Весенний детектив 2013 (сборник)

Татьяна Устинова. Волшебный свет

Я стою в ожиданье,

Когда вы вернетесь домой,

Побродив по окрестным лесам.

Очень долгим он кажется,

Ваш выходной,

По земным моим быстрым часам!

Ю. Левитанский. Ожидание

– Тата? Таточка, это ты?

Она чуть не уронила мобильный. Чашка с кофе, кторую она элегантно держала на весу, на блюдце не ставила, накренилась, и кофе выплеснулся на юбку.

– Черт, вот черт возьми!

– Таточка, к чему ты поминаешь черта?

Тата, кое-как приткнув чашку на стол, пятерней стряхивала коричневые пятна с тонкой светлой ткани. С каждым движением получалось все хуже и хуже, пятна расползались и приобретали хвосты, как кометы.

– Тата, ответь мне! Я туда попала, или я не туда попала?!

Тата, плечом придерживая трубку, заскулила жалобно:

– Бабушка, почему ты звонишь с какого-то странного телефона?

В трубке помолчали, а потом сказали тоном оскорбленного царственного достоинства:

– Почему со странного? Я телефонирую с совершенно нормального аппарата! По крайней мере, на вид он совершенно обычный!

– Кто?!

– Телефон, – пояснили в трубке. – А что ты имеешь в виду, когда говоришь, что телефон странный?

Тата шумно выдохнула и перестала отряхивать юбку. Теперь по дороге на совещание придется прикрывать пятно ежедневником, словно ей так удобно – носить ежедневник на бедре, как индийская женщина кувшин.

– Бабушка, что это за номер? Ты что, не дома?

– Ну, конечно нет, моя дорогая.

– Господи, куда тебя понесло?

В трубке фыркнули, но и фырканье было царственное:

– Сегодня рождение у Юлии Цезаревны, разве ты забыла?

Тата понятия не имела, когда именно день рождения у Юлии Цезаревны, лучшей бабушкиной подруги.

– Ты, конечно же, поздравишь Юлечку, когда я передам ей трубку, но, Тата, я звоню по совершенно другому поводу! Ты помнишь, что сегодня пятница?

– Смутно, бабушка, – пробормотала Тата. Проклятые пятна на юбке не давали ей покоя, и она все косилась на них, прикидывая, как именно можно минимизировать потери. Может, перевернуть юбку задом наперед?

Нет, выйдет еще хуже. Тогда пятна будут сзади, что уж совсем… неприлично.

– Что значит смутно? Если ты смутно помнишь такие вещи, значит, тебе нужно принимать специальные капли для головы. Они продаются в аптеке. Я принимаю, и, слава богу, у меня с памятью все прекрасно.

– Прекрасно, – эхом повторила Тата.

– Так вот. О чем я говорила?.. Ты меня сбила, и теперь я не могу вспомнить, о чем говорила. Решительно.

– Ты сказала, что сегодня пятница, бабушка.

– Ах да! Вот именно, сегодня пятница. О чем нам это говорит?

– И о чем нам это говорит?

– Это говорит о том, что вчера был четверг, а нынче нужно ставить куличи.

Тата взялась рукой за лоб.

Куличи! Вчера и вправду был Чистый четверг, и как это она позабыла? Ей срочно нужно принимать капли для головы.

– Надеюсь, – продолжала в трубке бабушка, – мы все соберемся у тебя, как обычно. Ты, конечно же, всех обзвонила, Таточка?

– Конечно, конечно, бабушка! – лживым голосом поклялась Тата.

Вот почему для бабушки не имеет значения, что тебе сорок лет, что ты вроде бы успешная женщина, много повидавшая в жизни, кажется, даже на грани развода, мать двоих детей, требовательный начальник, исполнительный подчиненный, умница-разумница и просто красавица?!

Когда звонит бабушка, хочется одернуть передник, посмотреть, все ли в порядке с косами, не растрепались ли, вымыть руки, на всякий случай приготовить дневник и быстренько придумать, что бы такое соврать половчее, если бабушка станет спрашивать, ходила ли она вчера на музыку!..

– Тогда все в порядке, – величественно проговорила бабушка. – А я думала, ты забыла, и опять все заботы лягут на мои плечи. И я искренне надеюсь наконец-то застать дома твоего мужа. – Это было сказано с нажимом, с намеком, с дальним прицелом и еще черт знает с чем. – Если он не понимает, скажи ему, что это становится неприличным! Не заставляй меня ему звонить.

– Не надо ему звонить, – быстро сказала Тата, – что ты, бабушка!

– Юлечка, иди дорогая, Таточка хочет тебя поздравить с рождением.

– Таточка не хочет, – пробормотала Тата мимо трубки, чтобы бдительная бабушка не услышала, и тут же возликовала, уже непосредственно в трубку: – Юлия Цезаревна, дорогая Юлия Цезаревна, я вас поздравляю с днем рождения! Живите до ста лет…

– Чего это ты мне так мало отмерила? – немедленно вспылила Юлия Цезаревна. – До ста! Что тут до ста осталось-то? Я и замуж не успею сходить!

Кое-как отделавшись от старух, Тата позвонила матери.

– Мама, сегодня пятница!

– Я знаю, она мне утром звонила. Она сегодня на именинах. Спрашивала, кто будет обзванивать родственников.

– А ты?

– Я сказала, что обзвоню.

Тата пришла в отчаяние.

– А я сказала, что я уже всех обзвонила.

– Врать нехорошо, – подумав, сказала мать. Она что-то смешно жевала, в трубке хрупало, как будто кролик пасся.

– Мама, ты жуешь, как кролик! А зачем ей дался мой муж? С этим надо что-то делать, потому что его точно не будет, и я даже не знаю…

Хрупанье прекратилось.

– Как не будет? Опять не будет? На Новый год не было, на Восьмое марта тоже не было, и опять нет?! Таточка, ты от меня что-то скрываешь! Говори сейчас же.

– Мама, – сказала Тата твердо. – Я ничего от тебя не скрываю. Просто у него много дел, ты знаешь. Сначала он в Милан улетел, потом в Улан-Удэ, а сейчас, кажется, в Югорске. Или нет, нет, в Ханты-Мансийске.

Мать помолчала.

– Тата, вы что, разошлись? – спросила она дрогнувшим голосом. – Ведь происходит что-то такое… ужасное, я же чувствую! И Тёма на себя не похож, и Тюпа!

Тёма и Тюпа – великовозрастные сыновья Таты – бабушке представлялись младенцами в люльках, которых надлежало укачивать, кормить с ложечки и оберегать от всяческих жизненных невзгод.

– Никто ни с кем не разошелся, – бодрым фальшивым голосом уверила врушка Тата. – Мам, я сейчас пойду отпрашиваться с работы и постараюсь вечером приехать пораньше. И как это я забыла про то, что вчера был Чистый четверг! И главное, почему всегда я? Почему у Шуры никто никогда не собирается? Пусть бы Шура пекла и отпрашивалась с работы!

Шурой звали двоюродную сестру.

– У Шуры? – переспросила мать. – В Марьино?

Это верно.

Собрать в Марьино всех родственников, коих в разные годы насчитывалось до двадцати человек, напечь на всех куличей, наделать пасхальных пирогов, творогов, окороков, да принять, да накормить, да уложить, да ухаживать весело, от души, так, чтоб Пасха на самом деле зажглась веселым, утешительным светом, – где это видано?! Да и не поедет никто в Марьино! Все давно привыкли собираться в Боженке, в огромном, старом и бестолковом доме Татиного мужа. Пожалуй, никто из родственников и не помнил, когда собирались у бабушки на Тверской или в доме Татиных родителей в ближнем пригороде, где вокруг были только научные институты за заборами да свекловичные поля до горизонта!

– Таточка, – говорила тем временем мать, – я сегодня приеду и тебе помогу. Ты можешь с работы не отпрашиваться, моя девочка. Я тесто сделаю, и мы вместе начнем печь.

– Ну да, – неопределенно согласилась Тата.

Все это отлично, но теста для куличей требовалось примерно ведро, и им обеим было совершенно понятно, что мать в одиночку это ведро не одолеет, и все ее прекраснодушные предложения – просто так, чтобы дочь оценила ее готовность помочь, и больше ничего.

Конечно, никто не горел желанием отпустить ее с работы, да еще в конце недели, да еще перед Пасхой!

– Всего на полдня, – храбро улыбнулась Тата, когда Павел Петрович вопросительно поднял брови.

– Татьяна, – помолчав, внушительно заговорил Павел Петрович, пропустив мимо ушей упоминание про «полдня», – я, конечно, вас отпущу, но не могу сказать, что вы этой просьбой доставляете мне удовольствие.

– У меня там отгулов накопилось почти на две недели, – тут Тата улыбнулась обворожительной улыбкой, – и все материалы я сдала…

– Рекламная кампания набирает обороты, и мне хотелось бы, чтобы вы отследили ее ход, провели, так сказать, грамотный мониторинг, чтоб мы могли оценить рентабельность и внести коррективы в планы следующего квартала…

Тата слушала, кивала, время от времени записывала в ежедневник, который держала на бедре, – сидеть при этом приходилось изогнувшись, как индийской женщине во время нанесения рисунков хной на подошвы ног!..

Вот далась ей эта индийская женщина!..

Она слушала, кивала, записывала и думала все время об одном и том же – жизнь не удалась.

В последнее время это стало совершенно очевидно.

Муж, которого месяц нет дома.

Тёма и Тюпа – дети – совершенно отбились от рук.

Лялька – собака – пребывала в грусти.

Ей самой на днях стукнет сорок.

Опять весна на белом свете, а кажется, только что была предыдущая весна, и в этой серой череде как будто невыспавшихся, тревожных дней особенно ощущается скоротечность времени.

Опять весна, а вот же только что уже была весна, и скоро будет еще одна весна, и так пройдет вся жизнь, и ничего не останется, никаких шансов что-то поправить, изменить, прожить заново!

Почему весной особенно тревожно?..

– …и при этом совершенно необходимо, – продолжал бубнить Павел Петрович где-то очень далеко, за поворотом сознания, – сохранить лидирующие позиции…

Тата знала, что он ее отпустит, но не откажет себе в удовольствии провести краткий лекторий, цель которого сводится к одному – тебе, матушка, в отгулы захотелось, а у нас тут работы невпроворот, ты это прочувствуй, прочувствуй хорошенько!

И как это она забыла про то, что вчера был Чистый четверг, а сегодня, следовательно, уже пятница?! Куличи нужно печь как раз в четверг, но Тата не придерживалась строгих православных традиций. Самое главное, чтоб куличи были и чтоб накануне Пасхи!

Конечно, начальник ее отпустил, и, чувствуя себя отчасти изменницей родине, отчасти предательницей корпоративных интересов, Тата вернулась к себе в кабинет и стала рассеянно собираться, прикидывая, что именно нужно купить по дороге. Получалось что-то очень много, а денег у нее было маловато.

В этот момент позвонил Тёма.

– Ма-ам?

– А-а?

– Здорово! Ты когда приедешь?

– Сынок, я сегодня пораньше. Меня отпустили с работы, я буду куличи печь. У нас в субботу гости.

– Вот е-мое! А какие гости у нас в субботу?

Тата вздохнула и завела:

– Родственники. Бабушка с дедушкой, прабабушка…

– С прадедушкой? – перебил непочтительный Тёма. – Наша прабабушка наконец-то завела себе прадедушку?

– Тём, – сказала Тата педагогическим голосом, – ну что ты говоришь?

– Я шучу, – пояснил сын. – Это такая шутка. Ты что, не въезжаешь?

– Еще тетя Шура, Аня, Сашка, Машка, дядя Володя…

– Е-мое!

– Лера, Сережа…

– Вот е-мое!

– Тём, мне надоело это дурацкое выражение!

– Мне тоже много чего надоело, – сказал сын угрюмо. – Особенно мне надоел этот придурок Тюпка! Мам, зачем он все время лезет в мой компьютер?

– Наверное, хочет поиграть.

– Не, а почему в мой-то?

– А потому, что у него нет своего.

– Своего компьютера у него нет, а свои родители у него есть? – осведомился сын. – Эти родители могут, в конце концов, купить ему отдельный компьютер? Ну просто для смеха, чтобы он не лез в мой?!

– Тём, давай мы с тобой об этом дома поговорим. Мне сейчас нужно ехать и еще в магазин забежать…

– Не, а почему он в мой-то лезет?

– А своего у него нету!..

И тут ее сын заржал – радостным мальчишеским смехом. В этом он был похож на отца. Тот никогда не умел всерьез раздражаться по пустякам, мусолить обиду, дуться, злиться!..

Самая продолжительная ссора с мужем длилась, помнится, пятнадцать минут. Из них минут пять они препирались, потом разошлись по разным углам, а потом он пришел из своего угла и сказал, что так невозможно, что он так не хочет и не умеет, давай скорей мириться!..

– Ма-ам!

– А-а?

– А может, ты, наоборот, сегодня попозже приедешь? У тебя на работе нет заседания или совещания? Или этого, как его, педикюра?

– Нет, – сказала насторожившаяся Тата, – а что такое? Ты опять назвал полный дом дружбанов и не предупредил меня?

– Назвал, – покаялся Тёма. – И не предупредил.

– Артём! Сколько раз я тебя просила!..

– Вообще-то я папе сказал, – сообщил сын делано безразличным тоном. – А он заявил, что будет тебе звонить и все передаст.

– Когда ты ему сказал?! Как?!

– Очень просто, по телефону! Он звонил, спрашивал, какие у меня планы на жизнь, ну, я ему и сообщил, что сегодня все придут – и Димон, и Влад, и Женька!

Тата помолчала, собираясь с мыслями.

– Он тебе звонил… сегодня?

– Ну да. Как только я из школы приехал. Я ему сказал, чтоб он тебе сказал, а он сказал, что скажет…

– А почему ты сам мне не позвонил?

– Ну, ма-ам, – протянул Тёма, – я же знаю, что ты будешь ругаться! А папа никогда не ругается.

В общем, все это шито белыми нитками.

Ее сын, как и все остальные в семье, чувствует неладное и пытается как-то нащупать почву под ногами. Ну, если родители не разговаривают, может, их хитростью заставить?!. Пусть отец скажет матери про дружбанов, что ли!.. Тёма его попросит, отец позвонит матери, и они о чем-нибудь поговорят, и болотная зыбкость, опасная для всякого, кто в нее наступает, станет чуть потверже и не такой страшной?..

Нет, Тёма взрослый и умный и прекрасно знает, что люди, бывает, разводятся, у них в классе половина родителей поразвелись, ну и что? Только к его, Тёминой, семье это не имеет никакого отношения. Не может иметь. У них все по-другому, и родители не такие, как все остальные, а особенные, молодые, красивые, продвинутые! И однажды Тёма видел, как они целовались. Он вышел на крыльцо позвать собаку и вдруг увидел их под падающим снегом – они стояли и целовались, как малолетние, и это продолжалось и продолжалось, и Тёма, улыбаясь тонкой улыбкой умудренного жизнью старца, вернулся в дом, аккуратно прикрыл за собой дверь и даже Тюпку не пустил на улицу, заманил своим драгоценным компьютером, чтобы ребенок не мешал родителям целоваться под снегом!

А потом все кончилось.

Отец все время в командировках.

Мать все время на работе.

Только Тюпка все лезет и лезет на компьютер, придурок!..

Пообещав, что будет ехать долго, как можно дольше, чтобы Тёма успел замести следы, Тата вышла на улицу и вдохнула немного весны.

Весна в Замоскворечье пахла талой водой, автомобильным выхлопом и чуть-чуть вербой, уже надувшей трогательные пухлые щечки. Одинокая захудалая вербочка как раз притулилась возле суперсовременного крыльца, выложенного темным мрамором и облагороженного с двух сторон голубыми елями в кадках. Тата спустилась с крыльца и понюхала вербочку.

Ордынка шумела машинами, копошилась людьми, сияла огнями магазинчиков и ресторанов, где рано зажгли свет, и во всем этом мире верба все равно пахла весной.

– Уже уходите, Татьяна?

Тата открыла глаза – оказывается, она их закрывала.

Он стоял у нее за спиной и улыбался.

Он пришел к ним на работу совсем недавно, встречались они всего раз пять, и он Тате… нравился.

Он хорошо улыбался, хорошо выглядел, кажется, много знал, и на Восьмое марта, праздник всех трудящихся женщин, неожиданно принес ей мимозы. Не те, что продаются в ларьках или даже роскошных цветочных магазинах вроде «Садов Семирамиды», а какие-то необыкновенные, невиданные, и вовсе не похожие на желтые метелки, а вправду похожие на цветы, пахнущие сладко и остро. Они никуда не помещались, эти необыкновенные мимозы, топорщились, вылезали из всех ваз, и их бархатные листочки деликатно цепляли Тату за ноги, когда она проходила мимо, наконец пристроив их в ведро, выпрошенное у уборщицы Марьи Сергеевны.

Они были похожи на весну, только не московскую, ордынскую, а на южную, победительную и самодовольную, сиявшую сотней желтых пушистых шариков!

И Олег был похож на весну.

– Вы уходите или только пришли, Таня?

Тата неожиданно сообразила, что рассматривает его почти неприлично.

– Я ухожу, Олег, – и она состроила официальную улыбку коллеги и старшего товарища. – Мне сегодня нужно пораньше домой.

Улыбку он не принял.

– А можно мне вас проводить?

Вот этого Тата не ожидала. В предложении «проводить» было нечто старомодное, из школьной жизни.

– Вы можете меня проводить только до машины, Олег. Вот, кстати сказать, и она.

Он посмотрел на ее машину, залитую с одного бока водой из лужи, и пожал плечами.

– Ну, можно ведь до нее дойти каким-то другим путем.

– Каким… другим путем?

– Вот так, – он кивнул головой куда-то в сторону. – Хотите, я вам покажу свой любимый магазин? Он здесь рядом.

– Магазин? – как попугай переспросила Тата.

Ей тут же представились ряды вешалок, а на них пиджаки и брюки. И еще, как она заходит, а Олег говорит ей – ну вот, это мой любимый магазин.

Или нет, нет, не так. Длинные прилавки с сосисками, колбасами и сырами в вакуумной упаковке, отдельно молоко и яйца в коробках. И Олег говорит – ну вот, это мой любимый магазин.

Ей, конечно, надо в магазин, и как раз, где продаются яйца, мука и масло, но Олег тут совсем ни при чем!..

– Олег, спасибо за предложение, но мне правда нужно ехать.

– Вы меня не поняли, – сказал он и засмеялся. – Вы простите меня, Таня, должно быть, я как-то неправильно выразился. Здесь, на Ордынке, есть чудесное место, где продается всякий хлам. Старинные светильники, абажуры, сталинские торшеры и прочая ерунда. Там работает мой приятель. Я иногда к нему захожу просто поболтать или посмотреть, что именно он нашел на очередной помойке. Давайте зайдем?..

Тату никто не приглашал на свидания, наверное, лет триста, а может, восемьсот. Последнее свидание – как раз восемьсот лет назад – закончилось полным фиаско, да и свиданием в полном, так сказать, всеобъемлющем смысле слова, это никак нельзя было назвать.

Позвонил бывший однокурсник и пригласил Тату в театр. Она долго собиралась, наводила красоту – однокурсник, шутка ли!.. Столько лет не виделись, и поразить его воображение своей не только не ухудшившейся, а значительно улучшившейся красотой очень хотелось.

В общем, Тата собиралась, собиралась, поехала, и уже непосредственно в приюте Терпсихоры, или, быть может, Мельпомены, однокурсник объявил, что у него всего час. Так что вскоре ему придется уйти, видимо, даже не дожидаясь конца действия.

И – самое смешное! – он так и сделал. В середине действия он встал, а сидели они в четвертом ряду, повернулся спиной к сцене, на которой страдал главный герой, и, извиняясь перед потревоженными зрителями, стал пробираться к выходу.

А Тата осталась досматривать, красная, как рак, и глубоко несчастная. Ей казалось, что главный герой со сцены теперь смотрит только на нее, как на главную сообщницу негодяя, и с отвращением смотрит, и она готова была провалиться сквозь пол, прямиком в театральный подвал.

Так Тата и не поняла, для чего однокурсник все это проделал!.. То ли, увидав Тату, он так перепугался ее улучшившейся за годы разлуки красоты, то ли у него и вправду что-то случилось, только на свидания она больше не ходила.

Да, собственно, и не приглашал никто!..

А Олег пригласил? И это свидание или не свидание? Как понять?

Конечно, хорошо, что в сорок лет к делу подключается голова, и можно этой самой головой придумать правильное объяснение чему угодно, и разложить по полочкам эмоции, и разобрать по косточкам чувства, и не дать противоречиям стать совсем противоречивыми, а непониманию совсем непонятным.

Конечно, хорошо, что в сорок у тебя появится то, что в умных книгах называется «жизненный опыт», и этим самым опытом можно и должно воспользоваться, чтобы не попасть впросак.

Конечно, в сорок все не так страшно, как в восемнадцать!

Все гораздо страшнее.

Олег смотрел на нее и улыбался, и она пребывала в полном смятении чувств.

– Я безопасен, Тата, – сказал он наконец, почему-то назвав ее домашним милым именем. Из всех мужчин на свете до сегодняшнего дня ее так называл только муж. – Ей-богу!.. И в посещении антикварного магазина нет ничего предосудительного, клянусь вам!

Тата немедленно почувствовала себя идиоткой.

– Да ничего я не боюсь, – пробормотала она. – Просто у меня дел полно. Впрочем, если это не слишком долго…

– Совсем недолго!

И они пошли по тротуару, достаточно далеко друг от друга, но все же как будто объединенные ее согласием.

– Я рад, что встретил вас.

Она посмотрела вопросительно.

– Возле крылечка, – пояснил он весело.

Ему нравилось ее смущать. В ней странно и притягательно сочетались внешняя взрослость и беззащитная детскость, с ней хотелось играть в слова, в «гляделки», декламировать из романтических поэтов и рассказывать истории о том, как охотятся на львов в пустыне.

Ему казалось, что она во все поверит.

– Какое у вас славное имя – Тата.

– Татой меня зовут только дома, и это никакое не славное имя, а что-то вроде собачьей клички. У нас собаку зовут Ляля. Ее Ляля, а меня Тата! Очень удобно приучать животное откликаться, всего два повторяющихся слога. Это написано в любой книге по собаководству!

– Вас назвали в соответствии с книгой по собаководству?!

– Да нет, конечно, – сказала Тата с досадой. – Меня и вправду так зовут только дома, и я теряюсь, когда меня так называют…

– Посторонние?

Она кивнула.

– Откуда вы узнали, вот загадка!

– Это никакая не загадка. Вы однажды приехали вместе с какой-то дамой, очень красивой, кажется, вашей матушкой, и она все время называла вас Татой. А я услышал, вот и все. И мне не хочется, чтобы вы считали меня посторонним.

Тата открыла было рот, чтоб спросить, кем же тогда она должна его считать, уж не своим ли, но решила не спрашивать.

– А мама у меня в самом деле красивая, – быстро сказала она, чтобы что-нибудь сказать. Ей было неловко.

– Говорят, если хочешь узнать, как женщина будет выглядеть в… зрелом возрасте, достаточно посмотреть на ее мать. И все станет ясно.

– Олег, я и сама в достаточно зрелом возрасте! Мне в апреле стукнет сорок. Или это был такой комплимент?

– Комплимент, – покаялся он. У него были веселые карие глаза с золотистыми точками.

Тата быстро посмотрела и отвернулась.

– А что? Вы не любите комплименты?

Она нехотя пожала плечами.

Как можно не любить комплименты или, напротив, их любить? Комплимент и есть комплимент – вроде сказано что-то приятное, и вроде это хорошо, и в то же время никто не обязан сказанному верить.

Хотя в умных книгах – «Наше счастье в наших руках!», «Как приручить мужчину», «Выиграй войну и обрети ЕГО!» – сказано, что комплиментам необходимо радоваться и в них надо верить.

Тата редко радовалась. И уж никогда не верила!..

Ну, вот она точно знает, что сегодня выглядит плохо, не выспалась, да еще чаю на ночь нахлесталась, потому что перед этим наелась винегрету с солеными огурцами и квашеной капустой, и вид у нее теперь, как у китайского подводника – глаза узенькие-узенькие, заплывшие-заплывшие, а щеки, наоборот, желтые-желтые и раздутые-раздутые, – и ботинки надела не те: во-первых, жмут, во-вторых, как-то на редкость неудачно пережимают ногу повыше щиколотки, от чего нога похожа на бледную перетянутую толстую сардельку, а навстречу ей в коридоре попадается Павел Петрович и говорит: «Вы сегодня особенно прекрасно выглядите, Татьяна Алексеевна!»

По мнению авторов умных книг, Тата должна возрадоваться, посмотреть на себя глазами Павла Петровича и не найти в себе ни одного недостатка, но она-то знает, что их тьма! И вряд ли Павел Петрович ослеп, оглох, потерял обоняние, осязание и разум, ибо только в таком состоянии можно все эти недостатки не заметить!

Нет, Тата не любила комплименты и не умела им радоваться!

И муж никогда ей не говорил, сколь она прекрасна.

Он был двадцать лет на ней женат, и двадцать лет его комплименты выглядели следующим образом: она спрашивала, хорошо ли выглядит. Он отвечал: «Ты очень красивая женщина».

При этом он мог смотреть в окно, в телевизор, в журнал или в Тюпину книжку, если Тюпа требовал, чтобы папа ему читал.

«Зачем мне на тебя смотреть, я и так знаю, что ты красивая!..»

В переводе на нормальный женский язык это означает – отстань от меня.

И Тата отставала. Приучила себя отставать…

Под ногами было скользко и как-то не слишком надежно, а Тата на каблуках, и теперь перед ней стоял практически неразрешимый вопрос – взять Олега под руку или не брать.

Не взять – можно животом плюхнуться в жидкую, размолотую ногами кашу.

Взять – не будет ли это слишком фамильярно и не подумает ли он чего!

Сорок лет – это прекрасный возраст женственности и осознания себя в этом мире. Тата решительно не могла понять, осознала она себя в своей женственности или пока еще нет.

По всей видимости, нет.

Тут – на мысли о женственности – она и поскользнулась, и Олег ее поддержал. Он поддержал ее совершенно естественно, и Тата сказала себе, что это нормально, не мог же он позволить ей плюхнуться! И руку свою на ее локте оставил тоже совершенно естественно, и Тата сказала себе, что это нормально, а вдруг она опять поскользнется!..

– Вы любите весну?

– А? Весну?

Она понятия не имела, любит весну или не любит. Как не имела понятия, любит ли она человечество в целом. Весной она любит весну, зимой любит зиму. Любит, чтоб на Новый год был снег, морозец и чтоб в Боженке на участке бенгальские огни втыкали в сугроб, и чтобы за нос щипало. В октябре любит запах дыма, опавших листьев, подмороженных яблок, которые, если надкусить, оставляют во рту холодный винный вкус. Летом любит, чтоб было жарко и чтоб можно было носить сандалии с открытыми пальцами – тогда виден красный лак на ногтях – и длинные льняные сарафаны, и чтоб теплый ветер непременно трепал подол! А весной…

Весной ей всегда тревожно, и ничего с этим нельзя поделать.

И сейчас ей тревожно от его руки, от его золотистых глаз, от того, что он рядом, такой высокий, незнакомо пахнущий, в распахнутой куртке!..

Зачем он спрашивает?.. И так все ясно.

– Я люблю Пасху, – сказала Тата, чтобы не отвечать про весну. – Мы всегда куличи печем. Это семейная традиция. Я как раз сейчас должна метаться по магазинам и покупать муку, изюм и масло. В куличи нужно очень много масла. И это очень долгая история – куличи, а я вместо этого, видите, с вами иду к вашему другу!

– Во-первых, я счастлив, что вы идете со мной к моему другу. А во-вторых, куличи можно и в булочной купить. Зачем вы их сами печете?

– В магазине? – переспросила Тата и засмеялась.

Покупать куличи в булочной казалось ей дикостью.

Бабушка Татьяна Львовна говаривала, что чем покупать кулич в магазине, лучше тогда совсем без него!..

Еще Татьяна Львовна говорила, что весь смысл кулича в том, что пекут его с любовью, с радостью, предвкушая еще большую пасхальную радость, а вовсе не в том, чтоб в какой-то определенный день весны взять да и съесть кусок сдобной булки! Ее можно и просто так в любой день съесть, без всякой Пасхи!

А еще Татьяна Львовна говорила, что даже в войну, в эвакуации, когда ничего невозможно было ни купить, ни достать, как-то ухитрялись, меняли на молоко, муку и масло последние вещички или немудреное прабабушкино золото, полученное в наследство, только куличи все равно пекли. И не было за годы войны ни одной Пасхи без кулича!

А еще Татьяна Львовна утверждала, что для этого тайного и многотрудного дела все женщины семьи должны собраться вместе, все должны поучаствовать и все должны думать о любви. И только в этом случае кулич получится такой, каким ему должно быть, – пышный, легкий, пропеченный, с глянцевыми спинками запекшихся изюминок на высокой золотистой маковке.

И все это она рассказала Олегу, радуясь тому, что он слушает так внимательно, с таким искренним интересом, и ей даже жалко стало, когда он вдруг придержал ее за руку и сказал:

– Мы пришли.

С жестяной крыши над крылечком потоком лилась вода, прямо на голый обмороженный куст, каждая веточка была в ледяном панцире. По трубе скатывались оттаявшие льдины, вылетали на тротуар и рассыпались под ногами, как осколки битого стекла. В окошках, забранных чугунными старинными решетками, горел уютный свет и двигались какие-то тени.

– Заходите, Тата. Там внизу тоже интересно, но мы сначала пойдем повыше.

Оставляя мокрые следы на чугунной ажурной лестнице, почему-то напомнившей Тате пьесу Островского, они поднялись на второй этаж.

Олег открыл дверь. Меланхолически прозвонил колокольчик, и они оказались в тесно заставленной комнатушке с высоким сводчатым потолком.

– Да, да! – прокричали откуда-то. – Я слышу!

На стенах висели светильники в виде купидонов и виноградных гроздьев. С потолка низвергались люстры таких размеров, что нижние тонкие стеклянные лепестки почти касались темного паркетного пола. Какие-то эскизы навалены кучей в углу, а на столе с потертой кожаной крышкой валялись свернутые в трубку рисунки, стоял старинный чернильный прибор – одной крышки не хватало, и из чернильницы торчали карандаши, – и ноутбук примостился рядышком, и допотопный черный телефон на стене.

Тата думала, что он тоже продается, но в этот момент он вдруг позвонил – громким, требовательным, залихватским звоном!

Здесь было удивительно тепло и пахло пылью, сухими цветами и, пожалуй, полиролью.

– Нравится? – тихонько спросил Олег.

Тата покивала. Глаза у нее горели.

Она стала разматывать шарф, и Олег тихонько взял его у нее из рук и положил рядом со своим рюкзаком на кожаный обшарпанный диван, стоявший при входе.

Телефон позвонил-позвонил и перестал.

– Я же сказал, иду! – нетерпеливо повторил тот же голос, и теперь Тата поняла, что он доносится откуда-то сверху. – Я здесь! И звонят, и звонят!.. И идут, и идут!..

Со стремянки, широко расставившей латунные ноги в дальнем конце этой необыкновенной комнаты, у самого окна, спустился лохматый молодой человек в очках. В руках у него был купидон, держащий свечной рожок.

– Ага, – сказал молодой человек с удовольствием, – вот это кто!..

– Привет, – поздоровался Олег. – Тата, познакомьтесь, это Игорь, мой приятель. Мы вместе в институте учились. А это Татьяна, моя… коллега. Мы просто гуляли и решили к тебе зайти. Нам ничего особенно не нужно, так что ты не обращай на нас внимания.

– Как же мне не обращать внимания, когда ты приводишь ко мне таких красивых женщин, – лохматый Игорь поклонился Тате. Свитер болтался и шевелился на нем, как будто снятый с человека примерно раза в два больше. – Да еще без предупреждения!

– Здравствуйте! – весело поздоровалась Тата.

Почему-то этому очкастому, отвесившему ей комплимент, она моментально поверила.

– Значит, вы гуляете? И просто так зашли? Ни за что не поверю! Наверняка не просто гуляете и не просто зашли! Скажите, прекрасная Татьяна, может быть, вам все-таки что-нибудь нужно? Может быть, вы художник и оформляете дом какого-нибудь нувориша, и вам понадобилось нечто особенное? И мой друг вспомнил обо мне, бедном хранителе старины и любителе всякого хлама, и привел вас сюда?

Он трепался как-то так, что Тата моментально простила ему и «прекрасную Татьяну», и подозрение в том, что она «художник».

– Смотрите, какой чудный купидончик! – И он жестом фокусника сунул к самому ее носу бронзовую фигурку. – Обратите внимание, как он лукав и в то же время мудр! Стрела купидона никого не поражает напрасно, не так ли, мой бедный друг? – Это было сказано Олегу. – Нет, что ни говорите, а модерн был лучшим из направлений в искусстве!

– А по-моему, нисколько он не мудр, – заметила развеселившаяся Тата и взяла купидона, оказавшегося на удивление тяжелым, из рук лохматого и очкастого. – Да и вообще это просто бронзовая поделка, и хороша она только тем, что отлили ее в девятисотом году!

– В девятьсот восьмом, – поправил лохматый с удовольствием, сложил на груди костлявые руки и подбодрил: – Продолжайте, продолжайте!

– Точно так же, как этот купидон, хороши кобальтовые чашки Ломоносовского завода из сервиза моей бабушки! Лет через пятьдесят о них будут говорить, что это произведение искусства украсит собой любую коллекцию! Художники-реалисты середины пятидесятых годов двадцатого века нашли свой способ выразить протест диктатуре – посмотрите, как глубок этот синий цвет! А какова золотая окантовка! Ее ширина составляет ровно семнадцать миллиметров, и что это, если не намек на пролетарскую революцию семнадцатого года?

– Браво! – одобрил лохматый и, обратившись к Олегу, добавил: – Не только красива, но и умна!..

И Тате это было приятно.

– Ну, хорошо же! – Лохматый взял у нее из рук купидона и сунул на заваленный всякой всячиной подоконник. – Шут с ними, с заводскими образчиками литья! А посмотрите вот на это! Вот про это вы никогда не сможете сказать, что это так же хорошо, как кобальтовые чашки вашей бабушки! Венецианское стекло, семнадцатый век. Подлинник, хотя, конечно, многое пришлось восстановить. – Он за руку подвел Тату к низвергающейся с потолка люстре. – Посмотрите, посмотрите! Тут ведь дело не в том, что цена ей – полмиллиона! А в том, как много она повидала на своем веку! Вы только представьте себе! Она висела в какой-то зале – судя по ее размерам, огромной зале. В каком-то доме – судя по ее богатству, в состоятельном доме! Под ней танцевали, принимали гостей, целовались, ссорились, мирились, на ее подвески капал воск многочисленных свечей! Под ней проходили лакеи, пробегали дети, проносили усопших!.. А теперь она здесь, у меня, и, видит бог, как мне не хочется с ней расставаться!

– Вы ее продаете?

– Я надеялся, что не продам так быстро, – сказал лохматый почти печально. – Но покупатель уже есть, так что…

И он махнул рукой, словно сожалея о том, что получит полмиллиона за свою необыкновенную люстру.

В каморке лохматого они пробыли долго, при этом хозяин то и дело обращался к ним обоим сразу, как бы объединяя их, и на Ордынку Тата с Олегом вышли гораздо более близкими людьми, чем вошли в магазин.

На улице синели зыбкие весенние сумерки, сильно похолодало, под ногами хрупал ледок, и воздух стал колким, утратившим дневные запахи оттаявшего города.

– Господи, – спохватилась Тата, – какой ужас! Сколько времени?

– Без… – он посмотрел на часы, – без двадцати шесть.

– Как шесть?! Я давно должна быть дома! У меня куличи!

– Да-да, я помню, – согласился Олег. – Вы всегда их печете, потому что глупо покупать их в магазине. Так сказала ваша бабушка.

– Вы что, смеетесь?

– Ни в коем случае! Поужинать со мной вы, конечно, не согласитесь? Даже если я пообещаю вам заказать на десерт кулич?

– Мне срочно нужно домой, Олег, – твердо сказала Тата. – Спасибо за экскурсию, но сейчас мне правда нужно ехать!

Как-то так получилось, что они уже добежали до ее машины, а казалось, что до магазина шли довольно долго.

Тата глупо потрясла его руку, открыла дверь, пролезла на водительское место – лезть было очень неудобно, соседняя машина стояла слишком близко, и Тате пришлось извиваться, как индийской женщине во время исполнения танца живота.

Он придержал ее дверь.

– Можно, я вам позвоню?

– Зачем? То есть, конечно, конечно, звоните, я всегда на месте, с девяти до шести.

– Можно я позвоню вам, Тата?

Она перестала метаться, отводить глаза и производить массу совершенно лишних движений. И посмотрела на него из машины – снизу вверх.

В конце концов, что ей терять?!

Ей сорок лет, и она знает о жизни все.

Ее муж пропадает в командировках, и она почти точно знает, что, вернувшись в очередной раз, он объявит, что вернулся в Москву, но не к ней, все кончено, у него теперь своя жизнь, у нее своя, и ей казалось, что она к этому почти готова.

Ее дети почти выросли, чуть-чуть, и она перестанет быть им нужна, у них и сейчас уже свои интересы.

Почему бы нет?..

И она разрешила:

– Позвоните, – и тут же устыдилась, что ломалась так долго и устроила из совершенно пустякового дела какую-то канитель.

Всю дорогу до Боженки она пребывала в задумчивости, вспоминала свое «свидание» в мельчайших подробностях, так же, не выходя из задумчивости, купила в сельском магазинчике все, что нужно для куличей, и, подъехав к воротам, решила, что все-таки позвонит.

Зачем так мучиться? Лучше задать вопрос и получить ответ.

Решительной рукой она достала телефон и нажала одну кнопку.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети, – сообщил ей телефон. – Попробуйте перезвонить позже».

Телефону не было никакого дела до того, что решиться перезвонить трудно, и еще неизвестно, решится ли она.

Подумав, она набрала совершенно другой номер.

– Здравствуйте, – сказала она, когда ей ответил женский голос, – можно попросить Максима Владимировича?

Женский голос уверил ее, что Максим Владимирович ответить не может, зато Тата может оставить сообщение, и Максим Владимирович, когда сможет…

– Спасибо, – не дослушав, поблагодарила Тата, нажала «отбой» и еще немного посидела, не открывая дверь. Ей не хотелось выходить. Потом пропела: – О, сколько их упало в эту бездну, отверстую вдали, настанет день, когда и я исчезну с поверхности земли…[1]

И полезла вон из машины.

На дорожке с одной стороны подтаяло, а с другой, наоборот, подмерзло, каблук у Таты подвернулся, и она чуть было не упала со всеми пакетами, которые тащила в обеих руках.

Когда она добралась до крыльца, дверь в дом распахнулась так, что со всего размаху ударилась о стену и начала медленно закрываться, а в проеме показалась огромная ушастая башка. Башка покрутилась из стороны в сторону, акулья пасть растянулась в совершенно ангельской улыбке, и на крыльцо выдвинулась Ляля. Твердый, длинный, упругий хвост заработал, попадая по стенам и сотрясая их до самого основания.

– Марш домой! – велела Тата. – Заходи обратно, ты весь дом разнесешь своим хвостом!

Ой мамочки, сказала Ляля, как хорошо, что ты приехала, вот счастье-то! Дай я тебя поцелую!

И она прыгнула на Тату. От прыжка дом покачнулся, как во время землетрясения, и далеко-далеко, может, в подполе, а может, на соседней железнодорожной станции что-то упало и разбилось.

– Ляля, у меня руки заняты! Ляля, прекрати лизаться! Дай мне поставить сумки, и мы с тобой поздороваемся!

Ляле некогда было ждать. Она радовалась, как дитя.

Должно быть, небольшой трицератопс, завидев археоптерикса на верхушке каменноугольного древовидного папоротника, подпрыгивал так же жизнерадостно и живо, и стволы доисторических деревьев так же содрогались до основания.

Пятнистая зелено-коричневая, в цвет камуфляжа американского морского пехотинца голова размером примерно с две человеческие поддевала руку хозяйки, чудовищная пасть расплывалась в счастливой улыбке, лапы, напоминавшие те самые стволы доисторических деревьев, клацали по гладким доскам веранды.

– Ляля, дай мне войти!

Ну, подожди, приговаривала Ляля, глядя умильно и умоляюще, сначала поговори со мной! Где ты была так долго?! Я тебя прямо заждалась! Вот смотри, я сейчас брякнусь на спину, а ты почеши меня немножко, пожалуйста, а? Прямо тут, на крылечке! Пока тебя никто не отвлек! Ты меня будешь чесать, а я тебе расскажу, как я жила весь этот длинный день! Ты же была на работе и наверняка очень соскучилась по своей собаке и думала о ней каждую минуту! Да? Да? Да?

Розовый язык такой длины, что было совершенно непонятно, как он помещается даже внутри такой гигантской пасти, высунулся, Ляля прицелилась хорошенько и…

– Ляля! Нельзя! Ты же знаешь, что я этого не люблю!

– Мам, ты чего орешь?

– Если бы хоть кто-нибудь вышел и помог мне с сумками, я бы не орала!

Тёма перехватил у нее пакеты. Он что-то жевал, был босиком и в одной майке, а на улице острый весенний морозец.

– Тёма, немедленно иди в дом! Ляля, на место!

– Дай сумки-то!

Ляля в это время прилегла на передние лапы, шевельнула задом, приготовляясь, и скакнула на Тату. Но Тата была готова. Одновременно с Лялей она прыгнула в сторону, и могучая, литая, вся состоящая из мышц туша приземлилась на пол. Веранда затрещала и, кажется, заходила ходуном.

Пока Ляля с горестным недоумением оглядывалась и соображала, почему у нее не получилось обнять хозяйку и изо всех сил прижать ее к своей любящей груди, Тате удалось заскочить в дом.

Следом, толкаясь, влетели Тёма с Лялей.

– Тата, почему ты так поздно?! Ты же еще днем сказала, что выезжаешь!

– Меня с работы не отпустили, мама, – соврала Тата, а Ляля забежала сбоку и опять лизнула ее в лицо. Розовый горячий язык прошелся по всей хозяйкиной физиономии, от уха до уха.

Ну и на том спасибо. Обнять не удалось, так хоть вылизать! По крайней мере, теперь будет пахнуть хорошо, а то несет невесть чем – духами, сигаретами, гадость какая!

На пороге огромной кухни, переделанной из трех комнат старого дома, показалась бабушка в лиловом брючном костюме, с накрашенными губами и мундштучком. В мундштучке дымилась пахитоска.

Мать тут же сделала недовольное лицо и помахала рукой, разгоняя бабушкин дым.

– Тата, собака совершенно распустилась! Зачем ты разрешаешь ей лизаться?!

– Я не разрешаю, – буркнула Тата.

– Я прочитала в газете, что собаки – разносчики всех болезней! То есть нет такой болезни, которую не разносили бы собаки! А она у вас валяется, где хочет, да еще лижется! Немедленно ступай умываться! Иначе я не стану с тобой здороваться.

– Мама, когда вы приехали?

– Давно, – сказала мать и дернула плечом.

Из этого следовало, что, как всегда, ее бросили одну, наедине с ведром куличей и кучей детей, как будто она не человек, а прислуга, и никто не обращает на нее внимания, и помощи ни от кого не дождешься.

– Я тебе сейчас помогу, – заспешила Тата. – Ты тесто уже поставила?

Мать ничего не ответила. Значит, не просто обижена, а обижена всерьез.

Сейчас придется умолять, упрашивать, каяться, так или иначе мириться, ибо, не помирившись, нельзя печь куличи!..

– Бабушка, а ты?

– Я?! Разумеется, я не разрешаю вашей собаке на меня прыгать и тем более лизать! Я читаю газеты и знаю…

– Да я не о собаке! Ты когда приехала и кто тебя привез?

– Я приехала полчаса назад, – отчеканила бабушка. – Меня привез Володя. Вот образцовая семья. Никаких собак. Никаких болезней. Дети учатся во французской спецшколе, и еще к ним ходит преподаватель китайского языка. И Володя, между прочим, не пропадает в командировках.

– Мама, – торопливо вмешался Тёма, – у нас сочинение по Чехову. Рассказ называется «Студент». Я нич-чего не понял! Давай ты прочтешь и напишешь! То есть мы вместе напишем, я хотел сказать.

– О господи, – пробормотала Тата.

– Тата, я не могу найти формы! Где формы для куличей?

– Мама, зачем тебе формы, если ты еще не ставила тесто?

– Я хочу их помыть. Заранее. И откуда ты знаешь, что я не ставила тесто?

Тата, на ходу засовывая ноги в шлепанцы, подбородком показала на стол.

– Ничего нет, – сказала она и принялась выгружать из пакетов еду в холодильник. – Ни муки, ни кастрюль, ничего. Если бы ты уже поставила тесто, все вокруг было бы в муке и грязной посуде!

– Подумаешь, какая дедукция!

– Мам, можно я Ляльке на голову шапку надену?

Младший сын Тюпа показался из-за диванной спинки и опять пропал за ней, залег в засаду. Телевизор работал на спортивном канале. Тюпа признавал только мультики и спорт.

– Зачем Ляле шапку?!

– Бабушка Таня, – так ее дети называли прабабушку, чтобы легче было разбираться, где просто бабушка, а где «пра», – сказала, что уши нужно беречь, а то они застынут и будет мутит! А собака ходит без шапки!

– Какой… мутит?!

– Это такая болезнь ухов, – охотно пояснил Тюпа и опять показался из-за дивана. Тата наконец сообразила, почему он не вышел ее встречать.

Там, за диваном, он ел шоколад, что было ему категорически запрещено ввиду сильной аллергии.

Тюпа ел шоколад, прячась за спинку дивана, и рот у него был перемазан, и руки, и даже волосы немного. Тюпа всегда все делал с увлечением – ел, спал, читал, пачкался!..

В этом он был похож на своего отца, который нынче пропадает в командировках.

– Болезнь ушей называется «отит», – отчеканила Тата. – Шоколад тебе нельзя! Ты что, этого не знаешь?! Завтра будешь весь чесаться! Мама, кто привез ему шоколад?!

– Я привезла, – объявила бабушка откуда-то из глубины дома. – Ну и что?

– У него аллергия!

– Такой болезни не существует, – твердо сказала бабушка. – Это все выдумки. Существует только неправильное питание и родительская безалаберность!

Тата, покопавшись в специальном «аптечном» ящике стола, сунула Тюпе таблетку от аллергии и стакан с водой, а недоеденную плитку отобрала.

Тюпа заныл, и Ляля немедленно взгромоздилась к нему на диван – утешать.

– Тата, прогони собаку! Собака и ребенок не могут сидеть на одном диване! У нее глисты, и у него тоже будут глисты!

Тата рассеянно доела надкушенную, теплую, подтаявшую Тюпину плитку.

– У него будут не глисты, а аллергия. Прямо завтра. Бабушка, ему нельзя шоколад. Не привози больше, пожалуйста! Если хочешь его угостить, привези, не знаю, яблок, что ли!..

– Я не люблю яблоки! Я шоколадку люблю!

– Мам, этот рассказ «Студент» всего три страницы! Ты его быстро прочтешь!

– А Сережа? – спросила Тата у матери. – Уехал?

– Они с Лерой поехали в магазин. – Мать пожала плечами. – Они приехали, заглянули в твой холодильник и… в общем, поехали в магазин.

Значит, сестра обнаружила, что у Таты есть нечего, и теперь ликвидирует прорыв. Очень на нее похоже.

– А Сашка с Машкой? – Так звали племянниц.

– Они наверху.

– Что они там делают?!

– Они копаются в твоей косметике, мам, – сказал Тёма совершенно равнодушно.

Тата посмотрела на него. У него было такое лицо – вот-вот расхохочется!

– А что делать, мам? Если выгнать их из твоей косметики, они влезут в мой компьютер!

В это время входная дверь распахнулась, что-то грохнуло, Ляля бабахнула чудовищным лаем, как будто пушка выстрелила, скатилась с дивана и тяжелой рысью понеслась к выходу. Мать уронила в раковину жестяную форму. Тюпа заверещал и запрыгал на одной ноге – кажется, в телевизоре кто-то кому-то забил гол.

Светопреставление и всеобщее смятение.

Ничего не случилось. Просто сестра с мужем приехали из магазина.

Пока Тата целовалась с Лерой, Ляля от души вылизывала их обеих под громкие протесты матери и бабушки. Сверху скатились девчонки – кажется, губы у них были накрашены – и моментально переключили Тюпин спорт на сериал «Очарованные в лесу», а может, «Дора Фрукт, расхитительница садов», и Тюпа задал им жару.

Следом за Лерой в дверях показались двоюродная сестра Шура, ее муж, тот самый Володя, что привез бабушку, и их сын Даниил.

Ляля снова забрехала, так что стены заходили ходуном.

Двоюродную сестру Шуру, а также Даниила с Володей Тата терпеть не могла.

Тата терпеть не могла, а бабушка обожала.

С точки зрения бабушки, только они из всей семьи жили «правильно».

– Гос-споди, – сказала Шура с порога, – гос-споди, что здесь происходит? И какая вонь! Гос-споди, как воняет этой собакой!..

– Мама! – перекрикивая шум, с лестницы заорал Тёма. – Я пока на компьютер пойду! А ты рассказ прочитаешь, да?

– Татьяна Львовна, как вы все это выносите? – Дядя Володя, брезгливо переставляя длинные ноги в каких-то невиданных волосатых брюках, подошел к бабушке и почтительно ей поклонился. Сверкнула его лысина.

– И не говорите, Володя! В моем возрасте уже не под силу весь этот Содом с Гоморрой! Каждый год я говорю себе, что уж в следующем точно не поеду, но Пасха, как же не ехать!..

– Приезжала бы к нам в Марьино, бабушка, – сказала Шура.

Она слегка поцеловала Тату, на Леру не обратила вообще никакого внимания, Сереже кивнула и как была, в теплых ботах, решительно двинулась к телевизору и выключила «Очарованных в лесу», а может, «Дору Фрукт, расхитительницу садов». А пульт от телевизора сунула себе в карман, словно в сейф заперла.

Девчонки заверещали, но Шура была непреклонна и к тому же обнаружила их накрашенные губы.

– Что это такое?! – взревела Шура так, как будто бульдозер завелся. Даже бесстрашная Ляля, не боявшаяся никого и ничего на свете, стала сдавать задом, пока не уперлась Тате в ноги.

Шура взяла обеих малолетних преступниц за подбородки и повертела их головы из стороны в сторону. Девчонки таращили испуганные глаза и покорно вертели.

– Марш умываться! Вы выглядите, как… как женщины легкого поведения!

Девчонки одновременно моргнули.

– Где вы взяли эту гадость?! Кто вам разрешил?!

– Шурочка, успокойся, – фальшивым голосом сказала Тата, – это я им разрешила. Мы просто баловались.

Шура выпустила девчонок, которые проворно, как кошки, стали улепетывать по лестнице на второй этаж.

– Как?! Ты разрешаешь девочкам пользоваться косметикой?! Позволь, но в десять лет это совершенно недопустимо!

– Шура, не переживай! – бодро сказал Сережа, Лерин муж и по совместительству отец преступниц. – Ничего страшного не происходит!

– Как это не происходит?! Ты же отец! Детей нужно держать в узде, спроси у Владимира!

Дядя Володя несколько раз согласно кивнул.

– Даниил и Арсений никогда этого себе не позволяли!

– Если бы Даниил и Арсений красили губы, это была бы действительно катастрофа, – громко сказала Лера, которой было наплевать на Шуру с Володей. – Мам, что ты возишься с этими формами? Отстань от них! Давай быстренько соорудим ужин, всех накормим и разгоним спать.

– А куличи? – с робкой надеждой на избавление спросила мать.

Возиться с тестом ей не хотелось – она вообще терпеть не могла домашние дела, – но сейчас она уже совсем приготовилась исполнять свой долг, и Лерино предложение словно избавляло ее от неминуемого восхождения на костер!

– Куличи мы с Татой поставим без вас!

– Как?! Ночью?!

– А хоть бы и ночью!

Спорить с Лерой никто не осмелился – уж такая она уродилась, что с ней никогда никто не спорил. Даже в детском саду на утреннике она объявляла воспитателям, что изображать лошадку не станет, зато будет изображать белочку, и заставлять ее никто не решался.

Бабушка, и та относилась к ней с осторожным уважением.

Тата всегда думала, что, если бы у нее была какая-то другая сестра, она, Тата, должно быть, давно бы уж совсем пропала!..

В один момент Лера соорудила ужин, рассадила сначала детей – «мама, я не буду мясо, я хочу йогурт и сыр!» – потом выгнала детей и рассадила взрослых.

– Лерочка, ты же знаешь, что картофель на ночь вреден!

– Не ешь, бабушка.

– И салат не досолен!

– Возьмите соль и посолите, Владимир!

– Лерка, у нас на плите что-то горит!

– А! Выключи, я забыла под сковородкой газ погасить.

Наступил некий тайм-аут. Дети возились на втором этаже, оттуда доносились их вопли и тяжелые прыжки Ляли, как будто там учили бегемота прыгать с тумбы на тумбу. Взрослые чинно ели и беседовали о том, какая холодная нынче Пасха, и весны теперь стали не те, и продукты опять подорожали, а муку для куличей следует брать только французскую, потому что у нашей помол нехорош.

Тата жевала и думала об Олеге и о том, как она сегодня гуляла по Ордынке.

И еще она думала о люстре, которая низвергалась с потолка и доставала почти до пола, как сверкающий хрустальный водопад, и о том, что эта люстра наверняка была свидетельницей удивительных событий.

Еще она прикидывала, рассказать Лере о том, что она была почти что «на свидании», или не рассказывать.

Рассказать очень хотелось.

Но тут выдвинулась бабушка. Она выдвинулась во фланг, развернула знамена, пришпорила скакуна и понеслась.

– Тата, где твой муж? Я же тебя спрашивала, будет ли он на Пасху дома, и ты сказала, что непременно будет!

Глаза Шуры зажглись любопытством, а лысина дяди Володи порозовела от удовольствия. Надвигался скандал или, по крайней мере, теплое семейное разбирательство, а что может быть интересней?..

– Бабушка, я ничего такого не говорила! Он улетел на Север и вряд ли успеет вернуться к воскресенью.

– Как?! На Новый год он тоже не успел вернуться!

– Ты все забыла! На Новый год как раз успел.

– Но прилетел тридцать первого числа, а улетел второго или третьего! Я ничего не забываю, потому что принимаю капли для головы.

– Он занят, бабушка, – быстро сказала Лера. – Ты же знаешь, какие у него дела.

– Я знаю, что у него есть семья и дети, – величественно возразила бабушка и вставила пахитоску в мундштучок.

Тата подскочила и подала ей пепельницу. Мать смотрела несчастными глазами – ей не хотелось, чтоб в семье были проблемы, которые она никогда не умела решать, и жалко было Тату.

– У него семья, дети, а он пропадает непонятно где! – продолжала бабушка. – Мальчики совершенно отбились от рук.

– Никто не отбился.

– И собака делает все, что хочет! Еще, боже избави, ты начнешь на свидания похаживать!

Тата уже начала «похаживать», но знать об этом никому не полагалось.

– Я думаю, – вступила Шура, – что они разводятся. Так всегда бывает. Семья всегда узнает последней.

– Типун тебе на язык, Александра! Если они разведутся, дети умрут с голоду.

– Никто не умрет!

– Тата, не обращай внимания. Налей мне лучше чаю.

– Мама, не переживай.

– Вы и вправду разводитесь?

– Конечно, нет! – воскликнула Тата, но как-то не слишком уверенно, и ей показалось, что все за столом услышали эту неуверенность в ее голосе. – То есть я думаю, что мы не разводимся.

– А что думает на этот счет твой муж?

Тата не знала, что именно он думает.

Если б им удалось поговорить, наверное, она бы знала, но телефон у него все время выключен, а когда он прилетает в Москву, ему недосуг разговаривать с Татой.

Так уж получилось.

– Н-да, – протянул дядя Володя и пробарабанил пальцами по столу какой-то марш. – Разводы катастрофически сказываются на детях. Ка-таст-ро-фически!

– Катастрофически, – подтвердила Шура, которая никогда в жизни не разводилась.

– Мальчикам особенно нужны дисциплина и послушание. Только дисциплина и только послушание! Если, конечно, мы хотим вырастить мужчин, а не этих современных… хлюпиков. Мой сын Арсений в этом смысле подает самые радужные надежды.

– В смысле дисциплины и послушания? – уточнила Лера. Она чай не пила, таскала из тарелки овощи и салатные листья. Сейчас она жевала петрушку, которая свешивалась у нее изо рта, как у ослика Иа.

Может, именно из-за петрушки всем показалось, что она дразнит розового дядю Володю.

Дядя Володя из розового перелился в красный цвет и отчеканил, глядя поверх Лериной головы:

– Именно в этом смысле, дорогая! Вас с Сергеем это также должно волновать, потому что вы воспитываете девочек, будущих матерей!

– Ну, отцов-то вы уже воспитали, как мы все поняли!

– Арсений – это моя гордость. Даниил гораздо, гораздо более расхлябанный молодой человек. Его захлестнула среда и эта невыносимая компьютерная культура! Он играет в игры!

– Это нормально, – сказал Лерин муж. – Если только он не делает этого сутками.

– Я отвожу ему для занятий на компьютере ровно сорок пять минут. – Дядя Володя окинул родственников победительным взглядом – вот какой хороший и внимательный родитель. – За это время он может сыграть несколько прекрасных партий в шахматы на специальном шахматном сайте! А он играет в войну!.. И мне пришлось принять радикальные меры. Я лишил его компьютера.

– Как?!

– Он же взрослый, – жалобно сказала Тата. – Ему же… сколько? Пятнадцать? Или уже шестнадцать? Как можно лишить его компьютера? Он же не Тюпка!

– Гос-споди, ты все называешь своих детей этими собачьими именами?

– Шурочка, позволь мне закончить. Никакого компьютера. Никаких стрелялок. Ничего такого, что развращает молодого человека.

На лестнице произошло какое-то шевеление, и Тата, задрав голову, посмотрела вверх. По балкону второго этажа, куда выходили двери спален, кто-то прошел и остановился на площадке.

Тата подумала, что детям давно пора спать, и тут же забыла об этом.

– Даниил заканчивает десятый класс и поедет доучиваться в Воронеж.

Лера перестала жевать петрушку.

– Зачем?!

– Моя сестра заведует там школой-интернатом. Даниил, как зарекомендовавший себя не с лучшей стороны, будет там учиться дисциплине и самостоятельности.

– Сдали бы вы его в Москве в интернат, – сказал Сергей и поднялся из-за стола. – Чего в Воронеж-то тащить!

– Ты не понимаешь. Там он будет под присмотром, и потом, чем дальше от Москвы, тем меньше соблазнов!

– Компьютер и в Африке компьютер, не то что в Воронеже! Или вы думаете, что компьютеров нет именно в Воронеже, что ли?! – с досадой перебил Сергей.

Казалось, он хочет сказать что-то такое, чего говорить ни в коем случае нельзя, особенно за семейным столом, и сдерживается только из соображений политкорректности.

А может, потому, что Лера из-под стола показывает ему кулак.

– Да, – сказала мать. – Бедолага. Мальчишки в этом возрасте такие… трепетные. Им так нужны мама с папой, а вовсе не интернат.

– Дорогая, – перебила бабушка. – Я уверена, что родителям виднее. Кроме того, Владимир совершенно прав относительно дисциплины. Она необходима.

Тата думала, что, если бы так получилось и ее муж вдруг сию минуту приехал домой, все моментально встало бы на свои места.

Все ее родственники слушались его, как солдаты своего полкового командира. Впрочем, его трудно не слушаться.

– Все понятно, – подытожила Лера. – Мы воспитываем своих детей неправильно. Мы не отправляем их в Воронеж к сестре нашего дорогого Владимира. Тата, я пойду разбирать постели, а ты убираешь со стола. Дорогие родственники, спокойной ночи, у нас еще куличи!

Однако угомонить всех удалось только к полуночи.

Тата месила плотное, пахнущее сдобой и ванилью тесто, думала о муже, люстре и Ордынке, когда Лера, позевывая, спустилась сверху.

– Пойдем покурим?

– Подожди, я так не могу бросить. Иначе оно опадет!

Лера заглянула в ведро, над которым трудилась Тата. Готовить она никогда не умела и не любила, зато очень любила поесть.

– М-м, как пахнет! Как в детстве! Помнишь, в булочной продавали куличи и они назывались «Кекс весенний»? Из идеологических соображений?

Тата засмеялась.

– Помню.

– А помнишь, бабушка нам говорила, чтоб мы в школе ни в коем случае не рассказывали, что у нас дома пекут куличи? Мы же были пионерками!

– И комсомолками! – подхватила Тата.

Тесто, пухлое, самодовольное, словно улыбалось ей, и Тата улыбалась в ответ.

– Что, вы на самом деле разводитесь?

– Лерка!

– Ну что?

– Никто не разводится. Пока.

– Что значит – пока?

Тата перестала месить тесто, которое сразу перестало улыбаться.

– Я не знаю, – сказала Тата задумчиво. – Что-то случилось, наверное. Мы никак не можем поговорить, понимаешь?

– Нет, не понимаю. Может, он влюбился?

Тата неохотно пожала плечами.

– Мне кажется, если б он влюбился, я бы знала.

– Тогда, может, ты влюбилась?

Чтобы не смотреть на Леру, Тата посмотрела на тесто, которое теперь хмурилось.

Пасхальное тесто не должно хмуриться. Оно должно только улыбаться! Весь смысл куличей в том, что их нужно готовить… с любовью.

Никакого другого смысла нет.

– Я не знаю, – сказала Тата задумчиво. – Правда, пойдем на крыльцо.

– А твое драгоценное тесто?

– В присутствии куличей, – объявила Тата, – нельзя говорить на скользкие темы!

Лерка фыркнула:

– А что, у нас уже скользкие темы? Или ты, как дядя Володя, считаешь скользкой любую тему, отличную от шахмат?

На веранде было сумрачно и сыро, свет из окна прямоугольниками ложился на широкие доски и на оседающие потемневшие сугробы. Неожиданно потеплело, и влажный ветер казался совсем весенним.

Лера плюхнулась в качалку и вытянула ноги.

– Господи, как хорошо-то! Твой муж – великий человек!

– Почему? – рассеянно спросила Тата.

– Потому что с его деньгами он бы мог тут отгрохать виллу с колоннами и портиками! А он оставил дом столетней давности, только улучшил немного.

Тата вдруг рассердилась:

– Разве он мог вместо этого дома забабахать колонны и портики?! Кем бы он был после этого?

– Татка, что с тобой?

– Я не знаю.

– Ты влюбилась?

Сосны вздыхали, и тяжелые капли падали на крышу со смачным весенним звуком.

– Вроде бы нет. Но я так устала! Лера, я тут неожиданно обнаружила, что я замужем почти двадцать лет. Двадцать!

– Ну и что?

– Ты знаешь моего мужа, – с ожесточением сказала Тата. – Он работает день и ночь. Ему совершенно наплевать на то, что со мной происходит. Он меня не видит и не слышит иногда месяцами!..

– С чего ты взяла, что ему наплевать? С того, что он не подает тебе кофе в постель? Или не гуляет с тобой вокруг Патриарших прудов? Так он никогда не гулял, насколько я знаю! Он даже, когда за тобой ухаживал, не гулял и не подавал! И двадцать лет спустя тебя это взволновало?!

– Да нет, – чувствуя себя очень глупо, перебила Тата. – Просто мне хочется чего-то… радостного, необыкновенного, понимаешь? Ну, например, чтобы он взял и приехал вот… завтра! Или подарил мне что-нибудь необычайное! Например, вологодские валенки. Он недавно был в Вологде. Знаешь, какой это потрясающий подарок – вологодские валенки? Я просила его привезти, а он забыл.

– И подарил тебе на Восьмое марта, – подхватила Лера, – очередной бриллиант!

Тата кивнула.

– Ужасное горе, – подытожила Лера. – И кофе в постель ни разу не подал, и валенки не купил. Скотина.

– Ты что? Смеешься?

– Татка, – убежденно сказала Лера, – как бы это тебе объяснить… Есть мужчины, совершенно непригодные для оказания галантных услуг дамам. Ну, то есть непригодные решительно! Твой муж как раз такой. Он никогда не станет усыпать твою постель лепестками белых роз и гулять с тобой под дождем не станет тоже! Он работает день и ночь, такую семью содержит! Может, мама с бабушкой позволяют себе не помнить, а я-то точно знаю, на чьи денежки наша бабушка лежит в лучших клиниках, а наша мама посещает музеи Венеции! И кто дал денег на машину Шуре с Володей. И кто Сережу моего на работу устраивал! Твой муж не может одновременно петь, декламировать тебе из Петрарки и заниматься всеми этими делами!

Они помолчали.

Ветер шумел в верхушках темных деревьев, и Тата, зажмурившись изо всех сил, представляла себе, что вот сейчас откроются ворота, и на участок вползет машина, и он выйдет, немного усталый, небритый, так хорошо и знакомо пахнущий, сядет в качалку и скажет: «Не мог же я в самом деле не приехать на Пасху!»

Что-то стукнуло, проскрипело, и Тата открыла глаза.

– Что это?

– Где?

– Какой-то шум.

Лера прислушалась.

– У тебя галлюцинации.

– Нет у меня галлюцинаций! Там кто-то ходит!

Лера выбралась из качалки, подошла к перилам веранды и приставила руку козырьком ко лбу, на манер капитана на мостике океанского лайнера.

– Никого нет! – объявила она, повернулась, подтянулась на руках и уселась на перила. – И все-таки скажи мне, зачем ты с ним поссорилась? Ведь такого быть не может, чтобы он с тобой поссорился!

Тата пожала плечами. Хорошо, что темно, и только прямоугольники желтого домашнего света лежат на сугробах.

Хорошо, что темно, иначе Лерка бы точно увидела, что она покраснела.

– Я сегодня… на свидание ходила.

– С кем?!

– Так, ни с кем.

– Одна то есть ходила?

– Лера! Он из нашего офиса, очень симпатичный. Он пригласил меня в какой-то антикварный магазин, и мы там рассматривали люстру.

Лера помолчала, а потом сказала:

– Прекрасно.

Голос у нее был расстроенный.

Семья сестры казалась ей незыблемой и надежной, самой настоящей, словно сделанной из чего-то очень прочного, ну, хоть из гранита.

И как бы скучно это ни звучало, в этом был смысл и главная сила – они есть, они вместе, они никогда не расстанутся, потому что это невозможно.

И точка.

А тут такие перемены!.. Да еще какие-то люстры и кавалеры из офиса!

Они вернулись в дом, и Тата опять принялась за куличи, а Лера, ничем ей не помогая, все смотрела и смотрела в окно.

Утром и произошло событие, взбудоражившее весь дом.

Из бабушкиной спальни пропал бриллиантовый прабабушкин крест.

Бабушка совершенно точно помнила, что вечером он был с ней – она никогда его не носила ввиду его исключительной тяжести, – но никогда и не расставалась. Крест висел на нефритовых четках, которые бабушка почти не выпускала из рук, и все помнили, что за столом четки и крест лежали рядом с бабушкиной тарелкой.

Перерыли все, даже ковры снимали – крест как в воду канул!

Все было забыто: Пасха, куличи, которые, накрытые кружевными салфеточками, бодро и торжественно сияли на буфете. Дети ползали под столами, двигали диваны, залезали под кресла. Им нравилось ползать и залезать, они думали, что это игра такая, а тучи все сгущались и сгущались, и Тата чувствовала, что гром вот-вот грянет.

Он и грянул.

Бабушка объявила, что крест у нее стащили как раз дети! – и нужен обыск.

Этого никто не ожидал.

Тёма со злыми слезами на глазах заорал, что, если его в этом доме считают вором, он немедленно поступит в суворовское училище, и ноги его здесь не будет, и вообще, где папа?!

Даниил меланхолично пожал плечами и сказал, что его могут обыскивать сколько угодно – он не берет чужих вещей.

Девчонки, перепугавшись за Тёму, на всякий случай заревели тоже, а Тюпа спросил, что такое обыск.

Он ел морковку и смотрел телевизор, включенный на спортивном канале.

У матери был перепуганный и несчастный вид. Лера грызла ногти, а Шура держалась за виски – пребывала в ужасе.

– Бабушка, – сказала Тата твердо, – мы не станем обыскивать детей. Наверное, мы просто плохо искали. Просто нужно поискать еще.

– Это очень дурной знак, – бабушка раздула ноздри. Голова у нее тряслась, она даже свои пахитоски не курила. – Особенно накануне Пасхи! Куда мог пропасть крест, да еще такой огромный, да еще с бриллиантами?! Если его стащили, ноги моей не будет в этом доме!

Тату вдруг осенила мысль, куда именно крест мог пропасть.

– Бабушка, а ты снотворное на ночь принимала?

– Ну конечно! А что такое?

– Ничего, – задумчиво сказала Тата. – Ничего. Лера, дай детям супу. Я… сейчас.

Она поднялась на второй этаж, обошла галерею, на которую выходили двери всех спален, и заглянула по очереди в каждую.

Потом спустилась вниз – дети сидели за столом, Лера громко и деловито командовала напряженным, звенящим голосом. Тата не пошла через столовую, а кругом, к той двери, которая выходила не на веранду, а в сад.

Этой дверью пользовались в основном летом, и еще ее муж любил выйти покурить именно на эту сторону дома. Но мужа не было, а возле двери стояли ботинки.

Одни-единственные ботинки.

Все было ясно.

– Мне нужно на чердак за пасхальной скатертью, – сказала Тата отрывисто, вернувшись в столовую. – Что бы там ни было, а Пасха на носу! Даня, пойдем, ты поможешь мне дверь открыть.

Меланхоличный Даниил покорно потащился за ней – дисциплина и послушание самое главное, – и совершенно несчастный Тёма проводил их глазами.

На чердаке было холодно и пахло сухими цветами и пылью. Огромный, темного дерева буфет, в котором Тата держала вещи «дальнего пользования» – елочные игрушки, пасхальные и новогодние скатерти, надувного тигра, с которым Тюпа летом любил плавать в бассейне, – стоял в самом дальнем углу.

Тата пошла к буфету, а Даниил остался на пороге.

Его меланхоличность как рукой сняло, он озирался даже, пожалуй, с интересом.

– Как тут у вас… красиво, – сказал он, когда Тата вытащила скатерть.

– Здесь много старых интересных вещей, – согласилась Тата. – Зачем ты взял крест, Даня? Ты же понимал, что бабушка его хватится! Причем очень быстро! Зачем?

Даниил попятился, стал отступать к двери и, пожалуй, сбежал бы, если бы Тата проворно не схватила его за руку.

– Тише, – сказала она и приложила палец к губам, – тише, тише!..

– Я не брал! – Рука у него была совершенно мокрой. – Я ничего не брал, правда!

– Даня, – Тата посмотрела в его перепуганные глаза. – Я знаю.

– Ты не можешь знать! Ты ничего не видела!

– Я не видела, но знаю. Вчера ты выходил на площадку, чтобы взять книжку, да? У нас на втором этаже книжные полки. Ты выходил и услышал, как твой отец говорит про Воронеж.

– Ты меня не видела!

– Не видела, – согласилась Тата. – Но я заходила к тебе в комнату. У тебя на подушке лежит детектив. А детективы у нас стоят только на галерее, куда выходят двери из спален.

– Ну и что? Подумаешь, детектив!

– Даня. Послушай меня. Ты взял книжку, услышал, что говорят взрослые, и решил сбежать, да? Для этого ты решил раздобыть денег. Ты дождался, пока все лягут, зашел к бабушке в комнату и взял у нее с ночного столика крест. Только ты не стал его прятать в доме. Ты знал, что в столовой мы с Лерой, ты нас слышал. Ты подождал, пока мы уйдем курить, спустился и вышел с другой стороны дома, где дверь в сад. Я слышала, как она открывалась.

– Я не брал!

– Возле той двери стоят твои ботинки. Они совершенно мокрые. Ты лазал в них по снегу и позабыл перетащить их к другой двери. Так?

Он тяжело дышал, и глаза у него были полуприкрыты, как у больной птицы.

– Я не поеду в интернат в Воронеж. – Он тяжело сглотнул. – Ни за что, никогда! Пусть он делает со мной все, что хочет! Пусть до смерти забьет, только я не поеду!

– Куда ты дел крест?

– Спрятал.

– Где?

Он посопел еще немного, а потом сказал с отчаянием:

– На яблоне! Там такая развилка и вроде дупло! Ты теперь меня выдашь, да?

Тата подумала немного.

– Нам надо спускаться, – сказала она. – Мы и так торчим тут слишком долго. И еще надо сообразить, как его вернуть, этот крест, чтоб никто не догадался!

– Ты меня не выдашь?!

– Приедет мой муж, и он точно придумает, как тебе помочь. Я обещаю, Даня. Ни в какой интернат в Воронеже ты не поедешь!

Он смотрел на Тату, не отрывая глаз.

– А… что можно придумать?

– Я не знаю. Но он всегда что-нибудь придумывает! Ты сейчас тихонько выйдешь из дому, заберешь крест из дупла и оставишь в кармане своей куртки. Я его оттуда возьму.

– Бабушка сказала, что она будет всех обыскивать!

– Не будет, – уверенно заявила Тата. – Мы успеем раньше.

Как заговорщики, они спустились вниз, где продолжались поиски и разбирательства, и Даня тихонько выскользнул в садовую дверь. Тата проводила его глазами.

Когда он вернулся и незаметно кивнул ей, она подмигнула Лере, которая вопросительно подняла брови, забрала Лялю и ушла с ней в мужнин кабинет.

А потом получилось вот как.

Потом из кабинета выскочила счастливая обласканная Ляля. На могучей шее, перевязанной розовой пасхальной ленточкой, у нее болтался бабушкин крест, вспыхивая четырьмя огромными бриллиантами.

Она подбежала к бабушке, взгромоздила на ее стул передние лапы – бабушка отшатнулась – и нежно лизнула ее в лицо.

– Батюшки-светы, крест! Крест нашелся!

И в эту же секунду со второго этажа скатился Тёма.

Он несся по лестнице и орал во все горло:

– Папа приехал!

– Как я рада, что ты приехал, Макс.

– Как я мог не приехать к тебе на Пасху?!

– Ты не отвечал на мои звонки.

В темноте он повернулся и серьезно посмотрел на нее.

– На самом деле ты не хотела меня слышать. Ты звонила просто так, потому что полагается звонить мужу, когда он в командировке. Я так не могу.

– Я так тоже не могу. – Тата ногтем чертила на его груди узоры, и там, где она чертила, шерстка вставала дыбом.

Ей это очень нравилось.

– Я думала, что ты меня разлюбил.

– Я дал тебе время отдохнуть от себя.

– Ты меня чуть было не упустил.

Он поморщился. Она не видела его лица, но точно знала, что он поморщился.

– Я не могу тебя упустить. Все это глупости, Тата. Я точно знаю, что есть единственная женщина, созданная для меня. И я для тебя единственный мужчина.

Она засмеялась и укусила его за живот.

– Да-а, единственный мужчина! А я, между прочим, на свидание ходила! Романтическое.

Он вдруг напрягся.

– Ты хочешь, чтобы я тебя ревновал?

– Ага.

– Ну тогда рассказывай.

– Если я тебе расскажу, – и Тата опять его укусила, просто так, от счастья, – ты перестанешь меня ревновать.

И тут же все рассказала – про Ордынку, про весну, про люстру. И про мимозы на Восьмое марта, и про приглашение на кофе.

– Да, – выслушав, сказал ее муж. – Плохо мое дело.

– Плохо, – согласилась Тата. Полежала молча и добавила жалобно: – Я так тебя люблю, Макс. Это просто ужас.

– И я тебя люблю так, что просто ужас.

– Ты не уезжай больше так далеко и так надолго.

– Не буду, – пообещал он, и они неожиданно много раз быстро поцеловались. – Не буду.

– Тебе нужно еще придумать, что делать с Данькой. Он такой несчастный, бедолага! Представляешь, крест украл, решил сбежать!

– Да чего там думать, – сказал Макс. Ему не хотелось разговаривать о несчастном Даньке, ему хотелось заниматься с ней любовью в пасхальную волшебную ночь, когда все наконец-то стало хорошо. – Я его пристрою в частную школу здесь, в Москве. Мы будем его забирать на выходные и приезжать на неделе.

– А так можно?

– Можно как угодно, – сказал ее муж. – Было бы желание.

В понедельник Тата допоздна просидела на работе, демонстрируя Павлу Петровичу служебное рвение. Макс сказал, что тоже приедет поздно, и поэтому она не спешила.

Сочинение по рассказу Чехова «Студент» так и осталось ненаписанным, и Тёме вкатили двойку. Тюпа после субботнего шоколада весь покрылся красными пятнами, ныл, скулил и чесался. Бабушка по телефону устроила ей головомойку на предмет собак, крадущих золото и бриллианты.

Таких собак, по мнению бабушки, нужно отправлять на живодерню.

И муж приедет только к ночи!

Чем не жизнь?..

Тем не менее, когда она подъехала к дому, оказалось, что его машина уже стоит, и, обрадованная, Тата побежала к дому.

Странно, но Ляля не выскочила на веранду, чтобы выразить обычное ликование по поводу ее приезда.

Когда Тата тихонько вошла в дом, оказалось, что все они, Максим, Тёма, Тюпа и Ляля, почему-то стоят посредине гостиной и смотрят куда-то вверх.

Тата подошла и тоже стала смотреть.

Они смотрели на люстру, которая низвергалась с высоты второго этажа, лилась, как хрустальный водопад, и огоньки дрожали внутри ее, и брызгали на стены волшебным светом.

А может, и не брызгали, просто у Таты глаза отчего-то налились слезами.

Она взяла мужа за руку, и он оглянулся.

– Макс, – тихонько спросила Тата, – где ты ее взял?!

– Купил.

– Она же уже была продана!

Он пожал плечами.

– Не бывает ничего невозможного, – сказал он. – Особенно на пасхальной неделе!..

Анна и Сергей Литвиновы. Жертва рекламы

– Татьяна! К шефу!

Садовникова скривилась. Когда ранним и чрезвычайно хмурым весенним утром вызывает сам Брюс Маккаген, дела плохи. Вряд ли американский босс хочет зарплату повысить. В лучшем случае – сорвет на ней, творческом директоре, собственное плохое настроение. А если совсем уж устал от дикой России и несусветных пробок, может и оштрафовать. Ни за что. Для профилактики. Повод всегда найдется.

Но начальник – фантастика! – встретил Таню с улыбкой. Не поленился седалище от кожаного кресла оторвать. И даже кофе предложил.

Татьяна насторожилась еще больше.

А Маккаген, сверкая фальшивыми американскими зубами, радостно произнес:

– Таня! Лично вам, как творческому директору, я хочу поручить ответственный и чрезвычайно, просто исключительно интересный проект!

Еще подозрительней. За исключительно интересные проекты сотрудники обычно дерутся – а тут он сам в руки плывет. Да еще с лучезарной начальственной улыбкой.

– Я назначил вас ответственной за рекламу «Spring Love», – триумфально закончил шеф, и Садовникова едва не застонала.

Хуже не придумаешь. Бывают такие проекты – от начала до конца невезучие. А именно в рекламе духов «Spring Love» слились, как говорится, в одном флаконе сплошные проблемы.

Парфюм пах, во всяком случае, на Танин вкус, резко и дешево. Но это еще полбеды. Тем более что денег на ролик заказчик не пожалел – отвалил за креатив и съемку аж триста тысяч зеленых. Но уж больно команда подобралась неудачная. Фотомодель, «лицо товара», Эвелина Барышева – девчонка смазливая, но крайне бестолковая и капризная. Режиссер с говорящей, прямо-таки созданной для рекламы и кино фамилией Красивый – большой талант. Но алкоголик и лентяй еще больший. Да и сценарий дорогого имиджевого ролика отдали блатному – племяннику господина Маккагена, серьезному, с бархатными глазами юноше, недавнему выпускнику Гарварда, по имени Стив. А вчерашние студенты, всем известно, работают по учебнику. Однако жизнь, в том Татьяна убеждалась не раз, куда многогранней и сложней, чем любые, даже гарвардские, прописи.

– Нет, мистер Маккаген, – твердо произнесла Татьяна, – со «Spring Love» я возиться не хочу.

– А это не предложение, – нахмурился шеф. – Считайте, что это приказ.

– А если я откажусь его выполнять?

– У нас не военное время, – иезуитски улыбнулся Маккаген, – поэтому мы вас не расстреляем. Но уволим.

Вот американская сволочь! Знает ведь, что на Садовниковой висят два серьезных кредита и терять работу ей сейчас совсем не с руки.

– Но с «Весенней любовью» такая фигня получается… – простонала она.

Маккаген, хотя и экспат, но русский сленг давно освоил. Гневно вскинул брови. И Татьяна немедленно пошла на попятную:

– Я, конечно, не сомневаюсь, что сценарий Стив написал гениальный. Но фотомоделька, как ее… Эвелина? Она ведь никуда не годится! И режиссер – полный дебил.

Увы, опять вышло не в тему. Потому что шеф еще больше захмурнел и едко произнес:

– Хочу вам заметить, Татьяна, что к ролику уже проявляется огромный интерес. Анонсы о съемках опубликованы в журнале «Философия рекламы». Да и представители СМИ пожелали на площадке присутствовать. По собственной, кстати, инициативе. Я, конечно, разрешил. Пиар никогда не помешает. Тем более бесплатный.

Ну, вообще ни в какие ворота… Пиар, конечно, дело хорошее – но разве можно приглашать журналистов на съемки? А коммерческая тайна? Да и о рабочей атмосфере, когда кругом болтается пресса, придется забыть.

Однако Татьяна взглянула в полыхавшие яростью очи шефа и больше возражать не стала. Сама виновата, что до директора пока не дослужилась. Или замуж за миллионера не вышла. Тогда б имела право капризничать. А пока она человек подневольный. Спасибо Брюсу, что в Ашхабад не послал, туркменский филиал открывать.

«Ладно, мистер Маккаген. Сделаем из дерьма конфетку. Не впервой», – едва не брякнула Татьяна.

Но, конечно, промолчала и лишь безропотно, в стиле образцовой подчиненной, склонила голову.

* * *

Два фургона с аппаратурой. Отапливаемый трейлер для звезды Эвелины Барышевой. Ее «Мерседес». Автобус, привезший съемочную группу. Еще один – с журналюгами… На натуре – опушке подмосковного леса – сразу стало тесно и суетно.

Красавица Эвелина явилась на съемки с сопровождающими лицами.

Во-первых, при ней имелась собачка – отвратительный, абрикосового цвета тойтерьер. Кроме того, звезду сопровождал широкоплечий, угрюмого вида браток, немногословный и хмурый, – охранник, а может быть, бойфренд. Третьим в свите оказался вертлявый юноша – его Эвелина представила как Альберта, двоюродного брата. Брат надоедливым котенком терся вокруг модели и совсем не по-родственному то и дело прикладывался то к ее щечке, то к ручке. Мрачный бойфренд (охранник?) каждый раз при этом хмурился. Но Эвелинка, чтоб окончательно раздразнить своих спутников, еще и каждому встречному оператору-ассистенту глазки строила.

А когда на съемочную площадку пожаловал режиссер – охальник и раздолбай Валюша Красивый, – атмосфера окончательно накалилась. Валюша, как положено истинной богеме, считал моделей, даже самых звездных, всего лишь мясом. И обращался с ними соответственно.

– Эвелинка, сучка такая, ты почему бледная? – тут же кинулся он к героине. – Опять всю ночь в койке кувыркалась?

Модель – не первый год в бизнесе – в ответ привычно и глупо захихикала. Свита красавицы посмурнела. Но Валюшка этого не заметил, сразу кинулся группе указания раздавать:

– Что за херня? Почему свет до сих пор не выставлен? И Эвелинка ни фига не готова. Рожа – краше в гроб кладут! Кто ей делал мэйк-ап? Покажите мне его, криворукого дальтоника!

Криворукий дальтоник – дорогущий, триста долларов в час, стилист – лишь зубы стиснул, но вступать в дискуссию с режиссером не стал. Опытный человек. Понимает, что Валюшке любой предлог нужен, чтобы войти в нужное состояние. Кто-то заряжается кофием, кто-то спиртным, а временно завязавший Красивый – хамством.

Зато Эвелинин браток (теперь понятно, что не охранник, а забирай выше – сердечный друг) со скрытой угрозой произнес:

– Ты. Дядя. За базаром. Следи.

И невзначай поместил правую руку во внутренний карман кожаной куртки. Вроде пистолет у него там. А что, с такой рожей вполне возможно.

Татьяна – только криминальных разборок не хватало ей на съемочной площадке! – чуть не грудью принялась заграждать Красивого. Но режиссер и сам не растерялся. Широко улыбнулся братку, сложил губы трубочкой:

– Ах ты, мой сладкий! Ах, до чего я люблю вот таких… грозных! Ты меня просто… возбудил!

В группе раздались смешки. Журналисты, пожаловавшие на съемку, навострили камеры. Защелкали блицы: ура, вот-вот начнется скандал или, еще лучше, потасовка. Браток побагровел. А режиссер, весело насвистывая, двинул от Эвелины с ее свитой прочь.

– Блин, ну и хрен с горы… – расслышала Татьяна шипение бритоголового. – Допросится он у меня…

Модель в ответ зашептала:

– Но, милый, ведь это же режиссер! Он считает, что здесь главный!

– Вижу, какой он главный!.. – продолжал кипятиться спутник модели. – Петух с параши!

– Ерунды не говори, – невозмутимо хмыкнула звездочка. – Шуток не понимаешь?

«А Эвелинка не глупа», – мелькнуло у Татьяны.

Она оставила девушку умасливать своего кавалера и двинула вслед за Валюшкой. Бросать режиссера без присмотра нельзя ни на секунду. Иначе мигом – талант во всем талант! – вычислит, у кого из толпы, что ошивается на съемочной площадке, можно коньячком разжиться. И тогда пиши пропало. Год назад, когда за режиссером недосмотрели, Красивый канкан плясал. Без брюк и ботинок, в трогательных красных носках.

Догнала она Валюшу подле машины с аппаратурой. Тот опять орал, уснащая свой корявый английский русской бранью, – на сей раз на сценариста, американца Стива.

– Стивка! Ты, блин, ваще, что ли, козел? Натуру дурней не мог найти?

Таня еле удержалась, чтоб не улыбнуться. Да уж. Натуру для съемок ученый американец подобрал хуже некуда. Атмосферу, видите ли, решил создать. Вытащил съемочную группу в пригород. В сценарии написал красиво: «Ранняя весна, только что сошел снег, пахнет талой водой, деревья замерли, предвкушая, как вскоре оденутся в зеленые одеяния». А на практике весь коллектив мерзнет в голом, продуваемом всеми ветрами березовом лесу. Хотя по календарю и весна, но снег в угоду американскому сценаристу окончательно сойти не пожелал – грязно-белые бугорки чередовались с глубокими, полными талой воды лужами. И по такой-то грязи Эвелинка должна, на минуточку, рассекать босыми ногами. Голая. Укутанная в один лишь шифоновый платочек… Какая здесь романтика? Скорее садомазохизм.

И съемочной группе тяжко. Эвелинке терпеть лишения по роду профессии положено – а остальным за что мерзнуть?.. Таня в своей пижонской куртешке от «Прады» уже продрогла насквозь. Одна надежда: начнется съемка, пиротехники дымовые шашки запалят. Может, чуть-чуть теплее станет.

Хоть Тане по должности и положено гасить конфликты, Стива она перед Красивым защищать не стала. Пусть сам оправдывается.

Садовникова тихонько шмыгнула в сторону – выпить, пока есть время, кофе из термоса. Но добежать до машины не успела – ее схватили за рукав.

– Что еще? – раздраженно обернулась она.

И вдвойне возмутилась, когда увидела, что за «Праду» ее тянет не кто-то из команды, но всего лишь худосочный Альбертик. Эвелинкин якобы кузен. Попросит небось сейчас его сфотографировать. С режиссером или с огромным бутафорским флаконом «Spring Love». «Чайники», попавшие на съемки, постоянно лезут с подобными просьбами.

Однако произнес молодой человек совсем иное:

– Меня очень беспокоит здешняя энергетика.

– Да неужели… – иронически протянула Садовникова.

– Особенно карма, сложившаяся вокруг Эвелины, – понизил голос молодой человек. – Пространство вокруг нее буквально наэлектризовано…

– И что теперь делать? – взволнованно спросила Таня.

Она считала, что умеет разговаривать с психами. В рекламном бизнесе псих – каждый второй. Куда умнее не спорить, а сделать вид, что воспринимаешь собеседника всерьез, и потом незаметно улизнуть.

– Конечно, зря она привела с собой Федора… – задумчиво сказал худосочный. – Ее не должны окружать люди с подобным прошлым.

– А что у него в прошлом? – навострила уши Садовникова.

– Ну… он, понимаете… сидел, – склонил голову молодой человек. – По серьезной статье…

«И ходит с пистолетом, – пронеслось в мозгу Татьяны. – И глаза у него ревнивого собственника. А Эвелинка сейчас, на радость толпе, перед камерами раздетой появится, прозрачная накидка не в счет…»

– Спасибо. Я вас поняла, – поблагодарила она юношу.

Потом мягко отстранила его и задумчиво оглядела площадку. А ведь Альбертик, хотя по виду и чудак, прав. Напряженная какая-то обстановочка. Наверное, потому, что народу полно. Одних журналистов чуть не двадцать штук понаехало. Не обманул Маккаген-старший. И многие из акул пера уже поддатенькие. А как еще греться, когда на улице от силы плюс два? Везде лезут, гогочут, мешаются, советы раздают, шуточки отпускают… А уж когда голая Эвелинка появится – и вовсе бардак начнется. Ох уж этот ученый рекламщик Стив… Как там в его сценарии: «Окутанная романтическим флером героиня царственно кладет руку на искрящуюся грань флакона с духами «Spring Love».

Романтический флер сценарист планировал создавать так: полностью обнаженная Эвелина величаво вступает в подкрашенный голубым дым. Тане еле удалось уговорить Стива, чтобы на модель полупрозрачную шаль накинули. Но сейчас, в присутствии братка, толпы и придурковатого псевдокузена, похоже, и шаль не спасет. Не случилось бы беды…

* * *

Снять шедевр Валюшка Красивый сегодня явно не старался. То ли сценарий его не вдохновлял, то ли героиня не нравилась. А скорее, бесенок алкоголизма раздражал, толкал под руку.

По крайней мере, проход Эвелинки от неприветливых берез к бутафорскому флакону с духами режиссера удовлетворил с первого дубля.

– Снято! – радостно выкрикнул Красивый.

И бросил плотоядный взгляд на ряды журналистов – те дружно угощались коньячком из фляжек. Явно рассчитывал, что, пока будут переставляться свет и камеры, и ему нальют.

«Зубами вцеплюсь – не допущу! – решила Татьяна. – Надо любой ценой Красивого отвлечь».

– Валюша, ты не знаешь, – ласково обратилась Садовникова к режиссеру, – почему сегодня столько журналистов собралось?

– Говорят, Эвелинка потребовала, – фыркнул тот. – Она ж у нас звезда-а-а… Думает, что фигура у нее, как у Памелы Андерсон, вот и пожелала пиара. Чтоб каждый канал ее голый зад продемонстрировал.

– А откуда у нее на журналистов выходы? – пробормотала Татьяна.

В базе данных агентства звезд, подобных Эвелинке, – сотни. И ни для кого прессу на съемки ни разу не приглашали.

Но возразить режиссеру Татьяна не успела. Потому что к ним с Красивым вдруг бросился молодой американский сценарист. И нахально заявил:

– Я приказал не переставлять технику. Сцену нужно переснимать.

– Ты приказал? – иронически поднял бровь режиссер.

– У меня, как у сценариста, есть право вето, – не смутился ученый американец. – Сцена явно не удалась. Понимаете, Валентин, – он важно взглянул на режиссера, – у вас пока абсолютно не получается создать той романтической атмосферы, о которой говорилось в сценарии. Не выходит заставить потребителей полюбить наши духи… вдышаться в них…

– Блин… – в притворном ужасе схватился за голову режиссер.

Таня тоже кипела от возмущения. Да уж, юный американец – и не умный, и крайне беспардонный. По его сценариям покуда ни единого ролика не сняли, а он уже самого Красивого жизни учит. Думает, раз племянник Маккагена – значит, ему все позволено?

И она ласково произнесла:

– Вам не кажется, Стив, что вы свою задачу уже исполнили? Сценарий написан, и неплохой в целом сценарий, – она фальшиво улыбнулась. – А как снимать – пускай уж Валентин сам решает.

– Как это сам решает?! – вспылил американец. – Ролик мой. Понимаете, мой! И я никому не позволю его запороть!

– Вот придурок, – усмехнулся Красивый.

– Сами вы… stupid! – рявкнул американец. – А мой ролик еще прославится. Вот увидите!

А из стана журналистов тем временем донеслось:

– Эй, творцы! Хорош трепаться. Колотун! Запускайте Эвелинку голую – не догоним, так хоть согреемся! А то уедем счас, на фиг!

И в стае акул пера раздалось здоровое жеребячье ржание.

– Вот и вся романтика, – улыбнулась Стиву Садовникова. – А ты говоришь: флер, дымка, ароматы… Народу, прости, не флер нужен, а Эвелина без трусов.

Стив – неожиданно – спорить не стал. Примирительно произнес:

– Ну, раз народ просит…

– Будем снимать дальше? – обрадовалась Татьяна.

– Ну да, – кивнул американец. – А то вдруг и правда разъедутся… – И, начальственным баском, крикнул: – Пусть Эвелина раздевается!

Таня ретранслировала команду американца костюмерше. Пока говорила, в поле ее зрения случайно попал бритоголовый спутник фотомодели. Тот стоял молча, лицо болезненно дергалось. А крутившийся рядом с ним худосочный якобы кузен что-то шептал братку в ухо. И лицо у того мрачнело еще больше.

«Оба они какие-то странные», – мелькнуло у Татьяны.

Но тут она увидела, как режиссер тихой сапой ввинтился в ряды выпивающих журналистов. Сейчас точно коньяку хлебнет!

И Садовникова стрелой бросилась за ним, а спутников фотомодели из головы мгновенно выкинула. Не до свиты сейчас – когда единственный глоток спиртного может поставить под угрозу всю съемку.

* * *

Надо отдать должное: укутанная в прозрачную, почти ничего не скрывающую тряпочку, Эвелинка смотрелась эффектно. Даже полурастаявший снег, голые березы и уродский бутафорский флакон со «Spring Love» картины не портили. И топать по ледяной земле у нее получалось довольно царственно. И поводила плечами она с достоинством королевы.

Даже Таня, которая всегда очень ревниво воспринимала женские успехи, признала:

– Хороша.

– И шаль для романтики в самый раз, – согласился с ней Красивый. – Сворачиваемся?

– А дым? – хмыкнула Татьяна. – Пиротехникам, между прочим, уже заплачено…

– Ладно. Хрен с ним, пусть будет дым, – закатил глаза режиссер. – Только смысл? Как Элька входит в него – снимем. А дальше – все равно ж ее видно не будет… Ладно, как скажете.

И Красивый закричал:

– Пиротехники, давайте дым! Да не жмитесь, побольше!

Повернулся и подмигнул Татьяне:

– Сейчас скроюсь от тебя в дыму пожарищ. И коньячку наконец раздобуду…

– Только попробуй! – пригрозила она.

Ох уж эти таланты! Гений Валюшка – запойный алкоголик. Звезда Эвелинка зазвала на съемки целую толпу журналистов. Сценарист Стив уже достал всех со своими дымами да флерами…

– План три, дубль один! – грохнула хлопушкой ассистентка.

– Начали! – заорал Валюшка. – Дым! Теперь Эвелинка! Пошла!..

Девушка – по-прежнему босая и в прозрачной шали – павой вплыла в голубоватое облако.

– Эвелинка! Текст! – еще громче закричал режиссер.

Ролик, конечно, еще будет переозвучиваться. Но на съемочной площадке актеры текст обязательно проговаривают, даже когда их губ не видно. Принято так.

– «Spring Love»! Аромат любви! – раздался из клубов дыма писк Эвелинки.

И в тот момент прозвучал хлопок – удивительно похожий на выстрел.

– Стоп! – вскипел Красивый. – Кто тут, блин, шуткует?!

И он грозно повернулся к пиротехникам – двум унылого вида парням. Те дружно заблеяли:

– Мы ниче… Мы только шашку запалили…

– Ну и страна! Полный бардак!

Татьяна услышала крик американца Стива и примирительно произнесла:

– Да ничего страшного, мы ведь звук даже не пишем.

– Эвелинка! Бегом обратно! – заторопил тем временем режиссер. – Снимем второй дубль, пока дым не рассеялся.

Но Эвелина возвращаться из голубого облака не спешила. Зато на площадку ворвался ее худосочный кузен и истошным голосом завопил:

– Ей больно, больно! Я чувствую!

Вдруг и собачка модели, абрикосовый тойтерьер, примчалась. Смело ринулась прямо в клубы дыма и там отчаянно завыла.

– Эй ты, псих! – крикнул Альберту Красивый. – Ты куда на площадку вылез?

Но Тане уже было не до назревающей ссоры. Охваченная недобрым предчувствием, она нырнула в до сих пор не растаявший дым… и тут же споткнулась о неподвижное тело фотомодели.

* * *

Журналисты даже не стали ждать, пока пиротехнический дым окончательно рассеется. Обступили лежащее на мерзлой земле тело Эвелины и немедленно схватились за свои видео– и фотокамеры. Операторы жадно снимали, корреспонденты сыпали указаниями:

– Платок… сними, как платок на ветру полощется!

– Теперь давай медленный наезд, от ног до лица… И крови, чтобы крови в кадре побольше!

Работали лихорадочно, радостно. Знали, что делают сенсацию. Абсолютный топ вечерних новостей! Актриса убита на съемочной площадке – что может быть интересней?

Даже думать смешно сохранить место преступления в неприкосновенности. Разве журналюг отгонишь…

Татьяна и не пыталась. Отошла себе тихонько в сторонку и набрала на мобильнике «02». И, пока сообщала холодно-вежливой операторше о случившемся преступлении, успела заметить: циничный и вроде бы грозный режиссер Валюшка Красивый стоит неподалеку на коленях – его самым пошлым образом рвет.

* * *

Младшего лейтенанта Кабанова нещадно трясло на заднем сиденье старенького милицейского «козла». Он в компании судмедэксперта и участкового спешил на место убийства.

Усталый толстый участковый сидел за рулем и в режиме нон-стоп ругал москвичей. Мало ему бесконечных вызовов летом – окрестные дачи кишат столичными гостями, отдыхающие – жители Белокаменной – постоянно напиваются, учиняют скандалы и драки, разбираться же, естественно, вызывают местную милицию. А чего стоят безумные новогодние каникулы? Народ из Первопрестольной выезжает на зимнюю, блин, природу и вместо культурного отдыха обогащает местные сводки стрельбой, изнасилованиями и пожарами. И даже сейчас, ранней, спокойной весной, москвичи опять умудрились испортить району статистику…

Кабанов терпеливо слушал, как зудит старший коллега, и вздыхал. Младший лейтенант страдал по другой причине. Дело не только в статистике. Имеется еще такое понятие, как раскрываемость. А убийство, да не кого-то, а звезды, да еще московской, да в присутствии журналистов… Для Шерлока, пресловутого Холмса, или Ниро, жирного Вульфа, не дело – конфетка, занимайся себе дедукцией в полное удовольствие. Красивая книжка, детектив под названием «Смерть звезды». Но Кабанову не книжки предстояло писать, а протоколы и рапорты. У него, конечно, красный диплом, да и мозги, всегда считал, имеются – но ничего серьезней пьяных драк расследовать ему пока не приходилось. Конечно, дело, и довольно скоро, заберут в область. Слишком оно резонансное. Но осмотр места преступления все равно проводить ему. И хотя бы за это его потом поимеют по полной программе. Потому что непогрешимых нет, а для него убийство на съемочной площадке – первое, и уж что-нибудь он точно упустит или перепутает. Одна надежда – раскрыть преступление по горячим следам. Прямо там, на месте. Ясно ведь: убийство – отголосок московских разборок. И убил кто-то из тех, кто сейчас там, на съемочной площадке, тусуется. Вычислить преступника, допросить и расколоть – вот единственный способ для младшего лейтенанта спасти себя от уже подготовленного к постановке пистона.

Но там свидетелей (они же подозреваемые) целая орда. Построить их, сбить с них спесь, допросить по-жесткому он еще сможет. А вот вычислить убийцу, предчувствовал лейтенант, потруднее будет…

Когда дотрюхали на древнем «козле» до места преступления, Кабанов понял: худшие его опасения оправдываются.

По пути он нещадно накручивал пожилого, ленивого судмедэксперта – чтоб тот не халтурил, место преступления как следует осмотрел, ничего не упустил. Но на деле оказалось, что осматривать и фиксировать нечего. Потому что место преступления практически затоптано, забросано посторонними окурками и тысячами не относящихся к делу микро– и макрочастиц.

А со свидетелями еще сложнее. Во-первых, все – шибко умные, на понтах. Кабанов таких вычислял сразу и чрезвычайно недолюбливал. А во-вторых, трезвого среди них не сыщешь. Просто поразительно! Вроде не на пикник выехали, а на работу, рекламу снимать. Теперь понятно, почему у нас реклама такая хреновая… Поддатые тут почти все. В милиции, к примеру, гульбища только на десятое ноября, в профессиональный праздник, позволяются. Точнее, на них начальство глаза закрывает, если, конечно, дело не доходит до мордобоя, порчи казенного имущества или, упаси бог, стрельбы. Но столичные деятели, видно, керосинят и в будни, и в светские праздники, и в церковные. Короче, коньяк в себя с утра пораньше заливают. А потом работают. И убивают.

Кабанов с горем пополам выгнал с места преступления не успевших закончить съемку журналюг. Велел участковому следить, чтоб ни один шустрик лес не смел покинуть. Судмедэксперту приказал осмотреть бездыханное тело. А сам постановил, что штаб расследования будет находиться в гримерке погибшей фотомодели. И приступил к опросу свидетелей.

Тех оказалось немало, сотрудничали со следствием они охотно, но Кабанов быстро понял: его первое убийство действительно тянет на висяк. Даже при деятельном участии областных спецов. И уж начальство за подобный висяк – громкий, щедро освещенный на всех центральных телеканалах – Кабанова по головке точно не погладит.

«Дым… Дым! Пиротехники идиотские! Ничего видно не было!» – дружно оправдывались опрошенные.

Мало того что сам момент убийства никто не видел. Еще и подозреваемых обнаружилась целая толпа.

Первый же вызванный на допрос журналист доложил: на съемке присутствовал так называемый «бойфренд», то есть фактически сожитель безвременно почившей Эвелины. И, уверял писака, вполне мог свою подругу грохнуть. «По крайней мере, по виду он – вылитый браток. На всех мужиков, кто к Эвелинке клеился, злобные косяки кидал. И за карман хватался – типа, у него там пушка».

Кабанов немедленно затребовал к себе братка – и в изумлении увидел, что его сытое, неумное лицо перекошено неподдельным горем.

– Элька… Девочка моя… Ну, как же так… – причитал мужик.

Кабанову даже показалось, что тот не уголовный истерик, а страдает искренне. Тем более что насчет пистолета даже вопросов задавать не пришлось. Браток предъявил пушку сам:

– Вот, командир, можешь проверить. Личный. Чистяк. И разрешение имеется… Да ты дуло понюхай! Не стреляли из него. Пока ни разу.

Вторым подозреваемым оказался двоюродный брат погибшей звезды. «Хотя, похоже, никакой он ей и не брат, – успели наябедничать журналюги, – он Эвелинку то по щечке гладил, то за бедро цапал». А еще, рассказывали свидетели, якобы брат предрекал что-то ужасное еще до начала съемок. Чуть ни каждому успел лапши навешать! На площадке, типа, очень плохая карма, и не случилось бы беды…

Не сам ли он ту беду и сотворил?

Кабанов решил прижать слизня, пусть колется, но не успел. Очередной явившийся на допрос журналист сообщил: он с так называемого братца, оказывается, глаз не спускал.

– Зачем? – не понял лейтенант.

– На всякий случай, – назидательно произнес журналист. – А то каркает, каркает, будто ворона…

– Вы подозревали его? – попытался зацепиться Кабанов.

– Да упаси боже! – открестился писака. – Просто странный он был какой-то. Вот я и подумал: вдруг еще больше чудить начнет, на сенсацию? А тут у меня и камера наготове. Не, я с него глаз не спускал.

Слова коллеги подтвердил другой журналист. Заявил уверенно: так называемый кузен постоянно находился в поле его зрения и ничего предосудительного не делал. Значитца, и он модельку не убивал…

Но кто тогда? Может быть, режиссер, некий Валентин Красивый? Или другой член съемочной группы? Или кто-то из затесавшихся журналистов? А мотив?

Когда младший лейтенант Кабанов пригласил в фургончик Татьяну Садовникову, руководительницу всего этого бардака, настроение у него уже было ниже плинтуса. И тут же стало еще хуже: девица выглядела его ровесницей, но уже была начальницей и щеголяла в немалых бриллиантах. К тому же поглядывала свысока и отвечала с гонором.

– Расскажите, что вы видели в момент убийства? – приступил к допросу лейтенант.

– Сплошной дым, – коротко ответила деваха, и Кабанов едва не взвыл.

А она снисходительно добавила:

– Я ведь профессионал. И, едва команда «Мотор!» прозвучала, практически отключилась. Не замечала ничего вокруг. Сама будто в визир кинокамеры смотрела…

Она вздохнула и, секунду поколебавшись, добавила:

– Даже Валюшку из поля зрения выпустила.

– Валюшка – это кто? – заинтересовался Кабанов.

– Валентин Красивый, режиссер, – объяснила девица. – Мы с ним во время всех дублей рядом были. А вот когда пиротехники дымину пустили… Я только его голос слышала, а самого не видела. И в тот конкретно момент, когда раздался выстрел, за ним не наблюдала. Заметила его уже потом, после убийства. Он, понимаете ли… – Девица слегка смутилась.

– Ну! – поторопил Кабанов.

– Ну… рвало его. На виду у всех, – заложила Садовникова. – А с чего бы столь трепетная реакция? Человек он бывалый и взрослый, и Эвелинка для него – не любовь, не подруга, а обычное, как он сам говорил, мясо для эфира…

– И что это доказывает? – буркнул Кабанов.

– Не знаю, вы милиция, вам видней… – ухмыльнулась девица.

Смеется над ним, карьеристка хренова. Надо на нее рявкнуть. Если не для пользы дела, то хотя бы нервное напряжение сбросить.

И Кабанов злорадно проговорил:

– Слушай, ты… начальница! А ведь я тебя… по двести девяносто четвертой статье, части второй могу привлечь.

– За что?! – опешила Садовникова.

– А за воспрепятствование производству предварительного расследования, – с удовольствием произнес он. И рявкнул: – Ты почему место преступления не уберегла?!

* * *

Танин отчим Валерий Петрович Ходасевич умел вдохнуть жизнь в любое блюдо. Даже в простецкие котлеты. Казалось бы, невозможно придумать еду скучнее, но Таня умяла целых три штуки. Да вдобавок под волшебно мягкую, тающую во рту гречневую кашу. Семьсот килокалорий, как минимум! Зато до чего вкусно.

«Впрочем, я заслужила, – оправдала себя Татьяна. – Могу я хоть иногда делать не то, что надо, а то, что хочется?»

И когда тарелка с высококалорийным ужином опустела, ее охватила настоящая эйфория. Самое время рассказать отчиму о недавнем убийстве на съемках.

Тот слушал ее очень внимательно. Заинтересованно кивал. Сочувствовал. И лишь когда девушка начала жаловаться на «противоправные действия лейтенанта Кабанова» – не поддержал.

– Извини, Танюша, но он прав, – покачал головой полковник Ходасевич. – Если на съемках старшая ты, то твоя обязанность и место преступления в неприкосновенности сохранить.

– А как?! Попробуй не пусти такой табун… – возмутилась она. И хитро взглянула на отчима: – Только нет худа без добра. Когда лейтенант на меня наезжать начал… и обвинять чуть ли не в том, что я намеренно и своими руками улики уничтожила, меня и осенило. Я поняла, что журналистов, скорее всего, на съемку именно убийца и позвал.

– Чтоб было не пять свидетелей, а пятьдесят? – усмехнулся полковник.

– Ну да. А убийца – человек самонадеянный… – пожала плечами Татьяна. – Не сомневался, что всех проведет. Зато о случившемся на площадке уж точно, с гарантией, напишут!

– Странный мотив, – пожал плечами Ходасевич.

– Так ведь у нас в рекламе каждый второй ненормальный, – парировала она. – Короче говоря, я и стала вычислять, кто конкретно журналистов зазвал. Валюшка Красивый мне сказал, что Эвелинка. Только я решила, что вряд ли. Ее, во-первых, убили. А во-вторых – не та она фигура, чтоб по ее свистку чуть не все центральные каналы сбежались. Здесь одной красотой не возьмешь – башлять нужно. Причем башлять серьезно. Значит, вызвал журналюг человек богатый. И тщеславный. Ну и, конечно, имеющий отношение к нашему ролику. А кто у нас богатые – тщеславные – креативные? Только двое: режиссер да сценарист.

– Ищи, кому выгодно, – пробормотал полковник.

– Тогда, кому какая от убийства выгода, я не понимала, – отмахнулась Татьяна. – Итак, режиссера я в момент выстрела не видела. А сразу после он, извини, желудок прочищал, у всех на виду. До такой степени разволновался. Подозрительно…

– Но что это доказывает? – хмыкнул полковник.

– Да ничего, я разве спорю? – легко согласилась падчерица. – Тот лейтенант, кстати, то же самое сказал. Тем более что Валюшка, конечно, алкаш. Но не сволочь. А вот сценарист Стив – тот другого сорта. К тому же напрягать пиротехников, чтоб обязательно дым был, захотел именно он. И я, и Валюшка его отговаривали. Убеждали, что денег куча, а эффекта ноль. Но Стив уперся как баран. Кроме того, мы ведь с ним по поводу предыдущего эпизода, когда Эвелинкин проход снимали, схлестнулись. Стив требовал, чтоб еще дубль сделали. С пеной у рта настаивал – но ровно до тех пор, пока журналисты ему не пригрозили. Мол, замерзли они. И разъедутся. Так что подавай им голую Эвелину в дыму. Немедленно. И Стив тут же пошел на попятный… Потому что побоялся, что его замысел сорваться может.

Таня выжидательно, рассчитывая на похвалу, взглянула на отчима. Однако тот молчал. Бесстрастно дымил своим вонючим «Опалом».

И тогда девушка выложила свой последний козырь.

– А главное… Главное, я вспомнила про какао Ван Гуттена.

Тут уж ей отчима поразить удалось.

– Про что? – поднял бровь полковник.

– Историю рекламы надо знать. Или хотя бы раннего Маяковского читать, – назидательно произнесла падчерица. И ехидненько так закончила: – Известный любому широко образованному человеку факт. В 1910 году преступник, приговоренный к казни, прокричал с эшафота: «Покупайте какао Ван Гуттена!» На следующий день эта фамилия попала во все газеты, и товар пошел нарасхват… Вот я и подумала: Стив – он, во-первых, только что университет окончил, причем по специальности «реклама». И ему сей факт наверняка прекрасно известен. А во-вторых, это его первый ролик, и он явно всеми фибрами своей американской душонки мечтал немедленно прославиться. Чтоб о нем заговорили как о гениальном сценаристе, а не просто как о племяннике богатого дяди. Но таланта-то, прославиться, не имелось, вот и решил кровью к себе внимание привлечь.

– Версия, безусловно, красивая, – сдержанно похвалил полковник.

– Да я и сама понимаю, что красивая. Только бездоказательная, – ворчливо откликнулась падчерица. И лукаво улыбнулась: – Но я ведь не мент, чтоб доказательства собирать! В общем, я лейтенанту свои соображения выложила… Он на меня, конечно, как на безумную посмотрел – но проверить не поленился. И с полпинка обнаружил у Стива пистолет. Того же калибра, как и тот, из которого Эвелину убили. Ну а дальше – все просто. Они там, в провинции, не церемонятся. Прижали америкашку – он и раскололся. Выложил как на духу: и про свою мечту в одночасье стать знаменитым, и как задумал совершить убийство на съемках своего первого ролика. Считал, между прочим, будто работает не только для себя. Полагал: духи «Spring Love» таким образом на весь мир прогремят. И только, конечно, благодаря ему. А дальше – на него заказы, будто из рога изобилия, посыплются… И Стив, впрочем, угадал, – закончила Татьяна. – Потому что про духи «Spring Love» и правда безо всякой оплаты за рекламу во всех вечерних выпусках новостей сказали, и утренние газеты о них написали.

– И как, выросли продажи? – заинтересовался полковник.

– А вот и нет! – триумфально заявила Татьяна. – Потому что одного упоминания нынче недостаточно, важен контекст. А контекст получился, извините, хреновый. Утонченный аромат – и рядом с ним убийство… Поэтому объем продаж у «Spring Love» ни на процент не вырос, я специально выясняла. Человечество, извините, развивается. И то, что в начале двадцатого века сработало, в двадцать первом не прокатило. Посему, – важно закончила она, – историю рекламы надо не только изучать, но и творчески переосмыслять.

– Умна ты, Танюшка, не по летам… – протянул полковник, и непонятно было, то ли хвалил ее, то ли иронизировал.

Садовникова не смутилась:

– Уж не знаю, по летам или нет, только новый сценарий «Spring Love» мне писать поручили. И уж моя реклама будет эффективней, можешь не сомневаться.

Дарья Донцова. Белка с часами

Не надо бояться превратностей судьбы, вполне вероятно, что, получив от нее пинок, ты удивишься тому, на что способна.

Восьмого марта, около полудня, я решила сбегать в магазин, чтобы купить капусту. Вам такая идея в праздник кажется не самой лучшей? Но мой муж Гри обожает пирожки, а я очень люблю своего супруга и потому решила приготовить торжественный ужин.

Вы хотите напомнить, что Восьмое марта – это праздник не для мужчин? Пусть так, но если задать себе вопрос: кто делает нас, баб, счастливыми? – то станет ясно: главное в жизни – замечательный муж, а мой Гри именно такой. Он самое лучшее, что могло случиться со мной на этом свете, и никакое Восьмое марта не способно помешать мне замесить тесто.

Радостно напевая, я добежала до ближайшего супермаркета, нашла в овощном отделе красивый вилок капусты и поспешила домой. Следовало поторопиться: Гри пока находится на работе, но он очень внимательный, поэтому непременно вспомнит про праздник и, наверное, сделает мне сюрприз – приедет пораньше и вручит подарок. Знаете, почему Гри до сих пор не позвонил мне и не сказал: «Милая, в этот изумительный весенний день я хочу еще раз признаться тебе в любви»?

Он понимает, что я сегодня не работаю и буду спать до обеда. Вот он какой, заботливый и нежный всегда и во всем, без исключения! Ну скажите, чем я, обычная, не очень красивая и, если честно, слишком полная тетка привлекла внимание лучшего жениха России? Мой Гри невероятно хорош собой, умен, талантлив, ему просто слегка не везет в жизни. Пока режиссеры не оценили по достоинству актерский талант Гри, и в основном ему достаются крохотные роли, практически без слов, но я верю, что…

Резкий звонок мобильного нарушил плавное течение моих мыслей. Глаза быстро изучили дисплей, и я радостно крикнула в трубку:

– Милый! Как дела?

– Замечательно! – бойко прозвучало в ответ.

Я невольно улыбнулась, вот еще одна положительная черта Гри! Что бы ни случилось, он никогда не станет грузить вас своими проблемами. В нашей семье я узнаю о неприятностях только после того, как супруг все разрулил.

– Выспалась? – заботливо поинтересовался Гри.

– Да, – затараторила я, – и даже успела в магазин сбегать.

– За продуктами?

– Верно, – засмеялась я, – ты угадал!

– Пожалуйста, не хлопочи у плиты, – начал Гри и закашлялся.

Я терпеливо ждала, пока муж справится с приступом кашля: недавно он переболел гриппом – поехал на съемки в другой город и свалился с температурой. Меня, как водится, Гри волновать не стал, думаю, он бы и не рассказал мне об инфекции, потому что знает, как я нервничаю из-за его болячек, но натужный кашель выдал любимого. Кстати, я знаю, как он завершит свою фразу: «Пожалуйста, не хлопочи у плиты, потому что сегодня Восьмое марта и мы пойдем в ресторан, я уже заказал столик».

– Я заказал, – завел Гри и снова принялся кашлять.

– Хорошо, милый, – я решила ему помочь, – но все равно я приготовлю вкусненькое, не болтаться же мне весь день без дела!

– Еда пропадет, – сказал Гри, – я вернусь только через пять дней.

– Откуда? – изумилась я.

– Я заказал билет в Екатеринбург, – заявил муж, – сейчас нахожусь в Домодедове, вылет через час. Не волнуйся, приземлюсь и сразу тебе звякну. Не хотел ничего говорить заранее, боялся – вдруг меня не возьмут на съемки. Пока, солнышко, не скучай.

– Не буду, – пообещала я и посмотрела на пакет с капустой.

Ладно, вилок не пропадет, а выпечку приготовлю к возвращению мужа. Я пеку пироги исключительно для Гри, который легко может победить на конкурсе «Мистер Вселенная». Мне, чей вес далек от идеального, мучное ни к чему. Интересно, что за роль дали Гри? Скорей всего, его пригласили на съемки рекламы какого-то товара. Муж не любит заранее рассказывать о новой роли, вот вернется, и я все узнаю. Ладно, пойду домой и…

Нечто маленькое и тяжелое больно ударило меня по голове. Я невольно ойкнула и машинально потерла ушибленное место. Несмотря на Восьмое марта, столбик термометра еще не поднялся выше нулевой отметки. Вероятно, на меня свалилась небольшая сосулька, я как раз стою около пятиэтажки. Я машинально посмотрела вверх и увидела, как на третьем этаже быстро захлопнулось окно. Меня охватило негодование – это не ледышка, упавшая с крыши, а какой-то мусор, который бессовестный человек решил вышвырнуть на улицу. Огрызок яблока или… уж не знаю что! Постойте-ка, безобразие запуталось в моих волосах.

Полная гнева, я начала осторожно вытаскивать из кудрей нечто, на ощупь похожее на камушек. Если с фигурой и лицом у меня проблемы, то с волосами полный порядок, хватит на трех собак!

Что же шлепнулось мне на макушку? Пальцы осторожно извлекли предмет, и я ахнула: это были женские часики, на вид очень дорогие, обильно украшенные бриллиантами. Сверкающие камушки украшали не только внешнюю часть корпуса, но были помещены и внутрь, под стекло, они словно плавали между ажурными, золотыми стрелочками. Я никогда не держала в руках столь дорогих украшений.

Я снова посмотрела вверх и в ту же секунду сообразила, что произошло. Очевидно, владелица дорогого украшения потеряла его в тот момент, когда затворяла окно. Браслет расстегнулся, и часы упали вниз. Хозяйка сразу ничего не заметила, может, к ней пришли гости? Но через короткое время она спохватится и начнет обыскивать квартиру, ей и в голову не придет побежать вниз и осмотреть улицу. Праздничный день не принесет бедняжке радостных эмоций. Ладно, я сейчас обрадую незнакомку, представляю, как она удивится, когда я продемонстрирую ей свою находку! Вычислить место, где живет растеряха, очень легко.

Дверь нужной квартиры была обшарпанной. Однако странно! Владелица столь дорогих часов должна жить в элитной новостройке, или, по крайней мере, вход в ее апартаменты обязана скрывать стальная дверь, закамуфлированная панелью из цельного массива дуба. А тут нечто, обтянутое дерматином, через прорехи торчат желто-серые комки. Похоже, жилье не ремонтировали лет этак двадцать пять: уже давно при обивке дверей не используют вату. Но я отлично запомнила, какое из окон затворилось, и явилась по нужному адресу.

Я ткнула в звонок, из квартиры донеслось надтреснутое дребезжание, затем раздался нежный голосок:

– Кто там?

– Таня Сергеева, – ответила я, – мы не знакомы, но, пожалуйста, откройте!

Дверь распахнулась.

– Здрасте, – настороженно сказала девушка, появившаяся на пороге, – что случилось?

В ту же секунду я поняла – ошибки нет, я нашла хозяйку дорогих часов. Незнакомка была очень красива, просто оживший снимок из журнала мод: высокая, стройная, белокурая, с большими небесно-голубыми глазами, нежной кожей и изящно изогнутым ртом. Длинные волосы стягивала в хвост затрапезная «махрушка». На лице не было ни грамма косметики, и одета красавица просто: короткие джинсовые шортики и маечка с надписью «Супер», я сама хожу дома в подобном костюме. То есть, конечно, я не натягиваю шорты, с моей фигурой это неприлично, увы, все слишком короткое и обтягивающее не для меня, я в такой одежонке становлюсь похожей на батон любительской колбасы, перетянутый веревками. Я имела в виду футболку, такие продаются возле каждой станции метро, стоят копейки, и, что странно, даже после многократных стирок они не садятся и не линяют. Редкое сочетание малой цены и замечательного качества.

– Здрасте, – нетерпеливо повторила девушка, – вы ваще кто?

Я вздрогнула и сказала:

– Шла мимо вашего дома…

По мере моего рассказа улыбка медленно покидала лицо красавицы, оно удивительным образом, сохранив правильность черт, превратилось в непривлекательную маску.

– Вот ваши часы, – радостно завершила я, – получите и распишитесь!

– Офигела! – взвизгнула девчонка и стала похожа на злую обезьянку. – Еще квитанцию ей какую-то надо! Сумасшедшая.

– Это была шутка, – растерялась я, – не очень, наверное, удачная?!

– Не первое апреля на дворе, – зашипела девица, – а Восьмое марта! Вали отсюда!

– Кто там пришел? – прозвучало из комнаты, и в тесную прихожую втиснулся парень.

Девушка мгновенно заулыбалась и опять превратилась в красавицу, а молодой человек, обняв ее за плечи, выжидательно посмотрел на меня. Я мгновенно оценила обстановку. Юноша очень хорошо и дорого одет, на нем пиджак точь-в-точь, как у Гри, а мой супруг обладает безупречным вкусом, он не способен надеть вульгарную вещь.

– Что происходит? – начал нервничать парень.

Я повторила историю про часы.

– Дайте-ка поглядеть, – удивился он. – Лен, они твои?

– Ага, – кивнула девушка, – еще я имею «Бентли», дом в Огаревке, счет в швейцарском банке и папу-олигарха. Не смеши меня, Андрюшка! Сам видишь, как я живу!

– Интересненько, – протянул Андрюша и, насвистывая веселый мотив, начал изучать «будильник».

Мне стало не по себе, что-то здесь не так. Андрей – явно хорошо обеспеченный человек, его квартира должна выглядеть иначе. И почему хозяин одет дома в изысканный костюм, а его жена носит затрапезные шмотки? Вероятней всего, Андрей и Лена не семейная пара, а любовники, и апартаменты принадлежат девушке, вот тогда все становится на свои места. Я опустила глаза и удивилась еще сильней. На правой ноге Лены я заметила довольно большую разноцветную татуировку, цветочный орнамент. Многие девушки сейчас украшают себя подобными наколками, но меня поразила не она, а педикюр. Большинство женщин, вынужденных экономить, старается зимой не посещать салон красоты. Визит к мастеру, который приведет ваши лапки в порядок, – это дорогое удовольствие, и основная масса из нас предпочитает самостоятельно покрывать ногти лаком. Вот летом, когда наступает пора босоножек, тогда да, придется отправиться к профессионалам. Но Восьмое марта – это ранняя весна, мы еще не вылезли из зимних сапог, а у Лены ноги в идеальном порядке, руки, кстати говоря, тоже. Абсолютному большинству мужчин было бы непонятно: бегала ли дама в институт красоты или сама возилась с пилкой и лаком. Но у женщин наметанный глаз, и я испытала искреннее недоумение: надо же, живет в грязной квартире, а за собой следит очень тщательно. Надела майку за три копейки, но не пожалела кругленькой суммы на педикюр.

– Это «Ворт», – сказал Андрей, – коллекция «Зима», браслет сделан в виде снежинок, циферблат с брюликами и плавающие алмазы внутри. Прикольно. Я видел такие в фирменном бутике, это дорогая, эксклюзивная вещь! Говорите, ее выбросили из окна?

– Да, – кивнула я, – и попали мне в голову!

– Ваще, – развела руками Лена, – ты видела, как я вышвырнула часы?

– Нет, но окно запомнила, – не дрогнула я, – его, когда я подняла голову, как раз захлопывали.

– Наверное, ты ошиблась, – очаровательно заулыбалась Лена, – у меня украшений дороже ста рублей нет!

– На фасаде дома сплошняком стеклопакеты, – пояснила я, – а у вас самая обычная ободранная рама, извините за эту деталь, просто я хочу пояснить, почему легко запомнила ваше окно.

– Оно не мое, – загрустила Лена, – я снимаю однушку у невменяемой бабки. Старухе все безразлично, когда муниципалитет людям современные рамы за бесплатно ставил, она даже дверь строителям не открыла. А у меня на собственное жилье средств нет, я не жалуюсь, просто так получилось.

– Сегодня все изменится, – пообещал Андрюша и прижал к себе Лену. Та с обожанием посмотрела на юношу.

– Значит, часы не ваши? – растерянно спросила я.

– Нет, – помотала головой Лена, – они очень красивые, прямо шикарные, но мне никогда не принадлежали.

– Еще не вечер, – загадочно улыбнулся Андрюша, – сегодня Восьмое марта, скоро ты увидишь мой подарок. Ну собирайся, поедем в одно место, где тебя ждет сюрприз.

– Нет, – твердо ответила Лена, – ты мне только что принес роскошный букет цветов, спасибо за них и оказанное внимание, но для первой встречи хватит презентов.

– У нас с тобой тысяча и одно свидание было! – воскликнул Андрей.

– Но не в реале! – отбила мяч Лена. – Извини, я не привыкла получать дорогие вещи, на мой взгляд, лучше самой заработать себе на брюлики, а не клянчить их у своего парня.

– Значит, я все же твой парень! – пылко воскликнул кавалер.

– Эй, ребята, – вклинилась я в их любовное чириканье, – я сейчас уйду, и вы продолжите. Лучше скажите, что с «будильником» делать?

– А почему ты у нас спрашиваешь? – изумилась Лена.

Я прикусила губу: красавица права, если часики не ее, мне надо уходить. Но неведомая сила словно приклеила меня к месту.

– Вы видели такое украшение в бутике? – спросила я у Андрея. – Не помните, сколько оно стоит?

– Цена зависит от количества бриллиантов, – охотно пояснил парень, – чем больше камней, тем, естественно, часы дороже. Думаю, эти потянут тысяч на пятьдесят.

– Мужу за съемку в рекламе мыла заплатили больше, – невольно вырвалось у меня.

Андрей рассмеялся:

– Вы жена Бреда Питта? Простите, Анджелина Джоли, я не узнал вас сразу!

Я пожала плечами.

– Неудачная шутка.

Парень развеселился еще больше:

– Думаю, пятьдесят тысяч евро ни один российский актер за ролик не получает.

– Вы назвали стоимость часов не в рублях! – ахнула я.

– Ну да, – пожал плечами Андрей, – если больше вопросов у вас нет, тогда прощайте, мы торопимся.

– Что мне делать? – окончательно растерялась я. – Если часы не Елены, то чьи они? Как мне быть?

– Оставь их себе, – неожиданно предложила девушка, – что с неба упало, то пропало! Экая ерунда! Считай, тебе повезло!

Андрей с нескрываемым изумлением взглянул на возлюбленную.

– Хороший совет, – пробормотала я, – но я не могу им воспользоваться. Стой «подарок» пару тысяч рублей, я не стала бы так нервничать, но огромная сумма обязывает! Вы уверены, что она правильная?

Лена посмотрела на Андрея и слегка порозовела:

– Я глупо пошутила, ясное дело, чужое брать не надо, но мы и правда торопимся.

Дверь захлопнулась, я села на ступеньку, вытащила мобильный, набрала номер справочной и попросила:

– Дайте адрес бутика «Ворт».

– Записывайте, – тут же ответил бойкий голосок.

Получив необходимую информацию, я встала, и тут дверь квартиры приоткрылась, высунулась Лена.

– Вали отсюда, – зло сказала она, – чего примоталась, квашня! Андрюша тебе понравился? Знаю, на него бабы западают! В Интернете прям взбесились, когда он про любовь ко мне рассказал и чат прикрыл. Андрей мой! Тебе ничего не обломится!

– Я счастлива со своим мужем, – решила я успокоить ревнивицу, – просто хочу вернуть часики владелице.

– Забери их себе, – прошептала Лена, – в качестве подарка на Восьмое марта.

– Я уже слышала это предложение, но оно мне не подходит! – отрезала я.

– Если не уйдешь, получишь в нос, – пригрозила Лена, – приперлась в праздник, выдумала дурацкую историю, а когда Андрюшу увидела, влюбилась и…

– Ох и дура же ты, – покачала я головой и ушла.

Всю дорогу до бутика «Ворт» я обдумывала странную ситуацию и хвалила себя за правильное решение. Абсолютно бесперспективное занятие ходить по квартирам пятиэтажки, которые смотрят окнами на проспект, показывать людям часы и тупо спрашивать: «Это ваши?»

Узнав стоимость украшения, я решила не делать ничего подобного. Вполне вероятно, что мне попадется нечестная женщина, которая радостно воскликнет: «Ой! Это мои! Спасибо!» – возьмет часики, а когда наивная Танечка уйдет, начнет бурно радоваться своей удаче. Не каждый день нам домой приносят гору бриллиантов, и не всякий человек устоит перед таким соблазном. Лучше показать находку сотрудникам магазина. Если часы и впрямь стоят такие бешеные деньги, то, скорей всего, мне назовут имя покупателя. Навряд ли «Ворт» каждый день продает десяток таких «пустячков», и потом, на тыльной стороне вещи есть серийный номер.

В магазине меня встретили очень вежливо, а когда продавщицы увидели часики, на их лицах появилось почти благоговейное выражение.

– Ваш товар? – спросила я и положила находку на прилавок.

– Да, да, да, – закивали три девочки, все, как одна, одетые в элегантные черные брючные костюмы.

– Что случилось? – испугалась одна из работниц. – Они сломались?

– Нет, просто камни запачкались, – ответила я, – хозяйка просила их почистить.

– Хорошо, – сказала менеджер с бейджиком «Марина», потом натянула белые нитяные перчатки, взяла часики, перевернула их, посмотрела на оборотную сторону, вытащила из ящика стола амбарную книгу и начала перелистывать страницы.

– Безобразие, – раздался за моей спиной гневный голос, – мерзкое качество!

Марина втянула голову в плечи, но не бросила своего занятия, зато две другие девушки начали приседать и кланяться.

– Эльмира Сергеевна, здрасте!

– Желаете чашечку кофе?

– Чай, сок, минералочка?

– Угостите лучше оборванку, которую впустили в магазин, где обслуживаются обеспеченные люди! – завизжала тетка.

– Пройдемте в vip-комнату, – промурлыкали продавщицы дуэтом.

– Извините, – сказала мне Марина, когда воцарилась тишина, – к нам подчас заглядывают неадекватные люди.

– Я понимаю, что не соответствую статусу бутика, я всего лишь домработница, которую отправили с поручением, – смиренно ответила я.

– Хотите кофейку? – ласково предложила Марина и вдруг ойкнула.

– Что случилось? – напряглась я.

– Как зовут вашу хозяйку? – со страхом спросила Марина.

– У вас же там указано, – вывернулась я, – вы сверили номер и увидели фамилию, так?

– Да, – кивнула продавщица.

– И кому, по-вашему, принадлежат часы? – нагло поинтересовалась я.

– Анне Гаркави, – машинально ответила Марина, – ей их отец купил, Эдуард Сергеевич, в подарок на день рождения. Он у нас частый гость, все свою девочку баловал, она была сирота, без матери росла.

– Почему «была»? – изумилась я.

Марина заморгала, потом нырнула под прилавок и вытащила газету «Треп».

– Вот, – ткнула она пальцем в первую полосу, – я сегодня у метро купила.

Я уставилась на большие черные буквы, пересекавшие лист.

«Горе олигарха. Эдуард Гаркави может купить все, кроме жизни. Сегодня известный бизнесмен, чье состояние превышает сто миллионов долларов, опять отправился на кладбище, дабы помянуть любимую дочь. Трагедия привлекла внимание самых разных людей. Напомним вам, что в самом конце февраля Анна погибла в автокатастрофе, она разбилась на подъезде к особняку, находящемуся в подмосковном местечке Огаревка. Дочь олигарха сама управляла спортивной машиной. Ее не раз штрафовали за превышение скорости и за езду в нетрезвом виде. Рано или поздно Анна должна была стать участницей ДТП, но никто не предполагал, сколь масштабным оно будет. Олигарх опознал дочь по татуировке на ноге, большая часть тела и лицо Анны сильно обгорели. Эдуард Гаркави воспитывал дочь один, его жена якобы скончалась, когда Анне исполнился год. Но по сведениям, которые удалось добыть вашему корреспонденту, ее мать, Ольга Гаркави, жива, она уехала из Москвы, вернее, ее выгнал муж, поймавший супругу с любовником. Анну Эдуард матери не отдал, он постарался оградить девочку от ее влияния. Но дурная генетика перевесила, начиная с пятнадцати лет дочь Гаркави стала объектом внимания прессы. «Треп» не раз сообщал о драках, выпивках и приводах в милицию наследницы бизнесмена. Полгода назад Анна резко изменила свое поведение, она прошла курс лечения у психотерапевта и, по мнению близких, стала другой. Очень жаль, что смерть вырвала ее из жизни в тот момент, когда Анне едва исполнилось девятнадцать лет. Мы приносим наши соболезнования Эдуарду Гаркави».

В правом верхнем углу полосы серел снимок, я вгляделась в него и вздрогнула. Фотоаппарат папарацци запечатлел обгоревшую машину, а около нее носилки, прикрытые тряпкой, из-под которой торчала одна нога.

– Часы принадлежат Анне Гаркави, – произнесла Марина, – так указано в записях, мы непременно регистрируем владельца, потому что фирма «Ворт» предоставляет двадцатипятилетнюю гарантию. Я сама продавала Эдуарду Сергеевичу часы, он мне за красивую подарочную упаковку дал замечательные чаевые. Откуда у вас эти часики, а?

Продолжая говорить, Марина медленно опустила руку под прилавок.

– Пожалуйста, – быстро сказала я, – не нажимайте тревожную кнопку. Признаюсь, я обманула вас, эти часы упали мне на голову!

– Как? – разинула рот Марина.

– В прямом смысле слова, – вздохнула я, – давайте расскажу, вы только шум не поднимайте!..

– Случается же такое, – заахала продавщица после того, как я замолчала, – а вот на меня никогда ничего стоящего не падало. Повезло вам!

– В смысле?

– Знаете, сколько стоят эти часики? – понизила голос Марина.

– Мне сказали, что пятьдесят тысяч евро, но, думаю, цена ошибочна!

– Верно, – округлила глаза продавщица, – в два раза!

– Двадцать пять штук тоже не копейки!

Марина оперлась грудью о прилавок.

– Вы ошиблись! Они стоят сто тысяч!

– Врешь! – ахнула я.

Девушка снисходительно посмотрела на меня.

– «Ворт» не делает дешевые вещи, а Гаркави для своей дочери эксклюзив заказал. Хочешь мой совет?

– Ну? – ошарашенно спросила я.

– Тебе повезло, поняла? – прищурилась Марина. – Сегодня вроде как праздник, Восьмое марта, вот и считай, что судьба тебе подарок сделала. Продашь часики – и живи счастливо. Машина есть?

– Нет, – ответила я.

– Купишь тачку, – возбудилась Марина, – хочешь адресок подскажу? Торговый дом «Ларс», прямо сейчас туда рули.

– Зачем? – изумилась я.

Марина усмехнулась.

– Мы не только часами торгуем, у нас и ювелирка в полном наборе представлена. Есть, конечно, сумасшедшие бабы, вроде Балакиревой, это та, что сейчас в vip-комнату отвели, она сама себе брюлики хапает. Но в основном наши клиенты – богатые мужики, им сто тысяч евро, как мне леденец на палочке, приобретут кольцо и не заметят. Знаешь, что их любовницы делают?

У меня закружилась голова.

– Нет!

Марина выпрямилась.

– Получат побрякушку, поносят ее пару месяцев, а потом бегут в «Ларс», там у них брюлик охотно берут, не за полную стоимость, конечно, но ведь и половина неплохо, так?

– Ага, – кивнула я, – а что «Ларс» делает с приобретенными украшениями?

– Ну ты спросила, – развеселилась Марина, – продает по вполне подъемной цене. Допустим, тебе за эти часики они сорок тысяч евро дадут, если, конечно, удостоверятся, что механизм не краденый. А затем их в витрину с ценником «шестьдесят» положат.

– За копейки отдают, – ухмыльнулась я.

– Зря смеешься, это намного дешевле, чем у нас.

– Значит, дочь Гаркави могла сдать папин подарок в «Ларс»?

– Зачем ей это? – пожала плечами Марина. – Денег у нее лом, да и умерла она!

– Анна погибла случайно, – протянула я, – вполне вероятно, что ей понадобились средства на не совсем благовидные дела, поэтому подарок отца и оказался в фирме «Ларс». Так, теперь мне все ясно! Некто приобрел часы Гаркави, подарил их на Восьмое марта своей девушке. Браслет был не подогнан по руке новой владелицы, оказался слишком велик и слетел с запястья, когда она захлопывала раму!

Марина оглянулась на закрытую дверь vip-комнаты и пробормотала:

– У часов «Ворт» есть слабое место, давай покажу! Вот тут, в защелке, иногда выскакивает штырек, и замок расстегивается. К нам уже несколько раз женщины с претензией обращались. Но твоя находка в полном порядке.

– Спасибо, – кивнула я, – дай адрес «Ларса».

– Верное решение, – одобрила Марина.

– Вовсе нет! Я хочу узнать у них имя человека, который приобрел эти часы, – возмутилась я.

– Ты дура? – скривилась продавщица.

– Если присвоить себе найденные деньги, взамен поплатишься своим счастьем. Надо непременно вернуть находку владельцу, иначе ничего хорошего не будет. Я верю в эту примету!

Марина повертела пальцем у виска.

– Похоже, ты больная. Можешь не стараться. В «Ларсе» работают «крокодилы», они тебе ни слова о клиентах не скажут. Мы регистрируем покупки, потому что даем гарантию, предоставляем бесплатный ремонт, чистку драгоценностей, их хранение на случай отъезда владельца. А «Ларс» продал, и покедова! Там с тобой даже говорить не станут и могут ментов вызвать.

Попрощавшись с болтливой Мариной, я вышла из бутика и вернулась к дому Лены. Так, еще раз внимательно изучу место происшествия. В момент, когда сверху упали часы, я стояла вот тут. Я внимательно изучила фасад. Часы довольно тяжелые, в сторону ветром их отнести не могло, значит, вероятнее всего, что они упали вот из этих рядов окон. Первый этаж исключаем сразу, он очень низкий, часики бы не попали мне на голову, на пятом люди, похоже, куда-то уехали, там окна закрыты роль-ставнями. Жильцы боятся воров-верхолазов, вот и установили дополнительное средство защиты, такими ставнями сейчас забиты все строительные рынки. И что у нас в остатке? Не так уж много квартир. Дело за малым: надо узнать, в которой из них проживает молодая симпатичная девушка. Маловероятно, что часы купил своей жене преданный муж. Почему? Да потому! Дом, возле которого я стою, – самая обычная пятиэтажка, расположен он в очень неудобном месте, фасадом на шумную улицу. Если кто-то из его жильцов, семейный человек, накопил солидную сумму в евро, то он, скорее всего, потратил бы ее на более насущные нужды, например, сменил бы жилье.

Значит, я ищу юное создание не старше двадцати одного года, студентку, модель или просто красивую девушку.

Постояв пару минут, я сбегала к метро, купила в газетном киоске блокнот, ручку, вернулась к «хрущобе» и вошла в намеченный подъезд. Начну с четвертого этажа, позвоню в квартиру, расположенную по соседству с той, где проживает Лена.

Дверь распахнула востроносая тетка в халате цвета взбесившегося поросенка.

– Чего надо? – буркнула она.

– Здравствуйте, – заулыбалась я, – мы у вас в подъезде будем кино снимать. Ясное дело, пошумим немного, вот, мне велели обойти жильцов, предупредить!

– Да пошла ты! – рявкнула баба и с треском захлопнула дверь.

Я тяжело вздохнула: маловероятно, что на свете найдется хоть один мужчина, готовый одарить эту бабищу подарком на Восьмое марта. Жаль, что в календаре нет дня Бабы-яги! Вот к этому празднику тетку бы завалили презентами.

– А вы правда из кино? – шепотом спросил кто-то за спиной.

Я обернулась: из квартиры, расположенной напротив, высунулась рослая девочка лет пятнадцати.

– Я Маша, – представилась она, – что у нас тут будут снимать?

– Сериал, – улыбнулась я, – сцену в подъезде. Главный герой входит в дом, а его поджидает киллер. Пошумим немного.

– Вау! Круто! – восхитилась Маша. – А вам артистки не нужны?

– Да, требуется очень красивая девушка, – обрадовалась я удаче, – скажи, среди твоих соседей есть такая?

– Я, – без ложной скромности заявила девица.

– Нужна кандидатка чуть постарше.

Маша, явно расстроившись, молчала.

– Не переживай, – попыталась я наладить контакт, – лет через пять придет и твое время.

– Мне сейчас охота, – мрачно сказала девочка.

– Сделай одолжение, помоги мне, – попросила я, – ищу в вашем подъезде симпатичных девушек, необязательно очень красивых, но приятных, понимаешь?

Маша кивнула.

– Ага, только здесь одни уроды страшенные.

– Всех жильцов знаешь?

– Конечно, – пожала плечами школьница, – на пятом этаже только баба Клава живет в такой же квартире, как у нас, одна в целой «трешке», ее дочка давно просит: «Мам, поменяйся с нами, тесно в «однушке» с мужем и ребенком». А баба Клава ей в ответ: «Вот умру, тогда и въедешь в хоромы».

– Милая старушка, – кивнула я.

– Сволочь! – рявкнула Маша. – Больше на пятом никого нет, две квартиры какой-то мужик купил, но он еще не живет, наверное, скоро покоя лишимся, затеет ремонт. Болтают, что он еще и чердак отхапал, хочет пентхаус строить.

Я подавила улыбку. Пентхаус в «хрущовке» – это круто!

– На четвертом мы, – продолжала Маша, – и… во! Лена! Она за этой дверью живет! Симпатичная была! Раньше бы вам подошла, а теперь нет. Тоже сволочью стала!

– Почему? – удивилась я.

Маша вытерла нос кулаком.

– Не знаю, может, я заразилась злобой от Карины Карловны, вы ее ща видели, в халате которая. Вот уж, блин, сука! А Ленка нормальной была, мы даже дружили, она разрешала мне компом попользоваться, это я первая Андрюшу увидела!

– Андрюшу? – переспросила я.

Маша кивнула и поманила меня пальцем.

– Идите сюда, хотите чаю?

– Не откажусь, – быстро согласилась я и вошла в квартиру.

Через четверть часа Маша выболтала все. На самом деле ей всего двенадцать лет, просто девочка выглядит старше и вовсю пользуется этим обстоятельством. Мать не хочет покупать дочери компьютер, считает, что Интернет – «паутина разврата, в которой живут одни педофилы», а Маша страдает, у всех одноклассников давно имеются ноутбуки. Машенька ходит к подружкам в гости и давно стала «продвинутым юзером». Но постоянно пользоваться чужой техникой неудобно. Понимаете теперь, как обрадовалась Маша, когда в соседнюю квартиру вместо безумной бабки въехала симпатичная молодая девушка. Одно дело тащиться в троллейбусе в гости к однокласснице, чтобы полазить в Рунете, и совсем другое – позвонить в соседнюю дверь. Маша изо всех сил старалась подружиться с Леной и для начала соврала ей по поводу своего возраста, назвалась семнадцатилетней.

– Ну это ты перегнула палку, – усмехнулась я.

– Лена поверила! – радостно воскликнула Маша. – И у нее имелся комп. Она такая хорошая… была. Пока Андрюша не появился, а еще она с этой встретилась… ну и все! Теперь к себе не пускает. Боится, что я его отобью. Ну зачем он мне? Хотя он симпотный, да только мама узнает и по шее накостыляет! Я же для Ленки старалась, а чего получилось? Эта увидела ее фотку на Андрюшином сайте и дружить ей предложила! Ой, Ленка ваще голову потеряла! Мне больше ничего не рассказывала! Та ей: сделай татушку. А она в ответ: конечно, с радостью. Та ей: волосы подрежь и перекрась. А она ей – иес, а та ей…

– Подожди, Машенька, – остановила я не в меру раскипятившуюся девочку, – я ничего не понимаю. Ты о ком говоришь?

Маша откинула на спину длинные волосы.

– Лена очень добрая.

– Так, – кивнула я.

– Еще и красивая, – вздохнула девочка, – она очень любит свою маму.

Я внимательно слушала девочку, которая рассказывала совсем невеселую историю. Ольга Сергеевна, мама Лены, была очень больным человеком, поэтому дочери пришлось идти после девятого класса на работу. Много денег без хорошего образования нынче не заработаешь, да еще Лена принадлежит к породе ведомых людей, она не умеет добывать счастье кулаками, не занимается интригами и испуганно шарахается в сторону, когда кто-то из начальников пытается запустить ей руки под юбку. Увы, у женщины в современном мире есть всего несколько путей к обеспеченной жизни. Либо ты успешна на работе, имеешь кучу дипломов и являешься эксклюзивным специалистом, либо живешь за счет мужчины. Второй вариант был Лене не по душе, она хотела встретить свою любовь, а на учебу не было времени: все свободные от мытья офисов часы уходили на обслуживание мамы. Потом больной стало совсем плохо, ее пришлось поместить в клинику, понадобились еще большие средства. И тут Лену осенило: она сдала родительскую квартиру, себе сняла непрезентабельную «однушку», а вырученные от этого доллары пошли на лечение матери.

Единственной радостью для Лены был Интернет. Будучи доброй девушкой, она разрешала пользоваться своим компьютером Маше. Других подруг у новой жилички, похоже, не было.

Несмотря на юный возраст, Маша неплохо разбирается в людях, и ей стало жаль Лену. Ну где той найти себе жениха? И Маша решила сделать доброе дело: полазила по брачным сайтам и нашла там фотографию очень красивого парня, Андрюши, который написал о себе: «Молодой, спортивный, не пью, не курю, нацелен на создание семьи».

Решив, что эта кандидатура вполне подходит, Маша отправила фото Лены на его адрес и получила от Андрея ответ: «Очень рад знакомству. Мы можем продолжать его в чате, где я бываю каждый вечер».

Маша обрадовалась еще больше, значит, Андрей и в самом деле нормальный человек, сексуально озабоченные парни тут же предлагают встречу в реале, торопятся уложить в постель очередную девчонку. Маша влезла в чат и обнаружила там большое количество посетителей. Через пару дней девочке стало ясно – Андрюша король тусовки, основная часть посетительниц влюблена в него, но самой рьяной и даже наглой является некая Белка, она готова на все, чтобы заполучить парня.

Спустя пару недель Маша призналась Лене в совершенном деянии, соседка сначала возмутилась:

– Кто просил тебя рассылать мои снимки?

Но школьница таки уговорила Лену заглянуть в чат. И все! Случилось то, чего никак не ожидала Машенька: Лена и Белка внезапно подружились.

– Сначала Лена мне все уши прожужжала, – обиженно тянула Маша. – «Белка замечательная, умная, красивая!» Потом они начали по аське общаться. Ну а потом эта Белка ей вообще мозги порушила! Ленка под нее косить начала!

– Зачем? – удивилась я.

– С ума сошла, под чужое влияние попала, – вздохнула Маша. – Эта Белка, типа, гипнотизер. Наплела черт-те чего Ленке, налила ей в уши байду! А та и рада стараться. Сначала волосы перекрасила, потом брови выщипала. Затем Белка ей шмоток надарила! Правда, очень классных, дорогущих! А последняя фишка – татушка! Ленка ее дней десять назад на ноге выколола! Ой, она так болела! Жуть! Я как увидела, так и решила: ну ни за какой шоколад на это не соглашусь! Хоть ей Белка и пообещала златые горы!

– Ты о чем? – уточнила я.

Маша шмыгнула носом.

– Она нас раздружила, Белка мерзотная! Ленка тоже хороша! Ее новая подруга по аське выспрашивать начала: «Одна живешь? Есть родственники? Друзья?» Лена и написала: «Нет!» Меня за близкую не посчитала, кстати, это обидно! И сразу в дом меня пускать перестала, а потом сказала: «Знаешь, Маня, не ходи ко мне в гости, Белка условие поставила: либо мы вдвоем, либо она со мной не дружит. Извини, но она мне как сестра! Понимаешь?»

Маша говорила и говорила, видно было, что в душе у девочки кипит обида.

Через час я вышла на улицу, побежала к метро, купила в киоске почти все газеты, не только свежие, но и старые. Так и есть! Журналисты писали о несчастье Эдуарда Гаркави, половина изданий проиллюстрировала материал о погибшей дочери олигарха ужасными фотографиями с места аварии, другие дали снимки Анны, сделанные на разных светских мероприятиях. Красивая девушка в дорогих украшениях и шикарных платьях заученно улыбалась с газетных полос.

Я вздохнула и вытащила мобильный. Девятнадцать лет – это слишком рано, чтобы отправиться на тот свет, социальный статус и материальное положение тут роли не играют, абсолютно все равно, являешься ты дочерью олигарха или нищенкой, смерть не должна забирать ни ту, ни другую на пороге двадцатилетия.

Кое-где Гаркави была в длинных вечерних платьях, кое-где в вызывающем мини, и, надо отметить, Анне было что показать. Ноги у девушки были на зависть стройными, а ступни крохотными, как у Золушки. Даже зимой Гаркави щеголяла на вечеринках в босоножках, щедро украшенных стразами, у нее под каждый наряд имелись специальные туфли и сумочка. Несмотря на скандальную репутацию, Анна обладала хорошим вкусом или имела отличного стилиста. Вот хотя бы этот снимок, под которым стоит подпись: «Красавица Гаркави на дне рождения телеведущего Балагова». На праздник Анна надела черное, обтягивающее фигуру платье. Вроде бы классический наряд, вот только разрез сбоку полностью открывает ногу красотки. Во всем остальном дочь бизнесмена была безукоризненна. Педикюр-маникюр-макияж-прическа – идеальны. Лак на руках и ногах контрастен и не совпадает с тоном губной помады. Я люблю читать гламурные журналы и знаю, что теперь немодно краситься, так сказать, одним цветом.

Я еще раз внимательно изучила все снимки. Маникюр-педикюр… В голове пронеслись обрывки разговоров, вновь зазвучал голос Лены: «Оставь часы себе, экая ерунда», «Ага, я имею дом в Огаревке и «Бентли», сам видишь, как живу», «Андрюша мой», потом вмешался дискант Маши: «…она нормальная была», «…совсем с ума сошла», «Белка ей вещи дарила».

Я вынула часы с брилиантами из сумочки, внимательно осмотрела их и убедилась, что замок у браслета в полном порядке, штырек, о котором говорила продавщица Марина, на месте, но крепление расстегнуто. Оно не могло открыться само, его разомкнула хозяйка. Ох, похоже, мне нужно обратиться к Гри.

Я вытащила мобильный и нажала на кнопку с цифрой 2. Бога ради, не подумайте, что муж занимает в моей жизни второе место! Нет, он всегда первый, но клавиша с номером 1 отчего-то не участвует в быстром наборе.

– Да! – гаркнул Гри.

– Милый, это я, как дела?

– Отлично, кто это говорит?

– Таня.

– Татьяна? – изумился муж. – Назовите фамилию!

Я почувствовала укол совести. Я уже говорила, что Гри – актер очень и очень талантливый, с огромной самоотдачей. Для мужа не существует маленьких ролей. Да, ему пока не удалось сыграть Гамлета, но это не означает, что в рекламном ролике он станет изображать пакет с соком спустя рукава. Вот и сейчас Гри вжился в образ и забыл обо всем на свете. На данном этапе он не мой муж, а некий персонаж.

– Танечка! – уже другим тоном спросил супруг. – Что случилось?

Мне стало еще гаже. Ну вот! Выбила Гри из творческого настроя, теперь ему снова придется собираться.

– Что случилось? – повторил муж.

Видите, какой он замечательный? Другой бы наорал на дуру-бабу, помешавшую творчеству, а Гри волнуется о глупой жене.

– Ерунда, дорогой, – смущенно проблеяла я, – мне очень нужен телефон твоего приятеля, полковника милиции Федора Симонова.

– Секундочку, – бормотнул Гри, – погоди, надо его из мобильного вытащить, записывай.

Я нацарапала цифры на полях одной газеты, услышала из сотового короткие гудки и совсем расстроилась. Таня, ты редкостная свинья! Не сказала Гри спасибо! Очень недовольная собой, я вновь нажала на кнопку быстрого набора. Равнодушно-вежливый женский голос произнес фразу о том, что абонент недоступен. Гри очень умный, слава богу, он догадался отключиться от сети, а то некоторые глупые тетки вроде меня могут помешать съемкам.

Я быстро набрала номер, продиктованный мужем, договорилась с Симоновым о немедленной встрече и побежала к метро. Обычно на московских улицах редко встретишь мужчин с цветами, но сегодня каждый второй представитель сильного пола тащил букет, завернутый в бумагу. На секунду я ощутила зависть к женщинам, которые сегодня получат розы, герберы, лилии… Но тут же прогнала прочь дурацкие мысли, сказав себе:

– Татьяна, не будь идиоткой! Большинство мужей вспоминает о существовании жен лишь Восьмого марта, принесут дежурные цветики и схватятся за бутылку отмечать праздник. Девятого числа жен встретит на кухне гора посуды, а кое-кто будет замазывать синяки, нанесенные кулаком мужа-алкоголика. А мой супруг – творческий человек, нежный, заботливый, умный, тонкий, страстно меня любящий, дело не в подарках, а в глубоких чувствах, которые испытывает ко мне Гри. Дело не во внешних проявлениях любви. Кому нужна эта демонстрация?

Гри вернулся пятнадцатого марта. Сначала уставший муж принял ванну, затем выпил кофе с горячими пирожками и заулыбался:

– Я купил в поезде газеты, а там сплошные рассказы про мою жену! Милая, ты стала звездой!

– Скажешь тоже, – покраснела я, – честно говоря, я пребываю в шоке, не представляла, какую бучу затеет «желтая» пресса! И ведь корреспонденты продолжают мне звонить! Никак не успокоятся, пришлось отключить оба телефона – и мобильный, и домашний!

Гри покосился на молчавшую трубку, лежавшую на тумбочке, и вдруг спросил:

– И как ты догадалась, что произошло убийство?

Я пожала плечами.

– Сопоставила факты, и кое-что показалось мне странным. Я была почти на сто процентов уверена, что часы выпали из окна Лены. Когда стала беседовать с ней, она занервничала, хотела поскорей от меня избавиться и ляпнула: «Оставь себе находку, экая ерунда».

– Почему тебя насторожила эта ничего не значащая фраза? – изумился Гри.

– Бедный человек не назовет бриллианты ерундой, – улыбнулась я, – так может сказать особа, у которой полно украшений, причем не купленных лично, а кем-то подаренных. Еще один нюанс. Сначала Лена показалась мне честной, она ведь могла взять часы, поблагодарить меня, и дело с концом. Но девушка отказалась от ценности, значит, она не способна присвоить чужое, и вдруг посоветовала мне… не искать владелицу, а считать часы подарком судьбы на Восьмое марта. Это ее заявление противоречило первому впечатлению о ней. Еще соседка Маша сказала, что тихая, даже застенчивая Лена попала под влияние некоей Белки, подруги по интернет-общению, а та, весьма хваткая девица, полностью подчинила себе новую знакомую. Велела Лене изменить прическу, форму бровей, сделать татуаж губ и наколку на ноге. Одна моя знакомая не так давно посетила тату-салон, набила себе на лодыжке разноцветного дракончика. Я видела, как она мучилась на протяжении двух недель после посещения салона. Картинка воспалилась, покрылась корочкой, ее пришлось мазать кремами, укрывать пищевой пленкой, она не сразу приобрела нормальный вид. А Маша говорила, что Лена была у мастера дней за десять до моего появления в квартире! Но тату на ноге у Лены не выглядело воспаленным, его, похоже, сделали давно. Еще меня поразил свежий педикюр, явно выполненный дорогим мастером. По идее, не очень обеспеченная девушка не пойдет в элитное место. Я отметила этот факт и машинально посмотрела на руки Лены, они тоже были в полнейшем ажуре. Мне, правда, показалось, что на левом мизинце есть пятнышко от лака, но потом я сообразила – там небольшая родинка.

– Ты просто Шерлок Холмс, – восхитился Гри.

– Скорей уж мисс Марпл, – улыбнулась я. – Еще Лена на мой вопрос: «Это ваши часики?» – язвительно ответила: «Кроме них, я имею дом в Огаревке и папу-олигарха». Девушка явно ехидничала, ее слова следовало считать шуткой. Но потом, из газет, я узнала, что погибшая дочь Эдуарда Гаркави жила в Огаревке. И тут у меня зародился законный вопрос: откуда Лена знала о поселке, где обитают супербогатые люди?

– Просто так ляпнула, – улыбнулся Гри.

– А вот и нет, – посмела я возразить мужу, – у обычных людей скорее вырвалась бы фраза типа: «Дворец на Рублевке», вот про это место слышали все, а об Огаревке известно лишь избранным. Так откуда эта информация? Кроме того, на одном из фото Анны Гаркави я углядела на мизинце пятнышко и вот тогда поехала к Федору Симонову.

Твой приятель оказался молодцом, он живо раскрутил это дело, уже рано утром девятого марта Лена и Андрей давали показания. Все оказалось очень просто и даже примитивно.

Полгода назад Эдуард отправил Анну в специализированную клинику. Отец надеялся, что врачи приведут девушку в порядок. Она попросила купить ей ноутбук, сказала:

– Буду осваивать комп, хоть время займу.

Взяв себе ник Белка, Анна начала шарить по сети и наткнулась на чат, где царил красавец Андрюша, выбиравший невесту. Белка влюбилась в парня, но тот был с ней всего лишь любезен. Очень скоро Анна поняла: особый интерес у Андрюши вызывает некая Лена, и решила сблизиться с соперницей, чтобы понять, чем та привлекла парня. Девушки обменялись фото и с удивлением заметили свое сходство. Если Лена поменяет прическу, форму бровей и слегка увеличит губы, она будет вылитая Аня. Гаркави – сильная, авторитарная личность, ей ничего не стоило подчинить себе кроткую, податливую Лену. Анна поставила ей условие: дружим лишь вдвоем, от остальных знакомых абстрагируемся, и Лена перестала общаться с Машей.

– Понял! – закричал Гри. – В машине погибла Лена!

– Верно, – грустно кивнула я, – Анна была настолько влюблена в Андрея, так хотела быть с ним, что решилась на убийство и поселилась в убогой квартире Лены. Она знала, что Андрей и Лена собрались встретиться впервые в реальной жизни Восьмого марта, и подстроила катастрофу. Лена получила в машине «таблетку-витаминку», которая на самом деле являлась сильнейшим снотворным. Когда несчастная заснула, Анна загнала машину в овраг, посадила Лену за руль, плеснула на иномарку бензин и чиркнула зажигалкой. Труп обгорел до неузнаваемости, словно сам черт помогал Анне, потому что, как она и рассчитывала, почти нетронутой оказалась нога с татушкой. Ни у кого не возникло сомнений в личности погибшей, Гаркави не раз задерживали пьяной за рулем.

– Однако она рисковала, – отметил Гри.

– Чем?

– Ее могли узнать как знакомые Анны, так и Лены.

Я помотала головой:

– Нет, Гаркави и Лена жили в непересекающихся кругах. Мать девушки держат на наркотиках, у нее спутанное сознание, дочь она не узнает, да и близких подруг у Лены нет. Андрей же, хоть и является обеспеченным парнем, не входит в компанию тусовщиков, у него процветающий авторемонтный бизнес, по светским раутам он не таскается, его свадьба с «Леной» не заинтересует папарацци. Думаю, не соверши Анна роковую ошибку, ее план мог бы удастся. Однако любовь – страшная вещь, Анна спокойно убила девушку и забыла про отца, и все ради Андрюши.

– О какой же роковой ошибке идет речь? – не сообразил Гри.

– Часы, – пояснила я, – они невероятно нравились Анне, она их не снимала, даже спала с «будильником». Они были у нее на руке и в тот день, Восьмого марта. Гаркави жила в квартире Лены, одевалась в ее шмотки, она встретила Андрея и, лишь приведя его в комнату, сообразила: часы! У нищей девушки таких быть не может! Решение пришло спонтанно, Анна быстро подошла к окну и, сказав: «Холодно стало!» – закрыла раму, часики она ловко вышвырнула наружу.

– Не пожалела такую дорогую вещь! – удивился Гри.

– Гаркави была готова отдать за Андрюшу все миллионы отца, что ей сто тысяч евро, – вздохнула я.

– Прямо страшно, – поежился Гри, – узнаешь про такое и подумаешь: вдруг и у тебя имеется двойник с преступными наклонностями.

Муж встал и начал ходить по комнате.

– Есть некая информация, которую старательно сберегли от «желтой» прессы, – договорила я. – Лена на самом деле сестра Анны. Эдуард поймал супругу с любовником и выгнал прелюбодейку вон, но ни он, ни его неверная жена Ольга не знали о ее беременности. Лена родилась удивительно похожей на Аню. Понимаешь, в каком состоянии сейчас олигарх?

– Жесть! – подскочил Гри. – И, судя по газетным публикациям, он еще пытается помочь дочери!

– Думаю, отец вытащит Анну из беды, сейчас над этим делом работают лучшие адвокаты, – мрачно ответила я, – Анну даже не задержали, она сидит под домашним арестом и…

Трубка на столе резко зазвонила, я вздрогнула.

– Гри, не бери. Это стопроцентно журналисты. Ума не приложу, почему заработал телефон! Отлично помню, как выключала его.

– Наверное, я случайно нажал на кнопку, – протянул Гри и прижал трубку к уху. – Да! Кто? «Треп»? Что вы хотите? Дать комментарий о деле Гаркави? Она сегодня сбежала из страны? Ну и ну! Приезжайте. Кто я? Муж Татьяны, киноартист Гри. Ну, естественно, я знал о расследовании супруги, у нее нет от меня тайн. Чем помогал? Ну, например, посоветовал ей обратиться к своему лучшему другу, следователю Федору Симонову. Да, да, именно он ведет дело. Послушайте, а фотосессию вы тоже хотите по телефону сделать? Только побыстрей, у меня съемки запланированы. Ладно, подождем! Ох, от вас ничего нельзя скрыть! Просто не всем режиссерам захочется снимать актера, который занялся раскрытием убийства, поэтому мы с женой решили скрыть информацию о моем участии в расследовании.

Гри бросил трубку в кресло и повернулся ко мне.

– Корреспонденты не отстанут! Они очень настырные! Надо один раз встретиться с ними.

– Не хочу, – испугалась я.

– Спокойно, – улыбнулся Гри, – я выведу тебя из-под огня, возьму все на себя, молчи и кивай, хорошо? Ради твоего спокойствия я совру, что активно занимался расследованием, пусть в газетах треплют мое имя.

Я с обожанием посмотрела на супруга. Понимаете теперь, как я счастлива? На Гри всегда можно положиться, он защитит, поможет, спасет. Конечно, иногда мне бывает нелегко, жить с гением непросто, но… хотите совет? Никогда не бойтесь трудностей, в них кроются новые возможности.

Екатерина Красавина. Ожерелье с острова Тиу-Тиу

Ульяна посмотрела на себя в зеркало и зажмурилась. То, что она увидела, – ей не понравилось. Но когда она быстро открыла глаза – отражение никуда не исчезло. Наоборот, оно сигналило ей, что нужно уделять себе больше внимания. Больше спать, меньше работать, вести упорядоченный образ жизни и перестать есть сухомятку. Но, к сожалению, все перечисленные пункты из разряда «миссия невыполнима». Да разве она, популярная телеведущая Ульяна Байкина, известная на всю страну, может жить как обычные домохозяйки? Ее жизнь – бешеный ритм, череда стрессов, хронический недосып и погоня за рейтингом. Она должна быть всегда на высоте и не допускать никаких проколов. А такое напряжение не может не сказываться на внешности и нервной системе.

В последнее время нервы не годились ни к черту. Она могла вспылить из-за пустяка и расплакаться на пустом месте. А может, виноват хмурый муторный январь и низкое атмосферное давление, от которого часто болит голова? Что, в общем-то, правда. Точнее, полуправда. Но настоящая причина в том, что она смертельно устала в одиночку решать все свои проблемы, которых каждый день возникало великое множество.

Нет, она не была одна. Формально. Поскольку состояла в четвертом по счету браке. Но это не меняло сути. Ульяна Байкина по сути хроническая одиночка. Брак являлся обычной сделкой. По принципу «ты – мне, я – тебе». Мужу, крупному бизнесмену Николаю Селянову, была нужна популярная жена, чтобы хвастаться в кругу рублевских олигархов: «Я женат на Ульяне Байкиной. Да-да, той самой».

Но если его мотивы понятны, то о себе Ульяна так сказать не могла. Что толкнуло ее на брак? Желание иметь рядом мужчину? Или надежда на то, что простая симпатия перерастет в нечто большее? Но правду говорят, что судьбу не проведешь, а людей не обманешь. Трехлетний брак в последние полгода трещал по всем швам. Николай завел любовницу, которая прилагала все усилия, чтобы стать законной спутницей. А Ульяна с головой ушла в работу и старалась как можно меньше времени бывать в загородном особняке на Рублевском шоссе. Как только они поженились, муж купил ей роскошную пятикомнатную квартиру, в которой она наконец-то решила сделать ремонт. Но все застопорилось на стадии проекта. То ей одно не нравилось, то другое. Не то чтобы она настолько придирчива, просто хотелось сделать внутренний антураж оригинальным, неизбитым.

Заботы, заботы, заботы… А еще она никак не могла уговорить родителей переехать из Сочи в Москву. Те уперлись – и ни в какую. Несмотря на все ее уговоры.

Ульяна вздохнула. Она сидела в ванной комнате на краешке ванны и придирчиво разглядывала себя в зеркале. Эффектная яркая брюнетка… но по женской части ей как-то не везет. Нет, она не обделена мужским вниманием. И время от времени позволяет себе маленькие одноразовые интрижки, случавшиеся в основном на гастролях. Ведь, помимо кипучей телевизионной жизни, у Ульяны была и другая. Она же еще певица. И между гастрольными часами женщина награждала себя бурным сексом, как бы доказывая всем и прежде всего себе, что она – в полном порядке. И способна волновать, провоцировать, увлекать. Мол, она не Чебурашка в ящике, а женщина в самом соку. Ей – сорок с хвостиком. Прекрасный возраст! Замечательный. Тем более к ее услугам самые дорогие салоны красоты и чудеса пластической хирургии. Но в глубине души Ульяна чувствовала, что ее часики неумолимо тикают. И что обратного хода нет. Наверное, подобное чувство знакомо всем женщинам, перешагнувшим сорокалетний рубеж. Словно ты бежишь, бежишь, и вдруг – бац! Остановка по требованию. И липкий страх, что ты, несмотря ни на что, стареешь. Мужиков привлекает только твое имя. Не будь у тебя такой известности, кто бы вообще посмотрел на тебя? Вокруг столько стройных длинноногих молодых девчушек с гладкой кожей и упругими попками…

Для Ульяны вес всегда был проблемой номер один. И никакие диеты не могли до конца вытравить округлый животик и пухлые бедра. А без конца ложиться под нож хирурга не хотелось. Все равно получался замкнутый круг. Только уберут жир, а он наплывает снова. И чего она парится? Вернее, ради кого? Телезрители любят ее именно такой: своей в доску бой-бабой, способной справиться с любой проблемой, которая круче любого мужика и может пробиться в нашей сволочной жизни самостоятельно. Без посторонней помощи.

Передачу на телевидении она вела душевную – играла роль жилетки, в которую можно поплакаться, поделиться наболевшим. Зрители выплескивали в эфире свои проблемы, а она давала советы, хотя прекрасно понимала, что все советы – условны. Каждая проблема индивидуальна. И на всех советов не напасешься. Что подходит одному, категорически противопоказано другому. Да и вообще жизнь такая непонятная штука! Почему столько умных, красивых, порядочных женщин остаются одинокими? Тот, кто решил бы эту проблему, наверняка стал бы лауреатом Нобелевской премии. Не меньше.

А зрители все плакались ей и плакались. И программа «Байки от Ульяны» имела высокий рейтинг. Она выслушивала самые разные истории: о том, как новый муж изнасиловал ее дочь, как сестра увела любовника, как альфонс женился на женщине из-за квартиры, а потом выселил ее из собственного дома, и несчастная оказалась на улице.

Когда Ульяна в своей гримерке смывала грим, ей часто думалось: «А вот если бы я сама вдруг во время передачи взяла и спросила: «Как мне, Ульяне Байкиной, стать счастливой и найти своего мужчину? Вообще возможно ли это?» Многие тогда, наверное, решили бы, что она сбрендила и мается дурью. У женщины, мол, такая популярность, куча денег, есть богатый муж… И чего она заморачивается? Не знает баба, что такое настоящая нужда да беда. Ей бы в нашу шкурку!

Ульяна еще раз посмотрела на себя в зеркало. Все, хватит заниматься ерундой. Нужно взять себя в руки и не раскисать. Есть люди, которым реально, а не по-киношному худо. Например, ее домработнице Наташе, приехавшей в Москву из украинской деревни, где просто нечего жрать. И никакой работы. Вот ей действительно плохо…

Звонок мобильного вырвал Ульяну из омута опасных мыслей. Она посмотрела на дисплей – номер был ей незнаком. Взять трубку или дать отбой? Да ладно, послушаем, кто там такой…

Она откашлялась и ответила:

– Да.

– Ульяна?

Мужской голос был так же незнаком, как и номер. Нет, зря ответила. Какой-нибудь очередной поклонник. Будет теперь неровно дышать в трубку…

Она нажала на кнопку, и связь прервалась. Ульяна положила сотовый на столешницу под зеркалом и, открыв кран, сполоснула лицо холодной водой.

Звонок раздался снова. Телефон отчаянно завибрировал по гладкой мраморной столешнице. Все тот же номер.

– Что вы себе позволяете? – обрушилась на неизвестного абонента Ульяна. – Прекратите беспокоить меня!

– Простите… – Мужчина стушевался. – Я просто хотел передать вам подарок.

– Какой подарок?

– Сюрприз.

Ульяна чуть не задохнулась от возмущения. Мало того, что ее отвлекают дурацкими звонками. Так еще и выпендриваются!

Словно прочитав ее мысли, мужчина быстро заговорил:

– Извините, я не представился. Андрей Бирулин. Помните, мы познакомились, когда вы были на гастролях в Самаре. Я – футбольный тренер. Мы с вами провели приятный вечер в ресторане «Южный двор».

Теперь она его вспомнила. Красивый высокий парень. Блондин. Светлые глаза. Мужественный торс. Но взгляд как у беззащитного ребенка. Бывший спортсмен, но из-за травмы из спорта пришлось уйти. Он все старался угодить ей – наливал вина, развлекал разными историями. Потом плавно перекочевали в ее номер. Она размякла от хорошего вина и мужественной внешности собеседника. Остальное Ульяна помнила плохо: обычный любовный угар пьяной бабы. Когда ничего не помнится и секс брызжет, как откупоренное шампанское, а наутро голова какая-то мутная и хочется спать. Андрей был из породы однодневок. Ульяна использовала его в качестве тонус-разрядки и забыла. Хм, говорит, что какой-то подарок… На фиг он ей!

– Вещь редкая, – продолжал между тем собеседник. – Я привез ее с острова Тиу-Тиу.

– Никогда не слышала о таком.

– Вот видите…

Ульяна посмотрела на часы.

– Ну ладно. В вашем распоряжении час. Где мы встретимся?

Она подумала: хоть какое-то развлечение все же лучше, чем сидеть и киснуть. Надо развеяться. Убить время.

– Ресторан «Пушкин».

– Идет.

Ульяна посмотрела на часы:

– Через полчаса буду там.

– Жду.

Ульяна оделась без пафоса. Не было времени. Да и настроение подкачало. Накрасила губы. Ресницы. Брызнула духами. Все! Черные брюки. Черная водолазка и белый полушубок. Сойдет и так для какого-то тренера.

Бирулин уже стоял около ресторана и ждал ее. С огромным букетом роз. Ульяна подъехала на такси (было лень выкатывать свою тачку из гаража).

– Добрый вечер! – Бирулин припал к ее руке.

– Добрый.

Ульяна критически осмотрела своего мужчину. Не был похож на бывшего спортсмена. Скорее на певца или музыканта. Строгий и элегантный стиль. Хороший парфюм. Дорогая качественная обувь. Все тип-топ.

– Ну что ж, Андрей… – кокетливо прищурилась Ульяна. – Ведите девушку в ресторан!

В тот вечер Андрей подарил ей жемчужное ожерелье с Тиу-Тиу, малюсенького острова Малайзийского архипелага.

Жемчужины были некрупными и обработаны кустарным способом. Андрей сказал, что купил его у местного шамана.

– Оно приносит удачу и… любовь!

При этих словах Андрей посмотрел в глаза Ульяне и накрыл ее руку своей.

Так начался их роман. Отношения были бурными и страстными. Андрей переехал в Москву, они сняли квартиру, где встречались почти каждый день. Еще любили гулять по Москве в редкое свободное время и фотографироваться. Ульяна была страстной фотолюбительницей и щелкала все подряд: здания, природу, их с Андреем, в обнимку и целующимися. Чтобы ее никто не узнал, надевала большие, вполлица, темные очки.

Ульяна уже подумывала развестись и жить с Бирулиным открыто. Не таясь и не прячась ни от кого. А пока она замужняя женщина, нужно сохранять внешние приличия.

– Слушай, ты просто чокнулась! – говорила ее лучшая подруга Анжелика, крашеная блондинка с длинными волнистыми волосами. – Какой-то футбольный тренер! Ты хоть его зарплатой интересовалась? Или думаешь посадить на свою шею альфонса? У тебя богатый муж, звездный статус. Ты в полном шоколаде. Тебе оно надо?

– Брось! – отмахивалась Ульяна. – Могу я себе позволить выйти замуж просто по любви, без всяких денежных дополнений. Я замужем за денежным мешком четвертый год и счастливее от этого не стала. А потом, я сама хорошо зарабатываю и прокормлю хоть двоих, хоть троих. Без проблем.

– Ну и что? – не сдавалась Анжелика. – Получается, что должна теперь выходить замуж за первого встречного? Только потому, что он хорош в постели?

– У Андрея есть и другие достоинства. И вообще, ты так говоришь, потому что никогда не любила. У тебя что ни муж, то новый счет в банке.

– А разве плохо?

– По мне – так ничего хорошего. Ладно, давай оставим беспредметный разговор. Здесь мы друг друга не понимаем.

Но мысль уйти от мужа-олигарха и жить так, как хочется, не оставляла Ульяну. Она ощущала в себе внутренний подъем и желание перемен.

После месяца страстного романа Андрей уехал работать по контракту в Италию. Ненадолго. После его отъезда Ульяна ощутила страшную пустоту и одиночество. Она смотрела каждый день на календарь и зачеркивала красной ручкой дни, прожитые без Андрея.

В тот вечер ничто не предвещало никакой беды. Ульяна вернулась с работы, разделась, прошла в спальню. И увидела раскрытый ящик тумбочки. Кинулась к нему. Так и есть! Ее золото исчезло! Там были украшения – подарки мужа. И деньги пропали. Пять тысяч долларов. Основные-то ценности она хранила в сейфе, а в тумбочке лежало то, что надевала в будние дни. А главное – пропало жемчужное ожерелье! Подарок Андрея.

Ульяна застонала. Кто же мог взять драгоценности и деньги? И где Наташа? Домработница должна была приготовить ужин и дожидаться ее. А Ульяна собиралась дать ей мелкие поручения.

Ульяна достала сотовый, набрала номер Наташи. Телефон домработницы оказался заблокирован. Черт! И вдруг Ульяну пронзила неприятная догадка: Наташина работа. Сколько о подобном писали! Домработницам нельзя доверять. Они обкрадывают своих хозяев. Крадут деньги и драгоценности и сбегают. У богатых людей всегда есть чем поживиться. И теперь Ульяна пополнила печальную статистику…

Наташа казалась ей порядочной девушкой. Ульяна нашла ее в агентстве добрых услуг «Фортуна». Ульяна позвонила им и попросила подобрать домработницу, которая бы хорошо готовила, поскольку вкусная еда была Ульяниной слабостью. Наташа готовила просто обалденно. Пальчики оближешь! Особенно Наташе удавался настоящий украинский борщ. Всегда получался жирный, наваристый. От него аромат плыл по всей квартире. Казалось, можно насытиться одним только ароматом.

Наташа Ульяне понравилась сразу. Живая. Энергичная. Несколько раз они говорили по душам. Наташа рассказала хозяйке, что хочет поднакопить денег на обучение младшего брата. И вот Наташа ткнула ее мордой в холодец… Да еще как!

Ульяна позвонила в милицию. Ей сказали, чтобы она ничего не трогала и ждала приезда опергруппы. Снова набрала Наташин номер. Глухо! Пожалуй, нужно позвонить в агентство и спросить Наташин адрес. Фамилия ее, кажется, Деревянко. Ульяна раскрыла свою записную книжку. Так и есть. Наташа Деревянко. Агентство «Фортуна».

Ульяна позвонила. Трубку сняла секретарь:

– Алло! Вы позвонили в бюро добрых услуг «Фортуна». Добрый вечер!

– Меня зовут Ульяна Байкина. Вы подобрали мне примерно два месяца назад домработницу. Наташу Деревянко. Так вот сегодня вечером она меня обокрала. У вас нет ее адреса или других координат? Ее мобильный не отвечает.

– Одну минутку. Адрес есть. Записывайте. Улица Пришвина, дом тридцать два…

Ульяна записала.

– А телефон?

Женщина начала диктовать номер Наташиного мобильного, по которому никто не отвечал.

– А другого телефона нет? – перебила ее Ульяна.

– Нет. Только этот номер.

Следующий звонок был мужу.

– Я на деловой встрече, – сразу предупредил тот.

Николай явно находился в ресторане, рядом были слышны мужские голоса.

– Я буду краткой. Меня обокрала домработница.

– Звони в милицию.

– Уже позвонила. Сейчас приедут.

– Много взяли?

– Хватает.

– Ладно. Поговорим после.

Ульяна положила трубку. Ни утешения, ни сочувствия. Они уже давно друг другу чужие. Так, тянут волынку и играют на публику.

Прибыла милиция. Следователь милиции, майор Игорь Семенович Гладков, мужчина лет сорока, с военной выправкой и твердым взглядом, обошел квартиру и спросил:

– Вы сказали, что у вас пропали деньги, пять тысяч долларов, и драгоценности. Где они хранились?

– В тумбочке в спальне.

– Но раньше у вас ничего не пропадало?

– Раньше нет. Если только по мелочам. Если бы что-то крупное пропало – я бы сразу заметила.

– Значит, домработница долго примерялась, чтобы обокрасть вас. А нынешним вечером решила осуществить задуманное. Она знала, когда вы вернетесь домой?

– Я сказала Наташе, что должна буду приехать примерно в восемь, и попросила дождаться меня.

– Вы приехали в это время?

– Немного позже, в начале девятого. А Наташа должна была прийти после пяти, чтобы успеть приготовить ужин.

– У нее имелся ключ от вашей квартиры?

– Естественно.

– Вы ее нашли по объявлению?

– Через агентство «Фортуна». Или, как они себя называют, бюро добрых услуг.

– Понятно. Дайте контактный телефон этого бюро.

– Я уже звонила туда, узнала адрес Наташи. Кстати, ее мобильный не отвечает.

– За милицию работать не надо, Ульяна Дмитриевна. Диктуйте, что вы узнали. Хотя, думаю, она уже оттуда съехала, искать ее по этому адресу бесполезно. Я обратил внимание, что ваш дом оснащен системой видеонаблюдения. Нужно просмотреть материалы.

– Ее найдут? – задала Ульяна вопрос и тут же устыдилась его наивности.

– Будем искать. Если обнаружите, что пропали еще какие-то вещи, поставьте нас в известность. А по поводу украденных драгоценностей… Составьте опись и укажите стоимость. Список я потом у вас возьму.

Пока они разговаривали, в комнатах работала бригада криминалистов.

После того как милиция уехала, Ульяна какое-то время ходила по квартире как потерянная. Наконец легла спать.

Проснулась она по будильнику. В восемь. На сегодня у нее было запланировано посещение СПА-салона. Вместе с Анжеликой. Сначала Ульяна подумала, не отменить ли встречу. Потом все же решила поехать. Немного отвлечься.

Она позавтракала, выпила кофе, приняла ванну, размышляя. Андрею звонить не стоит. Тот распереживается, помочь ничем не сможет. Не примчится же из Италии? Если все там бросит, сорвется контракт. Чего хорошего?

Вспомнив об Андрее, Ульяна решила просмотреть фотоальбом, где они сняты вместе. Пошла к полке, где всегда лежал альбом. Его там не оказалось. Удивилась. Куда же он делся?

Следующий час был посвящен поискам альбома. Ульяна осмотрела все места, куда могла его засунуть. Но альбом исчез. Неужели Наташа украла и его? Зачем? Зачем домработнице чужие фотки? И тут Ульяну осенило: Наташа собирается продать снимки «желтой» прессе! Ну конечно, ведь на них можно неплохо заработать. Вот гадина! Нет, ну какая сволочь! Попалась бы она ей сейчас!

Ульяна посмотрела на часы и стала собираться. Иначе она опоздает в СПА-салон.

Анжелика была уже там.

– Выглядишь ты неважно. Что-то случилось?

– Случилось. Меня ограбили, – мрачно сообщила Ульяна. – Домработница, сука Наташка, деньги забрала, пять штук баксов, и драгоценности. Подарки Николая. Даже жемчужное ожерелье сперла, которое мне Андрей подарил.

– Мне она никогда не нравилась.

– Да, еще снимки, где мы с Андреем, прихватила. Но главное – жемчужное ожерелье! Мне его больше всего жаль. Андрей всегда говорил, что оно – талисман нашей любви, – вздохнула Ульяна. – Не знаю, как он переживет его пропажу.

– Ты ему звонила?

– Нет. У него ответственная работа в Италии. Зачем его тревожить? Начнет нервничать, переживать. Вот приедет, тогда и расскажу.

Пока массажистка-китаянка усердно массировала ей спину, Ульяна думала, что если бы она нашла стерву Наташку, то первым делом попросила бы вернуть именно ожерелье. Только его. А всем остальным пусть подавится! Но как ее найти… Деятельная, энергичная натура Ульяны требовала каких-то действий. Сидеть и ждать – не в ее характере. Не случайно за глаза ее называли крутым мужиком. Или бабой с яйцами. Себя Ульяна называла скромнее: рабочей лошадкой. Сколько себя помнила, она всегда пахала на износ. Чтобы добиться успеха. Так что ее звездный статус был вполне заслужен и выстрадан. Но что же делать сейчас? Ульяна вдруг вспомнила: однажды Наташа рассказывала ей о своей подруге Лике, которая работает в кафе с каким-то смешным названием… «Пьяный дурак»? Нет, «Пьяный моряк»! Да, точно!

Ульяна вскочила с лежанки.

– Вам плохо? Я сделала что-то не так? – заволновалась массажистка. – Почему вы встали?

– Нет. Все хорошо, Ляо. Ты все делаешь супер! И на следующий раз я заказываю двойной массаж. Идет? Но сейчас мне нужно уйти. Срочно.

Ульяна быстренько оделась и выбежала на улицу. Где искать кафе?

Ага, вот кто ей поможет… Она набрала номер Саши Приходько, продвинутого мальчика, который знал все обо всем. Тот работал редактором в телепередаче «Байки от Ульяны».

– Саша, – торопливо заговорила Ульяна, – ты сейчас не в Интернете сидишь? Там? Очень хорошо. Посмотри мне адрес кафе «Пьяный моряк».

Через минуту Ульяна прямо на ходу записывала адрес в блокнот. При этом налетела на какого-то мужика в черном пальто. Он выронил из рук кейс и смачно выругался:

– Куда прешь?! Не видишь, что ли?!

Внезапно на лице пешехода мелькнуло удивление. Он стал всматриваться в Ульяну. Она была без косметики. Но все равно узнаваема. Черт! Ульяна быстро достала из сумки спасительные черные очки и нацепила их.

– Простите, – обратился к ней мужчина. – Вы не…

– Нет! – бросила Ульяна и заторопилась к метро.

Лучше ехать не на машине. В городе жуткие пробки. Так она потеряет время. А оно дорого.

Ульяна шла вдоль витрин магазинов. Они были празднично оформлены – много цветов, яркие переливающиеся ленты. Боже! Да ведь через неделю Восьмое марта! Как все проходит мимо нее… Погода всегда имела для Ульяны чисто практическое значение – что надевать? А все остальное растворялось в суете дней. Праздники тоже были как галочка-обязаловка. За неделю начинался звон-перезвон с клубами – где выступать и за какую сумму? Только нынешнее Восьмое марта она полностью освободила для себя. Седьмого прилетал Андрей, и они собирались три дня провести вместе. А потом он снова уедет в Италию. Но через два месяца контракт заканчивался, и тогда… Ульяна одернула себя. Ей нужно сосредоточиться на сегодняшнем дне. На конкретной задаче – найти Наташу. А не забегать вперед.

В метро Ульяна не снимала темных очков. А то еще пристанут с просьбой об автографе или будут пялиться, как на обезьяну в зоопарке. Нагло и бесцеремонно.

Вот и «Пьяный моряк». В зале почти пусто. За стойкой бармен протирает фужеры. Ульяна решительно направилась к нему.

– Мне нужна Лика.

– Лика? Сейчас. Лика! – крикнул бармен. – Тебя тут спрашивают.

К Ульяне вышла молоденькая девушка с ярко-рыжими волосами.

– Да?

Ульяна сняла темные очки.

– Мне нужна Наташа. Сию минуту.

– Ульяна Дмитриевна! – залепетала девушка. – Наташа ни в чем не виновата! Тут какая-то ошибка… она не воровка… Наташа ничего не брала у вас! Кто-то подставил ее…

– Слушай! – перебив, Ульяна схватила Лику за руку. – Пусть она скажет все это сама. Где она?

– Я… я не знаю.

– Знаешь! Звони… – Ульяна достала из сумки сотовый и сунула Лике в руку. – Звони ей. Пусть приезжает сюда. Мне надо с ней поговорить. Ну!

Лика набрала номер.

– Алло… Наташ, тут рядом со мной Ульяна Дмитриевна. Она хочет с тобой поговорить.

Ульяна перехватила трубку:

– Да, Наташа, мне очень нужно с тобой поговорить. Приезжай.

Через полчаса Наташа сидела за столиком перед Ульяной и рыдала.

– Ульяна Дмитриевна, я ничего не знаю! Я пришла… Дверь в спальню оказалась открытой. Заглянула туда и увидела пустой ящик тумбочки. Я знала, что у вас там лежали украшения и деньги. Я так испугалась! Ведь вы наверняка на меня подумаете… Я вообще в тот момент ничего не соображала! Захлопнула дверь квартиры и убежала. Я так испугалась!

Ульяна достала из сумки пачку сигарет и закурила. Она уже несколько раз бросала курить. Но не получалось. При такой нервной жизни – как же, бросишь! Она курила, смотрела на рыдающую Наташу и размышляла. Верить или нет? Девчонка может и врать… Легко свалить на кого-то.

– Наташ! – Ульяна резким движением раздавила окурок в пепельнице. – Я хочу предложить тебе сделку. Ты возвращаешь мне жемчужное ожерелье и фотоальбом. И мы замнем это дело. Согласна?

Рыдания возобновились с новой силой.

– Но я ничего не бра-а-ла!..

– Тише! Успокойся.

Ситуация была из разряда бредовых. И что делать? Н-да… А Ульяна так надеялась, что ей удастся договориться с воровкой.

– Хорошо. Тогда тебе нужно пойти в милицию и рассказать все как есть. Конечно, я вызывала милицию, ко мне приходил следователь. Теперь ему нужно побеседовать с тобой. Договорились? Ты, кстати, почему по сотовому не откликаешься?

– Я… я боялась. Со вчерашнего дня в ступоре.

– Ладно, – Ульяна подавила вздох, – поехали ко мне.

Следователь Гладков приехал вскоре после того, как Ульяна ему позвонила. Он внимательно выслушал сбивчивые объяснения Наташи и спросил:

– А почему вы не позвонили сразу в милицию?

– Я… я…

Он махнул рукой.

– Это было вашей большой ошибкой.

Они сидели в большой комнате. Ульяна – в кресле. Следователь – на стуле. Наташа – на диване.

– Значит, что мы имеем… – Следователь задумчиво посмотрел на Ульяну. – Итак, открылись новые факты. Во сколько вы пришли? В пять? – повернулся он к Наташе. – Выходит, вор, если придерживаться вашей версии, уже в квартире побывал. Вот что. Я прошу вас сейчас поехать к нам в милицию. Там мы вместе просмотрим запись видеонаблюдения, и вы скажете мне, кого узнаете из посетителей того дня.

Ульяна вся подобралась:

– Хорошо.

– Наташа тоже поедет с вами…

Когда Ульяна просматривала запись видеонаблюдения, на экране неожиданно всплыло знакомое ей лицо.

– Ба! А этот клоун зачем ко мне приходил? – Она повернулась к Игорю Семеновичу. – Костя Семкин – мой бывший муж. Мы с ним когда-то выступали вместе. Чего он приперся-то?

Следователь остановил просмотр.

– Вы с ним поддерживаете отношения?

– Да какие отношения! Просто иногда на телевидении ведем совместные программы. И то под давлением боссов. Мне он сто лет не нужен! В молодости столько нервов истрепал, сколько крови выпил…

– Значит, вы не знаете, зачем он к вам приходил?

– Могу узнать. – Ульяна достала сотовый. – Даю гарантию: деньги клянчить.

– Подождите. Досмотрите пленку до конца. Потом будете звонить.

Через некоторое время на экране возник молодой человек с усиками и гладкими волосами до плеч.

– Это мой дизайнер Юрий Капков, – сообщила Ульяна. – Я хочу сделать в квартире ремонт, Юра разрабатывает проект будущего интерьера. Мы с ним работаем уже больше двух месяцев. Никак не придем к общему мнению.

– Вы с ним договаривались встретиться?

– Нет. Юра приходил ко мне, когда ему в голову стукнет. Творческий человек. Как придет идея, так бежит. Его контора находится недалеко от моего дома, так что лишний раз забежать для него не проблема.

Следователь что-то черкнул в своем блокноте.

– Что? Еще смотреть? – спросила Ульяна.

– Да. Осталось немного.

Когда на экране возникла смазливая блондинка в брючном костюме и с большой сумкой в руках, Ульяна завопила:

– А она, сволочь, что здесь делает? Что ей от меня надо?

– Вы о ком? – заинтересовался следователь.

– Это… это любовница моего мужа! – выпалила Ульяна. И спросила тихим голосом: – Можно, я закурю?

– Вообще-то, нельзя. Но… ладно, курите.

Ульяна достала сигарету, щелкнула зажигалкой и затянулась.

– Понимаете… у нас в семье такая сложная ситуация… Мой муж, Николай Селянов, крупный бизнесмен. Фактически мы с мужем на грани развода. У каждого из нас своя жизнь. Но официальная точка еще не поставлена. Эта женщина – любовница моего мужа, – отчеканила Ульяна. – Но что ей понадобилось от меня, зачем она приходила ко мне в квартиру, я не знаю.

– Вы с ней раньше встречались?

– Нет. Никогда.

– Откуда же вы ее знаете?

– Да так. Подруга их случайно вместе увидела и сказала. Я не поверила. А потом и сама как-то наткнулась на них. В ресторане.

Ульяна скрыла тот факт, что в тот день подслушала телефонный разговор мужа и поехала за ним. В ресторан. Специально. И там увидела его с этой курицей-блондинкой. Смазливой телкой. Ульяне захотелось немедленно устроить скандал и выяснить отношения. Но, немного подумав, она решила, что не стоит. Ну будет скандал, и что?.. Придется сразу подать на развод. Опять пресса будет полоскать ее имя. Нервотрепка, суд… Ульяна не хотела пока делать никаких кардинальных шагов. Все равно они с мужем живут отдельно. Так чего особо рыпаться?

– Вы с мужем живете раздельно?

– Да. Раньше жили вместе, но в какой-то момент пришли к выводу, что нам лучше так. Мне из-за работы удобнее жить в центре. Чтобы все было под рукой. А муж привык к своему особняку на Рублевке.

– А любовница вашего мужа… она давно с ним?

– Не знаю. Наверное, с полгода.

– У вашего мужа есть ключи от вашей квартиры?

– Да. – Ульяна часто-часто заморгала. – Но он обычно ставит меня в известность, перед тем как приехать. Правда, за последний год это случалось крайне редко. Вы думаете, что…

– Не знаю, – отрезал следователь. – Я проверяю разные версии. Мне нужен контактный телефон женщины.

– У меня его нет. Но я достану, – поспешно сказала Ульяна. – В ближайшее время.

– Хорошо. Учитывая тот факт, что она последней приходила к вам, ее показания могут быть весьма ценными для следствия.

Ульяна потушила окурок в пепельнице и подняла на следователя глаза:

– Мы с Наташей можем идти?

– Да, Ульяна Дмитриевна, вы можете идти. Только дайте мне телефоны вашего бывшего мужа, Константина Семкина, и дизайнера Юрия Капкова. Вы свободны. А Наталье Деревянко придется немного задержаться. Мне нужно снять с нее официальные показания. Она присоединится к вам позже.

Ульяна раскрыла свою записную книжку и продиктовала телефоны. Потом кивнула Наташе, сказала «до свидания» следователю и быстрым шагом вышла за дверь.

На улице она расстегнула пальто. Ей было жарко. В милицию они с Наташей приехали на машине следователя, и теперь ей нужно поймать такси, чтобы добраться до дома. На улице стремительно теплело. Ульяна задрала голову – небо было светлым и высоким. На асфальте образовались огромные лужи, которые нужно было перепрыгивать.

Ей предстоял неприятный разговор со Светланой Лиханцевой, любовницей ее мужа. Ульяна не стала давать следователю ее телефон, прежде чем сама не переговорит с ней. Ее номер она нашла в мобильном мужа. Украдкой. Там же была фотография блондинки, по которой, собственно, Ульяна и узнала любовницу. А телефон она тогда переписала в свою записную книжку. Так. На всякий случай.

Ульяна не сомневалась, что именно Светлана выкрала ключи от квартиры и забралась к ней. Украла фотоальбом и ожерелье. А между прочим прихватила другие драгоценности и деньги. От жадности.

Дома Ульяна бросила одежду на пол и кинулась звонить.

– Алло! – раздался в трубке тягучий манерный голос.

– Это Ульяна Байкина.

Молчание.

– Нам нужно поговорить, – добавила Ульяна.

Теперь Светлана откликнулась сразу. Как будто бы только и ждала такого предложения.

– Хорошо. Где и когда.

Ульяна посмотрела на часы.

– Через час. Около памятника Пушкину. Зайдем в какое-нибудь кафе, там и побеседуем.

– Да. Я приду, – выдавила Светлана таким тоном, словно делала великое одолжение.

Ульяна повесила трубку. Внезапно ей в голову пришла одна мысль… Наверное, стерва-блондинка станет шантажировать ее. Угрожая, что передаст все материалы в СМИ, если Ульяна не разведется с мужем.

Зазвонил телефон. На дисплее высветилось имя Андрея.

Ульяна быстро нажала на кнопку приема.

– Уля! Я тебе вчера звонил-звонил… Глухо, к телефону никто не подходил. И сотовый не отвечал. Что-то случилось?

– Нет, Андрюша, все в порядке. Просто много работы перед праздником. Пришла и отрубилась полностью. Завалилась спать и ничего не слышала.

– Кстати, о празднике. Я тебе приготовил один сюрприз.

– Андрюша! Твой приезд для меня главный сюрприз и подарок!

– Я так по тебе соскучился…

– Я тоже. Как у тебя дела?

– Живу на чемоданах. Считаю дни, минуты и секунды.

– И я. Мне пора бежать… Я тебя целую, Андрюшенька. Береги себя.

– Я целую тебя на расстоянии. Но вскоре исправлю этот недостаток.

Светлану Ульяна узнала сразу. Наглый вид, дорогой меховой полушубок. Интересно, обновка – подарок Николая? Вот сучка! Впрочем, плевать. Выпутаться бы из неприятной истории с кражей. А потом можно будет и правда о разводе задуматься. У нее ведь есть Андрей. Любимый мужчина.

– Здравствуй! – подошла к блондинке Ульяна.

Светлана окинула ее взглядом с головы до ног.

– Привет!

От такой наглости Ульяна чуть не задохнулась. Но решила держать себя в руках.

– Тут есть ресторан «Марокко». Зайдем туда…

Когда сели за столик, заказали кофе. Через пару минут официант принес чашки с густым ароматным напитком.

– Ты хотела со мной поговорить… – протянула Светлана. Достала из сумки пачку дорогих сигарет и щелкнула дорогой зажигалкой.

«Быстро она привыкла к хорошим вещам», – усмехнулась про себя Ульяна.

– Скажи, пожалуйста, зачем ты вчера приходила ко мне домой. Что тебе нужно от меня?

– А… ты об этом… – Светлана улыбнулась.

Ульяна не выдержала:

– Сперла ключи у Николая и пробралась ко мне в квартиру? Обокрала и сдулась? Думала, что сойдет с рук? Не получится!

– О чем ты говоришь? Не понимаю.

– Рассказывай кому другому! Украла альбом со снимками… Драгоценности… Жемчужное ожерелье… Чего ты добиваешься? Развода?

– Да. Я приходила как раз насчет развода. – Светлана смотрела прямо в глаза Ульяне. – Мы с Николаем любим друг друга и хотим пожениться. Но он не решается сказать тебе о своем решении. Все тянет и тянет. Не знает, как ты отнесешься к этому. Вдруг устроишь грандиозный скандал?

– Сначала верни украденное. А потом будем разговаривать.

– Не понимаю твоих намеков! – взвизгнула Светлана. – В чем ты меня обвиняешь?

– Прекрасно понимаешь!

Ульяна вскочила из-за стола. От резкого движения чашка с кофе опрокинулась, и темно-коричневая жидкость залила светлый костюм Светланы.

– Дрянь! – завопила та. – Все равно Николай тебя бросит. Ты ему давно надоела! Он про тебя мне такое рассказывал…

Сорвав с вешалки пальто, Ульяна устремилась к выходу. Официант за ней.

– За меня вон та женщина заплатит, – кивнула на Светлану Ульяна. – С процентами!

На улице Ульяна сделала несколько глубоких вдохов. Нужно было успокоиться. И вдруг зазвонил сотовый. Анжелика! Ульяна вспомнила, что утром убежала из СПА-салона, оставив подругу одну, ничего ей толком не объяснила. Пару раз Анжелика потом названивала ей, но Ульяна давала отбой. Ей было не до разговоров с подругой.

– Слушай, Анжелика, ты извини, я исчезла так внезапно, не поставив тебя в известность о своих планах.

– Я уж не знала, что и подумать.

– Тут такая каша заварилась…

Вкратце Ульяна рассказала все и прибавила:

– Ох, чует мое сердце, подкинет мне эта тварь грандиозную подлянку. Мы когда с Николаем поженились, он меня предупредил: никаких скандалов и «желтой» прессы. Таким было его основное условие. Я его соблюдала, отрывалась только на гастролях, причем со всей возможной конспирацией. А теперь мои снимки с Андреем в ее руках.

– А я давно тебя предупреждала. Нужно было раньше поговорить с Николаем. Отвадить ее. А ты не захотела.

– Я тогда не была готова к разводу. А сейчас… Сейчас мне все равно. Может, и к лучшему все случилось. Скорее разведемся, и я уйду к Андрею. Собственно, я так и собиралась сделать. Только позже. Но видишь, как все повернулось…

– А квартиру Николай тебе оставит?

Практичная Анжелика была в своем репертуаре. Ульяна на нее по-настоящему рассердилась:

– Да ну тебя! У меня голова кругом идет, а ты о таких вещах думаешь!

– Ладно. Прости. Ляпнула просто так.

– Думай, что говоришь.

– Ты сейчас куда? Может, ко мне заедешь? Посидим. Поговорим.

– Я в Останкино. Там запись праздничного концерта идет. У меня совместный номер с моим уродом.

– С Семкиным?

– Ну да, с кем же еще! Телебоссам и зрителям нравится, как мы ругаемся в эфире. Они, наверное, по-прежнему считают нас парочкой. А мне, глядя на него, плеваться охота.

– Хм, а ведь десять лет с ним прожила.

– Промучилась. Ну все. Бегу. Созвонимся.

В «Останкине» царила предпраздничная атмосфера. Записывались программы. Все бегали нарядные. В костюмах с блестками и в украшениях.

Ульяна зашла в гримерку. Там ее ждал Семкин. Маленький колобок с большими амбициями.

– Опаздываем!

– Пошел ты… Брысь отсюда! Я переодеваться буду. Ты зачем ко мне вчера приходил?

– Да. Приходил. А ты откуда знаешь? Тебя же дома не было.

– Колись!

– Хотел, чтобы ты попросила на постановку моего спектакля денег у мужа.

– Ясно. Выкатывайся.

Семкин ушел, хлопнув дверью.

Ульяна вышла из гримерки при полном параде. Короткое черное платье, открывающее сильные мускулистые ноги. На шее – огромное украшение из серебра. В ушах – серьги-висюльки. На ногах серебристые босоножки. Они с Семкиным должны были разыграть шутливый номер-пародию на Шекспира – «Димон и Отелла».

Зазвонил сотовый. Николай!

Ульяна замерла.

– Да!

– Скажи, пожалуйста, мы с тобой о чем договаривались, когда поженились? Никаких скандалов. А ты, оказывается, мужика какого-то заимела. Мне по электронке некие снимки прислали, где ты с ним в обнимку лижешься. Завела себе трахальщика и выставила меня полным чмо!

– Это все Светлана подстроила? Она украла у меня снимки и передала тебе! А ожерелье она не отдала?

– Какое ожерелье?

– Вы все из меня дуру делаете! Жемчужное ожерелье. А твои драгоценности, которые ты мне дарил, она что, решила себе оставить?

– Светлана тут ни при чем!

– Ну да, конечно, так я тебе и поверила… Ишь, какая хитрая, решила пока не светиться – по электронке компромат отправила. Хочет быть перед тобой белой и пушистой!

– С кражей разберемся потом. А ты лучше бы за своим Семкиным смотрела. Он опять вчера приходил ко мне – деньги на спектакль клянчил.

– Послушай, Николай… А… а тебе никаких требований в связи со снимками не предъявляли? – упавшим голосом спросила Ульяна.

– Нет! – рявкнул Николай и повесил трубку.

Внезапно мысли Ульяны приняли совсем другое направление. А… а если тут не в Светлане дело? Какой-то уж очень озадаченной выглядела она, когда Ульяна напирала на нее. Но если не она, то… вот сволочь Семкин! Сделать слепок с ключа он вполне мог. Был же несколько раз у нее дома. Или подобрал похожий ключ. Он еще тот аферист и жулик! Ульяна не сомневалась в его криминальных способностях. Признался же бывший муженек ей однажды, что в молодости, когда не было денег, пару раз спер у граждан кошелек из кармана. Да, Семкин на все способен! А сейчас денег на свои бредовые проекты нигде достать не может… Ульяна наотрез отказывалась просить мужа выступить спонсором. На фиг ей надо! Вот он и разозлился на нее, решил иначе свою проблему. Открыл дверь, украл деньги и драгоценности. А снимки прихватил с одной целью: чтобы шантажировать Николая. Или чтобы продать «желтой» прессе. Подороже.

– Ульяна! Твой выход! – крикнул режиссер программы Никита Сологуб.

– Иду! – откликнулась она и помахала рукой.

Семкин уже ждал ее на съемочной площадке, под камерой.

– О мой Димон! Где ты был вечером? – выпалила в кадр Ульяна, извиваясь в узком платье.

Семкин лежал посередине большой белой кровати и стонал, как с похмелья.

– Я? С друганами в бане. Пиво пил!

Зазвучала музыкальная разбивка.

– Слушай, урод, – горячо зашептала Ульяна. – Твоя работа? Влез в мою квартиру, обокрал. А теперь еще отправил мои фотки мужу! И все за то, что я послала тебя подальше вместе с твоими прожектами?

– Я? Что ты мелешь? – На лице Семкина отразилось страшное удивление. Но Ульяна не обманывалась. Актер он еще тот!

– Ответь мне честно! – зашипела Ульяна. – У тебя совесть есть или все-таки ее нет?

– Чокнутая!

– Семкин, признавайся! Хуже будет!

Музыка кончилась. И «Димон» продолжил уже по сценарию:

– Я на сторону не хожу. Одну тебя, Отеллочка, люблю!

Во время следующих пауз Ульяна пыталась расколоть Семкина, но тот все отрицал. Женщина распалялась все больше и больше. В заключительном эпизоде она с радостью кинулась душить Семкина.

– А… а… а… – хрипел бывший муж.

– Будешь говорить?

– А… а…

– Все отлично! – крикнул режиссер. – Сильно сыграли. Молодцы!

Ульяна нехотя разжала пальцы.

Обалдевший Семкин вертел головой.

– Кукукнутая. Хорошо, что я с тобой развелся.

– Тебя я бросила. Подумай, Семкин. Не вернешь украденное – пеняй на себя. Ты меня знаешь.

Семкин умчался от нее по коридору.

А Ульяна поспешила в гримерку. Настроение – хуже не бывает. Ну, попала в переплет. Да еще в какой!

Она расплакалась. Семкин, козел, не хочет признаваться в краже… Что же делать? Ульяна решила поехать к Анжелике. Тем более та приглашала. А что, и правда, посидит у подруги, расслабится. У Анжелики всегда в наличии обалденная выпивка. Ликеры там всякие, вина элитные. Напьется, и легче станет. Хоть на время.

Ульяна поймала машину и назвала адрес подруги. Анжелика жила в старом доме, где раньше были коммуналки. Постепенно дом расселили, и в нем раскупили квартиры богатые люди. Лифта в пятиэтажном доме не имелось. Приходилось подниматься пешком. Ульяна шла медленно, держась за перила. Анжелика жила на последнем этаже. Внезапно она услышала два голоса. Мужской и женский. Женский принадлежал Анжелике. Мужской… Ба, да это же дизайнер! Юрий Капков! А он-то что здесь делает? Судя по нервному смеху Анжелики, она была пьяна и никак не могла попасть ключом в замочную скважину.

– Представляешь… – хихикала Анжелика, – скоро мы получим кучу бабок за снимки! Он не захочет скандала в «желтой» прессе.

– И тогда мы поженимся, – гудел Капков. – Ты мне обещала.

– Куда нам торопиться? Нам и так хорошо! И без штампа в паспорте.

Ульяна стрелой взлетела с третьего этажа на пятый.

– Ну ты и сволочь, Анжелка! Ты что натворила, дрянь паршивая? Теперь я все поняла. Ты мне завидовала и хотела разбить мою личную жизнь. Хотела поссорить с Николаем. Все подталкивала меня поговорить с ним насчет любовницы. Устроить скандал. А когда у меня появился Андрей, обливала грязью его. С головы до ног! И зарплата у него не та, и сам он не тот… Мы с тобой общались практически каждый день, и ты знала мой распорядок дня. Когда дома бываю я, когда Наташа. Ты и подговорила эту мразь обокрасть меня! – Она ткнула пальцем на Капкова. – Рассказывай, как ты все проделал!

Дизайнера, казалось, вот-вот хватит удар. Побледневшая Анжелика стояла и, ни слова не говоря, смотрела на Ульяну.

– Ну что вы молчите? Давайте зайдем в квартиру и поговорим. – Произнося последние слова, Ульяна резко обернулась к Анжелике. – И не вздумайте ничего сделать со мной! Наташа в курсе, куда я пошла.

В коридоре Ульяна ткнула пальцем на Капкова.

– Давай выкладывай!

– Я… я… сделал слепок с ключа… А потом вошел в квартиру и…

– Все ясно, можешь не продолжать. Анжелика тебя науськала. – Теперь Ульяна смотрела в упор на заклятую подружку. – Конечно, ты завидовала моим деньгам. Николай был слишком богат, чтобы ты могла спокойно пережить мой успех. А когда появился Андрей, стала завидовать моей любви. Сама-то ты даже понятия не имеешь, что это такое! Думаешь, Юрик, она бы вышла за тебя замуж? Ха-ха-ха! Черта с два! Анжелику интересуют исключительно мужчины с солидными банковскими счетами… Какие же вы сволочи! Решили все свалить на Наташу, зная, что она будет подозреваемой номер один.

Ульяна прошла в большую комнату, продолжая говорить, как бы рассуждая вслух:

– Я как-то не подумала, что жемчужное ожерелье настоящего грабителя вряд ли бы заинтересовало. Слишком дешево по сравнению с другими похищенными вещами. Оно дорого только мне. Как подарок Андрея. Наверняка Анжелика велела взять его, просто чтобы сделать мне больно. Да-да, больше всего им нужен был альбом со снимками и ожерелье. Подруженька моя ведь видела альбом, знала, что он существует… А все остальное украли для отвода глаз. Чтобы спихнуть кражу на Наташу…

Сообразив, что к чему, Ульяна остановилась посреди комнаты, устремив гневный взгляд на Анжелику:

– Как же ты хотела мне подгадить, подружка! Быстренько снимки Николаю отправила. Чтобы мы разошлись со скандалом. И он отобрал бы у меня квартиру. Не случайно ты поинтересовалась: оставит ли он мне квартиру… Подсуетилась! Хотела, чтобы я несчастненькой стала. Ты все время мне говорила, что я в полном шоколаде… Так вот. Ничего у тебя не получится. Я буду счастливой! А тебе вместе с твоим сообщником придется в тюрьме посидеть.

– А я здесь при чем? – заявила вдруг Анжелика нагло. – Воровал он, я в стороне.

– Как так? – подал тут голос дизайнер.

– А так… Доказательств никаких нет. Стало быть, и дела нет.

– Ну и стерва ты, Анжела! Где, кстати, все украденное?

Анжелика внимательно посмотрела на нее.

– Слушай, а может… Может, я тебе вещи и снимки… И… замнем инцидент? Насовсем.

Ульяна задумалась.

– Ну как? – Анжелика по-прежнему не сводила с нее цепкого взгляда.

Ульяна подошла к бару и налила себе в фужер коньяку. Залпом выпила.

– А ладно, черт с тобой. Давай.

– Но ты… не проговоришься?

– Нет.

Анжелика вышла в соседнюю комнату. Потом появилась со свертком в руках.

– Вот.

Ульяна просмотрела содержимое.

– Все правильно.

Уже в дверях она обернулась, достала что-то из сумочки, повертела в руках, усмехнулась.

– А это ты видела?

– Что это?

– Миниатюрный диктофон. Я его все время с собой таскаю. А то журналисты наскакивают на меня, задают дурацкие вопросы, а потом приписывают мне то, чего я и не говорила. Удобная вещь. И полезная.

– Юра! – крикнула Анжелика.

Дизайнер рванулся к Ульяне. Но она была начеку. И врезала ему изо всех сил ногой в пах.

– А… – раздался дикий вопль.

– Спокойно, беби, спокойно!

И Ульяна быстрым шагом, чуть ли не бегом, спустилась с лестницы.

В аэропорту Ульяна сразу заметила Андрея и стала подпрыгивать, взмахивая руками.

От волнения ей стало жарко, и она расстегнула пальто.

Андрей подбежал к ней и, подхватив, закружил. Потом бережно опустил на землю.

– Как будто сто лет тебя не видел! Так соскучился!

– Я тоже.

Он дотронулся до ее шеи.

– Мне так нравится видеть на тебе это ожерелье.

Ульяна спрятала лицо на груди у Андрея.

– Здесь, я смотрю, прохладно, – тихо произнес он. – В Италии сейчас плюс двенадцать.

– Только сегодня, – проговорила счастливая Ульяна. – А так все дни было солнечно. Но завтра, Восьмого марта, обещают солнце и без осадков.

– Да что мы с тобой, как старики, о погоде… – встрепенулся Андрей. – Я тебе говорил, что у меня сюрприз для тебя?

– Говорил.

Андрей достал из кармана маленькую коробочку.

– Открой.

Ульяна подняла крышечку.

Внутри на бархате лежало кольцо с бриллиантом.

– Бирулин! Так ты что, мне таким образом предложение делаешь?

– Угадала. Разводись со своим мужем и выходи за меня замуж.

Ульяна молчала.

– Ну как? Чего ты молчишь?

– Вообще-то я согласна. Но повтори свои слова еще раз. Вдруг мне они послышались.

Дарья Калинина. Подруга бывает кусачей

Солнце светило в небе так ярко, словно вознамерилось за один день воздать горожанам за долгие месяцы зимы. Теперь оно не халтурило, а жарило изо всех своих весенних сил. Маленькие облачка сначала опасливо жались к краю небосвода, опасаясь попасться под горячую руку разошедшемуся светилу. Ведь испарит же! В один момент испарит! И чтобы не искушать судьбу, облачка в конце концов просто взяли да и попрятались.

Да, на улицы города стремительно наступала ее величество Весна. Как же все ее ждали! И вот наконец она пришла и сразу же начала устанавливать свои порядки. Побежали ручьи, снежные сугробы превратились в глубокие лужи. А из-под растаявшего снега на солнечных местах стала проглядывать первая зеленая травка. Она была заметна особенно хорошо в тех местах, где под землей проходила теплотрасса.

Птицы тоже радовались. Они заливались счастливым пением, сидя на мощных раскидистых тополях. Воробьи разбивались по парам. Голуби вовсю ухаживали за своими голубками, воркуя и крутясь возле них словно заведенные, ничуть не смущаясь показным равнодушием своих красавиц.

И даже вороны, которых в течение трех зимних месяцев, казалось, вообще не интересовало ничего, кроме обильной пищи, теплого местечка для ночлега и легких потасовок с конкурентами (потасовок, устраиваемых главным образом для того, чтобы хоть немного согреться), даже вороны пригладили свои серые перышки. И начали поглядывать на противоположный пол с большим вниманием.

А одна молодая ворона рискнула на флирт.

– Кар-р-р! – кокетливо произнесла она и спикировала прямо над головой проходящего мимо мужчины.

Чтобы, значит, все видели, какая она грациозная, подвижная и ловкая.

– Кар-р-р-р! Кар-кар! – одобрили все вокруг.

Ворона хотела сделать еще один заход, но мужчина уже ушел слишком далеко. Оно и понятно, ему было не до ворон. Он торопился к своей возлюбленной. Торопился, потому что знал: она ждет его. И обязательно захочет его поцеловать, едва он переступит порог ее небольшой, но такой уютной квартирки. А может, она будет ждать его у окна и весело замашет рукой. И когда увидит, какой роскошный букет он ей привез, ее большие наивные глаза сделаются еще больше.

Букет в самом деле был роскошный. Из мимозы, потому что ОНА пожелала только мимозу.

– Только эти цветы и никакие другие!

– Почему, любимая?

– Ее в это время всегда полно. Купить можно за копейки. И совершенно не нужно, милый, выбрасывать деньги на ветер. Если купишь какие-нибудь другие цветы подороже, я на тебя серьезно обижусь.

Ну, мимоза так мимоза. Он специально заехал в фирменный цветочный магазин. И попросил недоумевающих продавщиц соорудить нечто грандиозное из свежих веток мимозы.

– Может быть, добавить несколько белых роз? – робко предложила одна продавщица.

– Или ирисы. Посмотрите, какие они замечательные! Только сегодня привезли.

– И они изумительно сочетаются с желтой мимозой.

Владик не спорил. Белое, желтое, зеленое и фиолетовое – в самом деле красивое сочетание. Ничего лишнего, каждый цветок на своем месте. Но ОНА хотела именно мимозу. И он взял только эти цветы. Зато уж взял, так взял! На букет пошла целая охапка мимозы. Практически весь запас, который был в магазине.

– Это наша первая весна вместе, – пояснил Владик ошеломленным его заказом продавщицам. – И я хочу, чтобы ОНА запомнила ее на всю жизнь.

И он вышел из магазина с роскошным ярко-желтым букетом. Букет был живым существом. И он сам по себе был словно весеннее солнце. Да еще от себя продавщицы украсили невиданный букет райскими птичками – пушистыми и разноцветными.

Против птичек Владик не возражал. Про птичек у них с НЕЙ разговора не было. Значит, все в порядке. Она не будет сердиться. А птички, он не мог этого отрицать, в самом деле заметно украсили букет.

– Весна! Весна! – пело и ликовало все вокруг.

Сама природа проснулась от зимней спячки. И люди, какими бы занятыми они ни были, не могли не откликнуться на этот зов.

Первые весенние дни всегда сопряжены с многими хлопотами и волнениями. Ведь нужно отметить первый день весны. А следом за ним грядет Восьмое марта – самый волнительный праздник для всего женского населения нашей страны.

И волнение прекрасной половины человечества вполне понятно. Что он подарит? Подарит ли хоть что-нибудь? Вспомнит ли вообще о том, что сегодня праздник, и о том, что она – женщина?

Эти вопросы терзают абсолютно всех. И молодых, и старых. И замужних, и заневестившихся. И как следствие, из этих терзаний вытекают разные мысли.

– Ну, я ему покажу, если он не вспомнит!

– На двадцать третье февраля подарила ему роскошный парфюм, неужели поскупится даже на флакон туалетной воды?

И еще одна крайне важная мысль:

– Ни за что не напомню ему сама! Надо быть гордой!

При этом каждая особа женского пола, независимо от своего возраста, не может не трепетать. Особенно, если это ее первое Восьмое марта с ее избранником. Тут уж тревога одолевает бедняжку по полной программе. Как же он все-таки поступит? И что из этого будет следовать?

Если сделает вид, что забыл, и явится с пустыми руками, значит, жадина. Если подарит подмерзшую мимозку, значит, дурак. Если вообще не появится у меня в этот день, отговорится сомнительной важности встречами или делами, значит, просто подлец и ничего серьезного с таким человеком построено быть не может.

И женщины ждут и предвкушают. Тревожатся и заранее сердятся.

Не волновалась только она. Звали ее Леночка Царькова. И, пожалуй, во всей стране не нашлось бы женщины, которая была бы больше уверена в своем избраннике, чем она.

– Он придет! – напевала она. – Он обязательно придет! Он придет и поцелует меня жарко-жарко.

При этом она вертелась перед зеркалом, примеряя на себя алое с тоненькими бретельками платье. Платье было красиво само по себе. И к тому же очень шло Леночке. Это признали все. И приемщицы в ателье, в котором работал знакомый Леночки, закройщик, который был малость со странностями. Странности его заключались в том, что, обладая «золотыми» руками, верным глазом и потрясающим чувством вкуса, он так и сидел в самом обычном районном ателье.

Впрочем, благодаря талантливому мастеру ателье пользовалось славой. И очередь к мастеру среди его клиенток выстраивалась на многие месяцы, а то и годы. Леночке повезло. Она получила «очередь» в подарок от своей подружки. Та недавно вышла замуж. И теперь они с мужем ждали пополнения семейства. Как следствие этого Леночкина подружка очень сильно поправилась.

– Но скоро ведь я снова похудею! – делилась она с Леночкой. – И какой смысл шить платье на меня теперешнюю, если через несколько месяцев я снова стану стройной и красивой?

– Ты и сейчас красивая! – совершенно искренне воскликнула Леночка, но «очередь» в подарок все-таки приняла.

В самом деле, зачем напрасно выкидывать деньги на ветер? Ведь то платье, которое сейчас сошьет мастер для подружкиной заметно округлившейся фигуры, будет ей впоследствии не нужно. Разве что она надумает рожать второго или третьего ребенка.

– Но к тому времени платье может выйти из моды. Или его попортит моль. Или оно вытянется, полиняет, запылится. Просто надоест мне! Нет уж, сейчас у меня другие заботы. Так что иди и шей себе! А я запишусь заново! Глядишь, к тому времени и похудею.

И вот Леночка стала обладательницей волшебно прекрасного платья из тяжелого жатого шелка алого цвета. Лиф был гладким. А от талии платье расходилось красивыми глубокими складками. Настоящее бальное платье. В таком впору фотографироваться для журнала «Вог», а не фланировать по крохотной однокомнатной квартирке в самом обычном панельном доме, в котором проживала Леночка.

Да, квартирка у нее была не ахти какая. Но зато своя собственная! И Леночка очень гордилась, что у нее есть отдельное жилье – предмет зависти и пересудов всех продавщиц у них в магазине. Почти все они жили с родителями или снимали жилье.

– Плачу за жалкую конуру в девять квадратов целых восемь тысяч рублей. И это даже не отдельная квартира. Так, комната в коммуналке, – особенно ярилась Лариска. – А тебе, Ленка, повезло! Своя хата! Те же восемь тыщ, что я хозяйке отдаю, ты на себя потратить можешь. В свое удовольствие живешь!

– Зато у тебя комната в центре! – пыталась возразить Леночка. – А у меня на окраине.

– Метро в двух шагах!

– Ничего себе два шага! Целых три автобусные остановки!

– Все равно прогуляться одно удовольствие!

И Леночка перестала спорить. Повезло так повезло. Хоть в чем-то ей повезло, потому что родителей своих Леночка даже и не помнила. Они погибли совсем молодыми. И вырастила Леночку ее бабушка. Жили они на две пенсии. На бабушкину и на ту, которую получала Леночка. Так что Леночка в детстве целым колготкам радовалась так же, как иные ее более обеспеченные одноклассники фирменным джинсам.

Однако все когда-то проходит. Прошли и голодные времена. Леночка выучилась на продавщицу и пошла работать. Потом, почти не болея, тихо скончалась ее бабушка. И Леночка осталась совсем одна в собственной квартире. Другая бы на ее месте загуляла и пустилась бы во все тяжкие. Но Леночка была хорошей девочкой. После работы шла домой. А из дома снова на работу.

Разумеется, у нее случались кавалеры. Но ни один из них не оставлял в ее сердце глубокого следа. Да и слишком быстро они исчезали, чтобы Леночка могла хорошо узнать и, быть может, полюбить кого-то из них. Одним словом, работа, дом, встречи с подругами, кино, книги, телевизор и снова работа.

И вот там на работе она и встретила ЕГО! Это произошло серым пасмурным осенним вечером. Леночка сидела на своем обычном месте на кассе. Покупателей в магазине было мало. И она смотрела в окно. Там было холодно, сыро, и по стеклу уныло стекали капли дождя. Она думала… Впрочем, понятно, о чем думает молодая одинокая девушка.

И вдруг…

– Девушка! – прозвучал над ее ухом мужской баритон.

Леночка оторвалась от созерцания оконного стекла и вздрогнула. На нее смотрели два золотисто-карих удивительно теплых глаза. У Леночки перехватило дыхание. Теперь она не видела ничего, кроме этих глаз.

– Девушка, – повторил мужчина, – могу я вас кое о чем попросить?

– Да, – пролепетала Леночка. – Что вы хотите?

Она была готова, что мужчина попросит пробить ему полкило «Московской» колбасы и майонез «Кальве». Ну, и уже нарезанный батон. Или кило говяжьей вырезки. Или что-нибудь столь же неинтересное. Но почему же тогда у нее так замирает сердце? Вряд ли из-за майонеза.

И незнакомец ее не подвел. Он не захотел колбасы. Вместо этого он произнес:

– Подарите мне, пожалуйста, вашу улыбку.

И Леночка, которая никогда прежде не заигрывала с покупателями, против воли улыбнулась странному посетителю. Так и завязался их роман. Сначала Владик, так звали любимого мужчину Леночки, долго и как-то удивительно красиво ухаживал за Леночкой. Он вообще все делал красиво.

– Конечно, богатенького себе отхватила! – завистливо шипела все та же Лариска. – Чего ему не ухаживать?

– Он не богат.

– Конечно! Заливай больше! Видели мы, на какой тачке он за тобой прикатывает!

– Просто «Ауди», – почему-то оправдывалась Леночка. – Не слишком новая к тому же.

– Всего год как из Германии пригнали!

На этом месте Леночка ощутила неприятный укол. Откуда Лариска все это знает? Лично ей, Лене, все равно, на какой машине ездит Владик. Пусть бы даже это была простая «Лада». Она бы не возражала. Машина, она и есть машина. Кто на какую заработал. И это вовсе не говорит, что собой представляет этот человек на самом деле.

Но Лариска не унималась и все шипела и шипела:

– И почему одним все, а другим ничего?! И квартира у нее отдельная! И мужик на иномарке! И сама красавица!

Леночка и в самом деле была хороша. Ростом она была чуть выше среднего, но благодаря хорошей осанке казалась выше. И за фигурой она следила, не лопала столько жирной ветчины, как Лариска. Потому на бедрах у нее турецкие бриджики сидели словно влитые, а на Лариске любая, даже самая дорогая, шмотка казалась принесенной с рынка.

Кроме того, у Леночки были чудесные голубые глаза, нежная кожа и длинные рыжевато-золотистые волосы. На висках они немного вились и спускались красивыми локонами. На вздернутом носике устроились несколько милых веснушек. Но они Леночку не портили. Такие они были светлые и золотистые. Да и характер у Леночки был золотой. Все ее подружки, коллеги и даже начальство в лице строгой директрисы Вендетты Генриховны признавали это.

Вот у Вендетты был тяжелый характер. Да и каким ему еще быть, с таким-то именем? Трудно даже представить, чем руководствовались ее родители, давая ребенку имя – Вендетта. Или они не знали, что означает это слово? Впрочем, трудно ожидать большого здравомыслия от людей, которых и самих звали Генрих и Одетта. И это в двадцатом веке! В Стране Советов!

Но даже Вендетта, которая то ли из-за своего имени, то ли просто так всегда и ко всем придиралась, мстила, увольняла и для которой дня не проходило, чтобы она не устроила разнос какой-нибудь нерадивой подчиненной, никогда не повышала голоса на Леночку.

– Ты у нас словно солнышко! – говорила она, и в ее голосе слышались непривычные ласкающие нотки. – Всегда улыбаешься! Всегда стараешься всем услужить. А о себе думаешь в последнюю очередь!

– Вы меня захвалите совсем! – краснела Леночка.

– Всем бы брать с тебя пример, – после этого следовал пристальный взгляд директрисы в сторону Лариски. – Тогда и поводов для недовольства было бы куда меньше!

– Конечно, легко быть хорошей, когда тебя все любят! – злобствовала Лариска. – А посадить бы Ленку в мою шкуру! Небось быстро бы перестала ко всем подряд ласкаться!

– Злая ты, Лариса! – укорила ее Вендетта Генриховна. – И завистливая. Поэтому и замуж тебя мужики не берут. Ты же их своим постоянным нытьем изведешь. Сколько тебе ни дай, все тебе мало. Берешь и забываешь! Даже не поблагодаришь!

Лариска краснела и злилась. Но Леночка не обращала внимания на злобствующую приятельницу. Она была слишком счастлива. И думала, что все вокруг тоже должны быть поэтому счастливы.

И совершенно напрасно она так думала. Потому что имелся человек, которому ее счастье было словно кость в горле.

Но в этот момент, кружась перед зеркалом, Леночка не думала ни о чем плохом. Только о хорошем. Только о том, что за окнами наконец-то наступила весна! Что у них с Владиком впереди чудесное лето и много-много других чудесных лет.

– Он придет! – напевала она. – Придет и подарит мне мимозу! Мимозу и самого себя!

Пела Леночка в одиночестве. Пожалуй, музыкальный слух или, верней, полное его отсутствие было ее единственным слабым местом. Но ведь и на солнце есть пятна. Тем более что это было даже не пятно, а так, пятнышко.

– Он придет! – самозабвенно выводила Леночка. – Уже пришел!

Как раз в этот момент в дверь раздался звонок. И она, бросив в зеркало последний торжествующий взгляд и оставшись очень довольна своим отражением, кинулась к дверям. Встречать любимого!

…Владик спешил к любимой изо всех сил. И все так ладно складывалось! Машина, которая, по правде сказать, прибыла из Германии совсем не год, а лет пять назад, завелась с первого же оборота. А иной раз могла и покапризничать. Несмотря на то что Владик уже целых три раза отгонял ее в сервис, зажигание все равно барахлило.

– По-хорошему, поменять бы надо машинку, – признавался самому себе Владик. – Эту я неудачно взял.

Но то одно, то другое, денег на ту машину, которую он хотел, пока что не хватало. А брать что-то попроще он не видел смысла. Дела его шли неплохо. И если подкопить, экономнее жить два-три месяца, то летом можно будет порадовать Леночку настоящим внедорожником! Действительно новым, а не производящим такое впечатление на разных дурочек с ее работы.

Милая Леночка! Владик с умилением вспомнил про любимую. Какая она наивная! Как умеет радоваться сущим пустякам! И как трогательно она запрещает ему дарить ей дорогие подарки. А ведь они встречаются уже полгода. И даже чуть больше. Почти что живут вместе. И при этом такая щепетильность.

– Пойми, – втолковывал он девушке. – Ты теперь со мной. Это раньше ты жила в бедности. А я хочу, чтобы моя невеста ходила с брильянтом на пальчике. И в норковой шубке.

Шубка, если честно, была куплена половинчатая. Не шуба, а так, курточка. Но на длинную шубу у Владика просто рука не поднялась. Однако Леночка и норковую курточку согласилась принять с трудом.

– Зачем мне? – отказывалась она. – Есть у меня дубленка. Отлично прохожу в ней еще один сезон.

Но Владик все же настоял и на норковой курточке. И на колечке с бриллиантиками. И сапожки они купили Леночке. Пусть и не в самом дорогом магазине, но тоже вполне приличном, где торговали обувью, сшитой по итальянским лицензиям.

– Ничем не хуже итальянских, – заверил их продавец. – Будете носить и радоваться.

Леночка так и делала. Она вообще радовалась многим вещам. И Владику доставляло удовольствие баловать свою крошку.

И вот сейчас он торопился к ней с огромным букетом желтой мимозы. Один этаж, второй, третий. Вот и заветная дверь.

– Леночка! – приплясывая на пороге от нетерпения, шепотом позвал Владик. – Открывай!

Но Леночка что-то задерживалась. Наверное, душ принимает, хочет к его приходу быть неотразимой в своем алом шелковом платье. Владик его уже видел. И теперь улыбнулся, предвкушая, как в конце прекрасного романтического вечера он его все же снимет с милой Леночки.

Чтобы не тревожить любимую, Владик вытащил ключ от входной двери. И отпер ее.

– Милая! Я пришел! С праздником тебя!

Договаривал свое поздравление Владик уже заикаясь и холодея. Леночки дома не было. Вместо нее тут царил кавардак. Вещи были разбросаны. Стулья валялись на толстом ковре. По паркету раскатились Леночкины косметические карандаши – для глаз, для губ, для век, для бровей. И еще бог знает для чего.

Но особенно поразило Владика то самое алое платье… Оно было измято и порвано. И в одном месте даже испачкано какими-то темными влажными пятнами. Не веря своим глазам и затаив дыхание, Владик подошел ближе и дотронулся до платья.

Пятна в самом деле были влажными. И отдернув руку, Владик убедился, что его пальцы испачканы чем-то красным.

– Кровь! – побледнел он. – Лена! Леночка!

Теперь в его голосе звучало неподдельное отчаяние. Он уже понял, что с его любимой девушкой случилась беда. Она пропала! Исчезла! Может быть, даже погибла.

К горлу Владика подкатил тяжелый комок. И он судорожно сглотнул его. Так! Сейчас нельзя распускать нюни. Сейчас он должен действовать! Причем как можно быстрей. Ясно, что Леночку похитил кто-то из своих. Девушка никогда не открывала дверь всяким подозрительным личностям вроде страховых и рекламных агентов. Продавцам дешевых, привезенных прямо из деревни овощей тоже не открывала. Значит, к ней пришел кто-то знакомый. Девушка открыла ему дверь. А что же случилось дальше?

Надо бежать! Возможно, еще не все потеряно. И он сможет догнать… Кого? Кто мог похитить его Леночку? Куда ему бежать? К кому обратиться за помощью и поддержкой?

И только сейчас Владик понял, что ровным счетом не знает, к кому из Леночкиных знакомых ему обратиться в критической ситуации. Он не знал никого из Леночкиного окружения, кроме ее коллег с работы. И Владик побежал туда. В тот самый магазин, где и познакомился с Леночкой.

Девушки были все на местах. И Владик страшно перепугал их своим внезапным появлением и смятенным видом.

– Нет, Леночки тут нету.

– Как нету? – воскликнул Владик, словно Леночка обязательно должна была быть в магазине.

Девушки испугались еще больше. И вызвали директрису. Вендетта Генриховна повторила Владику, которого в магазине уже все хорошо знали, то же самое.

– Леночка сегодня выходная. И разве вы не собирались провести вместе этот вечер?

– Собирались. Но я пришел, а ее нет!

И Владик изложил директрисе то, что ему довелось наблюдать.

– Тогда в милицию! – воскликнула та. – Немедленно. К сожалению, я не могу пойти с вами, праздничный день, сами понимаете, в магазине творится светопреставление. Но вы идите! Срочно!

Владик встрепенулся. В самом деле, вот куда нужно пойти! Он выскочил из магазина и замешкался. Секундочку! Но что он скажет в отделении? Что пришел, а его знакомой нет дома? Да его просто поднимут на смех. Или проявят понимание? Нет, это вряд ли. Понимающие следователи – это только в сериалах.

Пока Владик раздумывал таким образом, стоя у служебного выхода из магазина, совсем рядом с ним раздался голосок:

– Если хотите знать, ваша Ленка – та еще штучка!

Владик обернулся и увидел невысокую полноватую девушку. Она уперла руки в бока и пристально сверлила его своими маленькими, близко посаженными глазками.

– Лариса! – вспомнил Владик эту девушку.

Он помнил ее имя, потому что Леночка часто рассказывала ему про выпады этой девицы. Да и сама Лариса чаще остальных продавщиц крутилась возле машины Владика, дотошно и завистливо выпытывая год выпуска, мощность, и даже не стеснялась поинтересоваться ценой машины. Тогда девушка произвела на Владика впечатление корыстной и весьма недалекой особы. Он так и сказал Леночке. Но она неожиданно не согласилась с ним.

– Лариса выросла в большой нужде.

– В большей нужде, чем выросла ты? – поразился Владик.

Леночка как-то странно тогда смутилась. И в ответ только пробормотала:

– Ну, я – это совсем другое дело.

Леночкины слова не убедили Владика насчет Ларисы. Но сейчас он посмотрел на девушку с большим вниманием и спросил:

– Что ты сказала?

– Глаз у вас нету, вот чего! Ленка-то корчила из себя святую, а сама с мужиками всякими за вашей спиной встречалась!

– Что ты плетешь?!

– То, что слышали! Хотите посмотреть? Я их всех сфотографировала!

И Лариса проворно вытащила из кармана крохотный плоский фотоаппаратик. И принялась быстро нажимать на кнопочки.

– Вот Леночка! Вот она! И вот!

Владик смотрел и не в силах был поверить тому, что видел. Леночка в объятиях какого-то отвратительного жирного пузана. Он ее смачно целует в губы, запустив руку ей под шубку. Ту самую шубку, которую купил ей Владик. А вот какой-то поджарый и чем-то даже привлекательный мужчина, за спиной которого маячит спортивного вида «бэха». И еще мужчина, и еще, и еще! Фу-ты, последний просто мерзкий тип! И рожа у него до чего противная! И глаза как у снулой рыбы!

И этот тип тоже обнимал Леночку. Гад!

– Видите! – с торжеством произнесла Лариса. – Сучка ваша Леночка! Вот как!

Из магазина Владик вышел на подгибающихся коленях. Открытия одно страшней другого падали на него словно каменные глыбы, придавливая к земле. Его Леночка изменяла ему с кучей мужчин! Это никак не укладывалось в его голове.

Но затем в голове все же прояснилось. Ладно, пусть Леночка ему изменяла. Но это не объясняет того, кто же ее похитил. И вообще, если ее похитил кто-то из ее любовников, он должен найти этого мерзавца. И убедиться, что Леночка находится с тем по доброй воле. И тогда…

Владик не знал, что он сделает тогда. Может быть, умрет. Может быть, задушит соперника. Но одно он знал твердо: Леночку надо найти и поговорить с ней. Не могла девушка после всего того, что было между ними, вот так взять и уйти. Нет, только не она.

И Владик решительно вернулся в магазин. Вендетта Генриховна сидела в своем кабинете и очень удивилась словам Владика:

– Любовники? У Леночки? Уверяю вас, вы что-то путаете!

Ясно! Покрывает свою любимицу!

– Но в данный момент меня это и не интересует! – устало произнес Владик. – Просто скажите мне, куда она могла пойти?

– Но я не знаю!

– Леночка давно тут работает?

– Она пришла за месяц до того, как встретила вас.

– А раньше?

– Полагаю, что вам это лучше знать!

В том-то и дело, что Владик не знал. Только сейчас он понял, что не знал про Леночкино прошлое ровным счетом ничего. Она не знакомила его со своими подружками. Не говорила, где именно училась. Что за техникум? Где он находится? Где школа Леночки? Где бывшие одноклассники Леночки? Почему ей никто и никогда не звонил?

Кроме того, у Леночки не было никаких (совершенно никаких!) родственников. Бабушка, ладно. Бабушка умерла. Хотя свидетельства о ее смерти Владик тоже не видел. И могилу старушки Леночка никогда не посещала. Собственно говоря, Владик вообще не знал никого из окружения Леночки, только работников магазина. И не знал ничего из жизни Леночки, кроме того, что она рассказала ему сама.

Вот, например, где она работала, прежде чем прийти к Вендетте Генриховне?

– Ну, в этом я могу вам помочь, – кивнула та. – Документы у Леночки были в полном порядке. Сейчас покажу вам ее трудовую.

Трудовую книжку Владик просто вырвал из рук опешившей директрисы и был таков. Ага! Последнее место работы ООО «Зарина». Туда он и направился. По указанному адресу находился какой-то заброшенный НИИ. И в нем не было никаких магазинов. ООО «Зарина» таинственно исчезла как с лица земли, так и из памяти людей.

– Ладно, может быть, это был маленький магазинчик. И он просто закрылся, и про него тут же забыли.

И Владик поехал в крупный супермаркет, который также значился в числе прежних мест работы Леночки.

– Елена Царькова? – очень удивились там в отделе кадров. – Такая у нас никогда не работала.

– Но вот же запись в трудовой книжке!

– Вероятно, это подделка.

Сотрудница отдела кадров озвучила именно те мысли, которые и так крутились в голове Владика. И он помчался назад. Домой к Леночке. Ее не было. Но Владик и не надеялся, что девушка вернется. Слишком это было бы просто. А он чувствовал, что просто не будет.

И в отчаянии он сделал то, чего никогда не позволял себе, пока все было хорошо. Он начал рыться в вещах Леночки. Он перерыл всю квартиру и не нашел ничего, что хоть как-то свидетельствовало бы о том, что Леночка возникла не из воздуха и не сразу в возрасте двадцати пяти лет. Не было ни документов, ни школьных и других детских фотографий, не было никаких бумажек и квитанций старше семи месяцев.

Владик прекратил бесплодные поиски и в недоумении замер на месте. Получалось, что Леночка возникла из пустоты ровно семь месяцев назад. Познакомилась с ним. А потом так же таинственно исчезла. В никуда!

Но Владик был мужчиной современным. И в такие сказки не верил.

– Нет! Чушь какая-то! – встряхнулся он. – Есть же квартира! Есть соседи! Надо поговорить с ними!

Вот еще одна странность, на которую он прежде не обращал внимания. Леночка, которая прожила в этом доме и в этой квартире с рождения, почти никогда не здоровалась ни с одним из жильцов. И они с ней тоже очень редко здоровались.

Раньше влюбленный Владик не придавал этому большого значения. Но теперь задумался. И задумавшись, пошел к ближайшей Леночкиной соседке.

– Она вам сказала, что прожила тут всю жизнь? – изумилась в ответ на его вопрос женщина. – Простите, но это неправда. Я отлично знала Корнелию Яковлевну.

– А это кто?

– Хозяйка той квартиры, в которой живет ваша подруга.

– И что Корнелия Яковлевна?

– Она была совсем одинока. И никакой внучки, тем более внучки, которая бы жила с ней, у бедной старушки не было. Если хотите знать, после смерти Корнелии Яковлевны квартира отошла государству.

Владик вернулся в квартиру, которую считал Леночкиной, в окончательно подавленном состоянии. Итак, Леночка ему лгала. И лгала целеустремленно и систематически. Конечно, у нее было прошлое. Но совсем не то прошлое, которое она предъявила Владику.

Внезапно в дверь позвонили. На негнущихся ногах Владик подошел к двери. Там стояла та самая соседка, с которой он только что разговаривал.

– Кстати, – произнесла она. – Я видела, как ваша Лена уезжала сегодня с каким-то мужчиной.

– Добровольно?

– Вполне, – хмыкнула соседка, которая хотя и не была злой женщиной, но не могла отказать себе в удовольствии немного уколоть другого. – Мужчина поддерживал ее под руку очень бережно.

Что же, теперь Владик понимал многое. Леночка параллельно с ним встречалась еще и с другими мужчинами. И видимо, в конце концов нашла себе кандидата побогаче. А вся их совместная жизнь и любовь были пустышкой. Он настроил себе воздушных замков. Вот они и разлетелись при первом же порыве ветра.

Владик пошел в комнату и открыл бутылку коньяка. Напиться, что ли? Его блуждающий взгляд наткнулся на злополучное алое платье. И Владик встрепенулся. Платье! А что, если наведаться к мастеру, который сшил его для Леночки? Она говорила, что ателье находится на Народной улице. Вряд ли их там целая куча. Тем более что мастер так знаменит.

Ателье Владик нашел. И мастера там были отличные. Но при виде платья, которое продемонстрировал им Владик, они подняли его на смех.

– Что вы, господин хороший, мы такие вещи не шьем!

– Почему?

– Почему? Да это же платье из последней коллекции Ирины Ромашковой. Вы не были на показе мод?

На показе мод Владик не был. И про Ромашкову слышал впервые. К тому же, когда он узнал примерную сумму, которую эта дама берет за свои наряды, у него помутилось в голове. Платье стоило четыре Леночкиных зарплаты плюс ее новогодняя премия. Откуда у Леночки взялись такие деньги? Скопить она их не могла. Владик, разумеется, подкидывал ей деньжат на хозяйство. Но траты превосходили доходы.

К тому же Леночка всегда была очень разумна. И такая роскошь была явно не по ней. Ответ нашелся быстро:

– Платье – это тоже подарок любовника!

И разгневанный Владик помчался к Ромашковой. Адрес он узнал самым простым способом. Влез в базу данных. Ввел фамилию и имя известного модельера. И опа! Высветился и ее адрес, и даже домашний и мобильный телефоны. Позвонить и договориться о встрече не составило труда. Владик представился клиентом, который мечтает приобрести наряд для своей возлюбленной.

– Срочное дело! – умолял он. – Сами понимаете, Восьмое марта!

– Не слишком ли поздно вы спохватились? Восьмое марта уже закончилось. Праздник был вчера!

В самом деле! Как же так получилось? А, все ясно! Это получилось потому, что Владик, вернувшись к Леночке домой и надеясь на чудо, на ее возвращение, выпил-таки бутылку коньяка. И заснул в кресле, сидя прямо в одежде. Вот ему и показалось, что ночи словно и не было.

– Понимаете, – принялся он выкручиваться, – у моей подруги сегодня день рождения. На Восьмое марта я не нашел ей достойного подарка. Хочу реабилитироваться хотя бы в день рождения.

– Что же, понимаю. Ладно, приезжайте. У меня есть из чего выбрать.

Мастерская известного модельера располагалась прямо у нее дома. Это была огромная пятикомнатная квартира в центре города. В двух шагах от Невского проспекта. Дверь Владику открыла средних лет улыбчивая женщина, одетая в кружевной пиджак, увешанный хрустальными подвесками. Джинсы на ней были тоже необычные. По низу были пришиты такие же кружева и подвески, какие были на пиджаке.

– Вы ведь в первый раз пришли ко мне?

Владик кивнул. И тяжело перешагнул через порог. Проклятое алое платье, с которого все и началось, он держал за спиной. Сначала он хотел изобразить клиента, но при одном взгляде на модельера понял, что не стоит. Она его моментально раскусила: покупать у нее одежду ему явно не по карману. Конечно, Владик был вполне обеспечен. Но не настолько, чтобы выбрасывать по восемь-девять тысяч евро в месяц на одежду.

Поэтому он просто вытащил платье из чехла и спросил:

– Где она?

Ромашкова попятилась. В ее глазах заплескалось удивление.

– Кто?

– Елена!

Владик очень надеялся, что хотя бы свое имя Леночка назвала ему настоящее. И угадал.

– Так вы ее знакомый? – улыбнулась Ромашкова. – Но я не знаю, где Леночка. Наверное, дома. А что?

– Это ее платье! – с трудом выдавил из себя Владик. – Узнаете его?

– Да, я сама сшила его для нее. И что?

– Она его забыла.

– И вы хотите ей вернуть платье? – обрадовалась модельер. – Как мило с вашей стороны! Но почему бы вам не позвонить ей самой?

– Позвоните вы.

– Но я…

– Позвоните, мне честное слово неловко ее беспокоить.

Должно быть, вид у Владика был до того убедительный, что Ромашкова потянулась к телефону. Владик следил за ее движениями. Ага! Телефон она нашла в считаные минуты. Значит, эта Ромашкова хорошо знает Леночку. Дальнейший разговор показал, что так оно и есть.

– Зоя Павловна, – произнесла Ромашкова немного удивленно, – да, это я. А Леночку можно к телефону?

Собеседница начала ей что-то взволнованно объяснять. И взгляды, которые метала Ромашкова на Владика, становились все растерянней и растерянней.

Положив трубку на краешек мраморной приступочки, Ромашкова сказала:

– Ничего не понимаю. Леночка куда-то делась. Я звонила ей, но разговаривала с ее домработницей. И она сказала мне какие-то удивительные вещи. Якобы Леночка уже больше полугода, как ушла из дома. Жила с каким-то мужчиной. Но где и зачем, никому не говорила. А вчера пропала окончательно.

– Куда же она делась?!

– Зоя Павловна сказала… Нет, неважно. Вас это не касается. Но в любом случае, вы можете оставить платье у меня. Я передам его владелице.

И тут Владик воскликнул:

– Это я! Понимаете? Это я!

– Что «вы»?

– Я тот мужчина, с которым последние полгода жила Леночка!

Ромашкова изумленно посмотрела на Владика. По ее лицу было видно, что она не знает, как ей отнестись к подобному заявлению. Но затем ее лицо разгладилось.

– А знаете, едва вы перешагнули порог, как я подумала, что вы пришли не за платьем, – вздохнула она. – И вижу, что не ошиблась.

– Не ошиблись.

– Ну что же, – вздохнула модельер, – рассказывайте!

И Владик рассказал. Рассказал все, без утайки.

– Значит, Леночка сказала, что она сирота и вырастила ее бабушка? – усмехнулась модельер, когда он закончил свой рассказ.

– Да. И это была неправда?

– Отчего же, правда. Только вот насчет того, что они сильно нуждались… А знаете что, собирайтесь, и поехали!

– Куда?

– Покажу вам, где на самом деле живет ваша Леночка.

Всего через четверть часа Владик стоял возле нового дома напротив парка культуры и отдыха. И таращился на его застекленный фасад. Там на третьем этаже, по словам Ромашковой, и располагались апартаменты Леночки с зимним садом, бассейном и прочими очаровательными штучками, доступными современным буржуа.

– Вы уверены? – переспросил потрясенный Владик.

– Конечно! Я была у нее на новоселье в числе сотни других приглашенных! И смею вас уверить, тесно нам не было!

– Кто же она такая? – прошептал Владик, когда они с Ромашковой вошли в вестибюль дома.

Тут все было застелено пушистыми коврами. Куда там шелковому коврику, который он подарил Леночке на Новый год. Владику даже стало стыдно за свой скромный подарок. Тут люди в грязной обуви ходили по роскошным коврам. Вестибюль переливался зеркалами, блестящим хромом и сверкающим мрамором.

Лифт был огромным, словно опочивальня королевы. И тут стояли два мягких кресла для желающих передохнуть во время подъема или спуска.

А когда Владик, в растерянности следующий за Ромашковой, вошел в квартиру Леночки, у него буквально перехватило дыхание. И здесь жила его милая тихая Леночка? Нет, этого просто не может быть. Тут жила какая-то другая девушка. Это ей предназначалось то роскошное алое платье. А его Леночка просто стала жертвой какого-то недоразумения, мистификации…

Однако ошибки не было. На белом рояле в резной рамке стояла фотография хозяйки дома. И это была не какая-то незнакомая девушка. С фотографии на Владика смотрели глаза именно его Леночки.

– Не верю, – пробормотал он, в смятении опускаясь на обитое мягкой белой замшей кресло. – Не понимаю. Как же так?

Ромашкова тем временем шушукалась о чем-то с пожилой полной женщиной, одно присутствие которой, казалось, навевало уют и покойные мысли. Зоя Павловна, подумал Владик. И не ошибся.

– Что же, – произнесла Зоя Павловна, обращаясь к Владику. – Значит, вы и есть избранник нашей Леночки?

Владик подавленно кивнул:

– Во всяком случае, я так думал.

– И что случилось?

– Она пропала!

– Вот так взяла и пропала? – недоверчиво посмотрела на него Зоя Павловна. – И вы не ссорились с Леночкой?

– Нет! Она просто взяла и пропала! Я пришел, а ее нет. Стал искать и…

– И попали сюда, – договорила за него Зоя Павловна. – М-да, наверное, вы были изрядно поражены.

– Я просто убит. Я ничего не понимаю. Что происходит?

– Прежде, чем я вам отвечу, скажите мне: вы серьезно относитесь к Леночке?

– Я люблю ее больше жизни!

– Даже после того, как вы узнали, что она лгала вам все это время?

Вопрос поставил Владика в тупик. В самом деле, Леночка лгала ему. Но он же знал свою Леночку!

– Она не стала бы лгать мне, если бы у нее не было на это веской причины! – твердо произнес он. – Да, я все равно верю ей. И да… Я ее люблю! И готов простить ей все на свете!

Зоя Павловна кивнула. И слегка улыбнулась.

– Тогда, я думаю, что могу рассказать вам, почему Леночка затеяла всю эту историю.

– Со мной?

– Нет, вас она тогда еще не знала, – покачала головой Зоя Павловна. – Вы появились позже. Уже в новой Леночкиной жизни. А я расскажу вам про ее прежнюю и, смею думать, настоящую жизнь. Ту жизнь, которую она вела до встречи с вами. И от которой отказалась добровольно.

– Во имя чего?

– Слушайте. И очень надеюсь, вы сможете понять.

Леночка росла на попечении бабушки. В этом она Владика не обманула. И после окончания школы она училась именно торговому делу. Это тоже была чистая правда. Но вот только училась она ему не для того, чтобы сидеть за кассой или стоять за прилавком. Бедную сироту Леночку учили лучшие специалисты Америки, Великобритании и России. И учили они ее тому, как лучше и правильней управлять сетью многочисленных супермаркетов, приносящих сиротке баснословный доход.

На этом месте у Владика так сильно закружилась голова, что он был вынужден закрыть глаза. Но лучше ему от этого не стало. И с закрытыми глазами перед ним все кружилось. Пролетала Леночка с дипломом Оксфорда под мышкой и в мантии. За ней кружились супермаркеты, в которых он сам, но никогда вместе с Леночкой, отоваривался в пору своей холостой жизни. Теперь понятно, почему Леночка никогда не ходила вместе с ним в магазин – просто боялась, что ее признает кто-нибудь из сотрудников. Кружились Ромашкова, Зоя Павловна, Лариска и противный мужик с рыбьими глазами, который заезжал за Леночкой в магазин и который имел наглость обнимать и целовать Леночку.

И тут у Владика в голове все вдруг встало на свои места. Хорошо, пусть Леночка не бедная сирота, а богатая наследница, которая получила в наследство от своих рано ушедших в мир иной папы с мамой огромную торговую империю. Но ведь это опять же не объясняет, куда делась сама Леночка! И почему не дает о себе знать?

– Вот именно! – воскликнула Зоя Павловна, и глаза ее увлажнились. – Куда же она делась?

– А домой… То есть сюда она вчера или сегодня не возвращалась?

– Нет.

– Это точно?

– Я все время была дома! Прямо не знаю, что и делать! И телефон ее тоже не отвечает.

Телефон, которым Леночка пользовалась в своей «бедной» жизни, пропал из квартиры вместе с самой Леночкой. И в самом деле не отвечал. Владик пытался по нему дозвониться. А Леночкин телефон из ее «богатой» жизни находился все эти семь месяцев у Зои Павловны.

– Она мне его сама оставила, – объяснила старуха. – Велела всем отвечать, что она уехала отдыхать. Когда вернется, неизвестно.

– А кому же она на время своего отсутствия передала все свои дела?

– Геннадию Петровичу.

– А это кто?

Зоя Павловна пустилась в объяснения. Оказалось, что Геннадий Петрович – сын Петра Андреевича, близкого друга и компаньона отца Леночки.

– Отец Гены верой и правдой служил отцу Леночки. А потом уже Гена стал работать на Леночку.

После утраты родителей и смерти бабушки, оставшись одна, Леночка еще больше сблизилась с Геной, с которым они были почти ровесники и друзья. Конечно, дружеских отношений между хозяйкой и ее подчиненным быть не может. Не ровня они друг другу. Но все же определенную симпатию Леночка к Гене питала.

– Выросли они вместе. С кем же ей было и поделиться, как не с ним?

Владик только зубами скрипнул. В самом деле в рассказах Леночки промелькнуло упоминание некоего Гены. Но он, по ее словам, жил когда-то в детстве в одном с ней доме. А потом их пути разошлись. Однако же, выходит, не разошлись. И Владик снова ощутил неприятный укол.

Зачем же Леночка ему лгала?

– А я тебе объясню! Надоело все нашей Леночке!

– Что – все?

– А все! – просто ответила Зоя Павловна. – И богатство это. И то, как смотрели на нее окружающие. И то, что никогда и ни от кого правды она не слышала. А главное, то, что за всеми ее деньгами саму Леночку разглядеть было уже невозможно.

Владик покачал головой. Он все равно еще не до конца понимал, зачем Леночке понадобилось «уйти в народ». Зачем жить в крохотной квартирке, когда в ее распоряжении были хоромы и, наверное, не одни? Зачем ей было ездить на маршрутках, если к ее услугам был «Мерседес» с личным водителем?

– Экий ты непонятливый! – в сердцах воскликнула Зоя Павловна. – Во всем логику ищешь. А ты сердцем чувствуй!

– Сердцем я чувствую. Но понять не могу.

– Сразу видно, что не жил среди богачей, – покачала головой Зоя Павловна. – Не нашла среди олигархов наша Леночка ни одного, который бы взял ее просто так.

– Что значит просто так?

– Ну, так! Без ее денег!

– Леночка не хотела замуж? – ошеломленно переспросил Владик.

Ему-то Леночка говорила, что очень хочет семью и детей. Но мало ли что она ему говорила. Оказывается, не всем ее словам можно было верить.

– Замуж она хотела, – перебила Зоя Павловна печальные мысли Владика. – Но не за олигарха, который бы только и думал, что о слиянии капиталов. А хотела она замуж за простого человека, которого бы полюбила сама и который полюбил бы ее. Женского счастья для себя хотела! Понял теперь?

И тут до Владика дошло.

– Так я же это… – пробормотал он растерянно. – Я же все для нее готов был сделать! Я и замуж ее звал!

– Вижу, хороший ты парень, – прослезилась Зоя Павловна, которая, как всякая пожилая женщина, становилась ужасно сентиментальной, едва дело доходило до сватовства и продолжения рода. – Леночка была бы с тобой очень счастлива. Да, видать, не судьба вам!

Владик и Ромашкова вопросительно уставились на Зою Павловну.

– Пропала наша Леночка! Не бывать ей замужем, бедняжке! А ведь как бы я за нее счастлива была. И Геночка тоже!

– Геночка? – насторожился Владик. – А он тут при чем?

– Ну, как же! Приходил третьего дня. Все меня про Леночку расспрашивал.

– Зачем?

– Тревожился за нее. Леночка уже сколько месяцев в своем кабинете не появляется. Вот он и встревожился. Я же вам рассказывала, они с ней с детства дружат.

– А раньше не приходил?

– В самом начале, когда Леночка еще только исчезла, приходил. А потом нет, перестал.

– И три дня назад тоже пришел? Снова?

– Ну да!

– А потом Леночка пропала. Зоя Павловна, вы ему сказали, где она?

– Что ты, милый! У меня на этот счет строгие указания от Леночки. Да я и не знала, где она живет.

– Но ведь телефон у вас ее был?

– Так что же телефон? Это же мобильник. Не могло это Леночке никак повредить!

Владик продолжал настороженно смотреть на домработницу.

– Зоя Павловна, – произнес он. – Скажите честно, вы ведь дали Геннадию номер мобильного телефона Леночки?

– Ну, дала, – пряча глаза, произнесла она. – Дала. Но ведь он же не мог…

Она не договорила, чего не мог сделать Геннадий. Да Владику этого было уже и не нужно.

– Где я могу найти этого человека?

– Геночку?

– Да, да! – рявкнул разъяренный Владик. – Геночку!

– Так он, наверное, у себя. В офисе.

– И где офис?

Здание центральной администрации сети супермаркетов «Матрешка» по странному стечению обстоятельств находилось неподалеку от того места, где все эти месяцы жила сама Леночка. Но Владику было все равно. Теперь он не сомневался, что Леночка исчезла не каприза ради. И за ее таинственным исчезновением кроется какая-то опасная тайна.

Едва Владик увидел Геннадия, как сразу же узнал его. Именно этот человек был на фотографиях, сделанных завистливой Ларисой. Человек с рыбьими глазами! Однако Геннадий вел себя совершенно непринужденно. Он не нервничал и чувствовал себя прекрасно. Владик решил пока что не соваться к нему. А походить по офисам и послушать, что говорят рядовые сотрудники.

Результаты этого обхода заставили его призадуматься. А затем Владик решительно взял в руки сотовый и позвонил своему знакомому, которому, положа руку на сердце, следовало позвонить много раньше. Еще вчера, когда Леночка исчезла, оставив вместо себя разгром в квартире и порванное и перепачканное праздничное платье.

Приятеля звали Тоха. Он уже десятый год служил оперативником в уголовном розыске. И он Владику так и сказал:

– Ты, Владька, как был пельменем, так им до старости и останешься. Как же это можно, любимая девушка пропадает при таких странных обстоятельствах, а ты про меня только сейчас вспомнил! Несись пулей ко мне!

После визита к Тохе несколько успокоенный Владик заехал к Зое Павловне с инструкциями.

– Вряд ли Гена позвонит вам снова, – сказал он ей. – Но если такое все-таки случится, то вы передайте ему, пожалуйста, что с Леночкой все в порядке. Она жива. И звонила вам не далее как час назад.

– Час – это во сколько же?

– Неважно. Час назад, и все.

– А если он мне не позвонит?

– Тогда часикам к девяти вечера позвоните ему, пожалуйста, сами. И скажите то же самое.

– Что Леночка нашлась?

– Что она вам звонила. И сказала, что все в порядке.

Зоя Павловна кивнула:

– Все сделаю.

– Не перепутаете?

– Всю жизнь в чужих людях служу. Так что сызмальства привыкла выполнять приказы точь-в-точь.

Время до девяти часов вечера тянулось невыносимо долго. Да еще и на улице снова похолодало. Так победно начавшая свое шествие весна быстро сдала позиции. И опять отступила. А противная старуха-зима, принялась дуть ледяным ветром. И сыпать противным мелким колющим снежком.

– Ну и погодка! – ежился Антон-Тоха, сидящий рядом с Владиком. – Просто как на заказ!

– Ты доволен?

– А то нет! В такую погодку самые темные делишки и делаются!

– Слушай, а если у этого гада есть сообщники?

– Непохоже. Мы навели справки. Он типичный подлиза. Таких никто не любит. Друзей у них никогда не бывает. Да и они сами никому не верят. А потому постепенно привыкают во всяком серьезном деле полагаться только на самих себя.

– Хорошо, кабы так.

– Да ты же его видел! Типичная канцелярская крыса. Откуда у такого нужные связи?

– Не знаю. Мне он не показался опасным человеком.

Но договорить приятелям не удалось. От Зои Павловны поступил звонок. Она только что разговаривала с Геннадием. И сказала ему про Леночку.

– Ну, теперь будем ждать!

Геннадий ждать себя не заставил. Он вылетел через служебный ход. Вообще-то, правильно. Его кофейного цвета «Ниссан» находился на стоянке для обслуживающего персонала. Но в другие дни, Тоха уже навел справки, Геннадий выходил через главный вход. И лишь потом огибал здание и шел на стоянку за машиной. Делал он это исключительно для того, чтобы подчеркнуть собственную значимость. Он, мол, тут почти хозяин. И может себе позволить любые капризы.

Но сегодня ему было не до капризов. Словно ошпаренный, он подбежал к своему «Ниссану» и долго приплясывал возле машины, стараясь попасть ключом в замок на дверце. Это у него не получалось.

– Волнуется бедняга. Видишь, как его припекло!

– Поживем – увидим. Может быть, у него дома пожар.

– Пожар у него в другом месте.

И с этими словами Тоха тронул свою неприметную «девяточку». Машина была просто незаменима для слежки. В меру грязная, с поцарапанной дверцей, она не привлекала к себе ничьего внимания. Машина и машина. Однако под капотом у этой малышки были спрятаны движок от «БМВ» и прочая фирменная начинка. Так что машинка могла развивать большую скорость. Малюсенький сюрприз для тех, за кем приходилось гоняться Тохе по роду его деятельности.

Вот и сейчас Тоха ловко маневрировал в густом потоке автомобилистов, спешащих домой. Но Геннадий спешил явно не к себе домой. Его дом находился совсем в другом направлении. Прошло немного времени, и стало ясно, что Гена рвется из города.

– На Тосненскую трассу он двигается.

Так оно и оказалось. Впрочем, далеко из города Геннадий не стал уезжать. Он выехал из города и начал петлять в какой-то промышленной зоне. Вокруг были заброшенные складские помещения, территории заводов и снова то ли гаражи, то ли склады. Одним словом, обстановка была такая, что у обоих приятелей прошла по телу дрожь.

– Ну и местечко.

Наверное, и днем тут было невесело. Но в темноте, да еще под мелким то ли снегом, то ли дождиком, под порывами пронизывающего ветра тут было и вовсе скверно.

– Зачем-то же он сюда приехал?

– Ясно, что не удовольствия ради!

Геннадий, не замечая слежки, вылез из своего «Ниссана». И Владик с удовлетворением убедился, что тот ежится, несмотря на свою теплую кожаную куртку.

– Так ему, гаду, и нужно!

Непонятно почему, Владик ненавидел Геннадия лютой ненавистью. А с чего бы это? Они ведь даже ни разу не общались лично. Но, наверное, это было на уровне инстинктов.

Тем временем Геннадий, не туша фар, двинулся в сторону какого-то заброшенного строения из силикатного кирпича, деревянных брусьев, бетона и торчащих железных арматурин.

– Надо идти за ним!

И Тоха стал вылезать из машины. Владик за ним. Внезапно его осенила мысль:

– Слушай, а вдруг он вооружен?

– Вряд ли.

Однако сам Тоха вытащил из кобуры свой «макаров» и даже снял его с предохранителя.

– Лишняя осторожность никогда не помешает. Ну, пошли!

Теперь Геннадий растерял всю свою самоуверенность, которую демонстрировал в офисе. И двигался как-то странно. Припадая к земле. И постоянно озираясь. Тоха прижался к кирпичной кладке забора. Владик последовал его примеру. Местами кирпич выкрошился, но все равно забор представлял собой отличное укрытие как от непогоды, так и от пронзительных взглядов Геннадия.

Но внезапно он пропал.

– Куда он делся?

Приятели подбежали к тому месту, где секунду назад видели силуэт Геннадия. И увидели, что в стене складского помещения есть глубокая и широкая трещина. Собственно говоря, стена почти развалилась. И само здание было в аварийном состоянии. Еще чудо, что крыша до сих пор не обвалилась. Или сами стены не рухнули под ее тяжестью.

– Идем туда!

И приятели протиснулись в трещину. Владику это удалось легко. А вот более плотный Тоха едва не застрял. И Владику пришлось его тащить.

– Уф! – выдохнул он, оказавшись внутри. – Жуть какая! Пока ты меня тащил, мне казалось, я слышал в стене треск.

– Это твоя куртка!

– Порвал!

И Тоха схватился за рукав. Нет, все было цело.

– И все-таки что-то трещало. Слушай, меня прямо пробрало!

Но Владик его не слушал. Ему показалось, что издалека до него донесся голос Леночки. Скорей туда!

– Погоди! Не торопись!

– Он ее убьет!

– А будет лучше, если он станет прикрываться ею, как заложницей? Послушай меня, не спорь с профессионалом!

И Владик покорился. Хотя его сердце настойчиво звало вперед. Туда, где теперь явственно слышался голос Леночки.

Девушка в самом деле была тут. Сама она полулежала на земляном полу. Связанная по рукам и ногам. Головой и плечами она опиралась о кирпичную кладку. И с недоумением смотрела на стоящего перед ней мужчину. Рот ей освободили только что, содрав с него изрядный кусок пластыря.

– Гена, – говорила Леночка, с трудом двигая воспаленными губами. – Что ты творишь?

– Молчи, дура!

– Гена, ведь еще твой отец работал на моего папу.

– И что? Теперь я тоже должен пойти по стопам папули? И горбатиться на тебя всю жизнь? А потом сдохнуть и услышать, как ты фальшиво рыдаешь над моей могилой?

– Папа был очень расстроен, когда погиб твой отец!

– Мой отец погиб из-за твоего. И не смотри на меня так! Мой отец поехал на ту встречу вместо твоего! И погиб!

– Ну да, на папу много раз покушались. То покушение было первым.

– И мой отец погиб за другого человека! За твоего отца!

– И ты винишь в этом моего папу? Ты хоть вспомни, он же все равно погиб! Всего через год!

– Вот именно! А я так не хочу!

– Чего ты не хочешь?

– Не хочу погибнуть из-за какой-то дурацкой преданности!

– Гена! – воскликнула Леночка. – Я понимаю. Тебя заставили, да?

– Никто меня не заставлял. Просто ко мне пришли люди и напомнили ту историю. Про твоего отца. И про моего. И намекнули, что если я не хочу повторить судьбу папы, то должен сам позаботиться о своей безопасности.

– Тебя заставили, – теперь уже грустно произнесла Леночка. – Они на тебя надавили. И ты испугался. Гена!

– Что «Гена»? Что «Гена»? Думаешь, мне легко?

– Ты что, в самом деле хочешь меня убить?

– А что мне делать? Добровольно уехать ты же не согласишься?

– Почему? Ты меня спрашивал об этом? Очень может быть, что и соглашусь.

– Все равно, – пробормотал Гена. – Все равно это теперь уже не имеет никакого значения. Ты должна умереть.

– Но зачем, Генка?! Клянусь тебе, я уеду! Спрячусь так, что меня никто и никогда не найдет.

– С этим своим… Со своим хмырем?

– Он не хмырь! Он мой любимый. И он примет меня и богатую, и бедную.

– Как же!

– А я верю! – настаивала Леночка. – И ты специально наврал, что он все узнал про меня. И наврал, что Владик в бешенстве! Как я тогда испугалась! Даже вино расплескала себе на платье! А ты стоял и смотрел, как я мечусь по квартире. И знал, что Владик на меня не сердится!

– Сама во всем виновата! Не надо было искушать судьбу!

Но Леночка его не слушала и твердила:

– Да, я боялась, что Владик сейчас появится и мне придется смотреть ему в глаза. А ты, оказывается, все это просто наврал! Наврал, чтобы выманить меня из дома! Я теперь точно поняла это!

– Ну да! Наврал, – хмыкнул Гена. – И еще кое-что сделал. Так что на него не надейся, его любовь для тебя в прошлом.

– Что?! – воскликнула Леночка. – Что ты сделал? Говори, подлец! Говори!

– Вот как ты запела! А то Геночка, миленький. Геночка хороший. Я даже почти уже растрогался. Думал, может быть, в самом деле тебя отпустить. А ты вон как!

– Что ты ему сказал, иуда?

– Ничего особенного! Да я с ним и не разговаривал.

– А кто?

– Помнишь Лариску в твоем магазине?

– Да. А при чем тут она?

– Я ведь следил за тобой больше суток. И заметил, как она тебя «любит»!

– И что дальше?

– Я дал ей кое-какие фотографии. Твои фотографии.

– Не понимаю.

– Ну, где ты с разными мужиками тискаешься! И нашу с тобой фотку для наглядности добавил.

– Что я… Но этого же не… Я ни с кем… А уж с тобой… Ах ты подлец! Ты сделал фотомонтаж!

– Ну да! – радостно подтвердил Геннадий. – И мне показалось, что получилось неплохо! Все-таки цифровые камеры – это великое дело! Этот лопух даже не догадался, что можно такого намудрить, что станет видно то, чего и не было никогда.

– Подлец!

– Предпочитаю, чтобы меня называли – предусмотрительный человек!

– Ты же меня подставил! Он будет думать, что я его обманывала!

– А то нет! Ты ему лгала с самого начала! Бедная сиротка, надо же такое придумать! Лгунья!

– Но это же… Это же совсем другое! Я его люблю. И никогда ему не изменяла. А он будет думать, что я – проститутка!

В голосе Леночки прозвучало отчаяние. Девушка едва не плакала. Похоже, собственная судьба волновала ее куда меньше.

– Какая тебе разница? – теперь в голосе Геннадия слышалась усталость. – Теперь уже все равно. Идти тебе некуда. Твой Владик тебя презирает. Так что будет лучше, если ты умрешь.

– Кому лучше? Тебе? Или мне? Так вот мне это точно не лучше!

И Леночка яростно уставилась на предателя. Но Геннадий уже думал о другом.

– Кстати, как тебе удалось позвонить старухе? – спросил он у Леночки.

– Какой старухе?

– Ну, своей домработнице.

– Я… Я ей не звонила!

– Вот как? Что же, наверное, старая дура все перепутала. Тебе не кажется, что она вообще в маразме?

– Тебе доставляет удовольствие говорить гадости про тех, кого я люблю?

– Может быть, может быть, – бормотнул Геннадий. – Сколько я себя помню, всегда тебя ненавидел!

– Гена! Мы же были друзьями!

И тут Геннадия прорвало.

– Никогда! – взвизгнул он. – Никогда мы с тобой не были друзьями. Ты – мисс Богачка. Даже после смерти своих родителей ты никогда и ни в чем не нуждалась. Всегда к твоим услугам были и дорогие школы и вкусная еда! А я… А ты хоть знаешь, как мы жили с мамой после того, как мой отец отдал свою жизнь за твоего?

– Но мой папа помогал твоей маме. А потом управляющие всегда выплачивали вам с мамой пенсию!

– Жалкие гроши! На них даже нельзя было съездить на нормальный курорт! Мы отдыхали в Турции или Египте! В убогих номерах. В трех звездах! Четыре было для нас уже слишком дорого!

– Но ведь…

– Заткнись! И я ничуть не жалею о том, что сейчас сделаю. Да, мне заплатили. Да, мне пригрозили. Но я и сам, слышишь ты, сам этого хотел! Отомстить тебе и всей твоей мерзкой семейке! И живым, и мертвым! Завтра будет заседание акционеров. И когда выяснится, что генеральный директор самовольно исчез больше чем на полгода, то выберут другого человека.

– Тебя?

– Может быть, и меня!

– Но ведь ты и так получаешь огромные деньги. Больше тебе не заплатят. Да и вовсе не факт, что выберут именно тебя.

– А мне плевать! Зато я буду знать, что ты сдохла. А я сделал на твоей смерти неплохие деньги! Точно так же, как когда-то поступил твой отец с моим!

И Геннадий пошел к одной из трещин, которые змеились в старой кирпичной стене и уходили высоко под крышу. И рассматривая эту трещину, он бормотал:

– В бедности ей пожить захотелось! А теперь в могилке полежать извольте! Тоже необычайно расширяет кругозор!

– Геннадий! Ты что, собираешься меня убить? Ты не сможешь! Ты трус. И духу у тебя не хватит!

– Еще как хватит! Да мне и не придется ничего делать! Камни все сделают за меня.

– Камни?

– Эти вот кирпичи. Ты же помнишь, я учился на инженера? Так что рассчитать, куда упадут камни из рушащейся стены, я смогу.

– Ты – чудовище!

– Эти камни и убьют тебя, и похоронят! – не обращая внимания на Лену, произнес предатель. – Тебя никто не найдет! К тому времени, когда разберут эти завалы, от тебя останутся одни косточки. Прощай, Леночка!

В руках у Геннадия появился лом, который он вставил в трещину на стене. Один удар по нему, и часть стены обрушилась бы на Леночку. Геннадий взял в руки увесистый булыжник и собирался треснуть им по лому. У Владика перехватило дыхание. И в этот момент справа от себя он услышал:

– Руки вверх! Стой на месте, мерзавец!

Это наконец-то вступил в дело Тоха, который выскочил из своего укрытия. Геннадий, растерянно ворочая своими рыбьими глазами, замер с булыжником в руках. А Владик кинулся к лежащей на земле Леночке.

– Милая! Дорогая! Любимая! – прижимал он светловолосую и перепачканную землей голову девушки к своей груди. – Как ты?

– Владик! Ты меня все-таки спас! Я знала… Я верила, что ты придешь за мной!

– Конечно. Я искал тебя все эти дни!

– Владик, ты не верь никому, я тебе никогда не изменяла.

– Я тебе верю!

– И насчет остального, я тебе тоже все объясню. Я не хотела… я должна была проверить, понять… А потом…

Но Владик не дал ей договорить. Он просто закрыл Леночкин ротик страстным поцелуем.

– Ты нашлась, а остальное все неважно! – произнес он, баюкая Леночку у груди, словно маленького ребенка.

Попутно он снимал с нее веревки. Растирал ее затекшие руки и ноги. И помогал встать на ноги. Говорить им было не надо. Все было и так ясно. Он был ей нужен. Она была нужна ему. А вот жизнь друг без друга им была как раз не нужна. Вот так все просто и ясно. И никакие деньги или отсутствие оных не могло изменить этого.

Встав на ноги и находясь в объятиях любимого, Леночка все же вспомнила про предателя.

– Гена, – повернулась она к нему. – Лично я зла на тебя не держу.

– Пошла ты!

И Геннадий дернулся, словно собираясь бежать. Он и в самом деле сделал скачок в сторону пролома в стене.

– Стоять! – отреагировал Тоха. – Стреляю!

Но Геннадий не остановился. И тогда Тоха выстрелил в воздух. Стрелял-то он в воздух, но пуля угодила прямиком в один из плохо держащихся кирпичей. От выстрела тот слетел вниз и ударился о все еще торчащий из трещины в кирпичной кладке лом. Лом дернулся от удара. И огромная трещина угрожающе быстро поползла по стене.

– Уходим! Сейчас рухнет!

Владик отпрыгнул в угол к Тохе, закрывая собой Леночку. А Геннадий остался стоять как раз над тем местом, где всего несколько минут назад лежала Леночка. Он лишь поднял над головой руки в тщетной надежде защититься от падающих на него камней.

Как он и обещал, кровля начала рушиться первой. Сначала упала одна балка, потом вторая. Раздался страшный скрежет, а затем вокруг стало рушиться все подряд. Вниз летели и балки, и кирпичи, и листы железа.

Поднялась страшная пыль. И Владик не видел почти ничего. Но в своих объятиях он ощущал тело Леночки. И если уж ему предстояло умереть, то лучшей смерти он и пожелать себе не мог.

Но внезапно все кончилось. Пыль осела. И Владик почувствовал, как ему на лицо падают мелкие капельки влаги.

– Дождь! – закричал он. – Леночка! Тоха! Дождь! Знаете, что это значит? Что мы с вами живы!

– Всего час назад я и не думал, что буду радоваться этому противному дождю, – проворчал в ответ Тоха, тоже подставляя лицо каплям дождя. – Господи, пронесло!

– А где Гена?

Но на том месте, где стоял Гена, высилась груда битого кирпича, деревянных перекрытий и металлических балок. Выжить, оказавшись под всем этим мусором, не было никакого шанса.

– Но мы его все-таки раскопаем, – заверил Леночку оперативник и зачем-то прибавил: – Не удовольствия ради, а для отчетности.

Леночка только рукой махнула и повернулась к Владику.

– Любимый, ты меня прощаешь?

– Я давно тебя простил.

– И ты не сердишься, что я не сказала тебе о…

– О том, что ты сказочно богата?

– Да!

– И очень хорошо, что не сказала. А то потом тебя бы всю жизнь мучили глупые мысли. «А вдруг он женился на мне ради моих денег?»

– А теперь?

– Я звал тебя замуж, когда считал тебя бедной. И зову опять, зная о твоем богатстве.

Леночка прыснула со смеху.

– Другому я бы за такие слова точно указала на дверь. Но ты… Тебе я отвечаю – да!

– Так ты согласна? – не поверил своим ушам Владик.

– Да! Да! Тысячу раз да! Любимый! Как я счастлива!

Леночка бросилась на шею к Владику, и весь остальной мир просто перестал для них существовать.

Однако на следующий день совершенно оклемавшаяся Леночка уже находилась возле своего офиса, где в эту минуту начинался совет директоров. О перенесенных девушкой испытаниях свидетельствовали только легкая бледность и синева, залегшая у нее под глазами. И все-таки Владик беспокоился:

– Дорогая моя, может быть, лучше не надо? Оставим все, как есть. Ты же хотела?

– Оставить ВСЕ?! Да, признаюсь, у меня были такие мысли. Но только до того момента, как я узнала, что это ВСЕ хотят изъять у меня насильно! А этот фокус у них не пройдет!

И Леночка, распрямив свои худенькие плечики, решительно двинулась в сторону офиса. Владик и Тоха следовали за ней словно преданные оруженосцы.

Проклятый предатель Геннадий, как ни странно, выжил под обломками. И когда его извлекли из-под груды кирпича и прочего мусора, даже мог говорить. Правда, выдавил он из себя, глядя на Леночку, всего лишь одно слово:

– Ненавижу!

Антон сегодня утром говорил с его врачами. И они его заверили, что жизнь потерпевшего вне опасности. И через день Геннадий сможет дать показания.

– Но совет директоров сегодня! И я должна быть там!

Леночкино появление на совете вызвало настоящую бурю. Судя по всему, ее тут увидеть не ожидал никто. И пока одни ликовали и поздравляли Леночку с возвращением, другие спешно покидали кабинет. Но уйти не удалось никому. За дверями стоял Тоха вместе со своими ребятами. И убедительно просил всех, кто желал уйти, проехать с ними.

И все же Леночка отказалась от поста генерального директора.

– Этот пост потребовал бы от меня слишком много сил и времени, – заявила она в свое оправдание. – А я собираюсь посвятить их своему любимому мужу. Все остальное мне стало неважным.

– Как же так?

– Так, – весело улыбнулась Леночка. – Денег у меня полно. Нам с мужем столько за всю нашу жизнь не истратить. Да и компания вполне обойдется без меня. А вот мой муж нет.

Свой пост Леночка передала одному из старейших сотрудников, который начинал бизнес еще вместе с ее отцом. До недавних пор этот человек был незаслуженно обойден ее вниманием. Но теперь Леночка ценила не только деловую хватку, но и преданность.

– Хочу быть уверена, что компания моего отца находится в надежных руках, – заявила она. – Так что особенно не расслабляйтесь. Время от времени я все равно стану вас навещать. Особенно, если наши доходы вдруг станут понижаться.

И она сдержала свое слово. Только наведывалась она уже не одна, а в обществе своего мужа. За ту короткую разлуку, которую устроил им предатель Геннадий, Владик успел так основательно проверить свои чувства к Леночке, что теперь боялся отпустить ее от себя даже на часочек.

А вдруг еще кому-нибудь придет в голову похитить его солнышко? Нет уж, пусть Леночка будет всегда рядом, и пусть ее глаза светят исключительно для него одного! И пусть всегда для них будут весна, счастье и любовь!

Наталья Александрова. Не плачь, Маруся!

– Смотри-ка, Маруся, а ведь уже настоящая весна… – сказал Семен Петрович, вдыхая полной грудью свежий прохладный воздух.

Маруся не ответила, она в умилении наблюдала за птицами. Птицы и правда в этот весенний погожий денек буквально сошли с ума. Воробьи галдели как на базаре, синицы тренькали звонко, даже вороны каркали сегодня приятно для слуха.

– Хороший все-таки у нас район, – продолжал Семен Петрович, ничуть не обидевшись, что ему не отвечают, – вышел из дома – и через двадцать минут ты уже, считай, за городом, в лесу.

Лес действительно был почти настоящий – именно лес, а не парк. Конечно, в середине апреля еще сыровато и на деревьях вполне могут быть клещи, но Марусе просто необходимо бывать в лесу. Да и Семену Петровичу свежий воздух не повредит.

Сквозь ветки еще голых берез проглянуло солнце, и в его лучах забелели первые цветки подснежников.

– Ох, Маруся! – обрадовался Семен Петрович. – Смотри-ка, первые цветочки!

Но Марусе было не до цветов. Ноздри ее раздувались, лапы разъезжались на сырой дорожке, рыжий хвост победно мотался, как вымпел. Какие уж тут цветы, когда вокруг столько упоительных запахов и мелкой живности!

Маруся припала на задние лапы и повела носом. Потом коротко и тонко взлаяла, что означало у нее полный восторг, и вдруг понеслась по лесу, не разбирая дороги, уши ее развевались по ветру.

– Учуяла кого-то, – в умилении подумал Семен Петрович, он обожал свою собаку и готов был если не на все, то на очень многое, только чтобы доставить ей удовольствие.

Так и сегодня, в воскресенье, Маруся подняла его ни свет ни заря – на дворе распевали птицы, и ей казалось, что, оставаясь в четырех стенах, она пропустит все самое интересное. Семен Петрович не ворчал и не кидался в нее ботинком, он без всякого сожаления выбрался из объятий Морфея и побрел за Марусей не на ближний пустырь, а в лес, что находился между проспектом и Выборгским шоссе.

Сейчас он встрепенулся и бросился вслед за Марусей – не дай бог, убежит. Весна все-таки, первобытные инстинкты…

Собака никуда не делась – она в упоении копалась в куче прошлогодних опавших листьев.

«Принесет в дом клещей!» – озабоченно подумал Семен Петрович. Но вид у Маруси был такой счастливый, что он решил махнуть рукой на предосторожности.

Собака снова гавкнула и еще быстрее заработала лапами. Листья взвихрились в воздухе темным облаком.

– Маруся, – притворно строго сказал, приблизившись, Семен Петрович, – что-то ты увлеклась…

Дальнейшие слова застряли у него в горле. Из кучи палой листвы высунулась рука. Семен Петрович по инерции сделал несколько шагов вперед и застыл на месте.

Рука была темной, вымазанной в земле, но, несомненно, женской – с маникюром ярко-алого цвета. Солнечное утро померкло в глазах Семена Петровича, он отшатнулся от кучи листьев и дрожащим голосом позвал собаку.

Маруся, однако, не обратила внимания на хриплый шепот хозяина и в упоении продолжала рыть. Вот уже стала видна кисть и рукав какой-то одежды…

– Маруся! – рявкнул Семен Петрович и из последних сил пристегнул собаку на поводок.

Он оттащил упирающуюся Марусю в сторону, и тут силы окончательно оставили его, и Семен Петрович опустился на кстати подвернувшийся трухлявый пень.

«Бежать! – стучало в голове. – Бежать отсюда немедленно! Ничего не видел, ничего не слышал… А то ведь затаскают потом… Скорее, пока никто не пришел…»

Он сделал попытку подняться, ноги не держали. Маруся поглядела на хозяина с немой укоризной. Против воли он снова перевел глаза на торчащую из листьев руку. Кто она – незнакомка, лежащая там? Судя по руке – молодая, привлекательная женщина. Что с ней стало? Сбили машиной на шоссе и спрятали труп, чтобы не отвечать? Или убили где-то далеко и привезли сюда, чтобы закопать, но поленились? А кто-то ведь ее ищет, на телефоне висит, ночей не спит… Нет, его долг, как честного гражданина, вызвать милицию.

Трясущимися руками Семен Петрович потыкал в кнопки мобильного телефона. Ответили сразу, велели ждать на месте, никуда не уходить, поскольку номер его телефона у них забит в памяти, и свидетеля все равно потом найдут.

– Ребята, на выезд! – крикнул дежурный.

– Чего еще? – недовольно заворчал Жека, продирая глаза. – Смена уже кончается…

– Ничего, машина во дворе, как раз успеете обернуться.

– Что стряслось? – Валентин потянулся и помассировал шею.

– Да там один чудак труп нашел в лесу возле Выборгского шоссе…

– Возле Выборгского? – радостно осклабился Жека. – Дак это же не к нам!

– К нам, Женечка, к нам, – протянул дежурный, – и не тяни время, машина ждет.

– Так это в том лесочке, что ли? – догадался Валентин. – Ох, горюшко!

Кусок леса между проспектом и шоссе был кошмаром их милицейской жизни. Место хорошее, удобное, и давно уже откупили бы его строительные компании, чтобы возвести там элитный дом или торгово-развлекательный центр. Но город наложил вето, поскольку на пересечении шоссе и двух проспектов планировалось построить развязку. Но планы – это одно, а дело – это совсем другое. Развязка существовала только на бумаге, а в лесочке царила криминогенная обстановка. Предприимчивые граждане давно уже проложили тропинку, чтобы сподручнее было идти от больницы к автобусной остановке, и только за последний год в лесочке случилось пять краж, два изнасилования и одно ограбление с тяжкими телесными повреждениями. Кроме того, один сильно подвыпивший гражданин едва не замерз насмерть, примостившись подремать зимой в сугробе, хорошо, что его нашла чья-то кавказская овчарка. От вида оскаленной морды, нависающей над головой, гражданин мигом протрезвел, да еще потом подал иск на овчарку за то, что перепугала. В общем, с этим лесочком у милиции была сплошная головная боль.

И вот теперь – здрассте вам, труп! Да еще ранним воскресным утром, под конец дежурства!

– Кузькина, вставай! – обратился Жека к аккуратному холмику, прикрытому красной стеганой курткой. – Всю жизнь проспишь!

– Кузина, – невозмутимо ответили из-под куртки, – и я вовсе не сплю.

Груда одежды зашевелилась, и на свет показалась Галя Кузина – стажер и по совместительству фотограф. Жека привычно хмыкнул и зло покосился на Валентина, тот поежился. Со стажеркой был его прокол, тут он свою вину признавал полностью.

Когда месяц назад стало известно, что придут к ним в отделение девчонки из Школы милиции, в отделе находился только он один. Женька Топтунов бюллетенил, кого-то вызвали к начальству, кто-то был на вызове, короче, ответственное дело выбора стажера поручили Валентину, то есть капитану Мехреньгину. А он провозился с отчетами, потом долго беседовал со свидетельницей – старухой восьмидесяти лет, терпеливо выслушивая, что с ней случилось в ранней юности – что было вчера, бабка припоминала с трудом. Короче, когда он вспомнил о важном деле, всех приличных девчонок уже расхватали и осталась только эта Галя Кузина. Даже начальник, подполковник Лось, увидев ее, крякнул и сказал, что это не девица, а недоразумение господне.

Маленького роста, в широченных штанах и бесформенной куртке, рыжие волосы стоят дыбом, как иголки у рассерженного ежа, нос картошкой, да к тому же усыпан веснушками – ну вылитый клоун, только кепки в клеточку не хватает! Кепка у нее, кстати, тоже имелась, велика на два размера, так что из-под козырька иногда и глаз не видно было.

Жека страшно обиделся на Валентина и не стеснялся выразить стажерке свое разочарование. Та, надо сказать, на его шпильки никак не реагировала, вела себя спокойно.

Эксперт Трубников уже сидел в машине, зябко поводя плечами. Нос у него был красный, глаза слезились.

– Закрывай дверь скорее, – просипел он, – от этих сквозняков простыл совсем…

Ехать было недалеко, минут семь.

– Васильич, – обратился Валентин к водителю, – ты высади нас тут, мы в горку пешочком поднимемся, туда все равно не доехать.

– И то дело! – оживился Васильич. – Пока вы там управитесь, я на заправку сгоняю.

Поднявшись и выйдя на полянку, которая летом, надо полагать, была покрыта высокой травой, они издали увидели большую кучу палых листьев. Чуть в стороне сидел, прислонясь к дереву, бледный хлипкий мужчина с испуганными глазами. Рядом с ним скучал красивый рыжий сеттер.

Увидев милицейскую компанию, сеттер оживился и облаял всех чохом. Но чувствовалось, что делает он это не со зла, а просто от скуки.

– Ну и где тут у вас труп? – рявкнул Жека. – Устерегли?

– Вон там, – севшим от страха голосом пробормотал мужичок, – под листьями. Я ничего не трогал, это Маруся…

– Ай да Маруся! – бурно восхитился Жека. – Вот чего нашла! Может, она и дальше раскопает?

Валентин ткнул Женьку кулаком в бок – хватит, мол, дурака валять, свидетель и так весь на нервах, еще с ним потом возиться…

– Придержите собаку, – сказал он мужичку, – потом с вас показания снимем.

Они подошли к куче и палками стали разгребать листья. Вот рука показалась полностью, потом плечо, шея…

– Погоди-ка, – Жека с сомненьем наклонился. – Опаньки! Вот тебе и здрассте!

– Что же это вы устраиваете, гражданин Зябликов? – громким голосом вопрошал Жека. – Что же это вы делаете? Шутки, значит, шутить вздумали? А мы ведь, между прочим, вам не приятели, не у тещи на блинах находимся, а на работе. Как говорится, при исполнении обязанностей. Дежурство у нас, и пока вы тут приколоться решили, может, в этот самый момент кого-нибудь убивают! Или насилуют!

Жека был на высоте своего замечательного хамства, но в данном случае в полном праве. Потому что, когда раскопали кучу листьев, оказалось, что под ней лежит… манекен. Самый обычный манекен из магазина готового платья. Выполненный, правда, весьма качественно, так что со страху да сослепу вполне можно было принять его за полузакопанный труп. Тем более что свидетель видел только часть.

Мужичку стало совсем плохо. Он сидел, низко опустив голову, и мелко вздрагивал, слушая громогласные раскаты Жекиного голоса, разносившиеся по всему лесочку. Даже птицы примолкли, а может, вообще улетели от греха подальше.

– Вы бы хоть собаку свою послушали! – не унимался Жека, которому было ужасно обидно, что его разбудили и выгнали на выезд по ошибке, по ерунде. Жеке хотелось на ком-нибудь сорвать злость, и самым подходящим субъектом оказался провинившийся свидетель.

– Да никакая собака к трупу не подойдет и на пушечный выстрел! – орал Женька. – Она сядет в сторонке и примется выть, а ваша, сами говорили, копала с увлеченьем! Умная у вас собачка, не чета хозяину!

Собачка и вправду была умна и, надо полагать, отлично понимала человеческую речь. Потому что она расслышала в словах Жеки что-то обидное для своего хозяина, зарычала и вцепилась в Жекины брюки.

– Маруся! – закричал потерявший голову хозяин. – Немедленно прекрати, тебя же арестуют!

– Может, хватит? – тихонько сказал Валентин, отзывая Жеку в сторонку. – Тебе не надоело цирк устраивать? Ну, ошибся человек… Тебе что, приятнее было бы сейчас с настоящим трупом возиться? Ну, выехали в лесок, воздухом подышали.

– Угу, и сколько еще дышать? – осведомился Жека, угрюмо взирая на напарника с высоты своих ста девяноста сантиметров. – Васильич, тот еще прохиндей, небось сейчас кому-нибудь холодильник на дачу везет. Сколько мы его прождем?

– Вы как хотите, ребята, а я пойду! – заявил Трубников, чихнув в сторону так громко, что последняя ворона сорвалась с елки и улетела. – Я тут от сырости бронхит схвачу!

– А можно мы тоже пойдем? – робко спросил свидетель. – А то Маруся нервничает…

По наблюдению Валентина, нервничала не Маруся, а сам Семен Петрович Зябликов – так представился свидетель.

– Э, нет! – Жека с новыми силами набросился на несчастного Зябликова. – Сейчас протокол будем составлять!

Валентин отошел к манекену. Стажерка Кузина возилась с фотоаппаратом.

– Тебе зачем? – полюбопытствовал он.

– Так. – Она не подняла глаз, придавая манекену позу живого человека. То есть не так… живого трупа… Валентин совсем запутался.

– Как думаете, кому понадобилось выбрасывать манекен? – спросила Галя.

Мехреньгин и сам задавал себе этот вопрос. На первый взгляд вполне приличный, неповрежденный манекен. Вещь-то, наверное, денег стоит – ишь как сейчас научились делать! Руки-ноги сгибаются, он и сам не раз видел, как в витрине манекены расположены в самых вольных и непринужденных позах.

– Да кто ж знает! – отмахнулся он. – У людей крыша поехала, готовы под собственными окнами свалку устроить!

И тут же он понял, что манекен вовсе не выбросили, а спрятали. Хоть и наспех, да закопали. И если бы не шустрая собака, то вряд ли бы так скоро нашли.

Капитан наклонился. Судя по одежде, манекен валяется здесь не так долго, несколько дней. Одежда хоть и запачкалась, но в приличном состоянии.

– Валентин Иваныч! – несмотря на разницу в возрасте не больше десяти лет, стажерка упорно именовала его по отчеству. – А ведь одежда-то на нем дорогая…

– Ты откуда знаешь?

– Да вот, – она отвернула ворот свитера, – фирма приличная. А юбка и вовсе дизайнерская, вон какой крой интересный…

Валентин хмыкнул – где тут в мятой юбке, пахнущей плесенью, она разглядела крой?

– Если манекен не нужен стал, – бормотала Галя, – тогда бы хоть одежду сняли, она больших денег стоит… Хотя…

– Что – хотя? – Капитан постарался, чтобы в его голосе не прозвучала заинтересованность.

– Одежда-то не новая, кто же такую на манекен надевает…

– Чего? – гаркнул неслышно подошедший Жека. – Чего вы тут возитесь? Кузькина, кончай фигней заниматься!

– Кузина, – не оглянувшись, спокойно поправила стажерка, – точно, ношеная одежда – ничего на ней не пришито, ценника нет, штрих-код снят, в магазине так не делают, куда же ее потом девать, когда с витрины снимут?

– Вот и выбросили за ненадобностью, – сказал Жека, – а вы дурью маетесь…

– И потом… – продолжала Галя, полностью игнорируя Жекино замечание, – уж вы меня извините, но ни один продавец манекен в таком виде не выставит. Одежда совсем неподходящая. Сами посудите: свитер кашемировый, бирюзовый, а к нему юбка легкая летняя, малиновая с цветами! Да любой магазин мигом прогорит, если такое на свои манекены наденет!

– Да ты-то откуда все это знаешь? – заржал Жека.

Сам Валентин едва сдержал улыбку. Слышать такие рассуждения от особы, одетой как клоун в цирке, было, по меньшей мере, забавно.

– Ну, в театре каком-нибудь манекен был нужен… – пробормотал он, стараясь не смотреть на Галину кепку, надетую козырьком назад, и широченные штаны, из-под которых не видно было кроссовок.

– Тогда зачем выбросили? – Галя уставилась на него, сбросив кепку, рыжие волосы сердито торчали в разные стороны. – У меня подруга в театре работает – там знаете, какая нищета? Если какой спонсор расщедрится и даст денег на костюмы и реквизиты, то ему в ножки готовы поклониться! А тут – манекен, да еще шмотки на нем дорогие! Пробросаются!

– Загадочная история… – Мехреньгин проговорил это тихонько, но Жека услышал.

– Ну все, пошло-поехало! – Он махнул рукой и отошел, схватившись за телефон. – Васильич! Ты где ездишь, ёшь твою налево!

Жека опасался не напрасно. Всему отделению было известно, как капитан Мехреньгин любит загадки. То есть не то чтобы любит, но если он чего-то не понимал, то терял сон и аппетит и все думал и думал об этом непонятном. Иногда из таких его мыслей выходило что-то путное, но не всегда.

Вот и сейчас Валентин чувствовал, что загадка манекена овладела им полностью. Он вздохнул и присел рядом с Галей.

Волосы у манекена были хорошие, густые, красивого каштанового оттенка с блеском – ясное дело парик, но хорошего качества.

– Парик-то парик… – протянула Галя, – но смотрите…

Она дернула волосы, парик был приклеен. Причем наспех, потому что вблизи стали видны неаккуратные потеки клея.

– «Момент»! – авторитетно заявил Валентин, потянув носом.

Он задрал свитер. Под ним ничего не было, только манекен.

– Бывают некоторые извращенцы, – пояснил он Гале, – или ненормальные… Манекен похож на живую женщину, вот они и… Но тогда она была бы полностью одета – белье там, чулки…

– Я тоже об этом подумала, – ничуть не смутившись, ответила девушка, – но здесь не то…

Капитан Мехреньгин и сам чувствовал, что здесь – не то. Он внимательно ощупал юбку, и в боковом кармане, сильно удивившись, нашел скомканную бумажку. Небольшой такой прямоугольник, отпечатанный не фабричным способом, а на обыкновенном принтере на не слишком плотной бумаге.

Капитан разгладил бумажку. Там было всего несколько слов и цифр. «Центр современного дизайна». Набережная адмирала Макарова, дом 10.

И ниже: 22 июня 2007 года, 18.00.

Больше на бумажке ничего не поместилось – ни имени, ни фамилии, ни еще какой полезной информации.

– Билет, наверное, на мероприятие…

– Эй, господа сыщики! – крикнул Жека. – Машина внизу! Давайте скорее, а то Васильич еще какого перца подсадит со старой стиральной машиной!

– Мы ее так и оставим? – упавшим голосом спросила Галя.

– А куда же ее деть? – рассердился Мехреньгин. – Если с собой везти, так над нами все отделение смеяться станет! Ты вот что, одежду давай захватим, на всякий случай…

Галя блеснула глазами и вмиг стянула с манекена свитер и юбку, убрав все в неизвестно откуда взявшийся непрозрачный пакет.

Злясь на себя за сентиментальность, Мехреньгин забросал манекен, выглядевший беззащитно и жалко, листьями и хвоей. Билет, найденный в кармане юбки, он сунул в бумажник, зная уже, что долго ему там лежать не придется – как уже говорилось, капитан Мехреньгин очень не любил неразгаданных происшествий.

Однако в отделении выяснилась очень неприятная вещь. Позвонил капитан Стуков и слезно просил подежурить за него, он, дескать, никак не может, поскольку совершенно неожиданно приехала теща и ее нужно встретить. Должна была на следующей неделе, и Стуков заранее отпросился у начальства, а ей вздрогнуло притащиться сейчас, оказия какая-то вышла. И теперь мало того, что лишних три дня тещу терпеть, так еще и с дежурством проблемы.

Жека как услышал про это, так и сорвался с места, как резвый конь, так что пришлось оставаться Валентину.

Воскресенье для милиции день тяжелый, это все знают. Некоторые несознательные граждане считают, что выходной дан исключительно для того, чтобы напиться в стельку. После этого они начинают бурно выяснять отношения друг с другом и лупцевать своих жен или соседей – кто подвернется. Так что суетится капитану Мехреньгину предстояло с утра до вечера.

Анна Ивановна поставила на лестничную площадку две тяжеленные сумки, перевела дух и протянула было палец к кнопке вызова лифта. Однако лифт не работал – кнопка горела красным светом.

Анна Ивановна застонала в голос. Тащить этакую тяжесть на девятый этаж пешком было выше ее сил. В сумках была с осени убранная в погреб картошка, две банки варенья, да еще огурчики. Все сохранилось отлично, дождалось весны, вот только тяжесть несусветная, а лифт не работает, очевидно, опять где-то застрял.

Анна Ивановна прислушалась и поглядела наверх. Так и есть: раздавалось равномерное хлопанье автоматических дверей – лифт застрял на втором этаже. Это было еще не так плохо – можно подняться и убрать из дверей то, что мешает им закрыться. Стиснув зубы, Анна Ивановна подхватила сумки и устремилась на второй этаж.

Дверям лифта действительно что-то мешало закрыться, но когда подслеповатая Анна Ивановна подошла поближе и увидела это что-то, сумки выпали у нее из рук и лестница огласилась жутким криком. Дверям лифта не давало закрыться мертвое тело мужчины. Ноги его были в лифте, а голова на лестничной площадке, и бурая лужа крови растекалась на грязном бетонном полу причудливым пятном. На крик Анны Ивановны на лестничной площадке открылась всего одна дверь – справа от лифта, да еще за одной дверью раздался басовитый лай с художественными подвываниями. На пороге своей квартиры стояла молодая, весьма легкомысленно одетая деваха – Ирка. Ирка работала барменшей в небольшой кафешке напротив, вся лестница это знала.

Увидев мертвого мужика, Ирка, вместо того чтобы помочь Анне Ивановне, сама заорала еще сильнее и чуть не хлопнулась в обморок. Как впоследствии выяснилось, она не выносила вида крови. Так бы стояли они и орали, если бы снизу не поднимался отставной майор Виктор Степаныч с шестого этажа.

Виктор Степаныч был ярым поборником здорового образа жизни и бегал по вечерам четыре круга вокруг школы и универсама. Свежий и румяный после пробежки, Виктор Степаныч, как человек военный, быстро оценил ситуацию, гаркнул, как на плацу: «Тихо, бабы!», после чего схватил замолчавшую от изумления Ирку и впихнул ее в квартиру. Анна Ивановна тоже очнулась, подхватила сумки и хотела уже бочком прошмыгнуть мимо мертвого тела, чтобы отправиться домой. Но Виктор Степаныч поймал ее не глядя за рукав и хотел было поставить на лестнице, чтобы предупреждать проходящих соседей, однако по недолгом размышлении завел ее тоже в Иркину квартиру, справедливо посчитав, что Анна Ивановна немедленно сбежит от страха, если останется наедине с покойником.

Оставив дверь открытой, Виктор Степаныч взял тут же валявшийся в коридоре телефон и набрал 02. Когда милиция ответила, он четко изложил ситуацию и в ответ получил приказ ждать опергруппу. Ждали двадцать минут, потому что отделение милиции находилось в двух кварталах от их дома. За двадцать минут не случилось ничего особенного, только вернулся Иркин хахаль, которого ей приспичило послать за сигаретами. Увидев мертвого, хахаль затрясся мелкой дрожью, а когда узнал, что вскорости прибудет милиция, дрожь его из мелкой перешла в крупную. Чтобы не терять времени даром, Виктор Степаныч начал предварительное следствие.

– Мужик этот – кто такой? Ирка, тебя спрашивают! – прикрикнул он.

– А я знаю? – вякнула было Ирка, но, поколебавшись немного, подошла к двери, вытянула шею, зажмурившись, потом открыла один глаз и с визгом шарахнулась обратно.

– Да ведь это Толик!

– Какой еще Толик? Говори толком!

– Толик из семнадцатой. У меня квартира шестнадцать. А у него – семнадцать.

– Это который с собакой? – вмешалась Анна Ивановна.

– Ну да, бультерьер у него, слышите, воет? Чувствует, наверное.

– Тут Милица Владимировна раньше жила, – объяснила Анна Ивановна. – Она осенью умерла.

– Это я знаю, – кивнул Виктор Степаныч.

– Ну вот, а сын квартиру-то и продал этому. Месяца два он уже живет.

– Та-ак, – протянул отставник. – Кто же его приложил-то? Видно, стукнули чем-то тяжелым, когда из лифта выходил. Постой-ка, – он обернулся к Иркиному хахалю, который тихо клацал зубами на диване. – Кончай трястись, отвечай нормально. Ты в какое время за сигаретами выходил? Этого еще не было?

После долгого совещания с Иркой выяснилось, что выходил хахаль в четверть одиннадцатого, на площадке никого не было, а лифт вообще ехал вверх. Анна Ивановна со своей стороны сообщила, что вошла в подъезд без двадцати одиннадцать, примерно, конечно.

– А ты что так долго ходил? – спохватился Виктор Степаныч. – И какого черта трясешься?

– М-милиции боюсь, – вздохнул Иркин хахаль. – Сразу все на меня повесят.

– Бывал на зоне уже? – догадался отставник.

– Так по малолетству. Но этого я не трогал, хоть он к Ирке и вязался. Я ему только сказал по-хорошему, чтобы он это дело прекратил.

– М-да. Положение у тебя аховое.

– Да что вы все спрашиваете? – нервно заговорила Ирка. – Вы сами-то когда вниз спускались?

– Я на лифте ехал, – строго сказал Виктор Степаныч, – ровно в 22.00. Значит, так. В 22.15 трупа еще не было, а в 22.40 он уже был. Значит, в течение двадцати пяти минут этот Толик пришел, его стукнули, и он упал. А ты не слышала, когда лифт открылся? – обратился он к Ирке.

– У меня телевизор орал, чтобы в кухне слышно было, – виновато ответила та, – я ужин готовила, отбивные… Ой! – она метнулась на кухню.

– Сгорело все! – раздался ее расстроенный крик.

– Тут человека убили, а ей отбивных жалко! – приструнил Ирку Виктор Степаныч.

Приехала милиция – три человека. Один принялся возиться с трупом, другой фотографировал, а третий, довольно молодой, узкоплечий и в очках, взялся опрашивать свидетелей.

– Моя фамилия Мехреньгин, – представился он, – это река такая – Мехреньга.

Наибольший интерес у него вызвала Анна Ивановна, как человек, первым обнаруживший труп. Виктора Степаныча пока отпустили, сказав, чтобы шел к себе, до него очередь дойдет, когда по квартирам опрашивать будут. Тот удалился, сильно обиженный.

Милиция еще покрутилась на лестничной площадке, звякнула для порядка в две оставшиеся квартиры. Там никто не открыл, потому что в пятнадцатой все семейство в отпуске, как пояснила Ирка, а в восемнадцатой живут две старухи, боятся воров и после девяти никому не откроют, хоть застрелись.

– А если преступление. Вот как сейчас? – Мехреньгин нацелился на Ирку очками.

– Ну, вы же сами видите. Хоть пожар, хоть наводнение, хоть тайфун, хоть цунами!

– Ладно, граждане, – вздохнул капитан, – пройдите в квартиру, дайте санитарам выполнить свою работу.

Милиция уехала, захватив на всякий случай подозрительного Иркиного хахаля. Лифт отключили до выяснения обстоятельств.

Накапав рыдающей Ирке валерьянки, Анна Ивановна потащилась к себе на девятый этаж, кляня в душе мертвого Толика и себя, бестолковую дуру, что прособиралась на даче и не успела на более раннюю электричку. Тогда она добралась бы домой на час раньше и успела бы пройти по лестнице до убийства.

На следующий день капитан милиции Валентин Мехреньгин, сговорившись по дороге встретиться с участковым, отправился опрашивать свидетелей по лестничной клетке. Настроение у него было хуже некуда. Потому что предварительная прикидка ничего не дала. Убитый, Анатолий Матренин, проживавший по адресу: Сиреневый бульвар, дом одиннадцать, квартира семнадцать, был рэкетиром. Работа его заключалась в том, чтобы обходить ларьки и маленькие магазинчики у метро и получать с них деньги. В качестве психологической меры устрашения он держал бультерьера по кличке Квазимодо. В мясных магазинах, кроме денег, бультерьеру давали натурой. И черт его знает, этого Матренина, кому он успел насолить? Вероятнее всего – многим… И ларечники, и свои могли с ним чего-то не поделить. Только если бы свои собратья его прикончили, то уж, верно, ножом или из огнестрельного оружия. Но врач однозначно сказал, что смерть наступила от удара по голове тяжелым тупым предметом.

Далее удалось выяснить, что вечером возвращался Матренин от любовницы. Несмотря на то, что у Матренина была отдельная квартира, а у любовницы муж, который, правда, часто отсутствовал, так как работал шофером-дальнобойщиком, она предпочитала принимать Матренина у себя дома, потому что боялась бультерьера. Бультерьер Квазимодо нрав имел очень крутой, а характер вспыльчивый и ревновал хозяина к знакомым женщинам ужасно.

Стало быть, в подозреваемые автоматически попадали муж любовницы и хахаль смазливой соседки Ирины Маркеловой, к которой Матренин, по ее собственному выражению, клеился. Муж любовницы находился в рейсе, а хахаль пока парился в камере, но с ним надо было что-то решать.

Кроме того, а на самом деле это была главная причина плохого настроения капитана, ему не давала покоя загадка манекена. Ужасно хотелось выяснить, кто же закопал несчастный манекен в лесу, напялив предварительно на него дорогие шмотки. А самое главное, почему он это сделал?

Участковый покуривал у подъезда на ласковом весеннем солнышке.

– Здоров, Пал Савельич! Как твое ничего? – приветствовал его Валентин.

– Нормально все, идем быстрее, а то дел у меня много. Значит, так. В пятнадцатой муж с женой живут, они сейчас в отпуске, в шестнадцатой – Ирка Маркелова, ты ее видел. В семнадцатой Матренин жил, а в восемнадцатой – две сестры, Клавдия Андреевна и Глафира Андреевна. Типичные старые девы, котов имеют – не то двух, не то трех. Но жалоб на них никогда не поступало. Тихо живут, не склочничают. Приличные такие бабуси.

– Пойдем сначала к ним, побеседуем.

В восемнадцатой квартире долго изучали в глазок Павла Савельича, потом признали и впустили. Квартирка оказалась крошечная, но очень чистенькая. И старушки-хозяйки тоже были маленькие и аккуратненькие, в одинаковых черных платьицах, только у одной передничек в белую и синюю клеточку, а у другой – в розовый цветочек.

Старушки пили чай на кухне и пригласили товарищей из милиции. На столе стояли чашки в красный горошек и заварной чайник, покрытый ярким вязаным петухом. Уютно тикали ходики, чайник на плите пел старинный романс, не то «Калитку», не то «Не искушай» – в общем, атмосфера была самая приятная. Два полосатых кота, один – серый, а другой – рыжий, аккуратно ели рыбные консервы каждый из своей миски. На одной было написано «Миша», а на другой – «Гриша».

На все вопросы старушки доброжелательно отвечали, что спать ложатся рано, поэтому вчера вообще ничего не видели и не слышали. С соседом Анатолием они вообще мало контачат, потому что, сами понимаете, другое поколение, ни ему с ними, ни им с ним не интересно.

Конечно, ходили к нему разные люди, но редко, потому что бультерьер очень сердитый. Кстати, нельзя ли узнать, что теперь с собакой будет? Потому что воет, людей беспокоит.

– Надо специалиста из питомника вызывать, – вздохнул Мехреньгин, – простого человека этакий зверь ведь не подпустит.

Они с Пал Савельичем выпили чаю с недорогим печеньем и отправились дальше по квартирам. После этого обхода капитан Мехреньгин вышел и вовсе расстроенный, потому что картина не прояснилась, и теперь ему предстояла долгая процедура опроса всех друзей и знакомых потерпевшего Матренина на предмет выяснения, кому же он наступил на мозоль. Кроме этого, надо было срочно решать вопрос с бультерьером. Не помирать же собаке. Ишь как воет, чувствует, наверное, что хозяина больше не увидит.

Откровенно говоря, капитану совершенно не хотелось расследовать это убийство. Судя по всему, убитый слыл малоприятным человеком, а проще – мелкой шпаной, никому от него не было пользы, а вреда он приносил много. Никто не пожалеет о нем – ни друзья, которых у него не было, ни соседи, с которыми он не общался, ни даже любовница. Вот бультерьер переживает, так, может, просто жрать хочет?

В таких грустных размышлениях капитан Мехреньгин распрощался с участковым и направился к себе в отделение, но по дороге был атакован кем-то лохматым и чрезвычайно симпатичным.

Рыжая сеттер Маруся на правах старой знакомой измазала грязными лапами его куртку и пыталась лизнуть в лицо.

– А, свидетель Зябликов! – усмехнулся Мехреньгин. – Что это вы тут делаете?

– Я тут живу, – робко ответил Семен Петрович. После вчерашнего инцидента он дал себе слово гулять только возле дома и даже на собачий пустырь за школой Марусю не водил.

– Хорошая у вас собачка. – При этих словах Мехреньгин помрачнел, так как вспомнил о страдальце бультерьере Квазимодо.

Он шел в отделение с главной мыслью – сесть плотно на телефон и вызвать специалиста из собачьего питомника. Но у родной двери его перехватила Галя Кузина. Сегодня на ней по теплой погоде была коротенькая курточка и обычные джинсы. Нельзя сказать, что в таком прикиде стажерка сильно похорошела, однако стала похожа на человека. То есть не на человека, а на мальчишку. Такого шустрого хулиганистого пацанчика, за которым нужен глаз да глаз.

– Валентин Иваныч! – Галя слегка запыхалась, глаза ее азартно блестели. – Мы пойдем в тот Центр современного дизайна? Я туда звонила, они как раз сейчас открыты…

И капитан Мехреньгин дал волю своему любопытству, выбросив из головы несчастного бультерьера.

Капитан Мехреньгин остановился перед дверью, на которой красовалась табличка «Центр современного дизайна». Рядом с табличкой имелся звонок, а над звонком была криво прикноплена записка: «Жмите сильнее».

– Жми сильнее, Кузина! – распорядился капитан.

– Ну вот, как всегда! – проворчала Галина. – Всю тяжелую работу сваливают на женщин!

С некоторых пор, а именно – со вчерашнего происшествия в лесу, она стала удивительно языкастой. Возможно, это объяснялось отсутствием Жеки Сапунова. Валентин обходился с ней повежливее, в силу своего мягкотелого, как говорил Жека, характера.

Галя нажала на кнопку, вложив в это движение всю свою нерастраченную энергию.

Дверь тут же распахнулась, и на пороге возник длинный парень в черной водолазке и с оттопыренными розовыми ушами.

– Вы кто? – спросил он, оглядев посетителей. – Мы закрыты. Мы вообще отсюда переезжаем.

– Милиция! – проговорил Мехреньгин, предъявив лопоухому свое служебное удостоверение в раскрытом виде.

– Татьяна Анатольевна! – крикнул парень куда-то за плечо. – Теперь он милицию прислал!

– Мы можем войти? – недовольно осведомился Мехреньгин, озадаченный таким приемом.

– Да входите уж… – буркнул парень, отступая в сторону.

Мехреньгин и Галина прошли внутрь.

Они оказались в просторном холле с зеркальными стенами. Слева от входа имелась обитая дерматином скамья, справа – металлическая пепельница на ножке. Видимо, холл по совместительству являлся курилкой.

Навстречу посетителям, отражаясь одновременно во всех зеркальных стенах, шла крупная краснощекая женщина с пышными рыжими волосами до плеч.

Капитан Мехреньгин, как уже говорилось, был человеком любопытным. И чтобы удовлетворить свое любопытство, почитывал некоторую литературу. И даже ходил иногда в музеи, благо их в нашем городе множество. Сейчас он подумал, что таких женщин любил изображать на своих полотнах французский художник Огюст Ренуар. Правда, он их обычно изображал в более молодом возрасте. Эта же дама входила в тот возрастной период, который любил описывать в своих романах французский же писатель Оноре де Бальзак.

– Передайте своему Лебедееву, что это уже чересчур! Так и передайте – это уже чересчур! – воскликнула ренуаровская женщина бальзаковского возраста. – Это уже переходит всякие границы! Мы уже все равно освобождаем помещение… сначала налоговая, потом пожарная, а теперь уже милиция!

– Кто такой Лебедеев? – осведомился Мехреньгин.

– А вы разве не от него? – недоверчиво переспросила женщина. – Он к нам уже налоговую инспекцию подсылал, и пожарную, и даже санитарного врача…

И она, кипя от возмущения, поведала капитану, что на помещение, которое занимает их центр, положил глаз некий полукриминальный бизнесмен по фамилии Лебедеев.

– Он здесь пивную открыть хочет! – воскликнула дама, еще больше раскрасневшись. – И выживает нас всеми возможными способами!

– Я совсем по другому поводу, – капитан продемонстрировал даме свое служебное удостоверение и представился:

– Капитан Мехреньгин. Отдел по расследованию убийств. Это река такая, Мехреньга… на севере европейской части…

– Татьяна Анатольевна, – представилась в ответ ренуаровская женщина. – А при чем здесь ваша река? И при чем здесь расследование убийств? У нас пока что никого не убили, хотя я не удивлюсь, если Лебедеев… это такой человек, который ни перед чем не остановится! Буквально ни перед чем!

– У вас, может быть, и никого, – перебил ее Мехреньгин, медленно продвигаясь в глубь помещения. – А в других местах, к сожалению, убийства пока еще случаются. И я в данный момент расследую одно из них…

Капитан бессовестно врал. В данном случае он не расследовал никакого убийства, он просто хотел выяснить, откуда взялся в лесу манекен.

Он достал из кармана прозрачный пакетик с билетом, найденным в кармане манекена, и спросил вежливым, но твердым голосом:

– Это ваше?

Ренуаровская женщина потянулась к пакетику, однако Мехреньгин в руки ей его не дал, строго проговорив:

– Вещественное доказательство!

– Это наш билет! – призналась Татьяна Анатольевна, приглядевшись к вещдоку. – А в чем дело?

Тем временем они вошли в просторный белый зал, посреди которого стояла сверхсовременная металлическая статуя в позе крайней растерянности. На полу возле статуи валялось несколько картонных коробок, наполненных какими-то папками, альбомами и прочим движимым имуществом. Зал имел вид разоренный, только по стенам кое-где еще висели фотографии в металлических рамках.

– А чей это билет – невозможно установить? – продолжал расспрашивать Мехреньгин.

– Да что вы! – выдохнула Татьяна Анатольевна. – Как это можно? Хорошо, если я узнаю, на какое это мероприятие… дайте все-таки взглянуть поближе…

Мехреньгин очень неохотно отдал ей вещдок.

Татьяна Анатольевна вгляделась в билет, почесала нос и наконец проговорила:

– Это на выставку «Красное на красном». Прошлым летом выставка проходила, в середине июня. Вот у нас и фотографии с нее сохранились… – И она показала на несколько висящих на стене снимков. – Выставка имела большой успех, приезжали известные дизайнеры из Москвы, даже из Лондона был человек…

Капитан повернулся к стене и принялся разглядывать фотографии. На них был изображен этот же зал, но только еще без признаков разорения, наполненный красивыми, хорошо одетыми людьми. В центре зала прохаживались манекенщицы, платья и костюмы на них были исключительно красного цвета.

Мехреньгин и сам не знал, что он хочет найти на этих фотографиях. Это напоминало детскую сказку «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что».

Похоже, что с этим билетом он вытянул пустой номер…

– Валентин Иванович! – потянула его за рукав Галина. – Посмотрите, вот же она!

– Кто – она? – недовольно переспросил Мехреньгин, вырывая рукав. – Кузина, кого ты там увидела?

– Не кого, а что! – выпалила практикантка. – Вон же та юбка, которая была на манекене!

Мехреньгин разглядывал лица присутствующих и не слишком приглядывался к их одежде. Теперь же он действительно увидел на женщине в первом ряду точно такую юбку, как найденная на закопанном в сквере манекене.

– Мало ли похожих юбок! – пробормотал он, задумчиво приглядываясь к снимку.

– Мало! – перебила его Галина. – Валентин Иванович, это юбка редкая, дизайнерская!

При этом она подпрыгивала на месте от нетерпения и заглядывала в глаза капитану.

– Девушка правильно говорит, – поддержала ее Татьяна Анатольевна. – Наши посетители носят уникальную одежду, двух одинаковых юбок вы не встретите…

– А это кто в малиновом берете… то есть в малиновой юбке? – осведомился Мехреньгин.

Ренуаровская женщина приблизилась, взглянула на фотографию и уверенно ответила:

– Это Маргарита Короводская. Известный дизайнер… Впрочем, ее что-то давно не видно… кажется, с ней что-то произошло…

Капитан Мехреньгин встрепенулся, как старая полковая лошадь при звуке трубы.

Фамилия Короводская совсем недавно мелькала в разговорах его коллег, ее неоднократно упоминали на утренних планерках и летучках. Что-что, а память на фамилии у капитана была отличная.

– Вы уверены, что это Короводская?

– Ну конечно, – Татьяна Анатольевна кокетливым жестом поправила рыжие волосы. – У меня еще зрение в порядке… и память тоже… я вообще еще ничего…

Услышав эти слова, Галя Кузина фыркнула весьма громко, но Мехреньгин ничего не услышал.

– Спасибо, – капитан заторопился. – Вы нам очень помогли…

– Кто бы нам помог!.. – мечтательно проговорила ренуаровская женщина и вздохнула.

Но Мехреньгин ее уже не слушал. Он стрелой вылетел из дизайнерского центра и бросился к станции метро. Галина едва за ним поспевала, не задавая на бегу ненужных вопросов, за что капитан почувствовал к ней смутную нежность.

Ворвавшись в отделение, Мехреньгин едва не сбил с ног капитана Стукова, который с унылым видом спускался по лестнице.

– Ты чего несешься, как будто за тобой Чикатило гонится? – спросил тот, едва избежав столкновения.

– Вась, вот ты мне и нужен! – выпалил Мехреньгин, с трудом затормозив. – У тебя ведь на руках было дело Короводской?

– Издеваешься, да? – проворчал Стуков. – У меня это дело не на руках! Оно у меня уже вот где! – И он выразительно провел ребром ладони по горлу. – Только что Олегыч с меня стружку снимал! Натуральный висяк! Никаких зацепок…

– Ну-ка, расскажи, что за дело? – Мехреньгин ухватил коллегу за пуговицу.

– Да тебе-то зачем?

– Вась, а как твоя теща поживает? – вкрадчивым голосом осведомился Валентин.

– Лучше не спрашивай! – понурился Стуков. – Так ей у нас нравится, билет сдала, сказала, еще на недельку останется…

Чело его затуманилось, потом капитан взял себя в руки и пытливо вгляделся в глаза Мехреньгина.

– Ты что-то знаешь? Говори!

Но Мехреньгин на провокацию не поддался, тогда Стуков, вспомнив про дежурство, изложил ему суть дела.

Муж и жена Короводские жили в загородном доме. Муж – довольно крупный бизнесмен, жена – дизайнер одежды. Жили вроде бы хорошо. Но вся их налаженная жизнь рухнула две недели назад.

Муж улетел в Москву по делам, жена осталась дома.

Вернулся Короводский из Москвы на следующий день, около трех часов, открыл дверь коттеджа, и буквально на пороге увидел окровавленный труп своей жены.

Коттеджный поселок «Комары» от города совсем близко, бригада приехала на вызов через двадцать минут. Судмедэксперт определил смерть от черепно-мозговой травмы, нанесенной тупым тяжелым предметом.

В таких обстоятельствах первый подозреваемый – муж, но господин Короводский предъявил билеты, доказывавшие, что он всего два часа назад прилетел из Москвы, тогда как смерть его супруги наступила самое малое двенадцать часов назад. А самое большее – пятнадцать.

– Откуда такая точность? Это эксперт такую цифру назвал? – переспросил Мехреньгин.

– Пятнадцать часов – это цифра точная, мы при опросе соседей нашли инвалида Скорпионова, который проживает в соседнем коттедже у своего сына, ему делать нечего, вот и пялится в окно. Так вот этот инвалид около двенадцати часов ночи видел в окне свою соседку.

Марианна Короводская сидела за компьютером и, несомненно, была еще жива.

Так что у мужа имелось пуленепробиваемое алиби.

Вырисовывалась следующая картина.

Некий неизвестный злоумышленник проник на территорию коттеджного поселка «Комары», выбрал коттедж Короводских, пробрался в него и приступил к поискам ценных вещей и денег. Хозяйка застала его за этим занятием, и грабитель убил ее первым подвернувшимся тяжелым предметом.

– Вот и ищем с тех пор этого неизвестного грабителя! – с тяжелым вздохом закончил Стуков свой рассказ.

– Может, этот сосед ошибся? – предположил Мехреньгин. – Ну, этот… Сколопендров! Может, не Маргариту он видел, а другую женщину?

– Скорпионов! – поправил его Стуков. – Не Сколопендров, а Скорпионов! И он под свою фамилию очень подходит… очень упорный дедушка, и клянется, что точно узнал соседку.

– Василий… – нерешительно начал Мехреньгин. – Ты мне «девяточку» свою не дашь, в эти самые «Комары» съездить?

Стуков согласился неожиданно для себя.

Капитан Мехреньгин подъехал к воротам и посигналил.

– Кто такой, по какому вопросу? – раздался откуда-то сверху усиленный динамиками скрипучий голос.

– Милиция! – Мехреньгин высунулся из машины, раскрыл свое удостоверение. Закрепленная над воротами камера негромко зажужжала, повернулась.

– Не вызывали! – проскрипел тот же голос.

– Понятно, что не вызывали! Я с Николаем Прохоровичем Скорпионовым поговорить хочу, по поводу убийства вашей соседки! Капитан Мехреньгин!

– Ладно, капитан, заезжай!

Ворота разъехались, и Мехреньгин въехал во двор.

Дверь дома была открыта.

– Поднимайся на второй этаж! – позволил ему прежний скрипучий голос из динамика над дверью.

Капитан поднялся по широкой лестнице, плавной дугой охватывающей холл, и оказался на галерее второго этажа, куда выходило несколько дверей. Одна из этих дверей неторопливо открылась. Капитан вошел в просторную комнату, обшитую панелями светлого дерева.

Возле большого окна в инвалидном кресле на колесах сидел старик с косматыми бровями и колючим взглядом маленьких, глубоко посаженных глаз. Он был похож на филина или какую-то другую хищную птицу, высматривающую в траве жертву.

– Капитан Мехреньгин! – снова представился гость, протягивая старику свой документ.

– Что за фамилия такая – Мехреньгин? – подозрительно переспросил тот, разглядывая красную книжечку.

– Эта река такая, на севере, Мехреньга, – привычно пояснил капитан.

Он бросил взгляд в окно. Прямо напротив него, метрах в двадцати, виднелся дом Короводских.

– Ладно, допустим! – старик вернул удостоверение. – Чего тебе надо, капитан? Я твоим коллегам уже все рассказал!

– Да вот, понимаете, Николай Прохорович, новые факты обнаружились. В свете которых хотелось бы кое-что уточнить…

– Какие еще факты? – проскрипел старик, сверля капитана взглядом.

– Не могу разглашать в интересах следствия! – как можно строже ответил Мехреньгин.

На самом деле ничего особенного у него не было, единственный факт – то, что юбка покойной Маргариты Короводской нашлась в лесу на манекене. Так если честно, то ничего это не доказывает. Может, она сама эту юбку кому-то подарила или выбросила. Мало ли, что дорогая, дизайнерская, у богатых свои причуды…

Однако старикан – крепкий орешек. У капитана возникло ощущение, что не он приехал расспросить свидетеля, а тот вызвал его к себе на допрос.

– Ладно, допустим… – проговорил старик, немного понизив голос. – Так что тебя интересует?

– Вы уверены, что видели свою соседку вечером накануне убийства?

– Склерозом не страдаю! – прокаркал свидетель. – Если говорю, что видел – значит, видел.

– А вам ничего не показалось подозрительным? – не отступал упорный капитан. – Что она делала?

– Работала за компьютером, – отозвался старик. – Она часто работала по вечерам…

На этот раз Мехреньгину показалось, что его голос прозвучал не так уверенно. Даже смущенно. Как будто старик что-то скрывал. Или, во всяком случае, недоговаривал.

– Вы уверены, что это была она? – перешел капитан в наступление. – Вы уверены, что она была… жива? Все-таки здесь довольно далеко… и дело было вечером…

– Сорок лет в военной приемке проработал и ни разу не видел, чтобы покойники работали! – проскрипел старик, но теперь он уже оборонялся.

– Что-то я сомневаюсь! – Мехреньгин подошел к окну, всмотрелся. – Отсюда вряд ли можно что-то разглядеть…

– Не веришь, капитан? – Старик вспыхнул, лохматые брови поднялись, как у рассерженного фокстерьера. – Так я тебе сейчас покажу…

Он нажал на кнопку в поручне своего кресла, подъехал к книжной полке и взял с нее видеокассету. Вставил ее в видеомагнитофон, щелкнул пультом.

Загорелся плоский экран телевизора, Мехреньгин увидел соседний дом, ярко освещенное окно. Окно наполовину было задернуто занавеской, в открытой его части отчетливо виднелся женский силуэт.

– Знаю, что это незаконно… – проскрипел старик за плечом Мехреньгина. – Но ты, капитан, представь – я тут сижу один часами… сын приезжает только ночью, да и то не каждый день… Конечно, у меня все есть, и женщина приходит за мной ухаживать, но с ней не поговоришь… чистая гестаповка! Скучно, капитан! Телевизор этот теперешний смотреть не могу, еще не настолько отупел…

– Я вас не осуждаю… – проговорил капитан, не отрываясь от экрана. – Но здесь трудно что-то разглядеть… я не уверен, что это она, Маргарита… то есть потерпевшая…

– Ты погоди!

Действительно, изображение увеличилось, приблизилось. Теперь Мехреньгин отчетливо видел каштановые волосы, плечо, обтянутое бирюзовым трикотажем. Женщина склонилась над клавиатурой компьютера, лицо скрывалось в тени…

Тот же свитер, что на закопанном манекене!

В душе у Мехреньгина шевельнулось подозрение, которое начало перерастать в уверенность…

И вдруг женщина в окне повернулась, взглянув на что-то в глубине комнаты. Теперь она сидела спиной к окну. Золотистая занавеска колыхнулась, заиграл муаровый узор. Прошло еще несколько секунд, и женщина приняла прежнюю позу. Она какое-то время сидела неподвижно, затем снова шевельнулась, и тут свет в окне погас, особняк погрузился во тьму.

– Ну что, капитан, убедился? – голос старика снова звучал уверенно. – Я пока что все помню, и на зрение не жалуюсь! Если сказал, что видел – значит, так оно и есть!

– Спасибо, Николай Прохорович! – проговорил Мехреньгин, отрываясь от экрана. – Вы мне очень помогли. А можно мне взять эту кассету… в качестве вещественного доказательства?

– Бери, капитан! – разрешил старик. – Мне для дела установления справедливости ничего не жалко!

Мехреньгин вынул кассету, простился со стариком и отправился восвояси.

Но всю дорогу до города он был мрачен и озабочен.

Казалось бы, видеозапись стопроцентно подтверждала алиби мужа убитой, однако что-то в ней Мехреньгина беспокоило. Что-то в ней было не так…

Едва он вошел в отделение, его перехватила Нина Савушкина, секретарша начальника.

– Валечка, шеф тебя ждет! – заверещала она своим высоким ненатуральным голосом и добавила шепотом, округлив глаза:

– Рвет и мечет! Просто не Лось, а тигр!

– Игорь Олегович, вызывали? – проговорил Мехреньгин, толкнув дверь начальника.

– Вызывали! – рявкнул подполковник, подняв на Мехреньгина тяжелый взгляд.

Если бы взглядом можно было испепелять – от капитана остались бы одни угольки. Мехреньгин ослабил узел галстука – ему стало жарко.

– Ты, Мехреньгин, деньги от кого получаешь? – пророкотал шеф, приподнимаясь из-за стола. – От общества защиты животных? Или от клуба любителей комнатного цветоводства?

– Никак нет! – ответил капитан, честно выпучив глаза.

– А от кого? – На этот раз голос подполковника прозвучал обманчиво мягко.

– От государства, конкретно – от органов защиты правопорядка…

– Тогда почему, – зарокотал начальник, – тогда почему, Мехреньгин, ты в рабочее время, вместо того чтобы заниматься своим прямым делом, за государственный счет удовлетворяешь свое личное любопытство?

Мехреньгин еще немного ослабил галстук. В кабинете шефа было действительно удивительно жарко, несмотря на работающий вентилятор.

– Что вы имеете в виду, Игорь Олегович? – попытался он снять напряжение. Но шеф не попался на эту удочку.

– Кому Игорь Олегович, а кому товарищ подполковник! – рявкнул он. – И вопросы здесь пока задаю я! Вот когда займешь мое место – тогда и будешь задавать! А конкретно я имею в виду, что у тебя убийство Матренина не раскрыто, а ты вместо этого делом Короводской занимаешься… Бегаешь с практиканткой, в бирюльки с девчонкой играешь! Ты ее должен своим примером вдохновлять, а вместо этого с толку сбиваешь… Забудь сей же момент про дело Короводской!

– Так оно же тоже не раскрыто… – тоскливо пробормотал Мехреньгин, отводя глаза и рассуждая мысленно, кто же его заложил. Стуков? Не в его это интересах. Жека? Быть не может! Наверное, кто-то случайно их со Стуковым разговор на лестнице слышал.

– Убийство Короводской не у тебя не раскрыто, а у капитана Стукова! Это его головная боль, вот пусть он им и занимается! А ты своей головной болью занимайся, делом Матренина…

– Я думал, мы все делаем одно общее дело… – проговорил Мехреньгин, разглядывая занавеску.

– Ты думал?! – оборвал его шеф. – Что-то незаметно! Если бы ты думал, прежде чем что-то делать…

Вентилятор на металлической стойке медленно повернулся, направив на Мехреньгина поток холодного воздуха. Ему стало немного легче, и в голове прояснилось. Он уставился на колышущуюся под сквозняком занавеску и вдруг выпалил:

– Вот как это все было!

– Ты, Мехреньгин, со мной разговариваешь, или с кем-то еще? – удивленно осведомился начальник.

– Извините, Игорь Олегович, я сейчас!

– Куда?! – рявкнул шеф в спину Мехреньгина. – Я тебя еще не отпустил!

Но капитана уже и след простыл.

Он выскочил в коридор и помчался вниз по лестнице в поисках Стукова.

Найти его удалось только в бистро «Три пескаря», где многострадальный Стуков утешался ухой с расстегаями.

– Садись, Валентин! – пригласил коллега Мехреньгина. – Ты чего такой встрепанный?

– Шеф взгрел!

– Первый раз, что ли?

– Да уж не первый… – Мехреньгин сел напротив Стукова и, нервно теребя край скатерти, спросил:

– Слушай, Вася, у этого Короводского был мотив?

– У Короводского? – Стуков отодвинул тарелку и горестно взглянул на Мехреньгина. – Валентин, ты чего – пришел аппетит мне портить? Нехорошо это! У меня это дело и так вот где сидит! – он провел ребром ладони по горлу. – Да еще теща приехала! Дай хоть пообедать спокойно!

– Ну ты только скажи – был у него мотив?

– Алиби у него! Железное алиби! – проговорил Стуков измученным голосом. – Он с самолета прямиком домой приехал, а во время убийства был в Москве. Никак он не мог жену убить!

– А если бы не было алиби?

– Если бы да кабы… Ну, понятное дело, мужья и жены чаще всего друг друга убивают… Но ты же видишь – вечером она была жива, свидетель ее видел…

– Или думал, что видел… – пробормотал Мехреньгин.

– Вот только не надо этого! – проворчал Стуков. – Тоже мне – Эркюль Пуаро! Проще надо быть! Алиби есть алиби!

– Короче, насчет мотива ты ничего не знаешь?

– Не знаю и знать не хочу! – и Стуков снова принялся за уху.

Мехреньгин вернулся в отделение и выманил в коридор практикантку Галю Кузину.

– Галина! – сказал он, приглушив голос. – Ты никогда не хотела поработать в приличной фирме секретаршей… то есть, как это сейчас называют – офис-менеджером?

– Нет, – честно призналась Галина.

– А придется! – строго проговорил капитан.

– Но Валентин Иванович! – взмолилась Кузина. – Я всю жизнь мечтала работать в милиции! Я что – совсем не справляюсь? – Голос у нее задрожал, и Мехреньгин испугался, что она сейчас расплачется. Женских слез он не переносил.

– Наоборот, ты очень хорошо справляешься! – поспешил он заверить практикантку. – Поэтому я и хочу поручить тебе серьезное дело. Только это должно остаться строго между нами, никто, кроме нас двоих, не должен знать…

Галя смотрела на него сияющими глазами, пока он излагал дело.

– Конечно, я все сделаю, я постараюсь! Валентин Иваныч, вы… вы просто… вы замечательный!

В конце коридора показался Жека.

– Задачу я перед тобой поставил, – строго сказал Мехреньгин. – Выполняй!

– Это вы о чем тут разговаривали? – с подозрением в голосе спросил Жека. – Что это за секреты в рабочее время?

– Да мы так, о личном… – махнул рукой Валентин, ему вовсе не улыбалось слушать Жекины нравоучения, что снова он занимается ерундой.

Он оставил Жеку в сомнениях, а сам отправился звонить в собачий питомник.

На площадке перед семнадцатой квартирой собралась целая толпа. Здесь присутствовали: участковый Павел Савельевич, как представитель местной власти, капитан Мехреньгин, как представитель власти центральной, слесарь из жилконторы Ахматкул, которого жильцы дружно переименовали в Рахат-лукума (кто-то ведь должен открыть дверь) и два специалиста из собачьего питомника – один крупный и медлительный, другой – помельче и пошустрее. Кроме того, из-за спины Мехреньгина выглядывала соседка Ирка из шестнадцатой квартиры, проявлявшая острую заинтересованность в судьбе бультерьера Квазимодо.

– Пал Савельич, – адресовалась она к участковому, как к личности знакомой и невредной. – Я с работы обрезков мясных принесла, от свиной лопатки и от шеи, у нас от банкета стоматологов осталось, так я немножко песику со своего балкона бросила, он скушал… жалко же животное! Он уж сколько времени не евши! У меня еще несколько кусочков есть, я могу, когда дверь откроют, бросить… он отвлечется!

– Мы и так с ним запросто сладим! – отозвался вместо Савельича крупный собачий специалист, поигрывая мускулами перед смазливой Иркой. – Мы с таким собакевичем в пять секунд справимся! Никакие отвлекающие маневры не понадобятся! Нам не впервой! Правда, Серый?

Его более мелкий напарник неопределенно хмыкнул, прислушиваясь к доносящемуся из-за двери вою Квазимодо.

– У нас пули сонные имеются и прочее спецоборудование! – продолжал хвалиться крупный кинолог. – Мы вот на прошлой неделе дога бордоского повязали – вот это, я вам скажу, была операция! А буля обычного обезвредить – это пара пустяков! Правда, Серый?

Серый опять не ответил.

– Ну вы уж его не обижайте! – попросила Ирка, кокетливо поправив золотистую прядь. – Он же не виноватый, что так получилось! Собака – она ведь друг человека…

– Не беспокойтесь, ничего вашему другу не сделаем! Не впервой! У нас сонные пули и прочее спецоборудование имеется… сделаем этого буля в лучшем виде!

– Ну это надо же, как собака переживает! – подал голос Савельич. – Прямо мурашки по коже! Ну что, Рахат-лукумушка, давай, что ли! Как, ребята, вы готовы?

– Всегда готовы! – отозвался крупный специалист.

Слесарь подошел к двери, заслонил ее собой и пару минут поколдовал над замком. Затем он отступил в сторону и произнес:

– Попрошу, значит… готова она!

– Это же как легко можно любую дверь открыть! – ужаснулась Ирка. – Такие деньги за замки платим, и в минуту отпереть можно!

– Попрошу посторонних отойти в сторону! – прервал ее крупный кинолог, мужественно выпятив грудь и приближаясь к двери. – От греха, как говорится!

За дверью внезапно наступила подозрительная тишина. Видимо, Квазимодо почувствовал, что освобождение близко.

Крупный кинолог поднял пистолет с сонными пулями и осторожно толкнул дверь. Ничего не произошло, и он, понизив голос, проговорил:

– Давай вперед, Серый, я тебя прикрою!

Его напарник безмолвно проскользнул в квартиру, и через секунду оттуда донесся собачий лай и человеческий вопль.

– Держись, Серега! – выкрикнул крупный кинолог и бросился на подмогу напарнику. Из-за двери донеслись выстрелы и звуки борьбы.

– Помочь ребятам надо! – озабоченно проговорил участковый и тоже вошел в семнадцатую квартиру. Через секунду оттуда донесся его голос:

– Рахат-лукум! Давай сюда, без тебя не управимся!

Слесарь боязливо заглянул в квартиру, но все же подчинился участковому.

Капитан Мехреньгин некоторое время нерешительно стоял на пороге, прикрывая тылы группы захвата. Но потом он почувствовал, что дело развивается не по намеченному сценарию, и прошел внутрь, чтобы оказать помощь силам правопорядка.

Внутри он застал странную картину.

Все помещение было заполнено клубами пара, как парное отделение бани или сцена во время выступления рок-группы. В этом пару проступали мечущиеся фигуры слесаря, Савельича и крупного кинолога. Мелкий кинолог, отзывавшийся на имя Серый, так же, как и бультерьер Квазимодо, куда-то пропали.

Мехреньгин прошел вперед, протирая глаза и озираясь.

Посреди комнаты лежал мелкий кинолог, не подающий признаков жизни.

– Павел Савельич! – окликнул капитан участкового. – Что здесь происходит?

Савельич, горестно матерясь, ввел его в курс дела.

Когда передовые силы группы захвата в лице Серого вошли в квартиру, затаившийся Квазимодо выскочил из-за шкафа, налетел на кинолога и вцепился ему в ногу. Второй специалист, увидев угрожающую другу опасность, выстрелил хваленой сонной пулей, но в пылу сражения промазал и попал в своего напарника. Надо сказать, что пуля не подкачала: Серый моментально отрубился. Квазимодо, почувствовав, что противник повержен и больше не представляет интереса, выплюнул его ногу и бросился в атаку на второго кинолога. Тот в испуге отскочил, споткнулся и налетел головой на батарею отопления. К счастью, голова его не пострадала, но батарея оторвалась от трубы. Из образовавшейся бреши забила горячая вода, отчего квартира и наполнилась паром. В настоящий момент Ахматкул устранял аварию, то есть единственный из всех занимался своим прямым делом. Уцелевший кинолог пытался привести в чувство своего менее удачливого напарника, а участковый пытался среди пара и суматохи отыскать Квазимодо.

– Да где же эта чертова собака! – восклицал Павел Савельевич, по третьему разу обегая квартиру.

На этот вопрос легко ответила бы Ирка, поскольку она осталась на площадке и видела, как бультерьер, устроив в квартире переполох, выскочил наружу и припустил вниз по лестнице.

Ирка хотела было бросить ему оставшиеся от банкета стоматологов обрезки свиной лопатки и шеи, но увидела грозную морду бультерьера и стремительно улизнула в свою квартиру.

Квазимодо вылетел во двор, как космическая ракета вылетает в открытый космос. Все дворовое население бросилось врассыпную, оставляя территорию во власти взбесившегося бультерьера. Единственный, кто не пустился наутек, был Семен Петрович Зябликов. Он не мог убежать, потому что его лучший друг, его единственная любовь, сеттер Маруся оказалась прямо на пути Квазимодо.

Семен Петрович бросился навстречу страшному зверю, чтобы спасти Марусю, принять на себя предназначенную ей страшную участь… но он явно не успевал, Квазимодо бегал гораздо быстрее.

Семен Петрович зажмурился, чтобы не видеть Марусину гибель. Он схватился за сердце, ожидая услышать ее предсмертный вопль и кровожадное рычание бультерьера…

Секунды шли одна за другой, но ничего не происходило.

Тогда Семен Петрович опасливо приоткрыл один глаз.

То, что представилось его взору, было совершенно непостижимо.

Маруся кокетливо склонила голову набок и бросала бультерьеру томные взгляды из-под ресниц. Квазимодо остановился, как будто с размаху налетел на невидимую преграду, и смотрел на прекрасную сеттершу в полном обалдении. Его крысиный хвост слегка шевельнулся, на морде появилась неуверенная ухмылка. Прислушиваясь к тому, что творится у него в душе, бультерьер сделал несколько мелких шажков к Марусе. Она склонила голову на другой бок и подмигнула ему – что же ты медлишь, дорогой?

Квазимодо отбросил всяческие сомнения. Долгое заточение в пустой квартире и даже потеря хозяина были забыты им, как дурной сон. Бультерьер страстно облизнулся и подошел к Марусе вплотную. Она припала на задние лапы и отпрыгнула от него боком. Квазимодо сломя голову ринулся за прелестницей в туманную даль.

– Маруся, вернись! – причитал осиротевший Семен Петрович, но никто его не слышал.

– Весна, – сказал вышедший из подъезда капитан Мехреньгин. – Что уж тут поделаешь…

В восемнадцатой квартире стояла тишина. Старушки, боясь скандала и шума, дверь на лестницу не открыли, зато припадали к дверному глазку, отпихивая друг друга. Они видели, как вышел из квартиры давешний приветливый капитан милиции с такой странной фамилией, видели, как спускался по лестнице расстроенный участковый Павел Савельич, сопровождаемый невозмутимым слесарем Ахматкулом. Не ускользнуло от их внимания и появление двух кинологов в самом плачевном виде. Сестры переглянулись с непонятным выражением и тут же синхронно поджали губы, глядя на соседку Ирину из шестнадцатой квартиры, которая сердобольно хлопотала над одним из кинологов – маленьким и худым.

После того как на площадке все стихло и можно было оторваться от глазка, старушки посидели, помолчали немного, потом Клавдия Андреевна достала из буфета графинчик и две микроскопические рюмочки, а Глафира Андреевна – из холодильника блюдо с маленькими бутербродиками с красной икрой и копченой колбаской. Потом они удалились в комнату и благоговейно вынесли оттуда большую цветную фотографию черного с белыми лапками кота, увитую траурной шелковой лентой. Установив портрет на столе, сестры уселись напротив и налили в рюмочки домашнюю черносмородиновую настойку.

– Ну что, Клашенька, помянем Тришу.

– Помянем, Глашенька. Спи спокойно, родной наш. Теперь душа твоя угомонится.

Старушки выпили и закусили бутербродами.

– Да, Глаша, – жуя, и оттого невнятно заговорила Клавдия Андреевна, – все получилось очень удачно. А ты еще со мной спорила, что надо бультерьера отравить.

– Прости, Клаша, – повинилась Глафира Андреевна, – я как увидела, что он с Тришенькой сделал, прямо сама не своя сделалась. Думаю, жить не смогу, пока не отомщу!

– Вот, сгоряча-то ничего решать нельзя, – наставительно произнесла старшая сестра. – Посидели, подумали, разработали план. Теперь видишь, раз хозяина нет, то и Квазимоду этого убрали. А вы, – она повернулась к котам, – не смейте на площадку выбегать.

Коты упрямо мяукнули – весна, мол, не можем себя преодолеть.

Сестры выпили еще по две рюмочки, доели бутерброды и расслабились.

– Глядя на луч пурпурного заката… – проникновенным голосом начала Клавдия Андреевна.

– Стояли мы на берегу Невы… – вторила ей Глафира Андреевна.

– Вы руку жали мне… – но что это?

Из квартиры сверху раздался звон, грохот ударных, и дурной голос заорал что-то на непонятном языке.

– Да что же это такое! – в сердцах воскликнула Глафира Андреевна. – Клаша, ну сил же нет, опять этот Вовка музыку свою включает на полную мощность. Клаша, жить не смогу, пока магнитофон его дурацкий не сломаю!

Клавдия Андреевна отставила рюмку и внимательно поглядела на сестру.

– Опять ты торопишься, Глафира, – укоризненно сказала она. – Надо сесть, спокойно подумать, как лучше сделать. А ты порешь горячку. Вот ты сама-то сообрази: ну, сломаем мы ему магнитофон, так неужели ему родители новый не купят?

Глафира пристыженно молчала, устремив глаза на шкаф, где стояла медная старинная ступка с тяжелым пестиком.

Валентин уныло листал дело об убийстве Анатолия Матренина и со страхом думал, что скажет начальству. Откровенно говоря, в деле этом он не продвинулся ни на шаг, даже хахаля сердобольной соседки Ирины Маркеловой пришлось выпустить за отсутствием улик. Единственным достижением было избавление от бультерьера Квазимодо.

Капитан Мехреньгин вздохнул и подпер щеку рукой, как царевна Несмеяна из сказки. За соседним столом Жека Сапунов пытался печатать отчет, пользуясь допотопным компьютером.

Дверь кабинета открылась. На пороге появилась симпатичная девушка невысокого роста в строгом офисном костюме.

– Девушка, вы к кому? – пробасил Жека, оживленно приподнимаясь из-за стола.

– Что, я так сильно изменилась? – кокетливым тоном проговорила посетительница.

– Не понял… – Жека от волнения охрип и залился краской.

– Ты чего, Жека, – Мехреньгин удивленно взглянул на напарника, – это же Галя Кузина, практикантка наша…

– Чего?! – Жека уронил папку с протоколами, нагнулся поднять, снова выпрямился и уставился на Кузину. – Правда, что ли?

– А что – не нравится? – Галя бросила взгляд на свое отражение в дверце шкафа, поправила волосы. – Да мне самой не нравится, я так не привыкла… мне Валентин Иваныч для дела велел…

– Нет, мне нравится… то есть, я хотел сказать… да я не знаю… – и Жека, красный как помидор, вылетел из кабинета.

– Что это с ним? – удивленно спросила Галя.

– Понятия не имею, весна, наверно! – отмахнулся Мехреньгин. – Ну, рассказывай – что тебе удалось узнать?

Галина ходила в офис фирмы «Сегмент», возглавляемой Виталием Короводским, под предлогом того, что она ищет работу офис-менеджера, проще говоря – секретарши.

В приемной фирмы «Сегмент» за хромированной стойкой сидела секретарша, девчонка с круглыми карими глазами, симпатичной ямочкой на подбородке и малиновой прядью в темных волосах.

– Вы к кому? – спросила она Галину.

– Меня прислали из кадрового агентства «Пилигрим»! – выдала Кузина домашнюю заготовку. – Сказали, что вам срочно требуется офис-менеджер…

– Чего-то они напутали! – проговорила девица. – У нас офис-менеджер есть, это я…

Тут же она насторожилась:

– Это что, меня втихомолку уволить хотят? Вот козел!

Галина захлопала глазами:

– Это ты про кого – про шефа? Как он вообще? Терпимо?

– Натуральный псих! – Девица понизила голос: – Особенно последнее время. Буквально с цепи сорвался! Чуть что не так – прямо как собака набрасывается! Кофе ему остывший подала, так думала, он в меня чашкой запустит! Я уже увольняться решила…

– А тогда что же ты так разозлилась, что он новую секретаршу ищет?

– Ты что – не понимаешь? – вылупилась девчонка на Галину. – Одно дело – если я сама уйду, и совсем другое – если меня уволят! Особенно так, втихомолку… это все равно, что с парнем: одно дело, если ты его бросишь, и совсем другое – если он тебя…

– Вообще-то да! – согласилась Галина с такой неопровержимо логичной мыслью. – Слушай, давай покурим…

Вообще-то Кузина не курила, она была сторонницей здорового образа жизни, но ради любимой работы жертвовала всем, даже собственным здоровьем.

Секретарша оживилась, вылезла из-за стойки и вышла с Галиной на площадку перед входом в офис.

– Так что, говоришь, начальник – настоящий козел? – спросила Кузина после первой затяжки. – Может, тогда мне не стоит и пытаться к вам устроиться?

– Ну, раньше он был ничего… – протянула девчонка. – Но сама посуди – работать в подчинении у тестя – это удовольствие не для слабонервных… вот он и стал психовать…

– У тестя? – переспросила Галя, насторожившись.

– Ну да. – Девчонка стряхнула пепел. – Фирма принадлежала его тестю, Роману Васильевичу. Старик был крутой, зять бегал перед ним на задних лапках. Но тесть умер в прошлом году, и фирма перешла к его дочке, то есть к жене Виталия Андреевича. Она, правда, в дела фирмы не вмешивалась, полностью переложила их на мужа, а сама занималась дизайном одежды. Я раз была на ее показе – случайно билетик достался.

– Ну и как? – Галина вспомнила фотографию Маргариты Короводской – интересная женщина, видно, что и в голове что-то есть…

– Неплохо… – протянула девчонка, как будто она была не секретаршей, а владелицей модного журнала. – Есть интересные идеи… Значит, она своим делом занималась, к нам в фирму – ни ногой. Но Виталий Андреевич нервничал еще больше, чем прежде, устраивал сотрудникам постоянные разносы…

– Так он, значит, вовсе и не хозяин! – разочарованно протянула Кузина. – Настоящая хозяйка его жена!..

– А вот и нет! – перебила ее секретарша. – Я же говорила, что она в дела фирмы не вмешивалась, Виталий всем тут после смерти тестя заправлял, а недели две назад ее вообще убили, так что теперь он – полноправный хозяин…

– Убили?! – переспросила Галина, изображая крайнюю степень удивления.

– Ну да, убили! Какой-то грабитель залез в их коттедж, пока Виталия Андреевича не было, и убил Маргариту Романовну. Такой ужас, наша бухгалтер на похороны ходила, все нам подробно рассказывала…

В это время дверь распахнулась от удара ногой, ручка стукнула об стену, отчего на светлой штукатурке появилась вмятина.

– Что это вы себе позволяете? – возмутилась секретарша, но слова застряли у нее в горле.

Вошедших было двое. Первый – толстый, причем самой вызывающей его частью было огромное «пивное» пузо. Второй – тоже высокий, но за счет феноменально болезненной худобы казавшийся хлипким. Длинные черные волосы его лежали гладко, будто приклееные, узкие губы презрительно сжаты.

– Как посетителей встречаешь? – вроде бы добродушно спросил толстый. – Этак всю клиентуру распугаете.

– Простите… – секретарша побледнела и заикалась. – Я сейчас, сейчас вас представлю шефу!

– Не надо, – не разжимая губ, процедил худой, – сами дорогу найдем. А шеф твой с нами очень даже хорошо знаком, так что обойдемся без представлений!

– Давай! – оживленно прибавил толстый. – Давай, птичка, кофейку сообрази, пирожных там, конфеток… Да быстрее: одна нога здесь – вторая там! Нам некогда!

Секретарша метнулась к стойке. Галя по наитию отправилась за ней, стараясь выглядеть как можно незаметнее. Ни одна дверь не открылась, никто не вышел в холл, офис как вымер. Было такое чувство, что сотрудники попрятались и замолчали, как птицы перед грозой.

– Кто это? – едва слышным шепотом спросила Галя, помогая секретарше сервировать кофе.

– И сама не знаю… – прошептала та в ответ. – Они к шефу уже третий раз приходят. Он после разговора совсем чумной делается, хоть с работы увольняйся… Ой, сахар кончился! Я сейчас в бухгалтерии займу!

Она исчезла, а Галя, исподтишка оглядев холл, решилась и нажала кнопку переговорного устройства.

– Ты, Виталик, похоже, нам не рад совсем, – послышался из динамика голос толстого визитера, – ну и ладно, мы ведь по делу пришли, так что нам твоя любовь по барабану. Копыто, видишь ли, нас прислал, интерес у него к тебе…

– Вы передайте ему, – заторопился незнакомый голос, судя по всему, принадлежащий хозяину кабинета, – вы передайте, чтобы он не беспокоился. Я…

– А чего ему беспокоиться? – это вступил в разговор худой. – Это ты, мразь, беспокоиться должен. Об органах своих кое-каких, которых очень даже просто можешь лишиться, да и вообще о жизни своей…

В голосе слышалась такая злоба, что Галя невольно вздрогнула. Директор же фирмы совершенно потерял лицо.

– Я же сказал! – закричал он не своим высоким голосом и даже пустил петуха. – Я же сказал, что все будет в порядке! Только нужно время, фирму продать не так просто!

Галя воспользовалась тем, что в кабинете с грохотом упал стул, и выключила селектор.

– Так что мотив у Короводского просматривается очень даже серьезный, – проговорила Галина, изложив капитану все то, что ей удалось узнать в «Сегменте». – После смерти жены он унаследовал процветающую фирму. Только вот алиби…

– Очень даже серьезный… – согласился Мехреньгин. – А насчет алиби – это мы еще посмотрим!

В кабинет вошел Жека. Лицо его было красным, волосы мокрые – видно, сунул голову под кран, чтобы прийти в себя от нового внешнего вида практикантки. Глядя в сторону, он молча уселся за свой стол и закрылся папками.

– Да вот, кстати… – продолжал разговор Мехреньгин. – Опиши-ка еще раз тех двоих, что к Короводскому приходили…

– Ну, один толстый, другой очень худой. И страшный такой, волосы гладкие, прилизанные, голова маленькая, как у змеи, и шипит…

– Чего-чего? – вклинился в разговор Жека. – Ты, Валентин, когда это успел с Ленчиком и Сеней Бритвой пересечься?

– Думаешь, они? – оживился Мехреньгин.

– И не думаю, а точно знаю, она, – Жека мотнул головой в сторону Гали, – очень точно их описала.

– А кто они такие? – Глаза у практикантки горели.

– А это… это тебе Евгений лучше объяснит, – ответил Валентин, – он у нас по всяким криминальным личностям крупный специалист.

– Да что тут объяснять, – Жека зарделся от удовольствия, – довольно опасные типы на службе у одного такого… кличка ему Копыто. А они для него разные поручения выполняют, в частности, долги выколачивают.

– Точно, толстый говорил про какое-то копыто! – Галя просияла. – Так все же сходится! Этот Короводский должен Копыту большие деньги, так? А у него самого ничего не было, все жене принадлежало! Вот он и решился на преступление!

– Она права, – Валентин поглядел на Жеку очень серьезно, – все так и было.

– Доказательств-то у тебя нету! – буркнул тот.

– Будут! – твердо пообещал Мехреньгин. – Галя, как ты думаешь, тот манекен все еще в лесу лежит?

– А куда же он денется?

– Эх, Васька Стуков машину на профилактику отогнал, – вздохнул Валентин.

– А я-то на что? – оживился Жека. – Сейчас мы с Ку… с Галиной мигом смотаемся!

– Ну, двигайте. А я к Василию с серьезным разговором…

Мехреньгин нашел Стукова на обычном месте – в бистро «Три пескаря». Стуков ел рыбу по-гречески, запивая ее холодным пивом из запотевшего стакана.

– Привет, – буркнул он подозрительно, увидев возбужденное лицо Мехреньгина. – Ты поесть пришел или как?

– Или как! – отозвался Мехреньгин, без приглашения усаживаясь за стол. – Вась, ты можешь вызвать к нам этого Короводского?

– Опять ты за свое! – горестно вздохнул Стуков. – Ну что тебе неймется? Закажи рыбки, покушай… хорошая рыбка, свежая… пивка выпей холодненького… У меня вот праздник – теща уехала…

– Вася, не до рыбки! – отмахнулся Мехреньгин. – Убийца на свободе разгуливает, а ты пиво пьешь!

– Трудно с тобой! Знаешь, сколько на свободе убийц и разных других преступников? Что же нам, с голоду умереть? От этого никому пользы не будет!

– У тебя дело Короводской висит? Висит! Тебя шеф за него песочит? Еще как! Хочешь ты его раскрыть?

– Ну, допустим, хочу… Так у этого Короводского железное алиби! Если я его опять таскать начну – он на меня своего адвоката напустит! У него адвокат знаешь какой – прямо бультерьер!

– Не напустит! – отмахнулся легкомысленный Мехреньгин, невольно вспомнив бультерьера Квазимодо. – Ты его только пригласи – а дальше уж я сам! И точно тебе говорю, что от его алиби камня на камне не останется!

– Ну, смотри, Валентин, – если что не так, сам будешь перед Игорем Олеговичем оправдываться!

Виталий Андреевич Короводский вошел в кабинет капитана Стукова, кипя от возмущения.

– Чем вы тут занимаетесь?! – рявкнул он с порога. – Штаны за государственные деньги просиживаете? Занятых людей от работы отвлекаете?

Стуков оторвался от бумаг, разложенных на столе, и поднял на вошедшего озабоченный взгляд.

– Зря вы так, гражданин Короводский! Мы, между прочим, зарплату не за просто так получаем! В деле вашей жены выявились новые обстоятельства, в связи с которыми понадобилось задать вам несколько вопросов!..

– Какие еще обстоятельства? Какие еще вопросы? – Короводский держался с апломбом, но капитан почувствовал в глубине его глаз неуверенность, перерастающую в страх. – Вы мне уже все вопросы задали, и я вам на них ответил! Я, между прочим, тяжелый стресс пережил в связи с трагической смертью жены, а вы вместо уважения к моему горю…

– Не кипятитесь, гражданин Короводский! Я к вашему горю имею полное уважение и долго вас не задержу. Чем быстрее вы мне ответите – тем быстрее освободитесь! Выявились новые обстоятельства, поэтому…

– Ладно! – отмахнулся Короводский. – Раз уж я пришел – выкладывайте ваши обстоятельства, задавайте вопросы и оставьте меня наконец в покое!

– Хорошо, – Стуков поднялся из-за стола. – Для этого нам придется пройти в другой кабинет…

– В какой еще кабинет… – недовольно пробурчал Виталий Андреевич, однако послушно прошел за капитаном: очень уж ему хотелось узнать, какие это новые обстоятельства всплыли в деле об убийстве его жены.

Они вышли в коридор, дошли до лестницы, спустились на первый этаж, прошли еще немного и оказались перед дверью, на которой было написано «Архив». Капитан Стуков открыл эту дверь и пропустил Короводского вперед.

Виталий Андреевич оказался в большой полутемной комнате, окна которой были задернуты плотными шторами. Вдоль стен располагались металлические стеллажи, содержимое которых не было видно, поскольку все освещение комнаты состояло из настольной лампы под зеленым абажуром, которая освещала только заваленный бумагами письменный стол. В комнате было душновато, хотя воздух разгонял вентилятор на высокой хромированной стойке.

Чуть в стороне от стола, в глубоком офисном кресле сидела вполоборота к вошедшим молодая женщина. Лицо ее тонуло в полумраке, однако Виталий Андреевич невольно застыл на месте.

– Что за дела… – пробормотал он, затравленно озираясь. – Кто эта женщина? Зачем вы меня сюда привели?

– Мы вас привели на очную ставку! – донесся из темноты незнакомый мужской голос.

С едва слышным скрипом кресло повернулось, и вместе с ним повернулась таинственная незнакомка. Теперь свет настольной лампы падал на нее, и Виталий Андреевич разглядел бирюзовый кашемировый свитер своей жены, каштановые волосы и… неживое лицо манекена.

– Черт! – выпалил Короводский, попятившись. – Уберите ее! Я не хотел! Мне пришлось! Это все Копыто…

Ему никто не ответил. В комнате стояла тишина, нарушаемая только ровным гудением вентилятора. Затем кресло снова повернулось, и лицо манекена скрылось в темноте.

– Надо было его сжечь… – пробормотал Короводский, опустив голову.

– Совершенно верно, – подтвердил капитан Мехреньгин, выходя из темноты. – Если бы вы сожгли манекен и одежду своей жены, мы вряд ли сумели бы разрушить ваше алиби. Но у вас, как я понимаю, не было на это времени. Вы действительно вернулись из Москвы на самолете, примчались в свой коттедж, вынесли манекен, положили его в багажник машины и отвезли в лесок подальше от своего дома… там вы кое-как забросали его прошлогодними листьями и вернулись в коттедж, чтобы вызвать милицию. Больше времени у вас не было – иначе возникли бы вопросы, почему вы так долго добирались из аэропорта.

– Ничего не понимаю, – подал голос оторопевший капитан Стуков. – А как же алиби…

– Вот его алиби, – Мехреньгин показал на кресло, соединенное веревкой с работающим вентилятором. – Он заранее раздобыл манекен, спрятал его, по-видимому, в кладовой. В день убийства ему действительно нужно было улететь в Москву. Он собрал вещи, спустился в холл, попрощался с женой… и убил ее ударом по голове. Затем поднялся на второй этаж, достал манекен, надел на него одежду жены, причем в спешке взял первые попавшиеся вещи, и усадил манекен в кресло перед окном. Кресло соединил с основанием включенного вентилятора таким образом, что оно время от времени поворачивалось, и казалось, что сидящая в кресле женщина двигается… должно быть, он замечал, что сосед-инвалид подглядывает в окна, и был уверен, что тот обеспечит ему алиби.

– Но сосед утверждал, что Маргарита Короводская сидела перед окном не всю ночь, а только вечером…

– Конечно! Потому что Короводский перед отъездом включил реле, которое выключило электричество в коттедже около полуночи. При этом отключился и свет, и вентилятор, и инвалид Скорпионов решил, что его соседка легла спать.

– Вы не знаете Копыто! – подал голос Короводский. – Это его идея… это страшный человек! Если бы я не заплатил ему денег, он мог бы… мог бы… У меня не было выхода. Этот старый людоед, отец Маргариты… Он все так оформил, что она, даже если бы и захотела, не смогла бы забрать деньги из фирмы. Но она бы не захотела… Что ей с того, что меня могли убить?

– Зачем же вы связались с уголовником? – спросил Стуков.

– Гражданин Короводский играет в казино, – протокольным голосом произнес капитан Мехреньгин и добавил не так сухо: – Мне сообщил об этом сосед, сын того свидетеля, Скорпионова. Он как-то видел Короводского в «Олимпии», тот проиграл большую сумму.

Дверь архива распахнулась, и в комнату заглянул подполковник.

– Что это вы тут в темноте делаете? – спросил он подозрительно. – И какая зараза мой вентилятор сперла? У меня в кабинете и так дышать невозможно…

– Извините, Игорь Олегович! – Мехреньгин вытянулся, как на параде. – Здесь ваш вентилятор! Он нам для дела понадобился, для следственного эксперимента!

– Ну и как эксперимент? – грозно осведомился подполковник. – Успешно?

– Успешно! Гражданин Короводский уже дает признательные показания!

– Ну, молодцы! Ну орлы! – подполковник Лось был растроган. – Ну, обрадовали… Мехреньгин! Благодарность тебе в приказе будет!

– Да я не один старался, – ответил благородный капитан Мехреньгин. – Мы всем коллективом… Вон, Кузина отличилась…

– Достойная растет смена! – Игорь Олегович похлопал Галю по плечу и ушел.

Валентин подошел к окну. На улице бушевала весна. Солнце светило так ярко, как маяк на мысе Доброй Надежды, лужи просыхали на глазах, почки на деревьях лопались с явственным треском, все живое торопилось поскорее вырасти и расцвести.

– Валентин Иваныч! – сказала Галя. – Вы такой умный!

– Да ладно, – заскромничал Мехреньгин. – Слушай, а что мы с тобой тут сидим? Рабочий день кончился, пойдем куда-нибудь… В кафе посидим, погуляем…

– Я не могу, – глаза у Гали сияли так ярко, что вполне могли соперничать с весенним солнцем, – меня Женя ждет.

«Вот так, – думал капитан Мехреньгин после Галиного ухода, – как по работе – так я самый умный, а как на свидание идти – так с Жекой… Ну да ладно, пойду домой, высплюсь, мне отгул полагается…»

Анна Ивановна поставила на пол две тяжеленные сумки, перевела дух и протянула палец к кнопке вызова лифта. Однако лифт не работал – кнопка горела красным светом.

Анна Ивановна прислушалась и поглядела наверх. Сверху раздавалось равномерное хлопанье автоматических дверей. Лифт застрял на третьем этаже – что-то мешало ему закрыться.

Капитана Мехреньгина разбудил телефонный звонок. Спросонья он никак не мог найти трубку и очухался, только когда услышал голос Васи Стукова, который нынче дежурил.

– Валентин, за тобой убийство Матренина по какому адресу числится? Сиреневый бульвар, дом одиннадцать? – орал Вася.

– Ну, – прохрипел Мехреньгин.

– Так я тебя обрадовать хочу! По тому адресу снова труп. Наши ездили – все то же самое, никто ничего не видел, никто ничего не знает! Маньяк, что ли, там орудует?

– Мама дорогая! – выдохнул Мехреньгин, сон с него слетел полностью. – А Лось что?

– А он сказал, что тебя вообще на фиг уволит! – злорадно сообщил Вася.

Убийцу с Сиреневого Бульвара так и не нашли. Капитану Мехреньгину объявили строгий выговор.

Жека Сапунов женился на практикантке. Весна прошла быстро.

Марина Крамер. Двадцать минут счастья

Я не различаю красного. Зеленый, коричневый, желтый – любой другой цвет я вижу, а вот красный – нет. Это не аномалия, не особенность моего зрения. Доктор говорит, что это психологическая защита, позволившая мне в свое время не сойти с ума.

Когда пять лет назад красные пятна расплылись по белому платью – вот именно в тот самый миг я вдруг перестала различать этот цвет. Вокруг все истошно орали, суетились, бегали, а я спокойно сидела прямо на крыльце Дворца бракосочетаний и держала на коленях голову моего мужа. Моего Игоря…

Я не послушалась тех, кто говорил, что нельзя выходить замуж в мае, – какие предрассудки, думала я, когда мы так счастливы, так любим друг друга и собираемся прожить вместе всю жизнь! Разве имеет значение, когда именно поставить штамп в паспорт? Тем более что май – мой любимый месяц, я всегда с нетерпением ждала его наступления, любила гулять по городу и замечать, как день ото дня он сменяет свой унылый зимний облик на свежее и радостное весеннее великолепие. Да и выдался май в этом году теплым, ясным и праздничным, как будто специально для нас, влюбленных и немного ненормальных от счастья… Вместе с красным цветом я перестала любить и месяц май.

Я не могла понять: ну что они все паникуют и верещат, когда и так все очевидно – Игорь мертв. И вот эти пятна, цвета которых я не вижу почему-то, не что иное, как его кровь. Кровь из совсем небольшого отверстия в белом пиджаке, прямо под бутоньеркой из мелких розовых розочек…

Вот так – утром я проснулась счастливой невестой, а в час дня уже стала вдовой, так и не успев толком побыть женой. Хотя нет – я была женой целых двадцать минут, пока мы обменивались кольцами, танцевали вальс, принимали поздравления и фотографировались… Двадцать минут – и кольцо с правой руки можно переодевать на левую. Мне двадцать шесть лет – и я вдова. Все. А вокруг по-прежнему бессовестно благоухает свежей зеленью и ярким солнцем проклятый май…

Потом было много еще всякого – и допросы у следователя, и оглашение завещания, по которому мне досталась квартира в центре, загородный дом, две машины… Мне ничего не было нужно, ничего – только бы Игорь был жив.

Проклятый май – ненавижу тебя…»

– Я не могу понять… – Кирилл Валько обхватил руками голову и издал подобие звериного рыка. – Что происходит вообще? Мы работаем – а прибыли настолько мизерны, что я чувствую себя лохом!

Главный бухгалтер фирмы по производству пластиковых окон Наталья Мезенцева равнодушно взирала на метания шефа. В большей степени ее интересовало, останется ли на безупречном брючном костюме темно-синего цвета пятно от энергетического напитка, выплеснувшегося из стакана в тот момент, когда Валько шарахнул по столу кулаками. Худощавая, спортивного вида блондинка с длинными прямыми волосами и прозрачными серыми глазами, Наталья была безупречна во всем, что касалось работы. Кирилл все еще надеялся затащить ее в постель, а потому готов был смотреть сквозь пальцы на некоторые мелочи и просчеты в работе. Но Мезенцева не давала даже повода усомниться в своем профессионализме.

Однако в фирме определенно что-то происходило. Количество заказов ощутимо уменьшилось, а расход материалов, как и объем их закупок у поставщика в Германии, неуклонно возрастал. По документам выходило, что все в порядке – но где деньги-то? Где чистая прибыль?

– Наташа, может, ты скрываешь что-то? – жалобно протянул Кирилл, но бухгалтер смерила его ледяным взглядом:

– Кирилл Сергеевич, я не давала повода для фамильярности. Как не давала и повода усомниться в моей честности.

Кирилл немного присмирел. Эта девица появилась в его фирме два года тому назад и как-то исподволь вдруг возымела над ним такую власть, что Кирилл порой сам себя не узнавал. Наталья не переходила грань, не одобряла шуток в свой адрес, не позволяла никому сойтись с ней поближе, никогда не обедала в офисе с другими сотрудниками, ни разу за два года не приняла участия ни в одной совместной попойке. На ухаживания неженатого шефа не реагировала, чем приводила его почти в бешенство. Кирилл Валько считался завидным женихом, был избалован женским вниманием, и такое пренебрежение и какое-то нарочитое равнодушие задевало его самолюбие. В душе он дал себе слово непременно добиться благосклонности Натальи.

Он ухаживал широко, с размахом, однако все его попытки оканчивались ничем. Наталья равнодушно совала букеты орхидей в банку из-под сока, приглашения в рестораны, клубы и заграничные туры отвергала сразу и решительно, а кольцо из белого золота, преподнесенное ей Кириллом в День святого Валентина, немедленно вернула, посоветовав вложить деньги во что-то более перспективное.

Валько злился все сильнее. Его бесило это равнодушие, за которым – он чувствовал – на самом деле стояло желание не иметь с ним ничего общего. Как известно, препятствия только усиливают азарт, и Кирилл не собирался капитулировать. Но и Мезенцева не шла на уступки, не меняла линии поведения, была всегда ровной, холодно-улыбчивой и отстраненной. Даже секретарша Валько, Настенька, уже была на стороне шефа и однажды решилась поговорить с неприступной бухгалтершей.

Улучив момент, когда Наталья осталась в своем кабинете одна, Настенька юркой мышкой забежала в бухгалтерию и закрыла дверь изнутри на ключ. Мезенцева удивленно сдвинула на лоб модные очки и чуть приподняла левую бровь.

– Что за шпионские страсти? За тобой кто-то гонится?

– Нет. Наталья Андреевна, давайте по-честному – вам на самом деле совершенно все равно? – спросила девушка, аккуратно устраиваясь на краю стола Мезенцевой, так как все стулья были завалены папками, отчетами и просто кипами каких-то бумаг.

Наталья сняла очки и прикусила дужку зубами, глядя на секретаршу с неким подобием интереса:

– Слушай, Настасья… А тебе не приходило в голову, что такая молоденькая девушка, как ты, имеющая к тому же неплохое образование, может заниматься чем-то еще, кроме как подношением кофе и беготней по поручениям Кирилла?

Настенька даже опешила:

– А что такого в моей работе?

– В работе? – удивленно протянула Мезенцева, по-прежнему не выпуская дужку очков изо рта. – Ты всерьез считаешь это работой?

– Речь не обо мне. Я пришла поговорить о вашем отношении к Кириллу Сергеевичу.

– О, так ты еще и интимные поручения своего патрона исполняешь! – ехидно протянула бухгалтер, и Настенька вспыхнула:

– Он ничего об этом не знает! – Она вздернула подбородок. – Я пришла к вам сама, потому что не могу видеть, как он страдает.

– Как пафосно! Так пусть уймется – и все проблемы решены, – усмехнулась Наталья, возвращая очки на место и теряя интерес к разговору.

Она демонстративно повернула к себе монитор компьютера и погрузилась в изучение каких-то документов, потом взглянула на сидевшую на краешке стола Настеньку почти с неприязнью:

– Послушай, дорогая! Мой стол – это не стол твоего обожаемого Кирилла, поэтому, будь так добра, очисти его, ладно? Меня твои прелести совершенно не интересуют, я работаю, видишь ли.

– Наталья Андреевна, а ведь вы совсем не такая, какой хотите казаться! – выпалила вдруг секретарша, слезая со стола и делая пару шагов к подоконнику.

– Н-да? Очень интересно, – пробормотала Мезенцева, не отрываясь от чтения документа.

– Да, интересно! Я, например, знаю, что у вас дома кошка есть, вы даже на мониторе заставкой ее фотографию держите.

– И что?

– Человек, которого дома ждет любимец, не может быть жестоким.

– Наивная ты еще и молодая, Настасья. И весна на тебя действует разлагающе. А люди намного хуже, чем ты о них думаешь.

Мезенцева подперла кулаком щеку и задумчиво уставилась холодными глазами в лицо девушки. Настя немного растерялась, но сдаваться не хотела:

– Вам почему-то выгодно держать Кирилла в постоянном напряжении.

– Слушай, деточка, а тебе не кажется, что ты перечитала дамских детективов? – насмешливо поинтересовалась Наталья, и Настя чуть покраснела – она и в самом деле очень любила читать детективные истории, и в ее сумочке непременно лежала книжка удобного формата. – Что мне может быть нужно от Валько? Если неземной страсти и замужества – так он как раз это мне и предлагает в той или иной форме раз или два в неделю. Но, как видишь, мы по-прежнему не женаты.

С этим Настя была полностью согласна. В самом деле, если иметь в виду возможные матримониальные притязания, то ситуация складывалась как раз в их пользу, и Наталье даже не нужно было прилагать каких-то дополнительных усилий, дабы заинтересовать Кирилла своей персоной. Деньги? Мезенцева в них явно не нуждалась – одевалась дорого, хоть и неброско совсем, машину имела хорошую и квартиру в престижном районе. Материальные мотивы, таким образом, отпадали. И все же у Насти осталось стойкое ощущение недосказанности, какой-то недоговоренности. Она вышла из кабинета Натальи скорее с кучей новых вопросов, чем с ответами на те, что мучили ее раньше.

Настя Воробьева не была блондинкой в том смысле, какой обычно вкладывают в это слово. Природный цвет волос никак не подтверждал существующую теорию о врожденной глупости его владелиц. Настенька окончила школу с золотой медалью и педагогический университет с красным дипломом, однако работа в школе ее не прельщала. Но и поисками богатого супруга девушка тоже не озадачивалась. У нее была тайная мечта – написать хороший «крутой» детектив. С фантазией все было в порядке, но хотелось, чтобы была какая-то реальная тайна, что-то такое… жизненное…

Настина мама очень переживала, узнав, что дочь устроилась секретарем. В их семье подобная профессия для девушки считалась неподходящей, более того – почти аморальной. Но Настя всегда отличалась упрямством и настояла-таки на своем.

Отношения с шефом установились прохладно-деловые. Валько ценил умение Насти быть незаменимой, незаметной, аккуратной и выполнять поручения в срок. Кроме того, Настя обладала хорошей памятью и могла точно сказать, в какой день заходил тот или иной посетитель, на какой полке стоит папка с договорами или на какое время у Кирилла назначен визит, например, к стоматологу. Знала она и привычки и вкусы Валько, а также тонко улавливала его настроение и могла предостеречь сотрудников фирмы от нежелательных визитов «под горячую руку» шефа.

Веселую, приветливую секретаршу любили все. Все – кроме Натальи Мезенцевой. Она не выказывала к девушке открытой неприязни, однако и дружелюбия не проявляла, что, впрочем, никого из сотрудников не удивляло. В фирме никто не мог сказать, что кому-то лично Наталья выразила симпатию или просто сказала доброе слово. Нет, Мезенцева не была ни склочной, ни хабалистой, наоборот – всегда ровной, в меру улыбчивой, спокойной, но за всем этим проскальзывало нечто неестественное.

– Снежная королева, – сострил однажды по этому поводу начальник отдела рекламы Костя Нагайцев. – Такая вся безупречная, такая непогрешимая – и такая холодная! Мне в бухгалтерию всегда в шубе хочется войти.

Нагайцев был признанным балагуром и остряком, заводилой и душой всех корпоративных вечеринок. Невысокого роста, худенький, светловолосый, он всегда был в центре внимания и пользовался успехом у девушек, хотя внешность его была очень далека от общепринятых стандартов «мачо». Костик успешно компенсировал этот недостаток общей начитанностью, остроумием и жизнерадостностью. Вокруг него во время перерывов всегда собиралась толпа и с неприкрытым удовольствием внимала его шуткам. Разговор происходил в курилке во время обеда, все расслабленно отдыхали после трапезы и сплетничали. Подобные вещи происходили ежедневно, ничего удивительного в них не было, но вот сегодня – нужно же было так случиться, чтобы именно в этот самый момент мимо открытой двери проходила Мезенцева! Естественно, последняя фраза достигла ее ушей. Наталья задержалась лишь на мгновение, смерила обалдевшего и покрывшегося румянцем Костика холодным взглядом и ушла, так и не произнеся ни слова. Но у Нагайцева моментально испортилось настроение. Мезенцеву почему-то считали мстительной и опасной, хотя никаких поводов так думать о себе Наталья не давала. Но разговоры о том, что шеф буквально помешан на этой «ледышке», позволяли сотрудникам в чем-то ее подозревать.

В своем кабинете Наталья привычным жестом включила компьютер, на заставке которого стояла фотография рыжего пушистого котенка, почти машинально щелкнула по папке «Мои документы» и вдруг задумалась, устремив невидящий взгляд серых глаз куда-то поверх монитора. В этот момент она вдруг стала совершенно другой – мягкой, романтичной и… абсолютно беззащитной.

«Снежная королева, надо же…»

В дверь постучали, и Мезенцева вернулась из своих раздумий, став снова собой – холодной и безупречной.

– Войдите.

– Извините, Наталья Андреевна, можно? – В дверях показалась голова Костика Нагайцева, и Наталья чуть заметно поморщилась – она поняла причину визита.

– Что вы хотели, Константин Михайлович? – равнодушным ровным тоном произнесла она.

Нагайцев осторожно присел на краешек стула и забормотал какие-то извинения, но Наталья его прервала:

– Константин Михайлович, если вы пришли по делу, так излагайте, если же нет – то не отвлекайте меня, я проверяю счет-фактуру. Что касается ваших слов, то мне абсолютно безразлично, кем вы считаете меня и в каком виде хотите заходить в мой кабинет. Если вам зябко – можете носить тулуп, я не в претензии. А сейчас, если у вас больше ничего ко мне нет, потрудитесь освободить кабинет.

Высказавшись, Мезенцева демонстративно нацепила очки и защелкала клавишами. Костик посидел еще пару минут и вышел, неслышно закрыв дверь.

Настя уходила из офиса последней – так было заведено. Она обходила все кабинеты, проверяла, везде ли выключены техника и свет, замыкала двери и сдавала офис на пульт охраны. Проверив все, девушка прошла за свою конторку, собираясь позвонить в охранную фирму, и рядом со стоявшим на столе цветочным горшком вдруг увидела связку ключей. Обычную связку ключей на брелоке в виде мягкой белой собачки.

– Надо же, Наталья Андреевна расслабилась и забыла ключи от квартиры, – пробормотала девушка, вспомнив, как перед уходом Мезенцева задержалась возле ее стола и что-то искала в сумке, раздраженно бормоча себе под нос.

И вдруг Настю осенило… В ящике стола лежала коробка цветного пластилина – девушка купила его для племянницы, но так до сих пор и не удосужилась заехать к брату в гости. Дрожащими руками Настя поочередно приложила все ключи из связки к цветным брусочкам. Убрав пластилин, секретарша взялась за телефонную трубку.

В пустом коридоре раздались быстрые шаги. Настя выглянула из приемной, хотя не сомневалась, что увидит именно Мезенцеву, вернувшуюся за ключами. Бухгалтер стремительно приближалась, и Настя, постаравшись сделать как можно более равнодушное лицо, вставила ключ в дверь кабинета Валько.

– Ты еще здесь? – раздалось за спиной, и Настю окутал аромат духов Натальи. Та решительно двинулась к конторке, словно знала, где именно забыла свои ключи.

– Да, задержалась. Хотела проверить еще раз список посетителей на завтра, – соврала Настя, не глядя в лицо Мезенцевой. – А вы почему вернулись?

– Ключи забыла на столе, – спокойно пояснила Наталья, демонстрируя связку, висевшую на ее пальце.

– А-а… – протянула Настя, стараясь выглядеть незаинтересованной. – Бывает…

– Да, бывает. До свидания, Настя.

– До свидания…

Когда шаги Натальи стихли, Настя с облегчением вздохнула и, замкнув приемную, пошла вниз.

Всю дорогу домой она обдумывала – что теперь делать со слепками ключей и зачем вообще они ей понадобились?

«Не собираюсь же я взламывать квартиру Мезенцевой, да и для чего мне это? Хотя… Странная она какая-то… Вечно одна, никого к себе не зовет и сама никуда не ходит…» – размышляла Настя, трясясь в пустом троллейбусе. Поведение Натальи с первого дня ее появления в фирме вызвало у девушки множество вопросов, а еще больше ее интересовало – почему Мезенцева никак не реагирует на ухаживания Валько? В этом было что-то неправильное – Кирилл привлекателен внешне, интересен, остроумен, обеспечен и, главное, холост, так что видимых причин для отказа такому мужчине Настя не находила. Разумеется, он мог не привлекать Мезенцеву просто как мужчина, но тогда какого же черта ей нужно? Решение во что бы то ни стало раскрыть тайну придало Насте смелости. В конце концов, она ведь мечтала написать детектив, а тут сама судьба подсунула ей такой шанс! Не использовать его просто невозможно…

Утром в субботу Настя, наскоро позавтракав, оделась и вышла из дома. «Ну, ты смотри-ка – такой день чудесный, а я какой-то ерундой занимаюсь!» – подумала она, невольно жмурясь от яркого майского солнца. Весна уже вовсю заявила о своих правах на город, деревья укутались клейкой зеленой дымкой, на газонах раскинулись мягкие коврики свежей травы. Соскучившийся по солнцу город выглядел нарядным и праздничным, да и люди, словно очнувшиеся от зимней летаргии, казались более улыбчивыми и приветливыми. Настя вздохнула, пожалев, что вышла из дома в плаще, но возвращаться не стала.

Заказать ключи можно было на любом городском рынке, однако она решила сделать это как можно дальше от дома. Настя надеялась также, что за определенную сумму мастер не задаст лишних вопросов о том, откуда у нее слепки ключей и зачем они ей понадобились.

Так и вышло. Она приехала в отдаленный район, еле нашла гараж с номером, обозначенным на облупившейся фанерке перед въездом в гаражный массив, и его владельца, молодого парня лет двадцати трех. Внешний вид мастера показался Насте более чем странным – какая-то грязная кожаная куртка, разодранные на коленях джинсы, пирсинг в губе, носу и по всей дуге правого уха. В довершение всего парень говорил противным фальцетом, что тоже не способствовало дружескому общению. Настя протянула ему три брусочка пластилина с отпечатками ключей. Мастер взял их и подозрительно покосился на приличную с виду девушку:

– Чё, хату вскрывать наладилась?

– Почему это вскрывать?

– Слышь чё, лялька, ты, это… если чё противоправное, так я – пас. Как говорил папаша Бендер – я чту Уголовный кодекс.

«Надо же – выглядит как гот, а разговаривает, как заправский уголовник», – удивленно отметила про себя девушка, стараясь запомнить манеру поведения и колоритную внешность собеседника – вдруг пригодится для будущей книги.

– Так чё молчишь-то? Раздумала, что ли? – подстегнул ее парень.

– Хорошо… сколько? – сдалась Настя, открывая сумочку.

– Сто, – ухмыльнулся мастер.

– Рублей? – уточнила девушка – и вызвала приступ хохота у собеседника:

– Ты чё, совсем тупая? Каких еще рублей? Сто баксов давай, я ж тоже вместе с тобой соучастником становлюсь, а риск должен быть оправдан. Или оплачен.

«Однако… – ахнула про себя Настя. – Дороговатый выходит детективчик».

Но, взвесив все «за» и «против», она все-таки вынула из кошелька сто долларов, которые мгновенно перекочевали в карман грязно-розовой кожанки.

– Ты иди, короче, домой, а завтра с утра подгребай снова, – велел мастер и направился было в гараж, но Настя поймала его за рукав:

– Нет, погоди! А гарантии? Я завтра приеду, а тебя и след простыл!

– Да ты чё, в натуре? – оскорбился парень. – У меня серьезная фирма, зачем мне такое палево? Все будет в срок, даже не сомневайся! Витька Шнырь свое дело знает!

– Не убедил, – вздохнула Настя, понимая, что выбора все равно нет.

Всю ночь она мучилась сомнениями и тревогой и все гадала, как ей удастся пробраться в квартиру Мезенцевой и что именно она будет там искать. «А, ладно! Главное – попасть туда, а там уж будет видно», – решила девушка и постаралась уснуть.

Подходящий случай осмотреть квартиру Мезенцевой представился буквально через пару недель. Наталья и Валько уехали в банк оформлять очередной кредит, и Настя смогла беспрепятственно уйти с рабочего места. Адрес Мезенцевой она уже давно нашла в компьютере Кирилла и аккуратно переписала в свою записную книжку.

Квартира находилась совсем недалеко от офиса, буквально через три остановки. Большой дом-новостройка, третий этаж… Трясущимися руками Настя отомкнула дверь и вошла в квартиру. Тревожной сигнализации не обнаружилось, так как двор имел ограждение и попасть внутрь можно было только с помощью ключа. Однако Настя все равно почувствовала себя лучше, не заметив в коридоре датчиков.

В квартире как-то странно пахло. Девушка сначала решила, что это из-за пушистого рыжего кота, лениво лежавшего в плетеной корзинке в просторной гостиной, но, приглядевшись, поняла, что запах – из-за огромных плоских ваз, наполненных какими-то травами. Они и источают этот головокружительный аромат. В простенке между двух окон она увидела портрет мужчины в строгом костюме. Его лицо показалось ей смутно знакомым, но Настя никак не могла сразу вспомнить, где именно она видела этого брюнета с чуть горбатым носом и идеальной короткой стрижкой.

Она прошла в спальню и огляделась. Белая мебель с ротанговой отделкой, белый пушистый коврик у широкой кровати, застеленной кремовым покрывалом с вышивкой. На спинке – небрежно брошенный шелковый халат цвета слоновой кости, от него пахнет духами Натальи. Ничего особенного, только на тумбочке – серебристая рамка. Взяв ее в руки, Настя с удивлением обнаружила, что на фотографии тот же мужчина в обнимку с хорошенькой, чуть полноватой девушкой с каштановыми волосами, небрежно прихваченными заколкой и переброшенными через плечо на грудь. Ничего общего с Мезенцевой.

– Странно, зачем ей чужие фотографии в спальне? – пробормотала Настя, возвращая рамку на прежнее место. – Может, родственник? Но где я-то его видела…

Она присела и осторожно потянула на себя ящик прикроватной тумбочки.

Там, на самом дне, под стопками каких-то бумаг и документов, девушка обнаружила черную кожаную папку. Вынув ее, Настя села прямо на пол и принялась изучать содержимое. Потом перевела взгляд на фотографию, снова вернулась к чтению бумаг. Это были счета из крупного косметологического центра в Москве, договора о продаже квартиры и загородного дома… Во всех документах Настю смутило только одно – имя.

И все сразу встало на свои места. И даже внешность мужчины на фотографии перестала казаться ей знакомой только смутно…

В среду из банка пришло письмо. Наталья Мезенцева успела аккуратно выхватить его из большой пачки почты и унести к себе в кабинет. Содержимое белого конверта с печатями она примерно знала – это было требование о погашении задолженности по кредиту и предупреждение о безакцептном списании средств со счетов фирмы. Иными словами, на них не осталось ни копейки. Улыбнувшись своим мыслям, Мезенцева включила шредер и сунула конверт в зубастый рот аппарата, с удовлетворением глядя, как важный документ превращается в горку бумажной лапши. Затем поправила прическу, чуть тронула коралловой помадой губы и твердой, уверенной походкой направилась в кабинет шефа.

Настя вскинула глаза из-за своей конторки, но Мезенцева даже не удостоила секретаршу взглядом, толкнула дверь и вошла.

– Кирилл Сергеевич, можно к вам по личному вопросу? – кокетливо проговорила она, и у Валько сердце ухнуло вниз.

– Да-да, конечно… – засуетился он, выскакивая из-за стола и отодвигая для Натальи стул.

Она села и, продолжая улыбаться, предложила:

– Кирилл Сергеевич, а вы не хотите пригласить меня в гости?

– В го-гости? – заикаясь от неожиданности, повторил Валько.

– Нет, я не настаиваю… если я вклинилась в ваше продуманное расписание, то прошу меня простить.

– Нет-нет, у меня нет никаких планов, что вы, Наташенька! – замахал руками Кирилл, не на шутку испугавшись, что Мезенцева через секунду встанет и уйдет.

– Тогда… я заеду к вам после работы, можно? Я хотела бы кое-что обсудить…

Она поднялась и вышла из кабинета, а в душе у Валько заиграли победные фанфары – неприступная крепость выкинула нечто вроде белого флага! Он закружился по кабинету, напевая арию тореадора и притопывая ногами в такт, а потом нажал кнопку селектора:

– Настюша, на сегодня меня ни для кого больше нет, и вообще, я уезжаю!

Выхватив из стенного шкафа пиджак, Кирилл наскоро натянул его и почти бегом направился к выходу из офиса. О том, что Мезенцева не спросила его адреса, он как-то не подумал…

Убедившись, что Кирилл сел в машину и уехал, Настя заперла его кабинет и приемную и кинулась вниз по лестнице, на ходу стараясь попасть в рукав плаща. Но тут, как назло, навстречу ей попался один из менеджеров по рекламе. Ему срочно потребовались подписанные шефом бумаги, которые секретарша впопыхах забыла занести в отдел. Пришлось вернуться и искать их, потом позвонил заместитель Валько с просьбой дать ему список последних заказов… и так почти два часа. Настя периодически звонила на мобильный Кирилла, но механический голос всякий раз выдавал фразу о том, что абонент отключил телефон. О том, что именно могло произойти в квартире шефа за это время, Настя не хотела даже думать.

Кирилл боялся верить своему счастью. Он все смотрел на сидевшую напротив Наталью и готов был заорать на всю квартиру. Мезенцева же спокойно откинулась на спинку кресла, скрестила ноги в щиколотках и протянула руку к бокалу с французским вином.

– Ты предпочитаешь белое, Наташа? – спросил хозяин, кивнув на бутылку, принесенную гостьей с собой. – Могла бы сказать, я бы сам…

– Я не вижу, какого оно цвета. Да это и все равно. Ну что, Кирюша, давай выпьем с тобой, – проговорила она каким-то чужим голосом, и Валько невольно вздрогнул.

– Давай. А за что? – Он коснулся своим бокалом ее и сделал два больших глотка.

– А за Игоря Ивина.

У Кирилла перехватило дыхание. Игорь Ивин был его компаньоном, они вместе открывали фирму, но потом случилось несчастье, и Игорек погиб прямо в день собственной свадьбы. Но откуда Наталья узнала об этом? Она появилась в фирме через три года после смерти Ивина, не могла его знать…

– Что ты так уставился на меня? – спокойно поинтересовалась Мезенцева, покручивая в пальцах бокал. – Неужели за все два года, что ты трешься возле меня, ты так и не понял, кто я? Тогда ты еще более глуп, чем я думала, Валько.

– Кто… кто ты такая? – прохрипел Кирилл, разрывая ворот рубашки, чтобы набрать полную грудь воздуха.

– Так ты серьезно не узнал меня? – хрипловато хохотнула Мезенцева, аккуратно поставив бокал с так и не тронутым вином на столик. – Эх ты! А еще клялся мне в любви! Я – Валерия Половцева, так и не успевшая толком стать Ивиной. Лера, Лерочка – как же ты мог забыть меня так быстро, Кирилл? Ведь ты обивал порог моего дома со дня гибели Игоря, ты мне обещал помощь и поддержку!

Валько моргал глазами и никак не мог понять, что происходит в его квартире. Лера Половцева выглядела совершенно иначе, она ничем не напоминала эту холеную, ледяную суку. Лерочка – чуть полноватая, с тугими каштановыми локонами, жизнерадостная хохотушка – и эта худая блондинка с неулыбчивым лицом… Их ничто не объединяло, один образ никак не накладывался на другой.

– Ну, что ты хлопаешь гляделками, Кирюша? Пластическая хирургия творит чудеса – не знал? С деньгами, что оставил мне Игорь, я сумела изменить внешность почти на сто процентов.

– Но зачем?.. Зачем тебе это понадобилось?! Я чуть с ума не сошел, когда ты пропала…

– О, прекрати это! – рассмеялась женщина. – Ты был только рад тому, что я не вступила в права наследства на долю Игоря в фирме и все досталось тебе! Ты ведь поэтому за мной так увивался после его смерти. И это ты его убил!

– Что?! – побледнев, прошептал Валько плохо слушающимися губами. – Что ты несешь, дура?!

– Это ты был дурак, Кирюша, – спокойно проговорила она. – Ты – когда в один из своих визитов забыл у меня свой ежедневник. Нет, я не копалась в нем, ты не подумай! Если бы он случайно не упал на пол, я так и не наткнулась бы на листочек, на котором был чей-то телефон и фамилия Игоря, жирно зачеркнутая крест-накрест. Я наняла частного детектива – и он выяснил, что телефончик принадлежит одному криминальному авторитету. А тот промышляет… – Она сделала паузу и впилась глазами в бледное уже до синевы лицо собеседника. – Сказать? Или ты сам все помнишь?

– Не… не… не надо…

– А, значит, помнишь? Прекрасно. Так вот, этот самый авторитет помог тебе устранить Игоря. Уж слишком хорошо пошли дела в вашей совместной фирме, и тебя обуяла жадность. Ты представил, как мог бы жить, если бы все принадлежало только тебе. Одному! Ты, циничная сволочь, заказал своего компаньона, и киллер выполнил заказ в день нашей свадьбы. Но ты не остановился на этом – ты начал ухаживать за мной… Еще совсем немного – и я сдалась бы, я, убитая несчастьем вдова! Но тут-то и вышла такая вот оказия с этим ежедневником. Я могла убить тебя сразу, Кирилл, могла заказать тому же самому киллеру – но я решила поступить иначе. Изменила внешность, почти год провела в клинике, училась ходить по-другому, разговаривать по-другому. Училась не быть прежней Лерочкой. За приличные деньги купила себе паспорт на имя Натальи Мезенцевой и вспомнила свои бухгалтерские навыки. Устроиться в твою контору труда не составило, хотя и стоило мне определенной суммы. Проще говоря, я купила твоего бывшего бухгалтера, и она уволилась, а тебе порекомендовала меня – помнишь?

Валько закивал – он помнил, как странно и без видимых причин два года тому назад уволилась Люда, работавшая в фирме со дня открытия, а вместо себя представила вот эту дамочку.

– Ну вот. А потом ты – что было вполне ожидаемо – запал на меня. И пока ты изобретал способы меня охмурить, я привела твою фирму к банкротству. Не спрашивай меня, как именно – тебе это знание уже не поможет, а все деньги давно лежат на моих счетах за пределами страны. Теперь мне осталась самая малость – и я исчезну, растворюсь. Я убила несколько лет жизни, уничтожила собственную внешность, собственную душу – и все для того, чтобы сейчас увидеть твою искривленную страхом морду, Кирюша! Но поверь – я не считаю, что заплатила за эту возможность слишком дорого.

Она замолчала, глядя на деморализованного Кирилла прозрачными глазами. Валько только открывал и закрывал рот, напоминая ей карпа в большом аквариуме супермаркета.

– Ты… ты убьешь меня? – выдохнул он, и женщина снова хрипловато рассмеялась:

– А как ты думаешь? Ты уже мертв, Кирилл. Ты убил себя сам в тот день, когда застрелили Игоря. Хорошее вино, да? – Она кивнула на бутылку и снова уставилась в бледное до синевы лицо Валько, и тот вдруг захрипел, упал на пол, зарывшись лицом в мягкий ковер.

Валерия сперва растерялась, но потом, взяв себя в руки, опустилась на колени рядом с неподвижно лежащим телом и прижала два пальца к шее. Пульса не было. Посидев в оцепенении пару секунд, женщина собралась с мыслями, вытащила из сумочки платок и аккуратно вытерла бутылку и свой фужер. Бросив на мертвого Валько последний взгляд, Валерия направилась к двери, открыла ее и налетела на Настю, поднявшую руку к кнопке звонка. Обе вздрогнули, и Валерия, бывшая выше и сильнее, дернула секретаршу внутрь и захлопнула дверь.

– Зачем ты пришла сюда?! – зашипела Валерия, прижав Настю к стене.

– Я… я знаю… знаю, зачем вы здесь… – пробормотала девушка, неотрывно глядя на нее расширившимися от ужаса глазами.

– Что? – слегка опешила Валерия, но быстро справилась с собой.

– Вы… вы убили… его? – прошептала Настя, закрывая рот руками, и сползла по стене вниз.

– Успокойся! – приказала Валерия, садясь прямо на пол напротив нее. – Давай поговорим без истерик. Откуда ты узнала, что я буду здесь, и с чего ты взяла, что я могу его убить?

Секретарша перевела дыхание и проговорила, опустив голову:

– Я влезла в вашу квартиру, Наталья Андреевна… Вы забыли ключи в офисе, помните? Я сделала слепки и заказала дубликаты.

– Меня зовут Валерия, – поправила та. – Ты ведь это тоже знаешь, раз была в моей квартире? Объясни мне только – зачем тебе это было нужно?

– Я… только не смейтесь…

– Ну? – подстегнула Валерия. – У меня самолет через пять часов, я должна еще забрать кота.

– Я хотела написать детектив… – еле слышно призналась Настя. – Вы показались мне странной и загадочной. Сначала списала все на свою любовь к чтению и на богатую фантазию, но потом… Я просто не смогла удержаться, когда нашла ключи. Мне хотелось только взглянуть, как вы живете, честно! А потом я вспомнила, где видела мужчину с фотографии в вашей квартире. Это ведь Игорь Ивин, бывший компаньон Кирилла Сергеевича. Я его практически не знала – только устроилась в фирму, как его застрелили… Я только сопоставила факты…

Хриплый хохот женщины привел ее в замешательство, Настя даже слегка испугалась, но Валерия перестала смеяться так же неожиданно, как и начала, серьезно посмотрела на девушку и сказала:

– Мне, к счастью, не пришлось марать руки об этого подонка. Он умер сам – судя по всему, от испуга не выдержало сердце. Давай поможем друг другу. Ты никогда и ни при каких условиях не скажешь, что видела меня здесь и знала, кто я на самом деле, а я отдам тебе флэшку. На ней ты найдешь мой дневник, из которого вполне сможешь извлечь для себя что-то. Идет?

Настя молчала. С одной стороны, она стала невольной свидетельницей преступления, ведь Валько явно мертв, и Наталья-Валерия этого не скрывает. С другой… Настя узнала истинную причину преступления, и ее захлестнула волна отвращения к Кириллу.

– Уверяю тебя, что я не убивала его, – словно уловив ее мысли, проговорила Валерия. – Клянусь тебе моим погибшим мужем – я была готова, но мне не пришлось. Я принесла бутылку вина – но там не было яда, я даже не забираю ее с собой и не выливаю вино из своего бокала, потому что мне нечего опасаться. У меня есть пистолет… Но сейчас я выйду из квартиры и брошу его в реку. Ты можешь убедиться, что я не стреляла из него. На нем нет следов – как на теле Кирилла нет пулевых отверстий. Возьми. – Она порылась в сумке и сунула Насте в руку флэшку на длинном черном ремешке. – Можешь использовать как хочешь. Там нет ни слова о Валько и о том, что я собиралась сделать, но есть многое, что поможет тебе понять меня. Я ведь не хладнокровная убийца, Настя… у меня просто не осталось выбора.

– Мне ничего не нужно… Я вам верю. – Настя вдруг обняла сидевшую у противоположной стены женщину.

– Идем! – вскочила на ноги Валерия. – Идем, я хочу, чтобы ты убедилась, что Валько умер без моей помощи!

– Нет… нет! – в ужасе взвизгнула девушка, представив, что сейчас в соседней комнате она увидит труп, но бухгалтер не слушала, рывком поставила ее на ноги и потащила за собой в глубь квартиры.

– Смотри! – приказала она, чуть подтолкнув онемевшую от испуга Настю в гостиную, где на полу лежал мертвый Кирилл. – Видишь – он лежит на совершенно сухом ковре, там нет крови. Нет следов борьбы… Смотри! – Валерия вдруг схватила свой бокал и осушила его до дна. – Видишь? Если бы в нем был яд – разве я стала бы пить его? Разве стала бы подвергать себя опасности, когда все уже вот-вот закончится? Я не могла не отомстить ему, понимаешь? Мы с Игорем даже не успели толком пожениться, а этот упырь ради денег…

Валерия вдруг заплакала. Она рыдала навзрыд, закрыв руками лицо, совершенно не заботясь о том, что ее кто-то видит в минуту слабости. Пружина внутри ее, которая сжималась два года, неожиданно лопнула, и холодная и расчетливая Наталья уступила место мягкой и ранимой Лерочке.

Внезапно она посмотрела на Настю и тихо спросила:

– Твоя юбка… она… красная?

– Да… – растерянно ответила Настя. – А что?

– Я вижу… я снова вижу красное, – захлебываясь слезами, проговорила Валерия.

Год спустя

«Дорогая Настенька, огромное спасибо тебе за книжку. Ты большая умница, я читала не отрываясь и не могла поверить, что это ты написала. Ты настолько хорошо прочувствовала, так точно все описала, что у меня перед глазами снова встало мое прошлое. И мой Игорь… Жаль, что ты его плохо знала. Но вышел он у тебя именно таким, каким и был в жизни. Желаю тебе успехов, дорогая, а если сможешь, приезжай ко мне – отдохнешь, наберешься впечатлений. У нас сейчас просто замечательно, улицы еще не успели пропылиться, зелень свежая, все цветет и радует глаз. Знаешь, Настюша, а ведь май, оказывается, самый лучший весенний месяц, как я могла этого не замечать несколько лет? Словом, приезжай, сама все увидишь. Обнимаю тебя. Твоя Лера».

Нажав на «Отправить», женщина в белой широкополой шляпе и легком брючном костюме закрыла маленький ноутбук и потянулась к чашке с кофе. В небольшом парижском кафе было мало посетителей – стояло раннее утро. Но эта дама была здесь завсегдатаем, и обслуживающий персонал успел привыкнуть к ее ранним визитам и долгим посиделкам.

Рядом сразу возник официант:

– Мадам, ваш кофе остыл. Я принесу другой.

– Не нужно, Жак. Принеси мне лучше бокал вина.

– Красного? – уточнил юноша, и женщина улыбнулась:

– Ты же знаешь, я не пью другого.

Валерия Вербинина. Богиня весны

1

Ах, как хороша, как нежна, как упоительна весна – но вдвойне хороша она в прекрасном городе Париже. Вдоль бульваров каштаны распустили зеленые гривы, воздух пронизан золотом, и даже лошади, уносящие в сказочные дали какой-нибудь ладный, словно игрушечный экипаж, цокают копытами по-особому звонко. Всюду праздник – в беззаботном смехе детей, играющих в догонялки, в глазах кошек, которые щурятся на солнце, лежа на подоконниках, в оживленных лицах хорошеньких женщин. Даже угрюмый Рейно, в чьи обязанности входит поддерживать порядок на улице Риволи, где расположены очень богатые особняки, и тот преподнес мадемуазель Николетт, горничной из дома номер семь, букетик собственноручно сорванных цветов. И плутовка приняла подарок, даром что предметом ее мечтаний был вовсе не этот усатый брюнет с унылой физиономией язвенника, а слесарь Монливе, блондин и весельчак, который не так давно чинил в особняке замок. Но, в конце концов, мало ли что – вдруг слесарь, к примеру, окажется женатым, тогда и унылый полицейский на что-нибудь сгодится. Николетт была так создана, что не строила далекоидущих планов.

Только один человек в этот день оставался совершенно равнодушным к чарам весны и, похоже, даже не радовался ее приходу. Это был старый, седой слуга из малоприметного дома, затесавшегося среди дворцов аристократов и банкирских содержанок. Каждое утро Рейно видел, как слуга выходит на прогулку в сопровождении дряхлой собаки неопределенной породы с длиннющим пятнистым туловищем, смахивающим на колбасу. Лапы у собаки были короткие, как у таксы, в глазах застыла вселенская грусть, а уши свисали до самой земли. По словам Николетт, чем собака уродливей, тем она породистей, и это чудо природы, вероятно, считалось в собачьем царстве чем-то вроде принца крови; хотя Рейно для виду согласился с горничной, он все же не мог избавиться от ощущения, что эта колбаса на кривеньких ножках – не собака, а недоразумение. Вообще, по его мнению, и пес, и слуга были вполне под стать друг другу – оба старые, медлительные, неповоротливые и молчаливые. Вот и сейчас они неторопливо прошли мимо и, как обычно, углубились в парк, примыкавший вплотную к дому номер семь.

Парк был полон трепещущих солнечных лучей, детского смеха и женского говора. Одна или две старушки, сидя на скамейках, что-то с увлечением вязали, прочие женщины делали вид, что присматривают за детьми, но на деле обменивались последними сплетнями – какое платье сшила Берта на помолвку, когда выходит замуж Люсиль и как едва не разорился какой-то Франсуа, но все-таки не разорился, потому что успел получить наследство от тетки Сюзетты. Проходя мимо той, что с увлечением обсуждала с соседкой неведомого Франсуа, слуга вздохнул так громко, что собака с удивлением оглянулась на него. Женщины проводили старика сочувственным взглядом и вновь углубились в беседу об общих знакомых.

А слуга в сопровождении безмолвного пса продолжил свой путь, и чем дальше он уходил от беззаботных парижанок, тем печальнее становились его мысли. Он думал о том, как скверно быть стариком, на которого никто не обращает внимания, а если и обращает, то лишь для того, чтобы сразу же его забыть. Впрочем, так как он питал некоторую склонность к философии, то сразу же утешил себя, что быть старым и больным хуже, чем просто старым, а еще хуже – старым, больным и нищим. Собака трусила возле него, и ее длинные уши мотались из стороны в сторону. Старик поглядел на нее и подумал, что человеку приходится нелегко, а собаке, должно быть, совсем невмоготу, хотя этой еще повезло: недаром же ее хозяин – знаменитый ученый Мезондьё, который души в ней не чает. Правда, ученый скуповат, и ему, Антуану Валле, назначил гораздо меньше того, что полагается приличному слуге, но Антуан на него не в обиде. В конце концов, в его возрасте уже можно довольствоваться малым, да и хорошее место отыскать не так-то легко.

Пес вопросительно смотрел на своего спутника, слегка виляя хвостом. Антуан очнулся от размышлений и увидел, что они находятся уже у ограды, отделявшей сад дома номер семь от территории парка. Пора было возвращаться. Дом принадлежал какой-то богатой русской, которая жила здесь наездами, – не то княгине, не то княжне, если верить болтушке Николетт. Верный своей философии, Антуан подумал, что хорошо быть богатым русским, особенно если ты не слишком стар. Впрочем, княгиня и в самом деле была молода – слуга пару раз видел ее издали. Он со вздохом поглядел на закрытые окна и повернулся, чтобы уйти, но тут откуда-то из глубины дома донесся мягкий фортепианный аккорд, и слуга замер на месте. Ему показалось, что он знает эту мелодию, но никак не мог вспомнить, кто ее автор.

В следующее мгновение окно во втором этаже распахнулось, из него вылетел какой-то предмет и упал к ногам Антуана, стоявшего за оградой. Фортепиано умолкло, заглушенное взрывом беспечного смеха, а окно закрылось так же быстро, как и отворилось.

Антуан в изумлении покосился на собаку, словно только она могла втолковать ему, что происходит, но, разумеется, никакого объяснения не получил. По привычке вздохнув, слуга наклонился и подобрал неведомый предмет, оказавшийся мешочком из довольно плотной ткани. Запустив руку внутрь, Антуан вытащил из него несколько колец с крупными камнями и ожерелье, сверкающее яркими рубинами.

Тут философия начисто отказала Антуану, зато включился здравый смысл. И здравый смысл весьма кстати шепнул ему, что ожерелья не бросают куда попало, что ожерелья с настоящими рубинами вообще не бросают, особенно из окон, даже самые эксцентричные и самые что ни на есть богатые русские и что, если вдуматься, все происходящее выглядит довольно-таки подозрительно.

Неизвестно, какие именно выводы сделал Антуан, зато доподлинно известно, что пять минут спустя полицейский Рейно видел, как неповоротливый обычно старик непривычно быстрым шагом возвращается домой, держа одну руку в кармане сюртука. Возле слуги бежал, пыхтя от напряжения, верный пес.

2

Дзззззыыынь!

Давно известно, что неожиданный звонок в дверь производит совершенно разное действие на людей, у которых совесть нечиста, и на тех, которым нечего скрывать. Если первые бледнеют, краснеют и стремятся делать вид, что их нет дома, то вторые пожимают плечами, разводят руками и спрашивают у своей половины (двадцать лет совместной жизни, полгода любви, девятнадцать с половиной взаимного безразличия, трое детей, один от соседа напротив – не считая того, что от дочери консьержки, но об этом жене знать не обязательно, так же как и мужу о соседе).

– Мари! Это случаем не твоя маман? А то я вспомнил, что уже давно не уезжал за город проветриться.

– Обойдешься! – с типично парижским шикарным презрением отвечает супруга. – Наверняка этот твой папа, который уже спустил все свои деньги в карты и теперь хочет спустить наши! Ты как хочешь, а я считаю, что ему у нас делать нечего! Если хочет отобедать, пусть идет в ресторан!

– Ну, нехорошо как-то, – сомневается супруг, – и потом, он же мой отец, что скажут соседи?

Жене отлично известно, что соседи – к примеру, сосед напротив – ничего не скажут, а если и скажут, никакого значения это иметь не будет. Но страх перед общественным мнением делает свое дело, и она поджимает губы, меж тем как муж велит служанке – неповоротливой, как все служанки, – открыть дверь.

За дверью и в самом деле обнаруживается шестидесятилетний папа́, сияющий, как фальшивая монета, с белым цветком в петлице. Папа обнимает сына, пропускает мимо ушей слова невестки о том, что у них ну прямо совсем нечего есть и Аннетта до сих пор не ходила за провизией, и сообщает, что он женится на вдове генерала такого-то, имеющей годовую ренту в десять тысяч полновесных золотых франков.

Сын бледнеет, невестка краснеет, а счастливый жених добавляет, что не смеет больше их беспокоить, и вообще, они с женой сразу же после венчания укатят в Монте-Карло, где будут вдвоем в счастье и согласии просаживать состояние покойного генерала. Но сына с супругой они будут рады у себя видеть, при условии, что те не будут занимать деньги и вообще являться с визитами слишком часто.

…Ах, отчего у Антуана нет супруги и трех законных детей, пусть даже один из них от соседа напротив? Тогда бы он не вздрагивал, заслышав проклятый звонок, и не съеживался, делая вид, что его нет дома, в то время как его сердце стучит так громко, что его наверняка слышно на том конце улицы Риволи!

– Полиция! – донесся с той стороны двери начальственный голос. – Немедленно отворите!

И он пошел, шаркая ногами и горбясь, и отворил дверь.

За нею обнаружился складный светловолосый господин с проницательными глазами, какие и подобает иметь настоящему полицейскому при исполнении служебных обязанностей. Увидев эти серые неприятные глаза, Антуан съежился еще больше.

– Это дом Фредерика Мезондьё? – осведомился молодой полицейский, прямо-таки сжигая слугу взором.

Еле слышным голосом Антуан подтвердил, что это именно так.

– Ваше имя и звание? – безжалостным казенным тоном продолжал полицейский. Как-то незаметно он просочился в дом и теперь наступал на Антуана, который пятился от него к двери гостиной.

– Антуан Валле, – пробормотал старик, угасая. – Я… я слуга. Господин Мезондьё сейчас в Египте на раскопках. Он… он ученый.

Господин полицейский соблаговолил слегка притушить свой смертоносный взор.

– Мне известно, кто такой господин Мезондьё, – сухо промолвил он. – И разумеется, я в курсе его заслуг перед Францией.

Судя по его интонации, если бы не эти неоспоримые заслуги, господин Мезондьё заслуживал по меньшей мере немедленной казни через замуровывание заживо в египетский саркофаг. Однако Антуан сделал попытку улыбнуться.

– Простите, месье, но чему мы обязаны чести…

– Мы? – тотчас же подхватил въедливый тип. – Значит, вы в доме не один?

– Нет, – честно ответил Антуан и показал на пса, который стоял на пороге гостиной, с любопытством глядя на незваного гостя. – Есть еще Сарданапал. – Господин полицейский озадаченно нахмурился, и слуга поспешно пояснил: – Так его назвал господин Мезондьё.

И тут случилось невероятное: господин полицейский улыбнулся.

…Он улыбнулся, и Антуан почувствовал, как у него отлегло от сердца.

– Любопытная у вас тут компания, я погляжу, – уронил полицейский. – Кстати, что вам известно о княжне Орловой?

Это было вовсе не «кстати», и слуга отлично понял, что скрывается за этим вопросом.

– Почти ничего, – ответил он, не погрешив против истины. – Кажется… то есть я почти уверен, что она живет где-то неподалеку.

– Так оно и есть, – подтвердил полицейский. – Княжна Мари Орлова, русская… богатая дама, между прочим… А проживает она в доме номер семь по улице Риволи.

И он вновь предпринял попытку испепелить Антуана своим убийственным взором, но на сей раз старик даже ухом не повел. Ибо самые смертоносные взгляды обладают способностью терять свою силу при слишком частом применении.

– Разумеется, вы ее не знаете, – добавил полицейский.

– Боюсь, – дипломатично ответил старый слуга, – что мы вращаемся в разных кругах.

– Ну да, ну да, – протянул полицейский, и взгляд его сделался еще более колючим. – А об Огюстене Бернаре вам что-нибудь известно?

– О ком? – искренне изумился Антуан.

– Огюстен Бернар – знаменитый вор, – пояснил полицейский. – Несколько раз мы выходили на его след, но нам пока не удается его поймать. Неужели вы не читали о нем в газетах?

– Э… – пробормотал Антуан в замешательстве, – дело в том, что месье Мезондьё… не слишком поощряет… Я хочу сказать, современность его интересует меньше, чем…

– Ясно, – вздохнул полицейский. – Так вот, сегодня Огюстен Бернар пытался ограбить княжну Орлову.

– О боже! – воскликнул Антуан и на всякий случай побледнел.

– Но ему это не удалось, – продолжал его собеседник, – потому что ему в этом помешали. Вы!

– Я? – пролепетал старик. – Но как я мог…

– Все очень просто, – отозвался полицейский. – Огюстен Бернар проник в дом – как мы полагаем, под видом слесаря Монливе, которого вызвали чинить замок. Он запомнил расположение комнат, втерся в доверие к горничной Николетт и испортил другой замок. Дальше все просто: его снова вызывают, он отвлекает горничную, крадет драгоценности княжны и выбрасывает их в окно, рассчитывая подобрать их после того, как выйдет из дома. К несчастью, он не заметил человека, который прятался за оградой.

– Я не прятался! – возмутился Антуан. – Я слушал му…

И он умолк, поняв, что выдал себя с головой, с потрохами и прочими органами.

– Дорогой, дорогой господин Валле, – с бесконечно презрительной жалостью промолвил полицейский. – К чему все это? Вы же видите, я все знаю. Одного моего слова будет достаточно, чтобы вы оказались в тюрьме, откуда вам не выбраться до конца ваших дней. Вы старый человек, и я полагал, что вы окажетесь умнее. К чему вам эти украшения? Вы не знаете ни скупщиков краденого, ни ювелиров, которые согласятся взять их у вас и не выдадут вас полиции. Отдайте их мне, и мы разойдемся по-хорошему. Потому что, дорогой месье, – добавил он вкрадчиво, – мы можем разойтись и по-плохому. Но плохо от этого будет только вам.

Пес, откликающийся на имя Сарданапал, шумно вздохнул и опустил голову. Антуан беспомощно поглядел на него. Что, в самом деле, старик мог сказать этому молодому полицейскому?

– Я хотел вернуть эти украшения, – пробормотал Антуан. – Я вовсе не собирался…

Полицейский нетерпеливо кивнул:

– Разумеется, разумеется. Вы вернете драгоценности мне, а я отдам их хозяйке. Потому что, скажу вам по секрету, сегодня у меня еще много дел. Так где они?

Антуан с тоской поглядел на Сарданапала, как будто именно пес выдал его, и шагнул в гостиную. Полицейский остановился на пороге. Из-под стопки книг, которые были как попало навалены повсюду, старый слуга вытащил мешочек с драгоценностями и нерешительно повернулся к полицейскому.

– Я бы только… – начал Антуан неуверенно. – Не надо говорить, что я их брал, хорошо? Ведь я же ничего… Я только нашел…

Полицейский вздохнул и забрал мешочек из его цепких старческих пальцев, которые никак не хотели отпускать неожиданное сокровище.

– Я и понятия не имел, что их украли… – пролепетал Антуан и угас.

Сарданапал покосился на солнечный луч, падавший сквозь пыльное стекло, и чихнул. Полицейский спрятал драгоценности и сухо улыбнулся.

– Разумеется, вы никак не могли об этом догадаться, – сказал он. – До свидания, месье Валле. И в следующий раз, если под ноги вам упадет неожиданное сокровище, будьте поосторожнее. Мало ли кому оно принадлежит.

Он кивнул совершенно раздавленному Антуану, осторожно переступил через Сарданапала, стоявшего на пороге и вилявшего хвостом, и двинулся к выходу. Шаркая ногами, слуга проследовал за ним и запер дверь.

Полицейский вышел на улицу, поправил шляпу и приосанился. Дальнейшие его действия, вероятно, слегка озадачили бы Антуана, если бы тому вздумалось следить за незваным гостем. Меж тем тот двинулся не к дому номер семь, где хозяйка украденных украшений второй час оплакивала пропажу, а в совершенно противоположном направлении. Однако точности ради следует заметить, что далеко посетитель Антуана Валле все равно не ушел.

Возле перекрестка с полицейским поравнялся фиакр – невзрачный, обшарпанный, с разбитым фонарем. Экипаж остановился возле тротуара, а затем случилось нечто совершенно неожиданное. Средь бела дня полицейский увидел разом все звезды, но причиной тому была вовсе не аномалия астрономического порядка, а чей-то крепкий кулак, с размаху въехавший ему в челюсть. Дело, впрочем, не ограничилось омерзительным и перечащим закону рукоприкладством, ибо через минуту прохожие могли наблюдать, как какие-то личности весьма подозрительного вида затаскивают в экипаж светловолосого молодого человека, причем последний сопротивляется изо всех сил. Полицейскому, который стал жертвой нападения, почти удалось вырваться, но тут какой-то угрюмый тип схватил его за воротник и швырнул внутрь, после чего захлопнул дверцу. Изнутри некоторое время доносились звуки борьбы, но в конце концов они стихли. Очевидно, банда, схватившая излишне ретивого стража закона, сумела заставить его замолчать, и методы, которыми она действовала, не оставляли никаких сомнений в ее намерениях.

3

– Так я и знала, – произнес укоризненный женский голос. – Это опять вы!

Полицейский, которого угрюмый тип с размаху бросил на пол, осторожно поднял глаза. Сначала он увидел туфельки темно-розового цвета с бантами в золотую крапинку, затем подол светлого платья, расшитого розовым и сиреневым, потом маленькую ручку, которая сердито стиснула веер слоновой кости. Взор полицейского поднялся выше, еще выше – и наконец достиг лица. Оно принадлежало хорошенькой белокурой молодой даме с карими глазами, которые то ли от солнца, то ли от весеннего воздуха казались в это мгновение почти золотыми. За спиной дамы виднелись очертания фортепьяно. На пюпитре стояли растрепанные ноты. Кроме дамы, в комнате находились еще трое – растерянный дворецкий, полицейский Рейно, тот самый, который столь нелюбезно приволок сюда своего коллегу, и еще одна дама лет двадцати пяти в голубом платье, сидевшая на софе. За дверями кто-то всхлипывал и сморкался.

– Слесарь Монливе, – уронила дама в пространство. – Вы меня поражаете, Валевский! Мне всегда казалось, что ваша специальность – вскрывать замки, но уж никак не чинить их.

Лжеполицейский, он же пан Валевский, подданный российского императора, он же Васнецов, он же Красовский, он же Дюмурье плюс десятка полтора других имен, мрачно покосился на нее.

– Должен признаться, сударыня, я просто сражен, – объявил он на чистейшем русском. – Вы всюду следуете за мной, как верная жена! Куда бы я ни поехал, я непременно натыкаюсь на вас!

– Ну, если я и следую за вами, – парировала белокурая дама, – то уж в верности вы меня точно не заподозрите!

Валевский растерянно моргнул. Ах, ведь не зря же про баронессу Корф говорят, что она за словом в карман не лезет! Но до чего же неприятно, что именно баронесса, в чьих сыщицких талантах он уже не раз имел несчастье убедиться, вновь оказалась на его пути!

– Я не понимаю, Амалия, – беспомощно промолвила дама в голубом. – Ты что же, знакома с этим господином?

– О да, Мари, – сказала Амалия. – Это господин Валевский, авантюрист и проходимец, каких поискать. Кроме того, он польский патриот и большой поклонник Наполеона, в честь сына которого и взял себе имя[2]. Помимо всего прочего, у господина Валевского есть особый талант – сколько его ни сажали в тюрьму, он всякий раз сбегал оттуда. Господин Валевский! Полагаю, вы уже знакомы с княжной Орловой?

– Совершенно верно, – кротко подтвердил пленник, поднимаясь на ноги и трогая распухшую скулу.

– А я-то думала, что он слесарь, – проговорила княжна удрученно. – А он, оказывается, вместе с Николеттой захотел ограбить меня!

За дверью отозвались громким плачем.

– Николетта тут ни при чем, – хладнокровно возразил Валевский. – Не в моих привычках делиться, знаете ли. И вообще, если бы госпожа баронесса не наведалась к вам с визитом, вы бы никогда меня не нашли.

– Мы с Мари давние знакомые[3], – отозвалась Амалия с улыбкой. – Кроме того, я не верю в случайности. Когда в доме происходит ограбление, а незадолго до этого в нем было постороннее лицо, чинившее замки, я сразу же начинаю подозревать его… А когда я увидела неподалеку ваше честное открытое лицо, у меня отпали последние сомнения. Где драгоценности?

– Откуда мне знать? – отозвался ее собеседник. И вслед за тем с непостижимой быстротой ринулся к окну.

Всхлипнуло и развалилось на части стекло, ахнул дворецкий, закричала княжна Орлова, – но Рейно успел в последний момент ухватить супостата за сюртук и втащил его обратно в комнату. Амалия укоризненно покачала головой.

– Обыщите его, – велела она Рейно.

И как ни упирался Валевский, но мешочек с драгоценностями был у него изъят и передан княжне.

– Разрешите, я позабочусь о нем, сударыня? – мягко спросил Рейно. Не то чтобы он страдал излишним служебным рвением – просто ему совсем не нравился этот тип, из-за которого Николетту, честнейшую девушку, заподозрили в воровстве. И Рейно, злопамятный, как все язвенники, решил, что просто так он этого блондину не спустит.

– Разрешаю, – ответила Амалия после паузы. – Только заприте его понадежней. Надолго это, конечно, не поможет, потому что он опять сбежит, но все-таки постарайтесь.

Рейно кивнул и покрепче ухватил Валевского за руку, чтобы не дать тому возможности вновь попытаться прыгнуть в окно или еще куда-нибудь, но внезапно в беседу вмешалась княжна Орлова:

– Амалия!

– В чем дело? – насторожилась баронесса.

– Это не мои украшения! Амалия, это совсем не они! Это не жемчуг, то есть не настоящий жемчуг… и не мое ожерелье с рубинами! Это дешевая бижутерия из большого магазина! Боже мой, Амалия, он обманул нас!

Баронесса обернулась к Валевскому, намереваясь потребовать у него объяснений, но изумление, написанное на лице вора, лучше всяких слов говорило, что он тут ни при чем. Валевский перевел взгляд с расстроенного лица княжны на стеклянные бусы, лежавшие перед ней на столике, и неожиданно разразился беззаботным мальчишеским смехом.

– Чертов старик! – проговорил он в перерывах между приступами хохота. – Такой тихоня с виду и все-таки провел меня! Ну надо же! И ведь кто бы мог подумать, в самом деле!

– Что за старик? – уже сердито спросила Амалия. – И имейте в виду, Валевский, вам придется рассказать мне все!

4

Дзззыыынннь! Дзыынннь!

– Наверняка он уже скрылся с драгоценностями, сударыня, – прошептал Рейно. – Если ему удалось обвести вокруг пальца даже такого, как этот Валевский… – Он поморщился, как от боли, и с удвоенной силой вцепился в звонок, который возмущенно взвизгнул и умолк. Сколько ни дергал Рейно, звонок больше не подавал признаков жизни.

Изнутри донесся сердитый собачий лай.

– Кто-то идет, – внезапно сказала Амалия.

Рейно приосанился и стиснул в руке полицейский свисток, чтобы в случае чего звать подкрепление. Свободной рукой он несколько раз стукнул по двери, чтобы поторопить слугу.

– Боже мой, ну что такое, в самом деле… – С этими словами человек, находящийся внутри дома, открыл дверь.

Полицейский озадаченно моргнул. Стоявший на пороге оказался вовсе не Антуаном Валле. Это был господин выше его, шире в плечах, а главное – гораздо моложе, лет сорока или около того. Он заметил Амалию, приосанился и поправил очки.

– Прошу прощения, сударыня, но слуга, как нарочно, куда-то запропастился, так что мне пришлось самому открывать дверь… кхм! С кем имею честь говорить?

– Простите, месье, но кто вы такой? – спросил Рейно, в котором полицейская настороженность взяла верх.

Господин, казалось, сильно изумился.

– Однако! Вы битых полчаса звоните в дверь, не зная, кто вам нужен?

– Нам нужен Антуан Валле, – коротко ответил Рейно.

Господин покосился на его униформу и, судя по всему, решил, что дальнейший разговор будет куда более уместен в помещении. Он пошире отворил дверь и жестом пригласил полицейского и его спутницу войти.

– Прошу, сударыня, и вы, месье… Не знаю, что там натворил Антуан, но искренне надеюсь, что недоразумение скоро разъяснится.

Вслед за Рейно Амалия вошла в гостиную, которая больше походила на библиотеку или чуланчик в каком-нибудь музее – столько в ней было книг, гравюр и различных предметов старины. Посреди гостиной стояли два больших чемодана, возле которых блуждала смешная собака с туловищем, похожим на колбасу.

– Мои извинения, но я только что приехал… буквально с четверть часа тому назад, а Антуана почему-то не оказалось дома. – Господин говорил и одновременно убирал чемоданы, после чего принялся освобождать кресло от стопок книг. – Сарданапал, не мешай!

– Сарданапал? – удивленно переспросила Амалия.

Господин улыбнулся.

– Да, так зовут мою собаку. Я Фредерик Мезондьё, – пояснил он. – Хозяин этого дома. Возможно, вам доводилось слышать обо мне. – И он с надеждой покосился на Амалию.

– Баронесса Амалия Корф, – представилась молодая женщина. – Кажется, вы занимались раскопками в Италии?

– О, Италия, Древний Рим – это в прошлом, – отмахнулся Мезондьё. – Теперь я живу одним Египтом. Там необъятное поле для исследований, в отличие от Италии, в которой не копался только ленивый. Представьте себе…

– Вы не знаете, где мы можем отыскать Антуана Валле? – напрямик спросил Рейно, которому заранее наскучили археологические тонкости.

– Хотел бы я знать, – пожал плечами ученый. – Я нанял его, чтобы он ухаживал за моей собакой, пока я занимаюсь исследованиями в Египте. Все-таки Сарданапал слишком стар и может не выдержать поездку со мной. – Он сел на диван, и собака тотчас же подошла и преданно улеглась у ног. – А в чем дело, собственно? Неужели Антуан совершил что-то… противозаконное?

– К сожалению, – ответила Амалия. – Он украл драгоценности у моей подруги, княжны Орловой.

Ученый всплеснул руками.

– Быть не может! – вырвалось у него. – Помилуйте, но это же совершенно безобидный старик! Как он мог?..

– И тем не менее он это сделал, – отозвалась Амалия и рассказала, как известный вор Валевский проник в особняк под видом слесаря, чтобы украсть драгоценности, и выбросил их в окно, рассчитывая позже подобрать. Однако Валевскому не повезло, потому что драгоценности упали к ногам Антуана, который выгуливал собаку. После чего Антуан подменил их, обвел вокруг пальца знаменитого грабителя, как младенца, и, судя по всему, скрылся в неизвестном направлении.

– Нет, это поразительно, просто поразительно! – вскричал Мезондьё. – Простите, сударыня, но я… Мне надо проверить, не прихватил ли он с собой чего-нибудь из моего добра. А ведь с виду такой скромный человек!

Он заметался по комнате, выдвигая и задвигая ящики.

– Так, папирус… средневековый манускрипт… на месте… и шкатулка… Слава богу! Похоже, у меня он ничего не взял.

– Нам нужно узнать об этом Валле как можно больше, – вмешался Рейно. – Как вы его наняли? У вас остались его рекомендации?

– Да, разумеется! – вскинулся ученый. Он подошел к секретеру и стал выдвигать и задвигать ящики. – Прекрасные рекомендации… одна от графа, другая от почтенной вдовы… где же они? – Он в недоумении остановился.

– Что такое? – спросила Амалия.

– Их нет! – сердито воскликнул ученый. – Я же прекрасно помню, они лежали сверху… Кроме того, в этом ящике я хранил несколько золотых монет, которые привез с раскопок… они тоже исчезли.

Рейно вздохнул.

– Значит, он забрал рекомендации, потому что они могли привести к нему, а заодно прихватил и монеты, – подытожил он. – Вы не помните, от кого были его рекомендации?

– Вы полагаете, меня интересуют такие мелочи? – высокомерно осведомился ученый, поправляя очки. – Я нанял его, потому что он согласился на жалованье, которое я готов был платить. Может быть, оно было не слишком… гм… значительным, но все же… Мои монеты! – Он сокрушенно покачал головой. – Согласен, я платил мало, но разве это повод, чтобы обворовывать меня? – Он сурово поглядел на собаку. – А ты, Сарданапал! Как ты мог позволить, чтобы меня обокрали! Ты должен был задержать его, слышишь?

Сарданапал зевнул и отвернулся.

– Мне придется искать нового слугу, – сердито продолжал Мезондьё. – Ох уж эти слуги, вечно они норовят содрать с хозяев побольше, а работать как можно меньше… Мучение, честное слово! – И он поник головой. – Придется осмотреть и остальные комнаты. Мало ли что он мог с собой унести…

– Но вы хоть что-то помните о нем? – настаивала Амалия. – Место, где он родился, или как зовут его жену, или…

– Он не женат, насколько я помню, – отозвался ученый. – А откуда он родом… Сам он вроде бы упоминал, что из Бордо. Хотя, может быть, это была Бретань. Я не запоминаю такие подробности, право! Интересно, а те монеты, которые я нашел в Помпее, он тоже с собой прихватил? Хотя вряд ли они могли его заинтересовать, они серебряные…

Ученый нырнул в шкаф, заставленный бронзовыми фигурками и коробками с какой-то рухлядью. Амалия и Рейно обменялись выразительными взглядами.

– Если нам потребуются ваши показания… – начал Рейно, поднимаясь с места.

– О да, непременно! – подтвердил Мезондьё. – Я еще напишу заявление по поводу монет… однако! Я-то думал, Антуан их унес, а они, оказывается, здесь! Получается, он их не брал! Сарданапал, это, наверное, ты ему помешал? Умница!

Он весь сиял от радости. Сарданапал положил голову на лапы и, казалось, задремал.

– Мое почтение, – буркнул Рейно и двинулся к двери, но неловко взмахнул рукой и опрокинул одну из статуэток, которая стояла на комоде. Однако прежде, чем фигурка коснулась пола, Амалия каким-то непостижимым образом успела подхватить ее. Подоспевший Мезондьё осторожно водрузил статуэтку обратно на комод.

– Извините, профессор, – проговорил полицейский. По правде говоря, он желал как можно скорее убраться из этого странного дома.

– Любопытная статуэтка, – заметила Амалия, кивая на фигурку. – Что это у нее на одежде – цветы?

– Да, – важно подтвердил ученый, поправляя очки. – Это Церера, римская богиня весны.

– Ах, ну да, конечно же, – вежливо промолвила Амалия. – Всего доброго, месье. Если вы что-нибудь услышите об Антуане Валле, прошу вас, дайте нам знать.

Мезондьё заверил их, что он ничего в жизни не желает так, как помочь родной полиции найти преступника, который втерся к нему в доверие. И ведь подумать только, у этого Валле был такой скромный вид!

– Ну, внешность часто бывает обманчива, профессор, – ответила Амалия, улыбаясь каким-то своим потайным мыслям. – До свидания, месье Мезондьё.

Сарданапал, приоткрыв глаза, смотрел, как Амалия уходит вместе с Рейно – изящная, стройная, гибкая. Но еще долго в комнате чувствовался тонкий запах ее духов.

5

– Поезд на Лион отходит через пять минут! Пять минут до отправки поезда на Лион, дамы и господа! Прошу вас занять свои места!

Пять минут…

Он сложил газету, окинул взглядом попутчиков. Ни одного интересного лица. Достал часы из жилетного кармана, взглянул.

Уже три минуты.

Пар, сутолока, локомотив готов тронуться с места, кондуктор ходит вдоль вагонов, озабоченно косясь на вокзальные часы.

– Поезд отправляется! Сударыня, поезд отправляется!

…Пожалуй, больше всего на свете он любил это мгновение – когда состав, кряхтя, отправляется в путь. Сначала вздрагивают вагоны, потом медленно начинает уплывать назад здание вокзала, потом…

Перестук колес, поля, равнины, мосты.

Новые города.

Свобода.

А ведь еще его дедушка и бабушка не знали, что такое железная дорога. «Отличная все-таки вещь этот технический прогресс», – смутно подумал он, разворачивая очередную газету.

Политика. Русский царь заявил… а германский канцлер… а австрийский император…

Скучно.

Он хотел сложить газету – и внезапно услышал возле себя чье-то тяжелое дыхание. Это была не то одышка, не то сопение, которое издавало довольно неповоротливое и крупное – во всяком случае, для особей своего рода – существо. И помимо всего прочего, он отлично знал, кто именно мог так дышать.

Но это совершенно невозможно!

Тем не менее он медленно, очень медленно опустил глаза – и увидел возле своего ботинка черный нос, свисающие до пола уши и пятнистое туловище на странно коротких лапах.

– Добрый день, месье, – сказала Амалия Корф.

После чего села рядом, не отпуская поводок.

– Простите, сударыня, мы знакомы? – пролепетал ее сосед.

Это был молодой брюнет самой обыкновенной, самой неприметной внешности, словно нарочно созданной для того, чтобы ее обладателю было легче затеряться в толпе. Не красавец и не урод, роста не высокого и не низкого, словом, человек, каких при желании можно найти в одном только Париже десятки тысяч, если не сотни.

– Я полагаю, да, месье Бернар, – ответила Амалия. – Вы ведь Огюстен Бернар, не так ли?

Брюнет ничего не сказал, но слегка отодвинулся от нее к окну. Сарданапал шумно вздохнул и улегся у ног Амалии.

– Мне кажется, мы все-таки незнакомы. – Брюнет улыбнулся, одновременно бросив быстрый взгляд в сторону прохода.

– Как Антуана Валле я вряд ли имела честь вас знать, – задумчиво уронила Амалия. – Но зато как Фредерик Мезондьё вы успели произвести на меня впечатление. Не стоило вам бросать собаку – в конце концов именно она помогла мне найти вас. Вы отлично умеете запутывать следы, но животное с таким тонким нюхом не обманешь.

– Ах, черт! – пробормотал лжеученый, он же лжеслуга. – Только не надо возводить на меня напраслину, сударыня. Я никого не бросал, я оставил собаке достаточно еды, а завтра вернулся бы болван Мезондьё, он бы позаботился о Сарданапале.

– Вы чертовски предусмотрительны, – заметила Амалия. – Так и должно быть, впрочем. Итак, как все было? Вы решили присмотреться к особняку моей подруги и с этой целью устроились слугой к ученому, который жил на той же улице?

– В общем, да, – подтвердил Бернар. – Кто станет подозревать неповоротливого старика со старой собакой, даже если он по полчаса торчит возле одного и того же особняка?

– Но пока вы бродили вокруг да около, господин Валевский, известный своим решительным нравом, опередил вас, – усмехнулась Амалия. – Однако и тут вам повезло. Выбрасывая драгоценности из окна, он не заметил вас, что и немудрено. Полагаю, вы все-таки старались, чтобы из особняка вас не заметили.

– Да, в какой-то мере мне повезло, – согласился Бернар. – Однако это везение, как понимаете, создало для меня некоторые неудобства.

– Почему вы не бежали с драгоценностями сразу же? – спросила Амалия.

Огюстен Бернар пожал плечами:

– Я не мог бросить собаку. Надо было купить ей еды про запас и… И потом, мне в голову пришел отличный фокус. Я не сомневался, что вор явится ко мне гораздо раньше полиции.

– А когда к вам слишком быстро пришла настоящая полиция, вы перегримировались и изобразили рассеянного ученого, – подхватила Амалия. – Чемоданы, которые вы собирали, вы выдали за чемоданы человека, который только что вернулся из путешествия. Ничего не скажу, ловко придумано.

– И все-таки вы обо всем догадались, – усмехнулся Бернар, не переставая зорко следить за Амалией. – Получается, я где-то допустил ошибку?

– Да. К примеру, вы сказали, что платили слуге мало. Однако настоящий скряга никогда не считает, что кому-то недоплачивает. Напротив, он думает, что это в порядке вещей. Затем вы заявили, что только что вернулись из Египта, но для человека, который приехал из жаркой страны, у вас слишком бледная кожа.

– Ах, черт, – пробормотал расстроенный Бернар, – об этом я не успел подумать! Ладно, в следующий раз учту.

– Даже если бы вы это учли заранее, – отозвалась Амалия, – я бы все равно поняла, что вы вовсе не Мезондьё.

– Это почему? – насупился вор.

– Из-за Цереры. Вы сказали, что Церера – богиня весны у древних римлян. На самом деле она богиня земледелия. Богиню весны зовут Флора. Как мог такой крупный ученый, как Мезондьё, не знать элементарных вещей?

– Сдаюсь, – вздохнул Огюстен. Странно, но почему-то теперь, когда все разъяснилось, он уже не боялся этой красивой, загадочной и, как он только что понял, непростительно умной дамы. – Но у меня есть смягчающее обстоятельство: мне пришлось действовать экспромтом. Пари держу, что Рейно, к примеру, ничего не заподозрил.

– Что говорить о Рейно, если вы даже Валевского сумели провести! Но учтите, он обидчивый малый и наверняка попытается вам отомстить.

– А Бернар? – внезапно спросил мошенник. – Кто вам сказал, что это был именно я? Или вы решили, что никому другому это и в голову прийти не могло?

– О нет, – пренебрежительно отозвалась Амалия. – Не обольщайтесь, сударь, но сама проделка довольно заурядная. Просто Валевский, передавая свой разговор с вами, упомянул, что вы вздрогнули и переменились в лице, когда он назвал имя Бернара. Он-то не обратил внимания на этот факт, ну а я обратила. Кроме того, по поводу вашего замечательного грима я вспомнила, что Огюстен Бернар когда-то был актером в провинции.

– И не только, – улыбнулся Огюстен. – Я еще и в цирке выступал.

– Ну да, ну да, – кивнула Амалия. – Поэтому вам не составило труда казаться то выше, то ниже. Достаточно было лишь двигаться сгорбясь, как старик, или, наоборот, держаться прямо, расправив плечи. Да и очки, конечно, сильно меняют лицо. А теперь отдайте мне драгоценности.

– У меня их нет. – И вор улыбнулся еще шире.

– Месье Бернар, – сказала Амалия спокойно, – я надеюсь, вы не думаете, что я для того выслеживала вас, чтобы прокатиться в вашем обществе до Лиона. Моя подруга очень дорожит этими вещами, это фамильные драгоценности, которые передаются в ее семье из поколения в поколение. И вы мне их вернете.

– Боюсь, это невозможно, – отозвался Огюстен. – Я же сказал: у меня их нет. Больше нет.

Молодая женщина вздохнула.

– Вы их продали? – без гнева, без раздражения, совершенно будничным тоном спросила она.

– Ну да, – лучась улыбкой, подтвердил Бернар. – Ваш знакомый, этот Валевский, так меня напугал, что мне не найти нужных скупщиков, что я поторопился избавиться от вещичек еще в Париже. Не повезло вам, сударыня. Столько труда – и все напрасно!

– Ну, это вряд ли, – отозвалась Амалия. – Во-первых, я сумела задержать вас и уже дала знать кому надо, так что на первой же станции вас арестуют. А во-вторых, драгоценности у меня.

– То есть как? – спросил ошеломленный Огюстен.

– Ну вы же не думаете, что я четверть часа беседовала тут с вами лишь для того, чтобы помочь вам уяснить ваши промахи? – спросила Амалия, и взор ее полыхнул золотом.

Огюстен некоторое время смотрел на нее, словно не понимая, на каком он свете, затем схватился за внутренний карман – и испустил слабый стон, поняв, что тот пуст.

– Видите ли, – снисходительно пояснила Амалия, – вы не первый вор, с которым я общаюсь, и поневоле мне пришлось перенять кое-что из вашего профессионального арсенала. А так – ничего особенного, обыкновенная ловкость рук. Кстати, это, случаем, не ваши часы?

И она задорно качнула в воздухе теми самыми часами, которые – Огюстен был готов поклясться – всего несколько минут назад мирно лежали в его жилетном кармане.

Вор тяжело вздохнул и вскинул вверх руки.

– Сдаюсь, – объявил он. – Вы меня переиграли вчистую. Как ловко вы обо всем догадались – просто потрясающе. Нет, в самом деле! Я горжусь, что именно вы поймали меня. Хотя на самом деле…

И в следующее мгновение он вскочил с места и, метнувшись мимо Амалии в проход, с невероятной быстротой бросился прочь.

– Бернар! – крикнула баронесса. – Вам все равно не уйти!

Она хотела подняться, но оказалось, что неповоротливый Сарданапал запутал свой поводок вокруг ее ног. Собака мирно дремала.

– Сарданапал, – сердито проговорила Амалия, распутывая поводок, – знаешь, кто ты такой? Ты предатель!

Пес приоткрыл один глаз и протестующе гавкнул.

– Я понимаю, он о тебе заботился, – горячилась Амалия, возясь с последней петлей, – но он же преступник, пойми! А ты – сообщник преступника!

Сарданапал в ответ только зевнул и устроился поудобнее, всем своим видом выражая снисходительное презрение к этим смешным людям, которые вечно устраивают переполох из-за каких-то пустяков.

Драгоценное время было безнадежно упущено. «Неужели уйдет? Да нет, из поезда некуда деваться… Или он попытается спрыгнуть на ходу?»

Амалия выбежала из вагона на открытую площадку для курильщиков, которая моталась из стороны в сторону. В который раз недобрым словом помянув про себя моду, предписывающую женщинам носить такие неудобные и непрактичные наряды, Амалия стала со всеми предосторожностями перебираться на площадку идущего впереди вагона, когда услышала чей-то веселый голос:

– Госпожа баронесса!

Подняв глаза, Амалия увидела поезд, который шел по параллельному пути в обратном направлении. На крыше вагона сидел Огюстен Бернар. Сняв шляпу, он несколько раз взмахнул ею.

– Меня еще никто никогда не поймал! Можете гордиться – вам это почти удалось! Счастливо оставаться!

И – мошенник эдакий! – имел наглость послать Амалии воздушный поцелуй.

Составы разошлись. Лионский поезд засвистел и выбросил облако пара. Он миновал канал, где под мостом плыла медлительная, как Сарданапал, баржа, выехал на простор и прибавил ходу. Мимо бежали луга, поля, деревушки, сирень в цвету, – и над всем этим парила невидимая Флора, богиня весны.

Наталья Борохова. Адвокатская тайна

Есть какое-то необъяснимо радостное ощущение праздника, когда в воздухе разливается едва различимый аромат весны. И не беда, что вокруг еще сугробы, но уже появились первые подснежники. Весна идет! В воздухе разлито пьянящее ожидание перемен. Ветер уже не обжигает щеки ледяным прикосновением, а вместо этого доносит до тебя запахи подтаявшего снега, влажной земли в редких еще проталинах.

Елизавета вдохнула воздух полной грудью и поморщилась. Занятая мыслями о весне, она как-то упустила из виду, что находится не за городом, а в дышащем выхлопными газами мегаполисе. Нежная музыка мартовской капели безнадежно тонула в какофонии звуков ближайшей автомагистрали. Однако гудки машин, нетерпеливые и резкие зимой, теперь казались веселыми и задиристыми.

– Постой, красавица! – раздался вдруг чей-то пронзительный голос с характерными интонациями. – Дай-ка я тебе погадаю.

Дубровская обернулась. В метре от нее, придерживая рукой алую юбку с зеленой оборкой по краю, стояла цыганка. С ума сойти, настоящая цыганка с целой копной блестящих черных кудрей и в зеленой косынке. Впрочем, удивление Елизаветы было вполне объяснимо, поскольку девушка сейчас находилась не на вокзале и не на рынке, а всего в двух шагах от Дворца правосудия. Обычно здесь легко можно было встретить спешащих юристов. Их выдавали дорогие кожаные портфели или папки под мышкой, сосредоточенный взгляд и отсутствие даже тени улыбки на лице. Свидетели, вызванные в суд по повесткам, робко ступали за чугунную ограду и еще долго топтались у крыльца, а потом, смирившись с неизбежным, исчезали за тяжелой дверью. Встречались тут, конечно, и цыганки. Но вели они себя совсем иначе, чем в тех местах, где у них принято собираться: одевались и красились чуть менее ярко, чем всегда, говорили негромко, хотя держались, как обычно, стайками. Когда близкий человек находится за решеткой, тут уже не до гаданий и ворожбы. Поэтому Лиза немало удивилась, увидев рядом с собой пеструю, как экзотическая птица, представительницу бродячего племени.

Цыганка тем временем, пользуясь минутным замешательством Дубровской, уже схватила ее за руку.

– Дай-ка, милая, посмотрю, что тебе на роду написано.

Звякнули золотые браслеты. Дубровская почувствовала терпкий аромат каких-то восточных пряностей. Странно, цыганки пользуются духами? Все это Елизавета отметила про себя почти машинально и предприняла попытку освободиться от цепких пальцев с массивными перстнями. Не то чтобы ее не волновала собственная судьба, скорее всего, сыграло роль внушение, сделанное ей взрослыми еще тогда, когда она была маленькой девочкой. Правило первое: никогда не разговаривай с незнакомыми людьми на улице. Правило второе: держись подальше от всяких подозрительных типов. Цыганка, бесспорно, относилась к тем самым подозрительным личностям, о которых ей говорили мама и нянюшка. Поэтому, решительно освободив руку, Дубровская поспешила по дорожке к знакомой чугунной ограде. Цыганка шла за ней следом, не отставая ни на шаг.

– Ах какая молодая да быстрая! – качала она головой. – По всему видно, в суд опаздываешь.

Цыганка как в воду глядела, поскольку Лиза направлялась именно во Дворец правосудия.

– И кем же ты, касатка, там работаешь? Хочешь, угадаю?

Дубровская, ступив за ограду, почувствовала себя в безопасности. Мимо то и дело проходили люди, а у парадного крыльца с внушительным козырьком и изящной статуей Фемиды на фронтоне толпились судебные приставы. Лиза вздохнула и даже замедлила шаг. Интересно все же, что скажет ей гадалка?

– По всему видно, судьей ты еще не стала, – монотонно твердила гадалка. – Молодая еще, да и неопытная. На прокурора ты тоже не тянешь. Цепкости во взгляде нет, да и не колючая ты. Вон, душа-то какая, чистая, словно лилия. Адвокат ты, и без документов видно, что адвокат.

Цыганка угадала ее профессию, хотя Лиза не была уверена, стоит ли воспринимать слова гадалки как комплимент. Где вы видели адвокатов с чистыми, как лилия, душами? И вообще, нужен ли кому-нибудь такой адвокат? Защитник должен быть напористым и цепким, а когда необходимо, можно и колючки в ход пустить. Насчет неопытности – тоже чистая правда. Два года адвокатского стажа – даже признаваться неловко.

– А защищаешь кого? – спросила гадалка, заглянув ей в лицо.

– Так кого же? – не удержалась от встречного вопроса Лиза.

– Молодого да красивого, – усмехнулась та. – Только печаль его душу гложет. Ой, да тоска его съедает!

«Еще бы! – хмыкнула про себя Лиза. – Какие еще чувства может испытывать человек, которому светит приличный срок лишения свободы?»

– Смотри, милая, не оплошай! – взывала к ней цыганка, потихоньку отставая. – Ведь невиновен он. Запомни, невиновен! Не брал он ничего. Руки и помыслы его чисты, как душа ребенка.

Дубровская остановилась как вкопанная, осознавая, что разговор ее начинает интересовать все больше.

– А кто виновен? – спросила она, уже не заботясь о том, что со стороны выглядит глупо.

– Я тебе не скажу. Да этого тебе и знать не надобно! – ответила цыганка. – Делай свое дело, и счастье тебе будет.

– Ой, а как мне его защищать-то? – спросила Дубровская, отчаянно хватаясь за возможность узнать что-то еще.

– У вас проблемы? – К Лизе спешил судебный пристав. – Этим цыганам волю дай, они и в суде шатры раскинут. Прямо Средневековье какое-то!

– Нет проблем, – отмахнулась Лиза. – Просто я хотела спросить… Эй! Да где же ты?

Она поискала взглядом цыганку. Но той уже и след простыл…

«Нет, я все-таки здравомыслящий человек, – уговаривала себя Елизавета, поднимаясь по мраморной лестнице Дворца правосудия. – Я – адвокат, в конце концов! Я изучала уголовное право и криминалистику. Я пять лет шла к получению диплома. Я сдала труднейший квалификационный экзамен, чтобы стать профессиональным защитником. И я поверила, кому? Цыганке, которая, должно быть, и читать-то не умеет!»

Правду говорят, что они умеют завораживать. Иначе как объяснить, что умная и проницательная Елизавета Дубровская (во всяком случае, она себя считала таковой!) попалась на приманку, старую, как этот мир? Надо еще проверить, не пропало ли у нее чего.

Кстати, что там говорила цыганка? Ах да! Она угадала ее профессию. Но это несложно. Молодая женщина двадцати четырех лет, а на вид еще моложе. Кем она может быть? Ну, уж точно не судьей! Да и насчет ее подзащитного тоже все просто. Молодой красивый мужчина – банальность. Большинство подсудимых – мужчины, а молодые люди – это типичная возрастная группа, которая чаще всего совершает преступления. Что касается невиновности ее клиента, то это весьма спорное утверждение. Конечно, он тоже заявляет, что его руки чисты, как там… как душа ребенка? Но газеты пестрят броскими заголовками: «Кража года! Исчезли драгоценности на три миллиона долларов!!!», «Преступник обнаружен. Им оказался телохранитель ювелира!», «Легендарный «Тигровый глаз» исчез навсегда?!»

Ох! Как все непросто. У нее нет ни малейших доказательств невиновности ее подзащитного. Хотя почему нет? Следуя логике, если бы у ее клиента были несметные сокровища, о которых кричат газеты, неужели он пожалел бы пару камушков для своего адвоката? Ведь гонорар Дубровской по этому делу можно было смело назвать символическим. Хотя, если бы тут платили большие деньги, скорее всего, на месте Лизы был бы сейчас совсем другой адвокат. Так что, может, цыганка была все-таки права?

Филипп Липман выглядел очень спокойным. Хотя кто знает, каких усилий стоила ему внешняя невозмутимость. Одетый в костюм превосходного качества и обувь, выполненную на заказ, он тем не менее не производил впечатления щеголя. Четко выверенное, как у аптекаря, чувство меры не изменяло ему никогда. Он был уже немолод, но от него веяло такой уверенностью и респектабельностью, что даже секретарь судебного заседания, молодая девушка двадцати неполных лет, печатая протокол, нет-нет да бросала на него заинтересованные взгляды. Впрочем, помимо внешней импозантности, у мужчины имелись и другие достоинства. Это был известный ювелир и очень состоятельный человек.

– Итак, потерпевший, не могли бы вы в общих чертах обрисовать нам, из чего состояла украденная у вас коллекция, – произнес судья, сверяясь с материалами уголовного дела.

– Охотно, ваша честь. – Липман едва заметно поклонился. – Моя коллекция представляла собой уникальное собрание украшений с драгоценными камнями: колье, броши, перстни, серьги. Вот, например, замечательное кольцо авторской работы под названием «Династия». Центральный камень – бриллиант желтого цвета весом в два с половиной карата. В так называемых «лапах» у него закреплено двести восемьдесят девять бриллиантов желтого цвета…

Секретарь горестно вздохнула, должно быть, мечтая хотя бы об одном крохотном бриллиантике из двухсот восьмидесяти девяти его собратьев. Но в ее простеньком колечке нашлось место лишь для маленького глазка бирюзы.

– Или вот прекрасный гарнитур с изумрудами под названием «Капля», – продолжал ювелир. – В колье использован великолепный колумбийский изумруд огранки «овал» весом в одиннадцать и семь десятых карата изумительного глубокого зеленого цвета и без ярко выраженного «изумрудного сада», я имею в виду, совокупности природных включений…

Женщины, присутствующие в зале, внимали ювелиру с безграничным доверием и безусловным интересом.

– Но ценнейшим украшением в моей коллекции был бриллиант под названием «Тигровый глаз». Необработанным алмазом он весил почти семьдесят карат и был добыт в Якутии. После огранки он стал вполовину легче – тридцать три карата. Его размер… м-м-м… как бы вам наглядно представить? – Ювелир поднял руку. – Размер с ноготь мужчины, его даже не ухватить пинцетом.

Публика начала изучать свои ногти, пытаясь представить бриллиант, а Липман тем временем продолжал:

– Это камень белого цвета с едва уловимым желтоватым оттенком, ограненный в форме «изумруд». При попадании на грани света он дает потрясающие блики. Слепит глаза. Его цена – один миллион двести тысяч.

– Долларов? – уточнил судья.

– Разумеется.

– О господи! – раздался голос из зала. – Это же цена новенького «Бугатти».

Судья стукнул молоточком.

– Тишина в зале.

– А позвольте вопрос, – поднялась вверх тоненькая рука.

– Пожалуйста, защитник.

Дубровская сглотнула:

– А почему такое странное название – «Тигровый глаз»? Ведь, как я понимаю, бриллиант чаще всего бывает прозрачным. Такое название больше подходит изумруду. Тот хотя бы зеленый.

– Хороший вопрос, – снисходительно улыбнулся ювелир. – Видите ли, девушка… Гм, я хотел сказать, адвокат. Как я уже пояснил, камень обладал сильным блеском и слегка желтоватым оттенком. Говорят, что так горят глаза у тигра, преследующего добычу. Не знаю, правда это или нет…

Дубровская на мгновение представила тигра, несущегося по сочной траве. Мощное гибкое тело, оскаленная пасть и глаза, сверкающие, как бриллианты. Что же, вполне возможно…

– Вы не сказали про часы, – напомнил судья. – Как я понимаю, это единственная вещь, возвращенная вам.

– Совершенно верно, – вздохнул Липман. – К сожалению, судьба моей коллекции так и осталась невыясненной. Да вот про часы… Брегет мастера Бреге. Круглая форма и посеребренный золотой циферблат. С обратной стороны выгравирована надпись «Филиппу от Розы с любовью».

– Роза – это…

– Роза – это моя покойная жена. Как понимаете, этот подарок дорог мне как память. Хвала небесам, что он опять вернулся ко мне.

– Ну а теперь вам придется вспомнить обстоятельства похищения вашей коллекции, – попросил судья.

Ювелир прикрыл глаза. Прошлое опять возвращалось к нему…

Казалось, та самая роковая суббота ничем не выделялась из череды обычных дней. Во всяком случае, ювелир мог сказать вполне определенно: знамения свыше не было. Даже внутренний голос не произнес ему вкрадчиво: «Готовься! Сегодня произойдет то, чего ты меньше всего ожидаешь».

Моросил отвратительный нудный дождь, и уже часов в шесть, когда сад за окном утонул в сумерках, Липман попросил горничную:

– Зашторь-ка окна, милая.

Сметливая девушка Маша знала, что за этим последует. Ювелир достанет из сейфа свою коллекцию и, усевшись за массивным столом в кабинете, начнет перебирать драгоценные экспонаты: рассматривать их через лупу, глядеть на просвет. И так он может провести не один час, как завороженный любуясь бесценными созданиями природы и рук человеческих. Надо сказать, что это стало уже многолетней привычкой: раз в неделю, субботний вечер, проводить наедине со своими камнями. Правда, иногда он приглашал к себе в кабинет дочь Елену и, усадив ее в глубокое кресло, демонстрировал ей свои сокровища.

– Гляди-ка, милая. Вот это… – Он поднимал вверх массивный перстень с бриллиантами. – Это твое свадебное путешествие. А вот этого гарнитура хватит на приличную квартирку с первоклассным ремонтом. Но, быть может, мы приобретем тебе шале в Швейцарии? Тогда к гарнитуру нужно добавить еще это и это. Как ты думаешь, дорогая?

Елена пожимала плечами. Она знала о навязчивой идее своего отца выдать ее замуж за состоятельного банкира Савицкого. То, что кандидат на роль супруга был лыс и чрезмерно упитан, не имело особого значения. Зато он был надежен, как сейф в его банке, и мог обеспечить Елене и их будущим отпрыскам роскошную жизнь.

– Хороший муж должен быть скучным, – вещал отец. – Это замечательное качество, дорогая. Ну, что толку в этих розовощеких юнцах, превращающих жизнь в карусель? Балаган хорош только на площади. Жить же в нем неуютно. Кроме того… – он обращал свой взор на бархатные коробочки, – кроме того, у господина Савицкого хватит ума не спустить твое наследство, а сохранить его и передать потомкам. Правда, вот это сокровище, – он бережно приподнимал футляр с «Тигровым глазом», – это я оставлю себе, дорогая. Уж не обессудь…

Его огорчало, что единственная дочь, наследница большого состояния, никак не хотела взяться за ум. Бесспорно, она была умна, но слишком уж современна, раскованна. И это ее увлечение – театр… Конечно, ювелир и сам любил посещать нашумевшие постановки, но одно дело сидеть в партере, как полагается приличному человеку, а совсем другое – кривляться на сцене. Не слишком почтенное занятие для девушки из хорошей семьи. Опять же вся эта богемная жизнь… Нет, определенно ни один благовоспитанный человек не захочет иметь жену-актрису…

В тот самый вечер Липман нотаций дочери не читал. Он сидел в своем кабинете, привычно наслаждаясь созерцанием своей коллекции. От приятных дум его отвлек стук в дверь.

– Папа, тебе звонят, – сообщила Елена.

– Пусть перезвонят через час, – отмахнулся он.

– Но там говорят, что дело срочное.

– Ох уж эти срочные дела! Что еще стряслось?

– Сказали, что хотят переговорить только с тобой. Какая-то женщина. Похоже, она сильно взволнована.

Липман вздохнул.

– Ты же знаешь, дорогая, что, кроме тебя и твоей матери, для меня в мире не существует женщин, – проговорил он, запахивая халат. – Ну ладно, так и быть, сделаю исключение для этой телефонной террористки.

На полпути ювелир остановился. Коробочки, еще не раскрытые, лежали на столе. Он посмотрел на полупустое нутро сейфа и подумал, не стоит ли убрать все. Но в конце концов махнул рукой. Они жили в загородном доме с собственной огороженной территорией и камерами слежения, так что, если рассуждать здраво, постороннему человеку взяться здесь было неоткуда. Но, будучи человеком осторожным, Филипп все-таки запер дверь в кабинет, а ключ положил в карман халата.

Отсутствовал он минут пять-семь. Как и предполагал, ничего неотложного в этом звонке не было. Сумасбродная дамочка, его давняя клиентка, пыталась выяснить, насколько велика вероятность приобретения подделки в ювелирном магазине. Липман говорил ей прописные истины о заключениях авторитетных специалистов по камням, но собеседница слушала его вполуха, задавая и задавая глупейшие вопросы и сводя его с ума. В общем, когда она наконец положила трубку, ювелир почти выбился из сил. Чертыхаясь, он направился в свой кабинет, а когда открыл дверь ключом, не поверил своим глазам. Стол был пуст. Бесценная коллекция исчезла…

– Вам известно, как в комнату проник вор? – вопрос прокурора вернул ювелира в действительность.

– Да, конечно. – Липман дернул плечами, словно стряхивая остатки воспоминаний. – Проникновение произошло через окно. Кабинет расположен на втором этаже. Преступник поднялся по приставной лестнице наверх, прошел по карнизу, аккуратно выставил стекло и оказался в комнате.

– Откуда взялась приставная лестница? Неужели преступник принес ее с собой?

Ювелир поморщился:

– Вы не поверите, обыкновенное стечение обстоятельств. Строители осматривали крышу и оставили лестницу во дворе. Кто бы мог подумать, что она сослужит нам дурную службу.

– Скажите, а мог преступник проникнуть в кабинет каким-нибудь другим способом? – поинтересовалась Елизавета.

– Как это? – удивился ювелир. – Объясните.

– Ну, не через окно, а находясь в доме.

– Но я, кажется, объяснил, что дверь была закрыта мной на ключ. А ключ я положил в карман халата.

– А был ли у кого-нибудь дубликат ключа?

– Разумеется, нет.

– А где хранился ключ?

– У меня в спальной комнате, в шкатулке. Но не думаете ли вы, что кто-то мог его взять для того, чтобы изготовить дубликат?

– А почему бы и нет?

Государственный обвинитель подскочил на месте.

– Протестую, ваша честь. Защитник уводит следствие в сторону. В материалах дела имеется протокол осмотра места происшествия, в котором указано, что стекло в одной из рам выставлено. А, кроме того, на окне обнаружены шерстяные нити черного цвета с одежды преступника. Это прямо указывает на то, что проникновение совершалось все-таки через окно.

– Но, ваша честь! – парировала Елизавета. – Ведь преступник мог направить следствие по ложному следу, инсценировав улики.

– Довольно, защитник. Задавайте вопросы, но ближе к делу, пожалуйста, – устало произнес судья.

– Хорошо. Потерпевший, скажите, а кто на момент совершения преступления находился в доме?

Липман выглядел озадаченным.

– Три человека, – медленно произнес он. – Я, моя дочь Елена и горничная Мария. Но сама мысль, что кто-то из нас мог…

– Последний вопрос. Были ли застрахованы драгоценности?

Липман опустил плечи и сразу стал ниже ростом.

– Я понимаю, куда вы клоните, – сказал он. – Нет, у меня нет страховки. Я только собирался это сделать…

Елена не обладала эффектной внешностью. Лицо девушки с едва заметными бровями и водянисто-голубыми глазами казалось таким бесцветным, что впечатление вряд ли могла исправить ее стройная фигурка. Трикотажное платье с длинными, почти до кончиков пальцев, рукавами обрисовывало тонкую талию и красивые бедра. «Бедняжка зря пренебрегает косметикой», – вынесла про себя вердикт Дубровская, но, по всей видимости, поторопилась. Свидетельница вовсе не собиралась играть роль серой мышки. В ее осанке, гордой посадке головы чувствовалось величие. На вопросы она отвечала так, словно все участники процесса были ей чем-то обязаны.

– Вам известен подсудимый? – спросила Дубровская.

Девица выразительно пожала плечами:

– Разумеется, ведь он был телохранителем моего отца.

– Как вы можете его охарактеризовать?

– Об этом лучше спросите у папы. Мне до него не было никакого дела. В нашем доме полно прислуги. Неужели я обязана давать характеристику каждому?

– Нет, конечно. Но вы верите в то, что он мог совершить кражу?

Судья постучал молоточком.

– Вопрос снимается. Вам должно быть известно, что домыслы и догадки в качестве доказательств не рассматриваются. Вы же просите свидетеля сделать предположение.

Девица насмешливо взглянула на Елизавету. Что, мол, получила?

– Я хочу сказать, что если этот тип спер драгоценности отца, пусть его накажут по полной программе, – словно выплюнула Елена. – Конечно, на смертной казни я не настаиваю.

«И на том спасибо», – едва не ответила Дубровская, да вовремя прикусила язык. Ее изрядно разозлила эта папенькина дочка. «Этот тип». Да что она себе позволяет! Богатство – это еще не повод для хамства. Хорошо бы сбить с нее эту барскую спесь!

– Извините, а вы не были заинтересованы в исчезновении драгоценностей? – невинно спросила Дубровская, с удовлетворением замечая, что блекло-голубые глаза свидетельницы приобретают форму и размер блюдец.

– Я не поняла, это шутка?

– Нет, просто я рассматриваю различные версии исчезновения ценностей, пытаясь защитить своего клиента, – развела руками Елизавета. – Ведь он заявляет о своей невиновности.

Елена уставилась на судью, должно быть, ожидая заветного стука молоточком. Но его не последовало.

– К сожалению, защита вправе избирать любую версию, – ответил на молчаливый вопрос председательствующий.

Свидетельница развернула плечи, и в ее глазах появился тот хищный блеск, о котором несколько минут назад говорил господин Липман. Разъяренная тигрица, да и только!

– Заинтересована, говорите? – начала она, чуть ли не шепотом, увеличивая диапазон по мере произнесения гневной тирады. – А в чем корысть, не подскажете? Ведь мой отец собирался передать драгоценности мне! А теперь по вине этого негодяя я лишена всего того, на что вправе была рассчитывать.

Дубровская смирилась. Похоже, дочь и в самом деле была чиста. В смысле закона, разумеется…

– Я владею небольшим ювелирным магазином, – рассказывал маленький человечек с круглой, как футбольный мяч, головой. – В каком-то роде мы с господином Липманом являемся коллегами.

Он обеспокоенно поглядел в сторону известного ювелира, должно быть, пытаясь определить, не рассмешило ли «коллегу» столь нелепое сравнение. Ведь, если разобраться, между ними была целая пропасть. Но Филиппа на данный момент не волновали собственные амбиции. Он сидел, погруженный в свои мысли, не особо вслушиваясь в слова свидетеля.

– Так вот, когда ко мне в магазин пришел молодой человек с просьбой посмотреть одну вещицу, я, признаться, сначала не заподозрил ничего дурного, – бойко продолжил свидетель.

– Что за вещица?

– Часы Бреге с посеребренным циферблатом. Хорошая вещь, правда, с небольшим дефектом.

– Поясните, что вы имеете в виду.

– С обратной стороны корпуса имелась потертость. Как объяснил клиент, на этом месте раньше была дарственная надпись, но он ее стер, поскольку собирался часы продать.

– Вам показалось это подозрительным?

– Разумеется. Молодой человек не походил на владельца столь дорогой вещи. Он, правда, плел что-то про умершего родственника, но я не поверил. – Маленький ювелир презрительно посмотрел на подсудимого. – Кроме того, он пришел в темных солнечных очках и, по всей видимости, сильно торопился. Я попросил его подождать и удалился в свой кабинет, где у меня лежало послание господина Липмана.

– Что за послание? – оживился прокурор.

– Господин Липман информировал представителей ювелирного бизнеса об особенностях украденных у него вещей. Разумеется, шансов было немного, что преступник постарается сбыть драгоценности в этом же городе, но расчет делался на вора-дилетанта. И, как видите, это сработало. В списке украденных предметов числились часы Бреге, по всем характеристикам и внешним признакам совпадающие с теми, что принес в мой магазин незнакомец. Дарственная надпись «Филиппу от Розы с любовью» была стерта, но фрагмент заглавной буквы Ф все же сохранился.

– Что вы предприняли дальше?

Свидетель скромно опустил глаза:

– О, конечно, в информации господина Липмана была приписка о вознаграждении тому, кто сообщит о судьбе украденной коллекции. Но меня больше волновало не это. Я хотел оказать услугу своему почтенному коллеге, – маленький ювелир взглянул еще раз на Липмана для того, чтобы убедиться, слышит ли он его слова. – Нужно было во что бы то ни стало задержать преступника. Я сообщил ему, что готов купить у него брегет, только для этого мне нужно убедиться в его подлинности. Ничего особенного, просто оставить часики у меня на непродолжительное время, а потом вернуться и забрать деньги.

– Молодой человек согласился на ваши условия?

– О нет! Он категорически возражал, даже перешел на крик, пытаясь доказать, что с часами все в порядке. Тогда я предложил ему предъявить документы на изделие. Мужчина начал что-то выдумывать про то, что они пропали. Но было очевидно: никаких документов у него попросту нет. Я боялся, что он уйдет вместе с часами и тогда все ниточки детективной истории будут безвозвратно потеряны, и предложил расплатиться тут же. Мне требовалось время, для того чтобы собрать необходимую сумму. Мужчина занервничал, но все же уступил. Из своего кабинета по телефону я вызвал милицию. Но когда вернулся в торговый зал, мой странный посетитель заявил, что вынужден уйти и согласен сократить свои денежные требования вдвое. Я удивился, ведь это было ему явно невыгодно.

– Вы каким-то образом оформили сделку?

– Молодой человек отказывался от всех формальностей, но я все-таки настоял на том, чтобы он написал мне расписку в получении денег.

– Цель подобной расписки?

– Во-первых, я тянул время. Милиция должна была появиться с минуты на минуту. Во-вторых, преступник зафиксировал полученную от меня сумму. Ну а в-третьих, вы получили образец его почерка. Разве это было не разумно?

Маленький ювелир бросил на прокурора взгляд, исполненный достоинства: «Ну, не молодец ли я?» Обвинитель воздержался от комментариев и предпочел вопрос:

– Ну а как вы удостоверились в его личности?

– Да никак, – развел руками ювелир. – Паспорта у него на руках не было, а его данные, оставленные в расписке, – Иванов Иван Иванович, очевидно, были ложными. Но разве у меня был выход? Ко всему прочему, этот тип наврал мне про сломанную руку и расписку написал левой рукой весьма корявым почерком.

– Итак, милиция приехала…

– Милиция приехала, когда на руках у меня остались часы и расписка. Преступника и след простыл…

– У защитника есть вопросы?

– Да, ваша честь. – Елизавета повернулась к свидетелю. – Вы не находите, что подсудимый по данному делу отличается незаурядной внешностью?

Ювелир оторопел от неожиданного вопроса и в недоумении уставился на судью. Однако тот, по всей видимости, был удивлен ничуть не меньше свидетеля, поэтому позволил защитнику продолжить допрос.

– На самом деле у него невероятно мужественное лицо, широкие плечи и мощный торс. Вы согласны? – В голосе защитника слышалось искреннее восхищение. Похоже, ей нравился ее клиент.

– Боюсь, я не совсем понимаю, что вы от меня хотите, – пробормотал ювелир.

– Ну, назовите сами какие-нибудь яркие, отличительные признаки его внешности, – предложила Дубровская.

– Так нет таких, – проговорил маленький человечек, в котором в эту минуту взыграло его мужское эго. – Обыкновенная внешность, среднее телосложение, лицо… губы. Ничего примечательного!

– Ну, будьте же справедливы! – искренне огорчилась Елизавета.

Но ювелир вовсе не стремился быть объективным.

– Ничего особенного, по-моему. Встречу такого на улице, пройду мимо, даже не обратив внимания.

– Так-таки и пройдете?

– Абсолютно, так и поступлю, – фыркнул человечек.

– Ну, если вы так утверждаете, – разочарованно произнесла чокнутая адвокатесса и, внезапно изменив тон, спросила: – А на предварительном следствии вы участвовали в опознании подсудимого?

Ювелир замялся:

– Ну, да! Мне представили трех человек, в числе которых я и опознал своего посетителя.

– Легко узнали?

– Да уж, не особо задумывался.

– Глядите-ка, в протоколе записано следующее: «Опознаю человека, стоящего в центре, по характерным признакам его внешности: форме лица, глазам голубого цвета и телосложению». Правильно записано?

Маленький ювелир пожал плечами:

– Ну, если следователь записал, стало быть, правильно.

– А теперь ответьте на вопрос: как же вы сумели узнать человека ничем не примечательной внешности, обычной комплекции, да еще и по глазам, которых вы уж никак не могли увидеть. Вы не забыли случайно про темные солнечные очки?

Ювелир озадаченно тер макушку…

– Да, я проводил исследование почерка подсудимого, – докладывал суду пожилой мужчина с клиновидной бородкой. – На экспертизу была представлена расписка из ювелирного магазина, свободные и экспериментальные образцы почерка подсудимого.

– Свободные – это… – изобразил непонимание прокурор.

– А! Да это просто, – пояснил эксперт. – Я исследовал заявление о приеме на работу, написанное рукой подсудимого. Это, как вы уже поняли, свободный образец. Подсудимый писал, не думая, что его почерк будут исследовать. А экспериментальные образцы были выполнены им уже в ходе предварительного следствия.

– К каким же выводам вы пришли?

– Расписка из ювелирного магазина выполнена не в обычной для подсудимого манере. Есть основания полагать, что он осознанно старался изменить свой почерк.

– Директор магазина говорил, что он писал левой рукой.

– Да, так оно и было. Вот, смотрите: в ходе предварительного расследования мы получили экспериментальные образцы почерка подсудимого, выполненные левой рукой. Я изучил отдельные элементы букв, наклон письма, выработанность почерка…

Прокурор взглянул на подсудимого. Но тот к исследованию убийственной для него улики относился равнодушно.

– …Элементы нескольких букв совпадают. Кроме того, в образцах и в расписке имеются орфографические ошибки в словах «шестьдесят» и «соответственно», отсутствуют знаки препинания, кроме, разумеется, точек. Это, согласитесь, о многом говорит…

– Вопросы защитника?

– Это ужасно! – сказала, поднимаясь со своего места, Дубровская. Она казалась расстроенной. – Так вы говорите о стопроцентном совпадении почерков на расписке и экспериментальных образцах?!

– Ну, про сто процентов я не говорил, – скромно заметил эксперт.

– Не говорили? – удивилась Лиза. – Ну, так на девяносто процентов можно положиться на вашу уверенность?

– Я думаю, число все-таки ниже, – заколебался графолог. – Видите ли, текст выполнен левой рукой, и есть объективные сложности…

– Семьдесят процентов?

– Я думаю, около того, – неохотно сообщил эксперт, упорно игнорируя суровый взгляд прокурора.

– Понятно, значит, имеется вероятность и, судя по числу, которое вы назвали, немаленькая, что расписка написана кем-то другим.

– Но я только хотел заметить…

– Ответьте, пожалуйста. Так есть такая вероятность?

– Да! – с отчаянием в голосе подтвердил графолог.

– Спасибо, – искренне поблагодарила его Лиза. – Хочу обратить также внимание суда на то, что в заключении эксперта отсутствуют многие знаки препинания: двоеточие, запятая. Это, мне кажется, тоже о чем-то говорит…

Горничная Маша оказалась хорошенькой брюнеткой лет двадцати пяти. Она отвечала на вопросы прокурора так же тщательно и методично, как, по всей видимости, натирала паркет в доме Липмана.

– Конечно, подсудимого я знаю. Он работал у хозяина три года. Был на хорошем счету.

– Ну а вы как можете его охарактеризовать? – спросил прокурор.

Маша скользнула глазами в сторону подсудимого.

– Лично я не удивлена, что он оказался вором.

– Протестую, ваша честь! – вскочила Дубровская. – Приговор еще не вынесен, и вопрос о виновности моего подзащитного не решен.

– Протест принимается, – согласился судья. – Свидетель, излагайте только факты. Выводы будет делать суд.

– Ну, ладно, – пожала плечами Маша. – Просто еще в самом начале моей работы у Липмана из моего кошелька пропала небольшая сумма денег. В тот день меня с подсудимым отправляли на рынок за продуктами. Моя сумка все время находилась под его присмотром в машине. Вечером я обнаружила пропажу, но шум поднимать не стала.

– Это был единственный случай?

– Да, если не считать того, что он тайком от хозяев уничтожал продовольственные припасы. Немного прихватывал и с собой.

– Это ложь! – подсудимый подал первую реплику в процессе. – Это гнусная клевета. Как тебе не стыдно, Маша?

Мария казалась невозмутимой.

– Ну а зачем мне обманывать? Я только жалею о том, что раньше не призналась Филиппу Яковлевичу. Просто не хотела быть доносчицей.

– Давайте вспомним тот день, когда произошла кража драгоценностей, – предложил прокурор. – Чем вы тогда занимались?

– По просьбе хозяина я задернула шторы в его кабинете, а потом направилась на кухню. Во всяком случае, я была уверена, что мои услуги ему не понадобятся как минимум час. Филипп Яковлевич не любил, когда ему мешали заниматься коллекцией. Поэтому я решила не терять времени даром и приготовить себе чай.

Заливая заварку кипятком, я стояла около окна. Представьте мое удивление, когда я увидела человека, пересекающего двор. Он определенно двигался от дома, потому что я видела только его спину. Зная, что в доме, кроме меня и хозяев, никого нет, я заволновалась. Открыв окно, я окликнула незнакомца. Он невольно оглянулся, и на какое-то мгновение я увидела его лицо. Честно говоря, я подумала, что у меня обман зрения. Дело в том, что в этот день у подсудимого был выходной и делать ему на участке хозяина было нечего. Но, услышав окрик, мужчина убыстрил шаг и легко перескочил через чугунную изгородь. Вот тут уж сомнений не осталось, я сразу поняла, что все-таки мои глаза меня не обманули. Это мог быть только подсудимый.

– Вот тут подробнее, – попросил прокурор. – Что значит: не осталось никаких сомнений?

– Дело в том, что участок Липмана отделяет от подъездной дороги чугунная изгородь. Она довольно высокая, с острыми пиками. Перепрыгнуть ее возможно только человеку с отличными физическими данными. Помнится, еще летом на спор с дворником и садовником подсудимый шутя перемахнул изгородь. Мужчины попробовали последовать его примеру, но дворник распорол ногу, а садовник, перепугавшись, отказался от глупой затеи. После этого случая у подсудимого вошло в привычку походя перепрыгивать изгородь, вызывая изумление прохожих. Увидев в тот вечер, как мужчина легко перескочил через препятствие, я поняла, что это мог быть только он…

Дубровская спускалась по лестнице. Она чертовски устала за этот бесконечный судебный день и мечтала лишь о том, чтобы поскорее добраться до дома и принять расслабляющую ванну.

Несмотря на некоторые спорные моменты в этом деле, она чувствовала, что у ее подзащитного все меньше шансов остается на оправдательный приговор. Горничная Маша сумела закрепить превосходство обвинения. Конечно, Дубровская задавала ей вопросы, пытаясь выяснить, насколько хорошо был освещен двор, не путает ли она подсудимого с кем-нибудь посторонним, таким же быстрым и спортивным, как их бывший телохранитель. Но девушка стояла на своем, как скала. Это он, и точка! Если разобраться, то мотива оговаривать подсудимого у нее не было никакого. Личная неприязнь? Но откуда ей взяться, если Маша и телохранитель по службе почти не пересекались, обязанности и расположение хозяина не делили. Честно говоря, подсудимый – красавчик. У молодых незамужних женщин он способен вызывать только симпатию, но никак не ненависть.

Хотя что-то было в словах Машеньки, во взглядах, которые она изредка бросала на скамью, где сидел телохранитель… Что-то такое, настораживающее. Дубровская не могла понять, откуда взялось это странное ощущение фальши, которое возникло у нее во время допроса. Хотя, может, она просто переутомилась…

На улице по-прежнему беззаботно тренькала капель, а на тротуаре перед Дворцом правосудия уже образовались первые лужи. Елизавета с удовольствием перепрыгивала их, игнорируя прекрасную возможность пройтись по снегу. Однако за целый день сидения ее тело затекло, а зад стал таким же плоским и деревянным, как судебная скамейка. Молодость требовала движения, и Дубровской не терпелось, сбросив с себя адвокатскую солидность, припустить до машины бегом.

– Эй, красавица! – раздался рядом уже знакомый голос. Лиза обернулась.

Ну, разумеется, это была все та же цыганка, которую Дубровская видела утром. Те же яркие черные глаза, роскошные волосы, юбка с оборкой и томительный, чарующий аромат неизвестных духов.

– Не пугайся, – успокоила ее цыганка. – Денег просить не стану. У меня, наоборот, есть что-то для тебя.

Она полезла за пазуху и вынула оттуда завязанную тесемкой пачку потрепанных конвертов.

– Держи! Почитай-ка на досуге. – Она ловко впихнула в руки Дубровской сверток и, взметнув подолом юбки мартовское крошево, удалилась прочь…

Включив отопление в салоне автомобиля, Елизавета нетерпеливо дернула тесемку. Конверты посыпались ей на колени.

«Милый Саша!» – аккуратные строчки бежали вниз, где стояла витиеватая подпись: «Мария». «Милый Саша! Как передать тебе, что я чувствую? Когда ты рядом, мне трудно удержать себя в руках, казаться уравновешенной, невозмутимой, словом, такой, как обычно. Как глупо, должно быть, я выглядела в твоих глазах сегодня, когда на твое приветствие я вдруг вспыхнула и начала бормотать что-то невразумительное…»

Господи! Да что это у нее в руках? Дубровская вертела в руках конверт без марок и указания отправителя. Было ясно только, что это Маша. Это какая же Маша? Неужели горничная? Тогда кто же адресат? Судя по письму, это некий Саша, к которому бедная девушка воспылала самыми нежными чувствами. Постойте-ка, так подсудимый тоже Саша… Так вот оно что! Саша и Маша…

Фрагменты головоломки завертелись в голове, причиняя боль. Сведения были отрывочными, целостная картинка не получалась. Дубровская открыла еще один конверт.

«Я ненавижу себя за свою слабость, а тебя – за твое великодушие. Зачем ты согласился пойти со мной прогуляться? Мы сидели на старых качелях под полной луной, ты рассказывал мне что-то забавное. Ты наверняка догадался, что я тебя не слушала. Ни единого слова. Я вся была занята мыслями о тебе. Ты сидел так близко, что невольно касался меня локтем. Когда ты поворачивался ко мне, я чувствовала твое дыхание на своей щеке. Зачем ты пошел со мной, если я тебе абсолютно безразлична? Не спорь, я видела, как ты украдкой поглядывал на часы. Конечно, ты хорошо воспитан, поэтому и не отказал мне…»

Дубровская открывала конверт за конвертом, удивляясь, как от письма к письму менялся тон Марии. Последние послания были начисто лишены романтических признаний, зато изобиловали жалобами и угрозами.

«Ты испортил мне жизнь! Не думаю, что, когда наступит подходящий момент, я буду стоять перед выбором – я отплачу тебе сторицей. Можешь быть в этом совершенно уверен. Больше не твоя, Мария».

Дубровская сложила письма и перевязала их тесемкой. Фрагменты головоломки сложились воедино. Теперь она знала, что делать…

– Попрошу вызвать для повторного допроса Колыванову Марию, – обратилась к суду Дубровская.

Судья недовольно поморщился:

– Но ведь мы уже допросили свидетельницу, и у вас была возможность задать ей вопросы. К чему тянуть следствие?

– Но есть обстоятельства, которые остались невыясненными…

– Ваша честь! – неожиданно встал со своего места Липман. – Мария находится в коридоре, и я в принципе не возражаю против повторного допроса. Пусть защитник сделает все, что считает нужным.

– Ну, что же, – судья строго посмотрел на Елизавету. – Благодарите потерпевшего. Он не против. Свидетельница здесь. Я тоже не возражаю. Только не затягивайте допрос…

Мария вошла в зал заседаний. Первый взгляд, как отметила про себя Елизавета, девушка бросила не на судью и не хозяина, а на того, кто находился за решеткой. В ее глазах читалось что-то очень похожее на… торжество?

– Свидетельница, поясните, в каких отношениях вы были с подсудимым. – Дубровская не стала тянуть, а прямиком перешла к делу.

– У нас не было никаких отношений, – проговорила Маша, но при этом на ее бледных щеках зажглись ярко-красные пятна.

– Протестую, ваша честь! – взвился с места прокурор. – Не понимаю, какое это имеет отношение к делу.

– Сейчас объясню. – Елизавета выглядела спокойной. – Вчера свидетельница заявила, что у нее нет причин оговаривать подсудимого. Соответственно, у защиты появился повод говорить об обратном.

– Защита права. Продолжайте, – позволил судья.

Дубровская вынула из портфеля стопку писем и, словно взвешивая, подержала их на ладони.

– Не стоит отпираться, Мария, – сказала она, выдержав паузу. – Здесь есть все, о чем вы не желаете говорить. Это ваши письма?

На лице свидетельницы отразилась целая гамма чувств. Сначала это было изумление. На смену ему пришел испуг. Потом, поколебавшись, она приняла решение.

– Да, – звучало обреченно.

– Повторите громче.

– Да, это мои письма.

– Кому они адресованы?

– Саше… Я хотела сказать, подсудимому.

– Позвольте зачитать цитату? – Дубровская открыла конверт и достала лист бумаги. – «Ты испортил мне жизнь! Не думаю, что, когда наступит подходящий момент, я буду стоять перед выбором – я отплачу тебе сторицей». Что же, Мария, подходящий момент настал?

Горничная посмотрела на нее исподлобья:

– Да, мои отношения с подсудимым трудно назвать дружескими. Но во многом он виноват сам. Он заставил меня ненавидеть…

Государственный обвинитель резко поднялся с места.

– Ваша честь! Я не совсем понимаю, почему мы изучаем эти письма? Откуда они вообще взялись?

Судья внимательно взглянул на Дубровскую.

– Защитник, как я понимаю, эти письма вы получили не из рук свидетеля. Можете прояснить ситуацию? Откуда они у вас взялись?

Елизавета была в замешательстве. Что им сообщить? Рассказать о том, что письма передала ей цыганка? Бред, да и только!

– Источник пожелал остаться анонимным, – проговорила она.

– Тогда мы не можем признать их доказательствами и вести о них речь в суде, – быстро среагировал прокурор.

– Но позвольте! – с отчаянием в голосе произнесла Елизавета. – Ведь это имеет отношение к делу! Эти письма доказывают, что у свидетеля обвинения был умысел оговорить подсудимого. Они доказывают…

– Они ничего не доказывают. Государственный обвинитель прав, – пресек возражения судья. – Формально эти письма доказательствами не являются. Вы взяли их невесть откуда и заставляете нас поверить в их подлинность.

– Но вы лишаете подсудимого права на защиту! – воскликнула она.

– Вы получите замечание в протокол, – последовало предостережение судьи. – Адвокат, а вы вообще слышали о неприкосновенности частной жизни?

– Но если речь идет о свободе человека…

– Не заставляйте повторять меня дважды, – повысил тон судья. – Если у вас еще есть вопросы, то задавайте их. Нет – отпускайте свидетеля.

Елизавета проглотила набежавшие на глаза слезы.

– Хорошо, я продолжу. Свидетель, у вас была причина испытывать неприязнь к подсудимому?

Мария посмотрела поочередно на судью, прокурора, адвоката. Она ровным счетом ничего не поняла из той дискуссии, свидетельницей которой стала. Очевидно было одно: у адвоката откуда-то взялись письма. Ее письма! Стало быть, отпираться не имело смысла.

Она распрямила плечи.

– Была причина. Он посмеялся над моими чувствами.

– Ваша честь! Призовите защитника к порядку, – потребовал прокурор. – Она опять использует данные из сомнительных источников. Я так понимаю, вопрос с письмами закрыт?

– Ваша честь, я больше не ссылаюсь на письма, – ответила Елизавета и демонстративно убрала пачку со стола в портфель. – Я просто задаю вопросы свидетелю, а она отвечает.

Судья пожевал губами.

– Защитник прав. Это всего лишь вопрос. Вы можете продолжать, Дубровская…

Настал черед судебных прений. Несмотря на заранее заготовленную речь, голос Дубровской немного дрожал.

– Подведем итоги, уважаемый суд, – она вздохнула и отложила в сторону бумаги. Нет, она не будет говорить по шпаргалке. – Обвинитель показывает на человека и убеждает: «Он украл!» А вы в этом уверены? Находчивый коллега господина Липмана путается с описанием внешности злоумышленника; эксперт не уверен в своем заключении, а бедная девушка Маша и вовсе настолько зла на подсудимого, что в любом человеке, прыгающем через изгородь, ей видится ее несостоявшийся любовник. Вероятнее всего, преступников было двое. Если один из них – наш подсудимый, то покажите мне другого! Почему достопочтенный прокурор не сказал ничего по этому поводу? Да просто потому, что у него нет версий. Вы забыли про тот телефонный звонок, который прозвучал в доме Липмана так вовремя? Настоящий преступник хорошо знал его привычки, его распорядок дня и ту его маленькую слабость, благодаря которой он и попался на крючок. Так вот женский голос в трубке принадлежал сообщнице. Звонила вовсе не клиентка ювелира, о которой он нам говорил ранее. Вернее, его собеседница представилась ее именем и даже сумела его убедить в том, что это именно она. Женщина заговаривала его глупейшими вопросами, пока ее сообщник обчищал кабинет. Конечно, любое преступление оставляет следы. Но в этом случае следы уперлись в глухую стену. Проверив распечатку принятых вызовов на домашний телефон Липмана, следователь установил, что номер таинственного абонента принадлежит некоей бабе Дусе, которая за пятьсот рублей любезно предоставила свою трубку первому встречному. Все, тупик! Но почему об этом молчит прокурор? Ведь данные этой проверки есть в материалах дела. На самом деле все просто. Не так легко говорить о том, чему не находишь объяснений.

Так что, уважаемый суд, вам решать, виновен или нет телохранитель Липмана в краже. Но, по моему мнению, «Тигровый глаз» сейчас находится не в тайнике, дожидаясь выхода подсудимого на свободу, а в чьих-то проворных руках, которые знают, как поступить дальше. Досадно…

Примерно через неделю после получения замечательных известий об оправдании ее подзащитного Елизавета, просматривая утреннюю прессу, натолкнулась на небольшую заметку под рубрикой «Происшествия»:

«Вчера в доме известного ювелира Липмана, потерпевшего по делу об исчезновении драгоценностей, произошло знаменательное событие. Дворник, расчищающий участок от снега, услышал звонок со стороны ворот. Нежданной гостьей оказалась цыганка, которая на удивление не требовала денег и не предлагала погадать. Она всунула в руки растерявшемуся работнику коробочку, обтянутую красным шелком, и велела передать ее хозяину. Опасаясь, видимо, что дворник не выполнит ее просьбу как следует, эффектная посетительница пообещала напустить на беднягу порчу и так зыркнула на него своими черными глазищами, что тому не оставалось ничего другого, как бегом броситься к хозяину. Каково же было удивление известного ювелира, когда, раскрыв коробочку, он обнаружил внутри драгоценный «Тигровый глаз»! Липман сообщил о чудесной находке в правоохранительные органы, но газетам давать комментарии отказался. Таинственная история обросла всевозможными слухами и домыслами. Понятно, что цыганку обнаружить по горячим следам не удалось. Вернее, от нее вообще не осталось никаких следов! Было выяснено, что к воротам Липмана не подъезжала машина, а пешеходная дорожка, ведущая к калитке, оказалась покрыта девственно чистым снегом, выпавшим накануне. Кроме версии о сверхъестественной подоплеке событий, изложенной напуганным дворником, и еще более глупом объяснении о раскаявшемся преступнике, полученном от анонимного источника в правоохранительных органах, иных комментариев журналистам добиться не удалось. Но так или иначе «Тигровый глаз» опять вернулся к хозяину! Жаль, что нет известий об остальных драгоценностях похищенной коллекции».

Елизавета отложила газету, а ее рука, помимо воли, потянулась к телефону. Она просто не могла не позвонить.

– Филипп Яковлевич отказывается беседовать с журналистами, – сообщил ей официальным тоном голос невидимого собеседника. – Нет, горничная Мария здесь уже не работает.

Узнав, что звонит адвокат, новый секретарь Липмана немного смягчился:

– Будьте снисходительны к моему хозяину, ведь он пережил сильное потрясение.

Дубровская изумилась:

– Странно, а я считала, что возвращение «Тигрового глаза» стало для него большой радостью.

– При чем тут «Тигровый глаз»? – в свою очередь удивился собеседник. – Все дело в дочери. Елена оставила его ради театра. Говорят, что она теперь где-то в Европе.

«Легенда о раскаявшемся грешнике? – усмехнулась про себя Елизавета. – Ну, что же! И это возможно…»

Это случилось позже, летом, на небольшом пароходике, совершавшем ночные прогулки по Темзе. Елизавета забежала на минутку в дамскую комнату поправить макияж. Конечно, она была занята только своим отражением в зеркале, поэтому не замечала ничего вокруг. Мимо нее прошелестели оборки вечернего платья, и Лиза отчетливо уловила в воздухе знакомый пронзительно-терпкий аромат женских духов. Она обернулась, повинуясь безотчетному порыву, но увидела лишь краешек длинной юбки, скользнувшей за дверь.

Разумеется, это было смешно так реагировать на запах восточных пряностей, ставший основой для многих духов. Ведь ими могли пользоваться тысячи женщин по всему миру. Но в памяти Елизаветы были живы воспоминания о талом весеннем снеге и воздухе, звенящем неумолчной мартовской капелью, а также об алой цыганской юбке с зеленой нашивкой по краю. В общем, возвращаясь на свое место в ярко освещенный плавучий ресторан, Дубровская пребывала во власти томительного ожидания чего-то необыкновенного.

Компания ее встретила шутками, и через несколько минут Елизавета обязательно бы растворилась в царящей повсюду атмосфере веселья, если бы не случайный взгляд, брошенный ею на соседний столик. Сидящая там пара меньше всего желала быть в центре внимания. Этим двоим вполне хватало общества друг друга. Они сидели, держась за руки, словно отгороженные от всего мира непроницаемой стеной. Лицо женщины показалось Лизе странно знакомым. Девушка долго перебирала в памяти обстоятельства, при которых она могла видеть эти голубые глаза, брови вразлет и стройную фигуру. Мужчина сидел к Лизе спиной, и Дубровской хорошо были видны его налитые плечи и мощный затылок. Странно, но Дубровская не могла отвести взгляд от этой пары, снова и снова экзаменуя собственную память.

Должно быть, мужчина чувствовал спиной чье-то пристальное внимание. Он на мгновение оглянулся и, встретившись глазами с Елизаветой, поспешил повернуться к своей спутнице. Но этого было достаточно для того, чтобы бедная Дубровская, презрев все правила приличия, издала удивленный возглас. Конечно, она узнала в этом щеголеватом мужчине бывшего телохранителя ювелира Липмана. Он не особо изменился, разве что выглядел свежее и раскованнее, чем когда-то, на скамье подсудимых. Но это, в конце концов, было неудивительно.

Конечно, не внешние метаморфозы с бывшим подзащитным вызвали столь неоднозначную реакцию Дубровской. Она бы изумилась меньше, если бы у телохранителя Липмана появилась волчья пасть, а лицо обросло бы звериной шерстью. Но спутницей молодого человека была… Елена. Да-да, дочка известного ювелира сидела напротив человека, некогда обвиняемого в краже драгоценностей у ее отца!

Скорее всего, парочка уже успела оценить ситуацию. Мужчина встал с места и, улыбнувшись, сделал жест рукой, приглашая Лизу за их столик. Дубровская, осилив несколько шагов, с облегчением опустилась в кресло. Ноги казались ей ватными. Некоторое время они просто смотрели друг на друга. Наконец Елена нарушила молчание:

– Значит, встретились. Правду говорят, мир очень тесен.

От ее напыщенности и светского снобизма не осталось и следа. Ее улыбка казалась доброжелательной, а глаза завораживали.

– Это?.. – Лиза сделала неопределенный жест, описав дугу возле своего лица. Должно быть, в такой странной манере она выражала свое удивление невесть откуда взявшейся эффектной внешностью вчерашней дурнушки.

– Это макияж, – усмехнулась Елена. – Природа не наградила меня блестящей наружностью, но, как оказалось, и у этого обстоятельства есть свои положительные стороны. Линзы для глаз и немного косметики делают чудеса, а если учесть мою страсть к перевоплощению…

– Так, значит, цыганка – это вы, – молвила Дубровская уже без удивления. Казалось, что она уже давно знала это.

– Да, это я. К чему теперь отпираться?

– Значит, вы вдвоем и организовали похищение драгоценностей? – выдохнула Лиза.

– Это не было похищение, – хладнокровно заявила дочь ювелира. – Я взяла лишь то, что принадлежало мне по праву, – драгоценности отца, являющиеся моим приданым. Как вы наверняка знаете, я вернула ему «Тигровый глаз». Считайте, что во мне проснулось сострадание… Конечно, я не вышла замуж за банкира Савицкого и нарушила тем самым планы отца, но тут уж ничего не поделаешь. Я только хотела быть счастливой.

– И вы счастливы?

Должно быть, в голосе Лизы прозвучало сомнение, потому что женщина ответила ей с неожиданным вызовом:

– Да, я счастлива. Надеюсь, мой отец недолго будет безутешным, бесценный «Тигровый глаз» при нем, а на роль моей мачехи претендует сейчас… кто бы вы думали? Машенька!

– Странно все это, – задумчиво проговорила Лиза, ошеломленная безудержным потоком новостей. – Но, как бы то ни было, я никому не сообщу о нашей встрече. И дело, пожалуй, не в адвокатской тайне…

– Конечно, – наконец взял слово ее бывший клиент. – Просто в этом нет смысла. Ювелир уже давно обо всем догадался. А возвращаться в Россию мы не торопимся. Во всяком случае, пока не родится ребенок.

Он нежно обнял Елену. Та вскинула глаза на него и улыбнулась. Дубровская готова была поклясться, что в тот момент глаза женщины сияли, как грани легендарного «Тигрового глаза». Но ей уже не нужны были жертвы. Она просто охраняла свое счастье…

Наталья Солнцева. Вино из мандрагоры

Он шел за этой женщиной от самого метро. Чем она ему приглянулась, бросилась в глаза? Он мог бы сослаться на профессиональное чутье… но не в данном случае. А впрочем, почему нет? В ее одежде, прическе, духах с легким привкусом свежей зелени и амбры чувствовались стиль и неповторимый шарм. Несмотря на свой род занятий, он понимал в этом толк.

Весенняя Москва ослепила его, опьянила, пробудила в сердце томительную и восторженную грусть, тоску по несбыточному – по какой-то необыкновенной любви, всепоглощающей страсти, освященной вечностью… Устремление в горние выси сменялось приступами тяжелейшей депрессии, которую хотелось залить водкой, погрузиться в наркотический кайф. И все возвращалось на круги своя – отчаянная решимость, хладнокровная злость, охота за дорогими удовольствиями.

Между тем городская весна с ее мокрыми, блестящими на солнце тротуарами, прозрачными сосульками, свисающими с крыш и козырьков, звоном капели и лужами талой воды, радостно-возбужденной сутолокой, запахом крымских фиалок, пучками пушистой вербы, которые суют прохожим продавщицы в цветастых платках, первозданной голубизной небес и плывущими по реке льдинами, – брала свое. Она оживляла природу и тревожила людей. Она добиралась до глубины души, до священных, дремлющих до поры инстинктов…

Пару часов назад он стоял на мосту, любуясь ребристыми золочеными маковками и белоснежными стенами храма Христа Спасителя на фоне ясного неба. Потом решился и вошел внутрь. Высота и светящаяся громада главного купола поразили его. До того маленьким и ничтожным он ощутил себя перед скорбными ликами святых, до того виноватым, что сердце болезненно сжалось, захотелось пасть ниц и каяться, каяться, давать обеты и просить у Всевышнего милости для себя, для всех.

Выйдя из храма, он щедро подал нищим и зашагал прочь. Перед тем как спуститься в подземку – будто в преисподнюю! – он зачем-то оглянулся на купола, на венчающие их золотые кресты. Будто просил благословения! Но разве таким, как он, дается благодать?

В вагоне метро он стоял, наблюдая, как за окнами сменяются свет и тьма, как поезд ныряет в черную пасть туннеля, как затхло и тяжко дышит подземелье, с сожалением выпуская наружу электричку, наполненную людьми. На одной из станций автоматические двери открылись, и вошла она… женщина, источающая аромат луговых трав и амбры.

Она привела его на вокзал, к кассам поездов дальнего следования. Он встал в очередь, пропустив вперед двух человек, – чтобы не привлечь ее внимания. Меховое розовое болеро ласково облегало ее округлые плечи, ноги скрывала длинная юбка, но он готов был поклясться, что они великолепны, как у богини любви. Даже ее затылок с аккуратно подобранными волосами был эротичен и дразнил его. В воздухе за ее спиной парила стайка Амуров… или ему показалось?

Она заговорила, и он напрягся, весь превратившись в слух. Она берет билет до Пензы? Черт, уезжать из столицы не входило в его планы. Но разве теперь это имеет значение?

Подошла его очередь, наклонившись к окошку, он положил поверх рублевых купюр сто долларов и умоляюще произнес:

– Моя невеста только что взяла билет до Пензы! Мы поссорились, а я жить без нее не могу. В ваших руках моя судьба!

Кассирша покосилась на деньги и подняла глаза на просителя. Красивый, хорошо одетый мужчина. Чего он хочет?

– Дайте мне билет на тот же поезд, в тот же вагон, если есть.

Кассирша защелкала по клавиатуре компьютера, уставилась, ожидая результата, на монитор.

– Я везучий! – усмехнулся мужчина.

– Дать то же купе? – уточнила она.

– Сколько там осталось свободных мест? – замирая от предвкушения невероятной удачи, спросил он.

– Три.

Он торопливо полез в карман за деньгами, на радостях добавив еще полсотни «зеленых» сговорчивой кассирше.

– Беру все! Когда отправляется поезд?

– Через полтора часа.

Заполучив вожделенные билеты, он поискал глазами женщину в розовом болеро, но та как в воду канула – ее не оказалось ни в вокзальном кафе, ни у многочисленных прилавков с разными мелочами, ни в залах ожидания…

* * *

Он боялся только одного – что она опоздает на поезд или передумает ехать. Всякое бывает! И тогда… Нет! Раз улыбнувшись, фортуна уже не может обмануть. Он был азартным игроком, фаталистом и знал, что сегодняшняя встреча не случайна.

Вряд ли он хотя бы раз за всю свою беспутную сумасшедшую жизнь волновался больше, чем сейчас, открывая дверь заветного купе – скулы свело, в горле пересохло, а сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Он сразу узнал ее запах – травяной горечи и амбры с примесью еще какого-то аромата. Ладана? Свечного воска? Она едва подняла голову и сразу отвернулась к окну: то ли о чем-то думала, то ли с чем-то мысленно прощалась. А может быть, с кем-то?

Никто не пришел ее провожать, во всяком случае, на перроне перед окном было пусто. Рядом пожилая пара махала кому-то – явно не ей. Седая женщина вытирала слезы, а мужчина что-то беззвучно бормотал, давая напутствие невидимым отъезжающим. Мимо вагона сновали носильщики и продавцы мороженого, чипсов, пива. Набежала тучка, начал накрапывать дождь.

Поезд тронулся. Она тяжело, глубоко вздохнула, не отрывая взгляда от окна, и от этого вздоха по его телу пронеслась волна дрожи и желания. Так прошли два или три часа – в молчании, в борьбе с собой. Попутчица погрузилась в свои переживания – о ком? о чем она размышляла? – и словно не замечала попутчика.

– Давайте знакомиться? – наконец хрипло предложил мужчина.

Он видел только линию ее щеки и нежную мочку уха, в которой поблескивала серьга с синим камнем. Кстати, отнюдь не дешевая. Когда молодая женщина повернулась, он убедился, что не ошибся: камни в серьгах – сапфиры и такие же сапфиры в изящном перстне и кулоне, который проглядывал сквозь прозрачный верх блузки. Надеть драгоценности в поезд – безумие! Но ее, казалось, ничуть не беспокоила подобная безделица.

Она ленивым, восхитительным и неуловимо-непристойным жестом блудницы повела плечами, распрямилась и удостоила наконец вниманием соседа по купе.

– Называйте меня, как вам будет угодно!

– То есть самому придумать имя?

– Ну да.

Он на миг растерялся, но вышел из положения, приняв ее условия игры.

– Тогда вы будете Незнакомкой, а я – Незнакомцем. Согласны?

Она кивнула, и ее губы тронула обольстительнейшая из всех улыбок, которые ему доводилось видеть. Ее глаза соперничали с сапфирами своей синевой.

– На самом деле так и есть! Люди только притворяются открытыми, – произнесла она низким грудным голосом. – Все, что они хотят, – остаться неузнанными.

Наверное, так пели сирены – морские нимфы, заманивающие мореплавателей в воды, где гибли их суда.

– Это надо отметить, – сказал он, стараясь сохранить беззаботный вид прожженного ловеласа. – Никогда еще не знакомился таким образом.

– Оставаясь неузнанным? Бросьте! – усмехнулась она. – Приберегите свои сказки для наивных девчушек из провинции. Вы не похожи на простофилю. Вон и часы у вас на руке «Harry Winston», а не фирмы «Заря».

– Вы проницательны.

– Папа научил меня не доверять слишком красивым мужчинам.

– А кто у вас папа?

– Олигарх!

В приоткрытую дверь купе заглянула проводница.

– Постели нести?

– Несите. – Он встал, оттеснил ее в коридор и сунул в кармашек щедрые чаевые. – И поухаживайте за пассажирами, пожалуйста!

– Все сделаю в лучшем виде.

Пока проводница застилала постели, они вышли из купе и встали у окна. Мимо пронеслись голая березовая роща, хмурый полустанок, хвойный лес. Потянулись поля с редкими черными проталинами, над которыми низко плыли сизые облака.

– Такой печальной и чудной весны, как в России, нет нигде, – сказала попутчица. – Все эти унылые дороги, запах мокрой земли, разливы рек, сумрачная луна холодными ночами – ужасно будоражат! Что-то такое поднимается внутри грешное, затмевающее рассудок. Не правда ли?

Проводница вышла, игриво подмигнув ему жирно накрашенным глазом. Она уже была под хмельком. Не мешало бы и им выпить. Не сейчас, чуть позже.

– Я пойду в туалет, – вдруг очень по-свойски, без стеснения, как близкому человеку, сообщила Незнакомка. – Присмотрите за моими вещами.

Она вложила в последнюю фразу скрытый смысл или ему только показалось? Когда она удалилась, он быстро нырнул в купе и опытным жестом молниеносно раскрыл ее дорожную сумку из отличной кожи. То, что он там увидел, заставило его изумленно отпрянуть. Справившись с замешательством, он приподнял вещи, несколько книг – на самом дне притаился черный бархатный мешочек размером с ладошку ребенка. Мужчина сунул его в карман брюк и вернул все в прежнее положение. Сверху лежала плоская бутылочка в дорогой позолоченной оправе, с пробкой в виде человеческой головы. Фу-ты, ну и ну! Как это прикажете понимать?

Чутким ухом он уловил шаги, приглушенные ковровой дорожкой, быстро закрыл сумку, сел и сделал вид скучающего барина, которому не терпится опрокинуть пару рюмочек и развлечься.

– Я вас заждался! Пойдемте в вагон-ресторан?

Она закрыла за собой дверь купе, одарила его загадочной улыбкой и медленно покачала головой. Ее глаза смеялись, будто она знала, чем он тут занимался в ее отсутствие.

– Вы же не собираетесь никуда идти? – прошептала она, наклоняясь и обдавая его запахом духов. – А выпить можно и здесь. У меня есть вино.

Ему очень хотелось поглядеть, что в мешочке, но Незнакомка уже достала ту самую бутылочку, два крохотных позолоченных стаканчика и поставила на стол. Ему стало жарко.

– С вашего разрешения?

Она милостиво кивнула, словно повелительница жалкому подданному. Он сбросил пиджак, ослабил и без того свободный узел галстука, чувствуя, как стеснилось дыхание. О, черт!

– Наливайте же! – раздался ее шепот.

Густое вино пахло яблоками. Она выпила первая, наблюдая за ним потемневшими глазами. Такой мужчина, и… робеет?

Он сделал глоток. Вино ударило в голову: то ли потому, что он с утра ничего не ел, то ли оно оказалось слишком крепким, с пряным, жгучим вкусом. В груди разлилась слабость… Неужели она успела что-то добавить в его стаканчик? Не может быть. Он внимательно следил за ее руками – глаз не сводил.

– Простите, – стараясь держаться молодцом, сказал он. – Я на минуточку.

Когда он вышел, она заперла купе и, постояв минутку, последовала его примеру – сначала обшарила карманы пиджака, потом попыталась справиться с замочком портфеля из крокодиловой кожи. Не тут-то было! Оставил бы он портфель, если бы тот легко открывался!

Она села, приложила руку к груди, ощущая сильные удары сердца… и выпила еще вина.

* * *

Он не помнил, как добрался до туалета, ополоснул лицо холодной водой… Пришел в себя, только когда в дверь постучали. Он увидел себя в зеркале – стоит перед умывальником, держа в руке бархатный мешочек из ее сумки. Что за дьявольщина? Он торопливо раскрыл мешочек.

Вырвавшиеся у него ругательства совершенно не вязались с содержимым мешочка – овальным золотым футляром тонкой работы с изображением Девы Марии на крышке. Внутри обнаружился кусочек ароматической смолы.

«Ладан. Вот откуда шел этот странный церковный запах!» – догадался он. И тотчас в замутненном сознании всплыли вещи из ее сумки – черный балахон, простая рубаха, шапочка конической формы, деревянное распятие, книги – «Псалтирь», «Требник», «Деяния святых апостолов»… Он не обнаружил там ни одной женской принадлежности: ни косметички, ни кружевного белья, ни модной кофточки, ни яркого шарфика, ни запасных колготок – вообще ничего. И это никак не вязалось с образом его соседки по купе: с ее подчеркнуто чувственной внешностью, стильной прической, меховым розовым болеро от Валентино, умопомрачительными духами, с ее сапфирами, наконец! Дочь олигарха? Он скорее готов был поверить ее словам, чем собственным глазам. Как будто сумка принадлежала другой женщине – монахине или религиозной старухе… Но откуда в ней такая ценная старинная вещица? Какая-то храмовая реликвия?

Ручку двери подергали с другой стороны, и он вышел, едва не столкнувшись с негодующей дамой, которая хотела в туалет.

Поезд мчался на всех парах, вагон мотало, и добраться до купе оказалось непростой задачей. Каждый шаг давался ему с невероятным трудом – голова кружилась, ноги будто налились свинцом.

– Тебе плохо? – томно спросила Незнакомка, обвивая его руками и приникая всем телом. Ее блузка расстегнулась, и сапфир синей звездой лежал в ложбинке между грудей, глаза стали огромными, на половину лица, а губы казались раскрытыми лепестками смертоносного цветка, сладкими и горячими. – Сделай еще глоток!

Золотистый край стаканчика коснулся его губ, и он, не в силах противиться, выпил обжигающую жидкость. Тяжкое оцепенение отпустило его, сменилось эйфорической легкостью, почти невесомостью. Руки женщины порхали над ним, шелковистые волосы приятно щекотали пылающую кожу, поцелуи длились целую вечность, – тысячу раз он умирал и воскресал, исступленно сжимая в объятиях сияющую вакханку, фурию, гарпию, девственницу, языческую царицу, ведьму, весталку, небесную апсару, то целомудренную и кроткую, то неистовую, то робкую, то бесстыдную, разнузданную жрицу любви, птицу в сказочных перьях с радужным хвостом и девичьим лицом – сатанинским, ангельским…

Истощенный любовной страстью, истомленный, измученный, он провалился в забытье, в зияющую бездну, откуда нет возврата…

Радужная птица поднялась с измятого жаркого ложа, почистила перышки и прислушалась к дыханию любовника. Крепко ли спит? Убедившись, что проснется он не скоро, жрица любви занялась портфелем. Теперь у нее было достаточно времени, чтобы справиться с хитрым замочком.

– Хм-м! – вырвалось у нее при виде нескольких карточных колод, увесистой пачки денег, двух паспортов на разные имена, набора отмычек, выкидного ножа…

Так вот кто оказался ее последним мужчиной в мире, который она покидает навсегда! Что ж, он подарил ей незабываемые мгновения и должен быть вознагражден.

Она подняла с пола его брюки, без всяких угрызений совести проверила карманы – золотой футляр с изображением Девы Марии! Ну, разумеется!

Поколебавшись, она засунула футляр обратно, а брюки аккуратно повесила.

* * *

Он проснулся в темноте, в духоте, насыщенной запахом яблок и женских духов. Щелкнул выключателем – в изголовье загорелась тусклая лампочка. Кроме него, в купе никого не было. Ему приснился дивный сон, похожий на историю из «Тысячи и одной ночи», или все произошло наяву?

Он огляделся, плохо соображая, где находится и как сюда попал. Поезд? Разве он собирался куда-то ехать? Голова гудела, тело не слушалось, память отказывалась служить. Он со стоном сел, потом встал и приоткрыл окно, впуская сырой холодный ночной воздух. На соседней полке стоял его портфель, а на столике лежала церковная книга с закладкой.

– Требник, – прочитал он, беря ее в руки и открывая на заложенной странице. – «Молитвословия об отгнании злых духов»… Что за бред?

Он потянулся к портфелю, заглянул внутрь, – кажется, все на месте: карты, нож, деньги и какая-то бутылка: че-е-ерт! Откуда здесь бутылка? Он не помнил, покупал ли вино… Вообще-то он предпочитал крепкие напитки – водку, коньяк, виски.

Бутылка была не простая: в золоченой оправе из стеблей, цветков и листьев, с пробкой в виде человеческой головы. Он поднес бутылку к свету – внутри виднелась странная фигурка, похожая на человечка, на дне оставалось чуть-чуть вина. «Мандрагора! – осенило его. – Волшебный корень влюбленных! Согласно поверьям, он вырастает под виселицей из семени казненного, и те, кто попробует его, не смогут жить друг без друга».

Он все вспомнил: женщину, которую встретил в метро, запах духов, низкий бархатный голос, сладкий вкус ее губ, содрогания ее тела… и монашеское одеяние в дорожной сумке. Кто она – колдунья, святая? И где теперь ее искать?

Он не заблуждался на свой счет, никогда не верил в воровскую романтику и знал, что плохо кончит. Но азарт игры, где на кон ставят собственную жизнь, спасал его от скуки. Он открыл странную бутылку и поднес горлышко к губам… Выпить, что ли, до дна? Где-то ему приходилось читать, будто мандрагору еще применяют против одержимости демонами…

Он вспомнил шепот Незнакомки в любовном угаре:

– Ты уверен, что мы существуем?

В самом деле, уверен ли он? Они оба притворялись. Она – монахиней, раскаявшейся блудницей, дочерью олигарха; он – игрок и вор – преуспевающим бизнесменом, светским львом. Сколько у них лиц? Сколько у них душ? И снисходит ли благодать на таких, как они?

«Что, если мне завязать? – подумал он. – Найду ее, если понадобится, украду, увезу силой! Мы поселимся в Вене или Страсбурге, снимем уютную квартирку, повесим в спальне бархатные шторы и будем жить, как добропорядочные буржуа…»

В окно подул ветер с дождем, охладил его горячий лоб, и такая на него навалилась тоска, что захотелось взвыть во весь голос: чтобы обрушились небеса или поезд сошел с рельсов, полетел под откос, вниз, в тартарары, в черную непроглядность весенней ночи.

Примечания

1

Из стихотворения М. И. Цветаевой.

2

Имеется в виду граф Валевский – сын Наполеона от Марии Валевской, так называемой «польской жены» императора.

3

Подробнее об этом можно прочитать в романе Валерии Вербининой «Отравленная маска».

Content

Весенний детектив 2013 (сборник)

Татьяна Устинова. Волшебный свет

Анна и Сергей Литвиновы. Жертва рекламы

Дарья Донцова. Белка с часами

Екатерина Красавина. Ожерелье с острова Тиу-Тиу

Дарья Калинина. Подруга бывает кусачей

Наталья Александрова. Не плачь, Маруся!

Марина Крамер. Двадцать минут счастья

Валерия Вербинина. Богиня весны

Наталья Борохова. Адвокатская тайна

Наталья Солнцева. Вино из мандрагоры

Примечания