначили боцмана Березовского. Ключ от шахты был, как раз, у него. "Дракон" смотрел на меня с подозрением и все время крутил носом - чего-то поднюхивал. На правах хозяина территории, я тут же его привлек в качестве "тыбика": "Ты бы убрал тот железный ящик"; "Ты бы здесь поддержал"; "Ты бы это подал". Боцман охотно слушался. Был он родом из военных матросов и еще не забыл понятия "дисциплина".

Девяносто процентов всех неисправностей находится визуально, если, конечно, знать: где искать. Я выдвинул блок усилителя мощности - и вот вам пожалуйста! В глаза мне смотрели два мощных сопротивления реостатного типа. Эмаль на них почернела и вздулась, а местами - отвалилась совсем. Я выкусил пассатижами оплавленный провод, осторожно ослабил крепления и сунул "вещдок" Березовскому:

- Задача ясна?

Он посмотрел на меня с уважением, как алеут на шамана, но все-таки заартачился:

- Н-е-е, мне сказали здесь.

Пришлось повторить:

- Сейчас ты пойдешь к капитану и покажешь ему эту хреновину. Пусть попросит электромеханика найти у себя две точно таких же. Иначе будем без рыбы. Ты ведь в море вышел не на прогулку?

Боцман пулей взлетел по трапу.

- А можно, - спросил он уже с палубы, - я сразу к электромеханику?

- Как, ты еще здесь?!

Он еще не успел дойти до надстройки, а я уже "припадал к источнику".

Ржавчины стало меньше. Наверное, за ночь успела осесть. Но пойло явно теряло градус. Нужную стадию пришлось добирать количеством. Зарядившись, как следует, я снова наполнил литровую банку. На всякий пожарный случай.

Березовский пришел через полчаса, грустный-прегрустный. Я встретил его с сигаретой в зубах и летом в душе.

- Нет у него такого, - молвил боцман трагическим шепотом.

- Это надо ж какая беда! Придется поставить свои...

Все что нужно, я достал из ящика с ЗИПом. Паяльник был наготове. В общем, процесс "лечения" длился минуты три. Потом мы с "драконом" приступили к эвакуации: все расставили по местам, закрепили по штормовому. На обратном пути он нес деревянный ящик с "прибором для поиска неисправностей".

- Осторожнее, черт, не кантуй! - покрикивал я. - Стекло не разбей!

Глава 9

Результат моего шаманства превзошел ожидания. Перо прожигало бумагу насквозь, а сигнальная лампочка загоралась в полный накал. Я убавил приемнику прыти, проверил сигнал на слух. Теперь и в толще воды шевелилась какая-то жизнь.

- Ты что, на собрание не идешь? - лениво спросил вахтенный штурман. - Я два раза уже объявлял.

- Какое еще собрание?! - хотел возмутиться я. - Мне приемник нужно настраивать.

В голове была куча доводов, один объективней другого, но Брянский пришел и опять все испортил:

- Морконя, особое приглашение?

В тесном салоне молча скучал экипаж. Люди сидели плотно, как патроны в обойме. Каждый размышлял о чем-то своем. Только "дед" выделялся на общем фоне. Он принес из своей каюты широкое, мягкое кресло и устроился в нем довольно вальяжно.

Ох и любит наш старший механик жить со всеми удобствами! Вот так же, наверное и вчера, на подхвате у Селиверстовича - снял, падлюка, пенки с чужого спирта - и "до сэбэ"! Ну, как же, он заработал! И, главное, нет, чтоб с хозяином поделиться! Ползай теперь по шахте, давись ржавчиной!

Лелея в душе законное чувство обиды, я встал у порога.

Витька прошел вперед, занял место за единственным свободным столом. Не спеша, разложил по листкам конспект своей "тронной речи" и, как подобает начальству, откашлялся.

- Присутствуют все, кроме вахты. Всего - двадцать семь человек. Предлагаю голосовать: кто за то, чтоб открыть собрание?

Все были, конечно же, "за".

- Нужно избрать рабочий президиум, - суконным тоном продолжил Витька. - Ваши предложения по составу? Называйте кандидатуры!

Я тут же заполнил паузу:

- Президиум из двух человек. Предлагаю Рожкова и Березовского!

Все почему-то заржали.

- Будут другие кандидатуры? - ухмыляясь, спросил Витька.

Других кандидатур не было.

- Предлагаю голосовать.

Руки взметнулись вверх. "Дед" был, естественно, "против", но воля народа - закон. Леха занял почетное место в президиуме, а я - его шикарное кресло.

Потихоньку смешки поутихли, запахло казенной рутиной. Из пассива избирался актив. Киномеханик, библиотекарь - эти должности хуже взыскания. "Видик" в море работает круглосуточно. Даже во время обеда на экране крутая порнушка. Фильмы крутят кому не лень. Кассеты рвутся, а то и совсем исчезают. Книги тоже пока в цене. Их берут, дают почитать соседу... и куда потом все девается? - этого не вспомнит никто. В остатке всегда головная боль. Вместо чистого отдыха на берегу, обладатели этих "званий" пропадают в обменном фонде, пишут пространные "объяснительные", а потом платят за все в пятикратном размере из своего же, заметьте, кармана.

Деньги что? - тьфу! Времени жалко.

Прения были жаркими. Самоотводы не принимались. В процессе таких вот выборов очень легко сводить старые счеты и наживать себе новых врагов.

Еще хуже обстояли дела с должностью предсудкома. Профсоюзный бос, по версии из ЦК, должен быть обязательно коммунистом. А партийцев у нас в экипаже, так получилось, не было. Был, вернее, один, но его увезли еще с рейда, с белой горячкой. Одел мужичок костюм и при галстуке, с дипломатом, шагнул через борт. Хорошо, успели поймать:

- Ты, Петрович, куда?

- В магазин, за водкой.

- За водкой? Тогда понятно. Вызывайте "скорую помощь".

Короче, судили, рядили и в итоге на должность выдвинули меня. Стармех подкузьмил: у радиста, де, есть пишущая машинка и вообще, "все равно ему делать нечего".

Многие, кстати, так и считают, что начальник радиостанции - это "матрос с дипломом". Между тем, на моей совести прогнозы и карты погоды, "навигационные извещения мореплавателям", прибрежные предупреждения. (Это чтоб судно не занесло туда, где падают обломки ракет, где дрейфует "предмет, похожий на мину".) Есть еще контрольные и циркулярные сроки, летучка, совет капитанов, служебная и частная переписка, телефонные переговоры. Помимо всего прочего, с пятнадцатой по восемнадцатую и сорок пятой по сорок восьмую минуты каждого часа, каждый из нас обязан прослушивать частоту пятьсот килогерц: не терпит ли кто бедствие; не звучит ли в эфире знаменитый согнал "SOS"? Неисполнение всех этих требований в должном объеме карается в судебном порядке. А также в ином... как офицер ВМФ, давший присягу, о тонкостях умолчу.

Есть у меня для всего этого целая куча мудреной аппаратуры. Два с лишним десятка наименований. Все должно крутиться, вертеться, работать в автономном режиме и быть в безусловной исправности.

Уже впечатляет? - тогда поехали дальше. За мизерную доплату радист исполняет обязанности электрорадионавигатора. На его широких плечах - лаг, эхолот, радиопеленгатор, гирокомпас, пара локаторов и системы питания к ним. Если что-то забарахлит - штурман сразу сходит с ума. Ведь исправность этого оборудования - главный залог безопасности мореплавания. Только боцману все это до лампочки. Фал с гачком, пропущенный через блок на бакштаге, он крепит к лебедке из рук вон плохо. При сильном и встречном ветре веревка цепляется за антенну локатора и "клинит движок". В лучшем случае "вылетают" предохранители, в худшем - меняется двигатель.

Да, чуть не забыл, мы же еще добываем рыбу! В зависимости от способа лова (донный трал, пелагический трал, кошельковый невод и т. д. и т. п.), есть в моем арсенале "приспособы" и для этого дела: "Сарган", "Палтус", "Кальмар", выносные вибраторы и лебедка. Это на промысле самое главное. Парочка "пустырей" - и тебя, умного и красивого, матросы смайнают за борт.

Ну вот, пожалуй и все. Если что-то забыл - только по мелочам: радиотрансляционная установка, система служебной и громкой связи, УКВ радиостанция, антенны, аккумуляторы, шлюпочные радиостанции... (Ну, это на случай, когда уже всем "кильдык").

Но муторнее всего бумажная волокита. Для каждой "железки с начинкой" имеется свой формуляр. Ресурсы моточасов, отказы и неисправности, профилактика и регламентные работы - все это должно быть отражено. А как же иначе списывать спирт, выпитый Селиверстовичем? Отчетность у нас - превыше всего. Чем больше бумаги - тем чище заднее место.

На все про все у радиста шестнадцать часов в сутки, включая отдых и сон. Почему не двадцать четыре? - да все потому, что деньги, которые мы получаем, насчитывают от пойманной рыбы. Улов делится на паи. У матроса первого класса ровно 1 пай, у капитана - 2, у стармеха - 1,9, у радиста - 1,47. (За обработку электрорадионавигатора кидают еще две десятки, итого - 1,67). Поймали, допустим, тонну трески - это матросу бутылочка водки "по-старому: три рубля, шестьдесят две копейки на пай. Капитану, естественно, вдвое больше. Поймали тонн двадцать? Значит, "рогатый" кладет в свой карман семьдесят два рубля и сорок копеек.

Если реально, то за каждые сутки каждый из нас "загребает" побольше, чем школьный учитель за месяц работы. Вот почему, когда рыба идет, все принимают участие в ее обработке: две подвахты по четыре часа. У радиста ночная подвахта с четырех до восьми утра, а дневная - с шестнадцати до двадцати.

Но этого мало - просто выйти на палубу. Нужно еще и что-то уметь. А по мне - нужно работать так, чтоб ни одна падла глаза не посмела колоть. Лучше уж быть "матросом с дипломом", чем "гребаным пассажиром".

Я покинул собрание в новой должности, с разрешения общества. Поджимали дела, приближался контрольный срок. С запыленной "Доски почета" ухмылялся Леха Рожков. Был он в новеньком черном костюме и белой рубашке с галстуком. На лацкане пиджака - знак "Ударник коммунистического труда".

Он же пришел ко мне и после собрания:

- Ты пойдешь на обед?

- Не знаю.

- Если съешь первое и второе, я налью тебе полный стакан спирта.

Над таким предложением стоило поразмыслить.

- А можно перед обедом? - спросил я на всякий случай.

- Нет, только после. Так сказал капитан.

- Чистый, не разведенный?

- Обижаешь, дерьма не держим.

- Годится.

- Тогда пошли.

Я сидел за столом, бледный и мокрый. Пот потоками лил по щекам, стекал по спине. Казалось, что этот проклятый суп будет вечно плескаться в моей "неразменной" миске. Пару раз порывался уйти, но мысли о полном стакане спирта и о том, что пройдена уже половина дистанции, придавали упрямства. Желудок протестовал, отзывался болезненной тяжестью. Время от времени я поднимал глаза, чтобы скрыть скупую слезу. Этот проклятый обед длился сорок минут, а мне показалось - вечность.

- Все? - пробубнил я, еле шевеля языком.

- Нет! Ты котлетку прожуй. Вот так, а теперь проглоти! А то - знаю тебя: в ближайшую урну выплюнешь.

- Сволочь ты, Леха! - сказал я ему, придя за "наградой". - Неужели не видишь, что мне уже не до пьянства? - отойти бы!

- А что тебе для этого нужно?

Вопрос прозвучал. Было видно, что "дед" его задает не из праздного любопытства.

- Что нужно? - задумался я. - Стакан-полтора на ночь, чтоб уснуть и спокойно выспаться, а завтра с утра - в баньку.

Теперь задумался Леха:

- Ладно, скажу капитану...

Я ушел от него с полной бутылкой спирта, но пить пока больше не стал - общее дело превыше всего.

...Усилитель приемника "Палтуса" - это семь идентичных каскадов на лампах "6Ж1П". Я припер их полную шапку и довольно невежливо потеснил Витьку у самописца:

- Отойдите от гробика.

Капитан молча посторонился, но не ушел, а с искренним интересом следил за моими манипуляциями.

Я убавил сигнал до минимума, чтобы перо, проходя по бумаге, рисовало на месте грунта светло-серую, невнятную линию и начал менять лампы на первом каскаде. Уже на втором десятке одна из них "выстрелила" полноценною черною полосой. Я снова убавил сигнал и продолжил замену. Еще один экземпляр показал себя лучше других. Лампу "лидера" я откладывал в нагрудный карман, остальные бросал в общую кучу. Не факт, что они никуда не годятся. Лампы, как люди. У каждой - свой, внутренний стержень, свои "заморочки". Любая из них на каком-то другом этапе, может, вдруг, оказаться на голову выше других.

Честно скажу, я люблю свои "железяки". Приступаю к ним с лаской и добрым словом: "Что, дядька, опять заболел? Потерпи, сейчас помогу!" Интересные они, эти "бездушные" существа. Взять, к примеру, два равноценных "Саргана". При стандартной "начинке" и абсолютной похожести - у каждого свой норов. Откуда? Не от тех ли людей, что дают им жизнь на конвейере? Если прибор искалечен, если он паяный-перепаяный, жди в ответ стопроцентной подлянки. Вот и приходится холить его и лелеять, в надежде на то, что когда-то и он отзовется к тебе добром. Наверно и мы, радисты и навигаторы, тоже оставили в них частичку себя.

Долгая все-таки песня - настройка приемника. Пока каждая лампа прогреется, войдет в оптимальный режим, проходит секунд пятьдесят. Я убил на него целых четыре часа, пропустил циркулярный срок, но зато этот "Палтус" будет теперь лучше японского.

В толще моря кипела жизнь.

Стая трески похожа на запятую, которую пишет правша левой рукой. У пикши, хоть она из семейства тресковых, совершенно иные повадки. И рисунок совсем другой - в виде маленькой детской панамы со скошенным левым ухом. Если стая четко очерчена - значит, она мигрирует. Если "хвост" запятой прорисован пунктиром, или легкою рябью - рыба скоро ляжет на дно. Витька знает эти приметы не хуже меня. Просто он давно их не видел.

- Какой здесь характер грунта? - спросил я у него.

- Песок и обломки скал.

- А если уйти правее?

- Глинозем и мелкий ракушечник.

- Может, рискнем?

- Ты думаешь, будет рыба?

Витька настроен скептически. Я это сразу понял и не стал ни на чем настаивать:

- Ха, рыба! Кому и три тонны - рыба...

- Ну, наглец! - изумился Брянский. - Ты что, на десять настроился?

Я ничего не ответил. Я просто ушел, тихо прикрыв за собой железную дверь. "Мавр" свое дело сделал - в душе капитана теперь поселилось сомнение. И если чуть-чуть подождать, оно обязательно пустит ростки.

Мы ставили трал уже через час. Старший "майор" суетился с линейкой, следил, чтобы не было перекоса, а Игорь стоял на лебедке и тщательно вымерял ваера.

- Завтра баня! - просветил я его.

- Это дело, порадую мужиков! - Он сделал обратный реверс. - Сам-то как, отошел?

- Процентов на пятьдесят.

- Ты чаще бывай на палубе, - посоветовал Игорь, - свежий воздух лучше бальзама. Посмотри: никто из матросов давно уже не болеет.

Я кивнул и поплелся на камбуз. Как-то вдруг, захотелось "бросить чего-нибудь в топку". Что конкретно, я пока не решил. Запах пищи по-прежнему вызывал отвращение. Но первая мысль о еде - это уже прогресс.

Повар готовил макароны по-флотски. Я взял в холодильнике банку томатного сока, кусок колбасы и чистый стакан - коктейль "Кровавая Мэри" готовится в чистой и прозрачной посуде.

На скамье у "пяти углов" матросы из вновь заступающей вахты "наводили" ножи. Шкерочный нож - это хлеб рыбака, его гордость, "визитная карточка", продолжение правой руки.

От сортира несло "резьбовым коньяком". Выходит, не только я похмелялся одеколоном. Праздник был, да весь вышел. Начались рабочие будни. Господи, как оно все обрыдло!

Коктейль я готовить не стал - очень сильно дрожали руки. Просто хлопнул четверть стакана и прилег на диван. Нутро отозвалось приятной истомой. Зашаило! Но вздремнуть мне не дали. Без стука вломился стармех:

- Морконя, ты здесь? А ну, поднимись на мостик!

Спокойный, основательный "дед" вел себя очень странно. В чем дело, не уточнил и столь же внезапно исчез.

Я был заинтригован.

Около "Палтуса" собрался рабочий консилиум: старпом, капитан и Леха Рожков. Честно скажу, там было на что посмотреть.

В одном из рабочих режимов, сигнал поступает на самописец с небольшою задержкой. Над отражением дна рисуется белая линия. Чуть выше нее - все остальное, что "слышит" сонар в толще воды. Если рыба, по каким-то причинам, вдруг сбивается в мощную стаю, прибор принимает ее за грунт и награждает белой короной. Но только такой белой короны я еще никогда не видел!

- Что скажешь? - озабоченно спросил капитан. - Отворачиваем?

- Сколько у нас ваеров? - быстро спросил я, пытаясь в уме подсчитать, когда же вся эта махина окажется в нашем мешке.

- Девятьсот пятьдесят. Через десять минут наткнемся.

- Поточней бы наткнуться! Это рыба. Проходим ее - и сразу подъем трала.

- Не успели поставить и сразу подъем?! - возмутился старший помощник.

- Иначе порвемся в клочья, - поддержал меня Брянский, - мешок подвсплыет, встанет "свиньей", увеличится скорость судна - вот он и пойдет кувырком... давай три звонка!

Было без пятнадцати восемь. Заступающие на вахту давились липкими макаронами:

- Сволочи, не могли подождать!

- Ни хрена о людях не думают!

- Наверное, мешок развязался, или порыв...

Кто-то дернул меня за рукав. Я оглянулся.

- Много там рыбы? - тихо спросил Леха Рожков.

- Порядком. Метров тридцать на пятьдесят. Это то, что прибор "зацепил". А как мы ее пройдем? - левее, правее...

- Может, того, за удачу?

Предложение было столь неожиданным, что я растерялся:

- Дача взятки должностному лицу, в заведомо беспомощном состоянии?

- Пойдем, у меня есть!

Глава 10

Организм набирал обороты. После стакана "казенки", наконец, получилось поужинать. Даже руки почти не тряслись. Я поднялся на мостик в приподнятом настроении. Витька стоял на правом крыле с микрофоном наизготовку.

- Последняя марка, - рявкнул тралмейстер.

- Вижу.

Доски еще елозили по воде, а глупыши, клуши, поморники, чайки сбились в большую, галдящую кучу. Сегодня они голодными не останутся! Из пучины таинственных вод светло-зеленым пятном поднимался наш донный трал. А в нем - "Архангельский хлеб", "трящочка", подарочек от деда Нептуна.

Самые голодные птицы рванулись с неба на глубину, за кусками горячей печени. В этот самый момент, что-то меня подхватило и вынесло на крыло. Я чуть не споткнулся о комингс и врезался в капитана. Но он этого не заметил. Наклонясь над фальшбортом, мы оба молили удачу: только б мешок не лопнул, не развязался...

Да, самая азартная в мире игра - это рыбный промысел!

Доски "прилипли" к борту. И вот наконец, огромная "дура" всплыла на поверхность. Эдакая сосиска на шесть дележных стропов, расстоянием от надстройки до полубака. Сейчас небольшой излом - и плакали наши денежки!

Улов подтащили к борту и сыграли аврал. Тащили мешок, как репку в известной сказке: и грузовыми стрелами, и гаком через турачку, но больше - "пердячим паром".

Я потом специально справлялся, ходил, пересчитывал бочки: с учетом усолки, утруски, за минусом голов и кишок, у нас получилось чистых семнадцать тонн.

Судно легло в дрейф. Все свободные от вахт и работ махали ножами. Вышел к тралу и капитан. Он ловко пошкерил четыре трещины, разрезал у них желудки и пристально осмотрел содержимое. Потом встал за общий конвейер. Витька тоже не пальцем деланный, сразу видно - ученик Севрюкова.

Я встал перед ним на рубку. Под левой рукой резиновый круг, в правой - головоруб. Это массивный топор с очень короткой ручкой и очень широким лезвием. Хватаешь трещину за глаз, давишь под нижнюю челюсть, пока не раскроет жабры - и вжик! Движение от себя - надрезаешь колтык, движение на себя - легким косым ударом лишаешь ее головы.

Дело довольно простое, вот только таких "вжик" должно быть не менее сотни в минуту. Иначе получишь в морду. Хороший рубщик должен обеспечивать рыбой, как минимум, трех человек. Недаром в ходу анекдот с бородой. Хохол в деревню письмо пишет: "Мама, папа! Я теперь матрос первого класса. Рублю сто двадцать голов в минуту. Заработаю кучу денег и приеду в деревню в отпуск". А те ему отвечают: "Сынок! Поезжай лучше к теще в Киев. В нашей деревне тебе работы - от силы на пять минут".

- Слышь, морконя? - сказал капитан, вытирая лоб рукавом. - С меня причитается.

- Спасибо, уже не надо, - ответил я совершенно искренне, - все ненужное вымыто потом. Разве что завтра, для аппетита?

- А ты все равно зайди.

Через два с половиной часа на палубе было чисто. Матросы смывали за борт остатки кровавого пиршества, рыбмастер возился с бочками, а боцман майнал их стрелами в трюм. Мы снова поставили трал, утюжили все тот же квадрат.

На вечернем совете подбивались итоги дня. Короткие выступления по ранжиру: за начальником промрайона - капитаны судов промразведки, за ними - "Тралфлот" и далее, по нисходящей. Мы - колхозники - в последнюю очередь. Картина у всех одна и в целом, довольно безрадостная:

- БМРТ "Лунь": квадрат 1134, глубины 400-650, скорость полтора-два узла. За три с половиной часа - две с половиной тонны.

Громче всех плакал наш Витька. Дескать, порвали трал, стояли, чинились. Сейчас, мол, меняем квадрат в поисках рыбы. Насчет этого он молодец: "если хочешь жрать за двух - не лови хлебалом мух!" А то налетят конкуренты пестрой, голодной стаей, установят рекомендованные курсы тралений. И ходи между ними, как Бобик на поводке - никакого тебе творчества!

Эфир опустел. Мы с капитаном остались одни. Он с опаской отодвинулся от приемника, как будто бы там, на той стороне эфира, кто-то сможет его случайно подслушать и вполголоса произнес:

- Наша рыба мигрирует на "Медвежку". Я проверил желудки и сверился со старыми записями. Даже помню примерный маршрут. Севрюков в таких случаях "садился на голову" стае. Может, и мы попробуем?

Так и сказал: "мы попробуем" - мелочь, а, черт побери, приятно!

- Ладно, - озаботился Витька, - пойду, накажу штурманам, чтоб языком с корешами не трекали...

Вот так мы и работали: черпали из глубин по потребности и пахали, как прокаженные - без бани, без нормального сна. Иной раз десять раз передумаешь: то ли сходить на ужин - то ли поспать лишние полчаса? Прошло каких-то семь дней, а из трюма достали последнюю тару. Рыба шла, перла, как ненормальная, а мы ее пластали "под соль" и бондарили в бочки. На "помойке" у Медвежьего острова такая удача - редкость. Матерясь, чтоб не сглазить, боцман наращивал рыбный ящик и расширял запасной рыбодел. На палубе круглосуточно стучали ножи. Даже погода ни разу не подвела. Короткое полярное лето чтило нас своей благосклонностью: плюс четыре по Цельсию, в море легкая зыбь, в небе незаходящее солнце. Что еще надо советскому рыбаку?

А потом подошел норвежский "вояка", погрозил спаренной пушкой, выслал катер с комиссией на борту. Оттуда, пожалуй, все и пошло! Эх, знать бы, где упадешь!

Этих инспекторов мы давно уже знаем. Примелькались за годы работы. Бабенка лет тридцати, да два молодых парня. Все в ярко-оранжевых комбинезонах, с улыбками на всю морду. По-нашему ни бум-бум! Не хотят, охломоны, приобщаться к великой культуре!

Я выступал в качестве переводчика.

- Please keep your trawl! - глядя на капитана, по-английски сказала Кристин.

- Трал подымай, Виктор Васильевич! - смеясь, продублировал я, обнимая ее за задницу. И шепнул в покрасневшее ушко, - Крыся, пойдем в каюту? У нас целых сорок минут!

Крыся не против. Ей нравятся русские мужики: несчастные, "измордованные ГУЛАГом". Она прижимается ближе. Где-то там, под холодной синтетикой, трепетно бьется сердце норвежского офицера. В другое бы время, в другой обстановке - она б с дорогой душой! Но нельзя - подчиненные "вломят". Мне тоже нельзя, но я бы рискнул! Поистине, этот мир полон условностей!

Ее подчиненные со складными линейками давно копошатся на палубе: ныряют в ящик, оценивают улов, тщательно вымеряют средний размерный ряд. Тупая, бессмысленная работа. Русский мужик не стал бы уродоваться: написал бы что-нибудь "от балды". Дураку ясно: трещины что надо, одна к одной!

Витька все замечает.

- Скажи своей сучке: сейчас подниму! - вздохнул он и дал три звонка.

Капитан на рыбацком судне - не великая шишка. Вот сейчас, например: окажись в трале "рубашка" - кусок мелкоячеистой дели - и быть нашему Витьке в следующем рейсе опять матросом. Вот так вся карьера: чреда падений и взлетов.

Наш трал был в полном порядке. Не подкопаешься: размер ячеи - семьдесят восемь. Это на три сантиметра больше, чем надо. Вот только рыбы в нем было до неприличия мало: тонна от силы.

Я, конечно, сказал все, что думаю: и об этой норвежской женщине и обо всех ее близких родственниках. Крысю перекосило. Что-то из русского матерного, она поняла.

- Mister captain!

- Господин капитан, - перевел я с английского.

- Вы вели незаконный промысел в экономической зоне Норвегии. Прошу подписать протокол.

- Нет! - Витька покачал головой. Эту фразу он выучил наизусть от длительного употребления всуе. - Наше правительство не признает законность этих границ.

- Так и запишем, - привычно кивнула Кристин, - от подписи отказался. Разрешите фото на память?

Через десять минут гости убыли восвояси. "К едрене матери на быстром катере". Новая вахта поставила трал.

- Ну-ка глянь!

Брянский склонился над эхолотом. Под пером самописца дымилась бумага. Черные, жирные линии у самого дна сложились в неровный прямоугольник.

- Что скажешь? - спросил капитан, потирая руки.

- Что скажу? - "обломал" я его. - Пока не поздно, сворачивай, иначе порвемся. Это не рыба - это затонувшее судно.

Вахтенный штурман метнулся к штурвалу:

- Полный ход, десять градусов вправо!

Как ни странно, на палубе никто не расстроился. Кое-кто даже обрадовался. Матросы ведь тоже люди. Им на промысле тяжелее всего. Несмотря на рыбацкую одержимость, каждому хочется отдохнуть.

Даже Игорек улыбался:

- Антон, включи, пожалуйста, музыку - все веселей!

- Ладно, включи, - разрешил капитан, - ну, как на такого сердиться?

Я смотался в "трансляционную". Поставил кассету, щелкнул тумблером "Верхняя палуба". Над просторами громыхнуло:

"Было время, был я беден

Без причины, просто так..."

Ушла рыба, мать ее за ногу!

На вечернем совете "прорезался голос" у начальника промрайона:

- Отношение к учебным тревогам на судах "Севрыбы", прямо скажу, безобразное! "Прошу обратить внимание... принять меры... усилить контроль..."

Чего это он? - еще не конец месяца?

Наконец, ФНП выдохся:

- Я вот тут, подготовил циркулярную радиограмму, - произнес он довольно мстительно, - ясность, исполнение подтвердить!

- Что делать-то будем? - мрачно спросил Витька, - добираться здесь, на помойке, или опять в поиск?

- Сходи-ка ты, пару часов вздремни, - посоветовал я. - Утро вечера мудренее...

В радиорубке пришлось просидеть добрых четыре часа. От имени капитана, я подтвердил прием циркуляра, потом "наведался на Мурманский радиоцентр: там было для нас что-то срочное. Со связью в районе "Медвежки" всегда хреновато, но телеграммку я выцепил:

АИ-0039 КМ Брянскому=

Получение настоящей срочно следуйте Мурманск тчк Аренда норвежской фирмой "Joachim Grieg", Bergen.

Везет дуракам и пьяницам! Здесь каждое слово на вес золота: что такое "аренда норвежской фирмой" знает даже ребенок - это валюта!

Я поднялся на мостик. Осчастливил старпома. Хотел позвонить капитану, но Петрович отговорил:

- Что зря человека будить? Через двадцать минут подъем трала - проснется и сам. Иди-ка, "добытчик", в люлю. На тебе уже морды нет! Посмотри на досуге в зеркало - это же тихий ужас!

Я добрался до "люли" и мгновенно "отъехал"...

Но поспать так и не довелось. Тишина взорвалась, по мозгам шибануло наотмашь! Я подпрыгнул на койке. На тоненькой переборке, в районе моей головы, надрывался звонок громкого боя. Три длинных сигнала: буква "о" - "спасательный круг" - человек за бортом!!!

- Да что ж ты, скотина?! - я думал, что это старпом ударно проводит в жизнь указания ФНП и так возмутился, что чуть не заплакал.

- Вставай! - дверь решительно распахнулась. - Игорь Баранов утоп!

Такое не опишешь красиво. Все захлестнули эмоции. В чем был, я помчался на палубу. Там уже гомонила толпа. Внизу, на воде, болтался спасательный круг. Кто-то из сопливых мальчишек водил по воде багром - пытался его достать. С фальшборта прыгал стармех, обвязанный вокруг пояса веревочной боцманской выброской. Я поднял с палубы что-то тяжелое и сиганул следом.

Когда человек тонет, тело его "зависает" метрах в трех-пяти от поверхности и остается там, пока не начнется процесс разложения. Раздувшись как бочка, оно всплывает, но ненадолго. Лопается желудок, что-то еще внутри - и море берет свое.

Так должно быть всегда, но так не было: внизу подо мной стремительно падало вниз что-то оранжево-желтое, по цвету напоминавшее рыбацкий костюм Игоря. А дальше, на глубине... холод... смерть... зловещая, темная, беспощадная масса. Оттуда, из бездны, вырвалась черная точка и, ускоряя движение, пошла на меня. Мелькнула у глаз... ударила по коленке. Я выронил ставший ненужным железный лом, в висках застучало. Метрах в трех от меня выгребал на поверхность Леха Рожков с глазами, полными ужаса. Высоко-высоко над его головой изгибалась кромка воды.

Я был босиком, в трусах и летней тельняшке. Это, наверное, и спасло. Теряя сознание, я вцепился руками в нижнюю ступеньку штормтрапа. Вместе с нею меня и выдернули.

- Тащите, тащите стармеха! - орал я, хлебая воздух, как будто не видел, что он уже рядом со мной.

Леха был в полном ауте. Его растирали одеколоном, давали понюхать ватку с нашатырем...

- Я оперся на чьи-то руки. Сделал шаг на чужих, деревянных ногах и зашелся в приступе рвоты. Когда с глаз сошла пелена, громко захохотал: как детский кораблик у игрушечной пристани, о борт СРТ колотилась... рабочая каска Игоря! Так это ее я так испугался?!

И вдруг... иссиня-черное мощное тело бесшумно скользнуло по гладкой поверхности. Мне оно показало только широкую, плоскую спину с четко очерченной выемкой позвоночника и сравнительно небольшим плавником. Скользнуло - и без всплеска ушло в глубину...

Касаток, акул и китов, причем, самой различной "модификации", я в своей жизни видел достаточно. Скажу вам, как на духу: это не то!

Я все понимаю: да, люди не рождаются с плавниками. Да, они не бывают метров под десять ростом и, как минимум, два в ширину. Прошу вас, не смейтесь над моряком, склонным к "зеленому змию". Но мне до сих пор кажется, что это была спина человека. Вот режьте меня, бейте, но это была спина человека!

А тогда я подумал, что рядом со мной Игорь. Вернее - его душа. Что она захотела со мной попрощаться и за что-то сказать: "прости". Как мог я, безбожник и матершинник, даже удумать такое?!

Потом меня завернули в теплое одеяло и оттащили в каюту. Я выглушил "из ствола" остатки трофейного спирта и уснул. Лишь только проснулся - увидел под носом стакан. Его протягивал "дед", сидевший на ящике с водкой. Мы долго молчали и пили не чокаясь, пока не дошли до черты откровенности:

- Ты тоже видел... там, в глубине, или мне оно показалось?

- Как все случилось? - спросил я, отодвигая стакан.

- Мы с капитаном на мостике были, - тупо бубнил Леха, уставившись в одну точку. - Глупо так обосрались... на ровном месте. Подняли последний трал, тонны три засыпали в ящик и - полным ходом - на Мурманск. Рыбмастер пошел бочки бондарить, а лебедку не разъединил. Старший майор с матросами трал привязали, сняли доски с цепей. Стали их крепить по-походному. Гачок завели, затянули петлю на турачке... Игорь стоял на нижней подборе, за фалом следил, чтоб случайно надстройку не поцарапать. Сам же и крикнул: "Давай!"... Ну, боцман и "дал"! Рванул за рычаг - подбора, как та рогатка, и стрельнула Игорьком. Гаком по голове - и за борт. А судно на полном ходу. Капитан сразу на разворот, вышел в нужную точку. Боцман кинул спасательный круг. Довольно удачно кинул. Метров десять всего надо было доплыть. А Баранов не смог. Меньше минуты на воде продержался: в метре от круга как закричит - и камнем на дно!

Аренда наша закончилась не начавшись. Трое суток мы рыскали галсами в этой проклятой точке - искали Игоря. Свидетельство о его смерти писали и вновь переписывали. То перепутаем отчество, то не сходится время, то сотые широты...

Витька был задумчив и строг. Это первый "исход гранит" в его профессиональной карьере. Из Архангельска, Мурманска и Москвы нас бомбили гневными телеграммами. Мы, как могли, отплевывались, пока не вошли в порт.

У причала "Норильск" уже ждал другой капитан - Сергей Павлович Мачитадзе. Комиссия сменяла комиссию: допросы, свидетельства, подписи. Четверо суток Витька сдавал дела, потом его отправили в отпуск, подальше от начальственных глаз.

На следующий день из Тамбова приехал брат Игорька за вещами и документами. Звали его, как и меня, Антон.

Мы с тезкой укрылись в матросской четырехместке, пили и плакали. Я все ему рассказал. Все, кроме того, как мы с "дедом" прыгали за борт и что под водой увидели.

Естественно, прозвучал главный вопрос:

- Кто виноват?

- Формально, или по правде?

- По правде.

- По правде - сам Игорек. Он ведь в рейсе матросом был, а матросов не допускают к лебедке.

- Но он же тралмейстер, мореходку заканчивал?

- Если тралмейстер - помни, что ты тралмейстер и следи за режимом работы лебедки до самого последнего жвака. Игорь... он ведь всех приучил, что лебедка всегда на нем.

- Он ведь совсем не умел плавать, - давился слезами Антон, сидя на койке брата, - зачем он пошел в море, зачем вообще выбрал такую профессию?

- Я тоже совсем не умею, но разве это причина? Если что - в Арктике не поплаваешь. Тот, кто умеет - тот дольше мучается. Конец все одно один: без могилы, без отпевания...

- Почему без могилы? - удивился мой тезка, - брата похоронили.

Тогда удивился я:

- Где?

- В Тамбове, на кладбище.

- Да ты что?!

- Серьезно. Мать со свидетельством в церковь пошла, к батюшке. Все ему рассказала. Так, мол, и так: в Мурманск на пенсию не наездишься. Да и кто меня вывезет на место упокоения? Батюшка вынес какой-то сверток, завернутый в белую тряпочку и наказал: "Схороните в гробу. Это и будет могила вашего сына. У Бога земля одна".

...С пьяной, распухшей рожей, к Селиверстовичу я не пошел. Он тоже был деликатен. Не беспокоил, не кантовал. Был еще долгий, трехмесячный рейс, на нервах, на автопилоте. Мы загорали на южном побережье Шпицбергена, когда просочился слух о том, что нашли Игорька. Дескать, какой-то "Омуль" Беломорской базы гослова достал его донным тралом. Тело было без правого сапога, лицо объедено рыбами. Опознали его в порту, по одежде. Но в Тамбов Игорька почему-то не повезли. Схоронили за счет "конторы", на кладбище Дровяного. Совсем недалеко от "Двины".

Глава 11

Менялись орудия лова, менялись люди. Валька Ковшиков успел отгулять отпуск, и снова вернуться на судно. Брянского понизили в должности, послали старпомом на какой-то другой пароход. Обо мне как будто забыли.

- Некем менять, - сказал Селиверстович. - Старая гвардия вся при деле, а те, кто к морю не успел прикипеть, подались в кооператоры. Те же самые деньги - только с доставкой на дом. Ты подожди: как только твой друг Тарас из отпуска выйдет - сразу же осчастливлю.

В общем, не жил я - вычеркивал год из жизни и даже не подозревал, каким сокровенным местом ко мне повернется судьба. Внешне все складывалось удачно. В кармане зашевелилась валюта, в кои веки случился заход в Исландский порт Окюрейри, где я - сбылась мечта идиота! - урвал себе "тачку".

По дороге домой, я мыл рыбную фабрику. Каустик, щетки, жидкое мыло да две руки - это и весь мой боевой арсенал. Старший рыбмастер придирчив и строг. Мы, кстати, зовем его просто: "рыбкин" или технолог. Так вот, этот рыбкин сует свой прыщавый нос в каждый заплеванный угол. Прошлый раз проверил платком чистоту транспортерной ленты.

- Что за дела, Антон? Договаривались без халявы.

Пришлось уже в третий раз повторять пройденное.

Если честно, таких чистых фабрик никто еще ни разу не видел. Не бывала она такой даже с постройки судна. Я драю ее третий день и знаю что говорю. Обычно пять человек выполняют эту работу за пару часов. И над ними не стоит технолог с платком - запросто могут послать. А я не могу. Карточный долг - это долг чести. Буду пахать обществу на потеху пока не придем в порт. Рыбкин найдет повод. Зол он на меня. Ох, как зол!

Все знают, что они с дедом всегда играют "на лапу". То боцмана заставят выпарить бочки из-под соляры. То повара - перекладывать картонную тару. То рефмашиниста - ремонтировать для них автоклав. В общем, привыкли жить хорошо за чужой счет.

Особенно жалко рефа. Обмануть Виктора Аполлоновича - все равно, что обидеть ребенка. Такой это человек. Под личиной бывалого моряка, в нем уживаются природная хитрость, наивность и житейская несостоятельность. Подшутил я как-то над ним. До сих пор стыдно. Постирал Аполлоныч рыбацкий свитер. Повесил в сушилке и на подвахту пошел. Четыре камеры выбил, упаковал. Ящики в трюм опустил. Я смотрю: подсыхает кольчужка. Сходил в прачечную, набрал банку воды. Освежил это дело. Ближе к обеду идет Апполоныч с работы. Пошатывается. Но свитерок щупает. Голосок у нашего рефкина бабий, визгливый. За километр слышно.

- Да что ж это за дела? Не сохнет - и все!

Мужики с диванов попадали. А мне интересно стало. С какого раза до человека дойдет?

Отобедал, помнится, рефмашинист. Спать завалился. Я к его пробуждению еще пару раз повторил процедуру. И опять не увидел Аполлоныч подвоха. Вопреки ожиданиям, даже не матюгнулся. Молча забрал свой свитер, и повесил его сушиться над капом машинного отделения. В потоке горячего воздуха там все высыхает за пять минут. Ладно, думаю, объясним подоступнее.

Ровно через четыре часа возвращается Апполоныч из реф отделения. Отмантулил свое на вахте. Отнянчил компрессора. Твердой рукой открывает машинный кап. А со свитера - ручьями вода. Он аж остолбенел. Ох, и визгу там было! Аполлоныч использовал весь арсенал нехороших слов, что выучил за долгую жизнь. А жаловаться пришел опять же ко мне:

- Вот, не любят меня в экипаже. Не уважают...

Тут я опять дал маху. Сказал, не подумавши:

- Да ты что, дядя Витя? Как тебя можно не уважать? Завидуют тебе просто. Вот и творят мелкие пакости.

Аполлоныч взглянул на себя с другой стороны. Повеселел:

- Что ж мне завидовать? Чай не больше других заколачиваю?

- Умный ты, дядя Витя. Оттого и завидуют. Глупого человека артельщиком разве поставят?

В глазах Аполлоныча развеялись тучи. Он ушел, раздавшись в плечах, широко шагая по жизни. Через час вернулся обратно:

- Я тут в артелку джинсы американские получил. Хотел для себя оставить, да немного великоваты. В общем, не надо?

И так меня заканудило!

Дальше - хуже. Мои "откровения" Аполлоныч воспринял за божий глас. Говорить стал весомо, тоном, приближенным к менторскому. Даже в части азартных игр посчитал себя истиной в последней инстанции. Пару раз попенял деду: дескать, кто ж так играет?! В общем, попал в сети, расставленные самим же собой:

- Ну, покажи как надо!

Присутствовал я на том избиении. Играют, к примеру, "не брать валетов". Рыбкин ходит под рефа с маленькой карты. Старший механик сидит в засаде. Казалось бы, что тут думать, если ты на второй руке? Какой идиот из-под валета с шелестопера зайдет? Один Аполлонович так не считает. Он долго смотрит в глаза технолога. Мол, знаю я вас! Потом усмехается и тузом - хрясь! Естественно, "получи приз". И пошли причитания:

- Это же надо! Будто бы в карты смотрят! Нахватался, как сучка блох!

Ну, и дальше в таком же примерно плане.

Короче, попал Аполлонович. Сделали его как хотели. Я тогда еще затаил справедливое чувство мести. И время такое пришло. В прошлом рейсе старший механик был в отпуске. Я и "обул" рыбкина в расписного кинга. Когда до расчета дело дошло, хотел, подлеца, заставить физически потрудиться. Ну, там, покрасить радиорубку или убрать в помещении агрегатной. А потом подумал, подумал... делов там на один чих.

- Давай, - говорю, - Вова, до захода в Кольский залив будешь завтрак мне в постель приносить.

Вот там было кино! Мужики после вахты спать не ложились, чтобы взглянуть на его рожу. Аполлоныч для этого дела даже где-то поднос раздобыл. Так что счет все равно: один - ноль в мою пользу. Зрителей у меня на порядок меньше. Сильно не досаждают. Некоторые даже сочувствуют. Проиграл-то я глупо. Бросил карты на стол и сказал:

- Все мое!

- С чего это ты решил?

- Здесь десять теоретических взяток.

- Ах, теоретических? А вдруг ты с семерки пойдешь?

- Нашел дурака - не пойду!

- Откуда мы знаем? Ты уже карты бросил!

Разве этих волков переспоришь? Записали мне выигрыш в минус.

А уж как они препирались, на какой ниве меня использовать! В итоге сошлись на фабрике. Она, мол, самая грязная.

Первые три часа там было не протолкнуться. Всяк норовил засвидетельствовать почтение. Да еще и сказать что-нибудь едкое. Ну, еще бы! Радист выполняет работу матроса. "Не умеешь головой работай руками!" Эту фразу я слышал не менее пятнадцати раз. Но вскоре интерес ослабел. Работал я с удовольствием. На шутки не реагировал. Научили добрые люди.

- Если тебе на работе скучно, попробуй ее полюбить, - говорил первый мой капитан Юрий Дмитриевич Жуков. - В самом никчемном деле найдется своя прелесть.

Попробовал. У меня получилось. Отвоевывая у грязи новые квадратные метры, я все больше склонялся к мысли: мудрые люди плохого не посоветуют.

Юрий Дмитриевич давно на пенсии. Свой век по морям он отходил за двоих. Когда я, сопливым щенком, впервые поднялся на борт "Рузы", было ему шестьдесят пять. Я тогда глянул и глазам не поверил.

Клетчатая рубашка, новые джинсы, тонкие щегольские усики, черные волосы зачесаны на пробор. В них только легкие искорки седины...

Да этому мужику не более сорока! - сказал бы любой, кто видит его впервые. А ведь о нем еще Паустовский писал!

При Жукове морские традиции соблюдались и чтились неукоснительно. Если на завтрак кофе и сыр - значит, пришло воскресенье. На обед будет куриная ножка с рисом.

Медь на судне всегда блестела. На белоснежной надстройке - ни намека на ржавчину. И как-то так получалось, в экипаже всегда приживались только хорошие люди.

Поднимется Жуков из-за стола:

- Всем внимание! В течение этой недели капитаном на судне будет Федечка Митенев.

Три года назад начинал Митенев матросом-уборщиком.

Как бы сложилась его судьба, не попади он на "Рузу"? Присмотрел Жуков толкового паренька, заставил учиться. И стал Федечка - третьим штурманом. Имеет диплом ШДП. Датскими проливами без лоцмана ходит. Годика через два наберет нужный плавценз, и быть ему капитаном.

Спасибо тебе, Юрий Дмитриевич! До сих пор добром вспоминаю этого человека. И не только его. По большому счету, судьба меня баловала. Посылала в попутчики много хороших людей...

Стоп! Все, перекур. Что-то в последнее время я начинаю жить прошлым. Перебираю как четки годы, месяцы, дни. А что там ищу: успокоения, совета или защиты? Нехорошо это. Не к добру.

- Антон! Да ты что, оглох?

Я вздрогнул и обернулся.

Рыбкин стоял в дверях и притоптывал ногами от нетерпения.

- Работа есть. Иди. Капитан вызывает.

- Я эту еще не закончил.

- Матросы придут - доделают. Будем считать, что долг ты уже отработал.

- Ты, Вова, не заболел? - справился я.

- Ладно, хорош зубоскалить! Нужно подготовить и отпечатать бланки таможенных деклараций на ввоз в СССР транспортных средств.

Ах, вот оно что! В порту Окюрейри Вова купил подержанный "Мерседес". Он теперь лично заинтересован.

Это хорошо! Мой черед нервы мотать.

- И много их нужно, не знаешь?

- Ты что, разучился считать? - Рыбкин заметно занервничал. - Мы сколько купили тачек? Вместе с твоей - семнадцать. Значит, и бланков столько же надо. Ну, сделай еще пяток. На случай, если кто-то запорет.

- Не, Вова, - сказал я как можно ласковей, - не запорет. - Испортить бланк - это значит, лишиться еще одной баночки пива. И потом, это что за словесные выпады: "вместе с твоей"? Она что, хуже других? Или это ты намекаешь, что за свою я пива не получу?

- Антон, ты все еще здесь? Я же просил!

За сутулой спиной технолога объявился капитан Сергей Мачитадзе. Он тоже имеет свой интерес, так как купил почти новую "Мицубиси".

- Да вот, Сергей Павлович, выясняю: какие они, эти бланки? Я их и в глаза никогда не видел. Рыбмастер говорит, что тоже не знает...

- Кому ты очки втираешь? - заголосил рыбкин - Ходил тут вокруг да около. На банку пива раскручивал!

- Да ты что?! - изумился Сергей. По его сокрушенному виду я понял, что он играет на моей стороне.

- Я бы на его месте две запросил.

Он знает не хуже меня, что Вова мужик прижимистый.

Мы вышли на палубу. Было солнечно и тепло. Судно шло полным ходом. За срезом кормы все еще высились вулканы и сопки Исландии. На грузовой палубе плотно стояли машины: "Тойота", "Ауди", "Полонез", польский "Фиат", "Мазда". На их утонченном фоне очень топорно смотрелись советские "Жигули", ухваченные по случаю нашим поваром Валькой Ковшиковым. Моя голубая "Субару" была пришпандорена выше. На полубаке. Среди грузовых стрел, брашпилей и лебедок.

- Рисковый ты парень, Антон, - хмыкнул рыбмастер. - А если хороший шторм? Хлебнет твоя тачка соленой водички и попрешь ты ее на свалку.

- Ничего, - усмехнулся я. - Железо гниет долго. Покататься успею. А это самое главное.

- Значит так, - сказал капитан, как о чем-то давно решенном, - как только покинем пятнадцатимильную зону, свяжешься с "Тилигулом". Возьмешь у них образец бланка. Чтобы к завтрашнему утру все было готово. Что касается пива, то этот вопрос я беру под личный контроль. Не пролетишь.

Я кивнул и поплелся в каюту.

- Да приведи себя в божеский вид, - крикнул Серега. - Знаю тебя. Через надстройку прямо как есть и попрешься. Там, между прочим, люди уборку делают!

Угу, а я, значит, не "люди". Ладно! Будет пиво - сочтемся!

Пришлось идти вкруговую. Сначала наверх. Потом вдоль рыбодела на промысловую палубу. Там тоже стояли тачки. Боцман красил судовую трубу, стараясь не забрызгать свою. Ну, как не отдать старый должок?

- Не можешь головой - работай руками! - сказал я, поднимаясь по трапу.

Он промолчал. Тоже, наверное, ждет не дождется бланка.

В каюте я переоделся. Хотел было бежать в радиорубку, да что-то остановило. Я сел на кровать. Открыл баночку слабоалкогольного исландского пива и закурил. Как будто почувствовал, что эти минуты покоя - последние. Что они поделили мою жизнь на "до" и "после".

Глава 12

Предчувствие надвигающейся беды пришло ко мне нежданно-негаданно. Чувства тоже материальны. Они, как и все в этом мире, изменяются во времени и пространстве. Всколыхнется душа на трагической ноте, войдет в резонанс на уровне атомов и частиц. И понеслась! Эту тяжесть не каждый сумеет вынести. Я ощутил ее на себе уже на пороге радиорубки. Сил осталось только на то, чтобы упасть в кресло.

Знакомый, давно позабытый звон, заложил уши. Последний раз я слышал его в том незабвенном возрасте, когда нет-нет, да ложил в штаны. В легкие хлынул поток кислорода, тело на вздохе оцепенело, а нутро растворилось в воздухе. Я вцепился глазами в какую-то точку, стиснул зубы и ждал. Но огненный шар так и не появился. Звон постепенно сошел на нет, как будто, его и не было. Я вытер холодный пот. Попробовал отдышаться.

Это они, горы, великие и непознанные в своем первородном величии. Время для них движется по шкале, приближенной к вечности. Их час - мой век. Они наблюдают окружающий мир в виде серых стремительных волн, замкнутых в четырехмерном пространстве. Что для них я в этом мире? - едва различимое уплотнение с частотой резонанса, приближенной к их восприятию. Вот они и пытаются со мной пообщаться на древнем, как Род языке, который мной безвозвратно забыт. Что им нужно, и нужно ли это мне?

В палубном тамбуре кто-то о чем-то спорил. Уборка шла полным ходом. Пахло хлоркой и жидким мылом. Потихонечку отпустило. Я тряхнул головой, огляделся. Окружающие предметы стали приобретать привычные очертания. Но в тот же самый момент душа поперхнулась таким неподъемным комом безысходности и тоски, что я чуть не взвыл. И все повторилось сначала. Потом еще и еще. Приступ сменял приступ с беспощадной холодной цикличностью. Я больше не жил, а вычеркивал часы и минуты из жизни.

Потом я заметил, что влияние гор становится слабей и слабей. Оклемался глубокой ночью. Ничего уже не хотелось. Ничего больше не радовало. Больше суток я просидел за столом, мучая передатчик и телетайп. Как не сломался? Как сумел пересилить себя? Как заставил перешагнуть через это огромное "не могу"?

С той самой ночи я окунулся в далекое прошлое. Перелопачивал события, факты, слова. Народ, указывая на меня, молча крутил пальцами у виска. Ну, еще бы! Я перестал играть в карты. Ни разу не прикоснулся к своей серебристой тачке. Все остальные счастливые обладатели импортного металлолома драили их до зеркального блеска.

Им это дело казалось особенно странным. Делегатом от общества прислали ко мне электромеханика Вовку Орлова.

Он начал издалека:

- Завтра приход.

- Угу.

- В твоей машине аккумулятор нормальный? Если что - можно подзарядить.

- Не надо. И так сойдет.

Вовка был озадачен. Пару минут он думал, потом зашел с другой стороны.

- Ребята болтают, что ты из-за карт так сильно расстроился. Что с тобою, Антон? Ты вроде как не в себе?

- Уснуть не могу, Вовка. Двое суток уже на ногах. Ты вроде бы рядом сидишь, что-то там говоришь, спрашиваешь. А мне кажется, будто с вершины горы только эхо до меня долетает.

- То-то я и смотрю: глаза у тебя красные. Слушай, мне сестренка снотворное с собой положила. Индийское, на травах. Пару колес проглотишь - уснешь, как младенец. Сейчас притащу.

Таблетки и правда, оказались что надо. Я прилег на диване в радиорубке, выключил свет и задраил броняшку иллюминатора. Микроклимат на все сто процентов соответствовал той самой ночи.

...Дышала холодом река... скальный выступ над шпалами узкоколейки...

- Пошли, почемучка. Обещаю, что ты больше не будешь задавать таких глупых вопросов...

Невозможно переписывать сны. Я знаю что будет дальше, но не в силах ничего изменить. Тело немеет. Последнее, что еще связывает меня с реальностью - постепенно умирающее чувство досады...

По еле заметной тропинке мы спустились к зябкой реке. Долго собирали выброшенные на берег ветки плавника. Сырые дрова не хотели разгораться. Пока закурился дым костерка, мои зубы выбивали чечетку. Наконец, дохнуло теплом. Вынырнувший за облака лунный диск, неловко шлепнулся в воду. Разлился по перекату играющей светлой дорожкой. На скале, олицетворяющей противоположный берег, явственно высветился обозначенный полутенями крест.

- Дедушка, - сказал я как можно ласковей. - Может быть, ты расскажешь, почему я не с мамой, а здесь?

Он посмотрел на светящиеся в темноте стрелки хронометра и удовлетворенно крякнул.

- Еще два часа до полуночи. Может, не стоит расстраиваться? Вскипятим лучше чайку?

- Ну, расскажи, - я потянул его за рукав.

- Мама хотела остаться с тобой, - неохотно ответил дед, - но не смогла. В нашем городе нет для нее работы. Вот ей и пришлось уехать обратно.

- Это я знаю. Но ты сегодня сказал, что людей по жизни ведут. И меня тоже?

- До поры до времени что-то в твоей судьбе предопределено. Я тоже заранее знал, когда мы с тобой встретимся. Нам с тобой помогают звезды без потерь пройти этот путь.

- На Камчатке я сильно болел. Так задумано свыше, или...

- Ты не болел, - перебил меня дед. - Это все из-за тамошних гор. Они еще молодые и глупые. Услыхали твой разум. Посчитали что ты такой, как они. И пытались с тобой пообщаться на языке звезд.

Я зябко поежился:

- Горы, они разве живые?

- Конечно, живые. Как наша земля, горы, деревья. Как синь горюч камень.

- Синь горюч камень? Разве он не из сказки?

- Сказки тоже живые. Они отражение Знаний в простой и доступной форме. Пока их читают дети - человечество не умрет.

Лицо деда было серьезным и строгим. Но я все равно не верил. Думал, что он шутит. Потому что такого даже представить себе не мог.

- Ты его видел? - осторожно спросил я.

- Кого?

- Синь горюч камень.

- Не только видел. Я был в Переславле. Жил рядом с ним около месяца. Было это после войны. Сразу после того же как выписался из госпиталя. Около камня я почти полностью излечился. Один из осколков вышел. Те, что остались, поменяли орбиту вращения. И больше не царапали мозг. Врачи посчитали это за чудо. Но больше всех радовался военком. Чтобы не порождать вредных слухов, меня тут же признали годным к строевой службе. Послали на фронт, от греха подальше. Довоевывать.

- Какой он? Действительно горячий и синий? - Я был заинтригован услышанным. Даже о маме больше говорить не хотелось.

- Действительно синий. Особенно после дождя. А осенью и зимой он светится по ночам. И кажется белым. Я стоял на камне босыми ногами. Было скорее тепло, чем жарко. - Дед снял с костерка котелок и засыпал заварки в закипевшую воду. - Да, вот еще что. В самые обильные снегопады он всегда остается открытым. Касаясь его поверхности, снежинки даже не тают. Они - исчезают.

- Ты говорил, что все непонятное на земле имеет сакральную суть. В чем загадка этого камня?

- Загадка? - дед удивленно вскинул глаза. - Испокон веков люди знали, что это Велесов камень. Там отдыхает его душа. Говорят, что он откололся от вершины горы Меру. Помнишь, я когда-то рассказывал о стране наших предков?

- Где-то в открытом море закипает вода. Возникают в тумане контуры гор. Вырастают крутые вершины. Высятся башни и купола поднебесных храмов. И немеют рыбаки их увидевшие. И ходят легенды в портовых тавернах о призрачных островах Блаженства, где время теряет ход. О сказочном Беловодье - царстве справедливости и добра. О земле Санникова, до которой рукой подать, - по памяти процитировал я.

- Ну вот, видишь? Ты сам во всем разобрался. Синь горюч камень - это частичка той самой страны. Он пришел вместе с ледником к подножию Ярилиного холма и стал местом земной силы.

В такое было трудно поверить. Я глянул в глаза деду. Они были сухи и бесстрастны.

- Ты не смеешься? Ну, как могут камни ходить, а тем более - плавать? У них ведь нету ни рук, ни ног...

Он снял котелок с огня, усмехнулся:

- Камни - древнейшая форма разумной материи. Они, как и время, были всегда. В этом "всегда" еще не было ни Великих, ни грешных. Никто не мог отщипнуть кусочек от вечности и сказать что это - столетие. Разум - порождение времени в камне. Суть его - стремление к совершенству. Он первопричина всего. Породив разум, беспристрастное время получило свой первый всплеск, первую вероятность...

Чай пили из мисок, которые приготовили для ухи. Никогда больше он так не грел, никогда не казался таким вкусным. Недаром, один из притоков этой реки называется Сахарным ручьем.

- Когда концентрация разума достигла критической массы, - продолжал рассказывать дед, - он вышел за пределы яйца. Это был Род - прародитель богов и творец мира. Он породил энергию взрыва и создал то, что люди нарекут Мирозданием. Он сам - живая, творящая мыслью, Вселенная. Все, что мы можем охватить своим разумом - лишь малая его часть. В "Книге Велеса" сказано: "Бог - един и множественен. И пусть никто не разделяет того множества и не говорит, что мы имеем многих богов". Все, рожденное Родом, несет в себе его имя. Это природа, родина, родители, родичи. Все и вся в этом мире друг другу кровные братья. Будь то боги, герои, люди и камни. А ты говоришь! Ходить - это значит, перемещаться во времени и пространстве. Уж поверь мне, камни это прекрасно умеют, ибо они тоже носители Знания и могут существовать в настоящем, прошлом и будущем.

Дрова шипели, потрескивали. Язычки пламени вздрагивали. Невидимый в темноте чумазый паровозик тоже сорил искрами из высокой трубы. Он ковылял к выходу из ущелья чуть выше нас. Гулкое эхо долго скиталось, замирая по склонам...

Я очень устал. И даже ненадолго вздремнул. Мне снились "молодые и глупые" камчатские горы. Вечный дымок над Ключевским вулканом. Пепел, серым снегом упавший на город. И первое землетрясение, которое мне довелось пережить.

Вдруг тряхнуло. Комната будто повисла в воздухе. По белому потолку наискось пролегла неровная трещина. Стены раздались в стороны. Мать подхватила меня на руки. Бросилась вон на улицу. Ожидалось цунами. Уходя от гигантской волны, люди стремились в горы. С крыши дома падали кирпичи. На глазах распадались печные трубы...

Кажется, я закричал. Дед прижал меня к широкой груди. Укутал полой видавшей виды фуфайки. То ли что-то рассказывал, то ли баюкал?

- Взять тот же Велесов камень, Уж как с ним боролась церковная власть! И закапывали его и топили в Плещеевом озере. А он все равно возвращался к месту земной силы. Монах летописец вынужден был написать: "Бысть во граде Переславле камень за Борисом и Глебом в боярку, в нем же вселился демон, мечты творя и привлекая к себе ис Переславля людей: мужей и жен и детей их и разсевая сердца в праздник великих верховных апостолов Петра и Павла. И они слушаху его и стекахуся из году в год и творяху ему почесть..."

Я поднял с земли небольшой валун. Показал его деду.

- А этот булыжник? Он тоже носитель Знания?

- Может да, может - нет. Невозможно судить о целом по какой-то его части. Представь, что копаясь на чердаке, кто-то найдет твой старый молочный зуб. Он тоже может спросить: "Это и есть Последний Хранитель Сокровенного Звездного Знания?"

Крыть было нечем. Я подкинул дровишек в костер и спросил:

- Где он сейчас, синь горюч камень, в будущем или прошлом?

- В прошлом, - заверил дед. - Синий цвет - это цвет нави. А когда придет День Сварога, камень станет ослепительно белым. Но этого я уже не увижу.

- Потому что скоро умрешь?

- Все когда-нибудь умирают. Даже камни. Завершая свой жизненный путь, мы уходим к звездам. Но остаемся отражением на земле в какой-то иной вероятности. Ведь все мы - проявления первых богов, их усеченная копия. Хоть и каждый имеет свой персональный характер и внешне отличается от других. Что загрустил, козаче? - Дед снова укутал меня полою фуфайки и крепко обнял. - Это будет не так уж и скоро. Ты успеешь закончить школу...

- Эти горы... они нас слышат? - тихо спросил я.

Не знаю. Никогда не был горой, - засмеялся дед. -

Наверное, все-таки слышат, хоть и живут в иных временных рамках. Во всяком случае, точно знают, что мы уже здесь.

Костер затухал. Языки зеленоватого пламени трепетали, теряя силу. Холодало. Над рекой курился легкий туман. В нем вязли слова. Стены ущелья дышали вечностью. Время будто замедлило бег. Дед тяжело вздохнул. О чем-то задумался.

- День Сварога, каким он будет? - спросил я, чтобы нарушить это молчание. - Хотел бы я своими глазами взглянуть на него.

- Тогда я тебе не завидую! - откликнулся дед. - Лично я бы удавился с тоски после сотого дня рождения. Но встречались мне люди, жившие и подольше.

- Расскажи! Хватит тебе все думать и думать.

Дед достал из костра мерцающий уголек, подбросил его на ладони и прикурил.

- Летом сорок второго, - уголек упал в воду и зашипел, - наша часть стояла на границе между Турцией и Ираном. Следили по рации за сводками Информбюро. Душой были рядом с защитниками Сталинграда. Но вряд ли предполагали, что большинство из нас поляжет именно там. Потом поступил приказ: оставить на позициях боевое охранение. Всем остальным походным маршем следовать через перевал. К месту другой дислокации.

В горах строем не ходят. Вершину брали штурмовыми волнами. Кто первым придет - тот дольше отдыхает. Наш взвод держался кучно. Каждый вырубил себе по длинной упругой жерди. Незаменимая вещь в горах! И дополнительная точка опоры, и средство взаимостраховки, и самое главное - дрова.

Взлетели мы орлами на перевал. Костер развели - кашу варить. Ниже нас облака, выше - звезды. Последние не вдруг подтянулись. Командир, как положено, выставил дозоры. Слышу:

- Стой! Кто идет?

Оказалось, местный. Чабан. Объяснился с командиром и к нашему костру подошел. Высокий старик, гордый. Бурка на нем, папаха лохматая, легкие сапоги-ичиги. Суковатый посох в руке, да кинжал на наборном поясе. Почтенного возраста человек, а глаза пронзительные, молодые, цвета глубинной воды. Борода по пояс, волосы из-под папахи по ветру...

- Сколько ж лет-то тебе, отец? - спросил я с почтением.

- Э, внучек, - сказал он с легким акцентом, - когда Бонапарт напал на Россию, было мне столько, сколько тебе сейчас. Воевал в казаках у атамана Платова.

Пригласили его отведать солдатской каши. Отказался.

- Я, - говорит, - лет уже пятьдесят ничего, кроме молока, внутрь не принимаю.

Налили ему чайку со сгущенкой. Присел с нами, попил.

- Не буду, солдатики, вас расстраивать, - сказал напоследок, промолчу. Хоть вижу, кому из вас скоро лютую смерть принимать. А ты, - повернулся ко мне, - и сам знаешь. Но чтоб спокойнее на душе было, помните: раздавит Россия коричневую чуму. Прямо в ее волчьем логове и раздавит. Только это не последнее испытание. Будет еще желтая чума. Она пострашней. Не вам ее останавливать у Большой Воды. Внуки-правнуки это сделают. Только тогда спокойно вздохнет Россия. Выпрямится и в силу войдет. Сказал и ушел, не оборачиваясь, по еле заметной горной тропе.

Это ж, страшно подумать, сколько лет ему было тогда. Не нашего роду-племени человек, но мудр, понимал звезды.

Дед вспоминал пережитое, а я переживал услышанное. Потом спросил:

- Разве плохо жить долго?

- Смотря как долго. Жизнь создана для тебя, пока ты молод и полон сил. Пока рядом те, кого любишь. И то, при условии, что и они в тебе тоже нуждаются. Боязнь смерти в сущности - то же самое чувство любви. Только любви не к себе.

- А к кому?

- К тем, кого боишься оставить, переходя в иное состояние. Самое страшное в жизни - полное одиночество. Но чем более человек одинок, тем меньше подвержен страху смерти. Если конечно - это не законченный эгоист. Одинокие живут прошлым. Пока не соединятся с теми, кто их в этой жизни покинул...

Волчий тоскливый плач ударил по нервам. С ветки сорвалась ночная птица. Ударила крыльями в небо. Дед встрепенулся:

- Кажется, нам пора. Готовь фонари.

Все было так неожиданно! Я суетился вокруг костра. Все валилось из рук. Хотел запалить фитили, но лишь изломал несколько спичек.

- Не спеши, дольше ждали.

Дед отошел на пару шагов, к подножию той самой тропинки, по которой мы спустились сюда. Присел на корточки. Я нервно дышал ему в спину. Задыхался от волнения и восторга. Он прислушался. С силой толкнул ладонью внешне ничем не примечательную, глыбу известняка. Еще и еще раз. И вдруг, там внутри что-то лопнуло, загудело. Монолит открылся как дверь, обнажая широкий лаз. На волю вырвалось эхо. Дохнуло сыростью.

- Робеешь? - спросил дед.

- Конечно, робею, - признался я. - Только здесь, с волками ни за что не останусь.

- Ну и добре.

Мы брели по колено в холодной воде. С потолка капало. Сквозь стены сочилась влага. Мой фонарь почти сразу погас. Я несколько раз упал, больно ушиб коленку. Над головой насмешливо перестукивались мелкие камешки. Шумела река. Постепенно стало совсем сухо. Подземная тропа поднималась все выше и выше - к свету. Мягкие зеленоватые блики падали откуда-то с высоты, где начинали отсчет замшелые, высеченные в скальном известняке, ступени.

На узкой неровной площадке лестница завершила свой правильный полукруг. Дед снова достал хронометр, зашарил в карманах в поисках спичек. Огонек на мгновение высветил его напряженный взгляд. Он тоже чего-то боялся. И вдруг, где-то внизу, что-то огромное заворочалось, загромыхало. Шум реки стал отчетливей и как будто бы, ближе.

- Вот и все, - еле слышно шепнул дед.

- Что все?

- Ход под рекой завалило. Там, где мы только шли, теперь только вода и камни. Никто не сможет добраться сюда прежней дорогой. Все правильно: механизм был рассчитан ровно на тринадцать посещений. Колесо завершило свой оборот. Последний зубец вышел из паза. Символы, брат...

- Пошли, дед! - меня уже колотило от холода, - я больше не чувствую ног!

Низко склонившись, он шагнул в темноту. За порог, ведущий в пещеру. На всякий случай, я поступил так же.

- Все что сейчас от тебя требуется, - дед слегка подтолкнул меня в спину, давая примерное направление в котором следует двигаться, - это сидеть, молчать и запоминать. И укутай, пожалуйста, ноги. Не ровен час, заболеешь.

На ощупь я взобрался на высокое ложе из сложенных в кучу звериных шкур, теплых, мягких и шелковистых. Глаза постепенно привыкали к мягкому полумраку. Окружающие меня силуэты начали обретать очертания. Каменные сосульки, сбегающие с высоких сводов пещеры, придавали ей своеобразный шик. Другие, точно такие же, но насыщенного молочного цвета, поднимались от пола ввысь.

Исполненный достоинства и величия, дед застыл у входа в пещеру. Его глаза были где-то далеко. Наверное, в прошлом. Потом он опустился на колени и бережно принял в руки обугленную суковатую палку.

- Прамата! Священное дерево Бога Огня! - хриплым голосом крикнул он и продолжил, вставая с колен, поднимая ее как факел. - Агни Прамата, праматерь человеческого разума, освети этот алтарь! Все ли вы здесь, дети Пеласга?

Его отчетливый торжественный голос еще отзывался эхом, когда в разных концах пещеры вспыхнули двенадцать бронзовых чаш на высоких массивных треножниках. Дед сделал неуловимое движение в мою сторону. Я шкурой своей почувствовал, как зажегся еще один, где-то за моею спиной. Я будто попал в старую волшебную сказку про Алладина. Каменные ниши, вырубленные в скале, вдруг оскалились клыками хищных животных. Огненные блики, пляшущие в пустых глазницах, делали их похожими на живых. Внизу вдоль неровных стен, вперемешку со сваленным в кучи старинным боевым оружием, в беспорядке стояли кувшины, амфоры, братины и прочие сосуды самых невероятных форм и размеров. Некоторые из них были опрокинуты или разбиты. А с возвышения за каменным алтарем нацелилась на меня небольшая фигурка припавшего к земле и готового атаковать леопарда.

Ветка священного дерева полыхала у деда в руках. Он медленно опускал ее над моей головой. Я наклонялся все ниже и ниже, пока ничком не распластался на шкурах. Пламя торжествующе загудело. Приподняв голову, я самым краешком глаза успел заметить огненный столб, выросший над алтарем, и деда, выливающего в него густую, темную жидкость из широкого желтого блюда, похожего на поднос.

Все перед глазами поплыло. Своды пещеры как будто разошлись. В образовавшийся широкий провал с шумом хлынули звезды.

Я был подхвачен мощным потоком, скручен в спираль, выброшен и размазан по бесконечной Вселенной. Частичка Единого Разума сливалась с Великим целым, все еще помня себя. Я был бестелесен, но видел себя из-под сводов пещеры. Другие осколки моего потрясенного "я" смотрели на то же самое издалека, из множества разнесенных во времени пространственных точек. И все эти отображения сливались в причудливое одно. Нельзя сказать, что тело, оставленное на шкурах, было мне безразлично. Осознание своего я никуда не ушло. Оно отстранилось на второй план, как прочие земные заботы, стремления и надежды. Ничем не скованный разум, жадно впитывал информацию, общался с безликими тенями, продолжая фиксировать все, что происходило внизу.

- Дети Пеласга! - торжественно говорил человек с пылающим факелом в правой руке. И эти слова накладывались на другие, звучавшие здесь до него. - Воители, Хранители и лукумоны! Драгоценная ноша Отца и Учителя нашего по-прежнему светит в ночи. Да не прервется нить человеческого разума, не разомкнутся ладони, согревающие ее. Оставим же последнему из Хранителей наши дары и наше благословение.

Больше я не вникал, что там внизу происходит. Воспринимал сущее, как нечто само собой разумеющееся. Неосознаваемые импульсы завладели той частью моего существа, которая, когда-то мыслила, чувствовала, помнила и понимала. Образы, значения, эмоциональные всплески текли сквозь нее вихревыми потоками, вне законов времени и пространства. То что когда-то отождествлялось со мной, все больше вникало в изнанку и суть Великого Замысла, хотя и не находило для этого понимания привычных словесных значений, точных названий и образов. Понятия "вечность" и "миг" слились для меня в единое целое, ибо я был частичкой всего и всегда.

И вдруг все окутало чернью. Осколки моей сути пришли в иное движение, стремительно закружились вокруг цементирующей их точки. Это был человек, в котором я сразу узнал своего деда. Он вынул щипцами из пламени пластинку с изображением леопарда и приложил к моей обнаженной груди. Вместе с болью пришло время. Мой разум был втиснут в земную систему координат.

- Ну, все, все, - ласково приговаривал дед, растирая ожог резко пахнущей мазью. - Уже не больно! На-ка вот, выпей.

В горло хлынул поток обжигающей жидкости, пахнущей дедовым бочонком. И я спокойно уснул. Без боли, без сновидений, без воспоминаний...

Я очнулся на мягкой постели из свежесрубленных веток, пожухлой листвы и мягкого мха, с головы до ног укрытый синей фуфайкой деда. Она пахла дорогой, дымом костра, горечью табака и жареными семечками. Было еще темно. Где-то там, за горами, только лишь обозначилась розоватая дымка рассвета.

Дед колдовал над костром. Шевелил обугленной палкой черно-красное пламя, умирающее в угольях.

- Вставай, Тошка, пора завтракать, - и как он понял, что я проснулся?

Пахло печеной картошкой. Но внизу, под тонким слоем земли, исходила обильными соками запеченная в глине курица. Как я это определил? - не знаю. Только этим волшебным утром я видел и понимал много больше обычного. Нужная и ненужная информация хлынула в мою голову, мешая сосредоточиться на чем-то одном. И я понял... вернее, не "я понял", а кто-то мудрый, живущий во мне, ненавязчиво посоветовал что-то в этом процессе познания систематизировать и фильтровать.

Дед, как обычно, сидел на корточках, опираясь спиной на громадный обломок скалы. С другой ее стороны зиял чернотой широкий провал. Скала нависла над ним очень многозначительно, как школьная формула, которую только что вспомнили, но еще не успели произнести. Это и был последний оставшийся вход в нашу пещеру.

Я огляделся. На этом горном плато лес рубили без выходных. Беспорядочно сваленные деревья плавно граничили с освобожденными от излишества бревнами. Те, в свою очередь, соседствовали с неподъемными круглыми плахами, еще не изведенными на дрова. У края обрыва теснились поленницы размерами с кубометр. А сразу от них далеко вниз простирался накатанный желоб. По нему и сплавлялся в долину конечный продукт.

Работы у лесорубов было еще много. Об этом свидетельствовал добротный дубовый стол, установленный под раскидистой яблоней "дичкой" и пара широких скамеек на вкопанных в землю столбах.

Ели мы почти по-домашнему. Дед печально посматривал на загубленный лес. Дуб, граб, бучина - деревья элитных пород. Но вырасти им довелось в месте глухом и малодоступном. По змеящейся кольцами узкой тропе на лошади сюда не взобраться. Даже верхом. Вот и шел этот ценный лес исключительно на дрова.

До войны дед работал столяром. Рубанок в его руках мог творить настоящие чудеса. Вот он и переживал.

Нет, так мне не думалось еще никогда. Без малейших усилий, помимо своей воли, я вникал в самую суть. Каждая клеточка тела дрожала от избытка энергии. Хотелось ее расплескать, проверить себя в деле. Но дед не спешил. Как бы ему намекнуть? Если так?

Утро, мол. Скоро сюда по тропе поднимутся лесорубы. Наша пещера открыта, - сказать или не сказать?

Я с надеждой посмотрел на него. Он в ответ усмехнулся. Наверное, не хуже меня знает, что звезды, ведущие нас по жизни, просчитали все варианты.

- Баба Оля нас уже заждалась, - наконец, разродился я весьма обтекаемой фразой.

Дед вытер пальцы о густую траву, потом о штаны и начал сворачивать самокрутку. Последнюю папиросу он выкурил прошлой ночью.

- Вижу, солнечно у тебя на душе, - хитро улыбнулся он. - Ну, ладно, хвались козаче.

- Чем хвалиться? - скромно потупился я.

- Сумеешь ли ты для начала спуститься в долину по этому желобу? - Дед ожидал ответа - не действия. Это читалось в самой постановке вопроса.

- Наверное, нет, - я с сомнением взвешивал шансы. - Ты бы точно не смог.

- Вот как? А почему?

- У берега над самой рекой доски подгнили. На скорости вряд ли проскочишь - там что-то вроде трамплина. И жесть в этом месте покрыта ржавчиной. Стала шершавой и тормозит.

- Молодчага! - одобрил дед. - Давай-ка вернемся к костру.

Я шел за ним гордо, уверенный в своих силах. Все в это дивное утро получалось легко и просто. Эх, жаль, что Колька Петряк не видит. Он бы от зависти лопнул. А Танька Митрохина...

Почувствовав мое настроение, дед лукаво скосил глаза на осколок скалы, нависший над тайной пещерой.

- Ну, это совсем просто, - раздухарился я, - Можешь даже не говорить!

Махина была высотой в два моих роста, чуть больше в обхвате, но стояла она ненадежно.

- Ну-ка глянь! - перебил меня дед. - Что там, в костре, картошка? Ты разве не всю вытащил?

Я сдуру схватил рукой закопченный округлый голыш и скривился от боли.

- Ах-хах-хах!!!

Дед пошутил по-взрослому. Я понял его и простил. Ведь нельзя нарушать традиции. Когда-то давным-давно, на точно таких же приемных экзаменах и с ним сыграл ту же самую шутку его дед - старый Аким. Будем считать, что это - еще одно испытание.

Блокировать боль я тоже теперь умел. И был настолько самонадеян, что не считал это очень большим достижением. Шагая к обломку скалы, я уже видел и понимал всю систему рычагов, стопоров и пружин. Знал, что нужно делать для того, чтобы открыть пещеру в следующий раз. Ведь это так просто! Нужно всего лишь найти точку приложения силы.

Легкого толчка оказалось достаточно. Скала плавно продолжила остановленное движение и привычно опустилась на место. Туда, где всегда и лежала. Земля дрогнула. Глубоко под ногами загудели своды пещеры. С края обрыва сорвались мелкие камни. Покатились по склону, рождая лавину. Сработал и встал на взвод механизм противовеса.

Вопреки ожиданиям, дед меня даже не похвалил. Лишь хмыкнул, пожал плечами, по-хозяйски прошелся вокруг обломка скалы. И вдруг, резко взмахнул правой рукой. От монолита откололся кусок размером с доброго поросенка и свалился мне под ноги. Я еле успел отскочить.

В этом деле он был непревзойденный мастер. Чай он всегда пил вприкуску. Рафинада не признавал. Я, помнится, все удивлялся, когда он колол кусковой сахар. Повертит грудку в руке, бац! рукояткой ножа - и нужный кусочек уже у него во рту.

Теперь и я это умел. Законы природы универсальны. Нужно лишь выбрать точку приложения силы, а скорость удара подскажет рука. Я легко покрошил этот камень, не касаясь его поверхности.

- Сумеешь ли угадать, каким будет следующее задание? - уже с интересом спросил дед.

Это уже игры со временем. Я сконцентрировался, как только мог. Собрал свои мысли в кулак и доверился им. Потом выделил из эталонного времени одиноко стоящую поленницу дров, переместил ее в ближайшую вероятность, распахнул линию перехода и резко выбросил правую руку ладонью вперед, к самому ее основанию. Поленья рассыпались, закувыркались в траве, но ни одно из них не упало с обрыва.

- Ах, как нехорошо! - засмеялся дед. - Люди старались, работали, а ты вон чего натворил!

Думает, что поймал, ну ладно! Я резко замкнул линию перехода. Поленница снова стояла нетронутой в своем эталонном времени.

Ну, держись, совхоз, поквитаемся!

Дед помрачнел. Не иначе, услышал:

- Антон! То, о чем ты подумал - для Хранителя недопустимо! - Первый раз он назвал меня взрослым именем.

- А что? - возразил я с обидой. - Они нас ловят по одному и бьют ни за что. Уже в кино без родителей не сходить. И вообще, их больше чем нас и было б по-честному...

- Все, сядь! Ничего больше не нужно ни показывать, ни рассказывать. Я и так все хорошо понял, - жестко сказал дед. - Впрочем, нет! Сотри у себя со щеки этот шрам!

Шрам был давнишним. Его я заполучил еще на Камчатке, когда ходить еще, толком, не научился. Перебегал дорогу перед раскачивающимися качелями, а они почему-то не остановились. Все зажило давным-давно, но место удара выделялось белым пятном на загорелой щеке и, как говорила бабушка, портило весь вид. Так что мне этот шрам было нисколько не жалко.

- А теперь убери тотем!

- Что за тотем?

- Я говорю об этом! - Дед потянул за ворот моей рубашки. Пуговицы разошлись, и там я увидел... вожделенный предмет безнадежной зависти к деду - цветное изображение атакующего в прыжке леопарда. Точно такое же, как у него!

- Жа-а-алко! - завыл я и захлебнулся слезами.

- А мне вот, тебя жалко! Тотем - дело приходящее. Он вернется на грудь, как только голова поумнеет. А вот с ним на груди ты рискуешь не поумнеть никогда.

Дед намекнул очень иносказательно, что меня могут убить. Кто и за что?

Не переставая всхлипывать, я предал свою мечту. Изображение сначала выцвело. Потом исчезло совсем. Не осталось ни припухлости, ни красноты. Регенерировать новые клетки гораздо проще, чем блокировать боль.

- Ты доволен? - спросил я довольно мстительно.

Дед, роняя табак, сворачивал самокрутку. Во всех моих неудачах он всегда виноватил только себя. Иногда для проформы поругивал бабушку: балуешь, мол! Но сейчас... Кто помимо него, мог сполна оценить все величие этой жертвы?

И мне, вдруг, стало его жалко. Так жалко, что я разрыдался в голос:

- Прости меня, дед!

Он все понял без слов. Да и зачем слова, если читаешь мысли?

Потом мы вместе вспоминали о бабушке. Дед спросил, чтобы поднять мое упавшее настроение:

- Как там наша Елена Акимовна? Пора бы нам ехать обратно. Самое время картошку копать. Что она там, интересно, стряпает? Не скучаешь по пирожкам?

- Твоя курица намного вкуснее!

Конечно, приврал. Но это была ложь во спасение. Ведь я до последней секунды надеялся, что дед, как обычно, простит и оставит мне Звездные Знания. Но тут я с ужасом понял, что невольно обидел бабушку. Нужно было как-то выкручиваться:

- Я знаешь, как по ее пирожкам скучаю?! Только она ничего не печет. И вообще ее нет дома. Они с тетей Зоей на почте. В очереди стоят. Хотят за свет заплатить.

Я видел это столь явственно, как будто касался руками складок широкой юбки.

Дед впервые по-настоящему удивился. По-моему, он ничего этого не умел. Как Хранитель, я был повыше его. Ведь каждый из тех, чьи факелы пылали в пещере, подарил мне что-то свое, особенное, отличное от других.

- А что делает бабушка Оля?

Я сначала представил, а потом увидел ее, идущую по двору с охапкой сена в руках.

- Лыску сейчас будет кормить. А потом собирается идти по соседям. Будет людей собирать, если мы через час не вернемся.

- Интере-е-есно! - нахмурился дед. - Может, ты знаешь, что я собираюсь сделать?

- Знаю, - сказал я, как ухнул с обрыва, - ты хочешь отнять у меня... все это.

Ему стало не по себе.

- Тошка! - сказал дед ласково и печально. - Ты уж прости меня, старого дурака. Всех нас прости. Я верил, я знал, что ты с честью пройдешь испытание. Но честное слово, надеялся, что ты станешь если не взрослым, то хотя бы мудрым и умудренным! Мне жаль, что ни я, ни другие, не дали тебе самого главного: хоть чуточку здравого смысла, благоразумия. А без всего этого, также как без стремления самому чему-нибудь научиться, ты не сохранишь Звездные Знания. И они тебя тоже не сохранят.

Я все ниже и ниже опускал свою глупую голову. Как это больно - терять! Но больше всего мне было обидно за деда. Я так и не смог оправдать его помыслов и надежд.

Он понял и это:

- Не отчаивайся! Придет и твой вечер. Ты снова вернешься сюда и согреешься дымом костра. А потом пройдешь новое испытание, обретешь свое звездное имя и все, что утратил теперь. А может быть, даже больше. Я дарю тебе это утро, как сон. Ты будешь видеть его по ночам. Верить ему и не верить. И просыпаться, чтобы забыть. Но когда-нибудь вспомнишь все. И те, чьи факелы опять запылают в пещере, будут вести тебя к этому дню, к обретению новой истины. Я буду одним из них. Да помогут тебе Звезды!

Глава 13

Господи, как же я не хотел просыпаться! Но такая паскудная сущность у всех телефонов служебной линии: звонят очень редко, но так, что поднимут и мертвого. Сквозь тонкую щель под броняшкой иллюминатора пробивался солнечный лучик. Наверное, давно уже день. А я все равно не встану. Вот не встану и все!

Только в покое меня не оставили. Кто-то прошел через палубный тамбур, посопел, потоптался у двери. Наверное, боцман. Точно, голос его.

- Капитал велел передать. Через десять минут не выйдешь - буду ломать дверь.

Вот так. Не хотелось, а надо. Придется нырять в свои старые тапки. А в сердце аукались отголоски дивного сна. Я заново прожил главную ночь своей жизни. Видел деда, как наяву. Разговаривал с ним. А еще мне приснилось, что я во сне спал. Кому рассказать - ни за что не поверят!

Спотыкаясь, я поплелся в каюту. Поплескался над умывальником. Хотел было покурить, но судовой репродуктор все решил за меня. Он захрипел, прокашлялся и произнес голосом капитана:

- Начальнику радиостанции срочно подняться на мостик!

Как же, иду!

В душе было солнечно и светло. От вчерашней хандры не осталось и облачка. Ах, горы, горы! Они и в Исландии молодые и глупые. Я взбежал по ступеням, потянул на себя железную дверь.

На мостике было тихо и чисто. Так чисто, как будто бы это не мостик, а рыбная фабрика. Я так удивился, что тщательно вытер тапочки о влажную тряпку. И вообще, наш вечно чумазый "рыбачок" с иномарками на борту выглядел очень солидно. Ни дать ни взять - белоснежный круизный паром, место которому в людном Ла-Манше. Настолько все вымыто, вычищено и выкрашено. Даже неистребимый рыбный дух отдавал теперь свежестью краски, хозяйственного мыла и каустической соды.

Безжизненно повисли ваера. На полу-вздохе застыл рыбопоисковый прибор. И только локатор, уже зацепившись за сопки залива, зажигал на зеленом экране белую кромку берега.

Я бережно открыл крышку "Саргана". Убрал перо самописца с бумажного поля. И только потом поздоровался со всеми присутствующими.

- Одно слово: радист, - ни к кому конкретно не обращаясь, произнес вахтенный штурман. - Выше метра не залезать, больше пивной кружки не поднимать.

Матрос-рулевой подобострастно хихикнул.

- Не думал я, что физический труд напрочь сшибает с катушек столь впечатлительные натуры! - якобы продолжая начатый разговор, ехидно вещал "сэконд".

Я оставил этот пассаж без внимания - не то настроение.

Капитан сидел на высоком лоцманском кресле. Вел беседу по УКВ с кем-то из встречных судов. Сдавал наше рыбное место в обмен на свежие новости. Выглядел он весьма непривычно в новом спортивном костюме и заграничных кроссовках. Побрился никак? Точно, бородку смахнул! Вот ведь, мода какая у рыбаков! С выходом в море всем экипажем стригутся налысо и прекращают бриться. А уже перед самым Мурманском начинают наводить марафет. Гадай теперь, кто есть кто?

- Ты где пропадал? Сейчас почту ловить будем, - обронил Сергей Павлович в одну из коротких пауз, давая понять, что я им замечен, но весь разговор впереди - Тут дело какое-то мутное. Тебя напрямую касается...

Я хотел уточнить, но не успел. Мачитадзе переключился на телефонную трубку:

- Именно так и действуй, - поучал он какого-то олуха. - Прямо на развороте начинай поднимать трал. Иначе порвешь крыло. Там судно лежит на грунте. Еще со времен войны.

На той стороне эфира понимающе хрюкнули.

- Ну, давай! Если почта готова - забегаю в корму.

На палубе суетился боцман Гаврилович. Он койлал поудобнее выброску - длинный линек с присобаченной на конце грушей из плотной резины. А по волнам уже прыгала объемная гроздь надутых воздухом полиэтиленовых пакетов, несущая в своих недрах полезный груз.

- Ты тут, Володя, без меня покомандуй, - распорядился Витька, обращаясь ко второму помощнику. - Мы с Антоном пойдем, погуляем, по рюмочке хряпнем.

- Что там еще за беда? - напрямую спросил я, когда мы спустились в его каюту.

- Не знаю, с чего и начать. У тебя все в порядке?

На такие вопросы нужно отвечать соответственно:

- По сравнению с кем? Ты давай, не крути. Карты на стол!

- Я, вообще, беспокоюсь о работе твоей. Залеты, проколы, напряженные отношения с групповым инженером и прочим начальством? Ну, как на духу: было?

Пораскинув мозгами, я произнес:

- Случались у Селиверстовича претензии по мелочам. Судно приходит в порт, навигационная камера сидит без работы, а у меня ничего не ломается. Еще группового коробило, что классность моя повыше, чем у него.

- Нет, это не то.

- Слушай, с каких это пор ты начал интересоваться внутренней кухней редиослужбы?

- Ладно, не заводись! - Сергей Павлович почесал переносицу. - Тебе развести, или как?

- Или как. Но сначала о деле.

- У "Инты" шифровка для нас! - выдохнул Мачитадзе.

- ???

- С капитаном Крапивиным только что общался на УКВ. Он мне что, значит, шумнул? Ему в Мурманске строго-настрого наказали передать эту бумагу лично. Из рук в руки, минуя открытый эфир. Вот я и распорядился, чтобы упаковали ее вместе с письмами и газетами. Если что, мы эту почту можем запросто не поймать? Ушла под воду и все?

- Ни хрена себе! - возмутился я. - При живом-то начальнике радиостанции такие секреты и сложности? Я, между прочим, подписку давал!

- Вот я и спрашиваю. Может, ты перед рейсом чего натворил? Милиция там, вытрезвитель?

- Кто из нас ничего не творил?

Я подвел под ответ философский фундамент, поскольку еще не знал, что это аукнулось далекое прошлое, которое так хотелось забыть.

Закуска была убогой, если судить по моему аппетиту. Кусочек вяленого ерша да горсточка соленой креветки. Спирт капитан хранил в бутылке из-под шампанского. Каждый налил соразмерно своим возможностям. Я молча проглотил свою порцию и закусил рыбкой. Желудок проснулся и потребовал полноценной жратвы. Экий нетерпеливый! Погоди, сейчас накормлю...

Мимо открытой двери вразвалочку шлепал боцман с уловом в руках. Он глянул на нас с нескрываемой завистью и надеждой.

- Бог подаст! - отрезал Сергей Павлович. - Давай сюда почту и чеши к чертовой матери. Кое-кому сегодня еще швартоваться.

Ситуация мне напомнила анекдот времен Великой Отечественной. Его мне когда-то рассказывал Жуков. Прорвался в Архангельск американский лайнер из конвоя "PQ". На палубе музыка, смех. Пахнет выпивкой, жаренным мясом. И прет по фарватеру чумазый буксир с голодными русскими моряками:

- Эй, на лайнере, супчику не осталось?

- Пошел на ...!

- Полный вперед!

Байка пришлась как нельзя кстати. Гаврилович засмеялся, Мачитадзе задумался. Ну, как тут не вступиться за боцмана?

- Что ты держишь мужика в черном теле? - сказал я Сергею Павловичу. - Это ж твой напарник по игре в "домино". Если приспичит, все равно ведь найдет.

- Ну, ладно! Доставай что ты там наловил, - сказал капитан примирительным тоном.

Вместе с тонкой пачкой свежих газет и сентябрьским номером "Агитатора" в запечатанном сургучами пакете было еще два письма. Одно из них мне - измятый конверт с плохо читаемым адресом. Почерк был мне неизвестен. Но это неважно. Целый ряд особых примет, незаметных для постороннего глаза, говорили о том, что это письмо побывало в руках человека, на помощь которого я всегда и во всем рассчитывал. За исключением одного случая.

Давненько ты мне не писал, отец!

Второе послание, судя по внешнему виду, содержало в себе шифровку. Конверт был весь в сургучных печатях и четко проштампованным штемпелем на лицевой стороне: "Совершенно секретно".

Шкерочный нож нашелся на поясе у Гавриловича. Мачитадзе извлек послание и присвистнул. "Портянка" была в два с половиной листа машинописного текста. На каждой ее стороне теснились колонки цифр. Без бутылки не разберешься!

По инструкции капитан должен сейчас выгнать всех из каюты и закрыться на ключ. Есть у него в сейфе несколько трафаретов. Он выберет нужный, выпишет на листок все, что ему выпало, и будет превращать цифры в слова. Работа дурная и муторная, как минимум, на пару часов. Потом он обязан спалить все бумаги в пепельнице. В остатке - чистая информация у него в голове.

Все капитаны старой формации истово ненавидят шифровки. Такой вот, у них условный рефлекс. Во времена когда не было телетайпов такие портянки принимались из эфира на слух. Оператор радиоцентра заранее предупреждал: "SA"! Это значит, бланки радиограмм побоку. Вставляй, де, в машинку рулон бумаги, ибо текста немеряно. А где его взять? Наша промышленность может такие и выпускала, но не про нас. Вот радисты и выходили из положения. Сушили рулон электрохимической бумаги от факсимильного аппарата и распиливали ножовкой по размеру машинки. Отколотишь свое, оторвешь от рулона метра два готового текста и к капитану: получите и распишитесь!

Уединятся они с замполитом. Один другого боятся, от инструкции ни на шаг. Из чего состоит "ЭХБ-4" я точно не знаю. В основе - рисовая бумага с химическими добавками. Но тлеет она как вата, а воняет - словами не передать! К каюте не подходи - так и прет из щелей! А внутри каково? Выползают хранители государственных тайн на свет божий. Глаза у обоих рачьи, на ногах не стоят, с радистом потом неделю не разговаривают.

- Ну, что? - сказал я Сергею Павловичу. - Понял теперь, почему эту шифровку пропустили мимо эфира? Легкие твои пожалели! Если есть мощь в голове, разгадывай свой кроссворд. Я, лично, ждать не намерен когда ты меня начнешь выгонять пинками. Пойду, ознакомлюсь с последними новостями. Потом как-нибудь расскажешь: что, как и зачем. Пойдем отсюда, Гаврилович. Здесь больше не наливают.

Боцман вздохнул и поплелся к пяти углам. Я по-гусарски сдвинул задники стоптанных тапок, сделал ручкой приветственный жест:

- Виват, мой капитан!

- Ничего я разгадывать не собираюсь, - сказал Мачитадзе моей спине. - Времени нет. Кто будет идти по заливу, третий штурман? После обеда в Мурманске будем. Если в шифровке действительно что-то важное, разыщут меня, вызовут куда надо и все объяснят на словах.

Письмо жгло карман. Но я все равно спустился на камбуз, взял у повара две банки "собачьих" сосисок и кусок хлеба. Эти сосиски мы получили в Исландии в качестве благотворительной помощи. Ну, заграничный товар! Не банка - конфетка с яркой и броской надписью "Hot dog". Общество порешило, что это корм для собак.

Запив содержимое баночкой слабоалкогольного пива, я, наконец, вскрыл конверт. Письмо было не мне, а какому-то тезке. Судя по тексту - шалопаю холостяку. Его доставала какая-то двоечница на предмет нерастраченных чувств.

Скрытый текст был написан методом водяного давления. (Чем проще уловка - тем надежней она срабатывает) Я набрал теплой воды в раковину умывальника, окунул исписанный лист. Вопреки ожиданиям, проявились всего три цифры: семьсот девятнадцать. Ничего нового. Это значит, тайник с информацией ждет меня в прежнем месте. Но отец и так знает, что я его периодически проверяю. К чему эти сложности? Ладно, зайдем с другой стороны. Я включил настольную лампу, прилепил письмо на плафон. Почти сразу же стали проявляться слова.

"Здравствуй, Антон! Скорее всего, меня уже нет. Ничего не выходит, даже попрощаться по-человечески. По всем признакам нашу страну ожидает тихий переворот, а я вынужден ставить не на ту лошадь. Будут бить по хвостам. По моим - в первую очередь. Архив я зачистил, но остаются люди. Ты понял о ком это я и знаешь, как следует поступить. Забудь о нашей размолвке. Прощения не прошу. Если бы все повторилось, я поступил бы так же. Ухожу с мыслями о тебе и Наталье. Позаботься о ней. Больше просить некого. Удачи тебе, сын!"

У меня перехватило дыхание. Выбрасывая письмо, я чуть было не отправил за борт и смятый конверт. Но вовремя спохватился, отдернул руку. Осторожно разгладив его, я впился глазами в дату на смазанном штемпеле. Письмо поступило на почту ровно шесть дней назад.

Может, успею на помощь? Да нет, вряд ли. Успеешь тут! - судно резко замедлило ход, отработало полный назад и шарахнулось в сторону. По правому борту поднималась из глубины черная громада подводной лодки.

Глава 14

Я пулей взлетел на мостик.

- Ты че, гондон?! - орал Мачитадзе в стационарный мегафон - "колокол", характеризуя, видимо, фигуру в черном прорезиненном реглане на борту АПЛ. - Ты че, гондон, картуз с крабом на башку нацепил? Думаешь, твоих ослиных ушей под картузом видно не будет?!

"Гондон", весь окутанный клубами пара, указательными пальцами показывал на свои ослиные уши и мотал головой, давая понять, что совсем ничего не слышит.

- Пятнадцать девяносто второй! - зычно донеслось из поднебесья. - Вы случайно не в Мурманск следуете? Застопорьте, пожалуйста, ход. Мы вышлем к вам катер.

От такой беспросветной наглости Сергей Павлович онемел. Повисшая пауза черной грозовой тучей клубилась над его головой.

- И как я успел отвернуть? - ломая спички и сигареты, прохрипел второй штурман. - Вот уж действительно: "Бойся в море рыбака и вояку-дурака!"

Горячая грузинская кровь с новой силою забурлила в жилах нашего капитана.

- "Вы, случайно, не в Мурманск следуете?" - он довольно похоже спародировал голос с подводной лодки. - Нет, падла! Из Мурманска! Везем вон, на палубе партию "Запорожцев" в океане топить. Чтобы вы, педерасты, в гости друг к другу почаще ездили.

- Проект девятьсот сорок один "Акула", - по-хозяйски оглядывая подводный ракетоносец, пояснил второй штурман. - Когда-то служил на таком. Судя по внешнему виду и хамскому поведению командира, из автономки домой возвращается.

- Сколько же в нем регистровых тонн? - с подозрением спросил капитан.

- Почти пятьдесят тысяч.

- Представляешь, с такой дурой поцеловаться?

- Да он бы и не заметил.

Катер с вояками на борту подходил с правого борта. Боцман готовил штормтрап.

- Рыбы им надо, что ли? - предположил капитан, обращаясь ко всем, кто в данный момент находился на мостике. - Так нет ничего. Все в Исландии сдали. Что там у нас с приловом?

- Килограммов триста ерша, да полтонны зубатки, - отозвался второй штурман.

- Спирт вроде везут, - подал вдруг голос только что заступивший на вахту матрос-рулевой Коля Хопта. Он всегда говорил только по существу.

- Пусть попробуют не привезти, - прорычал Сергей Павлович. - Хрен им тогда, а не прилов!

По голосу было видно, что он почти отошел.

Гаврилович принимал незваных гостей. Их было четверо. Оставшийся на катере мичман, передавал наверх чемоданы и канистры со спиртом. Хопта насчитал восемь штук.

- Богато живут защитники Родины, не смотря на Указ, - вырвалось у меня. - Это ж упиться можно!

- Известное дело, отпускники, - подобрел второй штурман. - Если б не мы, чесать бы им на лодке до Североморска. Там не попьянствуешь. Начальство кругом, патрули. Не ровен час, загремишь на губу. Билеты на Мурманск тоже не враз возьмешь - сегодня как раз пятница. А так... прямо сейчас и начнут причащаться.

Подводники шумной толпой направились к мостику. Боцман подобострастно семенил впереди. Судя по морде, где-то успел добавить.

Атмосфера на мостике становилась предпраздничной. Я этих восторгов не разделял и ушел по-английски, потихоньку прикрыв за собой железную дверь. На душе было погано. Все мысли об этом проклятом письме. С момента его получения, я так и не смог ничего до конца осмыслить. Такой прессинг со всех сторон!

С гостями столкнулся на середине трапа, в небольшом закутке между радиорубкой и трансляционной. По привычке вскинул глаза. Встретил ответные взгляды. Равнодушно проскочил вниз, мысленно проявляя увиденное. Запоминать лица - это довольно просто. Есть проверенный способ. Особенно, если впоследствии требуется кого-либо опознать, описать или составить на него фоторобот. С первого взгляда нужно определить: на кого человек больше всего похож. А уже со второго - что мешает полнейшему сходству. Вот и вся, понимаешь, наука. Может это лишь показалось, но меня тоже запомнили и оценили.

У пяти углов курила толпа. Увидев меня, все замолчали. Было жарко - работала баня. Я пристроился в уголочке и призадумался.

Из головы не шел утренний сон. Каждый раз, когда я его вижу, что-то в моей судьбе идет на излом. Измена, развод, ссора с отцом, увольнение из пароходства по тридцать третьей статье. Теперь вот, письмо от отца. Снится одно и то же! Я успеваю побыть полноценным Последним Хранителем и к утру это все потерять. Ничего, мы еще повоюем! Предчувствие мне подсказывало, что отец еще жив. Все остальное неважно. Нужно срочно срываться, лететь в Москву. Может, успею?

Наверху хлопнула дверь. Зазвучали шаги. По трапу кто-то спускался. Это мешало сосредоточиться.

- Тур-р-ристы! - в сердцах произнес чей-то простуженный голос.

Мимо нас просквозил худощавый молодой офицер в черной кожаной куртке. У выхода в палубный тамбур задержался, бросил через плечо:

- С возвращением, братцы! Тоже наверно хлебнуть довелось...

Судя по голосу, это был тот самый "Гондон". Я плюнул на свой окурок, бросил его в ведро и поплелся в каюту.

- Сурмава, заводи двигатель! - донеслось с правого борта.

Вопрос номер один: деньги, - думал я, открывая баночку пива. - Они, безусловно, нужны. Есть вариант дождаться второго штурмана. Через час-полтора после прихода, он принесет ведомость и аванс. Даже если касса закрыта, нужная сумма будет лежать в диспетчерской. Я, лично, заказывал штуку. Растаможка, туда, сюда... С учетом вновь открывшихся обстоятельств, этого будет мало. Вся надежда на тайничок. Оставляя для меня информацию, отец частенько прикладывал от себя энную сумму в валюте. Но сколько ж на это дело нужно потратить времени! А очередь за билетами на самолет?! Как ни крути, а по всем прикидкам я успеваю лишь на последний рейс. Черт бы побрал этих вояк! Как минимум, часа полтора они у меня украли.

Я выглянул из каюты. Подводники в сопровождении капитана пробирались в его апартаменты. Это почти рядом, по другую сторону перехода на мостик. Туда же, с подносом в руке, поднимался наш горемычный повар Валентин Ковшиков.

- Зайдешь? - Сергей Павлович заметил меня и пояснил подводникам, - это и есть начальник радиостанции.

Незваные гости смотрели с нескрываемым любопытством. Столь пристальное внимание к моей скромной персоне слегка покоробило. Вот как? Обо мне говорили?

- Не могу, - громко соврал я. - Связь пора закрывать. Только что занял очередь.

Ложь должна быть очень похожа на правду. И действительно, наш СРТ только что возобновил движение.

Широкая океанская зыбь постепенно мельчала до легковесных барашков Кольского залива. Или, как говорят вояки, "пункта Кака Земля".

Я снова вернулся в каюту, потихоньку прикрыл дверь. Связь подождет. Как минимум, полчаса в запасе имеется.

Есть дела поважней.

"Будут бить по хвостам", - предупреждал отец. А если уже? Не по мою ли душу пришли эти подводники?

Я мысленно проявил все три фотографии. Да нет, ничего особенного. Разве что еле заметный шрам у виска на лице капитана третьего ранга. Скорее всего, пулевое, касательное ранение. Как можно его получить, служа на подводной лодке? Да и староват мужичок для столь незавидного звания. Ему уже где-то под сорок. Давно бы пора щеголять в погонах с тремя звездами.

Да нет, все объяснимо, - возразил я себе самому. -Откуда шрам? - ну, баловался пацаном с самопалом. С кем не бывало? А что староват - так в училище поступил после армии. И вообще... фортуна, как и любая баба для любви выбирает уродов.

А сон?! - не сдавался во мне скептически настроенный оппонент. - Ты намерен игнорировать сон? Неужели уроки прошлого так и не пошли тебе впрок? "Помни, - не раз говорил отец, - ешь, спишь, гуляешь по улице - помни! На тебя никогда не прекратится охота. Нужно подозревать всех!" Неужели так трудно немного себя настроить и снова читать мысли?

Я вздохнул и подошел к зеркалу. Глянул в свои встревоженные глаза.

- Нет, - сказал я своему отражению. - Для меня это не трудно. Но дело в другом. Я привык быть таким, как все. И мне это нравится. Понимаешь? Не хочется ворошить прошлое. Не хочется. Но придется.

В радиорубке подпрыгивал телефон.

- Зайди, - сказал капитан, - дело есть.

- Разве только минут через двадцать, - ответил я озабоченным голосом.

Знаем мы эти дела: наливай да пей.

- Гости просят по телеграмме родным отправить, чтобы готовились к встрече.

- Пусть пишут.

- Мне, что ли, занести?

- Ноги отвалятся или боишься, сопрут что-нибудь?

- Ладно, жди.

Ну вот, - почему-то подумал я. - Еще двадцать минут отвоевано у неизбежности. Можно перекурить. Внезапно нахлынуло прошлое. Отец... мы ведь с ним почти поругались. Ну, как это обычно бывает между родителями и самостоятельными детьми. Он позвонил из Москвы и тоном, не терпящим возражений, сказал:

- Ты доложен вернуться в семью!

Я сидел в неуютном номере захолустной гостиницы и считал медяки. Не хватало даже на хлеб. За окнами серость и слякоть. Никаких перспектив. Я ушел от жены, в чем был. Не взял ни денег, ни запасных трусов, ни рубашки на смену. И такое меня зло разобрало. И тут разыскал! Впрочем, для него это никогда не составляло труда.

- Остынь, - говорю, - я всем, кому должен, прощаю.

Он чуть трубкой не подавился. Но сдержался, не нагрубил. Прочел мне скучную лекцию о браке, семье и личной моей ответственности.

- Подумай о дочке, - сказал напоследок. - Куда это годится, ребенку расти без отца?

Я ударил его словами. Не жалея, наотмашь. Все припомнил, что скопилось за годы разлуки.

- А ты обо мне много думал? До восемнадцати лет жил сиротой при живых родителях. Если б не дед, неизвестно вообще, что бы из меня выросло.

Он осекся. Наверное, побледнел. И сказал после длительной паузы:

- Чувствую, в таком состоянии с тобой разговаривать бесполезно. Все равно не поймешь. Но запомни: пока не одумаешься - я тебе не помощник.

- Это еще неизвестно, кто кому больше нужен! -ответил я мстительно и тоже повесил трубку.

...Реальность опять стерла воспоминания. Пришел Сергей Павлович. Брызжущей энергией массой, вломился в радиорубку:

- Пойдем, вмажем!

Я взял у него три листочка, согнутых вчетверо (надо же, какая секретность!), проставил на них исходящие номера, стал подсчитывать количество слов.

- Что молчишь?

- Не хочу! - огрызнулся я. - Неприятности у меня. Домашние огорчения.

- Я разве тебя призываю нажраться? - возразил капитан. - Посидишь, поддержишь компанию. А то перед вояками неудобно. Они тебя от чистой души приглашали. Ты ведь к их просьбе отнесся с пониманием, по-людски. Кстати, а что случилось?

- "Кстати", отец заболел. И очень серьезно.

- Ну, ты это... не придирайся к словам. Вижу, лететь собираешься. Как сам считаешь, надолго? Хоть бы предупредил. - Мачиталзе задумался. - Вот только в отделе кадров ни тебя, ни меня не поймут.

- Думаю обернуться в три дня, - сказал я как можной уверенней. В кадрах скажи, что я улетел по заверенной врачом телеграмме.

- Это мысль. А где ее взять?

- Сейчас нарисую. Есть у меня образец.

- Надеюсь, с печатью? - усмехнулся Сергей Павлович.

- Печать по эфиру не передается, - пояснил я. -Наличие таковой заверяется начальником смены радиоцентра. Если хочешь, сделаю для тебя копию. Мне не жалко.

- Что значит, "не жалко"? Должен же я иметь на руках подтверждающий документ? Тебе что? - сел да полетел! А я?! Ты хоть представляешь, сколько у меня будет лишних головных болей? С машиной твоей что делать? Выгрузить на причал и оставить в порту?

- Надо же! - вырвалось из меня. - Я об этом даже не думал!

- Думать надо всегда! - Капитан едва не вонзил в потолок указательный палец. Хотел, наверное, выдать какую-нибудь остроту, но во время спохватился.

- Даже когда нечем, - закончил я за него, лихорадочно соображая, как поступить.

- Ладно. Казнить - так казнить, - ухмыльнулся Сергей Павлович. Настроение у него было на ять, не чета моему. - Помогу я тебе с машиной. Поставлю у себя в гараже.

- Нужно же еще растаможить, техпаспорт получить, номера...

- Напишешь доверенность - сделаю. Только и ты постарайся. Разберись со своими проблемами до нашего отхода из Мурманска. Замену тебе просить не хочу. Сработались как-никак. Да и скучно без тебя будет.

- Сейчас напишу! - Я не верил своему счастью.

- И еще, - капитан затоптался в дверях, - гости у меня не простые. Трудно мне одному. Сижу между ними как у попа на исповеди. Ты уж как-нибудь поскорей, а?

Глава 15

Доверенности я написал. На машину и на зарплату. Кто знает, когда я ее получу и получу ли вообще? Еще нацарапал короткое письмецо капитану. Мол, если что, не поминай лихом. Лишние деньги отправь матери. Адрес знаешь. Оставил все это в вахтенном журнале радиостанции. Потом взялся за телеграммы.

Если верить домашним адресам, все три капитана Немо были жителями Москвы. Более того - одного и того же микрорайона, что у станции метро "Щелковская". Ну и, как в песне поется, "служили три товарища в одном и тем полке". Все как у близнецов. Даже отпуск один на всех. Тексты посланий были тоже, как будто написаны под диктовку. "Бывают цепи случайностей и совпадений, но они не бывают столь непомерной длины", - говорил в таких случаях Виктор Игнатьевич Мушкетов - сослуживец и друг отца. И чаще всего оказывался прав.

Этого человека я знаю давно. Когда он еще не носил обидную кличку "Момоновец", а был просто "Квадратом". О его подозрительности в конторе ходили легенды. Мушкетов и меня недолюбливал. Я не читал его мыслей, но знаю это наверняка. Тем не менее, мне он всегда помогал. А однажды - спас жизнь. Да и после того разговора с отцом я позвонил опять же, ему.

- День добрый, Виктор Игнатьевич! Узнаете голос из преисподней?

- А, дьяволенок? Привет, привет! Бьюсь об заклад, опять что-нибудь натворил. Помощь нужна?

Мне, вдруг, стало так себя жалко, что я чуть не заплакал. Рассказал ему все, что накипело. И про жену, и про тещу, и про безденежье, и про работу, в части увольнения по тридцать третей статье за прогулы.

- Отец, конечно, не одобряет, - уточнил Виктор Игнатьевич, имея в виду мое поведение.

- К жене, - говорит, - возвращайся. Или помощи от меня никакой! - пояснил я с обидой.

- Хе-хе-хе! - старческим тенорком засмеялся Квадрат. - М да, нештатная ситуация.

Я воспарял духом. "Нештатная ситуация" - это четыре заветные цифры, которые нужно набрать, чтобы открыть тайник.

- Спасибо! - сказал я с огромным искренним чувством. Хотел было покончить на том разговор, но Мушкетов не вешал трубку.

- Теперь по работе. Ты пробовал что-нибудь предпринять?

- В "Тралфлот" заходил, - отчитался я. - Сказали, без паспорта моряка ты нам не нужен. Мол, вас, "торгашей" переучивать надо, экипажи у нас сокращенные и ходят только в загранку.

- Есть там... у вас, в Архангельске... одна маленькая контора, - Квадрат дробил предложения, как будто бы что-то припоминая. - Кажется, она называется "Объединение рыболовецких колхозов"...

- У-у-у!!! - вырвалось у меня. - Архангельский РКС! Да об этой конторе у нас говорят только шепотом. Там, если люди не врут, заколачивают такие деньжищи! Куда мне со свиным рылом?!

- Хе-хе-хе! - опять засмеялся Мушкетов. - Шепотом, говоришь? У них самый главный начальник Федор Иванович Пономарев. Он председатель всего. Не знаю как с кем, а со мною он как раз говорит только шепотом. Хе-хе-хе! Я ему сейчас позвоню, а ты завтра с утра наведайся. И еще...

- Слушаю! - я вытянулся как солдат на плацу.

- Вольно! - сказал Квадрат. - Это... как его... честно признайся, пьешь?

- Как же без этого, - с обидой признался я. - В трезвом виде только о дочке и думаю. А к жене возвратиться гордость не позволяет.

Голос Мушкетова потеплел:

- Там, это, таблетки в синей коробочке. Они без названия. В общем, с вечера выпьешь одну и будешь спать как убитый. А утром уже - будто заново на свет народился. Можешь взять для себя, но не больше одной упаковки. Сам понимаешь, не для тебя это дело положено, а для серьезной работы. И с деньгами особо не зверствуй. Не более трех бумажек! Результаты доложишь.

Последнюю фразу он сказал уже по привычке.

Антипохмелин оказался на уровне. С утра даже пить не хотелось. Я был у заветных дверей за час до обеда, когда начальство обычно добреет. За столом восседал типичный совдеповский управленец предпенсионного возраста. Фактурный мужик, властный. В этом кабинете разговаривал только он, остальные молча кивали.

- По звонку? - спросил у меня. - Присядьте.

И тут же:

- Попова ко мне!

Зашел кадровик. Почтительно, робко, бочком. Застыл в ожидании слова.

- Позвоните в промбазу, - распорядился Пономарев. - Скажете так: Федор Иванович лично интересовался, нужны ли нам начальники радиостанции. И вот, товарищ, какими документами располагает...

Тирада мне не понравилась. Я ведь еще не знал, что именно так отдаются приказы, которые не обсуждаются. Полный уныния и скептицизма, я вышел следом за кадровиком.

- Ого! - ликовал тот, взяв в руки мой черный диплом. - Радиооператор первого класса! У нас таких мало.

Дошли и до трудовой. Настроение у Попова решительно поменялось.

- У-у-у! - возвопил он. - Тридцать третья статья! Да Федор Иванович, наверное, не подпишет...

Не подпишет - так не подпишет. Я хотел было забрать документы и уйти восвояси. Кадровик прочувствовал этот порыв и, чтобы себя оградить от возможных в таких случаях неприятностей, произнес:

- Подождите! Я сейчас напечатаю направление. Вы сами зайдете к Пономареву его подписать.

Я, конечно же, ознакомился с текстом, оный гласил: "Настоящим направляем к вам Борина Антона Евгеньевича для работы на судах мурманской промбазы архангельского рыбакколхозсоюза в должности начальника радиостанции".

Федор Иванович был занят. Беседовал с кем-то по телефону. Но, заметив меня в дверях, сделал приглашающий жест. В руке у него оказался толстенный красный фломастер. По мелованной гладкой бумаге пробежали аршинные буквы: "Пономарев", придавая ей статус официального документа.

- Не забудьте поставить печать, - бросил он на прощание.

Мой вечерний доклад был выслушан благосклонно. Я был трезв, и насколько возможно, весел.

- Будем считать, что полдела сделано, - усмехнулся Квадрат. - Но ты, дьяволенок, не радуйся. Направление - это еще не запись в трудовой книжке. Паспорт не поменял?

- Куда мне? Рано еще.

- Вот и славненько. Оформление на работу - долгая песня. Я заказал тебе пропуск в наш ведомственный номер. Стены можешь даже не нюхать. Там ничего нет. Энную сумму для поддержки штанов вышлю на главпочтамт до востребования. Пока.

И повесил трубку.

Мурманск я знал только со стороны моря. Искать улицу Траловую с чемоданом в руке? Для человека флотской профессии это было, мягко говоря, несолидно. А начать я решил оттуда. Поэтому прямо в аэропорту нанял такси. Денежки были. Зеленые американские доллары я заранее поменял на рубли у Маргариты Борисовны - старшего продавца инвалютного магазина.

Искомый пункт оказался приземистой деревянной халупой между железной дорогой и главным зданием рыбного порта. Народ по округе бродил плотными толпами. Для меня это были люди особой, доселе не виданной расы. На свободных от буйной растительности участках лица преобладал красный цвет. По улице Траловой стояли вразброс несколько разных контор похожей рыбацкой направленности. Были они столь же унылы и неказисты. На заднем плане, со стороны насыпи, сутулились железные гаражи. Там было особенно многолюдно, так как по кругу ходил стакан.

У парадного входа гомонила неровная очередь. Судя по разговорам, давали зарплату. С чемоданом подмышкой, я врезался в эту людскую реку. Она была матерящейся, но податливой. В дверях пришлось поднажать. Кабинет с плохо читаемой надписью "Начальник отдела кадров" был сразу у входа, напротив кассовой амбразуры. На стук отозвались:

- Давай, заходи что ли?

Человек за столом был похож на актера Михаила Боярского в образе легендарного д"Артаньяна. Столь же порывист и нетерпелив. Подпись Пономарева его впечатлила. Причем настолько, что он посчитал нужным обратиться ко мне на "вы".

- У вас... паспорт моряка?

- Нет.

- Характеристика-рекомендация?

- Нет.

Человек за столом был озадачен. Так, мол, не договаривались.

- Так что же у вас есть?! - спросил он с искренним любопытством.

- Тридцать третья статья, - объяснил я, как нечто само собой разумеющееся.

"Боярский" надел очки. Пристально посмотрел на меня, подбирая подобающее случаю словесное обозначение своему изумлению, и с чувством сказал:

- Ну, вы и жук!

Бумагу мою он бережно разложил на столе и долго раздумывал, что же на ней написать. Наконец, взял авторучку и черканул наискось: "Инсп. Оформить на работу, запросить характеристику". Ну, и, соответственно, подпись.

- Зайдете туда минут через десять, - он кивнул подбородком на смежную комнату и с восхищением повторил:

- Ну, вы и жук!

Инспектор вопросов не задавал. Был сух и немногословен. И кличку носил соответствующую - Кирпич. Он взял у меня трудовую книжку, паспорт на прописку по флоту и объявил:

- С сегодняшнего дня ты, ек макарек, в резерве.

- Что делать то надо?

- А ничего. Дважды в день приходить, отмечаться в этом окошке. Завтра с утра и начнешь...

- Вот вам и долгая песня, - сказал я Квадрату по телефону.

- Что, уже?!! - изумился он.

Я поудобней устроился в шикарном кресле и начал рассказывать о своих приключениях. В трехкомнатном "люксе" с видом на Кольский залив было покойно и тихо. "Кольское" пиво мало чем отличалось от чешского "Будвара". Холодильник забит жратвой. Что еще нужно неприкаянному бичу? Разве что бабу?

Мушкетов слушал меня с искренним интересом. Там где надо, смеялся. Но, по большому счету, недоумевал.

- Тебе на месте виднее. Но сдается мне, что тут что-то не так. Да, - спохватился он, - ты в этот номер не вздумай кого-нибудь привести. Пять минут не пройдет - нагрянут с облавой хлопчики из подвала. А краснеть за тебя опять же придется мне.

- Медведь? - догадался я.

- Он, проклятущий. Слово откуда знаешь?

- Отец говорил.

- Дать бы ему, твоему отцу! Ты посторонний. Тебе не положено...

Он долго еще высказывал свое возмущение по поводу несоблюдения ведомственных инструкций. А в самом конце произнес и вовсе загадочную фразу:

- Слышь, дьяволенок? Мушкетов помнит добро. И платит за него в трехкратном размере. Будем считать, что счет два - один.

Прошла неделя, вторая. Я ежедневно ходил отмечаться и даже получил за это зарплату. Как-то утром инспектор сказал:

- Что-то ты, ек макарек, долго в резерве стоишь.

- Мне тоже так кажется, - ответил я с возмущением. - А что делать?

- Ты у Попова был? - постным тоном спросил Кирпич.

- Был.

- И что он сказал?

- Ничего не сказал. Направил сюда, в Мурманск.

- Ты у какого Попова был?

- Да там, в Архангельске, начальник отдела кадров.

- Твою мать! - инспектор подпрыгнул на стуле. - Здесь, в Мурманске, есть у тебя групповой инженер - Евгений Селиверстович Попов. Дуй скорее к нему. Иначе повиснешь в воздухе.

За дверью с надписью "Механики" было шумно. В кабинете не протолкнуться. Сразу несколько человек разговаривали по телефону. Выбрав подходящий момент, я громко спросил:

- Кто здесь будет Попов Евгений Селиверстович?

- Я. А что? - послышалось из-за спины.

В голосе чувствовалась тревога. Таким обреченным тоном общается с нарядом милиции потенциальный клиент медвытрезвителя.

В кабинете все вдруг замолчали. Несколько сочувственных взглядов устремились к объекту за моим левым плечом. Я обернулся. В углу, за видавшим виды столом, воробышком сидел человек в засаленном на локтях стареньком пиджаке. Судя по цвету лица, водочку он любил искренне и самозабвенно. Родись товарищ Попов в другой семье, быть бы ему вконец опустившимся алкоголиком. Но фамилия, мать ее так! Она крепко-накрепко пристегнула его к такой хлопотливой профессии.

- Я Попов. А в чем, собственно, дело?

- Дело в том, - пояснил я, - что я тут у вас работаю.

- Интере-е-есно! - протянул Селиверстович. - И давно это вы... тут у меня работаете?

М-да, сарказм он еще не пропил.

- Третья неделя пошла, - ответил я вежливо и корректно.

- Вот как, и кем?! - закипая, спросил групповой инженер.

- Начальником радиостанции.

- На работу кто принимал? - тоном прожженного следака, рявкнул Попов.

Это физиология. Испуганный человек всегда выпускает пар после того как. Только что, вроде, Бога молил: Господи, пронеси и помилуй! А как пронесет - он того боженьку и по матушке.

- Там, в Архангельске, меня принимали, - тихо ответил я, не желая прилюдно светить благодетеля.

- Совсем конторские ох...ели! - Групповой инженер поднял голову, приглашая присутствующих разделить его возмущение. - Кто там, в Архангельске на работу вас принимал?! - грозно спросил он, хватаясь за телефон.

Что ж, сам напросился! Я еще раз прикинулся дурачком, делая вид, что усиленно что-то припоминаю.

- Ну?! (А подать сюда Тяпкина-Ляпкина!)

- Да какой-то там... Пономарев...

- Гык! - сказал Селиверстович и плотно уселся на стуле.

Телефонная трубка повисла в воздухе. Он крутил ее в правой руке, не зная куда приспособить.

- Так это, - продолжил он исключительно для меня через пару минут после "гык", - вам надо пройти обучение по КИПам и АСВ. Это у седьмой проходной. Сейчас я выпишу разовый пропуск. А уж как с этими делами покончите, милости просим сюда, на проверку знаний.

В общем, помог мне тогда Виктор Игнатьевич. Крепко помог. Теперь, если верить тексту письма, я должен ждать он него неприятностей. Отец - такой человек, что зря ничего не напишет. С чего бы он стал оговаривать старого друга? Значит, Момоновец. Когда он сделает первый ход? Или уже сделал? Вот нутром чую: на судне что-то не так. Не слишком ли много случайностей и совпадений для одного, еще не закончившегося дня? - думал я, стучась, для проформы, в открытую дверь капитанской каюты. Но все мои подозрения пока оставались лишь подозрениями.

Слишком долго я жил, думал и поступал, как все.

Глава 16

В капитанской каюте было по-прежнему чисто. Наверное, гости еще до конца не освоились. Судя по остаткам в бутылке, выпито было достаточно. Не теряют времени защитники Родины! А ведь только-только проскочили Североморск: горизонт заслонила долгая тень "короля рейда" - авианесущего крейсера "Киев". Все были на взводе, хотя до: "Ты меня уважаешь?" дело еще не дошло.

Сергей Павлович выглядел каким-то неестественно возбужденным. Крупные капли пота горошинами катились по лбу. Он глянул на меня расширенными зрачками, и я понял, что этот поезд уже несется без тормозов.

- Вот и морконя! - сказал он с глуповатым восторгом, тыча в мою сторону кружкой, как учитель указкой. - А мы его уже заждались! Проходи, Антоха, присаживайся. Опоздавшим положено догонять уходящих вперед. Так что не обижайся, а принимай на грудь штрафные сто пятьдесят!

Опоили, что ли, нашего Палыча? Совсем позабыл, о чем мы с ним только что договаривались. Нашел, блин, скорохода! Знает же, что сегодня мне уезжать. А отступать поздно. Я принял из рук капитана стандартную флотскую кружку и нацелился на закуску.

- Ну, давай, мужики, за знакомство! - с готовностью приподнял свою тару и давешний капитан третьего ранга. Тот самый, у которого шрам у виска. - Зовите меня Стас.

- Игорь.

- Никита.

Я тоже назвал себя. Рукопожатия, оценивающие взгляды - все как в обычной компании. Повышенного интереса к своей персоне я не заметил. Вот и славно!

Проще всего расколоть человека во время совместной попойки. Это важнейшая составляющая агентурной работы. Тут главное что? - Больше слушать, а свой рот держать на замке. Не надо заканчивать разведшколу, чтобы дойти до этой простой истины. "Пьян да умен - два угодья в нем" - гласит народная мудрость. Американец Карнега - и тот сообразил, что самые выгодные контракты заключаются за столом. Хочешь иметь выгодный бизнес? - Пей со своими деловыми партнерами. Вот почему пьянство как мафия: бессмертно и не имеет границ. Это, конечно, не отпечатки пальцев, но даже по тому, как человек держит стакан, можно сказать очень многое о его характере и образе жизни.

Водки я пью много. И не пьянею без всякой химии. Флотские тоже держались монолитами. Сказывались, видимо, годы упорных тренировок. Я исподволь наблюдал за подводниками, пытаясь понять для себя: стоит их опасаться, или не стоит?

Стас за столом балагурил. Тонкие, злые губы под волевым подбородком источали веселье. Но было оно каким-то фальшивым. Люди с его типом лица не умеют рассказывать анекдоты. Было оно слишком аморфным, небогатым на мимику. Да и нос у капитана третьего ранга вырос настолько прямым, что малейшая гримаса делала его лицо горбоносым. Спирт он не разводил и пил его маленькими глотками - как будто забивал гвозди. Что касается глаз, то я их опять не смог рассмотреть. Стас даже в каюте не снимал дымчатые очки. Предвосхищая возможный вопрос, он успел пояснить, что глаза, мол, подпалил в Арктике. Причем, пояснил очень ловко, не заостряя на этом внимания.

Игорь пил, не морщась и не глотая. Он вливал в себя спирт как презренный квас по мере наполнения кружек. Эта манера никак не вязалась с благородной сединой на висках. Был он в чине капитан-лейтенанта, возрастом под тридцатник. Тяжелая нижняя челюсть слегка выдавалась вперед. Он закусывал вяленой камбалой и жевал, как бык переросток - слева направо. А так - внешность как внешность. За исключением челюсти, ничего выдающегося.

Больше всего опасений вызывал у меня Никита. Несмотря на покатые плечи, этот старлей статью своей походил на молотобойца. Кружка в его ручищах смотрелась миниатюрно, как рюмочка для дегустации коньяка. Пил он, брезгливо морщась, как будто давил тараканов на кухне. Я долго не мог понять, что же меня заставило отнестись к нему столь настороженно? А потом понял: глаза: бесцветные, хищные, беспощадные. Как у Эрика Пичмана - американского резидента в Алжире. Посмотрит в такие неподготовленный человек - и сразу же вспомнит все. И как стрелял из рогатки, и сколько раз жене изменял, и когда в самый последний раз целовал маму.

По большому счету, пили мужики знатно. Даже во мне проснулся азарт. Что касаемо нашего капитана, то сегодня он был явно не в форме. Пару раз пропустил вес и даже вздремнул за столом.

Выпивая, я все больше добрел. Последние подозрения испарились, как закуска за дуэльным столом. Ну, еще бы! Я был неправ, так как смотрел на подводников в поисках изначального негатива. А они ничего себе, компанейские мужики!

Стас завелся:

- Без закуски слабо?!

- Ха! - сказал я и поднял кружку...

...И тут они "засветились". Это было так неожиданно, что я поперхнулся. Спирт хлынул сквозь ноздри обжигающими соплями. В ушах зазвенело. Барабанные перепонки стало закладывать, как при подъеме на высоту. Это была защитная реакция организма на попытку несанкционированного психологического воздействия. Если сказать проще, кто-то мягко и ненавязчиво пробовал "пошарить" в моей голове.

Я упал мордой на стол и закашлялся. Получилось весьма натурально. Нет, как все-таки здорово, что мне сегодня приснился такой замечательный сон!

Подводники, стеная и ахая, засуетились вокруг меня. Больше всех сокрушался Стас. И тоже очень правдоподобно.

- Да что ж это ты? Да я, если б знал...

- Совсем охренели! - сказал Сергей Павлович. - Без закуски в таком количестве?! Сейчас позвоню повару...

Стасу стало не до меня. Пока он оправдывался, я замедлил свое время. Если глянуть со стороны, жесты мои стали долгими, неуверенными, а речь - медленной и тягучей. Ну, совсем как у нашего капитана, которого окончательно развезло.

Всему свое время, и время всякой вещи под небом, - гласит Библия. Цитируя эту истину, мы не задумывается о ее космической сути. Явленный мир однороден. Он состоит из одних и тех же веществ и живет по единым законам на всем своем протяжении. Только время стоит выше всех прочих сил материальной природы. Ибо оно первопричина творения, Это самая могущественная, самая тонкая и самая своенравная из действующих на нас сил. Все, начиная с Солнца и кончая мельчайшей частичкой атома, находятся под воздействием колеса вечного времени, имеет фиксированный период обращения и свою временную орбиту, которая изначально - суть величина переменная. Вспомните босоногое детство. Каждый час полноценных суток был безразмерным, скучный школьный урок сравним с бесконечностью. И так - лет, наверное, до двадцати. А потом - понеслось! Развернулась тугая пружина: влюбился, женился, развелся - тебе уже за тридцатник. Закурил, выпил, опохмелился - сорок лет, а как будто не жил. И лишь после полтинника начинается созерцание мира, осознание в нем себя. Время снова сворачивается в клубок. Изменить его - значит, настроить свой организм на то состояние, которое было в ином течении времени. Это азы. Знания подобного уровня были когда-то доступны каждому рысичу.

Лишь только Стас повторил попытку, я начал прокручивать в голове стандартный набор чаяний и надежд среднестатистического рыбака-колхозника, большого любителя "этого дела", который даже свою зарплату пересчитывает на литры. Гонял свои мысли по кругу, отчаянно завидуя героям-подводникам:

Вот это я понимаю, мужики перестроились! Пробили-таки брешь в талонной системе, затарились спиртом. Теперь полноценный отпуск им обеспечен. Будет что поставить на стол. Хорошо в этом плане воякам, не то, что у нас. Так и будем вместе со всей страной прозябать в вино водочных очередях.

Напоследок я обозначил тайную мысль: урвать у своих собутыльников пол литра чистого спирта для своего друга Вовки Орлова.

Стас все больше скучнел. Его интерес к моему интеллекту падал с каждой минутой. В конце концов, он оставил меня в покое. Его биолокатор зашарил по непричесанным мыслям нашего капитана. Что-то там в голове у мастера стронулось и он, к моему удивлению, почти протрезвел.

- Ну, хрен моржовый! - зарычал Сергей Павлович, хватаясь за телефон. - За смертью его посылать! Да что б ты всю жизнь "что-то не то ел"!

И тут, словно по волшебству, в каюте раскрылась дверь, и на пороге нарисовалась продувная рожа Вальки Моржа. В руках у него была огромная сковородка с жареным мясом, подмышкой - полбулки хлеба.

Море любит сильных, а сильные любят пожрать. В друзьях у хорошего повара ходит обычно весь экипаж. У нашего - половина конторы. Валька - личность и этим все сказано. Он шикарно готовит. Все у него получается весело, ловко, играючи. А еще он слывет непререкаемым авторитетом по части слабого пола. В кромешной тьме, по мелькнувшей у поворота женской корме он может выдать полную сексуальную характеристику ее очаровательной обладательницы. Рассказы о Валькиных похождениях на амурном фронте расходятся наряду с анекдотами. А все потому, что сам он - незаурядный рассказчик. Знаменитый одесский прононс, искрометное чувство юмора, умение посмеяться, прежде всего, над собой плюс исполнительское мастерство. В общем, кто не слышал в натуре повара Ковшикова - тот не валялся в покат. А что касается клички - так Валька не исключение. Моржами у нас называют всех одесситов. Это производное от "морда жидовская".

Появление сковородки произвело фурор. Ее водрузили в центр стола, на почетное место и только потом заметили, что я преспокойно сплю.

Повару за труды налили сто грамм, дали с собой бутылку разведенного спирта, который за нашим столом не пользовался популярностью, и Валька откланялся. Разговор набирал обороты. Игорь с Никитой уже перебивали друг друга. Стас недоумевал. Кажется, он забрался в тупик и основательно там запутался.

- У вас что, все пароходы с одним радистом работают? - спросил он, на всякий случай.

- Дармоедов не держим, - самодовольно сказал капитан.

- На подлодке их полный набор, целых четыре штуки. Развели, понимаешь...

Я внутренне усмехнулся: пусть человек думает, что он вооружен лучше меня.

- И повар у нас один управляется, без всяких помощников, - развил свою мысль Сергей Павлович и вдруг засмеялся. - Особенно с бабами на берегу.

- Это мы все мастаки! - отпарировал Стас.

- Ан, нет! - возразил капитан.

Он дирижировал вилкой с нанизанным на нее аппетитным кусочком мяса, да так, что горячие капельки жира обрызгали мою руку. Я заворчал, откинулся на спинку широкого капитанского кресла и захрапел. Получилось очень удачно. Теперь можно было не только прослушивать мысли своих собутыльников, но и посматривать из-под ресниц за всем, что творится в каюте.

Наконец-то нашлась благодатная тема. Проняло даже доселе молчавшего Игоря:

- Ну, если ваш повар какой-нибудь монстр, что вешает на чудильник чайник с водой, и пять километров туда-сюда - тут я, конечно, пас. Во всех остальных случаях, любой нормальный мужик мог бы поспорить.

Гости заржали. Нехорошо, как-то, заржали. Я внутренне встрепенулся. И вовремя. Пока Сергей Павлович что-то там распитюкивал, Стас потянулся за сигаретой, потом подмигнул Никите, чуть заметно наморщил нос и указал глазами сначала на меня, потом на мою недопитую кружку. Давая ему прикурить, старлей уронил в нее пару микроскопических таблеток из потайного отделения зажигалки. С легким шипением они растворились в пойле...

Сергей Павлович, естественно, этого не заметил.

- Что это вы раньше времени смеяться-то начали? - спросил он с укоризной. - Или вам уже рассказали? Когда только успели?

- Что рассказали? - почти в унисон отозвались подводники.

Надо же? Интересуются! А что им? - Объект нейтрализован, находится под плотным контролем. Самое время для светских бесед.

Пользуясь случаем, я "проверил на вшивость" Игоря и Никиту. Затемненных очков они не носили, мыслей читать не умели, а были, скорее всего, на подхвате у Стаса.

Ошибочка вышла, - думал капитан-лейтенант, - что-то они там, в конторе с катушек съехали. "Опасен, непредсказуем" - перестраховщики! Да это говно и пить-то, как следует, не умеет. Вот смеху то будет, когда группа захвата работать начнет. Возьмет еще, да наложит в штаны!

А говорили! А говорили!!! - в свою очередь, ухмылялся Никита. - Впрочем, оно и к лучшему. Нам же будет спокойнее. Снотворное скоро начнет действовать, уколем для верности, дадим галоперидольчику - и пусть эта рыба чахнет до места. А в Мурманске сдадим по инстанции, пусть разбираются...

- Это будет почище любых анекдотов! - Капитан выдержал паузу.

Стас для приличия поерзал на месте: мол, не тяни!

Обретя благодарных слушателей, Сергей Павлович устроился поудобнее и стал предавать гласности грустную историю нашего повара, над которой когда-то ухохатывался весь экипаж. Рассказывал он довольно таки суховато. Любая копия - только лишь копия, и она не идет ни в какое сравнение с оригиналом. А тем более - с Валькиным перлом. Но сюжет вывозил, и его оказалось достаточно для того, чтобы гости развесили уши.

... Дело было в один из питейных дней. Судно стояло в беспросветном ремонте. Давно и решительно выветрился запах застарелого перегара. И вдруг! с неба упали деньги - доплата за прошлогодний креветочный рейс, со всеми из этого вытекающими...

С утра поправлялись головы, подводились итоги. Повар гремел кастрюлями, "матюкался". Все у него валилось из рук. Валька всегда пребывал в состоянии "бодрого бодуна", был чужд пораженческих настроений. У народа, естественно, возникли вопросы: что, да как?

- Кощ-щмар, мужики! - честно признался Морж. - Я сам себя перестал уважать.

- ???

- Ходил на охоту в "Рваные Паруса", - хмуро продолжил Валька и пояснил, - там контингент побогаче. Все, вроде бы, правильно сделал: пил только шампанское, налегал на закуску, а получилась лажа.

Принесли, поднесли еще. Постепенно стенания повара вылились в плавную речь.

- К шапочному разбору, - рассказывал он, - мужики, как всегда, набрались. Разборки пошли, мордобой. Я, стало быть, король. Дамочку прицепил какую хотел, в глазах у нее желание и решимость. Едем в такси, и тут я почувствовал: что-то не то съел. В животе - перестройка. Режет его, пучит, газы наружу рвутся. Х-х-осподи, - думаю, - пропаду! Только виду не подаю, стишки, анекдоты рассказываю, а сам чуть ни плачу...

- Заехали черт те куда. Дамочка встрепенулась, на пятиэтажку показывает:

- Вот здесь, - говорит, - сестренка моя живет. Если свет на кухне горит, значит, дома она. Встретимся в другой раз. Если нет - зайдем на минутку, кофе попьем...

- Теперь это, стало быть, называется "кофе попить", - мрачно заметил кто-то из моряков.

На него тот час же зашикали, замахали руками.

- А я себе думаю, - Валька поднял страдающие глаза, - Х-х-хосподи, да хоть бы там что-нибудь с электричеством! Поднимаемся мы с ней на четвертый этаж, открывает она дверь своим ключиком...

- Ты, - говорит, - в комнату проходи, а я пока чайник поставлю.

Вот он, думаю, шанс! Залетаю я, братцы, в комнату, дверь коленкой прижал, и - др-р-р!!! Дух перевел и опять - др-р-р!!! Запах, чувствую, не чижелый, а вдруг?! Снимаю я, братцы, пиджак, и в воздухе им машу...

А тут и дамочка с кухни:

- Ты что, - говорит, - сидишь в темноте?

И выключателем - щелк! - а там! Братцы мои, а там... еёная сестра лежит с мужиком в кровати. Приподнялись оба на локотках, и оттакенными глазами на меня смотрят!

...Когда изложение докатилось до кульминации, Стаса согнуло так, что он чуть не свалился со стула. Игорь стучал по столу правой ладонью и хохотал. Только Никита остался серьезен глазами, лишь делая вид, что смеется. Недаром я его опасался больше всего.

Пора было подавать признаки жизни. Старлей должен был убедиться, что он ловкий мужик, и труды его не пропали даром. Никто не заметил, что я кружку с отравой я поставил под стол, загнал ее ногой под диван и подменил на ту, из которой пил Сергей Павлович, а ему подсунул пустую, из которой наливали Моржу. Гости все еще хохотали.

Не дожидаясь призывов "выпить за это дело", я поднял голову, нетвердой рукой ухватился за кружку, чуть не опрокинув ее. Смех прекратился. Ловцы человеческих душ чуть было не ахнули. То-то же, гады! Раскачиваясь, я выцедил содержимое, закашлялся и сдавленно прохрипел, обращаясь к Сереге:

- Поплохело мне. Пойду, проветрюсь. А это, - я взял со стола нетронутую бутылку, - Орелику отнесу. Пусть тоже порадуется.

- Шел бы ты лучше спать, - сказал капитан. - Чуть что, я тебя разбужу.

Ну, как же! Нашел дурака.

Супротив моего ухода гости, естественно, не возражали. Никита, с молчаливого согласия Стаса, вызвался меня провожать.

Уколоть его, что ли, для верности? - вовсю сомневался он, лелея в кармане заряженный шприц.

Здоровенный старлей сделал попытку увлечь меня за собой, в сторону моей одноместной каюты. Я молча вцепился в поручень. Он попробовал поднажать, но на мостике хлопнула дверь, раздались голоса. Вниз спускался кто-то из вахтенных. И Никита смирился. Я заскользил вниз, соплей растекаясь по трапу, а он семенил рядом, скромненько так, поддерживая меня под локоток.

У "пяти углов" курила толпа. Мое возникновение произвело фурор.

- Не забудь про аккумулятор! - сказал я Орелику и упал.

Меня затащили в каюту электромеханика, принялись водружать на верхнюю койку, а я сделал все, чтобы никто из матросов не сачковал.

Глава 17

Наконец-то я остался один. Внезапно разбогатевший электромеханик умчался делиться своей нечаянной радостью и даже, на что я в тайне рассчитывал, запер дверь каюты на ключ. Он раньше ходил в "Тралфлоте", а там так заведено: "если хочешь жить в уюте, пей всегда в чужой каюте".

Нет, это я здорово сделал, что сюда заявился. У курилки много народу и проникнуть сюда незамеченным не рискнет даже Стас. Понял это и мой провожатый. Он неловко потоптался на месте, сделал пару безуспешных попыток "встрять в разговор" и ушел восвояси, шлепая тяжелой рукой по поручню трапа.

Итак, сомнений не остается. Игорь, Стас и Никита пришли за мной. Пришли очень сложным путем - транзитом через подводную лодку - узнаваемый почерк конторы и лично Мушкетова. Вот и накрылась моя тихая гавань. А всего-то хотелось быть как все, не высовываться, детишек растить, ходить на работу, рассказывать пошлые анекдоты, рассуждать о политике... Родина, милая моя Родина! Не трогай меня, не изводи! Дай дышать, просто дышать!

- Ай-я-яй, я-яй! - выплыл из памяти хрипловатый голос отца. И мне сразу же стало стыдно. - Обижают Антошу? Обижают бедного мальчика?! Ах, они какие! - причитал он в таких случаях, с едким сарказмом в голосе. - Водку жрать да сирот по стране плодить - это мы, значит, всегда с дорогой душой. А чуть не заладилось - сопельки распустил: Родина виновата! Ну-ка скажи мне как на духу: где ты чаще бываешь, в ресторане или спортзале? Молчишь? То-то же! Из тебя на сегодняшний день Морской черт - как из дерьма разрывная пуля. Не я ли тебе говорил: ешь, спишь, гуляешь по улице - помни: на тебя никогда не прекратится охота. Это твой крест. Поэтому, хочешь жить - сам становись хладнокровным охотником. Выплевывай разные там антимонии, как пистолет отстрелянные патроны. А если невмоготу, если сопли хочется распустить - милости просим ко мне на кухню. Внимательно выслушаю, налью даже рюмочку коньяку...

Когда отец заводился, то начинал суетливо сновать по замкнутому пространству: от холодильника - к плотно зашторенному окну. Смешно припадая на раненую ногу, он как бы стремился догнать ускользающую мысль. И лишь настигнув ее где-то на полпути, круто разворачивался на носках, весь подавался в мою сторону и начинал разрубать воздух ребром раздвоенной, как копыто, ладони.

- Пора стать машиной, - ревел он голосом артиста Высоцкого, - железной, расчетливой, холодной машиной. В жизни как в уличной драке: можно бесчисленное количество раз уходить от удара, отступать, ставить блок. Ты не устанешь, если делаешь эту работу механически, с отсутствующим взглядом, если ты повинуешься неосознаваемым импульсам свыше. Обстановка, ее изменения, маневры противника - все это вторично. Разум далеко в стороне, вместо него опыт и выучка. Но стоит только подумать: Боже мой, их же четверо! - и все, кранты! В активе одна надежда: на реанимацию...

Где ты сейчас, отец? Жив ли?

...Этот проклятый звон опять налетел ниоткуда - незаметно возник из легкой вибрации корпуса. Легкие снова заклинило, но пропахший соляркой воздух продолжал проходить сквозь тело в заданном ритме дыхания, освежая сердце и мозг, трепетавший на грани обморока. Из далекой пространственной точки с каждым биением сердца нарастал, надвигался огромный огненный шар насыщенного красного цвета. В голове потемнело, как будто я глянул на солнце сквозь приоткрытые веки. Впрочем, видел все это я уже не глазами, а всем своим существом, распыленным на мыслящие субстанции. Каждая из пылинок была переполнена ужасом, болью, непониманием. И все это море эмоций эхом отдавалось во мне - центре сосредоточения, существующем отстраненно.

Стремясь сохранить остатки рассудка, я куда-то рванулся, упал и... увидел себя со спины, застывшего в центре каюты в позе баскетболиста, атакующего кольцо. Пространство вокруг меня было окутано плотным розоватым туманом. В нем, то вспыхивали, то угасали зеленые огоньки.

Да, это был, несомненно, я - у кого еще есть футболка с надписью на французском: "Луис Корволан. Солидарность"? Теперь их, получается, две? На удивление, или другие эмоции сил у меня уже не осталось.

Туман постепенно схлынул, и нас в каюте осталось двое: я, по-прежнему оккупировавший верхнюю койку, и... я же, застывший в тесном загоне между столом и самодельным диваном. Часы над столом флегматично тикали, но секундная стрелка оставалась на месте.

- Интересно, есть ли у него тень? - растерянно вымолвил я, почему-то озвучив именно эту фразу из целого вороха самых фантастических мыслей.

- Интересно, есть ли у него тень? - произнес этот тип, старательно передразнивая все мои интонации.

Ох, и сволочи эти подводники! Все-таки изловчились, подсыпали в кружку со спиртом какую-то гадость. Странно как-то она действует - таких ярких галлюцинаций мне еще видеть не доводилось.

Года четыре назад, когда жена подала на развод, я чуть не допился до белой горячки. Судно стояло в ремонте у плавмастерской поселка Териберка. Минус тридцать на градуснике, снег и шквалистый ветер. А у меня перед глазами разная чертовщина. Бегаю по причалу в трусах, криком кричу. Поймали меня местные мужики, отпоили горячим чаем, залили стакан спирта и давай учить уму-разуму:

- Ты, парень, еще слишком молод, чтоб по-дурацки сгинуть в сугробе, - сказал Вовка Грицай - заводской водолаз - мужик серьезный и обстоятельный. - Меня, когда крепко бухал, тоже иногда накрывало. Так я от этой беды хорошее лекарство придумал. Действует безотказно. Смотрю в полудреме на разные ужасы, да им же - и говорю: "Неинтересно, хлопцы. Видели мы уже подобные фокусы. Придумайте что-нибудь новое!" В общем, так, парень: воспринимай обстановку с юмором. Убегать и бояться не надо - от себя не уйдешь. Но если совсем уж невмоготу, нужно заставить себя просто проснуться...

Ладно, попробуем:

- Слышь ты, волосан? Подстригись! - мрачно сказал я своему двойнику, который упорно не исчезал. - Не позорь светлый образ советского начальника радиостанции.

- В зеркало глянь, - отпарировал он, не разжимая губ, - и нижнюю челюсть свободной рукой придержи.

Слова прозвучали в моей голове, моим же, заметьте, голосом.

Нет, это мираж, фантом, безмозглая кукла из воздуха, - лихорадочно думал я. - Вон, даже губы не шевелятся. Да и ответ слишком уж очевиден, из моего лексикона. Скорее всего, он зародился в сознании чисто автоматически.

Тот же голос хихикнул и опять прозвучали слова:

- Насколько я понимаю, получка тебе без надобности - все равно уезжаешь. А я еще не развелся. Так что спасибо тебе от всей нашей дружной семьи!

Нет, такого я точно подумать не мог!

Тем временем, этот наглец по-хозяйски устроился на диване, взял со стола открытую пачку "Ватры", достал сигарету и закурил.

Сказать, что я удивился - значит, ничего не сказать. С минуту я, молча, пожирал его взглядом. Где-то там, на периферии мозга, каждая новая информация тщательно взвешивалась, выстраивались логические цепочки. Опровергались и перечеркивались тупиковые варианты.

Во, попал! - лихорадочно думал я. - Оно говорит, да еще и курит. Да нет, так не бывает! А если это не форма шизофрении? Значит, произошло раздвоение, временная накладка. Интересно, по чьей воле, надолго ли и зачем? Неужели хранитель должен уметь и это? Упаси Господь, Орелик нагрянет - куда прятать этого типа? Впрочем, то не мои проблемы. Пусть сам испарится, вернется в то время, откуда пришел.

Не прерывая процесс осмысления, я задал самый емкий для таких ситуаций вопрос:

- Ты кто такой?

- Проняло, - констатировал мой двойник с ехидной усмешкой. - Крепкий табак, даже волосы шевелятся. А ты ведь, Антон, сам обо всем догадался. Просто держишь в уме: если я продублирую все твои мысли вслух, у тебя к ним будет больше доверия. Так вот, можешь не сомневаться, я - это действительно ты, существующий в другой вероятности. Только это не раздвоение. Нет в языке, на котором мы с тобой говорим, словесных значений тому, что произошло. Но мне почему-то кажется, что я тоже прошел по Пути Прави.

Последняя фраза прозвучала довольно хвастливо.

- Поздравляю! - сказал я со скрытым сарказмом. -

Ну, и как, не трясло?

А про себя подумал: есть собеседник, есть интересная тема. Пусть он трижды галлюцинация, почему бы не пообщаться? Врет, вроде, складно. Вот только насчет Пути Прави имеется встречный вопрос. Дед говорил по-другому: "Добро считает, что день это хорошо, а ночь - плохо. Зло утверждает, что ничего кроме ночи и быть не должно. А правь знает, что за ночью должен приходить день. А если этот круг разрывается, то все в этом мире не так".

- Слово - твердь. Сочетание слов - ступень. Чтобы распахнуть горизонт, нужно сначала встать на нее, -прервал мои думы двойник. - Путь Прави открылся тебе в момент Посвящения. Это ты должен помнить...

Как наяву, я увидел со стороны мрачные своды пещеры, отблески пламени и себя, распростертого на каменном ложе.

- Дети Пеласга! - звучали слова. - Драгоценная чаша Отца и Учителя по-прежнему светит в ночи. Да не прервется нить человеческого разума, не разомкнутся ладони, согревающие ее. Оставим же последнему из Хранителей наше благословение...

- Все было немного не так, - возразил я. - Куда подевались теплые, мягкие шкуры? И вообще... здесь я почти взрослый, а дед говорил совсем по-другому.

- Ничего удивительного, - улыбнулся двойник, - Так было со мной, а я из другой вероятности. Тут важно другое: каждый из тех, чьи факелы горели в пещере, оставил тебе в подарок нечто свое, особенное. То, что знал и умел лучше других. И если с тобой что-то случится, эти знания безвозвратно исчезнут. Вот почему я здесь.

Что ни фраза - то повод задуматься.

- Разве ты не такой же Хранитель, как я? - спросил я с подковыркой и добавил до кучи, чтобы сразу все прояснить. - Какой он, Путь Прави? И много ли на нем вероятностей?

Фантом (или как его там?) сразу поплыл. Бросил окурок в пепельницу и нервно зашагал по каюте.

- Ты задаешь такие вопросы, ответ на которые можно искать всю жизнь.

- Что, слабо? - я сплюнул и сел, свесив ноги с кровати. - Отойди, зашибу!

Он шарахнулся в угол:

- Между прочим, ты первым из нас прошел по Пути Прави. Что, совсем ничего не помнишь?

- Совсем ничего! - я пристроился рядом с ним и тоже закурил сигарету. - Иногда вижу сны, которые сразу же забываются. Просыпаешься утром с ощущением покоя и счастья, но не знаешь, чем эти чувства вызваны.

- Ладно, - сказал двойник - попробую объяснить. Понять - все равно не поймешь, так может, хоть вспомнишь? Представь себе маленькую петлю в бесконечном клубке Мироздания. Там нет ни границ, ни граней. Там нет ни добра, ни зла в человеческом их понимании. Там все существует вне эталонного времени, вне оценок стороннего наблюдателя. Это и есть Путь Прави - акупунктурная точка пересечения двух наших Вселенных, наложенных друг на друга - одна навстречу другой. Отсюда заглянуть в будущее так же просто как вспомнить прошлое. Ведь время - всего лишь скользящая линия перехода из одной такой точки в другую. Петля за петлей: настоящее, прошлое, будущее - такими стежками и вышит Путь Прави. Здесь каждый реальный миг обусловлен жесткими рамками: с одной стороны общим и личным прошлым, перетекающим в память, с другой - интуицией - точно такой же памятью, только о будущем. Но все это в узких пределах одной вероятности, одного эталонного времени, где нельзя ничего изменить. Изменения канут в новую вероятность, а тело времени прирастет новыми клетками. Отсюда библейское "не возжелай зла". Ибо посылом своим, человек создает сгусток черной энергии в новом вероятностном поле. Особенно лихо это получается у тебя.

- Это хорошо или плохо? - я прервал его монолог, потому что запутался, заблудился в мудреных словах.

- Это никуда не годится, - сердито сказал двойник. - Твоя интуиция - это не память о будущем, а черт знает что! Звезды устали тебе помогать. Ты плодишь вероятности как кролик потомство. А все почему? - между нами нарушена межвременная связь, потому что ты все забыл и практически перестал быть Хранителем. Что, скажи мне, мешало тебе вернуться в пещеру и снова пройти обряд посвящения? Не было времени, денег?

По правде сказать, я хотел, но боялся прикоснуться к своему отражению. Все получилось само собой. Я схватил его за руку, чтобы прервать неприятный для меня монолог и опешил. Нет, эта кукла далеко не из воздуха! Рука была настоящей, по-человечески теплой. Но и это еще не все: она была... как будто моей.

Блин, как бы это понятнее объяснить? Одно дело, когда ты сам чешешь в своем затылке, и совершенно другое, если там копошится кто-то другой. Организм не обманешь, он всегда различит чужое прикосновение. А тут... я видел его руку, но почти ничего не чувствовал. Как будто сомкнул собственные ладони.

- Почему ты считаешь, что обратная связь нарушена? - мой голос предательски дрогнул. - Я ведь... тоже читаю твои мысли?

- Ой, ли?! - хмыкнул мой собеседник. - Откуда ж тогда столько ненужных вопросов? В момент раздвоения что-то твое сразу же отразилось во мне. Я, например, никогда не курил, а здесь...

- Особо не зверствуй, это сигареты Орелика, - пояснил я на всякий случай, но он не услышал:

- Обратная связь существует в любом эталонном времени. В любом, кроме твоего. Ты видел меня, видел пещеру, но так и не смог шагнуть на Путь Прави. Дед говорил, что если изменить вероятность...

- Дед?! - изумился я. - Когда ты последний раз видел его?

- Не далее чем вчера.

- Он разве еще жив?

- В моем времени - да. Ведь войны с Германией не было. Так вот, дед говорил, что если изменить вероятность...

- Постой! - я снова схватил его за руку. - Мой дед в твоем времени знает, что я существую?

- Он считает, что ты в одиночку не справишься.

- Это я-то не справлюсь?! - телячий восторг переполнил мое существо. - Я сделаю все, что ты скажешь: брошу пить, помирюсь с женой, найду нашу пещеру и сам проведу обряд Посвящения. Только... только позволь побывать в твоем времени, и хотя бы разок взглянуть на него!

- Хорошо! - согласился он. - Мы обсуждали такую возможность. Только это будет не время, а еще одна вероятность при минимуме действующих лиц. А я здесь пока управлюсь и без тебя...

Глава 18

Тонкий мир не засунешь в систему координат. В нем нет точек отсчета - только духовные уровни. Первый из них - это Чистилище - детский сад для разумных субстанций, созданных по образцу и подобию Рода. Здесь души умерших отрешаются от земного, привыкают к своей космической сути. Ибо... всему свое время, и время всякой вещи под небом.

Что может сдержать освобожденный разум? Сила его божественна, безгранична, но еще не имеет вектора. По сути своей он свободен и далек от земных забот. Чтоб удержать его под контролем, нужен какой-то якорь, привычный ориентир. Вот почему душа, отлетающая от тела, связана с ним оковами страха первые девять дней. Здесь все пропитано страхом. Липкое, противное чувство. Очень трудно подняться над ним и сделать решительный шаг к бездне...

...Падение было недолгим. Почти мгновенным. Как в детстве полеты во сне. Вздрогнул - не успел испугаться - проснулся. Я шел по пустой гравийной дороге. Под ногами ворочался крупный булыжник. Рокада была еще та - колдобины, бугры да заплаты. Она - то петляла, то резко взбиралась на высокий пригорок, то снова срывалась вниз. У входа в крутой поворот над дорогой нависла скала. Позади, за моею спиной, обрывалась крутая, долгая насыпь. Вокруг ни клочка зелени. Лишь изредка - сухие колючие заросли. Осень. И здесь осень. Над головой небо, цвета дорожной пыли. В нем - свинцовые облака - пузатые, беременные дождем.

Свое пребывание здесь я принял как должное. Люди не удивляются снам, даже самым невероятным. Они в них живут и принимают это, как данность. Дед говорил, что каждый из нас, как бы он на работе ни вкалывал, наяву отдыхает. Основная нагрузка на мозг ложится во время сна. А когда говорил? В той или этой жизни? Впрочем, какая разница?

Я огляделся. Местность до боли знакомая. Хожено по этим горам, перехожено! Афганистан. Последний участок трассы перед спуском в долину Пянджа, о котором слагали песни безусые пацаны, у которых потом не слагались взрослые жизни. Поэты сильнее чувствуют фальшь, даже если они не признаны:

Солнце скалит и скалит

Свой единственный зуб.

Перевалы да скалы,

Да дорога внизу.

Будто выстрелы в спину

Рвутся с неба лучи.

А последняя мина

Затаившись, молчит...

Простенький дворовый мотив на четыре аккорда "квадратом". Эту песню пел пьяный безногий минер на перроне Витебского вокзала. Я тогда очень спешил, но к черту послал все дела и дослушал ее до конца. Жизнь, по большому счету, и есть бесконечное ожидание.

Впрочем, уже недолго. Если, конечно, все пойдет так, как когда-то уже было. У поворота меня должна подобрать "БМД" - боевая машина десанта с раненым на броне. У парня контузия, перелом позвоночника, а в нем - очень ценные сведения.

Я усмехнулся, потому что все помнил и мыслил критически:

Должна подобрать, если все пойдет так, как когда-то уже было. А если не так? Ведь это не мое время, а всего лишь это одна из его вероятностей, в которой мне разрешили увидеться с дедом. А там, в настоящем, мое тело заперто в тесной каюте. Кажется, так?

Солнце продралось сквозь плотный кордон туч. Ударило по глазам. В памяти замелькали картинки из каких-то других вероятностей. Информационные смерчи мешали сосредоточиться:

- Нет, - кричало мое подсознание, - это агония. Мина взорвалась у тебя под ногами. Неужели не помнишь?!

Ах, да! - ошалевшая память податливо откликнулась болью и четкой картинкой:

...Ничего не предвещало беды. Я резал ножом веревки на запястьях спасенных заложников и взрыв под ногами не смог просчитать. Просто не было для этого никаких предпосылок. Вспышка, тупой удар по ногам, запах земли, пропитанной кровью и мгновенный рывок на свидание с вечностью. Мое тело валяется в луже крови на пологой горной вершине. Неужели все настолько серьезно?

Я попытался вернуться назад, но не смог. Время как будто сошло с ума...

Видение схлынуло. Сменилось другим. Наконец, в голове прояснилось.

...Жрать хотелось по-прежнему. В карманах штормовки я обнаружил всего лишь один сухарь, - кусочек солдатского, черного хлеба, закаленный в походной духовке.

Нет! - сказал я себе, - так не бывает! Если это действительность, то она не права. Собираясь на караван, я всегда забивал под завязку карманы. Сухарь - второе оружие - незаменимая вещь при восхождениях на вершину. Пока он раскисает во рту, дыхание идет через носоглотку, и не срывается даже при длительных переходах.

...Где-то недалеко сердито заворчал двигатель. Заклубилась дорожная пыль. Наконец-то! Только это была совсем другая машина - бортовой "ЗИС" с решетками на стоячих фарах. Надо же, какой раритет!

- Невозможно дважды войти в одну и ту же реку, - усмехнулся знакомый голос, - даже если это - река времени.

Я не стал поднимать руку. Понял и так, что это за мной. Пришлось молодецки карабкаться в кузов и трясти там пустыми кишками на ухабах и рытвинах - неизбежных последствиях минной войны. Скамеек в кузове не было. Впрочем, мои попутчики до сих пор обходились и так. Три монолитных фигуры в тяжелых плащах из брезента как будто вросли в борт. Их бесстрастные лица скрывались за глубокими капюшонами.

С моим появлением, все настороженно смолкли. А ведь только что говорили! От их напряженных поз исходила ненависть - тяжелая, как походный рюкзак. Я это чуял нутром, потому, что узнал этих людей. Только их занесло в этот осенний день совсем из другого прошлого. Тем временем "ЗИС" опустился в долину. Или куда там его занесло?! Пейзажи за бортом менялись настолько стремительно, что голова шла кругом - не грузовик, а машина времени! Будто бы кто-то нетерпеливый перелистывал слайды, проецируя их на серое афганское небо.

Вот и грустный российский пейзаж: золотое пшеничное поле за околицей деревеньки, невысокий холм у реки да ворота старого кладбища. Один из попутчиков опустил капюшон. Легкий загар, тонкие злые губы, волевой подбородок, еле заметный шрам у виска...

- Выходи, - тихо сказал Стас, - не задерживай, здесь ожидают только тебя.

Я спрыгнул на землю. Не подчинился приказу, нет. Просто понял и осознал: так надо.

Машина ушла. Это было очень некстати. Я не успел попросить прощения у этих ребят. За то, что когда-то хотел их убить, а может быть, даже убил, а может, хотел спасти - да вовремя не успел?

Это было какое-то странное кладбище. Здесь не экономили на земле. Гранитные памятники стояли как часовые в периметрах просторных оградок. Я шел по широкой аллее и удивлялся. На этом погосте православных крестов не было - одни только красные звезды, а под ними таблички со знакомыми именами и фотографиями.

Всех этих людей я когда-то знал, всех успел пережить и всем задолжал: кому жизнь, кому деньги, кому любовь. Кто-то собрал их всех вместе: от деревенских погостов, парадных мемориалов, холодных морских пучин.

- Антошка, ты где? Ау!

Этот голос из детства снова сделал меня мальчуганом. Я вихрем помчался к высокой седовласой фигуре, распахнув руки крестом. Тот же синий пиджак в полоску, штаны с пузырями в коленях, парусиновых сандалии. В уголках пронзительных глаз - сети морщин. Только высокий лоб смотрится непривычно без глубокого шрама над переносицей.

От деда Степана по-прежнему пахло семечками и табаком. Я вдыхал и вдыхал этот забытый запах. На душе стало светло и покойно. Даже совесть, как измаявшаяся от жары цепная собака, с легким ворчанием свернулась в клубок.

- Ну, ну, полно тебе, - дед отстранился и пристально посмотрел на меня. - Все образуется. Хочешь, песню спою? - Ох, и знатная песня!

Пу-па, пу-па, коза моя,

Пу-па, пу-па, буланая,

Пу-па, пу-па, иде была? -

Пу-па, пу-па, на пасеке!

Пу-па, пу-па, чего взяла? -

Пу-па, пу-па, колбасики.

Я хотел засмеяться и крикнуть "еще", но вспомнил, что давно уже взрослый.

- Успокоился? - дед ласково потрепал меня по щеке. - Теперь говори. Только быстро. У нас с тобой мало времени. Нужно еще стереть эту безумную вероятность.

- Почему ты меня при жизни так сильно любил, а после того как наказывал хворостиной, ложился в кровать и плакал? А же знаю, что плакал! - выпалил я, сильней прижимаясь к нему.

В его потеплевших глазах заплескались живые слезы:

- Миром правит любовь. Она существует во всех вероятностях и для всех человеческих ипостасей. Вспоминая кого-то добром, ты влияешь на общее прошлое, и даже - далекое будущее.

- Научи меня, дедушка, снимать душевную боль, - накопившиеся на сердце слова хлынули из меня, как слезы из глаз. - Твой маленький внук очень устал, начинает спиваться, и процесс этот необратим. Я теряю близких людей, а с ними - частичку себя, потому, что еще никогда никому не помог. Дай отдохнуть, разреши мне остаться рядом с тобой!

- Глупости! - дед взъерошил мой седеющий чуб. - Здесь ты уже никому не поможешь. Запомни, Антон: страж неба на нашей земле - совесть людская. Это и есть вечная душевная боль. Ее не унять, пока каждый живущий не скажет себе: придет ли когда-нибудь справедливость для всех? - о том я не ведаю, но здесь и сейчас поступаю по совести. Стожар - это шест, идущий к земле сквозь середину стога. От верной его установки зависит самое главное: устойчивость и равновесие. Помни об этом, глядя на Млечный Путь - осевое созвездие Мироздания...

Дед Степан развернулся на месте и ушел, стуча костылем по плотному гравию...

Я очнулся в своей каюте на втором этаже надстройки. Двойник сидел за столом, и что-то писал. В переполненной пепельнице дымился свежий окурок.

Быстро же пристрастился, напарничек! - Это была самая первая мысль в своем эталонном времени.

- А то! - мгновенно парировал мой дубликат, - я тебя, между прочим, тоже напарничком кличу...

В то же мгновение, все его мысли и действия, все, что происходило на судне за время моей самовольной отлучки, легко и обыденно отпечаталось в моей памяти. Будто бы это я, а не он взял со стола у Орелика ключ "вездеход", отомкнул дверь, покурил у пяти углов и вместе со всеми поплелся в салон, за бланками таможенных деклараций. И сейчас, лежа на койке, я натурально вдыхал дым табака, видел его и своими глазами заполняемую строку и чувствовал в руке авторучку.

- Стоять, - возмутился я, мысленно обращаясь к фигуре, склонившейся над столом, - по-моему, ты пропустил самое интересное: где все это время находилось мое... черт побери!

...Сколько раз я смотрел на свою рожу, выскабливая ее безопасной бритвой, а тут не узнал. Чужими глазами со стороны я выглядел слишком уж... непривычно. Вот щенячий восторг сменился секундной растерянностью, легкий толчок, вспышка... и ничего.

Говорить что-то вслух было больше незачем. Я считывал не только образы и слова - все порывы его души. С каждой секундой общения он становился все более мной, а я - им. Так может, не стоит зря транжирить энергию Космоса? Обо всем можно договориться и существуя в одном теле? Кажется, он (в смысле - мы) это умеет...

- Ты прав, - согласился двойник, - можно. Наверное, интуиция мне говорит то же самое, что и тебе. Это общая память о нашем будущем.

Не сговариваясь, мы делали одно дело. Собирали в пакеты письма, записки, и документы - все, до чего не должны дотянуться чужие враждебные руки, добавляли для тяжести ненужный железный хлам и бросали в иллюминатор.

Когда последний пакет ухнул на дно залива, где-то поблизости затарахтел вертолет. Не по нашу ли душу? Если так, мы управились вовремя.

Потом я достал из под кровати аптечку.

Двойник накладывал жгут, нащупывал вену. Я видел все это глазами, но опять нисколько не чувствовал. Как будто бы это делали пальцы моей руки.

Он выкачал из меня полный стакан крови. В голове закружилось, перед глазами побежали круги. Клубящийся огненный шар снова заполнил все мое существо.

- Льзя ль мне теперь войтить? - пронеслось у меня в голове и одновременно прозвучало над ухом.

Я приподнялся и огляделся. В каюте никого не было.

- Изволь, братец, - сказал я мерцающему пространству, - если, конечно, ты - не опасная разновидность шизофрении.

Рубаха слегка разошлась у меня груди. Под ней я увидел знакомое изображение атакующего в прыжке леопарда. Оно наливалось красками, становилось объемней и четче.

Но чудеса не закончились. Дверь жалобно всхлипнула, распахнулась и задрожала. Наверное, кто-то ногой саданул.

Я вздрогнул, открыл глаза.

Секунду спустя, в коридоре материализовался Вовка Орлов. Руки у него были заняты чем-то большим и тяжелым. Это "что-то" многозначительно перекатывалось в раздувшейся полости стандартного десятикилограммового пакета, который он старательно волочил по чисто вымытой палубе.

- Антоха, кончай ночевать! - гаркнул электромеханик, вырываясь на оперативный простор, - под лежачего бича пиво не течет!

- Сволочь ты, Вовка, такой сон перебил! - проворчал я вполне натурально и сел на кровати.

Орелик двигался кормою вперед и, пока он преодолевал комингс моей каюты, я успел наглухо застегнуть воротник рубашки. Зачем мозолить человеку глаза своею татуировкой, тем самым давая повод для ненужных вопросов? Оно ему надо?

- Все равно поспать не дадут, - "успокоил" электромеханик. - Там уже братья по разуму на катере подгребают, из сил выбиваются. Скоро начнут досматривать. Так что, "кто еще не спрятал - таможня не виновата". С вашего позволения...

Вовка выудил из-за пазухи заначенную для себя баночку пива, с шумом сорвал кольцо и запел:

С чего начинается Родина? -

Со шмона в твоем рундуке-е-е...

- Сколько здесь? - поинтересовался я, окидивая взглядом кучу добра.

- Не пересчитывал. Я к тебе, собственно говоря, шел за ключом, да по дороге капитан стопорнул. Отнеси, грит, Моркоше пивной должок. Все, мол, как договаривались: по две баночки с рыла. Тут, кстати, и моя посильная лепта...

Мысли Орелика читались как школьный букварь. Ему было жаль заграничный товар, оплаченный кровной валютой.

И претензий-то никаких не предъявишь! - думал мой закадычный друган.

Плохого ж ты, Вовка, мнения о моей совести:

- Между прочим, насчет пива я пошутил. Не мог отказать себе в удовольствии плюнуть в душу нашему рыбкину. Так что, можешь забрать половину.

- Не, так не честно, - опешил Орелик, - Да и что мужики скажут?

- Ну, тогда милости просим к нашему шалашу. В любой момент заходи, пользуйся.

Я выглянул в иллюминатор. С высоты своего роста в каюту заглядывал памятник Мурманскому Алеше. Катер с таможней и пограничниками по широкой дуге выходил к нашему правому борту. Коли так, нужно спешить.

В коридоре никого не было. Все высыпали на палубу, поближе к приближающейся земле. Море манит, но оно - существо бесполое, и не подвержено краскам времен года. В нем даже летом присутствует все: шторм, штиль, туман, холода и паковый лед. Наше общее лето пролетело на южном побережье Шпицбергена, а под северным солнцем не загоришь.

Я взвалил на плечо тяжелую спортивную сумку и, на всякий случай, предупредил:

- Ты ничего не видел!

- Естественно, - обиделся Вовка - старый тралфлотовский контрабандист.

Сумку я отнес в фальштрубу, у выхода на промысловую палубу. Сунул ее в пересохшую дель донного трала и оттолкнул в прошлое. Оттолкнул на какую-то долю секунды, но теперь ее никто, кроме меня, не найдет.

Жирные судовые крысы радовались жизни, как входящие в силу котята: резвились, бегали друг за другом, не обращая на меня никакого внимания. Им тоже, наверное, за три с половиной месяца осточертели одни и те же небритые рожи. Вот они и бесились, жаждали впечатлений и перемен. Умные твари...

С чего же в действительности начинается Родина, если граница еще на замке? - Советский чиновник живет по инструкции. Все его действия предсказуемы и больше похожи на ритуал. Экипажи судов собирают в самом большом помещении, пересчитывают по головам, сверяют фото на паспортах с реальными мордами. Ищут также лишних людей, сиречь - нарушителей государственной границы СССР. В наших условиях это те, что не упомянуты в "судовой роли". Впрочем, на братьев-подводников это правило не распространяется. У них есть паспорта и конкретная бумага с печатями, заверенная командиром подводной лодки. Да и внутренний голос подсказывает: добрая треть стражей границы, ступивших на борт нашего СРТ, знают Квадрата не понаслышке.

- А гости-то наши ведут себя как хозяева, - Вовка как будто подслушал все мои мрачные думы и теперь озвучил их вслух.

Я с подозрением посмотрел на него. - Нет, ничего. Орелик открыл очередную банку и опять замурлыкал себе под нос знаменитую песню Бернеса.

- С чего это ты взял?

- Сам видел. Стоял, разговаривал с капитаном по поводу твоего пива, а они как раз выходили из радиорубки. Чтоб было не так заметно, все трое в гражданку переоделись. Слышь, а Палыч какой странный! Сам на себя не похож: потухший, рассеяннный. На меня вроде смотрит, а глаза где-то там, далеко...

Это было невероятно. Настолько невероятно, что я запаниковал. Ну, ладно подводники, эти хлопцы заточены на меня, работа у них такая, но чтобы Сергей Павлович?! Я представил себе капитана, равнодушно взирающего, как незваные гости, вопреки традициям и уставам, открыто хозяйничают в святая святых нашего СРТ и чуть не завыл.

- Что-то мне, Вовка, немного не по себе, - сказал я слабеющим голосом, - голова вроде как кружится. Ты это... проводи меня до салона.

- Голова кружится? - встрепенулся электромеханик, - Так мы это на раз! Мне сестра положила в аптечку...

Я довольно невежливо толкнул его в бок:

- Проводи! Так надо!

Опираясь на Вовкину руку, я покинул каюту. К месту общего сбора мы гребли, выбирая людные тропы: мимо мостика, капитанской каюты.

Еще не спустившись по трапу к пяти углам, я понял, что Стас где-то тут. Он тоже услышал наши шаги. Звучавший внизу смех оборвался. Я принялся усиленно припадать на левую ногу и повис на Орелике.

Гости курили чуть сзади и в стороне, у открытого тамбура, ведущего на главную палубу. Я спиною почувствовал острые взгляды. В них не было ни зла, ни агрессии - холодное любопытство. Что я для конторских? - рутина. Есть дела, поважнее, поинтересней. А ведь были сегодня в радиорубке, просканировали журнал, прочитали доверенности. Могли бы и насторожиться...

- Антон!

Я даже не вздрогнул.

- Анто-он!!!

- Слышь, Моркоша? - Вовка толкнул меня локтем, - тебя, вроде, зовут.

Я настолько вошел в роль, что с трудом обернулся, обвел горизонт блуждающим взглядом. Никого не узнав, сделал ручкой приветственный жест.

В салоне кипела работа. Было душно и людно. Взглянув на мою рожу, кто-то поднялся со стула и подвинул его ближе ко мне.

- Что с ним? - удивленно спросил рыбмастер .

- Перепил, - пояснил Орелик, - с каждой минутой все больше охреневает.

Я сунул свой паспорт в чью-то протянутую ладонь и с шумом упал рядом со стулом. Сержант пограничных войск посмотрел на меня с подозрением: не наркоман ли? Уловив запашок застарелого перегара, успокоился и поставил отметку. Сразу несколько человек кинулись меня поднимать. А подняв, сопроводили в укромный угол и прислонили к стене. Там я и сидел со страждущим видом, прикрыв глаза, старательно изображая основательно "поплывшего" человека: ничего не понимаю, не соображаю, на любые вопросы отвечаю невнятно, и невпопад. Иногда не отвечаю совсем. В глазах - единственное желание: доползти до кровати, упасть и уснуть.

Окружающее пространство тут же наполнилось гулом: всплесками мыслей, эмоций, несказанных слов. Я активировал внутренний фильтр, переключился на персоналии. Прежде всего - на Стаса. Он подоспел на шум и стоял теперь у дверей, разыскивая взглядом меня. В том, что деваться мне некуда, этот прожженный волк нисколько не сомневался. Его беспокоило, что таблетки действуют "как-то не так". Примерно оттуда же доносились незнакомые голоса. Я прислушался:

- Вижу, что это огнетушитель... Онищенко, посвети... а в огнетушителе что?

- Мне-то почем знать? - недовольный голос старпома.

Ага, это таможня, досмотровая группа. Все общие территории по приходу прочесываются мастерами корабельного сыска. Общие - значит, ничьи. Если что-то найдут, никто персональной ответственности не понесет. Огнетушитель у нас в нише, на переборке, напротив каюты Виктора Аполлоновича. Значит, начинают оттуда

- Онищенко, запиши: коробок из-под спичек, а в нем две купюры по сто долларов. Чьи деньги, товарищ старший помощник?

- Американские. А чьи конкретно, мне почем знать? Может, они уже года два здесь лежат?

Ого! Кажется, таможню можно поздравить с почином. Не часто они вскрывает огнетушители. Только когда знает конкретно, что там что-то есть. Не перевелись еще в экипажах штатные стукачи. Как они, интересно, держат связь со своими работодателями, если эфир у меня под контролем?

- Антон, эй, Антон! - чей-то локоть воткнулся мне в ребра. - Спишь, что ли? Тебя спрашивают!

Я встрепенулся и поднял глаза.

- Оружие, боеприпасы, наркотики? - обращаясь ко мне, переспросил представитель таможни.

- М-м-м? - промычал я, до конца не врубаясь, что бы это могло значить? Неужто подбросили?!

- Да нет у него ничего: ни денег, ни совести, - успокоил начальство кто-то из моряков.

- Нет, - подтвердил я и снова упал на пятую точку.

- Оружие, боеприпасы, наркотики? - опять повторил чиновник, переводя взгляд на Виктора Аполлоновича.

- Та вы шо? Откуда ж им взяться?

Реф суетится. Своими повадками, хитрым взглядом и, особенно, бородой, он смахивает на Мефистофеля.

- Почему не указано, что нет таковых? - таможенник долго смотри в бесовские глаза, верит. - Вот здесь, аккуратненько, возьмите и допишите...

Насколько я понял, вопрос шел по кругу. Значит, дело идет к концу. Каждый из нас имеет последний шанс "чистосердечно раскаяться". Самое время вытащить из заначки "левый" товар и "тебе ничего не будет". Все, что не отражено в декларации, с этой секунды считается контрабандой.

Если честно, трудно с нами служивым людям. В

экипаже полный интернационал. От водки и сала никто еще не отказывался и русский язык вроде бы разумеют. Но не все в полном объеме. Взять, например, Матлаба-Гурбан-Оглы - нашего матроса без класса. Он натурально спустился с гор и подался в моря с единственной целью - заработать на калым за невесту. Он с месяц назад телеграмку ей настрочил: "Минэ пирход Акурэр 27 июул". Можно представить, что такой человек может сделать с декларацией, выдаваемой в единственном экземпляре - ведь это бланк строгой отчетности.

О таможенниках в рыболовецком флоте ходит много легенд. Распускают их сами же мастера корабельного сыска. Дескать, как ты не прячь - а все равно найдем. Уверяю вас, что это не так.

В бытность мою на "Рузе", подошли к нашему капитану представители Ленинградской таможни. Хотим, де, устроить учения для молодежи, проверить квалификацию, показать мастер-класс. Пособите, мол, Юрий Дмитриевич, спрячьте на судне лишнего человека, а они его будут типа искать. Ну и, само собой, магарыч на стол. Дабы подогреть интерес, ударили по рукам: найдут - не найдут, а если найдут, то как быстро.

Наверное, на кону стояло что-то серьезное. Жуков собрал экипаж, проинструктировал:

- Условия приближены к боевым: прячьте так, чтобы не нашли, а за водкой дело не станет.

Для чистоты эксперимента "лишнего человека" решили избрать из наших. Им стал матрос Серега Ширшов.

- В нашем деле главное - интуиция! - напутствовал молодых начальник таможни. - С Богом, сынки, поехали!

Минул час. Наставники молодежи ехидно посмеивались. На исходе второго часа стали испытывать легкое раздражение. Поисковые группы обшарили пароход, простучали все переборки, вскрыли горловины цистерн, но никого не нашли. Высокие гости обеспокоились, но виду не подавали. Продолжали выпивать и закусывать.

- В нашем деле главное - интуиция, - сказал, наконец, начальник таможни. - Не умеют ловить мышей - пусть работают без обеда.

- Пусть работают, - со скрытой издевкой сказал Жуков, - до вечера далеко. Мы своего, кстати, уже покормили.

Тут их, что называется, крепко заело.

- Подъем, мужики! - мрачно сказал кто-то из ветеранов. - Пора прекращать эту комедию. Не иголку ведь ищем, а человека. И где? - на серийном сухогрузе польской постройки! Кто не знает эту коробку как свою собственную квартиру, прошу поднять руки. Нет таковых? Тогда за работу! Дело нашей профессиональной чести разыскать условного нарушителя государственной границы СССР в кратчайшие сроки. Тем более, ящик мы с вами уже проспорили.

Старая гвардия без разведки ринулась в бой. Впрочем, ничего нового в области тактики и стратегии они не внесли. Все так же проверялись на слух переборки, повторно вскрывались горловины и люки. Когда дело дошло до отверток, и сваек, Жуков не выдержал:

- Не стоит ломать интерьер. Нарушитель находится на открытом пространстве.

- Наши люди ходили вокруг него и не смогли обнаружить? Вы это хотите сказать? - уточнил начальник таможни.

- Как минимум, три раза, - подтвердил капитан.

- Покажите. И я вам поверю.

Серега Ширшов стоял на палубе верхней надстройки. Был он накрыт брезентовым чехлом от пелоруса, который для пущей правдоподобности был принайтован двумя линьками. Кроме него там, собственно, почти ничего не было: корабельная мачта, антенна локатора, да пара репитеров гирокомпаса.

Об этих учениях долго потом ходили легенды в Ленинградском порту. Все, кроме нас, удивлялись. А чему удивляться? Человек существо разумное. Ему сказали стоять тихо - он и стоит. Вы попробуйте спрятать на судне пару живых обезьян. Вот это задача не для средних умов.

Года четыре назад "Руза" стояла на африканской линии, трелевала в порты Прибалтики эбен - черное дерево. Мартышек в том Камеруне, что в Архангельске снега. Вот мужики и наловчились их провозить, минуя таможню без всякого санитарного паспорта. Любители южной экзотики хватали товар на ура, по очень приличной цене, с доплатой за риск.

Секрет был до неприличия прост. Когда мартышки осваивались в новой для себя обстановке, приходил человек в зеленой фуражке. Он брал в руки широкий солдатский ремень, и бил обезьян смертным боем. Они, естественно, прятались. Дорога домой длинна, обезьяний умишко короток. Все плохое забывается быстро. Мартышки теряли бдительность, но опять приходил человек в зеленой фуражке, и опять начинал экзекуцию. И так несколько раз, до самого порта.

В порту, как обычно, на борт поднимались таможенники в окружении пограничников. Это, как минимум, шесть зеленых фуражек. Вот тут-то, согласно учению академика Павлова, и срабатывал условный рефлекс. Обезьянки боялись даже дышать. Мужики потом диву давались: в каких потаенных местах пережидала лихо их хвостатая контрабанда?

В общем, любая задача человеку по силам, если решать ее творчески. Взять того же Виктора Аполлоновича. Вот черти его понесли вскрывать этот огнетушитель! По нему ногтем щелкни - дурак догадается, что он пуст. А почему пуст, если месяц как перезаряжен? Подобный вопрос влечет за собой действие, а действие - это непредсказуемость результата. Вот взял бы он клейкую ленту и прикрепил свои деньги по обратную сторону стенда с портретами членов Политбюро. Таможенник бы трижды подумал, прежде чем сунуть туда свой нос...

Скоро берег! Народ воспарял духом. В салоне все чаще звучали шутки и смех, Но шире всех мысленно улыбался тот самый сержант, что ставил отметки в паспортах моряка. Парню через месяц на дембель, на душе играют оркестры, он весь в розовых перспективах. И девчонка вроде бы дождалась - до сих пор пишет, и служба не самая трудная - каждый день новые впечатления. Пора думать о будущем. Хотелось бы расспросить этих суровых дядек о флотском житье бытье, о милостях рыбацкой фортуны, о деньгах, которые, если верить слухам, они загребают лопатой, но нельзя! Рядом с ним суровый и нелюбимый начальник.

Лейтенант-пограничник - типичный педант и зануда сложил паспорта в аккуратную стопочку, еще раз пересчитал и сверил с судовой ролью. Потом потянулся за своей зеленой фуражкой - грозой обезьян и стряхнул рукавом с околыша невидимую пылинку.

- Расходитесь, товарищи, по каютам! - громко скомандовал старший наряда. - Приготовьте к досмотру личные вещи.

Лейтенант потянулся за зеленой фуражкой, сержант потянулся за лейтенантом, а следом за ними из салона ломанулся народ, жаждущий покурить. С другой стороны узкого перехода, что из камбуза ведет в коридор правого борта, вклинилась прямо толпу досмотровая группа. Таможенники стремились проникнуть в салон по свои бумажным делам, да на пару секунд припоздали. Их понесло, закружило. Кто-то упал. Стоявший поблизости Стас бросился было на помощь, но и его подхватило общим круговоротом. В дверях обозначилась плотная пробка. Те, что шли впереди, резко затормозили. Задние, наоборот, напирали.

В мою сторону никто не смотрел. Это и есть шанс, момент для рывка. Через раздаточное окно я ужом проскользнул на камбуз, а оттуда уже - в кладовую сухих продуктов. С полки, в которую я уткнулся плечом, что-то свалилось и, бренча, покатилось по палубе.

На шум из каюты выглянул встревоженный повар. Роняя со щек мыльную пену, громко спросил:

- Ще там за лягущатник?!

Пару минут постоял, прислушиваясь. Не дождавшись ответа, достал из кармана тяжелую связку ключей. Дверь в кладовую захлопнулась, ощетинилась стальными запорами. Щелкнул амбарный замок. Я покинул свой темный угол, удобно устроился на мешках с вермишелью и рисом. Пора собирать камни.

- Эй, ты, - с надеждою прошептал я, - который в моем теле, приготовься на выход. Молчишь? - ну и дурак. Если что-нибудь напортачу, отвечать будем вместе.

- Уж как-нибудь сам, - отозвался мой давешний гость.

Ладно, не обессудь...

Когда-то я многое знал. Память об этом знании стала путеводной звездой, тем горизонтом, к которому я стремился всю жизнь. Она поднимала меня по ночам, заставляла рычать от бессилия и вспоминать, вспоминать, вспоминать. Многое приходилось осваивать заново. Прятать предметы в прошлом я учился года четыре, ценой бесконечных проб и ошибок. После таких вот, локальных успехов летал, как на крыльях. Казалось, что самое трудное уже позади. Но, сравнив пройденный путь с тем, что осталось, опять опускал руки и во всем виноватил деда, хоть внутренне давно уже понял и оценил его дальновидность. Он, конечно же, был стопроцентно прав, ограничив мои возможности, оставив взамен перспективы роста. Детский разум - есть детский разум. Кто знает, что мог бы он натворить, без своевременной блокировки? Но с другой стороны, куда бы я смог шагнуть без черных провалов в памяти? - ох, далеко!

Полноценным хранителем сокровенного звездного знания я бывал только во сне, в присутствии деда, в условиях, исключающих всякий риск. Замкнутый круг обретений и новых потерь лишил меня главного - уверенности в себе. Даже сейчас, растоптанный и загнанный в угол, я, как слепой, не мог без поводыря. Было страшно разрушить то, что должен хранить.

Мой виртуальный двойник внутренне ухмыльнулся. Он, понятное дело, не разделял моих опасений, ибо были они для него делом привычным и будничным.

- Не дрейфь, - прозвучало в сознании.

Я судорожно вздохнул и замкнул линию перехода.

...Свет. Всепроникающий луч насквозь пронзил железные своды нашей железной коробки. Увлекая меня за собой, рванулся вперед, к границе звездного неба, туда, где мерцает в ночи осевое созвездие Мироздания.

Если взглянуть изнутри, это светлая пустота без центра и без границ. Я и есть этот свет, я почти невесом, но вторгаюсь в нее, как глыба, брошенная в озерную гладь. Пустота наполняется гулом, порождающим многократное эхо. Как будто сотни Сизифов, где-то на окраине Мироздания, уронили округлые валуны. Этот грохот становится ближе, нарастает по звуку, в нем скрыта немая угроза. Я кричу, как пароль, свое звездное имя и гром отступает, становится беззлобным ворчанием. Теперь пустота наполняется синью - синим светом в исконной его чистоте. Все вокруг приходит в движение. Синева расползается, становится гигантской мозаикой с белизной по краям разлома, она ускоряет свой бег.

Теперь это выглядит, как белые округлые диски, как двусторонние зеркала. Они окружают, отражают меня и друг друга. Так выглядит время в статическом состоянии. Не я в нем - оно во мне.

- Антон, нам пора, - напомнил двойник.

Я знаю дорогу, которую следует выбрать, чтобы вернуться в прошлое, уйти в настоящее, в любую из множества вероятностей. Теперь в моей власти мгновенно переместиться во времени и оказаться в любой точке пространства, которую только смогу представить себе; отыскать известного мне человека по отзвукам его мыслей...

- Ты слышишь меня?!

От избытка сил и возможностей не хочется даже думать о возвращении. Это трудно. Потому, что решившись сейчас, я не вижу, не нахожу в себе веры, что смогу это сделать в следующий раз.

- Во, Антоха, да ты уже здесь? - удивился электромеханик, проникая в мою каюту. - Опять спишь? И как успел? А я к тебе, собственно, за баночкой пива. До того замурыжили, сволочи...

- Бери уже сразу пару и отвали. Мне плохо. Наверное, отравился, - слабеющим голосом вымолвил я, отвернулся к стене и старательно засопел.

Итак, я ступил на тропу войны. Отсчет пошел на минуты, а я еще не успел прояснить до конца свою новую трансформацию. Пока Вовка "шуршал" в заветном пакете, я лихорадочно размышлял.

Здесь ли еще мой виртуальный двойник? Ничего как будто не изменилось. Это я, а не кто-то другой. Орелик меня узнает, называет конкретно по имени. Таким я, наверно, и был какое-то время назад. Интересно, это прошлое, будущее, или новая вероятность? Появились ли в новом теле какие-то новые свойства? Сможет ли эта рука пройти сквозь железо? - н-на!!!

- Что ты делаешь, идиот? - вдруг вспыхнуло в голове. - А ну-ка лежи и не дергайся! Не слышишь? - сюда идут!

По-моему в этом теле находится кто-то другой. А я тогда где?

Дверь распахнулась.

- Так, это у нас что развалилось на койке?! - голос вошедшего цербера обильно сочился хамством.

- Молчи, не мешай, - прозвучало в сознании.

- Пошел ты! - очень внятно сказал я, обращаясь ко всем присутствующим.

Свершив эту подлостъ, я ушел, отключился от тела.

Озадаченное "не поэл" донеслось уже снизу.

- Видите, спит человек, - вежливо пояснил Вовка Орлов, - мало ли что ему может привидеться?

- Вы у нас, кажется, электромеханик, - не то вопросил, не то констатировал таможенный чин. - Почему не в своей каюте? А ну-ка пройдемте со мной!

Орелик и цербер прошли сквозь меня и скрылись за дверью. В оставленную ими каюту бесшумно ступили давешние мои собутыльники:

- Тихо, родной, не шуми!

Интересно, - подумалось вдруг, - как я думаю, вижу, как чувствую? Ведь у меня совершенно нет тела? Говорят, что слепые видят во сне, почему? Недаром рыбмастер, обувая кого-нибудь в карты, любил приговаривать: "Думает тот, у кого голова есть". А у меня их, получается две: та, что лежит в кладовой у нашего повара и эта, в которую меня не пускают. Попутно я будто бы на себе ощутил стальные захваты тренированных рук. Хищное жало иглы легко прокололо одежду и впилось в левую руку, которая, по идее, должна была быть моей. Потом еще и еще раз. Только с четвертой попытки Никита нащупал вену, или что там похожее есть? Профессионалы, мать иху!

Боль была триедина. Оба моих существа корчились в муках секунд, наверное, тридцать. Что самое удивительное, невыносимую боль чувствовал даже я, лишенный физической оболочки. Ни орать, ни корчиться нечем, а - поди ж ты! Такой дискомфорт...

- Человек не думает головой, - пояснил, отдышавшись, хмырь, который обрел мою суть. - Человек подключен к общему информационному полю, а мозг - коммутатор.

Стас пристально посмотрел в (чуть не сказал мои) расширенные зрачки. Наверное, что-то там обнаружил, потому что сказал:

- Достаточно, мужики, отпускайте. Клиент уже наш. Идите сюда, милейший!

Мое тело повиновалось. Безвольно, бездумно, безропотно спустило ноги с кровати.

- Ты это что?! - затревожился я.

- Ерунда! Обычное психотропное средство. Даже ты смог бы нейтрализовать.

"Даже ты"! - ну, и наглец! Если так, то мое присутствие не обязательно. Игра идет по каким-то чужим правилам и лучше ей не мешать.

В общем, я очень обиделся и просочился сквозь переборку. Как это произошло? - сам не понял. Просто подумалось: "А неплохо бы было взглянуть, что там творится на палубе..." И - здрасьте пожалуйста! Но, что самое удивительное, в то же самое время, я был, оставался везде, откуда вроде бы уходил - и в каюте, и в кладовой. Если глаза человека действительно разбегаются, то это, наверное, выглядит так.

Отсутствие тела сулило множество перспектив. Но это я понял не сразу. Сознание тоже троилось. Прежде всего, захотелось узнать, какой, примерно объем занимает все то, что сейчас называется мной. Попутно мелькнула мыслишка: а что если нагло представить Невский проспект Ленинграда, как скоро я буду там? Потом захотелось увидеть деда - своего, настоящего деда из своего эталонного прошлого...

- Может, хватит дурить? - прозвучало в сознании. - Ты забыл, что отец в опасности?

И мне стало стыдно. Так стыдно, что душа свернулось в комок. Чтобы хоть как-то реабилитироваться, я начал снабжать собрата по разуму полным снимаемой информации: в цвете, движении и развитии.

Наша посудина уже находилась в рыбном порту, - швартовалась вторым корпусом к спасательному буксиру "Святогор". Вечерело. Ну, здравствуй, Мурманск! Вот таким я тебя и люблю! С зажженными фонарями над вершинами башенных кранов, неоновым великолепием, зеркально опрокинувшимся в залив, ходовыми огнями над мерцающим кильватерным следом, фиолетовой дымкой над стрелами Гольфстрима. Схлынет мгновение, разъяснятся звезды, и море обретет законченную глубину.

А еще был в этой картине один неприятный момент: группа захвата, которую я сразу же вычислил, грамотно рассредоточилась по близлежащей территории. За россыпью пустых бочек притаился их микроавтобус, а в нем на месте водителя восседал Жорка Устинов. Невидимый за тонированными стеклами, он, матерясь, произносил какую-то гневную тираду в микрофон портативной рации.

Глава 19

Жорку я знал, как облупленного. Наше знакомство восходит к тем приснопамятным временам, когда мы искренне верили, что власть и страна - это одно и то же. В неполные восемнадцать я был практикантом на теплоходе "Руза". Обычный трамповый рейс к берегам Египта обернулся для экипажа сплошной головной болью. На рейде Александрии нас здорово покалечил израильский ракетный катер. Кое-как, с креном на левый борт, унесли ноги. В Алжире (опять незадача!) "Руза" попала под пресс местной полиции. Векшина и Квадрата (они у нас числились мотористами) загребли в полицейский участок, а лично я получил в морду. Только уладили это дело - и опять - на тебе! Вдобавок ко всем злоключениям, ночью, в Бискайском заливе, нас попытались взять на абордаж два быстроходных катера неустановленной принадлежности.

Этот момент мне помнится смутно. Вот убей меня Бог, я в это время спал и видел дурной сон. Над моей головой простирались своды той самой пещеры, в которой когда-то прошло мое посвящение. Я стоял перед священной чашей, в руках у меня полыхала Агни Прамата. Отблески пламени отражались в глазницах огромного зверя, притаившегося за алтарем. Я спиной отступал к выходу из пещеры, всей сутью осознавая свою никчемность.

В общем, такая вот, хрень. Но наутро, Федечка Митенев и еще добрая треть экипажа рассказывали взахлеб, как я "геройски сражался", чуть ли ни в одиночку "разогнал весь этот парламент" и вообще творил чудеса.

Рассказы сходились в одном: море под нами вдруг обрело волшебный, глубинный цвет летнего дня. Поверхность его кишела акулами, морскими змеями и прочей глубоководной живностью. Из нутра океана сквозь железную палубу судна устремился в звездную высь ярчайший всепроникающий луч. В нем проявился я. На уровне палубы, там, где свет расплескался лужей неправильной формы, (в этом месте рассказчик обычно понижал голос) и царил главный герой: в фирменной майке за три с половиной тысячи лир, отечественных полосатых трусах и босиком. С неимоверной скоростью он (то бишь - я) мотался от бака к корме и сбрасывал за борт абордажные крючья. При всем, при том, умудрился обезоружить и пустить в свободный полет двух самых шустрых боевиков, которые изловчились взобраться на палубу "Рузы".

В остальном мнения рассказчиков разделялись весьма кардинально. Одни говорили, что стреляли по мне. Другие - что совсем не по мне, а по капитанскому мостику. А третьи - что вообще никто никуда не стрелял, поскольку оба пиратских катера шастали у самого борта, а оттуда вообще попасть куда-либо весьма мудрено.

Разнилось и количество нападавших. От скромных двух - до нескромных пяти.

Я очнулся в своей каюте в полном неведении. Ничего из ночных кошмаров не отпечаталось в памяти. Первым зашел Жуков.

- Ну, что гусар? - сказал он с сожалением в голосе, - уж поверь моему опыту: в загранку ты теперь не ходок.

- Да что хоть случилось? - от неожиданности я подпрыгнул в кровати.

- Не надо, - поморщился капитан. - Не надо нарываться на комплименты.

Вот те, блин и доброе утро!

На исходе суток посеченный осколками лесовоз вошел в устье Роны. Оттуда - чередой судоходных шлюзов - к причалу французского порта Руан. Там нас уже ждал представитель посольства - моложавый атлет с ироничным прищуром зеленоватых глаз. Это и был Жорка. Или, как он тогда представился, Георгий Романович Устинов.

Меня он допрашивал с особым пристрастием. Такого количества "объяснительных" я, наверно, не написал за всю свою предыдущую жизнь. Поминутно припомнил, где и в какой момент, находился в последние трое суток. Все это пришлось изложить на бумаге и скрепить своей подписью на каждой странице.

Больше всего представителя Родины интересовало: откуда я знаю секретный код. Он задавал этот вопрос с какой-то зловещей периодичностью.

Пришлось косить под испуганного простодушного дурачка. Ну, не мог же я прямо взять и сказать, что прочел эти цифры в памяти Векшина, когда на него надевали наручники.

То, что Евгений Иванович - мой настоящий отец, я в то время еще не знал. Но этот мужик мне нравился. Не хотелось его подводить. Да и в загранку, как говорил Жуков, я теперь не ходок. Что мне?

Когда дело дошло до угроз, в каюту вошел Векшин и в приказном порядке предложил Устинову "прогуляться по городу".

- Этот пойдет с нами. Капитан разрешил, - добавил он исключительно для меня. - Тебе, молодой человек, всего три минуты на сборы. Завтра утром едем в Париж и я не хочу, чтобы ты своим препаскудным видом позорил советский флаг. Валюта имеется?

Я хмуро кивнул головой и принялся натягивать на себя старые курсантские брюки. В кармане приятно зашелестели кровные тридцать франков, которые я успел получить у второго штурмана еще до прихода строгого следователя. Тем временем, Векшин собрал в аккуратную стопочку протоколы моих допросов, бегло перечитал и, со словами "потом объясню", начал палить их в бронзовой пепельнице.

- У тебя какая оценка по русскому языку? - спросил он через плечо, не оборачиваясь.

Устинов молчал. Он вообще не повел бровью.

- Тебя, волосан, спрашивают! - рявкнул Евгений Иванович.

- Четверка, - неохотно ответил я.

- Оно и видно. Заруби себе на носу: тире после запятой ставится только в одном исключительном случае - если это прямая речь.

...Из "гражданки" в моем гардеробе имелись только трусы да футболка. Я ее опускал поверх брюк, чтобы прикрыть широкий флотский ремень. Ботинки были тоже курсантские, видавшие виду, но зато из настоящей кожи. Наверное, потому меня строго предупредили:

- Будешь идти метрах в пятнадцати сзади. И смотри, никуда не сворачивай. А то еще люди подумают, что я тебя знаю, - ехидно сказал Жорка.

Оно и понятно. Оба моих попутчика выглядели весьма презентабельно и мало чем отличались от местных аборигенов. Под острыми стрелками бежевых брюк - щегольские модельные туфли. Рубашечки, галстуки, пиджаки - все будто шитое на заказ. При ходьбе Векшин иногда опирался на фирменный зонт с изогнутой ручкой, но чаще держал его на изгибе левой руки. Лопотали они по-французски, не шарахались выезжающих из-под арок шикарных авто, не показывали указательным пальцем на местные достопримечательности. В общем, вели себя, как нерусские люди.

О Руане я знал только то, что здесь сожгли Жанну д"Арк. Действо сие, согласно канонам средневековья, должно было происходить на достаточно людной площади, при наличии где-то поблизости кирхи, костела, собора, или иного культового сооружения, несущего в высшей точке католический крест.

Франция не Россия. Здесь сильны пережитки прошлого, - думал я, окидывая глазами изломанный крышами горизонт. - Нужно искать крест, а площадь приложится.

На грешной земле тоже было на что взглянуть. Мордашки молоденьких девушек сияли ненашенским шармом. При минимуме косметики, что надо подчеркнуто, что не надо - искусно сглажено. Улыбки, движения глаз - все наивысшего качества. Ниже я не смотрел, чтоб не расстраиваться - ничего выдающегося: ни сзади, ни спереди. Натуральные гладильные доски на обтянутых кожей ходулях, где самая толстая часть - коленки. Таких, в наших советских школах, освобождают от физкультуры. Я шел и от чистого сердца я жалел бедных француженок и французов. Внезапно мой взгляд споткнулся об витрину частного магазина, коих тут было немеряно.

- Оба-на! - сказал я своим ногам и подошел поближе.

Да, это были они: туфли на изящной платформе, коричневые, с благородным отливом. Именно так, в моем понимании, выглядят идеальные туфли. Не менее соблазнительной была и цифра на ценнике. Всего восемь франков! Я мысленно перевел валюту в рубли, помножил на десять. Получилось двести сорок рублей. Дороговато, но что поделаешь? - дом начинают строить с фундамента.

Услышав мое "оба-на", Векшин с Устиновым тоже остановились, не торопясь, повернули назад. Убедившись, что это так, я еще раз прикинул все "за" и "против" и решительно шагнул в магазин.

Девушка продавец встрепенулась и замерла. Кажется, она что-то сказала, но я не слышал. Я ничего не слышал, поскольку моих туфлей в ассортименте... не было. А надежде на чудо, я еще раз окинул взглядом стеллажи за ее спиной.

Продавщица забеспокоилась, вышла из-за прилавка, с тревогой заглянула в мои глаза. Наверно подумала, что мне плохо. "Что с вами?" - читалось в немом вопросе.

Я схватил ее за руку, вывел на улицу, ткнул указательным пальцем в главную часть витрины и громко сказал: "Во!"

Девушка засмеялась. Из-под пушистых ресниц брызнули искорки света. И я с облегчением понял: не все потеряно.

Она была очень мила, при талии, при фигуре. Там было за что подержаться, в чем я лично смог убедиться, когда мы протискивались сквозь узкую дверь магазина. Ну, еще бы! Только так и должна была выглядеть хозяйка столь замечательных туфель.

Между нами установился контакт. Безо всякого чтения мыслей я с легкостью понимал, что она говорит, или хочет сказать; послушно присел на примерочный пуфик, к которому меня подвели и слегка подтолкнули, для ясности, в грудь. За такой очаровательной девушкой я готов был идти на край света, хоть в ихний французский ЗАГС.

Продавщица скрылась в подсобке, а меня обуяли мечты. Представилось вдруг, как я возвращаюсь в Союз не с какою-то презренною "отоваркой", а с натуральной французской бабой, пусть худосочной, но зато очень милой и непосредственной. Да, это будет настоящий фурор! Челюсти у моих однокурсников, без сомнения, отпадут, замполит отделения с горя пойдет топиться в гальюнном бачке. А виза? - да черт с ней, с визой! Все равно, как сказал Юрий Дмитриевич Жуков, за границу я уже не ходок.

Согласие (не согласие) своей будущей пассии на столь радикальные перемены в ее (нашей) судьбе мною в расчет не брались. Ну, какая, скажите, девушка, измордованная нелегким трудом в мире капитализма, не мечтает уехать туда, где все люди равны? Где человек человеку - друг, товарищ и брат?

Устинов и Векшин курили на фоне витрины. Я видел их силуэты сквозь пары модельной обуви. Судя по жестам, они оживленно беседовали.

А потом появилась она. Я несколько раз порывался встать, но нежная ручка властно легла на мое плечо: не беспокойся, мол, милый - все хорошо. И случилось, вдруг, то, чего я никак не мог ожидать. Неземное воздушное существо бухнулось на колени, обняло мою левую ногу и тонкие-тонкие пальчики забегали по шнуркам курсантских ботинок. Пунцовея лицом, я чувствовал дрожащей коленкой ее упругие груди. Стало так стыдно, что расхотелось жениться. Я с ужасом представлял, как ей станет нехорошо, когда обнажится казенный носок с огромной прорехой в районе большого пальца и в воздухе запахнет казармой. Но черт бы побрал этих французов! - она даже не отвернулась. Наоборот, с новыми силами принялась за правый шнурок. Время от времени она поднимала долу страдающие глаза и что-то ободряюще говорила. То ли мне, то ли себе.

Вот она, - думал я, - кривая гримаса капитализма. Вот они люди, напрочь лишенные человеческого достоинства.

Туфли немного жали. Это стало понятно, когда я поднялся с пуфика. Нога у меня подъемистая и каждую пару приходится долго разнашивать. Но еще раз пережить подобное унижение? - нет, это не для русского моряка.

Бывшая моя ненаглядная по-прежнему пребывала внизу, в позе завзятой минетчицы. И в этот момент за спиной зазвонил колокольчик, открылась дверь, пропуская внутрь магазина моих ухмыляющихся попутчиков. Щеки у меня запылали. Я с силой схватил продавщицу под мышки, поднял и поставил на ноги. Память услужливо подсказала подходящее французское слово.

- Бьен, - сказал я, глядя в глаза этого несчастного существа и скинул с ног злосчастные туфли. - Трэ бьен.

Девушка упорхнула на свое рабочее место, занялась упаковкой товара, но контакта со мной не теряла. Время от времени она демонстрировала всякие разные мелочи: бархотку, тюбик с коричневым кремом, запасные съемные стельки. Сидя на примерочном пуфике, я прятал в ботинки свои носки, успевая при этом послушно кивать и говорить:

- Бьен.

С другой стороны прилавка пристроился Жорка Устинов. Векшин стоял в центре зала со скучным лицом и старательно изучал торговые стеллажи. Когда я поднялся на ноги, он ткнул в мою грудь указательным пальцем и скрипуче спросил:

- Russian seaman?

- Ноу, - ответил я с нарочитым нижегородским акцентом, - эмэрикэн рэйнджер! - и полез в карман за деньгами.

Коробка с туфлями и прочим попутным товаром потянула почти на двенадцать франков. С истекающим кровью сердцем, я протянул продавщице две радужные купюры, но Векшин отвел мою руку. А Жорка достал из кармана видавший виду "лопатник" килограмма на полтора и, стреляя бестыжими глазками, бойко залебезил, залопотал по-французски. Он говорил обо мне. Это я всегда чувствовал безошибочно. Девушка засмеялась, что-то ответила. Вне себя от досады и ревности, я попробовал прочитать ее мысли. Слов, конечно, не понял, но смысл уловил.

- Какой он смешной, - сказала она.

В процессе беседы, на свет появилась черная сумка из натуральной кожи. В недрах ее утонула моя "отоварка" и еще пара коробок с неизвестным мне содержимым. За все заплатил Устинов.

Сумку нес, естественно, я. На душе было гадостно. Почему-то казалось, что Жорка меня унизил, выставил на посмешище перед девчонкой, которую я почти полюбил. Мои неразменные тридцать франков по-прежнему грели карман, но и это не радовало. Темные чувства рвались на выход. Ну, падла, сочтемся!

Оба моих старших товарища дефилировали чуть впереди. Я пристроился Жорке в кильватор и поймал его биоритмы. Пару минут спустя, походка моя обрела небрежную легкость уверенного в себе человека. Так же как он, я слегка приседал на колено опорной ноги, вальяжно жестикулировал и стряхивал пепел с невидимой сигареты небрежным щелчком безымянного пальца.

Клюнуло с первого раза. Я поднял изгиб левой руки, посмотрел на воображаемые часы. Жорка в точности повторил этот жест - пора подсекать. Завершая следующий шаг, я сильней, чем обычно, присел на колено и Устинов поплыл в растяжке. Векшин еле успел подхватить его под руку.

Я шел и третировал Жорку. Но лишь после пятой попытки добился, чего хотел: штаны расползлись в интересном месте, прямо по шву.

Походка Устинова потеряла былую вальяжность. Теперь он шагал, как ныряльщик по пляжу, усыпанному битым стеклом, чаще смотрел под ноги и матерился на родном языке. Квартал или два мы протопали сомкнутым строем, на дистанции вытянутой руки, наложенной ладонью на плечо впереди идущего. Векшин задавал направление, Жорка старался не отставать, а я прикрывал его с тылу, курил сигарету за сигаретой и думал о бренности бытия.

Все в этом мире происходит одновременно: люди рождаются, умирают, начинают войны, побеждают в сражениях, идут на костер. Исчезают династии, государственные границы, рушатся и создаются империи. Наш разум - серебряный ключик к четвертому измерению, имя которому - время. И мы суетливо скользим в многомерном поле событий, убеждая себя, что все поправимо. Скользим и не верим, что кем-то давно похоронены.

Как много, оказывается, в этой заданной повседневности значат досадные мелочи. Взять к примеру аварийную ситуацию со штанами. Беседа старших товарищей утратила непринужденность, плавность и целостность. Теперь в ней присутствовал нерв.

- Ты никаких таблеток утром не принимал? - поминутно спрашивал Векшин.

Устинов в ответ божился и клялся, что чувствует себя хорошо, что шпагаты на ровном месте - роковая случайность и что больше такого не повторится.

Остальное запомнилось схематично. Я очень устал и фиксировал происходящее автоматически, вроде автопилота. По команде "налево" мы опять очутились в небольшом магазинчике. Жорка купил себе новые брюки, пару костюмов и еще кое-что "по мелочам".

С каждым часом я обрастал сумками и занимал уже полтротуара. Если бы сразу знать, что все это куплено для меня, было б другое дело: своя ноша не тянет, а так... Я хотел уже взбунтоваться, но Векшин поймал такси. Оно и доставило нас к самому борту "Рузы".

На этом закончилась моя практика. Тем же вечером, на машине, принадлежащей посольству, мы выехали в Париж. Устинов был провожающим и сидел за рулем. Меня, как самого молодого, пристроили рядом с ним. А Мушкетов и Векшин развалились на заднем сидении и почти всю дорогу проспали.

Наверное, Жорка был неплохим аналитиком. Он сумел сопоставить свой недавний конфуз с тем, что случилось в Бискайском заливе, и первым над ним посмеялся. Слово за словом - завязалась беседа. Мы шутили, рассказывали друг другу бородатые анекдоты, вспоминали забавные случаи из его и моей жизни. Он меня слегка опасался, но виду не подавал, а в следующий раз мы встретились с ним почти что друзьями.

Глава 20

Началось с казуса. Теплоход "Воркута", с которого я был почему-то изгнан, грузился сырой картошкой на Бакарице. (Есть такой грузовой район в безразмерном порту Архангельска). Ожидался рейс на Дудинку, в рамках "северного завоза". Меня же призвали в контору, пред светлые очи товарища Брилина. Сам старший инспектор с сарказмом и выражением читал докладную записку годичной давности, отправленную вдогонку за мной:

"...В ночь с третьего на четвертое мая принял участие в коллективной пьянке, в результате которой был избит артельщик Воробьев. Как представитель среднего комсостава, не только не принял мер по наведению должного порядка на судне, но и сам дважды ударил артельщика по лицу..."

Я слушал начальство с должным почтением и мысленно недоумевал: почему только сейчас этому делу дан ход, ведь все давно утряслось?

- Гнать таких надо, Виктор Федорович! - сказал молодой подмастерье, сидевший в углу за столом.

- Да куда ж его выгонишь, молодого специалиста? - поморщился Брилин, - разве что в "Портофлот", матросом? А ну, напиши командировочное.

Клерк подобострастно хихикнул.

- Знаешь, где их контора? - инспектор по комсоставу перевел на меня осуждающий взгляд. Не дожидаясь ответа, решил пояснить. - Чешешь отсюда в сторону морского вокзала. Третий дом от угла - твой.

В "Портофлоте" меня уже ждал инспектор по фамилии Маленьких. Я случайно обмолвился, назвал его "начальником службы связи" и мне сразу же предложили присесть. Кабинет, как я понял, был у хозяина местом "неходовым". Он долго копался в столе - разыскивал нужный бланк, смахивал паутину с подушечки для печати, но это его нисколько не раздражало.

- Что тут у вас за пожар? - спросил я, как равный равного. (Инспектор относился ко мне вполне дружелюбно - он был действительно рад, что я вовремя подвернулся).

- Ох, не спрашивай, - запричитал Маленьких, - радист-то у нас на буксире непьющий совсем. А тут с женой поругался. Ну, и загремел в медвытревитель, а оттуда - транзитом - аж на пятнадцать суток...

- Радист?! - изумился я. - А откуда на буксире радист?

- Дык как же? - в свою очередь, изумился инспектор, - он же на "Буране" работает! Ах, да, ты же не в курсе.

После прослушанной лекции я прочно усвоил наиболее важные постулаты. Разномастных посудин в "Портофлоте" много, а радистов всего два. Оба они работают на "Буране", поскольку "Буран" не столько буксир, сколько "пайлот бот". Специфика его деятельности отличается в лучшую сторону от серых будней чумазых собратьев. Он стоит на лоцманской вахте у приемного буя, встречает и провожает океанские корабли. Если судно следует в порт, оно берет на "Буране" лоцмана. Если выходит в море - возвращает назад. Потому что не каждый штурман знает повадки реки и рискнет в одиночку пройти незнакомым фарватером. Приемный буй далеко от Архангельска, у острова Мудьюг. В зависимости от погодных условий, связь на УКВ бывает и не проходит. Вот тогда будят радиста и просят включить передатчик. В общем, возят его, как огнетушитель, "на всякий пожарный случай".

Оставшийся день прошел у меня под знаком злополучной командировки. Какая-то черная полоса! Направление на буксир нужно было отдать капитану в течение суток с момента его подписания, иначе запишут прогул. Я старательно обрывал телефоны лоцвахты, диспетчерской портфлота и капитана порта. Все тщетно: "Буран" был "только что здесь", но никто не мог уточнить главное: где конкретно и как можно его поймать?

К концу рабочего дня удалось, наконец, выяснить, что проклятия, посылаемые мной на его железную голову, возымели неожиданный результат: "Буран" сломался. Да так крепко сломался, что, как передали по телефону, "в море больше не выйдет, а будет работать плавучей теплоэлектростанцией".

- Позвоните через пару часов, - обнадежил начальственный голос, - будем что-то решать.

Двушки кончились. Весь в расстроенных чувствах я поплелся в "Гостиницу моряка", благо там телефон всегда под рукой, и случайно встретил отца.

- Есть работа, Антон.

- Какая работа? - у меня направление на буксир.

- Вот я и сказал: есть работа. Вот Жорка освободится и пойдем... побеседуем.

Я закрутил головой. Устинов стоял в телефонной будке и с кем-то оживленно болтал.

- Ты помнится, говорил, что хотел бы работать на судне финской постройки, - ехидно сказал шеф. - Так вот, этот "Буран" - стопроцентный чухонец по праву рождения. Ты даже не представляешь, сколько трудов положено, чтоб воткнуть тебя на него. Так что поставишь Жорке бутылку.

- Что ж это он так неосторожно, - спросил я сварливо, - буксир поломал, подвел меня под прогул?

- Тогда квиты. Предлагаю заодно и поужинать, - в отличие от меня, отец ни капельки не расстроился.

"Шабашка" подвернулась непыльная. Нужно было "проверить на вшивость" капитана теплохода "Кондор". Не какого-то там рядового иностранного моряка, а любимого сына большого босса из Гамбурга. Наряду с "Кондором", его фирма владела еще тремя пароходами той же серии. Все четыре стояли на архангельской линии, трелевали на Запад русское "зеленое золото".

Причиной внимания солидной конторы к сыночку старого бюргера, стал нелепейший случай. Во время последней погрузки "Кондора", на борт, вместе с пило лесом, тайком проник человек - не то беглый зэка, не то диссидент. (Шеф помнится, еще пошутил, что все население нашей страны делится на "де сидентов" и "ниде не сидентов").

Так вот, этот хмырь оборудовал в трюме "лежку" с запасами еды и питья и сидел там безвылазно трое или четверо суток. В общем, обвел вокруг пальца и пограничников и таможню: "Кондор" досмотрели, он спокойно ушел в море, благополучно покинул морские границы СССР. И стал бы наш соотечественник "гражданином свободного мира", если бы не курил. Папиросный дым уловили чуткие датчики автоматической системы пожаротушения, и в горле Белого моря подозрительный трюм автоматически заполнился углекислотой. До Гамбурга довезли лишь зловоние.

Германская сторона хранила молчание. Заявления ТАСС тоже не было. Посольства сошлись во мнении, что это "курьезный случай". Но по линии КГБ поступил тревожный сигнал, у кого-то возникла версия, а версии, даже самые сумасшедшие, в нашей конторе принято проверять. И мне предстояло войти с объектом в контакт, извлечь из его извилин все, что касается данного случая, а попутно проверить: есть ли в этих извилинах хоть что-нибудь полезное для страны?

Об этом, и о многом другом мы неспешно беседовали в верхнем зале ресторана "Двина". На эстраде рассыпал барабанные дроби Саша Блюм. Олежка Курач пел песню "про лебедей". Через столик от нас любезничал с официанткой мой капитан Юрий Дмитриевич Жуков. Ему было некогда: рядом "блевал стихами" его закадычный друг Сенечка Лебензон - зав. отделом поэзии "Правды Севера". Это он подарил всему миру знаменитую серию хулиганских четверостиший про "сэра Гордона", "атамана Козолупа" и "футболистов, снявших бутсы". Но слава пришла к нему совершенно с иной стороны: под Семеном, страдавшим грудной жабой, однажды померла баба. Увидев его, знающий человек просвещал собутыльников:

- Это тот самый!

...Стихи родились сами по себе. Я не выдержал, прочитал:

В ресторане "Верхняя Двина",

Белым летом, липким от вина,

То ли стон раздался, то ли плач? -

Это скрипку выронил скрипач.

И остановила тишина

Чей-то злобный всхлип: "Иди ты на!"

И поддатый увалень-жених

Оробел, растеряно притих.

Сидя под зеркальною стеной,

Джинсовый, валютный и дурной,

Спрашивал уснувшую родню:

"А куда я море уроню?"

Обсуждая это стихотворение, мы крепко поспорили. Отец сказал, что оно никуда не годится, так как попахивает антисоветчиной. Жорка - тот, как всегда, своего мнения не имел. А меня такое зло разобрало! Хлопнул стакан, и выдал:

- Ни хрена вы оба не понимаете! Это поэзия будущего, здесь духовное граничит с материальным.

Тут уже Жорка, на пару с товарищем Векшиным обвинили меня в поповстве.

Я тогда взял и сказал:

- А мысли читать? Это вам что, социалистический реализм? Был бы я не нужен конторе, вы бы меня, наверное, на Колыму упекли. Мужики, посмотрите вокруг и придите в этот же ресторан лет через пять, или десять. Кого-то давно нет на свете, кто-то уехал. Совершенно другие люди, обстановка другая, музыка. Скатерти на столах износились - их взяли и заменили. Зеркальную стенку и вовсе снесли. И тогда, через десять лет вспомните этот вечер! Все, что сломают, снесут, уберут останется жить только лишь в вашей памяти, в виде незримых духовных образов.

И чего это я так психанул?

- И откуда такая туфта в твою голову забралась? - сердито спросил отец, а потом замолчал, задумался.

Его проняло. Жорка тоже притих. Да и я по-другому взглянул на все, что происходит вокруг. Будто бы запоминал навсегда.

Ох, допек меня этот "Буран"! Весь вечер я думал только о нем. Чувство долга мешало расслабиться и разгуляться по полной программе.

В диспетчерской портофлота никто ничего не знал. Я

позвонил через час. Потом еще через два часа. Потом еще и еще...

Ближе к полуночи телефон возмутился:

- Вы где это пропадаете? Вместо "Бурана" на лоцманской вахте будет работать "Молотобоец". Он ждет экипаж у причала на Красной Пристани.

. От ресторана до памятника Петру пятнадцать минут неторопким шагом, но я все-таки опоздал. От берега по касательной, раздвигая ледяную шугу, уходил, разворачиваясь, буксир. Что толку играть в Робинзона: орать и махать руками? - тебя все равно не услышат. Поэтому я достал из-за пазухи бутылочку водки и поднял над головой. Меня тут же заметили:

- Ты кто такой?! - громыхнул над полуночью хриплый, свирепый голос.

- Начальник радиостанции, - пояснил я, особо не напрягаясь, поскольку именно эта должность была указана в моем направлении.

- А, начальник! Тогда погоди, щас причалим!

На мостике, в одиночестве, стоял человек в черной фуфайке, стоптанных сапогах и сдвинутой на затылок шапке-ушанке. Редкие белесые волосы на огненно-красной лысине лоснились от пота. Лицо его было гораздо свирепей, чем голос: широко посаженные глаза водянистого цвета, хищный, переломанный в нескольких местах нос. В левой ноздре с твердостью восклицательного знака застыла сопля. Две волевые морщины сбегали от крыльев этого носа к уголкам кривящихся губ. Венчала картину трехдневная, опять же, белесая с рыжим, щетина.

Это был Геннадий Михайлович Зуев. О том, что наши морские дороги переплетутся в будущем, мы оба еще не знали.

- Почто стоим? - поинтересовался я, вручая ему направление.

Он небрежно сунул бумажку в карман. Даже не прочитал.

- Повариху ждем. Отпрашивалась до девяти вечера. Уже половина двенадцатого, а ее, сучку, как будто мужик гвоздями к стенке прибил. Ты что это там доставал из кармана?

Я поставил бутылку на штурманский стол.

- Наливай!

- "Молотобоец" - я "Радио-двенадцать", - громко сказала УКВ-радиостанция "Корабль-2", - где вы находитесь?

- Проходим Соломбальский рейд! - браво отрапортовал капитан, доставая из рундука пару граненых стаканов.

- Запарка, Михалыч! Когда тебя ждать на Березовом Баре?

- Минут через сорок управимся!

- Вас понял, до связи! - тангента довольно хрюкнула.

- До связи... э-эй, у нас так не наливают!

Последняя фраза относилась уже ко мне.

- Умные головы, - пояснил капитан, - граненый стакан в конструкторском бюро проектировали и тещин ободочек предусмотрели. Так что лей пока не заполнятся грани!

Выпили. За неимением прочего, "закусили мануфактурой".

- Ну, что, начальник? - ухмыльнулся Михалыч. - Давай, становись на руль!

- Ха! Для моряков - это пыль!

Пыль то оно пыль, но даже в простеньком деле нужно иметь свой хист. До меня это сразу дошло. Вести пароход, сверяясь с магнитным компасом, может только матрос первого класса. Кто не верит - пусть попробует покрутить оба указательных пальца навстречу друг другу. Ты руль повернул вправо, а картушка съезжает влево! "Крутить" - это полбеды. Нужно еще и посматривать в иллюминатор: не зашибить бы кого! В общем, без стакана не разберешься. Буксир в моих нетрезвых руках рыскал неровной собачьей рысью.

- Что, на руле стоять больше некому? - сделал я тонкий намек после двух безуспешных попыток выровнять курс.

- Так на ногах уже никто не стоит. Я тут, механик - в машине. Все остальные "бит он зе винд", уроды! Что там с нашим Морконей стряслось? - Михалыч перевел разговор на другую тему, и сделал это довольно мастерски. - Осторожней на поворотах! Держи враздрай вон тому судну!

- Забухал ваш Морконя. В вытрезвитель попал. А оттуда уже - на пятнадцать суток... это как понимать, "враздрай"?

- Враздрай - это значит. держи между судном и берегом... на сутки попал, говоришь? Ты смотри, человеком становится. Я всегда говорил, что у нас, в "Портофлоте", даже судовой кот должен быть разгильдяем!

Справа по борту терялся в тумане ровный кильватерный след какого-то мелкосидящего судна. Вода под шугой дымилась на легком морозце.

- Может, по этому следу пойдем? - предложил я, а про себя подумал: все будет полегче.

- Давай, по этому, - согласился Михалыч.

Кажется, я немного переложил руль и вышел правее. Стакан упал со стола и разбился. Бутылка не пострадала, ее подхватил на лету капитан. Буксир по инерции перевалил через невидимый глазу барьер, на несколько метров продвинулся дальше и, хоть машина работала "самый полный назад", сиротливо застыл на месте.

- Вот черт! - огорчился Михалыч, - в самый отлив угораздило! Машина - мостику! Давай-ка еще назад, самый что ни на есть полный!

За кормой вскипали пенные буруны, но мы почему-то не двигались.

- "Радио-6" - "Молотобойцу", - капитан переключился на рабочий канал, подальше от посторонних ушей, - выручай, Петрович.

- Понял тебя! - отозвался эфир. - Буксир "Октябрь", катер "Бакарица", вы там рядом, помогите Михалычу!

Вокруг нас зашарили прожектора. Кто-то не выдержал,

чертыхнулся:

- Глубоко сидит! Близко не подойдешь, сразу рядом

пристроишься!

- "Радио-6" - "Радио-12", - в голосе диспетчера "Портофлота" прорезались обертоны профессионального нищего, - где там "Молотобоец"?

- Да здесь он, у Красной пристани, на мели.

- Это как на мели? На какой Красной пристани? Он же сорок минут назад Соломбальский рейд проходил! На пляж потянуло, кого-то, позагорать?! Ну, кто-то у меня точно позагорает!

- Ты что там, салага, языком своим ляскаешь?! - взвился Михалыч. - Засунь-ка его в задницу!

- Но, но! Ты это мне прекрати, слышишь?!

- А я говорю - в задницу!!! - капитан покраснел и сжал кулаки. - Всем спать!

"Всем спать" - это уже относилось ко мне.

Меня разбудил пронзительный женский визг. Наверное,

пришла повариха и стала качать права. Каюта, в которой я отдыхал, была маленьким закутком между мостиком и радиорубкой.

- Просыпайся, начальник! - проревел Михалыч за переборкой.

Я встал и продрал глаза. Брезжил рассвет. В невнятном свете уличных фонарей падали хлопья снега. Наверное, ночью во время прилива буксир самостоятельно снялся с мели и стоял теперь у самого Морвокзала, поближе к начальству. Капитан прихлебывал кофе со сливками - сгущенный концентрат, разбавленный кипятком. Ушанка была по-прежнему сдвинута на затылок. Из-под нее задумчиво свисали на лоб рыжие волосы. Увидев меня, Михалыч достал и кармана фуфайки бутылку, которую мы не допили вчера.

- На вот, опохмелись, прочитай и поставь свою подпись, - он протянул мне пустой стакан и листок машинописного текста.

- А ты?

- Нельзя. Комиссия скоро приедет. Вызвали водолазов, будут осматривать днище и во всем разбираться.

Я углубился в чтение: из написаной от моего имени объяснительной, вытекало, что буксиром управляли трезвые люди, искренне болеющие за дело. "Молотобоец", ведомый твердой рукой, хорошо "слушался руля". Машина работала самым полным вперед. В общем, ничто не предвещало беды, но в 1 час 13 минут внезапно налетел снежный заряд. Это случилось в опасной близости от следующего навстречу груженого теплохода. В условиях нулевой видимости, во избежание столкновения, буксир вынужден был отвернуть влево, машина отработала "самый полный назад" и сразу же - "стоп". Но погасить инерцию так и не удалось. Предотвратив возможную аварийную ситуацию, "Молотобоец" сел на песчаную мель, с которой во время прилива снялся самостоятельно. Повреждений нет. Действия экипажа предлагалось признать героическими и требующими всяческого поощрения.

- Думаешь, нам поверит? - спросил я, проставляя автограф.

- А куда они денутся? - усмехнулся Михалыч. - Тут главное в вахтенном журнале все грамотно расписать. Принять меры им, конечно же, будет надо. Но и работать кому-то надо? А тут, для меня и для них надежная отписка - стихия. Что с нее взять, со стихии? Премию, понятное дело, не выдадут, но и разжаловать не разжалуют. Не за что. И заменить некем. Ну, промурыжат пару денечков на берегу... только я все равно уйду! Надоело! Торчишь тут среди пацанов, шпыняют тебя как шавку. А я на морском спасателе капитаном раньше работал. Так что, спасибо тебе, начальник!

- Я ж не хотел...

- Нет, на полном серьезе спасибо! Сам бы я не ушел, толчок нужен был. Пока можешь быть свободен. Комиссия - песня долгая. Потом еще водолазы днище осматривать будут... В общем, раньше обеда здесь тебе делать нечего...

Встретить первым капитана "Кондора" мне тогда так и не удалось. Как говорил Михалыч, стихия! На лоцвахте за нас отдувался буксир "Рудокоп". Немецкий лесовоз получил у него лоцмана, безопасно вписался в Бакенские, Переваловские, Устьянские, а также другие створы и ожидал теперь своей участи на Соломбальском рейде. Интересующий контору объект забронировал "люкс" в гостинице "Юбилейная".

Жорка "застолбил" номер напротив. Из Москвы нам прислали три портативных магнитофона и большую коробку с микро-кассетами: только трудись!

Мы и трудились. Вместе с немцем я уходил на его работу, вместе с ним отдыхал в ресторане, вместе с ним возвращался в гостиницу. Устинов был рядышком, на подхвате. При первой возможности я, как клещ, впивался в наивный тевтонский разум, черпал оттуда полною чашей и часы напролет надиктовывал в микрофон обитавшие там мысли. Пробовал даже путешествовать по его сновидениям. Но кассет оставалось мало. Шеф сказал, что сны - это перебор. Материала хватает на один хороший шантаж, Вот только история с беглым зэком, как он и предполагал, оказалась чистейшей случайностью.

Теперь, когда капитан отдыхал, мы с Жоркой до одури резались в карты, вспоминали забавные случаи из его и моей жизни. Не без этого, выпивали. Он меня слегка опасался, но виду не подавал. И, если беседа хоть краем касалась его секретной работы, я сразу же "натыкался на стенку". По-моему, Жорка был закодирован.

Расстались мы с ним, опять же, друзьями. Я всегда интересовался у шефа успехами Жорки, не забывал передать привет. Шеф даже как-то обмолвился, что Жорка теперь курирует резидентуру где-то на юге Франции и даже достиг почетной ступени в масонской ложе "Права человека".

Что-то, наверное, в этой жизни не так срослось, если мой закадычный друг возглавил облаву по мою душу. Эх, Жорка, Жорка! Кому ж теперь верить?

Глава 21

Жизнь без тела - прямо скажу - непривычна и неестественна. Если кому-то она будет и в радость - то, разве что, человеку с похмелья. Только что крутило тебя, корежило, блевал в тридцать три струи. А тут - голова не болит, опохмелиться не хочется - эйфория! Но когда пообвыкнешь и схлынет ощущение новизны, начинаешь потихонечку понимать, что это не жизнь, а форма существования. Уж очень она пресна.

Объем, который я занимал, был сравнительно невелик (менее полуметра в кубе), но избирателен и мобилен. Это я выяснил сразу же. Всего лишь за пару секунд сумел пробежаться по близлежащим кварталам города, продолжая держать под контролем самые горячие точки. Их было по-прежнему три: кладовая сухих продуктов, группа захвата на берегу, плюс тело моего двойника.

Заглянул по привычке и в "Три ступеньки". Сам себя не узнал, робот - не человек! Раньше, посещая какой-либо магазин, я, прежде всего, отыскивал взглядом отдел со спиртным. Затем, помимо своей воли, скользил глазами по ассортименту и ценникам. Потом мой внутренний взор устремлялся в карман, где хранилась наличность, а мозг лихорадочно вычислял: сколько бутылок я смог бы приобрести. И это, заметьте, помимо моей воли. Теперь же я был свободен от всяких привязанностей и привычек. Даже вид моего беззащитного тела не порождал никаких эмоций. Ну, лежит себе и лежит, что такого? Единственное, что меня удерживало от ухода в свободный полет - это воля моего двойника.

- У всех было так, - успокаивал он, - ты тоже обязательно справишься. Что такое свобода? - это осознанная необходимость. А сейчас не мешай, я помню, что будет.

Ты должен помочь отцу, - повторял я, как заклинание, когда дублер замолкал.

А замолкал он часто. Оно и понятно: горемыка Стас выворачивал наизнанку его мыслительный аппарат. Могу подтвердить, что везде он встречал лишь сонную оцепенелость.

Да, было чему удивиться светилу заплечных наук! Простейшие команды типа "встань", "сядь", "иди" исполнялись его пациентом с четкостью автомата, но как-то не так - без стандартных моторных импульсов.

Между тем, вечерело. На верхних террасах осеннего города зажигались огни. Ощетинились зажженными фарами потоки машин. Рабочий день близился к завершению. Усталые работяги тянулись в сторону проходной. Наш СРТ тоже опустел в одночасье: второй штурман ушел за авансом и увел за собою всех, кто умеет ходить. Какой же праздник без денег? А возвращение в порт - это праздник вдвойне.

Жорка Устинов тоже заметно нервничал. Фактор времени его подпирал не на шутку. Первый причал постепенно пустел и теперь его люди уже не столь органично вписывались в окружающую обстановку. Он, то пытался выскочить из машины, то хватался за телефонную трубку. Наконец, получив от кого-то внешний сигнал, заметно повеселел:

- Все, ребята, готовность ноль: клиент на подходе!

Ох, и сука ты, Жорка!

Движение и впрямь наблюдалось. По левому борту надстройки нашего СРТ с лязгом открылась тяжелая железная дверь. Первым из тамбура вышел Стас. За ним ковылял посланец иных измерений, одетый в тяжелый кожаный плащ. Прикрывали его со спины Игорь с Никитой.

В том месте где на солидных судах крепится главный трап, у нас была отстегнута цепь, служившая продолжением леера. Легкий деревянный мосток, сродни тем самоделкам, что жители новостроек обычно перебрасывают через траншеи, вел прямо из этой ниши на палубу спасательного буксира. (Ай да Гаврилович, удружил!) Здесь и возникла заминка.

Капитан-лейтенант первым проверил мостик на вшивость. Потом протянул руку моему двойнику:

- Ко мне! Ты слышишь? Медленно передвигайся ко мне!

Дальнейшее настолько переплелось, что стало уже неважно, где я, где мое порождение и кто отдыхает под амбарным замком на мешках с вермишелью и рисом.

Как в замедленной съемке, руки всех конвоиров одновременно потянулись к падающей фигуре. Им не хватило чуть-чуть, чтобы перехватить ускользающую добычу. Пальцы лишь слегка черканули по черной коже.

То, что было под этим плащом, стремительно приседало, одновременно разворачиваясь вокруг соскользнувшей ноги. Ботинки, потерявшие сцепление с деревом, мгновенно отбросило в сторону. Последовал удар затылком о трап, и беспорядочное падение в бездну, ограниченную узким пространством между двумя бортами. Мощная железная цепь, крепящая огромный резиновый кранец, даже не звякнула от еще одного удара. Радужная поверхность воды аппетитно чавкнула и лениво сомкнулась.

Видимости не было никакой. Единственный ориентир - заросший ракушками борт спасателя. Острые края раковин до крови резали пальцы, цеплялись за одежду и мешали дальнейшему погружению. Всего-то два с половиной метра осадки, но как их непросто пройти. Секунды сильней и сильней сдавливали виски - хватило бы воздуха!

Там, где дейдвуды переходят в гребные винты, слегка посветлело. В коричневой пелене угадывались расплывчатые очертания свай, поддерживавших настилы причала.

Как говорил отец, даже уход из жизни должен казаться естественным и вполне доказательным. Полиэтиленовый пакет с готовностью выскользнул из внутреннего кармана, но никак не хотел раскрываться. Я (или он?) резко рванул его зубами. Пропитанная кровью спортивная шапка, цветов английского флага - очень доказательный аргумент. Вторая, точно такая же, осталась на моей голове.

Когда тело на грани отчаяния, когда мозг из последних сил цепляется за жизнь, ничего им не объяснишь. Бесполезно, они не слышат. Мгновения выцарапывались у смерти с огромным трудом. Ватная голова гудела, в ушах громко цокало, глаза застила красная пелена. Попробуй теперь, расскажи этому телу, что самое страшное позади, а если открыть глаза, сквозь широкие щели настила можно увидеть небо в рябых облаках. И тот, который тонул вместо меня, сдался и скис. А еще говорил: не мешай, мол, я помню, что будет!

Я рванулся на помощь и принял под общий контроль парализованного ужасом себя. Получилось нечто вроде второго дыхания. Хватило его как раз для того, чтоб приподнять над срезом воды окровавленное лицо.

- А ну-ка дыши, дыши!

Вдох, нутряной кашель... рука не то подвернулась, не то - провалилась по локоть в вязкий, вонючий ил. Вместе с воздухом легкие втянули в себя добрую порцию соленой, отдающей отбросами, жижи. Но это не страшно, Теперь уже хватит сил и на вторую и на третью попытку. Тело ворочалось в темноте, натыкаясь на зализанные илом железки, обрывки стального троса, осклизлые камни. Пару раз уходило ко дну. Но все же, в итоге, обрело равновесие и урвало-таки полноценный глоток воздуха. Желудок вывернуло.

Да, дела! Покуда никто ничего не услышал, отсюда нужно линять. И чем быстрее - тем лучше. Включившись в борьбу за существование, я утратил контроль над тем, что происходило на берегу. Вероятность того, что опытный водолаз может наткнуться на след в месте последней лежки, нельзя исключить. Сейчас ничего нельзя исключить: кто знает, не придет ли в чью-то шальную голову желание заглянуть под один из многочисленных провалов в деревянном настиле? Или кто-то возьмет, да сам того не желая, провалится мне на голову? Вон, как прогибаются доски под тяжестью бегущих людей!

- Эй, ты! Очнись, просыпайся, - тряс я его изнутри. - Пошли меня куда следует, хоть как-нибудь отзовись!

Что-то слабенько шевельнулось в сознании.

Ого! Кажется, мы начинаем подавать признаки жизни! Коли так, самое время откланяться. Пора послужить бессмертной душой своему бренному телу, как выигрышной карте лечь в засаленную колоду после долгого пребывания в рукаве. А двойник - он исчезнет, найдет свою нишу, свое эталонное время, свою вероятность. Главное, чтобы здесь, под водой, не осталось ни одного физического следа. Елки-моталки, а плащ?!

- Ты, - я не находил слов. - Что ж ты наделал, падла вербованная?! Зачем ты нацепил этот лепень, сейчас ведь не холодно?

- Не верещи! - наконец-то он отдышался. - Это Стас приказал, проверяя мою моторику. Ну, не мог я ослушаться, не вызвав его подозрений. А тебе жалко, что ли, или больше надеть нечего?

- До тебя еще не дошло? - окончательно взвился я, - Эта вещь из реального времени. Или тебя этому не учили? Мы с тобою исчезнем, а она останется здесь, надо прятать.

Пошарив по окрестному дну, я нащупал кусок чугунной трубы. Жалкие лохмотья, бывшие когда-то модной одеждой, обрели в ней вечный покой под толстым слоем жидкого ила.

- Ну, все, разбегаемся, - скомандовал я, без всякой надежды дождаться ответа. - Прощай! В любом случае, ты вел себя молодцом!

- А можно, - последовал робкий вопрос, - я еще хоть чуть-чуть побуду с тобой?

- Дело твое, - сказал я без задней мысли. - Земля большая...

На поверхности продолжалась неразбериха. Сигнал "человек за бортом" подхватили соседние суда. Он все громче сливался в единый непрекращающийся звон. Со всех концов порта к причалу номер один торопились люди: грузчики, рыбообработчики, крановщики, экипажи соседних судов. Всех их - трезвых и пьяных - сплотил сейчас единый порыв: спасти человека. Только у Жорки и у его подопечных были другие планы. Для них ситуация начала попахивать жареным. Первыми это почуяли Игорь, Никита и Стас. Они прекратили орудовать пожарными баграми, повесили их на штатное место, и теперь наблюдали за происходящим через тонированные стекла микроавтобуса. Еще бы! Стремительно разрастающуюся толпу начали разбавлять, нежелательные для них, лица. Подводники понимали, что толпа - это сложный взрывной механизм, от которого лучше держаться на расстоянии.

На судно бегом возвращались все те, кто не ушел из диспетчерской в город. Боцман Гаврилович, уже умудрившийся крепко поддать, все порывался раздеться и броситься в воду.

- Пустите меня, засранцы, - кричал он милиционерам, пытавшимся его удержать, - в бой идут лихие гондурасцы!

Гавриловича собрались было вязать и вести в сторону проходной, но тут появился Сергей Павлович. Вид у нашего капитана был болезненный, взгляд потухший. Он тихо и вежливо пояснил стражам порядка, что судну предстоит срочно очистить причал, некоторое время поработать буксиром, чтобы метров на тридцать вперед передвинуть спасатель, у которого, как только что выяснилось, возникли проблемы с главным двигателем, а сделать это силами одной вахтенной службы практически невозможно и без боцмана просто не обойтись.

Услышав и осознав, что все это нужно для обеспечения безопасности водолазных работ, получив по червонцу на рыло, "засранцы" ушли. Лихой гондурасец Гаврилович переоделся в робу и принял общее руководство над швартовной командой. Вскоре его силуэт замаячил на полубаке.

К освобождаемому причалу подтянулось береговое начальство. Кто-то начал составлять протокол. Оперативно подъехала машина с водолазами, их оборудованием. Никто не знал, что делать, с чего начинать. Хитрющий Жорка мгновенно оценил ситуацию и принял на себя общее руководство. К нему потянулись срочные линии связи от разного пошиба чиновников: и средней, и лохматой руки.

Великорусское разгильдяйство просматривалось во всем. Сначала, никак не хотел запускаться компрессор. Потом забастовали фонари освещения. - они почему-то не зажигались под водой. Наконец, первая пара "ихтиандров" погрузилась на дно. Только тогда выяснилось, что давно начался прилив, что сильное подводное течение несет их прямо под сваи, что "клинит" воздушные шланги. Как итог, "более детальный" осмотр места происшествия решили отложить до утра.

Устинов настолько вошел в роль, что сам капитан рыбного порта стоял перед ним навытяжку. Даже старшина водолазной команды, отрапортовав, козырнул, не выпуская из правой руки единственную добычу сегодняшнего дня - мою окровавленную шапку, заботливо упакованную в стандартный пакет для вещдоков. Боялся, наверное, потерять. Группа захвата, как стая, потерявшая след, кружила неподалеку.

И вдруг зазвонил радиотелефон. Теперь уже сам Жорка, втянув голову в плечи, перед кем-то отчитывался, оправдывался. Судя по морде, доставалось ему крепко. Как ни странно, именно эта словесная экзекуция, придала ему еще больший авторитет в глазах берегового начальства.

Дав "отбой" водолазным работам, Устинов нырнул в микроавтобус, пару минут пошептался со Стасом. Тот, судя по жестам, с чем-то не соглашался. Жорка махнул рукой, выскочил на причал, подозвал одного из своих волкодавов, вручил ему многострадальный пакет и приказал отправить на "срочную, всестороннюю и очень тщательную экспертизу". Не поверил, сволочь! Все-таки, он не поверил! Это было самое главное из того, что мне оставалось выяснить.

Пора возвращаться. Окинув происходящее единым всепроникающим взглядом, я окончательно замкнул линию перехода.

Сложные чувства испытывает человек, попавший в яму с дерьмом. Лезет он из нее, бедолага, цепляется за корешки и неровности - вот он, кажется, край! Пыхтит и не видит, что уже занесен каблук грязного сапога, готового сбросить его обратно на дно. Так и мой высокомерный разум. Он только что царил над событиями и готов уже, было, стряхнуть их, как эстет стряхивает капли воды с кончиков пальцев... Вернувшись в себя, я подспудно уже понимал, что никогда больше не буду прежним. Действительность превзошла самые худшие ожидания.

Тело, лежавшее на мешках с рисом, внутренне все еще было там, среди бородатых свай, с ног до головы облепленное илом и кровью, на грани полного истощения. Его колотил крупный озноб, а где-то в районе желудка, съежился отвратительный ком, обильно сдобренный солью. Ком отдавал сложным букетом, отдающим крысиным дерьмом, дохлыми портовыми котами и перегнившей рыбой.

Пришлось прекратить это безобразие. Измочаленный мозг ухватился за действительность, как утопающий за соломинку. Не сдерживаемая ничем информация, хлынула в него сразу по нескольким направлениям. Радость обретения своей изначальной сути, когда ни у кого не путаешься под ногами, перекрывалась ревнивой обидой несправедливо брошенного и похороненного в забвении существа. Существа, для которого единственный осколок активно пережитого - вся жизнь - всего лишь налет пыли на общем гранитном памятнике бытия. Голосило и тело, которое, по всем канонам, принято считать бессловесной оболочкой. Оно тоже перешагнуло через холод и боль. Оно тоже лежало в грязи между жизнью и смертью. Оно победило и кричало теперь, что тоже достойно этой реальности!

Разум троило. Наверное, так сходят с ума. Стиснув голову локтями, я что-то орал, катаясь по холодному полу. Но откуда-то из пыльных глубин Мироздания медленно выплывал бесстрастный завораживающий звон. Как колыбельная песня, он примирял, успокаивал, будил смутные воспоминания. И губы сами шептали слова:

Живы еще чады Владыки Земного Мира -

Великого Властителя Велеса,

За Веру, за мощь за Его, радеющие,

Не позабывшие Веру свою.

У ветра спросят:

Что вы есть? - рысичи.

Что ваша слава? - в кудрях шелом.

Что ваша воля? - радость в бою.

Что в вашем сердце? - имя Его.

Все это мы, Господи: гиперборейцы, пеласги, этруски, росы... Воители, Хранители и Лукумоны - все это мы - рысичи!

Глава 22

Виктор Игнатьевич Мушкетов очень многое знал, но спал спокойно и с удовольствием, если, конечно, было на то время. А разбуди в его ночью, в любой момент - с легкостью раскопает корни любой проблемы, играючи просчитает: что, где и когда следует предпринять, чтобы получить тот или иной результат. В неполные четырнадцать лет он уже был мастером спорта по шахматам. Но гроссмейстером так не стал. Способности Вити Мушкетова оценили гораздо раньше: сперва оборонка, потом разведка, потом, наконец - Центр Стратегического планирования - организация, поменявшая великое множество вывесок и названий, но не своей сути.

На каждом этапе карьеры приходилось доказывать, что ты - не последний. А когда доказать удалось, прошло время и кличка "Момоновец", полученная на производстве, уже отдавала не юмором - реализмом. Быть выдающимся проще, чем стать таковым, если, конечно, не принимать в расчет государственную политику, где такая халява проходит, а выдающийся на выдающемся сидит и выдающимся погоняет.

Центр был вне политики, а может быть - над политикой. Если точнее, эта сфера человеческой деятельности была для "конторы" чем-то вроде шахматной доски, на которой разыгрывались сложные, а оттого и - чертовски интересные партии. Те, кого в миру называют "видными деятелями", были, в лучшем случае, фигурами на этой доске. Их разменивали, передвигали с места на место, аккуратно укладывали в ящики, но очень редко проводили в ферзи.

Общее количество партий, одновременно разыгрываемых Центром по странам и континентам, не поддавалось учету. Не задумывался об этом и Виктор Игнатьевич, хоть и держал в руках нити каждой из них. Он был в иерархии Центра не самым главным гроссмейстером, а всего лишь - ответственным за результат. Выгорело дело - значит, у него толковый руководитель; провалилось - значит, сам он - плохой исполнитель. Впрочем, на зарплате это не сказывалось никак. А являлась ли эта Контора самым центральным центром, не было дано знать даже ему. Возможно, не знал этого, ни куратор ЦК, ни тот, кто незримо присутствовал на его рабочем столе, в образе телефона с государственным гербом вместо наборного диска.

То, что деятельностью его "фирмы" кто-то интересуется, Мушкетов понял давно. Задолго до дня, когда обнаружил "прослушку" в своем кабинете. Это было более чем забавно. В совсем еще недалеком прошлом, Виктор Игнатьевич знал бы, как поступить (хоть и представить такое, честно говоря, невозможно). Сунул бы мордой в "жучок" полковника Векшина и громко сказал "фас!" Что дальше - не его дело. Но тех дилетантов, что по наивной дурости ткнулись куда не следует, вне всякого сомнения, повесили бы за ребра на фоне громких отставок и небывалого "звездопада". Теперь же, в эпоху всеобщего недоверия, когда начальник следит за подчиненным, а тот - за начальником, в моде совершенно другие расклады. И самое пикантное - сам Виктор Игнатьевич очень хорошо потрудился, чтобы время такое пришло. Именно под его руководством осуществлялся начальный этап самой секретной операции в истории советских спецслужб.

Мушкетов любил работать "чисто, технично, красиво" и требовал того же от подчиненных. Излишний шум он считал признаком брака, а потому все оставил как есть до своего возвращения из командировки. План контригры должен созреть, отстояться и выпасть в осадок. Так подсказывала интуиция, а ей в некоторых случаях Виктор Игнатьевич доверял. Еще интуиция говорила, что любители подсматривать в чужую замочную скважину имеют высокую крышу. А если так - можно не сомневаться: в его вотчину уже внедрен не один соглядатай.

Душой он еще оставался в Мурманске - в холодном осеннем городе, где схлынул грибной сезон и люди готовились к долгой зиме. Если кто-то из них и ждет перемен - то к лучшему. Ни гласность, выплеснувшая на страницы газет, копившееся веками дерьмо, ни километровые очереди в заветный отдел гастронома, ни первые беженцы из районов межнациональных конфликтов, ни банды малолетних преступников, обкладывающих данью спекулянтов-кооператоров не бросали ни тени тревоги на светлый лик советского человека - строителя коммунизма, привыкшего жить по закону. А как оно будет на самом деле - поди разберись. Новый вождь не справлялся с делами. Он все больше напоминал запатованого короля при фигурах в цугцванге, когда каждый последующий ход грозит только потерями. Наверное, потому Мушкетова срочно отозвали в Москву. Он понял еще в самолете, что изменились сроки, что уже стартовал новый этап операции, ход которой мог предопределить судьбу государства на долгие годы вперед. Именно так: не "Союза", а "Государства". Оставалось надеяться, что Устинов ничего не напутает и все сделают в соответствии с посекундно расписанными параграфами инструкции.

Виктор Игнатьевич гордился тем, что мыслит "новыми категориями". Но в том, что могло негативно сказаться на его личной карьере, он старался придерживаться старого "совкового" принципа: чем больше бумажек - тем чище задница.

И все-таки жаль, что так и не удалось увидеть мальчишку - думал Виктор Игнатьевич. - Интересно, каким он стал, чему научился? "Привет, дъяволенок, - сказал бы он вместо приветствия. - Помнишь, я говорил, что Мушкетов помнит добро и платит за него в трехкратном размере? Так вот, ты мне теперь задолжал. Пришло время расчета. Скажу без обиняков: мне нужен твой головной мозг, вернее ты сам, но под моим контролем. Целиком, с мыслями, потрохами и готовностью сделать все, что я прикажу. Что для этого нужно? - парочка безболезненных операций в американской клинике. Гарантирую полный сервис. Согласишься - будешь жить долго и хорошо; нет - тут уж не обессудь: раздавлю. И совесть моя будет чиста: ты ведь не человек. Сам еще не ведаю кто, но точно - не человек".

Звонок радиотелефона настиг его прямо в машине.

- Алло! Да, я слушаю. Что вы там, черт побери, молчите, где он?

Канал, перекрываемый аппаратурой ЗАС, позволял говорить открыто.

- Видите ли... его нет...

- Что вы там сопли жуете? Докладывайте, как есть: почему нет: убит, ушел, расщепился на атомы?

- Или смерть, или хорошая имитация.

- С-сволочи! - задохнулся Мушкетов, заикаясь от переполнявших его чувств. - Как это произошло?

- Он утонул. У самого берега утонул. Ударился головой о железку - вся шапка в кровище - и камнем на дно.

- Тела, естественно, не нашли?

- Ищем.

- Ищите, сволочи, землю ройте! Задействуйте водолазов - я позвоню, куда следует. Перекройте всю акваторию порта. Нет - весь Кольский залив, все проходные, все дыры и щели, аэропорт и вокзалы...

- Мною только что отданы точно такие же распоряжения, - голос Устинова звенел от обиды.

- И дороги! - будто не слыша, добавил Мушкетов. - Но чтоб нашли! Вас же, майор, вне независимости от результата, завтра в восемь ноль-ноль жду у себя в кабинете.

Положив трубку, Виктор Игнатьевич уронил руки на колени и долго молчал. А что ты хотел? - спросил внутренний голос. - Ты же сам внутренне ожидал, что все так и случится. У твоего дъяволенка был единственный путь отступления: по воде. Чем он и воспользовался. Ты на его месте сделал бы то же самое. Так что сам виноват. Водолазов нужно было предусмотреть с самого начала.

- Ихтиандр хренов! - вырвалось у Мушкетова вслед за невольной ассоциацией.

- Что? - не понял водитель.

На площади было тихо и традиционно немноголюдно. Наискосок от ворот Центра все так же торчал неприметный с виду "жигуль". Его резина уже поплыла от частой и небрежной перекраски. На крыше соседнего дома, как и неделю назад, копошилась бригада шабашников. Многие из случайных прохожих примелькались настолько, что в пору здороваться.

- Домой! - коротко бросил Мушкетов, запоздало ответив на повисший в воздухе вопрос своего шофера.

Он отпустил машину неподалеку от ресторана "Ханой". Закурил, хотя идти оставалось всего ничего.

Вдоль тротуара обреченно скучала реденькая цепочка торгующих москвичей. Место здесь не особенно ходовое. Сигареты, водка, вино, джинсы и прочий, самый разнообразный товар. Все это было разложено на газетках, картонках, пустых бутылочных ящиках, раскладушках, детских колясках и создавало видимость изобилия.

- Почем бесплатно? - поинтересовался Мушкетов у древней старушки, бережно прижимавшей к груди бутылку "Андроповки". - Из старых запасов?

- Пятнадцать рубликов, - привычно заакала она. - Дешевле действительно только бесплатно. На поминки свои брала один ящик.

- Понятно, - посочувствовал Мушкетов, выгребая из бумажника мелочь, - вы не в курсе, в этой богадельне принимают клиентов, которые со своим горячительным?

- Здесь-то? - старушка с сомнением посмотрела на тяжелые ресторанные шторы. - Здесь, если и принимают - только пинком под задницу...

...На девятый этаж он поднялся пешком. Не зажигая света, прошел на кухню и поставил на стол граненый стакан. Ему было что вспомнить, было о чем подумать. С фотографии на стене честно глядели на мир два молодых паренька - два друга, два лейтенанта. Оба в новеньких соломенных шляпах за пять хао. Тогда во Вьетнаме их надевали все: и военные, и гражданские. Толстый соломенный жгут хорошо защищал от осколков.

- Если бы не она, - вслух произнес Мушкетов и потрогал рукой шрам над левым виском.

Он выпил стакан водки и закурил. Да, крепко ему досталось тогда! Векшин практически пер на себе и его, и громоздкую рацию, и свой автомат, и его СВД. Они шли, обходя звериные тропы, продираясь сквозь чащу. Приходилось раздвигать ветви и спутанные лианы, поправляя их так, будто бы не было этих прикосновений. То же самое - на земле. Листья, падавшие с деревьев, за тысячи лет спрессовались, прогнили, и кишели пиявками. Чувствуя запах его, Мушкетова, крови, они поднимали головы и вытягивали свои хоботки. И от этого земля под ногами шевелилась и шелестела. А прямо над головой распускалось дерево вынг. Праздничные цветы были словно нанизаны на алую бахрому под густой, низко свисающей кроной. И казалось, что мерзкий, гнилостный запах весь исходит оттуда...

Эх, Женька, Женька! Если бы ни этот ублюдок, мы бы с тобой остались друзьями!

Все, что осталось в бутылке, он высадил из горла. Закурил, потянулся за телефоном. Дело есть дело, нужно звонить Кривичу, уж он-то косяков не допустит. Если с Векшиным что-то случится, Антон разобьется, но приедет в Москву. Все остальное вторично!

Мушкетов представил себе "Кривду", его холеные нервные руки и сплюнул от омерзения. Кривич был дознавателем, а по совместительству - палачом. Мало кто из конторских знал его должность и звание, а тем более - имя и отчество. Эти холеные руки навсегда убирали "своих". Чаще всего ─ за дело. Иногда - в интересах дела. Встретить Кривича в коридоре считалось дурной приметой, а в кабинете шефа - к чьей-то внезапной смерти.

Мушкетов догадывался, что Кривда копает и под него тоже. Он даже собрал кое-какой компромат, пополняя его в ходе рабочих допросов с пристрастием. Как разведчик, как аналитик Кривич был никакой. Но в заплечных делах ему не было равных. Вот одна из последних новинок: обычный телефонный звонок.

- Как дела, как здоровье?

А накладкой проходит сигнал на отключение сердца - неслышимый, неразличимый. Такой же сигнал посылается мозгом в мгновение смерти.

- Слава Богу, нормально, - успевает ответить клиент, а далее - долгий выдох с исходом души.

Он все же заставил себя набрать этот номер. Где-то в дебрях подвала зазвенел телефон.

- Вас слушают!

Услышав тихий вкрадчивый голос, Мушкетов хрипло сказал:

- Время пришло, действуй!

Глава 23

...В устоявшейся тишине глухо звякнул амбарный замок. Я вдавился в укромный угол прежде, чем задрайки успели выскочить из пазов - не придавили бы, дьяволы! Еле держась на ногах, поминутно натыкаясь на невидимые в темноте кастрюли, ящики и мешки, через высокий комингс кладовки перевалили две черные тени. Теряя равновесие, они неловко взмахивали руками, наверное, для того, чтобы в случае чего успеть ухватиться за узкий луч тусклого фонаря.

От души отлегло: не только меня не заметили, но и друг друга, по-моему, различают весьма смутно.

- Эй, электрон, Орелик, ты где? - я с облегчением идентифицировал посвистывающий шепот нашего повара. - Не можешь подключиться к береговому питанию - работай за него осветителем! А ну, отодвинь ту вон канистру. У меня, где-то сосиски еще оставались...

- Я же тебе объяснил: когда на другой причал перетащат - сразу же подключусь. А здесь не могу: у меня кабель короткий, метража не хватило... А хлеба у тебя нигде не осталось?

- Что ты мне в морду фонариком тычешь? Посмотри в бумажном мешке. Да не в том!

- Ага, вроде нашел. А то, как Антон говорил, жрать хочется, как на убой.

- Вот тебе и "на убой". Грохнули его - и концы в воду!

- Он чувствовал. Последнее время был странный какой-то, как не от мира сего. Слышишь, Валентин, а давай вместе сходим в каюту за кабелем? А то одному вроде как страшно... как я без кабеля подключусь?

Чтоб не спугнуть невиданную удачу, я на цыпочках покинул временное убежище. Спасибо вам, мужики! Своим появлением вы сэкономили для меня уйму времени!

Пролетающие отблески света на мгновение ясно высветили камбузные часы. Они показывали двадцать часов и двенадцать минут. Медленное продвижение электрических огней за стеклами иллюминаторов смазывало до омерзения знакомую картину. По множеству косвенных признаков я с легкостью догадался, что наш СРТ перетягивается буксиром вдоль внешней стенки плавмастерской "Двина". Интересно, хватит ли у Жорки ума поискать меня на другой стороне залива? Здесь, где меня, похоже, похоронили. Вон как хорошо поминают!

В тесном рабочем тамбуре я с ног до головы облачился в прорезиненный рыбацкий костюм, влез в высокие сапоги. В этой одежде все на одно лицо. Теперь, даже если по следу пустят собаку, она не отреагирует на меня: все забьет общий для этих мест неистребимый, всепроникающий рыбный дух.

По крутому скользкому трапу я выбрался на промысловую палубу. Прислушался, осмотрелся. Вынул из прошлого свою спортивную сумку, натянул на глаза обгаженную чайками каску, перешагнул через леер и спрыгнул вниз на ребристое железо причала. Было тихо. Тускло светили огни. Теперь - только вперед! Пара минут форсажа - и там, на границе света и тьмы, начнется дорога к свободе: изнурительно долгий и очень крутой подъем, поросший густым перелеском. Разбитая грунтовка, ведущая к единственной в этих местах автостраде, осталась чуть ниже и далеко справа.

Почти каждую осень я собирал здесь грибы, исходил все окрестные склоны вдоль и поперек, а теперь ничего не узнавал: ночь всегда резко меняет картины и расстояния. Переплетения веток то безвольно скользили по прорезиненной поверхности рокона, то мягко пружинили, а потом - резко стегали по спине, плечам и надвинутой на глаза каске. Я бежал, спотыкаясь о невидимые в темноте коряги и корневища деревьев, падая, поднимаясь и снова падая. Громоздкая спортивная сумка тоже цеплялась за все. И переброшенная через плечо, и притороченная за спиной и даже - с огромным трудом втиснутая за пазуху, она очень мешала. Разгоряченное тело под толстой резиной почти не дышало. Несмотря на ночную прохладу, я был мокрым, как мышь после рекордного марафона.

Боже мой, как же мне хочется пить! Но не время. Нужно еще обогнуть по дуге высокий скальный разлом, чтобы держать за спиной его отвесную кручу и взять под контроль открытое пространство перед собой. Последние метры я просто катился со спины на живот - не было сил даже ползти. Каска слетела вместе с присобаченной изнутри колючей шерстяной "пидоркой", сварганенной народными умельцами из обрезанного рукава теплого рыбацкого свитера. Голова окунулась в океан бодрящего, свежего воздуха и в душу ударил неповторимый, щемящий запах северных березовых перелесков. Господи, как хорошо!

Я поднялся, сходил за каской и присел на замшелый камень. Порывшись в сумке, на ощупь извлек из чехла обоюдоострый шкерочный нож, выточенный из осколка рессорной стали и сунул за голенище, предварительно урезав его до приемлемой высоты. Сигареты в нагрудном кармане рабочей куртки настолько раскисли от пота, что пришлось выбросить пачку.

Предчувствие близкой опасности пришло много раньше, чем случайная ветка хрустнула под тяжелым, армейским каблуком, прежде, чем острые лучи фонарей взрезали поредевшую листву осеннего леса.

Похоже, экспертиза не удалась.

Место у края скалы я выбрал для отдыха не случайно. Давно его присмотрел, хоть не рассчитывал, что когда-нибудь пригодится. Стараясь не очень шуметь, я плотно залег на узком каменном выступе, еле втиснувшись под нависший над ним, пропахший плесенью и грибами, толстый слой дерна. Главное, не смотреть вниз, а еще лучше представить, что это обычная парусная тревога.

Каждый нормальный человек боится высоты. Я научился преодолевать этот страх во время учебной практики на парусной баркентине "Сириус". Труднее всего было заставить себя бежать следом за всеми по сигналу тревоги и подняться хотя бы на самую нижнюю рею. Остальное дошло через руки: чем выше ты успеешь взобраться - тем легче парусное полотно, тем проще с ним управляться. Уже в конце первой недели мы искренне завидовали тому, кто успевал всех обогнать и "взлететь молодецки" под самый топ. Глянешь оттуда на палубу: (мама моя!), а она не больше детской ладошки.

- Не отставать! Не растягиваться! - голос Стаса был перетружен и зол.

Первогодки, - удовлетворенно подумал я, окутывая пространство вокруг себя двойным защитным экраном, - первогодки или курсанты. Не сошел же "психолог" с ума, чтобы без дела орать на зачистке?

- Осторожнее, олухи! - грянуло прямо над моей головой. - Кто вас учил так обходить препятствия? Дистанцию, дистанцию соблюдать...

На каску просыпались песок и мелкие камни.

- Теперь уже скоро, - успокаивающе произнес чей-то знакомый голос, - слышишь, как рыбой несет?

Я прижался к скале, как в детстве к материнской груди, даже кончиками волос ощущая разящий, безжалостный свет, шарящий над моей головой.

- Так, машины уже на подходе: шустренько, молодцы.

Кажется, это молчун Игорь. У него, оказывается, картавый прононс. Я хотел было представить себе внешность капитан-лейтенанта: благородную седину на висках и тяжелую челюсть убийцы, но земля под кованым каблуком щедро присела. Меня чуть не выдавило из норы.

- Осторожнее, черт, не пугай! Смотри куда прешься. Грохнешься тут смертью храбрых и других за собой! Вон какая высотища - фонарик не добивает...

Шаги начали удаляться. Сначала направо, потом вниз. Наконец, затихли совсем.

- Господи, - шептал я, почти не дыша, - Господи, неужели мне опять повезло? Господи, как хорошо, что у них фонари вместо приборов ночного видения и Стас вместо собаки! Господи, только бы... только бы никто не обернулся, пока я не выберусь на поверхность!

Луч фонаря, совершив полукруг, ударил в мою сторону, змейкой вернулся обратно и уткнулся под ноги человеку в выцветшем камуфляже. Вокруг него тот час же образовалась громадная лужа света.

Я откатился подальше от края в сторону замшелого валуна. Затаившись в его тени, осторожно выглянул из укрытия.

- Что у тебя там?

- Сигареты. Почти полная смятая пачка. И рыбой несет...

- Ты лучше, лучше смотри! Тут еще и презерватив почти не использованный, тоже рыбой несет. Вон, чуть подальше, бутылка из-под "Стрелецкой"... ты собирай, собирай, да сидор открой пошире! - голос Стаса звенел от ярости. - А ну, прекратить ржать! Вперед, шагом, арш!

Белобрысый мальчишка злобно передернул плечами, отчаянно сплюнул. От всей души матюкнулся простуженным басом. Десантура! Пуговицы расстегнуты до пупа, укорот АКС-74У болтается в районе яиц, берет заправлен под левый погон. (Правша, стало быть, или двурукий). Видок у бойца, как любил дядя Вася Маргелов. ВДВ так раньше и называли: Войска Дяди Васи...

Паренек пнул ногою бутылку из под "Стрелецкой", побежал догонять цепь.

Я вытер холодный пот: опять повезло. Можно спокойно присесть, отдохнуть. Идеальный наблюдательный пункт: отсюда, сверху, очень далеко видно. А "Двина" - та вообще, как на ладони.

По грунтовке, со стороны плавмастерской "Резец", приближалась вереница огней. Я насчитал шесть. Еще столько же заходило со стороны поселка. Да сколько же их?! - люди в камуфлированных костюмах ловко выкатывались из кузовов, поднимались и грамотно разворачивались в цель. Они охватили причалы полукольцом. Сзади их подпирал второй эшелон отцепления. Черные тени стелились над землей: розыскные собаки уже не рычали - кашляли, захлебываясь слюной.

Да, Жорка! Выдающийся дрессировщик ставил тебе экстерьер. Не каждому в жизни доводилось такого предать! Загонял ты меня, Жорка, замучил. Только я все равно закурю. Прямо сейчас, назло тебе, сяду и закурю...

Нервное напряжение не отпускало. Меня колотило, как с приличного бодуна. Губы - и те тряслись. Последнюю пачку сигарет мне удались распатронить только при помощи шкерочного ножа. Стараясь держаться от края обрыва так далеко, чтобы огонек не заметили снизу и достаточно близко, чтобы видеть все, что происходит внизу, я прислонился спиной к своему валуну и, наконец, с наслаждением закурил. А потом, неожиданно для себя самого, затянул вполголоса унылую, дурацкую песню на мотив "Молодого канонира". Слова написались годика два назад, здесь, на "Двине", в разгар ремонтных работ на старенькой сээртэшке со звездным названием "Альдебаран".

Разрядом грохнул конденсатор

А в ём пятьсот микрофарад.

Два черных трупа в телефонах

У передатчика лежат...

Теперь другим стоять в ремонте,

Другим хватать выговора,

На профсоюзном комитете

Гонять в кармане два шара.

Я старательно допел все слова до конца, делая лишь короткие перерывы, чтобы осуществить очередную затяжку.

Как ни странно, после моих многочисленных падений в сумке ничего особо не пострадало. Двухкассетник в упаковке, несколько блоков жевательной резинки, банка конфет "Макинтош тоффо" - все это, для пущей сохранности, было надежно завернуто в мою цивильную одежду. Может быть, я сегодня ее надену, если, конечно, успею добраться до мест, где живут люди. Там, у людей, все вышеперечисленное можно будет без проблем обменять на деньги. Сейчас в магазинах товара - шаром покати, ничего не купить без талонов. Можно сказать, это мой золотой запас. О зарплате можно забыть, о машине тоже - лучше уж сразу ехать к Мушкетову и сдаваться. Не продавать же свой старинный серебряный перстень, с изображением леопарда? Я получил его в наследство от деда и не отдам ни за какие деньги...

Я еще раз взглянул на перстень. Смутное беспокойство не отпускало. Более того, оно постепенно перерастало в тревогу, но никак не желало оформиться в ясную мысль.

Стоп, - сказал я себе самому, - давай-ка еще раз прокрутим в памяти несколько спорных моментов.

Была ли у меня на руке виртуальная копия этого перстня в тот момент, когда я "материализовался" в каюте? Точно была! Я это прекрасно помню, поскольку именно правой рукой пытался пройти сквозь железную переборку. Где же двойник его потерял? Ведь той же самой рукой он расстегивал кожаный плащ перед тем, как засунуть его в обрезок чугунной трубы. Но перстня на ней уже не было. Может, случайно выронил, зацепившись за борт "спасателя"? Тогда это не страшно: отдельный предмет из прошлого не сможет существовать в границах реального времени. Он испарится. Исчезнет так же внезапно, как и возник. А если его отобрал Стас?

Вот блин! Перейдя в эфемерное состояние, я парил, наслаждался свободой и было мне недосуг обратить на это внимание. Но скорее всего, так и было. При аресте, согласно инструкции, все ценности изымаются. Потом, на досуге, составляется протокол, к которому следует все приобщить. А он, наверное, не успел. Представляю себе рожу психолога: только что был - и нет. А где? Куда подевался? Кто спер?

Теперь я понял причину нервозной растерянности этого старого волка. Он, конечно же, давно все просчитал и знает, что никто из его людей не может быть причастен к столь явной пропаже. Стас давно сопоставил звенящую пустоту в голове своего пациента, странное исчезновение утонувшего тела и этот невинный фокус. Стас не хуже меня знает, что он пересек границы дозволенного и должен быть уничтожен.

Глава 24

Часы в вестибюле метро шагнули на семь сорок пять. Один из телохранителей с усилием распахнул тяжелую дверь, другой прикрывал Мушкетова со спины. Сотрудники внешней охраны привыкли к причудам шефа. Сегодня он втиснулся в шкуру обычного москвича. Решил прогуляться пешочком, "как все".

Этой ночью никто в отделе не спал - претворяли в жизнь "задумки" Квадрата. Как он крылато выразился, "наконец-то пришла пора собирать камни у тех, кто держал их за пазухой". Анализировались данные внешнего наблюдения: все, кто попал в объектив более раза, проверялись через главный компьютер. Для "наших людей" были готовы маленькие сюрпризы и большие домашние огорчения. Как следствие, узнаваемых лиц на площади стало намного меньше: у одних проблемы с женой, у других со здоровьем, у третьих - нелады на работе.

Кивнув часовому у знамени, Мушкетов поднялся на третий этаж. Электронный замок отсканировал пропуск, сверил по базе данных сетчатку глаз. Процедура, ставшая ритуалом: она все еще будоражила кровь, холодила голову, заставляла мыслить мгновенно, реагировать правильно, действовать нестандартно. Интуиция говорила Мушкетову, что сегодня его день.

За последним поворотом по коридору - первая сигарета. Это традиция, это на счастье. Часы в кабинете пробили восемь. На рабочем столе зажглась зеленая лампочка, бесстрастно фиксируя наличие дисбаланса. Специалисты здесь уже поработали, составили схему. Все четыре "жука" сидели в стене, граничащей с шахтой лифта. Находящийся там ретранслятор узким лучом указал на подвал соседнего дома.

До телефонов, слава Богу, не добрались, - подумал Мушкетов. - Да и зачем, если в "Конторе" у них свои люди?

Все это, включая "своих людей", естественно, уберут, но только после плановой утечки информации. Пусть и "те парни" узнают о мнимом провале, пусть поучаствуют в поисках. Не все ж нам уродоваться?

Он отодвинул портьеру, глянул в окно. Все та же бригада ремонтников меняла железо на крыше соседнего дома. Нагло работают, сволочи, не таясь, уверены, что дни его сочтены. Дулю им показать, что ли? Откуда бы знать серым ремесленникам, что борт Љ 1 уже обогнул побережье Крыма, что уже через пару часов поступит условный сигнал: "Ценный груз приняли без проблем". Посмотрим тогда, кто первым выбросится из окна.

За дверью шаги. Это майор Устинов, как всегда, пунктуален. Вежливо постучал, хоть обычно заходит без стука. Он весь, как длинный, нескладный вопрос, хотя отвечать сегодня придется ему.

- Значит, утек, подлец? - нарочито громко спросил Устинов.

- Утек! - разведенные в стороны руки. Сам, мол, не знаю как.

- А где это ты, Георгий Романович, побриться успел? Ведь сказано было: с аэродрома - сразу сюда.

- Побрился прямо в машине электромеханической бритвой. Удобная вещь! Хотите, такую же подарю?

- Смотри у меня! А то, как говорил мичман Медведь, начальник офицерской губы с Рыбачьего острова, "трое суток ареста, и на ночь шинельку не выдавать!"

Устинов понимающе ухмыльнулся. Слово "медведь" - кодовое: условный сигнал, что их беседу прослушивают. Но, кажется, он понял все раньше. Еще до того, как услышал слово "медведь" и взял в руки листочек с инструкцией. Если так, молодец! Толковая смена растет.

Чтобы заполнить паузу, Мушкетов полез в сейф, загремел хрустальной посудой. Подумав, достал пару рюмок и бутылку шотландского виски.

- С утра говорят, не принято. Но мы с тобой не из тех, кто блюдет традиции, а из тех, кто их создает. Вот и шарахнем заграничного первача за наше общее дело, а заодно и поговорим. Разговор, сам понимаешь, будет долгим и не очень приятным.

В подвальном помещении малоприметного дома, двое дюжих парней "резались" в быстрые шахматы. Игра шла на вылет. Третий лишний, бездарно просадивший предыдущую партию, сидел чуть поодаль в наушниках, сдвинутых на виски, дежурил у застывшего на паузе магнитофона.

- Кто каким местом думает - на нем и сидит! - прикалывался коротко стриженый голубоглазый блондин, будто бы сам он сидел на своей лысине. - С началом тебя, Петрович, нового рабочего дня!

А зачем руководителю голова? - вторил ему здоровяк в кожаной куртке, - Петрович у нас главный специалист по слабому полу, привык обходиться ее уменьшенной копией!

- Хорошо рядом с вами сидеть, - огрызался Петрович, - будто в дубовой роще! Даже слышно, как рюмки звенят.

- Что, уже? Силен старикан! - человек в кожаном пиджаке с готовностью подхватил новую тему. Ему, привычному к живой оперативной работе, было скучно.

- Уже закусывает лимончиком с сахаром. Эх, мужики, где бы себе такую работу найти? - сгорел бы на производстве, но зато с трудовым орденом.

Петровичу, человеку без особых примет, с редкой проседью в черных висках, было чуть более тридцати. Его товарищам и того меньше. Жить, всем троим, оставалось ровно пятьдесят четыре с половиной минуты, если верить часам на стене кабинета, который они уже вторую неделю безуспешно прослушивали. Не зная отпущенных сроков, люди меньше всего думают о душе.

- Не смей говорить такие слова, - с притворным негодованием молвил блондин, - у подчиненных подрывается вера в высшую справедливость. Не тебя ли я встретил в Доме кино в обществе очень шикарной дамы? По-моему, вы за столом не постились.

- Ша, Вовка, проехали тему. О работе ни слова!

Было видно, что Петрович смутился, даже слегка покраснел.

- Ну-ка, ну-ка, - Вовка усилил нажим, - слышь, Гусар, по-моему, нас за дураков принимают. О какой работе ты говоришь... или это была она?

- Ох, мужики, не было бы это служебной тайной, я бы сказал, что да.

- Ни фига себе! - Вовка откинулся в кресле, - а я-то, дурак, думал, там мымра какая-нибудь! Ай да Момоновец! И как, интересно, все это выглядит, когда он ее "на предмет" приглашает?

- Как-как, - вмешался Гусар, - старым дедовским способом! Раз - и баба пищит, два - и пальчики на ногах поджимает. Что пристал к человеку, разве не видишь, что тема ему неприятна? Запал, командир? Я б на такую тоже запал.

Петрович грустно кивнул:

- Жалко мне убивать эту бабу, а что делать? Я ведь ей уже подарил... нашу брошку. А она, дурища такая, кофту себе подобрала такую... под цвет рубина.

- И что, каждый день будет ее носить?! - вдруг, всполошился Вовка. - А если случайно на камень нажмет?

- Нет, цепь не замкнется, - успокоил его Гусар, - уж поверь мне, как специалисту. Все сделано с поправкой на дурака. Система сработает, если все три условия совпадут по месту и времени. Нужно, чтобы Момоновец был у себя в кабинете, чтобы он подал голос, да и девчонка должна быть где-то поблизости, не далее двадцати метров.

- Хорош, мужики, душу мотать, - рассердился Петрович, - Что, да как? Давай лучше о водке.

- Давай, - согласился Гусар. - Я в последней командировке ящик "Андроповки" сдуру проспорил!

- !!!

Дождавшись уважительной тишины, рассказчик продолжил:

Посылают меня в Архангельск. Контора у них на центральной улице, на дверях табличка для ненормальных: "Вход в КГБ". А есть ли оттуда выход и где он находится, - того не указано.

Зашел вечерком к старому другу. Выпили, закусили. Потянуло на приключения.

- Где тут у вас, - говорю, - самый съемный кабак?

- В любой, - отвечает, - иди, не ошибешься! А вот "Юбилейный" обходи стороной. Там играет Резицкий - местная знаменитость. Контингент собирается весьма специфический: студентки, да мамины дочки. Приходят просто потанцевать, да послушать его музыку. Они никогда не снимаются и за столиком почти не сидят, так как все у эстрады толпятся.

Зло меня разобрало:

- Спорим, Димон, на сорок бутылок, что пойду в этот ваш "Юбилярный" и любую сниму, на которую пальцем ткнешь!

- За сорок бутылок, - говорит корефан, - я и двух уведу. Ты попробуй так, за идею.

- Нет, - говорю, - за идею не интересно. Только на пару ящиков.

- Заметано! По рукам?

Поспорили, причипурились, приходим. Не кабак, а чистый "Универсам": люди давят друг друга у сцены, как у пивного ларька. А приятель мой - та еще сволочь - вилкой в толпу тычет:

- Видишь вон ту, рыжую, чуть в сторонке с подружкой отплясывает? Это дочь моего непосредственного начальника. Вперед!

А девчушка - совсем ребенок. Пришлось поднимать руки.

- Сдаюсь, - говорю, - гражданин провокатор, завтра же получите выигрыш.

А он, гад, от смеха давится:

- Самоотводы не принимаются! Ты вот что: в постель не ныряй, но присутствие обозначь. Тогда половину долга скощу! И сует мне в карман свой диктофон.

Делать нечего, дожидаюсь танец помедленней и подхожу:

- Разрешите вас пригласить?

А она нос воротит. На мордахе сплошное сомнение: "Как бы, дядька, тебя приличней послать?"

Забрасываю крючок:

- Девушка, у вас глаза очень честные. Мне кажется, вам можно довериться.

Она мне, сразу же, руки на плечи, но дистанцию держит. Бабы, - они существа любопытные. Если бы отказала, потом бы неделю мучилась: что ж ей сказать-то такое хотели?

Приглашаю ее за столик - опасно, мол, могут подслушать. Приятель мой, как увидел, что мы вместе идем, враз испарился. Смотрю ей в глаза, наливаю бокал шампанского и шепотом говорю:

- Мне на сутки где-то укрыться нужно.

- Что с вами случилось? - в зеленых глазах испуг и тайное ожидание.

А я уже в роль вошел, вежливо ее успокаиваю:

- Не волнуйтесь, я никого не убил, не ограбил. Сегодня приехал из Ленинграда. Работал там, до недавнего времени в обкомовском мужском бардаке...

Она как-то нервно хихикнула и строго спросила:

- Не врете?

- Ну что вы! - я вполне натурально обиделся. - Во властных структурах полно одиноких женщин. В силу своей занятости, им не до личного счастья. А мы, по задумке Романова, - главная составляющая их эффективной работы.

- И что же вам там... не работалось?

А ничего девчушка: ладненькая, смазливая. Юмор глубинный и очень едкий. То, что она подкалывает, я догадался разве что, по глазам. Но все равно свою партию гну:

- Сейчас ведь борьба с привилегиями. Ополчились на нас, на спец магазины, на спец поликлиники. Журналисты что-то пронюхали. Ходят слухи, что кто-то из наших сотрудников обслуживал малолеток. В общем, скандал за скандалом и пока все утихнет...

Честно сказать, я уже думал все, хана и второму ящику! Но тут эта пигалица что-то в умишке прикинула и быстренько взяла быка за рога:

- Мне кажется, вам опасно оставаться на людях. Пойдемте ко мне, прямо сейчас. Папа в командировке, а мама на юге. Будет только через неделю. Вы меня здесь подождите. Я быстро, только за столик схожу расплачусь.

Ребенок-ребенок, а быстренько сообразила, что второго шанса переспать с профессионалом может и не представится. Так верите? - через черный ход пришлось убегать. Она меня, говорят, по всему ресторану разыскивала...

Так вот, я себе и смекаю. Был у этой девчушки, какой никакой паренек. А куда деваться? - возраст такой. Наверняка целовались, в любви друг другу клялись. А тут появляюсь я - и все эти клятвы побоку! Может, Петрович, твоя бабешка тоже на два фронта работает? Тебе самому это не кажется странным: вторую неделю пишем - и все ни хрена?

- Да нет, - усмехнулся Петрович, - ты, Мишка, не прав. А почему не прав - про то долго рассказывать. В том, что Момоновец ни разу еще не прокололся, нет ничего удивительного. Он мужик крученый-верченный, как поросячий хвост. Иногда, сам себя за дурака держит. Послужишь с его - сам таким станешь. Да нам-то много не надо: слово, еще полслова, чтобы хоть какая-то зацепка была...

- А ну-ка тихо, ребята...

- Ну-ка тихо, ребята! - те же слова произнес и полковник КГБ Максимейко.

Он внимательно прослушивал запись, сделанную его хлопцами, и терялся в догадках. Полковник не понимал, что заставило всех троих срочно сорваться с места и безоглядно ринуться навстречу своей смерти. От их "Жигулей" остались только куски окровавленного металла.

Максимейко напрасно просил тишины. Сотрудники 7-го отдела, не задействованные в работах на месте взрыва, и так потрясенно молчали.

- "Признайся, майор, ты ведь тоже поверил, что он утонул?"

При звуках этого голоса Максимейко вздрогнул.

- "Это была очень хорошая имитация. Для милиции могла бы сойти. Поди, разберись без наших экспертов, что кровь на шапке из вены?"

- "Он очень основательно подготовился. О чем это говорит, майор? Позорный, печальный факт: Сид вычислил ваших людей буквально навскидку. Растет, гаденыш! Город блокирован?"

- "Мышь не проскочит!"

- "Этот парень не мышь. Он на двести процентов использовал единственный шанс - вырвался из замкнутого пространства окруженного водой корабля. Нет, надо было топить. Как говорил Гейдрих, "топи их всех на хрен!"

- "Простите, не понял?"

- "Это шутка такая! К чему мы, майор, пришли? Теперь у него для маневра огромный город. Ваши кордоны он обойдет, можешь не сомневаться. Я бы, во всяком случае, нашел не один способ. Теперь его ход. Его шанс. Мы выиграем только в одном случае, если правильно рассчитаем, в каком направлении он последует..."

Голос, привыкший повелевать. Максимейко готов был поклясться, что слышал его не один раз. И слышал совсем недавно. Он снова и снова перематывал микро-кассету, вслушивался в интонации, но искомый образ в памяти возникать не хотел.

- Мы выиграем только в одном случае: если правильно рассчитаем, в каком направлении он последует, - Мушкетов с шумом отодвинул пепельницу и налил по второй. - Давайте еще раз повторим пройденный материал. Итак, что нам известно об этом человеке? Я слушаю вас...

Устинов пригубил содержимое рюмки, задумчиво пожевал кружочек лимона:

- Даже не знаю с чего начать.

- Начните сначала.

- Впервые объект упомянут в наших архивах 14 июля 1974 года. Место действия - внешний рейд порта Александрия, пик напряженности на Ближнем Востоке, арабо-израильский конфликт. В 12 часов 17 минут, если верить записям в судовом журнале, теплоход "Руза" Северного ордена Ленина морского пароходства, был атакован двумя израильскими ракетными катерами. После взрыва на главной палубе, в районе второго трюма, произошло смещение груза. Крен достигал десяти с половиной градусов. Возникший на судне пожар, удалось потушить силами экипажа. Никто из людей, по чистой случайности, не пострадал. По данным военного спутника, почти в то же самое время, был зафиксирован массированный налет израильской авиации на грузовые причалы порта. Теперь уже не осталось сомнений, что причина двух этих крупномасштабных акций - пассажиры в составе "Рузы", - два человека по линии нашего ведомства. Они должны были получить и проверить информацию, свидетельствующую о причастности "Моссада" и спецгрупп ЦРУ США к пропаже двух наших зенитно-ракетных комплексов...

Как давно это было! - печально подумал Мушкетов. - Стоит немного выпить, и опять меня память возвращает к этому дню. Где исток этой грусти?

...Тем утром он проснулся от шума. Кто-то стучал палкой в броняшку иллюминатора. Мушкетов оделся и вышел на палубу. Боцман отбил три склянки - три смычки якорь цепи в воде. "Руза" застыла на внешнем рейде порта Александрия. Стук повторился. Несколько человек свесились через леер. Где-то внизу танцевала утлая джонка. На ней восседала продувная, небритая рожа и "шевелила" веслом.

Абориген улыбнулся, обрадовался, что заметили:

- Махмуд комсомолец, - церемонно представился он и для верности, стукнул себя кулаком в грудь. - Эй, Гагарин, Титов, Терешкова, что нужно? Алескандрия все есть: порнография есть, нож автоматик есть, шпанский мушка есть, гондон - усы есть - Алескандрия все есть!

- Уйдите, Виктор Игнатьевич, - раздался знакомый голос, - Не вздумайте связываться: не народ, а одно название. Родную сестру продаст за браслет от часов. А ворье несусветное! Стоит на палубе, смеется, смотрит тебе в глаза, а сам голой пяткой медную пробку выкручивает. Матросы ее вчетвером затягивали, а он - голой пяткой!

Ты разве здесь раньше бывал?

Увидев Антона, он опять испытал чувство неловкости. Впрочем, нет, не опять - после того самого случая, они впервые столкнулись так близко: с глазу на глаз, без посторонних. Мушкетов хотел уйти, не дождавшись ответа, но выручил Векшин. Не выспавшийся и мрачный, он потянул его за рукав. Пришлось возвращаться в каюту, чтобы снова погрязнуть в суете суматошных дел. Москва торопила. Ей, как воздух, нужен был результат. Под высоким начальственным задом шаталось кресло. Наконец, позвонили из консульства, сказали, что катер за ними придет часа через два.

Наскоро пообедав, они с Векшиным вышли на палубу. На душе было пусто и муторно. А потом его накрыл с головой приступ холодной ярости: это ж надо? - какой-то ублюдок играючи проникает в тренированный мозг разведчика! А на что он еще способен, этот Антон? Жаль, что Женька носится с ним, как дурак с писаной торбой, а то б... интересно, знает ли он, о чем я сейчас думаю?

Антон работал, взобравшись с ногами на леер. Руки у него были заняты. Он смешно шевелил губами, сдувая капельки пота с кончика носа. На лице, припорошенном разноцветными хлопьями, сияла улыбка:

- Да вот, изоляторы чищу, - сказал он, предвосхищая возможный вопрос. - братья матросы краской измазали, а Владимир Петрович ругается. Нет, говорит, никакого приема - сплошное непрохождение... вы от нас навсегда?

Ну вот! Он уже знает, что мы уезжаем!

Антон спрыгнул на палубу, вытер руку подолом рубахи - хотел протянуть ее для прощания. И вдруг, он застыл. Что-то такое в его глазах заставило Мушкетова обернуться.

Если след летящей ракеты имеет вид огненной линии - она не твоя. А если, как огненный "шарик" - значит, ты - ее цель. В данном конкретном случае огненных шариков было два, а сколько других линий - не было времени пересчитывать. Он очень испугался за друга.

Говорят, в минуты смертельной опасности, человек вспоминает о самом важном. Мушкетов вспомнил Вьетнам, весну в горах Чьюнгшонга и себя, разбитого в хлам. Все это вылилось в крик:

- Женька, атас, Женька!!!

Векшин схватил мальчишку за шиворот, что есть мочи, отшвырнул в сторону и упал на него всем телом. Сверху на кучу малу навалился Мушкетов.

Сначала рвануло у грузовой мачты, в районе третьего трюма. Осколки барабанили по надстройке, прошивали ее, как консервную банку, влетали в раскрытые иллюминаторы. Дверь над их головами сильно тряхнуло. Одна из задраек с треском вышла из паза. Это срезало дужку большого навесного замка. Вторая ракета упала у правого борта, окатила холодным душем. Стальные цепи, крепившие палубный груз, разошлись как гнилые нитки - не выдержали чудовищной перегрузки. Взрывная волна ударила в днище. Пароход покачнулся, загудел всей своей громадной утробой и медленно лег на бок.

Аборигены на джонках, шакалившие по рейду, прыснули было вон, но завидев большую халяву, рванулись вперед, на стену огня. В море сползали пылающие пакеты лучшего в мире северного пилолеса. Если проявить расторопность, можно хорошо поживиться. Добычи хватит на всех!

На судне сыграли тревогу. Люди тушили пожар, спасали все, что еще было можно спасти. Во всех четырех трюмах были точно такие же доски. Они запросто могли загореться от высокой температуры. У забранных брезентом горловин трюмов было жарче всего. Матросы брандспойтами отсекали пламя, оттаскивали баграми горящую древесину. Внизу, под железной палубой, сработала автоматика, включилась автоматическая система пожаротушения.

Мушкетов поднялся на ноги, окинул глазами замкнутый круг горизонта. Над причалами порта клубился дым. Где-то там завывала сирена, гремели взрывы, слышались выстрелы.

- За что они нас? - тихо спросил Антон. Из прокушенной нижней губы на рубаху капала кровь.

- За то, что мы есть...

Глава 25

Секунды в бешеном ритме продолжали стучаться в сердце. Оно куда-то летело, а я ползал вокруг своего камня, осматривал близлежащие впадины. Как назло, все они были сухими. Эта осень выдалась без дождей. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. Какие тут могут быть дальнейшие планы? Все мысли сомкнулись в одну: о воде. Как жаль, что нельзя возвращать из прошлого, то, что тобою туда не положено!

К причалу поселка подходил, между тем, пассажирский катер "Михаил Карпачев". Наверное, боцман готовил его к покраске - пятна свинцового сурика смотрелись очень неряшливо на белоснежной надстройке и был он таким же меченым, как тот, кого матерят, заслышав это название.

Проводники с собаками и бойцы потянулись к району посадки. Наверное, Жорка нашел более подозрительное место и решил перебросить туда личный состав. А попутно, проверить меня на вшивость. В другое спокойное время я бы посмеялся над Устиновым: ишь ты, каков хитрец! Катер это ловушка для дураков. Смешаться с толпой и проникнуть туда дело нехитрое. Вот он и надеется, что я, если не клюну, то хоть как-нибудь себя обозначу. У него ведь сейчас какой интерес? - не поймать меня важно, не выманить из укрытия, а узнать для себя: жив ли я, или действительно утонул?

Нет, Жорка, не жди от меня подарков. Так бывает только в кино. Мы с тобой обязательно встретимся, но по моей воле и на моих условиях. Я просто приду туда, где меня не ждут, где даже не догадались оставить засаду - в тот самый трехкомнатный люкс, который сейчас занимаешь ты. Я не могу туда не прийти, потому что, именно в этом номере для меня заложен тайник.

Стараясь держаться "золотой середины" между дорогой открытым пространством у берега, я все больше забирал влево, в сторону единственной в поселке многоэтажки, несущей в своем основании продовольственный магазин. Водки в нем отродясь не бывало, что отрицательно сказывалось на его репутации в рыбацкой среде. Лишь изредка завозили "Стрелецкую". А что такое "Стрелецкая" для здорового мужика? - так, баловство. И во рту насрато - и деньгам растрата. Уж лучше одеколон. Но если сильно прижмет, квалифицированный конь покрывал расстояние туда и обратно за двадцать три с половиной минуты. В этом доме жила и работала наша Маманька - единственный человек, к которому я мог бы сейчас без особого риска обратиться за помощью. Её знали все. Она тоже - почти всех, но никого конкретно. Наша, постоянно мигрирующая с берега в море братия, была для нее на одно лицо, как она говорила, "сынульки".

Маманька - типичный советский продавец со всеми свойственными профессии достоинствами и недостатками, стопроцентный типаж и для журнала "Фитиль", и для "Доски почета".

Есть общая радость, есть общее горе. Бывают еще случаи массового психоза, когда всему коллективу край, как хочется выпить. Те, кто накануне крепко накануне поддал и совершенно другие, что вообще считались непьющими, вдруг зажигаются идеей: что-нибудь сообразить. Чаще всего такое случается, когда судно стоит на ремонте, где люди страдают без денег намного сильней, чем от каждодневной пахоты на измор.

В один из таких моментов, кто-то, вдруг, вспомнил о стокилограммовой бочке с селедкой. Ее прихватили по случаю у рыбака-карела, с которым делились топливом в Белом море. Такую селедку в нашей стране едят в одном-единственном месте - за высокой кремлевской стеной. Обитает эта деликатесная рыбка тоже в одном-единственном месте: в уникальном островном микроклимате Соловков. (Если кто интересуется, может почитать на досуге "Красную книгу", там о соловецкой селедке много написано). Бочку мы тогда привязали к парусу на палубе верхней надстройки, да так про нее и забыли.

Когда душа коллектива желает праздника, нет преград на его пути. При помощи веревочных талей, бочку с рыбой опустили на палубу. А потом, как любимую женщину, несли на руках до самой дороги. Задача по воплощению коллективного замысла в конкретный конечный результат была возложена на боцмана Маленковича.

Леха - это наша легенда. Дружбой с ним гордятся, как орденом. Таких здоровенных мужиков я, честно признаться, раньше не видел. Говорят, до прихода в колхозный флот, он ударно трудился молотобойцем на кузне. Как-то, в один присест, мы скушали с ним семнадцать бутылок водки, а когда она кончилась, пошли в кабачок. В такси меня развезло, но Леха не бросил друга в беде. Он занес меня в ресторан, усадил за стол, стал заказать выпивку и закуску. Халдеи, естественно, встали в позу и пригрозили вызвать милицию. Но Леха - на то и Леха, чтобы гасить любые конфликты.

- Тише, - сказал он, - не разбудите! Вы знаете, кто это спит? Это спит специальный корреспондент "Комсомольской правды"!

Ему почему-то поверили. Наш столик обходили на цыпочках. Я спокойно дремал на его необъятной груди, а он пил осторожно, чтобы не разбудить.

Никто, никогда не видел Маленковича пьяным, впрочем... и трезвым тоже. Он был легендой, на фабрике творил чудеса. За это его и терпело начальство с широкими лычками. Леха в море мог быть кем угодно: рабмастером, тралмейстером, боцманом, а то и простым матросом - в зависимости от того, где требовалось заткнуть дыру.

- Ах, ты, гад, - говорили в кадрах, - водку пьянствуешь, разлагаешь. Ну-ка, быстро на "Воркуту", она без боцмана на отходе стоит.

Наверное, Леха был ненастоящий еврей: каменных палат не нажил. Его не особо жаловала даже родня, по слухам, обитавшая где-то в Москве. Леха болел за общество, делился с друзьями последним. Вот и тогда он пер эту бочку в гору, без перекуров. Остальные просто присутствовали. Продавцом, кстати, назначили, опять же его.

- Ты, Леха, еврей, - сказал Сашка Прилуцкий, доставая из-за пазухи синий халат и резиновые нарукавники, - тебе и рулить.

Цену за селедку мы определили самую смешную. Товар пошел на ура. Смятые пятерки и трояки уже вываливались из бездонных карманов Лехиных шароваров. Тогда еще незнакомая нам Маманька, как обычно, в одиннадцать часов, открывшая свой магазин, столбом застыла на низком пороге и ожидала развязки в позе Наполеона со скрещенными на груди руками. Время от времени она укоризненно покачивала головой. Увидев ее, Леха посчитал свою миссию исполненной до конца:

- Остальное так разбирайте! - крикнул он озадаченным покупателям.

- Людей пожалели бы, ироды, - сказала тогда Маманька, - вишь, как по рылу друг друга хлещут! Устроили тут... коммунизм. Вы б занесли вашу рыбу ко мне: я бы и с вами по-человечески рассчиталась, и покупателей не обидела, и сама бы что-нибудь заработала.

С тех пор мы всегда так и поступали. Маманькин телефон на "Двине" знали на память, наряду с телефоном диспетчера. И свято блюли единственное условие: среди продавцов должен быть хоть один человек, которого она помнит в лицо.

После каждой такой операции в разряд абсолютно надежных переходили все новые лица, но первые есть первые. Подойдут, бывало, на "Двине" мужики:

- Слышь, Антон, мы тут рыбный обоз снаряжаем. Ты сходил бы для верности...

Никто из нас до сих пор Маманьку не подводил. Так что за нее я был абсолютно спокоен.

Поселок находился в низине. Он залег вдоль залива широкою лентой и смотрелся с горы, как одна сплошная окраина. Постепенно редеющие заросли окончательно перешли в перелесок. Я настолько ушел в себя, что чуть не свалился в глубокую яму. Попробовал ее обогнуть - наткнулся на деревянный крест. Тьфу ты, да это же кладбище! Частоколы оградок как будто бы выросли из земли.

У одиноко стоящей могилы, я приметил литровую банку с живыми цветами. Там должна быть вода! Я шагнул к ней, почти не скрываясь, хотел было выдернуть из земли, но не успел. С железного памятника смотрела мне прямо в лицо, разбухшая от давних дождей, фотография...

Я оставил банку в покое, присел на скамейку и закурил.

- Привет, Игорек, - сказал я ему, - стало быть, свиделись. Извини, что без водки, не по-людски. Как-то спонтанно все получилось. Ты не поверишь: целых четыре года жаждал свободы - и вот она! - прячься, где хочешь...

Будто бы ставя крест на моей беззаботной жизни, в небо ударили отблески фар и крытые брезентом машины пустились в обратный путь.

До нужного дома было всего ничего: метров сто пятьдесят. В старой воронке от авиабомбы, я наткнулся на довольно глубокую лужу. Наконец-то напился и привел себя в относительно божеский вид. Там же переоделся в не совсем еще старые джинсы, легкую куртку из мягкой кожи, и замшевые ботинки.

От старой одежды избавился кое-как: завернул в прорезиненный рокон, забросал мелким мусором и прелой листвой. Если найдут - пусть знают, что я еще жив.

Маманька как будто специально поджидала меня за дверью. Увидев, испуганно отшатнулась:

- Ф-фу, сынок, напугал! Я-то думала, это сестра прорвалась сквозь кордоны. У нас тут страсти мордасти: бандита какого-то ловят с собаками. Ты в комнату проходи... рыбу принес?

- Выше бери, Маманька, - бодро ответил я, выкладывая содержимое сумки на стол, - сегодня вернулись из рейса. Это тебе, подарки от верных гвардейцев. Вот только магнитофон... его бы хотелось продать.

В глазах у Маманьки вспыхнул азарт:

- Сколько?

- Мне, в принципе, все равно. Хватило бы на билет. Дашь пару стольников - не обижусь, а если больше - спасибо скажу.

Азарт сменился разочарованием:

- Дешевишь. Контрабанда, что ли?

- Да нет, неприятности у меня. Улетать срочно нужно. Можно я позвоню?

- Умер кто?

- Вроде, пока нет.

- Ну, зайди в прихожую, позвони. Телефон за дверью, на полке. Я сейчас звук в телевизоре уберу и за деньгами схожу.

Маманька скрылась в соседней комнате, захлопала ящиками серванта.

Диктор в "ящике" беззвучно озвучивал последние новости. Потом появился видеоряд: Московские улицы, танки, бронемашины, люди с железными прутьями, сомкнувшиеся в плотную цепь. Попробуй, скажи им сейчас, что демократии не бывает. Любому покажут "права человека".

- Что там, в Москве, за бардак? - полюбопытствовал я, набирая знакомый номер.

- Какую-то "ГКЧП" будут громить, - отозвалась хозяйка. - Что это за зверь, можешь не спрашивать. Сама покуда не разобралась. Ну, что, дозвонился?

Ни одна из московских квартир не отвечала. Может, Наташка что-нибудь прояснит?

Я снова затарахтел диском, выждал четыре безответных гудка...

- Алло! - затрепетало над миром, - алло, папочка, это ты? - И тут же отчаянный крик, - Уходи-и-и!!!

Где-то рядом с Наташкой послышался шум, гул рассерженных голосов. А потом телефон замолчал. Будто отрезало.

Я тупо уставился в телевизор. Изображение дрожало и прыгало. Наверное, оператор бежал. Потом появилась расплывчатая картинка, будто украденная из моей памяти. Широкая московская улица, старенький тесный дворик. Окна знакомого дома почему-то распахнуты настежь. Потом, крупным планом, фотография Векшина... чье-то тело под простыней. Тело какое-то усеченное. Там, где широкие плечи должна венчать голова, белое полотно резко оборвалось.

Я как будто ослеп. Потом все заполнили огромные маманькины глаза. Она отняла у меня телефонную трубку, осторожно вернула на аппарат:

- Что? Плохо?

Я упал на ее плечо и заплакал.

Откуда-то появился граненый стакан с коньяком.

- На, выпей, полегче станет.

- Легче уже не станет. Я пойду... мне идти надо.

- Вот, - сказала Маманька, - здесь ровно...

Ее оборвал колокольчик, затренькавший в тесной прихожей и частый, настойчивый стук в дверь:

- Федоровна, открывай, это участковый! - и уже из-за предохранительной цепочки, - можно к тебе?

- Входи уж.

Я втиснулся в промежуток между плотной гардиной и открытой балконной дверью.

- Спасибо за приглашение. У тебя посторонних нет?

- Откуда ж им взяться? Разве что, ты?

- А деньги в руке? Для кого приготовила? Взятку мне предложить, наверное, хочешь?

- Ну, ты, Огородников, скажешь! Мы, слава Богу, не ГКЧП, законов не нарушаем. Это я для сестры - Танька с вечера позвонила: достала по великому блату импортный холодильник, а три тысячи не хватает. Вот и подумала, что это она, заполошная.

- Танька твоя теперь, разве что утром приедет. Дорога на Мурманск все еще перекрыта.

- Что ж вы? Ловили, ловили, да не поймали?

- Да кого там ловить? - участковый крякнул с досады, - ветра в поле? Ни фотографии, ни толкового описания. Запер я в нашем "клоповнике" пару бомжей. Знаю их как облупленных, а пришлось задержать. Приказано сверху: изолировать всех посторонних. Ну ладно, Федоровна, бывай! Мне еще сорок квартир обойти надо, не считая частного сектора.

- Вот, - сказала Маманька, возвращаясь в прихожую и к прерванному разговору, - здесь ровно три тысячи. Если нужно еще - скажи.

- Не стоит того эта мыльница, - попытался отнекаться я.

- Бери, бери! - мягко настояла она, втиснув деньги в мою ладонь, - мне лучше знать, стоит или не стоит. Коньячок тоже выпей. Куда мне его теперь, обратно в бутылку? Так разолью половину...

Я выцедил бодрящую влагу. В голове прояснилось.

- Тебе ведь нужно в аэропорт, - с сомением в голосе сказала хозяйка. А знаешь, сынулька, что? Дам-ка я тебе парочку "Плиски". За деньги тебя в Мурмаши вряд ли кто повезет. Во-первых, опасно, а во-вторых, деньги они что? - сегодня есть, а завтра сгорят, как порох в ладони. А коньячок валюта стабильная, даже в сухом законе идет отдельной строкой. И еще... ты, сынок, если хочешь незаметно уйти, прямо с балкона на землю шагни. У меня тут не высоко: этаж вроде второй, а гора под балконом повыше первого.

- Спасибо, мать, - сказал я от всей души, - а это тебе.

Массивная серебряная цепь и кулончик с двумя бестолковыми рыбками упали в ладонь Федоровны. Я купил их Наташке, но не довез. И нисколько не жаль.

Потом я шагнул с балкона на рыхлый склон и пошел, почти не таясь. В памяти отпечаталось обезглавленное тело под казенной, не знавшей любви, простыней и бурые пятна крови.

Прости, отец! Когда-нибудь я научусь успевать во время. Вот только к тебе навсегда опоздал. Ты это знал, отправляя свое письмо и, как всегда, отвечал за каждое слово.

Еще я видел его глаза с прыгающими в зрачках бесенятами:

- Антон, иди скорее сюда. Иди, пока Наташка не видит. Смотри!

Рыжие веснушки на широкой спине все в глубоких царапинах.

- Залез куда?

- Не куда - на кого! Ох, и баба, гренадер, а не баба! Из Риги ко мне на недельку приехала. Соскучилась. Будто бы нет там, в Прибалтике, мужиков! Губищи такие, что полморды засасывает. Вырвусь от нее, воздуха хлебану, а она все целует, целует. Тебя, - говорит, - одного люблю, а как до любви дело дойдет, спину мою на лоскуты истязает! Не уж то у баб это вроде инстинкта?

Отец никогда не был женат - служба не позволяла. Наташку он удочерил, когда она была уже школьницей. Ее родители - разведчики по линии ГРУ - погибли, уходя от погони, под городом Ла-Рошель. Теперь уже никто не поверит, но всемогущий шеф Евгений Иванович Шилов боялся своей дочурки пуще провала. Наверное, потому, что, скорее, она была для него матерью, чем он для нее отцом.

Дня через два после случая со спиной, он, опять же, тайком, он показал мне две мягкие рукавички на шелковой ленточке, продемонстрировал спину и с гордостью пояснил:

- Понял, сопляк, что такое техника безопасности?

Прости родной, но я навсегда запомню тебя таким.

Глава 26

Заметно похолодало. Во время отлива Гольфстрим уже не столь щедро дарит городу тепло своих вод. Пришлось возвращаться к месту последней лежки за теплым рыбацким свитером. В воронке от бомбы я покурил, вздохнул и направился к Игорю.

В устоявшемся свете луны могилка преобразилась: обрела небольшую гробницу и довольно приличный памятник. Ограждали периметр тяжелые якорь-цепи. Все что внутри ограды, было засыпано керамзитом. На фотографии Игорь как будто с похмелья - распухший и грустный. Не велика беда: как говорила когда-то бывшая моя благоверная, "тебе все равно, с кем пить".

- Ну, что, старина, прибодримся? - Я щедро плеснул на гробницу и тоже сделал четыре глотка.

Все в этом мире двигалось. Все, кроме Игоря. "Михаил Карпачев" нес свои ходовые огни в сторону морского вокзала. Крытые брезентами ЗИЛы, тяжело завывая, карабкались на трассу, цепляясь за низкое небо узкими лучами противотуманных фар. Всего машин было чуть больше двадцати.

- Нет, Игорек, - возразил я своим невеселым мыслям, - осилить залив вплавь - совсем безнадежное дело. Любой посторонний предмет на его безупречной глади - как казенный треух на новогодней елке. Он сразу же лезет в глаза и не потому, что большой, а потому, что весь вид портит. Ну, давай еще по одной. Это мое прощание с морем. Никогда - слышишь? - никогда не примерю я на себя эти слова:

Грустить в начале рейса не резон.

Как будто неизбывную потерю

Я все еще нащупываю берег,

Ударившись глазами в горизонт.

Прости меня, далекая земля,

За то, что я, твой непутевый житель,

Смотрю в свою последнюю обитель

С далекой точки. Точки корабля.

Да, Игорек, больше не посмотрю. Я теперь человек земли.

Между тем колонна машин, уже оседлавшая трассу, начала движение в сторону Колы. Метров через пятьдесят-шестьдесят ЗИЛы слегка притормаживали. Черные тени на ходу прятались под брезент. Эх, выскочить бы на обочину, вцепиться в кузов последней машины, да промчаться с ветерком до моста! Нет, это тоже не выход. Попробуй, предугадай: кто и с какой стороны вздумает в этот кузов запрыгнуть? Другое дело, проскочить через автостраду сквозняком, прорваться на скалы и шагать по ним параллельно трассе. Это почти реально. Этот вариант можно оставить, как запасной. Но опять же, есть риск в темноте поломать ноги, потерять ориентир, или наткнуться на военный патруль. Остается поселок. Вот манит меня туда! Из врагов - один участковый и тот застрял с проверкой в многоэтажке. По моим прикидкам, долго ему еще ходить по квартирам.

Коньяк я оставил на столике. Чужие здесь не ходят, а своим грех не выпить за упокой души. А с душою у Игоря было все в полном порядке.

К чувству опасности привыкаешь легко. Кажется, что так было всегда. Весь мир охотится на тебя и даже поселок, старый и добрый знакомый, отгородился от общего прошлого колючей завесою отчужденности. Слишком рано обезлюдели улицы, погрузились во тьму. Бедные обыватели, перепуганные ужасными слухами, забились в щели, как тараканы и притаились там, не дыша, огородившись от опасности черными провалами окон. Только у самой окраины, за пивным павильоном, тускло светит одинокий фонарь. Да из-под двери центральной котельной брызжет полоска света.

Я потянул ее на себя.

В топке гудел уголек. Весело гудел. Видно "шевелили" со знанием и со старанием. В углу, за необструганным, грязным столом, два мужика равнодушно резались в карты. Время от времени оба прикладывались к кружкам с горячим "кочегарским" чайком.

Моему появлению никто даже не удивился: пришел, значит надо. В местной среде, где кто-то когда-то с кем-то обязательно выпивал, своих определяют сразу, по запаху мыслей.

- Привет! - пробасил один, как будто расстались с ним только вчера, - проходи, гостем будешь. Что там сегодня в колхозе курят?

Я бросил на стол раскрытую пачку:

- Трава.

- Такая трава сейчас по талонам и то не вдоволь. Как ходилось, рыбачилось?

- Ничего, перестраиваемся. Валюта в кармане зашевелилась. Машину привез японскую, но с европейским рулем. Еще не обмыл - нечем. Так что запросто может сломаться. Обстоятельства не позволяют. В город от вас не проскочишь, а у Федоровны только коньяк и того кот наплакал.

- Ты у Казачки был?

- Был, - не моргнув глазом, соврал я, - так она меня даже на порог не пустила. Откуда, сказала, я знаю, кто ты такой?

Мужики рассмеялись:

- С нее станется. Ну, нас-то она как-нибудь различит. Не обмыть тачку - самое последнее дело. Надобно пособить.

Я вытащил стольник:

- На все.

- На все, так на все. Мы скоро. А ты пока, если желаешь, в душе можешь помыться. Видок, честно говоря, у тебя не ахти и рыбой несет за версту. Там, в душе и мыло есть и мочалка. Даже бритву кто-то забыл.

Помыслы у мужиков были чистые. Я проверил и принялся стягивать свитер.

- Ты только не обижайся, - оба остановились в дверях, - мы тебя на замок немножко запрем. Участковый, тот еще хрен с горы, к нам с недавних пор ни ногой, но если тебя случайно увидит, хайло поганое точно растопырит. А то и на хвост упадет...

Я долго плескался в горячей воде. Глядя в осколок зеркала, поскоблил физиономию тупой безопасной бритвой. На всякий случай, смахнул усы.

...Казачку я знал. Да кто из любителей пива не знал эту семидесятилетнюю коми-пермячку? Жила она по соседству с пивным павильоном, метрах в тридцати вверх по горе. А популярностью своей и гордому прозвищу была обязана домашней живности. Она разводила коз. Паслись они тут же, чуть выше "чепка". Наиболее колоритной фигурой в ее разношерстном стаде был старый козел Трофим, по прозвищу "Рэкетир".

Когда в павильон завозили пиво, что случалось очень нечасто, посещал его и Трофим - так же как участковый - по несколько раз на дню. Окинув заведение тяжелым, похмельным взглядом, козел выделял из толпы кого-то одного и переключал свой взор на него. Знающий человек тут же ставил на пол перед ним недопитую кружку. Рэкетир опускал в нее свою узкую морду и неторопливо прихлебывал пиво. Потом снова смотрел, но обязательно на кого-то другого. На этот раз ему подносили целую папироску, или сигарету без фильтра. Удовлетворенный Трофим возвращался к осиротевшему стаду, задумчиво пожевывая табачок. Но беда, коль на месте козлиного "фаворита" оказывался какой-либо "лох". Выждав достаточное по своим, козлиным понятиям время и не получив ожидаемого, Трофим разгонялся и бодал своего обидчика - в зависимости от роста последнего: или в поясницу или под зад, но не уходил, а выбирал себе новую жертву и начинал смотреть на нее...

Когда я вышел из душа, на столе, облагороженном чистой газеткой, была приготовлена выпивка и закуска: немного колбасы, порезанный шмат сала, хвост окуня горячего копчения и белый домашний хлеб. Возвышалась над этим великолепием трехлитровая банка с содержимым подозрительно розового цвета.

- Ты не сомневайся, - пробасил тот, что постарше, перехватывая мой оценивающий взгляд, - у Казачки всегда самогонка хорошая. Она ее на лечебных травах настаивает или на лесных ягодах. И пьется легко, и "бьет по шарам" довольно-таки натурально, без всякой там, знаешь, гашеной извести или куриного дерьмеца.

Если бы мне предстояло подробненько доложить отцу об этой случайной встрече, я бы снял со стены его кабинета репродукцию знаменитой картины Репина про запорожцев, ткнул бы пальцем в ухмыляющуюся рожу писарчука и сказал бы:

- Вот! Поменяйте этот длинный нос на такой, как у нашего Жорки, то есть, на маленькую, аккуратную картофелину. Постригите писаря коротко, нарядите в драную телогрейку, а жестам придайте брезгливую осторожность опытного хирурга, надевшего стерильные перчатки. Это и будет старший знаток казачкиной самогонки. Его вроде бы Валеркой зовут. Если сгладить на том же лице все неровности и углы, наложить на него печать угрюмой настороженности, то получится второй кочегар - скорее всего, младший брат Валерки - молчун и ворчун от природы.

Дежурный стакан со словами "год не пей, два не пей..." вынырнул из широкой Валеркиной ладони. Меня дважды уговаривать не пришлось. Выпивка - хороший повод приналечь на закуску. Я и не помню, когда в последний раз ел. Вроде бы, вчера.

Гостеприимные мужики поддержать мой почин категорически отказались. Ограничились тем же черным свежезаваренным чаем. Отнекивались они тем, что ждут из города каких-то гостей. Причем, при упоминании о гостях, их лица особой радостью не светились.

Подобный демарш со стороны потенциальных собутыльников меня, признаться, несколько озадачил. Но, как говорится, хозяин-барин.

- Слушай, - как бы продолжая начатый без меня разговор, загорелся Валерка, - тебе или кому-нибудь из знакомых, или ребятам на корабле "жигулевская" резина не нужна?

Я с интересом воспринял перспективную тему:

- Мне нет, на автомобильной свалке затарился насколько возможно. Ребята - те тоже не поленились. А вот парочку камер на "запаску" куплю с удовольствием.

А что? Плохонький, но вариант: если, допустим, хорошенько замаскировать водорослями и плавником небольшой надувной плотик и плыть на нем, маскируясь за тенью берега, то можно будет, наверное, добраться до Кольского моста. А коль повезет, проскочить и дальше. Все лучше, чем спотыкаться в потемках по бездорожью...

- Э-э-э, - словно бы в пику моим мыслям зло протянул молчаливый ворчун, - вот где теперь те камеры!

И сделал широкий скругленный приглашающий полюбоваться жест.

- Вот, - показал он, - заказы потребителей, а там, в уголочке, как раз весь обменный фонд.

Только теперь я заметил в дальнем углу котельной какое-то разбитое оборудование, а немного поодаль - две кучки жирнющего пепла...

История, по нынешним временам, обыденная. Оба моих новых знакомых вместе со сводным братом открыли кооператив "Вулканизация". Арендовали помещение, закупили в таксопарке оборудование и все необходимое для работы. Круглая сумма разошлась по волосатым лапам. Тех кто попроще, хорошо "укололи шилом". Одна только регистрация в копеечку обошлась. Витьке с Валеркой пришлось продать свои "тачки". Думали: обойдутся пока на троих Мишкиной, а там, Бог даст, как-нибудь заработают.

- Так вот, - с угрюмой ожесточенностью плевался словами Валерка, - сегодня зарегистрировались, а назавтра уже "гости" со стороны:

- Бабки гони!

Я один в котельной был:

- Нет, - говорю, - денег. Не заработали еще.

А там лысый такой:

- Верю, - усмехается, - что нету. Но завтра, в это же время, чтоб были. Десять штук!

Рассказал я про этих гостей братанам. Те сразу и не поверили. Мишка орет:

- Ах, я Афган! Ах, я спецназ!

Ну, я-то уже наслышан, чем подобные визиты обычно заканчиваются. Уговорил Витьку, предупредил участкового и ломанулись мы с ним в Мурманск. По знакомым, по родственникам денежки занимать. Мишке сказали, чтоб дома сидел, в котельную не вздумал соваться. Так он разве послушал?

А машина, знаешь, когда не совсем твоя... если забарахлит, пока разберешься... Короче, опоздали мы к назначенному сроку. На полчаса, всего-то и опоздали, а они, суки, пунктуальными оказались. Мишке показали такой "Афган", что до сих пор в травматологии лежит. В котельной все, что ломалось - сломали. Все, что горело - сожгли.

- А участковый что? - удивился я. - Его же, как человека, предупреждали? Ничего не видел, ничего не слышал?

- Да тот участковый, - презрительно сплюнул Витька, - ему бы только с самогонщиками воевать, с теми, кто не наливает. "Не моя, - говорит, - компетенция". Обращайтесь, мол, в отдел по борьбе с бандитизмом. Как будто мы люди серые и не знаем, что такого отдела и в помине не существует!

- Думаешь, он, гад, не просек, что мы до Казачки за самогонкой ходили? - вторил ему Валерка. - Уж, на что человек выпить на халяву сам не свой, а вот увидишь, сюда - ни ногой! Хитер, гад!

Мне стало еще легче.

- А если сегодня они не приедут? - осторожно поинтересовался я. - Дорога из города вся перекрыта.

- Такая катавасия у нас не впервые, - братья переглянулись, - но тех, у кого местная прописка и туда и сюда пропускают. Мой сосед, кстати, недавно вернулся из города.

- Одно дело сосед, а другое - бандиты. Или они тоже местные?

- Им-то какая разница! Могут за пять минут любую справку нарисовать.

- Платить будите?

- Чем? Чем платить?! - Валерка даже не говорил, кричал. - С людьми, с заказчиками рассчитаться, - и то не хватит! Если заявятся, так и скажу: берите, хлопцы, все что осталось от кооператива, вот лицензия и флаг вам в руки, дальше как-нибудь сами.

- А что за козлы? - я, наконец, подобрал определение поточнее. - Молодые, постарше? Может имена, клички какие-то называли?

- Да черт его знает! Говорили, что "котовцы"...

Врут! - это я точно знал. - Старый Кот никогда себя не афишировал, неужто, другим позволит? Кто в Мурманске и Коле на слуху? Сашка-Малыш, Мордан, Петя-музыкант, ну, может еще Шлеп-нога. А Кот - это для внутреннего потребления. Да и старый он человек, ему лишняя слава ни к чему.

- Знаешь его? - в голосе и безнадежность, и надежда.

- Даже не знаю, что и сказать... ну, насколько может знать Кота человек не из их кодлы? - ответил я вопросом на вопрос и пояснил, - встречались пару раз, даже вместе выпивали. Не по делу, не по моей или по его инициативе, просто случайно так получилось.

- Жаль, - помрачнел Витька. В голосе осталась одна безнадега.

- Что "жаль"? Я бы на вашем месте тут не сидел, не ждал у моря погоды, а ехал в Мурманск искать Кота. Пусть сам разберется.

- И что мы ему скажем? - удивился Валерка. - Мы к этим блатным с какого бока, чтобы у них справедливости искать? Так вам, скажут, и надо! Платите еще, да побольше!

- Как с какого бока? - возмутился я. - Вас же эти козлы к ворам приравняли! У них ведь как: торгуешь наркотой, спекулируешь водкой, кидаешь валюту, содержишь притон, девочек поставляешь богатым клиентам - плати в "общак"! А если "плати", то как без права на "разбор полетов"?

- Все равно. Ворон ворону глаз не выклюет. У блатных законы для своих писаны. А человека со стороны враз без штанов оставят!

Мне оставалось пожать плечами.

- Книг начитались про "воровское братство"? "Калину красную" посмотрели? Про ваш случай там тоже написано? Приходят сытые, хорошо одетые морды к мужику от сохи, отнимают последнее, чтоб загнать в нищету? Я на зоне никогда не был, врать не буду, но с хорошими людьми, что шкурой своей испытали неволю, говорил откровенно. Мой одноклассник Юрка случайно по малолетке, срок схлопотал. Потом, правда, в систему вошло у него это мероприятие. Когда впервые откинулся, пришел он на вечер встречи выпускников. Посидели, пообщались. Разговор, помню, все вокруг зоны крутился, в моде была тогда "воровская тематика". Что ему перед нами рисоваться? Говорил откровенно: не дай Бог никому из вас хлебнуть казенной баланды! Если бы, говорил, все было настолько красиво, да романтично, откуда появились бы вокруг "сучьи зоны"? Нет, говорил Юрка, более жестокого, продажного, трусливого и подлого мира, чем воровской мир. И если живут в этом мире еще по каким-то понятиям, только потому, что все вместе и каждый по отдельности опасаются за целостность своих жоп...

- Это верно! - смеясь, согласился Валерка. - Если бы каждый чиновник знал, что за взятки, растраты, воровство, превышение должностных полномочий... а то и за простое притеснение рядового гражданина его не просто с работы снимут, а будут всем электоратом в задницу драть, и чем выше уровень власти, тем больше народа примет в этом деле участие, у нас бы давно не только коммунизм, что хочешь бы построили!

- Правильно понимаешь! - я с трудом нащупал нить дальнейшего повествования. - Так вот, для того, чтобы воровские законы в масштабах страны соблюдались и на воле, и в зонах, чтобы самый последний "петух" имел не только обязанности, но и хоть какие-то права, это болото и выделяет из своей среды личности. Именно личности, с качествами, без которых не обойтись ни одному уважаемому руководителю. Это честность, порядочность и справедливость. По-своему, по-воровскому, но честность, порядочность и справедливость. Их не боятся, их боготворят. А боятся законов, на страже которых поставлен "законник".

- И Кот такой?

Я кивнул.

- Знаешь, как его найти?

- Человек - не справедливость. Его-то всегда найти можно...

- Слушай, - предложил мне Валерка, - тебе ведь все равно в город нужно. Поехали с нами, а?

- Мужики, я же не местный, меня точно не пропустят.

- Пропустят! Я за тебя Мишкин паспорт предъявлю, они и не отличат. Мы с Витькой года два, как тебя приметили. Еще когда селедкой ваши мужики у магазина торговали. Во, - еще Витьке говорю, - как парень на нашего Мишку похож! Жаль, что ты сейчас усы сбрил, а то бы копия...

Честно говоря, я знал, что все примерно так и произойдет. Была какая-то внутренняя уверенность. Потому и не форсировал разговор и старался даже отдалить, а то и совсем разрушить удачный для меня исход событий.

"...Если бы ты смог только представить, сколько людей на земле родилось и сколько еще родится, только для того, чтобы вовремя поддержать тебя!" - говорил дед в ночь перед Посвящением.

Вот Мишка... неужели вся данность его только в том, чтобы родиться похожим на меня? Неужели и эта встреча предопределена, и мы лишь барахтаемся в тончайшей паутине, величайшей среди причинно-следственных связей, многократно дублирующих друг друга? Неужели и я не живу, а меня ведут по ниточке, именуемой судьбой?

И тут в памяти опять зазвучал спокойный успокаивающий голос:

- Не отчаивайся. Придет и твой вечер. Ты снова вернешься сюда и согреешься дымом костра. А потом пройдешь новое Посвящение, обретешь свое звездное имя и все, что утратил теперь. Даже больше. Я дарю это утро, как сон. Ты будешь часто видеть его, верить ему и не верить, и просыпаться, чтобы забыть. Но когда-нибудь вспомнишь все. И те, чьи факелы опять запылают в пещере, будут вести тебя к этому дню, к обретению истины. А я буду одним из них. Да помогут тебе Звезды...

Где ты сейчас, дед? В которой из вероятностей?

Глава 27

Зачем я тогда крикнул, и почему упал? - с удивлением подумал Мушкетов. - Хотел кого-то спасти, защитить? А зачем? Отойди я тогда в сторону, и осколок, срезавший дужку замка, попал бы мальчишке в горло, а Векшину в грудь. И не было бы проблем в Мурманске. И не нужно бы было задействовать Кривича. Все конечно и так разрешилось, но чего это стоило! Порою одно слово тяжелей прожитой жизни. Государственная машина запущена и она не имеет обратного хода... Кажется, Устинов устал говорить. Он уже не так безупречно ведет свою партию. Нужно вмешаться, проявить искренний интерес:

- Я помню тот случай. О нем подробно писали все наши газеты. Была еще нота МИД, иск на крупную сумму. Но судно, по-моему, пострадало не очень?

- Весь палубный груз оказался за бортом. Вышли из строя грузовые лебедки и стрелы. Что касается порта Александрия, то там не осталось ни одного портального крана. "Руза" чисто технически не могла приступить к выгрузке. Во-первых, сохранялась опасность обстрела, а во-вторых, наше ведомство на этом не настояло. Источник на берегу бесследно исчез, предположительно, во время налета. После интенсивного обмена радиограммами, уточнений и согласований "Руза" была отбуксирована к причалам порта Алжир для частичной выгрузки. Там оба наших товарища были арестованы местной полицией под каким-то очень надуманным предлогом. Никаких рабочих встреч у них в тот момент не намечалось, и намечаться уже не могло. Как профессионалы они понимали, что все разворачивающиеся вокруг "Рузы" события направлены против них.

- Бывают цепи случайностей, накладок и совпадений, - Мушкетов машинально надел часы и выставил точное время по висящему на стене хронометру, - но не столь непомерной длины. А с какой стороны состыкуется наше звено? Случайно ли там появился Антон, или... как его? - Сид? Кстати, что у него за кличка такая, к чему эти американизмы?

- Сид - производное от двух слов в английской транскрипции - "море" и "черт". Что же касается самых невероятных случайностей, то это как раз тот случай. Я копался в архивах, и выяснил, что морской канал доставки людей был утвержден наверху, когда Сид уже более месяца работал на судне.

Устинов играл просто здорово, как подобает профессионалу. Да и сюжет, которым еще предстоит насладиться любителям государственных тайн, стоил того:

- Инцидент произошел в городском зоопарке, у клетки с обычной дойной коровой. В момент задержания наших сотрудников, там находилась группа матросов с "Рузы". Всего человек восемь и он в том числе. Когда разведчиков увезли, люди вернулись на пароход. О происшествии было доложено капитану. Пока Юрий Дмитриевич выходил на посольство, от причала, главным судовым передатчиком, в нарушение всех международных конвенций и правил, кто-то "скинул" шифровку на Московский радиоцентр.

- Оба-на! Это был он?

- А кто же еще? Кроме него, некому. Юрий Дмитриевич Жуков, бывший капитан "Рузы", прекрасно помнит тот случай. Я долго беседовал с ним и выяснил любопытное обстоятельство. Назначение Сида матросом-уборщиком было вызвано производственной необходимостью. Летом людей никогда не хватает. Всеми правдами и неправдами они рвутся в отпуск. Возможность подзаработать была предоставлена практиканту, курсанту четвертого курса Ленинградского мореходного училища, будущему радисту.

- Текст?

- Сигнал нештатной ситуации, принятый в нашей конторе.

- Частота?

- У радиооператора хватило ума не светить секретный канал. Частота обычная, судовая.

- Как же тогда информация нашла адресата?

- Наряду с уже знаменитым сигналом бедствия "СОС", в арсенале радистов есть еще "ХХХ". Это так называемый "сигнал безопасности", предшествующий сообщениям о событиях, представляющих опасность и угрозу для человеческой жизни. Этого хватило, чтобы поставить на уши весь центральный радиоцентр. Стоит ли, помимо всего прочего, говорить, что все радиосообщения с "Рузы", в том числе и частная переписка, в течение всего рейса контролировались нашим ведомством?

- А вот это уже конфуз! Обычному практиканту вдруг стали известны секретные коды! Как, почему, вы не пытались выяснить?

- Вы не поверите, но многие свидетели утверждают, что этот самый Антон умеет читать мысли. Впрочем, об этом лучше всего расскажет только он сам.

- Не повторяйте глупости! - строго сказал Мушкетов, внутренне потешаясь - он представил себе лица тех, кто прослушивает эту беседу. - Что там было и как, он безусловно расскажет. Когда-нибудь, все расскажет!

- Сигнал был огромной мощности. В прилегающих к порту кварталах Алжира вышла из строя вся бытовая радиотехника. На судно нагрянули полицейские, какие-то люди в штатском. Они вскрывали все закрытые двери, несмотря на протесты. Особенно тщательно обшарили каюты наших сотрудников. Но совершенно ничего: ни белья, ни бритвенных принадлежностей, там не нашли. Радиорубка была заперта изнутри. Практикант спокойно спал на диване. Его в меру поколотили и увезли. В дальнейший ход дела вмешались руководители нашего ведомства. Надавили через посольство. Всех троих арестованных выпустили ровно через сорок шесть минут после задержания Сида.

Мушкетов прекрасно помнил этот момент. Их с Векшиным даже не вербовали - знали, что бесполезно. Они тогда уже числились в картотеках всех уважающих себя мировых разведок. Основной удар господин Эрик Пичман направил на этого сопляка.

К ожидающей у входа машине, их сопровождал советский посол. Эрик - каков наглец! - не тяготился его присутствием. Он в наглую предложил Антону от имени правительства США "остаться свободным в свободном мире". Тот даже присел:

- Так вы, стало быть, настоящий американец? - спросил Сид с глуповатым восторгом.

- О, да! - скромно потупился Пичман.

И тут он его убил:

- А мне почему-то казалось, что индейцы более смуглые! - И прошел мимо остолбеневшего Эрика, победно поблескивая свежим фингалом.

Мушкетов согнал улыбку вместе с воспоминаниями:

- Так хорошо все закончилось?

- Нет, были последствия. Антона и наших разведчиков официально назвали "врагами нации" со всеми вытекающими отсюда последствиями. Им пожизненно запрещено пересекать границы Эль-Джазаира в любых направлениях. Запрещено под угрозой расстрела! Да и "Рузе" тоже не повезло. Теплоход назвали "скопищем советских шпионов" и в течение трех часов вышвырнули за пределы территориальных вод. Короче, кругом "нон грата". Да той же ночью в Гибралтарском проливе его попытались взять на абордаж два быстроходных катера неустановленной принадлежности. Четверо из штурмовиков погибли, вроде бы, "по собственной неосторожности", еще двое - сошли с ума. Остальные ретировались в полном смятении. Падкие на сенсации репортеры испанских газет раскопали тот случай. Пресса на все лады смаковала слова одного из корсаров: "Это были проделки морского черта!" Оттуда, кстати, и прозвище "Сид". Человек, открывший Антона для нашего ведомства, взял это слово из заголовка одной из газетных статей, в память о том случае. Дальнейшее не столь интересно. Наутро пришло распоряжение начальника пароходства. "Руза" проследовала в устье реки Рона, в маленький порт Руан. Был заказан экскурсионный автобус. На нем наши люди выехали в Париж, и далее, самолетом, - в Москву. Антон закончил учебу. Работал по специальности. В дальнейшем его уникальные возможности неоднократно использовались в интересах страны. Но штатным сотрудником отдела, который его курировал, он так и не стал.

- Ну, что же, - сказал Мушкетов, - мне многое стало ясно. Многое, но не все. Точно знаю пока одно: списывать со счетов этого черта было бы непростительной глупостью. Если он, в самом деле, не умер, то тем самым оказал нам значительную услугу. Тому, кто скрывается, есть что скрывать! Возможно, он тоже причастен к делу, которым мы сейчас занимаемся. Да и просто побеседовать с ним было бы чертовски занятно. Не знаю, как вы, а я просто умираю от любопытства: Что же случилось тогда в Гибралтарском проливе?

- Я уже подключил агентуру в том регионе. Пусть ненавязчиво поинтересуются, полистают старые подшивки газет, если повезет, встретятся с очевидцами. Мало ли?

- Вот именно, мало ли? Не случайно все упоминания о нем и его деятельности изъяты из наших архивов, или частично вымараны. Кажется, я догадываюсь, чьих это рук дело. Поэтому предлагаю поработать еще в одном направлении.

Устинов все понял, и тоже выдержал паузу.

- Неплохо бы было расспросить обо всем того, кто открыл для конторы этого черта. Ну и, разумеется, искать. Искать этого утопленника, который, я чувствую, подарит нам с вами немало седых волос...

Взглянув на майора, застывшего с раскрытым ртом, Мушкетов еле сдержал улыбку. Он вжился в свою роль и забыл, что Устинов играет "с листа". Интересно, мелькнула мысль, а что бы я сделал на его месте? Если бы мне, прямо сейчас предложили встретиться с человеком, гибель которого - тема для разговоров в масштабах целой страны? К тому же, они когда-то были дружны...

- Вы удивлены? - произнес он вслух, - это бывает. Особенно когда собеседник не очень четко формулирует свои мысли. Под словом "расспросить" я имел в виду просмотр видеозаписи одного допроса и сверку всего, что сказано, с текстами протоколов. Есть, знаете, подозрения. Как нам недавно пришлось убедиться, у нынешних горе покойников в моде дурная привычка - жить и портить настроение тем, кто хотел бы их предать земле. И, дай Бог, чтобы это был не тот случай.

Устинов сделал страшные глаза и несколько раз беззвучно открыл рот. Всем своим видом он хотел показать, что не может говорить вслух.

- Мы с вами сегодня еще встретимся и еще раз обсудим этот вопрос, - громко сказал Мушкетов, протягивая собеседнику лист бумаги и огрызок карандаша. - Лучше всего, вечерком. К тому времени вы ознакомитесь с содержимым вашей инструкции. Конверт лежит на заднем сиденье машины, которая ждет вас внизу. Думаю, уже через пару часов у нас найдутся новые, но тоже весьма интересные темы для разговора.

Проводив Устинова до конца коридора, Виктор Игнатьевич вернулся в свой кабинет. Он освободил пепельницу, собрал со стола скопившийся мусор и вынес в прихожую, где стояла пластмассовая урна. Закурив, открыл встроенный шкаф, полный мудреной аппаратуры. Защелкал клавишами каналов системы видео наблюдения. Наконец, на экране появилась картинка.

Вид знакомой "шестерки" уже вызывал икоту. Грациозно присев, она встала у служебного входа.

- Клюнули, - безучастно констатировал Мушкетов, - все-таки они клюнули! А вот и наши герои, - два шерстяных брата: колбаса и волчий хрен. Старший группы должен быть за рулем, он самый опытный. Итого: три безутешных вдовы, дети-сироты и праведный гнев сослуживцев - наших мочат! А кто, спрашивается, виноват? Деньги, будь они прокляты! Попробуй сейчас эту тройку остановить. Невозможно! Охотники нащупали след! Охотники за информацией. Лишь бы платили, лишь бы заказывали...

- Виктор Игнатьевич! - ласковый голос в прихожей вывел его из оцепенения, - пришло сообщение с телефонной станции!

- Проходите, Инночка, проходите! - отечески засуетился Мушкетов и рванулся навстречу молоденькой шифровальщице.

Надо же! Только что его добивала усталость, а вот услышал этот волшебный голос - и сразу повеселел. Шагая мимо стола, он поднял листок бумаги с каракулями Устинова, небрежно вчитался в текст...

- Проходите, Инночка, - растеряно повторился Мушкетов, хоть она не только прошла, но и села на край дивана. И добавил с усилием, - что у нас там?

- Сообщение из города Ленинграда. Вчера, в 21 час 28 минут, зарегистрирован телефонный звонок из Мурманской области по интересующему вас номеру.

Он слыщал слова, но не улавливал сути - то, что черкнул напоследок Устинов, отказывалось укладываться в голове. Этого просто не могло быть! Но если представить, что все же случилось, нужно перекраивать на ходу весь стратегический план операции!

- Телефонный звонок? Это очень хорошо, это просто здорово! - механически повторил он, веря и не веря всему.

Наверное, Мушкетову не хватило мгновения, чтобы оценить весь объем хлынувшей в него информации. Инночка, заворожено смотрящая на экран, Инночка, фантастически напоминавшая его жену, оставленную где-то там, в прошлой жизни, любимую и незабытую, Инночка, которой он верил за это, как самому себе... она все поняла еще раньше, своим загадочным женским чутьем.

Отступая к порогу, она меньше всего думала о том, что грозило лично ей в случае общего провала. Точеные руки ее бессознательно сложились на груди, дрожащие пальцы вцепились в изящную серебряную брошь, с любовью подаренную тем самым человеком, что так заразительно смеялся, сидя за рулем "Жигулей".

Он едет умирать. Я знаю. Я точно знаю: он едет умирать, - кружилось в ее голове.

Она не догадывалась, что приводит в действие взрывное устройство. Нажимая на ставший вдруг невозможно острым кровавый рубиновый камень, вся она до кончиков волос была во власти подавившего все прочие чувства импульса: предупредить!

Была ли это любовь?

Расширенными от ужаса глазами, она еще успела увидеть, как часы на правой руке Мушкетова брызнули огненной вспышкой, как ее собственное сердце выпрыгнуло из развороченной груди и заскользило, сокращаясь, по мраморной столешнице, которая, в свою очередь, слегка подалась вверх, прежде чем взорваться, заколотить в окна и стены тысячами сверкающих кулачков...

Глава 28

На старой раздолбанной "Ниве" мы почти без помех добрались до города. Пару раз останавливались сами - выставляли и регулировали трамблер. Да еще один раз, уже на Кольском мосту, нас остановила милиция. Паспорт у меня теперь был, а против паспорта не попрешь! Покрутили документы в руках, поинтересовались, зевая, дальнейшим маршрутом. Напоследок задали три вопроса: У кого покупали такую хорошую самогонку, сколько стоит пол литра и как сделать так, чтобы продали и им? На том отпустили. Даже обидно! - строил, строил самые невероятные планы, а вышло все обыденно, просто и скучно. Как будто в прошедшей жизни.

Когда Витька вырулил на Кольский проспект, я налил полный стакан и сказал:

- За удачу! Теперь, брат, все прямо и прямо.

Валерка мой тост поддержал. А младшему сегодня нельзя. Он все равно молчун, так пусть шоферит!

Окруженный "каменными джунглями" деревянный жилой массив длинным языком изогнулся от памятника мурманскому Алеше до "конечной" троллейбусного кольца. В свое время, его чуть было, не отключили от всех систем жизнеобеспечения. Переселение населения в новые микрорайоны, выросшие на "Горе Дураков", приняло необратимый характер. Традиционные "отвальные" с массовым мордобоем, справлялись уже не подъездами, а целыми домами. Но грянула перестройка. И оставила все, как есть.

Куда-то сгинула техника "ломать - не строить", оставив на память о себе горы порушенного хлама. В районе, и раньше не отличавшемся чистотой, вдобавок ко всему, прибыло бомжей, прочей полублатной залетной рвани. И местные аборигены, отчаявшись выпить на радостях, пили уже с горя.

Единственный в районе пивбар без названия, с незапамятных времен работавший лишь для своих, стал наполняться незнакомыми рожами. Для Сашки Мордана это было крушением всех канонов.

Последней сюда повадилась малолетняя "шелупонь". Не те отморозки, что варят в ночных горшках свое вонючее ширево, а другие, покруче - так называемые "качки". Эти детишки знали, чего хотят. Сначала трясли старушек на местных стихийных рынках, а когда немножко оперились, открыли подпольную лотерею, до боли напоминавшую лохотрон. Дальше - больше: "качки" обложили налогом ларечников, мелких кооператоров и вплотную подошли к "крышеванию". Дошло до того, что они избрали пивбар, который Сашка считал своим вторым домом, местом отдохновения от трудов праведных. Здесь "забивались стрелки", делилась прибыль, планировались новые безобразия. Сюда приносили большие деньги обложенные налогом кооператоры. По отношению к старожилам, эти детишки вели себя непочтительно.

Имидж Мордана, как авторитета местного значения, стремительно давал трещину. Но он никогда не работал по мелочам и долгое время сидел, как рыбак в ожидании клева, наблюдая за строительством финансовой пирамиды.

Потом пришло время вспомнить старое ремесло. Еще бы! Неправедно нажитый капитал концентрировался прямо на глазах и тратился без счета. Впрочем, откуда бы знать этим, задыхающимся от собственной безнаказанности, недоноскам, что такое деньги? Они, отродясь, ничего, тяжелей пивной кружки, в руках не держали. И в "общак" никогда ничего не платили. Скорее всего, даже не знали такого слова. Поэтому Мордан волен был поступить с ними, как с рядовыми "лохами", то есть по своему личному усмотрению.

Седовласого дядьку и его пожилых собутыльников отморозки не только не опасались - вообще не обращали внимания. Поэтому работалось весело и легко. Не нужно было даже придумывать повод для драки. Достаточно было сделать культурное замечание: "Ребята, мол, как не стыдно? Не материтесь, не шумите, не безобразничайте. Здесь отдыхают взрослые люди".

Норовистые петушки заводились с полоборота. И тогда Сашка трудился, не покладая рук. Если раньше каждый его удар по почкам заменял кружку пива, то теперь - литра два с половиной. Будущее страны, пройдя через мозолистые руки старших товарищей, окончательно теряло лицо и содержимое кошельков. А Мордан подсчитывал выручку и щедро выплачивал заведению "за ущерб".

После нескольких таких "занятий по этике", наиболее отмороженные представители нового молодежного движения, нагрянули на Сашкину хату. Они хотели выразить свой протест, имея на руках два пистолета ПМ, обрез охотничьего ружья, четыре довольно приличных ножа и примитивный кастет. Ножи и кастет, за ненадобностью, Сашка выбросил на помойку, а три ствола с благодарностью принял. Тех же, кто не умел ими пользоваться, строго по очереди, отпетушили его "торпеды". Зафиксировав всю процедуру на видео, Сашка посовестил незваных гостей и посоветовал им на прощание никогда больше в этот район "ни ногой". Иначе, в следующий раз, они "так легко" не отделаются. Как итог, в оставшемся без присмотра хлопотливом хозяйстве, Мордан стал надежной и в меру справедливой "крышей".

Посмотрев на него, никому и в голову не придет, что этот человек может быть очень опасен. Тут и возраст под сорок, и фигура далеко не бойца. Телосложением своим, Мордан напоминал статую старика из мемориального комплекса "Хатынь" - столь же непомерно широкие плечи, плоская грудь и тощие длинные руки. Лицо его в крупных оспинах, было всегда благодушно. Внушал, правда, некоторые опасения лоб - промежуток между кустистыми белесыми бровями и седеющим непокорным "ежиком" был не толще корочки букваря. Но этот недостаток перекрывали глаза: огромные, светло-карие, в зеленую крапинку.

Боксерская карьера Сашки Ведясова, известного в узких кругах, как "Мордан", или "Мордоворот", была сродни кратковременной вспышке на солнце. Апофеозом ее стал канун Олимпийских игр в Мехико. Тогда его, курсанта второго курса Ленинградского Арктического училища, пригласили "поработать грушей" у великого Валерия Попенченко.

Сашка работал в открытой стойке. До сантиметра чувствовал дистанцию. Двигался по рингу в сумасшедшем и рваном ритме и обладал нокаутирующим ударом с обеих рук. Следовательно, именно он наиболее полно соответствовал образцу вероятного противника. Это и предопределило выбор главного тренера сборной страны.

Во время совместных тренировок юный атлет лишался права на ответный удар, чтобы случайно не травмировать лидера сборной перед ответственными соревнованиями. Впрочем и у Попенченко не очень-то получалось реализовать свое "полное право". Крепко попало Мордану только однажды, после ночного кутежа в стрельнинском баре "Бочка". Тем утром его не спасла ни техника, ни реакция. Но все эти "издержки производства" с лихвой компенсировались осознанием собственной необходимости, причастности к важному государственному делу и, самое главное, - четвертаком наличными. При курсантской стипендии в шесть рублей, это была очень солидная сумма.

Закатилась карьера Мордана тоже в пивбаре. Кажется, в "Вене" на Старо-Невском. Это случилось после громких побед его бывшего спарринг-партнера, которые Сашка на радостях и обмывал. Как часто бывает, кто-то что-то не так сказал, завязалась драка. И надо же такому случиться, что подвернулся ему в качестве "груши", окончательно приборзевший депутат Ленсовета.

На суде Сашка Мордан не юлил и не изворачивался:

- Был?

- Был.

- Бил?

- Бил.

- И ты получи!

Депутат слег в спецбольницу, а Сашка долгих четыре года ставил удар в мурманской зоне на Угольках. Он вырубал на спор самых здоровых хряков из подсобного хозяйства колонии.

Так пивбары и стали вехами в его непутевой жизни, а бокс - традиционной темой для долгих застольных бесед.

С Морданом меня познакомил отец. Не знаю, зачем. Разработка преступных авторитетов тоже входила в его компетенцию, но тут, по-моему, было что-то другое. Какие-то давние ленинградские дела. Я этим почему-то не интересовался, и, честно сказать, никогда не задумывался: Почему Сашка мне помогает, почему эту помощь я всегда принимаю, как должное? Я считал его агентом отца, внештатным сотрудником, осведомителем - кем угодно, только не другом. Как человек, он был мне глубоко симпатичен, но симпатию эту я нес на задворках души. А при личном общении, даже на людях, относился к нему с глубокой иронией. Он отвечал тем же.

Сашка - мужик без комплексов. Он не лезет в чужие дела, если они не касаются личных его интересов.

- Не пьешь? - хозяин - барин, нам больше достанется.

- Не дышишь? - твое дело, главное, нам дышать не мешай.

Для Мордана, "очистить душу" и "очистить карманы" - примерно одно и то же.

- Ты что-то имеешь против него? - как-то спросил отец. - Последний Хранитель уголовнику не товарищ?

- Почему же? - смутился я, - кстати, Сашка, а кто он такой?

- Что ж ты его не спросил?

- Я думал, двойной агент, твой человек в криминальном мире...

- Выше бери. Мордан тебе почти родственник. Это старший брат нашей Натальи.

Вот так!

Мне кажется, что-то из этого разговора дошло до Сашки. А может, отец и с ним провел разъяснительную беседу. Во всяком случае, он спросил:

- Почему ты меня все время Морданом зовешь, по поводу, и без повода? Я его, главное дело, по имени, а он меня погремухой?!

- Боюсь уронить твой имидж, в присутствии подчиненных. А как вас прикажите величать?

- Ну, имя у меня есть, Александр, - замялся Мордан.

- А отчество?

- Отчество как у Пушкина.

- Стало быть, Александр Сергеевич?

- Ну!

Да, действительно, отчество у него, как у Натальи, неожиданно вспомнил я. Все нормально, брат и сестра. А ведь совсем не похожи!

- Знаешь, Сашка, - сказал я, и хлопнул его по плечу, - погоняло твое, звучит оборотисто! Есть в этом слове сумасшедшая энергетика. Прислушайся сам: "Мор-рдан!" Все равно что "брусника, протертая в сахаре". А если серьезно? Когда-нибудь я скажу: "Есть у меня, хоть и хреновый, но друг, - Ведясов Александр Сергеевич". Но это случится только тогда, когда ты сделаешь для людей хотя бы одно доброе дело.

- А если и я?

- Что, "если и я"?

- Тоже тебя погонялом? Не Антон, а, допустим, Сид?

Сид - мое звездное имя, а в совсем недалеком прошлом - псевдоним для служебных сводок. Производное от английского "sea" - "море" и "diabolic" - "черт". "Sea diabolic" - так когда-то меня прозвала одна из испанских газет. Только для Сашки Мордана проще считать, что Сид - мое "погоняло".

- Допускай, - усмехнулся я, - в отличие от тебя, не обижусь.

Не знаю, вынес ли Сашка что-нибудь путное из этого разговора, но в своем резюме он был краток:

- Ладно, сволочь, попомнишь! В гробу я тебя видел!

Это у него шутки такие, солдатские.

Подружились мы с ним года четыре назад. Подружились по-настоящему. Я тогда в ремонте стоял. Как-то, устав от пьянки, вдруг вспомнил, что Сашка - заядлый грибник. Я вытащил его из родного бара, а в качестве компенсации купил ему ящик пива. Что удивительно, он не протестовал.

Пока бродили по склонам, болтать было некогда: грибов - хоть косой коси. Пиво пили вместо воды, и оно выходило потом. Ближе к вечеру сели перекурить. И тут я обнаружил, что нагулял аппетит, а машина подъедет только часа через два.

- Есть у меня немного жратвы, - неохотно сказал Сашка. - тушенка, сухари и галеты. Только это НЗ, нужно будет восполнить.

- Что за НЗ? - спросил я из вежливости.

- Мой личный тайник. Ну, если придется подаваться в бега.

- Не бойся, не заложу.

- Ладно, погнали.

Тайником оказалась обычная ниша под обломком известняка. Была там еще солдатская фляга со спиртом и пара стволов.

Мы, естественно, причастились.

- Давай постреляем? - вдруг предложил Мордан.

- Ты, часом, не перегрелся?

- А мы потихоньку, - Сашка достал из ниши промасленный сверток, разложил на траве его содержимое.

- Ого! - изумился я.

- "ПБ", - хвастливо сказал Мордан, - Модель пистолета Макарова с несъемным глушителем, разработан для элитных подразделений спецназа!

- Ого! - опять повторил я.

- Напрасно ты так, - почему-то обиделся Сашка. - Я действительно хорошо разбираюсь в оружии. Можно сказать, с детства. Мои ведь родители тоже...

- Помнишь их? - спросил я, чтобы загладить свою вину.

- Не-а, - ответил он с деланным безразличием, - а вроде был большенький, когда их... не стало. На фотографии сразу узнаю, а на память совершенно не помню. Даже представить себе не могу. Бывает, приснятся ночью, а вместо лиц - белые пятна. Они ведь все время по заграницам, только работой и жили. Возможно, и нас с Наташкой сделали "для прикрытия". Я, кстати, в Брюсселе родился. А рос на Тамбовщине. Меня, в основном, дед воспитывал.

- Хреново воспитывал.

- Много ты понимаешь: "хреново!" Я ведь в школе на отлично учился. В мореходку играючи поступил, а конкурс был сумасшедший: семнадцать рыл на одно место! Избрали комсоргом роты, был кандидатом в члены КПСС...

Сашка сделал короткую паузу для возгласов и оваций, но я промолчал. Только мысленно спросил: "А потом?" Но он этого не заметил:

- А потом все в одночасье рухнуло. На плавпрактику только трое из нашей роты уходили индивидуально. Я в том числе. Попал в СМП, в Архангельск. Оттуда вернулся с волчьим билетом. Представляешь характеристику? - "в политических убеждениях занимает левую сторону. Партийная, комсомольская, и общественные организации теплохода "Николай Новиков", считают, что курсант Ведясов не достоин звания советского моряка".

- Как, как ты сказал?! Левую сторону?! Или ты что-то путаешь, или ваш помполит с теорией не дружил!

- Мамой клянусь! - Сашка чиркнул ногтем большого пальца по верхней челюсти. - Цитирую без купюр!

- Ну, не знаю, - задумался я, - такой слог, такой пафос! Что ж такого ты смог сотворить? Но, бьюсь об заклад, это будет покруче любой контрабанды. Может, "шерше ля фам"?

- Какой там, на хрен, "ля фам"? Мы стояли на линии Игарка - Италия. Есть у них порт такой - Монфольконе. Экспортный пилолес сплавляли для макаронников. То ли бес попутал, то ли к слову пришлось? Точно не помню, с какой такой стати я решил процитировать Маркса? Один, мол, из признаков отсталости государства, если оно торгует сырьем.

А этому пегому донесли. Он и давай слюной брызгать:

- Щенок шелудивый! Тебя на народные деньги учат, кормят и одевают! А ты, своим языком поганым, грязью страну поливаешь!

Кто бы другой сказал, я бы стерпел. А этот... помполит называется! Весь рейс у матросов сигареты стрелял! Ну, я и взвился:

- Ты, - говорю, - дерьмо из-под желтой курицы! Это ты, своим языком поганым у буфетчицы секель лижешь! А она за это в сейфе твоем свою контрабанду прячет! И весь экипаж закладывает: кто что кому говорил.

- Так и сказал?

- Так и сказал.

- А он?

- А у него инфаркт. Чуть не помер. С тех пор и пошло-поехало. Из мореходки чуть не поперли. Спасибо отцу твоему, отстоял. Вызвал меня замполит отделения, трахнул кулаком по столу:

- Запомни, - сказал, - за тебя ручаются очень большие люди. Я пошел им навстречу. Сделай так, чтобы мне не было стыдно за это решение.

Да только куда там! В жизни, как в боксе: одно дело, если ты поднимаешься сам и совсем другое - если тебя поднимают другие. Покатился я под уклон, и нет ему конца края.

Сашка задумался и вздохнул. Я промолчал. И он оценил это молчание - молчание человека, прошедшего путь, на который ему не хватило терпения или удачи. Ведь все мы в те годы были такими.

В свой первый "загранзаплыв" я подался сопливым юнцом. Сразу после четвертого курса питерской мореходки мне "стукнуло" девятнадцать. Это была групповая практика на учебно-производственном судне. Теплоход назывался "Профессор Щёголев" и принадлежал знаменитой "Макаровке".

Мы вошли в устье Темзы теплым субботним утром. По сложной системе шлюзов поднялись к самому сердцу города - магазину маклака Когана. В переводе с английского, место нашей стоянки звучало очень торжественно: "Док короля Георга четвертого".

Представьте себе прямоугольник синей воды величиной с доброе озеро. Вокруг него склады, пакгаузы и портальные краны. С другой стороны складов - такой же прямоугольник, чуть дальше - еще и еще. Вода в них спокойная, чистая, без водорослей и пятен мазута. Большие суда вдоль причальных стенок - как бумажные кораблики в лужах.

- Чертовски красиво, - сказал помполит, - хоть и создано тяжким трудом рабочего класса.

В том, что революция в Англии дело ближайшего будущего, никто из курсантов не сомневался. Так говорил Макарий Степанович Ясев - преподаватель политэкономии, а мы ему верили беспрекословно. В этом чуждом враждебном мире, где правит только нажива, его вдохновенный голос был для нас единственной путеводной звездой:

- Буржуазные ученые ходють, как коты, понима-ете, вокруг этой каши, заваренной Марксом и разобраться не могут! - вещал он с высокой кафедры. - А Ма-аркс - он во всем разобрался, все по полочкам разложил. Он сказал: "Те-те-те! Постой-постой, буржуй, Федот - да не тот! Вот ты крик поднял: охо-хо, граблють, понима-ете! А какой же это грабеж? Это же справедливость! Кем созданы народные достояния, народом? Они и должны принадлежать народу, понима-ете!"

Все свободные от вахт и работ, а таковых оказалось человек триста, скопились на правом борту. Мы, будущие радисты, держались отдельной кучкой. Воздух отдавал заморским, ненашенским духом. Я впитывал все оттенки, запахи, звуки. И душа замирала от сладкого счастья.

- Ты здесь, - говорила она, - значит, все позади: муштра, наряды вне очереди, косые взгляды старшин и ротного командира, балансировка на грани вылета. Осталось еще чуть-чуть и ты войдешь во взрослую жизнь (тьфу, тьфу, тьфу!) не с черного хода.

...Нас толкал нарядный портовый буксир. Лучики солнца рассыпали по воде мириады стремительных отражений. Матросы готовили к спуску парадный трап. На баке и на корме проворачивали шпили и брашпили, готовили к отдаче два шпринга и два прижимных. Вот только причал был подозрительно пуст.

- Я шо-то не понял! У них шо, забастовка?! - раздался над правым ухом вечно рассерженный голос.

Это был наш ротный завхоз Павел Павлович Боровик. Прежде всего, он во всем искал и всегда находил непорядок. Казалось, еще чуть-чуть - и перед чьим-то опущенным носом замаячат два растопыренных пальца. Во всем цивилизованном мире этот жест заменяет слово "виктория". У Паши, носившего старшинские лычки, - два наряда на хозработы.

- Так сегодня ж суббота, - пояснил помполит и пытливо глянул в мои глаза. Потом попытался дотянуться взглядом до Паши, но не сумел. Тогда он продолжил развитие темы, - а суббота в Англии - выходной.

Дескать, как оно вам? Не слишком ли впечатляет? Не подвержены ль вы, други мои, тлетворному влиянию запада?

Не мною замечено, помполиты всегда появляются там, где зарождается мысль. Наверное, чтобы пресечь на корню симптомы этой поганой болезни.

- А хто же концы будэ крепить? - столь же строго спросил Паша, по привычке не обращая внимания на мелкие отговорки. И замер.

Я тоже замер. Замерли все. Потому, что в этот момент на причал заехали две белоснежные "тачки". Синхронно хлопнули двери и на всеобщее обозрение вышли два красномордых парубка.

- Докеры, что ли? - предположил кто-то из наших.

Робко предположил. С оглядкой на помполита.

- Да ты офигел! - возмутился я. - Где это ты видел докера в фирменных джинсах, да еще при такой машине? Скорее всего, это подстава, контрпропаганда. Собрали всем миром, как женихов на смотрины - и пыль пускают в глаза!

Все дружно со мной согласились. Очень уж эти хлопцы не тянули на пролетариев, измордованных тяжким трудом. Не такими рисуют английских рабочих в учебниках политэкономии.

- И такое возможно! - благосклонно кивнул головой помполит. - Оскорбления наших граждан, шантаж, провокации и даже попытки вербовки- здесь это не редкость.

Красномордые хлопцы лениво курили, "стреляя глазами" расстояние до нашего борта. Наконец, оба раскрыли багажники, достали оттуда аккуратные красные свертки с яркими лейблами и мгновенно облачились в комбинезоны. Как фокусники: не снимая фирменных джинсов - шаг, другой, движение рук, треск закрываемой "молнии"... и вот они уже ловят выброску, запущенную кем-то с кормы.

Вторая выброска ушла с полубака. По воде заскользил тяжелый манильский канат.

- Ну-ка вы, двое, - неожиданно сказал помполит, обращаясь ко мне и Паше, - помогите капиталистам. Вишь, как упираются, бедные? Неровен час, кишки через задницу повылазиют!

Было бы сказано! Мы лихо махнули через фальшборт, затопали по бетону.

- Раз, два! Раз, два!

Боровик сматывал выброску и командовал. Я упирался. Красномордые хлопцы успели управиться с кормовыми концами, поспешили на помощь. Мы вместе тянули тяжелый шпринг, подчиняясь голосу Паши:

- Раз, два! Раз, два!

- Do you speak English? - спросил между делом завхоз, обращаясь к местным аборигенам.

Наверное, хотел уточнить, говорят ли по-русски шпионы и провокаторы, но сказал то, что сказал - вырвалась фраза с первой страницы англо-русского разговорника.

- Yeas, - озадаченно протянул англичанин и подавился жвачкой.

- Крепи тада, на хрен! - прорычал Боровик, хватаясь за тяжелый конец. И его - представляете? - поняли!

Паша развеял свои сомнения. Убедился, что это шпионы. Он возвращался героем. Я семенил позади. У главного трапа нас уже ждали:

- Давайте, хлопцы, за мной! - помполит по-отечески улыбался. Наверное, мы пришлись ему по душе.

Он шел налегке. За ним поспевал старший помощник. При фуражке, в парадной форме. Последним - подшкипер Кирпу с тяжелой железной свайкой и мотком проволоки-катанки.

- Куда это мы? - спросил его Паша на правах старшины и пристроился рядом с ним.

- Так срать-то куда-то надо? - философски ответил Кирпу. - А судовые сортиры все уже опечатаны.

...Искомый объект находился в торце, между двумя складами. Это был нарядный домишко из белого кирпича со слегка обозначенной ажурной оградой. Судя по отсутствию настенных надписей на славянских наречиях, здесь еще не ступала нога нашего человека. Был домишко о трех дверях, что само по себе дико. "For ladies" - гласила надпись над первой из них. "For gentles" - на той, что с другой стороны. А третья, с торца, была обозначена очень туманно: "Aziatic type".

- Мне кажется, есть у них чувство юмора, - заметил я, имея в виду англичан.

- Пойдем, поглядим? - предложил Боровик. - Никогда не встречал азиатских сортиров.

Открывая заветную дверь, мы ждали экзотики. Но дохнуло родным. В переносном, понятно, смысле. Потому, что в этом отсеке напрочь отсутствовал запах фекалий. Но много чего присутствовало: розовый кафель, яркий рассеянный свет, зеркало во всю стену, белоснежные раковины, мыло, полотенца, дезодоранты и озонаторы. А чистота! Так стерильно бывает только в приемной большого начальника. Впрочем, все это мишура. Исконная сущность предмета - стандартный совдеповский унитаз. Тот самый, на который взбираются в шапке и в сапогах и делают свое дело в классической позе орла, смотрящего вдаль со скалы.

- Насколько я понял, - сумрачно выдавил Паша, - джентльмены в такие не ходят. А я вот, такой джентльмен, что отвез бы его в деревню, да использовал вместо дома. А старую хату не жалко пустить под сортир...

И как не услышал его помполит?!

- Вы еще здесь? А я уже волноваться начал! - скороговоркой выпалил он.

Бравым шагом первый помощник просквозил "вдоль рядов". Затем, загибая пальцы, по-хозяйски пересчитал унитазы:

- Итого пять! Если повар не начудит - нашему брату хватит.

На улице было немного светлее. Кирпу насвистывал "Арлекино". Он закончил свою работу. Все остальные двери были забиты крест-накрест и заделаны для надежности скрутками толстой проволоки.

Я стоял как оплеванный. Почему-то вдруг показалось, что меня, гражданина и патриота Великой Державы, опустили до уровня азиатского унитаза.

Глава 29

Заведение было уже закрыто, но Мордан все еще сидел за столом в окружении пивных кружек. Увидев меня, указал на свободное место рядом с собой. Витьку с Валеркой усадил напротив.

- Ирина, - барским голосом выкрикнул он, - три набора, три курицы и три шашлыка! А пива за столиком хватит на всех, - добавил он уже для меня.

- Что, упырь, все кровь из родного пивбара сосешь? - столь же своеобразно поздоровался я, - очень бы удивился, не застав тебя здесь.

Витька с Валеркой притихли и следили за диалогом с широко раскрытыми глазами.

- Это не Кот, - сказал я для них, - это человек, который знает Кота и поможет его найти.

- А что старика искать? - ухмыльнулся Мордан. - Он в это время уже на дежурстве: школу по ночам сторожит. Там, под горой дураков. Вы к нему по делу, или долг принесли?

Я коротко изложил суть проблемы.

- Почерк знакомый, - задумался Сашка, - вполне может быть, что этих отморозков я знаю. Ну, а тебе, - он перевел глаза на меня, - Лепила, наверное, нужен?

- Откуда знаешь?

- Земля слухами полнится. Да и телевизор смотрю иногда. Жалко Векшина. А ты, насколько я понимаю, должен идти паровозом?

- Что за слухи? - я кивнул на своих мужиков. - Не стесняйся, при них можно говорить откровенно.

- Фотографии твои. Они уже с вечера у нашей братвы на руках. Менты просят посодействовать в обмен на маленькие поблажки. Хочешь, покажу?

Информация никогда не бывает лишней.

- Покажи.

Снимок сделан в редакции "Правды Севера". Там работал знакомый - лучший фотограф в Архангельске. Я, крупно, в форме младшего комсостава, с только что зажженной сигаретой в руке. Старый газетчик по давней привычке отпечатал только один экземпляр, а негатив по запарке сжег. Эта фотография стояла на столе у отца, в той самой квартире, где его застали врасплох. И тот, кто ее взял и размножил, теперь очень плотно меня обложил. Неужели контора вся уже ссучилась?

- Твои орлы ничего... - опасливо начал Валерка, обращаясь к Мордану.

- Базар фильтруй, - по доброму посоветовал тот, - орлы, петухи и прочие пернатые сидят в петушином кутку. Я-то ничего, промолчу, а вот кое-кто из братвы мог бы обидеться.

- Ты тоже базар фильтруй! - грубо заметил я, чтобы скрыть свое замешательство. - Братва полегла в ночном десанте у берегов Анголы, братки горели в своих вертолетах в горах Кадагара. А братишки - это те, кто вернулись в Хорог в составе отдельной антитеррористической группы. У вас же, Мордан, разве что - "братаны". И те, с ударением на последнюю букву.

- Не поймешь этих блатных, - пояснил я Валерке, - несведущий человек слово не так скажет - чуть ли не за нож хватаются, а сами метут помелом черт-те что и не боятся нарваться.

- Ладно, не психуй! - окончательно срезал меня Мордан, - я ведь тоже... прощальную весточку от него получил. Нам с тобой еще о Наталье подумать надо...

- Витька, сходи в машину за самогоном, - севшим голосом попросил я.

- Не время! - отрезал Мордан и сделал знак одному из своих приближенных. - Инкассация, вроде, уже закончена? Так что прямо сейчас к Лепиле мы и лукнемся. У него не грех и напиться. За упокой души Евгения Ивановича Векшина. Пусть земля ему будет пухом, хороший был человек...

Лепила жил в каком-то квартале от бара. Нас он встречал с распростертыми объятиями. Зная, что он понадобится, Сашка с самого вечера держал бедного художника в трезвом теле, не разрешая опохмелиться.

- Сделаешь ему справку об освобождении, - сказал Мордан, указав на меня, - и чтобы была лучше, чем настоящая! Фотография у тебя есть? Под нее и рожу соответствующую подшаманишь. А мы пока с мужиками посмотрим кино. Да смотри у меня, не халтурь, без всяких сто граммов "на твердость руки". Хорошее дело сделаешь - будет тебе отгул.

Через минуту, я был уже стриженным наголо. Лепила, сверяя фото на справке с "оригиналом", сноровисто делал свое дело.

- Закройте глаза, - попросил он голосом профессионального парикмахера.

Я автоматически повиновался. Ну, ничего не могу с собой поделать: как оказываюсь в парикмахерском кресле - так меня клонит ко сну.

В зеркале отражался и экран телевизора. Там шла крутая порнуха. Седеющие мужики беззлобно "петушили" двойной тягой каких-то парней. Среди мужиков я узнал Контура и Угора - лиц, приближенных к Мордану.

- Вон того, со сломанным носом, - вставил ремарку Контур, - на их языке "Терминатором" кличут.

- Все они со страшными погонялами, - усмехнулся Мордан, - но это до первой отсидки. Еще в КПЗ нарекут вполне безобидно: Томами, Машами, Клавами.

- А кто это вам наколол? - внезапно спросил Лепила.

Я вздрогнул, раскрыл глаза и теперь уже по-настоящему вздрогнул. Из пыльного зеркала взирала на мир свирепая рожа бывалого зэка. "Не спи!" - предупреждала неровная татуировка на верхних веках припухших глаз. Безобразный шрам тянулся от основания шеи до левого уха и от этого рот кривился в вечной зловещей усмешке.

- Вот этого зверя вам кто наколол? - снова спросил Лепила, увидев, что я проснулся.

Он любовался моим леопардом.

- Это недавно, в Исландии, в салоне "Тату", - лихо соврал я, чтобы полностью исключить последующие расспросы. - У них там такса: по доллару за сантиметр квадратный.

- Тогда мы ее в справочке упомянем, - согласился Лепила и цыкнул серебряной фиксой. - Умеют, сучары, работать! Мне, если честно, такое не повторить. Нужный колер не в раз подберешь...

- А почему именно тигр? - любопытство разобрало и Мордана.

- Это не тигр - леопард.

- Какая разница? Почему, тогда, леопард?

- Да потому, Сашка, что "леопард" по-этруски - "рос". А я, слава Богу, пока еще русский, а не какой-то китаец, или сраный америкос.

- По какому такому этруски? - ехидно спросил Сашка.

Вот, блин, скрутил фразочку! Нечто вроде словесного кукиша.

- Прости, запамятовал.

- И ты уж, тогда прости, - сокрушился Мордан. - По справочке нашей никакой ты не русский, а казанский татарин Хафиз Кичемасов с погонялою Кича - глупый, нефартовый, но с годами не ссученый! Носи свое новое имя с честью. Вот теперь, милости просим обмыть.

- Некогда, Сашка, - ответил я, - мне край, как в гостиницу нужно, а ребятам моим - к Коту.

Мордан призадумался:

- Время уже скоро к полуночи, так что не знаю. Гостиница подождет, а к "смотрящему" тебе обязательно надо. Он лично хочет с тобою потолковать. Хотя, если бабки есть и второй вопрос можно попутно решить.

Я извлек из карманов все, что там было:

- Здесь около трех штук. Без одной сотни.

- Маловато!

- На месте добуду еще. Займи, сколько там не хватает. Утром верну.

- Тогда сделаем так, - Мордан воспарил над столом. До полного сходства с Чапаем, ему не хватало бурки, усов, и папахи. - Лепила сейчас, оставит в покое стакан. Ты слышишь, Лепила, еще не выпил? - и как не успел! На тачке моей вместе с Контуром слетайте в "Арктику", пока еще ресторан не закрылся. Короче, организуешь банкет. Скажешь, что для братвы. - Мордан усмехнулся, искоса посмотрел на меня.

Я сделал вид, что ничего не заметил.

- Бабла не жалей, - продолжал Мордан в том же духе, - остальной инструктаж у Антона.

Бытие, как известно, определяет сознание. Что касается содержания, то оно - производное формы. Бывало, ползешь пьяный, дранный от какой-нибудь грязной бабенки и люди, завидев тебя, с опаскою брызжут в стороны. Неделю-другую спустя, выйдешь из штопора, наденешь костюм с галунами старшего комсостава и чешешь по той же улице. Ты почему-то уже нарасхват:

- Скажите, который час?

- Как пройти до речного вокзала?

- Не подскажете, где здесь сберкасса?

Неделю назад ты бы всех их подальше послал, а нынче нельзя, форма обязывает. Вежливо объясняешь, подсказываешь... и слова из тебя гладкие льются, без единого матюка.

Вот и сейчас, приступая к инструктажу, я вывернул пальцы кренделем и "заботал" почти "по фене":

- Если шалман срастется - честь тебе и хвала. Не будет мазуты - переживем, не смертельно. Ты, главное, времени не теряй: сними, в любом случае, двухместный номер на втором этаже, с выходом на карниз. Естественно - с телефоном. Но чтоб без соседа по койке. Надежнее будет заплатить за двоих. В общем, знаешь к кому обратиться. Из этого номера ты позвонишь Коту по рабочему телефону и сообщишь результат. Минут через двадцать мы будем уже у него.

Лепила, разве что, не козырнул.

- С Валеркой и Витькой как вопрос будем решать? - спросил я, когда в подъезде громко хлопнула дверь.

- Непонятки у них. Как говорит меченый Мишка, не могут прийти к консенсусу. Если хочешь - полюбопытствуй.

Братья смотрели "кино", как волшебную сказку. Они опознали своих обидчиков и теперь упивались сладостью мести, пропуская подробности сквозь свои горящие души.

Но когда Сашка сказал:

- Есть вариант "поставить "качков" на бабки", слупить ущерб по двойному тарифу. Можно их просто отправить на зону, на вечные муки. Что вы, конкретно, хотите?

Тут мнения братьев коренным образом разделились.

Угрюмый Витька все жаждал крови. Прагматичный Валерка напирал на убытки, на долговую яму, из которой "до скончания века" не выбраться.

- Ты у Мишки, у Мишки спроси! - гнул свою линию Витька, когда разговор снова затронул больную тему. - Ему-то сейчас каково, с переломанными ребрами и битою мордой?

- А жрать, что ты будешь? - зло огрызался Валерка. - Зойку с Наташкой пошлешь на панель?

- Ша, мужики! - любимая фраза Вальки Моржа пришлась как раз к месту. - Давайте поставим Кота перед полным раскладом. Так, мол, и так, что делать? Старые люди дурного не посоветуют. А деньги на первый случай, можно взять у Мордана. Он ровно семнадцать штук в общак задолжал. Вот и к Коту не шибко торопится.

Как говорил Гоголь в своем "Ревизоре" - немая сцена. Это тебе, Мордан, за "братков"!

Кот нас встретил вполне радушно. Понимающий человек. Это он среди урок своих "смотрящий", а в миру другие расклады. В этой крапленой колоде еще неизвестно, чей козырь выше. Он со всеми поздоровался за руку. Мою немного попридержал:

- Нет, этот на Хафа не тянет: нужно морду сделать попроще, всем своим обликом говорить: "Вот, блин, опять нае...ли!" Тогда это будет Кича. Хотя ментам без великой разницы, кого трамбовать. Это у вас, Сашка, Лепила такой доделистый?

Аккуратный, благообразный старик в чистенькой рабочей спецовке, с потухшим от усталости взглядом. Это его именем прикрывается и пугает друг друга зеленая молодежь.

Многочисленной свиты Кот не держал. Пока он меня рассматривал, два лысых здоровяка с хулиганскими рожами, перетаскивали из машины в бытовку привезенную нами выпивку и закуску. Они же сноровисто накрыли на стол, притащили откуда-то дополнительную скамейку и застыли в углу, в ожидании дальнейших распоряжений. В глазах - бесшабашная дурость.

- А ну-ка меть сторожить машину! - хищно оскалился Кот.

Глаза его на мгновение вспыхнули, и снова потухли. Старик отвернулся к Мордану, ни секунды не сомневаясь, что любое его указание будет исполнено точно и с должной скоростью.

Как я понял, этот демарш был для Витьки с Валеркой, чтобы прониклись: перед ними не какой-то Микишка, а вполне уважаемый человек. Когда сели к столу, Кот опять обратился ко мне:

- Что-то ты, парень, в слишком большом почете. Я, например, не припомню, чтобы кого-то искали с таким прилежанием. А по фотке я тебя опознал. Года два, или три назад ты сюда, кажется, заходил?

Старик лукавил. Я не просто "сюда заходил", а споил в одночасье всех, до кого смог докричаться. И его в том числе. Дело кончилось бревенчатой банькой и девчатами "из общака". Потом я уснул в парилке и, за малым, не угорел. Такое навряд ли забудешь!

Полупустую бытовку освещала скудная лампочка. Стандартный общепитовский стол, две широких деревянных скамьи, железная вешалка и телефон. Его, чтоб не путался под ногами, убрали на подоконник. Вот и вся обстановка в рабочих апартаментах старого коронованного "законника".

Казачкина самогонка пришлась ему ой, как по вкусу. Он хлебал ее под "чернушку". Этот деликатес хранится под верхнею коркою черного хлеба. Чертежник, работающий с тушью, лакируют "чернушкой" свои чертежи. Кот, жмурясь, как кот, бережно вдыхал благостный аромат и, лишь до конца насладившись им, гонял хлебный мякиш между беззубыми деснами.

Моих мужиков он, казалось, не слушал. Хотя говорил Валерка коротко и толково. Могу подтвердить, что мысли Кота, были совсем о другом. Он думал о беспределе, творимом в стране, о денежных купюрах большого достоинства, в которых хранится девяносто процентов общей воровской кассы. По сообщениям из надежных источников, скоро станут эти купюры радужными бумажками. Не давала покоя и война на уничтожение, объявленная взбесившимися ментами московским авторитетам. Эти и другие вопросы братве предстоит обсудить на большом воровском сходняке. Но туда, в Подмосковье, старому законнику очень не хочется ехать...

Человеческая просьба "что-нибудь посоветовать" бальзамом пролилась на стариковскую душу, хотя на его лице эмоции не читались:

- Вы, мужики, расслабьтесь, - сказал он Витьке с Валеркой, - а то сидите, как в окопе на передовой, или в приемной премьер-министра. В шайку воров никто вербовать вас не будет. Вполне достаточно, если вы будете просто людьми. Их сейчас на земле очень мало.

Потом он стал задавать вопросы: чем занимался кооператив, сколько людей задействовано в производстве, велика ль конкуренция? Его интересовало все: затратность, спрос, прибыль, окупаемость оборудования. При этом он настолько легко оперировал экономическими терминами, что даже Мордан удивился. От Кота он такого явно не ожидал.

Поймав его обалдевший взгляд, Кот обозначил улыбку:

- Это я, Сашка, на Колыме, еще малолеткой, университеты проходил. Я ведь и родился на поселении. Днем в тайге на лихом морозе деревья "под ноль" подстригал - помогал взрослым, а вечером, с теми кто не уснул, лекции у теплой "буржуйки" слушал. - Не потому, что тянулся к знаниям - просто согреться хотелось. Закон таежный суров: не хочешь слушать, уснул - освободи место! Так что правильно у Кичи на веках написано: хочешь выжить - не спи! Разные были лекции: по литературе, искусству, математике, физике, экономике, этике. Кто там тогда не сидел...

- Ну и как, помогло? - съехидничал Сашка.

- Почему же не помогло? - помогло! Вот ты, например, знаешь, чем пахнут деньги?

- Говорят, что они не пахнут.

- Бывает, что и не пахнут, - согласился старик, - но не пахнут только тогда, когда человек зарабатывает своей головой. Во всех остальных случаях очень даже пахнут: потом, кровью или дерьмом. Это уже сам человек выбирает, какой ему запах более по душе.

Телефон на засиженном подоконнике воспарял, оглушительно щелкнул и затарахтел.

- Это меня, - поспешно сказал Сашка, схватился за трубку, но тут же отдал Коту.

Тот пару минут слушал, никого не перебивая и лишь на прощанье, холодно проскрипел:

- Не знаю. Пока ничего не знаю.

- Интересные люди в детстве тебя учили, - хмыкнул Мордан, продолжая прерванный разговор, - интересные!

- Бывший профессор, который читал эту лекцию, помнится, еще говорил: "Проще всего быть исполнителем. Труднее - заставить работать себя самого. Но чтобы работали многие, выкладываясь, как один, по воле какого-то одного - этого редко кому удавалось добиться". Я ведь, подо что разговор подвожу? - монотонно говорил Кот, обращаясь к Валерке и Витькой. - Существует естественный потолок - максимальное количество денег, которое человек может заработать сам по себе, без привлечения наемного труда. Для нашей страны - это квартира, машина, дача и отпуск в Сочи. Плюс деньги на приемлемое питание и учебу детей. Не знаю как дальше, но пока это так. Ниша, которую вы попытались занять, имеет хорошую перспективу. Это - производство. А оно гораздо прибыльнее, чем торговля или сфера обслуживания. Вот я и хочу вас спросить: Не чувствуете ли вы за собой силы замахнуться на большее?

- Куда уж больше! - ощетинился Витька? -

он еще даже не понял, куда заведет эта тема, но внутренне настроился на протест.

Кот даже поморщился:

- Кроме вашего Дровяного, существует еще Мурманск. Мурмаши, Кола, в конце концов. Помимо шиномонтажки и вулканизации можно освоить авторемонт, автосервис, торговлю запчастями, автомобилями. Машин становится больше, а дороги остаются все те же...

- А деньги? - кажется "въехал" Витька.

- Деньги я дам, - без всякой рисовки пообещал Кот. - "Зеленый свет" тоже вам обеспечу. И буду сам кровно заинтересован в том, чтобы ни один волос без моего на то разрешения, не упал с ваших голов.

- Когда я был маленьким, - высказал свое мнение и Валерка, - мне дедушка часто рассказывал притчу, насчет бесплатного сыра...

Мордан хрюкнул и громко заржал:

- Ему непонятно, с чего вдруг такая щедрость?

- Почему "вдруг"? - Кот, кажется, удивился. - Вас привели достойные люди. Значит, достойные люди за вас отвечают. Да и обманывать меня выходит себе дороже. Вот почему я почти ничем не рискую. Вы просто спросили, как вам быть дальше, я просто назвал один из приемлемых вариантов. Считаю, что он устроил бы всех и предлагаю его обсудить.

- Если честно, все выглядит очень заманчиво, - подумав, сказал Валерка. - Но я задаю сам себе встречный вопрос: возможно ли это счастье без риска попасть в вечную кабалу?

- Большие дела делают дерзкие люди! - по-моему, старик процитировал кого-то из классиков. - Если вы в себе не уверены, можно рассмотреть второй вариант: вы называете сумму и срок, за который рассчитываете ее полностью погасить. Я эти деньги дам. Дам по совести и спрошу тоже по совести, потому, что они не мои.

- Из общака?

- А что такое "общак"? - Большие деньги, в больших купюрах. За них я в ответе и должен, если не преумножить, то хотя бы полностью сохранить. Слышишь, Мордан, тебя это тоже касается!

Отвлекшийся было Сашка, вздрогнул. Как конь, встрепенулся.

- Так вот, - жестко сказал Кот, - велика вероятность, что скоро большие купюры больше не будут деньгами. Вот и все. Мои карты лежат на столе. С ответом не тороплю. Если надумаете, то я ежедневно, после семнадцати, здесь.

- А с уродами этими, как, в таком случае, быть? - спохватился Валерка, - что делать, если опять в мастерскую всем кодлом за деньгами пожалуют?

- Не мой уровень! - сузил глаза Кот.

Повисла неловкая пауза. Судя по всему, аудиенция завершилась. Старик, кряхтя, выбирался из-за стола.

Глава 30

Жорка Устинов подключил часовой механизм, чуть ли ни на ходу, когда, уже поднимаясь, дописывал последнюю строчку в своем прощальном привете. Старик продолжал разглагольствовать, а он замыкал контакты, все еще изображая почтительного подчиненного.

Когда токует глухарь, - думал он, спускаясь по лестнице, - никого, кроме себя, не слышат. Какая теперь разница: войдет Инка, нет, решится, или что заподозрит? Взрыв все равно будет.

Устинов не считал себя ни преступником, ни предателем. Его даже не мучили угрызения совести. Ведь жертва фигур, порой даже очень значительных - обыденное явление в шахматах и политике. А шахматы покойничек очень любил. Устинов усмехнулся: нехорошо, братец, думать о еще живом человеке в прошедшем времени!

То, что он написал на листе бумаги, было чистейшею правдой. С нее, с этой правды и надо бы начать сегодняшний разговор. Но обстоятельства позволили придержать лишний козырь. И все получилось очень даже удачно: никто ничего не услышит и теперь уже, вряд ли проверит. Бумага должна исчезнуть в огне и снова стать играющим козырем.

Если все рассчитано правильно, а в этом Георгий Романович ни секунды не сомневался, информация вызовет шок. Даже у такого прожженного волка, как Мушкетов. Как говорил Евгений Иванович, "своевременно и точно смоделированный и психологически выверенный момент - аксиома атаки"

Содержимое конверта было традиционно: поминутно расписанные инструкции. Ознакомившись, Устинов их уничтожил. Не обошлось без сюрпризов: машина, за рулем которой он так удобно устроился, тоже сегодня взлетит на воздух. Он сам запустил взрывное устройство, захлопнув за собой переднюю дверь. Теперь, даже если случайно раскроется любая из них, долбанет так, что чертям тошно станет. Утопив кнопки стопоров, Устинов опять усмехнулся: а если за ним никто не поедет, кого же тогда взрывать? Он знал, что на Момоновца готовится покушение, но на взрывное устройство вышел случайно. Потому, что копнул там, где никто и не думал копать.

Все началось с Инки. Правы французы, "шерше ля фам". Он от нее дурел, как восьмиклассник. Нет, не любил, а именно дурел, истекая животной страстью и жаждал, пуще наград и званий, отодрать во всех мыслимых и не мыслимых, а также в особо циничных формах. Не баба, а механизм для услады, машина для рожания детей. Так бывает, когда женщина, склонная к полноте, выходит на временной пик своей соблазнительности. Она еще не перешагнула роковую черту, за которой полнота портит. Инка знала про это. И ее, вечно покрытые томной поволокой, огромные, коровьи глаза... нет, они не шептали, они орали и требовали: "Мужики, вот она я, налетай, обещаю седьмое небо!"

Да, у нее не было мужика. Как он это определил? - элементарно. У этой женщины были очень длинные, красивые и ухоженные ногти даже на ногах. Но не было длинных ногтей на безымянном и указательном пальцах правой руки. Там, наоборот, ногти были стрижены очень коротко и тщательно обработаны пилочкой. О чем это говорит понимающему человеку? - о многом: изнемогая в холодной постели, плача и ненавидя себя, ей приходится получать сексуальное удовлетворение, так сказать, собственноручно. А мужики... что мужики? Инка нравилась всем. И все ревниво следили друг за другом: "Если не мне - лучше уж никому!" Все боялись: у каждой бомбы имеется свой взрыватель, даже у сексуальной. В данном конкретном случае взрывателем был сам Момоновец - старый хрен!

Конторские сходился во мнении, что с бабами Мушкетов - лох и дуб дубом. Однажды, ради спортивного интереса, но с общего согласия, Инке запустили в прическу импортного "жука" и слушали, затаив дыхание. Минут через десять Мушкетов вызвал ее к себе в кабинет, под самым приличным предлогом. Там угощал шифровальщицу чаем, кормил шоколадом. На закуску предложил грустную музыку, читал ей стихи. То есть вел себя, как утюг - не трахал, а только гладил.

Мысль проследить за предметом своих вожделений пришла к Устинову совершенно спонтанно, после одного случая. Инка шла по служебному коридору. Он, по привычке, пристроился метрах в пяти сзади. Шел и кушал ее глазами, примерял размер под себя. И тут она неожиданно встала "в позу", решила что-то подправить в своей обувке. А может быть, просто дразнила, сучка такая? И ему, обалдевшему и чуть не потерявшему голову, был с размаху предъявлен весь ее шикарный интим: ажурные черные трусики, складочки да оборочки, шелковые чулочки... мама моя! Дотронься рукой - искры посыпятся! Платьице было тоненьким, летним, очень коротким...

Устинов так и не понял, где в тот момент была у него голова: глаза затуманило, как после первого поцелуя. И жажда физической близости (до боли, до крика, до изнеможения!) начисто вышибла все прочие мысли. Он, за малым, не обхватил ее поперек талии... со всеми вытекающими отсюда последствиями. Что его тогда остановило? Возможно, воспоминание о судьбе сирого лейтенанта, приехавшего на службу с острова Русский. Как его звали? - сейчас и не вспомнишь, с ним мало кто успел познакомиться. Так вот, этот хмырь начал работу с того, что хотел показать "всем стоптанным сапогам" как "флотские берут крепостя". И ляпнул Инке недвусмысленный комплимент в присутствии самого Момоновца. Наверное, у него была только одна извилина, та, что делит задницу пополам. Господи, как он смотрел! Как Мушкетов смотрел на него!!!

Куда потом делся тот лейтенант, никто и не понял. На следующий же день его в конторе никто не видел. Дай Бог, чтобы все у него обошлось без Кривды!

Да, Устинов тогда чудом сдержался. Он даже спокойно прошел мимо. Но мысль проследить за Инессой Сергеевной пришла именно в тот момент. Нет, это не потому, что возникли какие-то подозрения. Просто подумалось, что, прихватив молодуху на чем-то "горячем", можно будет, после тривиального шантажа, держать ее на коротком аркане. И драть, не опасаясь огласки, гнева Момоновца и зависти сослуживцев. Трахать по мере надобности, когда душа пожелает, во всех мыслимых и не мыслимых, покуда не надоест.

Мысль пришла и ушла. Но дорожку в подсознании протоптала. Потом замордовали дела и в долгой командировке, об Инке он ни разу не вспомнил. Думал даже, что совсем позабыл. Но вернувшись домой из Швеции, он снова увидел ее. Увидел совершенно другой, какой-то умиротворенно-счастливой, без признаков поволоки в глазах. А ногти, на ее шаловливых пальчиках, не только уже отросли, но сравнялись со всеми другими.

Сердце оборвалось и заныло. Как будто где-то внутри него вдруг разболелся зуб. Эта боль была посильнее той, юношеской, которую он испытал при крушении первой любви.

К его удивлению, никто из соперников-сослуживцев особых изменений в поведении, и в облике Инки даже не замечал. Момоновец, естественно, тоже. Увы, в разведшколах такому не учат, для этого просто необходимо пропустить через "кость любви" два-три автобуса самых разнокалиберных баб. И если автобусы будут за сотню посадочных мест, дойдешь до всего постепенно: и верхним, и нижним умом.

Кто? - возмутился Устинов, - Кто посмел?! Если кто-нибудь из "конторских" - вычислить стервеца и сдать с потрохами Момоновцу!

В свободное от работы время, приняв все меры предосторожности, он вдоль - поперек истоптал район Останкинской телебашни, где, как он знал, жила шифровальщица. Но только безрезультатно. Счастливый соперник тоже не топором брился.

Тогда это точно свои, - утвердился Устинов в мыслях. Это все больше подстегивало и спортивный азарт, и профессиональную гордость. А потом и вовсе "заклинило".

Удача улыбнулась Устинову, когда сама того пожелала. Однажды, зайдя в женский отдел ЦУМа, чтобы договориться с одной из запасных пассий насчет вечернего "гормонального сброса", он обнаружил там Инку. Она стояла перед казенным зеркалом и подбирала кофточку под цвет старинной серебряной броши с тремя рубинами.

Брошь он узнал сразу. Такие вещи - штучный товар из спецлаборатории. Он возможно, не знал бы этого, но только что, в минувшей командировке, с помощью аналогичной серебряной бижутерии, отправил к праотцам одного шведского дипломата.

Дело было простым и приятным. Устинов побывал в будуаре смазливой певички, к которой они со Свеном "ныряли" по очереди и заложил там "последний привет" своему молочному брату. После чего, преподнес Ингрид "фамильную драгоценность".

Вечно счастливая дурочка растаяла от умиления.

- Это не просто старинное украшение, - внушил ей Устинов, - при помощи этой штучки включается скрытая видеокамера. Нужно только слегка надавить на средний рубиновый камушек перед тем, как шикарный блондин будет тебя любить.

Восторгу Ингрид не было предела. Она даже не спросила, зачем это нужно.

- Для того, дорогая, - пришлось самому растолковывать ей, - чтобы с помощью полученной видеозаписи шантажировать Свена, и заставить его на тебе жениться.

За шведского дипломата ему дали орден и первую большую звездочку. А сколько же, интересно стоит Момоновец? Без сложных раскладов было понятно, что Мушкетов почти обречен. Уверенность эта выросла на порядок, когда внизу на автостоянке он вычислил хахаля Инессы Сергеевны. Он всего на секунду вынырнул из машины, открывая дверцу для своей ненаглядной. Этого оказалось более чем достаточно: Устинов сразу его узнал. Да и как не узнать инструктора подрывного дела Академии ГРУ Генштаба, влепившего ему на экзамене "удочку"?!

Искать всегда легче, когда знаешь, что нужно искать. Заряд был заложен мастерски, весьма остроумно. Осталось его только модернизировать.

Интересно, догадается перед смертью побежденный учитель, что погибает от рук победителя-ученика с трояком в выпускном аттестате?

Кстати, Инка с того самого дня перестала быть ему интересной. Какая-то печать смертной отчужденности легла на ее миловидное личико. Сексуальные фантазии на ее счет казались извращением и кощунством. В этом есть что-то от некрофилии, - желать красивую, соблазнительную, но мертвую для любви женщину.

Жаль бабу! Ох, хороша же была, чертовка! И спасибо ей за мечту. Пусть даже ей не суждено было сбыться. Спасибо, что поперчила унылую и пресную жизнь!

Он сверил наручные часы с секундомером "адской машины" и вырулил из арки конторы ровно за восемь минут до начала своей игры. Взрыв в стороне Лубянки должен был озадачить преследователей, посеять в их головах лишние мысли и немного отвлечь от главного. Вот тогда, через двадцать четыре секунды, подоспеет их очередь на тот свет. Восемь минут - достаточно для того, чтобы, никуда не спеша, проехать пару московских кварталов.

Момоновец молодец, он все рассчитал, как в аптеке: Метрах в двухстах от арки, в хвост к Устинову ненавязчиво пристроилась зеленая "шестерка" с форсированным двигателем. Невидимый за тонированными стеклами, Устинов вежливо улыбнулся и "сделал ручкой" невидимым за такими же стеклами преследователям. Оревуар, мол, покойнички! Что-то многие уходят сегодня без отпевания!

"Покойнички" вели себя предсказуемо. Они совершили единственную ошибку: внутренне настроились на более дальнюю дорогу и если ожидали подвоха, то не так скоро.

Когда Устинов резко тормознул у готовящегося к реставрации особняка, в головах у них что-то не так сработало. "Шестерка" уперлась резиной в скользкий асфальт, яростно взвизгнула тормозами и подалась, было влево. Но очень позорно закончила свой тормозной путь, прочно примяв широкий пластмассовый бампер его заграничной "Мазды".

Конечно, Георгий Романович понимал, что это не просто мальчишество - чуть посильнее удар, чуть податливей дверь... но Виктор Игнатьевич учил работать красиво и ему сейчас было бы очень приятно.

Озадаченные преследователи с минуту приходили в себя. Потом сориентировались, вжились в новые роли и с возгласами: "что делаешь, козлиная морда?!" повыскакивали на проезжую часть. Говорили они и другие плохие слова - Бог им судья! - Жорке было уже не до них. Его личный отсчет пошел на секунды.

Он сорвал резиновый коврик. Сквозь встроенный потайной люк в днище автомобиля, отодвинул чугунную крышку канализационной шахты. Ловко протиснулся в узкий колодец и спрыгнул вниз уже с фонарем в руке. Крышка легко встала на место. Он же, резко свернул в боковой коридор и побежал, пригибаясь, по заранее расчищенному тоннелю.

Свод подземелья изрядно тряхнуло - прощай, товарищ Мушкетов! Он знал, он почти видел, что сейчас происходит там, наверху. Из "Мазды" никто не выходит и это сбивает с толку его преследователей. А тут еще взрыв. Что прикажете делать? Не идти же на крайние меры и рвать на себя дверцы автомобиля? Тем временем, последний импульс замыкает контакты реле времени... на то, чтобы удивиться, им не хватит оставшейся жизни... четыре, три, два, один! Все, пора!

Устинов удачно вписался в глубокую нишу между разобранной кладкой и массивной железной дверью, ведущей в подвалы особняка. И тут, как образно говорил Антон, "оно шандарахнуло!" Железная дверь молодо зазвенела, роняя с себя осколки вековой ржавчины и новый амбарный замок. А потом распахнулась настежь и вывалилась вместе с косяком и частью подвальной стены.

Наверху глухо зарокотало. Все заволокло мелкой кирпичной пылью. Фонарь потерялся. Жорка долго плутал в темноте. Наконец, сквозь осевшую пыль вновь проглянуло солнце, четко высветив трещины, провалы и щели. Похоже, здесь реставрировать больше нечего!

Клочья железа на потрескавшемся асфальте еще дымились.

- Вандализм! - огорчился Устинов, - но Момоновцу бы это понравилось!

Запасная машина ждала его на соседней улице. Он вышел к ней подземным коридором, потом проходным двором. Двигатель был прогрет. Топливный бак залит под завязку. Ключ торчал в замке зажигания. Пора было выходить на контору, докладывать о неувязках, но радиотелефон первым напомнил о себе.

Звонить мог только Мушкетов. Кто, кроме него мог знать содержимое конверта и этот оперативный номер?

Мистика какая-то, - опешил Устинов, едва удержавшись, чтобы не произнести это вслух. - Неужели не удалось? Неужели он еще жив? Быть такого не может!

Он медленно поднял, ставшую вдруг тяжелой, телефонную трубку. Ни "алло", ни "здравствуйте", сразу:

- Спокойно! Ты под прицелом!

Глава 31

- Помоги мужикам, Кот, - попросил я. - И я постараюсь ответить на те два вопроса, которые мешают тебе сосредоточиться.

- Даже так? - он вскинул на меня колючие глаза, - тогда говори: какие это вопросы.

- Насчет сходняка и железа.

- Достаточно, - перебил он, - рассказывай про сходняк.

- Не стоит тебе ехать в Орехово-Зуево, - ответил я его неспокойным мыслям. - Грохнут. Там будет облава.

- Ты тоже так думаешь? Почему?

- Это подстава, продолжение московского беспредела. Охота на законников не закончилась. Менты не взбесились, они выполняют приказ.

- Чей приказ?

- Кто у царя Бориса в упряжке коренником? - неохотно пояснил я. - С кем он в опалу попал, когда Горбачев был в силе? С кем прятался по ночам, избегая ареста?

- Много их было, - задумался Кот, - но больше всего подходит Руслан.

- А Руслан по национальности кто?

- Кажется, чех...

- Правильно, чех. Кому бы ты, будь на его месте, доверил свою охрану? Не сейчас, а тогда, когда за шкуру твою ломаного гроша не давали?

- Я бы, лично, чехам доверил, - вмешался Мордан, который до этой минуты, больше молчал, да слушал. Кажется, он тоже начал кое-что понимать. - Чехам все по фигу! - пояснил он свой выбор. - Они и гранату себе под ноги могут запросто кинуть, чтобы кровника за собой на тот свет утащить.

- Борис и Руслан сейчас на коне, - продолжал я расклад политического пасьянса. - Вон как лихо ГКЧП разогнали. Чехов рядом держать западло, международная общественность не поймет, та, которая деньгами снабжает. Да это и несолидно для будущего правителя великого государства. Кто его сейчас охраняет?

- КГБ - предположил Мордан, - а также менты и эти... как его? - "Альфа".

Кот молчал. Молчал и мотал на ус.

- А чехов куда девать? - спросил я его. - Спасибо, - сказать, - ребята, вы нам уже не нужны, разбегайтесь по своим тейпам? И это после того, как они красивой жизнью пожили, русских девчонок потрахали, денежки большие понюхали? - зеленые денежки! А, чехам, как Мордан говорил, - "по фигу", они ведь могут под ноги, да гранатой! К тому же, закон есть такой: после захвата чужой столицы ее всегда отдают своей армии на разграбление.

- Кого там сейчас грабить? - улыбнулся Валерка, - с такими ценами, даже в Москве народ обнищал.

- Это точно! - поддержал его Сашка, - я по своему пивбару сужу: вчера была мойва по семнадцать рублей килограмм, а сегодня уже - тридцать семь!

- Заткнись, "пролетарий", оборвал я его, - они не хуже тебя разберутся, кого лучше грабить. Что им народ? Народ свое место знает. Между черным прошлым и светлым будущим должны быть серые будни. У чехов другой интерес: все деньги страны прокручиваются в Москве, частные банки растут, как грибы. Заходи, разгоняй охрану, бей директору морду и входи в долю. А потом подгребай под себя капиталы и собственность, пока никто другой поперед тебя не успел - делов-то! А нельзя, ежели по понятиям: криминальный пирог поделен, сферы влияния установлены. Что делать? - они к Руслану: "Мы тебе помогали? - а долг платежом красен" И пошла родная милиция, дорогу лаврушникам расчищать, гноить, прессовать московских авторитетов. Кому оружие подбросили, кому наркоту - и в зону, в зону, в зону! Тем, кто умней, приказали в Штаты слинять, даже денег на первое время дали. А простаков - их просто так замочили.

Мне кажется, Кот понял все с полуслова. Мордан продолжал задавать вопросы.

- Неужели они не могли по-хорошему с братвой это дело перетереть?

- Кто знает? Может быть, они и хотели. Да только, кто ж разрешит! Приедут на "стрелку", а там такой же Мордан, как ты. Ты ему слово - а он тебе в морду. Ты человек южный, горячий - и за гранату! Мочилово пойдет, покойники, кровная месть. Милиция нарисуется, журналисты. У нас ведь гласность, свобода слова. Вдруг раскопают, да в газетах напишут, что это охранники главного демократа с матерыми уголовниками не поделили хабар? К тому же, любому, кто на халявных деньгах крутится, что в уме надо всегда держать?

- Зону?

- Ее родную. Если на зоне такие факты всплывут, будет правилово: "Что ж ты, гад, руками ментов? Где твое воровское братство?" - и на нож! А знаешь, Мордан, что такое воровское братство? Это когда национальности нет, но она вроде бы есть. "Все мы одной крови", когда нужно колымских старателей контролировать. А когда речь идет о чеченской нефти, - тут уж дудки! Они и в зоне тесною кучкой клубятся - один за всех, все за одного! Ты встречал хоть одного петуха-чеха? Или видел, чтоб кто-нибудь предложил чеху "на просто так" в картишки сыграть?

- Хватит! - отрезал Кот, - агитацию, подрывающую основы, я запрещаю. Мы еще то дело до конца не перетерли.

Все замолчали.

- Кое-что посоветовать я могу, - продолжил старик, - у нас, в Евразии, продолжают писать европейские законы, а сами живут по азиатским понятиям. Это когда то, что справедливо - незаконно, а то, что законно - несправедливо, - пояснил он для особо тупых. - Вот почему иногда не в падлу к ментам обратиться, если знаешь, к каким ментам. Я так думаю, что тех петухов надо бы сдать с потрохами. Мордан вам поможет написать заявление. Я ему лично назову человека, к которому можно его отнести, чтоб не замылилось не затерялось в ментовке. Он же найдет надежных свидетелей, обеспечит вашу и их защиту.

За то, что имя мое языками помоили, "петухи" ответят на киче. Иной за неделю предвариловки горя больше хлебнет, чем нормальный мужик за годы лесоповала. А там, пусть их хоть выпускают. Потому что, как я предполагаю, должен всплыть и хозяин этого петушатника - человек, по моим прикидкам, благоразумный, зажиточный и с мохеровой лапой на два с половиной кресла. С него мы и взыщем. И разберемся на толковище, как он собирается жить дальше...

Опять зазвонил телефон. Наконец-то нашелся Лепила.

Мордан покивал головой, довольно погукал в трубку, повеселел:

- На приличный банкет бабла не хватило, но будет полулегальный столик на четверых, с обслуживающим персоналом в качестве почетных гостей. Номер тоже заказан. Как ты просил: двухместный на одного, на втором этаже, с телефоном и козырьком.

- Вам помощь, друзья, не нужна? - вежливо поинтересовался Кот. - А то, ребятишек моих прихватите - пусть разомнутся.

- Спасибо, не надо, - в мыслях своих я был уже далеко. - Наверное, меня раком зачали. Оттого и такая судьба - всю жизнь самому уродоваться. Ты, Сашка, поезжай в ресторан, а я буду позже. Ровно без пятнадцати два встретишь меня на парадном крыльце. За стол садиться не буду. Проводишь меня до служебного лифта и лучше, если будешь свободен. Не исключаю, что в гостинице будет шумно.

- До "Арктики" мы тебя на машине подбросим, - сказал Валерка, обращаясь к Мордану, - а сейчас не будем мешать. Завтра приедем с ответом.

Мы со смотрящим остались одни. Курили и молча смотрели вслед отъезжающей "Ниве. "Ребятишек" своих он тоже куда-то отправил.

- Что-то не понял, о каком железе ты давеча говорил? - нарушил молчание Кот.

- Ты не боишься смерти, - сказал я ему, - потому, что смирился и осознал. Теперь вот, считаешь, что не боишься совсем ничего. Но скрежет железа по стеклу заставил тебя содрогнуться. И ты в очередной раз спросил у себя: что это, если не страх?

- Глупо, наверное, старому человеку размышлять о подобных вещах?

- Глупо совсем ни о чем не думать. Чувство, которое ты хотел бы понять - это общая память человечества о своем детстве. Все люди когда-то были амфибиями, могли существовать на суше и под водой, потому что земли тогда было мало. Звук, который заставил тебя содрогнуться, это слышимая часть ультразвукового сигнала атакующего кита-убийцы. Это значит, через мгновение - смерть. И поздно уже даже думать о чем-то другом.

На лишенном эмоций, морщинистом лице, проявилось подобие улыбки:

- Теперь я, кажется, знаю, почему тебя, как никого, ищут. И Бог тебя сохрани!

По дороге в гостиницу, я никого не встретил. Зябкая осенняя морось распугала запоздалых прохожих, давила непроницаемой пеленой на фары патрульных машин. Их было очень мало. Облава выдохлась, или потеряла азарт.

В тени небольшого сквера я выждал последние три минуты. Наконец, из дверей ресторана вышел Мордан. Он стоял, как памятник на пьедестале из сбегающих вниз широких ступеней, нервно курил и посматривал на часы. Конспиратор хренов!

С максимально возможной скоростью я покинул свое убежище.

- Все тип-топ, - прошептал Сашка, пропуская меня вперед. И тут же прикрыл со спины. За спиной загремели многочисленные запоры.

Гоп-компания веселилась за служебным столом, на котором официантки обычно выписывают счета. Столик стоял очень удобно. Все рядом: кухня, раздаточная и узкий коридор с широкими амбразурами, граничащими с буфетом. А в конце коридора, направо - грузовой лифт, обслуживающий "выездные" буфеты на этажах гостиницы. Уставшие официантки отрабатывали "сверхурочные" - вежливо пили водку вместе с Лепилой и внимательно слушали его похабные песни:

"А девчонка-егоза

Ухватила его за

Золотистый, шелковистый,

Словно девичья коса-а..."

Художник был очень доволен жизнью. Что ж, заработал!

- Ключ от номера у тебя? - спросил я Мордана.

- Пока у Лепилы.

- Забери. А потом проводи меня до служебного лифта.

Мы с Сашкой вышли на втором этаже.

- Этот воздух уже пахнет кровью, - сказал я ему, - а скоро запахнет ментовскими сапогами. Не дай Бог, кто-то в конторе прознает, что ты был со мной - легкой смерти не жди! Расстанемся здесь. Сходи, открой номер и оставь ключ в замке, изнутри. Уходить буду через окно. Все что нужно, предусмотри, а потом убегай. Хватай за загривок Лепилу и всех, кто меня здесь сегодня видел. Клофелина для баб не жалей. Им будет лучше, если проснуться не с теми, с кем сегодня ложились в постель.

Сашка затопал вниз по ступеням, а я направился к следующему лестничному пролету, подальше от шахты основных пассажирских лифтов. Там дверь была без стекла, она открывалась сравнительно тихо.

На верхние этажи лучше подниматься пешком. Время не экономят, если нужно подумать, сосредоточиться и настроить себя на обостренное восприятие мыслей извне.

Ключ от шикарного "люкса", который согласно строжайшей инструкции, давался на руки исключительно работникам Центра, был у меня в рукаве. В случае чего, его я использую в качестве кастета, а сделанный под дерево набалдашник - вместо гранаты.

Наверху хлопнула дверь. Зазвенело стекло. Я замер, прислушался. Кто-то, кажется, чертыхнулся, поднялся на пролет выше и снова шагнул в коридор. Наверное, пьяный. Теперь я продолжал восхождение, прижимаясь спиною к стене. Тишина все больше отдавала приторно-сладким запахом крови. Я сунул ключ в боковой карман, осторожно нагнулся и нащупал за шнуровкой ботинка заботливо отклетневанную рукоятку шкерочного ножа. Она привычно легла в ладонь.

В воздухе сталкивались и звенели обрывки человеческих мыслей. Кого-то душил похмельный кошмар, ему было тревожно и жутко. Где-то в районе девятого этажа снова раздался неясный шум. Кажется, там что-то тащили волоком. Часы показывали без четверти два. Через пару минут все стихло.

На седьмом этаже я остановился: обе створки стеклянных дверей, ведущие в коридор, были открыты, и надежно расклинены. Кто-то заботливо постарался. Не по мою ли грешную душу? Кажется, нет - отсюда наверх уходили две черных прерывистых линии, скорее всего, оставленных краями каучуковых каблуков.

Такую неудобную обувь конторские никогда не носили. Значит, это не наши. Впрочем, кто теперь "наши"? - Сашка Мордан? Тащили, скорее всего, покойника - раненых так не трелюют: будет орать. А эти все сделали тихо. Хоть и тяжеловат был, сердешный - следы надежные, четкие. И крови в нем было много, - думал я, глядя на небрежно затертые, бурые пятна.

Знакомая дверь была напротив и чуть слева. Доставая ключ, я был почему-то уверен, что никого из живых там уже не увижу.

Замок приглушенно плюхнул. Я толкнул дверь плечом и сразу же поскользнулся на мокром от крови пороге. В прихожей было темно. Огромный холл освещался единственной лампочкой в разбитом плафоне настенного бра. Было тихо. В туалете мирно журчала вода. Здесь никто ни о чем не думал. Кроме меня, разумеется.

На временном всплеске я пересек зал. Заглянул во все три спальные комнаты. Кровати были заправлены, белье накрахмалено. Судя по всем признакам, новые жильцы еще ни разу не спали на них. В небольшом кабинете, что между спальнями, за столом, накрытом для ужина, тоже еще никто не сидел. Сигарет в этом меню не было, а жаль! Моя пачка давно опустела, а спросить пару штук у Мордана, я как-то не догадался. Обе пепельницы были чисты, как и ведро в прихожей. Даже окурком не разживешься!

Откуда же кровь на полу? Следов жестокой борьбы не наблюдалось нигде. За исключением настенного бра, все было цело и невредимо. Место среза на красном плафоне было покрыто тонким налетом пыли. Скорее всего, его повредили давно - кто-то очень неосторожно включил свет.

Тогда все случилось в прихожей. Первыми здесь появились "гости". Они подобрали ключ под хитрый замок, или каким-то иным способом застали хозяев врасплох. А потом перебили всех из засады. Где же тогда трупы и есть ли среди них Жорка?

Три обезглавленных тела были свалены в ванну. Судя по вывернутым карманам и распотрошенной одежде, после смерти их очень тщательно обыскали. Трупное окоченение едва началось и лужицы крови на истоптанном кафеле еще не покрылись морщинистой пленкой. Когда я заходил в ресторан, они были еще живы - все три "героя-подводника", которых совсем недавно я так ненавидел. Их отсеченные головы были небрежно упакованы в полиэтиленовые пакеты, и свалены в раковину умывальника. Значит, за ними должны прийти. Ну, что ж, тогда мы подготовимся к этой встрече.

Я слегка ковырнул ножом краешек приметной кафельной плитки. Преодолевая сопротивление, потянул ее на себя. Крышка щелкнула и раскрылась. Я набрал на замке нужные цифры и снова захлопнул ее.

Зеркало выдвинулось из стены ровно на десять секунд. В тайнике стоял мой старый знакомый - потертый коричневый кейс. Больше там ничего не было...

Давным-давно, будучи курсантом пятого курса питерской мореходки, я стоически нес вахту помощника дежурного по училищу. На другой стороне стола дремал капитан Замчалов, которого все почему-то звали "Леня Фантом". Его мощный кулак крепко сжимал граненый стакан с "Карабахским" вином. Стояла ранняя осень - пора приемных экзаменов. На проходную с разных концов страны стекались абитуриенты. Почти у каждого с собой "что-то было". От изъятого в процессе досмотров спиртного, прогибался пол КПП. И я без сожаления спаивал излишки своему непосредственному начальнику.

И тут зазвонил телефон. Ну, конечно, что еще может быть срочное в этот поздний воскресный вечер?

- В "Крупской" наших бьют! - раздался задыхающийся голос нашего "старшинского прихвостня".

- Кого бьют? - решил уточнить я, уже догадавшись "кого". Чуть было не брякнул: "Так вам и надо!".

Трубка на том конце провода грохнулась обо что-то железное. С моей стороны в ней угадывались отдаленные, но хлесткие щелчки по "хлебалу".

И тут я нарвался на трезвый взгляд дежурного офицера.

- Сказано тебе "наших"! Какая разница, кого лично? Пусть он дерьмо, но форма-то у всех одинакова? Созывай ребятишек. Я ничего не слышал. Находился в жилом корпусе и принимал увольнительные.

Вот тогда я и понял, что такое честь флага.

Коллег моего отца, усталых и обозленных, атаковали по-подлому, со спины, когда они освобождались от верхней одежды.

Простите меня, братцы! Я пошарил в осиротевших карманах камуфлированных бушлатов и уже в ближайшем из них обнаружил початую пачку "Мальборо". Насколько я помню, этот сорт курил Стас. Я достал его сигарету, щелкнул его зажигалкой, вдохнул в себя легкий дым ароматного табака. И только теперь до меня дошло: а я ведь пришел сюда, чтобы его убить!

Глава 32

Голос был с легким акцентом. Он слышал его только раз, по аппарату с государственным гербом вместо наборного диска. В кабинете, который, судя по этому звонку, все-таки пострадал.

Блефует, - с облегчением понял Устинов. - Если снайпер сидит где-то здесь, что маловероятно, очень ему сейчас неуютно. Завывание милицейских сирен мало способствует нормальному пищеварению. На меня же нет ничего. Нет, и не может быть. Если Инка осталась в живых, на нее выйдут не скоро, а если и выйдут, то все ее показания замкнутся на этих покойниках из "шестерки". Да, он их уничтожил. Но не сам по себе, а по личному распоряжению Мушкетова. Вот и конверт с инструкциями. Он его предусмотрительно сунул в нагрудный карман.

Значит, помимо взрыва в конторе произошло еще что-то. И это "что-то", скорее всего, напрямую не связано лично со мной. Например, очередное предательство. Но я в этом чист! Да, я, конечно, знал, что на Момоновца готовится покушение. Более того - досконально изучил личные дела каждого из предполагаемых исполнителей. Мог бы назвать поименно всех, кто за этим стоит. Но многое знать - это не преступление. В том и смысл его работы: знает он, - знает и государство. На девяносто процентов владел той же информацией и Мушкетов. Еще на девять - не мог не догадываться. А то, что осталось - это его, личное. Это судьба. И каверзные вопросы, "если знал, то почему не предупредил?" - коллизии из области дремучего права, где ничего не сказано о праве сильного на место под солнцем.

Он только ускорил неизбежный процесс, сделал его необратимым, усовершенствовал сложную и потому не слишком надежную цепь взрывного устройства, замкнув ее на проверенный в деле простейший часовой механизм.

А вот об этом нужно забыть. Забыть навсегда. Как там учил Антон?

Расслабленность, полнейшая расслабленность тела и концентрация разума. Его необходимо выделить и вознести над собой: чистый, абсолютный разум. Теперь настраиваем на него все интероцепторы нервных волокон. На него и на физическую боль. (Господи, как жутко!) На него, а значит, - на физическую боль.

Теперь попробуем представить, потом увидеть со стороны: я - это записывающее устройство с выдвигающейся кассетой. В кассете находится нежелательная информация. Ее необходимо стереть, но это больно. Это невыносимо больно!

Итак, медленно, по миллиметру, превозмогая себя тащить... главное, не закричать: услышат! Неужели все получилось с первого раза? Проверим место обрыва:

- "К тому времени вы, майор, ознакомитесь..."

Нет, не так, еще немного подчистим:

- "К тому времени вы ознакомитесь..."

Все! Болевых ощущений нет. Теперь, находясь в здравом уме, он никому ничего не расскажет, а в случае психического воздействия - напрочь забудет весь эпизод.

- Господи, как хорошо! - искренне улыбнулся Устинов, и вытер вспотевший лоб.

- Что вы там говорите? - тут же отреагировал телефон.

- Хорошо, говорю, сидеть, ждать и ничего не делать, - усмехнулся Устинов. - Я узнал вас по голосу, хоть слышал его только раз. Поэтому, вынужден подчиниться. Вам также известен оперативный номер. Все это не позволяет мне усомниться в вашей компетентности. Не удивлюсь, если вы давно ознакомлены с полученными мною инструкциями. И если все это так, мне остается только вежливо удивиться.

- Чему?

- Хотя бы тому, что близлежащие кварталы до сих пор не оцеплены подразделениями милиции. Я прекрасно слышал еще один взрыв, когда убегал по тоннелю. Потом сопоставил его с вашим звонком. Что, неужели все плохо, и старика успели опередить? Другой на моем месте мог бы подумать, что это сделали вы.

- Почему?

- Потому, что насчет снайпера вы тоже блефуете. Ему здесь сейчас находиться намного опасней, чем мне.

- При чем тут снайпер? - осадил Устинова невидимый собеседник, - вы, голубчик, на мине сидите. На обычной, противопехотной. Так что в руках у этого человека не винторез с оптикой, а небольшая кнопка. В случае чего, он ее или выбросит, или... тоже выбросит, но сначала нажмет.

Устинов промолчал, но подумал, что шансы растут. С ним говорят, а это уже не так плохо.

- Молчите? Вот и хорошо! Учитывая ваше пожелание, разрешаем завести двигатель и медленно - слышите? - медленно, без ваших конторских фокусов, кратчайшим путем, двигаться в сторону Лосиного острова.

- Какие тут могут быть фокусы? Мне лучше других известно, что в случае чего, меня достанут везде. Я, кстати, тоже за то, чтобы меня допросили как можно скорей в вашей секретной лаборатории.

- Вот как, вы и об этом наслышаны? - флегматично спросил телефон. - Тогда скажите, наша беседа не очень вас отвлечет от управления автомобилем, готовым взорваться?

- Не отвлечет. Мы люди привычные.

- Тогда я хотел бы, чтоб вы изложили ваше видение ситуации в целом. Можно в подробностях. Время у нас есть.

Пришлось исповедаться. Рассказать почти все, что знал, о чем только догадывался, но не успел проверить. С фамилиями, фактами, должностями.

Его ни разу не перебили.

Устинов уже не сомневался в своей конечной победе. Его оппонент, так эффектно и сильно начавший свою партию, терял инициативу с каждой последующей фразой. Чего стоит один только бездарный переход с "ты" на "вы"!

Психологически я его задавил, - самодовольно подумал Жорка. - Если там, наверху, все такие сидят, чему удивляться? Мы имеем в нашей стране то, что имеем! Тоже мне, деятель, хотел расколоть по радиотелефону. Кого? - Меня?! А эта частая односложность? Она присуща одним только гениям да еще дилетантам, что нахватались верхушек.

Чтобы скрыть свое разочарование, он полностью сосредоточился на управлении автомобилем. Особенно обостренно следил за дорогой. В районе ВДНХ он уже твердо вычислил всех, кто вел его по этой дороге.

- Так что же произошло в Мурманске?

Вопрос прозвучал. Своей неожиданной неуместностью он вывел Устинова из хрупкого равновесия, что называется, прорвало:

- Да что еще, черт побери, могло там произойти?! Он ушел, как вода сквозь пальцы! Мушкетов сам, лично, лучших людей отбирал. Предупреждали их, инструктировали, просили быть особенно осторожными, а они?! Они выпивать с ним уселись за один стол: "Мы, мол, думали, таблетки подействуют!" "Мы, мол, ему амитал натрия внутривенно!" Думали, что они только профессионалы, а все остальные указательным пальцем деланные! А он, падла такая, халявную водку жрал, да посмеивался!

- Это все?

- Что сегодня за день? Все играют словами, все говорят загадками! Если кто-то считает, что я виноват, отвечу за все лично, по полной программе. Да, мы с Антоном когда-то были друзьями и у вас есть хороший повод подозревать...

На другой стороне эфира что-то щелкнуло, запищало. Потом раздался другой голос, жесткий и властный, не терпящий возражений:

- Я вижу, майор, ты буквально во всем разбираешься. Ответь мне тогда, кто может быть вне подозрений, если за неполные сутки организация потеряла сразу пятерых человек? Причем, не рядовых исполнителей, все они - высший и средний руководящий состав.

Устинов резко свернул к тротуару, остановил машину.

- Кт... кт-то? - он начал давиться словами.

Машины сопровождения - инкассаторский броневик, фургон "Скорой помощи" и два японских микроавтобуса, смешались с автомобильным потоком и резко ушли в отрыв.

Устинову было уже все равно.

- Кто? - переспросил он хрипло и безнадежно, - неужели и там, в Мурманске? Но это же не Антон? Я не верю, что он это сделал, а значит...

- Договаривай уж, майор: да, это предательство. Причем на самом верху. Жажда наживы, как ржавчина, разъедает и Центр, и страну. Я не успокоюсь, пока не развею "контору" на мелкие атомы и не пропущу их сквозь самый мельчайший фильтр. Тебя, майор, это тоже касается. Ложись на дно, по моим прикидкам, ты должен стать следующим. Можешь считать себя в долгосрочном отпуске. Денежное довольствие по резервному каналу. Вопросы есть?

- Разрешите командировку в Мурманск?

- Не разрешаю. В контору не суйся - все сделают без сопливых. Еще не отключился?

- Нет.

- То, что ты черкнул напоследок Мушкетову - это правда?

- Конечно, да.

Короткие гудки...

Несколько минут он сидел, сжимая в руке телефонную трубку. Потом бросил ее на пассажирское сиденье и вырулил на трассу. Дорога всегда успокаивает.

В то, что его, пусть даже на самое короткое время оставят в покое, он не верил. Как не поверил бы в это любой здравомыслящий человек, хоть немного знакомый с "системой". Слишком много "клубов по интересам" раздирали страну на жирные части. Даже такие столпы государственности, как Партия и Правительство, КГБ, ГРУ, МВД, Армия, на глазах распадались на группировки, каждая из которых отстаивала только свои корыстные интересы. А за любым интересом обычно стоят личности. Что уж тогда говорить об обществе в целом?

Ведущими аналитиками Центра подобная ситуация допускалась. Не так скоро, но с большой долею вероятности. Но то, что процесс разложения охватит и Центр Стратегического Планирования, представить не мог никто. А тем более он, Георгий Романович Устинов - потомственный профессиональный разведчик. Ведь для работы в "контору" отбирались самые проверенные, самые подготовленные специалисты, верные идеалам своих отцов - работников силовых структур и правоохранительных органов, погибших при исполнении служебного долга.

Когда же все началось? Понятно, что не вчера. И даже не в эпилоге безвременья, именуемого "застоем". Раньше, гораздо раньше, когда засидевшийся у "кормушки", четырежды герой самых едких в стране анекдотов, по причине прогрессирующей немощи и в силу природной лени, начал перекладывать на чужие плечи работу, которую должен был исполнять сам. С каждым годом все больше и больше! Власть уже не просто позволяли примерить, а давали "временно поносить".

Когда только начали думать о том, что пока Союз не распался, неплохо бы было найти замену дряхлеющему вождю и даже не до конца определились с кандидатурой - последовала реакция: мгновенная, решительная и беспощадная. Петр Машеров, еще не успев перебраться в Москву, был уничтожен. Автомобильная катастрофа была подстроена так топорно, что впору хвататься за голову. Виновника и вещдоки уничтожили одновременно. А что, мол, копаться? - несчастный случай! Чтобы не сомневались, Юрия Андропова взяли под жесточайший контроль. А от конторы не оставили даже названия. Остался лишь международный отдел. Все остальные подразделения работали полулегально.

Внедрившегося в сердце конторы "крота", так тогда и не вычислили. Он ничего больше не предпринимал. Со временем посчитали, что "умер своей смертью". А "крот", как сейчас выяснилось, тихо рос по служебной лестнице, окружив себя свитой себе подобных.

К чему это привело, помнят все. Немощный маразматик и руководимые им члены Политбюро стремительно деградировали. Без притока свежей, молодой крови государственный мозг задыхался. Эти люди еще ходили, сверяясь с бумагой, озвучивали мысли многочисленных референтов. Но они уже были почти никем - минами без взрывателей, говорящими атрибутами чьей-то реальной власти. Им, старикам, оставили за ненадобностью историческую ответственность. А что дали взамен? - красивую сказку о всенародной любви. В угоду этой легенде, иногда отсекались головы тех, кто старался урвать побольше, напрочь забыв, что ворованным нужно делиться.

Реальная власть уходила из Москвы в регионы. Пропитавшись там подлостью и холуйством, становилась она вседозволенностью и всевластием.

Страна зажила по законам курятника. Понятия "деньги" и "власть" становились синонимами. Одно перетекало в другое, в полном соответствии с дьявольским законом о сообщающихся сосудах. Но "контора" не умерла. Она копила силы и информацию. Ждала своего часа.

Умение "обрубать хвосты", в пять минут уходить от "наружки" - фамильный почерк Устиновых, возведенный в степень искусства. Жорка не стал бестолково мотаться по городу и "дергаться" как карась на кукане. В машине "с чужого плеча", скорее всего, под завязку напичканной электроникой, делать такие ошибки очень непродуктивно. Убивать его, либо задерживать, пока никому не имеет смысла. А вот проследить за дальнейшими действиями, хотелось бы многим. И первый вопрос: скольким многим?

Прежде всего, тем, кто его, якобы, отпустил - теневым руководителям Центра. О том, что они существуют, он раньше только догадывался по мельчайшим косвенным признакам. Контора редко кому доверяет, а они, надо думать, еще реже. Как он сказал, этот неизвестный товарищ? Распущу на мелкие атомы?

Устинов еще раз проанализировал только что законченный разговор и понял, каким он был дураком! Не зря говорят, "русский мужик задним умом крепок". Он искренне и глубоко заблуждался, считая себя победителем в неком психологическом противостоянии. А ему никто и не противостоял, его, как щенка, натаскивали на след.

Из головы не шла ключевая фраза: "То, что ты черкнул напоследок Мушкетову - это правда?" Они говорили так, как будто могли что-то там прочитать. Но ведь не могли и он это знает. И они знают, что он знает. А значит? Значит, ему давали понять, что кабинет Мушкетова ими прослушивался, но не хотели говорить об этом, открыто даже по секретному, защищенному каналу связи. Почему? Да потому, что машину, в которой он сейчас разъезжает, готовили к операции люди Момоновца, или он сам. Выходит, начальство считает, что Мушкетов и был... крот?

- Берегись! - говорили ему чуть ли ни открытым текстом, - каждый твой шаг, каждое неосторожное слово под жестким контролем. Расскажи нам все, что ты знаешь о них - пусть услышат. Дай понять, что ты серьезно настроен, и готов действовать. Пусть занервничают, раскроются. Пусть сыграют на опережение, а мы уж не оплошаем!

Так значит, его ведут и те, и другие. Передают с маяка на маяк, как носителя информации, ценной для всех. Одни надеются захватить, выпотрошить все, что ему известно, а потом ликвидировать. (Тайна останется тайной, если больше о ней никому не известно). Другие - наоборот - стараются выловить первых. На живца, на него, Устинова Жорку. А при случае, уничтожить его же руками.

Может, стоит включиться в игру? - трудно быть беспристрастным, когда ты ежесекундно распят в перекрестье радаров, если мерцающая зеленая точка, обозначающая твою машину, одновременно проходит сразу по нескольким схемам оперативных карт. Но в том и беда, что от машины ему избавляться пока рановато. Она - единственная ниточка, связывающая его с теми, кто намерен и в силах помочь.

Подождем ка еще с полчасика, - решил для себя Устинов. - Если руководители Центра о себе не напомнят, будем действовать самостоятельно.

Ну вот, Жорка, теперь ты герой! - думал Устинов, кружа по Черемушкам, - Еще бы! Даванул самого Крота. Герой-то герой, не на свою ли бедовую голову?

Запуская часовой механизм, он меньше всего думал о "чистке рядов" и прочей там чепухе. Он освобождал для себя очередную ступеньку служебной лестницы и всего лишь воспользовался моментом.

На площади "Трех вокзалов" он оставил свою машину. С центрального входа вошел в билетную кассу, разменял там последние пять тысяч и вернулся назад по подземному переходу. Вплотную к его машине стоял японский микроавтобус. Похожий на тот, что недавно еще вел его по дороге. За рулем сидел жилистый худощавый мужчина в синем комбинезоне. На кончике длинного носа чудом держались дымчатые очки. Из-под клетчатой матерчатой кепки с козырьком, отодвинутым на затылок, топорщился "ежик" волос. На плохо выбритой правой щеке красовался огромный флюс.

Почти не раздумывая, Устинов открыл переднюю дверь и сел на сиденье рядом с водителем.

Легко узнаваемый голос с легким прибалтийским акцентом донесся из-за спины, из глубины салона:

- Даже если ваша одежда нашпигована микрофонами, здесь вы можете говорить. Никто посторонний нас не услышит. Еще раз здравствуйте, Георгий Романович, в чем вы сейчас больше всего нуждаетесь?

- Одежда, оружие, деньги, машина, - коротко перечислил Устинов. - Еще бы хотелось узнать ближайшие перспективы.

Водитель плавно нажал газ, покачал головой, усмехнулся:

- И этот туда же! Ты, товарищ майор, перебирался бы подальше в салон. Не стоит тебе сейчас на переднем сиденье маячить.

Сказал и болезненно сморщился. Наверное, ему было очень больно.

Внутренняя начинка микроавтобуса напоминала передвижную лабораторию, оснащенную по последнему слову техники.

- Что, Олег, еще не совсем чисто? - понял водителя человек в летнем полевом камуфляже без знаков различия. - Пройдись-ка еще разок по контрольному кругу. Пусть ребята более основательно подотрут нашу задницу.

Потом он достал из-за мощной спины стандартный чемодан для спецкомандировок и обратился напрямую к Устинову:

- Переодевайтесь, Георгий Романович. Снимайте с себя все, вплоть до трусов и ботинок и тщательно расчешите волосы... в общем, везде. Мы, конечно, потом еще раз все хорошенько проверим... на вшивость.

- Опять за кордон? - уточнил Устинов, привычно облачаясь в черный элегантный костюм.

Он не спеша, рассовал по карманам деньги, чистые документы, несколько сберегательных книжек на предъявителя и солидную пачку долларов, вложенную в загранпаспорт. Ответа все не было.

- Без легенды? - снова спросил Жорка и осекся, наткнувшись на долгий взгляд внимательных глаз.

- За границу сейчас не советую. В первую очередь, вас будут ждать в международном аэропорту. Свободу не ограничиваю, но на всякий случай предупреждаю: Москва, Мурманск и Ленинград тоже для вас заказаны. Искать будут ненавязчиво, но настойчиво и очень внимательно. Вы ведь куда-то туда собирались?

Устинов пожал плечами.

- А вы попробуйте на Украину, в братскую Белоруссию, или куда-нибудь на российский юг. Устои там кондовы и патриархальны. Деньги чиновники любят, как при царе-батюшке - больше, чем они того стоят. Вот оттуда - чем черт не шутит? - можно попробовать махнуть за бугор.

- Я вас не совсем понял? Мы что, опять нелегалы?

- Получается так, - собеседник протяжно вздохнул и прикурил сигарету. - Вы, Георгий Романович, что-то там говорили о перспективах. Так они у нас, как у той крепостной девицы на выданье - пока никаких. Полная неопределенность. Ваша главная перспектива на ближайшие десять лет - уцелеть в беспределе и смуте, сохранить себя для организации. Пока в нас только стреляют, выбрасывают из окон, отрезают головы, а завтра порвут на части руками разъяренной толпы. У демократии много традиций, но толпа депутатов ничем не отличается от толпы водопроводчиков. Потому что и те, и другие попадают под законы толпы. Армейские офицеры, как вы, наверное, знаете, уже давно не выходят на улицу в военной форме. Толпа срывает погоны - и в морду. Что поделаешь? - гласность, соответствующая подготовка произведена...

Устинов тряхнул головой и сжал кулаки:

- Я до сегодняшнего дня не верил агентам и их донесениям. Думал, бредятина. Сегодня, мол, ночью ожидается погром в здании КГБ на Лубянке. Будут, сносить памятник Дзержинскому и потрошить секретные архивы КГБ.

- Они и будут сносить, - ваши секретные агенты, такие, как эта Виктория Новодумская. Они и будут копаться в архивах, чтобы сжечь платежные ведомости со своими фамилиями. Вы не замечали? У нее даже улыбка напоминает испражнение лица. Если честно, до сегодняшнего дня мы мало вам доверяли. Массонский орден, его влияние на умы, ваше в нем положение. Все это играло против вас.

Устинов внимательно слушал. Картина, развернутая перед ним, отдавала черною безнадегой. Это был анализ настоящего и минувшего.

Организаторы путча рассчитали все безупречно. Главком сухопутных войск Вареников в самый нужный момент оказался в командировке в Белоруссии. И не он один. По тем или иным "случайным" причинам от оперативного управления Армией были искусственно отстранены все деятельные и верные Присяге высшие командиры. А в заместителях у них, уж так получилось, оказались или предатели, или тупые исполнители, или безынициативные солдафоны. То есть, те, кому никогда не поверит озлобленное и униженное офицерство.

Человек без знаков различия говорил очень спокойно. Ненадолго задумывался, тщательно подбирая слова. Вел себя, как настоящий эстонец.

Когда, вслед за последними тактами "Лебединого озера" отошли в прошлое "гонки на лафетах", пришел в страну молодой энергичный вождь. С амбициями, но без денег. Деньги успели разворовать до него. Пришлось ехать с протянутой рукой к классовому врагу и многое обещать.

Молодой вождь был не таким, как все. Он без бумажки говорил про "демократический" централизм и многие с удивлением обнаружили, что да, действительно, упоминается такое понятие в подзабытом партийном уставе. Еще он говорил такими словами, как будто его, этот централизм, нельзя купить или, в крайнем случае, украсть. Всплывали и новые понятия. Оказалось, что "общественное" - это вовсе не "то, что еще не мое" и что это "то, что еще не мое" должно работать для всех, причем эффективно и с ускорением. Самые умные "видные теоретики марксизма-ленинизма" вскоре смекнули:

- Да это ж он, гад, так дает понять, что ответственность без власти принимать на себя не желает!

Так же, как в демократическом обществе меньше всего демократии, так и в стране дураков, меньше всего таковых. Властью с новым вождем делиться никто не хотел. Не для того хребет десятилетия гнули! Для начала решили "предупредить". И в качестве предупреждения, мол, "не замай!", нашли для молодого вождя подходящую альтернативу.

- Власть, - говорила альтернатива, - нам без особой надобности. Забирайте "кто, сколько сможет проглотить". А ответственность - не жена, ее всегда можно на кого-то другого переложить. Да хоть на того же меченого.

Альтернатива по всем параметрам "косила" под образ народного защитника и заступника. Сразу видно, наш человек, любитель "этого дела". Все на лицо, и удары оглоблей, и падение с моста под шафе. Их обоих: и меченого, и мордатого, как пауков в банку запускали каждый день в телевизор. И, надо сказать, народ полюбил этот "плюрализм" пуще тараканьих бегов. Тем более что, когда на экран выплывал мордатый, от телевизора, в буквальном смысле этого слова, начинало разить перегаром.

Экстрасенсы, колдуны, а так же ведущие информационных программ чуть ли не бились об заклад: "кто - кого". Азартный народ слагал пророческие частушки:

Скользкий глист не роет норы,

Всюду влезет скользкий глист:

Съел плохого комбайнера

Записной волейболист.

Это была идеология и Моральный кодекс. Волейболист мотался по городу в стареньком тестевом "Москвиче" и делал "ложные выпады", обозначающие "борьбу с привилегиями". И сразу же о нем стали слагаться легенды.

Пошел было в народ и молодой вождь, посулив ему перестройку, гласность и возможность зарабатывать "кто сколько хочет". Но на фоне пустых магазинов, это было смешно. Не поняли это и престарелые "теоретики":

- Народ, - говорили они, - это тебе, Мишатка, не маленькие гаечки, болтики или винтики. Это у них, в загнивающем обществе так. А наш народ до этого еще не дорос. Наш народ - это воздух в колесах государственной машины, который с легкостью должен выдерживать власть в нужное количество атмосфер. Представь себе, если воздух сам станет решать, что ему делать: надуваться или выдуваться! С таким народом мы, батенька, не только до коммунизма - до вашего следующего дня рождения не доедем.

Но молодой реформатор уже сделал свою последнюю ставку - на народ. На него же ставила и альтернатива. Наверное, потому эхо от всех потрясений, которые по идее должны были стать всенародными, бессильно замирало, так и не выйдя за пределы Садового кольца.

- Почему? - спрашивал новый вождь.

- Наверное, потому, что люди пьют, - сказала его жена.

И он тогда допустил последнюю ошибку, ставшую роковой. Указ о борьбе с пьянством и алкоголизмом, ударил по самому святому: по народной душе. А уже рикошетом - по нему самому.

"В связи с Указом... в целях дальнейшего усиления, в соответствии с распоряжением исполкома за номером... с такого-то по такое-то... продажа алкогольных напитков будет полностью прекращена".

Подобные объявления стали настенными украшениями всех водкосодержащих магазинов страны. И появлялись они в моменты, когда в тот или иной населенный пункт приходил эшелон с "левой" водкой. Ее не становилось меньше. Просто по себестоимости ее стало почти невозможно купить, зато по тройной цене - сколько угодно.

"Инициатива" была вроде бы частной, но взяткоемкость алкогольного бизнеса крепила благосостояние новых советских буржуев и все уровни власти настолько стремительно, что "то, что еще не мое" стремительно тончало "ещем".

Народ все это видел. И все понимал. И, страдая в водочных очередях, ненавидел власть и ее атрибуты.

Судьба реформатора решилась тогда. Сейчас решалась судьба народа: момент истины наступил.

Точная оценка событий, логические цепочки, исключающие неверное толкование. Устинов такого спокойствия не понимал и когда говорил, с огромным трудом сдерживал хлещущие через край эмоции:

- Евгений Иванович предупреждал, что такое возможно, что страна впадет в искусственно управляемую анархию. Я долго работал под его руководством и личным контролем. Орден "Права человека" - тоже его идея. Ведь только благодаря моим связям и надежным контактам в массонстве, нам удалось разоблачить многих. Иные предпочли застрелиться.

В районе Арбата, микроавтобус резко свернул в распахнутые ворота и увеличил скорость. Позади громыхнуло. Донеслись автоматные очереди. Устинов и его собеседник чуть не столкнулись лбами. Страдающий от боли шофер, громко и забористо матюкнулся.

У стен особняка, укрытого в глубине старинного парка, несколько личностей в черных масках подбежали к машине. Двое начали быстро откручивать номера и менять их на новые. Еще двое снимали намагниченные рекламные щиты над никелированными молдингами. Пятый тащил другие, более красочные.

- Что, Олег Николаевич, - весело крикнул он измученному шоферу, - зуб донимает? Есть, понимаешь, хорошее народное средство. Возьми две горошины. Одну положи на зуб - другую засунь в задницу. И почаще меняй!

Люди в масках похабно заржали. Шофер смачно плюнул, и рванул дальше. Верткая машина скользнула по узкой аллее и выскочила в другие ворота. Покружив в лабиринте старых московских двориков, снова выпрыгнула на проезжую часть.

Водитель впервые повеселел:

- Верняк, Отто Карлович! Громко, но чисто.

- Давай, Олежка, на Кольцевую. Туда, где танковая колонна. Нам еще пятерых эвакуировать надо...

Потом как ни в чем не бывало, вновь обратился к Устинову:

- Евгений Иванович лучше других понимал зоологию этого путча. Взять ту же самую "гласность". Вроде, нет ни запретных тем, ни личностей, ни событий. Все дерьмо, копившееся веками, прилежно взболтали и выплеснули на страницы газет. Ан нет! Ни один, самый отъявленный борзописец и словом не обмолвился насчет покушения на Андропова. Это табу! Знают, что сделают с тем, кто даже случайно коснется подобной тематики. Да и невозможно правдиво ее рассекретить, не сорвав маски с тех, кто сейчас на коне. Да, так и не смог Векшин основательно подчистить этот зверинец. Но он успел сделать главное - отвести от вас подозрение и вашими же руками лишить заговорщиков головы...

Устинов внутренне покраснел. Но Отто Карлович этого не заметил. Нужно было менять тему. Поэтому Жорка спросил:

- Кстати, не знаете, что там, с семьей Векшина?

- Семьи, как таковой у Евгения Ивановича не было. Приемная дочь исчезла неизвестно куда, за день до его убийства. Нет ее ни в Питере, ни в Москве, ни среди неопознанных трупов. По косвенным данным, следы похожей на нее девушки теряются на территории одной из суверенных республик, которая по нашим прикидкам уже в недалеком будущем станет полностью независимой. А сын...

- Сын?!

- Да, у Векшина есть сын, ошибка молодости. Многие говорят, что он умеет читать мысли. Не слышали?

- Я сам это точно знаю.

- Именно за эту способность его так боялся и ненавидел Мушкетов. Вам лучше знать, что с Антоном произошло. Ведь это ваши люди так активно разрабатывали его в Мурманске. Заметьте, одновременно с покушением на Векшина и исчезновением его дочери.

- Но я не знал. Не мог даже предположить, что Антон - его сын!

- Евгений Иванович тоже до последнего думал, что этого никто никогда не узнает. Даже Центр. Как видите, он ошибался.

Широкая, всегда оживленная трасса, ведущая к кольцевой дороге, была в этот день полупуста. По мере продвижения вперед поток машин еще более редел. Последние километры микроавтобус преодолевал в полном одиночестве. Водитель увеличил скорость.

- Мне кажется, что Антон жив! - Устинов сам не заметил, что сказал это вслух.

Отто Карлович посчитал, что эти слова имеют отношение и к нему:

- Больше, чем жив! Он, как мне сейчас сообщили, крепко наследил в гостинице "Арктика". В общей сложности, больше десятка трупов. Это ж надо, какой засранец! Жаль, что на месте событий нет никого из наших спецов. Я бы вас просветил с вероятностью девяносто процентов, кто и зачем ликвидировал вашу группу захвата. Впрочем, теперь это уже не столь важно.

- Он что, за них отомстил? - поразился Устинов.

- Может за них, а может быть - за себя. Вас, майор, связывают с ним очень сложные отношения. Есть у меня для него информация, о которой Антон может и не догадываться. Вы постарайтесь его отыскать, и передать это на словах.

Тоннель под мостом, ведущим на объездную дорогу, был надежно заблокирован танками. У крутой насыпи о чем-то горячо спорили вооруженные люди в промасленных комбинезонах.

Водитель, повинуясь сигналу военного регулировщика, сдал на обочину и остановил микроавтобус. Все вышли из машины и дальше пошли пешком.

Объемные серые тучи, вторую неделю висящие над Москвой, все никак не могли разродиться осенним дождем. Наполненный мелкой сыростью ветер дышал резкой прохладой. После почти домашнего уюта автобусного салона, в тесноватом костюмчике было довольно зябко.

Отто Карлович вернулся к машине, достал из салона теплую кожаную куртку и теперь торопился обратно.

- Кажется, армия подключилась? - спросил Устинов шофера, кивая на бронетехнику. - Тогда еще поглядим!

- Одна Кантемировская дивизия, - неохотно ответил Олег, - и та, без боекомплекта. Не хватало еще стрелять в свой народ. Ведь большинство из тех, кто сегодня на улице, лет через пять осознают, что творят их руками...

- Для чего же тогда танки?

- Это единственный шанс выиграть время. Нужно успеть эвакуировать документацию и людей.

Отто Карлович несколько пообщался с танкистами, потом повернулся к Устинову:

- Возьмите, Георгий Романович, - сказал он, и протянул ему куртку. - Носите на здоровье! Все теперь в ваших руках.

Глава 33

Я стоял в полутемной прихожей, перед запертой входной дверью и одну за другой курил сигареты Стаса. Мне было о чем подумать. Куда, например, подевался Жорка? Может, это его волокли на девятый этаж? Да нет, не похоже. Покойник слишком тяжел и обувка, опять же, не та. Может, он забронировал какой-то другой номер? - Опять не страстается! Стол накрыт всего лишь на три персоны, а Георгий Романович никогда не отрывался от коллектива.

Как это скучно - ждать!

Попробовать, что ли, позвонить в Питер? Нет, этому телефону я не мог доверять. Квадрат, помнится, намекнул, что он стоит на прослушке. Вот те раз! И как же я раньше не вспомнил этого?!

"Ты в этот номер не вздумай кого-нибудь привести, - сказал, Виктор Игнатьевич, когда я впервые здесь поселился. - Пять минут не пройдет - нагрянут с облавой хлопчики из подвала. А краснеть за тебя опять же придется мне..."

Это что ж получается, под контролем весь этот номер?! Почему же тогда никто не услышал, что здесь произошло? Неужели даже Контора несется без руля и ветрил, и работает против своих? (После того, что случилось с Векшиным, ничего нельзя исключить). А если не Контора, то кто? На прямое противодействие Центру могли пойти только очень компетентные и очень влиятельные люди. Кто они и какие цели преследуют, не имело сейчас ровно никакого значения. Как говорил дед, "пока что мы сами за себя".

Позднего посетителя я обнаружил заранее, по запаху его мыслей. Они пахли кровью. Пока человек топтался под дверью, я успел срисовать из его воображения несколько четких картинок и надежно настроился на свой временной максимум.

Все произошло медленно и лениво: долгий, разнесенный во времени рокот проворачиваемого ключа... ползущая в сторону дверь... большая синяя сумка в появляющемся нешироком проеме... Человек помнил, что пол прихожей в крови, он пытался перешагнуть застывшую лужу, чтобы не испачкать подошвы сапог.

Я убил его, как убивают муху - почти машинально: без злости, сердечных переживаний и без особых усилий. Просто взял и ударил в кадык напряженными пальцами правой руки. Бородатая голова отделилась от позвоночника, опрокинулась за спину и повисла на узкой полоске кожи, как небольшой рюкзачок.

Он умер прежде, чем успел удивиться - смуглый кареглазый мужик в кожаной куртке, синих джинсах и черных сапогах "дутышах". Внешне он был очень похож на русского, но - судя по акценту - даже не славянин. Его мозг еще продолжал жить и даже выдавать информацию: все мысли сомкнулась на пестром калейдоскопе предсмертных воспоминаний, сопровождающихся словами на непонятном мне языке.

- Ариф! - кричала моложавая женщина на прожаренной солнцем горной тропе, - Ариф!

Так его, наверно, и звали - Ариф.

Он еще и не начал падать, автоматически завершая последний обдуманный шаг. Ослепительно-белая кость позвоночника, мраморный срез мяса и мышц, увязший в грудине, аккуратный кружочек гортани - все это еще не было испачкано кровью.

Я подхватил его поперек талии. Нас догоняли заплутавшие во времени звуки: треск расползающейся под пальцами кожи, густой хруст деформированных ударом аорты, гортани, мышц и хрящей. Раньше, чем он захотел упасть, позвоночник на срезе хрустнул и зазвенел.

Пальцы саднило. Казалось, ладонь моей правой руки густо покрыта липким противным налетом. Затаскивая Арифа в ванну, я, вдруг, подумал: на временном максимуме эту голову можно было отрезать обычным листом бумаги.

Я бросил мертвое тело сверху, на общую кучу. Так, чтобы при обыске не испачкаться самому. Долго и тщательно мыл руки, вытер их о штаны. В зеркале, невинно взиравшем на душегубство, я вдруг увидел как из начинавшей вырастать гортани Арифа, вместе с выдохом, вышли пары с первыми брызгами крови. Где-то рядом витала его душа.

Ариф был левшой. Заточка сидела в левом его сапоге, а "Беретта" с глушителем - в кобуре под правым плечом. Я перевернул его тело на спину и обыскал. Ни бумажника, ни документов там не нашел. Две скомканных сотни, да тощая пачка долларов лежали в "нажопном" кармане. Не густо! Если я собираюсь зарабатывать на жизнь новым для себя ремеслом, при столь нищих уловах придется хорошо попотеть.

Запах крови становился насыщенней, нестерпимей. Пропустив это дело мимо внимания, я сдуру полез в нагрудный карман добротной итальянской рубашки. И, вроде, не зря - рука натолкнулась на плотный прямоугольник... и тут!!! Кажется, в роду у Арифа кровь принято смывать кровью. И он это сделал столь энергично, что не только рука - весь правый рукав моей замшевой куртки покрылся дымящейся жижей, липкой и вонючей до тошноты. От неожиданности я втиснулся в привычные временные рамки. Не блевать же со скоростью пули? - раковину разнесешь. Мой организм и горло Арифа издавали примерно одни и те же звуки. "Отстрелявшись", я с наивозможнейшим тщанием попробовал застирать рукав, но бросил это занятие когда окончательно понял, что бесполезно.

Впереди было много работы. Кусочек картона нес в себе ценнейшую информацию. Это была "гостевая карта" клиента гостиницы. Судя по номеру, указанному в ней, коллекционеры отрезанных голов жили этажом выше.

Я перебрал в памяти картинки из сознания убиенного и получил о номере представление: стандартная четырехместка, слева от прихожей санузел, направо - душ. Там, кстати, ожидает эвакуации, спеленатое казенными одеялами и перевязанное веревками, мертвое тело их уважаемого товарища, которого, умирая уже, завалил Стас.

И тут зазвонил телефон. Почему, интересно, он молчал все это время? - в городе продолжается поисковая операция с привлечением сторонних подразделений. Все это требовало оперативного вмешательства и координации. Так что доклады с мест об изменяющейся обстановке должны были поступать много чаще. Как минимум - через каждые полчаса.

Я не стал разбираться: кто звонит и зачем звонит. То ли это осиротевшие бойцы соскучились по начальству? То ли подельники Арифа таким сложным образом торопили гонца. Впрочем, убрал я его достаточно оперативно - поводов для беспокойства у его товарищей по оружию возникнуть пока не должно.

Шкерочный нож и заточку я рассовал за шнуровки ботинок, а "Беретту" убрал в коричневый кейс - в рукопашном бою пистолет больше шумит, чем работает и будет только мешать. Перепачканную кровью, синюю сумку Арифа я пинком отшвырнул в дальний угол прихожей. Прикурил последнюю сигарету, взял "пожитки" и выглянул в коридор.

Ключ, которым Ариф открывал номер, так и остался торчать снаружи. Я провернул его на два оборота, да так и оставил. Не стал даже стирать отпечатки пальцев: одним больше - одним меньше. На лестничной клетке было пустынно и тихо. Черные полосы, оставленные каблуками "уважаемого человека", вели наверх, на восьмой этаж. Ворс ковровой дорожки мягко глушил шаги. Нужная дверь с номером 822 была чуть приоткрыта. За ней кипела дискуссия. Я спокойно вошел в прихожую, нажал на "собачку". Замок лязгнул, как затвор автомата. Но, хозяева, по-моему, этого не услышали.

Если память Арифу не изменяла, людей в этой четырехместке должно быть еще шестеро, не считая покойника. Но спорили они за десятерых. Судя по тому, что языком для общения был избран "великий могучий", здесь собрались "дети разных народов". Все они очень спешили. Еще бы! Нужно было "рвать когти", но задерживал их не только гонец с головами. Весь сыр-бор разгорелся вокруг мертвеца и планов его эвакуации.

Что, - спрашивали одни, - делать, если работники гостиницы или милиция, или и те и другие, сделают попытку задержать их в вестибюле гостиницы с казенными одеялами, в которые упаковано тело уважаемого Хасана?

Будем прорываться с оружием, не оставляя свидетелей, - предлагали другие. - Внизу ждет машина, на подходе еще одна. Нужно только дождаться Арифа и отправить его за огневым подкреплением.

Третьи тоже считали, что нужно дождаться Арифа: пусть, мол, спустится вниз и попробует "кому надо" хорошо заплатить.

Шестерка им, что ли, этот Ариф? - я даже обиделся за него.

- Э-э, дорогой, киль манда! Что стоишь? - крикнул кто-то из них - заметил, наверное, шевеление за стеклами двери, ведущей в апартаменты.

Ну, что ж, здравствуйте!

Трое участников шумной дискуссии разместились за небольшим столом. Они играли в карты на деньги. Еще двое курили, лежа в кроватях. Шестой сидел в левом углу рядом с телефонной тумбой, забравшись с ногами в белых носках на мягкое кресло. Это был бритый наголо бородач в широких шикарных штанах, переливающихся оттенками синего в волнах электрического света. На спинке кресла лежал его бордовый пиджак, а на коленях - небольшой автомат с массивным глушителем. Бородач контролировал вход. От него исходила основная угроза.

Реакция у него была потрясающей. Выучка тоже. Исправляя оплошность, бородач попытался упасть вперед-вниз, перехватить в движении автомат и еще в воздухе нажать на курок.

- Мамая керу... - мысленно крикнул он.

Но я уже успел отодвинуться вправо, поставив между ним и собой бестолковых картежников. Они побросали карты и начали подниматься, но человек с автоматом все равно собрался стрелять.

Как в старом забытом сне, где я опрокидывал поленницу дров, моя правая рука резко выбросилась в его направлении, ладонью вперед. Бородач опрокинулся. Его вместе с креслом, с силой швырнуло в оконный проем. Затрещала, ломаясь, деревянная рама, брызнули в стороны осколки стекла. Автомат отлетел в сторону.

Наверное, этот несчастный на какое-то время вырубился. Он никак не отреагировал на то, что верхняя, более-менее целая часть стекла, влекомая собственной тяжестью, сначала медленно, а потом все более ускоряясь, ринулась вниз. Как гильотина, она с беспощадным хрустом отделила беспокойную голову от его широченных плеч.

К тому, что было потом, лучше всего подошло бы вульгарное слово "мочить". Головы лопались, как перезрелые тыквы, прежде чем их носители успевали подняться на ноги и сообразить, что сподручнее делать: драться, или бежать. Я их убивал, уже не боясь испачкаться. Одежда, руки, лицо и, даже, вспотевшие волосы - все было забрызгано вязким желе из крови, мяса и мозга.

Они умирали в счастливом неведении, думая, что за все в этой жизни ими уже заплачено. Нет, мужики, это только прелюдия. Я приду в этот номер еще не один раз - совершу временную петлю и приду, чтобы спросить за все. И пусть это будет не эталонное время, а новая вероятность, вы мне не просто расскажете, а хором споете: кто из вас побывал на квартире отца, куда подевалась Наташка, зачем вы отрезаете головы и, самое главное, кто за всем этим стоит. Споете, перебивая друг друга потому, что несколько раз умирать страшно.

Они еще не перестали думать, а я уже собирал трофеи. "Мамая кэру"... где-то я слышал это ругательство. Нужно будет спросить в следующий раз, что оно означает?

В прихожей под вешалкой я обнаружил вместительную синюю сумку. Точно такую же, как у Арифа. Покупали, наверное, в одном магазине. Я побросал в нее деньги, документы и весь боевой арсенал: два автомата, два пистолета "ТТ" и четыре "Беретты", патроны в обоймах и россыпью, заточки, ножи-стропорезы, пластиковую взрывчатку - потом разберемся. Чтобы освободить от ноши правую руку, сунул в сумку и свой дипломат. Ключ от машины и водительские права на имя Насреддина Рустамова спрятал в боковой карман сочащейся кровью куртки.

Уже на обратном пути я обо что-то споткнулся. В сердцах пнул ногой перевязанный бечевкою сверток, а из него, вдруг, посыпались деньги - пачки новеньких долларов в банковской упаковке. Сумку пришлось трамбовать ногами.

- Это сколько же нужно поймать рыбы, чтоб заработать такие деньги? - спросил я у тела Насреддина Рустамова.

Он, естественно промолчал.

Прощальным взглядом я окинул место побоища и обругал себя за излишнюю эмоциональность. То же самое можно бы сделать тише и гораздо быстрее.

Телефон хоть и упал, слава Богу, еще работал. Я позвонил на второй этаж. Никто не ответил. Наверное, Сашка послушался меня и ушел. Если так - вдвойне молодец.

По смежной стене номера уже колотили. На улице завывала сирена. Пора и честь знать - загостился. Я поднял с пола понравившийся мне "Калаш", подогнал ремень под правую руку и пнул ногой хлипкий замок.

Засады не было. Но этих двух я чуть не зашиб. Прямо под дверью, так и не решившись в нее постучать, что-то лопотала на своем языке парочка заспанных финнов. Мужик был в пижаме и ночном колпаке, а подруга - в осеннем пальто, наброшенном на голое тело. Увидев мою свирепую рожу, мужик проглотил и язык, а дамочка плотней запахнула свое пальтецо и прикусила кулак.

- Ду ю спик инглиш? - спросил я и повел "калашом", - чешите отсюдова на хрен. Здесь больше никто не будет шуметь.

Их сразу не стало. Я прислушался, прозондировал окружающее пространство. По лестничной клетке поднимались бегом несколько человек. А зачем тебе так спешить, если ты не солдат? Впрочем, служивые были еще далеко, их агрессивные мысли были настроены на этаж ниже. Значит, как минимум, минуты четыре запишем себе в актив. Время нужно беречь - оно, как и я, устает.

Коридор безмолвствовал. Он был огромен и пуст. Если кто-то здесь сейчас и не спит, то больше всего опасается за надежность казенных дверей. Я беспрепятственно дошел до самого служебного лифта. Он откликнулся сразу: засветилась красная кнопка, кабина медленно поползла вверх. Где-то на этаже отчаянно верещали протрезвевшие финны:

- Мафия!

В коридор выскочили двое в военной форме. Рванулись ко мне, доставая на ходу пистолеты. Наверное, тоже пришли по кровавому следу.

- Стоять!!!

Опоздали, братишки. Скрипучая дверь отошла в сторону, кабина присела, качнулась и медленно поползла вниз.

Я выбрал третий этаж - хорошее число, три. Сбежал на пролет вниз, даже не представляя, куда приведет узкая служебная лестница. Ага! Все туда же! Вход в ресторан уже забран тяжелой решеткой, но слева от него, за невзрачной застекленной дверью, почему-то закрытой на ключ, ласкали мой взгляд таблички гостиничных номеров. Судя по ним, та самая, нужная мне, была где-то рядом.

Шум за спиной нарастал - сверху поджимали преследователи. Я вышиб преграду вместе с дверным косяком. Короткий рывок - и я дома.

Все было, как договаривались: номер открыт, ключ - в замке изнутри. Я провернул его на два оборота. В то же мгновение дверь содрогнулась под напором тяжелого тела.

- Беги, отморозок, беги, - ревел голос с той стороны, - только не вздумай сдаваться! Повинную не приму, убью при попытке к бегству. Кровь смывается только кровью. Что ж ты стоишь? - беги!

Окно было распахнуто настежь, выход на козырек искусно задрапирован тяжелыми шторами. На подоконнике красовалась чекушка. На горлышко с "бескозыркой", как рецепт на склянку с лекарством, была нанизана бумажка с каракулями. С чего это Сашка вздумал, вдруг, пошутить? Не читая, я сунул записку в карман, слегка приподнял штору и вырвался на скользкий загаженный козырек. Что только сюда не бросали! Хорошо, хоть никто не додумался сходить по большому! Бутылку, на которой, скорее всего, остались отпечатки Мордана, я изо всех сил запустил в ночь. Где-то там позади, под прикладами автоматов, трещала казенная дверь.

На козырьке, как и во всем городе, хозяйкой была осень - златовласая леди с мерзким характером. Меня окатило струей холодной воды, льющейся с крыши. И я побежал, оставляя на память преследователям, следы своего грязного прошлого. В тусклом электрическом свете, вспыхнувшем в окне за спиной, они казались уж очень черными.

Длинный гостиничный козырек нависал над проезжею частью улицы. В эту собачью пору машин на ней уже не было. (Или еще не было?) Из зашторенных окон универсама "Волна" пробивался наружу мягкий "ночной" свет. Ниже меня, в каптерке, лежа на топчане, охранник смотрел телевизор.

Я выпустил всю обойму, целясь в экран:

- А ну, поднимайся, служивый!

Это был настоящий "Калаш", калибра 7,62. Стреляя с одной руки, в цель я попал со второй пули. Все остальные ушли "в молоко". Стрелять по окнам гостиницы я не рискнул - там в каждом окне расплющенные носы. "Пустой" автомат, за ненадобностью, я отшвырнул в сторону.

Прыгать пришлось в пузырящийся мутный поток, несущийся с краю дороги. Приземлился легко, как учили, но тяжеленная сумка, у которой некстати оборвалась одна ручка, отбросила меня в сторону. Я заскользил лицом по мокрому дорожному полотну. В ногах смачно захлюпало. Одежда - хоть выжимай. Холодная струйка скатилась по позвоночнику - брр!!!

Мне повезло. Все получилось вовремя и очень даже красиво. Над моей головой зажужжали, замяукали пули, смачно зацокали по асфальту. И падали они в то самое место, куда я должен был падать. Синие искры под фонтанчиками воды - никогда не видел такого!

- Эй, вы там, наверху, бросайте оружие!

Это крикнул разбуженный мною и очень рассерженный мент - охранник универсама. В развернувшейся спецоперации, он был явно не при делах, но, как лицо пострадавшее, имел полное право на сатисфакцию. Скорее всего, он спросонья решил, что это вооруженный грабеж и действовал по науке: маскируясь за выемкой центрального входа, выпустил несколько пуль в сторону козырька.

- Свои, твою мать! - заорали на него с верхотуры, но все-таки залегли.

- Свои сейчас по домам спят. А кому и "голубые" свои! - весело изгалялся "дубак". - Лежите, суки, не шевелясь! Я ведь на пятерку стреляю! - и выпустил еще несколько пуль.

Меня он, кажется, не заметил. Я уже прополз под железными перилами ограждения на сухой тротуар, скрытый под козырьком и побежал, насколько возможно, ускорив время. Но это уже у меня получалось довольно хреново. Устал я, выдохся. В конце квартала и вовсе присел на корточки. Измотанный перегрузками организм, забастовал. Непослушное время ускользало из-под контроля, принимало свои, привычные очертания. Застывшие на дороге огни вдруг задвигались рваным пунктиром. Из глухого, протяжного ропота начинали рождаться полноценно различимые звуки.

- Где он? Куда побежал?!

За спиной кто-то тряс за грудки умирающего охранника "Универсама". Не повезло мужику - не на ту лошадку поставил.

Я тенью скользнул за угол молодежной кафешки. На другой стороне улицы, за высокой чугунной оградой, зарастал забвением и бурьяном стадион "Динамо". (Через этот забор пару минут назад, я, кажется, хотел перепрыгнуть). Дорога навлево вела в небольшой тупичок. Зато с другой стороны открывались очень широкие перспективы: перекресток за перекрестком. На ближайшем из них возвышался памятник Анатолию Бредову. Это герой Великой Отечественной, повторивший подвиг Матросова. Прикрывая левой ладонью матерящееся лицо, он занес для броска связку гранат. А целил морпех в шикарное здание Мурманского обкома КПСС. Наверное, из-за этого казуса местные зубоскалы нарекли эту картину архитектурным комплексом "Бредовая идея".

Шатаясь, я встал на ноги. Где-то здесь, на автостоянке, нужно искать голубую "восьмерку" бородача. Таких машин было две и стояли они метрах в тридцати друг от друга. Зеркальные стекла хладнокровно отражали неоновый свет реклам.

- Эй, ты! - из-за опустившегося стекла проклюнулась бородатая рожа и рука с тлеющей сигаретой. - Подойди-ка сюда!

Акцент был грузинский, с нажимом на гласные буквы. Ну, что тебе надо, кацо? - жил бы себе и жил! Возможно, ему показалась знакомой синяя сумка, или просто решил послушать свежего человека, пришедшего с той стороны.

Я сделал вид, что ничего не расслышал.

- Ты что, не понял? - повторил тот же голос с явной угрозой. - Не заставляй меня выходить из машины!

Сигарету в его руке сменило вороненое дуло ствола.

Я отправился прямо к нему, волоча по земле сумку. Удивительно, мой нечеловеческий вид не вызвал у него подозрений. Во всяком случае, с оружием этот кацо обошелся очень уж вольно. Он почесал мушкой левую бровь.

В машине сидели еще четверо.

- Закурить не найдется? - спросил я довольно нагло.

- Дайте ему, - разрешил бородатый.

- Не в курсе, что там за шум и стрельба? - спросили из глубины салона, предварительно предъявив початую пачку "Бонда".

Я кивнул утвердительно: в курсе, мол. И еще раз спросил:

- Можно две?

- Можно, можно! - зачастили со всех сторон.

Я прикурил сигарету от окурка бородача, сделал две полноценных затяжки.

- Хасана убили, Ариф в засаду попал, - пояснил я, как можно спокойнее и спрятал в карман трофейную сигаретку. - Насреддин с джигитами прорывается с боем.

- А ты кто такой?

Предвосхищая этот вопрос, я с силой вырвал из набалдашника ключ и сунул тому, кто держал пистолет.

- Хасан перед смертью просил передать: в этом номере то, что вы ищите.

- Сэмсот дэвятнадцат, - вслух прочитал тот и передал "деревяшку" товарищам сзади. Потом перевел глаза на то место, где только что был я.

Если б они даже и знали, что передают из рук в руки гранату, оставшихся секунд им бы все равно не хватило, чтобы выскочить из машины. Зато я несся, как молодой, опять оседлав и пришпорив своенравное время. Когда их "восьмерку" начало множить на ноль, я не только преодолел нужные метры, но и надежно укрылся за постаментом памятника. Шандарахнуло так, что Анатолий Бредов чуть не завершил свой роковой бросок.

Когда последние железяки упали на землю, я вернулся к машине Рустамова. Она была внешне цела. Ее всего лишь швырнуло на проезжую часть, развернуло поперек трассы и опрокинуло на бок.

Я поставил ее на колеса, вынул из сумки автомат Насреддина и бросил на сиденье рядом с собой. Надежный движок завелся с пол-оборота. Звезды со мной, а значит - вперед, в ночь.

На пересечении с Кольским проспектом в меня еще раз стреляли. Несколько пуль повредили стекло, обе фары, и левое зеркало. Звезды со мной - я даже не шевельнулся.

Живы еще чады Владыки Земного мира

Великого Властителя Велеса...

Погоня почему-то запаздывала. Наверно, у Жорки, если он еще жив, уже не хватает сил на что-то масштабное. Да и облава перестает быть облавой, если волк уже шагнул за флажки. Ночь и скорость. Скорость и ночь...

Вдруг, впереди меня, прямо на "встречке" ожила серая тень. Прямо в глаза, с разворота, хлестанули мощные галогенки. Я вывернул руль в сторону, до предела выжал педаль тормоза и несколько раз отработал рулем, стремясь удержаться на мокрой дороге. - не расслабляйся! Но "восьмеркам" в эту ночь не везло. Срезав два молодых деревца, раненая машина вылетела с края обочины и, уже погасив инерцию, влипла боком в каменное крыльцо какого-то магазина.

Я потянулся за автоматом, но встречный автомобиль и не думал некуда ехать. Он продолжал спокойно стоять, там же, где и возник, время от времени, придавливая дальним светом пространство за моею спиной.

Е-мое, да это же красный "Опель-рекорд"! За рулем спокойно курит Мордан, рядом хохочет пьяный Лепила:

А девчонка - егоза

Ухватила его за-а...

Дать бы им по башке!

- Ты что, не читал записку? - удивился Мордан, выходя из машины. - Ого, автомат? - мне такой надо! Ну, ты даешь! Тачку-то где урвал?

- Тачку? - переспросил я, отнимая у него сигарету, - тачку я хотел тебе подарить. Извини, не довез.

- А я еще в гостинице думаю: надо линять, такой шум...

- Шум говоришь? - переспросил я бездумно, обжигая губы о плавящийся фильтр. - Мог бы и догадаться, что это я возвращаюсь.

Из-за спины Мордана появился силуэт человека. Он приближался ко мне, раскачиваясь из стороны в сторону. Так прихрамывал только отец. Не веря глазам, я всматривался в знакомые очертания.

- Антон, ты сегодня себя очень нехорошо вел. Как я тебя зову, если ты ведешь себя хорошо?

- Антон, Антошка, сынок, - сказал я своей памяти и добавил с мольбой, - не исчезай! Я столько людей убил сегодня... из-за тебя.

- А как я тебя зову, если ты ведешь себя плохо?! - заревела, вдруг, тень голосом артиста Высоцкого.

- Если плохо, тогда на "вы", - прошептал я, все еще надеясь на чудо.

- Как "на вы"? - хрипло спросил отец, обнимая меня за плечи.

Боже мой, как же он постарел! Неужели в этих глазах есть место для слез?

- Выблядок, - прошептал я и тоже заплакал.

Content

Борисов Александр Анатольевич Борисов Александр Анатольевич

Борисов Александр Анатольевич

Прыжок леопарда.

Часть 1. Что мы есть? - рысичи!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33