Борисов Александр Анатольевич

Прыжок леопарда 2

Борисов Александр Анатольевич

Прыжок леопарда. Книга 2

От автора

Час волка - это шестьдесят минут до рассвета, когда стираются грани между черным и белым, а преданность перетекает в предательство. Затаись, если ты слаб; не подставляй спину, если ты силен, но неповоротлив; уповай на удачу, если ты одинок! Это миг торжества, запойное пиршество агрессивного серого цвета - время большой крови и жирной добычи.

Глава 1

Вот уже вторую неделю Васька - стажер примерял на себя паленую шкуру мента. Получалось не хуже чем у людей: в кармане зашевелилась копейка. Жизнь закипела, расцветилась новыми красками. И все б ничего, да очень мешал один недостаток. (Доктор сказал, что это не энурез, а так... стойкое недержание.) Стоило хлопнуть баночку "Клинского" - начиналось оно. Как сейчас, в самый неподходящий момент.

"Тридцать первый, на базу!" - передали по рации. Это значит, "План перехват" опять завершился ничем, все свободны.

- Я это... на пару минут.

Старший группы ничего не сказал, только покачал головой.

По старой гражданской привычке, будущий мент углубился в кусты, приступил к облегчению. Но где-то в конце процесса бесконтрольный поток устремился в штаны: ни себе хрена! - метрах в двух от него, прямо в грязи лежал человек. Незнакомец истекал кровью, еле дышал и угрозы в себе не таил. Тем не менее, Васька вздрогнул, взвизгнул, как сопливый пацан и только потом, от души, матерно выругался. Он готов был поклясться, что пару секунд назад здесь никого не было.

- А ну, предъяви документы, мать твою, перемать!!!

За спиной затопали сапоги, щелкнул предохранитель "Макарова". Братья-менты поспешили на помощь, тяжело задышали в затылок. Вид неподвижного тела у комля старой березы никого из коллег почему-то не впечатлил.

- А я, блин, хотел перцовочки насадить и к жинке родной, под ватное одеяло, - огорчился сержант Прибытко. - Опять не судьба! С "клиентом" все ясно: типичный бомжара. Ох, крепко ж ему досталось! Наверное, скинхеды повеселились.

- Будь моя воля, я б тебя так же отделал, - свирепо вращая зрачками, рыкнул Лежава - огненно-рыжий прапор, утверждавший, что он - чистокровный грузин. - И сам обоссался, и людей переполошил. Слышь, дя Петь, может, ну его в баню? Бомж - он и в Африке бомж. Заживет, как на том Барбосе...

Дядя Петя Щербак, засидевшийся в лейтенантах по причине "хронической вредности", принял к сведению оба мнения, но с выводом не спешил. Что-то в общей картине ему не понравилось. Он еще раз окинул поляну долгим, критическим взглядом.

Первое и, пожалуй, самое главное, что резко бросалось в глаза - это одежда. Потерпевший был облачен (иного слова не скажешь) не только не по сезону, но (как бы точнее выразиться) - не по столетию. Он больше напоминал бравого лесного разбойника из фильма про Робин-Гуда, чем старого доброго "таракана разумного" - обитателя подвалов, вокзалов, свалок и чердаков. То ли куртка - то ли камзол из темного бархата, странного покроя штаны, короткие, до колен - весь этот "реквизит" был обильно выпачкан грязью, и кем-то разодран в широкие лоскуты. Из правого бока, сквозь пальцы зажавшей его руки, на землю сочилась кровь. Остатки щегольских сапог некогда красного цвета, были разбиты в ухналь и отброшены в сторону.

Сам потерпевший этого сделать не мог. Он лежал на спине, поджав под себя босые ступни. Густая проседь в свалявшихся крупных кудрях, усы запорожского образца, широкие плечи, мощная, бычья шея. Из-под черных густых ресниц тоскливый взгляд волчьего, зеленого цвета...

- Судя по характеру раны и цвету лица, крови должно было вытечь достаточно много. Значит, "Артиста" убивали не здесь, - под нос, но довольно громко, вдруг произнес дядя Петя, сам того не заметив, что размышляет вслух.

- Где же тогда? - невинно спросил Лежава.

Прибытко прыснул, а Васька-стажер благоразумно решил промолчать.

- Где-где? - в Караганде! - вспылил лейтенант.

Дядя Петя знал за собой такой недостаток: не думать, что говоришь, а говорить, что думаешь. Он даже хотел от него избавляться, но руки не доходили. - Тебе-то какая разница? Разберутся, кому положено! Звони, давай, в "скорую", вызывай "луноход" с операми! Наше дело сейчас - человека спасать. Даст Бог, оклемается - подарит студенту абонемент, как минимум, на полгода.

Он с самого начала почему-то решил, что потерпевший - актер.

Человек (а тем более - криминалист), часто видящий смерть в самых скверных ее проявлениях, поневоле становится циником. Покойники, пострадавшие - все для него на одно лицо. Инспектор Десятерик укладывал чемоданчик, напевая под нос фривольный мотивчик.

Терпила был без сознания. Чувствовалось, что он угасал, но меньше всего его состояние можно было назвать беспомощным - не поворачивался язык. Этот мужик был хорошо сложен: строен, широкоплеч. Росточком немного не вышел, но, зато, какая натура! На грубом лице - огромный орлиный нос с высокими крыльями, пышные брови, большие усы...

В свободное от должности время, Герман Ефимович мнил себя антикваром и умел ценить красоту. Вдали от российских столиц, в сибирской глубинке, раритеты наживаются трудно. Была у него совсем небольшая коллекция: пара-тройка довольно приличных икон, четыре картины "на перспективу", дюжина самоваров да несколько бронзовых безделушек. А что за коллекция без жемчужины?

Он еще раз взглянул на изящную безделушку, найденную на месте предполагаемого побоища. Вещица была действительно знатная. Ажурный венок тонкой работы с цветами из серебра и фаянса. Что с ней делать, коллекционер пока не решил, но "подальше от глаз" убрал в карман пиджака.

Вокруг потерпевшего суетились врачи: тащили носилки, капельницу. Инспектор схватил за рукав пробегавшего мимо фельдшера "скорой". Да так, что того развернуло и занесло. Бедняга забился, запричитал, испуганно замахал белыми крыльями:

- Отстань, Ефимыч, не доставай, чес-слово, некогда!

- Вот те раз, неужто все настолько хреново?

- Если бы раньше поспели, хотя бы на полчаса. А так? - семь километров по скользкой, разбитой дороге, - фельдшер покачал головой. - Слишком больная потеря крови. Боюсь, что не довезем.

- Ты это брось, Петрович, и не таких ведь вытаскивали!

Петрович тихо страдал с похмелья, но виду не подавал. В такие минуты бывал он особенно набожен:

- Я что? - безымянный перст в руках Божьих. Да, и куда такого везти? Ни документов, ни полиса...

- А ты его сразу в платный стационар. Если что, скажи там, что я заплачу.

Петрович удивленно вскинул глаза:

- А ежели у персонала возникнут вопросы? Неровен час звякнут в прокуратуру?

- Вопросы? Я что-то не понял, ты это о чем?

- О нашем терпиле. Его ведь не в первый раз убивают: все тело в рубцах и шрамах. Тебе это не кажется странным?

- Мне много что кажется. И Лежаве, и дяде Пете. Но разве кто-то из нас хочет прослыть сумасшедшим?

- Ну-ну...

Никита Петрович с сомнением покачал головой. На этой земле он прожил достаточно долго и помнил те времена, когда ходили по улицам живые герои гражданской войны. Кто видел - тот никогда не забудет, как выглядит настоящий сабельный шрам...

Я спал, как пожарник, около трех суток. Давил распроклятый диван со всей пролетарской ненавистью. Организм припухал в сладкой, расслабленной полудреме - восстанавливал силы. Пахло осенью и свежими яблоками. Это единственное, чему я не переставал удивляться. Все остальное ушло сквозняком, оставив в сознании несколько легких зарубок: приходили какие-то люди - топали сапожищами у порога, в комнате накрывались столы, звенели стаканы. Наверное, что-то пили, чем-то закусывали. От зари до зари монотонно бубнил телевизор. Крутили "Дни Турбиных", но как-то по-скотски: повторяли каждую серию несколько раз на дню.

- В конец телевидение обнищало, - бубнил незнакомый голос, - на экране, как в жизни - сплошная серость!

Меня приглашали к столу: обливали водой, совали под нос ватку с нашатырем - в общем, будили. Мордана я сразу же посылал и лягал пяткой. А отцу говорил, что буду минут через десять.

Потом на меня махнули рукой. А что без толку суетиться? Район очень даже спокойный, если судить с точки зрения безопасности. Здесь все на виду. Может, знаете? - между Колой и Мурманском есть небольшой деревянный поселок - ровесник стахановского движения.

Там от самой дороги и до самого пивзавода - сплошные террасы по склону. На них притулились крохотные домишки. Поврастали в землю от старости. Из удобств - одно электричество.

Большей частью жилье безнадежно пустует. Но не так, чтоб совсем без хозяйского глаза. Все как положено: заборчики, огородики, поленницы дров у сортиров и даже собачьи будки.

Жили люди и здесь. Трудились, старались на промысле, рожали детей и, наверное, были счастливы. Теперь же разъехались кто куда, в поисках лучшей доли. Остались одни неудачники, да те, на кого навалилась нужда. Впрочем, случались и новые собственники. Если вдруг повезет и ты разыщешь владельца, жилье здесь можно приобрести за очень смешные деньги. Большей частью оно аварийное, но под снос не идет. Во-первых, частная собственность, а во-вторых, на таком неудобном месте все равно ничего путного не построишь.

Дом, в котором я припухал, в складчину купили армяне. Подпол сухой, вместительный - они в нем хранят яблоки. Ждут Нового года и настоящую, хорошую цену. А поскольку Мордан "крышует", вся ответственность за сохранность товара - на нем.

Яблоки! Про них я как раз и спросил сразу же после того, как проснулся.

- Ты, я вижу, офонарел! - взвился Мордан, продолжая трясти меня за грудки. - Какие там, на хрен, яблоки?! Менты! Шмон на носу! Не слышишь, в калитку стучат?! Вот они бы тебя разбудили дубиналом по кумполу! Ныряй скорее в подвал, заройся, как мышь - и ни гу-гу!

Кажется, впервые на моей памяти, Сашка был столь скорострелен в изложении мыслей. Всю эту тираду он выпалил в шесть секунд.

- Вот гады, поспать не дают, - сказал я, зевая. - Ты не видел мои ботинки?

Я задал вопрос по делу, но прозвучал он, скорее всего, не во время. Сашка, за малым, не выпрыгнул из штанов.

- Кого ж они ищут, меня или Хафа? - бубнил я монотонно и тупо.

- Ментам-то какая разница? - удивился Мордан. - Гребут всех подряд. Кота с хлопцами ночью еще сборкали. А утром, по холодку - Грека и Шлеп-ногу. Теперь, стало быть, мой черед. И ты тут еще развалился в качестве ценного приза...

Незванные гости не скрывали своего нетерпения. Калитку они миновали и теперь колотили в дверь.

Крышка подвала захлопнулась, снова открылась и мне на голову упали мои ботинки. Во избежание излишнего шума, я промолчал.

Весь подпол, почти под завязку, был щедро усыпан праздничным новогодним товаром. Каждый яблочный сорт огорожен и заботливо укутан соломой. Излишки ее были свалены сразу под люком. Если глянуть по вертикали - под тем самым местом, где я только что спал.

Акустика в доме была изумительной. Наверху прогибалась дверь, звенело окно.

- Вот сволочи, поспать не дают! - Мордан обозначил себя примерно моими словами. - Кого там еще принесло, так вашу, растак?!

- Откройте, милиция!

Стандартная фраза. Только голос того, кто ее произнес, не сулил ничего хорошего.

- Ладненько, открываю! - В Сашкином настроении чувствовался не меньший кураж.

Не успел старинный кованый крюк покинуть проушину, дверь вынесло молодецким плечом. Судя по голосам, ментов было четверо:

- Лежать! - раздавалось на все голоса. - Не двигаться! Ноги на ширину плеч! Руки за голову!

Половицы ощутимо присели под натиском негабаритных тел. В комнате что-то упало и покатилось.

Я невольно поежился: за шиворот просыпался мелкий мусор.

- Оп-пачки светы, Мордоворот! - раздался ликующий тенор. - Что приуныл? Давно я об твою поганую рожу ботинки не вытирал!

Провоцирует, гад, - констатировал я, - аккуратно подводит под срок. Знает, что Сашка ни за что не смолчит и обязательно отмахнется. Блин, точно!

Хлюп! Хлюп! - падение тела и язвительный смех Мордана:

- Что ж ты прилег, доходяга, водочки перепил?

Товарищи "доходяги" дружно взмахнули дубинками. А зря - потолок в этом доме играет за наших. С треском рассыпалась стеклянная люстра, под ней что-то пыхнуло - и света не стало.

Бой наверху постепенно перешел в партер. Рычащая куча мала каталась по крышке люка и отчаянно материлась.

Даже мне перепало адреналина. Я уже не клевал носом, а с азартом болел "за наших". Можно было, улучив момент, выскользнуть из убежища, а далее - по обстоятельствам: или помочь Мордану в его справедливой борьбе, или уйти по-английски, но еще оставалась куча вопросов, ответ на которые мне хотелось бы получить.

Вот, гадом буду, происходит что-то не то! Почему, например, Сашку ищут именно здесь, куда подевались его "торпеды", почему, наконец, он остался в доме один? И, самое главное, где отец? Наворотил кучу ошибок и смылся?! Нет, не похоже. А может, все так и задумано, только зачем? Мордан, наверное, знает...

Я попробовал пошарить у него в голове... и сломался. Голова закружилась, пространство окуталось облаком синего цвета. Это все, что я успел запомнить, рухнув на кучу соломы.

Глава 2

...Я возник ниоткуда. Чей-то голос, сильный и властный явственно произнес:

- Встань и иди. Это теперь твое время.

Я честно пытался подняться на ноги. Но очень неловко упал и больно ударился раненым боком. Мир отозвался обилием звуков и ощущений: холод, боль, тошнота, привкус крови во рту. А всего лишь секунду назад все сущее в нем было втиснуто в крупицу небытия. Где я? Зачем очутился здесь?

На пепельном небе остатки луны... тонкая полоска рассвета... деревья, кусты, островки талого снега...

- Встань и иди!

Голос еще звучал в глубине моего сознания. Он призывал к какому-то действию. Я хотел кое-то уточнить, но вдруг обнаружил, что смысл только что сказанного протек сквозь меня, как вода сквозь дырявое решето. Я больше не помнил, не понимал ни единого слова. И не было языка, на котором я мог о чем-то спросить, или хотя бы подумать.

Земля закружилась, вырвалась из-под ног. Я снова упал и потерял сознание...

- А-а-а! - доносилось издалека, будто с вершины далекой горы, - а-а-а, - все ближе и ближе...

Пространство сомкнулось, округлилось и вытянулось, обрело раскрытую дверь, натянутый фал с карабином, человека в нешироком проеме. Это был салон самолета.

- Четвертый пошел!

Человек обернулся, небрежно махнул рукой и ринулся за борт. Я узнал его. Это был тот, чье разбитое тело нашел Васька стажер на окраине леса. Раздувающиеся ноздри, грубость черт на обветренном красном лице, опахала длинных ресниц, в зеленого цвета, широко раскрытых глазах, дрожат искорки смеха. Это он, или я?

Тонкая шпилька вырвалась из карманчика на боку парашютной сумки, упала на резиновый коврик. Прибор-автомат, включился и начал отсчитывать секунды задержки. И тут что-то произошло. Высотомер на "запаске" давно показал, что время раскрытия подошло, а человек продолжал падать. Он матюгнулся, наотмашь рванул вытяжное кольцо. Купол вышел с большим опозданием, был скомкан и перехлестнут.

- Нужно было самому перебрать, - хмыкнул парашютист без малейшей паники в голосе.

Я считывал мысли недавнего "потерпевшего" и не мог сопоставить эту реальность со своими ночными кошмарами. Что-то не складывалось. И дело не только в одежде, прическе, ландшафте под крылом самолета. По своему воспитанию, интеллекту и внутреннему настрою это был другой человек. Очень похожий, но совершенно другой.

Правой рукой он дернул скобу "запаски". Последовал резкий хлопок, и тело его ощутило твердую упругость ремней.

Так вот почему я здесь. Если верить внутренней убежденности, этот человек должен сейчас погибнуть.

Я хотел, но не мог этому помешать: белый атласный купол, не успев наполниться до конца, начал стремительно вянуть. Он еще улыбался, увидев разворачивающийся над головой шелк, но тотчас же, понял все. Горизонт застилала земля. На ней проплешины снега. Картина смазалась, пришла во вращение и стремительно двинулась на него.

Купола, перехлестнувшиеся над головой, немного замедляли скорость его падения. Несмотря на мизерность шансов, человек продолжал бороться. Вниз полетел автомат, запасные обоймы, нож "стропорез"...

Снять разгрузку он не успел - не хватило времени.

- Ну, вот, Никита, отбедовался, - последняя мысль, последняя вспышка разбитого разума.

Вероятность дрогнула, подернулась рябью и пошла на излом, отражением в кривом вогнутом зеркале. Мир наполнился запахом яблок и звуками потасовки. Во мне, возвращенном издалека, замелькали мысли Мордана.

Сашка был поставлен в тупик. "Бросаясь под танк", он не мог даже предположить, что ему так крепко достанется. Хотелось и душу потешить и доброе дело свершить: измотать и озлобить ментов. Да так, чтобы на финише оставалась у них только радость победы да, разве что, жажда мести. Чтобы на тотальный обыск не хватило у них ни сил, ни желания.

Возможно, так бы все и случилось, но фокус со светом внес в его планы серьезные коррективы. Боксер не приучен драться вслепую, тем более - в положении лежа. А ребята из внутренних органов в этом деле съели собаку: махали дубинками за себя и за того парня, как крепостные крестьяне на сенокосе. И целили, главное, прямо туда, откуда несло неистребимым пивным духом. Попадали, естественно, в Сашку.

- А ну прекратить самосуд! Всем встать, предъявить документы! - Властный окрик, как глас Господень: попробуй не подчинись!

Даже я, "в едином порыве" ткнулся головой в половицы. Руки сами скользнули вниз, в положение "смир-р-на!!!"

Но менты видали и не таковских:

- Пош-шел ты! - внятно сказал натруженный сдавленный голос.

В дом ворвались еще несколько человек. По стенкам зашарили лучи карманных фонариков. Сквозь щели в полу проступили полоски света.

- Вы находитесь в зоне спецоперации КГБ! В случае неповиновения, буду вынужден применить спецсредства, - кажется, это сказал отец.

Персонажи и действо переместились во двор - там светлей. Первым вынесли "доходягу". Оттуда в подвал доносились обрывки фраз. Все остальное глушили тяжкие вздохи Мордана. Он тихо страдал над моей головой.

Ребята из внутренних органов по-прежнему жаждали крови. Еще бы! Их оторвали от любимого дела, да в самый интересный момент. Сначала они качали права, потом, по инерции, матерились. Лишь в самом конце вяло оправдывались. Их погрузили в машину и отправили восвояси. У калитки отец сердечно прощался с кем-то из кагэбэшников. Стало намного тише. Воздух наполнили мирные звуки: гудок тепловоза, перестук вагонных колес. Черт побери, как давно я не ездил на поезде!

Почему он меня никак не отпустит, этот сон, похожий на чью-то реальность? - думал я, закрывая крышку подвала. - Я видел одно и то же с самых различных ракурсов: успел побывать стажером и дядей Петей, фельдшером скорой и рыжим Лежавой, инспектором-коллекционером и сержантом с фамилией типичного взяточника. Так что, внешность странного потерпевшего навсегда отпечаталась в памяти: такого ни с кем не спутаешь. А этот недавний обморок... он ведь из той же темы? Наверное, неспроста я увидел гибель Никиты...

- Проснулся? - сердито спросил Мордан. Не дождавшись ответа, встал, демонстративно ушел на кухню. Наверное, морду отмачивать.

- Проснулся! - сказал я его широкой спине и нырнул на диван с намерением все хорошенько обдумать. - Подумаешь, цаца, обидели мальчика...

Думалось плохо. Жалкие крохи адреналина, державшие меня на плаву, ушли, как вода в песок. Нахлынуло сладостное оцепенение. Сонные мысли шатались по вязким извилинам мозга, спотыкались и падали. Наверное, я уснул. Потому, что не слышал, как в дом вернулся отец. Он долго возился с электропроводкой, потом принялся за меня.

- Нет, это никуда не годится! - ворчал он, отсчитывая биения моего пульса. - Александр Сергеевич, Вскипятите, пожалуйста, шприц!

- Угу! - хрюкнул Мордан, потирая руки.

- Не надо укола, я сейчас встану, - прошептал я и опять провалился в какое-то прошлое...

Сколько помню, я всегда равнялся на брата. Мирчо старше на три с половиной года и почти не оставляет мне шансов открыто соперничать с ним. Еще бы! Он сидит на коне лучше стопроцентного венгра, виртуозно владеет копьем и кинжалом, саблей и шпагой. Сам король Сигизмунд Люксембург призвал его ко двору и недавно назвал своим лучшим оруженосцем. А я еще только учусь и крепко брату завидую. Отец говорит, что все у меня впереди, нужно только чуток подрасти. А я по натуре Вода, господарь, предводитель и ждать не люблю. Стиснув зубы, швыряю копье в мешок, набитый соломой, а когда устаю, сшибаю с лозы кулаком виноградные листья. Этот урок показал мне Никита:

- Смотри, княжич, запоминай: если попасть точно и резко в самую сердцевину, лист лопается пополам, а при хорошем ударе и вовсе слетает напрочь.

Никита - посольский дьяк, полискарь от Московии -огромный рыжий мужик с окладистой бородой. Он учит меня читать и писать, управляться мечом русского образца, боевым кистенем. А еще - тачать сапоги, чинить конскую сбрую и множеству прочих полезных премудростей.

- Урок это, княжич, не сума и не крест. Его на плечах не носить, а в жизни, глядишь, пригодится!

- Уймись, ирод, эвон мальчонку замордовал! Не свое - оно и есть не свое!

Это Варвара, супружница рыжего дьяка. Таким вот, наверное, голосом архангелы возвестят о скором конце света. Воробьи приседают и прячутся в пыль. Удивленные пчелы тут же прекращают гудеть. А вороны срываются с веток и молча летят прочь.

- Милости просим к столу, господарь, свет Владимир! - Обращаясь ко мне, Варвара сбавляет тон, предварительно сдобрив его изрядной порцией меда. - Пирог-то давно поспел, с капусткою да грибами.

- Ипра, ста, - чешет в затылке Никита, - пора вечерять...

Мальчишке, рожденному в Трансильвании, языки даются легко. Сколько там народов намешано, знает один Господь. Русский говор очень похож на польский. Наверное, я впитал его с молоком матери, потому, что ловлю даже смысл очень трудных слов. Но как только пытаюсь сказать простейшую фразу, Никита с Варварой начинают смеяться. Пусть смеются, я не в обиде. Они не мои подданные.

В горах темнеет мгновенно. Ночую я здесь же, в посольском дворе - сирота при живых родителях. Фамильный замок времен последних Арпадов домом моим так и не стал. Строил его мой дед, Басараб Великий, по тогдашней рыцарской моде. Двухэтажный деревянный донжон был некогда обведен трехметровым рвом и поросшим колючим кустарником валом. Говорят, что когда этот ров был глубоким, через него был проложен мост, который поднимался во время осады. Но где он, и куда подевался - этого не помнит никто.

Сюда мы вселились шесть лет назад. Здесь же появился на свет капризный и мстительный братец Раду. Весь верхний этаж занимает сейчас наша семья, няньки, травницы да сиделки - мать все еще отходит от последних родов.

Ближе к земле ютится дворовая челядь. Там же густо напиханы всякого рода склады провианта, инвентаря, конюшня и загон для скота.

Я прихожу в замок, только когда приезжает отец. Мое любимое место - подземелье с низкими сводами. Там вырыт глубокий колодец, а рядом с ним - глубокие ямы с крышками из решеток. Служили они когда-то тюрьмою для пленников, дебоширов и всякого рода, бунтовщиков. Сейчас все заставлено бочками для вина, неисправным инвентарем и прочим ненужным хламом.

Без хозяйского глаза замок пришел в запустение. Отец, как всегда, в далеких разъездах. В нелегкое для Валахии время, несет он свой тяжкий рыцарский крест. А попробуй, не понеси! У венгерского короля Сигизмунда рука стократ тяжелей. Только стараниями отца наше православное княжество все еще достаточно независимо. Слишком многие хотели бы видеть ее своим: и могущественная Османская Порта, и латинянская Венгрия, и даже мой дядя - Ладислав Дэнешти.

Когда наступает ночь, Никита уходит в дом, зажигает от печки лучинку и выносит во двор мохнатый овчинный тулуп. Это моя постель. С пяти с половиной лет я сплю под открытым небом и с тех пор полюбил облака. Они накрывают вершины Карпат, свисают с небес клочками овечьей шерсти и сберегают тепло, идущее от земли. Когда небо звездно, трава подо мною сочится росой и тулуп промокает. Чтобы согреться, я снова и снова берусь за копье.

Завтра приедет брат, - думаю я, засыпая. - Целых три дня мы будем вставать до рассвета, умываться этой росой.

- Я сделаю из него настоящего рыцаря! - обещал Мирчо отцу.

Господи, как я его люблю и как ненавижу!

- Как я его люблю, и как ненавижу! - сквозь сон прошептал я, пробуя на вкус чужие слова. И повторил то же самое на родном языке.

- У тебя все в порядке? - с тревогой спросил отец.

Я слышал его, но все еще пребывал в иных временных рамках.

- Черт знает что! - проворчал он, нарезая круги по комнате. Для тех, кто его знал, это всегда означало высшую степень неудовольствия шефа.

- Ты, кажется, что-то спросил? - с трудом просипел я, еле разжав пересохшие губы. - Вроде не пил ничего, а трубы горят, как с похмелья.

- На, прибодрись, - отозвался Мордан, с готовностью открывая бутылочку пива, - свежачок, от утренней смены. Дуй из ствола, так вкуснее!

Пиво действительно было холодным и вкусным.

- Мы тут тебе одну хренотень кололи, - просветил меня Сашка, - какой-то мощнейший транквилизатор. Другой бы птицей летал, да подпрыгивал, а ты только громче храпел. Отсюда и сушнячок.

- "Сандал", - подтвердил отец, - новая экспериментальная разработка. Ты опять выпадал из реальности, как тогда, после Биская. Ума не приложу, почему?

- И теперь, и тогда я отнял чужие жизни. Наверное, не был должен, - озвучил я первое, что стукнуло в голову. - Других объяснений не нахожу.

Мордан хмыкнул. Шеф свирепо посмотрел на него и чуть не споткнулся. Тот его понял без слов:

- Ну ладно, пока суть, да дело, смотаюсь-ка я в разливочный цех. На меня там уже и пропуск оформили.

Лишь после того, как за Сашкой захлопнулась дверь, я рассказал шефу о своих навязчивых сновидениях. Озвучил вторую версию:

- Мне кажется, нужно готовиться к встрече с этим рыцарем, впадающим в детство. Без меня он здесь пропадет. Опять же, Никита... не дает мне покоя этот Никита! Просто похож, или...

Отец долго молчал, взвесил все "за" и "против", и выдал свое резюме:

- По правде сказать, и то и другое звучит фантастично. Но нет ничего третьего, что можно бы принять, как версию. И вообще, с каких это пор у тебя появилась дурная привычка людей убивать?

- С тех пор, как убили тебя.

- Ах да, - спохватился он, - ты же не знал...

И вдруг, впервые за много лет, мне стало его бесконечно жалко. До слез, до сердечных спазм. Сдал старикан, осунулся, поседел. Глубже стала сетка морщин в уголках беспокойных глаз. Он даже не в силах скрывать свою хромоту. И это всесильный шеф, Евгений Иванович Векшин - человек-легенда. Что за тревога таится в его душе? - честно сказать, не знаю. Во мне его кровь. Поэтому я никогда не читал его мыслей, считая это чуть ли ни святотатством.

Отец потупил глаза:

- Я должен уехать, Антон. Не хочу оставлять тебя одного, но я должен.

- Как скоро?

- Сегодня. Идеальный вариант - прямо сейчас. Слишком многие знают, что мы с тобой живы и было бы неразумно подставляться, как двойная мишень. Хочу засветиться где-нибудь в другом месте, подальше отсюда. Но это всего лишь одна из причин.

- Контора?

Отец резко остановился, присел на диван.

- Нет, - сказал он свистящим шепотом, ─ Конторе, как таковой, ты больше не нужен. Опасайся чекистов, особенно Мурманских. У них на твой счет приказ, который никто не отменит.

- Кто же это так сурово распорядился?

- Деньги.

Я оставил его ответ без последствий и потянулся за пивом. На сердце лежал противный тошнотворный комок, как в детстве, перед хорошей дракой. Мысли были тоже не самые светлые.

Люди, что вы хотите больше всего? Не знаете? - как же вы счастливы! А я - всего ничего: жить, просто жить. Чтобы все, как у людей: каждый день ходить на работу, скандалить с женой, детишек растить, рассуждать о политике, рассказывать пошлые анекдоты. Да вот, что-то не получается. Гонят меня, как волка - окружили флажками, обставили вешками: "Ату его, суку!"

- Значит, чекисты, - я поставил пустую бутылку в общую кучу и закурил, - случайно не те, что нам помогали? И еще, ты не мог бы сказать, почему вдруг Контора так резко ко мне охладела - то землю грызет из под пяток, а то, вдруг, "больше не нужен"!

- Мушкетова нет. Контора теперь - это я, - произнес отец самым нейтральным тоном. - Де юре, такая структура больше не существует - нынешней власти она не нужна. Но остались отдельные люди... в их руках информация, которой они успешно торгуют.

Я внутренне скис.

- В частности, на тебя уже есть покупатели. Это одна из прибалтийских республик...

На крыльце загремело. Я вопросительно посмотрел на отца. Он кивнул головой. И тут появился Мордан с огромной канистрой наперевес. Как задницей чуял, что можно.

- Ну, блин, дела! - заявил он с порога. - Мы, братцы мои, теперь, как народные депутаты, под надежной охраной. Лично меня туда и сюда сопровождали трое. Даже пиво помогли донести.

- У тебя все? ─ сурово спросил шеф.

Сашка притух и покорно поплелся на кухню.

- Кто остальные - затрудняюсь сказать, - продолжил отец, - но и в том и в другом случае посредник один и тот же: небезызвестный тебе Эрик Пичман.

- Резидент ЦРУ в Алжире?

- Выше бери. Он теперь второй секретарь совбеза, советник Клинтона по восточным вопросам.

- Чем он конкретно интересуется?

- Ему нужен конкретно ты.

- Зачем, он же знает, что я не предатель?

- Мало ли? - усмехнулся отец, - При случае, у него самого и спроси. В секретных лабораториях ЦРУ изучают психику человека. В том числе - различные аномалии, прочую ерунду. В общем, лишним не будешь! Кроме того, ты и Наталья - это два моих слабых звена. Метод старинный и безотказный - через детей надавить на родителей. Знают его и наши силовые структуры. Они тобой тоже интересуются.

Пришла очередь притухнуть и мне.

- Что-то мало врагов для одного человека, - заметил я с горьким сарказмом. - Ты, наверное, не всех перечислил?

- Ясное дело, не всех не всех. Есть еще, так называемая финансовая элита, стремительно набирающая политический вес. Они, по-моему, тоже в доле. Торговля государственными секретами стала в последнее время признаком хорошего тона.

Ох уж эта элита - наглая, гнилая самодовольная! В том и отличие бедной России от всего остального мира, что нашу элиту лелеять нельзя. Ее нужно полоть, вырывать, как амброзию: тотально и беспощадно. И чем тщательнее - тем лучше. Россия, как муравейник, сильна коллективным разумом. Совесть страны, ее надежда, оплот и опора - работящий сиволапый мужик. Будет необходимость, он вычленит из своих рядов Есениных, Шолоховых, Жуковых, Королевых - тех, кто нужнее на данный момент.

- Ты ничего не сказал о друзьях.

- Тут уж, брат, извини! - отец шутливо развел руками. - Друзей, как и опыт, человек наживает сам. Могу предложить пока одного.

- Ты говоришь о Сашке?

Мой вопрос повис в воздухе. В мыслях своих отец был уже далеко. Я знал, что он непременно уедет. Ему оставаться в России намного опасней, чем мне. Даже слухи о том, что кто-то видел его живым, хуже, чем смерть в ее натуральном виде. Вот он и воспользовался оказией: завтра же рванет за кордон, к старым друзьям и никого, ближе Мордана, рядом со мной не оставит.

- Александр! - внезапно спохватился отец, - где свежее пиво?

- Где яблоки, где пожрать, где высшая справедливость? - продолжил я, подражая его голосу и заржал.

Глава 3

Прощальный ужин затянулся до позднего вечера. Вернулись "с работы" торпеды Мордана. Принесли выручку, выпивку и закуску. К торжественному столу пригласили не всех. Уважили только Контура и бригадира - человека по кличке Штос. Такие как он, нужны в любом коллективе: у каждого случаются черные дни. Но глянет страдающий человек на вечно унылую физию Штоса - и вроде как полегчает: "Ты смотри! А этому еще хуже!" Еще (за глаза) старшего бригадира называли Угором.

Угор наверное и родился несчастным. Его нормальное состояние - с глубокого бодуна. И сколько бы он ни выпил, похмелье не проходило. Бригадир оставался в одной поре, с вечным желанием "подлечиться". А потом, неожиданно для него самого, в организме отрубался какой-то рубильник и он припадал к столу, так и не приходя в заветную "норму".

- Вот увидишь: проснется и спросит, какое сегодня число, - прояснил для меня Мордан, когда Штоса отправили баиньки.

- Неужто забудет?

- Для него, если хоть часик поспал - наступило утро нового дня. Для всего коллектива стрелку забили вчера, для Угора - неделю назад.

- Кстати, о стрелке! - вдруг спохватился Контур и вышел из-за стола.

- Ик! - отозвался "спящий" в подтверждение этих слов.

- Но в драке незаменим! - Мордан, как рачительный командир, отмечал также и "плюсы" в развернутых характеристиках на своих подчиненных. - Даст, бывало, человеку по кумполу - черепушку провалит. А может и так долбануть, что стоит бедолага вроде при памяти, а под ним половицы - хрясь!!!

Все засмеялись. До сих пор обходились только общими фразами. Темы для разговора, если они и были, не входили в категорию общих.

Я знал, что Мордану нужно подаваться в бега, на юг. После того что случилось, упрятать его за решетку - дело ментовской чести. Кроме того, где-то там проявились следы сестренки Наташки. Воровской телефон указывал на Чечню. Вот он и хотел оградить ее от возможной беды. Хотел, но не мог. Наряду с непонятками, я, как гипс на обеих ногах, "тормозил всю мазуту". И ведь не снимешь эти оковы без высшего дозволения!

- Давеча слышал как поезд гудит, - двинул я пробный шар, - и такая тоска меня одолела! Плюнуть на все, рвануть на юга, "оторваться" по полной программе... ты как, Сашка?

Мордан подавился соленой рыбой.

- Это тебе-то рвануть на юга?! - вымолвил он с презрением. - Весь город в твоих портретах. Чтоб они референдум так рекламировали, мать их с субботы на воскресенье. На-ка вот, полюбуйся, у проходной пивзавода висит.

Он достал из-за пазухи сверток из плотной бумаги, развернул и бросил на стол.

- Ого, - изумился я, - себя с трудом узнаю: вот это рожа! А надпись вполне удалась. Гудит, как набат: "Обезвредить преступника!" Но, все равно: без души поработала типография, без души...

- Это работа на обывателя, - объяснил отец, - черной краски не пожалели, чтоб пострашней было, чтоб в подсознании гражданина портрет отпечатался. Что б даже не сомневался: если встретят нечто, хоть отдаленно похожее - сразу бежал стучать.

- А ты говоришь, "на "юга", - передразнил меня Сашка. - Какие там на хрен юга?! Дороги, вокзалы, аэропорт - все перекрыто, мышь не проскочит. Вон, Штос, как проснется - ты у него спроси. Он дежурил вчера в Мурмашах. Да я и сам тоже видел. Бедные пассажиры! Детские коляски - и те проверяли. Так что, думать забудь!

- Спросишь его... да, кстати, а что вы там делали? - спросил я на всякий случай.

Сашка с опаской взглянул на отца. Тот укоризненно покачал головой:

- Ладно, чего уж там, говори.

- Да, тут вот... Евгений Иванович просил проследить за покойниками. Ну, за этими, которых ты в гостинице покрошил. И, если удастся, заснять это дело: кто привез, кто сопровождает...

- Удалось? - я чуть не подпрыгнул от радости.

- Куда там, - скривился Мордан, - проще самому застрелиться! Сделали исподтишка несколько смазанных кадров: спины, очки, поднятые воротники...

Интересно, - подумалось мне, - это уже интересно!

- А гробы они не вскрывали?

- Ты... ты это что, совсем ненормальный?! -округлил глаза Сашка. - Да разве такое возможно?! Какой идиот будет тебе покойников беспокоить?! Это уже... это даже не беспредел, а самое натуральное варварство! За такие дела убивать надо. Естественно, гробы не вскрывали. Ну, может быть, пропускали через металлодетектор, да и то вряд ли. Вот проснется Угор - уточню.

Жить захочешь - помрешь, - как то сказал дед. Многие его изречения с логикой не дружили, казались мне спорными. Но только теперь до меня дошло, что это - пророчества.

Помирать - не умирать. Это нетрудно, не навсегда. Я уже трижды проделывал подобные фокусы и, должен признаться, смерть человека - самый действенный способ спутать все карты на широком жизненном поле.

Я выбрал из вазы самое красивое яблоко, налил полноценный стакан водки и выпил без тоста.

- Рванем на юга, - сказал я мечтательно и подмигнул Мордану. - Завтра же и рванем!

- Ты что это там задумал? - спросил отец перед сном, когда мы остались наедине.

- Я полечу в гробу. В запаянном цинке. Мордан меня будет сопровождать.

- Это опасно, сынок.

- Не опасней, чем оставаться здесь, - сказал я как можно уверенней. - Мы долетим до Ростова, дойдем до заветной пещеры, я снова пройду посвящение и буду искать Наташку. А Сашка поможет ее спасти. Он станет мне больше, чем другом. Ты ведь сам говорил, что жизнь коротка, нужно спешить делать добро. И чем раньше - тем лучше. В общем, Сашке нужна индульгенция, а мне - справка о смерти.

Упоминание о пропавшей дочери, выбило шефа из колеи. Можно только догадываться, сколько бессонных ночей он думал о ней. Отец долго молчал, взвешивал шансы на выживание. Что-то в моем плане казалось ему авантюрой.

- Твой сын давно уже взрослый и отвечает за слова и поступки, - слегка надавил я. - Ты в мои годы был уже дважды ранен.

И он, наконец, сдался.

- Возможно, ты прав. Дед Степан тоже так говорил. Вспоминаешь его?

- Еще бы!

- Мощнейший был человек! Я гостил у него за месяц до смерти. Долго сидели, пили вино, перетирали шероховатости жизни. Он, кажется, знал, что в твоей жизни наступит примерно такой момент и велел передать дословно: "Если помощи нет, и ждать ее неоткуда - уходи в горы. Они помогут всегда".

...Я безнадежно проспал потому, что проснулся от смеха. Мирчо сидел на латном коне охлюпкою без седла. Был он в просторной полотняной сорочи и штанах, закатанных до колен. В плотно сжатых губах дрожала улыбка. Наверное, заехал домой, переоделся и поменял повязку. Левая рука висела на перевязи. От нее исходил терпкий запах гречишного меда. Солнце уже проснулось - над вершинами гор обозначилась узкая полоска рассвета.

- Вставай, лежебока, - сказал старший брат, хоть я уже был на ногах, - есть кто живой на посольском дворе? Буди - дело есть.

- Никита сегодня с утра собирался в Сигишоар. Еще не уехал, - хмуро ответил я и вопросительно посмотрел на его руку.

- Арбалетчик достал стрелой. Уже на излете, - пояснил Мирчо и спешился.

Мы обнялись.

- Вернулся! Сокол наш ясный! - рыжий посольский дьяк спускался с крыльца, на ходу надевая охабень. - Ну, как ты, все еще при дворе?

- Какое теперь это имеет значение? - Мирчо сник, помрачнел. - Я, Никита, только что из Феррары, а король Сигизмунд сейчас в Праге, примеряет корону святого Вацлава. Видать, это зрелище не для язычников.

Я чуть не споткнулся. Никите тоже стало не по себе. Он резко остановился и повел рукой в сторону резной деревянной беседки.

- Сказывай!

- Нет унии, и не будет, - со вздохом произнес мой старший брат. - Коалиция больше не существует.

- Это я ведаю, - Никита огляделся по сторонам, - ты, Мирослав, подробнее сказывай. Мне еще перед Великим Князем ответ держать.

Я впервые, как взрослый, принял участие в столь серьезной беседе. То, что мне довелось услышать, очень сильно отличалось от моих представлений о существующем мире. Под знаменем чести и рыцарства в нем правила неприкрытая подлость. Вселенский патриарх Византии поверил обещаниям Запада оказать военную помощь в борьбе с турецкой экспансией и пошел на унию с католичеством. По большому счету, весь христианский мир признал главенство папской тиары. Ватикан торжествовал и потирал руки. Освоение новых епархий сулило неслыханные барыши. Денег хотелось всем. Забыв про турков, достойные кардиналы развернули нешуточную борьбу за папский престол. Каждый мнил себя наместником Бога, а других - самозванцами. Дошло до того, что главенствовали над католиками сразу три действующих понтифика.

Сигизмунд Люксембург, носивший пожизненный титул императора Священной Римской Империи, в отличие от служителей Бога, обладал реальной военной и политической властью. Он тоже любил золото, меньше всего помышлял о выполнении чьих-то там обещаний и был для соседних стран хуже турок. Без платы ксензам нельзя было шагу шагнуть. Народ восставал, но созданный Сигизмундом орден Дракона всей своей мощью обрушивался на еретиков. Всего было шесть крестовых походов. Но ни один из них не был направлен против Османской Порты.

Не дождавшись обещанной помощи, под угрозой расторжения унии, Византия потребовала созвать Вселенский Собор. И он состоялся. Но не в стенах Флорентийского Собора, как желали того греки, а в часовне Римского папы. Гостей "из глубинки" представители Ватикана приняли очень прохладно. Под угрозой вторжения турок, латиняне и в этот раз попытались подмять под себя Православную Церковь. Императору Палеологу не была даже оказана честь, на которую он имел право по византийским законам. Делегацию Русской Церкви, состоявшую из двухсот человек, возглавлял Исидор Киевский. Большинство составляли миряне и немногочисленное духовенство. Кроме самого Исидора, был еще один представитель, имевший епископский чин - Авраамий Суздальский. Но все они были лишены права голоса. Из числа представителей, только святые Марк Ефесский и Виссарион Никейский были уполномочены выступать с речами и в дебатах с латинянами. Роль остальных была совещательного характера.

Вопрос о военной помощи в открытую не стоял, но плотно подразумевался. Обсуждался догмат о чистилище, о позволительности внесения изменений в канонический Символ Веры, о догматических расхождениях между Православной и Римо-Католической Церквами для достижения истинной Унии...

- Нешто поставили под сомнение земное наместничество, божественность сути и непогрешимость римского папы? - изумился Никита.

- Нет, - засмеялся Мирчо, - не успели. Вселенский Собор погряз в словесах. О бесплодности всех этих диспутов и речей говорил святой Марк Ефесский: это, мол, все равно, что петь для глухих, кипятить камень, или сеять на нем, писать на воде, или нечто другое подобное, о чем говорится в пословицах в отношении невозможного. Как ни очевидна была Истина, но латиняне не хотели ее видеть и слышать. Говорят, что трое монахов-отшельников из католиков захотели послушать прения по вопросу законности прибавления "Filioque" к Символу Веры. Выслушав речи и той и другой стороны, эти люди во всеуслышание заявили: "Нет сомнения, греки обладают истинной верой". За это их выслали, наложили епитимью и обозвали неучами, "которые не видят ничего дальше своей монашеской кельи".

- Денег хоть дали?

- Кой там! - отмахнулся Мирчо. - Оказалось, что у римлян нет средств. Папа своей буллой объявил индульгенцию всем, кто поможет ему содержать хотя бы Собор. Мы на собственном опыте узнали отношение к нам латинян, их коварство и высокомерие. Едва ли они будут готовы изменить что-нибудь из своих обрядов, едва ли будут способны чем-то помочь Византии...

Со стороны подворий донесся пастуший рожок, горланили петухи. Я смотрел на взрослого брата и думал о том, что рыцарский крест - ничто, по сравнению с крестом православным.

- М-да, - мрачно произнес полискарь, - то-то я и смотрю, турка зашевелился. Ему уже донесли. Я сам-то с утра собирался в Сигишоар, навести кой-какие справки...

- Уезжай, Никита, - с жаром откликнулся Мирчо, - уезжай, как можно скорее и дальше. Влада вон, с собой забери. Соглядатаи донесли, султан ополчился походом на Трансильванию. Кроме как через земли влахов, пути для него нет...

Рыжий дьяк оказался проворней. Он поймал на лете мою руку, а то б я отвесил брату хорошую оплеуху. От беспроторицы меня затрясло. В глазах потемнело.

- Ты что, василиск, трусом меня считаешь?! - почти прорычал я. - Да я боевым копьем любую кольчугу проткну!

- Окстись, княжич! - укоризненно молвил Никита. - О какой сече может идти речь? Ты хоть себе представляешь, чем может закончиться открытая война с басурманами? Валахию утопят в крови и станет она пашалыком - османской провинцией, отвоеванной для Аллаха. Нет, без венгров нам с турком не справиться. Сигизмунд это прекрасно знает, вот и держит вашу семью на аркане. Упаси Господь, ему донесут, что твой батько сейчас в Андрианополе...

- Как?! - я на минуту опешил.

- А вот так! - тихо сказал Мирчо. - Я временно остаюсь на княжении, а ты должен уехать. Раду не тронут, он еще мал. Рыжий Лис способен на все. Он знает, что проще всего надавить на родителя через его чад. Мне было примерно столько, сколько тебе сейчас, когда отец вспоминал, как сопровождал в город Констанцу чешского Яна Гуса. Этот человек был священником и деканом философского факультета в пражском университете. Он прилюдно протестовал против папских злоупотреблений и говорил так: "Единственный глава церкви - Иисус Христос, единственный авторитет в религиозных вопросах - Святое Писание. Верующая совесть не может подчиняться чьей-либо силе".

И вот, этого божьего человека вызвали на собор. Чехия не хотела его отпускать. Сигизмунд целовал Евангелие и прилюдно клялся короной, что не будет над ним никакого насилия. Но папа римский сказал, что клятва еретикам не требует исполнения. В итоге, его сожгли. Запомни, Владимир: и ты, и я, и отец для католиков всего лишь язычники, в отношении коих позволено все. Вот почему я настаиваю, уже как господарь: тебе нужно уехать!

- Ты баил, что умеешь управляться с копьем, - хитро улыбнулся Никита. - У тебя есть возможность доказать это прилюдно. По осени начинаются рыцарские турниры. Первый из них - в Нюрнберге и мы, в аккурат, на него поспеваем...

Глава 4

Я проснулся со светлыми чувствами. Вероятность, в которой мне довелось побывать, таила в себе интригу. Чью сущность я контролировал? Кем были, Никита и Мирчо? Эти люди давно уже умерли, но в своем эталонном времени в тысячный раз продолжают очерченный звездами путь. Наверное, это важно. Ночь прошла без кошмаров и нервотрепки - уже за одно, это, я должен сказать им спасибо.

На часах было шесть утра. Я думал, что встал раньше всех, но ошибся. Новый день в этом веселом доме начался очень ранним похмельем. В районе поленницы дров одиноко блевал Угор.

- Штос! - позвал я его.

- Что надо? - неприветливо откликнулся он, - неужели не видишь, я занят?

- У тебя в роду не было чукчей?

- А по соплям?! - бедный мужик, так разозлился, что даже блевать перестал.

- Я тебя серьезно спросил, без подвоха.

- Ну, бабка моя саамка. Мать - финка, родом из Выборга, девичья фамилия Карванен. Тебе-то это зачем?

- Болеешь ты сильно после "этого дела"! У малых народностей Крайнего Севера в организме отсутствует ген, расщепляющий спирт. Водка для них и свет и проклятье. Если кто-то на стойбище не выпивает - значит, это грудной ребенок.

Угор поскучнел:

- У тебя все?

- Хочешь, вылечу? Ну-ка дай сюда руку!

- Да пошел ка ты нах, темнило!

За спиной хлопнула дверь. На крыльце нарисовался Мордан:

- А ну прекращаем базар! Что это тут еще за разборки?!

- Да вот, апельсин! Сколько знаю его - ни разу не поздоровался. А тут в душу лезет: откуда мол, гены такие, не от хреновой ли родословной?

Давненько меня так едко не пародировали. Все в точку: интонации, голос и менторский тон человека, прожившего восемь жизней. От кого, от кого, а от Штоса я такого не ожидал. Мордан, видимо, тоже.

- Напрасно, Валера, - вымолвил он, досыта насмеявшись, - если Антон спросил - значит, так надо. Он же у нас типа доктор. Любую болезнь отмажет, даже твою.

- Это какую мою? - спросил Угор с подозрением.

- Ну, типа, сделает так, чтоб тебя не трясло "с бодуна". Или, чтобы сейчас...

- Гонишь! - выпалил Штос без малейших раздумий.

- Спорим на литр?

- На ящик!

- Годится. Делай, что он сказал.

Бригадир ощетинился, как двоечник перед поркой. Мысли в его голове дрожали, как заячий хвост.

Ни хрена не выйдет у этого Айболита. Тут медицина бессильна. Жаль, конечно, ну и хрен с ним, зато ящик, считай в кармане, можно поправить голову. Господи, да хоть бы чуть-чуть полегчало! Только я все равно не признаюсь, даже если будет полегче. Скажу, ни хрена не вышло у этого апельсина...

Он ждал предсказуемых действий: чудодейственных заграничных таблеток, элементарного массажа, внушения, гипноза на уровне Кашпировского, а я уже

шарил в его памяти. Сухость во рту, "горящие трубы", бессонницу, сонное отупение, боль над глазницами, приступы тошноты - весь этот "букет" я мог бы стереть небрежным движением рук. Только Угору этого мало - тот еще фрукт. Скажет, не помогло. А если найти в его прошлом самый счастливый день и настроить его настоящее на то душевное состояние, может, проймет?

...Выпускной бал. В спортзале детского дома медленно кружатся пары. Светка уходит под ручку с другим. Он сильнее и старше. "Но у меня в кармане нож. Меня так просто не возьмешь", - крутится в голове...

Нет, это не то!

...За воротами тротуар чисто вымыт весенним дождем. Краешек солнца над пеленой облаков. Утренняя прохлада. Деньги в ладони. Целая куча денег, сто один рубль! Получил и забыл засунуть в карман. Мама моя, неужели свобода?!

А вот это как раз то, что надо.

Угор пошатнулся, присел на завалинку. А потом улыбнулся, радостно и светло. Он, щурясь, смотрел на полоску рассвета и молчал. Думал о чем-то своем, сокровенном.

- Ну, как? - поинтересовался Мордан.

- Ты знаешь, кентюха, - тихо сказал бригадир, - каюсь, хотел сбрехать. Да что-то не получается. Сколько я перепробовал разной гадости: и бухал, и шмалял, и кололся, а такого прихода не ловил никогда!

- А я тебе что говорил?

- Фартовый ты хлопец, - продолжил Угор, обращаясь ко мне, - с такими талантами бабосы мешками ворочать, а не торчать по грязным подвалам...

- Ладно, проехали! - отрезал Мордан, - кстати, насчет подвала: эта хата засвечена. Я новую присмотрел. Не знаю пока, временно, постоянно? Возьми пару-тройку толковых ребят, лукнитесь по адресочку. Это Фадеев ручей, рядом с домом, где раньше был вытрезвитель. Там прикинь, что и как. Арсенал собери прямо сейчас и дергай, пока менты не проснулись. В общем, не маленький. Не мне тебя инструктировать. Кого оставляешь вместо себя?

- Я Контуру доверяю.

- Значит, Контур. Это с ним ты ночью ездил за гробом?

- Угу, - кивнул бригадир.

- За каким еще гробом? - вырвалось из меня.

Сашка толкнул меня локтем в бок: погоди, мол. И плотно наехал на Штоса:

- Что же купили такое уежище? Не могли поприличнее вещь ухватить?

- Да хрен его знает! - бригадир презрительно высморкался. - Едва отыскали мы эту "байду"... как ее? - магазин ритуальных услуг. Там рядышком морг, куча дверей, все закрыты. Зашли с черного хода. Лукнулись туда-сюда: все в кафеле, ни хрена не понятно. Смотрим, бабка сидит за стеклянною амбразурой: носом клюет, роняет очки, а на стекле объявление. "Здесь продаются талоны на проезд в автобусе и троллейбусе". Ну, Контур, без задней мысли, возьми и спроси:

- Вы, бабушка, что, кроме талонов на транспорт, больше ничем не торгуете?

Ты бы, Александр Сергеевич, видел, что с той старушкою стало. Орала так, что морщины на морде разгладились. Видимо, и до нас к ней с подобным вопросом не раз подходили.

- Ах, вы, - кричит, ─ сволочи! Нет у вас ничего святого! Нашли место, где шутки шутить! Сюда люди с горем приходят, с таким, что до смерти не выплакать. А вы?!

Насилу ей втолковали, что нам, собственно, гроб и нужен.

- Какой? - спрашивает.

- Известно какой - деревянный.

- Размер, говорю, какой?

А хрен его знает, какой? Ты же не уточнил, кого хоронить будем.

- Давай, - говорю, - мамаша, тот, который побольше, чтобы не прогадать.

Ну, купили. Начали в машину грузить - задняя дверца не закрывается. Пошли, поменяли у бабки на другой, который поменьше. Она там, оказывается, и кассир, и грузчик, и кладовщик. Ну, дали ей немного на лапу за беспокойство. Она нам весь склад открыла: выбирайте! Там добра этого валом, под потолок. Ну и выбрали мы...

- Н-да, - подытожил Мордан, - хреновато у вас со вкусом. Ладно, закроем тему. Давай-ка, Валера, начинай заниматься делами.

- Кто насчет гроба распорядился? - спросил я, когда бригадир был уже далеко.

- Евгений Иванович, кто же еще? - неохотно признался Мордан.

- Он разве еще не спит?

- Куда там? Ты только в постель - а он подхватился и в Мурманск махнул. Я ему:

- Евгений Иванович, вы куда?

- По делам.

- Какие дела? - ночь на дворе.

- Так в серьезных учреждениях дела только после полуночи и начинаются...

- И что, больше не появлялся?

- Приехал под утро. Отдал мне документы и снова слинял. Бумаги свежие, даже печати не высохли. Там справка о смерти на какого-то там Заику Аркадия Петровича. Умер сегодня, в три часа ночи. Причина смерти - туберкулез. Должен быть похоронен в Ростове. Ну, а я, как единственный родственник, буду сопровождать мертвое тело к месту, так сказать, погребения. Улетаю сегодня. Есть билет на вечерний авиарейс и оплаченная квитанция на перевозку груза. Так что расходятся наши пути, Антон свет Евгеньевич. Жалко, что у тебя не срослось.

Морда у него была настолько довольная, что грех было не обломать.

- Куда ты, Мордан свет Сергеевич, денешься с подводного ракетоносца? Вместо Заики поеду я. А твое сермяжное дело кормить меня с ложечки, горшок выносить и переворачивать с боку на бок, чтобы пролежней не было.

- Брешешь, - выпалил Сашка, - такого не может быть, ведь гроб запаяют!

- Тем не менее, это так. Или не веришь?

- Нормальные люди в такое никогда не поверят, - философски изрек Сашка. - Я, конечно, наслышан, что ты не от мира сего и мастак на разные фокусы. Но, честно признаться, нахожусь под очень большим скепсисом. А в принципе, почему бы и нет? Гудини такое умел, а тебе почему бы, нет? Только братве как это все объяснить? Для чего покупается гроб, если не помер никто? Ты любого из наших спроси - каждый ответит: "Чтобы под видом покойника что-нибудь "левое" стрелевать. Или оружие, или наркотики, или еще что-нибудь!"

А если связать эту покупку со срочным отъездом полковника Векшина? Короче, ты понимаешь...

Я хотел было проинструктировать Сашку, но приехал отец, привез Мордану Сергеевичу личную индульгенцию за подписью начальника УВД. Это последнее, что он успел сделать перед отъездом.

- Знаешь, сынок, - сказал он, прежде чем уйти насовсем, - кто-то из великих сказал:

"Не трогайте далёкой старины,

Нам не сломить её семи печатей.

А то, что духом времени зовут,

Есть дух профессоров и их понятий".

За точность не ручаюсь, но смысл цитаты передан верно. Чем дальше в глубины веков - тем больше необъяснимого. Я это к тому говорю, что интересное дельце в нашем архиве хранится. Ты что-нибудь слышал о Мохенджо-Даро?

- Естественно, слышал. Это холм мертвых в долине Инда. Его раскопали англичане. Искали золото, а наткнулись на город возрастом две с половиной тысячи лет до нашей эры.

- Все ясно, - улыбнулся отец, - слышал, да не совсем то. Англичане ошиблись, где-то на тысячелетия полтора. Представляешь, Антон? - задолго до возведения египетских пирамид, задолго до всего, что мы называем историей человечества, там жили простые люди: воины, землепашцы, ремесленники и жрецы, умевшие читать и писать, пахать землю и разводить скот. И нет никаких промежуточных звеньев между эпохами камня и бронзы и этим феноменом. Цивилизация приходит извне, неизвестно откуда, с уже сложившейся, уникальной, неповторимой культурой.

- Конторе известно все! - грустно пошутил я. - Даже прошлое под колпаком.

- Ах да, я забыл уточнить, что эти бумаги хранятся в нашем архиве под грифом "совершенно секретно", а к делу приложены результаты спектральных анализов. Месяца три назад его затребовал Горбачев на предмет гласности, а мне поручили кое-что уточнить. Отсюда и сведения.

Неужели это так важно? - подумалось мне.

- Ты можешь не перебивать? - возмутился отец, - если говорю, значит важно. Так вот, в тридцатых годах там работала советская экспедиция во главе с академиком Пиотровским. Не с тем, что работает директором Эрмитажа, а с его отцом. Согласно отчету, ученые там увидели город с длинными и широкими улицами. Дома, как солдаты в строю, стоят в ровную линию. Пересечения улиц под геометрически точными прямыми углами. На этих вот, перекрестках углы зданий плавно закруглены, чтобы груженый воз легче проходил поворот. А вдоль дорог протянуты трубы для стока грязной воды. Дома кирпичные, из обожженной глины. Многие из них в два этажа. Судя по тому, что там осталось, крыши делались покатыми, плоскими. В ванных комнатах пол тоже покат в сторону отверстий для водослива, ведущих в канализационные трубы. За время раскопок, найдено много детских игрушек. Многие их них до сих пор действуют. Например, фигурка быка: дернешь за ниточку - у него качается голова. Неужели не интересно?

- Мне интересно другое: причем здесь контора?

- Письменность, ─ тихо сказал отец, - славянская письменность.

- ???

- Все знают, что в городе мертвых было найдено много пластинок-печатей из стеатита и обожженной глины. Многие из них подлинные шедевры: с фигурками людей и зверей, бытовые сценами. Но главное - это надписи: из резов и черт, короткие, похожие на орнамент. Мы их пропускали через главный компьютер. Представляешь? - сканируется кусок глины, а на выходе родные слова: "То вора роче цька де върат". Ученый один, психованный такой мужичок, рядышком стоял, пояснял. Это, мол, амулет, заговоренный от разного рода татей. И надпись на нем - что-то вроде рекламы: "То от вора лучше, чем засов на воротах". Я у него потом эту пластинку на бумажку с печатью выменял: человек, де, находится в здравом уме и рассудке. В его сумасшедшей теории есть что-то рациональное". А знаешь, почему я так написал?

- Почему?

- На одной из пластинок ученый дословно прочел: "Дети воспримут грехи и слабости наши. Щадя их, держи в отдалении". Тебе это что-то напоминает?

- Так говорил дед! - я вытер холодный пот.

- Вот именно! Твой дед повторял то, что сказано за шесть с половиной тысяч лет до него.

- Кстати, насчет игрушек... он мне такие же мастерил. На "покупные" в нашей семье средств никогда не хватало.

- Ты все еще сомневаешься? - отец засмеялся и обнял меня за плечи. - Ладно, достану последний козырь: была там еще пластинка из стеатита. На ней дословно начертано: "Рысиче йа а че сиры". Переводить не нужно?

- Рысич я, а потому сир.

- Как ты вот, сейчас! Видно судьба такая у русского племени: раскрывать глаза народам и государствам. Пусть видят и понимают, с какой стороны к нам ловчей подойти, чтобы покрепче ударить дубиной. Тот сумасшедший ученый еще говорил: "Мохенджо-Даро - не единичный случай. Это своего рода, исторический алгоритм. Цивилизация возникает, существует пару тысячелетий, переживает бурный период расцвета - и столь же таинственно исчезает. Так было с древней Этрурией, взлелеявшей Рим, с государством хаттов, культуру которого наследовали многие народы Евразии. Площадь распространения цивилизации рысичей - от Средиземного моря до Гималайских гор...

Я не стал спрашивать, сколько еще антинаучных сенсаций пылятся в архивах конторы. Наверное, много - все, что не дружит с теорией эволюции человека, научным марксизмом, воинствующим атеизмом. Буржуазных "светил от наук" это дело тоже устраивает: пусть русские знают лишь то, что велено знать.

На дороге сигналил автомобиль. Мы обнялись. Потом отец отстранился и тяжело зашагал по крутой, каменистой тропе. Мне вдруг показалось, что больше его я никогда не увижу.

- Ну, и как он, твой амулет - заговор от воров, действует, или нет? В деле не проверял? - спросил я лишь для того, чтобы он обернулся.

- А как ты его проверишь, если никто у тебя ничего не ворует? - засмеялся отец.

Глава 5

Море у ног Гаваны накатывается на песок - чистейший ультрамарин с оторочкой из пены прибоя. Жизнь проходит, а он все не выцвел: такой же, как год, как века назад, с тонами, полутонами и дивной игрой света. Попробуй его на ощупь - он ласковый и горячий, как новое атласное одеяло. А над ним облака сизым табачным дымом, да лютое солнце лампочкой в оранжевом абажуре. Соль обжигает залитые потом зрачки и белой наждачной бумагой выступает на теле. Все дрожит: дома, люди и камни, все кажется далеким и нереальным, как зима, мороз и Россия.

В такую жару даже тень не дает прохлады. На верхней площадке самодельного деревянного маяка сильнее запахло хвоей. Густая смола выступает с торцов неструганных досок и стекает к ногам янтарными ручейками.

Буэнос диас, Гавана! Мир твоим небоскребам и стареющим авенидос легендарного города!

Вдали за зеленым мысом видна акватория порта. Стальные клювы портальных кранов застыли в ожидании корма. Под ними полупустые причалы. Безлюдье. Экономическая блокада. На рейде больше не реют красные флаги, не бьют вечернюю склянку, матюкаясь по-русски. Флоридский пролив спокоен и чист, как рука дружбы, неожиданно показавшая кукиш. Плавно минуя линию горизонта, он обнимает небо.

- Мы сделали все что могли, дон Экшен, но вынуждены были признать факт вашего присутствия на территории Кубы, - моложавый смуглый мужчина чисто по-русски развел руками. А когда-то он говорил почти без акцента. - Нам предъявили пять фотографий. Судя по ракурсам, съемка велась из ближнего космоса. Еще у них есть отпечатки пальцев. Черт знает каким образом, но они их заполучили!

- Это и все? Такие доказательства очень легко опровергнуть.

- Я тоже так думал, но вопрос рассматривался на уровне МИД. Москва предъявила новые аргументы, слишком серьезные для экономики Кубы...

- Ты считаешь, что даже здесь нас могут подслушать? - Векшин брезгливо поморщился.

- Амигос? - они если б даже если и захотели, то то не смогли. Я опасаюсь американцев, одному Богу известно, что там у них за техника. А на братскую помощь России мы давно уже не рассчитываем. У вас ведь считают, что мы дармоеды?

С моря тянуло заветной свежестью. Близился вечер - время большой воды. Приливная волна, ускоряясь, наседала на берег и жадно глотала "спорные территории". Смывалось и обновлялось все, что не в силах переварить жадное солнце. Сладковатый запах гниющей органики постепенно сходил на нет, его уносило ровное дыхание океана.

- Что касается нашей организации, - мрачно заметил Векшин, - то я приехал сюда не с пустыми руками. Можешь говорить откровенно, все останется между нами.

- Россия теряет не только друзей - былое влияние в регионе. Сблизившись с США, вы уперлись лицом в стену и от этого стали слепы, а мир изменился.

- Чему удивляться, Август? Советский Союз умер, а на трупах жируют только простейшие. Ты прав, мир изменился, он теперь на кривде стоит. Даже в чисто библейском сюжете как-то обходятся без Иуды. "Васпни его!" - закричала Америка и Россия умыла руки. Первым был Чаушеску, потом Хонеккер, Живков... и ведь каждая подлость оправдана, обоснована с высокой трибуны.

- Вы хотите сказщать, что пришла очередь Коменданте?

- Потому-то я здесь, и кому-то это очень не нравится.

Солнце бильярдным шаром катилось за горизонт. Быстро сгущались сумерки. Где-то внизу потрескивал небольшой костерок. Невесомый дым стелился над заросшей тропой и таял, теряя силы, у порога старого дома. В потухшем взгляде зашторенных окон таилась тоска. Ведь даже дома тоже страдают от одиночества.

- Можно я закурю? - тихо спросил Аугусто, будто выстлал словами мост через долгую паузу.

- Конечно, закуривай, - с готовностью откликнулся Векшин, - можешь и меня угостить.

- Вам нельзя! Доктор сказал, что после вчерашнего приступа...

- Много он понимает, твой доктор! Медицина не лечит души.

- Дон Экшен, отец, ужинать! - донеслось от костра. - Кушать подано, садитесь ржать пжальста!

- Ай да фанатик советских фильмов! Он опять все перепутал, - еле скрывая улыбку, громко откликнулся Август.

- Не "ржать", а "жрать", Хуанито, - Векшин тоже не выдержал, засмеялся, - у тебя опять по русскому двойка. Мы скоро, ты мог бы еще немножечко подождать?

- Насколько я понял, Евгений Иванович, - вслух размышлял Аугусто, - в России, вы давно уже похоронены. Это признано на самом верху, официально запротоколировано - есть даже могила на Ваганьковском кладбище. А мертвых не выдают и не депортируют. Рауль в конце встречи так и сказал: "Дон Экшен - герой Республики и этот статус выше моих полномочий". Тогда они настояли на личной встрече.

Очень странно, - подумал Векшин, - все идет так, как я и рассчитывал, но со значительным опозданием. Или в Москве, тонко ведут свою контригру, или они разучились работать?

- Ты, кажется, курил "Монтекристо"? - спросил он скучающим тоном.

- Теперь перешел на "Мальборо" - привык, знаете, за время командировок.

- Не самые лучшие сигареты.

- Шутите, дон Экшен? Все ребята из нашей группы предпочитают "Вирдждинию". Даже те, кто не знают, где находятся Ангола и Мозамбик.

- У нас тоже с этого начиналось. С прослойки людей, которые пили, курили и ели не то, что все остальные. Элитные кланы, квартиры, дачи - все не для всех. Трудно верить в светлое будущее, если ты простой работяга и за куском колбасы к праздничному столу вынужден ехать в Москву.

- Что делать? - Москва это сердце России! - довольно ехидно заметил Аугусто.

То ли он хотел пошутить, то ли припомнил расхожую фразу из разговорника? Типичный латинос, Аугусто был иногда непосредственен, как ребенок и даже не понял, что копнул много глубже допустимого уровня.

- Никогда, - прорычал Векшин, - пожалуйста, никогда не говори так о моей стране! Если Москва это сердце России, то Россия - страна с искусственным сердцем. Москва никогда не болела болью страны, не знала ее порывов и чаяний и будет за это обречена на вечное отторжение. Запомни, амиго: самое главное то, что мы не враги. Я имею в виду не себя, а русский народ. Как ни пыжится наша столица вправить ему любовь к Вашингтону и ненависть к вашей свободе, у нее ничего не получится. И спасибо за это народной душе!

Очень трудно понять друг друга, если слышишь только себя. Тогда и молчание красноречивей. Несказанность плавала в воздухе липкою паутиной и она раздражала обоих.

- Прости меня, Август, - сказал, наконец, старый разведчик, - жизнь это колесо перемен и кого-то оно безжалостно давит. Каждый на этой земле умрет в одиночку, никто ему не поможет. Я как-нибудь сам разберусь со своими проблемами, в том числе - и с проблемами нашей страны.

- Евгений Иванович!

- Не надо, не перебивай. Я согласен на эту встречу. Так и скажи Раулю: Векшин согласен.

Поужинали у причала, в мерцающем свете костра. Океан шумно вздыхал, тер бока о замшелые, бородатые сваи. Новый месяц, изогнутый лисьим хвостом, запутывал звездный след. Ночь легла на густую траву, как широкая тень одинокого дома.

- Я сыт, - тихо сказал Хуанито, - можно мне чуть-чуть порыбачить?

Не дождавшись ответа, отправился с удочкой по заветным местам. Ох, Ванька, Ванька! Как и все в этом возрасте, максималист. Обиделся, что праздник не получился, почувствовал чистой душой. А кого тут винить? - получается, некого. Впрочем, что это я? - спохватился Векшин, - может, просто не хочет мешать взрослым? Тактичный, все понимающий парень и руки у него добрые: шашлык из мяса марлина, выдержанного в ликере, таял во рту и по вкусу напоминал сациви - коронное блюдо Мананы, третьей жены старого друга Мераба.

- Манана! - хриплый голос из прошлого, - погладь мой коричневый костюм в клетку!

- Ты куда-то собрался, Мераби?

- Я тебе, подследственный, что ли?!

Когда это было? - лет пятнадцать назад, не меньше, Антон еще в мореходке учился. После того злополучного рейса проклюнулся повод сблизиться с сыном и вместе рвануть в Сухуми.

Мераб на оранжевом "Москвиче" встретил их на площади у вокзала. Было очень раннее утро, а потому малолюдно. Пользуясь случаем, в тени экзотических пальм, широко и привольно суетилась собачья свадьба.

- Сволочи! - хмуро сказал Сичинава, - у отдыхающих научились!

Антона он сразу же взял под опеку:

- Ты, молодой человек, будь осторожней и берегись загорелых дам. Они здесь давно отдыхают, с "мэстными грузинами" могли переспать, можно подхватить гонорею и даже сифилис. Впрочем, Вано Шотович и такие болячки лечит. Мы к нему скоро в гости зайдем.

- А вы не грузин, дядя Мераб?

- Выше бери, я мингрел. Это помесь грузина с колючей проволокой.

Через неделю-другую надоело вино.

- У меня от него изжога, - сказал Антон.

- Кто приезжает с "сэвэра", - понимающе усмехнулся Мераб, - начинает скучать по спирту. Я же вам говорил, что скоро пойдем к Вано Шотовичу. Это недалеко от вокзала, в пункте по профилактике венерических заболеваний.

Вано Шотович приходился Мерабу двоюродным братом. Этот маленький круглый мужчина в городе был известен и очень востребован, особенно в летний сезон. Все к нему обращались только по имени-отчеству, даже двоюродный брат, родная жена и секретарь райкома. Внешне он был похож на духанщика из старого фильма "Железный поток", но это никак не мешало ему считать себя фигурой значительной и причастной к чистой науке.

- Наденьте халаты! - строго сказал он, после взаимных приветствий. - Если кто спросит - вы аспиранты из академии, мои практиканты.

Был Вано Шотович в нейлоновой белой рубашке с приспущенным галстуком и черных наглаженных брюках. Ознакомившись с целью визита, кивнул головой и вышел совсем ненадолго.

- Видишь, халат за дверью висит? - тоном экскурсовода заметил Мераб, - туда пациенты деньги кладут: за сифилис сто рублей, за все остальное - полтинник. Быстро и надежно, с гарантией, постоянным клиентам - скидка.

- Сейчас придет "чалвэк", - сказал нам "хреновый врач", поставив на столик графинчик с прозрачной жидкостью, - "ми будэм на нем таблэтки испытывать, которые мнэ из Полши прислали". Я над клиентами, как над подопытными кроликами, экспериментирую.

Спирт решили не разводить. Только успели разлить по стаканам, в дверь постучали:

- Вано Шотович!

- Проходите, больной, - строго сказал Мераб, голосом исполненным важности, прикрывая стаканы свежей газетой.

- В кабинет осторожно протиснулся очень большой человек с очень большим носом. В руках он держал столь же большую, круглую кепку и прикрывался ею, как рыцарь щитом. Халат сыто качнулся - есть контакт!

- Вано Шотович, - сказал посетитель обиженным голосом, - Хурцилава сказал, что ты можешь помочь.

- Там кушетка за занавеской, раздевайтесь, больной. Покажите ваш член, надавите вот здесь...

Большой человек послушно сопел.

- Все ясно, у вас острая гонорея, - вынес диагноз "хреновый врач". - Скажите больной, в каком состоянии вы заболели этой болезнью?

Пациент удивленно вскинул глаза: так, мол, не договаривались!

- Сам я таксист, - пояснил он доверительным тоном, - ну, привез ему ночью на пляж, нагибайся, сказал. В таком состоянии и заболел...

- Мы будем спасать вас по последнему слову науки, - хмуро сказал Мераб, - иначе ничего не поможет: в каком состоянии заболели - в таком состоянии вылечим.

Пришлось Вано Шотовичу кипятить шприц и делать таксисту инъекцию.

Посетитель ушел. Не успели досыта насмеяться и налить по второй, в дверь опять постучали. Это был тот же самый большой человек.

- Вано Шотович, - сказал он с какою-то глубинною грустью, - можно я у вас, во дворе машину свою оставлю? - тормозить больно!

Как они там, в ставшем чужим Сухуми, с мингрельской то кровью? - Живы, убиты, успели уехать?

Старость, - говорил ему дед Степан, - это когда человек меньше мечтает о будущем, так как находит истину в прошлом. Он шел по жизни, как охотник по джунглям, безжалостно вырубая все, что мешало идти вперед. Были на этом пути и солнечные поляны - места, где душа умывается счастьем. Когда-нибудь он увидит и вспомнит их все. Сколько еще осталось суетиться на этой земле? Уже недалек тот час, когда утомленный мозг даст команду на последнее отключение.

- Вы окончательно решили ехать на встречу один? По-моему, это опасно.

- Я так не думаю, Август. Убирать меня пока никому не с руки, похищать - хлопотно. Тот, кто сейчас заправляет теневой стороной внешней политики, только с виду кажется дураком. Он не может не понимать, что я не бунтарь-одиночка. За моею спиной лучшая часть конторы - те люди, которые не продались. Это налаженная, разветвленная сеть. Никто, кроме меня, не знает ее возможностей, а неизвестность пугает больше всего.

- Тем не менее, он, а не вы диктует свои условия.

- Может быть, и диктует, но, по моим подсчетам, ответная реакция немного запаздывает. Хотелось бы выяснить, почему?

- И все-таки?

- Я поеду один, как договаривались. Товарищ считает, что он меня вычислил, навязал условия встречи. Очень грамотный ход, извлечь бы из него какие-то дивиденды. С моей точки зрения, все серо и предсказуемо: встретиться, в глаза заглянуть: как, мол, оно, самочувствие, после такого щелчка по носу? Можно чуть-чуть припугнуть, немного поторговаться, а самое главное - выбить из колеи, сорвать с места, заставить нервничать, торопиться, совершать ошибки. Я б на его месте поступил так же, даже зная, что номер провальный, но пришел бы на встречу тоже один. Когда рядом с тобой никто не совершает ошибки, всегда есть возможность переиграть противника. В этом и суть нашей профессии, и стимул для персонального роста.

- Вы думаете, он не придет?

- Очень хотел бы, но не придет. Во-первых, его не отпустят: Борис Николаевич болезненно подозрителен. Ему, как похмельный кошмар, видится заговор в недрах спецслужб. Вот он и держит моего оппонента в зоне прямой видимости, на поводке минимальной длины.

- Мне кажется, вы знаете, о ком говорите.

Фраза была нейтральной, без эмоций и ударений. Но черт бы побрал этого парня! Его интуиция доставляла порой, чисто эстетическое наслаждение.

- Это что, констатация факта, или вопрос профессионального разведчика?

- Уверен, что знаете и даже не удивлюсь, если это ваш человек. Я угадал?

- Вот тут ты, малыш, ошибаешься. Тот, о ком мы сейчас говорим, здорово мне задолжал: ни много, ни мало - жизнь. И нет более жестоких врагов, чем бывшие должники.

- Вы сказали, "во-первых", а что - во-вторых?

- Если он сам не сумеет вырваться, то людей из своего окружения ему светить не резон. Побоится, что по шапке вычислю Сеньку, а потом предъявлю счет. Обо мне ведь много легенд ходит в шпионской среде. На рандеву, скорее всего, притащится пара "шестерок", которые ничего самостоятельно не решают.

- Евгений Иванович!

- Что, Август? - старый разведчик удивленно поднял глаза: подобные обращения там, в России, были привычны как воздух, а здесь, на Кубе, они дышали экзотикой. - Ты что-то хотел спросить?

- Мне кажется, что этот дом так просто вас не отпустит.

Глава 6

Было, пожалуй, два родника, два места на этой планете, которые Векшин то ли обожествлял, то ли очеловечивал - Голгофо-Распятский скит на Анзерском острове и дом-музей Эрнеста Хемингуэя в пригороде Гаваны. Ну, с Соловками вроде бы все понятно: заповедный осколок Родины, вечная оттепель сердцу. Там форель в прозрачных озерах, болота, желтые от морошки, небо невиданной чистоты. А грибов по склонам - хоть косой коси! И комарье, как кара Господня. Но вдруг, после изматывающего бездорожья, будто удар по глазам! - белоснежный блистающий скит, взлетающий с вершины высокой горы белым лебедем в синее небо. Глянешь на него - обомлеешь, только совесть голодной собакой завоет в изумленной душе. Там, внутри, все, что возможно, порушено. Даже лестница, ведущая на хоры. А сумеешь туда взобраться - вовек не забудешь: сохранились, не выцвели краски сумасшедшего богомаза, не изгажены богоборцами, не тронуты временем. Как живые, цветы разноцветным нимбом и Святая в их ореоле - земная, красоты неземной.

Будто горечь на устах -

Ипостась тоски -

Заповедные места,

Остров Анзерский.

То не водка душу рвет,

Пот на рожу лья -

Зной, болота, комарье,

Бездорожье, бля!

И ползу я напролом,

Крою матами

Скалы, солнце, бурелом,

Ту зарплату и

Рву одежду на клочки,

От подмышек пар.

Глядь: а в небе белый скит,

А к нему тропа.

Соловки вы, Соловки,

Загрубелые,

Вам бы этот чудо-скит,

Глыбу белую.

В небе дерзкие мазки:

Дескать, вот тебе!

Ах, какой веселый скит -

Сердцу оттепель!

Тропка долгая как стон

Всепрощающий.

Над подломленным крестом

Крики чаячьи.

И ползу я на хоры,

Весь в крови, нагой.

Плачь, паскуда, плачь в надрыв,

Ты ведь тоже гой!

Нет ни веры, ни креста -

Я не набожен,

Но святая, вся в цветах -

Ох, и баба же!

Взгляд усталый напряжен,

Обращен ко мне:

На Голгофу путь тяжел.

А с нее - вдвойне.

Это, пожалуй, лучшее, что написал его сын. Неделю после поездки ходил под впечатлением и все недоумевал:

- Пропустил же такое церковный цензор?

- Не его одного бес попутал, - заметил тогда Мушкетов, - в этом окраинном ските начинал свое восхождение по вертикали власти неистовый патриарх Никон - человек, поднявшийся выше царей и вставший у истоков раскола. От этого образа начал он путь на большую Голгофу, здесь оттачивал лезвие новой веры. Он-то куда смотрел: не поднялась рука? А если и поднялась, только для крестного знамения?

Сто семь метров над уровнем Белого моря... но что может быть выше? Сколько еще таких вот, жемчужин уронила Святая Русь?

Соловки и Гавана - нонсенс. Казалось бы, что сравнивать несравнимое? Приказы, конечно, не обсуждаются, но первый раз он туда вообще не хотел ехать, ну, не лежала душа. Еще бы, его отвлекли от живого мертвого дела и срочно доставили в Кубинку спецрейсом из аэропорта Батьмай. В конторе, как обычно, не церемонились: знакомство с приказом, бумаги под роспись - и вперед:

- Космонавты наши летят на Кубу, эт самое так, с женами и детьми. Твоя задача - их безопасность. Вопросы?

- Послали бы Витьку Мушкетова - лучше него в подобных делах мало кто разбирается.

- Учтем. А тебя тогда, братец, куда? Прямым ходом обратно, на озеро Меча, к пиву с креветками?

Для рутинной сидячей работы Сидор Карпович Корнелюк очень неплохо знал тонкости жизни Ханоя. Впрочем, чему удивляться? - в совсем недалеком прошлом их легендарный "эт самое так" вовсю куролесил в Хюэ, в одном из отрядов дакконгов.

- Там же ребята молодые, совсем необстрелянные, - почти возвопил Векшин. - Как они без меня, горячие, без царя в голове?

- Ду-ра-ак! - зевнул Сидор Карпович, - ему честь, можно сказать, оказывают, а он "ребята, ребята"! Куда они денутся, эти ребята? - звонили уже, докладывали: нормально управились, без потерь. Хе-хе-хе... ты, эт самое так, подумай: путевка на Кубу знаешь сколько сейчас стоит? - за тыщу рублей зашкаливает. А с тебя не возьмут ни копейки, еще и накормят за государственный счет: и зарплата тебе, и суточные, и гробовые, и пайковые, и, опять же, валюта...

- Валюта?!

- Валюта на депонент. Вон с моих глаз, изыди! Машина стоит перед входом и чтоб ты через полчаса сидел в самолете. Да, чуть не забыл: по дороге никаких гастрономов!

Самолет задержали. Поэтому взлетали уже ночью. В салоне было на удивление многолюдно: кроме них с Витькой Мушкетовым было еще с десяток коллег - вечных конкурентов друг друга: представителей КГБ, ГРУ и службы внешней разведки. У каждого ведомства были большие дела в регионе Вест-Индии, Векшина они не касались.

- Серьезная агентура, - усмехнулся Мушкетов, разливая "Столичную" в мельхиоровые рюмашки, - любого возьми, посади на пальму, люди скажут, что на ней и родился. Ну, за то, чтоб легли на крыло!

- Будем!

Формально за всех в многочисленной делегации отвечали два идеолога средней руки: Зырянов и Кочубей. Держались марксисты гордо и неприступно, особняком от всех, даже от космонавтов. Они были тоже, "эт самое так, с женами и детьми".

Одна из "матрон", почуяв знакомый запах, пошептала на ухо супругу. Тот оглянулся, строго глянул поверх очков и погрозил Мушкетову пальцем.

- Послать его? - по-вьетнамски спросил Витька.

- Не тот случай, - еле слышно ответил Векшин, - пойдем ка лучше проверим, что творится на вверенной им, то есть, нам территории.

Посылать уже было некого. Идеолог успел отвернуться и опять уткнулся в газету, задыхались от гордости и собственной значимости. Он не знал недалекого будущего, а в конторе предусмотрено все. Согласно той же инструкции: "Оба уже на излете, это последний заграничный вояж перед почетной отставкой. Будут лезть не в свои дела - посылай смело, но так, чтобы, эт самое так, никто не услышал".

Все было штатно. Космонавты уже отдыхали. Они разместились в первом отсеке, ближе к кабине пилота. А в хвосте самолета шумно гудели вечные странники - корреспонденты центральных газет и журналов, радио и телевидения. Верховодил в этой компании спецкор ТАСС Максим Задорожный - человек, в принципе, неплохой, с очень культурным и очень цензурным прозвищем "Пенис".

Мэтр пребывал в образе светского льва: с коллегами был ироничен и снисходителен. В общем, держался, как истинный англичанин.

- Нет, эта кличка объекту совсем не подходит, - иронично заметил Витька, - не подходит, даже если назвать это слово понятнее и короче.

- Суворову тоже когда-то не шло прозвище "Рымникский", - отпарировал Векшин, - тут дело не в сути, а в случае. Пойдем, просвещу, но только под строгим секретом и, как говорится, без ссылок.

Дело было давнишнее. Будучи как-то в Архангельске, Максим Задорожный здорово досадил тамошним журналистам. От нечего делать, шлялся по местным редакциям, навещал старых друзей, заводил знакомства и связи. Человек щедрой души, он угощал коллег из провинции: кого водочкой, кого коньячком, кого - просто импортной сигареткой. А под сурдинку, чтобы зря не терять время, втихаря изымал информацию. Горячие материалы Максим чувствовал за версту и слизывал чуть ли ни с пишущих машинок. А вечером, слегка переправив, отправлял их телетайпом в Москву. Естественно, за своей подписью.

- Вот гад, - шептались у него за спиной, - и претензий то никаких не предъявишь: коньячок пил? - пил. Но все равно, до соплей обидно!

Отомстил за всех Гай Валеевич Ханов. На Архангельском областном радио он заведовал народным хозяйством, изредка подрабатывал диктором и вел шахматную страничку в утренней передаче "Беломорская зорька". Этот комик с лицом трагика был наслышан о привычках высокого гостя и принял его, как родного брата. Гай долго ходил за закуской, тщательно мыл "граненый хрусталь", а гость, как и было расчитано, заглатывал крючок и наживку.

Тем же вечером на телетайпную ленту ТАСС обрушилась информация:

"Вчера, в строительном котловане, на месте закладки нового дома по улице Энгельса, бригадой строителей был обнаружен хорошо сохранившийся пенис коня Петра-Первого. Как пояснил член-корреспондент АН СССР, зав. кафедрой истории Архангельского лесотехнического института, профессор Тыркалов-Грунау, в болотистой почве предметы подобного рода могут храниться веками. На реликвии четко читается надпись: "1715 год". Скорее всего, она сделана в честь вторичного посещения нашего города царем-реформатором Петром Алексеевичем Романовым".

Может, все бы и обошлось, но столичный товарищ, который принимал информацию, шуток не понимал, а может, был просто не в настроении, или подумал, что над ним издеваются. Он срочно прислал ответ: "Сам ты пенис!"

В Москве было раннее утро, в Гаване - поздняя ночь. Но город не спал: русских встречали, как национальных героев. Первые сутки все отсыпались, входили в рабочий ритм, а потом началось. Культурная программа была насыщенной и очень разнообразной. Здесь было на что посмотреть и было чему поучиться в плане человеческих отношений. Сухой протокол разбивался о волны народной любви, а встречи с общественностью больше всего походили на дружеское застолье. Их не делили на "русских героев" и "просто русских". Каждый из тех, кто ступил на Остров Свободы, не мог не почувствовать себя космонавтом. Все вместе ездили в зоопарк, на песчаный пляж Варадеро, махали мачете на сафре, пробовали на вкус свежий срез сахарного тростника, из душистых табачных листьев крутили "Гавану". Все вместе прошли по "местам боевой славы": лагерь барбудос в горах Сьерра Маэстра, казармы Монкада в Сантьяго де Куба...

Труднее всего приходилось Векшину. Естественно, ему помогали - работа велась в тесном контакте с местной госбезопасностью, под личным контролем Рауля Кастро, но голова все равно шла кругом. Из известных схем безопасности в данном случае годилась только одна, где охрана растворялась в толпе и каждый "держал" свой сектор. Иначе никак: показать кубинцу, что не веришь ему - все равно, что плюнуть в лицо.

С космонавтами проблем не было. Туда и отбирают людей, надежных во всех отношениях. Счастливы дети, рожденные в таких семьях. С первых дней своей жизни они принимают, как аксиому: есть небо, есть солнце, есть земля и трава, есть огромный устоявшийся мир, есть в этом мире мама и папа, любящие их и друг друга. Так было и будет всегда.

Константин и Владимир постоянно держались вместе. Люди военные, они тяготились славы и всех ее атрибутов. Боря Егоров был слишком умен и тактичен, чтобы обременять кого-то со стороны, знакомством, похожим на дружбу. Все свое время он с радостью посвящал своей маленькой дочке, а ко всему остальному вежливо проявлял ровный, сдержанный интерес.

Зато журналисты, как дети, летели вперед, в поисках впечатлений. За них, по идее, отвечали "марксисты". Но оба крутых идеолога, как и примкнувший к ним Пенис, ежеминутно норовили нажраться. Они делали это с методичностью роботов, запрограммированных на халяву. Здесь, как у нас на Кавказе, подносили везде и помногу, охотно давали с собой, чем мужики и пользовались:

- Ну, с господцем! Как говорится в этих местах, салют динаро у посетос, мухэро кон грандос тэтос!

Кубинцы в таких количествах не несли, чурались запойной "троицы", как прокаженных и убегали, отбившись набором стандартных фраз:

- Маньяно, амиго, маньяно - мучо тарабаха.

Это новым друзьям показалось настолько забавным, что они стали куражиться. Пенис настолько увлекся новой забавой, что пригласил на фуршет комсомолку Оливию - дежурную горничную с третьего этажа.

Оливия посчитала: если гость предлагает выпивку, значит он претендует на что-то еще и сразу расставила все точки над "i":

- Уно моменто фоки-фоки - твенти файв песо.

Вот и попробуй ей докажи, что деньги - пережиток капитализма.

Валюты у Пениса, естественно, не было - на Кубе и в странах соцлагеря валюту не выдают, а депонируют. Пить просто так Оливия отказалась, зная коварство мужчин. (Выпьешь, а потом просто так.) После немой сцены, красотка вежливо удалилась, покачивая ядреными ягодицами.

- Эх, братья мои, - вздыхал Задорожный наутро, - как же мне было стыдно!

- Вот олух! - отчитывал его Кочубей, - ты что, впервые на Кубе? Дал бы девчонке кусок мыла, или флакончик одеколона. Пока здесь все по талонам, у них это дело дороже валюты!

Все случаи подобные этому, становились известны Векшину (в данном конкретном случае рапорт писала сама Оливия), все контакты его подопечных с гражданами других государств также фиксировались и подлежали анализу. Работа такая: знать все и про всех: ведь любую защиту, любые заслоны, проще всего обойти и прорвать изнутри.

В этом плане особо незащищенным выглядел "левый фланг" - те самые жены манкирующих идеологов. Что стоит обиженной женщине построить в коварной душе свой маленький остров свободы? Со страхом и тайным желанием они уже смотрели налево - на шоколадных поджарых самцов. Слава Богу, пока только смотрели, но бабы - они ведь хуже шпионов, поди, уследи! Отвечать же за все и за всех придется, опять же, Векшину.

Вот так, транжиря силы и нервы, он подошел к одному из главнейших дней своей жизни, с наивной надеждой на то, что работа излечит...

Глава 7

"Этот дом так просто вас не отпустит", - зачем-то сказал Аугусто. Как в воду смотрел, паршивец: все полетело в тартарары, все стало валиться из рук. Трижды проверенный катер "Амур" начал плеваться топливом, а потом заглох окончательно. Пришлось искать телефон, звонить, ехать домой к капитану Гаванского порта.

Эрнесто Гарсия мужик прижимистый, но очень запасливый - должность такая. Нашлась у него надежная лодка "Ледянка" с двумя моторами "Вихрь": достал когда-то по случаю и заначил -авось пригодится! Нашлись и две канистры с бензином - "для друзей ничего не жалко!" Как водится, выпили: за встречу, за дружбу и несметное количество раз - на посошок. Уж где-где, а в Латинской Америке нашу культурку херами не вышибешь!

Простились далеко заполночь. Небо окуталось звездами, а город огнями. Все это великолепие легло на волны залива, они тоже мерцали.

Лодка была уж слишком легка: при больших оборотах ее ставило "на попа" и Векшин оказывался в воде. Барахтаясь, он распугал любопытных катранов и прочую мелочь, что рыщет по мелководью. Пришлось сбавлять обороты, а все, что имеет хоть какой-нибудь вес, размещать под "банкой" на баке. Так дело пошло веселей: почти не прыгала стрелка компаса, а пенные буруны опадали ровною линией.

В такие минуты не думаешь об опасности и веришь на полном серьезе, что этот безумный мир поймет и простит красота. Жаль, что у мира такая короткая память.

По традиции, заложенной еще при Хрущеве, все советские космонавты обязательно посещали Остров Свободы. Вот и тогда время визита подходило к концу. Программа становилась насыщенней, работа все напряженней.

На новый "культурный объект" они выехали раньше других, как обычно, втроем. Старенький "джип" - ровесник Батисты - был еще достаточно резв, но не по возрасту, норовист.

- Говорят, при царе-батюшке предавали анафеме колокола, - мрачно сказал Витька Мушкетов, - во всяком случае те, что по-царски встретили самозванцев. Я бы этот кусок железа!

Витька тогда еще не был "Момоновцем", а носил кличку "Квадрат". Он был широк в плечах, а росточком не вышел. Будто бы организм в какой-то момент все перепутал и начал расти в ширину. ("Гены, мать иху так!")

- Странные у тебя аналогии, - перейдя на вьетнамский, отреагировал Векшин, - особенно для советского офицера. Ты бы думал в другой раз: что, когда и при ком говорить.

- Все равно ничего не поймет, для него это слишком сложно, - усмехнулся Мушкетов, имея в виду Аугусто.

Этого парня из группы Рамироса к ним прикрепили в качестве переводчика, сказали, что сам напросился. Прикрепили - значит, так надо, Векшин особо не протестовал. Аугусто Рамироса он знал еще по Москве. Парень, в принципе, яркий и с неплохими задатками. Как бы то ни было, а по-русски он изъяснялся много лучше своих сокурсников. Правда, кое-что настораживало: сидел в нем синдром отличника - неуемная жажда всегда и во всем быть первым. Их, прошедших жесточайший отбор, было всего двенадцать, но все, как один - крепкие пацаны, надежное будущее Республиканских спецслужб. Два года назад они обучались в Союзе, на одном из закрытых учебных центров. Векшин вел у них курс по взрывному делу и отвечал за общую подготовку. Как говорил Сидор Карпович, "лепил из сырой глины, эт самое так, настоящих солдат". (Ну, насколько это возможно за столь мизерный срок).

Настоящий солдат должен, как минимум, понимать два-три языка, выживать и сражаться в любых экстремальных условиях. А что значит "сражаться"? - это понятие растяжимое. Настоящий солдат, если приспичит, должен уметь сделать простейшую хирургическую операцию, вправить на место сустав, оказать неотложную помощь. Да хотя бы, черт побери, элементарно попасть иглой в вену и не пустить туда пузырек воздуха. Как он потом покойника будет допрашивать?

Что получилось в итоге - судить не ему, но любой из кубинских курсантов легко попадал в "десятку" из всего, что может стрелять, ездил как бог на всем, что катается и ползет по земле. Каждый знал минное дело почти в совершенстве и мог изготовить взрывчатку самым кустарным способом из того, что под руку подвернется. Будь то товары бытовой химии или продукты, купленные в обычном сельмаге. В меру личных способностей, кубинцы владели и методами вербовки, и приемами рукопашного боя. Со всем остальным было похуже. Тут речь шла уже об азах.

Не секрет, что разведчика может выдать любая мелочь: незнание диалекта, жаргонных словечек, нетрадиционный покрой костюма и даже зубной протез. Привычки простых людей нужно перенимать и копировать применительно к разным странам. В Баварии, например, приспускают передние шины машин (вот фишка у них такая), а братья-славяне и немцы из восточной Германии колеса на тачках качают до звона, чтоб гремело как на телеге.

Векшин знал лучше других, кто из этих парней чего стоит. Взять того же Аугусто. В аттестационной характеристике на него он, помнится, написал: "В будущем, при соответствующей работе над собой, из курсанта Каррадоса может получиться неплохой аналитик".

Документ был не слишком секретный. Мальчишка имел возможность его прочесть, а поскольку рассчитывал на большую похвалу, крепко обиделся. Не понял еще пацан, что жизнь скоротечна, что завышенная самооценка может ударить не только по самолюбию. Эх, юность, юность! Каждый мнит себя суперменом и никто не желает быть аналитиком. А зря, аналитик - товар штучный, этому ремеслу нужно учиться всю жизнь, если, конечно, ее хватит.

Векшин сидел на заднем сидении, делая вид, что дремлет.

- Вы только что из Вьетнама? - ни с того ни с сего "выдал" Аугусто, сказал, будто в лоб закатил!

- С чего это ты взял? - беззаботно хмыкнул Мушкетов. - Выстрел был таким неожиданным, что и он был застигнут врасплох.

- Давайте считать, - Каррадос, чисто по-русски, принялся загибать пальцы, - свежие шрамы на теле - раз, явные последствия тропической лихорадки, - два. Тропики и война - это Вьетнам. Два звена короткой цепи дают такой результат. Впрочем, есть еще множество косвенных признаков: например, вьетнамский язык, на котором вы только что изъяснялись. Я знаю, такие командировки не афишируются...

- И даже не обсуждаются! - сердито отрезал Векшин.

- Да брось ты, Женька! - засмеялся Квадрат, - этот парень мне нравится, вот молодец! Ну, давай малыш, излагай, что тебе так интересно? Только как-нибудь иносказательно, что ли?

- Я просто хотел спросить, - на смуглых щеках Аугусто вдруг проступил румянец, - какие они, эти янки?

- В каком смысле?

- Ну, ежели лоб в лоб, глаза в глаза, а не в спину из-за угла?

М-м-да, парнишка не так уж прост: растет, шельмец, прогрессирует! - констатировал Векшин.

- Лоб в лоб на войне бывает, когда не выходит из-за угла, - важно изрек Мушкетов и поднял вверх указательный палец. Что-то в последнее время он стал говорить афоризмами.

- Пересвет с Челубеем бились потому, что углов тогда еще не было.

- Пересвет с Челубеем?

- Это из анналов истории, - усмехнулся Квадрат, - но только других случаев я что-то и не припомню. Ты у Векшина лучше спроси. Он приведет тебе кучу примеров из своего богатейшего прошлого. Давай, учитель, колись, нужно же парня поощрить за наблюдательность и прилежание.

Ну, Витька! Сказал, как по сердцу ударил! "За наблюдательность и прилежание" - это из лексикона легендарного Григория Ахмитенко. Так он всегда приговаривал, награждая стаканом сивухи лучших своих бойцов из армии Хо Ши Мина, постигавших на его установке нелегкое ремесло ракетчика. "Огненные драконы" - так называли вьетнамцы ракеты "земля-воздух", а Гриша считался их повелителем.

В четвертую зону их бросили потому, что здесь переправа, а значит - самое пекло. Векшин выбрал позицию на краю сгоревшей деревни, далеко в стороне от реки, за бывшим рисовым полем. Ахмитенко одобрил:

- Цэ гарно, будэмо бить на подходе!

Окапывались недолго. Откуда-то подошли ополченцы, отрыли убежища для людей. Ракетные установки тоже спрятали в землю, а сверху укрыли дерном со свежей зеленой травой. Лягушкам и жабам такое благоустройство очень понравилось - теперь они замолкали только во время обстрелов. А Гриша-то, Гриша радовался! На деревьях уже поспели плоды хлебного дерева - сладкие, медового сорта. Не надо ни сахара, ни дрожжей - почти готовая брага. Векшин не вмешивался, смотрел на все это сквозь пальцы.

Война везде одинакова в Европе, Азии, Африке. Это кровь, пот, слезы и бессонные ночи. От переправы слышался глухой, незатихающий гул. Укрываясь под зарослями, два катера тащили паром с бэтээрами и тяжелыми пушками. Их всегда пропускают без очереди. Там вечное скопище груженых машин: одни переправляются на тот берег, другие - обратно, третьи ждут своей очереди. Этот район взяли в кольцо зенитные батареи, но когда налетали американцы, бомбили они почти безнаказанно.

Первый же бой стал бенефисом Григория Ахмитенко: его старенький ПУЗРК всего четырьмя пусками, "зныщил" пять самолетов противника - три "Фантома" и два "Громовержца".

Одного из сбитых пилотов Векшин допрашивал лично. Капитан Джэф Мэйсон, воинский номер ФР-69407, база Такли в Таиланде. Ранее проходил службу в Корее, Испании, Греции, на Филиппинах. Сам родом из штата Кентукки.

Осознав, что с ним беседует русский, американец повеселел и сразу сослался на тридцатый пункт Женевской конвенции. Последнюю фразу случайно услышал Гриша, заглянувший в палатку справиться насчет табачку и, дурень, решил пошутить в своем стиле.

- Командир, - сказал он на хреновом английском с тупым безразличием в голосе, - веревка старая, она опять порвалась, этого придется расстреливать.

С летчика сразу слетела спесь. Он не на шутку струхнул, но все еще пытался геройствовать:

- Если со мной что-то случиться, Америка отомстит!

- Слышь, фазан, - обиделся Гриша, - это ведь я крылья твои подрезал. Так что думай в следующий раз, с кем говоришь! - и выдал крылатую фразу, место которой золотом по граниту. - Россия была великой, когда Америки еще не было, и будет великой, когда ее больше не будет!

Постепенно пленный разговорился. Был он вполне опытным летчиком, на счету семьдесят шесть боевых вылетов, из них последние пять в четвертую зону. Основная задача - удары на разрушение. Целью считается все: переправы, школы, больницы, рынки, деревни. Трассу полета ему, как командиру звена, сообщали за сорок минут до вылета. Вместо цели назвали координаты: 20 градусов 40 минут северной широты, 107 градусов 4 минуты восточной долготы. Джеф воевал, как учили: вел самолет по приборам, командам по радио и встреча с советской ракетой была для него полною неожиданностью.

Векшина больше интересовало моральное состояние американских солдат. И Мэйсон проговорился: каждый на базе Такли мечтал о ранении - куда-нибудь в ногу, в руку, но так, чтобы рана была не очень тяжелой, только бы лечь в госпиталь, да пораньше вернуться домой.

Летчика увели. Потом зашел шифровальщик, принес депешу, сказал, что-то очень срочное. А Гриша не уходил, все мялся, шмыгал носом. Другой бы сидел, тихо радовался, да вертел в гимнастерке дырку для ордена.

- Слышь, командир, - прошептал он, улучшив момент, - шо-то на сердце погано. Треба тикать, бо воны это дело так не оставлють!

- Почему ты так думаешь? - с нажимом спросил Векшин, пряча в карман шифровку. Он уже знал: у начальства в Ханое похожие планы.

- Та-а... задницей чую!

- Тикать, говоришь? Ну, ладно, - притворно вздохнул Векшин, - поверим твоей заднице на слово.

Той же ночью пришли тягачи, и технику утащили. Вместо нее поставили муляжи из резины. Не успели закончить минирование, по цепочке передали: ждите гостей. А что удивляться? - американец всегда приходит туда, где уже получал по рылу потому, что злопамятен и жаждет реванша.

Как было на этот раз, Векшин не видел, его срочно отозвали в Ханой, потом в Москву, потом вот, сюда. Если верить Сидору Карповичу, управились без потерь. Янки долго поливали свинцом окрестности и подставу, а потом подошли вертолеты и выбросили десант. Прямо на мины, прямо туда, где их уже ждали.

- Понимаешь, Аугусто, - грустно сказал Векшин, прогоняя воспоминания, - не бывает законов войны. Война - не дуэль двух джентльменов, это грязь, полное беззаконие. Здесь важна каждая мелочь, если она, хоть на микрон, может сказаться на результате. Даже мудреная психология - это тоже наука войны. Целый отдел изучает типовые портреты солдат из разных социальных слоев. Потом выводится нечто среднее, отдельно для негров и белых.

Если наука не врет, янки - типичный продукт американской системы, какие б погоны он не носил. Где-то на уровне подсознания он понимает, что слабоват, хотя бы в сравнении с тем же киногероем, символом нации. Но рейнджер никогда не признается в этом даже себе, будет подпрыгивать выше собственной задницы, чтобы прогнать эти подлые мысли, чтоб доказать всему миру, что Техас больше Африки, а он круче любого русского, или кубинца.

Доблесть врага - лишний повод его уважать. Это из Кодекса чести истинного солдата. Если, конечно, этот солдат не янки. Тех, кто сильнее его, он ненавидит и считает своими врагами. Не мною замечено, что средний американский солдат очень жестоко обходится с пленными, а там, где возобладали эмоции, нет места для творчества - ненависть слепит.

- Ты, Женька, говори проще, - вцепился в беседу Мушкетов, наверное, наболело. - Для меня, например, война - это отдушина, место, где можно легально выплескивать злость на себя, на других, на беспросветную бытовуху. Вот жена моя... плюнула на все и ушла - тесно ей в коммуналке с мышами да тараканами. Она ведь ни дня не знала, что я за границей геройствовал. Думала, что муж ее снабженец, толкач, да еще и дурак, который живет честно и не берет взяток. А вот для янки! Для янки война - это реальный шанс кратчайшим путем добиться успеха в "обществе равных возможностей". То есть, что мы имеем? - перекосы в идеологии... ты что-нибудь понял?

Аугусто долго что-то там, в уме, пережевывал и вывел, наконец, свое резюме:

- Нет у американцев никакой идеологии, это обычная низкопробная пропаганда.

- Тут ты не прав, - возразил ему Витька и опять поднял вверх указательный палец, - отсутствие идеологии - тоже идеология. А по большому счету, у каждого государства должны быть свои герои. Это его основа, можно сказать, нравственный стержень. Надо же молодежи брать с кого-то пример? У вас это Че Гевара, Хосе Марти, Антонио Масео, тот же Фидель Кастро. Их знают не только на Кубе и в нашей стране, но даже на других континентах. О России пока помолчу, хвастать в гостях неприлично, да и не хватит пальцев всех перечесть. А у США? Честно говоря, даже не знаю, кого и назвать. Может быть этот... как его? куда мы сейчас едем?

- Хемингуэй? Нет, он не герой, а писатель. Так что не очень похоже, - засомневался Векшин. Тема его увлекла, с героической точки зрения он на Штаты еще не смотрел.

- Да какой он американец?! - возмутился Аугусто. - У нас его все считают своим. Те, кто с доном Эрнесто встречался при жизни, до сих пор называют его "дядюшка Хэм".

- Так уж и все? - хитро улыбнулся Мушкетов, - мы тут недавно слышали разговор журналистской братии с одним пожилым рыбаком...

- Не обращайте внимания, - смутился Каррадос, - это отсталые люди, выходцы из Африки, исповедующие вуду, их у нам мало. Все они почему-то боялись Хемингуэя, а после его загадочной смерти, стали боятся еще сильней: для них он колдун, ньянга.

- Как ты сказал?

- Ньянга - человек, убивающий свое тело для того, чтобы жить вечно, о таких говорят шепотом и с мистическим ужасом. Бывать в доме Хэмингуэя - это очень большое табу. В ослушника может вселиться душа колдуна и сделать с ним все что угодно. Этот дом обходят далеко стороной даже морем, когда выходят на промысел. Представляете?

- У каждой религии свои предрассудки, - осторожно заметил Векшин, обозначив свой интерес в обтекаемой форме.

- Здесь все вспоминают один случай из области необъяснимого: когда дон Эрнесто был молодым, он вышел с друзьями в море на яхте под парусом. А когда встал на якорь, выбросил за борт мясную тушу и выпрыгнул следом. Акулы не появились. Он снова поднялся на палубу, вылил в море целый бочонок крови и прыгнул опять. Шумно плескался, бил ладонями по воде. Вел себя, как акула в стае осатаневших акул. И ни одна из них не посмела напасть на него! Знаете, есть во всем этом что-то такое...

- Стопроцентные янки так себя не ведут. Стопроцентные янки любят стреляться, - мрачно сказал Витька Мушкетов и включил первую скорость, - есть у них такой маленький бзик: хоть раз в жизни не промахнуться, попасть точно в яблочко.

- Хэм действительно застрелился. Вы разве не знали? - удивился Аугусто. - У него отказали ноги. Для такой кипучей натуры жизнь без движения, уже половина смерти. А он ничего не делал наполовину.

И дергали тебя за язык, эрудит хренов! - Векшин с досады плюнул, да так, что едва не попал в широкую спину Мушкетова. Нить разговора, коснувшись чего-то действительно важного, безвозвратно скользнула в сторону...

Глава 8

Охрану в нашем районе сразу же сняли. Еще бы! Бумага за подписью начальника ОВД надежней цепного пса и отцовского амулета! А уж Мордан заторчал! И на свет он эту бумажку смотрел, и на зуб пробовал - не подкопаешься. Вот он и ушел прощаться со своим любимым пивбаром. Контур сейчас в санэмидемстанции, Угор - на кладбище.

Дождик подумал и перестал. Последнее время в природе все чаще случаются приступы осени. Это к первому снегу. В опостылевшем доме начиналась новая пьянка.

Я пробрался в сарай, обнял свой некрашеный гроб и задумался. Сегодня же вечером меня запечатают в цинковый ящик. Тело погрузится в сон, а своенравный разум выйдет на Путь Прави и вновь обретет свободу. Вот это и беспокоит. В последнее время он ведет себя очень непредсказуемо. Помимо моей воли меня почему-то вбрасывает в чужие реальности. Я в них существую, но не могу ничего контролировать. Что это: сны, видения? Почему мне все время кажется, что полуживой человек, которого обнаружил Васька стажер и мальчишка, живущий в Валахии - это... как бы точнее выразиться? Это единая суть, разнесенная во времени и пространстве?

Вот, никак не могу отмахнуться от мысли, что тот человек из далекого прошлого, существует сейчас где-то в этой реальности. Может быть это знак? Может, нужно вернуться в его прошлое и что-то поправить? Вот только зачем? Настоящее все равно останется прежним. Изменится только одна из его вероятностей. И случись в этом прошлом хоть что, хоть конец света, я снова вернусь в этот сарай, буду сидеть и думать, обнимая некрашеный гроб.

Домовина была наполнена сосновыми стружками, немного жала в плечах. Я улегся, устроился поудобней и ушел по сверкающему лучу. Где ты, неприкаянный человек, заплутавший в моем сумасшедшем времени?

...На взлетной площадке я увидел транспортный самолет с опущенной аппарелью. Группа людей в камуфляжных костюмах суетилась вокруг него. Одни проникали внутрь через кабину пилота, другие - сквозь люки в днище авиалайнера. Черные маски парились от пота. Но их командир был недоволен. Он снова и снова щелкал секундомером, бросал фуражку на землю и что-то горячо объяснял. И вот уже сам, ласточкой взмывал над бетонкой.

Что-то в его облике показалось мне очень знакомым. Крупный нос на, кирпичного цвета, лице, хищный взгляд из-под лохматых бровей... ба! да это Никита. Парашютист! Вот уж кого не чаял встретить живым! Или это не он, а человек из далекого прошлого?

Я попытался проникнуть в его мыслительный аппарат. И вдруг получил такого энергетического пинка, что, будь у меня тело, полетел бы не хуже его подчиненных...

- Антон, ты что, охренел, Антон?

Испуганный Сашка колотил меня по щекам. Глаза у него были, как у бешенного таракана.

Увидев, что я очнулся, замысловато выругался и вытер холодный пот.

- Нашел, идиот, время шутки шутить!

Он долго и возмущенно молол какую-то чушь, а я приходил в себя. Опять же, что это было, ведь Никита должен был умереть? Почему на душе так жутко? Я вылез из гроба, отнял у Мордана бутылку какого-то пойла и выхлестал из горла.

Дождавшись от меня осмысленных действий, Сашка повеселел и стал по-хозяйски осматривать мою домовину.

- Хочешь, я ее изнутри бархатом обобью, чтоб в щели не дуло? - спросил он подсевшим голосом.

- Ты хочешь сказать, пора?

- Угу. Самое время в Мурмаши пробираться, поближе к аэропорту. Там и кладбище рядом. Санитарный врач будет сегодня до двух, если раньше не вырубится. Так что надо готовиться.

- От меня что-нибудь надо?

- Крышку придется гвоздями заколотить, для пущего правдоподобия. Сам понимаешь, покойников реже обыскивают. Тебе это правда будет по барабану, или на всякий случай, дырочек насверлить? - под бархатом незаметно.

- Не то что бы очень по барабану, но жить можно.

- Вот и хорошо. Мне как-то спокойнее будет. Ты пока собирай манатки, да покури. Сигаретка, да ежели под кружечку пива, знаешь, как успокаивает?

И вдруг, Сашка похабно так, загыгыкал.

- Что ржешь, охламон?

- А что, интересно, ты будешь делать, если тебе по нужде в самолете приспичит?

- Тоже мне, тонкий знаток физиологии. Ты лучше скажи, куда заныкал мои погремушки? Ну, те, что я из гостиницы приволок. Часом, не к себе в арсенал?

Сашка засуетился.

- Посмотри за углом, под поленницей. Стоп... ...машина пришла. Слышишь, сигналит? Знаешь что, возьми лучше мой ПБ. Очень надежная пушка. Забирай насовсем, дарю.

Крышка гроба была приготовлена, молоток и гвозди на месте, "пожитки" уложены. Несколько пачек зелени, блок сигарет, кевларовая рубашка - вот и все, что уносит в последний путь современный покойник.

Я сунул в карман пиджака липовый паспорт. Пистолет, и две запасные обоймы положил под подушку. На первое время хватит. Там, куда надо попасть, очень много оружия. В буквальном смысле, валяется под ногами. Были бы деньги, да немного удачи.

...На погост меня привезли в закрытом гробу. Ехали по самым безлюдным улицам - стороной обходили друзей и знакомых. Люди - они ведь, в какой-то мере, страшнее милиции. Как начнут приставать: кто да когда? Оно ему надо, как ежику сенокосилка, а туда же. И ведь не объяснишь никому, что в жизни бывают моменты, когда дешевле не видеть, не слышать, а еще лучше - не знать.

Главный санитарный врач был на хорошем взводе, но дело свое знал. Для начала подмахнул все бумаги. "Пока рука ходит". Потом взялся за дело. Расставил бутылки, стаканы. Большими "шматками" нарезал сало. "Раздербанил" руками краюху хлеба.

- У нас самолет, - заикулся было Мордан, но тут же осекся под сумрачным взором прозрачных глаз.

- Ты это... не лотошись. И жить не спеши. К своему самолету ты успеешь всегда. Нужно же человека проводить в последний путь, по христианским канонам?

Из мрачной сторожки, похожей на склеп, выдвинулась бригада. Приблизилась медленно и печально. Все, как один, не трезвые и не пьяные. Покачиваясь, как призраки, они разобрали стаканы. Выпили не чокаясь и не морщась.

Здесь каждый солдат знал свой маневр. Мою домовину загрузили в деревянный контейнер. Его, в свою очередь, упаковали в цинковый ящик. Щели и стыки тщательно пропаяли, чтоб не воняло и, опять же, оббили деревом. Таковы правила. В каждом авиалайнере есть специальный отсек для перевозки покойников. Об этом знают наверное все, но мало кому приходилось числиться в накладной в качестве груза.

Все прошло, как я и задумывал. Покойник, если, конечно, он не товарищ Сталин, очень почитаемый человек. Он даже в чем-то сродни действующему главе государства. Ни того ни другого не станет обыскивать самый дотошный мент. Есть, правда, одно небольшое различие: о генсеках и прочих народных избранниках хорошо говорят только при жизни. О покойниках - наоборот.

Наш самолет прорвал облака, углубился в ночное небо. Мордан, как всегда, неплохо устроился. Полулежит в мягком кресле у самого хвостового отсека, изображает из себя скорбящего родственника. Стюардессы его жалеют, утешают как маленького. Одна принесла стакан минералки, другая - таблетки от сердца. А он через тонкую трубочку вторую бутылку досасывает. Самое время подшутить над сердешным: под крыльями полнолунье - время оборотней, упырей и прочей нечистой силы. Вот только, боюсь, на корпус его пробьет от полноты ощущений.

Сашка типичный продукт своего времени: сказали на муху "вертолет" - значит, вертолет. Сел и полетел. Столкнувшись с чем-то необъяснимым, он это что-то в уме упрощает, ищет знакомый аналог. Я для него - экстрасенс, телепат, фокусник. Спроси его кто-нибудь: где Антон? Он ответит без задней мысли: "В гробу припухает, бьет рекорды Гудини". А на все уточняющие вопросы у него заготовлен универсальный ответ: "А хрен его знает?".

Мне так даже спокойней. Ничего не нужно выдумывать. Да и нет подходящих слов, чтобы все ему объяснить. Я нигде и везде, вне тела и времени. Я - свободный невидимый разум, для которого "век" и "мгновение" - две пылинки Космической Вечности. Шаг по Пути Прави - и я отстраненно присутствую в той самой реальности, откуда меня вышвырнули, как ненужную вещь.

- Перекур-р-р тр-р-и минуты! - зычно скомандовал человек из далекого прошлого. - Все свободны, кроме Черкашина.

- Ну, ты падла! - сказал задыхаясь, один из его подчиненных, снимая мокрую маску. - Мы уже по стольничку сбились тебе на венок. Да видать, не судьба: вас с Борисом Николаевичем Ельциным, без хорошего кирпича на тот свет не отправишь.

- Слышь, Кандей, так что ж там случилось с моим парашютом? - между двумя затяжками спросил старый знакомый.

- Комиссия разбиралась. Говорят - заводской брак. Ты что, Никита, совсем ничего не помнишь?

- Не-а.

- Ну, ты даешь! - изумился Кандей. - Запаску твою завело за основу. Ну, думаю, ец, можно ожидать повышения. Ты, Никита, метров с пятидесяти летел, как кусок дерьма. Казенное имущество наземь сбрасывал - все в меня угодить норовил.

- Ты где в это время был?

- На КПП, обеспечивающим. Я это дело первым заметил - на патрульный "УАЗик" - прыг - и вперед. Подъезжаем, а ты живой. Руки-ноги целы, башка не разбита. "Кандей, - говоришь, - воды!" Я фляжку от пояса отцепил... Господи, думаю, да не уж пронесло? А ты пару глотков сделал и глаза закатил. Кровь горлом как хлынет... во, блин, бегут. Не по нашу ли душу?

- А то по чью? Ничего, пусть бегут! Им полезно... пробздеться.

- Может, оно хорошо, что не помнишь? - философски подытожил Кандей.

- Может, и хорошо, - согласился Никита. - Я, Серега, очнулся от холода. Стол подо мной каменный. Дух, как от покойника. А может, не от меня? - там еще один был... на соседнем столе. Все пузо распорото, а кишки - ты не поверишь! - вынуты из нутра и лежат у него на морде.

Серега брезгливо сплюнул:

- Ты, командир, не можешь без этих вот.... без подробностей?

- Я это, Кандей, к тому, что кишки у него цвета запекшийся крови. Чернющие, как морда у сомалийца.

- Я же просил!

- Ну, ладно, ладно, не буду!

- Подопригора, к командиру!

Глава 9

Ростов из-за погоды не принимал. Наш самолет повернули на Минеральные Воды и оттащили в самый конец аэродрома. Зачем, почему? - того пассажирам не объяснили. Не посчитали нужным. Спросонья никто ничего не понял. Бардак - он в России как первый снег: его никогда не ждут, но всегда принимают за норму. Люди слонялись по аэропорту, не зная, куда себя деть. Одни получали багаж, ловили такси или частника. Другие мечтали дожить до утра, купить билеты на пригородный автобус и продолжить путешествие по земле. Так было во все времена. Люди вечно куда-то спешат. Но желания и возможности тех, кто скопился в аэропорту, больше не совпадали - общество уже поделилось на богатых и бедных. Теперь общественный вес каждого гражданина напрямую зависил от трех основных составляющих: толщины кошелька, наличия нужных связей и личных амбиций.

Неимущие - люди упертые: от потраченного рубля ждут всегда на процент выше его номинальной стоимости. Они-то, в основном и ломились в билетную кассу:

- Я оплатил билет до Ростова и ваша обязанность доставить меня туда. Как это "невозможно"? На какие, простите, шиши я доберусь домой? Оплатите мне неустойку. У нас, слава Богу, рынок.

Дежурный по аэропорту запер свой кабинет изнутри. Кассирша пила сердечные капли, но место "в окопе" не покидала.

- Товарищи, отойдите от кассы, - по старой привычке громко кричала она, - у нас форс-мажор, на сегодня все рейсы отменены, или задерживаются.

В чем причина? - она и сама не знала, но чувствовала душой, что дело серьезное.

Ей было очень плохо, а Мордану - еще хуже. Цинковый ящик с покойником это не чемодан. Его не засунешь в багажник такси.

В месте, где человек появился впервые, с кондачка не найдешь ничего, даже сортира. Он и умчался куда-то звонить, что-то там утрясать. В общем, решать уравнения со многими неизвестными. Я его отпустил, не лез в душу, не стал напоминать о себе.

Нельзя сказать, чтобы я волновался или злорадствовал. Жизнь вне привычного тела довольно пресна - у чистого разума нет эмоций. Он беспристрастный судья. Так что я, в то же время, не совсем я: отстраненно взираю на происходящее, регистрирую факты. По старой земной привычке иногда про себя отмечаю: вот тут бы я посмеялся, вот это должно быть грустно, а здесь вот, можно и возмутиться. Но не смеюсь, не грущу, не психую. В общем, не человек, а соленая рыба.

У Мордана все шло кувырком. Трое его торпед были уже в Ростове. У них все готово: машина стоит в аэропорту, ждет приземления борта. Водитель начинает требовать неустойку. Ну, как тут не подавать сигналы тревоги? Вот только куда и кому? Я хотел было, прояснить для себя ситуацию, но что-то не отпустило. Какое-то черное излучение. Кажется, где-то поблизости бродит страх...

Беда никогда не приходит одна. Ее сопровождает милиция. И чем беда больше - тем "почетней" эскорт. А тут! Аэропорт был оцеплен в считанные минуты. Всех, кто там был - пассажиров, встречающих, провожающих - согнали в зал ожидания. Вторым эшелоном пошел спецназ - крутые ребята в черных намордниках. Их всегда отличишь по множеству признаков, хотя бы по манере передвигаться. А уже вслед за ними выдвинулись снайпера: аккуратные, как хирурги, с зачехленными СВД за спиной.

Ни стука, ни звука, ни щелканья челюстей. Шаг, два - и люди пропали, растворились в рассветном воздухе.

Опа-чки! - подумалось в первый момент, - здравствуйте, хлопцы, не по мою ли вы душу? Да нет, так встречают только вора в законе да кремлевского завсегдатая, если конечно, это не одно и то же лицо.

А уж потом подкатили машины с мигалками. Робко так подкатили и скромно приткнулись у края летного поля. Номера, как на ватерклозетах: вместо цифр сплошные нули, а ведут себя так, будто бы не они хозяева этой жизни. По периметру этой своры встала охрана - бесстрастные морды, тяжелые челюсти и черные пиджаки с оттопыренными карманами. Судя по их количеству, что-то произошло, или может произойти. Что-то из ряда вон выходящее. То, что заставило сбиться в круг очень серьезных товарищей.

Столько людей в генеральских погонах я видел лишь на парадах. Но там они были в центре внимания, а здесь стояли в сторонке и отрешенно встречали рассвет. Люди в гражданской одежде, они же - носители денег и власти, тоже чувствовали себя неуютно.

Весь город в тревоге замер. Его прибирал к рукам страх. На площади, прилегающей к аэропорту, вдруг не стало машин. Даже улицы, впадающие в нее, вмиг опустели. На перекрестки встали регулировщики. Подчиняясь приказу, они давали зеленую улицу старенькому ЛИАЗу - рейсовому автобусу с табличкой на лобовом стекле: "Осторожно, дети!"

Сашка тем временем, разбирался с милицией. Совал, как козырные карты, билет до Ростова, документы на гроб и на тело. Отстаивал свое право быть ближе к центру событий. Седой капитан со всеми бумагами ознакомился, не забыл посмотреть и паспорт. Потом стрельнул закурить и с тоскою сказал:

- Иди отсюда, мужик, иди, пока цел, тут такое творится!

В толпе прозвучало слово "заложники" и несколько раз - "дети". Да, такого еще я не видел, что называется, докатились! Не грех и полюбопытствовать.

Автобус вел потемневший от злобы шофер - худощавый мужик лет сорока пяти, с короткой седой стрижкой и тоской в запавших глазах. У него болела жена, давно закончилось курево, и от этого было еще тоскливей.

"Эх, если б не малыши!" - на волнах бессильной ненависти крутилось в его голове. Дальше этого мысли не шли. Последние час-полтора он хлебнул полной чашей до тошноты, до блевотины. Хлебнул такого дерьма, что близкая смерть не казалась уже самым плохим исходом. В возможность успешного штурма он не верил. Как не верят нормальные люди в бабу Ягу, летающие тарелки, вменяемость власти и всеобщее светлое будущее. Не верил он также тому, что бандитов так просто отпустят.

В зеркале заднего вида прыгала морда боевика, что сидел за спиной шофера в кресле кондуктора, сжимая в правой руке двуствольный обрез охотничьего ружья. Он следил за дорогой и реакциями водителя, контролировал все эмоции его, все движения и даже выражение глаз. Заподозрив на ровном месте что-то неладное, кричал, срываясь на визг:

- Спокойно мужик, спокойно, не ссы в компот! Сделаешь, как я сказал, жить будешь долго!

- Заткнись! - властно рявкнул бородач в камуфляжном костюме, - запомни, Мовлат, пока все не закончится, никакой наркоты - Аллах сегодня обдолбанных не принимает.

Бородач сидел на четвертом сидении справа. Он только что закончил переговоры по спутниковому телефону и, судя по выражению глаз, был доволен их результатом. Милицейская рация шипела у него на груди и работала на оперативной волне.

Идущая впереди машина с мигалкой резко притормозила, запоздало показав поворот. Бородач тут же отреагировал.

- Эй, ты, - произнес он с презрением в голосе, - как тебя там? Салман беспокоит. Сколько можно тебе говорить, не дури, детей пожалей, да? Или твоих тут нет?

Его подельники подобострастно заржали. Да, это без сомнения лидер.

А было их всего пятеро. Пятеро вооруженных громил, готовых на все, даже - отнять жизни у двадцати маломерных детишек и полумертвой от страха женщины. Водила не в счет - он на своем веку достаточно покуролесил. Но будет такая необходимость - уберут и его. Им все равно, лишь бы выжить - вырваться из замкнутого пространства, куда они сами себя загнали. Ведь если б им дали возможность прожить сначала вчерашний день, они б на такое уже не пошли.

- Ты деньги на выкуп собрал? - продолжал издеваться главарь. - Смотри, номера купюр не забудь записать. А я сделаю так, чтобы ты этими же деньгами зарплату в правительстве получил. Что значит, не успевают?! Я сказал, никаких отсрочек! Э, Яхъя, открывай канистры с бензином! Что? - то-то же!

Худощавый Яхъя оскаблился, обнажив полный рот железных зубов, но с места даже не стронулся и к канистрам не прикоснулся. Звериным нутром почувствовал, что это еще не приказ. А вот белобрысый пацан не выдержал, всхлипнул. Дети существа легковерные, не понимают военных хитростей. К нему тот час же бросилась воспиталка. Зашептала на ухо слова... нежные, ласковые, безумные. Остальные детишки сидели молча, с застывшими взглядами, неподвижными белыми лицами. И в каждом сердчишке горела свеча: "Если я буду сидеть и молчать, то эти строгие дяди меня не убьют".

Саблезубый Яхъя опять ухмыльнулся. В его голове тяжело заворочалась и трудно оформилась мысль: "Вот как надо детей воспитывать! Всего один раз сказал: кто будет пищать - мозги топором вышибу! И сразу подействовало!"

Ну что же, расклад мне понятен. На месте спецназа я б не рискнул штурмовать этот автобус. Небольшая оплошность, случайность - и все поглотит жертвенный факел. Людям Салмана терять нечего. Их жизнь дешевле патрона. Не поймают менты - растерзает толпа. Единственный путь к спасению - аэропорт. Больше суток они на нервах. Без горячей еды, нормального сна, полноценной дозы. Любой на их месте давно бы сорвался с катушек. А они еще держатся. Бедный дети! Вдруг кто-нибудь из них попросит воды, заплачет, попросится в туалет? Да просто не во время подвернется под горячую руку? Тогда любой из бандитов может не выдержать.

Нет, подвернется удобный случай, я этого саблезубого обязательно грохну, думал я, отыскивая Мордана.

Как и любой проныра, Сашка быстренько разобрался, откуда на юге такое количество "сучьих" зон. Все дело в менталитете. Здешние люди с детства не привыкли работать. Зачем им такие головняки, если можно безбедно существовать за счет отдыхающих? Есть у них и своя, особая "фишка": что-нибудь пообещать, не ударить пальцем о палец, но вести себя так, будто дело уже сделано:

Будь спокоен, братан, наша фирма хоронит только по первому разряду!

На высшем воровском уровне гостеприимство тоже своеобразное. Главный авторитет на халяву нажрался и упал в объятья Морфея. Сразу же объявилась его жена, пригрозила вызвать милицию:

- Прекратите спаивать Васю, или я позвоню, куда следует!

А Вася храпит да попердывает, вот сука! У него и кликуха собачья - Жуля.

Сашка, короче, оказался на улице, в изрядном подпитии, в полной растерянности. Он вновь ощутил себя беспомощным мальчуганом, забытым в вагоне скорого поезда.

Было ему тогда от силы года четыре. Ехали к отцу в Ленинград: он, Наташка и мама. Ехали через всю страну, с далекого острова Сахалин. Шла вторая неделя пути. Корзинки с едой опустели, ходить в вагон-ресторан было накладно. И вот, на какой-то станции в районе Читы, мать ушла в привокзальный буфет. Сказала, что скоро вернется, только купит горячего. Потом поезд тронулся, пошел, набирая ход, но мамы в нем не было. Наташка орала в голос. Он, как мог, ее успокаивал, скрывая от младшей сестры свои слезы. Два одиноких сердца на просторах огромной страны... им не хватало разума, чтоб до конца осознать весь ужас произошедшего. Обнявшись, они рыдали целых двадцать минут, пока не нашлась пропажа. Мать успела шагнуть на подножку в самом конце поезда. Она вошла в купе, как ни в чем ни бывало, с дымящимся блюдом в руке.

Так безоглядно плакать Сашке больше не доводилось, даже когда он ее хоронил.

Глава 10

За тем, что творилось в аэропорту, как за играми детей несмышленышей, наблюдал человек. В данном случае это не только звучало, еще и смотрелось гордо. Человек был в безупречном костюме, белоснежной сорочке, идеально подобранном галстуке и темных очках на холеном лице. Очки прикрывали глаза висельника - пустые, пресыщенные, неподвижные. Такие как он, обычно плохо кончают, не умирают своей смертью. Это дано от природы - быть в центре событий, чуть в стороне и выше. Много выше толпы облеченных властью людей, собравшихся здесь потому, что иначе нельзя.

Любой из местной элиты с удовольствием взял бы больничный, уехал в командировку, был бы согласен попасть в небольшую аварию без тяжких последствий, но только бы оказаться подальше от этого места, где хочешь - не хочешь, а нужно что-то решать и отвечать за это решение личным благополучием. Человек в безупречном костюме читал все движения мелких душонок, узнавал в них себя и от этого еще сильней ненавидел.

Боже мой, до чего измельчали слова! Элита это святое, это - Андрей Болконский, Петя Ростов, Дорохов тот же Денис Давыдов - совесть нации, ее интеллект, опора, оплот и защита. Элита - это не право, а вечный долг по праву рождения. А эта вот шелупонь? - да в них столько же от элиты, сколько в задницах "голубых" - голубой крови.

Среди всех этих пигмеев человек в безупречном костюме был старшим. Не по званию, не по должности - по существу. Ему тоже не очень светило расхлебывать эту кашу. Но так уж случилось, судьба, против нее не попрешь!

- Сам виноват, надо было вчера улетать, - проворчал он себе под нос и перевел взгляд на группу спецназовцев, закончивших свои тренировки в дальнем конце летного поля. - Тут Россию кастрируют, а у них перекур! Старшего группы ко мне!

Двое из "свиты" потрусили рысцой, а могли бы и на машине. "Вот, мол, какие мы исполнительные!"

Я видел, что Бос нервничает. Время от времени к нему подбегали с докладом. В ответ он бросал короткие реплики, но чаще брезгливо морщился и посматривал на часы.

- Автобус уже на подходе, Николай Николаевич, будет здесь через двенадцать минут, - вежливо информировал чин в милицейской форме с погонами генерала и чуть ли ни "строевым" отступил в сторону.

- Вы что тут, с ума посходили? - да быстрее пешком дойти! Через два с половиной часа я должен быть в Шереметьево, у меня международная встреча, а вы тут все Ваньку валяете!

- Так это... в целях обеспечения... стараемся выиграть время, - чиновник набрал в легкие воздуха (Господи, пронеси!) и лихо отбарабанил самое главное, -

тут вот, товарищи предлагают!

- Что предлагают?

- Он сам объяснит.

Из-за широких спин решительно выдвинулся офицер в полевой форме без знаков различия. На его загорелом лице выделялись глаза. Глаза человека, который знаком со смертью. Честное слово, я, существо без эмоций и тела, испытал сложное чувство, которое сродни человеческой радости. Все сошлось: это был человек из далекого прошлого, который с недавних пор, в силу непонятных причин, считает себя Никитой. Это он десять минут назад гонял до седьмого пота группу захвата, а потом говорил с Кандеем о своем чудесном спасении.

Порывами ветра слова уносило в сторону. До меня долетали только обрывки фраз.

- Вашего разрешения... скрытно... людей... хотя бы по двое на каждый борт.

Человек в безупречном костюме почтил его сумрачным взглядом. Вопросительно поднял бровь:

- Да вы, я вижу, СРАТЕГ! - Ох, с каким же сарказмищем, сказано! Небожитель снисходит до смертного. - И какой же приказ вы готовы отдать своим снайперам?

- Приказ может быть только один: уничтожить.

- А вы уверены, что никто из ваших людей случайно не промахнется, или попадет не туда? Можете гарантировать, что никто из заложников не пострадает?

- Мы профи. Ручаюсь, что каждый группы сделает все возможное и даже немного больше. Но в случае чего... готов всю ответственность взять на себя!

- Вот! - сладострастный утробный звук в стиле Валерии Новодворской, - Вот, ничего вы не можете гарантировать, ни-че-го! В отличие от вас, я такую ответственность взять на себя не могу. И потом, что за словечко такое, "профи"? Вы что, "Монреаль Канадиенс"? Идите и делайте что вам приказано. В общем, свободны. Вы можете быть свободны, как вас там? - хоккеист!

Никита стиснул зубы и побледнел. Он стоял, как оплеванный и уже порывался уйти.

- И еще, - будто удар в спину, - дайте своим людям отбой. А эти... пусть они улетают. Отпустят детей - и улетают. Теперь, что касается возможного приказа стрелять. Пусть ваши снайперы пока остаются на прежних позициях и будут в постоянной готовности. Огонь открывать только в том случае, если бандиты начнут убивать заложников. Всем остальным немедленно отойти. И зарубите себе на носу: никакой отсебятины. За самовольство пойдете под суд!

Все это Никита выслушал, не оборачиваясь. Он, по-видимому, не удержался от комментариев.

- Вы это, простите, о ком?! - вскинулся небожитель.

- О том же, о ком и вы, о бандитах.

- Автобус! - испуганно выкрикнул кто-то из свиты.

Все обернулись на голос, все посмотрели на летное поле. ЛИАЗ колесил по бетонке уже без кортежа. В нижней части зашторенных окон - белые занавески. Как белые флаги, как крики о помощи.

- Постреляешь тут... на свою жопу, - проворчал человек в безупречном костюме. На высоком покатом лбу выступила испарина.

- Николай Николаевич, Вас!

От серой безликой массы привычно отпочковался лихой генерал МВД, тот самый, что выставил на посмешище офицера спецназа. В подрагивающей ладони шипела портативная рация.

- Э, ара, - проклюнулся из нее неожиданно громкий голос, - что-то твой телефон барахлит. Я им немножко шофера по башке постучал, да? Ты пришли к нам своего человечка. Пусть привезет доллары-моллары, наркоту-маркоту, парочку автоматов... ну, как мы с тобой договаривались. И телефон другой передай, немножко покрепче, да? Спокойно поговорим, как мужчины. А то... как там у вас, русских: "Знает одна свинья - узнают еще две"?

- Когда вы намерены отпустить детей? - багровея, спросил небожитель.

- Куда спешишь, дорогой? - казалось, что рация излучает веселье. - В свою Москву ты всегда успеешь. Мы же еще самолет для себя не выбрали и в руках ничего не держали, кроме твоих обещаний, да? А денежки любят, когда их считают. Привезешь половину обещанного - и мы половину отпустим...

- Разрешите мне! - Никита опять вышел вперед, отодвинув плечом хозяина рации.

- Что разрешить? - не понял его представитель Кремля.

- Войти с ними в контакт, выступить в роли посредника.

- А-а-а! Ну что ж, действуйте! Инструкции получите у него! - указательный палец с золотою печаткой ткнулся в широкую грудь представителя МВД.

Спецназовец козырнул, кому-то подмигнул на ходу и скрылся в штабной машине.

- Как, бишь, его фамилия? - тихо спросил небожитель, ни к кому конкретно не обращаясь.

- Подопригора! - ответили сразу несколько голосов.

- Не понял?

- Майор Подопригора, Никита Игнатьевич, группа "Каскад", опытный офицер, три боевых ордена за Афган, - уточнил кто-то из особистов.

- Запомни, - человек в безупречном костюме почтил вниманием кого-то из своей свиты, - а лучше всего запиши. Из Москвы нужно будет позвонить в Министерство. Пусть подготовят приказ об его увольнении. Скажешь, что я настаиваю. Слишком уж он... как бы помягче сказать... впечатлителен, что ли, для такой должности...

Хреновые наши дела, - думал Мордан, дымя сигаретой, - стремился сюда, на юг, хотел разыскать сестренку, оградить ее от беды, переправить в безопасное место. Антон подвернулся кстати - с ним на пару горы можно свернуть. Казалось, все нити в наших руках и вдруг, они оборвались. Все и сразу - раз - и мордой об стол. Ситуация... не знаешь, с чего начинать, на кого опереться - хоть волком вой!

В аэропорт по-прежнему не пускали. В гостинице мест, по тем же причинам, не было.

- Загляните попозже, - посоветовал администратор, - в частном секторе обязательно будут вакансии.

- Что-то я не врубаюсь, - почесал в затылке Мордан, - какой такой частный сектор, если человек хочет поспать?

- И я вам про то же. В нашем городе много домашних гостиниц. Люди сдают жилье в порядке индивидуальной трудовой деятельности.

- А больше они ничего не умеют? - съехидничал Сашка. - Ну, ладно, вы уж как-нибудь расстарайтесь, - и сунул червонец в стеклянную амбразуру.

Сейчас от него ничего не зависело и это очень не радовало. Хотелось нажраться и набить кому-нибудь морду. Бросать его в таком состоянии было не по-товарищески. Я уютно устроился в уголочке его души и впервые за этот день ощутил себя человеком.

На обратном пути Сашка свернул к знакомой "тошниловке". Хотел заправиться пивом, но вспомнив недобрым словом кислый "букет" местного пойла, заказал водку.

- Доллары не продашь? - спросил скучающий бармен, различив в скомканной куче заветную зелень. По старой флотской традиции, деньги Мордан носил в "нажопном" кармане брюк. Покупая что-либо, выгребал оттуда полную жменю и "отстегивал" номинал.

- Сколько тебе?

- Сколько не жалко. Если много, возьму по курсу.

Сашка прикинул в уме наличность и сочтя, что в кармане рублей маловато, сбагрил ему две сотни. Я промолчал, хоть давно заподозрил что-то неладное. Неприятности вырастают из таких вот, дурных привычек.

Пока клиент ужинал, бармен смотался в подсобку. Там долго, минуты три трекал с кем-то по телефону. Когда же вернулся, это был совершенно другой человек: ни следа от былой рутинной расслабленности. Во всем его облике сквозила уверенность в завтрашнем дне.

- Девочек не желаешь? - спросил он, улучшив момент.

- Если много, возьму по курсу, - зло пошутил Мордан. - Некогда мне.

- Ты часом не с самолета?

- Нет, а с чего ты взял?

- Да много их тут, сердешных, за день перебывало. И все как один: сначала нарежутся водки, а потом стенают "за жисть". Нет, мол, у них свободы и счастья - ручная кладь держит на привязи.

Сашка хотел закатить ему в лоб, да вдруг передумал: хорошее место, нахоженное, еще пригодится.

Тем временем, возле кафешки притормозила машина и в стеклянную дверь заведения с шумом вломились четверо. Они заняли столик прямо напротив входа. Бармен жучкой замер у стойки - готовился принять заказ. Судя по взгляду, этих быков он знал.

Мордан встрепенулся. Его заряженность на скандал приняла конкретные очертания.

- Чё ты там, мужичок попиваешь, никак водочку? - раздалось за спиной и заскорузлый прокуренный палец медленно опустился в его стопку, - ну и как, свежачок?

Нет такого брюшного пресса, который бы не прошибла "кувалда" Мордоворота. Наглец застыл в полусогнутом состоянии, зевая, как рыба, ртом. Он тщетно пытался урвать порцию воздуха. Но трое друзей сочли его позу элементом актерской игры. Ведь Сашка ударил локтем, почти без замаха. Этого никто не заметил - и "быки" бросились в наступление. Бросились бестолково, толпясь и мешая друг другу. Меры предосторожности им показались излишеством: по их упрощенным понятиям, самое главное в драке - ошеломить, ошарашить, подавить волю к сопротивлению. Какой-то смешной, несуразный, седой мужичок: ну, что его опасаться? - сейчас он наложит в штаны, и выложит свои бабки. Меньше всего они ожидали отпора. А Сашка уже стоял, как когда-то на ринге, в открытой прямой стойке.

Тот, что мчался впереди всех, уже вынес кулак для удара.

- Н-н-н-а!

Мордан играючи уклонился, ушел от удара всем корпусом. Он встретил врага коротким прямым в голову и стремительной серией в печень. Венчал комбинацию сокрушительный апперкот - избиваемый воспарил и провалился куда-то вниз.

"Второй эшелон" дрогнул, пришел в замешательство. А Сашка летал над кафельным полом, как Чапаев на белом коне. Он вкладывал душу в любимое дело, и я ему мысленно аплодировал.

Через пару минут в палате остались одни лежачие. Пол был усеян осколками битой посуды, забрызган каплями крови. Только прочность старинной общепитовской мебели спасла забегаловку от полного краха. Поставщик живого товара свободной рукой поддерживал отвисшую челюсть -подсчитывал ущерб заведению. В его округленных глазах отражалось страдание.

Сашка бросил на стойку несколько долларов:

- За беспокойство. Остальное возьмешь с них.

Здесь же у стойки выпил еще сто пятьдесят. За победу.

Глава 11

Никита тем временем шел к автобусу. За тридцать шагов до цели ему приказали раздеться по пояс, снять ботинки и вывернуть все карманы. Только он все равно не считал себя безоружным. Умение убивать любыми подручными средствами пришло к нему после того случая.

Он очнулся от холода. Чувство непонятной тревоги охватило все существо: где я, как очутился здесь, неужели вчера перебрал?

Действительность оказалась намного хуже. Он лежал голяком на каменном холодном столе. Спертый воздух был густо сдобрен запахом мертвечины. Голову жгло, как после бритья "на сухую". В правом боку саднило. Вокруг царил полумрак, и от этого было еще страшнее. Из трех потолочных светильников горел только один. Да еще, в дальнем углу помещения, тускло мерцала подслеповатая лампочка. Там, за столом, увенчанном литровой бутылью, храпел человек в белом халате.

Соскользнув с неудобного ложа, Никита присел и чуть не завыл от боли: в правом боку зияла огромная рваная рана. Из нее на холодный кафель прерывистой тонкой струйкой закапала кровь. Вместе с болью проснулась память. Последнее, что он вспомнил, это раскрытая дверь самолета и возглас: "Пошел!"

Ну вот, - удовлетворенно подумал Никита, - теперь есть хоть какая-то определенность. Наверное случилось что-то серьезное. Настолько серьезное, что меня посчитали мертвым, а мертвых не перевязывают...

Но бреют, - выплыл со дна души ехидненький голосок.

Он еще раз ощупал рану. Вернее, то место, где она только что была. На месте кровавого месива красовалась широкая красная полоса, которая стремительно рубцевалась. Сердце затрепетало: прочь, прочь из этого проклятого места!

Стоять! - Никита собрал дрожащие мысли в железный кулак. - Мы живы и это главное, все остальное приложится.

Выпрямившись, он медленно подошел к столу. Пахло техническим спиртом. Хмырило в белом халате широко улыбался во сне, наверное, видел что-то хорошее. В правой руке он держал тупую безопасную бритву, а в левой - недоеденный пирожок. Тяжелая связка ключей оттягивала карман.

Свой командирский "комок" Никита искать не стал - не факт, что он вообще где-нибудь здесь. Случайно набрел на шкафчик с одеждою персонала. Так и явился на КПП: в синем костюме, кирзовых сапогах и коричневой велюровой шляпе. Вечно пьяный майор Сорокин глянул стеклянным взглядом, протянул сигаретку и хмуро предупредил:

- В следующий раз в таком виде не пропущу.

Утром его вместе с группой перебросили в Минеральные Воды. Случилось что-то серьезное. За спешкой и суетой думать было особенно некогда. Никита и старался не думать. Но все равно чувствовал: он стал каким-то другим. Этот же факт был отмечен его подчиненными. Ему снились лихие погони на взмыленных лошадях, кровавые стычки на саблях и копьях, трупы людей, насаженные на колья и лицо незнакомой женщины. При виде ее сердце сходило с орбиты и начинало бешено колотиться. Даже курить пришлось научиться заново.

Почему я тогда не погиб? - все чаще и чаще он задавал себе этот вопрос. Перед глазами вставал безымянный труп с кишками на морде. И невольно всплывало из подсознания: "Наверное, это я".

- Ну, что ты себя все изводишь? - сказал ему как-то Кандей. - Живи да радуйся. Удача твоя из области невозможного, потому, что случилась у всех на глазах. Значит, нужен ты на этой земле. Нужен для какого-то часа, который дороже иной жизни.

Вот тебе и Кандей, - я вспомнил его лицо, - философ в камуфляжном костюме! Откуда в русском солдате такая глубинная мудрость? Или кто ходит под смертью - тот ближе других к звездам? Как он понял, что каждый, рожденный под знаком света, приходит в этот суетный мир, чтобы исполнить свое предназначение несмотря ни на что, даже - на смерть.

О том, что Никита мой вероятный враг, я даже не думал. Это вопрос будущего. В данный момент этот парень делал святое дело и делал его хорошо.

Автобус стоял особняком, на равном удалении от самолета, предметов и складок местности, потенциально опасных для группы Салмана - таких, где могли бы укрыться вооруженные люди.

- Стой, где стоишь! Повернись спиной. Все, что в руках, положи на землю. Мимино, обыщи.

Из передней двери, складываясь перочинным ножом, выпал небритый джигит возрастом под полтинник. Он поднял с земли спутниковый телефон, прохлопал брючины.

- Тут больше ничего нет.

- Э-э! Ты деньги принес? - крикнули из автобуса.

- Э-э, деньги в машине, - отозвался Никита

- Ну, так неси их сюда, - невидимый собеседник хмыкнул, чуть было не засмеялся. Он понял, что его передразнивают и это его позабавило.

- Что, так и будем орать, как хохол по межгороду? - Никита мастерски разыграл легкое раздражение. - Я пришел, чтобы обговорить порядок обмена.

- Мимино, проводи.

Передние двери автобуса были открыты наполовину. На верхней ступеньке сидел бородатый мужик в коричневой шляпе с полями, загнутыми на ковбойский манер. Он молча посторонился, прихлопнул ладонью пространство рядом с собой. Садись, мол, располагайся как дома - у нас здесь все запросто.

Никита протиснулся внутрь. Проем по всей ширине был отгорожен какой-то дерюгой. Прежде чем сесть, прислушался. Из салона не доносилось ни звука. На штатном сидении полулежал водила. Он тихо стонал, уткнувшись в баранку забинтованной головой. Лобовое стекло с его стороны забрызгано мелкими каплями крови. Сам он, кажется, был без сознания.

- Ты у нас, стало быть, "Альфа"? - тихо спросил бородатый.

- Выше бери. Армейский спецназ.

- Значит, "Каскад". Помню такой, встречались в Кабуле. Было у вас четыре равноценные группы. Работали по две, меняя друг друга. Ты у них, получается, старший?

- Здесь да.

- Мне знаком такой тип командира, - бородатый "ковбой" с удовольствием демонстрировал свою проницательность, - бойцы за тебя... нарушат любой приказ. Что молчишь? - и так знаю. Зачем ты пришел?

- Угадаешь с трех раз?

Правильно выбранный тон - половина успеха в переговорах. Никита говорил короткими емкими фразами и заставлял противника додумывать, досказывать за себя.

Салман это оценил, улыбнулся:

- Ну вот, наконец-то прислали нормального человека, с которым приятно поговорить. А то гонят пургу своим помелом: "Мы же с вами нормальные люди". Ха! Это я-то нормальный?! Или, может быть, он? Да клал этот хмырь огромный и толстый на детей всего мира. А об этих печется только лишь потому, что из Москвы приказали.

У этого парня мозги набекрень, - осторожно подумал Никита. И я был с ним полностью солидарен.

- Каждый год из страны продают за рубеж до пятнадцати тысяч детишек, таких же как этих, детдомовских. Это если считать по легальным каналам. А сколько вывозится незаконно? На лютую смерть, на запчасти? Зайди на любой вокзал: что, прежде всего, бьет по глазам? - голодная, пьяная, обкуренная беспризорщина. "Весь этот мир не стоит одной-единственной слезинки ребенка", - раньше я эту фразу частенько слышал. Где же сейчас те гуманисты, которые ее повторяли, почему языки в заднице? Они и в тридцатых были такими - гнилая, продажная интеллигенция! Правильно Сталин топил их, расстреливал, гноил в лагерях, выгонял из страны...

- А ты, как я понимаю, истинный защитник детей? - Никита выдал очередной перл. Будь я в своем теле, да не в столь трагической обстановке, точно бы засмеялся.

- Я солдат, - строго сказал Салман. - Я выполняю боевую задачу. Ты пришел за детьми? - ты их получишь! Живыми - если те, кто тебя послал, быстро и в полном объеме выполнят наши условия, или... или не обессудь.

- Солдат?! Что ж ты делаешь здесь, где никто ни в кого не стреляет? Против кого воюешь?

Бравый ковбой сгорбился. Поджал серые губы.

- Ты, как я вижу, десантник. Срочную где служил?

- В Молдавии. Город Болград. А ты?

- В Борисоглебске. Но это не главное. Раз ты служил - значит, давал присягу. Слова еще не забыл? Может, напомнить? "Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооружённых Сил, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным воином..." Как там дальше? "Я всегда готов по приказу Советского Правительства выступить на защиту моей Родины - Союза Советских Социалистических Республик и, как воин Вооружённых Сил, я клянусь защищать её мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами..." Вспомнил? Вижу, что вспомнил!

Никита кивнул.

- Так вот, я и хочу спросить, как десантник десантника: где ты был? Где ты, лично, был, когда распадалась моя страна? Подался в кооператоры? Крышевал платный сортир?

- Я был на войне.

- Почему тогда твоя мать, бабушка или сестра... старушки-соседки, которым не носят пенсию... Почему русские женщины не сказали своим сыновьям и внукам: идите, родные, бесчестие хуже смерти, благословляем на баррикады?

Даже самый последний мерзавец находит своим поступкам благородные объяснения, - думал Никита. - Каждое дерьмо хочет пахнуть ромашкой. Только здесь что-то другое. По-моему, это больной человек. А ведь в чем-то он прав! Да, мы действительно виноваты и получили то, что хотели: голод и нищету, кумовство и предательство, президента дебила... и это... как там далее в тексте? "Если же я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся". "Гнев и презрение"... нас действительно все презирают: Болгария, Германия, Польша - все, кого мы спасли от фашизма, а потом предали. Даже сраные Латвия и Литва - страны-холопы - и те! Раньше боялись и ненавидели - теперь презирают.

- Вы, русские, - исходил пеной оратор, - есть ли у вас чувство гордости? Вас уводят из дома, отлавливают на улицах, как бродячих собак, чтобы продать в рабство. А вы сидите, каждый в своем углу, жуете свои помои, как свиньи на бойне. И ни одна падла голоса не подаст, не скажет: "Ребята, нахера нам такая народная власть, которая не умеет и не хочет уметь главного - дать человеку право ее и себя уважать?!"

- Так причем здесь они? - Никита коснулся затылком брезента, отгораживающего салон.

- Они не причем, и ты не причем, и я. Просто Россия пьяна: вусмерть, вдрызг, вдрабадан! - в черных глазах Салмана явственней проявился лихорадочный блеск. - Ее нужно хорошенько встряхнуть, сунуть мордой в помои, а потом выпустить кровь - как можно больше дурной крови. Только тогда она встанет, опохмелится и скажет: "Мама моя, меня же насилуют!" И может быть, через много лет она вспомнит врача, поставившего верный диагноз, и скажет "спасибо" хирургу, сделавшему первый надрез.

То ли крышу снесло у джигита? То ли телек пересмотрел? Никита, по-моему, тоже это почувствовал. Он промолчал. Вернее, ответил МХАТовской паузой - достал из кармана измятую пачку "Примы" и принялся изучать ее содержимое. А из-под шляпы неслось:

- Этот ублюдок прежде всего спросил: "Сколько денег нужно тебе, Салман?" Он даже в мыслях не допустил, что я хочу чего-то еще, кроме баксов и наркоты.

- Тебя это очень обидело? Давай тогда я спрошу, - согласился Никита, - может, полегче станет? Ты, я вижу, никуда не торопишься - нашел свободные уши. А я вот, пытаюсь сигареты распределить, чтобы хватило на весь разговор.

- На весь разговор не хватит. Ты ведь со мной полетишь.

Никита не удивился. Не удивился и я.

- Да, - повторил Салман и хлопнул себя по колену. Идея ему понравилась. - Ты полетишь со мной! Или не хочешь? - Из-под кустистых бровей прорезался мстительный взгляд. - Даже не знаю, как быть с твоим горем, чем помочь? Я давно не курю, Мимино тоже бросил. Мовлат и Шани, если и угостят - только шаной. Э-э-э! - затянул он, включая милицейскую рацию.

- Вас слушают, - ответил обиженный голос.

- Условия мои будут такими: я хочу другой самолет, тот, что из Мурманска летел на Ростов. С его экипажем и оставшимся багажом. Это первое. Теперь второе: в ментуре, среди вещдоков, должен быть килограмм героина. Не сочтите за труд, привезите его сюда. И еще: мне нужны люди из Ростовской тюрьмы: трое, согласно списку. Его я отдам вашему человеку. Так... я ничего не забыл?

- Оружие, - напомнил Яхъя, клацая челюстями. Он сидел совсем рядом, невидимый за дерюгой и слышал весь разговор, - ты не сказал про оружие!

- Прошлый раз говорил, - возразил бородач, даже не отключив микрофон.

- Больше проси, Салман, оружие лишним никогда не бывает, в горах пригодится. Привезут - куда они денутся!

- Ты слышал? Автоматов не три, а шесть, - отчеканил Салман в эфир. - Каждый ствол лично проверять буду. Все должны быть в заводской смазке и с полным боекомплектом. Добавьте по три запасных обоймы к каждому экземпляру. На все про все у вас сорок минут, время пошло.

- Но... - заикнулся эфир.

- Я сказал, время пошло! Что сидишь? - бородач обратился к Никите, - вот тебе список, дуй до горы! Заодно и куревом разживешься... э-э-э, Яхья, воспитатель хренов, выведи для него немного детишек. Сколько? - на твое личное усмотрение. Чтоб человек зазря ноги не бил...

Глава 12

В четырнадцать лет Никита остался один. Стандартная биография: детдом, ПТУ, армия, офицерские курсы. На каждой из этих ступеней его пытались сломать. Но сидела в его характере врожденная житейская мудрость. Никита не поддавался соблазнам, не отвечал на удары и провокации. Не зная того, сам себя уберег от улицы, тюрьмы и дисбата.

Потом был Афганистан. На войне он озлобился, одичал. Почему-то возненавидел американцев. К моджахедам, напротив, испытывал чувство симпатии. (Как ни крути, а правда на их стороне). Что, впрочем, не мешало ему убивать и тех и других...

Я легко считывал информацию о прошлым майора- спецназовца, но как ни старался, не смог откопать в его памяти ни единого проблеска из жизни того, кто раньше владел этим телом. И я, эфемерное существо, лишенное всяких эмоций, впервые познал нечто, похожее на чувство досады.

Никита тоже был не в себе. Все шло как-то наперекосяк: и в стране, и в армии, и в этой вот, долбанной операции. Серость, кругом одна серость. Не власть портит людей, а безумная жажда власти, имя которой - политика. Не зря подполковник Архипов, читавший когда-то курс военной истории в Киевском общевойсковом, по пьяному делу не раз говорил: "Узнаю, что кто-то из вас перешел в замполиты - сей же час прокляну. Это значит, что я вас хреново учил".

Этот тоже, ефрейтор запаса, приехал командовать генералами. Выгорит дело - орден ему и почет, сорвется - тоже без штанов не останется. Черти его принесли, все по фигу - лишь бы в Кремль на тусовку не опоздать! Ничего, время придет - спросим. Со всех и за все спросим! Не добро - справедливость - высшая моральная категория. Справедливость, как неизбежность возмездия.

Я оставил Никиту когда он шагал по бетонке и вел за собой пятерых ребятишек. Он шел и стыдился их благодарных глаз, весь в сомнениях и расстроенных чувствах. Не снимал он и своей доли вины: что-то сделал, что-то сказал не так, на чем-то не настоял.

Этот безумный мир выглядел весьма неприглядно, если смотреть с его небольшой колокольни...

Да, то, что творилось в аэропорту, бывает только в России, где меньше всего доверяют специалистам. Все команды выполнялись бегом, но не было в них изначального проблеска мысли. А так... бестолковая суета, имитация бурной деятельности.

Уже свечерело, когда подошли тягачи. Подготовленный к вылету самолет неспешно утащили за хвост. Вместо него подали другой - тот самый мурманский рейс, в котором летел полумертвый я.

К опущенной аппарели медленно подходил экипаж. За каждым движением летунов настороженно наблюдали из окон автобуса. Как, впрочем, за всем, что творилось на летном поле. Люди шли, как на плаху, поддерживая друг друга.

- Те самые, я их всех хорошо запомнил - четырежды этим рейсом летал, - уверенно прогудел Мимино и опустил бинокль.

- Точно?

- Точней не бывает. На походку грим не наложишь! Командир - пилот первого класса... фамилия у него церковная... как его? - Панихидин. Видишь, как косолапит? И ботинки у него стоптаны внутрь. Говорю тебе, те же самые! Эх, жалко, что нету ни одной стюардессы. Кого трахать то будем?

- Если проколешься, то тебя! - пригрозил Салман. - Дай-ка сюда "глаза", сам посмотрю.

Он бережно принял оптику и долго, минуты три, всматривался в детали одежды и выражения лиц.

- Конструкция самолета знакома?

- ИЛ-76? - двести часов на таком налетал.

- Сможешь проверить количество топлива?

- Два пальца об асфальт!

- Наличие на борту посторонних?

- С этим труднее. Но думаю, справлюсь.

- Надо справиться, Мимино, это важно. Намного важней, чем взлететь. Упустим инициативу - вряд ли кто-то из нас доживет до суда.

Рация деликатно откашлялась. Бородач вздрогнул, и чертыхнулся:

- Ну, что еще там?

- У нас почти все готово.

- Что значит "почти"?

- Один из ваших... товарищей не желает выходить на свободу. Он говорит, что будет досиживать срок. Нет смысла ему рисковать, полгода осталось. Если хотите, он сам вам об этом скажет. Есть телефонная связь с тюрьмой.

- Верю, не надо, - согласился Салман, - что с остальными?

- Ичигаев в бегах. Его везли на вокзал для дальнейшего этапирования. За городом на автозак был совершен налет. Ранены двое сопровождающих. Заключенному удалось скрыться. В общем, из тех, кого вы затребовали, в наличии только один. Он подтвердит, что я говорю правду.

- Слушай, ара, - зарычал бородач, - не нравятся мне твои совпадения! Если с Асланом что-то случится, если и он почему-то вдруг "передумает", я начну зачистку автобуса. Где там посредник? Пора переходить к делу. Короче, ты понял. А пока суд да дело, хочу осмотреть самолет. Если там уже есть кто-то лишний, пусть убирается. Пусть уходит, пока не поздно! Если что, будем действовать по своему усмотрению.

- На той стороне вздохнули с большим облегчением. Этот вздох рычагом запала ударил по психике главаря.

- Рано вздыхаешь, - произнес он свистящим шепотом, - ты насчет наркоты губищи-то не раскатывай! Думаешь, обдолбятся лохи - и можно собирать урожай?! Хрен тебе на всю морду! Героин - тоже валюта. Мы будем пускать его в дело, пока не изыщем возможность безопасно использовать доллары. На чеках, на дозах номера не проставишь. И мы их погоним в Москву, на самые элитные дискотеки. Пускай твои дети, и дети таких же ублюдков, как ты, сызмальства приобщаются к разовой демократии.

Со стороны Мимино, осмотр самолета не вызвал никаких нареканий. Горючего было море: с избытком хватало не только до Ханкалы - на хороший трансатлантический перелет. Посторонними на борту тоже не пахло. Пожилой бортмеханик открывал все отсеки и "нычки" без раздумий, по первому требованию. Деревянный контейнер с запаянным цинком внутри оказался и вовсе вне подозрений. Каждый летун знает, что это такое.

- Жмур? - радостно спросил Мимино, тыча в него перстом.

- Жмур, - кивнул бортмеханик.

- Это есть хорошо! Наш любимый "Аэрофлот" и тут попадает на бабки. Жмура мы вернем за выкуп - или зароем без отпевания. Ладно, иди прогревать двигатели. Взлетать буду сам.

Сквозь дерево и железо я посмотрел на себя: сама безмятежность! Лежу, как гранитный памятник, на который надели штаны, пиджак и рубашку. Все морщинки разглажены, скруглены, исчезли тонкие сеточки на захлопнувшихся глазницах. Нет ни теней, ни полутеней. Лицо и руки одинаково ровного цвета. Таким я себя не видел ни разу. Это и есть самата - состояние, при котором человек становится камнем. Тело не дышит. Зачем ему кислород, если крови больше не существует? Что там кровь, ни одной жидкой субстанции. Все, из чего состоит человек, превратилось в чистую воду со всеми ее чудесными свойствами.

- Все нормально, Салман, - закричал Мимино, поднимая вверх большой палец.

Говорит, все нормально, - подал голос Яхъя, возникая из-за дерюги. Если шофер еще без сознания, могу подменить

- Стоять! Слишком просто все у них получается, - рявкнул ковбой. - Так не бывает, нужно самому убедиться. Может, нашего брата держат сейчас на мушке, и заставляют кричать, что все хорошо.

- Ты куда?! - встрепенулся Яхъя, хватаясь за руку Салмана, как за спасательный круг.

- Останешься старшим, - мрачно сказал ковбой. - Я уже говорил, что делать, если меня убьют. Еще раз скажу: не верьте гяурам, пощады не будет. А ну-ка, - Салман нерешительно почесал в бороде, - а ну-ка, достань Коран.

- Достал, что теперь?

- Раскрой на любой странице, читай, что там написано.

- С какой стороны?

- Как хочешь. На чем взгляд остановится.

- О народ мой! - с выражением начал Яхъя, - Я боюсь для вас дня зова друг друга, дня, когда вы обратитесь вспять; нет у вас защитника от Аллаха - кого Аллах сбил, тому нет водителя...

- Достаточно. Ты что-нибудь понял?

- Нет.

- И я тоже нет. Ну ладно, пошел.

...На землю падали сумерки. В городе робко зажигались огни. Трещали цикады. Дело тронулось с мертвой точки: автобус, со всеми предосторожностями, подъехал к опущенной аппарели.

Никита успел вовремя. Он приехал на старинном "газоне" с брезентовым верхом, когда детишек уже собрались заводить в самолет. На землю упали три бумажных мешка с деньгами, оружием и наркотой. Доллары были в мелких купюрах, оружие - в заводской смазке. Спецназовцу помогал "досрочно освобожденный", пристегнутый к Никите наручниками. Это был сутулый седой старик, еще достаточно ловкий и крепкий, с живыми, пронзительными глазами. Был он одет в спортивный костюм и новенькие кроссовки. Черная куртка "под замшу" висела на сгибе свободной руки. Судя по крутому прикиду, этот товарищ у кума не голодал. Впрочем, "браслет" с него сразу же снял и надели его на вторую руку Никиты.

- Э-э-э, Аслан! - ласково прошептал бородач. - Слава Аллаху, милостивому, милосердному, царю в день суда!

- Ему поклоняемся и просим помочь! Веди нас по дороге прямой, - старик подхватил слова мусульманской молитвы.

Потом они пару минут обнимались, хлопали друг друга ладонями по плечам, по спине и по шее. В конце ритуала Салман достал из-за пазухи, разгладил, встряхнул и надел на седую голову "гостя" каракулевую папаху.

Насколько я понял, все затевалось из-за этого человека. Он - цель. Все остальное - средства: и дети, и самолет, и я, подвернувшийся под раздачу. Деньги и наркоту никто не взвешивал, не считал, все принималось на веру. Автоматы все же опробовали. Дали из каждого по несколько коротких очередей. Вселенское зло салютовало своей удаче.

Как их теперь со склада списывать будут? - думал возмущенный Никита. - Организуют пожар? Или есть у каждой страны специальная неучтенка для таких форс-мажорных случаев?

До полуночи шли торги. Салман отпустил всех, кроме Никиты и экипажа. Водитель успел оклематься - ЛИАЗ отъехал от поднятой аппарели солидно, не торопясь, как от обычной автобусной остановки. Детишки смеялись и плакали. Облегченно вздыхали взрослые. Все утонуло в реве турбин. Самолет развернулся, все быстрей заскользил по бетонке. Где-то в середине пробега, он немного присел на хвост и устремился в ночное небо.

Я улетел, но был еще на земле, рядом с Морданом.

Сашка тоже зря не терял времени - успел позвонить в Мурманск, связаться с Котом. Старый законник дал слово "подсуетиться" и тоже уселся на телефон. С его подачи, Сашка "надыбал" ростовских авторитетов - Черкеса и Ганса. Эти двое должны были выяснить главное: кто затеял весь этот кипиш и ради чего.

На телефонной станции подсчитывали барыши: уточнения шли то из Ростова на Мурманск, то из Мурманска на Ростов, а Сашка Мордан был в этом деле вроде посредника.

Кот раскручивал дело, как стопроцентный опер. Прежде всего, выяснил: кого из ростовской тюрьмы затребовали угонщики. Остальное уже по схеме: узнал человека - ищи ключевые фигуры в его окружении. Кто жареные каштаны заказывал? Кто таскал их из горящей печи? С кем конкретно, можно договориться? А дальше - как карта ляжет. В зависимости от масти, в дело вступает авторитетный посредник, чье слово имеет вес.

Гогу Сухумского нашли где-то в Нью-Йорке. На него выходил непосредственно Кот. Ситуация в его изложении получилась самая нездоровая:

- Все под Богом ходим, милок. Все там будем. От креста на могилке никто не откупится. Последняя воля покойного - закон для живущих. Хорошего пацана хороним, козырного фраера. Предъявы? Да что ты! Какие предъявы?! По твоей "непонятке" дело прахом пошло? - будь добр, исправляйся. Хочешь самолет нанимай, а хочешь Шумахера, но чтобы к утру тело было в Ростове.

Я с интересом прислушался.

- Слышишь, Кот, - отчетливо прозвучало в трубке, - с каких это пор мы стали такими богобоязненными? А если там нет никакого покойника? Если в гробу что-то другое, а? Что тогда?

Старый законник пожевал беззубыми деснами:

- По грехам нашим воздастся. Все что найдете - ваше.

Глава 13

Земля круглая. И в этом полковнику Максимейко лишний раз довелось убедиться. Брехня, что разведчики бывшими не бывают. С развалом СССР закончилась и его государева служба. Настоящие офицеры два раза не присягают.

Они ушли всем отделом. Было такое безвременье, что люди не знали, на чье имя подавать рапорт об увольнении. К руководству спецслужбами приходили случайные люди. Их кадровая политика строилась по принципу личной лояльности.

Уходя, его хлопцы прихватили кое-что из спецтехники и всю "неучтенку": страна уже стреляла вовсю, и было бы глупо войти в новый мир со старыми идеалами, не подкрепив их чем-нибудь огнестрельным.

На душе было паршиво. Особенно, в первое время. Ребята ушли в запой, больше похожий на эпидемию. Валерий Георгиевич их понимал. Самому хотелось выть волком, или нарезаться, ворваться на танке под кремлевские звезды, повести башней туда-сюда и заорать во все горло: "А ну, выходите по одному! Горбатый первый! Я сказал, Горбатый первый!"

А потом позвонила Анастасия. Та самая Настя - бывший внештатный сотрудник, информатор, свой человек в секретариате ЦК. Как он ее про себя называл, "рыжеволосое золото партии". Позвонила дождливым вечером, на секретный домашний номер, доселе ей неизвестный. И назначила встречу. Не где-нибудь - у себя дома! Кому? - бывшему полковнику бывшего КГБ бывшего СССР. Вот тебе и повод для размышлений. Молодая, эффектная женщина, в прошлом - косвенно подчиненная, так... самую малость, по собственной прихоти. У нее в записной книжке такие фамилии!

Размышления были потом. А тогда... Валерий Георгиевич сам не понял, каким таким ветром его подхватило и понесло.

- А, это вы? Здравствуйте! - сказала она с милой улыбкой, как будто ждала кого-то другого. - Какой роскошный букет! Огромное вам спасибо, мне давно не дарили цветов. Мужчины считают, что золото лучше - наверное, потому, что дольше не портится.

Максимейко хотел сказать, что так не считает, но не успел. Черт бы побрал этих женщин!

- Проходите, - щебетала Анастасия, - сразу предупреждаю, что секса не будет. Не будет и признаний в любви. Но это не значит, что вы мне противны. Просто сегодня у нас совсем другая задача.

- Как жаль! - притворно вздохнул Максимейко,

хотел было ввернуть соответствующий случаю комплимент, но не успел: она притушила его губы ладошкой.

Все получилось как-то по-глупому: инстинктивно, он отклонился к стене и затылком задел выключатель. Естественно, свет погас. Она, приподнявшись на цыпочки, зашарила рукой по стене, но нашла только его шею. Обняла, тихо охнула и обмякла.

Полковник не был бы мужиком, упустив такую оказию. В то же мгновение Настя сидела в его руках, как пистолет в кобуре, а найти горячие губы было уже делом техники. Два тела слились воедино, теряя рассудок и равновесие. Под ногами скрипел целлофан от растоптанного букета. С шумом, похожим на вздох, опрокинулась вешалка. Раздевать "косвенно подчиненную" Максимейко принялся прямо в прихожей.

- Не здесь, глупый, не здесь! - задыхаясь, шептала она и, как ведущий партнер в танце, отступая, вела за собой. Хотелось надеяться, туда куда надо.

Когда под двойною нагрузкой скрипнули пружины дивана (а может, кровати?), полковник разбирался с колготками. Они распускались рваными лентами, как летний загар. Поэтому трусики Настя снимала сама. И свои и его.

Все в жизни когда-то бывает впервые. И Максимейко - прожженный седеющий волк - впервые в своей жизни занимался сексом по-трезвому. Получалось, как никогда: дважды, не вынимая.

Что там сопела партнерша, Валерий Георгиевич не вникал. В постели она почти ничего не умела. На первых парах это льстило, потом раздражало. Когда, обессилев, он откинулся на спину, Настя зажгла ночник. При свете стало понятно, что это кровать: широкая, ладная, как минимум, на троих.

Под пышной подушкой нашлась у нее и чистая тряпочка. Старый разведчик это отметил. Тогда же мелькнуло первое подозрение, что все специально подстроено. Радость победы прошла. Полковник расстроился, чувствовал себя чуть ли ни потерпевшим, но одеваться пока не спешил.

Анастасия была весела. Накинув халатик, она, как на крыльях, летала по комнате, гремела посудой на кухне. А когда заявилась с двумя чашками кофе, он почти задремал.

- Что нужно бывшим руководителям? - спросило "золото партии", когда кофе был почти выпит.

Подозрения вспыхнули с новою силой. Да, все специально подстроено. От него что-то хотят.

- Ты имеешь в виду меня? - попытался пошутить Максимейко. Но голос звучал агрессивно и сухо. В общем, шутки не получилось.

- Нет, тем самым влиятельным людям, что вышли в тираж, у которых есть все, кроме спокойной жизни?

Кажется, она ничего не заметила.

- Может быть, почести, звания, или признание бывших заслуг на нынешнем высшем уровне? - он брякнул "от фонаря" очевидную глупость и замер в ожидании ответного паса.

- Что ты, конечно же нет! - весело расхохоталась Анастасия. - Ты куришь? Я сейчас принесу пепельницу...

Неожиданно для себя, Максимейко открыто вспылил:

- Конечно курю. И ты об этом прекрасно знаешь, как и точный ответ на поставленный тобою вопрос. От новой власти не примут они ничего, даже рукопожатия, хотя бы из чувства элементарной брезгливости. А нужно им всего ничего: чтобы жить не мешали и уважали. Просто уважали, как обычного человека, на бытовом уровне.

Она округлила глаза:

- Что ты, родной? Успокойся! Никто никого никуда не вербует, даже в мужья. Если тема тебе неприятна, поговорим о погоде. Кстати, где твои сигареты?

- Кажется, в пиджаке.

- Это где?

- В районе прихожей.

- Сейчас принесу...

Оба смущенно заулыбались, потом не спеша покурили и повторно нырнули в постель. Процесс был долгим и обстоятельным. Анастасия постепенно входила во вкус. Что касается Максимейко, он действовал чисто автоматически. Голова была забита другим: в какую дурную затею его против воли собрались втянуть?

Когда оба в конец обессилили, он мысленно почти сдался:

- Тебе от меня что-то нужно? Сделаю все, что могу.

- И даже пообещаешь не психовать?

- Обещаю.

- Хорошо, дорогой. А теперь представь, что ты, как обычно в субботу, приехал к себе на дачу. Замки и запоры на месте, в доме чистота и порядок, на столе бутылка хорошего коньяка, а рядом с бутылкой записка с примерно таким текстом: "Молодец, братан, хорошая у тебя хавела. Можешь бывать здесь по пятницам и субботам. В остальные дни - ни ногой!" Представил?

- Мне-то что представлять? - засмеялся полковник. - В России опять смута. Хлопцы из Гарварда на всех ключевых постах. Отстоится это дерьмо, маленько заматереет, да начнет ковыряться в прошлом и сажать по подвалам мелкую сошку, вроде меня. "Ах, ты сволочь, душил демократию?!" В лучшем случае годика три припаяют, если не откуплюсь. Так думаешь, плакать буду? - отсижу и не похудею. У нас, в бывшем социалистическом лагере, так уж заведено: редко кто застрахован от беды и барака. И я не из их числа.

- А вот ему-то, ему каково, - не унималась Анастасия, - человеку, привыкшему только повелевать?

- Ему то? Ему хреново. Дача что? - тьфу! Надо будет, он десяток таких построит, не обеднеет. Тут дело в другом, тут удар ниже пояса: из Григориев Ивановичей - в Гришки?!

Таких ситуаций в масштабах страны очень и очень много, - параллельно размышлял Максимейко, - бывают и хуже. Милиция спит в оглоблях, без окрика сверху ходит кругами, не знает, кому служить. А реагировать надо. Уже и людей "из обоймы" начали ставить на счетчик. И что интересно, никто до сих пор не додумался делать на этом деньги. А что? - прибыльный и беспроигрышный бизнес, с расценками не для всех. Впрочем, о чем это я? Деньги - всего лишь деньги и не более того. Сколько, может "отстегнуть" человек, не стесненный в средствах, чтобы, к примеру, отомстить за честь своей дочери? Отомстить по полной программе, так, чтобы чертям тошно стало? Ай да Настя! Вот тебе и золото партии! Интересно, сама просчитала, или кто подсказал?

- Послушай, - спросил он в упор, чтобы проверить свою догадку, - то что ты мне сейчас рассказала, это просто пример из жизни?

- Нет, - она опустила глаза, - это первый крупный заказ.

Когда Максимейко вышел на улицу, было еще темно. Он шел по предрассветной Москве наугад, не выбирая дороги, и улыбался воспоминаниям. Было все: ужин с выпивкой при свечах, грустная негромкая музыка, чай, конфеты и разговор по душам, в ходе которого стороны заново узнавали друг друга.

С этого все и пошло. У Насти была светлая голова, здоровый цинизм, обширные связи и мертвая хватка акулы капитализма. Идея прозвучала из ее уст. На нее же легли первоначальные хлопоты: регистрация, уставной капитал, непредвиденные расходы. А он что? Его удел - черновая работа плюс личный состав. Основательно застоявшийся личный состав, которому не помешает хорошая встряска.

Любитель чужих дач и хорошего коньяка даже не понял, откуда дохнуло бедой. Хозяин справлял именины. Как обычно, гуляла братва, был самый разгар безудержного веселья. И вдруг, несколько здоровенных харь ворвались в дом, как курей повязали охрану. Кто такие? - не понял никто, но не менты, это точно. Их начальник тоже сидел за столом и был еще в трезвом уме, он бы своих признал.

Гостей уложили носами в салат, а виновника торжества затащили в подвал. Там его не спеша попинали для освежения памяти и стали требовать номера каких-то счетов, какие-то шифры от швейцарких банковских сейфов. При всем притом, его величали "погонялой" настоящего хозяина дачи.

Обалдевший крутой пару раз порывался сказать, не я, мол, это, накладочка вышла! Но каждый раз, доходя до частицы "не", ловил зубами сапог.

Незваные гости ушли, очистив карманы гостей и хозяев. Изымалось все: деньги и документы, золото и оружие. В общую кучу упала даже красная корочка начальника ОВД.

- Смотри! - сказали они крутому, перед тем, как покинуть дачу, - надеемся на твою память. Не вздумай ударяться в бега! Морду твою мы запомнили, достанем из-под земли. Ты пока подлечись, хорошенько поразмышляй. Может, что-нибудь путное и припомнишь. А мы через недельку-другую наведаемся еще.

Любитель хорошего коньяка рвал и метал. Забросил дела, поселился на даче и жил в предвкушении мести. К новой встрече подготовились основательно. Был созван военный совет, объявлена тотальная мобилизация. Под знамена призвали сотню боевиков из дружественных группировок. По всем каналам, в том числе, по линии МВД навели справки. Тщетно. Чужаков, похожих на беспредельщиков хотя бы по габаритам, в городе не приметили. Не встречались такие ни в дачных поселках, ни в окрестных деревнях. Кто они, откуда берутся в таких количествах, кто послал и, главное, что им надо? - это все оставалось загадкой.

Прошла неделя, за ней другая. Дача напоминала укрепрайон. На каждом квадратном метре по два вооруженных братка. Днем они ели и пили, а ночью стреляли в небо для устрашения и демонстрации силы. Два раза в неделю к наглухо закрытым воротам подъезжали грузовые машины с продуктовым пайком. Спирт привозили в бочках и разводили по вкусу.

По округе шныряла разведка. Ночами не спали осведомители. В рабочие дни, в обозначенных на карте квадратах, несли опасную службу милицейские опер группы. Их прислал сам начальник милиции для "усиления и поддержки". Но халява - такая штука... туда, где подают и хорошо поддают, колеса крутятся вдвое быстрей. Ментовские круги становились все уже и уже, а потом превратились в точку. Сюда приезжали, как на работу и до позднего вечера, сверхурочно, поднимали стаканы и пили. А потом отсыпались в ближайшей березовой роще.

Организатор вендетты бродил по укрепрайону и чесал бритый затылок. Его фирма несла большие убытки. Но на карту поставлена честь! И он держался как Наполеон перед Ватерлоо.

Время шло. Напряжение нарастало и достигло пиковых значений. У крутого угнали машину вместе с личным шофером. Он и это стерпел, только крепче сцепил зубы. А потом на "фазенду" примчался гонец и привез совсем недобрые вести. Хозяйскую "хату", что в элитном районе города, внаглую "выставили". Средь белого дня к подъезду подъехали две машины. Из них вышли какие-то мужики и принялись выгружать мягкую мебель. Сказали, что хозяин купил и прислал. Разговор на подобную тему пару раз уже "терся", поэтому никто ничего нехорошего не заподозрил. И мебель и тех, кто пер ее на горбу, близоруко пустили в дом.

Больше никто ничего не помнил. Когда домочадцы очнулись, стали считать убытки. Считать было проще простого, потому, что пропало все, что мошенники могли унести. А могли они многое, даже выломать из стены оба банковских сейфа.

С тех самых пор любитель хорошего коньяка к даче совсем охладел: "Невезучее это место, ну его в баню". Да и другие дела отвлекли. Их о-го-го сколько с разных сторон навалилось.

Так было создано ЗАО "Панацея" - частное сыскное бюро с расценками "не для всех". Заказы посыпались с разных концов страны. Интересные и не очень. Тут в дело вступал человеческий фактор: амбиции, возраст, пол, а также степень личной обиды клиента, и его природное воображение. На том, кто попадал в разработку, можно было поставить крест - он становился объектом.

Заказчик платил, называл способ воздействия и уходил в сторону. Он всегда оставался вне подозрений - это условие выполнялось неукоснительно, без малейшей поправки на тупость ментов. В группе обеспечения работали виртуозы. Там, где в дело вступал исполнитель, они провоцировали криминальные войны, внутриклановые разборки, или еще что-нибудь в этом же роде. Следствие, если оно проводилось, всегда заходило в тупик. Уж что-что, а работать в фирме умели. Особенно заметать следы. Иногда клиент заказывал травлю, или "охоту страхом". Объект убегал, менял паспорта и прописки, а его вели по маршруту, находили и гнали дальше, не давая уснуть, отдышаться. И так до тех пор, пока не остановится сердце.

И в этот раз все началось как обычно. В офис пришел человек седовласый мужчина с грустным взглядом прозрачных глаз. Как пояснила Анастасия, - бывший второй секретарь, заместитель "хозяина" по идеологии. Пришел, как в ЦК партии, с просьбой "разобраться и наказать".

В его родном городе работали залетные лохотронщики. Работали нагло, в историческом центре, на стихийном вещевом рынке. Людей завлекали благотворительной лотереей - ловили на милосердие, как на живца. Тот, кто имел несчастье взять "счастливый билет", почти не имел шансов. Потому, что все билеты были счастливыми, а мошенники знали толк в человеческих слабостях. Наряду с мощной группой силового прикрытия, был у них даже свой штатный психолог.

Один из знакомых заказчика пытался оградить от аферы свою собственную жену: не стоит, мол, Катя, не связывайся. И что? Его мгновенно оттерли в сторону, затащили в укромный угол и держали там под ножом. Ни милиция, ни даже супруга этого не заметили. Катю ободрали как липку. Потом у него же потребовали ее проигрыш - семь с половиной тысяч.

Знакомый заказчика обратился в прокуратуру. Возбудили уголовное дело, ведь Катя была, ни много ни мало, секретаршей местного "мэрина". Кажется все, какой сигнал еще нужен?!

Ан, нет! Предметом "разбора полетов" стал только этот конкретный случай. Тем же вечером Катерине принесли деньги: всю сумму, копейка в копейку. Взамен попросили только расписку: претензий, мол, никаких не имею. Так все и закончилось. На рынке по прежнему "обували" людей с молчаливого согласия местной власти.

Ни сам заказчик, ни близкие ему люди от лохотронщиков не пострадали. Это было так неожиданно, что Максимейко не выдержал и спросил:

- Зачем же тогда огород городить?

- Вам не понять, - ответил клиент. - Просто люди привыкли ко мне обращаться, а я привык выполнять свои обещания.

- Наши услуги стоят недешево.

- Не волнуйтесь, заплачу из своих сбережений. Потому, что дал честное слово, а оно стоит намного дороже.

- Вы тоже не беспокойтесь, - Валерий Георгиевич был озадачен, - мы вам безусловно поможем. Просто в подобных случаях граждане идут не сюда.

- Куда же они идут? - искренне заинтересовался клиент.

- Существует много инстанций: прокуратура, РУБОП, милиция...

- Был, - посетитель поморщился, безнадежно махнул рукой, - принимали очень радушно и вопросы задавали примерно такие же: "Ах - ах, неужели и вас?", "Зачем вам тогда это нужно?"

Начальник милиции, стыдно признаться, мой родственник, какой никакой - свояк. Это мне он обязан своей успешной карьерой на первоначальном ее этапе.

- Без толку? - Валерий Григорьевич отвернулся, потому, что почувствовал, как краснеет.

- Не то слово. Фразы, как под копирку. Клянутся, божатся, что рады помочь, что сами возмущены, но, дескать, закон не на их стороне. У этих, мол, граждан в кармане лицензия. А кроме нее такая бумага: всю задницу можно прикрыть!

- Но есть же еще гражданская власть?

- Есть, как и везде. Но она не для всех.

- В каком смысле?

- Она не работает, она "отрабатывает". Сначала "берет на лапу", а потом пляшет под дудку тех, кто играет "Лезгинку". Главе позвонил начальник милиции. Тот позвонил прокурору. Сказал, что я приходил по такому-то вот, вопросу. Потом собрались все вместе и сговорились мурыжить меня в приемных. Когда ни придешь, они недоступны: "в командировке", "на совещании", "вызвали в край". А сдвигов... чистейший ноль. Последняя инстанция - это вы.

- Ну что же, - Максимейко перелистал календарь, - давайте договоримся так: в следующий понедельник я выезжаю в ваш город. Буду на месте знакомиться с обстановкой. Как только выясню все - позвоню. Мы с вами где-нибудь встретимся и уточним детали.

Посетитель тихо ушел. Он оставил о себе двойственное впечатление: кардинал Мазарини с мешком золотых луидоров и Дон Кихот на крыле ветряной мельницы. Короче, личность. Умели когда-то в нашей стране подбирать руководящие кадры. Не случайно за него так ручались очень большие люди.

Глава 15

Черная "Волга" с ленинградскими номерами только на вид была грязной и неказистой. Каких-то полгода назад она обладала кремлевской пропиской, а там, как известно, "механиков Кулибиных" полный гараж. Машины доводят годами. Да так, чтоб одно не в ущерб другому: надежность, скорость, маневренность, безопасность. В общем, не машина - игрушка, а поди ж ты! - досталась простому полковнику на правах частной собственности. Как сказала Анастасия, это было нетрудно: новая власть предпочла иномарки, а "Волги" пустила в продажу.

Для такого волчары как Максимейко, трудно придумать лучшие ноги. Он привык к кочевой жизни со всеми ее издержками: рэкетом, взятками, грабежами, освоился на дороге, заматерел. Тормозни его на любом посту, по взглядам, по жестам стражей порядка сразу определит: кто из них сколько возьмет.

Для того, кто крутил баранку, это не ново. Чем дальше на юг - тем нещаднее солнце, тем ненасытней менты на дорогах. Климат такой, что ли? Это где-нибудь в Вологодской области людям раздолье. Ну, может, еще в Центральной России. Там, если вас остановят - только по делу. Для того, например, чтобы спросить: почему не работают "поворотники"? Или с тревогой подскажут: "Вид у вас слишком усталый. Не рискуйте, пора отдохнуть". Смешные, наивные люди! Взяток совсем не берут, даже от чистого сердца. Для них это дико! Так и живут на одну зарплату. Не добрался туда прогресс, с бубенцами, на "шестисотом".

О Москве говорить не будем. Это хуже, чем юг. Ее нормальные люди обходят самым внешним кольцом. (Ну их в баню, рожженных дожжем на пороге булошной.) Москва - эталон жлобства, город, где ходят во власть "конкретно", исключительно по большому, ходят так, что потом вся Россия крутит носами!

Настоящие чудеса начались уже под Ростовом. Кому рассказать - не поверят! Да и сам Максимейко сначала опешил: по пояс голый гаишник вынырнул из окошка стеклянной будки, засвистел, замахал полосатой палкой: эй, ты, который на "Волге", сюда, мол! Видок у гаишника был еще тот: форменная фуражка чудом держалась на лысой макушке - гвоздем приколочена, что ли?

Валерий Григорьевич хмыкнул: "во, клоуны!", послушно поднялся по узкой лестнице, толкнул хлипкую дверь - это в фильмах полковник разведки может построить хозяев дороги. В жизни не получается - так самого построят, что очнешься в вонючем кювете без машины и красной корочки.

Дым в "служебке" стоял коромыслом: вот-вот - и взлетит крыша. Внизу, под сизым кучевым облаком - самый натуральный банкет. Рабочий стол застелен газеткой, а на ней - обилие разноцветных наклеек и плодов южной осени. Телефон и компьютер - в самом дальнем углу, чтоб не мешали. На кожаном черном диване сидя дремлют две плечевых проститутки -ушатались, бедняжки!

Четыре луженых глотки тоже устали пить и теперь тешили души:

"Любо, братцы, любо,

Любо, братцы жить.

С нашим атаманом

Не приходится тужи-ить..."

Максимейко вежливо кашлянул.

На него замахали в четыре руки: не мешай, мол!

- Гыля, сам пришел! - искренне удивился старший по званию, закончив "спываты" - типичный донской казачура с погонами лейтенанта и потным лицом кирпичного цвета, над тесным воротничком.

- Пришел бы он, как же! - победно ощерился лысый и дохнул сложным букетом на Максимейко. - В общем, так, мужичок, считай, что тебе повезло. Доить мы тебя не будем, хотя можем. Клади на стол полтишок. У нас полтишка не хватает, чтобы деньги поровну поделить.

А ведь до сих пор Максимейко считал, что его чем-либо удивить трудно!

- Надо же, альтруисты сплошные пошли, - ворчал он себе под нос, имея в виду и пьяных гаишников, и давешнего клиента, того мужика, что так дорого ценит свое честное слово. - Ничего, дорогой, потерпи, до назначенной встречи всего-то три дня. Если все пойдет, как намечено, - он постучал по бейсбольной бите, - будет у меня целый день передышки!

У полковника в разработке были еще два дела: одно в Ростове, другое - в соседнем райцентре.

Беспощадное солнце стремилось к зениту. Максимейко совсем угорел: в ушах зазвенело, над дорогой поплыли оранжевые круги, серая полоса асфальта резко вильнула в сторону, превратилась сначала в тонкую линию, а потом разошлась ножницами. Начало нынешней осени выдалось на удивление жарким. Термометр даже в тени поднимался до сорока. "В этом году, - поясняли астрологи, - наша планета максимально приближена к Солнцу". Похоже, что так.

Ох, уж эта дорога! Пришлось свернуть на обочину, свериться с картой: пилить еще и пилить - четырнадцать верст с гаком! Хоть бы кемпинг какой на пути! Эх, нырнуть под душ, выпить холодного пива, а потом хорошенько выспаться и дождаться вечерней прохлады... но об этом можно только мечтать!

Максимейко достал из багажника бутылку минеральной воды и вылил себе на голову. Смешавшись с соленым потом, невнятная влага горячими струйками стекала за воротник и дальше, под брючный ремень. Легче не стало, но он все равно сел за руль и рванул дальше: к Ростову, вернее - к желанному пиву.

...Город как будто бы вымер. От самых его окраин вдоль дороги столы, а на них - лотки с осетриной. Продавцов не видно - попрятались в тень. Мол, совесть имеешь, заплатишь, а ежели так возьмешь, - дерьма не жалко. Над желтою марлей роились мухи и это единственное, что придавало пейзажу эффект движения.

Валерий Георгиевич Ростов не любил за грязь и амбиции вольного города Гамбурга. А раз не любил - значит, не знал. Ехать пришлось наобум, вдоль полотна железной дороги. Он тешил себя робкой надеждой добраться до какого-нибудь вокзала. Уж там-то всегда многолюдно. Полковник долго плутал по улице Фритьофа Нансена и все удивлялся: ну как здесь люди живут? - пыль, серость. Даже навозные мухи утратили перламутровый глянец. У обочин - огромные кучи мусора. Покоятся, как верстовые столбы - дорога из прошлого в никуда... тьфу ты, накаркал! Чуть впереди плотно застрял грузовой трейлер. Шофер, мокрый как мышь, плюнул от возмущения, матюкнулся, пнул босоножкою лысый скат и пошел искать пиво - даже лицом просветлел.

Пришлось возвращаться назад и опять выбираться на главную. Не город - лабиринт Минотавра: повесили тонны железа в виде дорожных знаков, а половина из них друг другу перечат. Эдак хрен куда попадешь, а тут еще движок перегрелся - холодной водички хочется и ему.

Максимейко свернул в какую-то узкую улочку, припарковался в тени раскидистой груши. Было все так же жарко, но жадные языки солнца не пробивали листву, не слепили глаза. Найти бы еще холодной воды, долить радиатор, да силы... где же их взять?

Усталость прибирала свое: Валерий Георгиевич откинул сидение и прилег...

Разбудил его скрип, вернее - не скрип, а отчаянный визг тормозов. Максимейко спросонья подпрыгнул: в сантиметрах от заднего бампера стоял "Мерседес" - тот самый, шестисотый, модного серебристого цвета, нарисовался, как из расхожего анекдота. Не машина - игрушка с надлежащими "наворотами", по самому последнему слову.

Седой старикан небрежно захлопнул дверь, походя цыкнул электронным замком и тенью метнулся к воротам кирпичного гаража. Там с минуту поколдовал над хитрым замком, набрал код и скрылся за бронированной дверью. Выходил он, спиной вперед, прижимая к груди две бутылки шампанского. Стекло дымилось на солнце, исходило холодным паром, а в карманах коротких штанов "а-ля Гитлер югенд" плотно сидели бокалы - резные, из хрусталя.

- Извините, пожалуйста, - хотел было сказать Максимейко, но только закашлялся.

- Те чё, братан? - мгновенно спросил старик вкрадчивым голосом, как волк, оборачиваясь всем телом.

Эх, в кино бы такого снимать! На широкой груди - густая седая поросль; сквозь прорези майки - фрагментами - храм с пятью куполами, профиль дедушки Сталина и еще кое-что в этом же роде. Этот "фрак с орденами" внушал почтение, и не только он: из-под бутылок выглядывал "напупочный" крест на толстой претолстой "цепуре". Такой в магазине не купишь - эксклюзив из красного золота килограмма, на полтора. Короткие толстые пальцы были тоже, сплошь в золотых "гайках". И сидели они плотно, как патроны в обойме - только не смазаны. На небрежно побритом лице два глубоких неровных шрама от бутылочной "розочки". Тонкий с горбинкой нос, нервные губы... а глаза колючие, холодные, мудрые.

Законник. Высший сорт, воровская каста, - порывшись по памяти в картотеке, определил Максимейко. - скорее всего, смотрящий по кличке... по кличке Черкес. Матерый дедуля. Об такую морду только поросят бить.

Черкес в свою очередь, как рентгеном просветил случайного странника, слегка потеплел взглядом - наверное, не нашел ничего подозрительного. Видимо, работа с криминальным оттенком наложила и на полковника блатной отпечаток.

- Ты откуда, братан? - уже дружелюбно спросил Черкес и глянул на номера, - А, блокадник! Ну, и как там на трассе?

- Пекло.

- Понятно, что пекло. А ко мне по какому вопросу?

- Спросить вот, хотел.

- Так спрашивай.

- Где тут у вас университет? - Валерий Георгиевич вспомнил карту Ростова и назвал примерный ориентир.

- О-ба-на! - старикан присел, его ноги свернулись забавным кренделем. - А шо? - прошептал он, - у нас и такой есть?!

- Да вот же, на карте.

- Ха! Да это ж бывший РИСИ! Не знаю, братан, шо ж тебя сюда занесло! Знаешь что? Выезжай обратно на главную и жми прямиком до тюрьмы. Как проедешь - ломай направо. Пятый светофор твой.

- А где здесь тюрьма? - Максимейко почувствовал себя дураком.

- Ты че, братан?! - изумился Черкес. - Ты даже не знаешь, где в Ростове тюрьма?!

- Да вот... боюсь, проскочу.

- Не жохай, братан! - успокоил его старикан и коснулся его плеча бутылкой, - мимо тюрьмы не проскочишь...

Мимо тюрьмы было действительно проскочить мудрено. Бетонный забор - простое строение, без всяких изысков. Но именно он морально царил над городом, был, так называемой, господствующей высотой.

Максимейко представился офицером ГУИН. Звонок из Москвы был и прошел он вовнутрь без малейших проблем, предъявив вертухаю подлинный пропуск. Валерий Георгиевич действительно числился сотрудником главного управления: все чин чинарем, с записью в трудовой книжке. Вот только зарплату и пайковые получал за него другой человек.

Полковника из Москвы уже ждали. Краснорожий "кум" с мордой кидалы окинул блуждающим взором углы своего кабинета, покосился на телефон и поднялся из-за стола.

- У нас все готово, - сухо сказал он, будто бы речь шла о квартальном отчете и подмигнул, - детали обговорим позже, а пока будем решать бытовые проблемы. Вы уже где-то остановились?

- В центральной гостинице, - не моргнув, соврал Максимейко, поскольку "кидала" кум интенсивно кивал за него.

- Вот и отлично: сейчас мы отметим командировочное и займемся остальными делами...

- Надо же, слово какое многозарядное: "отметим", - гыгыкнул "кум" на выходе из длинного коридора, - хоть так его понимай, хоть этак... Майор Славгородский, к вашим услугам!

Полковник представился как Максименко. А что делать? - такая фамилия, что все равно переврут.

- Хохол? - лукаво прищурился кум.

- Украинец, - подыграл ему Валерий Георгиевич.

Он уже догадался, что за вопросом последует длиннобородый "прикол" и просто решил сделать человеку приятное - авось пригодится.

- Нет, батенька мой, хохол! - Славгородский затрясся в беззвучном смехе. - Украинцы на Украине живут, а хохлы - у нас, на Дону!

"На воле" было все так же жарко, но, черт побери, уже не так одиноко. И чужбина становится ближе, если есть с кем перекинуться словом. Даже мордатый кум... как его? - Славгородский, будто бы скинул личину хамства и стал... человечнее, что ли?

- Ни о чем более-менее важном, в своем кабинете не говорю, - вслух отозвался предмет его размышлений. - Больно уж много завистников. Там за углом небольшой ресторанчик: пойдем, посидим? - банкет за счет "фирмы".

- А товар, а машина? - я ж за рулем.

- Никуда не денется твой товар. В понедельник получишь. Пусть этот гаденыш еще маленько попарится. Насчет тачки тоже не беспокойся. Место найдется: поставим в моем гараже, у меня и переночуешь. Пошли! А то, по глазам вижу, ты меня совсем за жлоба принимаешь.

Конверт с тридцатью сотенными купюрами, полковник отдал заранее, едва принесли салат, но, как оказалось, было это напрасной предосторожностью. Славгородский тоже пил не пьянея. Он вообще оказался хорошим парнем, а имя носил редчайшее - Аким.

Под шашлык скушали полтора литра. На том порешили, что "пока хватит" и столько же взяли с собой. Жил Аким в саманной казачьей хате, отделанной кирпичом. За резными массивными ставнями хорошо сохранялась прохлада, а зимою - тепло. В зарослях тенистого сада пел свою грустную песню сверчок, над ветхой оградой уныло висела луна, да кружилась мошкара в хороводе вокруг электрической лампочки. Стол был накрыт на открытой веранде, ближе к природе.

- Ну, как он, мой подопечный? - спросил Максимейко, выждав подходящий момент.

- Чига малой? А что ему станется? - усмехнулся Аким. - Ты зону любую возьми: "чехи" везде в почете. Мягко спят, сладко едят - уважаемый клан! Твой подопечный людей воровал, продавал, как скотину, на мясо, убивал, калечил, судьбы ломал, а ему семерик сунули, как честному вору. Значит, судье кто-то подмазал?

- Крепко подмазал.

- Ну вот, а ты еще спрашиваешь. Теперь же, опять слух по "хатам" прошел: Ичигаева выкупают. Урки уже знают: кто, когда и за сколько. Называют ту самую сумму, что ты мне в конверте принес. Я то что? - я человек маленький, действую по указанию свыше. Мне с этого дела, - он кивнул на конверт, - если что и обломится, то малая толика, хватило бы на цветной телевизор. А вот задумаешься, страшно становится: сколько хороших людей они с потрохами купили?!

- Меньше думай, - посоветовал Максимейко, - а больше пей. Англичане вон, перед сном таблеточку аспирина и добрую порцию виски... и меньше, чем мы страдают сердечными заболеваниями. А все оттого, что спят хорошо. Так ты говоришь, все знают? И кто же тогда выкупает этого Чигу?

- Говорят, что люди его тейпа.

- Это хорошие слухи! - одобрил полковник. -

то очень хорошие слухи, - уж он-то прекрасно знал, откуда они растут. - Запустить бы еще такую молву, что в бега Ичигаев подался, куда-нибудь за кордон, чтобы поменьше искали. Я бы за это хорошо заплатил.

Славгородский повеселел и мгновенно наполнил рюмки:

- Слухи слухами, а куда ты его, коли не тайна?

Так я тебе и сказал! - мысленно хмыкнул Валерий Георгиевич, а вслух произнес:

- Как не тайна? Страшная тайна! Но тебе я ее раскрою, потому, что умеешь пить. Ну, вздрогнули! Господа офицеры, за отсутствующих здесь дам!

- За дам ─ без закуски! - поддержал его пьяный Аким.

- Правду тебе сказали, - заговорщицки прошептал Максимейко, в три глотка осушив свой стакан, - выкупают его за деньги. Тот человек выкупает, дочку которого Ичигаев в зиндане держал. И не Чигу одного выкупает, а всех, кто причастен к этому похищению. Посчитал он, тот человек, что слишком комфортно живется Чиге в тюрьме и хочет рассчитаться по правде. Может, слышал: око за око, зуб за зуб?

- Очко за очко!

- Такие моменты тоже присутствуют. Приходит по пятницам наемный татарин и пользует в задницу тех, кто достоин того. Двое, я точно знаю, под угрозой подобной участи с собою покончили - Задушили друг друга по взаимной договоренности, но есть и такие, что пятницу ждут с очень большим нетерпением...

Глава 16

Новый мост соответствовал евро стандартам, хоть и строили его русские мужики - строили, как могли, на ухоженной временем технике. Этот объект был последним звеном, замкнувшим Ростовскую кольцевую. Сам Виктор Степанович Черномырдин присутствовал на открытии: резал ленточку и коньяк. В торжественном выступлении особо отметил, что Ростов на До...

Затем последовало знаменитое "вжи-и-и..."

- Ну! - подсказал губернатор Чуб, имея в виду название города.

- Ну, очень надо, - согласился премьер, - надо было давно разгрузить от потоков большегрузного транспорта.

С тех пор минуло полгода. Кольцевую дорогу поминали будто покойника, только добром - всяк "чайник" и "дальнобойщик" экономил на ней шесть часов чистого времени. Но за летом приходит осень, а с ней и пора губернаторских выборов. А что такое евростандарты, если выборы на носу, а в казне и украсть нечего? Это тьфу! - плюнуть и растереть!

Перед въездом на мост замастырили пост ГАИ, повесили новый дорожный знак, что пропускная способность моста отныне считается в размере трех тонн на одну ось. "КАМАЗы", "МАНы" и "Скании" по старой привычке тянулись сюда, ведь шоферы и дети очень быстро привыкают к хорошему. Здесь они получали отлуп и бесплатный совет идти на Москву через город. А это - услуга платная: ну, как ты проедешь через Ростов, минуя экологический пост? Вот там-то и пополнялась казна:

- С вас сорок рублей. Квитанцию можно не брать.

Злые языки говорили, что деньги от экологии, шли в избирательный фонд главного кандидата.

Нет, все таки зря высмеивают тупость российских чиновников, - думал Валерий Георгиевич. Нет преград для их изощренного разума. Мостостроители, возводившие этот объект, конечно, не ангелы: и цемент, и кирпич, и солярка - все это в каких-то количествах ушло на пропой. Но кто из них мог бы представить, что самый обычный мост, после его торжественной сдачи, может служить источником левых доходов, да еще такого масштаба?

Было десять утра. Гаишники мучились от безделья. Максимейко тоже страдал - ужин с запойным кумом растянулся на двое суток - до позднего воскресного вечера. Спали на открытой веранде, в той позе, в которой настигла последняя рюмка, просыпались ни свет - ни заря оттого, что горели трубы.

Аким шевелил большим пальцем в области сердца и сипло стонал. Не открывая глаз, прошлепал прямиком к холодильнику и вернулся с бутылкой водки:

- Будешь?

Максимейко провел ребром ладони по горлу:

- С удовольствием бы, но работа не позволяет.

- Манал бы я такую работу.

Дробно стуча бутылочным горлышком по краю стакана, кум отмерил "похмельную дозу". Максимейко чуть не стошнило. Он вышел во двор, к летнему душу, и час отмокал под струей холодной воды - доводил себя до уровня гомо-сапиенс. Только вид его Славгородскому все равно не понравился. Сам он сидел с просветленным лицом и смотрел на пустую бутылку.

- Ну вот, стало немного легче. До проходной точно дойду. А тебе не советую: вид у тебя больно встревоженный. Как у этой... внезапно проснувшейся совести. Ты б не мучил себя. Пропустил бы пару стаканов да залег до обеда. В морозильнике есть.

- А если просплю?

- Не проспишь. У нашего контингента своя специфика: он очень подвержен утренним стрессам, поэтому все основные события происходят после обеда. Товар ты получишь не ранее двух и это, заметь, в самом лучшем случае. Где, как, и когда, надеюсь, запомнил?

- Да запомнил, запомнил!

- Смотри, не забудь! Ключ на крылечке оставишь, под тазиком. Калитку можешь не запирать - просто подопри кирпичом. И еще... там, на мосту - пост ГАИ: это не совпадение. Ну, не прощаюсь!

А что, может быть, кум и прав? - думал Валерий Георгиевич, - Как говорил Булгаков устами Воланда, "подобное лечат подобным". Эх, жаль, что нельзя!

Он достал из машины аптечку, сделал себе инъекцию. Шприц и пустую ампулу сунул в железную банку из под бычков в томате и утопил в сортире. Через пять минут стало полегче, голова заработала. Впрочем, все, что скрывалось за словами Акима, он понял бы в любом состоянии.

Не секрет, что все основные новости сначала приходят в тюрьму и только потом - на страницы газет. Слух, что Чигу Малого меняют на тридцать тысяч - это уже не новость. Это почти сенсация и каждый из честных сидельцев примеряет ее на себя. Срастется ли эта сделка? - вот главный вопрос, который сейчас мусолят на каждом углу. Особенно после того, как в пятницу не срослось. Если да - начнется ажиотаж: каждый будет решать для себя, где взять искомую сумму в зеленом эквиваленте, как найти нужного человека, который запустит ее в дело? Из камер на волю посыпятся пробные камни... а может, уже? А может, не только посыпались, но и нашли адресата, которого тема кровно интересует? Если так, то скорее всего - это родственник Ичигаева. Что он хочет? - чтобы процесс передачи товара прошел под его контролем. А контроль по чеченским понятиям - это люди с оружием.

А что? - резонно, очень резонно! Даже кум о чем-то догадывается, если точно не знает. Неспроста... ох, неспроста он решил выждать до понедельника. Путает карты или не доверяет? Да нет, не похоже, он тут такого по пьянке наплел! А может, самую малость перестраховался мужик? - тогда этот пост ГАИ точно не совпадение: на мосту всегда многолюдно и, если понадобится, свидетели подтвердят, что товар передан честно. Есть и другой резон: менты - это тоже люди с оружием. Соваться туда "контролерам" будет себе дороже.

Впрочем, версия всегда останется версией, если ее как следует не проверить, - решил для себя Максимейко.

От кумова гаража и до самых окраин Ростова он слежки за собой не заметил. В пути не плутал. Дорогу находил по ориентирам, благодаря хорошей зрительной памяти. И все б ничего, но очень клонило ко сну. Во многом тому способствовал монотонный пейзаж южного Черноземья. На многие километры - посадки, поля, да крыши далеких станиц. Лишь иногда заблистает асфальт свежей дорожной разметкой, завернется в сложной развязке - и снова одно и то же.

Ноль, пустышка - нет здесь ни места для приличной засады, ни даже укромного закутка, чтобы сходить по большому.

На мосту его сразу же тормознули. Конопатый сержант принюхался, попросил предъявить документы. Пришлось доставать красную "корочку" - ту самую, со щитом и мечом.

Сержант укоризненно покачал головой:

- Отдохнули б, товарищ полковник, эдак, и до беды...

- Мне бы ваши заботы, - Валерий Георгиевич досадливо отмахнулся. - Ты лучше скажи, кто из ваших, в пятницу был на дежурстве?

- В пятницу? - конопатый гаишник немного забеспокоился, - так это как раз наша смена. Обычный день, без аварий и происшествий. Составлено шесть протоколов. Если кого и обидели - так всем ведь, не угодишь. Бумаги наверх пошли, обратного хода уже не будет - у каждого ведомства свои заморочки... а может, случилось что?

- Пока не случилось, - строго сказал Максимейко, - но может в любой момент. Боевые патроны, надеюсь, еще не пропили?

Сержант ухмыльнулся своим потаенным мыслям, отрицательно замотал головой:

- Мы малопьющие, Валерий Георгиевич.

Надо же, с полвзгляда сфотографировал, ишь ты, какой глазастый!

- А скажи-ка мне...

- Сержант Тарасюк.

- Скажи-ка мне, сержант Тарасюк, ты лично, ничего подозрительного в пятницу не замечал?

Гаишник задумался, в желтоватых глазах блеснул огонек:

- Машина одна тут крутилась - импортный "Джип" армейского образца. Ух, резина на нем широченная! Цвет черный, не очень приметный. Номера недавно получены. "И 27-93 ЧИ" - кажется так, точно помню, в сумме двадцать один. Не машина, а бабушкино трюмо: кругом одни зеркала. А вот кто в ней сидел и сколько их было - того не скажу. Лейтенант наш с ними беседовал. Начал, было, протокол составлять, да передумал. Видать, разошлись миром.

- Лейтенант здесь? Позови-ка его.

- В том то и дело, что нет. С того самого дня на больничном. Наталья, супруга его, позвонила вчера, сообщила. Доехал, короче, домой, поставил машину в гараж, а у входа в подъезд сзади его чем-то по голове...

- Ну, вот, а ты говоришь, ничего не случилось. Думаешь, это они?

- Может быть, и они, только навряд ли. Претензии к ним были пустячные: аптечка просрочена, ручник не держал. Да и Пашка - лейтенант в смысле - меру свою знал. Да нет, скорее всего, случайность!

Максимейко уже напрягся, как гончая, взявшая след. Он сержантского оптимизма не разделял, выжимал конопатого, как лимон: что за "джип", бывал ли здесь раньше, в каком именно месте долго крутился?

Тарасюк в иномарках не разбирался. Из обилия знаменитейших фирм различал разве что "Мерседес". И то, потому, что там, "в железном кружочке", наш старый советский "знак качества".

"Джип" в угоне не числился, был оформлен на имя Левона Багдасаряна, жителя города Грозного. В районе моста появился впервые. Вел себя очень странно. Как странно? Несколько раз шофер останавливался, выходил из машины к обочине, потом возвращался. Вроде, чего-то искал. А больше всего крутился в районе лесного массива. Ушел направлением на Ростов, если, конечно, никуда не свернул. А это не мудрено: сколько станиц, столько проселков!

Не густо, товарищ полковник, - корил себя Максимейко. Готового плана действий у него еще не было, способности размышлять тоже. Есть ли резон у загадочных контролеров держать в голове силовую акцию? - ответ на этот вопрос зависел от множества составляющих. Прежде всего, от того, какой объем информации протек на свободу из широких ворот тюрьмы.

- Разрешите идти? - тактично повторил Тарасюк, понимая, что строгий полковник не слышит его.

- Что? - встрепенулся Валерий Георгиевич, - ах, да, идите. Впрочем, не разрешаю: добрось-ка меня, Тарасюк, до места, о котором ты говорил. На моей же машине вернешься обратно.

- А вы?

- Я? Здесь же недалеко? - пешком доберусь...

Леса и лесочки в донских степях встречаются реже, чем в пустыне оазисы. Деревья растут на разграбленных скифских курганах, да в руслах высохших рек. А этот зеленый язык тянулся от самого Дона. Наверное, был он когда-то очень большим притоком. Примерно посередине лесок прорезала федеральная трасса. Водители такси и автобусов - те, что "бомбят по межгороду", обязательно здесь всегда останавливались. Очень удобно: "Перекур пять минут! Мальчики влево, девочки - вправо!" Судя по обилию троп, здесь даже водились ягоды и грибы. Но этой засушливой осенью выжила только трава.

Валерий Георгиевич остался один. Он бездумно сидел на пыльном пригорке. Машина ушла. Действие стимулятора кончилось. Его снова канудило. От этой болезни всегда помогал старый проверенный способ: с головой окунуться в работу. Но в нынешнем состоянии он был не способен мысленно разгребать столь сложные ситуации. Эх, знать бы с чего начать! Подзарядиться, что ли? - в кармане еще оставались две порции сиднокарба.

Да! Это и есть тот самый непредвиденный случай. Только сегодня, сейчас, а больше - ни-ни, - сказал Максимейко внезапно проснувшейся совести и сунул одну под язык. Потом заставил себя подняться.

Отпечатки широких протекторов накладывались один на другой. Таинственный джип проехал здесь несколько раз. Он крутился не на асфальте, а у самой границы леса, потому-то так наследил. Встречались участки, где таких отпечатков было особенно много.

Следы! Если в пятницу здесь кто-то был, должны остаться следы! - это была первая здравая мысль с момента душевного кризиса. - Что может быть проще? Когда-то и он сам разработал хренову тучу таких операций. Главное в этом деле правильный выбор позиции наблюдателя. Должно быть такое место, откуда как на ладони: и мост, и гаишники, и подъезды к засаде.

Долго плутать не пришлось. Приземистый холм, поросший деревьями, был в своем роде господствующей высоткой. На вспаханных подошвами склонах дыбом стояли пласты прошлогодней листвы. Кругом валялись окурки. Много окурков. Судя по их количеству, в дозоре стояли двое. Один пялился в оптику, пока не устанут глаза, другой наводил на объекте порядок. Кусты и ветки деревьев, мешающие обзору, были обрезаны с двух сторон и собраны в общую кучу. Это наводило на размышления: не от великой же скуки столь трудоемкий процесс?

Максимейко подошел ближе. С вечера пятницы не прошло и трех суток, а листья уже потемнели, начали осыпаться. Еще бы, такая жара! Сквозь образовавшиеся проплешины просвечивали крупицы рыхлого грунта. Полковник привстал, обошел тайник по периметру, выбрал несколько крупных веток у самого основания кучи. Держась на них, как за слеги, отодвинул ее чуть в сторону. Из-под слоя пожухшего дерна выглянул край промасленной ткани. Ну-ка, ну-ка, посмотрим, что там? - руки легонько скользнули по гладкой поверхности: знакомые очертания, утолщенный ствол... ну, конечно же, ВССК - снайперская специальная крупнокалиберная винтовка с интегральным глушителем, как говорится, готовая к употреблению.

Времени у охотников хватило на все. Только убрать за собой как следует, не успели. Сидели, наверное, до позднего вечера и в самый последний момент решили оставить оружие здесь.

Сверток был довольно увесистый. Ухоженный ствол лоснился на солнце. К оружию прилагались четыре обоймы с патронами СЦ-130 калибра 12,7. В отдельном мешочке из замши хранился прицел с импортной "цейсовской" оптикой - продвинутый снайпер переделал оружие под себя.

Опять информация к размышлению: если это профессионалы, то почему они так наследили, а если обычные уголовники - откуда у них такая крутая игрушка? И что, интересно, можно найти в том месте, где будет сидеть основной контингент? Нет! Этот лес поистине полон сюрпризов!

Полковник окинул взглядом внутренний сектор обзора. Рамка прицела отыскала знакомый пригорок. Кажется, здесь он отпустил машину и впервые задумался о следах.

Действие сиднокарба постепенно усиливалось. Свежие мысли боролись с тупым равнодушием и уже рвались на свободу - эдакое пограничное состояние, когда проще и действенней рассуждать вслух.

- А если предположить, что с другой стороны леса есть точно такая же точка: снайпер плюс наблюдатель? - спросил у себя Максимейко, - если им уже что-то известно? Тогда это будет уже не контроль, а...

Валерий Георгиевич сначала почувствовал, как холодеют кончики пальцев и только потом осознал, насколько приблизился к истине. Первый раз за сегодняшний день ему захотелось курить.

- Вот тебе и Чига Малой, - сказал он в сердцах, - ну, всем почему-то срочно понадобился! Настолько понадобился, что цена за него уже измеряется жизнями. Всех бы племянников дядюшки так опекали - глядишь, и порядка в этой стране было бы больше. Нет, что-то в этой истории я прочитал невнимательно.

Глава 17

Шел двенадцатый час. Дорога давно ожила, но машин на ней было сравнительно мало. Основная масса водителей нашла объездные пути. Везла свои кровные мимо широких карманов гаишников. Что поделаешь, рынок! Как говорил Чубайс, деньги уходят туда, где им комфортней.

Максимейко прикрутил оптику и поймал на мушку свою машину. Сверился с дальномером: чуть более пяти километров, а видно все до мельчайших подробностей, даже ключ в замке зажигания. Он еще раз окинул взглядом бесконечную ленту дороги и уперся глазами в знакомые очертания: Ба! Двух таких "Мерседесов" в Ростове быть не могло, Черкес бы такого не потерпел. Ну, здорово, дедуля, твой-то здесь какой интерес?!

На посту законника знали. Никто ему не свистел, не махал жезлом. Он сам, как законопослушный водитель, тормознул у линии "стоп" и свернул на парковку. Вышел не торопясь и вежливо "поручкался" со всеми, кто подошел.

Дедушка был один, без положенной по статусу свиты: старый, списанный полковой конь, а мнит себя Буцефалом! Вот только гардероб давненько не обновлялся: те же шорты чуть ниже колен, да тапки на "босу ногу". Но майку надел другую, из более плотной ткани.

Если взглянуть неопытным глазом, пост ГАИ жил привычной, размеренной жизнью. Но Валерий Георгиевич сразу почувствовал: что-то произошло: трое сотрудников зачем-то "шмонали" автобус "Ростов - Минеральные Воды", остальные стояли с автоматами наизготовку. Четверых человек вывели из салона и увели в служебный вагончик. Оставшиеся пассажиры пешком перешли через мост. Пару минут спустя, за ними проехал автобус.

Итак, что-то произошло. Если гаишники схватились за автоматы - что-то из ряда вон. Можно было сходить на пост и все выяснить, но встреча с Черкесом не входила в планы полковника. Он решил выждать, прилег на сухую траву и вдохнул полной грудью забытый запах степной полыни.

Максимейко устал: кочевой неустроенный быт, каждодневное "надо". Он очень быстро добился всего, что хотел, и столь же быстро все потерял: детей, жену, лучшего друга...

"Не боится собаки волк, да не любит, когда она гавкает", - говорил покойный Петрович, имея в виду гаишников. Залезая за руль "Жигулей", он пристегивался ремнем безопасности и всегда повторял эти слова. Каждый человек по жизни какой-нибудь зверь: кто медведь, кто лиса, кто заяц. Петрович себя относил к серым матерым хищникам. Он был вожаком, лидером. Не каждому в жизни светит стать инструктором подрывного дела в Академии ГРУ Генштаба. Он всегда был уверен в себе, даже когда выходил на последний след.

Чем закончилась та охота, весь отдел запомнил надолго. От Петровича хоть что-то осталось: опознали его по безымянному пальцу с обручальным кольцом.

Было следствие. Максимейко сам взялся за это дело. Вот тогда все и всплыло: что это за Центр Стратегического Планирования, и какую стратегию там планируют. Он копал глубоко. Там где положено, отметили рвение молодого полковника и вызвали на беседу. Но не "туда, куда следует", а на ковер к своему непосредственному начальнику. В кабинете у шефа находилась невзрачная личность, как призрак, сидела на краешке стула. Но в присутствии этой личности даже шеф нервничал и потел. Он тоже, наверное, чувствовал себя "на ковре".

Валерию Георгиевичу вежливо попеняли, что, дескать, не стоит быть таким любопытным и въедливым, что имея жену и детей, нужно больше думать о них, что наличие Центра в недрах Системы само по себе нонсенс, а значит - военная тайна. В общем, "вы меня понимаете..."

Вот так: государство на ладан дышит, а все продолжает темнить!

Уголовное дело заглохло само по себе. Не по причине того разговора. Просто все вокруг запахло дерьмом. И страна, и люди в этой стране учились жить заново. Например, его Танька. Из жалких процентов немецкой крови, что текла в ее ушлых жилах, она выжала невозможное: сначала уехала в Гамбург, вроде как, по гостевой визе, потом забрала детей, да там и осталась.

А кто б, не остался?! - "успокаивала" соседка.

Да, фрицы совсем с ума посходили: дали этой дуре квартиру и множество разных льгот. Живет теперь, в ус не дует, чувствует себя стопроцентной немкой - научилась считать деньги. Сортир у нее больше его квартиры, государство с детей пылинки сдувает.

Через год после отъезда Танька написала письмо, просила развода: прости, мол, Валера, но я очень хочу жить и очень устала бояться за тебя, за себя, за детей...

А этот невзрачный тип, что стращал его мертвым взглядом в кабинете у шефа, взял да и помер: выбросился из окна знаменитой высотки.

Максимейко услышал, как остановился автобус и сразу открыл глаза. В древнем "Икарусе" работали только одни двери. Это слегка облегчало задачу, ведь нужно было зафиксировать всех.

Пассажиры делились по признакам пола и разбегались по придорожным кустам. Последним вышел мужчина с длинной седой бородой. Именно мужчина, а не старик, разведчика не обманешь. Был он одет в ослепительно белый комбинезон, в руке держал небольшой чемоданчик.

Стало быть, прибыли, собираемся выходить, - насторожился Максимейко. - Ничего себе, остановка по требованию. Ну что же, добро пожаловать! - он почему-то решил, что это и есть стрелок, хозяин бесхозного карабина.

Автобус скрылся из виду. Старик проводил его быстрым взглядом и двинулся в обратную сторону. Он шел, опустив голову, слегка загребая левой ногой. Поравнявшись с пригорком, на котором сидел полковник, негромко сказал:

- Там, на посту, я видел вашу машину и сразу же понял, что вы где-то здесь. Выходите, Валерий Георгиевич, вам нечего меня опасаться: эта работа оплачена мной, я и есть настоящий заказчик.

Максимейко решил, что молчать и таиться бессмысленно.

- Если даже и так, это ничего не меняет, - ответил он столь же спокойно и равнодушно. - Я буду иметь дело только с одним человеком, и это оговорено условиями контракта. Шагай от греха, прохожий. Самозванцев в России не любят, могут накостылять.

- У меня на руках ваша расписка и второй экземпляр контракта.

- Засунь их себе в задницу.

Прохожий заметно занервничал:

- Но послушайте, обстоятельства изменились: тот, кто беседовал с вами в Москве, уже неделя, как мертв.

- Это ничего не меняет, - упрямо повторил Максимейко.

Переговоры все больше заходили в тупик.

- Ладно, - сплюнул старик, - в моем чемодане, остатки твоего гонорара. Слышь, буквоед? - хватай и п...дуй отсюда, без сопливых управимся. И оставь в покое мой карабин. Ему сегодня предстоит поработать.

Полковник решил, что такой поворот дела его тоже не очень устраивает: стоило наживать горб, чтобы сойти с середины дистанции?

- Хрен с тобой! Поднимайся сюда, знакомиться будем. Только учти: убивать тебя мне не резон. Бить тоже не стану, так... слегка попинаю, если сильно попросишь или, вдруг, убедительно не докажешь, что ты - это ты, а не кто-то другой. Да одежду попроще надень - здесь слишком пыльно.

Прохожий согласно кивнул, скинул белоснежный комбинезон и вывернул наизнанку. В руках у него оказался легкий добротный комок с раскраской под жухлый осенний лист.

М-да, - Максимейко присвистнул, - чтоб попинать такого без ущерба для собственного здоровья, нужно еще две недели не пить! А еще маскируется под дедулю. Да на нем лошадь в цирке возить! Ишь, как ногами сучит - чисто племенной жеребец!

Стрелок в три прыжка взлетел на пригорок и с виду совсем не запыхался.

- Если все упирается в доказательства, есть у меня документ надежнее вашей расписки.

- С удовольствием погляжу.

Он опять перешел на "вы", - констатировал Валерий Георгиевич, - стало быть, уважает, признает, что беседует с равным. Впрочем, куда ему без полковника Максимейко? - при этом раскладе у меня на руках все четыре туза. Закушу удила - и кранты! - не видать ему Чиги Малого, как бабушке прожиточный минимум. А Чига ему край как нужен, знать бы еще зачем?

Незнакомец достал из сумки старую потертую фотографию. Такие снимки хранили во внутреннем кармане полевой гимнастерки вместе с комсомольским билетом и последним письмом из дома. Сколько их, отщелканных стареньким "ФЭДом", впитали в себя историю неизученных войн! На снимке унылый афганский пейзаж, глинобитные стены пуштунского кишлака и два пацана перед спешенным с неба "МИ-8". Не "вертушка", а решето! - в фюзеляже дыры, величиною с кулак, перебитая лопасть винта...

Обычный любительский снимок. Качество не ахти. Но такой не подделаешь. Все, от выцветшей надписи до вальяжных поз пацанов - и есть высшая правда, та, что зачтется на Страшном суде.

- Я узнал его, - сухо сказал Максимейко, - хоть это и мудрено. И тебя я тоже узнал. Скажи мне, а кто из вас будет Мансур?

- Я.

Полковник кивнул:

- Помню, я слышал твой позывной в горах Торо-Боро. Что ж ты, вроде и большенький, а ружьишко так плохо припрятал?

- Почему плохо? - специалист сразу отыщет и дальше копаться не станет, а дурак... дурак сюда не полезет.

Максимейко снова кивнул:

- Я мог бы тебе помочь. Наш контракт останется в силе, если расскажешь, зачем тебе Чига.

- Честно? - Мансур почесал в бороде.

- Как на духу.

- Если честно, тогда я и сам не знаю. Его используют в темную, сразу по нескольким направлениям, сразу и не поймешь, которое из них главное. Одно лишь могу сказать, как его ведущий куратор: парнишка мне нравится. Ему бы в другое время родиться, да при другом дяде. Жизнь топчет его и трамбует, а он поднимается, чтобы снова карабкаться в гору. С таким завидным упорством... скоро с ним многим придется считаться.

- Здесь я с тобой согласен: широко шагает, паскудник, как бы штаны не порвал. Где он - там сплошной серпентарий... ты работаешь на Россию?

- Хотелось бы верить. Во всяком случае - на Москву. Но больно она припахивает просроченной кока-колой.

- Слышал по радио, Шеварнадзе ушел в отставку. Говорят, собирается в Грузию.

- Это всего лишь слухи, но они похожи на правду. Моим руководством уже принимаются превентивные меры: в горах Ингушетии и Чечни открываются медресе, готовятся люди, умеющие стрелять по первому слову муллы.

- Что-то типа народного ополчения?

- Да, но с изрядною дозой религиозного фанатизма. Это работа на перспективу. Крыша наша значит, можно предположить.

- Чига здесь при делах?

- Он уроженец Абхазии.

- Поня-ятно. Его кто-то хочет убить?

- Не то слово хочет - спит и видит бедного парня клиентом гробовщика. Три неудавшихся покушения за последние две недели. И это в тюрьме, практически, на глазах у милиции! Представляешь, какие деньжищи вбуханы в осуществление этой мечты?

- Сейчас, как я понял, будет четвертое? За что же такой почет? - спросил Максимейко, почти не надеясь на честный ответ.

- Хочешь верь - хочешь нет, - ногтем большого пальца Мансур черканул по зубам, - но это обычная уголовщина. Случай, конечно, не ординарный. Некий питерский апельсин (в узких кругах он известен как Фармацевт), хочет поймать удачу за сиськи. Одной рукой ухватить сразу за две: подмять под себя Гогу Сухумского и войти в нефтяную элиту.

- Харя не треснет?

- Он считает, что нет. Похищение дочери полковника Векшина это его заказ.

Максимейко присвистнул:

- Вот блин! Все, как в русской народной сказке: Чига - Кощей Бессмертный, похититель прекрасной царевны. Но тут прилетает лихой Фармацевт, хватает его за яйцо и спасает Забаву Путятичну. В чистом осадке - пир на весь мир, скорая свадьба, полцарства в придачу и очень высокая крыша. Остается всего ничего - уничтожить Кощея, дабы никто не узнал, что герой на белом коне и есть Змей Горынович.

- Лихо у тебя получается, - Мансур невесело усмехнулся. - Только сказочка вышла какая-то куцая. Нет в ней ни слова о Гоге Сухумском.

- Что о нем вспоминать? Георгий Саитович далеко, в тридевятом царстве, сидит на высоком дубу, в кованом сундуке. По большому счету, он и есть золотое яйцо, в котором вся сила Кощея. Уничтожат его - и что от Малого останется? В лучшем случае - вечный стрелочник, на которого можно списать все дядюшкины грехи. Чем Фармацевт, и воспользуется.

- Если успеет! - Мансур изящно закончил фразу и в упор взглянул на полковника, - видел дедушку на мосту?

- Черкеса? - успел познакомиться. А он здесь, с какого краю?

- О самолете что-нибудь слышал?

- О каком самолете? - Валерий Георгиевич тяжко вздохнул. - Ты, брат, прости, я с пятницы не в кондиции: отрабатывал твой контракт, усиленно спаивал кума. Уж просвети дурака, хотя бы в общих чертах.

- Честно сказать, я и сам не богат информацией, - Мансур осторожно погладил приклад ВССК. - Суть дела в том, что в городе Минеральный Воды несколько отморозков угнали автобус с детьми. Кое-какое оружие у них, естественно, было, на ОМОН с рогаткой не прыгнешь. В обмен на заложников они получили несколько АКМов, наркоту и, как я уже говорил , самолет "ИЛ-76" Мурманских авиалиний. А теперь самое интересное.

- Ну! - Максимейко услышал хруст прошлогодней листвы под собственным задом.

- Было у них и еще одно требование: доставить на борт самолета трех постояльцев ростовской тюрьмы, в том числе - и нашего Чигу!

- Ты прав, - без раздумий согласился полковник, - это Георгий Саитович, да больше и некому.

Глава 18

Слухи о том, что наш самолет затребовали угонщики, тотчас же распространились по городу. Да и после того, что случилось в баре, ночевать в семейной гостинице Мордан передумал. Нужно было линять из города как можно скорей. До утреннего автобуса на Ростов была еще целая куча времени, а на местном извозе ломили такие цены, что дешевле вернуться в Мурманск.

- На Ростов, говоришь? Время позднее, путь неблизкий, бензин дорожает. Оплатишь дорогу туда и обратно - можно будет подумать.

- А конкретно?

- Конкретно? - гони два косаря. Хочешь дешевле - ищи попутчиков.

Мордан отошел в нерешительности. На деньги он был жадноват.

- Попутчики! - бормотал он себе под нос, - где их возьмешь в девять часов вечера?

И тут в его голове созрел изумительный план. Со словами "ладно, поищем", он поспешил к знакомой "тошниловке".

Как Сашка и ожидал, его недавние жертвы были еще там. Они давно оправились от побоев, насколько возможно в походных условиях, привели себя в божеский вид. И теперь обмывали свою неудачу. Она им все больше казалась случайным стечением обстоятельств. Все громче звучали слова о скором реванше. Эх, что они сделают с тем мужиком, "если поймают в следующий раз"!

Внутрь Мордан заходить не стал. В уютном тенистом скверике было много пустых скамеек, а ждать он привык. Огромный серебряный месяц катился по униженным крышам и окрашивал листья в причудливый цвет. По асфальту гуляли тени. В близлежащих домах завывали цепные псы - собаки всегда чуют мое присутствие и ведут себя очень нервно.

За пять минут до закрытия, громко хлопнула дверь заведения. "Быки" вышли на улицу.

- Значит, так, - подвел итог выступлениям их заводила. Это был тот бедолага, что первым нарвался на Сашкин крюк, - завтра с утра мы с Вованом дежурим на автовокзале, а Снайпер с Помехой трутся в районе аэропорта. Кто первым козла заметит - зовет остальных. Подходим толпой - и мочим.

"Быки" жаждали крови. В каждом их шаге просматривалась агрессия. Они махали руками таксистам и частникам, но в таком состоянии остановить машину практически невозможно: человек, рискнувший заняться извозом, уже готовый психолог. Опасность он чувствует за версту и таких пассажиров всегда игнорирует.

Около получаса "попутчики" бестолково толкались на месте, потом все же решили добраться пешком до ближайшей стоянки такси. И так оказались в сквере, где их поджидал Сашка. "Здравствуй, Маша, вот он я!"

Наверное, эти быки были в прошлой безгрешной жизни королевскими мушкетерами. Кодекс чести сидел в них также плотно, как литр на брата - для завзятого дуэлянта звать милицию всегда западло. Да и Сашка Мордан свое дело знал хорошо. Такую возможность он свел к минимуму. Через пару минут все четверо лежали в "отключке", а он выгребал на свет содержимое их карманов. Всего набралось рублей восемьсот, плюс три золотые цепочки и один пистолет, стреляющий газом. От местных джентльменов удачи даже я ожидал большего. И как они семьи кормят с таким вот, подходом к работе?

На автовокзале Мордана уже узнавали, до того примелькался.

- Ну, что, командир, надумал? - лениво спросил знакомый таксист. Он почти уже не надеялся.

- Ладно, уговорил! - Сашка махнул рукой, - но только учти: В машине буду курить, ругаться и пить водку, если найдем.

- Конечно найдем! - ухмыльнулся водила. - За деньги найдем хоть бабу!

Ночная дорога скучна: бегущий свет, бегущие тени, вечные звезды и мысли в нетрезвой башке, как дальний свет галогенок встречных автомобилей - приблизятся, ослепят и ветром промчатся мимо.

Ну вот, - думал Мордан, - я и уехал. Уехал... а дальше-то что?

На ближайшем посту ГАИ их тормознули. Сержант с автоматом сунул в морду зажженный фонарик:

- Вас прошу выйти!

- А в чем, собственно, дело? - полез в бутылку водитель.

- Совершено преступление, работает план "перехват", - пояснил гаишник и щелкнул затвором. - Может, помочь? - хмуро добавил он, обращаясь к Мордану.

Подошли еще двое, на ходу доставая оружие. Пришлось выходить.

Скинуть все и прикинуться дураком? - с тоскою прикидывал Сашка. - или идти на прорыв? Эх, была - не была!

Он думал, что это быки написали заяву о недавнем гоп-стопе.

- Стоять! - мысленно крикнул я. - Не валяй дурака, Мордан, они ничего не найдут!

Золото, газовый пистолет и даже наличные деньги, что лежали у Сашки в нажопном кармане, с легким хлопком растворились в прошлом.

- Антон?! - изумился Сашка, почувствовав вибрацию воздуха. - Ты где, почему я тебя не вижу?!

Он был потрясен и буквально упал на капот. Ноги уже не держали.

- Надо же, как нажрался, - флегматично отметил кто-то из темноты.

Гаишник закончил личный досмотр и теперь изучал документы:

- Так... накладная... справка о смерти. Теперь все понятно, товарищ Ведясов. Нет, это не Ичигаев, - пояснил он товарищам по оружию.

Те отошли, не скрывая досады, и скрылись в патрульной машине.

- Не хочу вас расстраивать, гражданин, - продолжил сержант, козыряя Мордану, - но ваш самолет улетел.

- Как улетел, куда?

- В Турцию. А может, в Израиль. Кто ж его знает, куда их теперь угоняют? Я вам, конечно, сочувствую, но знаете... пьянство не выход. И счастливого вам пути!

- Хороший мужик. Между прочим, не берет взяток, - подал голос таксист, выезжая на пустынную трассу. - Ищут. Все время кого-то ищут. Пропадает страна.

- Ты что-то там намекал насчет водки, - хрипло сказал Сашка, проверяя свои карманы.

Все было на месте: и деньги, и золото, и газовый пистолет.

Я вернулся, когда самолет набрал высоту. Сделал это привычно и буднично, легким движением разума. Говорят, точно так же блуждает душа покойника первые девять дней. Не знаю, не пробовал.

Было гулко и пусто. Все собрались в первом салоне. "Злые чечены" держались кучно, как и положено волчьей стае. На небольшом пятаке между рядами кресел и закрытой бронированной дверью, ведущей в кабину пилотов, царило веселье. Шанияз, привстав на колено, отбивал ладонями ритм, а Мовлат танцевал "Лезгинку", задрав к потолку черную бороду. Старый Аслан сторожил заложника. Хмурил дремучие брови, но в душе улыбался и тоже отбивал такт. Танцор то и дело терял равновесие - самолет сильно качало.

Никита прикрыл тяжелые веки. Ему вкололи снотворное и добрую порцию депрессанта. Спецназовец пытался вздремнуть, но получалось плохо: от перепада давления заложило уши, правая рука затекла - он был пристегнут наручником за верхнюю багажную полку.

Яхъя занял место возле иллюминатора, но за борт не смотрел, был хмур и сосредоточен, так как рылся в медицинской аптечке. Одноразовый шприц торчал между пальцев искусственной дулей. Рука, в предвкушении кайфа, сладострастно подрагивала. Он решил раскумариться по полной программе, поощрить себя за долгое воздержание и за первым "приходом", вдогонку поймать второй.

Все было готово, но Яхъя не спешил: придирчиво искал подходящую вену, оттягивал грядущее удовольствие.

Наконец, он решился и, роняя слюну, склонился над правым локтем. Тупая игла с треском вспорола кожу. Долгожданное зелье хлынуло в организм. Страдалец откинулся в кресле, сверкая белками глаз. На смуглом лице проступил кирпичный румянец. Разовые шприцы покатились по полу к хвосту самолета.

- Убейте его! - закричал наркоман через пару минут. - Убейте его, убейте! Побойтесь огня, уготованного неверным, топливом для которого станут люди и камни!

В руках у него затряслись старинные четки.

Аслан понимающе ухмыльнулся. В тюрьмах и зонах он насмотрелся всякого и Яхъя, по его мнению, вел себя ожидаемо. Так что, если войти в его разум, никто ничего не должен заметить.

- Ты мог бы убить детей? - по слогам произнес я.

- Мог бы, - ответил Яхъя, не задумываясь, и завертел головой, рождающей чуждые звуки. - Кто это сказал, Шанияз?

- Ты хотел не оставить им шанса приобщиться к истинной вере? - жлобским тоном продолжил я, потешаясь над его замешательством. - Не подобает безгрешной душе умирать иначе, как по воле Аллаха, по писанию с установленным сроком.

- Бисми-ллахи-р-рахмани-р-рахим! - Яхъя здесь же, в кресле, попытался встать на колени, но не смог удержать равновесия. Он тяжело завалился на бок, ударился головой о пластик иллюминатора и замолчал.

Самолет, натужно гудя, продолжил набор высоты. Его бросало из стороны в сторону, но он тяжело выгребал, цеплялся за небо напряженными крыльями, старался пробить мутную пелену, перепрыгнуть грозовой фронт.

Аслан психанул первым: ворвавшись в кабину пилотов, с порога полез в бутылку.

- Что, шайтан, картошку везешь?

Ему никто не ответил.

За главным штурвалом сидел Мимино. Командир корабля удостоился кресла второго пилота. Рядом с ним пристроился штурман - он что-то чертил на планшете и был вполне адекватен. Бортинженер с бортмехаником уткнулись в приборы контроля, смотрели тупо и безучастно. Радиостанция работала на прием. Марконя крутил настройку гетеродина. Передачу прогноза погоды начисто забивали помехи.

Салман контролировал кабину пилотов. Он примостился на откидном стульчике у двери тамбура и тоже

нашел себе развлечение: подбрасывал вверх пистолет, ловил его указательным пальцем и прокручивал несколько раз. Ковбойская шляпа сползла на брови.

Аслан успокоился и присел рядом на точно такой же откидной стульчик. Сосед невольно посторонился, спрятал пистолет в кобуру и только потом пояснил, поправляя шляпу:

- Обходим грозовой фронт.

- Не обходим, а пробиваем, - поправил его Мимино и отвернулся. В широко расставленных черных глазах искрились крупицы счастья. А может, отблески молний, расцвечивающие серебром полукруг фюзеляжа.

С уходом Аслана, джигиты немного расслабились. По кругу пошел "косячок", забили другой. Даже Яхъя согласился "пыхнуть", хоть был уже весь во власти галлюцинаций. Сначала он плакал навзрыд, потом, вдруг, начал смеяться. Слезы текли по небритым щекам, и он задыхался, глотая разряженный воздух. Мовлат и Шани, "добили" еще одну "пяточку" и тоже начали подхихикивать - заразились его смешинкой. Это была истерика, психологическое похмелье после мощного нервного выплеска. Бурная радость всегда сменяется полной апатией. За ней обязательно следует взрыв, а в нем - неуемная жажда новой агрессии.

Я понимал, что добром это дело не кончится, не тот контингент. В конце концов, они растерзают заложника, а потом - летунов, а потом - любого другого, кто подвернется под горячую руку.

Никита это прочувствовал не хуже меня и спокойно прощался с жизнью, не веря в счастливый ее исход. Он мечтал лишь об одном: прихватить с собой хоть одного, хоть самого завалящего из врагов, туда, за грань бытия.

- Не дрейфь, - мысленно поддержал его я, - чуть что выручу!

Он вздрогнул, как от удара, затряс головой и ничего не понял. Решил про себя, что это какой-то "глюк". Но надежда осталась. Робкая надежда на чудо.

Мне оставалось эту надежду слегка подсветить делами. Единственное, что я мог в нынешнем моем положении - спрятать Никиту в прошлом. Это не так уж мало, только мне почему-то казалось, что последний хранитель Сокровенного Звездного Знания должен быть способен на большее.

Сквозь дерево и железо я еще раз взглянул на свое тело, пистолет под подушкой, расслабленные ладони. Да, без посторонней помощи мне из гроба не выбраться. Никита в наручниках, экипаж под прицелом. Что делать? Человек в теле... избитое выражение, а звучит как-то двояко. Если войти в чей-нибудь разум, преодолеть сопротивление материала... и тут меня осенило: а почему в разум, своего что ли нет? Я в воздухе, впереди грозовой фронт - океан дармовой энергии. Если ее сконцентрировать, оживить, подчинить своей воле?

Я вышел сквозь пластик иллюминатора, завис в районе крыла, сосредоточился. Увидев зигзаг подходящей молнии, поймал ее временные рамки и вошел в резонанс с нужной точкой. Две частички Великого Космоса слились воедино. Внутри меня бушевала бездна. Окунувшись в нее, я стремительно наливался холодной мощью, пока не увидел со стороны, что я теперь собой представляю - потрескивающий ослепительно-белый шар с бегущими по поверхности языками голубоватого пламени.

Самолет, как ужаленный, дернулся влево. Приборы контроля заплясали канкан. Бортовое освещение село -

наверное, переборщил, так и в штопор недолго свалиться. Я резко ушел к хвостовому отсеку, сметая с себя излишки энергии.

Когда я вернулся в салон, там уже пахло бедой.

- Что, падла, не выгорело у тебя?! - свирепо орал Яхъя, приступая к Никите с ножом. В побелевших зрачках застыло безумие.

Подопригора отклонялся назад - влево. Готовил к удару правую ногу. Весь смысл своей оставшейся жизни он связывал с этим броском и выжидал, выжидал...

- Маму твою! Тебя самого! Всю твою домовую книгу! - свирепо орал спецназовец. Внутренне он был совершенно спокоен и лишь имитировал ярость. - Привык, педераст, жопу свою прикрывать бабскими юбками да детскими ползунками, еще и вые...! Выгорело у него! Совесть у тебя выгорела! А вместо сердца - кисет с анашой!

Яхъя коротко взвизгнул и сделал короткий выпад ножом:

- Ча-а-а!!!

Никита тоже вложился в удар, но в этот момент самолет завис и упал в воздушную яму. Это скомкало обе атаки, пришедшиеся на мгновение невесомости. Широкое лезвие вспороло обивку кресла, ботинок с высокой шнуровкой с шелестом врезался в воздух. Силумин - очень хрупкий металл. Багажную полку вырвало с мясом и она по сложной параболе опустилась на загривок чеченца.

- Ш-ш-акал! - прошипел Яхья, пытаясь подняться на ноги.

Мовлат с Шаниязом еще не успели опомниться и решить для себя, что делать: вставать на защиту заложника, которого почему-то опекает начальство, или помочь подельнику? Массивная железная дверь все рассудила за них. Распахнутая мощным пинком, всей своей массой, она разметала собратьев по косяку в разные стороны.

- А ну прекратить! - зарычал бородатый Салман, вылетая из тесного тамбура.

Он тут же об кого-то споткнулся и тоже свалился на кучу малу, с размаху огрев чей-то бритый затылок пистолетом, зажатым в руке. Никита валялся в самом низу, почти без движения. Кто-то стоял на его наручниках, рука была на изломе. Ноги тоже заклинило. С одной стороны - кресло, с другой - клубок потных, матерящихся тел.

Глава 19

В новой своей ипостаси я вошел в самолет сквозь лобовое стекло. Прошил его насквозь и вынырнул вместе с дымом прямо по центру приборной доски. На панелях задергались лампочки, что-то несколько раз щелкнуло, сработал какой-то зуммер. Если я где-то и навредил, то не очень: самолет продолжал лететь, а это самое главное.

- Не шевелись, - еле слышно сказал командир корабля, - я слышал о шаровых молниях. Они реагирует на любое движение.

Мимино побелел. Он сидел, вцепившись в штурвал и выпрямив спину. В его напряженных глазах я видел себя как в зеркале: сверкающий сгусток плазмы размером с футбольный мяч. Когда на лице затрещала щетина, глаза его чуть ли не вылезли из орбит. Запахло паленой шерстью. Тогда я поднялся чуть выше и замер под потолком.

- А-а-а! Шевелись - не шевелись, все равно амбец: не упадем, так сгорим! - сказал бортмеханик.

- Эй, ты, - просипел Мимино, тыча трясущимся пальцем в сторону бортрадиста, - ну-ка ходи сюда. Попробуй включить передатчик. Если получится, гукни на землю, можешь даже на своей частоте: "Попали в грозовой фронт. На борту пожар. Приборы выходят из строя. Идем на вынужденную". Если спросят координаты, честно скажи: того я и сам не знаю.

- Не надо, - мрачно сказал Аслан, - не надо никому ничего говорить. На все воля Аллаха! Чтоб ни случилось, пускай эти суки думают, что у нас все срослось.

Он был совершенно спокоен. Стоял истуканом у выхода в тамбур и смотрел сквозь мою оболочку рассеянным, немигающим взглядом. Что он там видел, куда заглянул? - не знаю. Может, развеялась мгла над воронкой великой бездны, что вбирает в себя судьбы людские, где запросто теряется то, что так тяжело обрести.

Я медленно двинулся к выходу в тамбур. Он даже не шелохнулся, не дрогнул зрачками. И только когда загорелась папаха, бережно снял ее, несколько раз прихлопнул ладонью, сбивая огонь, и снова надел на голову. Его короткие волосы стали белее снега...

В салоне восстановилось хрупкое перемирие. Никита валялся на грязном полу, скованный наручникам по рукам и ногам. Яхъя полулежал в мягком кресле и занимался любимым делом - скрипел вставными зубами. Салман, мрачный как тень, перебинтовывал его бедовую голову. Ох, и крепко досталось злому чечену, Бог шельму метит! В целом, восстание было подавлено. Вот только Мовлат с Шаниязом все никак не могли успокоиться. В который уже раз, порывались сорваться с места и снова пинать Никиту.

Салман что-то орал на вайнахском наречии с вкраплением русского матерного, но братья по косяку ничего не хотели слышать. Тогда он оставил болящего и начал хватать подчиненных за шиворот, раздавая, как указания, затрещины и пинки.

- Застегните ремни, - сердито сказал репродуктор голосом Мимино, - мы горим и будем садиться. Молите Аллаха, чтобы нам повезло!

Заискрил, а потом замолчал правый двигатель. В салоне запахло подпаленной изоляцией. Самолет накренился, клюнул носом и начал планировать - съезжать по пологой касательной с вершины высокой воздушной горы.

- Это все ты, - взвизгнул Яхъя, - ты, шайтан, загнал нас в эту ловушку, из-за тебя мы сейчас умрем! Я знаю, я слышу, как меня призывает Аллах. Это его слова звучат в моей голове: "И не опирайтесь на тех, которые несправедливы, чтобы вас не коснулся огонь. И нет у вас, кроме Аллаха, помощников, и потом не будете вы защищены!" Я знаю, что я умру, но ты, шакал, сдохнешь первым! - Белые зрачки сумасшедшего уставились на Никиту, дрожащие пальцы вцепились в рукоятку кинжала.

Его монолог впечатлил, прозвучал приговором для всех. Салман побледнел, Мовлат уронил автомат, Шанияз упал на колени, и вдруг, стремительно съехал влево - не смог удержаться на вставшем дыбом полу. И только Никита воспринял происходящее, как милость судьбы. Не о такой ли смерти он не смел и мечтать?

- Э-э-э, - затянул он гнусаво, - ки нам приходи, дорогой сосэд, весь аул гости зову: шашлык-машлык кушить будэм, коньяк-маньяк пить! Наш Яхъя ишака в задницу поимел, настоящим мужчиной стал.

- Что бы ни хрюкала эта свинья, - сказал бородач со зловещим спокойствием, - она это делает слишком громко. Кто-нибудь заткнет ее грязную пасть?

Но спецназовец не унимался. Он по-своему верил в Бога, уважал чужие религии. Но он ненавидел этих людей и как мог, хотел досадить, отравить им последние мгновения жизни, не дать провести их в раскаянии и молитве.

- Эх, - сказал он мечтательно, - был бы я самым главным муфтием! Я бы вас обрезал по самые помидоры, а вместо штанов заставлял носить паранджу, чтобы мужчинами даже не назывались!

На Никиту ринулись сразу все трое: такие обиды смываются только кровью.

- Это ты, ишак, сейчас не мужчиной станешь! - исступленно орал Яхья, расстегивая штаны.

Вот и настал удобный момент свести кой-какие счеты. Я с шумом прошил железную дверь, огненной линией вписался в пространство и застыл рядом с Никитой. Капли металла стекли на потертый линолеум и он задымился.

- Что такое, Салман? - изумленно спросил Шанияз. Он отступил на шаг, обернулся, - Почему оно здесь?

- Осторожно, нохче, не двигайся. Это молния. Говорят, она убивает, - прошептал бородач.

- А мне насрать! - заорал Яхъя и рванулся вперед.

Он коснулся меня ножом и стал ослепительной огненной вспышкой. Еще через миг - обугленной черной куклой. Мощный хлопок, больше похожий на выстрел мортиры, разметал террористов в стороны.

Никита корчился на полу. Из-за сильной рези в глазах он ничего не видел. Протереть их запястьями рук мешали наручники.

Придя немного в себя, Мовлат с Шаниязом зажали носы, молча переглянулись и скрылись за дверью тамбура. Салман проводил их презрительным взглядом. Он остался один. Бравый ковбой машинально достал пистолет. Руки тряслись, но с оружием в правой руке он чувствовал себя намного спокойнее.

- Кто ты, шайтан? - громко спросил чеченец, глядя в нутро шаровой молнии. - Я воин Аллаха и тебя не боюсь!

- Сейчас же убери пушку! - мысленно приказал я и медленно двинулся в его сторону.

Салман покачал головой. Огненный шар отражался в его глазах. Я смотрел в них, как в зеркало, корректируя свою деформацию. Отражение потемнело, слегка вытянулось. Контур лица, отороченный бородой... ехидный рот... железные зубы. Почти портретное сходство! Лицо без шеи и туловища медленно плыло в метре от пола. Таким был Яхъя в мгновение смерти: с оскаленными зубами, безумием в белых зрачках, наполненных ненавистью и страхом.

- Опусти пушку, придурок, - сказал я его голосом. - Опусти пушку и будешь жить.

- Я тебя не боюсь, шайтан! - тихо сказал бородач и поймал Никиту на мушку.

Он сгорел вместе с креслом - странный, уверенный в себе человек, так и не понятый мной до конца. Потому, что не оставил мне выбора.

Я пережег наручник, пристегнутый к ножке пассажирского кресла, Никита на ощупь избавился от второго. Глаза у него болели, и сильно слезились. Он ничего не видел, но шлепал ладонями по грязному полу - пытался найти хоть какое-нибудь оружие. Подвинув ему пистолет Салмана, я мысленно посоветовал:

- Вспомни, что говорил один полискарь, когда княжич по дурости на солнце смотрел, а потом чуть не ослеп: "Самолучшее средство - поссать на тряпочку и к глазам приложить". Не стесняйся, здесь все свои. Тем, что за этой железной дверью, не до тебя.

Никита остолбенел. Изумление стерло гримасу боли на грубом лице. В дымке смутных воспоминаний он вспомнил иного себя.

- Кто ты? - спросил он, пересчитывая патроны в обойме, - Почему мне помогаешь? Я не верю в разную чертовщину.

В нем проснулся и победил бравый спецназовец. Он отбросил чужое прошлое, как пустую обойму, как нечто, мешающее ему выжить и победить.

- Кто ты? - еще раз спросил он, но уже с затаенной угрозой.

- Я? - как и все сущее - игра света и тени на экране бесконечной вселенной.

- Ты, что ль, Мордоворот?

- Ну, я.

- А по виду не скажешь!

Сашка обернулся на голос. Но лишь со второй попытки зацепился глазами за его обладателя. Где-то внизу блеснули две золотые фиксы. Маленький человек улыбался:

- Давно ждешь?

- Да нет. Пять минут как приехал.

- Ну и добре. Сейчас до места рванем. - Коротышка присвистнул и лихим кандибобером вывернул руку. Там где надо, этот жест восприняли верно. От стихийной автостоянки важно отпочковалась белая "Ауди" и мягко причалила рядом с рукой.

- Шо, Амбал, встретил сродственника? - Водитель, по виду типичный куркуль, улыбался всем ртом. Эта улыбка сдержано отливала благородным металлом.

Сашка подумал, что вопрос обращен к нему, но решил промолчать, чтоб по дурости не попасть в неловкую ситуацию. И правильно сделал.

- Все клево, Парашютист, поехали! - цыкнул сквозь зубы маленький человек и хлопнул Мордана по почкам. Хотел, наверное, по плечу.

Удар был довольно болезненным. Сашка поморщился, но опять промолчал и послушно скользнул в раскрытую заднюю дверь.

В салоне царили уют и прохлада. Негромко играла музыка. В мягком свете приборной доски над головой у водителя проступил его жизненный лозунг в виде клише на прозрачной пленке: "Лучше пузо от пива, чем горб от работы!"

Сашка удобно откинулся на мягком сидении. Тот, кого называли "Амбал", пристроился рядом, потянул его за рукав и негромко сказал на ухо:

- Только Черкесу не говори, что пришлось меня ждать. Я, блин, не утерпел, за куревом отлучился.

Мордан согласно кивнул.

- Поздно уже, - на пару порядков громче продолжал коротышка, - Черкес все дела решает на свежую голову. Куда мы сейчас рванем: в сауну или сразу на хату?

- Если будет хорошее пиво, можно и в баньку.

- Пиво будет. А бабы?

- Что бабы?

- Каких ты предпочитаешь: блондинок, брюнеток, помоложе, постарше?

Сашка расхохотался:

- Такие мочалки что нравятся мне, встречаются только на русском Севере. И то очень редко. А у вас на Дону их и с ментами не сыщешь.

- Это что ж за мочалки такие? - обиженно крякнул "куркуль" и дал по газам. Было видно, что ему, краеведу и патриоту, очень обидно за родную Ростовскую область. Уж что-что, а по части баб...

- Негритянки, или эти... которые чукчи? - выдвинул версию коротышка, - так и у нас есть такие: В РИСИ и, опять же, в РИИЖДе...

- Негритянки, мулатки, японки... какая разница, мужики? В бабах не это главное!

- А что же??? - хором спросили представители донского казачества.

Интрига, похоже, достигла своего апогея.

- Главное, - с чувством сказал Мордан, - чтоб была у нее крутая русская задница, широкая, как мечта: в тридцать шесть сдвоенных кулаков.

Амбал механически сдвоил ладони, сжал кулаки. Потом положил их на спинку сидения, что-то в уме прикинул и взорвался гомерическим хохотом.

- Таких не бывает, - выдавил он сквозь слезы.

- Знаю, что не бывает, - грустя, согласился Мордан, - а знаешь, как хочется?

- Молодца! Ай, молодца! - трясся всем телом куркуль. Его необъятный живот, квадратный, как запаска парашютиста, выпрыгнул на баранку и всячески выражал свое одобрение...

Прощай, Сашка, - подумалось мне, - я оставляю тебя надолго. Кажется, началось...

Глава 20

Самолет не сгорел, не разбился. Он грузно планировал на край вертолетной площадки, обустроенной в этих горах неведомо кем. Для пилота это был единственный шанс: пройти ее по дуге, из угла в угол, постепенно смещаясь влево, к поднимающейся на перевал грунтовке. Мимино рассчитал все, кроме посадочной скорости: не взял во внимание разреженный горный воздух.

Дымились тормозные колодки, но она оставалась выше любых допущений. Лайнер брезгливо взбрыкивал задом, подпрыгивал на ухабах, взмахивал скрипящими крыльями. Он был похож на большого подранка, уходящего от хищного зверя.

Грунтовка шла на подъем, потом поворачивала и резко ныряла в лес. Но пилот и теперь успел вовремя отвернуть. Под крыльями пронеслась пара кирпичных строений, нечто, похожее на блиндаж, землянки, турник, полоса препятствий... и все! Какая же полоса без учебных окопов? Скрипнули тормоза, но было уже поздно: самолет закружило на месте и бросило в яму.

Гулко лопнул фонарь пилотской кабины, посыпались осколки стекла. В лица ударил морозный воздух и капли воды - горы обычно встречают рассвет обильной росой. Было очень раннее утро, когда все на свете кажется серым.

Минут через пять после посадки во всем самолете стоял колотун. Потухло все, что еще продолжало тлеть. Взмок даже железный огнетушитель, катавшийся между кресел. Он свое отработал еще в полете: под ногами чавкала грязная пена. Но всем, кто находился в кабине, было не до таких мелочей. Это был самый первый миг возвращения к жизни, момент второго рождения, осознания обновленного "я" с новой точки отсчета. Никто не знал, что следует делать, а если делать - с чего следует начинать.

Мимино был раздосадован, недоволен собой как пилотом. Вот ненормальный! Ему-то что за беда? Подумаешь, морду помял, слегка надломил крыло, немного проехал "на брюхе". Главное - люди живые. К тому же, с такой укороченной полосы "Ил" все равно никогда уже не взлетит. Разве что, в качестве груза, на вертолете.

Он продолжал сидеть в кресле пилота, держа в зубах сигарету, перевернутую фильтром наружу - прикуривал и никак нее мог прикурить. Спички ломались в его напряженных пальцах.

- Где мы? - хрипло спросил Аслан. - Кто-нибудь может сказать, хотя бы примерно?

- Не знаю, кацо, - Мимино прикурил, поперхнулся едким, вонючим дымом, закашлялся и бросил окурок на пол. - Одно лишь могу тебе точно сказать: это не Ханкала.

- Эй, кто-нибудь! - закричали из тамбура. Голос был искажен закрытым пространством, но кажется, это был Шанияз. - Кто-нибудь, помогите!

Он пытался закрыть оплавленную железную дверь, ведущую в салон самолета, запереть ее изнутри. Но не мог: у порога лежал Мовлат, толкал ее в обратную сторону и радостно хохотал. Кажется, у него тоже поехала крыша.

- Где заложник? - сурово спросил подошедший Аслан. - Где все Салман и Яхъя? Чем это так воняет?

Мовлат перестал хохотать. Он перевернулся на спину и поднял глаза. На высоких залысинах лба проступила испарина. Узнавающий взгляд упорно и долго боролся с безумием. Уже теряя сознание, он все-таки прошептал:

- Их больше нет. И вы берегитесь! Оно где-то здесь и оно по-прежнему убивает

- Он что, обкурился? - пронзительный взгляд Аслана воткнулся в лицо Шанияза, - или так наложил в штаны, испугавшись обычной молнии?

- Это была не молния, - шепотом сказал Шанияз.

- Может быть, сам шайтан?

- Я не знаю, что это было. Но только я слышал, как оно говорило с Салманом, перед тем как его... убить.

Было видно, что для Аслана известие о смерти старого друга стало тяжелым ударом. Но лицо мятежного горца оставалось бесстрастным. Только несколько раз дернулся уголок левого глаза.

- Где его пистолет? - спросил он скрипучим голосом. - Кто вас учил оставлять врага за спиной?

Сквозь разбитый фонарь Мимино выполз на фюзеляж, на заднице съехал вниз. С его высоченным ростом, до кабины - рукой подать. Он принял, сложил в аккуратную кучу оружие и мешки, скептически оценил общий вес. На каждого горца теперь приходилось по два автомата, не считая всего остального. Мовлат, понятное дело, не в счет.

Беда пронеслась грозовым фронтом, оставив в душе мутную тяжесть. Чем-то их встретит земля?

Воздух сводил зубы, был чист и прозрачен, как горный родник. Предрассветный туман клочьями отлетал туда, где рождается солнце. Он уже обнажил вершины соседних гор. Лишь редкие языки темными дымом струились над плато: то стлались по ровной поверхности, то опять поднимались ввысь.

Поверхность горы, на которую сел самолет, была как гигантская лестница в две ступени. Дальний план с геодезическим знаком намного выше фронтального. Там полностью сохранился почвенный профиль и лиственный лес. Настоящий нетронутый лес с лабиринтом кабаньих троп и медвежьими метками на стволах. Дальше, по краю горы, шел скол от подножия до вершины. Как кусок гигантского торта, отрезанный важному имениннику.

На поляне, где лег самолет, обильно лежала листва. Сквозь нее, как гнилые зубы, обезображенные временем, дождями и солнцем, пробивались проплешины известняка.

Как я тут вообще сел? - спросил сам себя Мимино, - почему не разбился?

Его окружала безмятежная красота одичавшей природы, уже отдохнувшей от присутствия человека.

Что здесь было? - подумал он, - военная база, учебный центр, или погранзастава? Сейчас уже не поймешь...

Самолет лежал на боку. Из трещины в бензобаке в траншею сочилось топливо. Уже набралась солидная лужа.

- Эй, на борту! - закричал Мимино, - нужно дергать отсюда! Тут все в керосине, сгорим к чертовой матери!

- Понял! - ответил Аслан, - а ну, мужики, помоги!

Они с Шаниязом тащили на выход упирающегося Мовлата. Злой чечен громко визжал и цеплялся руками за все, что попадалось под руку.

Авиаторы молча переглянулись, но ослушаться не рискнули и дружно пришли на помощь. Больного связали бинтами, а в рот ему сунули кляп.

- Мимино, принимай!

- Опускайте его на веревке!

- Уснуть бы ему, - тихо сказал механик, ни к кому конкретно не обращаясь, - глядишь, оклемается. Крыша - она ведь штука непредсказуемая. Вот взять моего кума. Уж на что мужик образованный...

- Этих куда? - по чеченски спросил Шанияз, имея в виду экипаж, - пускаем в расход?

- Тебе что, от этого легче станет? - фыркнул Аслан, - Патроны беречь надо. Кто знает, где мы и что впереди? Пусть идут с нами. Будут нести больного Мовлата и тело Салмана.

- Он же сгорел.

- Я дал слово и должен его выполнить: отнести на равнину хотя бы то, что от него осталось. Пророк Мухаммед не единожды говорил, "когда человек обременен долгами, он обязательно лжет, рассказывая о чем-нибудь, и отступается, пообещав что-нибудь". Я не хочу стать таким: Салман должен быть похоронен рядом с могилами своих предков. И я без него не уйду.

- А как же Яхъя?

- На него не хватает рук. Яхъя - человек не нашего тейпа. Его мы пока похороним здесь. Чуть позже о нем позаботятся родственники. Впрочем, как там Мовлат, есть надежда, что сможет идти?

- В той же поре. Лекарство пока не действует.

- Колите еще.

Больному вкатили двойную дозу снотворного. Когда он уснул, его оттащили от самолета и принялись рыть большую могилу...

Никита убрал повязку, осторожно разлепил веки. Боли и рези не было, глаза не слезились. Какое это все-таки счастье - вновь ощутить себя полноценным бойцом, когда все, казалось, безнадежно потеряно. И враги это скоро почувствуют, они ответят за все. Ведь терять ему по-прежнему нечего.

- Ну, волки, щас! - под ударами кованого ботинка жалобно хрустнули стекла иллюминатора.

- Эй, спецназ, мы тебя отпускаем! - закричали с земли. - Отдай нам тела наших братьев - и уходи! Пистолет Салмана можешь забрать с собой!

- Зато я вас не отпускаю! - вслед за осколками плексиглаза на траву упали наручники. - Заходите по одному, в казенных браслетах. Сядем рядком, потолкуем ладком. И все вместе подумаем, как нам прийти к общему знаменателю.

Из салона опять потянуло дымом. Свежий воздух, как струя керосина, прошелся по тлеющей изоляции.

- Вот наглец! - изумился Аслан. - Эй, кто-нибудь, дайте сюда гранату. Будем его выкуривать.

Услужливый Шанияз сунул ему "фенечку":

- Хороший шакал - мертвый шакал. Подпали ему шкуру, нохче! Нашим братьям хуже не станет. Они у престола Всевышнего.

- Ну-ка все, отойдите подальше и держите окно под прицелом: сейчас я ему покажу знаменатель!

Аслана конкретно "заклинило". Он отступил немного назад, выбирая точку броска.

Мимино налетел медведем, завалил его на спину и заорал, брызжа слюной:

- Ты хоть чуть представляешь, сколько вокруг разлилось керосина? Так долбанет, что мало не будет. Все уйдем вслед за Салманом!

Шанияз тут же встал на сторону сильного:

- Насрать на него! - сказал он с внутренним убеждением. - Пусть покуражится этот шакал: что он может с тремя патронами против шести автоматов?

- Ты прав, - прохрипел Аслан, - что-то я немного погорячился, пусти меня, Мимино. Уходить надо. Самолет давно уже ищут. Деньги - не люди, их никогда не бывает много.

И будто бы в подтверждение этих слов, из-за вершины соседней горы вынырнули два вертолета - две грозные боевые машины в темно-зеленых лягушачьих разводах, с аккуратными красными звездами на борту. Они стремительно приближались, как гончие, взявшие след.

- Ложись! - закричал Мимино, - стреляем по кабине ведущего! Он подхватил автомат, неловко упал на спину и выпустил всю обойму.

Вертолет отвернул, огрызнулся короткой очередью. Пули зацокали по земле, взбивая фонтанчики пыли. Язычки голубоватого пламени жадно лизнули сухую листву, скользнули в окоп и ринулись к самолету.

Летчики бросились врассыпную: смекнули, что горцам будет сейчас не до них.

Мимино и Аслан, не сговариваясь, нырнули в глубокий блиндаж и там залегли, припали к земле, спрятав головы за прикладами автоматов. Остальные были обречены. Шанияз слишком много и часто курил, оттого и имел "позднее зажигание". Он побежал к самолету: там, за мешками с деньгами и героином, были припрятаны три порции "ханки". А Мовлат еще не проснулся. Он лежал на спине рядом с готовой могилой, чмокал губами и хихикал во сне. Наверное, ему снилось что-то хорошее.

Все случилось так неожиданно, что я растерялся. Взметнувшийся к небу огненный шар оглушительно лопнул. Моей энергетической оболочки тут же не стало. Ее поглотила энергия взрыва. Многократное эхо прошлось по вершинам гор, и лавиной сорвалось в ущелье. Через долю секунды рвануло еще. Темно-красное пламя взыграло огромным пульсаром и все занавесило клубами черного дыма.

Мой оголенный разум в панике заметался.

Я еле успел подхватить Никиту и слегка отодвинуть его в прошлое: ненадолго, на какую-то долю секунды. О себе вспомнилось в последнюю очередь, когда авиалайнер уже разваливался на две больших половины. Хвостовую часть отбросило в сторону. Из грузового отсека посыпались сумки, ящики, чемоданы. Горящий деревянный контейнер рассыпался от сильного удара о землю и из него, как цыпленок из скорлупы, вынырнул оцинкованный гроб.

Глава 21

Никита не понимал ничего. Стоило на секунду закрыть глаза - и он, вдруг, оказался в центре прозрачной сферы, приподнятой над землей. Эта сфера не досаждала, не чинила препятствий и неудобств, но она не давала жить: полноценно существовать в этом привычном мире, ставшем вдруг каким-то чужим.

Как это произошло? - он не понял. Сначала рвануло у него под ногами. Он почувствовал силу этого взрыва и знал, что сейчас умрет. Но почему-то не умер. Пламя прошло сквозь него, даже не опалив, как проходит солнечный луч сквозь отражение в зеркале. Никита выронил пистолет, а когда потянулся к нему, руки схватили воздух. Он чувствовал запахи, накал скоротечного боя, но не мог принимать в нем участие, как зритель в кинотеатре не может ворваться в действо.

Он видел, как летчики залегли. Вернее, их уронило взрывной волной. Минуту спустя, на землю посыпался щедрый дождь из кусков металла, горящей обшивки и жирного черного пепла.

Шанияз умер мгновенно. Его растворило в гигантском коктейле из дыма, огня, крови и смерти. Внизу под ним извивался Мовлат. Дым покрывал его черным могильным саваном. Наверное, он кричал: то появлялся, то исчезал черный провал рта. Горела его одежда, горели веревки, опутавшие его тело, горели волосы. На лишенном бровей лице вздувались и лопались пузыри. Это с треском занялся, заполыхал человеческий жир.

После того, как бедняга затих, ожил боезапас. Обоймы то прыгали, то кружились на месте, исходя разящим свинцом. Пули, мяукали, впиваясь в обшивку авиалайнера, цинковый гроб, тело Мовлата; басовито мычали, прошивая столбы пламени. Такой какофонии не услышишь больше нигде. Ведь пуля, выпушенная из обычного автомата, в разреженном воздухе гор, имеет большую скорость и убойную силу, чем на равнине.

Вертолеты со второго захода вышли на цель со стороны леса. Пропустив под собою авиаторов, оба зависли над блиндажом. Кажется, они сориентировались, в кого именно нужно стрелять.

Горцы были обречены. Прямого попадания НУРСа хватило бы им за глаза - не блиндаж, а одно название: ну, что это за кладка - в полкирпича? Но чеченский Аллах в этот раз постоял за своих. От вершины соседней горы отделилась черная точка. Мгновением позже раздался хлопок одинокого выстрела. Серебристый пенал "Стингера" потянулся за вертолетами, стремительно вырастая в размерах.

- Там наши! - ликующе шепнул Мимино и ткнул пальцем в небо, приглашая Аслана проследить за тем, что творится в небе. - Теперь мы посмотрим, на чей хрен муха присядет!

Но Аслан промолчал: кровь текла тонкими струйками из ушей и носа. Он ее вытирал подолом рубахи. В окружающем воздухе скопились пары керосина, и от этого взрыв получился объемным.

- По счету "три" стреляем по вертолетам. Твой левый, - сказал он, пожимая плечами, указал на свои уши и отрицательно покачал головой. Мол, совсем ничего не слышу.

Мимино согласно кивнул.

- Потом сразу уходим, - медленно, почти по слогам продолжил Аслан. - Уходим одновременно и в разные стороны. Сбор у подошвы соседней горы. Там ты найдешь родник и "жертвенный камень". Я узнал это место. За перевалом была наша база. У камня меня подождешь. Но только до темноты. Если не появлюсь, выбирайся как-нибудь сам. Если понял, кивни головой.

Мимино снова кивнул. Глядя со стороны, трудно было понять, кто из них глухой, а кто нет.

Вертолетчики не растерялись. Слетанной паре опыта не занимать. Им негоже бояться какой-то там "стрелки". Боевые машины отпрянули в разные стороны и снова сошлись, набирая скорость. Они проскользнули над самой землей, по обе стороны от горящего самолета.

Это была идеальная тепловая ловушка и "Стингер" повелся: он нашел большую, настоящую цель. Смертельно раненый самолет еще раз хорошенько тряхнуло. Не успевший погаснуть пожар вспыхнул с новою силой. К тому же, где-то внутри взорвались баллоны с каким-то сжиженным газом. В воздухе завизжали осколки.

Я мельком увидел, как острый железный шкворень, уже на излете, упал на мертвое тело Мовлата. Он прошил его насквозь, и ушел глубоко в землю. Наверное, для пущей надежности: так в древние времена осиновым колом привечали вампира. Еще один пласт искореженной плоскости, как поздний осенний лист, кружился в горячем воздухе. Он, медленно опустился и наискось пропорол ненавистный мне цинковый ящик. Да так в нем и застрял.

Интересно, задел или нет? Скорее всего, задел...

И тут до меня дошло, что столь отрешенно я думаю о своем собственном теле. Что бы я, интересно, запел, если б лежал, внутри? - одних пулевых отверстий в цинке было не меньше десятка. Нет, пора возвращаться.

...Итак, я проснулся. Попробовал на вкус первый глоток кислорода. Руки, ноги, спина, голова - все болело. Ощупал себя изнутри - вроде цел. А моя домовина, увы, разлетелась в щепки: я разнес ее собственным телом. Но в цинковом ящике от этого свободней не стало. Подо мной катались автоматные пули, ребра стиснул тесный деревянный корсет, на затылок давил горячий кусок металла. Я с трудом повернулся на спину, потянул на себя горячую железяку и действуя ею как рычагом, попробовал расширить разрез - тщетно, не было точки опоры.

Где-то рядом гудело пламя. Было безумно жарко. Пахло гарью и дымом. Пот ручьями тек на глаза. К тому же, с непривычки, я очень устал.

Подушка была подпорчена пулей. Ее я нашел где-то в районе своей пятой точки. Там же нащупал аптечку - необходимый минимум, который обычно таскаю с собой. Здравствуйте, земные заботы!

Сиднокарб, бемитил, амфетамин - все это, в любых сочетаниях, мог синтезировать в своем организме. Но для этого нужно собраться с силами. Где их взять, при работе в экстремальных условиях? Эх, закурить бы еще, век не курил!

Укол наконец-то подействовал. Пора приступать к генеральной уборке своей домовины. Прежде всего, я начал укладывать доски: длинные греб под себя, а те, что поменьше отпихивал вниз, в ноги. Тяжелый и долгий труд. И все для того, чтобы втиснуться поперек ненавистного ящика. Наконец, удалось и это. В одну боковину я уперся загривком, в другую ногами, как родную, обнял железяку... пошла, родимая, мать твою перемать!!! И вдруг... чей-то отчаянный вопль ворвался в мое сознание...

- Три! - крикнул Аслан и остолбенел. Он случайно глянул туда, где я, матерясь, выкарабкивался из цинка. К моему удивлению, человек, не боявшийся шаровых молний, ухватился за ногу подельника, как за мамкину юбку.

- Наверное, в этот день родился шайтан, - подумал он вслух. - Все сегодня не так, все на изнанку. Даже смерть.

Мимино, рванувшийся было вперед, понятное дело, упал и оглянулся в недоумении: так, мол, не договаривались! Проследив за взглядом Аслана, бравый пилот офигел. Да тут еще я, сдуру, этим парням подмигнул. Вроде бы мелочь, а проняло: он тоненько возвопил:

- А-а-а!!!

- А-а-а!!! - вторил ему Аслан неожиданно сочным басом.

Он выпрыгнул из учебного блиндажа, и рванулся, не разбирая дороги, к оголенному скальному склону. Бесстрашного летуна тоже подбросило. Подельник бежал быстро, но он обошел его, как стоячего. Длиннющие ноги мелькали, как циркуль в руках деревенского землемера.

Никто из бегущих не знал, жив ли еще их бывший заложник и если да, что замышляет. Встань он сейчас на горной тропе - они бы не стушевались и приняли бой. Они бы не испугались и десятка вооруженных Никит, но это!!! Их подгонял страх перед темной враждебной силой, генетический ужас, настоянный на суеверии. В отчаявшихся головах даже не было простенькой мысли: развернуться, и выпустить в мою сторону пару очередей.

Будучи шаровой молнией, я хорошо изучил окрестности. Под обрывом, к которому бежали чеченцы, проходила медвежья тропа. С вершины ее не было видно, но если скользнуть вертикально вниз, цепляясь за козырек, можно было попасть в аккурат на нее. С известной долею риска, тропа была проходима для взрослого человека. Ступень за ступенью, сползала она вертикально вниз, к подошве горы.

Беглецы постепенно пришли в себя. Они даже во время начали тормозить. Я мог бы их подтолкнуть и сбросить с вершины, но очень устал. Мне больше не хотелось их убивать: свой шанс начать все сначала они заслужили смелостью, фартом и жаждою жизни.

Курево у меня было, Мордан позаботился: перед тем, как забить крышку, он высыпал в гроб несколько пачек "БТ". Они были порваны и измяты, но в дело годились. В кармане нашлась зажигалка и коробок спичек. В конце концов, зарасти оно все дерьмом: если есть дела поважней, пускай они подождут.

Было по-прежнему жарко, но самолет догорал. Хлопья жирного пепла уже не кружились в воздухе. Здесь больше никто ни в кого не стрелял: вертолеты решили не возвращаться. Наверное, ушли на заправку, "причесав" на прощание, вершину и склон соседней горы.

Я курил и строил планы на будущее. Оружие, деньги - все это у меня на первое время было. Правда, костюм никуда не годился: выползая из ящика, я порвал его в клочья. Черт с ним, свобода дороже. Да и с одеждой проблем не будет. Хвост самолета и весь грузовой отсек взрывом отбросило в сторону. Баулы, узлы, чемоданы посеяны здесь, как крапива на свалке и почти ничего не сгорело. Из такого количества барахла можно выбрать что-нибудь подходящее. Все равно эти вещи уже никогда не дождутся своих хозяев.

...Никита уже устал удивляться. С момента, когда на него надели наручники, вокруг происходит какая-то чертовщина. Чтоб не сойти с ума, он принял это как аксиому. Но мое чудесное воскрешение все же, добило его до конца.

- Может, это агония? - спросил он у неба, - может, я - отлетающая душа, лишенная тела? Почему же... почему же тогда так хочется жрать?

- Потому, что на свете есть сало, - ответил я на этот вечный вопрос, возвращая его в реальность.

Сфера исчезла, как будто рассыпалась. Человек из далекого прошлого материализовался в воздухе, в том самом месте, где застал его первый взрыв. Никита мгновенно сгруппировался и приземлился, как учили в десанте. Под ногами горела трава, обжигали подошвы куски остывающего металла. Но он, казалось, не чувствовал ничего, все рылся и рылся в обломках - делал вид, что ищет свой пистолет. Не хотелось ему общаться с этим, условно говоря, человеком и Никита, как мог, оттягивал этот момент.

На душе у него скребли кошки. Еще бы! Один за другим гибли его враги, был скоротечный бой, а его, как сопливого пацана, поставили в угол. Это больно терзало самолюбие профессионала. Он понимал, вернее - доподлинно знал, что я не из банды угонщиков, но хотел себя убедить, что это не так.

Был у новой его ипостаси такой нехороший пунктик - срывать свою злость и досаду на первом, попавшемся под руку. Благо, в нашей советской армии подчиненные всегда под рукой. В конце концов, он решился и зашагал ко мне, притаптывая ботинками язычки пламени.

- Ты кто такой? - начал он с классической фразы, - что-то рожа твоя мне кого-то напоминает.

Еще б не признал! В нагрудном кармане его "комка" вот уже сутки лежит мое черно-белое фото, а также листочек с приметами.

Хоть тут повезло, - подумал Никита.

После "клинической смерти", майор Подопригора стал излишне самоуверен. Он, вдруг, обнаружил, что стал обладателем уникального воинского искусства, да такого, что не снилось и Кадочникову. А потому, ничтоже сумняшеся, решил приступить к задержанию. Но что-то в моем облике его насторожило, настолько смутило, что бравый спецназовец решил перестраховаться, проявить осторожность. Для начала, он двинул вперед правую руку - легкий бесконтактный удар раскрытой ладонью. Хотел испугать.

Я выполнил два незаметных движения: немного отвел и усилил его удар. Кусок обгоревшей обшивки, валявшийся под ногами, сложился книжной обложкой и так загремел, как будто его огрели кувалдой. Никита подумал, что промахнулся. Удар вышел сильнее обычного и это его слегка озадачило. Но тут, пущенный мной камень больно ударил его под коленку.

От человека, сидящего на траве, смешно ожидать каких-либо встречных действий, а тем более - контратаки. Спецназовец подлянки не ожидал. Он пропустил удар, но подумал, что это случайность.

Тогда я запустил булыжник крупнее. Решил подразнить мужика и вовлечь его в потасовку. Пусть Аслан с Мимино уходят подальше. В совсем недалеком будущем они мне еще пригодятся...

Глава 22

В ванной комнате шел ремонт. Поэтому он брился на кухне. Было семь тридцать утра. "Маяк" передавал новости. На плите закипал чайник, издавая протяжный свист. Жорка резко подался в сторону, чтобы выключить газ и спокойно дослушать радио. И в этот момент лопнуло зеркало.

Плохая примета, - подумал Устинов, перекатываясь к окну. По центру огромной рамы тоже зияла аккуратная дырка. Если бы он не ушел с этой линии, пуля вошла бы ему в левый висок.

Стреляли с балкона четвертого этажа дома напротив. Снайпер, конечно же, видел, что промахнулся: сквозь оптику СВД любой результат всегда налицо. Лежит наверное бедный солдатик, тихо страдает и всей душой ненавидит его, Жорку Устинова за то, что фартовый, за то, что продуманный. Вот взял и поставил в оконные рамы офисный триплекс, а снайпер этого не учел, не взял небольшую поправку. Сам виноват. Плохо читал теорию или забыл законы баллистики: пуля, вращаясь, смещается вправо, на выходе из твердой среды еще раз меняет угол атаки. Все это, конечно, жалкие миллиметры, но бывают моменты, когда цена миллиметра - жизнь. Был бы сейчас на его месте какой-нибудь отморозок, он бы приголубил из "мухи" неудавшегося убийцу!

- Хорошо, что шторы не снял, а ведь хотел. И уже позвонил в прачечную. Нет, чтобы там ни болтали, а Бог есть! - вслух прошептал Жорка.

Встав на колени, он плотно занавесил окно. Затем, коротким рывком, перебрался в прихожую. Дверь и косяк уже отступали под мощными ударами кувалды. Все правильно! Сделай их Жорка чуть попрочней, в ход бы пошла взрывчатка. А так - в запасе еще, как минимум, три полноценных минуты.

Жорка запрыгнул на крышку стиральной машины, приподнялся на цыпочках, нащупал и отпустил рычажок стопора. Зеркальный подвесной потолок бесшумно сложился мехами гармошки. Крышка люка, скрывавшаяся за ним, была постоянно открыта. Осталось подпрыгнуть, слегка подтянуться, и "выходом силой" уйти на последний этаж.

Люди обычно ругают "хрущобы". А зря! Устинов давно оценил простоту и прозрачность архитектуры, низкие потолки. Наверное, проектировщик был прирожденным разведчиком, или скрывался от алиментов.

Наверху было целых двенадцать комнат и множество окон. Часть из них выходила на улицу, другая смотрела в колодец внутреннего двора и только одно - самое ценное! - выходило прямо на крышу кинотеатра, "живущего" по соседству. Вот за это окно он и купил эту квартиру. Вернее, оформил на имя владельца одного из своих паспортов и держал про запас, как один из вариантов отхода. Числилась она за известной многодетной семьей. В годы застоя сам Леонид Ильич Брежнев принял участие в ее обустройстве, был даже почетным гостем на новоселье. Хозяин хранил, как реликвию, стул, на котором сидел Генсек и хрустальный бокал, в который ему наливали. За все это вместе взятое, включая метраж, он потребовал 70 тысяч долларов плюс расходы на оформление и ни пенса не уступил.

С момента отъезда хозяев, в квартире мало что изменилось. Те же голые стены, обрывки газет да ненужный хлам. Только новые окна слегка отдавали какой-то претензией на комфорт. Нечто подобное он видел в Москве на здании МИДа и купил точно такие же, не постоял за ценой. Глянешь снаружи: зеркало зеркалом; зато изнутри: смотри - не хочу.

У подъезда дежурили четыре машины: две "Волги", микроавтобус и новенький "БМВ". Людей возле них и поблизости не наблюдалось. Устинов примерно знал, где прячется снайпер, но заметил его случайно: бедолага повел стволом, решив поменять позу. Запарился бедный! Сверху его прикрыли пестрой дерюгой, да еще и забросали тряпьем.

Телефон стоял на полу. Он пододвинул его ногой, легким пинком опрокинул трубку - тишина!

Судя по почерку, это Контора, - вздохнув, констатировал Жорка. - нужно было предполагать, что Момоновца мне не простят.

Грохот кувалды, доносящийся снизу, достиг своего апогея. Он гулял по разбуженным комнатам, заглушая его шаги. Окно изнутри было плотно зашторено, забрано тяжелой решеткой, а снаружи заложено кирпичом под цвет и структуру глухой стены. Несмотря на громоздкость конструкции, оно открылось легко и бесшумно. Подхватив на ходу небольшой чемоданчик, приготовленный для такого вот случая, Жорка спрыгнул на дымящийся рубероид - солнце уже припекало вовсю.

Он вытер с лица засохшую мыльную пену и огляделся. От позиции снайпера его прикрывали огромные буквы - имя собственное очага провинциальной культуры - "Комсомолец". Буквы стояли в центре фасада прямо по срезу крыши, а слева и справа от них крепились большие лебедки для подъема и спуска рекламных афиш. С другой стороны наверх выходили перила лестницы, сваренной из толстых железных прутьев. Там, где она начиналась, был небольшой тупичок: справа - стена служебного гаража, принадлежавшего кинотеатру, слева - центральный вход в отдел по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, а прямо по центру - высокий кирпичный забор и внутренний двор Отдела внутренних дел. Там как раз начиналась легкая суета: вот-вот и сыграют тревогу.

- Эй, в шлюпке под парусом, там сверху не видно ничего подозрительного? - донеслось откуда-то с тех краев.

Жорка вздрогнул и чуть не присел.

- Все спокойно, мать вашу так, подозрительней вас не видать никого!

Перила лестницы загудели: и от этого зычного голоса и от неровных тяжелых шагов.

- Удерживай, Васька, удерживай, осторожнее, мать твою так!

Два мужика в заляпанных краской халатах, поднимали на крышу громоздкое полотно. Его буквально вырывало из рук легкими порывами ветра.

- Слава художникам-передвижникам! - с ехидцей поздоровался Жорка, подходя ближе. - Как в вашем кинотеатре с местечком для частной рекламы?

- Помог бы, мать твою так! - натужно пропел обладатель зычного голоса, энергичный крепыш лет тридцати. В его водянистых глазах горел огонек азарта.

Устинов охотно повиновался.

- За угол, за угол хватай... Васька, мать твою так, не тяни на себя! Пошла родная, пошла!

Хмурый помощник молча сопел и старался изо всех сил. В этом маленьком коллективе он прочно усвоил вторые роли. Был Васька нескладен и худощав, страдал подагрой и пьянством, а по возрасту годился Устинову, как минимум, в деды.

Наконец, дебелая рама с шумом и треском упала на рубероид. "Передвижники" сели рядом, прямо на пятые точки.

- Вот так, мил человек, каждый день мы и мучаемся, - выдавил, как слезу, молчаливый Васька и сплюнул на полотно. - А насчет рекламы - это не к нам. У мамы интересуйся. Спустись по лестнице на пролет, увидишь в стене открытую дверь - и прямо по коридору.

- Спроси Викторию Львовну, мать ее так! - уточнил крепыш, давая тем самым понять, что Васька ничего не напутал.

Где-то поблизости взвыли сирены патрульных машин. Им вторил многоголосый собачий вой. Наверное, кто-нибудь из соседей плюнул на телефон, сбегал и вызвал милицию.

- Вот работа у мужиков, мать иху так, - доносилось из-за спины, - до пенсии играют в Чапаева.

Жорка не стал беспокоить Викторию Львовну. Время он чувствовал кожей и понимал, что оно поджимает. По тесному коридору дошел до служебной лестницы и спустился в просторный холл с высокими стеклянными стенами. Он почувствовал себя, как рыбка в океанариуме.

Мимолетного взгляда хватило на то, чтоб сполна оценить ситуацию. Помимо "конторского" автопарка у подъезда его дома выросли целых четыре патрульных машины. Стражи порядка стояли спокойно, хоть и держали в руках оружие, а вот некий гражданский тип в синем костюме - тот что-то орал и тряс перед их носами красною корочкой. Сектор обзора был узковат, Жорка видел лишь бритый затылок и часть аккуратного уха. Что будет дальше он знал: контора всегда "подминала" ментов, не "ксивами" так деньгами и если они не сцепились сразу - значит, договорятся.

- Значит, договорятся, - вслух повторил Жорка, - и в любом случае, в этом городе мне не жить.

Его обуяла животная злоба на себя, на Контору, что дышит ему в бритый затылок, даже на ту ее часть, что осела в глубоком подполье, бросив его одного.

"Искать будут настойчиво, ненавязчиво и очень внимательно", - говорил ему Отто Карлович и, кажется, был прав. За последние четыре недели он уже третий раз вынужден все бросать и спасаться бегством.

Все началось в Архангельске. Там он купил квартиру на самой окраине, в бандитском районе Варавино. Уже через двое суток к нему подошел сосед по лестничной клетке - молодой шалопай, по прозвищу Витя Трактор.

- Слышь че, - промычал он, из-за обилия жвачки во рту, - тут наши ребята орла одного на улице бомбанули. А у него в бумажнике твоя фотография. Мужик ты по виду правильный - делай выводы.

А какие могут быть выводы, если ночью не спится и на душе тревога? Выглянул в окно - а в его гараже отблески света.

Уйти удалось без особых потерь. Разве что "джип"... он взлетел на воздух вместе с тем, кто пытался приладить магнитную мину под его широкое днище.

В Ярославле его пытались убрать старым дедовским способом. Жорка шел по ночному городу к своему новому дому. Типичный российский пейзаж: разбитые фонари, робкие всплески неона. Семенит заблудившийся пешеход, шарахается подъездов и подворотен. Изредка просквозит пара-тройка машин - и опять тишина. В отдаленных от центра кварталах в это время всегда безлюдно.

Опасность он почувствовал загодя, еще до того, как трезво оценил ситуацию. Далеко впереди мелькнули два силуэта. Была в них звериная грация, веселая злая удаль, но оба изображали всего лишь подвыпивших мужиков. Георгий Романович сбавил ход и прислушался. Шаги за спиной стали более различимы. Тогда он достал из ближайшей урны пустую пивную бутылку и сунул за пазуху, сам еще не зная зачем, но полностью доверяясь своим животным инстинктам. Итак, "коробочка". Не хватает чего-то еще... а вот и машина, шелестит у самого тротуара метрах в десяти позади. Жорка увидел ее отражение в зеркальной витрине. А в машине той - ствол, а к стволу приложением - морда в спецназовской маске. Вот чудак человек: маску напялил, а мушку не прокоптил!

Устинов выждал момент, когда машина начала притормаживать. За секунду до выстрела стремительно обернулся и бросил бутылку прямо в лицо "водилы". Лобовое стекло гулко ахнуло и пошло мелкою сеточкой. Водила наделал в штаны и присел на тормоз. А тот, кто сидел рядом с ним, резко подался вперед, машинально нажав на курок. Длинная очередь ушла в молоко: пули метались по стенам, по стеклам, прыгали по асфальту и наделали много паники в рядах наступающих. Они залегли. Впрочем, стрелок и мишень давно поменялись местами. Короткий бросок и Жорка уже у передней дверцы, с пистолетом в руке. Водитель еще и опомниться не успел, смотрит удивленно и тупо. А над его плечом - бритый затылок спецназовца. От удара маска съехала на глаза.

- А ну-ка замри, падаль! - прорычал Жорка.

Левой рукой он схватил шофера за шиворот и бросил его лицом на разбитое лобовое стекло. Еще и еще раз. Когда тело обмякло, он вытолкнул его на капот и смахнул под колеса, как ненужную вещь. Рукоять пистолета, зажатого в правой руке, пришлась автоматчику в основание черепа. Он притих, не издав ни звука. Через долю мгновения Устинов уже сидел за рулем и давил на газ, сдавая назад. В него не стреляли. Боялись попасть в своего.

Спецназовец был, конечно же, цел, но уже не опасен. Жорка не стал его убивать. Солдат - человек подневольный и здесь он не по своей личной инициативе.

М-да, и в Ярославле все обошлось. Оттуда Устинов рванул на юг и снова попал в похожую ситуацию. Нет, слишком уж быстро его вычисляют! Пора бы задуматься, почему? Откуда у хлопцев такая прыть? Сколько можно стучать по карману? Четыре квартиры - коту под хвост!

Стоп, квартиры! Ведь он покупал квартиры! Пусть на чужое имя, но покупал. Не здесь ли его основная ошибка?

А если номер секретного счета для новой Конторы больше не тайна? - тогда он известен его преследователям. Им остается лишь проследить, в каких городах оседают крупные суммы денег. На первоначальном этапе подключается местная агентура. Ее задача узнать: кто, где и когда покупал дома, квартиры, машины, дачи. Спросить у бывших владельцев, ненавязчиво показать фотографии... надо же, как все просто! Ну, ничего, в следующий раз и мы будем умнее. Если, конечно, выкрутимся. Если он будет, этот следующий раз.

"Ваша главная перспектива на ближайшие десять лет - уцелеть в беспределе и смуте, сохранить себя для организации", - говорил ему Отто Карлович. Господи, как это долго: ближайшие десять лет, как это тяжело - выживать!

Злость прошла. Устинов шагал по пустынному холлу, перебирая в уме варианты отхода. Там где был запасной выход, теперь приютился пивной шалман. Жорка здесь был завсегдатаем, имел открытый кредит и мог позволить себе пройти через черный ход. Столики стояли под цельнолитым козырьком, на высокой террасе, у глухой стеклянной стены. Все они были заняты. На площади играли детишки. День обещал быть солнечным и прекрасным, как улыбка грудного ребенка.

Шумнуть на прощание, что ли? - мелькнула шальная мысль. - Да нет, очень уж многолюдно. Лучше уйдем по-английски, но громко. Пусть помнят питомцев Векшина.

Устинов свернул в арку, прошел еще метров десять и принялся выбрать для себя какую-нибудь тачку. Выбор был очень богат: машин было более сотни. Они стояли тесно, одна к одной: "Жигули" рядового состава и козырные иномарки их командиров. Это был личный транспорт малограмотных внуков Дзержинского, месяцами не получавших зарплату. Он занимал половину проезжей части по всему периметру ОВД. Благо, движение в этих кварталах было предусмотрительно сделано односторонним.

Когда в государстве смута, лучше всего переносится эта болезнь в небольших городках. Здесь всегда есть реальный рычаг власти, такой, что способен сломить и народ, и народных избранников, и "сявок" из сельской мафии. Что же касается крупного бизнеса, то можно еще поспорить, кому эта смута больше на пользу. Менты бьют и умением, и числом.

У русских законников в чести небольшая забава: вешать над дверью золотую тарелку. Знают, что никто не возьмет, а если найдется самоубийца, то она ему выйдет боком. У внуков Дзержинского своя фишка - не запирать двери автомобилей, оставляя ключ в замке зажигания, если, конечно, он не на связке с ключами от сейфа и кабинета. Жорка об этой привычке знал. Сам был таким.

На площади что-то происходило. Похоже, его преследователи уже побывали в верхней квартире, а может быть даже, вышли на крышу кинотеатра.

- Расходитесь, товарищи, расходитесь, - кричал в мегафон хорошо поставленный голос. - Идут учения, не мешайте работать!

Туда, в сторону арки, ведущей в центральный городской парк, тряся животами, летели менты. От центрального входа, из железных ворот, по асфальту, по клумбам, по цветникам.

Двое в бронежилетах бежали по узкому тротуару, вдоль окон и стен следственного отдела. Выскочить на дорогу им мешал припаркованный автотранспорт. Устинов учтиво посторонился, прилип к стене, пропуская представителей власти. В нос шибанул сложный запах борща, свежего чеснока и домашнего самогона.

В салоне одной из машин внезапно заработала рация:

- Понял седьмой: он в спортивном костюме, в руках небольшой чемодан, или портфель.

- Седьмой, я первый: преступник бежит в сторону парка. Перекройте улицу Ленина.

- Есть перекрыть улицу Ленина!

Это была двадцать четвертая "Волга" неприметного серого цвета...

Глава 23

Да, это была обычная "Волга" неприметного серого цвета, без маячков, спец сигналов, и других знаков различия. О ее принадлежности к МВД можно было судить лишь по забытой в салоне милицейской фуражке, да брошенному на заднем сидении мегафону. Жорка мгновенно все оценил: это как раз, то что нужно.

Дверь оказалась открытой. Вот только ключа не было.

Устинов рванул на себя пучок проводов, идущих к замку зажигания, поколдовал над контактами, надежно замкнул нужную пару.

- Э, э, ты куда?! - заорал часовой, минуту назад спокойно куривший на высоком крылечке. - А ну, выходи из машины, вылазь, кому говорю!

Отступать было поздно: страж закона бежал, нелепо подпрыгивая, на бегу срывая со спины автомат. На крик обернулись двое в бронежилетах и тоже опустили стволы.

- Ша, пацаны, - сказал им по "матюгальнику" Жорка и вырулил на проезжую часть, - не поубивайте друг друга!

Он знал, что никто не будет стрелять: побоятся попасть в своего или, что еще хуже - в машину большого начальника.

Наглость, применимая к наглецам, последних обезоруживает. Патрульная "Нива" встала на колесо с очень большим опозданием. За ней стартовал какой-то "Жигуль" (то ли "девятка", то ли "восьмерка"), а потом уже - две иномарки.

Устинов проехал ровно четыре квартала. Погоня не отставала. Рация злобно шипела, буквально захлебывалась от избытка эмоций и информации:

- Это он, это он, - повторял, как молитву, ликующий голос.

Наверное, у него "заело" тангенту и станция работала только на передачу, слегка заглушая беспорядочный ор преследователей.

- Перестань забивать частоту! - рычали на бедолагу. - Что там сказал семнадцатый, прошу повторить.

- Тот, кого мы гоняем по парку, преспокойно угнал служебную "Волгу" от самого КПП.

- Начинайте преследование!

- Я пятый: сижу почти не хвосте. Подрезать не получается, больно улица узкая.

- Внимание всем постам...

Этот "первый" был далеко не дурак. По части стратегии все задумки его на "ять" - это Устинов вынужден был признать. Вот волчара! И как только он догадался отключить автоматику светофоров?! А что? - все правильно: отжимает подальше от центра, туда, где не так интенсивно движение, где можно заранее все перекрыть и устроить классическую засаду. Типа, стой, или стреляю на поражение!

"Волга" попалась с инжекторным двигателем. Устинов не проигрывал в скорости: движение на этом участке дороги было односторонним, преследователи нервничали, суетились и все больше мешали друг другу. А он с милицией не играл. Он над ней издевался, как мудрый гроссмейстер над наглым перворазрядником.

Из скупых сообщений на радиочастоте, Жорка получал полное представление о планах и чаяниях тех, кто очень хотел у него выиграть. В кои века улыбнется такая удача: не угадывать, а стопроцентно знать каждый последующий ход.

Азартные хлопцы, - думал он с тщеславным презрением, - энергии через край, а такие детсадовские проколы: совсем упустили из виду, что я их могу подслушивать. Да и гонки в условиях города по приказу начальника не выигрывают. Здесь все по-взрослому. Должны быть хоть какие-то навыки. А откуда их взять выкидышам ДОСААФа?

Он решил пробиваться к центру. На первом же перекрестке резко уйти влево с выходом на встречную полосу. Справа висит "кирпич" и помехи, в принципе, быть не должно. Сея панику, он несся вперед, в поперечный поток машин, целя в кузов большегрузного трейлера.

Когда ситуация на дороге выходит из-под контроля, каждый нормальный водитель давит на тормоз. Солидная пробка мгновенно запечатала перекресток. Было много округлившихся глаз, но никто не сумел угадать, что будет в ближайший момент. Особенно сбитая с толку погоня.

Тот, кто учился водить в автошколе, никогда не поверит, что можно так поворачивать: руль немного качнулся влево, а дальше - лишь тормоз и газ. Машину несло, как городошную биту на полном излете. Дымилась, стонала резина, чертя на асфальте жирные полосы. Вопреки всем законам физики, тяжеленная "Волга" четко вписалась в траекторию поворота.

- Это вам первый урок! - громко сказал Устинов в разом притихшую рацию.

- Не понял первый? - озадаченно отозвался эфир.

- Это я не тебе! - отмахнулся Жорка, оборачиваясь назад.

Результат превзошел все его ожидания: патрульный "УАЗ" валялся на крыше, под стойкою светофора. Обняв придорожный столб, рядышком отдыхала "девятка". Остальные машины тоже сошли с дистанции, судя по прорехе в кирпичном заборе, они попрятались где-то там. Здесь же, на тротуаре, валялась перевернутая коляска. Рядом с ней, на коленях, стояла женщина с исцарапанным, перепачканным грязью лицом. Она прижимала к груди голубенький сверток с безвольно свисающей детскою ручкой и что-то беззвучно кричала.

Это он запомнил прочнее всего: и черный провал рта, плюющийся сгустками крови, и кровь на плече, и грудь под разодранной кофтой. А глаза! Такие глаза он видел лишь на иконах. В них суть материнской любви: страдание, страх, исступленная вера в чудо.

Жорка настолько оцепенел, что едва справился с управлением. Жалость горячей, душной волной навалилась на сердце, полоснула невыносимой, безжалостной болью. Никогда еще по его вине не страдали младенцы.

- Сволочь! - зарычал он, кусая сухие губы, - что же ты натворил, сволота?!

- Нет, это не я! - взвился подленький голос с самого донца души.

Устинов оставил его без ответа. Он был еще достаточно молод, хоть и мнил себя человеком старой формации, но, не в пример нынешним беспредельщикам, жизни людские ценил. Конечно же, выбор профессии наложил отпечаток и на его убеждения. Науку убивать он освоил довольно легко и мог порешить человека в кромешной тьме, любым предметом, подвернувшимся под руку, даже обычной спичкой. Но мясником себя не считал: в самых крутых переделках, в любой формуле боя, он искал наименьшее общее кратное и во всем полагался на совесть, как на лучшего советчика в этом вопросе.

Жизнь есть жизнь. Подличать ему приходилось и дома в Союзе, и за границей. За неполные девять лет редко кто проходил сложный, тернистый путь от рядового масона до Мастера ложи. Скольких пришлось убрать, поднимаясь по иерархической лестнице! Но и тогда, убивая в общем то безразличных ему людей, он не испытывал к ним ничего личного - просто считал себя лезвием в руках своего государства. Случались (как в случае с той же Ингрид), что бывало ему по-настоящему стыдно. Но потом притупилось и это чувство, ведь нет ничего проще, чем найти себе оправдание. Но только не здесь, не сейчас. Ну как вырвать из памяти такую занозу?!

Дай Бог, чтобы мальчонка выжил и выздоровел! - это все, что Устинов просил у неба. О себе он больше не думал. Эта детская ручка исцарапала душу, вывернула ее на испод. Господи, как все непрочно и зыбко в созданном тобой мире!

Жорка мчался вперед, не сворачивая, наплевав на дорожные знаки и всех, кто за ним увязался. Он действовал как сомнамбула: если что-то и соображал, то натужно и туго, и успел совершить целую кучу детских ошибок. Ведь, по большому счету, он ушел от погони. В такой ситуации нужно было бросать машину и скорее сливаться с толпой. Его сейчас могут найти лишь по этой злосчастной "Волге", опознать - только по фотографии. Согласитесь, шансы непрочны и призрачны, но слишком уж он промедлил и, как следствие - наследил.

Что затевает коварный "первый", Жорка больше не знал. Скорее всего, штаб приказал подчиненным перейти на резервную частоту. Рация вдруг замолчала, хоть и продолжала исправно шипеть. Как раз в это время его попытались подрезать - не милиция, а какой-то чудак с обостренной гражданской позицией. Пришлось открывать чемодан и показывать ему "пушку". Бедолага тот час же отстал. Дорога совсем опустела: ни встречных машин, ни попуток, ни, даже, прохожих на тротуарах.

- Эй, сусленок, ты еще жив? Ничего, мы это дело быстро поправим! - барский, бархатный голос легко подавил все помехи. Он так и сочился высокомерием.

Жорка сплюнул от омерзения: это Кривда. Ну, конечно же, Кривда - кто же еще? - дознаватель и штатный конторский палач. А значит, все намного серьезней, чем он ожидал.

- На хрену я тебя вертел! - в сердцах огрызнулся Устинов, отпуская собачку предохранителя.

Рация хмыкнула и замолчала. Потом из нее зазвучала музыка: нечто из классики, на манер похоронного марша. Жорка вскрикнул и трижды нажал на курок, целясь в ту самую точку, откуда минуту назад звучал ненавистный голос. Он слишком хорошо знал, что может случиться сейчас.

Ненависть мобилизует. Устинов очнулся и это его спасло. Трактор с прицепом, груженый бетонными плитами, вынырнул откуда-то слева из хоздвора небольшой стройплощадки. Он еще не успел перекрыть дорогу, а из кузова ударили выстрелы. Первая очередь вспорола асфальт. Второй автоматчик прицелился лучше - пули прошлись по капоту аккуратным пунктиром. Брызнуло лобовое стекло, двигатель зачихал, захлебнулся, вспыхнул язычками голубоватого пламени. Осколки стекла и пластмассы больно ударили по лицу. Под приборной доской что-то щелкнуло и замкнуло. Салон затянуло едким слепящим дымом.

Жорка локтем разбил боковое стекло. Дышать стало легче. Снова заработала голова, перебирая варианты спасения. Он резко затормозил и открыл ответный огонь. Не по людям - по бензобаку.

Тракторист (или как там его называть?), быстро понял свою оплошность. Он резко "крутнул" вправо, сокращая угол обстрела - хотел схоронить свою допотопную тачку за бетонными плитами, но не успел. Пуля из новой обоймы проникла в узкую щель между каской и бронежилетом. Парень обмяк, лишенный хозяина трактор послушно завершал разворот, подставляя под выстрелы автоматчиков. Те тоже смекнули, что дело хреново. Двое спрыгнули наземь, попытались укрыться за движущейся тележкой.

Попали мальчонки, как хрен в помидоры, - усмехнулся Устинов, - ни залечь, ни огрызнуться огнем. Что делать-то будем, олухи?

Их мысли и робкие чаяния читались с листа: "Из пробитого насквозь бака на землю хлещет солярка. Солидная лужа заполнила все выбоины в асфальте, а этот придурок в горящей машине пусть медленно, пусть накатом, но явно идет на таран!"

- А-а-а!!! - зарычал Устинов, стреляя им под ноги, - танцуйте, суки, танцуйте!

К нему пришло упоение боем. Он даже не чувствовал, что языки пламени лижут лицо и руки.

Десять, девять, восемь, семь, - стучало в мозгу, - шесть, пять... пошел!!!

Подхватив чемодан, Жорка резко распахнул дверь и выбросился на обочину, в три прыжка долетел до забора и рыбкой нырнул за спасительную преграду. В него не стреляли - во время лесных пожаров даже у диких зверей хватает ума забывать о голосе крови и внутренних разногласиях. А на другой стороне траектории пули тоже умели считать.

Гудящий, пылающий факел поднялся до крыши соседней "хрущебы". Зазвенели, посыпались стекла. Дебелый кирпичный забор погасил взрывную волну, пустил ее выше. Затылок окутало жаром, слегка заложило уши, но Устинов даже не пошатнулся. Этот город он выучил наизусть: не раз и не два, во время долгих пеших прогулок, мысленно убегал из любой его точки. В душе крепла уверенность, что оторвался, что победил.

- Сволочь! - хрипел Жорка, кусая сухие губы, - что же ты натворил, сволочь?!

И снова одно, и то же: милицейский "УАЗ" под стойкою светофора, дыра в кирпичном заборе, перевернутая коляска. Опять эта женщина, упавшая на колени и этот голубенький сверток, прижатый к ее груди. Голубенький сверток с безвольно свисающей детскою ручкой...

Усилием воли Устинов проснулся. Постель была мокрой от пота. Над оконным проемом висела луна - большая, кроваво-красная. Не зажигая света, он встал и поплелся на кухню. Холодильник сыто звенел, заряженный с вечера "полной обоймой". Хоть это немного порадовало. Жорка налил и выпил полный стакан водки, закурил и долго сидел за столом, стиснув в ладонях седеющие виски...

Опять эта женщина! Уйдя от погони, он несколько раз звонил и в скорую помощь, и в приемный покой больницы: Что с ней? Как ребенок? На другом конце провода справлялись, кто говорит, обещали "сейчас уточнить", говорили "подождите минуточку", долго молчали. А потом, где-то по близости появлялись наряды милиции.

То ли Кривда подозрительно поумнел, то ли я становлюсь слишком уж, предсказуемым? - мелькнула горькая мысль.

Он ушел из этого города, так и ничего не узнав: быстрым шагом, при свете луны, прямиком, по полям и посадкам - сам себя наказал за потерю квалификации и полное отсутствие свежих идей.

Раз, раз, раз, два, три, - звучал в голове хриплый голос полковника Векшина, - не отставать, не растягиваться!

Марш-бросок завершился прохладным утром, как положено: чисткой оружия, водными процедурами, сменой белья и бритьем в холодной воде. Все ненужное он загрузил в чемодан и пустил по течению Дона, остальное рассовал по карманам. На целую Ростовскую область, у него оставалось всего три патрона.

Городок был довольно продвинутый: с троллейбусной линией, сетью маршрутных такси, десятком заводских труб. Даже местные проститутки пытались говорить по-английски:

- What do you want? - с придыханием прошептала одна, отрезая "клиенту" пути отхода.

- May I to help you? - тоном экскурсовода спросила ее подруга, роняя бретельку на мраморное плечо.

Устинов поднял глаза. Чуть выше лица путаны заметил броскую вывеску: "Гостиница Интурист".

Ну, блин, попал, как в том анекдоте! Ситуация получилась настолько комичной, что Жорка не выдержал, подыграл:

- O! Russian girls! - с восхищением вымолвил он, играя белками глаз, и добавил на чистом русском, - ты бы, бабка, пожрать дала, спать положила, а потом приставала с расспросами.

"Бабкам" было едва за тридцать. Поэтому все рассмеялись.

Устинов в душе уважал проституток. Работа с людьми их рано делает мудрыми. Кому как не им знать все о людских пороках? Дегустатор судит о букете вина по одной-единственной капле. Они о нашей душе - по первой минуте общения. Отнесись к путане с добром - и она отплатит сторицей, сделай ее своим другом - ты увидишь образец человеческой верности.

Жорка назвался Игорем, благо, в кармане лежал подходящий паспорт. За годы работы в конторе он "пережил" много легенд, помнил о "прошлых жизнях" в мелочах и подробностях. Был у него и особый дар: мгновенно вживаться в роль и играть ее убедительно. Секрет мастерства был прост: поменьше болтать самому, отвечать только по существу и только когда спрашивают.

- Кем же ты, Игорь, работаешь, если ходишь в таком "прикиде"? - спросила Виктория Павловна, поправляя бретельку.

- Никем не работаю, - ответил он беззаботно, - десять лет, как на пенсии.

Еще не погасшие искорки смеха вспыхнули с новой силой.

- Я тебя умоля-я-аю, - проворковала Лялька.

- Подумаешь! - вполне натурально обиделся Жорка и сделал назад два курбета и сальто. - Между прочим, пашу с пяти лет, трудовой стаж соответствующий.

Все получилось гораздо лучше, чем он задумал. Широкая амплитуда, приземление с хорошим запасом - не пришлось даже ловить себя за коленки. Пистолет остался сидеть в кобуре. Плюс ко всему, из бокового кармана упала на землю неполная пачка долларов.

- Может быть, ты циркач? - предположила Вика. Она аккуратно собрала деньги, возвратила владельцу и только потом продолжила мысль, - или спортсмен: акробат там, эквилибрист?

- Хуже, - ответил Жорка.

- Неужели артист?

- Еще хуже.

Знакомство отметили за углом. В мрачной "тошниловке" не спеша попивали "Шампанское", заедая его шоколадом. Девчонки давно оценили и внешность Устинова, и номиналы купюр, случайно выпавших из кармана его пиджака. Но им теперь это было не столь уж важно. Манила, звала, как волшебная сказка, судьба человека из другой, очень красивой жизни. Каждую фразу они вырывали с боем. Жорка постепенно сдавался и, честно сказать, врал с особенным вдохновением.

По действующей легенде он - профессиональный танцор - закончил балетную школу, "Вагановское" училище, студию при "Большом". Потом выступал солистом в молдавском ансамбле "Жок", потом в труппе у Моисеева.

- А как же балет?! - возмутилась Лялька, - ты же учился?!

- Для балета рылом не вышел, - Жорка развел руками, улыбнулся грустно и виновато, - туда отбирают лучших. Врач сказал, что косточки слабоваты.

- Я бы ему! - Лялька стиснула кулачки.

- Он прав, этот врач. Бывают такие люди, что очень подвержены травмам. Я, когда выступали в Болгарии, упал в оркестровую яму...

- Как упал?! - ахнули слушательницы.

- Да... по пьяному делу.

- И что?

- Ногу сломал. А она срослась как-то неправильно. Пришлось уходить на пенсию.

- Сколько ж лет тебе было?

- Двадцать шесть, и еще чуть-чуть.

- Хорошая пенсия?

- Сто шестнадцать с копейками.

- И хватало?

- Хватало бы, если б не пил, - Жорка еще раз вздохнул, - пришлось подрабатывать. Устроился в "Москонцерт", администратором у Кобзона. Однокашники помогли.

- У кого, у кого?! - девчонки отпрянули, широко раскрыли глаза.

Устинов почувствовал, как над его нечесаной шевелюрой горит, разгорается нимб.

- У Кобзона. Между прочим, хороший мужик, но я его звал только по имени, отчеству: Иосиф Давидович.

- Боялся? - поежилась Лялька.

- Нет, уважал. За три с половиной года мы с ним хорошо сработались. Он не хотел, чтобы я от него уходил.

- Почему же ушел?

- Женился.

- На артистке?

- Почему обязательно на артистке? Я их терпеть не могу! Ну, на ком можно жениться? - на обычной питерской бабе, она за мной с детства ухлестывала. Я ведь сам тоже из Ленинграда.

- Значит, женился! - мрачно сказала Вика и крепко задумалась.

- Ты, подруга, губищи-то не раскатывай! - подпрыгнула Лялька, - ишь ты, чего удумала!

- Ты что, мать? Окстись! - залепетала Вика.

- Смотри мне! Видишь, горе у мужика! Не по своей воле он здесь оказался, - строго вещала Лялька голосом школьной учительницы. Потом взглянула на Жорку и продолжила более ласково:

- Ты, Игорь, дальше рассказывай. Не обращай на нее внимания. Она у нас с прибабахом, книжек про любовь начиталась.

- Ну, женился, - неохотно продолжил Устинов, - переводом ушел в "Ленконцерт". Работал еще три года у разной горластой сволочи, а потом окончательно спился. Жена меня, естественно, бросила...

- Лечиться хоть пробовал? - тихо спросила Вика и испуганно замолчала.

Жорка вздохнул:

- Два раза лежал в ЛТП, если это так интересно. Честно скажу, воспоминания не самые светлые. Врач на прощанье сказал: "У вас, молодой человек, деменция головного мозга. Есть уже первые признаки. Скоро вам будет нечем думать. Хотите влачить растительное существование? - можете продолжать. Хотите остаться человеком? - меняйте свой образ жизни. Мой вам совет: перебирайтесь на юг, поближе к природе - подальше от собутыльников. Присмотрите квартиру. Жилье там намного дешевле, чем у нас, в Ленинграде".

- Что же мы тут сидим, чем занимаемся?! - всполошилась Лялька и вылила на пол остатки "Шампанского. - Поехали, мы сведем тебя с человеком, который решает любые проблемы. Викентий, махни Толяну!

- У стеклянных дверей, как будто из воздуха, материализовалась машина. Стояла, наверное, в пределах прямой видимости. Устинов это заметил и мысленно оценил: да, девочки еще те, все у них на широкую ногу! Полез было в карман, хотел расплатиться за столик, но куда там!

- Спрячь сейчас же! - искренне обиделась Лялька. - Чай к людям попал! Ты деньги для дела держи, они тебе еще пригодятся. Садись вон, рядом с водителем, да смотри: в этой машине не курят. Толян может обидеться, он с табаком завязал.

Глава 24

Из кафе, по служебному телефону, Лялька кому-то звонила. Потом утрясла с халдеем вопросы оплаты в кредит. Вышла повеселевшей. Хлопая дверью, подмигнула водителю:

- На базу, Толян, на базу!

С минуту ехали молча. Вика долго ерзала на сидении, не выдержала, спросила:

- Что такое деменция, она не заразна?

- Нет, - успокоил Жорка, - я листал медицинский словарь, тоже интересовался. Деменция - это приобретенное слабоумие, деградация личности, так сказать.

- На всякий случай сходи, проверься, - хмыкнула Лялька. - А я вот, хотела спросить: чем занимается администратор, зачем он вообще нужен?

Надо же, как запало, - удивился Устинов, - хоть подавайся в альфонсы! Нет, в Ленинграде на эту легенду так не клевало. А вслух пояснил:

- Артисты на сцене не работают в одиночку. У каждого свои музыканты, дирижер, операторы света и звука. Это самый минимальный набор. Всем нужно создать творческие условия. Если это гастроли - доставить в другой город. А значит, купить билеты, договориться с гостиницей, обеспечить питанием, суточными, командировочными, той же зарплатой. Есть еще целая куча нюансов. Один заболел - нужно срочно искать замену. Другой закапризничал: подавай ему поезд, он в самолетах летать боится. А третьему - вынь да положь представительский люкс, и чтобы не выше четвертого этажа.

- Короче, как наша Мамэлла, - подытожила Вика.

Человек, решающий любые проблемы, жил на окраине города в панельной пятиэтажке.

- Проходите, располагайтесь, - молвила дородная дама, открывшая дверь и отступила назад. Я сейчас позову мужа, он принимает ванну. Слово "ванну" произнесла с французским прононсом.

В квартире царил полумрак.

- Это и есть наша Мамэлла, - еле слышно шепнула Вика, дергая Устинова за рукав. - Осторожнее, в прихожей нет света. Нам сюда, в эту дверь.

- Эдуард, - доносилось оттуда, где было светло, - Эдуард, у нас гости.

Комната, в которой они оказались, меньше всего походила на офис. Бросалось в глаза трюмо с богатым набором косметики. На самом почетном месте стояли пустые банки, очень похожие на пивные, но с дырочками на крышке и броским названием "VIM". Это был импортный порошок для чистки сортиров. Телефон на журнальном столике, два кресла, диванчик для посетителей - вот, вкратце и вся обстановка. Все остальное пространство занимала кровать.

- Евдокия Никитична, вам помочь? - весело крикнула Лялька.

- Сидите, сидите! Я сейчас принесу кофе! - Голос Мамэллы звучал довольно приветливо. - Придется вам подождать. Супруг принимает ванну, а я без него ничего не решаю.

- Кто она? - тихо спросил Устинов, кивая на дверь.

- Бандерша, - смеясь, пояснила Вика, - наш с Лялькой администратор, между прочим, хорошая тетка.

Евдокии Никитичне давно уже стукнуло сорок и это по самым скромным подсчетам. Все в ее облике было большое: нос, губы, глаза, даже рост и размер тапочек. Шикарный халат с золотыми драконами скрывал остальные прелести.

Кресло жалобно скрипнуло. Она, не стесняясь, закинула ногу за ногу, обеспечив дальнейший обзор. "Колотухи" были что надо, как у Славки Давыдкина - центрфорварда Саранского "Спартака".

Смазливый мальчишка от силы лет восемнадцати, занес и расставил чашки с дымящимся кофе.

- Присядь, дорогой, - мягко сказала Мамэлла, - знакомьтесь: это мой муж.

Устинов назвал себя.

- Ну, как же, наслышаны. Говорят, вы работали у этого мафиози, я имею в виду Кобзона.

- Какой же он мафиози? - удивленно спросил Жорка, - были б все люди такими, как Иосиф Давидович, мы бы давно коммунизм в каждой семье построили.

Мамэлла поджала губы. Она, видимо, не любила, когда ей перечат.

- Откуда ж тогда деньжищи? Вы, Игорь, конечно, меня извините, на какие такие шиши он целую сеть аптек в Краснодаре открыл?

Устинов глотал воздух. Делал вид, что "завелся".

- Откуда деньжищи? - да оттуда, откуда и у меня: пахал человек, как проклятый, пашет и будет пахать! И как только сердце выдерживает? - по восемь концертов на-гора выдает. Другие от силы три, ну, иногда четыре. А какие концерты! Это вам не какая-нибудь группа "Мираж": выйдут, задницами покрутят, рты под "фанеру" пораскрывают, и кода! Гони, бабушка, бабки! Четыре состава кормятся от одной фонограммы. А Кобзон вживую поет, под живую, натуральную музыку.

- А что он вообще из себя представляет?

Когда человек "в запале", он всегда говорит правду - нет времени для фантазий. Мамэлла Устинову безоговорочно верила. Судя по ее взгляду, в последнем вопросе сквозило женское любопытство.

- Ну, мужик он конечно запойный, когда не в работе. Забухает - не перепьешь. Но голову не теряет. Если для дела надо - бросает мгновенно. Я, например, уменьшаю дозу, постепенно выхожу из "пике" - работа такая, что позволяет. А он сразу прыгает в ванну и там "отмокает". Часами сидит: то в холодной воде - то в горячей. Выходит почти как огурчик - хоть сразу на сцену. Зато на гастролях - сухой закон. Не для всех - для него одного. Программа идет за программой: с утра и почти до полуночи. Если из зала просят - он выходит на "бис", никому не отказывает. Такие нагрузки не каждый выдерживает.

Люди в оркестре разные, но каждый из них талант. Бездарей Иосиф Давидович рядом с собой не держит. А таланту по барабану: Кобзон ты или Морковкин. Запросто может послать. Имею, мол, право на отдых и обеденный перерыв - и прав будет.

Так Иосиф Давидович что удумал? После последней программы заказывает банкет. Сверхурочные платит всему ресторанному персоналу: от мойщиц посуды до поваров. А потом приглашает поужинать всех, с кем работал на сцене. Подходит к каждому персонально и приглашает исключительно лично. Ешь, сколько душа пожелает! Пей, что захочешь - хоть коньяк по сто двадцать рублей! Если имеешь зазнобу, сажай ее за свой столик, пусть тоже порадуется. Кобзон заплатит за всех! А сам он, "крутой мафиози", будет тихонько сидеть в уголочке, цедить бутылку "Нарзана". И будет сидеть до конца, пока не уйдет последний трубач. Золото не мужик, жаль, что таких мало!

Жорка махнул рукой, залпом выпил остывший кофе.

- Что вы хотите приобрести: дом или квартиру? - сухо спросил Эдуард.

Для него прозвучало как откровение, что где-то есть люди лучше его.

Эх, блин, поломал тему! - читалось на лицах девчонок. Мамэллу тоже слегка покоробило:

- Дорогой! - сухо сказала она, - если не трудно, приготовь нам еще кофе!

Это прозвучало как выговор. Мальчишка вспыхнул, сгреб опустевшие чашки в поднос и выбежал вон.

- Итак, - улыбнулась Евдокия Никитична, - вопрос прозвучал: что вас конкретно интересует?

- Я мог бы купить и то и другое, - со всей откровенностью ответил Устинов, - но нет смысла спешить. Хотелось бы осмотреться, подобрать что-нибудь действительно стоящее. А пока снять квартиру на длительный срок, где-нибудь в тихом, спокойном районе. Отдохнуть от толпы, зализать раны.

- Зна-е-те, И-игорь, - нараспев протянула Мамэлла, - вы нас всех просто очаровали. Но не это меня настораживает: для человека свободной профессии вы рассуждаете слишком уж здраво. Тем не менее, я вам постараюсь помочь. Подруга моей приятельницы уезжает в Москву - надеется все сокрушить, но сделать карьеру. Она рассуждает примерно, как вы: не желает сжигать мосты, оставляет пути к отступлению. Квартира ее свободна, как вы и хотели, на длительный срок. Честно скажу, эта жилплощадь нужна мне для дела, но вам я ее уступлю.

- Не знаю, что и сказать...

- Уступлю охотно, не без выгоды для себя, - она поднялась с кресла, слова теперь падали сверху вниз и звучали с легким нажимом. - Не знаю как вам, а мне квартира понравилась. Это именно то, что нужно... по нашей специфике. Договор арены подписан. Я теперь на правах пользователя. Все коллизии учтены и оформлены юридически. Хозяйке заплачено сразу за полгода вперед...

Евдокия Никитична медлила. Жорка тоже молчал, поскольку не хотел торговаться.

- Коммуналку я тоже беру на себя. Ключи... куда подевались ключи? - вспомнила, ключи я сейчас найду. В общем, завтра же можете посмотреть, за что я намерена получать... по двести долларов в месяц! - сказала, будто бросилась в пропасть.

- Завтра так завтра.

- Жорка, в принципе, не спешил и правильно делал: после удачной сделки самый прижимистый жох испытывает благодарность к обманутому клиенту и даже способен на множество мелких уступок.

- Сами вы этот дом не найдете, - после длительной паузы пояснила Мамэлла, - только время зря потеряете. Это в предгорьях, на границе с соседней Республикой. Машина мне сегодня нужна, а утром Анатолий вас отвезет, все покажет. Вы ведь заночуете у девчонок? - они на сегодня попросили отгул...

Лялька и Вика опекали Жорку, как маленького: не давали сорить деньгами и все порывались накормить до отвала. На крохотной кухне они целый вечер лепили пельмени, а Жорка рассказывал и рассказывал.

В его арсенале было множество богемных историй: про скрипача Поноровского Сашу и дочку его Ирину; про Рубину Калантарян и сына ее Рубена; про Сергея Захарова, уже отмотавшего срок и его похождения в Киевской Филармонии. Ибо Контора к разработке любой легенды всегда подходила с государственной основательностью.

Устинов устал убегать и теперь отдыхал душою и телом. Спасибо за это девчонкам, таким несчастным и непутевым! Когда-нибудь и у них все сложится в этой жизни.

Вода в кастрюле уже закипала, и подружкам стало не до него. Жорка отпросился за сигаретами. Сам же нырнул в ближайший универмаг, и купил им японский цветной телевизор. Один на двоих.

Девчонки были растроганы. Спать его уложили на огромной трехместной кровати, а сами ушли. Как оказалось, на лестничной клетке они занимали две соседних квартиры: в одной просто жили, другая служила местом для интимных свиданий.

...Устинов уже собирался уснуть, но услышал шаги. Вспыхнул мягкий ночной свет. У постели стояла Лялька, босиком и в ночной рубашке.

- Если хочешь, возьми меня, - тихо сказала она, - не хочешь - тогда Вику. Если нравимся обе - возьми обоих, мы не ревнивые. Вика, иди сюда, а ну-ка разденься.

Устинов отрицательно покачал головой.

- Ты не думай, - жарко шептала Лялька видя, что Жорка молчит, - у Вики фигурка что надо. Разденется - лучше чем эта... фотомодель женщины.

Терпеть больше не было сил.

- Сестренки мои любимые, - сказал он с душевной мукой, - зачем вы меня так мучаете? Вас не хотеть невозможно. Только что же мне делать? - если я вас возьму как женщин, потеряю как лучших друзей.

Устинов ожидал всего, что угодно, но только не такого финала: девчонки вдруг обнялись и дружно заплакали.

Это была последняя ночь без мук и кошмаров.

Глава 25

Последний раз Подопригора получал по рогам еще до Афгана, в годы суровой армейской юности. Свел его тренировочный спарринг с прапорщиком-хохлом. Вечно сонного, неуклюжего дядьку он, тогда еще рядовой, в деле не видел. Думал, что это какой-нибудь интендант с базы снабжения. Вот и решил взять его "малой кровью": подставиться, принять удар "на рога" и ответить встречной убойной серией.

Все вышло, как он и рассчитывал, но с иными последствиями. Хохол приложился так, что хрустнула черепушка. Никита остался стоять на ногах, не в силах упасть, или просто пошевелиться. В голове басовито гудел колокол, горизонт заплывал черно-красной мозаикой. Временами его разрывали ослепительно белые вспышки. А бешенный прапорюга продолжал его мурцевать, как Петлюра пьяного гайдамаку. И бил же, сволочь, как-то по-подлому: попадает в плечо - екает селезенка. Снова приложится в ту же, вроде бы точку, а удар отдается в коленках. На прощание треснул так, что пол под ногами Никиты с грохотом провалился, а сам он попал в санчасть с переломом ноги.

Тайну чудо ударов он выведал. Будучи крепко навеселе, хохол навестил в санчасти болящего "фазана", да там же и раскололся. Великая все-таки вещь - угрызения совести. Жаль, что свойственны подобные импульсы только загадочной русской душе. Никита же, причислял себя к истым хохлам и свои наработки цепко держал при себе.

На войне он заматерел, но едва не сломался психически. Так случается, если ставишь перед собой неверные ориентиры. По жизни своей Никита был ведомым, а не ведущим. Он считал это большим недостатком, старался избавиться от него, но не мог, ибо лидером надо родиться.

Когда Подопригора был еще крутым пацаном по прозвищу Кит, учился в их классе Васька по фамилии Грабаренко. Васька был кривоног, вечно ходил в кирзовых сапогах с вывернутыми "халявами", донашивал чьи-то штаны с заплатками на корме. Два раза в году он стригся исключительно наголо, а от гранита науки отгрызал максимум на трояк.

В то время гремели "Битлы", в моде были остроносые туфли и расклешенные брюки. Школьники города, всеми правдами и неправдами норовили отращивать длинные "патлы". И только детдомовцы стригли головы под машинку и цеплялись за солдатскую обувь.

Вот таким человеком был Васька: ладным, веселым, везучим. Бабы по нему сходили с ума. В школьной футбольной команде он играл вратарем. И такие шальные мячи вытаскивал из углов, что взрослые дядьки диву давались. Но не это самое главное: как ладно сидели на нем старые "кирзачи"! Никита в ту пору не раз пожалел, что ногам его не хватает Васькиной кривизны.

В "Каскаде" таким человеком был Валерий Иванович Сапа по кличке Сапер ─ признанный авторитет для бойцов и (представьте себе!) офицеров. Хлопцы шутили, что в прошлой своей жизни Валерий Иванович был Суворовым. А что? Никита готов в это поверить. Группа рыскала от Хорога до Пакистана в автономном режиме. Сколько было разгромленных караванов и складов с боеприпасами! Враг неделями сидел на хвосте, зажимал в огненные тиски, поливал свинцом, не давая поднять голову. И в каждом конкретном случае у Сапера в загашнике находился свой, сумасшедший, но единственно верный выход.

"Товарища прапорщика" Никита боготворил. Как губка, впитывал бесценный боевой опыт. Сильные, слабые стороны в характере Валерия Ивановича и даже его откровенные "бзики" служили тогда Подопригоре примером для подражания.

Как и кумир, Никита всем сердцем возненавидел американцев и страшно переживал, если в ходе какой-либо вылазки его боевой счет оставался без изменений. Из Афгана в Союз он привез две трехлитровые банки соленых ушей американских военнослужащих. Незнающим людям пояснял, что это грибы.

- Ого, грузди? - поражались они, - даже черные попадаются?! А говорят, что в Афганистане...

По рецепту Сапера, дома он эти "грибы" нанизал на вязальные спицы, хорошо просушил над духовкой. Получились отличные четки: будет что в старости вспомнить.

...Это вот ухо он срезал под Кандагаром. Тот, кто раньше его носил, сиганул на Никиту с ножом, когда он стоял в дозоре. Думал, застанет врасплох, а потом перережет всю группу. На узкой тропе нужно быть осторожней вдвойне, но янки что-то не рассчитал. Пришлось на веревке спускаться в ущелье за первым своим трофеем.

Ухо с дырочкой от серьги успело сходить в кругосветку. Бывший его хозяин - морской пехотинец. Никита настраивался на серьезную схватку, а он продержался всего минуту.

Убивая, Никита держал в уме реакцию товарища прапорщика на его боевые свершения. "Молодец, фазан!" - редко кто из солдат удостаивался этой скупой похвалы и была она почетней иного ордена.

Наряду с боевым искусством, в Никите теперь изнутри прорастал лидер. И это его возвышало, придавало уверенности в себе. Вот и сейчас он спокойно ушел от удара, с небрежной легкостью пропустил его за спиной, многообещающе усмехнулся и по крутой дуге пошел на сближение.

Я винтом закрутился в противоход. Пришлось немного пришпорить время - пиратский, конечно, прием, но только так я успел вскочить на ноги, поставить скользящий блок и нырнуть под разящий удар огромного кулака. Фора в доли мгновения, незнающий человек ее не заметит, но в бою она дорого стоит.

Никита продолжал наседать. Я был похоронен под градом ударов, а он продолжал танцевать свой безумный воинственный танец. Атаки шли волна за волной, с разных дистанций и направлений. Каждый каскад был законченным продолжением предыдущего и логически из него вытекал. Со стороны могло показаться, что ему наплевать на защиту. Но только со стороны. Никита удерживал свое тело в границах Перунова круга. Это высшая ступень мастерства. Шагнув на нее, боец отражает любые удары по самой кратчайшей прямой.

Да, мне приходилось не сладко. Путешествие в тесном гробу не способствует хорошей физической форме. Болело все тело. Особенно в тех местах, куда попадали шальные пули. Хочешь, не хочешь, а нужно уравнивать шансы: на ложном замахе я ушел на дистанцию и успел заблокировать боль. Так дело пошло веселей, но, как потом оказалось, это был единственный мой успех.

Никита владел славяно-горицким стилем лучше меня. Он теснил меня к самому краю обрыва. Я вертелся, как мог: уходил, ставил блоки, нырял под удары и выжидал, выжидал, но перейти в контратаку спецназовец мне не позволил. Можно было пойти на военную хитрость: спрятаться в прошлом, перешагнуть в будущее, или (что будет совсем неожиданно) на стремительном всплеске уйти с траектории, забежать за широкую спину спецназовца, пнуть его коленкой под зад, (чтобы шибче летел), вернуться, поймать его на кулак и победой закончить бой. Но пока мы еще союзники. А в споре союзников победа любой ценой - это уже жлобство! И потом, я ведь сам спровоцировал драку.

- Урок это, княжич, не сума и не крест. Его на плечах не носить, а в жизни, глядишь, пригодится!

Этот голос я достал у Никиты из памяти. Вернее, не у Никиты, а у того человека из далекого прошлого, что все больше прорастал в нем. Он не мог его не узнать.

Спецназовец в азарте не понял: откуда пришел этот голос. Он даже не удивился, настолько вошел во вкус.

- Не боись, друже, - заревел он в ответ. - Живы еще чады Владыки Земного Мира Великого Властителя Велеса!

- За Веру, за мощь за Его радеющие, не позабывшие имя Его! - чисто автоматически произнес я, споткнулся и сел на задницу.

Никита в замешательстве отступил и тоже опустил руки.

Мы оба пытались осмыслить произошедшее: ведь проще услышать гром в середине зимы, чем Вещее Слово. То же самое думал, наверное, он. Или тот, другой...

- Ай, молодца! Мамой клянусь, молодца! - отчетливо прозвучал чей-то насмешливый голос. - Что ж вы остановились? Не стесняйтесь, можете продолжать чистить друг другу рожи. Старый Абу-Аббас давненько не видел таких вот, задиристых петушков!

Насчет петушков, это он зря, - подумал Никита.

Я обернулся и уперся глазами в ствол. Параллельно стволу слева направо двигалась борода - шикарная борода, широкая и густая, как новая одежная щетка. Наверное, экономный хозяин подстригал ее топором. Чуть выше одежной щетки шевелились кривые, ехидные губы. Вот они приоткрылись в ухмылке, явив для всеобщего обозрения здоровые, крупные зубы чистокровной английской породы. Над этими жерновами свисали усы. А над ними ─ стремящийся ввысь, как звезда на рождественской елке, агромаднейший шнобель, достойный книги рекордов Гиннеса. Под зеленой повязкой под потным лбом, под сросшимися бровями, в глубине морщинистых впадин, затаились глаза. Глаза ядовитой, коварной, умной и хитрой змеи.

Абу-Аббас был не стар, но по сравнению с теми, кого он привел, выглядел аксакалом. Рядом с ним находились дети: один пацан пацаном, другой чуть постарше. В камуфляжах зимней расцветки и, естественно, с автоматами, оба смотрелись по- взрослому. Кто они есть такие, я до конца не понял, но явно не лесники. Случайных прохожих тут не бывает: самолет "с вещами" - сам по себе очень богатый приз. А тем более - в голодное смутное время. На такую добычу может запасть кто угодно: и люди с соседней горы, запустившие "Стингер", и обычные мародеры. Их много сейчас развелось по окрестным аулам.

- Никита, - мысленно прошептал я, - ты слышишь меня, Никита?

- Кажется, слышу, - неуверенно отозвался спецназовец.

- Ты можешь не говорить. Ты думай, мысленно формулируй все, что хочешь мне сообщить. В любом случае, я пойму.

Он понял, кивнул.

- Где же были твои глаза, товарищ гвардии капитан? - задал я провокационный вопрос, доподлинно зная, что в Никите, капля за каплей просыпается вода, господарь, предводитель.

И точно: волчьи глаза спецназовца сверкнули огнем:

- Да пошел ка ты на ...! - рявкнул он вслух.

- Что ты сказал?! - взвился Абу-Аббас, инстинктивно хватаясь за нож. - Это ты у меня пойдешь... с порватым очком!

Он выпустил из виду меня, и свой автомат. За такие ошибки наказывают. Секунду спустя, аксакал лежал на земле с переломанным позвоночником. Остальных порешил Никита: жестоко и быстро, по варварски, обычным куском железа. Когда я обернулся, все уже было кончено: у одного из мальчишек была перерублена шея, у другого - раскроен череп.

М-да, вот так я бы не смог. Поэтому испытал двоякое чувство. Мне было жаль пацанов. Их неокрепшие души кричали от ужаса. А с другой стороны, что оставалось делать? Люди сами решают свою судьбу, взяв в руки оружие. Они помыкали слабыми, считая, что в этом сила.

Все случилось настолько быстро, что никто ничего не услышал. По вершине горы бродило много людей с оружием. Но все они были сравнительно далеко: аксакал приказал им прочесывать лес, взять живыми всех четырех гяуров. Он откуда-то знал, что летчиков в экипаже ровно четыре. Интересно, откуда? Я порылся и в его исчезающей памяти, но везде нарывался на смирение и молитву. Поистине, этот воинствующий мулла был плотно настроен на встречу с Аллахом. Надо же, а с виду большой матершинник!

Пока я переживал, спецназовец разбирался с нашим трофейным оружием: три автомата и нож - стреляющий нож разведчика бельгийского образца, с мощной пружиной. Лезвие доводилось методом полировки, было прозрачным и чистым. Оно завораживало: где-то внутри металла то вспыхивало, то угасало голубоватое пламя.

- Что это с тобой?

Я вздрогнул, непонимающе обернулся.

- Что, говорю с тобой? - Никита прикрыл ладонью глаза и отступил на шаг.

- Не понял? - обеспокоился я.

- Зеркала нет, посмотри хотя бы на руки.

Я поднял к глазам ладонь и тоже отпрянул. Глянул чуть выше: под разодранной в клочья рубахой темнела плотная масса, имеющая форму руки. Масса слабо пульсировала, плавно меняла цвет от черного - к темно-бордовому. По поверхности этого нечто, как внезапная нервная дрожь, пробегали зигзаги и волны светло-зеленого цвета.

Уникальная все-таки штука - человеческий мозг! Он способен запоминать прошлое свое состояние и устойчиво в него возвращаться. Потеряв контроль над собой, я опять стал огненным шаром - сгустком обедненной энергии, заполнившим человеческое обличье. Мощность, конечно, была далеко не убойной. И яркость не та, даже штаны и рубаха не загорелись.

Да, надо принимать срочные меры. Обратная трансформация - это уже проще. Кем я был, собою, Салманом, Абу-Аббасом?

- Так это все, значит, ты? И здесь, и тогда в самолете? - мрачно подумал Никита, мысленно обращаясь ко мне.

Я постепенно вернулся в привычное земное обличье и смог даже кивнуть.

- Ты запросто убиваешь. Зачем же позволил тем двум из команды Салмана так просто уйти? - спросил он уже вслух, имея в виду Аслана и Мимино.

- Просто?! - чуть не подпрыгнул я. - Ничего в этом мире не совершается просто! Может быть, ты считаешь, что твое возвращение к жизни после прыжка с нераскрывшимся парашютом - самое обычное дело? Или тот, кто чудесным образом возродился из тлена, чтобы вместить твою суть - это тоже... научно обоснованный факт?

- Откуда ты знаешь?! - изумился Никита, едва шевеля отвисающей челюстью.

Пришлось прочитать ему короткую лекцию о яви и прави, о вечной борьбе двух начал, о ценности каждой человеческой жизни, об эволюции, как о цепочке усложняющихся предназначений.

Спецназовец скис.

- Короче, - сказал он, зевая, - это длинно и скучно, а время не ждет.

- Время стирает лишь тех, кто им обречен. Метелят, бывает, толпой мужика на базаре, а ему хоть бы хны. С утра, глядишь, побежал за похмелкой. А кого-то случайно толкнули на автобусной остановке, он как-то неловко ударился головой о бордюр - и кранты.

- Бывает и так, - согласился Никита, - помнится, отец говорил, что есть на земле хранители времени. Они сверяют часы над явленным миром. А я ему не поверил, думал, это красивая сказка. А вот теперь верю. Потому, что не смог проследить за твоими ударами. Ты, наверное, будешь один из них?

- Отец? - изумился я, - ты ж безотцовщина?!

- Ты мне зубы не заговаривай! - Никита сверкнул глазами и сжал кулаки. - Ишь, василиск! Все ему что да как!.. Вот с места не тронусь, пока не услышу ответ, похожий на правду!

Я добился, чего хотел: со мной говорил человек из далекого прошлого, который очень не любит, чтобы ему перечили.

Пришлось отвечать.

- Твой отец не соврал. Это действительно так. Только не "хранители времени", а хранители древнего знания. Вот почему моя фотография лежит у тебя в кармане.

Никита смутился:

- Но здесь говорится, что ты убивал невинных людей.

Я кивнул на Абу-Аббаса, потом на его подручных:

- Эти люди тоже невинны. Они никого не убили, ничего не украли. Хотели, но не успели.

- Написать можно все что угодно, - согласился спецназовец.

- В приказе, который сейчас про тебя сочиняют, на этот момент сказано, что ты - впечатлительная натура и должности не соответствуешь...

- Надо же, не забыл! - Никита нахмурился, помрачнел, - не забыл про меня Николай Николаевич в суете государственной службы. Не забыл, мать его так!

От окраины леса к нам уже шли люди с оружием. Шли небрежно, как вечные победители, сознающие свою силу. Их было чуть больше десятка, если не считать летунов. Эх, жаль, далеко не ушли, опять не повезло мужикам! Да, похоже, на нашей поляне снова становится многолюдно.

- Во! - встрепенулся Никита. Он, как ему показалось, набрел на удачную мысль. - Отец еще говорил, что хранители времени могут предсказывать будущее. А ты? Ты можешь сказать, чем все это закончится?

Окончание "для меня" он тактично решил опустить.

Предскажи я сейчас, что нужно ворочать бочки с дерьмом, он бы схватился за самую здоровенную.

- Сейчас мы с тобой куда-нибудь спрячем трупы, организуем засаду и будем спасать экипаж самолета.

Это было так очевидно! Никита и сам думал о том же:

- Не удивил! Ты просто прочел мои мысли, и озвучил их вслух! Скажи, что будет потом и я, может быть, поверю.

- Мы будем спасать друг друга, и оба чуть не погибнем, - сорвалось с моего языка. Накаркал, точно накаркал!

- Типун тебе на язык! - голосом, не терпящим возражений, отчеканил гвардии капитан Подопригора. - Хватаем этого кабана, и тащим в ближайший блиндаж!

Так - значит так. Подручных Абу-Аббаса и его самого мы свалили в общую кучу. Вход и бойницы забросали железом, мусором и тряпьем. А потом, в том самом окопе, куда зарулил Мимино, стали делить "добычу": три автомата, две запасные обоймы и целых четыре ножа.

- С таким арсеналом много не навоюешь, - хмыкнул Никита. - Сколько их тут? - поди посчитай. Но на первое время хватит. Главное, чтобы встреча была неожиданной и очень горячей.

Глава 26

Мордану Ростов не понравился. Рыбы навалом, а пива хорошего - днем с огнем. Суетный город, жлобский. Что ни прыщ - то козырный фраер. Старушки на рынке - и те балаболят по фене. Даже слуги народа иногда не чураются завернуть с высокой трибуны что-нибудь эдакое. Еще бы! "Ростов-папа!", криминальный душок, особая фишка, узнаваемый образ. Нечто вроде русской матрешки, или тульского пряника. А поглубже копнешь, оглянешься - обычные гопники, только деньги любят сильней, чем они того стоят. Покупку соседом крутой иномарки они принимают, как тяжкое оскорбление, а строительство "хаты" в три этажа под его погаными окнами - это "наш ответ Чемберлену".

Взять хоть того же Амбала. Пацан вроде бы правильный, особой, воровской масти: три ходки по сто сорок четвертой, "Белую Лебедь", если не врет, знает не понаслышке. Но и он признает воровское братство только за счет клиента. Хоть бы раз подошел, спросил: Как, мол, дела, Санек? Тяжко, небось, в чужом городе с непредвиденными расходами? Может, сотню-другую позычить? Может, вместе сходить на дело? - хренушки! Человек, приехавший с Севера - это, в его понимании, помесь Березовского с Дерипаской. Будто бы там, за Полярным Кругом, деньги в мешки вместо снега сгребают.

Он при Мордане типа опекуна: гид, ментор и телохранитель в едином лице. И сидит за этих троих на хвосте до тех пор, пока сам не обрубится. Здоровьишка ему мал-мал не хватает. Больше литра в один присест ему нипочем не скушать.

Водит его Амбал, как заморское чудо, по всяческим злачным местам:

- Девочки, вот человек. Его надо "уважить" и принять по первому классу! - А сам уже лыка не вяжет.

- Сделаем, Васечка! Сделаем, миленький! - И в носик помадкой - чмок!

По первому классу это довольно накладно. Сотни "зеленых" как не бывало. Жалко, конечно, но и это еще не все: когда дело доходит до самого интересного, "Васечка" уже никакой. Елозит соплями по скатерти, да что-то мычит, а Сашка за себя, да за тех троих, что в его лице, управляется. Разгульная жизнь хороша, если она не в тягость, а тут...

В душе у Мордана медленно вызревало сложное чувство. Чтобы его описать, ему не хватало образов и сравнений, а главное - их понимания. За такими словами ныряют в глубины собственной сути, а не рыщут по мелководью. Отчаянье и печаль, раскаянье и бессилие плотно переплелись в горький колючий комок. Нет, это была не совесть, с нею как раз, он ладил. Хорошо это, плохо ли, но был у Сашки такой атавизм. Он его, кстати, не считал недостатком. Это странное чувство росло, крепчало и все чаще рвалось наружу, как собака из конуры. Глотая безвкусное пойло и пользуя пресных баб, он видел перед глазами холодный цинковый гроб. Хотелось куда-то бежать, что-то безотлагательно делать. Или наоборот - нажраться до сумасшествия и крушить все подряд. В один из таких моментов, он отправил домой своих ребятишек. Наказал им вооружиться, собраться в кучу и ждать сигнала.

Обещанной встречи с Черкесом все не было.

- Уехал старик, - успокоил его Амбал, - по твоим заморочкам уехал. Да ты не волнуйся! Наш дед чеченов построит. Все до копейки вернут.

- Что вернут? - не понял Мордан.

- Что взяли - то и вернут, - Васька лукаво прищурился и подмигнул. - Думаешь, никто ни о чем не догадывается, за дураков нас держишь?

- О чем это ты? - устало спросил Сашка.

Его опекун с утречка "вмазал", а на старые дрожжи он часто нес ахинею. Это уже даже не раздражало.

- Сам будто не понимаешь! Ну, кто он такой, этот Заика, где жил, где сидел, кто у него остался в Ростове? Никто из братвы никогда не слыхал про такого козырного фраера. И еще: такие люди, как Кот, за простого баклана мазу не держат.

- Про какого заику ты гонишь сейчас пургу? - Мордана заклинило, он и думать забыл, что я "припухаю" в гробу под чужим именем.

- Так я и знал, - рассмеялся Амбал, - в ящике не покойник, а что-то другое. Иначе, зачем самолет угонять, а?

Вот тут-то до Сашки дошло.

Гниловатый у нас получился базар, - думал он, постепенно въезжая в тему. - Глянуть со стороны: я и есть главный темнило. Если так же думает и Черкес, тогда все понятно. Никакой встречи не будет. Вот как на его месте поступил бы, к примеру, Кот? - а никак. Такие дела с кондачка не решают...

- Да ты не боись, - расщедрился Васька. Наверное, вспомнил, кто будет платить за выпивку. - Я ж тебе говорю: построит чеченов дед. Для него это "тьфу!" Не такие дела поднимал, хошь расскажу?

- Ну!

- Ладно, потом как-нибудь. Слышь? пойдем-ка отсюда... эй, человек! - Будто о чем-то вспомнив, Амбал, вдруг, засуетился. Защелкал перстами, подзывая к столу халдея.

- Чего это ты? - удивился Мордан.

- Блядохода сегодня не будет, - озабоченно вымолвил Васька, - так что лучше... давай менять дислокацию.

- А что там у них, у блядей, за беда, местком, или медкомиссия? - как можно серьезней спросил Сашка.

Амбал шуток не понимал и потому не замедлил с ответом:

- Да кто ж его знает, когда у них там медкомиссия? Не ходят они на концерты, мать иху так, для клиента слишком накладно.

- На какие концерты?

- Ты что, не читал афишу?

- Разве она была?

- Здрасьте! А справа от входа: "Выступает Сергей Захаров"?

- Он что, в ресторане петь будет? - изумился Мордан.

- За хорошие бабки? Не только споет - станцует. Рюмочку поднесешь - и выпьет с тобою на брудершафт. А почему бы не станцевать? - вход по билетам, триста рябчиков с рыла, не считая выпивки и закуски. Халдей говорил, что свободных мест уже нет: валом валит народ. Если, мол, захотите остаться, за билеты придется доплачивать. Тебе оно надо?

- Какие проблемы? - доплатим.

Сашка был равнодушен к эстраде, но уходить не хотелось. "Интурист держал свою марку: здесь было прохладно и чисто, к столу подавали чешское пиво - самый натуральный "Праздрой". К тому же, Сергей Захаров...

Новый солист Ленинградского "Мюзик-холла" после первой же песни стал кумиром питерских баб. Все они, невзирая на возраст и сексуальные предпочтения, вместе и по отдельности, сразу сошли с ума. Одна из приверженец лесбийской любви (их было много в богемной среде, особенно на "Ленфильме"), во всеуслышание заявила: "Сережа - единственный в мире мужчина, которому я отдалась бы по первому требованию".

"Яблони в цвету" летели из всех транзисторов. Сестренка Наташка - и та туда же! Купила на школьные завтраки большую пластинку и крутила с утра до вечера. Под подушкой хранила фотографии и афиши. С боем рвалась на каждый вечерний концерт.

Векшин, как раз, собирался в командировку, и очень просил за сестрой присмотреть.

- Прямо не знаю, что делать, - жаловался он Сашке, - черт, а не ребенок, хоть наружку за ней выставляй! Успеваемость катится вниз. Ты представляешь, она пропускает уроки, и часами торчит у подъезда этого охламона!

Пришлось из общаги переезжать на Литейный. Брать это дело под личный контроль.

Сашка тогда подрабатывал "грушей" - был спарринг партнером у Валерки Попенченко и с ним поделился своей бедой.

Валерка тогда уже был именитым боксером, олимпийской надеждой сборной. Мордан по сравнению с ним - желторотый цыпленок, недоросль. А поди ж ты, не перебил! Выслушал очень серьезно, с минуту поразмышлял и выдал свое резюме:

- Сделаем, товарищ курсант.

Так он его почему-то и звал: Не Мордан, не Ведясов и, даже, не Сашка, а именно "товарищ курсант".

Что там и как Мордан не вникал. Но только однажды к школе, где училась Наташка, подъехала черная "Волга". За рулем был Сергей Захаров. В очевидность невероятного поначалу никто не поверил. Ну, мало ли кто на кого бывает похож? Да и не место большому артисту - почти небожителю - в сугубо мирских местах.

- Вы к кому? - не сдержал любопытства малолетний оболтус, по внешнему виду, разгильдяй и типичный прогульщик. - Закурить не найдется? Ух ты, тачка какая классная!

- Мне нужна Наталья Ведясова, она из восьмого "Б".

- Наташка? - ухмыльнулся оболтус и спрятал за ухо "Мальборо", - сейчас позову. А что ей сказать, кто спрашивает?

- Скажи, что Захаров.

- Захаров? Фамилия очень знакомая... это не вы в Ленинградском "Динамо" по центру защиты играете?

- Нет, не я. По центру играет Данилов.

- Точно Данилов! А вы у них, стало быть...

- Тренер.

- Ага, ну, ладно...

Оболтус сорвался с места и пулей взлетел по ступеням, но через пару минут, столь же стремительно, вынырнул на крыльцо. Уже не один: за ним поспевала худенькая девчушка с учебником в правой руке. Фолиант, с известным намерением, взлетал над ее головой, но в самый последний момент, мальчишка играючи уворачивался.

- Издеваешься, да? Издеваешься?

К окнам первого этажа тут же прильнули сплющенные носы.

Захаров повернулся спиной. Он изнывал от тоски: вот попал, так попал! Ну, что за охота взрослому человеку торчать неизвестно где и ради чего? - ради прихоти взбалмошной пигалицы! А что делать? Говорят, что просил сам Попенченко! Эх, скорей бы кончалась вся эта тягомотина!

- Это вы меня спрашивали?

Захаров обернулся на голос, снял очки с затемненными стеклами и столкнулся с лучистым взглядом широко распахнутых глаз. А в них небесная чистота и серые тучки мимолетной обиды.

- Тебя ведь Наташей зовут?

- Нет, так не бывает, - она отступила на шаг. - Это действительно вы?!

- Действительно я.

Он отвесил шутливый поклон, скользнул вороватым взглядом по ладной фигурке: ничего себе, заготовка на вырост. Взгляд вернулся к ее глазам: в них обида, восторг и готовность заплакать. Еще Захаров заметил, что девчонка вдруг покраснела. Как будто смогла прочесть все его тайные мысли. И ему стало стыдно. Так стыдно, что он разозлился. Ну, люди! Попросили приехать, а что делать не объяснили. Не трахать же?

- Что стоишь? - сказал он свирепо. - Ну-ка быстро дуй за портфелем! А то опять уроки не выучишь.

И добавил неизвестно зачем:

- Распустились тут!

Тон сурового старшего брата был избран удачно. Результат не замедлил сказаться. Девчонка вдруг засветилась от счастья. На крыльях любви, ступая по облакам, она была готова на все: бежать за портфелем, лететь на край света, выучить физику, химию и даже бином Ньютона.

Если есть у тебя возможность сделать чудо своими руками - сделай его и мир от этого станет лучше. Примерно такую идею посеял в сердцах миллионов один из романтиков прошлого. Не все семена проросли и дожили до наших дней. Но в данном конкретном случае упали они на добрую почву.

- Стоять, - рыкнул Захаров, видя, что она срывается с места, - вместе пойдем.

День как день. Оторвался листочек календаря, закружился и канул в лета. Для кого-то первый, для кого-то - последний. Что он в судьбах людских, кроме даты на могильном кресте? Мордан, например, не припомнит ничего выдающегося. Сестренка - другое дело. Тот волшебный сон наяву никогда не сотрется из Наташкиной памяти. Наоборот, пройдя через призму времени, он заблистает новыми гранями. А кто ей его подарил? - баловень, разгильдяй, неудачник, ставший на миг добрым волшебником.

- Ради такого дня, - сказала Наташка, когда Захарова уже посадили, - стоит прожить целую жизнь. Золушка отдыхает.

...В школу было проще войти, чем из нее выйти. Девчонки сошли с ума. Даже Виктория Львовна визжала, как первоклашка. Уж ей-то, замужней тетке, можно было обойтись без автографа. Наташку пихали, отталкивали. Но больше всего поразило не это. Многие из бывших подруг смотрели ей в спину с плохо скрываемой ненавистью.

- Поняла, что такое земная слава? Хотела бы так каждый день? - с улыбкой спросил Захаров, сажая ее в машину.

Она почему-то решила, что лучше ответить "нет".

До Литейного ехали молча. Захаров обдумывал взрослые планы на вечер. А Наташка... она все никак не могла разобраться в хитросплетениях мыслей и чувств.

Машина нырнула в знакомую арку - откуда он знает, что я здесь живу? Нужно прощаться, или... нет, конечно прощаться, к чему-то большему я не готова, - в смятении думала бедная Золушка. - Господи, как страшно!

- Вы мне дадите автограф? - спросила она, приподнявшись на цыпочках, и закрыла глаза, в ожидании поцелуя. Ниточка обрывалась, может быть - навсегда. И это пугало еще больше.

- Зачем тебе мой автограф? - усмехнулся добрый волшебник и вытащил из кармана визитную карточку, - мы же с тобой друзья? Нужен буду - звони по этому номеру, только подружкам ни-ни!

- Знаю, знаю! - Наташка не выдержала, заплакала, - я буду звонить, а вы... а вы не отве-е-етите.

- Почему не отвечу? - он вытер ладонью девичьи слезы и принялся врать. Да так вдохновенно, как мог. - Отвечу, и буду ходить на родительские собрания, пока не приедет... твой папа. Надеюсь, что мне не придется краснеть?

- Правда?! - Золушка просияла. Все остальное уже не имело значения.

- Конечно, правда. А потом ты полюбишь кого-то другого... по-настоящему.

- Какого другого?

- Хотя бы, того мальчишку, за которым гналась с учебником.

- Гаврилова?! Нет, ни-ко-гда!

- Никогда не говори "никогда", - серьезно сказал Захаров. - Представь, что годика через два у него, вдруг, прорежется дивный голос. Будет машина, всесоюзная слава, толпы поклонниц...

- Все равно, никогда! - упрямо повторила Наташка. - Если б вы знали, какой он противный!

- Вот видишь? Если бы ты была моей соседкой по коммуналке, ты бы меня точно возненавидела. Нет ничего проще, чем любить кого-то из-за угла. Приписывать идеалу все известные добродетели, додумать что-то особенное... ой, извини! - Захаров случайно взглянул на часы, - у меня через час репетиция...

...С тех пор Наталью как подменили. Она повзрослела. В школе ее престиж вырос неизмеримо. Еще бы: лицо, приближенное к божеству! Но она этим не спекулировала. Так... изредка попросит подписать фотографию, или достать билет "для хорошей знакомой". Знаменитый певец стал для нее просто хорошим другом. А она для него - отдушиной, человеком, с которым можно просто поговорить, без аллегорий, без недомолвок и прочих условностей светской жизни.

Как бы там все обернулось в дальнейшем? - того Сашка не знает. Но только, в любом случае, был он Захарову благодарен. И когда его посадили (как часто бывает в нашей стране, за понюх табака), сделал все от него зависящее, чтобы "Кресты" не поставили крест на его дальнейшей карьере...

- Какие проблемы? - доплатим, - еще раз сказал Сашка и нырнул в карман за наличностью.

Мягкий, рассеянный свет, преломляясь в бокалах, отбрасывал желтые блики на белоснежную скатерть. Сквозь тонкую щель между тяжелыми шторами прорывался солнечный лучик. В полупустом зале гулко гуляли звуки. Что-то в этой безмятежной картине мне откровенно не нравилось. То ли хищный оскал протрезвевшего Васьки Амбала, то ли напряженная спина официанта, склонившегося над соседним столом. Я вздрогнул, хотел вмешаться, но не успел: Сашка падал лицом в салат. За его широченной спиной громко щелкнули браслеты наручников...

Глава 27

- Э-эй, - Никита пощелкал пальцами перед моими глазами, - ты не уснул?

Я отвернулся, вытер ладонью глаза, смахивая остатки видения, и что-то в ответ пробурчал. На душе было муторно, мерзко. Эх, Сашка! Ну, как же ты так, Сашка? Наши привычки перерастают со временем в недостатки, а потом - в откровенную слабость. Я опять не успел. Обстоятельства, или тот, кто их моделирует, в последние несколько суток играют против меня. Даже вечные горы не спешат узнавать давнего собеседника, а когда-то доводили до сумасшествия...

- Закурить, говорю, дай!

До меня, наконец, дошло. Я полез в цинковый ящик за сигаретами и там обнаружил кевларовую рубашку, про которую совершенно забыл.

- Ну-ка примерь. Давай-давай, тебе в данный момент нужнее.

Обновка гвардии капитану очень даже пришлась по вкусу. Если он и отнекивался, только для вида:

- Дай мне лучше второй автомат и одну запасную обойму.

Пришлось излагать свой нехитрый план:

- Стрелять будешь только ты. Я сделаю так, что все побегут в твою сторону - толпой побегут, спотыкаясь и падая, за деньгами и наркотой. Если кто-то не клюнет на эту большую халяву и останется сторожить экипаж, их я возьму на ножи. Уразумел?

- О каких деньгах ты сейчас говорил? - ехидно спросил Никита.

Я извлек из недавнего прошлого оба сгоревших мешка. У него загорелись глаза:

- Неужели все цело?

Я скрутил чумазую, жирную дулю и сунул ему под нос:

- Можешь не волноваться, деньги не настоящие.

- Фальшивка?

- Фантом. Ты же видел, как все сгорело. А эти мешки я достал из недавнего прошлого, и буду удерживать в настоящем силой своей воли. Когда все закончится, деньги исчезнут. Впрочем, если успеешь, можешь слетать в ближайший аул, прикупить что-нибудь из жратвы. Доллары аборигены возьмут и сдачу дадут рублями, но наутро напишут заяву, покличут ментов, и начнут составлять фоторобот.

- Жратву пошукаем потом, - рассудительно молвил Никита, - когда сделаем дело. Не может такого быть, чтоб в каком-то из чемоданов, не нашелся хороший шматок сала.

Я, молча, сглотнул слюну.

- Значит, деньги не настоящие? - продолжал причитать спецназовец, - поня-я-ятненько...

Вот попало вороне говно на зуб!

- Что "понятненько? - с презрением вымолвил я, - неужели ты, правивший целой страной с каким-никаким бюджетом, так жаден до денег?

- До своих кровных, всегда был жаден, - честно признался экс-господарь, - и не считаю это зазорным. А доллары, что ты достал... да хай бы им грэць! Только я все равно за них отвечать буду.

- Сколько же там, интересно, было? - этот вопрос не давал мне покоя с тех самых пор, как Никита привез к самолету три бумажных мешка с деньгами, наркотой и оружием.

- Ровно два миллиона в мелких купюрах, - неохотно ответил Никита и вдруг, спохватился, - только ты смотри... никому! Деньги - не люди. Их умеют беречь и считать. За утрату валюты спросят с меня по полной программе!

Надо же, два миллиона! Да, за такими деньгами нельзя не прийти. Прав Никита, деньги - не люди. Их никогда не бывает много.

Люди Абу-Аббаса сделали свое дело и решили расслабиться. А кого им, собственно, опасаться? "Мы хозяева этих гор, - не раз говорил аксакал, - мы на своей земле. И все, что здесь происходит, касается только нас".

Души их и глаза бежали вприпрыжку, только ноги сохраняли степенность. Незваных гостей скрутили веревками и гнали, как стадо глупых баранов. Изредка, для проформы, чтоб подчеркнуть свое превосходство, подталкивали прикладами автоматов:

- Шевелитесь, гяуры! Аллах дал вайнахам нового Шамиля. Его кинжал еще не напился крови, не смыл ржавчину и позор!

Юность жестока. Она презирает тех, кто слабей, кто не сможет ответить пулей на пулю.

Никита обосновался под фюзеляжем, оборудовал две запасные позиции, нанес боевую раскраску на открытые части тела. Я так не умел, и чтоб не светить синяками на голом пузе, весь, с головы до ног, измазался сажей. Солнце взошло, начало припекать. В учебном окопчике за блиндажом было неуютно и жарко.

- Вот и они, - мысленно констатировал злостный растратчик валюты, - явились, не запылились. Тут делов то, минут на пятнадцать от силы. Раньше управимся - раньше пожрем. Ты... Как зовут-то тебя, по-честному, без дураков?

- У тебя в ориентировке все верно написано.

- Ты, Антон, не волнуйся! Не тот человек Подопригора, чтоб прикарманить чужие копейки.

- Аксакал! Гостей принимай, аксакал! - перебил его звонкий голос.

Я выглянул из окопа.

- Аксакал! - опять закричал невысокий бородатый крепыш. Он приосанился, сделал руками жест омовения, явно подражая кому-то, - Ни один гяур не ушел, подойди, полюбуйся: каких красавцев привел Нурпаши!

На душе у этого крепыша было то же, что и на морде - одна чернота. Он был любимцем Абу-Аббаса, правой его рукой. В группе он шел первым.

- Аксакал? Э-э, Абу-Аббас? - в пересохшей от волнения глотке, уже зазвучали первые признаки беспокойства.

- К самолету иди, Нурпаши, - громко ответил я голосом аксакала, - тут доллары взрывом по земле разбросало, настоящие или фальшивые? - никак не пойму. Так ты, говоришь, всех шакалов поймал? Ай, молодца!

- Ни хрена себе, сколько бабок! - выкрикнул кто-то из нестройного ряда. Чистенько выкрикнул, без акцента и горе-вояки, забыв про оружие, ринулись за халявой, как толпа пацанов за бумажным змеем.

Нурпаши успел ухватить кого-то за шиворот:

- Ты куда, Аманат? Кто из нас отвечает за пленных? То-то же! Никакой дисциплины! Учить вас еще и учить...

На рукоятке ножа мои пальцы нащупали стреляющее устройство. Пружина пошла на взвод. Легкой вам смерти, хлопцы!

- Мочи! - одно за другим, зажужжали два лезвия. Никита не оплошал и тоже нажал на курок.

Нурпаши во весь рост грохнулся на спину. Аманат вздрогнул и медленно упал на колени. Его голубые глаза уже обнимали небо. "Зачем ты меня убил? - с укоризной спросили они, - если б не волчье время, я может быть, стал бы другим". Стоящий поблизости бортрадист подтолкнул мальчишку подошвой ботинка. Тот податливо лег на бок, дернулся и свернулся калачиком. Холеные, длинные пальцы с хрустом сжали сухую листву.

В окопе под самолетом работал Никита: одиночный, короткая очередь, одиночный... Он стрелял очень расчетливо - экономил время и пули. Его "подопечные" тоже ушли без молитвы. У всех была легкая, мгновенная смерть, не то, что у Аманата.

Я вытащил оба лезвия - авось, пригодятся. Одно сидело под сердцем, другое - в ложбине под горлом. Из открывшихся ран хлестанули потоки крови.

- Бедный пацан! - прошептал бортмеханик, теряя сознание, - зачем ты его ботинком, Петрович?

Радист собирался что-то ответить, но не смог подобрать слова.

- Пойди, собери оружие, - сказал я ему и перерезал веревки. - Да подели на всех. А то вы до вечера будете здесь прозябать... в заложниках.

Спецназовцу было некогда: он добывал пропитание - обыскивал бесхозные чемоданы. Те, что уже подвергались проверке, аккуратно складывал в кучу. Жратвы было много. Мурманск славен своей рыбой, как Москва чужой колбасой. Каждый, бывающий в Заполярье, посещает фирменный магазин "Океан". В чемоданах нашлась даже выпивка, но Никита упорно разыскивал сало...

В общем, ничто не предвещало беды. Я принялся резать веревки на остальных пленниках и взрыв под ногами не смог просчитать - просто не было для того никаких предпосылок.

Вспышка... тупой удар по ногам - и все! Запах земли, пропитанной кровью, и мгновенный рывок на свидание с вечностью.

Сумасшедшая боль сковала мой разум. Я пробовал ее усмирить, выйти на Путь Прави, но не было сверкающего луча, соединяющего меня с небом, не было ничего, кроме всепоглощающей боли в каждом нерве, в каждой клеточке тела. Изредка, мягкими волнами меня накрывало беспамятство. На какое-то время я исчезал, но опять приходила боль. Я чувствовал, понимал, что это еще не смерть, но, честное слово хотел, чтобы она скорее пришла.

А потом был свет. Без всяких тоннелей - свет, окраина большого южного города и опавшие листья во дворе под высоким навесом. И еще я увидел Наташку. Ее извлекли из багажника "Жигулей" и небрежно опустили на землю. Сестренка была в чем мать родила: стояла, прикрывшись ладошками и молчала.

- Георгий Саитович тебе передал, - пояснил один из курьеров, обращаясь к хозяину дома и достал из кармана горсть золотых побрякушек, - это все было на ней.

Этого курьера звали Рахматулло, хозяина дома - Заур Ичигаев. Еще я запомнил номер машины и название улицы.

Боль не ушла. Она по-прежнему мешала сосредоточиться. Я попробовал втиснуть свой разум в чье-нибудь тело, но снова не смог.

Рыча от бессилия я смотрел, как Заур машинально принял "рыжье", молча сунул в карман. Он долго, минуты три, пристально смотрел на Наташку, я - считывал его мысли.

До этого с женским телом Заур был знаком наощупь. Затащив зазнобу на шконку, он, первым делом, выключал свет. И всегда почему-то стыдился своей наготы. Теперь как прозревший слепой он испытывал новое чувство. Нечто сродни восхищению. Сестренка ему понравилась. Настолько понравилась, что он ощутил легкий укол ревности.

- Так и везли? - спросил Ичигаев со скрипом в голосе. - На троих, небось, разбавляли?

- Ее-то?! - сплюнул Рахматулло. - Секельды багда гюлли! Да в голодный год за мешок сухарей даже срать рядом не сяду! Ты бы видел, нохче, какая она была! Как вспомню - блевать тянет. Не баба - голимый кусок дерьма! Это мы ее в автосервисе водичкой из шланга обмыли. В божий вид, так сказать, привели.

Курьер говорил по-русски. Наташка, естественно, все поняла, но даже не покраснела. Похоже, ей было по барабану: где она и что с ней собираются делать.

- Потом расскажешь, - Заур осторожным жестом прервал собеседника и крикнул, обращаясь к охране, - эй, вы, позовите женщин!

За домом следили. Не успели хозяин и гость взойти на крыльцо, за воротами просигналили громко и требовательно. Это был импортный "Джип" армейского образца. Человек с дипломатом принес деньги и сестричку мою увели. Для прикрытия срама, ей дали ватное одеяло...

Боль нарастала. Я чувствовал, что сейчас потеряю сознание и надолго покину эту реальность.

- Она ничего не рассказывала: где живет, кто родители...

Картинка смазалась. Слова зазвучали тише. Ну, что ж, и на том спасибо!

- Надо жить, - сказал я себе, возвращаясь в разбитое тело, и несколько раз повторил про себя номер на бампере черного джипа, - "И 27-93 ЧИ".

Глава 28

Ни ворот, ни ограды на этом объекте не было. Границы владений Хэмингуэя означили два вкопанных в землю деревянных столба. Они читались как иероглиф, как послание доброй души: "Ты хотел бы заехать в гости? - тогда поезжай по этой дороге, она удобней всего".

Диего Рамирос и группа его компанейрос выдвинулись сюда еще до зари и теперь сочетали "приятное с полезным" - работу во втором эшелоне с "практическими занятиями", знакомыми каждому, кто служил (здесь спецназ от стройбата отличается только степенью риска). Время от времени Диего давал подчиненным вводные, приближая условия к боевым: "Противник справа!"; "Атака со стороны моря!"; "Снайпер работает с верхней площадки!"

Голос у Рамироса зычный, солидный. Лопаты и метлы мгновенно летят в стороны и его разномастные "черти" в мгновение ока становятся элитным подразделением. Рыть окопы, понятное дело, им никто разрешить не мог, стрелять боевыми тоже. Но все остальное было по-настоящему: срывались атаки врага на всех направлениях, блокировались пути отхода, а снайпер, оставшись без цели, шмалял в белый свет или мертвую зону.

Векшин любил этих парней. Казалось, они не знают усталости, живут и воюют на всю катушку, себя в этой жизни считают единым целым, а жизнь - анекдотом из множества серий, где всегда есть над чем посмеяться, если не прозевать самое любопытное. Они разнились цветом кожи, как, впрочем, и цветом глаз, и размерами обуви. Но это никого не смущало, было нисколько не важно. Национальный вопрос на Кубе решался очень оригинально: "Нет у нас негров, нет мулатов, нет белых, - сказал Фидель Кастро, - все мы кубинцы!"

Слова ведь способны творить чудеса, если взывают не к разуму, а к душе. Как это много, если рядом с тобой плечо друга, будь оно светло-кофейным, иссиня-черным, или привычно-белым. Почему же у нас так не выходит - единым незыблемым миром? Мы рядом лишь на войне, пьянке, да на пожаре.

Прибытию Векшина все были искренне рады: как будто не виделись целую вечность, не вчера коротали вечер за ящиком "Фундадора".

- Буэнос диас, дон Экшен!

- Буэнос диас, амиго!

- Всем отдыхать, - добродушно сказал Диего.

Его черти управились быстро: помылись в соленой воде, облачились в парадную форму, в ожидании завтрака разлеглись на траве. Травили байки, курили "Портагос" и "Монтекристо" - "крепкие сигареты для крепких мужчин", проще говоря - "жоподер". В тени небольшой прогулочной яхты было прохладно. Посудина стояла на стапелях. Изъеденный ракушками шверт был снят для ремонта и хранился под брезентовым подобием эллинга. О яхте явно кто-то заботился от души.

Громкие крики и суета отвлекли от беседы. Шум доносился оттуда, где на тесном дощатом причале сгрудились рыбацкие лодки охотников за лангустами. Бойцы встрепенулись, замерли в предвкушении зрелища. Даже Рамирос поднял бинокль. Не удержался и Векшин: действо стремительно приближалось.

- Это погоня, - сказал Витька, - сейчас будет самое интересное. Я лично, болею за пацана и ставлю свой литр на него.

Пыль немного рассеялась. Стало видно, что несколько мужиков гонят перед собой нескладного длинноногого парня. Его настигали, брали в кольцо, а он изворачивался: то нырял под нескладные рыбацкие руки, то резко бросался в сторону, как опытный центровой в американском футболе.

- Не, не уйдет, - оценил ситуацию Витька, - ногу, наверное, подвернул, вон как захромал! Похоже, что моему литру хана... а что он такого сделал, украл что-нибудь?

- Скорее всего, сел на ежа, - пояснил со смешком Аугусто, - и сейчас его будут лечить.

- На какого еще ежа?

- Известно какого - морского, других у нас не бывает.

У беглеца, говорят, сто дорог. Но от судьбы не уйдешь. На лихом вираже парень споткнулся, кто-то, в падении, ухватил его за грязную пятку. Беглец с шумом грохнулся в пыль и тонко заверещал. Рыбаки свое дело знали: уже через миг парень висел в воздухе вниз головой и дрыгал ногами, а один из преследователей, громко хэкая, охаживал деревянным веслом его обнаженную задницу.

- Теперь это называется "будем лечить"? - изумился Квадрат.

- Иголки сломались, остались в теле, - пояснил Диего Рамирос, тоном терпеливого просветителя. - Они у ежа хрупкие, содержат стрекательный яд, выходят болезненно, долго, с гнойными язвами. В общем, как минимум, пару недель мальчишка не смог бы сидеть и спал только на животе. По сравнению с этими муками, удары веслом - легкая процедура. Раны потом очистят, промоют морской водой - и в строй, под ружье.

- Идемте, дон Экшен, - тихо сказал Аугусто, - я хочу познакомить вас с этим местом. Мне кажется, вы сможете с ним подружиться...

Это было как будто вчера. По тропке, петляющей вдоль зарослей кактусов, они углубились в границы усадьбы. Дом стоял на холме. Был он легким, одноэтажным, с множеством окон. Усадьба Ла-Вихия жила в гармонии с дикой природой и сама оттого понемногу дичала. Здесь никто ничего без особой нужды не трогал. Все было как при хозяине, кроме пешеходных дорожек. Они как совесть людская: чем меньше по ним топчешься - тем сильней зарастают. Самодельный маяк возвышался у задней стены. Был он, как мачта на корабле и рвущейся вверх высотой еще больше подчеркивал приземистость дома. Желтые доски отчетливо пахли хвоей. Одна смотровая площадка едва возвышалась над уровнем крыши, другая терялась за кронами старых деревьев. Прямо напротив парадного входа пустовал неглубокий бассейн без ступеней, лестниц и поручней. К воде вел пологий и долгий спуск. Обезноживший человек мог запросто спуститься по этой широкой дорожке на своей инвалидной коляске, без чьей-либо помощи.

Молодец мужик! - одобрил конструкцию Векшин, - не дергает прислугу по мелочам и тут же поймал себя на первой крамольной мысли: он думал о бывшем владельце бассейна, как о живом человеке.

Он искоса глянул на своего провожатого: Аугусто ступал на цыпочках. На смуглом лице читалось благоговение.

Векшину почему-то стало смешно. Он немного замедлил шаг, зашел Каррадосу за спину, громко, со вкусом, высморкался и строго спросил:

- Ты, часом, не веришь Вуду?

Тот даже присел:

- Что вы, дон Экшен, как вы могли подумать? Я коммунист! Только... не смейтесь, очень прошу, не надо над этим шутить!

- Ладно, проехали, у меня самого душа не на месте, - честно признался Векшин, - атмосфера такая, что ли? Сейчас вот, стою и думаю: ну, что мужику не жилось, что ему не хватало: денег, свободы, славы?

- Он же...

- Ты, амиго, пока помолчи. Знаю, что напомнишь про ноги. Только это не главное! Был у нас один человечище: с семнадцати лет на переднем крае, саблями рубаный, пулями стреляный. Вот уж по ком судьба тяжелым катком прокатилась! Война, революция, голод, разруха, болезни. Все это потом сказалось. Сначала ослеп, а потом отказали ноги. Лежал человек пластом, постепенно превращаясь в живую колоду. Да только не сдался, а начал писать книгу. Может быть, слышал? "Жить нужно так, чтобы оглянувшись назад..."

- "...не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы!" - закончил цитату Каррадос. - Я читал Островского в подлиннике и должен сказать...

Векшин хмыкнул и покачал головой.

Они долго ходил от окна к окну. Аугусто молчал, а Векшин впитывал впечатления.

Жилище писателя - его визитная карточка. Там нет ничего лишнего - только личное, что помогает творить. Многие безделушки были сделаны самим доном Эрнесто. Они сохранили тепло его рук: старательных, сильных и не слишком умелых. Казалось, он только что вышел, по делам отлучился в соседнюю комнату и скоро вернется обратно. Даже ботинки сорок восьмого размера были выставлены за порог для просушки. Настежь открытые окна дополняли эффект присутствия, создавали видимость полнокровной жизни. Не было признаков духовного запустения, упорядоченной рутины, свойственной, как ни странно, музеям-мемориалам.

И что мужику не жилось? - еще раз подумал Векшин.

Эти стены дышали какой-то загадкой, трогали тайные струны души. Такого не объяснишь - каждый из нас по-своему входит в чужое жилище и выстраивает с ним отношения.

- Был я когда-то в доме Островского, - нарочито громко сказал полковник, обращаясь не только к Аугусто. - там тоже сейчас музей. На следующий день написал заявление в партию. Знаешь, амиго, я красивым словам не обучен и скажу тебе просто: он жил и умер солдатом. Не было у него ни бассейна, ни яхты - железная койка, да холодное одеяло. В общем, слабак твой Хемингуэй!

Не успел он это произнести, как вздрогнул от неожиданности: откуда-то слева, из-за тяжелой портьеры, выглянула морда бизона, огромная и квадратная, как чемодан оккупанта. Из стены выпирала необъятная грудь и мощная шея. В налитых кровью глазах горела извечная ненависть.

Тьфу ты, черт, чучело! Всего лишь, чучело. А рядом еще одно, чуть дальше еще и еще, как живые: зубр, тур, бизон, овцебык. Трофеи были развешаны по периметру комнаты. Казалось, что все они только что ворвались сюда сквозь многочисленные проломы в стене. Под их перекрестными взглядами стало как-то не по себе, а тут еще, на столе, заставленном бутылками со спиртным, зажглась настольная лампа.

Векшин посмотрел на часы: до прибытия космонавтов осталось сорок минут.

- Внутри, кто-нибудь есть?

- Исключено. Входная дверь на замке. В эти комнаты разрешается заходить только уборщице, экскурсоводу и особо почетным гостям.

- Кто же из них позабыл выключить свет?

- Какой свет? Каррамба!

Лампа горела перед самым носом Аугусто. Раскаленная нить накала была едва различима в слепящих лучах горячего солнца.

Может быть, все так и было? - лихорадочно думал полковник, доподлинно зная, что нет. Ведь наличие или отсутствие света в любом охраняемом помещении - это первое, на что обращает внимание профессиональный разведчик.

- Ладно, зови мужиков, что-то мне здесь не нравится.

Векшин устроил тотальное прочесывание окружающей местности. Черти Рамироса облазили все закоулки. Сам он прощупал руками каждый шпангоут яхты; наплевав на условности и замки, измерил шагами все комнаты дома. Как говорится, узнал предмет лучше любого садовника, уборщика, экскурсовода. Даже сейчас он на память смог бы сказать: сколько бутылок и банок стоят на столе, а сколько лежит под столом.

Не волнуйся, все будет нормально! - взывал он к холодному разуму, - Подумаешь, свет! - халатность уборщицы, неисправность электропроводки, да мало ли что еще? Но только себя не обманешь: все было как-то не так. Он расставлял людей по зонам и секторам ответственности, а в душе нарастало смятение:

Этого еще не хватало! Может, меня "ведут", может, кто-то из пацанов, пользуясь случаем, тренируется? Да нет, я бы заметил, за спиной стопроцентно чисто... но кожей, кончиками волос он чувствовал чье-то присутствие.

А потом зазвучали слова. Не мысли - слова. Они не всплывали из подсознания, их кто-то произносил. Векшин сколько живет, столько и сомневается: было ли это на самом деле? Но тот монолог он запомнил до пауз, до интонации.

- Усеченная жизнь в усеченном теле. Ради чего? Она бесполезна как слава, как золото, как любое из чучел, что будут висеть на стене. Я видел их смерть на кончике мушки, они увидят мою - и все будут квиты. А ты говоришь, "слабак"! Жизнь - это не вечный праздник, а возможность себя испытать, пройти и осилить все, даже боязнь смерти. Ее я воспринял, как вызов, брошенный лично мне, но не сломался, не проиграл, а честно сошел с дистанции.

Векшин схватился за голову и присел на траву.

- Что с вами, амиго? - донесся встревоженный голос, - может быть, привезти врача, здесь в рыбацком поселке...

- Ничего страшного, Август. Просто голова закружилась. Наверное, перегрелся.

Когда все закончилось, он уходил последним. Машина стояла на прежнем месте. Витька копался в перегревшемся двигателе и зло материл здешний климат. Каррадос лежал в тени под брезентом, гоняя в зубах травинку. Векшин молча уселся рядом, облегченно выдохнул и закурил.

- Возьмите, на добрую память от этого дома. - В руках у него оказался колючий сверток.

- Что это?

- Отросток кактуса. Подержите его в теплой воде, а когда появятся корни - пересадите в горшочек и поставьте на подоконник, желательно на солнечной стороне. Кактус очень неприхотлив, он выживет даже в Москве и когда-нибудь обязательно расцветет.

- Я коренной ленинградец, - зачем-то уточнил Векшин. - Спасибо тебе, Август... иак как, говоришь, африканцы зовут колдунов?

- Ньянга.

- В королевстве Лоанго (это на западе Африки, почти у экватора), почитают Вене. В этом слове все: власть, религия, уклад, образ жизни... духовная связь между теми, кто умер и ныне живущими. Но здесь, в Сан-Франциско-де Паула, что-то совсем другое...

Глава 29

Островок был с хренову душу, не слишом презентабельный для уважающего себя океана. Со стороны пролива его прикрывала небольшая лагуна - огромная лужа с узким, неровным входом. Чуть дальше, там, где пенились барьерные рифы, шельф отвесно перетекал в настоящую глубину. С другой стороны лежала песчаная отмель. Тянулась она далеко, до побережья Кубы и была щедро выстлана морскими ежами и звездами, ловушками на лангуста, промышленными колониями моллюсков - караколл и раппанов - объектов республиканского экспорта. В общем, типичный атолл. На нем приютилась пара кокосовых пальм, приземистые мангровые деревья и еще какой-то кустарник. Это все, что удалось обнаружить на пятачке сто на двести, если мерить широким шагом. Жить можно, главное - нет дождя и есть к чему привязать гамачок...

Векшин проснулся за час до рассвета. Встретить солнце в открытом море - его давнишняя слабость. Да и дел намечалось по горло: скоро пожалуют гости, а на пляже грязища, бесконтрольное пиршество мух! Океанский прилив всегда возвращает долги: пустые бутылки и банки, водоросли в пятнах мазута, полиэтиленовые пакеты - все это щедрой дланью разбросано по песку. На мелководье застряла дохлая манта - разновидность акулы, больше похожая на морского ската. Молодая рыбешка и глупая: всего-то метр высотой да четыре в диаметре. Попала, наверное, в рыбацкие сети и задохнулась. Ее предстояло убрать, прежде всего. А потом уже все остальное: спрятать канистры с бензином, притопить лодку. Не стоит давать ясных ответов на незаданные вопросы, пусть гости сами ломают головы: как он сюда попал.

Манта уже разложилась. В тропиках все процессы идут быстрее: жизнь, старение, смерть. Даже солнце прыгает из воды, как поплавок после хорошей подсечки: раз - и уже светло.

Секундная стрелка шагнула в назначенный сектор и катер возник ниоткуда: легкий, воздушный, как ладошка играющего младенца - так же задорно шлепает по воде и сшибает верхушки волн. По широкой дуге, он обогнул остров и, не снижая скорости, устремился к входу в лагуну. Было видно, что тот, кто сидел за штурвалом, посещал этот остров не раз и фарватер знал хорошо. Там, где на рифах вскипает пена, опытный шкипер резко убрал обороты и сразу же вырубил оба двигателя. Катер грузно присел, потом на своей же волне перевалил через камни. Пересекая лагуну, он уже погасил инерцию и, пройдя по воде последние метры, из последних сил ткнулся в песок. Салют, камарадо!

Худощавый брюнет в солнцезащитных очках улыбнулся, едва обозначил кивок и что-то сказал своим спутникам. Потом повернулся спиной к Векшину и склонился над моторным отсеком, но и этих секунд хватило, чтобы его узнать, а ведь, сколько годочков прошло! Эрик Пичман, тридцать шесть лошадиных сил без намордника, собственной, как говорится, персоной! Вырос, падлюка! Теперь он второй секретарь совбеза, советник Клинтона по восточным вопросам. Постарел, осунулся, но опять, как всегда, в самом центре событий.

Двух остальных полковник не знал, но по повадкам понял, что они не опасны. Эдакая пародия на разведку: короткий и длинный - Тарапунька и Штепсель.

- Евгений Иванович? - деловито спросил Тарапунька - невысокий рыжий крепыш с цепким взглядом кошачьих глаз и тут же представился сам, - Валерий Ильич Миропольский, служба безопасности Президента, начальник отдела.

Векшин небрежно кивнул.

- Борис Аскарович Окс, - Миропольский повел рукой в сторону двухметровой "машины", состоящей из мышц и узлов. После паузы уточнил, - господин Окс - представитель российского бизнеса, человек новой формации.

"Штепсель" молча гонял во рту жевательную резинку и вообще, вел себя так, будто бы речь не о нем. Был он в коротких штанах а-ля Гитлерюгенд, расстегнутой безрукавке с узлом на пупе и мягких сандалиях. На лысой башке, как шляпка боровика - колониальный пробковый шлем.

- Фу, жара! - вымолвил он, наконец.

Голосок у человека новой формации был бабим. Вдобавок, бизнесмен шепелявил и рожая слова, смешно шевелил сломанным ухом. Оно у него будто прилипло к небритой щеке. Сочтя, что с формальностями покончено, Окс потянулся и, загребая песок, побрел к океану, стаскивая на ходу влажную от пота одежду.

Бывший боксер, наверное, или борец, - привычно отметил Векшин, - недавно еще выходил на татами, до конца не заплыл жиром.

- Мне поручено встретиться с вами, - с нажимом сказал Миропольский, - чтобы выслушать ваш ответ на наши условия. Для начала хотел бы спросить, какая сумма вас, лично, устроит? Я, естественно, говорю о наличных долларах.

Господи, как это скучно, - с тоскою подумал полковник, - ну, как подобную бестолочь можно пускать в ворота Кремля? Неужто, ослы, груженные золотом, могут брать и такие крепости? В страшном сне не смог бы представить, что буду встречаться с одним из них.

- Речь также может идти о контроле над промышленным предприятием, - вкрадчиво произнес Миропольский.

- Простите, не понял?

- Я говорю о приватизацию. Вы можете стать владельцем завода, фабрики, комбината в любом регионе, в любой из добывающих отраслей, кроме, естественно, золота и алмазов. О льготном режиме мы позаботимся...

- Это и все?! - брезгливо отпарировал Векшин, имея в виду скудость мыслей и арсеналов своего оппонента.

Но "Штепсель" его не понял:

- Как насчет государственной должности? - снова спросил он, тоном профессионального соблазнителя.

- Президентом не потяну.

Миропольский натянуто засмеялся - сделал вид, что услышал и оценил хорошую шутку.

- Ну что вы, Евгений Иванович, подобные должности везде в дефиците... разве что, президентом компании или какой-то спортивной ассоциации? Впрочем, есть у меня на примете дело, от которого вы не откажетесь, поскольку хорошо знаете и, смею предположить, любите до сих пор. Предлагаю на выбор: МВД, ФСБ, служба внешней разведки...

Бизнесмен, между тем, шумно плескался в лагуне. Его одежда беспорядочной кучей валялась на берегу. Одну из широких штанин слегка потрепало легким утренним бризом. Под ней обнаружилась рукоять пистолета, плотно сидящего в желтой замшевой кобуре.

Вот те раз, - поморщился Векшин, - так мы не договаривались! Рауль несколько раз повторил условия встречи: на ней могут присутствовать не более трех человек с любой стороны, но все без оружия.

- То, что вы предлагаете, очень заманчиво, - он пристально глянул в глаза оппонента, - и что вы хотите взамен?

- Представитель совбеза аж просиял, но ответил строго и сухо:

- Конторы больше не будет. В правовом государстве она вне закона и подлежит самороспуску. Что касается лично вас, вы также должны прекратить свою подрывную деятельность, в чем здесь и прямо сейчас дадите честное слово, которому мы, безусловно, поверим.

И тут полковник не выдержал, ответил ехидно и едко:

- Ого! Так вы государственник? - вот ведь не знал! Как же тогда расценивать то, чем мы с вами только что занимались? Я имею в виду торговлю Россией: ее границей, ресурсами, высокими должностями? И что интересно будет, если я откажусь?

- Вы что, дурак, или, может быть, набиваете цену? -Миропольский все понял и тоже сорвался. В его зеленоватых глазах зажегся и погас огонек. Но лишь на мгновение. Он очень быстро взял себя в руки. - Есть статья в Уголовном Кодексе "за призывы к свержению конституционного строя". Ее, слава Богу, не отменили. Что будет? - я вам отвечу: вы просто поставите себя вне закона и будете уничтожены.

Это уже природное - умение уходить от ответа. Вспышка была наигранной, отрепетированной заранее. Но есть ли двойное нутро у этого человека, еще предстояло выяснить.

- Я практик, - забросил удочку Векшин, - и планирую только пьянку. Я старый, побитый жизнью, списанный полковой конь, который не верит красивым словам, а тем более - обещаниям. Мы с вами прекрасно знаем, что бывает с такими, как я. Их убирают потому, что слишком опасны. Будь я на вашем месте - поступил бы именно так. Но давайте на секунду представим, что я - исключение и сбудется все, что обещано. Полковник Векшин получит государственный статус начальника службы внешней разведки, легализуется. Но есть ли гарантия, что он не станет работать... как бы помягче выразиться... в прежнем ключе? Это вполне резонный вопрос и вы его сами себе не раз задавали. Как видите, я говорю вполне откровенно и жду того же от вас.

- Не допустим!

Полковник удивленно вскинул глаза: не ослышался ли? - сказано, как отрублено, с такой твердой уверенностью, как будто устами этого клоуна вещал его президент.

- Россия, - это уже без пафоса в голосе, - Россия достаточно твердо стоит на ногах и ей помогают наши друзья: Европа, Америка - весь цивилизованный мир. "Убрать", "ликвидировать" - это термины из проклятого застойного прошлого. Мы идем по пути демократических преобразований и декларация прав человека для нас не пустой звук. Оглянитесь: сейчас ведь не тридцать седьмой год! В общем, я твердо уверен, что никому из сегодняшних оппонентов существующей власти, совершенно ничего не грозит, а ваш богатейший опыт послужит во благо новой России.

- У Америки нет друзей, - громко заметил Векшин, периферийным зрением наблюдая за Пичманом.

- Вы заблуждаетесь!

- Так говорят сами американцы, и я их могу понять. Вот, представьте себе, Миропольский, что вы стопроцентный техасец, миллионер.

Наверное, он представил: Тарапунька вдруг приосанился, стал даже ростом повыше.

- Ваш прадед, - продолжил Векшин, - морозил сопли, копал золото на Аляске. И ему повезло: наткнулся на жилу и вернулся богатым. А дед был человеком азартным: спустил все, играя на бирже, или продул в карты. Расти бы вам в нищете, но отец наткнулся на нефть. Две скважины в Минесоте и две в Техасе позволили ему сколотить капитал, чтобы дать вам образование. Вы эти деньги в несколько раз преумножили. Акции, биржа, маркетинг, дефолт - подобными словами вы дышите. И тут приезжаю я, лох из России, тупой, как ваш президент, но хапнувший за два месяца в несколько раз больше, чем все поколения Кеннеди вместе взятые. Я вам предлагаю сотрудничество. Скажите, вас еще не коробит, не возникло желание раздеть нахала до нитки, чтобы он навсегда запомнил: деньги это эквивалент?

Эрик склонил голову, перестал греметь гаечными ключами, навострил уши, заслушался. Бизнесмен Окс, отфыркиваясь, вынырнул из лагуны, направился к катеру, вытирая лицо потной рубахой. Солнце стремительно уходило в зенит.

- Все это чистейшей воды демагогия, - подумав, сказал Миропольский, - разговор в пользу бедных, к числу которых мы оба, пока, относимся. Впрочем, для вас слово "пока" более применимо. У меня же, как ни прискорбно, нет таких перспектив.

Последнюю фразу он выстрадал всей своей жизнью и произнес искренне, с очень большим чувством.

Время идет, - представитель Кремля посмотрел на часы, - а мы с вами так ни о чем и не договорились. Каким будет ваше решение, что прикажете передать моему руководству?

- Так и скажите: Векшин не продается. Он хочет рискнуть, так как считает, что как-нибудь выкрутится. Были же прецеденты в самом недавнем прошлом? - товарищу Ельцину, который разрушил страну и попрал ее Конституцию, не дали и года условно. Победителей в нашей стране не судят. А еще передайте, что тридцать седьмой год бывает в каждом столетии и следующий уже на подходе.

- Не спешите с ответом, Евгений Иванович, - зло прошипел Миропольский, - время для размышлений еще есть. Да и не все карты легли на стол.

- О чем базар? - произнес Окс с высоты своего роста, услышал, наверное, знакомые термины.

Представитель российского бизнеса подошел пару минут назад. Он трудно вникал в разговор, а чтоб обозначить собственный вес, красноречиво поигрывал кобурой.

Красивая вещь и очень удобная, - по себя отметил полковник, автоматически меняя позицию, - шитая на заказ у очень хорошего шорника. А пистолет в ней самый расхожий - армейский "Макаров".

- Хотел бы напомнить, если забыли, - чеканил слова Миропольский, не обращая внимания на вопрос своего подельника, - У вас в Ленинграде похитили дочь. Вам ее совершенно не жаль?

- А вот это вы зря, - грустно сказал Векшин, - это вы очень зря. Мне кажется, в детстве вас мало пороли, а все больше ставили в угол - как-то не научили уважать и бояться старших.

Это было сказано слишком язвительным тоном. Проняло даже бизнесмена:

- Слышь, Валерьян, - спросил он без обиняков, - тебе не кажется, что этот мужик давненько не обсирался в мозолистых руках рабочего человека?

Он еще и пытался плюнуть в лицо, но густая слюна повела себя как хреновый гимнаст: она крутанула на нижней губе неполное сальто и соплей распласталась на его собственном подбородке.

- Ну, суслик! - прошипел Евгений Иванович и почти без замаха "зарядил" бизнесмену в торец.

Окс грохнулся молча, и с таким выражением на лице, как будто обиделся. Человек новой формации еще сучил пятками по песку, а горячая рукоятка "Макарова" уже покинула шикарную кобуру и привычно вписалась в ладонь Векшина.

- Прекратите, немедленно прекратите! - заорал Эрик Пичман, выпрыгивая из катера. Он как никто представлял, что сейчас будет.

Но Векшин не стал придерживать руку - завершая круговое движение, она уже опускалась на рыжее темечко Миропольского.

Пистолет не был поставлен на предохранитель, как это обычно бывает у разгильдяев, и выстрелил одновременно с ударом.

Завсегдатай Кремля с шумом выпустил воздух, вертикально опал и затих, издавая запах свежих фекалий.

- Одному амбец! - сдавленно прорычал старый разведчик и едва удержался от смеха: на коротких штанах Окса тоже проступило пятно.

- Вы с ума сошли, Экшн, - возмущенно выговаривал Пичман, перейдя на испанский. - Каррамба, связались с мальчишками, шли бы уже вышибалой в кафе "Мороженное"!

Он тоже скрывал ухмылку, но старательно делал вид, что всерьез озабочен: припал на одно колено, приложил тыльную часть ладони к плохо выбритой шее московского гостя, который валался в глубоком обмороке.

- Штанишки не плохо бы застирать и носики утереть, - зло огрызнулся Векшин. - Основной недостаток американской разведки - неумение прививать своим подопечным уважение к старшим. Это ваша недоработка. Как верно заметил один француз, которого в Америке не читают, "мы в ответе за тех, кого приручили".

Человек новой формации стеная, пополз к воде - как бывший спортсмен, он был более привычен к побоям. И в этот момент вдруг ожил спутниковый радиотелефон. "Труба", скорее всего, у кого-то выпала из кармана и валялась теперь на месте побоища, слегка занесенная слоем песка.

- Алло, Алло! - повторял потерявшийся голос.

Два старых идейных врага молча переглянулись и Эрик скучающе отвернулся.

- Я слушаю вас, - спокойно ответил Векшин, нажимая на кнопку "ответить".

- А-а, это ты? Тогда все понятно: на нечто подобное я и рассчитывал. Надеюсь, они еще живы?

- И в меру здоровы.

- Узнал?

- Обижаешь.

- Ну что же, хреновы дела твои, Векшин, - в знакомом до одури голосе он угадал торжество. - Что ж ты молчал о сыне, утаил в свое время повод нажраться от целого коллектива? Моего-то Андрюшку, помнится, три обмывали. Вот жадность твоя боком и вышла...

- Ты это о чем? - старый разведчик рванул воротник рубахи.

- Ага, проняло? Я говорю об Антоне - том самом мальчишке, что фигурировал в сводках под псевдонимом "Сид". Помнишь такого? - знаю, что помнишь! Так вот, только что поступил сигнал, что он уже в наших руках.

- Да! - заорал Векшин, окончательно теряя контроль над собой, - ты слышишь, ублюдок? - да, это действительно мой сын! И я бы тебе посоветовал хорошенько молиться Богу, чтобы твой источник ошибся и чтобы Антон никогда не узнал о том, что это сказал ты!

Продолжающий бормотать телефон с жужжанием врезался в воздух и воткнулся в ближайшую пальму.

- Ты что-то задумал, Эрик? - безумный блуждающий взгляд наткнулся на американца, - не советую!

Глава 30

Я лежал и прокручивал в голове все, что скачал из памяти хозяина дома, в котором увидел свою сестру.

Итак, Ичигаев Заур Магомедович, 1964 года рождения, уроженец Республики Грузия. С двенадцати лет без отца, с тринадцати употребляет наркотики. Начинал с "травки". Колоться начал на зоне. Попал туда сразу по-взрослому, по солидной статье, за вооруженный грабеж. Захотелось с братвой "раскумариться", да кончились деньги.

Кличка "Малой" прилепилась к нему еще в следственном изоляторе. Попал он туда, не зная традиций, признавая только закон силы. Вел себя нагло, чем очень обидел честных сидельцев. Чигу хотели "отпетушить", но не успели. Из высших инстанций прислали маляву: "Не троньте Малого!" Это озаботился дядя, в миру - материн брат, на воле известный как Гога Сухумский, коронованный вор и законник.

Первый срок пролетел незаметно и весело, как новогодние праздники. Ичигаев ни в чем не нуждался. Зоне, где он пребывал, был обеспечен повышенный "грев". Чай, водка, курево, "ширево" поступали по мере надобности. Три раза в год "на свиданку" прилетала "невеста" - самая смазливая из "пятерошниц". И всеми этими благами Чига щедро делился с "уважаемыми людьми".

Под крылом у "блатных" он успешно закончил тюремный ликбез. Изучил Уголовный Кодекс, научился "ботать по фене", презирать "промку". А вскоре и сам Чига Малой стал "уважаемым человеком". Вопреки традициям и формальностям, его "типа короновали".

Хорошее, емкое слово, - подумалось вдруг, - всплыло из народных глубин. Типа - это что-то игрушечное, ненастоящее: колбаса по сорок рублей, когда килограмм мяса стоит за восемьдесят, "Жигули" по сравнению с "Фордом", президент, по сравнению с человеком, которого действительно выбрали. Хорошее слово, ко всему у нас применимое: типа работа, типа зарплата, типа власть, типа закон, типа Россия.

Откинулся Ичигаев, когда ему было неполных двадцать четыре. Об этом событии даже писали в местной газете. Так, мол, и так, вернулся из мест заключения уголовный авторитет "И" - первый в истории города коронованный вор в законе. Дали понять, что им "типа гордятся".

Реклама попала в жилу, а тут еще дядя родной порадел. Короче, на сходняке назначили Заура смотрящим. Старый Кытя передал ему кассу и властные полномочия.

Времечко было подлое: цены росли ежедневно, причем - в разы. На помойках пропали объедки. Бродячие псы собирались в стаи, чтобы охотиться на бродячих котов. Родная сермяжная власть все больше напоминала оккупационный режим. Шоковая терапия лишила народ мотивации жить и плодить голытьбу. Это было начало процесса, который в последствие назовут "естественной убылью".

Людям в неволе было намного хуже. Заключенные ели собак и крыс. Цена сигареты сравнилась с ценой жизни. А уголовный авторитет "И" тем временем обрастал свитой - такими же скороспелыми апельсинами, молодыми да ранними. Способностей ноль, а потребности о-го-го!

Жили весело. Целыми днями варили "ханку", да пели блатные песни. На одного Ичигаева в день уходило не меньше стакана мака, да рядом еще голодные рты!

Оппозиция существовала всегда, как вечный противовес существующей власти. Но в уголовной среде не бывает импичментов. В один прекрасный момент на "малину" нагрянули "народные контролеры". "Смотрящего" загрузили в багажник зеленой "шестерки" и увезли на горную речку. Так в далеком средневековье колдунов проверяли на вшивость: утонет - святой человек; выплывет - на костер, сам дьявол ему помощник!

И быть бы бедняге Зауру неопознанным трупом, кабы не Гога Сухумский - Добрые люди "грянули в барабаны" незадолго до часа "Х". Дядя сыграл на упреждение и успел на "правилово" в самый последний момент. Был он на "мерсе" с московскими номерами, при деньгах и вооруженной охране. Стрелять, впрочем, не пришлось. Слово авторитета в уголовной среде звучит громко. К тому же, в местах заключения такая "текучесть кадров", что кто-то когда-то обязательно с кем-то сидел. А Кытя - тот вообще ходячая карта Гулага: во-первых, родился на Колыме, а во-вторых... нету в ГУИНе такого "хозяина", которого Старый не помнит сопливым гавкучим щенком. Был он, кстати, смотрящим и на той самой хате, давшей когда-то приют Жорику Ичигаеву на первые в его биографии три с половиной года.

Разошлись мирно. Оппозиция очень толково изложила свои претензии и Гога Сухумский признал, что она права. "Пусть будет, как было!" - гласил общий вердикт, и голодная братва отступила, унося в зубах отступные.

Черт с ними, с деньгами, - думал Георгий Саитович. - В конце концов, три тысячи баксов - это не деньги. Гораздо важней честь семьи, спокойствие рода. Волчонок подрос и пора его привлекать к семейному делу. Заодно пускай и должок отработает...

Как и все серьезные люди, дядюшка работал в Москве. Попал он туда вторым эшелоном, когда собственность уже поделили. Шел процесс концентрации капитала и в спорах "хозяйствующих субъектов" срочно понадобился аргумент, против которого не попрешь. То есть, именно он - Гога Сухумский - "дедушка русского рэкета".

Еще при Союзе нашел Ичигаев свою криминальную нишу. Он делал деньги из ничего. Скупал за гроши обязательства должников, а из них уже выбивал все: и долги, и проценты, и даже сверхприбыль. Выбивал, не взирая на лица. Будь это самый крутой бизнесмен, самый скользкий карточный шулер или самый последний бомж.

Это нам только кажется, что жизнь - копейка, что она ничего не стоит. Гога тоже сначала так думал, когда начинал. А когда разобрался до тонкостей, понял: стоит, еще о-го-го как стоит, сумей только взять!

- Нет у меня ничего, мамой клянусь, нет, - вещал какой-нибудь хитрован, - через полгода все до копейки отдам!

- Ты же в декабре обещал.

- Не смог в декабре, слушай.

- Почему не пришел, не сказал?

- Хотел, понимаешь, не смог: по срочным делам уезжал.

Такой вот бессребреник: квартиру жена забрала. машину - друг одолжил, да куда-то на ней уехал. Товар - тот вообще не его. А в кармане билет на Штаты и липовый паспорт. Наивный, не знает куда он попал, нужно будет - найдем и в Австралии.

- Сегодня отдашь, - поджимает Гога Сухумский, - с процентами это будет ровно три штуки зеленых.

- Откуда такие деньги?! Войди в положение, слушай.

- Ладно, войду, - ухмыляется Гога, - найду тебе человека. Он деньги сюда принесет, ему должен будешь. Сейчас позвоню...

- Мамой клянусь! - ликуя, лопочет должник. Думает, обошлось, по кривой объехал.

- Алло, Генрих? Привет, дорогой... да нет, не забыл. То, что ты искал, уже у меня: сидит за столом, улыбается...

"Клиент" действительно в эйфории. Он не в силах сдержать эмоции.

- Ну да, он продаст тебе свою почку. Дешево отдает, за каких-то три тысячи долларов. Так что давай, высылай бригаду с контейнером и хирурга.

- Ка... какую еще почку? - лопочет должник, потея от ужаса.

И все! Если человек не дурак, он деньги найдет. А если дурак, и на этот случай имеются варианты. Не подходит объект под конкретный заказ, здоровьем не вышел или еще какая причина: ну, пол, скажем, не тот, или возраст, или этот, как его? - резус-фактор? Такое бывает. Покупатель на этом рынке всегда привередливый. То не беда, ни одна блоха не плоха, найдется и ему применение. Наемники нынче в цене - вон, сколько кругом межнациональных конфликтов. Контракт на три года - и вперед, на Карабах. С молодыми красивыми бабами тоже все ясно: пусть передком долг отрабатывают. А тот, кто не в силах держать оружие - пусть баранов пасет, в кишлаках и горных аулах не хватает рабочих рук.

С приходом в Республику генерала Дудаева для Гоги Сухумского там открылись гигантские перспективы. Нужен был свой человек в Грозном, позарез нужен. Иначе никак: не разорваться же на две половины. Держит его Москва, держит, не отпускает: кто такой Гога Сухумский знают теперь даже в Кремле. Черная слава бежит далеко впереди. Раньше работал он сам - теперь работает это имя. Никто не желает быть его должником, зато приглашают наперебой гарантом при заключении сделок. Прямо рвут нарасхват! Теперь с каждой неразборчивой подписи он имеет хороший процент. Работа не пыльная, но очень доходная. Одно неудобство: нужно быть всегда наготове, в любой момент появиться там, где слово его весомей казенной печати. Нет, свой человек в Чечне обязательно нужен. Без хозяйского глаза новое дело зачахнет.

Судьба Чиги малого была решена. Зимой 92-го он оказался за перевалом. Как подобает правоверному мусульманину, начал с визитов к многочисленным родственникам: новые встречи, новые люди.

О том, что творится в Республике, ходили разные слухи. Чига ожидал всякого, но то, с чем пришлось столкнуться в первый же день, потрясло даже его, бывалого уголовника.

На центральной площади Грозного Ичигаев услышал визг тормозов, обернулся.

Под колесами "Жигулей", неловко раскинув руки, лежала русская женщина. Тело еще билось в конвульсиях, вокруг головы стремительно растекалась лужа дымящейся крови. Особенно запомнились яблоки. Спелые красные яблоки просыпались на дорогу из белой матерчатой сумки, очень похожей на наволочку. Потом нервно хлопнула дверь. Из машины вышел водитель - седовласый, стройный чеченец с автоматом через плечо. Зло шевеля губами, он ногой отпихнул мертвое тело ближе к обочине, а потом спокойно вернулся за руль и уехал.

Никто не свистел. В городе не было ни ментов, ни гаишников - все разбежались. Тех, кто сам не ушел, настигла примерно такая же участь. Более того, никто из свидетелей этой сцены даже не пробовал возмутиться: народы Кавказских республик уже разделились на своих и чужих.

Задолго до парада суверенитетов, ящик Пандоры вдруг прохудился: из него поперли наружу обиды и разногласия, копившиеся веками. "Свободная пресса" старательно ворошила засохшее было, дерьмо, поднимала на вилы и щедрою дланью швыряла в народ. Начало процессу было положено. Последовала череда пограничных конфликтов: Карабах, Приднестровье, Абхазия...

Второй съезд ингушей, состоявшийся в Грозном, тоже поднял вопрос о возврате отторгнутых территорий. Речь шла о Пригородном районе, входящем в состав соседней Алании. Масла в огонь подлил гражданин Ельцин, представлявший Верховный Совет России. Выступая на митингах в Ингушетии и Чечне в марте 1991 года, он обещал во всем разобраться и "помочь восстановить справедливость".

"Закон о реабилитации репрессированных народов", был принят уже через месяц. В нем прямо упоминались спорные территории, что привело к новым волнениям. Их было еще много: законов, решений, постановлений. Не было одного - конкретных шагов по их реализации. Ингушетия осталась одна, без руководства и без четких границ.

Почему река жизни так часто меняет русло, обнажая истоки локальных конфликтов? Не уж-то война действительно спишет все: имена подлецов, героев и тех, кто обрек их на подлость и героизм?

Все начиналось со слова. Вернее, с войны слов. Потом прогремел первый выстрел - у кого-то не нашлось других аргументов. Потом пролилась первая кровь. Потом вступил в действие механизм кровной мести. А там где стреляют, есть много хороших способов убрать неугодного. Для горца война - это способ существования. Зачем работать, если можно убить и взять?

Вооруженные стычки в Пригородном районе переросли в настоящую бойню с применением бронетехники. Менее чем за неделю погибло шестьсот человек. Более тысячи - ранено, или пропали без вести. В селах Чермен, Октябрьское, Джейрах разрушено около трех тысяч домов. Под сурдинку у частников угнано до полутора тысяч единиц автотранспорта.

Через границу в оба конца потянулись потоки беженцев: сто тысяч ни в чем не повинных граждан. В их сердцах уже поселилась ненависть. Кто хотел - брали с собой оружие. Его было много, хватало на всех.

Вайнахский народ не прощает обид. Кто виноват? - свиноеды. Развели там в Москве бардак, да такой, что аукнулось всей стране. Как их еще называть? - тех, с чьей молчаливой подачи, их земля во власти наживы? Ату их! Мститель, имеющий красный советский паспорт, мог легально смотаться в Россию, почудить там, покуролесить, а когда потянет паленым, вернуться в родной кишлак под защиту закона гор. Такой вот, "отхожий промысел".

Заур всей душой полюбил родные адаты. В их свете его непутевая жизнь обретала сакральный смысл. Это там, за крутым перевалом, он считался обычным преступником. Здесь, на своей земле, он чувствовал себя Шамилем.

Дядюшка был доволен: племянник оказался способным учеником, со здоровой инициативой. Семейное дело он поднял на новый уровень, с выходом на зарубежного потребителя. Сердце, почки, сетчатка глаз, костный мозг, поджелудочная железа - все это на внешнем рынке дороже золота. Сдай человека по запчастям - домик у моря можно построить.

Свой кусок хлеба Чига имел. Он даже построил дом на окраине Грозного, но хотелось чего-то большего. В Республике, торгующей нефтью, людьми и левым оружием, вырастали из ничего огромные капиталы. Банк Чеченской Республики по-прежнему осуществлял операции и считался в России очень даже платежеспособным. А из Прибалтики в Грозный самолетами шли вышедшие из обращения деньги. Финансовые авантюры, фальшивые авизо... Красивая жизнь за здорово живешь. Власть - как выигрыш в рулетку. За клочок бумаги с неразборчивой подписью, здесь безналом распродавалась Россия. И если бы это была не Чечня, ее бы придумали в другом регионе.

В Закавказье хлынули покупатели, прочие эмиссары из-за границы. Одного из них звали Эфенди. По рекомендации из Москвы, он вышел прямо на Чигу и стал его правой рукой. Прежде всего, аксакал отучил подопечного от наркотиков.

- Черный камень Каабы, - сказал он на ломаном русском, - стоял когда-то в раю и был ослепительно белым. Милость Аллаха опустила его на Землю и он почернел, вбирая в себя людские грехи. Сейчас наступило такое же черное время. Чтобы в нем выжить, нужно иметь светлую голову.

Время действительно было помойным и в личном, и в производственном плане. Покупатель крутил носом: и то его не устраивает, и это ему не так. Конкуренты наглели, в Гогу Сухумского дважды стреляли. (Аллах милостив, молва донесла, что все обошлось.) Против него самого возбудили уголовное дело по старому, мхом поросшему эпизоду. Какая-то мелочь, а надо же: Ичигаев Заур Магомедович снова объявлен во всесоюзный розыск!

Все наезды шли из России, но поразительным образом, даже здесь, за горами, Чига столкнулся с сильнейшим прессингом. Взять хотя бы последний случай. Да с него-то, пожалуй, все и пошло: заказ поступил на конкретного донора. Странный такой заказ: ни резус, ни группа крови, ни другие параметры в контракте не оговорены. А только домашний адрес, фамилия, имя и отчество. Тогда еще показалось: тут что-то не чисто. Но дядюшка успокоил:

- Ладно, - сказал, - не гони волну. Как говорят гяуры, хозяин - барин. Мне же будет полегче. Наше дело довольно хлопотное. Подходящего человека не сразу найдешь. Нужно бегать по поликлиникам, листать медицинские карты. А так... раз хорошо платят, доставим хоть черта. А что у него собираются вырезать, рога или яйца - то не мое дело...

Глава 31

Студентку из Ленинграда доставили ранним утром. Ее извлекли из багажника "Жигулей" и небрежно опустили на землю. Девчонка была, в чем мать родила: стояла, прикрывшись ладошками, и молчала. Багажа при ней - самый минимум: ни лифчика, ни трусов - лишь горсть золотых побрякушек.

- Георгий Саитович тебе передал, - пояснил один из курьеров по кличке Рахматулло, - сказал, "пусть подарит своей невесте".

Заур машинально принял "рыжье", молча сунул в карман, долго, минуты три, пристально рассматривал пленницу. До этого с женским телом он был знаком на ощупь. Затащив зазнобу на шконку, первым делом выключал свет и всегда почему-то стыдился своей наготы. Теперь, как прозревший слепой он испытывал новое чувство - нечто сродни восхищению. Бабенка ему понравилась. Настолько понравилась, что он ощутил легкий укол ревности.

- Так и везли? - спросил Ичигаев со скрипом в голосе, - на троих, небось, разбавляли?

- Ее-то?! - сплюнул Рахматулло, - секельды багда гюлли! Да в голодный год за мешок сухарей даже срать рядом не сяду! Ты бы видел, нохче, какая она была! Как вспомню - блевать тянет. Не баба - голимый кусок дерьма! Это мы ее в автосервисе водичкой из шланга обмыли, в божий вид, так сказать, привели.

Курьер говорил по-русски. Девчонка, естественно, все поняла, но даже не покраснела. Похоже, ей было по барабану: где она и что с ней собираются делать.

- Ладно, потом расскажешь, - еще больше насупился Ичигаев и сделал рукой приглашающий жест.

Не успели взойти на крыльцо - пришли от заказчика. Они как будто следили за домом. Пленницу увезли. Для прикрытия срама, Чига дал ей ватное одеяло.

Как позже рассказывал Рахматулло, взяли ее легко. Постучали в квартиру, сказали, что это сантехник из ЖЭКа. Девчонка открыла дверь и отошла к телефону. Потом что-то заподозрила и стала кричать. Ее, естественно, успокоили: достали из домашнего бара бутылку заграничного "пойла", залили через воронку. Стандартная порция клофелина свалила ее с катушек.

Хватились пропажи на удивление быстро. И началось самое интересное: на уши встали милиция, армия, КГБ. К операции привлекли даже курсантов военных училищ. По области был объявлен план "перехват". Шерстили всех уголовников. На дорогах проверялись даже дальнобойные фуры. Но Георгий Саитович тоже не пальцем деланный. Он использовал запасной вариант доставки. Девчонку везли в товарном вагоне под пломбой.

Полдороги она спала. Несла под себя, как курица, и по малому и по большому. Откроет глаза, хватанет стакан минералки - и снова сопит в две дырки. Несло от нее, как от душного козла, жрать невозможно. Чем только от "бакша" не огораживались - все бесполезно. Дошло до того, что в пути приоткрыли окно и так дышали по очереди.

Потом кто-то из хлопчиков предложил: давай, мол, сыграем в картишки на раздевание. Кто лоханулся - снимает с бабенки какую то часть одежды и майнает в окно. Короче, хлебнули горя. Больше всех досталось Артуру: он пацанчик еще молодой, но уже наркоман со стажем. Примет порцию ханки - совсем с головой не дружит. Такое надо смотреть: дерьмище присохло к жопе, марухе больно, она орет, а он, знай себе, обдирает ее, как луковицу.

Дышать после этого вроде бы стало полегче. Я ей на радостях даже свой спальник пожертвовал, чтоб не замерзла. Вижу, чуть-чуть отошла: попросила стакан водки, потом пожрать. Похлебала немного бульона - и снова на боковую.

- Она ничего не рассказывала: где живет, кто родители? - зачем-то спросил Заур.

- В том-то и дело, что нет. Другая бы криком кричала, бросалась на стены, морду себе всю расцарапала. Я тебе так скажу: это очень сильная баба, а несла под себя специально, чтоб не снасильничали. Я думаю...

- Что?

- Может, она смирилась? Аллах иногда позволяет заранее знать свою смерть. Интересно, сколько же за нее заплатили?

- Тебе-то какое дело?! - внезапно вспылил Заур. - Все мы свое когда-то получим.

Посредник принес пятьдесят тысяч зелеными. Столько же обещал после сдачи "товара" заказчику. Итого - сто. Чига скрипнул зубами: он бы отдал вдвое больше, только б не видеть ее никогда, только б не знать, что она где-то есть.

К вечеру приехал Эфенди, привез свежую прессу. Он купил газеты в Назрани, где встречался с верховным муфтием. В самом Грозном почта давно уже не работала.

- Курьеры еще не убыли? - спросил он с порога.

- Завтра с утра собираются.

- Я б на их месте не слишком торопился в Москву - на, почитай!

На первых страницах московских газет - фотография недавней его пленницы. Над ней заголовки: "Похищена дочь одного из столпов советской внешней разведки"; "Месть иностранных спецслужб, или происки русской мафии?"; "Награда в миллион долларов за дочь рядового полковника"; "Кто он, главный подозреваемый?" На разворотах - целая куча статей, посвященных борьбе с криминалом и пространное интервью с министром внутренних дел.

Странное дело: свидетели не молчали. Каждый, наперебой, стремился помочь следствию. Ценную информацию давали осведомители и "люди с активной гражданской позицией". Архив МВД стал почти что читальным залом. Сами менты уже не боялись огласки и щедро делились тайнами следствия. И это во времена стопроцентно недоказуемых глухарей!

Публикации были наполнены сермяжным гражданским пафосом: "Доколе?!" Все били в одну точку и сходились на Гоге Сухумском: это он, кровожадный монстр - и есть главный подозреваемый. Ату его, суку, даешь санкцию прокурора на обыск и еще одну - на арест!

Чига бросился в комнату, схватился за телефон.

- Не суетись, Заур, - тихо сказал Эфенди, - из Москвы твой дядя уже уехал. Его телефонный номер, скорее всего, прослушивают. Звонить по нему опасно, можно себя нечаянно выдать.

- Выдать? Кому?

- Не знаю еще. Но сейчас для кого-то ты самый главный свидетель.

В подтверждение его слов, звякнула оконная рама. На стене, чуть выше головы Ичигаева, появилась аккуратная дырка. В тот же миг какая-то сила толкнула его на пол. Несколько пуль впились в дверной косяк там, где он только что был. Заур с удивлением посмотрел на Эфенди: если б не он...

Этот медлительный благообразный старик оказался умелым воином. Уже с пистолетом в руке, он тенью скользнул к окну, пару раз нажал на курок и резко отпрянул в сторону. В коридоре и во дворе что-то одновременно рвануло. Запахло гарью и порохом, затрещали языки пламени.

Из времянки, где жили курьеры, донеслись ответные выстрелы. Охранники домочадцы тоже справились с замешательством - огрызнулись парой очередей.

На улице кто-то вскрикнул. Громко хлопнула дверца машины. Взревел двигатель. Ичигаев поднялся на ноги, вытер холодный пот. Ему было очень стыдно.

- Что, нохче, мал-мал обосрался? - спросил он себя со злобой, - а ведь это еще цветочки!

Скоротечная схватка казалась ему незаконченным предложением. А ведь в следующий раз нападавшие будут умнее.

Пожар потушили быстро. Людских потерь в доме не было. Обошлись малой кровью: Артур по глупости подставился под осколок, и ему отрезало мочку уха.

...После закатной молитвы Ичигаев вышел во двор. Присел на скамейку. Землю окутала ночь. Одна из последних мирных ночей мятежного города. Он знал, что сегодня его не придут убивать, а если придут, у врагов ничего не выйдет. Потому, что он не один.

Эфенди раскуривал длинную трубку, похожую на кальян и тоже о чем-то думал. Потом произнес, ни к кому конкретно не обращаясь:

- Посланник Аллаха однажды сказал: "Тот, кто имея рабыню, хорошо воспитал ее, должным образом обучил основам религии, а потом полюбил и женился на ней, - тому уготована двойная награда".

- Я найду эту девчонку, - тихо ответил Заур, - Всевышний свидетель, я так не хотел ее отдавать!

- Нужно уходить в горы, - сказал старик, как о чем-то давно решенном, - здесь за твою жизнь я не дал бы ломаного гроша. Тот, кто делает черное дело чужими руками, принимает ихрам, как одежды, но не как состояние духа.

Утром убили Рахматулло. Прямо у ворот гаража. Кто-то стрелял ему в спину, пока тот возился с замком. Как это случилось, никто не слышал. Пистолет, скорее всего, был с глушителем. Один из соседей, выходивший из дома по малой нужде, вроде бы видел легковую машину, а как она выглядит, припомнить не смог - не до того было.

Артур плакал в голос. Немой хватался за автомат, грозился всех замочить. Трясло его, как эпилептика. Ни зрачков, ни радужных оболочек - сплошь белые пятна. Чига хотел вызывать скорую, но телефон не работал. Слава Аллаху - обошлись без врача. Больного скрутили, вкололи ему скополамин.

В общем, прошло часа два, прежде чем все успокоилось. Покойника занесли в дом, обмыли, переодели. Из мечети пришел мулла, прочитал нараспев несколько сур Корана. Эфенди, как самый опытный, все остальное взял на себя.

Когда цинковый гроб уже запаяли, из мэрии Грозного приехали вооруженные люди. Их прислал Беслан Гантемиров. Задавали много вопросов. Хотели составлять протокол, но узнав, что убитый приезжий и, более того, не чеченец, вдруг передумали. А самому Зауру сказали открытым текстом:

- Уходи отсюда, нохче. Здесь тебе делать нечего, не тот контингент.

Люди Гоги Сухумского знали чеченский язык. Даже те, что работали с ним в России. Эти слова были поняты без купюр и сделали то, чего не смогли автоматы ночных налетчиков. Чига был еще в своем окружении, но уже остался один. Большинство из бойцов вдруг решили срочно ехать в Москву. Надо, мол, проводить и предать земле старинного друга. Последним ушел Яхъя - ингуш из Назрани по прозвищу Искандер.

- Не срослось у тебя, Малой, - сказал он вместо прощания, - и никогда не срастется. Здесь Георгий Саитович нужен: тебе одному не вырулить. Кто-то начал очень серьезную партию. И партия эта будет считаться законченной только после того, как нас, всех до единого, уберут. Мы не только свидетели, мы люди, на которых можно списать любой беспредел. Против тебя играет - дядюшкин бизнес. Слишком уж он, как бы помягче сказать... специфический. Если глянуть предвзято, есть в нем широкий простор для фантазии. Правильно говорил старик: нужно уходить в горы. Между прочим, правильно говорил, а ты не послушал...

- Уходи. Я никого не держу.

- Обиделся на ребят? - это ты зря! Неужели не понимаешь, что в доме мы все заложники? Стоит его хорошенько вскрыть - и тот, кто за нами охотится, разом решает проблему. Я не знаю его возможностей, но сужу по его делам.

- Кто бы он ни был, это мой кровник! - упрямо сказал Заур, - и прежде чем уйти к праотцам, я хотел бы отведать глоточек его крови.

- Как же ты собираешься его разыскать? - ехидно спросил Искандер.

- Что я, совсем тупой? - нужно искать того, кто купил девчонку.

- За девчонкой приходили шестерки, промежуточное звено. Если трезво подумать, они тоже вряд ли догадываются, кто за этим заказом стоит.

- Посредник расскажет.

- Ничего он уже не расскажет. Посредника схоронили еще вчера: в неположенном месте переходил через улицу.

- Тогда есть другой вариант. Газеты подняли шум: "Похищена дочь одного из столпов советской разведки", "Награда в миллион долларов"...

- Ну?

- Вряд ли газетчики промолчат, если кто-то получит эту награду.

- Правильно мыслишь, нохче, но тот, кто играет против тебя, сделает все, чтобы ты эту новость узнал посмертно.

- В моей прошлой жизни, - усмехнулся Заур, - было много моментов, за которые мне до сих пор стыдно. Если сейчас уйду - их будет еще больше.

- Как знаешь, - качнул головой Искандер и закрыл за собой дверь.

Когда вернулся Эфенди, был уже вечер. Чига сидел на крыльце с думою на челе. В одной руке автомат, в другой - заряженный шприц.

- Это и все, на что ты способен? - мрачно спросил старик.

- Скоро Рахматулло предстанет перед Всевышним. Его предадут земле. Он был плохим мусульманином, но очень хорошим другом. Чем я могу помочь нашему брату? Если будет угодно Аллаху, я готов отпустить всех заложников.

- Вы, русские, очень странные люди! - горько вздохнул старик. - Единицы из вас что-то знают об истинной вере, еще меньше - собираются следовать ей, но в своем большинстве вы готовы умереть за нее.

- Я чеченец, вайнах! - вскинул голову Чига.

- Для остального мира вы навсегда останетесь русскими...

Глава 32

Ичигаев опять оказался в тюрьме к великой досаде Эфенди. В перспективного юношу старик вкладывал доллары, учил его уму-разуму. Но, как говориться, не в коня корм. Это с его подачи Ичигаев взял под контроль участок земли в горах Большого Кавказа. Не захватил в наглую, как делали все, а действовал тонко: сказал, что хочет открыть частное медресе. Сам Кадыров поддержал начинание и даже помог деньгами.

Над этим местом витала дурная слава. Пастухи и жители горных селений обходили его стороной. Участок граничил с Черным Ущельем и был обнесен рядами колючей проволоки. Здесь при Союзе стояла учебная часть одной из спецслужб КГБ. Потом она куда-то пропала, растворилась в горах, не оставив на память ничего интересного: ни оружия, ни документов, ни секретного оборудования. Инфраструктура, правда, не пострадала. Окна в казармах стояли целехонькие, кое-где сохранилась казенная мебель с инвентарными номерами, нанесенными синей выцветшей краской. Учебный плац, полоса препятствий, взлетная полоса - все это в очень приемлемом состоянии. Даже котлы пищеблока были обесточены, но готовы к работе. Особенно впечатляли подземные коммуникации: самые нижние этажи оказались затоплены водами подземного озера, шахты разрушены направленным взрывом, но и то что осталось, подавляло воображение. Такого зиндана Чига не видел ни у кого.

Остальные вопросы Эфенди взял на себя и вскоре "учебка" обрела второе рождение. С первым же набором слушателей, в медресе появились инструкторы - муаллимы - крепкие парни с армейской выправкой. Бывшим солдатом был и мулла - здоровенный носатый араб с огромными кулачищами. Звали его Абу-Аббас.

В быт будущих служителей культа Чига особенно не вникал, поскольку с презрением относился к любому порядку. Но даже он сообразол, что больно уж это дело походит на военную службу. День начинался с интенсивной зарядки. Обязательные водные процедуры включали в себя троекратное омовение. С первым звуком азана весь личный состав собирался на утреннюю молитву. В этом деле Абу-Аббас не терпел разгильдяйства: больные, хромые и хитрожопые стояли в общем строю. Утренняя молитва включала в себя два раката, полуденная, послеполуденная и вечерняя - по четыре, и последняя, закатная - три.

Муаллимы обучали "светским наукам". Больше всего часов уделялось взрывному делу. Чуть меньше - стрельбе и рукопашному бою. Тактику и стратегию партизанской войны освещали в общих чертах.

Эфенди не преподавал ничего, хоть и "пахал" больше всех. На него был замкнут весь процесс обучения. Инструкторы ни бельмеса не понимали по-русски. Чеченский язык был для них тоже мертвой латынью. Лекции читались на хреновом английском и старик, в качестве толмача, вынужден был присутствовать на каждом занятии. Он доносил до дырявых голов слушателей мысли преподавателей и, надо сказать, делал это с наименьшими искажениями.

Природа и свежий воздух, вкупе со здоровым образом жизни, очень способствуют пищеварению. Абу-Аббас в чудотворцах не числился - чтение сур и аятов никак не сказалось на скудости рациона. Поэтому все в Ущелье Шайтана элементарно хотели жрать. Заботы о хлебе насущном стали проблемой номер один. Часть из них Ичигаев взял на себя. Он сколотил из числа слушателей боевую мобильную группу. Людей отбирал тщательно, по личным, ему одному известным, критериям: не каждый вчерашний школьник, взявши в руки оружие, без раздумий пустит его в дело.

Раз в неделю, после закатной молитвы, они опускались в долину. Поначалу "интендантам" везло. Ночные набеги на земли гяуров давали хорошие результаты: с первой попытки "подломили" продовольственный магазин. Добычи было так много, что старый УАЗ, раскрашенный под "скорую помощь", еле стронулся с места.

Домой возвращались пешком - летели на крыльях удачи. Зауру казалось, что так будет всегда. Поверив в свою звезду, он поставил вопрос о расширении автопарка. Эфенди подумал и согласился. Так в группе появился КАМАЗ военного образца. Он сразу же себя оправдал: в следующей вылазке пал без единого выстрела продовольственный склад. Сонный сторож так испугался, что готов был связать себя самого. А сигнализация не работала - в городе не было электричества.

Все бы срослось, но на обратном пути их "подрезала" груженая фура. Для мальчишек с оружием это почти оскорбление. Трейлер остановили, шоферу набили морду и бросили его на обочине. А когда поднимали брезент, чтобы взглянуть на груз, из кузова ударили выстрелы.

Чига был ранен первой же пулей. Теряя сознание, он успел удивиться, что не смог устоять на ногах после столь незначительного удара и даже не видел, как его хваленый "спецназ" бросился врассыпную. Не бойцы, а уличная шпана: о том, что у них есть оружие, которое может ответить огнем на огонь, никто из курсантов даже не вспомнил. А как воевать в отсутствии командира их не учили.

Все получилось глупо до безобразия. Атакованный группой КАМАЗ не был засадой Он шел по своим делам - вез левую водку. По трассе его вела группа "братков" из Ростова, завязанная на власть. На дорогах в то время частенько "шалили". Вот хлопцы и взяли с собою оружие, в качестве лишнего аргумента. Но Заур об этом узнал, лежа в тюремной "больничке".

На дороге его подобрала машина ГАИ. Она оказалась там тоже случайно. В меру вмазанный лейтенант ехал к старой зазнобе в поисках любовных утех. Как он потом рассказывал, "Глядь: лежит на дороге премия - вся в вещдоках и без сознания!"

Ичигаев шел паровозом по старому делу. Светил ему "пятерик". У следствия не хватило ни ума, ни фантазии привязать его личность к торговле людьми и разбоям на Ставрополье. Рана в плече зажила, но рука еще плохо действовала: не желала подниматься выше плеча и сильно болела на непогоду - во время дождя хоть на стенку лезь! Но были в том и свои плюсы - полное освобождение от работ и "строгий постельный режим". Ну, это уже из черного юмора тюремного коновала. Чигу держали в следственном изоляторе. Так назывались подвальные помещения в районной ментовке: тесный квадрат три на четыре, многоместная деревянная "шконка", параша у входа, да маленькое окошко под потолком. Его и окошком трудно назвать: квадратик стекла размером с букварь, был небрежно измазан краской и забран решеткой.

Серьезные граждане сидели безвылазно, на небо смотрели нечасто: только по пути на допрос. Их выводили в наручниках, под строгим конвоем. Таких было мало, но зато каждый из них имел постоянное место на "шконке" и свой закуток для личного скарба.

Основной контингент изолятора составляли "суточники" - почти свободные люди. Подневольный "общественный труд" имеет прописку под солнцем, где много окурков и слабо с охраной. Они приносили "грев" и весточки с воли.

На ночлег в камеру набивалось человек до пятнадцати. Спали по очереди. Но к "тяготам и лишениям" относились с философским спокойствием: то, что совсем плохо, имеет тенденцию быть еще хуже. Настоящий кошмар начинался после рассвета, когда приходили в себя последние клиенты медвытрезвителя. Их заводили шумной бестолковой оравой и выдерживали до девяти утра, пока не закончится "пересменка" и не откроется городской суд. Пустел бачок с питьевой водой, у параши выстраивалась очередь из желающих поблевать. Табачный дым трамбовался под потолком, а потом опускался на головы сизой грозовой тучей.

В такой вот утренний час Ичигаева пытались убить: отморозок из "пришлых" подобрался к нему поближе и сходу махнул заточкой. Ни увернуться, ни защититься Чига не успевал. Он сразу смекнул, что это привет от далекого кровника.

Лезвие распороло рукав камуфляжной куртки и бицепс больной руки. Ударить прицельно злодею не удалось - в такой толчее не враз и прикуришь! На вторую попытку у него не хватило времени - вмешалась толпа. Говорят, что она слепа и бездумна, но это не так. Люди, хоть и с похмелья, а сразу смекнули, на чьей стороне правда. Кто ж позволит нормальному человеку проникнуть с ножом туда, где на входе снимают даже шнурки?

Убивать его, понятно, не стали. Просто избили до полусмерти. протащили на кулаках до самой "кормушки", а ножик утопили в параше.

До этого случая Ичигаев играл в "несознанку". Издевался над "следаком" - глупым, неопытным, неумелым. Летеха был полный лох: давил не на логику, а на совесть - насмотрелся пацан "кина" про Жеглова с Шараповым. Вот Чига и сделал ему подарок: быстренько "сознался в содеянном", да еще и взвалил на себя два бесхозных дополнительных эпизода.

В тюрьме стало полегче. В тюрьме появилась надежда: маляву о том, что его скоро выкупят, передал лично Аслан - уважаемый человек в чеченской диаспоре.

Аслан был настроен скептически. Недоверчиво качал головой: такого, мол, еще не бывало, система ГУИН - не рынок! Но Чига поверил. Да и как не поверить, если пару недель назад, три поддатых отчаянных черта развели на троих Советский Союз?

Глава 33

Оставшиеся перед выкупом дни, Ичигаев провел в карцере. Во время последнего шмона у него под матрацем обнаружили "мойку" и грамм героина. Ай да менты! - сами же, суки, и подложили! Он давно уже завязал с шаной, не кололся, не нюхал разную дурь. Куму, как никому, было об этом известно.

Чига поморщился и стиснул кулак здоровой руки. Происки кровника продолжались. Ну что ж, батано, надеюсь, до скорой встречи? - там поквитаемся.

Сосед по подвалу все так же сидит в углу в позе бывалого зэка. Трамбует его "следак", подводит под "вышку". А ментам что за разница? Им сказано, что Васька - опасный преступник, который пошел "в несознанку", они и рады стараться! Хотя, по большому счету, ему предъявить-то нечего. Типичный мужик, строитель. Сколотил бригаду шабашников, потому, что работы в государстве не стало. Зарабатывал хлеб насущный, исправно "отстегивал" "крыше". И, надо сказать, неплохо отстегивал. Руки у него золотые, бездарей рядом с собой не держал, заказчики выстраивались в очередь. И все б ничего, да пришел к нему очень большой человек с очень большим заказом. Нужно было построить дачу в курортном городе Сочи для одного из народных избранников. Построить "от рог до копыт": от фундамента - и под ключ.

Васька, само собой, всю очередь по боку. Погнался мужик за длинным рублем - вот оно боком и вышло.

Сначала закончились стройматериалы. Позвонили в Москву, по "секретному" телефону. Государственный голос ответил:

- Мужики, сами решайте такие проблемы. Вы же серьезные люди. Во всяком случае, так вас отрекомендовали. Депутат очень сильно занят, но скоро вернется из Куршавеля. Он гарантирует, что ваши расходы будут оплачены по двойному тарифу.

Работяги от радости напились: это ж надо, какая пруха! Мошной потрясли, скинулись и закончили дело.

Дом получился на загляденье, вот только на приемку депутат не приехал. Прислал четыре машины, полные лысых "качков" - надо понимать, вместо себя.

Качкам работа объективно понравилась - никого из шабашников не побили, только сказали, когда разговор зашел о деньгах:

- Дергайте отсюда по холодку и дорогу назад забудьте! Считайте, что вашу зарплату вы потратили на хирурга.

Натурально кинули мужиков, а такие обиды в сердце не выносишь, с годочками не остудишь. По горячим следам обратились они за правдою к собственной крыше. Те пальцы веером: "Да ща! Да на ра!" "Лукнулись", видать, да смекнули, что не туда и сами ужаснулись содеянному.

- Вы че, козлы? - орали блатные на Ваську, как на самого старшего, - под кого вы нас подставляете?! - И по мусалам, и по мусалам.

Помощники депутата тоже не остались в долгу. Обидно им стало: Это же надо! Какое-то там, дерьмо, на них, на крутых, ищет управу!

Разбирались с бригадой по своим, московским понятиям. Жену Васька похоронил, а дочку забрали в "дурку". Хотел мужик наложить на себя руки, да опять не судьба: налетели менты, из петли его вытащили, отвезли к следователю.

Худой кадыкастый щенок клонился к столу под погонами капитана. Был он прыщав, белобрыс и мерзко потел.

- Ты что ж, гражданин Сидоров, - спросил капитан, выдержав паузу, - на том свете решил скрываться от правосудия? Жену убил, дочку снасильничал. Поздненько совесть тебя заела!

У Васьки в руках оказалась массивная пепельница. Секунду спустя, она опустилась на потную плешь и взорвалась хрустальными брызгами. На этом допрос закончился.

Строптивого мужика долго "лечили" резиновым "дубиналом", но он словно окаменел. Замкнулся. Ни крика, ни стона, даже после удара под пах.

В ШИЗО он тоже молчит. Железный мужик! Кстати, ему до сих пор не придумали погремуху. Добрая слава идет впереди достойного человека, пусть даже, в образе двух обязательных конвоиров. На допрос и обратно Ваську водят только в наручниках.

- Слышь, чечен?

Заур подумал, ослышался и промолчал.

- Как тебя... слышь, Ичигаев?

- Говори! - в иерархии зоны Чига числился много выше мужика первоходка, но ответил корректно, как равному.

- Да это... как его? только что помнил и вдруг забыл! - Васька скривился от боли, наверное, попробовал улыбнуться, - во, вспомнил: что такое пояс шахида?

Как и все, Ичигаев смотрел репортажи из Палестины, но в тонкости не вникал.

- Сунул гранату за пазуху - и вперед! - озвучил он первое, что стукнуло в голову.

- Ага! А если на входе метало детектор? Как его обмануть?

- Пластид подойдет, а к нему простейший взрыватель... слушай, а зачем тебе это?

- Если вырвусь живым на волю, - в глазах заключенного вспыхнул холодный огонь, - обязательно такой сгоношу. Мне ведь много куда надо будет наведаться.

- На прогулку к Белому Дому? - Чига взглянул на Ваську с искренним интересом.

- Чем выше - тем лучше. Ты знаешь, о чем я сейчас подумал?

- Откуда ж мне знать?

- Вот, все говорят, Россия отсталая. А я тебе так скажу: это брехня. Мы идем впереди себя почти на столетие. Рано нам еще перестраивать, да играть, дуракам, в демократию. Сейчас самое время для Александра Ульянова и партии "Народная воля".

- Это точно! - Заур, хоть и хреново, но тоже когда-то учил историю, - без хорошего заряда пластида, никого из наших чиновников на пенсию не отправишь.

Замок лязгнул как-то не по-хозяйски, как фомка в руках неумелого шнифера. Заключенные замолчали, прислушались. Тот, кого пропустил коридорный, очень спешил. Воровские шаги стихли у двери ШИЗО, приоткрылась амбразура кормушки и чей-то свистящий шепот свежим ветром гульнул под сводами камеры:

- Ичигаев, принимай "грев", а то загнешься тут на хлебе да на воде. Смотри, маляву не проглоти.

Сверток был настолько солидный, что еле протиснулся в узкую щель и напрочь закрыл лицо почтальона. Чига спросил для проформы:

- Ты кто?

- Аслан передал, - уклончиво ответил посыльный. - там курево, колбаса и вареное мясо. Ну ладно, я побежал.

Заур покачал головой: грев для законника - дело вполне обычное, даже если его принесли в не совсем обычное время.

- Налетай, босота! - сказал он простецки и повернулся к сокамернику. Увидев, с каким вожделением тот смотрит на пачку "Примы", строго предупредил, - курить будем по очереди, ты - первый. Дым старайся пускать тоненькой струйкой и вертикально вверх.

Васька молча кивнул и чиркнул разовой зажигалкой. Ичигаев сглотнул слюну, отвернулся. Клочок папиросной бумаги был свернут в тончайшую трубочку. Он сунул его в потайное отверстие за подкладкой тюремной робы - потом почитаем, - все равно ни хрена не видно. Курить хотелось до одурения - скорей бы! Кажется, впервые он пожалел, что Эфенди так и не смог его отучить и от этой дурной привычки.

Потом он услышал сдавленный хрип. Тело мгновенно рванулось в сторону, реагируя на нештатную ситуацию. Разум подключился потом. Заур осознал себя в дальнем от входа углу. Он стоял, вжавшись спиной в холодную стену, прикрывая живот здоровой рукой. Под ногами корчился Васька. Кандидат в шахиды лежал, вцепившись руками в свою небритую шею, как будто пытался сам себя задушить. Глаза его стремительно стекленели. Не успевший погаснуть окурок валялся под правой рукой, исходя ядовитым дымом.

- Суки, - срываясь на визг, заорал Ичигаев, - врача! Вызывайте скорей врача - тут человек умирает!

Его трясло, как во время хорошей ломки. Он колотил кулаками и пятками в дверь, пытаясь унять эту мерзкую, тошнотворную дрожь.

- Ты что ли человек? - донеслось из-за двери. - Ты говно из-под желтой курицы! Не боись, ничего с тобой не случится. Это хорошие люди помирают, как мухи, а вашего брата без хорошего кирпича на тот свет не отправишь.

Голос был ленивым и безучастным, с акцентом на чистое "о". Так мог бы говорить робот, сработанный в лесах Вологодчины. Секунду спустя, приоткрылся глазок:

- Чаво тут у вас стряслось?

Как ни странно, от этого голоса Ичигаеву стало легче.

- Врача позови, деревня, - сказал он спокойно и сухо, - тут новенький... боюсь, что уже отошел.

Коновал из тюремной больнички констатировал смерть от инфаркта.

- Вишь, мужичок как посинел? - хрюкал он, потирая ладони, - знать, моторчик не во время прихватил. Лежать бы ему и не рыпаться, да ждать медицинской помощи. Глядишь, все бы и обошлось, так, Голобородько?

Был он пухлым и розовым, как подсвинок с родословной, весь светился здоровьем и благодушием.

- Знамо дело! - степенно ответствовал дюжий шнырь в синем халате, наброшенном на тюремную робу, - при инфаркте без укола никак!

Сам он, тем временем, бочком приступал к мертвому телу и ел глазами "бычок".

Пакет с передачей Заур отправил в парашу, а вот до окурка еще не дошли руки. Не уж то возьмет? - думал он, отворачиваясь, - скорее всего, скрысятничает. А я промолчу - мое дело маленькое, может быть, со второго раза Пилюлькин поставит более точный диагноз?

- А ну, не замай! - рыкнул несвежий голос.

Шнырь присел и замер на месте, а доктор испуганно хрюкнул: источая выхлоп стойкого перегара, в карцер вломился кум Славгородский. Внешний вид гражданина начальника не сулил ничего доброго. Он тяжело дышал, бордового цвета ноздри поднялись к уголкам глаз, излучающих ярость. Было видно, что на нижний этаж он спускался бегом. За кумом едва поспевала его ментовская свита.

Завидев живого Заура, Славгородский выдохнул с облегчением.

- Что с ним? - спросил он у коновала, двинув квадратную челюсть в сторону трупа.

- Инфаркт. Острая сердечная недостаточность! - доложил ученик Гиппократа, щелкая стоптанной обувью.

Кум недоверчиво хмыкнул, обошел камеру по периметру. Встав напротив параши, поманил пальцем шныря:

- А ну, подыми!

Бедолаге светило зачушкариться, но ослушаться он не посмел.

Наметанный глаз мента просветил содержимое насквозь.

- Инфаркт, говоришь? Пиши уж тогда "плоскостопие"!

- Что написать? - уточнил коновал, но майор, казалось, не слышал.

- Оформляй этого на этап, - буркнул он кому-то из свиты и в упор глянул на Ичигаева. - Везуч! Ох, и везуч, сволочь!

Из постылых ворот тюрьмы его вывозил новенький "черный ворон". Был он создан на базе УАЗа, окрашен в небесный цвет и только решетками напоминал сталинский автозак. Но в том и сакральная суть старинных вещей, вставших вехами на изломе человеческих судеб: Их аналоги до сих пор уважительно величают "по батюшке".

Глава 34

Конопатый сержант властно махнул жезлом: к ноге, мол, почему нарушаем? Пришлось выходить из попутки и брать под защиту водителя:

- Свои, Тарасюк.

Тот просиял:

- Товарищ полковник! - и рукой шоферу: линяй, мол.

К "Волге", оставленной на другой стороне моста, они шли чуть ли ни под руку.

Гаишник коротко доложил последние слухи и новости:

- В Минводах угнали "ИЛ-76". Говорят, за границу. Обыскиваем теперь всех подряд на предмет оружия и наркотиков. Тех, кто без документов - в вагон и до выяснения.

- Еще что-нибудь слышно?

- Пока ничего... а ну! - сержант проглотил слюну и споткнулся на полуслове, - ну, ни фига себе! Простите, Валерий Георгиевич.

Как охотничий пес, почуявший дичь, он продвинулся к знаку "стоп", на ходу доставая жезл. Максимейко тоже приметил причину его беспокойства: неопрятный поношенный джип с ростовскими номерами. Скорость его была, мягко говоря, вызывающей. А ведь пост ГАИ далеко не то место, где принято хвастать финансовой независимостью.

Попали ребята, - с изрядной долей сарказма хмыкнул полковник, - и поделом! Теперь Тарасюк с них шкуру сдерет.

Он проследил за джипом до полной его остановки - мало ли?

Как только спина сержанта затмила окошко водителя, вернулся к своим баранам: ничего, и здесь ничего! Ну что же, придется играть в темную, без козырей. Куча разрозненных фактов никак не хотела слагаться в единое целое - над зыбкой и зябкой конструкцией, как вульгарная дуля, торчал угловатый вопросительный знак.

В общих чертах, он уже слышал о самолете и о том кто стоит за его угоном. Все вроде правильно, если бы ни одна нестыковка: люди Гоги Сухумского улетели без Ичигаева, почему? Происки Фармацевта в отношении бедного Чиги тоже выглядят странно и больше похожи на имитацию, - продолжал размышлять Максимейко. - Уж где-где, а на зоне проще всего завалить человека, будь то козырный фраер, законник, или сам кум. Расценки известны, все зависит от предложенной суммы, а тут -три неудавшихся покушения за последние несколько дней! И опять же, этот Черкес: неспроста он тут, ох неспроста!

Криминальный авторитет крутился на полусогнутых возле его машины и, цокая языком, щупал подкрылки. Замечено, что люди, давно и серьезно топтавшие зону, чувствуют взгляд спиной: нахальный дедок оглянулся, по-молодецки выпрямился и шагнул навстречу полковнику. Где-то на полпути, протянул для приветствия широкую, как лопата ладонь, предварительно вытерев ее о штаны.

- Здорово, блокадник, а я тебя жду, пожду!

- И вам добрый день, Терентий Варламович, - слащаво отплюнулся Максимейко.

- Надо же, а ведь совсем на мента не похож, - смотрящий делано поскучнел, продолжая сверлить его изучающим, цепким взглядом: вот жох, все ходит вокруг да около... а ведь справки навел!

- Да имечко ваше, - Валерий Георгиевич полез пятерней в "потолыцю", - как бы помягче сказать... больно уж редкое, что ли? Услышишь - вовек не забудешь. В святцах сейчас сплошные Альфреды, Арнольды, да Эдуарды.

- Эт точно! - с азартом подхватил старикан, - старинные имена можно встретить только на кладбище, они на крестах распяты.

Вот сволочь, как образно излагает! Если честно, вся эта дипломатия полковника тяготила. Одна только встреча с Мансуром заплела все извилины. Хотелось забраться в машину, достать из аптечки ампулу и дать организму пинка.

- Машинка-то ваша, - Черкес поломал тему и перешел на "вы", - в хороших руках, видать, побывала. Не "Волга", а танк! И стекла бронированы и "ходовая" в порядке. Опять же, ручная сборка... не разглядел я ее попервах! Мож, продадите, или махнем не глядя?

- Время такое, что самому пригодится, - Максимейко сделал рукой обобщающий, полукруглый жест и зевнул, делая вид, что собрался садиться в машину.

Терентий Варламович призадумался, звериным чутьем смекнул, что где-то попал не в тему, что этот неправильный мент возможно совсем не мент и на бабки его не возьмешь. А жаль, с человеком в такой машине стоило пообщаться подольше: возможно, что-нибудь знает и прояснит. А выяснит нужно многое. Ну, прям, голова кругом. В его воровском огороде кто-то ведет себя слишком уж по-хозяйски. В тюрьме - полные непонятки - какие-то наемные киллеры. На воле еще хуже: кто-то мочит ментов, хороших ментов, прикормленных. И никто их братвы не в курсах. Даже о том, что творится в Минводах, он узнал из звонка по межгороду. А Жуля ни сном ни духом! Тоже мне, блин, смотрящий, пока не пнешь хорошенько, со стакана не слезет.

- Постой, командир, - неожиданно для себя Черкес ухватил Максимейко за руку, - ты ведь тоже здесь неспроста? Скажи, зачем им покойник? С кого спросить за тот беспредел, что творится вокруг самолета? Скажи мне, зачем ты здесь, а я тебе свой "Мерседес" подарю. Вот те крест подарю! Сегодня же "генеральную" сгоношу!

Старик угадал: в скрытой словесной дуэли он выбрал единственно верный тон. Полковник был крепко обескуражен. Во-первых, криминальные авторитеты никогда ни о чем не просят. А во-вторых... покойник... о каком покойнике он говорит?! - лихорадочно соображал Валерий Георгиевич. - Ну и денек, мать его за ногу, только успевай поворачиваться! Чертов кум! И дернула же нелегкая так накануне нажраться! И вдруг! (нет, не зря он так мучил свой разум) в голове что-то скрипнуло, провернулось и оформилось в ясную, четкую мысль. Вот оно! Вот оно самое главное!

Теперь им руководили инстинкты старого кагэбэшника. Он рванул законника за грудки и зло прошипел, глядя прямо в змеиные глазки:

- Ты хоть сам понимаешь, куда залез?! Говори, что еще ты знаешь об этом деле?

Черкес был застигнут врасплох. Он не то чтобы раскололся (тоже мне, секреты Полишинеля!), просто выложил все, что знал: о звонке другана Кота, о почившем в бозе мурманском жулике, о братках, прилетевших в Ростов, чтоб предать его тело земле, об угнанном самолете, который он просто обязан срочно найти, чтобы выдержать марку Хозяина. А время упущено, информации - никакой. Только нынешним утром ему сообщили главное: самолет захватили на деньги Гоги Сухумского. Вполне вероятно, он уже где-то в горах Чечни или Афганистана. А где конкретно? - тут вся надежда на Чигу Малого: сегодня его выкупают и скоро должны сюда привезти.

Ну вот, еще один конкурент, - ухмыльнулся Валерий Георгиевич. - Как же, держи карман! По этой мишени мы уже отстрелялись...

Взрыв, а за ним автоматная очередь, в пух и прах разнесли тишину. Максимейко инстинктивно присел, увлекая за собой старика. Мимолетного взгляда было достаточно, чтоб вобрать в себя всю картину: вагончик, опрокинутый выстрелом из подствольника, столб огня над патрульной машиной и сержант Тарасюк, распластавшийся на бетонке. Отплевываясь одиночными выстрелами, джип уходил в сторону леса.

Вцепившись в него глазами, полковник забрался в машину и дал по газам. Непрогретый движок мало-помалу набирал обороты. Машина из кремлевского гаража не слишком-то приспособлена для спринтерских гонок. Протаранив горящий УАЗ, бронированный "членовоз" с трудом протиснулся в щель у самых перил моста. Объезжая вагончик, Максимейко успел насчитать три трупа из числа бывших пассажиров автобуса. Четвертый держался за руку - она была вся в крови. Возле тела Тарасюка хлопотали двое с аптечкой. Кажется, он был еще жив, наверное, родился в бронежилете. Да, стрелять в этом джипе умели неплохо, но в целом, сработали очень топорно. Прут ребята без руля и ветрил, уверенные в собственной безнаказанности. Что это: бессмысленная жестокость, или тонко просчитанный ход?

- Да нет, командир, этой "Волге" его не достать!

Валерий Георгиевич оглянулся: криминальный авторитет восседал на заднем сидении. Мало того, что зайцем забрался в салон, он еще, сволочь, имеет наглость комментировать происходящее.

- Спросить, говоришь, не с кого? - полковник недобро хмыкнул. - Запомни, старик: жизнь - это сценарий спецслужб, а люди - большая массовка, и есть тысячи способов заставить ее играть против собственной воли.

То, что Чига, сам не зная того, давно уже под крылом ФСБ, его нисколько не удивило. Госбезопасность всегда играла на перспективу. Он и сам в свое время вербовал в агентуру такое отребье, что хоть завтра в тюрьму и, надо сказать, информация от таких вот, осведомителей отличалась конкретикой и не требовала перепроверок. Так было во времена СССР. Теперь другие расклады: в России число спецслужб плавно переросло в число мафиозных кланов. У каждого - свой интерес, своя игра, свои источники финансирования. Такие как Чига ими очень востребованы: для одних он играющий козырь, для других - разменная карта. И в этом нерешенном пасьянсе вся сила и слабость центральной власти.

- Вот оно что-о-о! - Черкес, наконец-то прожевал информацию и снова обрел дар речи. - То-то я и смотрю: не срастается у меня. Ни с одного конца не срастается. Такое кубло, что волосы дыбом! Может, там не покойник вовсе, а что-то другое, а?

- Может и не покойник.

- Но найти надо.

- Обязательно надо, - машинально согласился полковник. - Если найдешь, считай, что "Волга" твоя... ну-ка пригнись!

Ему стало не до светских бесед: в джипе давно засекли настырную "Волгу" и, кажется, что-то замыслили. Метров за триста от леса, водитель пустил машину накатом. Приоткрылась задняя дверь, и оттуда на трассу выпали двое. Первый довольно уверенно перекатился к обочине, прикрывая бросок напарника, поднял небольшой автомат. Другой, волоча тяжелую сумку, шел низко сгибаясь. Затем он нырнул в кювет и стал колдовать над своею поклажей. А когда вынырнул на поверхность, посмотрел в глаза Максимейко сквозь прицельную планку гранатомета.

Черкес беспокойно заерзал на месте:

- Слышь, командир? - Походу, в нас стрелять собираются.

Боюсь, что не будет у нашей тачки того товарного вида.

Он еще пытался шутить. Полковнику это понравилось. Но выстрела не последовало: стрелок вдруг подался лицом вперед и выронил "Муху". На месте его затылка алело кровавое месиво.

Максимейко следил по мере возможности за знакомым

пригорком. Там все было чисто: ни шороха, ни отблеска оптики. Ай да Мансур, он успел, как нельзя, вовремя. Расстояние было убойным. Попади снаряд в лобовое стекло - оно бы могло бы не выдержать.

Напарник гранатометчика, наверное, не увидел, что случилось у него за спиной.

- Стреляй! - орал он и давил на курок. - Стреляй же, стреляй, твою мать!

Асфальт под колесами "Волги" крошился и фонтанировал.

В какой-то момент автоматчик решил обернуться назад, и тут же поймал свою пулю. Удар был такой силы, что его отбросило в сторону.

Джип, почти уже, снова набрал скорость, но Мансур достал и его. Тяжелая тачка споткнулась, хватанула обочину и заскользила по трассе, выписывая круги. Пришлось тормозить, чтобы избежать столкновения.

- Оставь мне хоть одного! - взмолился Черкес, дергая полковника за рукав, - Оставь! Я с ним по-своему разберусь!

- Не мешай! - заорал Максимейко, высвобождая руку, и всем своим телом, налег на руль.

Он видел нужную точку и ударил в нее левым крылом. Когда джип завалился на бок, достал пистолет и выпустил несколько пуль в район бензобака.

Грохнуло так, что у "Волги" подбросило зад. Машину поставило почти на попа. Перевернувшись на крышу, она юзом слетела с насыпи и вновь обрела колеса далеко-далеко внизу, на кукурузном поле.

Было тихо. В траве стрекотали кузнечики. Где-то под задним сидением громко икал Терентий Варламович. Ключ от замка зажигания был крепко зажат в кулаке.

И когда это я успел? - удивился Валерий Георгиевич, - вот что значит безусловный рефлекс!

Двери не повело. Выбравшись из машины, полковник вогнал в пистолет запасную обойму и, тяжело ступая, побрел к придорожной насыпи. Еле слышным вкрадчивым шагом его настигал криминальный авторитет.

- Живой? - спросил Максимейко, даже не обернувшись.

- А что со мной станется? Человек - скотина живучая.

...Наверху было все кончено. У дорожного полотна догорали два человеческих факела. Судя по положению тел, им удалось выбраться из салона. Люди срывали с себя одежду вместе с огнем, катались по пыльной обочине. Они оба были убиты выстрелом в голову, Мансур не пощадил никого.

- Здесь еще четверо! - крикнул Черкес, весело и азартно, как заядлый грибник, нашедший семейку моховиков, - этих я тоже не знаю.

После взрыва, джип поставило на колеса. Тяжелые двери вырвало с мясом, разворотило крышу. От шикарных замшевых кресел остался обугленный остов. Мертвый водитель сидел на голых пружинах, уткнувшись лицом в баранку. В глубине большого салона лежали еще трое. Один из них был в наручниках. Полковнику показалось, что он его уже где-то видел.

Простенькая задача: с рук на руки получить арестанта и вывезти в нужную точку, в несколько раз усложнилась. Осталась призрачная надежда на сообразительность Кума, если, конечно, у него не изменились планы.

Глава 35

- Лихо ты их, Полкан!

Кум появился внезапно. Как тонкий знаток и ценитель, не спеша обошел поле боя, и вновь повторил:

- Лихо ты их. Никак похмелился?

Полковнику стало смешно. Черкес тоже хмыкнул, и отвернулся.

- А вам, уважаемый, - строго сказал Аким широкой спине смотрящего, - я б посоветовал быть посерьезней. В городе вакханалия! Ленинский райотдел обстреляли из гранатомета. Убитых нет, но шесть человек ранено. Вы хоть представляете, что там сейчас творится?! Но и это еще не все: в дежурную часть поступил анонимный звонок о том, что на площади у вокзала заложено взрывное устройство. Саперы стоят на ушах, у вас тут сплошная техасщина, гаишников, вон, пощипали, а некоторым все хихоньки!

Ни фига себе! Информация нарастала, как снежный ком. Максимейко буквально почувствовал, как в его голове шевелятся извилины. Господи, когда же все это кончится? Вот, гадом буду! - в тысячный раз обещал он себе, - покончу с делами, оформлю пенсию и построю избушку в Лисьем Носу. Найду хорошего каменщика: пусть сложит настоящую русскую печь, с полатями, как положено. Чтобы если залечь - так залечь: хоть одному, хоть с бабой.

- Привез? - спросил он у кума.

- А я тут, по-вашему, что, заехал с политинформацией? Сейчас вот, машину гукну.

Славгородский потоптался на месте. На его плутоватой роже отразилась работа мысли:

- Слышь, полкан, а что это ты машину свою так неудобно поставил?

- Дорога не держит, - Максимейко кивнул на свороченный столб ограждения.

- А что молчишь? - я ж на УАЗе: ставь пару косушек и мы это дело мгновенно поправим, - Аким отвернулся, склонился над рацией, - куда тебя: на грунтовку, или обратно на трассу?

- Без разницы, лишь бы быстрей.

- Ты, брат, не переживай: время у нас есть, единственный в области вертолет, губернатор ментам не позычит. Он ему самому нужен, выборы через месяц, а сюда на колесах пилить и пилить!

Черкес обособился в стороне. Негоже, мол, честному вору вникать в ментовские заморочки.

- Терентий Варламович! - окликнул его Максимейко и бросил ключи от машины, - возьми там в багажнике водку и можешь начать без нас.

Тот небрежно поймал звякнувший комочек металла, флегматично пожал плечами и медленно зашагал вниз по насыпи вкрадчивой, воровской походкой.

Дорога была безмятежно пуста, как проселок босоногого детства. Лишь шальной "жигуленок" высунул фары из леса, взобрался на ближайший пригорок и тут же испуганно юркнул обратно. Понедельник, разгар рабочего дня. Несмотря на свою неуклюжесть, органы подавления довольно легко настроились на план "перехват".

Спускаясь по щебенчатой насыпи, Кум потерял ботинок и чуть не упал. Полковник подхватил его под руку.

- Ты говорил о слухах, - сидя на пятой точке, Аким шнуровал непослушную обувь, - имеются соображения.

- Ну? - Максимейко присел рядом.

- Чигу когда-нибудь видел?

- Только на фотографии.

- Тот, который в наручниках, очень похож на него. Сдается мне, что двойник.

Подобные версии хороши уже тем, что их тяжело опровергнуть, - мысленно согласился Валерий Георгиевич, - а я еще, грешным делом подумал: до чего же знакомая рожа! Да, нелегкое это дело - найти двойника для жулика средней руки. Судя по косвенным признакам, беднягу везли сюда для того, чтобы грохнуть и выдать холодный труп за младшего Ичигаева. Значит, и Фармацевту Чига нужен живым?

Холодная логика старого кагэбэшника с минуту поразмышляла и вновь показала кукиш: нет, не срастается, как же тогда быть с чредой неудавшихся покушений? Гадай - не гадай, а в нашей веселой сказке появился еще один персонаж.

Кум стянул обрывки шнурков примитивным бабьим узлом. Притопнул ногой, проверяя ботинок на прочность. Видя, что полковник молчит, с ехидной улыбкой спросил:

- Значит, тебе и сказать нечего?

- Есть кое-что, - отпарировал Максимейко, - но я хотел бы сначала взглянуть на того, кого ты привез.

Аким замкнулся, и погрустнел:

- Значит, не доверяешь?

- А ты?

- А я тебе, - Славгородский хотел соврать, но не смог себя пересилить, - а я тебе тоже! Пошли, что ли?

- Погнали, давно пора.

Автозак шуровал вдоль придорожной насыпи, по краю кукурузного поля. Черкес наблюдал за его приближением с ностальгией и завистью. На таких ли машинах за ним приезжало угро?! Он все уже приготовил: завел за форкоп буксировочный трос, и ждал курил, сидя на корточках.

Обиженный кум подавал команды шоферу и молча, страдал. В последний момент, выбросил вперед правую руку и гаркнул:

- Стоять!

Служака-конвойный шустро вынырнул из кабины, сунул за спину автомат и эдаким чертом, припустил прямиком к начальству, сшибая бугры и кочки уставным строевым шагом.

Аким благосклонно принял доклад, мстительно зыркнул в сторону Максимейко и скомандовал:

- Выводи! - он еще не оттаял душой.

Максимейко придирчиво глянул на свой "залежалый товар". Ичигаев был сух и поджар. С недоверием глядя на высокое небо, он не шел, а цеплялся за землю кривыми ногами. Две морщины спадали от хищных ноздрей к уголкам надменного рта.

- Он? - мстительно оскалился кум.

- Он, точно он.

Полковник шагнул вперед, но Аким придержал его за рукав:

- Не спешите, Валерий Георгиевич, - я хотел бы вас попросить соблюсти все формальности.

Пока подчиненные кума хлопотали вокруг аварийной "Волги", полковник "шевелил" авторучкой. Бумаг было на удивление много. Наконец, Славгородский поделил эту толстую кипу на две почти равные половины. Ту, что поменьше, протянул своему обидчику:

- Тут копия личного дела и сопроводилововка. Еще раз распишитесь вот здесь...

Получив последний автограф, не выдержал, подбил резюме:

- Стал быть, не доверяешь?

Прими, мол, за шаг к примирению.

- Какая ж ты сволочь, Аким! - с чувством сказал Максимейко, доподлинно зная, что кум уже не обидится.

- От сволочи слышу.

Участники сделки, подчеркнуто церемонно, пожали друг другу руки. С Ичигаева сняли "браслеты", числящиеся на балансе ростовской тюрьмы, полковник надел на него свои, пластиковые.

Чига смотрел затравленным зверем. Не раз и не два жизнь давала ему понять: в халявной порции грева может таиться смерть. Он верил в свободу, но готовился к худшему. Его вопросительный взгляд несколько раз нарывался на широкую спину Черкеса. Да только старик был хитер: он видел все, что хотел в боковое зеркало автомобиля, но ни взглядом, ни жестом не выдал свой интерес.

- Слушай, Полкан, ну, нельзя это дело оставить вот так, на сухую! - майор Славгородский сбросил с плеч остатки ответственности и стал просто Акимом, мужиком себе на уме.

- И то, правда, - подыграл ему Максимейко, - народу здесь много, без нас управятся. Пойдем-ка, Аким, на трассу, прогуляемся.

Он достал из салона литровый флакон "Ерофеевича" и граненый стакан. Бумаги на Ичигаева тоже забрал с собой.

- Найди хоть какой-нибудь огурец! - взмолился несчастный кум.

- Обойдешься! - отрезал полковник, - в походных условиях положено пить без закуски

- Ты что, осужденного в машине оставлять собираешься?! - всполошился Аким. - Может, посадим обратно в будку?

- Зачем обязательно в будку? У меня другая методика: пусть лучше на пару с Терентьевичем машину сзади подталкивает, - ухмыльнулся Валерий Георгиевич и снял с Чиги наручники. - Совместный физический труд возвышает, это шаг на пути к исправлению.

- Ну, ты полкан!

Если Максимейко и рисковал, то самую малость. Слово Черкеса надежней любого конвоя. он не любит ходить в должниках. Смотрящий хотел встретиться с Чигой? - пусть получит такую возможность. И тот, и другой далеки от истины, дальше, чем он сам, но все равно, в ходе прослушивания этой беседы, могут всплыть чертовски интересные факты.

На трассе стояла кладбищенская тишина. Это тревожило. Значит, ментам удалось перекрыть все проселки. Капкан захлопнут. Впрочем, его "вездеход" открывает любые капканы. Мансур, конечно же, не глупей и тоже имеет заветную красную "ксиву", при виде которой самый дотошный мент становится в стойку.

Валерий Георгиевич повернулся в сторону леса, подал условный знак, потом присел у обочины. Аким, отдуваясь, тоже возник на поверхности. Сразу же закрутил носом:

- Ну, и бакш - дышать невозможно! Давай отойдем подальше.

Джип продолжал исправно дымить. С момента последнего выстрела прошло не более часа, а на лицах покойников уже путешествуют мухи. Над раскаленным асфальтом дороги стелется запашок мертвечины. Жара, мать ее так!

- Дубина ты, кум! - усмехнулся полковник, наливая полный стакан, - Это пахнут четыре тысячи долларов и Звезда Героя России. Давай за нее!

Славгородский, как воду, втянул в себя теплое пойло. В хитрющих глазах уже полыхал интерес:

- Обоснуй.

- Помолчи, не мельтеши под руку...

"Казенка" пошла, теплой волной хлынула в организм. Максимейко сорвал одуванчик, выдавил на язык белое "молочко, закурил сигаретку.

- Обоснуй, говоришь? Да тут дураку все должно быть понятно: ты передал Ичигаева представителю главного управления с оформлением всех бумаг. И в этот момент произошло непредвиденное - вооруженное нападение на конвой. Полковник ГУИН получил ранение в голову, осужденный захвачен преступниками. Его посадили в машину, даже не сняв наручников, блокировали на заднем сидении. Я образно излагаю, или еще налить?

- Излагаешь вполне, но вопросы уже имеются, - Славгородский подставил стакан, очертил ногтем меру по тещин пояс.

Полковник, священнодействуя, щедро плеснул.

- Неразбериха какая-то, получается, - продолжил Аким, даже не крякнув, - а это не есть хорошо. Инструкции должны исполняться от сих - до сих. Начальство прослушает излагаемый тобой вариант и сразу поставит раком: "Где ты был, майор Славгородский, куда твои очи смотрели?!" Тут, брат, не четыре штуки, а как минимум, все двадцать!

- Где был? - отлучался до ветру.

- Не положено.

- Тогда ситуацию следует усложнить: ты передал Ичигаева, согласно инструкции и хотел уже возвращаться в Ростов, но услышал частые выстрелы в той стороне, куда увезли заключенного. Заподозрив неладное, ты, как старший по званию, проинструктировал подчиненных и поставил перед ними боевую задачу: следовать в район вероятного боя, с целью не допустить и пресечь. Как впоследствии оказалось, противник имел двукратный численный перевес. Положение было критическим, но ты уровнял шансы выстрелив в бензобак. Личный состав под твоим руководством проявил выучку, стойкость и героизм...

- Что "не допустить и пресечь"? - решил уточнить Славгородский.

- Ну, брат! - Максимейко поперхнулся от возмущения, - на три тысячи долларов мог бы и сам хоть что-то придумать. Откуда мне знать, какие гениальные мысли могут возникнуть в твоей голове?

- Та-а-а, - смутился польщенный кум и раздался в плечах. - Значит так: конвой я проинструктирую. Им тоже... лишняя премия, как находка. Изменю кой чего в антураже, автозак пущу под откос. Жалко, конечно, машина совсем новая... нет, полкан, ты совесть имей: неужели, все это не тянет на пятнадцать косых? Опять же, начнется следствие, будут допросы свидетелей и не все запоют в унисон. Согласись, риск очень большой! Вот ты, к примеру, сможешь ли все подтвердить?

- Не смогу, - Максимейко усиленно замотал головой Максимейко, - никак не смогу! Ведь я тяжело ранен, нахожусь в критическом состоянии. Ты отправил меня на попутной машине в ближайший госпиталь. Но если врачи не залечат, и ты согласишься на восемь тысяч, так и быть, словечко замолвлю, куда ж от тебя деться?

- Не знаю, что и сказать... за двенадцать я бы рискнул.

Кум сомневался, прикидывал "за" и "против". Даже водку прихлебывал маленькими глоточками, как чай из глубокого блюдца.

- Нет у меня двенадцати тысяч, - честно признался полковник, - если будет, то только завтра. А завтра не будет меня. Десять штук ты получишь прямо сейчас, без всякой расписки. Плюс ко всему я берусь обработать Черкеса, в плане его лояльности и молчания.

- Разве что так. В принципе, версия всех устроит, потому, что многое объясняет. И череду покушений на Ичигаева, и угон самолета, и выстрелы на мосту. В свете ее, то, что случилось утром в Ростове - хитрый маневр, дымовая завеса, имевшая целью распылить силы милиции, направить их по ложному следу, отвлечь от района основного удара...

- Ну, голова! - вынужден был констатировать Валерий Георгиевич, косвенно признавая, что Аким не так уж далек от истины.

Когда автозак подтащил "Волгу", кум с полковником уже пели песни...

Глава 36

Если ты что-то в уме планируешь, это уже свобода; когда же при этом ты раб обстоятельств - это еще неволя. Ичигаев остался в браслетах, но без конвоя. Это тревожило.

Разве так выкупают? - думал он, переминаясь с ноги на ногу. - Где Эфенди, где дядя, где хоть одна знакомая рожа?

Свой шанс на счастливый исход он считал теперь очень призрачным и в дуще представлял, как сейчас его грохнет этот дедуля, а кум в протоколе напишет: "убит при попытке бегству".

Минжуется чех, не верит в свой фарт, - понимающе думал законник, - ишь, как глазищами зыркает, меня опасается. Зашугали его на киче нестуляки копальники, а такого поди закопай: прикрывает его крылом ангел хранитель. Загони в него хоть обойму - один хрен выживет. Нет, не скоро придет его час, успеет и поумнеть.

Была у Черкеса теория. Глаза, в его понимании - индикатор жизненной силы. С годами они тускнеют: гаснет огонь, остается холодный дым. Такие пустые зрачки он встречал лишь в палате для безнадежных, да на зоне - мрачный, поверхностный взгляд цвета табачного дыма. Никто из его носителей долго не протянул: спид, заточка, туберкулез, гепатит, петля, пневмония - у смерти в неволе большой арсенал и очень богатый выбор.

- Эй, апельсин, - сказал он свистящим шепотом, - ты здесь под мою ответственность. Упаси тебя Бог пойти на подрыв: поймаю - шкуру спущу!

- За базаром следи! - огрызнулся Заур.

До сих пор он видел законника лишь со спины и не мог оценить по достоинству суть и значимость его "парадного фрака", но обернувшись, разом взвесил и то и другое:

- Ты что ль, Черкес?

От души отлегло. Все дурные предчувствия вдруг показались пустышкой, блажью.

Терентий Варламович это заметил. По жизни он слыл проницательным человеком, а на старости лет возомнил себя, чуть ли ни телепатом.

- Я это. Я, сынок, - произнес он ворчливым тоном, - а кого ты хотел увидеть?

- Не знаю, - честно ответил Заур и звякнул браслетами: хотел почесать в затылке, да как-то не получилось. - Сам еще толком не разобрался: кто там, в гостях у Кума, посылал мне приветы с воли. Умные люди говорят, Фармацевт, а я о таком и не слышал.

Старик информацию "схавал", но решил отложить на потом".

- Ты давай-ка, в машину ныряй, подальше от глаз и ушей. Как сейчас говорят в больших городах, имею к тебе предъяву.

- Менты не станут кипешевать?

- Не жохай, они за тебя теперь не в ответе... а ну-ка посунься, я окошко открою...

- А тот, который в ответе... ну, тот, что с кумом ушел, он разве не мент? - самым невинным тоном спросил Ичигаев, откинувшись на спинку сидения.

- Выше бери! - хмыкнул законник, опуская стекло, потому, что в него постучали.

- Вы че, приборзели? - заголосил конвойный, брызжа слюной, - тачка сидит по самые ступицы, мы трос завели, вытаскивать будем... а ну, выходи, помоги!

- Пошел на! - внятно сказал Черкес. - Твой начальник сговорился с полканом на магарыч? - так давай, за него отрабатывай! Вон морду какую отъел! Убери, убери хайло, бо нос прищемлю!

Когда возгласы стали тише, в упор глянул на Ичигаева:

- Так о чем ты, парень, спросил?

- Кто он, этот Полкан?

- Если судить по повадкам, из бывших кадетов: разведка, спецназ, либо госбезопасность. С государством не дружит, но у власти в авторитете. У него, как я понял, везде собственный интерес. В общем, волк еще тот, видел я его в деле: те, кто мог помешать нашей с тобой беседе, отдыхают сейчас наверху, у престола Всевышнего.

Чига вздрогнул. На залысинах стриженой головы проступили капельки пота. Он вытер лицо подолом рубахи и, подумав, спросил с максимальным безразличием в голосе:

- Много их было?

- Человек восемь. Одного из них можно и не считать - голимый терпила в наручниках, на тебя, кстати, похож.

- Очень похож?

- Я бы сказал, так, что не отличить.

Ичигаев долго сидел с бесстрастным лицом, не давая отчаянию выплеснуться наружу. Он научился скрывать любые эмоции - без этой науки на зоне не выживешь, будь ты простой зэк, или племянник самого Гоги Сухумского.

Автозак напрягся и запылил. Тяжелая "Волга" послушно заскользила по пахоте, подгребая колесами в сторону ближайшей грунтовки.

- Ну вот! - просветлел Терентий Варламович, - управились и без нас, я ж говорил?

- Как оно все достало! - сказал, наконец, Заур и стукнул кулаком по колену. - Вот, кажется, ляжешь в гроб - и там покоя не будет. Всего ожидал, но такого!

- Какого такого? - переспросил Черкес, внутренне ухмыляясь, - ты что, банк никогда не брал, или не слышал про фокусы с двойниками? Ну, ты даешь! Надо было в школе учиться, умные книжки читать, а не хрен под партой дрочить.

Чига вздрогнул и стиснул зубы. Этот язвительный тон подействовал на него отрезвляюще, успокоил, хоть любому другому никогда не сошел бы с рук.

Старик прав, - сказал внутренний голос, - и нечего психовать. Все могло быть гораздо хуже. Окажись эти люди чуть расторопней, ты бы здесь не сидел. Аллах велик, полкан их зачистил. Но чем объяснить такую ретивость? На кого он работает? Понятное дело, за деньги, но на кого?

- Кстати, насчет полкана: как же он в одиночку взял восьмерых, засада была, что ли? - спросил Ичигаев, как будто бы это имело какое-нибудь значение.

Черкес призадумался.

- Ты знаешь? - не помню. Все так быстро произошло... по-моему засада была. Помогал снайпер, молотил с того вон пригорка. Только я так смекаю, полкан бы управился без него.

Это Эфенди, некому больше, - почему-то подумал Заур.

Он долго смотрел в сторону леса, светлея душой: ну, держись, кровник, поквитаемся. Ох, поквитаемся!

Солнце стронулось в сторону от зенита. Вершины деревьев сливались с линией горизонта, и казались отсюда клубящимся облаком пыли.

Вот те раз! - Черкес удивился переменам в облике Чиги. - Сияет, как медный пятак, будто заново на свет народился. А пару минут назад чуть с горя не тронулся, что-то там насчет гроба молол... просто так, молол, или с умыслом? Надо бы уточнить.

- О самолете что-нибудь слышал?

- В общих чертах.

- А если не в общих? Это дело, братан, дерьмецом припахивает! Постарайся припомнить как можно точнее: где слышал, когда, от кого? Для меня это очень важно.

- Я с пятницы в шизо отдыхал. Постучали в кормушку, передали маляву и грев. Сказали, что от Аслана. Не успел распечатать, слышу сосед захрипел. Я к нему - а он уже ласты склеил.

- Дозу не рассчитал?

- Нет, покойник был не наркоша - нормальный мужик, из работяг. Курить ему очень хотелось. Ладно, думаю, уважу соседа, натерпелся он на допросе. А табачок был смертью крапленый и прислан по мою душу. Тут уж не до малявы, пришлось поднимать кипиш...

- Подробней, сынок, - Чига вздрогнул: здоровенная лапа Черкеса легла на его запястье, - когда это было?

- Перед самым обедом, - припомнил Заур, - после утреннего допроса.

- Кто первым вошел в камеру?

- Коновал, а с ним пара шнырей. Они как будто за дверью дежурили. Бычок, что покойный курил, еще не погас.

- Кум здорово припозднился?

- Не-е-е! Ты на кума даже не думай, - Ичигаев замотал головой, - он точно не при делах. Чуть с ума не сошел. Так топал по коридору...

Старый вор усмехнулся. Посмотрел на Заура с пониманием и сочувствием.

- Эх, молодость, молодость, тебе бы не зону топтать, а идти в проповедники! Запомни, малыш, думать нужно на всех. Чаще всего виноват тот, кто вне подозрений. Ты маляву куда дел?

- Схавать хотел, да потом побоялся: подумал, что тоже отравлена. Спалить не успел, парашу с утра выносили - там тоже не спрячешь. Вот и оставил ее при себе, а когда улеглось - сжег.

- Правильно сделал... прочитать хоть, успел?

- А как же. Там ровно три предложения: "Ухожу на этап. Если сходняк утвердит, примешь дела. Подробности у кассира". Только это писал не Аслан, я его почерк знаю. Да и не стал бы он бумагу марать ради такой туфты - проще было на словах передать. К тому же, была между нами договоренность: если Аслан уходит, смотрящий - Хазрет. Он и принял дела. Пока Славгородский хату шмонал, один из шнырей мне скинул другую маляву.

- От него?

- О нем, обо мне, и о куме.

Черкес чуть не бросил руль:

- Вспомни дословно. Сможешь?

- Дословно не выйдет, - усмехнулся Заур, - написано на фарси.

- Жаль! - огорчился старик, - я в языке Пророка, скажем так, не очень силен. Ну, давай своими словами.

Расшифровка арабского текста заняла много времени. Смысл малявы был малопонятен: он сплошь состоял из намеков и полунамеков. Но Чига с Черкесом все разложили по полочкам. У каждого был свой взгляд, своя информация: один просекал события изнутри, другой лицезрел результат.

Хазрет сообщал, что в Минводах захватили автобус с детьми. Угонщики срочно требуют деньги и самолет для вылета за границу, а в дополнение к выкупу - законников-мусульман из Ростовской тюрьмы. Его и Аслана доставили к Куму для прямого контакта с главарем беспредельщиков, неким Салманом. Славгородский как раз базланил по телефону с каким-то высоким чином. В разговоре проговорился, что его, то есть Чигу, увезли на этап под конвоем ГУИНа. Машину в пути обстреляли, двоих конвоиров ранили А он, то есть Чига, сбежал. Потом ему и Аслану предложили свободу. Сказали, что где-то за городом под парами стоит вертолет и ждет их согласия. От такого подарка Хазрет отказался - попросился обратно в камеру. Что решил для себя Аслан, ему неизвестно, но на хату он не вернулся.

- Это написано на фарси, - пояснил Ичигаев, а в заключение несколько слов на русском: "Вертухай утверждает, что ты до сих пор в карцере. Подтверди, если это не так, быть ему битым".

- Все, или может, еще что-нибудь вспомнишь? - с нажимом спросил Черкес, - о куме, угнанном самолете, бывшем смотрящем?

- Да есть кое-что... не знаю, насколько оно относится к делу...

- Ты говори, а после решим: относится, или нет.

- Слышал я от надежных людей... - замялся Заур.

- Ну?

- Говорят, что Аслан состоит в тайной организации, объединяющей всех мусульман Кавказа. Название у нее очень мудреное: то ли ассоциация, то ли конфедерация горских народов. Он там чуть ли ни самый главный. Только это секрет, очень большой секрет!

Аварийный тандем потихоньку выполз на трассу. Пыль улеглась. Расплавленный битум издали был похож на потоки воды. Пейзаж просветлел, стал намного свежей.

Вот и все, - подумал Черкес, - ответы закончились, остались одни вопросы, а их почему-то становится все больше и больше. Мне нравится этот чех: голова у него светлая и если ему помочь, он может припомнить многое.

Ичигаев смотрел на старого вора с нескрываемым уважением. Вот это башка! Такого б смотрящего к нам на тюрьму - всех бы поставил на цырлы!

Законник вгрызался в тему, цеплялся за каждую мелочь, скрупулезно перебирал никчемный словесный мусор, а если нащупывал ниточку, тянул за нее до обрыва, до самой последней возможности. Сначала Заур отвечал на вопросы, не совсем понимая их скрытый смысл. Постепенно в его голове проступали неясные контуры, а сквозь них, как сияние - истина.

- Задержись на недельку в Ростове, - сказал вдруг, Терентий Варламович, - дельце одно надо бы обсудить.

- Насчет моих косяков?

Чига знал о претензиях местной братвы. Во главе "интендантской группы" он шакалил в Ростовской области: подломил магазин, склад и не сдал ни копейки в общак. Но это еще полбеды: в общей сложности, по его разбойным делам получили срока шесть человек. Их назначали крайними и после допросов с пристрастием, все они сознавались в содеянном. Реалии таковы, что нормальных ментов в МВД совсем не осталось. Многих ушли, другие уволились сами - разбежались по частным охранным структурам, от безденежья и беспредела. Осталось одно дерьмо. А дерьмо лучше всех умеет повышать процент раскрываемости: нет теперь доказательной базы, нет опроса свидетелей. Что б ни случилось на вверенной территории, они идут по домам. Берегись, кто имеет судимость, кто нигде не работает, кто дружит с иглой и бутылкой! Схема проста: менты вышибают дверь, бьют дубинкой по голове, и только потом спрашивают: "Где ты был с такое то по такое то время?!" Кто с бодуна, или просто не помнит - тот и преступник.

- Кто из нас в юности не "косячил"? - улыбнулся Черкес. - Тема будет покруче. Так ты обещаешь?

- Хоп! - ответил Заур, и чиркнул по верхней челюсти ногтем большого пальца.

Только теперь он поверил, что это - свобода.

Глава 37

Виденье исчезло: погасло, как экран телевизора, превратилось в яркую точку. Это была точка возврата. Временная петля завершила свой полный круг.

Я упал очень неловко - на ребра левого бока. Сердце зашлось, боль нахлынула вслед за реальностью. Мой разум, как теннисный шарик, взлетел над израненным телом.

Первым делом, я отыскал Никиту. Ему тоже было несладко: автоматные пули впивались в грудь и в живот, выдирали с подкладкой клочья одежды. Наклоняясь все ниже, он спиной нависал над обрывом и, наконец, сломался - грохнулся вниз шумной бесформенной кучей.

По мне, по нему, по бывшим заложникам били почти в упор. Тех, кто стрелял, было всего лишь трое, но они знали дело не хуже Никиты и спокойно, без суеты, выполняли приказ "разыскать и вернуть пропавшие доллары, уничтожить возможных свидетелей".

Всхлипывали осколки и пули, разрывая мягкую плоть, звучно хлопали выстрелы из "подствольника". Древние, как война, рвались безотказные "фенечки". Гранаты ложились кучно, присыпая известковою пылью фрагменты человеческих тел.

В этих горах жизнь дешевле патрона. Бортмеханика ранило в горло, второму пилоту разворотило живот. Остальные погибли почти мгновенно, после первой же серии взрывов.

Что я мог сделать для них? Отмотать секунды назад за минуту, за час до начала атаки? Но это была бы совсем другая реальность. Эталонное время ревизии не подлежит. Все случилось слишком внезапно и кажется, в этой жизни все уже мной проиграно.

Нет, я и не думал сдаваться. Не раз и не два пытался унять, заблокировать боль, хотя бы на миг отодвинуться в прошлое, зализать там телесные раны, что нужно - регенерировать. Но... все эти попытки так остались попытками. Меня, как клещами, сковало мощное биополе с неземной, вяжущей энергетикой. Слишком мощное для того, чтобы связать его с человеческим разумом.

Только в одном мне чуть-чуть повезло. Мое тело попало в "мертвую зону". Гранаты летели слишком полого. По такой траектории им было его не достать, а от прямых попаданий меня ограждал окровавленный труп Нурпаши.

Наконец, пыль улеглась. Горное эхо стихло на дне ущелья. Только тогда автоматчики вылезли из укрытия. Камуфляжа такой расцветки я ни разу не видел. Как будто ожили, вдруг, три глыбы известняка, заросшие древним мхом и пошли, прикрывая друг другу спины, держа наготове оружие. Каждый их шаг был продуман и выверен. За мокрыми спинами скалилась смерть.

Убедившись на месте, что главное дело сделано, они сняли маски. Под ними сочились потом родные, славянские лица.

Бортмеханик был еще жив. Он силился отползти, но только хрипел и плевался кровью.

- Хреново тебе? - с нажимом на вологодское "о" спросил горбоносый блондин, - бедненький! Ну, сейчас я тебе помогу.

Он схватил старика за короткий, седой чуб, упираясь коленом в спину, резко рванул его голову на себя, а потом полоснул по ране ножом. Аккуратный падлюка, отстранился, чтоб не испачкаться.

По грязным, заросшим щетиной щекам, скатились последние слезы. Голова, как бильярдный шар, упала в учебный окоп. Куцее тело дернулось пару раз, выгнулось в позвоночнике, и затихло.

Я сделал попытку вернуться в себя, и снова не смог.

- Лишнее, Бэн, не одобряю, - коротко бросил мужчина лет тридцати.

Был он лыс и небрит. Нет, "небрит - слишком уж мягко сказано. Его носатую рожу как будто измазали гуталином. Но зато на розовой сфере, именуемой головой, волос рос очень редко. Был он черным и мощным, как зубья на массажной расческе. Этого защитника Родины про себя я нарек Кактусом.

Кактус глотал окончания слов:

- "Не одобря". Люди свои, можно сказать, родные, а ты пожалел пулю. Вроде интеллигент, а ведешь себя, как мясник. Зачем понапрасну зверствовать?

- Это не я, Калина, это все он, - усмехнулся блондин и пнул тяжелым ботинком окровавленный труп Нурпаши.

- Если он, тогда ла, - согласился носатый и тоже заржал: громко, раскатисто, заразительно.

- Бандит, натуральный бандит, - продолжал юродствовать Бэн. - Наверное, старовер, а староверы не курят. Придется, Калина, опять на твой хвост приземляться.

- Хрен тебе! - с выражением вымолвил Кактус и показал ему дулю, - последнюю даже менты не берут. Поди поищи трофейных. Да вон, у того хмыря, в кармане целая пачка.

Рука в беспалой перчатке указала на мою грудь:

- Эй, браток, табачку не найдется? - "прикололся" блондин и, как заправский щипач, очистил мои карманы. - Ого, "Президент"! Зямя, иди посмотри: это, часом, не Михаил Сергеевич?

"Зяма" - так он назвал третьего в группе. Это был жилистый, длиннорукий левша, серая мышь без особых примет. Как охотничий пес, он бегал по кругу: присматривался, принюхивался, оценивал обстановку. На оклик отреагировал сразу, как на команду "ко мне!":

- Ну что там такое, Бэн?

- Да ты приглядись, посмотри. Калина, ты тоже не узнаешь?

Вся троица сбилась в кучу. Это хороший знак. Помирать мне уже не хотелось.

- Здрасьте посрамши! - присвистнул Кактус. - А ну-ка тащите сюда аптечку, давайте посмотрим, что с ним?

- Только сегодня о товарище вспоминали! - Зяма присел и, как баба, всплеснул руками. - Если выживет - будет богатым!

- У тебя вы-ы-ыживешь! - срываясь на альт, вытянул Бэн и заржал, как будто сказал что-нибудь остроумное.

Остальные тоже заржали.

Блондин стоял у моих ног с автоматом наизготовку. Короткий ствол целил мне прямо в кишку, исходящую паром, что торчала из рваного пуза. Где-то в районе груди была еще одна рана. Но краев ее и размеров не было видно - все залило кровью.

Зяма припал на колено, короткими пальцами нащупал аорту, покачал головой и полез в аптечку за шприцем. Но тут на его широченном поясе что-то тихонечко скрипнуло, наверное, радиотелефон. Он на ощупь достал трубу, но прежде, чем выйти на связь, отдал последние распоряжения:

- Бэн, барбамил в сердечную мышцу; Калина, ты на страховке.

- Да, Андрей Константинович, - сказал он вполголоса, разбавляя словами паузы - Естественно, это я.

Все сделано в лучшем виде. Деньги оказались на месте. Героин тоже цел и почему-то не тронут. Да-да, я сам удивляюсь. Что? Не разобрались еще! Тут и до нас была хорошая бойня. Нет, это еще не все. У меня для вас приятный сюрприз. Секундочку... как он, Бэн?

- В коме, - отозвался блондин и брызнул наркотиком в небо, - но мы постараемся, Зяма.

Почему бы и нет? - философски подумал я, - пусть мужики постараются. Может что и получится... на ихнюю задницу.

- Можно было поосторожней? А как осторожней, Андрей Константинович?! - оправдывался Зяма. - Кто же знал, что он уже тут? Да крепко ему досталось. Перебиты обе ноги, два осколочных: в грудь и живот... нет, вроде еще живой, в коме...

Я опять ненадолго вернулся в себя. Лекарство укачивало... легкость, свет, эйфория...

- Никита, ты где, Никита? - шептал я, слабея, - неужели рубашка не помогла?

Я искал его мысли, слабые биения мозга, но увидел лишь хрустальную призму. Она медленно опустилась на землю. В ее эпицентре стояла Наташка в ослепительно белом платье. Повернувшись ко мне спиной, она заплетала косы. Наркотик подействовал. У меня начались "галюны".

- Какой вертолет? Не надо нам вертолета, - каждое новое слово бухало молотом, вбивалось в сознание. (Оставьте меня, отстаньте!!!) - Не надо нам лишних глаз, и лишних ушей. Обработаем раны, перебинтуем и как-нибудь, с Божьей помощью, допрем до машины. Если товарищ и правда крут - должен выдюжить, а сдохнет -туда ему и дорога. Значит, планка его была сильно завышена. Все понял до связи.

Зяма убрал радиотелефон:

- Что у вас тут, помочь?

- Голову придержи. Ох, и тяжелый, падла!

Еще два укола в шею слегка приподняли мой жизненный тонус: я даже сумел заблокировать боль. Нет, мужики, Никиту я вам не прощу!

Что-что, а ждать я умел: был даже полутора тысячным в очереди за водкой.

Бэн аккуратно зашил мой живот и переключился на грудь. Бинтует, в деле обе руки. Ему помогает Зяма. Группу теперь страхует Калина. Должен бы страховать, ежели все по уму, но он совершает ошибки. Ему интересно следить за процессом, он из породы людей, которые любят других поучать.

- Какие тампоны? - ты в рану побольше бинтов натолкай. Вот так, а теперь потуже вяжи!

Он настолько увлекся, что почти опустил автомат. Еще бы поставил на предохранитель!

Я жалобно застонал, изогнулся от боли. Свою перебитую ногу, что совсем никуда не годилась, осторожно завел за его пятку.

Кактус этого не заметил, а должен.

Давай же, Зяма, давай!

И он, наконец, "купился - осторожный, продуманный Зяма. Всего-то хотел ненадолго встать на колени, положить на них мою голову, но не успел. Никто из них больше ничего не успел.

Я с восторгом пришпорил время. С максимально возможной скоростью выбросил вверх напряженные пальцы обеих рук. Той ногой, что чуть меньше была искалечена, ударил Калину пониже колена - древний прием, кем-то приписанный борьбе "джиу-джитсу".

Пальцы рук легко погрузились в глазницы, с хрустом пробили тонкую кость и погрузились в мозг. Зяма и Бэн отдали Богу души, даже не успев удивиться. Я отшвырнул их тела как можно подальше: в данном конкретном случае мне было приятней лежать рядышком с Нурпаши.

Кактус мучился долго. Он приземлился затылком на острую глыбу известняка, дергался на ней и хрипел - все силился оторвать от земли лопнувший лысый череп.

Бинты отсырели и опять дымились от крови. Из моей ударной ноги нелепо торчала белоснежная кость с обрывками мяса.

- Никита, где ты, Никита? Приди, помоги!

Где-то за скальным выступом я что-то услышал. Слабый комочек боли царапался, как котенок. Жив? Неужели жив?!

Майор Подопригора лежал на гигантской ступени в глубоком отрубе. С четвертой попытки я вошел в его разум, заставил чужое тело отползти подальше от края. Потом встать и обрушить на себя земляной козырек. Получилась искусственная пещера. Чуть меньше метра в квадрате. Надеюсь, лихие люди так просто ее не найдут.

Будь счастлив, человек из далекого прошлого! Надеюсь, тебе повезет больше, чем мне. Вот и все. Пора возвращаться в разбитое тело. Последнее, что я сделал на этом свете - отпустил в прошлое оба мешка. С легким хлопком они растворились во времени.

Солнце палило вовсю, только его лучи не жалили моих ран. Их отражала прозрачная белая призма. Она поднялась надо мной, как надгробие. Чуя свежую кровь, комары сходили с ума. Исступленно жужжали мухи над ее холодной поверхностью. Но ничто не могло пересечь этих острых, мерцающих граней.

Пока меня что-то хранит. А как оно дальше сложится, кто первым придет по мою душу? - то вилами по воде. Ничего, по большому счету, не изменится в этом мире: будет вечер и будет ночь. И выплывет месяц - привратник Ирия. И высыпят звезды, тревожа людские души, даря им стремление к совершенству, которому нет предела.

Глава 38

Городишко, в который попал Жорка Устинов, жил по законам реки Неглинки. Так, чтобы сверху ничего не было видно. Жизнь текла по прямому руслу, в единственно правильном направлении. Не было в ней ни крутых поворотов, ни резких изгибов, ни громких протечек. События сменяли события и плавно перетекали в фекальную яму истории. Захочешь копнуть - не копнешь: все щели и стыки надежно заделаны крепким раствором, круто замешанном на трех основных компонентах: лихоимстве, казнокрадстве и воровстве.

Посмотрит товарищ с высокой кремлевской стены - лепота! - тишь, да гладь, да красные транспаранты: "Верной дорогой идете товарищи, так держать!"

Здесь каждый сверчок знал свой шесток. Власть, погоны и нищета переходили по праву рождения, проще говоря - по наследству. Были, конечно же, исключения, но они лишь подтверждали незыблемость правил. Одни сводили концы с концами и делали вид, что работают, другие делали вид, что платят первым зарплату, а те, что у самой кормушки, держали казну. Разные там, субвенции, дотации, доходные и расходные части.

В этой среде не считалось особым грехом урвать кусок для себя - не от бедности, нет! - из озорства или на спор. Считалось особенным шиком хапнуть открыто. Так, чтобы каждый в городе знал: кто, где, когда и сколько "положил на карман".

- Большой человек, - завистливо вздыхали на рынке, - и взял по большому.

- Должно быть, в Москву метит, там такие нужны.

Эх, я б на его месте!

Рынок - он же базар - у него стать особая. "По-ихнему" это слово звучит как "маркет". "Маркетинг" - это уже звучит по-научному: изучение спроса. А теперь возьмите русское слово "базар" и придумайте от него производное. Придумали? - правильно, - "разбазаривание". Вот вам ответ тем недоумкам, что мечтают о цивилизованном рынке. В России базар - это образ жизни. Даже орган представительской власти - наша родная Госдума - строилась не по образу чопорных европейских парламентов, а нагло была слизана с махровой провинциальной толкучки. Ведь и в том, и в другом месте, легче всего украсть, ускользнуть от закона и получить по морде.

В этом городе все обо всем знали. Любой лоточник заткнул бы за пояс самого прожженного опера. Последний нищий с церковной паперти запросто перечислил бы всех крупных поставщиков наркоты в городе и районе. Разбуди его ночью - наизусть назовет адреса и фамилии. И не просто так назовет, а припомнит: в какие дни и часы их всех принимает начальник милиции, какой имеет процент, с кем делится, и кого из них скоро посадят.

Осведомленность граждан объяснялась довольно просто: в каждой семье кто-то сидел, или работал в милиции, или то и другое сразу. А сажали обычно мелких торговцев розницей, по наводке их же работодателей. Если, допустим, сам продавец розницы присел на иглу, крадет товар на личные нужды, а чтоб не было недостачи - "бодяжит" его разным "фуфлом".

А еще в этом городе было много ментов. Больше, чем тараканов в многоэтажке. Наряду со стандартным набором, который имеется в любом среднестатистическом городе, был еще батальон дорожно-патрульной службы и целый гвардейский полк Министерства внутренних дел. Короче, куда ни плюнь - всюду люди суровой профессии. Все в форме, все со зверскими аппетитами.

Организованной преступностью (в том виде, в каком ею стращают с телеэкранов) в городе и не пахло. Крышевание, рэкет, торговля "дурью" и левой водкой - все это, как и везде, но под жестким контролем ментов. А потому - без особого беспредела.

- Мафию нельзя победить, ее можно только возглавить, - так говорил в изрядном подпитии их начальник, подполковник Нетреба. Себя он считал очень большим острословом, но шуток на экспорт не выдавал. Это был самый влиятельный человек в городе.

Однажды Нетребу вызвали в "Белую Хату" - местный аналог Белого Дома - прислали с нарочным цидульку с печатью, а еще на словах передали, что вновь избранный Совет Депутатов намерен заслушать его отчет.

- Вот сволочи, совсем нюх потеряли! - прорычал подполковник, да так возмутился, что взял и пришел.

- Вы все - люди временные, - сказал он народным избранникам, - нынче здесь, а завтра в тюрьме и отчитываться перед вами я не намерен!

А в подтверждение своих слов, взял и отколол номер: бросил в подвал одного из парламентариев - крупного бизнесмена, директора мебельной фабрики. И держал его у параши, пока на дом к Нетребе ни привезли гарнитур: диван и два кресла из чистой замшевой кожи.

Ох, как народ веселился!

- Так его, кровососа!

По слухам, была у начальника ОВД очень мохнатая лапа, где-то там, на самом верху: не то в министерстве - не то в кадрах. Но в Москву он нырял только в критических ситуациях. А они случались все чаще.

Полгода назад Нетреба попал в немилость. С кем-то не поделился, или кого-то "кинул", а может, завистники навели. Как следствие, в город нагрянула опер группа из самой белокаменной по громкому делу о регистрации краденых автомобилей.

Ну, москвичи, что с них взять? - они от рождения хлопцы борзые, а тут еще получили запредельные полномочия. Ну и погорячились: вломились в кабинет "самого" с понятыми и парой наручников. Но Бог и на этот раз миловал: кшел начальник милиции, проскользнул через все кордоны на любимом ворованном джипе.

Суд и расправу чинили при заместителе. Пару сержантов посадили в тюрьму, кого-то из лейтенантов поперли из органов, двух человек разжаловали, начальник ГАИ был с почетом отправлен на пенсию. Остальных пронесло, отделались длинным рублем и легким испугом.

Наконец, все устаканилось. Неделя прошла - нету Нетребы. Вторая неделя, третья - ни гу-гу! Кое-кто даже обрадовался: не уж-то ушли бедолагу? По городу слухи пошли, анекдотец с намеками: приходит, мол, лысый мужик в милицию: костюмчик на нем, рубашечка белая, галстучек. Стучится в отдел кадров:

- Начальник милиции нужен?

- Нет, - отвечают ему и смотрят, как на дебила.

- Ну, тогда подготовьте приказ о его увольнении. Я подпишу.

Нетребу если и ждали, то лет через десять строгого, а он, как зима, нагрянул нежданно: на плечах - полковничьи звезды, на груди орденок "За заслуги перед Отечеством" третьей степени.

Куда там криминальным авторитетам! - смекнули колеблющиеся, - вот это пахан! Ну, как не пойти под такого? И все "обожженные зоной" признали главенство "кума". Ходить на "гоп стоп" без его дозволения стало "не по понятиям", но зато местное ОВД ворвалось в пятерку лучших по всем основным показателям. Делянки в тайге выделялись теперь по мере необходимости, в порядке живой очереди и так, чтобы "не испортить статистику": сто процентов плюс два эпизода.

Что самое поразительное, в городе Нетребу любили. Любили простые граждане: гордились своим полковником, как породистым гавкучим щенком. Впрочем, был и у этого человека целый ряд положительных качеств. Прежде всего - местечковый патриотизм. Он действительно был убежден, что город, которому он служит, самый лучший город на свете, а люди, которые в нем живут, достойны хорошей жизни.

На районной толкучке никто кроме ментов не кормился, не бегали по рядам коренастые хлопцы со спортивными сумками, не махали ножами и пистолетами, не собирали ежедневную дань. С подачи полковника, криминал уважал своих граждан, а модное слово "рэкет" изначально не прижилось. Был правда один-единственный случай.

Братки из Ростова, прослышав о бесхозном Клондайке, решили взять его под контроль. Приехали впятером на черном огромном УАЗе со странным названием "Джип". И пошли по рядам, пугая короткой стрижкой и страшной татуировкой: плати, мол, бабуля, за то, что ты здесь стоишь. Мы - твоя крыша. Не заплатишь - товар отберем!

Ага, щас! У бабушки той за плечами четыре ходки, а в торговом ряду сплошь менты да бывшие зэки - на понт, на хапок никого не возьмешь, даже бабушку. У кого-то нашелся нож, у кого-то обрезок трубы и хлопчиков принялись бить всей народной громадой.

Сборщики дани попытались бежать: укрылись в своем УАЗе, движок завели и давят себе на газ. Только люди не отпускают - колеса над землей приподняли, стекла поразбивали и вскрывают тот "Джип", как консервную банку. Залетные испугались, стали кричать милицию. Народ еще больше осатанел: машину перевернули, облили бензином и подожгли. Сгорели четверо, пятому повезло: его убили немного раньше.

Следствия не было. А если и было, то этого никто не заметил. Обитателей рынка на допросы не вызывали, дело спустили "за недостатком улик", потерпевших похоронили за государственный счет. На кладбище скромно выросли пять безымянных табличек. О том, что случилось, предпочитали молчать и люди, и власть.

Информация, как известно, никогда не бывает лишней. Вы никогда не пытались "разговорить" незнакомца и не просто разговорить, а вывести на конкретную, нужную вам тему? Это трудно, если тема ему совершенно до лампочки: нужно найти подходящий повод, походя познакомиться, вызвать на откровенность и сделать все так, чтобы сам человек обо всем до конца рассказал. Чтобы даже не заподозрил, что сказанное вам интересно. Не пытались? - тогда вы не знаете, что такое работа на местном уровне. Не огорчайтесь, у каждого ремесла свои тонкости и секреты. Уж поверьте на слово: можно узнать очень многое, в самые кратчайшие сроки, не привлекая к себе внимания, если плотно взяться за дело и иметь к нему искренний интерес.

Перед тем как ложиться на дно, Устинов с блеском провел всю эту работу.

Вот ведь какой парадокс, - размышлял он, подводя итог наблюдениям, - люди становятся лучше. Много лучше, если говорить о человечестве в целом. С годами народы избавились от многих болезней роста. Нет больше рабства, каннибализма, жадность и подлость, лицемерие и бесстыдство, эгоизм и жестокость - это удел государств и политиков. Взгляните на ваших соседей, товарищей по работе: для многих из них такие изъяны души уже почти атавизм. Но в том и беда нормального совестливого человека: без этих, безвозвратно утраченных качеств, он никогда не сумеет прийти к власти, а значит - реализовать свои благие намерения. Для него все на свете имеет цену, а жизнь человека и вовсе бесценна. Ему не понять, что такое "любой ценой". Он не может украсть, подкупить, убить, заказать, подставить. Не потому ли "дружба народов" - нечто иное, чем просто "дружба"? Не потому ли во внешней политике нет места для простого человеческого общения? - ведь там существует нечто иное: язык дипломатии. Для обычного работяги это тарабарская грамота, но тот, кто при власти прекрасно знает: в любом другом государстве есть точно такая кормушка, у этой кормушки толкают друг друга, такие же суки, как он и они его точно поймут.

Не по чину полковник куражится, - думал Устинов, подводя итог размышлениям, - вроде бы и не глуп, да все никак не поймет, что время играет против него. Нет в Нетребе ничего от политика. В целом его могущество зыбко и временно, так как покоится на чужом фундаменте. Оступится покровитель - рухнет к чертовой матери вся пирамида. Ножки под креслом первого человека в городе давно и усиленно пилит новый глава местной администрации. Скромный чиновник не врос в эту землю корнями, но он жаждет безоговорочной власти, имеет огромный потенциал и знает, как достичь своей цели.

Начало его карьеры было стремительным. В неполные двадцать четыре он был уже первым секретарем - полновластным хозяином одного из районов Узбекистана. Его среди первых прочили кандидатом в члены Политбюро. Так бы оно и было, но смутное время ломает судьбы. Хлопковый край "попал под раздачу": масштабный проект по борьбе с лихоимством и воровством, решили начать оттуда. В столицу союзной Республик нагрянули следователи Генеральной прокуратуры. Они еще не вышли из самолета, а наш герой уже "сматывал удочки" - в последний момент, через третьи руки, нужные люди предупредили.

Бежал он галасвета на край света, бежал, позабыв обо всем, и опомнился лишь в небольшом горном поселке на знойном юге России, купил небольшой домишко и затаился.

Деньги и золото закончились быстро: много ль с собой унесешь, тем более - в спешке? Пришлось устраиваться на работу. Тут уже не до жиру: устроился сторожем в музыкальную школу и на полставки - дворником.

Карьеру он начал с нуля, трудностей не боялся: узнав, что муж директрисы алкаш, взялся пахать и на этой ниве. Вот так, постепенно, он и проник в круги сельской интеллигенции, а уже через эти круги слухи о нем дошли до хозяина вотчины: так, мол, и так, обратите внимание, в вашем районе ходит в бомжах бывший номенклатурный работник.

Такое не каждому хлеборобу даже во сне выпадает: вызвать к себе на ковер первого секретаря, пусть даже бывшего, не совсем своего, но самого настоящего. Предложить присесть, угостить чайком, похлопать его по плечу, как младшего брата. Не избежал соблазна и бедный провинциал. Наш герой был приближен, обласкан и получил назначение. В смутные времена эта должность обычно зовется "уполномоченный по хлебозаготовкам".

Простота, как известно, хуже приватизации. Тут непонятно, кто нанес больший ущерб казне: дурак, пустивший козла в огород, или козел, проявивший образчик редкой хапучести? Новый уполномоченный продержался один сезон, но зато показал сельской глубинке высший пилотаж номенклатурного администрирования. Узнав о масштабах хищений, хозяин района тихо перекрестился и снова "задвинул" своего выдвиженца. Да только прозябать в безвестности бывший сторож уже не хотел. Свой шанс он не упустил, крутился теперь на новой, более высокой орбите, а тут, как всегда, подоспели выборы.

"Обиженный властью, народный заступник" с блеском провел избирательную кампанию. Любят у нас таких, убогих и сирых. Деньги он тратил с умом: половину посеял в окружении губернатора, другую просыпал в районном суде. Это тоже одна из наук: сунуть взятку в нужную лапу. Причем, сунуть так, чтобы лапа сжалась в кулак.

В районном суде постарались: бывшего руководителя города и района сняли с пробега в ночь накануне голосования, а бывший уполномоченный проник в кабинет бывшего благодетеля уже на правах хозяина...

В общем, будем считать, этот город принял Жорку как квартиранта. Чтобы в нем выжить, нужно играть по чужим правилам. Согласно последней легенде, был алкашом - нелюдимым, запойным забулдыгой.

Особо ценного информатора Жорка нашел в пределах прямой видимости. Витька работает сторожем в местной администрации. Режим подходящий: ночь через две. Платят, конечно, мало, но зато есть возможность свободно общаться с клерками. В своем узком кругу они обычные люди - любят посплетничать, промыть кости начальству, послушать хреновые анекдоты. Если крутишься рядом - значит свой. К ним подкатишь в удобный момент, блеснешь остроумием, посулишь шашлычок у накрытой поляны - подмахнут любую бумагу. Этим Витька и пользуется. Через год он получит квартиру, а пока снимает жилплощадь в двухэтажном доме напротив. Есть в нем редчайшее качество: умение слушать и понимать. Нет, не из вежливости - ему и в самом деле все интересно. Заглядывает он к Жорке по вечерам. Изредка пропустит рюмку-другую под настроение. Но не больше, он малопьющий, в смысле - не пьет запоями. Балует иногда Устинова самогоном собственного изготовления. А еще вечерами играют они в покер - пятью кубиками на доске от шеш-беша: пара, две пары, треугольник, фул, каре, ералаш. Играют до тех пор, пока Витьке не надоест, или пока Жорка не вырубится. А это с ним стало случаться все чаще и чаще.

Глава 39

Жажда... она обжигает нутро. Во рту, как будто набитом наждачной бумагой, едва шевелится язык. Он не в силах промолвить: "Уйди!"

- Попей, милый, попей! - над ним наклоняется женщина с глазами, полными слез. Кажется, это Вика, - что ж ты не пьешь, милый, ты же хотел? Я не ревнивая, возьми нас обоих...

Она наклоняет над ним голубенький сверток, из которого капает кровь. Ручка, где же детская ручка? - она ведь была?

Усилием воли стряхнув наваждение, Устинов опять поплелся на кухню. Он привык к этому сну. Он уже во сне не кричит.

На часах половина третьего: Господи, дай покоя! Опять этот сушняк. Такой, что водою не загасить.

Холодная водка рванулась в нутро большими глотками.

- Пей, сука, давись! - в отчаянии матерится Жорка. - Хочешь еще стакан, чтобы точно догнаться, хочешь еще бутылку, две, три? - мне не жалко, только вырви все это из памяти, только спокойно усни!

Он снова прилег на диван, готовый подпрыгнуть при первых симптомах навязчивого кошмара. Желудок переполнен уютным теплом, кажется, отъезжаем...

...Это был Ленинград, Питер, Санкт-Петербург - город его детства. Жорка спал и прекрасно знал, что он спит, но просыпаться уже не хотел. Он еще раз окинул взглядом панораму знакомых улиц: желтые стены Апраксина Двора были подернуты инеем. Значит, сейчас зима. Зимний сон, в нем действительно холодно.

- Зачем ты здесь? - встревожился разум, - тебе же запрещено? Отто Карлович говорил...

- Потому, что я сплю, - успокоило сердце, - пусть лучше родной город, чем этот надоевший кошмар.

...Надо же, как намело! По правую сторону от широкой дороги тянулся рыхлый сугроб. За ним гомонила ватага краснощеких лоточниц: все в валенках, шубах и однотонных пуховых платках.

Что мне здесь нужно? - ах да, у какой-то из них я оставил на время сумку. А что в ней было? Вещи? - нет, кажется, секретные документы. Впрочем, неважно, ведь это всего лишь сон.

А он все больше затягивал и очень уж походил на реальность. Жорка напряг свой измученный разум, заставил себя раскрыть воспаленные веки. Все правильно: он в одежде лежит на диване, под правой рукой на полу пепельница с окурками, у изголовья початый пузырь, чтобы лишний раз не бегать на кухню, а в сердце сплошное разочарование. Как жаль, что это, всего лишь сон, игра разума.

Жорка опять опустил голову на подушку. Тело обдало холодом. С неба срывался холодный снег и таял в ладони.

- Бабушка, - сказал он жалобным голосом, - вы мне сейчас снитесь. Я сейчас разотру снегом лицо, а вы мне потом скажете, если вернусь, как я исчез?

- Ты насчет сумки, сынок? - добродушно сказала старушка, - так я за ней присмотрю, можешь не волноваться - мне тут сегодня стоять и стоять.

Хорошо хоть не этот кошмар, - еще раз подумал Устинов, переступая с дороги на тротуар. Теперь все лоточницы стояли к нему спиной. Он плотнее закутался в одеяло, весь преисполненный благодарности: в кои веки перепадает такая удача - лечь и спокойно поспать.

Мороз все крепчал. Интересно, сколько сейчас в Питере времени? Очень похоже на раннее утро, неплохо б и обогреться. Он толкнул плечом тяжелую дверь, с усилием распахнул и вспомнил, что когда-то давно здесь уже был, как ни странно - тоже во сне. А еще он припомнил множество других сновидений: он их видел в разное время, но проснувшись, тотчас же, забывал.

В гулком огромном зале было тепло и очень уютно, несмотря на спартанскую обстановку. Слева направо, по всей длине, тянулся высокий бордюр. Он делил зал на две половины и более походил на стойку в билетной кассе. Справа от входа, с торца, на белом полотняном полотнище крутили кино. Зрителей было немного, не больше десятка. Экран был подвешен высоковато: все они стояли задрав головы вверх, спиной к Жорке и о чем-то говорили вполголоса.

Устинов прошел мимо них, он помнил, как нужно идти дальше. Во второй половине был ресторан, или что-то похожее на него. В шахматном порядке стояли столы. Он сел за один из них, огляделся. Других посетителей не было - наверное, слишком рано. Как тогда, за спиной он услышал шаги. Хотел обернуться, но потерял равновесие. Пол накренился, улетел из-под ног, да так, что Жорка чуть не упал. Вцепившись руками в стул, он проехал на нем добрые десять метров, ударился о бордюр и больно ушиб спину. Да так, что проснулся.

- Нет, - сказал он с дурашливым вызовом, - это не справедливо! И сон мне очень не нравится. Давайте менять тему - очень уж скучный сюжет. Я знаю, что будет дальше. Сейчас принесут спиртное, но это счастье не про меня: или графин разобьется или стакан украдут.

Каждую ночь с момента запоя, ему неизменно снилась похмелка, но выпить во сне ни разу не довелось.

Не открывая глаз, он пошарил за ножкой стола, нащупал бутылку, открытую и глотал теплую водку, покуда во рту не исчезла сухость. Господи, как хорошо! Так и лежал бы всю жизнь, чувствуя в жилах живительное тепло.

Сон затягивал, не отпускал. Он снова услышал шаги за спиной, легкие, безмятежные.

- Надеюсь, у вас не занято? - с нажимом спросил свежий, чувственный голос.

Такой бы слушать и слушать!

- Ничего не могу сказать, - неприветливо буркнул Устинов, - сам еще не до конца разобрался, но если хотите, присаживайтесь. Только здесь... немного штормит.

Он все-таки обернулся... и покраснел - давненько с ним не бывало такого! Молодая, красивая женщина смотрела ему прямо в глаза; слишком молодая, и слишком красивая, для того, чтобы смотреть так откровенно.

Впрочем, это всего лишь сон, - флегматично констатировал Жорка, - фантазии разума, отражение тайных желаний. Когда я последний раз поимел бабенку? - даже не вспомню. Попробую завтра позвонить Вике: пусть приедут девчонки, заодно уберутся в квартире. Стоп! - о чем это я? Ах да, о сюжете сна. Судя по последним событиям, банкет отменяется, похмелья не будет, да здравствует секс! Я возражать не стану. Если, конечно, все будет столь же реалистично.

- Секса тоже не будет, - с укоризной сказала она, - совсем ничего не будет. Ты даже не прикоснешься к открытой бутылке. Тебе давно уже хватит.

Странно как-то она все это сказала, не разжимая губ.

- Простите? - мысленно произнес Устинов и поднял глаза с тайной надеждою на ответ, - вы кажется вторглись в мои размышления?

- А ведь ты меня до сих пор не узнал!

В этот раз он воспринял даже эмоции: всю горечь ее, обиду и боль. Память вдруг обожгла:

- Господи, - отшатнулся Устинов, - Господи!

Он раньше никогда не испытывал столь сладкой душевной муки: задыхался, не находил слов. Круговорот чувств, оторвавших его от земли, был выше любой, самой изысканной речи. "Печаль моя светла" - такие слова есть только у Пушкина, да у Бога. Как по-другому скажешь? Неужели когда-то и он ощутил нечто подобное?

- Как же мне тебя не любить, как же не помнить? - повторял он, как заведенный, не сводя с нее повлажневших глаз. - Мне было неполных шестнадцать, когда...

- Не будем об этом, - перебила она и покраснела. - Мне стыдно, что я совратила мальчишку, явившись к нему в ночи. Но... я не могла допустить, чтобы ты в первый раз сделал это с какой-то другой, пусть даже во сне.

- А зачем ты мне снилась потом?

- Просто скучала. Иногда я слежу за тобой, путешествую в твоих снах. Помнишь первый закон Мироздания?

- Нет. И даже не представляю, о чем там может идти речь.

- Ничто в этом мире не исчезает бесследно, даже любовь.

- Почему же, проснувшись, я все время тебя забывал?

- Если бы ты все помнил, искал бы меня всю жизнь. И не нашел, и был бы несчастлив, и совсем не имел бы семьи, а все это плохо.

Пол заведения снова качнуло. Да как же здесь неуютно!

- Тебя что-то волнует? - спросила она. - Ах да, сумка! Не беспокойся, скоро подъедут мои ребятишки и нас с тобой заберут. Ты ведь хочешь увидеть мой дом... наш бывший дом?

Они вышли на снежную улицу. Было по-прежнему холодно. Во сне очень легко потеряться, Жорка этого не хотел и крепко держал женщину за руку. Семенил как ребенок за матерью, которая точно знает, что следует делать и ей, и ему.

Юная и красивая, свет моей истощенной души, как же с тобой хорошо!

Она безошибочно подошла к нужной старушке, дала ей немного денег, приняла сумку. Бабушка долго кланялась:

- Дай Бог вам здоровья и семейного счастья!

- Подожди! - Жорка дернул ее за рукав дубленки и выпалил скороговоркой, будто боясь позабыть самое главное, - у тебя ведь, есть имя?

- Есть, - согласно кивнула она, - у каждого человека должно быть свое имя. У меня было много разных имен, все не упомнишь, но сейчас это не важно.

- Нет важно! - он так раскапризничался, что топнул ногой. Ну, пацан пацаном!

- Ну, хорошо. Для тебя я навеки останусь Анной.

- Анна... - Жорка попробовал имя на вкус, - Анна! - закричал он, ликующе.

- Не так громко, - засмеялась она, - мальчишек моих постесняйся. Они нас уже ждут, скоро начнут искать.

У фасадной стены старинного дома стоял небольшой грузовик. Стоял прямо на тротуаре, чуть ниже распахнутых окон. Двое веселых парней что-то бросали в кузов.

- Заберите у него сумку, - издали крикнула Анна, - он очень боится ее потерять!

Один из парней засмеялся и вытер вспотевший лоб. Другой выпрыгнул из окна, подбежал и поцеловал ее в щеку.

- Не желаете пива? - спросил он у Жорки. - Я много наслышан о вас.

- Как о любителе пива? - с горечью пошутил Жорка.

- Не обижайтесь.

- Нет, - отрезала Анна, - он ничего не желает! Дайте сюда бутылку. Сейчас вы увидите фокус: как только я начну ее открывать, у нее разлетится горлышко - оп-па!

Бутылка открылась легко. Только пиво замерзло - сплошной ледяной комок.

Невозможно нарушить законы сна: и Питер, и улица, и она - все исчезло в бледном, холодном мареве. Только эхом звучали слова: "Во сне можно любить, можно заниматься любовью, но никогда не удастся уталить жажду..."

Проклятое радио! Сигналы точного времени порвали и эту завесу, ударили по вискам. Досадуя на себя, Жорка резко поднялся с кровати, натыкаясь на стулья, пошел выключать репродуктор. Колючие крошки и мелкий мусор впивались в босые подошвы, горело нутро. А во сне он было так хорошо! Устинов хлебнул из горла, запил глотком холодного чая. Немного подумал и снова забрался под одеяло. Больше всего на свете он хотел бы вернуться в свой сон.

- Где ты, не исчезай! - крикнул он в безумной надежде, прежде чем, провалиться в серую пустоту.

- Мальчики! Мальчики! - запах снега, хлопок в ладоши и ее несравненный голос.

- Я с тобой, успокойся. Господи, как я хочу всегда быть с тобой!

Ах, какие холодные губы... все затмили ее глаза.

- Как это было?

- Что, милый?

- Как я... ушел: растворился, растаял, или исчез мгновенно?

- Господи, - вздохнула она, - какими мелкими глупостями забита твоя голова! У нас, между прочим, совсем мало времени, его почти не осталось. Если б ты знал, как мне сейчас больно!

- Отчего, родная моя?

- Оттого, что мы расстаемся, а тебе угрожает опасность.

- Опасность? Откуда? - не может быть! Я всегда ее чувствую загодя.

- Опасность внутри тебя. Будь осторожней, любимый!

- Глупенькая, - он коснулся губами холодной руки, - ты сказала, что любишь меня. Разве можно со мною найти свое счастье? Мои годы прошли, я седой, опустившийся человек. А ты все такая же светлая, чистая, юная...

- Это не так, - виновато ответила Анна. - То, что ты видишь сейчас - всего лишь мой образ. Память не преломляется, проходя через призму времени. Взгляни на меня другими глазами: представь, что мне уже сорок, даже чуть-чуть больше. У меня двое детей. Ты их, кстати, только что видел. Разведена...

- Я тоже.

Белели сугробы. По дороге катилась поземка. Ветки деревьев, покрытые инеем, склонились над газетным киоском. Они торопили разлуку.

- Вот и скажи, почему мне нельзя тебя очень любить? - спросила она и коснулась его щеки указательным пальцем. - Ведь ты был моим мужем в другой, очень давней, но очень счастливой жизни. Если ты скоро умрешь, мы с тобой разойдемся во времени так, что не встретимся никогда.

- Скоро утро. Мне кажется, я просыпаюсь, - сказал Устинов со страхом. - Я уже просыпаюсь, а ты... ты напиши мне письмо. Не сюда, здесь я никто. Напиши моей матери.

Он несколько раз повторил адрес, скороговоркой, боясь не успеть. Снежная пелена пролегла между ними непроходимой стеной. В ней вязли и затухали звуки. Он успел прокричать почти все. Все, кроме номера дома.

...В квартире было уже светло. На улице кричали детишки. За стеной у соседа громко играла музыка.

Жорка лелеял в душе подробности дивного сна, и в сердце его аукалась сладкая боль. Огрызком карандаша на обложке книги он пробовал рисовать ее образ. Получалось не очень похоже. Наверное, потому, что сильно дрожали руки.

Письмо! - осенило вдруг, - я же ее просил написать мне письмо! Пришлет, или нет? А может... уже прислала? - нет, это невозможно! - Жорка припомнил один непонятный казус: когда он учился в четвертом классе, на имя его деда, Георгия Романовича Устинова, поступила депеша без штемпеля на конверте и обратного адреса. Писала какая-то Анна, а дед к тому времени два года как умер. Бабушка Вера письмо никому не показывала. Сама прочитала, тихо поплакала и тайно спалила в печке.

- Старый кобель! - с укоризной сказала она.

Жорка полез под стол и достал бутылку. Там еще было. Он щедро плеснул в стакан, повернулся к запыленному зеркалу.

- Какой человек поверит в такое? - спросил он у отражения, - никакой не поверит. Скажет, шизофрения...

Глава 40

Бутылка на столе опустела, Жорка достал следующую, брезгливо поморщился, опорожнил стакан и "закусил" водой из-под крана. Вода отдавала хлоркой, водка - техническим спиртом. В раковине исходила вонью немытая всю неделю посуда.

- Застрелиться, что ли? - спросил он у месяца, - все равно пропадать, найдут! Рано или поздно найдут! Ау, где ты организация? Где родная моя Контора, всевидящая, всезнающая, беспощадная? Приди и скажи, что я нужен, дай умереть за тебя!

Шла четвертая неделя запоя. Жорка сходил постепенно с ума, каждый день с ужасом ожидая наступления ночи. Он мечтал об одном: упасть и забыться - просто уснуть, как в детстве, без кошмаров и сновидений. На мокром от пота диване, маялся дотемна, с утра пил без закуски, часто, но по чуть-чуть - "разогревал организм", а потом ударными дозами надирался. Как сегодня, ближе к полуночи.

- Еще годик попью, Витек, - жаловался он соседу, - и каратэ изучу в совершенстве. Не сны у меня, а сплошные боевики. Минувшею ночью четыре бандита с ножами и пистолетами за мною гонялись. А я - представляешь? - голый! Ни трусов на мне, ни, даже, презерватива. Я одного из них два раза убил, а он все равно оживает. Руками, ногами отмахиваюсь, вроде бы всех положил, а они поднимаются - и снова за мной.

Витька смотрит с сочувствием - недавно еще он и сам был таким.

- А под утро уже, я от быка убегал, - монотонно бубнил Жорка. - Здоровенного такого бычару запустила какая-то сволочь в мое сновидение. Бегу, спотыкаюсь: дворами, заборами, огородами, какими-то незнакомыми улицами - уношу от него ноги. Ну, все, - думаю, - оторвался! Оглянусь - а он опять у меня за спиной. И знаешь, как я его обманул?

Витька вопросительно приподнимает бровь. Он сидит, в ожидании ответного хода.

- Я с моста прыгнул. Мост высокий, железнодорожный с ажурными фермами. А внизу огромные глыбы, обломки скал. Я лечу и ору от страха, а сам себе думаю: хрен с ними, с ногами, наверное, переломаю, но если и бык следом за мной сиганет, с его-то весом, получится огромный бифштекс по-английски.

Витька все еще живет по соседству, в предназначенной под снос деревяшке. Снимает квартиру, вернее - весь первый этаж. Глупо, конечно, называть Витьку соседом - в этой квартире Жорка никто: живет на птичьих правах, пока контора не вычислит, не придет по его душу. Трижды так уже было, вошло, понимаешь, в привычку: документы в огонь - и ноги! Россия большая, убегать он умеет, оказаться бы трезвым!

В этот последний раз, Жорка решил сыграть алкаша - нелюдимого, запойного забулдыгу. Долго входил в роль, но быстро втянулся и привык жить, ни о чем не заботясь. Поначалу еще, что-то там, суетился: клеил обои, чинил сантехнику, по собственному рецепту модернизировал дверь, но с тех пор, как ударился в последний запой, совсем опустился. Заставить его выйти из дома может лишь недостаток сигарет, или водки. А она, проклятущая, как беда, всегда рядом: выйдешь на трассу, покажешь таксисту кулак с оттопыренным пальцем - и бери, сколько унесешь. Еще и сдачу дадут, и "спасибо" скажут, и до самого подъезда подбросят.

Витька выигрывает четвертую партию. Это потому, что голова у Жорки пустая, как африканский тамтам, плотно набитый ватой. И мысли в той вате вязнут, вязнут... и умирают. Давеча вот вспоминал, как самовар называется. Ясно представил себе эту медную хрень, в которой когда-то чай кипятили - была такая у деда, на его подмосковной даче, еще сапогом хромовым жар нагнетали. Вот только название выскочило из головы: ну, хоть убей! Да, "белка" уже рядом: ползает по извилинам огрызок какой-то мелодии - час ползает, другой ползает... все громче, громче и громче!!!

- Финт у меня во сне неплохой получился, - Жорка с трудом сконцентрировал взгляд на соседе. - Это когда бандиты за мною гонялись. - Он говорит, чтобы не молчать, чтобы хоть ненадолго вырвать из головы эту музыкальную мерзость. - Знаешь, как я самого борзого из них сделал? Он меня настигать начал, был уже в метре, а я это как будто спиною почувствовал: сбавил ход и ушел вправо. Он не среагировал, проскочил и выплыл передо мной, как статуя олимпийца на центральной аллее парка. А я его ногу подсек, завел за опорную. И кулаком - в основание черепа!

- Ты знаешь что? - Витька прервал вежливое молчание, - ты утром не похмеляйся. Я, когда еще крепко бухал, от кошмаров лекарство придумал: весь божий день промучаюсь, а перед сном два по двести, один за другим. Мне помогало: спал, как убитый.

- Спасибо тебе, Витек! Спасибо за добрый совет, понимание и участие. Хороший ты человек! - Жорка неожиданно для себя прослезился и достал из-за шкафа последний пузырь, свой "золотой запас", хранимый на крайний случай, когда кондратий совсем уже за горло берет.

- Будешь?

Витек отказался.

- А я выпью. Губы трясутся, каждая жилка кричит, вены вздуваются на ногах - по утрам они, как бумажные. Боюсь, что порвутся и первые полчаса ползаю на карачках. Жрать не могу, неделю уже не могу! Обоняние обострено до предела - все воняет: чай - вениками, сигареты - дерьмом, я - покойником. А в ванную, или под душ моченьки нет забраться. Да и боюсь, что упаду там и сдохну. Вот, ненавижу себя, презираю. Понимаю, что водка не выход, а завязать не могу. Что делать?

- Жрать надо, - осуждающе молвил Витька, - нельзя совсем без жратвы, эдак, запросто копыта отбросишь!

- Понимаю, что надо, а не могу. Видишь куриную ножку, слева, на подоконнике? - она там неделю уже лежит. Отрываю по волоконцу после каждого дринка. Да и водка не так забирает, если ее закусывать. Денег осталось всего ничего, а пенсию когда принесут...

Жорка делает вид, что сел на любимый конек. Витька все его истории слышал ни по одному разу и выжидает удобный момент, чтобы вежливо перебить, чтобы "заткнуть фонтан" к месту и не нахально.

- Сколько же у тебя на день бутылок приходится? - Витька заметил, что Жорка выдохся и поменял тему.

- Пока пил, не считал, а когда отходить начал, две утром и штуки четыре вечером. Вот эта как раз, последняя, Бог даст, на ней и остановлюсь. Только вряд ли, скорее всего, придется идти, пополнять запас.

- Мне и в лучшие годы столько не выпить!

- А мне, думаешь, выпить? Я ее туда, а она вылетает обратно: не успевает прижиться, отдать организму свой градус. Хоть я и терплю до последней возможности. Так что считай - не считай, а девяносто процентов товара уходит прямиком в унитаз. И то, если донесу, по дороге не расплескаю.

- На дороге водку берешь?

- Попрусь я с такою рожей в "Универсам"!

- Ящика тебе хватит, чтобы наверняка отойти?

- Может, хватит, а может - нет, как организм...

- Попробую завтра со знакомыми грузчиками потолковать, насчет ящика по госцене, само собой, с издержками на магарыч.

- Тогда бери лучше два: если останется - не прокиснет, водка сейчас - самая ходовая валюта.

Жорка лукавит. Он давно уже ловит себя на мысли, что стал очень жадным на водку. Особенно, когда ее остается мало. Вот сейчас, например, попросил бы Витька тысячу долларов - дал бы не жалея и не задумываясь. А попросил бы стакан водки? Налил бы, точно налил, но горько о том пожалел!

- Лишка не будет? - встревожился Витька, - не сорвешься?

- Исключено! - успокоил соседа Жорка, да так убедительно, что сам едва не поверил этим словам, - мне до конца недели край как нужно выйти из штопора... они долларами берут?

А выйти действительно надо, - говорили остатки рассудка, - неужели сломался, не сможешь? Опомнись, Георгий Романович, возьми себя в руки, тебя ведь учили и этому. Хорошенько подумай, может быть есть за душою отдушина, хоть маленькая, призрачная мечта, за которую стоит бороться и жить?

- Что такое доллары для русского человека? - прямая дорога к предательству, - подумав, ответил Витька. - Рублями надежней.

- Точно подмечено, - Жорка поднялся, вылез из-за стола, наведался в карманы пальто, брюк, пиджака, - а водкой еще надежней!

Деньги еще были. Много денег: и в загашнике, и в кармане, и на десятке сберкнижек. Эх, дойти бы до кассы! Так что наличные доллары скоро придется менять, а это опять головная боль. Устинов достал последнюю пятисотку. Осталась пачка червонцев и пригоршня мелочи на окне.

- Этого хватит?

- Морды у них потрескаются!

- Тогда покупай на все.

Игра не клеилась, разговор тоже. Жорка слегка оживился, только когда заговорили о водке. Кончился разговор - снова потух. Про себя он отметил и это.

- Ну, ладно! - Витька поднялся, всем своим видом показывая, что собирается уходить. - Ну, ладно, - повторил он вместо прощания, - утречком загляну. Посмотрю: как ты тут, живой, крепкий? Может, лекарства домашнего занесу - брага поспела, этой ночью гнать собираюсь. А ты постарайся уснуть. Попробуй, может, получится?

Жорка проводил его до выхода из подъезда. Свежий воздух ударил в голову: она закружилась, желудок скрутило спазмами. Эх, жизнь-жестянка! Как в той в песне поется?

Нет на углу пивной -

Сломала перестройка,

Но, как и в час иной,

У нас в России, пьют,

А звезды над страной,

Как мухи над помойкой,

А мухи над столом,

Как праздничный салют.

Вернувшись в квартиру, он налил полный стакан, как Витька только что посоветовал.

- Чуть что, на дорогу схожу, - сказал он с лихим вызовом, чтобы успокоить в себе строгого ревизора, который держал на учете каждый загубленный грамм.

- Если сил хватит! - раздался над ухом чей-то насмешливый голос.

От неожиданности Жорка присел, огляделся. Потом заглянул в санузел, на кухню, придирчиво осмотрел дверь. В квартире никого не было.

- Нас трудности не пугают, - произнес он в пространство и поставил поближе тарелку с вечной и неразменной, неубывающей куриной ногой.

После первого же глотка, пойло рванулась наружу. Это была не водка, а теплая солоноватая жидкость, отдающая техническим спиртом, но он забивал ее в глотку, как сапожник мелкие гвозди, продолжал глотать и глотать, даже когда стакан совсем опустел.

Обманутый организм заметался в недоумении: жидкость стояла комом, в районе солнечного сплетения и не спешило падать в желудок. Удержать бы, не расплескать! - Жорка осторожно прилег на диван, прикрыл глаза и прислушался: в животе начиналось приятное жжение. Теперь главное, расслабленность и покой, только тогда его укачают ласковые ладони долгожданного забытья. Господи, дай уснуть, ненадолго, хотя бы на час!

Было почти хорошо, только режущий свет лампы пробивался сквозь закрытые веки и давил на глаза. Жорка хотел было встать и идти к выключателю, но во время сообразил, что совсем без света в комнате будет еще страшнее. Он включил телевизор, сделал умеренной яркость и почти до упора убавил звук. Стало немного комфортней.

На телеэкране шла заставка к детской программе: парализованный зайчик беззвучно тряс колокольчиком.

Господи, какой дебилизм! - Жорка без сил откинулся на подушку. Она давно уже потеряла форму, насквозь пропахла потом и водкой. Забыться бы, отлететь, Господи, как я устал!

И тут, как всегда, ему захотелось курить. До одури, до дрожи в коленях. Устинов чуть заплакал. Как приговоренный, он выбрал из пепельницы окурок поменьше, потому что уже знал, что больше двух раз затянуться не сможет, что получится как вчера: сухой бесконечный кашель, переходящий в спазм, со всеми из него вытекающими...

Он еле успел добежать до сортира: хана водке, а жалко!

Блевать больше было нечем. Жорка пил из-под крана холодную воду - едва успевал ухватить пару глотков, чтобы низвергнуть обратно. Она даже не успевала согреться в желудке и сохраняла на всем своем недолгом пути отчетливый привкус хлорки.

В изнеможении он запрокинул голову. Из пыльного зеркала на него смотрели глаза, полные слез и раскаяния. Струйки пота текли по небритой опухшей роже, по спине и по животу.

Вернувшись к дивану, Жорка стащил с пропотевшего тела липнущую рубаху, вытерся полотенцем и опять потянулся к стакану. Но лишь перевел глаза на бутылку - снова рванул в сортир. И так повторялось несколько раз.

Свой последний поход к унитазу он завершал ползком. На пороге споткнулся, упал. Желудок разрезала острая боль. На грязный ковер отрыгнулась желчь - горькая, желто-зеленая, с кровяными прожилками.

Наверное, лопнул сосуд, - с тоскою подумал Жорка и тоскливо, по-волчьи завыл...

Глава 41

Вест-Индия - настоящий рай для разведчика, особенно, если ты негр или мулат. Этот маленький континент весь усыпан полуколониями. То есть - почти государствами: с гербами, флагами, гимнами и другой липовой атрибутикой. Здесь больше всего министров на квадратный метр территории, но правят народами не они, а белые люди. Поэтому "гринго" всегда на виду. Им сохранить инкогнито гораздо трудней, чем слону в зоопарке.

Впрочем, Векшин не больно-то и скрывался. В ближайшей кассе он приобрел билет до Парижа и даже оформил его на свое имя.

Местные копы слежкой не докучали - на этом островном континенте никто не любит работать, даже полиция и спецслужбы, хоть дело, само по себе, не стоит выеденного яйца: нужно лишь убедиться, что объект сел в самолет, который способен взлететь, а дальше не их забота.

"Боинг-747" рейса "Бриджтаун - Париж" вылетал из столицы Барбадоса в семь сорок утра по местному времени. Векшин успел покурить, перекинуться парой словечек с хорошенькой стюардессой и выпить бокал пива. В салоне работал кондиционер, играла приятная музыка. Сервис был на приличном уровне: чуть выше "Аэрофлота" - чуть ниже компании "Пан-Америка". Что особенно важно, среди пассажиров не было откровенных хамов и выпивох. Сплошь приличные, в меру одухотворенные лица, какие обычно встречались в Советском Союзе на закрытых партийных собраниях. Значит, можно спокойно поспать, не вдаваясь в никчемные разговоры. Векшин терпеть не мог мимолетных знакомств - в подавляющем большинстве они не бывают случайными. Между ним и Парижем одиннадцать часовых поясов и никто не должен мешать приготовиться к этой встрече.

Старый разведчик любил Францию за броскую красоту, за легкость ее и шарм. Но это была отнюдь не любовь с первого взгляда. Впервые Векшин попал в Париж далеко не в радужном настроении. Это было давно и совпало с самым крупным провалом в его профессиональной карьере.

Израйль тогда воевал с Египтом: бил его смертным боем за святые места и былой ветхозаветный позор времен Авраама и Моисея. У арабов были все предпосылки для достойного сопротивления: людские ресурсы, поддержка СССР, новейшее вооружение опыт военных советников. А их хреначили в хвост и в гриву на глазах изумленного мира. Деградировали строители пирамид, превратились в невнятные тени предков. Они забыли своих древних богов. И Боги в отместку оставили их. Трудно поверить, что это они, египтяне, сумели когда-то заставить евреев "непосильно работать физически". Это чудо будет почище египетских пирамид, уж такого, поверьте, не повторить никому.

В часы намаза арабская армия теряла боеготовность. Представляете? - стоит секретная техника, рядом с ней часовой. А как закричит муэдзин на мечети - нет часового, все ему по фигу - достает из-за пазухи коврик, поворачивается мордой к востоку и качает молитвенный маятник: ладони о землю - пятки над головой, ладони о землю - пятки над головой. А техника без присмотра. Было во всем этом нечто сродни самоубийству.

Один из таких намазов закончился очень печально: прямо с переднего края враги умыкнули секретное вооружение - опытный образец новейшего ПУЗРК. Ох, и жарко было советникам! Столько вышитых звезд слетело с погон! "Аквариум", КГБ, военная контрразведка - все они, натуральным образом, облажались. Как говорят хохлы, "хотели побздеть - а оно ползеть!"

В нужном месте, в нужное время оказался лишь представитель конторы. В этом нет ничего удивительного: он-то, как раз, работал с той стороны, где за этот ПУЗРК давали награды. Представитель копнул по горячим следам (в состоянии эйфории, охватившей противную сторону, это было сделать несложно) и призрачно намекнул, что в этом деле не обошлось без предательства. Конкретных фамилий источник не называл. Он просто назначил время и место встречи, а еще дал понять, что очень нуждается в помощи.

Векшину дали полный карт-бланш: оружие, люди, способ доставки - все на его усмотрение.

- Ты, эт самое так, мозгами-то пораскинь, а утречком мне доложишь, с какого конца собаку скубсти. Не я у тебя дела принимаю - не мне тебя, эт самое так... и учить.

Он тогда немного схитрил - выбрал море. В детальный план операции был включен старенький теплоход "Руза" - лесовоз польской постройки, где числился практикантом его Антон.

О том, что у Векшина есть сын, не ведал никто, даже он сам. Но однажды одноклассница Надька отловила его в метро и... ни "здравствуй", ни "как дела?" - кратчайшим путем к сути: так, мол и так, помоги моему чаду, "ты ведь все можешь, Женечка!"

Эта легкая шепелявинка... как ломом по сердцу: "Жьенечка"! С какой, интересно, стати: не я ведь тебя бросал, не я выходил замуж... тьфу, черт побери, женился! Да еще так по подлому, по-воровски, тайком?

Вслух он тогда ничего этого не сказал, историю Надькину выслушал и от души посмеялся - интересный, забавный случай.

В мореходке ее Антон стал изучать английский, это для всех моряков обязаловка - побоку все, чему там учили в школе. А он у нее натуральный "шпрехен зи дойч" и хорошо "шпрехен": хотел поступать в иняз, да провалился на русском. Короче, попал в своей мореходке в самую отстающую группу. Все с самых азов: "Ит из э тэйбл", "Ай эм э кэдэт оф зе Ленинград мэрин колледж" и прочая ерунда.

Английский язык преподавали две незамужних подружки. По причине возрастных изменений (каждой из них было под сорок), за высоким забором училища рейтинг их стремительно падал. Зато среди пацанов, насидевшихся в карантине, обе служили пределом вожделенных мечтаний. Они об этом, естественно, знали и одевались весьма фривольно. Предельно допустимое "мини", полупрозрачный шифончик, небрежное декольте. "Англичанки" дружили, и ходили друг к дружке в гости. Чаще всего во время занятий. Припрется фифуля в аудиторию, где корпят над "презент индефиненд тенс" молодые "дубы"... проплывет вдоль рядов, потрясая "запретным плодом"... обнимет подружку - и давай балаболить с оксфордским прононсом. Знает, падлюка, что каждое слово услышат, но все равно ничего не поймут.

- Ты меня слышишь, Лили? Посмотри, какая милашка!

- Тот, что на первой парте?

- Нет, милашка сидит у окна, рядом со старшиной.

- Фу, Джейн, не смеши, этот мальчишка похож на педика.

- Ничего ты не понимаешь! Просто он слишком молод и даже еще не бреется. Такие мальчишки совсем ничего не умеют, очень стесняются и пахнут парным молоком. Разве такие не возбуждает?

- Ну, уже если на то пошло, мне больше по вкусу сам старшина - настоящий самец!

- Фи! Он же рыжий и черты лица грубоваты. Посмотри на его нос!

- Что "нос"? Нос - это вывеска! Наверно, в штанах такая машина, что во рту не поместится!

За Антоном и прежде водилось такое - все схватывать на лету. Как Векшин потом убедился, у него действительно уникальная память. Но в данном конкретном случае он превзошел самого себя. Подружки, как всегда, мило беседовали, доверяли друг дружке самые сердечные тайны, а он взял, да похабно заржал.

"Англичанки" остолбенели. Представьте на миг, что у вас попросил прикурить египетский сфинкс. Вот так и они.

- В чем дело? - спросила хозяйка аудитории, - вас, товарищ курсант, что-то развеселило?

Что ей ответил Антон, он матери не признался, но фраза была очень долгой, сказана на чистом английском и с литературным изыском.

Немой сцены не получилось - подружек как ветром сдуло. Уже через пять минут обе они рыдали в кабинете начальника отделения:

- Или мы, или он!

Ломать учебный процесс из-за какого-то вундеркинда? Для системы это очень накладно. Не проще ли...

- Его отчислят, Евгений, - рыдала Надежда, - если уже не отчислили. Ты должен помочь сыну!

И он, наконец, психанул:

- У каждого сына бывает родной отец. Вот он пускай и поможет!

- Как?! - она отступила на шаг, - ты же и есть отец, я разве не говорила?

Вот сука!

- Ох, Женечка, Женя, - со вздохом сказала Надька, - какой же ты все-таки дуб! Если не веришь, посмотри фотографию: это же твоя ксерокопия.

У него перехватило дыхание:

- Что ж ты...

Вот и все, что тогда удалось вымолвить.

- Бедный мой Женечка, - она еще раз вздохнула и погладила его по щеке, - Ты разве не знаешь? - для женщины важен статус замужества. Между любовью и ЗАГСом, любая из нас выбирает ЗАГС.

Проблему Векшин решил. Отыскал для нее "наименьшее общее кратное". Все получили искомое: мореходка - новый жилой корпус со столовой и собственной баней, "англичанки" - квартиры в Невском районе, Антон - три наряда вне очереди, а он - новый жизненный статус и самые реальные перспективы стать полноценным дедом.

Он приехал в Архангельск, с трехдневной щетиной на морде - решил отпустить бороду, чтоб хоть немного скрыть внешнее сходство с сыном. Мушкетов это сразу заметил:

- Во! Ты глянь на него: не успел с Кубы вернуться - стал натуральным барбудосом. Теперь вот, собирается на Ближний Восток. Может, ну его в баню, вернешься и станешь искать специалиста по обрезанию?

Возвращения блудного папы не получилось. Никто никому не бросался на шею, не плакал в жилетку. Антон о своем настоящем отце не знал ничего, а Векшин событий не торопил - держался на расстоянии, присматривался, делал выводы. Он все больше и больше узнавал себя в сыне. Или просто хотел узнавать? Его душевных терзаний никто не заметил. Мушкетову стало не до него: в Северном море его покарал Господь за длинный язык и скверный характер. Судно попало в шторм, а Витька качку не переносил - лежал пластом в одноместной каюте, рычал на оцинкованный тазик и так вот, "играя в тигра", подхватил сильный приступ радикулита. Ну, как это обычно бывает: сильнее, чем можно нагнулся, не вовремя кашлянул, что-то в спине хрустнуло - и кранты: был человек - стал живой труп.

Ох, и вонища стояла в каюте! Как на скотном дворе в захудалом колхозе. Векшин извел на товарища целых четыре ампулы из специальной аптечки, чтобы Квадрат хотя бы сходил на горшок и спокойно уснул.

Антону тоже не позавидуешь. Два раза на дню он из каюты грязь выгребал. Море штормит, Витька блюет, а тазик туда-сюда, туда-сюда, раз - и перевернулся! Помучился парень, помучился, да взял и решил, что проще Мушкетова вылечить. И представьте, поставил на ноги шарлатанским каким-то способом. Судовой врач Воробьев только руками развел. Это потом Векшин узнал, что парень, в своем роде, уникум, а тогда... Что там случилось, как оно было? - можно только гадать, но после того случая Мушкетов мальчишку возненавидел и всячески избегал. Все попытки поговорить упирались в глухую стену. Витька отшучивался, отмалчивался, а сам отводил глаза. С Антоном поговорить тоже как-то не получалось...

- Дамы и господа, пристегните ремни: наш самолет идет на посадку.

Пора!

В Париже было точно такое же утро, как в далеком Бриджтауне, разве что, чуть более раннее. Жизнь опять подарила Векшину праздник и его не смогли омрачить даже пакости местной таможни. Горбоносый Ажан очень долго копался в его багаже, задавал множество глупых, ненужных вопросов и при этом смешно потел и посматривал на часы. Вроде бы европеец, а тупой, как слоновий зад, накрытый брезентом. Судя по его поведению, не все еще было готово к основательной встрече.

- Цель вашей поездки, мсье?

- Найти хорошего адвоката и составить брачный контракт.

- Вот как, и с кем?

- С бывшей женой. Контракт нужно оформить задним числом... что-нибудь не в порядке, мсье? - улыбнулся Векшин и сунул ажану под нос сотню зеленого цвета.

Тот даже стал ростом пониже - так испугался:

- Вы что?! Уберите сейчас же!

Проследив за его взглядом, старый разведчик взял на заметку двоих. Они довели его до самой стоянки такси. Того, что покрепче и помоложе, Векшин попросил поднести чемоданы. Инструкция не предписывала, что делать в такой ситуации и филер тащил их на полусогнутых, исходя похмельной испариной. Тащил, пока не услышал:

- Благодарю вас, мсье!

День обещал быть довольно комичным и, подыграв ему, Векшин сунул в ладонь носильщика несколько су, походя вынутых из его же кармана. Больше там ничего не было, кроме носового платка и его, Векшина, фотографии.

Глава 42

Машина подошла сразу же. Водитель принял багаж, почтительно застыл в полупоклоне.

- Мне нужно в Руан.

- Только в пределах города, мсье.

- Тогда к ближайшему автосервису, - подумав, сказал Векшин, - там можно оформить в прокат что-нибудь стоящее?

- О, да.

- Вот и отлично, поехали.

Дороги во Франции можно считать эталоном. Эта вот, например, выложена тяжелыми железными плитами. Но никто и не думает ее охранять. Это у нас бы давно ее раскурочили, растащили и сдали в металлолом.

- Вы что-то сказали, мсье?

- Нет. То есть, да. Пожалуй, остановимся здесь.

Водитель послушно свернул к придорожному кемпингу. Судя по морю рекламы дела в заведении шли не так чтобы очень. Да и слишком уж шустро появился хозяин.

А вот и наши бараны, - отстраненно зафиксировал Векшин. - Черный "Фиат", ехавший за такси от места посадки, в точности повторил тот же маневр, еще две машины застыли у поворота. Преследователи не скрывались. Они продолжали давить на психику - ждали ответной реакции.

- С вас сорок три франка, - нагловато сказал водитель, глядя на счетчик.

- Будьте любезны, - Евгений Иванович достал из кармана стодолларовую купюру.

- Желательно, под расчет, - отрезал таксист.

- Мелких не держим.

- Гм... ну хорошо, я достану из багажника ваш чемодан и поищу сдачу.

Этот тип из той же компании, - убедился Векшин, - Скорее всего, новичок в разведке: не научился еще скрывать свою антипатию к потенциальным противникам. И ключ позабыл в замке зажигания. Вот дубина, ну, кто ж тебя умным-то назовет?

Полковник и сам не понял, как оказался на месте водителя. В некоторых случаях разум безнадежно запаздывает.

Фора, мне нужна фора! - стучало в мозгу. - Метров, как минимум, двести. Ну, ящик с гвоздями, поднапрягись, вывози!

Как в лучшие годы, он стартовал с третьей скорости. Движок заревел, проворачиваясь, заскрежетала резина и мертвой хваткой вцепилась в дорогу. Бедный таксист так ничего и не понял. Он стоял над исчезнувшим вдруг багажником, как вопросительный знак из старого советского мультика.

Такого от Векшина явно не ждали. Бросившийся в погоню "Фиат" отвернул, чтобы не сбить хозяина заведения и врезался в ограждение. Еще двум авто из группы преследования предстояло выполнить разворот на сто восемьдесят градусов, а это непросто в нескончаемом встречном потоке.

Мельчаю, - подумал Векшин, аккуратно вписавшись в этот поток, - или воздух во Франции такой криминальный? Карманными кражами я с утра уже промышлял, теперь вот подался в автоугонщики. Кому рассказать - ни за что не поверят.

Преследователи сразу отстали. Первым выдохся синий "Фольксваген". Он попробовал было "шустрить": одного подрезал, другого согнал на обочину. А хамов на трассе не любят даже во Франции. Вот его и взяли в работу два дальнобойщика. Ведут, как Жучку на поводке. Один лишь "Ягуар" старается за троих. Он идет, соблюдая законы дороги. Уж на что скоростная машина, но все равно от Векшина отстает. На долгих и плавных развязках его хищное тело все реже мелькает в зеркале заднего вида. Наверное, сдался, понял, что миттельшпиль он уже проиграл: ну, догонит, прижмет, а толку? - дорожные сцены с таранами и стрельбой случаются только в хреновых блокбастерах. Немного скромней, но намного действенней - наблюдение и контроль а с этим у них проблемы. Не так вас учили, ребята, не так, сейчас так не учат!

Еще через пять километров Векшин наконец-то поверил, что оторвался. Противник достойно сошел с дистанции, отступил, чтобы выдумать что-то другое или достать из кармана домашнюю заготовку. Можно немного расслабиться. Евгений Иванович сбавил скорость, включил приемник. На канале "ФМ" исходил соплями эмигрантский русский шансон:

"Все чужое: и наличность, и привычки.

Снова осень - заплело, заморосило.

Журавли давно поставили кавычки

В облаках над словом матерным "Россия"...

- Суки! - он плюнул и щелкнул тумблером. - Что вы знаете о России? Злорадствуете, желаете пнуть побольней умирающую страну?

За окном березки, холмы - пейзажи начала осени. Привет утомленной душе от рязанской глубинки! Проснешься с похмелья на том вон пригорке и не поверишь, ты во Франции. Здесь только дорожная толчея намекает на близость огромного города. Но вот неприметный тоннель, прорезающий холм Шако, стремительно набегающие огни... теперь поворот налево, и вот он, пожалуйста, галантный мсье Париж - самый русский город земли. Есть в нем славянская широта и раздолье. Здесь очень легко раствориться в толпе, а если ты на машине - затеряться в широком потоке почти на любой улице. Хотя бы на этой набережной.

Первое, что видят в Париже глаза - это, конечно же, башня - бенефис инженера Эйфеля, поэма из тысячи семисот железных частей и трех с половиной миллионов заклепок, ставшая символом Франции. Привет, долговязая!

Векшин свернул к морскому музею. Остановился на площади. Собственно, это была даже не площадь, а крыша огромного здания, где располагался павильон СССР на выставке тысяча девятьсот тридцать седьмого года. Добротно строили русские мужики. На экспорт у нас все самое лучшее: и работа, и товары, и бабы. Сколько годочков прошло, а держит кольчужка! Только теперь там не выставка, а достаточно модный театр. И его посещают люди без малейшего риска для жизни.

- Я вам говорю, мсье, вы свободны?

- Простите? - не понял Векшин.

- Мне нужно в район Красной Мельницы. Ведь это такси?

- О да, но я сегодня работаю только по вызову. Мой клиент попросил подождать его здесь.

Старею, - слегка огорчился Векшин, провожая глазами голенастую дамочку в шортах. - Совсем позабыл, что это таксомотор. Размечтался, как древний старик на завалинке. Он еще попутно припомнил, что по дороге сюда также проигнорировал пару голосовавших "клиентов". А ведь люди справедливо считали, что за рулем в парижском такси не должен сидеть посторонний. Могли записать номер, обратиться с жалобой в мэрию...

Нет, от этой машины нужно скорей избавляться. Она и в полиции давно на заметке, и для тех, кто меня встречал, единственный внятный след.

Примерный маршрут он знал. Все улицы центра Парижа стремятся на Площадь Звезды, но если туда добраться пешком, с чемоданами на горбу - остановит первый же полицейский, подумает, что домушник. Придется идти на риск: садиться за руль и ехать. Вот только куда?

Как и в любой другой европейской столице, была у советской разведки разветвленная парижская агентура. ГРУ, КГБ, СВР имели свои, независимые друг от друга, источники. Все их доклады централизованно стекались в "Контору", но сидел здесь на всякий случай резидент и от центра. Только Бог его знает, на кого он сейчас работает.

На кого, на кого - на себя, - разрешил внутренние сомнения Векшин, - на семейный бюджет! Да и чем я рискую? Бритвой, одеждой не первой свежести и старыми чемоданами?

В небольшое кафе на Авеню Клебер он заглянул с черного хода. Машина осталась далеко за углом, у поворота на площадь. Пахло французской кухней: рыбой и жареным луком. Звенела посуда, звучали веселые голоса.

- Мне нужен мсье Шометт, - сказал он очкастому клерку.

- Мсье Шометт у себя, - бросил тот на ходу.

Пришлось ухватить его за рукав. Нарвавшись на силу, клерк уточнил:

- Налево второй кабинет.

Векшин подумал-подумал... и взял с собой чемодан. Так и вломился в дверь, услышав вежливое "войдите" и сразу же взял быка за рога:

- У вас, говорят, сдаются две комнаты?

Мсье Шометт пил кофе со сливками. Первым делом он уронил чашку, потом ошарашено приподнялся и с минуту рассматривал странного посетителя: если это квартиросъемщик, то причем тут его кафе, а если пароль - к чему чемодан? Мужчина вроде бы трезв, на сумасшедшего не похож...

- Видите ли, - осторожно ответил он, все еще не придя к однозначному выводу, - у вас устаревшие сведения. Был у нас небольшой пансион, но сейчас эти комнаты готовят к ремонту. Так что простите...

- Очень жаль, - огорчился Векшин, - надо же, как не вовремя! А я на вас очень рассчитывал. Тогда подскажите, где в этом районе можно остановиться буквально на пару суток? Я в Париже проездом и хотел бы взглянуть на него поближе.

- Присаживайтесь, - разрешил хозяин кафе: все нюансы пока совпадали, - не желаете кофе? У вас прекрасный ровный загар. Не зря говорят, что на юге сейчас настоящее пекло...

- Спасибо, не откажусь, - улыбнулся Евгений Иванович. - Как говорил один очень стеснительный вурдалак, я бы выпил немножко красного, да все попросить стесняюсь.

Мсье Шометт ответил взрывами хохота:

- Вы сами придумали, или это цитата из комикса?

- Это черный английский юмор. Я, кстати, отдыхал на Мадейре. Там сейчас не особенно жарко, все-таки остров. А сюда - проездом из Лондона. Очень удобно: паромом через Ла-Манш.

- Никогда не бывал в Англии. Знаете, морская болезнь... она как будто придумана для меня. Но все говорят, что Лондон тоже очень красив, особенно летом, когда еще нет туманов. Я болен этой страной с волшебной руки Конан Дойла. Сколько раз представлял себя в знаменитой квартире на Бейкер-стрит, у пылающего камина. Глянешь в окно, а там...

Пустых причалов тишина,

Волна медлительна и пенна,

Темнеет Темза постепенно,

Прохладой дышит океан.

Плывет над башнею Биг-Бена,

Над куполами храмов Рена

Холодный лондонский туман...

Надо же, он еще и любитель поэзии! - усмехнулся Евгений Иванович. - Не слишком ли много достоинств у простого шпиона? Ладно, сделаю вид, что все понимаю буквально.

- Да, Лондон это творение Кристофера Рена, - сказал он, кивнув головой, - воплощение замысла одного гениального зодчего. Англичане люди упрямые, но даже они это признали. На его надгробной плите имеется эпитафия: "Если хочешь увидеть памятник, посмотри кругом". Лондон, безусловно красив, но по сравнению с вашей столицей это серенький, грустный, провинциальный городок.

- О да! - воскликнул мсье Шометт с очень большим воодушевлением, - в Париже каждая улица прелестна по-своему, и все они дышат историей!

Кофе хозяин кафе готовил исключительно сам, по собственному рецепту, основным компонентом которого были крупицы обычной морской соли. Он лично перебирал и обжаривал зерна, закладывал их в кофемолку, а потом колдовал над жаровней с раскаленным песком.

- Ваш багаж просто ввел меня в заблуждение! - говорил он, захлебываясь от смеха. - Вам со сливками или мороженным? Нет, это ж надо додуматься?! Как говорили в Советском Союзе, "социалистический реализм"!

- Вы будете смеяться еще громче, - невозмутимо заметил Евгений Иванович, - но это мои чемодан.

- О-ля-ля! Вам действительно негде остановиться? - всполошился радушный хозяин. - Сейчас же распоряжусь...

- Не беспокойтесь, - Векшин прервал его отрицающим жестом, - в спальном месте я не нуждаюсь. Просто хотел бы закончить кое-какие дела, а этот багаж держат меня на привязи, лишает мобильности. До сих пор не могу разобраться: то ли он при мне, то ли я при нем.

Француз облегченно вздохнул и снова захохотал.

- Это мелочи, - вымолвил он, насмеявшись. - Высказывайте свои пожелания: как всем этим удобней для вас распорядиться?

- Переправьте, если не трудно, куда-нибудь ближе к России: в Турцию, Югославию...

- Украина устроит?

- Более чем.

- Вот и отлично. Я вам сейчас напишу адресок в Киеве. Там вы найдете все свои вещи в целости и сохранности уже послезавтра. И позвольте еще попутный вопрос?

Векшин кивнул.

- Подробный отчет по запросу из центра я давно подготовил, но он до сих пор не востребован. В России такой бардак! Я, честно сказать, удивляюсь, что деньги оттуда приходят более-менее регулярно.

Резидент Векшину нравился своим шармом, непредсказуемой нестандартностью. Было ему чуть больше пятидесяти -круглолицый, смешливый толстяк, любитель красивых женщин и скабрезных анекдотов. Что самое интересное, внешне он не был похож на француза. Усы бы ему, осэлэдэць - и вот вам гремучая смесь из Тараса Бульбы и Козака Мамая. Кажется, бросит он телефонную трубку, достанет из-под стола заветную четверть, саданет добрую чарку горилки, тай затягмэ: "Дывлюсь я на нэбо, тай думку гадаю..." Кто вы, мсье Шометт, можно ли вам стопроцентно довериться?

Векшин раскрыл толстую папку. Сорок страниц текста, вырезки из газет, несколько фотографий...

- Там все о Морском Черте, - пояснил хозяин кафе.

- Простите, о ком? - старый разведчик вздрогнул, чуть не схватился за сердце.

- Был, знаете, странный случай в Бискайском заливе, на выходе из Гибралтара. Два быстроходных катера взяли на абордаж советское судно. Несколько человек погибло, двое сошли с ума, остальные в панике отступили. Один из выживших до сих пор утверждает, что видел Морского Черта. Но только я думаю, все дело в каком-то секретном оружии...

- Я вспомнил, - Евгений Иванович взял себя в руки, - спасибо за информацию, вы хорошо поработали. Но больше всего в настоящий момент меня беспокоит такси: машина стоит в двух кварталах отсюда, на платной автостоянке.

- Это Центр международных конференций, - уточнил мсье Шометт. - Там было когда-то подписано соглашение по Вьетнаму.

- Может быть. Но машина с утра в угоне и я не хочу, чтобы поиски злоумышленника начались именно в этом районе.

- Сделаем. Это все?

- Нет. Еще мне нужна машина. "Ягуар" или "БМВ", - сухо сказал Векшин, выкладывая на стол пачку денег в банковской упаковке. Подумав, добавил еще одну. - А это - за беспокойство и, скажем так, на непредвиденные расходы.

- Все ясно, - грустно откликнулся мсье Шометт, - вы мне не доверяете...

На улице шел слепой дождь. Смехом сквозь слезы, из-за крохотной тучки светило щербатое солнце. Хлипкие потоки воды преломлялись в его лучах, обретая холодный отблеск благородного серебра. Беспечные парижане и гости французской столицы плотной рекой струились по тротуару. Векшин вклинился в этот поток. Он понес его в заданном направлении.

Машина ждала его в колодце двора, четвертая арка направо. Именно там, у самого поворота, человеческая река получала небольшое, но стойкое завихрение. Седеющий негр, торговец мелкими сувенирами, раскинул свой нехитрый товар прямо на тротуаре. В Париже таких "бизнесменов" больше, чем деревьев в Булонском лесу, но именно этому Евгений Иванович не поверил. В столь суматошном месте у лоточников не бывает очередей. Тот, что сидя на корточках, вертел в руках фигурку из черного дерева, был похож со спины на того самого типа, что с утра подносил его чемодан. Полковник еще не успел оценить степень потенциальной угрозы, а ситуация еще более осложнилась. Едва поравнявшись с ним, громко чихнул экскурсионный автобус. Скрипнули тормоза. Люди в военной форме, четко и слажено десантировались на тротуар и охватывали прохожих полукольцом.

Когда-нибудь это должно было случиться, - с тоскою подумал Векшин, - но боже ж ты мой, как оно все не во время!

Круг сомкнулся. Сухощавый капрал отстегнул от пояса пластиковые наручники.

- Все кончено, Экшн, - произнес он по-русски и улыбнулся.

Дождь прекратился. Бездонное небо соскользнуло с парижских крыш на Авеню Клебер, и синим клубящимся облаком застило горизонт. Огромный город притих, будто бы кто-то выключил звук.

Улыбка застыла на бритом лице ажана. Теряя точку опоры, Векшин прошел сквозь него, и вновь осознал себя на площади Трокадеро, за рулем того самого, угнанного такси.

Глава 43

До нужного города он добрался глубокой ночью. Старый месяц уже ушел, а новый не успел народиться. Его подменял светофор.

На дорожной развязке свет галогенных фар скользнул по сутулой фигуре. Кто-то голосовал. Максимейко так и не понял, зачем тормознул.

- Водочка есть? - вопросил тусклый голос, а в нем усталость, надежда и тонкая лесть.

Валерий Григорьевич вздрогнул. Из тысяч лиц он узнал бы этого человека, насколько бы он не опустился, не менял свою внешность.

... Москва, промозглая осень. Две машины взлетают на воздух в районе Лубянской площади. В одной из них были его товарищи, в другой находился этот ублюдок...

Что эта встреча: причуда судьбы, или что-то иное, изначально предопределенное свыше? Убийца и мститель столкнулись лоб в лоб. Как будто бы мир - это тесный коридор коммуналки.

Максимейко знал, с кем имеет дело и не стал завышать свою планку. Волк всегда останется волком, даже самый последний, шелудивый, со сточенными до десен клыками. В одиночку его не взять, а вот спугнуть...

- Водочка есть? - в повторном вопросе легкое раздражение.

- Как не быть, - Валерий Георгиевич вспомнил, что оставил на заднем сидении целых три бутылки "Столичной", настоящей, хорошей водки, для себя, для ментов, да на всякий случай.

- Давай пару.

- Если можно, без сдачи.

- Какой разговор! - в окошко протиснулись грязные пальцы со смятым полтинником. Их била крупная дрожь.

- Вас подвезти?

- Не стоит, пешочком дойду, мне тут недалече.

Полковник проехал еще пару кварталов, свернул в узкий тупик, остановился, вытер вспотевший лоб.

- Земля круглая, - произнес он ликующим шепотом. - Земля круглая и Бог есть!

Он не спеша вышел из исцарапанной "Волги", достал из багажника небольшой чемодан, поднял телескопическую антенну.

- Земля круглая! - прокричал он в эфир.

Это был сигнал общего сбора.

До прибытия основной группы, Максимейко не терял времени. Он играючи вычислил дом и квартиру, в которой проживал его враг. На том пока успокоился. Не просто снял наблюдение - вообще перестал светиться в близлежащих районах. Его поджимали сроки: нужно было плотно заняться текущим контрактом - тем самым делом, ради которого он приехал сюда.

Постепенно подтягивался личный состав. Первым приехал Игорь Насонов - смуглый смешливый парнишка, внешне похожий на цыганчонка. Игорь пришел в техотдел на должность компьютерщика за месяц до чистки спецслужб. То есть, успел поработать на государство всего ничего и очень в душе сожалел, что ничем не успел себя проявить в плане медалей и орденов. Как сказал его закадычный друг Леха Грицай, "вроде и не хохол, а падок до цацек и погремцов".

Как истый "профессор", Игорек был немногословен, но по всем его рубленым фразам паразитом гуляла частичка "на": "принес на", "решил на", "сказал на". За эту особенность речи, его и прозвали "Профессор на". От своего недостатка Насонов сумел избавиться, от клички - не довелось. Несмотря на зеленую молодость, был он в доску своим. Да и талант, если он живет в человеке, почти не имеет возраста.

С собою Профессор привез четыре огромных коробки. Их с трудом разместили в одноместном гостиничном номере. Так что не пройти, не развернуться. Пришлось заправлять машину, ехать к заказчику. Он находился на даче, пообещал "заказать пропуск".

- Ты уже разобрался в тонкостях демократии? - сурово спросил Максимейко.

- Чего ж тут не разобраться! - в глазах Игорька запрыгали бесенята. - При каждом заштатном райцентре уже появилась своя Барвиха.

Дорога в "Барвиху" была перекрыта шлагбаумом. Типичный "бедняцкий" район стоял бастионом между двух рукавов реки. До полного сходства не хватало разводного моста и десятка крепостных пушек.

- По какому вопросу? - сурово спросил сержант ППС.

- По вопросу выпить и закусить, - сурово пробасил Игорек.

- Желаю хорошего отдыха!

Дачами в этих местах называют комплекс кирпичных сооружений на участке размером с гектар - домишки в два и более этажей с зимним и летним садом, сауной, русской баней, бассейном и хозпостройками. Все это надежно упрятано от любопытствующих за высоким бетонным забором.

Стол ожидал гостей на просторной поляне в тени высоких, раскидистых яблонь. Хозяин был щедр, хлебосолен, ну, может, слегка суетлив. Богатство - оно ведь, не всегда уживается с совестью. Такой прорвы еды, Максимейко не видел уже давно и слегка пожалел, что их за столом всего трое. Наконец, подали кофе. Только тогда хлебосольный хозяин достал зубочистку.

Начали с текущих проблем. Нужно было найти помещение под будущий штаб операции, определиться с транспортом и жильем. Новые пункты включались в контракт, какие-то исключались. Перед тем, как поставить подписи, еще раз подбили бабки. Особо оговорили дополнительные условия и особые пожелания.

По первому пункту не было никаких разночтений: лохотронщиков предлагалось раздеть до нитки и в голом виде пустить по миру. Изъятые деньги, недвижимость, транспорт и прочие ценности должны были отойти ЗАО "Панацея". Заказчик (всегда бы так!) довольствовался чисто моральным удовлетворением. Когда же, вопрос коснулся местного руководства, допустившего на своей территории все эти безобразия, посыпались возражения:

- Ну, как это можно не понимать? - хлебосольный хозяин вылез из-за стола, нервно прошелся по стриженому газону, - выборы на носу! Вы не знаете этого подлеца: даже смерть родной мамы он обернет в свою пользу. Нет, нет, и еще раз нет! Никаких силовых акций в отношении действующего главы. Это сыграет против нашего кандидата.

- Остается...

- Нетребу тоже не трогайте! - заказчик стыдливо потупился, - видите ли... это муж моей младшей сестры, какой - никакой родственник. - Он шумно вздохнул и развел руками.

- А если слегка проучить, просто намять бока, без тяжелых последствий для организма?

- Если только слегка... впрочем, не надо, нет! Я удваиваю выплаты по контракту, если вы ограничитесь параграфом первым.

- Ворон ворону глаз не выклюет! - грустно сказал Игорек, когда за капотом закрылся шлагбаум.

- Даже если он альбинос, - уточнил Валерий Георгиевич.

Визит на рынок стал чем-то вроде ознакомительной экскурсии: смотрели, фотографировали. Легко раствориться в море людском, с приливами его и отливами, если знаешь: какой он, народ.

- Петровна, ты уже здесь?

- А где же мне быть?

- То-то я и смотрю: обвешалась сумками, как кенгура, а твой-то с балкона "Христос воскресе" кричит.

- Горячие пирожочки, горя-ачие прирожочки...

- Подайте за ради Христа!

Утро было прохладным, а лохотронщики - белая кость, им просто так замерзать не с руки. До начала "рабочего дня" еще оставалось пятнадцать минут и они не спешили: уточняли роли, делили деньги в салоне японского микроавтобуса. По сценарию, у кого-то из них должен быть очень тугой кошелек.

Первыми на арене появилась "силовики" - лысые, коренастые мужики из группы прикрытия. Были они одинаковыми, как ксерокопии: все в свободных спортивных костюмах, мягких кроссовках и вязаных "пидорках". Даже походка у всех стандартная, как у штангиста тяжеловеса перед рекордным жимом. Их постоянное место - кресло и пара диванов - рекламные образцы мебельного салона. Кто-то из местных сявок тут же слетал, принес им по баночке пива. Такая вот вертикаль власти: у Аромы свои шестерки, у шестерок - свои. Устроились они по-домашнему, со всеми удобствами и место выбрали не случайно. Отсюда все, как на ладони: вон девушка Рита раскладывает столик с таблицами розыгрыша, а вон зазывалы пошли кругами: где вы, лохи, ау? Сейчас прозвучит третий звонок, и откроется занавес.

Даже Виктюк сегодня при деле, а говорили, что, он с утра уезжает. Нет, оставил машину на платной стоянке и толкается в смежном ряду, в толпе мужиков, продающих железный хлам. Стать в этом обществе своим в общем-то сложно, а он шутит, смеется, крутит в руке какую-то железяку, щедро сорит отпечатками пальцев. Это ж надо, какая удача, внимание, брат, внимание!

Игорь выбрал удачный ракурс. На замедленной съемке они потом рассмотрели, как рука удалого лоточника скользнула в раскрытую сумку, а оттуда, кратчайшим путем, в карман Виктюка. И в ней уже был... очень похожий на настоящий, но, к сожалению, газовый пистолет. Ну что ж, как говорит сам Арома, дураков учат.

"Профессор на" ночевал у компьютера: перелопачивал базы данных, адреса, банковские счета Ближе утру, полковник узнал как родных, всех участников криминального шоу - шесть народных артистов и один большой режиссер: по паспорту, Тютюкин Роман Викторович; по кличке - Роман Виктюк, он же, Арома. В криминальных кругах довольно известная личность.

Первое свое прозвище, Виктюк получил еще школьником, в первом классе, первого сентября.

- Здравствуй, мальчик! - приветствовал новичка первый учитель.

- А-а, здравствуйте.

- Как тебя звать?

- А-а, Рома.

Аромой он числился в ПТУ, Аромой - на малолетке. Когда его так называли, всегда обижался, кидался в драку. А вот, кличкой "Роман Виктюк" неприкрыто гордился, как орденом, как признанием мастерства. Его "театр под открытым небом" сродни Большому Академическому, гастроли расписаны на годы вперед.

Шулер - профессия штучная. Не любят артисты этого жанра делиться своими секретами. Гастролирует в одиночку, в крайнем случае - на пару с кассиром, человеком абсолютно надежным. "Зазывал и "быков" обычно вербуют из местной братвы. Виктюк не таков, все у него на широкую ногу: коллектив постоянный, дружный, почти что, одна семья. Когда Маргарита попала в аварию, кровь для нее сдавали всем коллективом, больничный оплачивали из общака.

Кочуют они из города в город уже не один год, а все потому, что Роман - человек чести, он всегда хорошо платит. Чтобы иметь деньги, надо уметь с ними расставаться - вот нехитрая формула шулерского успеха. На прокорме у него и милиция, и криминал. Двускатная крыша была у него и здесь. Правда, в одном и том же лице - наглой морде Нетребы. Полковник греб по двойному тарифу, но все же, Виктюк посчитал нужным отстегивать по чуть-чуть и местным браткам, в знак уважения и солидарности. Ласковое теля, как известно, двух маток сосет. К имевшимся у него быкам, общество отрядило к Ароме и пару своих волонтеров. Так что не пролетел. С этой быками всегда проблемы. Эта братия в коллективе не уживается. Сила есть - ни ума, ни фантазии. Поработают пару недель, посмотрят на выручку и начинают считать деньги в чужом кармане. Шепчутся между собой: на нас, мол, весь бизнес держится, за нашей широкой спиной деньги лопатой гребут, а мы? Хочется мужикам все и сразу. Двух последних он пригласил недавно: пока не обтерлись, ведут себя скромно, но по сути своей - те же копеечники. Артистов Виктюк расселил в гостинице, по одному - по два. Эти кричат: "Дорого!" Живут, как скоты, в саманной халупе, сортир во дворе, удобств никаких, бабу не приведешь - хозяйка встает на дыбы. Зато экономия!

Полковник вникал в суть криминального бизнеса и все более удивлялся. Проныра-Виктюк свой промысел узаконил. Была у него печать, фирменный бланк и даже своя фирма - АОЗТ "Мастер". Основной капитал, конечно же, крутился в тени. Нужно было найти его и изъять.

Когда все собрались, специально для этого случая, заказчиком был арендован гостиничный комплекс. В шикарном банкетном зале горели свечи. Максимейко сидел на почетном месте и ловил тревожные взгляды. Он встал, наполнил водкой три граненых стакана, положил на каждый кусочек хлеба. Потом поднял свою рюмку и хрипло сказал:

- Помянем!

В кои веки, они собрались все вместе: бывший третий отдел, плюс Игорь Насонов. По причине младых лет, он не знал ни Сергея Петровича, ни Мишку-гусара, ни Вовку Погребняка. И глядя на него, каждый мнил себя ветераном.

Выпили стоя. Валерий Григорьевич налил по второй, хотел что-то сказать, но сразу несколько человек угадали тост:

- Ты нашел его, командир!

Глава 44

В назначенный час, весь личный состав был на центральном рынке. Игорь пришел последним. Если довериться интуиции, у него в этом городе появилась зазноба.

Валерий Григорьевич вышел из-за киоска, сделал лицо попроще и эдаким лохом вступил в "заколдованный круг". Здесь таких привечают:

- Доброе утро!

Приятный, искрящийся голос, девчушка что надо, улыбка при ней, жопешка и все остальное. Ну, как не ответить?

- И вам непьющего мужа.

- У нашей фирмы сегодня первый большой юбилей. Ей исполняется ровно пять лет...

- Я вас искренне поздравляю!

Он - веселый, простецкий парень, большой охотник до баб. В общении с ними - истинный джентльмен, ну, просто сама любезность, но в глазах нарисован нескромный вопрос: как, мол, насчет всего прочего?

Девчушка слегка запнулась - еще бы, ее перебили! ("Чижик-пыжик, где ты был, а как дальше, я забыл") Пришлось неумехе взять небольшой тайм-аут. Она мысленно повторила хорошо заученный текст и дошла, наконец, до искомого слова:

- В честь этого юбилея, - она опустила глаза, сделав усилие, покраснела, - мы проводим акцию милосердия. Это розыгрыш лотереи, вся выручка от которой, поступит в фонд помощи неизлечимо больным детям. Приобретя билетик, вы можете стать обладателем множества ценных призов: таких, как цветной телевизор, холодильник и пылесос. А главный наш приз - автомобиль "ВАЗ-2109" темно-вишневого цвета.

- И это прекрасно! - расплылся в улыбке Валерий Георгиевич, но, к сожалению, не судьба! Я вышел сегодня из дома, не имея в кармане ни капли наличных денег.

- Билеты у нас раздаются бесплатно, - обиженно сказала она, - иначе какая же это акция милосердия? Хотите принять участие?

- Из ваших волшебных рук приму хоть ампулу с ядом, - выдохнул Максимейко, закатывая глаза. - Ну, а как с обещанием встречи?

- Может быть, - протянула она нараспев и добавила шепотом, - я ж на работе, а у нас с этим строго!

Он сунул билеты в карман и быстро направился к выходу.

- Куда же вы? - капризно спросила девчушка, - а как же наш розыгрыш? Проверьте свои билеты, иначе уйдете ни с чем. Мне кажется, вам улыбнется удача.

У столика Риты было еще пустынно: ни болельщиков, ни зевак. Они подтянутся позже, когда здесь запахнет азартом. А пока... хозяйка смиренно вязала крючком. Плела свои тонкие кружева: работа, мол, как работа, не лучше и не хуже других - рутина!

Максимейко откашлялся.

- Вот люди! - сказала Рита сварливо, ни к кому конкретно не обращаясь, - не могут минуточку обождать.

Она прибрала рукоделие в сумку, брезгливо взяла билеты, и стала сверять номера с таблицей, сверстанной на компьютере. Примерно с такою миной травят тараканов на кухне.

Ее уважаемый шеф времени зря не терял: он был уже здесь, он был уже в доску свой, легко и естественно втерся в доверие. Сначала спросил огонька, потом полушепотом справился: "Где тут проклятый сортир?" Попутно успел рассказать, что он шофер дальнобойщик, что почти двое суток торчит здесь, "как хрен в репяхах", что в этом задрипанном городе нет даже приличного автосервиса. А все его беды из-за "суки напарника". Он, дескать, гад, упустил масло и запорол двигатель.

- Я вас поздравляю, - утомленно сказала Рита, - один из приобретенных вами билетов выиграл пылесос. Вы можете прямо сейчас получить свой выигрыш, или, если хотите, сумму его стоимости - сто пятьдесят долларов. Если же...

- Деньги! - хрипло сказал Максимейко, - я выбираю деньги.

- Вот везунчик! - с искренней завистью крякнул Виктюк, - я за всю свою жизнь ничего дороже будильника не выигрывал.

Маргарита проворно нырнула под стол и застыла там в двусмысленной позе с зеленой бумажкой в правой руке. Потому что услышала:

- А ну-ка проверьте, милочка!

Сказано было так громогласно, что многие обернулись.

Шикарная дама, мощная, как портовый буксир, легко потеснила толпу и вышла на первый план. С такими обычно не спорят - себе дороже. Рита послушно взяла билет, заскользила мизинчиком по колонкам таблицы. На ее кукольном личике медленно приподнялась бровь - примерно, таким образом, звезды немого кино показывали искушенному зрителю свое удивление.

- Вы знаете, это невероятно, - громко сказала она и развела руками, - первый случай в моей многолетней практике: на последние два билета выпал один и тот же выигрыш!

- И что это означает? - осторожно спросила дама, - это хорошо или плохо?

- В принципе, ничего страшного, - ответила Рита менторским тоном, - в нашем регламенте все учтено и прописано, читаем: "Спор между двумя претендентами решается аукционом. У каждого три попытки. Тот, кто в итоге внесет большую сумму, получает и деньги, и выигрыш.

- Вы, милочка, голову мне не морочьте! - вспыхнула дама. - Не первый год замужем! Лотерея - есть лотерея, причем тут аукцион? Я что, честно выигранный пылесос еще и купить должна?!

- Да вот же, читайте, эти правила утверждены министерством по физической культуре и спорту...

Рита и претендентка на пылесос склонились над тощей брошюрой.

- Эх, блин, деньги из дома не взял, - расстроился Максимейко, - придется сказать "пас"!

- Перед этой-то сукой?! - шепотом вспылил "дальнобойщик", - да я бы из принципа!

- А бабки?!

- Да, есть у меня кой-какая копейка: то, да се... на солярку, да на ментов, да чтобы до дому добраться в случай чего... Для правого дела мог бы ссудить ненадолго. Выиграешь - литруха с тебя.

- Какая литруха?! Тут литрухой не обойдешься: выиграю - ящик поставлю. Займи, если есть такая возможность, сегодня же и отдам. Не бойся, не убегу, возраст не тот.

- Сколько тебе?

- Сколько? - Максимейко закрыл глаза, как можно сильнее наморщил лоб, - сколько... сейчас посчитаем. Так! Четыре тысячи у меня на сберкнижке, может, уже чуть больше, пару штук наскребу дома... итого - шесть!

- А если мы с тобой пролетим, всякое ведь бывает?

- Не волнуйся, отдам все равно.

- Что это вы там все шепчетесь, что шепчетесь? - заволновалась дама. - Милочка, у вас здесь все честно, или мне сразу звонить в милицию?

- Как вам не стыдно! - ответила Рита с очень большой укоризной. - вы же, только что ознакомились с правилами! Если опять не верите, пожалуйста, еще посмотрите! Вот наша лицензия...

- Ну, хорошо, хорошо! - дама пошла на попятную, - только вы мне еще разочек хорошенько все объясните...

- Господи, сколько можно! - морщась, как от зубной боли, сказала хозяйка стола. - Ну, вот, допустим, мужчина... мужчина, я к вам обращаюсь! Допустим, мужчина положит на стол сто рублей... мужчина, у вас есть сто рублей?

- Есть.

- Кладите!

Максимейко послушно выложил стольник.

- Ну, вот, теперь очередь другой стороны: вы, женщина, должны перекрыть эту ставку. Положите рублей четыреста, можно пятьсот.

- А этого хватит? - дыша простодушием, кротко спросила дама. - Смотрите, я вам поверила!

Боже, сама наивность! Вытряхивая из сумочки смятые сотни, она чуть не плакала.

- Не знаю! - выдержав паузу, коварно ответила Рита, - очередь за мужчиной.

Валерий Григорьевич выложил штуку. Он настолько вошел в роль, что вспотел от острых переживаний. Когда попадаешь в толпу лицедеев, сам поневоле становишься Станиславским. Наивная дама тоже впала в азарт. Глаза, затемненные накладными ресницами, алчно блеснули.

- Вот! - победно сказала она, вытащив из бюстгальтера пару зеленых бумажек. Подумав, добавила горсточку мелочи.

- Две сто! - подытожила Рита, закончив подсчет, - кто больше? - ваше слово, мужчина. И не забудьте: это последняя ставка!

Услышав заветный сигнал, к столу подтянулись быки. Незаметно для непосвященных, обложили кольцом вероятный источник шума.

Валерий Григорьевич сделал вид, что этого не заметил и лихо ударил остатками.

- Четыре тысячи девятьсот! - молвила "третейский судья", - что скажете, женщина?

- Что я скажу? - ответила дама и вытащила из бюстгальтера пачку новеньких сторублевок. - Я скажу, что здесь десять тысяч. Как хорошо, что в сберкассе большая очередь и я не успела положить эти деньги на счет.

Ну, здесь, по сценарию, должна быть "немая сцена". Толстушка смахнула со столика деньги и скрылась в толпе, с проворством невероятным для ее солидной комплекции.

- Интересно, - спросил Максимейко, - ей когда-нибудь били морду?

- Да-а-а! - озадаченно протянул "дальнобойщик" и увлек полковника за собой, подальше от Риты, - мне кажется, я тебя крепко подставил, аж самому не в жилу. В меру сил готов компенсировать...

Если честно, он тоже был раздосадован: все разыграно вполне убедительно, только концовка испортила впечатление. Уж слишком проворно скрылась в толпе Матильда, в жизни так не бывает. Работать с ней и работать!

Но, как бы то ни было, отъем денег произошел. Они уже существуют в виде виртуального долга. Пока виртуального, - Виктюк хорошо знал психотип человека, которого играл Максимейко, - наивный совок, которого грех не обуть. Он был уверен, что этот лох деньги отдаст. Все до копейки отдаст. Еле заметный жест - и группа прикрытия отступила к дивану.

Аферист держал паузу, выжидал: ну же, ну!

- Деньги к деньгам, - вздохнул Максимейко и спросил с философским спокойствием, - ты видел, сколько на ней золота?

Он свою работу тоже закончил. Место за "ломберным столиком" уже занимал Игорь Насонов. У девушки Риты будет сегодня нелегкий день.

Операцию "Лицедеи" планировали закончить к двум часам дня, чтобы спокойно, не торопясь, посвятить вечерок Устинову (или как его там сейчас?), обложить, обставить флажками и грохнуть в его же логове. Ну, не может такая мразь свободно ходить по земле, слишком много хороших парней хранит она под зеленой травой. Максимейко этим и жил, не раз и не два представлял, как это произойдет. Хотелось сработать грамотно, как покойный Петрович в лучшие времена: выставить дверь, запустить шумовую гранату и вслед за ударной волной вломиться в дверной проем, сея смерть и разор. Или с крыши соседнего дома просквозить сквозь разбитые окна, пьянея от собственной удали и мочить! Мочить всех подряд, кто стоит, или встал на пути, стрелять во все, что шевелится. Дожить бы! Организм полковника давно просился на дембель. Группа работала на износ, а он уже был изношен и даже не помышлял работать без транквилизатора. Дозы ежедневно росли, промежутки между уколами становились меньше и меньше, но только так открывалось второе дыхание. Накануне полковник ездил в Ростов, один на один говорил с Мансуром, в гостях у Черкеса встретился с Ичигаевым. И тому, и другому, и третьему напомнил про старый должок. Вернулся далеко заполночь. Четыре часа поспал - и на службу. Нет, время не деньги. Время это здоровье. Если нет его - взаймы не попросишь. На часах нет и восьми, а он уже километров под семь пешком намотал. Три часа без единственной дозы, на морально-волевых качествах, ведь прежде чем выловить крупную рыбу, нужно ее хорошо поводить.

В качестве средства передвижения к удаленному филиалу сбербанка, Валерий Георгиевич выбрал общественный транспорт - потрепанный безразмерный автобус. Виктюк возражать не посмел. Да и как он мог возразить? - по сценарию оба они банкроты, а раз так - изволь соответствовать: жизнь это театр, сегодня играешь царя, а завтра - паромщика.

В сбербанке давали пенсию - ежемесячный тренинг для тех, кто забыл, что такое очередь. В такие "черные дни", работает только одно окно и сажают в него сотрудницу, наказанную за нерадивость. В небольшом зале не продохнуть. Людей, как в бочке селедки и все они несдержанны на язык. То там, то тут, разгораются жаркие политические баталии. Постепенно они переходят в крики, изредка - в мордобой. И тогда очумевший кассир закрывает свою амбразуру и громогласно требует тишины.

- Сейчас же прекращайте орать! Я в такой обстановке работать не буду! Ну, что за народ!

Шум стихает, разбивается на отдельные ручейки, но, как река в половодье, опять набирает силу. Молчание - золото, поэтому русский мужик всегда бессребреник.

На книжке лежало четыре тысячи. Их удалось снять перед самым обедом. Виктюк по сценарию радовался, а в душе изнывал от тоски: то выходил покурить, то маялся у окошка. Для деятельной натуры безделье хуже мытья посуды.

Ну и клиент, мотать его душу, попался на мою голову! - матерился он про себя, - дел впереди невпроворот, за месяц не расхлебаешь, а времечко, как резиновое, тянется - не порвется!

Он стойко переносил все тяготы и лишения, хоть и был уже на пределе. Прежде чем получить по счетам, поломался для пущей правдоподобности. Деньги сунул в нагрудный карман с деланной неохотой:

- Эх, в другое бы время! - он примерно уже представлял, что его ожидает: снова пилить на автобусе в дальний конец города и все из-за каких то "поганых" двух тысяч, пропади они пропадом!

Гадом буду, простил бы лоха! - неожиданно для себя подумал Виктюк, - вот только, боюсь, что сотрудники меня не поймут.

- Может, возьмем такси? - спросил он нейтральным тоном, так и не смог побороть рецидив своих барских замашек.

Максимейко посмотрел на часы: а что? - успеваем. Сейчас по тому же маршруту, тянутся все фигуранты операции "Лицедеи", должно обойтись без накладок.

- Советские люди на такси за деньгами не ездят, - пошутил Валерий Григорьевич, но согласился. - Хозяин - барин. Бери хоть извозчика, если торопишься. Сегодня банкуешь ты. Дорога, конечно, дальняя, но одно могу обещать: на моей хате как-нибудь обойдемся без очереди.

- Эх, зря мы с тобой в это дело встряли, - притворно вздохнул Виктюк, намекая на лотерею и, радостный, поднял руку.

- Ладно, проехали. Недаром в ходу старинная поговорка, что русский мужик задним умом крепок.

...Когда отпустили машину, Виктюк почему-то задергался, впервые заподозрил что-то неладное. Если есть в человеке шестое чувство - то это чувство опасности и сильнее всего оно развито в среде аферистов. Его занесло в район новостроек частного сектора, туда, где только зачатки улиц, но уже затеплилась жизнь, где все разбросано бессистемно: жилые дома, коробки без окон, траншеи, прорытые под фундамент, пустые участки. Не район - полоса препятствий с ямами, полу проложенными коммуникациями, грудами битого кирпича, штабелями стройматериалов, сворами бродячих собак. Место мрачное, неухоженное, как натура для фильма ужасов.

- Ты иди, я тебя здесь подожду, - нервно сказал Виктюк, а про себя подумал: нет, зря должок не простил.

Максимейко пожал плечами, спокойно открыл калитку и вошел во двор добротного кирпичного дома. Судя по забрызганным известью стеклам, внутри уже шли отделочные работы.

Что же меня так встревожило? - подумал Арома, - психую на ровном месте. Нет, этот мужик не обманет: он уже отдал большую часть денег. Сейчас принесет еще пару тысяч... или не принесет? Нет, отсюда нужно срочно валить - вот чую нутром, откуда-то будет подлянка!

Он прижался к забору спиной, пошарил за полой пиджака. достал оттуда газовый пистолет, чтобы сунуть его в правый карман брюк. (пусть будет всегда под рукой), но с удивлением обнаружил, что у него в руке совсем другое оружие. Похожее, но не то.

Виктюк - аферист. Аферисты не носят "пушек", поскольку кормятся в людных местах. Тот же самый инстинкт наживы ведет туда и ментов - вечно голодных и злых. Так что не стоит давать им лишний карт-бланш на очистку своих карманов. Газовый пистолет купил он на всякий случай, для таких вот, спонтанных выездов: пугать в подворотнях бродячих собак, да обкуренную шпану. Роман разбирался в оружии на уровне дилетанта. Но даже он сообразил, что этот пистолет переделан, кустарно расточен под малый калибр, что это уже не игрушка, не "пукалка", а настоящий, серьезный ствол. И этой вот, незаметной подменой, кто-то изящно подвел его под статью.

Он передернул затвор, вынул обойму. Обойма была пуста. В нос ударил кислый запах пороховых газов. На пальцах чернели следы нагара. Кажется, я попал, - подумал Виктюк, - и крепко попал. Из этого пистолета совсем недавно стреляли.

Роман уже представлял, что сейчас будет. Каким детским лепетом прозвучат все его оправдания: про мужика, имени которого он не знает, про шесть тысяч рублей, данных ему взаймы, про то, что мужик с минуты на минуту придет - выйдет из этого вот дома, куда он пошел за остатками долга. А он его тут ожидает. Стоит у калитки с "волыной" в руке. И стало ему тоскливо и неуютно. Зоны он не боялся - и там честные люди неплохо живут, а с его-то авторитетом... Просто, внеурочный визит к куму ломал долгосрочные планы.

- А ну-ка брось пушку! Считаю до трех - и стреляю к чертовой матери! Так... уже лучше! Теперь повернись мордой к забору, руки вперед, к чертовой матери!

По модельным туфлям Виктюка грубо прошелся кирзовый сапог. Он, молча, повиновался. Делал все, что ему приказывают. Авантюрист по натуре, Рома умел честно проигрывать. Приступ страха прошел. Лихорадочно заработала голова. Он знал: в этой стране деньги решают все. Все покупается - все продается, из любых ситуаций находится выход. И те, кто его подставлял, тоже об этом знают. Главное, чтобы менты были не настоящие.

Брали его, как минимум, двое. Первый встал за спиной, похлопал по спине и бокам, имитируя обыск. Потом углубился в карманы - греб оттуда все подчистую, с особенным сладострастием пересчитывал деньги.

Второй был в маске и камуфляже. Аферист наблюдал за ним краешком глаза и вынужден был признать: этот имел хоть какие-то навыки. Он поднял с земли пистолет и опустил в пакет для вещдоков со всей осторожностью, чтоб не размазать пальчики. В другом таком же пакете лежали несколько стреляных гильз.

Вот волки, - подумал Виктюк, - уже где-то нарыли! Но все равно, эти ребята не те, за кого себя выдают, больно уж ладно все у них получается.

Калитка открылась с грохотом. Виктюк вздрогнул и воспарял духом и обернулся всем телом, за что получил полновесный удар по горбу. Но чуда не произошло. Это был не должник, а всего лишь, еще один мент.

- Ну что, - спросил он, зевая, - судмедэксперт еще не приехал?

- Как же, приехал! - с сарказмом ответил голос из-за спины, - или не видишь? - в соседском сортире сидит.

- Понятно. А это еще что за чудо? - Арома нутром сообразил: это о нем. - Ух ты! С "пушкой"? - серьезный товарищ...

- Да уж, серьезней некуда. И волына при нем. Не думал, вражина, что мы эту хату пасем, вот и вернулся на паленое место. Серьезный товарищ давно бы вещдоки похерил к чертовой матери, а этот с говном не расстанется... допрашивать будешь?

- А как же? - давайте его сюда. Пойдем ка, мил человек, поиграем на пианино, допросим тебя по горячим следам и чистосердечно во всем признаемся. Ты ведь хочешь говорить откровенно? - знаю, что хочешь!

У Виктюка засосало под ложечкой. Кому ж это я столько соли на хрен насыпал? - в панике думал он. - А если и правда из этого пистолета кого-нибудь грохнули? Тогда я точно на кукане.

- Слышь, командир, - двинул он пробный шар, - ты же знаешь, что я тут не при делах. Может, попробуем договориться? Дай мне хотя бы связаться с вашим начальником.

- Наш начальник - чистая совесть! - сказал мент и тоненько захихикал.

Его проводили в подвал и оставили там одного. Не стали отбирать курево, снимать шнурки, приковывать к батарее. Просто захлопнули дверь и закрыли ее на замок. Двойной поворот ключа прозвучал для него знаком надежды.

Нет, - сказал он себе, - это не мусора. Легавые так себя не ведут! Неужели старею? Ему было смешно и в то же время обидно, что великий Роман Виктюк - мастер мистификаций, стал жертвой талантливых жуликов, таких же, как он, бродячих артистов.

- Ладно, падлы, сочтемся! - проворчал он довольно беззлобно, - какую колоду ни растасуйте, мой козырь всегда будет повыше. В следующий раз будете тренироваться на кошках.

Арома исправно отстегивал в общаки разного уровня: отдельно по месту работы и жительства. Как набожный человек, щедро жертвовал в храмы. Поддерживал "кого надо" во время предвыборных гонок. Короче, в криминальной среде Роман слыл "правильным пацаном". А значит, имел полное право на суд по предъяве.

Часа через два появился тот самый смешливый мент:

- Эй, босота, - сказал он и лязгнул наручниками, - посрать не желаете? Если нет - с вещами на выход!

У порога соседней комнаты его поджидал давешний лох в форме полковника. Он, молча, посторонился и включил свет. На грязном полу, грудой бесполезного мусора, валялись двое быков, тех самых, местных, что в помощь Ароме отрядила братва. Они отдыхали в тяжелом наркотическом забытьи и были беспомощны, как младенцы.

- Их можно убить, Роман Викторович, - спокойно сказал Максимейко, - из вашего пистолета. А можно прикончить обрезком железной трубы, которую вы вчера держали в руках. Отпечатки пальцев идентичны тем образцам, что есть в картотеке. Чиновника можно купить, Нетреба поможет, но попробуйте доказать местному криминалу свою непричастность.

- Кто вы и что вам нужно? - устало спросил Виктюк. - Вы потратили много денег и сил для того, чтобы пришить мне мокруху? Ни за что не поверю! Давайте уж сразу по существу.

- Давайте, - охотно согласился полковник, - коротко и самую суть: я хочу, Роман Викторович, чтоб вы стали другим человеком и начали все с нуля.

Арома захохотал.

- Ну ты, блин, сказанул! Готовый сюжет для театра абсурда: "Ты, Вася, так больше не делай!" Нет, если это дурдом, то где санитары?!

Он шлепнул ладонями по коленям и прошелся в дурашливом танце:

"А ты давай, давай, давай,

Газеточки почитывай,

А ты давай, давай, давай,

Меня перевоспитывай!"

Полковник молчал.

- Что вы ждете, честного слова? - спросил Аферист, досыта насмеявшись.

- Я выразился "с нуля", - пояснил Максимейко, - имея ввиду ваш банковский счет. Человек в новую жизнь обычно приходит голым.

Виктюк сатанински захохотал и ударил ребром ладони по сгибу правой руки:

- Хрен тебе! Ни рубля не получишь. Лучше пойду по мокрухе!

- Успокойтесь, Роман Викторович, - полковник брезгливо поморщился, - не орите, как потерпевший, никто вам паяльник в очко не сует. Не хотите - не надо, живите уродом. Этих двоих мы сегодня же ликвидируем, а вещдоки придержим на будущее. Вдруг кто-то начнет задаваться вопросом: куда подевались все остальные люди из вашей бригады.

- Какие еще остальные? - опешил Виктюк. Он был окончательно сбит с толку.

- А вот это уже нюансы. Их мы обсудим в другой обстановке, - усмехнулся полковник, увлекая пленника за собой.

Тот больше не ерепенился. По каким-то косвенным признакам он понял, что этот человек не блефует, что взяли действительно всех: Марго, Раду, Матильду и, конечно же, Маргариту. Если так, то этот иезуит сумеет его легко раскрутить: ради жены и будущего ребенка он примет любые условия.

- За что меня... так? Конкуренция, или что-то другое? - спросил он со всей прямотой, на которую был способен. Впервые спросил, как равный у равного.

Максимейко это отметил.

- Там объяснят, - сказал он, кивнув на другую дверь.

Клиент доходил до нужной кондиции. Он уже выпустил пар и скоро будет готов выкупить оптом всех, по той цене, которую ему продиктуют. Ведь каждый товар стоит ровно столько, сколько можно за него получить.

В этой комнате пахло больницей. Над белым стерильным столом горела огромная лампа, на старинной электроплитке кипятилась кастрюля из нержавейки, суетились люди в белых халатах, очень похожие на хирургов. В углу на диване сидели двое - высокий старик с молодыми глазами и какой-то пиковый с вызывающе дерзким взглядом.

- Это люди Гоги Сухумского, - вежливо пояснил Максимейко.

Виктюк тихо ойкнул и грохнулся на пол.

Глава 45

Жорка Устинов лежал у порога, прижавшись к стене правой щекой. Его рот больше не закрывался, он постоянно и беззвучно зевал. С каждым таким зевком на ковер стекала новая порция крови. Противная липкая лужа пахла паленой водкой. Она становилась все больше и больше. Жорка уже не чувствовал ног, они онемели. А еще ему было больно. Больно дышать, говорить и даже лежать в другой позе. Но он не стонал. Стонать было еще больней. Как будто по дну грудной клетки катается ежик, который готовится к зимней спячке. Он наматывает на иглы кишки, и норовил таким образом спрятаться.

Так вот ты какая, - холодея, подумал Устинов, имея в виду безносую, - не спеши, дай хоть переодеться.

Как и любой человек, он частенько думал о смерти. Отношение к ней менялось с годами: от детского безотчетного ужаса, до твердого осознания вечной необходимости перехода в иное качество. Жорка сам себе выбрал такую жизнь, где смерть - производственный фактор, основное мерило работы, самый последний козырь. Нет, он не боялся. Просто жалел, что это случится сегодня, вернее, уже сейчас.

Волоча за собой ноги, Устинов пополз к дивану. Пополз на одних руках, натыкаясь на стулья, ударяясь и теряя от боли сознание. Отлежавшись, очнувшись, начинал рычать на себя:

- А ну, шевелись, падла, на том свете передохнешь!

Он задал себе программу, а значит, обязан выполнить. Выполнить, не смотря ни на что.

Устинов с трудом забрался на пропахшее потом ложе, сплюнул, вытер лицо какою-то тряпкой и потянулся за водкой.

- Может, полегче станет? - спросил он у собственной совести, но сам же почувствовал, что лукавит и тут же придумал другой повод. - Для внутренней дезинфекции.

- Ты же просил всего лишь переодеться! - завопил возмущенный разум. - Так вот для чего ты полз?!

- Выпью - переоденусь. Не пропадать же добру. Да и пьяным помирать не так страшно! - Он почему-то сказал это очень громко. - Ну, понеслась!

Зажмурившись, Жорка вылил в себя целый стакан и тут же заплакал от резкого приступа боли, вытирая сопли и слезы. А когда он открыл ослепленные мукой глаза, Антон сидел уже в мягком кресле в небольшом закутке между столом и диваном и с интересом смотрел спортивные новости.

Это было уже слишком! Устинов подумал, что снова "отъехал". Взяв себя в руки, он вылил в стакан остатки - все до последней капли, снова выпил, бросил на пол пустую бутылку и только потом произнес, путая видения и реальность, задыхаясь и делая долгие паузы:

- Молчишь, не пропал еще? - ну молчи, молчи. Значит, это не ты. А я помирать собрался. Вот возьму и помру к великой твоей досаде. Маму с папой думал увидеть, сказать им, до скорой, мол, встречи. А это опять ты...

- Вон, твои мама с папой, - отозвался Антон, кивком указав на пустую тару.

Витькина установка на ироничное восприятие кошмаров здесь не прошла. Жорку вдруг затрясло, заштормило от ярости:

- Не доставай! - прошипел он и сузил глаза, - настоящий ты или нет, мне без разницы. Совесть имей, уйди, дай умереть спокойно: прошлое не вернешь, не изменишь. Я сам себя за все осудил.

Последняя фраза далась не в пример легче. Устинов твердо встал на ноги, присел на диванный валик и закурил. Из того что произошло, больше всего удивило не появление бывшего друга, а то, что боль отпустила, что курилось в охотку, что водка не просилась обратно; ушла тошнота, а с нею кошмарные ощущения, связанные с похмельем. Даже в голове просветлело, как будто не пил, как минимум, месяца два и каждое утро делал зарядку.

Или я сплю, - подумал вдруг Жорка, - или это действительно он. А вслух произнес:

- Если не трудно, выруби телевизор и включи настольную лампу, а я пока рубашку переодену.

Сид выполнил просьбу быстро и в точности. Даже набросил на матерчатый абажур Жоркину коричневую рубашку. Приглушенный свет лампы больше не резал глаза, в комнате стало намного уютней, и даже, как будто, чище.

- Как ты вошел, как узнал, что я здесь? - снова спросил Жорка, оглядывая железную дверь, - где и когда я так прокололся?

Дверь была в полном порядке. Мощный засов и стальная цепь плотно сидели в пазах. Сюда невозможно проникнуть с лестничной клетки без автогена, взрывчатки или хорошей стенобитной машины. Тем не менее, он смог.

- Ты задаешь слишком много вопросов. И это вместо того, чтобы извиниться за прошлое, - тихо сказал Антон, - Скажу тебе честно: я рад, что не успею ничего объяснить, потому, что сейчас за тобой придут.

В том, что охота пройдет удачно, Максимейко не сомневался. Объект опускался до уровня плинтуса: вторую неделю не ходил в магазин, питался "святым духом". Щетина на морде - как у покойника. Походы за водкой он перенес на раннее утро, когда во дворе никого еще нет. Брал сразу по шесть-восемь бутылок, и съедал их в течение суток.

- И куда столько лезет? - удивлялся Профессор-на, - а по виду не скажешь. Если честно, жаль мужика. Я бы шлепнул его из винта, чтоб не мучился, а еще лучше, совсем бы не трогал - через пару недель сам сдохнет.

- Жалостливый какой! Видишь решетки на окнах? - жестко спросил Максимейко, - ну-ка скажи, зачем они алкашу, чтобы по пьянке не выпасть с пятого этажа? Нет, малыш, это не самосуд. Ты станешь свидетелем настоящей охоты на матерого, хищного волка и осознаешь потом, насколько неправ.

Все было готово. Соседи по лестничной клетке предупреждены, частично эвакуированы. Изучен по комнатный план квартиры, где надо заложены заряды пластида, забита игла в телефонный кабель, чтобы никто в этом квартале сдуру не позвонил в милицию. Связисты не скоро найдут неисправность - им будет проще проложить новую линию.

В семь часов вечера стало совсем темно, а ближе к полуночи квартал постепенно уснул. Окна погасли одно за другим. Только тонюсенький месяц зажег, как свечу, голубую корону. Деревенские старики говорят, что это к дождливой неделе. Что поделаешь, осень.

В микроавтобусе Виктюка, перешедшем в собственность группы, негромко играла музыка. Человек, канавший под психа, чтоб "закосить" от армии, пел про войну.

Группа крови на рукаве,

Мой порядковый номер на рукаве.

Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне...

Откуда ж ему не служившему, знать, что русские не воюют спустя рукава.

Подъезд, за которым велось наблюдение, был по-прежнему пуст. К хозяину пожаловал гость и что-то там засиделся. Этого мужика полковник заочно знал: жил он в соседнем доме и в пьянстве замечен не был.

Непьющий дубак и запойный разведчик: ну, что между ними может быть общего? И все-таки хорошо, что он здесь, - подумав, решил Максимейко. - Соседа, в любом случае следует изолировать. Удобней всего это сделать у входа в его квартиру. Он, молча, кивнул на аптечку, потом на подъезд и коротко бросил:

- Иван.

Тот понял его с полуслова:

- Сделаем, командир.

- Может, начнем, к чертовой матери? - прогудел Леха Грицай. - У меня чирей на заднице, ужас как беспокоит!

- Неудобно при посторонних, - вздохнул Максимейко. - Жизнь длинна, успеешь еще почесать кулаки, а личные счеты мы будем сводить лично, с глазу на глаз. Пусть товарищ Устинов еще часок поживет. Больше ждали.

- Пусть поживет, - согласился Леха, - только чирей все равно беспокоит.

- Ладно, потихонечку выдвигаемся, мужики. Осторожнее там, на крыше, особенно ты, Грицай, меньше думай про чирей, и еще раз проверь обувку.

Леха в годы армейской службы был водолазом глубоководником. По земле ходил твердо, как по морскому дну в свинцовых подошвах, но вот, с высотой у него возникали проблемы. Он и сам это знал и при каждом удобном случае просился на крышу, чтобы еще разок проверить себя на вшивость. Это он устанавливал заряды пластида на зарешеченных окнах пятого этажа.

Запоздалый гость ушел только в первом часу, когда уже сам Максимейко начал терять терпение. Хозяин покинул берлогу, и вышел его провожать. Такого за ним давненько не наблюдалось. Устинов размял сигаретку, окинул глазами двор. Кажется, его повело. Курить он не стал, а скоренько воротился обратно. Можно было внести коррективы в утвержденный план операции и попробовать ворваться в квартиру на плечах отступающего врага. Но полковник не стал рисковать: кто его знает, что там у этого психа в кармане, или потайной кобуре? Навыки не пропьешь. Все из группы, включая его самого, неплохо стреляют даже с похмелья.

- Объект на базе, - сказали с крыши.

- Чем занимается?

- Делом любимым. Только что хлопнул полный стакан.

- Докладывать через каждые две минуты, - жестко сказал Максимейко, выходя из автобуса. - Кончай ночевать, выдвигаемся на исходную!

Серые тени рванулись к подъезду, на ходу надевая маски. Лавина пошла и горе тому, кто встал на ее пути! Оставался последний пролет до последней лестничной клетки. Уже замыкая контакты дистанционника, полковник услышал встревоженный голос с крыши:

- Командир, в комнате кто-то еще!

Поздно!

- Захват! - заорал Максимейко и еще раз, погромче, боясь, что его не услышат из за грохота взрыва, - захват!!!

Все заряды сработали одновременно. Стальные решетки, кружась и вибрируя, синхронно упали в цветочную клумбу. Железная дверь вместе с частью стены влетела в прихожую нужной квартиры, и все в ней окутало клубами пыли и дыма. Полковник не глядя, бросил туда шумовую гранату, секунду спустя, еще и еще одну. Чья-то автоматная очередь ушла в потолок. С грохотом лопнул экран телевизора. Посыпались осколки стекла. Свет в квартире погас. Наверное, выбило пробки.

- Мочи!!! - устрашающе рявкнул Грицай, вышибая ногами остатки рам.

- По реке по речке плыли две дощечки, - вторил ему Стас Дедерер, по кличке Казак - худощавый кадыкастый майор. Он всегда пел в минуты опасности.

В квартиру проникли без малейших проблем. Никто в этом доме не шел на прорыв, никто не пытался отстреливаться. Хозяин, и тот, кого видели с крыши в момент атаки, словно бы улетучились, улетели в окно вместе с облаком табачного дыма.

Бойцы, прикрывая друг друга, обошли весь периметр: комнату, кухню, санузел. Максимейко опустился на корточки, и заглянул под ванную, зачем-то проверил полки на антресолях, отодвинул обеденный стол... никого!

- Куда же он подевался? - огорченно спросил Дедерер, зачем-то нюхая воздух. - Ох, не нравится мне это место!

Леха Грицай тоже был озадачен.

- Странное впечатление! - вымолвил он, запустив пятерню в затылок, - будто бы мы...

- Что? - с напором спросил Максимейко.

- Будто бы мы лоханулись и попали в другую квартиру.

Да, действительно, в комнате было пусто: ни одежды, ни оружия, ни документов, ни даже, пустых бутылок. Результаты обыска не прибавили оптимизма. Если где-то и был тайник, то он не настолько вместителен, чтобы спрятать двух человек. Но больше всего удивляло не это: люди на улице и в домах вели себя так, будто давно наступило утро. На смежном балконе четвертого этажа, громко спорили две соседки - кто-то кому-то подменил мясорубку. Внизу, во дворе, стучали помойным ведром о стенку мусорного контейнера. В доме напротив громко играла музыка. А где-то недалеко, подвыпивший муж просился домой:

- Лиз, ну пусти, ну, честное слово, в последний раз...

- Уходим - сказал Максимейко и отступил в прихожую. - Уходим, пока не поднялся шум.

- Весь пол испоганили, - раздался ворчливый голос, - вот алкаши проклятые!

Валерий Григорьевич вздрогнул и обернулся. На пятый этаж поднималась старушка - суровая бабка с тяжелыми сумками в обеих руках. Скользнув по нему невидящим взглядом, она склонилась над дверью напротив, поставила сумки на пол и зазвенела ключами.

- Уходим, - повторил Максимейко. Голова у него шла кругом.

Жорка считал, что он со смертью на "ты". Навиделся всякого: рядом с ним умирали друзья, сослуживцы, незнакомые люди; сам он не раз убивал, хотели убить его. А то, что жив до сих пор, это не значит, что плохо хотели, не счастливое стечение обстоятельств. Просто его хорошо учили.

Вот и сейчас он мгновенно проанализировал ситуацию и пришел к выводу, что ему остается жить ровно столько, сколько он сможет отстреливаться. Сможет он долго, но лишь на исходе двадцатой минуты появится призрачный шанс на спасение, больше похожий на чудо. Ведь столько не продержаться даже легендарному Векшину. Сам виноват, слишком многое упустил. Как проникают в чужую квартиру? - через окна и двери. Значит, нужно приготовить гранаты и выбрать позицию, откуда сподручней держать под прицелом и то, и другое. Искомое место - дверной проем. Тот самый, где он только что чуть не умер.

В этой квартире оружие всегда под рукой: в тайнике под диванным валиком - автомат и два выстрела для подствольника; под ванной - четыре "феньки", обоймы и пистолет. Можно порыться и в книжном шкафу, но стоит ли? - на оставшийся век и этого хватит.

- Спасибо тебе, друг, - виновато вымолвил Жорка, доставая гранаты, - спасибо за все. А теперь не путайся под ногами, уходи, и зла не держи!

Антон не пошевелился, а молча, сидел в кресле, невидящими глазами уставившись в телевизор. Он был где-то там, в том самом неведомом мире, откуда пришел. И тут комнату заполонило насыщенным светом. Синими стали потолок, стены и даже АК-74, который Жорка безуспешно пытался поднять. Он удивленно поднял глаза, и застыл. Решеток на окнах уже почему-то не было. Как раскрытая книга, бесшумно упала дверь. Синее пламя медленно вспучилось под ногами. Сквозь эту завесу виднелись какие-то люди с оружием. Прикрывая друг друга, они проникали в квартиру с лестничной клетки. Красиво работали, плотно, было видно, что хлопцы на кураже. Все у них получалось, но... дойдя до какой-то грани, до какой-то линии преломления, они начинали двигаться медленно, очень медленно. Потом их окутывал синий свет без резких оттенков, без малейших признаков тени. И звуки... куда-то исчезли все звуки. Все обволакивала гнетущая тишина. Вакуум. Полный вакуум. Жорка пытался крикнуть, позвать Антона, но не услышал даже себя.

Два синих аморфных тела вплыли в квартиру сквозь разбитые окна. Один из атакующих упал на Антона, прошел сквозь него, синим облаком. Ни тот, ни другой, друг друга, кажется, не увидели. Обезумевший Жорка вышел из столбняка, попытался прийти на помощь старому другу, но снова споткнулся, упал, и потерял сознание...

Максимейко последним покинул квартиру. Он спустился по грязной лестнице буквально на пару ступеней и вдруг... затылком, спиною почувствовал нечто. Не звук, не шорох, а что-то другое, какую-то вибрацию воздуха. Полковник упал на спину, машинально, бездумно. Тело само выполнило нужный маневр и резко рванулось вправо, сокращая сектор обстрела. Он встретил опасность лицом к лицу, с пистолетом в руке, но стрелять было не в кого. На лестничной клетке было тоскливо и пусто. Даже слишком уж пусто. Куда-то девались груды битого кирпича, улетучилась цементная пыль, а двойная железная дверь, и дебелый косяк, скрученный штопором, странным образом соединились и встали на штатное место. Пролома в стене будто и не было никогда. Все заросло облупившейся штукатуркой с похабными надписями.

Максимейко остолбенел. Еще никогда ему не было так страшно. Беспредельный животный страх в каждом нерве, в каждой клеточке тела. Разум кричал, голосил: беги! убегай! прочь из этого проклятого места!!!

Он спрятал оружие. Непослушной рукой нащупал перила. Сделав усилие, приподнялся, прислонился к холодной стене и долго стоял, унимая мелкую дрожь, как щенок, возомнивший себя волкодавом и впервые увидевший матерого волка.

Громко щелкнул дверной замок: соседка, что из квартиры напротив, вышла за дверь, как ангел-хранитель, в галошах, бархатной кацавейке и с помойным ведром.

- Что, милок, соседа моего ждешь, али уже дождался? Ох, дождался, смотрю: ноги совсем не держат! Эх, мужики, мужики! Страна умирает, а им лишь бы глаза залить...

Старушка с шумом прошлепала мимо. Только тогда Максимейко очнулся.

- Что, волосан, прессал? - спросил он у себя самого. - Слава Богу, никто из ребят не видел.

Полковник упрямо мотнул головой, оттолкнулся от стенки, на дрожащих ногах, поднялся на пару ступеней, заставил себя подойти к проклятой квартире, вытер холодный пот и провел рукою по косяку.

Заряда пластида не было. Не было даже следов закладки. Впрочем, его ребята всегда работали аккуратно.

Дверной глазок отражал внутренний свет. Скорее всего, там, внутри, кто-то был. Максимейко зачем-то нажал на кнопку звонка и тот залился бесшабашной трелью. Из квартиры никто не вышел.

- Глупо бы было! - громко сказал Максимейко и, тяжело ступая, пошел прочь.

Все уже сидели в машине и ждали его одного. Настроения никакого - еще бы, такой прокол!

Игорь Насонов, впервые в своей карьере побывавший на крыше, громко делился первыми впечатлениями:

- Я "сбрую" смотал, убираю в рюкзак - смотрю: зажигается свет, а на окнах опять решетки. Секунду назад не было - и вдруг есть! Все стекла на месте и в комнате никого. Что это было?

Все посмотрели на командира. Полковник пожал плечами:

- Тому, что случилось, может быть только одно внятное объяснение: ничего не было, мы не брали эту квартиру, а просто попали в зону воздействия группового гипноза.

- Не-е-е, так не бывает! - протянул Леха Базалий, вечный молчун, мыслящий только критически, - куда же тогда подевались полноценные часы нашей жизни? Где закладки, гранаты, в конце концов? Я, лично, стрелял. У меня не хватает гранат и патронов...

- Нам остается считать эту версию основной, - вздохнул Максимейко, - или всем личным составом сойти с ума. Третьего не дано. Гранаты ты потерял, а закладки... давай-ка проверим...

Он надавил на кнопку "дистанционника". Мусорный бак, который стоял возле самой стены, подпрыгнул от мощного взрыва и низверг на крышу микроавтобуса свое содержимое: рагу из бутылок и банок, разноцветных пакетов, банановых шкурок, картофельной шелухи, и прочих отходов голодного быта. Все это было обильно сдобрено изрядной порцией застоявшейся вони. А потом их машина тронулась, медленно, сам по себе и так же внезапно остановилась. За рулем на мгновение появилась какая-то неясная тень. Человек появился из ничего и исчез так же внезапно. Максимейко опять уловил еле слышную вибрацию воздуха.

Сволочь, он играет со мной, как с котенком! - скрипнул зубами полковник. - Кто это может быть? - наверное, тот, кто пришел на помощь Устинову в момент нашей атаки. Стоп! Что-то подобное я уже слышал. Где слышал, когда? Боже ж ты мой, кассета, что записал покойный Петрович. Полковник сосредоточился, и память не подвела. В голове отчетливо зазвучал голос Устинова:

- Той же ночью в Гибралтарском проливе его (теплоход) попытались взять на абордаж два быстроходных катера неустановленной принадлежности. Четверо из штурмовиков погибли, двое сошли с ума, остальные ретировались в полном смятении. Падкие на сенсации репортеры на все лады смаковали утверждение одного из потерпевших, что это были проделки морского черта.

На пике бессильной злобы разум выделил нужный образ, единственный, расставляющий все по своим местам. Это он, человек, который умеет читать мысли, Сид, Антон, Морской Черт...

Глава 46

Что может присниться человеку без прошлого? Рацион небогат - снова одно и то же. Я ползу по жухлой листве, изнывая от боли, инстинктивно сторонясь нахоженных троп. В правом боку саднит, в сапоге хлюпает кровь. Рукав камуфляжной куртки надорван в районе плеча, и цепляется за колючий кустарник. Все это я воспринимаю как данность, как условия некой задачи, которую мне предстоит выполнить. Это сон, но чувства реальны. Так оно когда-то и было.

Дом из белого кирпича я увидел со склона горы, когда осознал себя и в одночасье понял, что я - это я - существо, способное видеть, слышать и понимать. В сознание хлынул океан ощущений, запахов, звуков. Только в памяти было пусто. Ну, совсем ничего: ни смутных воспоминаний, ни даже набора простейших фраз, чтобы выразить свое отношение к миру, который мне активно не нравился. Тем не менее, на уровне зрительных образов я понял, что это дом, в который мне обязательно надо попасть и четко представил схему внутренних помещений.

Одежда на мне была удобной, но непривычной. Это я тоже успел оценить. И еще испытал легкое чувство досады, когда ничего, отдаленно похожего на оружие, ни при себе, ни рядом с собою не обнаружил. Лишь в нагрудном кармане куртки случайно наткнулся на квадратик плотной бумаги с изображением человека. Тоненький серп луны просвечивал насквозь хлипкое облако, но света в себе не нес. Было темно. Никаких неудобств по этому поводу я не испытывал - видел все до мельчайших подробностей, даже тонкий белесый шрам на правой щеке. Это все, никакой другой информации.

Может, это подсказка? Может, стоит всмотреться в изображение, прислушаться к внутренним ощущениям? Ведь видел же я схему и даже прекрасно понял, что это такое. Я еще раз попробовал... ничего. Ничего не откликнулось ни в памяти, ни в душе. Серость.

- Опасность! - произнес механический голос. Это слово пронзило меня насквозь, когда за спиной хрустнула ветка. Именно слово, а не реакция на него. Тупой удар по затылку - и темнота.

Звезды. Я вижу их ночью и днем, как будто бы принимаю парад планет из нутра огромного телескопа. Созвездие за созвездием вступают в границы светлого круга, забранного крупной решеткой. Устанешь, уронишь голову - звезды отражаются в миске с водой, которую приносит мне Аманат, если, конечно, есть у него на то настроение. Он опускает на длинной веревке старое оцинкованное ведро с заветной холодною влагой. Я принимаю его бережно, осторожно, стараясь ни капли не расплескать, не обрызгать случайно соломенную подстилку. Мне на ней спать, а ночью в горах холодно. На той же самой веревке меня поднимают вверх - "подышать свежим воздухом" в зачуханном деревянном сортире, или ведут в дом. Но в последнее время допросы случаются редко. Только когда приезжает врач.

- Ты скоро, шайтан? - подает голос мой конвоир.

Аманат из тейпа карачой. Он правоверный мусульманин, настоящий джигит. Папаха, борода, автомат - все у него как положено. Аманат любит Аллаха. Любит так сильно, что печется о нем как о младшем брате. Такое впечатление, что без его, Аманата, поддержки, с величием у Всевышнего будет сильная напряженка. Отсюда и гордый взгляд, и привычка говорить с иноверцами, поминая себя в третьем лице. "Аманат знает", "Как Аманат сказал - так и будет". Я жадно ловлю каждое его слово - пополняю словарный запас.

Ко мне это дитя природы относится с наигранным равнодушием. В душе немного побаивается, как нечто необъяснимое, а если и недолюбливает - то самую малость, лишь потому, что отвечает за меня головой.

- Э-э-э! Аманат будет сердиться!

Я с сожалением отпускаю ведро. Вода здесь холодная, вкусная, как там, где всегда снег. Откуда я это знаю? - не помню. Я совсем ничего не помню.

- Кто ты? Зачем появился здесь? Откуда в твоем кармане моя фотография? - такие вопросы всегда задает Аслан.

После укола мне становится больно. Так больно, что я бы сказал, но это загадка и для меня.

Аманат нервничает. Он бывает спокойным только когда решетка над моей головой заперта на ржавый амбарный замок. Весь день его не видно, не слышно. Сопит где-то там наверху, кочует следом за тенью, по периметру высокого саманного дувала. Обязанности сторожа необременительны - всегда есть возможность поспать. Мне это дается с трудом. Я забываюсь от силы на десять минут, когда измотанный разум устает бороться с реальностью, а потом просыпаюсь от боли. Правая нога еще в гипсе. Она страшно чешется и саднит. Это от сырости. Моя яма очень глубокая. Прежний хозяин копал в этом месте колодец и успел углубиться на шесть бетонных колец. А потом плюнул на все и уехал. Наверно почувствовал, что грядут времена, когда ведра с водой будут опускаться в колодец, а не вытаскиваться из него. Война. Она опрокинула седые законы Кавказских гор. Ведь по большому счету я не пленник, не заложник, а гость. Потому, что приполз сюда сам.

Доктор приехал, под утро. Впервые я этого не услышал, потому, что уснул по-настоящему. Во сне я опять видел схему этого дома. Она была нарисована на огромном листе ватмана, пришпиленном к черной школьной доске. К каждой отдельной комнате прилагались несколько фотографий. А еще мне виделись чьи-то глаза: огромные, серые, в синюю крапинку. Каждая крапинка наливалась прозрачной влагой. Лица я не успел рассмотреть - на меня самого хлынули потоки воды и лучи фонарей.

- Э, шайтан, кончай ночевать! Аслан в гости зовет шашлык кушать!

Наверху весело загыгыкали.

Стряхнув с себя воду и сон, я делаю шаг вперед к краю колодца и долго стою, подняв обе руки, пока их не обхватывает ременной петлей.

К дому меня ведут два хмурых бородача. За ними семенит Аманат с неразлучным автоматом наперевес. Над землей стелился дым. Волнами налетал незнакомый дурманящий запах. Под навесом накрывают столы. Играет громкая музыка. Веселые люди в папахах сгрудились в круг и бесшабашно пляшут. В дальнем углу бесформенной кучей лежит оружие. Это меня почему-то заинтересовало. Чтобы все как следует рассмотреть, я немного замедлил шаг. Реальность отозвалась ощутимым ударом в спину.

- Бежать задумал, шайтан?

Аслан сидел за столом в окружении верных людей. Многих из них я откуда-то знал. Мне тоже разрешили присесть. Это было тем более удивительно, что последний укол я мог бы перенести на ногах. Наверно, привык.

- Я знаю, кто ты, - тихо сказал Аслан. - Все остальное неважно. Ты проживешь ровно столько, сколько будешь говорить правду. Слышишь, гяур? У тебя остается надежда на хорошую память.

Надежда! Это слово разорвало на куски мой сумрачный мир, осветило его изнутри. Надежда! - так звали земную женщину, глаза которой я видел сегодня во сне. Кажется, в прошлой жизни она была моей матерью. Я вспомнил печальный взгляд, и синие крапинки, как веснушки, усыпавшие зрачки. Каждая из этих веснушек наливается горькой прозрачной влагой. Эти капли, как ручьи в половодье, сливаются воедино и спадают с ресниц огромной слезой: "Ты должен вернуться, сынок!"

- Я постараюсь.

- Хоп! - повысил голос Аслан, обращаясь к своему окружению. Он сделал рукой повелительный жест, призывающий всех замолчать, и снова взглянул на меня. - Ты что-то сказал, гяур?

Говорят, что не каждый может выдержать этот взгляд. Зрачки, как раздвоенный язычок встревоженной, мудрой и очень опасной змеи, впиваются в самую душу. Я слышу его дыхание.

Вырывая из памяти забытые фразы, я с огромным трудом складываю их в предложения:

- Ты все знаешь. Да, я пришел, чтобы убить тебя. Потому, что больше никто не сможет этого сделать.

За столом загалдели. Разъяренные взгляды, слова и слюни полетели в меня, как библейские камни.

- Ш-ш-айтан! (и шаги за спиной).

- Опасность, - безучастно сказал механический голос, живущий внутри меня, - первый уровень активирован.

Я не глядя, вскинул правую руку, качнул корпусом влево (ведь Аманат - левша). Приклад автомата не успел изменить траекторию. Я схватил его за цевье, вырвал из рук своего вечного часового и небрежно отбросил в сторону. По высокой, крутой траектории Аманат шлепнулся на пол и тонко завыл.

- Черт бы меня побрал! - вклинился в действо кто-то усталый и озабоченный. - Он слышит, он реагирует - прошел ответный сигнал!

Этот "кто-то" был хорошо слышен. Как будто бы он находился в соседней комнате.

- Ты должен вернуться, сынок! - по-моему, в моей голове становится многолюдно.

- Хоп! - Аслан протянул вперед растопыренную ладонь, кивнул подбородком на окружающих. - Меня многие пытались убить. Честно скажу, это не так просто. Тебе придется перешагнуть через их жизни.

- Резервные цепи подключены, второй уровень активирован, - подавляя мысли и чувства, властно сказал механический голос. Я слышал его во сне, ночью и днем, но еще никогда он не был таким разговорчивым.

Аслан ждал. Через пару секунд, пауза с моей стороны должна показаться ему слишком затянутой. Три, два, один - пора!

Я поймал его хищный взгляд и улыбнулся:

- В отношении всех остальных у меня не было никакого приказа. Умрет только тот, кто возьмет в руки оружие.

Лохматые брови горца взметнулись наверх и надолго спрятались под папахой. Он громко захохотал, утирая обильные слезы рукавом старинной черкески. Ему вторило двенадцать луженых глоток. Не смеялся один Аманат. Люди холопского звания загодя чувствуют хорошую трепку. Повизгивая, он полз к автомату.

- Я часто видел баранов, которые бьются рогами в ворота, - промолвил Аслан, отдышавшись, - но только тебе удалось заставить меня так смеяться!

Человек слаб, и тело его несовершенно. Но те, кто командуют мною извне, считают, что это не так. Если отсечь, как излишество, самоидентификацию, из податливых клеток мозга можно вылепить все, что угодно. Сверхспособности - это цепи химических формул, упорядоченные стандартной программой. Импульс внедрения - и ты больше не человек, а холодный расчетливый монстр со скверным характером, сложный биологический комплекс из мяса, костей и крови, созданный для убийства. Все остальное - потом.

- Третий уровень активирован!

Давненько я не испытывая такой эйфории! Каждая клеточка тела дрожала от избытка энергии. Разум был чист и прозрачен.

- Работаем! - эта команда меня устраивает.

- Ты должен вернуться... (Принято как программа, отложено в память).

Свежий ветер надежды разорвал облака над встревоженной гладью моей застоявшейся памяти. Комната, в которой я находился, виделась мне теперь совершенно другими глазами. Смех оборвался, сменился невнятным ропотом. Люди, сидящие за столом, застыли, окаменели. Пространство вокруг меня стало густым и горячим.

Я подошел к Аслану, и пальцами правой руки ударил его в горло. Бородатая голова, лишенная соприкосновения с позвоночником, медленно опрокинулась за спину. Я снял с его пояса четыре гранаты, старинный кинжал с богато украшенной ручкой и хромая, направился к выходу. Поднял по пути автомат Аманата, и действуя им как дубинкой, начал сшибать с ноги куски надоевшего гипса. В дверях оглянулся. Аманат еще и не думал падать. В его изумленных глазах даже не погас свет.

- Ничего личного, - сказал я ему, - работа.

- Кр-р-расавчик!!! - Голос внутри меня наконец-то обрел эмоции. Я принимаю его, как плотный пакет импульсов. Какие из них порождают восторг, и почему? Теперь, по резервным цепям мной управляет живой человек. Он подключен ко мне напрямую, мозг - в мозг. Между нами существует обратная связь, и я с жадностью впитываю его знания обо мне.

- Четыре шага до угла, - командует оператор, - готовим гранату. Ты должен попасть в пирамиду с оружием!

Он еще до конца не продумал последовательность команд, а я уже выполняю эту программу.

Дохнуло теплом. Разнесенный во времени взрыв порождал невнятные звуки. Осколки, обломки металла, вперемешку с асфальтовой крошкой, и куски деревянных прикладов пронеслись над землей, как листва под порывами ветра.

- Красавчик! - человек, сидящий за пультом, чуть не проглотил микрофон. - Вторая граната пошла! Бросаем ее в окошко той самой комнаты, из которой ты только что вышел. Оно от тебя справа.

- Нет! - хрипло ответил я, - умрет только тот, кто возьмет в руки оружие. Я обещал.

- Эй, инфузория, - голос моего оператора захлебнулся от возмущения, - кто ты такой, чтобы что-то еще обещать?!

- Ты должен вернуться, сынок...

- А ну, выполнять команду! Это приказ!

Я подключен по резервной цепи. Я знаю, что нужно сделать, чтобы заставить замолчать навсегда этот парализующий голос. Но он мне еще нужен. Ведь должен вернуться. Я уже возвращаюсь. Я люблю тебя, мама!

Content

Борисов Александр Анатольевич Прыжок леопарда 2

Борисов Александр Анатольевич

Прыжок леопарда. Книга 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46